Найди меня

Глава 1

Ника

Два часа назад я была дома. В голове — только мысли о сегодняшнем вечере. Надеюсь, у него всё получится…

Я кручусь перед зеркалом, перебираю платья, танцую под радио, что играет на фоне. На кухне что‑то готовит мама — знакомый, уютный запах наполняет дом. Отца, как обычно, нет. Но это не важно. Главное — я в отличном настроении. Сегодня выступление моего любимого парня!

Егор играет в театре, в постановке «Щелкунчик». Обычно её ставят под Новый год, а тут — в августе. Но театру так захотелось, что ж поделать. И Егора выбрали на главную роль! Я так им горжусь… У него настоящий талант. Он мечтает стать актёром, поступить в Москву.

Иногда я задаюсь вопросом: как такой, как Егор, мог выбрать меня? У меня самая обычная внешность: зелёные глаза, светлая кожа, рыжие волосы. Фигуры почти нет — мама ласково называет меня бабочкой, говорит, что я нежная и хрупкая. Но отец так не считает. Для него я должна быть ухоженной, чистой и невинной. Никаких откровенных нарядов, причёски — только по особым случаям.

Мама после моего рождения оставила сцену и стала домохозяйкой. Раньше она была актрисой. С папой они познакомились на её выступлении. Она часто рассказывает, как он не отрывал от неё взгляда, словно заколдованный. Роль у мамы тогда была небольшая. После спектакля отец подошёл с букетом красных тюльпанов. Почему именно тюльпаны — так и не объяснил. Мне бы хотелось, чтобы это были розы…

Он начал звать её на прогулки, в кафе. Ходил на все спектакли. Мама сначала даже побаивалась — думала, что он маньяк, и носила с собой перцовый баллончик. Но оказалось, отец просто влюбился. Год они скрывали отношения: он работал в серьёзной компании, а бабушка с дедушкой не хотели видеть в семье какую‑то актрису. Они даже выбрали ему невесту — брак по расчёту. Но отец не согласился. Он ушёл из семьи, женился на маме и основал свою фирму.

Так 20 лет назад появилась новая семья: Инга Белова и Эдуард Свитский. Мама не стала брать фамилию отца — хотя, может, ей бы она даже больше подошла.

Стук в дверь вырывает меня из воспоминаний.

— Малышка, ты уже собралась? — мама открывает дверь и улыбается.

— Почти, мам. Не могу решить, какое платье надеть.

Она высокая, брюнетка с голубыми глазами и острыми скулами. Когда встретила отца, была блондинкой, но потом вернулась к натуральному цвету — папа любит естественность. В студенчестве мама была пышной, а после родов всё изменилось. «Хоть бы грудью поделилась», — шучу я про себя.

— Давай посмотрим вместе, — мама открывает шкаф и начинает перебирать вещи.

У неё удивительный вкус — она всегда подберёт наряд на любой случай. Жаль, что ей почти некуда ходить. Дом, кухня, уборка. Максимум — папины рабочие мероприятия, где всё сводится к одному и тому же платью.

— А папа не узнает, что я иду к Егору?

— Это оставь на меня. Мне, конечно, не нравится, что ты его обманываешь. Но у отца такой характер… Он считает, что парень должен появиться в твоей жизни только после института. Очень старомодно.

Если бы он увидел, что я надела юбку выше колена, то устроил бы скандал. А если бы узнал, что я встречаюсь с мальчиком, — вообще бы потерял рассудок. Я рассказала обо всём только маме. Она для меня как подруга.

— Мам, а какие цветы лучше подарить на выступление? — спрашиваю я, примеряя красное платье в горошек.

— Обычно дарят розы, красные или белые. Или что актёр любит… Можешь, как твой отец, тюльпаны подарить, — смеётся она, начиная заплетать мне косички.

— Мам, а за что ты полюбила папу?

— Как‑нибудь расскажу, а сейчас ты опаздываешь!

— Точно, спасибо, мам! — я целую её в щёку и выбегаю из комнаты.

На улице небо затягивают тучи, хотя дождя не обещали. «Только бы не пошёл дождь», — думаю я, вызывая такси.

В машине пишу Егору:

Ника: Ты готов? Нервничаешь?

Ника: Скоро буду.

Кладу телефон в сумочку и слушаю музыку. Дорога кажется бесконечной.

По приезде я понимаю, что спектакль уже начался, а я не успела купить цветы. Рядом — цветочный ларёк. «Ничего страшного, если опоздаю на пару минут», — решаю я.

Лилии, розы… Мой взгляд падает на белые тюльпаны. Возьму их. Вдруг они станут символом нашей любви, как у родителей?

Оплачиваю букет и бегу в театр.

Зал уже полон. Я тихо пробираюсь вдоль рядов, стараясь никому не мешать. Место 1Б — он позаботился, чтобы я сидела в первом ряду. Оглядываю сцену — Егора нет.

Спектакль идёт,но он так и не появился на сцене.

После окончания я выхожу из театра и набираю Егору — без ответа. Ещё раз — то же самое. В небе гремит гром. Только дождя не хватало… Мои косы, платье — всё промокнет.

Пишу ему, что буду ждать в кафе за углом, и иду туда.

Внутри — Егор. И с ним какая‑то брюнетка.

Сердце замирает. Я в замешательстве. Решаю подойти и разобраться, но не успеваю — слышу своё имя:

— Малыш, когда ты уже с этой Никой расстанешься?

— Потерпи немного, это выгодная партия. Знаешь, кто её отец? Если я женюсь на ней, стану влиятельным человеком.

— А я? Кем я буду тогда?

— Ты будешь моей любовницей. Потом — женой, как только я заберу всё у неё и у её отца. Разведусь с ней — и ты станешь моей.

Моё сердце сжимается от боли. Я готова разрыдаться, но сдерживаюсь. Не покажу ему свою слабость. Он не знает, что я всё слышала.

Подхожу к столику. Брюнетка тут же отодвигается от Егора. Его глаза полны испуга, будто он увидел призрака.

— Ника, ты что тут делаешь? — голос дрожит.

— Я что тут делаю? Что тут делаешь ты? Кто это?

— Я сейчас всё объясню. Это моя сестра Вероника. Она приехала на спектакль, у неё случилось горе. Я поменялся с другим актёром, чтобы он выступил вместо меня, а сам пошёл помогать сестре.

Как он может так нагло врать?

— Приятно познакомиться, Ника. Я Вероника, — она протягивает руку с улыбкой.

За окном начинается ливень. Гром, суматоха на улице — люди бегут, прячутся.

— Мне не приятно, — я стискиваю зубы. — Егор, я всё слышала. Как ты мог? Я думала, ты любишь меня так же, как и я тебя. Но ты хочешь отобрать у меня всё? Зачем? Что я тебе сделала?

— Ты ничего. А вот твой отец — да. Он использовал моего отца, выкинул его на улицу без зарплаты. Ты не представляешь, как нам было тяжело. Ты — маленькая принцесса, такая хрупкая. Ты даже целоваться со мной не давала, а мне нужен был контакт, близость.

От этих слов боль становится ещё острее. Почему это происходит со мной?

— Хватит! — я резко обрываю его. — Ты жалок. Даже если ты продержишься рядом со мной четыре года, отцовского состояния тебе не видать.

Отец, хоть и строгий, о моём будущем позаботился. В 14 лет он привёл меня к юристам. Тогда я не поняла, о чём речь, но мама позже объяснила: после смерти родителей всё имущество перейдёт ко мне. Если кто‑то попытается завладеть им через фиктивный брак или убийство — состояние уйдёт на благотворительность.

— Деньги решают всё, — бросает Егор.

Я больше не могу. Злость бурлит внутри, но я не трогаю его — он не стоит даже моего прикосновения.

— Не смей подходить ближе!

Разворачиваюсь и выхожу под дождь. Ветер ледяной, но капли почему‑то тёплые. На лестнице я чуть не падаю, хватаюсь за поручень. Тюльпаны выпадают из рук — белоснежные цветы тут же чернеют в луже.

Слёзы льются сами собой. Я сажусь на лавочку и плачу навзрыд.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулась, когда какой‑то парень предложил помощь. Я грубо отказалась, села в первый автобус и уехала.

Оглянувшись, увидела того парня предложивший помощь — он всё ещё стоял у лужи, глядя на испачканные тюльпаны.

Глава 2

Никита

Прошло два дня, а та зеленоглазка не выходит у меня из головы. Просыпаюсь с мыслями о ней, засыпаю — и снова её глаза стоят перед глазами. Что со мной творится? Никогда такого не было. Раньше девушки для меня были лишь мимолётным удовольствием, способом развеяться. А теперь…

До школы осталось совсем немного. В конце месяца — вечеринка у Макса на даче в честь начала учебного года. Обычно я бы уже предвкушал: море выпивки, доступные девушки… Но сейчас всё это кажется пустым и бессмысленным.

Вечером снова иду в то самое кафе — вдруг она там? Может, живёт неподалёку и часто заглядывает сюда. Но её нет. И снова этот странный зуд внутри — почему она так прочно засела в голове? Почему сердце бьётся чаще при одной мысли о ней?

— Никит, перестань уже печалиться, — чей‑то голос вырывает меня из раздумий.

Ко мне на колени усаживается рыжеволосая девчонка с пивом в руке. Стройная, уверенная в себе. Я даже забываю, что всё ещё в гостях у приятеля.

— Скажи‑ка, как тебя зовут? — тихо спрашиваю я, невольно скользя взглядом по её ноге.

— Милый, называй меня как захочешь, будь кем пожелаешь, — она улыбается, чуть наклоняясь ко мне.

Я машинально начинаю покрывать поцелуями её шею. Кожа тёплая, пахнет ванилью. Её стоны будоражат кровь, тело требует продолжения. Губы находят её губы — страстно, почти отчаянно. Она цепляется за мои плечи, подстёгивая двигаться дальше.

— Если хотите уединиться, прошу, пройдите в другую комнату, — раздаётся голос Стаса.

— Стас, ну что ты вечно как непрошеная тень? — бросаю я с усмешкой, но девушку не отпускаю.

— Непрошеная тень? Да это единственное невинное место в квартире, до которого ещё не добралась похоть твоего… инструмента, — парирует Стас, буравя меня взглядом.

Мой друг — крепыш среднего роста, с вороньим крылом коротко стриженых волос. Когда‑то его дразнили Щепкой, но спортзал превратил гадкого утёнка в Аполлона. Будь я дамой, наверняка бы соблазнился. Но его призвание — обрывать мои полёты в самый разгар.

Вечеринка в разгаре, а мне вдруг становится тошно от всего этого. Ещё недавно я бы с радостью воспользовался предложением, но сейчас…

Внутри пустота. Всё лето я только и делал, что крутил романы на вечеринках у друзей. Перед учёбой старался «запастись» удовольствиями, ведь скоро придётся корпеть не над телами девушек, а над учебниками. Последний год школы — решающий: нужно закончить её и уехать из этого города куда-нибудь подальше.

— Малыш, пойдём со мной, я открою тебе космос, — шепчет рыжеволосая, беря меня за руку и увлекая в полумрак комнаты.

— Спасибо, конечно, но что‑то совсем не тянет, — я вырываю руку и плюхаюсь обратно на диван рядом с Саней. Завтра утром, наверное, буду корить себя за это, но сейчас мне всё равно.

— С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает Саша.

— Абсолютно. Просто ты моего дружка прилюдно унизил своим поганым языком, — цежу я, поднося банку пива к губам.

— Если бы я не вмешался, ты бы на глазах у всей этой пьяной толпы вытряс из неё душу, не оставив ни капли!

Душа…

Есть ли она у меня? После таких встреч я полон энергии, словно искупался в источнике молодости. А девушки…будто выжатый лимон.

— Я что, идиот, чтоб демонстрировать, как краду души? — подмигиваю другу, играя бровями.

В компании за мной закрепилось прозвище Демон. Говорят, после меня девушки словно увядают. Шептались, будто мои карие глаза чернеют от вожделения, когда я вижу новую жертву. Глупости, конечно. Просто совпадения.

— Ой, зная твою натуру, ты бы только удовольствие получил от осознания, что на тебя так смотрят, — усмехается Стас.

— Не будь ты моим другом, давно бы отправил в нокаут. Но если не ты, кто тогда будет поставлять мне этих ангелов?

Я вспоминаю, как Стас менялся — из неуверенного подростка в уверенного красавца. Когда родители подарили ему квартиру на пятнадцатилетие, он словно магнит начал притягивать взгляды девушек. Помню его первый раз…

Он светился так, что, казалось, мог затмить луну. Отмечал это с нами, пацанами, закатил такую пирушку, что искры летели.

— Ты так говоришь, будто я, прости господи, жиголо какой‑то, — ворчит Стас.

— Да ладно, малыш, не кипятись, — мурлычу я.

— Никитос, иногда твоя рожа так и просит кирпича. Тебе не домой пора? А то мамка с папкой ремня вломят.

При упоминании отца кровь вскипает. С ним нас связывают узы, сотканные из напряжения и недосказанности. Он появился в моей жизни после смерти мамы, когда мне было семь. Рак вырвал её из этого мира, а отец… Он был призраком — появлялся раз в год, на день рождения, да когда пора было платить алименты.

Потом, когда я остался один, он взял меня к себе. Не из любви — из чувства долга. Условие было простым: безупречная учёба, никаких проблем. Взамен — оплата любого вуза и поддержка. Без его влияния в этом городе я — пыль. Я старался быть хорошим сыном, но внутри зрело что‑то иное.

— Увидимся завтра в кафе около театра? — спрашиваю я, натягивая куртку.

— Никит, да что тебя туда так тянет? Уже третий раз туда ходишь! Там что, мёдом намазано? Официантка приглянулась? — Саша лукаво щурится.

Я молчу. Не хочу делиться с ним тем, что случилось у кафе. Он бы только подколол, растрезвонил всем. Нет, это только моё. Сначала нужно разобраться, что со мной происходит.

— Не угадал. Повариха там такая сочная, что язык проглотишь. А формы… будто спелое тесто, так бы и помял, — бросаю я, направляясь к выходу.

— Не знал бы тебя, заподозрил бы неладное, — усмехается друг.

— На телефоне, — киваю я.

— Напиши, как до дома доберёшься, котик, — тянет он с ехидной ухмылкой.

Послав другу неприличный жест, я вызываю такси. В ожидании машины смотрю в небо, затянутое предзимней серостью. Что сейчас делает эта зеленоглазая? Всё ли у неё в порядке? Почему меня это так тревожит? Словно она — ведьма, околдовавшая меня. Или зеленоглазая дьяволица, пленившая душу. Из нас бы вышла дьявольски прекрасная пара…

В такси я открываю соцсети, листаю группы кафе, вглядываюсь в лица подписчиков. Ищу хоть какое‑то сходство с ней. А если не найду? Если так и не пойму, чем она меня так притягивает?

До дома отца добираюсь быстро. Расплачиваюсь с таксистом и вижу в дверях Михаила, личного водителя отца.

— Добрый вечер, Никита Александрович.

— И тебе добрый. Что ты тут делаешь? — удивляюсь я.

— Мне нужно вашего отца отвезти. Вы сегодня поздно, что‑то случилось?

— Нет, просто гулял по городу, ловил ускользающие мгновения лета.

— Понял. Доброй ночи.

— И тебе. Будь осторожен на дорогах, — бросаю я, поднимаясь по лестнице.

Михаил всегда был ко мне добр… Интересно, куда отец мог уехать в такой час? Хорошо, что не встретил его. Обошлось без нотаций, без напоминаний о том, что я лишь тень его величия и должен следовать его правилам.

Приняв душ, я падаю в постель. Мысли снова уносят меня к ней…

«Надеюсь, я найду тебя. Должен найти, чтобы развеять эту необъяснимую тоску», — думаю я, закрывая глаза

Глава 3

Ника

Три дня я провела в четырёх стенах, пытаясь осмыслить кошмар, разыгравшийся в кафе. Отец робко стучал в дверь, обеспокоенно выспрашивая о моём здоровье и настроении. Он и не подозревал о существовании Егора — и о той сцене, что разбила моё сердце на осколки.

Маме я не осмелилась рассказать всего. В её глазах застыл неподдельный ужас, когда я, заливаясь слезами, ворвалась в дом и заперлась в своей комнате до рассвета, не обронив ни слова.

Утром я выдавила из себя правду: Егор предал меня, осыпая поцелуями другую. Ярость вспыхнула в маминых глазах. Она поклялась покарать его, заявив, что никто не смеет ранить её хрупкую бабочку. Её яростная защита согрела моё израненное сердце. Если бы она узнала всю правду, отцу невозможно было бы это утаить… А это предвещало бурю, последствия которой страшно даже представить.

Поднимаюсь с кровати и первым делом тянусь к телефону — проверяю почту. А вдруг Егор написал? Не то чтобы я ждала… Просто… любопытно. Для первых отношений всё вышло до смешного грустно.

Тогда он казался мне единственным, родственной душой, словно вырванной из глубин моего воображения. До сих пор помню нашу встречу в той пыльной комнате, пропахшей старыми книгами.

Он написал первым — заметил мой комментарий под постом о прочитанной книге. И завертелось… Мы проболтали всю ночь напролёт, словно давно потерянные половинки, обнаружив невероятное количество общих интересов. Он учился в другой школе — восемнадцатилетний мечтатель, на год старше меня. Бредил Санкт‑Петербургом, медицинским университетом, мечтал стать хирургом

Сейчас эта мечта вызывает лишь тревогу — словно змея, незаметно ужалившая доверие. А вдруг он намеренно разузнал обо мне всё, чтобы втереться в доверие, покорить неопытное сердце? Три месяца онлайн‑разговоров — и вот он, момент истины: предложение встречаться.

Меня смутило это предложение — первое в моей жизни. Окрылённая, я поделилась новостью с мамой. Она поддержала, но предупредила: для семнадцатилетней девочки это хороший опыт, но не стоит растворяться в человеке целиком.

И каждый раз во время наших редких прогулок он словно пытался доказать мамину правоту: настойчиво тянулся к поцелуям, позволял себе лишнее. Я знала, что мальчики в его возрасте уже познали запретный плод. Но меня это не влекло. Лекции о контрацепции в школе въелись в память, рисуя перспективу нежеланной беременности в семнадцать как мрачную карикатуру.

В моей душе цвело табу: секс — только после алтаря. Хотелось верить, что это будет таинство с одним‑единственным, на всю жизнь. Но губы мои жаждали поцелуев, манили неизведанным. Когда Егор тянулся ко мне, во мне росла неловкость — словно фальшивая нота в симфонии. Я мечтала о первом поцелуе — нежном, чувственном, как в кино.

И я счастлива, что Егор не коснулся моих губ. Смыв с себя его тень под душем, я решила: сегодня — день шопинга с девчонками. Пора обновить гардероб к школе и развеять тоску. Он не заслуживает моих страданий. У меня есть гордость, есть достоинство. Как говорит мой отец: «Голову выше, малышка! Архиповы должны держать удар».

Усевшись на диван, набираю номер Сашки:

— Привет, ну где ты запропастилась?

— Здравствуй. Дома отсиживалась, пыталась прийти в себя.

Саша, узнав о нашем разрыве, чуть ли не в ладоши захлопала. Ей он сразу не приглянулся — говорила, что он чудной и вульгарный. Не переваривает таких.

— Надеюсь, тебе сейчас лучше. Мы с Катей места себе не находили.

Катя…

Она тоже была в курсе моей истории с Егором. Но ей было глубоко безразлично. Никогда не вмешивалась в отношения подруг, всегда сохраняя преданность нашей стороне.

— Ей я тоже сейчас наберу.

— Что в планах на сегодня?

— А давайте в торговый центр? Шоппинг, все дела… Нужно что‑то к школе прикупить. До неё всего ничего осталось, а у меня конь не валялся.

— Отличная идея. Тогда встретимся у кафе… Ну, помнишь, возле театра? Мне нужно сестре ключи занести.

Мне стало не по себе. Это кафе теперь вызывает не самые приятные воспоминания, да и в театр я в ближайшее время точно не пойду.

— Договорились. Через час подойдёт?

— Идеально. До встречи.

— До встречи.

Уронив телефон на подушку, я задумалась о школьных покупках. Но первым делом нужно созвониться с Катей. Набираю номер — не отвечает. Отправляю ей сообщение в наш общий чат.

Что бы перекусить? Спустившись на кухню, я застала маму: она увлечённо пританцовывала с лопаткой в руке. Заметив меня, даже вздрогнула от неожиданности.

— Ох, дочка, напугала, сердце в пятки ушло! Я уж думала, ты ещё в объятиях Морфея.

— Нет, проснулась. Решила заморить червячка перед вылазкой, — прощебетала я, усаживаясь на стул и тянясь за бананом.

— Куда это ты намылилась спозаранку? — мама, помешивая что‑то аппетитное в сковороде, приподняла бровь.

— Да с девчонками в торговый центр. Нужно прикупить кое‑что к школе. Совсем я не готова к учебному году.

— Ну хорошо, только смотри не задерживайся. Мы с папой волнуемся, знаешь ведь. Да и на ужин тебя ждёт твоё любимое блюдо — картошечка с мясом, — промурлыкала мама, нежно погладив меня по волосам.

Я посмотрела на неё внимательнее. В движениях — лёгкая тоска, в глазах — тень чего‑то невысказанного.

— Мам, а ты никогда не мечтала вернуться на сцену? — спросила я, откусывая кусок домашней пиццы.

— К чему этот вопрос, солнышко?

Я видела, как маме тоскливо в четырёх стенах. У нас всего в достатке — можем позволить и изысканного повара, и прислугу, — но дом держится только на её хрупких плечах. Папа не разрешает ей работать, я знаю. С подругами она видится украдкой: мельком перекинувшись парой фраз, когда ходит в магазин, или на светских раутах. Мне так её жаль — она словно экзотическая птица в золотой клетке. Что за страх гложет отца? Почему он ни на шаг не отпускает её от себя?

— Как не мечтала! Я до сих пор помню, как гремели аплодисменты после «Мастера и Маргариты». Хочу ещё раз искупаться в этой буре оваций, — тихо прошептала мама, потупив взгляд.

— Так почему ты не поговоришь с папой? Почему он не даёт тебе возможности блистать? — выпалила я, жадно отпивая глоток сока.

— Это всё такие сложные материи… Когда вырастешь, поймёшь. Тебе сейчас это ни к чему, — прошелестела она, поцеловав меня в щёку.

— Ладно, тогда я побегу.

Выпорхнув из кухни, я устремилась в свою комнату. Наспех натянула джинсовую юбку, дополнив её белоснежной рубашкой и красными балетками. Хоть бы сегодня дождь не разразился…

Выбегая из дома, я крикнула маме на прощание и вызвала такси. Как же не хочется идти в это дурацкое кафе. А вдруг там объявится Егор? Я строчила эсэмэски девчонкам, сообщая, что уже в пути.

«Сегодня всё будет хорошо», — повторяла я про себя, растворяясь в ярких красках утреннего города.

Глава 4

Ника

Приблизившись к кофейне, я замерла в нерешительности — словно перед пропастью. Судьба с горькой иронией занесла меня сюда: именно в этом кафе подрабатывала Ольга, сестра Саши, о существовании которой я не подозревала ещё три дня назад. От неё Саша и узнала о моей злополучной встрече с Егором — новость обрушилась на меня, как гром среди ясного неба.

Переступив порог, я ощутила, как внутри всё сжалось — будто сердце сдавили ледяные тиски. Стараясь не выдать бурю эмоций, я заняла столик у окна, надеясь спрятать за стеклом свою растерянность.

Не прошло и минуты, как ко мне подошла Ольга.

— Ника, привет! Ты рано — Саша говорила, вы договорились на три, — улыбнулась она.

Ольга… Высокая, статная девушка с иссиня‑чёрными волосами, контрастирующими с пронзительными голубыми глазами. Смелое сочетание, возможно, немного дерзкое для её юного лица. Ей было около двадцати, она училась на психолога. По рассказам Саши, они были очень близки — сколько раз Ольга выручала сестру, принимая вину на себя! Помню, как однажды взяла на себя ответственность за разбитую вазу, и Сашке пришлось целый месяц мыть посуду вместо неё. Для меня Ольга была словно старшая сестра — всегда готовая выслушать и поддержать.

— Просто не хотелось опаздывать, — ответила я. — Давно здесь работаешь?

— Около месяца. Удобно: подработка рядом с колледжем. Как ты себя чувствуешь? — спросила она, вглядываясь в моё лицо с тревогой.

— Если ты о том, что произошло… Всё хорошо, спасибо за беспокойство. Не переживай, я справлюсь, — я старалась говорить уверенно, но внутри зияла пустота, словно что‑то безвозвратно сломалось. Я отчаянно пыталась скрыть свои переживания, надеясь, что никто не заметит трещину в моей душе.

— Я хотела тебе кое‑что рассказать, — тихо произнесла Ольга, присаживаясь напротив.

— И что же? — поинтересовалась я.

— Я часто видела Егора здесь… с той девушкой. Если бы я знала, что это твой парень, я бы тебя предупредила. Мне так обидно за тебя стало в тот момент. Хотела подойти, поддержать… Но потом я увидела, как ты гордо подняла голову и ушла. Поняла, что ты сильная и сможешь за себя постоять, — закончила она, ободряюще улыбнувшись.

Её слова были словно соль на открытую рану — жгучие и невыносимые. Знай Ольга Егора раньше, этой болезненной сцены могло и не быть. Я могла расстаться с ним раньше, не терзая себя напрасными надеждами. Но поверила ли бы я тогда её словам?

— Вот как… Спасибо тебе, в любом случае, — произнесла я, выдавив слабую улыбку.

За окном мелькнули силуэты девчонок. Их лучезарные улыбки согрели душу, словно первые весенние лучи. Как же я счастлива, что они у меня есть!

Наша дружба зародилась не сразу. Когда я перешла в новую школу, одноклассники встретили меня враждебно: «Мажорка, выросла с золотой ложкой во рту», — бросали мне в спину. В нашем захолустье не было элитных школ, достойных моего статуса, поэтому пришлось идти в обычную — хотя в городе она считалась лучшей.

Многие пытались подружиться со мной из‑за денег, надеясь что‑то получить. Но быстро поняли, что я умею огрызаться и могу быть злой. Меня начали бояться. И только Саша и Катя разглядели во мне родственную душу. Мы вместе пропадали в библиотеке, обедали в столовой. Оказалось, мы обе обожаем корейские сериалы и без ума от всего корейского и китайского.

Наша дружба прошла через многое: первые робкие отношения Кати, разбитое сердце Саши, безответную влюблённость в новоиспечённого школьного красавчика. Рядом с ними я могла быть собой настоящей — не той хрупкой бабочкой, какой меня все считали. Если я когда‑нибудь потеряю нашу дружбу, то лишусь самого дорогого, что у меня есть после родителей.

— Ника! — взвизгнули девчонки, бросаясь ко мне на шею.

— Девчоночки мои, — прошептала я, утопая в их объятиях.

И в их тепле моя боль словно растворилась, улетучилась, оставив лишь лёгкую дымку воспоминаний.

Окинув взглядом подруг, я заметила, как они по‑своему прекрасны в своей летней простоте.

Сашка, с её мальчишеской короткой стрижкой, казалась воплощением юной весны. Светлая кожа оттеняла русые пряди, а глаза‑хамелеоны — изменчивые, как морская волна, — то искрились зеленью на солнце, то теплели карим в тени. Сегодня на ней были джинсовые шорты и белая футболка с затейливым ажурным вырезом, сквозь который робко проглядывала соблазнительная ложбинка. Завершали образ белые кеды. Сашка всегда притягивала взгляды: фигура — точёная статуэтка, пышная грудь, осиная талия. Единственное, что её смущало, — «отсутствие тыла», как она выражалась. Мечтала перекачать туда жир, когда исполнится восемнадцать.

Катька, длинноволосая златовласка с изумрудными глазами, была полной противоположностью. Фигура хоть и не модельная, но не без изюминки: грудью природа её обделила, зато щедро наградила упругой попкой. Они всегда подшучивали, что идеально дополняют друг друга. Катя была ярой сторонницей натуральности: косметика для неё — табу, уж лучше веснушки, рассыпавшиеся по щекам, как золотая пыльца. Длина её волос почти достигала колен. Сегодня на ней был джинсовый комбинезон и белая рубашка с короткими рукавами, на ногах — простые белые сланцы.

— Девчонки, вы всегда одеваетесь как близняшки? — поинтересовалась Ольга, поднимаясь из‑за стола. В голосе её звучало скорее удивление, чем упрёк.

— Нет! — хором откликнулись мы, будто сговорившись.

Ольга одарила нас лучезарной улыбкой, приняла заказ и скрылась за дверью кухни, оставив нас наедине с предвкушением грядущего дня.

— Итак, дамы, каков наш план действий? — провозгласила Катя, расплываясь в предвкушающей улыбке.

— Думаю, сначала канцелярия, потом совершим набег на магазины одежды и обуви. А завершим всё это великолепие ужином в уютном кафе. Как вам такое? — предложила я, обводя подруг взглядом в поисках поддержки.

— Мне план ясен, готова следовать за тобой хоть на край света! — воскликнула Саша, полная энтузиазма.

— Ну мне‑то план тоже понятен, только давайте сразу оговорим один маленький, но важный пункт: сегодня никаких мальчиков! — заявила Катя, поднимая указательный палец.

— Ой, началось! Сама же обожаешь, когда к нам подкатывают парни. Как ты их там называешь? «Новая кровь»? — поддразнила её Саша, закатывая глаза.

Девчонки, чего греха таить, любили мужское внимание. Я ещё помнила, как томилась в ожидании на лавочке в торговом центре, пока они обменивались с очередными поклонниками номерами телефонов и многообещающими фразами.

— Давайте сегодня устроим маленький девичник, без этих… ухажёров, хорошо? — произнесла я, украдкой заглядывая в телефон, надеясь избежать назревающего спора.

Пока девчонки живо обсуждали, какое кафе выбрать для вечернего празднования нашей свободы, нам уже принесли заказ. Весело уплетая разноцветные коктейли и сочные куски пиццы, мы мигом выскочили на улицу, готовые к новым приключениям. На выходе мы неловко задели троих парней, входивших в кафе. Пробормотав извинения, юркнули в поджидающее такси и умчались в сторону сияющего огнями торгового центра.

По прибытии мы разделились. Девочек откровенно тяготили отделы, в которых бродила я — им казалось, что там витает дух непозволительной роскоши. А меня, в свою очередь, воротило от набитых синтетикой и дешёвизной бутиков, запавших в душу подругам.

— Встречаемся у канцелярии через полтора часа, — бросила я, скользнув взглядом по экрану телефона.

— Слушаемся и повинуемся, мэм, — отозвались девчонки хором, вкладывая в слова комичную подобострастность.

Поднимаясь по эскалатору, я решила первым делом заглянуть в «Читай‑город». Мама вечно недоумевала: почему я с такой щедростью спускаю деньги на книги и так скупо — на одежду и косметику? Я же полагала, что хорошо переплётенные истории принесут мне куда больше удовольствия и пользы, чем мимолётные тренды и блестящие безделушки. Вкус у меня был безупречный — спасибо маме: она утверждала, что девушка должна быть как дорогая машина, обладать которой дано лишь избранным.

Шагнув в книжный магазин, я тут же утонула в воспоминаниях. Именно здесь, среди полок, уставленных томами, состоялась моя первая встреча с Егором. Мы часами обсуждали любимых авторов, спорили о героях, делились впечатлениями от недавно прочитанных книг. Тогда я впервые почувствовала себя живой, поняла, что нашла человека, который любит меня за то, что я люблю, за то, кем я являюсь, а не за толщину моего кошелька.

Папа всегда твердил, что свой статус нужно скрывать от посторонних глаз — никогда не знаешь, какие корыстные цели ими движут.

Знал бы он, что это уже произошло, — запер бы меня дома под семью замками.

Папе вообще не нравилась идея школы и друзей; он был категорически против, но маме отказать не мог. Она считала, что общение со сверстниками мне необходимо — без него я бы совсем замкнулась в золотой клетке нашего особняка.

Лениво прогулявшись по магазинам одежды, я присмотрела пару платьев с лаконичным кроем — ничего кричащего, только чистые линии и благородные оттенки. Направляясь к отделу канцелярских товаров, я невольно замедлила шаг: девочек там не было. Я уже собралась звонить, как вдруг меня отвлек мальчуган с растрёпанной светлой головой.

— Простите… вы не могли бы мне… позвонить? Пожалуйста, — всхлипнул мальчик. Слёзы ручьями текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки. — У меня телефон сел… А мне нужно маме сказать, где я…

— Ну что ты, не плачь, — я мягко приобняла его за плечи, отводя к ближайшей скамейке. — Ты же будущий мужчина. А мужчины слёз не льют. Держи, звони.

Дрожащими пальцами набрав номер, мальчик прижал телефон к уху. В трубке послышался дрожащий от страха голос матери — измученной тревогой за сына. Успокоив её, объяснив, что он в торговом центре и ждёт на первом этаже, мальчик протянул мне телефон.

— Спасибо вам огромное, — прошептал он, робко обняв меня.

— Беги к маме, — улыбнулась я ему в ответ. — И помни: всегда бери с собой зарядку или повербанк. Это как спасательный круг.

Он побежал, а я, проводив его взглядом, услышала за спиной знакомые смешки.

— Ну что, у нас сегодня вечер знакомств с мальчиками? — с усмешкой спросила Саша.

— Я, конечно, понимаю, тебе сейчас одиноко, но заигрывать с малышнёй… это уже перебор, — с притворным ужасом подхватила Катя, театрально закатывая глаза.

— Да какое заигрывать! Просто помогла ребёнку маме позвонить. У него телефон разрядился, — ответила я, поднимая с лавки пакеты с покупками.

— Ах, ты даже успела с мамой познакомиться? Как это мило! — продолжала подтрунивать Саша, лукаво улыбаясь.

Не отвечая, я направилась к канцелярскому магазину. Проведя там ещё около сорока минут, мы двинулись к выходу. Сил на кафе уже не было — ноги гудели от усталости, а в голове крутились обрывки разговоров и впечатлений дня.

Проводив девочек до такси и вызвав машину себе, я увидела знакомое лицо и невольно улыбнулась. Мальчик, заметив меня, радостно замахал рукой. Его мама, поняв, что я и есть та самая спасительница, тоже приветливо кивнула.

Как же приятно быть чьим‑то героем, пусть и маленьким. В этот момент я почувствовала, что день, начавшийся с тяжёлых воспоминаний, всё‑таки обернулся чем‑то светлым.

Устроившись на заднем сиденье такси, я уже предвкушала выбор новой книжной жертвы. Ночь обещала быть долгой — в тишине, с шелестом страниц и ароматом типографской краски.

Расплатившись с таксистом и выудив пакеты из багажника, я вошла в дом. В гостиной, перед телевизором, сидели мои родители.

— Уже вернулась? — приветливо спросила мама.

— Что‑то ты мало купила, дочка. Обычно ты намного больше приносишь, особенно когда к школе готовишься, — заметил папа, отпивая вино из бокала. Его взгляд скользнул по пакетам, и я уловила тень недоумения.

— Устали мы сегодня. Хотели ещё в кафе зайти, но сил совсем не осталось, — ответила я, надевая тапочки.

— Ты голодна? — заботливо поинтересовалась мама, поднимаясь с дивана.

— Нет, — отмахнулась я, поднимаясь по лестнице. — Просто хочу отдохнуть.

Сейчас я мечтала только об одном: о горячем душе и новой книге. Приняв душ и разобрав покупки, я решила включить аудиокнигу. Уютно устроившись в кресле с пледом, я нажала «play». Знакомый голос чтеца заполнил комнату, и спустя всего пять минут я оказалась в царстве Морфея, где сны переплетались с книжными сюжетами — яркими, живыми, полными новых возможностей.

Глава 5

Никита

Утренний свет едва коснулся лица, вырвав меня из цепких объятий сна. Поднимаясь с постели, я остро осознал, как сильно нуждаюсь в освобождении — в бегстве от её призрачного, зеленоглазого преследования.

Прошлая ночь вновь подарила её в сновидении. В платье цвета лунного света, с шаловливыми кудрями мы брели по кромке прибоя. Реальность ощущалась до мурашек: её прикосновения словно отпечатались на коже. Кто она, эта незнакомка из грёз? И почему я позволил ей ускользнуть тогда, без боя? Неужели я, всегда расчётливый и сдержанный, пал жертвой наваждения? Бред какой‑то. Расскажи кому — поднимут на смех, решат, что разум помутился.

Она — мой личный кошмар и наваждение. Я — одержимый охотник, преследующий ускользающую тень. Тщетные поиски выматывают душу. Сегодня же отправлюсь в то кафе, разведаю обстановку. Может, кто‑то её знает, поможет развеять морок. Лишь бы не сочли за безумца и не вызвали санитаров.

Поднявшись с кровати, набрасываю короткое сообщение друзьям в чат:

Все в силе? — Никита

С тебя кормёжка, братан, — Стас

Нафиг кафе, рванем в клуб? — Саня

В кафе нужно. Кое‑что разузнать. — Никита

Может, номер той поварихи взять? Да брось ты, брат, она тебе не сдалась! Давай я тебе другую найду? Она тебе в матери годится! И вообще, это на другом конце города, Саня. — Стас

Ты так и не объяснил, как ты в тот раз там очутился. Это ж совсем не наш район. — Стас

Проигнорировав настойчивый трезвон телефона, я направился в ванную. Душ… Вот где можно смыть с себя налипшую за ночь усталость и чужие глупости.

Ополоснувшись и накинув майку с шортами, спустился на кухню. Картина, развернувшаяся внизу, не сулила ничего хорошего. Отец и его пассия… Я не испытывал к ним ничего, кроме глухого раздражения. Смотря на них, всё отчётливее понимал: любовь — всего лишь мираж, гормональный всплеск, не больше.

Он её не любит. Она любит, но исключительно его кошелёк. Не постигаю, что он в ней нашёл. Она даже родить ему не может! Всё твердит о суррогатном материнстве, боится фигуру испортить. А отец… Он не хочет ребёнка из инкубатора — словно вещь заказать по каталогу.

Как он мог променять мать на эту разукрашенную куклу? Анна никогда не отличалась особой изысканностью. Волосы, будто пропитанные ядовитой химией, отливали неестественной сединой. Зачем так себя уродовать краской — уму непостижимо? Фигура вылеплена, грудь — силиконовое наваждение, а о заднице и говорить не хочется: наверняка искала хирурга, готового нашпиговать её жиром, чтобы придать нужную форму. Была ведь когда‑то красива, не отнять, но с каждым годом всё больше становилась бездушной копией Барби.

Порой мне чудится, будто она жаждет меня больше, чем моего отца. Бывало, заигрывала со мной, когда отца не было рядом или он отворачивался. Чего греха таить, я и сам её желал — но лишь из мести отцу.

Отец у меня — типичный мужчина под сорок: борода, пронзительно голубые глаза. Внешность эта досталась мне от него, но глаза — материнские. Молю Бога, чтобы к своим сорока я не выглядел так же. Или, быть может, уже сейчас пообещать себе пластику?

Войдя на кухню, я увидел, как мачеха сидит за столом, бесцеремонно закинув ноги на колени отца. Меня заметили не сразу… или просто не хотели замечать.

— Ты когда вчера вернулся? — грубо спросил отец, не отрывая взгляда от телефона.

— Вовремя. Михаил разве не сказал? Мы встретились с ним, когда вы уехали, — ответил я, делая глоток молока. Ледяное безразличие скользнуло в голосе.

— Наверное, сказал. Я не придал значения, — буркнул он, продолжая неистово скроллить ленту. Его пальцы танцевали по экрану, словно играя бессмысленную мелодию.

— Как обычно, — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как раздражение поднимается волной.

Сделав себе пару бутербродов и налив кофе, я направился к себе в комнату, желая скрыться от этой утренней сцены. Но не успел я покинуть кухню, как отец грубо одёрнул меня за рукав.

— Приди в себя пораньше, мне нужно с тобой поговорить, — в голосе звучала неприкрытая требовательность.

Не ответив, я вырвался из его хватки и ушёл. Интересно, о чём он хотел поговорить? Может, о моём поступлении в Москву? Эта мысль заставила сердце забиться быстрее. Поступление в Москву на программиста — моя мечта, мой маяк в серых буднях. Компьютеры, код, алгоритмы — вот моя стихия.

В пятнадцать лет я написал свою первую программу для телефона, но так и не смог оформить патент. Да и отец… Он всегда считал это глупой забавой, а не профессией. Он мечтал, чтобы я пошёл по его стопам, поступил на экономический. Хотел, чтобы я работал только на него, ведь я его единственный наследник.

Усевшись на край кровати, я погрузился в поиск нового ноутбука. Мой старый друг, верный помощник, увы, безнадёжно устарел. Технологии не стоят на месте, прогресс несётся вперёд, словно необузданный скакун.

Новый iPhone, конечно, тоже манит, но пока придётся подождать. Ноутбук важнее — он необходим для учёбы в институте. Просмотрев несколько моделей, достойных внимания, я добавил их в закладки. Отключив телефон, попытался немного вздремнуть, но сон не приходил. В голове снова возник её образ. На мгновение я задумался: каким ароматом пропитаны её волосы? Какой вкус скрывают её губы? В ту мимолетную встречу я не успел толком разглядеть её лицо. Смогу ли я когда‑нибудь забыть её или хотя бы найти?

Из лабиринта мыслей меня вырвал звонок телефона. Незнакомый номер.

— Слушаю, — ответил я.

— Это Крис. Твой номер мне дал Саша. Ты собираешься приехать к Игорю на дачу в выходные? — раздался в трубке голос девушки.

— Привет, Кристина. Да, собирался. Но зачем тебе моё присутствие там? — ответил я с улыбкой.

— Хотела бы повторить нашу встречу.

— Спасибо за предложение, я подумаю. Пока.

Сбросив звонок, я решил набрать Саше.

— Да, братан, — отозвался Санек.

— Слышь, инфузория, ты с какого перепугу мой номер девкам сливаешь? — прорычал я в ответ.

— Клянусь, не давал твой номер! Твои правила — закон. Кто звонил‑то?

— Какая‑то Кристина, жаждет повторить нашу встречу у Игоря.

— Так ты ж не пойдёшь, у тебя раут с папенькой, — хмыкнул Саша.

— Да хоть бы и пошёл, я девкам второй ночи не дарю. Редчайшие исключения, когда сам захочу, но таких пока не было.

— Никит, такими темпами скоро и баб в городе не останется, с кем ты не спал.

— Да останутся. Год ещё протяну, и поеду новые горизонты покорять.

— Жалко тебя, последний месяц своего друга выгуливаешь, — посочувствовал Санек.

— Ты так сказал, будто мой член — это пёс. Пёс принадлежит одному хозяину, а мой — вольная птица, с кем хочет, с тем и вьётся!

— Не зарекайся. Встретишь ещё ту, что твоего пса приручит, да так, что он и думать забудет о других.

— Если уже не встретил, — пробормотал Никита загадочно.

— Это ты о чём?

— Забей. Встретимся в кафе, и если выяснится, что ты мне набрехал, то твоё лицо поближе познакомится с моим кулаком.

Отбросив вызов, рухнул на кровать. Может, друг и прав. Когда‑нибудь ведь придётся расстаться с этой жизнью в тени, стать верным псом. Для меня это звучало как злая шутка. Чтобы я полюбил, привязался к одной? Ерунда какая‑то.

А что, если это случилось? Чувство влюблённости испытал лишь однажды. В семь лет, на новогоднем балу у какого‑то важного чина, с которым сотрудничал отец.

Подойдя к столу, я выдвинул ящик, приподнял доску тайника. Взял в руки белый платок, запечатанный в зип‑пакете. Тончайшая ажурная вышивка опоясывала его, а внизу красовались вышитые инициалы: Н.А. Давно я не держал его в руках. Как сейчас помнил тот день…

Десять лет назад.

Отец решил, наконец, показать меня свету. Выбора у меня не было — пришлось согласиться. Он пообещал, что если я буду вести себя хорошо и всё пройдёт гладко, он купит тот конструктор, о котором я просил его несколько месяцев. Баловать подарками он не любил — только на Новый год и дни рождения, своего рода снисхождение.

Подъехав к роскошному трёхэтажному белому дому, украшенному гирляндами, я сразу понял: здесь соберутся сливки общества. Из дома я выбирался редко — только на дополнительные занятия и кружки. Отец мечтал вырастить из меня достойного сына, вот только забыл, что начинать нужно было раньше — до того, как он променял нас с мамой на молоденькую.

Он жаждал доказать всем, что он хороший отец, что у него есть наследник. Только вот я не хотел быть его наследником — вечной тенью, тянущейся за его успехом. Я грезил о своём собственном пути, о деле, которое зажжёт мой внутренний огонь. Отцу я благодарен лишь за кров над головой, не более.

Переступив порог дома, мы попали в царство вышколенных горничных. Они приняли наши вещи, а нас направили в огромный зал. В центре, словно лесная царица, возвышалась ёлка, усыпанная огнями, а под ней — горы сверкающих подарков. К моей радости, я оказался здесь не единственным ребёнком.

Представив меня важным для него гостям, отец тут же спровадил меня к остальным детям — в игровую комнату на втором этаже. За дверью царил хаос: кто‑то швырялся игрушками, кто‑то ревел в три ручья, а кто‑то, блаженно прикрыв глаза, уплетал сладости. Я подошёл к столу, взял стакан сока и кусок пиццы — оставалось лишь дождаться конца этого фарса и вернуться в свой мир. Здесь мне было неуютно, чуждо.

Забившись в угол, я принялся за пиццу. Вдруг, словно вспышка, в памяти возник образ мамы. Какой бы она была сейчас? Что бы мы делали вместе, если бы она не оставила меня? Помню, как перед Новым годом мы всегда писали письмо Деду Морозу… Воспоминания о днях с мамой смутны, отрывочны — мне ведь тогда было всего пять лет. Но те крохи, что остались в памяти, я бережно храню, словно драгоценные камни.

Я не заметил, как по щекам покатились слёзы. Отец всегда твердил, что слёзы — удел женщин, мужчина не должен плакать. Горечь жгла горло обидой и детским бессилием.

Вдруг предо мной возникла словно видение — белокурая девочка в красном платье, с короной, чуть сдвинутой набок, и глазами цвета весенней листвы. Она робко протянула мне что‑то.

— Не плачь, ты же мужчина, а они не плачут. Тебя кто‑то обидел? — спросила она тихо, протягивая тонкий кружевной платок.

— Всё хорошо, не надо мне ничего. Не трогай меня, — буркнул я, вытирая слёзы грязным рукавом куртки.

— Я оставлю платок тут, на столе. Вытри слёзки, пожалуйста, — проговорила она, положила платок на край стола и исчезла так внезапно, как и появилась, оставив меня одного в оцепенении.

Подняв голову, я увидел платок. Взяв его в руки, заметил вышитые шёлком инициалы: «Н.С.» Наверное, это её имя. Я попытался её найти, чтобы вернуть платок, но она словно растворилась в воздухе.

Не знаю, сколько бы я ещё просидел в той душной комнате, безучастно поедая остывшую пиццу, если бы не внезапное головокружение мачехи. Ей стало плохо, и отец, как истинный джентльмен, покинул мероприятие раньше времени.

По приезде домой отец поблагодарил меня за моё поведение и сдержал обещание, купив заветный конструктор. Попрощавшись с ним, я поднялся к себе в комнату. Достал платок и положил его на стол. В голове всплыл образ той девочки, похожей на сказочную принцессу. Интересно, смогу ли я когда‑нибудь встретить её снова?

Спрятав платок в зип‑пакет и задвинув его в тайный ящик стола, я лёг спать. Целый год я посещал мероприятия, на которых настаивал отец, тайком надеясь увидеть её. Расспрашивал о ней других детей, но никто её не знал — или делал вид, что не знает.

Я был влюблён в незнакомку. Эта детская влюблённость продлилась до первого класса, а потом я забыл её — и даже о существовании платка, пока не вспомнил сегодня, спустя годы. Теперь её образ, едва уловимый, но такой яркий, снова всплывал в памяти — и, возможно, именно она была той самой незнакомкой из снов.

Глава 6

Никита

За часы, проведённые в комнате, я начисто забыл о встрече с пацанами. Встрепенувшись, начал в спешке собираться, как вдруг трель телефона вонзилась в тишину. Схватив трубку, я на ходу натягивал джинсы.

— Слушаю, — выпалил я.

— Эй, братан, я понимаю, что ты ещё тот красавчик, но не баба же, чтобы заставлять нас ждать! Ты где вообще прохлаждаешься? — возмутился Санек.

— Да бегу я, в штаны никак не влезу!

— Жрать надо меньше, — сквозь помехи прорвался смех Санька.

Бросив трубку, я схватил джинсовку и вылетел из комнаты. На пороге возник отец, преграждая путь.

— Куда несёшься сломя голову? — спросил он, сверля меня взглядом.

— С друзьями в кофейню, — буркнул я, пытаясь проскользнуть мимо.

— Не задерживайся. Сегодня нам нужно серьёзно поговорить о твоём будущем, — сказал отец, неохотно посторонившись.

— Я уже сто раз говорил о своём будущем и менять его не собираюсь, — отрезал я, натягивая кроссовки.

— Ты живёшь под моей крышей и носишь мою фамилию. Не забывай, кто всё оплачивает. Если я захочу, в момент лишу тебя всего, и ты не поступишь туда, куда ты так рвёшься. Я прошу только соблюдать правила, которые устанавливаю я. Узнаю, что ты куда‑то вляпался, — сразу же вышвырну. Мне такой сын не нужен, — лицо отца горело гневом.

— Так в чём проблема? Породи ребёнка своей борьбе, и живите счастливо. Сын, какой ты хочешь. Или дочка. Всё в твоих руках, — ответил я, хватая ключи.

— Я предупреждаю тебя, — прозвучал угрюмый ответ; отец скрестил руки на груди.

— Понял, буду дома в одиннадцать, — бросил я, выходя за дверь.

Такси уже поджидало. Я плюхнулся на заднее сиденье и приказал везти в кафе возле театра. Лишь бы она была там.

Интересно, что отец на этот раз задумал. Вдруг одумается и оставит меня здесь, в этом городе, который стал чужим? Не хочу здесь оставаться. И пусть друзья рядом, но и они мечтают вырваться. Этот город не для нас. Как любит говорить Саня, такие парни, как мы, достойны большего. И дело вовсе не в девушках.

Я всегда грезил о большом городе, о собственной фирме, о жизни вдали от отцовской тени.

Расплатившись с таксистом, я выскочил на мостовую. У самого крыльца кафе меня будто парализовало. В голове снова возник её призрак: заплаканные глаза, мольба о помощи. Как же сильно я хотел её увидеть! Она казалась миражом, несбыточной мечтой. Если пацаны узнают — засмеют.

Простояв так ещё мучительные пять минут, я всё же решился войти. До прихода ребят ещё полчаса. Как хорошо, что они замучились меня ждать и ушли в торговый центр поиграть. У меня есть время хоть что‑то разузнать о ней.

Зайдя внутрь, я выбрал столик у окна и огляделся, ища взглядом официантку. Здесь их двое: одна в возрасте, явно ничего не запоминающая, и вторая — помоложе. Вот у неё‑то есть шанс что‑нибудь вспомнить.

Махнув ей рукой, я углубился в изучение меню.

— Добрый день! — прозвучал мелодичный голос, и к столику подошла официантка. — Что будете заказывать?

— Добрый день, — рассеянно ответил я, отложив меню на стол. — Пока ничего, жду друзей.

— Тогда я подойду к вам позже, — она уже было потянулась за блокнотом, но я остановил её.

— Нет, постойте, у меня к вам личный вопрос, — легонько коснулся её руки.

— Молодой человек, я на работе. И у меня есть молодой человек, — отдёрнув руку, она подчеркнула: — Подойду к вам, когда прибудут ваши друзья.

— Вопрос совсем не такого плана, — поспешил я её заверить. — Мне нужно узнать об одной девушке, я её ищу.

— Да знаете, сколько тут девушек проходит за день? Я не из тех, кто на них засматривается.

— Понимаю, — с надеждой в голосе продолжил я. — Может быть, вы всё же её запомнили… В пятницу это было, дождь лил стеной… Светлые волосы, зелёные глаза. Она была с букетом белых тюльпанов и… заплаканная.

Выражение её лица смягчилось, стало каким‑то задумчивым. Казалось, она догадалась, о ком идёт речь, и что‑то знает о ней.

— Молодой человек, я не знаю, о ком вы. Подойду позже.

Просидев ещё пару томительных минут, я наконец увидел, как к столику приближаются мои друзья.

Увидев их, я поднялся из‑за стола и пожал каждому руку. Парни уселись напротив, и Стас сразу же перешёл в наступление:

— Ну что, узнал, что хотел?

Саня, надвинув очки на переносицу, ехидно добавил:

— Да, кстати, что же ты тут вынюхиваешь? Девчонка приглянулась или официантка?

— Не ваше дело, — отрезал я. — Либо делайте заказ, либо уходите.

— На хрена тогда мы сюда тащились? Могли бы сразу к Саньку на хату поехать. Кстати, ты к Игорю идёшь или нет? — спросил Стас.

— Нет, отец прибьёт, если я не появлюсь на этом чёртовом мероприятии. Он хочет меня кому‑то представить.

— Ну, братан, так нельзя. Последняя вечеринка лета, да ещё и перед выпускным. Вы ведь с Саней сваливаете в другие города, — с укором произнёс Стас.

— Знаешь, я хочу доучиться последний год и свалить отсюда. Мне деньги нужны на учёбу. Если не буду плясать под его дудку, то не видать мне ничего.

— Ох, если бы отец знал, что творит его сынишка, он бы с ума сошёл, — пробормотал Стас.

— Мне кажется, он бы просто захлебнулся слюной от того, как орал бы на тебя. Но ты ведь ничего плохого не делаешь, просто трахаешься направо и налево, — поддел Саня.

Я задумался. Если бы когда‑нибудь отец узнал о моей тайной жизни, скрытой за его тенью, его бы точно хватил инфаркт. Я всегда соблюдал осторожность, был предельно аккуратен: на мероприятиях вёл себя безупречно, в школе старался учиться, пусть и не на отлично, но вполне прилично.

— Так, хватит киснуть! Погнали на хату, хоть оторвёмся немного, — скомандовал Стас.

— Вы и мёртвого достанете, — вздохнул я, поднимаясь из‑за стола. — Пошли.

Парни, словно ведомые невидимой нитью, повторили за мной, поднимаясь на ноги. Такси, разрезая ночную мглу, домчало нас до Сашкиной обители.

Стас, плюхнувшись на диван, тут же принялся обзванивать знакомых, созывая их на импровизированную вечеринку. Из кухонного чрева возник Саня.

— Так, народ, что на ужин заказываем? Пицца, суши? Или у кого‑то свои гастрономические предпочтения? Тогда сами колдуйте. Стас — в магазин за живительной влагой! А ты, Никитос, остаёшься здесь. Есть кое‑что, о чём нужно перетереть с тобой с глазу на глаз.

Стас, подхватив куртку, устремился к двери. Саня устроился напротив меня.

— Брат, с тобой всё в порядке? — в его голосе звучала неподдельная тревога.

— С чего ты взял?

— Ты зачем‑то зачастил в ту кафешку… Не наш это район.

— Да говорил же, пирожные там отменные, да и повариха глаз радует, — уклончиво ответил я.

— Если ничего серьёзного, то ладно. Но помни, брат, — мы всегда рядом, поможем в чём угодно, — произнёс он, поднимаясь с дивана. — Никит, если ты влюбился в официантку, здесь нет ничего зазорного. Мы только порадуемся за тебя.

Его слова застали меня врасплох. Раньше я как‑то не задумывался, насколько важна для меня наша дружба. Это единственное, чем я по‑настоящему дорожил.

Всё началось сумбурно, в третьем классе, когда предательский звонок застал меня врасплох. Опоздав на первый урок, я решил переждать бурю на школьной площадке. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что я не одинок в своём прегрешении! В тот самый день, в той же ситуации оказались Стас и Саня — новички.

Первый день в новой школе ознаменовался для нас троих дополнительными занятиями — так завязалась наша дружба. Оказалось, Стас и Саня жили в одном доме с пелёнок: их мамы дружили ещё со школы. Потом мать Стаса переехала, и ему пришлось сменить школу. Саня так тосковал по другу, что родители решились перевести и его — пусть даже приходилось добираться издалека. Дружба того стоила.

Мы горой стояли друг за друга: старались избегать неприятностей, а если влипали — вытаскивали друг друга из самых отчаянных передряг.

Нам везло с родителями, так говорили все вокруг.

Мать Сани — судья, отец — прокурор. Мы вечно подтрунивали над тем, как они умудряются ладить в суде, находясь по разные стороны баррикад. Однажды Саня раскрыл их секрет: после работы родители улаживали разногласия в пейнтболе или на стрельбище. Идиллия, а не семья!

Саня был их долгожданным ребёнком: до этого они потеряли троих детей. Он всегда мечтал о сестре или брате — и был искренне рад, что у него есть Стас, а потом появился и я.

У Стаса родители оба работали на себя, владели собственной фирмой. Чем именно занимались — он и сам толком не понимал, знал лишь, что это связано с торговлей и загранпоездками. Стас был единственным ребёнком. По его словам, в детстве он так вымотал родителей, что они наотрез отказались даже думать о втором.

О моём отце говорить не любили. Все знали, что у него своя фирма и что моя мать погибла. Мне сочувствовали — и это мне не нравилось больше всего.

— Спасибо, брат, — я крепко обнял Саню в ответ.

Спустя сорок минут дом наполнился людьми. Среди гостей особенно выделялись девушки, в чьих глазах ещё не читалось знание моих возможностей. Если бы не долг перед отцом, не необходимость быть дома до одиннадцати, я бы непременно остался и провёл вечер в компании одной из них.

Проведя там ещё пару часов, я засобирался домой.

— Братан, ты же знаешь, как я терпеть не могу твоего батю, — проворчал Саня, обнимая какую‑то девушку.

— Не переживай, у нас ещё будет целая неделя перед учёбой, чтобы наверстать упущенное, — ответил я, натягивая ботинки.

Попрощавшись с друзьями, я вышел из подъезда — там меня уже ждало такси. Усевшись в машину, машинально принялся листать ленту новостей, но ничего интересного там не было. Пацаны всегда тщательно следили, чтобы наши вечеринки оставались в тени: среди нашего окружения было немало детей влиятельных родителей.

Расплатившись с таксистом, я вошёл в дом. В холле меня уже ждала горничная. Отдав ей джинсовку, направился в кабинет отца.

Постучав, я открыл дверь — и застал отца с мачехой в весьма недвусмысленной ситуации. Она восседала на его столе, облачённая лишь в нижнее бельё. Ошеломлённый увиденным, я поспешно извинился и вышел.

Минут через десять вышла мачеха — одарила меня лукавой улыбкой. Вскоре позвал отец.

— Садись, прости, что тебе пришлось это увидеть, — произнёс он, затягивая узел галстука.

Я молча опустился на диван.

— О чём ты хотел поговорить? — спросил я, стараясь скрыть раздражение.

Отец сел напротив. В его взгляде сквозила неприкрытая властность.

— Завтра мероприятие. Важные люди, влиятельные. Хочу, чтобы ты был рядом. Представлю тебя, — отчеканил он.

— Постою рядом, буду мило улыбаться, — съязвил я, кривясь в усмешке.

— Там будет твой будущий тесть.

— Кто? — я резко вскочил с дивана.

— Сядь! Я ещё не закончил, — прорычал отец, бросив на меня тяжёлый взгляд. — У нас с ним договорённость. У него есть дочь, твоего возраста. Учится в элитной школе, на другом конце города. Тебя туда переведут. Последний год доучишься там. Начнёте общаться, узнавать друг друга. Потом отправим вас в Москву, в разные институты. Будете дружить. А после окончания… сыграем свадьбу. Вернётесь сюда, и я начну вводить тебя в курс дел. Ты мой наследник. Сегодня я подписал документы, в которых говорится, что после моей смерти всё переходит к тебе, — отец протянул мне сложенные бумаги.

Что за фарс? Брак по расчёту? Наследник? Почему именно сейчас? Я хотел спокойно доучиться последний год и сбежать от отца на край света. Но нет — он решил вставить палки в колёса. Ещё и жену выбрал, о которой я и слыхом не слыхивал. Как отреагируют пацаны? Что я их бросаю ради куклы, которую мне подобрал отец? Моя жизнь рухнула в одночасье. Какой ещё наследник? С чего он вообще взял, что я соглашусь им стать? Я не хочу этого.

— Отец, ты с ума сошёл? Может, врача вызвать? Несёшь же бред! — выпалил я, протягивая отцу документ.

— Это не бред, Никит, а заверенное нотариусом решение. И в нескольких экземплярах. Твоя мачеха способна на многое, — ответил отец, опускаясь в кресло за столом.

— Пап, если у вас с ней будет ребёнок, отдай всё ему и ей. Мне это не нужно. И что ещё за чертовщина с договорной невестой? Мы в каком веке живём?

— Мы договорились об этом двенадцать лет назад. Но её отец решил, что вам рано знакомиться, нужно время. А сейчас мы решили, что пора. Вы присмотритесь друг к другу, влюбитесь. Поверь, это лучшее, что я могу для тебя сделать, — убеждал отец.

— Лучшее? Кто сказал, что я этого хочу? Отец, ты не понимаешь, мне это не нужно! Прошу, откажись от этого брака и наследства. Я не претендую на твоё. И не хочу работать в твоей фирме. Закончу институт и исчезну. Буду лишь воспоминанием.

Гнев кипел внутри, готовясь вырваться наружу. Хотелось наброситься на отца, но я из последних сил сдерживался, чтобы остаться спокойным. Ещё бы год потерпеть — и всё было бы хорошо. Но всё пошло наперекосяк.

— Я всё сказал. Ступай к себе. Завтра трудный день, — отрезал отец, устремив взгляд в монитор компьютера.

Хлопнув дверью, я направился в свою комнату. Мне нужен душ. Сбросив с себя одежду, я встал под струи воды.

Выйдя из душа, написал пацанам. Решил пока не говорить им о решении отца — после завтрашнего мероприятия всё объясню. Нужно выяснить, что это за семья и кто эта девушка.

Отец поступил подло. Прямо удар под дых. И ведь всё это время молчал, знал ведь! И только сейчас решился рассказать.

Посидев ещё немного в телефоне, я отдался во власть сна. Пускай она мне приснится. Хочу её увидеть.

Глава 7

Ника

Пробуждение началось с аромата блинчиков — такого манящего и домашнего, что я, не успев толком продрать глаза, вскочила с кровати. Забыв о зубной щётке и утреннем туалете, в одной пижаме я ринулась на кухню.

Там царила утренняя идиллия: мама, колдуя над сковородкой с блинчиками, и папа, погружённый в чтение книги. Не успела я усесться за стол в предвкушении лакомства, как мамин голос, словно ушат холодной воды, вернул меня к реальности:

— А умыться? Зубы почистить? Ну‑ка, марш в ванную, приводить себя в порядок!

С недовольным видом я покинула кухню, размышляя о том, как маме удаётся содержать в идеальной чистоте этот двухэтажный дом. Папа всегда мечтал о жизни за городом, в просторном доме, где мама была бы полноправной хозяйкой. Но, кажется, он не до конца осознавал, какую ношу взваливает на её плечи.

Я не раз просила отца нанять помощницу по хозяйству, хотя бы повара, но он всегда был против. Почему отец так боится чужих в доме? Мы ведь можем себе это позволить. Надеюсь, когда вырасту, пойму его мотивы.

Поднявшись в комнату, я сбросила пижаму и направилась в душ. После водных процедур решила побаловать себя маской для лица и тщательно почистить зубы. На сегодня планов никаких — можно просто наслаждаться последними днями лета и каникул. Завтра у отца какое‑то важное мероприятие. Надеюсь, он не потащит меня с собой. Ненавижу эти светские беседы. Если что, притворюсь больной и несчастной, как обычно. Это всегда срабатывало.

Вернувшись на кухню, я невольно стала свидетельницей разговора родителей:

— Ты думаешь, этот мальчик подойдёт нашей девочке?

— Инга, ну сколько можно об этом? Лучше и быть не может. Идеальная партия.

— А если он ей не придётся по сердцу? Что тогда? Нельзя же насильно заставить любить. Ты сам терпеть не мог браки по расчёту, а дочь свою туда же толкаешь. Я против этой затеи.

— Хорошо, раз ты так категорична, я отменю все договорённости. Буду искать другой выход… Прости, что попытался так поступить с дочерью. Просто, понимаешь, я хочу для неё только лучшего. Боюсь, что она ошибётся в выборе, и ей будет больно. Хочу оградить её от всех бед и разочарований.

Что это значит? Отец, выходит, жениха мне присмотрел? Спасибо, мамочка, что защитила меня. Если бы ты только знал, папа, что моё сердце уже изранено… Тебя бы это огорчило.

Я так благодарна маме за то, что она смогла отстоять мои чувства и моё будущее. Папа, конечно, ещё тот хитрец. Хотел исподтишка меня познакомить и сосватать. Вот это да… герой.

Прежде чем войти на кухню, я нарочито громко кашлянула. Эх, мне бы в актрисы! Усевшись за стол, старательно изобразила невинность. Родители, те ещё заговорщики, тут же перевели разговор на что‑то нейтральное.

— Пап, что нового? — спросила я с натянутой улыбкой.

— Да ничего особенного, завтра мероприятие, нужно пригласить много гостей и работников. Твоя мама, хоть и прекрасная хозяйка, но одной ей со ста с лишним человеками не справиться. Да и беречь её нужно, драгоценную мою, — ответил отец, отпивая чай.

— Если ты её так бережёшь, почему не наймёшь поваров и уборщиц на постоянную работу?

— Ника! — воскликнула мама.

— Спокойно, Инга. Я знаю, как ты беспокоишься о маме, и понимаю тебя. Когда вырастешь, сама всё поймёшь. Сейчас мне не хочется тебе это объяснять, ты ещё слишком мала.

«Мала?» Да меня всё время пытаются от всего оградить! Боятся лишний раз вздохнуть в мою сторону. Меня это бесит! Почему отец не может позволить маме больше отдыхать? От этих мыслей в груди начинает неприятно тянуть. А вдруг отец… насильно её держит? Или он вообще маньяк какой‑нибудь, притворяющийся любящим мужем? Конечно, странно так думать о собственном отце.

— Прости, пап, больше не буду поднимать эту тему, пока не подрасту, — произнесла я с примирительной улыбкой.

— Скоро ты всё поймёшь, потерпи немного.

— Ника, что будешь кушать? Блинчики есть, хлопья, могу сэндвич сделать, — предложила мама, поворачиваясь ко мне.

— Буду блинчики. Ради них я из кровати сбежала! А то бы ещё валялась.

— Пора бы к режиму возвращаться, школа ведь скоро. Кстати, у тебя всё готово? — поинтересовался отец.

— Да, я всё заказала. Если чего‑то не хватит, докуплю уже во время учёбы.

Завтрак искрился беззаботным настроением. Мы болтали обо всём на свете, словно ловили последние мгновения безмятежности. Мне будет нестерпимо не хватать этих утренних посиделок, когда я уеду учиться в Москву.

Мою мечту, к сожалению, родители не разделяли. Сколько себя помню, я грезила литературным факультетом, представляла, как погружаюсь в мир книг, растворяюсь в строках и посвящаю этому жизнь. Но родители не хотели отпускать меня далеко от дома. Особенно отец — его тревога ощущалась сильнее всего.

— Так ты уже договорилась о дополнительных занятиях, к экзаменам готовишься? — спросила мама, отпивая кофе.

— Да, нашла репетитора. Буду ходить к нему три раза в неделю после школы.

— Ты окончательно решила насчёт Москвы и литературного факультета? — с ноткой грусти поинтересовался отец.

— Да, папочка, решила всё. Книги — это моя жизнь, моя страсть, моё дыхание. Я хочу посвятить себя им без остатка. Прошу тебя, давай больше не будем об этом спорить. Ведь я вырасту, и не всегда буду твоей маленькой девочкой. Пожалуйста, позволь мне начать эту взрослую жизнь сейчас, постепенно привыкай к тому, что я буду навещать вас по выходным или праздникам, — ответила я и нежно обняла его за плечи.

— Ника, если ты так решила, не буду тебя отговаривать. Ты упрямая, как твоя мать. Я помогу тебе, чем смогу. Только скажи. Ближе к концу года присмотри себе квартиру. Не хочу, чтобы ты жила в каком‑нибудь клоповнике.

— Слушаюсь, сэр, — пропела я с улыбкой.

Прихватив фрукты и сок, я поднялась в свою комнату. Лень сковала меня, не давая взяться ни за что серьёзное. Пожалуй, почитаю что‑нибудь. Едва толкнув дверь, услышала трель телефона. Сняв его с зарядки, увидела пятнадцать пропущенных от Саши. Сердце ёкнуло от недобрых предчувствий, и я тут же набрала её номер.

— Привет, Саша! Что случилось? Почему столько пропущенных?

— Привет, прости, что заставила волноваться, — ответила Саша. — Я сейчас у сестры в кафе, она мне кое‑что рассказала…

От этих слов по спине пробежал холодок. Что такого могла услышать Саша, что заставило её так переполошиться? Неужели это связано с Егором?

— Что‑то с сестрой? Или с Егором? — робко спросила я.

— С сестрой всё в порядке. Если бы это был Егор, я бы тебе и рассказывать не стала, прибила бы его на месте! Вчера к Оле, когда она работала, подошёл какой‑то парень. Не представился. Она его видела впервые, а она у нас всех симпатичных запоминает. Он расспрашивал о тебе. Это её испугало, и мы теперь все переживаем за тебя. Вдруг это какой‑то дружок Егора? Вдруг он не успокоился после того, как ты его тогда при всех унизила?

Словно ледяной водой окатили. Кто обо мне спрашивает? И что ему нужно? На мгновение меня охватил леденящий страх. Как это выяснить? Доступ к камерам нам точно не дадут, ещё решат, что мы совсем с ума посходили. Надо для начала успокоить девчонок.

— Ой, я уж думала, стряслось что‑то! Чего ты? Может, кто просто влюбился, увидел, как я Егора отшила, и восхитился моей смелостью.

— Оля сказала, он хоть и красив, но взгляд у него, как у хищника. Холодный, пронизывающий.

— Саш, ну что за чушь! Если больше нечего сказать, я хочу провести остаток каникул дома, в компании книг.

— Ну вот тебя как‑нибудь украдут, тогда узнаешь. Пока.

— Пока.

Бросив телефон на кровать, я задумалась. Кто это мог быть? И почему он знал, что именно к Оле нужно обратиться? Всё это как‑то странно.

Остаток дня я провела, зарывшись в книги, словно в уютную нору. До конца каникул оставалась неделя, и я уеду в другой город. Надеюсь, там мне будет дышаться легче, чем здесь. Вспоминая историю с Егором, я всё чаще думаю о том, что люди всегда ищут в таких, как я, выгоду. Деньги, власть… Эта жажда ослепляет. Поэтому я и решила после совершеннолетия отказаться от наследства и посвятить себя книгам.

Усевшись за ноутбук, решила перед сном проверить соцсети. Может, что‑то новенькое проскользнёт. Пролистав ленту минут пятнадцать, ничего интересного не нашла: пару книг выйдет в октябре, подарочные издания выпустили… Только собралась закрыть ноутбук, как услышала звук уведомления — письмо на почте. Странно, туда обычно только спам приходит.

Открыв его, я похолодела. Письмо было анонимным:

Знай, тебе не удастся быть счастливой. Обещаю, твоя жизнь будет несчастной. Ходи и оглядывайся, тварь!

— Неизвестный номер

Кто это мог написать и зачем? Стоит ли рассказать родителям? Нужно всё обдумать. Может, это чья‑то глупая шутка, но у меня вроде нет врагов. Или есть?

В голове закрутились мысли. Егор? Вряд ли — он слишком труслив для таких угроз. Кто‑то из его окружения? Но я никогда не общалась с его друзьями. Может, кто‑то ошибся адресом? Но формулировка слишком личная, слишком злобная…

Я перечитала письмо ещё раз. Фраза «ходи и оглядывайся» звучала как прямое предупреждение. Что, если этот человек знает, где я живу? Что, если он следит за мной? По спине пробежал холодок, а ладони невольно вспотели.

Взглянула на часы — 22:47. Родители ещё не спят, наверняка смотрят какой‑нибудь фильм в гостиной. Можно было бы пойти к ним, показать письмо, попросить совета. Но что они скажут? «Не обращай внимания, это хулиганство» или «Мы разберёмся, не волнуйся». И начнут задавать вопросы, копать, привлекать кого‑то… А если это действительно просто глупая шутка? Тогда я подниму шум на пустом месте.

Нет, пока не стану им говорить. По крайней мере, до тех пор, пока не пойму, есть ли в этом реальная угроза.

Я сделала скриншот письма, скопировала текст в отдельный файл и сохранила его в зашифрованной папке. Затем зашла в настройки почты, чтобы проверить IP‑адрес отправителя. Система выдала лишь обезличенные данные — сервер в другой стране, явно через прокси. Ничего полезного.

«Ладно, разберусь с этим завтра», — решила я. А сейчас нужно спать. Но как уснуть, когда в голове крутятся эти слова?

Улеглась я только ближе к трём часам ночи. Мысли о письме не давали покоя. Перед глазами всплывали образы: незнакомый мужчина с холодным взглядом, который расспрашивал Олю; тёмная фигура, крадущаяся вдоль забора нашего дома; чей‑то шёпот за спиной.

«Надеюсь, это какая‑то ошибка…» — прошептала я, зарываясь лицом в подушку. Но в глубине души понимала: что‑то изменилось. Что‑то надвигалось. И это «что‑то» не сулило ничего хорошего.

Засыпая, я всё ещё слышала в ушах эхо той фразы: «Ходи и оглядывайся». Она звучала, будто мантра, будто проклятие.

Утром, едва открыв глаза, я первым делом схватила телефон — проверить почту. Ещё одно анонимное письмо. Сердце пропустило удар. Открыла дрожащими руками:

Ты думаешь, что спрячешься за книгами? Не выйдет. Я найду тебя везде. Ты — моя цель.

— Тот же неизвестный

Дыхание перехватило. Руки затряслись. Это не шутка. Это всерьёз.

Глава 8

Ника

Сегодняшнее утро не просто недоброе — оно оглушает. За дверью комнаты — какофония голосов, несмолкающий шум, который крадёт последние крохи сна. Я не могу позволить себе ни минуты покоя. И во всём виновата эта затея отца. Ну почему нельзя было арендовать коттедж, устроить всё там, подальше от этих стен, которые так дороги ему?

Я никогда не понимала этих отцовских мероприятий. Но сегодня — особенный вечер: тридцать лет компании. И он решил, что бал‑маскарад — лучшее решение. Я не возражаю: моё лицо скроет маска. К тому же отец обещал, что я смогу уйти, как только он произнесёт свою речь.

Встав с постели, я направилась в ванную. Освежившись, решила заняться причёской. Папа не любит, когда посторонние находятся в моей комнате — его чрезмерная опека всегда меня смущала, но приходилось терпеть.

Сделав укладку, я решила выйти к родителям, поприветствовать их. Спустившись, услышала их спор:

— Инга, ты не права. Я делаю это ради вас обеих, ради Ники.

— А ты подумала, что она скажет, если узнает, что ты после своей отставки объявишь её своей преемницей?

— Я понимаю, как это звучит. Я уже отказался от брака по расчёту. Даже это помогло бы нашей дочери и нашему общему делу.

— Но нельзя же втягивать в это нашу дочь! Она ведь ещё так юна. Ей нужна свобода. Она не птенец, чтобы ты держала её взаперти, в клетке. Она желает посвятить себя писательству. Подумай о её чувствах.

Разговор оборвался — родители ушли. Слёзы градом покатились из глаз. Почему отец не желал поделиться со мной своими замыслами? Я никогда не стремилась возглавить его дело — это совершенно не моя стезя. Благодарю маму за то, что она меня поддерживает и разделяет мои чувства. У меня есть год, чтобы найти веские аргументы и переубедить отца.

Поднявшись в свою комнату, я решила написать подругам:

Вы не поверите, что случилось, — Ника.

Выкладывай! — Саша.

Слушаю, — Катя.

Отец решил поставить меня во главе компании, — Ника.

Ты шутишь?! — Саша.

Да нет, ты не сможешь управлять тысячами людей. Без обид, Ник, но ты — творческая личность, — Катя.

И я об этом, но у отца другие планы. Он решил ещё и женить меня… Пойми, на ком. Как я поняла, на сыне какого‑то его друга. Мол, это поможет его бизнесу, — Ника.

Да нет, он не мог так с тобой поступить! И почему ты только сейчас об этом говоришь? — Саша.

Ника, это бред! Твой отец сам нашёл свою любовь! А ты должна выйти за какого‑то незнакомца. А вдруг он садист или ещё хуже? — Катя.

Отложив телефон, я погрузилась в раздумья: а что, если отец всё же упрямится и решит выдать меня замуж, проигнорировав мольбы матери? Он любит её, но вдруг Саша, подруга, оказалась права? Вдруг мне попадётся какой‑нибудь упырь, который будет меня бить или унижать? От одной этой мысли меня бросило в дрожь. Почему я не могу сама решать, за кого идти замуж или чем заниматься в жизни? Чем быстрее я разберусь с этим, тем лучше.

Из моих тревожных мыслей меня вырвал настойчивый стук в дверь:

— Ника, ты уже встала? Могу войти? — раздался тихий голос матери за дверью.

— Да, мам, входи, — ответила я, вскакивая с кровати и отодвигая телефон подальше.

— Доброе утро, деточка. Как ты? Готова к вечеру?

«Как будто можно быть готовой к тому, что тебя выдают замуж и оставляют компанию на твои плечи!» — произнесла я про себя.

— Конечно, а где моё платье?

— Оно уже здесь. Могу попросить его принести. Ты какая‑то странная. У тебя всё хорошо? — обеспокоенно проговорила мама, садясь на край моей кровати.

Я не решалась признаться, что случайно подслушала их разговор с отцом о передаче мне управления компанией. Страх, что мама начнёт ругаться или, что ещё хуже, встанет на сторону отца, сковал мои уста.

— Просто волнуюсь, мам. Этот вечер очень важен для отца, — выдохнула я.

— Понимаю, я тоже волнуюсь. Обещаю, всё будет хорошо. Ты поприветствуешь гостей, а потом послушаешь речь отца.

При этих словах мне стало дурно. Я надеялась, что отец передумает до вечера или мама сможет его убедить.

— Мам, можно кое‑что спросить? — я села рядом с ней. — Отец не передумал насчёт свадьбы по расчёту?

— Передумал, я настояла. Пригрозила разводом, — ответила мама, обнимая меня. — Я не позволю тебе любить того, кого ты не хочешь, и тем более жить с ним против своей воли. Ты для меня важна, и твоя жизнь тоже. Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, ты можешь на меня положиться.

От слов мамы душа наполняется покоем. Я знаю, как безгранична её любовь, и потому уверена: она никогда не поддастся отцовскому давлению, ни за что не заставит меня поступать против моей воли.

— Спасибо, мам. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, солнышко. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Выйдя из комнаты, мама позвала помощницу, и та принесла мне платье. Оно было восхитительно: нежного пудрового цвета, с открытым декольте, обнажающим плечи. Поясок украшало ажурное плетение с крошечными бусинами. Маска, выполненная в том же оттенке, была лишена всяких украшений, но удивительно выгодно подчёркивала мои зелёные глаза.

Примерив наряд, я решила подобрать под него соответствующий макияж. Переодевшись в домашнее платье, собралась с духом, чтобы выйти к отцу — поприветствовать его и поговорить перед предстоящим событием.

Спустившись, я окунулась в домашний хаос: кто‑то расставлял мебель, охрана составляла список гостей вместе с отцом. Увидев меня, он улыбнулся и направился навстречу:

— Доброе утро, а может, и добрый день, — с улыбкой он поцеловал меня в лоб.

— Доброе. Как настроение?

— Всё отлично, у тебя как? Платье понравилось?

— Да, спасибо. Папа, можно с тобой поговорить?

— О чём угодно.

— Ты точно решил, что не будешь заключать брак по расчёту?

— Конечно. Если ты против, почему я должен настаивать? К тому же мама твоя ясно дала понять, что ей это неприятно. Я извиняюсь, что принял такое решение за твоей спиной, не обсудив его с тобой, — отец взял меня за руку и продолжил: — Я не стану делать ничего против твоей воли.

Его слова успокоили меня, и я всем сердцем надеюсь, что это коснётся и его решения взять меня в компанию.

— Спасибо, пап, — лёгкий поцелуй в щёку, и я, устремлённая в комнату, поспешила уединиться.

До начала мероприятия оставались считанные часы. Решаю переждать в тишине своей комнаты. И тут же тянусь к телефону, чтобы написать девочкам:

Как вы? — Ника.

Всё хорошо, ты как? Готова? — Саша.

Да, но мне страшно… Вдруг отец всё‑таки передумает и сделает объявление? — Ника.

Что бы он ни сделал, знай: мы на твоей стороне. И будем тебя поддерживать. А насчёт брака… Я знаю, как спрятать труп, — Катя.

Я помогу создать алиби, — Саша.

Спасибо, девочки, люблю вас, — Ника.

И я тебя, — Саша.

И я тебя. Вместе навсегда, — Катя.

«Осталось переждать вечер и окончить школу», — подумала, подходя к зеркалу. Надев платье и сделав макияж, я посмотрела на своё отражение. «Как же я похожа на маму», — мелькнула мысль. Натянув улыбку, досчитав до десяти, я решилась спуститься. «Пускай сегодня всё пройдёт хорошо».

Спустившись вниз, я ощутила, как меня охватывает паника. За семнадцать лет своей жизни я привыкла к людскому гомону, к вездесущей толпе. Но сейчас мне было страшно — не от того ли, что меня здесь мало кто знает, или от того, что я услышу в речи отца?

Окинув взглядом просторный холл, я увидела его: отец подозвал меня жестом. Он был безупречен в белом костюме с чёрной бабочкой, лицо скрывала чёрная маска. Рядом, словно лебедь, стояла мама — в длинном чёрном платье, облегавшем её фигуру, с дерзким разрезом на ноге, обнажавшим стройную икру. Её плечи были открыты, а декольте поражало своей глубиной. Белая маска лишь подчёркивала загадочность её образа. Странно, что отец позволил ей так одеться; он никогда не любил, когда мама выставляла напоказ свои прелести.

Они стояли рядом с какой‑то парой, погружённые в оживлённый разговор. Я наконец решаюсь подойти — всё‑таки я обещала поздороваться со всеми гостями.

— Эдик, ты же знаешь, этот товар нам жизненно необходим, — произнёс мужчина лет сорока с жёсткими чертами лица. — Если мы не подпишем контракт, потеряем половину прибыли.

Он был в чёрном пиджаке без галстука, и, в отличие от большинства гостей, без маски — его лицо с резкими скулами и прищуренными глазами выглядело почти вызывающе. Рядом стояла молодая женщина лет двадцати пяти в алом платье с длинными рукавами. Её чёрная маска контрастировала с ярким нарядом, а взгляд, скользнувший по мне, был холодным и оценивающим.

Когда я подошла к ним, все взгляды тут же обратились на меня. От этого внимания, пронизанного любопытством и скрытым осуждением, у меня перехватило дыхание, а ладони мгновенно стали влажными. Я приблизилась и инстинктивно взяла маму за руку, ища в этом прикосновении опору.

— Вадим, надеюсь, ты помнишь мою дочь, Нику, — произнёс отец, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка гордости, смешанной с напряжением. — Ника, это мой друг Вадим Петрович с супругой, Аллой.

— Добрый вечер, — произнесла я, натянув улыбку, которая, как я чувствовала, выглядела неестественно. — Рада вас у нас видеть. Надеюсь, вам всё нравится.

— Ты такая уже взрослая, — протянул Вадим Петрович, окидывая меня изучающим взглядом. — Наверное, за тобой толпы мальчиков бегают? — Он усмехнулся, и эта усмешка мне совсем не понравилась.

Я сжала пальцы мамы чуть сильнее, пытаясь унять дрожь в руках.

— Возможно, — ответила я как можно более непринуждённо. — Но сейчас меня больше интересует, как прошёл ваш путь сюда. Должна признаться, дороги в нашем районе порой преподносят сюрпризы.

Алла тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой, а мама слегка сжала мою ладонь в ответ — едва заметный знак поддержки.

«Ну вот, кто такое говорит подростку», — подумала я, и в тот же миг вспомнилось расставание с Егором. Он обещал пойти со мной на этот вечер, обещал поддержать…

— Вадим, ну что за вопросы? Она ещё маленькая, — прервал отец, задумчиво вращая в руках бокал с шампанским. Хрусталь мягко мерцал в свете люстр, отбрасывая блики на его безупречный белый костюм.

— Ну а что? Она завидная девушка, — ответил Вадим, отпивая шампанское. — Если бы у меня был сын, он бы составил ей пару.

«Через мой труп», — мысленно отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Ухожу, приятного вам вечера, — проговорила я, пятясь к стене и стараясь не выдать охватившего меня смятения.

Этот вечер обещал быть изматывающе долгим. Мать бросила на меня понимающий, но печальный взгляд — будто знала что‑то, чего не знала я. «Надеюсь, у неё всё в порядке, — мелькнуло в голове. — Обязательно поговорю с ней после».

Толпа сходилась и расходилась, каждый скрывал лицо под маской. Загадочно и интригующе — как будто все играли в какую‑то сложную игру, правила которой мне были неизвестны. Отдаю должное отцу: вечер получился действительно любопытным, хоть и давил своей атмосферой.

Попросив у официанта колы, я всё же решилась подойти к родителям — нужно было поприветствовать гостей, как того требовали приличия.

— Добрый вечер, — сказала я, оказавшись рядом.

— Здравствуйте, Ника, — отозвался мужчина в чёрном костюме и белой маске. Его голос звучал низко и уверенно, а взгляд, скрытый за прорезями маски, казался оценивающим.

Рядом с ним стоял парень — мой ровесник, в синем костюме и красной маске. В нём было что‑то притягательное: осанка, линия плеч, едва заметная складка между бровей. Но он даже не удостоил меня взглядом, когда я подошла. «Какое неуважение», — мелькнуло у меня.

— Ника, знакомься: это Александр Петрович, мой лучший друг и, как бы это сказать, соратник по бизнесу, — представил отец. — А это его сын, Никита.

— Приятно познакомиться, — с натянутой улыбкой произнесла я. — Надеюсь, вам у нас понравится.

В тот же миг его сын перевёл на меня взгляд. Карие глаза смотрели с нескрываемым отвращением — или это была злость? Он окинул меня пренебрежительным взглядом с ног до головы, и мне стало не по себе, будто меня выставили на посмешище.

— Никита, дорогой, скажи что‑нибудь своей будущей невесте, — сказал отец, хлопнув сына по плечу.

— Простите, что? — одновременно вырвалось у нас с Никитой.

В его глазах вспыхнул такой же гнев, как и во мне. «Отец ведь обещал мне совсем другое», — пронеслось в голове.

— Очень приятно наконец‑то с тобой познакомиться, невестушка, — протянул он руку с издевательской вежливостью, и в его голосе прозвучала горькая насмешка.

— Папа, ты же обещал мне! — вырвалось у меня.

Мне хватило доли секунды, чтобы сдержаться — не дать волю слезам и не сбежать прочь, в свою комнату, подальше от всех этих масок и лжи. Как отец мог так со мной поступить? Я бросила взгляд на маму, ища у неё поддержки.

— Эдуард, ты же сказал, что всё решил, — произнесла мама твёрдо, но в её голосе слышалась тревога.

— Я не успел сообщить ему о своём решении не заключать договорной брак, — проговорил отец, неожиданно обнимая меня за плечи. — Прости, Саша. Но, к сожалению, я не отдам свою дочь за твоего сына.

Его слова принесли мне облегчение. «Спасибо, папочка», — прошептала я, почувствовав, как по телу разливается тепло, а напряжение, сковывавшее плечи, понемногу отпускает.

Александр Петрович, будто с цепи сорвавшись, начал извергать поток слов, утверждая, что это лучшее, что можно сделать для компании. Его голос звучал резко, почти гневно, а глаза, видимые сквозь прорези белой маски, метали молнии. Он смотрел на нас не отрываясь, словно пытался взглядом заставить отца передумать.

— Эдик, мы же всё решили! Мой сын уже перевёлся в её школу — да ещё и под конец учебного года! Ты понимаешь, как ты подставляешь и меня, и себя? Этот брак выгоден нам обоим!

— Я понимаю тебя и твою злость, — ответил отец мягче, но в его голосе звучала непреклонная сталь. — Но я не могу так поступить со своей дочерью и женой. Мы всё решили. Мы найдём другой способ. Давай не будем портить вечер. Поговорим позже, у меня в кабинете.

— Говорить не о чём! Ты меня подставил! — выкрикнул Александр Петрович. — Мы договорились: ты ставишь свою дочь во главе компании, а я — своего сына. И они, посредством брака, смогли бы всё объединить!

Лицо отца мгновенно изменилось — черты заострились, между бровей пролегла глубокая складка. Я поняла: его друг не просто рассказал о планах, он раскрыл все его тайны, обнажил стратегию, которую отец держал в секрете.

— Отец? Ты решил поставить меня во главе компании? Зачем? — спросила я, стараясь придать голосу неподдельное удивление, будто слышала всё это впервые.

Мама схватила отца за руку и что‑то прошептала ему на ухо — тихо, быстро, почти беззвучно. Я уловила лишь движение губ и тревожный блеск в её глазах.

— Ника, прости, я не хотел, чтобы ты узнала так, — отец положил руку мне на плечо, и в его взгляде мелькнуло что‑то, похожее на вину. — Ты моя дочь и наследница. Рано или поздно тебе предстояло занять моё место. Я думал, если ваш брак с Никитой состоится, то смогу поставить его как формального руководителя, а ты будешь заниматься тем, чем хотела — искусством, путешествиями, чем угодно. Но брака не будет. И поэтому придётся сделать так.

Внутри всё оборвалось. Слышать такое от отца… Хоть бы просветил в свои планы! Хоть бы предупредил о намерениях! Но он просто обрушил на меня всё разом — как будто я была не живой человек, а деталь в его сложной машинерии. И теперь я ещё и виновата, что не смогу выйти замуж за этого парня, что все его планы летят прахом. От этой мысли меня бросает в жар, потом в холод — будто я разрушила всё, над чем так усердно трудился отец. Если я не смогу занять своё место в компании, ему придётся поставить чужого человека. А это не лучший вариант ни для кого из нас.

— Пап, я ухожу. Давай поговорим позже, хорошо? Мне нехорошо, — произнесла я, чувствуя, как дрожат губы.

— Доченька, ты в порядке? Вызвать врача? Давай я тебя провожу в комнату, — мама шагнула ко мне, обнимая за плечи. В её голосе звучала неподдельная тревога.

— Нет, спасибо, я сама. Вы отдыхайте, — я мягко отстранилась, стараясь не показать, как сильно меня трясёт.

— Ника, мы поговорим с тобой завтра, хорошо? — отец сделал шаг вперёд, но я покачала головой.

— Да, — коротко ответила я.

Не оборачиваясь, я покинула зал и направилась прямиком в комнату. Музыка, смех, звон бокалов — всё это осталось позади, а в ушах стучала только кровь. Но не успела я подняться на лестницу, как чья‑то рука мягко, но настойчиво остановила меня за локоть.

Я обернулась. Передо мной стоял Никита. Его красная маска наполовину скрывала лицо, но глаза — те самые карие глаза, что недавно смотрели с презрением, — теперь казались задумчивыми, почти растерянными. Он молчал, но в этом молчании было что‑то новое, чего я не ожидала.

— Постой, невестушка, — раздался голос Никиты за спиной.

— Отпусти меня, или закричу! Отец тебе голову оторвёт, если увидит, что ты меня схватил, — проговорила я, резко вырывая руку из его ладони.

— Думаешь, это меня остановит, невестушка?

— Во‑первых, ты в моём доме, значит, здесь командовать буду я. Во‑вторых, не смей так меня называть! — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

«Что за болван», — подумала я, вглядываясь в его глаза. В них я видела лишь злобу, холодную и расчётливую. Из‑за маски я не могла разглядеть его лица и понять, кто передо мной на самом деле — высокомерный наследник или испуганный мальчишка, загнанный в угол обстоятельствами.

— Слушай меня внимательно и запоминай, — он сделал шаг вперёд, нависая надо мной. — Мы теперь учимся в одной школе, хочешь ты этого или нет. Мне совсем не нравится идея, что мы чуть ли не поженились друг на друге, и уж точно не будет этого брака. Ты живёшь своей жизнью, я — своей. То, что мы знакомы, теперь должно быть тайной. И не смей лезть ко мне. Усекла?

— Ты ещё кто такой, чтобы мне указывать? Да и нужен ты мне, как собаке пятая нога! — я отступила на шаг, стараясь сохранить дистанцию. — Я хочу закончить учёбу и свалить отсюда, и ты в мои планы не входишь. Поэтому советую тебе свалить и попросить отца перевестись обратно. И плевать мне, что осталось два дня до конца лета. Это твои проблемы.

Он неожиданно рассмеялся — коротко и жёстко.

— У тебя сильный характер. Люблю таких, — его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Но, боюсь, перевестись я не смогу, как бы ты этого ни хотела. Поэтому придётся тебе меня терпеть целый год. И в твоих же интересах это, невестушка.

Не успев договорить, он резко развернулся и выскользнул из дома, оставив меня одну в полутёмном коридоре. Моё сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди — любой, кто оказался бы рядом, услышал бы его оглушительный ритм. Кто он такой, чтобы сметь говорить мне такое, называть меня подобными словами? От его речи, словно ядовитая стрела, во мне заиграла злоба, смешавшаяся с растерянностью.

Поднявшись в комнату, я направилась прямиком в ванную. В голове снова и снова прокручивался разговор с ним, не давая покоя. Сняв платье и наложив маску для лица, я села у зеркала и открыла чат с подругами.

Ника: Девочки, это полный трэш. Нам срочно нужно выпить.

Катя: Что случилось?

Саша: Всё хорошо?

Ника: Появилась проблема, и нам нужно её решить.

Саша: У знакомой проходит туса на даче. Если хочешь, можешь сюда приехать, оторваться.

Катя: Ты сможешь свалить из дома?

Я задумалась. Отец, скорее всего, до утра не будет меня трогать — он наверняка засидится с гостями. Да и мама тоже… Стоит потихоньку уйти из дома и вернуться незаметно, чтобы избежать наказания.

Собравшись с духом, я напечатала:

Ника: Да, смогу. Скажите адрес.

Высушив волосы, я решительно собрала их в хвост. Мой выбор — джинсы и простая белая кофта: одежда, которая не будет стеснять движений. Введя адрес в приложение такси, я сделала глубокий вдох и вызвала машину.

«Простите меня, родители, — подумала я, застёгивая куртку. — Но мне необходимо уйти и выпить. Мне это нужно, как воздух».

Спустившись вниз, я кралась к двери, стараясь ступать как можно тише. Каждая половица скрипела под ногами, будто предупреждая об опасности. Едва я приоткрыла дверь, как сзади раздался мой имя.

Я застыла.

Попалась.

— Ника, ты куда это собралась, на ночь глядя? — голос мамы, неожиданно близкий, прозвучал как приговор. Она подошла ко мне, и я почувствовала её тревогу — почти осязаемую, тяжёлую.

— Мам, я к девочкам, вернусь домой. Пожалуйста, не говори папе. Мне так нужно поговорить с ними, ты не представляешь, — мой голос дрогнул.

— Ты понимаешь, что ты несовершеннолетняя и уходишь так поздно? Если с тобой вдруг что‑то случится… Я не смогу этого пережить, дочь, — в её голосе звучала бездна страха, почти отчаяния.

— Мамочка, со мной всё будет хорошо, я обещаю. Я буду на связи, буду писать тебе. Пожалуйста, отпусти меня. Я так редко тебя о чём‑то прошу, но мне это сейчас жизненно необходимо, — я повернулась к ней, вглядываясь в родные черты.

Мама вздохнула, её руки крепко обняли меня — тепло, по‑настоящему, так, как умеют только матери.

— Хорошо. Но пиши мне каждый час. И чтобы до полуночи была дома. Если не найду тебя в комнате, пеняй на себя.

— Люблю тебя, — вырвалось у меня, когда я выскальзывала из дома, чувствуя, как на глазах выступают слёзы.

Такси уже ждало у обочины. Запрыгнув в машину, я тут же написала девочкам:

Ника: Получилось! Я уже еду. Мне нужно выпить и расслабиться.

Глава 9

Никита

Два дня я прятался от друзей. Звонки, сообщения — всё летело в пустоту. Как объяснить им, что последний год мы проведём вдали друг от друга? Сегодняшний вечер… Отец настоял. Там я впервые увижу свою «невесту» — незнакомку, навязанную судьбой. Единственный плюс моего затворничества — хоть на время перестал думать о ней. Но стоило вспомнить, как внутри всё сжималось от странного, тревожного любопытства.

Спустившись в холл, я столкнулся с отцом. Молчание между нами стало стеной — толстой, непробиваемой, сложенной из недопонимания и взаимных обид. Как ему вообще пришла в голову эта безумная идея? Чувствую себя товаром, выставленным на продажу. Будто я не человек, а шахматная фигура в его большой игре.

Уже у холодильника снова зазвонил телефон. Сначала Стас, потом Саня. Кажется, они вместе. Нужно срочно встретиться и всё рассказать.

Тихий звонок в дверь прозвучал из холла, но я не придал этому значения, увлечённо делая бутерброд.

— Никита, к вам, — произнесла горничная.

— Ко мне? Кто? — спросил я, направляясь к двери.

На пороге стояли Стас и Саня. Взволнованные и злые — такими я их ещё не видел.

— Пацаны? Вы что тут делаете?

— Не поверишь, к тебе пришли! — выпалил Стас.

— Ты что, совсем? Два дня пишем, звоним, а ты в игноре. Что за фигня? — возмутился Саша.

— Ладно, заходите. Всё объясню у себя.

Друзья разулись и молча поплелись за мной на второй этаж. Пять минут до комнаты тянулись вечностью. Что им сказать? Решил выложить всё как есть. Пусть сами решают, что делать.

— Ну, рассказывай! — Саша плюхнулся на кровать, скрестив руки на груди.

Я начал с самого начала: про отцовский план женить меня на ком попало, чтобы я остался здесь и стал наследником. И, вишенка на торте, — перевод в школу к этой девице, чтобы я начал с ней «общаться».

Парни сначала молчали, переваривая услышанное, но потом их прорвало. Саня заметался по комнате, осыпая моего отца нелестными эпитетами. Стас тут же позвонил своим родителям, просить о переводе в мою новую школу. Но, увы, времени не осталось — до начала учёбы всего три дня.

— Ну, мы знали, что твой отец ещё тот козел, но чтобы настолько… — Стас отпил сок из стакана, который я ему протянул. — Не понимаю одного: зачем?

— Скорее всего, эта девка — чья‑то важная дочка, и ваш брак поможет отцу. Наверняка у твоего старика какие‑то проблемы в бизнесе, и он решил так их разрулить, — ехидно предположил Саня.

— Да, но сегодня мероприятие, где я познакомлюсь и с ней, и с будущим тестем. А я вообще о женитьбе лет так через пять не думал. Хочу перед заключением в эти оковы нагуляться вдоволь, — усмехнулся я, но в этом смехе не было веселья.

— Бедный наш Никитос, целый год без баб! Как тебя жаль! — Стас показал язык, пытаясь разрядить обстановку.

— Ой, катись, Стас. А что ты с бабой делать будешь?

— Не знаю, пацаны, надо будет по ситуации смотреть. Пообщаемся, вдруг ей этот брак тоже не нужен.

— Год без тебя в школе нам тяжело будет. Придётся тебе на вечеринки выбираться, чтобы видеться.

Сложно будет одному в новой школе. Нужно попросить отца помочь, поставить ему какое‑то условие. Не хочу быть там новичком.

— Вечеринки вряд ли. Будем по выходным где‑нибудь встречаться, и всё будет хорошо. Главное — год продержаться. Попробую что‑нибудь с отцом придумать. И свалим из города отсюда.

— Устрой отцу такую же подлость, как и он тебе. Давай сегодня свалим к Игорю, оттянемся по полной! И плевать на твоего отца, — выпалил Стас, подталкивая к безрассудству.

— Он меня живьём сожрёт, если узнает. Нет уж, потерплю год. А с девкой я как‑нибудь разберусь, — ответил я, опускаясь на стул и проводя рукой по волосам.

— Никитос, может, всё‑таки подумаешь насчёт своей «второй жизни»?

— А что с ней не так? Я хочу год продержаться и свалить. Не готов всё потерять ради баб и тусовок. Да и если уж на то пошло, найду девчонку для секса.

Да, моя тёмная сторона изматывает куда сильнее, чем образ идеального сына. Сегодня нужно любой ценой вырваться к Игорю на дачу, чтобы оторваться напоследок. Мне нужна разрядка, мне нужна ощутимая плоть. Временами сам себя боюсь. Все считают меня демоном, и порой я начинаю верить в это. Я одержим той девушкой, но не могу понять, что в ней такого особенного. Думаю, стоит перестать её искать, перестать зацикливаться на желании ею обладать. Видя её во снах, я жажду прикоснуться, вдохнуть аромат её духов, ощутить податливость её тела. Срочно нужна девушка.

— Попробую сегодня улизнуть от отца и приеду к Игорю на дачу. Мне нужна передышка от всего этого, — произнёс я, словно с мольбой.

— Вот красавчик! — воскликнул Стас, вскакивая с места.

— Ну, короче, нам пора. Если что, звони, пиши, — бросил Саня на прощание.

Проводив друзей, я вернулся в комнату. Нужно привести себя в порядок перед вылазкой. Приняв душ, решил разузнать немного о новой школе и её обитателях. Ничего примечательного. Обычная школа, где учатся умные и обеспеченные дети. Фотографий учеников нет, жаль. Наверняка там полно девчонок, которые легко поддадутся. Люблю трахаться в школьных раздевалках и туалетах. А тут новая кровь, новые жертвы. Хоть один плюс от этого заведения.

Стук в дверь, настойчивый, как непрошеный гость, вырвал меня из плена задумчивости.

— Войдите!

— Никита Александрович, отец к себе просит, — прозвучал приглушённый голос горничной.

— Скоро буду. Благодарю.

Спускаясь в отцовский кабинет, я невольно стал свидетелем сцены, разыгравшейся между ним и мачехой.

— Саша, прошу тебя, прекрати этот фарс. Я люблю тебя.

— Ты любишь мои деньги, вот что ты любишь. Мне это осточертело. Я подаю на развод.

— Ах, вот как! Прекрасно! У меня лучшие адвокаты, я тебя до нитки обдеру и твоего мальчишку заодно!

— Ах ты, змея! Только посмей что‑нибудь предпринять, всё уже давно переписано на Никиту. При разводе ты не получишь ничего.

Я уже занес руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась, и удар пришёлся мне в лоб. Мачеха вылетела из кабинета, словно фурия, готовая испепелить всё вокруг. Наконец‑то отец прозрел и понял, что ей нужны только его деньги.

Войдя в кабинет, я увидел, как отец дрожащей рукой плеснул себе коньяк в бокал. Чувствую ли я жалость к нему? Ни капли! Так ему и надо, он заслуживает всё, что с ним происходит. Это его карма, отец, и он сполна пожинает её плоды!

— Проходи, садись, — махнул отец рукой.

— Что хотел? Мне ещё собраться нужно, — бросил я, опускаясь в кресло.

— Сынок, прости, что говорю это, но мне нужна твоя помощь. В моей компании сейчас не лучшие времена. Да ещё и с твоей мачехой развод. Изменяет мне уже несколько лет. Фотографии прислали, — он подвинул ко мне папку с компроматом.

Подойдя к столу и взглянув на снимки, я сразу узнал её инструктора по танцам. Банальная история. Как ни почитаю статьи о влиятельных людях, каждый второй разводится с молодыми жёнами, изменившими им с инструкторами.

— Отец, это твоя жизнь. Я в неё не лезу. Решай сам. При чём тут я? — я вернулся на своё место.

— Сегодня важный ужин. Покажи себя с лучшей стороны. Я представлю тебя твоему будущему тестю и невесте. Жду от тебя послушания. Если всё пройдёт успешно, у компании появится шанс выкарабкаться из кризиса, — произнёс он с отчаянной надеждой в голосе.

— Повиноваться? Отец, да я только этим и занимаюсь! Изображаю благополучие, примерного сына. Только вот ты за моей спиной переписываешь на меня активы, не спросив, нужно ли мне это! Заставляешь менять школы, бросать друзей, всё, что мне дорого! И ещё этот брак… Кто сейчас вообще так делает? А если мы не понравимся друг другу? Нам что, всю жизнь жить в разных комнатах, делая вид, что мы — счастливая семья? Ты свою семью, если мне память не изменяет, бросил ради девушки, которая в итоге тебя же и обвела вокруг пальца, — с саркастическими аплодисментами закончил я, чувствуя, как внутри всё кипит от несправедливости.

— Ты вообще не имеешь права так со мной разговаривать! Ты что, забылся? Будешь делать так, как я хочу. Если потребуется, будете спать в разных комнатах! — отрезал он, допивая коньяк. — А теперь марш собираться на мероприятие! Чтобы был готов вовремя

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Его слова ранили, но ещё больнее было осознавать свою беспомощность.

— Я не пойду, — огрызнулся я. — Через два дня школа, хочу провести остаток лета с друзьями.

— Если ты выйдешь за порог, обратно не вернёшься, и можешь забыть о поступлении в Москву.

Его слова обожгли, словно кипятком. Он прекрасно знал, что без его денег я не смогу позволить себе учёбу. В груди защемило от осознания собственной зависимости. Нужно постараться, перетерпеть этот год.

— Хорошо, — выдохнул я, стараясь унять дрожь в голосе. — Но я пробуду там три часа и уеду к друзьям. И вернусь утром!

— Ты мне ещё условия ставишь?! — прорычал он в ответ, сжимая бокал так, что костяшки побелели.

— Прошу, — я сделал над собой усилие, смягчив тон. — Я делаю всё, что ты просишь, делаю, как скажешь. Позволь мне эту маленькую поблажку. Я сделаю всё что угодно.

Отец помолчал, разглядывая меня, будто взвешивая каждое слово. Потом устало махнул рукой:

— Просто веди себя там подобающе, с девушкой.

С этими словами я направился к себе, предвкушая радость встречи с друзьями. Набрал их номера, но никто не ответил. Решив не терять времени, кинул сообщение в общий чат:

Никита: Мне разрешили гулять с вами до утра! Пробуду с отцом три часа и сразу к вам.

Саня: Как ты его уломал?

Стас: Братан, это супер! Пошёл искать тебе девчонку на ночь.

Достав из‑под кровати сумку, я начал собирать вещи на дачу. Пара маек, штаны, кофта… И, конечно, самое главное — пачка презервативов. Без них никак нельзя. Ах да, ещё зубная щётка.

Сходив в душ напоследок, надел чёрный смокинг. «Думаю, без бабочки обойдёмся», — решил я, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Взял телефон и сумку. Чуть не забыл маску — аккуратно положил её сверху. Вечер обещает быть интересным.

Выйдя из комнаты, встретил отца в холле. Нас уже ждал Михаил с машиной. Кивнув отцу, пропустил его вперёд и, сев в машину, устремил взгляд на мелькающий за окном город. Улицы, фонари, силуэты домов — всё сливалось в размытую картину, пока я пытался собраться с мыслями. Отец читал какие‑то бумаги, не обращая на меня внимания. Его профиль в свете уличных огней казался жёстким, чужим.

«Неужели он совсем не видит во мне человека? — мелькнула горькая мысль. — Для него я лишь инструмент, пешка в его игре».

Доехали мы быстро. Надев маску, я вышел из машины. В этом доме я прежде бывал — помнил мраморные ступени, тяжёлые двери, запах дорогих духов в холле. Но сегодня всё выглядело иначе: более холодным, более чужим.

Глава 10

Никита

Ступив за порог, я окунулся в призрачные объятия прошлого, словно вернулся на десять лет назад — к той девочке, образ которой преследовал меня ночами. Каждое торжество в этих стенах отзывалось во мне тревогой, необъяснимой душевной болью, будто кто‑то сжимал сердце ледяной рукой. Я гнал от себя мысль о её поисках, о попытках разгадать тайну её исчезновения. Сейчас, когда вокруг царило веселье, моя единственная задача — подарить миру искреннюю улыбку и приветствовать каждого, кто встретится на пути

Проследовав за отцом в просторный зал, я был захлестнут вихрем громкой музыки и ослепительных огней. Все гости были в масках, превращаясь в загадочные силуэты, скрывающие свои истинные лица. В этой суматохе невозможно было понять, кто есть кто. Но нельзя не отдать должное хозяину дома — в этой атмосфере таилась особая, притягательная изюминка: смесь роскоши и тайны, где каждый жест, каждый взгляд казались частью какого‑то негласного ритуала.

Поближе к центру зала я подошёл к барной стойке, ощущая нарастающее желание остаться наедине с собой. Попросив у бармена стакан воды, сделал глоток, пытаясь успокоить взволнованные мысли. Холодная жидкость слегка отрезвила, но не смогла заглушить внутреннего беспокойства. Оглядевшись, мой взгляд остановился на девушке в пудровом платье.

Её волосы были собраны в элегантный пучок, а тонкая прядь, непокорно выбившись, касалась щеки, скрывая черты лица. Я видел её лишь вполоборота, но изящество её фигуры, тонкой, словно у лебедя, не ускользнуло от моего внимания. Казалось, она была ровесницей моей юности или даже моложе — хрупкая и невесомая, будто сотканная из лунного света.

Посмотрев ещё немного, я начал наблюдать за ней. В ней было что‑то притягательное, загадочное — не просто красота, а какая‑то внутренняя тайна. Плечи обнажены, кожа светится в полумраке, словно подсвеченная изнутри. Вдруг она двинулась в мою сторону. И вот я разглядел её лицо: глаза — зелёные, как изумруды, глубокие и бездонные; губы тонкие, без следа помады. Макияжа почти не было — лишь лёгкая тень под глазами, подчёркивающая их выразительность. Я отвык видеть девушек с таким естественным обликом. Обычно те, с кем я возился, мазались косметикой без меры — и это их только старило.

Вырез на платье был глубоким, открывая край кружевного бюстгальтера. Ещё чуть‑чуть — и она подойдёт. Но вместо этого она свернула к стене и попросила официанта бокал колы. Несовершеннолетняя. Забавно.

Если бы она повернулась и поймала мой взгляд… Я замер, разглядывая линию её шеи — изящную, хрупкую. В голове вспыхнули образы: я представил, как сжимаю её нежно, но крепко, покрывая поцелуями. Раньше я всегда воображал девушек подо мной: они извиваются, кричат, прося большего. Но у меня твёрдые правила. Я не целуюсь во время секса. Поцелуи для меня интимнее, чем акт. Секс можно подарить любой, а поцелуй — нет.

Из моих грёз меня вырвал отец — он громко выкрикнул моё имя, перекрывая музыку. Бросив последний взгляд на девушку, я направился к нему, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло.

Он стоял в окружении милой пары: мужчина, как я понял, хозяин дома, и друг моего отца. Рядом с ним — его супруга. На ней было платье удивительной красоты, смелое и откровенное, но взгляд её… Он был полон такой доброты и нежности, что напомнил мне маму.

Я редко вспоминал маму, страшась потерять себя в этой тоске. Как же её не хватает! Если бы она была жива, мне бы не пришлось здесь изображать из себя примерного сына, улыбаться тем, кого презираю, и кивать в такт разговорам, от которых тошнит. Мама не любила таких светских раутов. Ей милее был тихий вечер с книгой или фильм на диване. Эта любовь к книгам — всё от неё. «Мама, если ты слышишь меня… спасибо тебе», — произнёс я мысленно, подняв глаза к потолку, украшенному лепниной.

Отец и его друг увлечённо беседовали о чём‑то, размахивая бокалами. Я изо всех сил старался не вникать в их слова, желая лишь одного — поскорее убраться отсюда, вдохнуть свежего воздуха, сбросить этот смокинг, как змеиную кожу. Телефон в кармане завибрировал. Я отступил от отца, вышел в холл, чтобы ответить. Звонил Стас.

— Друг, что стряслось? — раздался взволнованный голос Стаса в трубке.

— Ничего особенного, — ответил я, пытаясь скрыть надвигающуюся тревогу. В груди всё ещё билась картина: девушка в пудровом платье, её зелёные глаза, словно два изумруда в полумраке зала. — Просто тут всех самых прекрасных девушек уже разобрали, а тебя ещё нет. Ты уже познакомился со своей невестой?

— Ещё нет. Скоро буду. Придержи мне десерт, пожалуйста, — бросил я на автомате, хотя мысль о десерте вызывала лишь усмешку.

Отключив телефон, я направился в уборную, чтобы привести себя в порядок. Прохладная вода, коснувшись моего лица, мгновенно вернула ясность мыслям, словно омывая накопившуюся усталость и сбивчивые образы. Капли стекали по щекам, падая в раковину с тихим звоном. Ещё немного, и всё закончится.

Интересно, какой окажется моя невестушка? Скорее всего, избалованная и эгоистичная. Как и все девушки подобного положения. Сколько их было, тех, кто умолял сохранить их тайну, боясь запятнать свой статус или имя отца. Мне это никогда не нравилось — эта вечная игра в приличия, где за улыбкой скрывается расчёт. А значит, и она, скорее всего, не придётся мне по душе. Сама идея этого брака, заключённого ради слияния компаний, вызывала во мне лишь отторжение.

Глубоко вздохнув, я вытер лицо полотенцем и посмотрел в зеркало. Тёмные круги под глазами, напряжённая линия губ — я выглядел так, будто готовился не к светскому рауту, а к битве. «Держись, — мысленно приказал я себе. — Всего несколько часов. Потом — свобода».

Вернувшись в зал, я побрёл к отцу. Он, как и прежде, стоял вместе с другом — оба размахивали бокалами, смеялись, не замечая, как вокруг них кружатся маски, превращая вечер в какой‑то сюрреалистичный спектакль.

К нам подошла девушка. Я опустил взгляд, не в силах взглянуть на неё сразу, и уставился на её белые туфли. От вида этих туфель меня чуть не стошнило: розовые, с цветочками, будто купленные для пятилетней девочки. «Ей что, пять лет?» — мелькнуло в голове с едкой насмешкой.

— Добрый вечер,— сказала она, оказавшись рядом с родителями.

— Здравствуйте, Ника,— отозвался отец.

Её голос, изначально ласковый и умиротворяющий, словно шёпот ветра в тихом лесу, внезапно пронзили трепетные нотки тревоги. Я не смел поднять взгляд, предпочитая оставаться в тени, полагая, что передо мной лишь очередная избалованная дочка, привыкшая получать всё по щелчку пальцев. В голове мелькнула привычная мысль: «Ещё одна кукла в дорогом платье, играющая роль идеальной невесты».

Но слова отца, сказанные с едва уловимой мольбой, заставили мои глаза подняться. Он редко говорил так — без властных интонаций, без привычного командного тона. Это заставило меня насторожиться.

И вот я увидел её — ту самую, окутанную тайной девушку, чьи глаза, казалось, хранили далёкие звёзды.

Время будто замерло. Пудровое платье мягко очерчивало силуэт, подчёркивая хрупкость и одновременно какую‑то внутреннюю силу. Прядь волос, выбившаяся из причёски, всё так же касалась щеки — теперь я мог разглядеть её отчётливо. Зелёные глаза смотрели прямо на меня: не вызывающе, не заискивающе, а с тихим вызовом, будто она тоже пыталась разгадать, что скрывается за моей маской безразличия.

Я невольно задержал дыхание. Всё, что я успел нафантазировать о ней — избалованность, эгоизм, расчётливость, — рассыпалось в прах. Перед мной стояла не кукла, не пешка в игре отцов, а живой человек. И в этом взгляде читалось то, чего я не ожидал увидеть: сопротивление. Она тоже не хотела этого брака.

Лёгкий румянец проступил на её щеках, когда наши взгляды встретились. Она чуть заметно сжала пальцами край платья — единственный признак того, что она нервничает. Но подбородок остался приподнятым, осанка — прямой.

Она слегка кивнула, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не фальшивой, светской, а какой‑то настоящей, почти робкой. И от этого простого жеста внутри меня что‑то дрогнуло.

«Что, если я ошибался насчёт неё?» — пронеслось в голове. Впервые за долгое время я почувствовал не раздражение, а искреннее любопытство. Кто же ты на самом деле, Ника?

— Ника, знакомься: это Александр Петрович, мой лучший друг и, как бы это сказать, соратник по бизнесу, — представил ее отец.. — А это его сын, Никита.

— Приятно познакомиться, — с натянутой улыбкой произнесла она. — Надеюсь, вам у нас понравится.

— Никита, — голос отца нарушил эту странную тишину между нами, — позволь представить тебе Нику. Твою будущую невесту.

— Простите, что? — одновременно вырвалось у нас с Никой.

И тут меня осенило: вот она — моя невеста. Теперь я видел её лицо и тело в мельчайших деталях — каждую линию профиля, лёгкий изгиб бровей, трепет ресниц, тень на скуле от мерцающих огней. Но осознание того, что именно из‑за неё я потерял школу, потерял друзей, зажгло во мне бурю. Злость и гнев захлестнули меня, словно ледяная волна, парализуя дыхание.

Мне захотелось исчезнуть, раствориться в толпе, лишь бы не видеть её. Она стояла передо мной, такая невинная, такая милая — с этой едва заметной улыбкой, с лёгким румянцем на щеках. Всё моё прежнее любопытство, тот проблеск интереса, что вспыхнул мгновение назад, погасли в одно мгновение.

Все мои прежние желания — стремление подчинить её себе, услышать её крики, зовущие моё имя, — испарились без следа. Осталось лишь одно: вырвать её из моей жизни, покончить с этим фарсом прямо сейчас, пока он не успел пустить корни.

Я протянул руку, скорчив подобие улыбки — натянутой, неестественной, выдающей внутреннюю борьбу.

— Очень приятно наконец‑то с тобой познакомиться, невестушка, — протянул руку с издевательской вежливостью,

Смотреть на всё это шоу было очень странно. Ника что‑то говорила своему старику — тихо, почти беззвучно, склонив голову, словно пытаясь донести до него мысль, которую нельзя выразить громко. Даже её мать вставила свои слова — коротко, резко, с той особой интонацией, что сразу выдавала: она не поддерживает дочь, а лишь выполняет ритуал.

Её вид красноречиво говорил о том, как чужд ей был этот момент. Душа её металась в немом отчаянии, будто птица, запертая в тесной клетке. По телу, словно от ледяного прикосновения, пробежали мурашки, а щёки вспыхнули ярким румянцем — то ли стыда, то ли обиды, то ли бессильной ярости. В её глазах, полных невысказанной боли, застыли слёзы, готовые вот‑вот сорваться и оросить лицо. Она сжала пальцами край платья — едва заметное движение, выдающее внутреннюю борьбу.

— Я не успел сообщить ему о своем решении не заключать договорной брак. Прости, Саша. Но, к сожалению, я не отдам свою дочь за твоего сына, — проговорил хозяин дома , обнимая дочь.

Даже так. Мне уже симпатичен мой не состоявшийся тесть. В нем есть что-то завораживающее, что-то, что вызывает глубокое уважение. Взгляд мой упал на нее, и я замер, утонув в ее глазах. Они были похожи на глаза той самой, моей таинственной, мною искомой. Но, увы, в них не было той неуловимой искры, что горела в ее очах.

Внезапно, словно разрывая тишину, из уст отца вырвался крик, наполненный отчаянием.

— Эдик, мы же всё решили! Мой сын уже перевёлся в её школу — да ещё и под конец учебного года! Ты понимаешь, как ты подставляешь и меня, и себя? Этот брак выгоден нам обоим!

— Я понимаю тебя и твою злость, — ответил отец Ники мягче, но в его голосе звучала непреклонная сталь. — Но я не могу так поступить со своей дочерью и женой. Мы всё решили. Мы найдём другой способ. Давай не будем портить вечер. Поговорим позже, у меня в кабинете.

— Говорить не о чём! Ты меня подставил! — выкрикнуло отец. — Мы договорились: ты ставишь свою дочь во главе компании, а я — своего сына. И они, посредством брака, смогли бы всё объединить!

Вот это кульбит судьбы! Как же я сожалею, что нет рядом ведёрка с хрустящим попкорном, чтобы сполна насладиться этим спектаклем. Страсти тут кипят такие, что любая мелодрама покажется детской сказкой. И как горько осознавать, что все отцовские надежды, этот хрупкий карточный домик, рассыпались в прах, едва успев возвестись.

Она мне не по душе, эта девушка — по крайней мере, так я себя убеждал. Но её отец — это нечто! Настоящий фейерверк эмоций: то взрывается гневом, то вдруг становится приторно-любезным, то замирает с отсутствующим взглядом, будто видит что‑то за пределами этой залы. Пламя, которое не потушить. И я почти уверен, что и его супруга, эта загадочная женщина, имеет к этому свою долю.

Впервые взглянув на неё, я уловил отголосок знакомого лица, будто бы мы уже встречались. Весь вечер я избегал её взгляда, стараясь не замечать — слишком уж настойчиво он цеплялся за меня, слишком много в нём было невысказанного. Но сейчас… сейчас я поймал её взгляд. Он был полон понимания, глубокой озабоченности, и в нём я увидел… снова увидел её.

Это лицо — я точно где‑то её видел. Не просто мимолётное сходство, а что‑то более глубокое: линия подбородка, изгиб бровей, тень в уголках глаз — всё это складывалось в образ, который упорно ускользал от воспоминаний.

— Ника, прости, я не хотел, чтобы ты узнала так, — отец положил руку ей на плечо. — Ты моя дочь и наследница. Рано или поздно тебе предстояло занять моё место. Я думал, если ваш брак с Никитой состоится, то смогу поставить его, а ты будешь заниматься тем, чем хотела. Но брака не будет. И поэтому придётся сделать так.

На этой прощальной ноте, с горечью в душе, я осознал, что моё время здесь истекло. Этот вечер, омрачённый отцом моей невесты, словно печатью, подтвердил неизбежность. И хоть вечер был безнадёжно испорчен, от этого не изменилось одно: мне предстоит провести целый год в одной школе с той, чьё присутствие теперь будет всегда рядом. Нужно найти выход, найти путь к примирению с этой реальностью — или хотя бы научиться с ней жить.

Она склонила голову в прощальном жесте и направилась к выходу, скользя между гостями, как тень. Её плечи были напряжены, спина — прямой, но в каждом шаге читалась усталость. Я же, повернувшись к отцу, произнёс:

— Отец, я пойду. Здесь мне больше нечего делать. Я к другу, как ты и обещал.

— Иди, — ответил он, не глядя на меня, поправляя манжету рубашки с привычным жестом превосходства. — А я сам разберусь со всем. Но завтра к обеду будь дома.

Кивнув в знак согласия, я поспешил за ней, пытаясь догнать. В зале всё ещё гремела музыка, кто‑то смеялся, бокалы звенели — но для меня этот мир сузился до силуэта в пудровом платье, исчезающего в арке коридора.

Настигнув её на лестнице, я коснулся её руки. И в этот миг меня пронзил электрический разряд — не метафора, а самое настоящее физическое ощущение, от которого по телу пробежали мурашки. Ладонь её была прохладной, но прикосновение обожгло, будто искра пробежала между нами.

Что это за неведомое чувство, бушующее во мне? Не злость, не раздражение, не презрение — что‑то совсем иное. В груди зашевелилось что‑то, чего я давно не испытывал: интерес, смешанный с тревогой, и ещё — странное, почти забытое желание защитить.

— Постой, невестушка, — раздался голос Никиты за спиной.

— Отпусти меня, или закричу! Отец тебе голову оторвёт, если увидит, что ты меня схватил, — проговорила она, резко вырывая руку из моей ладони.

С несгибаемым характером, она не посмела снять маску, укрывающую раненую душу. Любопытство, смешанное с тоской, пронзило сердце — как же прекрасна её истинная сущность, скрытая от мира за этой холодной, чужой личиной?

Я невольно задержал взгляд на её профиле: ровный нос, упрямый изгиб подбородка, ресницы, отбрасывающие тонкие тени на щёки. В каждом движении — сдержанная сила, в каждом жесте — попытка сохранить достоинство, несмотря на всё, что обрушилось на неё этим вечером.

«Что же ты прячешь под этой бронёй?» — мысленно спросил я, хотя знал ответ: страх, боль, одиночество — то, что знакомо и мне. Мы оба прятались за масками, только моя была циничной и колючей, а её — ледяной и безупречной.

Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть её настоящую — ту, что скрывается за этой безупречной выправкой. Ту, что, возможно, смеётся до слёз над глупыми шутками, или хмурится, углубляясь в книгу, или, может быть, иногда позволяет себе просто расплакаться, когда никто не видит.

— Думаешь, это меня остановит, невестушка?

— Во‑первых, ты в моём доме, значит, здесь командовать буду я. Во‑вторых, не смей так меня называть!

В её голосе плескался ледяной страх, перемешанный с обжигающей злобой. Сердце её, вероятно, металось в смятении, не в силах объять происходящее.

— Слушай меня внимательно и запоминай, — он сделал шаг вперёд, нависая надо мной. — Мы теперь учимся в одной школе, хочешь ты этого или нет. Мне совсем не нравится идея, что мы чуть ли не поженились друг на друге, и уж точно не будет этого брака. Ты живёшь своей жизнью, я — своей. То, что мы знакомы, теперь должно быть тайной. И не смей лезть ко мне. Усекла?

— Ты ещё кто такой, чтобы мне указывать? Да и нужен ты мне, как собаке пятая нога! — отступила на шаг от меня сохраняя дистанцию. — Я хочу закончить учёбу и свалить отсюда, и ты в мои планы не входишь. Поэтому советую тебе свалить и попросить отца перевестись обратно. И плевать мне, что осталось два дня до конца лета. Это твои проблемы.

Я рассмеялся — коротко и жёстко.

— У тебя сильный характер. Люблю таких, — мой голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Но, боюсь, перевестись я не смогу, как бы ты этого ни хотела. Поэтому придётся тебе меня терпеть целый год. И в твоих же интересах это, невестушка.

Не дав ей договорить ни слова, я рванул к двери. Меня душила жажда — уйти, напиться, забыться хоть на пару часов. Хотелось верить, что у Егора веселье ещё в разгаре, а Стас приберёг для меня что‑то особенное. Боже, как же мне хотелось сейчас кого‑то ударить! Кулаки непроизвольно сжимались, в висках стучала кровь, а в груди клокотала смесь злости и растерянности.

Оказавшись в такси, я дрожащими пальцами набирал друзьям сообщение, что уже в пути:

Никита: Вы ещё там? Я еду.

Стас: Братан, наконец‑то! Мы как раз открываем вторую бутылку.

Егор: Заждались тебя. Тащи свою задницу сюда.

Коротко выдохнув, я откинулся на сиденье. На мгновение стало легче — скоро будет шум, смех, алкоголь, всё то, что поможет заглушить мысли о ней.

В дороге я решился на поиски своей будущей жены в соцсетях. Открыл приложение, вбил имя — и вот она. Её страница была тусклой, будто намеренно скрытой от чужих глаз: лишь фотографии природы — туманные леса, рассвет над озером, ветви цветущей сакуры — да уютные кафе с чашкой кофе на столе. Ни единого следа её самой. Никаких селфи, никаких вечеринок, никаких намёков на ту холодную королеву, какой она казалась в школе.

Но статус… Статус был мне до боли знаком. Короткая фраза, написанная курсивом:

«Иногда кажется, что маска приросла к коже, и ты уже не помнишь, каково это — быть собой».

Я замер, уставившись в экран. Эти слова ударили точно в цель, заставив сердце сжаться. Как будто она написала их специально для меня, чтобы я наконец понял: за этой безупречной бронёй прячется кто‑то живой. Кто‑то, кто тоже страдает, тоже устал, тоже ищет выход.

Телефон завибрировал — новое сообщение от Стаса:

Стас: Чего тормозишь? Мы ждём!

Я убрал телефон, глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться на том, что впереди: друзья, шум, веселье. Но где‑то на краю сознания всё ещё звучали её слова — те, что были написаны не мне, но попали точно в цель.

«Может, я ошибся насчёт неё?» — мелькнуло в голове. Но тут же я одёрнул себя: «Нет. Нельзя расслабляться. Это может быть игрой. Или просто совпадением».

Такси мчалось по вечерним улицам, огни города мелькали за окном, а я всё пытался решить: стоит ли пытаться заглянуть за эту маску — или лучше держаться подальше, пока не стало слишком поздно?

Подъехав к даче Егора, я, словно освобождаясь от пут, расплатился и выскользнул из машины, убирая телефон в карман, будто пряча заветный артефакт.

Переступив порог дома, я был захлестнут цунами оглушительной музыки. Басы отдавались в груди, свет стробоскопа резал глаза. Всё вокруг казалось хаотичным, бурлящим, словно сама жизнь утратила контроль. Кто‑то был повержен на пол, будто сломленный обломками бытия, — парень в расстёгнутой рубашке без сил откинулся на ковёр, закрыв лицо руками. На диване, в объятиях страсти, слилась пара: их поцелуи были подобны пожиранию, безудержному и всепоглощающему. В этой вакханалии я лихорадочно искал родственные души, знакомые лица, но тщетно — все казались чужими, растворились в хаосе вечеринки.

Не найдя никого, я устремился вверх, в тишину комнаты, ища убежище и возможность обрести себя. Обнаружив свободное помещение, я позволил себе войти. В ванной, под струями живительной воды, я попытался смыть с себя остатки этого вечера, словно стирая следы чужих жизней, чужих страстей. Холодные капли били по плечам, возвращая к реальности, а шум внизу постепенно затихал, отдалялся, будто принадлежал другому миру.

Когда я вышел, окутанный лишь мягким полотенцем, из кровати донёсся тихий, едва слышный стон. Там, в объятиях ночи, покоился Стас с незнакомкой. Увидев меня, он, словно очнувшись от наваждения, улыбнулся, отрываясь от своей пленницы.

— Братан, пожаловал? А позвонить‑то не удосужился? — произнёс он, застёгивая ширинку.

— Я сообщение отправил. Если не увидел — твои проблемы, — бросил я, подхватывая сумку с вещами.

Стас, попросив девушку выйти, чтобы остаться со мной наедине, повернулся ко мне. В её глазах читалось явное нежелание покидать комнату — она медлила, бросая на него многозначительные взгляды, но всё же вышла, тихо прикрыв дверь.

— Ну‑с, ваше величество, излагайте. Жду подробностей, — произнёс он, опускаясь на край кровати и похлопывая рядом с собой.

— Рассказывать, в общем‑то, нечего. Свадьбы не будет. Отец моей невесты против брака, но хочет поставить её во главе компании — ответил я, надевая боксеры и глядя в зеркало. Моё отражение казалось чужим: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами.

— Даже так? Любопытно, а сама‑то она… симпатичная? — Стас опёрся на согнутую руку, внимательно следя за моей реакцией.

— Сам не знаю. Есть в ней что‑то притягательное, но и злобное одновременно. Как роза — красива, но с шипами. Обычная. Папа — богач, мама — нормальная. Словно наша семья, только мать там жива, и все счастливы, — я замолчал, погружаясь в мысли.

На миг я застыл, словно увидел отражение нашей семьи, если бы отец не ушёл, а мама осталась жива. Я стал задумываться: а встретил бы я тогда своих друзей? Не озлобился бы я так, не стал бы жестоким по отношению к отцу? И смог бы я любить — по‑настоящему, без страха и горечи?

— Обалдеть, обычная! Я‑то думал, мажорка какая‑нибудь. Покажешь потом её личико? Полагаю, ты к нам возвращаешься? — Стас подался вперёд, искренне заинтересованный.

— К сожалению, нет. Придётся терпеть этот вонючий год в школе, и её рядом, — я сел на стул, устало потирая виски.

— Да ладно, братан! Я сейчас родителям позвоню, попрошу помочь. Не бросим тебя одного.

— Не стоит. Буду с вами, появляться после уроков и по выходным. Год потерпеть — и свобода, — я поднял взгляд. — Остался всего год, чтобы сбежать отсюда, перестать играть роль примерного сына. Чтобы наконец стать самим собой.

Стас помолчал, потом хлопнул меня по плечу:

— Ты справишься. И мы рядом. Помни об этом.

Я кивнул, чувствуя, как внутри что‑то оттаивает. Может, и правда не всё так безнадёжно? Может, этот год не станет адом, если рядом будут те, кто действительно меня понимает?

Глава 11

Ника

Подъезжая к дому, приютившемуся на самой окраине города, я заметила целую толпу народу. Выпорхнув из такси, я расплатилась с водителем — прощай, последний наличный! — и, проскользнув в калитку, решила позвонить девчонкам. Их почему‑то рядом с домом не наблюдалось. Не получив ответа на звонок, я смело отправилась на поиски внутри.

Едва переступив порог, я почувствовала, как на меня нахлынула волна грусти. Ну и обстановка! Конечно, я хотела оторваться, сбросить напряжение, но вот такого я точно не ожидала. Вокруг царил полный хаос: музыка гремела так, что закладывало уши, воздух был пропитан запахом алкоголя и пота, повсюду валялись пустые банки и стаканы. Кто‑то громко спорил в углу, кто‑то танцевал, почти не попадая в такт, а пара ребят уже мирно дремала на диване, укрывшись чьей‑то курткой. Это стремительно бросало меня в панику.

Опершись о стену, я начала судорожно строчить сообщение девчонкам, молясь, чтобы они хотя бы прочитали его:

Девочки, я на первом этаже около кухни. Вы где? — Ника

Мне страшно, я собираюсь уйти. — Ника

Не получив ответа, я, охваченная тревогой, набрала номер мамы. Выйдя на промозглую улицу, где ветер, как шаловливый ребёнок, играл с моим хвостом, я обхватила себя руками, пытаясь согреться. Едва прозвучало три долгих гудка, как её голос, тонкий, как паутинка, зазвучал в трубке:

— Доченька, что-то случилось? — в её голосе промелькнула дрожь, будто эхо моих собственных страхов.

— Нет, всё хорошо, мамочка. Просто решила позвонить, чтобы ты не волновалась. Вы ещё отмечаете? — я старалась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, но сердце моё металось птицей в клетке.

— Почти закончили. Папа… он не в настроении. После разговора с Александром Петровичем так разгневался. Думаю, ему нужно с тобой поговорить. Хотел подняться к тебе, но я остановила. Сказала, что тебе сейчас нужно побыть одной, — мама говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что её услышат. — Я понимаю, что тебе хочется отдохнуть от всего этого — от нас, от мира. Но, прошу тебя, будь осторожна. И как только почувствуешь малейшую опасность, не раздумывая, вызывай такси и домой. И как только сядешь в машину, напиши мне. Я буду ждать тебя в холле, чтобы отец ничего не узнал. Я люблю тебя, доченька. Мы вместе со всем этим справимся.

Я сглотнула комок в горле, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

От её слов мне стало так тепло, так уютно, словно она закутала меня в свой самый мягкий плед. Но тут же нахлынула волна отчаяния. Как мы можем справиться со всем этим? Почему отец решил обойтись без разговора, без моего мнения, просто вручив мне управление компанией?

Никогда не хотела быть начальницей. Эта роль мне чужда, как чужой язык. Сидеть в громоздком кресле, подписывать кипы документов, умолять секретаршу пропустить кого‑то в кабинет… А совет директоров! Эти безжалостные псы, готовые разорвать тебя на куски, едва ты совершишь малейшую ошибку. Я всегда думала, что если у отца не будет наследника, он просто доверит компанию другому человеку и уйдёт на покой. Я и представить не могла, что у него такие, столь неожиданные, планы.

И этот Никита…

Стоя под бездонным, усыпанным бриллиантами звёзд небом, я невольно думала о нём. В нём не было ничего притягательного — обычный мажор, каких тысячи. Но когда он, фальшиво растянув губы в улыбке, протянул мне руку, я споткнулась о его карие глаза. Они источали какой‑то зловещий холод — то ли злобу, то ли глубокое отчаяние.

Его пухлые губы, казалось, только что жадно целовали кого‑то без остановки. Кто знает, может, перед приездом на это дурацкое мероприятие он уже успел кого‑то «покорить», или же прямо здесь, среди сияющей толпы. Таким, как он, без разницы, где именно «выгуливать» своих подружек. Острые, как лезвие, скулы — я боялась, что одно неосторожное прикосновение может меня порезать. Его синий костюм, безупречно облегающий стройное тело, открывал вид на мускулистые руки, испещрённые вздутыми венами.

Я невольно сжала пальцами край куртки, пытаясь отогнать эти навязчивые образы. Почему он так засел у меня в голове? Почему я разглядывала его так пристально, будто пыталась разгадать какую‑то тайну?

От этих невольных воспоминаний меня отвлёк мамин голос в телефоне. Я забыла, что мы всё ещё разговариваем…

— Доченька, ты меня слышишь? — в её тоне сквозила тревога. — Ты замолчала так резко. Всё в порядке?

— Да, мам, — я тряхнула головой, возвращаясь в реальность. — Просто задумалась.

— О чём? — мягко спросила она.

Я замялась. Сказать правду? Рассказать, что меня мучит образ этого парня, которого я едва знаю, и груз ответственности, свалившийся на плечи без предупреждения? Или оставить всё при себе?

— О будущем, — наконец ответила я. — Пытаюсь понять, как со всем этим справиться.

— Ты не одна, — мама словно прочитала мои мысли. — И ты сильнее, чем думаешь. Помни: ты унаследовала не только фамилию, но и ум, и интуицию отца. Только в отличие от него, у тебя есть сердце. Это даст тебе преимущество.

Её слова снова окутали меня теплом, как тот воображаемый плед. Я глубоко вдохнула ночной воздух, чувствуя, как паника отступает, уступая место решимости.

— Спасибо, мам. Ты права. Я справлюсь. Просто нужно время, чтобы всё осмыслить.

— Вот и отлично.

— Хорошо.— я улыбнулась, на этот раз искренне. — Люблю тебя.

— И я тебя, доченька. До встречи.

Я нажала «отбой» и ещё раз взглянула на звёздное небо. Оно больше не казалось таким бездонным и пугающим. Где‑то там, среди этих бриллиантовых точек, была и моя звезда — та, что укажет путь.

Сев на скамейку рядом с домом, я откинулась и закрыла глаза. Образ Никиты всё ещё маячил где‑то на краю сознания, но теперь он не пугал, а скорее интриговал. Что скрывается за этим холодным взглядом? И почему, вопреки всему, мне кажется, что он тоже не так прост, как хочет казаться?

Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Холодный воздух немного отрезвил, а слова мамы придали сил. Я оглянулась на дом — музыка всё так же гремела, огни мигали в темноте, но теперь я чётко знала, что делать.

Я решилась набрать девочкам снова. На этот раз ответила Саша.

— Ника, ты где? — её голос звучал встревоженно, но в нём ощущалась и та самая, знакомая мне нотка паники.

— То же самое хотела тебя спросить, — прохрипела я, пытаясь унять дрожь. — Вы где?

— Мы на даче, ждём тебя. Вышли — около калитки стоим, рукой машем.

И тут меня пробрала ледяная дрожь. Я тоже стояла у калитки, но никого не видела. Мозг отказывался верить, но истина была неумолима: я была не в том доме. Таксист ошибся. Сердце забилось где‑то в горле. Что делать? Как добраться до девчонок? Как уйти отсюда, пока кто‑нибудь не напоил меня или, что хуже, не… Именно такие мысли роились в голове, вспоминая рассказы о подобных вечеринках.

Я решительно отошла от дома, надеясь найти хоть какой‑то ориентир — номер дома или название улицы, чтобы помочь девочкам меня найти. Огляделась по сторонам: вокруг — только тёмные силуэты деревьев, забор, ещё один дом чуть дальше. Фонарь над калиткой едва мерцал, бросая тусклый свет на асфальт.

— Саш, я, кажется, не в том доме, — голос предательски дрогнул, выдавая мой страх. — Таксист, похоже, меня не туда привёз.

— Господи, Ника! Найди хоть что‑нибудь, какой‑то знак, номер дома! Мы сейчас же выйдем к тебе, возьмём с собой ещё девочек. Оставайся там, прошу тебя. Не делай ничего!

— Хорошо, — я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от ужаса. — Дом зелёный, двухэтажный. Во дворе большая беседка с голубой крышей. Очень громко играет музыка. Похоже, здесь вечеринка. Номер дома и улицы не вижу.

— Поняла, — Саша говорила быстро, но уверенно. — Оставайся у калитки. А мы пока двинемся в твою сторону — будем звонить тебе каждые две минуты, чтобы ты не оставалась одна. И, Ника,всё будет хорошо. Мы рядом. Слышишь?

— Слышу, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Спасибо, Саш.

Я прислонилась к забору, стараясь дышать ровно. Музыка из дома всё ещё гремела, но теперь она казалась далёкой, приглушённой тревогой и голосом подруги. Я достала телефон и проверила время: 22:17. Всего несколько минут назад я чувствовала себя потерянной и одинокой, а теперь знала — помощь близко.

Вновь оглядев дом сверху вниз, я почувствовала, как паника охватила меня с новой силой. Я мечтала только об одном: уйти отсюда, вызвать такси и умчаться домой.

Я никогда не была на таких вечеринках. Девочки звали меня много раз, но у них всегда были только девичники — с вином и развлечениями, но в чисто женской компании. Мы смотрели фильмы, общались в группе Саши, где обсуждали сериалы и книги, всегда оставаясь в нашем привычном кругу. Катя, например, бывала на подобных мероприятиях — и ей нравилось.

Егор тоже однажды звал меня на подобное мероприятие. Но я всегда отказывалась. Несмотря на чувства к нему, я боялась. Боялась, что он сделает со мной что‑то. Для всех я была «маленькой девочкой», которую не отпускали, но я боялась, что он может воспользоваться моей наивностью.

Мама рассказывала мне о таких вечеринках, и подруги тоже говорили, что там часто пропадают дети. Я слышала истории про девочек, которых насиловали, а однажды девочка впала в кому после того, как её чем‑то накачали. Эти рассказы будто впечатались в память, превратившись в набор жутких образов, которые всплывали в сознании всякий раз, когда речь заходила о шумных вечеринках.

Мама, вероятно, боялась, что я начну посещать такие места, и было странно, что она в итоге отпустила меня. Но я так настойчиво уговаривала её, рассказывала про те мероприятия, куда ходили мои подруги, показывала видео, которые они мне посылали. В конце концов она согласилась, сказав, что там намного безопаснее. Она любила моих девочек, всегда говорила, что с такими подругами со мной ничего не случится.

В памяти всплыли слова мамы о её школьной подруге. Они дружили ещё со школы. Но судьба распорядилась так, что мама уехала в наш город за папой, а подруга осталась в её родном городе. Мама часто вспоминала её, рассказывала, как они познакомились, когда маме было десять, и как та поддержала её, когда она перешла в новую школу. Когда я спрашивала, почему они больше не общаются, мама говорила, что подруга умерла от рака. Мама очень горевала. После отъезда они поддерживали связь по телефону и в соцсетях, но когда подруги не стало, мама как будто потеряла часть себя. Эти воспоминания вдруг показались мне особенно болезненными — словно я ощутила всю глубину маминой утраты.

В трубке послышались крики. Саша отчитывала какую‑то подругу за то, что та неправильно записала адрес, и теперь из‑за неё я могу «погибнуть». Саша, конечно, умела драматизировать, но сейчас её голос звучал по‑настоящему встревоженно:

— Ника, ты слышишь меня? Мы уже идем к тебе такси. Оставайся на месте, никуда не уходи! И ни с кем не разговаривай, поняла?

— Поняла, — мой голос дрожал, но я старалась говорить уверенно. — Я у калитки. Стою на виду, никуда не ухожу.

— Умница. Мы будем на связи. Если что — сразу звони. И помни: мы рядом, даже если пока не рядом физически.

— У меня почти сел телефон, я его уберу, чтобы, если что, вас набрать или такси вызвать. Жду отряд спасения! — выпалив, я скинула трубку.

Положив телефон в сумку, я решила осмотреться, найти место, где меня не заметят люди из дома напротив, но где меня легко найдут девочки. Рядом, под большим деревом, была скамейка. Я уселась, подогнув ноги под себя, и приготовилась ждать. Сорок минут. Всего сорок минут, и всё будет хорошо. Я прочитала это про себя, как заклинание.

Прошло, казалось, целая вечность — около пятнадцати минут. Я решила позвонить девочкам, но телефон, словно сговорившись, никак не включался. Вот же досада! Как же мне им помочь, если они меня не найдут? Нужно было что‑то придумать, но в голове было пусто. Единственная мысль, которая пробилась сквозь панику, — зайти в дом и найти зарядку.

С трепетом поднявшись со скамейки, я направилась к дому. Ледяная дрожь пронзила меня до кончиков пальцев ног. Переступив порог калитки, я услышала крик из дома, и сердце моё забилось, как пойманная птица. Страх сковал меня, но разве не случится ничего страшного, если я просто зайду и попрошу зарядку? Ведь меня не убьют…

Войдя внутрь, я начала искать кого‑нибудь свободного, кто не увлечён объятиями. Увы, таких оказалось немного. На кухне я заметила двух парней, оживлённо беседующих. Они стояли у холодильника, держа в руках бутылки с напитками, и громко смеялись над какой‑то шуткой.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и подошла ближе.

— Зуб даю, что‑то не так с ним, — говорил один. — Он пришёл такой задумчивый, недовольный.

— Ой, Стас, он всегда такой, — ответил второй. — Он же сказал, что всё в порядке. Просто его отец уже совсем перегибает палку. Этот брак, да ещё и во главе компании… Кто тут будет в своём уме?

Парни затихли, заметив меня. В их глазах читалась растерянность и недоумение.

— Тебе что‑то нужно? — спросил один из них, пытаясь скрыть замешательство. — Ты кто?

— Простите, что прервала ваш разговор, я не хотела подслушивать, так получилось, — начала я дрожащим голосом. — Мне нужна зарядка. Я направляюсь к подругам, они меня ждут, но телефон сел, и я не могу им позвонить.

Один из парней был облачён в чёрную рубашку, обнажающую его мускулистый торс, с растрёпанными волосами и в лёгких пляжных шортах. Взгляд его ясных голубых глаз притягивал взгляд, будто погружал в бездну, откуда невозможно выбраться. Обычный парень на первый взгляд, однако его лукавая усмешка заставляла чувствовать себя неловко. Он смотрел на меня с какой‑то загадочной, слегка дерзкой ухмылкой, словно готовый напасть и насладиться моментом.

— Меня зовут Стас, а тебя, красавица? — мягко спросил он, растягивая губы в улыбке.

Другой парень казался намного спокойнее. Белая рубашка и идеально сидящие синие джинсы создавали контраст с аккуратной укладкой волос, зачёсанных гладко назад. Этот образ резко отличался от грубой привлекательности первого парня. Карие глаза, глубокие и тёплые, отражали понимание и сочувствие. Он нравился мне своей добротой и искренней заботливостью.

— Привет, я Саша. Какой у тебя телефон? — поинтересовался он мягким голосом.

— Меня зовут Ника. У меня iPhone 12 Pro.

— Мой друг принёс зарядку, если хочешь, зайди к нему. Наверху, второй этаж, первая дверь слева, — предложил Саша, закончив пить кофе. — Нам самим неудобно носить с собой зарядки.

— Огромное спасибо! Чем я смогу вас отблагодарить? — спросила я, чувствуя облегчение.

— Ничего не нужно, — спокойно ответил Саша, одаряя меня лёгкой, тёплой улыбкой. — Главное, доехать до подруги целой и невредимой… — добавил он, передавая мне клочок бумаги с двумя номерами телефонов. — Если что‑нибудь случится, звони. Мы будем здесь всю ночь.

Я взяла бумажку, пальцы слегка дрожали.

— Спасибо вам ещё раз, — я улыбнулась уже увереннее. — Вы очень помогли.

Стас подмигнул:

— Удачи, Ника. И пусть подружки не слишком сильно тебя ругают за опоздание.

Я кивнула и направилась к лестнице. Поднимаясь наверх, я невольно оглянулась: Саша что‑то тихо говорил Стасу, тот кивнул и махнул мне рукой.

На втором этаже было тише — музыка звучала приглушённо, а воздух казался свежее.

Помедлив секунду, я кивнула и отправилась наверх. Открыв дверь второго этажа, повернулась налево и остановилась напротив нужной комнаты. Сердце бешено колотилось в груди. Страх и неуверенность охватили меня. Но чувство неизвестности затуманило разум. Шаги внутри помещения усилились, и я замерла.

Рука поднялась к дверной ручке сама собой, но прежде чем успела прикоснуться, дверь распахнулась. За ней оказался мой «жених», державший в руке футболку.

Чёрные брюки плотно облегали стройные ноги, а грудь оставалась открытой. Подняв глаза, я впервые увидела его настоящее лицо, свободное от маски. Глубокий взгляд тёмно‑карих глаз пылал жарким пламенем, готовым поглотить меня целиком. Лицо его сохранило юношеские черты, смягчённые мягкостью переходящего возраста. Каштановые волосы слегка завивались, оттеняя высокий лоб, украшенный тонкими линиями морщин от задумчивости. Эти выразительные глаза казались бескрайними и глубокими, полными одновременно интереса и меланхолии.

Его облик источал особую гармонию, ощущение внутренней чистоты и света. Даже игра теней на лице лишь подчёркивала магнетизм и очарование образа. Такое лицо легко врезается в память, вызывая желание вновь увидеть его сияющую красоту.

Мы стояли так несколько секунд, молча глядя друг на друга. Время будто остановилось. Я забыла, зачем пришла сюда, забыла про разряженный телефон, про девочек, ждущих меня внизу. Всё отошло на второй план — остался только он, этот незнакомый и в то же время странно знакомый человек.

— Невестушка моя дорогая, решила проследить за мной? — тихо прошептал он, опершись плечом о дверной проём.

— Что ты вообще здесь делаешь? — нервно выпалила я, стараясь сдерживать дрожь голоса.

Он склонил голову ближе, вынуждая ощутить его тёплое дыхание. Чувства захлестнули меня волной. Будь он настоящим вампиром, звук моего учащённого сердцебиения наверняка достиг бы его слуха.

— Сначала, наверное, ответишь на мой вопрос? — тихонько выдохнул он прямо в моё лицо.

— Тебе какое дело?! — зло бросила я в ответ.

— Ах, эта твоя добродетельность, милая моя. Сто процентов убежала тайком из‑под родительского крыла, иначе почему оказалась здесь? Или ошибаюсь? — презрительно хмыкнул он, отступая обратно внутрь комнаты.

Откуда этот наглец мог знать правду обо мне? И каким правом он осмеливался судить меня так? Не я выбирала судьбу, навязанную родителями, — так почему он позволяет себе говорить со мной подобным тоном?

— Не пойми меня превратно, но ты кончёный мудила, — прорычала я сквозь стиснутые зубы. — Как ты посмел так со мной разговаривать? Не забывай, послезавтра ты начнёшь учиться в моей школе. И думаешь, я дам тебе там спокойно жить?

По мне пробежала дрожь. Какого чёрта я такое ляпнула? Зачем? Он же поймёт, что я вру, как только окажется в школе. У меня там нет никакой свиты — разве что литературный кружок, да и тот едва ли способен кого‑то напугать. В моей школе он скорее завоюет титул красавчика‑новенького, чем столкнётся со мной как с угрозой.

— Ты думаешь, я поверю твоим словам? — усмехнулся Никита. — Ты дрожишь, как осиновый лист.

За его спиной послышался женский голос. Из‑за плеча парня выглянула девушка в одной рубашке. Её чёрные, как уголь, волосы были растрёпаны, рубашка помята. По её виду было ясно: они тут явно не книгу читали.

— Никит, всё хорошо? — произнесла она, обнимая парня за руку.

— Иди, оденься, — расцепил он её пальцы и закрыл дверь перед её лицом.

Я сглотнула, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Ситуация становилась всё более унизительной. Никита, будто наслаждаясь моим замешательством, скрестил руки на груди и прислонился к стене.

— Так что, невеста, продолжим наш разговор? — в его голосе звучала насмешка. — Или ты уже передумала угрожать мне?

Я уже собралась уйти, но он схватил меня за запястье и резко притянул к себе. От неожиданности я вскрикнула. Он тут же закрыл мне рот рукой. Пытаясь стряхнуть её, я нечаянно укусила его. В тот же миг он толкнул меня к стене и прижал за плечи. Его пальцы вцепились в ткань моей кофты — я почувствовала, как от его хватки перехватывает дыхание. Мне было больно и противно.

Он был без майки, и, опустив глаза, я увидела его торс вблизи. Да, он был от природы красив: рельефные мышцы, ровная линия плеч, лёгкая россыпь веснушек на ключицах. Но для себя я в нём ничего привлекательного не находила — сейчас он выглядел не соблазнительно, а пугающе.

Я выпрямилась, стараясь вернуть самообладание.

— Отпусти меня, — выдавила я, пытаясь вырваться из его хватки.

— Я решу, когда тебя отпускать, — произнёс он, склонившись ближе. — Ты не ответила на мой вопрос: что ты тут делаешь?

— Тебя это не касается. Отпусти, иначе буду кричать!

— Кричи, — его губы растянулись в ехидной улыбке.

Я задохнулась от возмущения. Кровь прилила к лицу, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Ты… ты просто невыносим! — выдохнула я. — Думаешь, это смешно? Думаешь, можно так со мной обращаться?

Он чуть отстранился, но хватку не ослабил. В его глазах по‑прежнему плясали насмешливые искры, но я уловила в них и что‑то ещё — вызов, будто он проверял, насколько далеко может зайти.

— А что, нельзя? — протянул он. — Ты же сама сюда пришла. Могла бы просто развернуться и уйти. Но нет — стоишь, споришь, пытаешься вырваться. Значит, тебе это тоже интересно.

— Ничего подобного! — я дёрнулась сильнее, но он лишь крепче сжал мои плечи. — Я пришла за зарядкой для телефона.

На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление. Он нахмурился, будто пытался понять, вру я или нет.

— И я не угрожала, — сказала твёрже, чем чувствовала. — Просто предупредила. В школе всё по‑другому. Там свои правила.

— О, неужели? — он приподнял бровь. — И какие же? — он рассмеялся, но без злобы, скорее с иронией.

Я закусила губу, понимая, что выгляжу нелепо. Но сдаваться не собиралась.

— Знаешь что? — я сделала шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза. — Может, я и выгляжу сейчас глупо. Но это не даёт тебе права так со мной обращаться. Мы оба заложники этой ситуации. И если ты хочешь, чтобы мы хотя бы не убивали друг друга весь этот год, предлагаю начать с простого правила: взаимное уважение.

Никита замер, удивлённо глядя на меня. Насмешка в его глазах сменилась чем‑то другим — любопытством, возможно.

Только я собралась ответить, как двое знакомых парней поднялись по лестнице и застыли в ступоре перед нами.

— Никитос, там, корч, такое… А, эм, что тут происходит? — выдавил Саша, запинаясь.

— Вы уже успели познакомиться? Что тут вообще творится? — добавил Стас, переводя взгляд с Никиты на меня.

Ситуация была, конечно, не из приятных. Хуже сценария для этого вечера я не могла придумать: я стою, прижатая к стене этим существом, а двое его друзей наблюдают за происходящим. Отцепив меня и отступив на шаг, Никита небрежно бросил:

— Забейте. Что случилось?

— Там толпа девок, — начал Стас, бросив на меня быстрый взгляд. — Сказали, ищут девушку по имени Ника. Угрожают: если не отдадим её или не скажем, где она, спалят дачу Игоря к чёрту. Взгляд у них страшный.

Никита нахмурился и резко повернулся ко мне:

— Это твои? — спросил он напряжённо.

— Понятия не имею, — я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я никого сюда не звала. Мои подруги ждут меня у калитки…

Саша переглянулся со Стасом.

— Может, это те, с кем она должна была прийти? — предположил он. — Вдруг они решили, что она тут, и теперь ищут?

Стас скрестил руки на груди:

— В любом случае, ситуация нехорошая. Эти девки реально злые.

Никита кинул на меня презрительный взгляд — похоже, понял, что это мои девочки, и пришли они за мной. Надев майку, он направился к лестнице. Я, не раздумывая, последовала за ним. Проходя мимо парней, поймала на себе их недоумённые взгляды.

Спустившись, я увидела в холле своих подруг — они спорили с какой‑то компанией девушек.

— Слушайте сюда, вы, мелочь: мы не знаем никакой Ники. Вы тут ни к чему. Вас тут не жалуют, — проговорила девушка в розовом платье, скрестив руки на груди.

— Я знаю, что наша подруга здесь, — выпалила Саша, шагнув вперёд. — Если вы ей что‑то сделали, клянусь, мне не страшна тюрьма — я убью каждого, кто к ней прикоснулся!

Увидев меня, она бросилась ко мне, оглядывая с ног до головы. Тут же подскочила Катя. Я была так рада, что они пришли. Если бы задержались ещё на минуту, могло случиться что‑то страшное. Катя обняла меня, а Саша выглянула за мою спину, где стоял Никита с его друзьями.

— Ника! — воскликнула Саша, стискивая меня в объятиях. — Мы так волновались! Где ты была? Мы обыскали весь двор, потом кто‑то сказал, что видел тебя на втором этаже…

— Всё хорошо, — я обняла её в ответ, чувствуя, как напряжение последних минут покидает тело. — Я просто искала зарядку для телефона.

— Ника, они тебя тронули? Обижали? — спросила Катя, заглядывая мне в глаза.

Скажи, они в чём‑то замешаны? — добавила Саша, обходя меня и сверля взглядом Никиту.

Я бросила взгляд на Никиту. Он стоял с бокалом пива в руках, облокотившись на спинку дивана. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось презрение.

Нужна она нам, — бросил он, отпивая пиво. — Забирайте её и валите в свой детский сад.

Не дав Кате ответить, я взяла её за руку и шепнула на ухо:

Катя, пойдём. Не хочу тут оставаться.

Взяв её за руку, я потянула к выходу. На прощание Катя бросила грозный взгляд на парней и показала им средний палец.

Выйдя на улицу, я подняла голову к небу и выдохнула. Сердце почти успокоилось, дыхание выровнялось. Этот день я не забуду — он будет мне сниться очень долго. Опустив голову, взглянула на девочек. С Катей и Сашей были ещё три девушки. Они стояли в кружке, о чём‑то перешёптываясь. Протерев лицо, я направилась к ним.

— Ника, расскажи, что было! Мы так перепугались, когда не увидели тебя. Точно всё хорошо? — спросила Катя с испуганным взглядом.

— Да, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Давайте доберёмся до дачи вашей знакомой, и я всё расскажу, хорошо?

Кивнув в знак согласия, мы двинулись вглубь дороги. Дача начала пропадать вдали — вместе с ней таял и страх. Я не могла понять, что произошло недавно. От беседы с Никитой у меня остались смешанные чувства. Хотелось сбежать от него, но я поддалась, позволила себя прижать, как беспомощного котёнка.

По мере того как мы удалялись от дома, напряжение постепенно отпускало. Вечерний воздух был прохладным и свежим — он словно смывал с меня остатки тревоги. Я глубоко вдохнула и невольно улыбнулась: рядом были подруги, а это значило, что я в безопасности.

Девочки шли впереди, оживлённо переговариваясь и время от времени оборачиваясь ко мне.

Глава 12

Никита

— Почему я не могу просто прожить последний год под крышей отца спокойно, как прежде? — мысленно повторял я, глядя в окно. — Ему непременно нужно было устроить этот бег с препятствиями. Я не представлял, как выдержу целый год рядом с ней.

На миг мысли унеслись к моей зеленоглазке. Где она сейчас? С чего начать поиски? Я знал о ней лишь одно — цвет глаз. Но был уверен: если увижу, сразу узнаю. Её образ всплыл в памяти — лёгкая улыбка, непослушный локон, упавший на лоб, и эти глаза… глубокие, как лесное озеро.

В голове зрел план побега из‑под отцовской опеки. Сразу после выпуска — документы в московский вуз. Нужно сдать экзамены так, чтобы меня взяли без вопросов. В школе у меня была безупречная репутация и отличные оценки. Шансы есть. Запасного плана нет. Я поставил всё на кон — проиграть нельзя.

Из раздумий меня вырвал Саня, заглянувший в комнату.

— Так, девочки, веселитесь и без меня, — бросил он с ироничной ухмылкой.

— Нет, милый, мы тебя ждём, — отозвался Стас, обнимая друга за плечи. — Обсуждаем невесту Никиты. Ты как раз вовремя.

— Ну и как она тебе? — спросил Саша, направляясь ко мне.

Я замолчал, подбирая слова. Сам пытался понять, что чувствую. Интересует ли меня эта юная неженка? Вряд ли. Привлекательна ли она? Да, в ней было нечто цепляющее — те же зелёные глаза, что и у неё. Но не хватало главного — той самой искры.

— Обычная девчонка, — наконец ответил я, стараясь говорить небрежно. — Слишком нервная, слишком резкая. Не в моём вкусе.

Стас хмыкнул:

— Да ладно тебе, Никит.

— Просто она вела себя вызывающе, — я пожал плечами. — Начала угрожать, что устроит мне проблемы в школе. Забавно, учитывая, что она сама выглядела так, будто вот‑вот расплачется.

Саша сел на подлокотник кресла, скрестив руки.

— Скажу то же, что и Стасу, — произнёс я, натягивая джинсы. — Она обычная пай‑девочка, но есть в ней что‑то притягательное. Впрочем, отвращение она вызывает у меня сильнее.

— Хочешь сказать, она тебя совсем не заинтересовала? Тебе же с ней жить. Придётся, так сказать, полюбить, — заметил Саша, присаживаясь на край кровати.

— Вряд ли, — вмешался Стас. — Похоже, её отец передумал насчёт брака. Да и отец Никитоса не в восторге. Так что наш друг снова свободен.

Я замер, держа в руках футболку. Слова Стаса эхом отдались в голове.

От этих слов по спине пробежал холодок. Какая любовь? Я всегда сторонился чувств. От девушек мне нужно было лишь одно — тело. И всё.

Но почему тогда я не могу выбросить из головы ту незнакомку, что когда‑то истерично кричала на лужу? В памяти всплыла картина: дождь, асфальт, лужа, в которую кто‑то наступил, и она — с раскрасневшимся лицом, сжатыми кулаками, возмущённая до глубины души из‑за какой‑то мелочи. Её искренность тогда поразила меня.

Это чувство сбивало с толку. Вина? Или что‑то ещё? Я боялся того, что испытывал. Может, это просто охотничий инстинкт? Желание обладать? Пока я не найду её, не пойму, что со мной. А пока — нужно скрывать это от друзей.

Они сочли бы меня сумасшедшим. Или, что ещё хуже, решили бы, что я способен на любовь. Все твердили: любовь изменит меня, превратит из «секса‑дьявола», каким меня видят, в лучшего человека. Но я давно запер свои чувства глубоко внутри — ещё после того случая с Ликой. Тогда я впервые поверил, что могу быть не просто «сыном влиятельного отца» и не «красавчиком с обложки», а кем‑то настоящим рядом с кем‑то. А она… выбрала деньги. С тех пор я решил: никаких привязанностей. Только поверхностные связи, только контроль.

Порой меня одолевают тягостные мысли: а что, если я обречён на вечное одиночество? Но теперь я понимаю — одиночество не так страшно, как кажется. Никто не пострадает от моих поступков. Не придётся ни к кому привязываться. И не нужно будет зависеть от чужой воли.

Но образ той девушки с зелёными глазами снова всплыл перед глазами. Почему именно она? Почему сейчас?

— Значит, ты возвращаешься к нам? — голос Саши прозвучал, словно долгожданный звон колокольчика.

— Нет, перевод обратно невозможен. Придётся целый год терпеть новую школу — и жить рядом с ней. Надеюсь, нас распределят по разным классам. Не представляю, как ужиться под одной крышей, — ответил я, опускаясь рядом со Стасом.

— Давай попробуем найти в этом плюсы, — Стас обнял меня за плечи и шутливо похлопал ресницами. — Может, она тебе понравится? Кто‑нибудь наконец растопит твоё ледяное, дьявольское сердце.

— Стас, клянусь, однажды я дам тебе пощёчину. О чём ты говоришь? Нравится? — Я сбросил его руку с плеча.

Его слова задели меня. Странное ощущение вспыхнуло внизу живота. Перед глазами возник образ с бала: пудровое платье, откровенно облегающее фигуру, дерзкий вырез на ноге. На мгновение я представил её в этом платье — и во мне вспыхнул огонь желания.

«Как она может вызывать во мне такие чувства? Нужно срочно взять себя в руки», — подумал я.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? — я резко сменил тему, пытаясь отогнать наваждение. — Что отец даже не обсудил это со мной. Просто поставил перед фактом: «Ты переходишь в эту школу, будешь жить с невестой, это решено». Будто я марионетка.

Саша откинулся на спинку дивана:

— Ну, с другой стороны, это шанс. Ты же всегда хотел доказать, что можешь чего‑то добиться сам, без папиных связей. Вот и докажешь — в новой школе, где никто не знает, чей ты сын.

Я задумался. В словах Саши была доля правды. В своей старой школе я был «сыном влиятельного бизнесмена», а здесь мог стать просто Никитой.

Стас усмехнулся:

— И ещё шанс покорить сердце неприступной красавицы.

— Замолчи, — я бросил в него подушку. — Никакой «неприступной красавицы» нет. Есть девушка, с которой меня хотят связать против воли. И я не собираюсь играть в эти игры.

Но образ Ники не уходил из головы. Я вспомнил, как она смотрела на меня в тот вечер — не с восхищением, не с заискиванием, а с вызовом. Как твёрдо стояла на своём, несмотря на давление. Это было… непривычно.

— Ладно, — Стас поднял руки в примирительном жесте. — Не хочешь говорить о ней — не надо. Но скажи: какие планы на первый день в новой школе? Будешь производить впечатление? Или, может, попробуешь слиться с фоном?

— Ни то ни другое, — я покачал головой. — Буду делать вид, что меня вообще тут нет. Учёба, спорт, минимум общения. Закончу год, поступлю в Москву — и всё.

Саша скептически приподнял бровь:

— Думаешь, получится так просто? В новой школе, с новой невестой под боком?

— Должен получиться, — отрезал я. — У меня нет другого варианта.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его — новое сообщение от отца:

Завтра в 8:00 машина будет у подъезда. Директор школы ждёт тебя для знакомства. Не опаздывай-Отец

Я стиснул зубы. Опять приказы. Никаких «доброе утро», никаких «как твои дела». Только распоряжения.

— Что там? — поинтересовался Стас, заметив моё выражение лица.

— Приказ явиться на ковёр к директору завтра утром, — я сунул телефон обратно в карман. — Начало новой прекрасной жизни.

Саша хлопнул меня по плечу:

— Ну что, боец. Готовься к битве.

невесело усмехнулся:

— К битве я готов. Но вот к тому, что эта битва будет проходить рядом с ней… к этому я не готов.

Стас и Саша переглянулись, но ничего не сказали. А я снова поймал себя на мысли: почему мысль о том, что Ника будет рядом весь год, вызывает не только раздражение, но и странное, тревожное предвкушение?

«Это просто неизвестность, — убеждал я себя. — Ничего больше. Завтра начнётся новый этап, и я должен держать всё под контролем. Особенно свои эмоции».

Но где‑то внутри уже понимал: контролировать всё не получится. Особенно то, что связано с ней.

— Так где мой десерт? Есть хочу, — сказал я, вставая и направляясь к столу.

Нащупав в сумке презерватив, я переложил его в задний карман джинсов. «Сегодня он может пригодиться», — мелькнула мысль. Обернувшись, я заметил пристальные взгляды друзей.

— Чего уставились? — спросил я.

— Да ничего. Просто ты странно меняешь тему, как только речь заходит о ней. Ты что, уже что‑то к ней испытываешь? — прищурился Стас.

— Я? Нет! — я резко выпрямился. — Это у вас странное влечение к девушкам, как только ваши дружки поднимаются. Чувств нет и быть не может. Она — избалованная выскочка, которая ничего не умеет и всего боится. Как бабочка: только попытаешься её взять — она свернёт крылья и погибнет, — бросил я, опёршись на стол.

Но её силуэт не выходил из головы. «Мне нужно избавиться от этого образа — он ни к чему хорошему не приведёт», — твердил я себе.

— Я понимаю, что тебе сейчас нужно лишь физическое освобождение, разрядка, — произнёс Саша, отпивая из своего бокала. — Но как нам быть с твоим отцом?

— С твоим папашей нужно что‑то придумать, — подхватил Стас, похлопывая меня по плечу. — Он ведь сделает всё, чтобы ты остался в городе и возглавил компанию. Я не представляю, что с тобой станет, если ты не уедешь в Москву. Но помни: если что, можем послать батю к чёрту — мы тебе поможем с деньгами, ты же знаешь.

— Спасибо, но у меня есть год, чтобы что‑то придумать. Попробую сначала своими силами, — пожав друзьям руки, я лёг на кровать и уставился в потолок.

Тени от гирлянд плясали на стене, создавая причудливые узоры. В голове снова всплыл её образ — не надменная невеста, не «избалованная выскочка», а та девушка у лужи: растрёпанная, заплаканная, но такая живая.

«Почему именно она?» — в сотый раз спросил я себя.

— Кстати, насчёт десерта, — сказал Саша. — Там какая‑то девушка весь вечер про тебя спрашивала. Если хочешь, можем её позвать.

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. Перед внутренним взором снова возникла Ника — её зелёные глаза, сжатые губы, упрямый подбородок.

«Нет. Сегодня это не поможет. Ничто не поможет, пока я не разберусь с тем, что творится внутри», — подумал я.

— Давайте, — согласился я вслух, стараясь говорить уверенно. — Зовите.

Стас хлопнул в ладоши:

— Вот это другой разговор! Сейчас всё устроим.

Друзья кивнули в знак понимания и удалились, оставив меня наедине с моими мыслями. В голове царил хаос: желание, гнев и отрицание. Гнев был направлен на отца, разрушившего мои планы. Его выходка на мероприятии ужаснула меня; казалось, этот брак должен был его спасти, но отец Ники решил, что благополучие дочери важнее бизнеса.

Я отрицал зарождавшиеся чувства к Нике. Мне хотелось узнать её получше, я испытывал к ней жалость. Но почему она так прочно засела у меня в голове? Всего пара слов, взаимные колкости — и вот она уже не выходит из мыслей.

Я лежал в комнате с открытым окном, прохладный воздух окутывал пространство, по телу пробежали мурашки. Я желал увидеть ту загадочную девушку с зелёными глазами. Промелькнула мысль: а что, если попросить друзей о помощи? Может, у них найдётся идея, как разыскать моё зеленоглазое увлечение.

От размышлений меня отвлёк стук в дверь. Я поднялся с кровати и направился к ней.

На пороге стояла девушка с волосами цвета угля. На ней был красный сарафан с тонкими лямками, едва прикрывавший колени. Окинув её взглядом, я заметил татуировку в виде совы на ноге.

— Привет, Никит. Я Вероника. Твой друг сказал, что тебе нужно расслабиться. Я готова, — проговорила она, играя с прядкой волос и облизывая губу.

— Да, заходи. Надеюсь, тебя предупредили о моих предпочтениях, — сказал я, впуская её в комнату.

Подойдя сзади, я мягко опустил руки ей на плечи.

— Тогда ты знаешь, что я ищу лишь физическое сближение без каких‑либо обязательств. От тебя требуется понимание и согласие. Если что‑то не устраивает — можешь уйти прямо сейчас. Но если остаёшься, прошу уважать мои границы, — произнёс я, слегка поглаживая её обнажённую руку. — Не слышу ответа?

— Да, всё поняла, — ответила она, слегка приподняв сарафан.

Мы переглянулись — в её глазах читалась готовность, но и лёгкая неуверенность.

Я молча поднялся, подошёл к окну и распахнул его шире — в комнату ворвался прохладный ночной воздух. Закурив, уставился на огни города. Внутри царила странная пустота.

Вероника шевельнулась, села на кровати, подтянув колени к груди.

— Ты… всегда такой после? — тихо спросила она.

Я обернулся. В полутьме её лицо казалось непривычно уязвимым.

— Какой?

— Холодный. Отстранённый. Будто ничего не было, — она обхватила себя руками. — Будто я — просто вещь, которую использовали и забыли.

Её слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я затушил сигарету и вернулся к кровати, но не сел рядом — остановился в шаге от неё.

— Я предупреждал, — сказал ровным голосом. — Никаких чувств. Никаких ожиданий. Это честно с самого начала.

В этот момент я вдруг отчётливо осознал: она пришла сюда не просто ради развлечения или выгоды. Ей хотелось чего‑то большего. Признания. Возможно, даже тепла. И я только что окончательно это убил.

«Почему мне не всё равно?» — мелькнула мысль.

Я бы не сказал, что был полностью удовлетворён, но напряжение немного отпустило. Редко когда удавалось найти девушку, готовую на такой формат отношений. Многие, узнав, чего я прошу, называли меня жестоким.

Раньше это задевало, но сейчас — нет. Я жаждал не просто близости, а контроля, власти. Этот контроль напоминал мне о маме, умирающей в больнице. Наш последний разговор с ней врезался в память:

— Милый, я понимаю, как тебе страшно, но тебе придётся стать сильным. Я умираю и не смогу дальше тебя оберегать. Помни: если когда‑то тебе будет страшно, подними глаза вверх — там буду я, махать тебе рукой. Ты — самое лучшее, что могло со мной произойти. Не вини отца, что он бросил нас.

— Мама, как я смогу без тебя? Я ещё маленький, а вдруг меня заберут в детский дом или случится что‑то хуже? Прошу тебя, не оставляй меня одного, без тебя не справлюсь.

— Ты справишься, мой мальчик. Не сомневайся никогда в своих силах. Тот, кто имеет силу, тот имеет всё.

Её последние слова я читал как мантру. Тогда я не понимал её слов про силу. Но, став взрослее, осознал: с ней я могу добиться невозможного. И когда был мой первый половой акт на даче у друга в 13 лет, я случайно применил силу к девушке — и тогда во мне зажглась какая‑то искра. Что‑то внутри переменилось: я понял, что мне нравится чувствовать себя сильным по отношению к девушкам. Это стало для меня своеобразной разрядкой, способом утвердиться.

Из размышлений меня вырвал звук закрывающейся двери ванной. «Славно, она пошла мыться — значит, скоро уйдёт», — подумал я. У меня никогда не возникало желания после близости полежать с девушкой или поцеловать её. Мне от них требовалось лишь согласие и присутствие. Если они хотели чего‑то большего, то это не ко мне.

Решив спуститься вниз и присоединиться к друзьям, я открыл дверь — и замер. Передо мной стояла та, о которой я мечтал уже месяц, та, что засела у меня в голове.

Подняв взгляд, я увидел Нику. В её глазах читалось недоумение: что она тут делает и как меня нашла? Но больше всего меня испугало осознание: та зеленоглазая девушка, что плакала у лужи — это Ника.

Во мне бушевала буря — гнев, тоска, растерянность. Мне хотелось обнять Нику, прижаться к ней, почувствовать, что она настоящая, а не плод моего воображения. Но я не придумал ничего лучше, чем напасть на неё первым.

— Невестушка моя дорогая, решила проследить за мной? — тихо про-шептал я, опершись плечом о дверной проём.

— Что ты вообще здесь делаешь? — нервно выпалила она, стараясь сдерживать дрож.

Она вся дрожала, как будто боялась меня. Ну конечно — я ей гадостей наговорил перед уходом. Меня пробрала дрожь: почему именно она — та, о ком я думал целый месяц? Нужно выяснить, что она тут забыла. Наклонившись к её лицу, я произнёс:

— Сначала, наверное, ответишь на мой вопрос? — тихонько произнес прямо в ее лицо.

— Тебе какое дело?! — злобно произнесла она.

— Ах, эта твоя добродетельность, милая моя. Сто процентов убежала тайком из‑под родительского крыла, иначе почему оказалась здесь? Или ошибаюсь? — презрительно проговорил я, отступая обратно внутрь комнаты.

В тот же миг меня охватило жгучее раскаяние. Зачем я приплёл её родителей и упомянул её невинность? Кто меня за язык тянул? Почему я не смог просто спокойно спросить, что её сюда привело?

Во мне продолжали бушевать противоречивые эмоции. Я мечтал обнять её — то, чего желал уже месяц, с той самой встречи у кофейного автомата. Хотел узнать, что произошло в тот день. Но вместо этого продолжал ранить её словами — как тогда, перед уходом из её дома, так и сейчас. Рука непроизвольно дёрнулась — так хотелось дотронуться до её лица, ощутить тепло её кожи…

Почему я не узнал её на том мероприятии? Что помешало? Ведь её глаза — главная черта — были мне так знакомы. Но тогда я был ослеплён гневом: из‑за неё рушились мои планы, из‑за неё мне предстояло провести год вдали от друзей. А сейчас её глаза горели — то ли от страха, то ли от гнева, — но оставались такими же прекрасными, как в нашу первую встречу.

— Не пойми меня превратно, но ты кончёный мудила, — прорычала она сквозь стиснутые зубы. — Как ты посмел так со мной разговаривать? Не забывай, послезавтра ты начнёшь учиться в моей школе. И думаешь, я дам тебе там спокойно жить?

Её слова вызвали у меня невольный смех. Она вела себя как ребёнок: пыталась казаться грозной, но всё равно дрожала. Что она могла мне сделать в своей школе? Максимум — отлупить учебниками.

Мысль о предстоящей встрече в её школе отчего‑то грела.

— Ты думаешь, я поверю твоим словам? — усмехнулся я. — Ты дрожишь, как осиновый лист.

За моей спиной раздался голос девушки, выходящей из ванной.Чёрт возьми, я совсем забыл, что она там! Как я сейчас выгляжу в её глазах? Как типичный парень, который меняет девушек на каждой вечеринке? Раньше мне было безразлично, что обо мне думают, но сейчас… Сейчас мне вдруг стало важно, чтобы она увидела во мне кого‑то другого.

Я обернулся. Вероника стояла в дверном проёме, закутавшись в махровый халат, с ещё влажными волосами, собранными в небрежный пучок. В её взгляде читалось недоумение — и что‑то ещё, что я не мог точно определить.

Ника, до этого момента сжимавшая кулаки, слегка отступила назад, оценивающе глядя то на меня, то на Веронику. Её губы дрогнули в едва заметной усмешке.

— Никит, всё хорошо? — произнесла она, обнимая меня за руку.

— Иди, оденься, — расцепив ее пальцы и закрыл дверь перед её лицом.

Как она посмела так запросто ко мне прикасаться, словно я её собственность? Нет, так не пойдёт. Я должен выяснить, что Ника тут делает, — пронеслось в голове. Скрестив руки на груди я облокотил стену

— Так что, невеста, продолжим наш разговор? — в его голосе звучала насмешка. — Или ты уже передумала угрожать мне?

Увидев, что она отвернулась, я схватил её за запястье. Её кожа оказалась невероятно мягкой — словно прикосновение к вате.

Она вскрикнула — пронзительно, по‑девчачьи, — и этот звук резанул по ушам. Чтобы не оглохнуть, я невольно прикрыл её рот ладонью. На секунду я ощутил холод её губ — и что‑то внутри меня дрогнуло. Но не успел я и слова сказать, как она укусила меня.

Она была такой хрупкой в моих руках… Я сжал её плечи сильнее, чем следовало, надеясь, что на её нежной коже не останутся синяки. Приблизившись, я вдохнул её запах — лёгкий, едва уловимый аромат жасмина и чего‑то ещё, неуловимо родного. Её голос, пронзительный, как ультразвук, разрывал тишину.

— Отпусти меня, —прокричала она.

— Я решу, когда тебя отпускать, — произнёс , склонившись ближе. — Ты не ответила на мой вопрос: что ты тут делаешь?

— Тебя это не касается. Отпусти, иначе буду кричать!

— Кричи, —мои губы растянулись в ехидной улыбке.

На мгновение я представил, как она кричит подо мной, и тело мгновенно откликнулось: внизу всё напряглось, член упёрся в джинсы. Я возбудился, словно подросток, впервые увидевший обнажённую женщину.

Мне было любопытно, как я реагирую на неё. Хотелось ощутить её снова, прикоснуться…

— Ты… ты просто невыносим! —проговорила она. — Думаешь, это смешно? Думаешь, можно так со мной обращаться?

Я невольно отступил от неё на шаг, разрывая то хрупкое пространство, что возникло между нами. Она вздрогнула, будто только сейчас очнулась от ка-кого‑то наваждения.

— А что, нельзя? — протянул я. — Ты же сама сюда пришла. Могла бы просто развернуться и уйти. Но нет — стоишь, споришь, пытаешься вы-рваться. Значит, тебе это тоже интересно.

— Ничего подобного! — она дёрнулась сильнее. — Я пришла за зарядкой для телефона.

Она бросила на меня короткий взгляд — в нём читалось удивление

— И я не угрожала, — сказала она твердо. — Просто предупредила. В школе всё по‑другому. Там свои правила.

— О, неужели? — приподняв бровь сказал я — И какие же?

— Знаешь что? — я сделала шаг вперёд, она глядела прямо в глаза. — Может, я и выгляжу сейчас глупо. Но это не даёт тебе права так со мной об-ращаться. Мы оба заложники этой ситуации. И если ты хочешь, чтобы мы хотя бы не убивали друг друга весь этот год, предлагаю начать с простого правила: взаимное уважение.

Я замер, удивлённо смотрел на нее.

Только я собрался ответить, услышал топот на лестнице.

Из‑за угла появились парни — громко переговариваясь и хохоча, они заполнили коридор своим присутствием. «Чёрт бы вас побрал», — мысленно выругался я.

— Никитос, там, корч, такое… А, эм, что тут происходит? — выдавил Саша, запинаясь.

— Вы уже успели познакомиться? Что тут вообще творится? — доба-вил Стас, переводя взгляд с Ники на меня.

Откуда они её знают? И что значит «успели познакомиться»? Нужно выведать у этих двоих всю информацию. Обломщики…

Я сжал челюсти, стараясь сохранить невозмутимость.

— Забейте. Что случилось?- отойдя от Ники проговорил я.

— Там толпа девок, — начал Стас, бросив на Нику острый взгляд. — Сказали, ищут девушку по имени Ника. Угрожают: если не отдадим её или не скажем, где она, спалят дачу Игоря к чёрту. Взгляд у них страшный.

Что за бред? Она привела с собой группу поддержки? Что вообще происходит? — я бросил взгляд на Нику, натянул майку.Всё это время я был не одет — как я мог этого не заметить?

— Понятия не имею, — она качала головой. — Я никого сюда не звала. Мои подруги ждут меня у калитки.

Саша переглянулся со Стасом.

— Может, это те, с кем она должна была прийти? — предположил он. — Вдруг они решили, что она тут, и теперь ищут?

Стас скрестил руки на груди:

— В любом случае, ситуация нехорошая. Эти девки реально злые.

Спускаясь по лестнице, я пытался собрать мысли в кучу. В голове крутились вопросы: кто эти люди? Почему они здесь? И главное — почему Ника не предупредила меня?

Внизу, в гостиной, царила суета. Несколько парней и девушек стояли у стола с напитками, громко переговаривались и смеялись. Ника шла следом за мной — я слышал её шаги за спиной.

Спустившись, я увидел группу девушек — около десяти человек — оживлённо беседующих с кем‑то. Жаль, попкорна нет… Найдя стакан пива, я облокотился на спинку дивана. Передо мной открывался прекрасный вид: её изящный хвост волос, обнажённые плечи, утончённые линии ног. Понятно, почему вырез её платья так манил меня. Она была идеальна — и в то же время абсолютно недоступна. Казалось, вот она, в моих руках, но снова ускользает.

Одна из девушек обняла Нику и бросила на меня презрительный взгляд. Её лицо исказилось так сильно, что мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не рассмеяться.

«И чего она так реагирует? — пронеслось в голове. — Будто я её парня увёл».

Как же мне хотелось взять её за руку, вырвать из окружения подруг, запереть в комнате и смотреть на неё, как охотник на добычу. Закрыть её от всех, сделать своей… Но, надев маску безразличия, я холодно бросил:

— Нужна она нам, — бросил я, отпивая пиво. — Забирайте её и валите в свой детский сад.

Ника что‑то шепнула подруге и вышла из дома. Теперь я увижу её только в школе. «Ты справишься, — мысленно убеждал я себя. — Терпел месяц, день ещё выдержишь». Как бы я хотел, чтобы она прошептала что‑нибудь мне на ухо…

От этой мысли по коже пробежали мурашки. Я и забыл, когда в последний раз испытывал что‑то подобное.

Не давала покоя мне мысль о ней, словно её прикосновения въелись под кожу, пробрались сквозь ткань одежды и теперь пульсировали где‑то внутри. Необходимо было распутать этот клубок, понять, что она здесь забыла. И первая мысль, коварная, как паук, заплела липкие нити вокруг моих друзей.

Так вы, двое моих дорогих, — я сделал шаг вперёд, нависая над ними, словно грозовая туча перед бурей, — расскажите‑ка мне, откуда вы знаете Нику?

Саша отступил к лестнице, ведущей на второй этаж, будто пытался скрыться в тени собственных страхов.

 Ничего такого мы тебе не скажем! — буркнул он, избегая моего взгляда.

 Никит, у меня встречный вопрос, — вмешался Стас, делая нарочито спокойный глоток пива. Его пальцы слегка дрожали на стекле бутылки. — Откуда ты её знаешь? И, собственно, что за таинство произошло между вами наверху?

Я на мгновение замер, а затем расплылся в лучезарной, почти издевательской улыбке:

 Ника, — произнёс я медленно, — это моя невеста. Которую мне заботливо подобрал отец. Мы с ней просто… беседовали.

 Что ты только что сказал?! — Саша, словно пружина, распрямился и рванулся к нам, забыв про свою недавнюю осторожность.

 Сань, — я скрестил руки на груди, — я всегда подозревал, что у тебя какие‑то проблемы со слухом. Повторю дважды, не буду. И всё ещё жду ответа на свой вопрос.

Стас переглянулся с Сашей, шумно выдохнул и наконец решился:

 Да чего тут отвечать… Она пришла сюда за зарядкой. Ей на дачу к подругам надо было. Мы её к тебе отправили, потому что обычно только у тебя эта дурацкая зарядка и бывает.

 Спасибо, — я с размаху плюхнулся на диван, так что пружины жалобно скрипнули, — вы меня выставили в самом выгодном свете. Просто великолепно.

Мысли закружились в голове, как стая испуганных ворон, хлопая чёрными крыльями и мешая сосредоточиться. Значит, она направлялась на дачу к подружкам, которые её там ждали. Но как она оказалась здесь? Почему, чёрт возьми, решилась подняться наверх — и что именно она там увидела? В груди закипала смесь раздражения и любопытства, от которой перехватывало дыхание

 Что же там стряслось, чёрт возьми? — встревоженно произнёс Стас, нервно теребя в руках телефон. Его пальцы машинально водили по экрану, будто он надеялся, что Ника вот вот напишет. — Я, кстати, дал ей наши номера. Но, боюсь, она их где то выбросила…

Я тяжело вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. В груди что то сжималось, будто кто то медленно затягивал железный обруч.

 Да ничего хорошего, — произнёс я глухо. Только собрался уйти от той девки, как на пороге — она. И что вы думаете? Ника увидела, как та выходит из ванной в одной рубашке. Как думаете, что она могла подумать?

Саша медленно опустился рядом, облокотился на подлокотник дивана. Его взгляд стал непривычно серьёзным.

 А чего ты боишься? — спокойно спросил он. — Что она о тебе подумает? Тебе разве всё равно?

Мне было совсем не всё равно. Я готов был перемотать время вспять, лишь бы она не видела этого. Не хотел быть для неё парнем, который пользуется девушками на каждой вечеринке. Эта мысль терзала моё сердце, царапала изнутри, как острые когти. Что то во мне изменилось — и я боялся этого нового, неведомого чувства, которое не мог назвать даже про себя.

 Именно! — я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело, будто в груди бушевал вулкан. — Вы никогда ничего не знаете. И никогда не думаете, прежде чем что то сделать!

 Отлично, теперь мы виноваты, — взорвался Стас. Его голос дрожал от обиды и отчаяния, а глаза блестели непривычно ярко. — Ты целый месяц ходишь сам не свой, ищешь что то, а мы просто решили помочь девушке, которая просто боялась. Ты бы видел её —она вся дрожала, губы тряслись, а в глазах -чистый ужас. Я дал ей наши номера, чтобы хотя бы на миг она почувствовала себя в безопасности. А наверху, похоже, говорили не о будущей свадьбе… Она боялась тебя, Никит. Не все девушки ведут себя с тобой так, как ты хочешь. Некоторые тебя боятся как Ника. Если хочешь, чтобы она хоть на миг почувствовала себя в безопасности, — меняйся. Пора бы. Нам с Саней плевать, мы тебя и таким любим. Но ты обречён остаться один.

Он был прав. Как никогда.

Перед глазами всплыла картина: Ника, заплаканная, сидит у кафе возле какой то лужи, обхватив колени. Тогда что то во мне надломилось — будто треснула старая стена, которую я так старательно возводил годами. Её образ не переставал преследовать меня: эти глаза, полные боли, дрожащие губы, сгорбленные плечи…

Если я хотел завоевать её, то должен был измениться. Я не мог всю жизнь оставаться тем дьяволом, каким меня считали все.

Я посмотрел на друзей -на их напряжённые лица, на эту смесь заботы и раздражения в глазах- и вдруг отчётливо понял: они желают мне лучшего. Они готовы были помочь. У них были девушки, которых они любили, с которыми встречались, строили планы. Они говорили, что это прекрасно — чувствовать, что ты кому то нужен. Да, расставались они, конечно, по своей инициативе…

Но я то всегда сам отстранялся от любви, не хотел любить и чувствовать слабость.

Когда любишь, становишься уязвим, слаб. Любовь творит с людьми такое, что они готовы на преступление ради неё. С того дня, как умерла мама, моё сердце превратилось в бетонную стену — холодную, неприступную, которая ничего не пропускала. И, кажется, именно Ника смогла её разрушить. Медленно, незаметно, но верно.

Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тиканьем часов и моим неровным дыханием. Где то за окном проехала машина, и её фары на мгновение осветили стену, отбрасывая причудливые тени. Я глубоко вдохнул и произнёс почти шёпотом:

— Вы правы. Я должен поговорить с ней.

Глава 13

Ника

Пока мы с девочками шагали к даче их знакомой, я изо всех сил старалась выбросить из головы события этого дня. В душе теплилась мечта — рассказать подругам, что Никита мой типа жених. Но эта мысль тут же разбивалась о реальность: отец расторг договор о нашей свадьбе, и для подруг Никита по‑прежнему оставался просто человеком за мой спиной.

Воспоминания о произошедшем между нами не давали покоя. Да, Егор тоже прикасался ко мне, целовал… Но лишь от лёгких касаний Никиты по телу пробегала дрожь, кожа покрывалась мурашками. Мысль о том, что целый год мне предстоит учиться с ним рядом, казалась невыносимой. Стоило представить его карие глаза — и тут же накатывали волны гнева и отвращения; стоило мысленно услышать его голос — и по спине пробегал холодок.

Я боялась его присутствия. В моём представлении такие, как он, знали лишь один язык — язык грубости и кулаков. Его нынешний облик ничуть меня не удивил. В голове навязчиво крутился вопрос: если бы наша помолвка была настоящей, стал бы он так же тайком встречаться с другими девушками? От этой мысли внутри всё сжималось. Я прекрасно понимала: брак по расчёту не предполагает чувств.

В своих мечтах я всегда рисовала брак, подобный союзу моих родителей — наполненный любовью и взаимным уважением. Долго я размышляла о будущем с Егором, представляла себя его женой, готовой разделить с ним и радости, и горести. Теперь же с облегчением осознавала: судьба мудро развела нас. За прошедший месяц я почти забыла о нём — но вдруг вспомнила о том странном сообщении.

Кто мог его написать? Чего следовало опасаться?

На мгновение я предположила, что это послание от той самой девушки, которую я видела с ним в кафе. Но вдруг это он сам? А если его цель — отобрать отцовские деньги, отомстить за обиду, нанесённую его семье? Эти догадки пугали, и я невольно отгоняла их прочь.

Мои тревожные размышления прервала Саша, которая подошла ко мне.

— Ника, ты в порядке? — встревоженно спросила Саша, обнимая меня. — Ты всю дорогу молчала. О чем задумалась?

В голове пронеслась трепетная мысль:

«Нужно срочно зарядить телефон и написать маме. Она, должно быть, с ума сходит от беспокойства».

Я совершенно забыла о своем обещании держать ее в курсе каждый час. Сколько времени утекло с той дачи до этого дома? Мама, наверное, не находит себе места.

Совсем забыла , твоя мама звонила Кате, чтобы узнать, где ты и почему не отвечаешь, — успокаивающе произнесла Саша, впуская меня в дом. — Мы сказали, что ты увлечена игрой в «Твистер» и не можешь писать. Добавили, что позвонишь, как только закончишь.

Ее слова словно сняли тяжелый груз с моей души. Какое счастье, что они есть рядом! Без них я бы не справилась со всей этой тревогой, которая меня гложет. Они — мои ангелы-хранители, всегда рядом, готовы поддержать, прикрыть. Я знаю, что бы ни случилось, они не бросят меня. И я ради них готова на все. Если когда-нибудь им понадобится залог, я не пожалею ни копейки.

Да, они не раз подшучивали, мол, дружат со мной только из-за денег. Но я-то знаю – это просто шутки. За все годы нашей дружбы они взяли у меня лишь сто рублей – и те на проезд. И вернули с процентами, как истинные джентльмены.

Они всегда говорили, что настоящая дружба прощает всё – кроме, пожалуй, соперничества в любви. Меня это всегда радовало: нам нравились такие разные типажи.

Саша предпочитает романтиков, хотя сама – та еще оторва. Она без ума от корейских дорам и мечтает, чтобы где-нибудь из них появился ее идеальный Ким Су Хён и увез ее в свой волшебный персиковый сад. Почему именно персиковый – осталось для меня загадкой.

У Кати всё наоборот: хрупкая и нежная, она грезит о сильном и страстном мужчине. Ее сердце отдано турецким сериалам – не сосчитать, сколько раз она пыталась уговорить меня посмотреть с ней «Великолепный век» (этот сериал уже въелся мне в печёнки). Она мечтает, чтобы какой-нибудь горячий турок увёз ее прямо в свой гарем.

А я… Я сама не знаю, чего хочу. Иногда мне кажется, что идеальным партнером стал бы один из моих любимых книжных героев, который ожил бы на страницах и унес меня в свой удивительный мир.

Егор не был похож ни на одного книжного персонажа. Но он любил книги – или это была лишь игра, чтобы понравиться мне? Что из наших отношений было настоящим? Неужели мои даже чувства – всего лишь иллюзия?

Возможно, моя привязанность к Егору – это всего лишь отчаянное желание быть, как все. В семнадцать лет многие уже успели познать вкус первой любви, и мне ужасно хотелось не отставать. Я мечтала научиться целоваться. В книгах любовь казалась такой возвышенной, а поцелуи – гораздо более интимными, чем сам секс.

Но мои наивные фантазии об отношениях развеялись, как дым. Теперь я точно знаю: строить их я смогу только после института – и то, если сто раз всё обдумаю.

Остается только надежда, что я смогу переубедить отца. Если он все же откажется от идеи сделать меня главой компании, я смогу наконец посвятить себя литературе, своей истинной страсти.

Когда я вхожу в дом, меня сразу окутывает тёплый, чуть пряный аромат — будто кто‑то зажёг ароматические свечи с корицей и ванилью. Воздух дрожит от нежного, обволакивающего тепла, в нём витает лёгкий смех, звон бокалов и обрывки фраз: «Ну наконец‑то все в сборе!», «Смотри, какой торт!» и «Сейчас будем делать селфи!».

Дача небольшая, но удивительно уютная. Деревянные стены источают едва уловимый сосновый шёпот, напоминающий о лесных прогулках. В центре просторной гостиной красуется большой стол, накрытый белоснежной скатертью, словно снежным покрывалом. На нём — спелые фрукты в хрустальной вазе, разноцветные капкейки, россыпь шоколадных конфет и бутылка шампанского, укутанная фольгой, как бесценная реликвия. Рядом — стопка бокалов, искрящихся в мягком сиянии гирлянд.

По всему дому развешаны бумажные флажки и растяжки с сердечными надписями: «Будь счастлива!» и «Любовь — это ты!». Гирлянды с жёлтыми лампочками обвивают потолочные балки и тянутся вдоль стен — вечером они вспыхнут, соткав волшебное сияние, полное тайн и чудес.

На диване у окна — гора подушек с блестящими наволочками, а сверху ниспадает пушистый розовый плед, который кто‑то уже успел наполовину стянуть в объятия. На полу — коробка с фотоаксессуарами: бумажные короны, очки с сердечками, усы на палочках и сверкающие тиары. Фотосессия вот‑вот закружит всех в вихре веселья.

В углу расположился импровизированный «уголок красоты»: зеркало в резной раме, перед ним — столик, усыпанный косметичками, флаконами лаков и заколками. На подоконнике лежат венки из полевых цветов, сплетённые с любовью на лугу за домом, — они ждут, трепеща от предвкушения.

Кухня — царство настоящего волшебства. Здесь витает аромат свежей выпечки и клубничного чая, обнимающий душу. На плите тихо булькает кастрюля с глинтвейном, а на столешнице — тарелка с печеньем в форме сердечек, ещё тёплым, манящим. На холодильнике — магниты с фото прошлых встреч, полных смеха и слёз радости, а на дверце висит фартук «Королева вечеринки» — его будут надевать по очереди, сияя от счастья.

Из гостиной лестница ведёт наверх, в мансарду‑спальню для гостей. Там на кровати разложены платья — яркие, воздушные, усыпанные блёстками и кружевами, словно сшитые из звёздного света. На стене — плакаты с цитатами о дружбе, трогающими до глубины души, а на тумбочке горит лампа с абажуром в виде луны, отбрасывая причудливые тени, полные тихой нежности.

За окном — вечерний сумрак. Солнце тонет за соснами, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона, полные грусти и надежды. Сверчки стрекочут, словно напевая далёкие колыбельные, а где‑то вдали лает собака. Но здесь, внутри, — океан тепла, шума и веселья: подруги хохочут от души, врубают музыку погромче, передают бокалы, дрожа от переполняющих эмоций, и плетут планы на ночь — с разговорами до слёз, танцами до изнеможения и самыми сокровенными мечтами, что греют сердце.

Вдруг несколько девочек бросаются ко мне. Их лица — маска беспредельного волнения и любви. Они в уютных пижамах, домашние и родные, смотрят так, будто меня только что вырвали из плена, из тьмы страхов. Сердце сжимается от их заботы — они расспрашивают, что со мной было, как я себя чувствую, стоит ли звать полицию.

— Всё хорошо, милая, просто отдохни, — шепчут они, обнимая крепко‑крепко, и в их голосах — океан сопереживания, смывающий всю боль.

Отойдя чуть в сторону, мы с девочками идём на кухню. Подойдя к столу, я замечаю зарядку и ставлю телефон на подзарядку. Поворачиваюсь к ним — они ждут, затаив дыхание, их глаза полны тревоги и нежности, требуют подробностей, чтобы разделить мою ношу.

— Девочки, я понимаю, как вы горите желанием узнать всё. Но сейчас… я не в силах, силёнок нет, сердце разрывается, — произношу я, запрыгивая на столешницу. Голос дрожит от подступающих слёз.

— Ника, ты серьёзно? Ты понимаешь, что могло случиться, если б мы не пришли?! — кричит Саша, отпивая из бокала. Её глаза полны ужаса и ярости за меня.

— Ник, мы за тебя так переживали, душа в пятки ушла! Расскажи, солнышко, тебе самой полегчает, мы с тобой, всегда, — отвечает Катя, подходя ближе. Её голос — как тёплое объятие

Мне хочется разрыдаться — такая пустота внутри, такая опустошённость, как никогда раньше. Хочется вылить им всё, ведь с ними я делилась каждым вздохом, каждой тайной. Но сейчас я хочу укрыть эту рану от их глаз, спрятать боль, что жжёт изнутри.

— Что ж там такого произошло, что ты молчишь, родная? — шепчет Катя, вставая рядом. Её рука на моём плече — якорь в буре.

— Ник, если тебя обидели, мы разберёмся, клянусь, за тебя горы свернём!

— Хорошо… вы ведь не отступите. Помните того парня, что стоял за мной? Ему угрожали, — говорю я, спрыгивая на пол. Ноги подкашиваются от воспоминаний.

Они кивают, затаив дыхание. В их глазах — вихрь недоумения и испуга, сердца эхом отзываются на мою боль. Мне не хочется говорить, что Никита — мой несостоявшийся жених, не просто сын друга отца…

После разговора с мамой я села напротив дачи и ждала вас. Телефон сел, и я… ничего умнее не придумала, чем зайти внутрь за зарядкой, чтобы позвонить, — объясняю я, отпивая чай. Горло сжимается.

— Нет, ты адекватная вроде, а инстинкта самосохранения нет?! Зачем полезла? Мы бы всю дачу прочесали, чтобы тебя найти! Спасибо Алёне, что догадалась, что ты внутри можешь быть! — кричит Саша, мечется по кухне, её волнение рвётся наружу.

— А что мне было делать? Запаниковала, думала, это единственный выход…

— Ник, на таких тусовках творится ад похуже вакханалии! А если б тебя… изнасиловали? Как бы мы в глаза твоим родителям смотрели? Как тебе в глаза?! — голос Кати ломается, слёзы на глазах, сопереживание переполняет её до края.

Мне хочется плакать навзрыд — я и подумать не могла, что моя глупая идея с зарядкой взорвёт их сердца такой болью, такой тревогой за меня.

— Знаешь, как мы перепугались, когда ты спустилась с второго этажа — бледная, испуганная, с тремя парнями?! Кто они такие, что ты с ними делала?! — продолжает Катя. Голос дрожит от страха.

И тут я решаю: пора рассказать конец. Начинаю с того, как вошла — меня встретили два красивых парня, такие любезные, сказали, куда идти за зарядкой, даже номера дали на всякий случай. Казались добрыми, искренними. Но один… второй смотрел волчьим взглядом, как на добычу, и мороз по коже.

Дыхание перехватывает, дух спирает — не хочу продолжать, боюсь их осуждения, боюсь, что не поймут, не примут эту тьму во мне. Но…

— Поднялась, нашла дверь, куда указали. И передо мной — Никита. Он был не один. Из ванной вышла девушка в одном халате…

Девочки замирают, рты открыты от шока. Саша, кажется, тихо ругается, в ярости.

— Надеюсь, хоть он одет был… — Катя прикрывает рот рукой, глаза полны сострадания.

— Да, мы… мило поговорили. А потом пришли вы, — улыбаюсь сквозь слёзы, натянуто. — И ещё… Никита — мой несостоявшийся жених. Сын того друга отца. — Подхожу к холодильнику, сердце колотится..

Девочки замерли. В комнате повисла тишина, нарушенная лишь тиканьем старинных часов на стене и треском горящих дров в камине, который кто‑то успел растопить.

— То есть… — Саша медленно опустилась на стул, — ты хочешь сказать, что этот Никита, из‑за которого ты чуть не сорвала себе нервы на помолвке, — тот самый парень, которого мы видели сегодня? И он был там… с другой?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Да. И эта девушка… она вышла из ванны прямо при мне. Он даже не попытался что‑то объяснить. Просто стоял и смотрел на меня так, будто я — призрак.

Катя подошла ближе и осторожно положила руку мне на плечо. Её голос смягчился:

— Ник, ты не обязана это терпеть. Ты достойна большего. Тот, кто заставляет тебя чувствовать себя ненужной, не стоит твоих слёз.

— Но ведь всё так глупо получилось, — я сжала пальцами край кофты.— Я зашла туда только за зарядкой. А в итоге увидела то, что, может, и не должна была.

Саша, до этого молчавшая в углу, вдруг вскочила и хлопнула в ладоши:

— Так, стоп. Хватит грустить! Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать какого‑то непутёвого жениха. Мы здесь, чтобы отпраздновать свободу, радость и дружбу!

Она схватила с подоконника венок из полевых цветов и водрузила его мне на голову:

— Вот. Теперь ты официально королева нашего девичника. Никаких больше Никит, никаких помолвок, никаких «а что, если бы». Только мы, гирлянды, глинтвейн и танцы до упаду!

Саша тут же подхватила идею:

— Точно! Ник, помнишь, как в десятом классе мы поклялись, что никогда не позволим парням испортить нам настроение? Давай, вставай! Сейчас включим наш плейлист, наденем короны из коробки и устроим фотосессию, чтобы этот вечер запомнился не из‑за Никиты, а из‑за нас!

Катя улыбнулась и достала из косметички ярко‑розовую помаду:

— А ещё я предлагаю каждому сделать безумный макияж. Кто смелее — рисует усы, кто романтичнее — сердечки на щеках. Главное — чтобы было весело!

Я посмотрела на подруг — их глаза горели энтузиазмом, в них больше не было осуждения или тревоги, только поддержка и желание подарить мне радость. И вдруг мне стало легче. Будто тяжёлый камень, давивший на плечи, рассыпался в пыль.

— Ладно, — я улыбнулась, впервые за этот день по‑настоящему искренне. — Но с одним условием: кто проиграет в конкурсе танцев, тот завтра печёт блины на всех!

— Согласна! — хором ответили девочки.

Вернувшись в комнату к девочкам, я ощутила себя живее.. Музыка зазвучала громче, гирлянды зажглись ярче, а мы, смеясь и толкаясь, бросились к коробке с аксессуарами. Саша надела — усы на палочке, Катя — блестящую корону. Я же осталась в венке из цветов, чувствуя, как тепло дружбы и уюта заполняет пространство вокруг.

За окном окончательно стемнело. Луна выглянула из‑за сосен, освещая дачу мягким светом. А внутри, под звуки любимой песни, мы кружились в танце — подруги, для которых этот вечер стал не прощанием с мечтами, а началом чего‑то нового, светлого и по‑настоящему своего.

Музыка сменялась одна за другой: от задорных хитов, под которые мы прыгали и кружились без оглядки, до медленных мелодий, когда мы, уставшие и раскрасневшиеся, просто покачивались на месте, обнявшись. Саша, не снимая своих забавных усов, изображала диву из старого кино, а Катя, царственно воздев корону, объявляла каждый танец новым балом. Я же, с венком, чуть сползшим набок, чувствовала, как с каждым шагом, с каждой нотой внутри тает последний осколок тревоги, будто его смывает волной смеха и беззаботности.

—А теперь конкурс! — воскликнула Катя, хлопнув в ладоши. — Кто сделает самое нелепое движение, тот получает титул «Короля танцпола» на весь вечер!

Мы расхохотались, но тут же принялись выдумывать самые невероятные па: Саша изобразила робота, который вдруг решил потанцевать вальс, Катя закружилась, будто её подхватил ураган, а я, вспомнив детские игры, запрыгала, как кузнечик, размахивая руками. Судить было невозможно — мы хохотали так, что слёзы выступили на глазах, и в итоге корону «поделили» на троих, водрузив её по очереди на голову каждой.

Ближе к полуночи музыка стала тише, а мы, утомлённые и счастливые, устроились на широком диване, укутавшись в плед. На столе появились чашки с горячим какао, которое мы сварили вместе, — пар поднимался тонкими струйками, смешиваясь с мерцанием гирлянд.

—Помните, как в детстве мы мечтали устроить такой вот вечер? — тихо спросила Саша, глядя в окно, где луна всё так же мягко освещала сосны. — Без взрослых, без правил, просто мы и музыка…

— И вот он настал, — улыбнулась Катя. — И даже лучше, чем мы представляли.

Я кивнула, чувствуя, как тепло разливается не только от какао, но и от осознания: эти моменты — они настоящие. Не придуманные, не постановочные. Просто мы, наш смех, наши нелепые танцы и это тихое счастье, которое не нужно ни с кем делить — оно и так принадлежит всем нам.

— Значит, завтра блины? — хитро прищурилась Саша.

Мы снова рассмеялись.

— Да, — подтвердила я. — И пусть тот, кто проиграет, не надеется на пощаду: будут и шоколадные, и с вареньем, и даже с бананами — чтобы точно никто не ушёл голодным.

За окном луна плыла по тёмному небу, а внутри, в нашем маленьком мире, царили тепло, дружба и обещание новых вечеров — таких же светлых, искренних и своих.

На миг я вспомнила, что забыла позвонить маме. Вскочив, я побежала на кухню, где стоял телефон. Взяв трубку, я увидела несколько пропущенных звонков и сообщений от мамы. Сердце ёкнуло: она наверняка волнуется.

Набрав её номер, я услышала знакомый голос — не строгий, но тревожный:

— Доченька, ты что-то долго играла, забыла о договорённости?

— Нет, мам, прости меня, я совсем забылась, — виновато ответила я. — Я сейчас же собираюсь и уезжаю.

— Жду. Дверь будет открыта, не закрывай, я сама это сделаю. Утром поговорим.

— Скоро буду, — пообещала я и положила трубку.

Сунув телефон в карман, я направилась обратно к девочкам. Зайдя в комнату, я застала их в разгар веселья: они прыгали и устроили настоящую битву подушками, хохоча и уворачиваясь от ударов.

— Девочки, я уезжаю, — сказала я, стараясь не выдать грусть в голосе.

— Уже? — произнесла Катя, тут же оставив подушку и подходя ко мне. Её глаза стали серьёзнее, улыбка чуть померкла.

— Пойдём проводим тебя, — подхватила Саша, отбрасывая свою подушку в сторону.

Девочки что‑то быстро объяснили остальным, и мы втроём вышли из дома, направившись к калитке.

Воздух был тёплым — таким бывает только в последние дни лета. Пахло сухой травой, соснами и чем‑то неуловимо прощальным. Мне вдруг стало грустно: это последнее лето, когда я ещё не совершеннолетняя. Зимой мне исполнится восемнадцать, и от этой мысли каждый раз становилось не по себе. Я стану взрослой, ответственной, и на меня начнут возлагать большие надежды — те самые, которые так пугают своей весомостью.

Впереди последний год учёбы, и нужно решать, какие экзамены сдавать, куда поступать, кем стать. От этих мыслей голова шла кругом, но сейчас, рядом с подругами, тревога отступала хотя бы на время.

Катя и Саша обняли меня крепко-крепко, словно пытаясь передать всю свою поддержку.

— Напиши, как будешь дома, — попросила Катя.

— И обязательно расскажи, о чём поговоришь с мамой, — добавила Саша, подмигивая. — Мы переживаем.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Сев в подъехавшее такси, я помахала им рукой. Они стояли у калитки, освещённые мягким светом фонаря, и махали в ответ — две силуэты в сгущающихся сумерках.

Этот день запомнится мне надолго. Он был как вспышка: яркий, тёплый, полный смеха и дружбы — и в то же время как будто прощальный, предвестник новой, взрослой жизни.

Глава 14

Просидев ещё пару часов на даче Егора, я решил придумать, как начать общаться с Никой. Я не стал говорить друзьям о том, что Ника мне понравилась ещё раньше и что я уже видел её.

Мне чуждо то, что со мной она делает. Мне кажется, это ни к чему хорошему не приведёт. Я думал о том, чтобы попробовать как‑то в школе с ней сесть рядом или просто поговорить для начала. Чувствую себя каким‑то мальчишкой, который впервые влюбился. Но для меня это чувство пугает и отталкивает.

— Никит, ты чего тут сидишь один? — произнёс Игорь, подходя ко мне.

Ему семнадцать лет. Высокий, стройный, с лёгкой сутулостью, будто ещё не привык к собственному росту. Светлые волосы коротко подстрижены, но всё равно непослушно падают на лоб — он то и дело откидывает их резким движением головы. Черты лица чёткие: прямой нос, выраженные скулы, чуть заострённый подбородок. Взгляд спокойный, немного отстранённый, словно он мысленно где‑то далеко. В движениях чувствуется сдержанная энергия — будто в любой момент может сорваться с места и убежать.

Кто его родители и как мы с ним подружились, для меня остаётся загадкой. Я помню лишь, что однажды пришёл к нему в квартиру, и с этого началось наше общение. У него всегда крутые вечеринки. Я мало с ним общался — мне и Саши со Стасом хватало за глаза.

— Обдумываю будущее, а ты чего тут? Там все веселятся, — произнёс я, покачиваясь на стуле.

— Да душно стало и скучно. Там все уже навеселе. От девчонок отбоя нет — так надоели уже, — ответил Игорь.

— Зачем тогда вечеринки устраивать? — произнёс я, попивая пиво.

— Чтобы расслабиться, — ответил он, садясь рядом.

— Если расслабиться, то почему тебе всё надоело, и ты тут сидишь?

— Ты не как другие, должен понимать, что такое расслабление, не так ли? — произнёс он, слегка улыбнувшись.

Я не понимал, о чём он говорит. Однажды я хотел найти о нём информацию, но он настолько скрытный, что я поймал себя на мысли: а не работают ли его родители в правительстве, из‑за чего ему приходится всё скрывать?

— Не понимаю, о чём ты, — проговорил я, подходя к перилам.

— Понимаешь, ведь ты тоже сюда приходишь, чтобы сбежать от себя. Ведь тут ты можешь быть тем, кто ты есть. И делать всё, что хочешь, я не прав? — произнёс он, подходя ко мне вплотную.

— Тебе что от меня нужно? — произнёс я, повернувшись к нему.

— Ничего, просто мне стала интересна твоя личность. Ведь ты скоро станешь главой компании отца, — спокойно ответил Игорь.

От его слов меня пронзила дрожь. Откуда он знал? Отец не мог никому рассказать.

— О чём ты? Я не собираюсь становиться во главе компании. Откуда тебе это известно? — произнёс я, сжимая кулак.

— Потому что твой отец общался с моим, и просил лучшего адвоката. Прости, я подслушал разговор, — пожал плечами Игорь.

— Скоро весь город об этом будет знать, только вот мне это не нужно, — я отвернулся, пытаясь скрыть волнение.

— Понимаю тебя, но ты не смотрел на это с другой стороны?

— Если ты хочешь дать совет, то не стоит, я не хочу его слушать, — произнёс я и пошёл в дом.

Игорь так и продолжал стоять у перил. Мне не давала покоя мысль: а может, он где‑то и прав, и стоит подумать о плюсах? У меня будут свои средства, смогу поступить куда хочу. А диктовать указы могу и из института. Но себя не представляю на месте отца. Я не желал этого. Когда умерла мама, я дал себе обещание, что, как только мне исполнится восемнадцать, я уйду от отца и буду сам себя обеспечивать.

Зайдя в дом, я начал искать друзей. Мне сейчас нужна была их помощь. Поднявшись на второй этаж, я нашёл их в комнате, где они курили кальян. Подойдя к ним и сев на кресло‑мешок, я произнёс:

— Вы сейчас офигеете, что мне Игорь сказал, — сказал я, втягивая дым. — Игорь знает о том, что отец хочет поставить меня в компанию. Он подслушал разговор моего отца с его.

На лицах парней появилось недоумение.

— Кто его отец, раз твой папаша к нему ходил? — спросил Саша, забирая у меня кальян.

— Мой отец ходил к нему за рекомендацией насчёт адвоката, — ответил я.

— Да ладно? А что, у твоего отца какие‑то не такие адвокаты? — удивился Стас.

— Не знаю, но мне не понравилось, к чему он клонил. Хотел дать совет, — ответил я, закидывая руки за голову.

— Всё так интересно. Что с Никой будешь делать? — поинтересовался Стас.

— Знаешь, — сказал я наконец, глядя куда‑то в сторону, — меня вот что беспокоит. Она как будто совсем не замечает меня. Хотя я её уже видел раньше, ещё до этой вечеринки, в её доме… И теперь всё время ловлю себя на том, что ищу её взглядом.

Друзья слегка удивились, но ничего не сказали — только ждали, когда я продолжу. Их отстранённый взгляд вдруг стал чуть более внимательным.

— Чувствую себя каким‑то подростком, — усмехнулся я. — Всё это… влюблённость, неуверенность, эти дурацкие размышления «написать — не написать». А главное — я не знаю, с чего начать. Подходить и говорить напрямую? Ждать, пока она сама проявит интерес? Или вообще забить и не усложнять себе жизнь?

Стас откинулся на спинку стула, задумчиво потерев подбородок.

— Ну, — медленно произнёс он, — если она тебя не замечает, значит, ты для неё пока просто «ещё один мажор». Чтобы это изменить, нужно как‑то выделиться. Но не крикливо, а… органично.

— То есть? — я посмотрел на него, заинтересованный.

— Например, найди что‑то общее. У вас наверняка есть какие‑то общие уроки или кружки. Попроси помочь с заданием — или предложи помощь. Не с пафосом «я такой крутой», а просто по‑человечески. Или заговори о чём‑то, что ей точно интересно. Главное — будь естественным. Если будешь слишком стараться, она это почувствует и отстранится, — проговорил Саша, отпивая пиво.

Я задумался. В его словах был смысл.

— А если она откажет? Или просто проигнорирует?

— Тогда ты хотя бы попробовал, — пожал плечами Стас. — Хуже, чем не знать, будет только жалеть, что так и не решился. К тому же, если она отреагирует холодно, это тоже ответ. Значит, не твоё. И не стоит из‑за этого переживать.

Вдалеке послышался смех и музыка — кто‑то включил колонку на полную громкость. Мы втроём невольно обернулись в сторону двери.

— Слушай, — вдруг сказал Саша, — а давай так. В школе ты просто поздоровайся с ней. Нормально. Просто «привет, Ника». И посмотри на реакцию. Если улыбнётся в ответ — отлично, можно будет развить тему в следующий раз. Если сделает вид, что не услышала… ну, ты хотя бы сделал первый шаг.

Я глубоко вздохнул.

— Ладно, — кивнул я. — Попробую. «Привет, Ника» — звучит не так уж страшно.

— Вот и молодец, — Стас хлопнул меня по плечу.

— Только мне не даёт покоя одна фраза: как ты её видел раньше? — проговорил Саша.

— Я вам не говорил, но я месяц её искал, — сказал я, отпивая воду из бокала. — Это началось около кафе, она плакала.

Рассказав друзьям всю историю знакомства с Никой, я наконец почувствовал, как воздух свободы наполняет лёгкие. По одному лишь взгляду стало ясно: они всё поняли и одновременно восхитились моей, не побоюсь этого слова, гениальностью.

Я и сам не перестаю удивляться — как же я умудрился влюбиться в ту, которую видел впервые? В ту, которая рыдала, а я, между прочим, терпеть не мог женских слёз. Но она загадочным образом умудрилась пустить корни прямо в моём, как оказалось, таком отзывчивом сердце.

— Да ладно, шутишь? — пробасил Стас, едва не выронив стакан. — И зачем ты от нас‑то скрывал? Думал, мы тебе не помогли бы? Или, может, посмеялись бы? Мы же уже не дети. Слушай, я так за тебя рад! Неужели твоё ледяное сердце наконец‑то оттаяло? Мне так приятно это осознавать!

— Я молчал, потому что думал, что это всё несерьёзно, и, переспав с кем‑нибудь, я её тут же забуду, — проговорил я, живописно облокотившись на стол, будто держа опрокинутую колонну. — Но не смог. Это, знаете ли, просто ужасно. Я дико испугался того, что произошло. Я, наверное, уже раз сто пожалел, что тогда решил срезать через то кафе. Ну надо же было так глупо поддаться импульсу!

Стас хлопнул меня по плечу и улыбнулся:

— Ну и дела, братан. Значит, это не просто увлечение? Ты всерьёз за неё зацепился?

— Да, — наконец произнёс я. — Серьёзно. И это пугает. Я не привык так чувствовать. Раньше всё было просто. Ко мне девчонки сами липли. Я пользовался только их телом — и всё. А тут что‑то другое.

— Ладно, — Саня поднялся и потянулся. — Значит, план такой: в школе ты пытаешься с ней как‑то начать разговор. Жаль, что нас не будет рядом — не сможем тебя подхватить в случае чего.

— Вы что, серьёзно? — я поднял взгляд.

— Абсолютно, — кивнул Стас. — Дружба — это когда не даёшь другу утонуть в собственных сомнениях. Тем более если речь идёт о чём‑то таком… настоящем.

— Я понимаю, что сейчас выгляжу как мальчишка, который впервые влюбился, — усмехнулся я. — Но для меня это важно. Я с ней поступил в её же доме неправильно. Боюсь напортачить.

Я сам себя не понимал — внутри меня что‑то неумолимо сдвинулось. Часть меня, обезумевшая, рвалась к ней, чтобы наговорить слов о её неземной красоте и о том, что я стану её несокрушимой защитой. Но другая часть, тёмная, жаждала забвения в объятиях случайной близости, чтобы стереть её, словно дурной сон.

Временами меня терзала мысль: а не сон ли это всё? Не упал ли я тогда, у того кафетерия, и не блуждаю ли я теперь в коматозной мгле, а её образ — лишь последний отблеск угасающего сознания? Но горькая реальность била наотмашь: всё это происходит со мной, прямо сейчас. Этот водоворот чувств, эта неизвестность — всё это леденило душу.

Завтра — последний аккорд моего лета, последний рубеж моей юности. Я мечтал о тихих, безмятежных днях, наполненных радостью без забот. Но судьба, злая насмешница, преподнесла совсем иной сценарий. Внутри меня терзался вопрос, подобный занозе: если бы я только знал, что Ника — моя будущая жена, та самая, о которой я грезил, — принял бы я этот брак?

Как же я жаждал быть рядом с ней, ощущать тепло её присутствия. В новой школе я буду чужаком, а это — её территория. И как она ведёт себя там, в мире, где, возможно, она — полноправная королева, а остальные — всего лишь подданные, — мне было неведомо. Одна мысль о её хрупкости, подобной драгоценной вазе, пугала. Казалось, любое неосторожное прикосновение могло её разбить.

Парни были правы. Моё закосневшее сердце, лёд которого я считал вечным, растаяло. И виной тому была она — Ника, с её завораживающими изумрудными глазами.

Подойдя к окну, я увидел, как с неба начал рваться дождь. Я подумал о ней. Всё ли с ней в порядке? Добралась ли она до своих подруг? И как отреагировали её родители на её уход? Мне казалось, её берегут как самое сокровенное, словно опасаясь, что мир, жестокий и безжалостный, может её покалечить.

— Так, хватит уже хмуриться. Грусть подождёт. Давай наверстаем упущенное, проведём этот последний день на полную катушку! — Стас, словно почуяв мою тоску, материализовался рядом, его голос прозвучал как резкий диссонанс в моей меланхолии. — Там внизу всё закончилось. Предлагаю рвануть ко мне на хату и продолжить веселье. Как тебе идея?

— Слышу тебя, и рука сама тянется дать тебе хорошенько, — Саша, словно тень, бесшумно опустился на подоконник, его голос был пропитан иронией.

— Что я такого сказал? — произнёс Стас.

— Время уже три утра, ему пора домой. Наша Золушка должна успеть до пяти, иначе превратится в тыкву, — Саня разразился смехом, разряжая напряжение.

Наш коллективный смех, подобный спасательному кругу, наконец‑то вырвал меня из чёрной бездны отчаяния, давившей на плечи последние дни. Возможно, это было начало чего‑то нового.

— Он прав. Я вызову такси и поеду. Мне нужно выспаться перед учёбой — и привести в порядок свои мысли, — я отошёл от окна, решительно взяв сумку.

— Надеюсь, год пролетит как один миг, и мы сможем делать всё, что захотим, когда захотим. Так жду того дня, когда снова будем вместе, — Стас, словно пытаясь удержать меня от ухода, притянул меня в объятия.

— Фу, Стас, ты чего, мы что, девчонки? Не смей меня обнимать! — Саня, отскакивая, будто от огня, разрядил момент своим обычным бунтарским духом.

И вот, словно в детской игре, друзья пустились в погоню: Стас пытался поймать Саню, а тот, уворачиваясь, смеялся.

«Я буду сильно скучать по ним, — промелькнула мысль. — Как же тяжело будет без них в новой школе. Не к кому будет подойти на перемене, не с кем перекинуться парой слов в столовой. Как же мне нравилось, когда мы на перемене собирались и обсуждали учителей. Пусть мы и учились в разных параллелях, мы всегда находили время друг для друга. Зачем вообще в старших классах так делают, зачем делят класс на эти отдельные группы…»

Попрощавшись с лучшими друзьями, я сел в такси, уносящее меня прочь от них, навстречу неизвестности. Меня ждала новая глава моей жизни, и часть этой главы, несомненно, была связана с Никой.

Глава 15

НИКА

Зайдя в дом, я набрала сообщение девочкам о том, что уже дома. Сняв обувь, я направилась наверх. Но только моя нога коснулась ступенек, свет включился — и на меня смотрели глаза мамы.

По моему телу пробежала дрожь.

Мама стояла в белом шёлковом халате. На ногах были тапочки, которые я подарила ей на День матери. Она резко подошла ко мне и обняла.

Объятия для меня не в новинку: мы часто обнимаемся с ней. Но в этом объятии было какое‑то странное ощущение — то ли боязнь, то ли страх.

— Дочка… — тихо произнесла мама, не отпуская меня. Её голос дрожал, будто она долго сдерживала слёзы. — Я так волновалась.

Я замерла в её объятиях, чувствуя, как тепло её рук постепенно прогоняет дрожь. В груди что‑то сжалось — вина, смешанная с тем странным страхом, что охватил меня секунду назад.

— Прости, — прошептала я, наконец обнимая её в ответ. — Телефон был на беззвучном. Я просто… не подумала.

Мама чуть отстранилась, всматриваясь в моё лицо. В её глазах читалась не только тревога, но и что‑то ещё — будто она пыталась найти в моих чертах ответ на какой‑то важный вопрос. Свет лампы мягко освещал её лицо, подчёркивая едва заметные морщинки у глаз, которых, кажется, стало больше с последней нашей встречи.

— Пойдём на кухню, — сказала она, осторожно проведя рукой по моим волосам. — Я испекла твой любимый пирог. Пока ждала.

Мы медленно направились на кухню. Шаги мамы были тихими, почти неслышными в тишине дома, а мои — чуть сбивчивыми, будто я всё ещё не могла прийти в себя. Тапочки, которые я подарила, чуть поскрипывали на паркетном полу — этот знакомый звук вдруг показался невероятно уютным и родным.

На кухне пахло ванилью и корицей. На столе, накрытый льняной салфеткой, стоял пирог, а рядом — две чашки с дымящимся чаем. Всё это было так привычно, так по‑домашнему, что последние остатки тревоги растаяли без следа.

— Садись, — мама улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у меня защипало в глазах. — Рассказывай,все.

Я села за стол, глядя на неё — на её заботливый взгляд, на халат, слегка смятый с боку, на то, как она машинально поправила салфетку у пирога. И вдруг поняла: тот страх, что я почувствовала у лестницы, был не о ней. Он был обо мне — о том, как легко я могу потерять это тепло, если буду слишком часто забывать звонить, слишком долго задерживаться где‑то ещё.

— Мам, — я взяла её за руку, — давай завтра всё тебе расскажу. Сейчас… сейчас я просто не готова.

Её глаза засветились, и она сжала мою ладонь в ответ.

— Нет, сейчас, — мягко, но твёрдо сказала мама. — Я понимаю, что импульсивно было тебя отпускать, и я могла тебя потерять. Но я доверилась тебе и своему чутью. — Она погладила меня по ладони и продолжила: — Я понимаю, что ты чувствовала тогда, на пороге. Знаю, что всё навалилось на тебя за это лето: расставание с первым парнем, этот договорной брак, о котором молчал отец, и то, что отец хочет поставить тебя во главе компании…

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Слова мамы будто прорвали плотину — эмоции, которые я так старательно прятала, начали прорываться наружу.

— Я не хочу… — прошептала я, не поднимая глаз.

— Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда отец заводит разговор о делах. Вижу, как долго ты смотришь в зеркало перед выходом, будто готовишься к бою. И я слышу, как ты плачешь по ночам, думая, что я не замечаю, — тихо сказала мама.

Слеза скатилась по моей щеке. Я попыталась смахнуть её, но мама опередила — аккуратно вытерла большим пальцем.

— Мне страшно, мам, — голос дрогнул. — Я не хочу всего этого. Не хочу прямо сейчас решать судьбу компании. Я просто… хочу быть обычной девушкой. Ходить на вечеринки, влюбляться, ошибаться.

Мама молча встала, обошла стол и опустилась рядом со мной на колени, взяв моё лицо в ладони.

— И ты будешь, — твёрдо сказала она. — Ты имеешь на это право. Да, у нас непростая семья, но это не значит, что твоя жизнь должна превратиться в выполнение чьих‑то планов.

— Но отец…

— С отцом я поговорю, — перебила она. — Не сегодня, но поговорю. Мы найдём выход, где ты сможешь и развиваться, и оставаться собой. Без спешки, без давления. Обещаю.

Я наконец посмотрела ей в глаза — в них была такая решимость, такая уверенность, что часть моего страха отступила.

— Правда? — тихо спросила я.

— Правда, — мама улыбнулась и притянула меня к себе. — Ты сильная, хоть и хрупкая. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Учёба заканчивается, ты становишься взрослой, и от тебя ждут серьёзных решений. Я хочу, чтобы ты провела остаток юности, не думая о том, что будет с компанией, и тем более — не выбирала свадебное платье.

— Мам, мне так жаль отца, — я шмыгнула носом, чувствуя, как тяжесть на душе становится легче. — Он рассчитывал на мою помощь. Вдруг этот брак действительно его спасение? Я виню себя за то, что заставила его отказаться от этого плана.

— Ты не виновата, и не вини себя, — мама слегка сжала мои руки. — Отец должен был поговорить с тобой, как я его и просила, — рассказать о планах по‑человечески. Но он решил, что лучше будет свалить всё на тебя прямо на празднике. Это несправедливо.

— Я так счастлива, что именно ты — моя мама, — я наконец улыбнулась по‑настоящему и обняла её крепче. — Спасибо, мам. Я люблю тебя.

— Я всегда буду на твоей стороне, моя хорошая, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Всегда поддержу тебя, даже если мне придётся кого‑то переубедить или встать между тобой и трудностями.

— Я хочу завтра сходить в школу, — произнесла я, отпивая чай. — Взять список учебников для дополнительных занятий. Его мне так и не прислали.

— Конечно, — кивнула мама. — Но сначала, думаю, тебе стоит поговорить с отцом. Он чувствует себя виноватым, к тому же поссорился с другом. Боюсь, всё это может навлечь на нас лишние сложности.

— Да, он ведь не знает, что я ушла сегодня? — откусывая пирог, проговорила я с набитым ртом.

— Нет. Когда он решил к тебе подняться, чтобы проверить, я смогла убедить его, что разговор подождёт — сказала, что тебе сейчас нужно побыть одной. Было сложно, он очень переживал.

— Понимаю, каково ему сейчас, — вздохнула я. — Но надеюсь, что всё наладится.

— Наладится, — уверенно сказала мама. — Мы со всем справимся. А теперь допивай чай, и отдохни.

— Спасибо мам еще раз. — улыбнулась я.

— Все что делается к лучшему,- мама улыбнулась.

— Надеюсь так и есть— я снова почувствовала, как внутри разливается тепло..

Поцеловав маму в щёку, я направилась наверх, в свою комнату. Ступени под ногами словно отсчитывали мгновения уходящего дня, а в голове снова и снова прокручивались его события.

Сначала это мероприятие… Мысль о том, что отец даже не поговорил со мной о моём новом назначении на руководящую роль, не давала покоя. Я всегда сторонилась подобных обязанностей, а теперь все могут решить, будто я каким‑то образом подставляю отца. Сколько себя помню, он твердил, что я сама вольна выбирать свой путь. Но сейчас его слова будто потеряли силу — он словно лишил меня права на выбор.

А ещё этот Никита… Напыщенный, самодовольный, возомнивший себя центром вселенной. Его поведение на той даче до сих пор вызывало во мне раздражение. Как же я рада, что мне не придётся связывать с ним жизнь даже в рамках договорного брака!

Но… что‑то в нём всё же зацепило. Ложась на кровать, я невольно вспомнила его прикосновение — оно было обжигающим, но в то же время удивительно мягким. Надо признать, фигура у него впечатляющая. Не то чтобы я специально разглядывала, но взгляд сам скользил по его подтянутому животу.

Его карие глаза в тот момент казались совсем другими — не такими, как на официальном мероприятии. В них читалась странная смесь желания и растерянности. А когда мы разговаривали перед его уходом, взгляд вдруг вспыхнул ненавистью. В тот миг я почувствовала себя загнанной в угол бедной овечкой. И единственным выходом тогда стало напасть первой. Он скоро поймёт, что в школе я — обычная девушка, и у меня нет никакой власти над ним.

На даче мне показалось, что он был раздосадован моим внезапным появлением — я застала его с той девушкой. Я не удивилась: в таком возрасте многие уже познают любовь. Но почему‑то в тот момент меня накрыла волна обиды.

Мысли невольно перенеслись к Егору. Он когда‑то уговаривал меня сделать этот шаг: «Оставаться невинной ради кого‑то — старомодно. Нужно попробовать себя с разными людьми, чтобы понять, чего ты хочешь и как», — убеждал он. Но я твёрдо решила: такое важное отдать смогу только мужу.

Даже подруги считали это странным. Они с нетерпением ждали выпуска, чтобы наконец начать жить «в полную силу» — «чтобы быть готовыми». Их стремление попробовать всё и всех пугало меня. Я краснею даже от откровенных сцен в книгах — какой уж тут разговор о близости? У меня даже первого поцелуя не было. С Егором такого желания не возникло, хотя я и сама не могла объяснить почему.

Встав с кровати, я решила принять ванну — смыть напряжение, привести мысли в порядок. Открыв кран с горячей водой, медленно сняла одежду. На мгновение я коснулась плеча, которого касался Никита, — будто там осталось что‑то, какой‑то след. В зеркале я ничего не увидела, но странное ощущение не проходило.

Забравшись в ванну, я включила успокаивающий плейлист. Полностью погрузившись в воду и закрыв глаза, я вдруг отчётливо увидела силуэт Никиты — он наклонялся, чтобы меня поцеловать. От неожиданности я замахала руками, захлёбываясь водой. Резко вынырнув, закашлялась, пытаясь отдышаться.

«Так и знала, что когда‑нибудь он меня доведёт», — мелькнуло в голове. Но мне совсем не хотелось, чтобы мои мысли контролировал какой‑то самоуверенный мажор.

Вытерев лицо полотенцем, я села на край ванны, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось как бешеное. «Это всего лишь воображение, — убеждала я себя. — Отголоски дневных переживаний».

Выбравшись из воды, надела тёплый халат и вернулась в комнату. За окном уже сгустилась темнота, и уличные фонари рисовали на стене причудливые тени. Включив ночник, я погрузилась в мягкий жёлтый свет — он немного успокоил.

Никита… Почему он не выходит из головы? Его взгляд, прикосновение — всё это не должно иметь значения. Но почему тогда внутри что‑то отзывается?

Он раздражает, пугает и в то же время необъяснимо притягивает. В его глазах я уловила то, чего раньше не замечала: за маской высокомерия скрывались боль и одиночество. Может быть, он совсем не такой, каким кажется?

В голове крутились вопросы без ответов.

Вдруг раздался тихий стук в дверь.

— Дочка, ты здесь? — голос мамы прозвучал мягко и осторожно.

— Да, мам, входи, — ответила я.

Мама вошла, держа в руках чашку с чем‑то ароматным. Лёгкий запах ромашки наполнил комнату, словно окутывая меня заботой.

— Я принесла тебе ромашковый чай. Увидела, что ты не спишь. Хочешь поговорить?

Я помедлила, глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Внутри боролись желание выговориться и привычка держать всё в себе.

— Всё хорошо, мам, я уже ложусь. Спасибо, но не сейчас, — тихо ответила я.

Мама кивнула, поставила чашку на тумбочку и, слегка коснувшись моего плеча, вышла из комнаты.

Оставшись одна, я подошла к окну. Луна заливала двор мягким серебристым светом, рисуя причудливые тени от деревьев. Мысли всё ещё крутились в голове, но теперь они уже не давили так тяжело. В груди появилось что‑то новое — едва заметное, хрупкое, но всё же ощутимое.

«Завтра будет новый день, — подумала я. — И, возможно, я смогу посмотреть на всё по‑другому».

Я легла в постель, укрылась одеялом и закрыла глаза. Впервые за долгое время в душе появилось что‑то похожее на надежду — как первый робкий росток, пробивающийся сквозь землю.

Проснулась я от тёплых лучей солнца, пробивавшихся сквозь шторы. Часы показывали 09:15 — как раз хватит времени собраться в школу. Вчерашние тревоги уже не казались такими всепоглощающими, хотя лёгкий осадок всё же остался.

Пока собиралась в ванной, мысли снова вернулись к Никите. «Возможно, у него тоже есть свои причины так себя вести, — мелькнуло в голове. — Что, если он на самом деле не просто высокомерный мажор?» Но тут же я одёрнула себя: «Не стоит искать оправданий его поведению. Он был груб, и это факт».

Умывшись, я надела джинсы и майку, затем решила проверить телефон. Вдруг девочки что‑то написали?

Сообщений не было — видимо, ещё спят. Сегодня они хотели пойти со мной в школу пораньше. Я вздохнула и решилась набрать номер Кати.

После пяти гудков в трубке раздался сонный голос:

— Алло, слушаю.

— Доброе утро, Катя. Вы пойдёте со мной в школу за книгами? — спросила я.

— Вряд ли, — ответила она. — Мы обещали девочкам помочь убраться здесь. Да и не горим желанием идти туда раньше времени.

— Понятно, — сказала я, стараясь скрыть разочарование. — Если что, звоните, пишите. Увидимся завтра.

— Хорошо, пока.

— Пока.

Положив телефон в задний карман и взяв портфель, я направилась вниз. В доме царил лёгкий хаос: люди убирали всё после вчерашнего мероприятия. Папа, в домашних штанах и футболке, отпивал чай и координировал работу. Рядом стояла мама и что‑то обсуждала с домработницей Инной.

Инна — удивительная женщина. Она родом из Сочи. Много лет проработала в небольшом семейном отеле на Мацесте: следила за номерами, ухаживала за садом, создавала уют для гостей. Когда отель закрылся, Инна решила поехать на подработку в другой город — хотела помочь дочери оплатить учёбу. Несмотря на все перемены, она сохранила любовь к морю и веру в простую истину: «Где бы ты ни был, дом там, где тепло на душе».

В её облике читался южный темперамент, смягчённый годами заботы о других и житейской мудростью. Инна была среднего роста, стройная, с лёгкой, почти пружинистой походкой — будто до сих пор ходила по галечным пляжам родного города. Тёмные волосы с проседью всегда были аккуратно собраны в пучок, смуглая кожа покрывалась мелкими морщинками вокруг глаз, когда она улыбалась.

Мне всегда нравилась её манера речи. Она часто обращалась ко мне с тёплыми выражениями: «Море по колено, солнышко», «Всё будет хорошо», «Да что ж ты так переживаешь, милочка?» Инна была отзывчивой и душевной — умела выслушать и дать мудрый совет без нравоучений. Трудолюбивая до самоотдачи, она всегда доводила начатое до идеала.

Она всегда носила с собой маленький флакончик лавандового масла — «для спокойствия и чтобы моль не заводилась». В последний раз, когда ездила к дочери, привезла несколько баночек домашнего варенья — инжирового и фейхоа — и угощала тех, к кому проникалась симпатией.

Спустившись к родителям, я коротко поприветствовала их и направилась к выходу. Но не успела дойти до двери, как меня окликнул отец. Разговаривать с ним сейчас совсем не хотелось. Повернувшись, я поймала взгляд мамы — он был каким‑то грустным и холодным.

— Доброе утро, а что — я не заслуживаю приветствия от тебя? — произнёс отец, ставя бокал на столик.

— Доброе утро. Ты был занят, я не хотела мешать. Мне нужно в школу за учебниками. Завтра не хочу с ними из школы идти, — проговорила я, присаживаясь на стул у двери.

— Попрошу помощника этим заняться. Нам нужно поговорить, — ответил он, взяв меня за руки.

— Я не хочу сейчас говорить с тобой. Давай я приеду, и мы всё обсудим. Пожалуйста, — попросила я.

Не успела я договорить, как мама положила руку отцу на плечо:

— Ника, ты даже ничего не ела. Опять нахватаешься чего‑то в торговом центре, — сказала она, мягко высвобождая мою руку из ладони отца. — Давайте сейчас все вместе пойдём на кухню, поговорим и позавтракаем.

Я поняла её намёк. Если оставить нас с отцом наедине, случится катастрофа. Мы были как два упрямых козла, не способных поделить дорогу.

Однажды, когда мне было двенадцать, мы с отцом сильно поругались и не разговаривали три дня. Всё из‑за того, что он запретил мне поздно возвращаться из школы, ссылаясь на опасное время и возможные риски. Я пыталась его переубедить: говорила, что меня привозит и отвозит его помощник, что я не задерживаюсь с девочками и всегда сообщаю, где нахожусь. Но его это не убедило.

Отец всегда был со мной строг, но в то же время баловал и чрезмерно опекал. Я никогда не понимала его противоречивого отношения. Мама говорила, что папа просто беспокоится обо мне — я его единственная дочь, всё, что у него есть. К тому же его работа была связана с рисками: конкуренты могли использовать меня в своих целях.

— Хорошо, пойдёмте, — согласилась я, снимая с себя портфель и направляясь на кухню.

Открыв холодильник, я приготовила себе пару тостов, фруктов, налила сок и села поудобнее. Наступила пауза — я ждала, что скажет отец.

— Ника, я понимаю, что вчерашнее мероприятие выбило тебя из колеи, и мои слова о том, что хочу поставить тебя во главе компании, тебя задели, — произнёс отец, присаживаясь рядом. — Ты — всё, что у меня есть. Ты моё наследие. Я не могу доверить это кому‑то другому. Я надеялся, что смогу поставить Никиту во главе наших дел, а ты продолжишь жить так, как хочешь.

Я молча слушала, не перебивая. Я понимала отца: его компания — это всё, что он создал. После того как он ушёл от родителей из‑за мамы, жизнь была непростой. Но он построил бизнес с нуля и всегда говорил, что компания — его сила. Потерять её означало бы для него гибель.

— Мне хотелось бы встать во главе, продолжить то, что ты начал, — осторожно начала я. — Но я не уверена, что готова. Может быть, договорной брак не так уж и плох…

— Я чувствую себя виноватым перед тобой. Прошу прощения. Я обещал, что ты будешь сама принимать решения, что я буду тебе доверять. Но сейчас мне нужна твоя помощь, — взяв меня за руку, произнёс отец. — Наш договор о вашем с Никитой браке не будет исполнен. Я надеюсь, что после того, как ты закончишь учёбу и соберёшься с силами, ты решишь поддержать меня и стать главой нашего семейного бизнеса.

Сердце сжалось. Мне было жалко отца. Я не могла загадывать, что буду чувствовать после школы, захочу ли возглавить компанию. Но я точно не хотела потерять всё, над чем он так долго и усердно работал.

— Пап, я тебя очень люблю и уважаю. Я понимаю, как сильно тебе нужен надёжный человек рядом. Я не даю ложных надежд, но обещаю: за время моей учёбы, если не появится другого варианта, я встану на твоё место. И ты меня обучишь всему, что знаешь, — твёрдо сказала я.

На лице отца появилась улыбка. Мама подбежала ко мне и крепко обняла. Папа присоединился к объятиям. На душе стало легко. Я осознала, что отцу нужна защита и надёжность — и только я могу это ему дать.

— Если мы всё решили, можно я наконец пойду? Мне ещё к школе готовиться. Тяжёлый год будет, — произнесла я, отходя от родителей.

— Конечно, не задерживайся. И возьми мою карточку, — поцеловал меня в лоб отец.

— Что приготовить на ужин? — спросила мама.

— Жаркое, пожалуйста. Спасибо, — улыбнулась я.

Не дав маме ответить, я выбежала из кухни и устремилась к двери. Подхватив портфель и быстро надев кеды, я вызвала такси. Папа не одобрял, когда меня возили чужие люди, но ездить с личным водителем я не хотела — это было не по душе. Я всегда стремилась жить обычной жизнью и всего добиваться сама. Жаль, что судьба решила подкинуть меня в эту семью…

Сев в такси, я принялась разглядывать город за окном.

Сегодня выдался ясный день — последний день лета, вопреки прогнозам о дожде. По улицам разносились крики и шум: люди суетились, делали последние покупки. Раньше мне нравилось ходить за покупками с мамой — выбирать самый красивый портфель и дневник, обсуждать каждую мелочь.

Моя школа находилась почти в центре города. Она не считалась элитной, но здесь учились почти все лучшие ученики нашего города. Когда‑то у нас была школа для богатых, но её закрыли после громкого скандала: выяснилось, что директор брал взятки и вступал в отношения с некоторыми учениками. Ходили разговоры о возможном возобновлении работы школы, но мэр решил, что на этом месте лучше построить многоэтажки.

В моей школе учились и богатые, и бедные. Когда‑то меня задевало, что я из обеспеченной семьи — даже травили из‑за этого. Но всё изменилось, когда я подружилась с девочками: постепенно эта мысль отпустила меня. Я старалась не выделяться, училась старательно и даже организовала кружок литературы для любителей классики.

Наш клуб состоял из пяти человек: я, Катя, Саша, Максим и Дима. Этого было достаточно, чтобы найти занятие после школы — помимо дополнительных уроков и репетиторов.

Такси подъехало к школе. Я расплатилась с водителем и направилась к зданию.

Школа поражала современным дизайном: гладкие фасады из стекла и металла, чёткие геометрические линии. Большие панорамные окна пропускали много света и позволяли разглядеть яркие интерьеры. Основной цвет — светло‑серый, с акцентами в насыщенном синем. На крыше виднелись солнечные панели. Перед школой раскинулась просторная асфальтированная площадь с велопарковкой и несколькими современными скульптурами. По периметру росли молодые деревья и аккуратно подстриженные живые изгороди.

Войдя внутрь, я поздоровалась с охранником — пожилым мужчиной с доброй улыбкой и седыми усами. Он был одет в аккуратную форму, на груди красовался именной бейдж. Охранник знал почти всех учеников по именам и часто шутил с нами, напоминая не бегать по коридорам и не забывать здороваться. При этом он оставался бдительным: вежливо просил предъявить пропуск у незнакомцев, при необходимости проверял сумки и регулярно обходил территорию. Мы его уважали и порой забегали просто поздороваться или спросить совета.

Кабинет директора находился в тихом уголке первого этажа, недалеко от главного входа — всего несколько шагов по светлому коридору, украшенному детскими рисунками и стенгазетами. Дверь, выкрашенная в тёплый бежевый цвет, с золотистой табличкой «Директор», всегда была приоткрыта, словно приглашая зайти. Рядом, за углом, располагалась небольшая зона ожидания с диванчиком и книжной полкой — здесь родители могли подождать приёма, листая школьные альбомы. Из кабинета отлично просматривались центральный холл и лестница: директор всегда знал, что происходит в школе.

Внутри кабинет был оформлен в тёмно‑синих и серых тонах, подчёркивающих официальность обстановки. В центре стоял большой угловой стол из тёмного дерева с глянцевой поверхностью. На нём — минимум предметов: компьютер, телефон, блокнот и органайзер с канцелярией. За спиной директора висела карта региона с отметками школ‑партнёров и стенд с нормативными актами. У стены находился сейф для важных документов. Напротив стола стояли два жёстких кресла для посетителей и низкий журнальный столик с брошюрами о школе. Освещение было ярким и функциональным: потолочная люстра и направленный светильник над рабочим столом.

Зайдя в кабинет, я увидела у окна Андрея Александровича, нашего директора. Ему было за 60, но он выглядел бодрым и активным: седые волосы аккуратно подстрижены, в глазах читались теплота и опыт. Он носил твидовый пиджак, свитер и брюки, иногда — очки на цепочке.

С учениками Андрей Александрович общался как старший друг: терпеливо выслушивал, задавал наводящие вопросы и помогал найти решение. Учителя ценили его за поддержку и мудрые советы. На собраниях он не читал нотаций, а делился историями из практики, показывая, как из трудностей рождаются успехи.

Я часто общалась с ним из‑за своего клуба. Ему нравилось, что я проявляю активность в школе. Сама я не горела желанием участвовать в чём‑либо ещё — но в школе требовалось состоять хотя бы в одном кружке. Поскольку мне ничего особо не нравилось, я и создала свой.

— Ника, здравствуй. Я тебя ждал, — улыбнулся директор, усаживаясь за стол. — Прости, что не успел отправить список — пришлось сегодня подойти лично.

— Добрый день, ничего страшного. Понимаю, дела. Можно подняться в библиотеку и взять книги? — спросила я.

— Конечно, вот список, — он протянул листок. — Кстати, насчёт клуба… Думаю, после ухода некоторых участников он мало кому нужен. Поэтому я его распущу.

— Понимаю. Я создавала его для себя. Не переживайте, — ответила я спокойно.

— Я рад, что ты смогла найти для себя что‑то интересное, — кивнул Андрей Александрович.

— Спасибо, что поддержали меня, — поблагодарила я.

Выйдя из кабинета, я внезапно врезалась в кого‑то — прямо в живот. Подняв глаза, я уже собиралась резко сказать: «Смотри, куда идёшь!» — но, встретившись взглядом с парой знакомых карих глаз, потеряла дар речи.

— Привет, невестушка, — прозвучало насмешливо.

Глава 16

Никита

Проснувшись, я на мгновение замер, отчаянно желая, чтобы всё случившееся вчера оказалось лишь сном. Но реальность безжалостно напомнила о себе: в голове, словно кадры заевшей плёнки, вновь и вновь прокручивались сцены вчерашнего дня.

Моя зеленоглазка… Ника. Та, что когда‑то должна была стать моей невестой. Её аромат будто всё ещё витал в воздухе, а пальцы помнили тепло её кожи. Во мне бушевала настоящая буря — смесь боли, недоумения и какого‑то отчаянного, почти безумного желания вернуть то, что, возможно, никогда и не существовало по‑настоящему.

Завтра мне предстояло начать учёбу в её школе. Сегодня же нужно было зайти туда за расписанием, обменяться парой вежливых фраз с директором и хоть немного освоиться в этом новом, чуждом мне пространстве.

Вечером, вернувшись домой, я обнаружил, что отца нет. Вместо него — короткое СМС: «Будь в школе в 8:00». Восемь утра… Я мысленно скривился: совсем не хотелось тащиться туда в такую рань.

Поднявшись с кровати, я бросил взгляд на часы — 10:15. «Ну что ж, — подумал я, — время есть. Пора собираться».

Но одна мысль не давала покоя, терзала, не позволяя сосредоточиться. Я ведь всё рассказал друзьям — выложил без утайки: и о своих чувствах к Нике, и о том, как её образ затмевал для меня весь мир, даже сильнее, чем сейчас. Теперь казалось, что тот разговор после нашей ссоры был чистой воды импульсивным порывом. Что‑то во мне надломилось тогда — или, может, только начало надламываться.

Вот улучшенный и доработанный вариант вашего текста — с сохранением сюжета, но с более выразительной стилистикой, естественными диалогами и усиленной эмоциональной линией:

Противоречивые желания разрывали душу. Где‑то глубоко внутри теплилась надежда: увидеть Нику, попытаться всё исправить, найти нужные слова… Но другая часть меня твердила обратное: спрятаться, отгородиться, просто доучиться в этой школе, ни с кем не сближаясь, не рискуя снова испытать эту боль.

Встав с кровати, я направился в душ. Хотелось смыть с себя не столько усталость, сколько эти мысли — тяжёлые, липкие, неотступные. Струи горячей воды на мгновение дарили облегчение, но стоило выключить кран, как образы прошлого снова всплывали перед глазами.

Выйдя из душа, я накинул белую футболку и чёрные джинсы. Часы на стене безжалостно отсчитывали секунды, а мысли всё крутились вокруг Ники. Что, если мы столкнёмся в коридоре? Как она отреагирует? Сделает вид, что не знает меня, или бросит колкое замечание, от которого внутри всё сожмётся?

Взяв телефон и бумажник, я направился к выходу. Спустившись по лестнице, на мгновение замер у входной двери. В доме стояла гнетущая тишина — отца не было, значит, он на работе. Вечером он захочет поговорить со мной, а я уже не желал возвращаться сюда больше.

Хотелось просто выйти из этого дома, посмотреть ещё раз на эту дверь и не вернуться. «Потерпи ещё год, — проговорил я себе под нос, — и скоро это осуществится».

Выйдя на улицу, я поймал такси. Машина тронулась, и я принялся разглядывать незнакомый маршрут до школы: новые здания, переулки, вывески — всё в новинку. День выдался солнечным, но синоптики обещали дождь. Небо пока оставалось ясным, но где‑то на горизонте уже собирались тёмные тучи.

Такси остановилось у школы. Я расплатился и вышел. Здание выглядело современно: светло‑серый фасад с синими акцентами, большие панорамные окна, солнечные панели на крыше. «Значит, счёт за электричество не такой уж и дорогой», — невольно подумал я.

Рядом находилась велопарковка, заполненная десятками велосипедов — видимо, многие ученики приезжали сюда на двухколёсном транспорте. Возле входа стояли статуи, придававшие школе сходство не с обычным учебным заведением, а с каким‑то пансионатом или даже музеем.

Войдя внутрь, я столкнулся с охранником — пожилым мужчиной в форменной куртке.

— Добрый день! Где тут кабинет директора? — спросил я.

— Здравствуй, — он поправил очки, внимательно меня разглядывая. — Я тебя не знаю и не припомню. Распоряжений не было. Ты кто?

— Я Никита, новенький. Пришёл за расписанием.

— Сейчас посмотрим, — он начал листать журнал. — Вот… Никита Архипов, верно?

— Да.

— Проходи. Прямо и налево.

— Спасибо.

«Интересно, что же тут вообще охранять?» — мелькнуло в голове.

Пройдя по светлому коридору с широкими окнами, я нашёл нужный кабинет. Подойдя ближе, услышал голоса — мужской и женский. Значит, придётся подождать.

Я сел на диванчик у стены и взял буклет о школе, лежавший на столике. Перелистывал страницы, бегло читая про кружки: «для умных, красивых и спортивных…» — всё как обычно. Раньше я никогда не задерживался в школе дольше необходимого, даже репетиторов предпочитал онлайн.

На одной из страниц я замер: литературный кружок, которым руководила Ника. На фото она стояла с двумя подругами с дачи и несколькими незнакомыми ребятами. Сердце ёкнуло.

«Вот он, шанс», — пронеслось в голове. Мы оба любили книги. Возможно, это могло стать той ниточкой, которая поможет нам сблизиться.

Скрип двери отвлёк меня. Я быстро убрал буклет в задний карман джинсов и поднялся. Не успел я сделать и шага, как в меня кто‑то врезался.

Передо мной стояла рыжеволосая девушка. Она подняла глаза — и у меня перехватило дыхание. Глаза зелёные , Ника

Секунду мы смотрели друг на друга. Нервы были на пределе, и, не придумав ничего лучше, я выпалил:

— Привет, невестушка.

Она отшатнулась, широко распахнув глаза. На мгновение воцарилась тишина — мы просто смотрели друг на друга. Её зелёные глаза сегодня казались особенно выразительными, почти завораживающими.

— Пока, — бросила она и быстро прошла мимо.

Я хотел догнать её, поговорить спокойно, но в этот момент меня подозвал директор.

— Вы, должно быть, новый ученик? Я уже подготовил ваше расписание, — он протянул мне лист бумаги и улыбнулся чуть теплее, чем требовалось.

— Я Никита Архипов.

— Да‑да, отец ваш звонил, просил за вас. Надеюсь, вам понравится у нас в школе, — директор на мгновение замялся. — И… не стесняйтесь знакомиться с ребятами. У нас дружный коллектив.

— Обязательно, — с улыбкой ответил я.

— Можно задать вопрос, директор?

— Андрей Александрович, пожалуйста.

— Конечно, Андрей Александрович. А как можно попасть в литературный кружок?

— Никак. Набора не будет — после выпуска он будет распущен. Кружок существует ради одной ученицы, она не смогла найти себе клуб в наших стенах, — ответил он и отошёл к окну.

— Может быть, есть исключения?

— Тогда вам нужно поговорить с главой кружка. Она как раз вышла из кабинета — направилась в библиотеку. Если успеете, сможете её перехватить.

Не говоря ни слова, я бросился наверх. Хотел догнать Нику, но на верхнем этаже библиотеки не оказалось. Спустившись, я начал искать указатель.

Библиотека располагалась на первом этаже, прямо напротив столовой — их разделял просторный холл с широкими дверными проёмами. Просторное помещение с большими окнами заливал солнечный свет. Стены были выкрашены в мягкий светло‑зелёный цвет — успокаивающий, но не скучный. У окон стояли длинные столы с деревянными столешницами и удобными стульями.

Я огляделся в поисках Ники, но её нигде не было. «Придётся ждать до завтра», — подумал я. Уже выходя, я услышал смех и решил подойти ближе.

У раздела «Страницы истории» я невольно подслушал разговор:

— И как тебе лето, Ника?

— Ольга Петровна, жду не дождусь начала школы — так хочется быть здесь с вами. Жаль, что это последний год…

— Не переживай, ты всегда можешь приходить в нашу библиотеку. А как насчёт городской?

— Была там один раз — суматоха, никакого личного пространства. Кто‑то кричит, подростки пытаются проникнуть в запретный отдел…

— А как дела с тем мальчиком?

— С Егором? Всё плохо, мы расстались, — ответила Ника.

В этот момент ко мне подошли библиотекарша и Ника. Они смотрели так, будто я сделал что‑то не так.

— Вы кто? И что вам тут нужно? — строго спросила библиотекарша.

— Я Никита, новый ученик. Хотел почитать книгу и познакомиться с библиотекой, — улыбнулся я.

— Меня зовут Ольга Петровна.

— Очень приятно. Надеюсь, мы подружимся за этот год, — протянул я руку.

Мой взгляд невольно задержался на Нике, стоявшей позади. Она была в синих джинсах и белой майке — словно мы сговорились одеться одинаково. Рыжие распущенные волосы падали на лицо, и она то и дело заправляла их за ухо.

— Если вас не затруднит, я бы хотела проводить девушку. Вернусь позже, — сказала Ольга Петровна и, обняв Нику за плечи, направилась к выходу.

— Подождите, мне тоже нужно с ней поговорить! — поспешил я.

— С ней? — Ольга Петровна удивлённо указала на Нику.

— Да, ведь она глава кружка, или я ошибаюсь? — приподняв бровь, уточнил я.

Ольга Петровна обернулась.

Взгляд Ники стал холодным, почти ледяным.

Если бы глаза могли испепелять, я бы уже обратился в пепел.

Ольга Петровна отошла к своему столу.

— Я глава, но сейчас не могу вас выслушать. Мне пора, — отрезала Ника.

— Это не займёт много времени. Пожалуйста, уделите мне минуту, — сложив руки в умоляющем жесте, я слегка наклонился вперёд.

Мысленно я представил, как Саша уже валялся бы на полу от смеха, а Никита сделал бы вид, что вообще не знает нас, и ушёл бы прочь. Но мне было необходимо поговорить с ней. Я хотел наладить хотя бы дружеские отношения, чтобы видеть её чаще. Да, я не хотел учиться в этой школе и вообще находиться здесь, но мысль о том, что я смогу видеть её хотя бы изредка, согревала душу.

Я понимал, что это вряд ли приведёт к чему‑то хорошему, но попробовать стоило. Если не сейчас, то никогда.

— Хорошо, садись, — вздохнула Ника.

— Нет, можно туда? — я указал на тёмный угол библиотеки.

— Чем вас не устраивают мягкие кресла здесь? — раздражённо бросила она.

— Хочу, чтобы вы провели мне экскурсию. Не хочу надоедать Ольге Петровне — у неё и так хватает дел перед началом учебного года, — я бросил взгляд на библиотекаршу, сидевшую за своим столом.

Только сейчас я заметил, что Ольга Петровна вовсе не пожилая, а довольно молодая и приятная женщина. Всё моё внимание было приковано к Нике, и я раньше этого не замечал.

— Хорошо. Будь по‑твоему. За мной, — отложив портфель на стул, Ника направилась к стеллажу.

Я последовал за ней. Она показывала каждую часть библиотеки, объясняла, где что находится, где лежат пособия для учеников. Показала даже уютное место у окна — маленький диван и столик.

Я представил, как она сидит здесь в школьной форме и читает классику или какой‑нибудь роман. Внезапно Ника остановилась и посмотрела на меня. Мы отошли достаточно далеко от посторонних глаз — здесь были только мы.

— Что тебе нужно? — спросила она, скрестив руки на груди.

— Не поверишь, но я хочу вступить в твой клуб. Тебе же нужны участники, — подойдя ближе, сказал я.

— Спасибо, не надо. Такие, как ты, обычно спортом занимаются, а не литературой, — бросила она.

Её слова задели меня. Почему она так обо мне думает? Да, я повёл себя с ней не лучшим образом, но это не даёт ей права судить обо мне так поверхностно. Во мне вспыхнула злость.

Я подошёл к Нике и прижал её к стене у окна. Она ахнула, хотела что‑то сказать, но я закрыл ей рот рукой.

— Послушай, я хотел поговорить спокойно. Но, похоже, твой язык не знает слова «нормально», — произнёс я.

В её глазах застыл испуг, вот‑вот покатятся слёзы. Она казалась такой маленькой и хрупкой — будто ваза, готовая разбиться от малейшего прикосновения. Что‑то внутри меня дрогнуло. От её взгляда захотелось обнять её и извиниться, но я снова всё испортил.

Я убрал руку.

— Давай я отпущу тебя, а ты не будешь кричать, и мы поговорим спокойно, ладно?

Она кивнула. Я отступил.

— Ты просто невыносим! Как ты можешь так поступать? Привык всё получать силой? — она отступила назад. — Прекрати ко мне лезть. В школе мы — никто. Будем просто одноклассниками. Не порть жизнь ни мне, ни себе. Понимаю, что тебе противно здесь находиться, — это чувство взаимно. Хочешь в кружок — пожалуйста. Только больше не смей ко мне прикасаться, ты… — её голос дрогнул, — ты просто невыносимый.

С этими словами она бросилась прочь. Я догнал её, схватил за талию и потянул в конец прохода между стеллажами. Она пыталась вырваться, но я держал крепко.

Она снова попыталась убежать, но я преградил ей путь. Она даже попыталась пролезть между моих ног — будь ситуация менее напряжённой, я бы рассмеялся: выглядело это нелепо.

— Дай мне сказать, и хватит убегать!

— Отвали от меня! Ты ужасен. Ведёшь себя как идиот, — она отвернулась.

— Ника, прошу, давай относиться друг к другу спокойнее. Да, я хочу в кружок, но не для того, чтобы тебе насолить. Я люблю литературу. И всё, — произнёс я тихо.

Между нами повисла тишина. Я слышал её прерывистое дыхание. Мне хотелось сказать правду — что я просто хочу быть к ней ближе, чем могу себе позволить.

Я понимал: заслужить её доверие будет непросто. И не факт, что мы вообще сможем ужиться, не переругавшись.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы.

«Что я наделал? Какое я ничтожество…» — пронеслось в голове.

Я шагнул к ней, чтобы извиниться, но она оттолкнула меня.

— Делай что хочешь, вступай в кружок. Порть мне жизнь. Я всё равно уже ничего не смогу изменить, — смахнув слезу, она добавила: — Не понимаю, чем заслужила твою неприязнь, но прошу — хватит. Я ничего плохого тебе не сделала. И… прости за резкие слова, я погорячилась.

Я стоял, словно окаменев. Внутри что‑то кричало: «Подойди к ней, обними, скажи, что она тебе небезразлична, пообещай, что …что никогда её не обижу». Но слова застряли в горле.

— Ника… — только и смог выдавить я.

Она не обернулась. Шагнула вперёд, потом ещё — и скрылась за поворотом стеллажей. Я остался один среди высоких полок с книгами, в тишине, которая теперь казалась оглушительной.

Несколько долгих секунд я стоял неподвижно, пытаясь осознать, что только что произошло. В груди жгло от стыда и горечи — я снова всё испортил. Хотел быть ближе, а вместо этого лишь сильнее её оттолкнул.

Медленно я подошёл к тому самому диванчику у окна, который она мне показывала. Сел, опустил голову на руки. В голове крутились её слова: «Не понимаю, чем заслужила твою неприязнь…»

Но ведь никакой неприязни не было. Совсем наоборот. Именно это и стало корнем всех проблем. Я не знал, как выразить то, что чувствовал, — и вместо слов срывался на резкие действия, пытался взять силой то, что нельзя получить таким способом.

«Что теперь делать?» — думал я. Вступить в кружок? Да, я действительно любил литературу. Но теперь это казалось мелочью по сравнению с тем, как сильно я хотел вернуть её доверие.

Я поднял глаза и посмотрел на полки вокруг. Книги стояли ровными рядами — мудрые, спокойные, полные ответов на любые вопросы. Но ни одна из них не могла подсказать, как исправить то, что я натворил.

В кармане завибрировал телефон — сообщение от друзей.

«Ну что, ты как там? -Саша

“Где ты там? - Никита

“Мы соскучились”- Саша

Я машинально ответил: «Буду через пять минут», но не сдвинулся с места.

Вместо этого я встал, подошёл к ближайшему стеллажу и провёл рукой по корешкам книг. Взгляд упал на знакомый том — «Гордость и предубеждение». Я вспомнил, как мама когда‑то говорила: «Иногда самые важные слова — те, что мы не решаемся произнести».

У двери я обернулся. Библиотека снова выглядела мирной и уютной — солнечный луч скользил по столу, пылинки танцевали в воздухе. Но я знал: пока Ника не примет , у меня здесь не будет покоя.

Выходя в холл, я глубоко вдохнул. Впереди был долгий день, но впервые за долгое время я чувствовал не только вину, но и надежду. Теперь всё зависело от неё.

Глава 17

Ника

Не дав ему напасть снова, я решила ответить коротко и ясно:

— Пока.

Я бросилась прямиком в библиотеку. Не хотела сегодня его видеть. Одно воспоминание о нём на даче — и внутри всё сжималось. Так ещё и терпеть его теперь целый год рядом…

Библиотека располагалась на первом этаже, прямо напротив столовой — их разделял просторный холл с широкими дверными проёмами. Благодаря такому соседству здесь всегда царила особая атмосфера: из столовой доносились аппетитные запахи свежеиспечённого хлеба и горячего какао, а из библиотеки — тихий шелест страниц и приглушённые голоса учеников.

Просторное помещение с большими окнами было залито солнечным светом. Стены выкрашены в мягкий светло зелёный цвет — успокаивающий, но не скучный. У окон стояли длинные столы с деревянными столешницами и удобными стульями: за ними ученики делали домашние задания или читали в перерывах между уроками.

Вдоль стен выстроились невысокие книжные стеллажи из светлого дуба — специально спроектированные так, чтобы даже младшие школьники могли свободно доставать книги. Разделы чётко обозначены цветными табличками:

«Классика для души» (русская и зарубежная литература);

«Мир приключений» (фантастика и детективы);

«Знай и умей» (научно популярная литература);

«Страницы истории»;

«Стихи и поэмы»;

«Учебники и пособия».

В центре зала — зона отдыха с мягкими пуфами и низкими журнальными столиками, на которых разложены свежие номера «Юного натуралиста», «Мурзилки» и «Кванта». Рядом — стенд с детскими рисунками по мотивам прочитанных книг.

У дальней стены находился стол библиотекаря — Ольги Петровны, женщины с доброй улыбкой и удивительной способностью угадать, какую книгу предложить каждому ученику. На её столе всегда стояла ваза с конфетами для самых активных читателей и большой глобус. Рядом — информационный стенд с расписанием литературных кружков и анонсами встреч с писателями.

Подойдя к Ольге Петровне, которая меня не заметила, я тихо произнесла, обнимая её за плечи:

— Добрый день, Ольга Петровна, я скучала.

— Ой, Ника, я испугалась, ты так тихо зашла, — она поднялась и обняла меня в ответ. — Как твои дела? Как лето? Пойдём, расскажешь, пока я книги буду расставлять.

Мы направились к разделу «Страницы истории». Ольга Петровна взяла стопку книг, я подхватила несколько, чтобы помочь.

— И как тебе лето, Ника? — спросила она, ставя книгу на полку.

— Ольга Петровна, жду не дождусь начала школы — так хочется быть здесь с вами. Жаль, что это последний год.

— Не переживай, ты всегда можешь приходить в нашу библиотеку. А как насчёт городской? — положив очередную книгу, проговорила она.

— Была там один раз… Суматоха, никакого личного пространства. Кто то кричит, подростки пытаются проникнуть в запретный отдел, — вспомнив тот день, я невольно вздрогнула.

— А как дела с тем мальчиком? — Ольга Петровна, закончив с книгами, направилась к столу.

— С Егором? Всё плохо, мы расстались, — тихо ответила я.

Вдруг перед нами появился Никита. Странно — обычно такие, как он, ходят по клубам, но я никак не думала, что он знает, что такое библиотека.

— Вы кто? И что вам тут нужно? — строго спросила Ольга Петровна.

— Я Никита, новый ученик. Хотел почитать книгу и познакомиться с библиотекой, — улыбнулся он.

«Познакомиться с книгой? Мы в параллельной вселенной?» — пронеслось у меня в голове.

— Меня зовут Ольга Петровна.

— Очень приятно. Надеюсь, мы подружимся за этот год, — он протянул руку.

Мой взгляд задержался на его лице. Под глазами — тёмные круги, причёска оставляет желать лучшего. Даже птичье гнездо выглядело бы аккуратнее. От него пахло сигаретами и мятой — видимо, пытался перебить запах жвачкой. Встретившись с ним взглядом, я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Если вас не затруднит, я бы хотела провести девушку, — сказала Ольга Петровна, обнимая меня за плечи. — Вернусь позже.

— Подождите, мне тоже нужно с ней поговорить!

«Только не это. Дайте мне убежать», — мысленно взмолилась я.

— С ней? — Ольга Петровна удивлённо указала на меня.

— Да, ведь она глава кружка, или я ошибаюсь?

Откуда он узнал? Появился только что в школе, а уже в курсе таких деталей… В школе мало кто об этом знал. Не дай бог, директор рассказал. Или он подслушал наш разговор — в это я больше верила. И наш предыдущий разговор, скорее всего, тоже подслушал.

— Я глава, но сейчас не могу вас выслушать. Мне пора, — я схватила портфель.

— Это не займёт много времени. Пожалуйста, уделите мне минуту, — сложив руки в умоляющем жесте, он слегка наклонился вперёд.

«Он что, умеет кланяться? Если он хочет произвести на меня впечатление, то вряд ли это сработает», — подумала я.

— Хорошо, садись, — вздохнула я.

— Нет, можно туда? — он указал на тёмный угол библиотеки.

Тот угол славился тем, что парочки там обнимались на переменах. «Опять всё банально: самый дальний угол, чтобы меня запугать или чего хуже…»

— Чем вас не устраивают мягкие кресла здесь? — огрызнулась я.

— Хочу, чтобы вы провели мне экскурсию. Не хочу надоедать Ольге Петровне — у неё и так хватает дел перед началом учебного года, — он бросил взгляд на неё, сидевшую за своим столом.

Она посмотрела на меня понимающе, но с лёгкой ухмылкой. «Завтра она точно меня об этом спросит», — мелькнуло в голове.

— Хорошо. Будь по‑твоему. За мной, — отложив портфель на стул, я направилась к стеллажу.

Он шёл за мной тихо, как охотник за добычей. Я показывала ему стеллажи, подошла к окну — там было моё любимое место для чтения. Рядом стоял диванчик, который я сама нашла и заказала: хотелось, чтобы даже здесь я чувствовала себя как дома.

— Что тебе нужно? — спросила я, повернувшись и скрестив руки на груди.

— Не поверишь, но я хочу вступить в твой клуб. Тебе же нужны участники, — подойдя ближе, сказал он.

— Спасибо, не надо. Такие, как ты, обычно спортом занимаются, а не литературой, — бросила я.

Его глаза резко потемнели. Он сделал шаг вперёд и прижал меня к стене, прикрыв рот рукой.

— Послушай, я хотел поговорить спокойно. Но, похоже, твой язык не знает слова «нормально», — произнёс он.

Несмотря на то что в библиотеке было душно и жарко, его слова обожгли меня изнутри. Я не любила, когда со мной так обращались. Это был первый раз, когда кто‑то позволил себе подобное.

— Давай я отпущу тебя, а ты не будешь кричать, и мы поговорим спокойно, ладно?

Я кивнула.

— Ты просто невыносим! Как ты можешь так поступать? Привык всё получать силой? — отступив, сказала я. — Прекрати ко мне лезть. В школе мы — никто. Будем просто одноклассниками. Не порть жизнь ни мне, ни себе. Понимаю, что тебе противно здесь находиться — это чувство взаимно. Хочешь в кружок — пожалуйста. Только больше не смей ко мне прикасаться, ты… — мой голос дрогнул, — ты просто невыносимый.

С этими словами я бросилась прочь. Не хотела больше ни минуты оставаться с ним.

Надо больше бегать.

Он догнал меня, схватил за талию и потянул в конец прохода между стеллажами. Попытки вырваться не к чему хорошему не привили.

Я решила снова попытаться убежать, он преградил путь.

От безысходности я попыталась пролезть между его ног. Как хорошо что я была в джинсах, а не школьной юбке.

— Дай мне сказать, и хватит убегать!- проговорил он поднимая меня с колен.

— Отвали от меня! Ты ужасен. Ведёшь себя как идиот.

— Ника, прошу, давай относиться друг к другу спокойнее. Да, я хочу в кружок, но не для того, чтобы тебе насолить. Я люблю литературу. И всё, — произнёс он тихо.

Во мне как будто прорвало плотину. Слёзы хлынули сами собой. Я не хотела плакать перед таким, как он. Но всё, что копилось во мне последние месяцы, вырвалось наружу. Я плакала в последний раз после расставания с Егором. Внутри всё бушевало. Ещё и этот Никита привязался…

— Делай что хочешь, вступай в кружок. Порть мне жизнь. Я всё равно уже ничего не смогу изменить, — ветрев слезу ответила я: — Не понимаю, чем заслужила твою неприязнь, но прошу — хватит. Я ничего плохого тебе не сделала. И… прости за резкие слова, я погорячилась.

Не дав ему что‑либо ответить, я пронеслась мимо него к выходу. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось глухими ударами в висках, а в горле стоял ком, мешавший дышать. Я почти бежала по коридору, не разбирая дороги, — лишь бы оказаться подальше от него, от этой библиотеки, от всего, что напоминало о последних болезненных событиях. Каждый шаг отдавался эхом в пустой тишине, словно сама школа гнала меня прочь.

Выйдя из школы, я дрожащими пальцами набрала номер такси и вызвала машину. Холодный ветер хлестал по щекам, но я почти не чувствовала его — внутри всё горело от обиды и растерянности.

Всю дорогу до дома меня не покидала мысль о Никите: почему он так со мной поступает? Какие цели он преследует? В голове крутились обрывки наших разговоров, его взгляды, слова — и ни одного ответа.

Придя домой, я не стала ужинать и направилась сразу в комнату. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, ни с кем видеться. Тишина казалась единственным спасением.

Поднимаясь по лестнице, я услышала, как меня окликнул отец:

— Ника, всё хорошо? — спросил он, подходя к лестнице и вглядываясь в моё лицо.

— Да, папочка, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Просто хочу отдохнуть перед завтрашним днём.

— Ты пришла какая‑то грустная, — заметил отец, и в его голосе прозвучала тревога.

— Устала, — вздохнула я. — Нужно подготовить всё и собраться с мыслями к учёбе.

Отец помолчал, внимательно посмотрел на меня и лишь кивнул в знак согласия. Его взгляд сказал больше, чем слова: он что‑то заподозрил, но решил не давить.

Зайдя в комнату, я без сил упала на кровать и начала плакать. Во мне была пустота — тяжёлая, давящая, словно свинцовый груз. Мне хотелось выплакать всё, излить душу, избавиться от этой невыносимой тяжести.

Спустя какое‑то время, взяв себя в руки, я встала и решила открыть ноутбук. Экран засветился в полумраке комнаты, и тут я заметила новое сообщение на почте. Что‑то внутри сжалось от недоброго предчувствия. Дрожащими пальцами я открыла письмо — и по спине пробежали ледяные мурашки.

Аноним:

«Почему ты такая глупая? Я предупреждал тебя, чтобы оглядывалась по сторонам. Ты не понимаешь, что тебя ждёт. Сиди тихо и жди своего часа».

Текст будто впечатался в сознание, оставляя после себя липкий страх. В комнате стало вдруг слишком тихо и слишком темно. Я невольно оглянулась на дверь, словно кто‑то мог стоять за ней и наблюдать. Пальцы, ещё секунду назад уверенно лежавшие на клавиатуре, теперь дрожали так сильно, что я с трудом смогла закрыть вкладку.

«Кто это? — метались мысли. — И что он знает обо мне?»

Я вскочила с места и подошла к окну. За стеклом простирался вечерний двор, освещённый редкими фонарями. Детские качели покачивались от ветра, отбрасывая длинные тени. Казалось, каждая тёмная фигура вдали могла быть тем самым анонимам.

Телефон в кармане завибрировал, заставив меня вздрогнуть. С замиранием сердца я достала его — всего лишь уведомление от соцсети. Нервный смешок вырвался сам собой, но облегчения не принёс.

Сев обратно за стол, я открыла историю переписки, проверяя, не было ли других странных сообщений. Ничего. Это письмо появилось из ниоткуда, без предыстории, без намёков.

«Предупреждал тебя, чтобы оглядывалась по сторонам…»

Фраза эхом отдавалась в голове. Когда он меня предупреждал? И где?

Внезапно в дверь постучали. Я резко обернулась, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.

— Ника, ты ужинать будешь? — донёсся голос мамы. — Я приготовила лазанью.

— Нет, спасибо, мам, — с облегчением выдохнула я. — Я не голодна.

— Точно всё в порядке? — в её голосе прозвучала тревога.

— Да, просто устала, — повторила я уже привычную фразу. — Хочу пораньше лечь спать.

— Хорошо, милая. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — прошептала я, когда шаги затихли в коридоре.

Я снова повернулась к ноутбуку. Экран погас, погрузив комнату в полутьму. Но я не спешила его включать.

За окном ветер усилился, ветви дерева скребли по стеклу, словно кто‑то пытался привлечь моё внимание. Я закрыла ноутбук, спрятала его в ящик стола и, выключив свет, забралась под одеяло. Но сон не шёл. В голове крутились вопросы, а в груди нарастало ощущение, что всё только начинается.

Глава 18

Никита

Доехав до дома Стаса, я остановился перед дверью и не решался войти. Мысли роились в голове, не давая покоя. Мне отчаянно хотелось поделиться всем с друзьями — но внутренний голос настойчиво шептал: «Не стоит».

Поднявшись в квартиру, я сразу ощутил аромат жареной картошки и курицы. Запах ударил в нос, и слюна невольно выделилась — настолько аппетитно пахло.

Дверь открылась, и ко мне тут же подбежал Саша в фартуке.

— Друг, мы тебя ждали! Я решил приготовить курицу, а картошку заказали, — сказал он, вытирая руки о фартук.

Я усмехнулся:

— Пахнет вкусно… Но можно я сначала закинусь таблетками и напишу завещание?

Саша лишь отмахнулся:

— Да пошёл ты, я вкусно готовлю! У нас праздник. Сейчас Санек выйдет из комнаты, и мы всё тебе расскажем, — неторопливо ответил он.

Я подошёл к окну на кухне и замер. Солнце почти скрылось за горизонтом, и небо стремительно темнело. Последний летний день. Завтра начнётся учёба — последний год под строгим надзором отца.

С тяжёлым сердцем я мысленно обратился к маме:

«Мам, надеюсь, ты хоть немного рада за меня… Сегодня я поступил неправильно с одной девушкой, которая мне небезразлична. Но я так боюсь этих чувств — и того, что они со мной делают. Помоги мне, подскажи, что делать. Я не знаю, как быть…»

Внезапно на козырёк окна бесшумно опустился белый голубь. Лишь едва слышный стук коготков о поверхность нарушил тишину. Птица слегка покачалась, восстанавливая равновесие после полёта, и замерла, настороженно осматриваясь.

Оперение голубя было безупречно белым — в последних лучах солнца оно отливало мягким жемчужным блеском. На шее проступал лёгкий радужный отлив: при повороте головы вспыхивали тонкие переливы зеленоватых и сиреневых оттенков.

Голубь выглядел спокойным, но настороженным. Он периодически поворачивал голову, прислушиваясь к звукам внутри дома и с улицы. Время от времени птица делала короткий шаг в сторону, переступая розовато‑серыми лапками, затем снова замирала. Вдруг он наклонился, провёл клювом по перьям на груди — быстрый жест самоочищения — и вновь выпрямился.

Его взгляд, спокойный и чуть задумчивый, будто пытался заглянуть внутрь помещения. На мгновение мне показалось,что он смотрит на меня.

Я замер, не отрывая взгляда от голубя. В груди что‑то дрогнуло: в этой случайной встрече виделось какое‑то знамение. Словно сама судьба послала мне этот молчаливый знак в самый непростой момент жизни.

— Ты чего застыл? — окликнул Саша. — Идём к столу, всё уже готово. Стас, выходи! Пора!

Из комнаты показался Стас— взлохмаченный, в растянутой футболке, с привычной озорной улыбкой.

— О, наконец‑то! — воскликнул он. — Мы тут такое приготовили… И кое‑что приготовили для тебя, дружище.

Они усадили меня за стол, поставили передо мной тарелку с золотистой картошкой и сочной курицей. Аромат был настолько манящим, что голод на мгновение оттеснил тревоги.

Саша поднял бокал с соком:

— За тебя! Ты поступил смело, и мы гордимся тобой. Последний год учёбы — это не конец, а начало чего‑то нового. И мы будем рядом.

Санек подхватил:

— Да, братан. И не вздумай снова прятать свои чувства. Если девушка тебе небезразлична — скажи ей. Лучше пожалеть о сказанном, чем о молчании.

Я взглянул в окно — голубь всё ещё сидел на козырьке, будто ждал чего‑то. Его присутствие вдруг придало мне уверенности. Может, это и правда знак?

— Спасибо, ребята, — тихо произнёс я. — Вы даже не представляете, как мне сейчас нужны эти слова.

Я сделал глоток сока, взял вилку и наконец приступил к еде. Картошка оказалась идеально прожаренной, курица — нежной и ароматной. Вкус домашней еды, поддержка друзей и образ белого голубя за окном словно дали мне сил.

Пока мы ели и разговаривали, солнце окончательно скрылось за горизонтом. Сумрак окутал город, но в квартире было тепло и светло — от ламп, от улыбок, от ощущения, что я не один.

После ужина я вышел на балкон. Воздух был прохладным, вечерним. Голубь уже улетел, оставив после себя лишь лёгкое перышко, зацепившееся за край козырька. Я осторожно поднял его и сжал в ладони.

«Может, пора перестать бояться? — подумал я. — Пора сделать шаг навстречу своим чувствам, а не от них».

Саша выглянул на балкон:

— Ну что, полегчало?

Я улыбнулся:

— Да. Кажется, да.

Стас, не скрывая радости, добавил:

— У нас тут есть новость! Мы уговорили родителей, и завтра мы все вместе идём в твою школу. Ты рад?

Я, не сдерживая восторга, обнял друга:

— Это просто потрясающая новость!

— Я знал, что тебе понравится, — улыбнулся Стас. — Но ты какой‑то странный сегодня. Как пришёл — сам не свой. Что‑то беспокоит?

Я вздохнул:

— Я был сегодня в школе, и там была Ника. У нас с ней вышла перепалка. Она думает, что я её задираю.

Саша сочувственно кивнул:

— Брат, её можно понять. Она с самого начала была не рада тебе — всё‑таки ты её несостоявшийся жених. Да и на даче ты показал себя не в лучшем свете. Дай ей время. Теперь вы будете на одной территории — может, получится всё исправить. Наберись терпения, — хлопнув меня по плечу, проговорил он.

— Саш, меня пугает то, что со мной происходит, — тихо произнёс я.

— Никит, это нормально. Ты влюбился в первый раз, — уверенно сказал Саша.

— Не в первый, — ответил я и сел в кресло.

— Ты никогда не говорил, что любил когда‑то. Сколько я тебя знаю, ты всегда был резким, даже злым. Пользовался девушками ради удовлетворения. А сейчас говоришь, что когда‑то твоё сердце любило?

Я задумчиво посмотрел в сторону:

— Это была не любовь, а обычная влюблённость. Мне было мало лет. Я встретил её на одном из мероприятий отца. Она подошла ко мне и дала свой платок… Ничего особенного.

— Но всё равно ты о ней думал тогда, — мягко заметил Саша. — И даже сейчас вспоминаешь.

Я помолчал, глядя в окно. Вечернее солнце бросало длинные тени на асфальт, а во дворе всё ещё играли дети — их смех доносился до нас едва слышно, будто из другого мира.

— Да, — наконец произнёс я. — Думал. Но это было так давно, что почти стёрлось из памяти. Просто сейчас всё будто повторяется: те же ощущения, тот же ком в горле, когда она рядом. Только теперь это не детская игра, а что‑то настоящее. И от этого страшно.

Стас присел рядом на подлокотник кресла, скрестил руки на груди:

— Знаешь, в этом нет ничего страшного. Страшно было бы, если бы ты оставался равнодушным. Ты просто не привык чувствовать так сильно. Раньше ты закрывался, отталкивал людей, а теперь… теперь ты открыт. И это пугает, потому что ты не знаешь, что будет дальше.

Я усмехнулся:

— Звучит разумно. Но что делать с Никой? Она меня на дух не переносит. После того случая на даче…

— На даче ты действительно перегнул палку, — честно сказал Стас. — Но ты можешь всё исправить. Просто будь нормальным.

— А если она пошлёт меня подальше?

— Значит, ты хотя бы попытался. Зато потом не будешь корить себя за то, что промолчал и ничего не сделал.

Я глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам:

— Ладно. Попробую. Но если всё пойдёт не так, я тебя предупреждаю — я буду злиться. И, возможно, даже на тебя.

Стас рассмеялся и шутливо толкнул меня плечом:

— Договорились. Я готов к твоей злости. Главное, чтобы ты не упускал свой шанс.

В этот момент на балкон вышел Стас с подносом:

— ей девочки, хватит тут шептаться, пошлите кино посмотрим.

Мы переглянулись и тоже засмеялись. Впервые за весь день мне стало легче. Может, Саша прав? Может, стоит просто попробовать — без страха, без старых обид, без масок?

— Пойдём, — сказал я. — И спасибо, друг. Без тебя я бы так и сидел, терзаясь сомнениями.

Стас кивнул:

— Всегда пожалуйста. А теперь — за кино!

Мы вошли в гостиную. Стас включил телевизор, а Саша принялся раскладывать на журнальном столике чипсы, печенье и фрукты.

— Что будем смотреть? — спросил Стас, листая меню стримингового сервиса. — Ужасы? Боевик? Или, может, комедию?

— Комедию, — твёрдо сказал я. — Мне сегодня нужно что‑то лёгкое, чтобы разгрузить голову.

Саша одобрительно кивнул:

— Логично. «День сурка» подойдёт? Классика, поднимает настроение даже в самый хмурый день.

— Идеально, — улыбнулся я.

Фильм начался, и на экране появился Билл Мюррей. Поначалу я всё ещё мысленно возвращался к Нике, к завтрашнему дню, к своим страхам. Но постепенно юмор и абсурдность ситуации на экране затянули меня.

Время пролетело незаметно. Друзья мирно спали в обнимку на диване — такая уютная и трогательная картина, что я не смог удержаться. Достав телефон, я тихо сделал фотографию на память: их расслабленные лица, слегка спутанные волосы, руки, небрежно перекинутые друг через друга. «Такие милые», — подумал я с тёплой улыбкой.

Осторожно собрав свои вещи, я разблокировал экран телефона и набрал короткое сообщение для друзей: «Ушёл домой. Спасибо за вечер. Увидимся завтра!» Отправив его, я на цыпочках подошёл к входной двери, бесшумно повернул замок и вышел на улицу.

Холодный ночной воздух освежил лицо. Вызвав такси через приложение, я прислонился к стене подъезда и поднял взгляд к небу. Звёзды мерцали холодно и отстранённо, но внутри меня теплилось что‑то новое — робкое, ещё неоформленное, но светлое.

Всю дорогу домой меня не покидала мысль: нужно попробовать быть с Никой настоящим, искренним. По‑настоящему открытым — без масок, без колких шуток, без привычной брони цинизма. Но эта идея пугала. Мне было чуждо показывать себя таким — уязвимым, настоящим. Сколько лет я выстраивал этот образ «крутого парня», который ни к чему не привязывается и ни в кого не влюбляется… А теперь всё рушилось от одного взгляда карих глаз.

Дверь дома открылась с тихим скрипом. Я надеялся проскользнуть незаметно, но удача была не на моей стороне. В холле, скрестив руки на груди, стоял отец. Его строгий силуэт чётко вырисовывался в свете настенного бра. Нет, сегодня у меня совсем не было сил на разговоры.

Я уже начал подниматься по лестнице, когда его голос остановил меня:

— Никита, нужно поговорить.

Я замер на ступеньке, сжал кулаки, стараясь сдержать раздражение:

— Я устал. Завтра в школу, хочу выспаться.

— В мой кабинет сейчас, — твёрдо произнёс он.

Вздохнув, я медленно спустился и последовал за ним в кабинет. Отец закрыл дверь с глухим щелчком, указал на кресло напротив своего стола. В воздухе повисло напряжение — тяжёлое, давящее.

Он сел, сложил пальцы в замок и посмотрел на меня так, будто я уже совершил какую‑то ошибку:

— Ну? Рассказывай. Что за перемены в поведении? Вчера — прогулы, сегодня — какой‑то странный вид. Ты вообще понимаешь, сколько сил и денег я в тебя вложил?

Я сглотнул, стараясь говорить ровно:

— Ничего особенного. Просто… взрослею.

— Взрослеешь? — отец резко ударил ладонью по столу. — Взросление — это ответственность, а не эти твои метания! Ты должен думать о будущем, а не о каких-то развлечениях с друзьями, которые сбивают тебя с толку.

— Я думаю о будущем, — попытался возразить я. — И учёба для меня в приоритете.

— Приоритет? — он усмехнулся с явным презрением. — Ты даже слово это выговариваешь неубедительно. Приоритет — это когда ты не тратишь время на глупости. Когда ты выкладываешься на полную, а не прячешься за ухмылками и отговорками.

Я стиснул зубы, но промолчал. Спорить было бесполезно.

— Завтра начинается последний год школы, — продолжил он жёстче. — Последний шанс показать, чего ты стоишь. Никаких проблем. Никаких задержек. Никаких отвлекающих факторов. Ты понял меня?

— Понял, — глухо ответил я.

— Хорошо. И запомни: я не потерплю разочарований. Ты либо соответствуешь ожиданиям, либо… — он сделал многозначительную паузу, — …либо я начну принимать меры.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. «Меры» от отца никогда не были мягкими.

— Да, сэр, — машинально ответил я, невольно выпрямившись, словно солдат перед командиром.

— Свободен, — бросил он, снова уткнувшись в бумаги на столе, давая понять, что разговор окончен.

Я встал, стараясь не выдать дрожи в руках, и направился к двери. Уже на пороге услышал его голос — холодный, без намёка на теплоту:

— И ещё, Никита. Чтобы завтра был в форме. Никаких опозданий. Никаких оправданий.

— Будет сделано, — ответил я, не оборачиваясь.

Выйдя в коридор, я прислонился к стене, сделал глубокий вдох. Давление отца, его жёсткие слова — всё это привычно давило, но сегодня что‑то изменилось. Где‑то глубоко внутри, вопреки страху и привычному подчинению, вспыхнул протест.

Поднимаясь в свою комнату, я снова достал пёрышко, найденное на балконе. Провел пальцем по его гладкой поверхности.

«Просто и честно», — мысленно повторил я. — «Завтра будет новый день. И пусть отец говорит что хочет — я всё равно попробую. С собой. С этой жизнью».

Улёгшись в кровать, я закрыл глаза. Сон пришёл не сразу — мысли крутились, сталкивались, спорили. Но в конце концов усталость взяла своё, и я погрузился в тёмную, но уже не такую безнадёжную тишину.

Глава 19

Ника

Проснулась я от тёплых лучей солнца, пробивавшихся сквозь шторы. Часы показывали 7:15 — как раз хватит времени собраться в школу. Вчерашние тревоги уже не казались такими всепоглощающими, хотя лёгкий осадок всё же остался где‑то внутри.

Встав с кровати, я направилась в душ. Пока тёплая вода струилась по плечам, в голове крутились события последних месяцев.

«Возможно, у Никиты тоже есть свои причины так себя вести», — мелькнула мысль. Что, если он на самом деле не просто высокомерный мажор? Но тут же одёрнула себя: «Не стоит искать оправданий его поведению».

Расставание с Егором. Папины планы. Тайное сообщение, от которого по спине пробежала дрожь… Кому я так насолила? В школе я неприметна, дорогу никому не переходила. Что от меня нужно этому человеку?

Я решительно отогнала тревожные мысли. Сейчас главное — сосредоточиться на учёбе. И поскорее стать самостоятельной, уйти из‑под опеки родителей.

Выйдя из ванной, я поспешила одеться. Утро сентября выдалось удивительно тёплым и солнечным — будто само лето решило проводить меня в последний школьный год.

Я подошла к шкафу, где накануне всё было аккуратно разложено мамой. В центре — белоснежная блузка с манжетами на пуговицах и тёмно‑синяя юбка‑карандаш. Рядом — серый пиджак с вышитой на рукаве эмблемой школы. Я провела рукой по ткани: форма почти не изменилась с седьмого класса, но сегодня она казалась какой‑то другой — взрослой, что ли.

Первым делом надела белые колготки — тонкие, но прочные. Затем — блузку. Тщательно застегнула все пуговицы, расправила манжеты, поправила воротничок. Юбку надела следом, застегнула молнию и пуговицу, слегка покрутилась перед зеркалом — всё сидит идеально. Пиджак лёг на плечи привычно, но в этот раз ощущался по‑особенному: как знак ответственности.

Волосы решила уложить иначе, чем обычно. Вместо привычного хвоста — аккуратный пучок на затылке, несколько свободных прядей обрамляют лицо. Закрепила причёску невидимками и сбрызнула лаком для лёгкой фиксации. Лёгкий макияж: тушь для ресниц, нежные тени персикового оттенка и прозрачный блеск для губ.

На ноги — чёрные туфли на небольшом устойчивом каблуке. Я зашнуровала их, встала, походила по комнате: удобно, не жмут, не скользят.

Рядом на кровати лежал рюкзак — новый, тёмно‑синий, с множеством отделений. Ещё раз проверила содержимое: пенал с любимыми ручками и маркерами, блокнот для конспектов, бутылка воды, power bank, наушники и маленький талисман — плюшевый медвежонок, который сопровождал меня с первого класса. Всё на месте.

Взяв телефон, я спустилась вниз по лестнице. В доме царила уютная тишина, лишь из кухни доносились смех и голоса родителей.

— Мам! — крикнула я, спускаясь в холл. — Я готова!

Из кухни донёсся мамин голос, чуть дрожащий от волнения:

— Иду, моя умница! Пойдём, я тебя провожу.

Подойдя к двери, я заметила на столике букет. Накануне мы с мамой выбрали пышные кремовые розы с веточками эвкалипта и нежными кустовыми хризантемами. Букет был перевязан широкой атласной лентой в тон пиджаку. Я бережно взяла его в руки — цветы приятно холодили пальцы.

Окинула себя взглядом в зеркале во весь рост: строгая блузка, юбка, пиджак — и этот яркий букет в руках. Взрослая. Готовая. Последний год в школе. Всё начинается сегодня.

Я глубоко вздохнула и улыбнулась своему отражению. В этот момент из кухни выбежали мама и папа. Они улыбались, глаза светились гордостью и нежностью.

— Вот она, моя доченька, такая большая! — произнёс папа, целуя меня в щёку. — С 1 Сентября! Смотрю на тебя в этой школьной форме — и не верю, что ты уже такая взрослая. Пусть этот год принесёт тебе радость, новые знания и уверенность в себе. Я всегда за твоей спиной. Всё получится, я знаю. Вперёд, к новым вершинам!

— Доченька, с 1 Сентября! — подхватила мама, обнимая меня. — Последний школьный год — это и волнительно, и ответственно, но я знаю: ты со всем справишься. Ты у меня умная, добрая и невероятно сильная. Если вдруг станет сложно — помни, что мама всегда рядом: выслушает, поможет советом или просто обнимет. Пусть этот год будет лёгким, интересным и полным хороших событий. Люблю тебя всем сердцем!

По моим щекам покатились слёзы. Я вдруг остро ощутила: это последний год, когда я ещё подросток, но он невероятно важен — и для меня, и для родителей.

Обняв их, я поцеловала каждого в щёку:

— Мама, папа, спасибо вам большое за вашу поддержку. Я вас очень-очень люблю. Без вас я бы не справилась.

Мы вышли из дома, и тёплый сентябрьский ветер ласково коснулся лица. Папа шёл рядом, слегка приобняв меня за плечи, а мама шагала справа, время от времени бросая на меня взгляды, полные нежности и гордости.

— Помнишь, как мы в первый раз шли в школу? — вдруг спросила мама, улыбнувшись. — Ты тогда так крепко сжимала мою руку, что у меня пальцы занемели. А в глазах — и любопытство, и страх одновременно…

Я улыбнулась в ответ, вспоминая тот день:

— Да, а ещё я тогда отказалась идти без плюшевого зайца. Пришлось брать его с собой и положить в рюкзак.

Папа рассмеялся:

— А я всё переживал, что ты расплачешься у дверей школы и не отпустишь нас. Но ты, моя смелая девочка, вошла в класс первой — с высоко поднятой головой.

Эти воспоминания согревали душу, но в груди всё равно трепетало от волнения. Последний школьный год… Столько всего предстоит: экзамены, выбор университета, прощание с привычным укладом жизни.

— Ну что, моя умница, — папа слегка сжал моё плечо, — вот и настал этот день. Помни: что бы ни случилось, какие бы трудности ни встретились на пути, мы всегда рядом. Ты можешь рассчитывать на нас в любой момент.

Мама поправила мне прядь волос, выбившуюся из пучка:

— И не забывай отдыхать. Даже если будет много учёбы, находи время для себя, для прогулок, для друзей. Баланс — очень важная штука.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Спасибо вам, — тихо сказала я. — За всё. За поддержку, за веру в меня, за эти слова… Я постараюсь вас не подвести.

— Ты нас никогда не подводишь, — твёрдо ответил папа. — Просто будь собой. Этого достаточно.

Я сделала глубокий вдох, ещё раз обняла родителей и направилась к машине.

Оглянувшись в последний раз, я увидела, как они стоят рядом, держатся за руки и смотрят мне вслед. В их глазах читалась гордость, любовь и лёгкая грусть — как будто они тоже прощались с чем‑то важным.

Всю дорогу до школы , я думала как быть с Никитой , девочки не знают что он будет учится с нами.

Выйдя из машины я приблизилась к школьным воротам, я замедлила шаг. Толпа учеников бурлила, переливалась яркими букетами и звуками радостных возгласов. Где‑то вдалеке уже гремела музыка для торжественной линейки, а рядом старшеклассники помогали расставить стулья для родителей.

И тут я увидела девочек. Саша и Катя стояли у большого клёна, который каждый год служил нам ориентиром для встреч. Саша, как всегда, была в центре внимания: размахивала огромным букетом из гербер и подсолнухов, что‑то оживлённо рассказывала двум младшеклассницам, а те слушали, раскрыв рты. Катя рядом улыбалась, поправляла на плече ремешок сумки и время от времени кивала в такт словам подруги.

— Ника! — первой заметила меня Катя и замахала рукой. — Ника, сюда!

Саша резко обернулась, глаза загорелись:

— Ника! Наконец‑то! — она бросилась навстречу, чуть не сбив с ног проходящего мимо мальчишку, и заключила меня в крепкие объятия. — Боже, как я соскучилась! Ты такая… такая взрослая! И выглядишь потрясающе!

Катя подошла следом, улыбнулась мягко и обняла меня уже по‑дружески, аккуратно, чтобы не помять цветы:

— С 1 Сентября, Ника. Последний год. Даже не верится.

— И вас с праздником, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает. — Вы тоже шикарно выглядите.

Саша отступила на шаг, оценивающе оглядела меня с головы до ног:

— Пиджак новый? А причёска — вау! Ты что, в салон ходила?

— Нет, сама, — рассмеялась я. — Решила что‑то поменять к последнему году.

— И правильно, — одобрила Катя. — Символично. Новый этап — новый образ.

Саша взмахнула своим букетом:

— Смотрите, какие красавцы! Я сама выбирала — чтобы настроение поднимали. Подсолнухи — это же солнце в букете! А ты, Ника, что принесла?

— Розы с эвкалиптом, — показала я свой букет. — Мама помогала выбирать.

— Шикарно! — Саша одобрительно кивнула. — Слушай, а помнишь, в пятом классе мы все втроём принесли одинаковые гладиолусы? И стояли потом, хихикали, потому что не могли разобраться, где чей?

Все трое рассмеялись.

— А в девятом мы забыли букеты в автобусе, — добавила Катя, — и бегали вокруг школы, собирали ромашки и одуванчики. Директор тогда так смеялся…

— Да, было дело, — улыбнулась я. — Кажется, это был один из самых весёлых Дней знаний.

— Ну, этот тоже будет крутым, — уверенно заявила Саша. — Последний год, все дела. Мы должны сделать его незабываемым! Договорились?

— Договорились, — хором ответили мы с Катей.

— Кстати, — Катя понизила голос, — вы уже слышали, что к нам переводятся новые ученики? Говорят, красивые, из другой школы. Странно в последний год переводиться — может, что‑то натворили в прошлой школе?

— О, интересно, — нахмурилась Саша. — Надо будет держаться от них подальше.

— Главное, чтобы они нам не создавали проблем, — ответила я. — Нам скоро ЕГЭ сдавать.

— Эй, — Саша шутливо ткнула меня в плечо, — не начинай про ЕГЭ прямо с первого сентября! Давай сначала насладимся атмосферой. Вон, уже флаги вывешивают, музыка играет… Смотрите, наши идут!

К нам действительно направлялась группа одноклассников. Среди них я сразу заметила Никиту и его друзей. Те самые ребята, что помогли мне на даче с зарядкой, — такие приветливые и отзывчивые. Кто бы мог подумать, что у Никиты такие классные друзья?

— Пойдёмте к ним, — предложила Катя.

— Отличная идея, — согласилась я.

Мы двинулись навстречу ребятам. Пока шли, я невольно снова посмотрела на Никиту. Он стоял чуть в стороне от остальных, засунув руки в карманы, и рассеянно крутил в пальцах значок с эмблемой школы. Его взгляд скользил по толпе, но, когда он вдруг встретился со мной глазами, замер. На миг мне показалось, что всё вокруг затихло и мы стоим только вдвоём.

На нём была классическая форма: белоснежная рубашка, тёмно‑синий пиджак с эмблемой школы на рукаве, строгие чёрные брюки и лакированные туфли. Но всё это сидело на нём не так, как на остальных. Не по‑школьному аккуратно и скованно, а непринуждённо. Рубашка чуть расстёгнута у воротника, рукава закатаны до локтей, пиджак накинут на плечи, будто Никита не собирался его застёгивать.

Он не сутулился, но и не стоял по стойке «смирно» — расслабленная поза, одна нога слегка выставлена вперёд. В этом было что‑то нарочито небрежное, почти вызывающее — но при этом выглядело это не вызывающе, а… стильно. Тёмные волосы слегка растрепались от ветра — видно, что он не тратил полчаса на укладку, но выглядело это так, словно кто‑то специально создал этот «творческий беспорядок».

Когда наши взгляды случайно встретились, он на мгновение замер, чуть приподнял брови — словно удивился, что я на него смотрю. Потом коротко кивнул — не то приветствие, не то просто знак, что заметил.

Внутри шевельнулось противоречивое чувство: раздражение смешалось с любопытством. Почему он всегда такой? Высокомерный? Или просто… другой?

Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Рядом заливисто рассмеялась Саша, Катя что‑то весело рассказывала — подруги звали меня присоединиться к разговору. Краем глаза я ещё раз бросила взгляд в сторону Никиты. Тот как раз отстегнул от лацкана пиджака значок с эмблемой и задумчиво покрутил его в пальцах, будто решая, оставить или снять совсем.

— Ладно, девочки, — сказала я решительно. — Пойдём делать этот год незабываемым!

— Пошли! — хором ответили Саша и Катя.

Втроём мы направились к одноклассникам, смеясь и переговариваясь.

— Ник, а это не твой несостоявшийся жених там стоит в толпе с нашими? — хитро прищурившись, спросила Саша и кивнула в сторону Никиты.

Я проследила за её взглядом. Никита стоял чуть поодаль от основной группы, окружённый своими приятелями. Он что‑то рассказывал, жестикулировал, и ребята вокруг смеялись.

— И правда он, — вздохнула Катя, отпивая воду из бутылки. — И дружки его тут как тут. Ну всё, беды не миновать.

— Да, это он, — подтвердила я. — Его специально перевели ко мне в школу. Родители решили, что так будет лучше для нашего «сближения» и будущей свадьбы.

Саша округлила глаза:

— Ты серьёзно? И мы должны будем терпеть его и всю эту компанию целый год?

Я пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и обречённости.

— Понимаю, что это не самая радужная перспектива, — тихо сказала я. — Но давайте просто держаться от них подальше. Остался всего один год. Мы справимся со всем этим — вместе.

Я обняла подруг за плечи, и они синхронно придвинулись ближе.

— Пойдёмте на линейку, — предложила я. — Классная уже машет нам, наверное, ждёт.

Мы двинулись к месту построения. По пути Саша вдруг фыркнула и шепнула мне на ухо:

— Зато будет что вспомнить! Представь, через десять лет будем рассказывать внукам: «А в последний школьный год к нам перевели несостоявшегося жениха нашей Ники!»

Катя прыснула со смеху, а я невольно улыбнулась.

Воздух был наполнен запахом цветов, осенних листьев и чего‑то неуловимо волнующего — предвкушения новых событий. Где‑то вдалеке зазвучал первый звонок, и все начали выстраиваться на линейку. Я взяла подруг под руки, и мы встали в общий строй рядом с нашим классом.

Никита с друзьями занял место несколькими рядами дальше. На мгновение наши взгляды встретились — он слегка приподнял бровь, будто хотел что‑то сказать, но тут же отвернулся к приятелям.

Я сжала руки подруг чуть крепче.

Впереди — последний школьный год. И пусть он будет таким, каким мы его создадим сами. Не под диктовку чьих‑то планов, а по нашим правилам.

Глава 20

Никита

Наступило 1 сентября — первый день в новой школе.

Подняв глаза на часы, я увидел, что они показывают 7:00 утра. Поднявшись с кровати, я решил сделать небольшую зарядку. На двери в ванной висел турник — я выполнил три подхода по десять раз, а затем направился под душ.

В голове всё ещё царил хаос: после вчерашнего дня я чувствовал себя совершенно не в тонусе. Странное ощущение — одновременно хотелось, чтобы учебный год поскорее начался и… чтобы он уже закончился.

Нужно было продумать план действий в школе. Я понимал, что друзья будут рядом, — и это придавало сил. Но в то же время я осознавал: я способен справиться и сам, без их поддержки.

Выйдя из душа, я подошёл к шкафу. Там уже была готова моя школьная форма: белоснежная рубашка, строгие чёрные брюки и тёмно‑синий пиджак с эмблемой школы на рукаве. Даже об эмблеме отец позаботился… «Что за нелепость, — подумал я. — Как только появится возможность, сорву её и больше не стану надевать!»

Радовало одно: в первый день школы не нужно нести сумку. Сегодня запланировано мероприятие после торжественной линейки, а затем — два выходных. И всё же мне не нравилась мысль начинать учебный год с понедельника.

Я медленно надел форму, стараясь не задеть эмблему. Пиджак сидел хорошо, рубашка не мялась — отец всегда выбирал вещи с умом. Но от этого было ещё неприятнее: словно кто‑то заранее решил за меня, как я должен выглядеть и что чувствовать.

Перед зеркалом я задержался на пару секунд. Новый я — в новой школе, в новой форме, с новыми ожиданиями. Лицо то же, а всё остальное будто чужое. Я поправил воротник, вздохнул и направился к выходу.

Спустившись на первый этаж, я обнаружил, что в доме стояла тишина. Отца, как всегда, не было — он на работе. С тех пор как он забрал меня к себе, он ни разу не провожал меня в школу: это делали либо горничные, либо няни.

До пятого класса меня это сильно обижало. Каждое первое сентября я плакал после школы, потому что чувствовал себя никому не нужным. Отцу, казалось, были важны только моя успеваемость и успехи в учёбе.

Помню, как однажды я принёс домой двойку по русскому языку. Отец отругал меня и хотел поднять руку, но в итоге не стал — лишь проговорил:

— Я кормлю тебя, даю кров и прошу лишь о хорошем поведении и учёбе. Не забывай, кому ты обязан.

Эти слова навсегда врезались в память. Каждый раз, когда мне хотелось сдаться и бросить всё, послать старика подальше, эти слова тут же отдавались эхом в моей голове.

Со временем я научился скрывать свои эмоции. В школе я был образцовым учеником: получал отличные оценки, участвовал во всех олимпиадах, побеждал в конкурсах. Учителя хвалили, одноклассники завидовали — а я всё сильнее ощущал, будто живу не свою жизнь.

Но за пределами школы я был другим. Грубым, бесчувственным. Пользовался девушками и своим статусом. И был рад, что отец не знал о моей второй жизни. Мне нравилось держать его в неведении.

Однажды на родительском собрании классная руководительница попросила отца прийти. Я до последнего надеялся, что он найдёт предлог, чтобы не идти, — но он пришёл. Высокий, строгий, в дорогом костюме, он держался так, будто весь мир должен ему поклониться.

После собрания он вызвал меня в кабинет. Я стоял перед ним, сжимая лямку рюкзака, и ждал приговора.

— Ты мог бы выступить лучше, — холодно произнёс он, листая мои тетради. — В математической олимпиаде занял второе место. Почему не первое?

Я сглотнул комок в горле.

— Я старался… Было очень сложно. Многие участники готовились с репетиторами.

— Отговорки, — отрезал он. — Ты должен быть лучшим во всём. Иначе какой смысл?

В тот момент что‑то во мне надломилось. Я поднял глаза и впервые за много лет сказал то, что думал:

— Да сколько можно?! Я не машина, чтобы быть лучшим во всём! Может, я просто хочу жить, как нормальный человек? Иметь друзей, гулять после школы, заниматься тем, что мне нравится, а не тем, что ты мне навязываешь!

Отец резко хлопнул ладонью по столу.

— Замолчи! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты вообще понимаешь, сколько я в тебя вкладываю? Деньги, связи, возможности — всё это идёт прахом, пока ты ноешь о «нормальной жизни»!

— А мне не нужны твои деньги! — выкрикнул я. — Мне нужен отец.

Он побагровел, сжал кулаки.

— Не смей так со мной разговаривать! Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, как устроен мир. Без меня ты — никто. Ни образования, ни будущего, ни копейки за душой!

— Зато у меня была бы жизнь! — я уже кричал в ответ. — Настоящая, а не эта показуха с олимпиадами и пятёрками! Ты хоть раз спросил, чего я хочу? Хоть раз поинтересовался, что у меня на душе?

Отец встал из‑за стола, нависая надо мной.

— Ты неблагодарный щенок! — прошипел он. — Я пашу как проклятый, чтобы ты ни в чём не нуждался, а ты… Ты даже не ценишь этого!

— Потому что это не жизнь, а тюрьма с золотыми решётками! — я отступил на шаг, но не отвёл взгляда. — Ты думаешь, хорошие оценки и дипломы сделают меня счастливым? Да я уже ненавижу всё это! Ненавижу эти олимпиады, этих репетиторов, эту вечную гонку за первое место!

На мгновение в кабинете повисла тяжёлая тишина. Отец смотрел на меня так, будто видел впервые. Его лицо дрогнуло, он провёл рукой по лбу, словно пытаясь собраться с мыслями.

Тогда я убежал к друзьям и дома не появлялся три дня. Мама Стаса просила меня вернуться, так как знала, что мой отец — жестокий человек. Но как только я собрался с силами и пришёл домой, отец даже не заметил, что меня не было. Лишь сказал одно:

— Настоящий щенок, который возвращается лишь потому, что его тут кормят.

После этого я понял, что никому не нужен. Закрылся в себе навсегда. Перестал существовать как человек — только как демон, лишённый любви и всех чувств.

Подойдя к двери, я надел туфли и направился к машине. Водитель отца был тут. Странно, что он меня подвозит: обычно отец всегда его держал рядом.

— Доброе утро, Михаил, — открыв дверь салона, я сел в машину.

— Доброе утро, Никита. С последним годом учёбы тебя, — заводя машину, проговорил он.

— Спасибо, — холодно ответил я и уставился на улицу.

Погода сегодня радовала. Открыв телефон, я увидел сообщение от друзей:

— Мы на месте, ждём только тебя, — Стас.

— Никита, тут такие девочки, прям рай, — Саша.

— Выехал, скоро буду, — Никита.

Машина плавно тронулась с места, а я всё ещё смотрел в окно, будто пытаясь найти там ответы на свои вопросы. Деревья, дома, прохожие — всё сливалось в размытую полосу, пока я перебирал в голове фразы для Ники.

Всю дорогу до новой школы я подбирал слова, которые сказать Нике. В голову ничего не приходило. Мне хотелось наладить с ней отношения. Если не судьба, то, дал себе слово, я отпущу её. Радует, что в кружок она меня приняла.

«Привет, Ника, я хотел сказать…» — нет, слишком банально.

«Слушай, мне кажется, между нами что‑то есть…» — звучит слишком самоуверенно.

Я вздохнул и закрыл глаза. Почему с ней всегда так сложно? С другими девушками я знал, что говорить, как себя вести. Но Ника… Она была другой. Она видела меня насквозь — или, по крайней мере, пыталась.

— О чём задумался так глубоко? — голос Михаила вывел меня из раздумий.

Я вздрогнул и посмотрел на водителя. Он улыбался в зеркало заднего вида — по‑доброму, без насмешки.

— Да так, — я пожал плечами. — Первый день в новой школе. Волнуюсь немного.

— Брось, — Михаил хмыкнул. — Ты же у нас парень не промах. В прошлой школе, говорят, все девчонки за тобой бегали.

— Это не значит, что в новой будет так же, — буркнул я.

— Зато друзья у тебя верные, — заметил он. — Стас с Сашей — хорошие ребята.

— Михаил, а ты… давно работаешь на него?

Водитель помолчал, словно обдумывая ответ.

— Больше десяти лет. С тех пор, как ты ещё в садик ходил.

— И… ты никогда не замечал, что он… слишком строг со мной?

Михаил бросил на меня быстрый взгляд в зеркало.

— Никита, твой отец — сложный человек. Он многого добился и многого ждёт от тебя. Но это не значит, что он тебя не любит. Просто… он не умеет это показывать.

Я отвернулся к окну. «Не умеет показывать» — звучит красиво, но от этого не легче.

Машина свернула на широкую улицу, ведущую к школе. Вдали уже виднелись флаги, толпа учеников и родителей у входа.

— Приехали, — объявил Михаил. — Удачи тебе, Никита. И помни: не всё измеряется оценками и победами. Главное — оставаться человеком.

Я кивнул, открыл дверь и вышел. Воздух пах осенью — листьями, дождём и чем‑то новым, неизведанным.

У входа меня уже ждали Стас и Саша.

— Ну наконец‑то! — Стас хлопнул меня по плечу. — Мы думали, ты передумал и сбежал.

— Почти, — усмехнулся я.

Саша махнул рукой в сторону клумбы:

— Смотри, какая красотка идет. Столько девочек, прям кайф.- проговорил Саша.

Я обернулся. Искал глазами ее.

Она стояла в окружении девочек, смеялась и что‑то рассказывала, взмахивая руками. Солнечный луч упал на её волосы, сделав их золотистыми.

Сердце ёкнуло.

— Ладно, — я выдохнул. — Пойдёмте с одноклассниками знакомиться.

Шаг за шагом я шёл к группе одноклассников, повторяя про себя единственную фразу, которая казалась мне правильной: «Ника, я хочу быть честным с тобой. Поговорим?»

Мои ноги стали словно каменные, не хотели идти дальше. Подойдя ближе, я решил с ними познакомиться.

— Привет, меня зовут Никита. Я перевёлся к вам из пятой школы. Это мои друзья — Стас и Саша, — я показал на друзей. — Надеюсь, нам получится подружиться и быть одним целым.

«Господи, что я только что сказал? — пронеслось в голове. — Все мысли покинули меня, и разум, похоже, тоже. Какое „одним целым“? Ладно, надо было как‑то с ними подружиться, но говорить такое не входило в планы».

Мы протянули руки — пацаны начали с нами здороваться, девочки кокетливо улыбались и махали нам. Но среди них я не увидел Нику.

Решив найти удобное место для наблюдения, я облокотился на дерево и взглядом стал искать её.

Вдруг мы встретились взглядами — и по мне прошла дрожь. Я не видел её всего лишь сутки, а такое ощущение, будто прошла вечность. «Что со мной происходит? — подумал я. — Я влюбился в неё, как сопливый подросток».

Она была одета в белую рубашку и тёмно‑синюю юбку‑карандаш. Юбка хорошо сидела на ней, подчёркивая фигуру. Раньше я не замечал, какая у неё стройная фигура и изящные линии силуэта.

Она заметила меня, и я кивнул ей. Но она посмотрела с каким‑то отвращением. «Тяжёлый год будет», — мелькнула мысль.

— Никитос, там твоя «невестушка», — показал Стас в её сторону.

— Видел, — коротко ответил я.

— Какие планы? — спросил Саша.

— Для начала хотя бы заговорить и не получить кулаком в лицо, — проговорил я.

— Не боись, мы с тобой, что‑нибудь придумаем, — поддержал Стас.

Мой класс встретил Нику с улыбкой — ей они были рады больше, чем мне. Конечно, ведь с ней они учатся дольше, а я — какой‑то новенький.

Класс направился в сторону учителя, который нам махал. Мы с друзьями решили последовать за ними.

Встав в линейку почти в первом ряду, я решил посмотреть, где стоит Ника, — и наши взгляды снова встретились. Она смотрела на меня так же отстранённо. Я заметил, как она сжала руку подруги — та даже от боли слегка подпрыгнула.

«Что же мне делать с тобой, моя зеленоглазая одноклассница?» — мысленно обратился я к ней.

Знаю лишь одно: я всеми силами попытаюсь с ней сблизиться. Если мне суждено из‑за этого потерять всё, что имею, — значит, так тому и быть.

Глава 21

Ника

Линейка прошла очень быстро. Нас поздравили с началом последнего учебного года. Директор произнёс наставление: напомнил об экзаменах и о том, что от нас ждут хороших результатов.

Он также упомянул о бале выпускников — традиционном осеннем мероприятии. Девочки ждали этот бал даже больше, чем сам выпускной: для многих он был настоящей мечтой. Некоторые мечтали именно там впервые испытать ощущение взрослой жизни… Что за нелепость? Я никогда не понимала этой одержимости — отдавать себя кому попало.

Всю линейку я невольно скользила взглядом по затылку Никиты. Сама не знаю зачем, но мне так хотелось, чтобы хоть раз наши взгляды встретились.

После линейки мы всем классом направились в кабинет. Зайдя внутрь, я села на своё место — но ненадолго: Мария Васильевна всегда нас пересаживала. Одноклассники шутили, что она, наверное, ещё динозавров учила.

Наша Марья Васильевна — это что‑то особенное. Сразу видно: старая школа. Другие учителя хоть как‑то подстраиваются под нас, пытаются быть «на одной волне», а она — нет. И, честно говоря, сначала я её просто боялась.

Выглядит она так, будто из прошлого века шагнула. Всегда в строгом платье — чаще сером или тёмно‑синем, с белым воротничком. Никаких джинсов, никаких ярких футболок — даже представить невозможно! Волосы у неё седые, собраны в тугой пучок на затылке, ни одна прядь не выбивается. Очки в тяжёлой чёрной оправе — когда она на тебя так поверх них посмотрит, сразу хочется съёжиться.

Ходит по классу прямо, спина — как струна. Говорит негромко, но так, что слышно каждое слово. И интонация у неё… будто она уже всё про тебя знает — и про то, что ты вчера не выучил параграф, и про то, что на прошлом уроке сидел в телефоне.

На её уроках царит идеальная тишина. Никто не хихикает, не шепчется, даже ручки не бросают. Стоит кому‑то зашуметь — Марья Васильевна просто поднимает бровь, и все тут же затихают. Она не орёт, не топает ногами, как некоторые. Ей достаточно одного взгляда.

Помню, в начале года я опоздала на её урок на две минуты: застряла в гардеробе — молния на куртке застряла. Забегаю, вся запыхавшаяся, а она спокойно говорит:

— Ника, в следующий раз будешь приходить вовремя. А сейчас — садись и открой учебник на странице 48. И чтобы к следующему уроку выучила все правила из этого раздела.

Без крика, без угроз — просто факт. После этого я больше не опаздывала. Ни разу.

Она жутко требовательная. Тетради проверяет с лупой: если почерк кривой, если поля неровные, если где‑то помарка — всё, снимет балл. За списывание карает беспощадно: однажды поймала Сашку с телефоном, так он потом неделю после уроков у неё в классе пыль протирал.

Но вот что странно: когда она объясняет тему, всё вдруг становится понятным. Она не просто диктует — она раскладывает всё по полочкам. И ещё любит повторять: «Дисциплина — мать порядка, а порядок — отец успеха». Звучит как шутка, но она это всерьёз.

Иногда, правда, проскакивает что‑то человеческое. Как‑то я не справилась с диктантом, сижу, чуть не плачу. А она подошла, положила руку на плечо и тихо говорит:

— Не переживай. Разберём ошибки, потренируемся — и получится. Главное — не опускай руки.

И вот в такие моменты понимаешь: она не злая. Просто верит, что строгость и порядок — это единственный способ чему‑то научить. Может, она и права. По крайней мере, русский язык в нашем классе теперь знают все — даже те, кто раньше считал его «скучным предметом».

В общем, Марья Васильевна — это не просто учительница. Это… явление природы. С ней непросто, но как‑то надёжно. И да, я её всё‑таки зауважала — хоть поначалу и думала, что она просто «старая ворчунья».

— Какие планы на выходные? — спросила Саша, садясь рядом со мной.

— У меня репетитор в воскресенье в 15:00 по видеосвязи, потом подготовка к экзаменам. А в субботу я, скорее всего, проведу время с родителями. А что? — ответила я, вытаскивая телефон из портфеля.

— Наш класс сегодня собирается у кого‑то на даче, чтобы отпраздновать начало учебного года. Всё равно выходные. Пошли с нами, все идут — и ты должна! — ответила Саша, поправляя волосы.

От одной мысли, что мне придётся там находиться, становилось дурно.

— Нет, спасибо, я лучше дома потусуюсь. Там безопаснее, — ответила я и заглянула в телефон.

— Ну пошли, пожалуйста! Там будет всё хорошо. Обещаю: если что, сразу вместе уйдём.

Не успела я ответить, как в класс зашла классная руководительница — и Никита с друзьями.

Взгляд Никиты сразу изменился: он увидел меня, уголки его губ чуть приподнялись, скрывая улыбку. Кажется, он рад меня видеть.

Я уже пожалела, что приняла его в клуб. Мне хватало того, что мы видимся с ним на уроках, — так ещё и там… Но уже деваться некуда, придётся смириться с этим. «Потерпи год — и всё забудется», — проговорила я себе под нос.

— Класс, как вы заметили, у нас пополнение. В этом учебном году к нам пришли трое мальчиков: Никита, Александр и Станислав. Давайте их примем в наши ряды и будем дружелюбны, — проговорила Мария Васильевна, зашла за парту и открыла список. — Перед тем как вы займёте свои места, я бы хотела, чтобы все сейчас сели согласно списку, который я сейчас зачитаю.

Ну, началось. Мария Васильевна начала зачитывать фамилии. В классе поднялась суматоха: все пересаживались, кто‑то радовался новому соседу, а кто‑то ворчал. Но все знали: это не изменится, и сидеть придётся так весь год. За шесть лет, что я здесь учусь, никто не сидел с кем‑то дважды.

Наш класс состоял из 34 человек: были те, кто учился на стипендии, и те, кто, как и я, был из обеспеченной семьи. Все разные. Не сказала бы, что мы были супердружными, но уважали друг друга. Отчасти это заслуга нашей классной руководительницы: она не терпела разногласий и тем более буллинга. Наказывала только за дело, но и поощряла часто.

— Ника, ты сядешь на третью парту второго ряда — с Никитой, — объявила Мария Васильевна.

Мой взгляд встретился с его. По его лицу было видно, что он удивлён.

У меня было желание сказать «нет». Но какой в этом толк? Я взяла портфель и направилась к парте. Саша с Катей смотрели на меня с каким‑то страхом и испугом, словно меня сажали на электрический стул.

Я села за парту, стараясь не смотреть на Никиту. Руки слегка дрожали, когда я раскладывала на столе ручку и тетрадь. В голове крутились мысли: «Почему именно он? Почему именно сейчас?»

Никита, кажется, тоже чувствовал себя неловко. Он пару раз открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но так и не произнёс ни слова. Вместо этого он просто положил блокнот. Его пальцы нервно теребили обложку — видимо, он тоже не знал, как себя вести.

Я украдкой бросила взгляд в сторону Саши и Кати. Они переглянулись, и Саша сделала мне какие‑то непонятные знаки бровями — то ли подбадривала, то ли насмехалась. Я лишь вздохнула и отвернулась.

Мария Васильевна тем временем закончила пересаживание и вернулась к своему столу.

— Итак, — её голос прозвучал так же чётко и властно, как всегда, — сегодня у нас первый урок. Я бы хотела коротко с вами обмолвиться. Этот год будет для вас сложным и немного пугающим. Я понимаю ваши страхи и переживания. Но знайте: что бы ни случилось, выход есть. Помните: выхода нет только из гроба.

Слова Марии Васильевны, как всегда, вдохновляли. Каждый год она говорила что‑то такое, что подбадривало нас и успокаивало. Я буду скучать по ней. В этом году она приняла решение уйти из школы после нашего выпуска — сосредоточиться на семье и внуках. Я узнала об этом ещё в прошлом году.

Класс дружно зашуршал страницами. Я машинально открыла тетрадь и начала что‑то там рисовать. Мысли всё время возвращались к Никите. Почему он так странно на меня смотрит? То ли пытается что‑то понять, то ли просто изучает.

Неожиданно Никита тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Слушай, Ника… Ты идёшь сегодня на дачу к Максу?

Я замерла. Его голос звучал неожиданно мягко, совсем не так, как я ожидала. Подняла глаза и встретилась с ним взглядом — в его глазах читалась искренность.

— Для чего тебе это? — так же тихо ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ну… Может, не будем делать вид, будто друг друга не существует? — продолжил Никита. — Я понимаю, что тебе это всё не очень нравится, но я правда хочу начать всё сначала. Понимаю, что мы друг другу наговорили гадостей вчера и на даче… Но мы в первую очередь одноклассники — и придётся как‑то дружить хотя бы в стенах школы. Может, мы могли бы просто нормально общаться? Без всей этой напряжённости?

Его слова застали меня врасплох. Я ожидала чего угодно — насмешки, равнодушия, даже раздражения. Но не этого. В его голосе не было ни капли фальши, а взгляд оставался открытым и честным.

— Ладно, — после короткой паузы ответила я. — Давай попробуем. Но предупреждаю: я не из тех, кто меняет своё мнение быстро.

Никита улыбнулся — на этот раз открыто, без всяких скрытых эмоций.

— Понял. Медленно, но верно.

В этот момент Мария Васильевна подняла голову от журнала и строго посмотрела в нашу сторону.

— Никита, Ника, если вам есть что обсудить, сделайте это после урока.

Мы синхронно покраснели. Но странное дело — напряжение между нами как будто немного рассеялось.

Урок шёл своим чередом. Мария Васильевна, как всегда, объясняла, что ждёт от нас в этом году. Она говорила о предстоящих контрольных, пробных экзаменах, дополнительных занятиях. Её голос звучал ровно и уверенно, а в конце она добавила:

— Да, будет непросто. Но я в вас верю. И помните: даже если кажется, что всё идёт не так, — это всего лишь этап. Вы справитесь.

Я старалась сосредоточиться на её словах, но краем глаза всё равно замечала, как Никита аккуратно что‑то писал в блокноте. Его почерк оказался неожиданно аккуратным — ровные буквы, чёткие линии. Интересно, он всегда так пишет или старается произвести впечатление?

Когда прозвенел звонок, Никита осторожно спросил:

— Так ты идёшь сегодня с нами?

Я на секунду задумалась. С одной стороны, мне по‑прежнему было некомфортно. С другой — его искренность и готовность идти на контакт вызывали уважение.

— Да, — кивнула я. — Но с одним условием: в десять я ухожу — с вами или без вас. Не хочу режим портить.

Он ничего не ответил, лишь улыбнулся.

Пока я собирала вещи, Саша подскочила ко мне с горящими глазами.

— Ну что, подруга? Уже флиртуете?

— Ничего мы не флиртуем, — фыркнула я. — Просто пытаемся наладить отношения одноклассников.

— Конечно‑конечно, — подмигнула Саша. — С таким взглядом — я это уже сто раз видела.

Катя тихо хихикнула, а я только покачала головой. Что бы там ни думали подруги, я пока не готова была разбираться в своих чувствах. Но одно было ясно точно: этот учебный год обещает быть совсем не таким, как я ожидала.

— Я пойду на вечеринку в честь начала года, — твёрдо сказала я. — Но в десять — домой. Никаких «ещё пять минуточек».

— Ну вот, наконец‑то ты хоть чуть‑чуть превращаешься в бунтарку! — подмигнула Саша.

— Отвали, — коротко ответила я, но в голосе уже не было прежней резкости.

Девочки ушли вперёд, а я, дособирая вещи, направилась следом. Но в дверях меня остановила одноклассница.

— Ника, поговорим? — спросила Оля.

Оля была моей одноклассницей — той самой, кого многие считали королевой класса. За ней бегали почти все парни, а девочки мечтали с ней дружить. Но мы с подругами держались особняком. Для нас Оля оставалась просто одноклассницей с манией величия.

— Что тебе? Год только начался, а ты уже хочешь себе проблем нажить? — ответила я, закидывая портфель на плечо.

— Никита — мой, так что оставь свои слюни при себе, — бросила она, подходя ближе.

— С чего ты вообще решила, что он мне нужен? И что я в нём заинтересована? — я постаралась говорить спокойно, но внутри всё закипело.

— Да вы весь урок сидели так, будто воркуете. Он на тебя смотрит, как хищник. Но не обольщайся: скорее всего, он просто хочет поставить галочку в своём списке побед, — она небрежно поправила прядь рыжих волос.

Я окинула её взглядом. Оля вечно крутится перед зеркалом, будто без этого прожить не может. Рыжие волосы у неё, видите ли, «уникальный природный дар» — так она сама говорит. Да, рыжие. Да, яркие. И вечно распущены, будто она на фотосессию собралась, а не на урок. Пряди эти огненные то на плечо упадут, то в глаза залезут — а она их томно откидывает, будто в каком‑то дешёвом сериале.

И главное — она уверена, что все вокруг должны это замечать. Каждый раз, как входит в класс, идёт так медленно, будто подиум перед ней. Поправляет свои кудри, улыбается кому‑то через плечо, подмигивает — ну просто королева бала. А улыбка у неё… слишком широкая, слишком показная. И зубы эти идеально белые — точно отбеливала.

Одевается она, конечно, «не как все». То блузка с рюшами, то юбка в клетку с кучей значков, то кеды с неоновыми шнурками. Выглядит, на мой взгляд, как ходячий каталог подростковой моды — слишком много деталей, слишком ярко. Будто боится, что если будет выглядеть нормально, её никто не заметит.

— Не бойся, это место я тебе оставлю. Побудь ещё чьей‑то победой, — бросила я и, не дав ей ответить, направилась к девочкам.

Оля осталась стоять в дверях, слегка приоткрыв рот. На мгновение в её глазах мелькнуло что‑то вроде растерянности — будто мой резкий ответ застал её врасплох. Но уже через секунду она вскинула подбородок, тряхнула рыжими волосами и натянула привычную самоуверенную улыбку.

— Как скажешь, — бросила она вслед, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Только не удивляйся потом, когда он сам ко мне придёт.

Я не обернулась. Просто ускорила шаг, догоняя Сашу и Катю, которые уже вышли во двор школы.

— Ну что, она отцепилась? — обернулась ко мне Саша, хитро прищурившись.

— Да, — коротко ответила я. — Идём уже, хочу быстрее отсюда уйти.

После классного часа мы все направились по домам. Концерт смотреть не хотелось — нужно было отдохнуть перед вечером и поговорить с мамой, убедить её отпустить меня.

По дороге к остановке Катя вдруг заговорила:

— Знаешь, Ника, иногда мне кажется, что Оля на самом деле не такая уж… ну, самовлюблённая. Просто пытается так себя вести, будто ей всё равно, что о ней думают.

— С чего ты это взяла? — я невольно замедлила шаг.

— Да так… В том году я случайно видела, как она сидела одна на лавочке у спортзала и что‑то записывала в блокнот. Без всей этой показухи, без улыбок. И вид у неё был… задумчивый, что ли. Даже грустный немного.

Саша фыркнула:

— Ой, да брось. Это она просто позировала для невидимой камеры.

— Не знаю, — покачала головой Катя. — Мне показалось, что она была настоящей.

Я промолчала. В голове всплыл тот самый момент — когда Оля замерла после моих слов. И правда, на долю секунды маска треснула. Но разве это что‑то меняет?

Мы подошли к остановке.

— Так что насчёт вечеринки? — напомнила Саша. — Ты точно идёшь?

— Да, но сначала надо поговорить с мамой, — кивнула я. — Но в десять — домой.

— Договорились! — Саша хлопнула меня по плечу. — Может, хоть там ты расслабишься наконец.

Оля прошла мимо нашей компании, нарочито громко смеясь над какой‑то шуткой своего окружения. Её рыжие волосы сверкнули в лучах солнца, пробивающихся через окно. Она даже не посмотрела в мою сторону — будто меня и не существовало.

Но когда она проходила мимо, я заметила, что в её блокноте, который она держала в руках, виднелись какие‑то строки. Будто стихи или… дневник?

«Может, Катя права?» — мелькнула мысль. Но я тут же отогнала её. Сейчас важнее было сосредоточиться на уроках, подготовке к экзаменам. А разбираться в тайнах Олиных переживаний я точно не собиралась.

Ветер слегка шевелил листья на деревьях, а солнце ещё грело по‑летнему. Впереди меня ждали новые дни, и, возможно, какие‑то новые договорённости с Никитой… и этот странный клубок противоречивых чувств, который никак не получалось распутать.

Но одно я знала точно: этот учебный год действительно будет другим. И я была готова к этим переменам — пусть даже они пугали меня немного.

Глава 22

Никита

Первое сентября всегда казалось мне унылым и предсказуемым.

Друзья предложили подвезти меня после классного часа, но я почти не слышал их — мысли уносились к разговору с Никой.

Шаг навстречу ей дался нелегко. В тот миг, когда я решился заговорить, мир будто замер. Я ждал резкого слова, холодного взгляда — но вместо этого увидел едва заметную улыбку.

Как же я был благодарен нашей классной за то, что она посадила нас рядом! Может, это случайность, а может, тонкий расчёт — неважно. Важно лишь то, что теперь между нами протянулась ниточка чего‑то нового.

Её взгляд, лёгкий выдох, едва уловимая расслабленность в плечах — всё это говорило без слов.

Да, нам предстоит сидеть рядом до конца года. И, кажется, эта мысль уже не пугает ни её, ни меня.

Я понимал , что нам придётся ка кто наладить общение, да медленно , но верно. Я бы хотел с ней сегодня поговорить на тусе на даче одноклассника Максима.

От моих мыслей меня вытащил Стас.

Ей , бро, как тебе первый день. - ответил он набирая сообщение на телефоне.

День как день , ничего нового и интересного.- ответил я садясь на скамейку на остановке.

В дали услышал голос Ники. Она меня не увидела за козырьком остановки. Но я смотрел на нее не отрываясь. Она о чем то разговаривала с подругами. Я не мог насладиться ею. Во мне что то менялось. Это меня погубит. Я должен и этот год провести отлично, что отец меня отпустил. Мне было все равно на его планы на меня.

Я хотел жить своей жизнью. Мечтал уехать так далеко чтобы никто не смог найти меня. Но ради достижения своей мечты, нужно было продержаться до лета, сдать экзамены и поступить в институт. Отец не простит мне ошибки в самом конце.

Воспоминания о том как я совершил свою первую и последнюю ошибку впились в моё сознание

Я до сих пор помню тот день — будто он выжжен у меня в памяти.

Было начало мая, пахло цветущей сиренью за окном, а я сидел на кухне, сжимал в руках лист с результатами пробного экзамена и чувствовал, как внутри всё холодеет. 48 баллов из 100. По предмету, который отец считал «основой моего будущего».

Он вошёл, выхватил лист из моих рук. Лицо сразу потемнело.

— Ты что наделал? — голос был тихим, но от этого ещё страшнее. — Я нанимал репетиторов, договаривался, тратил время и деньги, а ты… Ты просто взял и всё просрал?

Я хотел сказать, что готовился. Хотел объяснить, что месяц почти не играл на гитаре, пытался сосредоточиться. Но он не дал мне и слова вставить.

— Бесполезный, — бросил он. — Ты бесполезен, если не можешь выполнить простейшую задачу.

А потом я услышал треск. Он нашёл мою гитару в углу комнаты — ту самую, старенькую, с потёртым грифом. Поднял её, будто она ничего не весила, и с размаху ударил о край стола. Корпус треснул пополам.

— Это отвлекает тебя от главного, — произнёс он спокойно, почти равнодушно. — Больше никаких глупостей. Никаких друзей.Только учёба. Или летом пойдёшь на стройку — поймёшь, каково это, когда нет образования.

Я стоял и смотрел на обломки. В горле стоял ком, но плакать было нельзя — он презирал слёзы.

— У тебя месяц, — добавил он, выходя из комнаты. — Исправляй. Иначе забудь о своих мечтах.

С тех пор я научился скрывать. Стал жестоким, безразличным. С той разбитой гитарой и мечтой, во мне что то сломалось. Я закрылся. Стал больше проводить в не дома.

Стас и Саша узнавая, что я любил играть на гитаре и музыку, смотрят на меня как будто, я больной.

Моя мечта разбилась , не успев даже начаться.

Но в тот момент, я понял главное: отец не видит *меня*. Он видит проект, план, инвестицию. И если я не оправдаю ожиданий — стану ошибкой. Ещё одной ошибкой, которую он не простит.

Теперь, когда я смотрю на Нику, когда чувствую, как теплеет на душе от её улыбки, я ловлю себя на мысли: а что, если *она* видит меня настоящего? Того, кто любит играть на гитаре, мечтать и иногда ошибаться. Того, кто хочет жить, а не выполнять план.

Может, именно поэтому я так боюсь сделать шаг навстречу — вдруг и она увидит во мне только неудачника? Но в то же время именно поэтому я и хочу рискнуть. Потому что если кто‑то и может помочь мне поверить в себя заново, то это она.

Стас, наконец, отложил телефон и внимательно посмотрел на меня:

— Ты какой‑то странный сегодня. Всё в порядке?

Я тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли.

— Да, всё нормально. Просто… думаю о будущем.

— О, это ты зря, — хмыкнул Саша. — Впереди целый год, успеешь надумать. Лучше скажи, пойдёшь к Максиму вечером?

— Конечно, — я невольно бросил взгляд в сторону Ники.

Она как раз попрощалась с подругами и направилась в другую сторону.

— Может, хоть там удастся нормально поговорить с Никой.

Стас проследил за моим взглядом и хитро улыбнулся:

— А, вот оно что. Ну, дружище, тут без тактики не обойтись. Давай так: мы отвлекаем её подружек, а ты подкатывай.

Я усмехнулся:

— Звучит как план спецназа.

— Зато проверенный, — подмигнул Саша.

Отец, его планы, старые ошибки — всё это пока отступило на второй план. Сейчас было важно только одно: сегодня я пойду на тусовку и там будет Ника. И, может быть, этот действительно станет началом чего‑то нового — не только в отношениях с Никой, но и в моей жизни в целом.

Отказав друзьям в помощи подвезти меня, я вызвал такси.

Дорога до дома заняла больше времени, чем обычно, — но именно это затянувшееся путешествие стало для меня островом тишины. Минуты тянулись медленно, позволяя мыслям вырваться на свободу.

Сегодня я почти не вспоминал о маме. Странное ощущение — будто её образ на время растворился в суете нового учебного дня. Но стоило мне закрыть глаза, как вопрос сам собой всплыл в сознании: какой бы я стал, если бы она не ушла? Чего бы добился под её тёплым взглядом, полным веры в меня?

Воспоминания о ней почти стёрлись — разрозненные фрагменты, ускользающие, как дым. Детские прогулки в парке, запах ванильного пирога по воскресеньям, её голос, напевающий колыбельную… Всё это тонуло в глубине памяти, словно картинки из чужой жизни.

Мне так хотелось, чтобы она увидела, каким я стал. Не тем, кого вылепил из меня отец, — жёстким, настороженным, привыкшим скрывать чувства. А настоящим: тем, кто всё ещё помнит её слова, кто в глубине души хранит её уроки.

Я ненавидел отца за то, каким мне пришлось стать рядом с ним. За необходимость прятать слабость, за выученную холодность, за страх проявить доброту — будто это признак уязвимости.

Мама всегда учила, что добро — самое главное в жизни. «Оно не всегда побеждает, — говорила она, — но делает тебя человеком». А теперь её слова сталкивались в моей душе с железной логикой отца: сила, расчёт, выгода. И добро казалось беспомощным перед этим холодным миром.

В памяти всплыл тот день, когда отец ушёл от мамы.

Мне было тогда было 4 года. За год до гибели матери. Я хорошо помню тот день — он будто выжжен в памяти.

Отец ходил по гостиной, швыряя вещи в раскрытый чемодан. Хлопнула дверца шкафа, на пол полетели какие‑то бумаги. Мама стояла у стены, обхватив себя руками, и молчала. Её пальцы побелели от напряжения.

— Ты не можешь так просто уйти, — тихо сказала она, но голос дрогнул на последнем слове.

Отец резко обернулся, глаза сверкнули сталью.

— Я уже всё решил, — отрезал он. — У меня другая жизнь. И я не собираюсь тратить её на… это. — Он обвёл рукой комнату, будто она была помойкой, а не наш дом.

Я стоял в дверях, не решаясь подойти. В груди что‑то сжималось, будто кто‑то медленно затягивал железный обруч.

— Папа, — мой голос прозвучал тоненько, по‑детски. — Ты куда?

Он замер на мгновение, потом сделал ко мне два широких шага. Наклонился так близко, что я почувствовал запах его одеколона — резкий, подавляющий.

— Никита, — произнёс он жёстко, чеканя каждое слово. — Я уезжаю. Забудь, что у тебя был отец. Учись полагаться только на себя. Слабые плачут, сильные действуют. Понял?

«Забудь, что у тебя был отец», — повторил я про себя, и внутри всё оборвалось. Никаких объятий, никаких «я буду скучать», никаких обещаний вернуться — только холодный приказ стать «сильным».

— Но… а как же мы? — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Отец выпрямился, смерил меня ледяным взглядом.

— Вы — не моя проблема, — бросил он. — Твоя мать сама выбрала свою судьбу. Теперь пусть расхлёбывает. А ты… — он усмехнулся, — либо станешь таким, как я, либо сломаешься. Третьего не дано.

Он захлопнул чемодан, щёлкнул замком. Подошёл ко мне, схватил за плечи — не обнял, а именно схватил, впиваясь пальцами, будто хотел оставить синяки как напоминание.

— Будь сильным, — сказал он, но в голосе не было ни тепла, ни поддержки — только вызов. — Или ты никто.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Я стоял, всё ещё чувствуя фантомное давление его пальцев на плечах. Мама тихо опустилась на диван, закрыла лицо руками. Я подошёл к ней, обнял, но она будто не почувствовала — просто сидела, застывшая, потерянная.

А я стоял рядом и понимал: что‑то сломалось навсегда. Тот мир, где папа приходил с работы, поднимал меня на руки, учил кататься на велосипеде, — он исчез. Остался только чемодан у двери, запах его одеколона в воздухе и эти безжалостные слова: «Забудь, что у тебя был отец».

С тех пор я научился не ждать. Не надеяться. И ещё — быть жёстким. Потому что если даже родной отец может бросить тебя с фразой «ты либо станешь как я, либо сломаешься», значит, рассчитывать можно только на себя. И проявлять слабость — значит проиграть.

Такси свернуло на мою улицу, и я очнулся от воспоминаний. За окном мелькали знакомые дома, фонари зажигались один за другим. Но внутри меня по‑прежнему бушевала тихая буря — борьба двух миров, двух правд. И где‑то между ними я искал себя: того, кто сможет сохранить мамино добро и при этом выстоять рядом с отцом.

Дверь захлопнулась за спиной — и меня поглотила тишина. Тяжёлая, вязкая, почти осязаемая. Лишь где‑то далеко, на кухне, едва слышно переговаривались слуги — их голоса терялись в пустых комнатах, как эхо в пещере.

Мачехи больше не было. Отец выгнал её — и часть меня ликовала: наконец‑то не будет этих ехидных взглядов, нравоучений, вечного контроля. Но другая часть тосковала по тому, что она привносила в этот дом — по шуму, движению, хоть какой‑то имитации жизни.

Комната встретила меня безмолвием. Солнце, когда‑то заливавшее её тёплым светом, теперь лишь бледно скользило по полу — холодное, равнодушное.

Я сорвал с себя одежду и шагнул под струи воды. Хотелось смыть всё: грязь, пот, этот день, эти мысли… Даже воспоминания — чтобы на мгновение стать чистым, свободным, будто заново родившимся.

Глава 23

Ника

Дверь едва успела захлопнуться за мной, а меня уже пленил знакомый, такой родной аромат свежей выпечки. В воздухе витали тёплые ноты мёда и корицы — мама, как всегда, соблюдала семейную традицию: в канун Первого сентября она непременно пекла своё фирменное медовое печенье.

Мы устраивались на уютной кухне. Чашки с горячим чаем дымились на столе, а мы с родителями неторопливо обсуждали, каким будет этот учебный год. Каждый раз, когда я вдыхаю запах маминого печенья, в памяти оживают воспоминания о прошлых сентябрях — о волнениях, надеждах и первых школьных днях.

Я аккуратно сняла портфель, поставила обувь у порога и тихонько направилась на кухню. Заглянув внутрь, я замерла на мгновение: у окна, залитого мягким дневным светом, стояли мама и папа. Они целовались — нежно и трогательно, словно забыли обо всём на свете.

Я замерла на пороге, боясь нарушить этот миг. Запах мёда и корицы смешивался с ароматом свежезаваренного чая, а за окном тихо шелестели листья старого клёна, будто отсчитывая последние минуты уходящего лета.

Мама первой заметила меня. Она мягко отстранилась от папы, улыбнулась и протянула руки:

— Дочка! Ну наконец‑то! Иди сюда, попробуй печенье — как раз успело остыть.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри разливается тепло. Папа подмигнул мне и подвинул ближайшую чашку:

— Садись. Мы как раз говорили о том, что этот год будет особенным.

Мама поставила передо мной тарелку с печеньем — золотистым, с хрустящими краями и чуть липким от мёда верхом. Я взяла одно, откусила — оно таяло во рту, отдавая нотками корицы и чего‑то неуловимо родного, того, что нельзя описать словами, но что сразу узнаёшь сердцем.

— Помнишь, — мама села рядом, аккуратно поправила прядь моих волос, — как ты в первом классе боялась идти в школу? А я дала тебе с собой пакетик этого печенья, и ты поделилась с соседкой по парте. Вы тогда подружились в тот же день…

— Да, с Леной, — кивнула я, улыбаясь воспоминаниям.

Папа поставил локти на стол, задумчиво покрутил в руках печенье:

— А в этом году у тебя выпускной, — сказал он тихо. — Последний Первый сентября в школе.

В комнате повисла короткая пауза. Я почувствовала, как к горлу подступает ком — не от грусти, а от осознания, что всё меняется. Но рядом были они — мама с её волшебным печеньем, папа с его тихими, но такими важными словами. И этот запах, этот свет, этот момент — они останутся со мной навсегда.

— Значит, — я подняла чашку, — будем ценить каждый день. И печь печенье не только на Первое сентября.

Мама рассмеялась, а папа одобрительно кивнул. За окном начало темнеть, но на кухне по‑прежнему было светло — и не только от лампы над столом.

Папа вышел из кухни, поцеловав маму на прощание. От их любви мне всегда становилось тепло. В детстве я мечтала найти такого же парня, как папа, и быть любимой им, как мама. Но мои первые отношения пошли прахом. От воспоминаний о Егоре внутри что‑то сжалось. Тогда я думала: «Кто он, тот самый?» Он ухаживал за мной, но за его маской я не видела настоящего. Мама всегда говорила, что перед тем, как найти настоящую любовь, нужно пару раз обжечься.

— Ну что, рассказывай, как день? — спросила мама, убирая прядь волос за ухо.

Как день? Я и сама не могла на этот вопрос ответить. Вроде бы всё идёт хорошо. То, чего я боялась, не произошло. Но внутри всё равно скребло какое‑то тревожное предчувствие.

— Ничего особенного, — тихо сказала я, разглядывая узор на скатерти. — В школе всё по плану. Список институтов, напутствия от Марины Васильевны.

Мама молча налила себе чаю, поставила передо мной чашку с моим любимым ромашковым чаем.

— Ты знаешь, — она отошла к окну, — иногда «ничего особенного» — это и есть самое важное. День без потрясений, без тревог — разве это не счастье?

Я подняла глаза и вдруг почувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Может, и правда всё не так страшно?

— А потом, — бац! — пересадили весь класс, — продолжила я.

Я запнулась. В памяти всплыло лицо Никиты — его улыбка.

— Ну? — мама резко остановилась, повернулась ко мне. — С кем?

Её тон заставил меня вздрогнуть. В нём прозвучало что‑то большее, чем простой интерес.

— С Никитой, — выдохнула я наконец.

Тишина. Даже часы на стене, казалось, замерли.

— С ним? — мама поставила тряпку на стол, скрестила руки на груди. — Я думала, ты с ним не будешь как‑то контактировать?

Я сжала кулаки под столом. Как объяснить, не раскрывая лишнего?

— Просто мы… стараемся быть вежливыми. Это всего лишь парта, мам. Не больше.

Она долго молчала, изучая моё лицо. Потом вздохнула и вернулась к уборке, но я чувствовала — этот разговор ещё не окончен.

Я смотрела, как мама моет посуду, и не знала, как начать разговор о мероприятии вечером у Максима на даче. У меня не было желания идти, но не хотелось подводить девочек. Да и Никита, кажется, хотел, чтобы я пришла.

— Мам, — я чуть замялась, глядя на неё, — я бы хотела сегодня уйти на мероприятие с одноклассниками.

Мама на мгновение замерла, держа в руках чашку. Она аккуратно поставила её на блюдце, не спеша отводя взгляд к окну, за которым уже сгущались сумерки.

— Мероприятие, значит… — тихо повторила она. — И кто там будет?

— Только наши, из класса, — поспешила я успокоить её. — Катя обещала, что всё будет прилично. Её старший брат тоже останется присматривать.

«Да, врушка из меня так себе, — пронеслось в голове. — Если мама когда‑нибудь узнает о моей лжи, то перестанет мне доверять. А её доверие — это самое страшное, что я боюсь потерять».

Мама вздохнула, провела рукой по скатерти, разглаживая невидимую складку. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании её решения.

— Во сколько? — наконец спросила она.

— Сегодня, с семи до одиннадцати. Я могу быть дома ровно в десять, честное слово! — выпалила я, стараясь вложить в голос всю свою искренность. — И буду на связи каждую минуту.

Она подняла на меня глаза — в них читалась борьба между тревогой матери и желанием дать мне свободу.

— Ты уже не маленькая, Ника, — медленно произнесла мама. — Я понимаю, что ты взрослеешь. Но… мне всё равно будет не по себе.

Я подвинулась ближе и осторожно взяла её за руку.

— Я знаю, мам. И я очень ценю, что ты беспокоишься. Но я буду осторожна, обещаю. И если что — сразу позвоню.

Несколько долгих секунд она молча смотрела на меня, будто взвешивая каждое слово, каждую эмоцию. Затем слегка улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты можешь пойти. Но с условиями.

Моё сердце подпрыгнуло от радости.

— Конечно, какие угодно!

— Первое: ты присылаешь мне фото, когда придёшь, чтобы я видела, где ты находишься. Второе: каждые два часа — короткое сообщение: «Всё хорошо».

— Договорились! — я вскочила со стула и бросилась её обнимать. — Спасибо, мам! Ты лучшая! Только отцу не говори.

Она обняла меня в ответ, чуть крепче, чем обычно.

— Конечно. Я уже знаю, чем его занять, чтобы он не особо о тебе думал, — добавила она с шаловливой улыбкой.

Я улыбнулась. Конечно, я уже не маленькая, но, зная, чем мама займёт папу на вечер, мне стало немного не по себе.

— Хорошо, я всё выполню. Честно‑честно.

— Вот и славно, — мама погладила меня по волосам.

Я посидела ещё несколько минут, потом поднялась наверх — пора было собираться на мероприятие. Взяв портфель, достала телефон: пока я была с мамой, подруги буквально засыпали меня сообщениями. «Отвечу позже», — решила я и направилась в душ.

По пути бросила взгляд на ноутбук — надо бы проверить почту… Но тут телефон выскользнул из рук и глухо ударился об пол. Внутри всё сжалось. Паника накатила внезапно, перехватив дыхание. Дрожащими руками я подняла его, разблокировала экран — и похолодела.

Одно непрочитанное. От анонимного пользователя.

«Видел тебя сегодня на линейке. Ты очень красивая… Жаль, конечно, что ты всё равно либо умрёшь, либо сильно потеряешь своё лицо».

Дыхание сбилось. Пальцы, словно чужие, с трудом набрали:

«Кто ты такой? И что тебе нужно от меня?»

Ответ пришёл так быстро, что стало по‑настоящему страшно:

«Если бы ты только знала, что я хочу с тобой делать, ты бы уже умерла со страху. Подожди немного, и ты всё испытаешь… Мне нравится видеть, как ты улыбаешься. Я с удовольствием сорву с тебя эту улыбку. А пока — я дам тебе время быть счастливой».

Экран погас, оставив после себя лишь тёмное отражение моего перепуганного лица. Пальцы всё ещё дрожали, но я машинально нажала кнопку блокировки — будто это могло спрятать угрозу от всего мира.

«Нельзя никому показывать», — стучала в висках мысль.

Я медленно опустилась на край кровати, сжимая телефон в ладони так сильно, что края корпуса впились в кожу. Подруг я знала давно: они бы точно подняли панику, начали советовать «пойти в полицию», «написать классному руководителю», «заблокировать этого психа». И всё это — с тревожными взглядами, шёпотом за спиной, осторожными вопросами: «А ты уверена, что это не шутка? Может, кто‑то из знакомых решил так пошутить?»

От одной этой мысли внутри всё сжималось. Я не хотела, чтобы они смотрели на меня так — с жалостью и страхом. Не хотела, чтобы моё имя стало темой для обсуждений, чтобы каждый косой взгляд в коридоре связывали с этими сообщениями.

Звук уведомления на ноутбуке выдернул меня из мыслей. Я встала с кровати и подошла к нему. Ещё одно сообщение от анонимного пользователя:

«Молчишь? Правильно. Никому не рассказывай. Так будет лучше для тебя. Я же вижу, как ты боишься. Это мне нравится».

Дыхание перехватило. Он словно читал мои мысли.

Я резко захлопнула крышку ноутбука, будто это могло отрезать меня от невидимого наблюдателя. В зеркале напротив мелькнуло моё бледное лицо — я отвернулась.

В голове крутились обрывки фраз: «Мне нравится видеть, как ты улыбаешься…», «Я дам тебе время быть счастливой…». Эти слова теперь звучали не как обещание передышки, а как отсрочка приговора.

За окном стемнело. Я включила лампу, но свет казался тусклым, бессильным против того холода, что сковал грудь.

«Просто не обращать внимания, — уговаривала я себя. — Заблокировать номер, забыть. Это просто слова».

Но пальцы сами потянулись к контакту одной из подруг. На секунду я замерла над экраном.

Нет.

Тишина в комнате стала густой, давящей. И в этой тишине я отчётливо поняла: теперь я одна против чего‑то тёмного и неумолимого. И пока я не знаю, что это, я не могу доверить свой страх даже самым близким.

Глубоко вздохнув, я направилась в ванную. Тёплая вода больше не успокаивала. Я выключила кран и прислушалась: в комнате было тихо. Только капли стекали по стенкам душевой кабины, отсчитывая секунды, словно часы.

Медленно вытерлась и накинула халат, вышла из ванной. Зеркало запотело — и это оказалось неожиданно кстати. Я не хотела видеть своё отражение: бледное, с тёмными кругами под глазами. Протёрла стекло ладонью, но всё равно отвернулась, прежде чем разглядеть себя как следует.

Сев на край дивана, я разблокировала телефон. Пальцы всё ещё слегка дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Девочки уже наверняка беспокоились — наверняка гадали, не умерла ли я и не заперли ли меня в какой‑нибудь башне.

Быстро набрала сообщение в общий чат:

«Девочки, я через час буду готова и приеду на такси. Не волнуйтесь. И не забудьте: в 10 я дома — я обещала маме». — Ника

Почти сразу пришли ответы:

«Мы помним. Возьми с собой ветровку или джинсовку — начинает холодать». — Катя

«Мы уже почти приехали, будем ждать тебя во дворе. Пожалуйста, не теряйся, как в тот раз!» — Саша

Я невольно улыбнулась, прочитав последнее сообщение. Воспоминания о той истории на даче с Никитой вдруг всплыли в памяти — и дрожь, сковывавшая меня всё это время, постепенно отступила. Удивительно, но эти воспоминания не вызвали ни отвращения, ни злости. Наоборот — в груди разливалось тёплое чувство, почти ностальгия.

Улыбка всё ещё держалась на губах. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Возможно, сегодня вечером мне удастся хоть ненадолго забыть о тревоге и просто насладиться моментом — в кругу тех, кто действительно дорог.

Поднявшись с дивана, я подошла к шкафу. Теперь я была готова собираться — с чуть более лёгким сердцем и с мыслью, что, возможно, дружба и тёплые воспоминания сильнее любого страха.

Я открыла дверцы и окинула взглядом вешалки. На дачу к Максиму… Что надеть? Хотелось чего‑то удобного, но не слишком небрежного. Не хотелось выглядеть так, будто я не старалась. В то же время слишком нарядное платье смотрелось бы неуместно среди мангала, гамака и шумной компании одноклассников.

В итоге выбор пал на светло‑голубые джинсы и кремовый свитер с высоким воротом — тепло, уютно и вполне по случаю. К ним я добавила свои любимые коричневые ботинки на толстой подошве: и стильно, и практично для дачного грунта после дождя.

Пока одевалась, снова бросила взгляд на телефон. Экран по‑прежнему оставался тёмным. Ни новых сообщений, ни уведомлений. На секунду внутри шевельнулся страх — но я тут же отогнала его.

«Сегодня я не буду об этом думать, — твёрдо сказала себе. — Сегодня я просто Ника, которая едет на дачу к друзьям».

Перед зеркалом я немного поколебалась, затем нанесла лёгкий макияж: немного туши, лёгкий румянец, прозрачный блеск для губ. Расчесала волосы и решила оставить их распущенными — так было привычнее и свободнее.

В портфель положила самое необходимое: телефон (на этот раз включила его и проверила, что звук не отключён), помаду, влажные салфетки, небольшую пачку мятных леденцов и ключи от дома. Ещё раз проверила, взяла ли ветровку — Катя была права, к вечеру действительно могло похолодать.

Оглядев себя в зеркале, я увидела спокойную, слегка улыбающуюся девушку, готовую к весёлому вечеру с друзьями. Только в глубине глаз всё ещё таилась тень тревоги — та, что пришла со словами анонимного пользователя. Но я глубоко вздохнула и мысленно приказала себе: «Забудь. Хотя бы на несколько часов».

Спустившись вниз, я заметила, что папа был в кабинете — он не увидел, что я ушла, что меня очень радовало. Мама, увидев меня, улыбнулась и помахала рукой. Как я рада, что она у меня есть!

Тихо открыв дверь, я вышла на улицу. Осенний ветер сразу окутал меня прохладой. Накинув ветровку, я вызвала такси.

Сев на заднее сиденье, назвала адрес и, откинувшись на спинку, посмотрела в окно. Город проносился мимо — огни витрин, силуэты домов, редкие прохожие. С каждым километром, удалявшим меня от дома, тревога отступала, а вместо неё нарастало предвкушение.

«Сегодня я просто буду с друзьями, — подумала я. — Буду смеяться, болтать, есть шашлыки и смотреть на звёзды. И никто не отнимет у меня этот вечер».

Машина свернула на загородную дорогу. Вдали уже виднелись огни дачного посёлка — там меня ждали друзья, тепло костра и шанс хоть ненадолго забыть обо всём, что пугало.

Глава 24

Никита

Выйдя из ванной в одном полотенце, обвязанном на бёдрах, я направился к шкафу. Капли воды стекали по спине, оставляя тёмные следы на светлом полу. В воздухе витал хвойный аромат геля для душа — свежий, резкий, — и этот запах неожиданно перенёс меня на дачу: к запаху сырой земли после дождя, дыму костра и прохладному вечернему воздуху, который обволакивает, как мягкое одеяло.

Сегодня нужно одеться просто. К вечеру, как всегда, похолодает — значит, слои: футболка, толстовка, ветровка. И обувь — только кроссовки. Никакие ботинки не выдержат этой грязи.

Я распахнул шкаф и уставился на вешалки. Чёрная футболка? Слишком мрачно. Белая? Замарается за пять минут. В итоге выбрал серую — немаркую, мягкую, с небольшим принтом на груди, который уже почти стёрся. К ней — тёмно‑синие джинсы. Поношенные, с небольшой дырочкой на колене — в самый раз для дачи. И кроссовки, конечно. Те самые, чёрные, с толстой подошвой. В них хоть по болоту иди.

Пока одевался, в голове крутилась куча мыслей. Ещё утром я думал только о том, чтобы просто отдохнуть: пожарить мясо, посидеть у костра, может, подцепить какую‑то девушку на ночь, насладиться моментом, ни о чём не думать. Лёгкий, беззаботный план — как раз то, чего мне сейчас не хватало.

Но потом я вспомнил про Нику.

Она тоже будет там. И вот это всё — шутки, флирт с кем‑то ещё, эта лёгкая, почти животная беззаботность — вдруг показалось каким‑то… неуместным. Как будто я собирался выйти на сцену в пижаме, а она — в вечернем платье.

Я замер, держа в руках ветровку. Представил, как она смотрит на меня — не с осуждением, нет, а просто с лёгким недоумением. И моё желание «просто расслабиться» как‑то сразу улетучилось. Вместо него появилось что‑то другое: странное, непривычное чувство ответственности. Не перед ней, а перед нами — перед тем, что могло бы быть, если бы я не вёл себя как настоящий мудак.

Может, не стоит вообще ни с кем заигрывать? Может, лучше просто сидеть с пацанами? Вспомнив их предложение отвлечь её подруг, я невольно усмехнулся. Я бы хотел на это посмотреть. Её подруги вряд ли смогут оставить её одну — это я понял ещё тогда, на даче у Егора.

Я накинул ветровку, проверил карманы: телефон, ключи, пачка жвачки. Рюкзак? Нет, возьму просто куртку в руки — на случай, если станет жарко.

Подошёл к зеркалу. Обычный парень. Ничего выдающегося. Но и не нелепый. Спокойный взгляд, чуть влажные волосы, лёгкая щетина. Не герой романа, но и не шут.

Глубокий вдох.

Ладно. Сегодня я не буду пытаться произвести впечатление на всех сразу. Сегодня я попробую просто быть. И, может быть, она это заметит.

Я бросил последний взгляд в зеркало, выключил свет и направился к двери.

Пора ехать.

Не успев выйти из комнаты, я услышал звонок телефона. На экране высветился неизвестный номер.

— Слушаю? — произнёс я, невольно замедляя шаг.

В трубке было молчание — тягучее, давящее. Секунды тянулись, будто резина.

— Если вы не собираетесь говорить, то незачем было звонить, — бросил я и уже поднял палец, чтобы нажать «отбой».

Но только я хотел положить трубку, как на той линии заговорили:

— Брат, прости, это Егор с дачи. Не заметил, как тебе позвонил. Как дела? Как отец?

Голос звучал нарочито небрежно, с этой его фирменной ухмылкой, которую я буквально чувствовал даже через динамик.

— Тебе что надо? И откуда мой номер? — я невольно сжал телефон крепче.

— Ну, номер найти твой не сложно, — хохотнул Егор. — А вот встречу с тобой совершить намного сложнее, пай‑мальчик. Есть к тебе предложение. Я тебе сейчас пришлю кое‑что. Ты посмотри. На твоём бы месте я согласился, или же эта информация пойдёт к твоему отцу. И тогда ты живым из его кабинета не выйдешь. Пока.

Гудки. Короткие, резкие.

Я стоял посреди комнаты, телефон в руке казался чужим и тяжёлым. В висках застучало.

«Что он прислал? Что вообще может быть настолько серьёзным, чтобы шантажировать меня перед отцом?»

Экран телефона мигнул — пришло сообщение. Я открыл его с замиранием сердца.

Фото.

На нём я — в клубе, месяц назад, с бокалом в руке и какой‑то девушкой рядом. Ничего криминального, но… Отец всегда говорил: «Ты представитель нашей семьи. Никаких клубов. Никаких сомнительных компаний».

Эти слова эхом отдавались в голове, будто он прошипел их прямо в ухо. Я сжал телефон в руке так, что корпус затрещал.

Всего одно чёртово фото — и вся моя жизнь может пойти псу под хвост. Отец не прощает ошибок. Для него репутация — это всё. А я… я всего лишь её носитель. Живой символ безупречности, мать его.

Вспомнил, как в детстве, лет в десять, разбил вазу в гостиной. Не со зла — просто мяч отскочил не туда. Отец тогда не кричал. Он посмотрел на меня так, будто я предал всю семью. И процедил сквозь зубы: «Ты не имеешь права ошибаться. Ты — моя фамилия. Ты — моё имя».

С тех пор я учился быть идеальным. Оценки — только «отлично». Спорт — только престижный. Друзья — только проверенные. Даже одежду отец одобрял лично: «Не слишком ярко. Не слишком вызывающе. Строгость и достоинство». Да чтоб его…

А потом этот вечер в клубе. Первый раз за долгое время я просто… расслабился. Решил перестать скрываться, думая, что ничего не произойдёт. Танцевал, смеялся, забыл про все эти «должен» и «нельзя». И вот цена этой свободы — угроза, висящая надо мной, как дамоклов меч.

Я снова посмотрел на фото. Вот я улыбаюсь, бокал в руке, рядом девушка в блестящем платье. Ничего страшного. Но для отца — катастрофа. Он увидит не человека, а пятно на фамильном гербе.

«На твоём бы месте я согласился…» — голос Егора звучал в ушах, мерзкий, самодовольный. Что он задумал? Что за «предложение»? И почему именно я? Потому что знает — я уязвимее других. Потому что у меня есть то, что можно потерять: доверие отца. Да и вообще всё, что у меня есть.

Я сглотнул. Егор знал, куда бить. Он всегда выбирал слабые места.

В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение от Егора — короткое, жёсткое, без намёков:

«Ну что, ознакомился, пай‑мальчик? В субботу жду у старого моста. Придёшь один. Без фокусов. Поговорим по‑мужски. А если не явишься или начнёшь умничать — отцу отправлю оригинал, 4K, с геолокацией. И не вздумай ментов звать — сам знаешь, у меня везде свои люди. Не подведи, братец. Или пожалеешь».

Взгляд упал на дверь. На дачу. К Нике…

Теперь поездка выглядела совсем иначе. Не отдых, не шанс наладить отношения — а фон для какого‑то нового, опасного сценария. Егор не стал бы угрожать просто так. Значит, его «предложение» будет таким же грязным, как и методы.

Я провёл рукой по волосам. Дыхание участилось.

Нужно успокоиться. Думать трезво.

Глубокий вдох. Выдох.

Ладно. Сначала — разобраться с Егором. Узнать, что ему нужно. А потом… потом решу, как жить дальше. Может, пора перестать быть «представителем семьи» и начать быть просто собой? Даже если это будет стоить мне отцовского одобрения. Да и чёрт с ним, с этим одобрением!

Я схватил куртку, сунул телефон в карман. Перед выходом остановился у зеркала.

— Ты представитель нашей семьи, — прошептал я, глядя себе в глаза. — Но ты ещё и человек. И у тебя есть яйца. Так что хватит трястись. Пора дать отпор.

Выключил свет, захлопнул дверь.

Сев на заднее сиденье такси, я глядел в окно на мелькающие деревья. В голове снова и снова прокручивался разговор с Егором, всплывало то чёртово фото. Рука невольно потянулась к телефону в кармане — проверить, не пришло ли ещё чего.

«Стас и Саша… Стоит ли им говорить?» — эта мысль не давала покоя.

Стас — надёжный. Всегда трезво мыслит, умеет найти выход из любой передряги. Он бы точно не стал паниковать, а начал бы соображать, как действовать. Но Стас ещё и прямой до невозможности. Если решит, что Егор — мразь, может рвануть разбираться сразу, без плана. А мажор предупреждал: «Без фокусов».

Саша — другой. Он эмоциональный, но при этом изобретательный. Любит нестандартные ходы. Может, он придумает, как переиграть Егора?

Я сжал телефон в кармане. Мысль о том, чтобы держать всё в себе, казалась всё более невыносимой. Но и риск был слишком велик.

Подъехав к даче, я решил немного прийти в себя и присел на лавочку рядом с домом. Холодный воздух слегка отрезвил, но мысли о ситуации с Егором не отпускали. Мне хотелось прямо сейчас с ним встретиться и поговорить по‑мужски — выложить всё начистоту, дать отпор. Но здравый смысл останавливал: зная его связи, об этом мог узнать отец. И тогда бы на мне живого места не осталось.

Отец не раз поднимал на меня руку. Но это были всего лишь пощёчины — холодные, унизительные, оставляющие не столько физическую боль, сколько ощущение собственной ничтожности. «Ты позоришь семью», — шипел он тогда. И вот теперь Егор грозит запустить этот механизм снова.

Из дома доносился смех, музыка, голоса. Ко мне тут же подбежали одноклассники, начали хлопать по плечу, здороваться, кто‑то протянул банку пива. Девушки кокетливо улыбались, переглядывались между собой. Столько свежей энергии вокруг — и обычно в такой момент во мне просыпался азарт. Руки буквально горели от желания окунуться в эту атмосферу лёгкости, флирта, беззаботности.

Но в тот миг перед глазами возник силуэт Ники. И во мне что‑то поменялось. Я желал её — но не как обычную девушку на одну ночь, а как какую‑то конфету, которую запретили есть. Что‑то запретное, желанное и оттого ещё более притягательное. Не просто физическое влечение, а странное, почти детское чувство: вот она — та самая, а всё остальное — мишура.

Я огляделся, выискивая Стаса и Сашу. Наконец заметил их на заднем дворе — они качались на старых качелях, что‑то оживлённо обсуждая. Сердце забилось чаще: «Сейчас или никогда».

Подойдя ближе, я сел на траву рядом с качелями, провёл рукой по волосам и выдохнул:

— Ребят, мне нужно с вами поговорить. Кое‑что случилось.

Стас сразу перестал качаться и внимательно посмотрел на меня:

— Что‑то серьёзное? Ты какой‑то бледный.

Саша тоже насторожился:

— Да, ты не похож на себя. Что стряслось?

Я помолчал, подбирая слова. Внутри всё сжималось от страха — а вдруг они не поймут? Вдруг решат, что я сам виноват? Но обратного пути уже не было.

— Меня шантажируют, — наконец произнёс я тихо. — Егор. У него есть фото, где я в клубе. Если я не выполню его условия, он отправит их отцу.

Стас нахмурился:

— Клуб — это плохо. Мы же тебе говорили, что на хатах безобразничать безопаснее. Но нет, тебе нужна была свобода. И к чему это привело? Твой отец… он же фанатик репутации.

— Именно, — кивнул Саша.

— Он сказал, что ждёт меня в субботу у старого моста. Хочет «поговорить по‑мужски». Но я уверен: это ловушка.

Саша откинулся на спинку качелей, задумчиво постучал пальцами по колену:

— И что он хочет?

— Не знаю. В том‑то и дело. Он не сказал. Только пригрозил, что если я не приду или «начну умничать», то фото уйдут отцу. И ещё добавил, что у него «везде свои люди» — намекнул, чтобы я не думал в полицию идти.

Стас скрестил руки на груди:

— Гнилой тип. Я думал, он лучше. Но ты не один. У нас тоже есть связи. Мы что‑нибудь придумаем.

— Да, — подхватил Саша. — Давай разбираться. Во‑первых, надо понять, что ему нужно. Во‑вторых, проверить, насколько реальны его угрозы. Может, блефует? В‑третьих, продумать запасной план. Например, можно попробовать записать разговор в субботу — если получится сделать это незаметно. Или найти на него что‑то в ответ.

Я почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Впервые за день мне стало чуть легче. Может, я и правда не один в этой игре?

— Спасибо, — произнёс я искренне. — Я боялся, что вы… ну, не поймёте.

— Брось, — Стас хлопнул меня по плечу. — Мы же друзья. А друзья в беде не бросают. Тем более когда дело пахнет жареным.

Саша подмигнул:

— К тому же будет чем вечер разнообразить. А то шашлыки и песни под гитару — это, конечно, хорошо, но немного скучновато.

Я невольно улыбнулся. Может, всё не так безнадёжно? В голове начали появляться первые контуры плана. Впервые за долгое время я почувствовал, что могу не просто плыть по течению, а что‑то изменить.

— Ладно, — я поднялся на ноги.

Стас и Саша переглянулись и одновременно кивнули.

Глава 25

Ника

Приехав на дачу к однокласснику, я осмотрела дом. Раньше я не бывала у Максима — да и в целом мало общалась с одноклассниками. В старой школе меня однажды назвали «мажоркой, но серой мышью».

Меня не задевали сплетни или обзывательства. Я всегда знала: после выпуска с этими людьми меня ничего не будет связывать — разве что общее фото в альбоме.

Я не спеша направилась к дому. Зайдя внутрь, увидела девочек, которые меня ждали.

— Ника, всё хорошо? — спросила Саша.

— Да, сейчас маме отправлю фото, где я, — она с таким условием меня отпустила.

Девочки переглянулись и слегка посмеялись.

«Отправим маме фото дома и геолокацию на всякий случай», — подумала я, заметив, что мамы нет в сети.

«Им очень хорошо, они не думают обо мне — можно расслабиться», — пронеслось у меня в голове.

Убрав телефон в карман, я собралась идти дальше, но мой взгляд невольно упал на двор: там Никита сидел с друзьями на качелях и о чём‑то оживлённо спорил.

Я вдруг осознала, что уже минут десять смотрю на него. В своей серой майке он выглядел очень неплохо. Для своего возраста он был весьма привлекателен.

«Почему я вообще о нём думаю? — упрекнула я себя. — Он обычный болван с манией величия. Если бы кто‑то сейчас услышал мои мысли, решил бы, что я в него влюбилась и хочу быть с ним».

Несмотря на то, что он мне не нравился, я всё же решила к нему подойти. Мы же одноклассники — должны общаться хотя бы в школе. За её пределами никто ни к чему не обязывает. К тому же он состоит в моём клубе — надо придумать повод его оттуда исключить, чтобы не видеться с ним так часто.

Я сделала несколько шагов во двор, стараясь идти непринуждённо, будто просто прогуливаюсь. Но с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Никита поднял голову — наши взгляды встретились. Он на секунду замер, потом что‑то коротко бросил друзьям и встал с качелей.

— О, Ника, ты пришла, — его голос звучал чуть бодрее обычного. — Я рад.

— Привет, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно. — Да, решила тоже оторваться, потом некогда будет.

Друзья Никиты переглянулись, кто‑то тихо хмыкнул. Стас, в красной футболке, нарочито громко прошептал:

— Мы рады твоему появлению.

— Не бойся, мы не кусаемся. Почти, — добавил Саша, в зелёной футболке.

Я сжала кулаки в карманах, но не подала виду, что услышала. Никита бросил на друга короткий взгляд, и тот сразу замолчал.

— Пойдём, покажу тебе тут одно место, — неожиданно предложил Никита. — Там вид красивее.

Я хотела отказаться — план был совсем другим: перекинуться парой фраз и уйти. Но что‑то в его тоне заставило меня кивнуть.

Мы отошли подальше от компании. Трава под ногами была ещё влажной после вечерней росы, а в воздухе пахло свежескошенной травой и дымом от мангала.

— Ты из‑за меня приехала? — вдруг спросил Никита, когда мы остановились у старого дуба.

Вопрос застал меня врасплох. Я пожала плечами:

— А какая разница?

Он усмехнулся:

— Никакой. Просто… Я хочу перед тобой извиниться. Я вёл себя не лучшим образом там, у тебя дома, на даче. У меня с отцом не особо хорошие отношения, и его план на мою жизнь мне не понравился. И ты попалась под горячую руку.

Я повернулась к нему, пытаясь найти подходящий ответ. Луна светила, как фонарь, и освещала лицо Никиты. На мгновение я потеряла мысль.

— Может быть, я и приму твои извинения, — произнесла я, стараясь, чтобы это прозвучало как вызов, а не как признание. — Но я не тот человек, который сразу прощает.

Никита посмотрел на меня внимательно, чуть склонив голову. В его глазах мелькнуло что‑то, чего я не смогла распознать.

— Ну что ж, — он улыбнулся, на этот раз искренне, без привычной насмешки. — Тогда давай начнём с чистого листа. Без родителей, без школьных ярлыков. Просто ты и я.

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Посмотрим.

Никита достал из кармана телефон, на экране которого была открыта книга «Мастер и Маргарита», и протянул его мне.

— Ты читала? — спросил он.

— Каждый год читаю, это моё любимое произведение из классиков, — я взяла телефон, невольно задев его пальцы. От этого лёгкого прикосновения по спине пробежал странный холодок. Я поспешно отвела взгляд. — Особенно нравится линия Мастера и Маргариты.

Никита прислонился к стволу дерева, чуть наклонившись ко мне.

— А мне больше Воланд запомнился, — сказал он. — И его свита. Они как будто обнажают истинную природу людей. Ты заметила, что каждый получает по своей вере?

— Да, — я невольно сделала шаг ближе, чтобы лучше видеть страницы, которые он листал. — Но мне кажется, самое сильное — это любовь. Маргарита готова на всё ради Мастера. Это… вдохновляет.

Никита поднял глаза и посмотрел на меня. На секунду наши взгляды встретились, и он мягко коснулся моего запястья, словно подчёркивая сказанное:

— Да, любовь — это сила. Но и смелость нужна. Представь: пойти на сделку с дьяволом ради любимого. Ты бы смогла?

Его пальцы задержались на моей коже чуть дольше, чем требовалось. Я почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло и перевернулось. Мне вдруг стало трудно дышать, а голос прозвучал чуть тише, чем я хотела:

— Наверное… да. Если бы это был действительно тот самый человек.

Никита улыбнулся и осторожно провёл большим пальцем по моей руке, прежде чем отпустить.

— Значит, ты тоже веришь в такую любовь? В ту, что сильнее страха, сильнее обстоятельств?

Я сглотнула. Вдруг осознала, что больше не думаю о том, как исключить его из клуба. Вместо этого в голове крутилась мысль: «А что, если он прав? Что, если стоит рискнуть?»

— Верю, — тихо ответила я, впервые за долгое время глядя ему прямо в глаза. — Думаю, верю.

Он не отвёл взгляда. В воздухе повисло что‑то новое — хрупкое, но ощутимое.

— Тогда, может, как‑нибудь обсудим книгу подробнее? — предложил Никита. — Не здесь, а где‑нибудь… где будет только она и мы.

Я почувствовала, как теплеют щёки, но на этот раз не стала прятать взгляд.

— Да, — кивнула я. — В клубе, в среду. Не опаздывай. Две неявки — и сразу на вылет.

Он слегка приподнял брови, явно не ожидая такого ответа. Уголок его рта дрогнул в полуулыбке.

— В клубе? В среду? — переспросил Никита. — Так официально, будто приказ отдаёшь.

Я скрестила руки на груди, стараясь вернуть себе привычную холодность:

— Так и есть. Правила клуба никто не отменял. Две неявки — и сразу на вылет. Даже для тебя.

Никита тихо рассмеялся и сделал шаг ближе. Слишком близко. Я невольно задержала дыхание.

— Строго, — он чуть склонил голову, изучая моё лицо. — Но знаешь что? Мне даже нравится. Люблю чёткие правила. Значит, среда, клуб, после уроков. Я буду вовремя. Обещаю.

Он протянул руку — на мгновение мне показалось, что он снова коснётся моего запястья, но вместо этого он просто забрал телефон, который я всё ещё держала. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и по телу снова пробежала волна непривычного тепла.

— Кстати, — Никита открыл телефон на случайной странице, — вот этот момент, где Маргарита летит над городом… Ты когда‑нибудь чувствовала что‑то похожее? Будто можешь взлететь?

Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться на словах, а не на том, как близко он стоит.

— Нет, — ответила я чуть резче, чем собиралась. — Я не верю в полёты. Я верю в контроль. В то, что можно просчитать каждый шаг.

Никита заблокировал телефон и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде было что‑то новое — не насмешка, а искренний интерес.

— А что, если иногда стоит отпустить контроль? — тихо спросил он. — Просто на мгновение. Чтобы почувствовать ветер.

Я хотела ответить резко, напомнить ему о правилах, о клубе, о том, что мы просто одноклассники… Но слова застряли в горле. Вместо этого я неожиданно для себя сказала:

— Посмотрим, — и тут же поспешила добавить: — В среду. В клубе. Не опаздывай.

Никита улыбнулся — на этот раз шире, искреннее

— Не опоздаю, — пообещал он. — И знаешь что? — добавил Никита. — Может, после книги обсудим ещё что‑нибудь? Например, куда сходить в выходные. Если, конечно, у «строгой главы клуба» найдётся минутка вне официальных встреч.

Я почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Пыталась придумать колкий ответ — что‑то про правила и дисциплину, — но слова не шли. Вместо этого я просто слегка пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимой:

— Посмотрим. Сначала докажи, что достоин обсуждения вне клуба.

Никита тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли насмешки — только лёгкость и какое‑то новое, тёплое понимание.

— Договорились, — кивнул он. — Буду стараться соответствовать высоким стандартам.

В этот момент из дома снова донёсся голос Саши:

— Ника! Где ты? Пойдёмте жарить зефир!

Никита подмигнул мне и кивнул в сторону дома:

— Пойдём? А то нас потеряют. И напридумывают всякое.

Я кивнула, стараясь выровнять дыхание. Внутри всё ещё дрожало от его слов и прикосновений, но я твёрдо сказала себе: «Это просто обсуждение книги. Просто встреча в клубе. Правила остаются в силе». Но где‑то глубоко внутри шевельнулось что‑то новое — робкое, пока ещё едва ощутимое, — что шептало: «А что, если попробовать отпустить контроль хоть на мгновение?»

Мы вернулись к компании. Ребята уже разложили плед, достали зефирки и шпажки, разожгли небольшую жаровню. Катя махнула мне рукой:

— Ника, иди сюда! Мы как раз спорили, кто умеет жарить зефир лучше всех.

Я села рядом с подругами, стараясь выглядеть непринуждённо. Никита устроился напротив — его взгляд то и дело возвращался ко мне.

— Ну что, признавайтесь, — Саша подняла шпажку с нанизанным зефиром, — кто мастер?

— Я! — тут же отозвался один из парней. — У меня секретный рецепт: держать ровно 47 секунд, потом перевернуть на 180 градусов…

— Да ну тебя, — засмеялась Катя. — У тебя он всегда горит!

Пока ребята спорили и смеялись, Саша наклонилась ко мне и тихо спросила:

— Ну, что там с Никитой? Вы о чём так долго разговаривали?

Я пожала плечами, стараясь не смотреть в его сторону:

— Да так… о книге. О «Мастере и Маргарите».

Катя тут же навострила уши:

— О, это серьёзно. Значит, он не просто красавчик с пустыми разговорами?

— Не знаю, — я наконец рискнула бросить взгляд на Никиту. Он как раз смотрел на меня и улыбнулся, поймав мой взгляд. — Может, и правда хочет поговорить о литературе.

Саша скептически приподняла бровь:

— Посмотрим, как он себя поведёт в среду на вашем собрании книжного клуба. Будет ли себя хорошо вести. Если нет…

— То я его из клуба выкину, — закончила я твёрдо. — Правила есть правила.

Катя хлопнула меня по плечу:

— Вот это моя Ника! Умная, рассудительная, не покупающаяся на красивые глаза.

Мы рассмеялись. Я почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Рядом с подругами я снова ощущала себя в безопасности.

Тем временем ребята уже начали жарить зефир. Кто‑то слишком близко поднёс шпажку к огню — зефир мгновенно вспыхнул. Все захлопали и засмеялись.

— Мой ход! — Никита взял шпажку, аккуратно насадил зефир и неторопливо поднёс к пламени. Он действительно держал его ровно, поворачивал с какой‑то почти научной точностью. Через минуту зефир приобрёл идеальную золотистую корочку.

— Ого! — восхитилась Катя. — Признаю, талант.

Никита улыбнулся и протянул шпажку мне:

— Попробуй.

Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я взяла зефир, стараясь не выдать, как этот короткий контакт снова заставил сердце биться чаще.

— Вкусно, — сказала я, откусывая. — Неожиданно.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Как и многое другое в жизни, правда? Иногда стоит дать шанс тому, что кажется непривычным.

Я промолчала, но в голове крутилось: «Может, он и прав? Может, стоит чуть ослабить хватку и просто… попробовать?»

Саша незаметно сжала моё колено под пледом, будто говоря: «Мы рядом. Всё будет хорошо». Я улыбнулась ей в ответ и повернулась к Никите:

В этот момент кто‑то предложил сыграть в «Крокодила», и все зашумели, соглашаясь. Мы с подругами переглянулись.

— Ну что, — Катя встала, отряхивая джинсы, — идём играть?

— Идём, — ответила я, поднимаясь.

Оглядываясь, я снова поймала взгляд Никиты. Он всё ещё улыбался — спокойно и уверенно. И впервые за долгое время я не стала отводить глаза. В груди разливалось странное, новое чувство — будто где‑то внутри расправлялись крылья, готовые к полёту.

Глава 26

Ника

Мы с подругами встали, чтобы присоединиться к игре. Пока ребята расставлялись по разные стороны лужайки и делились на команды, я всё ещё ловила на себе взгляды Никиты. Он не пытался подойти ближе, но его внимание ощущалось почти физически — словно между нами протянулась тонкая нить, которую пока никто не решался оборвать.

— Так, — Катя хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Правила простые: один показывает, остальные угадывают. Без слов, только жесты! Первый — Дима!

Дима вышел в центр, почесал затылок, потом начал активно размахивать руками, изображая что‑то большое и летающее.

— Птица? — выкрикнул кто‑то.

— Самолёт? — предположила Саша.

Дима отчаянно замотал головой и показал руками огромный круг.

— Воздушный шар! — догадалась я.

— Да! — обрадовался Дима и указал на меня: — Теперь ты!

Я вышла в центр, чувствуя, как ладони слегка вспотели. Быстро оглядевшись, я решила загадать что‑то простое — «книга». Я скрестила руки перед грудью, будто обнимая толстую книгу, потом сделала вид, что листаю страницы.

— Книга! — почти хором выкрикнули ребята.

— Верно! — улыбнулась я и указала на Никиту:

— Твоя очередь.

Он вышел в центр с лёгкой улыбкой, на мгновение задумался, а потом начал медленно поднимать руки вверх, словно что‑то выращивал. Затем сделал вид, что нюхает невидимый цветок.

— Растение? — предположил один из парней.

— Цветок! — выкрикнула Катя.

Никита кивнул и указал на Сашу. Игра пошла дальше, но я заметила, что после своего хода он как бы невзначай оказался рядом со мной.

— Неплохо играешь, — тихо сказал он.

— Стараюсь, — ответила я, стараясь говорить небрежно. — Хотя это было слишком просто.

— Зато ты быстро соображаешь, — он чуть наклонился ко мне. — И наблюдаешь. Это важно.

Я почувствовала, как снова теплеют щёки, но на этот раз не стала отворачиваться.

— Ты тоже неплохо показал цветок, — сказала я. — Очень наглядно. Он рассмеялся:

— Спасибо. Может, мне стоит стать актёром?

— Или садовником, — поддразнила я.

Никита сделал вид, что задумался:

— Садовник, который читает «Мастера и Маргариту» среди роз… Звучит романтично.

Мы оба рассмеялись, и на мгновение всё стало так легко и просто, будто не было ни масок, ни правил, ни школьных ярлыков.

— Эй, вы там! — окликнула нас Катя. — Хватит шептаться! Игра продолжается! Никита, ты опять показываешь!

Он подмигнул мне и вышел в центр. На этот раз он начал изображать кого‑то, кто идёт по канату, потом балансирует, потом падает.

— Канатоходец! — выкрикнула Саша.

— Акробат! — добавила Катя.

— Циркач! — догадалась я.

— Верно, — улыбнулся Никита и снова посмотрел на меня. — Твоя очередь, Ника. Покажи что‑нибудь посложнее!

Я задумалась на мгновение, а потом решила загадать «полёт Маргариты». Я раскинула руки, сделала несколько шагов, будто плыву по воздуху, затем наклонила голову, показывая, что смотрю вниз с огромной высоты.

Ребята замерли. Кто‑то удивлённо охнул.

— Это… что‑то из книги? — неуверенно спросила Катя.

— «Мастер и Маргарита»! — воскликнула Саша. — Полёт Маргариты над городом!

— Точно! — обрадовалась я.

Все захлопали, а Никита смотрел на меня с каким‑то новым выражением — восхищением, что ли.

— Впечатляет, — сказал он, когда аплодисменты стихли. — Ты действительно её чувствуешь, эту историю.

Я пожала плечами, стараясь скрыть, как приятно мне это слышать:

— Просто она мне близка.

— Мне тоже, — тихо ответил он. — Может, именно поэтому я и захотел поговорить с тобой о ней.

В этот момент кто‑то предложил перейти к следующей игре, и компания оживилась. Но я уже не слышала возгласов — в ушах звучало только это «может, именно поэтому».

Саша незаметно подошла ко мне и шепнула:

— Вижу, ты уже не так уверена в своём «исключить его из клуба». Я вздохнула:

— Я пока ничего не решила. Но… он действительно другой, когда говорит о книге. Более настоящий.

— Ну‑ну, — улыбнулась подруга. — Главное, не потеряй голову.

— Не потеряю, — заверила я. — У меня есть правила. И я их придерживаюсь.

Но где‑то внутри уже зрела мысль: а что, если некоторые правила можно немного изменить? Особенно если они мешают услышать то, что говорит сердце?

Мы продолжили играть, но теперь я ловила себя на мысли, что невольно ищу глазами Никиту — даже когда угадывала слова, которые показывали другие. Его присутствие будто изменило атмосферу вечера: стало теплее, легче, словно кто‑то добавил в воздух искрящихся пузырьков, как в шампанском.

Когда игра закончилась и ребята начали собираться вокруг мангала,

Саша потянула меня в сторону:

— Ну что, — тихо спросила она, — ты всё ещё планируешь его из клуба выгнать?

Я замялась, разглядывая травинку, которую крутила в руках:

— Не знаю, Саш. Сегодня он был… другим. Не таким, как обычно. Он слушал меня, когда я про «Маргариту» рассказывала. И не пытался произвести впечатление — просто говорил.

Катя подошла ближе:

— Слушай, Ника, я не хочу тебя пугать, но ты уже говоришь о нём с улыбкой. Это опасно.

— Да не в этом дело! — я вздохнула. — Просто… он впервые показался мне настоящим. Без масок. И это сбивает с толку.

Никита в этот момент как раз подошёл к мангалу — помогал Стасу переворачивать сосиски. Он что‑то сказал, все засмеялись, а он, не оборачиваясь, показал большой палец в нашу сторону. Я невольно улыбнулась.

— Видите? — Катя ткнула пальцем. — Он играет. Это его тактика: быть милым, внимательным, загадочным. Потом ты расслабишься, а он исчезнет.

Саша положила руку мне на плечо:

— Но что, если он правда меняется? Может, у него и правда проблемы с отцом, и он просто… ищет понимания?

— Или ищет новую жертву для своих игр, — отрезала Катя.

Я помолчала, глядя, как Никита смеётся, отряхивая руки от крошек. В этот момент он поднял глаза и поймал мой взгляд. Улыбка стала чуть мягче, он кивнул мне — не демонстративно, а так, будто это было только для нас двоих.

— Давайте так, — я наконец приняла решение. — Я дам ему шанс. Но только один. В среду в клубе мы поговорим о книге. Если он будет серьёзен, если покажет, что ему действительно интересно — я подумаю. А если начнёт флиртовать или увиливать от темы…

— …то вылетит из клуба, — закончила Катя с удовлетворением.

— Именно, — я кивнула. — Правила есть правила.

Саша улыбнулась:

— Знаешь, в этом есть логика. Дать шанс, но с чёткими границами. Это по‑твоему.

В этот момент к нам подошли ребята:

— Девчонки, идёмте есть сосиски! — позвал Стас. — Никита говорит, они идеальные!

Мы подошли к мангалу. Никита подвинулся, освобождая мне место:

— Держи, — он протянул шпажку с румяной сосиской. — Попробуй. Я следил, чтобы не подгорела.

— Спасибо, — я взяла шпажку. Наши пальцы снова коснулись — совсем на мгновение, но я почувствовала знакомый холодок вдоль спины.

— Кстати, — Никита понизил голос, пока остальные были заняты едой, — насчёт среды. У меня есть редкое издание «Мастера и Маргариты» с иллюстрациями. Думаю, тебе понравится.

Я подняла брови:

— Думаю, да. Интересно было бы посмотреть. Он слегка покраснел:

— Ну… да. Хотел подготовиться нормально. Чтобы разговор был не пустым.

Внутри что‑то дрогнуло. Это было неожиданно. И… приятно.

— Хорошо, — я постаралась говорить спокойно. — Приноси. Посмотрим.

— Обещаю, ты не пожалеешь, — он улыбнулся — искренне, без тени насмешки.

Катя, стоявшая рядом, незаметно сжала моё плечо. Я посмотрела на неё: в её взгляде читалось удивление и… одобрение? Саша подмигнула мне.

Вечер шёл своим чередом: мы ели, смеялись, слушали музыку. Но я уже не чувствовала себя «серой мышью» на фоне остальных. Я была частью компании — и, кажется, впервые за долгое время, мне это нравилось.

Никита стоял у мангала, о чём‑то разговаривая со Стасом, и вдруг обернулся, будто почувствовал мой взгляд.

«Среда, — подумала я, садясь в машину. — Всё решится в среду».

Но где‑то в глубине души уже знала: даже если Никита не оправдает ожиданий, этот вечер изменил что‑то во мне. Я больше не хотела прятаться за маской безразличия. Возможно, пришло время отпустить контроль — хотя бы немного.

Я взглянула на экран телефона — 22:00. Сердце ёкнуло: мама наверняка уже волнуется, да и мне пора.

— Девчонки, — я тронула подруг за плечи, — мне пора ехать. Мама просила быть дома не позже десяти.

Катя вздохнула и поправила прядь волос:

— Уже? Так быстро время пролетело…

Саша подошла ближе и обняла меня:

— Ну что, как ощущения? После сегодняшнего?

— Странные, — честно призналась я. — Всё как‑то перевернулось. Ещё утром я была уверена, что Никита — просто очередной красавчик, который играет с чувствами. А сейчас… не знаю. Он будто другой, когда говорит о книге. Более настоящий.

— Видела, как он тебе сосиску протянул? — подмигнула Катя. — И про редкое издание упомянул. Выглядит убедительно.

— Да, но я всё равно буду осторожна, — я застегнула куртку. — Среда покажет, чего он стоит на самом деле. Если начнёт увиливать от разговора о «Мастере и Маргарите» или переключится на флирт — всё, точка. Правила есть правила.

Саша кивнула:

— Логично. Дать шанс, но с чёткими границами — это по‑твоему.

— И всё‑таки, — Катя понизила голос, — будь начеку. Он умеет производить впечатление.

— Обещаю, я не потеряю голову, — улыбнулась я. — Но и не буду отталкивать человека только из‑за прошлых ошибок.

— Умница, — Саша чмокнула меня в щёку. —напиши, как доедешь.

— Обязательно, — я махнула рукой. — Пока, девчонки! Спасибо, что были рядом.

— Пока‑пока! — хором ответили подруги.

Я повернулась и пошла к такси, чувствуя на спине их взгляды.

«Сегодня был странный день. Необычный. Будто кто‑то взял и встряхнул привычную картину мира — и всё встало на новые места», — думала я, устраиваясь на заднем сиденье.

Утром я была твёрдо уверена: Никита — не тот, кому стоит доверять. Красивый, харизматичный, но пустой. Играет роль, носит маску, как все популярные ребята. Я даже решила, что исключу его из книжного клуба — просто чтобы не усложнять себе жизнь.

А теперь… Теперь я ловила себя на мысли, что жду среды. Не просто жду — предвкушаю. И это пугало. Пугало не столько поведение Никиты, сколько моя реакция на него. То, как отзывалось сердце на его слова, как теплели щёки от простого взгляда.

Мне нужно было хоть на минуту остаться наедине со своими мыслями. Руки слегка дрожали, а в груди всё сжималось, будто я только что пробежала стометровку на время.

Что это было у мангала?.. Я всё ещё чувствовала прикосновение его пальцев на своём запястье — лёгкое, почти невесомое, но такое ощутимое. И эти слова: «А что, если иногда стоит отпустить контроль? Просто на мгновение. Чтобы почувствовать ветер». Почему они так врезались в память?

Я пыталась убедить себя, что это просто игра. Никита всегда такой — обаятельный, харизматичный, умеет говорить красивые слова. Но в тот момент он выглядел… другим. Искренним. Когда он говорил о любви, которая сильнее страха, в его глазах не было привычной насмешки — только какой‑то глубокий, почти тревожный интерес.

А я… я ответила ему. Честно ответила: «Наверное… да. Если бы это был действительно тот самый человек». Сама не поняла, как эти слова сорвались с языка. Я ведь никогда не рассуждаю о таких вещах вслух. Никогда не позволяю себе даже думать об этом всерьёз. Контроль — моя броня. Моя защита.

И вот теперь эта броня дала трещину.

Меня пугает не столько сам Никита, сколько то, как я на него реагирую. То, что его слова задевают что‑то внутри — то, что я давно спрятала подальше. То, что я вдруг поймала себя на мысли: «А что, если он не играет?»

Я ведь строила чёткие планы: исключить его из клуба, держаться на расстоянии, не давать никаких шансов. А теперь что? Назначила встречу в среду — и сама же жду её. При этом всё ещё твержу про правила, про две неявки и вылет… Но внутри уже нет прежней уверенности. Есть только этот странный трепет и вопрос: «Что будет в среду?».

Ещё пугает, что он затронул тему, которую я считала неприкосновенной, — «Мастера и Маргариту». Это моя книга, моё убежище. Я возвращаюсь к ней, когда мне тяжело, когда нужно напомнить себе, что есть что‑то большее, чем повседневная суета. А он вдруг оказался там же — в том же пространстве, где я прячусь от всего мира. И не просто оказался, а заговорил о ней так, будто понимает. Будто видит то же, что и я.

Что, если я ошибаюсь на его счёт? Что, если он действительно изменился? Или, ещё страшнее, что, если я меняюсь из‑за него?

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Нет, я не откажусь от своих принципов. Правила остаются в силе. Среда всё решит. Если он опоздает, если начнёт увиливать, если снова включит своего обаятельного шутника — я уйду. Без колебаний.

Но где‑то в глубине души, за всеми этими «если» и «но», уже живёт робкая мысль: «А вдруг это того стоит? Вдруг стоит рискнуть — хотя бы чуть‑чуть — и посмотреть, что будет дальше?». И от этой мысли мне одновременно и страшно, и… волнующе.

А потом была эта игра…

Помню, как он вышел в центр лужайки и начал показывать цветок. Так просто, так естественно — будто не играл, а действительно любовался чем‑то настоящим. И как потом подошёл ко мне, сказал эти слова про наблюдательность… Мне стало тепло на душе. Не от комплимента — от того, как он это сказал. Без пафоса, без позы.

А когда я показала «полёт Маргариты»… Он понял. Не просто угадал, а почувствовал. И его реакция — восхищение, искреннее, без тени насмешки — будто прорвала какую‑то плотину внутри меня.

Он рассказал про редкое издание с иллюстрациями. Готов подготовиться к разговору, показать, что ему действительно интересно. Это не похоже на игру. Или я просто хочу в это верить?

Подруги правы: нужно быть осторожной. Катя видит в нём манипулятора, Саша — человека, который ищет понимания. А я… я пока не знаю, что вижу. Но впервые за долгое время мне не хочется сразу ставить крест. Хочется дать шанс — не ему, а нам. Шанс поговорить по‑настоящему, без масок.

И всё‑таки я останусь начеку. Среда всё решит. Если он придёт с книгой, если разговор будет глубоким, если он не станет увиливать… Может, я и пересмотрю своё мнение. А если нет — что ж, я хотя бы попробовала.

Сегодня я поняла ещё кое‑что важное: я больше не хочу прятаться. Не хочу быть «серой мышью», которая боится проявить чувства. Даже если сердце ошибётся — это будет мой выбор. Мой риск. Моя история.

Такси плавно тронулось с места. Я посмотрела в окно — огни города расплывались в вечерней дымке. В кармане завибрировал телефон: новое сообщение от Никиты.

«Спасибо за сегодняшний вечер. Было здорово. Жду среды :)»

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри что‑то теплеет.

«Среда», — подумала я. — «Всё решится в среду. Но что бы ни случилось… я уже не та, что была вчера».

Глава 27

Никита

Я сидел на ступеньках дома, машинально вертя в руках шпажку от зефира. Ко мне подошли Саша и Стас.

— Ну, друг, — Стас плюхнулся рядом, толкая меня плечом, — ты какой‑то не такой. Что с тобой?

Я поднял глаза:

— В смысле?

Саша сел с другой стороны, скрестив руки на груди:

— В прямом. Ты не подкалываешь всех подряд, не строишь глазки девчонкам, не задираешь Стаса… И о чём ты беседовал с Никой у дуба? И не пять минут, а почти полчаса!

Стас хмыкнул:

— Что происходит?

Я вздохнул и отложил шпажку:

— А что, если я просто… хочу быть другим?

Оба друга уставились на меня так, будто я заговорил на инопланетном языке.

— «Быть другим»? — переспросил Стас. — Ты это о чём? Мы тебя знаем сто лет. Ты — это ты: шутник, душа компании, парень, который не заморачивается.

— Вот именно, — подхватил Саша. — «Не заморачивается».

Никита слегка покраснел:

— Понимаю.

Стас рассмеялся:

— Вот-вот! А теперь ты ищешь какое‑то редкое издание «Мастера и Маргариты» с иллюстрациями. Ты вообще когда эту книгу читал?

— На прошлой неделе, — тихо ответил Никита. — Перечитал. И понял, что раньше просто не вдумывался. Там же столько всего про людей, про их выбор, про силу любви…

Друзья переглянулись.

— Повтори, — медленно произнёс Саша. — Ты перечитал «Мастера и Маргариту», потому что задумался над ним? Никита, ты заболел?

— Нет, — Никита посмотрел им в глаза. — Просто сегодня я понял, что устал от этой маски. От вечных шуток, от флирта ни к чему не обязывающего. Хочу быть… настоящим. Хотя бы с кем‑то.

Стас почесал затылок:

— То есть это всё из‑за Ники?

Никита помолчал, потом кивнул:

— Да. Из‑за неё. Она… другая. Не как все. Она видит меня. По‑настоящему. И это пугает, если честно. Потому что я вдруг понял: я хочу, чтобы меня видели. Но боюсь, что, увидев настоящего, она разочаруется.

Саша хлопнул его по плечу:

— Слушай, я тебя таким ещё не видел. Серьёзным, задумчивым… Это непривычно. Но знаешь что? Может, это и к лучшему. Мы ведь тоже не всегда хотим быть только шутами. Просто привыкли.

Стас кивнул:

— Согласен. Но предупреждаю: если ты станешь занудой, который только о книгах и говорит, я тебя придушу.

Все трое рассмеялись.

— Не стану, — улыбнулся Никита. — Обещаю сохранить баланс. Шутки останутся, но… может, будут чуть умнее.

— И без флирта со всеми подряд? — уточнил Стас с ухмылкой.

— Без него, — твёрдо сказал Никита. — По крайней мере, пока не разберусь в себе. И пока не пойму, что чувствует Ника.

Саша прищурился:

— Значит, в среду у вас встреча в клубе?

— Да. Обсудим книгу. И… посмотрим, что будет дальше.

Стас вздохнул:

— Ладно, друг. Раз уж ты решил измениться, мы тебя поддержим. Но если что — знай: мы рядом. И если эта Ника тебя обидит, мы её…

— Не надо, — перебил Никита. — Я сам разберусь. Но спасибо.

Он посмотрел в сторону лужайки, где Ника помогала Кате собирать посуду. Она подняла голову, поймала его взгляд и слегка улыбнулась.

Никита улыбнулся в ответ.

— Видите? — он кивнул в её сторону. — Вот из‑за этого всего. Из‑за этой улыбки, из‑за того, как она говорит о книге, как смотрит… Я хочу попробовать. По‑настоящему.

Саша и Стас снова переглянулись, но на этот раз без недоумения — с пониманием.

— Ладно, — сказал Стас. — Тогда удачи тебе, философ. И помни: мы всё ещё твои друзья. И будем ими, какой бы ты ни стал — шутник или книжный червь.

— Спасибо, — Никита хлопнул их по плечам. — Это много для меня значит.

Они замолчали, глядя на закат. Впервые за долгое время Никита чувствовал не пустоту за маской шутника, а что‑то новое — надежду. И странное, непривычное ощущение: он не один.

Я стоял у мангала, машинально переворачивал сосиски на шпажках, но мыслями был всё ещё там — у старого дуба, рядом с Никой. Её лицо, освещённое лунным светом, её голос, чуть дрогнувший, когда она сказала: «Наверное… да. Если бы это был действительно тот самый человек».

«Тот самый человек…»

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Я никогда не думал, что Ника способна так говорить — так чувствовать. Обычно она такая холодная, отстранённая, будто за каменной стеной. А тут — глаза блестят, голос тише обычного, и этот взгляд…

Когда я коснулся её запястья, я почувствовал, как она вздрогнула. Не от страха — от чего‑то другого. От неожиданности? От волнения? Я и сам не понял, зачем это сделал. Просто захотелось — на мгновение — почувствовать, что она здесь, со мной, а не где‑то за своей неприступной стеной.

А потом она согласилась встретиться в среду. В клубе. Так официально, с этими своими правилами: «Две неявки — и сразу на вылет». Я даже рассмеялся — настолько это было по‑никевски. Но в то же время… это ведь значит, что она дала мне шанс. Не прогнала сразу, не отвергла.

Я вспомнил, как она говорила о Маргарите — с таким внутренним огнём, которого я раньше в ней не видел:

— Самое сильное — это любовь. Маргарита готова на всё ради Мастера. Это… вдохновляет.

В тот момент она сама стала похожа на Маргариту — не в смысле магии или полётов, а в смысле решимости. Будто в ней проснулась какая‑то сила, о которой она сама не подозревала. И это поразило меня.

Раньше я видел в Нике только «мажорку», которая держится особняком, смотрит на всех свысока. Думал, она из тех, кто живёт по строгим правилам и не умеет чувствовать по‑настоящему. А оказалось, что за этой холодностью — глубина. Настоящая глубина.

Когда она сказала «Верю», глядя мне прямо в глаза, у меня внутри что‑то перевернулось. Не просто «да, я согласна встретиться», а вера. Вера в то, о чём мы говорили. В то, что любовь может быть такой — сильной, безусловной.

Я вдруг осознал, что хочу показать ей себя настоящего. Не шутника из компании, не парня, который флиртует со всеми подряд, а того, кто на самом деле прячется за этой маской. Того, кто устал от вечных подколок, от ожиданий отца, от необходимости «быть как все».

— А что, если иногда стоит отпустить контроль? — сказал я ей. — Просто на мгновение. Чтобы почувствовать ветер.

И сам удивился собственным словам. Потому что это было не просто красивое высказывание — это был мой крик души. Я тоже хочу почувствовать ветер. Хочу быть с кем‑то, кто увидит меня настоящего. И, кажется, Ника — единственная, кто способен это сделать.

Я посмотрел в сторону дома, где она стояла с Сашей и Катей, что‑то оживлённо обсуждая. Она засмеялась — коротко, искренне, — и этот смех прозвучал для меня как обещание.

«Среда, — подумал я. — В среду я покажу ей то издание с иллюстрациями. Расскажу, почему мне так запомнился Воланд. И, может быть… может быть, я наконец перестану прятаться».

Внутри разливалась странная, непривычная теплота. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким. И впервые за долгое время хотел, чтобы кто‑то увидел меня — настоящего.

«Ника, — мысленно произнёс я, глядя, как она поправляет прядь волос, упавшую на лицо. — Я постараюсь не подвести тебя. В среду. Обещаю».

Я машинально подбросил ещё пару угольков в мангал, но взгляд то и дело возвращался к Нике. Она смеялась над какой‑то шуткой Саши, откинув голову назад, и в свете фонариков её волосы отливали медью. И в этот момент я вдруг понял: всё, что я делал раньше — шутки, флирт, эта вечная маска беззаботного парня — всё это было просто… шумом. Защитным барьером.

А с ней… с ней вдруг захотелось тишины. Настоящей. Когда не нужно ничего изображать.

— «Редкое издание с иллюстрациями», — мысленно повторил я свои слова. Я искал в интернете, чтобы найти то самое издание — с гравюрами, которые передают атмосферу книги лучше любых слов.

Зачем?

Раньше я бы сказал: «Чтобы произвести впечатление». Но сейчас понимал — нет. Не для этого. Мне важно, чтобы она увидела: я не просто болтаю. Я действительно читал. Думал. Чувствовал.

Вспомнил, как она говорила про любовь Маргариты — «готова на всё». В её голосе тогда прозвучало что‑то такое… будто она сама когда‑то была готова на подобное. Или всё ещё готова. И это поразило меня до глубины души.

«Может, она и есть тот самый человек?» — мелькнула дерзкая мысль.

Я тут же одёрнул себя: «Полегче, Никита. Не торопи события». Но сердце уже забилось чаще.

Её тихий ответ: «Наверное… да. Если бы это был действительно тот самый человек».

Эти слова жгли изнутри. Потому что я вдруг осознал: я хочу быть этим человеком. Не на один вечер, не ради игры — а по‑настоящему.

— О чём задумался так глубоко? — голос Стаса вырвал меня из размышлений.

— Да так, — я тряхнул головой, возвращаясь в реальность. — О книге. Завтра надо ещё кое‑что найти по «Мастеру и Маргарите».

Стас поднял брови:

— Серьёзно? Ты? По литературе?

— А что такого? — я попытался улыбнуться как обычно, но вышло не очень убедительно. — Книга крутая. Там много всего… про людей.

Он хмыкнул, но, к счастью, не стал докапываться.

Я снова посмотрел на Нику. Она как раз повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились. На секунду — всего на секунду — она не успела спрятать то, что было у неё внутри: любопытство, интерес, может быть, даже надежда.

Не буду флиртовать ради флирта. Не стану играть. Просто буду собой.

Если она заметит эту искренность — значит, у нас есть шанс. Если нет… что ж, по крайней мере, я попробую.

«Ника, — мысленно обратился я к ней, — я знаю, ты привыкла всё контролировать. Но, может, в среду мы оба попробуем отпустить эту хватку? Хотя бы на час. Просто поговорить. Почувствовать. Увидеть друг друга по‑настоящему».

Кто‑то подбросил в мангал веточку с хвоей — полыхнуло пламя, рассыпая искры. Они взлетели вверх, как те самые звёзды, о которых говорила Маргарита. И на мгновение мне показалось, что всё возможно.

«Среда, — повторил я про себя. — Всё решится в среду. Но даже если она меня отвергнет, я уже не стану прежним. Потому что впервые за долгое время я почувствовал что‑то настоящее».

Я глубоко вдохнул ночной воздух, наполненный запахом дыма, травы и чего‑то неуловимо нового. И улыбнулся — на этот раз искренне, без всякой маски.

Глава 28

Ника

Выходные пролетели, словно кто то щёлкнул пальцами — и вот уже снова утро воскресенья.

Мама расспрашивала меня про дачу одноклассника, но я упорно молчала о Никите. В груди всё сжималось: я и сама не знала, что сказать. Мне так хотелось поделиться тем, что узнала о нём — оказывается, Никита любит читать! Он совсем не такой, каким показался мне при первой встрече: за внешней сдержанностью скрывался живой ум и неожиданный интерес к книгам.

В памяти раз за разом прокручивались мгновения нашей беседы: его взгляд, едва заметная улыбка, случайное прикосновение… В эти моменты мир вокруг растворялся — были только он и я, а всё остальное теряло смысл. Мне хотелось закричать от нахлынувших чувств, но я не могла даже назвать их. Что это — симпатия? Волнение? Или что то большее? Я не понимала, реальны ли эти эмоции или просто игра воображения.

Утро воскресенья, как всегда, началось с запаха маминого завтрака. Я не спеша поднялась с кровати — тело будто налилось свинцом. Всю субботу я корпела над конспектами, которые дал репетитор, но мысли упорно возвращались к среде — дню, когда увижу Никиту и смогу понять его намерения. Нужно было предупредить членов клуба о новеньком.

В нашем литературном кружке всего пять человек, включая меня:

• Аня, ученица 9 го класса. Блестящий ум и железная логика — она мечтает преподавать русский язык и литературу. Её рассуждения о текстах всегда заставляют взглянуть на книгу по новому.

• Маша, десятиклассница с неиссякаемым оптимизмом. Сначала грезила сценой, но недавно открыла в себе талант художника. Теперь планирует создавать мангу и манхву (я пока слабо разбираюсь в этих жанрах, но искренне восхищаюсь её решимостью и уже мысленно выделяю в нашем расписании день для обсуждения её работ).

• Ксения, самая младшая — ученица 8 го класса. Совсем недавно она открыла для себя магию литературы: после первого прочитанного романа заявила, что «лучше любви в книгах ничего нет», и теперь жадно поглощает одну книгу за другой.

• Глеб, мой одноклассник и единственный парень в клубе. Молчаливый, задумчивый, он редко вступает в споры, но когда говорит о фэнтези — глаза загораются. Мечтает когда нибудь написать собственную историю, хотя пока стесняется делиться набросками.

А теперь — Никита… Нужно узнать о нём побольше. Понять, что за человек скрывается за этими внимательными глазами и сдержанными жестами.

С субботы мы не общались — я даже не ответила на его сообщение. Пальцы замирали над клавиатурой, а сердце билось чаще: что написать? Как вести себя при встрече? Вопросы роились в голове, но подходящего ответа не находилось.

Приняв душ, я решила проверить почту. Глубоко выдохнув, успокоилась: сообщений от анонимного пользователя не было. Может, это какая то ошибка? Или злая шутка…

Устроившись на краю кровати, набрала сообщение девочкам:

Привет, как выходные? — Ника.

Почти мгновенно пришёл ответ:

О, явление Христа народу! Ты где была?! — Саша.

— Привет! Тебя конспекты отпустили? Или это твой измученный дух пишет? — Катя.

От этих сообщений на душе сразу стало теплее. Я не писала им с пятницы — они буквально оборвали мне телефон. Но когда я учусь, стараюсь не отвлекаться на сообщения и прочие раздражители. Даже мама в такие моменты просто приносит мне еду, не задавая вопросов.

Сейчас последний год учёбы — опускать руки нельзя. Я почти близка к своей цели.

Аха ха, смешно, — Ника.

Если бы это не было правдой, то было бы не так смешно, — Катя.

А если серьёзно, давай сходим куда нибудь, развеемся? Не весь же год сидеть за книгами! — Саша.

Я бы с удовольствием, но у меня сегодня видеозвонок с репетитором. Некогда, — Ника.

Ну ты и зануда! Когда пойдём выбирать платье на осенний бал? — Катя.

А его посещение обязательно? — Ника.

Что? — Катя.

Угораешь? — Саша.

Осенний бал выпускников… Очень важное мероприятие для всех, кроме меня. С девятого класса, когда его разрешили посещать, он меня ни разу не вдохновлял.

В воображении сразу всплывали картины: толпа ребят, которые одеваются так, будто это последний выход в жизни. Парни, мечтающие поцеловать кого нибудь под лестницей. И, конечно, кто то тайком подливает спиртное в напитки.

Каждый год я притворялась больной или просила маму придумать какую нибудь отмазку. Но, увы, в этом году придётся пойти — это бал в честь выпускников, и моё присутствие обязательно.

От одной мысли о том, что там будет твориться, к горлу подступала тошнота. Я сжала телефон в руке и решила пока не отвечать девочкам. Что им сказать? Нужно придумать какой то план, как избежать этого мероприятия… Но с другой стороны, это мой последний школьный бал выпускников. Пропустить его — значит лишить себя важного воспоминания.

Внутренний конфликт разрывал меня на части: разум твердил о необходимости пойти, а сердце отчаянно сопротивлялось. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Внезапно телефон снова завибрировал. Ещё одно сообщение — на этот раз от Никиты:

— Привет. Ты не против, если встретимся через час в кафе около театра? Нужно обсудить кое что насчёт клуба. Ничего срочного, просто хотел увидеться.

Пальцы дрогнули над экраном. Увидеться? Сейчас? В груди что то ёкнуло, и я поймала себя на том, что невольно улыбаюсь. Быстро напечатала ответ:

— Да, конечно. Начну собираться.

Отложив телефон, я заметалась по комнате. Волосы? Причёска… Может, переодеться? Взгляд упал на забытый список дел на неделю — репетитор, конспекты, подготовка к пробнику… Но сейчас всё это казалось таким далёким.

Я стояла перед шкафом, разглядывая ряды вешалок с одеждой, и чувствовала, как нарастает волнение. Встреча с Никитой в кафе — не просто «поговорить о клубе», как мы оба пытались это представить. Нет, это что то большее. И выглядеть нужно… нормально. Не слишком нарядно, но и не как на учёбу.

Вытащила джинсовую куртку — привычно, удобно. Но нет, сегодня не тот случай. Отложила. Затем достала любимую толстовку с капюшоном — тоже мимо: слишком по домашнему.

Взгляд упал на вешалку с блузками. Вот эта, белая, с кружевами на рукавах — мама подарила на прошлый день рождения. Я надевала её всего раз, на семейный ужин. Примерила: выглядит красиво, но… слишком официально? Никита же не на свидание меня пригласил. Или?..

Отмахнулась от этой мысли и продолжила поиски.

Джинсы. Джинсы — это всегда беспроигрышный вариант. Взяла пару моделей: одни поуже, другие — с высокой талией и клёш. Приложила к себе перед зеркалом. Узкие сели идеально, подчёркивали фигуру, но не сковывали движения. Отлично.

Теперь верх. Перебрала ещё несколько футболок — слишком простые. Свитер? Слишком тепло для кафе. Вдруг заметила на полке сложенную футболку — светло голубую, с едва заметным геометрическим принтом. Она не кричащая, но стильная. И цвет мне идёт, мама всегда это подчёркивает.

Надела футболку, сверху накинула тонкий кардиган цвета мокко — на случай, если в кафе будет прохладно. Покрутилась перед зеркалом. Образ получился непринуждённым, но аккуратным: не «я специально наряжалась», а «я всегда так выгляжу».

Оставалось решить вопрос с обувью. Кроссовки? Слишком спортивно. Балетки? Может, но хочется чего то более устойчивого. В итоге выбрала удобные кожаные ботинки на толстой подошве — и стильно, и удобно, если придётся пройтись пешком.

Расчесала волосы, оставила их распущенными — так они слегка вьются на концах, что мне нравится. Лёгкий макияж: тушь, немного румян, прозрачный блеск для губ. Не переборщить, главное — естественность.

Последний взгляд в зеркало. Глубокий вдох. Да, так нормально. Не идеально, но искренне. Я не пытаюсь произвести впечатление какой то другой себя — я просто иду на встречу с человеком, который мне небезразличен.

Телефон пикнул — сообщение от Никиты:

— Уже жду у входа в кафе. Ты где?

Сердце пропустило удар.

— Иду, — быстро напечатала я. — Буду через пять минут.

Набросила пальто, схватила сумку и вышла из дома, стараясь унять дрожь в пальцах и улыбку, которая сама собой появлялась на губах.

Я шла к кафе быстрым шагом, стараясь унять волнение. Пальцы всё ещё слегка дрожали, а в груди трепетало что то лёгкое и неуловимое — то ли страх, то ли предвкушение. По дороге поправила волосы, мысленно ругая себя за эту привычку: «Ну сколько можно? Он же не увидит, как ты причёсываешься за три квартала до встречи!»

Подойдя к кафе, я вздрогнула — в голове заиграли воспоминания о том дне с Егором. В груди стало что то щипать, будто невидимая рука сжала сердце. Руки затряслись, и я на мгновение замерла, пытаясь выровнять дыхание.

Я забыла о нём — или, по крайней мере, так думала. Но вот опять: он засел в голове, как заноза, которую не вытащить. Перед глазами всплыла картина: то самое кафе, его насмешливый взгляд, слова, которые ранили сильнее, чем я тогда позволила себе осознать.

«Нет, — твёрдо сказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не сейчас. Не здесь. Это прошлое. Оно не имеет власти надо мной сегодня».

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов — медленно, считая про себя: раз… два… три… Вдох — и наполнить лёгкие прохладным осенним воздухом. Выдох — и отпустить тяжесть, сковывающую грудь. Ещё раз. И ещё.

У входа, засунув руки в карманы куртки, стоял Никита. Он поднял голову, заметил меня и улыбнулся — так открыто и тепло, что все мои тревоги разом отступили.

— Привет, — сказал он, делая шаг навстречу. — Ты в порядке?

— Да, просто… на секунду что то вспомнилось. Но уже всё хорошо, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

Мы зашли внутрь. В кафе пахло кофе и свежей выпечкой, играла негромкая джазовая мелодия. Официант проводил нас к столику у окна.

— Что будешь? — спросил Никита, открывая меню. — Здесь отличный капучино и круассаны с шоколадом.

— Тогда капучино и круассан, — улыбнулась я.

Пока Никита делал заказ, я снова глубоко вздохнула — но теперь уже не от тревоги, а от облегчения. Прошлое осталось за дверью. А здесь и сейчас было место только настоящему: тёплому кафе, доброй улыбке напротив и новому началу, которое, кажется, только начиналось.

Пока ждали заказ, повисла короткая пауза. Я нервно теребила край скатерти, а Никита, кажется, подбирал слова.

— Знаешь, — начал он, — я хотел поговорить не только о клубе. Точнее, не совсем о нём…

Я подняла глаза. Он смотрел серьёзно, но без напряжения — будто заранее знал, что я пойму.

— Помнишь, как мы впервые нормально заговорили на даче? — продолжил он. — Я тогда долго решался подойти. Думал, ты не захочешь общаться со мной после того, что произошло между нами. Думал, ты не будешь общаться с таким, как я.

— С кем то вроде тебя? — переспросила я. — И что это значит?

— Ну… — он слегка покраснел. — Я жестокий, грубый. Не тот, кто нужен тебе. Ты милая, хрупкая. Тебе нужен тот, кто сможет тебя окрылить. Я знаю, что ты только учишься. Ты не гуляешь. То, что ты согласилась пойти сюда, для меня было шоком.

Я невольно рассмеялась:

— Так вот что ты обо мне думал! А я то считала тебя слишком сдержанным, почти холодным.

Никита тоже улыбнулся:

— Значит, мы оба ошиблись друг в друге.

Официант принёс наш заказ. Я сделала глоток капучино — он оказался именно таким, как я люблю: не слишком горьким, с лёгкой молочной пенкой.

— А ещё, — тихо сказал Никита, глядя мне в глаза, — я рад, что ошибся. Очень рад.

В этот момент я поняла, что не зря выбрала этот наряд, не зря волновалась перед зеркалом. Всё было правильно. И эта встреча, и этот разговор, и то, как он смотрит на меня сейчас.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже очень рада.

Мы замолчали, но теперь это молчание было другим — лёгким, доверительным. Никита начал рассказывать о новой книге, которую только что дочитал, а я слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания. Разговор лился сам собой — свободно, без усилий.

Через полчаса мы уже смеялись над забавной историей про Глеба, который однажды принёс в клуб черновик своего фэнтези романа, а потом в панике пытался его отобрать, когда мы начали читать вслух.

— Кстати, насчёт клуба, — вспомнила я. — У меня появилась идея: а что, если устроить вечер «Книги, которые изменили нас»? Каждый расскажет о произведении, которое его как то изменило.

— Отлично! — подхватил Никита. — И можно не только про серьёзные книги. Я бы рассказал про «Гарри Поттера» — он меня в детстве научил верить в чудеса.

— Вот видишь, — улыбнулась я, — уже две темы.

Время летело незаметно. Мы обсуждали книги, школу, планы на будущее. А я впервые за долгое время говорила о своих страхах перед экзаменами и поступлением не с мамой или репетитором, а с кем то, кто слушал и понимал без осуждения.

Когда за окном начало темнеть, Никита взглянул на часы:

— Ого, мы тут уже так долго.

— Правда? — удивилась я. — А казалось, всего минут пятнадцать.

Он рассмеялся:

— Это хороший знак, да?

— Определённо, — согласилась я.

Расплатившись, мы вышли на улицу. Вечер был прохладным, но мне не хотелось прощаться.

— До завтра в школе? — спросил Никита.

— Конечно, — кивнула я. — И… спасибо за встречу.

— И тебе спасибо, — он на мгновение задержал мой взгляд. — Было здорово.

Я пошла домой, а в голове всё ещё звучали наши разговоры, его смех, его слова: «Я рад, что ошибся в тебе». И впервые за долгое время я чувствовала себя не просто отличницей, не просто председателем литературного клуба — а просто Никой. Той, которую видят и принимают такой, какая она есть.

Зайдя в дом, я старалась ступать как можно тише, чтобы не разбудить родителей. Они не одобряли, когда я возвращалась поздно — а если бы об этом узнал папа, я бы вмиг превратилась в принцессу Рапунцель, заточенную в башне, пока прекрасный принц не придёт меня спасать.

Поднявшись в свою комнату, я замерла от ужаса: в темноте вырисовывался неясный силуэт. Я уже готова была закричать, но в этот момент включилась прикроватная лампа, озарив комнату — и маму, сидящую у кровати.

— Мама, ты меня напугала, — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание.

— Да что ты? И где же, юная леди, ты так долго пропадала? — Мама встала и подошла ко мне вплотную.

— С девочками гуляла, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Ника, я никогда не учила тебя врать и всегда стремилась, чтобы между нами не было тайн. Так что происходит? — Она мягко приподняла мой подбородок. — Ты сбегаешь тайком, не говоря, куда идёшь. Я тут с ума схожу от беспокойства. Благо отец уехал — представляешь, что было бы, если бы он узнал, что тебя нет дома? Или если бы вы вдруг вместе появились на пороге?

— Мама, прости, я не хотела… Просто… — Я резко замолчала.

Мне отчаянно хотелось рассказать ей о Никите, о том, что между нами произошло, и о том, какие чувства бушуют во мне сейчас. Но я не могла. Мама и так слишком сильно переживает — если она узнает, то совсем потеряет покой, как было с Егором.

Она никогда не была против моих отношений. Ещё с шестнадцати лет она говорила мне о предохранении, а как только у меня начала формироваться грудь, объяснила, что мальчики могут быть очень настойчивыми.

— Что — просто? — настаивала мама. — Ника, тебе скоро восемнадцать. Ты должна осознавать ответственность за свои слова и поступки. Иначе мне придётся закрыть тебя дома.

— Я не хочу быть как ты, — вырвалось у меня.

— Ника, я не по своей воле сижу дома, — тихо ответила мама.

— Да? А по чьей? Потому что отец боится, что тебя уведут?

— Нет, Ника, ты не понимаешь…

Во мне вскипала злость. Сколько себя помню, отец никогда не выпускал маму одну — если она куда то шла, её сопровождала охрана. Да и я всегда была под присмотром. Папа думал, что я этого не замечаю, но я неизменно узнавала знакомые лица — в школе, на прогулке с подругами. Сегодня я специально ускользнула, зная: стоит мне покинуть дом, и за мной тут же отправят «хвост».

— Ника… Отец боится за нас не просто так, — медленно произнесла мама.

— Почему? Что это за тайна, спрятанная за семью печатями?

— Наверное, пришло время рассказать, — вздохнула мама, присаживаясь рядом со мной на кровать. — Это случилось, когда тебе ещё не исполнилось и двух лет. Я тогда была беременна твоим братом.

— Братом? — переспросила я, поражённая.

— Да, братом. Я была на пятом месяце беременности. Однажды я тайком выбралась из дома, чтобы попрощаться со своей лучшей подругой: они с сыном уезжали в другой город, и я боялась, что больше никогда её не увижу. К сожалению, так и вышло.

— Это была та самая близкая подруга? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Да. Её сын был примерно твоего возраста. Мы мечтали, что вы с ним поженитесь и породните наши семьи. Но она умерла от рака, а куда исчез её сын — я не знаю. Именно она сшила тот платок с твоими инициалами, который ты «потеряла» на том мероприятии.

Я замерла. Если бы мама знала, что я его не потеряла, а отдала мальчику, который плакал… Она бы не злилась. Но я так и не смогла найти того мальчика, чтобы вернуть платок. Если бы я тогда знала, что это подарок от её подруги, я бы обязательно отыскала его и забрала обратно.

Слушая мамин рассказ, я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Всё это время я так хотела понять, почему мама почти не выходит из дома…

— В тот день, возвращаясь от неё, я попала в беду, — продолжила мама, и её голос задрожал. — Меня похитили. Три месяца я провела в заточении. Я родила твоего брата, но он появился на свет мёртвым. Меня не пытали — требовали выкуп. Но в то время у нас не было таких денег: мы едва сводили концы с концами. Меня спасли роды — похитителям пришлось отпустить меня. Мы пытались найти тех, кто это сделал, но безуспешно. Нам пришлось переехать сюда и начать всё заново. Отец боится, что история повторится — ведь теперь у него есть два рычага давления: ты и я, Ника.

Я не могла поверить в услышанное. Слёзы хлынули сами собой, а в груди клокотал крик: «Это не может быть правдой!» Мне не хотелось в это верить. У меня мог быть брат… И что ещё страшнее — я могла навсегда потерять маму. Теперь я наконец понимала отца и больше не злилась на его чрезмерную опеку.

— Мамочка, прости меня, — прошептала я, бросаясь к ней и обнимая её изо всех сил. — Я не хотела. Если бы вы рассказали мне раньше, если бы я только знала…

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — мама обняла меня в ответ, гладя по волосам. — Но не нужно винить себя. Всё в прошлом. Сейчас мы в безопасности, и ничего страшного больше не произойдёт.

Я прижалась к маме, вдыхая знакомый запах её духов — лёгкий, едва уловимый аромат лаванды и ванили. В этот момент всё стало на свои места: и папина строгость, и мамина замкнутость, и даже та невидимая охрана, которая следовала за мной по пятам.

— А тот мальчик… сын твоей подруги, — спросила я, поднимая заплаканное лицо. — Ты пыталась его найти?

Мама вздохнула:

— Много раз. Но он словно сквозь землю провалился. Возможно, его усыновили, или он уехал с кем то из родственников. Я до сих пор иногда думаю о нём — представляю, каким он стал, чем занимается…

— Может, мы сможем его найти? — с надеждой произнесла я. — Сейчас ведь столько способов: соцсети, базы данных…

Мама мягко улыбнулась:

— Давай не будем торопиться. Сначала разберёмся с тем, что есть сейчас. У тебя выпускной год, экзамены, поступление. А потом, может быть, мы попробуем.

Я кивнула. В голове уже крутились мысли: как начать поиски, с чего начать, какие сайты проверить… Но сейчас важнее было другое.

— Мам, — я отстранилась, глядя ей в глаза, — спасибо, что рассказала. Я больше не буду сбегать тайком. И постараюсь быть осторожнее.

— Вот и хорошо, — она поцеловала меня в лоб. — А теперь иди отдыхай. Завтра трудный день.

Я легла в кровать, но сон не шёл. В голове крутились образы: Никита с его тёплой улыбкой, мама в молодости, незнакомый мальчик с платка, брат, которого я никогда не знала… Но впервые за долгое время я чувствовала не тяжесть и страх, а какую то новую, тихую силу.

Завтра будет новый день. И, возможно, он принесёт новые ответы.

Глава 29

Никита

Встреча с Никой оставила во мне странное чувство: счастье переплеталось с замешательством. Хотелось продлить этот вечер, поговорить ещё… Но комендантский час неумолим — мы с Никой ещё не совершеннолетние.

Дверь моей комнаты едва успела закрыться, как раздался голос отца. Внутри всё сжалось. Я обернулся, стараясь скрыть досаду:

— Пап, я очень устал. Завтра рано вставать.

— В мой кабинет, — прозвучало как приказ. — Разговор есть.

Я беззвучно вздохнул, закрыл дверь и поплёлся вниз.

Шаг в кабинет — и внезапная острая боль в щеке. Удар был неожиданным и жестоким. В голове зашумело, к горлу подкатила тошнота. Я застыл, прижимая ладонь к пылающей коже.

— Что ты творишь?! — выдохнул я.

— Это ты меня спрашиваешь? — рявкнул отец. — Почему я узнаю, что ты крутишь шашни с кем‑то, вместо того чтобы заниматься учёбой? Ты, щенок, совсем забыл, кому обязан?!

Я отступил на шаг, всё ещё прижимая ладонь к щеке. Боль пульсировала, отдаваясь в висках, но ещё острее было чувство обиды и несправедливости.

— Я не «кручу шашни», — произнёс я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Мы просто общаемся. Ника — хороший человек. И моя одноклассница. Если ты не забыл, это ты меня в эту школу отправил.

Отец резко шагнул ко мне, сжал кулаки. Его лицо исказила гримаса гнева, а глаза сверкали так, что по спине пробежал холодок.

— «Просто общаемся»? — рявкнул он, тыча в меня пальцем. — Вместо того чтобы сидеть над учебниками, ты сопли жуёшь! Ты понимаешь, сколько сил я в тебя вложил?

— Понимаю, — я сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Но я тоже человек, а не робот! У меня есть чувства, желания…

— Желания?! — отец расхохотался резким, неприятным смехом. — Твои желания — это то, что я тебе скажу! Пока ты живёшь в моём доме, ешь мою еду и носишь мою одежду, ты будешь делать то, что я велю!

— Ника — не какая‑то девчонка! — выпалил я, теряя терпение. — Ты сам её выбрал! Подкинул мне «невесту», даже не спросив моего мнения! Разве это нормально? Это вообще по‑человечески?

Отец замер. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Он шагнул ближе, нависая надо мной.

— Что ты сейчас сказал? — прошипел он сквозь зубы. — Ты смеешь обвинять меня? После всего, что я для тебя сделал? Я подбирал тебе достойную пару! Её семья — уважаемые люди, у них связи, возможности… Ты должен быть на коленях передо мной за такую партию!

— Благодарен за что? — я выпрямился, глядя ему прямо в глаза. — За то, что ты решаешь за меня, с кем дружить, кого любить? За то, что бьёшь, когда не согласен? Ника хорошая, да. Но я не хочу, чтобы меня к ней привязывали, как скотину к столбу!

— Ах ты щенок! — отец замахнулся, но сдержался. Его рука дрожала в воздухе. — Да я тебя из грязи поднял! Без меня ты — ноль! Пустое место!

— Может, и так, — тихо, но твёрдо ответил я. — Но даже ноль имеет право на выбор. Я буду хорошо учиться, сдавать все экзамены. А ты… просто оставь меня в покое после выпуска. И не делай меня главой компании. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Иначе что? — он прищурился, склонившись ко мне почти вплотную. — Что ты сделаешь, а?

— Уйду, — выдохнул я. — Уйду из дома. Не знаю куда, но уйду. Лучше на улице жить, чем так.

В комнате повисла мёртвая тишина. Отец отшатнулся, будто я его ударил. Его лицо побледнело, а взгляд на мгновение потерял жёсткость. Он тяжело опустился в кресло, провёл рукой по лицу.

— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — хрипло спросил он.

— Да, — твёрдо ответил я. — И я не шучу.

Он молчал долго, уставившись в пол. Затем резко поднял голову:

— Ладно, — процедил он. — Допустим.

— Хорошо, — кивнул я.

Отец стиснул зубы, сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Наконец, глухо бросил:

— Иди спать. И пока твой отёк не пройдёт, можешь не идти в школу. Но репетиторы остаются онлайн. И посмей только куда‑то уйти — я узнаю. Твоя задача — учиться.

Я развернулся и направился к двери. Щека всё ещё горела, руки дрожали, но внутри разливалась странная, горькая уверенность: я впервые сказал отцу «нет» — и не отступил. Возможно, это начало чего‑то нового. Или конец всего, что было раньше.

Следующие несколько часов я провёл в своей комнате, уставившись в потолок. Щека всё ещё пульсировала тупой болью, а в голове крутились мысли, одна тревожнее другой.

«Надеюсь, отёк пройдёт до среды, — думал я. — Отец ударил сильно, выместил весь гнев… Но как он вообще обо всём узнал? Как хорошо, что он пока не в курсе про клуб. Если бы он уже знал, мне бы точно не поздоровилось. Репутация для него — всё».

Пальцы невольно сжимались, а в груди нарастала тупая тяжесть. Я чувствовал себя загнанным в угол: с одной стороны — отец с его жёсткими правилами, с другой — обещание, данное Нике.

Я открыл чат с Сашей и Никитой и начал печатать, стирая и переписывая сообщение несколько раз. Наконец, отправил:

Никита (22:15): Парни, у меня проблема. Пропущу клуб в среду. Отец опять давит.

Через пару секунд пришёл ответ от Саши:

Саша (22:16): Чё, серьёзно? А Ника знает?

Стас (22:17): Бро, это же ваша первая встреча в клубе. Ты ей обещал. Боюсь, она после этого не захочет общаться — подумает, что ты её подвёл.

Никита (22:18): Ещё нет. Не хочу её расстраивать. Но и врать не стану.

Саша (22:19): Что отец опять натворил?

Никита (22:20): Ударил меня. Придётся пару дней школу пропустить. Сейчас фотку пришлю.

Стас (22:21): За что?!

Саша (22:22): Ты серьёзно?

Никита (22:23): Да. Он как‑то узнал, что я ускользнул из дома и встречался с Никой.

Саша (22:24): Что ты сделал?

Стас (22:25): Так стоп, это ты пишешь? Или тебя взломали?

Никита (22:26): А‑ха‑ха, смешно. Да, это я. Решил с ней поговорить наедине. Думал, она не согласится, но она ответила, и мы встретились. Обсудили темы для клуба и просто поболтали о разном.

Стас (22:27): Интересно, что же такого произошло за выходные, что ты решился на это? И даже не сказал нам.

Саша (22:28): Время уже позднее, завтра в школу. Мы к тебе придём после уроков — разберёмся во всём.

Никита (22:29): Давайте.

Саша (22:30): Спокойной ночи.

Стас (22:31): Бай.

Убрав телефон на тумбочку, я лёг, продолжая смотреть в потолок. Мысли невольно вернулись к той девушке на мероприятии отца, которая дала мне платок. Тогда я подумал, что это мой платок — он был очень похож на тот, что сшила мама. Но на нём были другие инициалы, и это показалось мне странным.

Мама сшила тот платок с моими инициалами незадолго до смерти. Она отдала его мне и сказала: «Этот платок приведёт тебя туда, где ты будешь счастлив». Но, к сожалению, он привёл меня лишь к отцу — человеку, для которого я всегда был неудачником.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Завтра будет новый день, новые испытания… Но сейчас нужно было хоть немного отдохнуть.

Глава 30

Ника

Дни тянулись бесконечно долго, словно вязкая смола, прилипшая к подошвам.

В понедельник я пришла в школу в приподнятом настроении — всё ещё пребывала в лёгкой эйфории после встречи с Никитой. В мыслях то и дело всплывали детали того дня: его улыбка, когда он рассказывал о любимой книге, случайное прикосновение к рукаву, тихий смех в ответ на мою шутку. Сердце замирало при мысли о предстоящей встрече в среду — в книжном клубе.

Я не стала рассказывать подругам о воскресной прогулке с Никитой. Боялась, что они начнут осуждать меня или, чего хуже, обидятся: ведь им я в тот день отказала, а с ним — пошла.

Когда я зашла в класс в понедельник, меня ждало удивление: за партой никого не было. Сперва я подумала, что Никита просто опаздывает. Но к концу дня стало ясно: он сегодня не появится. Я наводила справки — оказалось, он отличный ученик и никогда раньше не пропускал уроки. Я хотела было спросить у классной руководительницы, но так и не решилась.

«Зачем мне это знать? — поймала я себя на мысли. — Он мне не друг и не парень. Не стоит переживать». Но тут же в голову закралась тревожная мысль: «А вдруг с ним что‑то случилось по дороге домой?» Я поспешила отогнать её — слишком пугающей она казалась.

Подруги попытались разузнать что‑нибудь у друзей Никиты, но все попытки заканчивались неудачно: разговоры либо обрывались на грубой ноте, либо и вовсе перерастали в стычки. Непонятно почему, но наши компании никак не могли найти общий язык — словно кошки с собаками. Я искренне надеялась, что с Никитой у нас так не будет.

Уроки тянулись мучительно долго. Сидя за партой в одиночестве, я остро ощущала какую‑то внутреннюю пустоту, будто из комнаты вынесли что‑то важное, а я только сейчас это заметила.

После занятий мы с девочками решили зайти в кафе. За столиком, попивая чай, Саша задумчиво произнесла:

— Я не думаю, что Никита просто так прогуливает школу.

— Надеюсь, в среду он будет, — поддержала её Катя. — Он же тебе обещал.

— Да, — тихо ответила я, стараясь звучать уверенно. — Я верю, что он сдержит своё обещание.

Мы помолчали, задумчиво глядя в окна кафе. За стеклом неспешно шёл первый сентябрьский дождь, размывая очертания домов и прохожих. Капли стекали по стеклу, словно слёзы, — и это настроение невольно передавалось мне.

— А если он заболел? — предположила я. — Может, простудился в такую погоду?

Саша покачала головой:

— Тогда бы в школе знали. Классная сразу бы предупредила, если бы кто‑то из класса слёг с температурой.

Катя задумчиво помешала ложечкой остывший чай:

— А вдруг он… переехал? Ну, внезапно, по семейным обстоятельствам? Такое ведь бывает.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мысль о том, что Никита мог уехать, не сказав ни слова, оказалась неожиданно болезненной. Я вспомнила его улыбку, тот вечер на даче, когда он увлечённо рассказывал о книге, и обещание встретиться в книжном клубе…

— Нет, — твёрдо сказала я. — Он бы предупредил. Хотя бы оставил какую‑то записку, сообщение…

— Может, попробуем ему написать? — предложила Саша. — У тебя же есть его номер?

Я кивнула, достала телефон и открыла переписку. Последнее сообщение от меня — весёлый стикер с котиком — висело без ответа. Я набрала короткое: «Всё в порядке?» — и нажала «Отправить».

Мы втроём замерли, глядя на экран. Три серые галочки появились почти сразу — значит, он был онлайн. Но ответа не последовало.

— Странно, — пробормотала Катя.

— Может, занят? — попыталась я найти оправдание. — Или телефон потерял…

Но тревога, которую я так старательно отгоняла весь день, снова поднялась изнутри — теперь уже с новой силой, как волна, готовая накрыть с головой.

— Завтра после уроков, — решительно сказала Саша, — иди к нему домой. Если никто ничего не знает, надо выяснить всё сама. А его дружков мы допытаем.

Я вздрогнула. Идти к Никите домой казалось слишком смелым шагом, почти вторжением в личное пространство. Но с другой стороны… что, если ему нужна помощь?

— Хорошо, — тихо согласилась я. — Завтра после школы.

Девочки переглянулись и одновременно кивнули. В этот момент я почувствовала, как важно иметь таких подруг — тех, кто готов поддержать и не станет задавать лишних вопросов.

Дождь за окном усилился, а в кафе стало ещё уютнее: пахло корицей и свежеиспечённым печеньем. Но тревога за Никиту не отпускала. Что же с ним случилось? И почему он молчит?

На следующий день в школе ничего не изменилось — Никита по‑прежнему не появился. Мы с девочками едва досидели до конца уроков: обсуждали возможные причины его отсутствия, строили догадки и всё больше тревожились.

После уроков я решила пойти к Никите одна. Подруги предлагали составить компанию, но мне вдруг захотелось разобраться во всём самой — понять, что происходит, без лишних глаз и вопросов.

Девочки, как ни странно, смогли выпытать адрес Никиты. Как им это удалось, я не хотела знать. Но я была им безумно благодарна. И странно, что его друзья так легко дали адрес.

Я сверилась с адресом в телефоне и вызвала такси. Через двадцать минут машина выехала за черту города и покатила по широкой асфальтированной дороге, обсаженной высокими елями. Вскоре показались высокие кованые ворота с табличкой «Охраняемая территория».

Такси остановилось у пропускного пункта. Охранник в форменной куртке подошёл к машине, вежливо уточнил, к кому я направляюсь, сверил мои данные с базой и, убедившись, что визит согласован (оказывается, кто‑то заранее предупредил охрану), открыл шлагбаум. Для меня это было очень удивительно.

Машина проехала ещё несколько сотен метров по извилистой аллее и остановилась у внушительного двухэтажного дома с панорамными окнами. Он стоял на небольшом холме, окружённый ухоженным садом: аккуратно подстриженные кусты, клумбы с поздними осенними цветами, небольшая беседка вдалеке. Всё выглядело так безупречно, будто сошло с обложки журнала о роскошной жизни.

Я расплатилась с водителем и медленно пошла к дому. Сердце билось чаще обычного. Что я скажу? Как объясню свой визит.

На крыльце я на мгновение замерла, собираясь с духом, и нажала на кнопку звонка. Через пару минут дверь открылась, и на пороге появилась женщина в строгом тёмно‑сером платье. Она выглядела ухоженно, но в её взгляде читалась какая‑то отстранённость.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Я Ника, одноклассница Никиты. Я… мы все очень волнуемся, что он не приходит в школу. Я решила узнать, всё ли с ним в порядке.

Женщина слегка нахмурилась, потом кивнула:

— Проходи. Я сообщу хозяину.

Только тогда до меня дошло: передо мной не мама Никиты, а горничная.

Она провела меня в гостиную — просторную, светлую, но какую‑то… бездушную. Ни тебе семейных фотографий на полках, ни детских рисунков на холодильнике, ни случайных мелочей, которые обычно наполняют дом теплом. Всё стояло на своих местах, всё блестело идеальной чистотой — но не было ни одной детали, которая говорила бы о том, что здесь живёт подросток.

Я невольно сравнила этот дом со своим: у нас повсюду общие фотографии — с праздников, поездок, семейных пикников. На стенах — мои детские рисунки, на полках — награды за школьные конкурсы, на диване — вязаное покрывало, которое бабушка связала мне на день рождения. Наш дом полон воспоминаний, а здесь… здесь будто никто по‑настоящему не жил.

Горничная предложила мне присесть и сказала:

— Хозяин сейчас подойдёт.

Но прежде чем она успела уйти, я услышала шаги на лестнице. Обернувшись, я увидела Никиту. Он медленно спускался, опираясь рукой о перила. Вид у него был бледный, под глазами залегли тёмные круги, а на левой щеке красовался свежий синяк — тёмный, с красноватым оттенком по краям.

У меня перехватило дыхание. Этот синяк испугал меня до глубины души — он выглядел так, будто Никита дрался с кем‑то.

— Никита! — невольно вырвалось у меня. — Что случилось?

Он слегка вздрогнул, увидев меня, но тут же улыбнулся — хоть и немного вымученно:

— Ника? Ты… ты зачем пришла?

— Мы все волнуемся, — я встала и сделала шаг к нему. — Ты не отвечаешь на сообщения, не ходишь в школу… Что произошло?

Никита переглянулся с горничной, потом вздохнул:

— Да я… в драке получил, — признался он, опустив взгляд. — Возвращался от тебя в тот вечер, а парни какие‑то стали подкалывать — мол, «обхаживаешь девчонку». Слово за слово… В общем, не самая умная ситуация. Но ничего страшного, уже всё нормально.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Из‑за меня? Из‑за того, что мы провели время вместе?

— Прости… — тихо сказала я, и голос дрогнул.

Никита слегка приподнял брови, потом мягко рассмеялся — не насмешливо, а так, будто пытался меня успокоить:

— Эй, ну что ты, — он мягко улыбнулся. — Не надо извиняться. Это их проблемы, а не твои.

Он помолчал, потом добавил:

— Послушай… может, поднимемся ко мне в комнату? Хочу кое‑что показать.

Мне стало не по себе. Что‑то внутри подсказывало быть осторожнее — слишком уж непривычной была обстановка, слишком чужим казался этот дом. Но в глазах Никиты читалась такая искренняя просьба, что я не смогла отказать.

— Хорошо, — осторожно согласилась я.

Мы поднялись на второй этаж и зашли в его комнату. Никита закрыл дверь. И в тот же миг, к моему удивлению, он неожиданно шагнул вперёд и крепко обнял меня.

— Спасибо, что пришла, — тихо произнёс он, чуть отстранившись, но не отпуская моих плеч. — Это… значит для меня больше, чем ты думаешь.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как сердце забилось чаще — но уже не от тревоги, а от чего‑то нового, тёплого и волнующего. В этот момент всё остальное — синяк, драка, холодный дом — отошло на второй план. Остался только Никита, его взгляд и это неожиданное, искреннее объятие.

— Ты мог просто сказать, — прошептала я, осторожно положив руки ему на плечи. — Я бы пришла сразу.

— Я не знал, как… — он слегка смутился. — Думал, ты подумаешь, что я какой‑то слабак, раз ввязался в драку из‑за ерунды.

— Это не ерунда, — возразила я. — И ты не слабак. Ты… ты защищал то, что для тебя важно.

Никита улыбнулся — на этот раз по‑настоящему, без тени напряжения.

— Знаешь, — сказал он, — до тебя я почти забыл, каково это — когда кто‑то просто… волнуется за тебя. Без скрытых мотивов, без насмешек.

Его слова отозвались во мне острой жалостью. Я вдруг отчётливо поняла, что за фасадом этого роскошного дома, за безупречным порядком гостиной скрывается одиночество.

— Давай больше не будем пропадать без объяснений, — предложила я. — Если что‑то случится — пиши. Даже если просто настроение плохое. Договорились?

— Договорились, — кивнул Никита. — И… спасибо. Правда.

Он отпустил меня, но тут же взял за руку.

— А показать я хотел вот что. Хочу подарить тебе — думаю, она тебе понравится.

Я взяла книгу, провела пальцами по обложке.

— «Маленький принц»… — прочитала я вслух. — Спасибо. Я обязательно прочитаю.

— Можем прочитать вместе, — предложил Никита. — Если хочешь.

Я улыбнулась:

— Хочу.

Я почувствовала, что сегодня начался какой‑то новый этап — не только в наших отношениях, но и в жизни Никиты. Возможно, впервые за долгое время он понял, что рядом есть люди, которые готовы быть рядом не из‑за статуса или денег, а просто потому, что он — это он.

Глава 31

Никита

Начало недели складывалось совсем не так, как я себе представлял.

Мне хотелось оказаться в школе: сидеть за партой рядом с Никой и обсуждать какую‑нибудь тему — неважно какую, лишь бы быть там. Но вместо этого я вынужден был оставаться дома из‑за отца и ждать расписания репетитора.

Приняв душ, я решил спуститься на кухню, чтобы перекусить. Там меня встретила горничная: она мило улыбнулась и угостила завтраком. Аппетита не было совсем — ничего не лезло в горло. Но я всё же заставил себя съесть яичницу и запил её соком, после чего поднялся наверх.

В двенадцать часов у меня был запланирован созвон с репетитором по русскому языку. Я и так неплохо знал предмет, но отец считал, что нужно совершенствоваться. Все предыдущие репетиторы признавались, что им сложно меня чему‑то научить — казалось, я уже знал всё необходимое.

Зайдя в комнату, я решил написать друзьям:

Никита: Вы как?

Саша: Как?

Стас: Я и так школу ненавижу, а теперь ещё и ходить туда — это просто ад. Одноклассники какие‑то странные, а девчонки задолбали клеиться.

Саша: Как будто тебе это не нравится.

Стас: Слышь, ты! Сидишь на задней парте — вот и сиди. А я перед учителями сижу, мне даже пискнуть нельзя.

Никита: Вижу, у вас всё хорошо. Не переживайте, скоро вернусь.

Стас: А какой смысл? Всё равно сидим поодиночке. Самый ужасный год. Я тебя убью. Нафиг мы вообще сюда припёрлись с тобой?

Саша: Потому что мы его друзья и должны его поддерживать, ты, идиот.

Стас: Твоя Ника пришла, тебя глазами ищет.

Никита: Она не моя!

Саша: Всё, урок начался, потом поговорим. Придумывай что‑нибудь, чтобы время быстрее прошло.

Стас: Придумал, что с Егором делать?

Я отложил телефон и посмотрел в окно. За стеклом лениво кружились первые осенние листья — жёлтые, красные, бурые.

Я совсем забыл о субботе. О встрече с Егором. Нужно было выяснить, что ему нужно от меня и как решить этот вопрос.

Раздался звонок — репетитор был точен, как всегда. Я включил камеру, натянуто улыбнулся и поздоровался. Следующие полтора часа превратились в череду знакомых правил, разборов предложений и упражнений, которые я мог бы выполнить с закрытыми глазами. Преподаватель кивал, изредка делал замечания, но я чувствовал: он тоже понимает, что это бессмысленно.

После занятия я снова взял телефон. В чате было несколько новых сообщений:

Стас: Ну что, гений, выучил что‑нибудь новое?

Саша: Никита, ты там не уснул на уроке?

Стас: Если уснул, передай своему репетитору, что он скучнее нашего историка.

Никита: Не уснул. Но и не научился ничему. Как всегда.

Саша: Зато папа доволен, да?

Никита: Наверное. Он редко бывает недоволен, когда тратит деньги.

Саша: Кстати, твоя Ника и её подруги задолбали нас расспросами, где ты. Они такие настырные!

Стас: Они хуже собак. Такое ощущение, что хотят на нас напасть. Я никогда не боялся девчонок, но их боюсь.

Никита: Ха‑ха‑ха, это смешно и в то же время приятно.

Саша: Ему смешно, а мне страшно. А вдруг они нас поймают в углу и поколотят?

Стас: Или, хуже того, что‑то ещё сделают…

Никита: Да сдались вы им! Они просто переживают за Нику.

Саша: Что с Егором делать будем?

Никита: Пока я не узнаю, что ему от меня надо, ничего делать не будем. Ждём субботу. А там посмотрим.

Стас: Мне интересно, что же такого ему нужно от тебя, что аж до шантажа дошло.

Саша: Надеюсь, ничего криминального. Тебе нельзя портить репутацию. И злить отца.

Никита: Разберёмся.

Экран погас, а я всё сидел, глядя в темноту. В груди разливалась странная смесь тревоги и предвкушения. Может, этот день наконец‑то станет началом чего‑то нового? Или, наоборот, обернётся очередной катастрофой?

В коридоре послышались шаги отца. Я быстро закрыл чат и открыл учебник по русскому — на всякий случай. Дверь слегка скрипнула, и в проёме показалась его фигура.

— Ну что, как занятие? — спросил он.— Всё хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Разбирали сложные случаи пунктуации. Очень полезно.

Отец кивнул, удовлетворённый ответом, и ушёл. А я откинулся на спинку стула и тихо выдохнул. План был запущен. Завтрашний день обещал быть непростым.

Я ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя в одну точку. Мысли крутились вокруг предстоящей субботы: что задумал Егор? Почему он так настойчиво добивается встречи?

Осенний ветер усилился, раскачивая ветви старого клёна у дома. Я вздрогнул — не от холода, а от внезапного ощущения, будто за мной кто‑то наблюдает. Резко повернувшись к окну, я вгляделся в темноту, но увидел лишь собственное отражение и размытые очертания деревьев.

Решив отвлечься, я открыл ноутбук и включил плейлист с любимой музыкой. Тихая гитарная мелодия немного успокоила нервы. Я достал тетрадь и начал делать вид, что выполняю домашнее задание по русскому — на случай, если отец решит проверить. Но мысли всё равно возвращались к разговору с ребятами.

Телефон тихо вибрировал на столе. Сообщение от Ники:

«Всё в порядке?»

Сообщение было простым, но таким тёплым. Прочитав его, я несколько раз набирал ответ — и стирал. Не знал, что ей написать. Как объяснить, почему меня нет в школе?

Мне было приятно, что она обо мне думает и беспокоится. Но в то же время не покидала мысль, что это всё несерьёзно: просто Ника переживает, потому что я теперь член клуба, и так проявляет заботу. Но я хотел верить, что за этим есть какой‑то другой смысл.

Отложив телефон, я решил подремать. Сил не было, да и желания ужинать или выходить из комнаты тоже.

На следующий день

Настроение отсутствовало напрочь. Друзья написали, что Ника собирается ко мне — они не смогли не сказать, где я живу: её подруги угрожали им «отрезать кое‑что ценное».

«Ну вот, что за слабаки», — подумал я. Но вдруг осознал: Ника едет ко мне после уроков. Нужно предупредить охрану у въезда — её просто так не пропустят. И горничную тоже.

Отец не должен узнать, что Ника здесь была. Иначе я ещё на неделю останусь под домашним арестом.

Спустившись вниз, я первым делом выяснил, где отец. В гостиной на диване сидел водитель Михаил.

— Добрый день! А где отец? — спросил я.

— Привет, Никита. Он уехал на пару дней в Москву. Попросил за тобой присмотреть, — ответил Михаил.

— Спасибо за заботу, но мне не пять лет. Можно попросить об одолжении?

— Конечно.

— Ко мне придёт одноклассница — принесёт конспекты. Можно сделать так, чтобы отец не узнал?

— Я постараюсь, но ты знаешь, как отец к этому относится.

— Знаю. Поэтому я и попросил именно вас.

— Хорошо. Я предупрежу персонал.

— Спасибо.

Сколько себя помню, Михаил относился ко мне с теплотой. Он всегда был рядом, помогал в трудную минуту. В детстве я даже думал, что он мой отец. Михаил прикрывал меня: отец о многом не знал — а вот Михаил знал. Именно он заметал следы моих исчезновений из дома. Он не боялся потерять работу: говорил, что есть куда идти. Больше всего он опасался, что, если оставит меня один на один с отцом, может случиться что‑то непоправимое.

Я выдохнул с облегчением. С Михаилом можно было не притворяться — он понимал меня без слов.

— Спасибо ещё раз, — повторил я. — Ты точно никому не скажешь?

Михаил усмехнулся и похлопал меня по плечу:

— Даю слово. Но и ты будь осторожен. Не стоит лишний раз испытывать судьбу.

Я кивнул. Он всегда говорил так — будто знал что‑то, чего не знал я, будто видел дальше, чем я мог себе представить.

Вернувшись в комнату, я подошёл к окну. За стеклом раскинулся ухоженный двор: аккуратно подстриженные кусты, дорожка, посыпанная гравием, и высокие ворота в конце аллеи. Я представил, как через пару часов здесь появится Ника — в своём привычном джинсовом пиджаке, с рюкзаком, перекинутым через плечо. От этой мысли внутри что‑то дрогнуло.

Телефон снова завибрировал. Сообщение от Стаса:

Стас: Ну что, гений, она уже едет? Готовься, сейчас начнётся допрос третьей степени. Они нас чуть не убили, пока мы не сказали, где ты живёшь.

Саша: Никита, они реально страшные, когда злятся. Но волнуются за тебя. Это видно.

Никита: Да, понял. Уже всё уладил. Она пройдёт.Стас: О, так ты у нас теперь тайный агент? Охрана, конспирация… Может, тебе ещё плащ с капюшоном выдать?

Никита: Очень смешно.

Я отложил телефон и принялся приводить комнату в порядок: убрал лишние тетради, поставил на полку пару книг, протёр пыль с подоконника. Хотелось, чтобы всё выглядело… нормально. По‑домашнему.

Через час раздался звонок домофона. Я замер, прислушиваясь. В коридоре послышались шаги горничной. Она ответила на вызов, что‑то тихо сказала, затем направилась ко мне.

— Она здесь, — кивнула она.

Я нервно сглотнул:

— Хорошо.

Услышав звонок, я замер. Мне стало не по себе — как будто меня поймали за чем‑то неправильным. Горничная проводила Нику в гостиную, а я невольно окинул её взглядом.

Она была одета в школьную форму, волосы — распущенные. Осматривала дом. Я вдруг остро ощутил, как нелепо выгляжу с этими синяками. Нужно было придумать оправдание — и убедительное.

Не став долго ждать, я спустился вниз. Ника смотрела на меня так, будто я — котёнок, которого бросили. Надо было хоть как‑то привести себя в порядок…

— Никита! — с улыбкой произнесла она.

Даже видя меня в таком состоянии, она улыбалась. На душе сразу стало теплее.

— Мы все волнуемся, — сказала она. — Ты не отвечаешь на сообщения и не ходишь в школу. Что произошло?

Кивнув горничной, чтобы нас не беспокоили, я не придумал ничего лучше, чем соврать про парней, которые меня донимали:

— Да я в драке получил. Возвращался в тот вечер, какие‑то парни стали подкатывать — мол, «обхаживаешь девчонку». Слово за слово… В общем, не самая умная ситуация. Но ничего страшного, уже всё нормально.

Её взгляд изменился — стал каким‑то грустным.

— Прости, — произнесла она тихо.

— Эй, ну ты чего? Не надо извиняться. Это не твоя проблема, а моя, — мягко произнёс я. — Слушай, может, поднимемся ко мне в комнату? Хочу кое‑что показать.

— Хорошо, — ответила она.

Ника молча последовала за мной. Я чувствовал её взгляд на своей спине и вдруг осознал, что не знаю, с чего начать. Что сказать человеку, который проделал весь этот путь только для того, чтобы узнать, всё ли со мной в порядке?

Поднявшись на второй этаж, я открыл дверь в свою комнату и жестом пригласил её войти. Она остановилась на пороге.

И тут все мои внутренние тормоза отказали. Я просто бросился к ней и обнял так, будто она — мой кислород, который мне так нужен. Сам не понимал, что со мной и зачем я это сделал. Был готов получить упрёк, даже грубость.

Чуть отстранившись, я тихо произнёс:

— Спасибо, что пришла. Это… значит для меня больше, чем ты думаешь.

— Ты мог просто сказать, — прошептала она, осторожно положив руки мне на плечи. — Я бы пришла сразу.

— Я не знал, как… Думал, ты подумаешь, что я какой‑то слабак, раз ввязался в драку из‑за ерунды.

— Это не ерунда, — возразила она. — И ты не слабак. Ты… ты защищал то, что для тебя важно.

— Знаешь, до тебя я почти забыл, каково это — когда кто‑то просто… волнуется за тебя. Без скрытых мотивов, без насмешек, — признался я.

Её взгляд говорил о многом. Она понимала меня, как никто другой. Её слова — что я защищал что‑то важное — дали мне понять: она осознаёт, как она важна для меня. Как сильно я хочу, чтобы всё наладилось между нами. Чтобы мы стали хотя бы друзьями.

— Давай больше не будем пропадать без объяснений, — предложила она. — Если что‑то случится — пиши. Даже если просто настроение плохое. Договорились?

— Договорились, — ответил я. — И спасибо. Правда.

Я отпустил её, но взял за руку, боясь, что она сейчас уйдёт. Потом вспомнил, что хотел показать ей. У меня была коллекционная книга «Маленького принца». Я подвёл её к полке.

— А показать я хотел вот что. Хочу подарить тебе — думаю, она тебе понравится.

— «Маленький принц»… Спасибо. Я обязательно прочитаю, — улыбнулась Ника.

— Можем прочитать вместе, если хочешь.

— Хочу.

Мы устроились на широком подоконнике — я прислонился к стене, Ника села рядом, бережно положив книгу на колени. В комнате повисла уютная тишина, нарушаемая лишь редкими звуками с улицы: далёким гулом машин, щебетом птиц да шелестом листьев за окном.

— Ты часто здесь сидишь? — тихо спросила Ника, окинув взглядом комнату. Её взгляд задержался на полке с фотографиями — там, среди прочих, был старый снимок, где я, ещё совсем маленький, смеюсь, сидя на плечах у Михаила.

Я проследил за её взглядом и невольно улыбнулся:

— Да, это моё любимое место. Отсюда видно весь двор, а вечером тут так красиво, когда фонари зажигаются…

Она кивнула, будто что‑то для себя решив, и осторожно открыла книгу. Пожелтевшие страницы слегка шуршали, когда она их перелистывала. На одной из иллюстраций она замерла:

— Смотри, вот он — Маленький принц на своей планете. Как думаешь, он когда‑нибудь скучал по дому?

Я задумался. В груди что‑то ёкнуло — вопрос прозвучал так просто, но отозвался в душе чем‑то очень личным.

— Наверное, скучал, — медленно произнёс я. — Но он всё равно отправился в путь. Потому что хотел узнать мир… и, может, найти кого‑то, кто его поймёт.

Ника подняла глаза — в них мелькнуло что‑то тёплое, почти благодарное.

— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, ты немного похож на него. Ты тоже ищешь… не просто место, а людей, рядом с которыми можно быть собой.

Её слова поразили меня своей точностью. Я никогда не формулировал это так ясно, но она угадала.

— Может быть, — я слегка покраснел, но не стал отводить взгляд. — А ты? Ты ведь тоже не просто так приехала.

Она улыбнулась — чуть смущённо, но искренне:

— Я приехала, потому что волновалась. И ещё… потому что ты мне небезразличен. Мы ведь теперь друзья, правда?

— Правда, — выдохнул я. — спасибо что даешь мне шанс.

Мы замолчали, но теперь тишина была другой — лёгкой, доверительной. Ника снова открыла книгу и начала читать вслух — негромко, с мягкой интонацией, будто рассказывала сказку. Я слушал её голос, смотрел на игру света на её волосах и вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким.

Когда она дошла до строчки «Мы в ответе за тех, кого приручили», я невольно сжал её руку. Она замолчала, подняла глаза — и я понял, что она тоже услышала в этих словах что‑то важное для нас двоих.

— Спасибо, — прошептал я. — За то, что ты здесь. За то, что читаешь. За то, что… просто есть.

— Всегда, — ответила она и снова улыбнулась. — Теперь всегда.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари, а мы всё сидели, перелистывали страницы и говорили — о книге, о жизни, о мечтах. И с каждым словом, с каждым взглядом я всё яснее понимал: что бы ни случилось дальше, я больше не один. Рядом есть человек, который видит меня настоящего — и принимает таким, какой я есть.

Глава 32

Ника

Я читала, но всё чаще ловила себя на том, что взгляд невольно скользит с букв на Никиту. Он сидел рядом, прислонившись к стене, и слушал с таким вниманием, что на мгновение весь мир сузился до этого уголка комнаты. Иногда он кивал, иногда задумчиво хмурил брови — и в мягком свете настольной лампы его лицо казалось совсем другим: не таким напряжённым, как обычно, более открытым… и удивительно красивым.

«Красивый?» — мысль промелькнула неожиданно, заставив меня внутренне вздрогнуть. Мы же просто друзья. Я приехала, потому что волновалась: он пропал, не отвечал на сообщения, не ходил в школу… Но почему тогда сердце замирает, когда он смотрит на меня вот так — серьёзно, но с какой‑то новой, почти детской доверчивостью?

Он сжал мою руку в тот момент, когда я читала фразу про ответственность за тех, кого приручили. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки. Я подняла глаза — и утонула в его взгляде. В нём было столько тепла, столько искренности, что внутри что‑то дрогнуло.

«Мы в ответе за тех, кого приручили…»

А я уже чувствую эту ответственность. Не как бремя — как что‑то светлое. Как желание быть рядом, защищать, поддерживать. И это не просто дружба. Это больше. Гораздо больше.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты здесь. За то, что читаешь. За то, что… просто есть.

Его голос дрогнул на последнем слове, и что‑то внутри меня перевернулось. Я вдруг отчётливо поняла: я влюбляюсь в Никиту. Не по‑детски, не мимолётно — по‑настоящему. В его силу, в его уязвимость, в то, как он старается быть сильным, хотя ему так нужна поддержка. В то, как он умеет доверять — пусть пока ещё не всему миру, но мне.

— Всегда, — ответила я и улыбнулась. — Теперь всегда.

Слова вырвались сами собой, но я не пожалела о них ни на секунду. В этот момент я приняла своё чувство — не как проблему, а как дар.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари, а мы всё сидели, перелистывали страницы и говорили — о книге, о жизни, о мечтах. Он рассказывал, как любил эту сказку в детстве, как мама читала её ему перед сном — до того, как всё изменилось. Я ловила каждое движение его лица: как загораются глаза, когда он вспоминает что‑то хорошее, как чуть сжимаются губы, когда касается тяжёлых тем.

И чем дольше мы говорили, тем яснее я осознавала: я хочу быть рядом. Хочу помогать ему нести эту ношу. Хочу видеть, как он учится доверять миру снова. Хочу, чтобы он знал — он не один.

Когда Никита встал, чтобы сделать чай, я задержала взгляд на его спине. Широкие плечи, чуть сгорбленные от привычной настороженности, но теперь чуть более расслабленные. Руки, которые только что держали мою ладонь — сильные, но такие бережные.

«Я влюбляюсь, — повторила я про себя, уже без страха. — И, кажется, это самое правильное, что со мной случалось».

Вернувшись с двумя кружками ароматного чая, Никита поставил их на подоконник.

— Ты в порядке? — спросил он, заметив, что я как‑то особенно внимательно на него смотрю.

Я улыбнулась — на этот раз по‑настоящему, открыто:

— Да. Более чем. Просто… рада, что мы это сделали. Что поговорили. Что теперь всё будет по‑другому.

Он сел рядом, взял свою кружку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. На этот раз я не отдёрнула руку. Вместо этого я чуть повернула кисть и осторожно сжала его пальцы в ответ.

Никита улыбнулся — впервые за долгое время по‑настоящему свободно. И в этой улыбке я увидела то, ради чего готова была бороться: надежду.

Мы сидели у окна, попивая чай, и какое‑то время молчали — уютно, без напряжения. Потом я осторожно спросила:

— Ты говорил, что мама читала тебе сказки… А отец? Он тоже читал тебе?

Никита слегка поморщился, взгляд его стал отстранённым.

— Отец… Он почти не участвовал в моей жизни. Был где‑то рядом, но будто за стеклянной стеной. Ему было важнее вести дела, встречаться с нужными людьми, поддерживать репутацию. Я для него — часть имиджа: аккуратный сын, хорошая успеваемость, безупречное поведение. Но близости не было.

Он сделал глоток чая, словно собираясь с мыслями, и продолжил мягче:

— На самом деле, отца мне заменил Михаил. Наш водитель. Он был рядом всегда: когда я болел, когда получал двойку, когда просто хотелось поговорить. Он учил меня кататься на велосипеде, водил в парк, рассказывал истории про дальние страны. И он единственный, кто не боялся говорить с отцом начистоту, если тот перегибал палку.

— Михаил — тот самый, который помогал тебе скрывать прогулы? — уточнила я.

Никита кивнул с тёплой улыбкой:

— Да. Он знал всё. И прикрывал меня, потому что понимал: дома мне бывает тяжело. Он не читал мне сказок на ночь — это делала мама. Но он научил меня быть сильным.

— А мама? — тихо спросила я. — Расскажи ещё про неё.

Лицо Никиты просветлело.

— Она была самой доброй и милой на свете. Такой… солнечной. Всегда с книгой в руках или с пяльцами — она очень любила вышивать. Она читала мне вслух по вечерам: «Винни‑Пуха», «Волшебника Изумрудного города», «Маленького принца»… Голос у неё был мягкий, успокаивающий. Я засыпал под его звучание и знал, что всё хорошо.

Он встал, подошёл к старому комоду у стены и осторожно выдвинул верхний ящик. Достал небольшой льняной платок, аккуратно сложенный. Никита развернул его — по краю шёл изящный узор, а в уголке были вышиты буквы «Н.К.» — его инициалы.

— Вот, смотри. Она сшила это незадолго до… до того, как заболела. Говорила, что это мой талисман — чтобы я всегда помнил, что дома меня любят.

Я бережно взяла платок, провела пальцами по вышивке.

— Подожди… — тихо произнесла я, чуть отстраняя платок, чтобы лучше рассмотреть. — Этот узор… Я его знаю.

— Знаешь? — удивился Никита.

— Да, — кивнула я, голос мой звучал чуть растерянно. — У меня был похожий платок. Он принадлежал подруге моей мамы. Она подарила его маме много лет назад, а после её смерти мама хранила его как память. Но я его потеряла… Тот платок почти такой же: те же мелкие ромашки по краю, тот же тип стежка, даже завиток в углу — один в один.

Я подняла глаза на Никиту, и в его взгляде читалось искреннее изумление.

— Это очень странно… Словно какая‑то невидимая связь. Как будто наши мамы где‑то пересекались, хотя я никогда об этом не слышала.

Никита молча взял платок обратно, теперь уже с новым интересом разглядывая вышивку. Он провёл пальцем по краю, сравнивая детали.

— Ты уверена? — спросил он. — Может, это просто похожий узор? Такие мотивы ведь встречаются часто…

— Нет, — покачала головой я. — Это не просто похожий. Это почти идентичный. Тот же ритм стежков, те же промежутки между цветами, даже нитки подобраны в одном оттенке бежевого. Такое совпадение… оно не кажется случайным.

Я помолчала, задумавшись.

— Мама рассказала мне о ней. Они были лучшими подругами. Но она умерла тоже от рака. У неё был сын. Они хотели, чтобы мы с ним поженились и породнили семьи. Мама в выходные рассказала мне, что когда они последний раз виделись, они обменялись платками. Тогда с мамой произошло непоправимое — она потеряла моего брата.

Никита кивнул, чувствуя, как внутри просыпается странное волнение — будто мы только что коснулись чего‑то важного, скрытого где‑то в прошлом.

— Вдруг наши семьи действительно когда‑то были связаны? Это очень много совпадений.

— Может быть, — улыбнулась я. — И знаешь, мне нравится эта мысль. Словно всё, что происходит между нами сейчас… не случайно.

Никита посмотрел на меня и тоже улыбнулся — впервые за долгое время в его душе появилось ощущение чего‑то цельного, будто кусочки мозаики начали складываться в единую картину.

— Ей было всего тридцать два… Рак. Мне тогда было пять. С тех пор всё изменилось. Отец стал ещё холоднее, а Михаил — ещё ближе. Он как‑то незаметно взял на себя всё то, что должен был делать отец: заботу, поддержку, защиту.

— И он до сих пор рядом? — спросила я.

— Да, — кивнул Никита. — И я ему безмерно благодарен. Без него я бы, наверное, совсем потерялся.

— А что насчёт того разговора на даче? — осторожно напомнила я. — Ты хотел извиниться…

Никита повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза:

— Да. Прости меня за то, что произошло тогда. Отец вдруг заявил при всех, что мы с тобой должны пожениться — мол, «хорошая партия, давние связи». Я растерялся, вспылил, сказал что‑то резкое. Повёл себя глупо, будто…ты в чём‑то виновата. Это было неправильно. Я не хотел тебя обидеть.

— Всё в порядке, Никита, — мягко улыбнулась я. — Я понимаю. Это было неожиданно и для меня тоже.

— Просто… — он запнулся, подбирая слова, — я не хочу, чтобы между нами было что‑то навязанное. Я хочу, чтобы всё было по‑настоящему. Чтобы мы сами решали, кем друг другу приходимся.

— Я тоже этого хочу, — тихо ответила я, и мои пальцы слегка сжали его руку.

Никита выдохнул с явным облегчением. Впервые за долгое время он почувствовал, что может быть собой — без масок, без страха осуждения. И рядом со мной это казалось не просто возможным — естественным.

— Знаешь, — я чуть наклонилась вперёд, — когда ты сказал про настоящие решения… Я вдруг поняла, что уже давно всё для себя решила. Не из‑за чьих‑то ожиданий, не из‑за старых договорённостей — а просто потому, что ты… ты особенный. Для меня.

Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые — по‑новому, внимательно, вдумчиво. В его глазах мелькнуло что‑то тёплое, глубокое, почти трепетное.

— Ника… — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты тоже особенная. Для меня — единственная. Я долго боялся это признать, прятал это даже от себя. Но сейчас… сейчас я больше не хочу прятаться.

Я чуть улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— И не надо, — сказала я. — Больше не надо.

Никита медленно поднял руку и осторожно заправил прядь волос мне за ухо. Его пальцы едва коснулись моей щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки. Я не отстранилась. Наоборот, чуть подалась вперёд, словно ждала этого жеста, словно он стал негласным разрешением.

Наши взгляды встретились — в них больше не было сомнений, только взаимное понимание и что‑то большее, невысказанное, но ощутимое, как электрический ток между нами.

Он медленно наклонился. Сердце билось так сильно, что, казалось, он мог услышать его стук. Дыхание смешалось — тёплое, неровное, полное ожидания.

И тогда он поцеловал меня.

Сначала — едва ощутимо, почти робко, будто проверяя, готова ли я принять этот шаг. Но я ответила мгновенно: мои губы дрогнули в улыбке, а затем прижались к его губам — мягко, доверчиво, без тени страха.

Никита обнял меня за плечи, притягивая чуть ближе. Поцелуй стал глубже, но остался таким же нежным — в нём было всё, что мы не смогли сказать словами: благодарность, доверие, зарождающаяся любовь.

Время будто остановилось. В комнате пахло чаем и старой бумагой от страниц «Маленького принца», за окном шелестели листья, а мы стояли у подоконника, забыв обо всём на свете.

Когда Никита слегка отстранился, он увидел, как порозовели мои щёки, как заблестели глаза — не от слёз, а от счастья. Я не отводила взгляда, лишь слегка прикусила губу, будто до сих пор не верила, что это произошло.

— Это… — начала я, но осеклась, не найдя нужных слов.

— …было правильно, — тихо закончил он за меня, погладив меня по щеке. — Так правильно, как никогда раньше.

Я улыбнулась — широко, искренне, и снова потянулась к нему. На этот раз поцелуй получился легче, почти игривым, но в нём читалось обещание: это только начало.

Мы стояли так ещё несколько мгновений, лбы почти соприкасались, дыхание выравнивалось. Никита осторожно сжал мою руку, переплетая пальцы.

— Теперь точно ничего не случайно, — прошептал он.

— Точно, — вздохнула я и прижалась к его плечу.

За окном загорались первые звёзды, а в комнате становилось всё теплее — не от лампы, а от того нового, хрупкого и прекрасного, что только что родилось между нами. Где‑то вдалеке проехала машина, захлопнулась дверь соседнего дома, но мы этого не замечали. Всё, что имело значение, было здесь и сейчас — в этом тепле, в этой близости, в этом чувстве, которое больше не нужно было скрывать.

— Почитаем ещё? — тихо предложила он, кивнув на открытую книгу.

— Мне пора домой.

Это было начало чего нового и интересного

Глава 33

Никита

Я стоял у окна и смотрел, как Ника идёт по вечерней улице. Её фигура, подсвеченная фонарями, то появлялась в золотистых кругах света, то растворялась в тени. Она обернулась — я машинально поднял руку в прощальном жесте, и она ответила тем же. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула её губы, и что‑то внутри меня отозвалось тёплым эхом.

Дверь за ней закрылась, но ощущение её присутствия не исчезало. В комнате всё ещё пахло чаем и старой бумагой от страниц «Маленького принца». На подоконнике стояли две кружки — одна почти пустая, другая наполовину полная. Я подошёл, коснулся края её кружки кончиками пальцев, будто пытаясь уловить последнее тепло.

В голове крутились обрывки сегодняшнего вечера: её взгляд, когда она читала, её голос, дрогнувший на какой‑то фразе, её рука в моей — сначала робко, потом уверенно. И этот момент у подоконника… Поцелуй. Он был таким настоящим, таким правильным, что внутри всё перевернулось.

Я опустился на диван, провёл рукой по месту, где она только что сидела. Ткань ещё хранила едва уловимое тепло. В груди разливалась непривычная лёгкость — будто с плеч свалился груз, который я носил годами. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким.

Мы поговорили обо всём. О маме, о Михаиле, об отце… Я сказал то, что никогда раньше не решался озвучить вслух. И она поняла. Не осудила, не отшатнулась — приняла. И сама открылась в ответ. Эти совпадения с платками, истории о мамах… Всё это казалось неслучайным. Будто невидимая нить, протянувшаяся сквозь годы, наконец связала нас — не по чужой воле, не по давним договорённостям, а по собственному выбору.

Я поднялся, подошёл к комоду и снова достал тот самый платок. Развернул его, провёл пальцами по вышивке. Ромашки, завиток в углу… Теперь этот узор казался мне ещё более значимым. Он больше не был просто памятью о маме — он стал символом чего‑то нового. Нашего с Никой начала.

Взгляд упал на открытую книгу. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Раньше эти слова казались мне тяжёлой ношей. Теперь же они звучали иначе — как обещание. Как готовность идти рядом, поддерживать, быть рядом не из чувства долга, а из желания.

Я закрыл книгу, аккуратно положил её на стол. Мы увидимся снова. Завтра будет новый день — и он уже не будет таким, как прежде. Потому что теперь у меня есть она. Ника. Та, кто увидела во мне не фасад, не роль, которую я должен играть, а настоящего меня.

Подойдя к окну, я ещё раз окинул взглядом улицу. Никого. Только фонари, звёзды и тишина. Но внутри было совсем не пусто — наоборот, впервые за много лет там было так много тепла, что его хватило бы на целую жизнь.

«До встречи», — мысленно повторил я. И улыбнулся.

Завтра будет хорошо. Я в это верил.

Сидя на кровати, я решаюсь написать друзьям. Рассказать им о поцелуе… или пока не стоит? Пальцы зависают над клавиатурой. С одной стороны, так и распирает поделиться — внутри всё ещё гудит от того момента у подоконника. С другой — это слишком личное, слишком хрупкое, чтобы выносить на всеобщее обозрение.

Но всё-таки решаюсь и открываю чат с ребятами.

Никита: Вы как? Живые?

Саша: Мы-то да, а ты как? Поговорили?

Стас: Дружище, я уже хотел вызвать ментов — ты не писал, мы волновались! Как всё прошло?

Никита: Поговорили. И… нашли общий язык. Она начала мне доверять. Я доверил ей самое главное.

Саша: Ура! Мы не зря страдали от напасти её свиты! Ты нам обязан, между прочим.

Стас: С тебя поход в кафе — и меню выбираем мы. Без вариантов.

Саша: Надеюсь, ничего не помешает вам нормально общаться теперь?

Никита: Может, между нами уже что‑то больше…

Саша: Что?!

Стас: Выкладывай, не томи!

Никита: Расскажу, когда встретимся. Всё сразу, в деталях.

Стас: Ну ты и…

Саша: Ненавижу тебя, знаешь? Вот так держать интригу — это талант.

Стас: Ладно, гений, тогда завтра в «Кофейной чашечке» в три? Будем слушать твою эпическую сагу.

Никита: Идёт. Только без фанатизма — это не сага, а… что-то новое. Очень важное.

Саша: О-о-о, дружище, судя по тону, это серьёзно. Ладно, ждём. Но учти: если опять скажешь «потом», я лично тебя найду и заставлю рассказывать стоя на одной ноге.

Стас: Поддерживаю. И да, Никита… Рад за тебя. Правда.

Я откладываю телефон и улыбаюсь. Экран гаснет, а тепло от последних сообщений ещё какое‑то время остаётся внутри — как отзвук сегодняшнего вечера.

В голове снова всплывает её улыбка, тот момент, когда она не отстранилась, а ответила на поцелуй. Всё произошло так естественно, будто мы шли к этому годами, хотя на самом деле — всего несколько часов назад мы ещё боялись сказать лишнее слово.

Теперь всё по-другому.

Я встаю и подхожу к окну. Улица внизу почти пуста — фонари отбрасывают длинные, причудливые тени, словно рисуя на асфальте таинственные узоры. Где‑то там, в другом конце города, она сейчас, наверное, тоже думает обо мне. От этой мысли дышать становится легче, будто с груди сняли невидимую тяжесть.

Решаюсь написать Нике. Открываю переписку — и вдруг пальцы словно теряют силу, становятся ватными, непослушными.

«Надеюсь, ты в порядке. Спокойной ночи», — набираю я.

Сообщение выходит до обидного простым. А так хотелось сказать куда больше: спросить, что она чувствует, что теперь между нами…

Ответ приходит быстро:

«Да, всё хорошо. И тебе спокойной ночи».

Короткое, будничное сообщение — но я невольно улыбаюсь. С каких это пор обычное текстовое уведомление способно так будоражить душу? Что же Ника сделала со мной?

Набираюсь смелости для ещё одного сообщения:

«Знаешь, я всё думаю о сегодняшнем дне. Это был лучший день за долгое время».

Ожидание ответа превращается в настоящую пытку. В голове мечутся тревожные мысли: вдруг она напишет, что это ошибка? Что нам лучше перестать общаться? Но вот я вижу, что она печатает, — и сердце начинает биться с ужасающей скоростью, отдаваясь гулом в висках.

«И для меня тоже».

Облегчение накрывает волной. Дыхание выравнивается, напряжение уходит.

Завтра я расскажу ребятам всё — подробно, не упуская ни одной детали. Но сейчас… сейчас мне хочется просто побыть с этим чувством. Сохранить его, как тот старый платок с вышитыми инициалами — хрупкий, драгоценный, по-настоящему личный.

Следующий день

На следующий день я уже сидел за угловым столиком «Кофейной чашечки», нервно помешивая ложечкой капучино. Перед мной лежали три меню — я машинально раскладывал их по прямой линии, выравнивал края, потом чуть сдвигал на пару миллиметров. Пальцы чуть подрагивали: внутри всё ещё гудело от вчерашнего вечера. Рассказать друзьям оказалось куда волнительное, чем я думал.

Дверь звонко хлопнула, и в кафе ввалились Саша со Стасом — раскрасневшиеся от ветра, с капюшонами, накинутыми на головы. С курток капала вода, а с лиц так и читалось неподдельное любопытство.

— Ну, герой‑любовник, готовься — мы пришли с пустыми желудками и жаждой сенсаций! — громко провозгласил Стас, отряхивая капли дождя с куртки.

Саша плюхнулся на стул напротив, скинул капюшон и хлопнул ладонью по столу:

— Да, Никита, не вздумай говорить «потом»! Вчера ты нас так заинтриговал, что я всю ночь не спал — гадал, что там у вас произошло. В голове уже пять версий перебрал, и все драматичнее предыдущей. Может, вы подрались? Или она тебя отчитывала? А может…

— Да нет, ничего такого! — перебил я, невольно рассмеявшись.

— О, значит, было что‑то такое! — театрально схватился за сердце Стас.

— Да я и не собираюсь увиливать… Просто это всё так… неожиданно. И важно, — улыбнулся я, всё ещё немного смущаясь.

Стас энергично помахал официантке:

— О, значит, дело серьёзное. Тогда нам три чизкейка и три американо. И побыстрее, пожалуйста! А то у нас нервы на пределе.

Официантка кивнула и ушла. Саша наклонился вперёд, упёр локти в стол и подпёр подбородок кулаком. Его глаза горели любопытством — он смотрел на меня так, будто я был главной премьерой сезона.

— Ну? Давай с самого начала. Что было после того, как ты написал, что вы «нашли общий язык»? — потребовал он.

— Мы просто… говорили. По‑настоящему. Впервые, наверное, за всё время, — начал я. — Я рассказал про маму, про отца, про Михаила. Она — про свою маму, про платок… И оказалось, что как будто мамы когда‑то дружили, даже обменялись платками.

— Подожди, это что, какая‑то мистическая связь поколений? Как в дешёвом сериале? — округлил глаза Стас.

— Да нет, просто совпадение. Но оно как‑то всё подсветило. Сделало более реальным, что ли. Будто всё не случайно, — улыбнулся я.

— И? Дальше! Не томи, а то я сейчас лопну от любопытства! — щёлкнул пальцами Саша.

Я замолчал на секунду, улыбнулся, глядя в чашку, и тихо произнёс:

— А потом… мы стояли у окна. Она предложила почитать ещё, а я вдруг понял, что не хочу отпускать её домой. И тогда я просто… поцеловал её.

Стас замер с поднятой чашкой, Саша резко выдохнул.

— Поцеловал. Просто взял и поцеловал. Сам? — шёпотом уточнил Саша.

Покраснев, я кивнул:

— Ну да. Сам. И она ответила. Не отстранилась, не отпрянула — ответила. И это было… правильно. Как будто всё, что было до этого, вело к этому моменту.

Стас опустил чашку и серьёзно посмотрел на меня:

— Дружище… Я рад за тебя. Правда. Ты так долго ходил будто в броне, а теперь… теперь видно, что ты живой. Настоящий.

— И она, похоже, видит тебя настоящего, — мягко добавил Саша чуть тише.

— Да. Именно так. Она видит меня. И принимает, — мой голос дрогнул.

— И что теперь? Какие планы? — Саша похлопал меня по плечу.

— Теперь… теперь у нас будет «потом». Завтра, послезавтра, через неделю. Мы будем встречаться, разговаривать, узнавать друг друга. Без чужих ожиданий, без чужих правил. По‑нашему, — ответил я.

— Значит, это не вспышка, а начало? — поднял брови Стас.

— Да. Начало, — робко подтвердил я.

— Тогда с тебя ещё один чизкейк! Но на этот раз — потому что мы радуемся за тебя по‑настоящему! — воскликнул Стас, вскакивая и чуть не опрокидывая стул.

— И потому что ты наконец‑то перестал мучить нас интригами! — лукаво улыбнулся Саша.

— Ладно, ладно, чизкейк — так чизкейк. Но только если вы пообещаете, что в следующий раз будете так же честны со мной, — рассмеялся я.

— Договорились. Но сначала — рассказывай, как она отреагировала после поцелуя! Детали, Никита, детали! — потребовал Стас.

— Да, и не упусти ни одной мелочи! Может, она покраснела? Заулыбалась? Что сказала? — хитро прищурился Саша.

— Она улыбнулась… и сказала: «Это было правильно», — с теплотой в голосе ответил я.

Друзья переглянулись, и на их лицах появилась та самая искренняя, понимающая улыбка.

— Ну что ж, дружище. Похоже, у тебя начинается новая глава, — произнёс Стас.

— Да. И я готов её написать, — сказал я.

В этот момент принесли заказ — три чизкейка, три американо. Стас тут же схватил вилку.

— За новую главу! И за то, чтобы она была счастливой! — провозгласил он.

— И чтобы Ника оказалась той самой, — поднял чашку Саша.

— Спасибо, ребята. За всё, — искренне поблагодарил я.

Мы чокались чашками. В кафе играла тихая джазовая мелодия, за окном моросил дождь, но за нашим столиком было тепло, уютно и по-настоящему счастливо.

Глава 34

Ника

Дома меня ждала мама. Она не стала допытываться, где я пропадала и почему лицо моё светится так, будто я узнала какую‑то волшебную тайну. Лишь мягко заметила:

— Когда будешь готова, поделишься.

Я отчаянно хотела ей всё рассказать, но не могла найти слов. Я сама запуталась в своих чувствах. Как получилось, что человек, ещё неделю назад вызывавший у меня откровенное раздражение, теперь занимает все мои мысли? Тот, кого я готова была осадить резким словом, а то и чем‑то посерьёзнее…

Всё изменилось, когда Никита открылся мне по‑настоящему. Он поделился чем‑то настолько личным, что это будто переписало мои ощущения.

А потом был поцелуй. Мой первый. Я до сих пор в шоке от того, что не оттолкнула его. Разум кричал: «Остановись!», но сердце будто нажало на паузу во всех логических рассуждениях.

Теперь, лёжа на кровати, я машинально касаюсь губ. Они всё ещё хранят память о его прикосновении — и я не знаю, хорошо это или плохо.

Лежа на кровати, я невольно трогаю губы — они всё ещё помнят прикосновение Никиты. В голове крутится один и тот же вопрос: что будет дальше?

Я не привыкла к таким чувствам. К этой странной смеси тревоги и радости, к желанию одновременно и спрятаться, и броситься ему навстречу. Раньше всё было просто: вот друзья, вот учёба, вот планы. А теперь появился он — и всё перевернулось с ног на голову.

Мама заглядывает в комнату, ставит на тумбочку чашку тёплого молока:

— Поговори со мной, когда будешь готова, — тихо говорит она. — Я здесь.

Киваю, делаю глоток. Молоко успокаивает. Может, она права? Может, не нужно пытаться разложить всё по полочкам прямо сейчас?

Телефон вибрирует. От Никиты. Короткий текст:

«Надеюсь, ты в порядке. Спокойной ночи».

Улыбаюсь. Впервые за день чувствую, что всё действительно будет хорошо.

Я долго смотрю на экран телефона, перечитываю сообщение снова и снова. Пальцы сами печатают ответ:

«Да, всё хорошо. И тебе спокойной ночи».

Отправляю — и тут же жалею, что не написала что‑то более тёплое. Может, добавить смайлик? Но поздно — сообщение уже улетело.

Закрываю глаза и представляю, как Никита читает моё короткое «спокойной ночи». Улыбается ли он? Думает ли обо мне так же, как я о нём? В груди разливается странное, доселе незнакомое тепло — будто внутри распустился цветок, нежный и хрупкий.

В комнате тихо, только за окном чуть слышно шуршат листья — ветер играет с ними, кружит в медленном танце. Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди и обнимаю подушку. Мысли всё ещё скачут, но уже не так хаотично. Теперь они выстраиваются вокруг одного человека — Никиты.

Вспомнилось, как всё началось. Ещё неделю назад он казался мне заносчивым и слишком самоуверенным. Всегда шутил так, будто хотел всех поставить на место, бросал взгляды, от которых хотелось огрызнуться. Я и огрызалась — коротко, резко, с вызовом. А он лишь усмехался в ответ.

Всё изменилось в тот день, когда мы разговаривали на даче.

В тот момент маска самоуверенности слетела с него, и я увидела другого Никиту — ранимого, искреннего, настоящего. Что‑то внутри меня дрогнуло. Я вдруг поняла, что его колкие шутки — это просто щит, за которым прячется парень, боящийся показать слабость.

В тот момент маска самоуверенности слетела с него, и я увидела другого Никиту — ранимого, искреннего, настоящего. Что‑то внутри меня дрогнуло. Я вдруг поняла, что его колкие шутки — это просто щит, за которым прячется парень, боящийся показать слабость.

А потом был тот самый момент… Его взгляд, пауза, в которой, кажется, замерло время, и осторожное прикосновение губ. Я до сих пор не могу поверить, что не отстранилась. Что вместо этого закрыла глаза и позволила себе ощутить этот миг во всей его полноте.

Телефон снова вибрирует. Ещё одно сообщение от Никиты:

«Знаешь, я всё думаю о сегодняшнем дне. Это был лучший день за долгое время».

Сердце пропускает удар. Руки слегка дрожат, когда я отвечаю:

«И для меня тоже».

На этот раз смайлик всё‑таки добавляю — робкий, с румянцем на щеках. И улыбаюсь так широко, что даже щёки начинают болеть.

За окном окончательно темнеет. Ветер стихает, листья больше не шуршат. В комнате пахнет тёплым молоком и чем‑то неуловимо новым — будто сама жизнь стала другой.

Мама тихонько приоткрывает дверь, заглядывает и, увидев мою улыбку, мягко кивает сама себе. Она ничего не говорит, просто прикрывает дверь и уходит. Но я знаю — она всё поняла. И это даёт мне странное ощущение защищённости.

Прижимаю телефон к груди, накрываюсь одеялом с головой и шепчу в темноту: «Может, это и есть счастье?»

Сон приходит быстро — лёгкий, светлый, полный неясных, но радостных образов. Впервые за долгое время я засыпаю с ощущением, что завтрашний день обязательно принесёт что‑то хорошее.

На следующий день.

Утром я проснулась с непривычно хорошим настроением. Впервые за долгое время мне по-настоящему хотелось пойти в школу — в душе теплилась надежда, что вдруг Никита всё-таки придёт. Но тут же, словно холодный душ, меня настигла тревожная мысль: а почему он вообще пропускает уроки из‑за этих побоев?

Я не раз видела одноклассников с синяками — и даже похуже, — но Никита не такой. Он всегда старался держаться особняком, не жаловаться, не привлекать внимания. И всё же… Мне отчаянно хотелось узнать правду. Что с ним происходит? Кто это сделал? Почему он молчит?

Завтракать совсем не хотелось — аппетит пропал начисто. В голове крутилось: «Нужно рассказать девочкам… Но как они отреагируют? Подумают, что я слишком сильно заморачиваюсь? Или, ещё хуже, начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов?»

Спустившись вниз, я натянула привычную улыбку, стараясь выглядеть как обычно. Но, кажется, мой блестящий, взволнованный взгляд выдавал меня с головой.

— Доброе утро! — произнесла я чуть робко, стараясь придать голосу лёгкость.

— Доброе утро, солнышко! — Мама подошла, ласково поцеловала меня в щёку. — Ты сегодня какая‑то сияющая. Что случилось?

— А где папа? — спросила я, отпивая глоток чая, чтобы скрыть смущение.

— Ему срочно пришлось уехать по работе. Его не будет пару дней.

— Понятно… — Я опустила глаза в чашку.

Мама внимательно посмотрела на меня, чуть прищурившись.

— Ника, ты ничего не хочешь мне рассказать? — мягко спросила она.

Внутри всё сжалось. Так хотелось выговориться, поделиться тем, что накипело на душе… Но слова будто застряли в горле.

— Хочу, — тихо ответила я, — но пока не готова. Пожалуйста, не дави.

Мама вздохнула, но кивнула с пониманием.

— Хорошо. Когда будешь готова — скажи. Я всегда рядом.

Её слова согрели меня, и я наконец смогла улыбнуться — на этот раз по-настоящему.

Я допила чай, машинально покрутила в руках чашку — узор из мелких синих цветов вдруг показался удивительно знакомым, будто я видела его тысячу раз, но только сейчас заметила каждую линию.

— Мам, а можно я возьму с собой бутерброд? — неожиданно для себя спросила я. — В школе, может, проголодаюсь.

Мама улыбнулась — тепло, понимающе, без лишних слов. Она знала: если я прошу бутерброд вместо полноценного завтрака, значит, мысли где‑то далеко.

— Конечно, милая. Сейчас соберу.

Пока она нарезала хлеб и доставала сыр, я стояла у окна, глядя на улицу. Солнце уже поднялось высоко, играя бликами на мокром асфальте — ночью прошёл дождь. В голове снова и снова всплывало лицо Никиты: его взгляд, когда он смотрел на меня в тот вечер, лёгкая неуверенность в движениях… и синяк у виска, который он пытался скрыть под волосами.

«Почему он не говорит никому? — думала я. — Почему терпит?»

— Вот, держи, — мама протянула мне контейнер с бутербродами и небольшой термос. — Чай с мятой. На всякий случай

— Спасибо, — я обняла её, неожиданно для себя самой. — Ты лучшая.

— Знаю, — она шутливо взъерошила мои волосы. — И помни: я всегда готова выслушать. Без давления.

Я кивнула, чувствуя, как на душе стало чуть легче. Может, я и не готова рассказать всё прямо сейчас, но знать, что у меня есть такая поддержка, — уже много.

По дороге в школу я вновь и вновь прокручивала в голове возможные сценарии разговора с девочками. Как начать? Как подобрать слова, чтобы не выдать лишнего, но и не показаться холодной?

У школьных ворот уже толпились ребята. Я отыскала глазами Катю и Сашу — они стояли у клумбы с тюльпанами. Катя оживлённо жестикулировала, что‑то доказывая, а Саша слушала, изредка кивая и слегка улыбаясь.

— Привет, — я подошла к ним, стараясь придать голосу лёгкость.

— О, Ника! — Катя тут же поймала мою руку, её глаза загорелись любопытством. — Ну, рассказывай! Как прошла ваша встреча?

Саша внимательно посмотрела на меня, чуть склонив голову.

— У тебя какой‑то особенный взгляд, — заметила она. — Точно есть новости. И, кажется, хорошие.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как учащается пульс.

— Девочки, — я понизила голос и невольно оглянулась, — давайте обсудим это на перемене? Мне нужно ещё раз всё взвесить.

Улыбка Кати погасла, она медленно отпустила мою руку. Саша слегка нахмурилась, её поза стала закрытой.

— Ты это серьёзно? — в голосе Саши прозвучала обида. — Вчера ни слова, а теперь ещё и ждать до обеда?

— Получается, так? — Катя скрестила руки на груди, взгляд стал отчуждённым. — Что ж, подруга, я этого не забуду.

— Мне действительно нужно время, — тихо сказала я, глядя в землю. — Это важнее, чем кажется.

Глава 35

Ника

Время на уроках словно застыло. Я поймала себя на том, что снова и снова смотрю на пустую половину парты. Он должен был сидеть здесь. От этой мысли внутри всё переворачивалось — я отчаянно хотела его увидеть, пусть даже просто в школе.

Девочки бросали на меня злые взгляды. Я знала: нужно им всё рассказать. Но мысли путались, не давали сосредоточиться. Как всё разложить по полочкам, если сама не до конца понимаю, что между нами с Никитой?

Звонок на перемену разорвал тягучую тишину класса. Ко мне решительно направилась Оля. Её голос прозвучал слишком громко для обычного вопроса:

— Слышала, ты к Никите ходила? Зачем?

Я сжала пальцы под партой, стараясь говорить ровно:

— По делу. А тебе‑то что?

— Ты что, не в курсе? Никита — мой, — прошипела Оля, наклоняясь ближе. — И я тебе сейчас доходчиво объясню, что с ним лучше не связываться…

Её рука взметнулась вверх — но замерла в воздухе. В дверях стоял Никита. В маске и очках, небрежно скрестив руки на груди.

— Что тут происходит? — спокойно спросил он, перехватывая руку Оли за запястье.

Та мгновенно сменила тон:

— Да ничего, просто… руку разминала.

Никита усмехнулся:

— О, тогда и я разомну.

Оля зажмурилась и инстинктивно сгруппировалась, будто ожидая удара. На мгновение в коридоре повисла напряжённая тишина. Я невольно задержала дыхание, а Никита лишь тихо рассмеялся — коротко, но так, что по спине пробежал холодок.

— Расслабься, — он отпустил её руку и сделал шаг назад. — Я не собираюсь тебя бить. Но и ты, Оля, не трогай её. Поняла?

Оля медленно открыла глаза, выпрямилась, попыталась вернуть себе прежний вызывающий вид, но голос предательски дрогнул:

— Да я и не собиралась… Просто предупреждала.

— Предупреждения лучше делать словами, — спокойно ответил Никита. — А не кулаками.

Он повернулся ко мне и слегка кивнул в сторону лестницы:

— Пойдём?

Я молча кивнула, чувствуя, как внутри всё дрожит — то ли от пережитого страха, то ли от неожиданной поддержки. Мы отошли на несколько шагов, но я всё же не удержалась и оглянулась. Оля стояла на том же месте, сжимая кулаки и глядя нам вслед с такой смесью злости и растерянности, что стало почти жаль её. Почти.

Когда мы свернули за угол, Никита снял маску и провёл рукой по волосам.

— Извини, что опоздал, — сказал он, глядя прямо на меня.

Я не знала, что ответить. В горле стоял ком, а в голове крутились десятки вопросов. Вместо этого я просто тихо спросила:

— Зачем ты это сделал?

Он усмехнулся, но в глазах не было насмешки.

— Потому что это правильно. И потому что… — он на секунду замялся, — ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались.

Мы остановились у окна. За ним шёл мелкий осенний дождь, капли стекали по стеклу, словно слёзы.

— А ещё, — добавил он тише, — я не хочу, чтобы кто‑то пугал того, кто мне небезразличен.

У меня перехватило дыхание. Я подняла глаза и встретила его взгляд — серьёзный, открытый, без привычной маски иронии.

— Спасибо, — прошептала я.

Никита кивнул, потом снова надел маску и подмигнул:

— Ну что, на следующий урок?

— Ты понимаешь, что о нас теперь в классе будут говорить? — осторожно спросила я, стараясь унять дрожь в голосе. — Что ты тут делаешь? Почему вмешался?

Никита на мгновение задумался, потом пожал плечами:

— Мне всё равно, что будут говорить.

— Но ты же пропустишь урок.

— Урок подождёт, — улыбнулся он. — У меня сегодня первое собрание клуба. Буду ждать в библиотеке.

Он сделал шаг ближе, чуть помедлил — и неожиданно, почти невесомо, коснулся губами моей щеки. Моё сердце пропустило удар. Я застыла, не зная, что сказать, а Никита, будто ничего не произошло, подмигнул ещё раз:

— Идём?

Я наконец выдохнула, улыбнулась и кивнула:

— Идём.

Он рассмеялся, и мы пошли по коридору — уже не просто одноклассники, а, кажется, что‑то большее. А где‑то позади, в другом конце школы, Оля всё ещё стояла у стены, сжимая и разжимая кулаки, и в её глазах теплилась не только злость, но и осознание того, что правила игры только что изменились.

Мы пришли в библиотеку чуть раньше назначенного времени. В небольшом читальном зале уже собрались участники книжного клуба: Анна, Ксения, Глеб и Маша. Они сидели за круглым столом, заваленным книгами, и оживлённо обсуждали что‑то, перелистывая страницы «Гарри Поттера».

Я глубоко вздохнула, будто набираясь смелости, и улыбнулась:

— Привет всем! Простите за опоздание. Хочу представить вам Никиту — он сегодня с нами.

Все повернулись к нам. Анна, высокая девушка с рыжими кудрями, приветливо кивнула:

— Рада познакомиться, Никита. Мы как раз спорили, кто из персонажей «Гарри Поттера» больше всего похож на Маленького принца.

— О, это интересный вопрос, — Никита сел рядом со мной, чуть коснувшись моего локтя. — Мне кажется, что это, возможно, Луна Лавгуд. Она тоже видит то, чего не замечают другие.

— А я думаю, что Дамблдор, — вступила Ксения, поправляя очки. — Он понимает важность простых вещей, как и Маленький принц.

Глеб, молчавший до этого, поднял руку:

— Но Дамблдор слишком мудр и расчётлив. А Маленький принц — это про искренность и непосредственность. Может, лучше Невилл? Он растёт, учится быть собой…

Разговор оживился. Маша, самая тихая из компании, вдруг сказала:

— Мне кажется, в каждом из них есть что‑то от Маленького принца. Как и в нас самих. Мы все когда‑то были такими — верили в чудеса, задавали глупые вопросы…

— Точно, — подхватила я. — И потом постепенно теряем эту способность. Но книги помогают её вернуть.

Никита кивнул и незаметно под столом коснулся пальцами моей руки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение заставило меня вздрогнуть, но я не отстранилась.

— Знаешь, — тихо сказал он так, чтобы слышала только я, — ты тоже немного похожа на Маленького принца.

Я удивлённо подняла брови:

— Я? Почему?

— Потому что ты видишь то, чего другие не замечают, — он чуть сжал мои пальцы. — И умеешь задавать правильные вопросы. Ты не боишься быть искренней, даже когда это непросто.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и опустила глаза, но улыбка сама собой появилась на губах.

— Спасибо, — прошептала я.

— И ещё, — продолжил Никита чуть громче, уже обращаясь ко всем, — я думаю, что Маленький принц — это не про конкретного персонажа. Это состояние души. Оно есть в каждом, кто готов любить, прощать и отвечать за тех, кого приручил.

В комнате повисла короткая пауза — все обдумывали его слова.

— Красиво сказано, — кивнула Анна. — Пожалуй, ты прав.

Маша улыбнулась:

— Тогда давайте продолжим. Кто хочет рассказать, какая сцена из «Маленького принца» тронула его больше всего?

Пока участники делились впечатлениями, мы с Никитой переглянулись. В его взгляде читалось что‑то тёплое и уверенное, а моё сердце билось чуть быстрее обычного. Под столом наши пальцы всё ещё были едва соединены — маленький секрет среди общего разговора о книгах, дружбе и том, что действительно важно.

Глеб, до этого молча листавший книгу, вдруг поднял голову:

— Никита, а ты сам что больше всего любишь в «Маленьком принце»? Какая цитата тебя зацепила сильнее всего?

Никита на мгновение задумался, его пальцы всё ещё едва заметно касались моей руки под столом. Он слегка повернул запястье, так, что наши ладони почти соприкоснулись.

— Наверное, это слова о том, что «мы в ответе за тех, кого приручили», — произнёс он негромко, но уверенно. — Они звучат просто, но на самом деле требуют смелости. Признать, что кто‑то стал для тебя важен, — уже шаг. А взять на себя ответственность за это… Это уже что‑то большее.

Ксения кивнула, задумчиво постукивая карандашом по столу:

— Да, это ведь не только про отношения между людьми. Это и про книги, которые нас меняют. Мы приручаем их, а они приручают нас.

— Точно! — подхватила Анна. — И каждая книга, которая нас тронула, оставляет след. Как Роза оставила след в душе Маленького принца.

Я почувствовала, как тепло разливается по груди. Осторожно повернула ладонь, отвечая на лёгкое пожатие Никиты. Никто из ребят, казалось, не замечал этого маленького жеста — все были увлечены разговором.

— А ещё мне нравится мысль о том, что самое главное — невидимо для глаз, — добавила Маша, глядя куда‑то вдаль. — Иногда мы так зацикливаемся на внешнем, что пропускаем что‑то по‑настоящему важное.

Никита слегка повернулся ко мне, его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь под столом. Он заговорил тихо, но уверенно — так, чтобы слышала только я:

— Знаешь, раньше я думал, что это просто красивая фраза. Но сейчас… Я начинаю понимать, о чём речь. То, что между нами, — оно ведь тоже невидимо для других. Но для меня это самое настоящее, что есть сейчас.

У меня перехватило дыхание. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом — в нём не было привычной иронии, только искренность и какая‑то новая, непривычная открытость.

— Я тоже так чувствую, — прошептала я в ответ, осторожно переплетая свои пальцы с его.

Глеб тем временем открыл книгу на закладке:

— Слушайте, а давайте прочитаем вслух отрывок про Лиса? Мне кажется, он идеально подходит к тому, о чём мы говорим.

Все согласно закивали. Анна подвинула книгу ближе к центру стола, и Глеб начал читать:

— «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил…»

Пока его голос заполнял комнату, я и Никита сидели рядом. Наши пальцы наконец полностью переплелись под столом — это прикосновение больше не было случайным. Оно стало молчаливым подтверждением того, что между нами действительно зарождается что‑то настоящее.

Когда Глеб закончил читать, в комнате повисла тёплая, задумчивая тишина. Ксения первой нарушила её:

— Спасибо, Глеб. Это было… очень вовремя.

Маша улыбнулась:

— Думаю, на сегодня достаточно обсуждений. Кто хочет чаю? У меня как раз есть вкусный мятный.

— С удовольствием! — оживилась Анна. — И печенья, если остались.

Ребята начали собираться вокруг небольшого столика у окна, доставая кружки и раскладывая сладости. Никита слегка потянул меня за руку, задерживая на мгновение.

— Останешься со мной? — тихо спросил он. — Хочу ещё немного поговорить. Только мы вдвоём.

Я почувствовала, как сердце наполняется теплом.

— Конечно, — кивнула я.

Мы подождали, пока остальные отойдут к чаю, и остались сидеть за круглым столом — среди раскрытых книг, закладок и страниц, которые только что помогли нам сказать друг другу то, что раньше было трудно выразить словами.

Никита чуть наклонился ко мне и шепнул:

— Помнишь, ты спрашивала, почему я вмешался? Так вот… Я не мог поступить иначе. Когда кто‑то пытается обидеть того, кто мне дорог, я просто не могу стоять в стороне.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — снова прошептала я. — Это… много для меня значит.

Он слегка сжал мою руку:

— И знаешь что? Мне кажется, мы только в начале чего‑то очень важного.

За окном всё ещё шёл дождь, но теперь он казался не грустным, а каким‑то умиротворяющим — будто природа тоже решила поддержать нас в этот особенный момент. В библиотеке пахло старыми книгами, чаем и чем‑то неуловимо тёплым — возможно, зарождающейся дружбой, а может, и чем‑то большим.

— Пойдём к остальным? — предложила я, нехотя отпуская его руку.

— Да, — кивнул Никита. — Но сначала…

Он на секунду замер, потом быстро наклонился и легко коснулся губами моего виска.

— Просто чтобы ты знала: я серьёзно. Всё, что сказал, — правда.

Моё сердце забилось чаще. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы встали из‑за стола.

Мы подошли к компании у окна. Ребята оживлённо обсуждали какую‑то книгу, над чем‑то смеялись, делились впечатлениями. В этот момент я вдруг отчётливо поняла: возможно, книжный клуб станет не просто местом для разговоров о литературе. Возможно, именно здесь начнётся что‑то новое — для всех нас.

Никита стоял рядом, и я чувствовала тепло его плеча. Он слегка повернулся ко мне, будто хотел что‑то сказать, но замер, глядя мне в глаза.

— Ника… — начал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Я долго думал, как это сказать. И, наверное, сейчас самый подходящий момент.

Он сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил:

— Я не просто так вмешался тогда в коридоре. И не просто так пришёл сегодня в клуб. Дело в том… — он сглотнул, — я давно к тебе что‑то чувствую. Больше, чем просто симпатию. Ты для меня особенная.

Его слова повисли в воздухе, словно застыв между нами. Внутри меня боролись два чувства. Одно хотело броситься ему навстречу, прошептать в ответ, что я чувствую то же самое, что всё это время думала только о нём. Второе же, более осторожное и трезвое, твердило: «Остановись. Это не приведёт ни к чему хорошему».

Я отступила на шаг, опустив глаза. Пальцы, ещё мгновение назад сплетённые с его, разжались.

— Никита… — голос дрогнул, и я поспешила взять себя в руки. — Я… я не могу

Он замер, словно не веря услышанному.

— Почему? — в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Что не так?

Я подняла глаза, пытаясь подобрать слова, которые не ранили бы его так сильно:

— Всё не так просто. Мы в одной школе, вокруг столько людей, которые… которые будут говорить, осуждать. А Оля… Она ведь правда считает, что ты её. И если мы… если мы попробуем что‑то начать, это вызовет столько проблем. Для тебя, для меня, для всех вокруг.

Никита сделал шаг ко мне, но я инстинктивно отступила ещё дальше.

— Ты боишься того, что скажут другие? — спросил он, и в его взгляде читалась боль. — Но разве это важнее того, что мы чувствуем?

— Дело не только в этом, — я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я просто… не готова. Сейчас не готова. Слишком много всего происходит, слишком много сомнений. Я не хочу делать ошибок, которые потом нельзя будет исправить.

В комнате по‑прежнему звучали голоса ребят, доносился аромат мятного чая, но для нас двоих мир словно сжался до этого маленького пространства между нами — пространства, наполненного невысказанными словами и разбитыми надеждами.

Никита опустил глаза, сжал кулаки, потом медленно разжал их.

— Понимаю, — произнёс он глухо. — Извини, что сказал. Не хотел тебя смущать или давить.

— Нет, подожди, — я протянула руку, но не решилась до него дотронуться. — Ты не виноват. Просто… дай мне время. Мне нужно разобраться в себе, понять, чего я действительно хочу.

Он поднял взгляд, и в нём читалась смесь боли и надежды:

— Хорошо. Время — это я могу дать. Но знай: мои чувства не изменятся. Я буду ждать.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди всё сжималось от противоречивых эмоций: с одной стороны — радость от его искренности, с другой — страх перед будущим, которое теперь казалось ещё более неопределённым.

— Пойдём к остальным? — тихо предложила я.

Никита глубоко вдохнул, провёл рукой по волосам и, наконец, кивнул:

— Да, пойдём.

Мы вернулись к столу, где ребята уже разливали чай. Никто не заметил нашей паузы, нашего разговора — для них мы просто отошли на пару минут. Но я знала: что‑то между нами изменилось. И теперь мне предстояло решить, что с этим делать.

Глава 36

Никита

Я следил за Никой. За тем, как она смеётся, как общается с другими членами клуба — легко, свободно, будто меня и нет рядом. И в этот момент меня пронзила мысль: я действительно поторопился.

Всё то, что рвалось наружу — «я искал тебя», «я желал тебя», «я засыпал с твоим именем на губах» — должно было остаться внутри чуть дольше. Дать нам время. Но я не выдержал. Поцелуй, а следом — сбивчивое признание. И теперь я видел: своим рвением я только отпугнул её.

Душу сдавило. Мне нужно было с кем‑то поговорить. Пальцы сами набрали сообщение друзьям.

Никита: Мне нужна ваша помощь.

Саша: Мы слушаем.

Стас: Лопату брать?

Саша: Почему сразу лопата, когда речь о помощи?

Стас: А когда он вообще просил о помощи последний раз?

Саша: Логично…

Никита: Всё, хватит. Встреча через час на хате.

Стас: Понял, выезжаю.

Саша: У меня встреча сегодня…

Никита: Отмени.

Стас: Что, любовь важнее дружбы?

Саша: Да ладно, ерунда. Выезжаю

Я не стал прощаться с никой. Думаю что сейчас нужно держать на расстоянии.

Через час я уже расхаживал по квартире, нервно поглядывая на часы. В голове крутились обрывки мыслей: «Правильно ли я поступил?», «Что, если я просто бегу от проблемы?», «Может, стоило дать ей время, а не тащить сюда парней?».

Дверь хлопнула — первым пришёл Стас. Он молча окинул меня взглядом, стянул куртку и прошёл на кухню.

— Вижу, дело серьёзное, — бросил он, доставая из холодильника пиво. — Ты бледный, как привидение.

Я только махнул рукой. В этот момент раздался звонок в дверь — Саша. Он вошёл, виновато улыбнулся и протянул мне пачку сигарет.

— Знаю, ты не куришь, но вдруг поможет, — пробормотал он.

Мы расселись на диване и креслах. Я глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Я всё испортил, — наконец произнёс я. — Поцеловал Нику, а потом сразу выпалил, что влюблён. И теперь она будет отдаляться.

Стас отхлебнул пива и хмыкнул:

— Ну, братан, классика жанра. Ты дал ей ноль секунд на реакцию. Девушкам нужно время, чтобы переварить такое.

Саша задумчиво покрутил в руках зажигалку:

— А ты пробовал просто поговорить? Не с ходу про любовь, а так… нормально? Узнать, что она чувствует, что её беспокоит?

— Да я даже подойти к ней нормально не могу, — я провёл рукой по волосам. — Стою рядом — и слова застревают в горле. А она всё время с кем‑то болтает, смеётся… И я чувствую себя идиотом.

Стас поставил бутылку на стол и посмотрел мне прямо в глаза:

— Просто будь собой. А мы с Сашей поможем — отвлечём, если надо, или, наоборот, подстроим момент для разговора. Но главное — дай ей воздух. И себе тоже.

Саша кивнул:

— Верно. И ещё: пока не говори ей ничего. Дай ей самой что‑то почувствовать. Иногда молчание говорит больше слов.

Я помолчал, обдумывая их слова. В груди понемногу отпускало. Может, они правы? Может, я действительно слишком тороплю события?

— Спасибо, парни, — тихо сказал я. — Без вас я бы точно наворотил дел.

Стас хлопнул меня по плечу:

— Для этого и нужны друзья. А теперь давай‑ка расскажи подробнее, как всё было. Детали, брат, детали — в них вся суть.

И я начал рассказывать — медленно, в деталях, воскрешая в памяти каждый взгляд, каждое слово. Впервые за последние дни тяжесть, давившая на плечи, словно начала рассеиваться, оставляя после себя лёгкость, почти невесомость.

— Весело, — прервал тишину Саша, отпив пива и хмуро уставившись в стол. — Я, конечно, не хочу портить эту приятную идиллию… Но что мы будем делать с Игорем?

— Чёрт, я и забыл, — выдохнул я, резко закидывая руки за голову.

После всех этих моментов с Никой мысли о предстоящей встрече с Игорем напрочь вылетели из головы. В груди тут же зашевелился липкий страх: а вдруг он попросит чего‑то, что я не смогу исполнить? Но сдавать назад не хотелось. Сначала нужно разобраться с Игорем. А потом… потом попробовать понять, что на самом деле чувствует Ника — и что чувствую я.

— Мне кажется, нужно придумать чёткий план действий, — произнёс Стас, направляясь на кухню. Его голос звучал рассудительно, почти деловито.

— Ага, — усмехнулся Саша, — зная тебя, это опять будет «лопата и чёрный мешок», да?

Стас лишь фыркнул:

— Это план на все времена. Зато разом решатся все наши проблемы. И тогда, наконец, можно будет перейти к завоеванию Ники. Мне уже надоело видеть эту его вечную кислую мину.

— Решит и проблему с жильём лет так на пятнадцать вперёд, — хмыкнул Саша. — Ты в своём уме?

Я слушал их перепалку, но мысли крутились вокруг одного: пока я не выясню, чего на самом деле хочет Игорь, нужно придержать коней. Дать себе и Нике немного свободы, пространства — чтобы разобраться в том хаосе, что творился внутри.

В голове снова всплыл тот поцелуй. Раньше я избегал поцелуев — для меня это всегда было чем‑то слишком личным, почти священным. Но с Никой всё изменилось. Я хотел целовать её снова и снова, хотел почувствовать вкус её губ, запах волос, тепло кожи. Рядом с ней все мои внутренние тормоза словно растворились без следа.

Я чувствовал себя бульдозером с отказавшими тормозами — неудержимой, неуправляемой силой, которая мчится вперёд, снося все возведённые стены на своём пути.

— Никитос, ну так что будем делать? — Стас остановился в дверном проёме, вопросительно приподняв брови.

Я сделал глоток пива, собираясь с мыслями.

— Для начала встретимся с Игорем, — твёрдо произнёс я. — Узнаем, что ему нужно. А дальше будем действовать по ситуации.

— По ситуации, значит, — протянул Саша, покрутив в руках бутылку. — Звучит так себе. А если Игорь решит, что ты ему должен больше, чем можешь дать?

Я пожал плечами, стараясь не показывать, как внутри всё сжимается от этой мысли.

— Тогда будем выкручиваться. Но сначала нужно понять, о чём вообще речь. Может, он просто хочет поговорить.

— «Поговорить», — передразнил Стас, возвращаясь с кухни с тарелкой чипсов. — С Игорем так не бывает. У него всегда есть цель. И обычно она связана с тем, чтобы кто‑то что‑то для него сделал.

Саша хмыкнул:

— Да ладно, может, на этот раз он решил подарить тебе абонемент в спортзал или коробку конфет.

— Или долг в тройном размере, — буркнул я, проводя рукой по волосам.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Даже Саша, обычно не упускавший возможности пошутить, замолчал, задумчиво разглядывая остатки пива в бутылке.

— Ладно, — наконец произнёс Стас, ставя тарелку на стол. — Раз уж решили идти к Игорю, надо продумать, как себя вести. Первое правило: не давай обещаний сгоряча. Второе: если он начнёт давить — тяни время. И третье…

— И третье — держись подальше от его брата, — закончил за него Саша с кривой усмешкой.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— При чём тут его брат?

— Брат? Он кончёный мудила. Пользуется бабами направо и налево, один раз я слышал, что он любитель их фоткать. А потом шантажировать, — произнёс Стас, и в его голосе прозвучала неприкрытая злость.

Я замер, переваривая услышанное. В голове тут же всплыл образ Ники — её улыбка, взгляд, тот самый поцелуй… И рядом — мерзкая ухмылка брата Игоря. Внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.

— Ой, да ладно, Никитос, — Саша откинулся на спинку стула, но в его глазах уже не было привычной насмешки. — Мы же видим, как ты на Нику смотришь. Будто она — единственное, что имеет смысл в этом мире.

Я сглотнул, пытаясь подобрать слова.

— Да, смотрю… Но это же не значит, что…

Стас перебил меня:

— Значит, Никитос. И Игорь это заметит. А его брат тем более. Если они узнают, что ты к Нике неровно дышишь, могут использовать это против тебя.

По спине пробежал холодок.

— Ты думаешь, они способны на такое?

Саша вздохнул, впервые за вечер став совершенно серьёзным:

— Я думаю, что люди вроде них способны на всё. Особенно если им что‑то нужно.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже уличный шум за окном будто затих, оставив нас один на один с этой жуткой правдой.

— Так, — я резко встал, чувствуя, как внутри закипает злость — не только на брата Игоря, но и на себя за то, что не подумал об этом раньше. — Что мы можем сделать? Как её защитить?

Стас тоже поднялся, подошёл ближе:

— Во‑первых, ни на секунду не оставляй её одну — он на мгновение задумался, — давай соберём хоть какие‑то доказательства про брата Игоря. Если у нас будет что‑то на него, он дважды подумает, прежде чем лезть к Нике.

От этих слов внутри всё похолодело. Я и сам понимал, что чувства к Нике делают меня уязвимым. Но отступиться от них… не мог.

— Значит, буду осторожнее, — тихо произнёс я. — Но отступать не стану.

Саша вздохнул:

— Ну что ж, герой‑любовник. Посмотрим, как ты будешь осторожничать, когда Игорь начнёт свои игры.

Стас хлопнул меня по плечу:

— Не дрейфь. Мы с Сашей рядом. Если что — придумаем, как выкрутиться. Вместе.

На мгновение стало легче. Да, Игорь опасен. Да, чувства к Нике могут сыграть против меня. Но у меня есть друзья. И это уже немало.

За окном первые лучи рассвета пробивались сквозь тучи, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где‑то там, в этом новом дне, меня ждали и встреча с Игорем, и возможность увидеть Нику.

— Так, — я встал, чувствуя, как в груди разгорается решимость.

Саша допил остатки пива и поднялся следом:

— Ну, с Богом. Или с чёртом — смотря кого мы там встретишь.

Стас только усмехнулся и направился к выходу:

— Идём. И помните: главное — не терять головы. Особенно если она ещё пригодится.

Глава 37

Ника

Повернувшись к Никите, я вдруг осознала: его нет. Ни рядом, ни в поле зрения — просто исчез, будто растворился в воздухе. Даже не попрощался…

Внутри что‑то ёкнуло — лёгкая, но острая обида кольнула сердце. Всего пару часов назад он признался мне в любви, смотрел так, будто я — центр его вселенной… А теперь — вот так, без слов, без объяснений.

«Может, что‑то случилось?» — мелькнула мысль, но я тут же её отогнала. Нет, это не отменяет того факта, что он просто ушёл.

Глубоко вдохнув, я попыталась взять себя в руки.

— Ладно, — прошептала я вслух, скорее чтобы услышать собственный голос, — зато теперь у меня есть время подумать. Понять, что между нами происходит на самом деле.

Мысли крутились в голове, как карусель: его взгляд, слова, тот самый момент признания… Что это было — искренность или минутный порыв? И почему он так резко исчез?

Подойдя к столу, я машинально открыла портфель — и замерла. Среди тетрадей и учебников белела сложенная вдвое записка. Что‑то подсказало: это не просто случайная бумажка. Пальцы дрогнули, когда я её достала и развернула.

Глаза пробежали по строкам — и кровь застыла в жилах:

«Ну что, милая Ника, осталось ещё чуть‑чуть. И ты сможешь испытать настоящую боль. Мне нравится наблюдать за тобой. Как ты улыбаешься и как играешь роль, будто всё хорошо. Я знаю, что ты ещё никому не рассказала. А знаешь почему? Потому что ты боишься, тебе страшно. Поверь мне: когда я до тебя доберусь…»

Бумага чуть не выпала из рук. Дыхание перехватило, по спине пробежал ледяной озноб. Кто это написал? Как давно за мной следят? И что значит «когда я до тебя доберусь»?

Я огляделась по сторонам — будто ожидая увидеть чьи‑то глаза, следящие из тени. В коридоре было пусто. Тишина давила на уши, а каждая секунда растягивалась в вечность.

Пальцы судорожно сжали записку. Нужно что‑то делать. Но что? Кому можно довериться? И главное — как защитить себя, пока этот кто‑то не сделал следующий шаг?

Взяв портфель, я выбежала из библиотеки, даже не попрощавшись с ребятами. Ноги сами несли меня вперёд — куда глаза глядят. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, а дыхание сбивалось на каждом шагу.

Мне стало очень страшно. В голове крутилась одна мысль: «Нужно рассказать всё маме, подругам!» Но тут же всплывал другой голос: «А вдруг это просто чей‑то глупый розыгрыш? Детский, бессмысленный розыгрыш…»

Но даже если и так — почему я? Почему именно меня выбрали мишенью?

И тут в сознании всплыла мысль, от которой по спине пробежал ледяной озноб: а что, если анонимный пользователь и автор письма — один и тот же человек? Что, если кто‑то давно следит за мной, изучает, ждёт момента…

Сев на скамейку у остановки, я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Нужно проанализировать всё, что произошло за последние три месяца.

Первое — расставание с Егором. Он тогда был в ярости, хотел меня задеть, унизить. Помню его слова: «Ты — маленькая принцесса, такая хрупкая. Ты даже целоваться со мной не давала, а мне нужен был контакт, близость.». А ещё он упоминал, что мой отец, когда‑то выкинул его и оставил без содержания. Вдруг Егор решил отомстить? Может, он хочет похитить меня и потребовать выкуп?

Я покачала головой. Нет, вряд ли это возможно. Охрана отца всегда рядом — меня не так‑то просто выследить или схватить.

Тогда кто?

В памяти всплыл Никита. Его признание, тот неожиданный поцелуй… Но вдруг и это часть какой‑то игры? Вдруг он тоже хочет отомстить за отца? Из‑за того, что мы разорвали договорной брак? Это могло серьёзно ударить по репутации их компании…

Но зачем? Как совместить это с его искренним взглядом, дрожащими руками, когда он держал меня за руку? Как понять его слова «Я давно к тебе что‑то чувствую. Больше, чем просто симпатию. Ты для меня особенная», если всё это — лишь прикрытие для какой‑то грязной игры?

Мысли путались, сталкивались друг с другом, разлетались в стороны. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Страх, сомнение, недоверие — всё смешалось в один клубок, который затягивался всё туже.

Кто‑то играет со мной. Кто‑то наблюдает. И я должна понять — кто. Пока не стало слишком поздно.

Собравшись с мыслями, я вызвала такси и направилась домой. Пока ехала, телефон разрывался от уведомлений: девочки закидали меня грозными сообщениями. Я совсем забыла, что обещала с ними встретиться и поговорить.

«Простите, — быстро набрала я, — сегодня не получится. Мне нужно побыть одной. Всё расскажу позже, обещаю».

Отправив сообщение, я откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове всё ещё крутились строчки записки, мысли о Егоре, Никите… Нужно было разложить всё по полочкам, но сейчас главное — тишина.

Зайдя домой, я сразу наткнулась на маму. Она стояла у раковины, вытирала руки полотенцем и тепло улыбнулась:

— Доченька, как день?

Я постаралась улыбнуться в ответ, но голос предательски дрогнул:

— Всё хорошо, мам. Я не хочу кушать, пойду за уроки — много задали. Времени ни на что нет.

Не дав ей ответить, я быстро побежала вверх по лестнице.

Зайдя в комнату, я щёлкнула замком — знала, что мама сразу заподозрит неладное и попытается всё разузнать. А сейчас мне было жизненно необходимо остаться одной, спрятаться от всех вопросов, взглядов, попыток «помочь».

Бросив портфель на кровать, я на мгновение замерла посреди комнаты. Тишина. Одиночество. Наконец‑то можно выдохнуть.

Я прошла в ванную и включила душ. Пока вода нагревалась, сняла с себя всю одежду — будто избавлялась от чего‑то грязного, липкого, что окутало меня снаружи и изнутри.

Тёплые струи ударили по плечам, по спине, по лицу. И тут силы окончательно оставили меня. Слезы хлынули потоком, смешиваясь с водой. Я опустилась на мокрый пол, обняла колени и уткнулась в них лбом.

Истерика накатила волной — бесконтрольная, отчаянная. Я плакала и не могла остановиться.

Мне было страшно. По‑настоящему страшно. Я не знала, куда бежать, у кого просить помощи. Что делать со всем этим кошмаром?

Ещё вчера я думала, что последний год школы проведу за учебниками, в спокойной подготовке к экзаменам. Мечтала о поступлении, о новой жизни… А теперь я оказалась в центре какой‑то пугающей игры, где правила мне неизвестны, а противники — невидимы.

Вода всё лилась, заглушая мои всхлипы. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Нужно взять себя в руки. Нужно понять, кто и зачем это делает. И главное — как защитить себя, пока не стало слишком поздно.

Успокоившись, я выключила душ, накинула на себя полотенце и вышла. Кожа всё ещё горела от горячей воды, а дыхание понемногу выравнивалось.

Едва я ступила на мягкий ковёр в своей комнате, как в дверь начали стучаться.

— Дочка, выйди, пожалуйста. К тебе гости, — донёсся из‑за двери мамин голос.

Я замерла на мгновение, потом подошла и приоткрыла дверь. На пороге стояли Саша и Катя. В их глазах читались испуг и капелька тревоги — они явно волновались за меня.

— Девочки, что вы тут делаете? — спросила я, крепче прижимая полотенце к груди.

— Так у нас же совместный проект, забыла? Сама же пригласила, — проговорила Катя, подмигивая мне с нарочитой бодростью.

— Ну вот, всё забыла. Тебе, может, глицинчику попить для памяти? — подхватила Саша, стараясь разрядить обстановку своей привычной шуткой.

Я улыбнулась, но в душе всё сжалось. По их лицам я сразу поняла: они пришли не из‑за проекта. Они знали, что со мной что‑то не так, и придумали эту историю про учёбу, чтобы попасть ко мне. Мама, конечно, их бы впустила и так, но, видимо, папа был дома — вот они и нашли предлог.

— И правда забыла, спасибо, что напомнили. Что бы я без вас делала, — ответила я, стараясь говорить легко, хотя внутри всё ещё дрожало.

В этот момент из их спин появилась мама. Она окинула нас внимательным взглядом — и я поняла, что она тоже всё поняла.

— Вы проходите, девочки, — сказала она тепло. — Я вам сейчас чай и печенья принесу. Может, вы голодные? У меня ужин готов, и, чувствую, вы тут надолго.

Её улыбка была мягкой, но в глазах читалось: «Я знаю, что вам нужно поговорить». Она тоже осознавала, что коротким разговором на 30 минут тут не обойтись.

— Да, мам, принеси, пожалуйста, спасибо, — кивнула я.

— Хорошо, постучусь, когда приду. Учитесь, — улыбнулась мама и быстро ушла на кухню, оставив нас одних.

Я распахнула дверь шире и впустила подруг. Они вошли, переглянулись, и Катя тихо спросила:

— Ника, что происходит? Ты вся бледная. Мы волновались.

Саша кивнула, подошла ближе и осторожно положила руку мне на плечо:

— Мы здесь. И мы тебя не бросим. Рассказывай.

Девочки меня обняли, и тут меня прорвало. Горячие слёзы хлынули потоком, я прижалась к Кате, пытаясь успокоиться, но ничего не получалось. Саша гладила меня по влажным волосам, тихо шептала что‑то успокаивающее. Они понимали: мне нужно всё выплакать. Так мы стояли минут десять, пока я не почувствовала, что готова говорить.

Одевшись в домашнюю одежду, мы сели на кровать. Девочки держали меня за руки — их тёплые ладони давали ощущение безопасности.

Я начала с поцелуя с Никитой. Подруги улыбнулись, но в глазах читалось недоумение. Они знали, как для меня важен первый поцелуй, что я всегда считала его чем‑то священным, связанным с настоящей любовью. То, что я поделилась им так быстро, их удивило. Но они не стали ничего говорить — просто молча кивнули, показывая, что готовы слушать дальше.

Когда я рассказала, что Никита признался в чувствах сразу после поцелуя, подруги лишь переглянулись.

— А у Никиты вообще есть тормоза? Бульдозер какой‑то, — хмыкнула Саша.

— Он что, умирает, куда так торопится? — поправив прядь волос, добавила Катя.

Их слова неожиданно согрели меня. Да, они не особо тепло относились к Никите — мягко говоря, даже недолюбливали его. Но спасибо, что после новости о поцелуе не стали угрожать оторвать ему губы.

Глубоко вздохнув, я тихо произнесла, опустив глаза:

— Девочки, мне, кажется, нравится Никита.

Подруги одновременно округлили глаза.

— Когда кажется — креститься надо, знала? — шутливо ответила Саша, но в её голосе звучало искреннее удивление.

— Интересно, как ты это поняла? После поцелуя или до него? — осторожно спросила Катя.

Я сжала ткань рубашки на коленях, подбирая слова:

— Не знаю точно… Но что‑то во мне к нему тянется. Рядом со мной он другой — показывает себя с какой‑то новой стороны. Будто снимает маску.

Катя удивлённо подняла брови:

— Ты серьёзно? Ты с Егором начала встречаться только через месяц общения — и то сто раз всё взвесила. А тут на поцелуй ответила почти сразу. Это сильно удивляет. Как ты его вообще не убила? Ты же всегда говорила, что отдашь свой первый поцелуй только настоящей любви — как в твоих любимых «сопливых» книгах.

Саша наклонилась ближе, внимательно глядя мне в глаза:

— Ника, что с тобой творится? Что изменилось?

Я помолчала, собираясь с мыслями. В голове крутились воспоминания: взгляд Никиты, его дрожащие руки, когда он держал мою ладонь, то ощущение свободы, которое появилось рядом с ним…

— Я и сама не до конца понимаю, — призналась я. — Но с ним всё по‑другому. Будто мир стал ярче. И… я не боюсь. Не боюсь быть собой.

Саша откинулась на спинку кровати, скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на меня:

— Хорошо, пусть будет так. Но, Ника… Ты не боишься, что он просто хочет затащить тебя в постель?

Катя тут же положила руку мне на колено, её голос стал мягче, почти материнским:

— Ника, любовь — это прекрасно, и мы рады, что ты полюбила. Даже после случая с Егором. Но ты уверена, что Никита с тобой просто не играет? Может, это какой‑то спор или… не знаю…

Я опустила взгляд на свои сцепленные пальцы. Внутри всё сжалось от этих слов — потому что где‑то в глубине души я и сама задавала себе эти вопросы.

— Я не знаю, — тихо проговорила я. — Я запуталась. С одной стороны, он такой… настоящий. Когда он рядом, я чувствую, что могу быть любой — смешной, глупой, серьёзной. Он не осуждает. Но с другой… Почему всё так быстро? Почему он не рассказал о себе ничего толком? И почему после признания просто исчез?

Саша вздохнула и слегка толкнула меня плечом:

— Вот видишь? Уже вопросы появились. Это хорошо. Значит, голова на месте.

Катя наклонилась ближе:

— Давай сделаем так: ты дашь себе время. Не торопись ни в чём. Мы будем рядом — и если что‑то покажется странным, сразу нам говори. Договорились?

— Да, — кивнула я, чувствуя, как в груди становится чуть легче. — Спасибо вам. Правда. Без вас я бы совсем потерялась.

Саша вдруг улыбнулась и взъерошила мне волосы:

— Ну конечно! Кто же ещё будет спасать тебя от всех этих Никит, Егоров и прочих мутных личностей?

Катя рассмеялась:

— Точно! Мы твой личный отряд безопасности. С нами не пропадёшь.

Я тоже не смогла сдержать улыбку. Впервые за день тревога отступила, уступив место тёплому чувству — чувству, что я не одна.

Собравшись с мыслями, я рассказала девочкам о том, что меня насторожило: о множестве странных совпадений, связанных с платком Никиты, о его маме, о возможном давнем знакомстве наших семей.

— Ты серьёзно? Ника, хватит смотреть дорамки, — рассмеялась Саша, но в её смехе сквозила тревога.

Катя задумчиво покрутила кольцо на пальце, нахмурилась:

— Если рассуждать логически… Нет, всё же это просто совпадение. Полный бред. Слишком уж фантастично.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри разгорается упрямое желание доказать свою правоту:

— А если нет? Вдруг это не случайность? Вдруг нам действительно суждено быть вместе? Не просто так отец хотел меня с ним поженить… Мамина подруга, похоже, тоже когда‑то планировала свести своего сына — её сын и я… Слишком много совпадений для одного человека. Словно кто‑то всё подстроил заранее.

Саша откинулась на подушку, скрестила руки на груди:

— Ну хорошо, допустим. Давай разберём по пунктам. Что у нас есть? Платок? Может, он просто купил его в магазине. Мама Никиты? Мало ли кто с кем дружил двадцать лет назад?

Катя кивнула, подхватывая мысль:

— И даже если их мамы когда‑то общались, это ещё ничего не значит. Люди расстаются, переезжают, теряют связь…

— Но почему тогда Никита так странно себя ведёт? — возразила я. — Признался в любви, а потом исчез. И этот платок… Он ведь не просто так оказался у него..

Подруги переглянулись. В их глазах читалось сомнение, но и доля заинтересованности.

— Ладно, — вздохнула Саша. — Допустим, тут есть какая‑то связь. Но это не значит, что всё предрешено. Даже если ваши семьи когда‑то дружили, это не обязывает тебя быть с Никитой.

Катя положила руку мне на плечо:

— Саша права. Главное — твои чувства. Ты с ним потому, что хочешь этого сама, или потому, что «так вышло»?

Я задумалась. Вопрос ударил точно в цель. Действительно, что мной движет? Искренняя симпатия к Никите или ощущение, будто я должна следовать какому‑то сценарию?

— Я… не знаю, — призналась я тихо. — Но с ним мне хорошо. По‑настоящему. И это пугает. Потому что всё слишком быстро, слишком странно. Но я не могу просто взять и отказаться от этих ощущений.

Саша вздохнула, но улыбнулась:

— Вот и отлично. Значит, будем разбираться постепенно.

Подойдя к портфелю, который лежал на столе, я глубоко вдохнула и решилась рассказать девочкам всё.

Достав из внутреннего кармана смятое письмо, я протянула его Саше и Кате. Руки слегка дрожали.

— Вот… Я получаю странные сообщения уже несколько дней. И это не просто сообщения — вот, посмотрите, — я развернула лист, показывая зловещие строки. — Мне становится страшно. Я не знаю, что делать.

Саша взяла записку, пробежала глазами по строкам. Её лицо мгновенно стало серьёзным.

— Ника… Это что такое? — тихо произнесла она, передавая бумагу Кате.

Катя прочитала, и её глаза расширились от ужаса:

— Мне страшно. Что за больной ублюдок это делает?

Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь:

— Девочки, я понимаю вас. Мне тоже страшно, но… Может, это чей‑то розыгрыш? Глупый, жестокий, но всё же розыгрыш?

Саша резко подняла голову, её голос прозвучал жёстко:

— Ага, у кого‑то очень дебильные розыгрыши. Родителям говорила?

— Нет, — я опустила взгляд. — Они меня сразу посадят под домашний арест.

— Может, так и надо сделать? — настаивала Саша. — Ты вообще соображаешь? Это не просто шутки. Тебе угрожают. Реально угрожают!

Катя нахмурилась, задумчиво постукивая пальцем по столу:

— А может, это твой Никита? У него взгляд какой‑то… не такой. Или вообще Егор. Он же тебя ненавидит.

— Я думала об этом уже, — я покачала головой. — Вряд ли это Егор. Да и Никите зачем? Он же… он ведь признался мне в чувствах. Разве стал бы он так поступать?

— Ну знаешь, у больных свои причуды, — мрачно ответила Катя.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Но если это не они… — медленно начала Саша, — тогда кто? Кто‑то следит за тобой, знает, где ты бываешь, что делаешь. Это не случайность.

Катя кивнула:

— И записка… «Я знаю, что ты ещё никому не рассказала». Значит, он уверен, что ты молчишь. Значит, рассчитывает на твоё молчание.

Меня передёрнуло.

— Что же делать? — прошептала я.

Саша решительно встала:

— Я не знаю. Но оставить это просто так нельзя.

— И больше никуда не ходишь одна, — перебила Катя.

Я хотела возразить, но поняла, что они правы. Страх всё ещё сжимал сердце, но рядом с подругами я чувствовала себя сильнее.

бы

— Хорошо, — сказала я твёрдо.

Саша улыбнулась и обняла меня:

— Мы же команда. А команды своих не бросают

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть на душе становится чуть легче. Возможно, анонимные сообщения, странные совпадения и неясные угрозы — это только начало. Но теперь я не одна.

За окном сгущались сумерки, но в груди уже загорался огонёк — не страха, а смелости. Завтра начнётся новый день. И мы встретим его вместе. Я не пожалела , что рассказала им все.

Глава 38

Никита

Выходные подкрались незаметно, словно тень, скользящая по полу в сумерках. Сегодня встреча с Игорем, но мысли мои где‑то далеко — там, где осталась Ника.

Уже целую неделю я не появлялся в школе. Синяк почти спал, но внутри всё равно неспокойно. После того, что произошло с Никой, мне стало не по себе. Как теперь смотреть ей в глаза? Захочет ли она вообще после всего этого со мной разговаривать?

Зайдя в душ, я невольно вспоминаю наш поцелуй. Вода стекает по лицу, а перед глазами — её губы, её взгляд. Раньше я никогда не испытывал ничего подобного. Прежде желания были простыми, приземлёнными: мимолётные увлечения, пустые встречи, ничего настоящего. Но с Никой всё иначе. Её поцелуй стал для меня чем‑то вроде первой настоящей ноты в жизни, сыгранной на расстроенном инструменте: один звук — и всё изменилось. Попробовал раз — и уже не могу перестать думать об этом.

Воспоминания накрывают волной: её дыхание, лёгкое прикосновение, тот миг, когда мир будто замер. Я пытаюсь отвлечься, сосредоточиться на чём‑то другом, но образ Ники не отпускает. Он преследует меня, как мелодия, которая звучит в голове снова и снова, не давая покоя.

Последний раз я испытывал что‑то столь сильное… даже не помню когда. Может, в детстве, когда впервые увидел море и понял, что есть вещи, от которых захватывает дух. Или в тринадцать лет, когда первый раз почувствовал, что мир больше, чем кажется. Но тогда это были лишь намёки, тени чувств. Сейчас же всё по‑настоящему.

Тёплые струи воды били по плечам, стекали по спине, но не могли смыть ни тревогу, ни наваждение. Я стоял под душем, закрыв глаза, а перед ними — снова она: улыбка, взгляд, тот самый поцелуй, от которого внутри всё перевернулось.

Дыхание сбивалось. В памяти оживали детали: как её пальцы скользнули по моей руке, как она чуть наклонила голову, прежде чем коснуться губами. Всё это было так просто — и так непостижимо. Раньше я знал только одно измерение желания: быстрое, без лишних слов, без оглядки на чувства. Но теперь…

Теперь это было похоже на лихорадку.

Я провёл ладонью по лицу, смахивая капли воды — или капли пота? Воздух в ванной стал густым, почти осязаемым. Тело отзывалось на воспоминания, будто она была здесь, рядом, за тонкой завесой пара.

Мысли путались. Образ Ники то отдалялся, то становился невыносимо близким — я почти чувствовал тепло её кожи, слышал прерывистый вздох, который она едва успела сдержать. Ладони сжались, потом расслабились, медленно скользнули вниз, повторяя в воображении то, чего я так хотел — но боялся себе позволить.

В груди нарастало напряжение — не физическое, а какое‑то глубинное, почти болезненное. Оно копилось днями, с того самого момента, как всё изменилось. Я пытался его заглушить, отвлечься, но оно возвращалось — в случайных фразах, в запахе её духов, который мне чудился даже здесь, в этой ванной.

Струи воды стали холоднее. Я резко повернул кран, выключая душ. Тишина ударила по ушам. Вытерся наспех, взглянул в запотевшее зеркало — и на миг поймал свой собственный взгляд: растерянный, взволнованный, но уже не такой, как раньше. Что‑то во мне сдвинулось, необратимо и окончательно.

Выходя из ванной, я знал одно: увидевшись с Никой, я больше не смогу делать вид, что ничего не произошло. Потому что теперь всё — иначе.

Натянув майку и джинсы, я решаюсь выйти из комнаты. Живот урчит так громко, что, кажется, этот звук эхом отдаётся во всём доме — будто голодный зверь внутри подаёт голос.

На кухне был отец — он разговаривал по телефону и не заметил моего появления. Любопытство пересилило, и я тихо, почти бесшумно, подкрался к двери. Прижавшись к стене, затаил дыхание и начал вслушиваться.

— Нина Владимировна, я делал всё, что вы желали, — говорил отец, и в его голосе звучала непривычная для меня усталость. — Всё, как вы говорили… Но вы не думаете, что это уже крайность? Ему скоро 18. По законам нашей страны он станет совершеннолетним.

Нина Владимировна? Кто она? В окружении отца я знал всех — деловых партнёров, старых друзей, даже его мимолётные увлечения. Но этого имени я не слышал никогда. Может, очередная интрижка? Мысль обожгла неприязнью, но я тут же отогнал её — сейчас важнее было понять, о чём идёт речь.

— Вы не вправе так поступать с ним, — голос отца стал твёрже. — Он жил 18 лет в неведении, и пусть так и останется. С ним так нельзя. Он мальчишка, который хочет идти за своей мечтой. И я сделаю это — так, как хотела его мать. Она просила вас оставить его в покое, сбежала от вашей семьи… Но вы её довели до такой степени, что я потерял любимую. И чуть было не потерял сына. Разговор окончен. Если вы хоть как‑то уважаете память вашей дочери, то прекратите всё это.

Я отпрянул от двери. Слова отца эхом отдавались в голове, сталкиваясь с вопросами, которые множились с каждой секундой. Потерял любимую… сбежала от вашей семьи… ваша дочь…

Что это значит? Почему мать сбежала? И кто такая Нина Владимировна — её мать, моя бабушка? Почему я ничего не знаю об этом?

В груди защемило. Всё, что я считал незыблемым — семья, прошлое, даже собственное детство, — вдруг оказалось построенным на каком‑то скрытом фундаменте, о котором мне не рассказали. Я стоял, прижавшись к стене, и понимал: только что услышал нечто, что навсегда изменит мою жизнь.

Из кухни вышел отец. Заметив меня, он нахмурился — и в мгновение лицо его снова стало жёстким, почти злобным.

— В понедельник чтобы был на учёбе, — отчеканил он, поправляя пуговицу на рубашке. — Отдохнул — и хватит.

Я оттолкнулся от стены и выпрямился, глядя ему прямо в глаза. Внутри закипала смесь обиды и раздражения — слишком свежи были воспоминания о том, из‑за кого я оказался вне школы.

— Дай‑ка напомнить, из‑за кого у меня случился этот «мини‑отпуск», — произнёс я с нарочитой лёгкостью, за которой пряталось напряжение.

Отец шагнул ко мне — резко, почти угрожающе. Он подошёл так близко, что я отчётливо слышал, как его сердце стучит с бешеной скоростью — будто отбивает какой‑то неистовый ритм. Его дыхание стало прерывистым, а взгляд — тяжёлым, пронизывающим.

Несколько секунд мы стояли так — лицом к лицу, разделенные считанными сантиметрами и годами недопонимания. Я чувствовал, как воздух между нами сгущается, наполняется невысказанными словами, старыми обидами и новой, острой тревогой.

— Не испытывай моё терпение, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и в этом голосе прозвучало что‑то такое, чего я раньше не слышал: не просто гнев, а какая‑то скрытая боль.

Я сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Хотелось бросить ещё какую‑нибудь колкость, дать выход накопившемуся, но что‑то остановило. Может, этот непривычный оттенок в его голосе, может — тень усталости, промелькнувшая в глазах.

Молчание затянулось. Мы продолжали смотреть друг на друга — два упрямых, ожесточённых человека, связанных кровью и непониманием, каждый из которых боялся сделать первый шаг к примирению.

Не дав мне что либо сказать, он скрылся за дверью дома. Как часто я видел спину отца, цифр не хватит.

Что же от меня скрывают, такое, что моя мама решила сбежать. От своего мамы, если судить по разговору отца. Я мало помню из девства. Помню, что отец и мать часто ругались, мама плакала. Но упоминания о бабушке Нины, я не мог вспомнить. Как я мог вообще что то помнить, если мне было 3 года. А как забрал меня отец их детского дома, то вообще не хотелось вспоминать.

Не дав мне сказать ни слова, он скрылся за дверью дома. Я стоял и смотрел ему вслед, в очередной раз разглядывая эту знакомую спину — прямую, жёсткую, всегда уходящую прочь. Как часто я видел её вот так, удаляющуюся? Цифр не хватит, чтобы сосчитать.

Что же от меня скрывают — такое, что моя мама решила сбежать? От своей матери, если судить по разговору отца… В груди защемило от этой мысли.

Я мало что помню из детства. Обрывки, вспышки: отец и мать кричат друг на друга, мама плачет у окна, её дрожащие руки сжимают край занавески. Но никаких упоминаний о бабушке Нине — ни единого слова. Как я вообще мог что‑то помнить, если мне было всего три года?

А потом — детский дом. Отец забрал меня оттуда, и с тех пор я старался не вспоминать те месяцы. Не хотел копаться в том времени: в холодных стенах, в чужих взглядах, в ощущении, будто меня забыли, бросили. В памяти остались лишь смутные образы — серые, безликие, как тени на стене.

Теперь же всё это всплывало вновь, складываясь в тревожную мозаику. Почему мама сбежала? Что её так напугало? И почему отец, который всегда казался мне холодным и непреклонным, в разговоре с этой загадочной Ниной Владимировной говорил с такой болью — той самой, что я уловил в его голосе несколько минут назад?

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Вопросы множились, но ответов не было. Только ощущение, что всё, что я знал о своей семье, о своём прошлом, — лишь фасад. А за ним скрывается что‑то тёмное, запутанное, давно ждущее, чтобы открыться мне.

И, кажется, этот момент приближается.

Глава 39

Никита

«В 17:00 на старом мосту, около заброшенного завода. Не опаздывай!»

Получив сообщение от Игоря, я тут же написал друзьям. Ответ пришёл моментально — словно они только и ждали моего сигнала.

Саша: Ой ну вот что за место выбрал, прям попахивает фильмом «Брат», не хватает стволов. Готов?

Стас: Мне кажется, всё это не к добру. Может, родителям расскажем?

Никита: Сначала нужно выяснить, что от меня хочет Игорь, а уже потом решим — рассказывать или нет.

В голове мелькнула мысль: а может, и правда обратиться к отцу? Попросить помощи… Но я тут же отогнал её. Пока я сам не пойму, что задумал Игорь, буду разбираться сам. Это моё дело.

Никита: Встречаемся там. И, пожалуйста, ничего тяжёлого с собой не берите.

Стас: Я подумаю….

Саша: Как скажешь

Придя на место, я сразу заметил друзей — они стояли у перил моста, настороженные и напряжённые. Саша нервно постукивал ногой по асфальту, Стас сжимал и разжимал кулаки.

Их решимость читалась в каждом движении: если я сейчас скажу хоть слово против Игоря — они накинутся на него. Я почти видел, как в их головах прокручиваются сценарии возможной стычки.

Но мне это не нужно. Сегодня мне нужен не бой, а разговор — спокойный, взвешенный, дипломатический. Я глубоко вдохнул, подошёл ближе и тихо произнёс:

—Давайте без резких движений. Сначала выслушаем, что скажет Игорь. Только так мы поймём, что происходит на самом деле.

Стас нахмурился, но кивнул. Саша недовольно хмыкнул, но тоже сдержался.

— Мы с тобой. Но будь осторожен.

Я кивнул в ответ. Вдалеке, на фоне ржавых конструкций заброшенного завода, показалась фигура Игоря. Он шёл медленно, будто нарочно растягивая момент встречи.

— Привет. Ну чего вы такие злые? Я вообще‑то хотел с вами пообщаться, — произнёс он, разводя руками в притворно‑дружелюбном жесте.

Стас сделал шаг вперёд, его голос прозвучал жёстко:

— Обычно общение начинают с чего‑то хорошего, а не с шантажа.

Игорь вскинул брови, изображая удивление:

— Если бы я начал нормально, ты бы прям пришёл на разговор? — парировал он, глядя Стасу прямо в глаза.

Я не выдержал:

— Да. Я не такой больной, как ты, — бросил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Игорь резко перевёл взгляд на меня. Его улыбка исчезла, голос стал деловитым, почти холодным:

— Тогда к делу. Дело в Нике и моём брате.

На мгновение повисла тяжёлая тишина. Ветер шевельнул обрывки бумаги у наших ног, где‑то вдалеке скрипнула ржавая балка заброшенного завода — звук прозвучал, будто предостерегающий стон.

Мы с друзьями переглянулись. Саша непроизвольно сжал кулаки, Стас нахмурился, а я бросил на Игоря насторожённый взгляд, словно пытался понять, говорит тот правду или бредит.

— Причём она тут? — спросил я, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь.

Игорь сделал шаг вперёд, его голос зазвучал твёрже:

— Если ты не в курсе, твоя Ника встречалась с моим братцем. Он хотел от неё чисто секса. И отомстить за своего отчима. Как известно, мы с ним сводные братья. Он жил с отчимом, а его мать… — Игорь запнулся, провёл рукой по лицу, — она погибла. По официальной версии — несчастный случай. Но ходят слухи, что мой отец мог быть к этому причастен. Хотел скрыть факт измены. Рано или поздно всё вылезло наружу — это и довело мою мать до больничной койки.

Мы с парнями невольно приподняли брови. Саша даже хмыкнул, но без насмешки — скорее от шока. В голове крутилась одна мысль: «Это какой‑то кошмар». Казалось, Игорь рассказывает сюжет криминального сериала, а не реальную историю.

Он продолжил, и в голосе зазвучала искренняя горечь:

— И не так давно они расстались — не особо хорошо. Она опозорила его в кафе: при всех сказала, что он жалкий, что использовал её. Он решил ей отомстить. Недавно я узнал, что он хочет её похитить ради выкупа. Пишет ей ужасные письма… От которых у меня даже кровь кипит в венах.

От его слов у меня действительно закипела кровь. В памяти всплыла наша первая встреча: Ника сидела около того самого кафе, бледная, с дрожащими руками. Так вот почему она была тогда такой разбитой… Именно тогда она и рассталась с этим больным ублюдком.

В голове уже проносились идеи, одна за другой: как остановить этого человека, как защитить Нику, как не дать ему воплотить свои угрозы в жизнь. Я сжал челюсти, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Что ты от меня хочешь? И зачем мне эта информация? — проговорил я с злобой в голосе, глядя Игорю прямо в глаза.

Игорь опустил взгляд, потом снова поднял его — в нём читалась смесь отчаяния и решимости.

— Я хочу тебе помочь, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я не могу остановить брата в одиночку. Он не слушает меня, а ты… ты ей небезразличен. И я знаю, что ты не позволишь ему это сделать. Нам нужно действовать вместе — пока не стало слишком поздно.

Стас тихо выругался. Саша шагнул ближе ко мне:

— Мы с тобой, — бросил он коротко.

— Давай сначала соберём доказательства. Если у твоего брата действительно есть такой план, мы должны его обезвредить до того, как он что‑то предпримет.

Я посмотрел на друзей, потом на Игоря. В груди бушевала буря эмоций: гнев, тревога, страх за Нику — и вместе с тем острая решимость.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Рассказывай всё, что знаешь. И показывай эти письма.

Игорь молча достал телефон, нашёл нужную переписку и протянул мне экран. Я впился глазами в строки — и кровь действительно закипела. Под каждым сообщением — смайл с ухмыляющимся лицом. От этого стало ещё страшнее: будто кто‑то играет с Никой, как кот с мышью.

— Нет, он больной ублюдок, — проговорил Стас, сжимая кулаки. Его лицо покраснело от гнева. — Как можно так издеваться над человеком?

— Бедная Ника… Как с ней так можно? — тихо ответил Саша, и в его голосе прозвучала неподдельная жалость. Он нервно провёл рукой по волосам. — Она же такая хрупкая. Представляю, как ей страшно.

— Я убью его, — прорычал я, с силой ударив кулаком по перилам моста. Металл глухо зазвенел. Внутри всё клокотало от ярости. Перед глазами стояла Ника — её улыбка, её взгляд, тот день у кафе, когда она выглядела такой потерянной.

— Понимаю вас, — Игорь поднял руки в примирительном жесте. — Я и сам готов его прикончить. Но надо действовать с умом. Если мы сейчас полезем с кулаками, он только озлобится ещё сильнее и может сделать что угодно. Он непредсказуем.

— Для начала давайте следить за Никой, — предложил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Окружать её или хотя бы быть в поле зрения. Пока ничего не будем предпринимать открыто. Он может что‑то сделать уже скоро. Я постараюсь с ней сблизиться, чтобы быть чаще рядом. А ты, Игорь, следи за братцем. Если заметишь хоть малейшее движение — сразу пиши.

— Договорились, — кивнул Игорь. — Ну что, миссия по спасению твоей Ники начинается!

— Она не моя, — прорычал я, чувствуя, как щёки невольно теплеют.

— Да‑да, — усмехнулся Стас, подмигивая.

— Сам‑то себе не ври, — добавил Саша с доброй усмешкой, хлопнув меня по плечу.

— Вижу, твои друзья знают тебя лучше, чем ты сам, — ответил Игорь с лёгкой насмешкой, но в его взгляде читалось понимание.

Я проигнорировал подколки и вернулся к делу:

— Кстати, а что с фотками?

Игорь на мгновение замер, потом слегка смутился:

— Я их удалил, как только написал тебе. Мне нужна была гарантия, что ты точно придёшь на встречу. Понимаешь, я не был уверен, что ты воспримешь всё всерьёз, если просто расскажу.

— То есть ты меня шантажировал? — я прищурился, чувствуя, как раздражение снова поднимается внутри.

— Не шантажировал, а мотивировал, — Игорь поднял руки в примирительном жесте.

Стас хмыкнул:

— Хитро. Но сработало, да.

— Ладно, разборки потом. Сейчас важнее план. Игорь, ты отслеживаешь брата через соцсети и знакомых. А ты, — он посмотрел на меня, — будешь её основной поддержкой. Но без фанатизма — не спугни.- ответило Саша.

— Понял, — кивнул я. — Главное, чтобы она не догадалась, что мы её опекаем. Она гордая, не любит жалости.

— Значит, будем делать вид, что всё случайно, — улыбнулся Саша. — Встречи «случайно» у кафе, «случайные» провожания до дома…

Игорь уже садился в машину, но обернулся:

— Держим связь. И помните: если что‑то пойдёт не так — сразу сообщаем. Ника должна быть в безопасности.

Мы молча кивнули. В воздухе повисло негласное обещание — мы не подведём.

Мы стояли у моста, глядя вслед удаляющейся машине Игоря. Ветер, который ещё недавно казался зловещим, теперь будто подталкивал нас вперёд — к действию, к борьбе за то, что действительно важно.

— Ну что, — Стас хлопнул в ладоши, — план есть, задачи распределены. Пора приступать.

— Только без фанатизма, — предупредил Саша. — Ника не должна догадаться, что мы её опекаем.

— Понимаю, — я кивнул. — Будем действовать аккуратно.

Саша усмехнулся:

— Да уж, актёрские таланты нам сейчас пригодятся.

Мы разошлись в разные стороны, договорившись созвониться вечером и поделиться первыми наблюдениями. Я направился в сторону дома — по пути мне нужно было продумать, как завтра «случайно» столкнуться с ней у школы. В голове уже складывались варианты: задержаться у киоска с газетами, сделать вид, что ищу что‑то в рюкзаке… Главное — выглядеть естественно.

Глава 40

Ника

Конечно! Вот улучшенный и отредактированный вариант вашего текста с сохранением атмосферы, но с исправлением ошибок и усилением драматизма:

Выходные не задались с самого начала: подруги решительно вытащили меня в торговый центр — выбирать платье на бал. Я ещё пыталась сопротивляться, но их настрой не оставлял шансов.

Приняв душ, я решила заглянуть на почту — проверить, не написал ли что‑нибудь анонимный пользователь. Подруги сами попросили предупреждать их, если он выйдет на связь, — и от этой мысли мне стало легче. Теперь я не одна несу это бремя. Но в то же время меня не покидала тревога: вдруг они, желая как лучше, расскажут всё родителям?

Надев джинсы и белую кофту, я спустилась вниз — к родителям, которые сидели в обнимку перед телевизором. Они о чём‑то разговаривали, и я невольно подслушала их диалог:

— Милый, ты думаешь, что он её сын? Ты уверен?

— Слишком много совпадений. Помнишь, она говорила тебе, что сбегает от кого‑то? А вдруг от него?

— Нет, ты что! Она любила его, у них всё было хорошо. Она мечтала перебраться поближе к нам, чтобы наши дети дружили.

— Ну тогда от кого она бежала? И почему в день твоего похищения она убегала?

— Я не знаю… И, к сожалению, тот, кто мог бы ответить на эти вопросы, уже 14 лет как погиб.

Мама повернулась в мою сторону и тут же улыбнулась — так, будто сдерживала слёзы. О ком она говорила? Похоже, о своей подруге… И почему её слова вызвали во мне странное, тревожное предчувствие?

— Доченька, ты уже собралась? Куда идёте? — проговорила мама, подходя ко мне.

— В торговый центр. Девочки решили выбрать платье на осенний бал, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

— Ты всё‑таки решилась пойти?

— Да. Это последний год, и бал в честь нас — как можно отказаться? — фальшиво улыбнулась я.

— Всё правильно, — с дивана встал отец и протянул свою карточку. — Возьми, оплати девочкам платья. Это наш подарок вам.

— Папа, они не согласятся, ты же знаешь.

— Знаю, — улыбнулся он. — Но ты будь пошустрее и просто приложи карту. Любая девочка хочет быть самой красивой на балу. — Он подошёл и поцеловал меня в лоб.

На мгновение мне стало тепло и уютно, но тут же в голове всплыли новые вопросы. Интересно, если бы у нас с Никитой что‑то получилось, был бы он таким же заботливым? Отнёсся бы ко мне так же, как мой отец к матери? Меня не отпускала мысль: а вдруг у нас с Никитой есть какая‑то связь в прошлом? Те же платки… Похожие истории… Столько вопросов — и ни одного ответа.

— Милый, не дави на неё, — мягко вмешалась мама, поглаживая меня по спине. — Пусть девочки сами решат. Им может быть неловко.

— Не подумал, — признал отец. — Но ты всё же предложи. А там — будь что будет. И не спеши домой, отдохни немного от учёбы. Но и не задерживайся: в десять будь дома, пожалуйста, — добавил он и вышел из комнаты в свой кабинет.

— Если будешь задерживаться, напиши — я отвлеку отца, — тихо сказала мама, обнимая меня. — Люблю тебя.

— Я люблю тебя, мама. Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Выходя из дома, я ещё раз оглянулась. Мама стояла в дверях, всё так же улыбаясь, но глаза её оставались грустными. Что она скрывала? Вопросы множились, а ответы словно растворились в воздухе. Я глубоко вздохнула и шагнула навстречу дню, который, как мне казалось, должен был стать обычным… но теперь казался началом чего‑то нового и неизвестного

Зайдя в торговый центр, я решила сесть в кафе и подождать девочек — они написали, что застряли в пробке. Позвав официанта, я повернула голову к дверям, надеясь увидеть подруг, но вместо них заметила Никиту с друзьями. Внутри всё сжалось и будто загорелось. Он улыбнулся, а его друзья начали махать мне — словно пингвины из «Мадагаскара». Они направились ко мне.

— Ника, вот так встреча! Ты что тут делаешь одна и без охраны? — проговорил Саша, садясь напротив меня.

— Ну, теперь мы твоя охрана, согласна? — снимая пальто, ответил Стас.

Я не переставала смотреть на Никиту. У него был такой вид, будто он боялся что‑то сказать, словно потерял дар речи. Решив прервать неловкость, я заговорила первой:

— Никит, привет. Ты чего, как будто в рот воды набрал? Не рад? — улыбнулась я.

— Привет, прости. Я просто задумался о своём. Ты не против, если мы составим тебе компанию? — ответил он.

— Против! Вы что тут забыли? — громко воскликнула подоспевшая Саша.

— Ну вот, оставили тебя на пару минут — а тут уже коршуны летают! А вон и сбрызнули, — резко добавила Катя.

Началась такая перепалка, что все в кафе и даже в торговом центре стали оборачиваться на нас. Никита прикрыл рот ладонью, сдерживая смех. Я последовала его примеру и тоже не смогла сдержать улыбки.

Не в силах больше смотреть на эту парочку — казалось, между ними прямо‑таки летали искры, — я отвела взгляд. И только тогда заметила, что Никита незаметно сел рядом.

— Как прошла неделя? Прости, что тогда оставил тебя одну в библиотеке. Парням помощь понадобилась. И я подумал, что тебе нужно время, чтобы осмыслить то, что я тебе сказал. Я не прошу тебя давать какой‑либо ответ прямо сейчас. Готов ждать столько, сколько понадобится, — произнёс он легко и открыто.

— Прости и меня тоже. Я очень резко отреагировала. Понимаешь, ты просто всё на меня навалил — и тот поцелуй… — тихо ответила я.

Чувствовала, как щёки начинают гореть и наливаться краснотой. В памяти всплыл тот самый момент, и я невольно задержала взгляд на его губах. Они были пухлыми и слегка потрескавшимися от прохлады. И тут в голову пришла самая нелепая идея.

— У меня есть бальзам для губ, без вкуса. Хочешь, дам? А то у тебя губы сухие, — я достала бальзам из кармана джинсов и протянула Никите.

«Господи, если ты хочешь уничтожить планету, сделай это прямо сейчас», — пронеслось у меня в голове.

— Спасибо, но всё в порядке, — улыбнулся он. Затем, не дожидаясь ответа, отпил из моего бокала кофе. — Прости, пить хотелось. Я тебе новый закажу.

— Не стоит, — поспешно ответила я, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

В этот момент друзья замолчали и обернулись на нас. Они замерли на мгновение, оценивая ситуацию, а потом Саша с ухмылкой произнесла:

— Так, вставай. Мы планировали другое развлечение.

— А чем мы плохие для развлечения? — возмутился Стас.

— Твоё развлечение — порно на ноутбуке. Свалил в закат, — резко ответила Катя.

— Так, хватит, — твёрдо проговорила я. — Сейчас мы все дружно сядем, выпьем кофе и пойдём по своим делам. Хорош?

— Хорошо. А ну‑ка свали, а то ещё Нике передашь свой добелим, — ответила Катя, бесцеремонно садясь на место Никиты.

— Мне это надоело, — я встала и обвела всех строгим взглядом. — Слушаем внимательно и запоминаем: мы одноклассники, и общаться так — ненормально.

— С кем? С ними? Да это самое худшее, что случилось в нашем классе, — громко отозвалась Саша.

— На себя посмотри. Рот бы тебе закрыть, и я бы женился, — огрызнулся Стас.

— Найди себе под стать, идиот, — парировала Катя.

— Харе! — вдруг громко рявкнул Никита. Его голос прозвучал так резко, что все невольно вздрогнули. — Так, вы — бегом извинились перед девочками. А вы — извинились перед пацанами. И чтобы при нас с Никой общались нормально. Хоть на едине друг друга сожрите, но при нас — вести себя достойно!

От его голоса по спине пробежали мурашки. Впервые я слышала, чтобы он так резко разговаривал с друзьями. Но я была с ним полностью согласна. Эти парочки нас с ним доводили до белого каления. Я невольно поймала себя на мысли: рано или поздно они точно замутят.

Никита повернулся ко мне и чуть смягчил тон:

— Извини за это представление. Они иногда совсем забывают, где находятся.

— Ничего, — я слабо улыбнулась. — Зато теперь, кажется, все услышали, что мы думаем.

— Да уж, — хмыкнул он. — Надеюсь, это их хоть немного отрезвит.

В кафе повисла короткая пауза. Все переглядывались, явно не зная, как реагировать. Потом Стас неловко прокашлялся:

— Ну… э‑э… Саша, прости, что так грубо. Не хотел тебя задеть.

— И ты прости, — буркнула Саша. — Я тоже погорячилась.

Саша вздохнула и добавила:

— Ладно, Катя, прости. Мы просто… слишком эмоциональны.

— Принято, — кивнула Катя.

— А теперь давайте забудем об этом и просто попьём кофе. У нас с девочками ещё платье на бал выбирать.

Никита улыбнулся и сел напротив:

— Давайте мы поможем. Мужское мнение тоже считается ведь?

Я почувствовала, как напряжение постепенно уходит, а на смену ему приходит облегчение. Возможно, этот небольшой конфликт даже пошёл нам на пользу — теперь все понимали границы.

— А кто будет вести церемонию открытия? — спросил Никита.

— По традиции — староста класса и его пара, — ответила я, поправляя прядь волос. — В этом году это Артём и Вика.

— Понятно, — Никита задумчиво покрутил в руках ложку. — А ты с кем пойдёшь?

— Одна! — тут же встряла Катя.

— Ну вот кто тебя просил? — прошипела Саша, метнув на подругу недовольный взгляд.

— Девочки, а давайте сходим пирожные выберем? — предложил Стас, пытаясь сгладить неловкость.

— Сами не выберете? Или и тут вы… не очень сообразительные? — прорычала Саша, но уже без прежней злости.

— Да ладно вам, — Стас мягко взял Сашу за руку. — Пойдём, посмотрим, что тут есть вкусного.

Саша, поколебавшись секунду, последовал их примеру и потянул катю за собой:

— Идём, раз уж так. Но только на пирожные! Никаких других глупостей.

Они отошли к витрине с десертами, оставив нас наедине. Мне стало немного неловко — словно мы оказались в непривычной тишине после бури.

— Пока ни с кем, — призналась я, переводя взгляд на Никиту. — Хотела просто пойти с подругами, без пары.

Никита помолчал, словно обдумывая что‑то, а потом поднял глаза:

— Может… может, пойдём вместе? — произнёс он негромко, но твёрдо. — Я понимаю, что это внезапно, но мне бы очень хотелось.

Моё сердце пропустило удар. Я смотрела на него, пытаясь осознать сказанное. В кафе стало как будто тише, будто весь мир замер в ожидании моего ответа.

— Я… я согласна, — наконец улыбнулась я. — С удовольствием пойду с тобой.

Его лицо озарилось такой искренней радостью, что внутри всё потеплело.

— Отлично! — он слегка хлопнул ладонью по столу, но тут же смутился и добавил тише: — То есть… я рад. Очень.

Мы оба рассмеялись — немного нервно, но искренне.

— Знаешь, — сказал Никита, чуть понизив голос, — я давно хотел это предложить. Просто всё не мог найти подходящий момент.

— Похоже, он наконец настал, — улыбнулась я.

В этот момент к нам снова подошли друзья. Катя широко улыбалась, Саша выглядела чуть смущённой, но довольной.

— Так, — деловито начала Саша, — раз мы пришли, и от этих пиявок нам не избавиться. Пошли все вместе выбирать платья и костюмы.

— Отличная идея, — кивнула я.

— Не переживай, — подмигнула Катя. — Мы проследим, чтобы всё было идеально.

Стас подошёл следом и хлопнул Никиту по плечу:

— Ну что, брат. Постарайся не испортить все.

— Постараюсь, — серьёзно ответил Никита. — Обещаю, всё будет хорошо.

— Ладно, — Саша хлопнула в ладоши. — Тогда вперёд!

—Вы идите мы сейчас подойдем, — ответил Никита.

Мы дружно рассмеялись и направились к выходу из кафе. Впервые за долгое время всё казалось правильным — как будто кусочки мозаики наконец сложились в единую картину.

По дороге я поймала его взгляд — он смотрел на меня так, будто увидел что‑то новое и удивительное. И в этот момент я поняла: возможно, этот бал станет не просто школьным мероприятием, а началом чего‑то важного. Чего‑то настоящего.

Глава 41

Никита

Когда я предложил друзьям развеяться, даже не подозревал, что встречу Нику с её подругами. После недавней беседы с Игорем мне отчаянно захотелось написать Нике — позвать её на прогулку, чтобы она была рядом, чтобы я мог просто видеть её.

Но была проблема: мои друзья могли всё испортить. Их отношения с подругами Ники оставляли желать лучшего.

— Вы правда идиоты, — с досадой бросил я.

— А что сразу мы‑то? — отозвался Стас, поднимаясь по эскалатору. — Это её подруги — настоящий ад на земле!

— Нам нужно с ними подружиться, — твёрдо сказал я. — Они — неотъемлемая часть её жизни.

Саша фыркнул и покачал головой, но ничего не ответил. Эскалатор вынес нас на верхний уровень торгового центра, где у фонтана, стояла Ника с подругами. Они оживлённо о чём‑то болтали, смеялись, время от времени поглядывая в нашу сторону.

— Да ладно тебе, — буркнул Саша, — мы же не звери.

— Они просто другие, — тихо сказал я.

— Ага, созданные дьяволом, — процедил Стас.

— Заткнись! — прорычал я. — Нам нужно наладить отношения с Никой. Вы либо сближайтесь с её подругами, либо вон отсюда.

Я стиснул кулаки. Только я почувствовал, что с Никой всё может наладиться, как они всё портят. «Почему мне послали именно этих людей в друзья? — пронеслось в голове. — Что, других на небесах не было?»

Но тут же одёрнул себя. Если бы они не были такими, какие есть, вряд ли я смог бы с ними общаться. В этом и была их суть — шумные, резкие, но искренние. И, в конце концов, они были моими друзьями.

Подойдя к ним, я постарался улыбнуться как можно непринуждённее и проговорил:

— Ну что, готовы к примерке?

— Да, — с улыбкой ответила Ника.

— Вам тут не подиум, хватит улыбаться, — резко бросила Катя, подруга Ники, скрестив руки на груди.

Саша, не сдержавшись, вскинул брови:

— А что, нам теперь и улыбнуться нельзя? Ты чего такая напряжённая? Что-то случилось?

Катя хотела ответить что‑то колкое, но я поспешил вмешаться:

— Так, стоп, — я поднял руку, стараясь разрядить обстановку. — Давайте без перепалок. Просто хотели присоединиться к вам.

Ника, уловив моё напряжение, мягко коснулась моего локтя:

— Может, просто сходим в магазин? — предложила она. — А вы пока обсудите всё спокойно, ладно? Когда будете готовы — присоединяйтесь.

Стас, до этого молча наблюдавший за перепалкой, неожиданно шагнул вперёд:

— Послушайте, — обратился он к Саше. — Мы правда не со зла. Если чем обидели — извините. Давайте попробуем начать с чистого листа?

Саша на мгновение замерла, потом чуть расслабила плечи и, чуть смягчившись, бросила:

— Ладно. Но без глупостей, договорились?

Я выдохнул с облегчением.

— Договорились, — кивнул я. — Так что, Ника, идём?

Она улыбнулась и кивнула. Я взял её за руку, и мы направились к магазину. Оглянувшись, я увидел, как Стас что‑то говорит Саше, а Саша уже увлечённо обсуждает с Кате новый сериал.

«Может, всё не так уж и плохо», — подумал я, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Ника, будто прочитав мои мысли, слегка сжала мою руку в ответ.

Зайдя в магазин с платьями, я невольно поймал себя на мысли, как хорошо смотрится любое платье на фигуре Ники. Она такая хрупкая и женственная. Её белоснежная кожа в сочетании с рыжими волосами создавала удивительно гармоничный образ.

Присев на диван напротив раздевалок, мы стали ждать девушек. Саша, развалившись рядом, окинул взглядом зал и негромко заметил:

— Блин, подруга Ники, Катя, конечно, аппетитная.

Стас, отпивая воду из бутылки, кивнул:

— Пока шли до магазина, мы с Сашей немного поговорили. Знаешь, она уже не кажется такой колючей. Может, мы просто не так её поняли сначала?

Я усмехнулся:

— Если вы начнёте с ними сближаться, клянусь, я буду долго вас подкалывать.

— Ага, щас, — фыркнул Стас.

— Мечтай, — подхватил Саша.

Зайдя в магазин с платьями, я невольно поймал себя на мысли, как хорошо смотрится любое платье на фигуре Ники. Она такая хрупкая и женственная. Её белоснежная кожа в сочетании с рыжими волосами создавала удивительно гармоничный образ.

Присев на диван напротив раздевалок, мы стали ждать девушек. Саша, развалившись рядом, окинул взглядом зал и негромко заметил:

— Блин, подруга Ники, Катя, конечно, аппетитная.

Стас, отпивая воду из бутылки, кивнул:

— Саша тоже нечего. Пока шли до магазина, мы с ней немного поговорили. Знаешь, она уже не кажется такой колючей. Может, мы просто не так их поняли сначала?

Я усмехнулся:

— Если вы начнёте с ними сближаться, клянусь, я буду долго вас подкалывать.

— Ага, щас, — фыркнул Стас.

— Мечтай, — подхватил Саша.

Я отложил модный журнал, который листал до этого, и добавил:

— Но если всё сложится, пригласите их на бал. Им будет приятно, мне кажется. Я Нику уже пригласил.

Стас резко выпрямился, глаза его округлились:

— Когда?!

— Пока вы отошли, оставив нас наедине. И она согласилась, — спокойно ответил я, стараясь скрыть довольную улыбку.

Саша хлопнул меня по плечу:

— Брат, ну ты красавчик! Раз на то пошло, попробуем и мы. Но если нас убьют на месте, я тебя с того света преследовать буду, — добавил он с широкой улыбкой.

Стас рассмеялся:

— А я просто прокляну тебя поносом на всю жизнь.

Мы расхохотались. Напряжение, висевшее в воздухе ещё недавно, постепенно рассеивало.

Из примерочных девушки вышли почти одновременно, и парни замерли, разом потеряв дар речи.

Ника появилась первой — в длинном изумрудном платье с V‑образным вырезом и приталенным силуэтом. Ткань мягко струилась вдоль её фигуры, подчёркивая тонкую талию и плавные линии плеч. Цвет платья невероятно шёл ей: он оттенял рыжие волосы, делал кожу ещё более фарфоровой, а глаза — ярче, будто подсвеченными изнутри. Она слегка повернулась, и лёгкая юбка взметнулась, на мгновение открыв изящные лодыжки.

Я засмотрелся так, что забыл, как дышать. Он будто впервые увидел Нику — не просто знакомую девушку, а настоящую красавицу с грацией и шармом. Взгляд невольно скользил по линии её плеч, по тому, как ткань облегает талию и плавно расширяется книзу. В голове пронеслось: «Как я раньше не замечал, насколько она… потрясающая?»

Он так засмотрелся, что не сразу услышал смешок Саши. Очнувшись, я поспешно отвёл глаза, но было поздно — Саша уже подмигнул мне и беззвучно прошептал: «Ну, брат, всё понятно».

Тем временем подруги Ники тоже предстали во всей красе.

Катя выбрала строгий чёрный комбинезон с высокой талией и разрезом сбоку — строгий, но дерзкий образ. Она демонстративно поправила прядь волос и с вызовом посмотрела на Сашу.

Саша вышла в воздушном розовом платье в пол с открытыми плечами — лёгкое, романтичное, оно делало её похожей на героиню сказки.

Стас присвистнул:

— Ну, дамы, вы нас сразили наповал. Просто… вау.

Саша, всё ещё поглядывая на Никиту, добавил:

— Особенно Ника. Ты выглядишь… неземной. Как будто сошла с обложки журнала.

Ника слегка покраснела, опустила взгляд, потом подняла глаза на меня — словно ждала моей реакции.Наконец собравшись с мыслями и тихо, но твёрдо сказал:

— Саша прав. Ты… невероятна. Это платье будто создано для тебя.

Она улыбнулась — искренне, тепло, и в этой улыбке было что‑то такое, от чего у меня защемило в груди.

Катя, не удержавшись, хлопнула в ладоши:

— О, гляньте-ка! Наши суровые парни наконец-то научились делать комплименты. Мир точно меняется.

Все рассмеялись, напряжение окончательно растаяло.

— Раз уж мы все такие нарядные, может, сделаем пару фото? А потом пойдём выбирать туфли? — с энтузиазмом предложил Стас.

— На выпускном сделаешь, у меня причёска не та и макияжа нет, — буркнула Катя и скрылась в примерочной, задернув за собой шторку.

Стас растерянно переглянулся с Сашей, а потом тихо пробормотал:

— Ну вот, опять я что‑то не то сказал…

Саша хлопнул его по плечу:

— Да не парься, дружище. Просто дамы готовятся к большому выходу основательно. У них это на века.

— Согласна, — кивнула Ника, всё ещё глядя на меня. — И да, Никита… спасибо за комплимент.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Кажется, этот день действительно начинал складываться удачно.

Саша, всё ещё стоя перед зеркалом, поправила рукав розового платья и улыбнулась:

— Катя просто переживает. Мы же не планировали фотографироваться сегодня. Но вообще… — она повернулась к Нике, — может, пару кадров всё-таки сделаем? Для памяти?

— Да, почему бы и нет? Только без пафоса. Просто весёлые снимки, как мы примеряем платья.

Ника посмотрела на меня, словно ища поддержки. Я тут же оживился:

— Отличная идея! Я знаю один фильтр в телефоне — он делает фотки в стиле ретро. Получится атмосферно.

Саш, приоткрыв шторку, скептически выглянула наружу:

— Ретро? Это что, как будто нам всем по 80?

— Нет, — рассмеялся я, — это как будто мы на модной вечеринке 60‑х. Яркие цвета, лёгкая зернистость, стиль.

— А мне нравится. Давайте попробуем. Но только если без этих дурацких поз, как в глянцевых журналах- проговорила невольно Катя.

— Договорились, — кивнул в ответ . — Никаких поз. Просто естественность.

Я достал телефон, включил камеру и отошёл на пару шагов:

— Так, все поближе друг к другу. Ника, ты в центре. Дамы, улыбнитесь так, будто только что узнали какую‑то потрясающую тайну. Парни, будьте серьёзными, но не каменными.

Саша нарочито нахмурился, изображая суровость, но тут же прыснул от смеха. Стас, не выдержав, тоже расхохотался. Девушки не смогли удержаться — сначала хихикнула Саша, потом улыбнулась Катя, а за ней, к всеобщему удивлению, и Ника.

— Вот оно! — воскликнул я и быстро сделал несколько кадров. — Идеально! Смотрите, какие живые получились!4

Показав экран телефона — на фото были запечатлены искренние улыбки, смех и та самая атмосфера лёгкости, которую он хотел поймать.

Катя, взглянув на снимок, слегка покраснела:

— Хм… а неплохо. Даже очень.

— Я же говорил! — подмигнул ей. — Теперь, когда мы убедились, что выглядим шикарно, может, покушаем?

— Мы за — хором ответили девушки.

— И мы, — подхватили парни.

— Тогда вперёд, — улыбнулся я.

— И спасибо, что не сдались с нами, — тихо добавила она мне на ухо.

Я почувствовал, как теплеет на душе. Я кивнул. Кажется, лёд окончательно растаял, а впереди нас ждало ещё много таких вот тёплых моментов.

Глава 42

Ника

Зайдя в примерочную, я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Не могла сдержать улыбку, вспоминая, как смотрел на меня Никита. От этого взгляда внутри всё замирало — в нём было что‑то такое, от чего становилось не по себе. Казалось, он будто хотел раздеть меня взглядом и наброситься… Но после его искреннего комплимента я буквально растаяла.

Может, он всё же не такой, как я представляла при первой встрече? Словно меняется ради меня — становится внимательнее, мягче.

Приглашение пойти вместе на бал оставило во мне слабый, но очень приятный осадок. Я вообще не хотела искать пару для этого вечера — планировала пойти с подругами и просто повеселиться. Но Никите я не смогла отказать. В его глазах я увидела такое же искреннее желание быть рядом. И пусть в будущем нам, возможно, не по пути — я хочу, чтобы в памяти остались эти тёплые моменты вместе.

«Надо попросить его скинуть мне ту фотографию, — пронеслось в голове. — Хочу, чтобы она оставалась у меня на память…»

Сняв платье, я быстро переоделась в свою обычную одежду. Вдруг из зала донеслись громкие голоса — я насторожилась, а потом, не раздумывая, выбежала из примерочной чуть ли не как угорелая.

У кассы стояли парни и мои подруги — все возбуждённо спорили и почти кричали друг на друга. Я бросилась к ним, чувствуя, как тревожно сжимается сердце.

— Что случилось? — с недоумением спросила я.

Катя, скрестив руки на груди и сверкая глазами, резко повернулась ко мне:

— Ничего особенного! Эти… э‑э… джентльмены, — она выделила последнее слово с явной иронией, — решили, что если их родители богатые, то они могут себе позволить оплатить нам платья!

Стас, стоявший рядом, вскинул руки в защитном жесте:

— Да мы же просто предложили! Без всяких задних мыслей. Хотели сделать приятное…

Саша добавил, стараясь говорить спокойно:

— Мы не хотели никого обидеть.

Я перевела взгляд на Никиту. Он выглядел смущённым, даже виноватым. Поймав мой взгляд, он тихо произнёс:

— Мы хотели сделать приятное вам. Это наш подарок в честь бала. И в знак дружбы.

— Мальчики, я понимаю ваше рвение с нами подружиться и сделать приятное, — проговорила я, ища телефон в сумочке. — Но девочки такое не любят. Давайте я вам переведу за платья.

— Прости за грубость, Ника, но нет! — ответил Саша. — Хотите вы или нет, они уже оплачены, а этот магазин возвраты не делает. Поэтому пошлите в кафе.

Девочки начали ещё громче возмущаться. Катя всплеснула руками:

— Я это не надену! Пусть забирают обратно!

— Да, это неуважение! — поддержала её Саша-.Мы не какие‑то там… —но я её перебила.

Их перепалки меня уже достали. Внутри всё закипало от напряжения и неловкости. Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и громко сказала:

— Всё, хватит! Настроения нет дальше продолжать с вами находиться рядом. Всем пока. Я домой.

Развернувшись, я направилась к выходу. В спину донеслись голоса парней:

— Ника, подожди! — крикнул Никита.

— Давай поговорим спокойно! — добавил Стас.

Но я шла вперёд, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Почему всё всегда так сложно? Почему нельзя просто радоваться моменту, не превращая его в поле боя?

— Ника, стой! — Никита догнал меня у самых дверей магазина. — Пожалуйста, не уходи.

Он мягко взял меня за руку, и я остановилась, не оборачиваясь.

— Мы правда не хотели никого обидеть, — продолжил он тише. — Просто хотели сделать что‑то хорошее. Если это вас задело — прости. Мы всё исправим.

Я повернулась к нему, пытаясь сдержать эмоции:

— Дело не в вас, Никита. Просто… это слишком. Слишком быстро, слишком неожиданно. Мы только начали находить общий язык, а тут вдруг такие жесты. Это пугает.

Никита кивнул, внимательно глядя мне в глаза:

— Понимаю. Извини. Давай сделаем так: мы отменим оплату, если это возможно. Или… — он задумался на мгновение, — или пусть платья останутся в магазине. А мы просто проведём этот день вместе — без подарков, без обязательств. Просто как друзья. Идёт?

За моей спиной послышались шаги. Подошли остальные. Катя, всё ещё хмурая, но уже менее агрессивная, сказала:

— Знаешь, Никита, пожалуй, это самый разумный вариант из всех.

Стас развёл руками:

— Ну вот, наконец‑то здравая мысль! Так что, дамы, давайте забудем про этот казус и просто пойдём в кафе? Мороженое всем?

Саша подмигнул:

— А потом можем в боулинг. Там точно никто никому ничего оплачивать не будет — только навыки важны.

— Нет! — проговорила я резко, не дав ребятам ответить.

Развернувшись, я выбежала из магазина и почти бегом устремилась к выходу из торгового центра. Ноги сами несли меня вперёд, сердце бешено колотилось, а в голове крутилась только одна мысль: «Зачем я это сделала? Почему опять всё испортила?»

Воздух на улице показался ледяным после тёплого помещения. Я поймала первое попавшееся такси, запрыгнула внутрь и, едва переводя дыхание, назвала адрес дома.

Водитель покосился на меня в зеркало заднего вида:

— Всё в порядке, девушка? Выглядите взволнованной.

— Да, всё хорошо, — я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Просто… день не задался.

Машина тронулась, а я прижалась лбом к холодному стеклу. В глазах защипало. Почему я так отреагировала? Ведь ребята действительно старались всё уладить, Никита предложил отличный вариант… Но что‑то внутри меня щёлкнуло — страх, неуверенность, боязнь оказаться уязвимой.

Тем временем у магазина…

Никита стоял, всё ещё протянув руку вслед убежавшей Нике. Лицо его выражало растерянность и боль.

— Что это было? — тихо спросил он.

Стас хлопнул его по плечу:

— Похоже, мы её вывели из себя. Слишком много всего сразу: споры, подарки, решения…

— Но она же сама сказала, что хочет идти на бал, — возразил Никита.

Катя вздохнула и покачала головой:

— Она не хочет! Терпеть не может это. Мы её попросили. Так как это наш последний год. Понимаешь? Мы с девчонками её уговорили. Она вообще не собиралась никуда идти. Но мы настояли: «Последний бал в школе, Ника, нельзя пропускать!»

Никита опустил руку, нахмурился:

— То есть она идёт только из‑за вас?

Саша подошла ближе:

— Да.

Катя добавила:

— Ника всегда такая: сначала соглашается, чтобы не огорчать, а потом в последний момент паникует. Мы это знаем.

Стас почесал затылок:

— Получается, мы её просто задавили. Сначала спорили, потом давили подарками, а она и так на взводе.

Саша хлопнул себя по лбу:

— Ну конечно! Мы же хотели как лучше, а вышло….

Саша скрестила руки на груди:

— Значит, надо дать ей время.

— Точно, — подхватил Стас. — Никита, ты же не сдашься?

Никита сжал кулаки, потом решительно кивнул:

— Нет. Не сдамся.

— Тогда план такой, — Катя взяла инициативу в свои руки. — Никита, ты ей позвонишь. Но не сейчас — дай ей пару часов остыть.

— А мы, — добавила Саша, — поможем. Расскажем Нике, что померились, и больше так вести себя не будем.

Никита улыбнулся — впервые за последние минуты:

— Спасибо, ребята. Вы… лучшие.

— Ну, это мы и так знаем, — подмигнул Саша. — А теперь — кто хочет мороженого?

Все рассмеялись, напряжение немного спало.

Ника

Такси остановилось, я расплатилась и вышла. Поднимаясь по лестнице, достала телефон — он молчал. Ещё рано ждать сообщений, конечно. Но внутри уже зрело решение: я должна объясниться. Не сейчас, чуть позже, когда успокоюсь. Потому что, признаться себе было страшно, но я не хотела терять Никиту. И этот день, каким бы сложным он ни получился, был началом чего‑то важного.

Открыв дверь дома, я тихо разулась и прошла в коридор. Из кухни доносились голоса родителей — папин низкий баритон перекликался с маминым мягким смехом. В груди защемило: как же хотелось сейчас просто обнять их и рассказать всё, как в детстве.

— Ника? — мама выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты сегодня рано. Что-то случилось?

Я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

— Да так… просто устала.

— Заходи, попей чаю, — папа выглянул следом. — У нас пирог с яблоками, только из духовки.

Я не стала отказываться. Прошла на кухню, села за стол, вдыхая знакомый аромат корицы и ванили. Мама поставила передо мной чашку, положила Я помешала чай ложкой, наблюдая, как кружатся чаинки. Мама поставила передо мной чашку, положила кусок пирога.

— Ну, рассказывай, — мягко сказала она, садясь напротив. — Мы же видим, что что‑то не так.

— Не хочу, мам, — я опустила глаза, ковыряя вилкой пирог. — Просто… просто день не задался.

Мама помолчала, внимательно глядя на меня. В её взгляде читалась не обида, а тревога.

— Поняла, милый, — тихо сказала она. — Выйди, пожалуйста, на минутку.

Я вздрогнула, не понимая.

— Куда? - спросил отец.

— В гостиную. Или в свой кабинет. Просто дай мне пару минут поговорить с ней.

Я нерешительно поднялась, чувствуя себя виноватой. Отец, до этого сидевший у окна, поднялся и подошёл к маме. Он поцеловал её в висок и вышел из кухни, бросив мне на ходу:

— Ой‑ой, опять у вас секреты от меня. Ладно.

Дверь за ним закрылась, и мама жестом пригласила меня снова сесть напротив.

— Ника, — начала она, беря мою руку в свои. — Я не хочу лезть в твои дела. Но я вижу, что ты расстроена. И знаю, что когда ты так замыкаешься, это значит, что проблема для тебя действительно важна.

Я закусила губу, чувствуя, как подступают слёзы.

— Мы с подругами были в торговом центре… выбирали платья на бал. А там… там были ребята. Никита пригласил меня пойти с ним.

— О, это же замечательно! — обрадовалась мама. — Я так рада, что ты наконец-то идёшь на бал.

— Но дело не в этом, — я подняла глаза. — Всё как-то наслоилось: споры из‑за платьев, они хотели их оплатить, а мы начали спорить… А потом я вдруг сорвалась и убежала. Просто взяла и убежала, даже не объяснившись.

Мама слушала, не перебивая, лишь слегка поглаживала мою руку.

— И теперь ты боишься, что всё испортила? — тихо уточнила она.

— Да, — прошептала я. — Я ведь на самом деле хочу пойти с Никитой. Больше всего на свете, наверное. Но тогда я испугалась. Всего сразу: ответственности, внимания, того, что всё становится слишком реальным.

Мама улыбнулась — тепло, понимающе:

— Знаешь, когда я впервые поссорилась с твоим папой, я тоже убежала. Прямо посреди свидания. Мне казалось, что он меня не понимает, что я выгляжу глупо… А он потом три дня ждал у подъезда, пока я решусь с ним поговорить.

— Правда? — удивилась я.

— Правда. И знаешь, что самое главное? Он не злился. Он просто хотел понять, что со мной происходит.

— Но вдруг Никита не такой? Вдруг он уже решил, что я странная?

— Если он хороший парень, — мама слегка сжала мою руку, — то поймёт. Страх — это нормально, особенно когда на кону что‑то важное. Главное — не дать ему взять верх.

В этот момент дверь приоткрылась, и в проёме появился отец. Он сделал вид, что просто проходит мимо, но задержался, оперся о косяк и сказал:

— Если нужен совет от старого ворчуна: когда ошибаешься, лучше сразу признать это. Искренность всегда ценится.

Мама подмигнула мне:

— Видишь? Даже папа согласен.

Я рассмеялась сквозь слёзы:

— Вы у меня самые лучшие.

— Конечно, — отец наконец вошёл на кухню и потрепал меня по волосам. — А теперь доедай пирог. Он, знаешь ли, не станет ждать, пока ты решишься.

Я откусила кусочек — тёплый, с яблоками и корицей. В груди разливалась теплота. Может, и правда не всё потеряно?

Достав телефон, я открыла чат с Никитой, но пока не стала писать. Просто сохранила его номер в избранных, поставив рядом смайлик с сердечком.

«Завтра, — подумала я. — Завтра я ему напишу. И скажу всё, что должна».

Мама заметила мой жест и улыбнулась. Отец сделал вид, что ничего не заметил, но подмигнул мне, когда мама отвернулась.

И в этот момент я поняла: что бы ни случилось завтра, у меня есть люди, которые всегда будут рядом. А это уже половина успеха.

Глава 43

Никита

Я сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел, как за окном медленно темнеет, и сжимал в руках телефон. Экран то и дело вспыхивал — я проверял, не написала ли Ника. Но там было пусто. И от этого пустого чата внутри всё сжималось ещё сильнее.

Я всё прокручивал в голове тот момент, когда она резко сказала «нет» и выбежала из магазина. Сначала я просто растерялся. Думал: «Что я сделал не так? Где перегнул?» А потом Катя всё объяснила… И стало даже больнее. Потому что я понял: я сам, своими руками, сделал то, чего она больше всего боялась, — превратил что-то важное в шум, в спор, в обязательства. А она и так была на взводе. Она вообще не хотела идти на этот бал, её уговорили подруги, а тут ещё я со своими «красивыми жестами». Хотел как лучше, а получилось, что задавил.

Но дело ведь даже не в бале. Дело в том, что я боюсь за неё. Я знаю про Егора. Видел эти сообщения, которые он ей пишет. «Ты всё равно будешь моей», «Не строй из себя недотрогу», «Думаешь, твой новый дружок тебя защитит?» — я случайно увидел пару штук, когда она оставила телефон на парте. И с тех пор у меня внутри будто натянутая струна: я всё время думаю, как бы он не перешёл от слов к делу. Он не просто навязчивый, он злобный. И я боюсь, что однажды она окажется с ним наедине и испугается так, что не сможет дать отпор.

И от этого страха за неё я сам становлюсь каким-то неуклюжим. Хочу быть рядом, хочу показать, что она может на меня положиться, но боюсь спугнуть. Потому что, если я начну слишком настойчиво её «защищать», она решит, что я такой же, как Егор, — что хочу контролировать, указывать, решать за неё. А я совсем не этого хочу. Я хочу, чтобы она знала: я рядом, но не давлю. Что она может сказать «стоп», и я остановлюсь. Что она может убежать из магазина, хлопнуть дверью, не объяснять — и я всё равно не исчезну.

А ещё я боюсь своих чувств к ней. Потому что они слишком сильные. Когда она вышла в том изумрудном платье, у меня просто дыхание перехватило. Не из‑за того, как она выглядела, — хотя она была невероятно красивой. А из‑за того, как в ней всё это соединилось: её смущение, её попытка держаться уверенно, эта искорка в глазах, когда она на меня посмотрела. И я вдруг понял, что для меня это не просто «пойти на бал с симпатичной девчонкой». Для меня это — как будто я наконец-то нашёл место, где могу быть настоящим. Где не нужно шутить, чтобы скрыть неловкость, не нужно притворяться крутым.

И вот это пугает больше всего. Потому что если я ей всё это выложу — про Егора, про то, как боюсь её потерять, про то, как она на меня действует, — она может решить, что я слишком тяжёлый, что со мной сложно. Или, что ещё хуже, подумает, что я пытаюсь её «спасти», а она не хочет быть «спасённой». Она гордая, самостоятельная. Она привыкла сама со всем справляться.

Поэтому я сижу и жду. Пишу и стираю сообщения. Хочу написать: «Прости, что всё испортил. Я не хотел давить. И я знаю про Егора — если тебе нужна помощь, просто скажи». Но боюсь, что это прозвучит как угроза самому себе: будто я признаюсь, что знаю её секрет, будто я слежу.

Может, лучше вообще без слов про Егора пока? Просто: «Я понимаю, что сегодня всё вышло криво. Если хочешь, можем просто погулять завтра. Без планов, без подарков, без обязательств. Можем вообще ни о чём важном не говорить — можем про дурацкие фильмы болтать».

Или это тоже слишком?

Я вздохнул, провёл ладонью по волосам. Телефон снова мигнул — но это был просто чат с парнями. Стас спрашивал: «Ну что, написал?» Я усмехнулся. Они все стараются помочь, и это греет. Но в этом тоже есть давление — все ждут, что я сейчас всё исправлю, что я знаю, как надо. А я не знаю. Я просто парень, который впервые в жизни так сильно за кого-то переживает.

«Завтра, — подумал я, откладывая телефон на стол. — Завтра я просто встречусь с ней. И буду рядом. И если она захочет рассказать про Егора — я выслушаю. Если не захочет — мы будем болтать про дурацкие фильмы. Главное — не спугнуть».

Я встал, подошёл к окну. На улице зажглись фонари, по стеклу пробежала капля дождя. «Только бы она согласилась встретиться, — подумал я. — Только бы дала мне шанс всё исправить».

Утренний коридор школы гудел, как растревоженный улей: кто-то смеялся, кто-то на бегу договаривался о списывании, хлопали дверцы шкафчиков. Никита, Стас и Саша стояли у окна, время от времени поглядывая в конец коридора — ждали Нику.

— Ну где она? — Стас поправил рюкзак и покосился на часы. — У нас же сейчас физика, а ты знаешь, Семёновна с порога опрос устраивает.

Саша ухмыльнулся:

— Да брось. Пусть идёт как идёт. Зато смотри, какая атмосфера! Последний рывок, потом — свобода.

Я лишь плечами повёл, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри всё было натянуто, как струна. Всю ночь продумывал, что скажу Нике при встрече, — и боялся, что опять всё испортит.

В этот момент к нам подплыла Оля одноклассница — в короткой юбке, с идеально уложенными волосами, с той самой улыбкой, от которой половина парней в школе теряла дар речи.

— Привет, мальчики, — пропела она, останавливаясь прямо перед мной и чуть наклоняя голову. — А ты сегодня какой-то задумчивый. Случилось что-то?

Стас тут же стрельнул глазами в сторону Саши, едва заметно ухмыляясь. Саша закатил глаза, но промолчал — ему было любопытно, как же я среагирую.

— Да нет, всё нормально, — невольно сделал полшага назад, будто хотел увеличить дистанцию. — Просто… много всего навалилось.

Оля не отступала. Она коснулась моего рукава, будто невзначай:

— Если хочешь, можем после уроков сходить в кофейню. Я знаю одно местечко, там делают такой карамельный раф — просто космос.

Я уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, острый, будто кто-то провёл по спине ледяной иглой. Я обернулся.

Ника стояла в нескольких метрах от нас, у входа в боковой коридор. Она не двигалась. Рюкзак висел у неё на одном плече, пальцы побелели, так сильно она в него вцепилась. Её взгляд… он был одновременно пустым и обжигающим. В нём читалось всё сразу: растерянность, злость, обида — и эта самая боль, которую уже видел вчера в магазине, только теперь она стала острее, резче. Она смотрела на Олю, на то, как та касается его руки, потом перевела глаза на него — и в этом взгляде было немое: «Ты же обещал, что всё будет по-другому. Что не будешь давить, не будешь играть».

Стас первым заметил Нику. Он слегка толкнул меня локтем и одними губами произнёс: «Она здесь».

Я резко сбросил с себя лёгкое прикосновение Оли, будто обжёгся:

— Прости, Оля, но я… я сейчас не могу. У меня… дела.

Оля нахмурилась, явно не привыкшая к отказам:

— Какие ещё дела? Мы же просто кофе…

— Прости, — повторил твёрже. — Может, в другой раз.

Я сделал шаг в сторону, разрывая дистанцию, и посмотрел прямо на Нику. Та всё ещё стояла неподвижно, только ресницы дрогнули, выдавая, что она сдерживает слёзы.

Стас, не теряя времени, подошёл к Нике:

— Привет. Ты как?

Ника сглотнула, будто пыталась проглотить комок в горле, и попыталась улыбнуться — вышло криво, натянуто:

— Нормально. Просто… тороплюсь.

Саша встал рядом с Стасом, всем своим видом показывая, что они на её стороне:

— Не верь глазам своим. Оля сама подошла. Никита даже не успел рот открыть, как она начала свои кофейные замашки.

Ника перевела взгляд с Саши на меня. Я стоял, не зная, куда деть руки, чувствуя себя одновременно виноватым и беспомощным.

— Я верю, — тихо сказала Ника, но по её голосу было слышно, что она сама себе не верит до конца. — Просто… это выглядит так, будто ничего не изменилось. Будто все эти слова вчера — просто слова.

Я преодолел разделявшее их расстояние и остановился в шаге от неё:

— Это не так. Клянусь. Я не хотел, чтобы ты так подумала. Я ждал тебя. Мы все ждали.

Ника опустила глаза, разглядывая носки своих кроссовок:

— Я знаю. Просто… когда я увидела её руку на твоём рукаве, внутри всё сжалось. Я и сама не понимаю, почему так реагирую.

— Потому что тебе не всё равно, — мягко сказал я. — И мне тоже.

За нашими спинами Оля фыркнула и, демонстративно встряхнув волосами, пошла прочь. Стас проводил её взглядом и тихо сказал:

— Ну вот, одна проблема решена. Теперь осталось разобраться с главной.

Саша хлопнул друга по плечу:

— Ты справишься. Просто говори честно.

Я посмотрел на Нику:

— Можем после уроков просто погулять? Без планов. Можем вообще ни о чём таком не говорить. Можем про дурацкие фильмы болтать.

Уголки её губ дрогнули в слабой улыбке:

—Ладно. Только… давай не будем опаздывать на физику. Семёновна сегодня точно будет опрашивать.

Мы пошли по коридору вместе, чуть впереди шли Стас и Саша, нарочито громко обсуждая предстоящий экзамен. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. А Ника, хоть и старалась держаться ровно, время от времени бросала на меня короткие взгляды — уже не обжигающие, а ищущие, будто проверяла: «Ты правда здесь? Ты не исчезнешь?»

И я каждый раз ловил эти взгляды и кивал — мол, да, я здесь. И никуда не уйду.

Глава 44

Ника

Такое чувство, что утро решило проверить меня на прочность. Сначала форма осталась не глаженой, потом такси сломалось — и вот я уже бегу, чтобы не опоздать на пробный экзамен по физике. И ведь предмет мне даже не нужен, просто от этой оценки зависит аттестат…

Но самое тяжёлое ждало в школе. Увидев Никиту с Олей, которая нависла над ним, как коршун, я почувствовала, как внутри закипает злость. Так хотелось вмешаться, схватить её за руку и оттащить, но я одернула себя: кто я ему, чтобы так поступать? Мы просто одноклассники, хоть и чувствуем друг к другу что-то большее.

Потом, после разговоров с ним и его друзьями, стало яснее: Никита правда старается быть со мной теплее. Я хочу ответить ему тем же, но сейчас будто нет сил — всё навалилось одновременно, и голова идёт кругом.

Вчера почти решилась написать ему, объяснить, почему веду себя так странно, и даже подумывала рассказать про Егора. Но вспомнила слова подруг о том, что парням не стоит грузить их «женскими проблемами», и остановилась.

Когда мы вошли в класс, все на нас уставились. Особенно девчонки — в их взглядах читалось откровенное «Что вообще происходит?».

В итоге я написала подругам, чтобы ждали меня в библиотеке после уроков — как раз там у меня встреча клуба.

И вот он сел рядом — за неделю я успела отвыкнуть от его присутствия. От неожиданности я вздрогнула, и теперь, наверное, он думает, что боюсь его.

День шёл своим чередом, но для меня он будто застыл. С Никитой — ни слова, только дежурные фразы на переменах. А девочки не отставали: требовали подробностей, а я лишь отмахивалась: «Подождите до библиотеки».

Последний урок наконец закончился. Я пулей вылетела из класса, схватила подруг — и мы помчались по коридору, мимо столовой, прямиком в библиотеку. Кинули портфели у двери и тут же спрятались за книжным стеллажом — будто в укрытии.

Тридцать минут до начала кружка. Тридцать минут, чтобы наконец выговориться, сбросить этот ком, который весь день давил на грудь.

— Эта Оля меня изводит! — слова вылетели сами, резко, громко, будто сорвались с края обрыва

Катя машинально сняла с полки книгу — такой суетливый, нервный жест. Наверное, тоже чувствовала, как воздух вокруг стал гуще.

— Что случилось?

— Видела, как она к Никите подходила, — тихо добавила Саша, и я почувствовала, что могу продолжать.

— Она держала его за руку. Прямо как будто ставила метку! — голос дрогнул и стал резче, чем я хотела.

— Ты ревнуешь?

— Да! — и в этом «да» было столько всего: и усталость, и обида, и облегчение от того, что я наконец произнесла это вслух.

— Ну наконец-то. Ты же в него влюблена по уши, — Саша улыбнулась, и от этой улыбки стало чуть теплее.

— Да знаю я, знаю. Только от этого не легче. И что мне теперь делать? — я опустилась на корточки, будто ноги сами перестали держать.

— А что тут делать? Ответь на его чувства. Ну или там… детей роди, поженись, — Катя усмехнулась, но я знала: она не издевается, просто прячет волнение за шуткой.

— А помнишь, кто-то говорил, что он опасный, да и друзья его такие же? — Саша произнесла это осторожно, будто проверяла почву.

— Саш, вчера, когда Ника ушла, он был совсем другим. Сидел с парнями, весь поникший. Взгляд… он не врёт.

В их словах была своя неумолимая логика. Я чувствовала это каждой клеточкой тела: Никита правда хочет быть со мной. Может, стоит дать ему шанс, попробовать? Но страх сковывал изнутри — я так боялась, что всё повторится, как с Егором.

— Ника, ты же знаешь, мы желаем тебе только лучшего, — тихо сказала Катя и, опустившись на корточки, обняла меня. — Но если вы и дальше будете так играть друг с другом, то сожжёте себя заживо. Так нельзя. Вспомни все те книги, что ты читала… Любовь причиняет боль, мучает, выворачивает наизнанку. Но она же — самое прекрасное, что может случиться с человеком. Мы с Сашей, наверное, и есть живой пример того, как любовь делает тебя уязвимой, будто обнажает все нервы.

— Катя права, — подхватила Саша, тоже обнимая меня, и в её голосе прозвучала та самая горьковатая мудрость, которая приходит лишь после собственных падений. — Мы обе не раз разбивались о любовь. Но знаешь… если бы мне дали шанс влюбиться ещё раз, даже зная наперёд, чем всё может закончиться, — я бы всё равно полюбила. Ты должна дать себе свободу. Впусти любовь в сердце — пусть она окрыляет тебя, пусть дарит хоть немного счастья.

Слёзы потекли сами, тёплыми, солёными дорожками, размывая очертания книг на столе. Я не могла больше сдерживаться — меня просто прорвало. В словах подруг вдруг прозвучала такая простая, такая живая правда, что от неё одновременно и больно стало, и легче. Я должна дать шанс. Ведь всегда за плохой погодой приходит солнце. И что, если именно наши отношения смогут сложиться иначе, если у нашей истории будет хороший конец? Я должна впустить Никиту в своё сердце — пусть пустит там корни, пусть это будет не пустота, а дом.

— Я дам шанс Никите, — поднявшись с корточек, проговорила я вслух, будто закрепляя сказанное, делая его настоящим.

— Молодец, — просто ответила Катя, без лишней патетики, но в её голосе было столько тепла, что оно будто окутало меня, как шарф в холодный день.

— Мы с тобой. И если что — плакать будем вместе, — сказала Саша, обнимая меня так крепко, словно хотела передать всю свою стойкость.

Они попрощались со мной, растворились в полумраке коридора, а я вернулась к столу, за которым вот-вот должны были собраться участники клуба. Внутри всё ещё дрожало, но уже не от холода, а от какого-то нового, непривычного волнения — будто я стояла на краю и наконец решилась шагнуть.

Первой пришла Аня. Она улыбнулась мило, немного застенчиво, и села рядом, доставая ручку и блокнот, будто готовилась записывать не просто мысли, а что-то по-настоящему важное. За ней появились Маша с Глебом: помахав рукой, они подошли к столу и устроились напротив, принеся с собой едва уловимый запах улицы — сырости и свежести после дождя. Ксения пришла последней; в руках у неё был пакет с пирожными, от которых по комнате тут же поплыл уютный, сладкий аромат.

А Никиты всё не было…

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе, и постаралась говорить ровно, по-взрослому, как будто обсуждение книги могло удержать меня на плаву, не дать снова рассыпаться на части.

— Ну что, начнём? Сегодня мы поговорим о Куприне, а именно о его романе «Гранатовый браслет». Я слушаю ваши мысли.

Тёплый свет лампы по-прежнему мягко ложился на страницы, словно стараясь согреть их, уберечь от сырости, что просачивалась с улицы.

— Желтков… Столько лет любить и ни разу не попытаться что-то изменить. Это сила или слабость?- Аня провела пальцем по строчкам, будто проверяя, настоящие ли они, будто хотела убедиться, что слова не исчезнут.

— Он не хотел нарушать её покой. Любил так, чтобы не мешать. Разве это не самое чистое, что может быть?- Маша проговорила тихо, почти про себя, так, будто эти слова она давно держала внутри.

— Но разве любовь должна быть такой… бесплотной? Столько лет в тени, ни одного настоящего слова. Мне его до слёз жаль.- Ксюша нахмурилась, будто пыталась отогнать грустную мысль, и машинально приоткрыла пакет с пирожными — запах ванили стал чуть сильнее.

— С точки зрения психологии, это фиксация. Он создал идеальный образ и жил рядом с ним, а не с реальным человеком.- Глеб поправил очки; голос прозвучал сдержанно, по-взрослому, но без холодности — скорее как попытка разобраться.

Все замолчали. И в этой паузе, где слышно было только, как дождь стучит по стеклу да где-то в глубине библиотеки тихо скрипнула половица, все вдруг посмотрели на меня. Я сидела, сжимая пальцами край свитера так, что побелели костяшки, и чувствовала, как внутри борются страх и то самое новое, хрупкое решение, которое я только что приняла.

— А если это не фиксация? Если это… способ остаться верным тому, что для тебя по-настоящему важно? Он ведь не требовал ничего взамен. Не пытался переделать её под себя. Просто… хранил это чувство, как что-то хрупкое, как стеклянный шар, который боишься раздавить.- мой голос сначала дрогнул, но я заставила его звучать ровно, будто держалась за эти слова, как за перила на крутой лестнице.

Я на секунду замолчала, будто прислушиваясь к себе, к тому, как стучит сердце, к тому, как дождь на мгновение будто приглушил свой стук, и продолжила — уже твёрже, и от этой твёрдости в комнате будто стало чуть светлее:

— Иногда ты боишься сказать о том, что внутри, потому что думаешь: а вдруг это будет слишком? Вдруг ты станешь обузой? Вдруг твоё «я тут» прозвучит как «возьми меня и спаси»? И ты молчишь. Держишь всё в себе. Но потом понимаешь: молчание тоже ранит. Оно оставляет пустоту там, где могло быть что-то настоящее.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то в глубине библиотеки скрипнула половица, — одинокий, жалобный звук, который только подчеркнул, насколько тихо стало вокруг, будто даже воздух затаил дыхание.

Мы говорили ещё час — перебирали сцены из книги, спорили, возвращались к одним и тем же фразам, словно пытались в чужих словах отыскать ответы на свои вопросы. Но сколько бы мы ни рассуждали о Желткове и Вере, я всё равно краем сознания ловила себя на мысли: а где же Никита? Когда участники клуба начали собирать вещи, застёгивать рюкзаки, прятать блокноты, внутри у меня всё сжималось от неясного предчувствия.

Наконец все разошлись, оставив после себя лёгкий аромат ванили от пирожных Ксении и едва заметный беспорядок на столе — сдвинутые чашки, раскрытые тетради, несколько забытых закладок. Собираясь, я подняла глаза — и увидела его. Он стоял прямо передо мной, будто всё это время ждал, пока мы останемся одни.

— Молчание оставляет вопросы. «А что, если бы?»… Этот вопрос потом не отпускает, — его голос прозвучал ниже обычного, глуховато, будто ему пришлось проталкивать слова через какое-то внутреннее сопротивление. — Даже если тебе скажут «нет», ты хотя бы знаешь. А когда молчишь — ты живёшь с этой неизвестностью каждый день.

Он подошёл ближе, остановился у стола, совсем рядом со мной. Наши взгляды встретились — и в этом взгляде было столько всего невысказанного, столько дней осторожных переглядываний, неловких пауз и попыток понять друг друга, что слова вдруг показались лишними, мелкими, неспособными вместить всё это. Но Никита всё равно нашёл нужные.

Он медленно протянул руку и мягко взял меня за ладонь. Его пальцы были чуть прохладными — явно от уличного ветра, от долгого ожидания под дождём, — но в этом прикосновении было столько тепла, столько тихой уверенности, что у меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил ком, который я тут же постаралась проглотить.

— Я понял. Ты говорила не про Желткова. Ты говорила со мной. Спасибо, что сказала хоть так, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. И в этой интонации — негромкой, бережной — было столько того, чего я боялась поверить все эти дни.

Я почувствовала, как уходит то холодное, колючее напряжение, которое столько дней сидело внутри, впивалось в плечи, стягивало грудь. Оно таяло, уступая место чему-то новому — лёгкому, живому, настоящему. Я слегка сжала его пальцы в ответ — совсем легонько, будто проверяя, настоящее ли это, не растворится ли оно, стоит мне поверить.

Мы всё ещё держались за руки. Я наконец улыбнулась — так легко, так свободно, как будто с плеч упал тяжёлый рюкзак, который я носила целую вечность, набитый страхами, сомнениями и старыми обидами.

— Я хочу попробовать. Не как в книге — без этой горькой обречённости. По-настоящему. Если ты готов, — проговорила я мягко, и в собственном голосе услышала ту самую твёрдость, которой мне так не хватало раньше.

— Готов, — ответил он просто, без громких обещаний, но так, что я поверила сразу, безоговорочно.

И произошло то, чего я совсем не ожидала: вместо того чтобы отпустить мою руку, он чуть крепче сжал мои пальцы и сделал шаг ближе — так, что между нами почти не осталось пространства, заполненного страхами и недоговорённостями. А потом тихо, будто делясь самым сокровенным секретом, сказал:

— Знаешь, я столько раз хотел подойти и просто сказать, что ты для меня значишь. Но каждый раз останавливал себя: думал, что тороплюсь, что навязываюсь, что ты ещё не готова. А сегодня, когда услышал твои слова про молчание… понял, что если снова промолчу, потом буду жалеть.

В этот момент дождь за окном вдруг будто стал тише, словно тоже решил не мешать. И я вдруг осознала: мы стоим посреди библиотеки, среди старых книг и полумрака, и именно здесь, в этой точке, начинается что-то совсем другое — не про жертвы и горькие прощания, а про выбор быть рядом, про смелость говорить о важном, про то, как два человека наконец перестают бояться сделать первый шаг.

— Тогда давай не будем больше терять время на «а что, если», — сказала я, и моя улыбка стала шире, увереннее.

Никита улыбнулся в ответ — так, будто услышал что-то невероятно важное, что давно искал.

И мы просто стояли, держась за руки, посреди тихой библиотеки, где пахло дождём и старыми книгами, и впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать, ничего прятать и ни о чём бояться.

Он не ответил. Слова вдруг стали казаться лишними, мелкими, неспособными вместить всё, что клокотало в груди. Я смотрела на него, и сердце билось где-то в горле, мешая дышать. А потом Никита медленно, словно боясь спугнуть этот момент, притянул меня к себе. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы — не властно, а с какой-то отчаянной, почти болезненной нежностью.

Я не отстранилась. Я лишь судорожно выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип. Наши взгляды встретились в последний раз — в его глазах плескалась вся та боль, которую он носил в себе неделями, страх быть отвергнутым и отчаянная надежда. В моих — ответное смятение и безграничная, измученная нежность.

А потом его губы коснулись моих.

Это не был нежный, робкий поцелуй. Это был поцелуй-наваждение. Я почувствовала, как в него он вложил всё: тяжесть бесконечных дней ожидания под дождём, горечь невысказанных слов, глухое отчаяние от мысли, что может опоздать. Он целовал меня так, словно пытался вдохнуть в меня жизнь, забрать себе мои страхи и растворить их в этом единственном прикосновении. В этом поцелуе была вся наша недосказанность, вся боль от того, что мы так долго ходили кругами друг вокруг друга.

Я почувствовала солёный привкус на губах — не поняла, мои это слёзы или его. Я вцепилась пальцами в его свитер на груди, притягивая ближе, отвечая с той же исступлённой страстью. Поцелуй был горьким и живым. Он был признанием во всём сразу: «Я боялась», «Я ждал», «Я виновата», «Я прощаю». Это был поцелуй двух людей, которые слишком долго молчали и теперь пытались наговориться губами, языком, дыханием.

Он длился вечность и одно мгновение. Когда Никита наконец отстранился, наши лбы всё ещё соприкасались. Мы оба тяжело дышали, пытаясь вернуться в реальность из того огненного вихря, в который нас швырнуло. В библиотеке всё так же пахло дождём и старыми книгами, но теперь к этому аромату примешивался запах озона после грозы — запах нашего собственного, только что отгремевшего шторма.

— Теперь ты знаешь, — хрипло прошептал он мне прямо в губы. — Теперь ты всё знаешь.

И я лишь кивнула, не в силах говорить, потому что слова действительно были слишком малы для того, что только что произошло между нами.

Глава 45

Никита

Я отстранился, но не отпустил её. Мои руки всё ещё лежали на её талии, словно я боялся, что если разожму пальцы, она исчезнет, растает в полумраке библиотеки, как призрак. Мы оба тяжело дышали. Воздух между нами был плотным, горячим и пах озоном — тем самым запахом, который бывает после летней грозы. Я смотрел на неё, на её припухшие губы и широко распахнутые, потемневшие глаза, и чувствовал, как меня колотит изнутри.

Это было... слишком. Я вложил в этот поцелуй всё. Всю эту глухую, ноющую боль от её молчания. Я вложил в него всю свою любовь, которая за это время превратилась в какой-то ядовитый, выжидающий клубок. Я целовал её так, словно хотел доказать что-то — ей или себе? — что мы живы, что это всё настоящее. И она ответила. Она ответила с той же исступлённой, почти отчаянной страстью, и от этого у меня окончательно сорвало все тормоза.

Я прижался лбом к её лбу. Её пальцы всё ещё комкали ткань моего свитера на груди.

— Теперь ты знаешь, — мой голос прозвучал хрипло, надломленно. Слова царапали горло. — Теперь ты всё знаешь.

Внутри была звенящая пустота и одновременно такая оглушительная лёгкость, что кружилась голова. Будто я долго-долго задерживал дыхание под водой и наконец вынырнул, судорожно глотая воздух. Я ждал. Ждал её слов, её реакции, хоть чего-то. Но она лишь медленно кивнула, глядя мне в глаза. В её взгляде больше не было той холодной стены, того расстояния. В нём был шторм. Такой же, какой только что бушевал у меня внутри.

И в этот момент я понял: всё было не зря. Каждая минута ожидания, каждая бессонная ночь и этот страх быть отвергнутым — всё это стоило того, чтобы сейчас стоять здесь с ней посреди тихой библиотеки и чувствовать, как бешено бьётся её сердце под моей ладонью. Я чуть крепче сжал руки на её талии и тихо выдохнул ей в волосы:

— Больше никаких «а что, если». Только мы.

И впервые за долгое время я позволил себе по-настоящему поверить в это «мы».

Глава 46

46. Ника

Мы вышли из библиотеки и направились в парк. Я держала Никиту за руку, физически ощущая его тепло сквозь ткань куртки, — это дарило странную уверенность, будто, пока мы соединены, всё остальное не может по-настоящему навредить. Наши статусы были всё ещё туманны, но желание было одно на двоих — быть вместе без притворства и страха, сбросить эти невидимые маски, которые мы годами носили по привычке.

— Ты что-нибудь хочешь? — спросил он, поднося мои пальцы к губам. От этого жеста по спине пробежал лёгкий холодок, смешанный с теплом, — так бывает, когда одновременно и уютно, и тревожно.

— Еда меня не интересует. А вот присесть где-нибудь не помешает, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя ноги и правда слегка гудели от долгой прогулки.

— Тогда поищем кофе.

Он спрятал наши руки в карман своей куртки — этот простой, почти детский жест вдруг показался до боли родным. Он повёл меня дальше, и я доверительно прижалась плечом к его руке, позволяя себе на минуту ни о чём не думать.

Но мы замерли у входа в кафе. Моё сердце пропустило удар, а потом застучало часто-часто, будто пытаясь вырваться наружу. Именно здесь я рассталась с Егором. И именно здесь у нас с Никитой случился первый нормальный разговор — тот, где никто не пытался казаться лучше, чем есть. Идти внутрь не хотелось до физического отвращения, будто меня просили вернуться в комнату, где когда-то разбилось что-то очень важное.

Никита почувствовал мой ступор — не спросил, не потянул вперёд, просто замер рядом, давая мне время.

— Ника, я знаю, что это место для тебя с привкусом горечи. Не спрашивай откуда. Давай просто создадим здесь новые, хорошие воспоминания. Доверься мне, — произнёс он тихо, так, будто сам боялся спугнуть этот хрупкий момент.

Он поцеловал меня — нежно, бережно, но во вкусе ментола и мужского парфюма, который ещё минуту назад казался привлекательным, теперь проступила резкость, от которой меня почему-то мутило. Поцелуй был приятным, правильным с точки зрения всех романтических канонов, но я не могла сосредоточиться на нём. Вопрос «Откуда он знает?» пульсировал в висках, вытесняя всё остальное, стучал в такт сердцебиению, превращая уют в тревогу.

Отстранившись от меня, Никита произнёс:

— Если ты не хочешь, то мы не будем идти туда. Я не люблю заставлять девушек идти против их воли.

Его слова должны были успокоить, но вместо этого моё радостное настроение улетучилось прочь, оставив после себя пустоту и неловкость. Я вдруг почувствовала себя виноватой за то, что всё порчу, и от этого захотелось сбежать ещё сильнее. Я не знала, что ему сказать: признаться, что удивлена и напугана его осведомлённостью, или сделать вид, что всё в порядке? В голове метались обрывки мыслей, а на губах сама собой возникла улыбка — та самая, натянутая, сквозь зубы.

— Никит, давай я поеду домой. Мама, скорее всего, нервничает — я обычно не задерживаюсь так, — выдавила я, стараясь говорить непринуждённо, но фальшь слышалась даже мне самой.

— Ника, я что-то сказал или сделал не так? Прошу, говори мне сразу. Я учусь любить так же, как ты, — в его голосе прозвучала такая искренняя растерянность, что мне стало больно. Он не играл, не притворялся — он действительно пытался понять, где оступился.

Я опустила глаза, разглядывая трещины в асфальте, будто в них можно было найти правильные слова. Воздух между нами вдруг стал густым и тяжёлым, и я поймала себя на мысли, что боюсь разрушить то хрупкое, что только начало зарождаться между нами.

Я вдохнула, будто собиралась нырнуть под воду. Слова давались тяжело, будто я тащила их откуда-то из глубины, где прятала всё, что боялась признать даже себе.

— Ты ничего такого не сделал, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто… когда ты сказал, что знаешь про это место, у меня внутри всё сжалось. Я в мыслях стараюсь туда не возвращаться. А ты говоришь так уверенно, будто знаешь обо мне больше, чем я сама готова открыть. И от этого страшно.

Никита не стал сразу отвечать. Он не потянул меня за руку, не попытался снова улыбнуться или перевести всё в шутку. Просто стоял рядом и смотрел на меня так, будто боялся спугнуть, как дикого зверька.

— Прости, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни капли обиды, только усталость и какая-то странная, тихая боль. — Я не хотел пугать тебя. Просто… я видел тебя здесь раньше. Пару месяцев назад. Ты сидела на этом крыльце. Плакала, но старалась, чтобы никто не заметил. Я тогда и увидел тебя. Ты выглядела такой одинокой, я подошел, но ты меня послала грубо, и уехала на автобусе.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни хитрости, ни попытки оправдаться. Только искренность, от которой становилось одновременно легче и тяжелее.

—Это был ты? — спросила я, сама не понимая, зачем цепляюсь за эту деталь.

Он пожал плечами, будто сам до конца не мог объяснить:

—Иногда слова только мешают.

Мы помолчали. Ветер качнул ветви деревьев, и где-то вдалеке послышался смех детей из парка. И вдруг то напряжение, что сковывало меня последние минуты, начало понемногу отпускать.

— Знаешь, я правда устала, — призналась я, наконец перестав выдавливать улыбку. — И ехать домой сейчас совсем не хочется. Но и в кафе заходить пока не готова. Может, просто посидим на скамейке в парке? Там тихо, и не нужно ни о чём говорить, если не хочется.

Никита кивнул и осторожно, будто спрашивая разрешения каждым движением, снова взял меня за руку. На этот раз его ладонь была тёплой и такой настоящей, что все мои страхи показались мелкими и незначительными.

— Можем вообще никуда не идти, — добавил он, слегка улыбнувшись. — Можем просто стоять здесь, если тебе так спокойнее.

И впервые за долгое время я почувствовала, что могу выдохнуть. Что мне не нужно притворяться сильной, не нужно прятать свои сомнения за натянутой улыбкой. Рядом был человек, который не торопил, не давил и не требовал сразу всё решить.

— Нет, в парк всё-таки пойдём, — сказала я, сама удивляясь тому, как спокойно прозвучали мои слова. — Только давай обойдём кафе стороной.

Он улыбнулся шире, и на этот раз в его улыбке не было ни тени напряжения.

— Договорились.

Мы медленно пошли вдоль аллеи, и с каждым шагом тот вопрос, что пульсировал в висках ещё несколько минут назад, становился всё тише, пока совсем не растворился в вечернем воздухе.

Мы присели на одну из лавочек напротив пруда, ночное небо отражалось в нем. Никита сел рядом и взял меня за руку. Его тепло рук сразу же окутало меня.

Я не могла поверить, в то что почти за месяц я смогла согласиться на его чувства, смогла открыться ему и разрешила себе любить сейчас. Мне не давал покоя мысль, о том что Никита знал о Егоре. Вдруг Егор его как то подослал ко мне, что бы навредить мне.

Я старательно выметала эти мысли из головы, цепляясь за каждую минуту, когда мы были вместе. Никита приобнял меня за плечи и чуть наклонил к себе; я положила голову ему на грудь и слушала, как ровно бьётся его сердце. Этот ритм будто гасил всё лишнее внутри, и мне становилось легче.

— О чём задумалась? — спросил он, поглаживая меня по спине.

Я подняла голову и тихо призналась:

— Не хочу идти домой. Вот бы время остановилось хоть на миг, чтобы мы могли побыть вместе чуть дольше.

— Я бы пригласил тебя к себе, — с лёгкой ухмылкой произнёс он. — Мы бы посмотрели фильм или почитали книгу… Но я знаю, что пока рано. У нас вся жизнь впереди.

От его слов во мне что-то вспыхнуло. Хотелось провести с ним ещё хоть немного времени, но я знала: родители точно не обрадуются, узнай они, что я осталась наедине с парнем.

Небо стремительно темнело, вдалеке прокатился гром. Я вдруг остро почувствовала, как далеко ушла от дома, и совсем не хотелось промокнуть под ливнем.

Не успела я сказать Никите, что пора возвращаться, как небо прорвало. Дождь обрушился стеной. Никита схватил меня за руку и потянул к козырьку остановки — до неё оставалось всего несколько шагов. Я вцепилась в него, будто он был моим якорем в этом внезапном шторме.

Он обнял меня, и от этого жеста мне стало одновременно и спокойно, и не по себе. Я никогда ни с кем не была настолько уязвима, как с Никитой. Но сейчас, чувствуя его дыхание и тепло, я понемногу отпускала страх. Когда я успела его полюбить? В какой момент перестала замечать, что просто хочу быть рядом?

Никита наклонился и поцеловал меня в лоб. На фоне шумящего дождя, гула машин и редких голосов прохожих наши сердца стучали в такт — будто сами искали друг друга даже в этом хаосе.

— Ты замёрзла? — спросил он, ласково проводя ладонью по моей щеке.

Его нежность пугала меня. Я всегда думала, что такие, как он — с этой внешней твёрдостью, — носят в себе тьму и не умеют быть мягкими. А Никита умел. Он прятал эту нежность, как тайный шрам, и всё равно не мог её скрыть. И я цеплялась за эту мысль: пусть это не сон и не мимолётная игра. Пусть это будет настоящее.

Хотелось верить, что всё, что сейчас происходит, приведёт к чему-то хорошему. Но я не решалась спросить, что он планирует после выпуска. Если он сын своего отца, то, скорее всего, займёт место в компании и будет ею руководить. От этой мысли внутри всё сжималось: я не хотела думать о том, что однажды мы можем расстаться. Хотела, чтобы наша история была долгой и счастливой.

Я начала рассуждать, как в любимых книгах: там можно было переписать финал, выбрать ту концовку, которую хочется. Но жизнь — не книга. Здесь нельзя просто взять и вычеркнуть плохой конец.

Глядя в его глаза, наполненные нежностью, я решила: буду ловить каждый миг. Если вселенной угодно, чтобы наши отношения закончились плохо — пусть так и будет. Но до этого момента я хочу просто быть счастливой.

— Нет, мне тепло с тобой, — ответила я и почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Приятно это слышать, — улыбнулся он. — Но я бы не хотел, чтобы ты заболела перед балом. Хочу подарить тебе прекрасный вечер, даже если отдавлю тебе все ноги.

Его улыбка редко появлялась, и оттого казалась особенно ценной. Сегодня я вдруг заметила то, чего раньше не видела: когда он улыбался, у него появлялись ямочки на щеках. За его привычно суровым лицом прятались эти почти мальчишеские черты, и от этого он становился ещё ближе.

— Думаешь, я лучше танцую? — усмехнулась я, пытаясь скрыть волнение.

— Надеюсь, хоть один из нас умеет это делать, — с той самой ухмылкой ответил он.

— Спасибо за доверие, но боюсь, ты сильно ошибся.

Дождь не утихал — наоборот, будто набирал силу, стегая по козырьку остановки частой дробью. Капли срывались с края и падали в лужи, разлетаясь холодными брызгами. Я плотнее прижалась к Никите, пряча нос у него на плече, и вдруг почувствовала тонкий запах — не одеколона, а чего-то своего: дождя на его куртке, свежести, едва уловимого тепла.

Никита чуть сдвинулся, прикрывая меня от ветра, и тихо рассмеялся:

— Знаешь, я всегда думал, что ненавижу дождь. Он всё портит: планы, настроение, обувь… А сейчас даже рад ему.

Я подняла на него глаза, не скрывая удивления:

— Почему?

— Потому что если бы не он, ты бы уже ушла. А так у нас есть ещё немного времени.

От этих слов внутри что-то сладко сжалось. В них не было пафоса, только простая, почти неловкая правда. И именно она цепляла сильнее любых красивых фраз.

Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнула, будто соглашаясь с чем-то важным, и снова уткнулась ему в плечо.

— Ты дрожишь, — заметил он спустя минуту. — Давай я сниму куртку, накину на тебя.

— Не надо, — быстро сказала я. — Ты сам замёрзнешь.

Он хмыкнул, чуть крепче прижимая меня к себе:

— Я крепкий. Меня дождём не свалить.

И в этом «крепкий» прозвучало что-то большее, чем про погоду. Будто он хотел сказать: «Я выдержу. Я смогу быть опорой».

Где-то вдалеке снова прокатился гром, и небо на мгновение озарилось бледным светом. На долю секунды мне показалось, что в этом свете всё вокруг стало чуть иным — острее, ярче, будто мир на миг приоткрыл свою настоящую суть. И в этой вспышке я увидела не просто остановку, не просто мокрый город, а что-то древнее, спрятанное под слоями асфальта и стекла. Как будто сама земля шептала о чём-то, что я пока не могла разобрать.

Это длилось мгновение — и тут же исчезло, растворившись в темноте и шуме ливня. Но ощущение осталось.

— Что-то не так? — тихо спросил Никита, будто почувствовав, как я замерла.

— Нет, — я покачала головой, не решаясь рассказать про эту странную вспышку. — Просто… мне на секунду показалось, что мир стал другим.

Он не стал смеяться или отмахиваться. Вместо этого он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не ко мне, а к чему-то ещё, и серьёзно произнёс:

— Иногда он и правда меняется. Просто мы не всегда это замечаем.

В его голосе прозвучало что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок — но не от страха, а от предчувствия. Будто за его словами пряталась тайна, которую он не спешил раскрывать.

Дождь понемногу стихал, превращаясь из яростного потока в мелкую морось. Город будто выдохнул, и шум стал тише, оставляя место другим звукам: редким шагам прохожих, далёкому сигналу машины, нашему дыханию.

— Пора идти, — неохотно проговорил Никита, но не отпустил меня сразу. — Я провожу тебя. Даже если твои родители будут смотреть на меня так, будто я пришёл разрушить их дом.

Я невольно улыбнулась:

— Они не такие страшные. Просто… осторожные.

— Как и ты, — мягко добавил он. — Ты всё время будто ждёшь подвоха.

Я не стала спорить. Потому что он был прав.

Мы вышли из-под козырька. Мокрый асфальт блестел в свете фонарей, отражая их жёлтые круги, как осколки какого-то другого, волшебного мира. Я взяла Никиту за руку — крепко, без колебаний. И впервые за долгое время почувствовала, что не боюсь идти вперёд. Даже если впереди — неизвестность.

Глава 47

47. Ника

— Дальше я дойду одна, правда. Спасибо, что проводил, — выпалила я, поспешно выдергивая пальцы из его руки, пока решимость не покинула меня.

— До калитки хотя бы. Думаешь, я испугаюсь твоего папеньку? Разве что у него арсенал дома хранится, — Никита попытался разрядить обстановку, но вместо шутки нежно коснулся губами моего лба.

— Хранится. Целый подземный тир. Поэтому давай ты просто исчезнешь, пока он тебя не засек. Он наверняка уже в курсе, — мой голос дрогнул.

— Откуда? Мы же были предельно осторожны, — он схватил меня за плечи, заставляя посмотреть ему в лицо. Его привычная ирония сменилась серьезным беспокойством.

— Ты плохо знаешь Эдуарда Свитского. В этом доме бетонные стены имеют микрофоны, — горько усмехнулась я. — А охрана докладывает ему каждый мой шаг.

— Ника, это переходит границы. Кто-то реально угрожает твоей безопасности? Скажи мне, — в его тоне зазвенел металл, взгляд потемнел от ярости.

— Нет-нет, дело не в этом. Это старые счеты, семейная история… Пожалуйста, не впутывайся, — чтобы остановить этот опасный блеск в его глазах, я торопливо поцеловала его, вкладывая в поцелуй всю свою мольбу оставить эту тему.

Как только Никита скрылся за поворотом, я разблокировала телефон. Лучше бы я этого не делала. Девяносто девять плюс один. Сообщения летели лавиной: «Ты где?!», «Мы полицию вызываем!», «Ника, ответь!». Родители тоже были в панике.

Черт. Черт. Черт.

Я понимала, что ждет меня за дверью родительского дома. Подходя к крыльцу, я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Что они со мной сделают? Сердце колотилось где-то в горле. Одно дело — сбежать из-под надзора отца-революционера, который сам женился на актрисе вопреки воле своих родителей.

И совсем другое — вернуться после комендантского часа, пропахшей чужим домом и никотином (от куртки всё еще слабо пахло сигаретами Никиты). Вдруг папа решит запереть меня в комнате до совершеннолетия?

Я боялась их разочарования — того холодного молчания, которое последует за моим импульсивным побегом.

Тяжелая дубовая дверь открылась беззвучно. Внутри горел камин, бросая тревожные блики на стены. Мои родители — два самых влиятельных человека в городе — мерили шагами гостиную, забыв про свои дорогие кресла. Как только щелкнул замок, оба замерли. Мама метнулась ко мне быстрее пули, схватила за плечи и начала судорожно ощупывать, проверяя, цела ли я.

— Где ты была?! Мы обзвонили морги и больницы! — её голос сорвался на хриплый шепот. Мама вцепилась в мои плечи мертвой хваткой, лихорадочно ощупывая руки и лицо, словно проверяя меня на наличие ран. — Ты хоть представляешь, что я пережила? Отец уже собирался вызывать службу безопасности и прочесывать весь район!

Папа медленно подошел. Он не кричал. Его молчание всегда пугало гораздо больше любого скандала. Огонь камина отражался в его глазах, делая их абсолютно черными.

— Отпусти её, Инга. Она стоит здесь целая и невредимая, — произнес он ровным голосом, от которого у меня по спине снова побежали мурашки. — А теперь объяснись. Тотальный игнор с твоей стороны впервые за семнадцать лет. Что это было? Проверка границ?

Я сглотнула ком в горле, пытаясь сбросить оцепенение.

— Я… я гуляла. С девочками. Мы задержались в кафе, а потом решили пройтись. У телефона сел аккумулятор, я не могла позвонить…

Мама ахнула, прикрыв рот рукой:

— В десятом часу вечера? Одна? По темным улицам? Ника, да ты с ума сошла!

—Хватит! — резко оборвал её отец. Он сделал шаг вперед, нависая надо мной. — Кажеться, что моя дочь решила, что она взрослее своих родителей. Ушла без охраны, отключила телефон и заставила мать седеть от ужаса. Ты понимаешь, что этот город кишит людьми, которым очень невыгодно мое спокойствие? Тебя могли использовать против меня. Это не прогулка, это преступная халатность!

Каждое его слово било точно в цель. Мне хотелось закричать, что я устала быть «слабым местом», заложником его бизнеса, но вместо этого я лишь опустила голову. Спорить сейчас было бесполезно.

— Прости, пап. Прости, мам. Я действительно повела себя как идиотка. Больше такого не повторится, — тихо выдавила я.

Отец подошел вплотную и взял меня за подбородок, заставляя поднять взгляд.

— Повторится. Обязательно повторится, потому что тебе восемнадцать через полгода, и ты пытаешься вырваться из золотой клетки. Но запомни одно правило: прежде чем совершать импульсивные поступки, ставь нас перед фактом. Одно сообщение: «У меня всё хорошо, буду утром». И нам не придется сидеть здесь до рассвета, глядя на огонь.

Он отпустил мой подбородок и тяжело вздохнул, возвращаясь в свое кресло. Напряжение в комнате начало медленно спадать.

— Марш в душ, от тебя пахнет улицей и чужими духами, — буркнула мама, наконец разжимая пальцы на моем плече. Её гнев сменился вселенской усталостью. — И спускайся через двадцать минут.

Я кивнула и пулей взлетела по лестнице. Закрыв дверь своей комнаты, я бессильно сползла по ней на пол. Руки дрожали.

«Чужие духи».

Она почувствовала запах парфюма Никиты. Конечно, она всё поняла. Они знают куда больше, чем показывают. Вопрос только в том, догадываются ли они, чей именно это парфюм? Сын Александра Петровича вряд ли входит в список одобренных кавалеров. Хоть и хотели меня на нем женить. Но сейчас мне кажется что у них не все гладко.

Телефон в кармане завибрировал. Я вздрогнула. Сообщение от неизвестного номера, который терроризировал меня последние дни:

«Импульсивные поступки хороши для подростков. Взрослые люди несут ответственность. Скоро ты поймешь, что бежать некуда».

Дрожащими пальцами я удалила сообщение, даже не успев дочитать до конца. Комната вдруг показалась слишком тесной, стены начали давить. Папа прав — я не могу просто взять и выйти погулять, как обычная девчонка. За каждым моим шагом следят призраки прошлого моей семьи. И Никита… втягивая его во всё это, я подвергаю опасности и его тоже.

Поднявшись на ноги, я подошла к окну. Во дворе, прямо под фонарем, стояла знакомая машина службы безопасности отца. Водитель делал вид, что читает газету, но я знала — он смотрит на мои окна.

Выбора нет. Если я хочу дышать свободно, мне придется научиться играть в эти взрослые игры лучше, чем они думают. Или найти способ сломать правила окончательно.

Приняв душ, я направилась к родителям. Спустившись по лестнице на первый этаж, я невольно замерла в полутемном холле — дверь в гостиную была приоткрыта, и полоска света падала прямо на ступеньки. Я стала свидетельницей их разговора.

— Что тебе сказала служба безопасности? — голос мамы звучал глухо, она явно мерил шагами комнату.

— Что наша дочь гуляла с Архиповым-младшим, — ответил папа. В его тоне слышался неподдельное изумление.

— Что? Она же его терпеть не может, как мне показалось. Когда она с ним сблизилась? Вы же с его отцом решили насчет брака. Ведь так?

— Да, так. Мы решили просто создать слияние фирм, не причиняя дискомфорт детям, — отец тяжело вздохнул, звук его шагов стих. — Но в главу этого слияния должны встать наши дети. По-другому Архипов не согласился. Либо брак, либо никакого слияния. Он давит на меня, у него что-то происходит, он очень нервничает. Что-то надвигается…

— Я не хочу, чтобы Ника была как-то втянута в это всё, — голос мамы стал жестким, почти стальным. — Если она хочет быть с ним, то ты не посмеешь ей мешать, как и я, хорошо?

— Инга, я уважаю Архипова, но я ничего не знаю о его сыне. Он скрыт за маской, которую надевает на публику. Я боюсь за нашу дочь.

— Я тоже. Но счастье нашей единственной дочери для меня важнее любых контрактов. И насчет того, чтобы ставить её во главе компании… подожди до конца года. Она не желает этого, и ты знаешь, что не сможешь её переубедить сейчас.

Я услышала шаги в мою сторону. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Мама уже поднималась из кресла.

— Пойду за Никой, она что-то задержалась.

Паника ударила в голову. Я метнулась обратно к лестнице, стараясь ступать бесшумно, и взлетела на второй этаж быстрее, чем скрипнула половица внизу. Забежав в свою комнату, я плотно прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Отец готов пожертвовать мной ради спасения бизнеса, а мама готова защищать мой выбор, даже если этот выбор разрушит все.

От этой мысли стало горько: они оба любят меня, но играют моей судьбой, словно фигурами на шахматной доске.

Нужно было перевести дух, прежде чем выходить. Я плеснула в лицо холодной водой из-под крана, поправила волосы и глубоко вдохнула. Натянув на лицо маску безмятежности, я толкнула дверь спальни.

Мама стояла в коридоре, держась за перила. Наши взгляды встретились. На секунду мне показалось, что она всё поняла по моим глазам, но она лишь мягко улыбнулась:

— Ты уже тут. А я только собиралась идти тебя искать. Пойдем кушать, завтра в школу. День был тяжелый.

Она спустилась ко мне и крепко обняла за плечи, пряча лицо в моих волосах. Я почувствовала тонкий аромат её духов — жасмин и ваниль. Этот запах всегда означал безопасность, но сегодня от него веяло едва уловимой грустью. Она знала больше, чем говорила, и боялась за меня гораздо сильнее, чем показывала.

— Прости, что заставила волноваться, — прошептала я, обнимая её в ответ.

— Всё хорошо, солнышко. Главное, что ты дома.

Мы спустились в столовую. Камин всё ещё горел, освещая накрытый стол. Папа сидел в кресле с бокалом вина, глядя на огонь. При нашем появлении он обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу — цепкий, оценивающий, сканирующий каждую эмоцию. Казалось, он видит ту сцену в библиотеке насквозь: мои слёзы, руки Никиты на моих плечах, наш поцелуй.

Он медленно кивнул мне вместо приветствия и сделал глоток.

— Садитесь. Еда остывает.

Ужин прошел в гнетущей тишине. Никто не решался начать разговор первым. Родители переглядывались поверх моей головы, ведя немой диалог. Я механически жевала лазанью, хотя кусок не лез в горло. Каждый раз, когда папа смотрел на меня, я опускала глаза в тарелку, боясь, что он увидит там отражение Никиты.

— Как школа? — наконец нарушил молчание отец.

— Да, всё нормально, — слишком быстро ответила я.

— Там учится сын Архипова, — это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Тонкая лесть пополам с угрозой.

— Я знаю, — ровно произнесла я, впервые встретив его взгляд. — Он со мной в одном классе, и сидим за одной партой

Мама предупреждающе пнула меня под столом. Я чуть не подавилась.

—Как все интересно — продолжил отец, отставляя бокал.

— Что именно? — возмутилась я.

— Моя дочь бродит по ночному городу с человеком, чья семья десятилетиями мечтает разорить мою компанию, — холодно отрезал он.

Я сжала вилку так, что побелели костяшки. Это не забота. Это золотой поводок. Они приставили ко мне шпионов, потому что боятся, что Никита расскажет своему отцу о слабых местах «Свитского Групп».

— Я устала, — тихо сказала я, вставая из-за стола. — Можно я пойду спать?

Отец хотел что-то возразить, но мама опередила его:

— Конечно, милая. Тебе нужно отдохнуть перед школой.

Не дожидаясь ответа отца, я выскочила из столовой и бросилась вверх по лестнице. Закрывшись в комнате, я сползла по двери на пол.

«Либо брак, либо никакого слияния».

Они уже всё решили. За меня. Без меня. Война кланов перешла в новую фазу, и моими солдатами назначили книги и школьный рюкзак.