Найдёна Чужестранка: книга первая

Глава 1

— Лори, ради всего святого, быстрее!

Ей показалось, или в голосе Рогнара звучал страх? Она знала, что он страшится не за себя. Рогнар Лесной Кот — рыцарь без герба, бастард, упорно верящий в своё родство с правящим домом Меншаварта — вёл себя так, словно у него и вправду девять жизней. Она видела, как он без колебаний бросался на сильнейшего противника на поединке, как бился один против дюжины лесных разбойников-оборотней в Хурстовой Пуще, как плыл через ледяную стремнину Линдстварма — и всегда выходил победителем, будь его противником человек, нежить или стихия.

Но сейчас он действительно боялся.

За неё.

Они слышали бешеный рёв Харздабдуата:

— Только живую! Она нужна мне живая!

Живая. Да. Вот только участь, которая ждёт её в случае поимки — хуже смерти.

Она, Лорианна Арминийская, за чей ласковый взгляд бились насмерть славнейшие рыцари, станет наложницей… нет, не самого Харздабдуата, а его пленного демона. Она будет принимать в себя его поганое семя, а потом — вынашивать и рожать тхун-кмурхов. Омерзительных жалких созданий, похожих на горбатых волосатых детей — с четырьмя сильными руками, способными разорвать пополам медведя. Много-много тхун-кмурхов, с которыми Харздабдуат двинется на завоевание мира.

И она бежала. Лестницы, коридоры, залы и снова лестницы Харздабдуатова замка мелькали, как в дурном сне. То сзади, то сбоку слышался вой и улюлюканье погони.

Она остановилась только один раз, чтобы распороть Рогнаровым кинжалом юбку от паха до щиколотки. Благородным девицам такое едва ли пристало — но, когда в ближайшем будущем маячат ласки демона, мысли о приличиях отходят на второй план.

Они бежали со всех ног — и всё-таки опоздали.

Круглую залу внизу лестницы, за которой была дверь в сад и свобода, заливали, как чёрная вода, Харздабдуатовы пигмеи. Они трясли своим оружием — копьями и усаженными осколками обсидиана дубинами, визжали, скалили жёлтые зубы, корчили свои тёмно-серые физиономии в омерзительных гримасах, которые им самим представлялись пугающими. Однако атаковать рыцаря, которому самый рослый из них не доставал макушкой до подмышки, мерзкие карлики не торопились.

Но Лорианна и Рогнар понимали, что это ненадолго. С минуты на минуту появится орда, что гнала их по лестницам и переходам дворца, и они окажутся зажаты в клещи.

Рогнар усмехнулся.

— Не люблю эти колдовские выдумки… но с ними веселее!

Он достал из поясной сумки два шарика из материала, похожего на мутное стекло: один ярко-голубой, другой золотистый, каждый величиной с некрупное куриное яйцо. Когда Рогнар стукнул их один об другой, в воздухе поплыл мелодичный звон, и злобно голосящие пигмеи примолкли, словно что-то почуяли.

— ФЛАММЕ! — хрипло гаркнул Рогнар, швыряя шарики в толпу низкорослых уродцев.

В следующий момент залившая залу тёмная толпа скрылась в вихре зелёного пламени. От многоголосого вопля у Лорианны заложило уши, от запаха горящего мяса подступила дурнота, но Рогнар уже увлекал её прочь — вверх по боковой лестнице.

— Быстрее! — в тысячный раз слышала она. — Скоро в этом замке станет жарко!

Лорианна успела подумать, что в горящем замке едва ли разумно бежать наверх, но в это время…

* * *

…В это время звякнул колокольчик, извещающий, что в «Блин-дом» вошёл новый посетитель, и Карина, скрыв неудовольствие, отложила электронную читалку. «Лорианна: дорога возмездия» — вторая часть пятитомного эпоса Владислава Блонье, книга, полная лязга мечей, свиста ветра в пробитых парусах, тёмного колдовства, политических интриг и любовных страстей — последние два дня занимала всё её свободное время.

А свободного времени было немного. В первой половине дня Карина пекла блинчики и оладьи в «Блин-доме» в родном Лихогородске, потом бежала на вокзал, к электричке в облцентр — в Слобожанск, где училась на вечернем отделении финансово-юридической академии. Так что по будням она выходила из дома в семь утра и возвращалась за полчаса до полуночи. Все дни, кроме пятницы. В пятницу вечером она сбрасывала недельную усталость в клубах: в чопорном «Лимассоле», куда могут не пустить, если у тебя слишком обильный пирсинг, слишком тяжёлые ботинки, слишком рваные джинсы или слишком узкие зрачки — либо в отвязном «Жестяном Крокодиле», где на такие мелочи всем плевать, а, спускаясь в туалет пописать, будь готова к тому, что в кабинке справа пыхтит и стонет нетерпеливая парочка, а слева кто-то спит головой в унитаз, перебрав вкусных таблеточек. Вечер пятницы заканчивался в восемь утра в субботу, когда она возвращалась домой. Соответственно, суббота начиналась для неё где-то после обеда. Кургузую субботу и воскресенье разбирали на части стирка-уборка-готовка, огород и теплица, семейные хождения по гостям или гости приходящие…

…Не то чтобы она была недовольна своей жизнью. Но на полчаса или на час в день она проваливалась в другой мир, который открывали ей книги фэнтези: мир волшебный, небывалый, наивный, страшный и жестокий — но неумолимо притягательный.

Она понимала, что всё это сказки. И, что, окажись она в подобном мире, то с большой долей вероятности была бы в первый же день изнасилована, и, возможно, не один раз, и продана в рабство, а вскорости околела бы от банальной дизентерии, потому что в средние века никто не мыл руки. В наилучшем для себя случае ей бы довелось выйти замуж за бюргера или богатого селюка. День-деньской стряпала бы (без газа и водопровода), прибирала халупу, шила и штопала, по воскресеньям получала бы трёпку от налившегося пивом главы семьи, ловила бы религиозные галлюцинации от хлеба со спорыньёй, родила бы дюжину сопляков, из которых выжила бы дай Бог треть, и в неполные сорок сама померла бы больной старухой. Именно так меньше ста лет назад жили простолюдинки, о которых не сочиняли романов. Так говорят умные люди, знающие историю. Настоящую историю, а не сказку.

Но это не мешало ей при первой удобной возможности с головой заныривать в волшебную сказку, и возвращаться из неё в действительность не хотелось.

Только всё равно приходилось. Как, например, сейчас.

В кафе, где кроме Карины за стойкой да двух девчонок-подростков за одним из столиков не было никого, вошёл новый посетитель. Это был парень чуть старше двадцати, невысокого роста, узколицый, тощий и длинноносый, одетый — как показалось Карине на первый взгляд — в толстовку серо-зелёного цвета и такого же цвета штаны. Пегие кудри, похожие на баранью шерсть, спадали на плечи. Карина заметила, что посетитель был бос, и хотела сделать замечание, но в последний момент передумала. Мир полон чудиков, и большинство из них совершенно безобидны, а деньги босоногого неформала ничуть не хуже денег нормального пузатого телезрителя.

Кучерявый хиппи прошёл мимо девчонок, оценивающе, как показалось Карине, покосился на них, и приблизился к стойке.

— Здравствуйте! — сказала Карина.

Посетитель стеснительно улыбнулся, потянул носом и сглотнул слюну.

— Что вам угодно заказать?

Быстрые глаза кучерявого метнулись вправо-влево и замерли на Карине. Ей показалось, что тонкие губы посетителя тронула хищная ухмылка.

Она запоздало почувствовала недоброе.

Рука кучерявого метнулась, как змея, и больно скрутила ей волосы на затылке, заставив задрать голову. Карина взвыла от боли и ужаса. Вторая рука, как ей с перепугу показалось, вцепилась ей в горло.

Шею сзади ожгла резкая боль. В следующее мгновение кучерявый отпустил Карину и бросился к выходу, профессионально опрокидывая за собой столы и стулья.

А Карина схватилась за шею и чуть снова не взвыла от обиды и досады: ублюдок сорвал с неё золотую цепочку с крестиком и скорпионом. Крестик и скорпион тоже были из золота и стоили недёшево, но были ей дороги по другой причине. Католический крестик подарила бабушка Стефания, папина мама, которую Карина почти не помнила — ей было семь, когда бабушка умерла — но очень любила. А скорпиончика, свой знак зодиака, она купила с первой в жизни зарплаты.

Поэтому Карина, ни секунды не колеблясь, перемахнула через стойку и бросилась в погоню.

Книга о приключениях принцессы Лорианны и рыцаря Рогнара осталась на стуле недочитанной.

Глава 2

Карина бегала неплохо: в школе была чемпионкой параллели по бегу на любые дистанции. И сегодня она сотый раз благословила судьбу за то, что надела удобные разношенные кроссовки. Иначе бы она давно отстала от кучерявого: тот улепётывал, как заяц, которому под хвост насыпали перца. Он то и дело оглядывался, и, видя, что преследовательница не отстаёт, то бросался вбок, в переулок, то мчался через дорогу, не обращая внимания на машины, то опрокидывал на дорогу урну с мусором. Один встречный мужчина, услышав Каринин призыв о помощи, попытался схватить кучерявого, но тот вывернулся, да ещё и ловкой подсечкой опрокинул доброхота на асфальт, так что тот треснулся затылком о бордюр газона.

Тут Карине следовало бы подумать, что она напрасно гонится за этим оборванцем, что эта дичь зубаста и может поменяться с охотницей местами…

Но она была чересчур зла на наглого воришку. И, может быть, она бы прекратила преследование, если бы он бросил украденное. Но ублюдок зажал свой трофей в кулаке и явно не собирался с ним расставаться.

Кучерявый, тем временем, мчался на окраину. Карина сообразила, куда он её вывел, лишь когда асфальтированная дорожка сменилась тропинкой, и слева замелькали кусты чертополоха и засохшие стебли борщевика.

Воришка нырнул на еле заметную стёжку налево. Карина, не раздумывая, кинулась за ним. Но то ли она устала больше, чем курчавый, но, пробежав метров пятьдесят по бурьяну, она обнаружила, что не видит и не слышит его.

Хотя только что их разделяли какие-то десять шагов.

Ей стало страшно. Она поняла, что осталась на заросшем бурьяном пустыре одна… и где-то поблизости прячется этот оборванец… которому ничто не помешает трахнуть её камнем по темечку и уйти, насвистывая.

— Эй, урод, я тебя вижу! — крикнула она.

Бурьян зашелестел… слева? Или справа? В шорохе засыхающих стеблей девушке почудилась злая насмешка.

— Не подходи, тварь! У меня нож! Сунься только, кишки выпущу! — проговорила она, стараясь унять дрожь в голосе.

Теперь ей отчётливо послышался злорадный смешок. Зашелестела трава. Кто-то шёл к ней.

Карина завизжала и бросилась наутёк.

Прикрытую травой круглую яму она заметила только тогда, когда обе ноги почувствовали под собой пустоту, и она, визжа, скользнула вниз.

* * *

Она приготовилась разбиться насмерть (или, хуже того, переломать ноги и позвоночник и долго мучительно умирать), но падение неожиданно прекратилось. Она насколько возможно мягко приземлилась на глинистое дно неглубокого колодца. Да, тут, пожалуй, меньше двух метров — можно выбраться… ай!

Кто-то схватил её за запястье холодными жёсткими пальцами и рванул на себя.

Это был кучерявый.

Непохоже, чтобы он собирался спасаться бегством.

В полумраке ямы Карина увидела, как тонкие губы ублюдка растянулись в злорадной усмешке.

— Тарнн-ти миххь, марма? — изрыгнул он тарабарщину. — Уллики-ти-бо миххь, бар мерсифу-бо?

(Гонишь меня, шлюха? Бить будешь, или помилуешь? — ардалойское).

— Не надо… — прошептала Карина. Почему-то тарабарщина в устах кучерявого напугала её больше всего. Из языков она, помимо родного русского, знала английский, помнила несколько фраз по-польски от бабушки Стефании, и немного армянский: ездила в гости к школьной подруге Мириам в Степанакерт, нахваталась с сотню слов и заучила с дюжину фраз. Полиглоткой она не была и вряд ли отличила бы ирландский гэлик от суахили.

Но рваное курлыканье кучерявого было устрашающе чужим.

— Кам рассум мин ти, дуоба! —

(Пошли со мной, дырка! — ардалойское).

Он рванул её и потащил за собой в сырую темноту.

— Не надо, пожалуйста! — заверещала Карина.

— Абрун-ти! тоотс гертуг-бо-ма! — рыкнул кучерявый.

(Заткнись, зубы выбью! — ардалойское).

Карина была в предобморочном состоянии, когда кучерявый вытащил её из мрака глинистой пещеры на воздух.

Остатками разума, не помутившегося от ужаса, Карина решила, что они выползли на берег притока Камянки, Гурьева ручья — он протекает где-то поблизости.

Кучерявый швырнул её на землю. В его руке будто сам собой возник нож с узким лезвием.

— Дагран-ти, — проскрежетал бандит. — Брахт оффэ-ти, скларимадж марма!

(«Раздевайся. Снимай штаны, мужеподобная шлюха»).

Карина по-прежнему не понимала ни слова из того, что курлыкал кудрявый хоббит, но не надо было быть полиглоткой, чтобы догадаться. Ей предлагалось раздеться, раздвинуть ноги, закрыть глаза и подумать об Англии — тогда, может быть, она останется жить.

Она носила джинсы — с юных лет терпеть не могла платьица-юбочки — и сейчас её неженственная одежда отсрочила неизбежное, что происходит между беззащитными девицами и беспредельщиками мужского пола. Отсрочила ненадолго. Кудрявый пророкотал что-то, навалился на пискнувшую от ужаса пленницу и полоснул ножом плотную ткань. В следующее мгновение он отшвырнул растерзанные джинсы, и омерзительная холодная лапища по хозяйски потискала её между ног.

— Куонни! — удовлетворённо проворчал кудрявый. Он повозился, избавился от порток, раздвинул оголённые ноги Карины и полез на неё.

Карина зарыдала от ужаса и обиды. Ведь только что всё было хорошо! Сидела в «Блин-доме» и жадно глотала строки романа о приключениях в волшебном мире, о прекрасной принцессе и её воинственном спутнике, который под маской грубости прячет безнадёжную влюблённость… а сейчас её оттрахает на помойке какой-то урод.

Не опоили отравой на вписке, не напали на тёмной улице. Сама догнала вонючий хрен. Нашла на свою… кхм, да, возможно, и на задницу — приключения…

Она зажмурилась в ожидании проникновения чужой плоти — и едва не померла от ужаса, услышав над ухом крик,

Хватка кучерявого ослабла, а ей на голые ноги плеснуло чем-то тёплым.

Она откатилась в сторону, открыла глаза…

…А потом очнулась где-то в лесу, обнимающая липу. Сердце бешено колотилось, а ноги и части тела повыше были исстёганы травой и ветками — должно быть, она мчалась, не разбирая дороги.

Карина с ужасом поняла, что часть её жизни пропала. Стёрлась из памяти.

Там, за стеной чёрного беспамятства, случилось что-то… жуткое.

Она погналась за воришкой, потом провалилась в колодец, откуда он её вытащил и попытался оприходовать… это ему не удалось… наверное. А потом…

Память тупо и безжалостно восстановила картину: кучерявый вопит, катается по окровавленной осоке и пытается вскочить на то, что осталось от его ног. Выше коленей ног у него нет, из красного месива торчат бело-розовые обломки костей.

А рядом припала к земле Тварь.

Она была похожа на головастика, отрастившего первую пару лапок… головастика длиной пять метров и толщиной с бочку. Приплюснутая ромбическая голова подёргивалась, пока тварь проталкивала в глотку то, что несколько секунд назад было ногами кучерявого воришки. Потом повернулась и уставила круглые чёрные буркалы на Карину.

Этот взгляд, в котором не было ничего, даже злобы, внушал обессиливающий ужас.

Карина оцепенела, не в силах даже пискнуть. Но тут её что-то больно укололо в правое бедро: это был ножик, оброненный кудрявым бандитом.

Боль вернула ей способность сопротивляться. Она вскочила и бросилась наутёк.

И даже прихватила ножик. Вот он, валяется у корней.

Карина машинально нагнулась и подобрала его.

«Это бред, — подумала она. — Никакого чудища не было. Их не бывает. Этот урод хотел меня трахнуть, а я ухитрилась его порезать. Потому и его ножик со мной. А тварь пригрезилась со страху…»

Она убила комара, который присосался к обнажённому бедру, и выругалась. Потеря штанов на фоне всего случившегося представлялась не самой серьёзной проблемой, но её надо решать в первую очередь…

Через несколько минут по лесной тропе шла прекрасная дриада в белой блузке, кроссовках и пышной юбке из листьев папоротника.

В голове дриады роились невесёлые думы. «Трындец. Сколько траблов из-за урода… Насмерть запорола — посадят. Даже если докажу "необходимую самооборону". А если только подранила, то он сам найдёт и завалит. Надо "тикать с городу". А куда? На какие шиши? А как с учёбой? Капец, попала. Мать инфаркт хватит. Может, Мириашку попросить помочь, у неё какой-то родич в прокуратуре? Не… Они за своих впрягаются, а я кто?.. Да что же этот чёртов лес никак не кончится?!.»

Она остановилась и встревоженно оглянулась. Прожив от рождения до двадцати лет в Лихогородске, она отлично знала небольшой городок и его окрестности. И она могла голову прозакладывать, что возле города таких лесов нет: лесополосы, посадки, парки. За восточной окраиной попадаются клочки настоящего леса, но и они истоптаны, прорежены порубками, деревьев старше полувека там не встретишь, и самый обширный лес можно пройти насквозь за полчаса.

А тут она битый час топала по еле заметной тропинке, то и дело теряющейся в густой траве и подлеске. Исполинские липы, вязы, буки, клёны, дубы и ясени высились, как колонны в храме неведомых богов, и не знали, что такое бензопила. В зелёных кронах гомонили птицы, кто-то поодаль похрустывал кустами и скрёб коготками по коре.

Это был коренной, нетронутый, настоящий лес. Вернее, Лес: могущественный и своенравный. Человек ступал под его своды не вальяжным хозяином, но скромным гостем, робким просителем…

Но откуда он взялся?

«Спокойно, — сказала она себе. — Я не в тридевятом царстве и не на другой планете. Это какой-то заповедник. Как я тут оказалась? Этот ушлёпок парализовал меня каким-то ядом и перевёз… Или я завалила его, и сбежала, а потом у меня начались провалы в памяти, я забыла как, куда уехала…»

«Да ты, подруга, освоила телепортацию, — невесело заметил внутренний голос. — Уж не хочешь ли ты сказать, что, сама того не заметив, пробежала до Тульских Засек, сверкая голыми ляжками и кое-чем ещё? Не ври себе. Ты помчалась за этим шпанцом, как Алиса за белым кроликом, и вместе с ним нырнула в какую-то дыру, которая привела тебя в другой мир. И головастик-зубастик тебе не пригрезился, а спас тебя от немытого отростка и ножа. Хотя он просто хотел жрать, и ноги того волосатика оказались ближе, чем твои. Добро пожаловать в Тридевятое царство, принцесса Карина!»

«Но это бред! Бред! Так не бывает!»

«А ты крикни погромче — и вернёшься за стойку в “Блин-дом”!»

Карина зло щипнула себя за внутреннюю сторону бедра. Боль честно ожгла ногу, но невесть откуда взявшийся Лес не спешил таять.

«Куда бы меня ни закинуло, — подумала она, — надо выбраться к людям. Не все же тут такие как этот урод… Поесть, приодеться, отдохнуть, а там разберёмся. Куда идти? По этой тропе, куда-нибудь да выведет. А вдруг она не человеческая, а кабанья… Мамочки!..»

Карина едва успела всерьёз испугаться, как в отдалении послышались человеческие голоса. Голоса были женские. Говорило несколько женщин — судя по голосам, молодых девушек.

И Карина, не разбирая дороги, бросилась туда.

Глава 3

Нагурка, Баска и Млавка испуганно прижались одна к другой при виде незнакомой растрёпанной девки, которая выбежала из леса. Чужачка была видимо старше их, хотя и ненамного, одета в короткую рубаху, странные белые поршни и юбку из папоротника. В руке чужачка сжимала ножик — Баска и Нагурка тоже схватились за ножики, услышав треск по чащобе, а Млавка понадёжнее перехватила посох — но, кажется, никаких злых замыслов у неё не было. Она что-то тараторила на непонятном языке — изредка в её потоке проскакивали человеческие слова — и была чем-то напугана.

Баска, вспомнив, что нежить боится крепкой брани, старательно произнесла несколько слов, повелевающих лесному страшилище вернуться туда, где оно зародилось. Заветные слова не заставили бесовку ни рассыпаться, ни убежать, вообще не произвели никакого впечатления — разве что на лице появилось выражение недоумения.

— Полно матюкаться, — Млавка дёрнула младшую сестрёнку за волосы. — Вот матери скажу… Человек это. Девка, как и мы. Просто племени чужого.

— Может, дивья? — спросила Нагурка.

— Дивьи волосатые и нагишом бегают. А у этой кожа, как у нас, гладкая, рубаха да поршни-те, да всё, гляди-ка, городской выделки. И не с чужого плеча, а по ней сшито. А юбка или сгорела, или порвала, так что не зашить.

— А может, напали на неё? — предположила Баска, не подозревая, как близка оказалась к действительности.

— Может. Эй! Как тебя? Молвить-то по-нашему можешь?

Незнакомка, поняв, что обращаются к ней, растерянно ухмыльнулась и развела руками: мол, не взыщите, не понимаю.

— Чужеземка, — приговорила умная Млавка.

— А лицом-то от нас не больно разнится, — заметила Баска.

— Ну и что? Не все чужеземцы как мурины или хуббаны желтомордые. Ардалойцы тоже на нас похожи, и гветы.

Чужеземка о чём-то заговорила, то протягивая руки к девушкам, то прижимая к груди. Голос её дрожал, в глазах, вокруг которых были странные тёмные разводы, стояли слёзы.

— С нами просится. Заблудилась, видно, голодно да страшно одной в лесу, — сказала Млавка.

— Ты её понимаешь? — вытаращилась Баска.

— Ни словечка. Да уразуметь, что она молвит, нетрудно. Возьмём с собой, всё ж живая душа. Эй! Пошли с нами! — она махнула рукой.

Чужеземка радостно закивала.

* * *

Дорога до деревни, из которой пришли в лес три юные искательницы грибов, заняла час: Карина украдкой посматривала на часики-браслет на левом запястье. За это время она успела познакомиться со своими спасительницами и заучила несколько слов из их языка. Корзина, например, называлась тут «кошара», грибы — «мшарги»… правда, она не была уверена, что речь идёт о грибах вообще, а не о какой-то их породе.

Правда, самого интересного ей выяснить так и не удалось — куда она попала и далеко ли отсюда её родной дом. Слово «Россия» на них не произвело впечатления, а при упоминании «Москвы» они оживлённо застрекотали, указывая куда-то в разные стороны, правда, говорили не «Москва», а «Мошква». Карина решила, что, наверное, здесь Москва означает что-то другое.

Разгадка пришла через несколько минут.

— Вось мошква, взрай! — дёрнула её за рукав младшая из трёх девок, круглолицая и отчаянно рыжая Баска. — Мошква, ца эс! — и добавила ещё длинную фразу.

Карина посмотрела тужа, куда указывала рыжая. Сперва она подумала, что видит полянку, потом сфокусировала взгляд на торчащих тут и там метёлках очерета, почуяла еле заметный гнилостный запах, и догадалась, что «мошквой» здесь называют обыкновенное болото.

От такого открытия Карина загрустила. Если при слове «Москва» тут вспоминают болото — значит, она очень, очень далеко от дома. Сделав такое заключение, она решила отложить экзамен по географии России. Кто их знает, может, Лихогородск на их языке вообще звучит как изощрённый матерный посыл…

На опушке леса старшая из троицы — Млавка —повернулась и спокойно произнесла несколько слов, потом поклонилась в сторону леса. Спутницы повторили её поклон. «Благодарят лешего, что вышли живые-здоровые и с добычей», — подумала Карина, и тоже повернулась лицом к чаще и склонила голову, и на всякий случай даже прижала руку к сердцу.

Млавка с улыбкой посмотрела на неё, кивнула, и все три пошагали по тропке через луг. Карина поспешила за ними.

— Баска! — окликнула старшая рыжую и что-то коротко прострекотала. Та ещё короче стрекотнула в ответ, отдала старшей свою корзину и побежала вперёд.

Ну да. Предупредить о незваной гостье.

* * *

До прихода в деревню у Карины теплилась надежда на скорое возвращение к нормальной жизни. После приёма у аборигенов она поняла: девушка, ты попала. Во всех смыслах.

Деревня была огорожена частоколом, однако ворота были открыты настежь. Наверное, их закрывали только ночью, или в случае опасности. Возле ворот её ждала кучка народу всех возрастов — от детишек дошкольного, по нашим меркам, возраста до стариков и старух. Народ был одет без особых изысков в домотканые рубахи, порты и сарафаны с красной вышивкой по краям. На ногах у некоторых было что-то вроде мокасин или сандалий из кожаных лепестков, но многие были босиком, особенно дети и молодёжь. У двух мужиков она заметила топоры необычного вида, а ножики на поясах висели почти у всех.

А вот мобильника, часов на руке или очков на носу не было ни у кого. И в деревне не было ни одного из признаков современной цивилизации, которые сейчас встречаются даже в отсталой Африке. Ни столбов с проводами, ни антенн над домами, ни одной машины, мотоцикла или хотя бы велосипеда, даже следа от протекторов на дорожном суглинке. Ни одной разбитой бутылки, скомканной жестяной банки, обломка ящика, обрывка коробки.

М-да. Тридевятое царство.

Карина, в принципе, ожидала всего — что перед ней падут ниц, признав Вышедшую из Леса Богиню Красоты, Мудрости и Всего на Свете… или погонят палками и будут кидаться вслед навозом.

Ни того, ни другого не случилось. К ней вышел немолодой дядька, державшийся строго и серьёзно. Он посмотрел на неё, что-то сказал землякам, потом повернулся к ней и заговорил.

— Простите, я не понимаю. Тут кто-нибудь говорит по-русски? Maybe English? Anybody speaks English? Барев дзес! Им анунэ Карина! Огнир, ес корел ем антаррум! (Здравствуйте! Меня зовут Карина. Помогите, я заблудилась в лесу — армянское) — добавила она уже для очистки совести: вряд ли здесь говорили по-армянски.

Её речь не произвела впечатления на аборигенов. Староста или как там его, поговорил с земляками, потом коснулся её рукава и качнул головой — пошли, мол.

Её не попытались скрутить и надеть на голову мешок, из чего Карина сделала вывод, что поселяне не считают её ни ведьмой, ни восставшей мертвячкой, ни посланницей Злых Заболотных Соседей, и убивать в ближайшее время не планируют. Она пошла за старостой. Тот провёл её по деревенской улице, потом свернул к небольшому бревенчатому домику, постучался и что-то негромко проговорил, потом открыл дверь и указал рукой внутрь — входи.

Карина вошла. После светлой улицы внутри показался первозданный мрак. За спиной послышались странные звуки — словно кто-то скрёб напильником по железке. Она обернулась и увидела старосту, который раздувал золотистые угольки на какой-то тряпке.

«Ага. Трут и огниво. Зиппо ещё не изобрели, да и до спичек ещё далеко»…

Староста зажёг от трута лучинку, от неё засветил каганец на стене. Стало ненамного светлее. Карина увидела ещё один дверной проём, а за ним — какой-то деревянный настил.

Староста знаком указал ей войти туда и внёс каганец.

Карина осмотрелась. Помещение больше всего напоминало баню: у их семьи бани не было, но ей доводилось бывать. Не понравилось…

Сейчас, судя по всему, её тут собираются запереть.

Ну да. Непонятно, кто ты — человек или нечисть. В случае чего, баньку можно и спалить… вместе с постоялицей.

От таких мыслей Карине стало дурно, но она резко одёрнула себя. Если бы они хотели тебя прикончить — давно бы это сделали. Так что не дёргайся, веди себя нормально — глядишь, удостоверятся, что ты — нормальная девушка, а не лесная нежить.

Староста поставил каганец на каменную печку (ну, точно — баня) и заговорил.

— Дядь, я всё равно не понимаю. Не розумию. Ай донт андестенд. Можно чего-нибудь поесть? А то я после всех приключений тут в голодный обморок брякнусь. И, если можно, света побольше. Мне не по себе в этой темнотище.

Староста внимательно посмотрел на неё. Карина знаками, как могла, показала, что хочет «ам-ам» и пить, а ещё показала на каганец и ткнула несколько раз пальцем в каменку. Староста подумал и вышел. Хлопнула дверь.

Карина осталась одна. Едва она успела обследовать баню с предбанником, как дверь снова открылась. Вошёл уже знакомый ей старейшина с кувшинчиком и узелком, поставил всё на полок. Рядом положил стопку каких-то тряпок, показал на них, поговорил по-своему и вышел.

Карина немедленно развязала узелок. Там был каравай хлеба и кусок чего-то, напоминающего сыр. В кувшинчике, судя по вкусу и запаху, была сыворотка.

От переживаний и усталости аппетит разыгрался не на шутку. Карина сделала несколько больших глотков и набросилась на хлеб с сыром.

То ли хлеб и сыр у этих селюков были не такими мерзотными, как живописали специалисты по средним векам, то ли она просто проголодалась, но она смогла остановить себя лишь после того, как прибрала половину порции.

Хватит. Стоп. Неизвестно, сколько здесь сидеть. Может, ей это дали до завтрашнего дня. Или вообще на неделю.

Так-с, а что тут ещё?

Оказывается, староста расщедрился на стёганое одеяло и платье: явно ношеное, но чистое. Карина с удовольствием содрала с себя остатки папоротниковой юбки и влезла в платье, которое оказалось чуть широковато.

Жизнь если не налаживалась, то, вне всякого сомнения, продолжалась.

Может, это всё-таки не зазеркальское Твердиземье, а наш, нормальный мир? Наверное, это какие-то сектанты вроде американских амишей. Карина читала про этих чудиков, которые отрицают современную моду, автомобили и электричество. А эти ударились не в Библию, а в язычество: она заметила на воротных столбах при входе в деревню затейливую плетёнку, а ещё — два вырезанных лика, мужской и женский.

Но всё равно остаётся непонятным, как её сюда занесло.

Ладно. Я подумаю об этом завтра (с).

Она легла на полок, завернулась в одеяло и скоро уснула.

* * *

Пробуждение было ужасно.

Холодные скользкие руки, покрытые какой-то слизью, разорвали на ней одежду, мяли, лапали и щипали с подвывертом. Она попыталась закричать, но рот немедленно больно зажала склизкая ладонь. Гость из мрака трудолюбиво пытался раздвинуть ей ноги.

Она отбросила руку от лица, завизжала, забрыкалась. Неизвестный почитатель её красоты пыхтел ей в лицо холодной гнилью, хрипел, но своих намерений не оставлял. Карина высвободила одну руку, схватил глечик и трахнула любителя сексуальных сюрпризов по невидимой башке.

Глечик разбился, а голова гостя из мрака уцелела. Раздался негодующий рёв, и Карина получила оплеуху.

В следующий момент с треском распахнулась дверь. Гость из мрака, пытавшийся получить от неё самое дорогое, исчез без следа. А в дверном проёме стоял кто-то большой и мощный — и Карина поняла, что его-то и стоит бояться.

— Шахра, — низким голосом бросил вошедший. Или «жагра»? За спиной замелькал огонь. В следующее мгновение в руке нового посетителя был факел, и при его свете Карина разглядела его.

Это был рослый старик с длинными волосами и нескончаемой бородой. Едва взглянув на него, Карина поняла, что перед ней — колдун. Настоящий. То, что на его одежде не было видно никаких волшебных побрякушек, свидетельствовало лишь об одном: он очень силён сам по себе.

— Встань, — прозвучало в голове Карины. Девушка повиновалась.

— Разденься.

«Ого… я пользуюсь успехом… у здешней нечисти»

— Не о том думаешь! — стегнул её беззвучный окрик. Карина съёжилась и торопливо сняла с себя то, что осталось от блузки и старостиного сарафана. Помешкав немного, стащила кроссовки.

Колдун велел ей повернуться справа налево и слева направо, ничего не сказал и вышел.

* * *

Серые глаза волхва зрили прямо в душу старосты. Душа в этот момент съежилась, как нашкодивший щенок.

— Кто додумался девку на ночь в бане запереть? — негромко и как будто совсем не сердито спросил волшебник.

— Я, святой отец, — сказал староста.

— Девка чужая, посвящения не прошла, без оберегов, без защиты. Опоздай я немного — банник бы её задавил. Или, того хуже, понесла бы она от ночной силы, да бесёнка родила бы.

— Моя вина, святой волхв, — твёрдо повторил староста. — Только ведь… девка-то чужая, молвить по-людски не умеет, откуда нам знать, что она такое? В баню посадили да стражу приставили… а баню потом, если что не так, и спалить можно…

— Выпороть бы тебя вожжами за дурость, парень, — сказал волшебник. Услышь староста такое от кого из младших — дал бы щенку здоровую оплеуху, от равного — вызвал бы на бой, будь тот хоть родной брат. А тут смолчал, перечить волхву не посмел. Волшебник Дивогость, живший отшельником в чащобе, доводился, по слухам, побочным сыном Лесному Господарю, а то и самому Диву, и спорить с ним было бы себе дороже. К тому же, волхв был со всех сторон прав. Девка хоть и чужая, но людская душа, а баня — место непростое, там мир людей с навьим сходится. И одинокую бродяжку там на ночь запирать ну совсем не следовало бы.

— Слушай и своим объясни, — сказал волхв. — Девка эта самая обыкновенная. Не ведьма, не нежить, не бесноватая, и проклятья на ней нет. Из дальних земель она. Хочешь — гони её, но лучше — приюти в своей вёске: в доброте и щедрости человек Солнцу святому уподобляется. Посели её в доме Драга да Зори, всё старикам веселее будет.

— Так и сделаю.

— Не обижайте её, — мягче прибавил волхв. — Она взрослая, а ничего не знает — хуже дитяти.

Глава 4

— Найдёна, курочек-тех кормила?

— Покормила, бабушка. Покормила.

Третий месяц жила Карина — получившая в новом месте не то имя, не то погоняло Найдёна и прозвище Чужестранка — в этой средневековой деревне. Точнее, вёске Дубовый Лаз. Как гласило местночтимое сказание, в додревние времена на этом месте рос огромный дуб, ветки которого касались неба, и один храбрый малец вскарабкался по нему до самых чертогов Богов и попросил владетелей мироздания исцелить его больную матушку. Разумеется, Боги не могли отказать маленькому храбрецу, и, спустившись на землю (а путь по дереву вверх и вниз занял целую седмицу), он застал матушку бодрой и здоровой, только слегка взволнованной его долгой отлучкой. Она хотела уже угостить сына берёзовой кашей, но явившаяся тут Богиня разъяснила недоразумение…

После кошмарного дня и жуткой ночи — как ей потом объяснили, с ней захотел повеселиться банный божок, но в последний момент удрал, напуганный появлением сильного волхва — староста собрал сородичей, вывел её и держал недолгую речь. Потом к ней подошли старик со старушкой; бабка, ласково приговаривая, взяла её под руку и повела — как оказалось, к ним в дом.

Старика звали Драг, старуху — Зоря. Обоим было за семьдесят. Они вдвоём жили в могучей крестовой избе, которая была им велика, как дряхлому иссохшему старику великоват костюм, который он носил, когда был мускулистым юношей. Когда-то у них было трое сыновей (как узнала Карина, когда немного выучила язык), но всех троих забрал лес. Старшего во время охоты забодал тур, средний погиб в стычке с разбойниками, младший поздней осенью провалился в болотце, сумел выбраться и доплестись до дому, чтобы через несколько дней сгореть в жару лихоманки. Младшая дочь, отрада родителей, двадцать лет назад уехала в город с купеческим приказчиком, который закупал тут мёд, воск да солёные грибы, и теперь хорошо если раз в полгода дойдёт от неё весточка и мешочек серебра.

У них и жила Карина, на правах не то великовозрастного приёмыша, не то служанки.

Да, Карине пришлось осваивать здешнее первобытное хозяйство. Её — странную чужачку, потерявшуюся в лесу и, должно быть, малость помешавшуюся от пережитых ужасов — жалели, но из этого не следовало, что её вечно будут кормить даром. Да и странная, не совсем из XXI века родом гордость не позволяла жить дармоедкой.

Карина не была лентяйкой и неженкой, её семья (та, настоящая, оставшаяся где-то в другом мире, о которой девушка поначалу не могла вспоминать без слёз) — была самая обычная, не олигархи, а некоторые вещи в быту не меняются тысячелетиями. Мести пол и выбивать половики, сотканные из старых тряпок, ей учиться не пришлось, варить кашу и похлёбку — тоже. Умела она и топить печь, правда, добывать огонь с помощью варварского кресала долго не могла научиться. Впрочем, местные тоже предпочитали сберегать огонь, а не высекать каждый раз заново. Поутру бабка разгребала золу, находила несколько ещё живых угольков, обкладывала тонкими щепками и заботливо раздувала.

Воду приходилось таскать из колодца за три дома, и это было поначалу тяжеловато.

«Бесплатный фитнес», — шипела сквозь зубы Карина, ожидая пока вёдра перестанут колыхаться на концах коромысла. — «Тренажёр “Коромысло”: идеальная осанка и накачанные ягодицы… если всё прежде не отвалится к едрене-фене…»

Колодец, как она выяснила, был дискуссионным клубом женского населения. Приходя с вёдрами, Карина оказывалась под прицелом полдюжины пар глаз, без малейшего стеснения рассматривающих чудо-чудное, диво-дивное: кто с любопытством, кто с неприязнью, кто со страхом, а кто с жалостью. Сказать, что она чувствовала себя в эти минуты неуютно — значит, не сказать ничего. Она бы с удовольствием ходила к колодцу ночью, когда там никого не было, если бы сама к вечеру не валилась с ног. Поначалу её напрягала собственная глухота и немота. Она не понимала слов, обращённых к ней, и не могла ничего сказать в ответ, а когда бабоньки при ней говорили между собой, ей мерещилось, что обсуждают её. Хотя она догадывалась, что, девяносто процентов разговоров — обычный женский трёп с поправкой на время и место. У кого муж налево поглядывает, у кого дети от рук отбились, с кем из парней хорошо бы это самое, как лучше получаются пироги с клюквой, кому приснился вещий сон, у кого коза прибодала гусёнка… Правда, когда Карина спрашивала, как называется то-другое, ей спокойно и без насмешки называли, и не подкалывали, когда чужачка, пытаясь складывать первые ломаные-рубленые фразы, делала ошибки.

Худо-бедно, языковой барьер удалось преодолеть. Тем более что местное наречие неуловимо напоминало русский. Ну, как… очень отдалённо. Она вспомнила своё впечатление от словенской попсы, которой одно время увлекалась маман: редко промелькнёт что-то понятное и снова — эльфийское щебетание. Но словенский язык ей был не особо нужен, а тут жизнь заставила напрячь мозги. Через месяц Карина уже понимала большую часть слов повседневного обихода и могла в меру сил участвовать в общей беседе. К тому времени любопытство селян — и даже женской половины — относительно её персоны поостыло. Что, опять же, было естественно. Чужачка не повелевала ветрами и не говорила с птицами, не соблазнила всех мужчин в селе (откровенно говоря, поначалу об этом вообще мыслей не было, точно Каринино либидо помолодело лет на пятнадцать), с её появлением не начался мор свиней, и малые ребята не повалились со скарлатиной. Конечно, ей то и дело задавали вопросы, кто она и откуда, но Карина сочла за лучшее не распространяться и ссылалась на потерю памяти. Чёрт их знает, пейзан: начнёшь им рассказывать про трубки, через которые можно говорить за тысячу вёрст, про летучие корабли и самобеглые тележки, а закончишь своё повествование на костре. В лучшем случае, прослывёшь помешанной.

На фиг, на фиг. Лучший имидж — малость контуженная иностранка. Этим объясняется и языковой барьер, и отсутствие хозяйственных навыков.

— Ну, как звали-то тебя раньше, помнишь? — допытывалась любопытная тётка Смага. — Родня-то кто? К селянскому труду ты, девка, не привыкшая, это видно.

— Не помню, — очень натурально вздыхала Карина. — Даже как меня звали — не помню. Помню слово — Карина. Может, так меня звали, может, город, где я жила.

— Карина. На гветское имечко похоже, — рассуждала разносторонне образованная Неруда. — Только на их языке это значит, хи-хи…

— Что?

— На гветском это значит что-то вроде «глубокая». Нет, «бездонная». Понимаешь? Мой, ещё когда женихом был, на ярмарке как-то разговорился с купецким приказчиком, который в Гветлан ездил, тот и порассказал ему всякого…

— Типун тебе на язык, Неруда! Найдёнушка — девушка приличная, а ты ей этакое… А твоё имечко по-гветски ничего такого не значит?

— Что по-гветски, не знаю, а на ардалойском — мой говорил, на ардалойском это звучит как «лазоревый цветок на заре»!

— Ой, ври больше!..

Почесав языки, женщины расходились с вёдрами по домам. Всех ждали дела — сад-огород, готовка, шитьё, дети, скотина. Кстати, Каринины старики из скотины держали два десятка кур-пеструшек во главе с важным рыжим кочетом, трёх свиней да козу, которой Карина за сволочной нрав дала прозвище Дереза. Был приходящий кот, который появлялся на несколько дней, чинно пил молоко из миски, инспектировал дом и постройки во дворе на предмет мышей и крыс (если находил нарушителей, то мастерски ловил и сжирал, урча и сверкая глазами), а потом снова уходил.

Поздней осенью, вечерами, когда делать было особо нечего, старуха садилась прясть. Часами сучила конопляную кудель, скручивая её в тонкую и прочную нитку. Когда напрядено было достаточно, старуха принималась за тканьё.

Карина, которая к тому времени освоила язык на хорошем бытовом уровне, попросилась попробовать. Бабка не стала отказывать. Тканьё на неуклюжем с виду деревянном станке оказалось нетрудным и даже увлекательным занятием, а вот прядение у неё долго не ладилось. Нить получалась комкастой, то и дело рвалась, бабка Зоря, добродушно костеря неумёху, которая неведомо откуда свалилась на её голову, раз за разом показывала, как надо. Постепенно нить стала выходить ровнее, хотя Карина понимала: до здешних, которых мамки сажают за веретено в пять лет, ей далековато.

— Ничего, научишься, — говорила бабка Зоря.

Жизнь Карины-Найдёны в дивном новом мире постепенно налаживалась. Тем более что новый мир при близком знакомстве оказался не таким уж кошмарным. Правда, драконы не порхали по небу, и рыцари на белых конях не шныряли по улицам — наверное, деревня лежала далеко от обычных маршрутов рыцарей и драконов. Зато мертвяки и оборотни тоже не вмешивались в мирное житие селян — правда, все оконные и дверные проёмы были покрыты угловатой обережной резьбой, как провода изоляцией, а в разговорах нет-нет да и мелькало, как какую-то брюхатую молодуху мучил игоша, а чем-то рассерженный водяной задержал купеческий шитик на реке, и не отпускал, пока ему не поклонились чёрным петухом. Карина про себя думала, что игоша мог быть банальным токсикозом, а корабль мог наткнуться на кочующую мель, однако вспоминала приключение в бане и решила смолчать…

Мир сложнее, чем кажется. Особенно её дивный новый мир.

Ужасов и свинцовых мерзостей средневековья, о которых Карина столько читала и слышала, она не встретила. Её новые односельчане не тряслись в пляске святого Витта, поевши хлеба со спорыньёй, не были завшивленными рахитичными дебилами в полтора метра ростом и с гнилыми зубами, не мёрли в тридцать-сорок лет от сифилиса и дизентерии. Голода здесь не знали. На несколько вёрст вокруг деревни лес был выкорчеван, на его месте были поля и пастбища. Поле, как рассказала бабка Зоря, было общинным: его пахали вскладчину, а зерно потом делили по едокам. А вот сады и огороды были у каждой семьи свои, скотина тоже. Кормились и от леса, где мужчины добывали дичь, а женщины — грибы, ягоды, орехи и черемшу, и от реки с озером: вёска стояла в полуверсте от большой судоходной реки, которая впадала в озеро, и на том озере община владела рыболовецкой тоней. Охотились, как с удивлением узнала Карина, не только с рогатинами, луками и стрелами, но и с ружьями, которые здесь называли «огнебоями». В каждом доме имелась фитильная пищаль, а то и кремнёвый мушкет.

От тяжёлой работы, от простой и грубой, но сытной еды из поколения в поколение родились люди крепкие, как узловатое дерево, и сохраняли силу до седых волос. Тот же старый Драг раз в неделю брал колун и будто играючи наколачивал ворох чурок. Под стать мужчинам были и женщины. Плетёные заплечные короба, с которыми девки и бабы ходили по грибы да по ягоды, вмещали по полпуда — но, вернувшись из леса, по которому прошли с десяток вёрст с таким грузом за плечами, собирательницы не валились с ног. А, покончив к вечеру с делами по хозяйству, девчонки бежали на улицу — петь, плясать, гулять с парнями. У Карины такая выносливость вызывала восхищение и зависть пополам со священным ужасом. Ей-то самой поначалу хватало сил вечером добрести до постели, хотя бабка Зоря не примучивала девицу-найдёныша непосильной работой… Детишки в этом мире, как доводилось слышать Карине, нередко умирали до срока от глотошной и от грызи, но те, кого она видела, были румяные, мордастые и озорные.

Прогрессивные мифы об ужасах средневековья рушились, как ледяные крепости под лучами апрельского солнца. Здесь мужья не избивали жён до сотрясения мозга за холодный борщ или за шутку с соседом, не пороли детей до полусмерти (хотя ременная передача опыта поколений была в порядке вещей). В дамском клубе у колодца противоположный пол обсуждали без натужной почтительности, а в избе женщина была полновластной владычицей («У печки жёнка воевода, и ей не перечь!» — посмеивался Драг). До замужества девицы — как, впрочем, и юноши — вели довольно свободный образ жизни.

Дома были крепкие, чисто прибранные, просто и ладно устроены. Они топились по-чёрному, однако на столе, на лавках, на полу и на стенах, кроме полоски на локоть ниже потолка, не было ни крупинки сажи, воздух внутри сух и чист, без намёка на дымную горечь. Помимо волоковых оконец, которые называли «дымоволок», делали и обычные окна-«просветы», по одному-два на горницу, и они были забраны не хрестоматийным бычьим пузырём, и не слюдой, а самым настоящим стеклом, которое селяне за большие деньги покупали у городских купцов. Пол мели прутяными и полынными вениками, а стирали бельё и посуду мыли щёлоком — печной золой. До изобретения холодильников было ещё далеко, и скоропортящиеся продукты хранили в особых амбарах-полуземлянках, которые зимой набивали льдом; Карина вспомнила, что и в её мире в деревнях делали таким манером «ледники». Для известных надобностей во дворах были выкопаны выгребные ямы, а над ними устроены дощатые будочки. «Наступит зима, и придаткам капец…» — мрачно размышляла Карина. Но оказалось, местные — не враги себе, и на случай холодов держали в сенях «нужный чугунок» с крышкой. После употребления его опорожняли в выгребную яму или в саду под куст.

Карина вспомнила, как, осознав, что застряла тут надолго — если не навсегда — с ужасом ждала прихода первых «красных дней». Ей пришлось растоптать девичий стыд и напрячь невеликие по первости знания языка, чтобы растолковать бабе Зоре свои проблемы. Та снисходительно улыбнулась, сказала что-то непонятное, но с тем смыслом — нашла, мол, девка, из-за чего страдать! — и вручила ей большой обрывок стираной тряпицы и щипаные обрывки ниток; Карина вспомнила, что в старину это называлось «корпия». И, когда женское естество проявило себя самым неудобным для носительницы образом, Карина с горем пополам (и с изрядной долей матерщины, что уж тут скрывать) устроила себе эрзац-тампон. Она не раз помянула неласковым словом «долбаное средневековье» и сочинителей фэнтези, которые находят в нём что-то привлекательное, но, в общем, первый кровоточивый период на новом месте удалось пройти без больших потерь. Пришлось лишний раз постирать рубаху и простынь, но это, на фоне ожидаемой катастрофы, были мелочи.

А в общем, разрекламированная средневековая антисанитария и тотальный дискомфорт оказались выдумкой.

Плохо, что здесь женщины не носили штанов: в рубахе и сарафане, который местные называли «сукенкой», и притом без трусов она поначалу чувствовала себя голой. Однако интуиция подсказывала, что местное население ещё не созрело для сексуальной революции, и пришлось привыкать к общепринятым модам.

Самым чувствительным неудобством средневековой жизни было отсутствие сигарет. Карина пыталась курить прошлогодние стебли купыря и сухие яблоневые листья, но это было настолько противно, что она бросила.

Только ей всё равно хотелось домой. И вечерами она тихонько всхлипывала, стараясь, чтобы её не услышали.

Незачем расстраивать добрых стариков.

* * *

Карина часто встречала своих «спасительниц». Мудрено было бы не встретиться, живя в маленькой деревне, Поначалу общение было скудным: она кивала в ответ на приветствия и растерянно улыбалась, когда ей что-то говорили, но, по мере того, как Карина овладевала речью, их беседы становились разнообразнее и интереснее. .

Так, Карина-Найдёна узнала, что Млавка просватана за кузнечного подмастерья, который обучается у великого мастера — своего дальнего родича — в городке за пятьдесят вёрст отсюда. Из истории, а больше из романов фэнтези, Карина знала, что в древности кузнецов почитали как знатоков передовых технологий и немножко колдунов (шутка ли — могут согнуть железо и сделать из него что заблагорассудится!). Судя по тому, с какой гордостью Млавка рассказывала про своего жениха, как расписывала будущую привольную жизнь за богатым и уважаемым мужем, писатели не врали. У пухленькой щеголихи Нагурки в жизни была драма: родня сговорила её за пожилого тридцатилетнего вдовца-колодезника, а у неё на уме был кудрявый молодец — забияка, музыкант и отличный плясун, но у родни слывший за ненадёжного человека. Юная Баска, Млавкина сестра, пока не имела ни жениха, ни сердечного друга, но обожала игрища и пляски, где можно поцеловаться и пообниматься с мальчишками — понарошку. Ещё она любила есть и готовить сладости — и приготовить их могла, как говорили, хоть из жёлудя с хреном — и страшные басни.

Стояло предзимье. Последние листья с деревьев облетели две седмицы назад, и только вьющийся по плетням плющ упрямо зеленел. Снег ещё не выпал, но траву каждое утро покрывал иней, а лужи затянул вкусно хрустящий ледок. Как-то поутру Карина спешила к тётке Хвале с поручением от бабки Зори: передать поклон и смородиновый леваш да взять у неё краску из дубовых орешков для ниток. Навстречу бежала Баска, судя по всему, никакими заботами не обременённая.

— Здорово! — крикнула она за десять шагов и помахала рукой. — Слышала новость? Некрас да Загляд с Нарева вернулись, десять нерп добыли!

— Здорово! Знатно поохотились! — ответила Карина.

Каринины познания в географии Тридевятого царства пока были примерно такие же, как у жителей села Обломовка из романа писателя Гончарова. Однако она уже усвоила, что вёска стоит в полуверсте от большой судоходной реки, которая, если плыть полдня вниз по течению, впадает в озеро. Озеро звалось Нарев и, по рассказам, было огромным. Его можно было бы назвать морем, но река, именуемая Нарева, текла далее на юго-запад и впадала в настоящее море. Вот на том озере стояла рыболовная и зверобойная тоня, которая принадлежала общине, и куда мужчины вёски время от времени отправлялись на промысел.

Баска болтала ещё минут пять, а потом заявила.

— Найдёнка, а приходи нынче на беседу! Из Липни ребята придут, из Синей Горы. Заломко из синегорских с гудком будет, Нагурки-той парень, слышала о нём? лучшего гудошника на сто вёрст не сыскать! Попляшем, поиграем. Приходи, а то всё одна да одна, людей сторонишься, ровно сглаз на тебе.

— Да никакого сглаза! — обиделась Карина.

— А что тогда? Не верю, что бабка Зоря тебя работой замордовала да из дома не выпускает. Она старушка добрая, а по молодости, говорят, и сама погулять любила.

Карина вздохнула. Бабка Зоря не раз пеняла ей: «Что, девка, дома сидишь, ровно старуха древняя? Устала, или, может, по дому грустишь? Сбегала бы на игрище, с ребятами попляши, развейся — и грусть пройдёт, и усталость как рукой снимет. Меня-ту в девках дома было не удержать…»

— Да понимаешь, Бась… Мне ж третий десяток. Я там буду старше всех вас. Как старая дева какая-то. Тут женщины в двадцать лет уже первенцев кормят, а не по беседам бегают.

Баска фыркнула.

— Ой, да не глупи! Старуха нашлась! Ты вон какая ладная да гладкая, парни ещё из-за тебя в кулаки пойдут.

— Да я ни плясок, ни песен не знаю, ни играть не умею…

— Научим. Я, что ли, с рождения узнала? Малая была, смотрела, как старшие пляшут, так и сама навострилась!

«А ведь правда. Провалилась во владения царя Гороха и живу тут как хикки. Сколько раз за околицу вышла — по пальцам пересчитать. Будто в самом деле в рабство попала. Ну да, страшно, всё чужое, всё непонятное. А так сидеть — ничего не высидишь. Нет, надо встряхнуться. Пообщаться с людьми, узнать, что тут к чему… и вообще…»

Наверное, раздумья отразились на лице Карины, и Баска решила её подбодрить:

— Давай-давай, бабу Зорю упреди, а вечером за тобой забегу, а то одна ты так и не расхрабришься. Ну всё, бывай здорова!

«Бывайте здоровы, живите богато, насколько позволит вам ваша зарплата», — вспомнила Карина стишок из другого мира.

* * *

— А где гулянка? На улице холодно. В избе чьей-то?

— На улице, верно, холодно, а в избе тесно. В мирской горнице при храме, — ответила Баска.

Храм стоял на холме у южной оконечности села. Он состоял из восьмиугольной бревенчатой башни и бревенчатой же прямоугольной горницы, стоящих на каменном подклете (это слово всплыло в памяти Карины в первый раз, когда она увидела его). Она вспомнила, как поразилась, увидев на башне крест. Правда, скоро узнала, что крест означает чтимых здесь пятерых главных Богов: Даросвета, Господаря Вихрей, Летояра-Молодца, Землю-Матушку и Громового Коваля — князя над Богами, Бога над князьями. Ещё были повелитель зверей Див и Владычица Кона, как тут именовали смерть, но им ставили храмы особо. А ещё были Праотец и Праматерь, чьи лики были высечены на столбах при въезде в вёску, были владетели лесов, болот, лугов, полей, рек, оврагов и гор, и даже постройки, сооружённые людьми, опекались своенравными божками и духами (она вспомнила ласки банного владыки и передёрнулась): всем полагалось в урочные дни воздавать почести…

В подклете хранились общинные запасы, в круглой башне стоял четырёхгранный столб с изображением Богов, а в горнице вдоль стен буквой «П» стояли лавки и столы: там пировали во время обрядовых праздников, там же домохозяева собирались на сходки по каким-то важным делам (сходки тоже завершались чинным пиром и возлиянием). В храмовой горнице дозволялись и молодёжные гулянки в холодное время. В чём, как поняла Карина, заключалась практичная селянская мудрость. В избе особо не повеселишься: там могут быть и малые дети, и старики, и хворые, да и тесна любая изба по сравнению с мирской горницей. На улице хорошо тусоваться летом, а в пору, когда под ногами хрустит ледок, и изо рта идёт пар, приятнее посидеть в тепле. К тому же — и об этом, наверное, не в последнюю очередь думали селяне — молодёжь везде и всегда молодёжь, а в горнице при храме самые отчаянные озорники не станут буйствовать сверх меры. А значит, никто из молодцев не получит в горячке пьяной ссоры нож в бок, и ни одну девицу не принудят к любви помимо её воли.

Как всегда, направляясь на незнакомую тусовку, Карина испытывала смешанные чувства — сладкое предвкушение и волнение. Вся знают: если в новой компании с первого раза поставишь себя как лохушку — смыть это клеймо будет ой как нелегко. А в любой компании есть лидер и альфа-сука, которым нужно отодвинуть потенциальных конкурентов, и уроды, которым для самоутверждения нужно на ком-то оттоптаться, и новичок-одиночка — лучшая мишень. Так было везде и во все времена. В благородном собрании, вроде первого бала Наташи Ростовой из «Войны и мира», это проявляется не так откровенно и мерзко, как в старшем классе в неблагополучном районе, но закон стаи везде один…

На поверку оказалось, что законы стаи в этом мире были менее суровые, чем в киношной американской тюрьме. Когда Баска и Карина-Найдёна вошли в полутёмную горницу, освещённую каганцами вдоль стен и на столах, там уже собралось два десятка парней и девиц тинейджерского возраста. Они горланили, шушукались и пересмеивались между собой. Никто не стал с порога подкалывать новенькую. Девушки повесили кожухи и шапочки на крючья, прибитые к стене у двери, и пошли к столам, на которых лежала собранная беседчиками закуска — пирожки, печенье, несколько кожаных мехов с напитками. Они поздоровались с присутствующими (Баска весело, Карина самую малость стеснительно), Баска протянула ей полную кружку.

— Хлебни, Найдёнка. Сразу тоска пройдёт, и лето вспомнишь.

Карина хлебнула. Напиток напоминал что-то среднее между квасом и сидром, и источал аромат летнего луга. Карина разохотилась и в несколько глотков опорожнила кружку.

Баска была права. Лёгкая волна мягко толкнула изнутри в темя, смыла усталость, сомнения и страхи. Захотелось веселья, движения, хотелось болтать и смеяться. Карина не заметила, как вмешалась в беседу трёх девиц, которые в её прежнем мире были бы старшеклассницами. Одна из которых седмицу назад ездила с отцом в город на ярмарку, приобрела ожерелье и серёжки с самоцветными камушками да насмотрелась разных чудес в балаганах.

— …А как смеркаться стало, они стали всякие забавы с огнём показывать, — тараторила она. — Один стал жагру в воздух подбрасывать, а другой ему вторую подкидывает, да третью, да четвёртую… девять жагр подкидывает, ловит да снова подкидывает, и хоть бы одна упала! А другой как дохнёт! А у него изо рта — вот такой огонь…

— Подумаешь! — усмехнулась другая, которая, видно, завидовала приобретению товарки. — Велико дело — скипидару в рот набрать да фукнуть на огонь.

— Да? А ты попробуй.

— А что пробовать? Живко так делал, весной как-то. На костёр дыхнул. Помнишь? Ты тогда обвизжалась, ещё и подол намочила.

— Кто, я? А сама-то…

— Да ладно, — вмешалась третья. — Все девки тогда страху натерпелись. А Живко, дурак, хохочет.

— Ага, Живко, он такой… — с удовольствием заметила вторая.

Баска хлопотала, подводила кого-то знакомиться с Кариной. Историю её появления в вёске знали многие, но Карина уже не пугалась «бестактных», как говорили в другом мире, вопросов.

— А может, ты у Доброго Народа была? — предположила девица по имени Ясна, которая рассказывала об опасной забаве своего приятеля Живко. — А что? Бабка рассказывала, когда она малявкой была, одна жёнка вышла в поле жать, взяла с собой немовля, да только отвернулась, альвинка из куста выползла да своего детёныша подсунула, а её утащила. Стал парнишка подрастать, и видят, у него зрачок как у кота, и под крышей спать не любит, и святых образов сторонится, днём норовит куда-нито забиться да поспать, а ночью в лес бегает…

— Брось глупости-те молоть, Яська, — перебила её Баска, — сколько ни молоти, муки не добудешь! Найдёнка — людского рода девушка, так святой волхв сказал.

— Ага, то-то ты её тогда в лесу-том послала, куда солнце не светит! — хихикнул парнишка лет тринадцати.

— Счас в лоб дам, сопля! — рассердилась Баска. Юнец с хохотом спрятался за спины приятелей.

— Что-то игрецы нынче запаздывают, — проговорил темноволосый парень — рослый, широкоплечий, с отросшими усами. — То ли их волки съели, то ли Заломко с Нагурушкой где-то в уголок забились, да пока не натешатся, про нас не вспомнят.

Но, стоило ему это произнести, как дверь хлопнула, и в горницу ввалилась весёлая компания из нескольких парней и девок. Судя по приветственным возгласам, явились Залом и Живко. Они, не тратя времени даром, чинно выпили по кружке и расчехлили инструменты: Залом — похожий на дыню с тремя струнами «гудок», Живко — гусли, похожие на деревянное крыло.

Обмениваясь шуточками с присутствующими, музыканты споро настроились, кивнули друг дружке и заиграли плясовую.

В мгновение ока горница пришла в движение. Парни похватали девиц, и пары закружились по горнице. Несколько совсем молоденьких ребят и девчонок, лет по двенадцать-тринадцать, жались к стенкам, робко и завистливо поглядывая на старших. Но потом одна девчонка-малолетка, набравшись храбрости, подбежала к парнишке, своему ровеснику, и почти силком утащила его плясать. Следом за этой составились ещё три малолетние пары.

— Ф-фух. А ты что, так и простояла? — Баска подбежала к Карине, как только танец закончился. — Ну уж нет, счас игрецы по новой вдарят, а я уж сыщу тебе парубка… Эй, Загляд, ты что, всё время на лавочке сидел?

— Да намаялся на охоте, да потом, пока туши разбирали, — откликнулся плотный приземистый парень. Карина поняла, что это и есть один из удачливых охотников.

— Полно врать. Просто Любава от тебя нос воротит. А ты гляди, Найдёнушка одна, грустит чего-то, не плясала сейчас. Разгони девице тоску!

— Не бойся, охотник. Я хоть и вышла из леса, но тебя не съем! — отважилась на шутку Карина.

Загляд крякнул и взял её за руку.

— Я, девица, плясун-то неважный, — признался он.

— А я вовсе плясать по-вашему не умею, — призналась Карина.

— «По-вашему»? А чья ты?

— Я и сама теперь не знаю… — вздохнула девушка.

— Эй, игрецы! Довольно напиваться, струн не найдёте! Мы уж застоялись! — окликнул музыкантов звонкий девичий голос. Собравшиеся поддержали плясунью весёлым ропотом.

— Застоялись? — хохотнул гусляр Живко. — Ну берегитесь, сейчас в ногах запутаетесь!

Снова сухо зазвенели гусли, заскрипел гудок.

— «Вертушок»! — крикнул ей на ухо её внезапный кавалер. — Смотри, с непривычки голова закружится! Держись за меня, не отпускайся!..

Глава 5

После первого танца в новом мире Карина-Найдёна с помощью своего кавалера доплелась до лавки и плюхнулась на неё.

В глазах всё кружилось, ноги подрагивали. в голове стоял звон, а на лице цвела диковатая улыбка.

Она смогла. Смогла!

Танец был весёлый и незамысловатый. Пять шагов вприпрыжку под руки, остановка, пара поворачивается, партнёр и партнёрша отпрыгивают друг от друга и держатся одной вытянутой рукой, партнёрша проворачивается вокруг оси, потом партнёр, и снова пять скачков, уже в другом направлении… Просто, но поди проделай это без запинки, в полной танцующим народом полутёмной горнице! В первые секунды ей казалось, что все плясуны замерли и с насмешливым недоумением смотрят на неё, а у неё, конечно, ничего не получается… Но потом она увлеклась, да и её партнёр хотя и назвался плясуном неважным, вёл её легко и ловко. Так что Карина-Найдёна скоро освоилась, а, когда музыканты заиграли следующий танец, обманчиво-протяжный «тягунок», она сама потянула Загляда плясать.

Но постепенно самые стойкие плясуны выдохлись, совсем уж юная молодёжь утянулась домой, а оставшиеся полтора десятка беседчиков переместились за столы, да принялись по очереди рассказывать байки.

Разумеется, страшные.

О проклятых кладах, которые, чтобы найти, нужно душу загубить. О беспокойных мертвецах, что ночью шатаются по земле да скребутся в дверь. О бесовских притонах, в которые попадают неосторожные путники, приняв их за обычную корчму. О хищных деревьях, которые растут где-то в глубине леса, хватают лапами-ветками всякого проходящего и высасывают, как паук муху. О чудовищахи оборотнях. И, разумеется, всё это — да чтоб рассказчику галушкой подавиться! — случилось на самом деле. Где-то в одной вёске отсюда далеко, с двоюродным дедом матери рассказчика, проезжие люди рассказывали… Парни не упускали возможности в самых жутких местах истории щипнуть кого-то из девиц: звучал визг якобы донельзя напуганной девушки и недовольное шиканье увлечённых слушателей.

— Было это давно, мамка, как девчонкой была, слышала, как бабке её подруга рассказывала, — мерным голосом вещала Баска. — Жил в Наревце богатый мещанин, добывал янтарь. Поехал он как-то промышлять да взял с собой сына семнадцати годов, а тот на промысле познакомился с молодой рыбачкой. Парень ладный, бойкий, язык ходкий — задурил девчонке голову… Полгода к ней ездил, а потом отец призвал его и говорит: я, мол, сосватал за тебя девушку из хорошей семьи, в приданое за неё дают дом каменный, а если сваты узнают, что ты к этой голопятой бегаешь — сговору конец. А сынок, как с невестой сговоренной познакомился, видит — девушка и собой хороша, и умна, и приветлива, и господарушкой хорошей будет, да ещё и приданое богатое. А он, хоть и молодой, серебро считать умел. Так что про рыбачку забыл, ровно ей и вовсе не было. Вскоре свадьбу сыграли, да и зажили молодые в доме каменном.

Живут, поживают, горя не знают, а как-то раз приблудилась к ним кошка. Кошка как кошка, рыжая, пушистая, а на шее верёвки обрывок. Прислуга её погнала раз-другой, а та ни в какую. Ты её в дверь, она в окно. А тут молодая господарыня её приметила да гнать запретила. Ласковая была, всех жалела. Стала кошка в их доме жить. Молочко хлебает, мясо да рыбу у стряпухи выпрашивает, мышек с воробьями промышляет. А как-то ночью молодая жена проснулась и видит: сидит кошка у их постели да лупится на них. Глаза огнём горят. Та ей — «Брысь, Рыжка, брысь!» — вроде ушла. А рано поутру жена проснулась, а муж рядом с ней холодный. А кошка тут как тут: лежит у него на лице да на жену смотрит. Это она на него улеглась и задушила.

— Кошка человека задушила? Да ну, не бывает такого! — прогудел кто-то из парней.

— Бывает. Редко, но бывает! — возразил другой. — Я вот слышал…

Слушатели заспорили, действительно ли кошка может задушить человека, пока тот спит, но тут на спорщиков зашикали слушатели, которые ждали развязки.

— Ну, что… Жена в крик, горничная вбежала, а кошка лежит на муже, зубы скалит да урчит так страшно, что к ней и подойти не решаются. Потом под лежанку шмыг — и пропала. Все в слезах — и прислуга, и жена, то есть вдова уже. Ну, да слезами покойника не поднимешь. А на следующий день, как призвали волхва, мёртвого собрать да проводить, тот и говорит: «То не кошка, а коханка его за ним приходила, да с собой забрала». Рыбачка-та, когда молодой янтарщик её бросил, с горя удавилась, а потом в личине кошки, рыжей, как сама была, пришла за ним.

История, скорее чувствительная, чем страшная, разделила слушателей на два лагеря. Одни, преимущественно парни, говорили, что баснь скучная, и прежде Баска лучше сказывала. Другие — по большей части девушки — доказывали, что сказка о молодом янтарщике и обманутой рыбачке очень душевная и жалостная, а те, кто её бранит, просто дураки и ничего не понимают.

— Найдёна, — сказала вдруг Нагурка, — а расскажи-ка ты что-нибудь!

— Правильно! — поддержали её девушки и парни. — Расскажи, расскажи!

Дюжина пар пытливых глаз уставилась на чужачку.

Первым позывом Карины было наскоро адаптировать «Кошмар на улице Вязов»: перед тем, как ей исчезнуть, его показывали по телеку. Когда-то считался душераздирающим хоррором, а теперь ставят в прайм-тайм… Но эту идею моментально она забраковала.

«А расскажу-ка я свою историю! Вот настоящий хоррор! И выдумывать ничего не надо…»

— Ну, уговорили. Слушайте! — она настроила голос на жутковато-мерный тембр. — В одном городе, не далеко и не близко, в уличной закусочной девица пекла блины да оладьи, да продавала прохожим по грошику. Однажды в закусочную вошёл странный чужеземец. Девушка решила, что он хочет купить блюдо блинов, но не знает, как сказать, а тот протянул руку, сорвал у неё с шеи дорогое украшение — и наутёк. Девушка не стала раздумывать и бросилась за ним: украшение это ей досталось от бабушки, и она его очень берегла. Бегала она не хуже парня, гналась за вором по улицам города, не отставала, но и нагнать не могла.

— Что ж она не крикнула — мол, держи вора? Небось, помогли бы, сцапали как миленького… — недоверчиво заметил какой-то парень.

— Хватали, да воришка ловок был, выворачивался, — продолжала Карина. — Вот, вскоре выбежали они на пустырь, а там воришка нырнул в нору. А девушка так увлеклась погоней, что прыгнула за ним.

— Вот бешеная! — то ли с восхищением, то ли с осуждением сказал кто-то.

— Прыгнула, а там воришка её и схватил. Приставил нож к горлу и выволок из другого выхода — нора была небольшая, меньше десяти саженей. Он выволок её на берег реки и говорит: «Добегалась, дура, теперь ты мне не только свою побрякушку подаришь, но и кое-что ещё!..»

Карина не поняла, что говорил в тот памятный день её Белый Кролик, но о смысле догадаться было нетрудно.

— И что? — прошептала какая-то девчонка.

— Девушка до смерти перепугалась, потому что поняла — из охотницы она стала дичью. Но, едва вор хотел её завалить, как откуда ни возьмись появилось чудовище — как головастик, только величиной с двух быков, и в один прикус отхватил вору обе ноги по колено. Вор заверещал, а девушка перепугалась и бросилась бежать. Спохватилась — а вокруг всё незнакомое…

— Найдёнка-а… — ошеломлённо проговорила Нагурка. — А ведь ты про себя рассказываешь.

— Точно, точно! — затараторила Баска. — Помню, у тебя ноги были в кровище. А кровь, видно, не твоя. А лицо такое… я тебя за нечисть лесную приняла, уж прости… Так тебя, говоришь, зубак спас?

— Какой зубак? — не поняла Карина.

— Ну, тварюга эта. Зубы у него как ножи-косари, потому и зовут зубак. Сейчас они спят, как жабы, а с весны до листопада жрут всё, что подвернётся. Только они больше рыбкой питаются, птицу водяную, может козу или собаку небольшую утащить, а на человека нечасто бросаются. А ты, выходит, позвала его, и он тому разбойнику ноги отхряпал?

— Да я… — заговорила Карина — и осеклась, наткнувшись на взгляды слушателей.

В глазах, устремлённых на неё из полумрака, читалось смесь боязливого уважения с толикой завистливого восхищения.

— Ты кликнула зубака на помощь? И он пришёл?

«Ой мама… сейчас меня объявят ведьмой и — здравствуй, жаркий костёр из терновника…»

— Я не звала никого!.. Я…

— Так ты — Зверовщица? — спросил враз протрезвевший Залом.

— Не зна… Нет!!!

— Когда же нет, коли тебя такая тварюга послушалась! — рассудительно заметил Загляд. — Дед знал одного, тот мышей из домов, из овинов выгонял, тем на хлеб зарабатывал. А тут зубак! Значит, великой силой тебя Див наделил.

Карина вспомнила, что Дивом здесь называют бога всех живых тварей. Кроме зверй, ему подвластны и загадочные дивьи люди, которые живут в лесах, не знают огня и не пользуются никакими орудиями, однако владеют сильной магией.

«Так. Кажется, сожжение ведьмы отменяется. Чего доброго, мне начнут поклоняться, как великой колдунье, .повелительнице зубаков. Это забавно, но лучше сразу внести ясность».

— Нет, нет, нет. Я не Зверовщица. Я — обычная девушка. Как все вы (упс)... как любая девушка. Я…

Глава 6

— … я вообще не знаю, что мне теперь делать!

Карина, чуть не плача, жаловалась волхву, а тот смотрел сквозь неё разными глазами: левый — цвета июльского неба, правый — цвета майской листвы, и размышлял о чём-то непостижимом для простых смертных.

— Откуда ты пришла? — спросил он, наконец.

— Из вёски… — ляпнула, не подумав, Карина.

… После вечеринки в мирской горнице жизнь её круто изменилась. Не то чтобы в худшую сторону. Впервые в новом мире у неё случился роман. Загляд окончательно порвал с Любавой и настойчиво ухаживал за таинственной чужестранкой. Он радостно улыбался ей при встрече, иной раз отпуская неуклюжую шутку, стал заходить в гости — к радости деда Драга, который, в молодости сам бывший заядлым охотником, готов был часами говорить о звериных повадках да об удивительных случаях в лесу и на озере, так что баба Зоря не выдерживала: «Будет тебе, ботало старый, Загляд-от не к тебе, поди-кось, пришёл!». Кавалер солидный, Загляд ходил в гости не с пустыми руками: поднёс Карине-Найдёне две лисьих шкурки на отделку кожуха, другой раз — полпуда лосятины. Однажды подарил пять собственноручно выточенных из кости вязальных крючков, и Карина пообещала отдариться — связать этими крючками безрукавку из козьего пуха.

Бабушка Зоря улыбалась, привечала гостя добрым угощением и порой как бы между делом замечала: «Знавала я и деда Заглядова, он тож Загляд, в молодости молчун был, а охотник добрый и господарь в доме, и батьку его, Нерада, ещё когда огольцом был, знала… Он помер рано, спортили его, Заглядко-тот только ходить начал. Без батьки рос, а вырос славный молодец…»

Карина слушала добрую старушку и понимала, что она не зря нахваливает Загляда, и этот крепкий немногословный парень может стать достойным спутником жизни…

…для другой.

Если честно, Загляд ей нравился. Ростом невелик, ниже её (это минус: она предпочитала высоких парней, чтобы целовать, приподнимаясь на цыпочки), но зато сильный, с умным мужественным лицом (а это плюс, потому что Карина не терпела пухлощёкеньких инфантильных мальчиков), со светло-русой копной волос (вот только за стрижку «под горшок» надо расстреливать с конфискацией и лишением прав!) и серо-голубыми глазами викинга. Она даже видела его во снах, после которых просыпалась с сильно бьющимся сердцем и долго не могла вернуться в дрёму. Если бы она повстречала его в том, прежнем мире — держалась бы за него руками и ногами. Спокойный, но не тормоз, уверенный, но не хамоватый дебил, умеет и работать, и повеселиться, не лезет под юбку в первые пять минут знакомства, но не по причине дурацкой робости, а потому, что действительно уважает её.

И при всех этих замечательных качествах он был, по сравнению со многими её знакомыми из прежнего мира, незаурядно храбр. От некоторых его рассказов у Карины шевелились волосы на голове. Как-то раз он с товарищем попали на озере в бурю, их лодку расколошматило о скалу, и им пришлось сутки цепляться за скользкие камни, а потом — плыть к берегу две версты, да ещё и тащить на себе ружья. Случилось ему схватиться в лесу с «хитчиками» — так тут называли захожих браконьеров, промышлявших в чужих угодьях. «Одного из огнебоя свалил, второй на меня с секирой бросился, да Черныш, молодец, на руке повис, а я уж его приколол». «И что?» — спросила тогда Найдёна. Загляд пожал плечами. «Как полагается, трое суток молчал, не ел, не пил да рожу пеплом мазал, чтобы упыри не пожаловали, а потом заупокойные требы сотворил: люди всё же, не комары…»

С какой стороны не посмотри, Загляд был недурной партией. По-хорошему пора бы дать понять, что готова и на большее… но что-то внутри сопротивлялось.

Загляд — это было бы как-то… чересчур обыкновенно.

Нет, она понимала, что тридевятое царство, где владычествуют настоящие Боги, где в бане надо стеречься озорного банника, а в реках плавают чудовища — это всё-таки не сказка и не романтическое фэнтези. И вряд ли её в один прекрасный день подхватит в седло витязь в сияющих доспехах, или влюблённый носферату с крыльями кажана падёт с неба да унесёт в свой мрачный замок на заоблачной круче.

И всё же она ждала ослепительного чуда.

Это чувствовал и Загляд. Карине было не по себе оттого, что она «обламывает» верного кавалера, но ничего сделать с собой не могла.

К тому же к ней намертво привязалась слава ведьмы-Зверовщицы.

Встречая её на улице, односельчане солидно кланялись ей, она то и дело ловила почтительно-опасливые шёпотки за спиной. Девицы, прежде относившиеся к великовозрастной потеряшке не то чтобы пренебрежительно, но покровительственно, прониклись уважением, постоянно звали на девичьи посиделки или сами забегали поболтать. Холостые парни, да и молодые женатые мужики посматривали на неё уже не как прежде — как на диковинную зверушку — а с уважением и с интересом. Нежданно свалившаяся на голову популярность тяготила её едва ли не больше, чем недавнее положение, когда вроде и не обижают, и даже помогают, но за равную себе не считают. Теперь её незаслуженно почитали, и она не знала, что с этим делать.

Шло время, миновал весёлый и жутковатый Темнозорь — праздник зимнего солнцеворота. И однажды Карина-Найдёна решилась — с подсказки бабушки Зори — поступить в духе персонажей фэнтези: спросить совета у мудрого мага.

Волхв Дивогость, живший отшельником в лесу, был самый мудрый человек на сто вёрст вокруг, и мог бы помочь запутавшейся в новом мире чужестранке. Правда, была она загвоздка: Карина не знала дороги к нему. Да и никто из деревенских не знал.

— И незачем, — сказала бабушка Зоря. — Ты, девонька, выйди на опушку да скажи: «Господарь Лесовой, приведи меня к великому волхву Дивогостю!». И не сомневайся: приведёт! И ни зверь, ни птица, ни гад тебя в пути не тронет. Сходи, милая. Не слепая, вижу, неладно у тебя на душе. Мудрый тебе поможет и на правильный путь наставит.

Карина подумала, что с большой вероятностью здешний леший приведёт её на званый обед к волкам, где мнимая Зверовщица станет изысканным блюдом, но вслух богохульствовать не стала, и решила, что в бабкином предложении есть резон. В конце концо, надо что-то делать. Искать пути домой — или как-то устраивать свою жизнь здесь. Не сидеть же ей до старости в вёске…

Раз уж попала в сказочное царство — самое время сходить туда, не знаю куда.

Поэтому она выпросила у деда Драга охотничьи лыжи, положила в котомку сухари, сало, две луковки, мешочек крупы, мешочек кипрейных листьев, небольшой котелок, ложку и деревянный ковшик, огниво с трутом, сделала скатку из медвежьей шкуры, которая сойдёт за одеяло на случай, если придётся ночевать (она очень-очень-очень истово помолилась всем здешним Богам и духам, чтобы ночёвка в лесу её миновала), взяла дедову охотничью рогатину, топор и ножик (в глубине души понимая, что вышедшую на добычу серую стаю этот арсенал в её руках даже не задержит) — и на следующий день рано поутру, ещё затемно, отправилась в путь. Погода стояла подходящая для лыжной прогулки: лежал густой снег, а мороз был вполне терпимый: по оценке Карины, градусов пять. Дошуршав до опушки леса, она остановилась и произнесла заветные слова бабушки Зори.

Чуда не случилось, диснеевские зверюшки не сбежались к ней, чтобы с песнями и плясками проводить к доброму волшебнику. Карина вздохнула, толкнулась рогатиной и покатила в лес.

В прошлой жизни она отменно ходила на лыжах — конечно, на нормальных беговых, а не на охотничьих, но лыжи есть лыжи, а не скейтборд. И сейчас лыжи ходко несли её между деревьев.

Она шла по слабо всхолмлённому лесу, то сражаясь с подъёмом, то отдыхая на пологом спуске, и, когда солнце перевалило за полдень, вышла к обширной плоской равнине. Это было болото. «Мошкве», как здесь говорят. И вряд ли «мошква» промёрзла достаточно, чтобы безопасно пересечь его на лыжах.

Карина поймала себя на мысли, что ей во что бы то ни стало нужно попасть на противоположный берег.

Странная была мысль, чужеродная в своей законченности. Не плод внутренней работы разума, а словно трафаретная надпись красной краской на указателе.

Из прошлой жизни всплыли слова «телепатия» и «зомбирование». Научно-фантастические ругательства.

По всем законам эпического фэнтези, это был морок злых сил, на который никак нельзя поддаваться.

Или, напротив, Зов, коему должно последоввть.

«Будем надеяться, Болотный Господарь тут не в ссоре с Лесным, и не утопит меня», — подумала Карина, на всякий случай перекрестилась и заскользила по подмёрзшему болоту.

Обернувшись, она увидела, как лыжный след заливает чёрная вода.

* * *

То, что издалека представлялось Карине другим берегом, оказалось лесистым островом посреди болота. До матёрого берега оставалось на глаз чуть больше, чем от острова — до берега, с которого она пришла.

Солнце уже скрылось за деревьями, и Карина решила заночевать на острове.

Остров тянулся с юго-востока на северо-запад и весь зарос лесом. В самой широкой части старых деревьев не было, а среди густого подроста что-то угрюмо чернело. Карина, ругаясь на свою неуёмную и неуместную любознательность, проломилась сквозь кустарник и молодую поросль, и увидела покосившийся частокол и обгорелый сруб.

Карина, выставив перед собой рогатину, осторожно вошла в то, что когда-то было дверным проёмом. Внутри было пусто: так же густо росли молодые деревца. Пожарище было заброшено давно, возможно, не один десяток лет назад, природа спокойно и неумолимо забрала себе то, что люди когда-то отвоевали у неё. Что тут было, кто тут жил, понять уже было невозможно. Кое-где валялся изуродованный огнём хлам. Карина не очень-то усердно осматривала пожарище, понимая, что, если наткнётся на скелеты давних владельцев, то до утра не уснёт. Вскоре она нашла отлично сохранившуюся печку и решила, что заночует здесь. Хотя крыши и нет, стены, пусть и обугленные, защитят от ветра.

Она затащила в «дом» лыжи, наломала сухих веток, нарубила дров и всего за пять минут разожгла огонь. Много лет нетопленная печь исправно заработала. Карина растопила в котелке снег, сварила кашу с салом.

Вытащив котелок с готовым варевом, она собиралась есть, но тут вспомнила, куда её занесло.

— Кто этому месту владельцы, — проговорила она, — не сердитесь, что без спросу вошла. Держу путь к великому волхву, мне бы только переночевать. Отведайте моей каши, не побрезгуйте, — она зачерпнула ложку и бросила содержимое в огонь.

Ещё одну ложку — через левое плечо.

Кажется, всё сделала. Теперь можно и поесть.

Утолив голод, она с грехом пополам вымыла котелок и заварила кипрей.

«А что, неплохой пикничок», — подумала она. Подмокшие сапоги она поставила к печке, а сама сидела, завернувшись в медвежью шкуру, пила кипрейный взвар и грызла сухари. — «Надо почаще вот так выбираться. Не так страшен чёрт, как его малюют. И волки не съели, и разбойники не обидели. Завтра найду великого волхва и…»

Додумать эту мысль она не успела, потому что её сморил неумолимый сон. Она поставила кружку на снег и уснула.

Она не видела, как по её следам в сруб проникли одна за другой семь серых теней.

* * *

Карина проснулась от того, что кто-то ткнулся холодным носом ей в лицо.

Она разлепила глаза и в неверном свете тлеющих углей увидела волчью морду.

— Ай! — Сон как рукой сняло. Путаясь в шкуре, она отскочила к печи и подхватила топор.

— Не подходи! — низким, не своим голосом прорычала она.

— Уррр! — ответил серый. Из темноты подошли ещё шестеро зверей, и все они сели полукругом, с любопытством рассматривая путешественницу.

— Зарублю, — пригрозила Карина. — Все вместе вы меня, конечно, сожрёте, но первого, кто прыгнет, я зарублю. Кто тут герой? А?!

— Да ты не маши секиркой-той, девка, не ровен час, пальчик обрежешь. Обревёшься, а сырости тут и без тебя забагато.

— А? — От неожиданности Карина выронила топор. «Секирка» упала возле босой ступни и чудом не превратила её в раздвоенное копыто.

Перед оторопевшей путешественницей стояли семеро здоровенных мужиков: косматых, бородатых, с полуметровыми ножами на поясах, и одетых почему-то по летнему…

— Не бось, девка, — продолжал ей собеседник. — Не тронем. Краса твоя нам без надобности: не живые мы, а вроде навьев, это дело теперь не про нас. Но и кровь из тебя пить не станем… не станем, Дятел, не ворчи! — Карина не сразу сообразила, что эти слова обращены не к ней, а к одному из бесплотных гостей. — Она, хотя и нездешняя, а честь-честью напросилась и страву с нами разделила.

— Да не ворчу я, батько! — отозвался тот, которого, по-видимому, звали Дятлом. — Порядок не хуже тебя знаю.

— А знаешь, так не перебивай, — сказал главарь. — Ну что, красавица? Ночка впереди долгая, а спать тебе, гляжу я, расхотелось. Подкинь дровец-то в печурку… давно тут огнище не топили да людской стравой не пахло… да садись, побалакаем.

Карина, стараясь не поворачиваться к призракам спиной, набила печь дровами и села поближе к ней. Отчасти для тепла, отчасти потому, что, как она знала из фэнтези, гости с той стороны боятся огня.

Призрачные гости расселись напротив.

— Догадалась, кто мы? — спросил главарь.

— Думаю, разбойники, — ляпнула Карина.

Главарь снисходительно усмехнулся.

— Ну, зачем же так? Мы, девка, лесные промышленники… были когда-то. Жили тут, в острожке болотном, потому что за каждым своя беда была. Кто-то от долгов бежал, кто-то от кровников, Дятел да Хорь, ты подумай, начальника стражи в своём городе убили. Жили-поживали, зверя промышляли, у купцов да господчиков проезжих серебришко одалживали… по доброму всегда, без душегубства, если только те сами драться не кидались. Ну, коли хуббан или сагырнак попадётся, тому без разговоров голову долой.

Разбойники, говоришь? Нет, девка. Селянам местным мы никогда обиды не чинили, а, коли нам от них требовалось что — из еды, или кому из молодцев отлежаться да подлечиться надо было — так всегда щедро платили. А когда в Наревгард ездили погулять — коли добыча была добрая — так всё честь по чести: в корчме от купчиков или кузнечных подмастерий, или селюков заезжих больше шума да беспорядков бывало, чем от нас, лесных промышленников. Хорошо, ладно жили, да в недобрый час наскочили на обоз хуббанского купца. Купца и челядь его порубили, добро забрали, коней добрым людям отогнали — продать. Всё бы ладно, да была у него в обозе девка. Вроде рабыня, а так — нечистый её разберёт, в шелках, в золоте. Кожа светлая, не как у хуббан, да видно — не нашего рода, и лопочет непонятное, зато сама красавица из красавиц, всё при ней. Взяли мы её себе в острожек, да не ведали, что смерть к себе домой ведём. Рассорила она нас. Волочайка из волочаек, такое в постели вытворяла, что вся ватага с ума посходила, ровно мальчишки или кобели вокруг течной сучки. Были верные товарищи, друг за друга горой, а тут каждый на других зверем зыркает. До смертоубийства дошло: Вырвидуб Левшу застрелил. Тут я понял, в чём коренное зло, схватил эту сучку да головой об стену. А молодцы озлились, что забаву у них отнял, на меня попёрли. Не все. Кривой, Здравко-Повешенный да Дятел — этим сука чужеземная голову задурила, а Вырвидуб — тот всё понял, вместе со мной отбивался. Двое против троих, да… Порешили мы друг друга, один Вырвидуб, хотя и раненый, смог дождаться, когда Хорь вернулся — он-то коней продавал — рассказал ему всё да помер. А Хорь загоревал, что потерял товарищей из-за заморской суки, порубил её труп на части да бросил в болото. А сам положил нас в острожке, как полагается, с оружием, острожек зажёг, да и сам закололся.

Карина вздрогнула. На несколько мгновений призраки пропали, и она оказалась внутри рубленой избы. Опрокинуты скамьи, и пятеро мужчин бьются насмерть. Яростно и беспощадно — как могут резаться только бывшие побратимы, ставшие лютыми врагами. Длинный светлый клинок раз за разом вонзается в живот, узкий боевой топорик раскалывает чью-то косматую голову, гремит огнебой, смертельно раненый падает, но тотчас поднимается и бросается на стрелявшего — достать, добить, забрать с собой. В ноздри ей ударил запах дрянного пороха, крови и распоротых потрохов.

Карину затошнило, и наваждение пропало так же внезапно, как нахлынуло.

— Скверное дело вышло, — продолжал главарь. — Но Див над нами смилостивился, не дал в упырей обратиться. Рыщем мы теперь по земле в серых шкурах, а от полуночи до первых петухов в свой старый острожек приходим, да старую житуху вспоминаем. Давно друг дружке вины простили, что дали себя чужеземной бесовке задурить да кровь побратимов пролили. Вот только остался у нас на земле должок…

«Сейчас окажется, что я должна кого-то убить, иначе меня замучают кошмары…»

— Схоронили мы на своём островке золотишка да серебришка немного, — продолжал главарь. — Схоронили да слово дали: как остареем для лесного промысла, откопаем, половину бедным вдовам да сиротам раздадим, а вторую поделим меж собой поровну да разойдёмся. Нам сейчас серебро без надобности, а ты, коли сумеешь, добудь, коли сама не сумеешь — найди кого поудалее. Да запомни. Первое: клады наши кровью запечатаны, и откроются только тому, кто придёт сюда с цветом папоротника. И второе: кто бы наше серебро не откопал — половину пускай горемыкам раздаст. Мы в том друг другу и Богам поклялись.

— Я… обещаю, — тихо сказала Карина и мысленно дала себе подзатыльника. Мало тебе, дура, проблем, какие есть, теперь ещё и разбойничье золото надо искать?

— Вот и добре, — кивнул вожак. — А ну, молодцы, пойдёмте-ка отселе. Нечего честную девицу вашими рожами смущать. Отдыхай, красавица. На этом островке ничего не бойся.

Главарь поднялся, и следом за ним встали на ноги остальные. Карина сморгнула и увидела, как семь волков, один за другим, неслышно уходят в темноту.

А Карина сидела и смотрела им вслед, пока не обнаружила, что сидит в аудитории академии в окружении кошкодевочек, которые нашёптывают ей на ухо весёлые непристойности, а под потолком наподобие мухи летает зубак.

* * *

Просыпаясь, она сглотнула слюну и поняла, что ей глотать больно.

Очень больно.

А ещё болит голова и ломит мышцы.

От осознания, что она простудилась и заболела, Карина расплакалась.

В двух десятках вёрст от дома, на островке посреди болота, без крыши над головой, без помощи, без лекарств она может запросто окочуриться.

Глупая смерть. Герои фэнтези умирали от мечей и стрел врагов (успев перед смертью забрать на тот свет немало супостатов), от чёрной волшбы, в битве с чудовищами, в пыточных подземельях злобных тиранов и в бурных морских водах.

Навреное, это неприятно. Но умереть от простуды на болоте… брр!

Карина поплотнее запахнула кожух и первым делом раскочегарила печку. Жаркое дыхание огня немного взбодрило её. Она вспомнила, что на болоте растёт клюква и брусника, которые помогают при простуде и гриппе. Пошатываясь и кашляя, она побрела к берегу, но тут её ждало новое испытание. Снег был мокрый. Ночью пришла оттепель. А это значило, что путь через болото ей закрыт.

Она не рискнула спускаться с берега, но, пошарив у кромки, нашла несколько кустиков, выглядящих как брусника. На некоторых веточках сохранились ягодки. Через четверть часа Карина прихлёбыала горьковато-кислый отвар. Стало немного полегче, но Карина знала, что это ненадолго.

До боли, до ломоты во всех ещё не болящих мышцах, до слёз (опять!) захотелось домой. В тот мир. Захотелось растворить в стакане воды шипучую таблетку, взять кружку чая с мёдом и лимоном, залезть в чистую постель, открыть ноут и смотреть «Гриффинов». Конечно, барышне приличнее посмотреть «Сумерки», но эта ванильная нудятина навевала на неё сон… Академию можно прогулять, а вот с «Блин-домом» сложнее. Придётся звонить управляющей, размазывать сопли, говорить, что рада бы выйти, но есть риск распугать всех клиентов своим кашлем (а тех, что не распугаются — перезаражать)... Геморрой тот ещё.

Эх, девонька, знала ли ты, что такое настоящие проблемы!.. Утри сопли, пока они у тебя текут: мёртвые не маются насморком.

Карина наморщила лоб, прикинула так и эдак, поднялась, подняла топор и примерилась к первому молоденькому кленёнку.

— Ты уж прости, маленький, — просипела она, — но я тоже хочу жить. У тебя много братишек и сестрёнок, а я тут одна…

Через полчаса — или час? или два? следить за временем было трудно, особенно без часов, особенно, когда даже без термометра ясно, что у тебя тридцать восемь — был готов примитивный шалаш-навес. Под него можно было, сжавшись в полтора раза, с комфортом заползти. Карина покрыла скат медвежьей шкурой, другой её край свесила с открытой стороны, прилегающей к печке, и постелила край на жердяную подстилку.

Ублюдок палатки и спального мешка был готов.

Теперь можно и поболеть в своё удовольствие.

Карина посмотрела на собственноручно устроенное убежище, вздохнула и принялась развязывать котомку.

Есть не хотелось совершенно. Но без горячей жирной еды она точно окочурится.

Каша поддалась ей с большим трудом, чем накануне вечером, но брусничный чай стал наградой. Допивая горячее варево из ковшика, Карина почувствовала, что ей лучше.

* * *

Первый день болезни она провела в полусне, вставая чтобы подбодрить печку, приготовить питьё или сходить в туалет. Хотя в сгоревшем острожке, кроме неё, не было ни единой живой человеческой души, она ради этого дела выходила за обугленные стены.

Владельцы этого дома заслуживали уважения. Пусть даже от дома осталось одно философское понятие, а сами владельцы при жизни были не самыми благонамеренными гражданами.

К вечеру температура поднялась, заставив Карину побеспокоиться — если можно назвать беспокойством истошный внутренний монолог с большим количеством слов, описывающих продолжение человеческого рода. Но погружение в ад было кратковременным, вскоре она почувствовала себя свежее и незаметно отчалила в ночной сон.

Призраки честных лесных промышленников, если и навещали родной острожек, то не побеспокоили свою случайную гостью.

На следующее утро горло саднило меньше, и температура, судя по внутренним ощущениям, вернулась к норме. Помогла ли брусника или просто молодой сильный организм в экстремальных условиях мобилизовал внутренние резервы и задавил вирус — главное, она уверенно пошла на поправку. Можно было бы продолжать путь «туда, не знаю куда», но проклятая оттепель и не думала заканчиваться. Снег таял, на высоких открытых местах островка показалась земля, а болото стало окончательно непроходимым.

Карина проинспектировала свои припасы и пришла к выводу, что их хватит на сутки.

Что ж, пора переходить на подножный корм…

Через час она помешивала в котелке жутковатое варево из очищенных корней очерета и тонко нарезанной ивовой коры, ожидая, когда запахнет чем-то вкусным. Запах подножной похлёбки доверия не внушал. Решив, что варить можно и до вечера, но кора не превратится в лапшу, а корни — в мясо, Карина сняла котелок и принялась хлебать, пообещав себе, что вечером сварит нормальной каши.

Прежде, чем начать трапезу, она уже по привычке угостила бестелесных владетелей этого места.

Третий день на острове закончился скучно и голодно. Карина вспоминала «Блин-дом» и поражалась, как она могла отстранённо смотреть на пышущие жаром румяные блинцы да оладушки. Перед её мысленным взором летали стаи жареных гусей, а зубак, если бы ему пришла фантазия выползти на остров, рисковал поменяться местами с добычей.

* * *

Утром четвёртого дня Карина проснулась до света. Что-то вытолкало её в реальность. Что-то важное…

Ах, да!

Во сне она сидела на берегу, глядя на противоположный берег. Болото совершенно освободилось от снега, и она грустно взирала на буро-зелёную равнину, ставшую непреодолимым препятствием.

Если ей повезло перебороть простуду, то, отрезанная ледяной трясиной от берега, она обречена на голодную смерть.

— Дуры ты, дура! Откуда тебя занесло, такую-то? — послышался женский голос со стороны болота.

Наяву Карина испугалась бы, или решила, что у неё начались галлюцинации, но в царстве сна свои законы естества.

— Сама дура, — машинально ответила она.

— Негоже зайдам грубить господарям, — усмехнулась невидимая собеседница. Там, где твёрдая земля сходится с трясиной, грязь забурлила и неряшливой волной полезла на берег. Карина смотрела на неё во все глаза. Волна поднялась в человеческий рост, капли тины, ряски и водорослей шлёпались на грязный снег. А из грязи появилось существо, при виде которого Карина вспомнила «неолитических венер»: безобразно толстых сисястых баб.

У «венеры», которая вылезла из грязи и вперевалочку шагала к ней, были перепончатые лапы вместо ступней, между пальцами на руках тоже были перепонки, как у лягушки. Мокрые волосы, похожие на бурые ленты водорослей, облепили лицо, и Карина некстати вспомнила «Звонок».

Словно услышав её мысли, болотная нежить провела лапой и откинула мокрые космы. Лицом она напоминала помесь лягушки и утопленницы, глаза сияли тускло-зелёным огнём.

Тварь дружелюбно улыбнулась, продемонстрировав грязно-жёлтые зубы наподобие щучьих.

— Здорово, тёплая девка! — проквакала болотная нежить. — Зачем пожаловала? За травами да ягодой будто поздно. Прячешься от кого?

Карину передёрнуло от такого обращения, но она быстро сообразила, что болотная нежить, наверное, сама не относится к теплокровным.

— Я… Я иду к великому волхву Дивогостю! — торопливо проговорила она.

— А-а… — в голосе жабодевицы прозвучало разочарование, от которого Карину дёрнул мороз по коже: тварь, кажется, была бы не прочь утащить пришелицу в трясину, но — не сложилось… — А ты звана к нему?

— Он должен помочь мне, — жёстко ответила Карина.

— Должен, ишь ты… Кто ты такова, тёплая девка, чтобы про самого Дивогостя этакое говорить?

Карина мысленно сделала пометку в рейтинге здешних волшебных существ. Судя по всему, волхв Дивогость, к которому она шла, был и впрямь могущественным волшебником. Владетели лесов и болот воспринимали его как равного себе, хотя, кажется, недолюбливали как конкурента…

— А что же ты на островке застряла? С семью волчуками решила повеселиться? Была у них одна, ведьма из заморья, только худо кончила. Да и волчуки ныне не про вас, тёплых.

— Дело у нас было, — ответила Карина, надев на лицо мерзопакостную гангстерскую ухмылку. — Не то, о котором ты подумала… как тебя звать-то, краса болотная?

— Няшей зовусь, — с достоинством ответила «краса».

Карина прыснула.

— Что? Няша, так и прозываюсь. Я — батюшки Болотного средняя дочка. Трясина старшая, а Тинушка молодшая.

— Ох… — простонала Карина. — Прости… Всё в порядке. Накатывает иногда.

Она вспомнила, что читала в интернете: в давние времена няшей называли не миленькую хёнтай-тян (или яой-куна), а болотную грязь. Ржала тогда как безумная. Кто же знал, что ей придётся вести беседу с далёким от кавайности воплощением болота…

— А тебя как величать? — спросила Няша.

— Зовусь Кариной, величают Найдёной, да Чужестранкой кличут.

(Герои фэнтези не говорили «Я такая-то» или «Моё имя такое-то», потому что, получив твоё Истинное Имя, нечистая сила завладеет всем твоим существом. Это Карина запомнила, и, оказавшись внутри фэнтези, следовала затверженному правилу.)

Болотная чаровница заквакала и захрюкала — это означало безудержный смех.

— Ты не из гветов ли? — спросила она, просмеявшись.

— В жизни не видела ни одного гвета, — с достоинством ответила Карина.

(«А Неруда, кажется, не наврала. Один-один, мать твою…»)

— Так что, Ка-ри-на, — раздельно проговорила Няша, — долго гостевать у нас будешь? Чую, долго. Оттепель-та на седмицу затянется. Это я точно знаю: в мороз-тот мы, господари болотные, спим, а тут сон нейдёт чего-то. А как с острова уйти, ты не знаешь.

— А ты знаешь? — спросила Карина.

— Мне ли, господарушке болотной, не знать? Есть тропы. Пройдёшь, и коленок не замочишь. Могу показать. Только вот… — Няша притворно вздохнула. — Как быть-то? Пришла ты к нам, а напроситься забыла. Батька на тебя ух рассерчал! А если я тебя отпущу… ох, косу вытреплет. А кому я без косы-той занадоблюсь?

— Я, Няшенька, с волчуками дело уладила, а теперь волхв Дивогость меня ждёт, — сказала Карина. — А оттепель не вечно будет. Установится мороз, схватится болото. Пройду, как по горнице. Не сегодня, так через седмицу или две…

(«Перед этим объем все деревья на этом острове, как зайчиха, и похудею так, что меня ветерком унесёт…»)

— Да негоже вынуждать великого волхва себя дожидаться, — вздохнула Няша. — Что ж, пропущу я тебя… Отдашь только то, что дома не знаешь. — Она улыбнулась, явив Карине щучьи зубы. — А теперь, Каринушка, спи, да сил набирайся перед дорогой. Я ведь тебе просто приснилась…

Образ Няши задрожал и растаял. Всё куда-то провалилось, а через некоторое время Карина почувствовала, что просыпается — и с неудовольствием отметила, что горло першит сильнее, нежели накануне…

Она растопила печку, заварила брусничный лист, напилась и пошла к берегу, где во сне разговаривала с Няшей.

На берегу не было никаких следов её присутствия. Но, стоило Карине взглянуть на гладь болота, как по серой воде пролегла еле заметная волнистая полоса. Она испускала еле заметный бирюзовый свет, в трёх местах она незначительно поворачивала то вправо, то влево, а возле самого берега резко сворачивала направо и шла в глубину болота, а потом — по прямой к берегу.

«Тропа, — подумала Карина. — Через болото есть тропа. Ну конечно. Иначе как бы разбойники попадали на свой островок?»

Она сморгнула и тряхнула головой. Бирюзовое свечение тропы не пропало, а, наоборот, стало ярче. Мол, спеши, что ты медлишь?

Глава 7

Лыжи пришлось бросить: шагать по жидкой ледяной грязи и тащить две толстые доски оказалось непосильной задачей.

Няша не обманула: Карина ни разу не погрузилась больше чем до середины голени. Но грязь есть грязь, и она уже потеряла счёт, сколько раз, поскользнувшись, падала в дружелюбные холодные объятия.

«Лишь бы уцелело огниво… — думала она. — Дойду… и первым делом сушиться…»

Она успокаивала себя тем, что обсушится, выпьет горячего и продолжит путь, но чувствовала, что огонёк болезни, притушенный в последние пару дней, разгорается. Каждый шаг отдавался в голове гулкой болью, горло першило, хотелось выкашлять его, содрать этот испорченный слизистый слой, по спине сбегал предательский ручеёк пота. Без предупреждения накатил озноб, и Карина остановилась переждать колотун, вцепившись в рогатину трясущимися руками.

— Няша, — внятно сказала она, — конечно, ты можешь меня утопить, но тогда ты не получишь то, что я дома не знаю.

«В твоих интересах, чтобы я дошла до великого волхва и благополучно вернулась домой!» — мысленно добавила она.

Грязь под ногами чавкнула… как ей показалось, насмешливо. Безрадостно-серый берег впереди качался, кружился и зримо не приближался ни на шаг.

Карина поняла, что останется в мёрзлом болоте навеки, но тут колени стукнулись во что-то твёрдое, и она, теряя сознание, упала лицом вниз.

* * *

Она плавала в буро-багровом мареве тошнотворных непотребных видений. Странные фигуры, то ли люди, то ли коробки, заваливали её, и она мучительно расталкивала их, пробираясь наружу. Время от времени ей в горло вливали что-то горькое и пахучее, и через некоторое время видения бледнели, и наступал покой. Сквозь покой она слышала тихий звон и качалась на звенящих волнах, отплывая в уютную темноту.

А потом видения прекратились, и она поняла, что лежит под одеялом в кромешной темноте. Потом она почувствовала, что она лежит совершенно голая, что её немножко напрягло, но, поскольку она не была связана, то успокоилась. Бестолковые фигуры больше не загромождали мир, и она спокойно уснула.

Выспавшись, она лежала, закрыв глаза, и просто наслаждалась покоем и отсутствием боли.

— Проснулась? — прозвучал знакомый голос.

— Да…

— Вижу, на поправку пошла. Тут, на лавочке, рубаха да сукенка. Надень.

Вставать не хотелось, но Карина вылезла из-под одеяла, вздрогнула от прохлады, охватившей её после тёплого рая постели, нашарила с закрытыми глазами одежду, влезла в рубаху и платье.

Оглядевшись, она обнаружила себя в горнице вроде той, что была у бабки Зори и деда Драга. Такие же лавки вдоль стен, такой же стол, такие же узкие оконца, такие же каганцы по стенам. Даже как будто немного потеснее, и стол без скатерти.

— Оделась?

— Да. — Карина села на лежанке.

Дверь неслышно отворилась, и в горницу вошёл волхв.

В зыбком свете каганцов рассмотреть человека было трудно, но сейчас Карине казалось, что волшебник не так уж и стар. Не молод, конечно, но весь его облик излучал скрытую мощь, не допускающую и мысли о старческой расслабленности тела и духа.

— Полно тебе, девка, на древнего деда таращиться, — усмехнулся волхв, будто прочитал её мысли. — Тебе с молодыми парнями надо перемигиваться, а ты хворать надумала.

— Давно я здесь? — спросила Карина.

— Одиннадцатый день, — кивнул волхв. — Зато теперь полностью здорова. Отъесться тебе только надо, а то отощала до костей, да иди на все четыре стороны.

Карина замерла с открытым ртом. Она прошла через ледяное болото, едва не окочурилась, девять дней лежала в жару и бреду — чтобы услышать от великого волхва предложение убираться?

— А я… к тебе шла… — прошептала она.

— Знаю, — сказал волхв.

— Мне надо поговорить. Это очень важно!

— Понимаю. Только это не дело — заводить важный разговор на пустой желудок. Садись, закусим, чем Боги благословили.

Он кивнул на стол, и Карина с удивлением обнаружила, что ещё недавно девственно чистая дощатая столешница покрыта вышитой скатертью и уставлена блюдами с жареной дичью, солёными грибами, нарезанным хлебом и чем-то растительным, похожим на маринованную черемшу. Стоял и кувшинчик и рядом с ним — два ковшика.

— Выпей, гостьюшка дорогая, квасу лесного, — промолвил волхв, наливая в ковшик из кувшинчика и подавая ей с шутливым, но совсем не обидным поклоном. Карина приняла ковшик, вобрала ноздрями аромат нагретой солнцем поляны и выпила в несколько глотков. Через полминуты голова окончательно прояснилась, развеялись последние клочки сонного тумана, и захотелось есть. Она сцапала ближайшего жареного рябчика, открутила ему ножку и впилась в неё зубами.

Хозяин улыбнулся в бороду и тоже взял рябчика с блюда.

Через полчаса Карина почувствовала, что впервые за долгое время не ощущает никакого дискомфорта в теле и, что ещё более приятно, наелась досыта. Она откинулась спиной к стене и блаженно прикрыла глаза.

— Теперь и поговорить можно, — донёсся голос волхва. Карина открыла глаза и увидела, что стол снова пуст. Даже скатерть куда-то подевалась. — Ты ведь не просто в гости зашла.

Карина глубоко вздохнула и заговорила.

Она рассказала, как нежданно снискала славу Зверовщицы, но повелевать тварями не умеет и не стремится к этому, но односельчане отказываются ей верить… Потом набралась решимости и поведала историю своего попадания в этот мир.

— Я не знаю… Я не хотела к вам… Ну, то есть, тут ничего плохого, но я тут чужая! И всё для меня чужое! Я… я вообще не знаю, что мне теперь делать!

— Откуда ты пришла? — спросил волхв.

— Из вёски…

Карина почувствовала, что ответ прозвучал глупо, если не издевательски, но волхв никак не выказал неудовольствия.

— Это я и так знаю, — спокойно сказал он. — Расскажи о мире, откуда ты пришла сюда. Он не похож на наш, правда?

Рассказать о целом мире? Этот вопрос кого угодно поставил бы в тупик.

Но не Карину, которая прошла ледяное болото, побывала в гостях у немёртвых бандитов и заключила страшноватый договор с болотницей.

— Совсем не похож, — сказала она, поразмыслив. — Там не бывает чудес и нет волшебства. Я имею в виду — настоящего. В нашем мире есть сложные приспособления, которые могут передавать изображение и звук за тысячи вёрст, могут, м-м-м, записать их и хранить неизменными долгие годы, могут везти людей по земле, по воде и по воздуху быстрее ветра. У нас научились использовать силу, заключённую в мелких частицах, из которых слагается всякое вещество, накапливать её и передавать по тонкой проволоке, и эта сила приводит в действие те приспособления, о которых я рассказываю. Эти устройства настолько сложные, что большинство из тех, кто ими пользуется, не знает, как они работают, и не может ни сделать такое же, ни даже починить, если оно сломается. …Это, наверное, звучит, как бред сумасшедшей?

— Нет, — сказал волхв. — Твой рассудок смятён, но не повреждён. Мир, о котором ты рассказываешь, довольно занятный, только тебе там было не очень-то уютно, так?

Карина обречённо кивнула.

— Именно так. Не очень уютно. У нас… — она замялась: как бы объяснить волхву, что такое книги, а тем более фильмы? — У нас слагают басни о вымышленных мирах: о мудрых волшебниках, отважных воинах, прекрасных девах, о страшных чудовищах и могучих злодеях, которых побеждают благородные герои. И мне, как и многим, хотелось бы побывать в таком мире. Но я была уверена, что этого никогда не случится…

— Теперь я сомневаюсь, действительно ли твой рассудок здоров, — проворчал волхв. — Зачем из своего мира, где тебе всё знакомо и понятно, стремиться в другой, где всё чужое и страшит тебя? Зачем мечтать о несбыточном, коли вы сами считаете, что иные миры — всего лишь досужая выдумка? И разве в вашем мире нет героев, злодеев, чудовищ и прекрасных дев, чтобы искать их в другой вселенной?..

— Мне казалось, — сказала Карина, — что мир, в котором я жила прежде — это и есть выдумка. Выдумка скучного и неумного сказочника. А настоящий мир — такой, как ваш.

— Как наш, — поправилась она.

Волхв с интересом воззрился на неё.

— Занятно рассуждаешь, — сказал он. — И ты довольна тем, что попала к нам?

Карина вздохнула.

— Сперва решила, что рехнулась, — призналась она.

— А сейчас?

— А сейчас я пытаюсь понять, чего я хочу больше, — сказала Карина, подумав, — вернуться назад… или всё-таки стать своей в этом мирн…

— А этого, девка, — усмехнулся волхв, — тебе не то что я, тебе и Боги не подскажут. Решай сама. …А пока — сходи-ка погуляй до сумерек. День солнечный, глупо сидеть в четырёх стенах. Не бойся, ни зверь, ни птица, ни человек, ни дух тебя не обидят.

* * *

Тесовая дверь волховской землянки затворилась за Кариной. Она глянула вокруг и задохнулась от восторга. Нежно-голубое небо, сахарно-белый снег, чернеющие под инеем ветви вязов и дубов дышали свежестью и мощью.

К чёрным брёвнам возле двери были прислонены лыжи, рогатина и топор, которые Карина считала безвозвратно потерянными.

— Дивьи люди твою снасть принесли, — сказал волхв, который неслышно вышел следом за ней.

— Какие люди?

— Дивьи. Неужели не слышала о них?

— Слышала, — кивнула Карина. — В нашем мире тоже рассказывают о них, только их называют по другому — «снежные люди» — и считают выдумкой. И здесь про них рассказывали… но всё больше так: «сам не видел, а деду его дед рассказывал, что ехал как-то его дядька с ярмарки»… ну, и так далее.

— Нет, девушка, дивьи — не выдумка. Откуда они повелись, никто не знает. Кто говорит, юные Боги творили первых людей, да по молодости в чём-то ошиблись, и вышли не люди и не звери, а потому Див-батюшка взял их под опеку. Другие уверяют, будто их род зачался от весёлой жёнки, что пошла по малину и побаловалась с медведем. Третьи выводят их от Доброго Народа… С виду они похожи на людей, только сильнее: летом и зимой ходят нагишом, дивий догонит оленя и матёрого медведя заломает в одиночку. Людей они не то чтобы боятся, но избегают. Говорят про них, будто они, хотя не знают ни речи, ни орудий, владеют волшебством, но это выдумки. Меж собой они говорят, но речь у них самая незатейливая, как у зверей или малых детей. Орудия им при их силе не нужны, да и волшба тоже. Если увидишь дивьего — не бойся: ты его только что заметила, а он уже давно тебя услышал и почуял. Не беги от него и не грози ему, он сам уйдёт.

Карина передёрнулась при мысли, что, когда она шла по лесу, за ней наблюдал какой-то зверочеловек с мышцами быка и разумом трёхлетки.

— Не бойся, — повторил волхв. — Див-батюшка до тебя никакое зло не допустит. Сходи погуляй, разомнись, а мне по делам пора…

Он завернул за дуб в три обхвата, вспугнул большого ворона, который с недовольным кроканьем улетел прочь, и исчез.

Карина, движимая любопытством, тоже зашла за дуб, но волхва там не было.

Не было и его следов на снегу, словно, выйдя из землянки вслед за своей гостьей, волхв парил в воздухе.

Из землянки?

Никакой землянки не было. Был холм, засыпанный снегом. Не было ни двери, из которой они только что вышли, ни волоковых окошек.

Карина хмыкнула и стала привязывать лыжи к сапожкам.

* * *

Совет волхва — прогуляться и размяться — оказался воистину мудрым. Она скользила по негустому лесу, легко подталкивая рогатиной справа и слева. Чистый прохладный воздух окончательно разогнал бредовый туман, голова работала ясно и чётко.

«Вернуться? Можно попробовать. Найти ту щель на берегу реки и пролезть через неё в обратном направлении. Надеюсь, попаду в своё место и время, а не в Теночтитлан за полгода до высадки Кортеса. А точно ли я этого хочу? Какое у меня там будущее? Ещё год-другой-третий простоять за стойкой “Блин-дома”? Набухиваться в клубешниках и по синему делу искать одноразового самца для спаривания? Получить диплом и до пенсии рвать жилы на босса, который, не напрягаясь, гребёт в десять, в сто раз больше, чем я, только потому, что в своё время его папашка ходил в ленинградскую школу самбо? Так себе перспективы, если честно. Я не потеряла ничего, о чём стоило бы горевать. Подруги? Посудачат и забудут. Родители? Да. Вот их жалко. До слёз. И Мишку, хотя он пока просто говнистый тинейджер. Да уж, им не позавидуешь: была дочка и старшая сестрёнка, была да сплыла. Жаль, но, может, оно и к лучшему. Может, Мишка резко повзрослеет и перестанет доводить родителей… А вдруг я, когда провалилась в кроличью нору, избежала какого-то ужаса в том мире! Легко! Например, мне суждено было через десять лет сторчаться. Или подцепить ВИЧ с гепатитом. Или выйти замуж за мудака; это, говорят, похуже ВИЧа и гепатита на фоне героиновых ломок. Ой, да запросто! С хорошими девочками сплошь и рядом случается всякое дерьмо. Или через полгода попала бы под машину и провела остаток жизни на каталке. Так себе радость для родителей. Раз уж им суждено потерять меня до срока, пусть запомнят меня молодой и красивой. А моя жизнь сделала крутой поворот — и мне это… нравится. Да, нравится! Хотя тут нет нормальных тампонов и курева».

Она, подталкиваясь рогатиной, легко скользила меж деревьев на лыжах — шурх, шурх — и вспоминала то водяное чудовище, пожирающее грабителя, то свой «первый бал Наташи Ростовой», то захватывающую жуть на разбойничьем островке, то героический марш через ледяное болото. Несколько месяцев в этом мире она провела полнее и острее, чем всю свою сознательную жизнь.

Полуденное солнце просвечивало сквозь заснеженные ветки, снег — теперь Карина обращала на это внимание — был испещрён следами лесной живности. Вот след зайца, похожий на звёздочки капитанского погона. Вот прыгала сорока — а здесь её кто-то вспугнул, на снегу след перьев. Вот след, похожий на собачий… ага, «собачки святого Юрко», как говорили на её старой родине. Волхв говорил, что её не тронет ни зверь, ни человек, но проверять как-то не хочется… А это что?

Отпечатки на снегу были похожи на следы крупного козла…

…Который шёл на двух ногах.

Ну, или какой-то долбанутый на всю голову акробат привязал встал на ходули, концы которых сделаны в виде козьих копыт, — робко пискнула недодушенная рациональность.

Ну, это даже не смешно. Одинокий циркач, ковыляющий на ходулях по снегу в дремучем лесу — картина ещё более несообразная, чем…

А-А-А!!!

За столько времени в тридевятом царстве пора было бы привыкнуть к чудесам. Но появление самого настоящего козлоногого сатира, вывернувшего из-за дерева, было слишком сильным испытанием для Карининых нервов.

Сатир был одет в меховую шубу и кожаные бриджи; торчащие из них копыта производили дикое впечатление.

Рогов у него не было, а лицо в обрамлении бараньих кудрей было пугающе знакомым.

— Ты? — хором вскрикнули оба.

* * *

Чудаковатый неформал, оказавшийся грабителем из иного мира, который привёл Карину в тридевятое царство, сожранный на её глазах зубаком, стоял в десяти шагах перед ней.

На козлиных ногах.

Лицо грабителя исказила хищная гримаса. В два прыжка он покрыл разделявшее их расстояние. Рогатина, которой девушка попыталась отмахнуться, была отброшена в сторону. В следующее мгновение Карина утопала в снегу, а грабитель-сатир душил её сильными жилистыми руками.

— Скларимадж марма! — рычал он.

Карина пыталась бить его руками и ногами, но грабитель не обращал на них никакого внимания. Она пыталась разжать руки, сдавливаюие ей горло — с тем же успехом она могла разжимать цельнокованое стальное кольцо.

Грабитель радостно щерился ей в лицо.

— Тоттен-ти, марма! — хрипел он.

Карина не слышала и не видела его. Перед глазами крутились багровые колёса, в голове оглушительно стучала запертая кровь. На краткий миг сознание помутилось…

…и вдруг стальное кольцо ушло, в несчастное передавленное горло хлынул обжигающе-холодный желанный воздух.

Хрипя и стеная, она откатилась в сторону и неловко, но быстро вскочила.

И встала как вкопанная, поражённая увиденным.

Козлоногий, точь-в-точь как недавно она, хрипел и брыкался в объятиях существа, похожего на невысокого и коренастого мужчину, голого и покрытого густым буро-пегим волосом. Он трепал козлоногого, как матёрый уличный кот пацюка. Сопротивление несостоявшегося Карининого убийцы становилось всё слабее. Наконец, лесной человек швырнул козлоногого на снег, схватил за ноги, раскрутил и шваркнул об землю.

Козлоногий вздрогнул и затих.

Лесной человек посмотрел на бездыханное тело, толкнул его ногой и повернулся к Карине.

Широкое и круглое, как блин, лицо (ну, если бывают блины, заросшие бородой до зелёных глаз) озарила радостная детская улыбка.

— Вось! Ладно! — пророкотал лесовик.

Карина торопливо закивала.

— Ага, ладно, — пробормотала она. — С-спасибо тебе. Ты… из дивьих?

— Ыгы! — лесовик осклабился ещё шире. — Див тятя! Добро! Ладно! У-у, говно! Девка бил-душил! — это относилось к козлоногому.

— Я пришла к великому волхву… — повреждённое горло отозвалось пугающей болью, и Карина закончила фразу шёпотом: — Дивогостю.

— Волхов добро! — закивал дивий.

— Пойдём к нему! — Карина хотела добавить, что волхв наградит дивьего, который спас злополучную паломницу, но засомневалась, уразумеет ли её волосатый собеседник такую социальную абстракцию. — Великий волхв будет рад, что ты мне помог.

— Ладно! — кивнул дивий. — Волхов добро!

Карина и ахнуть не успела, как дивий подошёл к ней, сграбастал её двумя бугристыми брёвнами и усадил себе на шею.

— Ладно, девка! — сказал он.

* * *

Великий волхв Дивогость в чёрном плаще, похожем на оперенье ворона, стоял у входа в своё жилище и с добродушным интересом смотрел на приближающегося к нему дивьего. На плечах у того сидела испуганная и измученная, но живая Карина, в правой руке лесной человек нёс её лыжи и рогатину, а левой тащил козлоногого, держа его за копыто. Бездыханный грабитель оставлял за собой неглубокую канавку в снегу.

Волхв глянул на козлоногого, и на его лицо набежала тень — будто ясным днём напротив солнца пронеслось лёгкое облачко.

— Волхов добро! Сильно! Ладно! — радостно зарычал лесной человек.

— Здорово, Кипрей, — сказал волхв.

— Кипрей ладно! Кипрей умно! Див тятя! — Дивий осторожно ссадил Карину на снег. — Девка ладно. Э-э, тьфу, говно, грязь! — он толкнул ногой козлоногого. — Девку бил-душил.

— Кипрей убил? — волхв кивнул подбородком на козлоногого.

Дивий покачал головой.

— Не. Не дохлый. Кипрей умно. Сильно бил. Не дохлый.

Волхв подошёл к козлоногому, приложил палец к горлу и кивнул.

— Ждите, — повелел он.

В следующее мгновение Карина увидела перед носом деревянный ковш с густым пахучим настоем.

— Выпей.

Карина приняла ковш и в три глотка влила в себя вязкую крепко пахнущую травами горечь. Холодные струйки сбежали по пострадавшему горлу, и боль незаметно отступила.

Волхв тем временем подошёл к козлоногому. Наклонился, тронул его темя, снова распрямился, поднял руки к небу и заговорил нараспев.

Он говорил на роданском языке, который Карина успела выучить как свой, но слова казались незнакомыми, а потом, наоборот, складывались в диковинные жуткие образы. Волхв стоял на огромном ящере, и тот ящер был поясом земли. Тело волхва окружал ветер, на поясе сияли и переливались звёзды, солнце и нарождающийся месяц ходили вокруг головы. Изломанные человекоподобные уродцы, с тремя многопалыми руками, с приплюснутыми треугольными головами, с чёрными провалами глазниц и оскаленными зубами, плясали и кувыркались вокруг, сгорали в золотом пламени с безмолвными воплями, рассеивались в прах…

Воздух сгущался, плыл и дрожал. Карина глянула на дивьего и увидела в звериных глазах страх. Рокочущий голос волхва звучал откуда-то из-под облаков и колыхал основание земли.

А потом всё ушло.

Волхв стоял над козлоногим. Незадачливый обидчик Карины, недавно казавшийся мёртвым, сидел, подтянув ноги и обхватив голову, и тихо постанывал.

— Встань! — велел волхв. Козлоногий неловко поднялся.

— Добро, — сказал волхв, повернувшись к дивьему. — Идём, Кипрей, мясо есть, пироги есть, говорить.

— Ладно!

— Идите и вы! — это было обращено к Карине и козлоногому.

Волхв открыл дверь в землянку. Первым туда ввалился дивий, которого, как оказалось, звали Кипрей. Следом ковылял козлоногий, за ним шла Карина. Замыкал шествие волхв. Карина уже не удивилась, когда увидела стол, ломящийся от снеди. Она мало-помалу привыкала принимать чудеса как должное и не удивлялась, кто же изжарил волхву молодого кабанчика, напёк пряников и пирогов с лесными ягодами, откуда он среди зимы добыл душистых яблок, похожих на золотые шары, кто налил душистое хмельное питьё в запотевшие глиняные глечики…

— Садитесь, гости дорогие, — говорил волхв. — Рассаживайтесь, кому где любо, да принимайтесь за угощение.

Гости расселись на лавках и скамейках вокруг стола, и началась безумная трапеза, которую вряд ли мог вообразить безумец Чарльз Доджсон. За одним столом собрались могучий волшебник, волосатый йети, козлоногий сатир (без рогов, но в чёрной льняной рубахе и просторных кожаных бриджах) — и девушка из мира, где подобные существа встречаются только в сказках.

Правда, гости старались держаться друг от друга на расстоянии, но Дивогость как будто не придавал этому значения.

Или делал вид, что не придавал.

— Не все вы друг друга знаете, — сказал волхв. — Так я расскажу. Кипрей — мой сосед, из дивьих людей. Найдёна — чужестранка, пришла ко мне за советом. А тот, кого вы встретили в лесу — Монко Мертвоглаз, ардалойский ведун. Мой сын, — спокойно добавил он.

* * *

— Упс… — Найдёна Чужестранка от неожиданности перекусила перепелиную ножку

— Ого! — вполне по-человечески удивился Кипрей. — Кипрей бил… Неладно вышло…

Кучерявый козлоногий путешественник между мирами, которого, как выяснилось, звали Монко Мертвоглаз, усмехнулся уголком рта.

— Не волнуйся, волосатый, — сказал он на чистом роданском языке, но с акцентом, выявляющим, что это не его родной язык. — Меня не так-то просто убить. Барышня подтвердит, — он снова ухмыльнулся.

— Вижу, всем нам есть что рассказать, — сказал волхв. — Тогла начну я, как господарь этого дома и как старший за этим столом.

* * *

— Летал я по свету чёрным вороном, бегал серым волком, скользил полозом, плавал щукой. Во многих землях побывал, среди прочих и в Ардалло, куда меня пригласил тамошний рикс…

Карина поняла, что волхв упомянул титул государя одной из соседних земель.

— У них случилось недоброе чудо: в полночь в покой старшей жены рикса влетел огненный шар и взорвался. Он испепелил риксинью и служанку, что была при ней, а на стенах остались выжжены загадочные письмена. Многие мудрецы и могучие волшебники пытались прочитать их, но одни не сумели их разобрать, а те, кто постиг смысл проклятых начертаний, сходили с ума от ужаса.

Я призвал на помощь силу Дива-батюшки и разгадал огненную тайнопись. А разгадав, понял, отчего помешались мои предшественники. Нелюдские письмена объясняли, как с помощью омерзительных обрядов недобрый человек может обрести необоримую мощь, уступающую разве что мощи Богов… да и то не всех. Я рассказал об этом риксу, и по тому, как алчно засветились его глаза, понял, что незачем ему знать чёрное волхование в подробностях. Он стал всячески уламывать меня, чтобы я разобрал эти письмена, пересказал ему и позволил бы ему записать мой рассказ ардалойской речью. Я отказался и велел ему уничтожить эти знаки, пока они не натворили беды. Рикс не послушал меня и приказал своим слугам заковать меня в железо и пытать… глупец! Я позволил отвести меня в пыточную, а там перекинулся вороном, и пустые оковы рухнули на пол, к ужасу катов. Я улетел из дворца рикса, только сперва навестил его младшую дочь от третьей жены, и надклевал это наливное яблочко, — волхв ухмыльнулся в бороду.

— Вскоре прошёл слух, — продолжал он, — что младшая ардалойская риксдотир понесла, и отец сослал её в отдалённый замок, а там она через положенный срок родила мальчика. Говорят, он явился на свет длинноволосым и с зубами, а при рождении разорвал чрево своей матери, отчего та умерла, не успев увидеть чадо. Прошло пятнадцать лет, и ко мне пришёл тощий лохматый юнец, который назвался Монко, сыном ардалойской риксдотир и моим. Не скажу, чтобы мы оба были рады встрече. Он пришёл объявить мне войну.

Карина и Кипрей удивились, Монко уже привычно сардонически усмехнулся.

— Он сказал, что превзойдёт меня в колдовском искусстве, а потом придёт ещё раз, чтобы сразиться и победить. Я посмеялся над ним. Но байстрюк оказался упорным. Сын волхва и девы из рода государей не может не обладать колдовским даром. Прошёл год, другой, третий, и до меня стали доходить слухи о Монко Мертвоглазе, придворном колдуне ардалойского рикса. Говорили, что он необычайно могуч для своих юных лет: творит яды, может поднять мёртвого, может, находясь за сотни вёрст, заставить добрейшую собаку растерзать и сожрать своего хозяина, коня — сбросить и растоптать наездника. Может наслать по ветру проклятие, вытравляющее плод у чреватой жёнки. Может узнать мысли человека и внушить ему то, чего тот на самом деле не желает. Он творит зло и черпает силу в нечистых обрядах: оскверняет прах мёртвых, убивает младенцев противоестественным насилием и кормит нежить их кровью, болью и ужасом, чтобы заставить злых духов служить себе…

Карину передёрнуло, когда до неё дошёл смысл этих выспренних фраз, волхв же вещал размеренно и отстранённо, словно читал книгу.

— Враки, батюшка, — усмехнулся Монко. — Уж прости, что перебиваю. Я — не хуббанский панча, чтобы непотребствовать с малюками. Бывало, чтобы подбодрить моих холодных ребятишек — мертвяков поднятых, — пояснил он Карине, — я запекал младенчиков в жаровне… сиди, волосатый, сиди!..

— Сядь, Кипрей, — спокойно сказал волхв, и лесной человек, который с утробным рыком потянулся к Монко, явно намереваясь оторвать ему голову, сел обратно на лавку.

— Никто из гостей волхва Дивогостя не жаловался, что с ним обошлись неучтиво. Так было и так будет, — ровным голосом сказал он и продолжал:

— Я не знаю, как мой щенок сумел пробиться к риксу. Но я понял, что он разбирает записи со стен проклятого покоя, и продвинулся далеко. Нетрудно догадаться, что из этого получилось бы. Поэтому я отправился в Ардалло… и через некоторое время дворец рикса уничтожил подземный огонь. Погиб рикс, погибли его жёны и дети, погибли многие слуги и придворные, чья вина была лишь в том, что они служили алчному говнюку в короне. Монко остался жив, хотя на некоторое время притих. Он знал, откуда был удар.

— Ещё бы не знать, батюшка! Мир был бы у моих ног, кабы разобрал я те значки, которых ты испугался!

— Испугался, — кивнул волхв. — Не за себя. За мир, который Боги урядили не для того, чтобы щенок вроде тебя положил его к своим копытам.

— Щенков с копытами не бывает, батюшка, — заметил Монко.

— Ты первый… шутник. А расскажи теперь ты о себе. Последний раз я тебя видел десять лет назад. Что принесло тебя в мои края, и как получилось, что ты обзавёлся копытами?

— Долгая сказка, батюшка, — ответил Монко. — Но я расскажу её быстро, чтобы поняли все, и даже волосатый.

— Кипрей умно! Кипрей ладно! Ясно! — осердился лесной человек.

— Добро, — кивнул Монко. — Так вот. С тех пор, как мы, батюшка, впервые встретились, я и в самом деле многому научился. И в чём-то превзошёл тебя. Мы оба побывали в покоях жареной риксиньи и читали огненные знаки. Только ты просмотрел главное.

Глава 8

— Ты говоришь, что Боги урядили наш мир. Но наш мир — не единственный. Нет числа населённым мирам, одни подобны нашему, другие разнятся от него, как зола от золота, И это ещё не всё. Я изведал, как перемещаться между мирами, — он остановился и оглядел присутствующих, оценивая, какое произвёл впечатление.

— Продолжай, сынок, продолжай, — сказал волхв. — Занятно сказываешь.

— Я нашёл ворота, ведущие в мир колдунов. Ты, батюшка, называешь страшными письмена во дворце. Но что может быть страшнее мира, где колдовство окружает тебя со всех сторон… а твоя волшба не работает!

— Кажется, я догадалась, о каком мире ты говоришь, — заметила Карина. — Мы там впервые встретились…

— Да! — рявкнул Монко, и его глаза блеснули яростью. — Будь ты проклята, ведьма… С нами за одним столом, батюшка, сидит сама смерть…

Волхв Дивогость насмешливо хмыкнул.

— В мире колдунов я встретил её. Она носила на шее знак, в котором соединяются силы Пятерых и Тёмный Змей. Небесный Крест и ужаснейший лик Тёмного… Я сорвал его и бросился к воротам, а проклятая ведьма, лишённая оберега, погналась за мной…

Карина расхохоталась.

— Смеёшься, ведьма? — ощерился Монко.

— Прости… — сквозь слёзы проговорила девушка. — Ты так красиво рассказываешь, прямо как в книге… Мир колдунов, Ужасный Тёмный Змей… Монко, прости, я не знала, что встретила великого тёмного ведуна — я приняла тебя за бродяжку-воришку.

— Да ты…

— Это не оберег. Это просто… м-м-м, украшение. Ну, не совсем, — поправилась она. — Крест мне подарила бабушка, это священный знак… простите, у нас не верят в Пятерых, у нас верят в Единого Бога…

Волхв в насмешливом изумлении поднял бровь.

— …ну, у нас есть те, кто верит во многих богов, да и в Единого Бога разные народы верят по своему… У нас даже воевали из-за разного толкования этой веры. Много веков. Да и сейчас воюют, — добавила она.

— Ты верила в Единого? — поинтересовался волхв.

— Н-не совсем. Бабушка верила, а я — так… А тот, кого Монко назвал Тёмным Змеем — это просто… — она замялась, подыскивая подобающее слово на роданском, и не нашла, — скорпион. Такая маленькая тварюшка, вроде рака или паука, с ядовитым жалом на хвосте. Дело в том, что…

Она немного сбивчиво поведала об истории земной астрономии и астрологии и о знаках зодиака.

— …Но у нас мало кто верит, что звёзды действительно влияют на жизнь людей.

— Не ладно, — покачал волосатой башкой Кипрей.

— Кипрей прав. Воистину, сумасшедший мир, — усмехнулся волхв Дивогость. — Говоришь, что у вас нет волшебства, в то же время вы верите в Единого Бога и не можете договориться, как его славить… просите о помощи звёзды, но не верите и в их силу..

— Да, у нас странный мир, — согласилась Карина. — Монко решил, что я ношу сильный знак, а я решила, что он просто воришка, и погналась за ним. А потом — вслед за ним провалилась через Ворота.

— Ты врёшь! — прошипел Монко. — Обычный человек не мог пройти Ворота. Только их создатель… или очень сильный ведун!..

— А ты решил проверить мою ведьмовскую силу, изнасиловав меня? — сощурилась Карина.

Монко побагровел.

— Ведьма… наслала на меня… зубака. — Слова давались ему с превеликим трудом. — В чужом мире, лишённая оберега… смогла… Тварь откусила мне ноги, а эта с… — он осёкся, — она… убежала.

— А ты? — спросил Дивогость.

Монко усмехнулся.

— Меня нелегко убить. Я сумел не околеть от боли, остановил кровь, а потом… потом надо было поскорее приживить новые ноги. Тот козлик подвернулся очень кстати, хотя, конечно, лучше бы на его месте оказался кто-то из сородичей твоего волосатого гостя, батюшка. Мне проще было разбирать знаки, оставленные пекельным пламенем во дворце рикса, чем ходить на копытах. — Он яростно почесал голову обеими руками.

— А где моё украшение? — спросила Карина.

Монко злобно зыркнул на неё.

— Я потерял его.

— А не врёшь?

— В доме волхва Дивогостя не врут, — сказал волшебник.

— Если найдёшь, отдай мне, ладно? — попросила Карина, чувствуя, что немного шалеет от собственной наглости. — У этой вещицы колдовской силы нет, но она мне очень дорога.

Монко внимательно посмотрел на неё.

— Может, ты её ещё получишь, — сказал он.

* * *

Они слушали, как волхв играл на гуслях, похожих на деревянное крыло невиданной птицы. Переборы и аккорды сплетались в неуловимом дивном узоре. Незамысловатая и в то же время непостижимо сложная музыка рождала то печаль, то ярость, то светлое воодушевление, то вдруг казалось, что ещё чуть-чуть — мысль взлетит, как жаворонок в небо — и постигнешь суть всех вещей… Но полёт обрывался, чудесный вьюнок, тянущийся по тычине к небу, склонялся вниз, в манящие и жуткие дебри мыслей и переживаний…

* * *

Всё когда-то кончается, кончился и пир у волхва Дивогостя. Лесной человек Кипрей получил в подарок мешок с пряниками и яблоками — угостить жёнок и малых детей своего рода. Отправляясь восвояси, он не переставал восхвалять волхва и «девку», а вот на козлоногого Монко смотрел по-прежнему искоса.

— Девку бил-душил! Не ладно! Див-тятя сердит! Кипрей сердит! — говорил он.

Монко тоже ушёл.

— Ты можешь остаться, — говорил ему Дивогость. — Я научу тебя настоящему волховскому искусству, передам то, что можно передать лишь настоящему восприемнику: сыну или внуку. Я не вечен, и не должно моё ведовство уйти со мной.

Монко покачал головой.

— Помнишь, батюшка, нашу первую встречу? Я не переменил решения. Я обещаю превзойти тебя в колдовском искусстве, сразиться и победить. И так будет.

Волхв кивнул.

— Что ж… будь по-твоему. Путь тебе чист. Иди на все четыре стороны, но, прежде чем уйти, пообещай забыть эту девку.

Монко усмехнулся.

— Этого я не могу обещать, батюшка. Но скажу одно: хотя она сильная и опасная для всего мира ведьма, что ты отказываешься признавать… или просто не видишь… так вот: зла от меня она не увидит. — Он страдальчески скривился и снова принялся скрести голову обеими руками.

— Добро, — сказал волхв. — Ступай.

И Монко ушёл, нелепо, но ловко меряя снег козлиными ногами.

А Карина вдруг почувствовала: она не хочет, чтобы злобный и надменный уродец уходил.

Да, он — конченный урод. В том мире, откуда она пришла и который он принял за мир могучих колдунов, за сотую долю того, что он сотворил, полагается пожизненное. И поделом! А ещё он люто ненавидит её… во всяком случае, ненавидел.

Да, чёрт побери, он же просто козёл! В буквальном смысле! С копытами!

И всё-таки ей не хотелось, чтобы этот озлобленный козёл ушёл навсегда. Ей казалось, что им ещё надо поговорить… о чём? зачем? Странное и противоречивое чувство — когда человек тебе отвратителен и интересен одновременно…

Монко, словно услышав её безмолвный оклик, обернулся.

— Ещё свидимся! — сказал он, и застрибал козлиными скачками в лес.

Вскоре он скрылся за деревьями.

— А я? Мне что делать? — спросила Карина.

— А ты — возвращайся туда, где твой дом, — сказал волхв. — А мне пора… — он начал поворачиваться к ней спиной.

Карина пошла к лыжам, которые стояли, прислонённые к стенке землянки, положила их на снег, но тут вспомнила.

— Дивогость! Великий волхв Дивогость! Пожалуйста…

Волхв повернулся к ней.

— Что ещё?

— Мне нужен цветок папоротника. Для одного дела…

Волхв усмехнулся.

— В своё время найдёшь. Отправляйся. Тебя ждут, Найдёна Чужестранка.

Глава 9

Лыжи скользили по снегу, с каждым шагом приближая Карину-Найдёну к вёске, которая стала её домом.

Волхв был прав. Её дом теперь здесь.

Уже давно стемнело, но после целого дня на лыжах сил как будто прибыло, а направление она держала так, будто шла по компасу. Ночной лес её не страшил:

Осталось позади болото («мошква»), едва не ставшее для неё могилой. Впрочем, почему «едва не…»? Та, прежняя Карина, душа которой заплутала меж двух миров, умерла там, замёрзла в ледяной купели, сгорела в жару болезни.

Сейчас в вёску возвращалась Найдёна Чужестранка, привыкшая не пугаться страшных чудес, на равных сговорившаяся с нежитью, сидевшая за одним столом с могучими кудесниками…

…необъяснимо уверенная, что идёт навстречу судьбе.

* * *

Судьба предстала перед ней в виде гибрида человека и пумы.

Саженного роста тварь, покрытая длинной серой шерстью, бросилась на девушку с дерева. Если бы не коряга, за которую путешественница зацепилась лыжей, приключения Найдёны Чужестранки закончились бы очень быстро. Но ей пришлось резко остановиться, и исполинский кот, который рассчитал скорость её движения, но не предвидел резкой остановки, упал на снег перед ней.

Карина завизжала. Найдёна, коченея от страха, ткнула в поднимающееся чудище рогатиной.

Лезвие нырнуло в мех и с еле слышным вкусным хрустом вошло в тело.

Серый мех окрасился тёмной кровью.

Небывалая тварь взревела от боли и негодования и схватила древко рогатины передними лапами — больше похожими на человеческие руки с уродливо короткими пальцами с чёрными когтями вместо ногтей.

Найдёна рванула рогатину на себя. Зверь не отпускал.

Девушка не удержала равновесия и завалилась назад. Это спасло её: древко рогатины упёрлось в твёрдую кочку, и зверь сам насадил себя на стальное жало.

Хрустнуло. Ночной охотник истошно заорал и повалился на бок, кусая древко пронзившего его оружия. Чёрная кровь испятнала снег.

Найдёна очень быстро вскочила на ноги и, неуклюже, шлёпая лыжами, бросилась наутёк.

Через полчаса сумасшедшего бега она остановилась. Нет, чудовищный коточеловек её не преследовал. Она вытащил из-за пояса топор, нашла более-менее подходящее молодое деревце, срубила его и вытесала дрожащими руками колышек чуть выше своего роста: ходить на охотничьих лыжах без опоры было всё-таки трудновато.

Взмахивая топором, она то и дело оглядывалась и прислушивалась. Лес снова показал зубы, и в душе снова поселился тошный страх. Казалось, из темноты смотрят немигающие жёлтые глаза, а за каждым деревом прячется клыкастая смерть.

Найдёна сунула топор за пояс и выругалась на незабытом языке старой родины. Соберись, тряпка! Решила идти по лесу ночью — не хнычь! А твой страх только притягивает хищников… да и нет никого вокруг.

Она оглянулась ещё раз — и поняла, что сбилась с пути.

Когда она собиралась в путь, волхв Дивогость подсказал ей, как держать направление. «Иди на северо-запад. Утром солнце будет светить тебе в правое ухо, днём — в левое ухо, вечером иди немного правее закатного солнца. А если в темноте решишь идти, то ещё проще: смотри, куда указывает Стрела Сивера (он заставил её найти и нарисовать на снегу незнакомое созвездие), и иди левее (“на тридцать градусов” — отметила Карина». Всю дорогу она шла, не сбиваясь, зашла на разбойничий островок и шла по лесу, как ей казалось, по собственным следам. Но встреча с чудовищем поломала ей внутренний компас.

Поплутав по немного лесу, она вышла на небольшую полянку, надеясь выверить азимут по звёздам. Тщетно: небо заволокло низкими серыми тучами, из которых к тому же посыпался редкий колючий снежок.

Да что за невезение! Так заблудиться в двух шагах от дома…

Ночёвки Найдёна не боялась: волхв пополнил её запасы, и она могла странствовать по лесам ещё три дня и ни в чём себе не отказывать. Правда, возможность встречи с ещё одной хищной бестией не добавляла ей бодрости. Конечно, можно развести костёр, огонь согреет её и отпугнёт зверей. Когда-то она знала, как делать нодью. Теоретически, как выражался книжный Тилорн, вводя в недоумение Волкодава. Но применить знания на практике мешала навалившаяся усталость…

Поблизости еле слышно прошуршал снег. Кто-то шёл к поляне.

* * *

Усталость и дрёму смыло ледяной волной. Найдёна выдернула из-за пояса топорик и сжала его дрожащими руками.

— Не подходи, тварь, — не своим голосом проговорила она. — Порублю.

— Найдёнка? Ты? С кем там воюешь?

Ужас сменился сумасшедшей радостью. Она бросилась на знакомый голос, не разбирая дороги.

И влетела в объятия Загляда.

* * *

Через некоторое время она, сытая и расслабленная, сидела с ковшиком медового взвара в руках возле уютно потрескивающего костерка. Костёр представлял собой три бревна: верхнее лежало на двух нижних, и назывался «долгуша».

Напротив сидел Загляд. Поодаль на саночках лежали две туши лесных козлов, и вокруг них мохнатыми копнами разместились трое огромных лохматых псов.

— Скверно, — сказал Загляд, когда паломница закончила повествование о своих приключениях.

— Что? — испугалась Найдёна.

— Если кто к волхву идёт, то ни зверь, ни птица, ни гад его не тронет. Летом даже гнус-от странников не так донимает. И володари угодий странникам благоволят. Не зверь на тебя напал, Найдёна.

— А кто?

— Много на свете всякой дряни водится, — охотник, не зная, повторил знаменитое речение Хомы Брута. — Может, то был злой колдун, которого после смерти даже Навь не принимает, и он шатается по земле в зверином обличье. Может, лихой человек, который знамя оборотническое принял. То дело волхвов. А нам надо поспать.

— А если…

— Псы почуют. Да и я в лесу сплю чутко, не хуже пса. Ложись.

Они расположились вдоль «долгуши»: Найдёна ближе к костру, Загляд — сбоку от неё.

— Загляд… — сонным голосом проговорила Найдёна.

— Что?

— Я только что подумала… Сколько я шла к волхву… Ну ладно, сейчас зима, я — девка, на лыжах хожу плохо… Но всё равно — меньше чем за двое суток не дойти, и то — в одну сторону. А в тот день, когда меня девчонки в лесу нашли и в вёску привели — он сразу появился. Ну, не сразу, а где-то около полуночи. Когда же его позвать успели?

— Ты что, Найдёнка… Это ж волхв Дивогость. Его в таких случаях звать не надо — он сам является. А что далеко — так он за день сотню вёрст вороном пролетит, щукой проплывёт…

Найдёна вспомнила взлетевшего ворона и пропавшего неведомо куда волхва. Вспомнила волховскую землянку, которая то оборачивалась еле заметным холмом, то разворачивалась в подземные хоромы, вспомнила скатерть-самобранку на его столе… Пора привыкнуть, что чудеса здесь — такая же обыденная часть жизни, как квашеная сныть в бочке, но начнёшь вспоминать да обдумывать — и станет не по себе.

— Загляд! А Загляд! — заговорила она после непродолжительного молчания.

— Что тебе, Найдёнка? Не спится? Страшно в лесу ночевать? Не бойся, говорю тебе. Псы ни зверя, ни лихого человека не пропустят. Спи себе.

Найдёна вздохнула.

— Да нет. Я не боюсь… К тому же я не одна сейчас… Я вот что… Всё хотела сказать… Ты мне нравишься. Ты — славный парень. Я вижу, как ты ко мне относишься. Не думай, у меня никого тут нет. Но… я пока сама не знаю, что я хочу. И если ты…

— К чему ты об этом речь-ту завела? — спросил Загляд.

— Просто я хочу, чтобы у нас с тобой всё было по-честному. Ты мне нравишься, — повторила она, — но я тебя не люблю. И не знаю, буду ли когда-то любить. Если ты встретишь девушку, которая тебе понравится, и с ней у тебя… в общем… я не обижусь.

Загляд вздохнул.

— Спи. Завтра полдня до вёски идти.

* * *

Остаток ночи прошёл спокойно. Под утро наползли тучи, повалил крупными хлопьями снег, так что едва не затушил костёр, но прекратился незадолго до того, как путешественники поднялись. Они встали до рассвета, наскоро позавтракали, псам Загляд выдал по рыбине, запряг их в саночки, сам взялся за длинный ремень, и они выступили в путь.

Дорога прошла без приключений. Шуршал снег под лыжами и полозьями саночек, сдержанно пыхтели в запряжке псы. Найдёна шла налегке и впервые за всё своё паломничество просто наслаждалась прогулкой.

После неприятного ночного разговора Загляд ничуть не изменил своего отношения к ней. Во всяком случае, внешне это никак не обозначилось. Разговаривал как ни в чём ни бывало, иногда отпускал грубоватые, но незлые шуточки, смотрел по-доброму, но как-то задумчиво.

«Он же не дурак и не малолетка, — думала она. — Он видит, что я его не люблю. Хм, а что это значит — “люблю, не люблю”? Готовность лечь под него? В том мире случалось трахаться с парнями, которых знала меньше часа. Любовь сексу не помеха… А что тогда? Готовность прожить с этим человеком всю жизнь? Ну да. Сколько знаю — в том мире — пар, которые поженились по горячей любви, а потом разбежались. Год-другой — и всё. Любовь ушла, завяли помидоры, ботинки жмут и нам не по пути… »

— Загляд! — окликнула она своего спутника. — А ты кого-нибудь любил?

Загляд усмехнулся.

— Бывало.

— Ну и?..

Загляд не отвечал, занятый тем, что поправлял постромки своим зверям.

— А сейчас ты кого-то любишь? — отчаянно спросила она.

(«Дура! Ты же сама вчера сказала ему, что не любишь его! Парню, который тебя… ну, не спас, но благодаря ему ты спала в тепле и сытости, а не дрожала под кустом… Могла бы придержать своё откровение до другого времени!»)

— Может, и люблю.

(«Да …..! Он что, читал “Волкодава”?»)

— Загляд! А Загляд! — снова заговорила Найдёна после того, как они прошагали молча с версту. — А как у вас вообще женятся и замуж выходят?

— Да как у всех, — спокойно ответил парень. — Старшие сговариваются, подбирают парубку невесту, а девушке жениха.

— И вот так сразу свадьба?..

— Нет, конечно! Познакомятся, погуляют, узнают друг дружку…

— А если парень с девушкой познакомились — ну хоть на вечёрке… Как мы тогда, — зачем-то добавила она.

— Если старшие согласятся, могут и пожениться, — невозмутимо отозвался Загляд.

— А если не согласятся, а парень с девушкой любят друг друга? И жить с другим просто не могут?

— Убёгом? И такое бывает, — сказал Загляд. — Но редко. Неладное это дело — против воли своего рода идти. Если старшие простят — ещё ничего, но всё равно, семьи путёвой не выйдет. А если не простят… тогда придётся в чужие края подаваться. Да подальше.

— Почему? Убьют?

— Нет, конечно. Но представь: живёшь ты в вёске, и никто с тобой лишним словом не перемолвится. Ни в гости не позовёт, ни помочь не предложит, ни сам о помощи не попросит. Для всех навеки чужая. И твой муж — тоже для всех чужой. И детей другие ребятишки играть с собой не позовут…

(«М-да… это как бы не похуже смерти…»)

— А разве у вас по-другому? — спросил Загляд.

— Иначе я бы не спрашивала, как у вас.

— Чудная ты, — покачал головой Загляд. — И откуда тебя такую к нам занесло…

— Если я скажу, ты всё равно не поверишь.

— А ты попробуй. Вдруг поверю!

Набравшись смелости, она повторила рассказ, который уже слышал волхв Дивогость: сказку о диковинном мире без чудес и волшебных народов, но обладающим технологиями, которые превосходят магию… Найдёна уже перестала бояться, что её посчитают сумасшедшей или ведьмой. Тем более что ведьмой-Зверовщицей её уже объявили, и никаких неприятных последствий это не имело…

— Занятная страна! — сказал Загляд, когда она закончила рассказ. — На басню похоже.

— А мне поначалу этот мир казался похожим на басню, — призналась Найдёна. — Все эти лешие с болотниками, призраки, оборотни… у нас это считается выдумкой.

— Тоскуешь по дому?

— Уже нет! — рассмеялась Найдёна.

Загляд посмотрел на неё и тоже чему-то рассмеялся.

— Эй, приналегли, кудлатые! — весело крикнул он на собак. — Эй, Угоняй, Пластун, Черныш, веселее тяните, скоро дома будем! — и сам потянул ремень.

Найдёна хотела подтолкнуть санки, но не рассчитала и с хохотом ткнулась носом в снег…

…Они подходили к вёске, и Найдёна подумала, что этот парень, которому она легко и безбоязненно открылась, стал для неё неожиданно близким. Внезапный секс под пологом леса, который случается у героев и героинь романтического фэнтези, не сроднил бы их так, как общая тайна.

Загляд хотел проводить её до калитки, но Найдёна отказалась.

— Хочу одна пройтись. Подумать. Может, вечерком зайдёшь? — Она поразилась, как легко у неё вылетело это предложение.

— Отчего бы нет? Зайду! — улыбнулся Загляд.

— Вот и славно. До вечера! — Она порывисто обняла его, и на несколько секунд позволила себе замереть от удовольствия — прижавшись к сильному и надёжному, как топор, парню…

«А может…»

Она не стала додумывать эту мысль и так же порывисто отстранилась.

— Приходи! — шепнула она и пошагала к стариковской избушке.

Но, не дойдя до неё десятка шагов, остановилась, и сперва не могла сообразить, что же так потрясло её. Никаких пугающих перемен в облике дома не было.

А потом она поняла.

Возле крыльца стояла дедова рогатина.

Та, которую она потеряла в ночном лесу, во время скоротечной схватки с человеком-котом.

Глава 10

Бабушка Зоря, которая вышла из курятника, всплеснула руками:

— Найдёнушка, детонька! Вот уж радость-тая! И с тобой всё ладно, и Виданушка пожаловал!

— Кто? — удивилась Найдёна.

— Видан, внучек-от мой. Сынок Боянки нашей, младшенькой-той, что за городского купчика-того вышла. Неладно только с ним, ранили его в дороге, а кто — не знает. Ну, да рана невелика, парень молодой, крепкий… Да ты проходи в избу, солнышко, поешь с дороги-той, а я велю старому баню затопить… Ты что, Найдёнушка? Сполохалась будто?

— Нет, бабушка, — мёртвыми губами ответила Найдёна. — Всё хорошо.

«”Отдашь только то, что дома не знаешь…” Вот оно, значит, как…»

* * *

Открыв дверь в горницу, она поняла, что пропала.

Навстречу ей с лавки поднялся парень, похожий — как решила Карина — на Конана-варвара, каким он должен был бы быть на самом деле, если бы странствовал и сражался, а не качался в комфортном тренажёрном зале. Он был обнажён по пояс, его торс, покрытый сухими мышцами молодого хищника, был открыт взору смущённой девицы, в мужественном и очень юном лице, с едва опушёнными щеками, было нечто нежное и зверское; даже покривлённый налево нос не уродовал его. Густые тёмно-русые волнистые волосы спадали на плечи.

Разделся он не для того, чтобы произвести впечатление на Найдёну, а по другой причине. Вокруг правого плеча и груди у него была намотана повязка, которая с левой стороны подмокла кровью.

— Я вправду вижу Найдёну Чужестранку, или это прекрасная альвинка явилась из-под холма, чтобы завлечь скромного дельца в подземную страну?

Найдёна открыла рот, но не успела ничего сказать, потому что юный варвар мгновенно пересёк горницу и легко подхватил её на руки.

— Виданушка! — ахнула баба Зоря. — Ты что творишь, оголец! Ты ж раненый!

— Ничего, бабань, — по-домашнему ответил Видан. — А ты и вправду красавица, — сказал он, глядя прямо в лицо Найдёне. — И почти не конопатая.

Тресь! Левая рука почти не конопатой красавицы влепила звонкую оплеуху. Видан расхохотался, ему вторил дед Драг.

— Хорошая примета, внучек! — выговорил он сквозь смех. — У нас с твоей бабкой так же получилось. Я её щипнул пониже спины, за то, что плясала с каким-то рыжим верзилой, а она мне…

— Ах ты пёс старый! — рассердилась баба Зоря. — При малом такое сказывать…

— Эй! Малой! Поставь меня на место! — крикнула Найдёна.

— А если не поставлю? — ухмыльнулся Видан.

— А я тебя веником отхожу, бесстыжего! — не шутя пригрозила баба Зоря. — Увидел девушку красивую и грабли распускаешь!

Видан с подчёркнутой неохотой бережно поставил Найдёну на пол.

— Двадцатый через год пойдёт орясине, а всё озорство на уме. Прости его, Найдёнушка.

(«Двадцатый через год пойдёт? То есть ему восемнадцать, или того меньше… М-да-а… Вот вам и средневековые дебилы-дегенераты…»)

— Уж не сердись, — обезоруживающе улыбнулся Видан. — Но ты и вправду красавица.

— И почти не конопатая. А тебе почти не надо сопли утирать, — ядовито добавила Найдёна.

— Ну ладно, ладно вам! — вступила баба Зоря. — Голодная, небось? Садись, я тебе сейчас яичничку спроворю. С салом, с ветчинкой, снытки квашеной положу.

— Найдёнушка-та днями к самому святому волхву Дивогостю ходила, — рассказывала она, когда яичничка была готова, и странница приступила к её поглощению.

Видан хмыкнул и посмотрел на неё — это было заметно — по-другому: с уважительным интересом.

— А что с тобой случилось? — спросила его Найдёна. — На тебя напали? А кто? Разбойники?

Видан поджал губы.

— Хотел бы я знать, — сказал он. — Я ехал из Наревгарда, бабаню с дедом навестить, а то три года не бывал. Конечно, ехал не пустой: вёз серебра мешочек, да разные городские гостинцы. Дядька Зван, бабанин дальний родич, приглашал заночевать у себя в Порогах — это вёска вроде нашей, — пояснил он, как догадалась Найдёна, для неё, — но очень хотелось побыстрее доехать. Помню, как ехал ночью по лесной дороге. Вокруг никого. Вдруг мой Буланый ни с того ни с сего завизжал, забрыкался, будто на нём не я сижу, а лютый зверь ему в холку вцепился. Тут я оплошал — слетел на обочину…

— И что? — спросила Найдёна.

Видан покачал головой.

— Не помню. Вообще ничего. Потом очнулся — уже светает, стою возле чуров, одежда на меня как будто пьяными руками намотана, рёбра слева болят, а в руке — дедова рогатина. Как я там оказался, что случилось, откуда рогатина взялась — непонятно.

— Рогатину-тую мы Найдёне отдали, — сказал дед, — когда она к волхву ходила. Как увидели её у Виданки — стали расспрашивать… а он ничего не помнит. Уж чего только не передумали… а тут и Найдёна наша идёт.

«Откуда у него рогатина? Неужели он…»

Найдёна вспомнила, что рогатина, которой она ударила чудовище в лесу, пошла не прямо, а как будто вбок. Направо. Соответственно, у противника должна была пострадать левая сторона…

У Видана был изрезан левый бок.

«Не зверь на тебя напал…»

«Не может быть, чтобы это был он… Нет! Я этого не хочу!»

— Прости, дедушка Драг! — выдавила она, глядя в сторону, чтобы не выдать свою ложь бегающими глазами. — Я рогатину твою в лесу потеряла. Устраивалась перекусить, прислонила рогатину к дереву, а она в снег упала. Ищу, ищу — не найду. Я и ругнулась в сердцах: «Да где же ты, нечистый тебя забери…» Так и не нашла…

— А не ругайся в лесу-том, — серьёзно сказал дед. — А то и дорогу домой потеряешь.

— Вот, доковылял до дома, — продолжал Видан, — а тут снял кожух, смотрю — а левый бок в крови. Рубаху снял — под ней рваная рана, будто пьяные мертвяки меня тупым тесаком пыряли. А рубаха и кожух целёхоньки. Бабаня как увидала эту красоту, побежала к соседу, дядьке Нелюбу, у него самый быстрый конь в вёске, он погнал в Синюю Гору за лекаркой.

— Скоро уже должна быть, — сказала баба Зоря.

— Буланого жаль, — вздохнул Видан. — Чую, сгинул коняга. Да и гостинцы, которые в перемётных сумах были, тоже пропали. Добро, кошель с серебром в загашнике держал, да топорец и обе пищалки сохранил, уж не знаю как.

— Какие пищалки? — спросила Найдёна. Ей показалось странным, что человек в таком положении способен всерьёз думать о сохранности каких-то дудочек.

Хотя… может, они какие-то волшебные?

— Да огнебои малые, одноручные, — просто сказала баба Зоря. — Вон, на полочке.

На полочке, как увидела, подойдя, Найдёна, лежали два пистолета полуметровой длины. Стволов у каждого было подозрительно много. Или у неё от переживаний двоилось и троилось в глазах?

— Шестиствольные, колесцовые! — с мальчишеской гордостью заметил Видан. — Бьют недалеко, но за шесть шагов — не подходи! И уже в деле побывали!

— Ох вы, щенята драчливые! — покачала головой баба Зоря. — Ничем другим не умеете перед девушкой похвалиться.

«Это был он… Госп… то есть Боги, ну почему? За что?»

* * *

Вскоре явилась и лекарка. Найдёна — в большей степени Карина — ожидала увидеть жутковатую старушенцию с колючими глазами (а как ещё должна выглядеть ведьма?). Но пользовать раненого явилась чуть полноватая тётка средних лет, которую звали Радмила да прозывали Пустельга. Ухватками она порой напоминала обычную врачиху из мира Карины, какую-нибудь фельдшерицу из ФАПа.

— Кто же тебя так разделал, добрый молодец? — спросила она. — На нож-от не похоже, да и на когти звериные.

Видан ухмыльнулся и пожал плечами.

— Вправду не знаешь? Или не хочешь говорить? Ну, дело твоё. Сядь-кось сюда, к свету ближе, да руку подними.

Лекарка расстелила на столе чистую холстину, разложила на ней горшочки, скляночки, открыла ларчик с ножиками и иголками, при одном взгляде на которые Найдёне стало нехорошо. Обмирая от страха, она присела на лавку рядом и неожиданно для себя стиснула его свободную руку.

Видан, заметив её смятение, тряхнул волнистой гривой.

— Не сомлеешь?.

— Ты, мальчишечка, сам от страха лужу не напусти, — неверным голосом отшутилась Найдёна.

— Готовься, молодчик, — сказала лекарка. — Сейчас извинью протру, кое-что подрежу, да и зашью — будешь как новенький. Ну, пособи, Матушка…

«Извинь» оказалась обычным спиртом: Найдёна удивилась, когда в ноздри ударил знакомый по миру Карины резкий дух. Лекарка молча, чёткими и ловкими движениями что-то подрезала, сдвигала (Найдёна старалась даже не коситься в ту сторону), потом начала шить. Видан держал левую руку закинутой на голову, а пальцами правой руки поглаживал её запястье — словом, вёл себя так, будто лекарка сшивала не его раскромсанную кожу и мясо, а штопала рубаху.

— Со мной ещё чудо в лесу приключилось, — рассказывал он ровным голосом. — Ехал по лесной дороге — невдалеке от Порогов, как мне запомнилось — и нашёл сорочье гнездо. Думаю, ветром сбило. Я бы проехал мимо, да мне, — он усмехнулся, — понадобилось сойти с коня по одному делу. И тут я заметил: блестит. Наклонился и вижу: оно. Даросветово железко…

Найдёна поняла, что речь идёт о золоте. Должно быть, его остерегались называть исконным именем, употребляя в обыденной речи прозвище — чтобы драгоценный металл, к тому же, наверняка, имеющий в этом мире магические свойства, не пропал…

— А ты не ошибся? — спросила она.

— Я — сын купца, мне ли Даросветово железко не знать? — самодовольно усмехнулся Видан. — И не что попало. Оберег, два знамена: Крест Пятерых да Тёмный Змей в образе Хвостокола…

Найдёна от изумления открыла рот: она поняла, о каком «обереге» рассказывает Видан. Вв следующее мгновение ей пришлось ещё больше удивиться: дед Драг переменился в лице и влепил любимому внучку затрещину.

— Ты что, дяденька Драг, белены объелся? — рассердилась лекарка. — Я малому шкуру штопаю, а ты…

— Не взыщи, Радмилушка, — смутился старик. — Оголец-то что вздумал… неладную силу в доме поминать… Не слушай избушка-хороминка. Не тут слово сказано…

(«А козлина Монко не врал… Тёмного Змея здесь боятся — хотя дедулю Драга суеверным трусом не назовёшь… Хорошо, что этот урод тогда сорвал с меня кулон. Воображаю, как бы меня встретили, если бы я явилась в вёску с такими подвесками…»)

— Ты что же, в дом это притащил? — с неподдельным ужасом и возмущением воскликнула баба Зоря.

— Ну не отдал же сорокам! — ответил Видан. — Всё в кошеле, вместе с серебром.

— Позволь, бабушка Зоря, я выброшу! — вступила Найдёна, подумав, что надо будет понадёжнее перепрятать чудесным образом обретённую пропажу.

— Нет. — ответил, подумав, дед Драг. — Не нами сказано: Светлых славь, и Тёмных не гневи. Да и неспроста малец обереги в лесу нашёл: начит, так Боги судили. Отнесём в храм, пускай отец Ярун ими Божий столб украсит.

На том и порешили. Баба Зоря кивнула и грозно посмотрела на Видана, Видан был не вполне доволен дедовым решением, но возражать не стал, лекарка занималась своим делом, а Найдёна… в деле с сорочьей добычей она была самым заинтересованным лицом, но рассказать даже малую толику правды она не рискнула.

Тем временем лекарка зашила рану и положила на неё повязку с травяными примочками, после чего велела Виану выпить разведённый в воде сироп и лечь. Парень попытался вякнуть, что, мол, он здоров как бык, и отлёживаться из-за царапины не собирается, но получил щелчка в лоб от любимой бабани:

— Не смей лекарке перечить, бестолочь! Уж всяко получше твоего знает, как лечить! Не сердись на него, Радмилушка, ведь щеня глупое.

Видан, больше не противясь, отправился на лежанку. Лекарка села рядом, положила руки на лоб и тихо, напевно стала творить заговор.

Конечно, она уступала в колдовской силе великому волхву Дивогостю, от её слов не рождались сказочные видения. Но мерно журчащая речь навевала покой и умиротворение — словно кто-то большой и бесконечно добрый гладит тебя тёплой мягкой ладонью по голове перед сном…

Лекарка негромко хлопнула в ладоши, и наваждение пропало.

Видан спал.

Спал тем глубоким и спокойным сном человека, который своим появлением принёс мороку и беспокойство.

* * *

— …за три медведины, или за семь волчьих, или за дюжину лисиц — по гривне с рублём, за двадцать соболей — три гривны с рублём, а коли все двадцать вороные, то и пять, за козла — рубль да три шеляга, — рассказывал Видан, поспевая хлебать уху. — Мужи говорят: цена добрая. А староста в затылке чешет. Говорит: Видан, цена и вправду добрая, да ведь мы пятый год Бруну Гейрику из Магброга шкуры поставляем. Наедут его приказчики, а мы им дулю — неладно выйдет.

— А ты что? — спросила Найдёна.

— А я говорю: вы ряд подписали? Староста говорит: да, на десять лет вперёд проплатил, ещё три года мы им поставляем. Ах ты, думаю, зараза ардалойская… — Видан улыбнулся. — Но тут я нашёлся. Говорю: там количество шкур оговорено? Ну, сколько вы поставите? Да, говорит староста. Столько-то и столько-то. Ну, добро, говорю. А что сверх — то нам продадите. И дедуля молодец, говорит: Видан-от наш, и отец его — мой зять и тоже роданец, наревгардский купец, надо с ними рядиться, а не с прижимистыми ардалойскими дельцами. Наши и платят больше. — Он помрачнел и вздохнул.

— Что не так, Виданушка? — спросила баба Зоря.

— Да не договорились мы ни до чего путного, — нехотя сказал Видан.

— А что же так? — удивилась Найдёна.

— Поблагодари Загляда, своего друга сердечного, — зло ухмыльнулся Видан.

— Он мне не друг, и тем более не сердечный! — отрезала Найдёна.

— Может, и не сердечный. Но он сказал, что по договору с Бруном набьём зверя, для себя тоже, а сверх того бить не годится. Выбьем, говорит, зверя в лесах, разгневаем Дива своей жадностью, и дети наши будут считать за счастье добыть крота на шапку.

— Он прав, — сказала голосом Найдёны Карина, которая помнила истоптанные, заплёванные леса и пустые реки своего прежнего мира.

— Прав, — неожиданно согласился Видан. Он нерешительно хлебнул ещё несколько раз и положил ложку на стол. — Славная ушица, бабаня, только мне есть больше не хочется. Пойду пройдусь.

— Ты куда это собрался? — нахмурилась баба Зоря. — Никак, худое задумал?

— Недалеко. Утром буду. И ничего худого у меня и в мыслях нет.

Уже одевшись и разминая в руках меховую шапку, он посмотрел на Найдёну и улыбнулся.

— Тебя с собой пока не зову, — весело сказал он и вышел.

…Вот уже несколько дней Найдёна пыталась разобраться в себе — хоть снова снаряжайся к волхву за советом.

Причиной её душевного смятения стал Видан.

Нет, она не влюбилась в него без ума. Это было бы чересчур просто.

Он вызывал у неё противоречивые чувства, от жгучего интереса до страха.

Причём она не могла понять, что это за страх: боится ли она его или — за него.

Сказать, что Видан был ужасно интересным — значит, не сказать ничего. Сын Бояны, младшей дочери Найдёниных стариков, и купеческого приказчика из Наревгарда, который вскоре после женитьбы завёл своё дело, он ничуть не напоминал стереотипного мажора из мира Карины — то есть избалованного придурковатого переростка, уверенного, что мир у его ног, а папино бабло поможет разрулить все проблемы. Этот мальчишка в свои восемнадцать (неполные восемнадцать, как казалось иногда Найдёне) уже видел, знал, умел и достиг большего, чем иные мужчины в два раза старше его… особенно это касалось мужчин из мира Карины.

Ему не было четырнадцати, когда отец отправил его на корабле в торговую экспедицию в Ардалло, в Магброг. Конечно, под началом и присмотром двух старших приказчиков, но юный купчик плыл не пассажиром. А спустя два года он сам ездил с торговым обозом в соседние с Наревгардом города — Лесков, Хлыну, принимал отчёты у приказчиков отцовых лавок в тех городах, договаривался с поставщиками и покупателями, вёл сложные и не всегда безопасные переговоры с соперниками. Он был грамотен, и клятвенно пообещал выучить Найдёну читать и писать на роданском языке и привезти ей книги: оказывается, в этом мире существовало книгопечатание, люди читали книги о тонкостях ведения городского и сельского хозяйства, о дальних и близких странах, о тайнах природы и о древних героях, были в ходу и светские художественные сочинения — стихи, которые назывались «склады» или попросту «песни», и прозаические повести. Кроме родного роданского, Видан знал язык вандов — ближайших родичей и соперников роданцев, живущих в полутора десятков княжеств, жупанств и вольных городов, знал ардалойский и гветский, а также немного знал наречия степных хищников сагырнаков.

Он рассказывал ей о каменных городах Роданской земли, Ардалло и вандов, о солёном ветре морских переходов, о стычках с лихими людьми в тёмных переулках и на лесных трактах, о пёстрых рынках, о дивной палате в Наревгарде, где ловкие игрецы оживляют чудесные басни (как поняла Найдёна, речь идёт о том, что в мире Карины называлось театром), о гражданских бурях великого веча. Рассказывал о праздниках, на которых пляшет и веселится весь город, о состязаниях конников на празднике осеннего равноденствия и кулачных боях на весеннюю «жирную седмицу».

Карина-Найдёна слушала его, затаив дыхание. Ей хотелось, задрав голову, посмотреть на стены и башни Наревгарда, пройтись по рынку Магброга, куда приезжают купцы со всех земель этого мира, посмотреть, как разыгрывают живые картины в «дивной палате», стоять у борта корабля, режущего морские волны…

…и чтобы рядом был он, легко приобнимая ей плечи, готовый отразить любую опасность…

Ну, обжиматься необязательно. Но просто… чтобы он был рядом. Он, который открыл ей этот мир.

Но тут мысленный образ Видана начинал неуловимо меняться, парень превращался в человека-пуму. Чудовище стремитально надвигалось, издавая инфразвуковое урчание, и последнее, что она видела, была оскаленная клыкастая пасть. А потом наплывала болотная тухлятина, и опухшая буро-зелёная утопленница, разлепив губищи неприличных очертаний, произносила квакающим голосом: «Отдашь то, что дома не знаешь».

Видан был обречён: жить кровожадным чудовищем, которое рано или поздно станет опасным для всех вокруг, или самому стать добычей болотной нечисти. Это знала только Найдёна. И это было ужасно — тем более ужасно, что и её тянуло к нему, и Видан был к ней неравнодушен.

Баба Зоря, видя её страдания, вздыхала и тайком приговаривала:

— Ты, Найдёнушка, дурного не думай. Ты, хоть и чужачка, а девица славная, и добра я тебе желаю. Вижу, как вы с Виданкой друг на дружку посматриваете. Только зря это.

— У него есть невеста? — спросила Найдёна.

(А что? Если со мной говорят прямо, то и я не стану вилять!)

— Нет у него невесты, так оно и к лучшему. (Брови Найдёны поползли на лоб.) Виданко-тот мне внучек, только уж больно шальной, ровно и не купец, а волочуга, прости Матушка, да сохрани от такого злосчастья. Не будет с ним в семье добра.

Найдёна уже знала: волочугами роданцы и ванды называют беднейших рыцарей без замка и удела, у которых всего имущества — конь (реже два) да оружие, которым они владеют, признаться, изрядно. Волочуги редко присягают, потому что присяга означает пожизненную верность, но охотно нанимаются, иногда на несколько лет, на службу к знатным магнатам, реже — к городам или даже к богатым купцам, не чураются и разбоя. Эти воинственные бродяги истово хранят стародавний рыцарский обычай, запрещающий благородным воинам «с крови и кости» заниматься землепашеством, ремеслом и торговлей, а потому не копят богатство, а случится у волочуги богатая добыча, он, может быть, купит нового коня взамен одряхлевшего и изнемогшего от ран, новый клинок или огнебой, а остаток бесшабашно просаживает. Волочуги редко доживали до седых волос и ещё реже обзаводились семьями, хотя в изобилии производили бастардов. Словом, это была — вспомнилось словечко из мира Карины — субкультура, довольно любопытная, но, по здешним меркам, малопривлекательная…

«А может, я и хочу шального, — думала Найдёна, в которой проснулась Карина. — Загляд — он сам как зверь, ему не надо ничего, кроме этих лесов. А я хочу посмотреть этот мир, раз уж я сюда провалилась».

Вот только трудновато было представить спутником жизни в этом мире мальчишку на два года моложе.

Обречённого оборотня.

Глава 11

В первую ночь после появления Видана Найдёна боялась заснуть. Она ждала, что вот-вот из соседней горницы донесётся нечеловеческий вой, все вбегут и увидят, как Видан корчится на лежанке, теряя человеческий облик и превращаясь в подобие вставшего на задние лапы исполинского кота. Она долго вздрагивала от каждого скрипа и шороха, но сказалась усталость, и она провалилась в сон без сновидений.

Она была изрядно удивлена, когда, встав поутру, вместо тотального разгрома, фрагментов тел, пятен крови, следов когтей на стенах и прочих атрибутов фильмов ужасов про нашествие зомби-каннибалов увидела знакомые, можно сказать, родные стены, а в них — живых и здоровых добрых стариков. Видан, усыплённый сиропом и заговором, проспал без малого сутки. Солнце уже давно перевалило за полдень, когда он, пошатываясь, выполз на крыльцо, одетый в одни порты, хотя на улице было морозно. . Постоял, прислушиваясь к себе, потом решительно содрал повязку.

Раны не было.

Жуткая рванина схватилась ярко-розовой тонкой кожицей, лишь в нескольких местах ещё подтекала сукровица.

— Вот это да-а… — протянула Найдёна, которая так и не привыкла к чудесам.

— Это же Радмила Пустельга! — с необычной для молодого парня (подростка, по меркам прежнего мира Карины) спокойным уважением ответил Видан. — Сильная лекарка. Про неё и в Наревгарде знают. Кроит и шьёт, как заправский сапожник, снадобей с тысячу помнит без записей, а ещё ворожит. Говорят, один дядька рубил дрова и вместо чурки тяпнул себя по голени, так что нога держалась на куске мяса. А Пустельга поправила его, так что он потом почти не хромал…

Найдёна рассеянно внимала славословиям искусству Пустельги, а перед глазами у неё был коточеловек, бросающийся на рогатину.

Надо сказать. Надо.

— Ты точно ничего не помнишь? — спросила она, пытливо глядя Видану в глаза.

— Что?

— Что с тобой случилось.

Видан вздохнул.

— Совершенно. Я же говорил: помню, как упал с коня, а потом очнулся у входа в село.

«Очнулся у входа, — подумала Найдёна. — Ну конечно. Праотец и Праматерь не пустили его, пока он был нечистью. А сейчас? Сейчас он кто?»

—... Ладно. Пойду оденусь, поснидаем, да надо будет со старостой словом перемолвиться…

Найдёна узнала, что Видан приехал в вёску не просто погостить, поесть бабушкиных пирожков, а договориться с селянами о поставках. Шальной или нет, в торговых делах этот мальчишка разбирался. Должно быть, батюшка-купец натаскивал его с детства.

Правда, юный купец натолкнулся на препятствие: вёска поставляла разный товар на «внешний» рынок, но селяне либо возили его на ярмарку сами, либо же были связаны многолетними договорами со скупщиками. Поэтому они доброжелательно и по-деловому беседовали с Виданом, но рвать действующие договорённости не спешили.

Видан не обижался. Найдёна обижалась за него больше.

— Слушай, ну они же здесь все — твоя родня, дальняя, но родня! — поражалась Найдёна. — И почему они не хотят работать с тобой?

— Родня-то родня, — говорил Видан, — но в торговых делах есть свои правила. И неписаные правила важнее писаных. Коли урядились, нельзя взять да разорвать договор, просто потому, что приехал четвероюродный племянник брата свата, нашему забору двоюродный плетень, и предложил, скажем, вместо гривны за шкуру — две гривны с рублём. Мало того, что неустойку придётся платить — слух пойдёт, что ты ненадёжен в делах, с тобой потом никто торговать не захочет. Даже соседи и родня в ближних вёсках начнут косо посматривать. Нет, Найдёнка, я на земляков да родню матушкину не в обиде. Они правы. Не горюй, я что-нибудь придумаю. Без выгодного ряда я отсюда не уеду.

«”Не горюй…” Знал бы ты, о чём действительно надо горевать!»

Надо сказать ему. Что он оборотень. И что он обречён в жертву болотной силе.

Но тогда надо будет сказать, как она узнала о его звериной природе, и как она, сама того не желая, отдала его Няше.

И вряд ли он будет ей за это признателен.

Мучительная тайна терзала Найдёну изнутри, и она не знала, что делать.

«Боги, если Вы действительно есть в этом мире, дайте знак!» — шептала она, стоя перед четырёхгранным столбом в храме.

Крестик и скорпиончик, благоговейно возложенные к подножью идола и чудесным образом вросшие в дерево столба, отражали пламя свечей, расставленных вокруг.

* * *

Вот уже месяц жил Видан в доме бабки и деда, вёл сепаратные переговоры с охотниками и рыболовами, а вечерами, как обещал, понемногу учил Найдёну грамоте. Для этого он собственноручно вытесал несколько плоских дощечек, нанёс на них слой воска, вырезал из щепок несколько писал (с острым кончиком — выводить знаки на воске, и плоским — стирать написанное), и с удовольствием издевался над беззащитной девушкой.

«Мама мыла раму, твою мать… — думала ученица, корпея над незнакомыми буквицами. — Сбылся мой самый жуткий кошмар — вернулась в школу…»

Роданская азбука, или «знаковница», как её называли, состояла из четырёх десятков букв. Помимо букв, в письме употреблялись символы, выражающие целые понятия и явления: память Карины определила их для себя как «смайлики». Небо обозначалось пустым кружком, солнце — кружком с крестом внутри («И здесь Вайт пауэр», — подумала Карина). Бога означала устремлённая кверху стрела. Были «смайлики», абстрактные до головной боли: знак, похожий на подкову, толковался как «удача», «счастье» или «благословение». Значок, похожий на плуг — «начало». Всего «смайликов» было за сотню, но Видан успокоил ученицу, сказав, что достаточно помнить основные знаки, а «высокие резы» — так на самом деле назывались «смайлики» — сейчас мало кто использует в письме, и что они встречаются по большей части в старых жреческих книгах: «Вот там — да, по полстраницы “резов”, не знаючи, ничего не поймёшь».

Но и со знаками общеупотребительной гражданской знаковницей было непросто. Каждый из них, как объяснил Видан, обозначал звук. Найдёна, точнее, Карина горько усмехнулась про себя: в прошлой жизни она и не подозревала о существовании звуков «-кр-» или «-дзь-», «-лг-» или «-нг-». Или — что там, где в русском языке пишется буква «ю», в роданской знаковнице пишутся два либо три знака… Но за пять вечеров она худо-бедно заучила знаки, и вскоре писала диктанты.

Видан, упиваясь ролью наставника, похаживал по горнице и декламировал нараспев:

— Солнце взошло и благодушно воззрилось на распростёршийся внизу простор земли. Обуянная целомудрием каурая корова вскарабкалась на кряжистый вяз и… хватит ржать, ты ведь не кобыла!

— Ты нарочно придумываешь такую бредятину? — хихикала ученица.

— Нет, конечно. Намеренно… Ну вот, вместо «корова» у тебя «квуаруова».

В учителя летела подхваченная с лежанки подушка.

— Сам ты квуаруова! Всё правильно!

— Шучу, шучу. Конечно, правильно. Я проверял. А знаешь, для неграмотной ты удивительно быстро схватываешь.

— А почему ты решил, будто я — неграмотная? — спросила Найдёна. — Я не знаю вашу грамоту, но там, откуда я родом, я, наверное, умела читать и писать.

— А откуда ты родом, Чужестранка?

— Не помню, — сказала она, подумав.

— Врёшь, — спокойно сказал Видан. — Просто не хочешь говорить.

— Ты тоже не хочешь говорить, куда ты ходил позавчера вечером, так что вернулся только нынче утром.

— Ну ладно тебе, Найдёнушка! — вступила баба Зоря, которая как раз вошла в горницу, где шло обучение грамоте. — Негоже девице или жёнке парня пытать о таких вещах: куда, да почему, да с кем, да зачем… У мужей дела, в которые лучше не лезть.

(«Ох, бабуля, услышала бы тебя сейчас какая-нибудь фемоборцунесса из моего старого мира, её бы от злости порвало на сто сорок шесть злобных феминиздей. Битый час орала бы, какие вы тут все замученные патриархальным абьюзом…»)

Логику бабы Зори понять было нетрудно, и абьюз тут был не при чём.. Наверняка она решила, что внучек завёл себе подругу в соседней вёске и регулярно навещает её — а это значит, что с Найдёной они останутся добрыми друзьями, и Найдёнушка-лапушка возьмётся за ум да начнёт привечать Загляда. Почему добрая старушка противилась сближению Видана и Найдёны? На словах — потому, что внучок был «шальной» и чуждый добродетельной семейной жизни. Но скорее всего, она не хотела видеть женой внука загадочную чужестранку. Пусть даже эта чужестранка удостоилась доброго приёма у волхва, пусть даже она который месяц живёт с ними под одной крышей…

Кстати, может, в этом всё и дело. Живёшь с нами в одном доме, ешь из одного котла — считай, родня перед Богами, притом близкая. Это не киношные дегенераты-хиллбилли из мира Карины, которым для тётки, сестры и гёрлфренд достаточно одного подарка. И не аристократы девятнадцатого века, которые запросто женились на кузинах. Здесь варварство, здесь даже селяне живут не семьёй, а родом, помнят дальних родственников и далёких предков, блюдут родовую честь — и близкородственные связи под запретом.

Ох, тяжела ты, жизнь средневековая…

…Вскоре после ужина Видан снова куда-то поспешно засобирался. В этот раз он отсутствовал целую седмицу, так что баба Зоря начала беспокоиться. На восьмой день он вернулся рано утром и завалился спать до обеда.

А потом события закрутились, как хомячье колесо, пользователь которого обожрался панцершоколада…

* * *

В тот день ближе к вечеру явилась гостья — рыжая трескотуха Баска. Она умильно поклонилась старикам и попросилась побеседовать с Найдёной.

— Посиди, девонька, — сказала баба Зоря. — Мы тут с Найдёнушкой собрались к ужину мясных ушек налепить…

— Я помогу! — немедленно вызвалась гостья.

— Дело говоришь. Повечеряешь потом с нами.

Баба Зоря, Баска и Найдёна уселись вокруг стола лепить… обыкновенные пельмени. Найдёна вспомнила своё удивление, когда вскоре после её вселения — она ещё толком не говорила по-родански — хозяйка предложила ей налепить этих самых ушек.

— Не умею, — отмолвилась чужестранка.

Баба Зоря улыбнулась и что-то заговорила — Карина-Найдёна толком не уразумела, но сообразила, что спич бабы Зори представляет собой смягчённый вариант армейского девиза «Не можешь — научим, не хочешь — заставим». Каково же было её удивление, когда они стали заворачивать мелко нарубленное мясо в тонкие тестяные лепёшечки! Тут Карина-Найдёна сообразила, что к чему, и принялась бойко скручивать «ушки» одно за другим. Тут уже пришёл черёд бабе Зоре удивиться.

Пока лепили «ушки», за столом текли обычные женские разговорчики. Дед Драг сидел поодаль и неторопливо собирал кадку для солений. Баска старалась казаться непринуждённой, но от взора Найдёны не укрылось, что гостья вертится, как на иголках, и сгорает от нетерпения.

Оказалось, это приметила не только она.

— А я его в лес услал, по дрова, — сказал дед.

— Кого? — поспешно спросила Баска.

— Да Виданку. Ты же по его душу?

— Выдумаешь, дедушка Драг… Я к Найдёнушке зашла!

— Ну-ну… — усмехнулся дед.

Баска надулась с видом оскорблённой невинности, и некоторое время лепка «ушек» проходила в молчании. Нарушить его решилась Найдёна:

— Бась, скажи-ка, а нет ли у вас в доме случаем книг?

Баска положила готовое «ушко» и воззрилась на подругу.

— Кни-иг? Каких тебе книг? Зачем?

— Да каких-нибудь. Почитать.

Найдёна запоздало сообразила, что Баска, при всех её замечательных душевных качествах, может быть неграмотна, а вопрос о книгах истолковать как издёвку.

Баска поджала губы.

— Я, Найдёна, до книг не охотница, — сказала она. — Ты, хоть и чужеземка и, видно, не из селян, видишь: нам засчитываться некогда. Вот Искра, младшенький мой, тот по ним просто с ума сходит. Были на ярмарке в Лепскове, ещё тем летом, тебя тут и в помине не было, так он упросил тятеньку, и тот мало не половину лавки у книжника скупил. Пользуется, гадёныш, что тятенька его любит да балует — как же, одни девки в семье, был старший брат-от, Ждан, да сагырнаки убили…

— Как убили? — ляпнула Найдёна.

— В Наревгарде в корчме-той повздорили да зарезали, — сказала Баска. — Они ж дикие, а как напьются, и друг другу кишки выпускают только в путь-от… Говорят, если пьют два сагырнака, один из них на собственных поминках гуляет. После того дела в Наревгарде большая замятня вышла, люди всех сагырнаков, каких там нашли, перебили, кроме жёнок да мальцов, какие ещё ножи не носят… — Найдёна поняла, что резни избежали только те мужчины из сагырнацкого меньшинства, которые относились к дошкольному, по меркам мира Карины, возрасту. В вёске мальчишки и девчонки уже с шести лет носили на поясках ножики чуть больше лепестка. — Ну, да братишку-того всё одно не вернуть… Вот потому Искорка у тятеньки в любимчиках. И коли просит книжечку купить — доставай, родитель, кошель. Пуд книжек привезли тогда. Сидит вон весь вечер, глаза ломает, листами шуршит, пока спать не погонят. Я одну посмотрела, другую, да и закрыла. Непонятно, к чему это. Какие-то люди, каких и на свете не было, их сочинитель выдумал, представляешь? А этот над книжкой висит, глазёнки горят, когда хихикнет, когда насупится, а бывает, и всплакнёт. Над выдумкой! Я Искру спрашиваю: что, мол ты в них находишь, этого же на свете нет и не было! А он мне: «Ты не поймёшь, у тебя, дуры, одни парни да пляски на уме». Сам дурак. Подрастёт, тоже за девками бегать начнёт, да и без дела сидеть здоровой орясине тятенька не позволит, будь ты хоть трижды любимчик…

— Бась, — Найдёна нашла силы вмешаться в бурный поток Баскиных речений. — А ты попроси у него пару книжечек. Каких-нибудь, попроще.

— О-о… — широко, понимающе заухмылялась Баска, — знаем-понимаем, кто тебя к книжным утехам приохотил! А что, Видан своих книг нем привёз?

— Он сам еле живым добрался, — вздохнула баба Зоря и поведала о странном и жутковатом приключении внука.

Баска нахмурилась.

— А он… не спортило его по пути? Это… точно он?

— Баска, типун тебе куда не надо! — рассердилась добрая старушка. — Его чуры пропустили — значит, добрый человек. И домовой бог его не гонит.

— Одмины тоже середь людей живут, в людских домах, и ничего, — заметила Баска.

— Ну, ты сравнила! Одмины ж, хоть и нечистого рода, а младенцы, вот их домашние хранители и жалеют. Так и растут в людских семьях, как приёмыши. Да и то молвить — неладно живётся одминам. Пока маленькие, всё хнычут да ноют, а подрастут, норовят в лес или болото сбежать.

За богословскими рассуждениями «ушки» были готовы. Вскоре вернулся Видан, и вечерять сели все вместе.

Однако тихого ужина не получилось. Едва дед возблагодарил богов и чуров за даруемые ими блага да все съели по несколько «ушек», в дверь постучали.

Громко, сильно, требовательно.

У Найдёны — точнее, Карины, в мире которой неожиданный поздний стук в дверь часто предвещал проблемы — по животу прокатился ледяной комок. Остальные только удивились.

Дед вышел в сени. «Коли с добром, заходи!» — донёсся его голос.

С негромким скрипом отворилась дверь.

«Видан дома ли?» — послышался голос Загляда. Он был не один — кто-то ещё пробурчал что-то неразборчивое.

«Недавно вернулся, по дрова ездил, — ответил дед. — Заходите, ребятишки, повечеряйте с нами!»

«Некогда, дедко Драг», — ответил Загляд.

Вскоре они появились на пороге горницы. Загляд и ещё двое парней, которых Найдёна от волнения не вспомнила. Все в кожухах, источающих холод, в тяжёлых сапогах… с рогатинами и огнебоями.

— Собирайся, Видан, — сказал Загляд. — Дело спешное.

Найдёна вскочила, точно скамья обожгла её, и едва не вцепилась в Загляда.

— А на что он тебе? Что случилось? Говори!

Загляд даже попятился от такого напора, прочие тоже удивились:

— Да ты что, Найдёнка? Что тебе взгрезилось?

— Сядь, Найдёна, — спокойно сказал Видан. — А и в самом деле, парни, что случилось? Я из столицы недавно, там про войну не говорили. Или сагырначий налёт ждут? Или разбойников ловить?

Загляд вздохнул и покачал головой.

— Да нет. Зверь людожерливый объявился. По следам как будто рысь, если только бывает рысюка с матёрого медведя величиной, и ходит на дыбках. Старики говорят, пожаловал в наши леса лютобер — страшный хищник, такому косолапый тропинку уступит, и стая волков с ним не осмелится схватиться. Месяц назад впервые его следы нашли. В запрошлую седмицу в Липне в овчарню-ту залез, всех овец растерзал, а двух уволок. На прошлой свинью в Синей Горе уволок, псов сторожевых порвал на лоскуты. А нынче утром на тракте нашли, — Загляд крякнул, — дядька Нелюб с жёнкой Красой ездили в Наревгард, а он их на дороге-той подстерёг да порвал. Нелюб с огнебоем был, да не успел выстрелить… Быстрый, зараза, и сильный. Идём тропить людожёра, пока снег не подвалил.

— Поймаю — живьём освежую, и пусть господарь лесовой да Див карают, как хотят, — прогудел простуженным басом белобрысый парень, пришедший с Заглядом. — Тётка Краса матушкина трёхродная сестрица, а он её… — парень сглотнул… — Видно было, долго помереть не могла… эй, Найдёнка, ты что?

Найдёна с побелевшим лицом опустилась на пол.

— Сомлела наша чужестранка, — сказал Видан. — Думай, Живко, что говоришь, язык-помело!.. — крикнул он белобрысому. Он подхватил её на руки (в другое время Найдёна задохнулась бы от радости) и хотел положить на лавку. Но Найдёна вцепилась в него и зашептала:

— Не ходи с ними! Виданушка, миленький, не ходи! Тебя убьют! Беги…

— Бабань, кажется, вместо простокваши наша Найдёна хватила степняцкого кумысу, — невесело сострил Видан. — Несёт невесть что. Сейчас, парни… — он принялся быстро одеваться, подпоясал кожух, с удовольствием привесил к поясу длинный нож и обе «пищалки». — Дедо, где твоя рогатина?

— Да где обычно, внучок, — с достоинством отмолвил дед Драг. — Вон, на стене.

Видан взял рогатину (ту, что недавно едва не прикончила его), взвесил на руке и негромко стукнул по полу.

— Я готов, — сказал он.

— Ну, ребятишки, ступайте, — твёрдым голосом произнёс дед. — Сила Пятерых над вами, мужи роданские, железо от самого Коваля небесного. Истребите людожёра, кто бы он ни был — зверь незнаемый или выползень пекельный. Ступайте, не медлите.

— Сохрани вас Матушка, ребятки, — прошептала баба Зоря.

Охотники поклонились и ушли.

А Найдёна сидела на лавке, обхватив колени руками, и тупо смотрела перед собой.

— Ух, сейчас начнётся! — восторженно проговорила Баска. — Как думаешь, кто там? Зверь неведомый или вправду оборотень? Вот, как такое случится, жалею, что парнем не родилась! Я бы тоже пошла эту тварь искать! Завалила бы, из шкуры кожух бы сделала мехом наружу, а череп на забор насадила. Во, пускай Искра, книжная глиста, обзавидуется… Найдёнка, да что с тобой!

Найдёна впервые за всё время пребывания в этом мире ревела, некрасиво и жалко, как обиженная маленькая девочка.

— Они… его убьюууут! — прорыдала она. — Он… Это же он…