Навеки под запретом. Ваша С.

1. "Зимнее утро"

***

- Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный? Пора красавица проснись!

Тонкие лучи солнца пробежались солнечным зайчиком по ее лицу, и оно слегка скуксилось, некрасиво морщась. Тонкие руки дрогнули, натягивая толстое, жаркое для лета одеяло на голову. Все до того момента, пока стоящая напротив кровати женщина не выдержала, резко стягивая спящую на пол под визг и крики недовольства.

- Ну мам! - крикнула приходящая в себя девочка, до сего момента занятая исключительно приятным занятием. Сном.

- Что, "ну мам", Софа, вы, барышня, сами просили себе расписание великих поэтов и поэтесс. Извольте идти завтракать. А то мы обе опоздаем к нашим делам! - ее мама язвительно мешала устаревшую речь с современной, наверняка, издеваясь на Софьином помешательстве на прошлом.

- Каникулы же, - веско выдавила Софа свой аргумент, поднимаясь с пола в поисках одежды и телефона.

- А кто требовал меня ее на литературный кружок записать?

Все аргументы полетели к чертям, потому что лицо Сони тут же озарилось необъятной улыбкой до ушей, и она, расцеловав маму по-русски три раза в щеки, ускакала на кухню завтракать. Запихнув в себя хлопья и бутерброды с колбасой, Соня схватила с подоконника тетрадь со стихами и теперь увлеченно ее листала. О литературном клубе она и мечтать не смела. Думала, что в их годы таких уже и не осталось со всем. Многие ее одноклассники даже книги читали в пересказе чата gpt, о чем уж было говорить, когда дело касалось писательства или хотя бы просто обсуждений из интереса, а не по учебе. Нет, она все таки нашла себе увлеченных литературой друзей. Алису, которая писала фанфики, и Гелю, которая увлекалась дарк романами и публицистикой про маньяков. Но это все же было не то. Больших душевных мук стоило Софьи уточнить этот вопрос у мамы. Больше всего она ожидала, что получит в ответ упрек, что она недостаточно готовиться к ЕГЭ или просто смех, что еще хуже. И смех она таки получила. Даже сейчас мама продолжала дразнить ее увлечением. Но зато мама нашла ей литературный клуб, и это было самым большим подарком на семнадцать лет, который она только могла получить.

- Будь осторожна по дороге, Софа, - только и успела выкрикнуть вслед мама, когда она схватив сумку и тетрадь кинулась за дверь.

Соня бежала не разбирая дороги, словно ее ноги сами ее вели. Словно не надо было проверять адрес на карте. У ней как будто и вовсе отключились мозги, как часто поговаривала их учительница по алгебре. Она бежала до тех пор как не начала чувствовать какое-то странное головокружение. До тех пор как в глазах не начало почему-то темнеть. Раздумывая не стоит ли ей остановиться, Соня вдруг резко увидела, что впереди нее стоит какой-то солидный мужчина в костюме, и затормозить она уже никак не успеет.

- О нет! Excusez-moi! - закричала она извинения на французском, впечатываясь в чужую фигуру со всей дури, чувствуя как чужие руки подхватывают ее, удерживая от падения, а затем словно нашкодившего котенка ставят за одежду в стоячее положение.

- Mademoiselle? - услышала она чужой выговор на французском и остолбенела. Очевидно, это было странно. Когда ты в шутку говоришь извинения на французском в России, обычно не ожидаешь, что случайный человек тоже ответит на чужом языке, еще и без сильного акцента. Кроме того мужчина был весьма странно одет. Что это было? Камзол? Мундир? Первой ее логичным выводом было то, что он актер и она случайно попала на съемочную площадку. Ведь бывало так что съемки шли на улице. Хотя оглядевшись по сторонам, она поняла, что находится в здании, судя по всему в декорациях бала. Странно только, что камер нигде не было. Но, конечно, у ней был и другой вариант происходящего.

- Простите ради бога! - она прижала руку к сердцу, - У вас здесь маскарад?

- Маскарад? Bal masqué? - скепсис на лице мужчины был настолько читаем, что она сразу же засомневалась в предположении. - В образе кого я по вашему, mademoiselle?

- Эм... генерала 19 века? - она неловко засмеялась.

- Шутить изволите? - его лицо вдруг как-то перекосилось, заставляя ее слегка отшатнуться. - Такие шутки юным барышням не к месту. Вам бы манерам поучиться, mademoiselle! Ваши бедные родители еще с вами настрадаются. Я бы на их месте не пожалел розог. Если барышня ведет себя как мальчишка, значит воспитывать надо так же.

- Простите... - недоуменно пробормотала Соня, думая о том, что мужчина как-то чересчур вжился в роль. Но затем в ней взбунтовались привычные черти и она ответила так же как раньше отвечала на нечто подобное деду. - Но я абсолютно с вами согласна! Да-с! Пожалеешь розог - ребенка испортишь!

Мужчина напротив опешил и, кажется, почти фыркнул. По крайней мере она заметила как разъехались в короткой дрожи уголки его губ. Но он быстро спрятал улыбку за кашлем. В этот момент она убедилась, что он точно профессиональный актер, раз так хорошо играет свою роль. Но он, кажется, понял, что она не одна из актерской труппы, потому что развернулся и пошел в противоположную сторону, оставив ее растерянно стоять посреди зала. Конечно, декорации были весьма потрясающими, и будь это любой другой день, Соня бы обязательно осталась здесь тайком, чтобы их рассмотреть. Но сегодня была ее первая встреча книжного клуба, и она не могла ее пропустить, а потому тут же бросилась к парадному входу, выскакивая на улицу. Как ей сперва показалось. На самом деле, она попала на балкон.

Морозный воздух ударил в ее лицо, вызывая абсолютное недоумение. Было же лето. Соня схватилась за перила, приваливаясь к ним всей фигурой, словно только они могли удержать ее от падения. На ее заледеневший нос опустилась снежинка. Под ее взглядом расстилался родная Москва. Но какая это была Москва?! Ох... было самое время падать в обморок. Если бы Соня только не увлекалась историей, она бы никогда не догадалась, что это была Москва. Кареты, кибитки, мощенные улицы и прохожие в непривычной одежде. Только в это мгновение ей пришла мысль рассмотреть свою собственную одежду.

Слава богу, это было платье местного кроя. Если бы она оказалась здесь в своих привычных брюках и топике, ее бы, наверное, сразу сожгли на костре. Актуальным вопросом оставалось как она вообще здесь оказалась и как вообще она здесь выглядела. Была ли она все еще самой собой или кем-то другим? От потери рассудка и истерики ее вероятно спасали лишь годы проведенные в дружбе с Алисой, болтающей о попаданцах и перемещениях во времени. А еще привычность к современному миру, где могло произойти все что угодно под лозунгом: Смиритесь и дышите глубже. Психолог все вылечит.

- Скучаете, обворожительная незнакомка? Позвольте мне дерзость накинуть на ваши морозные плечи мой капот? - услышала она чужой голос над ухом и резко обернулась.

"Капот машины или полный капут," - хотелось пошутить ей, но она смолчала, смотря во все глаза на молодого человека напротив. Будь она проклята, если ошиблась, но она определенно его узнала. Стоило срочно протереть глаза и сдать себя в дурку. Иного объяснения она придумать не могла. Пауза определенно затянулась, и чужая флиртующая улыбка угасла.

- Понятно, - выговорил мужчина сквозь зубы и сделал шаг назад, упираясь в перила. Действуя на автомате, она вытянула руку и рванула его на себя от перил за ладонь, встречая полное растерянности чужое выражение.

- Не облокачивайтесь, опасно же... - проговорила она и тут же одёрнула руку, понимая что до сих пор его держит.

- Вы очень добры, - пробормотал мужчина, явно неожиданно для себя смущенный ее действиями. Соня, вспомнившая, что любые телесные контакты мужчины и женщины в этом обществе все еще были очень сильно ограниченными захотела побиться лбом о стену. То, что для нее было очевидной нормой, для многих здесь могло показаться целой революцией. Но было кое-что, что беспокоило ее намного больше рамок приличий.

- Вы Пушкин! - заявила Соня так убежденно, что испугалась собственного тона. Звучало как обвинение.

- Да, Пушкин, барышня... - на его лице проступила противоречивая эмоция. - Мне лестно, что вы знаете меня, но... кажется, вы знаете меня не с лучшей стороны?

- О! Нет-нет-нет! Совершенная не правда! Я без ума от вашего творчества, правда! Я просто слишком опешила от встречи с вами... - протараторила она на одном дыхании, кажется, снова сбивая его с толку.

- Merci, это, кажется, самая бурная похвала, которую я когда-либо слышал... теперь мне стало неловко оттого, как я прежде смутил вас, милая барышня... Простите мне мои манеры, они всегда были никчемны.

- Нет-нет! - повторила Соня, хмурясь, - я не встречала никого более галантного, чем вы!

- Похоже вы мало кого встречали, - засмеялся Пушкин, но довольно быстро застыл, - простите, это, верно, было неуместно. Надеюсь, я вас ничем не обидел. Уверяю, в моих намерениях этого не было.

- Еще чего?! - Соня привычно уперла руки в боки как делала это со своими друзьями, когда они начинали говорить ей о том, что должны скинуть ей деньги за пиццу или мороженое. - Я что выгляжу как дурочка, что на любую шутку обижается?

- Нет, совсем нет, - он замолчал, и от взгляда на его лице, Соня машинально опустила руки. Ну, конечно, ей не удавалось постоянно помнить, что она в 19 веке! В эти времена ее поведение было где-то между пугающим, бунтовским и сумасшедшим. Ни одного позитивного варианта.

- Я Софа... то есть, - она оборвала себя, протягивая руку, - то есть, Софи... Да, свою фамилию то здесь она не могла назвать. А вдруг это была уже не ее фамилия? На самом деле, она не могла быть уверена даже насчет имени, что уж говорить о фамилии.

- Мне очень приятно, Софи. Познакомиться с такой очаровательной барышней, честь для меня, - под громкие удары ее сердца, Пушкин наклонился и едва заметно приложился поцелуем к ее ладони. Ну, конечно, он не понял, что она хотела пожать ему руку! Получилось, словно она сама напросилась на этот поцелуй! Ужасно!

- Oh, mon Dieu! - выкрикнула она в воздух, краем глаза наблюдая, как Пушкин издает нечто вроде короткого смешка. - Мне тоже ужасно приятно! Знаете, я читала все, что вы писали!

- Думаю, вы преувеличиваете, дорогая Софи, я и сам не читал все, что написал. Соня зашлась громким смехом. Дурацкая шутка показалась ей неожиданно удачной, именно благодаря тому, что она сама порой так говорила. Иногда друзья или учителя просили зачитать что-то из ее творчества наизусть, а она говорила, что не помнит не строчки. От того и родилась такая шутка, что она сама себя не читает. Услышать тоже самое от кого-то, кто был кумиром миллионов и вписанным в историю автором, было просто необыкновенно.

- Позвольте! - она отдышалась от бурного смеха, - может быть, и правда не все, но многое! Я действительно ваша преданная поклонница!

- И что же у вас из любимого?

- "Кавказским пленник", наверное, - она попыталась вспомнить что-то более раннее, не будучи уверена, в какой попала год.

- Любите романтических героев? - она плохо понимала, с какой именно эмоцией он это спрашивал, но его настроение вновь переменилось и не в лучшую сторону.

- Высоко оцениваю разочарованность главного героя. Мне это близко. То, что общество прогнило.

- Тсс, не говорите такие вещи так громко, - он приложил палец к своим губам, но, казалось, намного сильнее оживился. - Мне уже поздно, а вот вам проблемы не надобны, милая барышня!

- Как же не говорить? - она наклонила голову, - а если молчать, то ничего не изменить.

- Хм... - он издал непонятный звук и почти отвернулся, приводя ее в замешательство. Но спустя мгновение повернулся обратно с легкой улыбкой, - и правда я вижу, что вы моя поклонница, дорогая Софи. Давно я не встречал тех, кто так говорит. А уж барышень и подавно... Вы пробудили во мне ностальгию. Но право, могу я побеспокоиться за свою поклонницу немного? Такие речи опасны, милая Софи.

- Да, я понимаю... - она смотрела на него и думала о том, как ее мир разлетается на части. Она была в Золотом веке, среди балов, процветания литературы и культуры, в которую она влюбилась, смотря исторические фильмы. Но она также была среди жесточайшей цензуры, строгих норм и рамок, среди царского режима, где одно слово могло закончиться плахой или ссылкой. Хотела бы она просто проснуться. Или не хотела?

- Простите, вы так интересно беседовали, что я взяла на себя смелость вмешаться... - услышала она нежный девчачий голос сбоку. Соня повернула голову вместе с Пушкиным всматриваясь в побеспокоившую их девушку. - Я Наталья Гончарова...

Соня хлопнула глазами. Затем еще раз. И еле остановила себя от того, чтобы не закричать во весь голос. Как ей могло так не повезти, что она чуть не испортила встречу Пушкина с его будущей женой?! Хотя почему чуть?! Она ее испортила!

2. "Не дай мне бог сойти с ума…"

***

- Veuillez m'excuser, mais je dois partir. Urgent, - пробормотала Соня, пятясь назад так, что сама врезалась спиной в ненавистные перила, неловко поскользнулась, и, пригнувшись от руки бросившегося на помощь Пушкина, бросилась бежать прочь с балкона. В глазах стояли глупые слезы долгожданной истерики.

Что она здесь делала? В этой пролистанной странице истории? Мечта идиотки - оказаться в прошлом сбылась, ну надо же! Она портила все. Как всегда портила. Портила дружбу своим витанием в облаках и скучными рассуждениями, портила дневник красными двойками за поведение, портила свои стихи, пытаясь достичь того, на что была не способна. Портила свою жизнь. И теперь портила историю! Новый уровень идиотизма был достигнут. Можно было мысленно дать себе медальку за это.

Слезы текли из ее глаз навзрыд, портя лицо легкими дорожками разводов. Было невозможно успокоиться. Было невозможно сбежать. Она прибежала сюда из своего времени, но сколько бы не бежала назад, видела лишь старинные залы, платья, свет, падающий с канделябров. Она была одна в этом незнакомом мире. Она была не она. И она была никем.

- Софи, дорогуша, ну куда же ты бежишь, душенька! - услышала она мужской окрик и медленно повернулась. Напротив нее стоял запыхавшийся незнакомый мужчина, смутно знакомый ей по памяти. А значит тоже какая-то историческая величина. Или литературная. По крайней мере, этот некто назвал ее Софи. А значит это все таки и здесь было ее именем. Стоило выдохнуть хоть на минуточку и стереть с лица разведенную влажность, но у ней не было сил даже чтобы просто поднять руки. Они повисли, тянущиеся к полу, словно к ним были привязаны гири. - Душенька, как же так? Что с тобой? Прости меня, прости! Я не должен был отступать от тебя ни на шаг! Тебя кто-то обидел? Möchtest du nach Hause, Liebling?

Из этой занимательный речи стало, конечно, многое понятно, но совершенно не то что нужно. Судя по всему, мужчина был ее родственником. Дядей? Отцом? Братом? Мужем? Вариантов было много. Во-вторых, берегли ее как зеницу ока, или это было показное, но что-то в этом было. Должны были быть причины. Ну и в-третьих, мужчина говорил по-немецки и был уверен, что и она тоже говорит. Стоило мысленно поблагодарить свою не совсем уж глупую голову за то, что в своей юности, она изучила несколько языков. И немецкий тоже был в их числе.

- Nein, danke. Все уже хорошо. Просто свет слишком яркий, глаза заслезились, - Соня подняла ладонь, словно тряпичную куклу, и вытерла щеки, плохо понимая, что именно делает.

- Прости, я совсем не хотел, чтобы все так... Софи, детка, ты же выдержишь, если я познакомлю тебя с приятелем? Я уже обещал ему представить свою прелестную дочь, теперь будет совсем неловко поворачивать все назад. Впрочем, если тебе плохо, Liebling?

Соня резко выдохнула. Значит не муж... отец. Это хотя бы было меньшим из зол. Она не могла представить, что будет делать, если окажется здесь чье-нибудь женой. А ведь в эти времена, было привычно выходить замуж и в меньшем возрасте... Эти мысли снова начали навивать на нее панику, и она поспешила ответить, чтобы хоть как-то себя отвлечь.

- Нет, папенька, со мной все обойдется. Не стоит расстраивать твоего друга...

Он повел ее в компанию мужчин за узкими столами, обсуждающими что-то про Пруссию. Обычно интересующаяся подобными темами, Соня стояла ни жива, ни мертва, игнорируя всю бренность бытия с каменным лицом. Она прослушала как ее представили, лишь отвлечённо кивая головой на окончаниях фраз, как порой это делала, когда была слишком у себя на уме.

- Жуковский, а ты не говорил, что у тебя такая красавица, дочь, - расслышала она сквозь невидимую вату в ушах.

- Главное, что умненькая головушка у нее! Свет моих очей и мыслей! Соня вскинула голову. Мысли путались и кишели как клубок змей.

Жуковский?

Она была дочерью Жуковского?

- Tut mir leid, Papa, ich finde es trotzdem schlecht! - промямлила она, зажимая рот от чувства тошноты. Все это было для нее слишком!

И снова она бежала прочь. Этот бег уже вошел у нее в привычку. Словно только в беге осталось какое-то понимание реальности, какая-то жизнь. Жуковский остался где-то позади, вероятно, злой или недоуменный, а может быть, взволнованный, она не могла знать. В свои подростковые годы она проживала слишком тихий бунт. Язвительный. Пассивно-агрессивный. Сбегала она лишь в фантазии, в неизвестность улиц никогда. Наверное, сейчас она отрывалась за все эти скромные желания несостоявшихся побегов. В этой ненастоящей реальности, где все было слишком реальным.

Соня нашла какую-то щель в лестнице и, пригнувшись в три погибели, влезла в темноту замкнутого пространства. Слезы снова полились. Не остановить. Но здесь, во тьме под лестницей хотя бы все было понятно. Стена. Потолок.

«Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут,» "Не дай мне бог сойти с ума…" А. Пушкин (1833)

Беспокойно шептали губы известные ей еще не вышедшие строки. Не было здесь еще той реальности, которую она знала. Даже стихи, что она любила еще не были написаны.

Нет. Не могла она здесь жить. Не могла здесь дышать. Даже существовать здесь не могла. Как это было возможно, если любое ее второе слово здесь бы посчитали безумием, а ее саму обрекли сумасшедший. Что делали с сумасшедшими в это время? Хорошо - если как у Пушкина в стихах: в клетку... Есть ведь варианты и хуже. Много их, особенно для женщины. О правах здесь даже заикаться не стоило.

И пусть сто раз ей известна история. Пусть дан ей невиданный шанс ее изменить. Пусть она обожает поэзию. Пусть тот же Жуковский неплохой человек и вероятно хороший отец. Делать ей здесь нечего. Плыть по течению невозможно. Уж больно ее стиль плавания отличается.

И не зря половина поэтов кончало дулом у виска. Вот она, может быть, и не смеет называться поэтом, а лишь стремиться, а уже задумывается о том, что единственный выход это окно. И почему перила те, к которым она случайно приникла, не рухнули. Ведь меньше проблем бы было. Эгоистично к людям здесь, что ее знают? Может быть. Но ведь это все бред воспаленного мозга. Не было ведь никакой Софьи Жуковской. Не было и быть не могло.

Соня начала придумывать себе оправдания, что эту реальность она просто выдумала. Во-первых, это противоречило науке и ее абсолютному знанию, что путешествия во времени невозможны. Во-вторых, было несколько несостыковок. Например, ее не знал Пушкин, а ведь должен был, если она дочь Жуковского. Во-вторых ее похоже в принципе здесь никто не знал помимо отца, что тоже было удивительным.

- Все страньше и страньше...

- Mon cher ami, Вы что там делаете? - в ее маленькое укрытие вторглась высокая прическа со шпильками в виде цветков.

- Плачу над своей судьбинушкой, - жалостливо выдавила Соня поднимая на незнакомку свое заплаканное лицо. Вторжение, наконец-то, завершилось и незнакомка уселась вместе с ней на полу, сокращая свободное место до невозможности. Болотные глаза напротив сверлили беспокойством. Не приторным, а тем, что ожидаешь от друга.

Так иногда изредка смотрела на нее Алиса. Эти особые моменты и заставляли Соню всегда цепляться за их дружбу.

- Pourquoi pleurer ? Tu vas te gâcher tout le visage. А на балу не порядок зареванной ходить, дождливая барышня! - девушка улыбнулась и протянула ей ладошку с платочком. Как джентльмен. Это внезапное сходство с современностью так растрогало Соню, что она, позабыв о приличиях, налетела на спасительницу с объятьями. Потому что, если уж губить себя, то с размахом.

- Au secours, mon cher ami, je ne peux plus rester ici. J'étouffe! - прошептала Соня, но ей казалось, что она орет во все легкие.

- Пойдемте скорее, я видела здесь проход для слуг, там почти никто не ходит сейчас, - заговорщически прошептали ей в ответ. И Соня поняла, что знала эту девушку всю жизнь. Не лично, но каким-то соединением душ. Так порой бывает. Когда достаточно пару фраз и взглядов, и понимаешь, что уже не разойдутся ваши нити судьбы. Только на всю жизнь и в омут с головой.

Они как две воровки выглянули из своего темного угла, осмотрелись не караулит ли кто, прокрались по полупустым коридорам и выбежали в какой-то узкий проход. Воровато они продолжали красться через неработающую летнюю кухню и голые кусты внутреннего сада. Территория особняка кончилась и они невинно скользнули сквозь безразличные взгляды сторожевых. Побег был не замечен. Их никто не преследовал и не искал. По крайней мере пока.

Девушка с цветочными шпильками тянула ее по коридорам улиц и улочек Москвы. Родной город казался иностранным, тайным и неизвестным. Ничего она здесь не знала, ничего не ведала. Могла лишь полагаться на проводника. Туфли утопали в сугробах снега, мороз совсем не ощущался за ощущением адреналина. Бежать ей было понятно и уже привычно. А вдвоем так еще лучше.

В побеге была жизнь.

Их окликнула какая-то странного вида женщина, что-то тыча Соне в лицо, но все, чем она могла ответить, был лишь звонкий истеричный смех. На них шаткой походкой рухнул пьяный вдребезги мужик, но и здесь, Соня лишь уклонилась, словно играла в забавную игру. Ей было весело. Весело, потому что слишком страшно. Когда предел страха заканчивается, начинается веселье.

А ее cher ami все несла ее куда-то вперед через Московскую зиму, лишь бы позволить ей дышать, даже если это заморозит их обоих до смерти.

- Сюда, - наконец пробормотала незнакомка, распахивая перед ними дверь какого-то паба. На первом этаже пара мужиков уткнулись носами в столешницы в сопровождении опустевших стопок. Было непонятно, пьяны они все еще или уже. Соня не спрашивала ничего. Молча следовала за незнакомкой по шаткой лестнице на чердак, пытаясь растереть руки. Пальцы не слушались. Совсем заледенели, превращаясь в ледышки. - У меня здесь милый сердцу друг обитает, я иногда здесь прячусь от суеты. И от судьбинушки.

- Хорошо тут, - шепчет Соня, разглядывая чердак. Это место кажется каким-то привычным в отличие от пышных залов особняка. Будь ее воля, она бы предпочла здесь остаться на совсем, коль уж жить в этом времени. А пьянчуги на первом этаже ей как-то ближе. Они из времени ко времени не меняются.

- Вы единственная меня понимаете, я почему-то сразу подумала, что поймете! Я совсем забыла представиться! Я Мари!

- Софи, - мягко пробормотала Соня в ответ, - мне тоже кажется, что вы единственная здесь, кто меня понимает...

- Славно! Очень славно! Я так рада нашей встречи с вами, я была бы несчастна, если бы вас не оказалось под той лестницей! Вы мое спасение не меньше, чем я ваше, дорогая Софи! Вы как меня обняли, я сразу словно крылья за спиной почувствовала! Я не была никогда так счастлива, Софи!

- Вы меня совсем смутили... - неуклюже пробормотала Соня, не совсем уверенная как стоит выражаться в таких случаях в эти годы.

Чердак был наполнен сундуками и она присела на один, дыша на руки.

- Ой! Вы же совсем из-за меня отмерзли! Софи, давайте я вам коньяка налью, - и Мари под ее ошарашенном взглядом вынула пузатую бутылку. - Нельзя... мне же... - Соня остановилась, пытаясь вспомнить, какой был возраст совершеннолетия во времена Пушкина. - Нельзя. Вредно же, - наконец, выдавила она наиболее подходящую версию. Янтарная жидкость под колпачком манила. Но она строго придерживалась правила: еще полгода и напьется как не в себя. Зато закона не нарушит.

- Но это же для согрева. Лекарство, - хитро улыбнулась Мари и отпила прямо из горла. Мари выглядела старше Сони. Ей вполне возможно, было уже девятнадцать, а то и двадцать. И все же это была бравада. Отхлебнув градуса, Мари закашлялась, но бутылку из рук не выпустила, закрывая горлышко ладонью, чтобы не расплескать. Эта бравада бы точно наделила бы Мари жуткой славой будь на месте Сони кто-нибудь другой. Особенная прыть для чопорных девиц золотого века литературы. А Соня не оценит, потому в ее жизни это норма. И все же это отсутствие Сониной реакции ужаса или восхищения, наверное, и порождает между ними очередное понимание, словно они уже подруги сто лет.

"Вино — лекарство от болезней,

Вино — лекарство от сует,

И ничего не может быть полезней,

Чем мой прекрасный пьяный бред," - Сложила рифму Соня, раскачиваясь на сундуке как на детской деревяной лошадке.

- Софи, это вы придумали? Сами? - бутылка коньяка шлепнулась о пол. К счастью высота была небольшой.

- Только что. Просто поигралась с рифмой, - улыбнулась Соня. Она была привычка к тому, что первый раз, когда люди слышат, что она пишет стихи, ей делают какой никакой комплимент, но потом особо не вспоминают. В двадцать первом веке поэзия погибла, оставаясь отпечатком в репе и попсе.

- Но это ведь гениально! - Мари повернулась к ней со своими болотными глазами. В таких не поймешь эмоций. То ли восторг, то ли тоска. У Сони глаза светло-карие. По ним всегда все видно. - Если бы не видела, что вы отказались пить, подумала бы что у вас, Софи, душа давно пропившего свою тягу к жизни человека...

- Не самый лучший комплимент, - пробормотала Соня.

- Нет! Отнюдь! Я ведь только имела ввиду, что вы словно заражаетесь чужой душой и выплескиваете ее на бумагу! Это же настоящий литературный гений! Подумайте, Софи? Разве я не права?! И ведь вы совсем не думали, сходу такое маленькое чудо расписали!

- Мари, вы точно слушали те же самые строки, что у меня в голове... - недоуменно переспросила Соня. Эти восхваления ее экспромта были намного поэтичнее того, что она придумала. А сердце уже подпрыгивала в эгоистическом ожидании продолжения банкета. Хвали меня - хвали.

- Точно вам говорю! Вы прямо как... Пушкин!

- Что? - Соня с десяток секунд пялилась на новую подругу, а затем расхохоталась, держась за живот. Ей показалось, словно это она была пьяна. Можно ли было опьянеть от одного запаха? Или может быть ее дурманила безумная идея о том, что она в этом безумном совершенно не своем времени вдруг заняла свое место. Что Мари всегда была кем-то о ком она мечтала в качестве подруги? - Да какой там! Я - это просто я. Просто Софи!

- Так может и лучше, что вы Софи! Ваш стиль мне нравится даже больше.

- Мари... признайтесь честно, вам просто стихи про вино понравились... и суть не в рифме, а в вине?

- Звучит как тост, - засияла улыбкой девушка, поглядывая на бутылку на полу.

- Ну нет же! - простонала Соня, смешивая стон со смешком.

Может быть, она могла справиться и с сумасшествием...

3. "Добрый совет"

"Давайте пить и веселиться,

Давайте жизнию играть,

Пусть чернь слепая суетится,

Не нам безумной подражать.

Пусть наша ветреная младость

Потонет в неге и вине,

Пусть изменяющая радость

Нам улыбнется хоть во сне.

Когда же юность легким дымом

Умчит веселья юных дней,

Тогда у старости отымем

Все, что отымется у ней."

(А. С. Пушкин, пер. Évariste de Parny)

***

- Мне, наверное, все же надо домой... - пробормотала Соня в потолок.

Они лежали с Мари на сундуках и уже давно просто молчали. Они проболтали до самой темноты за краешком чердачного окна. Зажжённая свечка почти не давала света, но девушки уже привыкли к сумеркам и теперь вполне ясно различали облики старого барахла, хранившегося здесь за ненадобностью.

Негласно ими было решено спать прямо здесь. Мари не сказала ни слова о том, что Соне пора и что загостилась она слишком долго. Впрочем, может быть, причина была в том, что Мари все таки напилась и говорить что-то или уходить куда-то она была не в силах. Так что и Соня вполне могла просто заснуть здесь. Но ей не спалось. Лежать и пялиться в потолок было, конечно, обнадеживающим и успокаивающим занятием. Но весьма бесполезным. Бездельем делу не поможешь. А если откладывать проблему, то она лишь увеличиться.

- Уже пора? - эхом откликнулась Мари. - Тогда вам стоит пойти.

- Если бы я еще знала куда... - она уже даже не контролировала слов. Не хотелось бояться и паниковать, за то, что Мари поймет, что она ненастоящая Софи Жуковская. То ли не было сил, то ли хотелось верить, что с Мари никаких проблем не будет.

- Ну, конечно! Как я могла не подумать... Вы ведь не из Москвы? Из Петербурга, да? Вы с кем приехали?

- С папенькой, - коротко отозвалась "по сценарию" Соня.

- И вы не знаете, где вы остановились на ночь? Pardonnez-moi, mon ami! Je suis un imbécile! Я думала, что спасаю вас нашим побегом, но лишь причинила вам неприятности! Я должна была лучше подумать своей дурной головушкой...

- Non non! Дорогая Мари, вы ни сколечко не виноваты! Это все моя собственная глупость и поспешность, но давайте не будем об этом! Я бы поступила так по новой, если бы это позволило мне познакомиться с вами! Я очень надеюсь, что вы теперь будете мне дорогой подругой.

- Je jure! Но что же теперь делать с вашим возвращением к вашему papa?

- Вот в том то и дело, дорогая, что у меня ни малейшей идеи нет.

- Ну давайте рассудим с вами, что да как. Кто ваш папенька? - Мари вскочила на ноги и принялась слегка шатающейся походкой бродить по чердаку кругами, пару раз обругав низкие потолки.

- Жуковский, - неуверенно протянула Соня.

- Так вы Жуковская! Но я ни разу не слышала, что у него дочь была...

Вот и Соня тоже не слышала. Нет, дочь то у Жуковского по истории была. Но в эти годы она еще даже не родилась и звали ее по-другому. Поэтому она совершенно не понимала, что происходило в этой альтернативной реальности, куда она попала. Надо было срочно придумать какую-то разумную версию из имеющихся на руках жалких обрывков информации. К сожалению, это все равно было попыткой попасть пальцем в небо.

- Я... в Пруссии жила до сих пор, - уверенно улыбнулась Соня, про себя проклиная себя за абсурд этого утверждения.

- Ну, конечно! Вот почему вы тут ничего не знаете! Всю жизнь там прожили, да? Ну вот... я к сожалению, тоже не могу знать, где ваш papa в Москве обычно останавливается... может быть, у него здесь домик имеется, а может быть у друзей... или же в гостинице. Но возможно мой брат знает... Я Вяземская. Слышали от вашего папеньки такую фамилию?

- Конечно! Какое невероятное совпадение? Кто же мог знать, что мы оказывается с вами давно семьями дружим!

Соня про себя смекнула, что никакой Марии Вяземской тоже в истории не было. Стало даже как-то легче дышать оттого, что не одна она была здесь лишним элементом. Правда, сложнее стало оттого, что это оказалось очередной каплей в копилку того, что она продолжала попадать в самую гущу событий. Очередная ключевая фигура, которая вела ко всем остальным.

- Я вот думаю, что надо бы добраться до брата и узнать у него, где остановились Жуковские. То есть, вы, - решительно выдала Мари. - Но раз уж мы семьями друзья, то торопиться нужды нет. Вы вполне еще можете некоторое время провести со мной.

- Даже не знаю, Мари... если вы считаете, что это прилично, - пробормотала Соня, особо не желающая настаивать на собственном срочном возращении к ее "папеньке". - Но что же мы с вами будем делать? Я перехотела спать, а вы?

- Конечно, не будем спать! Разве в такую чудесную ночь мне, может быть, до сна? Пошлите же гулять, Софи! Я обязательно хочу послушать, что вы о зиме насочиняете! Знаете, я думаю, звездная ночь - самое лучшее время для вдохновения!

Мари остановилась и начала рыться в одном из сундуков, беспорядочно выбрасывая оттуда какую-то одежду. Наконец, она обнаружила искомую шубку и накинула ее на Соню, довольно улыбаясь, словно только что решила все их существующие проблемы.

- Но там ведь метель! - немного воспротивилась Соня, впрочем, уже натягивая на себя рукава и поднимаясь. - Звезд мы не увидим. С другой стороны так даже лучше. И звезды и снежинки слишком необыкновенны, чтобы существовать одновременно. Мы бы не смогли истинно насладиться.

- Вот вы всегда знаете как сказать, Софушка! Вперед разглядывать снежинки! - Мари потянула ее за руку вниз по скрипучим ступенькам. - La vie est belle!

Они минули лестницу и выбежали на снежную улицу. Кажется, за это время сугробы выросли под самые окна, и они тут же утонули в снегу по колено. После блеклого света свечей, тьма улиц все еще была слишком чернеющей и пожирающей. Точно куда-то упадешь и ногу сломишь. Никаких снежинок к слову было не разглядеть, лишь белое мельтешение точек перед глазами, да колючее покалывание на коже. Снегопад лепил им в глаза, но на этот раз Соню хотя бы грел мех теплой шубки.

- Мари, я ни черта не вижу, - радостно выругалась Соня, пытаясь рукой нащупать подругу по приключениям на их дурные головушки.

- Но вы же видите снежинки! - отозвались сбоку, и Софья наконец-то ухватилась за чужой локоть.

- Мари, это не снежинки, это ваш пьяный бред! Вообще ничего не видно! - Соня пыталась перекричать завывание ветра.

Но Марья уже потащила ее вперед по улице. Хотя было ощущение, что они скорее вязнут, чем куда-то действительно двигаются. Хотелось просто упасть и никуда не вставать. Слишком уж тяжело было передвигать ноги, выбираясь из снежной западни каждым новым шагом.

Где-то послышался звон стекла и ругань каких-то мужиков. Залаяла собака. Впрочем, ничего из этого бы не посмело их побеспокоить, просто потому что только они как дуры могли выйти в такую погоду и время.

"Звени в ушах, моя вьюга,

Рыдай ты да вой от тоски,

Тебя принимаю как друга,

Хоть бей, хоть бери в тиски.

В своих ты топи сугробах,

Морозом ты щеки сжигай,

Запутай в снежных дорогах,

Лишь боль ты свою мне отдай.

Я буду с тобой сражаться,

Не против, а вместе, мой друг,

Еще нам чуть-чуть продержаться,

С нашим ветром мятежных вьюг," - Соня восклицала в темное небо пришедшие в голову рифмы, слушая восторженное эхо дыхания Мари. А может то, сама вьюга откликалась ее воспеванию, казалось, даже ветер теперь дул им в спины, а не лицо.

- Бескрайне восхитительно! - выкрикнула темнота голосом Мари.

Они вышли на мостовую, освещенную редкими фонарями. Вперед простиралась гладь льда Москвы-реки. Здесь, кажется, даже было слегка почищено, вероятно в целях проезда важных особ. Соня раскинула руки и со смехом упала на снег. Чувствуя как рядом падает обессиленная дорогой Марья.

- Красота. Как же мила Москва!

- Что же? Милее Пруссии? - Мари схватила ее за ледяную ладошку и заглянула в глаза.

- Милее сердцу, родимее. Разве сравниться наш снежный буран с любой другой страной? Нет, я ни за что эту вьюгу больше не променяю... - прошептала Софья. У ней вдруг затрепетало сердце. Вскружило голову. Никогда она такого не чувствовала в своем далеком времени. Это было какое-то несравнимое чувство щемящего восторга. Новое, снежное дыхание.

Соня вскочила на ноги, поднимая за собой улыбающуюся Вяземскую.

- Я с тобой, Софи. Незнамо что делается, но я чувствую, что уже не смогу тебя отпустить. Я с вами, Софи, всей душой и сердцем. И я верю, ваше сердце столь же русское как и мое. Я это чувствую. Хоть ваше детство и было по вашим словам в Пруссии, но мне кажется будто это и не так вовсе. Обещайте, что останетесь здесь с нами!

- До конца! - клятвенным голосом заверила Соня. - Мне веселье в голову ударило, Мари, вы меня остановите, если я глупость говорю, но пойдемте с вами на лед кататься! Я вот смотрю на замерзшие узоры реки и меня все манит вниз спуститься! Вы только мне скажите, если я дурость полную предлагаю!

- Не могу сказать, mon cher ami, мне слишком уж хочется поддержать эту вашу дурость!

Они рассмеялись и побежали по снегу к кромке льда, спотыкаясь и проваливаясь в сугробы. Твердый лед встретил их неминуемым падением и новым взрывом хохота. Им было хорошо. Им было весело. Они были счастливы. Соня поднималась вновь и вновь, разбегалась и проезжала по широкому льду, визжа от восторга. Жизнь и правда была прекрасна как никогда.

***

Когда улицы окунулись в первые лучи солнечного рассвета, а снег перестал валить, теперь лишь блистая переливами под ногами и на деревьях, они бродили уставшие и молчаливые по улочкам. Марья вела ее в особняк Вяземских как и обещала.

Слуга на входе быстро бросился отворять Марье дверь и побежал куда-то внутрь, видно, сообщить хозяевам о прибытии гулены. Про Соню даже единого вопроса не задал. Хотя, наверное, и не принято здесь было такое у барышни-хозяйки спрашивать. Мало ли какую гостью привела, в ее праве. Соне все это было в диковинку. Сколько не смотри исторических фильмов, а в реальности ощущается совсем не так, по-другому.

Им тут же подали теплых шерстяных платков, незаметно скинули их одежду, протянули теплые чашки с чаем. Соню окутало словно одеялом уютом и теплом светлого и чистого дома. Мари провела ее в гостиную, затащила за собой на софу и обложила их вокруг подушками. Они сидели вдвоем с сонными глазами и медленно отогревались от долгой прогулки.

- Sacre dieu! Idiote! - на них вдруг выскочил молодой человек, имевший сильную внешнею схожесть с Марьей. Соня догадалась, что это и есть Вяземский.

- Петя, перестань, душенька, я ведь с подругой! - попыталась перебить тираду брата Мари.

- Да мне дела нет с кем ты там! Imbécile! Ты снова выпила? Снова туда ходила? Да еще и пропала потом! Ты что не знаешь, что я в опале? Что один твой шаг неровный, и ты пострадать можешь?! Тебя на балы пускают и все? Птицей вольной себя почувствовала? Да они твой каждый шаг контролируют! Мой каждый шаг контролируют! Ты думаешь, они нам крыльев оборвать не могут? Да они уже давно оборваны, дура!

- Петя... - Мари, до этого такая яркая и веселая, внезапно затихла, и Соне сразу захотелось заступиться. Не могла она терпеть того, что ее подругу обижают, даже если в этой ругани и была своя логика и смысл.

- А вы, Петр Андреевич, имейте совесть, ваша сестра не виновна в вашей опале, - резко выразилась Соня, хмуря брови, и замечая как взгляд мужчины медленно переводится на нее.

- А вы, милочка, простите, кто? - недоуменно спросил, нервным жестом растрепав волосы. - Я что-то таких подруг у сестрицы не припомню.

- А... да, простите мне мой тон, - остудила свой пыл Соня, - Софи Жуковская.

Она снова собиралась протянуть руку, но в последний момент склонилась в недо реверансе. Все же, из положения сидя, его было выполнить невозможно, поэтому походило скорее на обычный кивок. Петр кивнул ей растерянно в ответ. Кажется, его гнев тоже спал, заменяясь легким смущением, которое он быстро скрыл кашлем.

- Софи.. а вы знаете, что вас Василий Андреевич потерял. Он ко мне час тому назад заезжал...

- Да, я его тоже... кхм, потеряла... мне стало плохо на балу и ваша сестра вывела меня на воздух отвлечься. Эта моя вина, не вините Марью.

- Ладно, я понял. Вы меня тоже простите, что я так... отвык уже от гостей в нашем доме. Времена неспокойные, слышали, наверное... А впрочем, нечего юным барышням засорять этим голову, верно? Вы меня не слушайте лучше. Я за Василием Андреевичем посыльного пошлю, чтобы он вас забрал, а пока порадуйте нас своим обществом за завтраком. Уверен, моя сестрица будет безмерно вам рада.

- Благодарю, я и правда не отказалась бы от завтрака, - неуверенно улыбнулась Соня.

Ее отношение к Вяземскому складывалась неоднозначное. С одной стороны, его стереотипное отношение к женскому уму было ей неприятно, да и на Марью он накричал, с другой стороны, он был братом ее новой подруги и явно старался обходиться с ней вежливо, насколько сам эту вежливость понимал.

Они прошли в столовую, где им накрыли небольшой, но и не скудный завтрак. Булочки, креманки с маслом и вареньем, гречневая каша, кофе, сливки. Конечно, не совсем то, что бы выбрала Соня, будь она в современном мире, и все же достаточно неплохо. Завтракали в неловкой тишине. Марья то ли побаивалась брата, то ли дулась на него, но говорить не хотела. Вяземский хмурился, витая где-то в своих мыслях, Соня же сомневалась, что начинать диалог первой будет уместно.

Когда тарелки опустели, а на дне чашек осталась лишь кофейная гуща, прибытие ее здешнего "папеньки", запыхавшегося и застывшего с тревожным выражением отеческого волнения в дверном проеме, показалось ей почти спасением.

4. "Если жизнь тебя обманет..."

***

- Ваше Величество, - резкий по-военному поклон. Отблески на лакированном полу мигнули дорожкой лунного света из окна. Одинокая фигура мужчины напротив медленно развернулась, чрезмерно расслабленно и небрежно источая силу раздавить одним взглядом или словом. Лишь согнутые в неосознанном мгновении пальцы позволили бы уловить напряженность, что давно таилась в этом человеке.

- Александр Христофорович... Как вам Москва? Благоприятная поездка? - светский тон ни на миг не давал усомниться, что вопрос был задан вовсе не из любопытства. Конечно, всегда был подтекст. Внутренние дела не терпели отлагательств. Тревожность подавленного восстания продолжала витать в воздухе. Даже к верноподданным, таким, каким был Бенкендорф, вопрос доверия находился в подвешенном состоянии. К счастью, не в повешенном. Впрочем, подобных мыслей у начальника третьего отделения не было. Он не видел подозрений, не чувствовал страха перед плахой. Он сам был причиной этого страха для других. Все, что крутилось в его голове перед лицом императора были официальные рапорты и государственный долг. Хотя сегодня был исключительный случай, ведь его заботило и кое-что еще.

- Все было в пределах допустимого. Однако, есть некоторые непонятные мне переменные, Ваша Светлость...

- Переменные... - медленно протянул император Всероссийский, делая шаг ближе к окну. Его пальцы застучали дробью по золоту подоконной этажерки. В голове Николая Павловича вероятно возникали образы самого худшего. Шепот. Ненависть. Кровь.

- У Жуковского была дочь? - уточнил тревожащий его вопрос Бенкендорф.

- Была? - Николай вскинул голову. В его застывших искусственным спокойствием глазах сверкнула искра растерянности. Кровавые картинки растворились, оставляя место недоумению. Ладонь на этажерке успокоилась и теперь лишь плавно располагалась на блестящей от освещения поверхности, величественным жестом заявляя, что все здесь принадлежит ему одному.

- Прошу прощения за сумбурность, Ваша Светлость, разумеется, я имел ввиду, что у Жуковского есть дочь.

- Верно, есть. Что-то подобное упоминалось, хотя я совершенно забыл... Но она, кажется, проживает на чужбине. Пруссия, полагаю. К чему сей интерес? Или вы, генерал, вновь желаете меня упрекнуть в чрезмерном доверии к Жуковскому? Мне кажется, я много раз повторял вам, что я бы не выбрал недостойного наставника цесаревичу, вам не кажется?

- Ваше Величество, ваш выбор я никогда не поддавал сомнению, - без промедления ответил. Сухой рапорт не более, но именно это и позволяло Бенкендорфу оставаться одним из самых ближних приближенных. Будь в нем чуть больше сомнения или, наоборот, послушания, и император бы не смог ему доверять достаточно, чтобы находиться в близости пары метров. - Но по моей непозволительной небрежности, я не имел знаний о семейном положении Жуковского. Прошу меня простить. Я полагаю это своей виной, что я могу сообщить это лишь сейчас, но дочь Жуковского прибыла на родину.

- Полагаю, она была на Московском балу? - Николай вновь излучал абсолютное спокойствие, в голос даже вернулись дружелюбные ноты беззаботности. Ему не было особого дела до дочери учителя своих детей, разве что легкий интерес. - И как она вам, генерал? Романтичная юная барышня?

- Боюсь, что скорее обратное, - отстраненно, словно сам с собой, проговорил Бенкендорф и осекся. Подумать только, за долгие лета не было ни разу, чтобы он отвлекся в разговоре государственной важности, а ведь иных разговоров у него по сути и не было. И тем не менее, он был определенно выбит из колеи появлением казалось бы ничем непримечательной девчонки.

- Александр Христофорович? - усугубляя неловкость положения позвал его император. - В таком случае, надо полагать, бездушная и сухая? - на контрасте с прежним тоном, святило Русской империи продолжал сеять беспокойство в Бенкендорфе своей внезапной шутливостью.

- Я говорил с ней не более пяти минут, Николай Павлович, - Александр слегка прикрыл глаза, стараясь восстановить равновесие. - И мне не было известно, что это Жуковская... Однако у меня сложилось мнение, что она имеет чересчур вольный язык... не совсем соответствующий барышне. Более того, она умело управляется словом.

- Так ли это необычно, учитывая ее семью? Конечно, дочь придворного поэта может иметь некую силу слова... - задумчиво проговорил Николай. Вопреки его привычной паранойи, слова о девушке не вызывали у него ни капли беспокойства.

- Разумеется, однако она кое-кого мне напомнила... и меня очень смущает это сравнение в моей голове.

- Кого могла вам напомнить эта ни в чем неповинная mademoiselle? - с намеком на смешок проговорил император.

- Эта мысль может показаться вам абсурдной, Николай Павлович, но Пушкина...

- Ах да, Пушкин..., а я все думал, когда вы его упомяните. Только не предполагал, что это может произойти в подобном контексте. Вы сравниваете юную барышню, впервые посетившую бал, с одним из самых спорных поэтов Петербурга? В каком именно ключе? Она пишет стихи?

- Мне это неизвестно, Ваше Величество, - Бенкендорф сцепил челюсти. Зубы скрипнули. Он знал катастрофически мало информации о Жуковской, но уже осмеливался делать выводы в форме доклада императору, это было непозволительно и совсем не в его характере. Он не мог объяснить точной причины, но образ Жуковской моментально навеял в его памяти чувство дежавю. Эта девчушка веяла опасностью, но доказательств у него не было.

- В таком случае, быть может, что, Александр Христофорович, вы немного зациклились на Пушкине? - насмешливый яд, на который отвечать было нельзя.

На самом деле эта язвительность была несправедливой. Контроль за Пушкиным на Бенкендорфа наложил сам император. Иногда казалось, что это и было основной целью третьего отделения, а остальные задачи были лишь дополнением к слежке за поэтом. В официальных бумагах и устных приказах, конечно, все было по другому, но между строк зацикленность на Пушкине не покидала и государя.

- Быть может, но не будет лишнем немного приглядеться к барышне? Ваше Величество?

- Приглядитесь, генерал. - повисла пауза давящей тишины. - К слову, раз уж вы упомянули Пушкина... Он присутствовал на балу?

- Да, и был непривычно тих. Если бы не произошедшее ближе к концу, я бы подумал, что месье поэта подменили, - беспристрастный тон все еще выдавал сарказм. Какой бы Александр каменной глыбой, по словам некоторых особо зарвавшихся писак, не был, а некоторые индивиды все же его эмоций сдержать не могли. - И что же было ближе к концу? - императорская сиятельная улыбка окаменела.

- Крутился возле юной барышни Гончаровой, Ваша Светлость.

Николай Павлович пересекся взглядом с Бенкендорфом и моргнул. Напряжение вновь растаяло. Императору Всероссийскому было совершенно наплевать на любовные похождения ранее опального поэта. Пушкин был горячо известен скандальными романами, за которые наживал много проблем, но самого императора это не волновало.

- Кажется, у вас сегодня все беды от юных барышень, - пошутил Николай. - Любовь не всегда ведет к хаосу, Александр Христофорович, вот моя дорогая Александра Федоровна моя поддержка и опора.

- Это не поддается сомнению, Ваше Величество. Ваша супруга безусловно идеально дополняет вас и является умнейшей представительницей прекрасного пола. Однако барышне Гончаровой всего шестнадцать, а Пушкин проявлял к ней чрезмерное внимание на танцах и явно имел большие планы, - Бенкендорф никогда не имел столь романтичных представлений о женщинах, все что его интересовало, было лишь сохранением приличий и официального этикета, но он все же старался подбирать слова, которые бы нашли отклик у Николая Павловича.

- Позвольте, Александр Христофорович, но ведь и я с моей чудесной Александрой познакомился, когда ей было шестнадцать, - напомнил Николай, мыслями находясь в воспоминаниях о первой встрече с супругой. Это было проведением и царской удачей, что брак необходимый для договоренностей между странами, поразил их добрыми взаимными чувствами.

- Мне это ведомо. И ваше бракосочетание было отложено, Ваше Величество, именно ввиду юности вашей супруги. Но нельзя сравнивать царственный брак с поспешным увлечением абсолютно ненадежного пройдохи, словом, поэта. Пушкин сеет беспорядки.

- Оставьте это, Александр Христофорович. Чем больше любится, тем меньше бунтуется, - Николай Павлович сделал шаг от окна, с явным намеком, что эта их встреча закончена. И хотя это было замечено генералом, он все еще считал своим долгом настаивать на своем до последнего. Исключительно ради безопасности Империи и императорской семьи.

- Но даже незначительные переменные могут привести к состоянию волнения, Ваше Величество, - начал говорить Александр, но был перебит.

- Изложите соображение письменным докладом, генерал. У меня полуденный чай с супругой, - император улыбался, но даже в мягких чертах лица виделся отблеск раздраженного добычей хищника. Статным шагом Николай Павлович скрылся за соседним проемом, оставляя в коридорах легкое эхо своей мягкой поступи.

***

Соня сидела в экипаже, заботливо укутанная периной, и напряженным взглядом сканировала пейзажи Москвы. Разговаривать с "папенькой" не хотелось особенно сильно. Во-первых, Жуковский на самом деле не был ее отцом, и это ощущалось абсолютно странно и неправильно, во-вторых, Василий Андреевич наверняка знал свою дочь лучше прочих и мог легко понять, что Соня ею не является.

- Отчего ты убежала, Liebling? - непривычно мягко уточнили у нее, и Соня перевела растерянный взгляд на Жуковского. Его печальные отеческие глаза не ругали, а словно молили о благоразумии. Это было такое нежное волнение за собственное чадо, что сердце Сони сжалось от сожаления. Ведь она не была его настоящей дочерью, эта любовь не должна была предназначаться ей. Если бы она так сбежала от своей мамы... от мыслей о маме по ее лицу скользнула нежданная слеза. Ее мамы здесь не было. Неизвестно сколько еще ей придется пробыть в этом времени, в этой прошедшей странице истории и вернется ли она вообще. - Солнце ясное, не плачь... я ведь не могу без боли душевной видеть твои слезки...

- Все в порядке, papa. Я очень виновата, мне не стоило убегать... - промямлила Соня, пытаясь сдержать всхлип. Любовная озабоченность на лице Жуковского сменилась искренним умилением. Он явно расчувствовался, думая, что ее слезы вызваны его тревогой.

- Не стоило. Я очень волновался за тебя, душенька. Но мне было бы больнее, если бы моя неумелая попытка вывести тебя в Московский свет заставила бы тебя терпеть одиночество в этой шумной толпе. Я ведь и забыл, душенька, как сложно порой бывает чистому сердцу во всем этом фарсе. Я очень рад, что ты наша себе подругу близкою сердцу. Я хорошо знаю Вяземских. Они очень приятные люди, пускай Петр Андреевич и обладает юношеской прытью.

- Петр Андреевич упоминал, что он в некоторой немилости... - осторожно упомянула Софья, постепенно приходя в себя. Пока была возможность, ей стоило получше разобраться в том, насколько ее знания об истории совпадали с местной реальностью.

- Это не стоит твоего волнения, душенька. Я даю тебе слово защитить твою дружбу с Марьей Андреевной. Я слишком многие лета твоего взросления упустил, занимаясь тем, чтобы заслужить тебе и мне крепость посреди любых бурь, - звучало очень поэтично, но Соне, к несчастью, хотелось бы услышать какую-то конкретику, вот только продолжать настаивать на подробностях было бы как минимум странно и совсем невежливо.

- Но что будет, когда мы вернемся в Петербург? - зашла с другой стороны Соня.

- Ах... meine liebe Tochter... In dieser Welt ist alles komplizierter, als wir es gerne hätten. Боюсь, Вяземские пока вынуждены оставаться в Москве или подмосковном имении... Но ты сможешь часто навещать Марью Андреевну. И я верю, что однажды они смогут вернуться в Петербург тоже... Я только лишь надеюсь, что Петр Андреевич не будет слишком резок в своей настойчивости на максимумах... Государь милостив, он бы принял извинения... Прости, душенька, размышления вслух. Меня самого очень заботит это очевидно глупое положение дел.

- Нет-нет, papa, я думаю, ты очень верно говоришь, - решила поддержать мужчину Софья. Спустя еще некоторое время, экипаж прибыл к необходимому дому. Навстречу Соне выбежала девушка чуть ниже ростом с выбивающейся рыжеватой кудряшкой из под платка. Она засуетилась рядом, явно не знающая, что ей делать. Взглядом девчушка сверлила пол. Также не зная что сделать или сказать, Соня перевела неловкий вопросительный взгляд на Жуковского, надеясь, что тот ей что-нибудь объяснит.

- Я знаю, душа, что тебе это очень тяжело, но мне пришлось сменить тебе твою camériste. Теперь за тобой будет ухаживать Варвара. Мне показалось, Софушка, тебе будет намного проще привыкнуть к сверстнице. Девица показалась мне милой и расторопной. Что ты думаешь, душенька?

- Я... - Соня неловко кашлянула. В голове пронеслось миллион мыслей о том, насколько все это неправильно. Хотелось сразу отказаться и заявить, что ей не нужны слуги и она вообще против того, чтобы кто-то был слугой. Но время было не то. Отношение Жуковского скорее всего было довольно либеральным для этих лет, и ее жалобы показались бы всем бредом сумасшедшей. - Да-да... я думаю, что мы прекрасно поладим с Варварой...

- Вот и чудесно, я очень рад, что ты не расстроилась, meine liebe. Варюша, проведи мою непоседу в ее покои, - Василий Андреевич весело улыбнулся горничной, которая все еще сверлила собственные туфли. Девушка встрепенулась, отвесила поклон и неуверенно взглянула на Соню, так и не сталкиваясь взглядом глаза в глаза. Несмело сделала шаг в сторону, посматривая, что Соня готова следовать за ней, и стала показывать путь к покоям.

Наконец, показалась нужная дверь, и Варя ее отварила, слегка заглядывая внутрь, вероятно в качестве мер безопасности, а затем пропустила Софью вперед. Покои были просторными, со светлыми бежевыми обоями. Хотя Соня и знала, что они в этом месте лишь временно, ей все равно очень понравилось. Широкая кровать манила упасть на нее с разбега и провалиться в пуховую перину.

Но вместо этого она прошла к одному из кресел возле низкого журнального столика и опустилась на его край, Варвара тут же поспешила встать рядом. Это Соню, которая ожидала, что девушка сядет в соседнее кресло, совершенно не обрадовало. Но она не решалась прямо указать на то, что ей совершенно не надо прислуживать.

- Госпожа Софья, еже ли вы желаете отойти ко сну, то позвольте мне расплести вашу прическу... - тонким, слегка трясущимся голосом проговорила Варя.

- Да, я и сама могу, - без задней мысли ответила Соня, лишь спустя миг застыв от взгляда огромных распахнутых глаз.

- Но как же... - всплеснула руками Варя, а затем потускнела и снова опустила взгляд вниз, - я что-то сделала не так, госпожа...?

- Э... нет! Расплетай, если хочешь! - в стрессе выпалила Софья, не зная, что еще ей предпринять. - То есть, ты все прекрасно делаешь! Тебя зовут Варя, да? Я очень рада с тобой познакомиться! У тебя очень милые волосы, рыжий-огненный цвет всегда казался мне чарующим!

Широкие глаза напротив начали наполняться слезами, и Соня почувствовала еще большую панику. Ей вовсе не хотелось довести эту девушку до слез.

- Вы очень добры ко мне, госпожа Софья, - Варвара склонилась в поклоне, но затем, подняв голову, вдруг улыбнулась неуверенной, но солнечной улыбкой, позволяя Соне хоть немного вздохнуть. - Я буду очень верно вам служить и помогать всем, чем смогу.

- Ох, ну что ты... - Соня замолчала, не зная как исправить ненавистное ей неравенство. - Варя, скажи, а сколько тебе лет?

- Семнадцатый год пошел, госпожа Софья, - улыбнулась Варя, вставая сзади и перебирая ее волосы, вынимая шпильки. Соня прикусила язык. Ну разумеется, ведь Жуковский сказал, что они сверстницы. Просто Варя казалась такой юной и ранимой, что ей подумалось, что она, не дай Боже, может оказаться младше... Хотя даже в этом возрасте они все еще были детьми.

- Варя, ты можешь меня звать просто "Софи", мы ведь одного возраста...

- Госпожа Софья... - пальцы, касающиеся ее волос, застыли. - Вы очень... очень! Добры! Но это было бы очень нечестиво с моей стороны воспользоваться вашей Святой душевной чистотой... Я благодарна вам за вашу ангельскую милость и не знаю слов, чтобы описать как...

- Я... всего лишь говорю, что думаю, - Соня внутри взрывалась от неловкости и разочарованности в местном обществе, которое заставило эту девушку такое говорить за какую-то мелочь... - Варя, зови меня "Софи", пожалуйста, ты меня очень этим обрадуешь.

- Если... если же вы так хотите, госпожа Софья... то есть... С-софи... - заикаясь проговорила Варя, вновь возвращаясь к ее волосам.

Когда все шпильки были выпущены, мягкая россыпь пшеничных волос упала на Софьины плечи. Она взглянула в отражение большого зеркала напротив, где они отражались вместе с Варей. Все та же Соня. С теми же еле заметными ямочками и тусклыми ресницами. Родное отражение согревало душу. Хотя впервые она подумала, что действительно чем-то похожа на Жуковского. То ли формой носа, то ли разрезом глаз. Это осознание было таким странным и неожиданно больным, что ей снова захотелось плакать. У ней был новый отец и новая жизнь. Но ее настоящая жизнь все еще щемила сердце отчаянием и тягостной разлукой.

Варя оставила ее отходить ко сну, и Софья свернулась калачиком на большой постели в полном одиночестве. Взгляд скользнул к окну, в котором в свете непогашенной свечи мягко падал кружевом снежных хлопьев снег.

«Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило.» — пробормотала Соня знакомые строки и закрыла глаза, погружаясь в сонную дрему темной ночи.

5. "Вакхическая песня"

***

Карета стучит по ухабинам и колдобинам любимых русских дорог. Как говорят две беды в стране: дураки и дороги. Снег тает, грунт размывает, морозит под ночь, вьюгою заносит, а извозчики все вынуждены двигаться в путь по распоряжением хозяев-барин, да по срочным известиям. Обождать бы, но ждать слишком долго в русские суровые зимы. А в экипаже тепло, Соня с ног до головы укутана и одета словно ребенок заботливой мамочкой. В пору кричать: "Не хочу шапку надевать! И шарф колючий!" Хлопать дверью квартиры и выбегать во двор в кожанке. Но нравы не те, да и кожаных курток не придумали еще.

- Meine liebe Tochter, sei nicht so traurig, meine Liebe. - Жуковский упорствует в тщетных попытках разобраться, что сталось с настроением его доченьки-умницы. За дни проведенные в Москве Соня начала постепенно привыкать к этой постоянной заботе и чужому ее сердцу мужчине в роли отца. К дому, где они остановились. К приходам в гости Вяземской, болтающей о всякой чепухе. Но и этой только зарождающейся стабильности пришел конец. Они возвращались в Петербург. Оно и понятно, отец был вынужден возвращаться к наставничеству цесаревича в кратчайшие сроки, долгая отлучка не предполагалась. - Софьюшка, не уж то твоя душенька уже тоскует по Марье Андреевне? Мне очень жаль тебя с подругой разлучать, но мы ведь обсуждали, Liebling...

- Я все понимаю, papa, но не уж то мне нельзя потосковать немного? Самую чуточку? Мое сердце сегодня желает душевной элегии.

- Но, душа моя, мне только и кажется, что грусть тебя съедает все последние дни, с тех пор как ты вернулась на Отеческую землю. Если бы я только знал, чем тебя, мой свет, развеселить можно? Ты ведь так читать раньше любила, liebe, подумай только, едем же в столицу, там где литература на каждом шагу и в каждом вздохе витает, а ты все грустишь.

- Нет-нет, я знаю. Жду не дождусь литературных салонов и хруста свежей печати, дабы утолить жаждущий книжных странствий разум, papa, Петербург ведь и правда будет приветлив к моему возвращению? - Соня говорила легкомысленно-расслабленным тоном, но в нем было скрыто серьезное беспокойство. Перед ней была коробка с котом Шредингера, и она была обязана ее открыть.

— «Безмолвное море, лазурное море,

Открой мне глубокую тайну твою:

Что движет твое необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряженная грудь?

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое светлое небо к себе?..» — мягко убаюкивающе читает мужчина, и его отеческая рука утешительно касается Сониной. Быть может, и не настоящий отец он ей, и не привычны ей такие родительские нежности, но ей и правда становится легче. Словно она получила какое-то мудрое взрослое понимание, не дружеское и болезненное совместное разочарование в мире, а сердечное и умиротворяющее. И в этом тоже есть смысл. Растворяется в сознании разделяющий поколения вечный конфликт отцов и детей. (*"Море" (элегия) В.А. Жуковский 1822 г.)

— «Бередит брега отчаянная высь

Исполинской в зареве волны.

Видятся мне жадные сны…

Задыхаясь, в небо помолись,

Утонув, не знай чужой вины,» — на одном выдохе читает Соня собственное. Намного более мрачное, и, кажется, ей до этого незнакомое. Словно слова ей вдохнул кто-то другой, кто-то, кто познал уже горе, которое ей здесь только предстоит пережить. И она почему-то уже предчувствует, что переживет его. Что величественный яркий Петербург девятнадцатого века ее потопит, словно волна в своем гребне.

- Софьюшка... Откуда эти строки? - Жуковский напротив застыл в лице. Не понять, то ли осунулся в горькой печали, то ли изумлен неизвестной поэзией из уст своей дочери. - Не уж то, я упустил из вида какое-то дарование...

- Дарование? - Соня смеется от неловкости и абсурда. Собственный мозг уже ругает придуманные строки на все лады. Не ее это. Не ее стиль, не ее смысл. Да и вообще, все не так. - Это глупости, papa, совсем не дарование...

- Как же так, душенька... ты ведь строки запомнила, значит они приглянулись тебе. Какого же автора ты так отчаянно подвергаешь своей жестокой критики, милая?

- Этого автора я критиковать имею право... - Соня дернула за шпильку в волосах, неумелым жестом выбивая пару прядок из умудренной прически. - Это я придумала... только что... Хотя глупость. Полнейшая глупость.

- Душенька?! Правда?! Скажи, душа моя, ты правду говоришь? - мужчина внезапно схватил ее ладони своими, жадно заглядывая в глаза каким-то загоревшимся молодым взглядом. Выражение это напоминало кладоискателя, который спустя десятилетие странствий, наконец, обнаружил сундуки с золотом. От такого внимания и восторга, Соня вспыхнула румянцем еще более испуганным и неожиданным, чем от прежнего восхищения Вяземской. - Ты не представляешь, сердце мое, какая гордость меня берет от того, что моя дочь идет по моим стопам, интересуясь словесностью. Но талант этих строк поражает меня многим больше. Не уж то, правда можно такое сходу сложить как на духу?! Отчего ты никогда не ведала мне, что способна на нечто столь невероятное?!

- Постой, но ведь это глупости, - она не сдержала нервного смешка, - просто... глупости... - повторила она, не зная что еще может добавить. Эмоции хлестали ее щеки жаром, опаляя эйфорией от признания.

- Это непревзойденно! Неповторимо! Исключительно! Как я мог так проглядеть дар своей собственной дочери? Нет никакого сомнения, тебя должны читать... тебя должны печатать! Я добьюсь, Софьюшка, добьюсь, чтобы тебя печатали на передовицах как бы сложно это не было. Ты моя гордость, моя радость, я твоим слогом хвастать буду перед каждым знакомым! Ты только лишь не переставай писать!

- Papa... - слезы плеснули из ее глаз, и она не смогла их удержать, отчаянно вытирая их рукавом шубки. Ей вдруг искренне показалось, что она будет дорожить этим человеком напротив более всех на свете. - Ich liebe dich, Papa.

- Ich auch, meine liebe Tochter. Mehr als jeder andere auf der Welt.

Выступившим в морозном окне солнцем и слякотными подтаявшими лужами, их встречал зимний громоздкий в своих дворцовых набережных и площадях Петербург.

***

- Радость моя, кутить хочу, мочи нет, напьемся, товарищи! - с алкогольным мерцающим блеском в глазах, Пушкин закинул руку на плечо своего теперешнего дорогого приятеля Павла Воиновича, таща его за собой кругами возле дверей кабака, откуда их только что выпнули за балаган, хотя какой балаган, когда речь шла о желанном воссоединении лучших умов. Соболевский крича что-то на ухо сквозь свистящий ветер торопился успеть следом за их сумбурным разрозненным шагом.

- Саша! Мы уже наклюкались как свиньи последние! Куда ты нас тащишь, нас назад не пустят! - орал Сергей Александрович сам плохо понимая, что слышит его вся улица, кроме пьяных вдребезги друзей.

- "Полнее стакан наливайте! На звонкое дно в густое вино... Да здравствуют музы, да здравствует разум!"

- Какой разум, Саша?! Разума нет! - градус в крови желает кричать, орать, что нет мочи. Что нет более правды, чем "истина в вине". Это они разделяют на троих, хотя у каждого в голове свои черти. И ведомо всем было в трезвую, что Пушкин опять нашел себе занятую юную девицу и с радостью вляпался в новый скандал. И вляпается еще больше, потому что ход их возле кабака стал все более отдаляться в сторону соседних улиц.

- Нет, я пойду! Пойду просить ее руки! Этого божьего очарования!

- Почему он перегорел Аннет Олениной?! - Нащокин изворачивается в дружеских объятьях и тянется через ветренную улицу к Соболевскому. Расстояние это под алкогольным ударом кажется длинным, словно Москва река. Громкая речь тонет в ушах глухотой.

- А я говорил, она ему не светит, а ему все надо, чтобы светило. Так и эта светить не будет!

- "Я вас любил так искренно, так нежно!" - бормочет поэт, шатаясь напролом в сторону злополучной драмы. - Буду просить ее руки! К черту!

- О... да... это финал, Саша! Пушкин, стой, друг! - Соболевский пытается удержать за плечо, но ладонь мажет мимо, цепляясь за воздух. Из губ вылетает дурацкий смешок.

И, кажется, через пять минут, а может быть, через пол часа, они уже стоят у дома Гончаровых и ломятся во входную дверь, крича что-то о сошедшим из великой любви поэте, который жить не может без ее божьего ангельского лика. Только маменьке прелестного ангела почему-то не нравится, почему-то она их как провинившихся щенков гонит прочь. И говорят же, хочешь узнать, какой жена в браке будет, глянь на тещу. А эта барыня, что смиряла их взглядом, словно ничтожеств последних явно была плохим знаком.

А Пушкину все ничего. Прорвал оборону, заскочил в дом, докричался до своей Натали. Без толку. Все равно, выпрут. Как выперли из кабака, как выпирают их из литературы и из общества в общественное порицание. Ссыльный писака и его друзья, свалившиеся на честные благородные головы семейства Гончаровых. Нащокин мнется, уговаривает друга уйти наконец, отчего ему неудобно и сам не поймет. Соболевский бегает у дома, где-то между решением сделать вид, что друзей своих не знает и желанием ворваться в чужой дом вместе с Пушкиным, своровать этого чертового ангела под мышку и уйти от унижений.

Ночь проходит. Вместе с алкогольным опьянением и попытками бессмысленного сватовства. И им совершенно не весело. Никому из них. Хотя, заседая в первом попавшемся кафе, они продолжают шутить и травить байки, словно ночные похождения были очередным приключением, не более.

А спустя пару дней Александр Сергеевич едет в тесной карете в Петербург к ненавистному черту, дабы добиться абсурдно глупого письма о благонадежности. Чушь и полная ересь. Унижение, на которое он сам как дурак подписывается. Лишь бы увидеть в глазах этой милой девицы ее нежный ангельский трепет. Наталья Гончарова - прелестница, он не может этого отрицать, но этих прелестниц в его жизни было много, и он сам понять не может, отчего именно ради нее готов на такие жертвы. Оценит ли она? Улыбнется ли своими выразительными губами? Или посмотрит со страхом и пренебрежением как тогда, когда он пьяным ворвался в их дом? Конечно, она была мечтательницей как и другие барышни. Представляла его искренним трепетным романтиком, который только и делает, что смотрит на луну. Ну-ну...

Но почему-то трудности только лишь разогрели его азарт. Он Пушкин! Ему не отказывают! Утверждение, конечно, сомнительное, но в пылу адреналина очень сильно повлиявшее на его срочное прошение аудиенции у Бенкендорфа. Правда, находясь на прямом пути в сторону этой самой аудиенции, он успел передумать примерно с сотню раз. Общаться с чертовым личным жандармом 'Николя', да еще и по собственной воли... полное сумасшествие.

***

Просыпаться к полудню, когда никто тебя не трогает, в окне видны светлые лучи зимнего солнца, и новой день сулит открытия грядущего... вот она радость и прелесть жизни. Вот оно счастье. Новая эра в жизни Сони, или же вернее теперь будет называть ее Софи, ознаменовалась трубящей волной несокрушимого оптимизма, о котором в современном мире она бы подумала как о биполярном расстройстве. Но сейчас ей хотелось лишь крепкого кофе и безудержного веселья.

- Варя, мы идем исследовать Петербург! - громко заявила девушка, врываясь в столовую залу. Растерянная Варвара звякнула чашкой по блюдцу и чуть не уронила всю конструкцию, оседая на ближайший стул. - Варя, милая, брось это! Мы идем веселиться!

- Веселиться, госпожа...? То есть... Софи... - подняла свой испуганный взгляд. И когда уже эта девочка к ней привыкнет, Соня продолжала отчаянно надеяться, что сможет перевернуть местные устои и установить между ними хоть какое-то относительное равенство.

- Да! Пойдем боем на уныние! Papa наказал мне бороться с меланхолией! А родительских советов надобно слушаться, верно я говорю?!

- Если же так об этом рассуждать, Софи... - с легким сомнением выдохнула Варя, и тут же зажала рот, - Только я вовсе не хотела усомниться в вас, госпожа!

- А ты усомнись, Варечка, усомнись, а я тебе докажу, что веселье нам жизненно необходимо! - Жуковская схватила новую приятельницу за локоток и потянула к выходу.

- Но вы у батюшки не спрашивали, Софи... Я даже не знаю... Вы и город не знаете. Опасно ведь, а коли вы в беду попадете... - Варя притормозила у порога, но к сожалению для ее спокойствия, упорство Сони было намного более упертым, чем это могло предполагаться. Поэтому все, что успела бедная Варвара, это схватить теплые шали, да верхнюю одежду и замотать непутевую госпожу, которая так и не сбавила шагу, стремясь покинуть теплый дом.

- А для этого у меня есть ты, Варенька! Вдвоем не пропадем! - излишне самоуверенно заявила Соня, выбегая с территории особняка осматривать город, в котором полагалось теперь провести долгие годы жизни, и тут же чуть не оказалась под колесами проезжающей кареты.

"Куда прешь?!" - крикнул проезжающий извозчик и скрылся, оставляя за собой уже не таких счастливых девушек.

- Софи, вы в порядке?! - беспокойно заглянула в ее глаза подбежавшая Варя. - Пожалуйста, не бегайте так! Это опасно, госпожа! Какие недостойные слова сказал этот... вы не расстроились, госпожа? Сечь таких гадких надо...

- Да ты что, Варечка? - непосредственная жестокость слов этой хрупкой испуганной девушки заставила Соню вопреки логики рассмеяться. - Да разве может один чудак, не с той ноги вставший расстроить это чудесное утро?! Ни капли! Я тебе говорю! Сейчас я такое придумаю, чтобы еще веселее стало!

- Госпожа, может не стоит...

Но Соня уже обнаружила своим взглядом стоящий на площади обледеневший фонтан, и в ее голове промелькнула идеальная мысль, которую бы они несомненно с радостью и смехом воплотили с подругами, будь она в своем времени. Залезть на фонтан как на сцену.

Подбежав, она со смехом принялась карабкаться по скользящей поверхности на самый верх и встала на нем, гордо задрав нос и держась за верхушку.

- Госпожа... Софи! Куда же вы?! - Варя испуганно металась внизу, не зная стоит ли ей лезть и возвращать Жуковскую с небес на землю, или подобное поведение слишком непозволительно, даже в целях спасения госпожи.

Соне же этот страх был неведом и она отдавалась восторженной юной непосредственности, будучи полностью уверенной, что Варя веселилась вместе с ней. В итоге в ее воспаленную чудачеством голову пришла еще одна сумасбродная идея сочинять частушки.

— «Извергаясь как фонтан

Речью прелести ее,

Бил гвардеец в барабан,

Вверх подкинув острие,» — заливаясь смехом, выкрикивала Соня.

- Госпожа... перестаньте, прошу! Софи, перестаньте!

- Ну уж нет, Варенька! Забирайся лучше ко мне! Ну же!

- Но госпожа!

Сзади послышался топот ног. И Соня, слегка поскальзываясь, едва не шлепнулась вниз, пересчитывая пятой точки ярусы фонтана. К счастью, горка была плавной, а внизу фонтана был сугроб. Отряхиваясь от снега, Соня подняла смешливый взгляд и застыла с открытым ртом. Их окружали описанные в стихе гвардейцы. Или же жандармы? Черт их разберет. Но выглядели они так, что шутить дальше перехотелось.

- Извольте ваше полное имя, барышня.

- Я... Софья Васильевна Жуковская. А в чем собственно дело, уважаемые? - она вытянулась по струнке, вылезая из-за бортиков фонтана, пытаясь дружелюбно улыбаться. Не станут же они ее наказывать, максимум пожурят, по крайней мере, так ей казалось...

Жандармы переглянулись, обменялись какими-то мысленными репликами и спустя миг снова обернулись к ней со своими сверлящими взглядами.

- До выяснений обстоятельств, барышня, мы вас вынуждены задержать, - заявил один наиболее хмурый.

- Каких обстоятельств? Все же обстоятельства и так видны? - она недоуменно всплеснула руками, все еще ощущая остатки благодушного веселья. - Может быть, мы просто разойдемся, уважаемые? Мой батюшка...

- У нас нет подтверждения, барышня, что вашим батюшкой является уважаемый Василий Андреевич. Вы сопротивляетесь задержанию? - быстро перебил ее второй, показавшийся ей сперва более добрым, жандарм. Что же... добрым он очевидно не был. - Я бы не советовал вам, барышня, нам перечить.

- Но я не перечу, - она выжала из себя самую вежливую улыбку, но мужчины оставались непоколебимо зло настроены. Ее рифмы им явно пришлись не по душе. - И что же, мне стоит пройти с вами? Но если же мой папенька не застанет меня дома...

- Это ваша слуга?! - жандарм грубо подтолкнул ближе подрагивающую Варю, и Соне сначала стало стыдно, что она впутала их обоих, но затем ее разобрала злость. Такое отношение к юной девушке было непозволительно!

- Да как вы смеете! Она не слуга!

"Да как есть же слуга, что за чушь эта девица городит, может того она? Шампанского налакалась?" - зашептал один мужчина другому, но обе девушки отчетливо все слышали. Соня продолжала закипать как раскаленный чайник, но полный мольбы взгляд Варвары заставил ее остыть.

- Она моя camériste, - сквозь сцепленные зубы выдавила Софи.

"Камеристка! Ну конечно, черт возьми этих кисейных барышень! Она еще к словам придираться будет! Как по мне хоть камеристка, хоть слуга - все одно," - издевательским тоном переговорили служители порядка между собой.

- Барышня Жуковская, или как вас там, отошлите-ка свою camériste домой сообщить, а сами следуйте за нами. Еще разговоры будут или вы наконец-то изволите слушаться? - угрожающе навис над ней жандарм, явно грозясь схватить как преступницу в случае отказа. Выбора отказаться у ней не было.

- Ведите, уважаемые, - выдавив улыбку назло их искусственной вежливости, она постаралась как можно мягче кивнуть Варе, и отправилась в неизвестность.