Наука волшебства

Попадос

Решётка поддалась с третьего рывка — скорее от старости, чем от усилия, — и Дэн счёл это добрым знаком. Добрым знаком он считал всё, что в конце концов поддавалось.

— Знак, — сообщил он в темноту.

— Ржавчина, — отозвался снизу Тёма.

Вдвоём они существовали с пятого класса. Обязанности распределились тогда же и больше не пересматривались. Дэн занимался теми, кто задирал Тёму, а Тёма занимался физикой, которую Дэн не понимал принципиально. К девятнадцати годам Дэн Громов держался на первом курсе одним баскетболом. Тёма, годом младше, держался на том же курсе физфака безо всякого усилия, и это выводило Дэна из себя чаще, чем сама физика.

В подвал их занесло из-за телефона. Телефон остался в раздевалке, раздевалку заперли вместе со спортзалом ровно в девять, а под спортзалом, по сведениям Дэна, шла теплотрасса — этим его план и исчерпывался, ибо дальше, по глубокому убеждению Дэна, всё обыкновенно устраивается само.

— Дверь с той стороны тоже заперта, — говорил Тёма, спускаясь следом и нащупывая ногой скобы. — Процентов семьдесят. И это я ещё оптимист, потому что считаю по двум наблюдениям.

— Сойдёт.

— Я к тому, что мы пройдём сто метров по трубам ради семидесяти процентов вероятности идти обратно.

— Значит, пройдём двести.

Под ногами хлюпало. Лампочка на проводе горела вполсилы и покачивалась от сквозняка, отчего тени труб медленно ходили по стене туда и обратно, будто подвал дышал. Трубы были обмотаны чем-то серым и до того старым, что оно утратило название, и шли они на высоте плеча. Дэн задевал их плечом, Тёма шёл пригнувшись — ростом он вышел как раз такой, чтобы всюду быть на полголовы выше, чем надо.

На стене кто-то вывел мелом слово из трёх букв, а ниже, другим почерком и с явным удовольствием, исправил в нём ошибку.

— Культура, — оценил Тёма.

— Допиши третьим. Исправь исправление.

— Там нечего исправлять, в том и беда.

Труба кончилась тупиком, тупик оказался поворотом, а за поворотом обнаружилась дверь, снятая с петель и прислонённая к стене лет десять назад, судя по тому, как на неё успели насыпаться штукатурка и прошлая эпоха. За дверью начинался ход пониже и потемнее.

— Семьдесят процентов, — напомнил Тёма.

— Тридцать, — сказал Дэн и полез.

Он поставил ногу на скобу, чтобы перебраться через трубу, и скоба оказалась мокрой.

Дальше была вспышка.

* * *

Первым Дэн осознал холод, вторым — то, что лежит он не один: рядом, лицом вниз, дышал Тёма, и дышал так, будто пробежал стометровку и не понял зачем.

Третье осознание требовало поднять голову и потому запоздало. Вокруг стояли люди в сером, числом около двадцати, и у каждого в руке горела свеча. Свечи не дрожали, хотя тянуло сквозняком, и это Дэну не понравилось сильнее всего остального.

Лежал он внутри круга, обведённого мелом. Линия была толстая, в два пальца, и вели её явно не в один заход: где-то мел ложился гуще, где-то сходил на нет, и там его подправляли.

— Это не он, — сказал кто-то.

— Их двое.

— Тем более не он.

Дэн сел. В голове качнулось и удержалось.

Из круга вышел высокий, развёл руки и заговорил нараспев:

— Безмолвный. Мы звали тебя триста лет. Мы держали твоё имя на языке, не произнося. Мы готовили сосуд, и сосуд чист. Отчего ты молчишь?

— Слушайте, — сказал Дэн. — А где тут туалет?

Двадцать человек уставились на него, и по лицам было ясно, что вопрос дошёл, но не туда.

— Он говорит не на том языке, — заметили сзади.

— Он говорит на нашем, — возразил высокий. — В том и дело.

Тёма перевернулся на спину и открыл глаза. Очки держались чудом, одно стекло было в пыли.

— Дэн, — сказал он ровно, тем самым голосом, каким на контрольной сообщал, что задача решается, только ответ отрицательный. — Я понимаю, что они говорят.

— И я понимаю. Дальше что?

— Дальше то, что они говорят не по-русски.

Дэн пригляделся внимательнее и обнаружил шерсть вместо синтетики, восковые свечи вместо парафиновых и каменный пол, который клали очень давно и очень хорошо.

— Попадос, — сказал Дэн.

В глубине круга тем временем завязался спор, и шёл он вполголоса, деловито, как идёт разбор аварии на предприятии, где виноватого уже наметили.

— Брат Явор читал седьмой лист.

— Надо было шестой.

— На шестом пятно.

— Пятно поставил ты.

— Пятно поставило время.

— Время не берёт чернил.

Высокий поднял руку, и спор прекратился мгновенно, из чего Дэн заключил, что с дисциплиной у них всё в порядке.

— Кто вы, — потребовал высокий.

— Громов. Первый курс.

— Синицын. Тоже.

Высокий подошёл вплотную, оказался на голову ниже Дэна и нисколько этим не смутился.

— Руки.

Дэн не подал, и тогда высокий взял сам, быстро, двумя пальцами за запястье, и развернул ладонь к свече. Смотрел он дольше, чем требуется, чтобы разглядеть ладонь.

— Пусто, — сказал он.

— Что пусто?

Ответа не было. Высокий взял руку Тёмы, посмотрел так же и отпустил так же.

— И здесь пусто.

По кругу прошло движение, которое Дэн умел распознавать ещё с семинаров по матанализу: двадцать человек одновременно перестали понимать, что происходит, и каждый понадеялся, что понимает сосед.

— Брат, — сказали тихо. — Круг берёт по знаку. Пустого круг не возьмёт.

— Ведомо.

— Так отчего они здесь?

— Оттого, — сказал высокий, — что их здесь не должно быть.

Он отступил на шаг и поднял свечу повыше.

— Возьмите обоих. Мы посмотрим, что пришло.

Слово «что» Дэну не понравилось совсем.

— Брат Явор. Круг не стирать.

— Мел размок, брат.

— Тем более не стирать. Обведи по мокрому и проставь час. Если оно придёт снова, будем знать, через сколько.

Дэн посмотрел на Тёму, а Тёма — на мел, и по лицу его было видно, что думают они одно и то же и что сумасшедшие журнала не ведут.

Двое шагнули в круг. Один взял Тёму за плечо, Тёма от неожиданности дёрнулся и сшиб жаровню, медную, на трёх ножках, стоявшую, как теперь выяснилось, на самой границе мелового круга. Угли высыпались на линию, и линия зашипела.

Дэн не думал. Он встал, поймал ближнего за серый рукав и отправил его в двоих других — так он последние четыре года ловил и отправлял всё, что двигалось по площадке. Трое сели, свечи посыпались, и темно стало в двух местах из трёх.

— Бежим, — сказал он, но Тёма уже бежал.

* * *

Бежали в темноту, где по крайней мере не было людей, а всё остальное можно было выяснить позже.

Тёма считал шаги, чего не хотел и не мог прекратить: двести двенадцать, двести тринадцать. Вода под ногами была холодная, по щиколотку, и каждый шаг уходил в потолок долгим плоским эхом. Сзади шли, не бежали, шли вразвалку, никуда не торопясь, и лучше бы уж гнались.

— Направо! — крикнул Дэн.

— Почему направо?

— Потому что слева стена!

Аргумент Тёма принял.

Свод здесь опускался ниже, и через каждые три шага в стену были вбиты железные скобы, старые, толстые, изъеденные временем до того состояния, когда металл делается похож на кору. Тёма заметил их, когда об одну чуть не убился, а ещё через секунду заметил и другое.

Позади, у брошенного круга, кто-то затоптал последние угли, и по воде побежала искра — тонкая белая нитка, которая повела себя совершенно не так, как ведёт себя рябь. Вместо того чтобы разойтись кругом, она ушла в одну сторону, доскочила до скобы, вскарабкалась по ней вверх и погасла. Следующая сделала то же самое, и следующая тоже.

— Дэн. Смотри, если допустить, что эта штука ведёт себя как разряд, то она ищет, где легче пройти, а легче ей по воде и по железу, и тогда середина коридора…

— Тёма.

— …середина коридора сухая, там щебень, и если мы пойдём по середине, то…

— Тёма!

— Что?

— Не считай вслух. Я тогда тоже начинаю думать.

Они перешли на середину, где щебень резал через кроссовки и идти стало медленнее, так что шаги позади сделались ближе. Зато искры больше не догоняли и уходили вбок, к стенам, к железу, к воде, каждая своей дорожкой, будто у них было расписание, составленное задолго до появления в коридоре посторонних.

Тёма запомнил это целиком, одним куском, как запоминают условие задачи, — вода, железо, середина сухая, — и формулировать было некогда.

Сзади вскрикнули, коротко и по-настоящему, безо всякой торжественности; один из серых шёл у самой стены, держась за скобы, и держался до того мгновения, пока по скобе не поднялась искра. Человека сорвало со скобы и отбросило от стены — так отбрасывает от оголённого провода. Он сел в воду и не встал, а двое остановились над ним.

— Не у стены! — заорали сзади. — Серединой идите, дурни!

— Они учатся, — сказал Тёма.

— Плохая новость, — выдохнул Дэн на бегу.

— Дэн. Скажи что-нибудь.

— Чего?

— Что угодно. Длинное.

— Мы бежим по канализации от сектантов, у меня горит нога, и ты хочешь поговорить.

Слова выходили изо рта Дэна не те, которые Дэн выбирал, складывались они по чужому порядку, и понимал их Тёма раньше, чем успевал разобрать.

— Мы говорим на их языке, — сказал он. — Оба. С первой минуты.

— И что?

— И то, что я его не учил.

Язык помещался в голове удобно, будто всегда там и жил, и от этого было холоднее, чем от воды.

Коридор кончился аркой, низкой, в рост Дэна минус ладонь, а за аркой открывалась комната.

— Тут выход? — спросил Дэн.

Тёма посмотрел. Вдоль стен в четыре ряда шли каменные ящики, каждый под крышкой, потолок держали три плиты, и дверь была одна — та самая, в которую они вошли.

— Тут склеп, — ответил он.

* * *

Серые входили по одному, иначе не входилось, и в этом было даже что-то успокаивающее, раз по одному Дэн мог. Первого он бить не стал, поймал за протянутую руку, добавил ему его же шага и отправил мимо — в простенок, который оказался ближе, чем тот рассчитывал. Второй шёл медленнее и держал ремень, намотанный на кулак, а ремня Дэн не ждал, и пряжка пришлась по плечу так, что правая рука на пару секунд сделалась чужой.

— Тёма, помогай!

— Помогаю!

Тёма не помогал. Тёма стоял у ближнего ящика и толкал крышку, каменную, в два пальца толщиной, весившую ровно столько, сколько весит каменная крышка. Он упёрся плечом, переставил ноги, поймал угол, и крышка пошла. Съехав на треть, она рухнула в арку торцом, аккурат на ту ногу, которой третий переступал порог, и третий сел. За ним сделалось тесно, четвёртый входил боком, и Дэн успел встретить его раньше, чем тот разогнулся.

— Как ты её сдвинул? — спросил Дэн, не оборачиваясь.

— За угол взял. Плечо длиннее.

— Чего длиннее?

— Потом.

Пятый и шестой вошли вместе.

Дэн отступил к стене, и вот тогда ему стало по-настоящему страшно — не той злой готовностью, какая приходит перед дракой, а тем детским ужасом, который он последний раз испытывал во дворе, стоя под деревом, на котором застряла сестра и с которого она не могла слезть.

В ладони сделалось горячо.

Он даже не понял, что это он. Выставил руку, отмахнулся, как от осы, — и комната стала белой.

Звук пришёл позже и пришёл отовсюду сразу, длинный и низкий, а вместе с ним пришла плита. Потолок сел на треть, ближнюю к арке, каменные ящики под ним сложились внутрь, и пыль встала стеной, плотной, как вода.

Ноги кончились, и Дэн сел на пол там, где стоял.

Такого он не чувствовал никогда. Это была не усталость после игры, когда горит и хорошо, а обстоятельная пустота, словно из него аккуратно, до донышка, вынули всё, что там было, и забыли сказать, когда вернут. Его зазнобило, и тут же ужасно, невыносимо захотелось есть.

Правая кроссовка пахла горелым. Подошва с внешнего края оплыла и прилипла к камню тонкой чёрной ниткой, которая порвалась, когда Дэн подёргал ногой.

— Новые, — сказал он. — Месяц назад.

— Дэн. Дэн!

Тёма, белый от пыли, держал его за плечо, пытался поднять и не мог, а у арки, в пыли, кто-то кашлял и ругался — все живые, но задавленные с той стороны и, судя по голосам, глубоко обиженные.

— Ты как?

— Есть хочу.

— Ты потолок уронил.

— Ну. — Дэн подумал. — Сойдёт.

Тёма взял его руку и развернул ладонью вверх, к свету из пролома. На ладони не было ничего: ни узора, ни ожога, ни даже красноты, одни костяшки, разбитые ещё в арке о каменный ящик.

— Больно?

— Костяшки больно. Остальное нет.

Тёма поднял глаза на потолок и снова опустил на ладонь. Губы у него шевельнулись, но он ничего не сказал.

За плитами, в темноте, установилась тишина, а потом кто-то у самого завала произнёс негромко и очень отчётливо, так, чтобы услышали по эту сторону:

— Запомни их, брат Явор. Обоих.

— Запомнил.

— И запиши, что своды им даются легче речи.

Шаги ушли. Пыль оседала, и за рухнувшими плитами, в дальнем углу, открылся ход наверх, узкий, со ступенями, стёртыми до желобов. Оттуда тянуло холодным воздухом и, совсем издалека, тяжёлым водяным гулом.

— Вставай, — сказал Тёма. — Наверху кто-то есть.

— Это плохо?

— Это по-разному.

* * *

Наверху был город, под городом скала, а под скалой падала вода.

К утру их вели через него двое стражников, без грубости и без единого вопроса. Улица шла вверх и была выложена плитой, стёртой посередине до блеска, пахло рыбой, мокрым камнем и дымом, а фонари ещё горели жёлтым светом без огня, в стеклянных коробах, и под каждым коробом висел на цепочке медный жетон. Один фонарь как раз гас, и мальчишка снимал с него жетон и вешал другой.

Тёма смотрел на встречных, а точнее — на рукава, потому что примерно на два десятка встречных приходился один рукав, перехваченный выше локтя цветным шнуром: у кого красным, у кого синим, у одного лиловым, и лиловому уступали дорогу.

— Дэн. У них тут что-то вроде разрядов.

— У них тут что-то вроде булочной. Слева.

Булочную они прошли.

Наверху улица упёрлась в площадь, площадь — в обрыв, и снизу, из-под обрыва, ровно и без перерыва шёл водопад, гудевший на манер далёкого поезда, всё едущий и никак не могущий проехать. Через площадь поднималась Академия, и Тёма посчитал её башни. Башен было восемь.

Комната декана оказалась низкой и тёплой, и пахло в ней травяным чаем. Сам декан был стариком лет семидесяти в вязаной кофте, надетой поверх всего остального; кофта была домашняя, растянутая на локтях и заштопанная на одном.

— Магистр Ольвен, — представил его старший стражник. — Двое, из Подкрышья. Чистые ладони, магистр.

Сказано это было интонацией контролёра, который нашёл безбилетных.

— Покажите, — попросил Ольвен, отставив чашку.

Ладони показали оба. Ладони как ладони: у Тёмы узкие, в чернилах, у Дэна разбитые о каменный ящик.

— Ни узора, ни знака, — с удовольствием заключил стражник. — Пустые, магистр. А склеп в Подкрышье лёг.

— Склеп лёг сам по себе, надо думать.

— Так точно, магистр. Сам по себе, и очень вовремя.

— Простите, — сказал Тёма. — Что такое узор?

Стражник посмотрел на него, как смотрят на человека, спросившего, что такое понедельник, и раскрыл левую руку. По ладони от запястья к среднему пальцу шёл тонкий рисунок, не похожий ни на татуировку, ни на шрам: сама кожа улеглась линиями.

— Печать, — сказал он, убирая руку. — Кому дано, тому к четырнадцати годам выходит на ладонь. У меня земля. Небогато, а своё. У огневиков красное, у водников синее, и шнур на рукаве того же цвета, чтобы издали видно было, с кем говоришь. А у кого на ладони пусто, тот пустой, и таких по королевству девятнадцать из двадцати, в Ключе поменьше, оттого что Академия. Живут они спокойнее нашего: с них за обрушенный склеп не спрашивают.

— То есть у человека она одна? Строго одна?

— А сколько тебе надо?

— Пока не знаю. Я поэтому и спрашиваю.

Ольвен вздохнул, налил себе ещё и достал из шкафа кристалл на шнурке, мутный, с палец величиной, на вид ничем не отличавшийся от речной гальки.

— Это школьный измеритель. Его дают детям на первом году, чтобы они видели свой цвет и не спорили. Полагаю, зря трачу время.

Тёма взял. В глубине камня зажглась искра, маленькая и ровная, и погасла.

— Занятно, — сказал Ольвен без всякого выражения. — Слабо, но чисто. Очень чисто. Такой чистоты я не видел лет двадцать.

— Это называется коэффициент полезного действия, — быстро сказал Тёма, будто боялся, что слово отнимут.

— У нас это зовётся «жечь мало и тратить не зря», но ваше короче. Давайте.

Он забрал кристалл и протянул его Дэну. Дэн взял.

Кристалл лопнул, сухо и коротко, как лампочка, и осколки брызнули на стол, на ведомость и в чашку, а один вошёл в дубовую столешницу и остался стоять.

Из чашки шёл пар.

— Магистр? — осторожно позвал стражник.

— Помолчи.

Ольвен обошёл стол, поднял с ведомости самый крупный осколок, подержал на свету и положил обратно.

— Эту штуку за сорок один год при мне ломали четырежды. Трижды роняли, один раз в неё попала молния.

— А сейчас? — спросил Тёма.

— А сейчас её просто взяли в руку. — Он посмотрел на Дэна снизу вверх, что при его росте требовало усилия. — Скажите, молодой человек. Вам случалось держать что-нибудь хрупкое?

— Сестру. Ей было два.

— И как?

— Не уронил.

— Утешили.

Чай остывал нетронутый. Ольвен сел, сложил руки и посмотрел на двоих перед собой, как на счёт, который придётся оплатить из своего кармана.

— Значит, склеп. Сам по себе.

— Я нечаянно, — сказал Дэн.

— Это я понял. Это, молодой человек, я понял раньше вас. — Он повернулся к стражнику. — Восьмая башня.

— Магистр, восьмая не достроена.

— Именно.

* * *

Восьмую начинали строить под то, чего не бывает, и бросили на третьем этаже.

Крыша была, стены были, окна были без рам. Внутри — две койки, стол, лавка и ведро, а посередине, прямо под дырой в перекрытии, лежал квадрат ночного неба; сквозняк ходил по кругу и добросовестно возвращался. Сквозь дыру виднелись две звезды и край облака, подсвеченный снизу городом, а снизу же без перерыва шёл водопад. Тёма послушал его минуту и заметил, что к такому звуку, вероятно, привыкают за неделю. Дэн ответил, что за три дня, но проверить было нечем, и спорить не стали.

Ужин принесли в общем котелке: каша, тёмная и густая, и пиво в глиняном кувшине. Дэн съел свою порцию за минуту двадцать.

Ольвен пришёл, когда он доскребал, сел на лавку, поставил на стол свою вечную чашку и заговорил не сразу.

— Вы хотите спросить. Спрашивайте.

— Нас можно отправить обратно? — спросил Тёма.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Ольвен смотрел в чашку. — Я служу в этом здании сорок один год и читал всё, что здесь лежит, дважды. Обратного заклинания нет. Его не потеряли, не запретили и не спрятали: его не было.

Тёма кивнул один раз и больше ничего не сделал.

— А добавка есть? — спросил Дэн, заглянув в котелок.

— Есть.

— Тогда ладно.

Сказано это было так легко, что Тёма посмотрел на него быстро и сбоку, но промолчал, потому что за восемь лет научился отличать, когда Дэну ладно, а когда Дэн решил, что ладно.

Ладно ему не было. Ему было девятнадцать, он сидел на каменном полу в башне, которую не достроили, и думал о том, что в субботу обещал забрать сестру с танцев; сестре было десять, ждать дольше получаса она не умела и начинала звонить, а телефон лежал в запертом спортзале другого мира.

Дэн взял добавку.

На лестнице загремело, и в проём влез посыльный, мальчишка с кожаной сумкой через плечо и очень важным лицом. Он развернул лист, откашлялся и начал читать с середины.

— Городского совета Верхнего Ключа ведомость убытку, составлена по осмотру нынешним утром. Свод погребальный в Подкрышье, третий ярус, обрушен полностью: двадцать две кроны. Ящиков каменных повреждено шесть, по полторы кроны за ящик: девять крон. Лестница нижняя, ступени щербленые, к починке: четыре кроны. Работы разборные, восемь человек на два дня: пять крон. Свеч сгоревших чужих, не городских, к возмещению не принято.

Он поднял глаза.

— Итого сорок крон. С кого?

— С Академии, — сказал Ольвен.

— А Академия с кого?

— Академия запишет.

Мальчишка кивнул и не ушёл.

— Мне велено спросить: не желают ли виновные оспорить.

— Желают, — сказал Дэн.

— На чём основано?

Дэн подумал.

— На том, что я не хотел.

Мальчишка вывел в листе «не хотел», посмотрел, что получилось, зачеркнул и слез обратно в дыру со словами «не принимается».

— Сорок крон — это много? — спросил Дэн.

— Стипендия студента — две кроны в месяц.

Дэн посчитал. Считал он медленно, но в этот раз справился и от результата даже перестал жевать.

— Двадцать месяцев?

— Двадцать месяцев, если вы больше ничего не уроните.

— А если уроним?

— Тогда дольше.

— А если вообще ничего не трогать?

Ольвен поглядел на него почти с интересом.

— Молодой человек, вас будут просить трогать, и начнут уже завтра. К обеду все девять гильдий узнают, что в городе объявился человек без печати, который кладёт своды, и каждая захочет проверить, не её ли это по части, и каждая приведёт своего измерителя.

— И?

— И ни один измеритель не переживёт знакомства с вами. — Ольвен встал и забрал чашку. — Огневики придут первыми, потому что у них самый расторопный секретарь и самая дешёвая гордость; за ними водники, которые будут держаться так, будто зашли случайно; земляная гильдия пришлёт мастера с готовым договором, а гильдия разума не придёт вовсе и после напишет, что её не позвали.

— Магистр, — сказал Тёма. — А такое вообще бывало? Чтобы у человека не одна стихия.

— В книгах бывало. — Ольвен остановился с чашкой в руке. — Есть старая байка про магов всего: будто до Ночи Безмолвия рождались такие, кому доставалось сразу всё. Каждая гильдия помнит её по-своему, и в каждой версии маг всего приходится прадедом нынешнему старшине. Я эту байку слушаю сорок один год и ни разу не видел, чтобы она лопнула у кого-нибудь в руке.

— Полный спектр, — сказал Тёма.

— Что?

— Когда работают все линии разом, это называется полный спектр. Короче, чем «маг всего».

— У вас всё короче, — сказал Ольвен.

— А что им всем от нас надо? — спросил Тёма.

— Им надо, чтобы вы оказались своими. Гильдия, которая приведёт в город мага всего — или, по-вашему, полного спектра, — получит пошлину со всех остальных. — Он дошёл до двери. — Спите, молодые люди. Я вам не завидую.

Он ушёл, и сквозняк сделал ещё один круг.

Тёма сидел на койке и уже минут десять держал в руках синюю тетрадь по физике, ту самую, с которой шёл из библиотеки и которая, в отличие от телефона, оказалась в кармане. Половина страниц была исписана лекциями, вторая половина была пустая. Он открыл её на первой чистой, разгладил ладонью и достал огрызок карандаша.

— Ты чего? — спросил Дэн.

— Записываю.

— Что записываешь? Что мы попали?

— Что ты устал.

Дэн не понял, и Тёма объяснил, не поднимая головы: что потолок был уронен и Дэн сел сразу, а не через минуту, и что ему стало холодно, и что он до сих пор ест, а страх так не работает.

— А как работает?

— Не знаю пока. — Карандаш пошёл по бумаге. — Но если оно откуда-то берётся, значит, оно откуда-то берётся. Вот с этого и начнём.

Писал он медленно, печатными буквами.

Закон №1. Ничего не берётся из ниоткуда. Сколько сделал — на столько и устал.

Дэн доел добавку, поставил миску и лёг, не разуваясь, поскольку разуваться было уже нечего.

— Тёма.

— М?

— А если сильнее?

Карандаш остановился.

— Что — если сильнее?

— Ну вот я потолок уронил и сел. А если сильнее уронить — я совсем сяду или как?

Тёма молчал долго. Сквозняк сделал ещё круг и вернулся.

— Я это выясню, — сказал он наконец.

— Ага, — сказал Дэн и уснул.

Тёма подвинул тетрадь ближе к дыре в потолке, под свет, и приписал внизу страницы мелко, чтобы поместилось:

Выяснить: где у него дно.

И так сойдёт

Ведомость лежала на столе между ними, и Ольвен читал её вслух, как читают приговор — ровно и без выражения.

— Зачистка погоста, Чернолесье, замок Прахов. Три кроны с головы.

— С нашей? — уточнил Дэн.

— С поднятой. Головы считаются по черепам, а не по телам: тела бывают неполные.

— А если череп один, а тел два?

— Тогда это была семья.

— А если два черепа и одно тело?

— Тогда, молодой человек, это уже не практика, а происшествие, и расценка другая.

Тёма записал, как записывал уже третий месяц всё подряд, отчего тетрадь разбухла и перестала закрываться.

Первая запись в ней появилась весной, в ту ночь, когда они с Дэном, два первокурсника и друзья ещё со школы, провалились сюда из своего мира и оказались единственными в королевстве магами полного спектра. К утру за ними числились обрушенный склеп и сорок крон долга городскому совету, а стипендия студента составляла две кроны в месяц, так что считать оба научились быстро.

Ольвен перевернул лист.

— Упокоение поднятого свыше третьего разряда — отдельно, по факту, с осмотром. Некромант, буде обнаружен, — не наша забота, а королевская, с него городу ничего не идёт.

— То есть за некроманта нам не заплатят? — уточнил Дэн.

— За некроманта вам не заплатят даже спасибо. За него заплатят королевскому дознавателю, который приедет через месяц, найдёт остывший замок и напишет, что всё сделано неправильно.

— А как правильно?

— Правильно — это когда дознаватель приезжает первым. Такого на моей памяти не случалось.

— Сколько там голов? — спросил Дэн.

— По донесению — от двенадцати до сорока.

— Это большой разброс.

— Донесение писал человек, который убегал. — Ольвен подвинул им бумагу. — Подпишите. Внизу, где «ознакомлен с расценками и с риском».

— А риск отдельной строкой? — спросил Тёма.

— Риск бесплатно.

— А долг наш сейчас сколько? — спросил Тёма.

Ольвен назвал цифру сразу, в бумаги не заглядывая.

— Сорок. Погашений не было. Ведомость за склеп городской совет прислал вторым экземпляром, с припиской, что первый, видимо, потерялся, и просьбой подтвердить получение.

— Мы подтвердили?

— Я подтвердил. Сам себе. Из своего жалованья я вам ничего не гашу, не надейтесь.

Он налил себе чаю, пить не стал, а поставил чашку на угол ведомости, чтобы та не заворачивалась, и придвинул перо.

Дэн подписал не читая, тогда как Тёма прочёл всё, включая оборот, нашёл там пункт о порче чужого имущества и перечитал его дважды.

— Магистр. А если мы там что-нибудь сломаем?

— Вы обязательно что-нибудь сломаете, — заверил Ольвен. — Вопрос только в том, чьё оно будет.

* * *

Проводника звали Кривой Ждан, и он брал деньги за всё.

За проход через Чернолесье — полкроны. За то, чтобы показать тропу через топь, — ещё полкроны, потому что тропа отдельная услуга. За рассказ про замок — четверть. Молчать он тоже соглашался, но молчание стоило дороже рассказа.

— Отчего? — спросил Тёма.

— Оттого, что говорить всякий может. А молчать — редкое.

Дэн заплатил за рассказ, слушал его Тёма, а сам Дэн ушёл вперёд и всю дорогу сшибал палкой репейник.

Замок Прахов стоял на холме четвёртое столетие, и первые три хозяина были честные бароны, четвёртый выучился грамоте, пятый выучился большему, после чего фамилия стала звучать как род занятий. Нынешний, по имени Гедеон, деревни вокруг не трогал, налог брал натурой, покойников с окрестных погостов забирал тоже натурой, и местные считали это менее обидным, чем королевский сбор, потому что покойники всё равно лежали без дела.

— То есть вы к нему привыкли, — сказал Тёма.

— Мы к нему приноровились. К погоде привыкают даром.

— А зачем тогда донесение писали?

— Он стал брать с живых, — объяснил Ждан. — Двоих. За долги. Вот тут мы и обиделись.

— Как это — брать живых? — спросил Тёма.

— Просто. Пришёл счёт, платить нечем, вместо платы идёшь в замок и работаешь.

— Это называется долговое рабство, и оно вообще-то запрещено.

— У нас оно называется «пойти к Гедеону», — сказал Ждан. — И оно у нас не запрещено, потому что запрещать некому. Дознаватель приезжает раз в год, обедает у старосты и уезжает.

Деревня попалась к полудню — восемь дворов, колодец и бельё на верёвках, — и у колодца женщина вытягивала ведро, а завидев их, опустила его на сруб и уставилась на них так долго и так прямо, что Тёма остановился первым, ещё не понимая зачем.

— Вы от Академии? — спросила она.

— От неё.

— У меня там муж и сын. Бажен и Куприк, двое, третий месяц. — Она сказала это без запинки. — Вы их оттуда выведете?

Тёма открыл рот. В наряде про живых не было ни строчки, ни расценки, ни даже упоминания.

— Выведем, — сказал Дэн.

— Погоди, — начал Тёма.

— Выведем, — повторил Дэн женщине и пошёл дальше.

Тёма догнал его через двадцать шагов.

— Ты понимаешь, что мы про них вообще ничего не знаем? Живы ли, где держат, сколько там охраны…

— Понимаю.

— И всё равно пообещал.

— Ну да, — сказал Дэн. — А что, надо было сказать «мы уточним расценку»?

Тёма записал и это. Дэн обернулся.

— Далеко ещё?

— Полдня.

— Ты полдня назад то же самое сказал.

— Так полдня и прошло, — согласился Ждан. — А замок не приблизился. Он такой.

К вечеру замок приблизился. Стоял он неудобно, задом к обрыву, передом к пустому полю, и по полю к воротам шла дорога, на которой не было ни куста, ни камня, ни единой тени — кто-то очень внимательный убрал всё лишнее лет двести назад.

— Красиво, — сказал Дэн.

— Простреливается, — сказал Ждан. — Я вам это как отдельную услугу сообщаю.

* * *

План у Тёмы был готов ещё в дороге, и это был лучший план в его жизни.

Он разложил на плаще три щепки, обозначил ими ворота, стену и угловую башню, придавил угол камнем от ветра и начал с конца, потому что с конца понятнее.

— Заходим через угловую башню, на третьем ярусе. Там окно.

— Там окно на высоте девяти метров, — сказал Ждан.

— Потому и три дня. День первый: подкоп под северную стену, там дренажная канава, грунт мягкий. Четырнадцать человеко-часов, нас двое, значит — день с запасом. День второй: отвлечение. Дэн шумит у ворот, поднятые стягиваются к воротам, потому что сигнал идёт на шум…

— Откуда ты знаешь, что на шум?

— Не знаю. Предполагаю. Это и проверим, заодно будет данные. — Тёма переставил щепку. — День третий: я в башне, ты внизу, Ждан сторожит лошадей.

— Лошади отдельно, — вставил Ждан.

— Теперь главное. На второй день мне нужно знать две вещи: на что идёт сигнал поднятым и какое у них время отклика. Отсюда и вся ночь ожидания: мы шумим в трёх разных местах с интервалом и смотрим, куда стягиваются.

— А если они стянутся к нам? — спросил Ждан.

— Тогда мы получим ответ быстрее, чем рассчитывали.

— Это утешает как-то не полностью.

— Ночевать, кстати, придётся в поле, — добавил Тёма. — Ближайший двор в четырёх милях.

— В поле я не ночую, — бросил Ждан. — В поле ночевать — четверть кроны в сутки, и это при своих одеялах.

— Вам платят за то, что вы спите?

— Мне платят за то, что я не сплю, — объяснил Ждан. — Кто-то же должен смотреть на лес, пока вы смотрите на щепки.

— Я учёл. — Тёма выпрямился и довольства не скрывал. — Три дня, никакой драки, никакого риска. Самое уязвимое место — вторая ночь, но там мы просто ждём.

Дэн подвинул пальцем щепку, которая была стеной.

— Слушай. А чего мы вообще ждём?

— Ты слушал?

— Первые сорок секунд.

— Я говорил четыре минуты!

— Ну да, — сказал Дэн. — Я и говорю: первые сорок секунд.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл через пустое поле к воротам, не пригибаясь и не выбирая дороги, походкой человека, идущего в булочную.

Тёма остался сидеть над щепками, и на лице его отразилось всё, что он думал про эти три дня, про подкоп в четырнадцать человеко-часов и про людей, которые слушают четыре минуты, а слышат сорок секунд.

— Он что, — сказал Ждан, — прямо так?

— Прямо так.

— А можно я с вами не пойду, но посмотрю?

— Это отдельная услуга?

— Это бесплатно, — сказал Ждан. — Такое раз в жизни.

* * *

Поле он прошёл ровно посередине, не пригибаясь, и на середине, шагов за полтораста до ворот, обернулся и помахал.

Тёма помахал в ответ, не придумав ничего лучше.

Дэн дошёл до стены за две минуты.

Ворота были дубовые, окованные, с решёткой, и он на них даже не посмотрел. Стена слева от ворот была старше ворот лет на полтораста, и в ней, на уровне пояса, темнело пятно — там когда-то была дверь, которую заложили, и заложили дешёвым камнем, потому что дорогой пошёл на ворота.

Дэн положил ладонь на кладку.

Кладка перестала быть кладкой.

Грохот докатился до холма, ушёл в поле и вернулся от леса. Пыли поднялось столько, что Ждан на холме начал кашлять и потребовал за это компенсацию. В стене образовался проход, которым свободно прошла бы телега, а рядом с проходом медленно, с достоинством, сама по себе осела ещё одна секция — не от удара, а от старости и обиды.

Ждан, наблюдавший всё это с холма, сел там, где стоял, и некоторое время не поднимался.

— Он же просто рукой, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Просто рукой. По стене.

Тёма добежал до пролома уже тогда, когда Дэн стоял внутри и с интересом озирался, будто попал в незнакомый подъезд.

— Три минуты, — сообщил Дэн.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Ага. Сэкономил три дня.

— Ты обрушил несущую стену жилого замка!

— Он не жилой, — сказал Дэн. — Тут все мёртвые.

Возразить на это было нечего, и от этого Тёме стало ещё хуже.

Обойдя пролом, он посмотрел на вторую осевшую секцию, за которой в глубине виднелись ряды полок, уходивших в темноту так далеко, как хватало света, и на этих полках что-то стояло.

— Что там? — спросил Дэн.

— Пока пыль.

— А было что?

— Узнаем, когда осядет.

Он сел на камень, подышал и достал тетрадь, исходя из того соображения, что если уж всё идёт не по плану, то пусть идёт хотя бы с записями.

— Ладно. Сколько ты потратил?

— В смысле?

— Устал насколько?

Дэн прислушался к себе.

— Как после трёх этажей с ящиком.

— Три минуты твоего «сойдёт» — это три дня моего плана, — сказал Тёма, записывая. — Ты пойми, я не спорю с результатом. Я спорю с тем, что мы теперь не знаем ни одной вещи, которую собирались узнать.

Сзади в проломе кашлянул Ждан.

— Прошу прощения. Я теперь свидетель. Это дороже.

* * *

Умертвия пришли не на шум.

Они пришли ровно через девять минут после пролома, все сразу, с трёх сторон, и шли молча — а это и было самое неприятное, потому что зомби шаркают, скелеты гремят, а эти не издавали ничего, кроме шагов.

Их было шесть, и при жизни, судя по остаткам снаряжения, это была стража, причём стража неплохая.

— Вот тебе и «на шум», — буркнул Дэн.

— Данные, — сказал Тёма сквозь зубы. — Это данные.

Дэн встретил их в проломе, где было узко и где всякий входящий терял половину своих преимуществ; переднего он взял за багор и дёрнул на себя, и тот пролетел мимо и дальше разбирался уже с обломком стены.

С тем, кто шёл за ним, вышло хуже: при жизни он был левшой, а Дэн этого не учёл, и багор достал его в плечо так, что рука на секунду перестала слушаться.

Тёма не колдовал. Он крутил в обратную сторону ворот подъёмного механизма, а противовес там был каменный, в три обхвата, и висел на цепи ровно над проходом, которым как раз шли сразу двое.

Цепь была в палец толщиной, Тёма весил шестьдесят с небольшим, и рубить её он не пробовал.

Он выбил стопор.

Стопор был деревянный, подгнивший, и держал всю конструкцию со времён прежнего хозяина исключительно из вежливости, которая кончилась со второго удара камнем.

Противовес пошёл вниз медленно, потом быстро, и в проходе стало на двоих просторнее.

— Как? — крикнул Дэн.

— Стопор! Он держал всё!

— Какой ещё стопор?!

— Деревянный!

Следующий обошёл противовес по дуге и пошёл на Тёму. Тёма отступил за ворот, который был большой и деревянный, чего о самом Тёме сказать было нельзя.

Умертвие полезло через ворот, что оказалось ошибкой: барабан свободно вращался на оси, и умертвие, навалившись всем весом, поехало вместе с ним и ушло в стену головой вперёд. Цилиндр на оси — тоже машина. Подумать об этом позже, когда будет время думать.

Последнего взял Дэн, и взял неудачно: он ухватился за руку, а рука отделилась, и из рукава пахнуло тухлой солониной.

— Фу, — сказал Дэн.

— Это нормально!

— Это не нормально! Это у меня в руке!

Тот, что ушёл в стену, и однорукий кончились примерно одновременно, и тут в дверном проёме наверху появился хозяин.

Кафтан на Гедеоне Прахе был суконный и хороший, сам Гедеон — сухой и немолодой, а в руке он держал листок. Он спустился на три ступени, встал так, чтобы его было видно снизу целиком, развернул листок и начал читать.

— Кто вы, потревожившие покой этого дома? Знаете ли вы, что за порогом, который вы переступили, лежит не камень, а двести лет…

— Извините, — перебил Дэн. — А попить есть?

Гедеон опустил листок.

— Что?

— Пить хочу. Мы полдня шли.

— Я произношу обращение.

— Я слышу. Я под него как раз попью.

Отвлёкся тот, кто ими распоряжался, и умертвия остановились.

— Вы, — сказал Гедеон медленно, — снесли мою стену.

— Две, — поправил Тёма.

— Две?!

— Вторая сама.

Гедеон разгладил листок. Непрочитанного на нём оставалось ещё три четверти страницы.

— Я это писал шесть дней, — сказал он.

— Хорошо начиналось, — сказал Дэн. — Про порог.

— Правда?

— Ага. Дальше не знаю, дальше вы не дочитали.

Тёма, всё ещё с камнем в руке, убрал его за спину.

— Вам хоть кто-нибудь объяснял, — сказал Гедеон почти жалобно, — что в дом входят через дверь?

— Дверь была заперта.

— Она была заперта, потому что это дверь!

— Вот видите, — сказал Дэн. — Значит, я всё правильно понял.

Гедеон свернул листок и аккуратно, по сгибам, убрал за пазуху, хотя всякому вокруг было видно, что больше он не пригодится.

— Хорошо, — сказал он. — Без обращения так без обращения. Одна просьба.

— Какая? — спросил Дэн.

— Левое крыло не трогайте. Там книги.

Дэн посмотрел на левое крыло. Левое крыло было то самое, где стена осела сама, тихо и без его участия, четверть часа назад.

— Понял, — сказал он. — Не трону.

Гедеон отступил вверх по ступеням, в дверь, и Дэн двинулся за ним. За дверью начинался зал с длинным столом и ковром во весь пол. Гедеон успел скомандовать дважды. В первый раз умертвия послушались и обошли стол, во второй раз стол обошёл он сам, а Дэн шёл к нему напрямую и мебели не различал. Некромант пятился, не переставая распоряжаться, зацепился за собственный ковёр, сел и больше не поднялся, и то, что ещё держалось на ногах в зале, легло вместе с ним.

Тёма потом записал это коротко — «некромант потерял нить, поднятые потеряли сигнал, всё кончилось за минуту», — и подробнее записывать не стал, потому что Гедеон Прах оказался плохим бойцом и хорошим хозяином и до последнего пытался увести умертвий от мебели.

* * *

Библиотека была за той стеной, которая осела сама.

Тёма понял это по корешкам. Корешки торчали из завала неровным слоем, в два ряда, и то, что было выше второго ряда, уже не было книгами — оно было бумагой, перемешанной с щебнем.

Он разгребал часа полтора, из которых первые двадцать минут ещё была надежда, а потом осталась одна работа.

Верхний ряд не спасался: бумага под плитой ведёт себя не как бумага, а как то, что было бумагой. Второй ряд местами держался. Тёма вытащил шесть книг целиком и прочёл все шесть корешков: травник, счётная книга замка за сто двадцать лет, две про поднятие, одна про погоду и одна без надписи, оказавшаяся сборником проповедей — Гедеон, судя по закладкам, читал её регулярно и спорил с ней на полях.

Дэн помогал, потом перестал помогать, потому что носить камни у него выходило быстрее, чем у Тёмы выбирать, какие камни трогать, и на третьей попытке Тёма просто попросил его сесть.

— Я могу перекидать это за полчаса, — сказал Дэн.

— Я знаю.

— Так давай.

— Нет.

Из-под плиты Тёма достал то, что осталось от книги в кожаном переплёте, а осталась от неё задняя крышка да половина последней тетради, и на корешке, вытисненное в те времена, когда книгу ещё имело смысл переплетать, значилось: «О переносе душ и тел меж сферами, с прибавлением о возврате».

Он держал переплёт в руках и читал слово «возврате» примерно минуту.

— Это оно? — спросил Дэн.

— Я не знаю, что это.

— Тём.

— Я не знаю, — сказал Тёма. — Тут нет текста. Тут есть слово на корешке.

— Так, может, где-то ещё есть? Экземпляр второй.

— Экземпляр второй, — повторил Тёма. — Дэн, в этом мире книги переписывают заклинанием, и оно тратит ровно столько же, сколько переписать рукой. Угадай, сколько экземпляров бывает у книжки, которая никому не нужна.

— Один.

— Один.

Он аккуратно, двумя руками, положил остаток книги в сумку. Потом сел на камень, а Дэн ходил вокруг и зачем-то поднимал и опускал обломки, как будто под ними могло оказаться что-то ещё.

Под ними ничего не оказывалось.

Потом он ушёл. Тёма слышал, как он гремит где-то внизу, и не спрашивал. Судя по звуку, Дэн простукивал бочки, и полезнее занятия у него сейчас не было.

Через четверть часа Дэн вернулся не с бочкой.

С ним пришли двое, мужик с сивой бородой, в добротном фартуке, и парень на полголовы выше его и с тем же носом, оба чистые, оба сытые и оба недовольные так, что видно было от самого порога.

— Вот, — сказал Дэн. — В погребе сидели. Бажен и Куприк.

— Мы не сидели в погребе, — возразил старший. — Мы работали в погребе.

— Я вас оттуда вывел.

— Ты нас оттуда выдернул. Это разные вещи.

Тёма отложил камень, которым до того выбивал из-под плиты очередной корешок, и выпрямился.

— Простите. Вас же держали за долги?

— Держали, — ответил Бажен. — Восемь крон долга, отработка по кроне в месяц. Третий месяц пошёл, оставалось шесть.

— Шесть месяцев?

— Шесть месяцев. Кормят четыре раза, спишь в тепле, работа в погребе, а не в поле. — Бажен посмотрел на пролом, на противовес, на осевшую стену и на всё остальное. — А теперь хозяин помер, долг остался, и кому я его отдавать буду? Погребу?

— Долг умер вместе с ним, — сказал Тёма не очень уверенно.

— Долг записан. — Бажен ткнул пальцем в завал. — Вон там записан, в счётной книге. Сынок, ты её случайно не выкопал?

Тёма посмотрел на шесть спасённых книг, из которых счётная книга замка за сто двадцать лет лежала сверху и была цела до последней страницы, в отличие от всего остального в этом доме.

— Выкопал, — сказал он.

— Ну вот. Записи есть, хозяина нет. Приедет дознаватель — с кого спросит?

Куприк за всё это время не сказал ни слова, а только ходил за Дэном по пятам, в двух шагах, и наконец спросил:

— А правда, что ты стену рукой?

— Ага.

— Одной?

— Одной.

— Батя, — сказал Куприк. — Я домой не пойду. Я в Академию.

— Ты в поле пойдёшь.

— Я не буду в поле.

— Будешь.

— Не буду!

Дэн с Тёмой переглянулись. Женщина у колодца просила вывести двоих, улаживать их семейные дела она не просила, и расценки на такое у них в наряде опять не имелось.

— Я не знал, — сказал Дэн.

— Я тоже не знал.

— Я к тому, что ты не говори, что я знал.

— Я и не говорю, — отозвался Тёма и встал. — Пойдём. Ждан ждёт с лошадьми, и они у него почасовые.

* * *

Обратно шли молча.

Молчал Тёма без обиды, что было хуже любой обиды. Дэн пробовал завести разговор дважды: про то, что стена всё равно была гнилая, и про то, что в подвале нашлась бочка с чем-то, что Ждан опознал как сливовую наливку и немедленно оценил. Оба раза Тёма отвечал по существу и коротко, и разговор кончался сам.

Дэн знал за собой изрядный набор вещей, которые умел чинить, и ни одна из них на это не годилась.

На последней миле Ждан догнал их, некоторое время шёл рядом молча и наконец кашлянул.

— Расчёт.

— Сейчас, — сказал Тёма.

— Я по пунктам, если позволите. Так честнее.

Он достал из-за пазухи дощечку, на которой углём было записано столбиком.

— Проход через Чернолесье — полкроны. Тропа через топь как отдельная услуга — полкроны. Рассказ про замок — четверть. Лошади, полтора дня, две головы, — полторы кроны. Ожидание при лошадях, шесть часов, — четверть.

— Принято, — сказал Тёма.

— Далее. Пыль в объёме, превышающем обычную дорожную, — четверть кроны.

— Это что?

— Я кашлял.

— Дальше.

— За испуг — крона.

Дэн обернулся.

— Ты стоял на холме!

— Я стоял на холме и всё видел, — с достоинством сказал Ждан. — Испуг от вида бывает сильнее испуга от участия. Спросите у любого, кто видел, как падает стена, не зная, чья это стена.

— Дальше, — сказал Тёма.

— Далее. Сопровождение двоих освобождённых до деревни — по четверти с головы.

— Мы же в одну сторону идём!

— Идём в одну, а отвечаю я за четверых. — Ждан перевернул дощечку. — И вот ещё. Бажен дорогой спрашивал меня про долговую запись трижды. Консультация — четверть.

— Вы ему что-нибудь посоветовали?

— Я посоветовал не спрашивать. Совет был хороший. Он не послушал, но это уже не моя беда.

— И последнее. За то, что я теперь знаю, — четыре кроны.

— Что знаешь?

— Что вы такое. — Ждан убрал дощечку. — Я человек небогатый, но не дурак. Через неделю про замок Прахов будут спрашивать. Через две — спрашивать будут про вас. А я буду молчать. Молчание, как я говорил, дороже.

Тёма посчитал в уме, вздохнул и полез за деньгами. Вышло девять крон — больше двух месяцев стипендии на двоих.

Ждан пересчитал деньги дважды, остался доволен обоими результатами и протянул Тёме дощечку.

— Распишитесь.

— На дощечке?

— На обороте. Я её потом в сундук, а через год сотру и буду новая.

Тёма расписался углём на обороте дощечки.

— Скажи честно, — попросил Дэн, когда Ждан отстал. — Насколько всё плохо?

— По деньгам — на девять крон хуже, чем было утром. Академия заплатит за шесть голов восемнадцать, половина уйдёт городу в счёт долга, вторая уже ушла Ждану.

— То есть мы сходили бесплатно.

— Мы сходили в ноль и вывели двоих, которые на нас за это сердятся.

— Один не сердится, — вставил Дэн.

— А не по деньгам?

Тёма шёл ещё шагов двадцать.

— Не по деньгам я не знаю, — сказал он. — Там могло не быть ничего. Там могла быть одна строчка. Мы не узнаем никогда, и это единственное, что я знаю точно.

Деревню прошли на рассвете, в тот бесцветный час, когда дым из труб идёт прямо вверх и видно далеко.

Женщина стояла у колодца — не ради них, в этот час к колодцу выходят все. Она увидела их четверых издали и не побежала навстречу, а просто поставила ведро и стала ждать, пока они дойдут сами.

Бажен подошёл первым и сказал что-то короткое, на что она кивнула, и больше между ними ничего не произошло; Тёма подумал, что за три месяца всё, вероятно, было сказано заранее и оставалось только подтвердить.

Потом она повернулась к ним.

— Сколько я должна?

— Нисколько, — сказал Дэн.

— Так не бывает.

— Бывает, — ответил Тёма. — У нас в наряде этого пункта нет. Раз нет пункта, нет и расценки.

Ждан за их спинами издал звук, каким обычно выражают несогласие с самой основой мироустройства, но вмешиваться не стал.

Куприк стоял поодаль и смотрел на Дэна так, как в другом мире смотрят на человека, который только что забил решающий мяч.

— Слышь, — сказал он. — А в Академию берут, если печати нет?

— Нет, — ответил Тёма.

— А если есть?

— Тогда берут. Платно.

— Сколько?

— Двенадцать крон в год.

Куприк посчитал — вслух, загибая пальцы, — и сник.

— Понял, — сказал он. — Тогда в поле.

Дэн порылся в кармане, нашёл там четверть кроны, которую утаил от Тёминой бухгалтерии, и отдал Куприку.

— На что?

— Ни на что. Просто у меня лишнее.

Тёма, знавший точную сумму в их общем кошельке до четверти и потому сразу понявший, что она больше не сходится, промолчал.

— Прости, — сказал Дэн, когда деревня осталась позади.

— Не надо «прости», — сказал Тёма. — Надо в следующий раз спросить.

— Спросить что?

— Хоть что-нибудь. Три минуты твоих — это три дня моих. — Он поправил сумку, в которой лежала половина последней тетради чужой книги.

Свечу в восьмой башне в тот вечер зажгли одну. Новых законов за день не выяснилось ни одного, и писать новый Тёма не стал.

Под законом номер один ещё оставалось место, и он дописал туда:

Закон №1, примечание первое. Сила не создаёт того, чего не было. Но уничтожает она то, что было, ровно с той же лёгкостью, с какой работает.

Примечание к примечанию: не зачитывать вслух. Он решит, что его ругают, и будет прав.

Наука волшебства

— Нет, — сказал Тидо Кремень, не оборачиваясь.

— Вы даже не посмотрели.

— Я на то, что приносят маги, не смотрю. Экономит время.

Мастерская была в подвале восьмой башни, и потолок в ней держался на двух подпорках, которые Тидо поставил сам, найдя прежние недостойными доверия. Пахло горячим маслом и металлической пылью. На верстаке лежало что-то разобранное, и разобрано оно было так аккуратно, что каждую деталь можно было взять и положить обратно с закрытыми глазами.

Тёма положил на край верстака лист.

На листе был чертёж перчатки. С размерами.

Тидо покосился, отложил напильник и лишь затем надел очки, те самые, с шестью откидными линзами, из которых откинул сразу две, что у него означало серьёзность намерений.

— Это что у тебя за цифирь?

— Толщина пластины. Четыре линии меди, вот здесь и здесь. От пластины — полоса вдоль предплечья, от полосы — цепь на пояс, на конце груз в три фунта.

— Зачем груз?

— Чтобы было куда. — Тёма ткнул в чертёж. — Тепло уходит туда, где холоднее и где больше металла. Если металла нет, оно уходит в ладонь.

Борода у гнома была заплетена в тугую косу и убрана за плечо, чтобы не попадала в механизмы, и коса эта дёрнулась раз и другой, прежде чем он заговорил.

— Ты сейчас про магию сказал словами, которые я понимаю, — сказал Тидо с подозрением.

— Я старался.

— Я всю жизнь слушаю, что огонь идёт от воли, а воля от рода, а род от предков. А ты мне говоришь «толщина четыре линии».

— Потому что от воли не считается, а от четырёх линий считается.

Тидо взял чертёж, поднёс к лампе, откинул третью линзу.

— Медь дорогая, — сказал он другим, деловым голосом.

— Сколько?

— Крона.

— За перчатку?

— За пару. И это я тебе по-родственному, потому что жалко.

— Мы не родственники.

— Я и говорю — жалко.

— Полкроны, — сказал Тёма.

— Ты медь в глаза видел?

— Видел. У нас из неё проволоку тянули.

— Проволоку и я тяну, — сказал Тидо. — Три четверти, и работа моя даром.

— Работа ваша не даром, вы её в медь зашили.

Гном посмотрел на него поверх линз, долго, так что Тёма успел пересчитать все детали на верстаке, и во взгляде этом впервые за весь разговор появилось нечто похожее на уважение.

— Зашил. Две трети.

— Три четверти, — повторил Тёма, — но вся медь, которая уцелеет, возвращается вам. Вы её перельёте и продадите второй раз.

— Она не уцелеет.

— Уцелеет процентов шестьдесят.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда, — ответил Тёма. — Поэтому и предлагаю. Если я прав, вы в плюсе. Если не прав, вы всё равно получили три четверти.

Тидо думал долго, шевеля бородой.

— Ты жулик, — похвалил он.

— Я студент.

— Одно другому не мешает.

Сошлись на трёх четвертях с условием, что вся уцелевшая медь возвращается, причём Тидо держался мнения, что уцелеет она целиком, ибо медь есть металл честный, а Тёма, думавший о меди примерно то же самое, спорить не стал.

На выходе он задержался у дальней стены подвала, у клеток с полигонной нежитью — четыре учебных скелета, по одному на каждый курс, — и клетки эти были железные, тяжёлые, запирались на вертушку, а вертушка для надёжности прихвачена верёвкой.

— Верёвкой? — спросил Тёма.

— Сколько стоят, столько и верёвкой, — сказал Тидо. — Они ж не думают. Чего им вертушку крутить.

* * *

Опыт первый Тёма расписал накануне вечером и переписал начисто утром.

Полигон был за городской стеной, сразу за хозяйственным двором Академии — вытоптанная площадка сто шагов на сто, с земляным валом по краю, чтобы не разлеталось. Тёма разметил её колышками через каждые десять шагов, поставил соломенное чучело на отметке «сорок», рядом с чучелом вкопал в землю ведро с водой и записал на дощечке: «Опыт 1. Цель на 40. Наблюдать: цель, перчатка, сапог, вода».

— Зачем вода? — спросил Дэн.

— Если нагреется — значит, греет не только цель.

— А если не нагреется?

— Тоже результат.

— Скучный какой-то результат.

— Скучных результатов не бывает, — сказал Тёма. — Бывают скучные люди, которые их получают.

Дэн подумал, не обиделся ли он, решил, что для обиды у Тёмы сейчас слишком хорошее настроение, и пошёл на отметку.

— Стой. Ты стоишь здесь. Не там, здесь. На колышке.

— Я стою.

— Ты стоишь в полушаге от колышка.

— Тёма.

— Полшага — это больше процента от сорока, — сказал Тёма. — Если я не знаю, где ты стоял, я не знаю ничего.

Дэн передвинулся на полшага и встал так ровно, как не стоял с линейки в третьем классе.

Дэн натянул перчатки, тяжёлые, с медными пластинами на ладонях, от которых шла полоса вдоль предплечья, цепь звякала о пояс, а трёхфунтовый груз на её конце бил по бедру при каждом шаге.

— Я в них как водолаз.

— Водолазы не жалуются. Кидай.

Дэн кинул.

Чучело сгорело целиком за полторы секунды — не вспыхнуло, а просто кончилось, оставив после себя чёрное пятно и ровно ту часть кола, которая была вкопана в землю.

Тёма подошёл к ведру, вкопанному в двух шагах от чучела, опустил в него руку по запястье, убедился, что вода холодная, и только потом посмотрел на Дэна.

Медные пластины на ладонях оплыли по краям, цепь была горяча по всей длине до самого груза, а сапоги — новые, местные, купленные девять дней назад, первые сапоги, которые Дэн выбирал сам, — дымились оба, причём изнутри.

— Снимай! — крикнул Тёма.

Дэн прыгал на одной ноге и снимал, и ругался словами, которых в этом мире никто не понимал, и от этого было ещё обиднее.

Левый сапог спасли. Правый нет.

— Сорок шагов, — сказал Тёма, записывая. — Цель сгорела, вода холодная, перчатки оплыли, цепь горячая по всей длине, сапог один.

— Ты сапог записываешь?

— Я всё записываю. Смотри: если бы тепло шло от цели, нагрелась бы вода — она в двух шагах от цели. Вода холодная. Значит, тепло греет не цель, а тебя. Всё, что не долетело, осталось здесь.

— Так а куда делся тот огонь, который долетел?

— Сгорел вместе с чучелом. Он работу сделал. — Тёма подчеркнул строку. — А то, что не сделало работу, стало теплом. И оно всегда у тебя.

Он вывел на чистой странице:

Закон №2. Что не сделало работу, становится теплом. Тепло остаётся у того, кто работал.

— То есть чем сильнее я кидаю, тем сильнее горят мои сапоги.

— Да.

— Отличная наука, — сказал Дэн, стоя в одном сапоге на вытоптанной земле. — Очень мне нравится.

* * *

Опыт второй не успел начаться.

Тёма расставлял колышки, потому что требовалось отметить, где встанет Дэн, где камень и какое между ними расстояние, без чего всякое число превращается в пустой звук; камень был выбран ещё с вечера — серый, валунного вида, весом примерно как три человека.

Тидо принёс якорь, свинцовый кованый диск на цепи с приделанной рукоятью, и нёс он его на плече привычно, как мешок с зерном, то есть не жалуясь.

— Пусть наденет.

— Сейчас, — сказал Тёма, вбивая четвёртый колышек. — Я только доразмечу.

— Пусть наденет сейчас.

— Две минуты.

Дэну стало скучно на второй.

Он вовсе не собирался ничего начинать, а просто протянул руку в сторону камня, как утром, не глядя, тянулся за своей кружкой, и подумал: интересно, а если потянуть.

Потянуло.

Камень дёрнулся на ладонь и остановился — весил он как три человека против одного Дэна, и дальше всё посчитала арифметика, причём не в пользу Дэна.

Его сорвало с места и понесло к камню.

Он успел развернуться в воздухе, ударился плечом и рёбрами, проехал по земле ещё полшага и остался лежать, обнявшись с валуном, как с родственником.

Тидо бежал быстро для гнома ста сорока лет, но для свинца всё-таки недостаточно быстро, и якорь упал рядом, когда всё уже кончилось.

— Живой? — спросил Тёма.

— Не знаю.

— Ребро?

— Два, — сказал Дэн в камень. — Может, три. Как их считать?

Тёма опустился рядом на колени и писать начал раньше, чем помогать, за что ему потом было стыдно недели две, хотя записанное в тот день пригодилось дважды.

— Ты тянул камень.

— Я тянул камень.

— А поехал ты.

— А поехал я.

— Понимаешь, что это значит? — Тёма говорил быстро, и голос у него дрожал, и дрожал он не от испуга. — Ты не можешь притянуть к себе. Ты можешь только притянуть друг к другу. Оно всегда работает на обе стороны, и выигрывает та, которая тяжелее.

— Я это понял, когда летел.

— А до того, как полетел, не понимал?

— До того, как полетел, я думал про кружку.

Правая рука у Дэна не работала, и Тидо молча поднял якорь, надел ему на пояс и сам застегнул пряжку.

— Пуд свинца, — сказал он. — Мало. Надо три.

— Три тяжело.

— Три тяжело, — повторил Тидо. — А лететь легко. Выбирай.

Тёма написал:

Закон №3. Тянуть можно только друг к другу. Кто легче, тот и летит.

Потом поднял голову и посмотрел в сторону города. Отсюда, от камня, был виден угол Академии и дверь в подвал восьмой башни, и дверь эта стояла открытой, хотя закрывали её всегда.

Он скользнул по ней глазами и вернулся к тетради. Колышки стояли неправильно, и это следовало исправить, пока не забылось.

* * *

Опыта третьего в плане не было вообще.

Он случился потому, что Тидо, помогая Дэну сесть, сказал вслух то, что думал:

— Метеорит ваш — дурная затея. Он с высоты падает, а вверху ветер. Его снесёт.

— Не снесёт, — возразил Дэн.

— Снесёт.

— У меня не сносило.

— У тебя не сносило, потому что ты кидал на сорок шагов, а метеорит зовут с полверсты. — Тидо откинул четвёртую линзу и посмотрел на небо. — Наверху сегодня западный. Ровный. Снесёт шагов на семьдесят, к востоку.

— Спорим?

— На что?

— На перчатки, — сказал Дэн. — Если снесёт, Тёма вам медь не возвращает.

— По рукам! — обрадовался Тидо.

Тёма поднял руки.

— Стойте. Стойте оба. У нас есть повод его не проводить: у Дэна рёбра.

— Рёбра целы, — отмахнулся Дэн.

— Ты только что не знал, сколько их сломано!

— Я и сейчас не знаю. Значит, не сильно.

Логику эту Тёма разобрать не смог и потому сдался. Он записал условия — цель, ветер по оценке Тидо, ожидаемый снос — и подчеркнул дважды слово «восток», потому что к востоку от полигона ничего не было. Он проверил. К востоку было поле, потом овраг, потом опять поле.

Дэн поднял руку.

Небо над полигоном примерно четыре секунды не делало ровным счётом ничего, а потом сделало.

Камней было девять, и первые три легли в двадцати шагах от отметки, точнее, чем ожидал кто-либо из троих, включая того, кто их вызвал, тогда как четвёртый и пятый ушли заметно дальше. С шестого началось то, что Тидо предсказал ровно: западный ветер брал их наверху и вёл по дуге, и дуга эта была красивая, длинная и совершенно неотвратимая.

Девятый ушёл дальше всех.

— Семьдесят, — сказал Тидо. — Может, восемьдесят.

— К востоку там пусто, — напомнил Тёма.

— А тут северо-восток. — Тидо повёл пальцем чуть левее.

На северо-востоке, в ста двадцати шагах от полигона, за низким валом, была кухня Академии — длинное приземистое строение с четырьмя печными трубами, откуда в это время дня кормили двести студентов.

Труб стало три.

Из оставшихся трёх повалил дым такого цвета, какого у правильного дыма не бывает, а следом в дверях кухни появилась кухарка Вешта, женщина, которую в Академии боялись больше декана и заметно больше нежити.

Кричать она не стала, а постояла, посмотрела на полигон, увидела там троих, пересчитала их для верности и ушла обратно.

— Это хуже, чем если бы она кричала, — сказал Тидо.

— Намного, — вздохнул Дэн.

Тёма писал.

Закон №4. То, что падает издалека, летит по своему пути, а не по твоему. Между рукой и целью помещается ветер.

— Перчатки за вами, — сказал Тидо.

— Я понял.

— Медь тоже за вами.

— Я понял!

— Я просто уточняю, — сказал гном. — Уговор был про уцелевшую, а уцелело шестьдесят процентов, как ты и сказал. Ты, между прочим, угадал.

— Я не угадал. Я оценил.

— Оценил, — повторил Тидо, пробуя слово на вкус. — Ладно. Оценил.

Тёма сидел на валу и смотрел на дугу, по которой ушли камни. Дуга была видна по следам: девять ямок, и первые три кучно, а дальше всё дальше и дальше, ровно, как по линейке, только линейка была кривая.

— Вы знали про ветер, — сказал он.

— Знал.

— Откуда?

— Горн научил, — сказал Тидо. — Задует ветер в трубу, и плавка насмарку. Я его на флюгере вижу, я его по дыму вижу, я его по тому вижу, как ласточки ходят. Это не знание, парень. Это привычка.

— Это знание, — возразил Тёма. — Просто оно у вас не записано.

Он достал тетрадь и приписал под четвёртым законом: «Спросить у Тидо про ветер. Он знает и не понимает, что знает».

* * *

Скелеты вышли, пока они спорили о ветре.

Первым их услышал Дэн: на полигоне не было ничего, что могло бы стучать, а тут застучало. Четыре учебных скелета шли от угла Академии, от той самой открытой двери в подвал восьмой башни, ровным шагом и в ногу, потому что при жизни это была стража.

— Тёма, — позвал Дэн.

— Что?

— Ты дверь видел.

— Видел, — сказал Тёма, и лицо у него стало нехорошее. — Час назад.

— И?

— И записал, что она открыта.

— И всё?

— И всё, — сказал Тёма. — У меня был опыт.

Тидо сунул руку за пазуху и достал два холщовых мешочка.

— Взрывчики, — сказал он. — По одному. Больше нет, я их с весны не делал.

— А чего не делали?

— А некому было бросать.

— Они же учебные, — удивился Дэн. — Их студенты первого курса гоняют.

— Их гоняют в подвале, в клетке, по одному и под присмотром, — объяснил Тидо. — А это четыре, в поле, и присмотра нет.

— А кто ими сейчас командует?

Гном пожал плечами.

— Никто. Верёвку сняли — они и пошли.

— Куда пошли?

— Куда шли при жизни, — сказал Тидо. — Это же стража. Они идут в обход.

Скелеты дошли до вала и начали через него переваливаться — неуклюже, по одному; хоть в этом людям повезло. Учебные они были только по назначению. Кости у них были настоящие, и меч у переднего тоже.

— Дэн, — сказал Тёма. — Ты кидать можешь?

— Правой нет.

— А левой?

— Левой я и мяч не кидал.

— Придётся.

* * *

То, что было дальше, заняло минуты две и вошло в тетрадь всего тремя строчками — впервые за весь этот день всё сработало так, как задумано.

Первого Тёма взял на себя — в том смысле, в каком он вообще мог кого-то взять. Он отбежал к ведру у сгоревшего чучела и вылил воду на землю перед валом, а потом отошёл и встал так, чтобы скелет шёл к нему через эту грязь. Скелет пошёл. В грязи он увяз до середины голени, потому что весил как человек, а опоры у него было вчетверо меньше.

— Стоит! — крикнул Тёма. — Держится на костях, а кости тонкие!

Второго и третьего взял Тидо.

Спешить он и не думал: стоял, держал мешочек за шнурок, смотрел, как они идут, и, лишь когда оба сошлись плечом к плечу у прохода в валу, размахнулся и бросил низом, под ноги.

Хлопнуло негромко и сухо, скелетов подняло и развернуло в воздухе, а приземлились они уже не полным составом.

— Одним на двоих, — сказал Тидо. — Второй остаётся.

— Вы ждали, пока они сойдутся? — спросил Тёма.

— Ну а как же.

— А если бы не сошлись?

— Сошлись бы, — ответил гном. — Они же в ногу идут. Две шестерни с одним шагом всегда сцепятся.

Он потом объяснял это как вопрос не храбрости, а бережливости, и объяснял всем, кто соглашался слушать, до конца года.

Четвёртый, с мечом, пошёл на Дэна.

Дэн стоял с якорем на поясе, в одном сапоге, с нерабочей правой рукой, и ему очень хотелось кинуть файрбол.

— Не кидай! — заорал Тёма. — Перчатки!

Перчаток на нём не было: их сняли после первого опыта, когда медь потекла.

Дэн не стал кидать.

Он протянул левую руку к мечу — не к скелету, к мечу, — и потянул. Меч весил около четырёх фунтов. Дэн — сто семьдесят. В этот раз тяжелее был Дэн, и меч прилетел к нему в ладонь, а скелет остался без меча и с недоумением, насколько недоумение возможно при отсутствии лица.

Бить палкой Дэн умел, а меч есть та же палка, только неудобная и с претензией, так что дальше было просто.

— Ты понял, что ты сделал? — спросил Тёма, когда всё кончилось.

— Понял. Я взял то, что легче меня.

— Ты применил закон.

— Я применил меч.

— Ты применил закон! — Тёма тряс тетрадью, и очки у него съехали. — Час назад тебя тащило к камню, потому что камень тяжелее. Сейчас меч прилетел к тебе, потому что ты тяжелее. Это одно и то же правило, и ты выбрал сторону!

Дэн подумал.

— Слушай, — сказал он. — А если я потяну сам себя?

— Не надо.

— А почему?

— Потому что я пока не знаю почему, — признался Тёма. — Дай мне две недели.

* * *

Магистр Ольвен взял со стола ведомость и встал.

— Чучело соломенное учебное, одно: два медяка.

— Оно сгорело по плану, — вставил Тёма.

— По плану оно сгорает за четверть часа, и потом его тушат. Колышки разметочные, двенадцать штук, из них семь обуглены: медяк. Ведро деревянное, одно, опрокинуто и рассохлось: три медяка.

Дэн набрал воздуху, и Ольвен поднял палец.

— Кухня. Труба печная северо-восточная, обрушена полностью: восемнадцать крон. Кровля вокруг трубы, шесть локтей: четыре кроны. Котёл, один, пробит: две кроны. Каша в котле, полный котёл на двести человек: тридцать одна крона.

— Тридцать одна?! — ахнул Дэн. — За кашу?

— За кашу на двести человек, которую пришлось варить второй раз, — сказал Ольвен. — Вешта считает трудом, а не крупой. И она права.

— Дальше есть?

— Дальше есть. Полигон: вал восточный, осыпан в трёх местах, восемь крон. Сапоги студенческие, одна пара, с казённой скидкой — полторы кроны.

— Мне за мои же сапоги счёт? — спросил Дэн.

— Вам компенсация. Полторы кроны в плюс. Это единственная строка в вашу пользу за весь день, и я советую её запомнить, потому что следующей может не быть.

В дверь постучали, и вошла Вешта.

Не поздоровавшись и даже не взглянув на студентов, она подошла к столу, положила перед Ольвеном половину кирпича и сказала:

— Вот.

— Что это?

— Труба. Северо-восточная. — Она выпрямилась. — Была труба, стало вот.

— Это учтено, магистр, — начал Тёма. — Восемнадцать крон, я слышал.

Вешта повернулась к нему, и Тёма понял, что зря открыл рот.

— Восемнадцать — это труба, — сказала она. — А теперь послушай, что не труба. В шесть утра я ставлю тесто. В девять оно подходит. В половине десятого мне в него падает труба. Тесто в ведомость не пишут, потому что оно не имущество. Но его было полтора пуда, и его нет.

— Простите, — сказал Дэн.

— Это второе, — сказала Вешта, не оборачиваясь. — Первое — я двадцать два года кормлю эту Академию, и за двадцать два года у меня ни разу не сорвался обед. Ни при пожаре, ни при осаде, ни когда сдох водовоз. Сегодня сорвался.

В комнате было очень тихо.

— Сколько добавить в ведомость? — спросил Ольвен.

— Ничего не добавляйте, — отрезала Вешта. — Я не за тем пришла.

Она взяла со стола свой кирпич, пошла к двери и уже у порога обернулась.

— Ты, длинный. Который кидал.

— Я, — отозвался Дэн.

— Приходи завтра к шести. Будешь носить воду, пока вторая труба не встанет.

— Сколько дней?

— Пока не встанет, — сказала Вешта и вышла.

Ольвен посмотрел ей вслед почти с завистью.

— Вот так надо, — сказал он. — Ни одна моя ведомость ещё не подействовала так, как эти шесть слов.

Он дошёл до низа листа.

— И последнее. Верёвка бечёвочная, на клетке учебных, одна: два медяка.

Тёма поднял голову.

— Два медяка?

— Два.

— За верёвку, из-за которой вышли четыре скелета?

— За верёвку, — спокойно сказал Ольвен, — которая держала эти клетки при трёх ректорах и которую никто ни разу не проверил, включая меня. Она стоит два медяка. Всё остальное сегодня стоило шестьдесят три кроны, минус полторы за ваши сапоги. Шестьдесят одна с половиной и восемь медяков.

— А сколько стоило бы проверить верёвку? — спросил Тёма.

— Нисколько, молодые люди. В том и дело.

Он поставил подпись, посыпал песком и только после этого взял чашку. Своей чашки у него в тот день не было: свою он оставил утром на кухне, а кухни в привычном смысле до вечера не существовало. Пил он из чужой, с отбитым краем, и пил с достоинством.

— Итого долг?

— Тридцать одна была до сегодня. Шестьдесят одна с половиной сегодня. Девяносто две с половиной.

— А медяки?

— Восемь медяков я спишу, — сказал Ольвен. — Должна же в этом заведении остаться хоть какая-то милость.

В восьмой башне Тёма в первый раз за всё время переписал набело три закона подряд, каждый на отдельную страницу, и под каждым оставил место для примечаний.

Потом отлистал назад, к самому началу тетради, и сбоку, где ещё было чисто, добавил:

Сегодня впервые пригодилось записанное вчера. Это и есть вся разница между «сойдёт» и «сойдёт, и я знаю почему».

Примечание: Дэну прочитать. Пусть один раз послушает до конца.

Один Данила

Прибор огневой гильдии продержался дольше двух предыдущих — полторы секунды, — и всё это время мастер Кессель держал его за медную рукоять и объяснял залу, что сейчас всё будет.

Стекло помутнело, потемнело и вытекло на стол, где и застыло неопрятной лужей, испортив зелёное сукно, которое в Академии стелили дважды в год: на выпуск и на гильдейских.

— Третий, — сказал Тёма и записал время.

Мерили Дэна. Гильдии знали про Дэна с Тёмой немного и больше понаслышке. Весной объявились в Подкрышье неизвестно откуда, по их словам — из другого мира, со школы неразлучные, теперь оба первокурсники Академии; печати на ладонях не имеют, а берут всеми стихиями сразу, то есть числятся магами всего и пока ничьими. Ничьих магов в королевстве не оставляют, числить их своими желала всякая гильдия, но сперва полагалось измерить и занести в книгу; аттестацию назначили на исходе лета, и к полудню от трёх приехавших гильдий осталось две.

Смотреть их приезжали ещё весной, все, кроме гильдии разума, по очереди, и тогда же выяснилось, что измеритель в руках Дэна живёт недолго. На аттестацию из девяти явились три, и явились с приборами, за которые было плачено вперёд.

Начинали, как водится, не с Дэна, а с понятного: прежде чем мерить небывалое, разумно померить обыкновенное. Обыкновенной в этот день оказалась Лиска — Элисабет Веральд, третий курс, огневик, лучшая на потоке, — которая сидела на краю стола в перчатках без пальцев, и брови у неё были отросшие не до конца, что в Академии считалось признаком прилежания.

Мерили её трижды.

Огневой прибор показал сильную тройку по шкале гильдии. Водный, стеклянный, с поплавком в синей жидкости, дал шесть с четвертью. Земляной, весовой, с коромыслом и набором гирь, выдал девятнадцать, и мастер Одд объявил, что девятнадцать — это хорошо.

— Хорошо относительно чего? — спросил Тёма.

— Относительно четырнадцати.

— А четырнадцать?

— Четырнадцать — это плохо, — терпеливо сказал мастер Одд.

Тёма выписал все три числа в столбик и обнаружил, что они не складываются, не делятся и ровным счётом ничего не сообщают друг о друге.

— Тройка, шесть с четвертью и девятнадцать. Это про одного и того же человека, который всё это время сидел на одном и том же столе. Как перевести одно в другое?

— Никак, — сказал Кессель. — Гильдейское.

— То есть двух магов из разных гильдий вы сравнить не можете.

— Мы сравниваем каждый год, — с достоинством ответил Кессель. — Спор ведётся с прошлого века и ни разу не кончался ничем дурным, кроме случая в Пристани, да и там виновата была лестница.

Лиска слушала, не разжимая рук. За три года она выслушала все три шкалы и ни одной не поверила настолько, чтобы из-за неё спорить.

Потом позвали Дэна.

Ему велели взять прибор в руку и подумать о чём-нибудь тёплом, а с тёплым у Дэна было хорошо: он подумал про кухню, про то, как там пахнет в шесть утра, и про Вешту, которая с того самого дня ставила ему миску первому, хотя вслух обещала обратное.

Водный прибор лопнул по шву, тихо, как лопается перегретая банка, и синяя жидкость пошла по столу к бумагам. Мастер водников собрал осколки в платок, сказал, что гильдия напишет, и уехал в тот же час, не пообедав.

Земляной был собран из гирь, коромысла и клейма, стекла в нём не имелось вовсе, и потому он не лопнул, а разогнулся: коромысло встало домиком, одна гиря укатилась под скамью, и её нашли там через неделю оплавленной с одного бока.

Огневой был третьим и лучшим.

— Я бы попросил вас не трогать четвёртый, — сказал Ольвен из своего угла.

— Четвёртого нет.

— Вот поэтому.

Мастер Одд складывал гири в ящик и пересчитывал их вслух, громко, для свидетелей.

— Ваш студент не поддаётся измерению, — заключил он.

— Мой студент прекрасно поддаётся измерению, — возразил Тёма. — Это ваш прибор ему не годится.

Кессель поднял бровь, Ольвен поставил чашку, а Лиска впервые за день повернула голову.

— Вам не шкала нужна, — сказал Тёма в тишину. — Вам нужна одна гиря. Одна и та же для всех девяти, и чтобы каждый знал, сколько в ней.

* * *

Кристалл Тидо выбирал сорок минут.

Он высыпал на верстак горсть мутных камешков — тех самых школьных измерителей, какие выдают первогодкам за медяк пара, — и перебирал их пинцетом, откинув сразу три линзы.

— Этот. — Тидо отложил камешек в сторону. — У него трещина не сквозная.

— А сквозная чем плоха?

— Сквозная течёт.

Оправу он сделал при них: латунная трубка в локоть длиной, кристалл на торце, на другом конце кольцо, чтобы вешать на пояс. Получился жезл, похожий на жезл ровно настолько, чтобы гильдейские потом злились.

— Зачем трубка? — спросил Дэн.

— Чтобы руками не лапали. Ты в особенности.

Тёма разложил на верстаке лист и объяснил, чего хочет: чтобы Дэн отдал в кристалл всё, что в нём есть, до дна, чтобы это записали как единицу и чтобы дальше всё в королевстве мерили в ней.

Дэн понял это с задержкой, а поняв, поднялся.

— Он лопнет, — сказал Дэн. — Тот лопнул.

— Тот ты взял в руку целиком и сразу, — сказал Тёма. — А этот будешь наливать через трубку, понемногу и столько, сколько я скажу. Разница примерно как между «вылить ведро» и «налить ведро».

— То есть я гиря.

— Ты эталон.

— Это гиря.

— Это гиря, с которой сверяли все остальные гири, — сказал Тёма. — У нас дома такая одна на весь мир, лежит под тремя колпаками, и её охраняют до сих пор.

— Охраняют гирю?

— Охраняют гирю.

Дэн оглянулся. Лиска спустилась следом и так и осталась у лестницы, сложив руки.

— Один Данила, — сказала она.

— Чего?

— Раз гиря — это ты, значит, она Данила. Один Данила. Два Данилы. Полтора Данилы.

Название прилипло намертво в тот же вечер, хотя никто его не утверждал.

Заливали долго. Первые полминуты это было похоже на то, как выжимают полотенце: идёт легко, и кажется, что там ещё много. Потом полотенце кончилось. Камень набирал ровный белый свет, не мигая и не торопясь, а Дэну делалось холодно, начиная с затылка, и на третьей минуте он опустился на пол, поскольку пол оказался ближе всего остального.

— Хватит, — буркнул Тидо.

— Не хватит. Там ещё есть.

— В кристалл по края не льют, — сказал Тидо и отобрал жезл. — Треснет.

Кристалл светился ровно и сыто. Дэн, не вставая с пола, растирал онемевшие пальцы. С весны из него второй раз вынимали всё до донышка, и в первый раз хотя бы потолок падал.

— Есть хочу, — сообщил он.

— Знаю, — сказал Тёма, не поднимая головы. — Это и записываю.

Закон №1, примечание второе. Один Данила — это всё, что было в Дэне в день аттестации, залитое в кристалл и запертое в латунь. Эталон не растёт: растёт Дэн.

Сверху, с лестницы, кто-то отчётливо перевернул страницу. Сидел там парень с лютней за спиной и чернильными пальцами, и на рукаве у него не было завязано ничего.

— Пипин, — представился он, спускаясь. — Бард, двадцать лет, печать слабая, гильдия не позвала. А можно мне?

Ему дали жезл. Искра в кристалле затеплилась у самого дна и тут же легла.

— Он застенчивый, — объяснил Пипин.

Тёма взял трубку сам, и в кристалле поднялась искра, маленькая и чистая, и встала на трети деления, которое он тут же и нацарапал углём на латуни.

— Три десятых.

— Ты в три раза меньше меня? — спросил Дэн с пола.

— Я в три раза меньше тебя и втрое бережливее. У тебя из десяти долей работу делают три, а семь греют сапоги.

Лиска протянула руку, не дожидаясь, пока её позовут, и искра дошла до четырёх десятых.

— Четыре, — сказала она. — Лучшая на потоке. Знаете, сколько лет я слушаю «сильную тройку»?

— Три года.

— С первой сессии.

— Это не потолок, это коэффициент, — сказал Тёма. — До цели у вас доходит примерно треть, остальное остаётся в вас, и это видно по бровям. Треть поднимается вдвое, если менять место, куда уходит тепло, а силу оставить как есть.

Секунд пять Лиска ничего не отвечала, и колкости у неё на этот раз наготове не было.

— Покажете?

— Покажу.

— Тогда я с вами, — сказал Пипин.

— Тебя никто не звал, — бросил Дэн.

— Меня вообще никуда никто не зовёт, — согласился Пипин и сел на ступеньку.

* * *

Расписание было академическое, а болван гильдейский, и об отмене его, конечно, не предупредили.

Земляная гильдия привезла его для практической части аттестации. Болван бил, экзаменуемый держал щит, и сколько ударов щит выдержал, столько и писали в книгу оценкой. Практическую часть отменили, гильдия уехала обиженной, а болвана оставила в подвале восьмой башни, под рогожей у лестницы, по ту сторону мастерской двери — весил он с гружёную телегу, и грузить его обратно в телегу обиженные не стали.

Тёма услышал сначала не шаги, а скрип дуба и шорох рогожи, съезжавшей на пол.

— Тидо.

— Слышу.

— Это ваше?

— Моё не ходит, — ответил гном. — Это гостевое. Гости уехали, а его оставили. Он по часам просыпается, часы ему ставил Одд, и снять их может только Одд.

Дэн встал первым и встал плохо. Его повело вбок, он взялся за верстак и удержался.

— Сколько в тебе сейчас? — спросил Тёма.

— Нисколько.

— Точнее?

— Тёма!

— Я для протокола.

Дверь в мастерскую была одна, открывалась внутрь и имела в верхней половине окошко, забранное решёткой, чтобы Тидо мог посмотреть, кого принесло, и не открывать; в этот вечер пригодились и окошко, и то, что внутрь. Дэн налёг на неё плечом, Тидо загнал под низ ломик и подбил молотком дважды, а потом срезал с гвоздя бечёвку и примотал ручку к скобе.

— Верёвка новая, — сказал он с сожалением. — Третьего дня купили.

Болван дошёл до двери и ударил. Доска держала. Он отвёл дубовую руку, подождал ровно столько, сколько дают студенту поправить щит, и ударил в то же место.

Тёма поднялся на цыпочки к окошку. Видна была только грудь, дубовая, в железных обручах, и решётка из прутьев в палец толщиной, а за прутьями серый камень с ладонь, светившийся тускло и ровно.

Экзаменуемого болван выбирал сам и шёл на того, в ком больше всего силы. В Дэне сейчас не было ничего. Тёма оглянулся на верстак, где лежал залитый днём жезл и светился белым.

— Четвёртый, — сказал Тёма и записал время.

— Может, отдать ему, чего он хочет? — спросил снизу Пипин.

— Щита у жезла нет, — отрезал Тидо. — Ноль ударов, и кристаллик в крошку.

— А он не устанет? — спросила Лиска.

— В том и беда, — сказал Тёма. — Дуб не устаёт. Но кто-то же его двигает, и кто-то прямо сейчас платит за каждый такой удар.

— Одд?

— Одд далеко.

— Дай сюда кристалл, — потребовал Дэн от двери.

— Не дам.

— Там моё.

— Там твоё, — повторил Тёма. — Наливать ты умеешь. Кто тебе сказал, что ты умеешь выливать обратно?

Он сел на пол у двери, прижал ладони к вискам и заговорил вслух: что болвана возят в телеге без мага, что силы ему на экзамене никто не подаёт, что бьёт он в полную руку от первого удара до последнего и что всё это время в груди у него сидит одно и то же.

— Камень, — сказал он.

— Я под рогожу заглядывал, — признался Тидо. — Думал, грузик. Для устойчивости.

Удар. Доска треснула вдоль, от верхнего угла до середины.

Считал Тёма уже в Данилах, других единиц у него с обеда не водилось. Камень заряжали на один экзамен, от силы на десятую долю Данилы; такого запаса хватало ударов на десять, а дверь, судя по трещине, выдержала бы ещё три.

— Это кошелёк, а не грузик, — сказал Тёма. — Из него и платят. Решётку для того и ставили, чтобы студент не выбил его первым ударом. Расколите камень, и платить станет нечем.

— Сквозь дверь я его не достану, — возразила Лиска.

— Через окошко. Грудь у него как раз против окошка. Вам нужно попасть в камень сквозь две решётки и не поджечь по дороге дуб.

— А если подожгу?

— Тушить будете сами, — сказал Тидо. — Бочка с водой за дверью.

Она сняла перчатки и била дважды. Первый удар ушёл в грудь рядом с решёткой, и от него повалил такой дым, что Пипин из-под стола объявил, что задыхается, и никто ему не ответил. Второй лёг точно: камень раскололся с сухим щелчком, какой бывает, когда в костре лопается пережжённая галька.

Болван застыл с поднятой для следующего удара рукой. Постоял и повалился навзничь, во весь рост, так что на верстаке у Тидо звякнули линзы. Тидо сказал, что под рогожей приметил у него в локте бронзовый шарнир на шести шпильках и что за таким шарнирчиком гильдия не вернётся.

Дэн ещё с полминуты не отпускал дверь, в которую больше не били.

— Я сегодня гиря, — сказал он. — Гиря отлично держит дверь.

Пипин вылез из-под стола, отряхнул колени и сообщил, что держал дверь.

— Ты сидел под столом.

— Я держал её оттуда, — сказал Пипин. — В песне это будет слышнее.

— Брови, — перебил Тёма.

— Что брови?

— Не у тебя.

Лиска потрогала лоб, убедилась и пожала плечами.

— Третий раз за лето, — отозвалась она. — Они отрастают.

* * *

Ведомость Ольвен зачитывал сидя, без выражения и не торопясь.

— Прибор мерный огневой гильдии, с клеймом, один: девяносто крон.

— За стекло? — спросил Дэн.

— За клеймо. Стекла там на две кроны. Прибор водной гильдии, стеклянный, с поплавком, лопнул по шву: шестьдесят. Прибор земляной гильдии, весовой, с гирями, разогнут и к правке не принят: пятьдесят. Болван учебный той же гильдии, дубовый, камень в груди расколот: без цены. Счёт за него гильдия не пришлёт, иначе придётся объяснять, что он делал в чужом подвале. Дверь мастерская, треснула вдоль, к замене: четыре кроны. Верёвка бечёвочная, новая, куплена третьего дня взамен прежней, изведена: два медяка.

— Восемь медяков в прошлый раз вы списали, — напомнил Тёма.

— Списал, — ответил Ольвен. — А через месяц у меня в подвале завёлся гость с собственным расписанием. Два медяка я на этот раз не спишу: должна же в этом заведении завестись хоть какая-то строгость.

Он дошёл до последней строки, которую, судя по паузе, перечитывал уже не впервые.

— И отдельно. Гильдия разума. За неучастие в аттестации: шестьдесят крон.

— За неучастие?!

— Их не позвали, и они это заметили. — Ольвен положил перо. — Гильдия разума оценивает не прибор, а обиду, оценивает её сама и присылает счёт первой, пока никто не успел обидеться на неё. Спорить с ними обойдётся дороже шестидесяти крон.

— Итого?

— Двести шестьдесят четыре кроны и два медяка. С прежним долгом — триста пятьдесят шесть с половиной и два медяка.

Дэн честно попробовал это представить и не сумел: до сих пор он умел переводить долг в месяцы стипендии, но месяцев выходило больше, чем он собирался прожить в этом мире.

— Покажите вашу гирю, — сказал Ольвен.

Ему показали. Он взял трубку двумя пальцами, посмотрел на ровный белый свет в торце и вернул.

— Через неделю все девять гильдий начнут мерить в Данилах, — сказал он. — Через месяц каждая объявит, что придумала это сама, а к весне в королевском откупе появится строка «по шкале Академии». Молодые люди, сожги вы гильдиям дом, им было бы не так больно.

— Я не хотел, — сказал Дэн.

— Вы никогда не хотите. Это в вас самое утомительное.

Пипин настроил лютню, насколько позволяла треснувшая дека, и объявил, что хроника подвигов начата и первые три подвига восстановлены им по расспросам очевидцев.

Как под Ключом обвалился на храм потолок,

и осталось под ним сорок братьев в сером,

как баронскую стену он двинул плечом,

и упала она, и вторая за нею,

как варил он в котле на две сотни голов,

как считали его мудрецы из гильдейских,

как сломалось у них три прибора подряд —

и насчитали ровно один.

— Там был склеп, — поправил Тёма. — Братьев было двадцать, и они ушли своими ногами. Кашу варила Вешта, второй раз за день, оттого что в первый мы уронили ей трубу.

— Так неинтересно.

— А где в этом я?

Пипин прижал струны ладонью, пошевелил губами, перебирая рифмы, и сдался.

— Ты не рифмуешься, — сказал он.

Импульс сохраняется

Закон №5. Через портал переносится и скорость. Земля в разных местах бежит по-разному, и разницу получает тот, кто прыгнул.

Примечание: записано после. Проверено раньше.

Очередь на южную плиту двигалась медленно. Всякий прыгающий обязан был сперва присесть, потом взяться за скобу, потом выдохнуть, и лишь после этого смотритель Корж находил нужным опустить рычаг.

— А если не выдохнуть? — спросил Дэн.

— Тогда прыгай, — ответил Корж. — Я посмотрю.

Пришли они с утра, с подорожной от Академии, где значилось: «Громов и Синицын, первый курс, при караване, за плату». Что весной оба пришли в этот мир через подвал под спортзалом и дороги назад так и не нашли, в подорожной не писали, про долг тоже, а долг был такой, что Академия отправляла их теперь всюду, где платят. Третьей шла Лиска — огневик третьего курса, лучшая на потоке, — и шла она из интереса, в чём призналась только один раз и больше не повторяла.

Сухая Марка встретила их ранней осенью, то есть жарой, при которой по утрам уже холодно.

Плата на южной станции бралась по уставу и объявлялась вслух, отчего очередь узнавала её трижды в час: два медяка с человека, пять с лошади, десять с телеги, а за груз, признанный опасным, брали вдвое, причём опасным Корж признавал всё, что булькает. Дэн уточнил, считается ли опасным человек, который булькает. Корж ответил, что такой идёт грузом и что таких он перевёз двенадцать и ни один не доехал молча.

Дэн прыгнул первым — объяснять в очереди, почему не первым, вышло бы дольше. Он присел, взялся за скобу, выдохнул и исчез так буднично, что стоявшая следом баба с корзиной даже не перекрестилась, а поправила корзину и шагнула на его место.

Прыжок вдоль дороги, со станции на станцию, оказался делом скучным: Тёма присел, взялся, выдохнул, моргнул и обнаружил себя на такой же плите в двадцати верстах южнее, с тем же вкусом пыли во рту. Дэн сказал, что ожидал большего. Корж объяснил, что за большее по уставу берут вдвое.

Пока грузили лошадей, Тёма обошёл плиту по кругу и остановился с западной стороны.

Камень здесь был выбит. Не стёрт подошвами, как стёрта середина, а именно выбит: щербины шли одна за другой, все одинаковой глубины, и все с одного края, будто кто-то годами приходил сюда и бил в плиту одним и тем же молотком.

— Это откуда?

— Это с северной ветки, — сказал Корж. — Она закрыта.

— Давно?

— Сорок лет. — Смотритель убрал рычаг в сумку, потому что рычаг был съёмный и числился за ним отдельной строкой. — Бьёт она. Прыгнешь с севера — приедешь боком. Раньше возили, пока возить было кому.

— Кого возили?

— Сперва людей. Потом только соль.

Лиска присела на корточки у щербин и провела по ним пальцем в перчатке без пальцев.

— Гениально, — сказала она. — А в уставе это как записано?

— В уставе записано «ветка закрыта». — Корж подумал. — И ещё присказка есть. Не прыгай с севера на юг натощак.

— А натощак тут при чём?

— Ни при чём, — согласился Корж. — Но так помнят лучше.

Тёма достал тетрадь и записал присказку целиком, а рядом, на полях, поставил вопросительный знак.

* * *

Караван нашли к вечеру: четырнадцать телег, соль и стекло, и купец Мирон, который сразу сообщил, что за охрану уже заплачено и доплачивать он не намерен.

— Мы и не просим, — сказал Дэн.

— Вот и не просите.

Груз он показал сам, не дожидаясь вопросов: соль в мешках по два пуда и стекло в соломе, оконное, зеленоватое, которое везли в Пристань Ольхи и за которое отвечали головой. Стекло Мирон поминал в разговоре чаще жены.

— Стекло не бить, — сказал он на прощание.

— Мы постараемся, — сказал Дэн.

— Старание в накладную не впишешь.

Караулили по очереди. Лиска взяла вторую стражу и, садясь к костру, обнаружила, что Дэн свою отсидел, никого не разбудил и заступил на третью.

— Ты спать собираешься?

— Не хочется.

— Это не ответ.

— Это ответ, — возразил Дэн. — Просто короткий.

Ночью в степи делалось холодно так быстро, что переход можно было застать: только что от земли шло тепло — и вот уже не шло. Дэн подкидывал в костёр бурьян, не снимая перчаток, которые Тидо перековал после лета в третий раз и с каждым разом делал тяжелее, и смотрел на дорогу, потому что смотреть в степи больше было не на что.

Скелеты пришли по дороге.

Они не крались и не обходили: шли по накатанной колее, той самой, по которой до них шли телеги, и шли ровно, как ходит то, у кого нет причин сворачивать. Первым их услышал не человек, а лошадь.

— Шестеро, — сказала Лиска, поднимаясь.

— Семеро, — поправил Тёма. — Один за столбом.

Дальше было быстро. Лиска сняла двоих на подходе, точечно, в тазовые кости, после чего оба из ходячих сделались лежачими; Дэн, которому огонь в темноте возле бочек с маслом показался избыточным даже по его меркам, встретил пару у первой телеги и решил вопрос руками. Ещё одного достала оглобля, которую держал купец Мирон, и держал, надо признать, неплохо.

Последний из шедших по колее людей миновал и пошёл на телегу со стеклом, с той стороны, где между ним и соломой не было ничего.

Дэн увидел это первым и огня не кинул. Горящая солома под стеклом обошлась бы дороже всего каравана вместе с солью и лошадьми, и он это понял за то время, за какое обычно не понимают ничего: взял скелет на ходу, развернул и приложил о соседнюю телегу, ту самую, где соль.

Телега колеса не пережила.

Колесо село на ось, ось хрустнула, телега осела набок, и соль пошла из мешка тонкой белой струёй, которую в темноте было отлично видно и которую никто не бросился спасать, потому что руки у всех были заняты.

Того, что за столбом, Лиска сожгла целиком, чем испортила себе брови и настроение.

— Четырнадцать телег, — сказал Мирон в тишине. — Тринадцать целых.

— Мы починим, — пообещал Дэн.

— Почините, — буркнул Мирон и пошёл пересчитывать мешки.

Соль собрали обратно в мешок руками, при свете факелов, и собрали, по оценке Мирона, две трети, а по оценке Дэна — всю, кроме той, которую в темноте уже никто не отличал от земли. Купец считал соль, а Дэн считал усталость, и цифры у них были разные по существу; спорить никто не стал.

Тёма в это время опустился на колени у дороги и рассматривал в свете факела плиту, которой здесь быть не полагалось: плоский серый камень, вросший в обочину, сдвинутый вбок и снова приваленный, а на нём — меловые цифры, выведенные чужой рукой, аккуратно, в столбик, как ведут запись.

Он посчитал. Цифр было четырнадцать.

— Дэн.

— Чего?

— Их не семеро.

* * *

К утру стало ясно, что дальше каравану ходу нет.

Первым делом Тёма достал жезл и померил обоих, чего до сих пор не делал ни разу после самой аттестации.

Лиска показала две десятых от своих четырёх, и это была ночь, семеро и брови. Дэн показал чуть меньше трети Данилы, хотя один Данила по этой шкале и был он сам.

— К завтрашнему утру наберёт? — спросила Лиска.

— Может быть.

— А они пойдут сегодня вечером.

— Пойдут. И встретить их нам нечем: семеро в поле против пустого Дэна и тебя на двух десятых — это и без тетради ясно.

Цифры на плите при дневном свете оказались выведены не мелом, а белой глиной, и сошли они только с песком. Тёма переписал их к себе прежде, чем стирать, и спросил, часто ли такое пишут вдоль дороги.

— Раз в год, а то и два, — сказал Корж. — Мы не трогаем.

— Почему?

— Тот, кто пишет, потом приходит проверять.

Оставшиеся семь стояли на дороге в полуверсте к югу, стояли неподвижно и без всякого интереса к людям. Лучше бы они шли. Идущего можно встретить или обойти, а с этими ничего не сделаешь. Мирон предложил объехать степью. Корж объяснил, что степью объехать можно, и телеги встанут в первой же балке, и соль там и останется, и будет это дешевле похорон, но ненамного.

— Южная плита за ними, — сказал Тёма.

— За ними, — подтвердил Корж.

— То есть прыгнуть отсюда некуда.

— Отсюда — некуда. Отсюда можно только на север.

Тёма сел на оглоблю сломанной телеги, минуты две ковырял сапогом пыль, а потом заговорил быстро, не глядя ни на кого, как говорил всегда, когда ответ приходил раньше слов.

— Смотрите. Плита выбита с запада, и выбита ровно, значит, приходящие прилетали в неё с одной и той же стороны и с одной и той же силы. Разброса нет, а раз разброса нет, дело не в людях. Дело в месте. Северная станция стоит севернее — это единственное, чем она отличается от южной, и…

— Тёма.

— …и если земля под нами вертится, а она вертится, то в разных местах она вертится с разной быстротой, ближе к поясу быстрее, а к северу медленнее, и человек, стоящий на севере, движется медленнее той земли, на которую он прыгает, и разницу…

— Тёма!

— Что?

— Ты уже полминуты, — сказал Дэн.

— А, — сказал Тёма. — Прости. Короче: прыгнувший с севера прилетает сюда боком, со скоростью, и скорость эту ему никто не выдавал, она у него была всегда.

— «Не прыгай с севера на юг натощак», — медленно повторила Лиска.

— Это не про еду. Это про то, что приложишься.

— Присказку эту на дороге каждый возчик знает, — проворчал Корж, — а ты её за ночь испортил.

— И что мне с этого? — спросил Мирон от своей телеги.

— Вам с этого дорога, — сказал Тёма. — Если прыгнуть с севера, прилетишь сюда боком и с востока на запад. Скелеты стоят на дороге. Их надо только подвинуть на линию.

— Кем прыгнуть? — спросила Лиска.

Дэн поднял руку прежде, чем его успели назвать.

— Это его убьёт, — сказала Лиска.

— Сорок лет назад их возило и не убивало, — возразил Корж. — Ломало, бывало. Но чтобы совсем — это редко.

— Утешили, — хмыкнул Дэн. — Прямо как дома.

— И вот что важно, — добавил Тёма, обращаясь к одной Лиске. — На прыжок он не потратит ничего, ни одной десятой. Скорость лежит под ногами и лежала там всегда. Платить будет не он.

— Сколько у нас времени? — спросил Мирон.

— До темноты, — ответил Корж. — Ночью они ходят, днём стоят. Так всегда было, и отчего так, никто не знает.

— Днём их видно, — сказал Тёма. — Они не прячутся, прячется тот, кто их поднял.

Лиска подошла к нему вплотную и заговорила вполголоса.

— Ты понимаешь, что считаешь не задачу.

— Понимаю.

— Ты уверен в числе?

— Я уверен в законе, — сказал Тёма. — В числе я уверен на две трети, и вторую треть я сейчас буду мерить.

Тёма достал тетрадь, перевернул страницу и начал считать при всех, вслух.

— Мне нужно расстояние между станциями по северу и югу, вес и время.

— Двадцать вёрст, — сказал Корж.

— Двадцать по дороге. А дорога идёт наискось.

— Дорога идёт, как ей положено.

— Мне нужно не по дороге, мне нужно, насколько южнее.

Корж местность знал ногами и ответил так же: что от станции до станции полдня шагом, что в полдень солнце над северной стоит ниже, чем над южной, на глаз заметно, и что если резать прямо на юг, минуя изгиб, выйдет вёрст четырнадцать, а по сухому и тринадцать.

— Четырнадцать, — сказал Тёма и записал. — Вот этого я и не знал. Лиска, ты гонишь их огнём вот сюда, на колею, и держишь линию, пока я не махну.

— А если они не пойдут на огонь?

— Пойдут, — сказал Тёма. — Они идут по дороге. Огонь всего лишь напомнит, где дорога.

Он порылся в жилете и отдал ей огрызок мела.

— Три отметки на колее: здесь, здесь и здесь. Держи их между первой и третьей и не давай выйти за третью, иначе он пройдёт мимо, и всё это будет просто яма на дороге.

— А если выйдут?

— Тогда маши, и я его не пущу. Один раз я успею.

Лиска взяла мел, повертела его и молча сунула за отворот перчатки.

* * *

Северная станция оказалась в полудне пути и на вид ничем не отличалась от южной, кроме цепи на рычаге и таблички, где было написано «закрыто» и стояла дата, старше Дэна вдвое.

Корж приехал следом на своей лошади, слез, отпер сумку и выложил рычаг на камень.

— Не могу, — сказал он.

— Почему?

— Ветка закрыта. Открыть её может дорожная гильдия по бумаге.

— А бумага где?

— В Ключе. Идти неделю.

Дэн взял цепь в кулак и подёргал. Корж не отступил ни на полшага, он видал студентов и покрупнее.

— Я не говорю, что нельзя, — сказал он. — Я говорю, что по уставу нельзя. Устав знает, что бьёт, и потому закрыл. А что вам это как раз и надо — устав не знает, ему про такое никто не докладывал.

— И?

— И нарушение записывается отдельной строкой, с моей подписью. — Корж достал из сумки дощечку, на которой уже был готов столбик. — Открытие закрытой ветки без бумаги: две кроны. Присутствие смотрителя при нарушении: полкроны. Молчание смотрителя о нарушении…

— Тоже дороже? — спросил Дэн.

— Молчание бесплатно, — сказал Корж с достоинством. — Я не Чернолесье. Я дорожная гильдия.

Пипин, приехавший с ними ради лошадей и ради того, чтобы видеть, лютню из чехла достал сразу, а слезать не стал вовсе.

— Ты прыгать не будешь? — спросил Дэн.

— Я буду помнить, — сказал Пипин. — Мне потом петь.

До полудня Дэн, свесив ноги с плиты, ел то, что дала в дорогу кухня Академии, а дала она хлеб, лук и кусок сала, заботливо завёрнутый в лист с чьей-то незачтённой работой по основам стихий. Корж сидел напротив, чинил ремень и молчал основательно, по-смотрительски.

— Страшно? — спросил он наконец.

— Ага.

— Это правильно, — одобрил Корж. — Кто боится, тот и выдыхает как положено.

На юге, за два вздоха до полудня, поднялся огонь — ровный столб, какой получается, когда огневик работает не спеша и знает, что его видят за двадцать вёрст.

Корж снял цепь, вставил рычаг и посмотрел на Дэна поверх него.

— Присесть. Взяться. Выдохнуть.

— А толку?

— Толку никакого, — сказал смотритель. — Но так помнят лучше.

Дэн присел, взялся и выдохнул.

Плита под ним была тёплая от солнца, воздух пах пылью и лошадью, и последнее, что он успел подумать, было, что если Тёма ошибся хотя бы на треть, то считать это будет уже некому.

Тёма не ошибся.

Мир повернулся боком и ударил справа, будто Дэна на полном ходу вынесло с дороги и приложило о встречный ветер, только ветра не было, а была сама земля, догнавшая его со своей стороны. Он прошёл первые двадцать шагов по колее, не касаясь её, и вошёл в строй так, как входит в кегли шар, если шар весит сто семьдесят и летит со скоростью, которой у людей быть не должно.

Скелетов не стало почти сразу. Дороги — чуть позже.

Колея вскрылась, как вскрывается лёд: сперва одной длинной трещиной, потом плитами, и последние две плиты встали торчком и так и остались стоять, обозначив место, где Дэн наконец остановился.

Он лежал на спине, смотрел в небо и пытался понять, дышит ли он.

Рубаха на правом плече была стёрта до нитки вместе с тем, что было под рубахой, левый сапог ушёл куда-то вперёд по дороге и нашёлся потом в двадцати шагах, а перчатки Тидо, которые Дэн не снимал с вечера, держались обе и даже не погнулись, из чего гном впоследствии сделал далеко идущие выводы и повторял их до зимы.

Лиска добежала первой, упала рядом на колени и держала ладонь у него на груди, пока та не поднялась.

— Живой?

— Тёма считал, — сказал Дэн.

Тёма этого не слышал, он бежал от телег и считал шаги, и на двухстах сбился.

* * *

Со стороны каравана это выглядело иначе.

Рука у Тёмы, поднятая над второй отметкой, успела затечь, а колея всё оставалась пустой. Потом колея вздыбилась. Звука сначала не было совсем, потом ударило снизу, через подошвы, и уже за этим — пыль, щебень и та часть дороги, которая раньше лежала, а теперь летела. Лиска успела дёрнуть его за плечо назад, и обломок величиной с кулак прошёл там, где секунду назад стояла его голова.

Первая отметка её мела ушла вместе с плитой, а третья так и осталась на камне нетронутой.

Считали на обломках: Корж, прискакавший следом с северной станции, прошёл участок из конца в конец, промерил его шагами дважды, сел на торчащую плиту и достал дощечку, которая к этому часу была исписана с обеих сторон.

Полотно, южная плита и унесённый межевой столб вышли ровно в сотню. Ветку Корж списал, раз её теперь всё равно закроют по-настоящему, и пообещал повесить новую цепь.

Мирон подошёл, когда счёт был уже подписан, и встал над Дэном.

— Тринадцать телег на ходу, — сообщил он. — Четырнадцатую починили в дороге. Соль потеряли треть мешка, стекло целое всё.

— Мы рады, — сказал Тёма.

— Купеческая гильдия объявит вам благодарность.

— А в ведомость благодарность пишут? — спросил Дэн, всё ещё с земли.

— Нет, — сказал Корж, не поднимая головы. — Благодарность идёт отдельной бумагой и хранится в другом сундуке.

Тёма посчитал сам, не дожидаясь, пока за него посчитает Ольвен: триста пятьдесят шесть с половиной и два медяка было до Сухой Марки, сотня легла сегодня, а за четырнадцать голов Академия получит сорок две кроны, и половину из них город заберёт себе в погашение. Выходило четыреста тридцать пять с половиной и два медяка, и выходило впервые так, что Тёма знал цифру раньше декана.

Вечером, уже у костра, он пересчитал прыжок заново.

Число вышло не то. Разница была небольшая, в одну шестую, и лежала она целиком в весе Дэна, которого Тёма брал на глаз, потому что весов в степи не нашлось. Одна шестая — это двадцать шагов колеи: ровно столько отделяло место, где Дэн остановился, от той телеги, где спал Мирон.

Тёма посмотрел на эти двадцать шагов и ничего не сказал ни Дэну, ни Лиске.

Он записал число в тетрадь и подчеркнул дважды, а рядом вывел: «Взвесить его. Немедленно. Больше никогда не считать на глаз то, что летит».

* * *

Пипин приехал к вечеру, обошёл вставшие торчком плиты, спросил Лиску, куда делись брови, и ушёл к костру работать, а пел уже после ужина.

Как сходились на юге четырнадцать сил,

и стояли они на дороге стеной,

как один человек сквозь весь мир проходил

и прошёл его боком, и вышел войной,

как не выдержал камень, и треснула твердь,

и осыпались кости, и замерла даль,

и купец, увидавший великую смерть,

отдал им половину товара. Печаль.

Дэн слушал, повернувшись к огню левым боком. Правое плечо Лиска замотала чистой рубахой, которую Мирон уступил за полцены, и трогать не велела.

Человек в песне проходил сквозь мир и выходил войной. Плеча он о дорогу не стёр, сапога не терял, перед прыжком не приседал на тёплой плите и не выдыхал по счёту смотрителя, а на вопрос, страшно ли, не отвечал «ага».

— Это про меня? — спросил Дэн.

— Про тебя, — сказал Пипин и взял последний аккорд ещё раз.

— Спой ещё, — попросил Дэн. — Про того.

Холодный расчёт

Соль кончилась на третьей горсти, и отец Йорн велел сыпать золу.

— Золу они не любят? — спросил Дэн.

— Никто не любит золу, — ответил Йорн. — Сыпь. Ты чьей гильдии?

— Всех.

Йорн поглядел на рукав, где шнур в девять цветов было видно и при факеле, и сказал, что про магов всего слыхал, но думал, врут. Двое первокурсников Академии, попавших сюда из другого мира через подвал собственного корпуса, со всеми стихиями разом и с долгом, который Академия выбивала из них практикой, были для Мшар, последней деревни перед Гнилыми Пустошами, теми, кого прислали за плату. Лиска, которая сожгла бы стаю и не спросила, чья она, сдавала в Ключе зимние испытания.

Стая шла по льду. Шла кучей, не спеша. Лёд под ней не трещал, а хлюпал: упырь весит меньше собаки и ставит ногу туда, где болото держит. Их было десятка два или три, считать в темноте было некому и некогда, и вся эта куча двигалась к частоколу одним длинным мокрым телом, у которого с краёв торчали руки.

— Факелы на кол! — крикнул Йорн. — Соль под ноги, не в морду. По горсти на голову, горсть, не две. Свет да пребудет. Прошка, колено! Бей в колено!

Дэн кинул огонь в ближнего, уже вылезшего на берег.

Огонь лёг на упыря, как на мокрое полено: зашипел, дал пар и погас, и упырь пошёл дальше уже в облаке, из которого пахло варёной тиной. Болотная вода, пропитавшая его насквозь, забрала жар себе и никому не отдала.

— Мокрые, — сказал Дэн.

— Болотные, — бросил Йорн. — Сухие по болоту не ходят.

Ещё один огонь Дэн кинул сильнее. Этот упырь тоже дошёл, только парил гуще. В третий раз Дэн кидать не стал и пошёл к частоколу руками. Жрец работал у ворот палицей, коротко, снизу, по коленям, и после каждого удара говорил «свет» тем голосом, каким на плацу говорят «раз». Деревенские сыпали золу из мешка, и упыри через золу действительно не лезли, обходили её понизу, вдоль кольев, а колья, которых касались мокрые спины, к утру оделись ледяной коркой.

Частокол лёг. Стая навалилась, три кола вышли из мёрзлой земли разом, с комом, и в пролом хлынуло всё, что за ними стояло. Прошка, который должен был бить в колено, оказался внизу, под кучей, и кричал оттуда что-то про мать.

Дэн вошёл в кучу по пояс, взял Прошку за ворот полушубка и выдернул наверх вместе с висевшим на нём упырём, а упыря снял отдельно, за шею, и приложил о торчащий кол так, что кол ушёл в землю обратно. Прошка сел в снег, потрогал себя за лицо и сообщил, что живой.

— Живой, — подтвердил Йорн. — За ворота.

Стая ушла так же, как пришла, только быстрее: по льду до чёрных пятен, где болото не замерзало и дымилось, и в пятна, одно за другим, без плеска. Последний нырнул с обломком кола в спине. Обломок ещё с минуту держался над чёрной водой, как поплавок. Потом утонул и он. У берега, на выходе стаи, куда летел огонь, лёд оказался проломан полосой шагов в десять, и в проломе тоже дымилось. Частокол стал короче на три кола, деревня — ни на кого.

Йорн вернул палицу на плечо и пересчитал своих по головам, вслух.

— Одиннадцать у частокола, — доложил он неизвестно кому. — Было одиннадцать. Кол на место, золу под ворота. Золы на две ночи, если по горсти.

— Куда они ушли? — спросил Дэн.

— В окна. — Йорн показал палицей на чёрные пятна. — Двенадцать окон на болоте, и в каждом они спят. Днём спят.

* * *

Утром, прежде чем идти на лёд, Тёма вынул жезл и приложил его к Дэну, потом к себе. С осени он держался порядка сперва узнать, сколько есть, а потом решать, на что тратить.

Дэн дал чуть больше Данилы — больше себя же осеннего, залитого в кристалл за единицу: искра дошла до латунного ободка, перевалила через него и там осталась. Тёма дал свои три десятых и вписал оба числа на поля.

Йорн перевёл глаза с жезла на тетрадь и тронул солнечный знак на палице.

— Меряете, — сказал он.

— Меряю.

— Свет мой. Меряют.

Больше он на эту тему ничего не сказал, а двинулся вперёд по льду и держался так, чтобы жезл всё время оставался у него за спиной. Перед каждым шагом он стучал по льду палицей и шаги считал вслух, до сорока, а потом опять с одного: дальше сорока, сказал он, на переходе не считают, забывается, и лёд на сорок первом проваливается ничуть не реже.

Окон было двенадцать. Первое открывалось в сорока шагах от берега: чёрная вода в белом, шириной с телегу, и над водой шёл пар. Тёма обошёл его кругом, потыкал кромку палкой и заговорил, обращаясь к Йорну — Дэну объяснять было поздно, тот уже присел у воды.

— Они спят под водой, а вылезти могут только через окна, потому что лёд они не ломают, они его берегут, по нему ходят. Если окна заморозить, стая останется внизу, и весной, когда сойдёт лёд, вы возьмёте её сонную, по одной. Замёрзнуть окну мешает только то, что снизу…

— Всё, — перебил Дэн. — Понял. Морожу.

Он стянул перчатку с правой руки, подышал на ладонь, натянул обратно и приложил обе ладони ко льду у самой кромки.

Вода схватилась от края. Сперва посерела, потом пошла белыми иглами к середине, иглы сошлись, и на месте чёрной дыры лёг лёд, мутный, с пузырями, во всю её ширину. Всё это заняло меньше времени, чем уходило у Тёмы на поиски мела в жилете.

От Дэна валил пар.

Он шёл от ворота рубахи, от волос и от спины, ровным столбом, как из бани в мороз, и снег под его сапогами осел и потемнел, а под коленями протаял до бурого мха. Медные пластины на ладонях оплыли. По полосе вдоль предплечья жар ушёл в цепь, цепь на поясе затрещала, и снег под ней вскипел маленьким котелком.

— Ещё одиннадцать, и я в бане. — Дэн поднялся.

Рубаха на нём была мокрая до пояса, и, пока он вставал, она встала колом вместе с ним и стукнула о фартук. Йорн подошёл, взял его за цепь у самого пояса и повёл к берегу.

— Куда? — Дэн упёрся.

— В избу. Сухое надеть.

— Я не устал.

— Ты мокрый. — Йорн не отпустил цепи. — Мокрый на морозе к утру покойник. Я таких после перехода по дюжине хоронил, здоровых, как ты. Пошёл.

Дэн пошёл, потому что цепь была короткая, а Йорн тяжёлый.

Тёма остался у схваченного льдом окна. Он раскрыл тетрадь, макнул перо в чернильницу и вынул его сухим. Чернила за ночь застыли в склянке чёрным столбиком.

— Дэн! Погоди.

Дэн оглянулся. Тёма догнал его, расстегнул ему ворот и сунул чернильницу за пазуху, под фартук, к голой груди, где ещё пекло, и держал её там, считая до сорока, а жрец тем временем не выпускал цепи. На сороковом счёте в склянке булькнуло.

Писать он стал тут же, на спине у Дэна, пристроив тетрадь между лопаток, пока спина не остыла.

Закон №6. Лёд греет того, кто его делает: всё тепло, которое вода отдаёт, замерзая, уходит не в воздух, а в мага. Кипяток дешевле льда.

— Свет мой, — сказал Йорн, глядя на это с цепью в руке. — На нём ещё и пишут.

— На нём чернила не мёрзнут. — Тёма дописал и подул на страницу. — Больше тут негде.

— Это как — кипяток дешевле?

— Заморозить ведро воды — это как остудить на себе четыре пятых ведра кипятка, до самого льда, только не руками, а всем телом сразу. Окно — это вёдер сто. Одно окно — мокрая рубаха, три окна — сапоги всмятку, одиннадцать окон — это…

— Сварится, — докончил Йорн.

— Сварится.

Тёма захлопнул тетрадь и оглядел болото. Одиннадцать чёрных дыр курились под серым небом по-вчерашнему, и первая, замороженная, курилась тоже — тонко, с одного края.

* * *

Стая вышла засветло, когда небо ещё было серым, а не чёрным, и вышла не из окон.

Она выломилась из-под замороженного окна, того самого, первого. Лёд над ним встал горбом и лопнул. Из трещины полезли головы, одна на другой, за головами вода, и всё это двинулось к берегу с той стороны, где вчера лёг частокол, а кол ещё не вернули на место. Прошка на вышке заорал «идут». Йорн с золой был у ворот, Тёма с тетрадью — в избе, а Дэн — на берегу, в чужой сухой рубахе, выданной старостой, и в своём фартуке.

Считать Тёма не успевал. Дэн ждать не стал. Если от льда ему делается жарко, то жарко может сделаться и тем, кто в воде.

Он вышел на лёд, добрался до трещины, откуда лезли головы, и опустил обе ладони не на лёд, а прямо в воду, в чёрное, между головами.

Болото вскипело.

Сперва в одном месте, вокруг рук, мелкими пузырями, как в котле перед кашей, потом широко, кругами, и лёд по краям круга ушёл под воду, а вода поднялась над ним белой шапкой. Упыри в кипятке не кричали, у них нечем. Но забились они все разом, и вся стая, которая шла к берегу одним телом, стала одним телом, которое варилось. От него пошёл тот самый запах, только гуще: тина, торф, варёная кожа. Пар встал над болотом стеной и пошёл на деревню.

Дэн видел его сзади, краем глаза: пар дошёл до частокола, перевалил через него и лёг на Мшары, на все крыши сразу, и с этой минуты всё, чего он касался, становилось белым — плетни, дровяные поленницы, верёвка с бельём, ольха у ворот до последней ветки, кот на воротах, который не успел уйти и остался на воротах седой и очень обиженный.

Кипело уже далеко от Дэна. Он вёл кипение к тому, что ещё дёргалось, и оно шло за руками послушно; дошло до соседнего окна и дальше, и всё, что там спало, всплыло сварившимся. На вышке Прошка перестал кричать «идут» и закричал «варятся»; слово у ворот подхватили. Тёма выскочил из избы с тетрадью и что-то кричал с берега, размахивая ею. Дэн не разобрал что и разбирать не стал — тетрадь с сорока шагов не читается. Кипяток потянулся вдоль берега к навесу над прорубью, откуда деревня брала воду; во льду возле навеса увязли вмёрзшие вёдра.

— Громов! — крикнул Йорн от ворот. — Прорубь!

Дэн остановился. Вода перед навесом дрогнула, дала два пузыря и осталась чёрной, а кипение за спиной улеглось само, кругами, и сошло в пену.

Он вынул руки из воды и сел на лёд. Лёд под ладонями был мокрый и холодный. С самой осени снег под Дэном таял, а мороз обходил его стороной; теперь мороз пришёл и сел рядом. Рубаха старосты стояла на нём колом не хуже утренней, и когда Дэн по привычке попробовал согреть её изнутри, ничего не вышло — внутри было пусто до самого дна, и даже пар от него больше не шёл.

Под навесом у проруби торчали из снега санки, детские, с верёвкой и с полозьями, обитыми жестью, и он подумал, что сестра на такие садилась только спиной вперёд.

Йорн пришёл по льду не торопясь, обходя тёплые места, стащил с себя полушубок, накинул Дэну на плечи и сел рядом, лицом к сварившемуся болоту. От полушубка пахло золой и лошадью, и он один во всей деревне ещё не пах варёным торфом.

— Холодно, — сказал Дэн.

— Пошли есть.

Дэн встал, и полушубок на нём хрустнул: иней успел и на него.

* * *

Наутро Мшары были белые целиком, от печных труб до собачьих будок, и пахло в них варёным торфом так, что староста Кулик открыл дверь и тут же закрыл.

Он уселся за стол, сложил перед собой руки и заговорил про пиявок. Дэн спал на печи у него за спиной, с вечера, и не проснулся ни на пиявках, ни на кронах.

— Пиявка идёт в Пристань Ольхи, — сказал Кулик. — Цирюльникам и лекарям. За сотню цирюльник Гвидо даёт три медяка, а если с торгом, то два с половиной, только полмедяка у нас никто не видел, и мы берём три. Тридцать тысяч в лето. Столько болото давало каждое лето, сколько я себя помню, и отец мой столько брал, и все Мшары этим живут, а не рожью, рожь тут не родится. Теперь пиявка сварилась.

— Вся? — спросил Тёма.

— Ты болото видел? Вся.

Тёма перевёл в уме. Три сотни сотен на три медяка выходило девятьсот медяков, то есть сорок пять крон, и он назвал сумму вслух.

— Сорок пять крон в лето, — повторил Кулик. — Это ты складно посчитал. А лет у болота впереди сколько?

— Пиявка вернётся. Из соседних болот.

— Из соседних она придёт лет через десять, потому что ей идти не на чем. — Кулик подумал. — И придёт чужая. Наша была крупная, гладкая, Гвидо её от чужой в темноте отличал.

Отец Йорн в углу выковыривал из кольчуги под рубахой сухую тину и в разговор не лез. Про свою долю он сказал вчера за ужином: ночей у частокола три, людей у ворот одиннадцать, соли мешок, золы два, а за молитву он с деревни не берёт, потому что молитва не его, а Света, и Свет с Мшар не спросит.

Тёма вытащил тетрадь и раскрыл на странице, исписанной вчера на спине у Дэна. Кулик косился на неё тем же взглядом, что накануне Йорн, только без солнечного знака под рукой.

— За край Пустошей казна платит Академии пятьдесят крон, половина уходит городу, — сказал Йорн из угла, не поднимая головы. — По бумаге у вас остаётся четыреста десять с половиной и два медяка.

— Два медяка, — повторил Кулик. — Это как?

— Это отдельная история, — ответил Тёма.

— Два медяка я найду. — Кулик подвинул к нему по столу две монеты, тёмные, затёртые до гладкости. — Чтобы без хвоста уехали.

— Не возьму. — Тёма отодвинул монеты обратно. — Эти два не гасятся. Они за верёвку, которую мы извели летом, и декан их не спишет из принципа.

Староста помолчал, не над двумя медяками, а над своим, и вдруг убрал руки со стола.

— Постой. Пиявка сварилась.

— Сварилась.

— А пиявка — она откуда? Она из воды. Из той же самой. И комар из той же воды выходит, с весны, он в ней сидит червяком, пока не вылетит, я его с детства оттуда ведром черпаю.

Тёма открыл рот и закрыл: этого он не считал ни вчера, ни сегодня, а посчитать было просто, проще, чем сорок пять крон.

— Сварился, — признал Тёма.

— Весь? Ты болото видел. Весь. И летом его не будет. Ни одного. Ни в этом лете, ни в следующем, ни в каком. — Кулик обвёл рукой избу, где под потолком висел свёрнутый на зиму полог от комара, штопанный в стольких местах, что штопки в нём было больше, чем полога. — И этот выкинуть.

Он глянул в окно, где на белом плетне белый кот не шевелился, чтобы не осыпаться, и повернулся к углу.

— Отец Йорн, а за комаров с нас сколько?