Научи меня снова Жить

Глава 1. Начало Зимы

Кому-то со стороны может показаться, будто жизнь — это мерные, убаюкивающие взмахи крыльев, сулящие добрые вести и светлые дни. Но это иллюзия. Мои «светлые дни» закончились, едва успев начаться. Теперь в моем календаре лишь бесконечная, монотонная зима Вайоминга.

Единственное, что заставляет меня каждое утро размыкать веки и вдыхать этот колючий, ледяной воздух — Лэйви. Моя маленькая дочь стала моим единственным якорем, хрупкой силой, которая не дает течению прошлого утянуть меня на дно. Только ради неё я нахожу в себе силы не оглядываться назад, туда, где осталась моя растерзанная душа.

Я до безумия скучаю по Нэду. Прошло полгода, но я всё еще чувствую его присутствие. Его запах — смесь выделанной кожи, терпкого табака и морозного ветра — всё еще живет в складках нашей постели. По ночам я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот призрачный аромат.

Я так и не смогла отпустить его. С того самого дня, когда я стояла перед закрытым гробом, онемевшая от ужаса, я не проронила ни слова прощания. Мои губы словно запечатал тот самый свинец, от которого он погиб. Нэд был удивительным человеком: военный снайпер с железной выдержкой и в то же время — истинный ковбой, знавший каждое пастбище в этих краях. Он умел мастерски обращаться и с винтовкой, и с непокорным скотом. Два человека в одном теле. Две жизни, которые оборвались одновременно.

Теперь, когда его нет, всё это кажется бессмысленным. Зачем мне эти овцы? Зачем эта бескрайняя, враждебная земля? Ранчо превратилось в памятник моему одиночеству. Иногда мне хочется бросить всё к черту, продать ферму и сбежать в город, раствориться в шуме толпы. Здесь, в Вайоминге, зима слишком жестока, а моё сердце остыло настолько, что я уже не чувствую разницы между декабрьской стужей и собственной кровью.

Море боли слишком глубокое. И, кажется, я начинаю в нем тонуть. Моё горе меня и погубит.

Я спускалась по лестнице так, будто каждый шаг был заминирован. Старое дерево стонало под моим весом, и я замирала, прислушиваясь к тишине наверху. Моя Лэйви спала ночью плохо, только под утро малышка заснула. Она это крошечный островок покоя в океане моего хаоса. Я не могла позволить скрипу половицы разрушить её сон. В этом доме тишина стала самой дорогой валютой, которую мы тратили слишком быстро.

На кухне уже горел тусклый желтый свет. От запаха заваренного чая и старой печи веяло чем-то домашним, но это тепло казалось мне чужим, почти поддельным.

Отец сидел у окна. Его спина, когда-то прямая, как ствол сосны, теперь сгорбилась под тяжестью невидимого груза. Он обхватил кружку ладонями, словно пытался вытянуть из неё жизнь. Его пальцы, узловатые и заскорузлые от вечного холода Вайоминга, подрагивали.

—Встала уже? — прохрипел он, не оборачиваясь.

—Лэйви спит. Не шуми, пап, — я подошла ближе и прислонилась к дверному косяку. — Ты чего так рано? На улице еще глаз выколи.

—Управился уже. Овцы накормлены, лошадей вывел, — он тяжело выдохнул, и я увидела, как под его глазами залегли тени — темные, глубокие, как свежие борозды на пашне. — Мороз сегодня крепкий. Поилку прихватило, пришлось лед колоть.

Я смотрела на его натруженные руки и чувствовала, как в груди разрастается ком. Он едва дышал от усталости, его движения были медленными, вымученными. Он старел на глазах, сгорая на этой работе, которую раньше Нэд делал играючи, с улыбкой на губах.

—Пап, посмотри на себя, — я сделала шаг к столу, и мой голос, против моей воли, задрожал. — Ты же едва на ногах стоишь. Сколько мы еще будем делать вид, что справляемся? Давай продадим всё это. Продадим к черту и ферму, и скот. Уедем в город. Там тепло, там Лэйви будет проще, там… там не будет этого холода и зимы.

Отец медленно поднял на меня глаза. В его взгляде не было ярости, только какая-то ледяная, выстраданная твердость, от которой мне стало не по себе.

—Продать? — он почти выплюнул это слово. — Ты хочешь избавиться от единственного, что у нас осталось?

—У нас осталась Лэйви, пап! А не эти паршивые овцы! — я сорвалась на шепот, боясь разбудить дочь, но внутри меня всё кричало. — Нэд мертв. Его нет. И эта земля его не вернет. Мы просто медленно убиваем себя здесь.

Он поставил кружку на стол с таким глухим стуком, что я вздрогнула.

—Нэд любил это место, Вив. Он в каждый столб этого забора вложил свою душу. Каждую голову скота он знал в лицо. Если мы сейчас уйдем, если пустим сюда чужаков — мы похороним его во второй раз. Я не дам тебе стереть память о моем зятем и он мне был как сын. Не смей говорить что мы должны покинуть рано.

Он снова отвернулся к окну, вглядываясь шв сизую мглу Вайоминга. Я поняла: он не слышит меня. Для него эта ферма была живым существом, в котором до сих пор билось сердце его сына. А для меня она была клеткой из льда и старых воспоминаний.

Свет фар, полоснувший по кухонному окну, заставил меня вздрогнуть. В Вайоминге случайные гости до рассвета — редкость, обычно привозящая с собой дурные вести. Отец медленно, с кряхтением поднялся, его кружка с недопитым чаем осталась на столе, сиротливо дымясь.

Я вышла в прихожую, кутаясь в старую куртку Нэда. Сердце колотилось в горле. Снег на улице валил стеной, но сквозь белую пелену я разглядела силуэт допотопного пикапа, который заглох у самого крыльца. Дверца скрипнула, и из кабины выбрался мужчина. Высокий, широкоплечий, в поношенной ковбойской шляпе, нахлобученной по самые брови. Он шел к дому уверенной, чуть разболтанной походкой, которая до боли напоминала мне…

Дверь распахнулась, впуская внутрь вихрь ледяного воздуха и запах дешевого табака и перегара. Человек переступил порог, стряхивая снег со сбитых сапог. Он поднял голову, и желтый свет лампочки выхватил его лицо. Те же резкие скулы, та же линия подбородка, тот же разрез глаз, что и у Нэда. Но взгляд… Взгляд был другим. У Нэда он был спокойным, как гладь горного озера, а у этого человека в глазах металось что-то темное и не понятное мне человека.

Это был Нэйл. Брат моего мужа. Они были родные. Только мой Нэд был старше на пару лет.

—Слава богу, добрался, — выдохнул отец за моей спиной, делая шаг навстречу. В его голосе я услышала облегчение, от которого у меня внутри всё перевернулось.

—Здравствуйте мистер Браун. Привет… Вив, — голос Нэйла был хриплым, прокуренным. Он даже не посмотрел мне в глаза, скользнув взглядом по куртке Нэда.

Я застыла, чувствуя, как ледяная ярость заливает мне вены. Полтора года. Полтора года тишины. Он исчез задолго до того, как Нэд уехал в последний раз. И самое главное — он не приехал на похороны. Когда я стояла у гроба, онемевшая от горя, его не было рядом. Он пил где-то в городке, трусливо прячась от потери брата, оставив меня одну с Лэйви и разваливающейся фермой.

—Ты? — я выплюнула это слово, как яд. — Что ты здесь делаешь?

Нэйл скривился, словно от зубной боли, и бросил быстрый взгляд на отца.

—Твой отец позвонил. Сказал, вы тут загибаетесь без мужика. Я приехал помочь со скотом, — он пожал плечами, скидывая тяжелую куртку, от которой повело кислым запахом алкоголя.

Я резко обернулась к отцу. Он стоял, опустив голову, не смея поднять на меня глаза. Всё встало на свои места. Его нежелание продавать ферму, его таинственные звонки в последние дни… Он вызвал этого предателя, этого труса, чтобы тот спас наследие Нэда.

—Папа, ты в своем уме? — я сорвалась на шепот, полный ненависти, боясь, что Лэйви проснется от моего крика. — Зачем ты его позвал? Ты забыл, как он сбежал? Ты забыл, что его не было, когда мы закапывали твоего сына? Какая от него помощь? Он же на ногах едва стоит!

—Вив, дочка, послушай… Нам не справиться одним. Нэйл знает это ранчо как свои пять пальцев. Он ковбой, он… — отец пытался говорить мягко, но я видела, как дрожат его руки.

—Он алкоголик и трус! — отрезала я, снова поворачиваясь к Нэйлу, который уже прошел на кухню и без спроса наливал себе чай из отцовской кружки. — Убирайся, Нэйл. Нам не нужна твоя помощь. Мы сами справимся. Слышишь?

Он медленно повернулся ко мне, держа кружку обеими руками, точь-в-точь как отец минуту назад. В его глазах вспыхнул огонек упрямства, смешанный с глубокой, застарелой болью.

—Я не к тебе приехал, Вивьен, — тихо, но твердо сказал он. — Я приехал помочь твоему отцу.И к памяти брата. А ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Мне плевать.

Я едва сдерживала крик, который рвался из самой глубины легких. Ярость жгла горло.

—Я ухожу к себе, — бросила я, чеканя каждое слово. — И чтобы через секунду мои глаза тебя не видели, Нэйл. Исчезни с этой кухни.

Я уже развернулась, чтобы бежать прочь, когда услышала его голос. Тихий, с той самой хрипотцой, которая была фамильной чертой их рода. От этого звука по коже пошел мороз.

—Ты всё такая же огненная, Вив, — произнес он, и я почти почувствовала его горькую ухмылку спиной. — Может, хватит меня ненавидеть? Многое прошло, многое пережито. Дай времени течь своим чередом. Дай себе хоть раз расслабиться.

Я замерла на первой ступеньке. Обернулась, вцепившись пальцами в перила так, что дерево хрустнуло.

—Расслабиться? — мой шепот был страшнее крика. — Ты ничего не знаешь о времени, Нэйл. Ни-че-го. Для тебя время измеряется бутылками виски и милями, на которые ты драпал отсюда. А для меня оно застыло полгода назад над закрытым гробом. Оно не течет.

Я не стала ждать ответа. Взлетела по лестнице, чувствуя, как в груди разрывается невидимый нарыв. Злость мешалась с такой острой болью, что в глазах темнело.

Ворвавшись в спальню, я первым делом прислушалась — Лэйви лишь беспокойно шевельнулась во сне, но не проснулась. Слава богу. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и с головой укуталась в тяжелое одеяло. Мне было холодно. Не от сквозняка из окна, а от того, что этот человек привез с собой запах прошлого, которое я так отчаянно пыталась похоронить.

Я притянула к себе малышку, вдыхая её теплый, молочный запах — мой единственный антидот против яда, который привез Нэйл. Обняла её так крепко, как только могла, пряча лицо в её крошечном плечике.

Скрип двери был почти неслышным, но в этой гулкой тишине он прозвучал как выстрел. Я не шевелилась, до боли сжимая в объятиях спящую Лэйви. В комнату вошел отец. Он не зажигал свет, зная, что я не сплю. Просто сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом.

—Вив… — его голос был тихим, полным усталости, от которой не помогает сон. — Пожалуйста, успокойся. Не сегодня выяснять отношения.

Я не ответила. Смотрела в стену, чувствуя, как внутри всё заиндевело.

—Он не просто так пропадал, дочка, — отец вздохнул, и я услышала в этом вздохе тяжесть всех его прожитых лет. — У Нэйла всё пошло прахом. Он развелся. Жена ушла, забрала всё, оставила его ни с чем. Он потерял себя, Вив. Пил, метался по штатам… Думаю, тебе стоит это принять. Ему тоже некуда идти.

Я резко повернулась, высвобождаясь из-под одеяла. Глаза жгло от невыплаканных слез и ярости.

—Развелся? — мой шепот был острым, как лезвие бритвы. — Бедный Нэйл. Его бросила жена, и это оправдывает то, что он бросил нас? У него «проблемы»? . Лэйви растет без отца. А ты просишь меня пожалеть этого человека, потому что от него ушла женщина?

Отец протянул руку, пытаясь коснуться моего плеча, но я отстранилась.

—У него была своя война, Вивьен. Позволь ему помочь. Не ради него — ради ранчо. Ради памяти брата.

—Память о Нэде — это не грязные сапоги Нэйла на моей кухне, — я снова отвернулась, утыкаясь лицом в подушку, которая до сих пор хранила призрачный запах мужа. — Мое сердце — не воск, папа. Его не растопить парой жалостливых истории. Нэйл для меня — чужак с лицом моего покойного мужа. И это худшее, что могло со мной случиться в эту зиму.

Отец долго сидел в темноте, слушая мое тяжелое дыхание. Потом так же тихо вышел, прикрыв дверь. А я осталась лежать, прижимаясь к дочери. Вайоминг за окном выл голодным волком, и я знала: завтрашнее утро будет еще холоднее.

Глава 2. Гнев и осторожность

Зимнее солнце Вайоминга в полдень было обманчивым: оно светило ярко, отражаясь от сугробов, но совсем не грело. Я возилась с Лэйви в гостиной, пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей. Дочка заливисто смеялась, хватая меня за волосы, и этот звук был единственным живым ритмом в застывшем доме.

Я подхватила её на руки — она уже становилась тяжелой, настоящая крепкая девчонка, вся в отца — и пошла на кухню, чтобы согреть ей молоко.

Но на полпути я замерла.

Прямо на обеденном столе, рядом с сахарницей, лежала помятая пачка сигарет и дешевая пластиковая зажигалка. Резкий, едкий запах табака, который еще не успел выветриться, ударил мне в ноздри.

Кровь мгновенно прилила к лицу.

—Он что, курит прямо в доме? — выдохнула я, и мой голос прозвучал как свист закипающего чайника.

Лэйви притихла на моих руках, почувствовав, как напряглось моё тело. Я смотрела на эту пачку так, словно это была ядовитая змея, заповзшая в мою крепость. Нэд никогда не курил в помещении. Он вообще ненавидел запах застоявшегося дыма там, где спит ребенок. Для него дом был святыней, чистым местом, пахнущим деревом и корицей.

А этот… этот пришел и за одну ночь решил превратить наше гнездо в придорожный бар?

—Вот же засранец! — прошипела я, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть эти сигареты в пылающую печь.

Я не успела и глазом моргнуть, как дверь с грохотом распахнулась. Нэйл влетел в дом вместе с облаком ледяного крошева, ругаясь под нос на замерзший замок. Его взгляд тут же метнулся к камину, где в ярком пламени догорала его пачка. Бумага съежилась, превращаясь в черный пепел прямо у него на глазах.

Он замер, тяжело дыша. На его щеках горел лихорадочный румянец от мороза, а от одежды пахло скотным двором и холодом.

—Зачем ты это сделала? — голос Нэйла прозвучал глухо, с едва скрываемой яростью.

Я крепче прижала Лэйви к себе, чувствуя, как внутри всё клокочет.

—Ты куришь дома, Нэйл. Тут ребенок. Моя дочь дышит этим ядом, пока ты разбрасываешь свои привычки по столам, — я чеканила каждое слово, не отводя взгляда.

Он на мгновение закрыл глаза, с силой потирая переносицу грязными, огрубевшими пальцами. Гнев в его позе сменился чем-то похожим на горькое осознание.

—Прости, Вивьен, — выдохнул он, и его плечи заметно опустились. — Плохая привычка. Я… я просто забываю, что я больше не один в доме.

—В следующий раз будь внимательнее, — отрезала я, но его тонкая, почти искренняя попытка извиниться на секунду выбила меня из колеи.

Нэйл подошел к камину, глядя на тлеющие остатки табака.

—Но всё равно не стоило сжигать всю пачку. Это была последняя. До города сорок миль по сугробам.

Я проигнорировала его жалобу. Мне не было его жаль. Если это заставит его лишний раз выйти на мороз — тем лучше.

—Ты будешь есть? — спросила я сухо, направляясь к плите. Мой долг хозяйки дома никуда не делся, как бы сильно я его ни презирала.

—Да, — он кивнул, не оборачиваясь. — Я чертовски голоден.

—Тогда иди и позови отца. Суп готов.

Я спиной чувствовала его взгляд. Осуждающий, тяжелый, словно он пытался понять, во что превратилась та нежная Вивьен, которую он знал когда-то. Он смотрел на меня так, будто я была неоправданно жестока, и этот взгляд явно говорил о том, что я его разозлила.

Ну и отлично. Пусть злится. В этом доме больше нет места для мягкости. Лед Вайоминга пробрался внутрь меня задолго до того, как он переступил этот порог.

Я начала разливать суп по тарелкам, стараясь не смотреть, как он уходит за отцом. Руки немного дрожали, но я списала это на тяжесть Лэйви, которую так и не выпустила из объятий.

Обед проходил в удушающей тишине. Только Лэйви, не чувствуя разлитого в воздухе напряжения, стучала ложкой по своему столику и что-то лепетала на своем детском языке. Отец ел быстро, низко склонившись над тарелкой, словно хотел поскорее исчезнуть, раствориться в паре от горячего супа.

Нэйл сидел напротив меня. Он вымыл руки, но под ногтями всё равно виднелась въевшаяся грязь Вайоминга. Он ел жадно, как человек, который не помнит, когда в последний раз ел домашнее.

В какой-то момент его взгляд замер. Он смотрел не в тарелку, а мимо моего плеча — туда, где на стене висела фотография Нэда. На снимке муж был в своей парадной форме, спокойный, с той самой едва уловимой улыбкой снайпера, который знает, что цель поражена.

Нэйл медленно отложил ложку. Его кадык дернулся.

—Он всегда ненавидел эту форму, — вдруг тихо произнес он. — Говорил, что она слишком тесная в плечах. Ему больше шли рабочие джинсы и эта заношенная фланелевка, которую он не снимал годами.

Я замерла с ложкой в руке. Звук его голоса, произносящего воспоминание о Нэде, ударил меня под дых сильнее, чем мороз на улице.

—Помнишь, Вив? — он поднял на меня глаза, и в них не было утренней злости, только какая-то невыносимая, общая для нас обоих тоска. — Как он в ту зиму, три года назад, погнал скот через каньон в самую метель? Все говорили, что он сумасшедший, а он просто сказал: «Мои парни хотят есть, и я их не брошу».

Я сжала челюсти так, что зубы заныли.

—Не надо, Нэйл, — мой голос прозвучал как треск ломающегося льда. — Не смей этого делать.

—Чего делать? Вспоминать брата? — он подался вперед, игнорируя предупреждающий взгляд отца. — Мы не можем просто молчать о нем, будто его никогда не было. Он был частью этой земли. Он был…

—Он был моим мужем! — я сорвалась на крик, и Лэйви испуганно затихла. — Он был отцом моей дочери! И я не позволю тебе, человеку, который даже не соизволил прийти на его похороны, сидеть за моим столом и травить байки о том, каким он был ковбоем!

Нэйл осекся. Его лицо побледнело, а пальцы судорожно сжали край скатерти.

—Вивьен, — подал голос отец, — он просто хочет поговорить…

—О чем говорить, папа? — я резко встала, едва не опрокинув стул. — О том, как Нэд умирал там один, пока его старший брат топил свой развод в бутылке? О том, как я здесь одна разгребала снег и дерьмо, пока он «искал себя»?

Я посмотрела в упор на Нэйла.

—Ты опоздал со своими разговорами. Ты приехал сюда работать? Вот и работай. Иди к овцам. Но не смей трогать его память своими грязными руками. Для тебя он — история из прошлого. Для меня — незаживающая рана.

Нэйл долго молчал, глядя на свои сцепленные пальцы. Осуждение в его глазах сменилось чем-то другим — глубоким, черным стыдом, который он пытался спрятать за привычной маской безразличия.

—Ты права, — почти неслышно бросил он, вставая из-за стола. — Я пойду в загон. Там, по крайней мере, не нужно слов чтобы отстоять свое правду.

Он вышел, даже не надев куртку, и я видела через окно, как его высокая фигура растворяется в ледяном мареве двора. Я осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша, чувствуя, как по щеке скатилась одна-единственная, обжигающая слеза.

Я уложила Лэйви, прислушиваясь к её ровному дыханию, и на мгновение прикрыла глаза. Но тишину разорвал тревожный блеск овец — надрывный, панический.

Я набросила куртку Нэда и вышла на крыльцо. Мороз тут же вцепился в легкие. В свете тусклого фонаря у загона я увидела силуэт. Это был Нэйл.

Он боролся с тяжелой секцией ограды, которую, видимо, повалило ветром или весом наметенного снега. Овцы метались в углу, рискуя покалечить друг друга. Нэйл работал без перчаток — наверное, обронил их в снегу или просто не чувствовал пальцев от злости. Его руки были в крови: острые края сетки и обледенелое дерево кромсали кожу, но он даже не морщился.

—Черт бы тебя побрал, вставай! — прорычал он, упираясь плечом в столб. Его рубашка промокла от пота и подтаявшего снега, а от тела шел пар.

Я стояла в тени, наблюдая, как он, стиснув зубы, рывком поднял секцию и удерживал её, пока не закрепил временным тросом. В этот момент в нем было столько же упрямства, сколько в самом Нэде. Та же порода. Та же неспособность сдаться перед этой проклятой землей.

Он закончил, тяжело оперся на ограду и замер, глядя в пустоту. Кровь с его ладоней капала на белый снег, оставляя яркие, почти черные пятна.

Я медленно сошла с крыльца. Снег скрипел под моими сапогами, и он услышал. Он не обернулся, только выше поднял воротник.

—Ты с ума сошел? — тихо спросила я, подходя ближе. — Ты же руки себе в лохмотья превратил.

—Ограда стояла, Вив. Теперь стоит снова, — он наконец повернулся ко мне. Его лицо было бледным, осунувшимся, а в глазах застыла такая усталость, что моя ярость на мгновение дала трещину. — Ты права, я не Нэд. Он бы сделал это изящнее. А я… я просто умею ломать и чинить.

Он попытался спрятать руки в карманы, но поморщился от боли.

—Иди в дом, — я сама удивилась тому, как мягко это прозвучало. — Я принесу аптечку. Отец не простит мне, если я не проявлю милосердие к тебе и не дать лишится пальцев от заражения крови.

—Я в порядке, — буркнул он, пытаясь пройти мимо, но я преградила ему путь.

—Это не просьба, Нэйл. Ты нужен мне дееспособным, если завтра нам придется перегонять скот к дальнему ручью.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и на секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать — оправдаться или снова напомнить о «времени». Но он просто кивнул и молча последовал за мной к дому, оставляя за собой цепочку кровавых следов на девственно чистом снегу.

Я заставила Нэйла сесть на стул под яркую лампу. Его руки, огромные и огрубевшие, лежали на столе, как две подбитые птицы. Кровь уже начала подсыхать, смешиваясь с грязью и ворсом от веревок.

Я молча открыла аптечку. Запах спирта и йода мгновенно вытеснил аромат ужина. Когда я коснулась его ладони ватным тампоном, он даже не вздрогнул, только челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

—Шипеть не буду, Вив, — хрипло усмехнулся он, глядя, как я методично очищаю раны. — Я и не такое терпел.

—Терпи молча, — отрезала я, не поднимая глаз.

Я старалась не смотреть на его пальцы — они были точной копией пальцев Нэда. Те же мозоли от поводьев, та же форма ногтей. Эта близость пугала меня. Я бинтовала его правую руку, чувствуя, как жар от его тела передается моим остывшим пальцам.

—Ты изменилась, Вивьен, — вдруг тихо произнес он. Его голос не был издевательским, в нем звучало странное, почти пугающее разочарование. — Я смотрю на тебя и не узнаю.

Я замерла, стягивая узел бинта чуть крепче, чем нужно.

—Ты стала холодной, — продолжал он, глядя мне прямо в макушку. — Раньше в тебе был свет. Помнишь, как ты смеялась, когда Нэд привозил тебя в город? Ты была как весеннее солнце Вайоминга. А сейчас… сейчас ты сама как этот лед на водопое.

Я медленно подняла на него глаза. Мой взгляд был ровным, лишенным всякого тепла.

—Солнце зашло полгода назад, Нэйл. Когда закрыли крышку гроба, оно больше не поднималось.

—Я не о похоронах, — он качнул головой, и прядь темных волос упала ему на лоб. — Я о том, что ты внутри выжгла всё живое. Ты даже на дочь смотришь так, будто боишься, что она тоже исчезнет .

—Не смей меня судить, — я резко оттолкнула его руку и начала собирать медикаменты обратно в коробку. — Ты приехал сюда из своего разрушенного брака, из своих бутылок, и смеешь говорить мне о чувствах?

Я встала, захлопнув аптечку с громким щелчком.

—Лэйви похожа на него, — добавила я, уже стоя у двери. — Глаза, упрямство… всё его. Но она никогда не узнает своего дядю, если тот не научится закрывать рот и просто делать то что умеет.

Нэйл остался сидеть за столом, разглядывая свои забинтованные руки. Его фигура в полумраке кухни выглядела странно одинокой.

—Ты права, — донеслось мне в спину, когда я уже ступила на лестницу. — Лэйви повезло. Она хотя бы не помнит, какими мы были до того, как всё пропало.

Я ушла к себе, чувствуя, как в груди, вопреки моим словам, начинает что-то болезненно ныть. Его слова про “лед” попали в самую цель, и от этого мне было еще невыносимее.

Лэйви плакала уже второй час — надрывный, изматывающий крик маленького человечка, который не понимает, почему ему так больно. У неё резались зубы, и никакие притирки или холодные кольца не помогали.

Я качала её на руках, чувствуя, как от усталости перед глазами плывут серые пятна. Моя спина ныла, а веки казались налитыми свинцом. Каждое её всхлипывание отдавалось физической болью в моей груди.

Скрипнула дверь. В неярком свете ночника я увидела две фигуры. Отец в старом халате выглядел встревоженным, а за его спиной замер Нэйл. Он набросил куртку прямо на футболку, волосы были всклокочены.

—Вив, что с малышкой? — шепотом спросил отец, подходя ближе. — Она так кричит… мы испугались.

—Зубы, пап, — я едва узнала собственный голос, он был хриплым и безжизненным. — Просто зубы. Она не может успокоиться.

Лэйви зашлась в новом приступе плача, выгибаясь у меня на руках. Я прижала её крепче, шепча бессмысленные слова утешения, но мои силы были на исходе.

Нэйл сделал шаг вперед. В полумраке его лицо казалось странно мягким, лишенным той ковбойской резкости, которую он носил как броню весь день.

—Ты с ног валишься, Вивьен, — тихо сказал он. Его голос, низкий и ровный, каким-то чудом на мгновение заставил Лэйви притихнуть. — У тебя руки дрожат. Отдай её мне. Я укачаю.

Я замерла, прижимая дочь к себе так крепко, словно он хотел её отобрать. Внутри меня вспыхнуло старое, едкое недоверие.

—Нет, — отрезала я, отступая на шаг вглубь комнаты. — Я сама справлюсь. Ей нужна мать.

—Тебе нужно поспать хотя бы час, иначе ты просто рухнешь, — Нэйл не отступал. Он протянул свои забинтованные руки, те самые, которые еще вчера были в крови от тяжелой работы. — Я умею обращаться с детьми. У Нэда был такой же характер, когда он был маленьким.

—Я сказала — нет, Нэйл! — мой шепот сорвался на свист. — Ты не был здесь, когда она родилась.

Отец положил руку мне на плечо, пытаясь унять мою дрожь.

—Вив, дочка, он прав. Ты бледная как смерть. Позволь ему помочь. Он её дядя, в конце концов.

—Кровь? — я горько усмехнулась, глядя Нэйлу прямо в глаза. — Кровь — это не просто гены, это когда ты рядом в трудную минуту. А его не было.

—Я стояла, вцепившись в Лэйви, как в последнюю доску посреди тонущего корабля. Усталость жгла глаза, мир вокруг плыл, но я упрямо качала её, шепча пересохшими губами какие-то обрывки колыбельной.

—Нэйл не шелохнулся. Он не ушел, несмотря на мой резкий отказ. Он медленно, почти бесшумно сделал два шага вперед, входя в круг тусклого света ночника. В его движениях не было угрозы — только то самое пугающее спокойствие, которое всегда было у мужчин их рода перед лицом бури.

— Вив, отдай её. Ты сейчас просто уронишь её от бессилия, — его голос звучал низко, вибрирующе, как рокот далекого грома.

—— Я сказала — нет! — мой голос сорвался на хрип. — Ты не имеешь права…

—И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Лэйви, которая только что заходилась в крике, внезапно затихла. Она повернула свою заплаканную мордашку к Нэйлу. Её маленькие ручонки, до этого судорожно сжимавшие мой воротник, вдруг разжались. Она посмотрела на него сквозь слезы, шмыгнула носом и… потянулась к нему.

—Она потянулась к человеку, которого видела второй раз в жизни. К человеку, от которого пахло морозом, кожей и тем самым горьким прошлым, от которого я бежала.

—Я замерла, пораженная в самое сердце. Мои руки онемели.

—— Видишь? — тихо произнес Нэйл, не сводя с неё глаз. — Дети чувствуют хороших людей, Вивьен. Они не знают про обиды и гордость. Они знают только тепло.

—Он осторожно взял её из моих ослабевших рук. Его забинтованные ладони обхватили её тельце так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Лэйви на мгновение замерла, уткнулась носом в его плечо, почувствовала знакомый запах ковбойской фланели и… затихла окончательно. Только тяжелые вздохи сотрясали её крошечное тело.

—Я стояла с пустыми руками, чувствуя себя преданной и одновременно опустошенной. В горле стоял ком, который мешал дышать.

— Иди спать, Вив, — сказал он, уже не глядя на меня. Он начал мерно покачиваться, напевая что-то без слов, какую-то старую мелодию, которую они с Нэдом, должно быть, слышали от матери в детстве. — Я буду здесь. Я не уйду.

Глава 3. Свет сквозь сердце

Я стояла у кухонного окна, машинально помешивая грибной суп в кастрюле. Время тянулось томительно, как густая патока. Лэйви спала, пригревшись в кресле, а отец ушел в свою комнату — мороз выматывал его сильнее, чем любая работа. Я постоянно поглядывала на часы, и с каждой минутой тревога, которую я так старалась заглушить, сжимала горло всё крепче.

Прошло уже около трех часов, когда в белесой снежной мгле, окутавшей пастбище, появилось темное пятно. Сердце екнуло. Это был он.

Нэйл возвращался. Сквозь заиндевевшее стекло я видела, как он медленно едет вместе с лощвдью, ведя за собой усталое, но напоенное стадо. Снег валил стеной, но его фигура в седле была незыблемой, как скала. За спиной у него, привычно покачиваясь, висело ружье — неизменный атрибут любого ковбоя в этих краях, где волки и пумы не редкость. Широкополая шляпа была низко надвинута, скрывая лицо, но я знала этот наклон головы, этот разворот плеч.

Он приблизился к загону, и я вышла на крыльцо, кутаясь в шаль. Мороз тут же укусил за щеки, но я не обратила внимания. Я смотрела, как он спешился — тяжело, по-мужски, чувствуя усталость каждой мышцы, но при этом с какой-то звериной грацией.

Когда он снял шляпу, чтобы отряхнуть её от снега, и поднял голову, я замерла. Сумерки в этих краях скрадывали детали, но яркий свет от кухонного окна выхватил его лицо.

И в этот момент я впервые за эти полгода посмотрела на него не как на предателя-брата, не как на незваного гостя, а просто… как на мужчину.

Внутри меня что-то оборвалось. Мой бог, как же он был похож на Нэда. Та же резкая линия подбородка, тот же прямой нос, те же скулы. В этом полумраке, усталый, обветренный, он казался живым призраком моего мужа.

Только… волосы у него были темнее, почти черные, в то время как у Нэда они были каштановыми, с рыжеватым отливом на солнце. И глаза… У мужа были серо-зелеными, спокойными, как небо перед дождем. У Нэда — карие. Густые, темные, как крепкий кофе. И сейчас, когда он поймал мой взгляд, в этих глазах металось что-то темное, битое, злое… и одновременно бесконечно усталое.

Я быстро отвела взгляд, чувствуя, как предательский жар заливает шею, несмотря на мороз. Это было пугающее, неправильное чувство. Это было предательством памяти о нём — видеть красоту в человеке, который так сильно его напоминал.

— Скот напоен, Вив, — хрипло отозвался он, подходя к крыльцу. От него пахло конем, холодом, табаком и… чем-то ещё, неуловимо знакомым, что заставляло моё сердце биться быстрее. — Лёд у ручья пришлось колоть топором. Макс молодец, держался крепко.

Я сглотнула ком в горле, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Иди в дом, — сказала я, не глядя на него. — Отец ждет. Обед на столе. И… спасибо, За скот. И за Лэйви.

Я развернулась и быстро вошла в дом, спасаясь от этого пронзительного карего взгляда, который так больно напоминал мне о том, что я потеряла.

Нэйл вошел в дом, и от него тут же повалил пар. Его куртка стояла колом, покрытая ледяной коркой, а со шляпы на деревянный пол капал подтаявший снег. Он тяжело дышал, и каждый выдох вырывался из груди густым облаком.

В этот момент из кресла донесся сонный, капризный хнык. Лэйви проснулась. Она потерла кулачками глаза, огляделась и, увидев высокую фигуру у порога, не испугалась. Напротив — она замерла, узнавая того, кто качал её всю ночь.

Нэйл замер. Он быстро скинул обледеневшую верхнюю одежду, оставшись в промокшей насквозь рубашке. Его руки, обмотанные серыми от грязи и подсохшей крови бинтами, дрожали от переохлаждения. Он не бросился к ней сразу.

Вместо этого он подошел к камину. Я молча наблюдала, как он протянул ладони к огню. Он тер их друг о друга, жадно ловя тепло, пока кожа не покраснела. Он делал это так тщательно, так бережно, словно боялся обжечь ребенка своим холодом.

— Вив… — его голос прозвучал совсем тихо.

Он повернул голову ко мне. В полумраке гостиной его карие глаза казались почти черными, глубокими и полными какой-то смиренной надежды. Он не сделал ни шага к ребенку. Он ждал.

— Можно мне… — он запнулся, подбирая слова. — Можно мне взять её? Руки уже теплые, я не застужу.

Я посмотрела на него — на этого сильного, избитого жизнью мужчину, который проделал адскую работу на морозе, а теперь стоял и спрашивал разрешения прикоснуться к частичке своего брата. Моя гордость, которая еще утром казалась незыблемой скалой, окончательно осыпалась пеплом в камин.

— Можешь— ответила я, и мой голос впервые не прозвучал как приговор.

Он облегченно выдохнул, и это был звук человека, которому позволили вернуться домой после долгого изгнания. Нэйл подошел к Лэйви, и она тут же потянулась к нему, хватая его своими крошечными пальчиками за темный рукав.

Отец, наблюдавший за этой сценой из дверного проема кухни, лишь слабо улыбнулся и кивнул самому себе.

— Садись к столу, сынок, — негромко сказал он. — Вивьен приготовила суп. Тебе нужно согреться не только снаружи.

Нэйл сел в кресло, прижимая к себе Лэйви, и она моментально затихла, прижавшись ухом к его груди, слушая мерный стук сердца, так похожего на то, которое остановилось полгода назад. А я стояла у плиты, разливая суп, и чувствовала, что эта зима особо и не холодная как кажется, солнце грела нас частями и не важно днём или ночью.

За столом воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в домах, где слишком долго жили вдвоем. Слышно было лишь, как за окном беснуется ветер, пытаясь прорваться сквозь двойные рамы, и как Лэйви на коленях у Нэйла увлеченно разглядывает пуговицу на его рубашке.

Отец отложил ложку и вытер губы салфеткой. Он долго смотрел на свои руки, прежде чем поднять глаза — сначала на Нэйла, потом на меня.

— Нэйл, — голос отца прозвучал негромко, но в нем была та непреклонная тяжесть, которую не оспоришь. — Тебе нет смысла возвращаться в город. Ты мне как родной и как сын. Здесь… здесь есть скот, который помнит твой голос твоего брата и здесь есть его семья, которая едва сводит концы с концами.

Я замерла с чашкой в руках. Пар от кофе обжигал лицо, но внутри всё заледенело от предчувствия этого разговора.

— Оставайся на зиму, — продолжал отец, глядя на Нэйла в упор. — Официально. Как работник, как сын… как брат. Нам не выжить в эту стужу вдвоем с Вивьен. Ты это сегодня сам видел как не ладно со скотом обходится старику.

Нэйл замер. Его карие глаза потемнели, он медленно перевел взгляд на меня. Он не ответил отцу. Он ждал моего слова. Он понимал, что в этом доме последнее слово всегда за той, кто хранит ключи и память о мертвых.

Я чувствовала, как на меня давит этот взгляд — такой похожий на взгляд Нэда и одновременно совершенно чужой. В нем не было вызова, только немой вопрос: «Ты позволишь мне быть здесь?»

— Вив? — тихо позвал отец.

Я посмотрела на Лэйви. Она прижалась к широкой груди Нэйла, и её маленькое личико светилось тем спокойствием, которого я не могла ей дать все эти месяцы. Она нашла в нем защиту.

— Зима в округе Джонсон долгая, — начала я, и мой голос слегка дрогнул, прежде чем обрести твердость. — Одной мне не удержать ранчо. Отец прав, скоту нужны руки, которые не боятся топора и холода.

Я сделала глоток горького кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Оставайся, Нэйл. Занимай комнату какая тебе нужна их тут аж четыре и это твой выбор. Но предупреждаю сразу: здесь нет места для призраков и старых обид. Здесь есть только работа и уважение. Если ты готов — оставайся. Это и твой дом тоже.

Нэйл медленно выдохнул, и я увидела, как его плечи, напряженные весь день, наконец расслабились. Он едва заметно кивнул, не сводя с меня глаз.

— Я готов, Вивьен, — хрипло ответил он. — Спасибо. Я не подведу, ни мистера Брауна ни тебя и своего брата который посвятил своё дело и своё уважение к этим землям.

В этот момент лед не просто треснул — он начал медленно таять, превращаясь в ту самую воду, которая была так нужна нашему ранчо. Мы сидели втроем в круге света, и впервые за полгода мне показалось, что стены этого дома перестали сжиматься вокруг меня. Свет пробился сквозь шторы и я почувствовала легкость внутри моего сердца.