Нация вечного лета

Вольный город Кракенбург

Знаете, что такое — невезение тройной отгонки и высшей пробы?

Провалиться в мир иной. Выжить в первые минуты, когда ты в дикой панике и ни хрена не соображаешь, а на запах твоего мяса уже спешат иномирные хищники. Потом пройти сотни схваток с фантастическими тварями, которые здесь обитают. Выживать и побеждать, самому превратиться в хищника — хитрого, безжалостного, привыкшего скрывать сомнения и страх даже от самого себя. Убивать зверей и людей. Уцелеть в жутких катастрофах, когда земля трещит, как арбуз, и море встаёт стеной до неба. Не околеть, подцепив местное бешенство, которое выжигает нервную систему к хренам собачьим. Изучить этот мир, раскрыть его грязные тайны, неведомые даже аборигенам. Стать своим для сертифицированных головорезов, которых инверсия континуума забросила под три луны. Получать консультации от призрачной знахарки и по-свойски поболтать с Божеством плазменной природы. Дать сотням парней и девушек, до полусмерти напуганных незапланированным перемещением в дивный новый мир, надежду и спасение, а потом — уверенность и цель. Добрым словом и тесаком сплотить новую нацию. Обзавестись надёжными друзьями-соратниками и стать отцом…

…и на пороге собственного дома словить арбалетный болт от мелкой шлюхи!

Влад Аррута Тримонский, Король Лузеров!

* * *

Я проснулся среди ночи. Ливень шуршал по тростниковой крыше, плюхал по земле, и в шуме дождя мерещились тихие шаги и недобрый говорок на несуществующем языке. Я усмехнулся, глядя в тёмный потолок. Дозорные на Стене знают своё дело, а на непредвиденный случай (у нас в Троелунии вся жизнь — один большой непредвиденный случай!) под кроватью лежат тесак и нож, на стене — только протянуть руку — висят рогатина, снаряженный лук и автомат Калашникова, «наследство» чёрных пиратов, которым в этом мире повезло чуть меньше, чем нам. Всеми этими девайсами я владею отменно и отправил в страну теней немало душ. В основном звериных. Но не только…

Правда, сейчас никакой угрозы нет.

Из недалёкого леса, временами перекрывая шум дождя, доносились взрывы истерического смеха. Это заливался миктахага, «ночной хохотун» на языке аборигенов, птичка вроде земного тукана, но в два раза крупнее, с перьями цвета хаки и клювом цвета воронёной стали.

У противоположной стены светился одинокой малиновой точкой жирник, изображающий шестиглавое чудо-юдо. Образец ранней тримонской культуры и предмет моей нешуточной гордости. Ведь это я первый придумал, точнее, вспомнил светильник каменного века. И я первый придал рожкам, сквозь которые пропущены фитили, форму драконьих голов на длинных шеях, с вечно распахнутыми пастями, извергающими огонь.

Ложась спать, мы гасили пять фитилей, а шестой оставляли гореть на всю ночь.

Слева от меня спала Элис, прижимаясь ко мне спиной и тем, что ниже спины, а справа Барбара обвивала меня рукой и ножкой. Обе обнажённые, уютно тёпленькие под покрывалом из самоткани. Пару часов назад мы замутили скромную семейную оргию — такой милый тройничок. Подробности оставлю при себе — достаточно того, что все участники остались довольны. И не по одному разу. «Жаль, нельзя поорать…» — прошептала запыхавшаяся Элис. «Потому ты кусаешься, как фея!..» — хихикнула Барби. Элис самодовольно усмехнулась, легла на бочок, прижавшись ко мне очаровательной задницей, и вскоре тихо посапывала. Следом за ней отключились Барби и я.

Просыпаясь, Элис глубоко вздохнула, потянулась, повернулась ко мне и поцеловала. Поцелуй был тёплый и сонный, как вся она, и пришёлся в нос.

Барби, просыпаясь, куснула меня за плечо.

…Так, а почему мы вдруг синхронно проснулись? Помню, в прошлой жизни — на старой Земле, откуда мы все пришли, точнее, заплыли сюда — у меня было странное умение: проснуться за две-три минуты до будильника. Даже если я не знал, на какое время его завели.

Это я к тому, что внезапное пробуждение ночью не было случайным — нас вытолкнуло из сна предчувствие. Которое не обмануло.

Со стороны детской кроватки (полгода назад сделал её из стеблей дигуна — местного бамбука; истратил на работу сутки, считая от проекта до последней закреплённой планки) послышался хнык, скоро перешедший в согласный ор в две глотки.

— Wake up, Mommy Queen! — промурлыкала Элис. Она спустила ноги с кровати, потянулась со сладострастным стоном, встала и подошла к кроватке, где самозабвенно вопили Айрин и Ванда. Наши с Элис дочки.

Девы, кроме шуток, достойные легенды. Зачатые в бурю посреди океана. Их мать сообщила мне, что носит их в утробе, в тот день, когда в нашем народе завершилась кровавая распря. Они стали первыми в нации тримонеров, рождённые в новой стране. Словом, полный эпический набор. Но пока это просто крикливые малявки, которых, кажется, круглые сутки надо кормить, мыть, менять постель и убаюкивать.

«Королева-мамочка» на пару с младшей женой ловко навели порядок, на мою долю досталось «подай-принеси, это сунь в мусорный мешок, это в корзину для стирки».

— Подержи Айрин, Daddy King! — тоном, не терпящим возражений, сказала Элис, и сунула мне орущее голенькое существо.

— Как ты их различаешь? — спросил я.

— Мать всегда различает близняшек. Вот Айрин — она старшая, а Ванда младшая. Поцелуйте папочку, принцессы, и идите к мамочке. Сейчас мамочка вас покормит. Вот так… — она устроилась на кровати полулёжа и подсунула ротики девочек к соскам. — Вот так, девочки… мамочка вас покормит… кушать и спать… т-ш-ш, кушать и спать… Ванда, детка, не кусайся… кушать и спать, милые… — Лицо у неё при этом было отрешённо-одухотворённое.

Или просто усталое.

Через некоторое время мы уложили спящих принцесс в колыбельку. Элис задула пять рожков, и они вместе с Барби забрались в кровать.

— А ты… — промяукала сквозь зевоту Барби.

— А я пойду проведаю дозорных на стене.

— Угу, — по-совиному ответила Элис.

Я натянул бриджи из крылышек фей, надел кожаную шляпу (дождь и не думал останавливаться); привесил к поясу тяжёлый нож. Вряд ли мне предстоит сражение с лесным орком-кмором, с рукокрылой росомахой-оцуа или хотя бы захудалым вигудром — местным хищником, похожим на бескрылого грифона: что-то вроде огромного тощего кота с длинной шеей и орлиным клювом. Но в нашем прекрасном мире всегда лучше иметь под рукой какое-то оружие. Я вышел на улицу и зашагал к стене.

Дождь стегал по мне сотнями тугих водяных хлыстов. Справа лежал океан, казавшийся в дождливую ночь особо хмурым и зловещим, слева тянулись хижины.

Ну, я пошутил. Хижина — это человеческие гнёзда, вроде тех, которые мастерили мои гвирсуги — лёгкие и незамысловатые, как вся их жизнь. А тут стояли настоящие дома. Мазанки с тростниковыми крышами — зато просторные, надёжные, на каменных фундаментах и с широкими окнами, забранными настоящим стеклом.

До сих пор, глядя на них, я ощущаю скромную гордость.

Ладно. Нескромную. И не только я.

Потому что возведение города было общим свершением.

Мы не просто построили себе жильё. Мы заявили этому миру, что нация тримонеров — существует. Что мы — не дикари, живущие одним днём и милостью природы. И не растерянные бедолаги, которых инверсия континуума вытряхнула из страны айфонов и инклюзивности в иномирные джунгли, и теперь они пытаются тупо не сдохнуть.

Мы — наследники цивилизации старой Земли, и мы устраиваемся в новой вселенной всерьёз.

* * *

Помню вечер того кошмарного дня полтора года назад.

У меня дико болела рубленая рана на голове, которую наши парамедики заштопал муравьиными жвалами, внутри черепной коробки звенели тошные колокола, а в душе бушевали волны остаточной боевой ярости и отчаяния. Только что я убивал. Не лесных чудовищ, не злобных горных карликов и даже не чернокожих бандитов, которых шальная волна занесла в этот мир, как и всех нас.

Убивал своих.

Обычных парней, с которыми ещё недавно делил тяжёлые труды и незамысловатые радости этого мира. Тех, кого мы ещё недавно спасали, рискуя собственными жизнями.

А сегодня мы полосовали друг друга тесаками…

Штука в том, что другого варианта не было. Гнойник вражды долго надувался и наконец лопнул. Радуйся, дурень, что никто из твоей «банды» серьёзно не пострадал. И что разборка ограничилась резнёй двух группировок, а не охватила всё племя. Иначе тебе, вождь-император Аррута Первый, пришлось бы править на пепелище с кладбищем.

И тут ещё Элис со своим радостным известием…

И как всё это разруливать?

Но я помнил и другое. Горящие глаза парней и девчонок, кричащих «Это наш мир!». Готовых не выживать, а гнуть эту вселенную под себя.

Когда парамедики закончили штопать победителей, ко мне подошли Олег и Яромир. У бывшего капрала U.S.M.C. были разрублены левая бровь и нос, и чудом уцелел глаз. Яромиру едва не выпустили кишки — к счастью, удар пришёлся выше и надрубил рёбра, так что мой товарищ дышал через раз.

— Влад, — сказал Олег. — Отойдём на пару слов.

— Надо обсудить наше будущее, — добавил Яромир.

Возле скалы, с которой Элис некогда высмотрела сияющий шпиль, а потом — дискотечную баржу, нас поджидали Джакомо, Мэри-Лу и капитан Немо. Фирменная ухмылка Джакомо обещала стать зловещей — ему в драке распороли щёку. У капитана не работала левая рука из-за хорошо проколотого плеча, а Мэри-Лу старалась не опираться на правую ногу.

Регина и Элис подошли вместе с нами.

Банда в сборе.

— Я надеюсь, — сказал Олег, — если у каких-то придурков была мысль устроить тут «Игру престолов», то мы отбили это желание. Наконец, будем устраивать тут нормальную жизнь. Влад сейчас сказал очень толковую речь. Только с эрой прогресса затягивать нельзя. Думаю, надо начинать её уже завтра.

— Я тоже об этом думал, — сказал я и зевнул — чудо народной медицины Троелуния, микстура оулва, начинала действовать. Нет, засыпать рано. Я прикусил губу и мучительно собрался с мыслями. — У нас два великих… (сладкий зевок) проекта. Город и флот. Жить на берегу океана и не иметь флота — нонсенс. Пока из флота у нас только «Крулевна Ванда» и две лодки: одна резиновая, другую пробил морской носорог. А вместо города — кривые навесы…

— Вы всё-таки решили устраиваться здесь? — вздёрнул брови Джакомо. — На южном берегу климат лучше. А в этих чёртовых джунглях вместо воздуха — вонючий пар и гнус.

— И потому ты предлагаешь всю эту… — я замялся в поисках эвфемизма, — весёлую компанию вести через джунгли? — Джакомо задумался, а я продолжал. — Джунгли мы отодвинем, — я выразительно махнул тесаком, — город построим здесь. Да, город, — добавил я. — Начнём с него.

— Я поддерживаю, — тряхнул головой Яромир. — Мы тут уже третий месяц. Все привыкли. Срываться и куда-то идти… до дьябла! Народ и так в стрессе от всего, что случилось. И надо начать строить нормальный городок уже завтра

— Да. Разумно, — кивнули Олег и Мэри-Лу.

— Если честно, мне эта Kamienna Dupa уже как дом родной, — улыбнулась Регина. — Столько всего тут было…

Следующий день я встретил с лёгким головокружением после того, как оулва разогнала мой метаболизм и заживила боевые раны. Побочным действием чудесного исцеления был аппетит бурозубки. То же самое испытывали мои соратники. Нажравшись, как крыловская свинья, я созвал народ в круг и, забравшись на большой валун, обратился с речью.

— Сейчас у нас есть крыша над головой, — надсаживался я. — Временная и не очень надёжная. Это хорошо для выживания, но не для жизни. Мы будем строить дома, чтобы у всех тримонеров была и крыша над головой, и пол под ногами, и стены по бокам, у будущее на много лет вперёд, Вот там — я зиганул в сторону леса, — бездонный источник строительного материала. Лёгкого и прочного. Дерево. Бамбук. Тростник. Мы сегодня же начнём заготовку, и скоро забудем, как радовались навесам из листьев…

— Это плохая идея! Я против! — услышал я женский голос из толпы.

— Надеюсь, это шутка?

— Нет! — к валуну подошла девушка в белом платье — правда, платье превратилось в рванину светло-серого цвета.

Я узнал её. Это была Стелла. Та, которая врезала кликуше на «Арминии».

— Только не говори, что хочешь провести жизнь под дырявым навесом, — сказал я.

— Влад, ты идиот? Или считаешь идиоткой меня?

М-да. Никакого почтения к фюреру, как величал меня покойный Игорю.

— …Нет, конечно! Я не собираюсь провести жизнь под навесом из листьев, но у меня есть идея получше!

— Рассказывай! — бросил я с высоты постамента.

— Дай руку!

Я машинально протянул руку. Стелла, без смущения поддёрнув подол, взобралась на валун и встала рядом со мной, как Роза рядом с Джеком на носу «Титаника».

— Да! — крикнула она. — У меня есть идея получше! Зачем тратить время и строить хижины из травки и прутиков? Мы можем сразу ставить нормальные каменные дома.

Послышались сардонические смешки. Стелла топнула ножкой.

— Оглянитесь! Полный берег камней! Их хватит, чтобы построить замок! Спросите, чем их скрепить? Ребята, цемент у вас под ногами! Ракушки — готовая известь, её надо только обжечь. Смешаем её с порошком обожжённой глины, с древесной золой, и получим отличный цемент!

— Это долго… — сказал какой-то парень.

— А ты куда-то торопишься? — рявкнула на него Стелла под общий смех. — Опаздываешь в аэропорт?

— Hey, folks! — Я снова подхватил бразды правления. — Слушайте! Мне нравится идея Стеллы. Если кто-то ещё не уразумел — мы тут устраиваемся на долгую счастливую жизнь…

— Правильно! — к валуну, ставшему трибуной, подошёл Жиль д’Онэ. — Но строить каменный город — это реально долго, а я предлагаю упростить задачу.

— Как? — спросила Стелла. — Свить вороньи гнёзда?

— Нет, это ненадёжно. Можно сделать деревянный каркас и оштукатурить глиной с извёсткой. Я знаю, так делали крестьяне в Восточной Европе, эта штука называется, э-э… mazanka.

— Твою mazanka смоет первый ливень, — ответила Стелла.

— Ни черта, — ответил Яромир. — Мы как раз из Восточной Европы, там бывают ливни не хуже тропических. А зимой выпадает снег по пояс, который весной тает, а мазанки стояли по сто лет.

— Я даже жила в такой целый месяц! — поддержала его Регина.

— Поддерживаю, — сказал я. — Надо поставить на каменный фундамент и сделать крышу, как поля панамы, а стены оштукатурить извёсткой. Тогда никакой ливень не страшен.

Препирались долго. Стелла соскочила с валуна и, схватив палочку, чертила на песке схемы домов и формулы, страстно вещала об алюмосиликатах и гидратации, иногда уходила в такие научные дебри, что собеседники теряли нить. Но продолжали внимательно слушать.

— Ты что, архитектор? — спросил я её.

— Представь себе, да, — ответила она. — Мечтала строить мосты, как мой дед, но у Вселенной были другие планы. Буду строить варварские мазанки! — она сардонически усмехнулась.

Потом я узнал, что парень Стеллы, погибший на «Арминии» во время нападения морских монстров, тоже был архитектором и историком архитектуры, и заразил свою гёрлфренд интересом к архаичным технологиям. Это увлечение оказалось очень кстати сейчас, когда нам пришлось строить город из ничего.

Великая стройка началась в тот же день. Мы собирали по всему побережью подходящие камни и через месяц сложили из них циклопическую пирамиду. Рядом, удерживаемая плетёной стеной в рост человека, лежала гора ракушек.и кораллов. Найти подходящую глину оказалось труднее, чем казалось поначалу. Мы обнаружили выход нужной породы на западе, возле мангрового болота, копали глину и везли её силами нашего невеликого флота.

Когда началось строительство, берег Kamienna Dupa превратился филиал ада из-за поднимающегося к небу дыма от костров и примитивных печей. Мы жгли хворост на золу, пережигали ракушки и терракоту, просеивали сквозь плетёные из прутьев сита и смешивали.

Тем временем посреди лагеря расчертили прямоугольник четыре на пять метров (у нашего главного архитектора сохранился со старой Земли брелок с мини-рулеткой, металлической ленточкой метровой длины), прорыли канавку по его линии и, как только были готовы составляющие «цемента», начали выкладывать фундамент.

Колонизаторы, сделавшись масонами — то есть вольными каменщиками в прямом смысле слова — за время великой стройки немного схуднули. Хотя ели досыта: этот мир предлагал на выбор миллион разнообразных смертей, кроме одной — смерти от голода. Лес и океан каждую секунду грозили смертью — но они были неиссякаемым источником экологически чистого белка, витаминов и растительной клетчатки.

Умей только взять.

По сравнению с зодчеством охотничьи экспедиции в лес и морские походы были этаким благородным развлечением. Чтобы нация не раскололась на тягловых морлоков, чей удел — горбатиться от забора до отбоя, и благородных эльфов, кои не оскверняют себя чёрной работой, мы провели перепись населения и сделали график, чтобы распределить разные занятия на всех. И те, кто сегодня месил глину, пережигал ракушки и терракоту, завтра уходили в лес и в море, а их дело брали на себя те, кто вчера охотился.

Рыбу мы уже давно ловили не корзинами-”мордами», а настоящими сетями. Нити для них выделывали из ортики — попрыгушка Барби оказалась прирождённой пряхой, нить у неё выходила тонкая и прочная. В искусстве прядения с ней соперничала только исландка Хильдур Гуннарсдоттир, реконструкторка во третьем поколении. Она виртуозно умела прясть и ткать (а также грести, управлять парусом, фехтовать деревянным клинком и стрелять из лука), и говорила, что хангерок для неё привычнее, чем джинсы и поло.

Правда, плести сети наследница викингов не умела. Выискались трое парней, которые когда-то пробовали плести сети по роликам в YouTube и что-то на них ловили. Соединёнными усилиями, после мозгового штурма, проб, ошибок, слёз и истерик -

(«Ты испортил десять метров моей нити!» — орала Барби на Гарри Джингля, который аттестовал себя как главного в этом мире специалиста по сетям, но вместо сети получил ублюдочного вида клубок)

сплели сетку десять на пять метров, прикрепили к ней бамбуковые поплавки и глиняные грузила, и в тот же вечер жарили рыбу, добытую настоящим неводом.

Первый дом возводили долго. Сказывалось отсутствие опыта — даже те, кто в прошлом мире знал, с какого конца браться за мастерок, никогда не строил дом из ничего.

Но вот он стоит. Посреди когда-то дикого пляжа. Настоящий. В один этаж и ещё с пустыми проёмами вместо окон и дверей, зато покрытый четырёхскатной крышей из тростника на дигуновых стропилах, скреплённых гибкими ветками.

Дом, который построили мы.

Нет. Не построили.

Сотворили. Обратили стихию в Порядок.

— Дамы и господа, — сказала Стелла со скромно-горделивой улыбкой, — поздравляю нас всех! Вот он, первый дом нашего города!

Тут вспомнили, что у города нет имени. Радостно возбуждённые колонизаторы галдели, предлагая свои варианты. Кто-то вспоминал земную географию, другие — фэнтезийные топонимы, но точку в споре поставила Элис.

— Мы не на Земле и не в Вестеросе. Это наш мир и наша история. Вон лежит череп гигантского кракена, которого Регишка завалила лазером. Предлагаю назвать наш городок — Кракенбург.

Череп местного Ктулху, дочиста обглоданный мелкой фауной, давно притащили из леса и водрузили на постамент из трёх валунов. Даже сейчас было видно, какая же это была огромная и уродливая тварь. Колоссальные глазницы, в каждой из которых можно было без особого дискомфорта поспать, были во много раз больше мозгового отдела. Ниже глазниц располагалось трапециевидное ротовое отверстие, а между ними бугрились наросты, к которым при жизни крепились щупальца. Он лежал воплощением побеждённой стихии Троелуния. Историю битвы с гигантским кракеном, героиней которой была Регина, знали все.

Идея Элис всем понравилась — хотя кто-то вспомнил, что это название не совсем новое, такой город был в какой-то игре. Но игры остались на старой Земле, а здесь началась история вольного города Кракенбурга

Постройку первого дома и имянаречение города мы отметили пиром на весь мир. К празднику приготовили титаническое количество браги из всех известных съедобных ягод и сладких сердцевин тростника. Получилось что-то кисло-сладкое, но приемлемое на вкус. Народу понравилась — правда, Элис, Регина и ещё с десяток девиц от выпивки отказались… Я пресёк подхалимские попытки поднять тост за меня и предложил выпить за наших гениальных архитекторов — Стеллу и Жиля. Стелла слегка покраснела, но удержала лицо. Пили за город Кракенбург и за все три луны по очереди, за тех из нас, кто не дожил до этого дня, потом за упокой души Ктулху…

…но брага быстро кончилась, и начались пляски под верещание загадочного инструмента, похожего на внебрачное дитя блок-флейты и жалейки — креатив Поля Делакруа. Подруга Поля Жаклин Арно задавала ритм на огромном барабане из шкуры зигилва, издававшем замогильный инфразвуковой рокот. Гарри Джингль, в ином мире виолончелист, под тремя лунами сделал что-то вроде тальхарпы, норманнской смычковой лиры. Её инфернальное рявканье мало напоминало медовое пение земной виолончели, но идеально подходило, чтобы озвучивать пляски варваров на диком берегу.

Выпивка и общая радость кружили головы, и танцы быстро перетекли в оргию. Я утащил своих женщин в шалаш, который за последние месяцы стал нашим домом, и мы скромно, по-семейному, развлекались до утра. Если честно, бешеные девки выжали меня досуха.

Утром — которое для всех началось позже обычного — мы узнавали новости. Баскская девушка Лаура рыскала по городу с намерением кого-то жестоко покарать. Дело в том, что кто-то с помощью угольно-жировой краски украсил её тело надписями «sweet pussy», «fuck me harder», «deep throat». Проблема в том, что она не помнила, с кем у неё было свидание этой ночью. Дредоносный Маркус и бывший охранник дискотеки Роланд повздорили из-за Ёсико Ито, которая со сдержанностью уроженки Страны Восходящего Солнца сообщила, что джентльмены совершенно напрасно ссорятся — ведь они оба ей совершенно безразличны. Архитекторы Стелла и Жиль, которые во время строительства постоянно собачились, встретили рассвет на кипе тростника в новостройке, и у Жиля образовались три засоса на шее и на груди, а злая гиперактивная Стелла встретила новый день с мечтательной улыбкой.

Правда, Стелла после завтрака разревелась — она некстати вспомнила Виктора, своего парня, который погиб на «Арминии» в бою с морскими монстрами. Жиль готов был сквозь землю провалиться, но ситуацию ловко разрулила Мэри-Лу. Она утащила депрессующую Стеллу в уголок и провела короткую психотерапию.

— Послушай, плакса, — сказала она, — твой Виктор погиб за тебя. Он дрался, чтобы ты жила…

— Но я… — всхлипнула главный архитектор. — Я… я не могу его забыть, понимаешь? А получается, я его предала…

— Нет, — сказала Мэри-Лу. — Если будешь до конца дней ныть и носить траур — вот тогда его смерть окажется напрасной. Поняла? Скажи, тебе нравится Жиль? У вас с ним всё серьёзно или так, потрахались для настроения?

— Не говори так, — сухо и зло ответила Стелла. — Я люблю… То есть Жиль мне нравится. Он классный. Не такой, как Виктор, но…, но я его люблю. Так.

— Тогда не мучай ни себя, ни парня.

У Стеллы и Жиля в итоге всё сложилось отлично, да и сама Мэри-Лу в ту ночь замутила с капитаном Немо: местный Купидон пробил кумулятивной стрелой сердечко рядового Лопес. На праздничной ночи составилось ещё одна пара и несколько тройственных союзов — мужчин в нашем народе было меньше, чем женщин, и это вносило коррективы в брачные обычаи нации тримонеров…

После завершения постройки и попойки мы устроили себе глобальный выходной.

А на следующий день заложили следующий дом.

Потом ещё.

Новые законченные дома уже не вызывали всплеска дикого счастья, как тот, самый первый. Требовалось больше и больше материала — и приходилось возить его морским путём.

Потом выяснилось, что старая граница Кракенбургу тесновата, и надо разобрать частокол, засыпать ров, рубить лес…

Город, который начался с шалашей жертв кораблекрушения, приткнувшихся между лесом и океаном, покорял этот мир.

* * *

Я иду по «набережной» вдоль ряда домов, которые со спокойным достоинством владетелей земли взирают глазами окон на океан.

Возле выдающегося в море пирса покачивается на волнах наш «флот». Парусная лодка «Królewna Wanda», переделанная из пиратского катера, унаследовавшая благородное имя и парус от яхты, которой мы с Элис обязаны жизнью, а Регина и Яромир — перемещением в эту странную вселенную. Нос украшает череп морского носорога — твари, похожей на узкотелого дельфина, но с мощным роговым тараном над ноздрями. Рядом с ней — шлюпка с буксира «Арминий», которую ‘этот самый морской носорог однажды едва не потопил. Сейчас она отремонтирована и тоже оснащена мачтой с парусом, и наречена в память родительского корабля — «Арминий». Здесь же — три безымянных каноэ и два ицашонти: парусные катамараны, построенные по образцу туземных судёнышек, бамбуковый помост на двух лодках-поплавках. «Тримонер» и «Эренсуг».

Частокол, окаймляющий городок, сделан с запасом, «на вырост», как говорят родители, покупающие одежду чадам. Пришлось попотеть — когда засыпали старый ров, потом когда рубили лес, копали и укрепляли новый ров, вбивали брёвна в землю.

И когда убеждали народ, что надо устраивать город всерьёз, что это, мать его, не кемпинг, и не фавела в третьем мире — тоже семь потов сошло.

Потому что устроиться с комфортом хотелось всем, а пластаться с утра до ночи — никому. Включая меня. Поэтому я брал тесак или лопату первым и откладывал последним.

Недели складывались в месяцы, и вот на берегу вырос городок, отделённый от леса бревенчатой стеной. Мрачного вида частокол, напоминающий фэнтези или фильм о колонизаторах-первопроходцах.

«Мы и есть колонизаторы-первопроходцы, — думал я. — Настоящие. Нам труднее, чем пуританам с „Мэйфлауэра“ или казакам Баранова. За ними были империи, а нам не дождаться помощи с Большой Земли. Ни через год, ни через десять лет. Тем лучше».

* * *

Стена высотой в два с половиной метра начинается у границы суши и океана. Вдоль стены со стороны города, поднятая на метр от земли, тянется скамеечка для стрелков — на случай, если придётся отбивать нападение какой-нибудь неведомой злобной хрени из джунглей. Нападений до сего дня не было — но это не значит, что их не стоит ожидать. У края стены стоит сторожевая башенка. Таких башенок вдоль стены пять штук. Курт, бывший путчист, предлагал построить в два раза больше башенок, и нашлись те, кто с ним согласился, но, прикинув так и этак, мы решили — для того, чтобы присмотреть за лесом, пятерых часовых хватит за все глаза.

Башенка возвышается над изгородью на метр, два из четырёх опорных бревен были частью частокола. Сторожевая вышка представляла собой площадку с перилами и четырёхскатной тростниковой крышей. С внутренней стороны в башню вела лесенка, рядом был укреплён дигуновый шест — на случай, если дозорному придётся быстро покинуть башню.

Я подошёл и негромко свистнул.

— Всё в порядке, — откликнулся из башенки Джек Уотерс. Янки из Мэна, которого дискотечная баржа завезла из Вены в Словацкий океан под тремя лунами — как и большинство тримонеров. Я помню его небрежно-элегантным щёголем с модельной причёской. Теперь это обросший дикарь в потёртых бриджах и безрукавке из самодельной ткани, с мозолистыми клешнями вместо ладоней, с продублённой солнцем, ветром и солёной водой шкурой, тут и там помеченной шрамами — память удачных охот. От былого великолепия остались только разбитые кроссовки и наручные часы на солнечной батарее…

— Зайдёшь? — спросил Джек.

— Да. — Я быстро вскарабкался по лестнице на вышку и оказался в сухом мире. Стена дождя окружала башенку, но под крышей было сухо и даже тепло. Зима в нашем раю была ненамного холоднее лета.

Из башенки открывался роскошный вид на мокрую скалу и залитые дождём джунгли. Или на залив — если посмотреть направо.

— Что, королю не спится? — ехидно поинтересовался янки. — Королевы затрахали или наследницы орут?

Я усмехнулся.

— А вот через пару месяцев, когда твоя Лизхен родит, поймёшь, что такое счастье родительства!..

* * *

Известие о беременности Элис не вызвало у меня ни шока, ни восторга, ни растерянности. Хотя я понимал: судьба посылает мне испытание, подобного которому ещё не было. И что делать — я представлял довольно слабо.

— Буду рожать, — сказала Элис. — Других вариантов нет… Да если бы и были, я бы выбрала рожать, — добавила она.

— Почему? — спросил я.

Элис вздохнула.

— Напрашиваешься на комплимент? Вы, парни, любите комплименты не меньше, чем девчонки! Да, я хочу родить от крутого парня, которого я люблю. Доволен?

Новость о скором прибавлении моментально облетела весь лагерь. Девки смотрели на Элис кто с опасливым восхищением, кто с жалостью. Некоторые мысленно крутили пальцами у виска, но эти своё ценное мнение благоразумно держали при себе.

К тому же вскоре ещё с десяток девиц, включая Регину, обнаружили себя в «интересном» положении. Некоторые только что не бились в истерике от ужаса, другие вели себя храбро и хранили внешнее спокойствие. Помню, очень достойно вела себя пухленькая итальянка Клементина, хотя у неё-то были все основания истерить, ведь её бэби не суждено было увидеть отца — рослый красавец Карло Сальваторе погиб на охоте и не узнал, что его род будет продолжен. Как-то само собой получилось, что вокруг Элис собрался клуб будущих мамочек — юные женщины обменивались впечатлениями и переживаниями, которыми не делились ни с кем, утешали и поддерживали друг дружку.

Элис со скромной гордостью несла бремя звезды, лидера и морального авторитета, хотя ей было хреново.

— Я боюсь, Влад! — шептала она мне наедине, и в васильковых глазах стояли слёзы. — Вы, мужчины, не понимаете, а для женщины роды — всегда лотерея. Даже там, на Земле, в клинике… Что уж говорить про эту «каменну дупу», — старательно выговорила она. — И ещё. Помнишь, что ты рассказывал про аборигенок…

У меня к низу живота подкатил холодный снежный ком.

— Ты… — красноречие изменило мне. — Ты что, думаешь… у тебя, как у них…

Элис надела слабую ободряющую улыбку.

— Screw that! Забей! Просто вспомнила. Мы же не они! Они вообще — не люди!

«Но они ничем не отличаются от нас, — говорили её глаза. — А их далёкие предки, наверное, были совсем как мы. Но это место их изменило, и теперь их женщины производят кошмарное потомство ценой собственной жизни…»

Я обнял её. Мы начали целоваться, слизывая слёзы друг у друга со щёк (да, у меня тоже были глаза на мокром месте). Наши поцелуи становились всё более горячими, страх и тоска отступали, освобождая место иным чувствам и желаниям.

— Ближайшие месяцы можешь кончать в меня, — шепнула мне на ухо Элис через час, когда мы — голые, скользкие от горячего пота и приятно утомлённые — лежали рядышком и слушали дыхание друг друга.

Худшие опасения не подтвердились — беременность Элис, как и у других женщин нашей нации, протекала вполне по-земному. Моя милая гордо переносила токсикоз — не очень сильный, но назойливый, весело отмечала изменения в пищевых пристрастиях и не упускала случая подколоть меня: «Владик, я хочу шоколада с горчицей, просто умираю!» Она, как ни в чём не бывало, готовила еду вместе с другими девушками (у тримонеров установились совместные трапезы, как в секте гуттеритов), ходила с ними в лес за ягодами, лекарственными травами и ортикой (я пытался ей запрещать, но убедился, что бесполезно), пряла и ткала, шила и чинила одежду. В свободное время мы купались в заливе и трахались, как заведённые. Я не подозревал, что у беременных может быть такое бешеное либидо.

Когда живот заметно выдвинулся, походы в лес пришлось прекратить, а заниматься любовью стало чисто технически труднее. К тому же я опасался, что это повредит тому загадочному существу, которое сейчас живёт внутри Элис, но будущая мать держалась иного мнения.

— Надо разрабатывать тоннель, чтобы не зарос, — цинично острила она. — К тому же секс — лучшая в мире релаксация.

Элис разрабатывала тоннель и релаксировалась до самых родов. Однажды, когда мы развлекались втроём, у неё отошли воды. Моё сердце дало перебой, Барби переменилась в лице, и даже Элис впервые по-настоящему испугалась.

— Барби… Беги, зови всех… — проговорил я.

Младшая жена вытаращила глазёнки.

— Всех? Зачем?

— Всех докторов! Регишку, Анне-Лизе, Лайму, Эжена, Джеффри… А я побуду здесь…

— Всё будет окей, — со слабой улыбкой произнесла Элис, когда мы ненадолго остались одни.

— Я буду с тобой, — твёрдо сказал я и тут же пожалел о сказанном. Но пути назад не было.

— Не надо… Это… не слишком… весёлое зрелище…

— Я знаю. Я решил.

Разумеется, новость о том, что Элис рожает, собрала вокруг нашего дома всё население Кракенбурга, и пани доктор Регина (сама уже хорошо округлившаяся, и не от обжорства) вышла на крыльцо и рявкнула:

— Это не шоу, мать вашу! Пошли на хрен все!

Меня она тоже пыталась вытолкать взашей, но я отказался.

— Тогда делаешь то, что я говорю, и не мешаешь. Понял?

…Элис была права. Роды — не слишком весёлое зрелище. Совсем не весёлое. И это длилось полсуток. Если бы у меня появились седые волосы — я бы не удивился. Мне было дико страшно за неё, страдающую в руках лекарей-недоучек, которые не смогут помочь, если что-то пойдёт не так.

Когда адскую симфонию прорезал первый настоящий детский крик, я не поверил, что это всё — на самом деле.

— Вот твоя принцесса, daddy king, — сказала Анне-Лизе, протягивая мне крохотное создание, которое ещё вчера жило в животе Элис.

— Айрин… — прошептала Элис.

— Что?

— Её зовут Айрин.

Даже сейчас отбитая ирландская сука оставалась непреклонной.

Айрин — значит, Айрин. И не спорьте.

А через несколько минут схватки возобновились, и вскоре у Айрин появилась сестрёнка.

Тут меня накрыло воспоминание. Солёные волны вокруг. Бесстрастная и безжалостная стихия, которая вот-вот уничтожит нас — без злобы, без цели, просто потому, что нас оставят силы.

И скользящая по морю белая яхта, великолепна, безупречная — воплощение жизни в океане безнадёжности. И сияющее на борту имя — Królewna Wanda.

— Назовём её Ванда, — сказал я.

Искусанные губы Элис сложились в улыбку.

— Да. Конечно. Младшая будет — Ванда. Айрин и Ванда.

…Через неделю после родов мы решили «явить вселенной» наших дочерей. Не помню, кому пришла в голову идея этого обряда. Она в прямом смысле снизошла на нас.

На обряд Явления Младенцев Миру собрался весь народ. Сияло полуденное солнце, волны лениво накатывали на берег. Мы вышли все вместе — я нёс на руках Айрин и Ванду, Барбара придерживала за талию Элис, хотя та вовсе не нуждалась в поддержке. Наш выход приветствовали криками, свистом и аплодисментами.

Мы подошли к кромке воды.

Я глубоко вздохнул — и только сейчас понял, что происходит.

Что я держу на руках своих детей. Настоящих. Рядом стоит моя женщина, которую я оплодотворил, которая выносила и родила их. И теперь долго, очень долго нам предстоит их растить, оберегать, выхаживать, учить…

Слова пришли как-то сами собой.

— Айрин. Ванда, — сказал я, — дети мои. Это ваш мир. Это солнце, это небо, эта земля, это море — ваши.

Мы зашли в море, и я опустился на колено, чтобы волна окатила малышек, которые отреагировали негодующим рёвом.

— Не плачьте, милые, — сказала Элис, прижимая к себе девочек и по очереди целуя их.- Это море принесло сюда и вашего отца, и меня. Вы полюбите его.

Явление миру наших дочерей народ отметил грандиозным пиром с брагой и плясками, которые, по традиции, перетекли в оргию. Наверное, через девять земных месяцев после этого обряда у нас появятся новые соплеменники. В дополнение к тем, что родятся в ближайшие месяц-полтора…

… — Влад!..

Я обернулся.

Твою мать!

Лилия.

Младшая сестра Игоря, покойного лидера оппозиции. Всё время после резни на пляже, когда Игорь и «оппозиционеры» полегли под нашими тесаками, мы с ней не сказали друг другу ни слова. Лилии не хотелось лишний раз видеть меня, что, в общем-то понятно — а я не собирался рассыпаться в извинениях перед ней.

Нет, реально. Не я затеял смуту. Не я довёл ситуацию до края, когда не остаётся пути назад. Это заслуга её братика. И что он лежит на кладбище — это лучше для всех. С таким лидером ничего хорошего тримонеров не ждало…

— Влад… поздравляю! — она неожиданно обвила мою шею руками и поцеловала в щёку.

— Спасибо, — сказал я.

Лилия вздохнула.

— Влад…я реально рада за тебя. И за Элис. Вы крутые! — Она вздохнула. — Слушай… можно поговорить?

Я хотел сказать «а чем мы с тобой сейчас занимаемся?», но вовремя одёрнул себя. Не время для каламбуров. Поэтому я просто кивнул.

— Влад… блин, не знаю, с чего начать! Ты прости меня!

А я-то думал, что меня в этом мире уже ничем не удивить!

— Тебя? За что?

— То, что у вас вышло с Игорем — это из-за меня.

— Не понял, поясни…

Вздох.

— Когда строили забор, ещё тот, старый… я ныла, что мне тяжело и страшно…, а Игорь стал злиться на тебя… Стёпа стал его успокаивать, а Игорь психанул и рявкнул — «ты реально Степашка, куколдище обоссанное, ещё будешь этому сопливому фюреру хер сосать!..» извини…

— Да нет, всё норм. Я не барышня из Смольного института, от слова на букву «хэ» в обморок не падаю.

— Ничего не «норм». С этого всё началось. И потом… Игорь стал сбивать свою банду…

— Представь, я заметил!

Лилька грустно кивнула.

— Он себя постоянно накручивал и ребят заводил против тебя. А я молчала. Я могла его остановить. Объяснить, что… что ты всё делаешь правильно. Что не время сраться. Что надо договариваться и вместе работать, иначе не выживем. А я боялась.

— Чего?

— Не знаю. Всего. Этого мира. Леса, моря, этих тварей. Игоря. Тебя. Эти ребята вокруг тебя, со стволами и тесаками… реально же банда! А твоя рыж… Элис… это правда, что она убила человека ещё там, на Земле?

Я кивнул.

— Правда. И не одного. И на Земле, и здесь. Моя рыжая Элис — опасная штучка. Отбитая ирландская сука, За это и люблю.

— Ага. В общем, я боялась всего, и думала, что только Игорь может меня защитить, и не смела ему слова сказать поперёк.

— Думаешь, он бы тебя послушал?

Снова вздох.

— Не знаю, Владик. Теперь бесполезно гадать. Знаю только, что я молчала, когда надо было не молчать. А теперь ничего не вернёшь. …А знаешь, ты мне нравился! — неожиданно выдала она и смущённо улыбнулась.

— Да?

— Если бы не Стёпа, я бы замутила с тобой. Знаешь… — она приблизила губы к моему уху, — иногда… когда мы со Стёпой, — она пропустила глагол, — я представляла тебя. Прикинь?

— Не делай так, Лиля, — сказал я. — Это нечестно.

— Я так больше не делаю, — грустно сказала девушка.

Согласен, это перебор — воображать во время секса с бойфрендом убийцу брата. Пусть даже я не убил его лично…

— Ну… мы друзья? — спросила она. И робко улыбнулась.

Я кивнул. Лилька снова обняла меня и поцеловала.

Ты классный! — обжёг ухо жаркий шёпот. — Может, как-нибудь ещё замутим…

Она хихикнула и убежала.

* * *

Степан и я стояли на вышке и пялились в тёмную мокрую харю леса. Я снова вспомнил свой первый день в Гнезде оцуа. Когда я увидел черепа лесных чудовищ на кольях и понял, с кем каждый день сражаются мои новые соплеменники.

Сейчас от леса нас отделяли частокол, ров и двадцать метров вырубки.

В лесу распевал троундар — птичка, внешне похожая на крупного соловья. Песня троундара один в один напоминала игру на варгане. Как-то на охоте мои товарищи услышали его голос, и мне стоило немалых трудов убедить их, что эти звуки издаёт пичуга.

— Игорь любил играть на варгане, — сказал Степан.

(«Какого хрена ты его вспомнил?»)

— Его даже положили с ним в могилу.

(«Как и его тесак. Хотя у нас каждая железка на счету. Но честь дороже. Надо было достойно проводить собрата, пусть он и стал врагом».)

Степан вдруг раскашлялся.

— Ты что, простыл? — спросил я.

— Похоже на то.

Я разозлился.

— А какого хрена ты пошёл на всю ночь под дождь? Поменялся бы с кем-нибудь.

— Мне так лучше.

Я знал, в чём дело. После того дня между Степаном и Лилькой пролегла трещина. Они остались вместе, но из связь отдавала некрофилией. Что тоже понятно. Наверное, Лильке не очень-то радостно раздвигать ноги перед приятелем брата, который в критический момент просто отошёл в сторону и остался жив, а брата привезли с фаршем вместо головы.

— Ну, дело твоё — сказал я вслух.

— Хочешь прикол, Влад? — заговорил Степан после не недолгого молчания

— Ну?

— У нас крысы завелись.

Я на секунду подвис.

— Ратойи? Тоже мне новость.

Сумчатые пацюки были проклятием колонии.Они атаковали съестные припасы, кожу и шкуры, точили даже заготовленный дигун и древесину — непонятно зачем, наверное, из спортивного интереса: шо нэ зъим — то понадкусываю. Мерзких жрунов, должно быть, исторгла непокорная земля Троелуния, стремившаяся изгнать захватчиков. Лучшие умы нации напрягали мозги, выдумывая методы борьбы с грызунами в условиях, когда негде купить стрихнин. Мы разбрасывали приманки, сдобренные перетёртой в мелкий порошок известью — чтобы тварей разорвали внутренние газы, когда известь вступит в реакцию с соляной кислотой их ненасытных желудков. Мы сыпали вокруг припасов золу — чтобы ратойи, пробежав по ней, облизывали лапки и травились. Мы ставили кустарные крысоловки. Мы прикармливали катамоз — тварей, похожих на рукокрылых шакалов, лютых врагов ратойй. Борьба шла с переменным успехом, ратойи погибали от отравы и в зубах хищников, но не переводились…

Услышав про ратойй, Степан невесело усмехнулся.

— Да я не про этих Про двуногих. Кто-то у меня арбалет упёр.

— Да ты что?

— С обеда не могу найти. Лилька клянётся и божится, что не прикасалась…

— Хреново, — сказал я.

Это ещё мягко сказано. Хреновее не придумать.

Наш славный Кракенбург — не Цветочный городок и не солнечная крепость из утопии. Нация тримонеров — сволочь и сброд, и это не ругательство. Случайные люди, которых судьба сгребла в кучу. И не все рады друг другу. Массовых заруб — слава Чистой Силе, Господарям Леса и Владыкам Глубин! — больше не случалось, но мелкие драки происходили частенько. Парни дрались из-за девчонок — и неважно, что тех было больше. На соседнем пригорке травка мягче, это знает всякий мужчина, а полиамория, принятая у аборигенов, в нашей нации отчего-то не прижилась. Или из-за какой-нибудь насмешки, которая зашла слишком далеко. Или из-за неудачного — или, наоборот, слишком удачного — удара в бадминболле: эта игра аборигенов, похожая на пляжный воллейбол с ракетками и воланчиком, стала популярной у тримонеров. Правда, как всякая командная спортивная игра, порождала конфликты.

Или без повода — для развлечения. Дрались обычно на кулаках — все хорошо помнили, во что превращает человека пара добротных ударов тесаком. Хотя для развлекательных сшибок частенько брали крепкие палки — получалось что-то вроде фехтования на мачете или шашках. Поединки превращались в шоу. Девушки, которые на старой Земле высокомерно высмеивали токсичную маскулинность, визжали от восторга, наблюдая, как двое парней вышибают друг из друга дерьмо. Тем более что после махача они пожмут руки и снова будут товарищами. Вообще, в нашей нации психологический климат был не в пример здоровее, чем в прежнем мире, опутанном законами, полицейскими видеокамерами и cancel culture. Ты не станешь оскорблять человека, если знаешь, что за это прилетит. Не будешь месяцами интриговать, если можно выплеснуть негатив в здоровой драке. И ты не позволишь злобе взять верх над собой, не станешь даже в азарте калечить и убивать соперника, или намеренно унижать побеждённого. Потому что он — твой собрат, вам вместе стоять против ужасов леса и моря, вместе строить цивилизацию из ничего. Ну, а синяки и ссадины, вывихнутые пальцы, подбитые глаза, треснутые рёбра и челюсти — это натуральный налог на неограниченную свободу. Благо чудодейственные аборигенские лекарства помогает заращивать все повреждения с фантастической скоростью.

Но воровства у нас до сего дня не случалось…

…если только Степан не ошибается.

Или не вешает мне на уши лапшу постправды.

Это ещё хуже. Это значит, что он мутит какую-то интригу.

— И как же ты без дальнобоя пошёл на стену?

Степан показал на кустарный гонг, подвешенный к потолку.

— Вот моё оружие. Если из леса полезут какие-то твари — три сдвоенных удара, сигнал башни. А в одно лицо я много не навоюю.

— Логично.

Несколько минут мы молчали, только Степан то и дело принимался кашлять. Чёрт, он реально разболелся! А если эта херня заразная, и через день-другой половина городка сляжет с атипичной пневмонией? Интересно, чем предложит лечиться моя бесплотная (к большому сожалению!) консультантка Вайгу?

— Ну, я пошёл, — сказал я.

— Ага, счастливо.

Я соскользнул по шесту на землю.

— Степан! — окликнул я его с земли. — Если твой арбалет реально кто-то упёр, мы этому ублюдку выпустим кишки и утопим тушку в море. Будет жертва Владыкам Глубин. Воровства у нас не было и не будет.

— Ты прямо Влад Дракула! — хохотнул Дозорный на Стене.

— Я — Влад Аррута.

* * *

Обойдя всю стену, я направился к дому. Мысли о героическом прошлом, прекрасном настоящем и полном великих свершений будущем вытесняли тревогу, которая засела в голове после беседы со Степаном.

Ещё недавно тут было реалити-шоу «Не сдохнуть до заката, а там — как повезёт». Мы не сдохли и не превратились в одичалое стадо. Мы подчинили этот дикий и прекрасный мир — пока ничтожный клочок, но это только начало. Послезавтра стартует большая экспедиция вдоль берегов.

Сама идея исследовательского похода зародилась месяц назад назад в болотной тине. И нет, это не шутка.

Как ни скудна была бюрократия в вольном городе Кракенбурге, запасы писчего материала — чей-то начатый молескин и наполовину исчёрканный скетчбук — скоро закончились. И тогда Джек Уотерс предложил делать бумагу из болотной тины. Найти подходящее болото не составило труда, и через несколько дней мы с восторгом троглодитов, открывших колесо, рассматривали первый лист троелунской бумаги — грубой, серо-зелёного оттенка, но это, мать вашу, была настоящая бумага, на ней можно было писать и чертить! «Я знаю, что мы напишем на этой бумаге!» — сказал тогда я. «Конституцию Троелуния?» — полушутя спросил Джек. “ Кое-что поважнее. Географический атлас нашей прекрасной новой Родины с подробным описанием. Мы же колонизаторы, а не дикари!».

Идея великого похода, что называется, носилась в воздухе, но я был первый, кто её озвучил. И идея всем понравилась. Даже профессиональным скептикам вроде Степана Ковешко.

Сейчас для экспедиции была заготовлена внушительная пачка самодельной бумаги болотного происхождения. Предстояло составить описание земли, которая досталась нам во владение. Сделать набросок карты, нанести на неё горы, леса, реки, мангры, болота, родники, охотничьи угодья, выходы каменного угля, руд и других полезных минералов, отметить стоянки и места будущих факторий.

Стопудово в экспедиции мы встретим артефакты той загадочной цивилизации, которая соседствует с нами в этом мире

И не только артефакты.

И вряд ли встреча с соседями будет благостной. Что ж, мы знаем, с какой стороны браться за тесак, и неплохо стреляем по живым мишеням. Но лучше обойтись без большой войны.

…Я уже подходил к дому, когда услышал торопливые и осторожные шаги за спиной

Я обернулся и увидел Лильку.

В руках она держала арбалет.

Направленный в меня.

Я как-то сразу понял, что «это не учебная тревога».

Я прыгнул на неё — вперёд и чуть влево, уходя с линии выстрела.

Мне не хватило долей секунды.

Торкнул разряжающийся арбалет, что-то мощно ударило меня в рёбра и швырнуло на землю.

И сразу стало трудно и больно дышать.

А потом я увидел, что из меня торчит оперённый арбалетный болт.

«Как глупо… — подумал я. — Парень, ты король лузеров, realy…»

Стрелы летят в цель

Лилька склонилась надо мной, помахивая разряжённым арбалетом.

— Знаешь, Владик, в чём твоя ошибка? — спросила она. — Ты убил Игоря, убил всех его друзей, кроме трусливых куколдов вроде моего бойфренда, но оставил жить его сестрёнку. Думал, ссыкухе мелкой духу не хватит, да? А ссыкуха мелкая свою месть подала холодной. Знаешь, что я сейчас сделаю? Пойду перережу глотки твоим соскам, а потом вынесу твой помёт, возьму каждую за ножки и разорву, как лягушат, так что потроха выльются на твоё скотское е…

Не договорив, она вытаращила глаза и распахнула рот, будто услышала потрясающую новость. А из её живота показалось чёрное от крови остриё тесака — и тут же нырнуло обратно.

Лилька громко икнула, и изо рта у неё потекли струйки крови.

А потом свалилась набок, и я увидел, что надо мной стоит Элис.

Обнажённая и с окровавленным тесаком в руках, она была прекрасна.

— Отличный удар, моя королева! — прошептал я и поднял кулак с оттопыренным большим пальцем.

Элис всхлипнула, положила клинок на землю, присела и попыталась приподнять меня. Попытка не удалась.

— Сейчас… — шепнула она и унеслась в дом.

Она вернулась через несколько секунд, таща за руку полуспящую Барби. Та, увидев бездыханную Лильку и меня с экстремальным пирсингом, вытаращила глаза и округлила рот. Пару лет назад при виде такого натюрморта она бы, наверное, завизжала, как резаное порося, но жизнь в Троелунии быстро отучает от подобных нежностей.

Вдвоём они перетащили меня в дом и усадили на кровать.

— Барби, беги к медикам, — распоряжалась Элис. — Тащи всех…

— Нет!

Окрик стоил мне приступа мучительного кашля.

Женщины воззрились на меня, видимо, прикидывая, с ними ли я ещё, или мой драккар уже взял курс к иным берегам, откуда не возвращаются даже самые умелые мореходы.

— Барби, беги к Яромиру… — торопливо зашептал я. — Тащи его сюда. Пусть вывезет дохлятину в море… и подарит Владыкам Глубин. Не, стой! — Мои полуобморочные мозги от страха заработали с увеличенной активностью. — Ещё передай ему, пусть запомнит, как это было. Этой ночью мы с ним увидели электрический свет на скалистом рифе. Мы спустили на воду каноэ и пошли туда. А там кто-то выстрелил в меня. Мы не знаем — кто. Ярек сразу развернул каноэ, и мы вернулись, а он потащил меня лечить. Поняла? Никто не должен знать, что в нашей нации… новые распри…

— Да… Поняла!.. — прошептала Барби.

— Влад прав, — сказала Элис. — Барби, милая… беги скорее, а я побуду с ним…

Барби кивнула, набросила платье, поцеловала меня в щёку и унеслась.

Я быстро и осторожно вдыхал-выдыхал, опасаясь услышать свист с правой стороны груди, там, где гнездилась грызущая огненная боль, от которой хотелось орать — но для того, чтобы орать, нужен воздух, а его не было. В мире не стало воздуха для меня, вашу мать!

Мне было страшно. Я знал, что, если наши медики ничего не сумеют сделать, мне осталось очень мало. Я буду задыхаться и в итоге задохнусь нахрен. Я не увижу, как растут наши девочки, я больше не почувствую под собой упругое и сильное тело Элис, не вставлю попрыгушке Барби, не натяну лук и не почувствую через древко копья содрогания убитого мной зверя, не буду стоять на палубе ицашонти, несущегося к неведомым берегам, и больше ничего не увижу… я просто сейчас буду долго, мучительно и бессмысленно подыхать.

— Влад, Влад, я с тобой, — плыл в багровом тумане голос Элис. — Влад, милый, держись, не отплывай…

— Я здесь, Элис. Всё окей, — беззвучно отвечал я, и в знак того, что я в сознании, похлопал её по руке. — Слушай. Передай Яромиру…

В это время открылась дверь, и в дом кто-то вошёл. Я решил, что Барби уже привела Яромира, но то был не он.

— Привет! — услышал я приглуённый голос Олега. — Там у порога лежит мёртвая Лилька. Сестра покойного Игоря…

— Я в курсе. Она подстрелила Влада, а я её убила, — спокойно объяснила Элис.

Ветеран морской пехоты США выругался на языке Котляревского и Шевченко.

— И что теперь?

— Лилия сейчас отправится кормить рыб. А Влада — запомни! — подстрелила не она, а какие-то черти на скалистом рифе… — она пересказала Олегу «официальную» версию моего ранения.

— Это ты придумала? — спросил Олег.

— Нет. Влад. Только что.

— Да! — прошипел я. — Нам… не нужны… лишние сплетни и распри… А этой дуре… уже всё равно…

— Элис, твой муж — чёртов гений политики, — сказал Олег. — Не хочу, чтобы ты слишком рано овдовела. Так что не теряй время, зови медиков, а я уберу мусор.

* * *

Если пациент хочет жить — медицина бессильна. Хотя ту ночь у меня были все шансы остаться в памяти народной. Я помню ужас в глазах наших лекарей — и это было самое страшное, что мне довелось пережить, не считая, конечно, родов моей королевы.

И я их понимаю.

Представьте. Вы — типа команда хирургов. Перед вами — неспешно отплывающий на Другой Берег парень с пробитым лёгким. А у вас за плечами — у кого неоконченный курс эндокринологии, у кого полсрока интернатуры в гинекологии. Вместо инструментов — лезвия от бритвенных станков и переточенные железки, вместо антисептики — самогонный спирт, вместо освещения — мутные масляные и спиртовые лампы, вместо анестезии — кожаный ремень в зубы пациенту и «держите меня семеро!».

На вашей стороне — примерно два года жуткой практики, починки людей в пещерных условиях. Плюс некоторые дикарские снадобья, которые обеспечивают фантастически быструю регенерацию. Но до регенерации ещё надо дотянуть.

В общем, в ту ночь наши лекари совершили подвиг.

Через неделю после покушения все посвящённые собрались в нашем доме. Я сидел на кровати и до сих пор дышал осторожно — боялся, что слишком резкий вдох или выдох накажет меня ослепляющей болью, кровавым кашлем и непередаваемо жутким чувством, будто в мире закончился воздух. По бокам устроились Элис и Барбара. Напротив на дигуновой скамеечке уселись Олег и Яромир.

— Как ты? — спросил Яромир.

— Не подох.

Парни одобрительно ухмыльнулись. Поставив между ног тесаки в ножнах, точно кавалеристы на старинных дагерротипах, они барабанили пальцами по рукояткам, видимо, раздумывая, с чего начать.

— Идея экспедиции, сам понимаешь, заглохла. Каждую ночь ждём нападения с моря, — нехотя проговорил Олег.

— Да знаю. Я всё-таки вылезаю из норы.

Я видел берег, заставленный дигуновыми «рогатками». Их сделали и поставили за один день. Кракенбургская набережная теперь напоминала «Атлантический вал», как он показан в фильме «Спасти рядового Райана», и роль немцев и власовцев[1] отводилась нам.

— Нелишняя мера, — продолжал я голосом пожилого сверчка. — Мы в этом мире не одни. Однажды к нам наведаются братья по разуму… и мы не должны выглядеть слишком лёгкой добычей.

Парни согласно кивнули.

— А… лишние разговоры? Кто-то что-то болтает?

Яромир криво ухмыльнулся.

— Влад, я бы не хотел тебя расстраивать…

— Значит, болтают.

— Я не слышал, чтобы кто-то говорил — мол, мы пришибли девку и скормили крабам. Но, понимаешь, слишком много совпадений. Вот смотри. Что мы всем рассказали? Мы с тобой увидели странный свет на далёких скалах. Никому ничего не сказав, сели в каноэ и двинули туда. Там тебя подстрелили. Но в ту же ночь исчезла Лилька, а именно у неё на тебя имелся зуб. И ещё. Накануне утром у её парня пропал арбалет.

Мне к низу живота подкатил холодный комок, а к лицу прилила кровь. Я совершенно забыл о грёбаном Стёпкином арбалете, который этот раззява продолбал у себя дома. Хотя он мне говорил тогда, на башне.

— Об этом кто-то знает? — быстро спросил я.

— Как минимум он сам это знает. Ему нетрудно сложить три факта — пропажу арбалета, твоё ранение и исчезновение Лильки — и понять: что они связаны.

— Я идиот, — усмехнулся Олег. — В ту ночь пошёл в сортир и встретил эту чокнутую. Она увидела меня и дёрнулась, будто привидение увидела. Я её спросил — какого чёрта, красотка, бегаешь по ночам с арбалетом? А она в ответ — у меня, мол, фобии, боюсь темноты, после того налёта монстров накатывает, а тут ещё Степана нет дома. Я говорю ей — иди спать и не дури. Она покивала и куда-то шмыгнула. Я пошёл к себе…, а потом тоже сложил два и два, и понял, что дело нечисто. Вспомнил, кто эта девка. Вспомнил, что прежде она на фобии не жаловалась. Бегом к вам… и опоздал.

Я махнул рукой.

— Забей. Всё кончилось хорошо.

— Но какая выдержка! — заметил Яромир. — Сколько времени ничем себя не выдала, улыбалась в глаза….

— Даже призналась мне в тайной любви, — ввернул я.

— Правда? — оживилась Барби. — Ты нам не рассказывал!

— Она не в моём вкусе.

— Сучка оказалась хитрее, чем мы все, — сказал Олег. — А теперь гора проблем из-за неё. И… знаете что? Я сейчас очень хреновую вещь скажу…

— Да говори уже!..

— Если она ждала полтора года, то таких ждунов может быть много. Не все, кто подтявкивал Игорю, поехали резаться с нами на Мавританию.

(«Мавританией» мы называли берег за мысом, где я когда-то убил чёрного пирата и насадил его голову на шест. Шест подгнил, поэтому череп обложили по бокам и сзади камнями, обмазали цементом и поставили смотреть на море. Вряд ли мистер Матуйоба мог мечтать мечтать о таком мавзолее!)

— Я тоже об этом думал, — сказал я.

Я слукавил. На самом деле, мне это не приходило в голову, а слова Олега прозвучали убедительно и пугающе. Сколько ещё скрытых врагов улыбаются в лицо, а внутри кипят ненавистью — и ждут…

Повисло тяжёлое неприятное молчание.

Я вздохнул.

— К чёрту. Что сделано, то сделано. Что сказано, то сказано. Держимся нашей версии. И никому не болтать, э-э… лишнего. Даже нашим, ближнему кругу. Ни Мэри-Лу, ни Джакомо, ни капитану… Регишка?

Яромир покачал головой.

— Ей тоже не говори.

— Ей сейчас не до того, — заметил Яромир.

Регина родила через полтора месяца после Элис, и роды были тяжёлые, потому что юная мать была миниатюрной, а малыш уродился крупным, в батьку. Вспомнился джеклондонский Имбер Белая Рыба, который удивлялся — как же эти хрупкие белые скво рождают детей, из которых вырастают большие сильные воины. В общем, первые несколько дней мы все всерьёз боялись, что маленький Вацек осиротеет до того, как научится улыбаться, но обошлось.

— Понимаю. Пускай нянчит Вацека и не думает о плохом.

— Вот тут ты не прав, — внушительно сказал Олег. — Tesak Brigade должна быть в курсе…

Tesak Brigade. Так называли себя мы, первопроходцы Троелуния и победители малой гражданской войны. В нации тримонеров установилась варварская демократия, но часть вопросов мы пережёвывали в своём узком кругу и только потом выносили на всеобщее обсуждение. Потому что у нас был опыт, спайка, и чуть менее расплывчатое, чем у остальных, видение будущего. Плюс оружие и совместно пролитая кровь. Однажды кто-то полушутя обронил это название — уже тогда в обиходе тримонеров славянское слово «тесак» вытеснило латинское «мачете» — и оно неожиданно понравилось. «Nice!» — сказала Мэри-Лу. Над брендом думали недолго, и уже вечером тыльную сторону правой ладони каждого из нас украшала свежая татуха — два скрещёных фальшиона. Элис и Регине тоже набили этот знак, хотя они поначалу упирались — в эпической битве на Мавритании они не участвовали. «Девчонки, не тупите, вы достойны этого знака не меньше, чем любой из нас!» — сказала Мэри-Лу.

Так в нации тримонеров появилась племенная знать.

— …Бригада должна быть в курсе — на случай осложнений и вообще, — продолжал Олег.

Элис многосложно выругалась.

— Хотите знать моё мнение? , — спросила она, — Сучка получила по заслугам. Её брата не подстерегали ночью на пороге дома. Его убили в честном бою, вместе с его бандой, и похоронили с честью, как своего. Эту сучку никто никогда ни в чём не ущемлял — её тоже считали своей. Чем она отплатила? Попыталась убить Влада. Подло. Тайно. Пусть кормит рыб. Самое полезное, на что она сгодилась. И хватит ныть, вы мужчины, вы — Tesak Brigade. Кстати, Олег прав — всю бригаду надо поставить в известность.

— А что касается скрытых ждунов и разных damned smart motherfuckers [2]… — Лицо моей любимой осветила улыбка — такую, наверное, видел в последнюю минуту тайский барыга, любовник и предатель Айрин Коннолли. — Это даже хорошо, что они такие догадливые. Значит, сообразят, что прыгать на Tesak Brigade — вредно для здоровья. Вызывает рези в животе.

Барби рассмеялась и прихлопнула рот ладошкой.

— Потише, разбудишь принцесс, — одёрнула её Элис.

— Завидую тебе, парень! — усмехнулся Олег. — У тебя не жена, а скифское золото.

— И это скифское золото, когда надо, превращается в злого кельтского дракона, — добавила Элис. — Вы закончили? Тогда валите. Мне надо покормить дочек.

* * *

Мы вышли, посмеиваясь над тем, как быстро наши женщины приобрели владетельные замашки, стоило поселить их в настоящих домах.

— Олег, ты прав, — негромко сказал я. — Бригаде надо сообщить, э-э…

— Непубличную версию, — сказал Олег.

— Ага. Соберёмся вечером у капитана и Мэри-Лу.

— Да, так и сделаем.

— Регишке я передам, — сказал Яромир.

Дул крепкий юго-восточный ветер, гнал по небу рваные тучи, и на земле влажная жара то и дело сменялась сырой тенью. По заливу катились волны в белых барашковых шапках. Вдали виднелись паруса наших катамаранов. Девушка и парень — я не разобрал, кто — вышли из моря, со вкусом поцеловались и без спешка стали облачаться в развешанную на «рогатках» одежду.

— Три дня подряд дожди, — сказал Яромир. — Ещё немного — и мы бы заквакали.

— Не в моей власти отключить дождь, — сказал я.

Яромир усмехнулся:

— А ты мог бы договориться с местными Божествами. У вас, кажется, дружеские отношения, нет?..

А ведь правда. Чистой Силе ничего не стоит создать локальную погодную аномалию. Чтобы на пять вёрст вокруг вольного города Кракенбурга светило ласковое солнышко, а каждую третью ночь проливались освежающие дождики… «Вот только цена за это — хуже смерти», как пишут в аннотациях к мистическим триллерам.

— Кстати, Влад, хочешь анекдот? — спросил Олег.

— Come on.

— Как Маричка добыла тесаком слонопотама!..

— Реально?

— Абсолютно! Это было на следующий день после того, как тебя зашили, тебе, наверное, не до того было.

Маричкой мы в своём кругу называли рядового Лопес, а слонопотам — это было общепринятое название жителя здешних лесов, похожего на слона, только ростом в полтора раза ниже земного собрата и с коровьими рогами, но без бивней. Добыть такого босса — нечастая удача; бывало, что слонопотам, истыканный десятком стрел, с утробным рёвом разгонял охотников по деревьям и уходил в чащу, окровавленный и непобеждённый. Когда удавалось завалить слонопотама, тушу разделывали и свежевали прямо в лесу, а потом всем городом тащили трофей домой.

— Маричка пошла на охоту с капитаном Немо и Йиржеком Свободой, — продолжал Олег, — и возле озера Лостнайф…

(На берегах этого озера как-то раз Маркус во время охотничьей экспедиции продолбал нож — его долго искали, не нашли, высказали раздолбаю много приятного и нарекли прежде безымянное озеро…)

— …увидели слонопотама. Капитан сказал ей — «Бей из винтовки!», а Маричка в ответ — «На черта тратить патроны, стреляем из луков в горло, свалим!». Но тут слонопотам зацепил сигналку грюнфалле…

— И грюнфалле его сожрало?

Грюнфалле, «зелёный капкан»» — это было хтоническое чудовище наших лесов и главная фобия. Хищное растение, подземные стебли которого тянулись на многие километры, а над землёй выступали безобидные с виду липкие зелёные петли-сигналки. Когда животное крупнее ратойи попадало в эту петлю и начинало дёргаться, из-под земли выстреливали ловчие листья, сжимали жертву, превращая кости в крошево, а мясо — в фарш, и неторопливо втягивали под землю. Однажды грюнфалле чуть не задавило нашего охотника, Франца Бергмана. Его спасли товарищи — перерубили тесаками ловчие волокна и оттащили полузадавленного в город. Франц отделался сломанной в трёх местах левой рукой.

— …Сожрало бы, но там была Маричка. А она не допустит, чтобы две тонны мяса у неё из-под носа унёс бы какой-то бешеный огурец. Ловчие листья опутали слонопотама, он стал рваться, из земли выстрибнули ещё два пучка и опутали зверюгу, как в коконе. И стали комкать. Слонопотам взревел, потом завизжал. Жуткое зрелище — ну, ты сам такое видел. Парни примёрзли к земле, а Маричка схватила тесак, бросилась к слонопотаму и стала рубить ловчие листья. А они, сам знаешь, покрепче иного дерева. И перерубила все. Слонопотам лежит на земле, дрожит и плачет в голос, потому что он ещё жив, но подняться не может — все кости переломаны. Маричка перерезала ему горло, а потом говорит Йиржеку — «Марш в город, приведи ещё народ, туша тяжёлая. Только под ноги смотри! тут могут быть ещё грюнфалле». Она потом притащила тебе мозговую кость слонопотама.

— Вот это помню, — сказал я. — Она сказала — «Жри сырым, чтобы всё быстрее зажило. Жареный костный мозг — для девчонок и кавайных фембоев, а не для крутых парней, как наш каудильо!» Пришлось давиться, чтобы не разжаловали в фембои, ну его нах…

— Кстати, насчёт грюнхалле, — заговорил Яромир. — Мы сегодня с парнями проверяли тын…

— Ага, знаю…

— Самого интересного ты не знаешь. В десяти метрах от южных ворот к восточным…

(У нас было три выхода в лес: ворота и сбитые из брёвен мостики через ров. На ночь мостики снимали и затаскивали за стену. Ворота носили имена Западных, Южных и Восточных).

-…эта сука вылезла в ров. Вот такой толщины корневище! — он развёл ладони на полметра — Он подлез под брёвна частокола и заполз в город. Мы перерубили корень и прижгли обрубки, но, боюсь, это паллиативная мера.

— Почему? — спросил я.

— Подозреваю, курва размножается черенками.

— Значит, город заражён этой дрянью… Народ в курсе?

— Влад, — свазал Олег, — ты не путай Tesak Brigade с ЦК КПСС, которое скрывало от народа Чернобыль. Конечно, все в курсе. Правда, пока сигналки нигде не вылезли. Есть надежда, что сука сдохнет.

Под разговор о монстрах мы подошли к лучному тиру. Стрельбище было устроено возле западных ворот, у самого тына. Оно состояло из длинной перекладины на подпорках, на которой висели на верёвках десять туго скрученных метровых пучков тростника. За ними стоял стрелоуловитель — плетень, обшитый толстым и тугим тростниковым матом. Восемь парней и две девушки — главный городской архитектор архитектор Стелла и исландская реконка Хильдур — выстроились в ряд в полусотне метров от чучел и расстреливали тростниковых врагов. Чучела кружились и раскачивались после удачных попаданий.

После ночи, едва не ставшей для меня последней, стрельба в цель стала популярной забавой у тримонеров. То ли готовились отражать нападение неведомых народов моря… то ли тренировались для будущих, э-э, акций прямого действия в отношение политического руководства нашего протогосударства. Хм, а ведь если бы разные шишки на старой Земле были так же открыты народу, как я и моя «банда», а у народа имелось бы нормальное убойное оружие, как у тримонеров — самодурства властей было бы меньше!..

— Юрай, дашь стрельнуть пару раз? — спросил я белобрысого словака.

Юрай Притула посмотрел, как чучелко раскачивается после его выстрела, и покосился на меня.

— Что, хочешь меня проверить, как Густава тогда?

Стоявшие рядом рассмеялись. Инцидент с Густавом обещал когда-то стать частью эпоса тримонеров. Давным-давно, когда мы только начали обзаводиться троглодитским оружием, я попробовал свежесделанный лук у одного паренька из Баварии… и об возмущения чуть не переломал его об голову этого хренова Робин-Гуда. Лук был хорош — для детского военно-исторического кружка на старой Земле. Выходить с таким макетом против местных бестий — самоубийство. «Задрать подол девке, у которой манда течёт горячим соком, и то труднее, чем натянуть твой соплемёт! — помню, орал я, размахивая обломками лука. — С кем ты собрался воевать? С бабочками?» Густав побагровел и недобро сузил глаза, а я сунул ему в руки свой лук — страшилище в рост человека, усиленный жилами и обмоткой. Не знаю, сколько в нём было lbs, но у меня мышцы ныли, когда я натягивал его, панцирного вепря базурда стрела из него однажды сбила с копыт, а орраца с двадцати шагов пробила насквозь. «Вот лук. Попробуй, натяни. Чувствуешь? Это — её величество Смерть. А то, что сделал ты — тоже смерть, только для тебя. И для твоих камрадов…»

— …Нет. Хочу предложить тебе поединок…

(«И показать разным ждунам, что Влад Аррута ещё не скоро сдохнет…»)

— Ого!

— Стреляем, отходим пять шагов назад, снова стреляем. Кто первый промахнулся — проиграл. Идёт?

Юрай кивнул и протянул мне лук со стрелой.

Я взял оружие и отступил от рубежа пять шагов назад, подумал — и отступил ещё на столько же. Наложил стрелу, прикинул расстояние и натянул лук. Лук у словака был сделан на совесть; мои размякшие за время болезни мышцы протестующе взвыли, но поняли, что работы не избежать, и сработали

Так. Превышение. Поправка на ветер.

Я отпустил стрелу.

— Есть! — закричали зрители.

— Моя очередь! — Юрай почти выхватил у меня лук, отступил на три шага, но, подумав, отошёл ещё на два.

Через несколько секунд тростниковое чучелко снова раскачивалось, поймав стрелу, а мой соперник расплылся в самодовольной улыбке.

— Может, сдашься?

Я покачал головой, задрал у него лук и отошёл ещё на пять шагов.

Подумал — и отсчитал ещё пять.

Тростниковое чучелко сделалось совсем маленьким, слилось со стрелоуловителем. Порывистый ветер трепал волосы. Ну же, Боги Чистой Силы, Владыки Стихий, пару секунд тишины, мне нельзя промазать!

Мои молитвы были услышаны. Ветер рванул особенно сильно.

Я отпустил тетиву.

Кажется, чучело даже не пошевелилось.

— Эй, Влад! — Ко мне шёл Яромир. — Ты не поверишь, но ты снова попал!

— Теперь я! — Юрай взял лук, но отходить не стал. Он наложил стрелу на тетиву, без выражения посмотрел в сторону мишени, с ненавистью — туда, откуда налетал ветер, растянул лук — я видел, как перекатились и напряглись его мышцы — подстерёг промежуток между ударами сердца и отпустил.

— Ну что? — крикнули мы хором.

Яромир подошёл к чучелку.

— Есть.

Мы подбежали к ряду чучел. В крайнем справа, которое обстреливали мы, торчали четыре стрелы. Две застряли в середине «туши», Одна прошла сквозь нижнюю кромку и зацепилась оперением. Четвёртая подцепила несколько тростинок справа.

— Это — ваши результаты с дальнего рубежа, — сказал Яромир.

Мы переглянулись.

— Ну что, боевая ничья? — спросил Юрай.

— Вроде того.

Мы пожали руки и обнялись. Зрители рассматривали чучелко — кто-то хвалил нас за меткость, кто-то хвастался, что попадёт и с большего расстояния…

…а я всеми силами сдерживал раздирающий грудь кашель.

______

[1] …немцев и власовцев — Влад ошибается: на момент высадки союзников в Нормандии — 6 июня 1944 года — РОА как отдельная боевая единица ещё не существовала. На «Атлантическом валу» действительно были дислоцированы «остбатальоны», набранные из советских коллаборационистов, но они были приданы различным соединениям рейхсвера и подчинялись германскому командованию.

[2]…чертовски умных ублюдков (англ).

Железный век

Парус встрепенулся и радостно раздулся, ловя полный ветер, «Тримонер» описал дугу и лёг на новый курс — против течения реки.

Чтобы войти со стороны океана в русло реки и подняться против течения на десять километров, нужен хороший попутный ветер. Железная река выходит в океан двухметровой ширины рукавом и гонит массу воды с неумолимо-жуткой мощью. Вроде бы течение небыстрое — но уже при галфинде ицашонти еле ползёт, приходится помогать судну вёслами. А войти в реку при бейдевинде даже не думай.

Сегодня нам повезло — дул крепкий норд-норд ост. Как по заказу.

Миновал месяц с той ночи, как я поймал стрелу и едва не отчалил к Другим Берегам. Не сдох, как видите. И не стал инвалидом, бледной тенью себя прежнего.

Только пусть никто не знает, что во мне поселился страх. Стоит мне кашлянуть, у меня сердце уходит в пятки. Иногда на меня находит, я боюсь глубоко вдохнуть…

К счастью, когда я занят чем-то трудным и важным, фобии сворачиваются клубочком.

Мы вошли в реку. Течение, которое в океане рассеивалось, стало крепче, ицашонти заметно сбавил ход.

— Влад, может, возьмём вёсла? — предложил Маркус. Он по-прежнему путает волосы в дреды и в темноте напоминает кузена Ктулху.

— Zum Teufel! Пока в снастях свистит фордевинд — кинь кости на палубу и будь на чилле. А то ветер переменится, а ты уже сдох.

— Мы едем не на пикник, Марко! — весело оскалился Джакомо. — Наверное, ты что-то забыл, но Bloom bank — это ад, который мы придумали себе сами.

Джакомо, конечно, немного сгустил краски. Но в главном он был прав. Bloom bank, Кричный берег — это совсем не полянка для пикника. Там ковалось могущество цивилизации тримонеров, в прямом смысле. И это было чертовски тяжело.

* * *

Нас давно привлекала река, впадающая в океан к западу от города, за полосой мангр. Она зарождалась где-то в глубине материка — никто не бывал у её истоков. Слава новых Стэнли [1] нас пока не манила, истоки мы откроем в свой черёд, но река — вещь полезная. Это масса пресной воды. И эта масса воды двадцать четыре часа в сутки мчится без остановки и может крутить колёса, приводя в действие примитивные, если глядеть из земного XXI века, но по сути своей — гениальные механизмы

Вот почему, когда наш город ещё только строился, мы с Яромиром подняли парус на «Крулевне Ванде» и отправились в экспедицию, из которой вернулись через десять дней.

Вести, которые мы принесли, не очень вдохновляли. Берега реки были настолько заболочены, что трудно разобрать, где кончается река и где начинается берег. Количество гнуса было просто невообразимое — от него реально в солнечный полдень ложилась лёгкая кисейчатая тень. В грязи релаксили гигантские рептилии с мордой гриндерса и интеллектом ботинка. Они подплывали к «Крулевне», но, оценив её размеры, поворачивали вспять — она была для них слишком крупной и, следовательно, неподходящей добычей. А вот на человека, упавшего в воду, они напали бы без сомнений…

Можно было бы забыть об этой реке лет на сто — если бы не железная руда, которую в топких берегах можно копать как картошку.

Мы обшарили берега и нашли подходящий участок, где можно, вырубив лес, поставить примитивные печи, хижину и сарай, устроить кузницу для проковки криц[2]. Можно было просто копать руду, но Яромир решил, что гонять в Кракенбург корабли с грузом шлака невыгодно, а ископаемые кричные печи можно поставить где угодно.

— Мы не можем бесконечно вандалить старичка «Арминия», — сказал Яромир. — Будем варить варварскую сталь.

После долгих споров и ругани, как у нас обычно бывает, мы с Яромиром убедили народ принять наш проект. Идею народ принял, хотя и со скрипом. Не потому, что не осознавали необходимость железа для нашей молодой цивилизации. Просто все уже хорошо знали, что это такое — варварский труд изо дня в день, от рассвета, мать его, до рассвета.

С другой стороны, я отлично понял, как наши арийские предки строили цивилизацию с нуля. Ничто так не мотивирует к труду, как свобода и безысходность. Когда понимаешь, что, с одной стороны, ты не можешь бросить остохеревшую работу и переехать — с другой стороны, осознаёшь, что работаешь не для победы идей чучхе, не на «бентли» для босса, не за вяличие и скрепы, а ради себя. Чтобы не околеть от голода ни сегодня, ни зактра, ни через неделю. Чтобы сверху не капало и с боков не дуло. Чтобы из леса, который — вот он, в двух шагах — не пришли бы фантастические твари за твоим протеином. Чтобы было, из чего делать ножи, тесаки, топоры, наконечники для стрел и копий, и прочую хозяйственную утварь. Чтобы жить в сытости и довольстве, а не терять тестостерон от страха перед завтрашним днём.

Человеческая память — штука избирательная. Строительство железного завода я помню урывками. Помню, как Яромир сказал — «Это здесь!», и мы подвели ицашонти к обрывистому берегу. Как рубили деревья, точно заведённые, и в теле леса появилась проплешина, растущая от крутого берега. Как выкладывали из глины первый конус, и как на берегу воздвиглось громоздкое сооружение, от которого веяло юной древностью человечества. Пока одни копали руду, другие валили лес и пережигали дерево на уголь в кучах. Работали дюжина парней и пять девок. Если бы это были мои старые гвирсуги, красавиц весело пускали бы по кругу, но в нации тримонеров были другие обычаи, и девицы, которые приехали на стройку со своими парнями, хранили им верность… чем изрядно разражали тех, кто остался без сладкого. К счастью, все так упахивались на работе, что гормональные драмы не мешали делу.

Когда настал час «X», и печь заполнили углем и рудой, мандраж достиг высшей точки. «Да поможет нам Сварог, Небесный коваль!» полушутя воскликнул Яромир, поджигая хворост.

Таинство рождения металла — на самом деле тривиальный процесс восстановления железа при реакции с раскалённым монооксидом углерода — длилось часов шесть, всё это время мы сменяли друг друга, качая мех. Потом Яромир сказал «Стоп!», и мы чуть более ожесточённо, чем требовалось, разломали низ печи. Яромир, действуя ломом, который когда-то путешествовал по Дунаю на «Арминии», выкатил раскалённый ком металла и шлака.

— Есть крица! — сказал он, оглядывая металлургов дикими глазами.

Ответом стал радостный вопль из двух десятков глоток. Мы кидались друг на друга, обнимались и колотили по спинам; девушки обнимали и целовали всех подряд. Две амазонки напрыгнули на меня, и я деликатно пожамкал их задницы — без фанатизма, ещё не хватало устроить замес из-за тёлок…

Яромир уложил крицу на валун, заменяющий наковальню, и новорождённое железо стали бить в два молота, чтобы уплотнить и освободить от остатков шлака.

Эта беспородная металлическая чушка имела мало общего с чистыми марками инструменталки и рессорной стали, с легированной бронёй со старой Земли. Но это было первое железо, которое мы добыли в новой стране. Ещё одна победа цивилизации над стихией.

* * *

Наш железный завод был виден издалека. С того времени, как мы выплавили первую крицу, берег вокруг завода изрядно облысел — деревья рубили на уголь. На рукотворной поляне темнели постройки — навес над дровяным складом, где сушились брёвна, угольный сарай и и сарай для руды, плетёная хижина для металлургов. Вместо первобытной bloomery поставили подобие каталонского горна, мех приводило в действие водяное колесо, которое неистово скрипело и визжало. В реку вытянулся десятиметровый пирс. Когда до него оставалось совсем чуть-чуть, ветер по закону подлости начал стихать. Ицашонти замедлил ход, а потом стало ясно, что ещё чуть-чуть — и наш корабль понесёт обратно. Мы схватились за вёсла и после получаса борьбы с течением Железной достигли пирса. Там нас уже ждали. Роланд держал в руках канат, на конце которого был камень замотанный в «кулак обезьяны».

— Принимая! — крикнул он и с силой швырнул камень в нашу сторону.

Камень полетел, увлекая за собой канат, и упал точно перед мачтой. Мы подхватили его, спустили парус стали быстро притягиваться к пирсу. Ицашонти рванул вперёд с энтузиазмом молодого фокстерьера, которому хозяин бросил мячик. Поплавки взрезали речные волны с шипением и острыми хлопками.

— Сейчас нам не помешал бы capstan, — пропыхтел Гитлер, перехватывая руками канат. На самом деле его фамилия была вовсе не Гитлер, а Штильмарк, к тому же, в отличие от вождя Третьего Рейха, он был высок, строен и белокур. Но он был австриец из Браунау, его звали Адольф, он был художником, поступал в Академию изобразительных искусств в Вене и потерпел неудачу. Когда об этом узнали, ему моментально приделали прозвище. Новоявленный Гитлер сперва злился и чуть не каждый день дрался с очередным насмешником, потом то ли привык, то ли забил.

— Чёрта с два, — ответил я. — Нормальный capstan, да с креплением — это лишние килограмма три. А то и пять. Без которых мы вполне можем обойтись.

— Гитлер, наш вождь-император чертовски бережлив, — заметил Джакомо.

Мы подтянули катамаран к пирсу, причалили, перелезли на помост из дигуновых брёвнышек, по очереди поручковались и коротко обнялись с комитетом по встрече, который единолично представлял Роланд.

— Как дела? — спросил я его.

— Нормально, — рыкнул он. -. Москиты ещё не съели.

Я убил одним ударом трёх кровососов, устроившихся на плече, и надел улыбку класса «добрая в кавычках».

— Ну ведь не съели! Значит, всё ок.

— Не всё. Какого чёрта вы не сменили нас три дня назад?

— Ветра не было. Ты же знаешь, в реку с океана не зайти без хорошего норда. Или предлагаешь нам пердеть в парус?

Гитлер, обладающий, как полагается художнику, живым воображением, неконтролируемо заржал и опустился на пирс.

— Расслабься, гигант. Сегодня будешь дома. Так как дела?

Роланд пожал плечами.

— Да всё нормально. Сегодня извлечём новые blooms. Только есть одна проблема.

— О, это интересно!

— Ближние ямы мы выскребли дочиста. Скоро останемся без руды.

* * *

— Вообще не вижу проблемы, — рассуждал чех Йиржек Свобода — он был четвёртым членом нашего экипажа. — Руда залегает по всему берегу, где больше, где меньше…

— Вот именно! — Роланд наставительно поднял толстый волосатый палец. — Где больше, где меньше. Горсть ржавчины с десяти метров — это тоже руда. Только добывать это ни хрена не выгодно.

— Значит, будем искать, где есть хорошие отложения, — сказал я.

— А если не найдём? — спросил Роланд

— Роланд, я помню, ты был против того, чтобы строить завод здесь. Ты предлагал копать руду и возить в Кракенбург и плавить там…

— Потому что это дебилизм — строить завод в москитных дебрях, чтобы через полгода забросить!..

— Так! Успокойтесь! Никто ничего не забросил. Мы найдём новые месторождения. Мы не зря назвали эту реку Железная, посмотрите — все берега рыжие. Железа тут полно…

Мы — вновь прибывшие и те, кто коптился у кричных печей и угольных куч уже больше недели — сидели за обеденным столом. Обед металлургов был прост — рыба, пойманная в реке и запечённая в глиняной обмазке, и что-то похожее на мате из ягод гварки — это заменяло нам чай и кофе. Говорили о насущных проблемах — ближние к «заводу» ямы, где ещё недавно мы гребли руду лопатой в прямом смысле слова, истощались. Наши товарищи сделали несколько прикопок в небольшом отдалении, руда там была, но скудная. В старом мире в реках Московской области тоже, я читал, можно при удаче намыть грамм-другой золота, но Калифорнии там не получится.

А если мы не найдём хорошую добычливую яму — как бы и в самом деле не пришлось сворачивать производство. А это плохо. В том числе и политически. Яромир и я не без труда убедили народ осваивать берега Железной. И сейчас, когда мы развернули производство по-взрослому, не хотелось бы всё зафейлить.

Упаднические настроения надо пресечь на корню.

— …Возьму каноэ, лопату, и до вечера привезу руду из новой ямы.

— Поедешь один? — спросил Маркус.

Я кивнул.

— Один. А у вас есть работа. Уголь на исходе, а вы не заготовили дрова.

* * *

Когда хватаешься за что-то неподъёмное, в первые минуты тебе легко. Даже слишком. Ты думаешь — мать твою через корягу, а чего тут страшного? Усталость, от которой ты рычишь и воешь, от которой по хлебалу течёт коктейль из пота, соплей, слюней и часто крови, приходит позже.

Когда я сел в каноэ и погнал его вверх по течению, я знал, что делать. Найти подходящую излучину или затоку, сделать пять-шесть прикопок, найти хорошие залежи болотной ржавчины. Вскоре мне показалось, что я нашёл подходящее место. Я сманеврировал к берегу, перемахнул через борт, и первое, что сделал — воткнулся по яйца в няшу. В смысле — не в сочную анимешную девочку, а в грязь. Болотный гнус с жизнерадостным воем налетел на меня, и в пять минут моя кожа покрылась слоем вонючей грязи, трупиков насекомых и крови. Но это меня не остановило. Я нашёл участок, геоморфологически похожий на тот, где были старые ямы, взмахнул лопатой и лишил болотистую почву девственности.

Руда здесь была. Нет, не горсточка на десять метров. Но и не столько, сколько нам нужно. Я сделал несколько прикопок с тем же результатом.

Ну ок. Пренебречь, вальсируем. Спасибо этому дому, пойдём ко другому.

Я срубил два тонких деревца с листьями, похожими на волосы прекрасной утопленницы, и вбил их в топкий берег. Потом срубил ещё одно, разделил на две половинки и прикрутил тонкими ветками к столбам. Получилось что-то вроде руны «mannaz». Будем иметь это место в виду, но поищем что-то получше.

Снова разгонять каноэ было труднее. То ли я умотался, то ли скромный результат первой высадки перебил мне гормональный фон, и вместо бодрого коктейля из адреналина, эндорфина и тестостерона меня сейчас отравляет какая-то депрессивная жижа.

Так. Похрен. У меня дело, которое я сделаю.

Следующие часа два я боролся с тугой неодолимой силой реки, изредка отвлекаясь на то, чтобы хлопнуть себя грязной ладонью и убить десяток кровососов, то принимался орать непристойные песни, то берёг дыхание, как затерянный в пустыне бережёт последнюю фляжку воды, высаживался на подходящих излучинах и рал болотную почву. Железо было везде, но богатых залежей мне больше не попадалось. А я хотел сорвать джек-пот. Найти отмель, где болотная ржавчина лежит тоннами и ждёт настоящего хозяина, который придёт и возьмёт её, как шлюху… Тьфу ты! рассуждаю, как военно-патриотический блогер со старой Родины, диванный империалист, тоскующий по донатам и сексу!..

Течение сильно толкнуло каноэ в левую скулу. Я не без труда удержал равновесие. Некстати накрыло флешбеком — а вдруг я, упав в воду, опять перемещусь между мирами? Интересно, куда меня теперь забросит? Домой, в смысле, на старую Землю? Спасибо, не надо! Тут — две с лишним сотни человек, для которых я — не царь и бог, но первый среди равных, а это круче. Тут — наша страна, которую мы создаём. Тут — моя семья…

Думая так, я в пять гребков выровнял каноэ и огляделся.

А вот это — интересное местечко. Обратная сторона излучина, где оседают тонкие частицы, и тут наверняка водится железо. И в немалом числе.

Я решительно направил каноэ к берегу, и тут увидел плывущее бревно. В следующую секунду я сообразил, что брёвна не плавают поперёк течения, а потом увидел ботинкоподобную харю и бессмысленные лягушачьи гляделки.

Гигантские амфибии, которые в здешних реках и болотах занимали экологическую нишу крокодилов, аллигаторов и кайманов, остерегались нападать на крупных животных. «Крулевна Ванда» была для них великовата. А вот каноэ не внушало трепета.

Я отложил весло, осторожно — чтобы не перевернуть лодку, потому что в воде у меня против тритона-переростка не будет шансов — поменял положение, взял лук, подождал, когда тварь подгребёт поближе, прицелился и выстрелил.

Стрела вошла в череп мокрокожего чудовища.

Я явственно слышал треск, с каким наконечник пробил череп. Амфибия замешкалась, закружилась на месте и поплыла куда-то в рандомном направлении, правда, уже не так резво.

Но из прибрежной грязи ко мен плыли ещё две твари, а следом за ними — ещё одна.

— Нет, лягушечки! — сказал я, будто они могли меня понять. — Вы ошиблись. Мне надо тут высадиться и немного покопать. А вам лучше поискать жрачку где-то подальше. Обед кусается.

С этими словами я натянул лук и выстрелил в ближайшую ко мне амфибию. На этот раз я попал в плечо.

Я не зря хвалился перед Густавом, называя свой лук не иначе, как «Её Величество Смерть». На таком расстоянии стрелы били не хуже винтовочных пуль. Правда, для таких тупых и сильных врагов нужно выходить с пулемётом. Стрела раздробила сустав; амфибия, у которой перестала работать одна из лап, недовольно задёргалась. Можно пока считать её выбывшей… хотя бы временно! А вот ещё одна заколдованная царевна поджидает стрелу — получай! Выстрел пришёлся точно между глаз. Амфибия задёргалась и пошла ко дну.

— Утюг моей бабушки плавает лучше тебя, шлюха! — заорал я и взял на прицел третью.

И тут каноэ сильно накренилось.

Я обернулся и увидел, что мерзкая тварь зацепила бот лапой и лезет внутрь. Ещё три плыли со стороны берега.

Они были слишком тупы для коллективной охоты. Просто они все увидели в реке добычу и разом устремились на неё.

Я бросил лук, выхватил тесак и воткнул в шею амфибии.

Брызнула чёрная кровь, а я еле успел увернуться от укуса широкой пасти. Будь я менее проворным, с правой ногой мне пришлось бы распрощаться.

Я стал рубить тварь по морде, но я слишком опасался, что тесак увязнет в черепе, и потому удары были недостаточно сильными, и амфибия, обливаясь кровью, лезла ко мне. Наконец мне посчастливилось разрубить надвое один глаз. Мерзкая жижа потекла по исполосованной ударами морде. Амфибия разочарованно свалилась в воду и, вяло перебирая лапами, поплыла по течению.

Я снова подхватил лук и выстрелил в тварь, которая подплыла почти вплотную, но от нервов слажал, и драгоценная стрела канула в воду. Ругаясь на себя, тритона-переростка и на весь мир, я снова схватил тесак, перегнулся через борт и попытался достать амфибию по глазам, но мокрокожий враг оказался увёртлив — кончик клинка только чиркнул по морде. Амфибия вильнула в сторону.

Тут я заметил, что меня отнесло от берега, на который я хотел высадиться, и затащило на середину реки. Вторым неприятным открытием стало то, что каноэ наполовину полно водой. То ли он начерпал через борт, когда в него лезла рептилия, то ли один из мокрокожих хищников сумел прорвать борт — сейчас это было неважно. Я принялся вычёрпывать воду ладонями, потом спохватился, сорвал кожаную шляпу и стал черпать ею. Вскоре я избавился от большей части воды и уже не опасался, что лодка начнёт хлебать бортами. Не было и пробоины, а это вообще замечательно. Но тут я увидел, что меня отнесло совсем далеко.

Наверное, надо было вернуться на базу. Но я помнил, что обещал привезти руду из новой ямы. А излучина, которую облюбовали амфибии, по всем признакам была богата железом.

— Не обессудьте, лягушечки, — прошептал я, налегая на весло, — вы здесь лишние!

* * *

Я сидел на трупе мокрокожего врага, с ног до головы покрытый коркой из грязи, трупов насекомых и крови. Кровь была частично моя, частично принадлежала гигантским амфибиям. На одной я сидел, вторая корчилась в нескольких шагах от меня, пробитая рогатиной насквозь, третья, с разрубленной башкой, меланхолично подёргивала хвостом и левой задней лапой. Ещё несколько трупов и калек унесла река. Это было скверно, потому что с ними пропали мои стрелы, и у меня их осталось всего три.

Зато болотистая отмель с неразведанными запасами руды теперь моя.

Драконоборец, fuck’em’all! Зигфрид из Кракенбурга! Настоящие рыцари побеждали драконов, спасая принцесс и захватывая сокровища — а ты дрался с лягушками за грязь и ржавчину! В Вальхалле тебя поднимут на смех, герой!

Ладно. Каков герой, таковы и драконы. В конце концов, ржавчина нам сейчас принесёт больше пользы, чем всё золото Нибелунгов. Надеюсь, она тут есть, и эти лягушки-переростки погибли не напрасно.

* * *

Слава Владыкам Болот — руда здесь залегала почти на поверхности. И её тут было много. Гораздо больше, чем на старом месторождении. Её тут было До! Хре! На! Словами не передать восторга, который меня охватил, когда железистые конкреции заскрежетали по лопате.

Это месторождение обеспечит нас железом надолго. Для Детройта маловато, но для небольшой варварской державы раннего железного века — в самый раз.

А потом…, а потом видно будет.

Я ссыпал ржавые камешки в мешок, отмерил от последней ямы десять шагов и уже привычно всадил лопату в мягкую почву. А что у нас здесь?

— Су-ка-а… — проговорил я через несколько минут.

Передо мной лежал череп, который ещё недавно покоился в приречном болотце.

Последнее время меня можно было удивить чем угодно, но не черепом. Я их повидал немало. Многие покинули свои природные плечи при моей помощи. И звериные, и людские.

Но этот череп конкретно поставил меня в тупик.

Если не смотреть ваше лба, это был нормальный череп Homo s. sapiens. Точнее не скажу — я не антрополог и не отличу череп негроида от черепа нордида. Но темя и затылок у него были вытянуты раза в два против нормы.

Я читал, что удлинение головы практиковали жрецы в древних полулегендарных государствах доколумбовой Америки [3]. Ребёнку из жреческой касты с младенчества бинтовали головку — чтобы он, достигнув возраста посвящения, мог бы общаться с Богами и духами. Вот только прежде я видел такие черепа лишь в интернете — а теперь один из них лежит передо мной.

Этот череп покоился в земле, наверное, не один век — он даже частично пропитался железом. Как индейского жреца со старой Земли занесло в этот мир? Наверное, так же, как и всех нас. Он был один, и ему повезло меньше, чем мне когда-то.

Стоп. А почему я решил, что этот кадр попал сюда со старой Земли? Троелуние обитаемо — это мы уже давно поняли. Помимо горных кретинов и моих гвирсуги, людей-бабочек, тут есть настоящая цивилизация настоящих людей. Развалины башни на южном берегу и арбалетный наконечник в заднице антилопы тому подтверждение. Могла сюда попасть компания ацтеков или инков, прижиться и размножиться? Запросто!

Мне стало немного не по себе. Я вспомнил милые обычаи древних американских цивилизаций. Например, ацтекскую игру в мяч, победители которой радостно отправлялись на алтари. Или «цветочные войны», когда захватывали толпы пленников — не для того, чтобы потребовать выкуп или сделать рабами, а чтобы вырвать у них сердца на теоккалли. Вот, кстати, почему индейские державы пали перед небольшими бандами конкистадоров. Дело не в одном техническом превосходстве европейцев. Аркебуза — так себе вундерваффе: стреляет медленно, неточно, к тому же достаточно попасть под дождь и подмочить пороховой припас, чтобы гром-палка превратилась в дубину. Стальная броня не делает бойца неуязвимым, а носить во влажном тропическом климате латы с поддоспешником — сомнительное удовольствие. Даже для выходцев с жаркого Пиренейского полуострова. И даже кони, своим видом поначалу пугавшие меднокожих воинов до усрачки — это всего лишь кони, а не боевые демоны. Просто вассальные народцы не хотели воевать за своих господ, которые заготовляли человечину в промышленных масштабах, а в белых бородатых завоевателях из-за моря видели избавителей[4].

Если где-то поблизости живут потомки инков и ацтеков, сохранившие обычаи старой родины — надо будет как-то поделикатнее объяснить им, что наши сердца не годятся для алтарей.

А пока надо обозначить новое месторождение.

Вспомнился вятический воин Мечеслав из романа Прозорова — как он поучал недогадливого селянина: «Вешки, говоришь, поставили? Так на вешке должна быть башка — хазарская или волчья! А лучше свою, если соображения нет и не знаете, что вешку должен заметить только тот, кто её поставил, а не всякий, у кого глаза есть!”[5]

Но нам прятаться вроде не от кого, а добычливый берег надо отметить. Так, чтобы ни с чем не спутать.

Что ж, черепами я разжился.

* * *

Уже темнело, когда я отвёл каноэ от топкого берега, перелез через борт, взялся за весло и оглянулся. С воды отлично смотрелась моя инсталляция — три вбитых в топкий берег и связанных между собой длинных кола, один вертикальный, два других — буквой X Их верхушки украшали головы амфибий.

В мешке лежали ещё сырая ржавая галька, а с носа лодки мне ухмылялся череп.

— Тебе у нас понравится, — говорил я, — Всяко лучше, чем лежать в болоте.

* * *

При жизни длинноголовый господин явно был не последним человеком в своём народе — но вряд ли он пользовался такой популярностью, какую получил среди тримонеров.

Череп осматривали с брезгливо-жадным любопытством, и всем хотелось повертеть его в руках.

— Не трогайте! Развалится! — в сотый раз упрашивал я.

Находка была забавная, но тревожная. Все понимали, что загадочная цивилизация живорезов, управляемая длинноголовыми мудрецами — где-то поблизости. И, если мы не встретимся с ними завтра — значит, встретимся через год.

— Ну да. А что делать? Держать порох сухим! — сказал Олег.

— Хорошо сказано, — кивнул Маркус. — Только у нас нет пороха.

— Изобретём и сделаем, — сказал я.

Приключения длинноголового жреца в Кракенбурге на этом не окончились. Для него выстроили будочку, поставили рядом с черепом Ктулху, нарекли Великим Аксолотлем и стали разыгрывать церемонии. Каждое утро наши женщины украшали его сфероконическую голову венками. Потом кто-то — понятия не имею, кто — пустил слух: если девушка отсосёт парню перед взором Великого Аксолотля, у неё исполнится заветное желание. Все поржали, но теперь не проходило ночи, чтобы какая-нибудь парочка не свершила ритуал.

* * *

— Тебе понравилось?

Барби весело смотрела сверху вниз. Она стояла на коленях, но в этот момент чувствовала себя победительницей.

— Ты фантастична… как всегда! — честно сказал я.

Младшая миссис Терновская поднялась, отряхнула коленки, одёрнула юбочку, которая вместе с бусами из клыков и когтей составляла всю её одежду сейчас.

— Было вкусненько! — сказала она и облизнулась.

Я прижал её к себе.

— А что ты загадала?

— Не скажу! — шепнула она мне в самое ухо.

Я сунул ладонь ей под юбку и стиснул прохладные ягодицы.

— Кажется, одно твоё желание я уже знаю! И сейчас оно исполнится!..

_____

[1] Имеется в виду Генри Мортон Стэнли, британский журналист и путешественник, исследователь Африки.

[2] Крица — продукт переработки железной руды (обычно болотной) в примитивной печи. Крица получалась посредством обжига измельчённой руды с древесным углём. Она представляла собой губчатую массу, содержащую частицы шлака и несгоревшего угля. Поэтому перед тем, как пускать крицу в дело, её проковывали, чтобы удалить примеси и уплотнить.

[3] В массовом сознании вытянутые черепа ассоциируются с аристократией и жрецами в культурах доколумбовой Америки. Между тем, этот обычай встречается у самых разных народов — не только не родственных, но даже не контактировавших между собой. По свидетельствам древних авторов, удлиняли головы сарматы и гунны. Должно быть, они и разнесли моду на такую экстравагантную боди-модификацию по Европе, Кавказу и Центральной Азии. Этнографы новейшего времени отмечали эту практику у разных этнических групп Туркмении, Абхазии, и у манчжур, во Франции до начала XX века была распространена «тулузская деформация», вытянутые головы можно увидеть на портретах итальянской знати эпохи Возрождения. Вытягивание черепа встречается у разных народов чёрной Африки, Океании, у коренных американцев и у саамов. Сакральный смысл и происхождение этого обычая — загадка.

[4] Это факт. Армия Эрнана Кортеса, сокрушившая империю ацтеков, состояла из нескольких сотен испанских конкистадоров — и десятков тысяч тласкаланцев и других индейских союзников.

[5] Неточная, но близкая к тексту цитата из неоконченного романа Льва Прозорова «Мечеслав».

Свиньи и цивилизация

Я снова иду через лес, как ходил уже сотни раз. Глаза привычно сканируют обманчиво-безобидное зелёное марево, уши лоцируют фоновый шум, чтобы вовремя выделить звук, означающий приближение опасности, лёгкие с обречённой готовностью всасывает влажный воздух.

(Только бы не раскашляться! Что? Опять резь? Только не это!.. Нет, кажется… нет, всё в порядке…)

Плечи приятно тяжелят рогатины, на которой покачивались, подвязанные за ножки, два панцирных вепря.

С другого конца самопальные носилки держит на плечах Степан Ковешко.

* * *

Я сам предложил ему сходить вдвоём на охоту. Олег, узнав об этом, полюбопытствовал, в своём ли я уме. «В своём!» — заверил я. Хотя понимал, что вопрос не лишён смысла. Идти в лес с парнем, девчонка которого пыталась меня убить, а я потом распоряжался, как спрятать её труп — так себе идея.

Правда, Степан за это время никак не проявлял враждебности ко мне. И даже не подходил с вопросом «Влад, а ты не хочешь мне ничего рассказать?». Что ж, это означает только одно. Что он умнее своей покойной подружки. Хотя и той не откажешь в хитрости и терпении.

Поход на охоту был классическим приглашением. Уловка, знакомая всем рукопашникам и фехтунам — ты притворно раскрываешься, провоцируя соперника на атаку, которая станет для него самоубийственной. Если Степан дозрел до святой мести — лучшей возможности ему не найти.

Мы шли вдвоём по лесу, я скользил впереди, держа наперевес рогатину. Уже не ту потешную самоделку, с которой когда-то шёл к Сияющему Шпилю, оказавшемуся плесневелым хвощом, а настоящее кабанье копьё. Такое не погнушался бы взять в руки варварский рыцарь железного века. Древко — двухметровый шест овального сечения, высушенный по всем правилам, крепкий и упругий. Наконечник — из стали, сваренной из местной болотной руды, прокованной с останками старичка «Арминия». Это фактически двусторонний тесак в локоть длиной, надёжно насаженный на древко длинной втулкой. Ко втулке приварена крестовина, которая остановит последний порыв раненого зверя, если тот готов будет пропустить сквозь себя копьё, лишь бы напоследок достать двуногого убийцу.

Наши металлурги (которые недавно не вполне понимали разницу между bloom и steel[1]) под руководством Яромира воссоздали древнее оружие и снабдили рогатинами всех мужчин нации тримонеров. А потом мы долго тренировались на тростниковых чучелах, отрабатывали результативный удар. Кое-кто посмеивался, прикрывая лень и неумение шутеечками. После того, как одного охотника насмерть залягали острукка, а ещё одного чуть не загрызла стая экрази, острить расхотелось.

Моя рогатина впитала немало звериных душ — и подраненой дичи, и атакующих хищников. Понадобится — проткну и редкого в здешних лесах Homo sapiens’а, хотя и без особой радости…

Курва мать, меня блевать тянет от этой блядской игры престолов, от этого интриганства! Я вру людям, которые мне поверили и верят до сих пор. Я жду удара в спину от нормального парня, от своего товарища, и сам готов при первом подозрении убить его.

За что мне это? За то, что не сдох в этих грёбаных инопланетных тропиках? За то, что выкарабкался и помог совершенно чужим ребятам, которых занесло сюда так же, как и меня? За то, что мы не превратились в обдристанных дикарей, а строим цивилизацию?

«За что? А ни за что? — прошелестел холодный бесплотный шёпоток в ухо. — Хреновое стечение хреновых обстоятельств. Если ты надеялся, что тут будет бесконечная игра в геройских колонизаторов — у вселенной для тебя плохие новости. Хорошие парни не только погибают. Иногда им приходится совершать отвратительные поступки. Добро пожаловать во взрослую жизнь. Так что подбери нюни и верти тыквой на триста шестьдесят градусов. А то ты сейчас снесёшь гнездо гинцваков…»

Я увидел прямо перед лицом серый конус, размерами и формой напоминающиу красное ведро, которые в другом мире вешали на пожарных щитах. Это было гнездо насекомых наподобие шершней. Однажды такая тварь ужалила меня, и мне показалось, что мне в ногу воткнули гвоздь; через полчаса место укуса покраснело и распухло, а меня накрыла лихорадка, которая прошла только к вечеру. Следующих суток…

Я уже шагнул, и через доли секунды должен был снести гнездо летучих убийц. Обойти его я не мог, поэтому я упал в сторону, прокатился сквозь кусты и едва не врезался в Степана.

— Чё такое? — спросил напарник.

— Замечтался, чуть не врезался в домик шершней, — сказал я, показав рогатиной на обманчиво-безобидный бумажный конус.

* * *

Мы бродили по лесу уже несколько часов. Степан, вопреки моим ожиданиям, не попытался отомстить за подругу и испытать на мне рогатину или свой новый арбалет. И опасных разговоров не заводил.

В итоге нам улыбнулась охотничья удача. Мы набрели на стадо базурдов, которые паслись на полянке — разрывали рылами землю и жрали трюфели. Это были, конечно, никакие не трюфели, но туземного названия я не знал, а колонисты недолго размышляли. Грибы растут под землёй, их жрут свиньи — значит, трюфели.

Базурды обожали трюфели и, набредя на их полянку, теряли всякую осторожность. Поэтому мы смогли подобраться к ним достаточно близко. Мы выстрелили разом. Мне повезло — здоровый хрюкан поймал стрелу левым боком, свалился и засучил ногами, хрипло визжа. Напарник тоже попал, но стрела, хотя и застряла в спине базурда, ранила легко — бронированный подсвинок заверещал и поскакал следом за удирающими соплеменниками. «Сука! Уходит!» — заорал я, выхватил две стрелы и одну за другой выпустил их по беглецу. Одна стрела ушла «в молоко», другая попала базурду в бедро и заставила спотыкаться на бегу.

Мы схватили рогатины наперевес и бросились за беглецом. Манёвр был рискованный — бывало, что стадо разворачивалось и шло в контратаку, спасая сородича. Однажды мы так нарвались. Трое охотников лезли на деревья, как кошки, Роланд немного замешкался и едва не лишился ноги, а потом долго хромал.

Но в этот раз базурды не стали геройствовать. Мы догнали беглеца и добили его, потом вернулись к тому, что ворочался на земле со стрелой в боку, и он тоже получил удар милосердия.

И вот в нашем распоряжении — полтора центнера дикого мяса.

Дело за малым: дотащить это богатство в город.

Мы положили на землю рогатины, привязали к ним за ножки обе туши и, подбадривая друг друга непристойными прибаутками со старой родины, подняли жерди на плечи и понесли.

Солидная тяжесть поначалу радовала, но скоро начала раздражать, а через полчаса ходьбы по лесу, где-то и дело приходится обходить, переступать, уклоняться — начала бесить. Я слышал тяжёлое дыхание за спиной и догадывался, что напарник тоже устал, но никто не хотел первым предложить привал.

Ладно. У нас не туристическое соревнование. Тут хищные джунгли, а усталые зверь, четвероногий или двуногий — просто мясо для чьего-то обеда…

— Привал! — выдохнул я.

Несколько минут мы сидели на земле и просто дышали, тихо балдея от того, что на плечи не давит полтора центнера лесной свинины. Через несколько минут я чувствовал себя свежее; был соблазн вскочить и отправиться дальше, но я удержался. Я помнил урок джеклондонского Смока Беллью, который он усвоил на чилкутской тропе — «Долгие переходы и долгие остановки». Идёшь, сколько хватает сил, а потом — отдыхаешь, пока не придёшь в себя.

— Влад, — сказал Степан. — Давно хотел сказать…

«Вашу Машу в кашу! Дождался!»

— Что? — надеюсь, небрежный интерес звучал естественно.

* * *

— Помнишь, что ты говорил тогда, в том году, после вашей драки…

(Драки, ага. Потолкались за гаражами…)

— Ты говорил, что мы построим тут цивилизацию. Как на старой Земле, только лучше, потому что не повторим ошибок предков…

— А что не так?

Одно из двух: либо напарник задумал дурное и решил усыпить моё внимание трёпом на отвлечённые темы — либо ему просто скучно.

Степан вздохнул.

— Я понимаю, что мы застряли тут всерьёз. И я не хочу одичать. И никто не хочет. Но то, что ты тогда наговорил — это, Владик, утопия. Вредная, потому что рождает ложные иллюзии.

— С хрена ли? У нас полно ребят с образованием. Кое-у-кого сохранились смартфоны, куда они ещё в том мире накачали разные полезности. На Регишкин смартфон наши лекари просто молятся, там целая медицинская энциклопедия, — на самом деле ветеринарная, но человек отличается от скотины тем, что может внятно сказать, что у него болит, — И они лечат отлично… — Я хотел сказать, что сижу перед ним, как зримое воплощение искусства наших лекарей, но вовремя остановился, потому что ассоциации могли увести нас далеко. — Стёпа, мы город построили! Настоящий! И это только начало!

Степан кивнул.

— Всё так. Только по шпаргалкам в смартфонах цивилизацию не построить. Я много думал и понял: наш потолок — ранний железный век. Самый крутой материал, который мы в состоянии освоить — беспородная сталь из болотного железа, без марок, вроде той, что на рогатинах. В самый раз, чтобы мастрячить варварскую утварь. Варвары железного века с треснутыми телефонами, которые показывают небывальщину… — он усмехнулся. — Ты слыхал про паровую машину Герона Александрийского? Конечно, про неё все знают. Смотри: уже в первом веке люди умели превращать энергию пара в движение. Вот только турбина Герона так и осталась игрушкой, а настоящие паровые машины заработали спустя полторы тыщи лет. Даже позже. Ты никогда не задумывался, почему?

Я пожал плечами.

— Сразу не оценили, а потом забыли.

— А почему не оценили? Я читал — мол, дело в том, что античное производство стояло на мускульной силе рабов. Чушь. Древние римляне строили водяные мельницы и водопроводы, хотя чего проще — заставить рабов тереть зерно ручным жёрновом и гонять рабынь на Тибр с коромыслами. Если бы они могли запустить производство паровых двигателей, они бы это сделали. И вся мировая история пошла бы по-другому. Просто «не шмогла».

— Так почему же?

— Чтобы сделать паровую машину, нужны особые сплавы. Такие, чтобы выдержали давление раскалённого пара и механические нагрузки на клапана, поршни и шестерни — чтобы не побились и не разболтались через день работы. Такие сплавы появились уже после пороховой революции. Люди столетиями учились варить сталь и бронзу, которые могут выдержать постоянные взрывы пороха и не терять форму. И только потом смогли построить рабочий паровой двигатель.

— Окей. Но ведь нам не надо изобретать. Нам надо повторить то, что уже нашли до нас.

— Не выйдет. У нас нет простейших приборов для измерения, без них все формулы — просто орнамент. Нет инструментов и реактивов. Да и людей, — он криво ухмыльнулся. -. Менеджеры по продажам, курьеры, трэвел-блогеры и бьюти-инфлюенсеры… это треть нашего племени, если не половина…

— Я предпочитаю говорить — нация, — хмуро заметил я. — Мы не какие-нибудь пираха или бонобо. И, кажется, бьюти-блогеры научились работать руками, нет?

— Нация так нация. И работать научились, согласен. Но ты же сам понимаешь… Бьюти-блогер, если припрёт, построит мазанку и насадит дикого хряка на рогатину. А вот паровой двигатель даже сотня блогеров не построит. Даже если очень захотят. Да и не в этом дело… — Степан снова сардонически ухмыльнулся. — Если бы у нас были сплошь магистры всех наук и мастера на все руки. Если бы закачали в телефоны все нужные справочники. Если бы вместе с нами телепортнулись полдюжины походных лабораторий, ветряная электростанция и ремонтная мастерская… Это ничего бы не изменило. Мы всё равно упёрлись бы в ранний железный век. Технологическая цивилизация — это монстр, который вызревал тысячи лет, которого создают миллионы людей. Я это понял здесь…

— Здесь и сейчас?..

— Почти. Такие вещи понимаешь не враз. Когда дышишь воздухом, не замечаешь его…

(О да, мать твою! Это я теперь очень хорошо понимал — благодаря твоей дохлой шлюхе!)

— Так и цивилизация. Мы пользовались ею и не задумывались, откуда что берётся. Вот, — он достал из кармана обрывок провода в изоляции. — Проводок — не помню от чего. Мусор. Сколько таких я спровадил на помойку…, а сейчас понимаю: чтобы его создать, работали тысячи людей. Математики, физики, химики, геологи, инженеры, рабочие… сколько всего было построено — лаборатории, шахты, заводы, нефтянка, железные дороги… чтобы сделать такую фигню, как провод в изоляции…

— Стёпа… такое чувство, что читаю эту, мать её, техническую энциклопедию для мелких. Удивительная история маленького проводочка.

— А в детских книжках иногда толковые вещи пишут. Развитие цивилизации — это система, из которой нельзя выбить несколько блоков. Цивилизацию не построить с нуля, на коленке.

Я внимательно посмотрел на этого философа.

— Придётся. Иначе сдохнем. Или превратимся в стадо папуасов. То есть павианов.

— Оговорочка по Фрейду! — заметил Степан.

— В смысле?

— Ну, чисто случайно перепутал павианов и папуасов. Добро и счастье в мир приносим, один-четыре-восемь-восемь, да?

Он это всерьёз? Мужик почти на десять лет старше меня, а простых вещей не понимает. Что все эти земные комплексы, мании и фобии давно пора оставить…

Я надел «добрую» улыбку. Усмехнулся…

— Степан, расскажу тебе прикол на тему расизма и негров. На днях ко мне пришёл Курт. Тот, который ездил резаться с нами на Мавританию…

— Кстати, почему ты его тогда не убил? — спросил Степан. — Ты не производишь впечатление добренького.

— А Курт не производит впечатление упоротого, которого надо переубеждать тесаком. Так вот. Приходит и говорит — Влад, у меня офигенная идея, но сперва хочу обсудить с тобой. Окей. И тут он отмочил. Предложил отправить экспедицию на поиски аборигенов… угадай, зачем!

Степан пожал плечами.

— Он хочет наловить рабов.

Степан присвистнул.

— Прикинь? Я уронил челюсть, а он спокойно так излагает: мы все пашем на износ, надо переложить самую тяжёлую и тупую работу на невольников. Я говорю — и как ты это себе представляешь технически? Я же знаю этих ребят. Они органически не боятся смерти и не способны терпеть угнетение. Они тебе выпустят кишки и назавтра об этом забудут, а если ты сможешь кого-то притащить в Кракенбург, они не станут за тебя работать. А Курт говорит: «Влад, я всё продумал. Взрослые особи не годятся. Надо искать в болотах куколки, из которых должны вылупиться пйеза. А вот их воспитаем, как надо. Они от появления на свет будут знать, что должны работать на хозяев. У них не будет мысли о том, что их кто-то угнетает, обижает. Для них это будет — единственно возможный порядок вещей».

— Интересно, — сказал Степан.

— Ага. Я тоже сказал — интересно, как ты, цивилизованный человек, дошёл до жизни такой, что всерьёз говоришь о рабском труде? А Курт говорит: «Но ведь они не люди! В чём проблема?»

— И что?

— А я говорю: они — разумные существа, неотличимые от людей. Так что — забудь свою великую идею.

— Влад, ну вообще-то… — задумчиво сказал Степан.

— Что? И ты?..

— Влад, вся история человечества — тысячелетия рабства. Ты не знал? Люди начали обращать в рабов себе подобных ещё в каменном веке, а закончили… — Степан усмехнулся, — да так толком и не закончили. Знаешь, почему? Потому что без рабского труда не было бы прогресса и цивилизации. Чтобы Пифагор и Аристотель создавали свои научные системы, тысячи безвестных рабов гнули спины в рудниках и на галерах. Иначе Пифагору пришлось бы браться за весло, а Аристотелю — за кайло. И была бы справедливость и благорастворение, и палеолит форева. А помнишь, когда с рабством стали по-настоящему бороться?

— В девятнадцатом веке, — сказал я. — В век пара и электричества.

— Да. Только без труда рабов, который освободил часть людей для умственной работы, не было бы ни пара, ни электричества.

Я вздохнул.

— Красиво говоришь. А не ты ли щас сказал — рабству тысячи лет. А век пара и электричества начался когда? триста лет назад. Пороховой огнестрел придумали пораньше, веке в тринадцатом, и это были очень большие поджиги. Так что, рабству тысячи лет, и большую часть этих тысяч лет жили в дикости и невежестве. Били людей палками, чтобы заставить работать на себя, и всё боялись, что кого-то не запороли до отупения, и он перережет глотку хозяину. Большинство рабовладельцев были тупыми ленивыми блядями, а не Пифагорами, не Аристотелями… и не Вашингтонами, — я вспомнил, что отец-основатель США тоже владел рабами, за что его ненавидят фанатики-BLMщики. — И рабство тормозило прогресс, а не помогало ему. Я учил историю, Стёпа. И я вот что знаю — в средние века Европе случился мощный технический подъём после того, как «чёрная смерть» выморила каждого третьего. Дешёвой рабочей силы не стало — поневоле пришлось ставить машины.

— А потом открыли Новый Свет и повезли из Африки негров на плантации.

— Угу. Только, если бы до того европейцы не освоили новые технологии — огнестрел, морскую навигацию, что там ещё... — вышло бы наоборот. Тогда бы чёрные султаны и инкоси посылали в Европу экспедиции за рабами. — Я встал и потянулся. — Уу-ы-а-у! Ладно. Пора в дорогу. Хорошо бы принести свинину к ужину.

Мы не без усилий подняли на плечи носилки с добычей и пошли дальше.

— А вообще, — говорил я, привычно сканируя лес перед собой, — пора нам освоить свиноводство. В смысле, базурдоводство. — Напарник не отвечал, и я продолжал. — Надо будет пошарить по лесам, найти пару выводков и перетащить в город. Мамочек придётся загеноцидить, но ничего не поделаешь — история цивилизации пишется кровью. А без животноводства мы сами околеем. Ты заметил? Добывать зверя всё труднее. Когда «Арминий» сел на мель, тут был не лес, а супермаркет, А за неполные два года мы сожрали всё съедобное в окрестностях. Даже хищники откочевали, потому что не стало дичи. Так что пора растить ветчинку поближе к кухне. Если здешние свинки такие же плодовитые, как их земная родня — лет через десять будем ходить на охоту так, ради фана. А наши правнуки, чего доброго, устроят тут заповедник имени Первой Высадки Богоравных Предков!..

— Вряд ли дойдёт до правнуков, — сказал напарник.

— Что?

— Я тут подумал… Лилька…

_____

[1] …«крица» и «сталь» (англ.).

За кураре

«Оп-па!..»

— Что — «Лилька»? — спросил я, чувствуя бодрящий адреналиновый холодок.

— Последнее время она была странная… Сама не своя.

(«Ещё бы! Она ж не просто хотела меня вальнуть — она мечтала, как вырежет всю мою семью…»)

— Молчала, отвечала невпопад — и всё торчала у стены и смотрела в лес с дебильной улыбкой. А помнишь, что ты рассказывал про туземок?

— Что?

Оглянуться было стрёмно. Оглянувшись, я выдам себя. Да и вряд ли он сможет настроить арбалет на ходу, держа на плечах носилки.

— Ты рассказывал — они, забеременев, уходят в лес. Их туда вдруг неудержимо тянет. Эмбрионы выделяют нейротоксины, или что-то типа того. А там, в лесу, детишки разрывают мамок изнутри и сжирают.

— Ты решил, что Лилька… — я нервно сглотнул, подыскивая слово, — переродилась? Стала, как туземки?

— А вспомни. Ты говорил: туземцы — потомки наших земных басков, которые заплыли сюда тыщу лет назад. Они были нормальными людьми, но пожили здесь и переродились. Почему? Что их изменило? Какое-то излучение или микроэлемент, который искорёжил им гены? Чёрт их знает. И нас ждёт то же самое… в самое ближайшее время. Так что правнуков в человеческом смысле у нас может и не быть.

Некоторое время мы шли молча. Что касается Лильки — тут, учёно выражаясь, гипотеза уважаемого коллеги была изначально ошибочной. Но в остальном…

«Что-то их изменило. Они были людьми, а стали монстрами. И нас ждёт то же самое»…

— Горные карлики не переродились, — нашёлся я. — Их бабы нормально рожали детей.

— Ну да. Они не переродились — они выродились. Хрен редьки, как говорится…

-…А ещё тут есть крутые ребята, которые строят башни и стреляют антилопам в жопу из арбалетов. Это — не кретины и не люди-бабочки. Так что и у наших потомков есть шанс остаться людьми.

То ли Степан реально не отдупляет, что я причастен к исчезновению его подружки… то ли играл какую-то скверную игру.

Плевать. Я подумаю об этом завтра.

А если он собирается повторить подвиг дохлой шлюхи, братолюбивейшей отроковицы Лилианны — welcome. Закончит, как она.

Впереди показался аптечный плетень.

Вот и славно. Почти пришли.

* * *

«Аптека» стала первым шагом от дикарского собирательства. Жизнь в Троелунии травматичная, лечебных снадобий требуется много, а поиск нужного кустика в джунглях — та ещё лотерея. К тому же мы рисковали истребить все лекарственные дикие травы в окрестностях. Поэтому Лайма Грибаускайте, одна из наших медикинь, предложила разводить дикую фармацию в лесу возле городка. Для аптечного сада, или «аптеки», как её стали называть, отвели участок леса между южными и восточными воротами, забили по периметру колья из толстых дигуновых стеблей и наскоро оплели их такими же дигуновыми стеблями, но потоньше. Получился ажурный плетень чуть ниже метра. Оградка чисто символическая, но мы и не собирались закрывать «аптеку» от леса, а обозначили участок для себя — чтобы нечаянно не затоптать ценное лекарственное сырьё.

Травки и кустарнички, бережно перенесённые из разных уголков леса, понемногу разрастались, и медики уже готовили оулва из «своего» сырья. Лайма удовлетворённо улыбалась и каждый день обходила свои владения, вполголоса беседуя с зелёными подопечными, и в эти моменты она напоминала то ли одержимую жрицу, то ли лесную Богиню древних балтов.

Одержимая лесная жрица и сейчас прохаживалась по «аптеке». Завидев нас, она помахала рукой, перепрыгнула плетень и решительно зашагала навстречу.

— С ума сойти, парни… — воскликнула она, поглядев на нашу добычу. — Как вы это дотащили? Мне даже смотреть страшно на такую тяжесть.

— Для чего-то в мире нужны мужчины, — со скромной гордостью сказал я.

— Подождите, я сейчас позову ребят, вам помогут! Да положите вы своих свиней, они уже не убегут! — она развернулась и умчалась в сторону южных ворот.

— Она права, — сказал Степан. — пусть свинки отдохнут.

— Ага. А то у них голова закружилась.

По правде говоря, голова слегка кружилась у меня. Я стоял, привалившись к дереву, наслаждаясь отсутствием вдавливающей в землю тяжести, и думал, что жадность — плохое качество. Почему нельзя было ограничиться одним свинтусом? Сейчас бы не умирал от усталости… Но, как ни крути, два вепря — лучше, чем один.

Через несколько минут вернулась Лайма. С нею пришли Юрай, Курт, Джакомо и Маркус. Они легко подхватили рогатины с базурдами и понесли в город. Мы поплелись следом.

Лайма подошла ко мне и по-хозяйски взяла меня под руку.

Слушай, Влад, — заговорила она. — У меня серьёзное дело. Сегодня надо будет обсудить с народом. Мы — на пороге открытия, которое перевернёт нашу медицину.

— Рили?

— Реальнее не бывает.

* * *

Добытых нами базурдов выпотрошили, освежевали и разделывали, чтобы приготовить на ужин, мы со Степаном утоляли голод «хамоном» и квашеным тростником. Моё семейство в полном составе устроилось на скамейках подле меня — справа Элис с обманчиво-спокойными Айрин и Вандой на коленях, слева Барби, которая прижималась ко мне бедром, деликатно намекая, что удачливый охотник этой ночью не останется без сладкой добычи. Рядом теснились соплеменники.

А Лайма вещала:

— … Я вспомнила — Элис рассказывала, как феи её похитили и хотели принести в жертву Ктулху. И там на алтаре её обездвижили каким-то растительным ядом типа кураре. И я подумала — это же готовая местная анестезия! Я стала расспрашивать Элис, что она помнит…

— Прицепилась, как пиявка, — улыбнулась Элис. — «Элис, вспомни хоть что-то, дай зацепку!» А я не помню ни черта, кроме того, что было дико страшно! Well, я стала рыться в памяти, как в чулане. Так бывает — ищешь коньки, которые положила в конце прошлого сезона на видное место, а попадается то мешок алебастра, то коробка с вентилятором, то покрышки к мопеду, то пазл, который собрала в седьмом классе, то ещё какая-то дрянь. Вот так я рылась в памяти, перебирала картинки и сегодня утром нашла. Влад как раз свалил на охоту, а я увидела тот момент, как на скриншоте. Я лежу на их грёбаном алтаре, winged slut[1] сидит надо мной враскоряку и комкает листья. Один лист — вот такой, с ладонь, похож на лист вяза, но с фиолетовыми прожилками.

— Да! — почти крикнула Лайма. — Как лист вяза, но с фиолетовыми прожилками! Я рассказала Курту, и мы стали думать, что это может быть.

— Шансы найти его околонулевые, — заговорил Курт. — Феи летают быстро и далеко. Может, они приносят это ведьмино зелье за тысячу километров.

Лайма помотала головой

— Это вряд ли. Они всё-таки не на реактивной тяге, а лист должен быть свежий. Значит, это растёт где-то поблизости.

Я почувствовал, как меня захватывает изыскательский азарт.

— Думаю, это кураре растёт не в чаще, — сказал я. — Я несколько раз видел фей, и ни разу — в лесу. По-моему, они вообще боятся леса.

— Почему? — спросил Курт.

— Они маленькие и хрупкие, драться не умеют…

Кто-то скептически хмыкнул. Ну да. Нежные крылатые тянки, одержимые местью за своё Божество, превращались в фурий, не ведающих страха. Отсутствие боевых качеств с лихвой искупала безбрежная ярость. Но в обычной жизни это были слабые и робкие создания, почти безобидные… пока не доберутся до твоего горла!..

— …их сила — в крыльях, но в густом лесу, если что, быстро не взлетишь. Значит, если они нашли его, то где-то на открытом месте, at the forest edge [2].

Лайма показала мне большой палец.

— Йес! Влад, ты чёртов гений!..

(«Тонко подмечено!» — подумал я — но не сказал, потому что я скромный чёртов гений…)

— …Это сразу сужает ареал поисков!

Степан, который сидел рядом, саркастически хохотнул.

— Guys, вы серьёзно? Сужает? Вместо миллионов квадратных километров обшарить несколько тысяч? До старости будете искать этот цветочек…

— А ты до старости будешь ныть, как ослик из «Винни-Пуха»! — огрызнулась Регина. — Стефан, ты вправлял открытый перелом без наркоза? Знаешь, каково это — видеть, как у здорового парня сами собой текут слёзы, как он старается не дёргаться и не кричать, а ты думаешь, что у него сейчас от боли остановится сердце, и привет!..

Степан вздохнул.

— Пани доктор, я всё понимаю. На своей шкуре испытал нашу хирургию. Когда острукка сделал мне сэппуку, — он усмехнулся паразитной рифме, — это было неприятно. Хуже было только потом, когда меня штопали. Просто… искать растение, о котором знаем, что у него, кажется, листочек как у вяза с фиолетовыми прожилками, а в соке природный лидокаин или что-то типа того — это, folks, авантюра. Которая в лучшем случае кончится ничем.

Элис произнесла сложносочинённую идиому

— А в худшем случае? — спросила она. — Нечаянно вызовем Сатану и глобальное потепление? Тут вся жизнь — грёбаная авантюра. Надо думать, где искать фейское кураре.

— Ну, допустим, не в чаще леса, — заговорил Курт. — Но на окраинах я тоже ничего подобного не встречал…

— Потому что не искал, — сказала Лайма. — Тут тысячи растений, и мы не знаем даже десятой части…

— Если эта трава не любит чащу, она может расти на плоскогорье, — сказал Яромир. — Надо навестить Перевал Кретинов.

— Или на южном берегу, где высадились мы, — добавил Джакомо. — Там нет леса — там холмы, поросшие жёстким кустарником. Как это на местном наречии…

— Базореки, — машинально сказал я. — Это вряд ли. Не думаю, что феи летают вглубь материка.

— Почему? — спросил Джакомо.

— Они живут возле океана. Их самцы — жабы, морские гуманоиды, личинки — русалки. Их кормовая база — аборигены, а все посёлки аборигенов — на берегу.

— Кстати, за всё это время мы не встретили ни одного аборигена, — перебила меня Лаура — та самая панкетка из Страны Басков, которая открыла происхождение наречия людей-бабочек от эускара. — Влад, может, ты их выдумал?

— Конечно, выдумал, — кивнул я с самым серьёзным видом. — И всё, что я знаю про этот мир, мне приснилось. А ещё я от нефиг делать выучил эускара, причём ломаный. Folks, аборигены где-то рядом. Ну, относительно. Ближайшая деревня может быть в сотне километров к западу или к востоку. Мы ещё не ходили по морю так далеко. А вот для крылатых шлюшек-носферату сто километров — не расстояние. А что касается чудесной травки, о которой мы тут говорим — думаю, она растёт где-то поблизости, и её надо найти…

— Правильно, — Яромир кивнул. — Потратим год на поиски, зато медики будут ремонтировать нас с комфортом.

— Ну что, folks, — сказала Лайма, — отправляемся искать кураре вязолистный?

— Да, — сказал я. — Экспедиция стартует послезавтра.

Молчавший всё это время Джек Уотерс крякнул.

— Эй, вы серьёзно? — спросил он. — Какая экспедиция? Мы под прицелом! Месяц назад какие-то ублюдки подстрелили Влада…

— Спасибо, что напомнил, а то я уже стал забывать, — перебил его я. Голос не дрогнул, но сердце дало перебой. — Послушай-ка, Джек… и послушайте все! Как верно заметила миссис Терновская, тут вся жизнь — смертельно опасна. Карло погиб на охоте, и каждый месяц кто-то с охоты приносят, как тушу. Мы с тобой, Джек, как-то разбили «Тримонера» на рифах и сутки сидели на голых камнях посреди океана, нас чуть не прикончил гваразул, пока за нами не пришли на «Эренсуге». Продолжать? Но мы всё равно выходим в лес и в море…

Я хотел сказать что-то величественное, что исторический путь белой цивилизации — это бесконечный сериал про безумцев, лезущих в пасть дракону, в этом равны Зигфрид, Резерфорд и Колумб — но тут захныкали Айрин и Ванда.

— Их надо переодеть? — обеспокоилась Барби.

— Разумеется. — спокойно сказала Элис. — И покормить.

— Shit! Я ничего не взяла…

— Я взяла, — сказала Элис. — Всё, что нужно… И во что переодеть, и чем кормить.

Окружающие дамы приняли живейшее участие в обихаживании малявок, хотя Элис на пару с младшей миссис Терновской, в общем-то, отлично справлялись. Девочек искупали в море — вызвав дикий протестующий ор, вытерли и перепеленали, после чего Элис невозмутимо распустила нагрудную повязку и приложила два ротика к соскам.

— Какие милашки! — умилилась Ёсико Ито, наблюдая, как Айрин и Ванда дружно чмокают. — Элис, детка, я тебе завидую!

В этом месте Элис должна была горестно вздохнуть и посмотреть на умилённую собеседницу усталыми горячечными глазами и выдать тираду на тему, какое это мучение — #щастьематеринства… но моя королева умела держать лицо.

— Ёсико, ты знаешь, что для этого нужно сделать!

Улыбка Ёсико сократилась, а я за спиной услышал смешки и фырканье.

Потому что Ёсико никто не видел с мужчиной.

Мужчин в нации тримонеров было меньше, чем женщин, но наших девушек это не смущало. У нас было несколько тройственных союзов, где две девушки делили одного парня, и все было счастливы. Другие, ещё не определившиеся, практиковали промискуитет, то есть трахались с кем нравится. Правда, если единственное средство контрацепции — прерванный акт и финиш в нежный ротик, это создаёт известный риск. Но наши свободные амазонки предпочитали риск залёта недотраху.

Одна лишь Ёсико не вступала ни в долговременные, ни в кратковременные отношения. То ли она предпочитала свой пол и никак не придумала, как совершить каминг-аут, то ли вообще была асексуалкой.

Впрочем, плевать. Если она дрочит одинокими ночами, воображая брутальную private Lopez, или искренне не понимает, как можно тратить жизнь на эти нелепые телодвижения, это — её личные загоны. В паблик она их не выносит. К тому же в остальном к ней нет претензий. Вместе с другими девушками собирает травы и ягоды, шьёт и чинит одежду, отлично играет в бадминбол, неплохо освоилась с арбалетом и даже несколько раз ходила на охоту, правда, никого не убила. Хорошо управляется с парусом и плавает, как рыбка.

— …В общем, стартуем послезавтра, — подытожил я. — Лайма, Юрай и я.

— Ты сам собираешься идти? — спросил Олег.

Я кивнул.

— На счастье. Я, как выяснилось, неубиваемый. Надо ещё двух матросов на катамаран.

— Я пойду, — вызвался Гитлер. — Может, подстрелю тех плохих парней, которые чуть не прикончили тебя.

— Я тоже, — встал Джек Уотерс.

— А не боишься? — усмехнулся я.

Джек продемонстрировал кулак с отогнутым третьим пальцем.

— Вот и договорились.

* * *

Через день ицашонти «Тримонер» поднял паруса и взял курс на запад. На поиски неведомой травки, чудесного зелья, мы отправились впятером. Лайма шла как автор идеи, Юрай — как тягловая сила и предмет интереса Лаймы (говоря проще, они трахались), Джек — старший помощник, Гитлер — матрос, я же совмещал функционал капитана корабля и главного эксперта по Троелунию.

Крепкий ост-зюйд-ост надувал просмолённые паруса, посвистывал в снастях, волны плескались о борта лодок-поплавков. Кожа поплавков когда-то покрывала тела зигилва — ещё недавно они бесстрашно ныряли за рыбой и отдыхали на берегах каменистых архипелагов… Киль и шпангоуты поплавков, соединяющая их площадка, мачты и реи — когда-то были стволами дигуна, росли в лесу и шумели на ветру длинными узкими листьями. Паруса и снасти когда-то были ортикой и тянули ввысь трёхметровые стебли — их охапками таскали из леса, высушивали и размачивали, чтобы добыть жёсткие прочные волокна, которые затем превратились в канаты и ткань.

Мы создали этот корабль из материалов, что взяли у природы, перевоплотили их своим трудом, и сейчас тела зверей и растений служат нам, помогая исследовать этот мир и брать с него новую дань.

К палубе были принайтовлены чехлы с оружием — луки, тесаки, рогатины и Лаймин арбалет, а ещё три большие корзины, в которых мы собирались везти в Кракенбург образцы чудесного растения. Ещё мы везли связку стволов дигуна средней длины, свёрнутую трубкой просмолёную шкуру — на случай, если придётся ремонтировать наш корабль — и пластиковую бутыль со старой Земли родом — запас пресной воды.

Город скрылся за скалой, получившей имя Обзорная, отдалилась гряда островков, рифов и едва заметных камней, уходящих в океан. Лес стал ниже и реже, а потом потянулись мангры — заболоченная равнина с редкими скелетообразными деревьми. Хотя «Тримонер» шёл в километре от берега, тонкий запах гнили доносился до нас. Болото — самая древняя земля, но приближаться к праматери суши, чтобы выразить почтение, не хотелось. Никогда не забуду, как меня гоняли по манграм два чудовища — вигудр и гигантская амфибия. Так вот, самое жуткое в той истории были грязь и вонь…

— А вдруг ваш кураре растёт как раз в манграх? — спросил Джек.

Я покачал головой.

— Джек, феи слишком похожи на людей. Знаяит, они не больше нас с тобой любят аромат бомбейской помойки в июльский полдень.

Вскоре в левый борт толкнулась волна. Катамаран слегка тряхнуло. Это до нас докатилось течение Железной реки. Там, выше по течению, кто-то сейчас гребёт руду на берегу, украшенном тремя головами амфибий, складывает угольную кучу или забивает шихту в горн. Но вот и устье реки осталось за кормой, и снова потянулся извилистый берег. Эти мысы и заливы были мне немного знакомы — я не раз бывал здесь во время морской охоты. На берегах этого залива мы несколько месяцев назад заночевали, но вместо отдыха — полночи отбивались от стаи экрази, которые бродили рядом. А на этом мысу мы нашли сразу пять «дынных деревьев», — потом специально ездили за ними, чтобы выкопать, перевезти в Кракенбург и высадить в лесу возле Южных ворот. Одно деревце зачахло, второе телепалось кое-как, зато три другие отменно плодоносили. С этих деревьев началось наше садоводство…

И здесь вполне может расти кураре вязолистный. Может быть, мы его видели — просто раньше не подозревали, что он станет нашим спасением.

— Дамы и господа, готовимся к высадке, — объявил я.

План экспедиции был прост. Лайма, Юрай и я высаживаемся и идём вдоль берега, обследуя лесную опушку. Тем временем Джек с Гитлером перегоняют ицашонти дальше, километров за десять, туда, где будет ночная стоянка.

…Когда до берега оставалось метров десять, мы уронили парус, чтобы не врезаться на полном ходу в камни. Катамаран резко сбавил ход. Мы спрыгнули в воду и легко отбуксировали его к берегу, вынесли две корзины и две лопаты, мешок с тремя полосками сушёно-копчёного мяса, кожаные фляги с водой, оружие. Мы зажарили и съели пять рыбин, попавших в сети во время перехода, и ицашонти отчалил, а мы отправились на поиски великого Хрен Его Знает.

В первые минуты нас охватил дикий энтузиазм. Казалось, стоит присмотреться к зелени на опушке леса, — и вот оно, маленькое чудо с листьями вяза в фиолетовых прожилках, в соке которого — спасительный яд. Это может быть куст, дерево или неприметная травка.

Но текли минуты, складываясь в часы, в глазах рябило от листьев и цветов всевозможных форм и оттенков, но среди них ни разу не мелькнуло что-то похожее. Лайма не теряла присутствия духа и продолжала поиски, мы с Юраем по очереди помогали ей: пока один осматривал кусты и деревья, второй держал наготове рогатину и вглядывался в зелёный сумрак леса.

Лес и взморье жили своей жизнью, не обращая внимание на трёх двуногих. «Тиу-у-у! Тиу-у-у!» — вскрикивала какая-то птица. Крылатые ящеры-петрэла носились над водой и в бреющем полёте подхватывали рыбок. Три катамозы сидели на полуобглоданной туше карликового дельфина и пировали. Огромные многоцветные бабочки взлетали при нашем приближении.

Здешние бабочки перерождались не из гусениц, а из многоножек. Было дико, что омерзительные плотоядные твари, покрытые хитиновым панцирем, с огромными жвалами, почти все ядовитые — нажравшись, закатывались в коконы, из которого выходили похожие на летающие цветы невесомые создания, питающиеся нектаром. Я бы не поверил, если бы сам не присутствовал при случайном эксперименте. Барби поймала в доме пятидюймовую многоножку, с рожками на голове и великолепными чёрными жвалами, напоминающими клещи. Вместо того, чтобы убить чудище, она посадила его в футляр из дигуна. Многоножка сперва скреблась, а потом притихла. Мы решили, что она сдохла, но когда открыли футляр — вместо трупика увидели тродолговатый серый кокон. Через неделю кокон треснул, и из него вылетела оранжево-чёрная бабочка. «Какая красота! А вы хотели её убить! — выговаривала нам Барби. — Элис, она похожа на тебя! Такая же рыженькая! Я назову её в твою честь, можно? Alicia mirabilis. Она совсем, как ты — прекрасная и опасная, нежная и хищная…» «Вот подлиза!» — усмехнулся я. Элис повернулась ко мен: «А вот тебе в голову не пришло бы назвать в мою честь прекрасную бабочку!» — с наигранным гневом воскликнула она. Барби вздохнула. «Да. Парни — просто тупые жеребцы без капли романтики»… «Элис, детка, я назову твоим именем остров!» — сказал я. Элис хмыкнула и сделала вид, что ей всё равно, но я видел, что она польщена.

Алисии мирабилис и другие, ещё не наречённые чешуекрылые создания, порхали вокруг нас, присаживались на листья, цветы и на стволы деревьев; некоторые становились жертвами древесных ящерок, похожих на земных хамелеонов — правда, они не меняли цвет, в любых обстоятельствах оставаясь серо-зелёными с крапчатой спинкой, зато они выбрасывали на полметра липкие язык, ловя мушку или бабочку.

Так тянулись часы, мы шли вдоль берега, немного углубившись в лес, перевалили через невысокий поросший редколесьем и базореки горный хребет, вдававшийся в море узким каменистым мысом, два раза переступили через ручьи и один раз перешли вброд речку. Солнце уже прошло дневной путь и краснело впереди сквозь деревья. Мы поняли, что страшно устали от бесплодных поисков, и, когда впереди показался огонёк, бросились к нему, как ночные мотыльки.

— Ну как? — спросил Джек.

— Ищем, — ответила Лайма. Она выхлебала кружку «чая» из ферментированных листьев голубики и улеглась возле костра. Правда, валяться ей скоро надоело, она подсела к Юраю, что-то пошептала ему на ухо, и они удалились на прогулку. Вернулись нескоро.

Две недели поисков не принесли результата. Лайма ещё бодрилась, но стала раздражительной и всё чаще срывалась на нас, а больше всех — на Юрае. Мы терпели, понимая, что ей хреново. Она вывела красивую гипотезу, убедила весь народ, втравила четырёх человек с свою авантюру, и, если великий поход кончится пшиком… Нет, её не станут шеймить, как первую лохушку класса, к которой никто не пришёл на birthday party. У нас тут не молодёжная комедия про рэп и отношеньки, а триллер с чудовищами, кровищей, резнёй и жёстким трахом для релакса, но, если поход окончится безрезультатно, Лайма сама себе будет не мила…

К тому же нам реально нужен работающий анестетик. Когда в твоих покромсанных костях ковыряются наживую — это неприятно.

Лайма отхлебнула глоток из кружки с «чаем» и скривилась.

— Парни, вы фильтровали воду? — спросила она, глядя на ГИтлера и Джека жёсткими глазами.

— Ну да! — с готовностью ответили те.

Лайма швырнула кружку.

— Зачем вы врёте? Я же чувствую, что чай воняет болотом. Завтра все сдохнем от амёбной дизентерии! Какого чёрта я взяла фильтр? Пейте из лужи! — она обхватила колени руками и дала понять, что в разговоре с дебилами участвовать не намерена.

— Джек, а ведь ты действительно не фильтровал воду, — заметил Гитлер.

— Во-первых, не я, а мы, во-вторых, ручеёк был чистый, в- третьих, это долго, в-четвёртых, мы всё равно не пьём её сырую… — В подтверждение он с удовольствием отпил из своей кружки. — В-пятых, мы адаптировались к дикарской жизни. У нас подрос иммунитет, Лайма. Человек — живучая скотинка, если не сдох сразу — приспосабливается.

— Дизентерийным амёбам насрать на твои рассуждения, — подала голос Лайма. — Жидким кровавым поносом.

— В шестых, — невозмутимо продолжал Джек, — Гитлер, расскажи…

— Адольф, — спокойно поправил тот.

— Окей. Адольф. Благородный волк. Расскажи, что мы видели сегодня с борта драккара.

— И что вы видели? — усмехнулась Лайма. — Стаю крылатых шлюшек?

— Почти, — сказал Гитлер. — Всё началось с того, что мы едва не посадили «Тримонера» на мель. Хорошо, что Джек увидел жёлтое пятно и рябь на воде.

— Это — верный признак мели, — сказал Джек.

— Да. Мы повернули и пошли в море, чтобы обойти мель. Мель всё тянулась и тянулась. Берег уже пропал из виду. И тут я увидел впереди землю.

— Три или четыре островка, — подхватил Джев. — Но, может, их больше.

— Поздравляю, вы открыли Черепаховые острова, — сказал я. — Только их почти год назад открыл капитан Немо. Он с тремя парнями искал лежбища зигилва, и они увидели посреди океана петрэла. Ящер целеустремлённо летел на север. Они повернули катамаран за ним и вскоре увидели на горизонте острова. Там на мелководье пасутся морские черепахи, а на пляжах чиллят зигилва.

— Нет, Влад, — покачал головой Джек. — Черепаховые острова восточнее. Мы так далеко ещё не забирались. Ты слышал от кого-то про мель, которая уходит в океан миль на тридцать? Вот и я тоже. В общем, мой друг Гитлер открыл новую землю. Мы не стали на неё высаживаться, потому что знали, что вы будете нас ждать…

— Folks, — спокойно сказал я. — Кажется, эврика.

* * *

— В смысле — эврика? — спросила Лайма.

— Подозреваю, именно там растёт наш прекрасный кураре.

— Почему именно там?

— Ты сама знаешь ответ. Феи далеко и быстро летают, но боятся леса. На островах лес не растёт…

— Интересно, почему… — пробормотал Гитлер.

— Потому что ближайшие острова — разрушенные вулканы. Почвы мало, воды тоже. Растёт жёсткая трава и колючий кустарник-базореки. Думаю, есть смысл поискать кураре там.

— Лайма, Влад прав, — поддержал Юрай. — Мы можем так месяц бродить по берегу и ничего не найти. Если поиск не дал результат — надо изменить запрос.

Лайма вздохнула.

— Окей. Парни, считайте, вы меня убедили. Завтра отправляемся на острова.

________

[1] крылатая шлюха (англ.).

[2] на опушке леса (англ.).

Земля Адольфа, остров Элис

Берег превратился в дымчатую полоску на горизонте и пропал, мы остались между небом и морем.

В этот момент меня всегда охватывало чувство этакого хищного азарта: вот мы одни, и от чуждой стихии нас отделяет совсем немного — дигун, смолёная кожа, да ещё наше умение и решимость. Я уже потерял счёт, сколько раз ходил на лёгком дикарском катамаране, но каждый раз, когда берег скрывался за горизонтом, я ощущал прилив знобящего восторга пополам со сладким ужасом.

Мои спутники, наверное, испытывали то же самое. По тому, как Лайма и Юрай с тоской посматривали назад и с надеждой — вперёд, я понял, что эти двое — совершенно сухопутные ребята.

То есть — ещё более сухопутные, чем я.

Ладно. Никто не родился моряком. Мне в первом морском походе — ещё с моими гвирсуги — тоже было жутковато. Но, раз уж мы живём между лесом и океаном, всем придётся подружиться с волнами и парусом.

Потерять курс посреди океана я не боялся. С погибшей в морском бою «Крулевны Ванды» мы подняли много полезных ништяков, включая магнитный компас. Часы с компасами имелись у американцев и у четверых пассажиров «Арминия». Все компасы поступили в собственность колонии, и ими снабжались экипажи нашего невеликого флота. И за всё время ни один компас не был потерян. Магнитные полюса в этом мире лежали не так, как на Земле — «Северный магнитный полюс сослали в Сибирь», как выразился Яромир, и между нордом, вычисленным по полуденному солнцу, и магнитным полюсом был угол градусов в тридцать. Но магнитные полюса не скакали с материка на материк, как блохи, следовательно, земными компасами можно было уверенно пользоваться. Как уверял Джек, надо держаться курса на одиннадцать часов от магнитной стрелки — «курс одиннадцать», как повелось у нас.

Ост был не самым подходящим ветром, если мы шли курсом норд-норд-ост, но он дул сильно и ровно, и, если ничего не изменится к худшему, до заката солнца мы достигнем островов, на которые не ступала нога человека.

Я держал рулевое весло, Лайма, одетая в юбку до колен и плетёную шляпку, стояла на носу и вглядывалась в голубые дали, а парни уселись на палубу, расстелили чью-то безрукавку и играли в крэпс.

— На кого играете? — окликнул я их.

Тримонеры, живущие бок о бок со смертью, любили азартные игры — мало у кого на поясе не висел особый мешочек с игральными костями, сделанными из дерева, глины или, внезапно, кости. Правда, мы столкнулись с тем, что ставки делать не из чего. Деньги со старой Земли, которые сохранились кое у кого, здесь не имели ценности. Бывало, что удачливый игрок, собрав у себя астрономическую сумму, равнодушно раздаривал евро и доллары. Ставить скудное имущество — трудно: оно было либо общим, как запасы мяса, кожи и ткани, либо скудным и неликвидным. Кому нужны чужие полуразбитые кроссовки? А ставить на кон оружие — глупо. Ты можешь выиграть чужую рогатину или лук, но их придётся вернуть владельцу, когда вы пойдёте не охоту. Один дебил так отправился в лес пустым, потому что продул всё оружие. Пришлось экстренно собирать круг, удачливого игрока заставили вернуть тому лузеру его тесак и лук, а потом вынесли решение, запрещающее ставить на кон оружие и необходимые вещи. Играть на щелбаны и отжимания было неинтересно. Ставили на кон индивидуальные трофеи — когти, клыки и черепа. Так Чарли Дюбуа, имевший репвтавию хкдшего охотника, добыл череп вигудра м выиграл в кости у Юрая. Часто парни разыгрывали кого-то из незанятых девиц: выигравший должен был трахнуть ставку до ближайшего рассвета. Бывало, что ставка знала об этом и с интересом следила за катящимися кубиками, покусывая ноготь и гадая, кто из игроков сегодня раздвинет ей бёдра. Интрига завязывалась, если девица понятия не имела, что её влагалище разыграли в кости, и удивлялась, когда рандомный парень вдруг начинал её усиленно добиваться. Иногда сильная и независимая амазонка соглашалась. Но не всегда. Особенно если догадывалась, чем вызван внезапный всплеск страсти: «Ты что, выиграл меня?» За гневным вопросом следовала оплеуха и гордый отказ, и неудачливый победитель становился предметом общего высмеивания.

Сомнительно, конечно, что Юрай при живой Лайме будет играть на левую мохнатку.

— Не на кого, а на что! — ответила Лайма. — Играем, кто будет нарекать остров, на который мы высадимся.

— А что тут гадать? — спросил я. — Гитлер первым увидел эти острова — пусть будет земля Гитлера.

— Лучше земля Адольфа, — ответил первооткрыватель.

— Пусть так.

— Мы играем не на весь архипелаг, — сказал Джек, — а на остров, понимаешь?

— Ага.Это меняет дело… Лайма, дорогая, ты не играешь? Можешь кинуть кости за меня?

— Зачем?

— Я обещал Элис назвать остров в её честь.

— А я не умею играть в крэпс, — ответила Лайма.

— Парни, научите даму кидать кубики!

Лайма изящно опустилась на колени, и игроки стали объяснять ей, как набрать выигрышные очки в крэпсе. Я смотрел на них вполглаза, сжимая упруго подрагивающее под ударами волн древко руля, изредка чуть подвигая его.

— Влад! Влад! — это кричала Лайма. — Ты выиграл!

— Лайма, ты молодец, — отозвался я. — Что бы я без тебя делал… Джек, принимай вахту.!

* * *

— Курс одиннадцать, — сказал я, передавая из рук в руки чуть подрагивающеее древко.

— Есть курс одиннадцать, — сказал янки.

Я растянулся на подстилке и выпил кружку воды, которую мне протянула Лайма. Героически подавил порыв выплеснуть половину ей на грудь. Медленно стёр в мозгу картину — визг, притворное возмущение, капельки воды, сбегающие по нежной коже… М-да. Всё-таки меня неслабо поплавило от долгого вынужденного воздержания!

— На всякий случай… — заговорил я, чтобы отвлечь себя и других от ненужных мыслей.- Воду придётся поберечь. Найти родничок на таких островах — редкая удача.

Гитлер пожал плечами.

— Будем выпаривать морскую воду.

— А кто-то позаботился взять дистиллятор? — немного нервно спроисла Лайма.

Дистиллятором назывался лист металла — часть развандаленного «Арминия» — свёрнутый в виде конуса, косо срезанный с основания и поджатый так, что получался желобок, ведущий от вершины к краю. Им накрывали земного происхождения кастрюлю, поднятую с «Крулевны Ванды». В кастрюле выпаривали морскую воду, пар оседал на конус, и капли воды стекали в кружку или миску. Такую воду, за неимением лучшей, вполне можно было пить. Таким же дистиллятором наши медики извлекали спирт из браги.

— Я был бы задница ратойи, а не капитан, если бы не помнил об элементарных вещах, — с достоинством ответил я. — Дистиллятор берём в каждый морской выход.

— А почему я об этом не знаю? — продолжала Лайма.

— Потому что на берегу он нам не был нужен. Там везде роднички и ручейки.

— Эй! — прервал нашу беседу Джек. — Смотрите! — Он махнул рукой вперёд и влево. — Там какой-то замес на десять часов!

Мы повскакали на ноги и поспешно расчехлили луки, Лайма, прикусив губу, натягивала арбалет.

В тридцати метрах от нас по волнам параллельным нёсся риддик.

Полтора года назад, во время спасательной операции, его собрат чуть не таранил «Крулевну Ванду». Я тогда прыгнул в море и зарезал тварь — правда, сам едва не отправился к Владыкам Глубин. Но, если бы не мой самоубийственный рывок, ни я, ни Элис, ни Айрин и Ванда, существовавшие в её животе в виде оплодотворённой яйцеклетки, не вернулись бы на берег, а наши будущие соплеменники вымерли бы от голода и жажды на барже, застрявшей на рифе посреди океана…

— Стреляем? — спросил Юрай.

— Погоди, — сказал я. — Может, его мимо пронесёт…

Надежда была слабая — ридики придерживались стратегии активной обороны, то есть пыряли рогом всё, в чём видели угрозу. На моей памяти эти твари три раза нападали на наши корабли, и однажды «Эренсуг» получил серьёзную пробоину и едва дотелепался до Кракенбурга (а если бы мы не разделяли лодки-поплавки на отсеки — затонул бы ко всем морским чертям).

Но сейчас морской носорог схлестнулся с иным врагом.

Мы увидели акулий плавник, целеустремлённо режущий воду позади ридика. Дельфина-носорога преследовал галурцгай, и расстояние между ними сокращалось.

Внезапно ридик подался вправо. Если бы не преследователь, висящий у него на хвосте, можно было бы подумать, что ублюдок дельфина и носорога решил атаковать нас. Юрай на всякий случай натянул лук, готовясь отпустить стрелу.

Ридик описал циркуляцию и, вспенивая воду, бросился на хищника.

Галурцгай заметил манёвр и, не теряя скорости, развернулся навстречу добыче, ставшей врагом.

Морские чудовища разошлись на контркурсах. Галурцгай снова развернулся, чтобы зайти на добычу с тыла, где ему не угрожает смертоносный рог. Но ридик колыхнул хвостом, ушёл вниз, в бутылочную зелень — а через две секунды вынырнул в метр от нашего ицашонти, и бросился в новую атаку.

Эта атака была результативной — изогнутый как сабля рог насквозь проткнул галурцгая.

Удар пришёлся в заднюю часть туловища.

Но хищник, хотя и получил смертельную рану, был жив — он изогнулся и сомкнул пасть на хвосте ридика.

Чудовища забились, поднимая фонтаны кровавой пены.

Оба были обречены — победитель вряд ли пережил бы сегодняшнюю ночь.

Неизвестно, чем зкаончилась бы эта битва, но тут в небе мелькнула крылатая тень, а затем послышался рёв, подобный тому, который издаёт труба ТЭЦ, когда её прочищают.

С островов летел эренсуг.

— Стрелять по команде! — заревел я едва ли не громче эренсуга.

Летучий дракон — противник страшный. Но не страшнее, чем залп из трёх луков и одного арбалета. А лучше — два или три залпа, если успеем. Главное, чтобы хотя бы половина стрел попала в тушу.

Но эренсуг и не думал атаковать нас. Углядев барахтающихся в кровавой пене чудовищ, он сделал вывод, что нет ничего лучше подраненой добычи, и спикировал на них.

Ветер гнал ицашонти дальше, битва чудовищ сместилась назад, но мы успели разглядеть, чем она закончилась.

Эренсуг вонзил когти в спину галурцгая и резко рванул. Рог ридика выскользнул из туши галурцгая- чтобы в следующее мгновение распороть брюхо крылатого ящера.

Рёв эренсуга поднялся до ультразвуковых высот. Он попытался взлететь — но его когти запутались в рёбрах галурцгая, а в брюха застрял рог ридика.

На мгновение эренсуг поднялся над волнами, волоча за собой ридика и галурцгая, потом рухнул в воду, и Словацкий океан равнодушно поглотил трёх гигантов.

А мы стояли, держа наготове луки и с трудом осознавая, что сражение чудовищ, достойное пера Майн-Рида, закончилось — а нам в нём была отведена роль наблюдателей.

Лайма расслабленно сказала длинную фразу по-литовски — я уловил «Пяркунас» и «Вялняи».

— Если бы знала, что они будут драться между собой и не кинутся на нас — сняла бы на смартфон, — добавила она. — Какой контент пропал!

* * *

Вскоре после того, как у нас на глазах разыгралась битва трёх чудовищ, на горизонте показались острова — ещё не освоенные, но уже наречённые. Лайма улыбнулась — от радости, что ступит на твёрдую землю, или предвкушала долгожданный успех. У меня тоже учащённо забилось сердце — перед нами лежала неведомая земля, хранящая свои тайны — удивительные и жуткие.

Остров неспешно приближался. Уже различались буро-зелёные пятна — заросли базореки, сизые луга и серо-палевые скалистые выходы.

— Хорошо, — сказала Лайма.

— Что? — спросил Гитлер, который держал вахту рулевого.

— На этом острове есть жизнь, значит, тут в самом деле может расти кураре. Влад говорил, тут есть острова, где ничего, кроме камня.

— Угу, — сказал я. — Из живого — только феи и крылатые росомахи. И те, и другие хотят тебя сожрать, но фея сперва раздвинет ноги.

«И, если тут попадётся хоть одна занюханная фея, я вытрахаю её так, что она шевелиться не сможет, не то что кусаться! — подумал я и лёгким непринуждённым движением поправил штаны, которые при мысли о феях стали мне неудобны. — А когда вернёмся, буду драть Элис и Барби по очереди. Сутки напролёт».

Возникший перед внутренним взором образ Элис, которая скачет на мне, сжимая груди и взмахивая рыжей гривой, я не стал удалять, а бережно заархивировал до ночи.

Высадка на остров Элис прошла без приключений. Вскоре мы уплетали запечённую в костре рыбу, которую нацепляли в сеть во время морского перехода. Поодаль стоял ицашонти з мы вытащили его на каменистый пляж.

— Ну что? — спросила Лайма, обтирая испачканные рыбьим жиром пальцы. — На поиски?

Я кивнул и поднялся.

— Да. Пойдём вчетвером, Гитлер охраняет ицашонти.

— Лишаете меня лавров первооткрывателя? — усмехнулся австриец.

— Дружище, ты открыл эту землю! Она твоя на века!

* * *

Мы поднялись по пологому склону, где сквозь тонкий дёрн тут и там выступал нагретый солнцем камень, перевалили через скалистый хребет — и в первый момент замерли.

— Ва-ау! — пропела Лайма.

Это было самое точное описание увиденного.

В окружении скалистых хребтов лежала волшебная долина. По форме она напоминала неправильный овал, чуть вытянутый к северу и юго-востоку. От края до края она была покрыта изумрудной травой, усыпанной яркими цветами немыслимых оттенков. Цветы источали нежный медовый аромат, так непохожий на тяжёлую пряную гниль джунглей. Тут и там росли невысокие раскидистые деревца. Посередине извивалась блестящая под солнцем речка, которая бежала через долину и впадала в озерцо, еле видимое у подножья скал на севере. Над долиной порхали бабочки и мелкие крылатые.

Не сговариваясь, мы вприпрыжку спустились со скалы, миновали небольшой пояс сухого горного луга и вошли в зелёное море.

Стебли травы цеплялись за ноги, мелкие тварюшки с тихим шорохом разбегались при нашем приближении, голова кружилась от ароматов нагретого солнцем луга.

— Вот где надо было ставить город, — сказал Джек.

— Нет, — ответил Юрай.

— Почему? — удивился Дджек.

— Переизбыток ванили, — сказал словак. — Поживёшь на таком пасторальном лугу месяц-другой, а потом не сможешь даже рыбку выпотрошить.

— Ну ведь рыбке бо-ольно! — скорчив комичную гримаску, проныла Лайма.

Джек усмехнулся.

— Я так познакомился с Лизхен. Она держала в одной руке blue herring, в другой — нож, и рыдала. Я подошёл и спросил — «Ты что, порезалась?» А она шепчет: «Я не могу, не могу… Она живая…» Тогда я взял её за руки и заставил ободрать с рыбины чешую, а потом выпотрошить. Потом ещё одну, и ещё. У Лизхен потом тряслись руки и был взгляд за тысячу ярдов. Как после боя с монстрами. Она тогда расшибла фее голову камнем и потом всё шептала: «Джек, я убила её…»

— А я тогда свернул шею froggy, — с удовольствием сказал Юрай. — Просто взял вот так руками и— крррак! Как в старых гонгконгских боевиках. Это было круто!

— А я не помню бой с монстрами, — призналась Лайма. — Я тогда ещё оставалась на «Арминии». Это было жутко. Они рвали людей, и весь песок пропитался кровью. Может, и я убила кого-то из тварей, может, нет. Помню, они вдруг закончились, а мы несколько часов ждали, что вот-вот полезут снова. Я до сих пор боюсь моря.

— А по тебе не заметно, -— заметил я, хотя на самом деле это было очень заметно.

Лайма улыбнулась.

— Ну, я борюсь со своими фобиями. Ладно. Нам с вами, героические мужчины, предстоит неделя поисков.

— Почему неделя? — спросил Юрай.

— Меньше, чем за неделю, мы этот луг не обыщем. Господи, каая красота! Как дома! — она отбежала в сторону и принялась танцевать, запрокинув голову и воздев руки к небу. — В этих джунглях я так стосковалась по Литве! Я поняла это только сейчас!.. Хочу в сосновый бор, нюхать смолу и есть чернику, купаться в прохладных лесных озёрах и бегать по медовым лугам!.. Влад, а может, мы нечаянно вернулись?

— Вряд ли, — сказал я. — Как-то раз мы с Элис искали дорогу домой и едва остались живы. По-моему, отсюда на Землю вообще не попадают.

— Да я вижу. Тут ни одной знакомой травинки, — с притворной печалью вздохнула Лайма. — Ладно. Let’s go to seek a Great Perhaps.

Поиски Великого Может Быть осточертели нам всем хуже горькой редьки. Хм, забавно — я знаю эту поговорку, хотя в прошлой жизни редьку не ел ни разу. А мои дочери даже не имеют шанс её попробовать. То есть для них эта поговорка — пустой звук. Новые поколения тримонеров вообще не будут понимать старый земной повседневный фольклор. Все эти поговорки и идиомы, которые отсылают то к крестьянскому обиходу раннего железного века, то к Шекспиру…

Ладно. Будущие поколения придумают себе поговорки. Наше дело — устроить жизнь так, чтобы эти будущие поколения вообще состоялись. И не деградировали, не превратились в полуживотных-дикарей…

…Поиски кураре на пасторальном лугу оказались не результативнее поисков на границе джунглей и океана. Нам нигде не попались листочки вяза с фиолетовыми прожилками. Когда солнце ушло за скалистую гряду на западе, Лайма вздохнула, окинула взглядом луг и предложила возвращаться.

Впрочем, удручённой она не выглядела — они с Юраем шли за ручку и то и дело останавливались, чтобы поцеловаться и потискаться. Наверное, они бы с удовольствием отстали — но школа жизни под тремя лунами давала о себе знать. В самых идиллических уголках водятся самые жуткие монстры. А по такому лугу вполне могут ползать милые ящерки и змейки, после укуса которых надо в первые пять минут рубить ногу, чтобы не околеть…

— Вот странно, — грассуждал Юрай. — Влад говорил, что на островах обычно растёт сухая трава и базореки. А тут — настоящий альпийский луг.

— Элементарно, Ватсон! — ответил я: всё время, пока мы искали волшебную травку, я сам думал над этим чудом природы, а потом меня осенило, и я удивился, как же всё просто объясняется. — Этот луг вырос в долине, а долина — вогнутая, как тарелка. Со склонов вода скатывается, а тут — задерживается. Тут влажность достаточная, чтобы вырос такой, как ты говоришь, альпийский луг.

— А почему тогда не вырос лес, как на материке? — спросил словак.

— Потому что здесь влажность всё-таки меньше, чем на материке. Вот если бы у нас были такие луга, мы бы развели скот, пасли членомордых бэмби.

— Много-много членомордых бэмби с тяжёлыми яйцами, — с ухмылкой уточнил Джек. — Да, Юрай?

Юрай молчал, но недобро покосился на Джека.

— При чём тут яйца? — спросила Лайма.

— Я тоже что-то не понял, — признался я.

— Юрай, и ты тоже ничего не понял? Может, забыл? О, это была история! Мы как-то пошли на охоту — Маркус, Юрай, ещё один парень, не помню, и я. Напали на стадо бэмби и подстрелили троих. Стадо унеслось, мы подходим к подстреленным, и тут Юрай, прикинь, находит самца и — чик! — отпорол ему яйца. Этот маньяк собирался съесть их сырыми, представляете? Чтобы был каменный стояк.

— Тебе бы тоже не помешало, Джекки, — сухо заметил Юрай. — А теперь заткнись, или…

— Или что?

— Так! — воскликнула Лайма. — Что там случилось с яйцами бэмби?

Джек отпрянул так, чтобы между ним и Юраем были мы с Лаймой, и продолжал:

— Когда Юрай отрезал бэмби его погремушки, зверь затрубил в свой похабного вида хобот и задрыгал ногами, да так, что одно копыто прилетело Юраю точно между ног. Юрай сложился пополам, а бэмби вскочил и поскакал в лес, трубя и брызгая кровью. А мы так ржали, что не успели его добить!

— Сейчас я тебя добью, урод! — рявкнул Юрай и бросился на сплетника.

— Это что, правда? — спросила Лайма.

— Правда! — откликнулся Джек, бегая вокруг нас от пылающего жаждой мести Юрая. — Потому он и…

Джек заткнулся, потому что Юрай наконец догнал его и всадил кулак в солнечное сплетение.

— Я тебе говорил — заткнись!.. — спокойно сказал он.

Джек недобро ухмыльнулся.

— Больно было, Юрайчек?

— Сейчас тебе будет больно.

Джек отступил на шаг, положил на землю лук со стрелами, отцепил от пояса тесак и нож.

— Уверен?

Юрай тоже положил на землю оружие, и они молча бросились друг на друга.

Юрай начал с того, что врубил мидл-кик с левой. Джек хладнокровно принял удар на согнутую правую руку, левой отбил кулак, летящий в челюсть, и ответил правым свингом, который Юрай тоже отбил…

— Парни, может, достаточно? — окликнул я уставших окровавленных бойцов через минуту. Драки тримонеров не напоминали пьяные баталии на старой Земле, процентов так на восемьдесят состоящие из боевых кличей «Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, онанист, членосос, трахать тебя и всю твою семью, иди сюда, говно, жопа!». Привыкшие добивать дичь и отбиваться от хищников — быстро и результативно — парни дрались жёстко. Не отдыхали, не уходили в глухую оборону, на пропущенные удары отвечали контрударами.

В Кракенбурге драки был экстремальным развлечением, но махаловка за сто километров от городских стен, на диком острове — это всё-таки перебор.

— Стоп! Хватит! Не слышат… Лайма, хватай Юрая! Растаскиваем!

Лайма ловко обхватила своего возлюбленного поперёк туловища и повисла на нём. Я зажал Джека и вместе с ним повалился на землю.

Вернее, на камни, кое-где прикрытые тонким слоем почвы и жёсткой травой.

Слегка приложился темечком, но давно не стриженые космы смягчили столкновение. А вот удар, которым меня наградил в горячке Джек, был чувствительным. Ублюдок меня чуть глаза не лишил.

— Всё, всё, хватит! Остыли!

Самую малость отошедшие от дурмана драки, с одинаково опухшими рожами, хмуро косясь друг на друга, бойцы подобрали оружие, и мы продолжили путь.

— И каковы они на вкус? — спросил я через некоторое время.

— Что? — спросил Юрай.

Говорить ему было трудновато.

— Побрякушки бэмби. От них реально стоит, как Обзорная скала?

Юрай хмыкнул.

— Попробуй.

* * *

Солнце наполовину скрылось за океаном, когда мы подошли к нашему лагерю.

Когда от дома тебя отделяет больше сотни километров, тент над подстилками и кострище видятся особенно уютными.

— И где же наш друг Гитлер? — спросил Джек.

— Может, решил угостить нас местной дичью и пошёл поохотиться, — предположил Юрай.

-…Sure, — сказал Джек, когда мы подошли ближе. — Поохотиться. Только лук и стрелы оставил.

Действительно — снаряжённый лук и полный тул стрел лежали на земле.

У нас троих синхронно вырвалось короткое междометие на трёх разных языках, но с одинаковым смыслом.

Лагерь, где мы надеялись вкусно поесть и выспаться перед завтрашними поисками, сразу перестал быть уютным и безопасным.

Слишком благостно проходила наша экспедиция, слишком долго Троелуние не тревожило нас ничем, кроме гнуса. И вот кровожадный парадиз показал клыки.

— Может, он просто пошёл срать, вон за те кусты? — предположил Юрай. — Э-эй! — закричал он. — Адольф! Отзовись!

— Адо-ольф! — звонко крикнула Лайма.

Ответом был плеск волн и вопли летунов.

— И как это понимать? — спросил Джек.

Неизвестность демотивирует хуже самой страшной, но понятной угрозы. Наш товарищ непостижимым образом исчез. Может, Адольфом овладел исследовательский дух, и он отправился лазать по скалам, сорвался и переломал всё, что ломается. Или он за каким-то хеном полез в море и стал жертвой хищника — гваразула, или галурцгая. Или получил заряд от мэорвиги и утонул…

Нет. Адольф не сделал бы ни того, ни другого. Год-полтора назад — может быть, сейчас — нет. Сейчас в нас очень мало осталось от непуганных детей тепличной цивилизации, эры микропластика, diversity и entertainment, а всё больше — от варваров железного века. А варвар знает, что мир вокруг — хищен и равнодушен. И единственная защита — это спайка и долг. Если ты остался стеречь корабль на диком острове, пока твои товарищи отправились искать волшебную травку — ты должен его стеречь, а не лазать по горам и не плескаться в морьке. Развлечения остались в ином мире.

Может, на него напали сухопутные хищники? Отпадает. Крупных хищников — зверей или рептилий — на островах нет. Им тут не прокормиться. Эренсуг? Адольф — не растяпа, он бы не проглядел атакующего дракона. К тому же вокруг — никаких признаков борьбы. Ни пятнышка крови, ни клочка одежды или звериной шкуры.

Версии про похищение Гитлера инопланетянами и внезапный провал в перпендикулярную вселенную будем держать про запас.

Итак, очередная поганая загадка дивного нового мира.

— Что будем делать? — спросила Лайма.

Вопрос был адресован всем, но три пары глаз уставились в меня.

— Искать, — сказал я, понимая, что иного ответа от меня и не ожидают.

Конечно. А что ещё делать? Будем искать парня, который бесследно и непостижимо исчез — и неизвестно, осталось ли его тело в этом мире.

— Я предлагаю разделиться так, — продолжал я, — мы с Джеком пройдём по берегу…

— Нет! — закричала Лайма. — Нам больше нельзя разделяться!

— Ты предлагаешь бросить ицашонти без присмотра?

— Мы уже оставили его под присмотром! С ним всё в порядке, а Адольф пропал!

— Лайма, если что-то случится с ицашонти, пропадём мы все, — заметил Юрай.

— Ладно, — сказал я. — Лайма права. Пойдём все вместе.

Мы двинулись вдоль пологого каменистого берега, осматривали все кусты и щели между камнями, бродили по мелководью — но никаких следов Адольфа не обнаружили. Остров просто поглотил нашего товарища.

А следующим может быть любой из нас…

«Эй, хорош! — прикрикнул я на себя. — Нахер старушачьи суеверия! Они никого не доводили до добра!»

Тем временем берег становился всё круче, и вскоре мы дошли до каменного носа, далеко вдающегося в океан на запад. Его почти отвесные стены уходили в воду, и волны с неживым упорством разбивались о них.

— Даже если он здесь, — я кивнул на море, штурмующее скалу, — мы его не найдём. Возвращаемся.

Мои спутники покивали, и мы поплелись обратно.

Молча.

Говорить не хотелось. На душе было скверно.

Гаже всего было понимание, что худшее впереди.

У островов есть глаза

Я не помню, кто увидел его первым.

Наш друг Гитлер поджидал нас в оставленном лагере.

Целый и невредимый, в шортах, с тесаком и ножом, прицепленными к поясу.

Стоял на ицашонти, прислонившись к мачте.

— Гитлер! — заорал Джек. -Ты понимаешь, мать твою, что это ни хрена не смешно?

Гитлер молчал и не шевелился.

— Мне это не нравится! — быстро проговорил Джек. — С ним что-то не так…

— Не слепые, видим! — прошипела Лайма. Она торопливо снаряжала арбалет, и от волнения у неё ничего не получалось. Юрай выхватил его и взвёл одним движением.

Я подумал, что, если случится какое-то дерьмо — своё оружие Лайма использует по назначению только один раз, а дальше ей придётся махать арбалетом, как дубиной.

Мы подбежали к ицашонти. Гитлер всё так же стоял, прислонившись к мачте.

Нет. Не прислонившись.

А прислонённый.

Его ноги были полусогнуты в коленях, правая согнулась чуть больше, чем левая, и ступня висела в воздухе, руки — согнуты перед грудью, пальцы — скрючены, как когти хищной птицы. Лицо застыло в дикой гримасе — то ли ужаса, то ли невероятного веселья.

Лайма вскочила на ицашонти.

— Да помогите же! — закричала она.

Юрай поспешно влез к ней, вместе они приподняли неподвижное негнущееся тело. Мы с Джеком приняли его на земле. Лайма и Юрай спрыгнули на землю, и мы вчетвером уложили нашего товарища на шкуру.

Адольф лежал, как манекен. Парень, с которым мы говорили несколько часов назад, превратился в жуткую куклу.

Лайма прижала пальцы к его шее.

— Пульса нет… — прошептала она.

— А у трупов и не бывает пульса! — оскалился Джек.

— Нет… Нет, парни! Есть! — Лицо нашей лекарки осветила безумная радость. — Есть… удар раз в полминуты или реже! Unreal!

— Он, что, в анабиозе? — спросил Юрай.

— Не знаю… Какая-то жуткая кома. Парни, он сейчас сдохнет, если его не перезапустить. Юрай!

— Что?

— Массаж сердца! Ты сильный, давай! Я тебя учила! Ну?

Юрай дико оглянулся, упёрся обеими руками в грудь Адольфа и несколько раз, оскалясь, надавил на грудную клетку.

Ни черта! — резюмировала Лайма. — Продолжай! Стой! Синхронизируемся! — Она приникла ко рту Адольфа и стала резко вдувать в него воздух.

— Folks, а вы понимаете, что мы все можем сейчас впасть в эту кому? — быстро проговорил Джек. — Понимаете, что происходит? За нами следят! И не хищники, а люди… или кто похуже! Они парализовали и утащили Адольфа… потом следили за нами, дождались, когда мы уйдём его искать, и перенесли тело на ицашонти. Чтобы мы знали, что мы — под колпаком!..

— Джек, мы все в прошлой жизни смотрели хорроры, — сказал я. — Понимаем, что какие-то ублюдки играют с нами. Поворот не туда, у островов есть глаза [1], мать его.

— Так вот! Надо сваливать с этого острова! Немедленно!

Я усмехнулся.

— Ты понимаешь — это то, что эти твари от нас ждут!

— Ах… — Джек разразился длинной цветистой тирадой. — А ты что, решил сыграть в героя? Бросить вызов силам зла?

— Не хочу. Но придётся.

— Fuck! Не получается! Он сейчас умрёт! — всхлипнула Лайма.

— Мы тут все умрём! — проворчал Джек.

— Не здесь и не сейчас. А те, кто решил нас попугать — умрут, и очень скоро. Пугать меня — вредно для здоровья…

Лично я был здорово напуган. И больше всего на свете мне хотелось столкнуть ицашонти на воду и, если не будет попутного ветра, грести до Кракенбурга без остановки.

Но я бы этого не сделал, даже если бы я был на острове один.

Но… у нас раненый. Вернее, полуживой. И в Кракенбурге ему всяко будет лучше, чем на острове, где мы явно не одни, и соседи нам не рады.

— Ладно, — сказал я. — У нас раненый и…

…я хотел сказать «женщина», но я вовремя остановился — Лайма высмеяла бы меня за такую дискриминацию.

— …и его лучше переправить в Кракенбург. Там, по крайней мере, вокруг свои.

Джек кивнул.

— …Так что вы отправляетесь сейчас же. Курс четыре часа.

— А ты? — спросила Лайма. Она с Юраем всё пытались реанимировать злосчастного первооткрывателя.

Я улыбнулся.

— А я задержусь. Надо кое-с-кем посчитаться.

— Я с тобой, — сказал Джек.

Я покачал головой.

— Три человека справятся с ицашонти лучше, чем двое. К тому же Лайма будет заниматься Адольфом. Значит, на парусе и на руле двое. Придёте в Кракенбург, скажете Олегу и Яреку, чтобы заехали за мной. А я тут разберусь…

— Послушай, Влад… — заговорил Джек.

— Джек, я всё решил. Слушайте. Мы сейчас отчалим все вместе, но я по пути сойду. Хочу сделать сюрприз нашим гостеприимным хозяевам.

* * *

Мы спустили ицашонти на воду, на вёслах отошли от берега, подняли парус. Слабый зюйд-ост едва тянул наш корабль.

Остров Элис лежал за кормой тёмной массой и, казалось, излучал угрозу. От одной мысли о возвращении туда охватывал тошный тоскливый ужас. Мне очень хотелось остаться на палубе, такой надёжной и безопасной.

Я усмехнулся. Всё уже решено.

Я снял тетиву с лука, свернул и уложил в непромокаемый мешочек Закрепил ремешками нож и тесак, чтобы они не выскользнули в воде. Рогатину я решил оставить — на берегу она пригодится, но плыть с ней будет некомфортно.

— Ну всё, folks, — сказал я. — До встречи в Кракенбурге!

* * *

Главное — не думать о хищных морских тварях. И о подводных течениях. И о том, сколько метров воды подо мной. И сколько там осталось до берега…

Мне показалось, что я полночи плыл до кончика каменного носа — хотя на самом деле плыл минут двадцать, не больше. Чёрная гряда медленно приближалась, и вот мои пальцы ударились о камни под водой. Был момент, когда мне показалось, что я не смогу выбраться из воды. Потом я нашёл удобное закругление камня, плотно прижал ладони, подтянулся, нашёл опору для левой ноги и плотно упёрся в неё пальцами. Через несколько минут я полз по сухим камням. Потом я понял, что могу не ползти, а встать и идти. Я присел, снарядил лук, подёргал тетиву, встал и побежал по каменной гряде, ещё хранящей остатки дневного жара. Справа и слева гряда круто уходила в море.

Вскоре я достиг вершины, перевалил гребень и скатился на луг.

Луг был укрыт непроницаемым молочным туманом. Старо сыро и холодно. Я замер и весь обратился в слух. Луг был тих. Шум моря здесь был не слышен — его закрывала каменная гряда. С тупой ритмичностью трещали какие-то насекомые — подобия земных сверчков и медведок. Я достал из тула три стрелы — одну взял в зубы, другую наложил на стрелу, третью держал в руке, которой сжимал лук — и тихо пошёл по границе тумана.

Постепенно приходило понимание, какой же я идиот. Я — один на острове, охочусь на неведомых тварей, которые днём отследили нашу высадку и играли с нами, как кошки с мышками. Я не знаю, сколько их и кто они. Можно предположить, что они — люди. Или предельно близки людям, как мои гвирсуги. Но если тем в голову не пришло бы, что можно причинить вред человеку, то эти без колебаний парализовали парня, которого увидели впервые и который не сделал им ничего плохого. Это неправильно. За такие шутки головы отрывают. Вот только у меня сейчас несравненно больше шансов расстаться с собственной головой, чем добыть чужую. У меня единственное преимущество — враги, кто бы они ни были и сколько бы их ни было, не знают, что я здесь.

А вот будет прикол, если они свалили с острова, а я тут шарахаюсь, одержимый духом святой мести! Вспомнилась повесть Василя Быкова, которую я читал давным-давно — как советский командир, выйдя к своим из окружения, добился от командования разрешения на вылазку к немецкому складу боеприпасов, который он приметил, пока странствовал по вражеским тылам, но пересёк линию фронта непросто и с потерями, потом во время перехода потерял почти весь отряд диверсантов, а когда добрался до склада — оказалось, что немцы свой склад куда-то перевели[2].

…Значит, надо не таиться в тумане, как кельтская нежить, а энергично обшаривать остров!

* * *

Я перевалил через гряду и оказался на склоне, заросшем сухой травой и базореки. Тут и там высились каменные глыбы, за каждой из которых мне мерещилась засада. Я метнулся к одной из них и нырнул в тень, молясь духам этого места, чтобы шум прибоя перекрыл шорох травы и потревоженных комочков земли.

Теперь пологий гребень был закрыт от меня каменным горбом, зато я видел весь склон до самого узкого каменистого пляжа. Трава под светом трёх лун напоминала пегую шкуру неведомого гигантского зверя, и, когда она колыхалась волнами под ветром, становилось жутко — казалось, исполинская тварь шевелится. Там, где слой земли был чуть помощнее, топорщились жёсткие кусты. Каменные наплывы, пробивавшиеся сквозь дёрн, в ночном свете похожие на черепа восстающего из-под земли войска мёртвых великанов. НИже волны накатывали на небольшую каменную полоску, дальше лежал океан, состоящий из черноты и лунных блёсток. Слева виднелся ещё один длинный мыс. В океане темнели два острова, один — похожий на панцирь огромной черепахи, другой — на сплющенную и скруглённую с западной стороны египетскую пирамиду.

Если я не встречу врагов на этом острове, надо будет переплыть пролив и пошарить на соседних.

За этот чёртов день я дико устал, но всё тело переполняла обманчивая лёгкость, я подмечал каждый шорох, каждую тень, мысли были быстрыми и дерзкими, Это через несколько часов мышцы превратятся в вату и меня накроет тупняк, но сейчас я чувствовал себя как в тот раз, когда передознулся веннтой.

Я осторожно выглянул из-за своего каменного укрытия. Со стороны гребня было чисто Я подхватил лук и двинулся вдоль склона, ненадолго замирая в спасительных пятнах тени, образованных кустами, каменными наплывами и западинами. Я искал следы пребывания разумных существ, всё то, что нарушает бездумную природную целесообразность — прожив два с лишним года под тремя лунами, я научился видеть их. Но нет — остров производил впечатление необитаемого.

Вдруг что-то нарушило фоновый шум. Какой-то звук, который мой не успел распознать, но инстинкт двуногого хищника дал сигнал «будь начеку, враг близко!». Я замел на открытом месте, зная, что в полумраке меня выдаст движение.

Звук повторился. Он был похож на нечеловеческий говорок — то, что иногда слышишь на грани сна и яви. Интересно, меня глючит от нервов или я реально напал на след?

Или наоборот — на мой след напали те, другие?

Что ж, я смогу их удивить.

Я медленно, не делая ни одного лишнего движения, огляделся. На склоне никого не было — только трава, кусты, каменные выступы, чёрные кляксы тени.

Говорок послышался снова. Более отчётливый, близкий и громкий.

Как будто животное, обученное подражать людской речи, пытается говорить осмысленно.

Я глянул в направлении звука и увидел их.

Их было двое. Они шли по небольшой полоске суши у подножья склона.

Они были похожи на людей — и в то же время это были не люди. Привычно-валкая походка, ссутуленные спины, отрывистое гортанное клокотание вместо речи — всё напомнило мне людей-лягушек. Которые трахают красноволосых крылатых феечек, а те потом рожают хищных русалочек.

Правда, после эпической битвы, когда морские чудовища пытались отомстить всему людскому роду за убийство священного кракена, мы не встречали больше никого из них.

Так что же, — снова-здорово?

Нет. Для «лягушат» эти двое слишком рослые и массивные.

И слишком умные. Парализовать часового неизвестным ядом, спрятать тело, а потом подкинуть его чужакам для устрашения — непосильная задача для коротеньких умишек крылатых шлюх и их глубоководных осеменителей.

Твари, что сейчас бредут по берегу — сильнее, умнее и опаснее наших старых знакомых.

А вдруг на Адольфа напали не они?

Хм. А кто? Больше некому.

Я прищемил сомнение, совершенно неуместное здесь и сейчас. Привстал на одно колено. Три раза натянул лук и меньше, чем за секунду, выпустил одну за другой три стрелы.

Когда я потянулся за четвёртой, один из моих врагов корчился на мелководье, отрывисто вскрикивая, второй, припадая на одну ногу, торопливо ковылял в море.

Хрен уйдёшь, тварь!

Оббивая ноги о камни, размахивая луком, я сбежал со склона, Легкораненый враг уже по пояс скрылся в воде. Я решил, что лучше рискнуть ещё одной стрелой, чем дать ему уйти — но тут заметил, что второй, корчащийся на отмели, привстал и как-то странно взмахнул рукой.

Я выронил лук и упал сам.

Окатанный камни больно впились в колени и в ладони. Я вскочил, подхватил пару камней потяжелее и один за другим швырнул их в бойкого недобитка. До меня донёсся приятный мокрый хруст и больше — ни звука. Я подбежал ближе и увидел, что камни были лишними — мой враг был уже мёртв. Странное движение, напугавшее меня, было последней вспышкой жизни.

Когда я наклонился над ним — почувствовал, что в волосах, между левым ухом и шеей, запуталось что-то тяжёлое. То, чего раньше не было. Я осторожно извлёк неизвестный предмет из причёски — и содрогнулся от ужаса и отвращения.

Это был, должно быть, камешек, опутанный верёвкой из лыка или жил, с торчащими острыми шипами, отчего напоминал головку репейника, с верёвочным хвостиком длиной в мою ладонь. Ясно — держа за верёвочку, «репей» раскручивают, как пращу, а потом отпускают, и верёвочка в полёте играет роль дополнительного стабилизатора, как хвост воздушного змея. Сам по себе снаряд легковат и не оставит даже синяк — но ежу понятно, что его поражающая сила — в шипах. Наверняка их кончики смазаны каким-то ядом…

…вроде кураре, которое мы так долго ищем.

Я вспомнил рассказ Элис, как её пытались превратить в молчаливое мясное блюдо на алтаре, и коматозное окостенение Гитлера. Похоже на действие одного и того же яда.

Мои губы расползлись в дебильную счастливую ухмылку. Эврика, мать твою! Мы нашли!.. Пусть чертовски дорогой ценой. Зато и я не расстрелял невинных: теперь ясно, что эти черти парализовали нашего товарища.

Между тем «чёрт», лежащий передо мной со стрелами в груди и в боку, с виду напоминал обычного молодого парня с Земли. Но только напоминал. Он был удивительно толст — это первое, что я с удивлением отметил. Наши тримонеры за полтора года жизни лесных хищников обросли сухими мышцами, как у молодых ММАшников-легковесов — этот был жирным как…

…как тюлень, неоожиданно пришло на ум. Или зигилва. Как морское млекопитающее, одним словом. Не рыхлый, как скуф на старой Земле, а сильный зверь с мощной подкожной жировой прослойкой, которая помогает сохранять тепло.

А вот кожа существа — мне было комфортнее считать ЭТО не вполне человеком — была нечеловеческая — грубая, неровная, похожая то ли на засаленную замшу, то ли на рыбью чешую. С полулысой головы свисали несколько длинных прядей, а на остальном теле волос не было. Островитянин лежал почти голый, на нём был покоробившийся брючный ремень и обрывки штанов, которые ничего не закрывали. Должно быть, ему просто не приходило в голову избавиться от останков одежды. На груди темнела татуировка — какой-то афоризм готическим шрифтом, от плеча до плеча.

— А ты не с «Арминия» случайно, приятель? — спросил я у трупа.

Скиллы некромантии у меня не были прокачаны, поэтому мертвец не ответил.

А что, вполне возможно. Даже логично — в логике малость шизанутой реальности, в которой мы все живём. Не все пассажиры «Арминия» погибли или переехали на берег (или переехали на берег, чтобы погибнуть там). Некоторые… пропали. Ушли в море. И это чёртово море их изменило. Не знаю, каким образом, но тут важен рзультат. Они превратились в чудовищ, в которых из человеческих черт остались только хитрость, жестокость и ненависть к чужакам.

Странно, что мы до сих пор не пересекались с «народом моря». Или «Детьми Воды» — для звания народа они слишком дикие. Хотя — что же тут странного? До вчерашнего дня наши корабли не заходили так далеко. А «народ моря», a.k.a. «Дети Воды», наверное, не рвётся исследовать и освоить всё вокруг. Экспансия ради экспансии — это чисто людская черта.

А вот биться за своих — это умеют не только люди. А теперь между нами и Детьми Воды — кровь и смерти.

Так что я имею неиллюзорные шансы не дождаться «кавалерии из-за холмов».

…Все эти мысли быстро пронеслись в моей голове. Я выдернул из трупа стрелы — одна переломилась пополам, но вторая была целёхонька. Хорошо. Теперь у меня каждая стрела на счету.

Мой взгляд упал на кожаный мешочек, лежащий возле мертвеца. Я быстро подобрал его. Мешочек был странный — без швов, но с узелками с двух концов, и больше всего напоминал мастерски снятую шкурку змеи или рыбы, Я не без труда развязал узелок и встряхнул мешочек.

Из него прямо на мертвеца выпал второй «репей на верёвочке».

Ага, ага. Дети Воды запаслись вундерваффе. И носили его в непромокаемых мешочках, чтобы не яд не размыло. Молодцы. Головы у них варят.

А вот моя начинает закипать. Зачем им «репьи»? В море такое оружие бесполезно. Да и на суше — тоже, если они охотятся на немногочисленную наземную дичь. Шип соскользнёт с шерсти, перьев или чешуи.

Такое оружие эффективно только против врага, покрытого кожей.

Получается, они ждали нас?

Бред.

Скорее, дело было так — увидели парус, поняли, что к их убежищу приближаются Сухопутные Дьяволы, и стали готовиться к обороне. Сделать «репейник» — пара пустяков, смазать шипы растительным ядом — не проблема, если нужная травка растёт поблизости.

Дальнейшее известно.

Неизвестно одно — что делать, если мы обзавелись такими дружелюбными соседями…

* * *

Остаток ночи я провёл в засаде. Я укрылся в тени каменного наплыва и ждал, когда убитого найдут его расстроенные товарищи, чтобы скрасить их горе парой стрел. У меня в туле осталось семнадцать стрел — для полноценного боя не хватит, но припугнуть Детей Моря, внушить им должное почтение к Сухопутным Дьяволам я смогу.

Труп белел среди камней, текли бесплодные часы ожидания, я боролся со сном, страхом и холодом…

…а в один не очень прекрасный момент увидел, что тело исчезло.

Сперва у меня была мысль спуститься и проверить, не мерещится ли мне, но я вовремя одёрнул себя. Тело могли утащить животные. А если его забрали братья по разуму — тем более сиди и не чирикай, пока не украсили «репьями».

Я отполз за гребень, нашёл там относительно сухой и тёплый валун и прокемарил на нём до рассвета.

Незадолго до восхода солнца я отрубился — сказалась жуткая усталость. Как мне казалось, я почти сразу проснулся — уверенный, что меня окружают островитяне, одержимые жаждой мести. Худшие ожидания не оправдались. Надо мной не стоял никто, кроме собственного члена в штанах. Ну ладно. Когда стрелы кончатся, и меня окружат лавкрафтовские рыболюди, стану глушить их хреном по лбу. Надо будет только представить Элис и Барби…

Я с тоской взглянул на море. Было бы неплохо освежиться и надёргать скуйлюа, потому что рыбу ловить нечем. Но купание и сбор моллюсков здесь смертельно опасны.

Так. Ладно. Сегодня за мной придут. Через несколько земных часов я буду лежать на надёжной дигуновой палубе, в десятке морских миль от этих проклятых островов, рассказывать о своих приключениях и открытиях, показывать трофейный «репей»…

Стоп. А почему я решил, что за мной придут сегодня?

От Земли Адольфа до Кракенбурга по прямой — километров сто, или сто пятьдесят. Мы их не меряли. То есть при наилучшем стечении обстоятельств, при благоприятном ветре, «Тримонер» вернётся в порт приписки к вечеру. Положим, за мной отправятся сразу. То есть раньше, чем завтра к вечеру, сюда никто не придёт.

Завтра, Карл!

При хорошем ветре.

Я взвыл.

Ну как можно быть таким тупым? Парень, ты сам не умнее этих водоплавающих мутантов! Одурел от жажды мести, хотел всем доказать, что ты вершина эволюции, царь горы и суперхищник, а не додумал, что придётся два дня торчать на этом грёбаном острове! Единственное утешение — он назван в честь Элис. Можешь трахнуть его…

Я вздохнул и направился через луг в сторону речки. Найдут ли меня Дети Моря — неизвестно, а вот жажда под экваториальным солнцем доконает быстро…

* * *

Этот день я провёл, как зверь. То есть — пил, ел и прятался.

Когда я рассчитал, что до завтрашнего вечера об эвакуации можно и не думать, я странным образом успокоился.

В конце концов, всё не так уж плохо. Я жив и здоров. Оружие при мне. Дети Моря, Ихтиандры сраные, вчера получили от меня хорошую трёпку за своё непотребное поведение, и, если с одного раза не поняли — получат ещё. Подкрасться на расстояние броска «репья» ко мне трудно, а за двадцать шагов я проткну любого. Что ещё? От жажды не умру, от голода — тоже. Кстати, я всё-таки рискнул, спустился к морю (именно в том месте, где подстрелил двух врагов), отыскал на прибрежных камнях колонию моллюсков и здорово её проредил. Я проглотил огульным счётом литр трепещущего желе, не меньше. Правда, после трапезы показалось, что голод стал только сильнее, но я велел себе думать, что наелся сдобных булок с маслом. Через некоторое время захотелось пить, потом — спать. Я нашёл на лугу деревце, отбрасывающее густую тень, соорудил под ним ложе из веток и травы и устроился спать.

Трудно было назвать это сном, потому что я то и дело просыпался и осматривался, но после днёвки я почувствовал себя лучше. Проснувшись, я снова прогулялся на берег, уже в другом месте. Там я изловил парочку гигантских трилобитов. Сырыми эти живые ископаемые были… ну, если постараться, можно съесть и не выблевать. Я убеждал себя, что протеин — везде протеин, а голод и стресс — это смерть.

Ночью я, отлично выспавшийся днём, снова патрулировал берег. «Вы думали, что напушали и прогнали нас. Но вы не знали, что, напав на тримонераов, подписали себе приговор. С того дня на вашем острове поселился кошмар. Имя ему — Влад Аррута, Странный Чужак! Он убивает потому, что ему это нравится!»

похоже на аннотацию триллера. Эти мысли, конечно, поддерживали меня в тонусе, однако ночь прошла впустую — мне никто не попался, кроме нескольких моллюсков, которые стали моим поздним ужином.

Второй день моей робинзонады был похож на первый. С той разницей, что под вечер я начал дёргаться. А это плохо. Когда ты дёргаешься, ты не контролируешь ситуацию. Но чем ниже спускалось солнце, тем больше я психовал. Я вглядывался в горизонт до боли в глазах, ожидая, что вот-вот среди ряби покажется парус — но океан был пуст.

«Завтра непременно придут», — строго сказал я себе, взял лук и отправился выслеживать Детей Моря.

* * *

К концу третьего дня у меня тряслись руки. И не от голода, хотя все эти дни я ощутимо недоедал. Я знал, что мы во время экспедиции мы не очень далеко удалились от города. Сутки плавания без остановки. При хорошем ветре, разумеется. Мне казалось, что ветер подходящий. Но на горизонте по-прежнему не было ничего, кроме волн, облачков, птиц и крылатых ящеров.

И так будет завтра, и послезавтра, и…

«Заткнись! — приказал я себе. — Ты ведь не знаешь, сколько на самом деле занимает дорога отсюда до города. Может, больше, чем сутки. За тобой придут. Завтра. Послезавтра… через неделю, твою мать, если всю неделю не будет ветра!»

Через месяц.

Через год.

Никогда.

Почему?

А сам подумай.

«Если Лилька ждала полтора года, то таких ждунов может быть много. Не все, кто подтявкивал Игорю, поехали резаться с нами на Мавританию», — прозвучал в ушах голос Олега.

А ведь это реально. Меня нет в городе полмесяца — отличный повод, чтобы ждуны расчехлились и решились на переворот.

Кто это может быть? Кто готов меня убрать при первом удобном случае?

Курт. Роланд. Степан Ковешко. Трое бывших соратников Игоря.

Хм. Разберём по порядку.

Курт, антифашист-рабовладнлец — идейный. И, когда он удостоверился, что никаким «Четвёртым Рейхом» тут не пахнет, что нация тримонеров живёт варварской демократией, у него просто не стало повода ненавидеть меня.

Роланд. Может, не такой идейный, но всё равно — взрослый мужик, а не истеричный тинейджер и не тупой бычара, он пристал к банде Игоря, потому что тот его убедил. Только потом Игорь сам же и оттолкнул своими истеричными выходками Сейчас между мной и Роландом большой дружбы нет, но и трений — тоже. Нам не до того.

Стёпа Ковешко. А вот тут всё серьёзно. Он знает, что Лилька пыталась убить меня и погибла. Может, между ними и произошло охлаждение — но вряд ли он простил того, по чьей вине погибла его девушка. Пусть даже наполовину бывшая. Он достаточно умён, чтобы не пытаться, скажем, подстрелить меня на охоте - тогда ему просто оторвут голову. Он может дождаться подходящего случая, чтобы снести всю Tesak Brigade.

Не в одиночку, конечно. Но он может, как раньше Игорь, привлечь двух-трёх обалдуев, которые чем-то недовольны. Густава Мюллера, на которого я тогда наорал за негодный лук, так что он стал локальным мемом. Йозефа Лукаша и Рудольфа Айхеля — они парни неплохие, но страшные рукожопы, бездельники и косячники. Они, кажется, до сих пор не поняли, куда попали. За косяки их все шпыняют… а они тихо бесятся.

А ещё девки. две «чёрные вдовы» — Анжела Вайс и Рената Леоне. Их парни погибли на Мавритании. И они этого не простили. Ни мне, ни моим товарищам.

Это — те, кого я вспомнил. В реальномти недоаольных может быть больше.

В нашей компактной державе — достаточная сила, чтобы устроить военный переворот в лучших традициях банановых республик.

Конечно, Tesak Brigade — не бэмби и не зигилва, чтобы безропотно дать себя перестрелять. Но против стрелы в спину боевое мастерство и спайка бессильны…

А ещё есть опасность раскола в нашей «племенной аристократии».

Бред?

Не совсем.

Это взрослые умные люди с лидерскими качествами. Капитан Немо — он возглавил хунту, комитет общественного спасения, когда «Арминий» из Дуная заплыл в Словацкий океан и сел на риф. И держал в узде всё ополоумевшее от страха стадо. А Олег Чорнограй — по-прежнему капрал для своих морпехов. Кто-то из них решил, что нации пора отдохнуть от молодого и гиперактивного лидера. Ну да, когда-то "штатский сопляк из Восточной Европы" был единственным экспертом по всему на свете, в смысле, под Тремя Лунами. Но за два года многое изменилось.

Тем более что в сложившейся ситуации устранить меня легче лёгкого. Даже делать ничего не надо — можно просто… не делать. Просто не отправлять спасательную экспедицию. А ещё — изобразить дело так, что я погиб по вине Лаймы с Джекоми Юраем, что они где-то меня по-тихому зарыли, а в оправдание себе сплели какую-то нелепую сказочку, будто Влад остался на острове охотиться на неведомых злодеев. Добрые тримонеры, пожалуй, линчуют всех троих.

Сука, сука, мать твою, я же подставил и себя, и товарищей! И ради чего? Чтобы пристрелить толстого мутанта? Да, может, и не он парализовал Адольфа своим «репьём»…

«В вашем нежном возрасте, юноша, вредно смотреть криминальные сериалы типа „Сынов анархии“!» — сказал я сам себе…

…не очень уверенно, если честно.

«А что не так? Сериалы, конечно, шоу для дебилов, но рациональное зерно в них тоже есть. Пониманшь — люди меняются, и не всегда к лучшему. Старый товарищ, который, рискуя жизнью, прикрывал тебе спину, в следующем сезоне ссучится. Продаст тебя просто потому, что вы однажды посрались из-за какой-то мелочи, и он затаил злобу»…

Я задумался. В словах внутреннего голоса была, мать её в сраку, сермяжная правда жизни.

Вот только реальность Кракенбурга отличается от реальности Чарминга[3]. Нас слишком мало — а мир вокруг слишком страшен, чтобы тратить ресурсы на грызню. Против нас - не конкурирующая банда и не федералы, а целая вселенная.

«Окей, — сказал внутренний голос. — Когда за тобой придут — признаю, что проиграл. Подгоню тебе япошку, вылечишь её загоны и сделаешь её horny asian bitch. Или Доминику Негри, пухлую итальянскую сучку, татуированную с головы до ног»…

«Не надо. Элис их зарежет, а мне устроит ад. К тому же ты никого „подогнать“ не можешь, потому что ты — шизофренический внутренний собеседник, грёбаное альтер-эго. Заткнись. Если ты меня доведёшь, и я сдохну — тебе тоже крышка».

Я взял лук и отправился на еженощный обход.

* * *

Ночью погода испортилась.

Налетел ветер, нагнал грозовые облака, погнал волны. Утром я, промокший, голодный и заамёрзший, любовался панорамой бесящегося океана. У берега вставали валы в рост человека и с треском обрушивались на камни, словно океан пытался сокрушить этот каменный прыщ, что вылез на его безупречном лице.

Если худшие опасения не оправдаются — робинзонить придётся до конца шторма.

Одно хорошо — в такую погоду Дети Моря, наверное, тоже сидят в укрытии, а не рыщут в поисках Сухопутных Дьяволов.

Шторм бушевал три дня — наверное, Владыки Глубин играли свадьбу. За это время я толком не спал — потому что чуткий отдых в развилке дерева трудно назвать сном — и, кажется, слегка простудился. М-да. Дома сейчас мы бы, уложив малышек, отправились купаться в залив, все втроём. А потом вернулись в дом и хорошо отогрелись бы. А потом валялись бы на кровати, и болтали бы обо всём на свете. Горел бы жирник, дождь шуршал бы по крыше…

«Это будет, — строго сказал я себе. — Скоро. А потом мы ликвидируем это проклятое племя лавкрафтовских мутантов, и я обязательно привезу своих девчонок на остров Элис. Всех пятерых. Айрин и Ванда, когда подрастут, будут плести веночки из настоящих луговых цветов. Хотя эти цветы совсем не похожи на земные»…

На четвёртый день ветер начал стихать, валы превратились в обычную рябь, а пелена туч распалась, и в прогалины стали пробиваться солнечные лучи. Стало тепло и даже жарко. От луга поднимался пар. Моё настроение тоже перешло в плюс.

Погода наладилась. Скоро за мной придут. Вернёмся в Кракенбург. Я расскажу всем о приключениях на острове Элис — и об открытии. «Folks, всё было не напрасно. Самое главное — мы нашли, где растёт кураре вязолистный. Завтра отправляем вторую экспедицию. Или нет… послезавтра!»

Потому что мои женщины меня просто так не отпустят и захотят отыграться за месяц ожидания на берегу.

Мысли потекли по приятному руслу, и тут я услышал со стороны острова-черепахи то, что меньше всего ожидал услышать.

Это были выстрелы.

_____

[1] Герой вспоминает культовые хорроры «Поворот не туда» и «У холмов есть глаза». Их объединяет общая идея: беспечнве городские туристы во власти озверевших хиллбилли-каннибалов.

[2] Повесть Василя Быкова «Дожить до рассвета».

[3] Чарминг — вымышленный город в Калифорнии из серипла «Сыны Анархии».

Огвиуги-нутси Отана-Дак’ва

Выстрелы звучали странно

Не то чтобы я был великим экспертом по огнестрелу, но я привык к сухим деловитым щелчкам штурмовых винтовок. А гулкие «бумм, бумм, бумм!» наводили на мысль об огнестрельной архаике, о самопалах времён д’Артаньяна и Стеньки Разина.

Так. А почему бы нет? Может, сейчас сюда забросило кого-то прямиком из семнадцатого века? Какие-нибудь запорожцы на чайках, которые думали пошарпать берега Натолии, а заплыли в диковинный край, откуда и наиграмотнейший человек не найдёт обратную дорогу…

Нет, запорожцы на чайках исключаются. В смысле, стреляет явно не отряд, а один, максимум — два человека. К тому же люди из земного прошлого в современность Троелуния не перемещаются (то есть до сего дня я не встречал тут странников из иных времён). Наверное, какой-то охотник на болотную дичь сам не заметил, как оказался на своей резиновой лодке не на озере, заросшем камышами, а у побережья скалистого острова в тропическом море. И сейчас в панике палит из дробовика по петрэлам и прочим крылатым чудам — в полной уверенности, что вместо гуся поймал белочку.

Мысль о резиновой лодке мне понравилась. Надо поскорее добраться до этого стрелка и уговорить его на морской круиз в Кракенбург.

А если этот тип окажется несговорчивым?

Тогда он останется на острове: две стрелы в тушку — это такой налог на тупость. А я заберу лодку. Хотя будем надеяться, что новый резидент Троелуния — не критический тупень.

Я снял тетиву с лука, убрал её в непромокаемый мешочек, лук и тул закрепил на спине, вошёл в воду и поплыл.

Грёбаная протока оказалась чуть шире, чем мне представлялось. К тому же, стоило мне выбраться из ветровой «тени», которую давал мыс, океанские волны принялись играть мной, как щепкой. А я после пяти дней скудной еды, сбитого сна, постоянного напряжения и скверных мыслей был не в лучшей форме. Я немного попил морской водички, и к середине плавания меня стали посещать нездоровые мысли.

«Хватит ныть, принцесса, — сказал я себе. — Твоё тело — легче воды. Особенно морской. Не дёргайся. Ты не утонешь. Просто будешь плыть чуть дольше…»

«И деваться всё равно некуда…»

Вдохновлённый, я заставил себя двигаться и дышать ритмично. Дело пошло на лад — паника улеглась, а остров стал приближаться. Потом я стукнулся рукой о скользкий камень, скрытый под водой, вылез на него, отдохнул минут пять, сполз в воду и поплыл дальше.

Остров встретил меня неласково — берег, к которому я подплыл, круто уходил в море, а взобраться по мокрой скале не удалось. Сорвавшись третий раз, я решил попытать счастье в другом месте.

Ведь попал же на остров тот загадочный стрелок — значит и я смогу выбраться.

Я двинулся вдоль берега — где вброд, где вплавь. Несколько раз меня приложило о камни, я рассёк лоб и правую голень, но ничего не сломал — ни собственные кости, ни оружие

Потом я обогнул длинный округлый мыс, который когда-то огненным языком вырвался в гневно бурлящий океан — и увидел овальный залив с пологим берегом, седловиной поднимающимся к вершине.

И людей.

Одна фигура лежала у отмели — без признаков жизни. Поодаль виднелись ещё двое — один лежал, второй сидел возле него.

Оружия я с такого расстояния не разглядел. Но оно имелось, без вариантов.

Лодки или чего-то подобного не было видно.

Так. Что делать? Они сидят на открытом пространстве. Подобраться к ним незаметно не получится. Да и не надо. Подходя открыто, я дам понять, что не боюсь их и не питаю враждебных намерений. Так проще договориться.

А нужно ли договариваться с ними? Может, ну их к дьяволу? У них тут своя атмосфера. Стрельба, мертвяки…

Ну, здравствуйте! А на кой-чёрт я тогда плыл сюда, рискуя захлебнуться или стать добычей какого-нибудь морского чудища, которому нет названия?

Как-нибудь сговоримся.

Просто надо держать лук наготове.

Я выбрался на берег, поспешно снарядил лук, привычно достал три стрелы: одну на тетиву, одну в руку, которая держит лук, одну в зубы — и пошёл вдоль границы океана и суши.

Меня заметили. Когда до трупа, лежащего наполовину в воде, мне оставалось шагов двадцать, сидящий на земле взял наизготовку ружьё и прокричал мне что-то на неведомом языке.

— Хэ-эй! Don’t shoot! — закричал я в ответ.

То ли незнакомец страдал фобией в отношение «англосаксов», то ли я нечаянно сказал какую-то страшную угрозу на его языке, но он поспешно приложил ружьё к плечу.

Что-то меня часто путают с мишенью. Первый раз в меня пальнула из вевольвера голая лысая девица и едва не оскопила, потом меня пытались подстрелить морские пехотинцы США, теперь — вот этот…

Я уронил себя задней подсечкой, ушиб локоть и затылок, но гулкий выстрел не принёс мне никакого вреда, хотя настроение испортил.

Кажется, договориться будет трудно.

— U’re fuckin’ idiot! — прокричал я и добавил ещё несколько ласковых слов на разных языка. — Don’t shoot! I don’t want to argue! [1]

Привстав, я увидел, что этот урод делает какие-то странные движение над стволом ружья. В моём мозгу с запозданием восстановились кадры из исторических фильмов. Он забивает заряд шомполом! И делает это поспешно и ловко!

Охренеть. Всё-таки гость из прошлого?

Я вскочил. У меня созрела стратагема — спровоцировать этого урода на ещё один выстрел, а потом, пока он будет заряжать — перебежать поближе и выпустить в него пару стрел. Добежать до него и выбить ружьё я не успею. К тому же неизвестно, что у него есть из холодняка, и как он им владеет.

Духи этого острова свидетели — я не хотел крови, но, кажется, придётся сделать ещё одну зарубку.

Тем временем стрелок, зарядив мушкет, или что там было у него, поднялся во весь рост — для этого ему почему-то потребовалось использовать оружие как опору. Затем взял мушкет наизготовку, но стрелять не стал, а обратился ко мне с короткой речью.

Его речь не была похожа ни на один из знакомых мне языков, включая искорёженный эускара — наречие людей-бабочек.

— Не понимаю, — ответил я.

— Я тебя впервые вижу. Нам нечего делить, — добавил я, стараясь говорить спокойно — вдруг поможет. Собаки, например, способны уразуметь десяток-другой человеческих слов, но улавливают тон речи. Если говорить с ними спокойно и уверенно, без страха, злобы и ложной ласковости — они не будут щериться.

Незнакомец ответил что-то тоном ниже. Кажется, он тоже понял, что погорячился. Или я себя обманываю, а он просто ждёт, когда я подойду поближе, чтобы пристрелить меня в упор.

Но у меня нет особого выбора. Я застрял на этом чёртовом архипелаге и играю в кошки-мышки с Детьми Воды, а мои собратья-тримонеры не спешат на помощь. То ли по пути домой что-то случилось с остатками экспедиции, и принести весть в Кракенбург просто некому, то ли в моё отсутствие действительно случился переворот.

Так что надо наводить мосты с этим стрелком.

Я подошёл к трупу. В спине у него зияла дыра, в которую можно, как говорится, просунуть кулак. Мертвец, судя по всему, был из Детей Воды — толстокожий, почти лысый, с грубой даже на вид шкурой. Его, точнее, её задницу закрывало то, что когда-то было короткой юбкой. Земного происхождения.

Я толкнул труп ногой и перевернул. У Дочери Воды были маленькие сиськи, помятые при падении на камни, а пониже левой ключицы — входное отверстие.

Пальцы правой руки ещё сжимали верёвочный хвостик «репья».

Девиз Троелуния — «всё страньше и страньше».

— Это ты убил её? — спросил я незнакомца, подкрепляя слова жестами.

Жестикулировал я правой рукой — левой я удерживал лук. Говорил я тоже своеобразно — не разжимая зубов, в которых держал запасную стрелу.

Мушкетёр подумал и ответил, кажется, утвердительно. Потом заговорил о чём-то, показывая то на море, то на своего товарища, лежащего на берегу, потом поднял мушкет и выразительно похлопал по нему.

При этом он опирался только на левую ногу.

Кажется, он рассказывал о том, как Дети Воды напали на них.

Если я правильно его понял — неудивительно, что вместо приветствия он хотел проделать во мне дыру.

Я помахал рукой и двинулся в его сторону.

И, чем ближе я подходил, тем больше сомневался, что мы сможем легко наладить контакт.

Этот парень был непохож на выходца со старой Земли.

Он был примерно одного роста со мной. На нём были широкие синие штаны, когда-то белая, а теперь грязная рубашка-безрукавка, подпоясанная широким алым поясом. От левого плеча до пояса — перевязь с узкими мешочками — в них, скорее всего, хранятся заряды для мушкета. Вокруг шеи блестело кольцо вроде гривны, явно золотое. Лицо было то ли грязное, то ли покрыто татуировками, голова выбрита, а посередине темнел клок чёрных волос. Кожа — как у блондинки, злоупотребляющей солярием. Лицо — я разглядел его, когда подошёл ещё ближе — нельзя было назвать ни европейским, ни азиатским: высокое, с широкими скулами, глубоко посаженными глазами, с тяжёлой челюстью и орлиным носом.

Больше всего он напоминал… земного индейца.

Я не видел ни одного индейца живьём — только на фото и видео, но при взгляде на этого мушкетёра почему-то сразу подумал о «благородных краснокожих».

Возраст человека другой расы определить бывает трудно, но мне показалось, что ему лет двадцать пять, не больше.

И — да, я не ошибся — левая половина лица и обритая часть головы были покрыты разноцветными наколками. Татуировки покрывали и мускулистые руки от плеча до кончиков пальцев.

— Mara salvatrucha? — спросил я.

«Мушкетёр-индеец» удивлённо поднял брови и произнёс короткую фразу, которую можно было истолковать как «да что ты, чёрт побери, такое несёшь»?

«Как бы ты не оказался фруктом похуже, чем сальвадорские отморозки», — подумал я

Я сделал ещё шаг в его сторону. Ещё. Ещё.

«Индеец» сжал губы в ниточку. Да, приятель, твоё общество мне тоже не особо приятно, я бы предпочёл амазонку из комиксов, одетую в три листика, но выбирать не из чего. Кажется, мы с тобой — единственные адекватные люди на ближайшие двадцать морских миль.

Потому что второй «индеец» лежал поодаль, и жизни в нём было не больше, чем в камнях на берегу.

— Влад, — сказал я и для вящего понятности ткнул себя пальцем в грудь.

Мой собеседник подумал, отнял левую руку от ствола мушкета и протянул в мою сторону.

— В’лад’х? — довольно чётко произнёс он.

Я повторил.

-Огвиуги-нутси Отана-Дак’ва, — внушительно произнёс он, показывая на себя.

Я потряс головой.

— Слишком длинно. Э-э… Даква?

— Отана-Дак’ва! — сердито перебил меня новый знакомый и страдальчески поморщился, потому что отвлёкся и опёрся на правую ногу.

«Гуамоко. На меньшее я не согласен»… [2]

Да не вопрос. Я — не московский хан, мне не надо, чтобы родовитые бояре мели передо мной пыль бородами и называли себя «Твой, великого государя, холоп Ивашко».

А ножка у тебя, благородный Отана-Дак’ва, подкована. Это хорошо. Калека будет сговорчивее…

— Договорились. Отана-Дак’ва! — Я широко улыбнулся, обошёл своего собеседника и приблизился к его лежащему на камнях спутнику.

Он принадлежал к той же расе, только длинные смоляные волосы не были сбриты с боков головы, и лицо — без татуировок. На нём были синие штаны и такого же цвета рваная куртка. Он лежал, окостенев, и лицо было сведено в сардоническую гримасу.

А вот это нам знакомо.

Наверное, Дети Воды напали на «индейцев» и одного парализовали тем же оружием, что и Гитлера, а этот, как чёрт его, Отана-Дак’ва — отстреливался. И делал это результативно.

Возле тела второго «индейца» лежал музейного вида пистоль, а рядом с ним — меч в ножнах. Меч был чудной — в виде слабо изогнутой буквы S, с длинной рукоятью, обмотанной кожей — наверное, такой в бою можно удерживать, по ситуации, и одной, и двумя руками.

Я поднял его. Отана-Дак’ва что-то раздражённо крикнул и направил на меня мушкет.

— Да пожалуйста! — Я с самым миролюбивым видом протянул ему меч и пистоль.

А потом выпустил их из рук и провалился вперёд, хватаясь левой рукой за ствол мушкета и отводя в сторону.

Я действовал по внезапному порыву — если бы обдумывал и готовился, ничего не получилось бы. Если бы вообще решился. А так всё удалось в лучшем виде. Отана-Дак’ва от неожиданности спустил курок, мушкет грохнул, я немного оглох на левое ухо, едва не нассал в штаны, и мне обожгло левую ладонь. Но Отана-Дак’ва потерял равновесие, опёрся на правую ногу, сдавленно вскрикнул и неловко упал на камни.

Я без труда отобрал у него мушкет и положил рядом с собой.

«Индеец», сидя на камнях, сверлил меня бешеными глазами.

Я подошёл к нему, присел на камень.

— Послушай, Отана-Дак’ва, — спокойно заговорил я. — Я — не такой уж плохой парень, каким кажусь на первый взгляд. Просто нам с тобой нужно доверять друг другу. А какое тут доверие, если ты тычешь мне в брюхо заряженный мушкет?

Отана-Дак’ва ответил раздражённой фразой на своём языке.

— Я тоже ничего не понял. Один-один. Слушай, давай начнём договариваться? — Я похлопал по мушкету. — Как это называется?

«Индеец» нахмурился, но, уловив вопросительную интонацию в моих словах, сказал.

— Галок’вэ.

— Галок’вэ, — старательно повторил я. — А вот это… — Я приложил мушкет к плечу и сделал вид, что стреляю в небо: — Ба-бах!

Отана-Дак’ва насмешливо ухмыльнулся.

— Дэйохи

— Галок’вэ дэйохи.

Отана-Дак’ва со снисходительной улыбкой сказал несколько слов, из которых я уловил уже знакомое мне «галок’вэ».

Я улыбнулся и покачал головой.

— Пока непонятно. Ладно. В знак того, что я тебе доверяю… — я протянул ему мушкет. — Галок’вэ Отана-Дак’ва. Дэйохи! Только не в меня.

«Индеец» взял мушкет и показал зубы в улыбке. Затем сказал две фразы, которые понял примерно никак.

— Отана-Дак’ва, — спросил я. — Как по вашему называется нога? — я провёл рукой по своей ноге снизу доверху.

— А-ла-с-га-ли, — пролаял мой собеседник, подумав немного.

— Ясно. Аласгали. Отана-Дак’ва! Аласгали… хкр? — я издал языком звук, напоминающий треск, и сделал руками жест, как будто ломаю ветку, и сделал вопросительное выражение лица.

Отана-Дак’ва помрачнел и произнёс несколько слов, которые можно было истолковать как — «сам видишь».

А можно было истолковать по-другому. Когда твой словарный запас можно пересчитать по пальцам обгрызенной жабами руки — светскую беседу вести трудновато.

Вообще интересно. Либо передо мной — очередные недобровольные путешественники между мирами, либо — представители той самой загадочной цивилизации, от которой мы до сих пор находили только следы.

Первое маловероятно. На Земле давно не пользуются дульнозарядными мушкетами и пистолями, да и мечей такой формы я не помню. Меч Отана-Дак’ва немного похож на китайский дадао — сейчас на Земле красный Пекин и его ручные шакалята по всему миру запоздало создают этой боевой тяпке героическую легенду. Вот только дадао почти прямой, а этот — гнутый. Да не похож этот парень на реконструктора. Реконы не снаряжают свои мушкеты свинцовыми пулями. И ещё: можно наглухо упороться по какой-то полузабытой эпохе или фантастической расе — но не настолько, чтобы покрывать собственный фейс татуировками.

Конечно, есть третий вариант: этих двоих могло занести к нам из какого-то неизвестного мира, не с Земли. Но, как говаривал старик Оккам, незачем множить сущности без необходимости. Потому примем, что эти ребята — местные.

И вот это для нас — тревожный звоночек. Потому что у них — мушкеты и пистоли.

А в земной истории лук проиграл мушкету.

И дело не в ТТХ. До появления унитарного патрона, казнозарядых винтовок и револьверов огнестрел был медленным и неточным. В варварской войне лук долго и небезуспешно противостоял мушкету: краснокожие выносили поселения англичан, французов и испанцев, а чукчи заставили попятиться Российскую империю. Нации лучников проиграли нациям мушкетёров по другой причине. Где мушкет — там модерное государство с мощной экономикой, промышленностью и наукой, с высоким уровнем организации. В столкновении с модерным государством дикие и вольные дети леса, владетели тундры и короли прерий — обречены.

Только у нации тримонеров имеется козырь: знания, вынесенные со старой Земли. Правда, этим знаниям не хватает ресурсов — тут Степан Ковешко прав. Но, если мир сородичей Отана-Дак’ва живёт тут на уровне Европы века шестнадцатого-семнадцатого — вместе соединив информацию и ресурсы, мы построим по-настоящему великую цивилизацию.

Дело за малым — убедить их, что нашим народам нужно заключить равноправный союз.

Для начала мне надо подружиться с этим хромым чингачгуком,

Хотя жестокий и осторожный дикарь, двуногий хищник внутри подсказывает, что этого стрёмного типа лучше прикончить, тушку подарить морским жителям — и не морочиться.

* * *

Жестами я предложил Отана-Дак’ва осмотреть ногу. Он поразмыслил и принялся стаскивать с правой ноги сапог. Мой новый приятель носил щегольские красные полусапожки, похожие на земные «казаки», с узором-аппликацией из белой кожи.

А вот это хороший знак. В семнадцатом веке не каждый европеец мог позволить себе обувь, особенно такую. Значит, этот парень относится к местной элите.

Ну, или удачно ограбил какого-то литария. Тоже вариант.

Элитарий с подчёркнуто-равнодушным лицом стягивал с ноги сапог. Кажется, ему было неприятно — вернее, ему было чертовски больно, но он ничем себя не выдал.

Когда сапог был снят, а за ним последовал и белый чулок из ткани, похожей на земной шёлк, я понял, что снимать сапог ему было охренительно больно.

Нога от лодыжки распухла, приобрела синюшно-багровый оттенок и была зримо деформирована.

«Кому-то не повезло, — подумал я. — Робинзонить, имея в активе перелом со смещением — так себе удовольствие».

А мне — лишний головняк. Одноногий напарник — это не напарник, а гиря на шее. Притом что сломанная нога никак не помешает ему разрядить мушкет мне в спину, если ему что-то взгрезится.

Остаётся надеяться на чудо — что в ближайшие двадцать четыре земных часа здесь появится корабль из Кракенбурга. Хотя я и сам верил в это всё меньше.

— Лучше оставь так, — сказал я Отана-Дак’ва, указывая на ногу. — Без обуви будет меньше отекать. Надо придумать, из чего сделать шину.

Отана-Дак’ва посмотрел на меня и раздражённо произнёс длинную фразу.

И я его понял. Не в смысле — то, что он сказал, а понял его раздражение. Когда с тобой упорно пытаются общаться на непонятном языке — это бесит.

Как russo turisto в zagranke, уверенные, что тупой пиндос поймёт, если повторить ему погромче: «Слышь? Я тебя пятый раз спрашиваю: где тут можно снять блядей?»

Ну, о женском обществе подумаем как-нибудь потом. Мне после заплыва хотелось есть и пить. Зверски.

— Отана-Дак’ва, — спросил я, — а есть у тебя… — изобразил жестами, мимикой и звукоподражаниями, как будто «ем» и «пью».

Меднокожий аристократ усмехнулся, встал, опираясь на мушкет, подковылял к лежащей на камнях сумке, достал из неё круглую кожаную фляжку, свинтил пробку, перевернул фляжку и потряс.

Из неё предсказуемо не вылетело ни капли.

Ясно. Надо эвакуироваться на остров Элис — там есть вода, а на этом булыжнике, возомнившем себя островом, вода бывает только в виде утренней росы. Проблема в том, что путь через протоку и мне дался с трудом. Даже если Отана-Дак’ва хорошо плавает — плыть со сломанной ногой ему будет нелегко. А что делать с тем типом, который лежит в виде манекена с застывшей ухмылкой — вообще неясно. Было бы тут хоть бревно, за которое можно уцепиться и плыть — вопрос с переправой был бы решён. Но два самых больших куска дерева на этом острове — приклад с ложем от мушкета Отана-Дак’ва и мой лук.

А переправляться надо. Когда — и если — прибудет спасательная экспедиция, искать меня они будут на острове Элис. Моим товарищам и в голову не придёт, что я отправился на экскурсию по новооткрытому архипелагу. Не найдя меня, они погорюют -—славный был человек Влад Аррута, а пропал ни за что! — и отправятся обратно. Восвояси, как сказали бы в XIX веке.

Как бы донести эти соображения до моего Пятницы? Пока составим разговорник («Как пройти к вокзалу, чтобы купить букет цветов?» — «Не знаю, но сейчас хорошая погода, чтобы выпить чашечку чая!») — высохнем, как мумии.

От невесёлых мыслей меня отвлёк тычок в плечо. Я вскинулся, готовый ко всему.

Отана-Дак’ва что-то провещал на своём гортанно-лающем наречии, указывая в океан.

Я обернулся и увидел, что из-за острова Элис показался ицашонти.

_____

[1] Долбаный идиот! Не стреляй! Я не хочу ссориться! (англ,)

[2] Герой вспоминает роман Александра Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты».

Яд и обсидиан против стали

Отана-Дак’ва спросил что-то. В его голосе звучало радостное возбуждение, смешанное с тревогой.

— Всё о-кей, приятель! — сказал я, широко улыбаясь. И мне не требовалось изображать радость: меня переполнял щенячий восторг от понимания того, что моя робинзонада подошла к концу, и этот конец будет хэппи-эндом. — Это свои. Они пришли за нами.

Надо подать им знак, что мы здесь, — добавил я через минуту. — Дай-ка мушкет. Это… галок’вэ. Дэйохи.

— Дэйохи? — переспросил Отана-Дак’ва.

Я жестами показал, как стреляю в воздух. Мой Пятница кивнул. Затем он взял мушкет, ловким заученным движением перещёлкнул рычажок возле курка, достал из сумки на поясе футляр, сдвинул пластинку возле курка, открыл футляр, насыпал под пластинку тёмно-серого порошка, закрыл её и запечатал футляр. Это заняло у него несколько секунд. Затем он достал из перевязи продолговатый свёрток, откусил край, вытряхнул в ствол уже знакомый тёмно-серый порох, вдавил серый кругляш — пулю, добавил скомканный свёрток, достал шомпол и несколькими ловкими движениями протолкнул заряд до казённой части.

— Можно? — спросил я. — Галок’вэ дэйохи.

Поколебавшись, Отана-Дак’ва протянул мне мушкет.

Я осторожно принял музейного вида оружие. На мой непросвящённый взгляд, оно было, за какими-то мелкими исключениями, устроено вполне по-земному. Что неудивительно — законы физики и химии везде работают одинаково, а если здешние жители не отличаются от людей Земли анатомией — логично ожидать сходных технических решений.

Особенно в деле разработки оружия.

Я отодвинул шпенёк предохранителя, приставил приклад к плечу, «прицелился» в небо и потянул спусковой крючок.

БАБАХ!

…твою мать!

Невеликую точность своих фузей эти парни компенсировали мощностью заряда. Мне доводилось стрелять из мосинки — даже она лупила отдачей в плечо не так люто.

Зато нет сомнений, что нас услышали.

— Э-эй! — заорал я. — Народ! Сюда! Я здесь!

Ицашонти невозмутимо следовал прежним курсом.

Так… я что-то не понял… Это дурацкие шутки, да?

— Я здесь! — кричал я, приставив ладони ко рту. — Оглохли? Задница ратойи, мы тут одни! Наш ицашонти разбило! — добавил я на языке своих прежних гвирсуги.

И тут мир, скрежетнув, встал на место, потому что ицашонти заполоскали парусом, развернулся и с кажущейся медлительностью двинулся в нашу сторону.

— Всё круто, Отана-Дак’ва, — сказал я. — Часов пять-шесть — и добро пожаловать в вольный город Кракенбург. Отопьёмся, отъедимся, наши лекари поправят твоё копыто и напоят тебя чудесной микстурой, и не сомневайся — уже завтра будешь прыгать, как детёныш бэмби. — Я вспомнил случай на охоте, о котором рассказывал Джек, и рассмеялся. — И твоего приятеля тоже откачаем. Если только он не сдохнет до возвращения.

Я присел и стал нащупывать шейный пульс у второго «индейца». Пульса я не нашёл. Кожа была тёплой — не такой, как у нормального живого человека, но жуткого трупного холода я не чувствовал, а за эти два с лишним года я повидал и пощупал мертвяков достаточно.

Но даже моих куцых медицинских познаний хватало, чтобы понять — без интенсивной реанимации, даже самой примитивной, парень обречён. Угнетение дыхания, околонулевое кровообращение, тотальное кислородное голодание, самоотравление всего организма, смерть мозга. На старой Земле был бы вариант «B» — превращение в овощ, бессмысленный кусок мяса, в Троелунии — смерть, без вариантов.

Всё-таки местный кураре — слишком бронебойная фигня, и прежде, чем использовать его как местную анестезию, надо провести клинические испытания.

На ком?

А вот хэ зэ.

Добровольцы из числа тримонеров отпадают. Нас и так мало.

Соплеменники Отана-Дак’ва? Тут слишком много грёбаных «если». Оставим как запасной вариант.

Но в этом мире есть ещё существа, физиология которых почти не отличается от людской.

Мои прежние гвирсуги.

Тут я подумал, что антифашист-рабовладелец Курт — не так уж и неправ.

Когда из эры пластика попадаешь в палеолит, который ещё надо поднять до железного века, гуманизм скукоживается и уходит плакать в туалет, а биоэтика снижается до уровня чуть выше волчьего.

Стая должна жить в довольстве, а волчата расти здоровыми. Вот и всё.

Если для этого нужно создать «Отряд 731» — да будет так!

Ито-сан назначим главной, ха-ха!

Только бы добраться до дома…

Отана-Дак’ва смотрел на приближающийся ицашонти и задумчиво снаряжал мушкет.

* * *

— Какого хрена… — пробормотал я. — Я что, тыковкой приложился и не узнаю людей?

Похоже на то.

Например, я не мог узнать девку, которая стояла на платформе и с интересом рассматривала берег и нас.

Эта блондяшка была похожа на Лайму Грибайскайте и на Лизхен, жену Джека Уотерса.Но она не была ни той, ни другой.

Во всяком случае, ни та, ни другая не стала бы щеголять в этури, хотя у нас многие носили «дикарские стринги» — и парни, и девушки. Но Лайма и Лизхен обнажались только для купания — ну, и когда трахались со своими мужчинами, но это они делали, разумеется, непублично.

Трёх парней рядом с ней я тоже не узнавал.

Так-так. Тихо тростником шурша, едет крыша неспеша.

А потом я понял, что ицашонти чем-то неуловимо отличается от «Тримонера» и «Эренсуга».

А потом обратил внимание, что у одного из парней в руках — не рогатина, как у всех наших охотников, а копьё с мастерски обработанным обсидиановым наконечником. Когда-то у меня было такое. А ещё у одного — нож на шейной подвески. Тоже вулканического происхождения.

А потом вспомнил, как они отреагировали, когда услышали местное наречие.

Нет. Это — не спасательная экспедиция из Кракенбурга.

Это — аборигены.

* * *

На ицашонти сбросили парус. Катамаран остановился в нескольких метрах от границы воды и суши. Двое парней спустились в море и пошли к нам. Третий остался на ицашонти. Девчонка села на край платформы, спустив ножки.

— Привет! — сказал, выходя на берег, один из охотников — небольшого роста худощавый парень со звездообразным шрамом на щеке, с тёмными волосами, забранными в конский хвост, По-человечески ему было года двадцать два, двадцать три… хотя я понимал, что он существует в этом теле никак не больше года-двух. — Откуда вы? Что у вас случилось? И что тут гремит?

У меня сильно заколотилось сердце. Я понял, что сейчас надо заговорить с ними на их языке.

— Привет, — выдавил я. — Наш ицашонти разбило бурей, все мои гвирсуги пропали в море,. — Надеюсь, что это — наглое враньё, и мои товарищи по экспедиции добрались до Кракенбурга. — А эти парни откуда-то издалека, я не понимаю их речь. Один — тяжело ранен, без сознания, у второго сломана нога, — я показал на «индейцев».

«Лицо со шрамом» с интересом посмотрел на «индейцев». Второй охотник — блондин, повыше и поплотнее, чем «лицо со шрамом» — хмыкнул.

— Мы, конечно, заберём вас. Правда, если добудем зигилва, как бы ицашонти не пошёл ко дну.

— По-моему, на этих островах нет зигилва, — сказал я.

— Ладно, — сказал «лицо со шрамом». — Перебирайтесь на ицашонти. Я Нэрран, он — Ликод, — он показал на блондина, — там — Иргунни и Таквид.

— Его зовут Отана-Дак’ва, — я показал на своего нового знакомого, — а как зовут того, что без сознания — не знаю. А я… — сердце дало перебой, — Аррута.

Моё имя не произвело на охотников и их спутницу никакого впечатления. Они доброжелательно поулыбались, мы вместе перенесли на ицашонти коматозного «индейца», помогли забраться полутораногому Отана-Дак’ва и загрузили их не очень обильное имущество, влезли сами, на вёслах вывели катамаран на глубину. Парус поймал уверенный ост и потащил ицашонти по волнам.

Когда ицашонти обогнул небольшой пологий мыс — нашим взорам, как писали в старинных романах, открылась удивительная картина.

Криво зарывшись носом в волны, накренившись на левый борт, посреди океана торчала галера. Самая настоящая гребная лоханка с двенадцатью-пятнадцатью вёслами вдоль борта, с малость покорёженной надстройкой на палубе. Самое удивительное, что над надстройкой торчали трубы — точь-в-точь как на старинных пароходах!

Отана-Дак’ва привстал и что-то горячо заговорил, указывая на галеру.

— Это — твой корабль? — спросил я, для верности ткнув пальцем ему в грудь, а потом — в сторону галеры.

— Ага! — почти по-русски ответил «индеец» и что-то добавил, размахивая руками.

— Он говорит, что это его ицашонти, — «перевёл» я своим спутникам.

— Так ты понимаешь его? — удивился Нэрран.

Я усмехнулся:

— Сейчас трудно было бы не понять!

— Они что, шли через море на вёслах? — удивилась Иргунни. — Вот глупые! Удивительно, что они не утонули раньше!

Я подумал, что «индейцы» не такие глупые, как представляется этой дочери вольного леса. И хорошо бы полазать по этому ублюдка галеры и парохода — наверняка там есть что-то ценное. Но эти ребята просто заложили циркуляцию вокруг корабля. Он им был не интересен и привлекал внимание только тем, что отмечал опасные подводные камни.

Я не стал спорить. В конце концов, мы им кое-чем обязаны. Они нас забрали с гиблого острова, дали воды и по куску сушёного мяса. Сами они позавтракали раньше.

Как рассказал Нэрран, пять дней назад они отправились добывать зигилва, но на одном лежбище было пусто, а на другом не удалось никого добыть. Они пошли к каким-то дальним островам, но по дороге их застиг шторм, и их три дня носило по волнам, пока они не сели на мель возле незнакомого архипелага. Когда шторм стих, они вычерпали воду из поплавков (один пришлось подремонтировать), стащили корабль с отмели и решили обследовать новооткрытый архипелаг, поискать там лежбища зигилва.

— Не хотелось бы возвращаться пустыми, — сказал Ликод.

— А откуда вы? — спросил я.

— Из Гнезда оцуа, — спокойно ответил охотник.

— Я жил там, — сказал я, стараясь говорить твёрдо и спокойно. — А Ксератан, Верг, Аогрди, Эдименс, Альдати… как они?

Ликод пожал плечами.

— Наверное, все давно ушли в лес. Я не знаю никого из тех, кого ты назвал.

Остальные молчали и смотрели на меня с любопытством молодых здоровых зверьков.

А я закусил губу, чтобы отвлечься на боль, и никто не увидел бы слёзы в моих глазах.

Моих гврисуги больше нет. Те, кто встретил меня под Тремя Лунами, кто научил меня жить в этом прекрасном жутком мире и сделал меня таким, каков я теперь — исчезли. Парни, с которыми я охотился и сражался,.и девушки, которые легко и радостно дарили мне удовольствие — ушли. Растворились в зелёном мареве, не оставив и памяти. Так жухнет трава, так умирают дикие звери.

Но я-то их помню.

И я — есть…

Я глубоко вздохнул. Неприятная тяжесть в груди рассеялась. Какая-то струнка внутри жалобно зазвенела и лопнула навсегда.

— Так вы сейчас пойдёте в Гнездо оцуа? — спросил я.

— Конечно! — ответил Нэрран. — Если повезёт, мы добудем здесь пару зигилва, но вряд ли будем ходить на эти острова на охоту. Слишком далеко.

— Наверное, день и ночь идти, и то при хорошем ветре, — сказал Таквид.

«Так, мать твою…»

— Сейчас я вам кое-что покажу. — Я вынул из ножен нож, взял недоеденный кусок мяса и, держа его на весу, стал срезать тонкую полоску.

Нож был хорошо отточен и показал себя в лучшем виде. Отрезав полоску пеммикана, я секунду помедлил, потом протянул её Иргунни. Девушка приняла игру и взяла кусок с моей руки, как собачка.

От прикосновения мягких горячих губок к пальцам у меня кровь отлила от головы.

Кхм. Не время. К огромному сожалению…

— Видели? Берите, попробуйте. Этот материал называется «сталь». Он лучше, чем бельрейц. Наш народ умеет делать его. Хотите такие ножи? Топоры? Наконечники для копий и стрел? Доставьте меня и этих чужаков на южный берег, в наш посёлок, и мы дадим вам сколько угодно железных орудий.

Я смотрел в глаза аборигенов и видел в них любопытство — но не жадность.

— Нет, Аррута, — сказал Нэрран. — Нас ждут наши гвирсуги. И ждут с добычей.

— А мы пока пустые, — добавил Таквид.

Отана-Дак’ва стоял, опираясь на мушкет, и с интересом слушал наш разговор, из которого, разумеется, не понимал ни слова. Его безымянный спутник всё так же лежал на палубе без движения, с застывшей жуткой ухмылкой на лице. Его положили на шкуры, но ему, кажется, было всё равно — лежать на мягкой подстилке или на битом стекле.

— А что случилось со вторым чужаком? — спросила Иргунни.

Стоит ли говорить?

— На них напали монстры, — сказал я. — Его отравили.

— Откуда ты знаешь, если ты не понимаешь их язык? — удивилас девушка. — Или ты это видел?

Я покачал головой.

— Не видел. Но такие же монстры напали на нас и отравили моего товарища.

— Какие ещё монстры? — спросил Нэрран.

Я усмехнулся.

— С ними лучше не встречаться. Они похожи на людей, но они — не люди. Это — злобные твари, подобные кморам, только живут в океане.

— Не слышал прежде о таких монстрах, — пожал плечами Нэрран. — Знаешь, парни встречали в море и на островах морских людей, но они — совсем не такие, как ты рассказываешь.

Охотники оживились и принялись рассказывать о «морских людях». Никто не знает, где они живут — но их часто видели на отдалённых островах или встречали в открытом море — они носятся по волнам верхом на галурцгаях и трубят в раковины. И они вовсе не злобные, хотя могут подшутить — швырнуть в лицо комок водорослей или медузу, или стащат с ицашонти какую-то мелочь — а потом носятся кругами на своих галурцгаях, размахивают трофеем и дразнят.

Я усмехнулся про себя. Морские люди, значит. Милые забавники. Интересно, а если рассказать вам, что я на днях пристрелил такое весёлое дитя вод, а второе подранил? А прежде милые дети вод парализовали Адольфа, который их прежде в глаза не видел и не мог сделать им ничего плохого. Как и «индеец»…

— Смотрите, это они! — воскликнула Иргунни, подпрыгивая от возбуждения. — Ну, точно они!

Все повернулись туда, куда она показывала.

«Морские люди», числом три, неслись по волнам, сидя верхом на каких-то чудищах — возможно, на галурцгаях.

Они двигались наперерез ицашонти.

— Эй, вы, задницы ратойи, мы вас видим! — крикнул Нэрран. — Не вздумайте ничего стащить!

«Морские люди» приблизились к ицашонти и пошли параллельным курсом на расстоянии двух-трёх метров. Я видел их лица — опухшие, похожие на лица утопленников, и такие же невыразительные, жуткие в своём сходстве с человеческими.

Передовой всадник поднёс к губам большую витую раковину и добыл из неё надрывный сиплый рёв. Тотчас его спутники быстро сунули руки в мешочки, висящие на шеях, достали что-то и начали раскручивать над головами.

Я отлично знал, что это.

В следующую секунду у меня в левой руке был лук, а в правой — стрела

А в следующую секунду один из одутловатых «морских кавалеристов» слетел со своего жуткого «коня» и забарахтался в волнах.

Почти одновременно за спиной раздался грохот. Голова трубача разлетелась красными ошмётками, а тело свалилось в воду.

Третий «всадник» махнул рукой в мою сторону.

Я шлёпнулся на палубу, как падает пьяный на скользкой улице. не думая о том, как сгруппироваться, не боясь сломать руку или расквасить нос. Я боялся только острых шипиков, которые сейчас воткнутся в меня — и мои руки и ноги скрючатся, лицо застынет в мерзкой и жалкой ухмылке…, а потом, через несколько мгновений слепящего ужаса, отключится сознание.

Кажется, я ничего не сломал — потому что я вскочил, подхватил лук и положил новую стрелу на тетиву. Одутловатый «утопленник» снова раскручивал свой жуткий снаряд над головой. Но я выиграл у него полсекунды — стрела, выпущенная почти в упор, вошла ему в живот почти до оперения. Уродец удивлённо уставился на торчащую из брюха деревяшку и выпустил из руки «репей». Я потянулся за второй стрелой — даже смертельно раненый враг представлял опасность. Но тут я полетел на палубу, потому что меня толкнул Нэрран.

— Что ты творишь? — кричал он. — Ты… Это же люди!

Я оттолкнул его, поднялся, торопливо поднял лук и достал-таки вторую стрелу.

— Говоришь, люди? Вот что сделали эти люди! — я показал на окоченелого «индейца». — Эти люди хотели убить меня и его! — я показал на Отана-Дак’ва.

— Ты. Ты бредишь! Люди не могут убивать людей! — Таквид смотрел на меня с ужасом, отвращением и жалостью, как на буйнопомешанного, который кидается дерьмом.

— Иногда могут!

— Эй! В’лад’х! — окликнул меня Отана-Дак’ва. Он показывал на парус. Я не понял, в чём дело, пока он не протянул руку и не оторвал от паруса запутавшийся в нём «репей».

Я подскочил к нему, выхватил «репей» и протянул охотникам.

— Видите? Эта штучка, которыми они швыряли в нас, может превратить человека в бревно!

— Откуда ты взял это? -удивился Нэрран.

— Откуда? Эти твари швыряли в нас такими колючками!

— Ну-ка… — Нэрран протянул руку с явным намерением взять «репей» и рассмотреть поближе.

— Не трогай! — крикнул я.

Но было поздно. Нэрран успел схватить «репей», а когда я потянул его, шипы вонзились в кожу.

— А, чтоб ты сдох! — прошипел охотни, выдёргивая шипы из ладони и пальцев. — Вот это, говоришь, убивает?

— Да! — крикнул я.

— Но это же просто колючки… Эй! Что такое! Рука!

— Что с тобой? — подскочила Иргунни.

— Я… не чувствую руку… — проговорил Нэрран. — Вообще!

Он с ужасом, который я прежде никогда не видел у аборигенов Троелуния, смотрел, как пальцы белеют и сгибаются мерзкими крючками. — Что это? Я… Я не могу дышать!

Он, вытаращив глаза, попытался вдохнуть, но замер на полувдохе и рухнул лицом вперёд.

Послышался хруст — это сломались пальцы на окостенелой правой руке.

Двое охотников и Иргунни ошалело пялились то на меня, то на неподвижного Нэррана.

— Ты убил его… — неверяще проговорил Таквид. — Убил человека, как убивают кморы…

— Эй, эй, парень! — заговорил я, предупреждающе выставляя руки. — Всё не так! Я его не убивал!..

Таквид подхватил копьё и в жутком молчании бросился на меня.

Удар был хорош. Самому быстрому хищнику он не оставил бы ни единого шанса.

Но сейчас перед Таквидом был не острукка и не вигудр, а человек.

И этот человек имел опыт убийства двуногих.

Я убрался в сторону, перехватил древко и, вложив в движение вес тела, вывернул копьё из рук охотника.

И, не останавливая движения, толкнул остриё ему в грудь.

Прекрасно заточенный обсидиан пробил рёбра и углубился в тело. Таквид сдавленно вскрикнул и повернул ко мне совершенно белое лицо с ручейками крови из уголков рта.

Он так до конца и не поверил, что люди могут убивать людей.

Раздался мокрый хруст. Я развернулся и увидел Отана-Дак’ва, стоящего с окровавленным мечом над обезглавленным телом Ликода.

Иргунни застыла, точно сама получила дозу кураре. В её глазах был ужас. Наверное, её не столько напугала смерть трёх гвирсуги, сколько осознание того, что люди убивают себе подобных.

Она оскалилась, вытащила ножик из шейных ножен и шагнула ко мне.

Я попятился.

— Не надо, девочка, — сказал я. — Иначе мне придётся тебя убить. Я это сделаю, поверь.

Она смотрела мне в глаза. Я ждал, когда она бросится вперёд, и знал, что буду делать.

Знал и то, что память об этом будет жечь меня изнутри всю жизнь.

Во взгляде Иргунни не было ничего. Ни ненависти. Ни страха. Пустота.

Она развернулась, легко пробежала по палубе и бросилась в море