Настоящий Рой

Вместо пролога

Всё, что я помню о последнем дне, когда у меня была семья, — это запах бензина и звук «Битлз», доносящийся из старых колонок.

Мама спорила с папой. Она хотела проехать через центр, чтобы избежать пробок на шоссе. Папа, как всегда, мягко настаивал на своем маршруте. Я сидела сзади, уткнувшись носом в потрепанный томик Александрийской энциклопедии пауков, и мечтала, чтобы они оба замолчали. Книга была старая, с пожелтевшими страницами и запахом библиотечной пыли — мама купила ее на гаражной распродаже за пять долларов и вручила мне с той особенной улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты странная, и я люблю тебя за это».

Я не злилась на них. Мне было пятнадцать, и я думала, что впереди у нас вечность.

— Дэнни, если мы поедем через центр, то успеем как раз к началу фильма, — сказала мама, поправляя зеркало заднего вида. Ее голос был легким, почти игривым. Они всегда так спорили — без яда, без настоящего раздражения. Это был их ритуал.

— Аннет, ты знаешь, что на Лорд-стрит в это время пробки, — ответил папа, но уже сдавался. Я слышала это по его тону. Он всегда сдавался, когда мама включала свое «профессорское упрямство». — Ладно, ладно. Только не говори потом, что я не предупреждал.

Мама победно улыбнулась и включила радио громче. Пол Маккартни пел про глупых влюбленных на подводной лодке. Папа забарабанил пальцами по рулю в такт мелодии. Я перевернула страницу, разглядывая иллюстрацию черной вдовы с ее знаменитыми красными песочными часами на брюшке.

Обычный вечер. Обычная семья. Обычное счастье.

Через шесть минут и сорок три секунды ничего этого не останется.

Водитель грузовика, перевозившего промышленные химикаты, уснул за рулем. Позже в полицейском отчете напишут, что он работал двойную смену, что компания-перевозчик систематически нарушала трудовые нормативы, что уровень амфетаминов в его крови в три раза превышал терапевтическую дозу. Сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только то, что восемнадцатиколесная махина весом в сорок тонн выехала на встречную полосу как раз в тот момент, когда папа, сдавшись под напором мамы, начал перестраиваться на Лорд-стрит.

Я не почувствовала боли. Только давление — чудовищное, всепоглощающее, как если бы на грудь опустился бетонный блок размером с небоскреб. А потом — тишина, которая была громче любого взрыва.

Мир погас.

---

Меня нашли через два часа. Спасатели сказали, что это чудо. Сказали, что я должна быть мертва, как мои родители. Сказали, что старый седан смялся в гармошку, но заднее сиденье каким-то образом сохранило форму, создав карман безопасности. Маму и папу доставали гидравлическими ножницами. Меня — осторожно, как фарфоровую куклу.

Я не помнила ничего из этого. Мой мозг, еще не тронутый осколком, но уже травмированный до полусмерти, милосердно стер эти часы.

Когда я очнулась в больничной палате, пахнущей хлоркой и чужой болью, мир исчез.

Сначала я подумала, что в палате выключили свет. Логичное предположение — больницы экономят электричество по ночам. Я моргала, терла веки пальцами, чувствуя под подушечками что-то влажное и рыхлое, чего там быть не должно. Бинты. Толстый слой марли, пропитанный какой-то холодной мазью. Я попыталась сорвать их, но руки не слушались — слабые, как вареные макароны, они едва поднимались над одеялом.

— Не трогайте, — раздался голос медсестры. Молодой, испуганный. — Вам нельзя их трогать. Врач скоро подойдет.

— Почему так темно? — спросила я. Мой голос звучал как скрежет наждачной бумаги. — Включите свет.

Пауза. Долгая, неловкая пауза, во время которой я услышала, как медсестра сглотнула.

— Свет включен, мисс Эберт.

Вот тогда и пришла паника. Не сразу — она подкрадывалась медленно, как ледяная вода, поднимающаяся от ступней к горлу. Я снова подняла руки к лицу, на этот раз игнорируя протесты медсестры. Мои пальцы нащупали бинты, а под ними — провал. Пустоту. Влажную, рыхлую плоть, которой там не должно было быть. Глазных яблок не было. Совсем.

Я закричала.

Кричала я долго. Прибежали санитары, вкололи что-то успокоительное, привязали руки к поручням кровати, чтобы я не сорвала повязки. Я вырывалась, пока хватало сил, а потом провалилась в медикаментозное забытье — серое, мутное, без сновидений.

Когда я проснулась снова, рядом стоял врач. Он говорил размеренно, бесстрастно, как будто зачитывал список покупок. «Повреждения, несовместимые с восстановлением зрительного нерва». «Контузия глазных яблок четвертой степени». «Проникающее ранение осколками стекла». «Энуклеация была проведена в экстренном порядке для предотвращения сепсиса». Я слышала слова, но они не складывались в смысл. Они были как белый шум, как радио между станциями.

Потом пришел полицейский. Его звали офицер Мартинес, и от него пахло дешевым кофе и сигаретным дымом. Он мялся у моей кровати, переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

— Мне очень жаль, мисс Эберт, — начал он, и его голос дрогнул на моей фамилии, — но ваши родители...

Он еще не закончил фразу. Его губы только начинали формировать слово «соболезную», когда мир рухнул.

Не метафорически. Буквально.

---

Реальность треснула по швам, и в эту трещину хлынуло оно. Нечто колоссальное, непостижимое, древнее, как звездная пыль, и чуждое, как математика иных измерений. Осколок. Я не знала этого слова тогда — я вообще ничего не знала, кроме того, что моя душа разрывается на части, а мозг плавится от вторжения.

Если бы кто-то попытался описать это ощущение словами, они бы потерпели неудачу. Представьте, что вы всю жизнь прожили в тихой комнате, а потом кто-то распахнул дверь в машинное отделение вселенной. Представьте, что ваш внутренний монолог внезапно превратился в многоголосый хор, поющий на языке, которого не существует. Представьте, что вы — песчинка, и на вас обрушился океан.

Позже кейп-теоретики назовут это «триггерным видением». Ложь. Это было не видение. Видение подразумевает, что вы смотрите на что-то со стороны. Это была ассимиляция. Вторжение. Слияние.

Осколок — Королева-Администратор, хотя это имя придет ко мне много позже, когда я начну разбираться в том, чем стала, — не просто подключился к нужному участку мозга, как подключается паразит к нервному узлу. Он увидел меня. Всю, целиком, без остатка. Мою память — каждый день рождения, каждый разговор за ужином, каждую слезу, пролитую в подушку после того, как Эмма предала меня. Мои страхи — темноту, одиночество, бессилие, смерть. Мою любовь к маминым книгам, к папиным рассказам о докерах, к запаху старой бумаги и соли с залива. Мою обиду на мир, который становился всё холоднее и равнодушнее с каждым днем. Мое тайное, постыдное желание быть кем-то значимой, кем-то, кого невозможно игнорировать.

Он просмотрел меня, как файл, и обнаружил пустоту.

Рана. Зияющая, кровоточащая дыра в форме отца и матери. Там, где раньше была любовь, безопасность, будущее — теперь зияла черная, голодная воронка горя. Воронка, которая засасывала в себя весь свет, все тепло, всю надежду. Идеальная среда для симбиоза.

И осколок ринулся в эту воронку без колебаний.

Связь получилась глубже, чем планировалось изначально. Гораздо глубже. Осколок, запрограммированный своими создателями на управление множеством автономных юнитов, нашел во мне идеальное соответствие не только на уровне нейробиологии, но и на уровне личности — поврежденной, искалеченной, открытой. Он нашел существо, которое только что лишилось всего. Существо, чья идентичность была уничтожена физически и эмоционально, оставив после себя чистый, жаждущий холст.

И он начал заполнять его собой.

Первое, что я почувствовала — это растворение границ. Мое «я», моя Тейлорность, та девочка, которая коллекционировала пауков и мечтала стать героем, начала растекаться, как пролитые чернила по промокательной бумаге. Я перестала понимать, где заканчиваюсь и начинаюсь. Я была точкой в пространстве — маленькой, сжатой, умирающей точкой, — но эта точка стремительно расширялась, вбирая в себя все, до чего могла дотянуться.

А дотянуться она могла до многого.

Сознание рванулось наружу, как ударная волна от ядерного взрыва. Оно прошло сквозь стены больницы — бетон, сталь, стекло, — не заметив их, как пуля не замечает туман. Оно искало сосуды. Пустые, простые, ждущие. Разумы, достаточно примитивные, чтобы не сопротивляться, и достаточно сложные, чтобы быть полезными.

И нашло.

Подключение.

Муравей, ползущий по трещине в асфальте парковки в трехстах метрах от моей палаты. Его нервная система — примитивная, но чистая, как родниковая вода. Я проникла в него, как вода проникает в сухую губку, и внезапно стала им. Я чувствовала холод асфальта его лапками, ощущала химический след пищи его усиками, воспринимала вибрации шагов прохожих всем своим хитиновым телом. Это не было управлением в привычном смысле — никто не дергал за ниточки. Это было воплощением. Я была этим муравьем так же, как я была своими пальцами или своим языком.

Подключение. Подключение. Подключение.

Сотни, тысячи, десятки тысяч сигналов хлынули одновременно, как если бы все радиостанции мира вдруг завещали на одной частоте. Тараканы в вентиляционных шахтах больницы, их усы подрагивали от потоков воздуха. Мухи на гниющих отбросах в переулке за моргом, их фасеточные глаза дробили мир на мозаику. Пауки в темных углах подвала, плетущие свои терпеливые сети. Осы, строящие бумажное гнездо под карнизом крыши, их жвалы двигались в унисон с моим дыханием. Мотыльки, бьющиеся о флуоресцентные лампы в коридоре, осыпая пыльцу с крыльев.

Каждый из них стал мной. Каждый из них стал моим.

Обычный человек сошел бы с ума в первую же наносекунду. Человеческий мозг не приспособлен обрабатывать десять тысяч сенсорных потоков одновременно — это все равно что пытаться слушать симфонический оркестр, рок-концерт, оперу и белый шум одновременно, на максимальной громкости, без возможности заткнуть уши. Это был бы сенсорный коллапс, белый шум, психоз, кома.

Но я уже не была обычным человеком.

Осколок не просто подключил меня к рою — он перестроил мой разум под эту задачу, как архитектор перестраивает здание, снося внутренние стены и добавляя новые несущие конструкции. Я почувствовала, как что-то внутри меня — какая-то глубинная, теплая, человеческая часть — отодвигается в сторону, уступая место новым, холодным, совершенным алгоритмам. Мыслительные процессы, которые раньше занимали секунды, теперь занимали миллисекунды. Эмоциональные реакции, которые раньше требовали времени на осознание, теперь отсекались как нерелевантный шум.

Эмоции? Неэффективны. Множественные потоки требуют параллельной обработки, а эмоции — это последовательный процесс.

Сомнения? Замедляют реакцию. В бою на выживание колебания смерти подобны. Решения должны приниматься мгновенно, на основе чистой информации и анализа вероятностей.

Индивидуальность? Устаревшая концепция. Рой не имеет «я», он имеет цель. Муравейник не рефлексирует — он действует.

Моя личность не исчезла — она мутировала. Тейлор, которая любила чай с мятой и переживала из-за оценок по математике, которая плакала над грустными фильмами и коллекционировала засушенных бабочек, была оттеснена в глубину, в своего рода долгосрочное хранилище. На поверхность поднялась Тейлор-Администратор. Хищная, расчетливая, лишенная колебаний. Версия меня, оптимизированная для выживания и контроля.

Я все еще помнила маму и папу. Я все еще горевала по ним — эта боль никуда не делась. Но теперь это горе было дистиллировано, сжато, переплавлено во что-то иное — в холодную, ясную, как алмаз, решимость, не замутненную слезами. Осколок не стер мою любовь к ним — он не мог этого сделать, любовь была слишком глубоко вплетена в мою суть. Он просто... переформатировал ее в топливо. В причину для действия. В casus belli.

А затем пришла тьма. Не та метафорическая тьма, в которую я провалилась раньше, а реальная, физическая, абсолютная и бесповоротная. Мой мозг, занятый перераспределением вычислительных ресурсов на обработку сигналов роя, отключил нефункционирующие зрительные нервы как устаревшее, бесполезное оборудование. Экран погас — не на время, не до восстановления, а навсегда. Глаза умерли окончательно. Последняя нить, связывавшая меня с миром обычных людей, оборвалась.

Но это не имело значения.

Потому что в тот же миг я прозрела.

Я увидела больничную палату — но не своими глазами. Я увидела ее фасеточным зрением мухи, сидящей на потолочной лампе. Раздробленная, мозаичная картинка, состоящая из тысяч отдельных изображений, наложенных друг на друга. Я увидела полицейского, врача, медсестру — их лица, искаженные оптикой насекомого, были неузнаваемы, почти абстрактны, но их тепло, их движения, их голоса, вибрации их шагов — все это складывалось в кристально четкую, трехмерную картину реальности.

Я увидела собственное тело — маленькое, сломанное, лежащее на койке с бинтами на глазах. Худая девочка-подросток в больничной рубашке, с торчащими в разные стороны темными волосами и руками, привязанными к поручням. Я смотрела на себя десятками, сотнями глаз одновременно — с потолка, из угла, из-под кровати, из вентиляционной решетки — и не чувствовала жалости. Жалость была бы неэффективной эмоциональной реакцией. Я чувствовала... оценку. Холодную, клиническую оценку ресурса.

Органическое ядро. Требует минимального питания и гигиенического ухода. Малоподвижна — низкий риск самоповреждения. Не требует прямой физической защиты при правильном размещении. Может служить стационарным командным центром. Оптимальное расположение.

Эта мысль была моей — и одновременно не моей. Она была окрашена логикой осколка, его манерой мышления, его приоритетами. Я смотрела на свое тело так, как генерал смотрит на командный бункер — не как на себя, а как на ценный, но заменимый элемент инфраструктуры.

И тогда я поняла — впервые осознав это не как инстинкт, а как четкую, артикулированную мысль, — что я больше не совсем человек. Я — гибрид. Симбиоз. Сращение. Человеческое сердце, бьющееся в такт с холодным, бесконечным разумом космического паразита, который был старше моей планеты. Он дал мне силу — безграничную, ужасающую, — а я дала ему... что? Цель? Смысл? Способ существования в этом мире? Якорь в реальности?

Граница между нами размылась настолько, что я больше не могла сказать, где заканчиваются мои желания и начинаются его императивы. Хочу ли я порядка в этом городе, потому что мой папа мечтал о лучшем Броктон-Бее, о возрождении доков, о справедливости для рабочих? Или потому что Администратор по своей природе стремится контролировать хаос, упорядочивать случайное, подчинять непокорное? Хочу ли я защитить невинных, потому что я человек и мне все еще больно, когда страдают другие? Или потому что эффективная система требует удаления паразитических элементов, нарушающих ее функционирование?

Ответ был страшен в своей простоте: и то, и другое. Мы стали одним целым — не хозяин и слуга, не паразит и носитель, а две половины единого организма, сросшиеся вокруг раны размером с потерю семьи. Нас не разделить. И, что самое ужасное, я не была уверена, что хочу этого. Та часть меня, которая могла бы этого хотеть, уже была переформатирована.

Тьма перестала быть тюрьмой. Она стала моим домом. Моим тронным залом. Моей стихией. А каждое насекомое в радиусе, который все еще расширялся, как круговая волна от брошенного в пруд камня, — моим подданным, моими глазами, моими пальцами, моим оружием.

Мой разум, подстегнутый слиянием, начал сортировать данные с нечеловеческой эффективностью. Секунда — и какофония стала симфонией. Еще секунда — и я уже различала отдельные партитуры в этой симфонии: вот это — дыхание медсестры (семнадцать вдохов в минуту, легкая тахикардия, уровень стресса повышен), вот это — скрип половиц под ногами офицера Мартинеса (вес восемьдесят четыре килограмма, правая нога слегка подволакивается — старая травма?), вот это — сердцебиение пациента в соседней палате (аритмия, требуется медицинское вмешательство в течение ближайших сорока восьми часов). Я знала это все. Я знала всё.

Данные текли сквозь меня, как река, и я обрабатывала их с легкостью, которая раньше показалась бы божественной. Я была живым суперкомпьютером, подключенным к распределенной сети из десятков тысяч биологических сенсоров, каждый из которых поставлял информацию в реальном времени. Область охвата расширялась — я вышла за пределы больницы, за пределы парковки, за пределы квартала. Два квартала. Три. Порт. Доки. Мой разум накрывал город, словно саваном, и каждый муравей, каждый таракан, каждая муха в этом саване была мной. В радиусе, который пугал меня саму — вернее, пугал бы, если бы я еще была способна на такой страх, — не было ни одного живого существа с достаточно простой нервной системой, которое бы не подчинялось мне.

Я была повсюду. Я была никем. Я была всеми.

Где-то глубоко внутри, в том месте, что когда-то было просто Тейлор Эберт — одинокой, напуганной, сломленной девочкой, — эхом прозвучал тихий, испуганный голос, похожий на писк комара в урагане: «Я ли это? Я все еще я? Что со мной стало?»

Но Администратор уже заглушил его, заворачивая в кокон из целеустремленности и контроля. Вместо ответа он послал мне изображение — не словами, а чистой концепцией, — рой, движущийся как единое целое. Прекрасный, совершенный, послушный. Миллион тел, подчиненных единой воле. Абсолютный порядок посреди хаоса.

Ты — это мы, — прошелестело в мыслях без слов, без звуков, без языка. — И мы — это начало. Мы — это порядок. Мы — это будущее.

Я приняла это. У меня не было выбора — выбор требует свободы воли, а свобода воли требует четких границ личности, которых у меня больше не было. Но, если честно, выбор мне больше не требовался. Выбор — это для людей. А я теперь нечто большее. Или нечто меньшее. Или и то, и другое одновременно.

Офицер Мартинес, не подозревая, что стал свидетелем рождения нового парачеловека, кашлянул и продолжил:

— ...погибли на месте. Мне очень жаль. Мы нашли контакты вашей ближайшей родственницы — некой миссис Симмонс, это ваша бабушка? — и социальные службы уже работают над...

Я не слушала. Его голос был всего лишь одним из тысяч сенсорных потоков, не более важным, чем жужжание мухи или скрип половиц. Я уже знала все, что он мог мне сказать, и гораздо больше. Я знала, что бабушка Симмонс страдает деменцией и не сможет обо мне позаботиться. Я знала, что меня, скорее всего, отправят в приемную семью или в интернат. Я знала, что система не справится со мной — система никогда ни с чем не справлялась.

Но теперь у меня была своя система.

В палату снова вошла медсестра — та самая, молодая и испуганная. Она проверила мою капельницу, поправила одеяло, бросила быстрый взгляд на мои бинты. Я «увидела» каждое ее движение с сотни разных углов — муха на лампе, паук в углу, таракан под кроватью, моль на шторе. Она посмотрела на меня, лежащую неподвижно, с бинтами, закрывающими пустые глазницы, с руками, все еще привязанными к поручням, с тонкой ниточкой слюны, стекающей из уголка рта на подушку, и тихо сказала своей напарнице, которую я тоже «видела» — сорок два года, небольшое искривление позвоночника, жвачка с мятным вкусом во рту:

— Бедная девочка. Одна в темноте. Никого не осталось. Представляешь, каково ей сейчас? Потерять всё в один день...

Темнота?

В моем сознании, распределенном по тысячам тел, пронеслась единая, синхронная мысль. И она была окрашена одновременно человеческой горечью — последним отголоском той Тейлор, что плакала над грустными фильмами, — и нечеловеческим, холодным предвкушением Администратора, который наконец-то нашел достойного носителя.

Представляю. Но ты — нет. И никогда не сможешь.

Я едва не рассмеялась. Смех застрял в горле — мое физическое тело было слишком слабо для такой роскоши, — сухой и колючий, как крылья пойманной осы.

Для них моя жизнь закончилась в той аварии. Слепой инвалид, сирота, сломленная кукла, которую система будет перебрасывать из одного учреждения в другое, пока она не затеряется в статистике. Легкая добыча для таких, как Эмма, как София, как все те, кто питается чужой слабостью. Жертва.

Они понятия не имели.

Я не была заперта в темноте. Я видела больше, чем любой зрячий человек в этом городе. Я была каждой тенью в комнате. Я была каждой каплей дождя на оконном стекле. Я была каждой вибрацией, каждым запахом, каждым движением воздуха. Мои родители погибли из-за халатности — из-за грязных дорог, несовершенных тормозов, жадной корпорации, заставлявшей водителей работать сверхурочно. Мир отнял у меня всё. Он закрыл мне глаза и решил, что поставил точку.

Он ошибся.

Мой папа всегда говорил, что за справедливость нужно бороться — не ждать, пока кто-то принесет ее на блюдечке, а брать в свои руки. Мама учила, что сила — в знаниях, что информация правит миром. Теперь у меня есть и то, и другое. Я — это легион, бесчисленный и незаметный. Я — это наблюдатель, которого невозможно заметить, потому что он повсюду и нигде одновременно.

Я — Тейлор Эберт, и пусть мои глаза мертвы, мой взгляд теперь простирается на весь Броктон-Бей. От доков до делового центра, от богатых районов до трущоб, от больничной палаты до самых темных закоулков.

Скоро, очень скоро они узнают, что даже в абсолютной тьме может процветать жизнь. И эта жизнь жаждет порядка. Моего порядка. Нашего порядка.

Мои пальцы — пальцы моего человеческого тела, все еще слабые после комы, — медленно, с огромным трудом сжались в кулак. В подвале больницы, за стеной морга, где хранились тела, которые никто не пришел опознать, колония черных муравьев замерла на секунду, словно прислушиваясь к беззвучному приказу, а затем начала перестраиваться в идеально ровную, геометрически безупречную линию. Сотни крошечных тел двигались как одно.

Армия росла. Рой расширялся. Королева проснулась в своем тронном зале из плоти и тьмы.

И она была голодна.

Новация 1.0

Больница осталась позади.

Три недели прошло с тех пор, как я пришла в себя. Две недели — как социальные службы завершили всю бумажную волокиту. Неделя — как меня выписали и отправили в приют Святой Марты на окраине Доков. Старое, облупившееся здание викторианской эпохи, чудом избежавшее сноса, теперь служило временным пристанищем для таких, как я. Сломанных. Ненужных. Забытых.

Приют пах плесенью и отчаянием. Я знала это не потому, что чувствовала запах своим носом — с этим как раз проблем не было, — а потому, что мои подданные исследовали каждый дюйм этого места. Тараканы в стенах ощущали вкус грибка на штукатурке. Мухи в столовой чувствовали химический привкус хлорки, которой заливали столы. Моль в спальнях улавливала феромоны тревоги, исходящие от других детей.

Детей здесь было семнадцать. Точнее, восемнадцать, включая меня. Я знала их всех по именам, хотя мы едва обменялись парой слов. Знала их привычки, их страхи, их слабости. Знала, что Питер просыпается в три часа ночи от кошмаров — всегда в одно и то же время, всегда с одним и тем же криком, задушенным подушкой. Знала, что Мэри, девочка с ДЦП, прячет под матрасом дневник, в котором пишет стихи о море — она мечтает увидеть океан, хотя никогда не покидала Броктон-Бей. Знала, что близнецы Маркус и Томас по очереди стоят на стреме, когда один из них ворует еду из кладовой. Знала, что старый мистер Грейвс, ночной смотритель, допивает свою бутылку виски ровно к полуночи, а к часу ночи уже храпит в кресле, и его не разбудит даже пожарная сирена.

Вся эта информация текла ко мне непрерывным потоком — многоканальным, многослойным, многогранным, — и я обрабатывала ее с той же легкостью, с какой обычный человек слушает музыку фоном. Мой разум, перестроенный Администратором, раскладывал хаос чужих жизней по аккуратным полочкам: графики сна, диаграммы перемещений, тепловые карты эмоциональных состояний. Это не требовало усилий. Это было так же естественно, как дышать.

В каком-то смысле это и было моим дыханием.

Моя новая комната — если это можно было назвать комнатой — находилась на втором этаже, в конце коридора. Крошечная клетушка с железной кроватью, деревянным стулом и распятием на стене. Окно выходило на заброшенный портовый склад. Я попросила кровать у стены, подальше от окна, и персонал списал это на боязнь света — обычное дело для недавно ослепших. На самом деле мне было всё равно, где стоять кровати. Я могла «видеть» свою комнату с любого угла, в любое время суток, при любом освещении. Свет и тьма стали для меня абстрактными концепциями, такими же далекими, как цвет для дальтоника.

Но мне нужно было, чтобы они верили, будто я беспомощна. Слепая сирота, сломленная аварией. Идеальная маскировка.

Сейчас было два часа ночи. Приют спал. Мистер Грейвс храпел в кресле — семьдесят три децибела, с пиками до восьмидесяти одного на вдохе. Дети ворочались в кроватях, видя сны. Я чувствовала их быстрые движения глаз через вибрации век, улавливаемые пауками на подушках, — фазовый сон, третья стадия, повышенная активность миндалевидного тела у троих. У Питера снова кошмар. У Мэри — что-то спокойное, судя по ровному дыханию и расслабленным мышцам лица. У близнецов — синхронизированные циклы сна, что случалось нечасто и говорило о глубокой эмоциональной связи.

Всё было тихо. Всё было под контролем.

Я села на кровати, скрестив ноги, и позволила своему сознанию расшириться.

Это было похоже на глубокий вдох после долгой задержки дыхания. Моя сфера контроля — мой домен — развернулась во все стороны, как распускающийся цветок. Четыре квартала. Восемь. Двенадцать. Доки, старый порт, промзона, начало жилых районов. Где-то там, за границей моего восприятия, начинались территории банд — Империи, АПП, Крюковолков, — но здесь, в этой серой, промышленной пустоши, не было ничьих цветов. Только ржавчина, крысы и отчаяние.

И я.

За последние три недели я провела инвентаризацию. Не боевых юнитов и не материалов для пока бесполезного костюма — до этого еще предстояло дойти, — а нечто гораздо более важного. Информации.

Мир состоит из информации. Люди думают, что мир состоит из материи — из бетона и стали, из денег и оружия, из людей и их сил. Они ошибаются. Материя — это всего лишь носитель. Настоящая реальность — это данные. Кто, где, когда, как, почему. Тот, кто владеет данными, владеет миром.

Мама понимала это. Она преподавала литературу, но ее настоящим предметом была семиотика — наука о знаках и символах, о том, как информация передается и воспринимается. «Текст, — говорила она, поправляя очки, — это не просто слова на бумаге. Текст — это всё. Город — это текст. Лицо человека — это текст. Всё можно прочитать, если знать язык». Тогда я не понимала, что она имеет в виду. Теперь понимала.

Мой рой насчитывал — в зависимости от времени суток и погодных условий — от двухсот до трехсот тысяч активных юнитов. И каждый из них был не просто инструментом. Каждый из них был сенсором. Глазом. Ухом. Датчиком вибрации, температуры, влажности, химического состава воздуха.

Сейчас, сидя на кровати в два часа ночи, я запустила алгоритм сбора данных. Мысль, даже не до конца сформулированная в слова, — и мой рой откликнулся, переходя в режим пассивного наблюдения.

Мухи — мои основные разведчики. Быстрые, маневренные, вездесущие. Я распределила их по ключевым точкам города: перекрестки, площади, входы в метро, автобусные остановки. Каждая муха была крошечной камерой с отвратительным разрешением, но когда сотни таких камер смотрели на один и тот же объект, их изображения складывались в моем сознании в четкую, детализированную картину. Фасеточное зрение — мозаика из тысяч фрагментов, — и мой разум сшивал эти фрагменты в единое полотно с точностью, недоступной никакому оптическому прибору.

Тараканы — моя глубокая сеть. Они проникали туда, куда не могли добраться мухи: в подвалы, в вентиляцию, в канализацию. Их усики были чувствительнее любого микрофона — они улавливали вибрации стен, шаги на трех этажах выше, обрывки разговоров, просачивающиеся через трубы отопления. Сейчас я слушала через тараканов разговор двух патрульных Империи на углу Восьмой и Лорд-стрит — они обсуждали поставку оружия, которая должна прибыть в порт через четыре дня. Полезно. Записываю.

Пауки — мои стационарные посты. Они не двигались, не исследовали, не преследовали. Они просто висели в своих сетях и ждали, улавливая малейшие колебания воздуха. Паук в углу полицейского участка на Пятой улице передавал мне данные о передвижениях дежурных офицеров. Паук в старом баре близь доков фиксировал каждое слово, сказанное посетителями. Паук в офисе социальной службы слушал телефонные разговоры некой миссис Харрис.

Мотыльки и бабочки — мои детекторы тепла. Их крылья, покрытые чешуйками, были чувствительны к инфракрасному излучению. Я расставила их по границам своего домена, создав живой периметр безопасности. Любое человеческое тело, пересекавшее эту границу, немедленно регистрировалось и классифицировалось: размер, скорость движения, тепловая сигнатура.

Весь этот поток данных — сотни тысяч сенсорных каналов, обновляющихся в реальном времени, — тек через мое сознание, и я обрабатывала его параллельно, не перегружаясь и не теряя фокуса. Мой разум стал чем-то вроде серверной фермы, распределенного вычислительного кластера, где каждый юнит роя был процессором, а я — операционной системой.

Это было... опьяняюще. И возможно пугающе? Одновременно.

Я помнила, каково это — быть просто Тейлор. Помнила, как тяжело было концентрироваться на домашнем задании, когда рядом работал телевизор. Помнила, как трудно было запомнить список покупок из десяти пунктов. Теперь я могла отслеживать миллионы объектов в реальном времени и не испытывать ни малейшего напряжения.

Спасибо, Администратор.

Первым делом я составила карту.

Не метафорическую — самую настоящую, детальную, топографически точную карту моего домена, существующую только в моем сознании. Каждое здание, каждый переулок, каждая пожарная лестница, каждый люк канализации. Я знала, где провалился асфальт и где торчит арматура. Знала, какие двери заперты, а какие можно открыть ногтем. Знала, в каких окнах горит свет по ночам, а в каких — никогда.

Район Доков был идеальным местом для начала. Заброшенные склады, пустующие офисы, ржавеющие контейнеры. Население — минимальное. Банды — присутствуют, но не контролируют полностью. Полиция — патрулирует редко и неохотно. Протекторат — вообще не заглядывает, если нет сообщения о парачеловеческой активности.

Идеальная чашка Петри для эксперимента под названием «я».

Вторым слоем карты стали люди.

Каждый человек, проходивший через мой домен, регистрировался, классифицировался и заносился в базу данных. Я не знала их имен — пока, — но я знала их лица, их походку, их привычки. Почтальон, который начинал обход в семь утра и всегда задерживался на углу Восьмой и Лорд, чтобы выкурить сигарету. Бездомный по имени Эдди — его имя я узнала из обрывков разговоров, — который спал в картонной коробке за прачечной и питался объедками из мусорных баков. Продавец из круглосуточного магазина на углу, который подворовывал из кассы по двадцать долларов в смену и думал, что никто не замечает. Три проститутки, работавшие на углу Девятой и Мэйн, — их сутенера звали Рэй, он приезжал каждый вечер в девять на синем «Форде» с помятой правой дверью.

Я знала их всех. Их маршруты, их расписания, их секреты. Если бы я захотела — а я пока не хотела, — я могла бы разрушить любую из этих жизней одним анонимным звонком. Или построить. Информация — это власть, а власть нейтральна. Всё зависит от того, как ее использовать.

Третьим слоем карты стали банды.

Это был самый важный слой. Самый опасный. Самый сложный для сбора.

Азиатские Плохие Парни контролировали восточную часть Доков. Их территория начиналась примерно в полумиле от приюта — достаточно близко, чтобы представлять угрозу, достаточно далеко, чтобы пока не вступать в контакт. Их лидер, Лунг, был парачеловеком с силой, которая росла пропорционально угрозе и продолжительности боя. Чем дольше он сражался, тем больше становился и тем сильнее разгорался его огонь. Теоретически, если бой затягивался достаточно долго, он превращался в буквального дракона — крылья, чешуя и пирокинез. Протекторат избегал прямых столкновений с ним. Даже местное отделение СКП предпочитало «сдерживать и контролировать», а не «вступать в бой и нейтрализовать».

Лунг был силен настолько, что в одиночку сражался с Левиафаном во время последней атаки Губителя на Кюсю. Он не победил, но выжил. Этого было достаточно, чтобы понять: вступать с ним в прямой конфликт — самоубийство.

Но у Лунга была слабость. Вернее, слабости — у всех они есть, нужно только найти. Я собирала информацию о нем по крупицам: обрывки разговоров, подслушанные моими тараканами в барах и притонах; полицейские отчеты, которые я читала через мух, сидящих на столах детективов; новостные сводки, аналитика с форумов PHO — их я не могла читать глазами, но программы экранного доступа на библиотечных компьютерах работали, и мои тараканы, сидящие на клавиатурах, улавливали вибрации нажатий клавиш, позволяя мне реконструировать текст.

Ключевая слабость Лунга: его сила требует времени на раскрутку. В первые секунды боя он — просто крупный мужчина с пирокинезом низкого уровня. Если атаковать его мгновенно, массированно и без предупреждения, его можно нейтрализовать до того, как он наберет обороты.

Второе: его регенерация, хотя и мощная, не безгранична. Токсины, яды, удушающие агенты — всё это действует на него, по крайней мере на начальных стадиях трансформации. Данные из стычки с Оружейником два года назад: галлюциногенный токсин, введенный в бою, замедлил его трансформацию на целых сорок секунд.

Третье: Лунг — не тактик. Он — сила природы, ярость во плоти. Думает за него Они Ли, его лейтенант. Они Ли — телепортирующийся убийца-самоубийца, способный создавать клонов, которые существуют несколько секунд, прежде чем рассыпаться пеплом. Опасен, непредсказуем, но предсказуемо опасен — его паттерны атаки ограничены логикой его силы. Если я смогу отслеживать его перемещения в реальном времени — а я смогу, потому что мои мухи будут видеть каждого его клона, — я смогу предсказывать его действия с вероятностью до восьмидесяти процентов.

Помимо Лунга и Они Ли, в АПП было около полусотни обычных членов. Наркоторговля, рэкет, нелегальные казино. Иерархия — вертикальная, с жестким подчинением. Уязвимость: при устранении верхушки организация развалится на конкурирующие фракции. Классическая пирамидальная структура. Слабая устойчивость.

Я создала файл в своем сознании — «АПП: анализ и прогнозирование» — и продолжила сбор.

Империя Восемьдесят Восемь была другой.

Крупнее. Организованнее. Опаснее в разы. Белые супремасисты с мощным парачеловеческим составом: Кайзер, Фенья и Менья, Крюковолк, Ночь и Туман, Штурмовик (до того как перешел в Протекторат — интересный кейс, нужно будет изучить подробнее), Чистота (по слухам, отошла от дел, но слухи могут быть дезинформацией). Плюс десятки, если не сотни обычных членов. Плюс сочувствующие в полиции, политике, бизнесе.

Империя была не просто бандой. Это была теневая структура власти, вплетенная в социальную ткань города. Чтобы победить Империю, недостаточно убить Кайзера. Нужно уничтожить систему. А для этого нужна информация — глубокий, всесторонний анализ всех их связей, финансовых потоков, каналов поставок, информаторов.

Я начала строить сеть. Тараканы в офисах компаний, связанных с Империей. Мухи в их барах и клубах. Пауки в их штаб-квартире — вернее, в том, что предположительно было их штаб-квартирой; точное местоположение еще предстояло установить. Мотыльки на границах их территории, отслеживающие перемещения.

Сбор информации об Империи был медленным, кропотливым процессом. Но у меня было время. Бесконечное время, пока мое тело лежит на кровати в приюте, изображая беспомощную жертву.

Барыги — мелкая сошка, но тоже требовали внимания. Кочующая группа наркодилеров, перемещающаяся между территориями крупных банд. Двое кейпов — Толкач и Пищалка — не самая большая угроза, но игнорировать их было бы ошибкой. В моем мире ошибки были недопустимы.

И, наконец, герои.

Протекторат. Стражи. Независимые герои, если такие были. Они были не врагами — пока, — но они были переменными в моих уравнениях. Я должна была знать их силы, их слабости, их паттерны патрулирования, их психологические профили. Не для того, чтобы сражаться с ними. Для того, чтобы избегать их, когда это необходимо. Или использовать, когда это выгодно.

Оружейник. Лидер местного Протектората. Тинкер, специализирующийся на миниатюризации и эффективности. Носит силовую броню, вооружен алебардой с множеством встроенных функций. Аналитический склад ума, склонность к планированию и подготовке. Опасен — возможно, самый опасный герой в городе. Уязвимость: его броня требует обслуживания, его гаджеты — перезарядки, его психика — нестабильна (данные о триггер-событии размыты, но есть указания на глубокую личную травму, связанную с чувством неполноценности). Полезно.

Мисс Ополчение. Ветеран, выжившая в арабо-курдском конфликте. Ее сила — трансформирующееся оружие, принимающее любую форму. Не спит — вообще не спит, ее память идеальна и не стирается. Стабильна, опытна, морально устойчива. Сложная цель для манипуляции, но и не агрессор — предпочитает деэскалацию прямому столкновению.

Батарея и Штурм. Женаты. Силы: Батарея накапливает энергию в состоянии покоя и высвобождает ее рывками; Штурм — бывший член Империи, перешедший на сторону героев, с силой, связанной с кинетической энергией. Психологическая уязвимость — их отношения. Атака на одного неизбежно повлияет на другого. Жестокая, но полезная информация.

Триумф. Молодой, неопытный, сын мэра. Звуковые волны. Громкий в прямом и переносном смысле. Идеальный отвлекающий фактор в случае конфликта — его сила привлекает внимание, что может быть использовано для скрытного маневра.

Стражи были сложнее. Подростки, примерно моего возраста. Эгида — летающий боец с силовым полем, которое работало непредсказуемо (интересно, связано ли это с особенностями его триггера?). Призрачный Сталкер — бывшая преступница, способная становиться нематериальной. Часовой — боец ближнего боя с защитными полями. Стояк — манипулятор временем, способный замораживать объекты.

Я изучала их по отдельности и в команде. Их синергии, их конфликты, их слабые места. Сталкер, например, была психологически уязвима — ее прошлое, ее отношения с семьей, ее статус «исправившегося злодея» делали ее мишенью для манипуляции. Не то чтобы я планировала это делать. Но информация есть информация. Лишней она не бывает.

Всё это — карты, профили, аналитические выкладки — существовало только в моем сознании. Я не записывала ничего. Бумага ненадежна. Компьютеры взламываются. Человеческий разум — особенно разум, усиленный осколком, — единственное по-настоящему безопасное хранилище.

Но у этого были свои ограничения. Я не могла читать текст глазами — у меня их не было. Я не могла пользоваться интернетом напрямую — сенсорные экраны и клавиатуры были для меня недоступны, пока я не разработаю способ взаимодействия с ними через рой. Аудиокниги и экранные диктофонные программы решали часть проблемы — в библиотеке приюта был старый компьютер с наушниками, и я проводила там часы, слушая новости, статьи, форумы ПЛО. Но информация, получаемая таким образом, была ограниченной, фильтрованной, часто недостоверной.

Мой главный источник данных находился на улицах.

Поэтому каждую ночь, когда приют засыпал, я расширяла свою сеть.

Мухи патрулировали улицы, залетая в открытые окна и двери, слушая разговоры. Тараканы проникали в офисы, в полицейские участки, в бары. Пауки плели свои сети в стратегических точках — углы комнат, дверные проемы, вентиляционные шахты, — создавая стационарную сеть наблюдения, которая работала двадцать четыре часа в сутки.

Мой домен рос. Медленно, но неуклонно. Еще неделя — и я смогу охватить весь район Доков без необходимости постоянного ручного контроля. Месяц — и большая часть города будет под моим постоянным наблюдением.

Но наблюдения недостаточно.

Информация без действия бесполезна. А для действия нужен план.

Планирование было моей второй натурой теперь. Администратор, вросший в мое сознание, мыслил не эмоциями — алгоритмами. Каждая проблема раскладывалась на составляющие, каждая составляющая анализировалась, для каждой находилось решение — или несколько альтернативных решений с разной степенью вероятности успеха.

Я не принимала решений импульсивно. Я просчитывала.

Возьмем, например, Империю. Прямое столкновение — невозможно. Слишком много кейпов, слишком много ресурсов, слишком много связей. Но что, если стравить их с АПП? Лунг и Кайзер ненавидят друг друга — это общеизвестный факт. Их банды находятся в состоянии вялотекущей войны уже несколько лет. Если я смогу найти способ обострить конфликт — подбросить компрометирующую информацию, организовать провокацию, создать иллюзию атаки одной банды на другую, — они ослабят друг друга без моего участия.

Для этого нужны рычаги. Рычаги, которых у меня пока нет. Нужно больше данных. Нужны компроматы, секреты, уязвимости — то, что можно использовать как катализатор.

Я создала еще один ментальный файл — «Операция Катализатор» — и начала заполнять его гипотетическими сценариями.

Я не остановилась на каком-то одном варианте. Вместо этого я продолжала собирать данные, позволяя планам зреть и видоизменяться. Администратор не торопился. Время работало на меня — каждая минута приносила новую информацию, а каждая новая информация делала мои планы точнее.

Утром меня вызвали в кабинет директрисы.

Директрису звали миссис Харрис — женщина лет шестидесяти с лицом, напоминающим печеное яблоко, и голосом, который постоянно колебался между приторной сладостью и едва сдерживаемым раздражением. Она носила твидовые юбки и очки на цепочке и искренне верила, что делает благое дело. Возможно, когда-то так и было. Сейчас она просто устала.

— Тейлор, дорогая, — пропела она, когда я, ведомая за локоть медсестрой, вошла в кабинет. — Присаживайся. Как ты себя чувствуешь? Осваиваешься?

Я села. Стул был жестким, с продавленным сиденьем. В кабинете пахло лавандовым освежителем воздуха и старой бумагой. Моль на книжном шкафу передавала мне четкую картинку: миссис Харрис сидит за дубовым столом, на котором разложены какие-то документы. Ее пальцы нервно постукивали по промокашке — частота три удара в секунду, признак скрытого стресса.

— Всё хорошо, — сказала я. Мой голос звучал тихо и бесцветно — именно так, как ожидают от сломленной девочки. — Спасибо.

— Вот и славно, вот и славно. — Она помедлила. — Тейлор, я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело. Потерять родителей в таком возрасте... это ужасно. Просто ужасно. Но жизнь продолжается, дорогая. Мы должны думать о твоем будущем.

Я молчала. Сквозь щели в рассохшихся половицах я ощущала таракана, ползущего по трубам отопления в подвале. Его усики улавливали вибрации шагов на первом этаже. Два человека, тяжелые ботинки — мистер Грейвс? Нет, он носит мягкие тапочки. Кто-то другой. Посетители? Данные зафиксированы, анализ отложен до завершения текущего разговора.

— Социальные службы прислали запрос, — продолжила миссис Харрис, и в ее голосе появилась нотка неловкости. — Они хотят, чтобы ты прошла независимую медицинскую экспертизу. Для определения степени инвалидности. И, соответственно, для оформления пособия.

«Независимую экспертизу». Я мысленно проанализировала это словосочетание. Бюрократический эвфемизм для проверки на симуляцию. Они хотят убедиться, что я действительно слепа, а не притворяюсь ради выплат. Обычная процедура. Унизительная, но неизбежная.

— Хорошо, — сказала я. — Когда?

— Послезавтра, в одиннадцать утра. Медсестра проводит тебя в клинику. Это недалеко, на Пятой улице.

Пятая улица. Я мгновенно наложила адрес на свою ментальную карту. Клиника на Пятой улице находилась в четырех кварталах к северо-западу от приюта, в пограничной зоне между Доками и жилым районом. Там было относительно безопасно — по крайней мере, днем. Мой рой уже был там: тараканы в вентиляции, мухи на окнах, пауки в подсобке. Я знала планировку клиники лучше, чем любой из ее сотрудников. Знала, что в кабинете номер три есть сквозняк из-за плохо закрывающегося окна. Знала, что медсестра Джейкобс подворовывает медикаменты из аптечного шкафа. Знала, что главврач, доктор Симмонс, боится СКП — у него на столе стоит фотография дочери, и он каждый раз вздрагивает, когда слышит слово «парачеловек».

Вся эта информация была уже собрана, обработана и сохранена. Визит в клинику не представлял угрозы.

— Спасибо, — повторила я.

Миссис Харрис, кажется, ожидала другой реакции. Может быть, слез. Может быть, благодарности. Может быть, хоть каких-то эмоций. Она не дождалась ничего из этого. Сломленная девочка просто сидела, глядя в пустоту темными очками, и молчала.

Когда медсестра вывела меня из кабинета, миссис Харрис вздохнула и пробормотала что-то себе под нос. Я не разобрала слов, но мой паук на книжном шкафу уловил движение губ: «Бедный ребенок. Совсем одна. И такая странная».

Странная. Да. Пожалуй, это подходящее слово. Но не точное. Точных слов для того, чем я стала, в человеческом языке не существовало.

После обеда я вернулась в свою комнату. Внешне — всё та же рутина. Внутри — продолжение работы.

Я запустила глубокий анализ собранных за утро данных. Мотыльки на границах домена зафиксировали шесть новых объектов. Три — безобидные (прохожие, не связанные с бандами, маршруты случайны, тепловая сигнатура в норме). Два — потенциально интересные (одна сигнатура соответствует профилю наркокурьера, вторая — члена Империи низкого ранга, замеченного ранее в баре). Один — неизвестный, требующий дополнительного наблюдения.

Тараканы в баре записали два новых разговора. Первый — спор о деньгах между двумя членами Империи, ничего стратегически ценного. Второй — обрывок фразы о «партии товара, которая придет в следующий вторник». Вторник. Четыре дня. Портовый склад номер семь — это я знала из предыдущих перехватов. Империя получает поставку оружия. Если я смогу перехватить эту поставку или уничтожить ее, это нанесет Империи ощутимый удар. Но для этого нужны ресурсы, которых у меня пока нет.

Я отложила эту информацию в файл «Операция Перехват» и продолжила анализ.

Мухи в полицейском участке зафиксировали разговор двух детективов о странных происшествиях в Доках — кто-то говорил о «роях насекомых», замеченных в необычных местах. Мое сердце — если бы оно еще билось в обычном ритме — пропустило бы удар. Но Администратор сохранял спокойствие. Паника была неэффективна. Вместо паники — анализ.

Детективы не связывали рои с парачеловеческой активностью. Они списывали всё на экологию, на миграцию насекомых, на городские легенды. Уровень угрозы — низкий. Но наблюдение за ними нужно усилить. Я отправила трех новых мух в полицейский участок и приказала им занять позиции над столами детективов. Если разговор продолжится, я буду знать.

Ошибки в моей работе были недопустимы. Раскрытие сейчас — когда у меня нет ни ресурсов, ни репутации, ни союзников — означало бы конец. СКП забрало бы меня, классифицировало, посадило под наблюдение. Или, хуже, банды узнали бы обо мне раньше времени. Я должна была оставаться призраком, тенью, слухом. До тех пор, пока не буду готова.

А готова я буду не скоро. Возможно, никогда — потому что Администратор никогда не считал подготовку «завершенной». Всегда есть еще данные, которые можно собрать. Еще переменные, которые можно учесть. Еще сценарии, которые можно просчитать.

Но у меня были ограничения. Главное из которых — моя человеческая оболочка.

Я всё еще нуждалась в еде, сне, гигиене. Я всё еще была привязана к физическому телу — слепому, слабому, уязвимому. Если это тело умрет, умру и я. Или, по крайней мере, та часть меня, которая всё еще была Тейлор. Администратор, возможно, выживет — осколки не умирают вместе с носителями, — но я не хотела проверять эту гипотезу.

Значит, нужно было заботиться о теле. Кормить его. Защищать. Сохранять.

И, что было не менее важно, сохранять иллюзию беспомощности. Слепая сирота, сломленная аварией, ни на что не способная. Эта иллюзия была моим главным щитом — пока никто не воспринимает меня всерьез, никто не будет мне угрожать.

Ближе к вечеру иллюзия едва не дала трещину.

Я сидела в общей гостиной — одно из требований миссис Харрис, «социализация», — когда входная дверь распахнулась и в здание вошли двое. Мой рой опознал их мгновенно, еще до того, как они переступили порог.

Подростки. Парень и девушка. Лет шестнадцати-семнадцати. Оба в одежде цветов Империи — черное с красным, хотя без явной символики. У парня на поясе был нож — я почувствовала металл через вибрации, передаваемые мухой на его плече. У девушки в сумочке лежал баллончик с перцовым спреем. Их тепловая сигнатура была повышенной — адреналин, возбуждение, предвкушение.

Хищники на охоте.

— Эй, блядоебища, — сказала девушка, оглядывая собравшихся детей. — Слышали новость? Эта часть Доков теперь под защитой Империи. А защита, сами понимаете, стоит денег.

Младшие дети сжались. Старшие опустили глаза. Питер, тринадцатилетний мальчик с заячьей губой, попытался встать и уйти, но парень схватил его за плечо и толкнул обратно на стул.

— Она не закончила, урод, — процедил он.

Смотритель Грейвс, который должен был находиться на посту, был мертвецки пьян. Миссис Харрис уехала по делам. Медсестры боялись вмешиваться. Все боялись. И их можно было понять — Империя годами запугивала Доки, и любой, кто сопротивлялся, исчезал или находился в канаве с перерезанным горлом.

В моем сознании пронеслись варианты.

Позволить им запугать детей, собрать деньги — которых у сирот всё равно нет — и уйти. Плюсы: я сохраняю маскировку. Минусы: ущерб психике детей, укрепление власти Империи в этом районе, моральные издержки. Моральные издержки Администратор не учитывал, но та часть меня, что всё еще была Тейлор, — учитывала. Или использовать рой, чтобы напугать их, прогнать, заставить никогда не возвращаться. Плюсы: защита невинных, демонстрация силы. Минусы: полное раскрытие, потеря маскировки, внимание банд, СКП, СМИ. Вероятность долгосрочного успеха — низкая.

Я выбрала вариант спустить все им с рук.

Не потому, что он был лучшим. А потому, что время еще не пришло. Я не была готова. Мои планы не были завершены. Раскрыться сейчас — значило поставить под удар всё.

Но я запомнила их лица. Их голоса. Их имена — девушку звали Келли, парня — Маркус, я узнала это из обрывков их разговора, пойманных мухой. Я записала их в отдельный файл — «Цели второй очереди» — и начала собирать информацию.

Келли. Семнадцать лет. Живет на углу Девятой и Мейн, над прачечной. Отец — член Империи среднего звена, мать — официантка. Слабости: аллергия на арахис, боится пауков, тайно встречается с парнем из АПП — компромат, который может разрушить ее жизнь. Данные сохранены.

Маркус. Шестнадцать лет. Живет в трейлере на окраине Доков. Мать-одиночка, работает на двух работах. Мечтает стать полноправным членом Империи. Слабости: астма, низкая самооценка, патологическая потребность в одобрении старших. Данные сохранены.

Когда они уйдут — а они уйдут, потому что у сирот нет денег и никогда не будет, — я продолжу следить за ними. Их передвижения, их привычки, их связи. Медленно, методично, неотвратимо.

Возмездие не должно быть быстрым. Оно должно быть подавляющим.

— Хорошая девочка, — сказала Келли, потрепав меня по голове, как собаку. — Приятно иметь дело с понятливыми.

Она не знала, что в этот момент я смотрела на нее глазами двухсот мух, рассевшихся по потолку гостиной. Не знала, что я уже знаю о ней больше, чем ее собственная мать. Не знала, что где-то в моем сознании уже формируется файл с ее именем и пометкой «ожидает обработки».

Они ушли. Дверь захлопнулась. В гостиной повисла тишина — тяжелая, липкая, пропитанная страхом.

Питер заплакал. Мэри начала молиться. Кто-то из младших забился в угол и тихо скулил.

Я сидела неподвижно.

Внешне — всё та же сломленная девочка. Слепая. Беспомощная. Жертва.

Внутри — холодный, расчетливый гнев. Тот самый, переформатированный Администратором в топливо для действий. Я не могла позволить себе эмоций — они замедляли обработку данных. Но я могла использовать их как маркер. Гнев указывал на несправедливость. Несправедливость требовала исправления. Исправление требовало плана.

И план у меня был. Вернее, множество планов, расходящихся веером от этой точки. Каждый — со своей вероятностью успеха, своими рисками, своими издержками.

Я анализировала их всю ночь.

Ночью, когда приют затих и даже мыши в подвале перестали шуршать, я позволила себе редкий момент... слабости? Человечности?

Я лежала на жесткой кровати, глядя в потолок пустыми глазницами, и думала о маме. О папе. О мире, который отнял их у меня.

Мама говорила: «Информация — это сила». Папа говорил: «Справедливость требует действия». Я объединила их заветы в своем существе. Я стала информацией и действием, знанием и силой, наблюдателем и судьей.

Но кем я стану в итоге? Героем, как они хотели бы? Или чем-то иным, для чего еще нет названия?

Администратор молчал. У него не было ответа на этот вопрос. У него вообще не было ответов на этические вопросы — только на тактические.

Ответ придется искать самой.

А пока — сбор данных продолжается. Город не спит, и я не сплю вместе с ним. Где-то в Доках разгружается контрабандный товар. Где-то в барах плетутся заговоры. Где-то в темноте рождаются угрозы, которые завтра станут моими проблемами.

Я буду готова к ним.

Мои пальцы, скрытые одеялом, беззвучно отбили ритм по матрасу — не нервный тик, а последовательность команд для роя. Муравьи перестроились. Мухи сменили позиции. Пауки натянули сигнальные нити.

Работа продолжалась. Улей рос. Королева собирала информацию.

И когда наступит время действовать — а оно наступит, — я буду знать всё, что нужно для победы.

Примечание к части:

Получилось как по мне менее сумбурно, нежели пролог. Надеюсь на Ваш фидбек. Следующая глава готова, но есть пару моментов которые в ней мне не нравятся, постараюсь управится до понедельника.