Настоящий американец 6

Глава 1

Твою мать! Вот вам и «бруклинская Астория», чтоб её!

Только что Моника, великолепно вышколенная и мордально и фигурально безупречная официантка ресторана при отеле, подлила мне кофе, подарив самую дорогую из своих профессионально-белоснежных улыбок, а потом кофейник в её руках зажил собственной жизнью и превратил мой светло-серый пиджак в серо-буро-малиновый, в крапинку. Кофейные пятна на нём смотрятся… эклектично.

— Моника, что тут происходит?

Голос мистера Айзеншписа, помощника управляющего, зазвенел в ресторане как хорошая противопожарная сигнализация, а сам он подлетел к моему столику со скоростью, которую невозможно заподозрить, глядя на его круглую фигуру. Удивительно, как этот колобок умудряется так быстро двигаться. Хотя быстро он не только двигается: одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что произошло, и заодно прикинуть стоимость моего костюма.

— Мистер Уилсон, мистер Уилсон! — зачастил он. — От лица нашего отеля приношу вам самые искренние извинения! Это возмутительно, это недопустимо. Я прямо сейчас заберу ваш пиджак и лично отнесу его в прачечную, где его приведут в… И нет! — он выставил перед собой руки, защищаясь от незаданного вопроса. — Можете не переживать. Если наша прачечная не справится и на пиджаке всё-таки останутся следы кофе, — тут его взгляд выстрелил в Монику, и от этого выстрела она мертвецки побледнела, — то мы компенсируем вам стоимость костюма. Или, если пожелаете, я сегодня же пришлю к вам лучшего портного Бруклина, он снимет мерки, и через неделю мы построим вам новый костюм, точно такой же, а может быть, даже и лучше. За счёт отеля, само собой.

Судя по тому, как дрожали губы у Моники, было совершенно понятно, за чей счёт на самом деле будет строиться этот костюм.

— Мистер Айзеншпис. Айзек, правильно? Я ничего не путаю?

— Да-да, мистер Уилсон, для вас Айзек!

— Конечно, Айзек. Спасибо за предложение, но строить костюм мне не нужно. Получится привести пиджак в порядок — хорошо. Не получится… — я развёл руками. — И давайте сразу договоримся: с Моникой ничего не будет. Вот совсем ничего. Ни выговора, ни беседы у вас в кабинете, ни тем более штрафов и вычетов. Договорились, мистер Айзеншпис?

Айзек думал ровно полсекунды.

— Само собой, мистер Уилсон! Как вам будет угодно.

Потом арифмометр в его голове что-то досчитал, в глазах мелькнула некая сальность, и колобок, прихватив мой пиджак, укатился.

Моника, судя по всему, подумала ровно о том же, о чём и колобок.

— Нет, Моника. Ты ошибаешься. Я не такой.

— Я ничего не говорила, мистер Уилсон!

— Ты громко думала.

Она хлюпнула носом.

— Простите, мистер Уилсон. Простите…

Так, приехали. Я достал бумажник и положил на скатерть десятку.

— Успокойся и забудь. А после смены зайди в магазин напротив и купи себе что-нибудь вкусное. Я там на витрине видел шоколадные конфеты, судя по виду — очень приличные.

Она уставилась на купюру как на гремучую змею.

— Нет-нет, что вы, спасибо, но я не могу!

— Можешь. Только с одним условием: никому не говори. А то разнесётся по отелю, что Уилсон за пролитый кофе даёт десятку, и меня начнут обливать каждое утро. Организованно. По расписанию. Я к такому не готов.

Дошло секунды через три, зато потом она фыркнула сквозь слёзы, и десятка исчезла в кармане фартука быстрее, чем я успел моргнуть.

Само собой, играть в Доминика Стросс-Кана я не собирался, так что Айзек может засунуть свои соображения туда, где темно и дурно пахнет. Вот ещё, спать с прислугой отеля. Пошлее и придумать нельзя.

Хотя, конечно… — я проводил взглядом филейную часть удаляющейся Моники. Девушка в самом соку.

Отставить глупые мысли, мистер Уилсон.

— Моника! Кофе будь добра. Только в этот раз в чашку, а не на костюм.

А вообще гостиница отличная. И обслуживание тут на высоте, и завтраки просто великолепные. Марта, конечно, готовит прекрасно, но у неё всё очень уж по-домашнему. Да, «как у мамы» — это своего рода бренд, против него не попрёшь. Но вот такие яйца Бенедикт, как эти, — это уже искусство.

Так, а ведь пора и квартиру покупать. Прямо тут, в Бруклине, и соответствующую положению. Впереди очень большая игра, и торчать мне теперь придётся куда чаще в Городе, в головном офисе, чем дома в Миддлтауне.

Значит, сегодня же поручу Люку найти брокера. Не агента по недвижимости, а именно брокера, который вхож в правления кооперативов, потому что в приличный дом на Хайтс деньгами дверь не откроешь, там тебя рассматривают, как жениха на смотринах. И желательно не из соплеменников мистера Айзеншписа. Еврейское коммьюнити города и штата связано куда теснее, чем кажется со стороны, а такой человек по роду занятий узнает обо мне всё: доходы, привычки, адрес. И мне совершенно не хочется, чтобы старый Шапиро и Сарочка, моя несостоявшаяся невеста, знали адрес ещё и бруклинской квартиры. Хватит и того, что Сара чуть ли не каждый день играет в сыщика в Миддлтауне.

Всё, что нужно знать про котировки, цены и предвыборные расклады, я прочёл ещё наверху, в номере. Потому что в последнее время я стал замечать: гостиничные завтраки и деловые газеты плохо влияют на пищеварение. Вот дома блинчики с кленовым сиропом или с поджаренным беконом от Марты с биржевыми сводками дружат прекрасно, а в гостинице почему-то нет.

Другое дело Уолтер Уинчелл. Поток сознания главного сплетника Америки — это отличный соус к завтраку. Многоточия, полунамёки, три слуха в одном абзаце и ни единого утверждения, за которое его можно было бы потащить в суд… Вот прямо шикарная вкусовая добавка. Сразу видна рука мастера.

«…Лондон, дорогие мои, Лондон. Миссис Артур Миллер, которую весь мир по старой памяти зовёт Мэрилин Монро, снимается у сэра Лоренса Оливье, и, по слухам с площадки, сэр Лоренс уже дважды пожалел о том дне, когда согласился… Впрочем, кто бы не пожалел и кто бы отказался?.. Америка тем временем продолжает умиляться союзу самой красивой женщины страны и самого умного мужчины страны. Мы желаем счастья обоим и напоминаем, что умные мужчины разводятся ровно так же, как и глупые…»

Эхх, Мэрилин, Мэрилин. Вроде бы она мне никто — приятное воспоминание об очень красивой женщине в моей кровати да намёки на то, что это может и повториться, — а всё равно думать о ней грустно. И о ней, и о том, что Норма Джин Бейкер на самом деле глубоко несчастная женщина. Причём знают об этом единицы, а может, и вообще никто, включая её саму. Несчастлива она оттого, что мир видит на экране глупую сексуальную куклу, а играть ей хочется совсем другое.

Может, и правда сделать доброе дело, проспонсировать «Братьев Карамазовых»? Пусть сыграет свою Грушеньку. Да и фильм может получиться интересным. Хотя… Мэрилин в такой роли — это и впрямь странно. Или я просто, как и все, в шорах собственной предубеждённости?

А вот и Одри.

И вот тут я всем доволен. Наша с Дино звёздочка великолепна, как всегда. Именно наша, без преувеличения: она и в «Гран-При» играет, и в грядущем первом фильме о Бонде. Жалко только, что мистер агент меняет девушек как перчатки, а то снималась бы у нас через фильм.

Красотка Одри, красотка Джульетта, шикарно поставленный кадр, свет, экспозиция — всё на высшем уровне. Очень продающий кадр получился.

Вообще Одри обходится мне в круглую сумму. Сама машина, драгоценности, которые я ей тоже дарю, правильно заряженные фотографы. То, что она очень уж часто попадает на снимки именно с машиной, — совсем не случайность.

Но это как раз тот случай, когда деньги считать не стоит. Одри приносит мне куда больше, чем эти затраты. Так что всё правильно. Всё так, как должно быть.

Я перевернул страницу, закурил и мысленно выругался. Ну кто так делает, а? Джон, твою мать! Сенатор Кеннеди, ты что творишь?

На фотографии Джон стоял на палубе в расстёгнутой рубахе, загорелый, растрёпанный ветром, и щурился в объектив со счастливым видом человека, у которого в жизни нет вообще никаких забот.

«Средиземноморское лето сенатора Джона Ф. Кеннеди — отдых после напряжённого августа. Снимки, которые наши парижские друзья довезли до нас только теперь. Компанию сенатору составляли его младший брат Эдвард и сенатор Джордж Смэзерс из Флориды…»

Напряжённый август, ага. В Чикаго Эдлай Стивенсон выкинул фокус, которого от него никто не ждал: отказался называть себе напарника и отдал вице-президентство делегатам — разбирайтесь сами. Джон в эту свалку влез и чуть было не выиграл, во втором туре шёл первым, не хватило совсем чуть-чуть, а в третьем южане с фермерами поплыли, и всё досталось Эстесу Кефоверу. После чего Джон вышел к микрофону и красиво предложил сделать выдвижение единогласным.

Жест красивый, спору нет. И правильный. Одного не пойму: зачем драться до третьего тура, а потом, скинув с себя этот груз, тут же улететь отдыхать в Европу? «Ну вы тут как-то сами, а я в отпуск, чао, рагацци!» Делегаты ведь всё видели — и как он дрался, и как он сразу после этого исчез. И теперь та драка задним числом выглядит капризом. Мальчик поиграл в вице-президенты, не вышло — и мальчик уехал на яхту.

Я раскурил вторую сигарету. Идиот. Какой же он идиот!

А может, дружки моего приятеля Брюса не так уж и не правы, когда шутят про Кеннеди по нью-йоркским клубам?

«Вице-президент — католик? Вы сейчас серьёзно? Нет, народ, мне же не послышалось? Кто-то всерьёз рассматривает этого ирландского мальчика как настоящего политика? Вы видели, какие рубашки он носил буквально недавно? Видели, да? Ну вы понимаете, о чём я. Вот честно, единственное правильное решение, которое он принял за всю жизнь, — это, чтоб его, жениться на Джеки! Или, скорее, выйти за Джеки замуж! Вот кто у них в семье мужик! Вот у кого яйца размером с Центральный парк!»

Ну а что? Кто в здравом уме будет сейчас вот так спокойно пить бурбон на яхте посреди Средиземного моря?

Я перевернул страницу. Он точно спятил! Ещё и это!

На втором снимке Джон жал руку невысокому плотному человеку в тёмных очках. Терраса, белые стены, солнце, оба улыбаются, причём Джон — во все тридцать два, с той самой мальчишеской лёгкостью, от которой домохозяйки в Огайо роняют утюги.

«Сенатор Джон Ф. Кеннеди и г-н Аристотель Онассис, фактический владелец Монако».

А вот тут газетчики ничего не преувеличили, наоборот, очень точно расписали расстановку фигур на шахматной доске Лазурного берега. Аристотель — самая большая лягушка в тамошнем болоте: контрольный пакет «Морского общества купаний», а это казино Монте-Карло, «Отель де Пари», «Эрмитаж», спортинг-клуб и пляж. То есть всё, на чём в этом карликовом государстве можно заработать хоть цент. Князю Ренье остались флаг и гвардия.

Он даже Грейс Келли подложил под князя, чтобы тот был обложен со всех сторон, что твой медведь. Причём сначала грек сватал ему Мэрилин, совершенно всерьёз, через очень серьёзных людей. Мне об этом сама Мэрилин и рассказывала, посмеиваясь: к ней подкатывал Гарднер Каулз, тот самый, что владеет «Лук», позвал к себе домой и спросил, не хочет ли она стать княгиней.

Вот чёрт. Опять от мыслей о Мэрилин настроение испортилось.

А теперь самое интересное. Два года назад министерство юстиции США предъявило этому улыбчивому греку обвинение в сговоре с целью обмана правительства: излишковые военные танкеры разрешалось покупать только гражданам Штатов, а он скупал их через подставных лиц. Взяли в Нью-Йорке, оформили по всей форме и откатали пальчики, как последнему бутлегеру. Откупился только в декабре: семь миллионов штрафа плюс обязательство строить на американских верфях. Девять месяцев прошло, чернила высохнуть не успели. И это я ещё не считаю Госдепартамент, который его не переносит после саудовской истории.

Излишковые Т2 через подставных лиц. Я перечитал абзац ещё раз, уже без всякого веселья. Через месяц с небольшим мне самому предстоит брать эти самые Т2 — правда, не в собственность, а в тайм-чартер, и через людей, которые ни в одной бумаге со мной не связаны. Разница между мной и греком, если честно, только в дате.

Ну и в том, что у Феликса в отчёте про этого улыбчивого грека написано чёрным по белому: мэйджоры после саудовской истории его судов не берут, и половина флота стоит без работы. Крупнейший свободный тоннаж в мире — и он стоит. Сидит человек на террасе, улыбается в объектив и не знает, что через пять недель за каждую его ржавую коробку будут драться, а ставки уйдут вверх не на проценты, а в разы. Я знаю. Феликс, судя по формулировкам, догадывается. Значит, разговаривать с греками надо раньше, чем греки проснутся.

И вот с этим человеком будущий президент Соединённых Штатов жмёт руку на солнышке, широко улыбаясь прямо в объектив.

Интересно, сколько клизм с патефонными иголками поставил сыну старый хрыч Джозеф? И, разумеется, не за то, что мальчик уступил в финале всеамериканского собачьего конкурса. Эдлай — клинический идиот, теоретик-идеалист, и выставлять такого против Эйзенхауэра даже не смешно, а жалко. Так что то, что Джон в этом фарсе не участвует, — хорошо, да.

Вернее, отлично. Джозеф в партии человек влиятельный, и после разгрома, который наш президент устроит Эдлаю в ноябре, старик всё подаст правильно: у демократов сложится дружный консенсус насчёт того, кто виноват и что теперь делать, и претензий к Кеннеди не будет ни у кого.

А вот за яхту и вот за эту фотографию должно было прилететь по полной. Тем более что сам старик сидел там же, в паре бухт, в Кап-д'Антибе, и мальчик к нему заезжал перед выходом в море.

И это ещё не всё. Двадцать третьего августа Жаклин Кеннеди увезли из дома её матери в Ньюпорте с кровотечением. Экстренная операция, девочка родилась мёртвой. Ребёнку даже имени не дали. Миссис Кеннеди в трауре, и, я слышал, она очень хотела этого ребёнка. А мистер Кеннеди — на яхте.

У постели Джеки сидел не Джон, а Бобби. Хороший парень, кто бы спорил. Но он не муж, а брат мужа, и это видит вся Америка, от Мэна до Калифорнии. Это просто, вашу мать… фиаско.

И теперь понятно, зачем газета вытащила августовские снимки именно сегодня. Загорелый счастливый сенатор с бокалом на палубе — и на соседней полосе его жена, которую в это самое время увозили в операционную. Такие полосы просто так не верстают.

Бедная Джеки. Зачем ей всё это?

Хотя… может, оно и к лучшему, что Джон на самом деле вот такой. Выборы через четыре года он в любом случае выиграет, и я в любом случае буду одним из его основных кошельков. А Ришелье при Людовике, какой он там был по счёту, — это, если разобраться, чуть ли не лучшая позиция в государстве.

Я сложил газету и пошёл к лифту, наверх, переодеваться. Айзек, попавшийся навстречу, раскланялся так, будто это он самолично облил меня кофе. Швейцар издалека тронул фуражку. И всем им было решительно всё равно, что постоялец идёт через мраморный холл в одной рубашке.

Вот же не думал, что буду так хорошо разбираться во всём этом голливудском и светском паноптикуме.

Куда ты залез, Фрэнк? — подумал я с каким-то весёлым отчаянием. Ведь мог бы сидеть себе спокойно в апстейте и крутить гайки вместе с Шелби, Билли и остальными ребятами. Но нет. Голливуд, политика, а скоро и вообще…

Знаете, кто выглядел максимально представительно в Москве года этак семидесятого? Швейцар ресторана «Прага». А кто мог с ним поспорить? Его коллега из «Арагви». А кто был категорически не согласен и готов поставить на это всю получку? Правильно, швейцар «Метрополя».

Эти сурового вида мужчины буквально сочились торжественностью и пафосом. Ещё бы! Они стояли на страже пищеварения и хорошего настроения самых достойных! Кто ещё, кроме достойных, может вот так запросто всунуть швейцару в карман червонец, а то и два, просто за то, чтобы войти в один из самых намоленных храмов московского общепита?

И все трое, я уверен, безусловно отдали бы должное Армандо, идейно близкому собрату, лифтёру отеля «Боссерт». Было ему за шестьдесят, ростом он был мне по плечо, лысина шла ровным кругом от лба к затылку, а форму с золотым галуном на обшлагах и стоячим воротничком он носил с таким видом, будто под ней скрывался как минимум отставной адмирал.

Но на этом сходство заканчивалось, потому что вместо подобающей такому важному человеку торжественности на лице у Армандо была улыбка. И я уверен, что искренняя.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе, доброе, Армандо, — ответил я и по привычке добавил номер этажа. Совершенно излишне, надо сказать: Армандо и без этого знал, что у мистера Уилсона номер на четырнадцатом.

Дуб, латунь по углам, ковёр на полу, зеркало на задней стенке — чтобы дама успела поправить шляпку за те полторы минуты, что кабина идёт снизу доверху.

Всё это, впрочем, было декорацией, подобранной под холл, чтобы постоялец не заметил разницы, а за дубом стояла машина, поставленная года три или четыре назад: двери сходились сами, ползунок над ними отсчитывал этажи белым огоньком, и ехала кабина ровно, быстро и без единого рывка, потому что никакой человек так вести её не умеет.

То есть Армандо был здесь совершенно не нужен. Он нажимал кнопку с цифрой и вторую, закрывавшую двери, и на этом его участие в перевозке людей заканчивалось. Точно так же, как и швейцары «Праги» и «Арагви» ничего не производили, кроме собственной значительности. Но человека, который платит за номер в этом здании столько, сколько платит он, нельзя оставлять наедине с кнопкой, а можно и нужно доставлять наверх, и вот для этого держат Армандо.

Хотя вообще-то настоящая его работа была совсем в другом, и я в этом убедился секунд через десять.

Двери сошлись, огонёк пополз вправо, и старик обернулся ко мне, оглядел с ног до головы и всплеснул руками.

— Кто это вас так, мистер Уилсон?

— Моника.

— Да что вы говорите, — он даже развернулся ко мне всем корпусом, забыв про свои кнопки, до которых кабине не было никакого дела. — Она же умная и ловкая девочка. На неё это совсем не похоже.

Расстроился он всерьёз, потому что дальше заговорил уже не со мной, а сам с собой, покачивая головой:

— Ой, будут у неё теперь проблемы. Ой, будут.

— Не будут, можешь не переживать. Я уже поговорил с этим вашим воздушным шаром во фраке. С Айзеншписом. Предупредил, чтобы он её не трогал.

Армандо расплылся так, что глаза у него исчезли совсем.

— Мистер Уилсон, вы сама доброта! — начал он, но на середине фразы до него дошло остальное, и он захрюкал, по-стариковски, с присвистом, держась за живот. — Воздушный шар во фраке… Воздушный шар! А ведь действительно! Он же вот так вот идёт по холлу, — Армандо оторвался от кнопок и показал руками нечто круглое, плывущее по воздуху, — и не идёт даже, а несётся, ей-богу, как будто его снизу поддувают. Ох, не могу. Я парням расскажу, они его двенадцать лет описать не могут, а вы за одно утро.

Огонёк добрался до края, кабина встала, и двери разошлись сами.

— Ваш этаж, мистер Уилсон. Хорошего дня.

— И тебе, Армандо. Ещё увидимся.

— Конечно, мистер Уилсон.

Наверху было тихо и светло: ковёр глушил шаги начисто, а из окна в дальнем конце коридора в этот час било солнце, так что идти приходилось прямо на него.

У дальней двери горничная выкладывала на тележку стопки полотенец. Услышав меня, она обернулась и посторонилась, хотя места хватило бы и грузовику.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе утро, Дороти.

Я шёл к своей двери и думал, что сейчас переоденусь — и прыг за руль. Да, до конторы отсюда пять минут пешком, но потом-то мне на Манхэттен.

Кончились те времена, когда мистер Фрэнк Уилсон мог ездить на чём хочет. Это беззаботный и свободный от обязательств Фрэнк выбирал себе машину под настроение. А серьёзный автомагнат Уилсон не может себе позволить перемещаться по городу на чём-то, что сделано не на его заводе.

Это тип-топ гоп-стоп менеджеры АвтоВАЗа, выпуская сотни тысяч машин в год, возят свои задницы в «мерседесах», потому что их тонкие ранимые души не могут себе позволить чего-то иного. А простые инженеры и бизнесмены из Миддлтауна просто обязаны ездить на том, чем сами владеют и что сами производят. Иначе получается форменный сапожник без сапог.

Так что покамест бизнесмен, миллионер, плейбой и меценат Фрэнк Уилсон, человек, из номера которого, если верить газетам, каждое утро выходят разные звёзды Голливуда и прочие жаркие красотки нью-йоркского света и полусвета, а число амурных побед которого, если верить Уолтеру Уинчеллу и прочим коллегам по ремеслу, уверенно перевалило за сотню, вынужден кататься по Большому яблоку на «Джульетте».

Но ничего. Вот-вот парижский салон, на котором мы с Шелби наконец явим миру нашу новую машину, и вот тогда я пересяду на что-то куда более подходящее. Как её назвать, мы, правда, до сих пор не договорились, и решать придётся до Парижа.

Хотя сейчас голова у меня была занята совсем другим.

А вот и мой номер, тысяча четыреста четвёртый.

Строго говоря, не номер. Гостиная, спальня, ванная, гостевой санузел и маленькая передняя со встроенным шкафом — тысяча пятьсот сорок квадратных футов, почти вдвое больше той квартиры, которую я снимал тут неподалёку. Той самой, с вечно недовольным супервайзером Элси и этим гремящим чудовищем, паровым отоплением, которое произвело на меня такое впечатление, что даже сейчас, спустя два по-настоящему насыщенных года, я вспоминаю его чаще, чем хотелось бы.

Всё это мне при заселении лично показывал Айзеншпис, и показывал так, будто отель принадлежал ему, а не он отелю. Здание построил в девятьсот девятом Луис Боссерт, бушвикский лесопромышленник, снёсший ради этого старый «Пьерпонт». «Уолдорф-Астория Бруклина», мистер Уилсон, и это не мои слова, так писали газеты.

Я слушал его вполуха, пока не дошло до лесопромышленника. Человек всю жизнь торговал деревом и столяркой, разбогател на этом, а разбогатев, построил себе дом и обшил его собственным товаром сверху донизу. Красное дерево на дверях, красное дерево на панелях, красное дерево на оконных переплётах — сплошная витрина, растянутая на четырнадцать этажей и работающая полвека.

Уважаю. Правильный был мужик.

Окно я с вечера оставил приоткрытым, и вместе с сухим утренним воздухом в комнату шёл звук: далёкий ровный гул порта, чей-то буксирный гудок и машины на Монтегю четырнадцатью этажами ниже.

Над номером раньше располагался «Марин Руф» — ресторан с оркестром и танцами до двух ночи, из-за которого верхние этажи тридцать лет считались самыми беспокойными в отеле. Его закрыли в сорок девятом, и с тех пор надо мной не было ничего, кроме запертого пустого зала. Когда Айзеншпис предложил мне на выбор четыре варианта и назвал этот последним, я сразу же его и взял. А тут с гарантией сверху никого.

Рубашку тоже пришлось снять. Кофе прошёл через пиджак насквозь, и на груди у меня расплылось бурое пятно с неровными краями, а по рубашке спереди шла ещё дорожка мелких брызг, до самого пояса. Я скомкал её, бросил на кровать и пошёл в ванную.

А вот там меня ждал сюрприз. Над раковинами шло зеркало во всю мраморную доску, с матовыми лампами по бокам, и лампы эти давали ровный свет без единой тени, то есть свет, в котором бреются, а не разглядывают себя, и он мне честно показал, что утром я торопился и полосу под правой челюстью, там, где скула уходит к уху, пропустил начисто. Такое я и дома не пропускаю, а там нет вездесущих репортёров.

Так что пришлось доставать станок, разводить мыло и бриться заново, целиком, потому что подправлять одну полосу — это гарантированно получить две.

В шкафу висело полдюжины костюмов: Люк привёз их из Миддлтауна одним заходом, вместе с обувью и коробкой рубашек.

Я взял тот, на котором палец остановился, — выпал тёмно-серый, — и переодеваться пришлось целиком, вместе с брюками, хотя брюки от залитого костюма были в полном порядке. Светлое с тёмным не сочеталось никак, а являться в контору в разных половинах от двух костюмов я всё-таки не собирался.

Свежая рубашка, галстук в руку, и к зеркалу.

Виндзорский узел я не вяжу принципиально. Слишком широкий, слишком ровный, слишком симметричный — сразу видно человека, который две минуты стоял перед зеркалом и старался. Четвёрка честнее: чуть кривая, чуть вытянутая, и вязать её можно не глядя, что я, собственно, и делал, потому что смотрел в это время не в зеркало, а в окно.

Утро было из тех, ради которых в Нью-Йорке терпят все остальные триста с лишним дней в году.

Конец сентября здесь — это лучшее время. Августовская парилка, от которой рубашка прилипает к спине по дороге от машины до двери, уходит окончательно, влага из воздуха пропадает, и остаётся сухое тепло и такая прозрачность, что видно на десять миль без всякого бинокля. Свет к этому времени тоже меняется, идёт ниже и желтее, и все кирпичные стены в городе, которые в июле были просто бурыми, вдруг делаются золотыми. В газете, которую я оставил внизу на столике, в верхнем правом углу первой полосы стояло «Ясно, тепло», и это был тот редкий случай, когда синоптики не соврали.

Окна у меня выходили на запад, а четырнадцатый этаж в Бруклин-Хайтс — это выше всего, что стоит между тобой и водой. Левое окно наполовину съедала кондиционерная коробка, зато правое было чистое от подоконника до верха.

Внизу, прямо подо мной, лежали крыши Коламбия-Хайтс: бурый кирпич, коричневый песчаник, мансардные окошки, водонапорные баки на ногах-подпорках, печные трубы в три и четыре штуки на дом. Дальше шла зелёная полоса Променада, которую доделали всего пять лет назад, накрыв ею магистраль, и сейчас, в девятом часу, по ней уже шли люди — с собаками, с колясками, с портфелями, срезая дорогу к подземке. А сразу за Променадом земля обрывалась вниз, к Фурман-стрит, и начинался порт.

Пирсы отсюда были видны все, вместе с крышами пакгаузов, с рельсами, с грузовиками, стоявшими вдоль складов носом к воротам, и с судами, ошвартованными лагом к причалам, так что торчали одни надстройки и лес грузовых стрел. Стрелы двигались, из труб шёл дым, и хотя с пятисот метров ничего толком не разобрать, общее шевеление было видно прекрасно: порт работал с семи утра и в этот час набирал полные обороты.

За портом лежала вода, и по воде ползали буксиры — маленькие, чёрные, с белой пеной под скулой, — и таскали за собой лихтеры и вагонные баржи, груженные товарными вагонами, поставленными в два ряда, как игрушки на подносе. Между ними шли паромы, наискось, упрямо, не обращая ни на кого внимания. А прямо напротив, через реку, стоял Манхэттен.

Красота, на самом деле. Море, живой работающий город, корабли у причалов. Какого мужчину оставит равнодушным вид кораблей или самолётов с вертолётами? Да никакого! Любой из нас, мальчишек младшего, среднего и так далее возрастов вплоть до пенсионного, обязательно замрёт вот у такого окна и будет смотреть туда, на корабли. А если нет — то и не мужчина это, а так, обладатель мужских половых признаков, не более.

Так что я стоял, тратя на самом деле очень ценные минуты, и смотрел на красоту внизу..

И смотрел не прото так а вполне себе оценивающе. Сколько судов стоит под погрузкой. Сколько ждёт на рейде. Сколько простаивает у дальних пирсов без единого человека на палубе. Оказывается, стоит человеку решить, что через месяц он будет платить за тоннаж по ставке, и порт из пейзажа мгновенно превращается в прайс-лист, причём в такой, который обновляется каждые четверть часа и не требует подписки.

Причём самого интересного в этом прайс-листе не было вообще. Нефть в Нью-Йорк приходит не сюда. Танкеры разгружаются на той стороне, за Статен-Айлендом, в Байонне и на Констэбл-Хук, где стоят нефтяные терминалы и куда из моего окна не видно ни единой мачты. Красивый порт перед глазами, настоящие деньги за горизонтом.

А вот и наш пароход. Зафрахтованный под перевозку «Джульетт» и прочих сопутствующих грузов транспортник, ровесник моей «Алессандры», под флагом Либерии, и с именем под стать флагу — «Либерти Фёрст».

Которого тут вообще-то быть не должно. Наши грузы из Европы обычно приходят в Джерси.

Но это обычно, а сейчас в соседнем штате просто нет мест, и «Либерти Фёрст» причалил туда, куда пустили, по очень тривиальной причине.

Пока я вытаскивал своё золото из тёплой водички Мексиканского залива, недостойный ордена Насер уже начал делать своё дело. Канал национализирован, и эта, покамест только начинающаяся, буря даёт первые плоды, пока что незаметные для большинства: все на всякий случай гонят груз вперёд, тоннажа не хватает, ставки ползут, суда швартуются где придётся. Пока что всё относительно прилично.

Но совсем скоро это изменится. Так что надо торопиться.

Я затянул узел, поправил воротник, одёрнул пиджак и отошёл от зеркала. Бумажник, портсигар, зажигалка. Шляпа лежала на кресле в гостиной, за ней пришлось возвращаться, и возвращаясь я по привычке глянул в окно ещё раз.

Картинка изменилась.

Стрела на нашем пароходе стояла неподвижно и висела пустая, у раскрытого трюма сгрудились люди, и по причалу к судну бежали ещё, отовсюду, бросая свои дела, — так бегут только в одну сторону и только по одному поводу.

Ну, бегут и бегут. В порту каждый день что-нибудь случается, на то он и порт. Я взял шляпу и пошёл к двери.

Телефон зазвонил, когда я уже держался за ручку.

— Фрэнк, это я, — голос Перри звучал спокойно, точно так же, как и в тот вечер, когда Эмма порезала того типчика на приёме в честь воина из Риаче, и это спокойствие говорило мне куда больше, чем любые эмоции моего адвоката. — Мы на пирсе. И тут просто кошмар. Лопнули стропы при разгрузке наших красоток. Одна сорвалась прямо в трюм. И подавила людей. Там работало целых две бригады.

— Сколько пострадавших?

— Шестеро, Фрэнк. Это те, кто жив.

— А те, кто не жив?

— Двое, Фрэнк. Профсоюз, страховщики и береговая охрана будут здесь с минуты на минуту. Суперинтендант пирса уже здесь.

— Ясно. Скоро буду. Без меня ты мистер Нет.

Я положил трубку, тут же снял её снова и попросил телефонистку соединить меня с конторой.

— Люк, — начал я, не представляясь: если Рендер не узнаёт меня по голосу, то грош ему цена как помощнику. — Найди Вуда и передай, что я буду позже. Насколько — не знаю. Если начнёт спрашивать, отвечай, что не в курсе.

Трубку я бросил на рычаг не глядя, а потом побежал.

Глава 2

Лифта не видать, наверное, кто-то успел его вызвать. Я уже хотел сбежать по лестнице вниз. Не солидно, да. Но я был уверен, что надо спешить, так что к чёрту солидность.

Но нет.

Кабина как раз пришла наверх, и в ней стоял всё тот же Армандо.

— Мистер Уилсон! А я парням уже рассказал, так они…

— Вниз, Армандо.

Он посмотрел на меня, что-то для себя решил и нажал кнопку. Помолчал он ровно два этажа.

А я смотрел, как огонёк идёт по цифрам, и думал.

Гараж у «Босерта» не под домом, а в квартале с лишним, на Гикс. Значит, сейчас я говорю Айзеншпису, Айзеншпис командует, а я стою на тротуаре, пока мою «Джульетту» найдут, выведут и подгонят к подъезду. Три минуты. Четыре, если её с вечера загнали в дальний угол.

— Спешите куда-то, мистер Уилсон? Хотя, чего это я? Конечно спешите. Такой человек, как вы, не может просто так зайти в номер, а потом выскочить из него в другом костюме и сразу кинуть старику Армандо «вниз». Видать, срочное у вас дело, мистер Уилсон. Ну, Бог в помощь.

Огонёк дошёл до единицы, кабина встала, двери разошлись сами.

Вестибюль я пересёк, поймав по дороге Айзеншписа взглядом, и он пошёл за мной, как шёл бы за любым постояльцем с таким лицом.

— Айзек, мне нужна моя машина. Быстро.

— Сию минуту, мистер Уилсон.

Вращающаяся дверь вытолкнула нас на Монтегю, в солнце и в утренний холодок, и в ту же секунду к подъезду подкатил ярко-красный кабриолет с опущенным верхом.

Какая встреча! «Хадсон Хорнет», ярко-красный, с опущенным верхом — точь-в-точь такой же, на котором я когда-то катался на Стрипе в Вегасе. Красочный привет из недавнего прошлого, которого, если разобраться, уже и нет. Тот год был последним, когда этих красавцев собирали.

Полчаса назад я объяснял сам себе, что автомагнат Уилсон обязан ездить только на том, что делает сам.

Из машины выбралась молодая девица. Высокая, рыжая, вся такая фасонистая, в зелёном легкомысленном платье; в «Босерте» в это время завтракают коммивояжёры и вдовы бруклинских адвокатов, рыжих в зелёном тут не подают. Навстречу ей уже сбегал с крыльца гаражный парень, восемнадцатилетний, — а она шла вверх по ступенькам и, не сбавляя шага и не поворачивая головы, бросила ключи через плечо.

Кинула с видом человека, которому все всегда должны, а окружающие стоят в позе «чего изволите». Хамство, конечно. Но очень мне выгодное.

Ключи летят, летят, летят… и прилетают в мою ладонь.

Пара ступенек вниз, обегаю «Хадсон» спереди, прыгаю на водительское сиденье — и надо же! Умный парень: не стал бежать за мной, а рванул дверь и плюхнулся на переднее. Ну молодец!

Завожу мотор и с места рву так, что только покрышки взвизгнули, не даю своенравному шершню хулиганить на дороге и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Там фасонистая что-то выговаривает Айзеку, и вид у того самый соответствующий.

Ничего-ничего. Это ваша работа, мистер Айзеншпис.

— Первое, — сказал я, поворачивая на Гикс. — Передашь Айзеншпису дословно: Айзек, я приеду, и мы всё решим, приношу извинения за это недоразумение. Понял? Дословно.

— Д-да, сэр.

— Второе. Как приедем, гонишь её обратно, ставишь на место, отдаёшь ключи, извиняешься за меня. Потом берёшь в гараже мою «Джульетту» и пригоняешь туда же.

— Да, сэр. — И, помолчав: — А куда мы едем?

— Фурман-стрит, грузовой пирс. Там разберёшься, там сегодня будет людно.

Дальше мы ехали в тишине. А я думал.

Профсоюз. Профсоюз, профсоюз, профсоюз. Перри назвал троих — профсоюз, страховщики и береговая охрана, — и из этих троих меня пугал ровно один. Со страховщиками разговаривают деньгами, с береговой охраной бумагами, а вот жеж твою мать — я ведь нихрена не знаю о том, кто тут главный!

У меня заводы, аэродром, гоночная команда и бельгийский король в знакомых. У меня десяток голливудских продюсеров, которые снимут трубку с первого гудка. Сенаторы, конгрессмены, мэры разных мастей, адмиралы, банкиры, редакторы. Целая записная книжка людей, каждый из которых что-нибудь для меня да сделает.

И всё это мне нисколечки не поможет через десять минут. Потому что там, на причале, живут по-своему, и в этой их жизни ни один мой продюсер, сенатор и адмирал не значит ровным счётом ничего. Я там никто, и звать меня никак.

Чёртов Насер! Чёртов канал! Чёртов Иден и чёртов Молле! Ну и, само собой, сыны израилевы! Вот без них у Фрэнка Уилсона вообще ничего не обходится.

Если бы не все эти козлы, то этот чёртов «Либерти Фёрст» пришёл бы себе спокойно в Джерси. Как обычно! И всё было бы как обычно. Всё.

Хотя, стоять, залётные!

Это всё конечно так, но кризис всё равно это главная на сегодняшний момент возможность.

Так что, как говорил один мужчина в самом расцвете сил, спокойствие, только спокойствие.

В конце концов я могу связаться с Хоффой. Он точно в теме местных дел и знает, кто тут самый главный.

Хотя нет. Хоффа — это не то, что мне нужно. И дело даже не в том, как бы его помощь не встала мне слишком дорого. Дело в том, что докеры и водилы — это две разные конторы с двумя разными хозяевами, и притащить на пирс тимстера означает сказать хозяину пирса, что с ним самим я разговаривать не намерен.

А может быть, напроситься на приём к Бобби Кеннеди?

Додумать я не успел.

Джоралемон кончилась, вывалив нас на Фурман-стрит, и я затормозил у ворот пирса так, как тормозят люди, которые очень торопятся и очень хотят, чтобы это было видно.

У ворот стоял Клинт.

И вот тут случилась немая сцена. Каллахэн посмотрел на ярко-красный «Хадсон» с опущенным верхом. Потом на меня за рулём этого «Хадсона». Потом опять на «Хадсон». За два года он видел меня в самых разных положениях, включая такие, о которых мы с ним договорились никогда не вспоминать, но вот к этому жизнь его не готовила.

— Фрэнк…

— А, не бери в голову. Пошли. И рассказывай, что тут и как.

Парень тем временем уже пересел за руль — сам, без напоминания. Я достал бумажник и протянул ему десятку.

— Как пригонишь мою, поставишь вон там, — я показал на свободный пятачок у стены пакгауза. — Ключи отдашь этому джентльмену, — кивок в сторону вахтёрской будки. — И не забудь про мои слова Айзеку. Вахтёр пропустил нас, не спросив ни слова, — Клинт кивнул ему на ходу, и этого хватило.

А дальше начиналось то, ради чего я сюда ехал.

Порт стоял.

Двадцать минут назад я смотрел на этот берег из своего окна и считал по нему суда, и всё это время он был для меня движением: стрелы ходят, лебёдки визжат, грузовики пятятся к воротам, где-то орут, где-то роняют железо на железо. Сейчас не двигалось ничего. Стрелы висели, трюмы стояли раскрытыми, тележки бросили там, где они оказались в ту минуту, и на одной из них так и лежал ящик, наполовину сдвинутый.

Зато людей хватало. Они сидели на кнехтах, на связках троса, на ступеньках конторы, курили и разговаривали вполголоса, и кроме этих негромких разговоров на всём пирсе не звучало ничего. Никто никуда не шёл. Никто ничего не делал. Так не выглядит порт, где случилось несчастье и работа временно прервалась. Так выглядит порт, который решил не работать.

Двигались только в одном месте. У борта, ближе к дальнему концу пакгауза, стояли две санитарные машины с распахнутыми задними дверями, и оттуда, от судна, несли пострадавших — медленно, шагом, потому что быстрее по кордону с носилками не выходит. Туда я старался не смотреть и всё равно смотрел.

Мы шли вдоль пакгауза, и нас провожали глазами. Молча. Не враждебно даже — просто поворачивали головы и смотрели, как идут трое в костюмах, и не отворачивались, когда я смотрел в ответ.

— Клинт, — сказал я, не поворачивая головы. — Почему всё стоит?

— Потому что в понедельник у них было собрание. — Каллахэн шагал рядом, глядя прямо перед собой, и говорил ровно, как читают рапорт. — Здесь же, на берегу, после смены. И там их вожаки со сцены объявили, что хватит это терпеть и что если случится ещё раз — всё, встанут.

— А что они терпели?

— За лето на этом берегу убило четверых, Фрэнк. По одному. В июне парень упал в открытый трюм — просто шёл и упал, шестьдесят футов. В июле одного зажало между бортом и лихтером. В августе разошлась укладка, и человека накрыло пачкой листовой стали. И ещё один в августе же захлебнулся зерном. Плюс покалеченные, которых вообще никто не считал.

— И что было дальше?

— Ничего не было. — Каллахэн сказал это тем же ровным голосом. — Ни строчки в газетах, ни одного разбирательства. Вдовам выписали по закону двадцать седьмого года — несколько десятков долларов в неделю, без суда, без вины, распишитесь. И на этом всё, дальше живите как хотите.

Я молчал.

— Один из четверых, кстати, тоже из-под сорвавшегося груза. В августе. Так что «если случится ещё раз» — это не оборот речи, Фрэнк. Это буквально.

— И случилось ещё раз.

— И случилось ещё раз. Через два дня. На нашем судне.

Мы прошли десяток шагов молча.

— И сегодня ещё двое.

— И сегодня ещё двое, — согласился Каллахэн.

— Где они?

— Внизу. Их достанут, когда приедет медэксперт, и достанут не скоро — под тем, что на них упало, ещё работать и работать. Оба трюмные, оба здешние.

— Как это вышло?

— Поднимали машину, строп разошёлся, она рухнула обратно в трюм. А внизу в этот момент работала вторая бригада.

— То есть они стояли под стрелой?

— Да, именно.

— Кто у них главный? Хочу посмотреть на человека, которому настолько плевать на правила.

— Ха! Фрэнк! — Каллахэн даже сбился с шага. — Правила — это у нас в Миддлтауне. На твоей пивоварне, у Шелби. В Баффало будут правила. Да даже в Конго будут. А тут, чтоб его, Бруклин! Это тебе не лужайка перед твоим домом, куда по утрам Бэмби с мамой и папой приходят. Фрэнк, ты не забыл, что я так-то бывший коп? Я двадцать лет плавал в этом дерьме. Тут, мать его, Бруклин. Тут всем похеру! Вот если попадётся хороший бригадир, тогда да, он своим кулаком загонит в работягу понятия. Понятия, Фрэнк. Не правила.

— И всё-таки. Кто тут главный?

Каллахэн помолчал несколько шагов.

— Энтони Анастазио. Крутой Тони. Локал восемнадцать-четырнадцать, пятнадцать тысяч человек. Взял его в тридцать втором, к тридцать седьмому подмял ещё шесть локалов по всей набережной. Вице-президент ILA.

Локал — это отделение профсоюза, со своим номером и своими причалами. ILA — та контора, что объединяет все локалы разом.

Ну вот, уже понятнее. С этим я умею.

Прошлой зимой я летал в Баффало к Леону Бейтсу, президенту автомобильного профсоюза, сидел у него в номере, пил его скотч и слушал, как он воюет с Фордом. Я дал ему денег на его детище, он взял, и через некоторое время на заводах старика Генри начались забастовки. Схема простая как гвоздь: договариваешься наверху, платишь наверху — и внизу приходят в движение десятки тысяч человек, которых ты в глаза не видел.

— А работают они на кого? — спросил я. — Кто им платит?

— Стивидорная компания. Это контора, которая подряжается разгрузить судно: берёт договор у перевозчика, нанимает бригадиров, платит за смену. Она этим двоим работодатель, к ней вдовы и пойдут за компенсацией.

— Значит, Анастазио с ней и воюет.

— Ни с кем он не воюет, Фрэнк. — Каллахэн наконец повернул голову. — Ты видел, как тут нанимают? Каждое утро люди собираются у причала в круг. Выходит бригадир и называет тех, кто сегодня работает. Кого назвали, тот идёт в трюм. Кого не назвали, идёт домой и приходит завтра. Никаких договоров, ничего. Один день — одна смена.

— А если человек не понравился?

— Тогда его перестают называть. Никто его не увольняет, потому что никто его и не нанимал. Просто не называют. Неделю, другую, месяц. Он сам уходит.

Я шёл и складывал.

Бейтс воевал с работодателем — с Фордом. Бейтс был нужен своим людям, потому что выбивал им прибавку у того, кто им платит. Здесь никто ни с кем не воевал, потому что тот, кто решает, кто сегодня ест, и тот, кого следовало бы за это прижать, — это одни и те же люди.

— Кто ставит бригадиров? — спросил я, уже зная ответ.

— А кто пускает в локал, тот и ставит.

— И это законно?

— Три года назад под это дело завели портовую комиссию. Два штата, регистрация докеров, лицензии бригадирам, шейп-ап формально запрещён. — Каллахэн повёл подбородком в сторону причала, где стояли и курили. — Ты видишь, как они его запретили.

Мы прошли ещё немного.

— И вот что, — сказал Каллахэн, не поворачивая головы и заметно тише. — У него есть брат. Альберт. Фамилию пишет через «а» на конце — Анастазия.

— И?

— И это тот самый Анастазия, Фрэнк. Который «Мёрдер Инкорпорейтед». Была такая контора в Бруклине. Семьям не всегда хватало своих людей на мокрое, вот они и шли сюда, как в бюро услуг. Заказ принимали, исполнителя присылали, счёт выставляли. Сколько за ними трупов, точно не знает никто, называют от восьмидесяти до полутысячи.

— Их же вроде судили. Я что-то читал.

— Судили. — Каллахэн усмехнулся. — В сорок первом всё уже лежало на столе, был свидетель, который знал изнутри всё и всех, и его держали под охраной в отеле на Кони-Айленде. Шесть полицейских в номере. Он выпал из окна.

Некоторое время мы шли молча.

— Альберту тогда ничего не предъявили. Сейчас он глава семьи, и дела у него, надо полагать, идут прекрасно.

Ответить я не успел, потому что навстречу нам несли носилки.

Кордон между стеной пакгауза и бортом узкий, разойтись негде, и мы просто отступили к стене и встали. Несли вчетвером: двое докеров спереди, двое сзади, коротким шагом, стараясь не качать. Носилки брезентовые, натянутые на две палки.

Человек на них лежал под серым одеялом, и одеяло было мокрым в одном месте, ниже пояса. Голову ему никто не держал, и она качалась вместе с носилками при каждом шаге. Рядом шёл врач — совсем молодой парень в белом, лет двадцати пяти, не больше, — и не делал ничего. Просто шёл рядом и смотрел на лицо.

В своё время я получил компрессионный перелом позвоночника, так что хорошо знаю, как это бывает. И нет, дело было не в деньгах — тогда, под Химками, никто не знал, сколько я стою, да и стоил я примерно нисколько. Деньги начали работать сильно позже. А везли меня в Склиф так же, как туда возят всех.

Тут всё иначе. Тут человека с раздавленным низом тащат на брезенте вручную, и позвоночник ему не держит никто, потому что держать нечем и незачем — так носят, и всё.

Задача у них у всех, вообще-то, одна: довезти. И у этого мальчика в белом она была та же самая. Только одно дело — везти так, как повезут через полвека, и совсем другое — так, как везут сейчас.

Носилки прошли, и следом за ними прошёл запах — больничный, резкий, совершенно неуместный посреди порта.

— Кто на пирсе? — спросил я, когда мы двинулись дальше.

— Полиция, суперинтендант, страховщики, портовая комиссия. Береговая охрана едет. Работы остановлены, судно стоит, груз не тронется никуда. Перри в конторе со своей папкой и молчит, как ты велел.

Скоб-трап шёл по переборке от самого комингса вниз, и лезть по нему надо было долго.

Полез я как был, в костюме, держась одной рукой, потому что вторую занимала шляпа. Люковые закрытия на твиндеках сняли — иначе через них ничего не подашь, — так что просвет шёл насквозь, от неба над головой до самого низа, и в этой шахте я и висел.

Первый твиндек проплыл мимо на уровне глаз. Там стояли мои машины: расклиненные, притянутые к палубе, укрытые от солнца, целые. Второй твиндек — то же самое.

А дальше было темно, и снизу шли голоса — негромкие, деловые, кто-то спорил про тали, кто-то сказал: «Да не пойдёт он так, зацепа нет».

Внизу глаза привыкали не сразу. Проступили переноски, три или четыре лампы на длинных проводах, развешанные кое-как, и от них по всему трюму лежали жёсткие чёрные тени. Пахло соляркой, деревом и ещё чем-то, чего я до этого дня не знал.

Она лежала в просвете, ровно под люком, куда и должна была упасть. Восемь с лишним метров — этого хватило, чтобы от «Джульетты» осталась смятая почти вдвое коробка, лежащая крышей вниз. Пайол под ней проломило.

Из-под неё торчали ноги. Две пары. Одна в рабочих ботинках, вторая почему-то в одном ботинке, и второй ботинок валялся отдельно, шагах в трёх, и вот на него я почему-то и смотрел дольше всего.

Кровь на досках в свете переносок была не красная, а чёрная.

Шляпу я снял.

— Фрэнк.

Перри стоял у переборки, чуть в стороне от ламп, и я не сразу его разглядел. Пиджак он снял, папку держал под мышкой.

— О, ты здесь? — сказал я. — А Клинт сказал, что ты в конторе порта.

— Я там был. — Мэтьюз посмотрел не на меня, а туда же, куда до этого смотрел я. — Но самое важное здесь.

Я подошёл ближе, задрал голову и посмотрел вверх.

Просвет уходил в небо ровным квадратом, ослепительно светлым после переносок, и в этом квадрате по краю комингса стояли люди. Много. Оттуда же по скоб-трапу спускались двое, неторопливо, как спускаются те, кому предстоит долгая работа. Над ними висела стрела — та самая, левая, которая час назад подняла машину и не удержала. Второй тут не было и быть не могло, их на люк полагается две, и вторая работала на другой борт.

То есть поднимать «Джульетту» и доставать из-под неё двоих будут вот этим. Тем же самым.

— Так, мистер. — Один из спустившихся уже стоял рядом, обтирая ладони о штаны, и смотрел на меня без всякого выражения. — Отойдите. Не мешайте делать эту чёртову работу.

Я отошёл.

— Кто владелец груза?

Голос был другой, и шёл он от трапа.

Там стоял человек в костюме и шляпе. Немолодой, плотный, спускался явно не первый раз в жизни — руку с поручня снял только внизу и ботинок не запачкал.

Я молча поднял руку.

Когда я вслед за этим профсоюзным клерком вылез из трюма, у борта уже стояли. Молча, широким кругом, и круг этот раздвинулся, когда я подошёл, и сомкнулся у меня за спиной.

Энтони Анастазио оказался невысоким и плотным, лет пятидесяти, седым, и походил он на преподавателя католического колледжа. Причём на такого преподавателя, у которого жена с хорошим вкусом и который стараниями этой жены одет с иголочки: двубортный костюм с широкими лацканами, сшитый на заказ и явно недёшево, белый галстук, белая гвоздика в петлице.

— Мистер Уилсон. — Он подал руку, и я её пожал. — Энтони Анастазио.

— Фрэнк Уилсон.

— Мне сказали, вы спускались вниз. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону раскрытого люка. — Спасибо вам за это.

Я промолчал, потому что благодарить меня было не за что.

— Их звали Майкл Донахью и Сальваторе Риццо, — сказал Анастазио. — Донахью я знал двадцать два года. Жену его зовут Эйлин, детей четверо, старшей пятнадцать, младшему семь. Риццо пришёл на берег в прошлом августе, ему было двадцать шесть. Женился в феврале, жена Тереза, и она на восьмом месяце. Оба из моего локала.

Он говорил негромко, и в этой тишине его слышали все.

— За это лето на нашем берегу мы схоронили четверых. — Он начал загибать пальцы и загнул все четыре, не торопясь. — В июне, в июле и двоих в августе. Ни один из них не был в газете, мистер Уилсон. Ни строчки. В понедельник мы собирались вот здесь, и я стоял вон там, у той стенки, и сам сказал этим людям, что больше терпеть нельзя. Своими словами сказал. При них.

— Я знаю, — сказал я. — Мне рассказали.

— Тогда вы понимаете, в каком я положении. — Анастазио развёл руками, и жест этот вышел у него очень естественным. — Они встали сами. Я их не собирал и не поднимал. Я им не начальник, мистер Уилсон, я их представитель. Начальник — это тот, кто платит, а я не плачу никому. Прикажу выйти на работу — они меня не послушают, и правильно сделают. После понедельника-то.

Вот тут всё и было сказано.

Порт будет стоять. Стоять он будет столько, сколько нужно, и остановил его не Анастазио, а совесть трудового народа, к которой сам Анастазио отношения не имеет и повлиять на неё не может. А если что-то когда-то изменится, то не потому, что он распорядился, а потому, что люди сами передумают.

Каждое слово — правда. И ни одного слова, за которое можно зацепиться.

— Мне искренне жаль, что это случилось с вашим грузом, — продолжал он. — Я слышал, у вас там красивые машины. Итальянские. Я сам, знаете, из Калабрии. Тропеа. Мальчишкой уехал.

Он помолчал.

— Вы же часто бываете в Италии. Да и в Калабрии, на моей родине, бывали. Вы там нашли этих бронзовых парней. Знаю-знаю, мистер Уилсон. Не думайте, что если мы докеры, то всё, чем мы живём, — это стропы, краны и машинное масло.

— Не думаю, — сказал я.

— Вы человек новый на этом берегу, мистер Уилсон, и не ваша вина, что вы наших порядков не знаете. Тут всё делается через людей. Не через бумаги, не через контору, а через людей, которые друг друга знают. Я так думаю, разумные люди всегда могут о чём-нибудь договориться. Не сегодня, конечно. Сегодня не время.

За спиной у меня кто-то переступил с ноги на ногу, и это было единственным звуком.

Бояться его я не боялся. Я слишком хорошо понимал, чего он может мне стоить.

Ссориться с профсоюзом мне нельзя. Никак. Впереди по-настоящему большая игра, а игра эта, если разобраться, вся упирается в порты — и порты эти под ним. Да что там Суэц. Возьми любое моё дело и потяни за ниточку: хоть экспорт, хоть импорт, всё кончается и начинается здесь. В Большом Яблоке и его окрестностях.

А если я сейчас не решу этот вопрос, то к вечеру каждый докер на этом берегу — буквально каждый, вплоть до самого последнего — будет знать, что Майка и Сальваторе убил Уилсон.

Через полторы недели я должен быть в Париже.

— Мистер Анастазио, — сказал я. — Делайте своё дело. Мы готовы сотрудничать, и моя дверь для вас всегда открыта.

Он посмотрел на меня внимательно. Секунды две.

— Это правильные слова, мистер Уилсон, — сказал Энтони Анастазио и снова протянул мне руку.

Руку я пожал во второй раз.

А через минуту у трапа стало людно.

Их было четверо: трое с блокнотами и один с камерой, уже расчехлённой. Шли они быстро, вдоль пакгауза, тем же путём, каким четверть часа назад шли мы, и никто их не останавливал и не спрашивал, куда они идут.

Я стоял и смотрел, как они приближаются.

Пирс принадлежал New York Dock Company. Ворота запирались, при воротах сидел вахтёр с лицензией портовой комиссии и с журналом, и репортёра на закрытый причал, где сегодня погибли двое, этот вахтёр не пустил бы ни при каких обстоятельствах — ни за деньги, ни по полицейской карточке, ни под угрозой увольнения. Пять минут назад за воротами не было никого.

«Начальник — это тот, кто платит, мистер Уилсон. А я не плачу никому», — вот что он сказал мне десять минут назад.

Ну да, ну да.

Не знаю, надеюсь что пока, что именно задумал этот профсоюзный хрен, но в любом случае его схему надо ломать. Он же точно вызвал репортёров для того, чтобы самому с ними общаться. Его версия событий планируется первой.

Но хрен вам по всей морде, мистер Анастазио. Что такое пиар, я знаю не хуже, а лучше тебя.

Так что надо бить первым.

Он даже не смотрел в мою сторону. Стоял вполоборота и ждал, пока к нему подойдут.

Я пошёл им навстречу.

— Джентльмены. Фрэнк Уилсон. Я сделаю заявление, и вы напишете его слово в слово.

Камера щёлкнула. Блокноты открылись.

— Сегодня утром на этом судне погибли два человека. Майкл Донахью, двадцать два года на этом берегу, четверо детей, старшей пятнадцать, младшему семь. И Сальваторе Риццо, двадцать шесть лет, женат с февраля.

Я говорил медленно, чтобы успевали записывать.

— Мистер Мэтьюз. Какие компенсации положены семьям погибших?

Перри шагнул вперёд, и папку он открывать не стал.

— Согласно закону о компенсациях работникам портов и гаваней от тысяча девятьсот двадцать седьмого года, вдова погибшего получает пособие в размере части его недельного заработка, — сказал он тем самым голосом, каким говорил в суде. — В настоящих обстоятельствах это порядка двадцати пяти долларов в неделю. Выплаты производятся работодателем, то есть стивидорной компанией, без установления чьей-либо вины.

— Двадцать пять долларов в неделю, — повторил я. — Двадцать пять долларов в неделю женщине, которая сегодня утром осталась без мужа. Двадцать пять долларов в неделю на четверых детей, которые больше никогда не увидят отца. И столько же — женщине, которая ждёт ребёнка и родит его вдовой.

Я сделал паузу и дал им записать.

— Это по закону. Закон свою работу сделал. Теперь моя очередь.

За спиной у меня стояли полторы сотни человек, и ни один из них не издавал ни звука.

— Я учреждаю фонд помощи пострадавшим на этом берегу и семьям погибших. Фонд будет выплачивать вдвое против того, что причитается по закону, и выплачивать столько, сколько положено, до последнего дня. Шестеро раненых — лечение целиком за мой счёт, любая больница, любой врач, сколько потребуется. И это не разовая выплата, джентльмены. Фонд остаётся здесь и после того, как я уеду.

— И чтобы между нами не было недопонимания, господа. Я не судовладелец. Я не работодатель погибших. Я один из сотен, если не тысяч, простых американских бизнесменов, которые ведут своё дело. Я владелец груза, не больше и не меньше. По закону я не отвечаю за случившееся ничем.

Я посмотрел в камеру.

— Это моя страна. Наша с вами Америка, и мы её вместе строим — я, вы и вот эти люди у меня за спиной. Человек погиб, разгружая мой груз. Мне неинтересно, что написано в бумагах о том, кто кому кем приходится.

Я повернулся туда, где стояли докеры.

— Миссис Донахью, миссис Риццо. Я скорблю вместе с вами.

— И последнее. С мистером Анастазио мы уже договорились о сотрудничестве. Полтораста человек могут подтвердить мои слова о том, что моя дверь для него всегда открыта.

Камера щёлкнула ещё раз.

Глава 3

Привычно, даже не заглушив двигатель, я вылез из машины у ступенек Монтегю-Корта.

— Доброе утро, мистер Уилсон, — сказал парковщик и сел за руль моей «Джульетты».

Перри выбрался со своей стороны, придержал папку под мышкой и молча пошёл за мной. Ехать от пирса тут всего ничего, так что эти несколько минут были наполнены молчанием. Говорить о делах на ходу ни я, ни мой адвокат не любили, а любой разговор, начавшийся в машине, неизбежно продолжился бы на ногах. Так что проще помолчать.

— Доброе утро, мистер Уилсон. Вы сегодня поздно.

Швейцар придержал дверь и посмотрел на меня совершенно спокойно.

Одиннадцать часов, ну да, верно. Если я в городе, то появляюсь в офисе значительно раньше. Не первым, конечно, но одним из.

Вестибюль Монтегю-Корта в это время суток пустой и гулкий. Утренняя толпа схлынула к девяти, обеденная соберётся к половине первого, а сейчас по мрамору идут двое-трое, и каждый шаг слышно от дверей до лифтов. Слева, за стеклянной перегородкой, закусочная «Чок Фулл о'Натс»: шляпы на крючках, спины, кто-то читает газету, положив её на сахарницу. Никто не обернулся, ни к чему.

И надо всё-таки дожать Рэя со сменой концепции. Не дело, что совладелец самой быстрорастущей сети в стране обедает не в своём заведении.

Хотя нет. Рэй продаёт пятнадцатицентовый гамбургер человеку за рулём: подъехал, забрал, уехал, дети на заднем сиденье, воскресенье. А здесь ни машины, ни детей, ни воскресенья. Здесь клерк, у которого сорок минут и который хочет сесть. Совсем другое дело, и делать его надо классом выше.

Ладно. Подумаю.

У табачного киоска я остановился.

— Вам как обычно, мистер Уилсон?

Я кивнул. Продавец уже выкладывал мой «Лаки Страйк» на прилавок.

— А мой старик говорит, — сказал продавец, отсчитывая сдачу, — что с начала года ваши сигареты, мистер Уилсон, стали как раньше.

— Надеюсь, это хорошо? — Я вопросительно поднял бровь, забрал сдачу и убрал сигареты во внутренний карман.

— Великолепно! — Он даже руками развёл. — Вы бы знали моего старика, мистер Уилсон. У него всё, что после Рузвельта, — дерьмо дерьмом. Всё подряд.

— И даже титул «Доджерс» в прошлом октябре? Он с такими взглядами на жизнь не боится ходить по улицам?

Он открыл рот и закрыл. Потом засмеялся.

— Ха! Ну, мистер Уилсон!.. Вечером спрошу. Обязательно спрошу, спасибо вам. Ох как он загорится. Хорошего дня!

— И тебе. Передай привет своему старику.

Перри у меня за спиной чиркнул зажигалкой.

Газетный киоск стоял дальше, ближе к лифтам. За прилавком сидел Марти — тощий парень лет девятнадцати, с шеей, торчащей из воротника, как карандаш из стакана.

— Марти. Во сколько к тебе приходит «Пост»?

— Первый выпуск около полудня, мистер Уилсон. Потом ещё пару раз довозят.

— А «Джорнэл-Америкэн»?

— Тот попозже. Часа в два, и последний уже к пяти.

— Мне нужны последние. Оба. Не те, что придут в полдень, а те, что придут в конце дня. Как получишь — тащи сразу наверх, оставишь Ларе.

— Да, конечно, мистер Уилсон.

Я щёлкнул большим пальцем, и полтинник ушёл по дуге ему в ладонь. Поймал он его не глядя, жест для продавца газет привычный, можно даже сказать профессиональный.

— И, Марти, — усмехнулся я.

— Сэр?

— Хватит так нагло глазеть на её декольте. Договорились?

Он стал красным до корней волос, до ушей, до самого воротника, и что-то пробормотал в прилавок.

Очередной за сегодня лифт, очередной за сегодня лифтёр, только не благообразный старикан, как в отеле, а совсем ещё мальчишка. Пиетета к зелёному детству тут покамест не испытывают, и вот такие вот дети, как этот парнишка, вовсю работают. И лифтёр в офисном здании далеко не худшая участь. Ой не худшая. Со мной он поздоровался ровно так же, как здоровался вчера.

Перри смотрел в пол.

Генералы не бегают. В мирное время это вызывает смех, а в военное — страх.

Поэтому мистер Уилсон точно такой же, как вчера. И точно такой же, как позавчера. Так что, когда нью-йоркские акулы пера начнут обхаживать всех, кто может сказать о моей персоне хоть слово, они услышат: «Сегодня мистер Уилсон выглядел как обычно. Точно так же покупал сигареты. Точно так же перекинулись с ним парой слов. Да, мистер репортёр, мистер Уилсон, как всегда, был приветлив и доброжелателен. Такой человек, если не знать, что миллионер, никогда бы и не подумаешь. Один из нас, настоящий американец».

Двенадцать. Тринадцать.

— Ваш этаж, сэр!

Решётка ушла в сторону, двери разошлись, и Лара поднялась из-за стойки. Высокая брюнетка в тёмно-синем, и вырез такой, что Марти можно если не простить, то хотя бы понять.

— Доброе утро, мистер Уилсон. Мистер Вуд ждёт с половины девятого, спрашивал уже дважды. И ещё из Италии привезли образцы коллекции синьорины Ромео, вот только что, я сама расписывалась!

— И ты же уже проверила, — утвердительно сказал я. — Алессандра не забыла, там есть образцы и на твою фигуру?

— Конечно есть! — Лару можно было ставить вместо лампы. — Они такие, такие!

Администратор моего офиса мгновенно превратилась в простую восторженную красотку. А ведь Лара настоящий профессионал, и декольте на самом деле часть образа. Просто она уже знала, что её новые платья будут не только красивыми, но и единственными в этом городе. А это для девушек во все времена стоит чертовски много. Куда больше, чем настоящая цена этой одежды.

— Отлично. Девочек перенеси на завтра. Сегодня у нас совсем нет времени любоваться на красоток в модных итальянских тряпках.

— Да, мистер Уилсон, — в голосе Лары я слышал разочарование. Она явно рассчитывала пройтись модельной походкой по моему кабинету, произвести на меня дополнительное впечатление.

Не сегодня, детка. Не сегодня.

Феликс сидел в приёмной у окна, положив на колени портфель, и при виде меня встал так быстро, что портфель едва не съехал на пол.

— Мистер Уилсон! Я привёз…

— Знаю, Феликс, знаю. Дай мне полтора часа.

Он моргнул.

— Наше с тобой дело очень срочное и важное. Но есть вопрос, который нужно решить как можно быстрее. Так что полтора часа. Спустись вниз, там на первом этаже кофе и сэндвичи, пообедай пока. И ещё. Ты же в Bank of America никому даже и слова не сказал о том, какую информацию для меня собирал? Так?

— Разумеется, мистер Уилсон. Я не работаю на Bank of America. Я работаю на вас в Bank of America.

— Ну вот и славно.

Кабинет у меня угловой, и окна в нём по двум стенам — высокие, в две подъёмные рамы каждое, с широкими каменными простенками между ними. Из тех, что западнее, видно Хайтс: сплошной низкий браунстоун, крыши, деревья, дальше вода, а за водой Нижний Манхэттен.

Обставлено всё было так, что посетители в первую минуту слегка терялись. Стол на стальных ножках, светлый шпон, стекло, низкие кресла, никакого красного дерева и ни одной резной завитушки. У Перри в кабинете дальше по коридору стоит настоящий адвокатский гарнитур, за которым сидели, наверное, ещё при Гувере, и клиенты в нём чувствуют себя прекрасно

.А у меня им неуютно, слишком это не похоже на привычный им кабинет большого человека.А мне наоборот, ни к чему нынешняя классика, наоборот тут нужен хайтек. У нас тут Пусть в будущее а не посмотрите как работали три десятилетия назад.

В углу стоял сейф, приземистый серо-зелёный «Мослер». Рядом с ним — маленький холодильник со стеклянной дверцей, из тех, что ставят в гастрономах, чтобы товар был виден с улицы, и в нём в два ряда стояли бутылки с нашей пивоварни.

А под потолком, над дверью, гудела вытяжка, которой в конторском здании быть не должно.

Подрядчик, когда я объяснял ему, что мне нужно, дважды переспросил и один раз посмотрел на меня как на человека, у которого денег больше, чем требуется. В пятьдесят шестом курят все и везде: в конторах, в лифтах, в вагонах, в приёмных у врача. К четырём часам дня в любом кабинете стоит сизая муть в три слоя, и её никто не замечает, потому что не с чем сравнивать. А мне в такой комнате через час становится физически нехорошо, и объяснить это здесь некому.

Так что курю я по-прежнему, а воздух гоняет мотор.

Перри прошёл к шкафу, открыл дверцу и повёл пальцем по бутылкам, не глядя, — арманьяк, водка, тёмный «Баккарди», «Дьюарс». В углу, за всеми, пылился абсент, который приволок Ленни: где он его взял, я не спрашивал, а спросить стоило бы, потому что эту дрянь в Штатах запретили ещё при Вильсоне.

Палец дошёл до конца и остановился на «Джеке».

Перри обернулся ко мне.

Я закурил и кивнул.

Он достал два стакана, кинул в каждый по три серых камня из морозилки и налил на два пальца.

Люк вошёл с блокнотом. Само собой, он уже знал всё, что случилось.

— Садись и пиши, — сказал я. — Первое. Каждой вдове пятьдесят долларов в неделю. Пожизненно или пока не выйдет замуж. Страховая стивидорной конторы даст ей около двадцати пяти, разницу докладываем мы, и первые деньги должны уйти на этой неделе, а не когда там у них шевельнутся бумаги.

— Пятьдесят, — повторил Люк, записывая.

— Второе. Похороны полностью за наш счёт, обе церемонии. На этом нельзя экономить. Так что займись этим лично, Люк. Я не хочу знать подробностей. Просто всё должно быть сделано добросовестно и уважительно.

Третье. Выясни, есть ли дети и сколько. На каждого открываешь счёт, десять долларов в неделю, доступ в восемнадцать. Не матери. Ребёнку и в восемнадцать.

Четвёртое. Анастазио назовёт человека, через которого всё это пойдёт. Не спорь с ним ни о чём и ничего не обсуждай. Делай, что он скажет, и записывай, что сделал.

Люк писал быстро и молча. Он вообще парень исполнительный.

— И пятое. Ни одного слова прессе. Ни ты, ни Лара, и вообще никто в офисе. Спрашивают — «мистер Уилсон уже всё сказал».

Он дописал, поднял голову и всё-таки не выдержал.

— Мистер Уилсон, я, может быть, чего-то не понимаю. Но к чему этот приступ невиданной щедрости? Мы же за них не отвечаем. Их нанимала стивидорная контора, они её работники. По закону мы вообще ни при чём.

— Вот и ответ на вопрос, не пора ли нашего Люка двигать из помощников в говорящие головы, — усмехнулся Перри.

— Не пора. Ой не пора.

Люк покраснел и снова уткнулся в блокнот.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Когда я закончил говорить у трапа, один из них ушёл первым и почти бегом. Ты думаешь, он поехал в редакцию?

— Ну да, — сказал Люк. — А куда ещё?

— К автомату на углу.

Люк поднял голову.

— Он сказал в трубку «дайте рерайт», — сказал Перри, — и продиктовал. Минуты полторы, парень. Они вообще не пишут, они говорят.

— А пишет кто?

— Человек за столом в редакции. Который на пирсе не был, судна не видел и покойников не видел.

Люк подумал.

— Значит, ваши слова уже там.

— Уже там, — сказал я. — И слова Анастазио тоже. Обе газеты послеобеденные, выпуск сейчас как раз собирают. К четырём будет на улице.

— Так вы же первым говорили.

— Верно, и мои слова будут в газетах. Внизу колонки. А сверху встанет их заголовок, и читать будут его.

Перри достал сигарету и прикурил.

— Вот тут и начинается самое интересное, — сказал он Люку. — Скажи-ка мне. Что нужно знать, чтобы написать не про аварию, а про Уилсона?

Люк пожал плечами.

— Что груз его.

— А чтобы узнать, что груз его?

— Ну… у кого-то спросить.

— У кого? — Перри выпустил дым. — Судно ходит под либерийским флагом. Владелец — контора из Монровии, где, кроме этого судна, нет ничего: ни конторы, ни людей, ни счёта. Оператор другой. Стивидор третий, по субподряду. Груз четвёртого. Всё это в разных бумагах и в разных городах, и половина из них в открытых реестрах не лежит вовсе.

— И сколько это?

— Два дня. Если повезёт с людьми — полтора.

Люк перестал писать.

— А если всё-таки выйдет сегодня?

— Если выйдет сегодня, — сказал Перри, — значит, лежало готовым и ждало повода.

Он помолчал, глядя на сигарету.

— Хотя, — сказал он, — есть и скучное объяснение, и я обязан его назвать. На всякого заметного человека в каждой редакции заведена своя папка.

— Какая папка?

— Обычная. Всё, что о нём когда-либо напечатали, плюс всё, что собрали и не напечатали. Растёт годами. У газетчиков это называется моргом.

— Почему моргом?

— Потому что там же, — Перри посмотрел на меня, — лежит и готовый некролог. Написанный заранее. Его дописывают по мере, чтобы, когда придёт время, не бегать.

— То есть, — медленно сказал Люк, — на мистера Уилсона…

— Уже как минимум год. С нашего первого Ле-Мана точно. Такие вещи газетчики не пропускают. Это не просто их хлеб, это, мать его, сочный ростбиф.

— Так что «материал был готов заранее» — это про Фрэнка всегда правда, — закончил Перри. — В любой день года.

— Если бы речь шла обо мне одном — да, — сказал я. — В морге лежу я. В морге не лежит контора из Монровии, о существовании которой до сегодняшнего утра не знал никто, включая половину моих собственных юристов. Чтобы связать её со мной, надо сначала знать, какое судно. А какое судно, стало известно в половине девятого.

Перри молчал.

— Если к четырём выйдет заметка про аварию — двое погибших, судно, пирс, соболезнования семьям, — значит, я себе всё напридумывал, и это просто очень скверный день. А если в ней будет расписано, кто владелец судна, кто оператор, кто стивидор и чей груз, то всё. Это атака. Дальше доказывать нечего и некому. Такую статью за три часа не собирают, её заказывают, и заказывают под конкретный день.

— Про фонд тоже напишут, — продолжил я. — «Дэйли Ньюс» напишет именно это, они на таком живут. И мальчики Хёрста точно напишут. Только не завтра, а как им удобно.

— Тогда зачем фонд? — спросил Люк.

— Затем, что так правильно, — отрезал я. — Как ни посмотри, со всех сторон правильно, — само собой я не стал говорить что правильно это не только потому что семьи, дети, вдовы. Правильно это потому что репутация. А в политике без неё никуда. И не важно что я не собираюсь сам торговать лицом становясь кандидатом на что либо. Спонсор и лоббист это тоже политик. И мне не нужна наценка из-за того что “мои машины убивают”. Мне нужен дисконт потому что Фрэнк Уилсон этот тот кто думает о людях.

Я вернулся к столу.

— Сегодняшнюю прессу мы проиграли. И, если совсем честно, выиграть её не могли: материал собрали до того, как я утром открыл глаза. А вот за завтрашнюю драться надо, потому что послезавтра все забудут, кто за что отвечал по бумагам, и останется только «машины Уилсона убивают докеров». Люк.

— Да, сэр.

— Завтра с утра. Кто-нибудь из «Ньюсдэй» едет к Хёрсту и покупает у них снимок. Тот, где я на пирсе. Платит сколько скажут, кредит под кадром ставит их. Текст — со ссылкой на «Джорнэл-Америкэн».

Люк поднял голову.

— Мистер Уилсон, но ведь это наша газета. Мы можем просто напечатать ваше заявление.

— Можем. И это будет меньше чем ничего. Вернее, даже хуже. Человек, который защищается в собственной газете, выглядит человеком, которому больше негде защищаться. А газета, которая перепечатывает чужой материал со ссылкой, просто освещает новость.

— Понял, — сказал Люк и записал.

— И ещё. Мою газету бруклинские докеры не читают, так что для порта это ничего не даёт. Зато её читает тот, кто в субботу приходит в салон за новой машиной. Вот для него и делается.

Люк дописал, закрыл блокнот и ушёл.

Перри допил, посмотрел на дно стакана, где перекатывались камни, и поставил его на стол. Встать он не успел — в дверь заглянула Лара.

— Мистер Мэтьюз, вас к телефону. Из стивидорной конторы, их адвокат. Говорит, дело срочное.

Перри взглянул на часы, потом на меня.

— Три часа с четвертью, — сказал он. — Шустрые ребята.

Перри забрал папку и вышел.

***

Феликс вошёл ровно через полтора часа, и по нему было видно, что всё это время он просидел внизу над одной чашкой, не притронувшись к сэндвичу. Портфель он держал двумя руками, а сев, немедленно его раскрыл и начал выкладывать на стол папки, разбирая их по какому-то своему порядку.

— Мистер Уилсон, я построил это так, чтобы вам было удобно смотреть от общего к частному. Первая часть…

Тут зазвонил телефон.

Как будто весь мир с утра сговорился не дать мне поговорить с Вудом по-человечески.

— Мистер Уилсон, — Лара запнулась. — Вас просят из Уотерфронтской комиссии. Вы сказали никого не соединять, но это же…

Ещё как это же.

— Всё правильно, Лара. Давай их сюда.

— Мистер Уилсон? Боб Макалистер, Уотерфронтская комиссия нью-йоркской гавани.

(Создана в 1953 году штатами Нью-Йорк и Нью-Джерси после того, как расследование показало: порт целиком под мафией. Профсоюз, наём, очередь на работу, кражи из контейнеров — всё через неё. Комиссия выдаёт и отбирает лицензии стивидорным компаниям, ведёт поимённый реестр всех грузчиков порта и может вызвать любого под присягу. — Прим. автора.)

— Слушаю вас.

— Я буду в Бруклине после трёх. У вас ведь офис на Монтегю-стрит? Подойду, поговорим.

— Со мной будет адвокат.

— Как вам угодно, мистер Уилсон.

Гудки.

— Лара. Мэтьюз вернулся?

— Ещё нет.

— Как появится — сразу ко мне.

Феликс сидел над своими папками и делал вид, что ничего не слышал.

— Значит, так. Доклад я прочитаю вечером, весь, с приложениями. Сейчас дай мне выжимку. Самое главное, своими словами, время поджимает.

Он собрал папки обратно в стопку и не стал её открывать.

— Тогда я начну не с цифр, мистер Уилсон.

— Начинай.

— На Балтийской бирже есть маклер, ему семьдесят два года, он там с двадцать первого. Он сказал мне, что дешёвый танкерный тоннаж тихо разбирают с августа и что покупателю не следует ждать Рождества. — Феликс помолчал. — Из всего, что я привёз из Лондона, я считаю это самым ценным. Остальное можно было собрать здесь.

(Балтийская биржа — Лондон, Сент-Мэри-Экс. Мировой рынок фрахта: здесь сводят тех, кому нужно везти, с теми, у кого есть на чём. К Балтике никакого отношения не имеет уже лет полтораста, просто выросла из кофейни, где в восемнадцатом веке собирались купцы, торговавшие с русскими портами лесом и пенькой. Название прилипло. Сделки заключают устно, под честное слово членов биржи, посторонних в зал не пускают. — Прим. автора.)

— Дальше.

Дальше пошло по порядку, и стало ясно, что за месяц он выучил чужую отрасль наизусть.

Ставки три года пролежали на дне, владельцы соглашались на что угодно, лишь бы судно ходило. С конца июля спот на Персидский залив — Северо-Западную Европу поднялся на пятнадцать-двадцать процентов против июня, и запросы на срочную аренду участились. Премии по военным рискам для Восточного Средиземноморья пересматриваются с июля чаще обычного.

Базовая единица рынка — тип Т2, стандартный военный танкер сорок второго — сорок пятого года, шестнадцать с половиной тысяч тонн дедвейта, четырнадцать узлов. Построили их больше пятисот, после войны Морская комиссия распродала почти всё, и сегодня это самый массовый танкер в частных руках. Строили за три миллиона, продают за шестьсот — восемьсот пятьдесят тысяч.

— В приложении А реестр, мистер Уилсон. Обратите внимание на графу «без длительной занятости». Таких судов десятки, в основном у мелких американцев и греков, и отфрахтовываются они по ставкам, которые едва покрывают эксплуатацию.

— Хорошо.

— И одно, чего в справочниках нет. — Он впервые посмотрел на меня прямо. — Это не биржа в нашем понимании. Телеграммой на этом рынке не покупают ничего, там нужно сидеть за столом лично, и сидеть своим.

Я закурил и кивнул ему продолжать.

Верфи он разложил на три типа. Американские первоклассны, забиты военными заказами и на сорок-шестьдесят процентов дороже европейских из-за оплаты труда. Британские — Клайд и Тайн — стоят в очереди на два-три года, срывают сроки и захлёбываются в трудовых спорах, так что сами британские владельцы всё чаще заказывают на континенте.

— А континент — шведы, немцы, голландцы — строит быстро, сдаёт в срок и ищет заказы. Ряд компаний частные. По моей оценке, разговор об участии в капитале был бы сейчас встречен благожелательно: свободных денег на расширение у них нет, а очередь пока не стоит.

— Долго это продлится?

— Не знаю, мистер Уилсон. Пока не стоит очередь.

— Япония.

Феликс подобрался.

— Я трижды перепроверял цифры, полагая ошибку телеграфа. Куре, Иокогама, Нагасаки, Кобе — на четверть, местами на треть дешевле европейцев. При сопоставимом качестве сварки и сроках, которых европейцы не дают.

— В чём подвох?

— В том, что купить верфь иностранцу нельзя. Правовой режим этого не допускает вообще. Практикуют долгосрочную аренду мощностей и работу через торговые дома. — Он чуть развёл руками. — Из крупных западных владельцев туда зашёл один. Американец, Людвиг. Пять лет назад арендовал в Куре бывшую военно-морскую верфь.

— Дальше.

— Мистер Уилсон, позвольте ещё одно. Это не входило в задание, но я обязан. — Феликс всё-таки открыл папку и нашёл нужную страницу, не глядя. — Оба крупнейших независимых игрока на этом рынке сейчас связаны, и оба они греки. Аристотель Онассис — в бойкоте у нефтяных компаний, значительная часть его флота стоит без работы, и в Вашингтоне ему не подадут руки. Ставрос Ниархос, его свояк и злейший враг, осторожен и тянет за собой те же старые дела с Минюстом. Американец с безупречной репутацией, публичным именем и первоклассным банком за спиной вошёл бы сегодня на этот рынок в положении, которого не имел…

— Феликс. Дальше по делу.

Он закрыл рот.

Секунду он смотрел на страницу, потом закрыл папку.

— Да, мистер Уилсон.

— Расскажи мне про Людвига.

Он не ожидал и полез в портфель за другой папкой.

— Дэниел Кит Людвиг, американец, пятьдесят девять лет, родом из Мичигана, школу бросил в восьмом классе. Начинал с одной баржи. Сейчас — «Нэшнл Балк Кэрриерс», Нью-Йорк.

— Насколько он крупен?

— Состояние оценить не берусь, мистер Уилсон. Он нигде не котируется и не публикует ничего. Но если считать вместе со строящимся, это, вероятно, крупнейший судовладелец мира. Крупнее Онассиса.

— И при этом я о нём никогда не слышал.

— О нём никто не слышал. — Феликс перевернул страницу. — В Куре он строит корпуса в сорок пять тысяч тонн и выше, чего не делает больше никто, и в Лондоне это считают коммерчески бессмысленным. Все его суда ходят по длинным контрактам с первоклассными грузоотправителями. Ни одного интервью, ни одной фотографии в деловой прессе за десять лет. Подтверждения в его конторе я получить не смог — его организация не обсуждает даже того, что она ничего не обсуждает.

Мне понравилось, как он это сказал.

— Из всех, кто есть в твоей третьей части, он один делает то, что я стал бы повторять, — сказал Феликс и тут же осёкся, вспомнив, видимо, что советов у него не спрашивали.

Зря осёкся.

Я встал и прошёлся к окну. Внизу по Монтегю ползли машины, за крышами Хайтс лежала вода, а за водой стоял Манхэттен, которому до нас всех не было никакого дела.

Значит, так.

Покупать эти суда я не буду. Грядёт эра супертанкеров, и нынешние посудины на их фоне очень быстро утратят актуальность: сегодня они золото, а через год — железо, за которое я переплатил.

Мне нужна аренда. Долгая, от полугода до года, по сегодняшней донной ставке, с правом пересдавать дальше от себя и без единого слова про канал в договоре. И военный риск страховать сейчас, пока он стоит копейки. К декабрю то же самое будет стоить в разы, и пересдавать я буду по декабрьской цене, а платить по сентябрьской. А весной договоры просто кончатся, и я выйду из этого рынка налегке.

Доли в верфях. Они мне нужны быстро и дёшево, а сейчас, пока по-настоящему не бабахнуло, цены там смешные. Через полгода на континенте будет очередь лет на пять и совсем другие деньги.

И Япония, которая важнее всего остального. Купить там нельзя, значит, нужны местные, через которых это делается. Как — я пока не знаю.

Я вернулся к столу.

— Теперь по приложению А. Ты собрал мне реестр судов, а мне нужен реестр людей. По каждому владельцу из графы без занятости: заложено ли судно и кому, когда кончается кредитная линия, кто делит имущество, кто разводится, у кого нет наследников, кто зимой не вытянет стоянку.

Феликс перестал писать.

— Вы хотите знать, кому нужны деньги до Нового года.

— До Рождества, — сказал я. — Твой маклер выразился точнее.

Он записал уже другим почерком, быстрее.

— Это можно сделать из банка, мистер Уилсон. Не выходя из здания.

— Именно поэтому я прошу тебя, а не судового брокера. И запомни: ты ни у кого не спрашиваешь, сколько стоит зафрахтовать танкер. Ни у кого и никогда. Ты смотришь долги.

— Понял.

— Второе. Ты две недели пил на Балтийской бирже за мой счёт. Три фамилии, самые толковые. Проверь их сам, а одного привези сюда.

— Мистер Уилсон, они не поедут…

— Сделай так, чтобы поехали. Мне нужен один.

Я взял из папки верхний лист и посмотрел на дату первой редакции. Он проследил за моим взглядом и не сказал ничего.

— Десять тысяч ты заработал. Скажи Ларе, она всё оформит сегодня же.

— Спасибо, мистер Уилсон.

— И последнее. Доклад проведи через канцелярию банка. Зарегистрируй входящим, подшей в дело, дату проставь как положено.

Феликс моргнул.

— Он же в одном экземпляре. Я сам так его и составлял, чтобы…

— Феликс, это не секретные документы, которые мы собираем, чтобы продать русским. Это насквозь открытые данные, которые ты обобщил по заказу клиента, планирующего диверсифицировать свой бизнес. Вот пусть они так и лежат. В деле, с номером и с датой.

— Понял, мистер Уилсон.

Дверь за ним закрылась.

***

Я сел и минуту смотрел на закрытую папку.

Флот у меня будет. И когда он будет, в его трюмах поедет либо чужая нефть, и тогда я возчик на проценте, честный, уважаемый и с фиксированной ставкой, либо моя собственная.

Простым перевозчиком я быть не хочу. Ближний Восток — это пороховая бочка, и каждый раз, когда евреи с арабами будут выяснять, кто тут самый семитский семит, рынки будут танцевать сарабанду с однозначной тенденцией. Нефть будет только расти.

Так что чем возить я сегодня решил, а вот чьё возить — с этим предстоит разбираться отдельно и не с Феликсом.

Перри появился в моём кабинете в половине четвёртого, злой как чёрт. Помимо всего прочего, ещё и Эмма отчебучила: ни с того ни с сего решила, что молочник ей угрожает, и вызвала полицию. Моему адвокату пришлось разгребать и это.

А через десять минут дверь открылась снова.

— Мистер Уилсон, — сказала Лара. — Из комиссии.

Их было двое.

Глава 4

— Лара, позови Люка и, — я кинул взгляд на настенные часы, — на сегодня меня больше ни для кого нет. Мистер Уилсон уехал. Куда — ты не знаешь.

Мои дизайнерские кресла, пожалуй что, не предназначены для таких посетителей. Что Боб Макалистер, что мистер Дорси оказались… большими ребятами, даже можно сказать, что чрезмерно. Даже странно, «Макдоналдс» ещё не вышел даже на четверть проектной мощности, а его жертвы уже вот они, передо мной.

Хотя, может быть, у этих двоих просто кость широкая? Кто знает.

Макалистер положил шляпу на колено. Дорси свою — туда же.

Люк вошёл через полминуты, посмотрел на гостей, на меня и сел у стены в своей обычной позе, нога на ногу. Открыл блокнот и весь превратился в слух.

Я сел и закурил. Макалистер достал свои и вопросительно поднял бровь; я показал ему на пепельницу. Ну а Дорси оказался большим эстетом, чем мы все тут вместе взятые. Его старая вишнёвая трубка смотрелась в моём кабинете экспонатом из другой эпохи.

Над дверью загудела вытяжка, Люк, умница такая, когда зашёл, перевёл её на полную. Понимания некоторых моментов ему пока не достаёт, а вот внимания к таким вот деталям напротив много. Без вытяжки тут через минуту можно было бы топор вешать. А оно мне надо?

— Мистер Уилсон, — Макалистер откинулся в кресле, устраиваясь, — прежде всего я хочу сказать вам, что мы наслышаны о вашем решении. Насчёт семей.

— Уже?

— В порту всё быстро. — Он развёл руками, не выпуская сигареты. — Это благородно, мистер Уилсон. Я двенадцать лет в этом бизнесе, и мне есть с чем сравнивать. Обычно в таких случаях владелец груза объясняет, что груз тут ни при чём.

— Груз тут действительно ни при чём.

— Вот именно. — Он покивал, довольный. — Но вы всё равно готовы настежь распахнуть бумажник. И это ещё и смело. Вот так вот, через голову мистера Анастазио. Тони ведь для этих людей царь и бог, вы знаете? Особенно когда дело касается денег. Он это очень любит. Чтобы благодетель был один и чтобы все знали какой.

Перри, и до этого смотревший на моих гостей внимательно, казалось, весь превратился в один цепкий взгляд. Он как будто даже моргать перестал. С него буквально можно ваять статую внимательности.

— Да и ваша репутация, она широко известна в нашем узком мирке, — Макалистер прищурился от света и чуть сдвинулся в кресле, — до нас дошло, что в заводоуправлении вашего завода в Баффало профсоюзу отдадут чуть ли не целый этаж. Это сильно, мистер Уилсон. Немногие сегодня готовы вот так идти на сотрудничество с профсоюзами. Не боитесь, что вас окрестят социалистом?

Я посмотрел на Перри, его лицо вообще ничего не выражало. Вот буквально стена.

Люк перестал писать и поднял голову.

Я загасил сигарету и положил обе руки на стол.

— Господа, давайте ближе к делу. Поверьте, я и без вас знаю, какой Фрэнк Уилсон кругом замечательный.

Стало так тихо, что было слышно вытяжку.

— К делу так к делу, — сказал Дорси, не отрываясь от блокнота, и, договорив, поднял глаза. Мы с Перри повернулись к нему одновременно.

— Мистер Уилсон, ваш груз сейчас завис, и возможно, что надолго, пирс закрыт, и мы оба понимаем, что это не последняя ваша неприятность на этом причале. И надо бить первым. Не дожидаясь эксцессов, подавать иск о возмещении ущерба из-за простоя груза.

Перри перестал писать и поднял голову.

— И зачем это вам? — спросил я.

— Затем, что у нас есть право вызвать любого человека в этом порту к себе для дачи показаний под присягой, и мы этим правом пользуемся три года. — Дорси говорил ровно, будто читал по своему блокноту, хотя в блокнот он не смотрел. — За три года никто ничего не вспомнил. Ни один. Потому что мы не суд, мы комиссия. И очень ограничены в возможностях, на самом деле. А вот если дело перейдёт в другую плоскость, если будет иск, если будут истец и ответчик. Тогда система заработает по-другому. И у нас будет куда больше возможностей наконец прижать Тони Анастазио.

— То есть я вам нужен в роли жертвенного агнца, которого заколят на алтаре? А ради чего? Для чего мне это? И почему на моём столе нет повестки от вас, а есть вы в моём кабинете?

— Потому что если станет известно, что иск придумали в комиссии, то это уже не иск потерпевшего, а травля профсоюза руками штата. Такое дело разваливается на первом же заседании, и разваливаем его мы сами, своими руками, просто тем, что мы к нему причастны. Чтобы шестерёнки закрутились, инициатива должна исходить от вас.

Люк посмотрел на меня.

Я не пошевелился, и он снова принялся писать.

Макалистер за всё это время не сказал ни слова. Сидел и вертел шляпу на колене.

— А мне что за радость от этого? — спросил я.

— Во-первых, это законный способ защищать свои права. — Дорси загнул палец. — Вы владелец груза, вам мешают этот груз получить, и вы идёте в суд. Ни одному человеку в этой стране такое не в упрёк.

— Во-вторых?

— Во-вторых, если порт вычистить от таких, как Тони, то возить через него станет дешевле и проще. И выиграют от этого не «Стандарт Ойл» и не «Юнайтед Фрут», у них свои причалы и свои договорённости. Выиграют такие, как вы, небольшие и растущие.

Перри закрыл папку.

Я встал и отошёл к окну.

Внизу по Монтегю ползли машины, кто-то сигналил, за крышами лежала вода. Я стоял и смотрел на всё это, а они смотрели мне в спину.

Дорси закрыл блокнот.

— А если я откажусь? — спросил я, не оборачиваясь.

Кресло скрипнуло. Из таких кресел встают долго, и Макалистер вставал долго, я слышал каждое движение.

— Это будет большая ошибка, мистер Уилсон. И поверьте, вам не нужно её совершать.

Я обернулся.

Оба уже стояли. Дорси держал портфель под мышкой и надевал шляпу.

— Спасибо, что нашли для нас время, — сказал Макалистер.

Руки я им не подал. Только кивнул.

— Люк, проводи господ.

Дверь за ними закрылась.

— Ну что, приплыли, твою мать! — зло бросил я Перри и добавил: — Мне тоже налей.

Перри налил два стакана, свой поставил на стол и сел обратно в кресло. Люк вернулся, прикрыл за собой дверь и молча сел на своё место у стены.

— «Мы не суд, мы комиссия», — передразнил я Дорси. — Дерьмо собачье. Перри, вот скажи мне. Когда я откажусь, что эти козлы могут сделать, чтобы принудить меня к сотрудничеству?

Он покатал стакан в ладонях.

— То есть ты даже не рассматриваешь возможность иска.

— А ты рассматриваешь?

— Я рассматриваю два разных иска, Фрэнк, и ты сейчас говоришь про один, а я про другой. — Перри поставил стакан. — Иск к судовладельцу и стивидору за простой груза я тебе подготовлю к четвергу, и никакая комиссия мне для этого не нужна. Судно чужое, оснастка не наша, машины в трюме. Дело чистое, и подать его надо в любом случае. Но эти двое приезжали не за ним.

— Вот именно, что не за ним. Им нужен ответчик по фамилии Анастазио. Им нужен иск к профсоюзу.

— Им нужен именно он.

— Так вот. — Я отпил. — Ты не хуже меня знаешь, что будет, если я это сделаю. Эти два бегемота получат свой иск, а я получу два галлона дерьма, которые буду вынужден съесть десертной ложкой. После такого иска в любом порту от Новой Англии до Техаса любой мой груз, вообще любой, будут обслуживать в последнюю очередь. И никто мне ничего не запретит, и никакой забастовки не будет. Просто моё судно неделю ждёт причал, а потом ещё неделю бригаду. «Джульетты» встанут, дилеры останутся без машин к Рождеству. А моя репутация будет уничтожена.

Перри молчал.

— Я не буду класть свой бизнес на алтарь борьбы с Тони Анастазио. И это ещё не говоря о том, что я сегодня в полдень стоял у трапа и при полутора сотнях свидетелей объявил, что мы с ним договорились о сотрудничестве и моя дверь для него всегда открыта.

— Об этом я как раз собирался тебе напомнить. — Перри достал сигарету. — Завтра это будет напечатано, Фрэнк. С фотографией. И если через неделю ты подаёшь на его локал в суд, то любой мальчишка из «Дэйли Ньюс» кладёт рядом две вырезки, и дальше объяснять уже ничего не нужно, там всё видно и без объяснений.

Он прикурил и некоторое время смотрел куда-то поверх моего плеча.

— И это мы ещё молчим про «Мёрдер Инкорпорейтед», — добавил Перри. — Брат мистера Анастазио вполне может решить, что ты доставляешь большие проблемы. Ему и так точно не понравятся два мёртвых докера на его территории. А тут ещё и такой иск.

Он стряхнул пепел мимо пепельницы и этого даже не заметил.

— Альберт — это не Тони. Тони профсоюзный чиновник, с ним можно говорить, и он даже слово держит. А к Альберту в сороковые приходили с контрактом на убийство, как в бюро услуг: заказ приняли, исполнителя прислали, счёт выставили.Ты не забыл что свидетель против них в сорок первом выпал из окна? Альберту тогда не предъявили ничего. Сегодня он глава семьи, и я знаю, как он воспримет твой иск. У нас пока что нет в производстве реактивных ранцев, как у Зелёного Шершня, так что полёты из окон всё так же летальны.

— У Зелёного Шершня нет ранца, — сказал Люк от стены. — У него машина. Ранец у Рокетмена.

Перри повернул голову и посмотрел на него так, будто внезапно заговорил стул.

— Люк, запиши себе.

— Что записать, сэр?

— Что мне надо будет напомнить про комиксы.

— Когда?

— Когда мы разгребём всё это дерьмо.

Люк записал.

— Хорошо. — Я поставил стакан. — Вернёмся к тому, с чего я начал. Что они могут мне сделать?

— Лично тебе — ничего. Ты не стивидор и не грузчик, в их законе тебя просто нет, и в этом вся прелесть. Им и не нужно ничего делать лично тебе.

— Продолжай.

— Они лицензируют стивидорные конторы. Все до единой, на обоих берегах. — Перри загибал пальцы медленно, как считают деньги. — Захотят — начнут проверку той конторы, что работает с твоим грузом. Проверка законная, срока у неё нет. Через месяц ты обнаружишь, что ни один стивидор в гавани не хочет брать твоё судно, потому что у каждого из них лицензия и каждый умеет читать. Дальше. Они ведут поимённый реестр грузчиков. Могут поднять дела бригады с твоего пирса и найти там всё, что угодно, потому что там у всех что-нибудь есть. Причал встанет, и виноват будешь не ты, а бумаги.

Я слушал и не перебивал.

— Дальше повестки. Вызывать тебя они имеют право сколько угодно раз, и слушания у них публичные. — Перри загнул четвёртый палец. — Ты будешь ездить к ним раз в две недели, а на ступеньках тебя будут ждать фотографы, потому что кто-то из конторы им позвонит. И заголовок будет не «Уилсон дал показания», а «Уилсон снова вызван в комиссию». Через полгода читатель забудет, по какому поводу, и запомнит только, что Уилсона регулярно куда-то вызывают.

— А если я откажусь ездить?

— Тогда это уже неуважение, и тогда за тебя возьмутся всерьёз. — Он затянулся. — И последнее, и вот это меня беспокоит больше всего. Они сегодня знали про этаж в Баффало. Фрэнк, откуда портовая контора Нью-Йорка и Нью-Джерси знает, что у тебя в чертежах заводоуправления в другом штате? Значит, папка на тебя уже есть, и собирали её не вчера. А папками такие конторы меняются: таможня, налоговое управление, окружная прокуратура. Один звонок нужному человеку, и у тебя проверка по совершенно другой линии, к порту отношения не имеющая.

— И ни одного нарушения закона с их стороны.

— Ни одного. — Перри загасил сигарету. — Всё, что я перечислил, они имеют право делать. Вопрос только в том, делают они это со всеми или именно с тобой, а это, Фрэнк, не доказывается никак и никогда.

— Мило. Подам иск и грузы встанут потому что профсоюз. Не подам иск и грузы встанут потому что стивидоры не будут со мной работать из-за того что их мордуют проверками. Куда ни кинь всюду клин.

— Именно так, Фрэнк, тупик…

***

Перри вышел первым и придержал дверь для Люка. Тот нёс в обеих руках блокнот, пепельницу и оба стакана.

Так что происходящее в приёмной я слышал прекрасно.

— …и это только образцы, Марти. Образцы! А будет коллекция. Из Милана, между прочим, синьорина Ромео шьёт сама. Таких платьев в этом городе больше нет ни на ком. Вот увидишь, ты меня просто не узнаешь.

— Мисс Лара, я…

— Что «я»? Ты вот сейчас на меня смотришь и думаешь: Лара это просто образец женщины, ничего лучше и быть не может! Ха! Через неделю ты будешь стоять за своим прилавком, и мимо тебя пройдёт вообще другая женщина, совсем другого качества! Совсем. У тебя же есть подружка? Ты никогда не говорил. Даже если и есть — ты о ней тут же забудешь. Да что там твоя подружка, ты как дышать забудешь!

Я вышел.

Марти стоял красный как рак и не знал, куда деть взгляд. Так что моё появление стало для него спасением.

— Добрый вечер, мистер Уилсон! — выпалил он, и голос дал петуха. — Вот. Оба последних, как вы просили. «Пост» и «Джорнэл-Америкэн».

Лара забрала у него газеты, расписалась в его тетрадке и вернула карандаш.

— Спасибо, Марти. Свободен.

Мальчишка исчез в лифте так, будто за ним гнались.

— Лара.

— Да, мистер Уилсон?

— Я сегодня утром отчитал этого парня за то, что он на тебя пялится.

— И правильно сделали. — Она смотрела на меня совершенно ясными глазами. — Совершенно правильно.

— А теперь выясняется, что это ты его доводишь.

— Ну а как же иначе, мистер Уилсон. — Лара прижала газеты к себе. — Ему полезно. Пусть привыкает к женскому коварству смолоду и в безопасных дозах. Это как… ну как её… прививка. Потом всю жизнь спасибо скажет.

— Прививка.

— Конечно. И мне ведь тоже надо на ком-то оттачивать свои чары, — она невинно похлопала ресницами. — Не на вас же.

— Лара, — сказал я. — Я тебя точно выдам замуж. За какого-нибудь местного старикана. В этом здании их полно, и у каждого свой кабинет.

— Только если с состоянием от миллиона долларов, — не моргнув, сказала Лара. — И без прямых наследников, мистер Уилсон.

Я забрал у неё газеты и пошёл к себе в кабинет.

В коридоре я разделил пачку пополам и отдал Перри его комплект.

— Прочту в кабинете, — сказал Перри и удалился.

У себя я сел, закурил и развернул «Пост».

«Двое убиты при разгрузке машин Уилсона в Бруклине». Под ним фотография, та самая, что снимали у трапа, только кадрирована так, что докеров за моей спиной почти не видно, зато прекрасно видно меня.

Первым в тексте шёл Анастазио. Двадцать два года знакомства с Донахью, Эйлин, четверо детей, старшей пятнадцать. Тереза Риццо на восьмом месяце. Пятеро похороненных за лето, ни строчки в газетах. Всё то же самое, что он говорил у борта, слово в слово, и всё это правда.

Дальше шло про судно.

«Либерти Фёрст», флаг Либерии. Судовладелец — «Либерти Фёрст Шиппинг Корпорейшн», Монровия. Оператор — фирма из Нью-Йорка, которую я знал по бумагам и никогда не видел. Стивидорная контора, работающая по субподряду, названа с адресом и фамилией управляющего. И следом, отдельным абзацем, что весь груз — сто девяносто четыре автомобиля «Альфа-Ромео Джульетта» — принадлежит компании мистера Фрэнка Б. Уилсона, и что мистер Уилсон, как известно, является совладельцем завода той же марки, строящегося в Баффало.

Моё заявление стояло внизу колонки. Дословно и целиком, как я и просил, и никому оно уже не было нужно.

Про фонд было. Одна строка, самая последняя, уже под моим заявлением: по сведениям из профсоюзных кругов, владелец груза намерен выплачивать пособия семьям погибших. Ни суммы, ни того, что я не обязан платить вообще ничего.

Я дочитал до конца, вернулся к началу и прочитал ещё раз, помедленнее.

Потом развернул «Джорнэл-Америкэн». Цепочка стояла та же самая, теми же словами, а вот акцент они дали совсем другой, и акцент этот был про меня. Про фонд у них было не в конце, а в самом начале, крупно: владелец груза, которому по закону не предъявить ни цента, назначил вдовам пожизненное пособие сам, по своей воле, за один день и без чьих бы то ни было требований. И дальше уже про то, что вот так, оказывается, можно, если человек дела решает вопрос своим умом, а не под палкой профсоюзных вожаков, которым в этом порту почему-то принадлежит всё.

Заявление моё они дали целиком и рядом со снимком, и то хлеб

Что ж, вот и оно. Как я и думал и как мы с Перри разжевали Люку, это атака, хорошо подготовленная и организванная атака на меня лично. Профсоюз, комиссия, газеты. Прямо складный аккорд очень хреновой песни.

Я встал и подошёл к окну.

Солнце уже ушло за Хайтс, и внизу на Монтегю зажглись фары. За крышами лежала вода, тёмная и ровная, а за водой светился Манхэттен, и всё это выглядело точно так же, как выглядело утром, и как выглядело вчера.

Я закурил ещё одну и размял пальцы, потому что они у меня затекли.

Потом пошёл по коридору к Перри.

Он сидел в своём кресле под лампой, в клубах дыма, обе газеты лежали перед ним на столе развёрнутые, и по тому, как они лежали, было понятно, что он тоже читает не первый раз.

— Ну вот, — сказал я. — Всё так, как мы и думали.

Перри не поднял головы.

— Всё так, — согласился он и наконец посмотрел на меня. — И что ты собираешься делать?

— Пока ничего.

— Фрэнк.

— Пока ничего, — повторил я. — Мне надо обо всём этом подумать. До завтра всё равно уже ничего не изменится. Всё, что могло произойти, уже случилось.

***

Часы показывали двадцать минут седьмого, и я вдруг сообразил, что ничего не ел с самого утра, если не считать той чашки кофе в «Босерте».

Я снял трубку и попросил подать машину к подъезду.

В дверь заглянула Лара.

— Мистер Уилсон, вам письмо. Какое-то странное.

— От кого?

— В том-то и дело. Мальчишка какой-то принёс, я его первый раз вижу. Сказал только, что для мистера Уилсона, и убежал.

Она положила конверт на стол.

Конверт был необычный. Плотная кремовая бумага с тиснёным краем, тяжёлая на ощупь, без единой надписи и не заклеенный. И пахло от него духами.

Я взял его и не успел вытащить то, что внутри, потому что зазвонил телефон.

Лара сняла трубку у себя и буквально закричала

— Да… Как это нет?.. Нет, ты погоди. Как это нет, если ты сам её туда ставил?.. Хорошо. Стой там и ничего не трогай.

Через секунду Лара снова была в дверях моего кабинета

— Мистер Уилсон. Звонят с парковки. Вашу «Джульетту» угнали.

Супер! Как раз то что нужно человеку в конце такого дня!

— Звони в полицию, — сказал я.

Она кивнула и вышла, а я наконец вытащил из конверта карточку.

«Теперь моя очередь, мистер Уилсон».

Я вышел из кабинета и положил ладонь на рычаг раньше, чем Лара успела набрать номер.

Глава 5

— Не надо полиции, — сказал я Ларе, — она ни к чему.

— Мистер Уилсон… — Лара смотрела на меня и ничему не удивлялась. Привыкла к тому, что босс у неё… эксцентричный.

Это, кстати, для неё и таких, как она, хорошо. Молодой красавчик миллионер без царя в голове, работать на такого куда статуснее, чем быть машинисткой в конторе старого сухаря. Да и темы для разговора с подругами я ей наверняка подкидываю регулярно.

— Перезвони на парковку. Скажи, что всё нормально. Никто ничего не видел, ничего не было.

Она положила трубку на место и посмотрела на меня с немым вопросом.

— Я знаю, кто это, это не угон никакой.

Карточку я всё еще держал в левой руке. Я убрал её в карман пиджака и обернулся.

В коридоре хлопнула дверь. Перри, разумеется. При его слухе не услышать, как Лара орёт в телефон? Это просто невозможно

— Что там ещё? — спросил он.

— «Джульетту» увели с парковки.

Перри постоял, переваривая.

— И полиция тебе не нужна, как я понимаю.

— Абсолютно. Тут ты прав.

— И кто она? Блондинка? Брюнетка?

— Рыжая.

— Рыжая? Ты же знаешь, что у них души нет?

— Насчёт души не знаю, а вот совести точно нет.

— Как будто она у тебя есть, Фрэнк.

— Ха. Адвокат попрекает клиента в отсутствии совести. Что сегодня за день такой?

Лара смотрела на нашу перепалку — дружескую, очевидно нужную обоим просто чтобы сбросить пар после очень напряжённого дня. Ну вот, очередная тема для сплетен её подружек из люксовых кварталов Манхэттена готова. У Фрэнка Уилсона какая-то рыжая. Шикарно!

— Завтра в девять у меня, — сказал я. — Эмме передай привет.

— Ага, обязательно.

— И если появится Клинт — где бы я не находился, дай знать сразу. Я иду в гостиницу, если куда-то поеду, позвоню и сообщу.

— Понял.

Из своей комнаты выглянул Люк, уже в пальто и с портфелем.

— Мистер Уилсон, я слышал…

— Слышал, и хорошо. Ты мне сегодня не нужен.

— Я вас провожу.

— Люк. У твоей невесты завтра выходной. Своди её в кино, а после в хороший ресторан. У тебя в записной книжке куча контактов местных заведений, так что столик найдёшь без проблем. Счёт пусть пришлют нам.

Я вышел на Монтегю и пошёл на запад.

За спиной, там, где Монтегю упирается в Фултон, третий год всё сносят. Квартал за кварталом, под новый гражданский центр: дома стоят с выбитыми окнами и ждут очереди, между ними уже пустыри, засыпанные битым кирпичом, а по вечерам оттуда тянет пылью. Говорят, там сделают парк и новый суд. Пока там лежит примерно триста домов, и по ним ходят с ломами.

От ступенек Монтегю-Корта до «Босерта» четыре квартала, минут десять шагом, и всё по одной улице. Раньше я эти десять минут не проходил ни разу.

Контору напротив как раз закрывали: приказчик крутил ключ в решётке, а из дверей выходили последние, застёгиваясь на ходу. Дальше по правой стороне гасили витрины, оставляя дежурные лампочки, и от этого манекены за стеклом становились похожи на людей, которых заперли и забыли. В аптеке на углу свет ещё горел. Там внутри длинная стойка с газировкой, и за ней сидели трое: двое над молочным коктейлем, третий над чашкой кофе.

Темнеет уже в семь. Утренние люди все ушли, вечерние ещё не вышли, и на тротуаре покамест просторно.

Итак, мы имеем то, что имеют нас.

И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на парижский автосалон. И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на презентацию коллекции Алессандры. И как раз тогда, когда я должен лететь в Европу, чтобы лично наливать маклерам на Балтийской бирже и жать руки тамошним владельцам портов.

Мне нужно заниматься этим, а не оплачивать похороны двух докеров и мастырить схему, как выйти из этой ситуации с репутацией не в районе плинтуса.

И машина, которую увели у меня от подъезда.

Дальше пошли банки. Их тут подряд четыре или пять, целый ряд: колонны, гранитные цоколи, бронзовые двери в два человеческих роста. Днём в них ходят как в церковь, а сейчас за решётками горели только дежурные лампы, и на весь этот мрамор смотреть просто некому.

Над магазинами живут. Окна вторых и третьих этажей уже светились, а шторы задёрнуть не успели, Правда ничего особо не видно, только потолок и люстру, но приложив воображение легко можно представить людей накрывающих на стол. Кто-то играл на пианино, плохо, с остановками, — судя по всему, ребёнок, которого посадили заниматься перед едой.

Впереди, на углу Гикс, светился «Босерт».

В вестибюле негромко мурлыкало радио, где-то за стойкой. Айзеншпис стоял у конторки над раскрытой книгой, увидел меня и пошёл навстречу, на ходу убирая карандаш в нагрудный карман.

— Ага, — сказал я. — Ты-то мне и нужен.

— Мистер Уилсон, а вы мне. Вам просили передать.

Он вернулся к стойке, нагнулся и достал конверт.

Плотная кремовая бумага с тиснёным краем. Снаружи ни буквы. Не заклеен.

— Кто просил?

— Мистер Уилсон, я не могу вам этого сказать.

— Айзек.

— Меня очень просили не говорить. — Он развёл руками, оставаясь при этом на месте. — Настоятельно просили.

— У меня сегодня очень скверный день.

— Я видел вечерние газеты, мистер Уилсон. Мне очень жаль.

Он не стал добавлять к этому ничего.

— Айзек, ты же понимаешь, что я могу купить эту гостиницу? Зачем тебе ссориться с будущим работодателем?

— Тогда тем более, мистер Уилсон. — Он даже приосанился. — Вам точно не будет нужен администратор, который настолько никуда не годится, что по первому нажиму раскрывает личность постояльца.

Я посмотрел на него.

— Что-нибудь ещё для вас сделать? — спросил он.

— Да. Придержи мне столик. Поднимусь переодеться и спущусь.

— Разумеется, мистер Уилсон.

Я отошёл к креслам у окна и вытащил карточку.

Та же бумага, тот же почерк — крупный, чернилами, без единой лишней завитушки.

«Седьмая авеню-Саут, 178. В десять».

Я перевернул её. С обратной стороны ничего.

Седьмая авеню-Саут — это уже Манхэттен, Виллидж, и что стоит под номером сто семьдесят восемь, я не знал.

Часы над стойкой показывали без четверти семь.

— Мистер Уилсон, — сменщик Армандо поднял фуражку, здороваясь, и я ответил на это лёгким кивком.

Вид из окон моего номера всё так же великолепен. Вечерний город потихоньку одевает свой яркий костюм. Нью-Йорк никогда не спит, и Бруклин, особенно в этой его части, не исключение. Одноэтажные респектабельные районы, воплощение мечты американцев нескольких поколений, могут позволить себе роскошь погаснуть на ночь. Этот же — нет. Никогда.

И порт, в который мне пришлось ехать утром, тоже не спит. Тони Анастазио кинул красивые слова о том, что докеры остановились, и они действительно прекратили работу. Но сейчас, спустя несколько часов после того, как двоих их приятелей увезли в морг, работа снова возобновилась. За солидарность с мёртвыми не платят.

Так что порт работает и хорошо освещён.

Пару минут я потратил на душ, потом ещё столько же на выбор костюма на вечер. Конечно, можно, как и большинство офисных обитателей этого города, не менять ничего, чай не барышня. Но какая разница, сколько рубашек и брюк горничная заберёт в прачечную и на глажку. Так что вот этот лёгкий костюм подойдёт.

Телефон стоял на столике у кровати. Я снял трубку и назвал номер Перри.

— Да?

— Это я. Я обещал позвонить, если поеду. Еду.

— Куда?

— Манхэттен. Виллидж.

Пауза длилось ровно столько сколько нужно человеку, чтобы решить не задавать второй вопрос.

— Рыжая? — спросил Перри.

— Спокойной ночи, Перри.

— Сегодня у нас замечательные бифштексы с кровью, мистер Уилсон.

— Отлично, сразу парочку. И что на гарнир?

— Пюре, конечно пюре, мистер Уилсон. Много сливочного масла, пармезан. Всё как вы любите. И маринады. Для хруста.

— Прекрасно, так и сделаем.

— Виски? Пиво?

— Пожалуй что нет. Мне потом в клуб. Там и выпью.

— Отличное решение, сэр!

— Манхэттен. Седьмая авеню-Саут, сто семьдесят восемь.

Водитель такси кивнул, опустил флажок, и мы поехали.

На Кэдмен-плаза стройка стояла тёмная, с одним прожектором над воротами, и за забором в свете этого прожектора торчали стены без крыш. Потом пошёл заезд на мост, и машина полезла вверх между каменными арками.

С середины моста вид открывается такой, за который в этом городе платят. Слева гавань, справа город, впереди Манхэттен во весь рост, и понизу, под настилом, идут поезда.

Потом мост кончился, и начался Манхэттен: узкие улицы, глухие стены складов, пожарные лестницы, редкие в этот час грузовики. Водитель за всю дорогу не сказал ни слова.

Без пяти десять водитель притормозил и встал, не доехав до места.

— Приехали, мистер. Дальше вон оно что.

Впереди, у самого входа, стояли два такси, и в них грузилась компания человек в восемь. Грузилась долго. Кто-то сел не в ту машину, его вытаскивали, все смеялись, одна из девушек уронила сумочку и села на корточки её собирать, а второй таксист опустил стекло и объяснял всем сразу, что он думает о таких вот клиентах.

Я расплатился и вылез ярдах в тридцати не доезжая.

Седьмая авеню-Саут в этом месте широкая, машины идут в четыре ряда и не останавливаются вообще никогда, так что первое, что я услышал, — это шины по мокрому асфальту. Незадолго до того тут прошла поливальная машина, и асфальт ещё блестел.

Тридцать ярдов я прошёл пешком.

Между домами тут щели: узкие проходы к задним дворам, куда выкатывают баки. У одного такого прохода створка ворот была отведена, и внутри, в темноте, стояли и разговаривали. Голоса, три или четыре, вполголоса, с той короткой смешливостью, которая бывает у людей, договорившихся вести себя тихо.

И оттуда тянуло.

Сладковато, травяно, так что не спутать ни с чем. Из прохода на тротуар этот запах почти не выходил — стоял там, внутри, между двумя кирпичными стенами.

В будущем этот запах плотно окутает американские города. Настолько плотно, что в Лос-Анджелесе будут кварталы, где его чувствуешь с балкона верхнего этажа гостиницы. Америка перед этой заразой в итоге капитулирует.

Сейчас же власти борются. Два месяца назад Эйзенхауэр подписал закон, по которому за то, что они там передают друг другу, первый срок начинается с двух лет. Без права на условное.

Вход оказался ниже тротуара. Над ним висел матерчатый навес, под навесом горела неоновая вывеска, а к двери вели ступени вниз — я насчитал пятнадцать. У самых дверей стояли и курили человек десять, половина без пальто, вышли между отделениями и мёрзнуть не собирались.

И снизу, из-под земли, слышался смех.

Очень много смеха, который рождался как будто очагами, а потом подхватывался и разносился волной. Такой смех я слышал много раз и сейчас был практически уверен в том, что я увижу, когда спущусь.

Внутри сразу за дверью оказалась тесная площадка, гардероб с вешалками в два ряда, забитыми под завязку, и конторка с кассой. Пахло мокрой шерстью от пальто, дымом, а из прохода в зал тянуло кухней и разлитым виски.

У прохода стоял невысокий человек лет пятидесяти, коренастый, в брюках и рубашке с небрежно закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. Пиджак небрежно лежал на барном стуле рядом.

Мужик, что характерно, совсем не похож на вышибалу, но при этом, глядя на него, становилось понятно, что он как раз и решает, кому пройти, а кому нет.

— Извини, приятель, сегодня у нас солдаут, — сказал он мне. — Сам понимаешь, Сал и Брюс. Народ собрался за два часа, так что не сегодня. Если хочешь выпить, то дальше по улице есть пара хороших заведений.

За спиной у него раздался очередной взрыв смеха, потом микрофон взбрыкнул и говоривший в него внезапно взял ну очень высокую ноту, официант уронил поднос, и звук битой посуды заставил мужика обернуться, а потом…

— Сал и Брюс? — сказали из-за его спины. — Макс, почему ты этого маленького католика назвал первым?

— Потому что, мой дорогой обрезанный сквернослов, тут один комик и один дешёвый клоун, — ответили оттуда же. — И конечно, комика он назовёт первым.

К нам вышли двое.

Острый нос, вечная бледность, мешки под глазами. И Ленни уже поддат — ну да, время как раз подходящее. При этом, как всегда, безупречно выбрит и одет с иголочки: тёмный костюм и белая рубашка с галстуком сидят на нём так, будто он в них родился. Даже странно, если знать, какой образ жизни ведёт мой богемный приятель.

Второй одет в свитер, с расстёгнутым воротом и со свёрнутой газетой в руке, и газету эту он держал так, как держат вещь, с которой выходят на сцену.

Ленни открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

— О, Фрэнк! — сказал он. — Не знал, что ты в городе. Макс, это Фрэнк Уилсон. Реинкарнация Мидаса и очень большой продюсер. Таких людей надо знать в лицо.

Макс посмотрел на меня ещё раз, уже иначе.

— Приятного вечера, мистер Уилсон.

Потолок в зале оказался такой, что я мог достать до него рукой, не поднимаясь на цыпочки. Помещение шло клином и сужалось к сцене, стоявшей в самом остром углу, и все столики сходились к ней, как сходятся линии на плохо нарисованной перспективе.

Скатерти белые. Официанты в смокингах. На столах лампы под абажурами, приборы, тарелки. Это не обычный клуб для стендапа и выпивки, тут можно и поужинать. Впрочем, после тех бифштексов и пюре мне этого не хотелось. Выпить? Да. Послушать очередной монолог Ленни? Безусловно. А вот есть? Увольте.

Дым стоял стеной. В подвале без окон ему деваться некуда, и в свете софитов над сценой он виден полосами, ровными, как палубы.

По стенам висели фотографии тех, кто здесь выступал, а справа от сцены на стене ч заметил росписи.

— Фрэнк, у нас с Мортом столик вон там, — Ленни кивнул куда-то в сторону. — Там ещё ребята сидят, но тебе компания точно понравится. И не обижайся, но я сдам тебя Вуди с потрохами. Бедняге очень нужны деньги, а твоей газете хорошие авторы. А Вуди хоть и засранец, но хороший автор.

— Если хороший, то почему ты сам не закажешь ему что-то? — спросил я, пробираясь за Брюсом мимо столиков.

— Мне? Заказать что-то? Фрэнк! Только то, что мы с тобой в трудовых отношениях, не даёт мне сейчас сказать всё, что я об этом думаю. Нет, я человек, который работает с колёс. Вышел и сделал вещь. Без карточек с шуточками в кармане, которые мне напишет десяток парней. Это к Морту. Морт, а Морт, сколько людей пишут тебе твою ахинею?

— Иди в задницу, Брюс, — отозвался тот. — Зачем я вообще с тобой общаюсь?

Ну а на сцене работал третий комик. Шутки, правда, плюс-минус стандартные, но дело он своё знал крепко, и зал реагировал так, как нужно.

— Ленни, я чуть позже к вам присоединюсь, — сказал я. — Надо кое с кем поговорить.

Брюс кивнул и пошёл дальше.

Ну а я слямзил свободный стул и сел напротив нужной мне рыжей девушки, которая расположилась за столиком в одиночку.

— Мистер Уилсон. — Она смотрела на меня снизу вверх и не собиралась вставать. — Надо же. Вы вошли, открыли свой бездонный бумажник и осыпали хозяина заведения золотом? Вам так нужна ваша машина сегодня же?

— Ну что вы, мисс. Мне просто хотелось посмотреть шоу моего приятеля Ленни.

На сцене в этот момент что-то произошло, и зал лёг весь, всеми ста с лишним глотками. В подвале с таким потолком это ощущается кожей.

Она подождала, пока стихнет.

— Ах, ну да. Вы же у нас человек-оркестр, мистер Уилсон. Есть вообще что-то в этой стране, что вас не интересует?

— Скучные некрасивые женщины. И вы забыли представиться, мисс…

— Ребекка Моррисон.

Фамилия мне не сказала ровным счётом ничего.

Я сел.

Вблизи она оказалась моложе, чем показалась утром на ступеньках: лет двадцать пять, может быть меньше. Рыжая, коротко стриженная. Эффектная, пожалуй что очень.

— Я была там в июне пятьдесят пятого, — сказала она. — На трибуне, напротив боксов. В Ле-Мане.

— Поздравляю. Надеюсь, понравилось зрелище того, как я победил.

Она фыркнула.

— Мистер Уилсон, вот Кэрролл Шелби — профессионал и человек, созданный для автогонок. А вы… баловень судьбы, поймавший птицу Удачу за хвост. Он победил! Ха, да это, пожалуй, лучшая шутка за вечер!

— Вот как?

— Да, именно так. Шелби построил на ваши деньги самовозку, в которой любой бы выиграл. Я бы выиграла.

— Вы так думаете?

— Я не думаю. Я уверена. В прошлом году Ле-Ман и Дайтона. Ваши «Джульетты» против «Ягуаров», «Астон-Мартинов», «Феррари», «Мазерати» и «Мерседесов» — это вообще незаконно!

Со сцены прилетело что-то, чего я не расслышал, и зал захохотал. Соседний столик заходился в четыре голоса, женщина слева вытирала глаза салфеткой.

Ребекка ждала, глядя на меня.

— Я поковырялась в вашей машине, — сказала она, когда стало тише, и уже спокойнее. — Она обычная. Хорошая, но обычная.

— В моей машине?

— Именно в ней! А те болиды, которые у вашей команды, — совсем другое дело. Это продукт работы гения. И это не вы. Это Шелби с командой.

— И?

— И вы просто удачно севший на хвост гению провинциальный пивовар. И я вам это докажу.

Хмм, а вот это интересно. Девица явно проделала хорошую домашнюю работу.

— Допустим, — сказал я.

— Не допустим. — Она подалась вперёд, и лампа под абажуром снизу осветила ей лицо. — Спорим на вашу машину, мистер Уилсон. Кто победит, тот забирает. Если проигрываю я — мой «Хадсон» ваш.

— Идёт.

Глава 6

— Но прежде чем мы что-то будем доказывать, у меня единственное условие.

Ребекка возвела очи горе. На лице у неё я прочитал «ну начинается».

— Я хочу посмотреть выступление Брюса. К своему стыду вынужден признать, что этот парень работает на меня больше года, а я ни разу не слышал его монологи от начала до конца.

Возразить она не успела.

Морт ушёл со сцены под аплодисменты, унося свою газету, и минуты полторы она стояла пустая. Официанты работали в этот промежуток так, как работают портовые грузчики в перерыв между сменами: быстро и молча.

Потом Ленни поднялся на две ступеньки, снял микрофон со стойки и посмотрел в зал так, будто зал ему что-то должен.

— Прекрасный человек Морт Сал. Единственный комик в Америке, который выходит на сцену с газетой. И знаете, зачем ему газета? Он её читает. Вслух. Вот здесь, при вас. Вы заплатили за вход, вы заплатили за коктейль, вы сдали пальто в гардероб, где оно теперь пахнет чужим пальто, — и всё это ради того, чтобы человек в свитере пересказал вам то, что вы могли купить на углу за пять центов.

Зал засмеялся.

— И это гениально, дамы и господа. Я девять лет учился не рассказывать про свою жену! Первые четыре года потому, что у меня просто не было жены, а следующие пять потому, что иначе у меня жены не будет. Девять сраных лет! А мог бы просто подписаться на «Таймс». Морт, ты мой кумир, чтоб тебя!

Он шагнул к самому краю сцены и показал микрофоном поверх наших голов, куда-то в сторону прохода.

— А вон там у нас Макс! Не оборачивайтесь, он этого не любит. Макс у нас серьёзный бизнесмен. Макс не ловит на парковке несчастных и не пытается всучить им алюминиевый сайдинг, как сраный коммивояжёр. Двадцать один год он стоит у входа и решает, кто человек, а кто нет. Макс, я тебя обожаю. Единственный еврей, который богатеет на том, что не пускает гоев туда, где они отдадут ему свои гойские доллары.

— В конце июля президент подписал закон. Вы не заметили, потому что какой нормальный человек в июле в Нью-Йорке будет смотреть на то, что там делает президент, а не в декольте подружки. Но он подписал, и теперь у Соединённых Штатов Америки есть официальный девиз. «На Бога уповаем».

— Мисс. Мисс, да, да, вы. За первым столиком.

Он присел на корточки у края сцены.

— На вас любой нормальный человек смотрел бы июльским взглядом все двенадцать месяцев в году.

Он поднялся и быстро оглядел зал.

— Надеюсь, тут нет моей жены?

Он дал отсмеяться и вернулся туда, откуда ушёл.

— Так вот. Девиз. И знаете, где мы его напечатали? Не над входом в суд. Не в больнице. На однодолларовой бумажке. Мы взяли самое святое, что у нас есть, и напечатали на нём имя Бога. И правильно сделали, потому что это единственное место, куда американец смотрит каждый день по три раза. Я не знаю ни одного человека, который перечитывал бы Нагорную проповедь в очереди в кассу. А доллар он читает. Внимательно. С двух сторон.

Женщина за соседним столиком смеялась в салфетку.

— Так вот, раз уж мы заговорили о деньгах…Ну вот представьте меня. Вот смотрите, это я. Кто хочет быть мной?

Он развёл руки и подождал.

— Да я сам не хочу быть собой.

Смех.

— Вот, смотрите. Вот оно. Ленни Брюс. Обычное утро обычного Ленни Брюса.

Он поставил микрофон на пол. Выпрямился. Потом скукожился весь, будто его сложили пополам. Скорчил рожу. И снова выпрямился.

— Утро. Я так думаю, что утро. Потолок незнакомый, но это ещё ничего не значит. В моё нормальное утро все потолки незнакомые. И первое, что делает профессионал, — проверяет бумажник. Не потому, что боюсь, что обокрали. Обокрали, конечно. Я проверяю бумажник, чтобы понять, как прошёл вчерашний вечер.

Он показал, как открывают бумажник и заглядывают внутрь одним глазом.

— Ноль. Отлично. Значит, вечер прошёл хорошо.

— Дальше. Рядом со мной кто-то есть! Пусть это будет женщина! Пусть это будет женщина! Да! Хвала небесам! Женщина!

Зал взял полсекунды паузы и засмеялся.

Он занёс руку ко лбу и остановил её на полпути.

— Хочу перекреститься от радости, но вспоминаю, что я еврей. Твою мать, нельзя! У нас другие корпоративные правила!

Смех стал громче и насыщенней.

Он опустил руку.

— И я на неё смотрю. И я честный человек, я вам скажу прямо: я вижу её первый раз в жизни. Я мог сказать, что это моя знакомая. Но! Мама учила меня никогда не врать!

Он поднял два пальца.

— И передо мной, дамы и господа, встают две задачи. Первая: найти своё исподнее. Вторая: выяснить, как её зовут. Времени на обе нет, она вот-вот проснётся.

Он посмотрел в зал так, будто ждал совета. Совета не последовало.

— Так что я выбираю даму! Я же джентльмен!

Он развёл руками.

— Разбудить и спросить нельзя, потому что этого делать нельзя никогда и никому! И тогда я поступаю так, как поступил бы на моём месте любой джентльмен. Я тихо встаю и иду смотреть её сумочку. Я не ворую! Я знакомлюсь!

И тут подвал заревел. Официант у стены перестал разносить выпивку и стоял с подносом, едва сдерживая смех.

— И я не успеваю прочитать, что у неё написано в правах. Потому что в комнату, а мы же все знаем эти милые комнаты, господа, врывается её мама! Типичная еврейская мама. И орёт: Сарочка! Кто это?!

Он выждал.

— И я думаю про себя: ага. С именем понятно. Уже лучше. Сара, значит.

Смех.

— А потом эта прекрасная еврейская мама поворачивается ко мне. И смотрит.

Он замолчал.

— На вас когда-нибудь смотрела еврейская мама в такой ситуации? Нет? Ну хорошо. Я покажу.

И он показал. Он поставил ноги вместе, свёл лопатки и вздёрнул подбородок, и на сцене вместо него оказалась пожилая женщина, которая никуда не торопится. Она повела взглядом сверху донизу — медленно, как ведут по описи. Вернулась к лицу и постояла на нём, изучая, кто это вообще такой. И только после этого посмотрела вниз ещё раз, коротко и деловито, будто сверяла последний пункт.

Ленни держал это молча, и молчал вместе с ним весь подвал.

Потом он уронил плечи, стал обратно собой, и лицо у него сделалось как у человека, который вспомнил, что оставил ключи в машине.

— Всё-таки надо было сначала найти исподнее.

Зал ахнул и заржал одновременно.

— И она говорит: хвала небесам, он хотя бы еврей!

Тут зал лёг весь. И я вместе с ними. Ребекка, к слову, тоже, не сдерживаясь, смеялась в голос.

Ленни поднял микрофон с пола, обтёр его о рукав и дал залу отсмеяться до конца.

— Ну вот. Думаю, вы уже поняли, что такое Ленни Брюс.

Он прошёл вдоль края сцены.

— Друзья. Друзья, вот смотрите, смотрите. Вон видите вон ту красотку? Третий столик от сцены, рыжая, стриженная под мальчика, сидит прямо, как в церкви, и делает вид, что её тут нет.

Половина зала повернулась. Ребекка не шелохнулась.

— Ну хороша же? Я прав. Ах какая качественная женщина. Блеск.

Он дал этому повисеть секунду.

— Так вот. Нам нужна не она.

Смех.

— Видите вон того клерка в неприлично хорошем костюме? Рядом с ней, да. Того, который выглядит как типичный торговец пивом из Апстейта. Во всяком случае, все мои знакомые торговцы пивом из Апстейта выглядят именно так.

Он подумал.

— Может, потому что я и знаю всего одного?

И остановился.

— Твою мать! Морт! Ты чёртов ублюдок! Ты зачем мне в колу подливал водку?

— Вы знаете, этот парень — моя самая большая заноза в заднице. Не верите? И да, чтобы вы лучше понимали про него, этот сраный самаритянин дважды или трижды… Морт! Морт, твою мать, ты меня споил, ублюдок, я забыл собственную биографию!

Он даже не обернулся в его сторону.

— Неважно. Пусть будет трижды платил за меня залог.

Он поднял три пальца и подержал их.

— Ладно. Ладно, вру. Один раз это было, я вспомнил. Но там была сотня! За незнакомого придурка! Это у нас икс три, мальчики и девочки! Вот скажите мне, какой нормальный человек будет за вот это, — он подошёл к краю сцены, показал на себя двумя руками, — будет платить залог?

Зал Брюса не подвёл.

— И знаете, что мне сказал этот человек, когда я его нашёл, чтобы вернуть деньги? Мы стоим в поезде, я трясу ему руку, я готов плакать. А он смотрит на меня, как на мебель, и говорит: это был мой ежегодный добрый поступок на рождество.

Пауза.

— На рождество. Твою мать! На рождество!

Он развёл руками.

— И мне приходится сказать этому человеку: сэр. Сэр, я еврей. А он, не моргнув, тем же голосом: ну, значит, на хануку.

Зал взорвался.

Ленни поднял ладонь, останавливая смех.

— Ах, ну да. Новый год, ханука.

Он подождал.

— Вы знаете, в одиннадцатом году правительство разделило «Стандард Ойл». Ну все же помнят эту историю. Бла-бла-бла конкуренция. Бла-бла-бла свободный рынок. Бла-бла-бла монополия. И что там дальше случилось?

Он развёл руками.

— Да ни хрена! У нас просто стало много «Стандард Ойлов»! Нью-Джерси. Нью-Йорка. Огайо. Индианы. Калифорнии. Заправляйтесь где хотите, господа, выбор огромный.

Он снова взял микрофон в обе руки.

— Вы понимаете, что он мне сказал? Я ему говорю, что я еврей. А он мне буквально: и? Корпорация-то всё равно одна!

Смеялись долго. Ленни ждал, покачивая микрофоном.

— И вот теперь вы понимаете масштаб моей проблемы. Вот сидит человек, который вносит сотню за четверых незнакомых…

Он осёкся ровно на полслове.

— Я сказал за четверых? Я не говорил за четверых. Вы ослышались. Он платил за меня, я был один, я всегда один, это моя трагедия.

Смех тут уже не прекращался. И я смеялся вместе со всеми.

— И вы меня знаете! — заорал Ленни, перекрывая зал. — Я просто обязан пошутить над умственными способностями парня, который трижды платил за меня залог! Ну кто за меня будет трижды платить залог? Если только подружка! А этот хренов пивовар кристаллически гетеро, так что нет! Я просто обязан рассказать со сцены целый монолог про этого чудака!

Он набрал воздуха.

— Но я не могу, вашу мать! Потому что это, чтоб его, мой работодатель!

Зал ещё не отсмеялся, а он уже поднял ладонь, требуя тишины.

— И чёрт возьми, я продаю душу дьяволу прямо сейчас, но.

Он взял микрофон обеими руками и сменил голос на тот бархатный, каким в перерывах между песнями рассказывают про рассрочку.

— Пиво «Уилсон Санрайз». Лучшее пойло для тех, кто внезапно проснулся в Апстейте и из-за вчерашнего не помнит, как его зовут.

И своим:

— Фрэнк, всё, выписывай мне чек за рекламу!

Я сложил руки рупором.

— Ленни, чека не будет! Не «Санрайз», а «Саншайн»! За что я тебе плачу, мерзавец?!

Он дождался, пока зал стихнет, и повесил микрофон обратно на стойку.

— И последнее, дамы и господа. Если вас вдруг занесёт в Миддлтаун, штат Нью-Йорк, а это случается с лучшими из нас, — в следующую субботу я там выступаю.

Ленни сошёл со сцены на две ступеньки вниз и пошёл между столиками к нам.

***

Он добрался до нас, но садиться не стал. Постоял, глядя на Ребекку с выражением человека, который что-то забыл в другой комнате, и вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Твою мать, забыл!

Он развернулся к залу и заорал через головы:

— Вуди! Вуди, где ты там! Тащи сюда свой еврейский шнобель, быстро!

За дальними столиками засмеялись. От стены поднялся мальчишка и пошёл к нам между стульями, не снимая пальто. Маленький, худой и рыжий, в роговых очках, с поднятым воротником. Я дал бы ему восемнадцать, и то с натяжкой.

— Это Вуди, — сказал Ленни. — Вуди Аллен. Фрэнк, это не настоящая фамилия. Настоящая Конигсберг, но с такой фамилией ты рано или поздно становишься Калининградом.

— Здравствуйте, — сказал Вуди.

Хмм, интересно. Вуди Аллен. А что? Похоже, это он. Как выглядел этот киломэтр авторского кино в молодости, я само собой не знал, но вроде как всё сходится. Интересные у Брюса приятели, ничего не скажешь. А впрочем, чему удивляться, одна тусовка как-никак.

— Он пишет, — сказал Ленни. — Хорошо пишет. Я бы даже сказал, неприлично хорошо для человека, который выглядит вот так.

Я пожал руку будущему режиссёру «Вики Кристина Барселона» и достал из кармана визитку.

— Привет, Вуди. Позвони через пару дней. Подумаем, что с тобой делать.

Само собой, просто так Аллена я не отпущу, всё, коготок увяз, всей птичке пропасть. И дело не в том, что он хороший комик, да пофигу, хоть трагик. Главное, что я точно знаю: из него получится отменный режиссёр. Так что будем с ним работать.

Вуди кивнул и продолжал стоять.

— Всё, ты свободен, — сказал ему Ленни. — Иди отсюда, пока он не передумал.

— Так. — Ленни развернулся ко мне и упёрся в стол костяшками. — Своё я отработал и чист перед Максом и перед Богом, который у нас, как вы уже знаете теперь живёт, живёт на долларе. Теперь едем.

— Куда?

— В «Бёрдленд». Отсюда, сейчас, там до четырёх. И там играют, а не читают вслух газету.

— Не могу.

— Фрэнк, ты всё можешь. Давай, не строй из себя недотрогу. Мисс, вы само собой тоже приглашены.

— У нас небольшое дело.

Ленни посмотрел на часы над стойкой, потом на мой стакан, так и стоявший полным с начала вечера.

— Половина первого ночи. Какое у вас может быть дело в половине первого ночи? Если это то самое дело, то им прекрасно можно заняться и после.

— Мы едем гоняться, — сказала Ребекка.

Ленни медленно повернулся к ней.

— Кто «мы»?

— Мистер Уилсон и я. Старый парквей Вандербильта, Саффолк, за Коммаком. Там это делают уже двадцать лет.

— Вот как? Интересно. Это у вас по велению сердца?

— Нет, пари, — сказал я.

— И на что?

— На машины. Его «Джульетту» я позаимствовала сегодня с парковки. Умеючи это легко сделать даже без ключей. Мистер Уилсон, надеюсь, вы их захватили из гостиницы? Забрала, посмотрела и во всём разобралась. Победителю достаются обе

Ленни замолк на секунду, а потом засмеялся.

— Милая, если бы я умел думать, я бы не стал соревноваться с парнем, который выиграл Ле-Ман.

— Именно это мисс Моррисон и собирается сделать, — сказал я.

— Я не просто хочу победить. — Она не отвела глаз от Ленни. — Я это сделаю.

— О-о. — Ленни поднял брови и посмотрел на меня почти нежно. — Приятель, будет очень интересно посмотреть, как тебе надерут задницу. Где, вы говорите, это будет?

— Старый парквей Вандербильта, — повторила Ребекка. — За Коммаком.

Ленни огляделся, взял от соседнего столика свободный стул, поставил его между нами и сел, положив локти на скатерть.

— Там наверняка будет травка и выпивка, — сказал он. — Отлично. Едем!

***

Телефон нашёлся на барной стойке. Спустя пару мгновений мне ответили:

— «Босерт», добрый вечер.

— Уилсон, четырнадцать ноль четыре. Мне оставляли что-нибудь?

Трубку на той стороне положили на стойку, и я слушал, как перебирают бумагу.

— Ничего, мистер Уилсон. И не звонил никто.

— Я еду за город. Вернусь под утро, может быть позже.

— Записал, сэр.

Второй звонок — Перри.

Он снял после четвёртого гудка, и по голосу слышно, что не спал.

— Я еду в Саффолк, — сказал я. — На старый парквей Вандербильта. Гоняться.

— Рыжая?

— Рыжая.

— Понятно, — сказал Перри.

Он не спросил ни что за парквей, ни зачем мне это в час ночи.

Дальше голос ушёл куда-то в сторону, но слышал я его по-прежнему чётко.

— Да, милая, я с Фрэнком говорю. Верно.

Пауза.

— Рыжая — это масть. Рыжая масть, милая, это про лошадь. Он в последнее время думает завести конюшню. В Гошене, да, там бега. Иди спать.

Пауза.

— Обязательно передам. Иди, милая.

Трубка вернулась ко мне.

— Чёрт, — сказал Перри. — Теперь я должен купить тебе рыжую лошадь.

— Купи.

— Куплю. Она проверит.

У Эммы, значит, всё по-старому.

Бедная девочка. И выкрутился он красиво, надо отдать должное: секунды не думал.

Не хватало ещё, чтобы мисс Моррисон в результате оказалась стриженой. С Эммы станется, был уже прецедент.

— Завтра в девять, — сказал я и повесил трубку.

***

На Седьмой авеню в сентябре холодно и почти пусто, и мы пошли на юг, втроём, мимо запертых витрин. Ребекка знала куда.

Обе машины стояли за углом, рядом. Её красный кабриолет, с опущенной крышей, в сентябре. И моя «Джульетта».

Ребекка села, не открывая двери, перебросив ноги через борт, и мотор завёлся с полоборота, глубоко и низко, как заводятся моторы, за которыми смотрят.

Ленни же сел в мою машину и с интересом разглядывал салон.

— Фрэнк, а не скромновато для тебя? Ты же вроде миллионер.

— Скоро будет другая.

— О. — Он подумал. — Так, может, вы и спор свой перенесёте на тот момент, когда у тебя будет другая машина?

Я посмотрел на него.

— Ладно, ладно. — Ленни развёл руками. — Умолкаю.

Хьюстон, Уильямсбургский мост, Куинс-бульвар, и дальше пустой Норзерн-Стейт.

И даже хорошо, что со мной поехал Брюс. Как это ни странно, Ленни, когда дело доходит до денег, становится полной противоположностью тому комику, что только что гремел со сцены.

— Мне звонил Джон Картер с CBS, они хотят записать мои выступления, те, которые приличные.

— И?

— Они не хотят писать меня на студии. Хотят сделать живое выступление с реакцией зрителей. У тебя в баре лучшая акустика для этого.

— Звучит интересно. Позвони Люку завтра.

— Идёт. Слушай, я читал вечерние газеты. Там были твои машины и твой пароход.

— Да, верно.

— Ты в порядке?

— Нет.

***

Просёлок, второй просёлок, деревья вплотную к обочине. Потом лес кончился, и я увидел по-настоящему интересное. И услышал.

Радио. Не одно — три или четыре сразу, с разных машин и на разных станциях, и всё это накладывалось одно на другое так, что музыки почти не слышно, а вместо неё сплошной весёлый гул, поверх которого кто-то орал, кто-то свистел, и где-то в стороне девчонки хохотали над чем-то своим.

Машины стояли вдоль обочины носами внутрь, в два ряда, и я бросил считать на двадцати. Багажники у половины открыты, и оттуда народ брал напитки, наверняка там куча льда. Пахло бензином, палёной резиной и травкой. Полиции тут, очевидно, никто не опасался.

Полотно шло прямо и вверх, узкое, футов шестнадцать, с высоким горбом посередине и бетонными парапетами по краям, а наверху изгибалось вправо, и вираж там сделан с наклоном.

Внизу, на прямой, гоняли четверть мили. Пара уходила, толпа орала, деньги переходили из рук в руки прямо в свете фар, и через минуту вставала следующая пара. В промежутках полотно никто не сторожил, и по нему катались все кому не лень.

Людей навскидку около сотни, по обеим сторонам, и стояли они вплотную. Там, где кончалось полотно, начинались люди, и между ними и полотном ничего.

Ни ограждений. Ни флажков. Ни скорой, ни человека с сумкой, ни телефона на десять миль вокруг.

Ленни опустил стекло и присвистнул.

— Вот это да, — сказал он. — Вот это я понимаю.

Глава 7

— Фрэнк, вот скажи, зачем? Вот зачем? Зачем твои канадцы в новом «Арктик Кэте» заявили подогрев сиденья? У меня просто мозг закипает, когда я думаю, насколько это всё усложняет и насколько хуже делает по мощности!

Звали их Дон и Эл, и познакомились мы полчаса назад у чьего-то открытого багажника, где стояли ящики с пивом и имбирным элем. Оба с Бетпейджа, оба из Груммана, оба уже прилично выпившие. Дон, здоровый, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами, говорил за двоих. Эл, тощий и в очках, молчал ровно до того момента, пока не решал, что сказанное надо уточнить.

Меня они узнали сразу, и на этом вводная часть закончилась. Никакого «мистер Уилсон», никаких вежливых вопросов о том, каково это выиграть Ле-Ман. Дон спросил, что мы сделали с задней подвеской на «Джульетте», и слушал ответ так, как слушают на работе, с готовностью перебить. Эл поправил меня насчёт тормозов. Я не стал спорить, потому что он и правда меня поправил. За последние два года со мной так не разговаривал никто, кроме, может быть, Билли, да и тот уже привык, что я совладелец, а он просто Билли. Вот что значит алкоголь и неформальная обстановка.

Ребекка стояла где-то у машин, в свете чужих фар. Тут у неё нашлись знакомые. Издалека доносился голос Брюса, слов не разобрать, но Ленни точно хорошо проводил время. Так что я стоял с бутылкой имбирного эля между двумя авиационными инженерами, и мне предъявляли за подогрев сиденья.

— Парни, — сказал я, — это товар не для вас. Это товар для отцов ваших подружек. А может, даже для их дедушек.

Дон захохотал так, что запрокинул голову. Эл кивнул с видом человека, который получил исчерпывающий ответ и не может к нему придраться, хотя очень хочется.

— То есть ты сознательно, — уточнил он.

— Абсолютно. Подогрев сидений мы заявляли сразу и для всех моделей. Это базовая комплектация, не люкс.

— Ну и правильно, — согласился Дон. — Мой старик на прошлой неделе два часа читал нотации своему брату из-за того, что тот решил сэкономить и купил «Бомбардье». «Стиви, ты просто идиот. Тебе всего сорок, тебе ещё нужен твой Стиви-младший, а ты его просто отморозишь».

— У меня дядя егерь в Кэтскиллс. Ему снегоход нужен, — пояснил Дон, — будет морозить задницу теперь.

Как-то само по себе тема для разговора сменилась, и два этих инженера заговорили о том, что их действительно волновало. Я же не мешал и слушал.

Говорили они о том, что делали. А делали они самолёты для флота. «Тайгер», который в этом году только пошёл в части, «Трэкер», который у них ещё называли «Стуф», и «Альбатрос», который они, по их же словам, будут делать всегда, потому что сбитых лётчиков надо из воды как-то доставать.

Эл занимался фюзеляжем, Дон силовыми установками, и оба имели невысокое мнение обо всей отрасли. Возможно, просто потому, что им платили чудовищно мало денег. Само собой, по их словам.

— У вас хорошая работа, — сказал я. — У меня своих два самолёта, летаю постоянно. И всякий раз думаю о людях, которые это придумали. Машины это одно, приземлённые. А вот ваши красавцы…

— Твои это другое, — сказал Дон. — На наших ты садишься на палубу.

— А ещё у нас могла быть ракета, эхх… — сказал Эл, — только флот её зарубил.

И они мне рассказали про «Райджел», крылатую ракету для подводных лодок, над которой в Грумман работали несколько лет и проект которой в пятьдесят третьем закрыли в пользу чужой. Говорили о ней так, как будто это была даже не любимая игрушка, которую отобрали. Нет. Как о мечте. Оказалось, что под это Грумман планировал расширять свой ракетный отдел и обоим уже согласовали переход туда, с очень большим повышением оклада. Но нет. Обломс…

— А что вообще у вас с ракетами-то? — спросил я. — Само собой, если можете говорить.

— Кроме «Райджела» у нас есть наши малышки. Я же говорю, — сказал Дон, видать, пиво уже нормально давало о себе знать, и он считал, что этот разговор продолжение уже начатого, а не новый. — Четыре штуки под крылом, тепловая головка. «Сайдуиндер»! Стоит дешевле, чем твой снегоход, и ловит выхлопы двигателей за милю. Больше красные не будут бить наших как уток. Помнишь, Эл, что Чарли рассказывал? Это один из наших тест-пилотов, — пояснил он мне.

— Да. Это было жутко, — сказал Эл. — Когда «Сейбры» пришли, стало попроще, а до этого это была не война, Фрэнк, это было избиение. Там перед каждым вылетом провожали как в последний путь. У всех завещание лежало.

— Но «Сейбры»-то всё исправили?

— Куда там! Меньше слушай этих уродов. Всё равно задница была. Только не такая глубокая, как на «Мустангах».

— И заметь, — сказал Эл, — первый МиГ сбили не они. Первый МиГ сбили на нашем «Пантере», в пятидесятом. Про это в газетах было три строчки. А «Сейбры» красовались во всех газетах. Ох как наверху горели задницы от этого.

— Потому что после этого «Пантер» МиГа не догонял ни разу, — сказал Дон. — Прямое крыло. Мы им «Кугуар» сделали, со стреловидным, — так пока довели, война кончилась.

— Но теперь-то у нас будут ракеты. Правда, наверняка не долго. Фрэнк, не верь газетам! Никогда не верь газетам. Эти красные твари не глупее нас. Нет, совсем не глупее.

— Ну а что, что с «Райджелом»-то? Его прикрыли, и всё? — вернул я разговор в то русло. — Или что, только те, что под крыло, у вас и остались?

— Да, всё, что делают для армии, нас не касается. Как и для флота теперь. По ракетам флот у нас ничего не заказывает. Только у Мартина.

— Я читал, в прошлом году какой-то важный бош там поймал пулю, — сказал я. — Вроде как он на нашу ракетную программу работал.

Дон посмотрел на меня, потом на свою бутылку, потом опять на меня.

— Нам это, конечно, говорить нельзя, — сказал он. — Да только вся отрасль до сих пор в грогги. Этот парень, фон Браун, на нём держалось очень многое. Год назад думали — полгода, и выправится. Год прошёл.

— Полтора, — сказал Эл.

— Полтора, — согласился Дон. — А у нас в июле пара человек чуть не отправилась в полёт вслед за Форрестолом. Не генералы, ты не думай. Тем ничего не будет. Никогда. Снабженцы, смежники, вот эти вот.

— Что, — сказал я, — решили, что его русские убрали и теперь идут за ними?

Заржали оба, и Дон хлопнул меня по плечу так, что эль чуть не выплеснулся.

— Нет, приятель. Всё гораздо проще. Деньги! Этот бош жрал неприлично много денег, и крошек от того пирога хватало на всех. Так хватало, что многие на этих крошках дома обновили и яхты купили. А теперь всё. Расследования, комиссии. Вот и не выдержали.

— Подождите, парни. У вас же ракеты для самолётов, маленькие. А тот немец что, такие же делал?

— Нет конечно! Просто поставщики-то зачастую одни, Фрэнк! У тебя в бизнесе сотни компаний конкурентов, а в ракетах куда ни плюнь, везде одни и те же люди, пока что. Так что сегодня он жмёт руку фон Брауну.

— Жал, — поправил его Эл.

— Ну да. Жал. Вчера жал руку этому бошу, а сегодня уже наших боссов обхаживает.

Где-то в стороне взвыл мотор, потом коротко визгнула резина, и толпа отозвалась одобрительным гулом. Я обернулся. На пустом куске бетона, там, где не стояли машины, какой-то «мерк» с опущенной крышей шёл через воображаемый поворот боком, оставляя за собой белый дым.

— Это Дэнни, — сказал Дон, не поворачивая головы. — Он так каждый раз. Заезды у него не выходят, так он хоть это.

— И давно вы сюда ездите?

— С сорок девятого, — сказал Дон. — Я тогда ещё учился. Только раньше собирались западнее, ближе к Нассо, а потом там всё срыли под новые дороги, вот и переехали. Здесь спокойнее.

— И всё это время одно и то же?

— А что тут менять? — удивился Эл. — Мы тут и по кольцу гоняем, и как все на четверть мили, кто первый. Это в Калифорнии придумали, ещё до войны, у них там сухие озёра, на этой хреновине лучше всего гоняется. Потом полосу построили при аэродроме, «Санта-Ана Дрэгс», Ориндж-Каунти. Потом ассоциацию завели, правила написали, часы поставили. У нас тут ассоциации нет, — он обвёл бутылкой темноту вокруг. — У нас тут вот это.

Само собой, это был первый раз, когда я проводил время вот так, на фактически нелегальных гонках. Но новинкой всё это для меня не стало. Шелби, Майлз и другие парни много раз рассказывали о таких вот штуках, особенно когда я попадал на их посиделки в моём баре, да хоть после той же первой Дайтоны. Но своими глазами видел всё впервые.

«Меркури» прошёл боком ещё раз, а потом его закрутило, и он заглох. Народ вокруг засвистел.

И на мгновение в голову пришла мысль. Господи, что я тут делаю? У меня завтра длинный день, у меня сегодня нарисовались такие проблемы, что я до сих пор не знаю, с какой стороны за них браться. А я стою и смотрю, как юнцы жгут резину на машинах, купленных на папины деньги.

Несерьёзно это, Фрэнк! Несерьёзно!

Всё-таки много ещё во мне того Фрэнка, который дружил организмами с первой встречной красоткой в уборной той закусочной. Как там она называлась? Да никак она не называлась, обычная забегаловка по дороге на Атланту, я в ней и был-то сорок минут. А её как звали? Помню только то, что она была обижена на своего парня. И хотела стать врачом.

Как там её…

Мелани. Точно, Мелани. Я ещё посоветовал ей идти в педиатрию, чтобы родня не возражала.

Да, Фрэнк. Всё дело наверняка в Ребекке. И ты сам это знаешь! Ты сам же Перри это сказал тогда по телефону. «Рыжая?» — он тогда спросил. А ты ответил: «Рыжая!»

Надо это обдумать на досуге. Когда заберу себе машину. И рыжую? И рыжую!

***

Ребекка обнаружилась шагах в тридцати, у чьего-то «форда». Она стояла к нему боком и что-то доказывала невысокому парню в кожаной куртке, и доказывала руками: ладонь ребром шла по воздуху, потом резко ломалась в сторону, потом парень перехватывал и показывал своё, ещё активнее. Со стороны это выглядело как ссора. Я знал, что это не ссора. Так спорят только про одно.

Рядом с ними, у капота, стояли три девушки.

Точнее, одна была центром их маленького мирка. Такое видно сразу, даже ночью и в чужом свете. Молодая совсем, лет двадцати, тёмная, в светлом пальто не по случаю, на жжёную резину с дымом и маслом в таком не приезжают. Она смеялась над чем-то своим, и подруги смеялись вместе с ней. Потом от машин отделился человек и пошёл к ним.

Огромный. Не толстый, а именно большой, на две головы выше того парня в куртке, и пиджак сидел на нём как чехол на мебели. Шёл он неторопливо и никого не задел по дороге, хотя дороги ему никто не уступал: она сама как-то получалась.

Он остановился рядом с Ребеккой и парнем и что-то сказал. Негромко, я не услышал ни слова. Никого он при этом не тронул, даже руки не поднял.

Ребекка и парень тут же отошли и продолжили свой спор шагах в пятнадцати, точно так же размахивая руками, как будто вообще не заметили, что переместились.

— Кто это? — спросил я.

Дон обернулся, посмотрел и вернулся к своей бутылке.

— Здоровый-то? Не знаю. Их там двое или трое.

— Я про девушку.

— А. Это Марион. — Он подумал. — Марион, да. Подруга Кэрол, вон той, светленькой. Кэрол сюда с прошлого года ездит, у неё брат гоняет.

— Марион, а дальше?

Дон пожал плечами.

— Фрэнк, я тебе фамилию Кэрол не скажу, а ты про её подругу спрашиваешь.

— У неё отец какая-то шишка в Нью-Йорке, — сказал Эл. — Не помнишь, Дон? Она вроде говорила летом.

— Вроде говорила, — согласился Дон. — Не помню.

— Ну шишка и шишка, — сказал Эл. — Но охрана серьёзная.

— Да, — сказал Дон. — Этот тип сегодня, а с месяц назад был другой, подвижный такой. Вот его я помню как зовут. Давид. Точно, да, Давид. Армянин. Помнишь ещё, Эл, как они с тем турком сцепились?

— Ага! И где теперь тот турок? Больше я его не видел.

И оба замолчали с таким видом, будто бы неизвестный мне Давид этого неизвестного же мне турка закопал тут неподалёку.

Слева опять захохотали, и на этот раз громко, десятками глоток разом. Я посмотрел туда.

Там уже стояла машина, развёрнутая фарами внутрь, и в свете этих фар ходил Ленни. С таким видом, как будто он по-прежнему на сцене где-нибудь в Виллидж. Вот уж действительно, весь мир театр, а люди в нём…

Вот и для него весь мир сцена. И тут тоже зал. Бесплатный, пьяный и ничего не ожидающий от Брюса, то есть, по его собственным словам, единственный, на котором вообще имеет смысл что-то проверять. Билетов никто не покупал, значит, никто не в обиде, значит, можно всё.

— А это кто у нас? — заинтересовался Дон.

— Это со мной, — сказал я.

***

Они подошли втроём: Ребекка и с ней те двое, с которыми она махала руками у «форда». Парень в кожаной куртке оказался вблизи совсем молодым, лет двадцати пяти, с чёрными от масла ногтями. Второй, постарше, держал в руке секундомер на шнурке и наматывал шнурок на палец.

— Через пятнадцать минут, — сказала Ребекка. — Перед нами две пары скатаются на четверть.

— Десять кругов, — сказал тот, что с часами. — Старт с места, отсюда, вон от той машины. У меня секундомер. Тут он обычно никому не нужен, но, учитывая, с кем Бекки будет гоняться, записать стоит. У Марти флаг, он с ним встанет вон там, на бетоне, где парапет кончается.

— Мне нужен круг посмотреть трассу.

— Конечно, — сказала Ребекка. — Поедешь или, как твой Майлз, ножками протопчешь?

— Поеду. Кен прав, что сначала ходит по трассе. Но тут не Дайтона или Себринг с Ле-Маном. Тут кусок старого хайвея, а против меня не Левег.

В ответ она только вспыхнула.

«Трасса» оказалась простой. Одна прямая, длинная, ярдов пятьсот, пологий поворот налево, потом что-то вроде шиканы, ещё один прямой участок и ещё один пологий поворот, заканчивающийся третьим прямым участком. Покрытие почти везде бетон, только, может быть, треть грунт. Ничего сложного. Зря мисс Моррисон это затеяла, очень зря. Она, конечно, красотка, но поблажек я ей не дам и «Хадсон» заберу. Потом, может быть, отдам. Но сначала заберу. Да.

Народ к этому времени стянулся к машинам. Следующими шли мы, и это, похоже, интересовало всех.

Пока я ездил на круг, одна пара скатала свои четверть мили, и осталась последняя. «Корвет» против «Понтиака».

Я бы поставил на первого, обе машины у меня есть, и знаю, на что они способны. Но «Понтиак» оказался заряженным так, что «Корвет» отстал на два корпуса.

Его водитель вышел и с досады пнул по колесу, потом добавил, а затем в расстроенных чувствах даже лёг на бетон рядом с машиной.

Откуда-то сбоку я услышал «шесть сотен». Если это сумма, на которую они спорили, то я его понимаю. Деньги приличные.

Ну а счастливый победитель не придумал ничего лучше, как на радостях начать крутить восьмёрки, нещадно сжигая резину. Идиот.

В итоге он не удержал тяжеленный «Понтиак», и машина пошла вразнос.

Её развернуло. Она пошла задом, боком, с воем, и пошла в толпу.

Толпа рассыпалась мгновенно, как рассыпаются птицы. Отскочили все.

Кроме двоих.

Здоровяк в пиджаке успел сделать шаг и оказался как раз на пути, и его снесло краем крыла и швырнуло в сторону. А девушка в светлом пальто, Марион, отскочить не успела вовсе. Её ударило корпусом, подняло и бросило на бетонный парапет.

«Понтиак» проехал ещё немного и встал, тихо шипя.

И одну секунду стояла полная тишина.

Потом закричали все разом.

— Врач! Есть врач?!

— Кто-нибудь, врача сюда!

— Да какой врач, ты где тут врача возьмёшь?!

Где-то сзади завыла девчонка, тонко и без остановки. Кто-то бежал, кто-то, наоборот, пятился к машинам, хлопали двери, и над всем этим по-прежнему играла музыка, которую никто не догадался выключить.

Я подбежал к девушке в числе первых.

Здоровяк уже поднимался, сначала встал на колени, потом на ноги. Правая рука висела. Бровь ему рассекло, и лицо залило так, что смотреть страшно, а он этого будто не замечал и всё пытался повернуться в её сторону, а его вело. Так, как будто он выпил, и выпил много.

Марион лежала на спине, и по светлому пальто от волос и вниз расходилось тёмное, быстро, как расходится на бумаге.

Она хрипела, потом в хрипе появилось бульканье, потом всё стало тише и вовсе стихло, и вместе с ней замолчали все вокруг.

— Всё, — сказали у меня за спиной. — Отошла.

Я перевернул её на бок и полез ей в рот.

Я знал, как это выглядит со стороны. Сотня человек стояла и смотрела, как незнакомый мужик заваливает мёртвую девушку набок и лезет ей пальцами в рот, и плевать я на них хотел. У неё там натекло крови и всего остального, и я выгреб это ладонью, и запрокинул ей голову, и вывел челюсть вперёд.

Она втянула воздух с длинным сиплым звуком, как втягивают после долгого нырка, и задышала.

— Господи, — сказали сзади.

***

Дышала она часто и мелко, и пока этого было довольно.

Голову ей разбило сзади, и оттуда лило так, что казалось, что кровь скоро вытечет вся. Само собой, это не так, при травмах головы часто так бывает, как-никак сосудов там очень много. И чаще всего от этого не умирают. Левое предплечье вывернуло, и перелом виднелся невооружённым взглядом.

А потом я тронул ей живот, и живот оказался твёрдым, как доска.

Никакой крови снаружи, ни царапины, ничего. Лицо серое, губы белые, кожа на лбу холодная и мокрая.

И вот честное слово, она буквально на глазах становилась всё более и более вялой и бледной.

— Её надо в больницу, — сказал я громко, на всех. — Прямо сейчас. Не через десять минут, не когда кто-то куда-то съездит. Сейчас. У неё внутреннее кровотечение, и через полчаса она умрёт.

— Мы вызовем, — сказал кто-то. — Тут в Коммаке есть автомат…

— Пока они доедут, будет поздно.

Здоровяк охранник оказался передо мной раньше, чем я договорил.

Он стоял, качаясь, весь в своей крови, с висящей рукой, и смотрел на меня одним глазом, потому что второй ему залило.

— Не трогай её, — сказал он. — Я сам. Это племянница босса. Я её отвезу.

— Куда ты её отвезёшь?

— Моя машина вон…

— До какого места? — Я показал рукой в темноту, туда, откуда мы приехали. — До моста? Вон там мост через ручей, полторы мили. Вот до него ты и довезёшь, и вы оба будете в ручье, потому что ты сейчас на ногах не стоишь. Сколько пальцев? — Я показал ему парочку. — Четыре или восемь? Куда тебе ехать?

Он открыл рот…, а потом начал заваливаться на меня.

— Ловите его! И положите на землю!

***

— Мисс Моррисон, я беру вашу машину и везу её в больницу, — сказал я Ребекке, которая стояла рядом белая как мел.

— Я сама отвезу.

— Ключи.

— Это моя машина, и я сама…

— Мисс Моррисон!

Она замолчала так, будто её ударили. Я такого голоса и сам от себя не слышал уже давно.

— Всё, шутки кончились! Сейчас нет времени играться в доказательства того, что девочки быстрее мальчиков. Я или вы? Быстрее или медленнее и прочая чушь! Я быстрее. И если поеду я, у девочки есть шансы. А если кто-то ещё — скорее всего нет. Всё. Разговор окончен. Он и так мог стоить ей слишком дорого.

Мы стояли и смотрели друг на друга полсекунды.

Потом я развернулся, подошёл, подхватил Марион на руки и понёс к её машине.

Я прошёл мимо своей «Джульетты», толком не посмотрев на неё.

Полтора литра против пяти. Я знал свою машину и знал, на что она способна. «Хадсон» реально быстрее. Ненамного, но этих мгновений может не хватить.

Марион и Кэрол, её подруга, расположились сзади. Второй пассажир казался на первый взгляд лишним. Но дополнительные сто фунтов или сколько там в этой Кэрол для пятилитрового «Хадсона» что слону дробина. А мне она нужна. А ну как с Марион что-то случится из-за резкого виража. Она того и гляди сознание потеряет, а так будет кому придержать её.

«Хадсон» завёлся с полоборота, и я рванул в ночь.

Глава 8

Просёлок вытряс из нас всё, что мог, за первые же полмили. Я держал сорок там, где хотелось двадцать, и на каждой яме слышал сзади «тише», только непонятно было, кому Кэрол это говорит, мне или Марион.

На развилке фары выхватили щит: Хантингтон прямо, восемь миль. Прямо уходила широкая двухполоска. Вправо был просёлок, который срезал мили полторы, наверное, но знаю я эти просёлки с их кривыми косыми поворотами, железнодорожными переездами и всем остальным. Вход рубль, выход два. Так что нет. Нам туда, где газ в пол и прямо.

На прямой стрелка легла за девяносто. Пять литров под капотом ревели во весь голос, ветер бил через верх стекла и алый шершень с лихвой доказывал мою правоту. На «Джульетте» ехать на такой скорости я бы, пожалуй, не решился, как минимум ночью, а на обычной дороге так уж точно.

Полчаса, у нас есть полчаса, билась у меня в голове мысль. Кто его знает, может это и фигура речи была, кто знает. Но если нет и если я попал или того хуже? Тогда эта гонка с очень хреновыми шансами для бедняжки. Запросто могу приехать к больнице с трупом на заднем сиденье.

А вот и съезд с шоссе. Сбрасываю скорость до пятидесяти и вхожу в поворот. Хороша машина «Хадсон», центр тяжести у неё как раз там, где нужно, чтобы выполнить этот манёвр безопасно.

И твою мать! Светофор! Уподобляться идиотам, которые в таком случае гонят на красный, я не стал, в конце концов, я не на скорой еду. Так что торможу и, пользуясь моментом, поворачиваюсь к Кэрол.

— Как она?

— Дышит, — в подтверждение этого слова бедняжка всхрипнула. Ну да, дышит, очень хреново дышит. Ладно, зелёный!

А вот и второй светофор, мигающий, так что я не снял ногу с газа. За ним пошли дома, редкие, тёмные, потом чаще, и я скинул до пятидесяти, потом до сорока, плохие дороги есть и здесь. Быстрее по этим улицам я не проехал бы и днём. Дорога нырнула под чёрную железнодорожную насыпь, и сразу за ней начался город. На третьем квартале я поймал фарами белый щит с крестом и стрелкой.

У приёмного покоя горел фонарь. Я встал под самым козырьком и заглушил мотор.

Тишина ударила по ушам сильнее ветра. Впервые за всю дорогу можно было говорить нормальным голосом.

— Жива, — сказала Кэрол, хотя я ещё ничего не спросил. Голос у неё сел до шёпота. — Жива. Только она уже не отвечает мне.

Я обошёл машину и поднял Марион с сиденья. Светлое пальто было тяжёлое от крови и уже холодное от ветра. Сама она весила как ребёнок.

— Двери, быстро! Быстро, Кэрол!

Кэрол держала обе створки, и я внёс Марион внутрь.

Здесь никого не ждали, тем более нас. Горела лампа над стойкой, где-то негромко играло радио, и в вестибюле стояла та тишина, какая стоит в помещении, где всю ночь ничего не происходит.

Сестра подняла голову от журнала. Она не вскрикнула-ойкнула и не начала задавать глупые вопросы. Вместо этого просто встала, что есть мочи закричала куда-то в коридор за собой и выбежала из-за своей стойки.

— Сюда, клади её. Аккуратнее! Давай помогу.

И тут же кинулась помогать.

Санитары появились раньше, чем я успел дойти. Каталку они выкатили так, будто она стояла наготове.

— Голову держу. Сэр, руки уберёте на три. Раз, два, три.

Я убрал руки, всё. Дальше я уже не нужен.

— Живот твёрдый, — сказал я в спину сестре. — И она не дышала. Минуты две, может, меньше.

Сестра обернулась на ходу и кивнула. Один раз, коротко.

Каталку закатили в смотровую сразу за стойкой, и я пошёл следом и встал в дверях, и меня не прогнали, потому что до меня никому не было дела.

Первое, что они сделали, — раздели её. Не расстегнули, а разрезали: сестра взяла ножницы и пошла ими снизу вверх по светлому пальто, а потом по платью, и всё это разошлось под лезвиями и легло на стол по сторонам от неё, как разложенная бумага. Только тогда стало видно, сколько на неё вытекло.

Я смотрел на неё и понимал, что за всю дорогу она не издала ни одного звука. Ни на обочине, ни в машине, ни здесь.

Врач вошёл в халате поверх рубашки, с волосами, примятыми с одной стороны. Он даже не спросил, что случилось. Сразу положил обе ладони ей на живот и подержал их там секунды три.

— Давление.

Сестра уже накачивала манжету.

— Восемьдесят на пятьдесят.

— Ещё один замер через две минуты. И потом каждые две. Мне нужна скорость, и мне нужны точные цифры. Кислород!

Санитар вкатил тележку с баллоном и надел ей маску, и стекло маски сразу запотело изнутри, и это оказалось единственным во всей комнате, что говорило, что она ещё жива.

Ей подняли ноги и подложили под них что-то свёрнутое, накрыли одеялами до подбородка. Вторая сестра перетянула ей руку выше локтя, нашла вену и вошла в неё иглой с первого раза, и через минуту над каталкой уже висел флакон и по трубке пошло вниз.

— Кровь на группу и совместимость, — сказал врач, не поднимая головы. — Бегом.

Он взял её левую руку, посмотрел на перелом и положил обратно, как кладут вещь, до которой очередь дойдёт потом. Голову ей обложили и прижали, и на этом с головой тоже закончили.

— Восемьдесят на пятьдесят, — сказала первая сестра. — Нет. Семьдесят пять.

Врач разогнулся.

— Мне нужен Шеффер. И пока он едет — готовьте операционную. Мне нужно, чтобы было раз, два, три. Зашёл, помылся, начал резать. Только так.

На меня и Кэрол в этот момент никто и не смотрел, мы самым натуральным образом были мебелью. Предметами, которые выполнили свою функцию и, по сути, больше не нужны. И надо отдать должное местным айболитам, увезли они её действительно быстро. Сколько прошло времени? Пять минут? Много — десять. А каталка уже там, за дверьми.

Ну а я стоял посреди приёмного и чувствовал, как меня медленно отпускает. Не так, как после финиша Ле-Мана, но похоже, очень похоже.

А ещё хотелось курить.

Над скамьями висел плакат. Врач в белом халате улыбался и держал сигарету, и надпись под ним обещала мягкость и покой в горле. Плакат выцвел до довоенных цветов и висел тут, наверное, с тех пор, как его повесили, старая тут больница, видно. Но персонал хороший, на наше счастье.

Кэрол села на скамью. Потом её начало трясти, не сразу, а как трясёт человека, который много времени делал что-то настолько требующее концентрации, что ошибка, любая, это катастрофа.

Сестра вернулась за стойку, села, открыла журнал и закурила.

— Имя.

— Марион, — сказал я. — Фамилии не знаю.

И тут же вспомнил.

— Сумочка. Кэрол, у неё была сумочка. Права или что там у неё, должны быть там.

— Ой.

Кэрол побледнела.

— Да, а я забыла. Фрэнк, я забыла.

— Ладно. Тот большой парень, её охранник. Он точно её подберёт. Если придёт в себя, конечно.

Она смотрела на меня снизу вверх, и губы у неё дрожали.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал я. — Не переживай.

— Лакуа, — сказала она. — Её фамилия Лакуа. Марион Лакуа.

Фамилия и фамилия, обычная. Для меня она ничего не значила. Кто она и почему ходит с охраной, фамилия не пояснила совершенно.

— Возраст.

— Двадцать, — сказала Кэрол. — Или двадцать один.

— Адрес.

— Не знаю. Бруклин.

— Родные?

— У меня есть телефон, сейчас посмотрю в книжке. — Она запнулась и тут уже разревелась. — Фрэнк! Я и свою сумочку там оставила. Подождите, подождите, я попробую вспомнить…

— Умничка, — сказал я ей через минуту, хоть и в слезах, но она реально вспомнила!

Сестра записала. Потом подняла на меня глаза.

— А вы кто ей?

— Никто. Я вёз.

Она подождала. Я назвал имя и фамилию, и она записала с моих слов: Фрэнк Уилсон, не родственник. Адрес, я назвал Миддлтаун, и телефон, тоже домашний.

Сестра докурила, придавила сигарету и придвинула аппарат к себе.

Первый разговор шёл долго. Она ждала, пока на том конце снимут, потом ждала ещё, потом говорила, повторяла адрес больницы, повторяла имя, и голос у неё при этом не менялся вовсе — так говорят то, что в этом заведении приходится говорить часто.

Я сел на скамью рядом с Кэрол.

За стеклянными дверями зашуршало, и по козырьку пошёл дождь.

Мардж — сестру звали Мардж, я услышал это, пока врач тут командовал, — набрала второй номер, и в эту самую секунду дверь открылась.

— Слушай, а кто это так машину бросил?! — сказал вошедший от порога, и по вестибюлю на два голоса пошло эхо. — Прямо у входа, поперёк всего! Мардж, вы тут вообще ошалели? Мне что, за вас вашу работу делать?

Мардж отняла трубку от уха ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Потом вернула обратно.

— Билли, отбой. Кэм уже здесь. Да, только что вошёл. Доброй ночи.

И положила трубку.

Офицер постоял. Снял фуражку, стряхнул её у порога, по плечам плаща у него текло, и обвёл глазами вестибюль. Мардж за стойкой. Нас двоих на скамье.

Молодой, лет тридцати.

Кэм подошёл к стойке, наклонился к сестре. Они поговорили вполголоса. Мардж развернула к нему журнал, он списал оттуда что-то в свою книжечку, не торопясь, и только после этого повернулся к нам.

— Мистер Уилсон?

— Да.

— Вы её привезли?

— Я.

— Откуда?

— Старый Вандербильт, — сказал я. — Тот кусок, который бросили, за Дикс-Хиллз. Уверен, вы знаете это место, офицер. Не можете не знать.

Он посмотрел на меня и ничего на это не ответил.

— Кем вы приходитесь этой девушке? Как давно вы её знаете?

— Простите, офицер, — сказал я. — Мне нужно позвонить.

Он посмотрел на меня.

— Позвонить? — повторил он.

— Да, моему адвокату.

— А зачем она вам? Вы совершили что-то противозаконное?

— Офицер, не делайте из меня идиота. Это вас не красит.

Кэм достал сигареты, вытряхнул одну и закурил, не торопясь, и всё это время смотрел на меня.

— Уилсон, значит? Из Нью-Йорка? Ладно…

Он кивнул Мардж на аппарат, отошёл к дверям и стал смотреть на дождь, всем видом показывая, что не слушает.

Перри снял трубку на четвёртом гудке, и голос у него оказался совершенно ясный, как будто он и не ложился. Была у Мэтьюза такая сверхспособность: никогда мне не удавалось поймать его на неготовности прямо сейчас разразиться обвинительной, ну или защищающей речью. Всегда у него голос в порядке.

— Слушаю.

— Перри, это Фрэнк. Я в больнице в Хантингтоне, это на Лонг-Айленде. Со мной всё в порядке. Девушку сбило машиной, я привёз её сюда, состояние тяжёлое. За рулём был я, трезвый, машина чужая, взята с согласия хозяйки. Рядом стоит полицейский и расспрашивает. Я ответил только о месте происшествия и всё. Больше ни на какие вопросы не отвечаю и жду тебя.

Он не переспросил ни слова. Я слышал, как он чем-то шуршит, — наверное, уже искал карандаш.

— Имя своё назвал?

— Конечно. Он его и так списал из журнала.

— Правильно. Выезжаю. Хантингтон, говоришь? Эмма, милая, не спрашивай ничего, — сразу осёк он меня, — дай-ка мне карту. Та-а-ак, где тут эта дыра, в которую ты угодил…

Зашуршала карта.

— Нашёл. Час, может, чуть больше. Предложит проехать — соглашайся и не спорь на месте. Выезжаю.

Я положил трубку.

Кэм всё стоял у дверей, спиной ко мне, и разглядывал то, из-за чего сюда приехал: брошенный поперёк входа открытый красный «Хадсон», в который засекался боковой дождь.

Потом он посмотрел на меня, на Кэрол и сказал то, что я и ожидал услышать.

— Мистер Уилсон, нам нужно проехать в участок. Мисс, — он приложил руку к фуражке, — вас этого не касается, оставайтесь тут.

Ехали мы четыре минуты.

Участок стоял в центре, недалеко от старой ратуши, и снаружи это был обычный дом в два этажа, каких на Мэйн-стрит стояло ещё десяток. Внутри горел свет, за стеклом двери виднелся стол, и на столе лежала чья-то фуражка.

— Уилсон, Фрэнк. Привёз девушку в госпиталь. От вопросов о девушке отказался, ждёт адвоката, — сказал Кэм дежурному, как только мы вошли.

Человек за столом писал минуты полторы, не поднимая головы, и я успел рассмотреть его как следует. Лет пятьдесят с небольшим, сержантские нашивки, рубашка застёгнута на все пуговицы в два часа ночи. Служака, обычный-типичный. Это не хорошо и не плохо. Это… никак.

Сержант старательно всё записал, надел колпачок на ручку и посмотрел на меня.

— Кофе будете?

— Нет, спасибо.

— И правильно. Кофе у нас говно. — А затем он всё-таки налил себе из кофейника, стоявшего на плитке, наверное, с вечера. — Садитесь, мистер Уилсон.

Он показал рукой в глубину дежурной части, где вдоль стены шли две решётки, и обе двери стояли открытые. Я прошёл туда и сел на лавку.

Дверь так и осталась открытой.

Я отметил это про себя и остался сидеть. Встать и выйти в коридор мне никто не мешал ровно до той секунды, пока я не встану, — а после она называлась бы уже совсем иначе.

Сержант принёс свою кружку, поставил её на пол у решётки и сел на стул с той стороны, боком, положив локоть на спинку.

— Значит, так, — сказал он. — Сначала то, что я обязан сказать. Вы её довезли живой. Мардж говорит, счёт там шёл на минуты, а вы её довезли. Это правда, и это, скорее всего, останется правдой к утру. Вы молодец.

— Спасибо.

— А теперь то, что я обязан сказать дальше. — Он отпил из кружки. — Что у меня есть на эту ночь? Девушка с проломленной головой и чёрт знает с чем ещё. Мужчина, который её привёз. Кровь на этом мужчине, много. Машина, на которой он её привёз, не его. Кэм заглянул в бардачок, там регистрационная карточка на некую Ребекку Моррисон, и этой Ребекки Моррисон у меня в участке нет. Есть только он.

Он подождал.

— Это всё, мистер Уилсон. Больше у меня нет ничего. Ни второй машины, ни водителя, ни свидетелей.

Он поставил кружку.

— И знаете, что самое смешное? Я вам верю. Вот прямо сижу и верю. А написать в рапорте я могу только то, что у меня есть.

Тут в дежурной части заговорила рация.

Сквозь треск разбиралось плохо, но разбиралось, и главное я услышал сам, раньше, чем сержант успел повернуть голову. Что проехали. Что от въезда и до самого конца. Что чисто.

Сержант поднялся, дошёл до аппарата, снял микрофон с крючка и нажал клавишу.

— А второй раз проехали?

Ящик потрещал и ответил.

— Понял, — сказал сержант. — Возвращайтесь.

Он повесил микрофон и вернулся к решётке, но садиться не стал.

— Наша машина с Вандербильта, — сказал он. — С той стороны, где кусок старого шоссе оставили. Знаете такое место?

— Я сам его и назвал вашему офицеру.

— Вы всё слышали не хуже меня. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — Никого. Ни машин, ни людей, ни разбитой машины, ни битого стекла на дороге. Пусто, мистер Уилсон. Как в церкви в понедельник. Только окурков этой гадости по обочине набрали полную горсть, от неё уже спасу нет. От вас, кстати, ею не пахнет, что вам безусловно в плюс.

Логично, на самом деле. Тамошняя публика, учитывая травку, конечно, дала по тапкам. Интересно, Ленни убрался оттуда? По идее должен.

— Мистер Уилсон, — сказал сержант. — Я не знаю, что там у вас за история. Может, вы кого-то покрываете. Может, вы просто человек аккуратный и решили без юриста рта не открывать, тоже понимаю. Но вы поймите и меня. Пока вы молчите, у меня на всю округу один человек, который был там, где всё случилось. И это вы.

Он наклонился вперёд.

— Так что будем говорить или в молчанку играть?

Я поднял на него глаза.

— Сержант, я дождусь своего адвоката.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом кивнул и встал.

— Дело ваше.

Он ушёл к столу, и я слышал, как он говорит там что-то Кэму, и как скрипит стул, и как в другом конце здания кто-то стучит одним пальцем по машинке.

Дверь камеры так и стояла открытая.

Голос я узнал раньше, чем увидел его самого.

Он шёл со стороны входа, поднимаясь и опадая, и звучало в нём не что-нибудь, а то самое, что появляется у Ленни на третьей минуте номера, когда зал уже его и можно позволить себе всё. Ему что-то отвечали. Он отвечал на ответ.

Ну а потом, кто бы сомневался, вторая камера рядом со мной оказалась занята. Ленни, Ленни, Ленни. Ну почему я не удивлён?

Он успел повернуть голову и увидеть меня в камере, и лицо у него сделалось такое, будто ему только что объявили о смерти близкого человека, а потом успокоили, что это шутка!

— Фрэнк!

— Иди-иди, — сказал ему конвойный.

В итоге мы оказались рядом, разделённые только решёткой.

— Вот ты зря думаешь, что я тут дурака валяю, — сказал Ленни, взявшись за прутья. — Я с твоей подружкой рыжей сюда приехал как раз затем, чтобы показания дать! Фрэнк, ты понимаешь, в кого я превращаюсь? Ленни Брюс сам, по собственной инициативе, приезжает в полицию!

— Ну так, а чего не дал, как хотел?

— А потому что тут сатрапы! — Он оторвался от решётки и повёл рукой вдоль коридора, как ведут по залу. — Сатрапы! Кровопийцы! Душители, мучители!

Он остановился.

— Так, ладно. Это уже не мой жанр.

Полицейский, сидевший в двух шагах, поднял голову от бумаг.

— Брюс. Ты хочешь, чтобы мы тебе ещё что-нибудь в протокол вписали?

— Ленни, — сказал я. — Да, тише.

Он развёл руками и сел на лавку.

Минут через двадцать входная дверь открылась снова, и по коридору пошли шаги, которые я узнал.

Перри остановился в проходе.

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ленни. Потом ещё раз на меня.

Стоял он так секунды три, не снимая шляпы, и за эти три секунды на лице у него успело смениться примерно всё. Сначала он увидел мою рубашку, и в лице появилось то, ради чего я, собственно, ему и звонил. Потом он увидел, что дверь моей камеры открыта, и это его слегка отпустило. А потом он повернул голову вправо, увидел за решёткой Ленни Брюса и на секунду закрыл глаза.

— За это недоразумение, — сказал он, — залог тоже нам платить?

Ленни развёл руками и пожал плечами.

Я вздохнул, как вздыхают люди, у которых нет выбора.