Настоящая магия. Том 1. Наследство

Глава 1. Наследство

— Получается, что по завещанию я не могу продать этот дом?

Мама тычет пальцем в лежащие на столе бумаги и поднимает взгляд на нотариуса. Глаза её, обычно синие и ясные, сейчас больше похожи на чернильное небо перед грозой. Да и брови набежали сверху хмурыми тучами, прочертили морщинки. Нотариус — молодой и долговязый — уверенно кивает.

— Всё правильно, госпожа Фёрствей, продать вы его не можете.

— И подарить никому не могу? — продолжает наседать мама, почему-то косясь на меня, как будто бы я могу ей помочь.

— Совершенно верно, — опять кивает нотариус. — Согласно завещанию вашей матушки Эстер Фёрствей вы не можете продать дом, подарить или сдавать в аренду.

Мама открывает рот, но нотариус опережает её:

— Снести или оставить пустовать его вы тоже не можете. По условию завещания вы должны жить там минимум один год.

— А отказаться от этого счастья я могу?

Мама повышает голос и всем корпусом подаётся вперёд. Ещё чуть-чуть и схватит нотариуса за грудки.

Тихо покашливаю.

Три дня назад мы получили письмо от нотариуса. В нём он сообщал о смерти бабушки и о наследстве, для получения которого нужно приехать сюда, в Хилбен. Первый день после известия мама вела себя необычайно тихо, почти всё время молчала. У них с бабушкой были непростые отношения, они не общались уже много лет, поэтому мама и раздумывала так долго. А на второй день, подняв меня с постели ни свет ни заря, она заявила, что срочно нужно собираться, что я поеду с ней, буду её поддержкой и гласом разума. И вот спустя два дня пути на поезде мы на месте, и мама ожидаемо сердится. И в общем можно её понять, только нотариус-то в чём виноват? Не он же это завещание составлял.

Услышав покашливание, мама скашивает на меня глаза, видимо, вспоминает о том, что обещала держать себя в руках, и откидывается на спинку стула, скрещивая руки.

Нотариус нервно улыбается и чуть отодвигается от стола.

— Отказаться? — переспрашивает он. — Конечно, можете! Для этого нужно просто написать заявление. Но… э-э… — мнётся нотариус. — Отказ распространяется на всё наследство. То есть нельзя отказаться только от дома. Если напишете заявление, то откажетесь и от дома, и от участка, и от всего имущества, и от счёта в банке тоже.

Слышу явственный скрип маминых зубов.

— Так, — резко встаёт она. — Нам нужно посовещаться. Мы отойдём на пару минут.

С этими словами мама хватает меня под руку и выталкивает за дверь.

Яркое летнее солнце тут же слепит глаза, и я прищуриваюсь в поисках тенька. Находится он быстро — на противоположной стороне дороги между бакалейной лавкой и мастерской часовщика расположилась небольшая кофейня. Её хозяева выставили пару столиков прямо на улицу и натянули над ними полосатый тент. Самое то, чтобы спокойно поговорить.

Мотаю головой в сторону тента, и мама, решительно кивнув, бодрым носорогом тащит меня через дорогу к столикам. Почти бегу за ней и радуюсь, что движение тут не сильное, мобили проезжают редко и не приходится от них уворачиваться. Не снижая скорости, мама тараном берёт красные деревянные двери, которые, истерично звякнув серебряным колокольчиком, распахиваются настежь и забывают закрыться. Ещё пара шагов, и мы оказываемся в царстве кофе. Его аромат пропитал тут всё: и стены, выкрашенные в персиковый цвет, и подвесную лампу с большим белым абажуром, и квадратные столики с красными диванчиками, и витрину, за стеклом которой выстроились рядами причудливой формы яркие пирожные, и даже девушка-продавщица насквозь пропиталась этим ароматом.

Вообще она будто бы сошла с картинки рекламных плакатов: миниатюрная, аккуратная, в розовом приталенном платье с пышной юбкой, в белом фартуке с оборками, золотистые волосы уложены хитроумными волнами волосок к волоску, и на лице широкая улыбка точь-в-точь как на плакатах. Единственное, что отличает её от рекламных моделей, это круглые удивлённые глаза, которыми она нас рассматривает.

Впрочем, мы с мамой и правда выглядим немного странно. Особенно вместе.

Мама в выцветшей клетчатой мужской рубашке с закатанными рукавами, в своих извечных видавших виды коричневых штанах, да с копной стриженных по плечи и крашенных в ярко-алый непослушных волос больше похожа на мальчишку-подростка, целыми днями гоняющего по улицам, чем на женщину тридцати пяти лет. Ну и рядом с ней я — пятнадцатилетняя тощая жердь в чёрном глухом допотопном платье и перчатках, а длинные чёрные волосы вместо витиеватой укладки, модных кудряшек или хотя бы конского хвоста забраны в простую косу ещё по давней сельской привычке.

В общем, здесь — в продвинутом и оживлённом Хилбене — так не ходят.

Мама прищуривается, добавляя своему лицу ещё большей свирепости, я продолжаю смотреть на продавщицу совершенно бесстрастно. От этого контраста у девушки даже улыбка стекает с лица.

— Зд… здравствуйте! — всё же берёт себя в руки она и натягивает новую улыбку, правда немного картонную. — Что желаете?

— Два американо, — тут же отвечает мама, прекрасно зная мои предпочтения. — И… э-э…

Она тормозит, разглядывая пышные кремовые пирожные с вензелёчками, цветочками и ягодками и останавливается на печенье с шоколадной крошкой.

— Кукисы у вас свежие?

— Да, конечно! — охотно кивает девушка.

— Тогда мне один кукис. Сандра, а тебе чего? — оборачивается мама ко мне.

— Тоже, — киваю я.

На пирожные даже смотреть не могу, от вида этих жирных кремовых гор сразу начинает тошнить.

Девушка моргает, улыбается ещё шире и рассчитывает нас, а потом идёт готовить кофе.

Забрав поднос с заказом, мы не сговариваясь идём на улицу. В кофейне, конечно, полно свободных столиков и можно садиться где угодно, но на улице лучше. Хоть там и жарко, зато нет маг-приборов и есть ветерок.

Устроившись на скрипучем деревянном стуле, оглядываю улицу и непроизвольно любуюсь. Всё-таки Фастрем по сравнению с Хилбеном маленький и невзрачный, особенно тот район, в котором мы жили последние три года. Серые каменные дома стоят вдоль дороги сплошной стеной, а сама мощёная камнем дорога настолько узкая, что два мобиля едва могут разъехаться, в лабиринте улиц всегда темно и сыро, а крыша мансарды вечно подтекает, как её ни латай. Наверняка и здесь есть такие улицы и такие дома, они есть в каждом городе, но того, что вижу сейчас, в Фарстреме нет точно.

Хоть это далеко не центр, но дорога здесь такая широкая, что целых три мобиля могут спокойно разминуться, да и сама дорога не из брусчатки, а по новым технологиям полностью выложена каменным составом. Сколько на это ушло маг-камней, даже представить сложно. И дома тут невысокие и выкрашены яркими красками: зелёным, красным, оранжевым — глаз радуется, глядя на такое многоцветие.

Вдыхаю чистый, пропитанный солнцем воздух и делаю глоток кофе.

Возможно, всё дело в атмосфере, но этот кофе кажется мне особенно вкусным, насыщенным, ярким, как всё здесь вокруг. Кошусь на маму, она показывает большой палец, тоже одобряя, а потом надкусывает печенье. И вот тут её губы кривятся.

— Это что за кирпич нам подсунули? — возмущается она. — Да я чуть зуб не сломала! Ну-ка давай сюда, схожу разберусь.

Мама выхватывает печенье у меня из рук, бросает на блюдце и решительно топает назад в кофейню. Со вздохом провожаю её печальным взглядом.

Я очень люблю свою маму. Она классная, весёлая, лёгкая на подъём, но иногда просто невыносима, и если решила с кем-то поругаться, то обязательно поругается. А сейчас она явно это решила.

— И это вы называете «свежее печенье»? — слышу её рокочущий голос из кофейни, потому что дверь опять не закрылась. — Сколько лет этой свежести? Мне кажется десяток, не меньше. И это вы втюхиваете покупателям?

Девушка что-то лепечет, наверное, пытается предложить новое, но маму уже не остановить. Она наклоняется через прилавок к обомлевшей продавщице и менторским тоном продолжает:

— Позови хозяина. Немедленно! Хочу посмотреть в его физиономию и задать пару вопросов.

Тихо вздыхаю и утыкаюсь в кофе.

Ну вот зачем она вечно так делает? Можно же было просто подойти, спокойно сказать о несвежем печенье, принять извинения и согласиться на замену. И всё. И никаких проблем. Но нет, мама не ищет лёгких путей, ей вечно нужно всё усложнить. Она же хотела обсудить бабушкино завещание, мы же для этого сюда пришли, а теперь она ругается, и никакого обсуждения ещё минимум пятнадцать минут.

— Что за шум? Что случилось? — слышу деловитый мужской голос и вижу, как в зал кофейни вплывает тучный мужчина в фартуке.

А вот и хозяин. Ну, сейчас начнётся…

Но проходит пара секунд, а ничего не начинается. Мама внимательно смотрит на хозяина кофейни, а тот на неё. Наконец, мама первая нарушает молчание:

— Брекер? — с сомнением в голосе спрашивает она. — Вендель Брекер, это ты?

— Фёрствей? — так же с сомнением переспрашивает тот. — Айрис Красный Дракон?

— Она самая, — хмыкает мама, подбочениваясь.

Я выдыхаю. Кажется, скандала всё-таки не будет.

— Годы идут, а ты не меняешься, Айрис, — хохочет Брекер. — Всё такая же вздорная и ярко-алая, как и в старые добрые времена.

— Да и ты не больно-то изменился, — улыбается мама. — Полысел только и живот отрастил, а печенье по-прежнему делать не научился.

— Это досадное недоразумение, Айрис. Сейчас мигом всё исправим!

Брекер не врёт, и буквально через пару минут на нашем столике появляется новая тарелка с внушительной горкой кукисов, бумажный пакетик с имбирным печеньем в качестве извинения и ещё маленький чайничек с кофе и молочник. Мама вежливо улыбается продавщице, которая любезно расставила всё это перед нами, машет рукой стоящему за прилавком Брекеру и берёт кукис. Я тоже пробую и одобрительно киваю — печенье оказывается вкусным и свежим. У мамы, конечно, получается лучше, но это, наверное, я просто необъективна. В общем, всё закончилось хорошо и мирно, одно только непонятно: чего этот Брекер так с извинениями расстарался? Можно было просто заменить печенье и положить парочку дополнительно, а тут и в тарелке гора и ещё пакет сверху. Смотрю вопросительно на маму, и та без слов понимает о чём я думаю:

— Они так вокруг нас носятся только потому, что мы Фёрствей, — с усмешкой отвечает она. — Мою мать тут все уважают и боятся. Она ж магичка. Была, — поправляется мама. — Поэтому весь этот цирк с извинениями и устроили. А будь мы не Фёрствей, так нас бы послали на раз-два, ещё б и в физиономию плюнули. Но и фамилия тоже не панацея. Сейчас они там улыбаются стоят, кивают вежливо, а только уйдём — начнут злословить. Уж поверь мне. Я с этим Брекером всё детство дралась, и с мамашей его не раз цапалась. Она, кстати, никогда нормально печенье делать не умела. Вот такие дела, — разводит мама руками.

Тихо вздыхаю.

Да, ничего весёлого. Впрочем, мама у меня всегда была буянка, не зря же ей дали прозвище Красный Дракон. Так что неудивительно, что за её спиной перешёптываются. Люди есть люди. Никогда они не принимали тех, кто хоть немного от них отличается. Тем более, если у этих отличающихся такой характер, как у моей мамы.

Сделав очередной глоток кофе, мама отставляет чашку и придвигается к столу.

— Сандра, ну что думаешь насчёт наследства? — спрашивает она, прищуриваясь.

Кажется, мама выпустила пар и теперь может серьёзно и спокойно говорить.

Пожимаю плечами.

— Всё это очень внезапно и немного странно, — признаюсь я.

— Да уж, — тянет мама. — Это не «немного странно», это «очень много странно». С какого вообще перепуга матери оставлять мне наследство? Мы не общались с ней более пятнадцати лет. Я тогда вдрызг разругалась с ней, бросила на последнем году школу и умотала ко всем чертям. Потом, когда поумнела, было стыдно за такое дурацкое поведение, но вернуться так и не решилась. Тупо боялась. Да и раз она меня за столько лет ни разу не искала, значит, я была ей не нужна, — горько усмехается мама и добавляет: — Это и останавливало. И тут внезапно — на тебе! — мама всплёскивает руками. — Баснословная сумма, с которой мы можем не работать и вполне безбедно жить несколько лет, имущество, дом. Как мне вообще всё это понимать?

Опять пожимаю плечами.

Я действительно не знаю, что ответить. У мамы с бабушкой ведь и правда были непростые отношения. Я бабушку даже не видела никогда, и рассказывала мама про неё редко, и встречи та с нами не искала, так что складывалось ощущение, что ни мама, ни я ей не нужны. И тут нежданно-негаданно — наследство. Невольно задашься вопросом: а нет ли здесь подвоха?

— Дом этот ещё… — шепчет мама. — Ни продать, ни подарить, только жить в нём можно. Зачем ей нужно, чтобы мы там жили? Чтобы я там жила. Зачем?

Мама смотрит на меня, ждёт ответа. А что я могу сказать? Я ведь тоже ничего не знаю.

— Может, там что-то спрятано? — размышляю я. — Что-то ценное. То, что она не хотела оставлять никому другому. Или то, за чем нужно присматривать и ухаживать.

Мама вздыхает и утыкается в чашку, молчит какое-то время.

— Может, и спрятано, может, и лежит, — наконец выговаривает она. — Не в этом проблема.

— А в чём? — спрашиваю я, потому что мама опять замолкает, о чём-то думая.

— Проблема в том, что этот дом — дом наследственного мага. Он напичкан всевозможными магическими камнями и штуковинами, которые на этих камнях работают. И если мы согласимся, примем наследство и переедем в тот дом, то тебе будет очень-очень непросто.

Мама смотрит на меня с искренним беспокойством. Я отвожу глаза и неосознанно поправляю перчатки.

Так вот за что она больше всего переживает. Не за себя, не за свои тягостные воспоминания о доме и прошлом, не за подвох, который, возможно, ждёт нас там. Она переживает за меня. За то, что мне в доме бабушки будет сложно, будет плохо. Я ведь никогда не жила в доме, где повсюду маг-камни. Хотя сейчас сложно найти комнату, где бы вообще не было ничего магического. Светильники, обогреватели, подача воды — всё работает на магических камнях. Мама старалась выбирать жильё с минимумом магических коммуникаций, но совсем без них сейчас ничего и не найти. И ведь как-то ж я жила до этого, справлялась раньше. Справлюсь и теперь.

— Мам, если ты переживаешь за меня, то всё нормально, — говорю я, глядя в её синие наполненные тревогой глаза. — Я со всем справлюсь. Буду ходить в перчатках и по возможности обходить все маг-приборы.

— В перчатках? Всё время? — горестно усмехается мама. — Сандра, ты не понимаешь, о чём говоришь. Твоя бабка была магом старой закалки, она делала камни на века, это не то фуфло, что клепают сейчас. И если у тебя от работы этих камней голова периодически болит, то что будет, если ты попадёшь в окружение бабкиных камней?

Мама смотрит требовательно, с несгибаемым напором. Но и я не уступаю, упрямо выдерживаю её взгляд и спокойно отвечаю:

— Мы точно не знаем, от чего у меня болит голова. И вообще не знаем, что со мной происходит. И до этого я со всем справлялась. Так что давай просто посмотрим по ситуации.

— По ситуации она собралась смотреть! — начинает заводиться мама. — Ну вот представь такую ситуацию: подписываем мы эти дурацкие документы, приходим в этот клятый дом, и ты у меня ложишься на пороге помирать. И вот что мне в этой ситуации делать, скажи пожалуйста? Что? Лучше уж сразу послать нотариуса с его бумагами лесом. Пусть идёт-пляшет! Не было у меня этого дома, и даром он не нужен!

После этих слов мама залпом допивает кофе и бряцает чашкой об стол, так что та чуть не разбивается.

Вот вечно она распаляется и впадает в крайности, начинает страшилки придумывать. Не было такого, чтобы я ложилась помирать. Единственный раз мне стало очень плохо, до такой степени, что потеряла сознание. И было это очень давно, лет пять назад, на магическом фестивале в Окстафе. Мама меня тогда взяла с собой в поездку специально, чтобы показать столицу и этот фестиваль.

Магический фестиваль в Окстафе — одно из ярчайших событий. Туда съезжаются маги со всего мира: они делятся своими изобретениями, проводят закрытые конференции и открытые семинары, соревнуются друг с другом в умении колдовать и конечно же устраивают незабываемые выступления для обычных зевак, пришедших поглазеть на чудеса. Мы с мамой как раз такими зеваками и были: ходили, глазели на всё, восхищались. Мне тогда одиннадцатый год шёл, и я, выросшая на ферме в глубинке, чудес вообще не видела, так что для меня и обычный фейерверк был за диковину, а уж то, что творили столичные маги — и подавно. Танцующие по водной глади водяные фигуры длинноволосых дев, натянутые струнами лучи солнца, на которых играют прозрачные руки ветра и издают неземные звуки, летящие по воздуху огненные драконы и деревья, что вырастают из семечка за одну минуту — всё это для меня было самым настоящим чудом. Я бегала от павильона к павильону, впитывала все эти чудеса, и они наполняли меня. Я чувствовала, как что-то большое и жаркое разгорается во мне, чувствовала, что, если очень сильно захочу, тоже смогу сотворить маленькое чудо. Помню, как тянулась руками к падающим с неба золотым искрам. Мне казалось, что если дотянусь, если поймаю одну, то смогу. Смогу всё, что угодно!

А когда наконец поймала этот золотой огонёк, то, разжав кулачок, увидела лишь дымку. От огонька не осталось ничего. И тогда меня накрыл первый самый жёсткий приступ боли. Эта боль разрывала меня изнутри, она ломала меня. Не выдержав навалившегося кошмара, я потеряла сознание.

После того случая были и другие, не такие сильные, но были. Я не могла объяснить, что со мной происходит, а мама не знала, что с этим делать. И никто не знал. Мама водила меня и к лекарям, и магам показывала, но все только руками разводили. В конце концов, мы сами поняли, что головные боли начинаются тогда, когда вокруг меня оказывается много магических камней. Но когда мы пришли к очередной магической целительнице и рассказали о своей догадке, она лишь посмеялась над нашими словами, заявила, что такого не бывает. И тогда мама, моя замученная и измотанная мама, сорвалась и просто поколотила магичку. После этого мама больше не водила меня никуда, сказала, что сама придумает, как справиться с бедой. И с тех пор для житья она всегда выбирала старые дома, где очень мало маг-коммуникаций и приборов. Ну и я со временем тоже научилась как-то контролировать себя, больше не теряла сознание, да и головные боли научилась худо-бедно лечить. Так что с этой бедой, можно сказать, справились.

Только вот началась другая.

Поправляю перчатки и смотрю на маму.

Она серьёзно готова отказаться от наследства только из-за моей болезни, из-за того, что в магическом доме мне может стать хуже. Она готова и дальше вкалывать днями и ночами, брать дальние заказы и ехать за тридевять земель, жить в разваливающихся комнатах. И всё это для того, чтобы я чувствовала себя хорошо. А ведь она как никто другой достойна нормальной жизни. Она заслужила!

Нельзя допустить, чтобы она сейчас на эмоциях отказалась от всего. Просто нельзя.

— Мам, ты преувеличиваешь, — ровным спокойным голосом говорю я.

— Что именно я преувеличиваю? — щурится она.

— Теряла сознание я лишь один раз, после того случая подобное не повторялось.

— Да! Потому что мы жили в обычных домах и всей этой магической херни вокруг тебя не было!

— В каком-то минимальном количестве она меня всё равно окружает.

— В том-то и дело, что в минимальном! — не унимается мама. — А там…

— А там мы вообще не знаем, что находится, — перебиваю я её. — Вдруг я войду в дом, и со мной всё будет в порядке?

— А вдруг нет?

— Вот там и будем думать.

Мама уже открывает рот, чтобы выдать мне очередную пламенную тираду, но я жестом прошу её помолчать и быстро говорю:

— Мам, послушай меня, пожалуйста! Ты всю жизнь мотаешься по стране, из сил выбиваешься в поисках денег, и вот эти деньги сваливаются тебе в руки. Такого шанса больше не будет. И это ведь твоё по праву. Она твоя мать, и какими бы ужасными ни были ваши отношения, ты всё равно её дочь. И может ничего страшного в доме и нет. Может, твоя мама на самом деле жалела о разрыве отношений, но тоже, как и ты, боялась сделать первый шаг. Ведь может же быть такое?

— Да, может, — соглашается мама. — Может быть всё, что угодно. И что мать жалела, и что никакого подвоха нет — всё может быть. Только это никак не решает нашу проблему: ты не можешь находиться в доме с магическими камнями. Что делать с этим, умник ты мой?

Проглатываю саркастического умника и продолжаю:

— Если окажется, что я не могу там находиться, то я просто сниму комнату где-нибудь поблизости.

Такое простое решение приходит в голову внезапно, и я не вижу никакой проблемы. В отличие от мамы. Её аж всю перекашивает.

— Что за бред? Сандра, тебе пятнадцать! Ты ещё ребёнок совсем! — возмущается она.

— Мне пятнадцать, и я вполне самостоятельный человек, — парирую я. — Когда ты уезжаешь на несколько недель, я ведь тоже остаюсь одна. А в этом случае я буду не одна, ты будешь рядом, просто в соседнем доме. И это всего на год. Дальше можешь продать дом и забыть про него. И вообще, может мы зря накручиваем и всё будет в порядке, — заканчиваю я и с надеждой смотрю на маму.

Мамочка, ну пожалуйста, не упрямься! Не решай на эмоциях, обдумай хоть немного!

Мама со стоном откидывается на спинку стула, обхватывает голову и сидит так несколько секунд, скрипит зубами.

— Поля-тополя!.. — шепчет она. — Да что за головняк вечно с моей мамашей. Всё не как у людей! Всё через задницу! Етить твою налево!.. — ворчит мама, а потом резко выпрямляется и смотрит на меня в упор. — Хорошо. Я согласна принять этот клятый дом, я согласна подумать над твоими безумными идеями. Но только дай мне пять минут переварить всю эту кашу. И допить кофе. Не пропадать же добру.

Глава 2. Кленовая улица

— Ну и понастроили тут всего! Ничего себе… — восклицает мама через каждый десять шагов. — Ты ж глянь, что отбабашили! Ну и фантазия у людей…

Мы идём по узенькой пешеходной дорожке, вымощенной бурым камнем. По левую руку — разлапистые тенистые клёны, а за ними широкая улица с изредка проезжающими мобилями. По правую — аккуратные кусты, за ними низенькие белые заборчики, а за заборчиками — дома. И эти дома действительно поражают воображение. Кто-то выстроил монументальный замок из тёмного кирпича, кто-то — ажурный деревянный многоуровневый особняк, а кто-то — целый белокаменный дворец с колоннами, барельефами и мраморными ступенями. В общем, сразу видно, что на этой улице проживают весьма состоятельные люди. Неужели бабушкин дом тоже здесь?

— Я отсюда уехала восемнадцать лет назад, и ничего этого тут тогда не было, с десяток домов, да и только! А на той стороне вообще росла роща, — машет мама в сторону дороги. — А теперь посмотри на это!

Она оглядывается и восхищённо качает головой.

— Удивительно, как быстро всё изменилось, как разросся город. Двадцать лет назад Кленовая улица была, считай, окраиной, этаким элитным маленьким поселением. А теперь это никакая не окраина, а полноценный район внутри города. Это ж откуда столько богачей сюда понаехало?

— А меня удивляют такие низкие заборы, — признаюсь я. — Их же может кто угодно перешагнуть и пройти на территорию.

Подхожу к одному такому заборчику ближе, чтобы рассмотреть фасад дома, и сразу же ощущаю, как на переносице начинает собираться в одну точку боль. Тут же отхожу от забора. Мама замечает это и кивает.

— А зачем им высокие заборы, если они тут всюду охранных амулетов понатыкали? Все об этом знают и не суются.

Киваю.

Да, это звучит логично. Если есть деньги, то можно позволить себе сколько угодно охранных амулетов с самой высокой степенью защиты: и от людей, и от животных, и даже от вредных насекомых. Я просто раньше не бывала в подобных местах и не привыкла к такому.

Мы проходим ещё пару причудливых домов, прежде чем мама останавливается напротив старинного двухэтажного дома из красного кирпича с двумя башенками по обеим сторонам фасада и одноэтажной пристройкой по правую руку. Фигурная деревянная плитка в форме рыбьей чешуи покрывает покатую треугольную крышу и самого дома, и пристройки, а также башенок и навес широкой веранды. Сама веранда, украшенная белыми перилами и балясинами, тянется вдоль всего дома и даже, кажется, заворачивает на задний двор. От широкого деревянного крыльца к калитке ведёт мощёная белым камнем дорожка, по обеим сторонам которого раскинулась порядочно заросшая травой лужайка. Дом хоть и пестрит разными ажурными деталями, но смотрится гармонично и не так вычурно, как замки и дворцы, мимо которых мы прошли. Вот только эта пристройка смотрится немного странно, потому что упирается глухой стеной прямо в заборчик, и чем больше я смотрю на эту стену, тем сильнее ввинчивается в лоб заноза боли.

— Это что за ерунда? — недоумевает мама и подходит к стене, хлопает по ней ладонью. — В моё детство этой пристройки не было. Зачем она матери вообще понадобилась? Дом и так просторный, а она там одна… Ой!

Мама удивлённо таращится на стену, да и я вместе с ней, потому что там, где только что была глухая кирпичная кладка, появляются окна и большая дубовая дверь, а над ней деревянная вывеска с позолоченной надписью большими буквами: «Лавка магических камней», и ниже мелкими буковками: «для здоровья, дома, дороги и удачи».

Мама чешет затылок и хмурится.

— Не знала, что она начала торговать. Раньше преподавателем в школе работала. Камни она, конечно, тоже делать умела и делала их на совесть, но не продавала.

Мама обшаривает ладонями дверь в поисках ручки или замка, но ничего нет.

— Видимо, дверь только изнутри открывается, — догадывается мама. — Пошли через калитку.

Достав связку ключей, она начинает возиться с замком. Эти ключи нам выдал нотариус, и выглядят они как обычные старинные ключи: немного массивные, потемневшие от времени, с винтажными узорчатыми головками и ажурными бородками, в каждую из которых вставлен маленький камешек. Эти камешки и отличают ключи от обычных, потому что это магические камни. Мама вставляет в замочную скважину один ключ за другим и ворчит:

— Понастроила какой-то ерунды, а ключ так и не заменила! Всю жизнь я с этим замком магическим мучилась. Ей-то что? Она одним щелчком пальцев свой замок открывала, а я всё детство с отмычками возилась! — и повернувшись ко мне, поясняет. — Маменьке было влом делать ключ, поэтому она дала мне отмычки. Они, конечно, любой замок откроют, но с подбором комбинации можно полдня провозиться. И я хоть убей не помню, какая комбинация открывала этот замок!

Мама тихо рычит, разглядывая ключи, а я сочувственно киваю головой.

М-да… не просто было маме с бабушкой. Даже в дом попасть — проблема. Неужели бабушка этого не понимала? Не догадывалась, что для человека без магического дара, сложно подбирать безумные комбинации из десяти ключей? Что такой человек тратит на это десятки минут своего времени. И так каждый день!

Кажется, я начинаю всё больше понимать маму. Удивительно, что она сбежала из дома только в семнадцать лет. Поразительное для неё терпение.

— О! Кажется, вспомнила!

С этими словами мама и начинает быстро перебирать ключи, одни просто вставляет в скважину, другие проворачивает. При этом ровный доселе магический фон, что стеной тянется вдоль забора, начинает волноваться. На самом деле я не знаю волнуется он, усиливается, или наоборот слабеет, я просто чувствую, как в лоб снова ввинчивается заноза, а это значит, что магические камни работают, и значит мама нашла верную комбинацию.

Пока она открывает замок, я чуть отстраняюсь и начинаю дышать. Медленно и глубоко. Дышать и представлять, как струйка ветра проходит через болевую точку, расшатывает вонзившуюся занозу и выдувает её. И боль постепенно отступает, улетучивается, а на её место приходит свежесть и прохлада.

Так унимать свою боль я научилась не сразу. Поначалу долго мучилась, боли были настолько сильные, что доходило до тошноты и даже рвоты, иногда мне вообще казалось, что у меня взрывается сердце, потому что боль была и в груди, не только голова, болело всё тело. И самое страшное, что ничего не помогало: никакие снадобья, никакие таблетки, а от магических порошков становилось только хуже. Я не знала, что с этим делать. Мама тоже не знала.

И вот в один из таких ужасных вечеров, когда меня скрутил очередной приступ боли, я в полуобморочном состоянии лежала в кровати, а уставшая, заплаканная мама сидела надо мной, гладила по голове, дула в лоб и приговаривала: «Уходи, хворь. Уходи… Ветерок всё унесёт…».

Так она делала, когда я была совсем маленькая. Помажет ушибленную коленку зелёнкой и обязательно подует, или шишку на голове погладит осторожно и тоже подует, шепча: «Сейчас станет легче, ветерок боль унесёт».

И тогда от вида маминых слёз и от этих слов из далёкого детства мне стало так горько и так тепло одновременно. Даже сквозь боль я ощущала это тепло. Я вспоминала, как мама обнимала меня, прижимала к себе и убаюкивала, и её большие сильные руки казались мне тогда самой надёжной защитой, а её ветерок — волшебным средство от любой боли. И мне так захотелось, чтобы он был, чтобы он существовал на самом деле, чтобы прилетел ко мне и вылечил. Я даже представила, как этот сверкающий поток свежего ветра продувает меня всю насквозь, выдувает всю чёрную гарь боли, выметает весь острый песок и камни, и я наконец-то могу дышать, просто дышать полной грудью, а не задыхаться.

Тогда я заснула, а когда проснулась, голова уже не болела, и в груди ничего не болело, и дышать я могла нормально. Со мной всё было в порядке. Ровно до той минуты, пока снова не оказалась среди работающих маг-приборов. Я опять ощущала удушье, опять внутри всё разрывалось на части, грудь горела огнём, а голова разламывалась. Но я помнила! Помнила о ветре. О маленькой глупой маминой выдумке, в которую я почему-то верила в детстве. И которая мне в прошлый раз помогла.

Тогда я нашла тихое место, закрыла глаза и начала дышать. Я дышала и представляла этот ветер, снова представляла, как он проносится сквозь меня, и с каждым новым вдохом я ощущала его дуновения и прохладу, а с каждым новым выдохом чувствовала, как становится лучше. Нет, боль не ушла до конца, но мне правда становилось значительно лучше.

Когда я рассказала об этом маме, она заплакала, но уже от радости, обняла меня и сказала: «Ты молодец! Ты нашла способ и теперь справишься со всем. Мы справимся!».

И вот с тех пор я так и справляюсь. Я не могу насовсем избавится от боли, мы до сих пор не знаем, почему она появляется, почему мой организм так странно реагирует на магические камни, но я хотя бы могу выдувать из себя боль, как только она появляется. Я, в общем-то, даже могу находиться рядом с маг-приборами, просто мне нужно больше себя контролировать. Но мама всякий раз переживает из-за меня.

Вот и сейчас, отворив калитку, она проходит внутрь и с тревогой смотрит на меня.

Я коротко улыбаюсь и прохожу вслед за ней. Ничего страшного не случается, боль маячит маленьким чёрным пятнышком на задворках сознания, но к этому я уже привыкла и почти не замечаю.

Мама хмурится и внимательно оглядывает меня.

— Ну ладно, — тянет она, убедившись, что всё в порядке. — Первый этап пройден. Но это только начало. В доме этой фигни ещё больше! Погоди чуток, эту ж байду нужно ещё закры… ай, не буду я её закрывать! Идёт оно пляшет!

Мама машет рукой и отпускает калитку, та со скрипом захлопывается. Мама кривится.

— Она что, её не смазывала никогда, что ли? Что за рукожопство? Понастроила пристроек, понавтыкала сигналок, а элементарщину сделать не может! — распаляется мама, широким шагом шагая по белой дорожке. — Не удивлюсь, если окажется, что в доме живут крысы…

На этом она тормозит, оборачивается ко мне и с опаской спрашивает:

— А вдруг они и правда там живут?

— Кто? Крысы?

— Ну да. Я не хочу жить в доме с крысами. Хотя… — задумывается мама. — О чём это я вообще? Мою маман ни одна крыса не выдержит по соседству. Так что всё нормально, нет там крыс.

Улыбаюсь и иду вслед за мамой. Она явно нервничает и пытается скрыть это за бравадой и шутками. И понять её несложно: она столько лет не была в доме, в котором прошло всё её детство. Что её ждёт там? Как сильно он изменился? Сколько бы мама не говорила, что с ней всё в порядке и вообще ей на всё пофиг, я прекрасно знаю, что с ней не всё в порядке. Ну и не может быть такому человеку, как моя мама, сейчас пофиг. Она волнуется, но почему-то не хочет в этом признаваться.

Быстро поравнявшись с мамой, я беру её за руку и прижимаюсь к плечу. Делаю то, что делала она всякий раз, когда хотела меня поддержать и подбодрить. Молча, без слов, простое прикосновение, ничего необычного и сверхъестественного. Но как же нужны бывают порой эти простые прикосновения, которые говорят нам: ты не один, с тобой рядом есть тот, кому ты важен и дорог. Уж я-то это знаю. Ведь кроме мамы меня последние годы никто и не поддерживал.

И вот теперь настала очередь мне поддержать её.

Мама замирает и удивлённо смотрит на меня, моргает пару секунд и закатывает глаза.

— Ну что ты в самом деле? — опять пытается отмахнуться она. — Всё со мной хорошо, ты не…

Перебивает себя на полуслове и замолкает.

— Ладно. Признаю, — устало вздыхает она. — Не всё со мной хорошо. Вернее, всё нормально, но как-то… Как-то не то. А что не то — сама не могу понять. Это сложно объяснить, когда сам ничего не понимаешь.

Мама разводит руками и оглядывается, а потом садится прямо на ступеньки. Я присаживаюсь рядом, не отпуская её ладони. Мама улыбается и прижимается ко мне.

Сидим так, молчим. А вокруг тишина. Чистая звенящая тишина. И слышно, как стрекочет кузнечик, как шуршит трава и гудят крылышки стрекоз. Эту тишину хочется пить, зачерпывать прямо горстями и пить эту густую прозрачную тишину, тёплую от летнего солнца, пахнущую нагретым деревом и кленовыми листьями.

— Я часто сидела так в детстве…

Шёпот мамы вплетается в тишину, как ветерок вплетается в ветви ивы, не ломая, не тревожа, лишь слегка покачивая.

— Сидела и читала книги. Я тогда много читала про всякие приключения, путешествия, детективы. Читала и представляла, как я сама отправляюсь в кругосветное путешествие и открываю неведомый остров, спасаю там аборигенов от какой-нибудь напасти, и они в благодарность одаривают меня несметными богатствами. Ну или я просто нахожу эти сокровища. Потом возвращаюсь домой вся такая в свете славы и открываю в центре города ресторан. Я не знаю, почему в фантазиях это был всегда ресторан, — смеётся мама. — Наверное, я просто хотела есть в это время, вот желудок и подсказывал мозгу, подавал, так сказать, направление. Но не важно ресторан это был или нет, а суть-то в том, что я мечтала вернуться сюда. Я считала это место своим домом, я хотела, чтобы он был моим домом, но…

Мама сжимает мою руку со всей силы, и я непроизвольно обхватываю её второй ладонью, глажу. Ей горько вспоминать всё это и горько говорить, но это нужно. Ведь нельзя же всё держать в себе.

— Но он отталкивал меня, — выдыхает наконец мама. — Именно отталкивал. Не принимал. Ты не поверишь, но у меня, как и у тебя, не было друзей.

Удивлённо смотрю на маму, даже гладить её руку прекращаю от удивления.

— Да, именно так, — горько усмехается мама. — Были знакомые, были приятели, но вот друзей, с которыми я могла говорить о чём угодно, которым бы я могла рассказать обо всём, раскрыться хоть чуть-чуть — таких не было. Потому что все на меня смотрели с сочувствием и… Я не знаю, как описать эту эмоцию. Разочарование? Пренебрежение? Что-то вот такое. Какая-то противная липкая смесь промелькивала во взглядах каждого, кто на меня смотрел. Я замечала это и у взрослых, и у детей, у детей, конечно, в меньшей степени, но тоже было. И ведь я была нормальным ребёнком. Я была здоровой, умной, сообразительной девчонкой. Но, увы, я не обладала магическим даром, как моя звёздная матушка. И всё! Только поэтому все от мала до велика ставили на мне крест, хотя сами никаким магическим даром не обладали. А вот я была просто обязана им обладать, я была обязана унаследовать сие дарование, а раз не унаследовала, значит сама виновата!

Мама со всей силы бьёт кулаком о ступеньку и, кажется, совсем не замечает боли.

— Но это же… — бормочу я. — Это же абсурд какой-то. Как ребёнок может быть в этом виноват? При чём тут вина вообще?

— Это для тебя абсурд, — глухо, почти безэмоционально говорит мама. — А для них это была норма. Потому что началось это не с них: не с соседей, не с учителей и одноклассников. Нет. Началось всё с моей матери. Именно она больше всех была разочарована во мне. Именно она смотрела на меня со смесью сочувствия и пренебрежения. Именно она ставила на мне клеймо вины.

Я смотрю на маму застывшим взглядом и не могу поверить. Нет, у меня просто не умещается это в голове. Её мать, её собственная мать так считала? Как такое возможно?

— Как? — вырывается у меня шёпот.

— А вот так, — грустно пожимает мама плечами. — Я просто родилась без магического дара. И вместо того, чтобы поддержать меня, помочь найти мне что-то другое, да просто хотя бы принять меня такой, какая я есть — вместо этого моя мать задалбывала меня бесконечными тренировками, она таскала меня по разным городам ко всевозможным мастерам магии, чтобы они помогли открыть во мне этот клятый канал и зажечь эту идиотскую искру! А я ненавидела всё это, все эти нудные тренировки, которые отнимали кучу времени и сил, все эти бесполезные поездки, все эти сочувствующие взгляды и обречённые вздохи. Я ненавидела их всех. И особенно — свою собственную мать. Когда мне нужна была поддержка и совет, она только отворачивалась от меня. Когда мне нужна была свобода, она душила меня, заваливала заданиями и никуда не пускала. Я просила. Я умоляла её. Я пыталась объяснить… Но не могла. Я не знала, как объяснить! Я просто не умела объяснять! Я была маленькой девчонкой! Просто девчонкой, которой нужна была мама!..

Мама всхлипывает и закрывает лицо ладонями, утыкается в колени. Её всю трясёт. Меня и саму трясёт. Но я не обращаю на это внимания, не обращаю внимания на свои слёзы, глажу её спину, сгорбленную, трясущуюся спину. Глажу так, как она гладила меня, когда я рыдала в подушку. Рыдала от боли, от непонимания, от косых взглядов одноклассников и злых сплетен. Это было не раз, не два, и не десять. Когда я отворачивалась к стене и притворялась, что сплю, а сама втихушку плакала, мама всегда чувствовала это. И чтобы она не делала в это время, всегда бросала все дела и подходила, садилась рядом и обнимала. Иногда мы разговаривали, и я выплёскивала всё наболевшее, иногда молчали. И это помогало. Её тёплых сильных рук хватало, чтобы мой мир держался, не осыпался под натиском внешних напастей. Она держала мой мир. Она учила меня держать его. И научила. Теперь я могу делать это сама.

А её? Её мир ведь никто не держал, не поддерживал. Никто не обнимал её, когда ей было плохо, никто не говорил правильных нужных слов, которые вытягивают тебя из болота тёмных мыслей. Никто не помогал ей. Ни одна живая душа! Как она смогла выдержать? Выстоять? Пройти через всё это и сохранить в себе этот яркий свет и доброту? Как? Это чудо… Настоящее чудо!

— Ну вот, разревелась как девчонка, — шепчет мама, выпрямляясь. — Думала, что всё уже, похоронила эти обиды и воспоминания, выкинула этот хлам из головы. А нет — всё ещё сидит. Всё ещё болит.

Глаза у неё немного покраснели от слёз, но взгляд стал чистым, будто бы умытым, и улыбка появилась на лице всё ещё горькая, но светлая.

— В общем, теперь тебе понятно, почему в средней школе я начала жёстко со всеми драться, дубасила и девчонок, и пацанов так, что мама не горюй! Потом к старшей школе связалась с бандой. Я тогда была ух! — с мечтательной задумчивостью восклицает мама. — Тогда я ещё протестовала против правил! Красила волосы в красный, носила штаны и гоняла на самоходе на беспредельной скорости. Крышу рвало, а рукава красной рубахи трепыхались крыльями. За это меня Красным Драконом и прозвали.

— Ну вообще-то ты и сейчас красишь волосы в красный и штаны носишь, — подмечаю я.

— Э-эм… — тянет мама, разглядывая штаны. — В общем-то, да. Ничего особо не изменилось. А ведь прошло восемнадцать лет.

Она поднимает голову и смотрит на небо, а я смотрю на неё — на молодую красивую сильную женщину. На женщину, которая прошла через столько невзгод, что мне и представить страшно. Я смотрю на самую лучшую маму на свете.

Снова прижимаюсь к её плечу. Мама улыбается и обнимает меня, гладит по волосам.

— Я не планировала сюда возвращаться, — говорит она тихо. — Не хотела. В семнадцать лет я убегала из этого дома, чтобы больше не видеть его, не знать о нём ничего. Я хотела многое сказать своей матери, но тогда, в семнадцать лет, я не умела связно выражать свои мысли, я не знала, как это делать. Я была глупой маленькой девчонкой. Я могла только кричать. Сейчас я умею говорить и выражать свои мысли. Я научилась. Но мне некому их говорить. Больше некому. Я никогда больше не смогу посмотреть ей в лицо, сжать её морщинистые руки и сказать: «Привет, мам, я…»

Мама резко обрывает себя, прижимает меня со всей силы, и я чувствую её слёзы у себя на лице. Горячие и солёные слёзы. А ещё едва уловимый шёпот:

— Меня сейчас напополам разорвёт… Я не понимаю, что чувствую. Не понимаю ничего! Кажется, я снова разучилась понимать себя и говорить. Могу только кричать… Потому что я только сейчас… только сейчас до меня дошло, что её всё-таки нет! И больше никогда…

Мама шепчет, плачет и шепчет, путается в словах, обрывает, недоговаривает фразы, и я не знаю, как утешить. Я ведь тоже ещё маленькая девчонка, и тоже не всегда умею правильно говорить, находить нужные слова. Поэтому просто прижимаюсь к ней, стараюсь подарить хотя бы тепло, хоть что-то сделать.

Не знаю, сколько мы так сидим. Минуту? Две? Десять? Не знаю. Мама постепенно успокаивается и расслабляется, тихо выдыхает. Я нашариваю в кармане платок и подаю ей.

— Ой! — говорит она, вытерев слёзы и отсморкавшись. — Наревелась на год вперёд. Всё-таки ненавидеть и злиться проще, чем понимать, принимать и вот это вот всё. От этого всего голова начинает болеть. Ты, кстати, как? — резко переключается мама. — Как твоя голова?

— Да нормально, — киваю я.

— Ну и хорошо тогда. Пошли в дом, что ли? Хватит тут сырость разводить, — говорит она и встаёт с лестницы.

Глава 3. Дом

Массивные дубовые двери медленно открываются, и мы ступаем на порог дома.

Он встречает нас тишиной и прохладой. А ещё светом. Этот свет льётся из стеклянных дверей, расположенных на противоположной стороне широкого коридора. Щедрым золотом он поливает и блестящий паркет, выложенный ёлочкой, и стены, обклеенные синими обоями, и массивную деревянную лестницу с резными балясинами, что винтом уходит вверх, на второй этаж.

Смотрю на это и аж дух захватывает: такое тут всё масштабное и красивое. И это только коридор! Что же будет дальше?

— Ну тут ничего не изменилось, — отмечает мама.

И я наконец отрываюсь от любования игрой света и замечаю то, что находится прямо передо мной: старинную винтажную обувницу, стоящие рядом домашние бархатные туфли, расшитые бисером, напольную вешалку из тёмного изрядно потрёпанного и исцарапанного дерева с витиеватыми крюками, на одном из которых висит фиолетовая шляпка, пристроенный неподалёку чёрный зонтик, банкетку с мягким сиденьем, обтянутым узорчатой шёлковой тканью, и огромное зеркало в массивной позолоченной раме. Мы с мамой как раз остановились напротив него. Я смотрю на наше отражение, и меня не покидает чувство странного диссонанса. Тут должны стоять две статные леди в старинных парчовых платьях с корсетами и в увенчанных цветами и перьями шляпках. Или же две дамы в современных приталенных платьях с пышными юбками и кудряшками в волосах. А стоим мы: мама в своих потёртых штанах, и я в допотопном льняном платье. Как-то не вписываемся мы немножечко в обстановку.

— Вот она — хоромина-огромина! — восклицает мама, проходя дальше в глубь коридора и раскидывая руки, будто бы пытаясь объять всё это разом. — Пафосный дворец детских запретов. «Здесь не ходи», «там не бегай», «тут не стой», «по перилам не езди», и ещё куча бухтения в спину.

Смотрю на маму и улыбаюсь.

Почему-то представляю её маленькой, девчонкой-подростком, с точно такими же непослушными короткими красными волосами, в точно таких же потёртых и местами драных штанах. Она носится по лестнице, съезжает по перилам и, конечно же, вышибает двери ногами. Один её голос нарушает тишину и заставляет спокойствие стен содрогнуться и пойти рябью. Она — воплощение вечного протеста и необузданных эмоций — росла здесь, в царстве порядка и покоя. Каково ей было среди всех этих запретов? Зачем они вообще нужны были, эти запреты? Неужели так необходимо запрещать бегать? Неужели тишина дороже детского смеха?

Мне никогда этого не понять, потому что мне мама по сути ничего и не запрещала. Она всегда умела объяснять. Объяснять про опасные вещи, про нехороших людей. Она умела находить нужные слова, примеры, чтобы я, мелкая бестолочь, понимала и уже сама не хваталась рукой за лезвие ножа, не высовывалась по пояс из окна на четвёртом этаже, не ходила никуда с незнакомцами даже если очень сильно хочется. Она умела доносить до меня всё словами, примерами, она говорила со мной. Почему её мама так же не говорила с ней? Не умела? Но она же была учителем, а это первостепенное умение учителей — объяснять, рассказывать, доносить знания словами. Мама была слишком маленькая и не понимала с первого раза? Но все дети маленькие и не понимают с первого раза. И со второго не понимают. А иногда даже с десятого. Это естественно для них. Тогда почему?

Пока я задаюсь этими вопросами, мама возвращается ко мне и хлопает по витому рогу вешалки.

— Это была моя любимая вешалка, — говорит она с ностальгической улыбкой. — Твоя бабка её тоже любила. Только вот любовь у нас с ней была разная. Она любила любоваться этой финтифлюшной штуковиной, а я любила с ней играть. Обычно играла в лошадку! Вот так!

С этими словами мама резко наклоняет вешалку так, что с неё падает шляпка, открывая вид на обломок крюка.

— А она легче, чем в детстве, — отмечает мама, качая в руках вешалку. — В детстве было сложно скакать с ней по лестницам, но я всё равно скакала.

— Но она же тяжёлая! — изумляюсь я. — Почему для игр ты не брала швабры? Они ведь наверняка тоже есть в доме.

— Ха! А ты думаешь лошадки лёгкие? — восклицает мама. — Ничего подобного, ещё какие тяжёлые. Так что у меня была самая настоящая лошадка, с ней мы исколесили тут все закоулки. Ну, в общем-то, по ней и видно.

Мама хмыкает, разглядывая царапины на лаке и обломок рога.

— Это я сломала, когда таранила лошадкой очередную дверь, и мне очень долго удавалось скрывать это от матери. Я просто вешала на это место свою шляпу, которую никогда не носила, и мать долгое время ничего не замечала… Погоди…

Мама ставит вешалку на место и подбирает упавшую шляпку.

— Так это ж она! Это моя старая шляпа… Что она тут делает?

Мама растерянно разглядывает фиолетовую шляпку, будто бы та может дать ответ. Но шляпа лишь трепещет истрёпанными атласными ленточками.

— Странно… Зачем она повесила сюда её? Как в детстве…

Мама хмурится, стряхивает пыль с широких полей и вешает шляпу на место. Потом поворачивается ко мне.

— Ты как? Как себя чувствуешь? — серьёзно спрашивает она.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям и ничего необычного не замечаю. Да, здесь магического фона больше, чем в квартире, в которой мы жили прежде, но это терпимо. В любом магазине или кафе фона не меньше. Поэтому так и отвечаю маме. Та с сомнением смотрит на меня.

— Да не притворяюсь я, правда, — вздыхаю. — Всё со мной в порядке. И никакого желания лечь помирать нет и в помине.

— Ну хорошо, — бурчит мама и тут же добавляет: — Но ты учти, что тут ещё ничего толком не работает: ни свет, ни отопление, ничего.

— Мам, если станет плохо, я обязательно скажу. Разве я когда-нибудь скрывала это от тебя?

— Ладно-ладно, верю! Пошли дальше.

Мама медленно открывает двустворчатые дубовые двери со стеклянными вставками, и мы оказываемся в королевской гостиной. Я называю её для себя королевской, потому что здесь очень много красного и золотого. На окнах красные узорчатые портьеры с золотой бахромой ниспадают до самого пола. Диваны и кресла из мягкого красного велюра с оранжевыми и золотистыми парчовыми подушками стоят кольцом вокруг низенького лакированного столика. И кажется, что дерево этого столика тоже красное, так же, как и комод, на котором красуются позолоченные канделябры с маг-светильниками в виде свечей, и стулья с витыми ручками, и облицовка камина. Камин, кстати, старый, ещё не магический, но скорее всего у бабушки он работал исключительно на маг-камнях. Так же, как и огромная хрустальная люстра, что искрящимся каскадом брызг свисает с потолка. Когда-то в золотые подсвечники вставляли настоящие восковые свечи, теперь же там красуются маг-светильники. В общем, вся комната играет разнообразными оттенками красного и золотого. Но, несмотря на такое их изобилие, гостиная не выглядит кричащей, в ней есть что-то уютное, тёплое. Наверное, вокруг этого круглого столика когда-то собиралась большая семья, они разговаривали, обсуждали новости, играли в настольные игры, а в камине трещал огонь. Я так живо их представляю, что даже могу увидеть лица и услышать голоса. Но в маминых воспоминаниях наверняка нет этих людей, у неё совсем иные воспоминания об этом доме, об этой комнате, не такие тёплые как то, что представляется мне.

Мама подходит к креслу, трогает брошенный клетчатый плед, берёт со стола раскрытую книгу, лежащую корешком вверх, листает.

— Твоя бабка всегда ругала меня, когда я так оставляла книги, говорила, что портится переплёт, — с горькой усмешкой шепчет она и, закрыв аккуратно книгу, кладёт её обратно на стол.

Потом машет мне рукой идти дальше и распахивает широкие двери в следующую комнату. Ей оказывается столовая, она такая же просторная, как и гостиная, но уже не красная, а скорее оранжевая. Хотя большой лакированный стол, стулья с высокими спинками, громоздкий сервант со стеклянными дверцами украшенный резным кружевом, отделка камина и вся остальная мебель по-прежнему из красного дерева, но вот шторы, обивка стульев и обои — оранжево-золотистые. Это делает комнату тёплой и менее помпезной. Только, кажется, сюда очень долго никто не заходил. Стёкла серванта потускнели от пыли, и даже на столе она скопилась, хотя умерла бабушка не так уж и давно — около двух недель назад.

Мама это тоже замечает. Проводит по столу пальцем и хмурится, разглядывая пыль.

— Раньше она устраивала уборку раз в неделю, — говорит мама. — Слуг у нас не было, только престарелая кухарка, оставшаяся в доме ещё со времён дедов, так что мать делала всё сама с помощью магии. Я ненавидела магическую уборку, когда эти веники и тряпки начинали шлындать по дому и всюду соваться, так что в свою комнату я их не пускала и прибиралась сама. Но, честно сказать, они довольно неплохо наводили порядок, с пылью, во всяком случае, справлялись на ура. Видать, давно мать не убиралась, за две недели тут столько бы не скопилось. Да и вообще, кажется, она сюда давненько не заходила. Интересно почему? — задумчиво оглядывается мама. — Грустно было есть в одиночестве за этим огромным столом? Раньше её это никогда не волновало, и она всегда просила Берту накрывать именно здесь. Берта — это наша старенькая кухарка, — поясняет мама.

Я киваю. Мама спрашивала про неё у нотариуса, и он ответил, что старушка уже умерла, примерно лет пять-семь назад, а новую кухарку бабушка не наняла, так что осталась в большущем доме совершенно одна и, наверное, он тяготил её. Следить за ним стало сложно, да и воспоминания о прошлом наверняка оставили свой отпечаток. Поэтому не удивительно, что эта яркая праздничная столовая для обедов большой семьи долгое время пустовала.

— Ладно, идём дальше! — решительно говорит мама и шагает к очередным дверям.

Они находятся как раз напротив тех, в которые мы только что вошли, и когда она их открывает, я понимаю, что три комнаты расположены анфиладой, и если стоять здесь, посередине, то замечательно просматривается как первая красная комната, так и третья, правда из-за маминой спины её пока не рассмотреть.

— О! А вот тут есть следы жизни! — восклицает мама.

Заглянув через её плечо, я вижу кухню. Она небольшая и очень светлая, кажется, что света тут больше, чем в предыдущих комнатах. Хотя возможно такое впечатление создаётся потому, что вся кухня золотисто-белых тонов. Светлые шторы с золотистым узором, белые обои, ажурные салфетки, декоративная золотистая плитка на стене, позолоченные витые ручки и белая посуда — всё это отражает солнечный свет, падающий из широких окон, и усиливает его. И даже деревянная мебель кажется медовой, а не красной на этом свету. Ну и да — в этой комнате есть следы жизни: на плите стоит неубранная кастрюля, рядом на столе какая-то тёмная коробочка и деревянная ложка, брошено на стул полотенце и разные другие бытовые мелочи, на которые сразу и внимания не обратишь. Да и пыли тут почти не видно. В общем, эта комната действительно использовалась.

— Кухня — одно из моих любимых мест в этом доме, — улыбается мама.

Она подходит к столу, гладит его ладонями, поправляет салфетку, затем, подобрав полотенце, расправляет его и вешает на крючок. Потом тянет за ручку массивную дверцу большого шкафа, и я обнаруживаю, что это холодильник. Вполне себе современный холодильник, работающий на маг-камнях, а не как у нас в Фастремской квартире ледяной шкаф, охлаждающий продукты обычным льдом.

— В детстве я подолгу сидела здесь и разговаривала с Бертой, смотрела, как она готовит. Особенно мне нравилась её выпечка. Печенье, крендели, плюшки… ничего вкуснее я в жизни не ела! — мечтательно говорит мама и весело добавляет: — Кстати, всё, что я тебе пекла, это всё её рецепты. Она охотно делилась секретами, и вообще была замечательной старушкой.

Тоже улыбаюсь.

Вот, значит, у кого мама научилась так здорово готовить. Хорошо, что в её детстве в доме была эта прекрасная бабушка, иначе маме было бы совсем тягостно здесь жить. Казалось бы, красивый, большой дом, богатый, обустроенный, что ещё нужно? Но кажется, мама была больше счастлива в нашей маленькой комнатушке с вечно текущим потолком и промерзающими окнами. Я привыкла видеть её в поношенной одежде, но со счастливой улыбкой, и мне сложно представить её здесь — в этом богато украшенном доме, но с кучей запретов и совершенно пустом. Зачем нужны эти огромные пространства, если в них нельзя бегать? Зачем нужна вся эта роскошь, если её нельзя и пальцем тронуть? Зачем нужны все эти удобства, если у тебя нет и капли материнского тепла? Зачем?

— Ну и как тебе домище моей матушки? — усмехается мама. — Пафосный, правда?

Я ещё раз оглядываю кухню, оборачиваюсь и смотрю через проход на столовую и гостиную, пытаюсь подобрать слова, чтобы описать всё, что чувствую.

— Если честно, то пока я его воспринимаю больше, как музей, чем как жилой дом, — признаюсь я.

— Во! — мама показывает большой палец. — Это ты прям в точку попала! Музей и есть. Но сейчас я покажу то, что тебе наверняка понравится. Это место, конечно, тоже пафосное, но я его любила. Идём!

Распахнув двери в коридор, мама проходит мимо лестницы и открывает двери напротив. Я спешу за ней, а когда добегаю, непроизвольно замираю в восхищении.

Библиотека… Гигантская библиотека раскинулась на всё правое крыло дома. Дубовые стеллажи от пола до потолка тянутся вдоль стен, а также стоят отдельно, образуя ряды, и все эти стеллажи, все полки заполнены книгами. Толстыми неподъёмными фолиантами и совсем тоненькими миниатюрными книжицами, старинными книгами в кожаных переплётах и совершенно новыми с яркими бумажными обложками. Их тут тысячи, а может сотни тысяч! Сколько поколений собирало их здесь? И сколько нужно времени, чтобы прочитать тут всё?

Я глазею на всё это великолепие и даже не сразу замечаю большой камин, а рядом квадратный столик и три уютных кресла, оббитые зелёным жаккардом. На столике стоит небольшая стопка книг, пустая чашка и тарелка с засохшим печеньем. Ещё чуть дальше прямо у широкого окна примостилась зелёная софа, вся заваленная подушками и обрамлённая с обеих сторон стеллажами с книгами. Хочется залезть с ногами на эту софу, стянуть с полки книгу, разложить на коленях, чтобы солнечный свет падал прямо на неё, и читать, читать, читать… Это самое идеальное место для чтения, которое только можно вообразить!

— Смотрю, тебе здесь нравится, — улыбается мама, подходя ко мне. — Особенно вот эта ниша, да? Я в ней буквально жила: и читала, и спала, и ела, и уроки делала. Мать, конечно ругалась, мол: нельзя есть в библиотеке, и спать тоже нельзя, а уроки нужно делать за столом. Но мне было пофигу. Стол, кстати, тут тоже есть, но я за ним никогда не сидела. Там обычно она работала, так что садиться за него было рискованно в любом случае, — говорит мама, углубляясь дальше за стеллажи. — А вот и он. М-да…

Резко обрывает она себя, и я, даже не видя причины, могу со стопроцентной уверенностью сказать, при виде чего она замолчала.

Камни. Магические камни. Их там очень много. Они не работают, но даже просто от их количества голова наливается свинцовой тяжестью.

Массируя виски, я иду вслед за мамой и наконец вижу стол. Огромный лакированный стол из тёмного дерева полностью завален камнями. Они, небольшие и разноцветные, лежат как отдельными кучками, так и россыпью. Притом кучки разложены не по цветам, а вообще не пойми по какому принципу. Мама задумчиво листает тетрадь с записями, пытается там что-то понять.

— Что всё это значит? — восклицает она наконец, отбрасывая тетрадь. — Для чего именно нужны все эти каменюки? И как их отличать вообще?

— В левой кучке, вроде, больше красных, — говорю я, отодвигая стул и устраиваясь на нём подальше. — Может, они для обогрева?

Мама смотрит на левую кучку несколько секунд, а потом машет рукой.

— То, что там больше красных, ничего не значит. И даже красный цвет ничего не значит! Твоя бабка никогда не заморачивалась цветами, они у неё всегда были серо-буро-малиновые в крапинку! О! — выдвигает она один из ящиков и достаёт оттуда камень, серый и ровный. — А тут вообще все одинаковы. И как по ним понять, для чего они? Да идёт оно пляшет! — в сердцах говорит мама и захлопывает ящик.

Сердито выдыхает, бросает серый камень к цветным и смотрит на меня.

— Что, голова болит?

— Терпимо, — отвечаю я и почти не вру, действительно ж терпимо.

— А это они ещё не работают. Я ж говорила: бабкины камни ого-го! Она всегда на совесть делала, не то, что сейчас фуфло лавочное. Один её обогревательный камень мог годами отапливать комнату.

С уважением смотрю на камни. Они, конечно причиняют мне массу неудобств, но скорее всего сами камни ни в чём не виноваты. Ну и в любом случае такое мастерство, как у бабушки, заслуживает уважения. Чтобы один камень годами отапливал комнату — о таком я и не слышала никогда. Обычный максимум — это год работы, а то и меньше. Выходит, перед нами на столе лежит самое настоящее сокровище. Только к сожалению мы с мамой совершенно ничего не понимаем в маг-камнях, даже применить их правильно не сможем.

— В общем, всю эту замечательную красотень нужно будет убрать куда-нибудь, а то ты в доме находиться не сможешь, а потом или мага какого-нибудь позвать, чтобы разобрался в них, или не знаю, что с ними ещё делать. Рандомно тыкать в приборы я боюсь — сломаем ещё всё нафиг. Слушай! — резко переключается мама и с азартом смотрит на меня. — А давай проверим кто кого!

— Чего? — хмурюсь я, делая вид, что не понимаю, куда она клонит, хотя прекрасно это понимаю.

— Давай посмотрим насколько круты эти камни. Возьми любой!

— Мам, ну ты же знаешь, чем всё закончится, — вздыхаю я.

— Знаю! Но мне интересно сколько он продержится. Ну и вдруг у тебя не получится! Вдруг бабкины камни настолько сильные!

В глазах у мамы горит неподдельное абсолютно детское любопытство. Спорить с ней в таком состоянии бесполезно, поэтому я вздыхаю ещё раз и снимаю перчатку.

Глава 4. Маг-камень

Подношу руку к столу и на несколько секунд замираю, выбирая камень. В общем-то, совершенно без разницы, какой брать, для меня они все одинаковые. Они одинаково фонят, и от них одинаково болит голова, так что выбираю просто по цвету. Взгляд падает на ясно-синий камешек, и я тянусь к нему, аккуратно поднимаю двумя пальцами, затем кладу на раскрытую ладонь. Чёрная точка боли где-то в глубине тут же начинает пульсировать сильнее. Пульсировать и пытаться расползтись.

Если дать ей волю, если не контролировать и не держать в узде, то боль распространится на лёгкие, на грудь, охватит вообще всё тело, и меня сломает очередным приступом. Так уже было много раз давным-давно, когда я была маленькая и не умела держать себя в руках, не умела бороться с болью. Меня скручивало всякий раз, когда я делала элементарные вещи: зажигала свет или включала обогреватель, стукая маг-камнями друг о друга. И если мама всегда прибегала на помощь, утешала, пыталась как-то облегчить боль, то в школе меня просто обходили стороной. На меня начали косо смотреть, за моей спиной перешёптывались, а некоторые ученики стали откровенно насмехаться и издеваться. Дети бывают очень злы и безжалостны, особенно по отношению к тем, кто не может им ответить. Я была такая, я не могла ничего ответить, меня саму пугало то, что со мной происходило, и я сама стала отстраняться от одноклассников, игнорировала их насмешки и подначки. Но долго это не могло продолжаться. В конце концов, им надоело просто шпынять меня, и в один не самый лучший день кучка подростков поймала меня в школьном коридоре и припёрла к стене. Они смеялись надо мной, обзывали чёрной ведьмой, тыкали меня, дёргали за косу и одежду, а потом начали приставлять ко мне магические камни.

Хуже, чем тогда, мне, наверное, никогда не было. Я не соображала от боли совершенно, меня выворачивало наизнанку несколько раз, и я не теряла сознание только каким-то чудом. А мучителям всё было мало. После того, как меня в очередной раз вывернуло желчью, они попытались запихать камень мне в рот. Им казалось это смешным. Я до сих пор помню этот абсолютно дикий, глумливый смех. Смех, который обрывается криком.

Кричала я. Не знаю, откуда у меня взялись силы на крик, но он рвался из меня огненной волной. И этот огонь был чёрным, черней, чем кромешная ночь, чем самый густой мрак в заколоченном подвале, он прожигал меня, он разъедал всё нутро. Я больше не могла терпеть, я больше не могла держать его в себе, поэтому кричала.

С этим криком из меня будто бы последние силы вышли, и я могла только стоять, держась за стену, и смотреть слезящимися глазами на то, как взрываются все маг-камни в руках мучителей, и все камни в светильниках на потолке, и ещё дальше по коридору. Они взрывались, а мучители кричали в ужасе и бежали прочь. А навстречу мне, через весь этот хаос бежала мама. Я до сих пор не знаю, почему она в тот день пришла в школу, она говорит, что почему-то волновалась за меня, чувствовала что-то неладное и пришла. Прибежала. Она заслонила меня своим телом, обняла, подняла на руки и понесла, а когда на шум выбежали учителя и прочие ученики, она набросилась на них с обвинениями. Я уже не помню, что именно она тогда кричала им, но сам её голос молнией рассекал тьму, которая наполнила меня, каплями живительной влаги лился он на чёрное пламя и гасил его, а тепло её рук живым огнём согревало меня.

Мы ушли тогда из школы вместе, и больше я туда не возвращалась. Мама отменила все свои заказы и поездки и сидела со мной, пыталась помочь, пыталась разговорить, но я не знала, что говорить, я сама ничего не понимала. Мне хотелось закрыться от всего мира, закутаться в чёрный кокон, будто бы он мог меня спасти от самой себя. Я сидела на кровати, молчала, барахталась в своих мыслях, как в тёмном море, а по комнате ходила мама. Она занималась разными домашними делами, что-то рассказывала мне, иногда подходила и гладила по плечу. Она была маяком, живым огоньком, она делилась своим теплом и совершенно не боялась меня. Все вокруг боялись и считали странной, поэтому обходили стороной, поэтому издевались, я сама себя считала странной и боялась того, что сотворила в тот день. А мама — не боялась. Почему?

Глядя себе в колени, я спросила её об этом. Тогда она улыбнулась и села рядом.

«Знаешь, кого я на самом деле боюсь? — спросила она. — Я боюсь безмозглых идиотов, которые носятся на мобилях, как ненормальные, и могут запросто насмерть кого-нибудь задавить. Я боюсь пьяного забулдыгу с ножом и отбитой башкой — он запросто может зарезать. Я боюсь воров и мошенников, которые мастерски заговаривают зубы, дуря и обманывая. Это всё совершенно обычные, нормальные люди, ничем не примечательные, но они могут воткнуть тебе нож в спину, не задумываясь. А вот чудака Флейтиста из соседнего дома я совсем не боюсь. Люди его считают странным, считают чудаком, он ходит по крышам и говорит непонятные вещи, но он играет такую дивную музыку, что невозможно оторваться от неё. А ещё он никогда никого не обижал. Боятся ли его люди? Некоторые — да. Они боятся его, потому что не понимают, не принимают его странности. Так же и тебя не понимают те дураки».

«Но ты ведь тоже не понимаешь, что со мной, — упрямо шептала я. — И всё равно не боишься. Почему?»

«Потому что я не дура! — засмеялась мама и обняла меня, а потом серьёзно продолжила: — Я боюсь не странных людей, а агрессивных, лживых, неуравновешенных, озлобленных. Вот кого я боюсь. Они причиняют другим людям вред».

«Но я тоже могу причинить вред!» — крикнула я, глядя на маму, а она улыбнулась и сказала:

«Можешь. Все мы можем причинить другому вред. Но вопрос-то в том: делаем мы это или не делаем. Вот в чём суть. Не ты напала на тех уродов, не ты их била и мучила. Так что здравомыслящий человек в этой ситуации бояться будет вовсе не тебя. И вообще! — резко поменяла тон мама. — Я тебя люблю! Ты моя дочь и совсем не страшная!»

После этого она поцеловала меня и накинула на плечи свою старую чёрную кожаную куртку, заявив, что я сильно замёрзла и мне нужно погреться, и я не стала возражать, закуталась в неё, как в кокон, и заснула.

Именно после того случая я и начала носить исключительно чёрную одежду, только чёрное и ничего больше. Чёрное платье стало моим коконом, моей защитой и бронёй.

Вскоре мы переехали в Фастрем, я пошла в новую школу, там на меня тоже косо смотрели и перешёптывались за спиной из-за того, что я всегда ходила в чёрном. Но эти шепотки уже не трогали меня, у меня была броня, и я знала, что могу за себя постоять. А потом я и вовсе придумала свой ветер, и головные боли перестали так сильно доставать.

И вот где-то тогда, в то время, со мной начало происходить нечто новое. То, что происходит сейчас.

Держу маг-камень на ладони и отсчитываю про себя секунды. Не кричу, не злюсь, вообще не испытываю каких-либо эмоций, просто стою и смотрю на камень, ничего другого не делаю. И вот на двадцатой секунде камень трескается и распадается на две половины. Вздыхаю и стряхиваю их на стол, затем натягиваю обратно перчатку.

— Сколько он продержался? — с интересом спрашивает мама.

— Двадцать секунд, — отвечаю я.

— А неплохо для бабкиного камня! Обычно десять или вовсе пять секунд держатся, — восклицает она.

Киваю.

Да, обычные камни держатся секунд десять прежде, чем вот так треснуть, поэтому ни с какой маг-техникой я не могу работать. Это влечёт за собой кучу неудобств и проблем, ведь даже для того, чтобы зажечь свет в комнате, нужно ударить друг о друга два световых камня, рождённая при этом магическая искра падает на рабочий камень и тот начинает светиться. Зачастую на это уходит больше пяти секунд и высекающий искру маг-камень попросту рассыпается в моих руках. И что бы ни делала, я не могу это ни остановить, ни замедлить, оно не поддаётся контролю совершенно. Поэтому в прошлой нашей квартире было по минимуму приборов, работающих на маг-камнях, а у световых и отопительных камней были ручки и всякие держалки, за которые я могла браться, чтобы напрямую с камнем не контактировать. Это немного продлевало жизнь камням. Ну и перчатки. В перчатках камни тоже не сразу рассыпались.

— Бабкины камни, конечно, хороши, но ты всё равно победила, — резюмирует мама, разглядывая обломки.

— И чему ты радуешься? — не понимаю я.

— Ну как — чему? У тебя уникальная особенность. Ты, можно сказать, антимаг!

Закатываю глаза.

— Мам, я не антимаг. Я никак не могу влиять на магов и на их магию тоже. Я просто ломаю маг-камни. Это очень обременительное и совершенно бесполезное умение, — объясняю я.

— Ну обременительное — это да. Не очень удобно, тут согласна, — кивает мама. — Но бесполезное-то почему?

— Потому что такое никому не нужно и нигде не применимо. Ну сама подумай: кому придёт в голову ломать магический камень или маг-прибор? Их обычно чинят, а не ломают.

— Ну-у… — задумывается мама. — Бывает же такое, что приборы начинают творить такую фигню, что починить их невозможно!

— Бывает, — перебиваю её я. — И тогда их выводят из строя те же самые маги. Отдельные ломатели никому не нужны.

— Ай! — машет мама рукой. — Мы просто не всё понимаем, поэтому… — пытается она найти слова, но, видимо, не находит и заканчивает: — мало что понимаем. Но мы обязательно выясним, что с тобой происходит, почему оно происходит и что с ним делать!

Тихо вздыхаю.

Мама всегда так уверена в успехе даже самого гиблого дела, что остаётся только позавидовать её оптимизму. Я правда завидую, искренне. Я бы тоже хотела верить в чудо, верить в то, что мы найдём хоть какое-то объяснение этим моим странностям, этим пугающим и болезненным способностям, которые больше похожи на проклятье. Но прошло уже столько лет, а мы ничего не смогли понять. И никто из магов не смог помочь нам. Поэтому с оптимизмом и верой в будущий успех у меня проблемы. Мама называет меня занудой-пессимистом. Я же считаю себя просто реалисткой.

Мама, видимо, замечает скептическое выражение на моём лице и, раскинув руки, оглядывается по сторонам.

— Ты вот это видишь? — спрашивает она. — Тут ведь не только книги с приключениями, тут полно магических трудов и современных магов, и мыслителей прошлого. Не какой-то один маг-эксперт с сомнительным дипломом, который только и умеет, что камни делать. Нет! Их тут сотни! Сотни трудов величайших магов. И вполне возможно, что в одной из этих тысяч книг найдётся ответ и на наш вопрос!

Глаза у мамы сияют двумя огоньками, а я медленно оглядываю все эти полки, заставленные книгами, толстыми, старыми, потрёпанными книгами, и в душе зарождается какое-то странное незнакомое чувство. Оно совсем робкое, это чувство, маленькое, похожее на крохотную искорку, которая может потухнуть от любого неверного движения. И всё же оно есть, оно разгорается во мне впервые за долгие годы — это чувство надежды. Надежды на то, что мы сможем найти здесь, среди этих сотен книг, хоть какую-то, пусть даже малюсенькую зацепку. Сможем! А значит сможем найти ответ, сможем понять, что со мной, и я, наконец-то, смогу избавиться от этой напасти, излечиться, стать нормальной. Ну или хотя бы научусь как-то контролировать это. Мы нашли настоящий клад знаний. Вернее, нам его подарили. Теперь нужно только поискать как следует.

— Ну наконец-то ты улыбаешься! — радуется мама, обнимает меня, целует в висок и шепчет: — Мы обязательно найдём выход. Будем читать, читать и читать пока не отыщем. Мы тут всё перероем, но найдём ответ!

Я молча киваю и благодарно обнимаю маму.

Она всегда была рядом, всегда поддерживала меня. Она была тем самым огоньком, который светил мне и не давал опустить руки, не давал впасть в отчаяние. Она подбадривала, она смешила меня, а когда надо — учила драться и давать отпор. Как она сама при этом выдерживала всё, я не понимаю. Даже представить не могу. Это же сколько сил нужно? Сколько нужно сил и внутреннего тепла, чтобы день за днём видеть своего маленького ребёнка, помирающего от неизвестной боли, видеть и помогать ему, утешать, оберегать, защищать, и при этом самой как-то держаться? Сколько? Не представляю…

А она ведь не просто держалась. Она умудрялась ещё и светиться оптимизмом. Она излучала его, как солнце излучает свет и тепло. Как… как…

Слова заканчиваются, и я даже у себя в мыслях не могу описать всё то, что чувствую. Могу только прижиматься к маме ещё сильнее, в надежде, что она и сама всё поймёт без слов. А она гладит меня по голове и шепчет:

— Не думала, что когда-нибудь скажу это, но… спасибо, мама, что подарила нам эту надежду, этот шанс отыскать решение… спасибо!

Мама шмыгает носом и выпускает меня из объятий.

— Ну вот, опять разревелась, — смеётся она, утирая платком лицо. — И что за день сегодня такой! Всё время реву. Нужно взять себя в руки и идти уже дальше смотреть.

— А что тут дальше? — с охотой спрашиваю я.

— Ну вот там, — мама машет рукой направо, в сторону внутренней стены, — там за стенкой кладовая и гардероб, вход туда из коридора, мы его мимо прошли. А вот впереди раньше была стена с окном и нишей для чтения, ну а теперь, как ты видишь, тут дверь. Видимо, в ту самую непонятную пристройку. Пойдём?

Я киваю, но как только подхожу к двери, сразу ощущаю мощный магический фон. Мама с тревогой на меня оглядывается.

— Может, тебе лучше у камина посидеть? — спрашивает она.

— Нет. Я хочу посмотреть. Я справлюсь, — с уверенностью отвечаю я и делаю глубокий вдох, дышу ровно и медленно, пропуская через себя свой невидимый ветер.

Мама хмурится, смотрит на меня ещё пару секунд, затем толкает дверь, и мы оказываемся в очень светлом помещении магазина. Кажется, что этот небольшой магазинчик наполнен свежайшим воздухом, и если бы не моя головная боль, которая всё время маячит на горизонте, то я бы с удовольствием и упоением вдыхала этот воздух. Не знаю, почему он тут такой особенный: то ли из-за обилия магических камней, то ли из-за больших окон, через которые льётся солнечный свет, то ли из-за воздушной обстановки. Все стены в помещении выкрашены в нежно-голубой, и шторы на окнах тоже лёгкие и голубые, и даже мебель тут не тёмная, как во всём остальном доме, а из светлого, почти белого дерева, так что и большой прилавок, и высокие стеллажи с маг-камнями не смотрятся массивными и тяжёлыми. Я так и вижу, как сюда заходят люди, стуча каблуками, ступают по этим белым узорчатым плиткам, рассматривают стеллажи со стеклянными ящиками, в которых лежат ясные разноцветные камни, мешочки с порошками, и стоят флаконы с зельями, рассматривают и вдыхают этот дивный воздух.

Я так хочу тоже вдохнуть его полной грудью, впитать его в себя, насладиться его чудесным вкусом, ведь я знаю, что он волшебный, я чувствую это. Я хочу!..

Но не могу.

Я просто не могу.

Этот чистый волшебный воздух дерёт мне горло. Никому не дерёт, только мне. Будто я какая-то прокажённая, будто бы я изгой, отмеченный чёрной печатью, клеймом, которое не смывается и мешает жить. Будто бы всех позвали на праздник, а меня оставили на пороге смотреть в щёлочку. И я стою за дверью, смотрю в эту щёлочку на то, как все веселятся, и слёзы сами наворачиваются на глаза. От обиды. От боли. От того, что я одна, что я не могу как все быть там. Магия не пускает меня, она вытесняет меня, оставляя за своим порогом!

Закрываю глаза, загоняя предательские слёзы назад, но мама замечает, берёт меня за руку, сжимает.

— Мы найдём выход, солнышко, обещаю! — шепчет ласково она. — А с этим… — оглядывается мама. — С этим мы что-нибудь сделаем. Была лавка маг-камней, а станет… Гм… Чем же оно станет? Что-то в голову не приходит, чем я могу тут торговать. Я, если честно, и торговать не очень умею…

Мама бормочет, разглядывая витрины с магическими штуками.

— Может, вообще эту пристройку закрыть? Или снести? Типа нафига она нужна?

Я тоже ещё раз оглядываю магазин, представляю людей, слышу их шаги и голоса, а ещё улавливаю запах, от которого в желудке начинает радостно урчать.

— Нет, мам, не нужно ничего сносить, — говорю я. — Я знаю, что можно тут сделать.

Глава 5. Голубая комната

— И что тут можно сделать? — мама с сомнением оглядывает голубые стены. — Могу организовать лавку раздачи пинков, но навряд ли она будет пользоваться популярностью.

Улыбаюсь и качаю головой.

— Ты сама, между прочим, об этом мечтала в детстве, — подсказываю я.

— Мечтала? — переспрашивает мама и поворачивается ко мне. — В детстве я мечтала свалить отсюда. Предлагаешь так и сделать?

— Да нет же! Мам, ну ты мне только что про это рассказывала, — смеюсь я. — Ты говорила, что читала книги про приключения и мечтала отправиться в путешествие в дальние страны…

— Ну да, свалить отсюда, — перебивает мама.

— …там ты находила неведанный остров, — упорно продолжаю я, — кого-то спасала, находила сокровища и возвращалась сюда. И уже здесь, после возвращения, ты фантазировала, что открываешь ресторан.

Заканчиваю говорить и выжидающе смотрю на маму. Что она скажет на это? Ведь она и правда мечтала о таком. Мечтала уехать далеко-далеко, найти там что-то новое, а потом вернуться. И если так посмотреть, то у неё получилось всё, как она мечтала. Не в точности, конечно, но похоже. Она уехала из нелюбимого города, сбежала на другой конец страны, и там встретила моего папу, встретила свою любовь, и у них родилась я — её сокровище, она сама меня так часто называет. И теперь она вернулась в город, в котором прошло её детство. Реальность, конечно, исказила мечты, но если не вдаваться в детали, то похоже.

Мама молчит и уже по-новому оглядывает помещение.

— Ресторан, говоришь? — прикидывает она. — Для нормального ресторана тут мало места. Может, лучше лавку раздачи пинков? Это я умею!

Мама, конечно, права: помещение тут не очень большое, для солидного ресторана явно не хватит, но…

— Кофейня! — внезапно приходит мысль. — Почему бы не сделать тут кофейню? Ты любишь кофе и любишь печь печенье.

— Я люблю его есть, только поэтому пеку, — уточняет мама.

— Ну вот заодно и есть будешь.

— Я тогда обожрусь и стану круглой…

Мама бурчит, но снова начинает оглядывать комнату, будто бы прикидывает в уме, что и как можно тут расставить. Потом поворачивается ко мне и с надеждой спрашивает:

— Может, всё-таки раздача пинков? Я ж в первый же день с кем-нибудь подерусь и вылью ему за шиворот кофе. Я ведь специально в перевозки подалась, чтобы с людьми много не общаться. Целый день одной в дороге меня совсем не напрягало. А вот весь день видеть разные рожи, общаться с ними, слушать их фигню… Я в себе не уверена.

— А я уверена, что у тебя всё получится, — заявляю я. — Я помню, как-то ты говорила, что хотела бы открыть маленькую уютную кофейню и никуда больше не мотаться, варить кофе, готовить печенье и слушать дурацкие истории завсегдатаев. А что характер у тебя такой взрывной… Ну, тому, кто любит отличный кофе и отличную выпечку, придётся привыкать к твоему характеру. Я ж вот как-то привыкла.

Мама смотрит на меня пару секунд, а затем заливается весёлым смехом. Стены этой комнаты наверняка отродясь не слышали такого яркого, сочного смеха. Он густыми волнами расходится по комнате и кажется, что наполняет её ещё больше светом. Откуда? Непонятно. Но в комнате становится ещё светлее и теплее, и даже камни уже не так сильно фонят, и головная боль ещё больше отступает. Мама будто заряжает пространство вокруг себя своей неуёмной энергией и меняет всё, меняет сам воздух. Я не знаю, как ей это удаётся, но сейчас мне гораздо легче дышать.

— Ладно, малыш, дай мне подумать над этим хоть пару часиков, — отхохотавшись говорит мама. — А то слишком много сегодня на меня свалилось, слишком много ответственных решений нужно принять. Давай хоть дом до конца обойдём.

На этом мама машет мне рукой, и мы идём. Покидаем магазинчик камней, проходим всю библиотеку и выходим в коридор, прямо к винтовой лестнице. Широкая, из тёмного дерева, с массивными перилами и резными лакированными балясинами, она плавно уходит вверх. Ступая по этим потёртым от времени ступеням, я представляю, как важно спускались и поднимались по ней прошлые обитатели дома: бабушка с дедушкой, и их родители, и родители их родителей. Все они наверняка были знамениты и уважаемы, поэтому ходили чинно даже по собственному дому. И только один человек слетал с этой лестницы кувырком, а наверх забегал вместе с «лошадкой», то есть с вешалкой.

Я очень живо представляю эту картину. Прямо-таки вижу красноволосую девчонку, птицей летящую вниз по ступеням, и даму в бордовом костюме с тёмными волосами, забранными в тугой узел. Дама что-то кричит девчонке, что-то про шляпу, которую нужно обязательно надеть, но девчонка проносится мимо, громко хлопает входной дверью, а шляпа так и остаётся висеть на вешалке, прикрывать следы преступления. Что в это время делал дедушка? Где он в этой картине? Почему-то мама никогда не рассказывала о нём. Она и о бабушке рассказывала очень мало, а о дедушке совсем ничего, будто бы его и не было вовсе.

С этими внезапными мыслями я поднимаюсь на второй этаж и на последней ступеньке замираю, оглядываясь.

Коридор здесь такой же синий, как и на первом этаже, с такими же деревянными панелями и светильниками из матового стекла по стенам, только не такой длинный, а квадратный с пятью дверями: две по правую руку, две по левую, и одна прямо впереди.

— Тут везде спальни и комнаты для гостей, ну и ванная, конечно, — говорит мама. — Строил дом ещё мой прадед, а у него большая семья была, вот столько комнат и понаделал. А мы с матерью только вдвоём жили, половина спален пустовала. Она называла их «комнаты для гостей», только гостей у нас тоже отродясь не было. Пойдём, покажу, в какой я жила.

Мама тянет меня к ближайшей двери по левую руку и, распахнув её, замирает на пороге.

— Ой! — удивлённо восклицает она, проходя дальше. — Что-то тут всё поменялось неожиданно. Раньше она была ванильно-розовая, а теперь, внезапно, голубая!

Первое, что я замечаю, зайдя в комнату, это свет. Он золотым каскадом льётся из широкого окна, обрамлённого тонким белым кружевом тюля и драпировками нежно-голубых штор, он ложится светлыми пятнами на голубое шёлковое покрывало кровати и мягкие подушки, танцует яркими бликами по белой полировке письменного стола и серебряным ручкам трюмо, сияет искрами на поверхности большого зеркала, на его ажурной раме, на хрустальных капельках люстры. Свет разливается по комнате, превращая её в волшебную обитель сказочной принцессы или даже феи, но никак не простой девчонки. Я не могу представить, что в этой удивительной комнате может жить живой человек.

— Нравится? — шёпотом спрашивает мама.

— Да, — тоже шёпотом отвечаю я.

— Хочешь тут поселиться?

— Я? — моргаю глазами.

Пытаюсь представить себя живущей в этой комнате, представить, что я сплю на этой высокой мягкой кровати и укрываюсь пышным одеялом, а в ногах у меня почему-то спит чёрный котёнок. Вот я откидываю одеяло и, потягиваясь, встаю. Расплетённые волосы чёрным каскадом спадают с плеч. Я откидываю их назад и иду к окну, подставляю льющемуся золоту лицо, а потом резко оборачиваюсь и смотрю сама на себя. Глаза у той меня огромные и какие-то нереально синие, они будто бы закручиваются небесной спиралью, в которой вспыхивают крохотные звёздочки. Не успеваю рассмотреть, потому что та вторая я подбегаю к столу, хватаю карандаш, бумагу и начинаю что-то писать. Руки у той меня перемотаны бинтами, быстро писать не получается, но я стараюсь успеть. Стараюсь…

Стараюсь рассмотреть, что я там пишу…

И всё пропадает.

Я стою в комнате у двери, смотрю на стол у окна и ничего не пишу.

Что это было? Какие-то слишком реалистичные фантазии. Всё-таки свет здесь невероятно яркий, вот и мерещится странное. Или фантазируется.

— Ну да, ты, — возвращает меня мама в прерванный разговор. — Мне в своё время не очень нравилась обстановка комнаты: всё-таки розовый — не мой цвет. Но зато тут всегда было светло. А ещё отличный вид из окна. Ты только глянь!

Мама распахивает створки, и в комнату врывается воздух, свежий, солнечный воздух, наполненный сладким запахом цветов и зелени. За домом оказывается настоящий тенистый сад с беседкой. Цветов там не так уж и много, лишь под окнами две небольшие клумбы, зато очень много кустов сирени и шиповника, а ещё деревьев. Они плотным кольцом окружают дом так, что дорожка из белого камня, петляя меж стволов, быстро теряется из виду.

— Я любила сидеть на крыше и смотреть вдаль, — с улыбкой говорит мама. — Отсюда кажется, что вокруг лес. Но на самом деле мы находимся в низине, и деревья перекрывают обзор. Если чуть-чуть пройти вперёд, то наткнёшься на забор и владения этих… как их? — мама щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить фамилию, хмурится и наконец выдаёт: — Мэрсивенов! Во! Короче, натолкнёшься на соседей. Но отсюда — да, кажется, что лес.

Она выглядит сейчас такой умиротворённой и вдохновенной, а ведь всего пару часов назад нервничала, узнав про доставшийся в наследство дом.

— Тогда, может, тебе поселиться в этой комнате? — предлагаю я.

Мне она понравилась, и я бы с удовольствием тут жила, и даже вон нафантазировала себе что-то интересное, но если маме нравилось здесь, то пусть лучше она.

— Нет! — тянет мама. — Мне нравилось сидеть на подоконнике или вылезать отсюда на крышу. Сейчас я уже вряд ли буду это делать. Возраст не тот. Лучше найду себе другую комнату, — она делает шаг к двери, но тормозит, оборачивается и озабоченно на меня смотрит: — И это! Не смей сидеть на подоконнике и вылезать на крышу! Слышишь? С крыши запросто можно свалиться, да и подоконник не самое лучшее сиденье.

— Мам, ты сама-то себя слышишь? — улыбаюсь я. — Только что рассказывала, как сидела на крыше.

— Ну-у… знаешь! — всплёскивает руками она. — Я была не самой умной девчонкой. Откровенно говоря, в некоторых вопросах так и вовсе полной дурой. Так что мой пример не показателен. В общем, не надо, как я!

На это я только усмехаюсь. С мамой так всегда: сама в детстве ерунду творила и куда только не лазила, а надо мной трясётся. Может, потому и трясётся, что знает, куда ребёнок может залезть?

Выхожу вслед за мамой в коридор и замечаю лестницу на чердак, вернее замечаю её странность. Она чуть поуже, чем лестница, идущая с первого этажа на второй, но сделана из такого же тёмного дерева с лакированными балясинами и таким же винтом уходит наверх. Только где-то посередине лестницу преграждает дверь, а всё пространство за ней спрятано за глухой стеной. Смотрится это чужеродно и даже немного нелепо, эту дверь явно ставили уже после постройки всего дома. Интересно — зачем?

Спрашиваю об этом маму, та поднимает голову и пожимает плечами.

— На моей памяти так всегда было, — говорит она. — Точно я не знаю, потому что мать ничего не рассказывала, но, скорее всего, именно она это и сделала.

— А зачем? Что там, на чердаке? — опять спрашиваю я, хотя мама наверняка этого не знает.

Мама вздыхает и подходит к лестнице, барабанит пальцами по перилам.

— На самом деле, там ничего особенного нет, — грустно улыбается она. — Я пару раз залезала туда, пока мать не поставила на дверь магический замок, который даже отмычками не получалось открыть. Так вот, ничего страшного или загадочного я не нашла. Может конечно, я не так смотрела, потому что не маг, но я увидела только обычные старые вещи на одной половине чердака, и обычный кабинет — на второй.

— Кабинет? На чердаке? — удивляюсь я.

— Именно, — кивает мама. — Мой отец тоже был магом. Самого его я никогда не видела, он умер ещё до моего рождения от какого-то несчастного случая, и мать мне про него ничего не рассказывала, но судя по тому, что говорили люди, он был магом-учёным, экспериментатором, изучал древнюю магию. И работал как раз там, на чердаке.

Вот оно как, значит. Мама не рассказывала мне о дедушке не потому, что скрывала что-то или не хотела говорить — она сама о нём ничего не знает, лишь сухие факты. Он умер до её рождения. И хоть мой папа тоже умер, когда мне было три года, но у меня сохранились какие-то смутные воспоминания. Их немного, но они есть. Например, я помню, как взлетаю ввысь, прямо в голубое небо, и подо мной расстилается бескрайнее жёлтое море подсолнухов, и над этим морем меня держат сильные папины руки. В этом воспоминании я даже могу рассмотреть его лицо, счастливое и беззаботное. Есть и ещё одно воспоминание. Там я не вижу лица, потому что папа несёт меня на руках, а я вишу у него на плече и смотрю назад, на дорогу. Не помню, что тогда приключилось, мама говорит, что я в тот день заблудилась и они с папой весь вечер меня искали. Вообще, мама очень много рассказывала про папу. А вот бабушка про дедушку почему-то нет. Почему?

Задаю этот вопрос маме. Та опять вздыхает и смотрит наверх, на дверь.

— Она так и не смогла пережить утрату, — наконец тихо отвечает мама. — Поэтому просто заколотила все двери в воспоминания. Поставила вот эту дверь, замуровала вход на чердак и всё.

Мама смотрит на меня и разводит руками.

— Вот такая у тебя бабка. Больше мне добавить нечего.

Мама идёт дальше, пересекает коридор и, открыв первую дверь удивляется, что и тут тоже всё поменялось, раньше всё было в бордовых тонах, а теперь красное, как в гостиной. Я слушаю вполуха и смотрю на дверь. За ней скрыта целая жизнь, за ней скрыта тайна. Тайна, которую ни мама, ни тем более я не знаем. Почему бабушка это сделала? Не смогла пережить утрату? Но не проще ли было тогда наоборот вычистить весь чердак, очистить его от воспоминаний? Бабушка могла сделать это с помощью магических приборов, ей даже самой присутствовать не нужно было. Но она предпочла заколотить. Оставить и заколотить. Для меня это странно. Я не знаю, что случилось с дедушкой, как всё произошло, не знаю, как бы я пережила это на месте бабушки. Я ничего не знаю. Я просто смотрю на далёкую дверь и мне отчего-то тревожно.

Провожу рукой по гладким, прохладным перилам, ставлю ногу на первую ступень, и тут же чувствую фон.

Там, в двери, встроен камень и, скорее всего, даже не один, иначе я бы не почувствовала это отсюда. Значит, магическая защита ещё стоит. И значит, открыть эту дверь можно и не мечтать.

Это скверно. Жить в доме, в котором есть такая вот закрытая дверь с тайной, не очень хорошая затея. Мама жила здесь всё детство, и ей было плохо. Хотя… она не говорила, что плохо было из-за тайны или какой-то мистики. Плохо ей было из-за бабушкиного отношения, а за дверью ничего страшного мама так и не нашла. Может, и у нас тогда получится? Просто не будем обращать внимания на эту дверь, оставим бабушке её тайну, пусть покоится с миром. В конце концов, на свете полно домов с заколоченными чердаками, и в этих домах живут люди, ничего не зная ни о каких тайнах, и живут нормально.

Ну а если тайна будет тяготить, если бабушкино наследство принесёт только одни проблемы, то это не навсегда, это только на год. А год можно и переждать, а потом — уехать. Продать всё и уехать отсюда куда глаза глядят.

Но об этом подумаем потом. Возможно, что всё будет хорошо и уезжать не понадобится. Всё возможно.

Последний раз глянув на дверь, я иду в красную комнату вслед за мамой, но та оттуда уже выходит, так что только мельком заглядываю и ничего не успеваю рассмотреть, лишь отмечаю, что комната действительно красная, как гостиная на первом этаже, и что именно в ней и жила бабушка, потому что в отличие от голубой, эта выглядит жилой.

— А эта, вроде, не изменилась, как была оранжевой, так и осталась! — восклицает мама, заходя во вторую дверь.

Эту комнату мне удаётся рассмотреть, и по убранству она очень похожа на голубую, только кровать с пологом и диван вместо кресла, да и света в ней поменьше будет.

— Как тебе? — спрашивает мама.

— Симпатично, — киваю я. — А тебе нравится? Здесь поселишься?

— Не знаю ещё, — прищуривается мама. — Но здесь однозначно лучше, чем в красной. Там мать жила. Не хочу в той комнате спать.

За следующей дверью оказывается ванная. Она просторная, вся золотисто-белая и с окном. С гигантским окном, обрамлённым золотистыми шторами. Я привыкла совсем к другим ванным: маленьким, тесным, с малюсеньким окошком для вентиляции под потолком. А тут что-то королевское! Большая чугунная ванна, покрытая белой эмалью, стоит на золотых ножках в форме львиных лап прямо посреди комнаты, пол и стены которой выложены большой белой плиткой с тонким золотистым узором. По левую руку — фаянсовая раковина с огромным зеркалом в золочёной оправе и современный унитаз, по правую — белый комод с золотыми ручками и аккуратная скамеечка.

Я смотрю на это сверкающее чистотой диво и не могу представить, что в этом шикарном помещении просто мылись. Но самое невероятное то, что я тут буду просто мыться.

— Тут ничего не поменялось и ничего интересного. Пошли дальше! — мама хватает меня и тащит к следующей, последней двери. — О! А тут внезапно всё зелёненькое! Прикольно, мне нравится!

Мне, если честно, тоже здесь нравится. Тут свежо и тенисто, как в лесу, и дышится свободно.

— Всё! Решено — окапываюсь тут!

По-хозяйски пройдясь по комнате, мама останавливается у окна и внезапно хмурится.

— А это ещё кто ломится к нам в калитку?

Глава 6. Нежданные гости

Заглядываю маме через плечо и вижу у нашей калитки двух мужчин примерно маминого возраста. Первый — блондин в ярком светло-золотистом костюме-тройке — уже открывает незапертую дверцу, второй — кудрявый брюнет в чёрном костюме — стоит позади.

Мама хмурится и распахивает окно.

— Эй, господа! — кричит она, высовываясь по пояс. — Вы домом, часом, не ошиблись?

Мужчины оборачиваются и прищуриваются, мама тоже.

— Ё-моё, — шепчет она. — Кажется, я узнаю эту рожу…

Не знаю про кого конкретно мама говорит, но оба вполне симпатичные. Правда на худощавом лице блондина появляется некая брезгливость, что немного портит его аристократические черты. Зато брюнет расплывается в приветливой улыбке и приподнимает шляпу.

— Здравствуйте, госпожа Фёрствей! — кричит он в ответ. — Мы шли мимо и заметили, что калитка открыта. Можно войти?

— Заходите! Сейчас я к вам спущусь, — отвечает мама и быстрым шагом выходит из комнаты, я за ней.

— Вот ведь принесла их нелёгкая! Ещё заехать не успели, так уже кто-то припёрся… Да едрить твою налево!

Мама ворчит, пока спускается с лестницы, пока идёт по коридору и даже когда выходит из дома и шагает к калитке тоже ворчит. Замолкает она только тогда, когда подходит к нежданным гостям. Те учтиво снимают шляпы и здороваются.

— Бренден Вайзорд, — представляется брюнет, чуть склоняя голову в поклоне, — сын давнего друга вашей матери.

— Айрис, — коротко говорит мама и протягивает руку, Бренден Вайзорд тут же её пожимает. — Можно на «ты».

— Рад знакомству! Ко мне тоже можно на «ты», — ещё шире улыбается Вайзорд и оборачивается к своему спутнику. — А это мой друг и…

— И он не нуждается в представлении, — перебивает мама, протягивая тому руку. — Потому что физиономию Гая Мэрсивена я узнаю где угодно.

Тот натягивает приторную улыбочку и пожимает мамину ладонь.

— Айрис, ты тоже не изменилась, — усмехается он. — Такая же язва и колючка. Никак не можешь забыть прошлые обиды?

— Да какие там обиды, Гай! — отмахивается мама. — Просто таков уж мой характер.

— Жизнь по соседству накладывает свой отпечаток, — объясняет Мэрсивен своему другу.

Тот вежливо кивает и оборачивается ко мне.

— А эта милая леди, видимо, твоя дочь, Айрис?

Я замираю. Не люблю к себе повышенного внимания, тем более от богатых господ. Ну и не считаю, что эпитет «милая» ко мне хоть как-то подходит.

— Да, это моя дочь — Сандра, — представляет меня мама, а я молча киваю.

Пусть они поскорее переключатся на что-нибудь другое и продолжат свою светскую беседу. Но переключаться они не спешат.

— Сандра? — переспрашивает Вайзорд. — Какое красивое имя! А сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — отвечаю я максимально коротко, чтобы закончить этот бессмысленный разговор. Уж лучше бы я осталась дома наблюдать всё из окна.

— Совсем как твоей дочери, Гай! — восклицает он и снова обращается ко мне: — Значит, переходишь в старшие классы, да? Уже нашли школу, куда пойдёте? — обращается он ко мне и к маме одновременно.

— Мы только приехали, даже осмотреться толком не успели, нам немножечко не до школы было, — ядовитенько улыбается мама.

— Понимаю-понимаю! — обезоруживающе улыбается Вайзорд. — Просто хочу заранее пригласить вас в свою школу. Буду рад увидеть среди учениц наследницу семьи Фёрствей.

— В твою школу? — прищуривается мама, что-то припоминая.

Вайзорд охотно кивает и поясняет:

— Олдон Вайзорд — мой отец. Давным-давно он основал здесь первую во всём Крейдлане школу магии. Но месяц назад, увы, ушёл из жизни. Поэтому теперь всеми школьными делами заведую я.

— Старик Олдон тоже умер? — удивляется мама. — Помню его ещё со школы. Он был забавным, ругался, когда я прогуливала уроки, а я пряталась от него на крыше… — тут мама обрывает себя и заканчивает: — Соболезную.

Вайзорд кивает.

— Спасибо. Прими и ты наши соболезнования, — говорит он. — Знаю, госпожа Фёрствей была очень непростым человеком, и у вас были сложные отношения, но всё равно: семья есть семья.

Мама натягивает вымученную улыбку.

— У нас со старухой Фёрствей тоже были не самые лучшие взаимоотношения, — вступает в разговор Мэрсивен. — Я вообще не знаю человека, с кем бы у неё были хорошие взаимоотношения. Но тоже приношу свои соболезнования. В конце концов, я чувствую некую вину за её скоропостижную смерть, ведь всё произошло в моём поместье.

— В твоём поместье? — мама удивлённо приподнимает одну бровь.

— Две недели назад я устраивал вечеринку, — объясняет он. — Было много гостей, танцы, музыка, фейерверки. Твоей матери не понравился шум, и она пришла скандалить. Брендену кое-как удалось её успокоить и усадить в дальнюю беседку. Там-то я её и нашёл час спустя уже мёртвой, — разводит руками Мэрсивен.

— Вот, значит, как… — задумчиво тянет мама. — Я думала, она скончалась здесь, дома. А от чего она умерла? Что говорят медики? Нотариус ничего толком не сказал.

— Сердечный приступ, — отвечает Вайзорд. — И я, если честно, тоже чувствую за собой вину. Если бы я остался с ней, то смог бы оказать вовремя помощь, позвать врача, и ничего бы не случилось, твоя мать была бы жива. Но я оставил её в беседке одну, решив, что так ей будет лучше…

— Бренден, ты не мог знать, что так выйдет, — перебивает его Мэрсивен.

— Да, конечно, не мог, — вздыхает тот. — Просто две смерти за один месяц… Меня это сильно угнетает.

Бренден Вайзорд выглядит подавленным. Кажется, череда смертей действительно повлияла на него. И в общем-то, понятно. Если моя бабушка для него была чужим человеком, то Олдон Вайзорд — его отец, и наверняка у них были нормальные отношения. Во всяком случае, не такие, как у моей мамы с бабушкой.

— Сердечный приступ? — переспрашивает мама. — Вот как… Не знала, что у неё были проблемы с сердцем. Впрочем, я не видела её почти двадцать лет.

— Мне кажется, это для всех стало сюрпризом, — качает головой Вайзорд. — Она всегда была такой бодрой и самостоятельной, всегда так стремительно двигалась. Никто бы не заподозрил в ней больного человека.

— Да уж, моя мать здорово умела делать вид, что у неё всё хорошо, — хмыкает мама. — А твой отец от чего скончался?

— Тоже сердце, — вздыхает Вайзорд. — Но он давно уже мучился, всё-таки восемьдесят один год — это не шутка.

— Никак не пойму… — хмурится мама, — они же оба маги, притом самые лучшие в округе, почему не нашли какого-то лечения? Сейчас же и камни эти всевозможные, и порошки есть.

Вайзорд пожимает плечами.

— Мой отец хоть и был магистром магии, но в медицине никогда не был силён и за целебными камнями ходил как раз к твоей матери. Ну и есть такие недуги, которые очень сложно излечить, даже магией.

— Видимо, да, — мама косится на меня и резко переключается на другую тему: — Кстати, насчёт камней! Давно моя мать вообще начала промышлять их продажей? При мне она ещё преподавала в школе.

— Из школы она давненько ушла, — припоминает Вайзорд. — Отец ещё, помню, жаловался на это, ходил, уговаривал её вернуться. А вот когда лавка камней появилась — не скажу точно.

— Лет десять назад, не меньше, — вмешивается Мэрсивен. — Я это помню, потому что дочка была маленькая и не могла заснуть от шума строительства, ну а старухе было начихать на соседей, как всегда. Я несколько раз с ней ругался, но толку — ноль.

— В этом вся моя маман, — усмехается мама. — Зато ты потом отомстил. Фейерверками.

— Ничего специально я не делал, — фыркает Мэрсивен. — Я даже на похоронах её присутствовал в знак уважения.

— Точно — похороны! — вспоминает мама. — Кто этим занимался? Кто всё оплачивал? С кем мне связаться?

— Эм-м… — скромно улыбается Вайзорд. — Похоронами занимался я. Родственников у неё тут не осталось, а самым близким был мой отец, поэтому я, на правах его наследника, и взял на себя все заботы.

— О! Спасибо огромное! — искренне благодарит мама. — Тогда позже я свяжусь и возмещу все затраты.

— Не стоит, — качает головой Вайзорд. — Отец на моём месте поступил бы так же.

— Даже не сомневаюсь в этом, но я не люблю быть должной. Да и совесть не позволит свесить все затраты на, в общем-то, постороннего человека. Спасибо, что позаботился о том, чтобы мать проводили как подобает, раз уж меня в то время здесь не было. Но теперь я здесь и в состоянии рассчитаться.

— Хорошо, — улыбается Вайзорд. — На этом я настаивать не буду. А вот на чём буду, так это на том, чтобы Сандра поступала в мою школу. Лучшего места вам не найти.

— Эм-м… — тянет мама нерешительно. — Ну мы подумаем… — пытается уйти она от конкретного ответа.

Я же просто молчу.

Школа магии. Ну да, конечно. Школа магии — это как раз то, что мне нужно. Всю жизнь мечтала оказаться в эпицентре магических магичностей. Мне же мало головной боли от камней, давайте испытаем её на прямой магии.

— Обязательно подумайте! — обращается Вайзорд к нам обеим. — Только недолго. В ближайшее время жду вас с документами.

Затем Бренден Вайзорд достаёт из кармана массивные серебряные часы, но не открывает их, а морщится, будто бы что-то вспоминает, и кладёт их обратно. Я тоже немного морщусь, потому что ощущаю от них лёгкий магический фон. Обычно такие часы механические и не работают на маг-камнях, а если работают, то камешки в них настолько маленькие, что через крышку я ничего не чувствую. Значит, там что-то покрупнее будет.

— Всё время забываю, что они сломаны, — вздыхает он.

— Тебе пора заменить это старьё, Бренден! — усмехается Гай Мэрсивен. — Карманные часы — это прошлый век. Сейчас на пике моды наручные.

Он демонстрирует золотые часы, бликами играющие на солнце.

— Могу помочь с выбором!

— Да, пожалуй, нужно что-то подобрать, а то эти на днях вышли из строя, а до часовщика никак не дойду, — кивает Вайзорд, глядя на циферблат, и добавляет: — Кажется, мне пора. Был рад знакомству!

Мужчины прощаются и уходят. Мама ещё несколько секунд смотрит им вслед, а потом закрывает калитку и выдыхает.

— Всё! Мой лимит светского общения на сегодня исчерпан. Сандра, идём хавать. Нужно подумать, что делать дальше, а для этого мне нужна еда! Кажется, в холодильнике что-то было из продуктов…

Мама решительно топает на кухню и там начинает проводить ревизию холодильника. В мусорное ведро тут же улетает вялая зелень и подгнившие помидоры, а также испорченное мясо, творог и молоко. На стол она достаёт сливочное масло в прозрачной маслёнке, сыр и несколько яиц, пару секунд смотрит на всё это, чешет подбородок и открывает небольшую дверь, которую я даже не заметила сперва. За дверью оказывается целая кладовая с полками всевозможных солений, варений и связками лука. Одну из золотистых луковиц мама отрезает ножом от связки и передаёт мне, а сама снимает с большого ящика крышку и нагребает картошки.

— Почисть и порежь, пожалуйста, — говорит она, сваливая картошку в раковину. — А я пока поищу зажигатель. Если он вообще, конечно, тут сохранился. Матери-то он нафиг не нужен был, она все приборы щелчком пальцев включала.

Пока мама мечется по кухне от одной полки к другой, открывает ящик за ящиком, дверцу за дверцей, я снимаю перчатки, спокойно мою картошку, нахожу нож и начинаю чистить.

Эта большая кухня, наполненная разными приборами, кажется мне совершенно незнакомой и непривычной, но это ощущение мне нравится. Нравится трогать эти витиеватые ручки, выдвигать ящички в поисках нужного, нравится, как ладно лежит в руке этот маленький ножик с отполированной до блеска рукоятью. Через эти простые прикосновения я будто бы здороваюсь с прошлыми хозяевами кухни: с бабушкой, с Бертой, с другими хозяйками. Я будто бы протягиваю им руку через время, туда, в прошлое, и они пожимают её своими тёплыми руками. Это совершенно необычное и странное ощущение, но оно однозначно не плохое. Оно хорошее! Я будто бы вернулась домой. Я где-то была, моталась в какой-то дальней поездке, а теперь — вернулась…

— Нашла! — выкрикивает мама и, спрыгнув со стремянки, показывает мне камень.

Таких магических камней я ещё не видела. Он разноцветный и переливается всеми цветами радуги.

— Вот эта фитюлька должна активировать все маг-камни, которые есть в доме и включать все приборы. Это Бертин камень. У меня, помнится, тоже такой был, но сейчас я понятия не имею, где его искать. Проверим-ка, работает ли он, тот ли я камень вообще нашла.

Мама подносит радужный камень к золотистому маг-камню в настенном светильнике, привычным жестом ударяет один о другой, крохотная искра падает на светильный камень и тот загорается ровным тёплым светом, а вместе с ним загораются и все остальные светильники. Удивлённо смотрю на них. Мама же только один зажгла.

— Да, они тут связаны все в комнате, так что не нужно каждый тыкать и зажигать, достаточно только один.

— Удобно, — отмечаю я.

— Ага, — соглашается мама. — Всё порезала? Теперь отдыхай, я приготовлю.

Я устраиваюсь подальше от плиты, а мама начинает готовить. Включает плиту, ставит на конфорку сковороду, отрезает ломтик масла и бросает его на разогретую поверхность, через пару секунд туда же сыпется лук и картошка. Кухня буквально тут же наполняется звуками шкварчания и ни с чем не сравнимым запахом жареной картошки. Она наполняется теплом и жизнью. Я сотни раз видела, как мама готовит, как плавно движется по кухне, как легко она управляется со всеми приборами, и всегда тихо завидовала этой лёгкости. Мне тоже хотелось делать всё так же легко, как она. Не надевать перчатки всякий раз как нужно переключить режимы жара, не отдёргивать руку и не отпрыгивать от плиты, со страхом глядя на камень, проверяя, цел ли он или уже рассыпался, а просто плавно двигаться по комнате, почти танцуя. И вот сейчас мне почему-то кажется, что это возможно. Пусть не сию минуту, а через год, через два или просто когда-нибудь, но возможно. Для таких мыслей нет совершенно никаких оснований, я не изменилась, мы ещё не нашли никакого способа решить мою проблему и не факт, что найдём и решим, но крохотная наивная надежда разгорается в груди всё сильней и сильней, и погасить этот огонёк не получается никакими доводами.

Так я и сижу, думаю свои думы, любуюсь мамиными движениями, пока она не опускает дымящуюся сковородку на деревянную подставку прямо перед моим носом. Нос тут же впитывает весь этот чудный аппетитнейший аромат так, что живот начинает урчать от предвкушения, а от вида золотистой поджаренной картошки, залитой яйцом и посыпанной тёртым сыром аж голова кругом идёт.

— Хорош смотреть, доставай тарелки и приборы, а я пока чай поставлю! — смеётся мама.

Мигом вскакиваю, нахожу приборы, потом тарелки, на всякий случай всё промываю, всё-таки две недели стояли нетронутые, протираю от пыли стол и водружаю всё на него. А потом мы наконец едим, молча, без разговоров, наслаждаемся простым, но таким любимым вкусом. То ли мы вдвоём так оголодали от переезда, то ли магия дома в нас такой аппетит пробудила — не знаю, но всё, что было на сковородке, мы сметаем за считаные минуты. Стащив последний кусочек картошки, мама откладывает вилку и отваливается на спинку стула.

— Ну что ж, — сыто улыбается она. — Поесть мы поели, теперь можно и подумать. Давай думать!

— О чём именно?

— Да обо всём! Ну, например, о генеральной уборке в доме. Мне кажется, её нужно делать. Избавим дом от пыли, а заодно посмотрим, где какие камни прикручены, можно ли их открутить и заменить на механику. В общем, перетрясти весь дом.

— Согласна, — киваю я. — Это хорошее дело.

— Ещё нужно когда-то перевезти вещи из Фастрема. У нас их не так уж и много, но, тем не менее, есть. Вопрос: когда?

— Логично бы сразу их перевезти. Вот только… — задумываюсь я. — Только ехать вдвоём не имеет смысла. Лучше тебе поехать одной, а мне тут остаться, как раз уборку начну. Но тут камни повсюду, а я…

Не договариваю, и так всё понятно.

Мама тарабанит по столу пальцами, думает.

— Так! — прерывает она молчание. — Давай сделаем вот как. Пару-тройку дней здесь покрутимся, пошмонаем самые важные для нас комнаты, чтобы жить можно было, я постараюсь найти все камни, потом поеду в Фастрем за вещами. И это примерно на неделю. Пока туда доехать, собрать всё, обратная дорога — вот неделя и выйдет. Справишься тут одна?

— Конечно, справлюсь, — киваю я. — Как раз успею перемыть всю посуду в столовой.

— Ой! Боюсь, там недели не хватит! — смеётся мама. — Ладно, с этим всё понятно. Что делать с бабкиной лавкой?

— Как что? — удивляюсь я. — Кофейню. Мы ж решили.

— Это ты решила, а я ничего не решала, я на потом отложила, — машет руками мама, останавливается, смотрит на меня пару секунд и обречённо спрашивает: — Что, реально кофейню делать? Вот прям настоящую кофейню?

— Мне кажется это хорошей идеей. Но если тебе не нравится, давай придумаем что-нибудь другое.

Мама снова тарабанит по столу пальцами.

— Да нет, идея-то мне нравится… — задумчиво говорит она наконец. — Просто не хочется принимать такое ответственное решение на бегу. Нужно всё взвесить и обдумать. А первым делом — присмотреться. Вдруг окажется, что в округе десять кофеен уже есть и одиннадцатая тут не нужна. В общем, в ближайшее время походим, посмотрим. Хорошо?

Я охотно киваю, а мама продолжает:

— Ну и последний на сегодня вопрос — это вопрос школы. Бренден Вайзорд прав: со школой нужно что-то решать и не затягивать. Сейчас ещё лето, но оно пролетит быстро.

— А что тут решать? — не понимаю я. — Найти ближайшую, в неё и пойду. Оценки у меня хорошие, с поступлением проблем не возникнет.

— Ну… — тянет мама. — Мы теперь имеем возможность выбирать. А когда имеешь такую возможность, то хочется выбрать самое достойное и лучшее. А самая лучшая здесь школа — это Первая школа магии Хилбена, куда, собственно, Вайзорд и приглашал тебя.

Хлопаю на маму глазами пару секунд, даже не знаю, что сказать.

— Мам, — наконец, нахожу я слова, — это школа магии. Ма-ги-и. Я там к какому месту?

— Ну, знаешь ли, — усмехается мама. — Я там тоже училась. А уж я-то к магии совсем ни с какого боку, у тебя хоть антимагия есть.

— Угу. И мне от магии плохо.

— Плохо тебе от маг-камней. Камни есть везде, в любой школе, а прямой магии… да нет там прямой магии! При мне уже сплошняком только камни и использовали, так что магичат там только в специальной маг-лаборатории, а её можно просто обходить стороной. Ну и в учёбе предметы магические не выбирать — и всё.

Мама с такой уверенностью говорит всю эту дикость, что я даже не знаю, как на это реагировать: то ли спорить с ней всерьёз, то ли рассмеяться.

— Зачем учиться в школе магии если не можешь учиться магии? Это абсурд какой-то! — восклицаю я.

— Малыш, — терпеливо улыбается мама. — Я понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Но помимо магических предметов, в этой школе есть и все остальные предметы тоже: всякие языки, литературы, математики, биологии, физики — всё это есть. И база у этой школы очень хорошая. Я, конечно, не знаю, как сейчас обстоят дела, но при мне там были отличные, сильные учителя, грамотная программа, само помещение школы в отличном состоянии: ничего нигде не дует, тараканы табунами не бегают и даже поодиночке не ходят. И я думаю, что ничего сильно не поменялось за это время. Так что если выбирать по всем параметрам школу, то я бы выбрала её, несмотря на то, что она магическая. На магические предметы можно просто не ходить. Там же курсы по выбору, вот и не выбирать их сначала, а потом я приду и всё объясню. Директор Вайзорд, вроде, вполне адекватный. И кстати! Не от всех магических курсов обязательно отказываться. Например, там есть теория магии, история магии — на такое вполне можно ходить.

— Зачем? — я не в силах остановить этот поток, так хоть может направлю в нужное русло.

— Затем, чтобы понимать с чем мы имеем дело! — не унимается мама. — Мы же не понимаем, мы с тобой не маги! Я в своё время не ходила ни на какие маг предметы, и сейчас жалею об этом. Если бы я хоть что-нибудь понимала, знала хотя бы в теории какие-то тонкости, то, может, придумала бы что-нибудь. Вот ты же придумала этот свой ветер, смогла! А зная магические тонкости, сможешь ещё больше понять и придумать! К тому же там есть нормальные маги, и они тоже могут чем-то помочь.

— Мам, ну ты же помнишь, сколько раз мы к ним ходили, — вздыхаю я. — Ты сама отказалась от этих походов, потому что без толку.

— Да! Потому что то были троечники, которые только и умеют, что камни штамповать. А здесь учёные со степенями, хорошие специалисты. Даже если они сами ничем не смогут помочь, так, может, подскажут, где искать. У нас, конечно, библиотека вот появилась, но искать там ответ можно годами. Всяко ж ведь лучше, если ты узнаешь название книги, в которой может оказаться подсказка.

Я вздыхаю и закатываю глаза к потолку.

Маму не остановить. Когда она в таком воодушевлённом настроении, то никакие аргументы на неё не действуют. Она попросту не слышит никаких аргументов и продолжает переть носорогом.

Хотя, несмотря на всю бредовость, что-то разумное в её словах есть: знания теории магии действительно могут помочь.

— Ну и в конце концов, — продолжает возбуждённо мама, — если школа окажется бесполезной и тебе там будет невыносимо даже находиться, из неё всегда можно уйти в другую школу! Но попробовать-то стоит.

Ещё раз вздыхаю и опускаю глаза на маму.

— Хорошо. Хоть эта затея мне кажется абсурдным бредом, но я подумаю над ней, — говорю я и добавляю: — Но ничего не обещаю.

— Так же, как и я с кофейней? — подмигивает мама.

— Да, — улыбаюсь я.

— Отлично! А теперь давай пить чай. У нас как раз есть халявные печенюхи!

Глава 7. Уборка

Вешаю влажную тряпку на край ведра и с удовольствием разглядываю сверкающие чистотой окна. Эти окна такие большие, что и одно-то вымыть — уже подвиг, а оно у меня за это утро уже третье!

Вчера мы с мамой ничего толком не делали, только чуть-чуть привели в порядок свои комнаты, наскоро протерев от пыли, да сменив постельное бельё, потом весь вечер гуляли по саду, бродили по тропинкам меж деревьев, разговаривали и строили планы на будущее. А сегодня рано утром занялись делами. Мама сказала, что кухня на ней, потому что там больше всего приборов, отправила меня мыть окна в гостиную, а сама занялась разбором кухни. Но дело это у неё не очень продвинулось, потому что она увлеклась поисками камней сперва на кухне, потом пошла по остальным комнатам, а сейчас, кажется, и вовсе окопалась в бабушкином магазинчике, а он весь в камнях, их там можно полдня в кучу собирать. Так что я за это время успела снять шторы, вымыть оба окна в гостиной и вот теперь закончила столовую.

Без шикарных штор комната смотрится немного лысой. Но что поделаешь! Пыли в них накопилось просто кошмар. Видимо бабушка и правда очень давно не заходила в столовую и не прибиралась тут. И теперь, когда оконные стёкла искрятся на солнце яркими бликами, толстый слой пыли, что лежит на стёклах серванта, особенно заметен. Так и хочется взять в руки тряпку и отмыть стёкла, а потом открыть дверцы и перебрать, перемыть все фарфоровые тарелки, все хрустальные бокалы, смыть с них этот тягостный налёт одиночества, со всего дома его смыть. Но я не тороплюсь, понимаю, что за раз мне со всем здесь не управиться, и если бросаться с одного дела на второе, а потом на пятое, то ничего в итоге не закончу. Так что, раз взялась за окна, нужно дойти до конца и промыть их все. Поэтому борюсь с искушением схватиться за тряпку, сгребаю в охапку лежащие на полу шторы и несу их в кладовую за лестницей.

Кладовая здесь большая и служит заодно гардеробной. Именно здесь в большом шкафу висит дорогая норковая шуба, длинное пальто из кашемира и другие тёплые вещи, а на открытых полках стоят всевозможные банки и коробки неизвестно с чем. Когда-нибудь придётся разобраться и в них, но не сейчас. Сейчас я направляюсь к стиральной машине. Она работает, стирает первую партию штор, поэтому близко я не подхожу, а сваливаю шторы прямо на пол за три шага от машинки и поворачиваю назад.

— Сандра! — мама кричит откуда-то из глубины дома. — Глянь, что я нашла! Чего ж я раньше сюда не заглянула? Теперь заново всё обходить нужно…

Что она могла там найти, интересно?

С этими мыслями я выхожу из кладовки, захожу в библиотеку, и там иду самым коротким путём к двери магазинчика. Там-то мама и восседает на высоком стуле за прилавком, который завален грудой камней, поэтому я останавливаюсь в дверях.

— Ты смотри! — оборачивается ко мне мама, потрясая толстой тетрадкой на спирали. — Здесь моя мать вела всю бухгалтерию: сколько сделала, сколько и кому продала. Правда обозначены эти камни какой-то абракадаброй, значочки какие-то везде, ни одного нормального слова, но это явно камни.

Мама вскакивает со стула и тычет мне в лицо записи.

Да, там и правда ни одного понятного слова, кроме фамилий: витиеватые закорючки, а напротив них цифры или фамилии. Уж не знаю, как нам это поможет и чему конкретно радуется мама.

— Но самое прикольное даже не это, а то, что в конце тетради у матери нарисован план дома, все комнаты, и указаны места, куда вставлены камни! — восклицает мама. — Видимо для того, чтобы самой не забыть что и где у неё вкручено. И я вот сейчас смотрю и понимаю, что где-то треть пропустила.

Мама открывает тетрадь с конца, и я действительно вижу план дома и обозначенные закорючками места в каждой комнате.

Вот это действительно здорово! Я, конечно, чувствую камни, но точное месторасположение не всегда могу определить, и скорее всего понадобилось бы много времени для поиска их всех. К тому же, если камень нерабочий и спрятан куда-нибудь глубоко, то я и вовсе могу его не ощущать. Но давить на меня от этого он, к сожалению, не перестаёт.

Хорошо бы ещё узнать, что все эти закорючки обозначают…

— Да-а… — тяну я, рассматривая карандашные пометки. — Тут столько камней, что и правда можно позабыть о них. А нет никакой расшифровки обозначений?

Мама вздыхает и отрицательно качает головой.

— По крайней мере, в этой тетрадке их нет точно. Скорее всего, они есть в какой-нибудь из тех книг, — машет она рукой мне за спину.

Оборачиваюсь и обозреваю всю библиотеку. М-да… Сколько же нам понадобится времени, чтобы перерыть здесь всё и найти эти обозначения? А вдруг их там и вовсе нет? Конечно, это вряд ли, но ведь такое возможно. А без расшифровки не получится узнать, что за камни спрятаны в комнатах. А вдруг они очень нужные и, убрав их, мы повредим дом?

Тихо вздыхаю и смотрю на маму. Кажется, она думает о том же.

— А вот если пойдёшь в магическую школу, — бодро начинает мама, — то сможешь расшифровать всё сама!

Закатываю глаза.

Эта тема с магической школой успела мне порядком надоесть ещё вчера. Ну какая ещё магическая школа? Ну о чём она вообще? Да, я согласна с некоторыми её доводами, в них есть что-то рациональное, но вся эта рациональность просто разбивается о моё стойкое нежелание туда поступать. Просто не хочу — и всё. Но объяснить это маме у меня не получается. И дело не в том, что она не хочет слушать или не понимает. Она бы всё поняла, если бы я смогла объяснить. Только я почему-то не могу. Не получается у меня подобрать нужные слова. Даже для самой себя не получается. Поэтому и стараюсь замять тему, свернуть её.

— Мам, я вчера обещала подумать, — терпеливо вздыхаю я. — Со вчерашнего вечера ещё сутки не прошли, и что-то подумать я ещё не успела.

— Да чего там думать-то? — не понимает мама. — Я ж тебе говорю: если не понравится, будет сложно и некомфортно, то можно будет уйти из школы.

Ну вот опять она то же самое начинает… «Если не понравится, то смогу уйти». Я это понимаю. Но дело в том, что я даже пытаться не хочу. При одной только мысли, что окажусь в школе магии среди магов мне становится тревожно и зябко. Такое чувство накатывает, как будто бы меня швыряют в холодную воду, а я плавать не умею. И это просто от одной мысли!

— Я обещаю поступить и хотя бы попытаться там поучиться, если ты откроешь свою кофейню, — наконец говорю я.

Говорю совершенно не то, что думаю и чувствую, снова увожу разговор в другое русло, сворачиваю с темы, но по-другому у меня опять не получилось.

Мама округляет глаза и несколько секунд ошарашенно смотрит, потом моргает и, сердито кхекнув, прищуривается.

— То есть вот так, да? — хмурится она.

А в голосе её слышу обиду. Детскую и наигранную. Мама старается напустить на себя грозный вид обиженного взрослого, но у неё это отчаянно не выходит. Она хоть и взрослая, но иногда ведёт себя, как сущий ребёнок. Даже я себя так не веду.

— Вот так ты, значит, с мамой, да? Шантажом берёшь?

— Это не шантаж, — спокойно отвечаю я.

— А что это, по-твоему? — наседает мама.

— Считай это договором, соглашением, сделкой… как тебе больше нравится.

— Никак мне не нравится, — скрещивает руки на груди мама. — И это не похоже ни на сделку, ни на соглашение. Так берут на слабо!

— Ну нет, — теперь уже возражаю я. — На слабо — это совсем не то. На слабо — это когда одна сторона что-то делает и доказывает, а вторая — ничего. А у нас соглашение — мы обе договариваемся что-то сделать.

— Не нужно равнять поступление в школу с созданием кофейни! — продолжает возмущаться мама. — Для поступления нужно только сдать дурацкие экзамены или просто собеседование пройти. Это, конечно, потребует от тебя каких-то усилий, но вот нисколечко не запредельных, училась ты всегда нормально, даже отлично местами.

Хмыкаю. Но вставить ничего не успеваю, потому что маму несёт:

— А для того, чтобы сделать кофейню нужно всё тут менять, перестраивать, кучу бабла вбухивать. И я вот не уверена, что оно тут вообще кому-то сдалось, кроме тебя. Тут тебе не центр города, не какая-то оживлённая улица, это почти окраина города, её тут и не увидит никто.

— Ну у бабушки же была тут лавка, — не уступаю я. — Люди как-то находили её.

— А вот не надо сравнивать несравнимые вещи! — мама буквально вспыхивает. — Где какая-то затрапезная кофейня, коих двенадцать на дюжину? И где уникальная лавка магических камней от мастера магии? Твоя бабка была одним из лучших магов на всю округу… Да что округу? На всю страну! А может, и на весь мир. Пойми, она и старик Олдон — это маги старой закалки, старой школы. Они учились у какого-то там великого уже не помню кого, и учились совершенно не так, как учатся сейчас. Таких магов тут больше нет. Они оба умерли. Всё. Новые такого уровня не наросли.

Мамины слова становятся для меня неожиданностью.

Я конечно, знала, что бабушка была хорошим магом, но что мастерство её настолько отличалось от остальных магов, слышу впервые. Почему её мастерство такое уникальное? Из-за опыта и возраста? Или из-за старой школы, и из-за того, что теперь учат по-другому? А как теперь учат? А раньше как учили? Что именно так принципиально поменялось в обучении? И как оно вообще могло поменяться? И не странно ли, что два старых заслуженных мага города умерли один за другим в один месяц?

Последний вопрос я озвучиваю вслух. Мама смотрит на меня непривычно серьёзно.

— Я тоже об этом думала, Сандра. И мне тоже кажется это странным, — тихо говорит она. — И ладно старик Олдон. Ему было уже за восемьдесят, и он всегда жаловался на сердце, так что тут, как бы, не удивительно. Но мама! Ей было всего шестьдесят пять. Тоже, конечно, солидный возраст, и всякое могло случиться, но… Но она никогда, вот просто никогда не жаловалась на здоровье. А она была довольно прямолинейным человеком с не очень лёгким характером, и жаловалась она на всё подряд: на погоду, на соседей, на учеников-балбесов, на администрацию школы, на администрацию города, на полицию, на меня, конечно же, жаловалась в три раза больше, чем на всех прочих, а на своё здоровье вот ни-ра-зу. И как так могло случиться, что именно оно её и подвело?

Мама смотрит на меня вопросительно, будто бы ожидая, что я могу что-то подсказать, как-то натолкнуть на ответ. Но я сама ничего не понимаю и только пожимаю плечами. Мама вздыхает и разводит руками.

— Ну вот и я тоже не понимаю ничего. Остаётся только надеяться, что со временем что-нибудь узнаем и разберёмся.

— Мам, ты говоришь, что магическая школа Хилбена — это Первая магическая школа, — аккуратно начинаю я. — Но ведь и до этого маги обучались, а значит были школы. Почему она называется Первой? И чем она отличается от того, что было раньше?

— Нет, малыш, Хилбенская школа действительно первая школа подобного плана, — качает головой мама. — До этого многие годы и столетия маги обучались своему мастерству иначе. Ребёнка с выраженным магическим талантом родители приводили к мастеру магии, ну или же ребёнок приходил сам и просился в ученики. И если маг соглашался, то полностью в одиночку обучал ребёнка всему, что знал сам. И такой ученик у мага на момент обучения был всего один, максимум два. Так обучалась ещё твоя бабка. Но с появлением Первой магической всё несколько изменилось.

— Как я понимаю, не в лучшую сторону? — спрашиваю я.

— Мне сложно судить об этом, я ведь не обучалась магии, а когда мать начинала говорить про это и пытаться что-то рассказывать, я отмахивалась от неё и убегала, — мама вздыхает. — Дурой была. Мелкой упрямой дурой. Не хотела ничего знать о магии, не хотела в ней разбираться, думала, что никогда мне это нужно не будет. И ошиблась. Оказалось, что нужно. Только спросить теперь не у кого.

Мама горько усмехается и замолкает. Я тоже молчу, обдумываю услышанное.

Выходит, что Первая школа — она и правда первая, до этого все маги обучались иначе. Они шли к одному наставнику, и только он один полностью занимался ими. Это очень отличается от того, что есть сейчас. Сейчас магов набирают целые классы, и наставники ведут у них каждый свой предмет, как в обычной школе. И это наверняка влияет на обучение. Не может не влиять. Спросить бы у кого-нибудь, только вот не у кого теперь. В городе остались лишь те маги, что учились по новой системе, а им сравнить не с чем. Оба мага старой школы умерли в один месяц. И вообще, почему их только два?

— А как получилось, что было только два старых мага на весь большой город? — спрашиваю я.

— Магов-то раньше не так уж и много было, — разводит руками мама. — Если верить книгам, то маг мог быть один, не то что на весь город, на весь округ! А некоторые вообще предпочитали селиться в безлюдной глуши. Вот, например, этот дом твой прапрадед полтора столетия назад так и строил — в отдалении от города, но город постепенно разросся и дополз до дома. В общем, ситуация, когда в городе остаётся всего два старых мага, не удивительна.

Я тоже читала исторические книги, где описывалась жизнь магов древности и говорилось, что они предпочитали жить вдали от людской суеты. Но мне всегда казалось, что это рассказывается про давнее время, про времена, которые были двести-триста лет назад. Но оказывается, что всего сорок лет назад во времена юности моей бабушки, всё было точно так же, и только в последние годы всё изменилось. За какие-то сорок лет! В это, если честно, сложно поверить.

В голове крутится сотня мыслей и вопросов, и невозможно на чём-то сосредоточиться. Только схватишь одну мысль, но почему-то тут же перескакиваешь на другую, а потом на третью, и уже не помнишь, о чём хотел спросить вначале. Мотаю головой, отодвигаясь от хаоса, в надежде, что это как-то мне поможет, но тут по дому разливается мелодичная трель. В дверь звонят. Вернее, в калитку.

— Кого это ещё принесло? — хмурится мама и идёт к окну, из которого хорошо просматривается дорожка у дома и калитка.

Я, аккуратно огибая стол с камнями, иду следом.

— Ну и что это за пафосная мадама у нас на пороге? — прищуривается мама.

Мадамами, особенно пафосными, мама обычно называет аккуратных интеллигентного вида дам. Именно такая дама примерно тридцати с лишним лет и стоит сейчас за калиткой. Невысокая, худощавая, в светло-сером летнем платье с красным пояском, подчёркивающим узкую талию, русые волосы уложены в витиеватую причёску, а на голове маленькая соломенная шляпка. Черты лица у женщины аристократические и утончённые, можно даже сказать немного острые, из-за этого и без того большие серые глаза кажутся ещё больше. Она поворачивается к нам, замечает в окне и, приветливо улыбнувшись, машет рукой.

Мама хмурит брови и прищуривается.

— Что-то эта физиономия кажется мне знакомой… — бурчит она. — Неужели Картен? Ну точно она! Какого фига ей тут надо вообще?

Всю эту тираду мама выдаёт уже направляясь к двери, и я следую за ней.

Никогда прежде она не рассказывала мне ни о ком из её детства: ни о Гае Мэрсивене, ни об этой Картен, так что мне любопытно. С Мэрсивеном она дралась, это понятно. А с этой милой женщиной по фамилии Картен что не поделила? Вряд ли такая хрупкая особа могла с ней драться, мама бы её одним ударом уложила. Так чем та могла ей насолить до такой степени, что мама до сих пор помнит и зло держит?

Когда до калитки остаётся рукой подать, я непроизвольно сбиваюсь с шага и приостанавливаюсь, потому что ощущаю мощный фон, а потом, наконец, замечаю и сам камень. Он висит у Картен на массивной серебряной цепочке и выглядит как белый череп размером с небольшое куриное яйцо. Такие камни я никогда прежде не видела. Обычно они ровные продолговатые, или гранёные, или тонкие и плоские, но чтобы камень имел форму черепа? Не было на моей памяти такого.

— Здравствуй, Айрис, — тепло улыбается Картен, и голос её звучит мягко и ровно.

— И тебе не хворать, Картен, — скрещивает на груди руки мама.

На пару секунд Картен теряется, не зная, что ответить на это, но быстро берёт себя в руки и поворачивается ко мне.

— Это, должно быть, твоя дочка? Какая красивая и высокая. Здравствуй! — улыбается она лично мне.

— Здравствуйте, — сдержанно здороваюсь я.

Мама закатывает глаза.

— Картен, это моя дочь — Сандра, — представляет она меня. — Сандра, это Тиффани Картен — моя бывшая одноклассница и заноза в заднице. Думаю, на этом с формальной вежливостью можно покончить. До свиданья, Картен. А точнее: прощай.

На этом мама хватает меня под локоть и тащит обратно в дом.

— Фёрствей! — бьёт нам в спину резкий окрик.

Оборачиваемся.

Тиффани Картен стоит натянутой струной, сжимает кулаки и смотрит на маму прямо, с вызовом, совсем не так, как до этого. Но молчит. Наверное, не может подобрать слова.

— Ну и чего тебе? — вздыхает мама, устав ждать.

Картен встряхивает головой, наконец совладав с собой, и натягивает на лицо подобие улыбки.

— Зачем ты так, Айрис? Разве нельзя проявить хоть чуть-чуть доброты или хотя бы вежливости?

— Доброты или вежливости? — усмехается мама. — А зачем? Зачем мне быть доброй или хотя бы вежливой с тем, кто меня ни во что не ставит?

— Да с чего ты это взяла?.. — начинает Картен, но мама морщится и резко перебивает её:

— Стоп! Хватит! Хватит этой пустой болтовни. Если честно, я просто не хочу тратить своё время вот на это — на пустое. На ненужную болтовню, на ненужную вежливость, на ненужных людей. Так что давай разберёмся сейчас на месте. Быстро и чётко: зачем пришла?

Когда мама вот так наседает, даже я иногда теряюсь и робею. А я всю жизнь с ней живу, у меня иммунитет. У Картен его явно нет. Она пару секунд моргает глазами, потом шумно выдыхает и не придумывает ничего лучше, чем играть по маминым правилам.

— Я просто хотела помочь. Правда! — начинает тараторить она. — Вы только приехали в город, ничего не знаете, не ориентируетесь, и эта трагедия с тётушкой Эстер… то есть с госпожой Фёрствей… Может, вы хотели сходить на могилу или что-то ещё? Я могу проводить, рассказать, всё показать. Я правда просто хочу помочь. Ничего другого! — с нотой отчаяния заканчивает Картен.

— Понятно, — коротко кивает мама.

И я прекрасно представляю, что чувствует сейчас Картен. Когда ты вот так распинаешься перед мамой, выкладываешь ей всё, всю подноготную, а она кивает и сухо говорит своё коронное: «понятно», то кажется, что твой мир со всего размаха налетел на непрошибаемую стену и рассыпается вдребезги. А стена ещё и давит, вот как сейчас:

— Значит так, — спокойно и методично давит мама. — Помощь нам не нужна. Мы сами во всём разберёмся и всё найдём, в том числе могилу моей матери, если нам это вдруг понадобится. Так что спасибо за помощь, но не нужно. А теперь: прощай. У нас дел по горло.

С этими словами мама опять разворачивается и опять тащит меня за собой. Когда мы заходим в дом, я успеваю обернуться и вижу, что Тиффани Картен всё ещё стоит у калитки с совершенно потерянным видом.

— Уф-ф… — выдыхает мама, в мгновение ока сбрасывая с себя тяжесть непрошибаемой твердыни и превращаясь в усталую женщину. — Я ж говорю: не получится из меня никакая хозяйка кофейни. Я всех распугаю. Вот просто всех!

Вздыхаю.

Да, у мамы не самый лёгкий характер, она упряма, несговорчива, вспыльчива и нетерпелива. В общем, совершенно не те качества, что нужны для хозяйки кофейни. Но всё равно я уверена, что у неё может получиться. Не понимаю, откуда во мне эта уверенность, она просто есть — и всё. Только убеждать сейчас в чём-то маму не получится.

— Что между вами такого произошло? — спрашиваю я про Картен. — Почему ты так не хочешь с ней общаться?

Мама смотрит на меня пару секунд и устало качает головой.

— Не сейчас, малыш. Давай не сейчас. Старые детские обиды — это не то, что я хочу вспоминать. Лучше пойду камни собирать. Нужно же их, в конце концов, свалить в одну кучу, и вынести куда-нибудь в сад, чтобы в доме не мешались.

— Хорошо, — киваю я.

О старых обидах действительно непросто рассказывать. Значит подожду, когда она будет готова.

Глава 8. В библиотеке

Подняв упавшую на пол зелёную подушку, усаживаюсь на софу и, раскрыв книгу, начинаю аккуратно листать.

Сегодня идёт уже десятый день, как мы живём в этом доме. В первый день мы только ходили по нему и осматривали, потом четыре дня мы с мамой ударно работали, перебирая все вещи, моя и протирая всё подряд, на пятый день рано утром мама уехала в Фастрем, а я осталась одна доделывать то, что не доделано. Меня ждало много нудной, но несложной работы, с которой за пять дней я потихоньку справилась, так что теперь нужно навести порядок только в кладовке, в которую без мамы не полезу, и в библиотеке. Здесь я почти закончила, осталось перебрать и вытрясти книги. Думала, что займусь этим сегодня, но, кажется, ошиблась. Первая же книга, которую сняла с полки оказалась про магию, и я непроизвольно начала её листать в поисках тех загадочных значков, что написаны в бухгалтерской книге бабушки. Не найдя их в первой книге, я пошла за второй, потом за третьей, и вот теперь я листаю, наверное, десятую по счёту книгу, но бабушкиных значков так и не могу найти.

Это странно, ведь они явно магические. Бабушка обозначала ими магические камни и порошки, но ни в одной книге про магию их нет. Почему? Может, это какой-то очень редкий или позабытый язык, который мало кто из магов знает? Но откуда тогда его знала бабушка? Она не настолько древняя, как книга, которую я сейчас листаю. Толстый фолиант в кожаном потрескавшемся переплёте с пожелтевшими от времени хрупкими страницами. Этой книге не менее двухсот лет. Но ни одного бабушкиного значка здесь нет, как нет их и в предыдущих книгах.

Ну не могла же бабушка сама придумать эти странные на вид закорючки. Зачем придумывать целый язык только для того, чтобы делать записи в бухгалтерской тетради?

Скашиваю взгляд на раскрытую тетрадь и непроизвольно улыбаюсь. Нет, не бабушкиным записям, а маминым пометкам.

Мама решила подойти к делу основательно и не просто собрать маг-камни и свалить в одну кучу, а рассортировать их на тот случай, если я всё же пойду в магическую школу и смогу разобраться и в камнях, и в записях. Поэтому она с маниакальным упорством распределяла камни по разным категориям, а потом подсчитывала, сверяясь с бабушкиной бухгалтерией, и рядом делала свои пометки.

В основном пометки были простыми и описательными, например: «синий камень», «красный камень», «красный камень второй», «красный камень с золотыми прожилками» и так далее. Все зелья были описаны по похожему принципу: «прозрачная зелёная жидкость», «непрозрачная зелёная жидкость», «зелёная бурда», «зелёная бурда с какой-то фигнёй». Но когда дело дошло до порошков, оказалось, что практически все они одинакового серо-белого цвета. И мама, сходу отметя идею простой нумерации, недолго думая, решила описывать значки. И вот тут началось веселье. В каких-то значках она находила сходство с обычными буквами, поэтому напротив тех было написано «тц», «ыф» и «оп». Когда буквы не спасали, мама искала сходство с предметами и называла порошки «ёлкой», «лающей собакой» и «кособоким стулом». Но когда попадался сложный знак с кучей закрученных завитушек, мама просто называла эту абракадабру «зю», или «супер-зю» или «зю с хвостиком» и успокаивалась.

На такую «супер-зю» я сейчас и смотрю, и понимаю, что ну не будет человек под старость лет придумывать все эти хитрые переплетения завитков только для того, чтобы вести бухгалтерию. Это абсурдно само по себе. Бабушка откуда-то взяла все эти знаки.

Я не знаю, как их назвать по-другому, потому что они ни на что не похожи. Ни на буквы, ни на руны, ни на иероглифы. Одни из них выглядят простыми, но другие настолько запутанны, что непонятно как их писать вообще, с какой точки начинать, где заканчивать. Они все закольцованы.

Пытаюсь пальцем в воздухе нарисовать символ, но быстро сбиваюсь и возвращаюсь к книге.

Медленно перелистываю плотные шероховатые страницы, они тихо шуршат под пальцами, а сладковатый запах старой бумаги, кожи и пыли забивает нос и щекочет его. Мелькает мысль, что нужно бы вернуться к уборке, чтобы хоть от пыли в носу не свербело, но отмахиваюсь от неё как от назойливой мухи. Ведь мне кажется, что вот-вот, ещё чуть-чуть, после этой страницы, вот сейчас перелистну — и найду эти загадочные значки. Хотя бы один из них.

Но я перелистываю одну страницу, потом ещё одну, и ещё, но ничего не нахожу.

Пролистав до конца книгу, закрываю её и обвожу взглядом библиотеку.

Мягкий солнечный свет, проникая сквозь чистое стекло окон, щедро освещает всё помещение, все бесконечные стеллажи и полки с тысячами книг.

Если просматривать так каждую, то сколько времени уйдёт? Год? Два? Десять лет? А ведь мама ещё хотела найти что-то про мою «антимагию». И для этого нужно не просто просматривать страницы, а вчитываться и разбираться. Именно вчитываться, потому что язык в этих книгах зачастую совершенно не такой, как сейчас, не современный, плюс ещё куча непонятных терминов и формулировок, в общем, мозг попросту буксует на каждом слове и начинает бунтовать, полностью отключаясь от процесса. И чем дольше я просматриваю книги, тем безнадёжнее кажется эта затея.

Что же делать? Как найти в этом море информации то, что нам нужно? Ведь вот они — огромные залежи знаний, здесь наверняка можно отыскать всё, что угодно, если знать, как искать. Только вот беда: мы не знаем. Не знаем, как читать, на что смотреть, вообще ничего не знаем. Мы не маги — этим всё сказано. И если мама хоть что-то изучала в детстве, то я совсем нет. Так что для меня чтение этих книг равносильно чтению работы по механике доктора наук: отдельные слова понятны, но общий смысл ускользает, и чтобы разобраться, нужно начинать с чтения школьных учебников.

Так и здесь: чтобы найти в этом море магических знаний ответы на наши вопросы, начинать надо с основ, которые даёт школа. Это логично. Чтобы легко и свободно бегать, нужно сперва научиться ходить. А «ходить» учит именно школа.

И выходит, что поступление в Первую магическую — это единственный выход. Больше нигде я не смогу «научиться ходить».

Но учиться среди магов…

Стискиваю книгу с такой силой, что на корешке появляется несколько новых трещин. Сижу, прислушиваюсь к своим ощущениям.

Мама всегда говорила делать так — прислушиваться к себе. Особенно в сложных ситуациях. Никто, ни один человек не сможет понять тебя так, как ты сам. Ни мама, ни подруга, ни любимый человек — только ты. Но это умение не даётся просто так, мы не рождаемся с ним. Пониманию себя тоже нужно учиться. И первый шаг для этого — слушать себя, своё тело, свои ощущения, свои эмоции и мысли.

Вот я и сижу, слушаю.

Слушаю, как мышцы спины сводит напряжением, и в животе неприятно урчит, пальцы рук и ног почему-то холодеют, хотя в помещении тепло и солнышко сзади подогревает, а рукам всё равно холодно. И от всех этих ощущений становится на душе как-то гадко и тошно, будто не в уютной библиотеке сидишь, а в колодце. В узком, каменном колодце, из которого уже давно ушла вода, но земля под ногами ещё хранит остатки влаги. Только ни напиться, ни умыться этими скудными каплями нельзя, от них дубеет кожа и пальцы перестают сгибаться. И ты сидишь в этом колодце, смотришь на далёкое пятнышко голубого неба и тебе страшно.

Вот оно — страх. Этот страх я загнала давным-давно глубоко в себя, спрятала, забыла, научилась игнорировать, научилась быть выше и сильнее его. Но на самом деле — нет, не научилась. Мой страх — вот он. Он по-прежнему во мне, он по-прежнему живой, я всё ещё боюсь злых детей с камнями в руках, и пусть я научилась делать вид, что не боюсь, от притворства ничего не меняется. Тот случай пробил во мне брешь, покалечил меня, ранил. Эта рана до сих пор кровоточит, а я не знаю, как её залечить, не знаю, какие приложить мази, чтобы она затянулась и не болела. Я не знаю, как избавиться от страха. Как выйти из этого колодца! Не знаю!

Делаю глубокий вдох и судорожно выдыхаю.

Вот и причина, по которой я не хочу идти в магическую школу. Всё дело в том, что там будут магические дети с магическими камнями. Да, дети с камнями есть в любой школе, но в магической их будет больше. И что я буду делать, если ситуация повторится? Если снова найдутся уродцы, которые считают себя круче всех прочих и думают, что имеют право забивать остальных? Мысль, что такого больше не повторится, не спасает. Неважно, повторится или нет, этот страх уже живёт во мне, и он тянет на дно, он тормозит, не даёт идти. Он загоняет меня в колодец, из которого невозможно выбраться. И чтобы вылезти из него, чтобы перешагнуть свой страх, нужно нечто большее, чем мысль, что такого больше не будет.

Что такое это «нечто большее», я не знаю.

Пару секунд ещё сижу, разглядывая книгу, а потом наконец встаю.

Хватит прохлаждаться, пора брать себя в руки и начинать уже что-то делать. Хотя бы просматривать книги. Но лучше, конечно, уборку. Хотя сил на уборку совсем не осталось. Видимо, полторы недели постоянного мытья, стирки, глажки и прочего меня порядочно вымотали. Наверное, поэтому я и уткнулась в книжки, чтобы почитать, отдохнуть. Но поиск бабушкиных символов оказался не самым хорошим отдыхом. Может, мне нормально отдохнуть? Погулять сходить, проветриться? Я хоть и выходила на улицу, но недалеко: дойти до ближайшего магазина, побродить по окрестным улочкам — и всё. А вот чтобы прям гулять — такого и не было за все десять дней.

Размышляя о прогулке, я неспешно иду вдоль стеллажа, ищу нужную полку. Заметив небольшой просвет между книгами, уже собираюсь втиснуть туда фолиант, как тут же замечаю такой же просвет полкой ниже. Как будто бы кто-то взял книгу и не вернул её.

Но у меня в руках всего одна книга, все остальные я ставила на место.

Оборачиваюсь на зелёную тахту. На ней ничего кроме подушек нет.

На соседнем стеллаже замечаю ещё парочку таких просветов.

Скорее всего, это бабушка брала книги. Только где они теперь? Все книги, что лежали здесь на столе и в других комнатах, мама принесла сюда и расставила по местам. Значит, книги лежат где-то ещё. Но где? Весь дом мы перетрясли, даже кладовку мама просматривала на предмет камней, ну и никаких книг там не было. Выходит, есть ещё какое-то место, куда мы не заглядывали…

Смотрю на пустую полоску между книгами и почти вижу, как пожилая женщина в фиолетовом домашнем платье вынимает оттуда старинную книгу в чёрном кожаном переплёте с золотыми потёртыми уголками и идёт. Идёт куда-то прочь из библиотеки.

Провожаю её мысленным взглядом.

Нужно будет внимательнее проверить бабушкину комнату. Может, там есть какой-то тайник? Или где тайники обычно делают?

Хмурюсь и впихиваю книгу, которую всё ещё держу в руках, в просвет. Но она не впихивается, что-то мешает. Присматриваюсь, просовываю туда руку и достаю сложенную в несколько раз старую газету. Недоумённо верчу её в руке, потом всё же запихиваю книгу и разворачиваю находку.

Это оказывается не полная газета, а лишь страница, вырванная из августовской газеты тридцатипятилетней давности. Заголовок напечатанный огромными буквами на всю полосу гласит: «Темпераментная Иоланда прошла мимо?», и ниже чуть мельче: «Куда подевался сильнейший в истории ураган?».

Хмурюсь. Иоланда — это ураган? Никогда не понимала, зачем называть такие разрушительные стихийные бедствия красивыми именами? Ураганы — это же страшно, вот и названия у них должны быть жуткие. Или просто цифры какие-нибудь. Например, «ураган 23» — нормальное название, всё понятно и ни одной Иоланде не обидно. Но умники предпочитают брать нормальные имена и называть ими бедствия, которые уносят подчас десятки и сотни жизней.

Мысленно пожимаю плечами и продолжаю читать:

«Вчера, после срочного сообщения от маг-метео о приближении к берегу самого разрушительного за последние столетия урагана Иоланда, все жители Хилбена в панике бросились кто куда. Кто-то уезжал из города, кто-то искал укрытия, кто-то приготовился умирать и молился. Молодая команда метео-магов готовилась усмирять стихию. Никто из них не надеялся на чудо. Все знали, что такого монстра не остановить даже магам древности, они понимали, что этой ночью могут погибнуть, но, рискуя жизнью, всё равно выстроились на страже.

Но чудо произошло! Иоланда исчезла! Ураган пятой категории тотальной разрушающей силы шёл на восточный берег, грозясь смести и затопить всё на своём пути, но не вышел на берег. Иоланда исчезла на подходе, до улиц города дошёл только проливной дождь. Сами сотрудники маг-метео, кажется, в шоке от произошедшего, они не ожидали, что у них получится. Вот имена наших героев и их радостные лица!»

Дальше идёт список имён и большая фотография, на которой изображено около десятка людей в форме. Все они уставшие, но улыбаются и машут в камеру. Рассматриваю эти молодые красивые лица, и тут боковым зрением замечаю фамилию «Фёрствей», но не в списке, а ниже. Быстро опускаю взгляд и читаю:

«К сожалению, без жертв не обошлось. Этой ночью ушёл из жизни один из лучших магов города — Раймонд Фёрствей. Он добровольно вызвался помогать молодой команде метео-магов и занял позицию в Восточной гавани. Там поутру и нашли его уже мёртвым. Медики говорят, что у него не выдержало сердце…»

А ниже фотография мужчины, который безумно похож на маму. Такой же кучерявый, с такими же большими добрыми глазами, и такой же тёплой улыбкой.

Дедушка… Впервые вижу его фотографию.

Значит, вот как он умер. Погиб, помогая бороться с ураганом катастрофической силы. Если бы он не вызвался тогда, возможно, был бы ещё жив. А может, без его помощи эти метео-маги и не справились бы, и город бы смыло. Они же совсем молодые. Тут самому старшему, наверное, тридцати не будет. Скорее всего, это уже выпускники Первой магической, поэтому их так много. Хотя дедушка не особо старше их, максимум десять лет разницы. Но он погиб, а они нет. Почему так вышло? Почему он не выдержал? И чего именно он не выдержал?

Бабушка наверняка знала, но теперь не спросишь и её.

Больше на газетной странице нет ничего, так что перечитываю статью ещё раз, обращая внимание на место, где нашли дедушку. Восточная гавань… Это интересно где?

Складываю газету обратно в несколько раз, запихиваю в карман и иду к соседнему стеллажу, там есть целая полка с картами. У бабушки был образцовый порядок, и все географические карты она собирала на одной полке, поэтому теперь тут можно найти и совсем старые карты мира, пожелтевшие от времени и затрёпанные от частого использования, и новёхонькие цветные карты всех стран. Где-то тут была и карта Хилбена.

Быстро найдя её, разворачиваю плотный листок и внимательно изучаю. Сперва нахожу Кленовую улицу и примерное расположение нашего дома, затем ищу Восточную гавань. Только гавани больше нет, а есть Восточный порт. Вот как. За тридцать пять лет гавань превратили в целый порт, оттого-то город и разросся.

Прослеживаю путь от дома до порта.

В общем-то, не так уж и далеко. Где-то около часа пешком, если идти по главным улицам. Может, сходить? Никакой нужды, конечно, у меня нет, но я за все десять дней жизни в Хилбене ни разу не выходила гулять дальше квартала и уж к морю точно не спускалась. А ведь сейчас там должно быть очень красиво.

Оборачиваюсь к окну, ловлю лицом тёплые лучи солнца и киваю.

Да! Пора просто погулять. А дела я доделаю потом.

На этом я сворачиваю карту и, на всякий случай положив её в карман, выхожу из библиотеки.

Выхожу и почему-то смотрю на лестницу. Мне туда не нужно, но я почему-то смотрю. Солнечный свет, льющийся из высокой стеклянной двери во внутренний сад, светлым ковром устилает деревянные ступени, и если прищурить глаза, то можно увидеть силуэт пожилой женщины, медленно поднимающийся по этим ступеням. Кажется, женщина одета в фиолетовое платье, а в руках у неё чёрная книга.

Делаю шаг к лестнице, второй, третий, но женщина не пропадает, я по-прежнему вижу её. Или это лучи солнца так причудливо преломляются и играют со зрением в игры?

Не знаю, не понимаю, и иду. Я иду, бегу, поднимаюсь по ступеням вслед за игрой света и тени, и останавливаюсь только на втором этаже. Никакого силуэта я больше не вижу, зато вижу продолжение лестницы, которое ведёт на чердак, к заколоченной двери с магическим замком.

Вот куда могла относить бабушка книги, которых нет сейчас в библиотеке. Вот где они, возможно, лежат.

Шумно выдыхаю, сжимаю кулаки и шагаю на первую ступень. Игнорируя магический фон, поднимаюсь на вторую и сразу на третью. Дальше игнорировать не получается, потому что из-за магии воздух вокруг становится плотным, сухим, он песком забивает ноздри, и я начинаю задыхаться. Не дышу, пытаюсь идти дальше, но песок полностью проник в меня, и теперь начинает разъедать мозг. Тысячи песчинок ввинчиваются в голову, где-то глубоко внутри, и разрывают ткани, уничтожают меня. К горлу подкатывает тошнота. Я даже вижу плохо, всё расплывается, и только фиолетовые точки пульсируют яркими огнями посреди размытой серой мути. Это камни. Магические камни. Это они давят. Это из-за них.

Всё. Больше не могу…

Ослабевшей рукой вслепую нашариваю перила и практически скатываюсь вниз, на деревянный пол второго этажа.

Падаю на колени и сижу так несколько минут, пытаюсь отдышаться. Боль и тошнота отступают медленно и неохотно. Воды бы сейчас глоток. Или умыться.

С этой мыслью я медленно встаю и плетусь в ванную комнату. Там включаю холодную воду и жадно пью прямо из ладоней, а потом умываюсь. Когда выключаю воду, то в зеркале отражается уже не такое зелёное лицо как до этого. Бледное, конечно, но хоть не зелёное. Приглаживаю мокрыми ладонями разлохмаченные волосы, отряхиваю платье и иду вниз.

Я хотела пойти к морю, вот и нужно идти, а не бегать по лестницам и бороться с магическими камнями. А о том, почему я видела бабушку и видела ли я её вообще, подумаю, пока буду гулять. Надеюсь, свежий воздух поможет мыслям прийти в порядок и внесёт ясность.

Глава 9. Восточный порт

Хилбен — настоящий город холмов, все улицы тут виляют змеями то вверх, то вниз. Некоторые холмы почти незаметны из-за своей пологости и ширины. Идёшь по такому и вспоминаешь, что на холме только тогда, когда оказываешься на вершине и тебе открывается обзор по обе стороны улицы. Другие же холмы очень крутые, так что проходящая по ним улица лихо забирает вверх, а потом также лихо скатывается вниз.

Вот по такому крутому холму я сейчас и топаю наверх. Каблуки выстукивают неторопливую дробь по мостовой, а по бедру в такт шагам уже привычно постукивает надетая через плечо маленькая сумочка из чёрного бархата с серебряными нашивками. В ней лежит карта, газетный лист со статьёй и серебряный футляр с ключами. Мама говорит, что серебро лучше всего экранирует маг-камни, поэтому ключи ношу с собой только так: в сумке с серебряными нашивками и в футляре. Надеюсь, такая двойная защита поможет камням выдержать меня и не сломаться. До сегодняшнего дня я, конечно, выходила из дома, но те прогулки длились максимум полчаса, а сейчас я уже больше часа гуляю.

Гуляю, разглядываю большие красивые дома с красочными фасадами, ажурные ограды, палисадники, идущих мимо меня людей и ни о чём особо не думаю.

Свежий воздух и правда привёл мысли в порядок, выдул из них окончательно морок пыли от маг-камней, и теперь я отчётливо понимаю, что всё, что мне привиделось в доме — это просто моя фантазия. Никакой бабушки я на самом деле не видела. Бабушка умерла, а призраков не существует. Есть магия и магические камни. И кстати, вполне возможно, что это они так на меня влияют, заставляя видеть то, чего нет. Вернее — придумывать. Не очень хороший симптом, но паниковать и бить тревогу пока рано. Нужно понаблюдать. Ну и не говорить маме, а то вот она уж точно сразу же схватится за голову и начнёт паковать вещи. И на сей раз никакие доводы её не урезонят. Такая эмоциональная мама, как у меня, это здорово и весело, и вообще не заскучаешь, но иногда с ней бывает сложно. Так что пока просто наблюдаю. Тем более ничего страшного вообще не случилось.

На этой вполне себе оптимистичной ноте я дохожу до вершины холма и останавливаюсь. Потому что узкая доселе улица вдруг распахивается во всю ширь, убегает двумя рукавами вправо и влево, а впереди, за шумной гигантской площадью со снующими туда-сюда людьми, за баррикадами огромных контейнеров с грузами и погрузочными кранами, за приземистыми кирпичными строениями складов, за рядом длинных пирсов с причалившими к ним гигантскими кораблями и маленькими лодочками, за всей этой суетой, гомоном, смесью резких запахов и ярких цветов я вижу море. Бескрайнее, пронзительно синее море! Оно такое огромное, такое невероятное, что я не могу охватить его взглядом. Не получается! А море сверкает на солнце, катит свои спокойные медленные волны и где-то там, далеко-далеко, за туманной дымкой, бесконечная синь вливается в голубую бесконечность неба.

Никогда я ещё не видела море. Слышала о нём, читала, смотрела на картинках, рисовала у себя в голове, но вживую не видела. И всё, что я там смотрела и представляла, не идёт ни в какое сравнение с живым и настоящим.

Не отрывая завороженного взгляда от ясной синевы, шагаю на площадь и медленно иду вперёд, хотя если продолжу так идти, то попаду в самую гущу суеты, а к морю так и не подойду нормально. Тут же гигантский порт, куча людей, погрузка и разгрузка. Тихого спуска к воде тут и не найти, наверное.

— Поберегись! — слышу сзади рокочущий бас и едва успеваю отпрыгнуть от здоровенного мужика с тележкой.

Почему он не мог меня объехать, не понимаю, но тут же приходится отходить ещё раз, потому что ещё один мужик несётся на меня уже спереди. Тихонечко, стараясь ни на кого больше не напороться, отхожу к левому краю площади, туда, где растянулись ларьки с водой, пирожками, рыбой, украшениями из камней и с прочими очень нужными вещами. Здесь тоже толпятся люди и резко пахнет всякой снедью, но хотя бы тележками не наезжают. Иду вдоль лотков, вполглаза смотрю на товар и параллельно высматриваю какой-нибудь другой подход к морю, менее людный и шумный. И так дохожу до свободной от ларьков площадки.

На этой площадке ровным кругом расположены клумбы с красивыми яркими цветами, среди которых узнаю бордово-оранжевые бархатцы, розовые циннии и нежно-сиреневые пушистые цветы агератума. А в центре этого цветущего великолепия возвышается стела из белого камня, грани которой испещрены выгравированными рисунками и какими-то записями. На постаменте перед стелой лежит пара букетов, а рядом стоит очень старый дедушка в сером видавшем виды костюме и держит иссохшими худыми руками большой букет белых лилий.

Этот дедушка, цветы в его руках и белоснежная стела почему-то привлекают моё внимание. Они окружены умиротворением и тишиной и этим очень отличаются от шумного многоцветия площади. Они как островок спокойствия посреди бушующего моря, тихая гавань, к которой стремятся измученные корабли. И я, как тот корабль, сама не замечаю, как подхожу к постаменту и встаю рядом с дедушкой, смотрю на стелу. На ней действительно высечены рисунки. Белый гладкий камень будто бы разделили на две половины и на одной изобразили вздымающиеся в небо гигантские волны, проливной дождь и молнии, а на второй — спокойное море и маленький кораблик с натянутым парусом, и над всем этим с вершины стелы сияет солнце. Между солнцем и морем на века вбиты имена. Те самые имена, которые я видела всего пару часов назад в старой газете. Последнее имя отделено от прочих ажурной траурной рамкой.

«Раймонд Фёрствей. Вечная память храброму сердцу», — высечено в рамке.

От этой короткой эпитафии моё собственное сердце почему-то сжимается. Не понимаю почему. О дедушке и этом трагическом случае я узнала только сегодня, всего несколько часов назад увидела его фотографию. Раймонд Фёрствей для меня по сути совершенно незнакомый человек, как и этот старый дедушка, откуда тогда это странное чувство?

Чувство потери, которая произошла уже давным-давно. Да, это звучит глупо и даже абсурдно: жила всю жизнь и знать не знала ни о каком дедушке, ничего по этому поводу не испытывала, а тут, вдруг, прочитала про него — и какое-то чувство потери внезапно появилось! Глупость какая, нелогичность. Да, возможно. Но оно появилось, это дурацкое и нелогичное чувство просто появилось. Появилось из-за осознания того, что могло бы быть, но никогда не было и не будет. Это доброе лицо со старой фотографии могло бы улыбаться мне вживую, по-настоящему, оно могло бы состариться, покрыться морщинами, стать почти неузнаваемым. Но один трагический случай отобрал эту возможность. Я никогда не увижу его постаревшее лицо, даже на фотографии, а он… уже никогда не увидит меня. Он даже дочь свою не видел. Она ещё не родилась, когда он умер.

И от этого становится ещё грустнее.

— Сегодня День Тишины, но мало кто из жителей Хилбена помнит об этом, — слышу дребезжащий голос и оборачиваюсь.

Старичок смотрит прямо на меня с вежливым любопытством. Глаза у него светлые, выцветшие, и волосы совсем-совсем белые.

— День Тишины? А что отмечают в этот день? — спрашиваю я и, видя, как морщинистое лицо старичка печалится от моего вопроса, поясняю: — Я совсем недавно переехала в город и мало что знаю.

Старичок понимающе кивает.

— День Тишины — это день после волшебного избавления от урагана Иоланда, — с охотой объясняет он. — После той страшной ночи, в город пришёл самый тихий день. Ни дуновения ветерка, ни даже малюсенького облачка. И с этого дня на берег не обрушивалось ни одного урагана. Ни единого! А ведь до того долгие годы сильнейшие ураганы не давали людям покоя ни летом, ни осенью. Я помню то время, много людей гибло тогда. И в ту ночь тоже никто не надеялся на чудо, никто не ждал его. А оно произошло! — светло улыбается старичок и продолжает: — И тридцать пять лет назад благодарные жители в память о небывалом подвиге воздвигли эту стелу и объявили этот день праздником. Только сейчас никто и не вспомнит о нём. Лишь такие старики, как я, — печально вздыхает он.

Моргаю глазами, осмысливая услышанное.

Выходит, что долгие-долгие годы, а может и столетия, здесь в это время бушевали ураганы, и остановили их те самые маги — первые выпускники магической школы. Они сотворили что-то настолько мощное, что переломило естественное положение вещей, заставило море успокоиться, а ветры — улечься. И с тех пор тут наступила благодатная тишина, в которую начали стекаться корабли с людьми, товарами, технологиями. Поэтому-то гавань превратилась в огромный порт, а сам город разросся и стал богаче. Вот оно, значит, как было. И среди тех магов был мой дедушка. Он не был выпускником школы, он не был в команде метео-магов, он просто вызвался помочь. И он единственный, кто умер в ту ночь. Почему он умер? Почему он один? И почему именно сегодня я нашла старую газету и пришла сюда? Случайность? Совпадение? Интуиция? Я ведь не знала. Я ведь правда всё это слышу впервые.

Поворачиваюсь к старичку, заглядываю в его добрые поблёкшие от времени глаза.

— Раймонд Фёрствей… — говорю я, и голос не слушается, скатывается куда-то в шёпот, мне почему-то сложно произносить имя дедушки. — Вы знали его?

Старичок улыбается. Искренне, светло, от души.

— Кто ж его не знал! — восклицает он. — Раймонд Рыжий! В детстве он был непоседой, бунтарём и хулиганом. Спасу не было от его выходок. Потом подрос, поумнел. Ум у него всегда был острым, а сердце добрым. И то, что он вызвался тогда помочь молодым магам, это очень на него похоже. Он всегда хотел мира этому городу и всем людям, говорил, что обязательно придумает способ, как утихомирить бури. И вот придумал… — улыбка старичка становится грустной, а голос едва слышным. — И заплатил за нашу тишину и благополучие своей жизнью…

Дедушка… Он был так похож на маму. Если бы они не разминулись во времени, если бы смогли увидеться, жить вместе, они бы нашли общий язык, они бы понравились друг другу, они бы подружились, они бы были самыми замечательными папой и дочкой. Почему же оно так произошло? Почему так получилось, что они никогда не встретились? Так не должно быть. Не должно!

Чувство тоски накатывает с такой силой, что сдавливает грудь. И да, я знаю — это моя тоска. Тоска по собственному папе. Я просто проецирую её на маму, потому что знаю: она тоже хотела, чтобы у неё был папа. Добрый, сильный, мудрый папа, который поднимет на руки и вынесет из любой беды, который научит держать удар и стоять на своём, который может дать хороший совет, когда он так нужен. Я помню своего папу плохо, лишь какие-то короткие отрывки из жизни, яркие картинки, а мама не помнит совсем. Вернее — не знает. Он умер до её рождения. Умер тридцать пять лет назад вот на этом самом месте.

Поднимаю голову и вижу, как небо чернеет. Буквально только что ясную голубизну заливало яркое солнце, а сейчас резко наступила ночь, и грозовые тучи стремительно наползают на город, давят, обрушиваются холодным дождём и шквальным ветром. И море вздымается волнами. Гигантскими, хищными волнами, способными уничтожить всё вокруг, одним ударом сломать все корабли. Только кораблей нет. Нет и длинных пальцев пирсов, и погрузочных кранов, и складов, и людей. Вообще ничего нет!

Оборачиваюсь к стеле. Её тоже нет. На её месте стоит высокий, худой человек с удивительно знакомым лицом — Раймонд Фёрствей, мой дедушка. Его плащ и волосы давно промокли, лицо заливает водой, а ветер сбивает с ног, но он стоит, держится на одном лишь упрямстве. Он поднимает руки и что-то кричит. Из-за ветра я не слышу, что он кричит, но вижу, как в руках рождается крохотный фиолетовый огонёк, с каждой секундой этот огонёк становится ярче, сильнее, больше, и вот это уже не просто огонёк — это магический камень, который тоже постепенно растёт. И в этот камень из сердца урагана с красивым именем Иоланда бьёт ветвистая молния. А потом ещё одна, и ещё. Они будто бы собираются в этом камне. И камень растёт…

Кто-то трогает меня за руку.

Оборачиваюсь. Сквозь частые струи дождя вижу озабоченного старичка из другой реальности. Моргаю, и дождь исчезает. А вместе с ним исчезают ночь, ураган Иоланда и мой дедушка. Я больше не чувствую ни холода, ни мокрых капель на своём лице, тёплое солнце ласково гладит меня по щекам, рядом сверкает ослепительной белизной стела, гомонят люди, скрипят краны, пахнет жареной рыбой и пирожками, и старичок с заботой гладит меня по плечу и спрашивает:

— С вами всё хорошо, милая?

Я часто киваю и выдавливаю из себя:

— Да, всё хорошо. Я пойду. Мне надо идти…

И быстро иду. Уже не к морю, не к пристани, а к аллее за торговыми рядами. Иду и пытаюсь собрать мысли в кучу.

Я видела. Видела всё своими глазами. Я как будто бы попала в ту ночь, стояла рядом с дедушкой. Я чувствовала холод, чувствовала дождь и ветер так, будто они были настоящими. Как это возможно? Что со мной происходит? Это уже нельзя списать на действие магических камней, ведь сейчас я не дома. Так что это за видения такие? Откуда они берутся? И почему такого не было раньше? Это моя антимагия так прогрессирует?

Прислушиваюсь к себе.

Голова не болит, тошноты нет, в общем, чувствую себя вполне нормально, только немного устала и вздрючена. Но это и понятно: всё-таки прошла я немало, и ещё видения эти…

В общем, совершенно не понимаю, что это. И совершенно не понимаю, что мне делать.

Вертя все эти вопросы в голове круг за кругом, я вхожу в тенистую аллею. Аккуратно подстриженные кусты кизила, украшенные красными бусинами ягод, нарядной вереницей тянутся по обеим сторонам аллеи. Могучие дубы и ажурные клёны стоят за кустами почётным караулом и склоняют свои пышные ветви, образуя зелёную арку, сквозь которую редкие лучи солнца просачиваются на каменную дорожку и рисуют на ней золотыми пятнами витиеватые узоры. Игра света и тени почему-то успокаивает, и я замедляю шаг, начинаю дышать глубоко и ровно.

Рано паниковать, ничего ещё не произошло, ничего не случилось. Все эти видения могут быть простой фантазией. Я слишком впечатлилась рассказом старичка и тем, что годовщина дня Тишины выпала по чистой случайности именно на сегодня, на эту информацию наслоились мои собственные эмоции, вот фантазия и вскипела, рождая все эти очень реалистичные, но невероятные видения.

Я понимаю, что сейчас просто успокаиваю себя и ищу хоть какое-то логичное объяснение произошедшему, но а как по-другому-то? Паниковать? Бегать с выпученными глазами? Мчаться к лекарю с вопросами? Я так привыкла жить со своим странным проклятьем, что ещё одна странность меня не пугает. Ну да, необычно, конечно, видеть не пойми что, и при этом ещё ощущать и холод, и ветер — это необычно, но не страшно. Даже если это не фантазия, даже если это на самом деле видения или вообще что-то другое — страха просто нет. Мне, скорее, любопытно и интересно узнать, что это, и что ещё я могу увидеть.

Говорят, что страх — это защитная реакция организма, он спасает нас от опасности и зачастую от смерти. Видимо, у меня эта защитная реакция отсутствует.

Мысленно усмехаюсь и уже спокойно и почти расслабленно оглядываю аллею. За полосой деревьев есть ещё один ряд кустов кизила и ещё одна дорожка. И вот перед этими кустами стоят двое мальчишек лет двенадцати. Один держит за шкирку маленького чёрного котёнка, который жалобно кричит и брыкается, а второй тычет в него камнем и ржёт.

Магический камень. Красный. Он прожигает шёрстку котёнка. Котёнок плачет, а пацаны ржут.

В одну секунду мир сужается до единственной точки, до точки, в которой двое уродов издеваются над беззащитным животным. Я вижу только их, больше ничего не существует. В последний момент успеваю сдёрнуть с себя сумку и иду к ним. Перчатки я снимаю уже на ходу. Мне кажется, что я иду медленно, слишком медленно, на чёрной шкурке появляется ещё одно пятно, ещё одна подпалина. Котёнок кричит. Прямо как я в тот день.

— Что ты делаешь? — кричу я и хватаю руку с камнем.

В голову тут же стреляет боль, но я отмахиваюсь от неё, глушу злостью.

Пацан сперва удивлённо округляет глаза, а потом нагло спрашивает:

— А те чё надо вообще? Что хочу, то и делаю!

Я знаю, что до маленьких уродцев не доходят слова. Они не умеют слушать, не умеют понимать, вместо мозгов у них лишь страх и злоба, но всё же я говорю, говорю медленно, почти по слогам:

— Нельзя обижать животных.

Как и ожидалось пацаны начинают ржать и глумиться уже надо мной.

Звук их голосов эхом отдаётся в голове, причиняя боль и оживляя воспоминания.

Там, в тот день толпа держала меня, в меня тыкали камнями, мою кожу поджигали и ржали тоже надо мной. И я ничего не могла сделать, не могла ответить, в точности как этот маленький котёнок. Только кричала и плакала, мучаясь от боли. Но сейчас-то я выросла, я стала сильнее, я могу остановить мучителей. Могу!

— Хватит!

Я со всей силы сжимаю руку пацану, сжимаю до синяков. И пацан орёт, но не от моего захвата, а потому что камень в его руке взрывается и опаляет ладонь. Пацан орёт, вырывается, но я продолжаю держать, я просто не могу разжать руки, пальцы сводит болью. А у него в кармане взрывается ещё один камень, и ещё один. Каждый этот взрыв отдаётся в моей голове новым очагом боли, но я терплю, сжимаю зубы и терплю. Мне не привыкать. Пацан исходит на визг, падает на колени, плачет. Только когда он начинает скулить я с трудом разжимаю захват. Пацан тут же отползает, даже встать не может, так и ползёт ещё шагов десять, потом всё же поднимается на ноги и, хромая, убегает. Его приятель убежал уже давно, бросив его одного. Надеюсь, он не забрал котёнка.

Быстро оглядываюсь.

Нет, котёнок вот он. Сидит в двух шагах от меня, смотрит яркими фиолетовыми глазами и мяукает, протяжно и так мило.

Я улыбаюсь сквозь боль и опускаюсь на корточки, протягиваю ему руки. И котёнок подходит, тыкается в ладонь носом, трётся о неё щекой, щекочет.

Маленькое, милое, ласковое создание. Как могла у кого-то подняться на него рука? Кем вообще нужно быть, чтобы начать мучать его?

Глажу пушистую шёрстку, чешу за мягким ушком и слышу тихое урчание. Этот тёплый звук, кажется, вибрацией проникает в подушечки пальцев и течёт по руке, распространяясь по всему телу, и напряжение, что сковало всю меня, постепенно отступает, утекает капля за каплей. И самое главное — отступает боль. Я отчётливо ощущаю, как агонизирующие в голове очаги боли затихают, угасают, а потом и вовсе исчезают.

— Вот она — самая настоящая магия! Оказывается, это кошачье мурчание, — тихо шепчу я, беру котёнка на руки и слышу резкий голос за спиной:

— Эй! Что ты только что сделала?

Глава 10. Лейтенант Хартлоу

— Что ты только что сделала? — звучит за спиной резкий мужской окрик.

Прижимаю к себе котёнка и, медленно выпрямившись, разворачиваюсь.

В нескольких шагах от меня стоит высокий плечистый мужчина в полицейской форме и с кожаным чемоданом в руке. Синий китель с отложным воротником расстёгнут, фуражка вообще подмышкой, чёрные волосы растрёпаны, а густые брови хоть и изображают строгость, сдвинувшись к переносице, но в карих глазах мелькает какая-то смешинка. Да и лицо у мужчины молодое и приветливое. В общем, полицейский передо мной стоит довольно-таки безалаберный. Но белая рубашка, чёрный галстук, а особенно золотые нашивки, явственно говорят, что это лейтенант полиции.

«М-да… — проносится мысль. — Это нужно ещё умудриться в первый день выхода в город натолкнуться не просто на какого-нибудь патрульного, а на целого лейтенанта!»

— Котёнка спасла от мальчишек, — отвечаю я на поставленный вопрос.

Не знаю, что это за человек и что он мне может сделать, но с полицией в любом случае лучше не шутить и отвечать, если спрашивают.

— Котёнка, значит? — прищуривается полицейский, разглядывая котёнка, а тот, бесстрашная дурилка, высовывает любопытную мордаху, ловит носом запахи.

— Да, котёнка, — киваю я. — Мальчишки над ним издевались, вот я и вступилась.

— Это хорошо, что вступилась. Котят обижать нельзя, — одобряет полицейский, ставя чемодан на траву, и добавляет: — Но и людей тоже.

— Даже если они обижают слабых? — уточняю я.

— Даже тогда. Для этого есть мы, — кивает полицейский и, надев фуражку, представляется: — Лейтенант Вестер Хартлоу, Центральный участок Департамента полиции Хилбена, — после этого серьёзно спрашивает: — Что ты с ними сделала? Какой камень применила? Один пацан просто бежал, как сумасшедший, меня чуть с ног не сбил, а второй орал, как блаженный, и ладони у него были обожжены. Что тут произошло?

Тихо вздыхаю.

Значит, мне не показалось, и камень всё же опалил ладонь. Видимо, я слишком сильно разозлилась, вот и вышло так. Обычно, когда я спокойная, камни просто ломаются, ничего не портят, никому не вредят. А тут — вот как.

Лейтенант Хартлоу приподнимает вопросительно бровь, ждёт ответа, и я говорю:

— Может, нужно спросить у тех мальчишек, которые издевались над котёнком, откуда у них огненные маг-камни, и зачем они ими жгли котёнка?

Едва произнеся последнее слово, понимаю, что не то сказала. Совсем не то.

Вот и лейтенант снова хмурится.

— Этим займутся патрульные, не волнуйся, — сдержанно отвечает он. — Меня же интересует, что сделала ты.

— Да ничего я особого не сделала, — пожимаю плечами как можно беззаботнее. — Просто остановила мальчишку за руку, ну, может, сжала до синяка. Просто за котёнка было страшно, вот и перестаралась. Но я ничего не взрывала. Оно само.

Стою, смотрю на лейтенанта Хартлоу честными глазами. И вот действительно же, если так подумать, то ничего я, собственно, и не делала. Камни сами взорвались, а я просто подошла и за руку взяла. Ничего криминального.

— Ничего не взрывала, значит? Само взорвалось? — усмехается лейтенант. — И никаких камней при тебе нет?

— Нет, никаких камней у меня нет, — мотаю головой.

И на сей раз я абсолютно честна. Даже ключи с совершенно бесполезными в данной ситуации камнями, лежат где-то в кустах. Забрать бы их, кстати, пока не приметил кто-нибудь посторонний и не стащил.

Лейтенант Хартлоу внимательно оглядывает меня и, кажется, верит. Но отпускать не спешит.

— Ну тогда ты можешь оказаться магичкой, и взорвать огненный камень для тебя труда не составит и без дополнительных камней, — говорит он.

От такого неожиданного предположения я даже дар речи теряю и несколько секунд растерянно хлопаю глазами. И это, кажется, играет мне на руку.

— Хочешь сказать, что не магичка? — прищуривается лейтенант.

— Нет, я совсем не маг!

Для меня даже думать о таком странно, а он на полном серьёзе предполагает. Удивительно!

— Неожиданно как, — хмыкает он. — Сейчас каждый второй ребёнок стремится стать магом.

Развожу руками, всё ещё не зная, что сказать.

— Ну-у… это точно не про меня, — нахожусь наконец с ответом. — Я и магия… Мы далеки друг от друга.

— Хорошо, — кивает лейтенант Хартлоу. — Ты говоришь, что не маг и магических камней при тебе нет, и я тебе верю. Но объясни тогда, что тут произошло? Как камни могли взорваться сами собой?

Пожимаю плечами, изображая саму честность.

— Я не знаю. Могу только предположить, что сами камни были какие-то неисправные. Мама часто жалуется, что сейчас всякое фуф… эм-м… — обрываю сама себя и быстро подбираю подходящее слово: — плохие камни делают.

Лейтенант Хартлоу многозначительно поднимает бровь и усмехается.

— Твоя мама в чём-то права, — тихо шепчет он и громче добавляет: — Кстати, насчёт мамы. Где твои родители?

— Папа давно умер, а мама сейчас в отъезде, больше у меня никого нет, — отвечаю я.

Неужели он с мамой захочет по поводу взрывающихся камней пообщаться? Не самая лучшая идея.

— В отъезде, значит? Оставила дочку одну, а сама куда-то умотала. Безответственное поведение!

— Вовсе не безответственное, — возражаю я. — Мама уехала по делам.

— Хорошо-хорошо, — примирительно говорит он. — Звать-то её как? Да и тебя тоже?

— Меня — Сандра. Маму — Айрис Фёрствей.

На этих словах лейтенант Хартлоу впивается в меня взглядом и внимательно оглядывает, а потом хмыкает.

— Приехали, значит. То-то я смотрю, что твоё лицо мне кого-то напоминает! Особенно глаза эти синющие! — восклицает он и деловито добавляет: — Так, ладно. Мне как раз домой нужно заехать, а дом старухи Фёрствей по пути, поэтому подброшу тебя. Заодно и с мамой твоей поговорю.

Ещё один старый мамин знакомый? Надеюсь, это было хорошее знакомство.

— Её ещё нет, и я не знаю, когда она вернётся, — напоминаю я.

— Тогда просто подброшу до дома. Нечего молоденькой девчонке в одиночку по порту слоняться, это место не для прогулок. Тут и обворовать могут, и зашибить, и ещё что похуже.

Вздыхаю.

Ну вот, так и не дошла я до моря. Почему какой-то полицейский, пусть даже и лейтенант, решает за меня, куда и когда мне ходить? Я же ведь ничего плохого не сделала, только котёнка спасла.

Опускаю взгляд на этот пушистый комочек и вижу, как он трётся о мою руку и урчит.

Ладно. Кажется, мне и правда пора домой. Нужно осмотреть котёнка, может где-то есть серьёзные ожоги, а не только подпаленная шерсть, полечить, накормить бедолагу. В общем, не до прогулок к морю.

— Хорошо. Если вам по пути, то можете меня подвезти.

С этими словами я иду к кустам. Кажется, куда-то сюда я кинула сумку. Быстро отыскав её, вешаю через плечо и возвращаюсь к лейтенанту Хартлоу, надевая перчатки.

Лейтенант удивлённо поднимает брови.

— Перчатки в такую жару? — спрашивает он.

— Мне так удобно. Я привыкла, — отвечаю стандартную фразу, потому что вопрос про перчатки мне задаёт каждый второй, если не каждый первый.

Лейтенант Хартлоу хмыкает и, подняв чемодан, выходит на дорожку, я следую за ним. Мы идём по аллее назад к началу площади, потом сворачиваем к торговым рядам и обходим их. Там я замечаю патрульного, который держит тех самых пацанов, а тучный мужчина стоит рядом и что-то очень оживлённо рассказывает полицейскому, обильно жестикулируя и периодически обвинительно показывая пальцем на пацанов. Видимо, до того, как начать мучить котёнка, они натворили что-то ещё. Надеюсь, полиция с ними разберётся, и они получат по заслугам.

Дальше мы проходим наискосок через площадь и идём к стоянке.

К стоянке мобилей.

Мобилей, которые работают на маг-камнях.

Только глядя на ряды блестящих на солнце крыш, я понимаю, что допустила ошибку. Катастрофическую ошибку!

Лейтенант Хартлоу сказал, что подвезёт. Подвезёт! И я согласилась. О чём я в тот момент думала? Где была моя голова? Я так привыкла, что подвозить меня может только мама и только на велосипеде, что ни о чём другом просто не подумала. Но лейтенанты на велосипедах не ездят. Патрульные — да, а лейтенанты — нет. Тем более лейтенанты, которые вернулись из поездки. Чемодан-то он куда прикрутит к велосипеду?

— Залетай, прокачу с ветерком! — оборачивается лейтенант Хартлоу, открывая переднюю дверцу пассажирского сидения и жестом приглашая меня. — Если ты пошла в мать, то скорость у тебя в крови.

Замороженным взглядом смотрю на переднее сидение.

Не знаю насколько именно я пошла в маму и насколько сильно скорость у меня в крови, но вообще ездить я люблю. Очень любила. В детстве всегда просила маму покатать меня на своём «Драгон-Форсе», на новеньком красном грузовике, который мог проходить непроходимые болота и тащить невероятные тяжести. Он не был рассчитан на большие скорости, потому что в двигатель ставились водяные маг-камни. Но мама умудрялась каким-то образом прикрутить ещё и ветряные, от этого грузовик работал немножечко нестабильно, с резкими рывками, но зато развивал большую скорость.

Но вот уже пять лет как я не садилась в этот грузовик. И вообще ни в один мобиль. Потому что любая поездка превращается для меня в пытку. Даже в поезде я всегда выбирала последний вагон, потому что вся двигательная система там расположена спереди, и до последнего вагона фон камней не всегда доходит. А тут, в такой маленькой коробочке…

Я даже представить боюсь, что может случиться.

— Ну, чего ты застыла? — прищуривается лейтенант Хартлоу. — Что-то не так?

Всё. Всё не так. Но я не могу об этом сказать. И отказаться от поездки тоже уже не могу. Это будет выглядеть странно, глупо, нелогично.

Что мне делать? Что?

Быстро оглядываю чёрный мобиль. В глаза сразу бросается эмблема дракона на капоте, округлая форма самого капота, форма фар, корпус.

— Это же «Либерти»? «Драгон-Либерти»? — уточняю я. — Ветряные камни? Модель двигателя «Хайвинд» с мощностью К2?

Очень надеюсь, что я права и здесь действительно стоит модель «Хайвинд», а не как у мамы «Лайтсикрент» на водяных камнях. Зачем полицейской лёгкой «Либерти» водяные камни? Полиции нужна скорость, а не тягловая сила. Впрочем, на таком расстоянии меня от любой модели расплющит.

Лейтенант Хартлоу мои вопросы воспринимает по-своему и одобрительно хмыкает.

— Айрис неплохо тебя подковала! — хвалит он.

Я вымученно улыбаюсь.

С моей мамой хочешь не хочешь, а начнёшь разбираться в мобилях, двигателях и двигательных камнях. Двигательные камни — это, пожалуй, единственные маг-камни, которые мама узнает даже с закрытыми глазами и определит, какой хороший, а какой нет. Я же в камнях ничего не понимаю, и глаза бы мои их не видели, а все эти модели заучила только для того, чтобы знать, с какой стороны к мобилю лучше не подходить и где именно у него расположены камни. У модели «Лайтсикрент» они находятся под капотом как раз возле пассажирского сидения, у «Хайвинда» сдвинуты больше к водителю и вынесены далеко вперёд. Разница в расположении, конечно, в пару футов, но в данной ситуации для меня каждый дюйм важен.

— Я, пожалуй, сяду на второй ряд, — говорю я и сама открываю дверцу.

Лейтенант Хартлоу, конечно, удивляется, но ничего не спрашивает, открывает багажник, ставит туда чемодан, потом идёт к водительскому сидению. Пока он всё это делает, я набираю в грудь больше воздуха, представляя, как вся наполняюсь своим волшебным ветром. Я не знаю поможет мне это или нет. Скорее всего — нет. Но ничего другого я сделать не могу. Нет у меня другого способа избавиться от боли. Поэтому представляю ветер, он протекает через всю меня, наполняет чистотой и лёгкостью, я пытаюсь запомнить, запечатлеть эти ощущения, и только после этого сажусь в мобиль и захлопываю дверцу. Там я быстро снимаю с себя сумочку и кладу её подальше от себя.

Боль — это конечно проблема, но её я переживу, как-нибудь справлюсь, в худшем случае просто потеряю сознание. А вот с тем, что ломаю камни, я ничего не могу сделать. Абсолютно ни-че-го.

— Ну что ж, — говорит лейтенант Хартлоу, усаживаясь на водительское место. — Погнали!

И проворачивает ключ.

Там, внутри, под капотом сейчас зажигательный камень высекает искры, и они падают на ветряные камни. Магический фон в мгновение ока заполняет всё пространство и плотной неумолимой стеной давит на меня. Я вжимаюсь в дверцу мобиля, но это не помогает. Ничего не помогает!

И не поможет. Ещё немного — и мой ветер растает, улетучится, будто бы и не было его вовсе, и всю меня заполнит боль. Чёрная, душная, прожигающая боль. Я уже чувствую, как языки этого пламени начинают подниматься, начинают пульсировать. Ещё пять-десять секунд — это пламя полностью захватит меня, скрутит приступом, а потом все камни, что находятся здесь, взорвутся. И этот взрыв уничтожит мобиль.

И нас тоже.

Зачем я села сюда? Чем я думала? Я же убью нас всех!

Хватаюсь за ручку дверцы, но мобиль трогается с места, а дверь не открывается. Только зря дёргаю.

Успокоиться. Нужно успокоиться. Остановить панику, взять под контроль все эмоции — и взрыва не будет. Камни просто сломаются. Тихо и спокойно. Без травм и разрушений. Нужно просто взять себя в руки.

Контролируй себя!

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Этим выдохом я выгоняю все ненужные мысли, страх и панику, успокаиваю сердцебиение.

Снова вдох и выдох.

Дышать так трудно. Фон камней давит стеной, но я дышу, контролирую себя, каждый дюйм, каждую клеточку. Лейтенант Хартлоу что-то говорит, рассказывает, но я совсем не слышу его. Я слушаю себя. Слушаю, как кровь бежит по венам, как напрягаются мышцы, как сводит судорогой сжатые пальцы на ногах и узлом скручивает живот. Нужно расслабить, снять все зажимы, тогда моему внутреннему ветру станет чуть легче. Его самого станет чуть-чуть больше, и хватит его на дольше. Если я расслаблюсь хоть немного, это продлит жизнь моего ветра, моего хрупкого равновесия. Я знаю, что продлит. Но расслабляя мышцы, я ослабляю свой барьер. А мне он нужен. Нужен!

Иначе камни меня задавят.

Поэтому я продолжаю дышать, контролировать и напрягать мышцы.

Я представляю, что мои чёрные перчатки не из ткани, а из стали. Из чёрной непробиваемой стали. И платье — не платье вовсе, а литой доспех. Я, как средневековый рыцарь, замурована в чёрные тяжёлые латы.

Это моя защита.

Это моя темница.

Это — тонкая скорлупа, которая трещит под натиском камней. Это — мой контроль. И он заканчивается. Силы заканчиваются. Как только скорлупа сломается — сломаются камни. Главное — чтобы не взорвались. Не взорвались и не убили ни меня, ни лейтенанта Хартлоу, ни котёнка — это маленькое беззащитное существо. Я ведь только что его спасла от мучителей, а теперь сама же и подвергаю опасности. Так нельзя.

Держись. Контролируй!

Стискиваю кулаки, неподвижным взглядом смотрю на котёнка, а он вытягивает ко мне шею, забирается передними лапками по моей груди, смотри своими нереальными фиолетовыми глазищами и урчит. И этот низкий, тёплый звук волной расходится по всему пространству мобиля, прокатывается вибрацией по коже и проникает внутрь. Он всё переворачивает во мне, будоражит кровь и нервы, и мой внутренний ветер, которого уже почти не осталось, оживает с новой силой, будто бы в душном, заколоченном помещении открыли узкую щёлочку, не окно, не форточку, а малюсенькую щель, но для моего ветра этого оказывается достаточно. Мой ветер, завывая в такт вибрациям, кружит во мне, продувает болевые точки. Это хорошо, это просто замечательно. Но в тоже время я чувствую, как моя броня начинает стремительно истончаться, из стального доспеха превращаться в обычную кожу.

Я снова чувствую холод. Как несколько часов назад, в нагретой солнцем библиотеке, когда сидела и слушала себя, слушала свой страх. Я снова ощущаю себя маленьким человечком, сидящим на дне глубокого каменного колодца, чувствую его сырость и смотрю наверх, а там, далеко, в невообразимой дали, до которой никогда не добраться, кто-то смотрит на меня! Я не знаю, кто это. Не могу рассмотреть. Но кто-то смотрит, кто-то видит меня. Если напрячь зрение, если встать и чуть-чуть подняться по камням, то быть может, я смогу рассмотреть незнакомца…

Может, и смогу. Но у меня нет времени. Не осталось его.

Ещё немного — и моя тонкая скорлупка защиты лопнет. А вместе с ней лопнут и магические камни. Потому что чёрное пламя на доли секунды вырвется наружу.

Я не знаю, как оно уничтожает камни. Я не знаю почему оно это делает. Я даже не знаю, откуда оно во мне. Но оно во мне есть, и оно танцует. Вот прямо сейчас танцует в такт завываниям ветра. Я думала, что ветер задует его, но нет — он не задувает, а наоборот раздувает! И я совершенно не знаю, что с этим делать, потому что скорлупа трещит. Моя скорлупа!

Я!..

Если бы я была такой же каменной, как стены этого колодца, такой же прочной и такой же большой, то, наверное, смогла бы выдержать этот сумасшедший танец. Я что угодно смогла бы выдержать.

Я, которая сидит в колодце, встаю и касаюсь руками холодных стен. Колодец настолько узкий, что спокойно могу дотянуться до противоположных сторон.

Дотягиваюсь. Сначала кончиками пальцев, а затем ладонями. Глажу шершавый влажный камень. Не знаю, зачем это делаю. Наверное, просто хочу почувствовать несокрушимую силу и хоть на миг представить, что это я. Что это моё тело.

Глажу, а потом замираю, глядя на ладони.

Они плавятся. Под напором чёрного пламени мои ладони плавятся и врастают в камень. И камень тоже начинает плавиться и врастать в меня!

Чёрный огонь вместе с ветром уже не просто танцуют, они кружатся диким вихрем, торнадо. И где-то в сердцевине их сумасшедшего танца что-то блестит, что-то крохотное, что-то…

Не могу рассмотреть. У меня нет теперь ни глаз, ни рук, ни ног. Я — колодец. Длинный, каменный колодец с чёрным вихрем в сердцевине. Или высоченная башня?

Не знаю. Ничего не понимаю. Главное одно — что я теперь выдерживаю натиск магических камней.

Я каким-то удивительным образом еду в мобиле с котёнком на руках и в тоже время стою неизвестно где башней. Или всё же колодцем?

Это очень странно — чувствовать себя каменной высоченной твердыней и ехать в маленькой коробочке. Кажется, ещё немного — и я сойду с ума. Если, конечно, башни могут сходить с ума.

Мобиль останавливается. Лейтенант Хартлоу как-то странно смотрит на меня и что-то говорит. Я не понимаю слов и не могу ничего ответить, пытаюсь хотя бы кивнуть. Это, вроде бы, получается. Лейтенант снова что-то говорит. Кажется: «Подожди, сейчас помогу!» и выходит из мобиля.

Я силюсь собраться в нечто единое, почувствовать себя больше человеком, потому что находиться в двух реальностях одновременно, видеть вокруг нормальный мир и ощущать себя башней — это перебор даже для сумасшествия.

Дверца мобиля резко открывается, я вижу встревоженное лицо лейтенанта Хартлоу, а потом его большие сильные руки вытаскивают меня.

Интересно, как бы он удивился, знай он, что вытаскивает башню? Или колодец…

Меня ставят на землю. Ощущаю её под ногами. Ощущаю, что у меня есть ноги. Только ходить я ещё не могу. Башни не ходят.

И тут слышу крик. Такой родной голос, и такой отчаянный крик:

— Сандра!

Поднимаю голову и вижу маму. Она, раскинув огненные крылья, летит ко мне.

Глава 11. У дома

Моргаю и мир преображается.

Вернее, мир-то не меняется, просто я перестаю ощущать себя башней, резко, в одночасье уменьшаюсь, скукоживаюсь до размеров человека. От этой неожиданности я даже пошатываюсь и теряю равновесие. Потеряла бы, если бы не лейтенант Хартлоу, который продолжает меня крепко держать. А тут и мама подлетает. И нет, никаких драконьих огненных крыльев у неё нет. Мне всё примерещилось. Как и башня-колодец и всё остальное.

Мама хватает меня за плечи, трогает лоб, потом щупает пульс. Всё это она делает быстро и чётко, как раньше.

— Как ты? Тебе плохо? Голова кружится? Сознание теряешь?

Она засыпает меня вопросами, а я ничего не могу ответить, не потому что мне тяжело говорить, а потому что не знаю, что и ответить. Поэтому мотаю головой.

— Всё в порядке, мам, — наконец нахожу слова. — Не волнуйся.

Мама стискивает зубы и что-то шипит. Представляю, сколько эмоций бушует в ней сейчас, целая буря. Но она сдерживает всю эту бурю, не даёт ей волю, а только кричит:

— В сад её тащи, дебила кусок!

Это она не мне. Это мама лейтенанту Хартлоу.

Зря, наверное. С лейтенантами так нельзя. Тем более, Хартлоу ничего плохого не сделал. Вот вообще ничего. В данной ситуации «дебила кусок» это именно я.

Не обращая внимания на мамину грубость, лейтенант Хартлоу берёт меня на руки и несёт к калитке, я продолжаю прижимать к себе котёнка. Эта маленькая мурчалка умудрилась заснуть. Мама же рвётся вперёд, распахивает дверцу, забегает внутрь и машет руками, указывая на скамейку:

— Сюда её клади, сюда!

— Может, в дом лучше? — спрашивает Хартлоу.

— Нет, нельзя. Там камни, — кидает мама и исчезает в доме.

Хартлоу, конечно же, ничего не понимает, но аккуратно устраивает меня на скамейке, хотя я сама уже могу и ходить и на скамейку садиться, потому что ощущаю себя человеком, а не башней, да и сознание я не теряю. В общем, всё со мной нормально. Но тут прибегает мама, подкладывает мне подушки под спину, под голову, даёт стакан воды и начинает обтирать лицо мокрым платком. Я всё это терплю, потому что спорить с мамой, когда она такая, бесполезно. Она же ведь не знает, что со мной всё в порядке. Это нужно объяснить. Но постепенно.

— Дурочка мелкая! Дурёха… Ты зачем в мобиль села? Тебе жить надоело? — шепчет мама, протирая мне щёки, а потом останавливается, замечая спящего котёнка.

— Это что ещё за комок шерсти? — спрашивает она.

— Я его от мальчишек спасла, они над ним издевались, камнями магическими тыкали, — объясняю я, поглаживая малыша между ушами. — Лейтенант Хартлоу увидел, подошёл разобраться, но мальчишки убежали, и лейтенант предложил подвезти меня, а я…

Тут я запинаюсь, пытаюсь вспомнить почему забыла о своём проклятье, о чём думала в тот момент. Опускаю взгляд на котёнка, он спокойно дрыхнет у меня на коленях, такой маленький, хрупкий, беззащитный. Вот о нём я думала, об этом крохотном существе, над которым издевались. Я хотела скорее попасть домой, чтобы осмотреть, если нужно полечить, накормить. Поэтому не подумала о мобиле, не вспомнила, а потом было уже поздно отказываться.

Мама тоже смотрит на котёнка и понимает всё без слов.

— Бестолочь! — ругается она. — Нельзя так рисковать!

— Знаю, — киваю я. — Не подумала, вылетело из головы. Но со мной всё в порядке, правда! — заверяю маму, большего при лейтенанте Хартлоу сказать не могу. — Ты же сама видишь: со мной всё в порядке.

Мама ещё какое-то время напряжённо разглядывает меня, а потом убирает от лица платок и устало откидывается на спинку скамейки.

— Что с ней могло случиться? С чего такая паника? — спрашивает лейтенант Хартлоу, присаживаясь на скамейку по другую руку от меня.

Ну конечно же! Он ничего не понимает. Как теперь ему всё это объяснять?

Хмурюсь, пытаясь по-быстрому подобрать слова, но начинает мама:

— У неё что-то типа болезни, — тихо говорит она. — Сандра не переносит магические камни. Работа любого маг-камня вызывает у неё приступы боли. Иногда они бывают настолько сильные, что она может потерять сознание.

Мама больше ничего не говорит, и я выдыхаю. Хотя бы про мою особенность ломать камни она ничего не выдала полицейскому, наверное, догадалась, что случилось с камнями тех пацанов.

Кошусь на лейтенанта Хартлоу, он хмурится и смотрит на нас.

— Боль от камней? — переспрашивает он. — Тогда понятно, почему она перед мобилем тормозила, а в поездке зелёной вдруг стала.

— Зелёной стала? — выпрямляется мама. — То есть ты видел, что ей плохо и не остановил? Кретин! Дуболом!

Мама, перегнувшись через меня, бьёт лейтенанта кулаком в плечо, но тот уворачивается и быстро говорит:

— Дракониха, успокойся! Я ж не знал. Я вообще-то за дорогой следил, а когда заметил, сразу остановил.

Я быстро киваю. Не хватало ещё, чтобы мама тут с полицией начала драться. Мама смотрит на меня, выпускает пар и снова откидывается на спинку.

— А что это за болезнь такая? — снова спрашивает Хартлоу. — Никогда о такой не слышал. Вы куда-нибудь с ней обращались?

— Заткнись, Хартлоу. Просто заткнись, — цедит сквозь зубы мама. — Неужели ты думаешь, что я, узнав, что от камней с дочерью творится такая хрень, сидела на жопе ровно и ничего не делала? Не пыталась вылечить её или хотя бы понять, что это?

— Не похоже на тебя, — хмыкает Хартлоу. — Выходит, не выяснили ничего?

— Абсолютно, — кивает мама. — Никто не знает, что это за напасть и отчего она.

— Ну, может, местные помогут, — пытается подбодрить Хартлоу.

— Забей, — машет рукой мама. — К магам я больше не пойду. Сами справились с этой заразой, сами и ответ найдём. У нас в распоряжении теперь вся библиотека матери.

Хартлоу усмехается.

— Ты как всегда, в своём репертуаре, — говорит он, качая головой. — Ничуть не изменилась!

— А с чего ради мне меняться? — хмыкает мама. — Ты вон, смотрю, тоже не больно-то изменился. Как был дуболомом так и остался. Только погоны лейтенантские нацепил.

— Ну вообще-то не просто нацепил, — слегка обижается Хартлоу. — Заслуженно.

— Да кто ж сомневается! Твой старик и на пушечный выстрел бы тебя к управлению в участке не подпустил, если бы оно не было заслуженно. Так что поздравляю!

Мама говорит вполне искренне, и из этого я делаю вывод, что в детстве у неё с Хартлоу были хорошие отношения, может, и не дружеские, но и вражды между ними не стояло.

— Спасибо, — усмехается Хартлоу. — Мой старик и правда тот ещё зануда, трудоголик и поборник закона, но в последние годы он начал сдавать, так что многие обязанности на меня перекладывает.

— Ты хочешь сказать, что через пару-тройку лет у Центрального участка будет новый капитан? — прищуривается мама.

— Ну-у… — не без гордости тянет Хартлоу. — Может и не через пару-тройку, а лет через пять-семь, но будет.

— Обалдеть! — восхищённо говорит мама. — Кто бы мог подумать, что твои детские мечтания однажды станут явью! Ну и что, не жалеешь?

— Не дождёшься! — смеётся Хартлоу, и мама подхватывает этот смех.

Я тоже улыбаюсь. Давно я не видела, чтобы мама при общении с кем-то вот так смеялась. Наверное, как мы сюда переехали, так и началась эта полоса. Искренне радуется она только рядом со мной, а как встречает кого-то из местных горожан, так будто бы доспех на себя надевает. Я всякую её видела, и такую с закрытым забралом тоже, но не так часто. Видимо, раны, что она получила в этом городе когда-то в детстве, зажили и зарубцевались, но не исчезли. И, наверное, уже не исчезнут. Как и мои. Те изверги из школы навсегда оставили на мне свои следы, свои раны. Они тоже зарубцевались, но рубец не рассосался, и я не знаю, как сделать так, чтобы он исчез.

Интересно, а мама знает? Она всегда помогала мне найти выход, иногда даже не догадываясь об этом. Может, и сейчас она тоже уже нашла выход? Поэтому и смеётся так легко и свободно?

— Нет, серьёзно! Ты молодцом, — продолжает мама. — Я же помню, как ты во всеуслышание заявлял, что станешь капитаном и сменишь своего отца на посту. Пацанва смеялась, а я почему-то не сомневалась, что у тебя всё получится.

Хартлоу широко улыбается.

— Я это тоже помню. Ты была единственной, кто тогда в меня поверил. Даже отец не верил и не видел во мне задатков. И мне вот интересно теперь: откуда ты это тогда знала?

Мама пожимает плечами.

— Да просто ты всегда был тем ещё бараном, а если баран во что-то упёрся, то его уже не свернуть. А на моей памяти только такие люди доходили до своей цели.

— Интересный ты человек, Айрис, — хмыкает Хартлоу.

И здесь я с ним полностью согласна: мама действительно очень интересный человек. Каким чудом одно её слово вселяет в человека уверенность в своих силах? В меня, в Вестера Хартлоу. Это можно было бы назвать волшебством, магией, но мама не маг.

— Ой, да ладно! — отмахивается мама. — Лучше расскажи, что у тебя с семьёй? Насколько помню, ты к Лаванде клинья подбивал. Удалось чего-нибудь? — спрашивает она и ехидно добавляет: — Или я накаркала?

Хартлоу несколько секунд смотрит на маму с осуждением, а потом усмехается:

— Накаркала, — кивает он и разводит руками. — В общем-то, я всегда знал, что я ей не пара. Я ведь сын полицейского, пусть и капитана, но простой человек, из народа, сейчас я женат на работе и, в общем-то, меня это устраивает. А она — наследница богатой семьи, к тому же магичка, она бы не стала терпеть мои постоянные отлучки по работе. Так что Гай Мэрсивен — её правильный выбор.

Лицо мамы вытягивается, и она несколько секунд таращится на Хартлоу в изумлении.

— Лаванда с Гаем? Ох ты ж ё! Хотя… — тянет она. — Может, и норм. А чего я её не видела-то? По соседству ж живут.

— Она с дочкой уехала отдыхать в столицу.

— А ты почему об этом в курсе? — подозрительно спрашивает мама.

— Работа у меня такая — быть обо всём в курсе, — важно заявляет Хартлоу, и добавляет: — Я с ними в порту встретился, когда в командировку отбывал.

— А что за командировка?

— Да учёба очередная, не важно, — отмахивается он. — Лучше про себя расскажи. Ты-то как? Смогла мир повидать, как хотела? Это же твой «Драгон-Форс» стоит? — кивает Хартлоу головой в сторону деревьев.

И я наконец-то замечаю за пышными кронами деревьев мамин грузовик с косыми красными полосами.

— Ага, мой красавец! — с гордостью отвечает мама. — Я на нём всю страну, считай, исколесила. Последние несколько лет грузоперевозками на дальние расстояния занималась. Начинала с обычного курьера по городу, но больших денег там не заработать, поэтому подалась в дальнобойщики. Страшно, конечно, было Сандру одну оставлять, но она очень самостоятельная и не по годам взрослая.

— Это я успел заметить, — кивает Хартлоу. — А тут что планируешь делать? Надолго вообще к нам? Или дом продашь и укатишь?

— Ну-у… — тянет мама и вздыхает. — Мать так вывернула условия наследства, что отказаться от дома я просто так не могу. Придётся жить. Хотя бы год. А чем планирую заниматься? Хех! — кхекает она. — На месте материного магазина кофейню открою.

— Кофейню? — с сомнением переспрашивает Хартлоу. — И будет у нас в Хилбене ещё одна посредственная кофейня с дрянным кофе?

— Слышь ты! — подбирается мама. — За языком-то следи. Я ж не посмотрю, что ты при погонах, и зубы тебе только так пересчитаю!

— Тихо-тихо, — смеётся Хартлоу. — Я ж в шутку!

— За такие шутки сам знаешь, что бывает, — сбавляет обороты мама, но для солидности ворчит. — Будешь так про мою кофейню говорить, я тебя на порог не пущу.

— Да я и не собирался. Больно надо!

— Вот и не собирайся дальше. На пушечный выстрел не подпущу…

Я улыбаюсь. Смотрятся они, конечно, забавно. Лейтенант Хартлоу высокий, плечистый, накачанный, в общем, настоящий полицейский. И мама на голову, если не больше ниже его и в плечах сильно уже. Но я прекрасно знаю, что мамин кулак утихомирил не одного мужика, так что, начнись реальная драка, лейтенант маму, конечно скрутит, но и она челюсть ему свернуть успеет. В общем, хорошо, что они только на словах перебранку устроили.

Но улыбаюсь я вовсе не поэтому.

Кофейню! Мама собирается делать кофейню! Она всё же решилась. Она нашла в себе силы и переборола страх. Это так здорово, что слов не хватает описать то, что я чувствую. Могу только молча улыбаться и вполуха слушать шутливую перебранку взрослых.

Впрочем, они уже и не бранятся. Мама с восторгом рассказывает, что она успела закупить для кофейни, какую технику, какие зёрна, Хартлоу кивает, видимо, в зёрнах, он тоже что-то понимает, а я напрягаюсь. Потому что не понимаю, как мама всё это успела за такой короткий срок. Уехала она пять дней назад на поезде, отсюда до Фастрема полтора суток пути, то есть на квартиру она пришла уже после обеда. Даже если предположить, что мама тут же начала собирать вещи, то всё равно за сутки она не уложилась бы, а если учитывать всякие закупки, то тем более. На это двое суток нужно, не меньше. И дорога обратно тоже занимает двое суток. Даже если она гнала, как сумасшедшая на своём Драконе, ну выиграла она пару-тройку часов, но не день пути. Не сходится никак по часам, только если она не…

— Мам, а во сколько ты вчера выехала? — спрашиваю я.

— Да к вечеру уже! Пока со всеми договоришься, сторгуешься — времени уйдёт вагон! — бросает она, не задумываясь, а затем тормозит, глядя на меня. — А что?

— То есть ты гнала всю ночь? — спрашиваю я. — Вечер, ночь и сегодня весь день без перерывов?

Мама сконфуженно отводит глаза, как девчонка, которую поймали за воровством конфет.

— Ну, вроде того, — признаётся она. — Зато какая скоростная доставка получилась!

— Это скоростная доставка на тот свет, — возмущаюсь я.

Хочется по голове ей чем-нибудь стукнуть. Знаю, что не поможет, что бесполезно, но очень хочется.

— Ночью нужно спать, а не гнать двадцать часов, выжимая сотку. Так ведь и разбиться недолго, и контроль потерять от усталости, мам!

— Не мамкай мне тут! — моментально взъерепенивается мама. — Сама не лучше. Кто в мобиль полез, не подумав?

Ну вот чего она сравнивает? Вообще ведь вещи несопоставимые.

— Это разные вещи, — говорю с напором. — Я от болей не помираю, а ты можешь…

И тут же прикусываю язык, потому что от болей-то я не помираю, а вот от взрыва камней в мобиле очень даже могу.

— Разные? Ничего они не разные!.. А ты чего вообще лыбишься, морда полицейская?

Это мама уже лейтенанту Хартлоу говорит, потому что он сидит и, глядя на нас, улыбается. Правда после маминого оклика быстро перестаёт.

— Да забавно просто на вас смотреть, — разводит он руками. — Я всё думал, когда твоя коса на камень найдёт и кто это будет. Даже предположить не мог, что им станет твоя же дочь.

Молча хмурюсь. Мама тоже. Правда она не молча.

— Коса? Камень? Что за чушь ты несёшь? И вообще, у тебя сегодня дел, что ли, нет? На работу не пора? Преступников там всяких ловить, подчинённых пинать, бумажки заполнять…

— Да-да, — вздыхает Хартлоу, вставая. — Заполнять бумажки — это именно то, чем мне придётся заниматься. Хорошо с вами, дамы, но мне действительно пора.

— Да давай уже вали поскорее, надоел! — машет на него рукой мама.

— И я тебе тоже очень рад, Айрис, — улыбается Хартлоу, затем поворачивается ко мне: — Сандра, поправляйся. Надеюсь в следующий раз встреча будет при более радостных обстоятельствах. Например, на открытии кофейни.

— Спасибо. Да, конечно, — киваю я, а мама меня перебивает:

— Да не жду я тебя ни на каком открытии! Нафиг ты мне там не сдался!

Хартлоу со смехом направляется к калитке и у самого забора вдруг вспоминает:

— Точно! Чуть не забыл. Айрис, ты в участок не заглядывала?

Мама недоумённо моргает глазами.

— Нет, конечно. Чего мне там делать? Твоего старика навещать? Нет, спасибо, что-то не хочется.

— Не нужно никого навещать. У нас всё ещё хранятся вещи твоей матери, которые при ней во время смерти были. Их полагается отдать родственникам. Так что сходи и забери.

И видя, как мама закатывает глаза, Хартлоу добавляет:

— Там дел на пятнадцать минут. Пятнадцать минут — и полиция от тебя отстанет.

— Заманчивое предложение, — бурчит мама. — Ладно. Схожу как-нибудь… — и добавляет совсем тихо: — не в этой жизни.

Лейтенант Хартлоу прощается и уходит. Мама выдыхает и откидывается на спинку скамейки. Молчит какое-то время.

— Ты неправа, — наконец говорит она.

— Ты тоже, — не уступаю я.

Если она хочет надавить мне на совесть и заставить признать ошибку, пусть сама сперва признает свою.

— И я неправа, — кивает мама.

Вот как у неё так легко это получается? До этого упиралась рогом в землю, а сейчас не моргнув глазом признаёт. Я так не могу.

— Ну давай, скажи это тоже, — мама пихает меня в бок и улыбается. — Давай говори, это несложно.

— Я неправа, — бурчу под нос, чувствуя себя при этом совершенно по-дурацки. — Я поступила неразумно и необдуманно, откровенно глупо. Постараюсь больше так не делать. — И добавляю уже искренне, с чувством: — Я такая дура. Не знаю чем думала. Только в мобиле поняла, чем всё может обернуться. Я идиотка!

— Ты молодец! — говорит мама и обнимает меня. — Все мы ошибаемся, никто от этого не застрахован. Именно на них мы учимся — на своих дурацких ошибках. И признать свою ошибку — это очень-очень важно. И это иногда бывает сложно. Не каждому под силу. Так что ты и правда молодец, что смогла признать.

Мама треплет меня по плечу и усмехается.

— Ну и я тоже хороша! Решила долететь за ночь, гнала, как ненормальная. Теперь некоторые ночные путешественники будут слагать байки о бешеном грузовике. Оправданий у меня для себя нет. Ну разве что только одно: я очень хотела вернуться к тебе. Переживала как ты тут с камнями этими. В общем, я тоже так не буду, — серьёзно заканчивает мама.

Кладу голову ей на плечо.

— Обе мы хороши, — улыбаюсь я.

— Ага, — кивает мама.

Тишину прерывает звук тормозов, и за деревьями я замечаю мобиль лейтенанта.

— Да ты издеваешься, что ли? — кричит мама Хартлоу. — Сколько можно тут торчать?

— Столько, сколько нужно! — весело отвечает лейтенант и машет моей сумочкой. — Кое-кто свои вещи у меня оставил.

— Ой! — спохватываюсь я.

Совсем про неё забыла. В мобиле я внезапно стала башней и было не до сумочки, а потом тоже не до неё было. Смотрю на неё сейчас и в голове промелькивает какая-то невнятная мысль. Настолько невнятная, что больше похожа на тень, на импульс. Промелькнуло и исчезло, и сиди теперь гадай, что это.

Пока я пытаюсь понять, что у меня там промелькнуло, мама забирает сумочку, обменивается с Хартлоу ещё парой колкостей, и лейтенант наконец уезжает, а мама садится рядом.

— Как у тебя получилось проехать в мобиле и не сломать камни? — спрашивает она серьёзно.

Вопрос непростой и совсем не праздный, и требует он очень продуманного ответа, поэтому собираюсь с мыслями и рассказываю маме как всё было с самого начала: как пришла в порт, увидела пацанов, остановила их, взорвала камни и всё остальное тоже. В том числе и про башню. Рассказывать про это было, конечно, сложно, потому что я совершенно не понимаю, что же это всё-таки было и было ли оно на самом деле, а не просто примерещилось. Мама слушает внимательно, не перебивает, а потом, после рассказа, несколько минут думает.

— Башня, значит… — тянет она. — Интересно. Очень интересно… В этом что-то есть! Попытайся как-нибудь ещё раз «попасть» в эту башню.

«Попасть». Это очень легко сказать, а как сделать-то? Если я даже не знаю, что это.

— Ну… попытаюсь, конечно, но… — развожу я руками.

— Я верю в тебя! — ободряюще улыбается мама. — Ветерка изначально у тебя тоже не было, а потом ты его придумала. Вот так же и с башней может получиться. Просто пытайся и не опускай руки, если с первого раза не выйдет.

Киваю и прислоняюсь к её плечу.

— Мам, — говорю я тихо. — Я очень рада, что ты всё же решила открыть кофейню. Это будет сама лучшая кофейня!

— Ой! Ну уж в этом-то городе она и правда будет самой лучшей, — усмехается мама. — Хартлоу прав — в этом городе сплошняком дурные кофейни, так что лучшей на их фоне быть несложно.

— А почему ты передумала? — спрашиваю я. — Ведь ты же боялась.

— Боялась, — кивает мама. — И боюсь до сих пор. Именно поэтому и передумала.

Выпрямляюсь и вопросительно хлопаю глазами.

— В дороге у меня было время подумать. И я много о чём думала, в том числе и о том, от чего бегу, почему боюсь что-то начинать здесь, — тихо говорит мама. — Этот город, люди этого города оставили много шрамов на моей детской душе. Они, вроде бы затянулись, но всё ещё болят. Где бы я ни находилась, как бы далеко ни уезжала от Хилбена, шрамы ноют всякий раз, когда происходящее напоминает мне случай из далёкого детства. Эти давние воспоминания не дают мне покоя. И я поняла, что мне нужны новые воспоминания и об этом месте, и об этих людях. Они ведь не так уж и плохи, наверное. В общем-то, такие же люди, как и везде. Это просто моя память превращает их в уродливые карикатуры. А это неправильно. Люди — не карикатуры. Нельзя их окрашивать в один цвет и лепить ярлыки. Что такое ярлыки, мы с тобой прекрасно знаем на собственных шкурах, поэтому нужно говорить таким ярлыкам: нет! Ну и страху тоже. Бывают разумные страхи, они спасают нам жизнь. А бывают вот такие — неразумные. Они только тормозят и не дают жить. Не дело таким потакать.

Мама улыбается, а глаза у неё сияют чистотой и решимостью. И эта решимость каким-то удивительным образом передаётся и мне. Я чувствую в себе эту непривычную свободу и необычную силу. Силу сказать своему страху: нет! А мой страх ещё более неразумный. Ведь он ставит ярлыки не на людей из прошлого, а на тех, кого я даже не знаю. Что может быть абсурдней, чем это?

— Знаешь, мам, — собираюсь я с духом и говорю: — Я тоже буду бороться со своими страхами, и начну с того, что пойду в твою школу. Попробую там поучиться. Может, действительно смогу что-то новое узнать и про себя, и про камни. Да и вообще, знания не помешают!

Мама пару секунд смотрит на меня своей сияющей синью, а потом с диким криком: «Ура!» обнимает меня. От этой встряски и шума просыпается котёнок и сразу тычет в маму носом.

— Наконец-то комок шерсти проснулся, — хмыкает мама и бесцеремонно берёт котёнка на руки, рассматривает. — Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? А глазища-то какие! У котов вообще бывают фиолетовые глаза?

— Не знаю, никогда не видела, — пожимаю плечами. — Мама, аккуратнее, котёнок может быть ранен! — предупреждаю я.

— Да в порядке всё с ней. Несколько подпалин, кожа не повреждена.

— Это кошечка?

— Да, это мелкая девчонка! — улыбается мама, гладя котёнка пальцем между ушей, а котёнок жмурится, урчит и пытается потереться об руку. — Была у меня одна девочка, теперь будет две девочки. И обе чёрные!

Мама смеётся, а я развожу руками.

— Ну и как назовём эту урчалку? — спрашивает мама.

— Фиалка? — предлагаю я. — Из-за цвета глаз.

— Да какая ж это фиалка? — морщится мама и начинает пальцем дразнить котёнка, маленькие чёрные лапки тут же принимаются хватать мамин палец. — Ты глянь какая она игручая и шустрая! Ой! И царапучая тоже… Давай назовём её Молния. Или Коготок. Или Тучка! Очень подходит. Она такая же чёрная, а коготки, как молнии выбрасывает.

Качаю головой.

Тучка, может, и подходит, вот только мне хочется назвать её по-другому, как-нибудь более человечно, что ли. И символично. Я нашла её в порту недалеко от памятной стелы — символа победы над последним ураганом Иоландой. Для маленького котёнка это слишком пафосное имя, а вот что-нибудь покороче и проще подойдёт.

— Иола, — предлагаю я. — Давай назовём её Иола.

Мама несколько секунд разглядывает котёнка, который, раскрыв пасть с восторгом таращится на мамин палец.

— Ну пусть будет Иола, — пожимает она плечами. — Я-то её всё равно буду звать, как вздумается: когда — Мурчалка, а когда — Пушистожопка. По настроению!

— Мама! — смеюсь я.

— Чего «мама»? Чего опять размамкалась? Лучше скажи, зачем ты в порт-то пошла?

— Просто хотела погулять, — пожимаю плечами и решаю не загружать маму своими странными видениями, сегодня и без них со странностями перебор. — И ещё посмотреть на море. А то уже почти две недели здесь, а моря так и не видела.

— Чтобы море посмотреть, это тебе не в порт надо, — качает головой мама. — В порту суета, шум, толкотня… В общем, не там нужно море смотреть. Я тебя провожу сегодня, покажу одно место, — подмигивает мама. — Вот только накормим эту царапку кусучую, разгрузим вещи и пойдём к морю.

Я киваю. Только решаю, что между разгрузкой и походом к морю уложу маму спать. Она после долгого переезда, да к тому же почти двое суток без сна, ей обязательно нужно отдохнуть. А море никуда не убежит. К нему и завтра можно сходить.

Глава 12. Собеседование

— Ну что ж, коллеги, думаю, что не ошибусь, если озвучу общее мнение, — говорит председатель приёмной комиссии — строгая дама средних лет — и оглядывает ещё двоих преподавателей: пожилого мужчину с аккуратной седой бородкой и тучную женщину с добродушным лицом.

Я внутренне подбираюсь.

Хотя для этого уже поздно. Всё, что могла, я уже сделала, остальное от меня не зависит. Но волнение от этих мыслей, конечно же, не проходит.

После возвращения мамы из Фастрема прошла неделя, и всё это время мы занимались уборкой дома и обустройством маминой кофейни. В перерыве между этими хлопотами мама сходила в школу и подала документы, их приняли, а меня пригласили на собеседование.

На нём-то я сейчас и сижу.

В общем-то, ничего особо сложного от меня не требовали: спрашивали про бывшую школу, любимые предметы, планы на будущее, задавали очень поверхностные вопросы по паре дисциплин. Уровень знаний они и так видят по аттестату из прошлой школы, а на собеседование позвали, чтобы посмотреть на меня и получше познакомиться. Я конечно, не люблю все эти смотрины, но у каждой школы свои требования, поэтому максимально подробно отвечала на всё. И вот теперь сижу жду решения.

Маргарет Райсот — председатель комиссии, завкафедрой магии и преподаватель основ практической магии, смотрит на меня строго и назидательно, потом неожиданно улыбается и говорит:

— Сандра Фёрствей, мы будем рады видеть вас в рядах наших учеников. Надеюсь, вы быстро вольётесь в коллектив и продолжите учиться и развиваться. А ещё я очень надеюсь, что в этом году вы возьмёте на изучение магические дисциплины. До этого вы учились в обычной школе, где таких дисциплин не было, и теперь сможете восполнить пробел.

— Хорошо, магистр Райсот, спасибо вам за доверие, — киваю я.

Магистр скупо улыбается.

Кто-нибудь мог бы назвать её злой и докопучей ведьмой, и наверняка найдётся немало учеников, кто так думает. И правда, Маргарет Райсот не выглядит доброй. Это высокая, очень худая женщина с острыми чертами лица и вечными морщинами между бровей. Но глядя на это лицо, я никогда не скажу, что оно злое или стервозное. Нет. Магистр Райсот просто строга и требовательна. Это человек дела, который любит свою работу, любит школу и детей, но не любит тратить время на пустое: ненужную болтовню, суету, рутину. Поэтому если она вас хоть немного похвалила, то это нужно воспринимать как высшую награду. А если улыбнулась вам, пусть даже так скупо, то это значит, что надеется на вас и доверяет.

Очень жаль будет разочаровывать эту строгую женщину, ведь я не собираюсь брать практикум по магии.

— Не стоит переживать из-за того, что не изучала магию ранее, Сандра, — с тёплой улыбкой начинает говорить Верина Хоупфей, завкафедрой общественных дисциплин и преподаватель истории. — Среди наших учеников есть дети, которые так же не брали магические дисциплины в средних классах, и начнут их изучать только в старшей школе. Так что не стоит волноваться, ты будешь не одна такая. А если возникнут сложности, ты можешь обратиться к любому педагогу: мы с радостью поможем разобраться во всём.

Низкий голос магистра Хоупфей разливается по аудитории и успокаивает, обнадёживает, ободряет. Я слушаю его, и мне уже хочется посетить урок магистра, хочется услышать, как она будет рассказывать историю средневековья, или про события девятнадцатого века. В общем, неважно, что именно она будет рассказывать, это в любом случае будет интересно. Все предыдущие учителя истории превращали для меня этот предмет в чистое занудство и зубрёжку, но здесь всё будет по-другому. Я это знаю, вижу по глазам магистра Хоупфей, поэтому улыбаюсь в ответ на её слова и благодарю.

— Ну а мне просто интересно взглянуть ещё на одну Фёрствей. Вы такие разные, что диву даёшься! — усмехается Питер Стрэнвор, завкафедрой точных наук и подмигивает мне.

Я не знаю, как на это реагировать, поэтому не реагирую никак, а вот магистр Райсот явно недовольна таким поведением коллеги и с укором косится в его сторону, но не одёргивает. Магистр Стрэнвор самый пожилой из них, возможно, он работает здесь с основания школы, и скорее всего подобные выходки — это привычное его поведение. В общем, скучно с ним не будет.

После короткой заминки магистр Райсот вручает мне список учебников, список предметов и говорит, что в ближайшие пару дней мне нужно подойти к секретарю и подать список выбранных предметов, уточняет, не нужно ли мне общежитие, сообщает, когда и во сколько приходить на занятия, на этом мы прощаемся и я выхожу из кабинета. А там на меня тут же налетает мама.

— Ну как? Ну что? Сильно мучали? Валили, да? Во сволота, а! Ща я им!..

Мама порывается в кабинет, но я вцепляюсь в неё и торможу.

— Мам, всё в порядке. Меня приняли, — спокойно говорю я.

— Да? — тут же успокаивается мама. — Ну и замечательно.

Выдыхаю.

Вообще-то я просила её не ходить со мной, подождать дома, но мама ни в какую с этим не соглашалась, настаивала на том, чтобы пойти, убеждала, что будет вести себя тихо и подождёт во дворе. Но вот она уже в здании школы и почему-то какая-то преподавательница обходит нас сторонкой и на цыпочках.

Интересно, почему?

Вернее: интересно, что такого мама успела тут натворить за несчастный десяток минут?

— Я тут походила, поспрашивала и всё разузнала, — говорит мама, беря меня под руку и ведя к лестнице. — Основной состав педагогов, в общем-то, не поменялся. Будут вести уроки лучшие. И самое крутое, что дедок Стрэнвор ещё на месте. Он хоть и с прибабахом маленько, но препод толковый. Всё, что я знаю по механике, это благодаря ему!

— Да, я его уже видела, — киваю. — Он в приёмной комиссии сидел. Сказал, что ему интересно взглянуть ещё на одну Фёрствей.

Мама прыскает в ладонь и начинает смеяться. Так мы спускаемся на первый этаж, и там мама резко обрывает смех, потому что от дверей нам навстречу идёт Тиффани Картен. Она такая же красивая и аккуратная, как и в первую нашу встречу, и толстая цепочка с камнем тоже на ней, только спрятаны они теперь под строгим синим платьем, если бы я не чувствовала фон маг-камней, то и не догадалась бы, что там у неё.

— Здравствуй, Айрис. Здравствуй, Сандра, — улыбается Картен приветливо. — Очень рада вас тут видеть.

— А мы тебя нет, — резко говорит мама, не давая мне ответить. — Что ты тут делаешь?

— Я тут работаю.

Картен продолжает вежливо улыбаться, но видно, что даётся ей это нелегко.

— Типа, препод, что ли? — уточняет мама.

— Преподаватель теории магии. Я отлично знаю весь материал.

— Да кто б сомневался, — усмехается мама. — И давно этой школе не повезло с тобой?

На этом улыбка полностью стекает с лица Картен.

— Я устроилась недавно. И ты не права: школе со мной повезло. Потому что как раз прошлый преподаватель был не силён в дисциплине, к тому же в середине лета заболел. Так что я, можно сказать, спасла положение.

— А, ну да! Спасительница! Это ж твоя любимая роль, — кивает мама и оборачивается ко мне. — Если эта «спасительница» решит вдруг тебя «поспасать» — беги. Не оглядываясь. И вообще её стороной обходи. И на уроки к ней не ходи. Что ты там ведёшь? — спрашивает она у Картен, но не даёт той и рта раскрыть. — А, точняк! Теория магии. Жопа-то какая… — мама чешет в затылке и машет рукой. — Ладно! Придумаем что-нибудь.

На этом она срывается с места и тащит меня к двери, так что я едва успеваю сказать Тиффани Картен «До свидания».

— Мама, в чём дело? — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу и спускаемся во дворик с аккуратными дорожками и клумбами.

Мама хмурится, потом вырывает бумажки у меня из рук и изучает их.

— Да что за ёкарный бабай! До учёбы всего четыре дня, а тебе кучу всего накупить нужно: учебники, канцелярию всякую, платье приличное тоже. Не в этом же старье в элитную школу ходить! Где тут нормальные магазины?

Она оглядывается и уже куда-то порывается бежать, но я торможу её.

— Мама, пожалуйста, расскажи мне уже наконец, что между вами произошло, — прошу я и добавляю: — Я с места не сдвинусь пока ты мне всё не объяснишь.

Несколько секунд мама просто буравит меня взглядом. Но я не уступаю, тоже буравлю. Буравить я умею ничуть не хуже её. И мама в конце концов сдаётся.

— И в кого ты такая упрямая? — вздыхает она.

— В тебя, — коротко отвечаю я.

Мама невесело усмехается.

— А Вестер в чём-то прав: и впрямь нашла коса на камень, — бурчит она и тянет меня: — Пойдём. По дороге расскажу.

Я уступаю, и мы пересекаем школьный двор, выходим за ворота и сворачиваем в тенистую аллею. Только после того, как здание школы скрывается за кронами деревьев, мама начинает говорить.

— Если честно, сложно всё это вместить в короткий рассказ, а расписывать во всех подробностях я не хочу, — признаётся она и вздыхает. — Картен сирота, росла в интернате, там у неё начали проявляться способности к магии. Они были такие сильные, что её заметили и рекомендовали поступать в Первую магическую. В общем, в среднюю школу она пошла уже здесь. Тогда-то мы с ней и познакомились. И начали дружить. Ну как дружили? Это я думала, что мы дружим. А она подлизывалась ко мне, чтобы быть поближе к моей матери. Вот и всё. И поняла я это далеко не сразу. Она ходила к нам домой, ночевала у нас, помогала мне с учёбой, «спасала» меня от двоек, даже пыталась обучать магии. И всё это для того, чтобы сиять перед моей матерью своей звёздностью. А на моём фоне несложно быть звёздной. В общем, я была той самой страшной подружкой. Когда я чуток поумнела и прозрела, то послала её нафиг. Но и после этого она продолжала звездить на моём фоне. Только если до этого она изображала из себя спасителя, который пытается вытянуть неразумную дурёху и научить хоть чему-нибудь, то после разрыва она всякий раз при всех макала меня мордой в грязь.

Мама замолкает и какое-то время мы идём в тишине. Ей неприятно всё это рассказывать, доставать из глубин памяти, ворошить это тягостное прошлое. И теперь я в полной мере понимаю — почему. Потому что вспоминает она не просто о чужом человеке, который портил ей жизнь. Она вспоминает о дружбе. О разбитой, поруганной, преданной дружбе. Мама доверяла Картен, верила ей, быть может, даже делилась секретами и тайнами, а та просто использовала маму. Что может быть хуже для ребёнка? Что может быть хуже для человека? Если честно, то мне даже представить сложно, что чувствовала мама тогда, у меня ведь так и не было ни одного друга, я никому, кроме мамы, не доверяла, меня никто не предавал.

— Уколоть меня при всех едкой фразой, прокомментировать какой-нибудь мой проступок, пусть даже самый пустяковый — стало её любимым развлечением, — наконец продолжает мама. — Много было таких случаев. Очень много. Я, конечно, огрызалась, пыталась ставить её на место и даже удавалось иногда. Но это не отменяло того, что она раз за разом унижала меня и при классе, и при учителях, и при матери. И главное: я не понимала зачем она это делает. Не понимала почему ненавидит меня, ведь я ничего плохого ей не сделала, я ведь наоборот — в самом начале хотела дружить с ней. И после очередного такого унижения, когда она, раздавая на перемене тетради с какой-то самостоятельной работой, на весь класс прокомментировала мою очередную двойку, я решила, что хватит с меня простого зубоскальства в ответ. Мне тогда уже было настолько без разницы, что обо мне подумают, что я просто встала и попёрла на неё. Нет, не с кулаками. Хотя кулаками я бы её уделала в два счёта. Но я била Картен её же оружием — словами, прилюдным унижением. Это ведь в два раза унизительнее, когда тебя бьют твоим же оружием. И я била. Уже не помню, что именно я там несла, говорила всё подряд: про её постоянные подначки, которые выглядят как тявканье шавки, про стремление всем помогать и всех спасать, в которое выворачивается желание быть нужной всем, быть лучше всех, про подлизывание ко мне из-за матери и про зависть, зависть ко мне. Я не давала вставить ей и слова, наносила удар за ударом, а она, онемевшая, бледнела и отступала. Видимо, я попадала в какие-то её болевые точки. Понятия не имею, как у меня это получалось, но получалось. Я просто смотрела на неё и будто бы насквозь видела. И вот последнее моё заявление про зависть добило Картен. У неё на глазах выступили слёзы, и она начала кричать. Никогда до этого, да и после тоже она так не орала. Её буквально наизнанку выворачивало, и вся её злоба и ненависть лились на меня потоком. Я не останавливала её не потому, что не могла. Заткнуть орущего человека просто — нужно тупо вдарить ему под дых, и он заглохнет. Я не останавливала её потому, что понимала — я права. Каким-то невероятным образом я оказалась права, и Картен сама признавалась в своей зависти ко мне. Она завидовала всему: моему богатству, моей свободе, тому, что у меня есть такая замечательная мать и всему остальному. Из её слов я понимала, что она буквально хотела бы встать на моё место, занять моё место. Когда я это осознала, то расхохоталась и сказала, что готова махнуться, что уступаю ей свою тюрьму, пусть бежит к маменьке и молит об удочерении, ну а я свалю в туман. Чем всё закончилось, не помню. Кажется, на шум прибежали учителя и растащили нас. После этого Картен ещё пробовала как-то поддевать меня и даже один раз пыталась поговорить, выловив после уроков за школой, но я только смеялась ей в лицо и посылала лесом. Ну и кажется, именно тогда я окончательно пошла вразнос, начала гонять на самоходе, громить мусорные баки, драться со всеми подряд, ко мне постепенно начали подтягиваться такие же долбанутые безбашенные малолетки, а потом я бросила школу и действительно свалила в туман. Весь Хилбен, наверное, праздновал этот день. Не знаю, что бы со мной было дальше, если бы на своём шальном пути я не встретила тётю Мили и твоего папу. Они меня на самом деле спасли. Благодаря им я научилась себя понимать и стала той, кто я есть сейчас.

Мама улыбается и опять замолкает. Но сейчас это молчание наполнено спокойствием и светом.

Сама я плохо помню бабушку Мили, лишь какие-то мимолётные отрывки: доброе лицо, которое улыбается мне, мягкие, полные руки и колени, на которых я засыпала, и, конечно же, глубокий ласковый голос, поющий мне колыбельную. Бабушка и папа — два человека, которые очень рано ушли из моей жизни, но даже крохотные обрывки воспоминаний, оставшиеся о них, несут тепло и свет. Представляю сколько всего хорошего хранится в маминой памяти о них. И здорово, что сейчас она вспомнила их, а не застряла эмоциями в воспоминаниях из детства о Картен. Вот уж где ужас. Даже думать о таком противно и больно. А пережить — во сто крат больнее. И сейчас этот человек предлагает помощь? Серьёзно?

Люди, конечно, могут измениться, понять свои ошибки, раскаяться, и с Тиффани Картен могло такое произойти. Но мама-то почему должна прощать её и идти на контакт?

— С тех пор много воды утекло, многое произошло в моей жизни, — снова начинает говорить мама. — Было и плохое, и хорошее. Я изменилась, поумнела, многое поняла, многому научилась. И сейчас я понимаю, что не держу, в общем-то, на Картен зла за прошлое. Прошлое осталось в прошлом. Всё. Ни к чему его ворошить. Но в сегодняшнем настоящем я не хочу, чтобы она лезла в мою жизнь. И особенно не хочу, чтобы она лезла в твою жизнь.

Мама поворачивается ко мне и очень серьёзно смотрит.

— К сожалению, она стала твоим преподавателем по довольно важной магической дисциплине. Увы, с этим мы ничего не можем поделать. Придётся ходить, — разводит мама руками. — Но умоляю: не подпускай её ближе, не позволяй ей пудрить тебе мозги и заговаривать зубы. Ты — ученица, она — педагог. Всё. Это единственная её роль. Всё остальное пусть идёт лесом.

— Конечно, мам, я и не собиралась её или кого-то другого к себе подпускать, — заверяю я. — Я иду в школу учиться, получать знания, а не с педагогами корешаться. Ну и границы держать я умею.

— Это да, тут ты молодцом! — улыбается мама и хлопает меня по плечу, потом резко останавливается и оглядывается. — Так! Кажется, мы пришли. Айда шмотки покупать! Найдём тебе модняцкое чёрное платье с кружавчиками, а себе я блузку хочу красную, как в старые добрые времена.

— Может, без кружавчиков? — с мольбой спрашиваю я.

В Первой магической школе нет определённой формы, нужно просто придерживаться строгого стиля в одежде, и кружева, в общем-то, не запрещены, так что думаю, найдётся много девочек, кто украсит себя ими. Но вот себя в кружевах я никак не представляю.

— Нет, с кружавчиками! — настаивает мама. — Да не бойся ты, не буду я тебе платья с оборочками сватать, найдём что-нибудь в твоём дурацком вкусе: строгое, чёрное. Но с кружавчиками!

Выдав эту тираду, мама распахивает дверь магазина с одеждой, а я вздыхаю.

Ходить с мамой в магазины за одеждой — это целое испытание. И сегодня мне нужно его выдержать. И отбиться от кружавчиков.

Глава 13. Покупки

— Эта модель очень хороша: облегчённая, удобная, с сиденьем из натуральной кожи. А взгляните на эти шины! Толстые, упругие, на таких колёсах вы не будете подпрыгивать на каждом ухабе дороги, — тараторит молодой и очень энергичный продавец, расхваливая велосипед.

Я и сама на него уже несколько минут смотрю: чёрный, блестящий и действительно выглядит лёгким, толстые шины, конечно, от ухабов не спасут, но во многом облегчат дорогу. А вот сидение нужно проверить. Да и всё остальное тоже.

— Можно прокатиться тут? — спрашиваю я, оглядывая просторный магазин и кольцевую дорожку, идущую мимо всех прилавков и стендов.

— О да, конечно! — восклицает продавец. — Вам помочь сесть?

— Не нужно, я сама справлюсь, — отвечаю я и берусь за руль.

Взгляд в который уже раз цепляется за непривычное — за кружевные перчатки.

Да, к сожалению, от кружавчиков отбиться у меня не получилось. Мама сдержала слово и не предлагала мне ничего с пышными юбками, воланами и оборками, но на беду даже на строгих платьях были кружевные вставки. В конце концов, я нашла вот это платье: длинное, приталенное, с длинными рукавами — всё, как я люблю. Чёрное кружево тут только на манжетах, воротнике-стойке и кокетке. Ну и перчатки, они тоже кружевные. Мама на пару с продавщицей в один голос рассказывали, что кружево мне идёт, что смотрится очень элегантно и аристократично. Пришлось сдаться. В общем-то, не так всё и страшно. Надеюсь, скоро привыкну.

Перекидываю ногу через раму, ставлю на педаль, а затем, ловко запрыгнув на сидение, тут же жму на педали и трогаюсь с места. Велосипед и правда хорош. Идёт легко и плавно, крутить педали одно удовольствие, даже усилий почти не нужно прикладывать. Не сравнить с моим прошлым велосипедом с погнутой рамой, жёсткими колёсами и к тому же уже давно мне не по росту.

Издалека вижу огненную блузку, мама стоит возле боксёрского снаряжения и о чём-то разговаривает с продавцом. Заметив меня, она показывает большой палец и кричит:

— Отличный выбор!

Что ей понадобилось среди боксёрских груш? Но рассмотреть или спросить не успеваю — скорость-то я развила приличную, а узкая дорожка как раз заворачивает и уносит меня дальше. Ещё немного — и я возвращаюсь на место, к ровному ряду велосипедов.

— Ну как прокатились? Понравилось? — с улыбкой спрашивает продавец.

— Да, понравилось, — киваю я, спрыгиваю с велосипеда и только сейчас замечаю ценник.

М-да… Видимо, нужно присмотреть что-то другое. И почему я сразу на цену не глянула? Что за наивность? Ясно же, что продавцам лишь бы товар подороже продать. Понятно, что велосипед хороший, но наверняка тут можно найти много других моделей не сильно хуже этой за более умеренную цену.

— Спасибо, я ещё посмотрю, — вежливо киваю и ставлю велик на место.

Отойдя чуть в сторону, начинаю внимательно оглядывать другие модели и на сей раз сперва смотрю на цену.

Так медленно продвигаюсь по ряду, пока сзади не окликает мама:

— Ну что, выбрала? — подходит она и встаёт рядом, рассматривая велосипеды.

— Не совсем, — уклончиво отвечаю я.

— А чёрный чем не угодил? Смотрелась ты на нём отлично, и шёл он ровно и хорошо. Тяжёлый слишком?

— Нет, нормальная модель.

— В чём тогда проблема?

— Просто решила другие посмотреть. Зачем за одно цепляться?

Я пытаюсь увести маму подальше, но она быстро находит чёрный велосипед и осматривает взглядом знатока, прокручивает колёса, проверяет цепь, поднимает, прикидывая вес.

— По-моему, отличный выбор. Не понимаю, зачем искать что-то другое? — недоумевает она.

Тихо выдыхаю, кошусь на продавца, который очень заинтересованно кивает на каждое слово мамы, подхожу к ней и, взяв за руку, отвожу в конец длинной вереницы велосипедов. Мама не сопротивляется, просто удивлённо смотрит на меня.

— Ты что-то здесь нашла? — начинает она рассматривать велики на этой стороне.

— Нет, — отвечаю я, пытаясь быстро придумать причину, по которой мы не можем купить тот велик, но в голову ничего не приходит, поэтому начинаю неуклюже врать: — То есть, да. Я присматриваюсь.

— Тебе цена, что ли, не понравилась? — догадывается мама, и мне ничего другого не остаётся кроме как сдаться.

— Да, — признаюсь я. — Велосипед хороший, но цена неадекватная.

Мама скептически смотрит на меня пару секунд и качает головой.

— Цена там как раз адекватная. Известная фирма, самые последние новомодные разработки, я глянула, к велику даже камни прикручивать можно для ускорения, в общем, одна из самых крутых моделей. Так что для такого велика цена вполне приемлемая.

— Ну, наверное, мне просто не нужен такой крутой велосипед, — снова пытаюсь выкрутиться я, но опять ничего не получается.

Мама смотрит на меня в упор и сердито сопит.

— Тебе велик понравился? — спрашивает она наконец. — Только честно отвечай. И про цену не думай. Понравился или нет?

Вздыхаю.

Вот вечно она так. Если мне что-то понравилось, она покупает, не глядя вообще на цену. Так всегда было, даже когда мы жили очень скромно и каждый цент считали. Поэтому я привыкла сперва на цену смотреть, а потом уже мнение своё озвучивать. А тут ушами прохлопала, уж больно велосипед замечательный, так хотелось на нём прокатиться, да и продавец зубы заговорил. Что ж, хороший продавец, профессионал. И велик тоже хороший. Это отрицать глупо. Как и то, что он мне понравился.

Так что молча развожу руками и киваю. А что тут ещё скажешь?

Мама качает головой и хмыкает.

— Незачем попусту ущемлять себя, — назидательно говорит она. — Тем более, что деньги у нас сейчас есть, и мы можем позволить себе этот велик, он тут, кстати, не самый дорогой. А если постоянно копить и откладывать, то это будет как с жизнью, которую всё откладывают на потом, на завтра, на когда-нибудь, а в итоге это «завтра» так и не наступает, и человек так и не живёт, а только мечтает когда-нибудь пожить.

Молчу, обдумывая мысль, а мама поворачивается к продавцу и кричит:

— Молодой человек, пробейте нам чёрный «Эгль», пожалуйста! И проверьте, упакованы ли в тележку остальные покупки.

Продавец радостно срывается с места, а мы идём на кассу оплачивать.

Какие ещё остальные покупки? Что мама ещё успела накупить? И зачем нам тележка для этого? Все эти вопросы крутятся в голове, пока к нам не выкатывают эту тележку. Большая металлическая тележка на скрипучих колёсиках, а в ней…

Э-эм… В ней лежит боксёрский манекен. Натуральный манекен для отработки ударов: гигантское тяжёлое основание, торчащая из него мощная стальная пружина и отдельно тёмно-бордовый кожаный торс с головой.

Хлопаю глазами, разглядывая это диво и пытаясь понять, зачем оно нужно. Так и не придумав вменяемого ответа, оборачиваюсь к маме.

— Мам, это что? — спрашиваю я.

— Это Арчибальд! — с улыбкой отвечает мама.

Она ему уже и имя дала. Здорово. Но зачем оно нужно-то?

— Зачем он? Ты решила заняться боксом?

— Нет, боксом я заниматься не хочу. Арчибальд — это антистресс для меня. Он будет стоять в кофейне.

Мама, вроде, объясняет, только я всё равно ничего не понимаю. Что значит «антистресс»? В каком месте этот чудовищного вида агрегат является антистрессом? И главное: зачем его нужно ставить в кофейню?

Кажется, мама наконец понимает, что я ничего не понимаю, вздыхает и начинает объяснять:

— Ну смотри: вот приходит ко мне в кофейню какой-нибудь муд… э-э… мужик, короче, дурной, начинает себя по-муд… м-м… дурацки вести. И я, вместо того, чтобы мужику в рыло двинуть, иду к Арчибальду, двигаю в рыло ему. И ему не больно, и я злость сбрасываю. А мужику просто словами говорю: «Пошёл нафиг» и без пинка на дверь указываю. Вот! Хорошо ж придумала?

Мама выговаривает всё это и аж сияет, а я представляю эту картину в лицах: как мама дубасит Арчибальда, как горе-мужик бледнеет и по стеночке отходит к двери, а мама его ещё и «добрым» напутствием догоняет — представляю всё это и начинаю хохотать. Громко и от души, смех так и льётся из меня. Через пару секунд ко мне присоединяется и мама.

Так, прыская и похихикивая, мы выходим из магазина: я с велосипедом, мама с тележкой и Арчибальдом.

— Ну а чего ты смеёшься над мамой? — начинает она и разводит руками. — Ну вот такая я у тебя: взрывоопасная. Я же знаю, что сорвусь и отдубашу кого-нибудь. Вот и пытаюсь как-то решить эту проблему. Мне нравится сама идея кофейни, нравится то, что у нас с тобой получается, нравится возиться с выпечкой и варить кофе, и мне хочется, да — действительно хочется угощать людей им. Но я прекрасно знаю, что некоторые люди меня бесят, и я не смогу сдержаться и поколочу однажды кого-нибудь. Поэтому Арчибальд — очень важный элемент моей кофейни. Он будет помогать мне не срывать злость на посетителях.

— Мам, это потрясающая идея! В твоём духе, — с улыбкой говорю я. — И нет: я не насмехаюсь сейчас и даже не шучу. Это правда интересная идея. По крайней мере, ни в одной кофейне такого нет точно, и люди будут приходить хотя бы ради того, чтобы посмотреть на твоего Арчибальда, ну а там ты их заманишь уже вкусной выпечкой и ароматным кофе.

Мама прищурившись смотрит на Арчибальда, оценивая его по-новому.

— Думаешь, не отпугну, а заманю? — с сомнением спрашивает она.

— Ну-у… кого-то отпугнёшь, а кого-то — наоборот, — заверяю я её. — Тут не угадаешь. Но в любом случае это что-то новое и необычное.

— Это да, боксёрской груши я ещё ни в одной кофейне не видела! — восклицает мама и подмигивает: — Будет у нас самая ненормальная кофейня. Нужно ей, кстати, название всё же придумать, а то открытие скоро, а названия всё ещё нет. Ну что, потопали домой?

— Вот прям так, с тележкой? — удивляюсь я.

— А как я по-твоему Арчибальда потащу? — возмущается мама. — Он, знаешь ли, тяжёленький.

— Может на такси?

— А ты как?

— А я на велосипеде.

Мама задумчиво оглядывается в поисках ближайшей стоянки такси. Место тут довольно оживлённое, так что стоянка должна быть неподалёку. Но тут с дороги раздаётся резкий гудок. Поворачиваю голову и вижу знакомый чёрный «Драгон-Либерти», а потом и улыбку лейтенанта Хартлоу в окне. Он сигналит явно нам.

— Вот интересно, он вообще работает? — спрашивает мама у меня и кричит уже лейтенанту Хартлоу: — Да слышим мы тебя, слышим! Хорош сигналить!

Когда подкатываемся к мобилю, Вестер Хартлоу выходит и приветливо здоровается.

— Ты чего тут делаешь? — игнорирует приветствие мама. — С работы выгнали?

— Если бы! — усмехается Хартлоу. — По делам ездил. А сейчас у меня вообще обед.

— Чего-то поздновато у тебя обед. Не бережёшь себя, так и гастрит заработать недолго.

— Не ожидал от тебя такого участия. Может, накормишь? — улыбается Хартлоу.

— Ага, сейчас! Размечтался! — смеётся мама.

Я уже почти привыкла к такому их общению, поэтому стою в стороне и улыбаюсь.

— А что это у вас такое… гм… интересное? — спрашивает Хартлоу, с недоумением разглядывая мамино приобретение.

— Это Арчибальд. Он мне нужен, — коротко отвечает мама.

Лейтенант Хартлоу молча поднимает вверх левую бровь. Наверное, точно такое же выражение было и у меня на лице, когда мама сообщила мне про Арчибальда. Ну, может, не совсем такое, мимика у меня гораздо менее выразительна, но в любом случае Вестера Хартлоу я понимаю, поэтому, чтобы не заставлять маму ещё раз рассказывать её гениальную идею и не запутывать лейтенанта, я быстро и чётко объясняю всё сама.

— Ну-у… — задумчиво тянет Хартлоу, дослушав меня. — Что-то в этом есть. Странно, конечно, но интересно. Посмотрим, что в итоге получится. А название у кофейни, кстати, есть?

— Ещё не придумали, — разводит руками мама. — Есть предложения?

— Ага, — охотно кивает Хартлоу. — Кофейня «С прибабахом»! По-моему, очень суть отражает.

Пару секунд мама сердито сверлит Хартлоу взглядом, но тот растягивает губы в улыбке, а потом начинает смеяться, да так заразительно, что мама подхватывает этот смех.

— «С прибабахом», говоришь? Ну, Хартлоу, ну я тебе припомню! — отсмеявшись обещает мама. — Ты ещё пожалеешь, что смеялся над моей кофейней!

— Жду с нетерпением, особенно кофейню, — посмеивается Хартлоу, а потом серьёзно продолжает: — Ты же ведь так и не забрала вещи своей матери?

Мама закатывает глаза и вздыхает.

— Может, не сегодня, а? Ты видишь, что тут у нас? Нам домой бы всё это отвезти.

— Давай я загружу всё ваше добро в мобиль, отвезу вас до участка, там ты наконец избавишь нас от вещей своей матери, а то мои коллеги очень боятся, что они прокляты. А потом я вас отвезу домой. Идёт?

По мне, так звучит очень хорошо, но мама хмурится.

— Сандре нельзя ехать в мобиле, — напоминает она.

— Точно! — вспоминает Хартлоу. — Забыл. Простите.

— Так у меня же велосипед, — говорю я, указывая на него. — Я могу просто рядом ехать. Или вообще сразу домой отправиться.

— Здравая мысль, — одобряет Хартлоу и вопросительно смотрит на маму.

Та думает ещё пару секунд и машет рукой.

— Ладно, давай так и сделаем. Тащиться с этой тележкой через полгорода не очень и хотелось. Загружай Арчибальда!

Хартлоу загружает и Арчибальда, и остальные пакеты с учебниками, канцелярией и одеждой, пока он это делает, мама быстро объясняет мне, как добраться до дома, даёт ключи, потому что я вполне могу приехать первой, потом они садятся в мобиль и уезжают, а я, следуя инструкциям мамы и сверяясь с названиями, еду вдоль широких основных улиц, в мелкие переулочки не заезжаю, хотя иногда и кажется, что там смогу срезать. Но этот район я совсем не знаю, да и хочется мне сейчас не приключений следопыта, а ощущения полёта и простора, а его дают именно широкие улицы.

Мчу на всех парах и радуюсь тому, что мама настояла на своём — этот велосипед действительно замечательный. Если бы выбрала другой, то всегда бы возвращалась в сегодняшний день и жалела о выборе. Пусть велосипед и дорогой, но чувство свободы, которое он дарит, не сравнится ни с чем. Когда летишь вниз с холма, когда колёса чуть отрываются от земли, и кажется, что ещё немного — и ты на самом деле полетишь, это так потрясающе, так прекрасно, что радостный крик сам рвётся наружу. Наверное, у меня и правда скорость в крови. Просто до этого я не позволяла себе летать. Не позволяла, потому что была сдержана кучей ограничений. Да, на мне и сейчас масса ограничений, я очень много чего не могу делать, очень за многим должна следить и много чего всё ещё контролировать, но хотя бы одно ограничение сегодня осталось в прошлом: я смогла позволить себе выбрать то, что мне нравится. Не считать центы, не пытаться втиснуться в ограниченный бюджет, не закрывать глаза на ужасное качество, а просто выбрать то, что нравится мне. Одно это окрыляет меня настолько, что, кажется, я могу взлететь.

С упоением подставляю лицо ветру и буквально пью этот свежий чистый воздух. И мамины слова про отложенную жизнь, которую не живёшь, начинают приобретать новый смысл. Этот смысл лежит на ладони, он такой понятный, и такой простой, что, казалось бы, не нуждается в объяснении. Но почему-то в полной мере я понимаю его только сейчас. Сейчас, когда перешагнула свой собственный барьер, когда избавилась от сдерживающих оков, когда начала дышать полной грудью. Жить! Только сейчас я чувствую вкус жизни и понимаю, от чего отказывалась всё время, вижу разницу между «было» и «есть». Разница именно в этом чувстве полёта, в ярком вкусе, и в запутавшемся в колёсах ветре! Когда откладываешь жизнь на потом, живёшь мечтами о завтрашнем дне, то ты, вроде бы, живёшь, ничто не выкидывает тебя из реальности, ты существуешь, переходишь изо дня в день, но ни красок, ни полёта, ни ветра в колёсах. А когда ты перестаёшь свою жизнь, наконец, откладывать, копить её для завтра, входишь в неё, вот тогда-то они и появляются: и краски, и ветер, и простой спуск с холма превращается в настоящий полёт!

__________________________________

В дополнительных материалах к книге опубликовала визуал Сандры и Айрис. Обязательно сходите посмотрите!

Буду потихоньку делать визуалы и других героев.

Ну и большая просьба: если вы читаете историю - ставьте лайк, заносите в библиотеку, подписывайтесь и, конечно, же, комментируйте! Такое внимание очень радует меня и стимулирует писать быстрее. Тем замечательным людям, кто уже лайкнул и постоянно комментирует - огромнейшее спасибо!

Глава 14. Послание

С ветром наперегонки я несусь по улицам Хилбена. Вслед летит лай собак и брань случайных прохожих. И впервые мне не хочется останавливаться, извиняться, я не могу, у меня крылья! Я лечу! Наверное, мама точно так же носилась по этим улицам двадцать лет назад, и точно так же вслед ей сыпалась брань, а она только хохотала в ответ. Я не хохочу, просто растягиваю губы в счастливой улыбке. Мне сейчас хорошо и свободно, а об остальном я подумаю не сейчас.

Так я и доезжаю до дома. Мобиля ещё нет, значит мама в участке ещё не закончила. Спрыгиваю с велосипеда и, прислонив его к ближайшему дереву, опускаю взгляд на сумочку с ключами.

Э-эх… не хочется мне с ними возиться, ведь каждый раз для меня это мука. Нет, комбинацию я запомнила, какие ключи в какой последовательности вставлять и в какую сторону крутить — это я помню хорошо. Но всякий раз, когда чувствую, что боль концентрируется, приходится прерываться и отходить на несколько шагов, чтобы не дать камням рассыпаться. В общем, открывание калитки превращается для меня в испытание. Не хочу я сейчас никаких испытаний. Лучше подожду маму, пусть она эту калитку открывает, а мне всё равно торопиться некуда.

С этими мыслями прислоняюсь к дереву рядом с велосипедом и тут же слышу шуршание мобиля.

Ну вот и ждать даже не пришлось.

— Ой, Сандра, ты уже здесь? — удивляется мама, выходя из мобиля. — Шустрая ты теперь стала. Хороший велик купили?

— Очень, — улыбаюсь я. — Спасибо большое!

— Я рада! — подмигивает она и обращается к лейтенанту Хартлоу, который уже открыл багажник и достаёт Арчибальда: — Вестер, погоди! Чего ты его зря держать будешь? Дай сперва калитку эту клятую открыть, чтоб ей пусто было!

— Она сложно открывается? — интересуется Хартлоу, опуская Арчибальда обратно.

— Да с ней вечно запара полная! — стонет мама, берёт у меня сумочку, извлекает связку ключей и начинает возиться с замком.

Смотрю на неё и вспоминаю тот самый день неделю назад. Тогда не я стояла у калитки, а мама. Меня же Хартлоу нёс на руках, а мама сперва к нам кинулась, а потом распахнула калитку и…

Стоп!

А как она её распахнула?

Ключи же были у меня.

Я быстро прокручиваю воспоминания того дня.

Вот я на руках у Хартлоу, вот мама бежит впереди, вот она распахивает калитку. И никаких ключей. Сумка с ключами лежит в мобиле. Я её сняла, когда села в него, чтобы не сломать камни. И эту сумку Хартлоу отдал нам только когда уезжал. Мы с мамой про неё вообще забыли.

Так как она открыла калитку?

Смотрю на маму. Она сосредоточенно колупается в замке и ругается вполголоса:

— Да етить твою налево! Как же достал этот грёбаный замок! Всю жизнь мне с ним мучиться, что ли? Есть в этом городе маги, которые смогут убрать эту хезу отсюда? — спрашивает мама у Хартлоу, открывая наконец калитку.

— Боюсь, что нет, — разводит он руками. — Даже если бы и были мастера такого уровня, как Эстер Фёрствей, они бы всё равно вряд ли полезли колупаться в её детище.

— То есть нам всю жизнь с этим бодаться? — обречённо вздыхает мама и качает головой: — Поля-тополя… Ладно. Затаскивай Арчибальда!

— А кормить будут? — шутливо спрашивает Хартлоу, вытаскивая манекен.

— Работаешь за еду? — прищуривается мама.

— Да!

— Лады, накормлю тебя чем-нибудь, у тебя ж обед как-никак.

С этими словами мама идёт к дому открывать дверь, я спешу её догнать.

— Мам, неделю назад, когда ты вернулась из поездки, а лейтенант Хартлоу привёз меня на мобиле, ты тогда в спешке открыла калитку. Как ты это сделала?

Мама хмурится, машет Хартлоу, указывая куда поставить Арчибальда, и поворачивается ко мне:

— Э-эм… пинком, наверное. А что?

— Калитка была закрыта. Ты не открывала её ключом. Как у тебя получилось её открыть?

Смотрю на маму, жду ответа. Она хлопает на меня глазами пару секунд и пожимает плечами:

— Да наверняка она просто не была закрыта. Ты её не до конца захлопнула, вот магический замок не сработал. Ничего страшного, но всё же проверяй, когда уходишь.

— Я закрывала… — бормочу я, отчаянно вспоминая, как в тот день уходила из дома, но не могу точно восстановить события в памяти, этот момент просто ускользает.

А мама уже не слушает меня.

— Это кто тут выбежал? — радостно восклицает она, садясь на корточки и протягивая руки к выскочившей нам навстречу Иоле. — Пушистая девочка маму встречает? Хвостатая бестолочь!

Мама хватает Иолу на руки и начинает тискать. Котейка, конечно, возмущается таким бесцеремонным к ней отношением и тем, что не дали всё обнюхать.

— Царапучая балда! — смеётся мама, взъерошивает чёрную шёрстку и отпускает котёнка на волю, та тут же начинает тыкаться носом в Арчибальда, в пакеты, в лейтенанта Хартлоу и в меня.

— Привет, Иола, — растерянно говорю я, присаживаясь на банкетку.

Снимаю ботинки и одной рукой поглаживаю пушистую спинку, котёнок урчит и трётся о руку. Поднимаю голову и смотрю на маму, которая, бодро шагая на кухню, командует Хартлоу.

Калитка была закрыта. Я не могла её не закрыть. Я же всегда проверяю. А тогда… Тогда у меня в голове был полный кавардак, и я вполне могла забыть закрыть, забыть проверить. Могла…

Но всё же, мне кажется, что ничего я не забыла…

Вздыхаю.

Навряд ли сейчас я что-то вспомню и пойму. Нужно подумать об этом позже. И маму подробнее расспросить, когда она не будет занята бурной деятельностью.

Сейчас же с мамой говорить бесполезно. Сейчас она занята быстроготовкой, а это значит, что она носится по кухне огненным многоруким ураганом, который делает несколько дел одновременно и периодически извергает громогласное: «Вестер, сиди и не отсвечивай!», «хамьё хвостатое, брысь со стола!», «Сандра, почисть, пожалуйста, картофан!». Когда последний ломтик картошки падает на сковородку, мама добавляет сметаны и перемешивает картошку с кусочками свинины, а затем накрывает крышкой и убавляет огонь. После этого она наконец опускается на стул.

— Ну теперь полчаса сидим, ждём, — говорит она, вытягивая ноги. — Прости, Вестер, сегодня у тебя будет долгий обед. В участке тебя не потеряют? Преступники не разбегутся?

— Разбежаться у меня могут только бумаги и отчёты и, если они это сделают, я буду только рад, — усмехается Вестер Хартлоу. — Работа лейтенанта — это в основном бумажная волокита, общение с начальством и с прессой, а сами расследования ведут уже подчинённые.

— А когда моя мать умерла, кто выезжал на вызов? — спрашивает мама.

— Я тогда дежурил и выезжал лично. Смерть была слишком неожиданной и… странноватой.

— И… что?

Вестер разводит руками.

— Ничего. Абсолютно ни-че-го. Я лично следил за расследованием, но ничего подозрительного так и не обнаружили. Она просто умерла.

— И ты в это веришь? — с сомнением спрашивает мама. — Веришь в то, что смерть двух старых магов в течение одного месяца, это просто совпадение? И ничего подозрительного в этом нет?

— Ты думаешь, я ничего не проверял? — прищуривается Вестер.

Мама качает головой.

— Нет, думаю, ты всё проверял по десять раз. Но ничего не нашёл. Так?

— Именно, — кивает Вестер. — Подозревать я могу что угодно, но все мои подозрения не стоят и цента без каких-либо доказательств или хотя бы зацепок. А их нет. Смерть твоей матери не насильственная, это был настоящий сердечный приступ, она умерла, сидя в беседке на скамейке, никакой борьбы, никаких подозрительных веществ ни в напитке, ни в крови не обнаружено. Ничего. Просто вдруг не выдержало сердце.

— А старик Олдон?

— Он умер в школе, в своём кабинете. Бренден говорил, что за пару часов до этого они повздорили. Но у Брендена железное алиби на время смерти — в это время он был в учительской, общался с преподавателями. Вместе с ними он и обнаружил отца.

— Может моя маман что-то перемагичила с собой, и это подорвало её здоровье? Может же такое быть? — хмурится мама.

— Да кто ж этих магов знает! — пожимает плечами Вестер. — В любом случае последствия таких экспериментов мага над собой мы отловить не в состоянии.

— Что ж, держи в курсе, если что вдруг прояснится. Хотя столько времени уже прошло… — мама вздыхает. — Ладно, что там в её вещах-то было? Так ведь и не посмотрела.

Мама тянется к бумажному пакету, что оставила на стуле, и высыпает его содержимое. На стол падает носовой платок, пара шпилек, кольцо, тонкий и вытянутый заострённый кристалл золотистого цвета, в котором я сразу узнаю маг-камень, и тетрадный листок сложенный в несколько раз.

— М-да… — мама скептически разглядывает получившуюся кучку. — И ради этого я тащилась в твой участок?

— Ну не сильно ты и перенапряглась, — возражает Вестер.

— О! — не слушает она его и хватает камень. — Одна потеряшка нашлась! — и обернувшись ко мне, уточняет: — Это же маг-камень?

Я киваю. Но взглянув, на стол, хмурюсь. Хоть мама и подняла маг-камень, но на столе всё ещё что-то фонит, очень слабо, может, раз в десять слабее, чем камень, но я всё равно ощущаю налёт магии.

Пока я вглядываюсь в лежащие предметы, мама и Вестер продолжают разговор:

— Что ещё за потеряшка? — интересуется Вестер.

— Да я тут ревизию камней в доме проводила, — начинает объяснять мама. — У матери в тетради всё прописано, что и где вкручено, сколько сделала, сколько продала. И вот парочку камней я всё никак не могла найти: один световой, и один серый не пойми для чего. Световой вот нашёлся. Для продажи она, видимо, научилась-таки делать их классического вида. Раньше все камни у неё были серо-буро-малиновые. И зачем мать его с собой носила? В качестве фонарика, что ли?

Мама вертит камень и кладёт обратно на стол.

— Мам, погоди, убери его со стола пожалуйста, — прошу я, потому что тут же теряю эту мимолётную тень фона.

Мама вопросительно смотрит на меня, но камень поднимает.

— В чём дело? Тут что-то ещё магическое есть? Ещё камень?

— Не совсем… — тяну я, внимательно разглядывая каждый предмет. — Что-то слабее. Не могу понять…

Снимаю одну перчатку и веду рукой над столом и когда провожу над листом, ладонь будто маленькой иголочкой кольнуло, не больно, но вполне ощутимо.

— Вот, — указываю я на лист и надеваю перчатку обратно.

Вестер заинтересованно смотрит на меня, а мама поднимает лист и разворачивает.

— Да вроде обычный тетрадный листок, абсолютно чистый к тому же, — бормочет она, вертя его в руках.

Я тоже внимательно смотрю на него, и мне кажется, что вижу какие-то записи, очень бледные, но вижу.

— Можно мне?

Протягиваю руки, и мама неуверенно отдаёт мне листок. Беру его аккуратно за уголочки. Не знаю, чем всё может обернуться, но любопытство берёт верх. С первого взгляда это обычный листок, выдранный из тетради на пружине, и даже покалывания в перчатках я почти не ощущаю. И да — лист чист.

Но под определённым углом я начинаю что-то различать, какие-то блёклые чёрточки.

Шагаю к окну и подношу листок прямо к нему, под прямые лучи солнца, в надежде, что это поможет рассмотреть. И тут на белом листе начинают быстро появляться символы, будто бы кто-то дрожащей рукой пишет их прямо сейчас.

Вцепляюсь в лист ещё крепче, а мама и Вестер подскакивают ко мне и тоже смотрят.

Через пару секунд всё заканчивается. Тёмно-коричневые символы полностью проявляются на листе и новые не появляются. Символов всего шесть, и расположены они в два ряда. Первой идёт сложная витиеватая закорючка, потом косая черта, следом — нечто, напоминающее контур очень кривого схематично нарисованного гриба с тремя точками внутри: две — вверху, одна — внизу. На второй строке первый символ состоит из горизонтальной черты и полукруга над ней, как будто бы солнце из-за горизонта встаёт, или наоборот садится, следом идёт цифра семь почему-то без перечёркивающей палочки, и последним стоит символ, похожий на греческую «фи» или славянскую «эф», только внизу к палочке ещё горизонтальный флажок пририсован.

Несколько долгих секунд мы втроём молча смотрим на это чудо. Первым отмирает Вестер.

— Сандра, это ты сделала? — спрашивает он шёпотом.

— Я? — удивляюсь и тоже шёпотом отвечаю: — Ничего я не делала. Я не умею…

— А как оно тогда появилось?

— Да она-то откуда знает! — шипит на него мама. — Она тебе не маг. А это — явно магическая хрень моей сумасшедшей мамаши. Что она этой фигнёй хотела сказать?

Мама, как всегда, ничему не удивляется и смотрит в суть, то есть на надпись.

— М-да… — тянет Вестер. — А ведь мы досконально изучали все эти вещи, буквально через микроскоп пропускали, и полицейский маг тоже смотрел — и ничего. Лишь отпечатки Эстер Фёрствей да следы заживляющей мази. А теперь выясняется, что на этом листе какой-то шифр. Зашифрованное послание.

— Или список покупок, — предполагает мама.

Вестер с сомнением косится на неё.

— От моей маман чего угодно можно ожидать, — разводит она руками. — Я, например, совершенно не удивлюсь, если эти надписи списком покупок и окажутся.

— Никто не пишет список покупок шифром и не заколдовывает потом лист, — вразумляет её Вестер.

— Окей, хорошо, — соглашается мама. — На послание действительно похоже. Но кому это послание? И о чём оно? И когда она его написала? Явно ведь не перед смертью.

Вестер качает головой.

— Ни ручек, ни карандашей, ни чего-либо другого пишущего у твоей матери в карманах не было. И рядом на земле тоже.

— А если предположить, что это всё-таки было убийство? — допытывается мама. — Карандаш мог забрать убийца.

— Карандаш забрал, а послание — нет? — с сомнением прищуривается Вестер. — Не очень логичный убийца.

— Он мог не понять ничего, как и мы, или вовсе не увидеть… Хотя, нафига ему карандаш вообще забирать?

Мама оборачивается к столу и тут взревает сиреной:

— Дура ты хвостатая! Ты зачем камень жрёшь? Плюнь немедленно!!!

Последние слова мама уже орёт, засовывая пальцы котёнку в пасть. Эта дурилка и правда почти проглотила камень, что лежал на столе. Отвоевав камень, мама хватает Иолу за шкирку, поднимает котейку на уровень своего лица и продолжает орать:

— Дура! Бестолочь ушастая! Нельзя жрать камни! Нель-зя! Ты же умрёшь, глупое ты создание, — выговаривает она и машет камнем у котёнка перед носом.

Котёнок беспомощной пушистой тряпочкой висит в маминой руке и непонимающе таращится фиолетовыми глазёнками.

— Нельзя это жрать! Это несъедобно. Ты меня поняла? — на полном серьёзе спрашивает мама у котейки.

Иола жалобно мявкает, машет лапками и мама, наконец, отпускает её.

— Это уже не первый раз, когда эта паршивка пытается сожрать камень, — объясняет мама, обернувшись к нам. — На днях она мой зажигатель слопать пыталась, в камине камень начинала грызть. Что за ненормальная кошка? Другие мышей ловят, с клубочками играют, а эта о маг-камни зубы точит.

— Может, ей в организме чего-то не хватает? — предполагает Вестер. — Минералов каких-то? Вот она и грызёт.

— Мозгов у неё в организме не хватает, — ворчит мама, затем опускает взгляд на камень. — Это же у нас световой камень? — спрашивает она.

— Наверное, — пожимает плечами Вестер.

— А надпись проявилась когда?

— Когда Сандра повернула лист к солнечному свету. Ты думаешь, это связано между собой? Думаешь, твоя мать этим камнем как-то написала послание? — спрашивает Вестер.

— Не знаю, — мама разводит руками. — Я понятия не имею, можно ли камнями что-то писать. Обычный человек обычным маг-камнем ничего не напишет, но мы говорим про мою мать, а это отдельный случай.

— Сперва нужно понять, что именно здесь написано, а потом уже городить теории. Одно ясно: это точно послание, — говорит Вестер и ехидно добавляет: — А не список покупок.

Мама открывает рот, чтобы высказать всё, что она думает по поводу ехидства лейтенанта, но взгляд её падает на плиту, и она с криком: «Атас!» бежит к ней спасать наш обед. Потом мама безжалостно эксплуатирует Вестера, заставляя его накрывать на стол и нарезать овощи. Я в этом не участвую, неотрывно смотрю на надпись послания, на эти странные, непонятные символы, особенно на первый. Он кажется самым сложным и запутанным. А ещё смутно знакомым. Пытаюсь проследить глазами все изгибы и завитки, медленно веду пальцем по воздуху и внезапно понимаю, что значок закольцован, совершенно непонятно откуда он начинается и где заканчивается. Совсем как в бабушкиной бухгалтерской тетради!

— Мам, — подхожу я к столу и показываю на первый символ, — это похоже на бабушкины записи в тетради.

Мама замирает на пару секунд, потом округляет глаза и срывается с места.

Вестер недоумённо смотрит ей вслед, затем вопросительно на меня. Я коротко объясняю, о чём говорила и за чем именно побежала мама. А тут и она сама возвращается. Подлетев к столу, кладёт на него тетрадь и раскрывает. Взору открывается куча значков-завитушек, куча цифр, и мамины пометки. Вестер берёт лист и приставляет его к тетради, и тот идеально вписывается.

— Похоже, что выдрано отсюда, — констатирует он.

Мы с мамой киваем, а потом я начинаю сверять бабушкины символы с тем, что написан на листе, сравнивать завиток за завитком.

— Вот! — наконец, нахожу я и смотрю на мамину пометку. — Это супер-зю.

— Супер-зю? — переспрашивает Вестер.

— О! Это какой-то порошок! — восклицает мама и поясняет: — Я их для удобства так называла. Ну невозможно ж эту хрень как-то по-другому назвать.

— Этот порошок у вас сохранился? — очень серьёзно спрашивает Вестер.

— Да, — кивает мама. — Я все эти материны магические штуковины упаковала и положила в дальней беседке, чтобы они тут не фонили и Сандре не мешали.

— Сможешь найти именно этот порошок?

— Конечно! Они ж у меня все помечены! Только сперва давайте поедим, а то остынет всё.

Так мы и делаем, и когда мама уходит, я аккуратно интересуюсь у Вестера:

— Теперь вы эти вещи снова заберёте, да? — указываю я на лежащие на столе предметы.

Вестер кивает.

— Да, так как обнаружилось тайное послание, нужно изучить всё тщательнее, особенно само послание, — говорит он и начинает собирать бабушкины вещи.

Вздыхаю.

Понятно, конечно, почему полиция заберёт послание, для них это материал, с которым они работают. Может, они и шифр даже отгадают. Но послание-то предназначено нам, и возможно, мы тоже можем его расшифровать. А так заберут его — и не расшифруем ничего.

— Я попрошу откопировать для вас этот листок. Магии в нём конечно никакой не будет, но зато будет послание.

— Спасибо, — благодарно улыбаюсь я.

Здорово, что хотя бы в таком виде оно у нас останется, а магического там, скорее всего, больше и нет ничего.

Тут приходит мама и притаскивает упакованный в пакет порошок. Я сразу отхожу подальше, так как от него фонит, как и от камней. Впрочем, Вестер не собирается задерживаться и, поблагодарив за всё, берёт пакет и уходит, мама идёт за ним, провожает до калитки, я просто смотрю им вслед через раскрытую дверь. Но у калитки они почему-то останавливаются. Не могу толком рассмотреть, но Вестер почему-то не может выйти. Он, вроде, выходит, но что-то будто бы затаскивает его обратно. Шагнув на крыльцо, я чувствую, как голову будто бы железным обручем сдавливают, магия давит со всех сторон. Откуда это? От забора? И почему Вестер не может выйти? Это что, бабушкина защита какая-то? Почему она сработала?

Пока я стою на крыльце и мучаюсь с болью, мама начинает махать руками и ругаться, выхватывает у Вестера пакет, а затем буквально выпинывает Вестера за калитку. И на сей раз он выходит. Ну то есть вываливается. Дальше мама ещё больше ругается и машет руками, а затем швыряет в Вестера пакетом. Но пакет в того не попадает, а отскакивает от некой невидимой стены обратно в сад. Мама рычит и топает ногами, затем хватает пакет и идёт в дом. Вестер за ней. Зайдя в дом, мама шипит что-то нечленораздельное сквозь зубы, находит глазами лежащего Арчибальда и пинает его несколько раз, при каждом ударе приговаривая:

— Ненавижу! Вашу! Долбаную! Магию!!!

Я молча жду в стороне пока мама успокоится и радуюсь, что на глаза ей попался именно Арчибальд, а не стеклянный сервант с фамильным сервизом. А то потом уборки было бы ого-го! Всё-таки купить Арчибальда было хорошей идеей.

Вестер тоже стоит рядом и тоже помалкивает. То ли чувство самосохранения хорошо работает, то ли он просто помнит мою маму ещё по детским временам. Шутить с ней можно много и весело, но когда она по-настоящему злая, то лучше не шутить. Тем более, что злость эта очень быстро проходит.

Мама мотает головой и идёт снова на кухню. Мы с Вестером переглядываемся и следуем за ней. Там мама бросает пакет с порошком в угол, а сама падает на стул и несколько секунд просто сидит, смотрит в потолок.

— Это гребанутая маменькина, будь она трижды неладна, защита! — наконец начинает говорить мама, цедя каждое слово. — Как я могла забыть про этот дебилизм! Я ж всё детство с этой хернёй бодалась.

Шумно выдохнув, мама берёт себя в руки и, натянув фальшивую рекламную улыбочку, объясняет:

— Сегодня вы познакомились с уникальной маменькиной защитой от воров. Из этого дома нельзя унести ничего ценного без маменькиного позволения, — выговаривает она.

Я молча осмысливаю услышанное, а Вестер хмурится.

— Эм-м… Защита, конечно, и впрямь гениальная. Её б патентовать и премию за такое дать. Но… обойти-то её как-то можно?

— Нет, — всё с той же улыбочкой говорит мама.

— А может, другой ма…

— Не может, — перебивает мама.

— Что, совсем никак?

— Совсем.

— Вот же ж запара-то, а!

— Ага!

— Подожди, мам, — начинаю я. — Но мы же выносили что-то. Я сумочку с ключами выносила несколько раз.

Мама качает головой и убирает с лица дурацкую улыбочку.

— Нет, малыш, речь идёт про ценные вещи. Всякие сумочки, тапки, шляпки в это не входят. Вот ключи с камнями — да, это ценное. Но их мы получили от нотариуса, они уже были вне дома.

— А карта! — вспоминаю я. — Я выносила карту Хилбена.

— Современную? — уточняет мама. — Современная карта у мамы за ценность не считалась, как и книги про приключенья, поэтому их я могла таскать сколько угодно. Но вот, например, вынести серебряную ложку или вилку уже не получалось. Что уж говорить про магические книги и вот такие вот порошки.

— Выходит, возможную улику я даже взять не могу, чтобы отнести в лабораторию для изучения? — уточняет Вестер. — Что за отстой!

— Угу, — кивает мама. — Полный.

— Не, ну должен же быть какой-то выход… — бормочет Вестер, встаёт и начинает расхаживать по кухне, что-то обдумывая.

Мама смотрит на бухгалтерскую тетрадь, а я кошусь на пакет с порошком.

Вот оно, значит, как. Защитная система, которая не выпускает ничего ценного. Это ведь на самом деле очень полезная штука: если не разрешить, то никто ничего и не вынесет, ни один вор, даже если сможет пробраться внутрь дома, не сможет ничего взять. Вестер прав: за такое можно давать премию. Только… как эта система сейчас автономно работает? Раньше всё определяло слово бабушки, она давала добро или запрещала. А сейчас как? Всё навечно под запретом? Как оно вообще работает? Понятно, что на маг-камнях. Но — как?

Мама придвигает к себе тетрадь и начинает листать, пролистывает в конец, изучает план дома, потом возвращается к записям о продажах.

— А зачем бы ей так подробно всё записывать? — задумчиво тянет она.

— В смысле? — тормозит Вестер и заглядывает ей через плечо.

Я тоже вытягиваю шею, смотрю на записи.

— Каждая покупка прописана: кому, сколько, когда.

— Ну это же бухгалтерская тетрадь.

— Это да. Но зачем фамилии-то записывать? Ни в одном магазине так не делают. Ну типа, нафига? Количество товара за день, за смену — ок. Но зачем писать каждого покупателя? Вот она даже старика Олдона записала. Продала ему два серых камня. Почему нельзя было просто написать: «минус два камня»?

— Ну-у… — тянет Вестер. — Даже не знаю. Может, она очень любила порядок во всём? До маниакальности.

— Моя маман, конечно, любила порядок, но не бесполезные действия, — медленно произносит мама, постукивая пальцами по столу. — А что если это не просто тетрадь, а размыкатель?

— Размыкатель? — хмурится Вестер. — Что ещё за размыкатель? Что он размыкает?

— Ну вот смотри, — мама снова открывает последнюю страницу, где нарисован план дома и всей территории. — Защитная система — это цепь, она замкнута и работает постоянно в неком фоновом режиме. Никто эту работу не ощущает, кроме Сандры.

Я киваю.

— Обычная защитная система работает на вход, ну то есть если кто-то чужой ломится, система срабатывает. Такая система стоит у наших соседей, да практически везде такое есть. Но маман же не может не выпендриться и не забубенить себе что-нибудь убероригинальное. И вот её система работает ещё и на выход. Она активируется тогда, когда за пределы территории выносят что-то ценное и не даёт это выносить. И если во входной защитной системе размыкателем служит ключ, то здесь этим размыкателем может быть вот эта тетрадь. Вернее, записи.

Хлопаю глазами и смотрю на тетрадь.

Неужели она и правда выполняет роль некого ключа? Но ключ ведь с маг-камнями, а в тетради совсем никакой магии нет.

Говорю об этом маме, та улыбается.

— А тетради вовсе не обязательно быть магической. Если я права, и вся эта система как бы «видит» записи в этой тетради, то здесь достаточно просто писать что именно и кому продал, чтобы цепь разомкнулась, и система выпустила человека с ценным предметом.

— Вот это схема, так схема! — восхищается Вестер. — Точно запатентовать нужно было. Только зачем такие сложности? Почему она не могла всё это вслух своей же системе говорить? Типа: проходи человече с тремя камнями и унцией порошка.

Если честно, то согласна с Вестером. Зачем такие сложности с записями?

Мама пожимает плечами.

— Ну, во-первых, говорить всё это как-то сильно глупо получается, а вот чего маман не любила, так это выглядеть глупо. Во-вторых, раз уж она всё равно вела бухучёт и записывала все продажи, то почему не вписать заодно и фамилию? Ну и в-третьих, такая система с записью может работать и после смерти матери. Теоретически.

— То есть она работает? — оживляется Вестер. — И что нужно сделать, чтобы забрать этот пакет?

— Гм-м… — тянет мама. — Как я понимаю, ты должен этот порошок у меня купить, а я — провести операцию и вписать всё в тетрадь, — говорит она и добавляет: — Теоретически.

— Купить, значит? — прищуривается Вестер.

— Ага.

— Во барыги, а! Торгаши проклятые. Коммерсанты! — ворчит Вестер, доставая бумажник. — На что только не пойдёшь, ради исполнения долга службы. Сколько там с меня?

Мама листает, находит запись с этим значком и молча показывает Вестеру, тот аж дар речи теряет на несколько секунд.

— Ну ни фига же себе цены у вас, господа хорошие! — восклицает он, отойдя от шока. — И это за унцию! Знатно же всех твоя матушка обдирала, знатно!

Мама разводит руками.

— Ладно, одну унцию возьму. Надеюсь, этого хватит. А не хватит, так пусть маг сам сюда идёт и покупает столько, сколько нужно. Или лабораторию сюда таранит.

— Э не! — протестует мама. — Не нужна мне тут никакая лаборатория! У меня тут кофейня намечается.

С этими словами мама разворачивается к пакету и снова взревает:

— Дура хвостатая! Куда полезла?

Через секунду котёнок, который уже почти залез в пакет с порошком, оказывается в маминых руках.

— Сандра, забери это безмозглое создание, — просит она. — И сама иди с кухни. Мы тут сейчас взвешивать будем, тебе не нужно тут оставаться.

Я забираю пушистую бестолочь, которая тут же уютно устраивается на моих руках, и иду искать пакеты с покупками. Нужно бы всё разобрать.

Глава 15. Сборы в школу

Радостное птичье щебетание проникает в комнату сквозь приоткрытое окно и настойчиво прогоняет сон. Ласковый утренний свет нежно льётся через ажурные тюли, наполняя помещение воздушным золотом. Вдыхаю это золото, медленно потягиваюсь и встаю с постели. Иола, уютно лежащая на кровати, даже ухом не шевелит. Улечься бы рядом, зарыться обратно в одеяло, но, поборов мимолётное желание, накидываю на плечи халат, сую ноги в тапочки и шагаю в ванную умываться.

Сегодня мне некогда разлёживаться. Сегодня у меня первый школьный день.

Школа… Сколько противоречивых, неоднозначных эмоций стоит за этим словом. И ведь нельзя сказать, что я не люблю учиться. Вернее, не так. Я люблю учиться, читать, узнавать новое, разбираться в вопросах. Например, после той памятной первой прогулки к морю я полезла в библиотеку искать книги про Хилбен. Отыскать их оказалось гораздо проще, чем книги с бабушкиными закорючками. С того дня я каждый вечер садилась читать про историю города, и пусть написаны эти книги были не всегда интересно, но я всё равно читала. В общем, учиться мне нравится, и, если бы в школе были только учителя, я бы ходила в неё с удовольствием.

Но помимо учителей там есть ещё и ученики. Ученики, с которыми у меня никогда не складывались хорошие отношения. Да что там «хорошие», даже нормальные не складывались. За восемь лет учёбы я сменила уже четыре школы. Сначала из-за того, что мы были вынуждены уехать с фермы бабушки Мили после её смерти. Потом конец начальной школы и снова переезд из-за подорожавшего жилья и поиска где подешевле. Дальше уже меняли школу после того случая, когда одноклассники напали на меня и начали издеваться. И вот теперь мы переехали в Хилбен, и это будет уже пятая школа.

Я бы очень хотела идти в неё сегодня с радостью, не думая о том, что может случиться, не забивая голову тревогами и тягостными мыслями. Но, увы, не получается. Я просто знаю, что может со мной произойти, и не думать об этом не получается.

Надеюсь, я смогу там продержаться какое-то время, даже месяц будет уже хорошо, чтобы хоть немного разобраться в теме магии и представлять, что именно искать в библиотеке. Перед нами же теперь стоит три задачи: понять природу моей антимагии, перевести бабушкины закорючки и расшифровать послание. Пока со всеми этими задачами у нас по нолям. Хоть после обнаружения послания и прошло три дня, всё это время мы с мамой занимались обустройством кафе, о послании, конечно, вспоминали и говорили не раз, но ничего нового так и не придумали. От лейтенанта Хартлоу тоже никаких вестей не было. В сторону перевода закорючек даже думать не начинали. Про поиск информации по антимагии и говорить нечего. Хлопоты по дому и обустройство кофейни съедали всё время, к концу дня сил хватало лишь на то, чтобы взять обычную книгу и углубиться в историю Хилбена. Зато мы всё успели: прибрали и отмыли весь дом, даже кладовку, и в кофейне почти всё закончили. Завтра открытие, так что остались последние штрихи.

Выключив воду, я ставлю зубную щётку в стаканчик и возвращаюсь обратно в комнату. Иола уже проснулась и, лёжа на спине, вытягивается, подставляя пушистое пузико кверху, чтобы я его почесала. И я, конечно же, чешу. Как тут не почесать и не погладить? Но Иоле такие нежности быстро надоедают, она спрыгивает с кровати и с азартом смотрит на меня своими фиолетовыми глазищами. Это значит, с ней нужно поиграть, повозиться. Лучше всего с ней играет и возится мама, её вообще хлебом не корми, дай потискать кошку и побегать от неё с верёвочкой, но утрами этим занимаюсь я. Так уж вышло.

Но сейчас я не могу, мне нужно собираться.

— Прости, Иола, поиграй с мамой, — говорю я кошке, хоть и знаю, что она меня не понимает, но всё равно всегда ей всё объясняю. — А мне сейчас нужно собираться на учёбу.

Погладив кошку ещё раз, я выпрямляюсь и иду к шкафу. Иола вопросительно мявкает, потом теряет интерес и убегает из комнаты. А я начинаю одеваться. Надеваю то самое купленное недавно платье с кружевом, чулки и новые ботинки, ещё ни разу не ношенные, они даже поскрипывают при ходьбе. Потом расчёсываю волосы и заплетаю в косу.

Наверное, я единственная на школьном собрании буду с косой. Да и во всём чёрном тоже вряд ли кто-то придёт. Снова будут коситься, снова будут шептаться. Скорее всего, другая девочка на моём месте давно бы попыталась слиться с толпой, хотя бы внешне. Носила бы одежду, которую носят современные девочки, делала бы модные причёски. Она бы не выделялась из общей массы, не бросалась в глаза, никто бы не стал сразу шушукаться за её спиной. С ней, возможно, даже попытались бы сблизиться, подружиться.

Но на моём месте не какая-то другая девочка, а я. А я такая, какая есть. И все мои чёрные платья, перчатки и даже коса — всё это не просто так. Это моя защита, моя броня. А ещё отпугиватель. Косых взглядов и шепотков я не боюсь уже давно. Пока шепчутся и обходят стороной, люди не опасны. Если не сторониться никого, не оглядываться, а ходить с прямой спиной и гордо поднятой головой, то меня примут за зазнавшуюся заучку, только и всего. Гораздо больнее и страшнее будет, если кто-то попытается сблизиться, а потом обнаружит во мне странность, которая не вписывается в его мир. Это может обернуться чем угодно. Так что пусть лучше обходят стороной, пусть считают нелюдимой зазнайкой.

Приподнимаю голову и придаю своему лицу совершенно нейтральное выражение.

Наверняка найдутся люди, которые назовут это выражение высокомерным и даже надменным, но ничего такого я в него не вкладываю. И прекрасно помню, сколько работала над собой, чтобы сохранять это лицо в любой ситуации, сколько сил я приложила, чтобы не горбиться, не вжимать голову в плечи каждый раз при виде сверстников, а уверенно и спокойно шагать в класс, ровно отвечать на нормальные вопросы и игнорировать дурацкие. Я каждый день стояла перед зеркалом в тусклой прихожей, точно так же как сейчас выпрямляла спину и повторяла, что я сильная, я молодец, я всё делаю правильно — повторяла то, что каждый день говорила мне мама. Только от самой себя эти слова воспринимались крайне глупо. Но день за днём я преодолевала себя, гнала неловкость прочь и продолжала убеждать себя. И получилось так, что убедила.

Незаметно сама для себя я действительно стала уверенной и спокойной. Была ли я такой на самом деле и своим внушением очистила себя от страха, став настоящей? Или же просто внушила себе эту уверенность? Не знаю. Здесь сразу встаёт философский вопрос: а какая я на самом деле? Какую меня считать настоящей: меня сегодняшнюю, меня четыре года назад или же меня через четыре года? На этот вопрос я не знаю ответа. Но точно знаю, что меня, какая я есть сегодня, никогда бы не было, если бы я тогда около четырёх лет назад не начала заниматься этим самовнушением. Я сделала себя, и сегодня я такая. И сейчас я оглядываюсь и не узнаю ту мелкую напуганную девчонку, какой была когда-то, точно так же, как человек несколько лет занимающийся спортом, оглядывается назад и не узнаёт себя. Он стал сильнее, он стал здоровее, он стал лучше. Но если бы он в прошлом не начал этот путь, то он сегодняшний был бы совершенно другим.

Я была бы совершенно другой.

Я — не единица во времени.

Я — это путь.

Смотрю в зеркало на своё отражение, а оно будто бы дробится, расслаивается, выстраивается бесконечным коридором отражений, и в каждом таком слое я — младше на день, на два, и дальше, дальше — тысячи неуловимо отличающихся отражений. Взгляд летит, стремится к началу пути, к той маленькой крохе! И вот я вижу её. Только, кажется, это не начало, потому что за спиной крохи ещё отражения, и не одна линия, а несколько! Но их не рассмотреть…

Голова идёт кругом от напряжения. Я сбиваюсь. И всё пропадает.

Я стою в комнате, смотрю в зеркало. Отражение у меня одно, самое обычное, немного растерянное.

Моргаю глазами, шумно выдыхаю и трясу головой.

Видения. Очень много странных видений в последнее время. Это я так с ума схожу? Мне уже нужно начинать паниковать, да? Наверное, да. Но почему-то не паникуется. Хорошо же я себе спокойствия понавнушала, ничего теперь не пронимает. Отлично постаралась!

Усмехаюсь своим мыслям, подхожу к столу, чтобы взять перчатки, и слышу торопливый сбивчивый топоток, и в ту же секунду вижу, как в комнату забегает Иола, а в зубах у неё фиолетовая шляпа. Та самая, которая так и провисела на вешалке всё это время, мама почему-то не стала её трогать. Как Иола её сняла? И зачем? Неужели она поняла, о чём я ей говорю, и принесла мне шляпу, чтобы я пошла в ней в школу?

Да нет, ерунда какая-то. Кошки не понимают человеческий язык. Скорее всего, она просто играла, запрыгнула на вешалку, свалила шляпу и продолжила с ней играть. Но выглядит, конечно, забавно. Как будто бы она мне её специально принесла.

— Спасибо, милая, — улыбаюсь я, присаживаясь на корточки, и глажу пушистую голову.

Иола кладёт шляпу на пол и начинает мурчать и тереться о руку.

— Но эта шляпка мне не подходит, — продолжаю я. — Видишь? Я вся в чёрном, как и ты, а шляпа фиолетовая, как твои глазки. Будь эта шляпка чуть поменьше, она бы тебе подошла, ты была бы самой модной кошкой.

Иола перестаёт мурчать и мявкает, но мне уже правда некогда болтать с кошкой, нужно ведь ещё позавтракать, поэтому подбираю шляпу, беру перчатки, школьную кожаную сумку и быстро спускаюсь вниз.

Запах исходящий из кухни так и манит свернуть, но я сперва добегаю до двери, вешаю шляпу на прежнее место, кладу на банкетку перчатки и сумку, только после этого иду в кухню. В столовой мы так и не едим, она слишком большая, точно не для двух человек, на кухне как-то уютнее и теплее. Особенно сейчас, когда мама вовсю готовит.

Кухню сейчас прямо не узнать. Если в первый день, когда мы только пришли в этот дом, она хоть и была самой обжитой комнатой, но всё равно производила впечатление запущенной, то сейчас кухня буквально сияет свежестью и дышит жизнью. И вроде, не сильно всё тут поменялось: клетчатая скатерть на месте, полотенца тоже, и посуда вся прежняя, разве что в хрустальной вазе появились цветы, да в вазочке на столе гора печенья, крендельков, хрустящих палочек, в общем, маминых экспериментов. Но принципиально ничего нового. Видимо, ту самую жизнь кухне придаёт именно мама, которая непоседливым огоньком пританцовывает сейчас у плиты.

— Ты уже проснулась и даже собралась? — удивляется она, оборачиваясь. — А я только подумала, что надо бы тебя растолкать. Проходи-проходи, я тут уже заканчиваю!

Подцепив лопаткой яичницу, мама выкладывает её на тарелку рядом с поджаренным беконом, потом кидает туда же уже порезанные помидоры и ставит на стол.

— Садись завтракай! — объявляет она.

— Спасибо, — киваю я.

Да, теперь мы можем позволить себе такой завтрак из мяса, яиц и овощей, не то, что раньше — кукуруза во всех вариациях, или молочные тосты.

Быстро помыв руки, сажусь за стол и обнаруживаю только одну тарелку с завтраком.

— А ты? — сразу спрашиваю я.

— А я уже поела давно, — отвечает мама, и снимает с плиты турку.

Разлив кофе на две чашки, одну ставит передо мной, а вторую подносит к лицу и вдыхает аромат. Я следую её примеру. Горячий густой запах тут же заполняет ноздри, лёгкие и, кажется, вообще, всю меня, прокатываясь волной необычайной бодрости, будоражит нервы. Если бы я клевала носом, то сейчас обязательно бы проснулась, а после глотка — так особенно.

— Мам, ты что-то добавляла в кофе? — спрашиваю я, так как в последнее время она постоянно экспериментирует, как с выпечкой, так и с кофе.

— Добавляла? Ничего особо не добавляла. Ну разве что только свою любовь!

Мама смеётся и ставит на стол тарелку с огромным куском яблочного пирога. Только что испечённого, дымящегося, с подрумянившейся корочкой. Ну как у неё так получается?

— Обязательно попробуй!

— Я всё не съем, — растерянно смотрю на две тарелки, не зная, за что из этого мне браться.

— Доедать не обязательно, но попробуй всё! — настаивает мама. — И давай быстрее. А то опоздаешь. До школы ещё пилить прилично. Там вначале, конечно, ерунда всякая будет. Общее собрание всей школы, выступление директора, отличников — короче, муть распрекрасная. Но опаздывать в первый же день в новой школе — это, наверное, не очень хорошая идея.

Согласно киваю и принимаюсь за еду, и так увлекаюсь, что не замечаю, как исчезает вся яичница с беконом и половина от здоровенного куска пирога.

— Вот это аппетит! — радуется мама. — Ну, теперь в бой!

— Спасибо! И надеюсь, что обойдётся без боя.

С этими словами встаю из-за стола, обнимаю маму и спешу в прихожую.

Под тёплые напутствия мамы креплю сумку к велосипеду и, вывезя его за калитку, машу маме рукой.

— Если кто-то будет обижать, ты сразу в нос бей! — кричит мама. — Это беспроигрышный вариант!

— Мама, я очень надеюсь, что мне никого не придётся бить в первый же день! — смеюсь я и запрыгиваю на велосипед.

А дальше я только набираю скорость и лечу. До школы путь неблизкий, но на таком-то велосипеде я быстро домчу.

Очень скоро на перекрёстке меня догоняет элегантная «Глория» цвета спелой вишни, узнаю её сперва по характерному удлинённому капоту, плавным линиям и низкой посадке, а только потом по эмблеме. Кто сидит за рулём вижу плохо, вроде бы, мужчина какой-то незнакомый, а вот пассажирское сидение просматривается очень хорошо, поэтому отлично вижу белокурую девочку примерно моего возраста. Золотистые длинные волосы уложены локонами, большие голубые глаза аккуратно подведены, а светлая кожа, кажется, сияет изнутри. В общем, девочка очень красивая и производила бы хорошее впечатление, если бы не застывшее на лице презрительно-высокомерное выражение. Она тут такая королева с личным водителем на «Глории» едет, а я не пойми кто на велосипеде рядом с ней, значит, останавливаюсь, и дышу в её сторону, и даже смотреть осмеливаюсь. Ну а я, конечно же, на неё смотрю. Она же меня разглядывает с ног до головы, а мне-то почему нельзя? Вот и смотрю. Прямо так смотрю, спокойно, без эмоций. Люди почему-то часто не выдерживают такого взгляда, или дёргаться начинают, или свой взгляд отводят, или впериваются с агрессией. Вот и у девочки надменное лицо окрашивается возмущением.

Неизвестно сколько бы мы так переглядывались, но тут мобиль трогается с места, и я быстро теряю его из виду. Хоть велосипед у меня и быстрый, но мобиль всё равно быстрее.

Выкинув девочку с её взглядами из головы, я продолжаю путь и без приключений доезжаю до школы.

Я была в ней всего пару дней назад, относила секретарю бланки с выбранными дисциплинами, да и собеседование проходило не так давно, но школа тогда и сейчас — это две совершенно разные школы. Тогда меня впечатлила монументальность этого большого здания из красного кирпича с высокими белыми колоннами, двумя остроконечными башнями, круглыми часами на центральном фронтоне и широкой лестницей, ведущей к массивным дубовым дверям. И сама обширная территория с ровными газонами, прямыми дорожками и редкими деревьями тоже поражала воображение. Людей здесь было мало, и я терялась в этом безлюдии, шла по просторным коридорам с высокими потолками и длинными сводчатыми окнами и пыталась понять, зачем такие масштабы, ведь учеников не может быть так много, они просто потонут в этих стенах.

Но сейчас, глядя на многоголосый людской поток волнами текущий к распахнутым дверям, я неожиданно понимаю, что очень сильно ошибалась — потонут тут вовсе не люди в масштабах стен, а стены в масштабах людской толпы. Тут же человек шестьсот, если не больше. И это всё маги?

Это что-то нереальное. Особенно, если учитывать, что это Первая школа магии, но далеко не единственная в стране.

Почему-то, живя вот уже пятнадцать лет, я никогда не думала над тем, а сколько магов вообще. Всегда казалось, что их немного. Ну не может быть много людей с уникальными способностями. В бабушкину молодость в Хилбене всего три мага было: бабушка, дедушка и Олдон Вайзорд. Это тоже, конечно, дико — всего три мага на весь город. Но то, что вижу сейчас, кажется мне ещё большей дикостью. А ведь всего-то чуть больше сорока лет прошло. Откуда их столько появилось?

Впрочем, долго удивляться мне не дают, поток тянет за собой, и я, едва успев прикрепить велосипед к стойке, вливаюсь в толпу и вместе с ней затекаю в здание школы, а потом и в актовый зал.

Глава 16. Первый день учёбы

— Доброе утро, дорогие ученики, уважаемые педагоги и родители…

Голос Брендена Вайзорда, усиливаемый магическим камнем, разливается по всему актовому залу. Это гигантское помещение с высоким сводчатым потолком, витражными стрельчатыми окнами и рядами кресел вместило в себя всех учеников, учителей и даже родителей, которые привели в школу своих детей. Я сижу на шестом ряду практически с самого края. Отсюда хорошо видна массивная резная трибуна из тёмного дерева, за которой и стоит директор Вайзорд-младший.

— …Рад видеть знакомые лица и, конечно, тех, кто сегодня впервые переступил порог нашей школы, — продолжает он. — Первое сентября — это всегда волнующее событие. Да, даже для меня! Хотя я, казалось бы, здесь как дома…

Речь Брендена Вайзорда звучит свободно и непринуждённо, он очень старается создать себе доброжелательный образ, и возможно действительно искренне говорит, что волнуется, ведь в роли директора он выступает впервые. Я тоже здесь впервые, поэтому внимательно слушаю всё, что говорится сегодня на этой сцене.

— …Я вырос в этих классах, — меж тем говорит директор Вайзорд. — Сидел за теми же партами, что и вы, корпел над учебниками, воюя с домашним заданием, постигал магию, терпел неудачи и праздновал победы. Потом вернулся сюда уже как учитель и узнал иную сторону школьной жизни. Теперь уже я стоял у классной доски, проверял ваши работы и спорил с вами на переменах. Почти все знают меня как докопучего преподавателя маг-химии, — улыбается Вайзорд, и старшеклассники поддерживают его дружным смехом. — А сегодня мне доверили вести дальше то, что почти пятьдесят лет назад начал мой отец…

Пятьдесят лет — немалый срок, неудивительно, что школа так разрослась. Но всё равно: видеть столько магов в одном месте для меня удивительно. Хотя никакого дискомфорта от их количества я не испытываю. Боль маячит на периферии сознания и находится в пределах нормы, но не из-за магов, а из-за работающих маг-камней. Они тут, увы, повсюду.

— …Эта школа начиналась с одного класса, — продолжает рассказывать Бренден Вайзорд. — Всего десять человек, десять детей пришли тогда в стены этой школы. Но мой отец не унывал. Постепенно и кропотливо он своими руками мостил дорогу в светлое будущее — будущее, которое теперь в наших руках. И сегодня не только я, мы все вместе будем строить его совместными усилиями дальше. В добрый путь!

На этих словах зал взрывается бурными аплодисментами, а молодой директор благодарно раскланивается.

Нужно отдать ему должное: говорил он уверенно, без бумажки, и самое главное — коротко. Беда всех этих официальных выступлений в том, что речи у выступающих безумно долгие и ни о чём. Может, на этой замечательной ноте всё и закончится?

Но к сожалению, нет. На сцену вновь выходит ведущий мероприятия, благодарит директора, а потом приглашает самую лучшую ученицу — выдающуюся Глорию Мэрсивен. Зал снова взрывается аплодисментами, и на сцену выходит та самая девочка, которую я видела по дороге сюда в вишнёвой «Глории».

Девочка выглядит безупречно: невысокая, с идеальной осанкой, ладная фигура подчёркнута тёмно-зелёной приталенной жилеткой и широкой юбкой миди такого же цвета, причёска по-прежнему волосок к волоску, а лицо… Лицо по-прежнему высокомерное. Кажется, она даже не старается придать ему хоть капельку доброжелательности.

Как там у неё фамилия? Мэрсивен? Насколько помню, Гай Мэрсивен — это наш сосед. И он такой же белокурый и голубоглазый. Вряд ли в округе нашего дома найдутся ещё одни Мэрсивены. А ещё, насколько я помню из прочитанной недавно книги по истории Хилбена, основатель «Драгон Мобил Компани» — крупнейшей компании по производству мобилей во всём Крейдлане — носил фамилию Мэрсивен. Тогда я, к своему стыду, не обратила на это внимания, потому что было много другой куда более полезной и нужной для меня информации. А теперь смотрю на неё и думаю, а не является ли эта девочка по имени Глория, приехавшая на мобиле «Глория», внучкой того самого Мэрсивена?

Судя по выражению на лице, очень даже является.

К сожалению, с этой девочкой мне придётся часто сталкиваться, ведь она, на мою беду, ещё и одного со мной возраста. Повезло так повезло. Надеюсь, хоть расписание у нас совпадать не будет. Всё-таки «самая лучшая ученица» школы магии должна изучать в основном магию, а не физику и историю. Так что надеюсь, пересекаться будем мало.

Пока я над всем этим размышляю, Глория берёт в руки усиливающий камень и начинает говорить:

— Уважаемые члены администрации, глубокоуважаемые преподаватели и, конечно же, мои коллеги — ученики: те, что уже не первый год обучаются в стенах этого прославленного учебного заведения, и те, кто сегодня впервые переступает его порог. Для меня большая честь выступать перед вами в этот день. Первое сентября в нашей школе традиционно воспринимается как старт, однако я позволю себе напомнить…

Где-то на этом моменте я ловлю себя на том, что уплываю мыслями куда-то в потолок, к тяжёлым массивным балкам из тёмного дерева и ярким витражным окнам. Солнце просачивается сквозь красочные стёклышки и расцвечивает зал причудливо-волшебными узорами. Смотреть на них гораздо интереснее, чем на Глорию.

В зал я возвращаюсь только тогда, когда снова звучат аплодисменты, и «самая лучшая ученица» уходит со сцены, а на её месте появляется какой-то представитель администрации города. Он пафосно, но не очень долго вещает какие мы тут все молодцы, и как на нас рассчитывают в будущем. После этого на сцену выходит хор, очень красиво исполняет песню про школу, а потом все ученики в зале встают и поют гимн школы. Я его не знаю, поэтому только открываю рот. На этом торжественная часть заканчивается и всех нас просят пройти в свои классы. Вчера вместе с листком расписания мне по почте прислали и номер кабинета, и имя куратора. В номерах тут я ещё не ориентируюсь, поэтому выглядываю Маргарет Райсот и иду за ней.

Да, к сожалению, моим куратором будет эта строгая женщина, завкафедрой магических наук. И плохо тут вовсе не её строгость, а то, что отвечает она именно за магические дисциплины. Ещё при первой нашей встрече на собеседовании она наставительно советовала мне выбирать на изучение магические дисциплины, особенно делала акцент на практику. А я из всего многообразия выбрала теорию и историю магии. Не думаю, что магистр Райсот будет довольна таким выбором, и обязательно спросит меня по этому поводу. Ну что ж, придётся как-то выкручиваться. В конце концов, заставить она меня всё равно не может.

Размышляя над этим, я следую за миссис Райсот по коридору вместе с другими учениками, но ни на кого особо не смотрю. Некогда смотреть, запомнить бы дорогу. Более-менее рассмотреть класс удаётся только в кабинете, когда магистр Райсот даёт свои деловые напутствия, напоминает правила школы и устраивает перекличку.

Одноклассников немного, всего пятнадцать человек, не сравнить с прошлой школой, где в классе было человек тридцать, но, в общем-то, одноклассники ничем особо от прошлых не отличаются. Да, одежда у них побогаче и выглядят они аккуратнее, но в целом — обычные подростки, хоть и маги. Вот по левую руку от меня в середине ряда сидит девочка — Дороти Стилват. Она худая и сутулая, заплетает русые волосы в косу и сидит зажато, смотрит в пол, а не на учителя, в общем, старается максимально слиться с обстановкой. Таких обычно называют серыми мышками. А вот по правую руку за самой последней партой на стуле развалился лохматый темноволосый паренёк — Дейв Бигхел. Он щурит карие глаза, с усмешкой слушает учителя и периодически задаёт дурацкие вопросы — это явно хулиган и заводила, любитель пошутить и посмеяться. Впереди него сидит высокий спортивный парень с очень серьёзным лицом и выразительными зелёными глазами, после каждой шуточки Дейва он одёргивает того и показывает увесистый кулак. Это отличник и спортсмен, опора и надежда учителей — Клиффорд Стоун. А вот впереди меня кудрявый паренёк в очках, на коленях у него лежит книга, и он её с увлечением читает — это без сомнения всезнайка и живая энциклопедия класса Майкл Гринфорс. На первой парте прямо перед учителем сидит «самая лучшая ученица школы», и с ней, в общем-то, всё понятно — королева школы, которую носят на руках как учителя, так и ученики. А рядом с ней — её свита: кучка девочек, которые стараются одеваться, как она, делают причёски, как она, и ведут себя тоже, как она. Сейчас одна из них — тощая брюнетка Изабель Йондер — что-то шепчет «самой лучшей ученице», та коротко отвечает, и обе косятся назад, на меня.

Я спокойно выдерживаю эти взгляды, смотрю в ответ прямо и открыто, и девочки быстро отворачиваются.

К сожалению, ничего хорошего от королевы и её свиты мне ждать не приходится. Они явно не настроены дружелюбно. И даже нейтрально не настроены. Непонятно, что я успела сделать, но вот так получилось. Придётся теперь их как-то игнорировать, а если начнут нападать, то отражать атаки. Как же всё это утомительно. Почему нельзя просто учиться? Просто приходить в школу и просто получать знания без вот этих игр и переглядок?

Когда в перекличке доходят до моей фамилии, ко мне оборачивается уже весь класс.

Видимо, бабушку тут знали все. Или хотя бы слышали фамилию. Вот и интересно всем посмотреть на внучку. Что они ожидают увидеть? Вторую маму? Или же вторую бабушку? Сочувствую им, конечно, если они чего-то ожидают, но видеть им придётся только меня.

С каменным лицом я выдерживаю все эти взгляды. Шепотков становится больше.

Входить в новый класс — всегда нелегко. Особенно, если твои ближайшие родственники успели нашуметь в городе и создать определённую репутацию. Но когда-нибудь одноклассникам надоест шептаться, и они перестанут на меня так таращиться. Очень хочу, чтобы это случилось поскорее, утомляет такое повышенное внимание.

— Сандра Фёрствей, задержитесь, пожалуйста, на минутку. Все остальные — можете идти на уроки, — говорит магистр Райсот.

Ученики шумной гурьбой быстро покидают кабинет, а я подхожу к учителю.

Ну вот и настал момент неприятного разговора. Не думала, что это случится так быстро.

— Сандра, я ознакомилась со списком предметов, которые вы взяли на изучение в этом семестре, — без предисловий начинает Маргарет Райсот. — Я конечно, рада, что вы стремитесь к точным наукам, и выбрали такие дисциплины как физика и алгебра — это действительно похвально. Но я считаю, что вам нужно сосредоточить свои основные силы на изучении магии.

Ещё сильнее выпрямляю спину, надеясь, что это придаст моим словам большей весомости, и киваю.

— Да, я помню о чём вы мне говорили на собеседовании, но так как до этого я не изучала магию совсем, то решила начать с теории и истории. Я очень надеюсь, что это поможет мне в дальнейшем овладеть и практикой.

Конечно, я вру. А что ещё остаётся делать? Не признаваться же, что нет у меня никакого дара, и даже зачатков этого дара нет. Всё-таки эта школа именно магии, и взяли меня в неё исключительно потому что я Фёрствей, уповая на то, что дар у меня есть. Мама, конечно, училась здесь без всякого дара, но тогда тут работала бабушка, да и мучила она мою маму всевозможными магическими занятиями нещадно. Без этого, скорее всего, маму бы попросили из школы на выход.

Как и меня, если признаюсь, что дара нет.

— Я понимаю ваше желание разобраться сперва с теорией, — говорит магистр Райсот. — И на этом построено наше обучение: сначала идёт пласт теории, потом начинается практика. Но я преподаю не один год и знаю, что практика может идти параллельно с теорией. Я лично знаю много случаев, когда ученик не блистал знаниями теории, откровенно говоря вообще ничего не понимал и даже не пытался разбираться, зато практика давалась ему легко и свободно. Более того, удачи в практике помогали многим ученикам разобраться в теории.

Согласно киваю, но продолжаю стоять на своём.

— Да, наверняка есть такие люди, но это точно не мой случай. Мне сперва нужно разобраться с теорией. Обещаю, что на практику я к вам приду в следующем семестре, а в этом буду читать книги, изучать труды, разбираться с теоретическими знаниями, — уверяю я.

И тут практически не вру. Я ведь действительно собираюсь углубиться в теорию. Мне очень нужно в ней разобраться не из праздного любопытства.

Магистр Райсот пристально смотрит на меня и молчит, принимает какое-то решение. Наконец она вздыхает.

— Хорошо, Сандра, я понимаю, что тяжело начинать что-то новое и неизведанное. И сперва, конечно, лучше разобраться в теории. Я больше не буду на вас давить, а Тиффани Картен предупрежу, чтобы составила для вас индивидуальную программу и давала дополнительные задания, потому что все ученики старших классов уже давно начали изучать теорию, вы будете сильно отставать от них.

— Да, конечно. Я буду стараться, — с энтузиазмом киваю я.

Хотя дополнительные занятия с Картен не кажутся мне чем-то хорошим, но если сейчас выбирать между Райсот и Картен, то вторая всяко лучше. В теории при должном старании может разобраться любой, магом для этого быть не обязательно.

— Что ж, удачи вам, — коротко улыбается магистр Райсот и требовательно добавляет: — И через полгода жду у себя на занятиях.

Я тоже улыбаюсь, благодарю и, попрощавшись, убегаю искать кабинет, в котором вот-вот начнётся история магии.

Едва успеваю до звонка. Хорошие места уже, конечно, все заняты, поэтому сажусь за предпоследнюю парту в третьем ряду, а за мной в самом углу класса развалился Дейв Бигхел. Загорелое скуластое лицо, взъерошенные тёмные волосы, ехидный прищур и улыбка на пол-лица. Ещё отмечаю помятый галстук и ссадину на тыльной стороне ладони. На перекличке такого не было, вроде. Уже успел с кем-то подраться? Поразительная скорость.

Оглядываю класс в поисках ещё кого-нибудь помятого и вижу, как за парту садится Клиффорд Стоун, приглаживая светлые волосы. На перекличке у него была идеальная укладка. Значит вот с кем Бигхел сцепился. А ссадину обо что набил? Ну не об Стоуна же.

— Слышь, Фёрствей, — слышу сзади голос Бигхела, — ты траур, что ли, по своей бабке носишь?

Только сейчас понимаю, почему никто не удивляется моему чёрному платью. Траур! Они думают, что я ношу траур по бабушке. Ну пусть и дальше так думают.

Поворачиваюсь, смотрю прямо в эту хитрованскую физиономию и коротко отвечаю:

— Да.

— Ух! Ничего себе! А правда, что у неё дома есть мёртвые лягушки и отрубленные головы птиц?

Тихо вздыхаю.

Ну что за дурь? Какие ещё мёртвые лягушки и отрубленные головы? Бабушка была магом, а не деревенским шарлатаном. Но объяснять это Бигхелу, похоже, бесполезно.

— Не знаю, что именно было в тех банках, которые мы с мамой выбросили, — пожимаю плечами. — Может и мёртвые лягушки.

Вижу, как нахальная доселе физиономия обтекает изумлением.

— И вам не страшно было?

— А чего их бояться? Они ж мёртвые.

На это Бигхел не сразу находится с ответом, а я его и не жду, отворачиваюсь к своей парте и тут задеваю что-то ногой. Склонившись вниз, вижу под моим сидением потрёпанный учебник. Не мой, потому что мой совсем новенький и лежит на парте. Кидаю взгляд на улыбающуюся физиономию Бигхела и обращаю внимание, что рядом через проход Дороти Стилват растерянно оглядывает свой стол, потом заглядывает под него, затем достаёт портфель и смотрит там.

Что ж, ясно чей это учебник.

Быстро наклонившись, достаю его из-под стула и протягиваю его Стилват.

— Это, кажется, твоё, — говорю я.

Девочка вздрагивает и пару секунд недоумённо смотрит на меня, потом опускает взгляд и замечает свой учебник.

— Ой! Спасибо… — шепчет она. — Я его уронила, видимо.

Ага, уронила она его. Бигхел постарался.

Стилват неуклюже принимает у меня из рук учебник и чуть не роняет его. Положив-таки его на стол, она снова поворачивается ко мне и, неловко улыбнувшись, говорит:

— Меня Дороти зовут.

— Очень приятно, — киваю я и представляюсь: — Сандра.

— Получается, ты недавно приехала?

— Да, — снова киваю я. — Три недели в Хилбене.

— А до этого где жила?

Кажется, Дороти и правда интересно, поэтому отвечаю:

— В Фастреме. Это небольшой городок в двух днях езды отсюда.

— А там тоже есть магическая школа? — удивляется Дороти.

— Нет, ничего подобного там нет.

Дороти недоумённо хлопает светлыми серо-голубыми глазами.

— А как же ты тогда училась магии? — наконец произносит она.

— Никак, — просто отвечаю я. — Изучать магию я начну только с этого года.

— Ой… — изумляется Дороти. — Это же… Это же тебе будет очень сложно!

Мысленно киваю.

Вот уж точно, ещё как будет. Но ничего не поделаешь. Иначе со своей дурацкой проблемой я никогда не разберусь.

— Я планирую справиться, — коротко улыбаюсь я.

И кажется, это немного впечатлило Дороти, потому что она тоже наконец начинает улыбаться не смущённо и зажато, а более смело и искренне.

— Я не очень сильна в магии, — говорит она, — но если что-то будет непонятно — всегда обращайся. Я постараюсь объяснить.

— Спасибо. Буду знать, к кому идти за помощью в случае чего.

Если честно, для меня такое в новинку. Никто в прежней школе не предлагал мне помощи. А уж в той, что была ещё раньше, и подавно. Так что, может, Дороти и не выглядит хорошим специалистом, да и вообще она в себе, мягко сказать, не уверена, но для меня любая помощь и поддержка — уже благо. Возможно даже получится подружиться. Я ведь никогда прежде ни с кем не дружила.

Дороти хочет сказать что-то ещё, но тут в класс заходит преподаватель истории Верина Хоупфей, и все ученики, дружно встав с мест, здороваются.

— Здравствуйте, мои родные, — радушно здоровается магистр Хоупфей. — Присаживайтесь, присаживайтесь.

И после того, как класс устраивается обратно за партами, магистр обводит всех тёплым взглядом и говорит:

— Я очень рада видеть снова все ваши лица, вы такие отдохнувшие, сияющие, полные сил. И очень надеюсь, что и вы меня тоже рады видеть, потому что вы теперь старшеклассники, и у нас с вами начинается большой серьёзный курс по изучению не просто истории, а истории магии. Так что видеться мы с вами будем в два раза чаще. На первом занятии полагается ознакомить вас с главными темами курса, прочитать вводную лекцию, но вы знаете, что я не большой любитель всех этих формальностей, так что давайте лучше поговорим.

— О том, как провели лето? — спрашивает Бигхел с места. — Если что, я провёл его отлично!

По классу прокатывается тихий смешок.

— Не сомневаюсь, Дейв, — улыбается магистр Хоупфей. — Но лето мы обсудим как-нибудь в другой раз. А сейчас я бы хотела поговорить о первом сентября. Все мы знаем, что сорок девять лет назад первого сентября открылась наша школа, и с тех пор каждый год она снова и снова открывала в этот день свои двери. С этого маленького шажка началась целая эпоха в мире магии, все мы знаем и помним эту дату. А какие ещё события, произошедшие первого сентября вы знаете?

Верина Хоупфей замолкает и с любопытством обводит взглядом класс. Ученики в замешательстве молчат. Кто-то роется в своей памяти, в попытках отыскать там хоть какие-нибудь события, связанные с первым сентября, кто-то лишь делает вид, что старается что-то вспомнить. Я задумчиво смотрю на учителя.

Интересное начало. Вроде, простой разговор, что-то типа игры, в которой не обязательно участвовать, но желание вспомнить хоть что-нибудь, пусть мало-мальски значимое событие так и грызёт изнутри. Я обычно мало ведусь на все эти уловки, но сейчас и я напрягаю все силы, чтобы вспомнить. И ведь главное: было что-то, ну не мог этот день обойтись без исторических событий.

— Я пришёл в школу первого сентября. Это считается за событие? — снова подаёт голос Бигхел.

По классу опять прокатывается смешок, миссис Хоупфей никого не останавливает, не призывает к дисциплине, сама улыбается. Даже я улыбаюсь. Всё-таки этот Бигхел непрошибаемый человек, маме бы он наверняка понравился.

— Это, конечно, большое событие, Дейв, но нужно что-то чуть-чуть помасштабнее, — отвечает ему магистр Хоупфей и следом обращается уже ко всем: — Ну что, неужели ничего не вспоминается?

С первой парты взметается рука вверх. Это, конечно же, «самая лучшая ученица» — Глория Мэрсивен.

— Да, Глория, вспомнила что-то? — ласково спрашивает магистр Хоупфей и, видя, как Глория начинает вставать, тут же добавляет: — Сиди-сиди! Мы сегодня просто беседуем, так что можно отвечать с места.

— А событие не обязательно должно быть связано с учёбой? — уточняет Мэрсивен.

— Нет, это может быть любое событие в любой сфере.

Мэрсивен кивает и отчеканивает:

— Первого сентября 1715 года умер король Франции Людовик XIV, которого называли Король-солнце. Он правил семьдесят два года и умер всего за четыре дня до своего семидесятисемилетия.

— Отлично, Глория! Спасибо! — радуется магистр Хоупфей. — Да, Король-солнце действительно умер первого сентября, оставив трон своему пятилетнему правнуку. После смерти Людовика XIV погрязшая в долгах страна вздохнула с облегчением, и буквально сразу же начались масштабные политические, экономические и культурные перевороты. Может, кто-то ещё вспомнит событие, случившееся первого сентября?

И снова взлетает рука Мэрсивен. Не дожидаясь разрешения учителя, она выпаливает:

— Первого сентября в 1689 году в России император Петр I разгромил свою сестру и фактически захватил полноправную власть.

— Спасибо, Глория, за ещё одно интересное событие на первое сентября! — улыбается магистр Хоупфей. — Только одна поправка: в это время Петр I ещё не был императором, а носил титул царя, а в остальном всё верно. Ещё кто-нибудь желает высказаться? — спрашивает магистр Хоупфей у класса.

Чуть помедлив, поднимает руку Майкл Гринфорс. Он оказывается давно закрыл книгу и решил принять участие в игре.

— Первого сентября 1897 года в Бостоне открылась первая в Северной Америке линия метрополитена, — быстро, будто бы за ним кто-то гонится, говорит Гринфорс. — Её протяженность была всего около одной мили, но это очень сильно разгрузило городские улицы, и строительство метро продолжилось. А ещё тоже первого сентября, но уже 1925 года астроном Эдвин Хаббл официально объявил, что туманность Андромеды является отдельной галактикой, находящейся далеко за пределами нашего Млечного Пути.

— Большое спасибо, Майкл, — хвалит его магистр Хоупфей. — Ты нам даже два события сразу назвал. Отлично!

— Ну если и такое считается, — дёргает плечом Мэрсивен, — то в 1923 году первого сентября произошло ужасное землетрясение в Канто в Японии…

Дальше она рассказывает о катастрофических последствиях и жертвах. Потом вспоминает ещё одну катастрофу — ураган столетней давности, произошедший уже здесь у берегов Крейдлана. Далее кто-то из класса вспоминает первую магическую конференцию, но путает даты, потому что она произошла не первого сентября, а первого октября, а я наконец вспоминаю то, что крутилось у меня в памяти, но никак не могло проясниться. Больше не раздумывая, поднимаю руку.

— Да, Сандра, о чём ты хочешь нам рассказать? — доброжелательно спрашивает магистр Хоупфей.

— Первого сентября 1900 года в Восточную гавань, которая теперь превратилась в Восточный порт, пришёл грузовой корабль «Чемпион». И с этого момента начинается активное развитие Хилбена. Событие, может, и не мировой значимости, но для города и всего округа очень важное.

Верина Хоупфей прямо-таки сияет, глядя на меня.

— Я всё ждала, что кто-нибудь вспомнит историю нашего округа, и вот — дождалась! Спасибо, Сандра, что напомнила нам об этом, это ведь действительно очень важное событие…

Магистр Хоупфей продолжает с энтузиазмом рассказывать то, что случилось здесь, в Хилбене тридцать пять лет назад, всё то, что я читала несколько вечеров, а Мэрсивен оборачивается ко мне и смотрит с откровенной неприязнью, даже можно сказать, что сверлит меня. Спокойно выдерживаю всё её сверление. Наконец ей надоедает и, поджав губы, она отворачивается. Я же продолжаю с недоумением на неё смотреть.

И что это было? Что я ей сделала вообще? Рассказала один исторический факт? А кроме «самой лучшей ученицы» тут никто с этим выступать не может?

М-да… Однако, весёлая учёба у меня начинается.

Глава 17. По дороге домой

— До звонка осталась всего минута, и вот вам моё последнее напутствие, — говорит Питер Стрэнвор и хитро прищуривается: — Больше гуляйте, ловите тёплые денёчки, пока ещё есть, что ловить, не засиживайтесь в стенах школы, успеете ещё. Потом, как морозы ударят, как я с коллегами завалим вас заданиями по уши — там уже не до гуляний будет. Так что бегите, шалопаи!

И повернувшись ко мне, добавляет:

— И шалопайки. Маме привет передавай.

— Хорошо, обязательно передам, — киваю я, но голос тонет в громогласном звуке звонка, а потом и гуле голосов.

Беру сумку и вслед за остальными выхожу из кабинета.

Настроение у меня хорошее и приподнятое. Никогда такого не было в прошлых школах. Школа у меня всегда ассоциировалась с унынием и зубрёжкой, а ещё с постоянным противостоянием с окружающими. Я думала, что тут будет так же, но оказалось, что нет. Учителя здесь приветливые и радушные, а если и строжатся, то по делу, никто из них не грузил сегодня пустыми речами, говорили или по существу, или шутили и вели диалог, вводя в курс лекций. Про класс сказать с первого раза сложно, но, вроде, нормальные одноклассники. Конечно, королева со своей свитой немного напрягает, но сегодня я с ней пересеклась только на первом занятии, а остальные уроки без неё были вполне нормальные. Даже вот на физике у Стрэнвора, оказавшись единственной девчонкой среди мальчишек, я не ощущала никакого дискомфорта. Во многом, наверное, благодаря самому магистру Стрэнвору — он действительно забавный. Гнать детей из школы гулять и ловить тепло не каждый учитель станет.

— А твоя мама тоже здесь училась? — догоняет меня Майкл Гринфорс — худощавый, и нескладный паренёк, который на всех уроках, кроме физики, предпочитал уткнуться носом в книгу.

— Да, училась, — отвечаю я. — А что?

— Да просто стари… э-э… то есть магистр Стрэнвор, бывало, вспоминал Фёрствей. Я, так понимаю, именно её.

— Наверное.

Боюсь даже представить в каком ключе он её вспоминал.

— А! Ещё хотел спросить! — вспоминает Гринфорс. — А лавка камней твоей бабушки будет ещё работать?

Даже притормаживаю от такого вопроса. Видимо, не все в этом городе знают историю моей мамы. Хотя откуда ему? Он же мой ровесник.

— Боюсь, что нет, — развожу руками. — Мама не маг, так что лавка камней закрыта.

— Да? — удивляется Гринфорс. — Неожиданно как… И обидно. Там было несколько интересных камней, с которыми хотелось поэкспериментировать, но ста… э-э… твоя бабушка не продавала их мне.

— И правда обидно. Наверное, они были опасными.

— Это да! — восклицает Гринфорс.

Он явно собирается продолжить тему, но тут что-то замечает и резко замолкает, а потом вовсе извиняется и быстро уходит искать свою кабинку.

Я недоумённо оглядываюсь.

Ничего необычного, вроде, нет. Ряды кабинок, ученики, вон вижу понурую Дороти, а вон «самая лучшая ученица» и её свита. Они снова косятся на меня. Не надоело им ещё, интересно? Так же и косоглазие заработать можно.

Дороти идёт в мою сторону, на полпути замечает меня, замирает, испуганно смотрит, почему-то начинает оглядываться, затем резко сворачивает и куда-то убегает.

Ничего не понимая, провожаю её взглядом. И поворачиваюсь к компании во главе с «самой лучшей ученицей». Сама «самая лучшая ученица» смотрит куда-то в сторону и вообще меня не замечает, а вот свита переглядывается и хихикает.

Ну это же явно они что-то сделали, что-то наговорили Дороти. Не знаю — что, не знаю — зачем, но это явно они.

Прищуриваюсь и смотрю прямо на королеву. Свита меня не интересует. «Самая лучшая ученица» сперва никак не реагирует, но я очень настойчиво смотрю, буквально ввинчиваюсь ей в затылок, так что в конце концов она оборачивается. Кажется, «самая лучшая ученица» так и не решила, какую роль ей в этой ситуации играть, поэтому смотрит на меня с высокомерным недоумением, как будто бы она тут ни при чём, не при делах. Именно это раздражает меня больше всего. Именно это притворство и ложь. Именно из-за этого внутри сейчас поднимается тёмная волна. Боковым зрением замечаю, как световой камень, что вделан в стену прямо рядом со мной, начинает мигать.

Этого только не хватало! Я ведь и пальцем его не касалась!

Прерываю зрительный контакт с королевой и быстро отхожу от стены, а потом так же быстро иду по ряду в поисках своей кабинки. Открываю, оставляю там учебники и разворачиваюсь к выходу.

От хорошего настроения не осталось и следа. Рано я радовалась. Рано.

Когда выхожу на крыльцо, то у дальней колонны замечаю Дейва Бигхела, он подмигивает мне и мотает головой, будто бы приглашает пойти за ним, а потом скрывается за углом здания. Пару секунд борюсь с желанием на всё плюнуть и пойти своей дорогой, и всё же следую за Бигхелом.

Он, прислонившись к стене, ждёт меня на заднем дворе, на котором сейчас кроме нас никого нет. Подхожу и встаю напротив, смотрю на него прямо. Он ненамного выше меня, поэтому голову задирать не приходится.

Бигхел молчит ещё несколько секунд и усмехается.

— Глазища у тебя прям как у старухи Фёрствей, — говорит он. — И сверлишь ими так же. Но ты — не она, и вообще тут человек новый. Поэтому дам один бесплатный совет: не переходи дорогу Мэрсивен, и вообще в её сторону лучше не смотри. Особенно вот так.

Чуть наклоняю набок голову и внимательно разглядываю Бигхела.

Странный он какой-то. С первого взгляда кажется шутником и хулиганом, которого вообще ничего не заботит. Но это только фасад, за которым что-то скрывается. Нечто такое, чего я не могу рассмотреть, и, наверное, никто не может. Почему он решил вдруг дать мне такой совет? И вообще: в каком месте я перешла дорогу этой Мэрсивен?

— Не переходить дорогу? — переспрашиваю я. — Когда я успела её перейти?

Бигхел снисходительно улыбается.

— Фёрствей, ты вроде неглупая девчонка. Наверняка уже поняла, что Глория Мэрсивен — это наша королева, звёздочка всей школы. Так что блистать на небосклоне может только она, все остальные должны сидеть и молчать. Что-то ещё вякать разрешается только Гринфорсу, но это исключительно потому что он энциклопедический справочник, а в магии полный дуб. И то, что ты сегодня вспомнила событие из местной истории, очень сильно задело самомнение королевы — она-то его не вспомнила. А стоит ей только нахмурить лобик, как её свита тут же помчится устранять обидчика. В данном случае — тебя и всех, кто с тобой хоть как-то общается. Поэтому не удивляйся, что с тобой вдруг резко перестали общаться. Никто не хочет попасть под натиск полоумной свиты. Может, через пару недель все всё забудут и дело уляжется. Но не выступай больше. Не привлекай внимание королевы.

Молча перевариваю информацию.

Вот это называется: приехали. В такой ситуации я ещё не оказывалась. Выходит, из-за одного слова какой-то девочки, пусть даже «самой лучшей в школе», другого человека могут реальным образом затравить буквально ни за что, просто за ответ на уроке. Что за бред? Почему? Почему кто-то имеет настолько сильное влияние?

— А что такого особенного в этой Мэрсивен? — спрашиваю я. — Ну кроме того, что она является «самой лучшей ученицей школы»?

На этих словах Бигхел прыскает и показывает мне большой палец.

— А ты ничё так, сечёшь фишку!

Затем он резко обрывает смех и продолжает уже серьёзно:

— Ну ты же в курсе… или нет? Её семья очень богата.

— Я знаю, что её дедушка, Ричард Мэрсивен — основатель «Драгон Мобил Компани», — медленно говорю я. — И я понимаю, что это очень богатые люди. Но я думала, что она тут не одна такая. Это же элитная школа.

— Тут разные учатся, — качает головой Бигхел. — Есть побогаче, есть победнее, есть те, чьё обучение и вовсе спонсирует школа и благотворительные фонды. Ну а школу в основном спонсирует как раз семейство Мэрсивенов. Они состоят в попечительском совете. Поэтому с ними никто ссориться и не стремится. Такие вот дела.

Медленно выдыхаю, ещё раз осмысливая информацию.

Мэрсивены состоят в попечительском совете. Этого я не знала. Я вообще про спонсирование и попечительский совет не думала, потому что раньше училась только в государственных школах. Там, конечно, тоже есть спонсоры, но они играют не такую роль, как в частных школах.

— Что ж, ясно, — говорю я наконец. — Спасибо за совет. А почему ты решил мне его дать, а не остаться в стороне?

Бигхел хмыкает, взъерошивает пятернёй и без того лохматые волосы и отвечает:

— В своё время старуха Фёрствей дала мне один бесплатный совет. Очень хороший совет. Отплатить ей за него я не смог и не смогу. Да и чем бы? Так что хоть так отдам долг. Надеюсь, мой совет пригодится.

— Спасибо, — киваю я.

Что за совет дала моя бабушка, я не решаюсь спросить. Наверное, это было что-то важное, раз Бигхел чувствует, что обязан бабушке, и в память о ней предостерёг меня.

— Ладно, бывай! — говорит Бигхел и снова безбашенно усмехается, превращаясь в шутника и балагура, каким был на уроках.

Смотрю, как он разворачивается и шагает в сторону выхода со внутреннего двора, и тут замечаю сбитые костяшки на его правой руке. Оборачиваюсь к стене. Там, вроде бы, ничего нет, но почему-то мне кажется, что эта рука била вот сюда, в стену. Я даже почти могу различить потемневшее пятно. Почти. Но на самом деле ничего не различаю.

— Бигхел, а зачем ты ранишь себя?

Слова вылетают сами собой. Я не понимаю, зачем спрашиваю об этом.

Бигхел останавливается, замирает, потом медленно оборачивается и очень внимательно смотрит на меня. Таким серьёзным я его не видела. А возможно, не видел никто.

— А вот это, Фёрствей, тебя не касается, — кидает он через плечо и быстро уходит.

Я шумно выдыхаю, отгоняю ненужные мысли и тоже иду со внутреннего двора, подхожу к велосипедам, отстёгиваю свой и, выкатив за ворота, запрыгиваю на сидение и быстро набираю скорость. Она чудесным образом помогает бурлящим и не влезающим в голову мыслям наконец хоть как-то улечься.

Новая школа, радушно открыв свои двери, уже познакомила со своими «интересными» особенностями. Мне в первый же день «повезло» столкнуться с королевой школы и нарваться на давление свиты. Резко замолчавший Гринфорс и избегающая меня Дороти, которая до этого сама предлагала помощь, явственно об этом говорят. Возможно, королева не давала по поводу меня никаких указаний. Да скорее всего, и не давала. Много чести, чтобы с какой-то залётной вороной возиться. Королевы на такое не размениваются. Это всё свита. Хотя, возможно, и ей ничего не пришлось делать на этот раз. Все ученики просто помнят прошлые случаи, когда свита сворой собак накидывалась на одинокого ученика посмевшего, как и я сегодня, нечаянно выступить и затмить королеву. Помнят и не горят желанием попасть под удар. Это всё понятно. Печально, конечно, и несколько обидно, но понятно. Мало кто полезет на рожон вступаться за незнакомого человека. Ни Гринфорс, ни Дороти на воинов не тянут.

Придётся мне, значит, одной держать удар. И ожидать его в скором времени. Что ж, буду ожидать. Предупреждён — вооружён. Спасибо Бигхелу.

С ним, кстати, тоже не всё так просто, как казалось с первого взгляда. Шутовство и расслабленность — всё это напускное, ненастоящее. А что там внутри, под маской? Неизвестно. Зачем он увечит себя? И какой совет дала ему моя бабушка? Связано ли это между собой? Или я просто накручиваю себя уже и во всём вижу тайны и придумываю заговоры?

Наверное, так и есть: накручиваю и придумываю. А это, я знаю, отнимает много сил. Силы же мне ещё пригодятся: в новой школе будет непросто. Непросто учиться, непросто вписаться, непросто взаимодействовать с остальными учениками. С взаимодействием у меня всегда были сложности, которые никуда не делись, только новые добавились в виде королевы и её свиты. Поэтому нужно выбросить из головы всё, что меня не касается или же не зависит от меня, и делать то, что касается и зависит.

С этими мыслями я сворачиваю на очередную улицу и резко жму на тормоза, выворачивая руль в бок, потому что мне навстречу выходит старичок. Заметив меня, он шарахается в сторону и роняет бумажный пакет. Мысленно ругая себя за неосторожность, соскакиваю с велосипеда и, подобрав пакет, из которого аппетитно пахнет бургером, подхожу к старичку. И в этот момент узнаю его. Это тот самый старичок, которого я встретила в День Тишины у стелы, это он принёс цветы к мемориалу и рассказал мне о дедушке.

— Здравствуйте, — смущённо здороваюсь я. — Простите, что напугала вас. Я не хотела.

Старичок улыбается и приподнимает шляпу.

— Добрый день, мисс. Не стоит беспокоиться, со мной всё хорошо. Вы-то не ушиблись?

— Нет, — мотаю головой и протягиваю пакет. — Вот. Вы обронили.

— Спасибо большое, — благодарит старичок, принимая пакет, и спрашивает: — Как вам Хилбен? Обжились уже?

Тут я понимаю, что он тоже меня узнал, и киваю.

— Хилбен очень большой город, боюсь, я и четверти его ещё не посмотрела, но он мне нравится. Потихоньку привыкаю к новому месту.

— Хилбен и правда большой, — соглашается старичок. — Я всю жизнь в нём живу и, кажется, что и половину уголков не обошёл, всё что-то новое строится.

— Может, вас проводить? — спрашиваю я.

Всё-таки дедушка очень старенький, и пусть он говорит, что всё с ним в порядке, напугала я его неслабо.

— Спасибо, — снова улыбается старичок, — Но я уже дошёл. Вот вход в мой магазинчик.

Я оборачиваюсь на дом и действительно замечаю старую выцветшую вывеску: «Антикварная лавка Зильбана».

Антикварная? Там должно быть много всего старинного и интересного. Не то, чтобы мне было что-то нужно, но я никогда не бывала в антикварных лавках.

— А можно зайти? — спрашиваю я.

— Конечно, конечно! — радуется старичок. — Нечасто ко мне заглядывают молоденькие девушки. Кстати, Джеффри Зильбан — это я, — представляется он, снова приподнимая шляпу. — Но предпочитаю, чтобы меня называли дедушка Джеф.

— Очень приятно, — наклоняю я голову. — Сандра Фёрствей. Можно просто Сандра.

Глаза дедушки Джефа распахиваются с удивлённой радостью.

— Фёрствей? Сандра Фёрствей? А Айрис — твоя мама? — тут же спрашивает он.

— Да. Мы приехали, как только получили известие о смерти бабушки.

— Печальный повод привёл вас сюда, — лицо дедушки Джефа чуть грустнеет, но спустя секунду вновь озаряется светлой улыбкой. — Но то, что вы вернулись в родной дом — это хорошо. Хилбен — это ваш дом. Я всегда говорил это Айрис, — произносит он, открывая дверь в магазинчик.

— Вы знали мою маму? — удивляюсь я.

Вообще, конечно, это вполне возможно. Почему бы нет? Но Хилбен немаленький город, а мама тогда была девчонкой. Хотя… это же мама! Она и будучи девчонкой много шума могла наделать. Подтверждая мои слова, дедушка Джеф говорит:

— Кто ж её не знал! Та ещё непоседа была!

Дедушка Джеф с тёплой улыбкой предаётся воспоминаниям о том, как мама гоняла по улицам и пугала всех, а я, шагнув в магазинчик, во все глаза разглядываю его. Свободного места тут крохотный пятачок, буквально двум людям разминуться, всё остальное место заполнено стеллажами и полками, на которых громоздится невиданное количество вещей. Здесь и старинные часы, и вазы, чайные сервизы и прочая утварь, резные деревянные шкатулки и шкатулки керамические, расписанные золотыми узорами, яркие веера, тряпичные куклы и фарфоровые статуэтки, маленькие перьевые венички, портсигары, курительные трубки, потёртые кожаные сумки и ещё куча всего, чего я просто не вижу из-за того, что оно заставлено. Глаза так и разбегаются, глядя на эту пестроту. И как сам дедушка Джеф находит то, что нужно?

Когда спрашиваю его об этом, он немного виновато улыбается и признаётся:

— Иногда и сам плутаю. Старость — не радость, знаешь ли. Но ко мне нечасто заходят. Мало кому нужны старые вещи.

— А всякие старинные украшения? — спрашиваю я. — За ними разве не приходят? Они же очень красивые.

— А украшений у меня почти и не осталось, — разводит руками дедушка Джеф. — Всё, что было, раскупили уже, а новых и не несут. Сам-то я давненько никуда не езжу, ничего не смотрю… Хотя, ты мне кое о чём напомнила! — останавливается он, а потом быстро заходит за прилавок, надевает очки и принимается что-то искать. — Погоди-погоди! Не уходи.

Я киваю и, подойдя ближе к столу, начинаю разглядывать его более подробно. Впрочем, на самом столе, как и на витрине рядом, а также за спиной дедушки Джефа, такой же неописуемый бардак, как и везде, поэтому взгляд скачет с одной вещи на другую, не задерживаясь ни на чём, так как из общей массы невозможно что-то выделить. Хотя одна вещь всё же привлекает внимание. Это массивные серебряные часы на цепочке с красивой гравировкой на крышке явно ручной работы. На современных часах, наверное, уже и не увидишь такое тонкое переплетение ветвей и таких крохотных, но проработанных птичек. Загляденье прямо!

— Понравились? — замечает дедушка Джеф.

Я киваю, отрицать глупо.

— Работа величайшего мастера — Луи Бреге, конец позапрошлого века. Эти часы у меня давно лежали, на них много кто заглядывался, но никто не брал, уж больно они тяжёлые, дорогие и поломанные, хотя я и говорил, что могу починить. А сейчас люди так и вовсе на наручные переходят, всем удобство нужно и лёгкость. А тут… — дедушка Джеф разводит руками. — Сама понимаешь, какое тут удобство. Красота — да, красоты тут много, а удобства — нет. Поэтому лежали они у меня и затерялись. А с неделю назад ко мне Бренден пришёл, это который покойного Олдона сын, пришёл и спрашивает нет ли у меня массивных часов, обязательно серебряных. Ну я и вспомнил про эти, показал, он обрадовался, хотел сразу забрать, но я не отдал. Какой же я продавец, если стану поломанные вещи продавать? Вот починил, теперь работают! — говорит дедушка Джеф с гордостью, а потом что-то вспоминает и лезет в нижний ящик стола.

Я задумчиво рассматриваю часы.

Значит, Бренден Вайзорд так и не решился купить новые современные часы, как советовал ему Гай Мэрсивен, а выбрал старинные. В общем-то, его можно понять: часы уж больно красивые. Но он как будто бы намеренно за такими шёл. Интересно, почему? Не нравятся современные?

Пока я размышляю, дедушка Джеф выпрямляется и радостно сообщает:

— Нашёл! Вот он!

И кладёт на стол потемневший от времени серебряный кулон. Он, наверное, ещё стариннее часов, большой, круглый, с драконом посредине, а по краям какой-то узор непонятный, похожий на буквы, но не буквы. Пытаюсь рассмотреть, но не получается — слишком мелко. И как эту гравировку вообще делали, если даже рассмотреть не выходит? Удивительно, конечно!

— Это очень старинный кулон, — говорит дедушка Джеф. — Ему около четырёхсот лет, а может, и больше. Откуда он и кто его сделал я тоже затрудняюсь ответить. Может, из Британии переселенцами привезён. Сложно сказать. Эти узоры, что по краю идут, ни на что не похожи. В общем, это всё не так важно. Не о том я хотел рассказать, — отмахивается дедушка Джеф. — Когда твоя мама была такой же вот девчушкой, как ты сейчас, она вместе со своей мамой зашла ко мне в лавку и увидела этот кулон. Ей он очень понравился, и она очень захотела его купить, но миссис Фёрствей сказала категорично: «Нет». Потом они немного повздорили. Я пытался сказать, что могу уступить в цене, но меня уже никто не слушал. В общем, кулон остался у меня. Я думал, что твоя мама всё же придёт за ним, но она не пришла, а потом и вовсе уехала из города. А я… я почему-то решил, что он должен достаться ей, что он дождётся её, и никому его не показывал и не предлагал. И вот, этот кулон её дождался, — со светлой улыбкой говорит дедушка Джеф и протягивает мне его. — Передай его, пожалуйста, своей маме. Пусть и запоздало, но он будет её украшать.

Растерянно смотрю на кулон.

Он лежал здесь все эти годы, ждал, когда мама придёт за ним. А она, наверное, и не знала об этом. А может, и вовсе забыла. Или помнит?

— Спасибо, — благодарю я. — Но у меня с собой нет таких денег.

Дедушка Джеф качает головой.

— Не нужно никаких денег! Я просто дарю его ей. Пусть помнит старика Джефа.

Глаза дедушки Джефа светлые-светлые, выбелены временем, и сейчас они буквально светятся, и весь он как будто бы светится добротой и старческой мудростью.

— Спасибо вам большое, — улыбаюсь я и аккуратно принимаю подарок.

А потом я еду домой, кручу педали уже не с бешеной скоростью, а медленно, будто бы стараясь сохранить в себе тишину и покой, которые поселились в душе после общения с дедушкой Джефом. Так и доезжаю до знакомой улицы. Ещё издалека вижу яркую вывеску, на которой изображён вальяжно развалившийся красный дракон с чашкой кофе и надпись большими буквами: «Бодрый дракон». Эту вывеску мы повесили ещё вчера. Ну как мы? Я там просто рядом стояла, а вешал её сосед Сэм Браун со своим сыном под чутким руководством мамы. Вообще Брауны, что живут напротив, оказались вполне милыми и доброжелательными людьми. Вроде, престарелые уже, но мистер Браун вчера скакал по лестнице с такой прытью, что любой пацан обзавидоваться мог бы. Да и старушка Летти Браун тоже уже который день ходит по городу, расклеивает рекламки. Вот и сейчас я вижу эту бабушку божий одуванчик возле распахнутой двери кофейни, она о чём-то оживлённо разговаривает с мамой, берёт у той стопку листов, поправляет розовую шляпку на седых кудряшках, потом лихо вскакивает на велосипед.

— Летти, вы уверены, что вам не опасно на него садиться? — слышу взволнованный голос мамы.

— Всё в порядке, дорогая! — звучит в ответ бодрый голос миссис Браун. — Я вчера уже каталась по двору, вспоминала молодость. Тогда я ух как рассекала!

— Ну молодость — это да… но… э-э… — тянет неуверенно мама. — Держитесь крепче!

Это мама уже кричит вслед миссис Браун, потому что та шальным розовым ветерком уже несётся мне навстречу и приветливо машет рукой. Надо сказать, держится она вполне неплохо.

Помахав умчавшейся старушке, я подъезжаю к маме, которая всё ещё с тревогой смотрит на дорогу.

— Надеюсь, с ней ничего не случится. Она же ведь старше моей матери на… старше, в общем, — бормочет мама, потом смотрит на меня, и лицо её сразу светлеет: — Привет, малыш! Как ты? Как первый день? Рассказывай давай! Заходи внутрь и рассказывай.

Я оставляю велосипед у специально оборудованной для этого стойки у кофейни и вслед за мамой захожу внутрь и тут же попадаю в мир, пахнущий кофе и выпечкой, в мир красного дракона. Эти красные драконы нарисованы прямо на голубых стенах. Тут есть и длинные китайские, и приземистые европейские, и даже трёхглавый славянский есть, в общем, все драконы разные, но объединяет их одно: чашка с кофе в лапах и хитрованский прищур. Они все будто бы приглашают присоединиться к ним.

Идею с драконами придумала мама. Ей не хотелось что-то сильно тут переделывать и перекрашивать, но хотелось внести свою индивидуальность, показать, что это её кофейня. Тогда она вспомнила своё давнее прозвище, и на голубых стенах появились эти красные драконы. Теперь вкрапления красного здесь везде: красный узор на лёгких шторах, красные вазочки на белых столиках, красные подушки на стульях, красный сервиз. Все эти детали составляют некую единую композицию и превращают бывший магазинчик маг-камней в уютную кофейню. Со всеми этими мелочами, кстати, помогала именно миссис Браун, у неё оказался изумительный вкус и талант к оформлению помещений, чего у нас с мамой не было вовсе. Тут мы всецело полагались на неё и следовали её указаниям. И признаться, получилось здорово! Когда только предлагала маме обустроить здесь кофейню, я и представить не могла, что она будет вот такой. Ну и ещё я, конечно, не могла вообразить, что в этой кофейне целый угол займёт Арчибальд. Его, кстати, тоже приукрасили: нарисовали лицо с кручёными усами и нарядили в красный пиджак и шляпу. Правда шляпа на его голове долго не задержалась, потому что круглую кожаную голову облюбовала Иола. Она и сейчас там спит. Каким образом она умудряется там спать и не падать — непонятно!

Впрочем, уже не спит. Открыв фиолетовые глаза, смотрит на меня, зевает во всю пасть, потом спрыгивает и бежит ко мне тереться о ноги и мурчать, наполняя помещение самым мощным тарахтением. И как только такое маленькое существо способно производить столь сильный звук?

— Мы с Летти уже перекусили, а ты, небось, голодная, так что садись, жуй и рассказывай!

Мама ставит на один из столов тарелку с тушённой в сливочном соусе говядиной. Тонкие длинные ломтики мяса, смешанные с мелко порезанными грибочками, лежат на подушке из широкой яичной лапши и источают такой дивный аромат, что он даже запах кофе перебивает.

— Что это? — спрашиваю, сглатывая слюну, и иду мыть руки.

— Бефстроганов! — гордо заявляет мама. — Первый раз готовила. Вроде, получилось. Летти нахваливала, две порции умяла и сказала, что мне нужно подумать над рестораном. Ресторан! Ха-ха! Она совсем чокнулась, чесслово!

А вот я с бабушкой Летти очень даже согласна, потому что неизвестное мне доселе блюдо у мамы получилось изумительно — говядина буквально тает на языке! Так что аппетит бабушки я понимаю.

Утолив первый голод, я начинаю рассказывать, как прошёл первый день: про выступление директора, про класс, про разговор с магистром Райсот. В общем, рассказываю всё, кроме инцидента с Мэрсивен. Во-первых, ничего ещё не произошло и никто меня не трогал, так что рано о конфликте говорить. А во-вторых, у мамы завтра открытие кофейни, ей вот только пустых переживаний за меня не хватало. В общем, пока ничего не произошло, ничего говорить не буду, чтобы не расстраивать. Потом, когда с кофейней всё утрясётся, может, и расскажу.

И тут я вспоминаю о подарке.

— Мам, я сегодня случайно столкнулась с мистером Зильбаном, — говорю я, достаю из кармана кулон на цепочке, протягиваю ей и быстро рассказываю о встрече и его словах.

Мама замирает и какое-то время просто смотрит на кулон. Молчит. Ничего не говорит. А в глазах у неё как будто бы слёзы поблёскивают. Трясущимися руками она бережно берёт его в руки, разглядывает, а потом закрывает глаза и судорожно выдыхает.

— Знаешь, у меня ведь никогда не было тяги к украшениям, — шепчет мама. — Другие девчонки любили наряжаться, часами могли обсуждать серёжки, кулоны, сумочки и прочую чушь. А мне всё это было не нужно. Я не видела смысла ни в украшениях, ни в нарядных платьях. А вот когда увидела этот кулон, то поняла, что если и есть на свете украшение для меня, то это оно.

Мама раскрывает поблёскивающие влагой глаза и печально улыбается.

— Не знаю, с чего я так решила. Что мне тогда в голову стукнуло? Понятия не имею. Но я заявила, что мне этот кулон нужен позарез. А мать упёрлась. До этого мы с ней повздорили в очередной раз. То ли я опять схлопотала какую-то плохую оценку, то ли ещё чего — не помню уже. Да это и не важно. Мать просто заявила, что ничего мне не купит. И не купила. И всё.

Мама разводит руками.

— А ведь он мне даже снился потом, я прям мечтала, что он у меня есть. Но думала, что его уже продали, и поэтому даже не ходила не проверяла. А старик Джеф, значит, решил сберечь его для меня, и кулон лежал все эти годы… — мама тихо вздыхает и качает головой. — Никогда бы не подумала… Как же плохо я их тогда знала. И Браунов, и старика Джефа. А он, значит, ещё жив, да? Он ведь уже в моё детство стариком был, а сейчас так и вовсе… Нужно сходить, поблагодарить его за подарок.

Мама улыбается и, встряхнув головой, надевает кулон на шею.

Никогда не видела на маме никаких украшений, она и правда их не любит, говорит, все цепочки на ней рвутся, поэтому она ничего не надевает. А этот кулон, вроде и массивный, и грубоватый, а идёт ей. И правда, как будто бы для неё.

— Он не магический, кстати? — неожиданно спрашивает мама.

Даже удивляюсь такому вопросу. Там же ведь и некуда камень вставить: просто пластина с гравировкой.

— Нет, не магический, — качаю головой. — Голова у меня от него совсем не болит, а даже наоборот — мне его приятно было в руках держать.

— Правда? Здорово! Значит, всё хорошо, — вздыхает мама и улыбается. — Значит, теперь всё будет хорошо. И с кофейней тоже! Вот теперь я ничего не боюсь. Кроме одного, — добавляет она, глядя куда-то на пол.

— Чего именно? — не понимаю я и тоже смотрю на пол, но там ничего особенного нет, только Иола сосредоточившаяся для прыжка. Кажется, она метит на мамины колени.

— Я боюсь, что наш дом скоро зарастёт в шерсти этой пушистой дурилки! — восклицает мама в тот момент, когда котейка приземляется на её колени и тут же лезет носом к кулону. — Как такая маленькая шебутня может производить такое количество шерсти? Эй! Только не грызи его! — предупреждает мама.

Но Иола и не думает грызть кулон, она просто трётся о него и урчит, снова заполняя пространство могучим звуком. Мама усмехается и гладит котёнка, а я отправляю в рот последний кусочек говядины и думаю о том, что у нас и правда всё будет хорошо. Даже если и появились у меня какие-то недоброжелатели — это не страшно. И это легко пережить. Ведь хороших и душевных людей на свете гораздо больше. И они живут совсем рядом.

Глава 18. Второй день в школе

— Так, малыш, ты ничего не забыла? Обед взяла с собой? Учебники? — тараторит мама, поправляя мой воротник.

— Всё взяла и ничего не забыла, — вздыхаю я. — Мам, ты меня об этом уже третий раз спрашиваешь. Успокойся. Со мной всё будет в порядке.

— Кажется, со мной не всё в порядке, — виновато улыбается мама. — Я что-то не ожидала, что они прям с утра и прям так… ух! Придут! Летти явно перестаралась с рекламой…

Мама волнуется, и это понятно. Сегодня утром она едва успела открыться, как буквально пять минут спустя в кофейню зашёл незнакомый господин, а потом ещё один, и ещё, а потом компания девушек. Все они шли или ехали на работу и по пути заскочили купить чашечку кофе и свежую выпечку. А выпечка у мамы свежайшая, потому что только-только из печи.

— Они уже половину разобрали! — в панике шепчет мама. — А день только начался… Да какое «день»? Утро! День ещё нескоро. Кажется, я малость не рассчитала… Нужно срочно бежать ещё в печку ставить!

Звякает колокольчик, и мама заглядывает в дверной проём, высматривая кто пришёл.

— Уф… Это Летти. Угощу её кофейком и поставлю за прилавок, а сама пойду делать новую партию плюшек. Всё, малыш, пожелай мне удачи, всё выдержать, не свихнуться и ни с кем не поругаться!

— Мам, у тебя всё получится, — улыбаюсь я и поправляюсь: — Нет, не так: у тебя уже всё получилось!

А потом вместо тысячи бесполезных слов, которые всё равно не подберу правильно, я просто обнимаю маму. Она тут же расслабляется в моих руках, вся нервозность будто бы утекает из её тела, а потом она наполняется силой и бодростью. Умеет же она так быстро восстанавливаться. Даже завидно немного.

— Ну всё! — восклицает мама, выпрямляясь и сияя утренним солнышком. — Я побежала, и ты беги!

Она уносится в кофейню, а я беру портфель и иду через библиотеку к выходу.

Очень надеюсь, что у мамы действительно всё получится и она не сильно устанет к концу дня. Хотя в последнее не очень верится. Если с утра в незнакомую кофейню уже столько людей пришло, то что же будет к обеду? А к вечеру? А когда её разрекламируют все те люди, которые в кофейне уже побывали? Сколько их тогда придёт? Кажется, мама и правда не рассчитала силы. Она-то планировала готовить всю выпечку с утра, а потом только кофе варить, и ни о каких наёмных работниках даже не задумывалась, говорила, что сама со всем справится. Но такими темпами у неё к обеду уже ничего не останется. Так что вовремя она пошла делать новую партию. Ну и хорошо, что есть бабушка Летти, она не откажется помочь. Кажется, что вся эта затея с кофейней воодушевляет её ничуть не меньше мамы. Немного странно, конечно, видеть за прилавком кофейни не молоденькую девушку, а бабушку в розовой шляпке, но… кофейня у мамы вообще вышла нестандартная, так что бабушка за прилавком — это просто ещё одна фишка.

С этими мыслями я отстёгиваю велосипед и уже выкатываю его на дорожку, как замечаю вишнёвую «Глорию». Она плавно подъезжает к двери кофейни и останавливается рядом со мной. Дверца со стороны водителя тут же открывается, и из мобиля выходит рослый мужчина сурового вида. Не глядя на меня, он заходит в кофейню.

Неужели «самая лучшая ученица» захотела кофе, а другой кофейни по пути не нашлось? Какая ирония.

Тут стекло заднего ряда опускается, и я вижу Гая Мэрсивена, Глория сидит рядом с ним и нарочито не смотрит в мою сторону. Выглядит это довольно глупо и смехотворно. Но что поделаешь? Некоторым людям нравится выставлять себя в таком свете.

Мистер Мэрсивен же натягивает на лицо приветливую улыбку. Правда, приветливой она кажется, наверное, только ему одному. Фальшивой натянутостью от неё веет за версту, но он хотя бы пытается.

— Доброе утро… э-эм… Сандра? — говорит он растянуто.

Я киваю.

— Да. Доброе утро, мистер Мэрсивен.

— А мы тут проезжали мимо, и я вспомнил о кофейне Айрис. Она ведь уже открылась?

Кошусь на дверь, за которой только что исчез водитель Мэрсивенов.

Ну ведь это же очевидно: если у него получилось зайти, значит кофейня открыта. Зачем задавать дурацкий вопрос? Чтобы получить дурацкий ответ? Мне не жалко, конечно, но смысл не ясен.

— Да, открыта.

— Мы наверняка первые посетители. Надеюсь, у твоей мамы всё готово, и она не заставит нас ждать?

— Боюсь, что вы уже не первые, — развожу руками. — Но у мамы всё давно готово и долго ждать не придётся.

— Не первые? — удивляется мистер Мэрсивен, и на сей раз эмоции у него абсолютно искренние. — Как неожиданно… Глория, — оборачивается он к дочери, — ты точно не хочешь попробовать кофе?

— Нет, папа, не хочу, — цедит Глория, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Зачем мы вообще остановились возле этой затрапезной кофейни? Ничего приличнее не нашлось?

Молча усмехаюсь.

Если она думала уколоть меня такими словами, то могу только посочувствовать. Словами меня уколоть нельзя. Только насмешить. Но я, так и быть, не буду смеяться, а то «самая лучшая ученица» совсем расстроится.

— Я хочу попробовать кофе именно здесь, поэтому мы тут и остановились, — выговаривает сердито мистер Мэрсивен, а потом неожиданно хмурится, будто бы от боли.

— Пап? — тут же меняется в лице Глория. — Всё в порядке?

На лице у неё неподдельная тревога. Кажется, она искренне беспокоится за отца.

— Да-да, — отмахивается мистер Мэрсивен. — Всё в порядке. Не волнуйся.

Он врёт. Я это слышу по голосу, и по лицу вижу.

— Не нужно было тебе никуда сегодня ехать, — шепчет Глория.

— Нет нужно. Мне нужно увидеться с Бренденом.

Глория открывает рот, чтобы возразить, но тут из кофейни выходит водитель и, подойдя к мобилю, подаёт стаканчик с кофе мистеру Мэрсивену. Тот благодарит и втягивает носом густой аромат. Складки на переносице у него тут же разглаживаются.

— Аромат хорош! — удивлённо говорит он и делает первый глоток.

Я понимаю, что мне бы нужно спешить сейчас на занятия, но уж больно интересно взглянуть на лицо этого человека. Понравится ли ему? И если понравится, будет ли он делать вид, что не понравилось?

Лицо мистера Мэрсивена становится задумчивым, а затем расцветает лёгкой, едва уловимой улыбкой.

— Должен признать, что Айрис умеет делать кофе, — одобрительно говорит он. — Думаю, что ещё разок я сюда загляну.

Улыбаюсь.

Этот человек не вызывает у меня каких-либо симпатий, но то, что он не стал притворяться, уже плюс в его пользу.

— Спасибо. Обязательно передам ваши слова маме.

— Ты же торопишься в школу, — неожиданно говорит мистер Мэрсивен. — Может, подвезти тебя?

От такого предложения я даже замираю в растерянности.

Вот уж не ожидала такой щедрости. Мамин кофе поистине обладает некой необъяснимой магией, способной раздобрить человека за считанные секунды. Но поехать на мобиле я не могу. А если бы даже могла и согласилась, то «самая лучшая ученица» не пережила бы эту поездку. Задохнулась бы от своего яда. Она-то кофе не пила, на неё магия не действует. Вот я уже вижу с каким возмущением она сверлит глазами отца и что-то шепчет ему на ухо.

Не желаю и дальше наблюдать эту картину, да и причиной ссоры между отцом и дочерью быть не хочу, поэтому коротко улыбаюсь и говорю:

— Спасибо за предложение, ценю вашу заботу, но боюсь, что в таком случае обратно из школы мне придётся возвращаться пешком. У меня есть велосипед, я доеду на нём.

На этом я ставлю точку, прощаюсь и наконец-то сажусь на велосипед.

До школы доезжаю быстро и без приключений, так же без приключений проходят два первых урока, потому что на них нет ни «самой лучшей ученицы», ни её свиты. Правда в их отсутствие со мной так никто и не заговаривает, но это не страшно. За годы учёбы я привыкла, что со мной никто не общается, так что здесь для меня просто ничего не изменилось. Третьим же уроком оказывается теория магии, и когда я захожу в класс, там уже за первыми партами восседает и королева, и вся свита. Королева демонстративно не смотрит в мою сторону, свита перешёптывается и глупо хихикает, ведь смех без причины — признак не очень большого ума. Интересно, когда они уже поймут, что ведут себя, как идиотки? К выпускному-то справятся?

Отыскав глазами свободное место на задних партах, я прохожу мимо свиты и замечаю, как одна из девочек ставит мне подножку.

Подножки! Это любимое развлечение подростков. Их ставят и для смеха, и из мести. Подножка — дело нехитрое. Но оказывается, Изабель Йондер не сильна и в этом. Ведь подножка должна быть незаметной, а я её вижу. Вижу и просто перешагиваю вытянутую ногу в аккуратной лаковой туфельке. Если честно, то очень хочется наступить каблуком на этот лак и чуток примять. Мама на моём месте так бы и сделала, и ещё бы попрыгала немного, отдавливая ногу. Но я отметаю это внезапно возникшее желание прочь. Они явно хотят конфликта, хотят унизить меня и разозлить. Так пусть хоть чуть-чуть постараются для этого. А то один сплошной примитив: подножки, шепотки, хихиканье за спиной. Никакой изобретательности. И это — королевская свита! Стыд и позор.

Пока Йондер хлопает глазками, недоумевая, почему это я не упала и не растянулась смешно на полу, я иду дальше и уже почти дохожу до свободной парты, как слышу в спину писклявое:

— Фу-у… Этот отвратительный запах дешманского кофе! Ты вся им пропахла, Фёрствей. Что за дешёвку продаёт твоя мать?

Ну вот наконец-то они перестали шептаться за спиной и пошли в лобовую атаку. Что ж, лобовые атаки нужно выдерживать лицом к лицу.

Медленно оборачиваюсь на голос. Смотрю сверху вниз на Бетси Гарден. Маленькая такая, кудрявенькая, носик пимпочкой, на болонку похожа, но очень старается быть похожей на королеву. Сидит, морщится, изображает на лице гадливость. Остальные девочки группой поддержки хихикают на заднем плане.

— Очень странно, что тебе незнаком аромат кофе «Блю Маунтин», — без агрессии говорю я.

— «Блю Маунтин»?

Гарден хмурит бровки, и косится на подружек в надежде, что те подскажут, что это, но те не подсказывают, сами не разбираются, и Гарден решает гнуть свою линию дальше.

— Не знаю я никакого «Блю Маунтин». Я пью только хороший кофе, а не какую-то дешёвку! — высокомерно выдаёт она.

— Очень жаль, — с деланным сочувствием улыбаюсь я. — Рекомендую заглянуть в кофейню «Бодрый дракон» и попробовать этот кофе. Слышала, что он поставляется к британскому королевскому двору и во все элитные клубы США и Крейдлана.

На это Гарден не находится сразу с ответом, поэтому я ставлю в диалоге точку и сажусь за парту.

Если честно, этот сорт кофе, как и прочие другие, я узнала только от мамы, когда она грузила меня подробностями кофеварения, и понятия не имею каким именно кофе пропахла моя одежда. У мамы много всяких сортов, и «Блю Маунтин» среди них наверняка есть, так что мне даже сочинять и приукрашивать ничего не пришлось.

Успеваю положить на парту учебники как школу оглашает звонок на урок, а в класс заходит Картен. То есть магистр Картен. Теперь она мой преподаватель. Выглядит Картен по-прежнему аккуратно и изящно, а на шее у неё по-прежнему висит цепочка со спрятанным маг-камнем. Интересно, что за камень такой, что она его постоянно носит? Это какая-то защита? Но не припомню, чтобы защитные камни были такой странной формы — в виде черепа. Я вообще не могу вспомнить ни одного маг-камня такой формы. Наверняка он очень необычный и редкий. Мог ли он принадлежать бабушке? Если да, то бабушка должна была сама отдать его Картен. Отдать или продать. По-другому из дома ничего не вынести.

Все эти мысли проносятся потоком, а Картен тем временем начинает урок. Поздоровавшись со всеми, она говорит, что теперь будет вести у нас теорию магии и так как она не знакома с нами, не знает уровень нашей подготовки, то проведёт сейчас небольшой письменный опрос.

— Опроса не нужно бояться, не нужно нервничать, — уверяет Картен. — Ничего страшного в нём нет. И он не на оценку. Он нужен исключительно мне, чтобы понять какими знаниями каждый из вас обладает, чтобы в дальнейшем грамотно строить диалог с каждым из вас индивидуально. Если вы не знаете ответа на вопрос, так и пишите: «не знаю». Если что-то вспоминается, пишите всё, что вспоминается. Хорошо?

Класс нестройным хором гудит: «Хорошо», а я понимаю, что на моём листе в итоге будет написано всего два слова: «не знаю».

— Замечательно, — улыбается Картен. — Тогда мне нужен доброволец, чтобы раздать листочки.

Добровольцами вызываются быть сразу несколько девочек, все из свиты королевы, они хихикают и делят пачку листов, стремясь завоевать внимание новой учительницы. Не знаю, как Картен, а мне на такое даже смотреть противно, поэтому отворачиваюсь к окну и разглядываю деревья. Разглядываю до тех пор, пока на мой стол не опускается листок. С наигранной доброжелательной улыбочкой Йондер кладёт его передо мной и идёт дальше, а я опускаю взгляд на лист.

Просто лист со штампом школы, ничего особенного вроде.

В том-то и дело, что «вроде».

Потому что я ощущаю еле уловимый магический фон, исходящий от листа. Совсем как с листком с бабушкиным посланием.

На этом листе тоже что-то написано невидимыми чернилами? И если подойти к окну и повернуть к свету, то надпись проявится? Выходит, так умела не только моя бабушка, но и любая ученица может что-то написать? Это же ведь явно кто-то из свиты сделал.

Хмурюсь и поворачиваюсь к Бигхелу. Он как раз начинает делать из своего листа самолётик.

— Погоди, — останавливаю я его и таращусь на его лист.

— Ты чего? — не понимает он, но останавливается.

Смотрю внимательно на его листок, но от него никакого фона не исходит. Значит, только на моём что-то написано.

— Ничего, — бросаю я и снова поворачиваюсь к своему листу.

Что там может быть написано? Если это писала Йондер или кто-то другой из свиты, в чём я не сомневаюсь, то написана там какая-нибудь дрянь. Рассчитано всё это на то, что я, ничего не подозревая, пишу тут какие-то ответы, а потом Картен, которая сидит у окна, свет от которого проявляет надпись, увидит рядом с моими ответами нечто. Возможно, нечто обидное для неё. И разумеется подумает на меня. А на кого ещё тут можно подумать? Беспроигрышная схема подставы.

Вздыхаю.

— Ой! — восклицаю я и демонстративно рву лист, а потом показываю его Картен. — У меня листок порвался. Можно я новый возьму?

Картен, которая до этого писала вопросы на доске, кивает:

— Конечно-конечно, мисс Фёрствей, возьмите новый листок.

Под гробовое молчание и недоумённые взгляды свиты я встаю, подхожу к учительскому столу, беру там новый без всякой магии листок и иду обратно. Все смотрят на меня. Молча и замерев. Только Картен продолжает писать вопросы на доске, да Бигхел тихо ржёт, показывая мне большой палец.

Сажусь за парту. Бигхел придвигается и шепчет мне в спину:

— Фёрствей, класс!

Коротко усмехаюсь.

Кажется, я заручилась поддержкой и уважением хулигана класса. Дожили.

Дальше урок проходит спокойно и без приключений. Все ученики старательно пишут на листах ответы, даже Бигхел что-то умудрился вспомнить, и только я сижу, вчитываюсь в вопросы и понимаю сколько же всего мне предстоит самостоятельно изучить.

В конце урока Картен сама проходится по классу, собирает листы. Оценив белизну моего, она наклоняется и тихо говорит:

— Мисс Фёрствей, задержитесь на перемене, хорошо?

Молча киваю и, когда все остальные ученики собираются и уходят из класса, я подхожу к учительскому столу.

— Непростая перед нами стоит задача, — говорит Картен и ободряюще улыбается. — Но думаю, что совместными усилиями мы справимся. Но вам, мисс Фёрствей, предстоит приложить много усилий. Иначе ничего не получится.

— Я готова к работе. В том числе и к самостоятельной.

— Это очень хорошо, с этого и начнём, — говорит Картен и протягивает мне исписанный ею лист.

Взглянув на него, понимаю, что это список тем и к каждой идёт несколько источников литературы с пометками и пояснениями.

— Начать можно с того, что я подчеркнула, — объясняет Картен. — Это школьная программа и там довольно толково всё изложено, при должном старании разобраться несложно. Все остальные книги — это уже более углубленное изучение теории, более расширенное. Если с начальным этапом всё сложится хорошо, то можно переходить и на эти книги. А то, что я пометила восклицательными знаками, это уже научные статьи и монографии. Читать их вовсе не обязательно, но если вдруг возникнет желание разобраться в теме основательно, то вот эти статьи я рекомендую. Изучать темы желательно именно в том порядке, в каком написала.

Обозреваю список. Тут несколько десятков книг. Где мне их искать-то?

— А в школьной библиотеке эти книги есть или где-то их искать нужно? — спрашиваю я.

— Да-да, в школьной библиотеке всё есть, — кивает Картен. — Ну кроме монографий, наверное… Я проверю и уточню. А так все остальные книги и учебники в свободном доступе. Только не всё разрешают брать домой.

— Это не страшно, поработаю в библиотеке.

— Отрадно слышать! — Картен прямо-таки расцветает. — И да, если что-то вдруг будет непонятно, смело подходите ко мне, я всё постараюсь объяснить, если понадобится, останемся после уроков и совместно разберём тему.

— Хорошо, — киваю я, надеясь, что всего этого не понадобится делать и я сама со всем справлюсь. — А сдавать какие-то зачёты по пройденным темам нужно будет?

— Нет, зачёты вы будете сдавать только по тем темам, которые будете проходить с классом, а по этим темам мы просто будем беседовать. Как только вы разбираете какую-то тему, подходите ко мне, мы выбираем время и беседуем по ней, чтобы я понимала, в какой степени вы изучили материал, и могла дать дальнейшие рекомендации. Всё понятно? Такой подход вас устроит?

— Да, конечно, устроит, — отвечаю я.

Такой подход меня более чем устраивает. Это, пожалуй, самое лучшее, что Картен могла предложить. Не так всё и страшно оказалось.

— Тогда сил вам, мисс Фёрствей, и терпения, они очень пригодятся, — улыбается Картен, затем замирает, как перед прыжком, и спрашивает: — У меня ещё один вопрос… касающийся вашей мамы… Я слышала, что сегодня она открыла кофейню. Это правда?

Смотрю на Картен. Она явно волнуется. До этого вела себя, как уверенный педагог, а сейчас выглядит скорее девчонкой-отличницей на экзамене, которая боится ошибиться: говорит быстро и сбивчиво, боясь, что перебьют.

— Да, кофейня сегодня открылась, — киваю я. — Вы хотели прийти?

— А почему бы и нет? — резко произносит она, будто бы я нападала.

Но я не нападала, я просто спросила.

— Не думаю, что это хорошая идея, — качаю головой.

Картен хмурится.

— Почему это? — ощетинивается она. — Почему я не могу прийти в кофейню как простой клиент, как посетитель? Почему?

Она буквально впечатывает в меня эти вопросы. Неужели она и правда не понимает — почему?

— Именно поэтому, — говорю я.

Но Картен по-прежнему не понимает и только вопросительно смотрит.

Как непривычно общаться с не понимающим такие моменты взрослым.

— Знаете, что больше всего бесит мою маму? — спрашиваю я.

Картен ещё сильнее хмурится, пытается придумать ответ, но я качаю головой.

— Больше всего её бесит, когда люди делают вид, что ничего не произошло, когда на самом деле что-то произошло.

Картен удивлённо распахивает глаза.

— Именно позиция «сделаю вид, что ничего не было» бесит мою маму. Вот так.

Я не знаю, что ещё сказать. Это мама умеет находить тысячи слов и объяснять необъяснимое. Я не умею. Поэтому коротко прощаюсь и иду на следующий урок, а то звонок уже скоро, а мне ещё кабинет искать. И свободная парта наверняка осталась только рядом с Бигхелом. Видимо, мне с ним по соседству теперь всё время придётся сидеть.

Глава 19. Внутренний ветер

Медленно иду по коридору в направлении кабинок. Звук шагов гулким эхом отражается от каменных стен и раскатывается по воздуху. Первый этаж почти опустел, лишь редкие ученики пробегают мимо. Неужели я так долго была в библиотеке, что все уже успели уйти? Или тут что-то другое?

Подходя к кабинкам, замедляю шаг. Оглядываюсь.

Тут почти никого. Вчера примерно в это время ещё было полно учеников. А сейчас они куда все подевались? Что-то тут неладно.

Напротив ряда со своей кабинкой останавливаюсь. Смотрю.

В проходе никого нет и всё, вроде, хорошо и спокойно. Чисто. Как и лист, что подсунула мне сегодня Йондер.

Мысленно отодвигаю весь магический фон, что привычно давит со всех сторон, и сосредотачиваюсь на одном проходе, на своей кабинке. Боль в голове становится сильнее. Точечнее. Тонким гвоздём она вбивается в мозг.

Значит — камень. На мою кабинку прикрутили камень. А может, и не один. Наверное, сработает, когда открою. Как камень должен сработать — не знаю. Может, взрыв. Может, поток жижи или вонь. Камень довольно мощный, так что вряд ли огненный. Мощный огненный тут может всё спалить. Свита так подставляться не будет. А вот атака вонью или жидкостью — это менее травматично и не так разрушительно. Вполне подойдёт для того, чтобы поставить на место такую как я.

Вздыхаю.

Главное — не злиться.

А затем, сняв одну перчатку, решительно иду к кабинке. Боль с каждым шагом всё сильнее вколачивается в голову, но я так привыкла к фоновой боли, что это незначительное усиление почти и не ощущаю. Это не идёт ни в какое сравнение с бабушкиными камнями на лестнице.

Останавливаюсь напротив кабинки и прислоняюсь рукой к ручке дверцы. И просто стою. Дышу ровно, пытаясь сгладить боль. Жду.

Я не знаю куда именно вкручены камни, но вряд ли куда-то далеко. Механизм должен быть примитивным, срабатывать от открытия, так что возможно камень прикручен к ручке. Поэтому жду.

Проходит несколько секунд, и вот я слышу тихий короткий треск внутри кабинки, а за ним ещё один. И тишина.

Значит, было два камня. И оба они — были. Теперь можно и кабинку открывать.

Дёргаю ручку и молча наблюдаю, как на пол падают поломанные камни. Отпинываю их ногой, слышу шорох от дальней кабинки, а, обернувшись на звук, вижу метнувшуюся тень с копной знакомых тёмных волос.

Йондер!

Ну конечно. Они же должны были удостовериться, что я попала в их ловушку, так что кто-то остался и спрятался. Этим «кто-то» оказалась Йондер.

За несколько широких шагов я выхожу из рядов с кабинками и отчётливо вижу, как Йондер бежит по коридору. Убегает. В растерянности. В панике. Ничего не понимая. Потому что ловушка не сработала. Потому что я открыла кабинку и ничего не случилось. Потому что я заметила Йондер и теперь смотрю ей в спину.

А я смотрю.

Боль свинцом заливается мне прямо в мозг. Тяжёлым, горячим свинцом наполняет меня всю. И кажется: перестань смотреть — и боль отступит.

Но я смотрю. Смотрю прямо в спину. В эту дрожащую вспотевшую спину. Я вижу её так чётко, как будто бы иду за ней шаг в шаг. Как будто бы она совсем рядом. Настолько рядом, что я могу протянуть руку и толкнуть её.

Толкаю.

Йондер вскрикивает и падает на каменный пол, расшибает коленки.

От её крика я вздрагиваю и…

И больше не вижу её спину. И вообще её не вижу. Она где-то там, в коридоре, за поворотом, а я тут — у кабинок. Как я могла её видеть?

Но на этом и без того спутанные мысли обрываются, потому что на меня обрушивается боль. Гигантская неподъёмная боль. Она рушится на меня со всех сторон, она сжимает меня и давит. И я не могу ничего сделать, ни крикнуть, ни даже пальцем шелохнуть. Могу только стоять и судорожно глотать ртом воздух. Глотать, чтобы дышать, чтобы не задохнуться, чтобы продолжать стоять. Просто стоять!

Не знаю, сколько это продолжается, но постепенно поток боли стихает, и я, по крайней мере, могу двигаться, могу идти.

И иду.

Сначала к кабинке. Запихиваю туда ненужные учебники, беру нужные и иду к выходу.

Каждый шаг для меня — это подвиг. Потому что ноги тяжеленные, они налиты свинцом, они налиты болью. И всё это ворочается во мне, оно никуда не делось. Но нужно идти. Снаружи воздух. На воздухе будет лучше.

Лучше? С чего я это решила? Когда мне от воздуха становилось лучше? Да никогда! Боль просто есть. Она во мне. Она никуда не денется. Никогда.

Хочется плакать. Выть хочется.

Прислониться к стене, сползти на пол, сжаться в комочек и завыть.

Потому что больше не могу. Всё. Это предел. Я не выдержу больше.

Нужно поберечь последние силы. Остановиться. Подождать.

Но если остановлюсь, то меня вывернет наизнанку. Прямо здесь, в школе. И легче от этого не станет.

Поэтому иду. Шаг за шагом приближаюсь к спасительной двери, за которой воздух. Прохлада. Ветер.

Ветер… Точно!

Мой внутренний ветерок. Он спасал меня всегда, он прогонял боль. Но разве может ветер сдуть свинец? Вот эту неподъёмную тяжесть, которая сейчас заполняет меня? Увы. Ветерку это не под силу. Никому это не под силу. Свинец — во мне. Растекается по венам, по артериям, смешивается с кровью. Кажется, он и есть сама кровь. Потому что у меня болит всё. Буквально всё! Я полностью состою из боли. Я несу её.

Я иду…

На ступеньке перед выходом запинаюсь и чуть не падаю. Хватаюсь рукой за стену. И тут же рядом встроенный в стену светильный камень мигает и трескается, потухнув навсегда.

Ничего себе. Вот это скорость. И секунды ведь не прошло. Прости, школа, я уничтожаю твоё имущество. Выпусти уже меня, чтобы я ещё чего-нибудь не сломала.

Кто-то с той стороны открывает дверь, и я наконец выхожу. Замираю.

Вечерняя прохлада, свежий воздух. Я знаю, что он свежий. Знаю. Но не чувствую его. Не могу вдохнуть нормально. Не получается. Лёгкие будто бы засохли, скукожились и не работают.

Что за бред? Почему я не могу дышать? Я же так совсем умру!

В панике пошатываюсь. Чтобы удержать равновесие, делаю шаг, второй, и тут лёгкие будто бы раскрываются, и я снова дышу. Жадно, шумно. Не дышу — глотаю воздух, пью.

И иду. Иду к велосипедам.

Как я поеду в таком состоянии? Я и на ногах-то держусь с трудом, а там педали крутить! Равновесие держать! Как?

Но я всё равно упорно иду. И мало того: с каждым шагом я ускоряюсь.

Потому что с каждым шагом мне становится легче.

Моя боль, мой внутренний свинец не застывает, заковывая меня в ещё большей боли, а как бы разгорается, плавится, становится подвижным… и лёгким.

Это какое-то сумасшествие. Так не бывает. Но если от ходьбы мне становится легче, я буду идти даже в полуобморочном состоянии. Идти, бежать, ехать, крутить педали.

Отстёгиваю велосипед, краем глаза замечаю рядом с ним огарок свечи. Ничего не понимаю, но тут же выкидываю огарок из головы, потому что там снова начинает концентрироваться боль, а значит — мне пора ехать. Я сажусь на велосипед и, наплевав на все школьные правила и запреты ездить в школьном дворе, на свой страх и риск отталкиваюсь ногой от камней, проезжаю по инерции, ловлю движение велосипеда и жму на педали. А потом лечу!

Я лечу через весь школьный двор, через ворота, по каменным дорожкам, лечу, обгоняю, прохожих, собачек и ветер! Прохожие ругаются мне вслед, собачки заливисто лают, а ветер смеётся.

Смеётся вместе со мной.

Потому что сейчас я тоже ветер.

Я дышу полной грудью и лечу, чувствуя, как боль, что сковывала меня изнутри, растворяется, трансформируется во что-то непонятное, а за спиной распахиваются невидимые крылья.

Ветер может сдуть свинец, если этот ветер — ты! Теперь я это знаю.

Я ничего не понимаю. Не понимаю, откуда появляется моя боль, не понимаю, почему я так реагирую на магию, и тем более не понимаю, почему боль исчезает от движения. Но она исчезает. Я ощущаю это прямо сейчас! Боль уходит, испаряется, я уже почти не чувствую её. И значит, в следующий раз, когда на меня снова обрушится магия камней и придавит болью, нужно не стоять столбом, оживляя в себе ветерок, а ходить. А лучше бегать.

Ветер — это движение. И чтобы раскачать мой внутренний ветерок до ветрищи, который в состоянии сдуть даже свинец, нужно двигать и тело.

Это странно и непонятно, но… Но оно работает!

И почему я не догадалась об этом раньше? Хотя… А как бы я догадалась? Когда скручивает внезапная боль, единственная реакция — это сжаться в комочек, замереть и ждать. Ждать, когда всё закончится. Лежать, беречь силы, восстанавливаться — это естественная реакция. Никто не бегает, когда у него кружится голова или болит живот и тошнота. Ну это просто физически невозможно. И мне ведь тоже было тяжело идти поначалу. Но я шла, чтобы выйти на воздух, чтобы не вывернуло прямо в школе. Раньше, оказываясь под давлением маг-камней, я спасалась, оживляя свой внутренний ветерок. Но в этот раз давление было сильнее в несколько раз, и я даже дышала с трудом. Где уж в таком состоянии найти силы для оживления своего ветра! Вот я и шла на улицу, чтобы хотя бы дышать начать.

Я шла — это меня и спасло.

А вообще, почему всё это случилось? С чего вдруг на меня обрушилась эта боль? С камнями-то я справилась. Да, голова, конечно, болела от них, но то была совершенно обычная, привычная уже боль, ничего сверхъестественного. И я сломала те камни, а потом я увидела Йондер и…

И продолжала её видеть.

Она бежала в коридоре за поворотом, а я стояла у кабинок и видела её. Через поворот.

Ерунда какая-то.

Что-то чем дальше, тем больше ерунды со мной происходит.

Ох… Мало мне было болей и ломания маг-камней, так теперь ещё видения и вот то, что сегодня было, вообще непонятно что. И главное: спросить, что всё это значит, по-прежнему не у кого. Только маме рассказать могу. Но если ей рассказывать, то это придётся рассказывать всё. В том числе и о конфликте с королевой и её свитой.

Представляю реакцию мамы на это известие, и желание рассказывать тут же пропадает. С неё ж станется помчаться в школу, чтобы всем пинков раздать. Эмоциональная мама — это сложно. Обычно это здорово и прикольно, но временами — сложно.

Ладно, подумаю об этом, когда её увижу, а сейчас… А где я вообще сейчас?

Останавливаюсь и, придерживаясь за фонарный столб, оглядываюсь.

Вроде, знакомое что-то, но не очень. Кажется, я поворот пропустила.

Поворачиваю и еду назад. Ага, вот и нужный поворот. И из-за него почему-то выезжает мама на розовом велосипеде бабушки Летти.

Куда она собралась? У неё ж кофейня!

— Мам! — кричу я ей и машу рукой.

Мама оборачивается, смотрит взволнованно, а потом выдыхает и тормозит.

— Ну наконец-то! А я уже искать тебя поехала, — говорит она, когда я подъезжаю. — У Летти вот велик позаимствовала, а её за старшую оставила. Догоняй давай!

Мама резко стартует, я за ней.

— А зачем ты вообще поехала меня искать? — спрашиваю я, поравнявшись с мамой.

— Ты задержалась, а я волновалась, — кидает через плечо мама.

— Задержалась?

От такого заявления я даже притормаживаю слегка. Потому что ну совсем же смешно звучит. На дворе день ещё почти, что за «задержалась» такое?

— Мам, сейчас даже темнеть ещё не начало, а «задержалась» я всего на полчаса, ну на час максимум, потому что в библиотеке была, книги брала. О чём ты вообще!

— Я волновалась, — безапелляционно заявляет мама, после этого ещё больше припускает вперёд, а мне только и остаётся, что её догонять.

Ну вот и как ей рассказывать про всю ту ерунду, что со мной происходит? Про свиту про эту? Она ж школу с землёй сравняет, камня на камне там не оставит, а девчонок этих просто закопает и даже не посмотрит, что они детишки богатеньких родителей и магички. Ей на это всегда плевать было. У неё в принципе тормозов нет. Когда она видит какую-то опасность, она ещё сильнее разгоняется и сносит эту опасность подчистую. Хоть как-то урезонить словами этого Красного Дракона мог только папа, насколько я знаю. А теперь — я. Но сейчас я не ощущаю в себе сил на это. Поэтому, да — рассказать нужно, но как-нибудь потом. Когда она перестанет сильно «волноваться» и ажиотаж от открытия кофейни пройдёт. Когда-нибудь завтра, например, или через недельку…

— А что с кофейней? — спрашиваю я. — Ты её так смело на бабушку Летти оставила.

— С кофейней всё просто огонь! — воодушевлённо говорит мама. — Столько народу, что я в шоке, за весь день ни разу не присела, идут и идут! Сейчас немножечко поменьше стало, но часа через полтора ожидаю новый наплыв. А ещё к нам мэриха заходила!

— Кто? Мэриха? — не понимаю я.

— Ну жена мэра — мэриха. Носатая такая. Я её ещё помню, когда она певичкой была, пела тут по барам, я её за что-то недолюбливала, пакости мелкие делала по малолетству. Сейчас-то она важная мадам. В общем, заходит такая красотка расфуфыренная, постарела чутка, но я её сразу узнала, по носу, уж больно он выдающийся. Короче, смотрю на неё и думаю: сейчас она тут мне какую-нибудь фигню устроит, пофыркает, раскритикует всё. Но ты знаешь, нормальная она оказалась, общительная, поговорили чуть-чуть, человек как человек. И чего я ей тогда в туфли клей заливала?

— Клей? — прыскаю я и начинаю хохотать. — Мама!

— Цыц! — шипит мама. — Не говори никому.

Так со смехом мы и доезжаем до дверей кофейни. Оставив велосипеды возле калитки, в дом заходим через кофейню, потому что с замком калитки возиться из нас никто не хочет. И да — людей тут прилично! Заняты почти все столики, а это ещё, по словам мамы, не самое ходовое время. Люди сидят, пьют кофе, разговаривают. Тут и молодые девушки в кружевных платьях, и солидные дамы с не менее солидными кавалерами, и мужчины в видавших виды рубахах, и чета аккуратных старичков, даже школьники уже проскочили и заняли место у окна. От стойки нам машет бабушка Летти, она сменила розовую шляпку на красный кокетливый цветок и на удивление смотрится за прилавком очень органично.

— Спасибо, Летти, что подменили, — говорит мама, заходит за стойку и быстро моет руки.

— Мне это в удовольствие, милая, — улыбается бабушка Летти. — Я прям молодею тут.

Мама смеётся и показывает бабушке большой палец, потом оборачивается ко мне.

— Ты голодная наверняка, еда на кухне, иди поешь.

Киваю и уже разворачиваюсь, чтобы идти, как раздаётся звяканье колокольчика, и в кофейню входит Картен. Улыбка с лица мамы быстро стекает.

— Припёрлась всё-таки… — закатывает мама глаза. — Вот можно было не в первый же день, а?

Я и сама тихонько вздыхаю.

Говорила же ей, предупреждала, что не нужно приходить вот так, в качестве посетителя. Но Картен, похоже, не услышала, или не поняла, или что-то ещё.

— Мам, — шепчу я той, — только не вздумай её травить.

Мама поворачивается ко мне, и в глазах у неё вспыхивает нехороший огонёк.

— А это идея!

— Мама! — шиплю я. — Не вздумай! Хочешь репутацию кофейни в первый же день угробить?

Мама обиженно вздыхает.

— Ладно, не буду, — шёпотом отвечает она. — А то и правда репутация пострадает. И главное зазря. Эту ж змеюку ни один яд не возьмёт.

Облегчённо выдыхаю, но на всякий случай уточняю:

— Ты справишься? Точно-точно ничего ей не сделаешь?

— Да справлюсь я, справлюсь, — отмахивается от меня мама. — Если что, у меня тут Арчибальд есть. Он сегодня без дела стоит. Ну вот, может, на Картен и пригодится. А ты иди уже ешь!

Приветственно киваю подошедшей к стойке Картен и исчезаю за дверью. Оставив все учебники в библиотеке, иду на кухню, мою руки, нахожу мясной рулет и ещё тёплое пюре и сажусь есть. Аппетит у меня и впрямь проснулся зверский. Наверное, из-за внезапно свалившейся боли. Организм впал в стресс, теперь восстанавливается. Но рассиживаться долго нельзя, нужно проверить, как там мама, и жива ли ещё Картен. Мама, конечно, обещала ничего с той не делать и злость выплёскивать на Арчибальда, но лучше на всякий случай проверить. Поэтому, быстро управившись с ужином и убрав со стола, возвращаюсь обратно в библиотеку, а из неё — в кофейню.

Картен жива и вполне даже здорова. Сидит за стойкой в дальнем углу, пьёт кофе и молчит. Разговаривала ли она с мамой — непонятно. А если разговаривала, то чем всё закончилось — тоже неясно. Мама же сейчас разговаривает с директором, с Бренденом Вайзордом. Тот тоже расположился за стойкой и, попивая кофе из маленькой чашечки, что-то говорит маме. Что именно, не слышу. Слышу только маму, она отнекивается и говорит, что будет занята, а бабушка Летти заявляет, что сможет её подменить и пусть мама соглашается.

Что происходит? Вайзорд куда-то маму приглашает? Куда, интересно? И с чего бы это вдруг?

Но прислушаться и выяснить подробности не успеваю, потому что в кофейню заходит лейтенант Хартлоу и ещё один полицейский, молодой совсем, из академии, наверное, недавно, да и в росте и в плечах Вестеру сильно уступает.

— Добрый вечер, господа, — здоровается со всеми Вестер. — Не волнуйтесь и не вскакивайте, если не нашкодили, — сажает он на место подскочившего было пацана. — Мы просто кофейку попить зашли.

И направляется к стойке.

Явно ведь не просто за кофейком.

Глава 20. «Пульвис лапидеус висвиталис»

Вестер с молодым полицейским подходят к стойке и, поздоровавшись со всеми, садятся рядом с Вайзордом. Тот смотрит на лейтенанта с некоторым высокомерием, на это Вестер и ухом не ведёт, только сильнее плечи расправляет и грудь, обтянутую мундиром, колесом выпячивает.

Чего это они?

— Айрис, отлично выглядишь! И кофейня у тебя просто загляденье, — улыбается Вестер.

Улыбка у него хорошая, добрая, но сейчас он немного переигрывает с ней.

— И ты тоже ничего, мундир, гляжу, застегнул, — отвечает мама, судя по голосу она тоже не понимает, чего это он так разулыбался.

Вайзорд ещё сильнее нос задирает и тоже плечи расправляет. Но его плечам с плечами Вестера не сравниться, всё-таки звание лейтенанта полиции не просто так даётся.

— А что, у полиции нынче мало работы? — ядовитенько интересуется Бренден Вайзорд. — Всё в городе спокойно? Всё в порядке?

— Нет, работы хватает, — деланно добродушно тянет Вестер. — Преступники — не ученики, которым можно выговор влепить, и они успокоятся, с преступниками это не работает. Так что стоим на страже и бдим.

— Мало вы, видимо, с учениками общались, лейтенант Хартлоу, — качает головой директор Вайзорд. — Дети порой бывают настолько изобретательны, что никакому взрослому преступнику не приснится такое.

— Тут вы правы, господин директор, — кивает Вестер. — С детьми я и впрямь мало дел имею. Но могу сказать, что из невоспитанных детей, потом вырастают отпетые мошенники, которых потом приходится ловить нам и воспитывать уже другими методами.

Они продолжают перепираться, а мама поворачивается ко мне и смотрит совершенно растерянно и непонимающе.

— Сандра, — шепчет она. — Чего это с ними? Они как два петуха на заборе.

— Не знаю, — искренне отвечаю я. — Сама удивляюсь.

— Может пора Арчибальда применить? — спрашивает мама. — А то чего он весь день простаивает?

— Да подожди ты со своим Арчибальдом, — отмахиваюсь. — Примени кофе.

— За шиворот им налить? — улыбается мама, и увидев моё скептическое лицо, смеётся: — Да шучу я, шучу!.. Господа! — обращается она к мужчинам: — Может, по кофейку?

— Да! — дружным хором восклицают они и наконец-то прекращают спорить.

Мама принимается варить кофе и параллельно общается.

— Что там с делом моей матери? Новости по порошку есть? — спрашивает она Вестера. — Удалось понять, что это такое?

— Я поэтому и пришёл, — кивает Вестер. — Вернее, мы, — и указывает на молодого полицейского, который до этого сидел молча и только таращился на всё: — Это детектив — Эш Фарэт, наш штатный маг криминалист. Именно он всё и раскапывал. Так что ему и слово. Давай, Эш, объясняй свою замуту.

— Замута ещё та! — кивает детектив Фарэт. — Действительно пришлось попотеть, разбираясь, что это за порошок такой, химического состава-то у него нет, магический только, а такое вычислить гораздо сложнее. Но в конце концов, я понял, что загадочный порошок — это «Пульвис лапидеус висвиталис».

На этом детектив Фарэт делает паузу, видимо, давая время нам с мамой осмыслить грандиозность его открытия, но мы только недоумённо смотрим на детектива.

— Пульпус лапи... чётус? Какой-какой мисс Виталий? — переспрашивает мама.

— Висвиталис, — поправляет её детектив Фарэт. — Пульвис лапидеус висвиталис, или просто: висвиталис.

Мама натянуто улыбается и поворачивается к Вестеру, придвигает ему чашку с горячим кофе.

— Может, лучше ты объяснишь? — просит она.

— Нет-нет! — машет тот руками. — Я точно не справлюсь.

— Название, конечно, заковыристое, — извиняющимся тоном продолжает детектив Фарэт. — Но именно так он обозначен в Патентном реестре магических препаратов, а также в заявке на новое маг-лекарство в Управлении по надзору за качеством магических препаратов.

— Ничего себе! — удивляется мама. — Как всё серьёзно-то, а… Даже патент имеется. Это что-то, видимо, уникальное?

— О да, — охотно кивает детектив. — Порошок действительно уникален, второго такого нет. И Патентный реестр мне как раз очень сильно помог в определении, что это, потому что только там подробно расписаны все свойства.

— И что за свойства?

Детектив Фарэт уже открывает рот, чтобы начать объяснять, но тут его перебивает Вестер:

— Эш, только давай без всей той фигни, которой ты меня сегодня грузил. Как-нибудь покороче и попонятнее, ок?

Эш Фарэт обиженно захлопывает рот и сидит несколько секунд молча, подбирает слова для дальнейшего объяснения. И ведь правда обидно, когда сам до чего-то докопался, а тебе не дают всё-всё-всё рассказать.

За то время, пока детектив подбирает слова, мама наливает кофе в чашку директора Вайзорда и придвигает к нему, но тот смотрит на наручные часы и расстроенно говорит:

— Прости, Айрис, но кажется мне нужно бежать. Совсем забыл об одном деле.

— Ничего страшного, я выпью кофе сама, — понимающе кивает она.

— Тогда до встречи. Моё предложение в силе! — кидает директор Вайзорд.

— Э-э… — тянет мама, а Вайзорд встаёт, снимает с крючка шляпу и, раскланявшись с остальными, уходит.

Как только за ним закрывается дверь, мама снова переключается на детектива. Пододвинув к нему нетронутую чашку с горячим напитком, она спрашивает:

— Ну так что там? Пей и рассказывай уже.

— Спасибо большое! — благодарит детектив Фарэт, делает глоток, жмурится от удовольствия и медленно начинает: — Ну если совсем коротко и совсем обобщённо, то порошок висвиталис — это поддерживающий препарат. Помогающий. Всё зависит от болезни и её степени. Если человек болен какой-то простой болезнью или в лёгкой степени, то, принимая висвиталис, пациент может вылечиться полностью. Но если человек болен чем-то более серьёзным, или вовсе неизученным, или находится в запущенной последней стадии болезни, то излечиться полностью с помощью висвиталиса уже не получится. В этом случае он только поддерживает текущее состояние человека. То есть как бы замораживает болезнь. В принципе в таком состоянии, регулярно принимая висвиталис, человек может жить годами.

— Звучит круто, — хмурится мама. — И в чём подвох?

— Подвох в дозировке, — разводит руками детектив Фарэт. — Большая доза вызывает неминуемую смерть. Выглядеть всё будет как сердечный приступ.

— Опаньки! — восклицает мама. — Так и знала, что этим всё и закончится. И что из этого следует? Что мою мать этим порошком… как это правильно сказать-то? Перелечили? Отравили?

— На данном этапе пока это ничего не значит. К сожалению, — качает головой Вестер.

Мама хмурится. Я тоже.

Разве не очевидно, что если бабушка написала о порошке с таким коварным свойством в предсмертном послании, то именно порошок и убил её? Или нет? Наверное, я слишком тороплюсь с выводами.

— Мы даже не знаем, она ли это написала, — объясняет Вестер. — Мы так же не знаем, когда послание было написано, ну и совершенно не знаем, что именно там написано, и играет ли запись вообще какую-то роль в её смерти. Из множества вопросов мы выяснили ответ лишь на один.

— Как всё сложно-то… Никогда не пойду в детективы, — вздыхает мама и тут резко что-то вспоминает: — Погодите! После смерти вы же делали какое-то вскрытие или что вы там делали. Делали же?

— Делали, — кивает Вестер. — Но оно ничего не показало.

— То есть это означает что её всё-таки не траванули?

— К сожалению, нет. Ничего это не значит, — качает головой Вестер.

Мама скептически смотрит на него несколько секунд.

— Вестер, скажу честно: ты меня начинаешь немножечко бесить, — выговаривает она тихо.

— Да меня самого, если честно, всё это начинает немножечко бесить. А может, и не немножечко… — признаётся Вестер и добавляет: — Дело в том, что этот порошок в теле обнаружить нельзя. Поэтому то, что мы ничего при вскрытии не обнаружили, не значит ровным счётом ничего.

— То есть как это он не обнаруживается?

Мама хмурится, смотрит сперва на Вестера, а потом переводит взгляд на детектива Фарэта. Вестер кивает ему.

— Объясняй давай. Для чего я тебя иначе с собой брал? Только без этой своей магической зауми.

Детектив Фарэт шумно выдыхает, прокашливается и начинает:

— Порошок висвиталис тем и отличается от остальных, что целиком и полностью состоит из магии. Это не улучшенное магией какое-то химическое соединение, от которого в теле бы остались следы, и которое мы бы, конечно, обнаружили при вскрытии. Порошок висвиталис — это продукт чистейший магии.

— Это мы уже поняли, — перебивает мама. — Весь он из себя чистый да замечательный. Магией его обнаружить можно?

— Это я и пытаюсь объяснить, — обижается детектив Фарэт. — Когда он в виде порошка, то легко понять, что он является магией, и можно вычислить его свойства, но когда его принимают и он начинает работать, вернее, когда он уже отработал, то как бы растворяется. В общем, обнаружить его уже нельзя.

Несколько секунд мама сверлит детектива своими глазищами, да так, что детектив не знает куда и деваться.

— Так он «как бы» растворяется или «не как бы»? — наконец спрашивает она.

— А разница?

— Существенная!

И косится на меня. Я напрягаюсь.

— Ну вот представь, что у тебя, — снова говорит она детективу, — есть некое… э-эм… нечто, — взгляд в мою сторону, — с помощью которого ты можешь обнаружить невидимую ранее магию. Так обнаружишь ты там что-нибудь или нет?

Детектив совсем теряется и бормочет:

— Как можно обнаружить то, что нельзя обнаружить, даже с помощью непонятного нечта? И что это за нечто такое?

— Неважно, что за нечто, — рявкает мама.

Я кашляю и скрещиваю руки, вопросительно глядя на маму.

«Нечто», значит? Ну спасибо, мамочка. Век не забуду.

Мама виновато мне улыбается и тихонько подсовывает кукис. Задабривает.

Нетушки. Кукис я, конечно, съем, но забыть про «нечто» не забуду.

— Всё равно я не очень понимаю, что вы от меня хотите услышать… — бормочет детектив Фарэт.

— А-а!! — мама хватается за голову. — Вестер, да объясни ты своему дуболому! Ты же всё понял!

— Эш, не тупи и просто ответь: отработанный маг-порошок распадается на какие-то невидимые магические составляющие и остаётся в теле или же вообще абсолютно растворяется? — формулирует мысль Вестер.

— Да понял я, что вы узнать пытаетесь, — говорит несчастный детектив. — Я не знаю, что вам ответить, потому что просто… не знаю, — разводит он руками. — И никто не знает. Потому что после попадания в тело пациента этот порошок не обнаруживался никем и никогда. Поэтому и не вижу я принципиальной разницы.

Все замолкают. Думают каждый о своём. Я тоже думаю.

Думаю о том, а как маги вообще обнаруживают магию? Как они её видят? Я вот её чувствую, ощущаю в виде боли. А маги? Они же должны как-то понимать, что перед ними маг-камень, и какой это камень они тоже должны понимать. И понимают. То есть они как-то видят магию, различают её. Но вот, например, бабушкино послание, написанное невидимыми чернилами. Это послание проверяли в полиции, в том числе и магией. И ничего не обнаружили. А я почувствовала.

Можно, конечно, предположить, что детектив Фарэт к проверке отнёсся не очень добросовестно. Но, во-первых, я в это не верю, а во-вторых, сегодня у меня был ещё один подобный случай. Девочки из свиты! Они подсунули мне лист с невидимыми чернилами. Они не знают, что я не маг, но каким-то образом чувствую магию. Они уверены, что я такой же маг, как они, но они подсунули этот лист, будучи уверенными, что я ничего не заподозрю, не почувствую, не увижу. А значит, они сами ничего не видели на листе.

Маги не видят теневые остатки магии!

А я чувствую.

Тогда, может, есть шанс, что смогу обнаружить то, что ранее никто не обнаруживал?

— Детектив Фарэт, — аккуратно начинаю я, — а какой самый долгий промежуток между приёмами порошка висвиталис?

Все оборачиваются ко мне. Мама с Вестером смотрят заинтересованно, детектив Фарэт удивлённо.

— Ну-у… — тянет детектив. — Это всё зависит от болезни, от комплекции человека, от дозировки…

— Да не томи ты, скажи уже, какой самый долгий, и всё! — не выдерживает мама.

— Примерно месяц, плюс-минус несколько дней.

Мама смотрит на меня потом поворачивается к Вестеру.

— Мать умерла как раз месяц назад. И если лечебная доза может работать месяц, то смертельная и подавно. Но э-э… это же ведь не так просто сделать? Я ж права?

— О чём вы? — не понимает детектив Фарэт.

— Об эксгумации, — поясняет Вестер и, не слушая недоумённое бормотание детектива, поворачивается ко мне: — Ты точно согласна на эту процедуру?

— Не очень, конечно, хочется, но ради следствия я могу, — развожу руками и, косясь на маму, добавляю: — «Нечто» готово.

— Ну ладно тебе… — шепчет виновато мама. — Хватит уже обижаться. Я ж не нарочно! — и поворачивается к Вестеру: — Получается, что шанс что-то обнаружить, у нас всё-таки есть?

— Шанс есть и пытаться стоит, — кивает тот. — Но ты права: не так-то это просто организовать. Всё упирается в бумажную волокиту.

— Ай… как же я всё это ненавижу! — морщится мама. — Давайте волокиту без меня, а.

— Были бы у нас хоть какие-то улики, то можно было бы обойтись без тебя, и вся волокита бы заняла максимум дня три, а то и меньше. Но улик у нас нет, а без этого ордер на эксгумацию не дадут.

— И что делать?

— Подключать родственников, которые могут инициировать перезахоронение.

— Родственников, значит, — хмыкает мама. — Ну и что родственникам нужно сделать?

— Да не напрягайся ты, от тебя понадобится только бумажку подписать, всем остальным займутся мои люди, и уйдёт на это всё дня три, максимум пять, — успокаивает маму Вестер.

— Ну это ещё терпимо, — с облегчением вздыхает та. — Главное, что есть шанс что-то найти.

— Да как вы собрались что-то искать? — не выдерживает детектив Фарэт.

— Потом объясню, — отмахивается Вестер.

На этом разговор приходится прервать, потому что тут в кофейню весело закатывается компания молодых парней, при виде двух полицейских, они чуть затихают и ведут себя прилично, заказывают кофе на вынос, а потом весело укатываются восвояси.

— Ну и что вы тут стоите? Кофе допили? — спрашивает мама, протирая стол. — Может, пойдёте уже? Работать, например. Бумажки заполнять, преступников ловить. Хватит мне клиентов распугивать своими погонами.

— Мы не распугиваем, а дисциплинируем, — поправляет её Вестер. — Да и не все вопросы ещё решили.

— А что ещё нужно?

— Список покупателей порошка, — отвечает Вестер. — В книге твоей матери они должны быть прописаны. Нужно проверить всех.

— Да, нам нужна бухгалтерская книга вашей матушки, — с энтузиазмом говорит детектив Фарэт.

— Вот прям вся книга? — прищуривается мама, и прищур у неё какой-то не очень хороший.

— Сойдёт и список, — говорит Вестер, чувствуя подвох.

— Нет, лучше книга, — упирается детектив. — Мне бы её на тайную магию проверить, так что отнесу в лабораторию.

— В лабораторию? — уточняет мама и кивает. — Хорошо. Сейчас будет.

Сказав это, она исчезает в библиотеке. Провожаю её непонимающим взглядом. Что-то она задумала, вот только — что?

Не проходит и полминуты, как мама возвращается с бабушкиной тетрадью. С подозрительно милой улыбкой она подаёт её детективу Фарэту, тот, ничего не подозревая, берёт тетрадь, благодарит и идёт к выходу. Вестер, что-то заподозрив, чуть-чуть отстаёт от детектива. А тот смело открывает дверь, делает шаг и застывает, будто громом поражённый, только не громом, а молнией, я даже вижу тонкие ветвистые разряды, пробегающие по детективу.

— Ух ты, ничего себе! — восторженно восклицает мама.

А Вестер бросается к своему подчинённому.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — обращается мама к посетителям кофейни, которые с недоумением заоборачивались. — Это просто защита от воров. И от не очень умных полицейских.

Вестер подтаскивает мелко подрагивающего детектива обратно к стойке и сгружает на стул.

— Айрис, — сердито выговаривает Вестер. — Ну зачем ты так с ним? Я понимаю, что он тебя бесит. Он меня сам иногда подбешивает. Но это слишком жестоко.

— Да я ж не знала, что оно так выйдет! — искренне оправдывается мама. — Я-то думала оно, как с тобой будет, врежется в стену и всё. Я и предположить не могла, что на попытку выноса ключа защитная система вот так сработает.

— А на ком-нибудь другом эксперименты можно было проводить? — говорит Вестер всё ещё сердито, но уже не так сильно.

— На ком? — удивляется мама. — Это первый доброволец оказался. Скажи «спасибо», что на тебе не провела.

— Ну спасибочки! — и повернувшись к детективу, спрашивает: — Ты как, живой?

Тот мелко кивает головой и ещё сильнее прижимает к себе тетрадь.

— Я в по… в порядке. Бу-буду тут, значит, список составлять и на… на магию проверять. Ла-лабораторию расположу в углу…

С этими словами неубиваемый и непрошибаемый детектив Фарэт уже начинает устраивать себе рабочее место.

Вестер прикрывает ладонью глаза и качает головой, а мама скрипит зубами.

— Так, господа полицейские, идите-ка вы на… — мама произносит про себя несколько нецензурных слов и наконец машет за спину: — В библиотеку! А ты, Сандра, проследи за этими дуб… деб… господами полицейскими, чтобы они мне там ничего не сломали.

Мы втроём дружно киваем и почти бегом ретируемся в библиотеку.

— Не беси её, — говорит Вестер, помогая детективу дойти до ближайшего кресла. — Просто не беси. Понял?

— Понял, — кивает тот.

— Ничегошеньки ты не понял, — вздыхает Вестор.

Но детектив Фарэт его уже не слушает, он таращится на книги и не может поверить своим глазам.

Чувствую, выставить из библиотеки его удастся ещё не скоро. Во всяком случае добровольно он отсюда точно не уйдёт.

Глава 21. Ещё одно видение

Открыв тяжёлые школьные двери, выхожу на улицу и буквально наталкиваюсь на спины королевской свиты. Девочки гурьбой стоят возле дверей, загораживая крыльцо. Можно, конечно, свернуть направо и пройти за колоннами вдоль стены, но я непроизвольно прислушиваюсь к их возбуждённому перешёптыванию.

— Да что сегодня с Глорией? Она сама не своя. Вот и гулять с нами не пошла, хотя обещала, — обиженно говорит Гарден.

— И вчера тоже сразу домой уехала, — жалуется Кети Свит. — Изабель, ты с ней, вроде, говорила сегодня. Она что-нибудь рассказала?

— Ничего конкретного, — качает головой Йондер. — Сказала только, что её папе нездоровится.

— И поэтому нужно срываться и бежать домой? — удивляется Свит.

— Может быть, он сильно болен, — пожимает плечами Йондер.

— Вчера я его видела, — говорит Гарден. — Он приезжал вместе с Глорией, заходил к директору Вайзорду. Выглядел он вполне здоровым. Только, кажется, они повздорили.

— Кто? — хором спрашивают девочки. — Мистер Мэрсивен с директором Вайзордом?

— Да, — кивает Гарден. — По крайней мере, мистер Мэрсивен, когда выходил из кабинета директора, выглядел весьма раздосадованным. Да и директор Вайзорд потом хмурый ходил, я с ним поздоровалась, а он даже внимания не обратил. А ведь он всегда такой приветливый!

Дальше девочки начинают щебетать о том, какой красавчик молодой директор Вайзорд, жаль только, что такая разница в возрасте, но кого-то и разница не смущает, главное, что он не женат. Мне быстро надоедает это слушать, и я громко покашливаю, привлекая внимание. Девочки резко замолкают и оборачиваются. Йондер бледнеет и отшатывается в сторону. Остальные тоже расступаются.

— Благодарю, — говорю я и прохожу мимо них, спускаюсь по ступенькам.

После вчерашнего инцидента в школе, свита больше не пыталась ко мне лезть и как-то задевать. Не знаю, что именно рассказала им Йондер, потому что я сама толком не понимаю, что вчера случилось, но нападки они решили прекратить. По крайней мере, на время. Сколько продлится моё счастливое спокойствие — не знаю. Может, они поймут, что меня лучше не трогать, и будут просто игнорировать? Это был бы идеальный вариант. Потому что я тоже собираюсь их игнорировать. Конфликтов мне не нужно, я хочу просто тихо и мирно учиться и получать знания, а не бодаться с чьей-то дурью, расшибая лоб в кровь. Пусть даже кровь и расшибленный лоб будут не мои, а второй стороны. Не нужно мне такого. Ни с кем не хочу драться. Зачем вообще обязательно нужно драться? Почему люди не могут всё решать словами? Это же намного эффективнее.

С этими мыслями я подхожу к стойке с велосипедами и замечаю, что под колесом у меня что-то лежит. Присмотревшись, понимаю, что это бурый, как запёкшаяся кровь, огарок. Вчера тут был такой же. Или это тот же самый? Просто пролежал тут сутки?

Хотя, нет: утром я его не видела, значит — новый.

Но что это? И зачем? И кто его сюда положил?

Осматриваю велик. С ним всё в порядке. Ни гари, ни подплавленностей — никаких повреждений.

Сажусь на корточки и внимательно рассматриваю огарок. Он фонит совсем чуть-чуть, как перегорающий маг-камень. Или даже уже перегоревший. От него у меня и голова толком не заболит, просто пальцы поколет слегка и всё.

Ничего не понимаю. Что бы это всё значило? Может, взять с собой и показать детективу Фарэту? Он наверняка знает, что это такое. А если и не знает, то сможет хотя бы предположить.

Помедлив ещё пару секунд, достаю из портфеля листок, аккуратно заворачиваю в него огарок и кладу в портфель. Затем закрепляю портфель на велосипеде и, выкатив со школьного двора, пускаюсь в путь.

Не знаю, какой конфликт произошёл вчера между директором и Мэрсивеном, и насколько хмурым директор потом был, к маме в кофейню на открытие он заехать не забыл и выглядел там весьма дружелюбно и приветливо, если не считать перебранки с Вестером. Из-за чего Мэрсивен и директор могли повздорить? И чем таким болеет Мэрсивен? А он точно чем-то болен. Я вчера явственно видела, как он болезненно морщился, да и Глория слишком остро на это отреагировала, значит, не в первый уже раз. И сейчас вот тоже не с подружками гуляет, а к отцу спешит. Интересно всё это и непонятно. Но если честно, не о том мне нужно думать. У меня своих интересностей и непонятностей хватает и без Мэрсивенов. А на фоне вчерашнего заявления Вестера непонятностей стало ещё больше. Потому что возросла вероятность, что бабушка умерла не сама, а её всё-таки убили. Кто убил? Зачем? Каким образом? Как бабушке удалось написать послание? Эти и ещё куча других вопросов роятся в голове дикими пчёлами, но ответы не приносят. Надеюсь, хоть сегодня что-нибудь прояснится.

Вчера, после того как полицейские перешли в библиотеку, они сели просматривать бухгалтерскую книгу бабушки, выискивать там покупателей порошка висвиталис и составлять список. Список получился довольно внушительный. Чаще всего упоминался некий Тоби Грин. Насколько я поняла из разговоров полицейских, этот мистер Грин был хозяином местной крупной аптеки, в которой продавались в том числе и магические снадобья. Сам он магом не был, но сотрудничал со многими магическими медиками, закупал у них препараты и продавал. Когда я спросила, зачем моя бабушка продавала ему свой порошок, когда сама им торговала, Вестер ответил, что не все горожане хотели светить перед бабушкой своими болячками и вообще лишний раз попадаться ей на глаза. А мистер Грин магом не был, мысли читать не умел, продавал, не расспрашивая, что многих устраивало. К сожалению для полиции. Потому что он, конечно, смог бы сказать полиции, когда и сколько продал и даже узнать покупателя, но вот никаких списков, как бабушка, он не вёл. А ведь убийца наверняка покупал порошок именно у Грина.

Хотя… я опять забегаю вперёд. Ещё не известно, что бабушку убили именно порошком. И даже пока не доказано, что её именно убили. Это всё лишь предположения и ничего более.

До дома доезжаю без приключений, уже привычно оставляю велосипед у дверей и захожу через кофейню. Внутри, как и вчера, довольно людно, но свободные места ещё есть. Мама как раз варит кофе и разговаривает с носатой крупной женщиной в броском платье. Насколько я понимаю, это и есть та самая «мэриха», то есть миссис Рид.

— …и вот теперь, представляешь, в моей библиотеке бравые ребята развернули целое детективное агентство! Участка им своего мало, они даже лабораторию сюда притаранили!

В подтверждение маминых слов из дверей библиотеки высовывается незнакомый мне полицейский, смуглый, улыбчивый, возрастом чуть помладше мамы, и громко зовёт:

— Миссис Фёрствей, а можно нам ещё кофеёчку?

Мамины глаза наливаются грозовой чернотой, а в лице появляется что-то демоническое. Она молча выходит из-за прилавка, двумя гигантскими шагами подходит к Арчибальду и одним мощным ударом отправляет его в нокаут. Ну, то есть отправила бы, если бы это был живой человек. Арчибальд же сильно отклоняется назад, а затем его отпружинивает обратно. Мама ловко уклоняется от атаки Арчибальда, хватает его, останавливая колебания, а затем поворачивается к замершему полицейскому и очень выразительно смотрит на его обтекающее задумчивостью лицо.

— Понятно, — вздыхает полицейский. — Вопросов больше нет.

И исчезает за дверью.

— Вот видишь, что происходит? — обращается мама к миссис Рид, и тут замечает меня. — Сандра! Доча! Спасай! Они меня достали… — жалуется мама, повисая на мне.

Я глажу её по спине и утешаю.

Это, если честно, немножечко странно и забавно, когда грозная женщина, которая только что отдубасила боксёрский манекен, вдруг повисает на тебе и начинает причитать и просить спасти.

— Ох, и кулаки у тебя, Айрис! — восхищается миссис Рид.

А голос-то у неё какой красивый! Сильный, глубокий, тягучий. Сразу понятно — голос певицы.

— Всегда ты забиякой была, — смеётся она.

— Ага, — усмехается мама, отлипая от меня и возвращаясь на стойку. — А теперь у меня в библиотеке копы тусуются. Отлично просто! Это, кстати, моя дочь — Сандра. Сандра, это Абигэйл Рид.

Мы обмениваемся приветствиями и миссис Рид продолжает:

— Полиция в библиотеке — это, конечно, неприятная проблема, но она не сегодня так завтра самоустранится. В отличие от другой проблемы, которая так просто не решится.

— Какая ещё проблема? — хмурится мама, оглядывая кофейню.

— Сцены у тебя нет, дорогуша, — сообщает миссис Рид.

— Сцены? — не понимает мама. — А зачем мне сцена?

— Ой ну вы посмотрите на неё! Она не знает, зачем нужна сцена! — всплёскивает своими округлыми руками миссис Рид, и это движение, как и голос, завораживает. — Чтобы музыканты могли выступать, — объясняет она.

— Да какие ещё музыканты в кофейне? — с сомнением тянет мама. — Кто вообще захочет тут выступать?

— А ты организуй сцену и узнаешь, какие музыканты захотят, — усмехается миссис Рид. — Вот, например, я могу захотеть.

Мама застывает и круглыми абсолютно удивлёнными глазами таращится на ту.

— Да ладно! — шепчет поражённо она. — Быть такого не может…

— А чего ж не может? Тряхну стариной, вспомню молодость.

— Что серьёзно?

Мама подаётся вперёд всем корпусом и лицо у неё начинает сиять робкой надеждой. Такое лицо бывает у человека, который тихо мечтал о далёкой звезде, и вот она к нему неожиданно спускается, и он не может до конца поверить в чудо.

— Сама Абигейл? У меня! Вай-и!!!

Секундное замешательство проходит, и теперь мама сияет утренним солнышком, ещё немного и запрыгает от восторга.

— Сцена? Нужна только сцена? Так это я могу, организую! — радостно орёт она на всю кофейню. — Люди! — машет она всем посетителям. — У меня скоро Абигэйл выступать будет!

Народ удивлённо шумит, переспрашивает, кто-то аплодирует.

— Рано радуетесь, — легко перекрывает весь гвалт голос миссис Рид. — Сперва сцена — потом выступления.

И повернувшись к маме, дополняет:

— Сделаешь сцену — я тебе всё прощу: и карикатуры на заборах, и клей в туфлях.

Мама замирает на несколько секунд, а затем заливается краской.

— Так ты знала, что ли? — шепчет она, вжимая голову в плечи.

Миссис Рид только головой качает.

— Ну ещё бы мне не знать своего самого ярого фаната, который вдруг во мне разочаровался.

— Прости! Дура была… — виновато шепчет мама.

Так непривычно её такую видеть. И так здорово, что она это сказала. Не знаю, что там у них в прошлом случилось, с чего вдруг мама разочаровалась в миссис Рид, которая тогда была просто Абигэйл, но конкретно сейчас мама радуется искренне и по-настоящему, точь-в-точь как человек, в руки которого спустилась звёздочка.

— Да давно уже простила, — машет рукой миссис Рид. — Сцену организуй, чтоб душа развернулась. Ну вот хочется мне выступить именно здесь.

— Замётано! — мама показывает сразу два больших пальца и выглядит, как озорная девчонка.

Но девчонка тут же исчезает, превращаясь в хищного дракона, потому что в кофейню заходит Вестер. Он улыбается всем, подходит, здоровается, а мама вперивается в него горящим взглядом.

— Ты решил мне тут второе отделение своего участка устроить? Мало мне было одного дебила, так сегодня ещё и второй подкатил! И лабораторию притащили! Забирай своих недоумков и катитесь уже к себе!

— Айрис, я понимаю твоё возмущение, но что я сделаю? — разводит Вестер руками. — Твою дурацкую книгу невозможно отсюда вынести.

— Во-первых, она не моя, а материна, — шипит мама. — А во-вторых, её можно просто тупо отфотать, и делайте потом с фотками что хотите. К тому же список вы ещё вчера составили. Что вам ещё надо-то?

— На фотографиях может что-то размыться, что-то ускользнёт из вида, отпечатки, детали — всё это невозможно изучать по фотографиям. Всегда лучше работать с оригиналом, — терпеливо объясняет Вестер.

— Да чего там изучать-то? Всё уже вчера изучили, — стонет мама. — Хватит эксплуатировать мою библиотеку. Я на это не подписывалась… А ты вообще скройся с глаз! — рявкает мама на снова высунувшегося второго полицейского.

Тот машет Вестеру рукой и скрывается.

Ещё один непрошибаемый. Интересно, у Вестера в отделе все такие?

— Чем быстрее мы закончим, тем быстрее уйдём, — философски говорит тот и спрашивает: — Ты их кормила, кстати?

— А я обязана ещё и кормить их? — взрывается мама.

Она собирается выдать целую огненную тираду, но Вестер обезоруживающе улыбается и говорит:

— Не обязана, конечно, но было бы здорово. Ребятам подкрепиться нужно. А я в долгу не останусь, оплачу всё с лихвой.

Мама закатывает глаза и выдыхает.

— Это какой-то сущий кошмар! — шепчет она потолку. — Теперь мне их ещё и кормить! Говорили мне: не дружи с полицией, ничего хорошего не выйдет. Ну и вот: с одним по-человечески начала общаться, — кивок в сторону Вестера, — так теперь и остальные на шею садятся. Приехали, как говорится. До чего я докатилась… Сандра, — поворачивается мама ко мне, — загляни в печку, там пирог с мясом стоит, и мясной рулет в холодильнике. Накорми этих троглодитов-тунеядцев-бездельников и сама поешь. А я сейчас кофе вам всем сварю. Всё-всё, давайте идите! — машет она руками.

Мы с Вестером не сопротивляемся и идём в библиотеку, правда при входе в неё я сразу торможу и морщусь от внезапной боли, спустя секунду понимаю из-за чего.

На большом бабушкином столе действительно расположилась целая переносная лаборатория. Тут и лампы, и пузырьки с реагентами, и рамки непонятного назначения, но морщусь я от конструкции в виде прозрачного куба без одной стенки и с четырьмя камнями. В этом кубе лежит сейчас раскрытая бабушкина книги, а испускаемые камнями световые лучи, сконцентрировались на странице в одну точку и ползут по ней. Медленно ползут. Мне аж глазам больно смотреть на это ползанье.

Заметив мою реакцию, Вестер говорит детективу Фарэту:

— Эш, выключи свою штуковину, и прибери немного развал на столе. Арни, помоги Сандре с едой.

— Но, шеф, она работает! Надо иссле… — начинает бормотать детектив Фарэт.

Но Вестер делает такое лицо, что бормотание тут же обрывается и магическая конструкция выключается. Я спокойно прохожу по библиотеке и иду на кухню, там и правда нахожу мясной пирог, который мама вразрез с её словами приготовила специально для полицейских, так же нахожу мясной рулет, сыр, овощи. Всё это мне помогает перетащить в библиотеку сержант Арни Прикер, а когда мы устраиваемся есть, он докладывает Вестеру, кого из списка его ребята уже успели проверить, кто был на вечеринке у Гая Мэрсивена в вечер смерти бабушки, и о чём они рассказывают.

— Пока из списка на вечеринке была только миссис Уайт, но эта хохотушка и мухи не обидит. Хотя исключать, конечно, ничего не стоит, — разводит руками сержант Прикер и берёт ещё один кусок пирога. — Остальных ребята ещё проверяют, к вечеру придут, доложатся. Основная запара с Грином — никакого списка покупателей он не вёл, но согласился помогать следствию, так что я поднял список всех приглашённых на вечеринку и отправил с ним уже Френка, а сам сюда, поесть… ну то есть узнать, что нового у Эша с его шайтан-машиной и координировать ребят. Пирог, кстати, огнище! — говорит он маме.

Она как раз заходит в библиотеку, неся в руках поднос с кофейником, чашками и вазочку с курабье. Поставив всё это на стол, мама молнией прожигает сержанта Прикера.

— Подавись им, — выплёвывает она, а потом переводит взгляд на Вестера и бросает молнии в него. — Это правда, что сюда завалит ещё целая орава таких же бездарей?

— Айрис, не усложняй, — мягко говорит Вестер. — Ребята у меня хорошие, вежливые, много шума не наделают, да и не задержатся надолго.

— Если я сегодня увижу здесь хотя бы ещё одну полицейскую морду, то за себя не ручаюсь, — предупреждает мама.

На этом она разворачивается и уходит, а Вестер обращается к своим подчинённым:

— Парни, давайте вы постараетесь её не бесить, ок? Не хочу, чтобы мне был заказан путь в единственную приличную кофейню. Эш, что у тебя?

Детектив Фарэт принимается докладывать, что ещё выудил из бабушкиной книги, а в конце просит запустить магический сканер снова, так как книга ещё не дообследована. Вестер косится на меня. Я понимаю, что сканирование — бесполезная трата времени, но также понимаю, что детектив Фарэт не успокоится, пока не дойдёт до конца, поэтому беру чашку с кофе и парочку курабье и иду в другой конец библиотеки, попью кофе там, а полицейские пусть сами разбираются. По пути на глаза мне попадается копия бабушкиного послания, которую вчера принёс Вестер. Послание я тоже беру с собой. Устроившись в зелёной нише, я разворачиваю лист и кладу его на колени.

Почему-то это напоминает мне тот день, когда я пришла убираться в библиотеку и точно также сидела на этом самом месте и листала книги в поисках странных бабушкиных закорючек. Смотрю на закорючку на листе и тут слышу незнакомый женский голос:

— …Сандра!..

Голос звучит прямо здесь, почти над ухом, но в тоже время доносится будто бы издалека, из какой-то неведомой дали. От него разбегаются по коже мурашки, потому что он очень напоминает голос мамы. Но это не её голос.

— …Сандра… Как?..

Снова звучит голос. И шаги. Торопливые, чёткие шаги. Прямо здесь в проходе между стеллажами.

Я встаю, медленно выхожу из читальной ниши, осматриваю проход, но здесь никого нет, только книги на полках и ничего больше.

И тут внезапно мигает свет.

Вернее — освещение.

За окнами становится темно, будто бы на дворе не день в разгаре, а почти ночь, а сама библиотека заливается ярким светом маг-камней.

Секунда — и всё возвращается назад. Меня окружает день, и камни не горят. И тихий сумрак собирается в тенях на полу, в складках портьер, в зазорах между полками, между книг. Особенно в тех местах, где когда-то стояли книги, но теперь ничего нет.

Вглядываюсь в них.

Тогда, в тот день я видела. Я что-то видела…

Делаю короткий шаг, и освещение вновь меняется. Снова в окна заглядывает ночь, а световые камни разгоняют тени по углам. И книги, те самые книги, стоят на месте! Я вижу их так же чётко, как и все остальные книги. А ещё я вижу, как прозрачная, почти невидимая рука берёт эти книги, и они исчезают, становятся тоже прозрачными. Эта призрачная невидимка из некой другой реальности идёт по проходу прямо на меня. Это её шаги я слышу. Это её голос звучит:

— …Как мне сделать это? Сандра…

Тихий шёпот из неведома продирает до костей, потому что невидимка говорит про меня. Про меня! И идёт на меня. А я даже пошевелиться не могу. Она всё ближе с каждым шагом, ещё мгновение — и…

И ничего.

Невидимка проходит сквозь меня, я даже не чувствую ничего, не ощущаю, только шаги теперь звучат за спиной. И голос:

— …Сандра, подскажи…

Оборачиваюсь и делаю шаг, потом ещё один и ещё.

Я ничего не понимаю. Совершенно. Одно я знаю чётко: бабушка, моя бабушка ходила когда-то по этой библиотеке и обращалась ко мне, просила что-то подсказать. Что подсказать? И как я могу что-то подсказать? Не понимаю…

Поэтому медленно иду за шагами. Но они замолкают. И вместо них за последним стеллажом я слышу тот же самый голос, но теперь он звучит не как из неведомого далёка, а совершенно обычно:

— Ну заходи, раз пришёл!

Вздрагиваю. Что происходит? Она говорит мне?

Но тут же слышу тяжёлые шаги и хриплый мужской голос:

— Опять пьёшь свой дрянной кофе?

— Тебе не предлагаю.

Звук придвигаемой мебели, скрип кресла.

Аккуратно выглядываю из-за стеллажа и вижу, как яркие световые камни на камине исправно освещают маленький столик, два кресла, а в них — двух людей: высокого тучного пожилого господина в дорогом костюме-тройке и невысокую худощавую пожилую женщину в домашнем фиолетовом платье.

Я никогда не видела бабушку Эстер вживую, только фотографии в старом альбоме, но сразу узнаю эти острые черты лица, они чем-то похожи на мои собственные.

— За камнем? — спрашивает бабушка, доставая из кармана серый камень.

— Сегодня два возьму, — мужчина кладёт на стол две купюры.

— Два-то тебе зачем? — хмурится бабушка. — С одним хотя бы справься. Мне нужно, чтобы ты запечатлел свою болезнь, поэтому я тебе их и продаю за полцены, а выкупаю за двойную. Бери один, и не придумывай ничего, Олдон.

Олдон? Олдон Вайзорд? Бывший директор школы?

— Это моё дело, зачем мне второй камень. Давай его сюда, — требует он.

Бабушка смотрит в глаза Олдону Вайзорду, а потом опускает взгляд ниже и, так же как и я, замечает торчащую из кармана газету.

— Старый дурак, — ругается бабушка. — Ты что задумал? Собираешься повторить мой висвиталис? Я же объясняла, что для этого нужно быть абсолютно здоровым. А ты у нас здоров, как бык?

— Давай сюда. Я плачу! — настаивает тот и кладёт ещё две бумажки.

— Как хочешь, — пожимает плечами бабушка и, достав из кармана второй серый камень, швыряет оба на стол.

Мистер Вайзорд один камень прячет себе в карман, а второй прикручивает к перстню. Затем достаёт газету и кладёт на стол, а сверху — пожелтевший от времени газетный лист с заметкой и двумя фотографиями. Кажется, я уже видела этот лист.

— Они все умерли, Эстер, — шепчет он. — Все до единого! Весь первый выпуск. А ведь они были младше нас, младше меня, младше тебя. Я помню их малышами совсем. А теперь они… мертвы!

Бабушка жёстко усмехается и сцепляет пальцы в замок.

— Думаешь, если запустишь висвиталис в промышленных масштабах, то спасёшь их?

— Их уже ничто не спасёт! — дрожащим голосом выговаривает Олдон Вайзорд. — Но может, спасёт других? Других молодых магов. Их всё больше, Эстер!

— Болезнь Эванса не лечится моим порошком, — объясняет бабушка. — Она вообще ничем не лечится. Висвиталис лишь замораживает прогрессию, но не устраняет причину.

— Да даже это уже благо, — возражает мистер Вайзорд.

— Жить на порошке всю жизнь? — усмехается бабушка. — Поганая перспектива.

— У тебя совсем нет сердца, Эстер, — качает головой мистер Вайзорд.

— У тебя оно есть! — зло смеётся она. — Пятьдесят лет назад ты с такими же благими намереньями начал мостить дорогу в сегодня. Ну и посмотри, что получилось, — бабушка указывает на газету: — Сколько таких некрологов уже? Десятки? Сотни? А сколько ещё будет, Олдон?

— Хочешь сказать, что виной всему моя школа? — ощетинивается тот.

— Я не провидец и не бог, чтобы утверждать такое. Но пятьдесят лет назад болезнь Эванса была наиредчайшим явлением, сейчас она встречается повсеместно. И у кого? У молодых бездарей, которые блестяще обучились в твоей и подобных твоей школах. Магия за пятьдесят лет измельчала. Это очевидно.

Олдон Вайзорд какое-то время сидит молча, смотрит на бабушку, а потом поникает плечами и вздыхает.

— Да, ты права — магия измельчала, — шепчет он. — Я никогда не был выдающимся магом, но сегодняшние выпускники и мне в подмётки не годятся. Я всё вижу, и я думал над этим. И готов понести наказание за свою ошибку. Я готов закрыть школу! Закрыть детище всей своей жизни!..

Мистер Вайзорд замолкает будто ждёт чего-то. Бабушка тоже какое-то время молчит, потом хмыкает.

— Ну и чего ты ждёшь от меня? Аплодисментов? Иди и закрывай, раз решился.

— Закрою, Эстер. Закрою, если понадобится. Но проблема-то этим сегодня не решится. А ты знаешь, как можно её решить уже сегодня, — шепчет Олдон Вайзорд. — Я знаю: ты докопалась, ты нашла его — секрет настоящей магии!

Бабушка тяжело вздыхает.

— Опять ты об этом, Олдон. Нет никакого секрета. Забудь эти сказки.

— Нет есть! — сжимает кулаки тот. — Он есть! Ещё Раймонд искал его, а ты продолжила, я знаю.

Лицо бабушки застывает. Сейчас оно больше похоже на лицо изваяния, чем на лицо человека, только в глазах бушует негасимое пламя.

— Не тревожь память моего мужа, — медленно и очень тихо выговаривает она.

— Прости, Эстер, — быстро говорит мистер Вайзорд. — Но я знаю, что ты что-то искала и наверняка нашла. Вся эта библиотека не просто так. Ты по крупицам собирала тайное знание, и ты нашла настоящую магию!

— То, что я искала, то, что собирала, не касается никого, кроме моей семьи, — продолжает чеканить бабушка.

— Да какой семьи? Ты всё врёшь! Ты просто не хочешь делиться! — кричит мистер Вайзорд, вскакивая с кресла. — Это достояние всех магов. Я готов закрыть свою школу, я готов поспособствовать закрытию всех школ, если ты поделишься им — этим секретом!

— Пошёл прочь! — бабушка поднимается с кресла, и кажется, что вся комната, весь дом встаёт на дыбы.

— Это неправильно, Эстер, — бормочет Олдон Вайзорд, отступая назад. — Это нечестно по отношению к остальным магам. Подумай: ты сможешь спасти тысячи людей, только открыв…

— ПРОЧЬ!!!

Голос бабушки гремит сильнее раската грома, усиливается, отражаясь от стен, дробиться многократно и сотрясает воздух. А потом этот воздух поднимает мистера Вайзорда, как пушинку, и вышвыривает за двери библиотеки. Кажется, его протаскивает по полу коридора, но я не уверена, потому что сама в это время борюсь с озверевшим воздухом. Он выталкивает меня из укрытия, и я чуть не падаю.

Бабушка оборачивается и смотрит. Смотрит прямо на меня.

Злоба на её лице, сменяется непониманием, непонимание — удивлением, а то превращается в искреннее изумление.

Она видит. Она видит меня. Но как?

— Сандра!..

— Мисс Фёрствей!..

Два голоса звучат из невероятной дали. Я оборачиваюсь, и комната снова мигает освещением. Вереница бесконечных смен дня и ночи проносится за секунду. И сейчас я это улавливаю. Как улавливаю и то, что меня саму куда-то протаскивает. При этом я никуда не движусь. Мгновение — и вот я по-прежнему стою в библиотеке, только теперь не ночь, а день, и бабушки нет, только Вестер и детектив Фарэт идут по проходу.

— Сандра, где ты пряталась? Я тебя не видел, — спрашивает Вестер.

Не нахожусь, что ответить, только и могу, что глазами моргать, пытаясь унять кавардак в голове.

— В общем, мы с Арни пойдём, пришло донесение, что порошок через подставное лицо покупал Гай Мэрсивен. Нам нужно это проверить. Эш пока останется здесь. Если несложно, объясни ему про свою антимагию, а то он мне не верит.

Смотрю на Эша Фарэта, который смотрит на меня абсолютно круглыми горящими глазами, и вздыхаю.

Я-то объясню свою антимагию. А мне-то кто-нибудь сможет хоть когда-нибудь объяснить, что со мной вот только что произошло?

Глава 22. Состояние башни

Бегу ручкой по тетради, пытаюсь успеть записать всё, что говорит магистр Хоупфей, но в смысл слов не вникаю. Не влезает никакой смысл ко мне в голову. Она у меня ещё со вчерашнего дня пухнет от вопросов, а ответов так и нет.

Что всё-таки со мной происходит? И что произошло вчера? Потому что вчерашнее «видение» отличалось от предыдущих. До этого я просто видела что-то, вернее кого-то. Я видела бабушку, которая собирала книги, дедушку, который боролся с ураганом, ещё видела вереницу себя в зеркале, видела Йондер, когда не могла её видеть. Всё это, конечно, тоже непонятно, но я хотя бы это просто видела. А вчера видение… увидело меня.

Как это вообще возможно? Что это за видения такие?

Многократная я в зеркале — это ещё полбеды, это вообще может быть глюк, игра света и отражений. С Йондер ничего не понятно, но она хотя бы живая, вон сидит на первой парте, её реально можно увидеть. А дедушка и бабушка — они мертвы. Как я их могу видеть? И ладно, если видение дедушки и первое видение бабушки можно списать на разыгравшееся воображение, конечно, с натяжкой, но можно, то последнее ну никак не спишешь на воображение. Оно было слишком реально, и оно меня увидело. И этот факт вообще не умещается в голове. Никак. Даже если предположить… Нет! Допустить мимолётное предположение, что я каким-то невероятным образом вижу прошлое, то это допущение всё равно не объясняет, как бабушка в прошлом могла увидеть меня!

Хотя… может, бабушка увидела что-то за моей спиной? Могла же она там что-то увидеть? Вполне могла. И это выглядит более логичным предположением во всём этом нелогичном хаосе.

Хорошо, она увидела нечто за моей спиной, а не меня. Но видение всё равно было очень реалистичным, будто бы я не просто всё это видела, а была прямо там… вернее, тогда. И если реалистичность и все мои ощущения можно ещё списать на галлюцинации, то информацию на галлюцинации уже не спишешь ну никак. Продажа камней, ученики, некролог и болезнь Эванса! Даже если я окончательно спятила, и все видения, ощущения и информация — это лишь извержения моего поехавшего мозга, то болезнь Эванса всё равно не укладывается в эту картину. Потому что такая болезнь существует на самом деле, и до вчерашнего дня я о ней не слышала ни разу, так что не могла её «нафантазировать». Вчера после всех этих видений я спросила у детектива Фарэта знакомо ли ему название «болезнь Эванса», и он ответил, что да, знакомо, эта болезнь имеет летальный исход и болеют ею только маги, но подробностей про неё он не знает. Болезнь реальна, и о ней я узнала из видения. И теперь мне нужно понять, что всё это означает. Схожу ли я с ума и мне нужно идти к какому-нибудь серьёзному магическому врачу, или же…

Или же я не знаю что. Я даже предположить не могу, чем являются все мои видения. Наверное, поэтому ничего пока и не предполагаю и не паникую. Сперва нужно проверить то, о чём говорили в видении, узнать действительно ли весь первый выпуск школы уже умер, ну и узнать побольше об этой загадочной болезни Эванса. Наверняка в бабушкиной библиотеке найдётся книга, посвящённая этой теме, но как её найти, мне неведомо. Чтобы отыскать там хоть что-то, нужно сидеть и пролистывать каждую книгу, а на это нужно очень много времени и сил, у меня столько точно нет. К тому же газеты с некрологами там вряд ли отыщутся, бабушка такое не собирала. А вот в школьной библиотеке может быть. И найти там всё гораздо проще. Нужно просто спросить подсказку у грамотного человека. А кто может такое подсказать?

Смотрю на магистра Хоупфей и понимаю, что это именно тот человек, который мне нужен. Она историк, она наверняка знает и о судьбе первого выпуска, и о том самом Эвансе, фамилией которого названа болезнь. Не просто ж так ей дали это название. В общем, магистр Хоупфей может что-то рассказать, а если и не расскажет, то сможет подсказать, где об этом почитать. Да, так даже лучше будет.

Значит подойду после урока и спрошу.

Как только принимаю это простое, в общем-то, решение, сразу становится легче, я даже физически ощущаю эту лёгкость, с плеч будто бы груз свалился и дышится свободнее. Вчера весь вечер в голове был сплошной кавардак, ни о чём не могла думать, ни на чём толком сосредоточиться, а сейчас по сути ничего не изменилось, я по-прежнему ничего не знаю и не понимаю, просто приняла одно простое решение, и это мне как будто бы силы вернуло. Удивительно!

Маме я так и не смогла ничего рассказать. Все эти странные события цепляются друг за друга и наматываются как снежный ком, да и мама, если честно, занята сейчас постоянно с кофейней, а вчера так ещё и с полицией. Вчера полиции пришло сообщение, что порошок висвиталис у Тоби Грина через подставное лицо покупал Гай Мэрсивен. Отправившись к нему, полиция действительно нашла остатки порошка. Отношения с моей бабушкой у Мэрсивена были весьма натянутые, они постоянно ругались, на вечеринке они тоже поругались, в общем, Мэрсивен имел мотивы и кучу возможностей отравить бабушку. И даже улики уничтожить мог сразу — нашёл-то бабушку в беседке именно он. Так что сейчас он сидит дома под домашним арестом.

Наверное, именно поэтому Глория сегодня весь день такая рассеянная. Вот магистр Хоупфей задала вопрос, просит ответить на него «самую лучшую ученицу», а та только глазами хлопает и просит повторить вопрос. Ещё вчера она бы руку первая тянула. Похоже, что вся эта ситуация выбила её из колеи очень сильно.

Но тут звенит звонок с урока, и все начинают радостно собираться, последний урок всё-таки, свобода! Я тоже быстро сгребаю учебники и подхожу к магистру Хоупфей.

— Да, Сандра, — приветливо улыбается она. — У тебя возникли вопросы по сегодняшней лекции?

— Нет, не по лекции, — качаю головой, сегодняшнюю лекцию я, если честно, вообще слушала вполуха и буду разбираться в теме сама уже дома. — Я тут заинтересовалась историей нашей школы, а точнее первым выпуском школы, интересно кем стали эти люди, где они сейчас. Подскажите, что можно было бы почитать про них.

— Первый выпуск… — задумывается магистр Хоупфей, затем берёт ручку и пишет на листе название. — Про них много где писали, но самая полная информация, наверное, здесь. Ещё можно вот в этом журнале поискать. Это местное издание, они всегда стараются освещать события, связанные с выпускниками нашей школы. Но искать там информацию не очень удобно, так как это журнал и статьи выходили на протяжении нескольких лет. Однако всё есть в библиотеке, — говорит магистр, дописывая название журнала.

— Спасибо большое! — искренне благодарю я. — Ещё я слышала о некоем Эвансе, ну в честь которого ещё болезнь назвали. Тоже захотелось почитать про него.

Магистр Хоупфей хмурится, припоминая.

— Болезнь Эванса… — бормочет она. — Это же, насколько помню, Эдуард Эванс? Восемнадцатый век, начало девятнадцатого. Ну в энциклопедии магов он есть точно, а более подробно, пожалуй… да, наверное, здесь!

На этом месте магистр Хоупфей пишет на листе ещё одно название книги. Снова поблагодарив магистра, прячу листок в карман и выхожу в коридор.

Наверное, стоит сразу пойти в библиотеку и всё разузнать. Откладывать не имеет смысла.

С этими мыслями я втекаю в общий поток учеников, стремящийся домой, но на перекрёстке сворачиваю не направо, на лестницу, а налево, к библиотеке, и тут наталкиваюсь на Глорию. Она, не разбирая дороги, несётся от дверей библиотеки и, пролетая мимо, шарахает меня по плечу так, что у меня из руки падает портфель.

Оборачиваюсь.

Глория тормозит и тоже оборачивается. Молнии из глаз у неё так и рвутся в меня.

Я смотрю на неё спокойно и выжидающе. В конце концов, не я на неё налетела, а она на меня. Должна же она хотя бы за это извиниться.

Но, кажется, так думаю только я.

— Извиниться не хочешь, Фёрствей? — выбрасывает она мне в лицо, как перчатку перед дуэлью, резко и звонко, как пощёчину по щеке даёт.

Её голос удивительным образом перекрывает общий гвалт. Или это просто ученики затихли в ожидании, когда рванёт буря. А она обязательно рванёт. Ещё немного, и в меня полетят молнии.

Разворачиваюсь к Глории всем корпусом и смотрю прямо. А камней на ней сегодня навешано прилично. Хорошо, что они не работают и фонят тихо, иначе бы я, наверное, не смогла на неё так смотреть, морщилась бы.

— Извиняться за то, что ты на меня налетела, Мэрсивен? Не вижу в этом логики.

— Логики не видишь? — ещё сильнее повышает голос Глория. — Я тебе расскажу твою «логику», заноза-Фёрствей. Ты возомнила о себе невесть что только потому, что являешься внучкой старухи Фёрствей. Ты ничего из себя не представляешь, но крутишься возле меня и девочек и норовишь сказать гадость. А теперь ты на меня ещё и нападаешь!

Смотрю на это красивое личико, искажённое злобой, и даже вообразить не могу, что творится у неё в голове. Что за чушь она на меня только что выплеснула?

— Браво, Мэрсивен, — говорю я. — Сейчас ты в полной мере продемонстрировала образец вывернутой логики.

— Вывернутой, Фёрствей? Ну как же! — зло смеётся она. — Разве не ты радуешься тому, что у моей семьи проблемы? Что в моём доме сейчас дежурит полиция, а моего папу обвиняют невесть в чём!

— Твоего отца я видела всего два раза, а тебя узнала пару дней назад, так с чего бы мне радоваться? Ты голову-то включи, Мэрсивен.

Чувствую, что начинаю злиться, и торможу сама себя. Нельзя. Нельзя злиться. Это может плохо закончиться.

А Мэрсивен, в отличие от меня, даёт полную волю эмоциям.

— С чего радоваться? Да с того, что ты — Фёрствей! Твоя бабка всегда терпеть не могла нашу семью, с папой ругалась, маму постоянно задевала, дедушку на чём свет стоит поносила, а на могиле бабушки и вовсе смеялась! А сейчас и ты вынюхиваешь про бабушку? Мало тебе наших унижений с полицией, ты теперь и этими костями собралась трясти?

Какая бабушка? Какие кости? О чём она вообще? Совсем свихнулась?

Но я не успеваю ничего спросить, потому что Мэрсивен несётся на меня, а в руке у неё сияет маг-камень. И все камни, которыми она увешана, активированы. Активированы ею. Только что. Одной лишь силой мысли. Потому что никаким зажигателем она бы не успела это сделать.

Делаю глубокий вдох, чтобы не согнуться пополам от приближающейся волны неминуемой боли, и напрягаю все силы, вспоминая то состояние, в котором ехала в мобиле Вестера — состояние башни. Мысленно окружаю себя каменными стенами, возвожу заслон. Крепость. Непрошибаемую каменную защиту.

Башню, в которой танцуют ветер и чёрное пламя.

Танцуют. И башня растёт.

Нет, расту я. Я поднимаюсь над головами застывших в неподвижности учеников. Я стремлюсь ввысь, и я распространяюсь вширь. Мои стены захватывают дюйм за дюймом, фут за футом, и вот внутри них уже оказывается застывшая в броске Мэрсивен, а за ней её свита и другие ученики и дальше, дальше. Все маг-камни, которые висят на них, которые вделаны в стены и потолки, трескаются и погасают, ломаются без шума, вообще без звука. Я не слышу абсолютно ничего, только низкий, рокочущий гул, который исходит от меня.

Хватит! Остановись. Не расти.

Иначе всё тут сломается. Всё!

Стоп!

Как только даю себе этот мысленный приказ, рост прекращается, а потом медленно, также дюйм за дюймом, начинаю собираться обратно. А окружение уже отмирает, и сразу обрушивается на меня звуками, голосами и ударом от Мэрсивен. Она наконец долетает до меня и с размаха впечатывает кулак с камнем в грудь. Камень у неё, конечно, уже нерабочий, но кулак от этого слабее не становится. Я отлетаю на два шага назад и едва удерживаюсь на ногах. Если честно, я свои ноги не очень ощущаю и понятия не имею, что будет, если упаду. Я вообще встать смогу? В этом-то странном состоянии? Нужно поскорее собраться.

И пока я медленно ползу сама в себя, до окружающих начинает доходить, что все их камни — сломаны. И начинается сущий кошмар. Кто-то просто удивлённо таращится на свои камни, кто-то ругается, кто-то кричит, крики подхватывают остальные, начинают спрашивать друг у друга, толкаться. Никто ничего не понимает, и только Мэрсивен недоумённо смотрит на меня.

Что она увидела? Что она могла увидеть? И почему только она?

— Что здесь случилось? — перекрывает шум голос магистра Райсот.

Ученики быстро расступаются перед этой строгой женщиной, и она выходит на площадку перед лестницей где стоим мы с Мэрсивен.

— Что случилось со световыми камнями? — спрашивает магистр. — Кто их сломал? И что вы тут затеяли?

Я не могу говорить. Мне кажется, если я попытаюсь произнести хоть слово, то у меня получится только то самое гудение, которое я слышала, когда расширялась. Поэтому просто стою, дышу ровно и стараюсь побыстрее собраться обратно в себя. Мэрсивен сейчас может говорить любую чушь, и ей поверят просто потому, что она говорит.

— Мисс Мэрсивен? — обращается к той магистр Райсот.

Мэрсивен ещё раз бросает на меня удивлённый взгляд, а потом сжимает кулаки и говорит то, чего я никак не ожидала услышать:

— Простите, магистр, кажется… кажется, это я виновата. Я активировала слишком много камней.

Теперь с удивлением смотрю на Мэрсивен я. Зачем она берёт вину на себя? Или она и правда решила, что виновата она? Что всё это из-за камней? Но даже если так, даже если она так решила, почему она признаёт вину, а не валит всё на меня? До этого она обвиняла меня вообще в какой-то несусветной чуши. А сейчас-то что поменялось?

Магистр Райсот смотрит на Мэрсивен, на меня, поджимает губы и выговаривает:

— Мисс Мэрсивен, мисс Фёрствей, пройдёмте-ка к директору.

Мэрсивен кивает и послушно идёт за магистром Райсот, а я… Я пытаюсь. И, вроде, даже получается, но очень медленно. Ведь я всё ещё башня. Башня, которая уничтожает камни внутри себя, а значит по дороге мне не должно попасться ни одного маг камня. Это нереально.

— Мисс Фёрствей, с вами всё в порядке? — озабоченно спрашивает магистр Райсот. — Вы кажетесь бледной.

Пожимаю плечами. Я всё ещё боюсь говорить. И вообще, я смотрю на магистра откуда-то с вышины, и это полная дикость.

— Может, вас отвести в медпункт?

Качаю головой и воздаю хвалу небесам за то, что двигать головой в этом дурацком состоянии у меня получается лучше, чем ногами.

— Хорошо, тогда просто посидите вот здесь. Я позже подойду и всё-таки провожу вас в медпункт. Вы очень бледная.

На этом магистр с Мэрсивен уходят, а я остаюсь стоять возле скамейки у дверей библиотеки. Присесть я не пытаюсь. Незачем. Мне нужно просто собраться в кучу, и я стану снова нормальным человеком, и не нужен мне никакой медпункт. Просто нужно чуть-чуть подождать, когда башня сложится обратно. И больше не расширять её. Никогда.

И вот, когда я почти уже собираюсь в себя, слышу шум с первого этажа и знакомый голос:

— Сандра!

Этот голос сотрясает стены здания и греет душу одновременно. Голос мамы!

Что она тут делает? Когда примчалась? Зачем? Ничего непонятно, но так здорово, что она здесь.

— Сандра, ты где?.. А, вот!

Мама поднимается по лестнице и подлетает ко мне, берёт за плечи, всматривается в лицо.

— Кто-то напал с камнями? Кто? — шепчет она. — Я эту дрянь в порошок сотру, а тут камня на камне не оставлю.

— Случайно получилось, — уклончиво говорю я, и у меня получается говорить словами. — Неважно. Со мной всё в порядке.

— Ничего не в порядке! Ты бледная, как мел.

— Это просто состояние башни так выглядит, наверное. Ты вообще как здесь очутилась?

Мама оглядывает меня тревожны взглядом ещё раз, потом чуть выдыхает.

— Волновалась за тебя. И как видно не зря. Интуиция сработала, — отвечает она потом указывает головой в сторону коридора. — Я сейчас схожу поговорю с вашим директором, объясню ему на пальцах, что бывает с теми, кто обижает Фёрствей. Надеюсь, повстречаю и обидчика.

Пытаюсь её удержать, но она легко выскальзывает из моих рук и идёт прямиком к кабинету.

Очень надеюсь, что Мэрсивен там уже нет. У нас с ней могут быть сколько угодно натянутые отношения, но напороться на гнев моей мамы я и врагу не пожелаю. Как она вообще сюда примчалась? Вернее, почему? «Волновалась» и «интуиция» — это какое-то очень дурацкое объяснение. Оно ничего не объясняет.

И тут вспоминается вчерашний случай, когда после неудачной ловушки от свиты и внезапно свалившейся на меня боли, я возвращалась домой и встретила маму. Она ехала меня искать. Потому что опять-таки волновалась.

И если так подумать, то всякий раз, когда мне что-то угрожало, то вскоре появлялась запыхавшаяся мама и говорила, что у неё было предчувствие чего-то нехорошего. И когда на меня напали в той школе, и вот сейчас. И даже когда я ехала в мобиле Вестера, мама примчалась как раз в тот момент, чтобы помочь. Она мчалась целую ночь на сумасшедшей скорости, чтобы успеть к…

Нет, это какой-то бред. Так не бывает. Это просто невозможно. Я ещё могу допустить, что она что-то чувствует, когда со мной происходит нечто опасное для моего здоровья. Но почувствовать это, когда ещё ничего не происходит? За несколько часов?

Нет. Это невозможно. Просто невозможно и всё.

На этом приходится прервать свои размышления, потому что вижу, как из коридора выходят мама и директор Вайзорд. Директор улыбается и что-то оживлённо говорит маме, да и мама уже не сердится и не пытается взглядом испепелить тут всё подряд.

— Как себя чувствуешь, Сандра? — интересуется директор.

— Всё хорошо, спасибо, — киваю я, пытаюсь по выражению лиц понять рассказал директор маме о Мэрсивен или нет.

— Вот и замечательно, — доброжелательно улыбается он и поворачивается к маме: — Я обязательно поговорю с виновником конфликта и назначу достойное наказание, но тебе, Айрис, вмешиваться в это не позволю. Это дела внутришкольные, мы сами справимся, родителям вмешиваться не нужно. О том, что вышло из разговора, могу рассказать завтра в неформальной обстановке в «Ройяле».

Мама закатывает глаза и кивает:

— Хорошо-хорошо, договорились. До завтра!

И спустившись по лестнице, добавляет:

— Там-то я из него и вытяну имя той дряни, что на тебя напала.

Значит, директор не выдал Мэрсивен маме. Можно выдыхать. Мама не нагрянет к соседям разносить дом. Но что ещё за «Ройяле»?

— А это… — тянет мама, когда я спрашиваю её. — Да на открытие моей кофейни что-то разговорились с ним. Он спросил люблю ли я французское вино, я призналась, что никогда его и не пробовала. Ну вот ему и втемяшилось в голову сводить меня в этот «Ройяле», показать настоящую французскую кухню и угостить французским вином. Не спрашивай меня зачем ему это, — отмахивается от меня мама и, затормозив перед велосипедами, спрашивает: — А это ещё что такое?

Я снова вижу огарок под своим велосипедом и развожу руками.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Уже не первый день нахожу под своим велосипедом такие штуки.

— А с великом всё в порядке? — спрашивает мама и сама его оглядывает. — Да, вроде, норм. Значит, это скорее всего быстро-амулет.

— Что? — не понимаю я.

— Давненько я таких штук не видела, не делает их уже никто, — говорит мама. — Но твоя бабка, когда ей было лень долго возиться с камнем, мастерила вот такую замену. Она делается быстро, но хватает ровно на одно зажигание. Работает по принципу обычных маг-камней. И раз никаких повреждений на велике нет, то эта штука — защитная. Кто-то из местных защищает твой велик.

— Защищает?

Я оглядываю школьный двор, будто бы могу сейчас увидеть этого человека. Людей тут, конечно, много. Вон сгорбившись идёт Дороти Стилват, а вон Дейв Бигхел задирает Стоуна и тот обещает Бигхела вздрючить. Майкл Гринфорс идёт с раскрытой книгой, читает прямо на ходу и чуть не напарывается на Тиффани Картен. На крыльцо выходит королева Глория Мэрсивен, окидывает пространство мрачным высокомерным взглядом и, не глядя больше ни на кого, направляется к парковке, за ней бегут Изабель Йондер и Бетси Гарден. И ещё куча других учеников и преподавателей проходят сейчас по школьному двору. Это кто-то из них? Или кто-то совсем незнакомый?

В любом случае, спасибо тебе, незнакомый доброжелатель.

Я улыбаюсь и беру свой велосипед. Мама поднимает розовый велосипед бабушки Летти.

— Нужно мне себе велик купить, или пошустрее что-нибудь. Самоход, например, как в старые добрые времена! А то расшибу Летти её велик. Где я потом такой раритетный ей достану? — говорит мама.

— Мама, спасибо тебе, что волнуешься, но не нужно больше мчаться через весь город, — говорю я, глядя ей в глаза.

— Что значит «не нужно»? — хмурится мама. — Я не могу сидеть, сложа руки чувствуя, что с тобой что-то не так!

— Я уже не маленькая девочка, я выросла и научилась себя защищать. Ты меня научила, спасибо тебе, — тихо говорю я и беру маму за руку. — Теперь я сильная и могу сама за себя постоять.

Мама перестаёт хмуриться и отводит в сторону влажно поблёскивающие глаза.

— Эх-х… — тянет она. — Растёт ребятёнок! Вот уже и защищать не надо, и всё сама делает, того и гляди не сегодня, так завтра в самостоятельную жизнь отправится. Даже не верится… — шепчет мама, потом снова поворачивается ко мне и упрямо говорит: — Но волноваться я буду. Это моё законное материнское право — волноваться! И самоход прикуплю. Так, на всякий случай. Догоняй!

На этом мама запрыгивает на велосипед и розово-красным вихрем выкатывает со школьного двора. Я спешу за ней.

_________________________________

В дополнительных материалах появилось ещё три визуала героев. Обязательно зацените! Как они вам, кстати?

Глава 23. Школьная библиотека

Люди передо мной расступаются сами собой, а взгляды украдкой и шепотки преследуют от самых школьных ворот до дверей класса. Но самая феерия случается, когда перешагиваю порог кабинета: одноклассники тут же замолкают и как по команде оборачиваются.

Конечно же, ни разу не понятно, о чём они разговаривали. Вернее, о ком.

Обо мне любимой.

Это же я тут вчера устроила небывалое событие: в открытую повздорила с Мэрсивен. Вернее, вовсе не я это устроила, а сама Мэрсивен. Она на меня налетела, потом начала нести чушь и орать, а затем и вовсе набросилась с камнями. Там-то я всё и сломала. Мэрсивен по какой-то неведомой мне причине взяла всю вину на себя и ещё каким-то образом смогла объяснить внезапную поломку всех камней, потому что никто мне вопросы по этому поводу не задавал. Вот теперь все и таращатся на меня, как на диво дивное. Наверное, ожидают объяснений или ждут, когда я ещё чего-нибудь выдам. Но объяснить ничего я не могу, мне бы самой для начала, хоть что-нибудь понять. Да и выдавать ещё один перформанс в планы сегодня не входило. Так что зря они ждут.

Под взгляды одноклассников прохожу на своё место, сажусь и тут же Гринфорс оборачивается и с горящими глазами начинает шептать:

— Это был коллапсирующий камень? Правда? Он существует? И он у тебя? Правда-правда?

Хлопаю на Гринфорса глазами, не понимая, что на это отвечать, а тут сзади шёпотом орёт Бигхел:

— Заткнись, очкарик! Какой ещё коллапсирующий камень? Ясно же, что это у Мэрсивен всё замкнуло, потому что обвешалась камнями, как рождественская ёлка. Это банальный перегруз.

— Сам ты заткнись! — шипит Гринфорс. — Перегруз у него… Для перегруза нужно камней в пять раз больше и мощнее раза в четыре. Это коллапсатор, тебе говорю.

— Да в башке у тебя коллапсатор все мозги скукожил! — не унимается Бигхел. — Много ты про перегруз знаешь…

— А вот знаю!..

Я понимаю, что ещё немного — и они подерутся. А ещё я понимаю, что мне в конце-то концов нужно сесть и заняться уже изучением всей этой хреномудрии с камнями. А то они говорят, а я ничего не понимаю. «Коллапсатор», «перегруз» — что всё это значит?

Но тут мальчишки прекращают спорить, потому что по классу идёт Глория Мэрсивен. Как всегда идеальная осанка, идеальная одежда и причёска, а на лице — отчаянная решимость. И идёт она явно к моей парте.

Я медленно встаю.

Понятия не имею, что она задумала, на что именно решилась, но лучше встречать её стоя.

Мэрсивен останавливается напротив меня на расстоянии вытянутой руки, смотрит и молчит. И впервые я не могу понять, что у неё с лицом. До этого на нём всегда было нарисовано высокомерие, в общем-то, и сейчас тоже, но…

В том-то и дело. Сейчас я отчётливо вижу, что оно как будто бы нарисовано, оно ненастоящее, это лишь маска, а там, под расписным картоном скрывается лицо. Живое, настоящее.

Какое оно? Мне почему-то кажется, что я могу рассмотреть…

Но Мэрсивен моргает, затем набирает в грудь воздуха, как перед броском, и говорит:

— Приношу свои извинения за вчерашний инцидент. Я находилась в несколько подавленном состоянии, и моя реакция, признаюсь, была неадекватной. Надеюсь впредь больше конфликтов не возникнет, — на этих словах Мэрсивен кидает быстрый взгляд на свиту, что столпилась у первых парт, а потом вопросительно смотрит на меня.

Видимо, это извинения, и я должна что-то ответить. Хорошо.

— Я тоже на это очень надеюсь, — медленно выговариваю я, тщательно подбирая слова. — Если мои действия кого-то задели, то тоже приношу извинения, и в мыслях не было обижать.

Мэрсивен стоит ещё какое-то время, глядя на меня, потом кивает и уходит к своей первой парте, там её сразу окружает свита. Я медленно опускаюсь обратно на стул, переваривая услышанное.

— Ну ты даёшь, Фёрствей, — присвистывает за спиной Бигхел. — Это, пожалуй, было круче вчерашнего выступления.

Мысленно соглашаюсь.

Наверное, да. Вчера моё поведение взбесило местную королеву настолько, что она, во-первых, сама со мной заговорила, а во-вторых, напала. И это стало событием взбудоражившим всю школу, иначе на меня бы так не пялились. А вот сегодня… Сегодня она сама извинилась! Конечно, в свойственной ей манере и скорее всего с пинка директора, но извинилась! Это событие само по себе из ряда вон выходящее. Чтобы королева, да извинилась! Такого тут отродясь не бывало. А уж извиниться после публичного скандала и едва не случившейся драки — это вообще уму непостижимо. Так что да, Бигхел прав — сегодняшнее выступление укладывает вчерашнее на лопатки с одного удара.

Но всё это, хоть и невероятно, но всё же как-то объяснимо. А вот что я никак не могу понять, так это почему Глория полностью взяла вину на себя? И мало того: она ещё каким-то образом объяснила всю эту ситуацию перед директором.

Вот это у меня совсем в голове не укладывается.

Эх… Что-то в последнее время очень мало чего укладывается у меня в голове. Особенно учёба. Нужно поднажать.

И я жму. Весь день старательно слушаю учителей, записываю лекции, работаю на уроке, никто меня больше не задирает, не пытается уколоть, впрочем, общаться со мной тоже никто не стремится, но это вообще нормально, к такому я привыкла. Так что после уроков иду в библиотеку с твёрдым намереньем разобраться сегодня хоть в какой-нибудь теме из теории магии. И по первому выпуску поискать что-нибудь, и по Эдуарду Эвансу тоже. В общем, в библиотеке сегодня я засяду до вечера. Хорошо, что предупредила об этом маму, а то бы она снова сорвалась меня искать. Хотя как раз сегодня директор Вайзорд собирался куда-то отвезти маму на ужин, и она, вроде, даже согласилась, договорившись с бабушкой Летти заменить её в кофейне. Надеюсь, всё будет хорошо: и бабушка справится с посетителями, и директор Вайзорд не сломается под допросом мамы и не выдаст имя Мэрсивен, а то вечером она пойдёт разносить соседей. Да и я, надеюсь, тоже плодотворно поработаю и хоть что-нибудь узнаю.

С этими мыслями я открываю широкие двери библиотеки и захожу в просторное помещение. Несмотря на то, что библиотека эта школьная, то есть не частная, а общественная, в ней всё равно очень уютно. Столы для работы учеников отделены друг от друга стеллажами с журналами и создают небольшие зоны, в одной из которых можно спокойно уединиться и погрузиться в чтение, не слыша общего гудения. А ещё тут очень много зелени. В больших напольных кашпо растут фикусы бенджамина с аккуратными зелёными шапками листвы на стройных стволах, а рядом раскинула свои ажурные лапы гигантская монстера. С верхних полок свисают кружевными каскадами нежные листья нефролеписа, а тёмная зелень лианы сциндапсус оплела все боковые поверхности стеллажей. И запах старых книг удивительным образом смешивается с этим влажным запахом растений, образуя неповторимый немного сказочный аромат.

Вдыхаю его полной грудью и иду к столу библиотекаря.

Миссис Кук — маленькая старушка, напоминающая больше высохшее дерево, чем человека, — поправляет толстенные очки и вопросительно смотрит на меня. Я уже брала на этой неделе несколько книг домой и так их не вернула. Больше мне, наверное, домой ничего не дадут. Что ж, придётся сегодня поработать в библиотеке.

Беру сразу две книги по теории магии, книгу про первый выпуск магической школы и подшивку местного журнала, а когда запрашиваю у миссис Кук книгу про Эванса, она говорит, что её сейчас нет, она на руках, так что приходится брать энциклопедию магов. Не самый, конечно, хороший вариант, там информации наверняка мизер, но хоть что-то есть.

Взяв эту весьма увесистую стопку, иду искать место. Свободных столов много, садись за любой — никто тебя не тронет, но я ищу самый уединённый. Нахожу его за самой большой и раскидистой аглаонемой и монстерой, эти два монстра своими листьями заслоняют стол от посторонних глаз почти полностью. Поэтому свободно устраиваюсь в импровизированном зелёном кабинете, раскладываю на столе книги, оглядываю их, и конечно же, тянусь к энциклопедии, ищу там Эванса.

Как и ожидала, информации катастрофически мало. Хотя, если честно, Эдуард Эванс ничем особо и не отличился. Был среднестатистическим магом, без выдающихся способностей, никаких открытий не совершил, трудов не написал, жил в небольшом городке где-то на севере Крейдлана, помогал по мере сил жителям, маг-камни мастерил. Единственной причиной, по которой он попал в энциклопедию магов, стало то, что он был первым из магов, кто заболел странной болезнью, которую потом в честь него и назвали. Где-то к семидесяти годам Эванс потерял магический дар, то есть буквально не мог колдовать. Параллельно с этим он начал слабеть физически, испытывать боли в голове и во всём теле, перестал двигаться и так и умер в своей постели. Все решили, что просто пришло его время, поэтому скорбели, конечно, но большого значения не придали. До второго такого же случая где-то ближе к середине девятнадцатого века. Потом этих случаев становилось всё больше и больше, но про них в энциклопедии ничего нет, потому что это энциклопедия магов, а не болезней.

Может, мне конкретно про болезнь эту почитать? Наверняка ж кто-то её исследовал и писал какие-нибудь труды. Это, скорее всего, в журналах искать нужно, а я не знаю в каких, и магистр Хоупфей тоже, наверное, не очень в курсе. Она всё-таки историк, а не маг-медик. Лучше для начала взять справочник.

Оглядываю стол с книгами и понимаю, что рано мне про медсправочник думать, у меня ещё про первый выпуск журналы не читаны, да и теория магии лежит совсем заброшенная, мне бы по-хорошему за неё сейчас взяться, а я тут про Эвансов всяких читаю.

Закрываю энциклопедию магов и решительно подтягиваю к себе книгу про первый выпуск. Теория магии, прости. Я до тебя доберусь, но, видимо, не сегодня. И погружаюсь в чтение книги.

Там подробно описано поступление в школу, годы учёбы, выпускной. Я узнаю, что в те годы в Хилбене очень ценились маги, умеющие управлять погодой, поэтому в последних классах именно на это делался упор в обучении, а после окончания школы весь первый выпуск прошёл ускоренное обучение у знаменитого погодного мага, которого пригласили специально из столицы. Не удивительно, что после такого обучения они все дружно поступили на работу в метеоцентр, став метео-магами, и буквально тут же встретили своё первое испытание — ураган Иоланду. Снова я читаю про ураган, про чудо-избавление, так же вскользь упоминается и смерть дедушки. Читаю про развитие города и дальнейший путь магов первого выпуска, читаю и не могу понять, в каком месте мне вообще искать странности. И есть ли вообще эти странности? Что я могу найти в этой книге такого необычного, чего до меня никто не увидел и не нашёл?

Кажется, я попусту теряю время.

Откладываю книгу и, откинувшись на спинку стула, сижу, тарабаню пальцами по столу.

Я хотела понять о чём говорилось в моём видении. А для этого для начала нужно познакомиться с историей первого выпуска, разобраться в теме. Вот и разбираюсь. Это просто первые шаги, то, что известно всем. Если информация открыта и всем доступна, то навряд ли в ней есть что-то странное и загадочное. Загадка на то и загадка, чтобы быть скрытой, и чтобы до неё докопаться, нужно сперва читать вот такое. Вот я и читаю.

Читаю про Остина Хейза, как он после нормализации погоды остался работать на метеостанции, читаю про Анну Робертс, которая уехала в столицу и там открыла лавку магических украшений, читаю про Пегги Стюарт, которая очень быстро вышла замуж за Ричарда Мэрсивена и на следующий год родила мальчика.

И вот тут торможу.

Так. То есть Пегги Стюарт и есть умершая бабушка Глории Мэрсивен. Интересно…

Смотрю на год рождения, на даты и понимаю, что если бы она не умерла, то сейчас ей было бы пятьдесят шесть лет. Как-то это странно. Пятьдесят шесть лет — это совсем немного, расцвет сил, считай. А ведь умерла-то она ещё раньше.

Вот тебе и странность. Только… Ничего с этой странностью непонятно. Да и вообще, может, и не странность это. Ну умерла молодой. Бывает и такое.

Вчитываюсь в текст, чтобы найти год смерти, но это тут не указано. Наверное, книга писалась ещё до её смерти.

Быстро просматриваю всех остальных выпускников, но про смерть ничего не написано. Хорошо. Значит, настала очередь журналов.

Подтягиваю к себе несколько толстенных подшивок за последние двадцать лет и начинаю методично просматривать страницы. Вскоре натыкаюсь на первый некролог с упоминанием Уолтона Крюгера, ведущего специалиста в области магических технологий, который умер в возрасте ста одного года, целую минуту раздумываю над тем нужна мне эта информация или нет, и в конце концов, решаю, что нужна. С этого момента я выписываю в тетрадь все некрологи, которые встречаю в журнале, отделяя выпускников Первой магической от остальных. В итоге некрологов набирается приличное количество. Последний маг первого выпуска скончался примерно полтора месяца назад. Но к сожалению некрологи не ограничивались смертью только первого выпуска, в журнале за двадцать лет публиковались некрологи магов и других выпусков, они умирали кто в пятьдесят, кто в сорок лет, а кто и раньше. При этом умерших стариков в округе Хилбена можно пересчитать по пальцам, одной руки хватит. Оно, конечно, понятно: пятьдесят лет назад самих магов было меньше, поэтому и смерти их единичны. Вся странность в возрасте. Старые маги доживали до ста лет и больше, а молодые… молодые едва до пятидесяти дотягивали. При этом про болезнь Эванса нигде почти не говорится, она только пару раз упоминалась, и в последнем некрологе про неё ничего не сказано, хотя в видении бабушка Эстер ясно говорила про эту болезнь.

А ещё она обвиняла Олдона Вайзорда, говорила, что создание магической школы привело к нынешней ситуации. И если судить по некрологам, то да — перелом начался именно с создания Первой магической. Но как это связано? Как создание школы могло повлиять на увеличение ранней смертности магов? Вообще же никакой связи нет! Бабушка наверняка знала ответ. Но она не оставила его нам.

Хмурюсь и ещё раз просматриваю свои записи и тут к моему столу кто-то подходит и кладёт на него книгу. Подняв голову, к своему удивлению вижу Глорию. Она стоит, вытянувшись струной, и с напряжением смотрит на меня. Напряжение натягивает на лицо привычно надменную маску, и я внезапно понимаю, что означает это напряжение. Она волнуется! Волнуется, пытается это скрыть, напрягает мышцы, чтобы контролировать лицо, и неосознанно натягивает привычную маску. А то, что это маска, я уже вижу. Видела до этого и вижу сейчас.

— Можно присесть? — спрашивает Глория.

________________________________

В доп материалах появились ещё визуалы героев. Обязательно загляните и оцените!

Глава 24. Глория

— Можно присесть? — спрашивает Глория.

Оглядываю библиотеку. Свободных столов очень много, но Глория подошла именно ко мне. Что с ней сегодня творится?

— Присаживайся, — киваю я и придвигаю к себе так и не раскрытую книгу по теории магии.

Глория садится напротив, какое-то время смотрит на меня огромными голубыми глазами, а потом двигает свою книгу ко мне.

— Ты же это хотела взять в библиотеке? — говорит она.

Опускаю взгляд и читаю название: «Эдуард Эванс. Полное жизнеописание и взгляд современников». Вот, значит, кто её взял. Книга, кстати, совсем не большая, за один раз, наверное, прочитать можно.

— Да, хотела почитать, — киваю я. — А ты её вчера ещё взяла? Зачем, если не секрет?

— А ты зачем хотела взять? — сразу ощетинивается Глория.

Я усмехаюсь.

Если она хочет поговорить, а она явно этого хочет, то так дальше дело не пойдёт. Придётся ей самой научиться нормально разговаривать, ну или хотя бы на вопросы вопросами не отвечать для начала. Глория, кажется, это понимает и отводит глаза, думает. Целую минуту думает. Потом сцепляет пальцы в замок и также, не глядя на меня, начинает тихо говорить:

— Мой папа никого не убивал. Да, у него были очень натянутые отношения со старухой Фёрствей, и можно вспомнить кучу случаев, когда он желал ей смерти. Но он не убивал! Ему необходим порошок висвиталис, а делать его умела только она!

Глория поднимает на меня глаза, которые буквально прожигают отчаянием и решительностью, и говорит:

— Папа болен. Очень болен. Он скрывает это, но я вижу, что он мучается. Вчера он признался полиции, что у него тромбоз церебральных синусов головного мозга, и порошок он покупал для лечения. Теперь порошка нет, и ему стало хуже. Но я и этому не верю, — качает Глория головой. — Синус-тромбоз, конечно, серьёзное заболевание и сложно лечится, но висвиталис не единственный препарат, которым его можно вылечить. Я боюсь, что у папы что-то гораздо сложнее и страшнее. Я боюсь, что у него болезнь Эванса…

Глория говорит совсем тихо, и сейчас я слышу её настоящий голос: без надменных ноток и пафоса, без заносчивости, просто голос девчонки, которая боится за своего отца. Она смотрит мне в лицо прямо, не пряча глаза, и я вижу, что в них дрожат слёзы. Настоящие, ненаигранные слёзы. И лицо тоже настоящее, без лакированной корки маски.

— Моя бабушка Пегги умерла от болезни Эванса, и теперь я боюсь, что у папы тоже самое… — шепчет Глория. — Именно поэтому я такая дёрганная и не совсем адекватная в последнее время. То есть совсем неадекватная, — поправляется она и добавляет: — Прости, что вчера накричала и к тому же напала. Я несла какой-то ужас. Сама это понимала, но остановиться не могла. Мне казалось, что если я кого-нибудь обвиню в своих проблемах, если сорву злость, то мне станет легче. А ты была очень удобной мишенью для этого. Прости.

Глория разводит руками и какое-то время молчит, подбирает слова. Я тоже молчу, потому что вижу — она не договорила и перебивать нельзя. Что-то с ней случилось такое, что вросшая, казалось, в неё маска треснула, и теперь наружу пробивается живой человек. Человеку нужно выговориться.

Помочь бы этому человеку. Но как?

Мама, наверное, просто обняла бы её, прижала к себе, окутала своим теплом, как делала со мной не раз, и слова полились бы потоком, высвобождаясь из плена многолетнего заточения. Но я-то не мама, я не умею так обнимать, как она. Я…

Я протягиваю руки через стол ладонями вверх, будто бы предлагаю взяться, и Глория, судорожно вдохнув, хватается за них, как утопающий за соломинку, стискивает, зажмуривает глаза и начинает шептать:

— Наши семьи всегда не ладили. Папа рассказывал, да и я сама видела. Я помню, как десять лет назад на похоронах бабушки старуха Фёрствей смеялась прямо над могилой, а потом схватила меня за плечи и закричала: «Смотри, девчонка! И с тобой тоже самое будет! Со всеми вами будет тоже самое!». Мне тогда было пять лет, но я как сейчас помню её безумный взгляд. В общем, я боялась её, всегда старалась обходить стороной. Когда она умерла, вздохнула с облегчением. А потом приехали вы. Я вас совсем не знала, но вы стали как бы продолжением старухи Фёрствей. Особенно ты. Ты вечно такая гордая, неприступная, надменная и всегда в чёрном, да даже внешне ты похожа на безумную Фёрствей. Поэтому вся моя неприязнь просто перенеслась на тебя. Я понимаю, что это глупо, что это неправильно, но понимаю я это только сейчас, а тогда…

Глория пожимает плечами и открывает глаза, смаргивает слёзы и виновато улыбается.

Я улыбаюсь тоже.

Так странно и непривычно видеть её такую. И я рада, что смогла рассмотреть.

— Значит, вот как я выгляжу со стороны, как надменная скала? — усмехаюсь я. — Почему тогда вчера ты взяла вину на себя после нашей стычки?

— Если честно, я не очень поняла, что вчера произошло, — медленно выговаривает Глория. — У тебя был какой-то нейтрализующий камень? Как там его Гринфорс назвал? Коллапсатор? Потому что это был точно не перегруз, меня бы саму тогда вырубило. Хоть я и сказала директору Вайзорду о перегрузе и он, вроде, поверил, но я-то точно знаю, что это не он. Это был камень?

Вздыхаю.

Не хочется врать, потому что Глория разговаривает со мной абсолютно честно, но пока я не знаю, как толково объяснить свою «антимагию». Поэтому киваю:

— Да, бабушкин.

— Ну я так и подумала. Я, конечно, не слышала о таких камнях и даже представить не могла, что подобное может существовать, но не сомневаюсь, что стар… миссис Фёрствей могла такое сотворить. Она была гением. Сумасшедшим, но гением. Хотя вчера я не видела на тебе ауры камней, но мало ли, чего я не видела. Наверняка я не всё могу рассмотреть, было бы наивно на это надеяться. В общем, вчера я поняла, что у тебя есть нечто необычное и ты бы могла спокойно меня им вырубить, но не сделала это. И по сути в конфликте виновата как раз я. Это я не одёрнула вовремя девочек, я всё пустила на самотёк, я вчера налетела на тебя, а потом ещё и наорала, а если бы завершила удар, то и вовсе бы покалечила. Твой нейтрализатор спас меня от беды. Ты спасла. И понимание всего этого обрушилось на меня внезапно. У меня как будто бы сознание очистилось от дыма злобы, будто бы с глаз пелена спала, и в тот момент я увидела, что творю. И решила взять вину на себя, чтобы тебя не трогали и не допрашивали.

Моргаю глазами.

Вот как. Будто бы пелена спала. Интересно, почему это произошло? И как это могло так внезапно произойти?

— Спасибо, — говорю я. — Мне действительно не очень хотелось отчитываться перед директором Вайзордом. Я ведь и недели тут не проучилась.

— Пожалуйста! — усмехается Глория. — Ну а теперь расскажи зачем тебе нужна была эта книга.

Вот и настала моя очередь делиться информацией, которую успела отыскать. Может, как раз Глория и поможет мне разобраться с этим и разгадать загадку?

Я кладу на стол вырезку из газеты со статьёй об урагане и начинаю сочинять на ходу:

— Вот эту вырезку я нашла в тетради бабушки, и рядом была пометка о болезни Эванса. О такой болезни я раньше не слышала, решила узнать, кто такой Эванс и что за болезнь такая, поэтому и пошла в библиотеку.

Надеюсь, моё враньё выглядит убедительно. Рассказывать про видения как-то совсем не хочется, уж очень странные они. Глория, вроде, оказалась нормальной девчонкой, просто очень сильно переживающей за отца, но рассказывать о своей ненормальности я пока не готова. А вот поделиться найденной информацией могу.

Глория быстро читает статью и поднимает на меня глаза.

— В ту ночь умер твой дедушка. Я совсем забыла об этом.

— Я об этом, если честно, узнала совсем недавно, — развожу я руками. — Но к делу это, думаю, не относится. Он умер в результате магического ритуала, а не от болезни Эванса. А вот другие…

Двигаю к Глории свою тетрадь с записями и рассказываю, как прочитала про первый выпуск Первой магической школы, как узнала про её бабушку Пегги, как начала просматривать местный журнал, выискивая некрологи. Глория внимательно слушает, а потом также внимательно просматривает мои пометки.

— Это всё ты нашла вот только что? — удивлённо спрашивает она.

Киваю.

— Потрясающе… — восхищённо тянет она. — Я бы не додумалась просматривать именно некрологи, а ведь… Это похоже на катастрофу. И ведь я не слышала, чтобы про это сильно говорили. Никаких статей на эту тему не было точно. Но как вообще может быть связана учёба в Первой магической с болезнью Эванса и ранней смертностью?

— Вот этого я не знаю, — пожимаю плечами. — Может, и не связано никак, просто совпадение. Но бабушка явно указала на связь. Хотя она могла и ошибаться.

— Не думаю, что она ошибалась, — Глория качает головой. — Мы просто не знаем того, что знала она. И теперь, видя всё это, мне кажется тогда на кладбище она смеялась от отчаянья. А меня она пыталась предупредить. В своей эксцентричной манере, но предупредить.

— Возможно, — соглашаюсь я.

Конечно, я совершенно не знаю бабушку Эстер, но судя по тому, что видела в видении, она вполне могла такое сделать. Ну и просто так потешаться над умершим и смеяться на могиле она точно бы не стала.

— Она тогда уже ушла из школы и занималась продажей камней, — продолжает вспоминать Глория. — Возможно, работала над висвиталисом, пыталась найти способ излечить болезнь Эванса.

— Похоже на правду, — снова соглашаюсь я. — Только порошок не спасает от болезни.

— Это я знаю. Я про него много читала. И про болезнь Эванса тоже. Многие маги пытались найти причину этой болезни, но так ничего и не нашли. И, кажется, миссис Фёрствей тоже.

Глория замолкает, просматривает ещё раз мои заметки.

— Думаю, что некрологи в журналах — это не полная информация, не обо всех смертях тут может быть написано, — задумчиво выговаривает она. — Посмотреть бы реальную статистику смертей и не только округа, а всей страны хотя бы лет за пятьдесят, а лучше за сто. Хотя полная статистика ведётся только последние тридцать лет. До этого тоже вели, конечно, но прописывали только факт смерти, никаких подробностей по болезням и причинам. Но нам сойдёт и это. Ну и смотреть не только магов, а вообще всех людей. Возможно, ранняя смертность — беда не только магов.

— Об этом я не подумала, — хмурюсь я. — И да, было бы здорово хоть глазком глянуть на эту информацию. Но где её взять?

— Общие данные есть в Бюро переписи населения в печатном издании «Статистики смертности». Она выпускается каждый год, и её может посмотреть кто угодно, — говорит Глория и добавляет: — Но там лишь общие данные по округам и землям, без уточнений по возрасту умерших. Для более точных данных нужно делать запрос. Беру это на себя. В Бюро у папы есть связи, да и я лично знакома с парой человек оттуда, так что я смогу уговорить предоставить мне эту информацию.

С уважением смотрю на Глорию.

Я вот даже не знала, где такую статистику можно найти, а она сходу назвала, и даже знает, что в полном объёме она ведётся только тридцать лет, и что печатается в сборниках. Такое в школе не проходят. Она и правда много чего знает, звание «самой лучшей ученицы» у неё не за красивые глаза. И не из-за фамилии.

— Надеюсь, эта информация нам пригодится, — добавляет тихо Глория.

— Она в любом случае поможет нам оценить масштаб беды, а может ещё что зацепится, натолкнёт на какие-то мысли, — уверенно говорю я.

Хочется хоть как-то поддержать Глорию, потому что выглядит она так, как будто держится из последних сил. Улыбается совсем вымученно.

— Здорово, что ты догадалась отыскать эти некрологи и нашла закономерность, — говорит она. — Я бы не додумалась смотреть под таким углом. Я слишком переживала…

Глория судорожно выдыхает и ещё сильнее сжимает мои руки.

— Глория, — аккуратно начинаю я, — а почему ты решила, что у твоего отца именно болезнь Эванса? Он об этом сказал?

Глория мотает головой.

— Ничего он не говорил, но он всё прекрасно знает, — шепчет она. — Я сама догадалась по признакам. Внезапные приступы головной боли и в груди, слабость во всём теле — такие симптомы есть у многих болезней, и ему удавалось обманывать меня, отговариваясь мигренями и ещё какими-то болячками. Но недавно я нашла в его кармане зажигательный камень. Он никогда не был сильным магом, но уж включать приборы без камня он точно мог, а сейчас не может! Я своими глазами видела, как он пользовался этим камнем. Втихушку, чтобы никто не заметил. Он теряет магию… Возможно, он уже совсем её потерял, а это значит, что…

Глория с силой зажмуривает глаза, но слёзы текут по щекам, и остановить она их уже не может. Да и не нужно останавливать. Если долго сдерживать эмоции, копить боль и слёзы, не давать им выхода, то они накапливаются, превращаются в жгучий спрессованный ком, который разрушает тебя изнутри. Чем дольше держишь, тем сильнее разрушают. И тем сложнее избавиться от всего этого, сложнее излечиться. Так что пусть выплёскивает из себя всё напряжение. Даже если ситуация с мистером Мэрсивеном безнадёжная, Глория не должна загонять эту боль в глубины своей души.

Хотя, может и не совсем безнадёжная…

— Послушай, Глория, — тихо говорю я. — Не знаю, получится ли упросить и насколько всего этого хватит, но у нас ещё остался этот самый порошок.

Глория распахивает глаза и смотрит на меня с отчаянием тонущего человека, сквозь которое пробивается робкий лучик надежды.

— Порошок, правда, опечатан, потому что ведётся следствие и есть версия, что именно этот порошок и стал причиной смерти бабушки. Но порошок всё ещё у нас, потому что вынести его из дома просто так невозможно, в общем, с этим всё сложно, да и неважно. Суть в том, что я могу поговорить с лейтенантом Хартлоу и попросить выделить какую-то часть для мистера Мэрсивена.

Глория, кажется, не дышит, сидит, замерев, смотрит, и в глубине её глаз уже не просто лучики — целых два солнца поднимаются из глубин. И слёзы льются ручейками.

— Правда, я не знаю согласится лейтенант или нет, — сразу предупреждаю я, чтобы напрасно не обнадёживать. — Ну и порошок придётся купить, иначе его из нашего дома не вынести.

Глория быстро кивает, сжимает мои руки ещё крепче и шепчет одними губами:

— Спасибо… Спасибо большое! Даже если ничего не выйдет, всё равно спасибо!..

Глория шмыгает носом, виновато улыбается и, выпустив мои руки, достаёт носовой платок.

— Ты, оказывается, такая классная! — говорит она, промакивая глаза платком. — А я напридумывала про тебя невесть что!

— Я тоже про тебя всякого напридумывала, так что мы квиты, — признаюсь я с улыбкой.

Глория прыскает и улыбается уже во всю ширь, а умытое слезами лицо будто бы сияет чистотой.

И тут мне в голову приходит одна мысль.

— Слушай, а почему твой отец не может сказать полиции, что болен этой болезнью и порошок висвиталис — это его единственное лекарство? Ведь этот порошок умела делать только моя бабушка, так зачем ему её убивать? Если он признается, то подозрения с него снимутся, считай, автоматически. Ведь какими бы ни были напряжёнными отношения, никто не будет стрелять себе в ногу, убивая единственного лекаря, способного сделать лекарство.

Улыбка Глории грустнеет, она опускает глаза и тяжело вздыхает.

— Боюсь, что в этом папа до последнего не признается.

— Почему? — не понимаю я.

Глория откидывается на спинку стула и какое-то время молчит, подбирает слова. Я терпеливо жду. И я правда не понимаю, почему мистер Мэрсивен не может признаться полиции. Чего уж проще? Ладно, когда тебя ни в чём не обвиняют и не подозревают, тут можно скрывать состояние своего здоровья сколько угодно. Хотя от близких такое скрывать тоже не считаю честным, но это пусть на совести Мэрсивена будет. Но когда на тебе лежат такие обвинения!

Нет, решительно не понимаю.

— Понимаешь в чём дело… — начинает наконец Глория. — Если мой папа расскажет об этом полиции, то обвинения с него скорее всего снимут, потому что ему действительно нет резона убивать твою бабушку. Но дело в том, что такая информация быстро расползётся по округе. Об этом станет известно конкурентам, которые накинутся на него и его компанию, как стервятники. Но самое страшное даже не это. Самое страшное — это если всё станет известно дедушке.

— Дедушке? — переспрашиваю я. — Почему это самое страшное?

— Дедушка у меня не самый сентиментальный и щепетильный человек на свете, — горько усмехается Глория. — А ещё у дедушки есть новая молодая жена и ещё один сын, который на следующий год пойдёт в школу. И папа скорее всего боится, что если дедушка узнает про его смертельную болезнь, то просто лишит его и всех нас наследства, вычеркнет нас из своей жизни и компании и всё передаст новоиспечённому подрастающему наследнику. А дедушка вполне может так сделать. Между старшим умирающим сыном и младшим здоровым дедушка наверняка выберет второго, хоть тот пока совсем ещё маленький. Но ведь и дедушка пока не планирует умирать, так что новый наследник к тому времени может и подрастёт, а папа с такой болезнью без висвиталиса долго не протянет. Ну а я… — Глория дёргает плечом. — Видишь ли, я девочка. И как бы я ни старалась, как бы я из кожи вон не лезла, какой бы умной и идеальной не была, я всё равно остаюсь девочкой. Поэтому полноправной наследницей быть, по мнению дедушки, не могу.

Вся эта информация обрушивается на меня, как горная лавина, и придавливает, сминает. Мне даже дышать становится тяжело от осознания, что родной дедушка может так поступить. Это какой-то бред.

— Папа всё это понимает и сейчас делает всё возможное, чтобы закрепить за мамой и мной права наследования, поэтому он до последнего будет скрывать свою настоящую болезнь, — заканчивает Глория и замолкает.

А я смотрю на неё по-новому. Эта осанка, эта идеальность во всём, этот поднятый подбородок и взгляд свысока — оно всё не просто так и не потому, что ей этого хочется. Каждый день, каждый час Глория доказывает окружающему миру, что она достойна носить фамилию Мэрсивен, достойна стать наследницей, достойна взять на себя ответственность. И для этого ей нужно быть лучшей, лучшей из лучших, умнейшей ученицей, красивейшей девушкой, талантливейшим магом, лучшей во всём!

Это кошмар. Это нереальный, невообразимый кошмар, когда ты изо дня в день подстёгиваешь себя, не даёшь спуску, не даёшь себе расслабиться, не даёшь права на ошибку, постоянно держишь себя руках, постоянно контролируешь. И восковая маска высокомерия сама ложится на лицо, прирастает к нему, становится твоим лицом, потому что если её не будет, то все увидят, что тебе плохо, что тебе больно. Что тебе тесно.

Как же это до боли знакомо.

У меня аж внутри всё сжимается от болезненной узнаваемости.

Пусть у нас и разные причины, но итог один — контроль и стальная броня на теле и душе.

И как же хочется всё это сбросить!

— Я попрошу лейтенанта Хартлоу снять печать с порошка, — обещаю я. — Он хороший человек и понимающий, так что, думаю, согласится.

Глория грустно улыбается и кивает.

— Надеюсь этого порошка хватит надолго, и директор Вайзорд успеет разобраться, как устроен висвиталис, и сможет пусть не повторить, но хотя бы сделать что-то подобное, — с тихой надеждой в голосе говорит Глория.

— Директор Вайзорд делает висвиталис? — переспрашиваю я.

— Да. Так как директор Вайзорд специалист в магмедицине, при том очень хороший специалист, то папа попросил его попытаться разобраться в порошке висвиталис и по возможности повторить. Вот он и пытается… Вроде как, — объясняет Глория.

— Почему «вроде как»?

— Три дня назад, как раз, когда папа приезжал сюда, он разговаривал с директором, а я подслушала их разговор. Из этого разговора я и узнала, что папа попросил директора повторить висвиталис. Но, кажется, у того не очень получается, и он просил дать ему ещё время. На этой почве они немного поругались. Папа считает, что директор его обманывает и тянет время. Я, если честно, тоже склонна так думать.

— А зачем директору обманывать и тянуть время? — опять не понимаю я.

— Набивает цену, — по-простому объясняет Глория. — Хоть директор и не знает от чего именно хочет вылечится папа, но понимает, что порошок тому очень нужен, вот и отговаривается, тянет время.

Хмурюсь. Всё это выглядит весьма скверно.

— Но они же друзья… кажется? — спрашиваю я, хотя уже начинаю сомневаться в этом.

Глория вымученно улыбается и разводит руками.

— Ну такие вот «друзья», — говорит она, и дальнейшие вопросы как-то сами собой отпадают.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на то, что директор уже успел сделать, — вздыхает она. — Тогда можно было бы понять, на что нам рассчитывать, как долго ждать и ждать ли чего-нибудь вообще. Но директор папу даже в лабораторию не пустил, отговорился тем, что там сложный процесс и нельзя даже смотреть. Но это сущий бред. Нет таких загадочных процессов, на которые нельзя смотреть.

— А он здесь, что ли, делает? В школьной лаборатории? — удивляюсь я.

— Да, здесь очень хорошая лаборатория. Многие выпускники потом приходят сюда и продолжают работать в стенах лаборатории. Так что, конечно, директор работает здесь.

Хмурюсь, вспоминая, взяла ли я сегодня с собой ключи, и понимаю, что взяла.

— Если ты сильно хочешь попасть в лабораторию, то у меня есть одна… м-м… штука, которая открывает любые двери. Если ты поймёшь, как с ней работать, то я могу её дать.

У Глории аж глаза азартом разгораются.

— Ты предлагаешь взломать и проникнуть в лабораторию? — шёпотом спрашивает она.

— Ну а что? — пожимаю я плечами. — Директора сейчас нет точно, он с моей мамой в какой-то ресторан поехали.

— Серьёзно? — почти кричит Глория и тут же затыкает рот, вспоминая, что сидим в библиотеке.

— Да, — киваю я. — Так что если там больше вечерами никто не работает, то можно и проникнуть. Ну ты как, пойдёшь?

Глория секунду медлит, а потом кивает головой.

— Только открывать будешь ты, я не знаю, как с этой штукой управляться, — предупреждаю я и достаю из портфеля футляр, а из него уже связку ключей.

Глория сперва непонимающе смотрит на футляр, а потом, когда достаю ключи, она, кажется, забывает про всё на свете. Смотрит несколько секунд на ключи, не моргая, потом тянет руки и аккуратно берёт, бережно поворачивает, рассматривает.

— Никогда такого не видела… Ювелирная работа! — шепчет она. — Старуха Фёрствей была гением! Этими ключами же реально можно открыть любой замок, хоть магический, хоть нет. И, кажется, я начинаю понимать, как именно…

Если Глория понимает, как работают ключи, то это здорово, значит, она не зря магии училась. Для меня же это просто проблемная связка ключей, от которой одна сплошная морока.

— Ну что, идём? — спрашиваю я.

Глория решительно кивает.

Глава 25. Лаборатория

Только выйдя из своего закуточка, я поняла, что на улице уже сильно повечерело. Сколько же часов я просидела в библиотеке, пролистывая страницы журналов? А в теорию магии так ни одним глазом и не заглянула. Эх…

Со вздохом сдаю учебники и журналы и иду за Глорией.

Она уверено ведёт меня вверх по лестнице на третий этаж и дальше вперёд по коридору. Мы очень старательно делаем вид, что мы просто ученицы, сильно задержались после учёбы и теперь собираемся домой. Правда идём мы почему-то в обратную сторону, но это неважно, главное вид сделать убедительный. А вид у нас получается очень даже убедительный, пара учителей, которые попались нам по дороге, даже внимания на нас не обратили. В общем, без особых проблем доходим до конца длинного коридора, который освещён светом вечернего солнца, что льётся сквозь высокие стрельчатые окна, и, минуя лестницу, сворачиваем в тёмный коридор без окон. Глория щёлкает пальцами, и световые камни тут же загораются ровными золотистыми рядами по обеим стенам. Непроизвольно морщусь.

— Может, лучше без света? — спрашиваю я. — Мы же тут типа вламываемся.

— Ой! Точно… — осекается Глория и вторым щелчком гасит все камни.

Коридор, освещаемый лишь двумя окнами с обеих его концов, погружается в полутьму, и в этой полутьме мы почему-то крадёмся к заветной двери. От этой ситуации мне становится немного смешно. Зачем мы крадёмся вообще? Разве нельзя нормальным шагом идти? Но, видимо, нельзя. Ноги сами собой начинают ступать аккуратно и беззвучно, вот и получается, что не идём, а крадёмся. Как самые настоящие взломщики.

Глория к двери подкрадывается первой и тут же начинает возиться с замком. Впрочем, «возиться» это совершенно не подходящее слово, потому что очень быстро она со всем расправляется и открывает дверь. Я даже головную боль от работы камней почти не почувствовала. Вот что значит настоящий маг! Не то, что мы с мамой с этими ключами по двадцать минут мучаемся. Особенно я.

Проскользнув вслед за Глорией в лабораторию, я быстро оглядываю её. Льющийся из окон свет позволяет без проблем разглядеть огромное помещение, заполненное разнообразными замысловатыми приборами. Один из таких приборов в виде прозрачного бочонка с кучей тонких трубочек и каких-то рычажочков стоит на дальнем столе и побулькивает зеленоватой жидкостью внутри, на соседнем столе расположился ещё один подобный прибор, только внутри у него не жидкость, а лиловый вихрь. В общем, таких приборов с разной магической ерундой здесь полным-полно. А ещё тут полно всевозможных склянок с препаратами, порошками, зельями и камнями. От всего этого обилия у меня тут же начинает мутнеть в глазах и болеть голова. И я вроде дышу, вызываю свой ветерок, но помогает он слабо.

Плохая была идея заходить сюда.

Мазнув взглядом по ближайшему столу, среди разбросанных пинцетов и стеклянных палочек замечаю какой-то небольшой механизм, кажется, от часов. Присмотревшись, вижу изящный циферблат и маленькие серебряные стрелки. И зачем кто-то такую красоту из корпуса вынул? Может, починить собрался?

— О! Вот тут, кажется, был висвиталис! — шепчет Глория, шагая к столу с часовым механизмом. — На столе чуть-чуть просыпано.

Вглядываюсь, но ничего особенного не вижу. Ну, может, просыпано немного. Но как по этому можно понять, что именно просыпано, для меня загадка. От пристального всматривания голова начинает ехать ещё сильнее.

— Слушай, — говорю я Глории, — ты тут смотри, а я пойду на шухере постою. Так, на всякий случай.

Глория кивает, усиленно вглядываясь во всё подряд, а я почти выбегаю из лаборатории и, аккуратно прикрыв за собой дверь, начинаю ходить по коридору взад-вперёд, от одного поворота до второго. На третьем проходе голова полностью «проветривается», ничего никуда не едет и не болит.

Выдыхаю с облегчением. Раньше я бы ещё пару-тройку часов точно бы мучилась, а сейчас походил — и всё как рукой сняло. Действенный способ!

Разворачиваюсь на пятках у лестницы, чтобы пойти на следующий заход, и замираю. Потому что слышу звук шагов. Кто-то поднимается по лестнице. Прямо сюда. Поднимается. Значит, идёт именно в этот коридор. Возможно, даже в лабораторию.

Бросаю быстрый взгляд на дверь лаборатории в двадцати шагах от меня.

Вытащить Глорию оттуда я уже не успею. Ведь нужно же ещё закрыть дверь. Значит, остаётся предупредить и отвлекать!

Когда на лестнице появляется невысокий тучный мужчина со склянками в руках, я понимаю, что идёт он именно в лабораторию, и, изобразив на своём лице подобие радости, всплёскиваю руками и как можно громче говорю:

— Ой! Здравствуйте, сэр! Как я рада, что встретила хоть кого-нибудь.

— Эм-м… Здравствуйте, мисс… э-э?..

— Мисс Фёрствей, — бодро продолжаю я. — Дело в том, что, кажется, я заблудилась и не знаю куда идти.

— О! Мисс Фёрствей, внучка той самой Фёрствей! Очень приятно! Джеймс Хилл, — представляется он. — Вы тут первую неделю учитесь, как я понимаю? И что же вы ищете?

— Кабинет физики! — вспоминаю я самый дальний отсюда кабинет. — Кажется, именно возле него я потеряла своё… м-м… кольцо… от бабушки! Вы проводите меня?

Я стараюсь изобразить на своём лице самое беспомощное выражение. Скорее всего, получается скверно, с притворством у меня всегда были проблемы, а уж изображать из себя беспомощную девочку — это вообще хуже не придумаешь. Но мистер Хилл верит и, конечно же, не может отказать, поэтому, перехватив поудобнее свои склянки, ведёт меня по коридорам прямо до самого кабинета физики, там я его очень бурно благодарю, а он в свою очередь предлагает помощь в поиске кольца, на это я, конечно же, снова рассыпаюсь в благодарностях, но отговариваюсь тем, что точно помню, где его оставила, и справлюсь с поисками сама. На этом мистер Хилл прощается и уходит, а я сажусь на подоконник, в надежде, что Глория услышала наш разговор и уже давно убежала из лаборатории.

Как только шаги мистера Хилла затихают вдали, из-за ближайшего угла выглядывает Глория. Кажется, она хихикает. С чего бы это, интересно?

— Ну, Фёрствей, ты и даёшь! — восклицает она, садясь рядом на подоконник. — Не ожидала от тебя, что ты можешь строить из себя такую невинную овечку и так расшаркиваться с преподавателем.

— Я сама от себя не ожидала, — честно признаюсь я. — Получилось что-нибудь найти?

Глория разводит руками.

— Ничего, — вздыхает она. — Кроме того явно просыпанного порошка, больше никаких следов висвиталиса я не увидела. Ни его самого, ни попыток его синтезировать. Думала тебя попросить взглянуть, может, у тебя бы лучше получилось, но ты как раз начала зубы магистру Хиллу заговаривать. Всё-таки постоять на шухере было хорошей идеей, а то бы мы попались. Он же именно в лабораторию шёл!

Киваю. На шухере от меня и правда больше толку, чем в магической лаборатории.

— А может директор в каком-то другом месте работать над порошком? — спрашиваю я.

Глория пожимает плечами.

— Я не знаю другую так же хорошо оборудованную лабораторию, как в школе. Но куда-то он порошок явно отнёс, и было это не так давно, потому что просыпанное не успело ещё развеяться.

— В общем, сколько было вопросов, столько и осталось, — констатирую я. — Зря только время потратили.

— Ну почему же зря? — улыбается Глория. — Это было интересное приключение. Я никогда раньше не вламывалась в лабораторию и не кралась по школе, боясь наткнуться на учителя. А это, оказывается, весело!

Она аж сияет. Никогда бы не подумала, что нарушение школьных правил может там повлиять на человека.

— По-моему, дружба со мной не идёт тебе на пользу, «самая лучшая ученица школы»! — тихо посмеиваясь, говорю я.

— А мне нравится! — смеётся Глория.

Одно удовольствие на неё сейчас смотреть. Она будто бы сбросила оковы и наконец по-настоящему распрямила спину, расправила плечи. Если бы она вот так вот улыбалась всегда, а не только сейчас со мной, то, уверена, все были бы покорены этой искренней улыбкой и сияющими глазами.

— Ну если тебе нравится, приходи в «Бодрый дракон», мама тебя и не такому научит, — с усмешкой обещаю я.

— А она меня не убьёт? — с опаской спрашивает Глория.

— Нет, она на самом деле очень добрая, — говорю я и добавляю: — Когда не злая.

Глория опять смеётся, а потом достаёт из кармана связку ключей.

— Держи. И спасибо твоей бабушке. Жаль, что при жизни я к ней скверно относилась и плохо отзывалась.

— Ну она была не самым простым человеком, — киваю я и лезу в сумку за футляром. — Судя по рассказам мамы, бабушка была тем ещё кошмаром. Клади, — говорю я, раскрыв серебряный футляр.

Глория непонимающе смотрит на него.

— А зачем он нужен? — осторожно спрашивает она.

Вздыхаю. Вот, кажется, и пришло время рассказать мою историю. Даже представить не могла, что первым человеком кроме мамы, который её услышит, будет Глория.

— Клади, сейчас расскажу.

Глория аккуратно опускает ключи в футляр, я быстро прячу его в сумку, а потом начинаю свой непростой рассказ.

Мне действительно непросто всё это рассказывать. Вовсе не из-за того, что больно о чём-то вспоминать, нет. Боль прошлого давно уже отболела и не мешает. Просто я никогда не рассказывала о своей анитмагичности вот так прямо и открыто. Да я вообще о ней никогда не рассказывала. Всё о моей антимагии знает только мама, а с ней мы это переживали вместе, мне и говорить ничего не нужно было. А вот сейчас я говорю. Первые слова идут с трудом, тяжело, я запинаюсь, путаюсь, возвращаюсь к началу, постоянно что-то уточняю. В общем, я кошмарный рассказчик. Но чем дальше, тем легче становится говорить. Слова, что вначале цедились по капле, превращаются в струю, а потом и вовсе в поток, и я выплёскиваю весь этот поток из себя. Выплёскиваю и понимаю, как же здорово делиться всем этим с кем-то ещё. Как же легко от этого становится! Особенно, когда рядом такой благодарный слушатель.

А слушать Глория умеет. Она удивляется, ахает, просит уточнить в нужных местах, чётко следит за тем, что я говорю, и, если углубляюсь в дебри, возвращает меня к потерянной мысли.

— Вот так, — заканчиваю я и замолкаю.

Никогда не говорила так много, как сегодня. Это настоящее испытание.

— С ума сойти… — шепчет Глория. — Живой нейтрализатор магии! И значит вчера не было никакого суперкамня, это просто ты применила свои необычные силы?

— Ну-у… можно и так сказать, — киваю я. — Хотя никаких сил я не применяла. Я просто старалась ничего не взорвать.

— А камни и правда прям взрываются? — уточняет Глория.

— Если злюсь, то — да. Если спокойна — просто ломаются.

— А можешь сломать?

Глория протягивает мне один камень и смотрит как ребёнок, ожидающий чуда.

Вздыхаю и снимаю перчатку. Без демонстрации, конечно же, не обойтись.

Кладу камешек на ладонь и просто держу. Через несколько секунд он трескается и разламывается пополам.

— Обалдеть! Он сломался… — шепчет Глория, таращась на сломанный камень.

Берёт, рассматривает бесполезные кусочки, они начинают крошиться и осыпаться.

— И получается, что ты не видишь магию, не видишь ауру и всё вот это вот, — машет она неопределённо рукой, — а как бы чувствуешь её? Она почему-то отзывается в тебе болью?

— Именно так, — киваю я. — Чем больше камней, тем хуже мне становится. Поэтому я и сбежала из лаборатории.

— Ну да, — тянет она. — В лаборатории очень много всего: камни, препараты, порошки всякие, ещё и сонное зелье там докипало. Так что, для тебя это и правда был кошмар.

— Но у этого есть и положительные стороны, — говорю я. — Ничего магического незаметно мне не подсунешь. Как в случае с листом.

— С каким листом? — не понимает Глория.

Я напоминаю о случае на уроке теории магии, Глория сперва хмурится, а затем хватается за голову.

— Вот дурочки! Так они за этим у меня ручку просили? Прости, я не знала, — извиняется Глория. — Я вообще не поняла, что произошло, чего они хихикали, и почему у тебя лист порвался. Думала, это они его порвали. А оказывается они что-то написали… И ты что, реально видишь, что написано невидимой ручкой? — тут же спрашивает Глория.

— Я не вижу, я чувствую, у меня пальцы покалывает, — объясняю я.

— Невероятно!

С этими словами Глория лезет в свою сумку, достаёт золотистую ручку и тетрадь.

— Отвернись! — просит она.

И я отворачиваюсь, а Глория там чего-то чиркает, потом подсовывает лист мне.

— Где я нарисовала? — спрашивает она с азартом.

Я хмыкаю и веду над тетрадным листом ладонью, когда дохожу до правого верхнего угла пальцы начинают покалывать. Тыкаю.

Глория расширяет и без того расширенные глаза, а потом поворачивает лист к свету, и в том месте, куда я ткнула проявляется сердечко.

— Эту ручку я купила в столице с мыслью подарить кому-нибудь из девочек, но так и не решила кому, — хмурясь говорит Глория. — Но после того, что они сделали, никому из них я ничего дарить не буду. Дарю её тебе, — она протягивает ручку мне. — Напиши и ты им какую-нибудь гадость. Желательно на лбу.

Улыбаюсь.

— Она сломается у меня за считанные секунды.

— Не страшно. Слово «дура» ты успеешь написать.

Весело смеясь, мы обе спрыгиваем с подоконника, я прячу ручку в футляр к ключам, а потом мы идём к лестнице.

— Знаешь о чём я подумала, — внезапно серьёзно начинает Глория. — Мне кажется, никакая у тебя не антимагия.

— Ну-у… — пожимаю я плечами, — «антимагия» — это условное название, я просто не знаю, как это ещё назвать.

— Мне кажется, ты обладаешь самой настоящей магией.

Глория говорит это на полном серьёзе, даже не думает шутить.

— Но… — тяну я. — От любого проявления магии мне становится плохо. Какая ж это «самая настоящая магия»?

— Видения! — перебивает она меня. — Ты видишь настоящие видения из прошлого. О чём-то подобном я читала только про древних магов, что жили сотни лет назад. Сейчас таких и не встретишь! Что это, если не магия?

Я даже останавливаюсь, не зная, как реагировать на подобное заявление.

Магия? У меня? Она серьёзно так считает? Ещё и с магами древности сравнивает? Но это же бред! Я печку не могу включить, чтобы камень не сломать.

— Мне по-прежнему становится плохо от магии, — с тихой усмешкой напоминаю я. — И умею я только ломать камни, а вовсе не создавать их.

Глория качает головой.

— Это магия, — упрямо настаивает она. — Просто что-то с ней в тебе случилось. Или с тобой … Ты как будто бы проклята! — выдаёт Глория.

Хлопаю на неё глазами.

— Проклята? — переспрашиваю неуверенно. — Но… кому понадобилось меня проклинать? И как? И почему оно вот так?

В голове яркими вспышками рождается сразу тысяча вопросов. Я никогда не думала о проклятии. Вот просто никогда! Даже мимолётной мысли не возникало. А ведь это и правда может быть проклятье…

А что вообще такое — проклятье?..

— Я не знаю, — качает головой Глория. — В природе проклятий я пока не разбиралась. Но можно найти информацию в библиотеке… Хотя сейчас она уже закрыта, наверное, а завтра выходной… Но можно прийти сюда в понедельник, да и у папы есть какие-то книги…

— У нас в доме есть огромная бабушкина библиотека, там собраны тысячи книг, — с улыбкой говорю я. — Если ты разбираешься в авторах и готова зарыться в древние фолианты, то жду тебя завтра в кофейне «Бодрый дракон»! Познакомлю тебя с мамой, с библиотекой, с отличным кофе, с капитаном Фарэтом, если мама его не пришибёт к тому времени, и с пушистой котейкой.

— У тебя есть пушистая котейка? — расцветает улыбкой Глория. — Я прибегу к вам прямо с утра!

— Замётано! — подмигиваю я и, поймав вопросительный взгляд Глории, поясняю: — Так мама говорит. Привыкай!

Глава 26. Ключ

Помахав Глории вслед, я оставляю велосипед у двери и уже по привычке захожу в кофейню.

Сегодня в школе я задержалась очень сильно. Сперва в библиотеке сидела, читала и делала пометки, потом с Глорией в лабораторию проникли, а потом ещё не меньше часа рассказывала Глории о своей антимагии. Так что сейчас уже десятый час, и кофейня скоро закроется. Мама наверняка ещё не пришла, поэтому, открывая дверь, ожидаю увидеть бабушку Летти и последних посетителей, раскупающих по дешёвке оставшиеся булочки. Но вижу совершенно иную картину.

Мама в нарядной красной блузке и вообще при вечернем параде одной рукой трясёт бабушку Летти, которая уснула прямо за стойкой, второй рукой мама варит кофе для ожидающих клиентов, а столпилось их тут немало. А сверху, с Арчибальдовой головы за всем этим одним глазом наблюдает Иола, второй глаз у кошки закрыт.

— Она ещё и конфеты все слопала! Вообще-то Бренден их Сандре просил передать. Летти, да проснись же ты! — тормошит ту за плечо мама и спрашивает у мистера Тёрнера, первым стоящего в очереди: — Давно она вообще заснула?

— Минут двадцать как, — гудит мистер Тёрнер, почёсывая бороду. — Я тут сидел, газетку читал, видел, как она носом клевала, а когда подошёл ещё кофейку попросить, так и заметил, что она совсем спит.

— Понятно! — всплёскивает руками мама. — И все вы полчаса тут уже стоите, ждёте? Капец!

— Ты не волнуйся, Айрис, я за всем проследил, чтоб никто ничего не стащил, — успокаивает её мистер Тёрнер. — А то, что подождать пришлось, так это не беда. Хороший кофе и подождать не страшно.

— Спасибо, Билл!

— Тебе спасибо за отличную еду, — улыбается тот. — Но ещё больше «спасибо» скажу, когда у тебя тут появится мясо.

— Какое ещё мясо? — удивляется мама. — У меня ж кофейня, то есть булочки и кофеёк.

— Вот то-то и оно! Очень не хватает мяса!

Очередь нестройным хором гудит, что всё супер, но с мясом было бы ещё лучше.

— Да вы с ума посходили! — восклицает мама и тут замечает меня: — Сандра! Ты чего так поздно?

— В библиотеке была, — объясняю я, подойдя к стойке. — А ты что так рано?

— Ой! — отмахивается мама. — Потом расскажу! Сходи поешь, на плите жаркое, обязательно подогрей, потом приходи сюда, пирога отрежу… если что-то останется. А я пока здесь всё закончу…

Тут наконец просыпается бабушка Летти, и мама переключается на неё, а я почти бегу на кухню. Есть хочется просто зверски. Жаркое под крышкой едва тёплое, мама бы обязательно начала греть, но я слишком голодная, чтобы возиться с плитой, накладываю в тарелку так и сметаю за считанные секунды. Потом возвращаюсь в кофейню помогать. Кофе я, конечно, варить не решусь, но отмерить на весах пирог, завернуть в бумагу покупку или стереть со стола крошки и отнести грязную посуду — это я могу без проблем. Я каждый вечер помогаю маме при закрытии кофейни.

Распрощавшись с последним покупателем, мы отправляем полусонную и очень извиняющуюся бабушку Летти домой, а сами закрываем двери и принимаемся всё мыть: посуду, приборы, столы, витрину и пол. Только после того, как кофейня начинает буквально блестеть чистотой, мама варит нам кофе, достаёт заныканный вишнёвый пирог и, устроившись за первым столиком, устало откидывается на спинку стула.

— Суматошный сегодня денёк! — тянет мама. — Ну и Летти тоже учудила: заснула прямо за стойкой, да ещё и конфеты все съела.

— А что за конфеты? — спрашиваю я, присаживаясь напротив мамы.

— Да это Бренден, когда за мной приехал, оставил тебе подарок — конфеты ручной работы, красивые такие, коробку я уже выбросила, но можешь глянуть, если интересно, — говорит мама, нарезая пирог. — Ну Летти решила попробовать одну, и не заметила, как слопала всё, аха-ха! — смеётся мама и берёт кусок пирога. — Та ещё сладкоежка! Теперь переживает, что тебе ничего не досталось.

— Я конфеты не очень люблю, так что, скорее всего, попробовала бы только одну, а всё остальное ей бы отдала, пусть не переживает, — говорю я, любуюсь яркой вишнёвой начинкой, а потом кусаю.

И на несколько секунд забываю вообще обо всём: о конфетах, о бабушке Летти, о своих странностях и непонятках, и особенно об усталости. Ягоды вишни взрываются во рту яркой сочной сладостью и текут, обволакивают, заполняют весь рот вишнёвым блаженством.

— А холодный он тоже ничего так, — отмечает мама.

Я только киваю в ответ и улыбаюсь. Со словами у меня, как всегда, всё плохо.

— Так почему ты рано вернулась? Что-то пошло не так? — спрашиваю я, доев первый кусок, и тяну руки ко второму.

Мама хмурится, а потом пожимает плечами.

— Да как тебе сказать? Сложно объяснить, чесслово! Мы с Бренденом, кажется, изначально друг друга малость не поняли. Я не на то рассчитывала. Я думала посидим по-дружески, поболтаем, а он, дурень, ухаживать начал.

Она усмехается и качает головой.

— А мне это ну вообще не нужно. И дело не в Брендене, он ничего так, хороший, видный. Только вот смотрю я на него и помимо воли вспоминаю Седрика, папу твоего. И Бренден, каким бы замечательным он ни был, даже близко с ним не стоял.

Грустная улыбка трогает мамины губы.

— Наверное, я слишком сильно идеализирую его, но вот таким он мне запомнился: искренним, сильным, спокойным и безумно добрым. Его доброты хватило бы на весь мир. Именно он открыл мне меня саму. До него я была беспорядочным огненным ураганом, хаосом, но одно его присутствие рядом внесло порядок в этот хаос, подарило гармонию. Он сделал это своей любовью. И он стал первым, кого я полюбила, и, наверное, последним.

Мама разводит руками и тут же добавляет:

— Да, я помню, что твой папа мне сказал! Он просил меня не запираться в горе после его смерти и найти себе новое счастье, нового достойного мужа. Но достойного я так и не нашла, а недостойный мне и даром не нужен. К тому же, — усмехается она, — нужен же не просто муж, а сразу и достойный отец. А это вообще редкость редкая. И по этому показателю Бренден вообще в пролёте. Ну какой из него отец, честное слово!

Пытаюсь представить директора Вайзорда в роли отца абстрактного ребёнка и что-то слабо у меня это получается. Бывают такие люди, которые внешне очень привлекательны, и в общении очень милы, и на работе усердны и изобретательны, и как начальники тоже хороши, но вот с семьёй они как будто бы не сочетаются. И директор Вайзорд как раз из таких. А уж представить его в качестве моего отца — это ну-у… э-э…

Нет, такое совсем в голову не лезет.

Да и рядом с мамой этот мужчина у меня в воображении ну никак не вырисовывается. Эти два человека просто не совмещаются. Они будто бы из разных вселенных.

И мама это тоже понимает.

— Поэтому ты и ушла? — спрашиваю я. — Потому что чувствовала себя некомфортно?

— Некомфортно? — усмехается мама. — Не-е, я себя чувствовала совершенно по-дурацки! Ну представляешь: всё вокруг такое пафосное, красивое, меню на французском, официанты по-французски трещат, за соседними столиками расфуфыренные дамы сидят с кавалерами, да и сам Бренден тоже само изящество и обаяние, комплименты сыпет, ухаживает. И я такая! В красном блузоне, штанах и с бандитской рожей ни бельмеса в их французских словечках! — хохочет мама.

— Ты очень красивая, — не соглашаюсь я. — Это я говорю не потому что ты моя мама, а потому что это правда.

Мама хохочет ещё громче и машет на меня рукой.

— Ой да ну тебя! Ну ладно, красивая я, красивая. Но сути это не меняет. Я там себя чувствовала, как не в своей тарелке. Не моё это всё. Я совершенно к другим людям привыкла. Да и ухаживания ещё эти дурацкие.

Мама разводит руками и делает большой глоток кофе.

— Но кухня отличная, это да! А вот вино мне там совершенно не понравилось, сладкое какое-то, я один глоток сделала и всё. Поэтому задерживаться мне там было не за чем, и я вернулась сюда. Вот так, — заканчивает свой рассказ мама. — А теперь давай ты рассказывай, чего так задержалась в библиотеке, и чего в той библиотеке есть такого, что нет в нашей?

— Там есть библиотекарь, который знает, что и где искать, — улыбаюсь я.

Мама хмыкает и смеётся.

— Это да, нашей библиотеке не помешал бы такой, — кивает она, а потом становится серьёзной. — Сандра, я нутром чую, что ты что-то от меня скрываешь. Уже давно скрываешь, потому что давненько у меня такое ощущение, но я не спрашиваю, жду, когда сама догадаешься рассказать. Ну вот, может, ты уже наконец догадаешься?

Вздыхаю.

Мамино чутьё, которое, наверное, является интуицией, никогда её не подводило. И похоже, действительно пришла пора всё рассказать. Завтра же придёт Глория, нужно объяснить маме, как всё так вышло. Так что да, пора. Надеюсь, к концу рассказа язык у меня не отсохнет.

— Хорошо, я расскажу, — говорю я. — Только, мам, давай договоримся, что ты не будешь меня перебивать и эмоционировать.

— За последнее не ручаюсь, — предупреждает мама.

Чего-то подобного я и ожидала. В общем-то, сама виновата: не нужно было тянуть. Рассказывала бы постепенно, не пришлось бы сейчас всё вываливать. Делаю себе мысленную пометку больше так не поступать, вдыхаю побольше воздуха, я начинаю рассказ.

Я рассказываю, как примерно пятнадцати дней назад, в тот самый день, когда мама вернулась из Фастрема, я сидела здесь в библиотеке и увидела первое видение про бабушку, которая собирала книги и поднималась по лестнице. Потом в тот же день в порту я увидела в видении сражающегося с ураганом дедушку, и в этот же день я впервые вошла в состояние башни, тогда ещё неосознанно. Я рассказываю про зеркальное видение, которое случилось всего четыре дня назад, перед школой, оно было совершенно непонятно о чём, но тем не менее оно было. А потом мне приходится рассказывать о недопониманиях с Глорией и конфликте со свитой, рассказываю, как те пытались травить меня, ставили подножки, подсовывали листы, запихивали камни в шкафчик, как я ломала эти камни, а потом видела то, что не могла видеть в тот момент ну никак — убегающую Йондер, после чего на меня свалился такой приступ боли, который я едва вытерпела, и смогла побороть его только полётом на велосипеде. Умоляя маму не бежать за бейсбольной битой для Йондер, я сразу рассказываю о вчерашних событиях: об обострившемся конфликте с Глорией и о новом состоянии башни, в которое я вошла уже осознанно, но башня в этот раз ещё и росла, и я едва справлялась с контролем. Потом, забегая вперёд и хватая маму за руки, чтобы та не рванула к соседям, я рассказываю, что с Глорией мы хорошо поговорили, всё выяснили и помирились, что она на самом деле хорошая девчонка, просто переживает за отца, который болен какой-то серьёзной болезнью и сейчас вдобавок ко всему находится под следствием. А потом возвращаюсь к событию двухдневной давности, к видению в библиотеке, к самому долгому и самому реалистичному видению. Рассказываю его полностью до мельчайших подробностей, а также рассказываю о том, что успела найти сегодня в библиотеке и о последнем разговоре с Глорией.

После этого замолкаю, я готова к любым последствиям.

Мама, которая во время рассказа десятки раз менялась в лице и то скручивала вилку в бараний рог, то распрямляла обратно, но ни разу не перебила меня, сейчас просто смотрит. Тяжело так смотрит, неподъёмно. Уж лучше бы ругала и шумела, чем вот так.

— Знаешь, что мне хочется сделать, доченька? — спрашивает она и сама же отвечает: — Стукнуть тебя хорошенько. Чтобы вбить уже наконец в твою головенцию, что такие вещи нужно рассказывать сразу! Вот просто сразу! А не гадать в одиночестве, что же это происходит и что это вообще такое.

— В начале я боялась, что ты не станешь ни в чём разбираться, и просто упакуешь вещи и откажешься от наследства, — быстро отвечаю я. — А потом… ну я не хотела тревожить и беспокоить. У тебя было открытие кофейни, на которую нужно было много сил. Ну и со всякими свитами я сама справилась прекрасно.

— Сандра, хватит городить тупые отмазки, — рявкает мама, и я замолкаю. — Я знаю, что очень эмоциональный и импульсивный человек. Но я человек, существо разумное. А знаешь, что это значит?

Хмурюсь, не понимая, к чему она ведёт.

— А это значит, что я умею слушать и понимать. А ты — умеешь говорить. Говорить словами через рот — это то, что должен уметь каждый человек. И это именно то, что совершенно не умела твоя бабка! Это именно то, чему я учусь сама и учу тебя. Говорить. Словами. Через. Рот. Это великое умение. Покруче любой магии. Правильные сказанные слова способны творить чудеса. Они способны остановить даже меня не бежать и не громить соседей.

На последних словах мама хмыкает, улыбается и начинает тихо смеяться. Через секунду и я присоединяюсь к ней.

Удивительным образом то, чего я так боялась, не произошло. Мама сама превратила в шутку свои гнев и обиду, и они лопнули пузырём от смеха. Всё это нужно было рассказать уже давно, а не накручивать себя и не придумывать дурацкие оправдания для своего страха.

— Прости, мам, — отсмеявшись говорю я. — Иногда я нещадно туплю.

— Это уж точно! Но хорошо, что рано или поздно, а всё-таки соображаешь, — кивает мама. — Хотелось бы, конечно, всегда пораньше, но я в твоём возрасте даже так не умела.

Мама придвигается к столу ближе и, положив руки на столешницу, смотрит на меня внимательно и серьёзно.

— Так. Теперь давай поговорим про всю вот эту хренамудрию, — начинает она. — Скажи мне, а во время видений ты какую-нибудь боль ощущаешь?

— Нет, — качаю головой. — Совсем не ощущаю.

— Это странно.

— Только это кажется тебе странным? — уточняю я. — А сами видения тебя не удивляют?

— Удивляют, конечно, но не так сильно. Судя по всему, твоя Глория права: ты действительно обладаешь магией. Иначе как ещё объяснить все эти видения и твой «взгляд за угол». Только почему-то от магии тебя корёжит, будто бы ты и правда проклята.

Проклята… Это слово вызывает во мне странную смесь эмоций. Я не могу пока с ней разобраться, поэтому отодвигаю в сторону и смотрю на маму.

— Кому может понадобиться меня проклинать? И, если это проклятье, то почему оно так странно действует? — спрашиваю я.

— Не знаю, малыш, — качает мама головой. — Я вообще мало что понимаю. А вот кто понимал, так это твоя бабка.

Мама прищуривает глаза и пристально смотрит на меня.

— У тебя ведь было повторяющееся видение, так? — спрашивает она. — Самое первое и начало последнего.

— Оно не совсем повторяющееся, — мнусь я, не зная, как это объяснить. — Первый раз я видела бабушку, она шла по библиотеке и собирала книги. А второй раз саму её я не видела, лишь исчезающие с полок книги, а ещё слышала шаги и голос.

— Шаги и голос… Что он говорил?

— «Как мне сделать это? Сандра, подскажи…» — вспоминаю я слово в слово.

— Она что-то спрашивала у тебя, — тянет задумчиво мама. — Спрашивала и обращалась. А что, если предположить, ну чисто теоретически, что твоя бабка как бы посылала тебе эти видения?

— Посылала? — переспрашиваю я. — Сквозь время?

— Теоретически, — пожимает мама плечами.

— Ну, теоретически-то можно что угодно предположить, — киваю я. — Особенно учитывая то, что мы совершенно не знаем, что такое магия, её природу, как она работает и почему она работает.

— Да, мы ничерта этого не знаем, — соглашается мама. — Но у нас есть факты: ты видишь видения, в которых бабка обращается к тебе и собирает книги, а потом уносит их. Для неё это было важно. Она хотела, чтобы ты это знала, чтобы ты прочитала именно эти книги, поэтому и собирала их в одном месте. Все ответы на наши вопросы лежат там — на клятом чердаке.

— На который мы не можем попасть, — напоминаю я.

Мама тарабанит пальцами по столу.

— Значит, она считала, что можем.

— Как? — спрашиваю я. — Ключ, который открывает все замки, не открывает ту дверь, а я не могу сломать камни, потому что не могу до них даже дойти.

— Значит есть какой-то другой способ, и она думала, что мы его легко найдём.

— Да мы ж в доме всё перерыли и не нашли никакого лишнего ключа.

Мама только руками разводит, а я сцепляю пальцы в замок и хмурюсь.

Если мама права и бабушка действительно собирала все те книги, чтобы мы не блуждали по библиотеке, не обшаривали бесконечные стеллажи, а просто взяли и прочитали их, то должна была собрать их в доступном месте. Почему она не оставила их у себя в комнате или отдельной стопкой прямо в библиотеке, совершенно непонятно. Может, опасалась, что кто-то чужой может проникнуть в дом раньше нас, поэтому и выбрала для хранения запертый для всех чердак. Только, к сожалению, он заперт и для нас. Мама считает, что есть какой-то способ открыть дверь, просто мы его не видим. Может, он и есть, только как его найти? Как найти то, чего не знаешь? Его же можно целую вечность искать!

Сжимаю кулаки.

Нет. Вечность ждать я не хочу. Тем более, у нас всё же есть способ побороть защитные камни. Это пятнадцать дней назад я не знала, как ветерок превращать в настоящий внутренний ветер, и давление камней сломало меня, я и на четвёртую ступеньку подняться не смогла. Но сейчас я знаю. Я умею.

Я смогу!

Резко выдыхаю и встаю.

— Я сделаю это, — говорю маме. — Я сломаю эти камни.

— Доча, нет! — протестует мама, вставая следом. — Это невыход. Должно быть другое решение.

— Я попробую то, что могу, а ты пока поищи другой способ, — отвечаю я и иду к лестнице.

Мама, конечно, спешит за мной, но меня уже не остановить, я разгоняю в себе внутренний ветер, и с каждым шагом он становится сильнее, мощнее, он буквально несёт меня на своих крыльях по лестнице вверх на второй этаж. С такой же быстротой я пролетаю первые несколько ступеней лестницы, ведущей на чердак, но где-то на трети пути крылья начинают слабеть, истончаться, совсем немного и они превращаются в сияющую дымку и исчезают полностью. Я ещё двигаюсь, ещё иду, но воздух вокруг сгущается в серый шершавый кисель. И с каждым новым шагом кисель густеет ещё сильнее. Плотное мутное нечто окружает меня со всех сторон, давит, сжимает, царапает кожу, въедается. Мне нужно идти. Мне нужно дышать. Но как дышать вот этим? Как?

Мотаю головой.

Это лишь иллюзия моего восприятия. Нет никакой мути, вокруг по-прежнему воздух, обычный воздух, которым можно дышать!

Вдыхаю.

И в туже секунду носоглотка, лёгкие, а за ними и все внутренности взрываются болью. Эта боль режет меня внутри миллиардом осколков, и я захлёбываюсь собственным криком, захлёбываюсь собственной кровью. Единственное, что я ещё могу, это видеть. И единственное, что я вижу, это фиолетовые камни. Далёкие фиолетовые камни, которые уничтожают меня.

Мгновение — и не вижу уже их, потому что лопаются глаза…

В кромешной тьме оказывается лучше. Тут нет боли, ничто не разрывает меня. Хотя, возможно, нечего уже разрывать, ничего не осталось. Тогда почему я чувствую тёплые сильные руки? Эти руки обнимают меня и куда-то несут. Значит, я всё ещё есть? Может, и глаза у меня тоже есть?

Делаю над собой усилие, и глаза открываются. Я обнаруживаю, что полулежу на кровати в своей комнате, за окнами темно, а на кровати возле меня сидит мама. Очень взволнованная заплаканная мама.

— Очнулась? — спрашивает она и шмыгает носом. — Ну что за дурочка у меня выросла упрямая? Когда ты уже научишься мать слушать? — шепчет мама и обнимает меня, утыкается в плечо.

Я вяло обнимаю её одной рукой.

— Идея была хорошая, но не сработало, — хриплю я.

В горле почему-то сухо, будто бы я песок глотала.

Мама выпрямляется и тут же протягивает мне стакан с водой, беру его двумя руками для надёжности и пью. Иола, которая до этого сидела в ногах, подходит и начинает тереться о плечо и мурчать. От этого мурчания становится тепло и уютно, а ещё будто бы силы появляются. По крайней мере, я могу нормально сесть и самостоятельно устроиться на подушках.

— Если твоя бабка что-то делала, то делала на совесть, — говорит мама. — Ни одному ломателю эту защиту не сломать.

— Но ведь камни её я ломала, — вспоминаю я.

— Камень — это всего лишь один камень. А здесь — целая система, — объясняет мама. — Она не даёт тебе даже подойти.

— Да, в этом и проблема, — соглашаюсь я. — Но на тебя это давление не действует и если ты меня донесёшь, то…

— То ты всё равно потеряешь сознание, — перебивает меня мама. — Хватит с меня дурацких идей. Мать явно не на то рассчитывала. Должен быть какой-то ключ, который открывает эту дверь, и он должен быть где-то спрятан. Осталось понять — где.

Я не знаю, что на это ответить, и просто глажу Иолу. Мы ведь и правда всё здесь излазили, перетрясли весь дом, когда делали генеральную уборку, но ничего похожего на ключ не нашли. А ведь он, следуя маминым рассуждениям, должен лежать в каком-то очевидном месте, в таком, о котором мы легко можем догадаться. Но почему-то не догадываемся. Может, бабушка переоценила наши умственные способности? Или место какое-то больно заковыристое придумала? Или он вообще не дома спрятан? Если это так, то мы его вовсе никогда не найдём.

Мама тоже думает. Но если я думаю сидя, то она меряет шагами комнату. В своей красной блузке и с алыми волосами она похожа на настоящий огонёк, который мечется по комнате, разбрызгивая красные блики по голубым шторам и обоям.

Мама говорила, что раньше тут всё было розовое, да и другие комнаты на втором этаже поменяли цвет. Интересно, зачем бабушка меняла обои и шторы, если тут всё равно никто не жил. Причём делала это не так давно. Когда протирала тут всё, я обратила внимание на то, что хоть пыль и скопилась, но ремонт новый. И так на всём втором этаже. Бабушкина красная спальня, пустующая оранжевая, золотистая ванная комната, зелёная спальня мамы, и моя голубая комната — во всех этих комнатах был ремонт. Кроме коридора. Он остался таким же, как на первом этаже. Синим.

И тут я замираю и ещё раз мысленно прохожусь по комнатам второго этажа. Красная комната, оранжевая, золотистая, то есть жёлтая, зелёная и голубая. И синий коридор.

Радуга. Как и на первом этаже. Там точно так же есть красная гостиная, оранжевая столовая, жёлтая кухня, зелёная библиотека и голубая кофейня, которая раньше была лавкой магических камней. И ещё синий коридор. Опять радуга, и опять неполная.

Нет фиолетовой комнаты. Нигде.

Зато есть чердак, который охраняют фиолетовые камни.

Фиолетовые…

— Мам, — медленно начинаю я, — а есть в доме, на первом этаже какая-нибудь фиолетовая вещь, которая всегда там была, и в которой можно что-то спрятать?

Мама, которая уже минуту зависает у меня над столом, пристально во что-то вглядываясь на нём, резко оборачивается ко мне, потом хватает со стола бумажку, кажется, копию бабушкиного послания, и, ругаясь похлеще любого портового грузчика, мчит из комнаты.

Я только глазами ей вслед успеваю поморгать.

Надеюсь, она что-то поняла.

Через несколько секунд слышу громкий топот, это мама поднимается обратно по лестнице, а ещё через секунду она залетает в комнату. В руках у неё фиолетовая шляпка. Та самая шляпка, которую бабушка всё детство пыталась заставить маму надеть. Та самая шляпка, которая весь месяц провисела у входа.

Глава 27. На чердаке

— Целый месяц она висела у входа! — восклицает мама, кидая шляпу мне. — Целый месяц мы видели эту шляпу и ходили мимо неё! На самом видном месте!! И никто не догадался!!!

Мама со всего размаха приземляется на кровать и тычет в лицо листок — копию бабушкиного послания.

— Шляпа! — указывает она на первый символ второго ряда, тот самый символ, который раньше я принимала за восходящее из-за горизонта солнце. — Семь, то есть фиолетовый! — показывает она на семёрку без чёрточки. — Ключ! — тычет она в последний символ, очень похожий на славянскую «эф» с флажком внизу.

Беру листок и заново смотрю на все эти символы. Зная теперь, что они означают, всё представляется таким простым и понятным, что кажется удивительным, как мы не догадались об этом раньше! Ну правда: вот она шляпа, а никакое не солнце. Откуда я вообще это солнце взяла? И цифра семь, обозначающая фиолетовый цвет в радуге. Почему даже мысли не пришло подумать в эту сторону? А последний символ — это же явно ключ. Ну как его ещё-то нарисовать?

— И как нас после этого можно назвать? — усмехается мама.

Задумываюсь на пару секунд.

— Не очень внимательными людьми, — вздыхаю я.

— Изящно так выкрутилась! — смеётся мама.

Взяв в руки шляпу, она вертит её, прощупывает, лезет пальцами под ленточку и наконец извлекает на свет ключ. Обычный ключ от межкомнатной двери: небольшой такой, потемневший от времени и без всяких камней. Ну конечно! Будь он с камнями, я бы его давно почувствовала.

— Выходит, он тоже размыкатель? Как и бабушкина тетрадь? — спрашиваю я.

— Да, — кивает мама. — Это совершенно обычный, ничем не примечательный ключ, точно так же, как и материна тетрадь — совершенно обычная и ничем не примечательная. Но именно они и ничто другое размыкают кольца защиты. Если не знать, что эта фитюлька представляет из себя ценность, в жизни об этом не догадаешься.

Это точно. Даже если совершенно случайно найти такой ключ, то и не подумаешь даже, что он важен. Идеальная маскировка.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мама. — Готова к новым открытиям или до завтра подождём?

— Какое «до завтра»? — вскакиваю я с кровати. — Никаких «до завтра»! Я ж не усну. Да и ты сейчас первая побежишь на чердак.

— И то верно, — улыбается мама и кивает мне. — Тогда пошли!

Иола, будто бы понимает о чём речь, бежит впереди всех и самая первая добирается до двери на чердак, я вынужденно останавливаюсь у подножия лестницы, а мама идёт дальше. У неё нет моей непереносимости магии, так что воздух для неё не превращается в убийственный кошмар, не заполняет лёгкие стеклом и не режет изнутри. Она спокойно поднимается, оборачивается ко мне, ободряюще улыбается и вставляет ключ в замочную скважину. Ровный магический фон, который всё время исходит от двери, на мгновение возрастает, поднимаясь шквальной волной, и тут же падает, рассыпавшись мириадами брызг. В хрустально чистой тишине я слышу щелчок замка, а затем короткий скрип. Мама морщится от него и снова оборачивается ко мне.

— Надеюсь, там есть свет, — говорит она. — Если что, у меня с собой только фонарик и зажигатель на всякий случай.

Когда она успела их взять, не знаю. Но хорошо, что хоть кто-то про это подумал, у меня, например, совсем из головы вылетело, что нужно взять с собой хоть какое-то освещение.

Быстро взбегаю наверх и наконец в полной мере могу рассмотреть дверь. По сравнению с лестницей она выглядит грубой и, я бы даже сказала, топорной: просто сколоченные на скорую руку доски и прикрученная металлическая ручка, ни изящества, ни красоты, больше напоминает дверь в сарай, чем дверь в приличном доме. Единственное, что отличает её от сарайной двери, это десяток, а то и больше, магических камней, намертво вбитых в дерево. Сейчас камни не горят и кажутся чёрными, и мне не по себе даже от одного их вида. Вот ведь мощная магия!

— Что ж, вперёд! — усмехается мама и тянет на себя дверь.

Та тяжело отходит с громким протяжным скрипом, открывая нам проход в кромешную темноту, в которой Иола тут же растворяется, прошмыгнув первой. Мама хмыкает и включает фонарик. Слабый лучик едва пробивает густую тьму, освещая лишь три ступеньки, ведущих наверх, в неизвестность. Прежде чем ступить на них, мама обшаривает лучом стены возле двери в поисках светового камня, но ничего не находит. Только после этого мы начинаем подниматься, медленно и осторожно. Долгие годы здесь никто не ходил, никто не следил за лестницей, так что дерево ступеней могло и прогнить, и рассохнуться. Но все опасения напрасны — эта часть лестницы так же надёжна, как и остальная. Где-то через десяток шагов свет фонарика выхватывает на стене световой камень, мама тут же касается его зажигателем, и темнота в то же мгновенье отступает, распахивая перед нами огромное пространство, освещённое десятками световых камней, что встроены в наклонные и соединяющиеся где-то далеко наверху стены, то есть в крышу. Оказывается, мы уже поднялись на самый верх, так что ещё пара ступеней, и лестница плавно выносит нас на чердак, где мы можем спокойно оглядеться.

Одна половина чердака выглядит как классический чердак. Чего там только нет: и картонные коробки разных размеров, и большие холщовые мешки, набитые неизвестно чем, и массивные сундуки, и покосившийся платяной шкаф, и пара старых ковров, скрученных в рулоны, и сваленные грудой доски, и ещё куча всякого ненужного хлама, который когда-то хозяевам было жалко выбрасывать. Всё это добро покрыто толстым слоем пыли и паутины.

А вот вторая половина выглядит как порядочно заброшенный, но вполне приличный кабинет. Тут есть довольно новый шкаф, и уютный диванчик с креслом, и большой стол с хорошим освещением. На этом столе как раз лежит большая стопка книг. А ещё там сидит Иола и грызёт один из световых камней.

— Да когда она перестанет их жрать? — всплёскивает руками мама и спешит спасать глупую кошатину.

Когда я подхожу к ним, мама уже держит Иолу на руках и вовсю отчитывает. Улыбаюсь, глядя на эту умильную сцену, потом опускаю взгляд на стол и возле стопки книг замечаю коричневый конверт для писем. На нём нет ни марок, ни других опознавательных знаков, только три слова, написанные торопливым уверенным почерком: «Моей дочери Айрис».

Бабушка оставила маме послание. Она знала, что скоро умрёт и не сможет рассказать всё лично? Или это что-то другое?

Машу рукой и указываю на конверт маме, та, в последний раз пригрозив котейке кулаком, выпускает её и подходит ко мне. Тоже смотрит на конверт. Лицо у мамы становится непривычно серьёзным.

— «Моей дочери Айрис»… — произносит она тихо. — Звучит так странно. Я не помню, когда она в последний раз называла меня дочерью.

От этих маминых слов внутри всё будто бы сжимается. Чувствую письмо будет непростым.

— Прочтёшь? — спрашиваю я и предлагаю: — Или лучше мне?

Мама качает головой.

— Нет. Я должна сама. Она ведь писала мне.

Бережно взяв в руки конверт, мама рассматривает его несколько секунд, а затем быстро вскрывает и достаёт исписанные твёрдым почерком листы. Оценив объём, мама идёт к дивану, туда же бежит Иола и я, прихватив светильную лампу, иду следом. Только после того, как все втроём устраиваемся, мама раскрывает листы и начинает читать вслух:

— «Здравствуй, Айрис. Если ты читаешь эти строки, то меня уже наверняка нет в живых. Я знаю, что ты ненавидишь меня, и есть за что, но умоляю — не рви это письмо, дочитай до конца. Это мой единственный способ рассказать тебе всё. Ведь приехать к тебе и рассказать всё, глядя в глаза, у меня просто не хватит духу…»

Мама останавливается и несколько секунд просто смотрит на лист.

— Не хватит духу? — переспрашивает она. — Что это значит? Мать была самой сильной женщиной из всех, кого я знаю, а знаю я немало. И вдруг она пишет: «не хватит духу»! Что за?.. Ладно. Читаем дальше.

И мама продолжает:

— «…Догадываюсь, что вы не понимаете, зачем я всё так усложнила, спрятала книги на чердак, а ключ от чердака положила в шляпу, и условия своего завещания составила так, чтобы вы пожили здесь хотя бы год. Всё это потому, что сюда могут попасть чужие люди, если смерть застигнет меня в доме. Полиция, а с ними люди из похоронного бюро пройдут в дом, чтобы забрать тело для захоронения. Конечно, они ничего не унесут, но смогут найти и прочесть то, что предназначено только для вас. Поэтому я перестраховалась. Надеюсь, года вам хватило, чтобы разгадать мою загадку и найти ключ…»

Остановившись, мама коситься на меня.

— Нам хватило меньше месяца, — бурчит она. — А если бы кое-кто рассказал про свои видения раньше, то понадобилось бы ещё меньше времени.

Улыбаюсь.

Ворчание мамы — это то, что нужно перетерпеть и переждать, уже завтра она забудет об этом и не будет вспоминать.

— «…Я знаю, с чем вам пришлось столкнуться в последнее время, — возвращается к чтению мама. — Знаю про проблемы Сандры. До меня доходили слухи про девочку, у которой болела голова от магических камней. Никто, конечно, не верил в это, эти слухи считали байкой и сказкой. Но я знаю, что это правда. Я знаю причину этих болей. Именно поэтому я пишу тебе это письмо. Вам обеим. Я хочу, чтобы вы знали всю правду. Знали всё…»

Мама снова прерывается и крепче сжимает листы. Она волнуется. Если честно, я тоже. Неужели бабушка знала всё о причине моей «антимагии»? И неужели мы наконец тоже всё узнаем? Прямо сейчас!

Медленно выдохнув, мама подносит лист к глазам ещё ближе и продолжает:

— «…Всё, что сейчас происходит с вами, началось уже давно. Началось в ту самую проклятую ночь, когда погиб Раймонд, твой папа и дедушка Сандры. Он всегда был мечтателем и настоящим учёным. Ему было мало того, чему нас учили наши наставники, он искал глубины магии, стремился докопаться до истоков, или хотя бы приблизиться к ним. Именно он собирал все эти книги с упоминанием утерянного языка, он пытался изучать его, пытался понять, разобраться. Он мечтал возродить магию, вернуть её миру такой, какой она была пятьсот лет назад. Я считала это пустой тратой времени, но не мешала ему заниматься изысканиями. Иногда он делился своими находками, открытиями и догадками, я слушала, но вникала слабо. Раймонд не обижался. Он знал, что я прагматичный человек, магия для меня — инструмент, а не романтика и поиск. Мы любили друг друга и без этого. Теперь я жалею, что тогда не слушала его, не вникала, не понимала. Теперь я о многом жалею. Но не буду забегать вперёд. Обо всём по порядку. В ту ночь, в ту проклятую ночь, когда на нас шёл сильнейший в истории Крейдлана ураган Иоланда, весь город в панике эвакуировался, а на защиту вышли юные маги, совсем недавно окончившие школу, твой папа пошёл им помогать. Он что-то вычитал в своих старых книгах. Он что-то понял. Он был уверен, что справится. Остановит. И да, он остановил ураган. Это сделал именно он, я уверена в этом. Вот только, к сожалению, он не выдержал. И на утро его нашли мёртвым…»

В этом месте бумага корёжится, будто бы от капель воды. От слёз. Бабушка плакала, когда писала эти строки. За столько лет она не смогла забыть, не смогла отпустить. И я почти вижу, как она быстро пишет букву за буквой, а голос мамы сливается с её знакомо-незнакомым голосом:

— «…Наутро полиция пришла ко мне сказать о смерти Раймонда, но я не поверила им. Я прогнала их к чёрту, потому что они несли чушь. Раймонд не мог умереть. Потому что мы только начинали жить, у нас всё было хорошо, я носила под сердцем тебя, а он так мечтал о ребёнке, о маленьком солнышке, и я мечтала. Поэтому Раймонд не мог умереть. Я не верила в это. Я не верила до той самой минуты, пока мне не показали его тело. Там, в морге, со мной что-то случилось. Я не знаю — что, но эмоции как бы выключились, и там я не произнесла ни слова, вышла и пошла домой. И с каждым шагом, с каждым пройденным ярдом во мне зрело понимание: моего Раймонда больше нет, его убила магия, магия забрала у меня мужа. Чёртова магия!..»

Я вздрагиваю от внезапного звука, оборачиваюсь и вижу, как молодая женщина удивительным образом похожая на меня и немного на маму, гремя каблуками, поднимается по лестнице и ступает на чердак. Чёрные волосы всклокочены, худое лицо искажено болью, а в синих глазах… в них открывается бездна. Чёрная беспросветная бездна.

«Ненавижу… Ненавижу тебя! Это ты виновата!»

С безумным криком женщина… Нет! Моя бабушка. Она бросается к столу и махом сметает с него все книги и приборы. Стекло разлетается осколками по полу, и бабушка топчет его каблуками, а потом начинает топтать и книги. Старые книги ломаются под натиском каблуков, рассыпаются, а бабушка кричит:

«Ненавижу! Всё это ненавижу!! Будь ты проклята!!! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА, МАГИЯ!!!»

Последние слова чёрной ветвистой молнией вылетают из неё, заполняют шипящими разрядами всё пространство, а потом с ужасающей силой возвращаются обратно. Но бабушка не замечает этого, не чувствует, она падает на колени, прямо в стекло, и кричит. Кричит от горя. Она не чувствует боль. Её ощущаю я.

Чёрное нечто в мгновении ока заполняет меня всю, пронзает все внутренности, превращая меня в звенящую болью струну. Я могу только стоять и ждать, когда это закончится, даже дышать забываю. А когда вспоминаю, жадно глотаю ртом воздух, и боль исчезает, как и не было. Бабушка и весь бардак на чердаке пропадают тоже.

— Малыш, ты что-то видела? — встревоженно подскакивает мама и подбегает ко мне.

Оказывается, я стою у стола и держусь за стопку книг. Когда успела встать? Не помню.

— Да, — с трудом выговариваю я. — Видела. Видела, как бабушка прокляла… прокляла магию.

Я выговариваю эти слова, но они звучат так бредово, что сама не верю в это. Ну как можно проклясть магию? Это невозможно.

Мама вздыхает и обнимает меня.

— Да, кажется, именно это и произошло, — гладит мама меня по спине, и от её прикосновений становится легче. — Она прокляла магию, но проклятье ударило в неё саму и как-то отразилось на тебе. Но почему только на тебе? Почему не на мне? Или то, что у меня нет магического дара, это тоже проклятье?

— Давай дочитаем, — говорю я, и мы возвращаемся назад на диван, где Иола, устроившись пушистым комочком между нами, принимается тарахтеть и тереться о нас обоих.

Поглаживаю котёнка, а мама переворачивает страницу и продолжает читать:

— «…Я ворвалась на чердак обезумевшей мегерой и начала крушить всё подряд, а потом сделала нечто, чего сама до сих пор не понимаю. Я создала проклятье. Проклятье магии. Я хотела выжечь её из себя, вытравить, чтобы она умерла. Чтобы я умерла вместе с Раймондом. Но я выжила, да и магия из меня никуда не ушла. Ничего не изменилось. И со временем я забыла об этом. Не вспоминала до того момента, когда в тебе должна была зажечься искра магии. Обычно это наступает в десять-одиннадцать лет. Но у тебя она не зажглась. И что бы я ни делала, как бы не билась — ничего не помогало. У тебя просто не было магической искры. И тогда я поняла, что это и есть моё проклятье — мой собственный ребёнок ненавидел магию и не мог стать магом. И тогда я совершила ещё одну ошибку. Прости меня, доченька, если сможешь. Прости! Я должна была отпустить это, смириться с тем, что натворила, позволить тебе быть тем, кем ты хочешь. Но я не могла. Я хотела исправить ошибку, избавить тебя от проклятья, и день за днём я тюкала тебя этой магией, заставляла учиться. Я думала, что это поможет. Но оно не помогало, а становилось только хуже. В итоге ты возненавидела не только магию, но уже и меня. Ты, наверное, думаешь, что я ненавидела тебя. Ненавидела и испытывала разочарования, стыд. Нет, доченька, это не так. Все эти годы я ненавидела себя. Себя и только себя. Глядя на тебя, я каждый раз воспоминала о содеянном, вспоминала своё проклятье, и продолжала проклинать себя ещё сильнее. Я была плохой матерью. Я не знала, как рассказать тебе о всех своих чувствах, и просто молчала. Я совершала одну ошибку за другой и в итоге потеряла тебя навсегда. Я не могу приехать к тебе и посмотреть в глаза. Потому что боюсь. Боюсь, что услышав всё это, ты просто отвернёшься. Я никогда не смогу сказать тебе эти слова, но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя… Всегда любила, доченька…»

Голос мамы обрывается тихим всхлипом, и она замирает в немом крике, закрывает глаза. Слёзы ручьями бегут из плотно прикрытых век. Она давно плачет, читает и плачет, а я только сейчас заметила. Вот глупая!

Обнимаю её, прижимаю к себе, и маму будто бы прорывает. Она сгибается пополам, а немой крик вырывается настоящим криком, вырывается рыданием. Глядя на то, как трясёт маму, я и сама не могу сдержать слёз. Я глажу её по спине, пытаюсь сделать то, что она всегда делает для меня — поделиться частичкой тепла, частичкой силы, частичкой себя.

— Мама… мамочка… почему? — шепчет мама. — Почему только сейчас? Почему вот так? Почему?!

Голос тонет в вое, в протяжном и горьком вое. Мама выпрямляет спину и, задрав голову к потолку, выкрикивает:

— Почему ты не говорила всё это, когда была жива? Почему боялась приехать? Чего ты боялась? Чего?

Она с шумом втягивает воздух и выдыхает:

— А я? Чего боялась я? Почему все эти годы я не могла приехать сюда и просто… просто обнять тебя? Ведь я тоже… тоже тебя люблю, мам. Прости меня, мама, прости…

Мама откидывается на спинку дивана и сидит так неподвижно, лишь мелкие рыдания сотрясают её, и слёзы текут по щекам.

Глажу её по волосам и ещё сильнее прижимаюсь.

Как же так вышло? Почему всё так глупо? Так нечестно? Они обе любили друг друга, любили по-настоящему. Но обе боялись заговорить, боялись открыть себя друг другу! Как же это всё… Не знаю, не могу найти нужные слова. Они никогда у меня не находятся. Вот и они тоже не могла их найти. А ведь нужные слова всегда оказываются самыми простыми.

— Мам, — шепчу я маме в плечо, — ты самая лучшая мама на свете. И я тебя очень, очень люблю…

Мама улыбается сквозь слёзы и сильной рукой прижимает меня к себе.

— Спасибо, малыш, я тебя тоже люблю! — потом она треплет меня по волосам и добавляет: — Поняла теперь, как важно говорить словами через рот?

Я киваю, и мы ещё долго сидим вот так в обнимку.

Окончательно успокоившись и утерев слёзы отыскавшимся у меня платком, мама шумно выдыхает, устраивается поудобнее и снова берёт письмо, продолжает читать:

— «…Моё проклятье лишило тебя магии, но, кажется, тебя это не сильно и волновало. Ты никогда не хотела быть магом, так что скорее всего ты даже не замечаешь это проклятье. А вот с твоей дочерью, с Сандрой, оно сыграло самую злую шутку. Ты совсем иначе воспитывала свою дочь и не привила ей неприязни к магии, поэтому в ней, скорее всего, искра магии смогла зародиться. Я в этом уверена. Слухи про странную девочку с головными болями стали доходить до меня примерно четыре года назад, Сандре было десять-одиннадцать лет, а именно в этом возрасте искра проявляет себя. Для обычного ребёнка-мага такое проявление сопровождается восторгом и обретением силы. Но для Сандры это стало фатальным ударом. Проклятье, что живёт в ней, не даёт развиваться магии, и хуже всего то, что проявление любой магии оно воспринимает как что-то враждебное. Именно поэтому Сандру мучают приступы болей от камней…»

Мама замолкает и смотрит на меня.

— Выходит, всё дело в какое-то магической искре, которая по какой-то причине зарождается, — задумчиво тянет она. — У меня магической искры нет, поэтому и проклятья на магию у меня как бы нет. А у тебя она есть, поэтому и проклятье у тебя есть.

Моргаю глазами, осмысливая услышанное.

— Выходит, что так.

— Ой какая ж с магами вечная запара… — качает головой мама. — Всё время какую-то херабуду придумывают! А что такое вообще эта искра? Как она образовывается? Что-то знакомое, слышала я это слово раз пятьсот в детстве, когда мама меня заставляла теорию магии читать, но только я её не читала.

Мысленно бью себя по голове. Я-то ведь тоже её не читала, хотя уже почти как неделю учебники взяла. Какой-то не очень хороший из меня маг получается. И проклятье, которое магии мешает, на мне лежит, и не читаю ничего. Срочно за ум нужно браться. Срочно!

— Ладно. С искрами мы потом разберёмся, — машет рукой мама. — Давай дальше читать. Вдруг мама там уже решение этой всей проблемы нашла?

И мама продолжает:

— «…Долгие годы я искала способ избавиться от проклятья. Все мои изыскания вы найдёте в тетради вместе с книгами. Я, к сожалению, так и не смогла отыскать этот способ, но, кажется, он вам больше не нужен, ведь Сандра смогла совершить нечто такое, что я не могу даже объяснить. Или… Может, она его только в будущем совершит? Я не знаю, девочки мои, поэтому оставляю вам все мои записи, и книги, с которыми работал мой муж. Очень надеюсь, что они помогут вам найти ответы и, если проклятье ещё не снято, то снять его. Простите, что так вышло. Я люблю вас, мои родные…»

На этом письмо заканчивается. Я вглядываюсь в последние строки, пытаясь найти тот кусок, где бабушка писала о том, что я совершила, а мама смотрит на меня.

— О чём она написала? — требовательно спрашивает мама. — Что ты совершила такого, что даже мама не может объяснить? И откуда она вообще об этом узнала?

— Кхе-ем… — кхекаю я. — Помнишь, я рассказывала своё последнее видение, когда бабушка прогнала Олдона Вайзорда из дома, а потом обернулась и что-то увидела у меня за спиной? Ну и вот. Если честно, мне тогда показалось сперва, что она увидела именно меня.

Мама таращится на меня круглыми глазами несколько секунд. Я бы и сама на себя так же таращилась, потому что ну очень же бредово звучит.

— Так. Понятно, — кивает мама и встаёт. — Эту информацию нужно переварить и утрясти. Моя голова сейчас на такие подвиги не способна. О! А ты знала, что тут окно есть? — спрашивает мама, подходя к прямой стене.

Приглядываюсь и действительно замечаю большое окно, заделанное досками. Мама начинает возиться с ними и очень быстро снимает. А потом мы с ней замираем, глядя на прозрачно-голубое рассветное небо.

— Красота… — восторженно шепчет мама. — Вот так бы сидеть сейчас на крыше с кофеё… — тут она резко охает и оборачивается ко мне: — У меня ж ничего не сделано, на завтра не приготовлено! Атас!

Она срывается и бежит к лестнице.

— Мам, — бегу я вслед за ней, — ты может, для начала поспишь хоть чуть-чуть?

— Какое «поспишь»? У меня работы непочатый край, — отмахивается она, сбегая вниз по лестнице.

— И как ты будешь работать, если не поспишь, а?

— Да сейчас кофейку бахну и норм!

— Мама, ну что за бред! — стону я, не отставая от неё.

— Так! — резко останавливается мама у дверей на кухню и оборачивается ко мне. — У меня для тебя задание. Найди какую-нибудь картонку и крупными жирными буквами напиши на ней: «Лейтенантам вход воспрещён».

— Чего? — не понимаю, то ли мне возмущаться, то ли смеяться от такого.

— И ниже припиши: «И всему остальному Центральному участку тоже». Чтобы больше ни одной полицейской морды тут не было! Достали! Ясно? Иди давай, пиши. Потом на входную дверь повесь и спать иди.

— Ну уж нет! — протестую я и включаю барана. — Если ты не идёшь спасть, то я тоже не пойду!

— Ну и ладно, — легко соглашается мама. — Не ходи. Чего мы там не видели в этом «спать»?

Переглядываемся и обе заливаемся громким смехом.

Возможно, этот дурацкий смех признак усталости и передозировки информацией. Возможно, действительно нужно поспать, а потом хорошенько всё обдумать. Всё возможно. И обдумать правда нужно. Но это потом. А сейчас я иду делать дурацкую табличку. Чем ещё можно заниматься в четыре часа утра после бессонной ночи?

Конец 1тома. Продолжение следует...

____________________________

Спасибо всем, кто следил за книгой и прочитал её! Ваши комментарии и любая поддержка являются топливом для меня, так что пишите комментарии, ставьте лайки - это поможет мне собраться с силами и продолжить работу.

Не забудьте подписаться на меня, чтобы не пропустить выход второго тома: https://author.today/u/yuedasneg/works

Сейчас же я удаляюсь продумывать вторую часть. Всем добра!