Наставник. Краденый год

Пролог

— Эта ванна слишком мала!

— Прошу прощения, наставник, у трактирщика из детей только дочь, а ванна для мужчин так черна, что не смели предложить ее вашему сиятельству, — опустив голову, отвечал младший прислужник.

— Да неужели? — бледное лицо наставника начинало багроветь. — Позвать сюда Руди!

Младший прислужник тотчас выбежал из комнаты.

Оставшись один, мужчина с пренебрежением оглядел пространство. Рядом с маленькой медной ванной лежала небольшая тряпка, судя по всему, вырезанная из старой рубахи. На ветхом деревянном табурете валялись кусок дешевого мыла и самый обыкновенный гребень для волос. Оглянувшись по сторонам в поисках хотя бы одной свечи (которой, впрочем, так и не нашел), наставник уже было хотел выругаться, но Руди явился слишком быстро.

— Ваше сиятельство... — начал Руди.

— Руди, напомни мне, сколько дней мы не ночевали в жилых домах? — на удивление тихо спросил мужчина.

— Господин, я не могу ответить на ваш вопрос...

— Именно не можешь, потому что мы так давно в пути, что потеряли счет дням. И все, чего я желал, — это чистая вода и ванна, в которой смогу наконец-то вытянуть свое тело. Но ты снова не подумал о нуждах своего господина, забыв о первом законе Наставничества: сначала тело, затем голова. В грязном теле никогда не бывать святости, в грязной голове нет места мудрым решениям, и главная цель не будет достигнута.

— Прошу простить, наставник, но дом бывшего трактирщика — это единственное, что нам удалось найти. Мы никак не могли допустить, чтобы ваше сиятельство мылся в общественной бане.

Мужчина промолчал.

— Хорошо, Руди. Прикажи нагреть воды и купить свечей в ближайшей лавке. Если лавочник скажет, что свечей не держит, пускай прислужники не жалеют золотых. Дочери трактирщика заплати тоже и вели приготовить свинину с картофелем по-имперски. Сегодня я хочу разделить с тобой ужин.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — Руди поклонился.

Когда ванна была наполнена и младшие прислужники зажгли свечи, мужчина опустился в горячую воду с головой и вытянул длинные стройные ноги, касаясь ступнями каменной стены. Он отказался от помощи слуги, желая остаться наедине со своими мыслями. Горячая вода понемногу расслабляла тело наставника, он смотрел на огонек свечи невидящим взглядом и думал о женщине, которая разрушила его жизнь...

Глава I

Иво никогда не хотел быть наставником, потому что знал, что эта роль уготована для его старшего брата Маэля. Благородное семейство Рейзеншейд было предано короне и чтило традиции государства. Следуя непреложному закону о чистоте крови, мужчины высокого происхождения могли жениться только на равных по титулу девушках Эрдааль или близлежащих королевств, которые не были в конфликте с государством и следовали декретам Наставничества. Декрет «о распределении мужского населения» гласил: «Каждая семья, имеющая более одного наследника мужского пола, обязуется отдать в обучение наставничеству старшего сына по достижении им восемнадцатилетнего возраста. Посему старший наследник утрачивает прежний титул и права на наследство и переходит в ведомство Святейшей Академии Гримвальда II». Потеря семьи и прежнего положения не пугала молодых людей, потому что быть учеником наставника, а впоследствии и самим наставником в королевстве Эрдааль было более чем почетно. Некоторые младшие наследники не могли мириться с участью «отвергнутых» и «запасных» и потому решались на отчаянный шаг. В газетах нередко можно было вычитать новость о падении с лошади и последующей хромоте, об отравлении горными травами при неизвестных обстоятельствах, постыдных болезнях (по слухам, привезенных из путешествий по маленьким соседним королевствам) и других происшествиях, связанных с попытками устранения старших наследников.

Но в благородном семействе Рейзеншейд о наставничестве не помышлял ни один из братьев. Леорик, отец Маэля и Иво, хотя и был слаб здоровьем, всегда пребывал в беспокойстве о нуждах семьи и тревогах о будущем сыновей. Все заботы о хозяйстве и благоустройстве поместья лежали на плечах их матери Беатрис.

Беатрис была сильно младше мужа. В семнадцать лет по настоянию своего отца она вышла замуж за тридцатидевятилетнего Леорика Рейзеншейда, который, впрочем, согласился взять девушку без богатого приданого. Он был одним из немногих, кто позволил себе вступить в брак повторно при живой супруге, не боясь осуждения, ибо имел слишком уж влиятельных знакомых. Леорик подал прошение о расторжении брака святейшему наставнику Георгу III, сославшись на бездетность супруги. Наставник обязал его обеспечить бывшую жену денежным довольствием, а также домом и прислужниками, чтобы ее нынешнее положение ничем не отличалось от прежнего. Леорик счел это справедливым (хотя спорить с решением Наставничества и не представлялось возможным). Мужчина был готов пойти на любые условия расторжения, лишь бы добраться до Беатрис, чей отец, в свою очередь, тоже был не прочь избавиться от четвертой дочери и на полученный выкуп наконец-то уехать на родину, в соседнее королевство Донглар: жизнь в Эрдааль была для него непомерно дорога. Беатрис поначалу противилась его решению, но вскоре поняла, что, кроме красоты и юности, не имеет ничего, и брак с Рейзеншейдом позволит ей упрочить свое положение в обществе —ей не хотелось возвращаться в Донглар.

Маэль родился в тот же год, в конце ноября. Счастью и гордости Леорика не было предела, он старался не думать о том, что сын принадлежит короне и Наставничеству. Юное сердце Беатрис было переполнено любовью к первенцу настолько, что почти граничило с одержимостью ребенком. В первые месяцы жизни Маэля она практически не подпускала к нему нянек и прислужниц, боялась сквозняков и сглаза, а потом и вовсе потребовала от мужа, чтобы тот оплачивал годовое содержание семейного лекаря и непременно состоял с ним в переписке. Леорик был немного встревожен таким поведением жены, но успокаивал себя тем, что Беатрис слишком молода и неопытна, и, возможно, так и должно быть: пусть уж лучше присматривает за их сыном, чем заглядывается на приезжих князей.

Иво родился в последний день осени, ровно через год и два дня после Маэля, в самый главный праздник королевства Эрдааль—День Основания Ордена Наставничества. Для Леорика это был самый счастливый день в жизни, ведь теперь у него появился наследник, который продолжит его род и семейное дело.

Вот уже больше полувека благородное семейство Рейзеншейд занималось пушным промыслом. Каждый мужчина в роду, не призванный на службу Наставничеством, был искусным охотником. Рейзеншейды владели несколькими лесами и фермами, имели в своем ведомстве более двух сотен работников и работниц и, будучи в большой милости у короля, платили налоги ниже прочих.

Братья Маэль и Иво, имея маленькую разницу в возрасте, обучались вместе. Леорик не жалел денег на гувернеров, стараясь вырастить сыновей людьми передовыми и разносторонними. Но по мере взросления мальчиков отец все больше подмечал (не желая себе в этом признаться), что Маэль не проявляет должного усердия к наукам и языкам. Беатрис запретила гувернерам его наказывать, ей хотелось отдать сыну всю любовь, на какую она была способна. Нельзя сказать, что Маэль рос избалованным юношей, но у него было то, о чем Иво не мог даже мечтать, —свобода. Он часто пропадал на ярмарках, был нередким гостем дешевых шапито, любил пикники и прогулки на лошадях. Леорик на многое закрывал глаза, любя Беатрис и не желая огорчать ее строгостью к сыну. Единственное, на чем он настаивал,—участие в воскресной охоте, которую Маэль всей душой ненавидел, но не мог перечить отцу, понимая, что у всего есть цена.

Иво, напротив, чувствуя равнодушие и отстраненность матери, во что бы то ни стало хотел завоевать любовь отца. Он был прилежен в учении и старался не попадать в передряги, почти не дрался и целиком был погружен в мечты о будущем. «Вот уедет Маэль, — часто думал Иво перед сном, — начнется моя жизнь,мое время. Я буду везде... Буду делать, что вздумается, никто слова поперек не скажет. Потому что я наследник, я...». В этих сладких грезах глаза юноши понемногу смыкались, и ему снилась жизнь, полная свободы и счастья быть единственным сыном, наследным бароном Рейзеншейд, родительской гордостью и надеждой.

Будучи столь различны в характере и стремлениях, Маэль и Иво чертовски были похожи внешне, что отмечали не только родственники, но и соседи и многочисленные гости поместья. Братья были прекрасно сложены и развиты не по годам. Уже к шестнадцати (а Иво к пятнадцати) они превратились в очаровательных юношей, высоких и стройных, физически сильных и крепких. Густые каштановые волосы, голубо-зеленые глаза, в меру пухлые губы, аккуратные носы всегда выделяли братьев на фоне будничных, никому не интересных лиц, вызывая зависть и восхищение. Прислужницы часто заглядывались на сонного Маэля, снимающего ночную рубаху, чтобы отдать ее в прачечную: каждый вечер он непеременно требовал все свежее. Да и сам Маэль был не прочь «позабавиться» с теми, кто был влюблен в его красоту и молодость. Иво тоже не был обделен женским вниманием, но, в отличие от старшего брата, не позволял себе коротких связей и всяких ночных похождений. Он был слишком избирателен и не подпускал к себе никого, а в особенности тех, кто этого отчаянно просил. Нет. Иво точно знал, что не станет раздавать себя направо и налево, потому что у него на примете была старшая княжна Роузвуд...

Глава II

— Маэль, довольно капризов на сегодня! Полезай в седло! — подгонял нерадивого сына Леорик в один из традиционных воскресных охотничьих дней.

— И на кой черт нам тащиться в лес...— бурчал себе под нос Маэль. Он был рассержен, потому что ему не хотелось покидать теплую постель в промозглое октябрьское утро. Маэль собирался как следует выспаться и потом, уже в карете, укутавшись потеплее в свой новый каррик с меховым воротником, укатить в соседнее поместье Роузвудов. Но отец был верен своим обычаям и почти никогда не пропускал воскресной охоты, разве что суставы разноются или на ферме произойдет что-то уж совсем чрезвычайное и потребует его личного присутствия.

— Хватит ныть! Или забыл, что за тобой должок? Будь благодарен, что матушка не знает о твоем проигрыше в «Сытой кунице»! Да где это видано, чтобы такие сопляки на деньги играли? В начале следующей недели поедешь вместе с Хоуком на ферму и хорошенько там поработаешь, а иначе...

— А иначе что? — с вызовом переспросил Маэль.

— А иначе из дома больше ни ногой! И мне плевать, что скажет Беатрис. И довольно об этом. Иво! — Леорик резко обернулся назад.

Иво, не желавший вступать в разговор и участвовать в препирательствах, готовил своего коня к долгой скачке. Теперь же он подъехал ближе к отцу и поравнялся с ним. Старшие прислужники вывели трех борзых, ведь сегодня Леорик предпочел охоту без ружей: с мелкой дичью любая борзая справится в одиночку. Слуг тоже было немного. Нынче господин Рейзеншейд хотел загнать несколько зайцев и отправиться в городской клуб на встречу с приятелями. А Иво Маэль уже неделю уговаривал ехать с ним к Роузвудам, и тот наконец согласился.

Маэль обожал знакомства, в особенности полезные. Казалось, он вовсе не вспоминал о том, что до его отбытия в Орден оставался всего год. Старший отпрыск Роузвудов Финниан вот уже два года проходил обучение, и единственное, на что он мог надеяться, —миссионерство в пресловутом Донгларе, если повезет и если наставники будут снисходительны к его именитому роду (Финниан не знал, что для Ордена это не имеет никакого значения). Семейство Роузвуд было одним из богатейших в Эрдааль и давало несколько балов каждый сезон. Маэль не пропускал ни одного бала, будучи известным на всю округу щеголем. Ему хотелось как следует насладиться всеми радостями приемов и праздной жизни перед своим вынужденным «заточением» (как он любил говорить). В отличие от знакомых сверстников, Маэль ни капли не сомневался, что по окончании обучения попадет на службу во дворец короля, а значит, и незачем прощаться. «Всего каких-то четыре никчемных года — и я при дворе! Кто не знает Маэля Рейзеншейда? Именно там мое место, уж я своего не упущу. Что мне Финниан! Миссионер несчастный. Дурак и слабак. Я уже столько наказаний отбыл на ферме и конюшнях благодаря папаше! Ха! Плевать, не пропаду!»

— Едем! — крикнул Леорик сыновьям и, пришпорив свою лошадь, первым двинулся в путь. Егерь Хоук и слуги ехали следом, борзые держались рядом с хозяином, а позади рысью скакали братья.

— И отчего старику не сидится дома? — продолжил свое бурчание Маэль. — В его-то возрасте не по лесам скакать, а дома с женой сидеть, — Маэль хмыкнул.

— Боишься не успеть на бал к Роузвудам? — насмешливо спросил Иво.

— Ты вообще-то тоже приглашен, — отозвался он.

— Не помню, чтобы получал письменное приглашение, мне шестнадцать только в ноябре, кто меня там ждет?

— Да брось, Иво. Месяц ничего не решает. Кому какое дело, если ты со мной? Младшей княжне Роузвуд тоже нужно развлечение. Или ты предлагаешь ей танцевать с толстяком Бенедиктом? Не думал, что ты такой жестокий, — Маэль подавил смешок.

— Так вон оно что, — Иво медленно кивнул. — Ты всю неделю упрашивал меня ехать вместе, чтобы я был рядом с младшей княжной, пока ты проводишь время с Джоан. Даже скучно. И как я сразу не догадался?

— Ты что, копался в моих письмах? А был таким хорошим мальчиком, мне тебя так рекомендовали, — протянул с сарказмом старший брат.

— Меньше толкуй с горничными, о твоих похождениях уже легенды ходят. И не думай, что они не разбалтывают все слугам других поместий.

— Нашел, кого бояться, —плутовски ухмыляясь, проговорил Маэль. —Да, может, для них это единственная радость в их никчемной жизни — обсудить похождения хозяйского сынка. Ты хоть знал, что половина из них и читать-то не умеет, что с них взять?

— Отец не любит разговоров, — серьезно ответил Иво.

— Отец да отец, — Маэль раздраженно выдохнул. — Вот учишь тебя, учишь —все без толку. Через год меня здесь не будет, и никакой отец мне будет не указ. Только матери не плевать на меня. Боится да плачет, злится тоже. А он спит и видит, когда я наконец покину поместье. У него есть ты — наследник Рейзеншейд,— юноша отвернулся.

— Я это не выбирал, — тихо проговорил Иво.

— А я бы выбрал. Иногда думаю: зачем мне этот Орден, обучение, служба... Как бы я желал поменяться с тобой местами...

«К счастью, это невозможно», — мрачно подумал Иво.

Дальше ехали молча. Леорик был явно не в духе: он постоянно подгонял слуг, хотя те старались не отставать от господина, и, когда любимая борзая Берта притащила первого зайца, приказал остановиться на привал. Опытный Хоук видел, что хозяину нездоровится: суставы ныли хуже некуда, и виной тому были необычайная сырость и ветер, пробиравший до костей. Маэль и Иво подняли воротники своих вельветовых с фланелью охотничьих курток и нахлобучили меховые шапки по самые глаза, но никак не могли согреться.

— Господин, не прикажете ли воротиться? — обратился к Леорику Хоук.

— С чего бы? Что, погоды испугались? Так одеваться нужно было теплее. Я никогда не возвращаюсь без добычи. Не ради одного зайца снаряжались, — видно было, как Леорик начинал тяжелее дышать и отдуваться.

— Отец, твой ревматизм, — осторожно начал Иво. — Нам всем не хотелось бы рисковать твоим здоровьем.

— Я не старик!

Маэль отвернулся в сторону, закатив глаза и глубоко вздохнув.

— Помнится, после охоты ты собирался в клуб, не лучше ли вернуться? Мы все согласны с тем... — как можно мягче попытался убедить отца старший Рейзеншейд.

— Помнится, ты просил разрешения взять карету с кучером и забрать с собой Иво, чтобы повеселиться на балу у Роузвудов, — перебил Леорик. — А еще помнится, что ты снова меня подвел, и решения своего я менять не стану. Завтра же отправляешься на ферму и будешь там до тех пор, пока я не позволю вернуться!

Маэль открыл было рот, но тут в разговор вмешался Иво.

— Отец, позволь нам поехать, — тихо проговорил он.

Удивленный Леорик и еще более удивленный Маэль уставились на младшего Рейзеншейда.

— Зачем давать повод для пересудов? Тебя обвинят в строгости, а Маэля — в глупости. Ни к чему выставлять наши семейные... — Иво замялся, — дела напоказ. Мы проведем вечер у Роузвудов, а утром вернемся в поместье, и брат отправится на ферму, как ты того хочешь, а я помогу тебе с расчетными книгами.

Леорик поднял левую бровь и покосился на Маэля, затем нахмурился, громко прочистил горло и глубоко вздохнул.

— А знаешь, как меня задобрить, молодец, Иво. Ведь, если посудить, и правда, тебя мне не за что наказывать, а без него поехать ты не сможешь, — задумчиво проговорил отец. — Будь по-твоему. А что нездоровится мне, то правда, но еще одного зайца мы нагоним.

Усмиренный мудростью младшего сына, Леорик нагнал еще четверых зайцев и, счастливый, несмотря на досаждающую боль в ногах, со всей своей свитой вернулся в поместье.

Через несколько часов, плотно пообедав супом консоме и пуляркой с молодым картофелем, братья в спешке собирались на бал Роузвудов. Иво немного нервничал, потому как никогда не бывал на таких приемах и ему вовсе не хотелось становиться «развлечением» для младшей княжны. Маэль тоже нервничал, но по другому поводу: ему не нравилось, как сидит фрак. Он крутился перед длинным зеркалом, постоянно одергивая фалды.

— А ловко ты его, — проговорил с усмешкой Маэль, поправляя кашне. — Я и не знал, что старик тебя так слушается.

— Нужно уметь договариваться. Я просто предложил ему то, что было выгодно всем. Тебе наказания все равно не избежать, а с расчетными книгами он бы провозился весь день. Зрение его подводит.

— Предложи ему то же я, он бы не согласился.

— Конечно, не согласился бы. Ты с математикой никогда не дружил, да и делах ты мало что смыслишь, будем честны, — съехидничал Иво.

— Больно надо. Ты лучше бы жилет сменил на белый,тамс вышивкой уже никто не носит. И не забудь перчатки. И вообще давай скорее, как бы не опоздать.

Закончив сборы, Иво оглядел себя: в отличие от Маэля, ему безумно нравилось, как сидит на нем новенький черный фрак с бархатными воротником и манжетами. Фалды идеально свисали, придавая его фигуре стройности и изящества. По совету Маэля он все-таки сменил свой старый жилет с цветной вышивкой на модный белый пикейный. На шее Иво аккуратно завязал белоснежный шелковый платок, а перчатки решил надеть уже в карете, чтобы случайно их не испачкать.

К вечеру ветер немного утих, но утренний листопад доставил старому кучеру Арно немало хлопот. В ожидании младших хозяев он усердно сгребал вороха листьев, расчищая выезд, протирал окошки купе на случай, если братья захотят раздвинуть шторки, проверял масляные лампы, чтобы доехать без происшествий.

— Все готово, Арно? — Маэль на ходу застегивал каррик.

— Да, господин Маэль. Подушки на месте, пледы тоже.

— Отлично.За час успеем к Роузвудам?

— Лошади у нас крепкие, господин, отдыха я дал предостаточно, уж доедем, как прикажете.

Довольный ответом, старший Рейзеншейд быстро забрался в купе, а следом за ним Иво, и карета с мягким скрипом двинулась по брусчатке.

— Когда будем подъезжать к воротам, не забудь оправиться и еще раз как следует прочесать волосы, — Маэль достал из внутреннего кармана тонкий гребень и передал его брату. — Держись спокойно и непринужденно, будто каждую неделю ездишь по приемам. Говорить буду я, представлю тебя...

— Тоже ты, — нетерпеливо перебил Иво.

— Да. Джоан предупредила мать о твоем присутствии, так что волноваться не о чем.

— А отец?

— Он в отъезде, что нам только на руку — не будет лишних вопросов.

Маэль поправил подушку и продолжил уже деловым тоном.

— И вот еще что: столбом не стой, помни, что все хотят развлечения. А особенно дамы Роузвуд. Понравишься княгине —будешь кататься к ним, как к себе домой. Младшую княжну пригласишь на полонез — у Роузвудов его танцуют первым, я буду с Джоан. Затем предложи княжне освежиться оршадом, она его обожает. Сам можешь хлебнуть пунша, но немного, чтобы не развязло. Вокруг княжны особо не крутись, но и не оставляй ее одну.

Иво слушал внимательно, не перебивая. Маэль между тем продолжал:

— После второго танца мужчины пойдут в курительную комнату. Я с ними, поэтому глазами меня не ищи — у меня дельце одно имеется. Ты можешь покурить на балконе, там будет много молодых, потому что в комнате места на всех не хватит.

— Я не знал, что можно взять сигареты, — тихо проговорил Иво.

— Можно, можно, я уже об этом позаботился.

Маэль протянул Иво серебряный портсигар.

—Здесь три штуки, тебе должно хватить до конца вечера.

Юноша кивнул и спрятал портсигар в карман брюк. Металл показался холодным даже сквозь ткань.

Старший Рейзеншейд наклонился чуть ближе к брату и заговорил тише.

—И теперь самое главное — Джоан. Ты знаешь, по этикету я не могу танцевать с ней все время, партнеры должны меняться, мы ведь не помолвлены.И не будем.

Короткий смешок, неприятный и колкий.

—Но я не хочу, чтобы вокруг нее крутился этот хлыщ Грейц. Уж больно много он о себе возомнил. Офицеришка несчастный. Спит и видит, как прибрать к рукам Джоан,— Маэль выругался сквозь зубы. Иво поморщился. — Ведь знает же, что нечем ему тут поживиться, а все одно лезет. За интрижкой. Или сам не знает зачем. А как известно, круглому крючку ни за что не войти в квадратное отверстие. Смекаешь?

—Так не все ли равно? Зачем тебе удерживать Джоан?

—Это уже мое дело. Не советую совать в него свой длинный нос, —Маэль слегка щелкнул Иво по носу и издал небольшой звонкий смешок.

—Да ну тебя... — юноша сделал вид, что обиделся, но с улыбкой отвернулся к окошку.

Маэль был частым гостем поместья Роузвудов и мог различить его очертания даже в кромешной темноте. Он беспрестанно поглядывал на карманные часы — подарок матери — и следил за дорогой. Маэлю до неловкости нравилась рольстаршего брата в этот день: хоть где-то он может быть полезным, а главное — Иво зависит от него и будет делать то, что ему скажут. Ему уже было неважно, что завтра он отправится на ферму, где будет трудиться вместе с работниками и слугами — старшему Рейзеншейду не привыкать. Он вычитал в «Вестнике Рейзендора», что в конце октября недалеко от городского рынка передвижной цирк Корти-Альтгофа раскинет свой яркий шатер в ожидании любопытных зрителей. Маэль всегда удивлялся, как артисты не мерзнут в своих флигелях, а некоторые выступают даже зимой. Это была совсем другая жизнь, сложная, но свободная. «А ведь наставничество циркачей не трогает, они даже налоги не платят, хоть порой и работают лишь за еду...»

Маэль не заметил, как купе замедлило ход. Снова началась брусчатка, только уже более гладкая — рессоры почти не скрипели.

Иво без лишних слов достал свой гребень, брат сделал то же самое.

— Все запомнил?

— Все.

Маэль легонько похлопал младшего по спине.

— Тогда добро пожаловать на твой первый бал.

Покинув карету, братья быстро зашагали к парадному входу, возле которого уже толпились богатые гости.

Глава III

Бальная зала Роузвудов встречала богатством и роскошью. Нежно-оливковые стены украшали картины старых мастеров в тяжелых позолоченных рамах. Между ними располагались узкие консоли с фарфоровыми статуэтками греческих богинь. Иво оглядел потолок: он был искусно декорирован лепниной, две большие хрустальные люстры с газовым светом (что, несомненно, Роузвуды могли себе позволить) мягко освещали пространство. Гладкий паркет идеально блестел, готовый к веселому стуку каблуков. Бархатные кресла цвета изумруда группками стояли вдоль стен в ожидании запыхавшихся дам и кавалеров. Высокие окна были занавешены тяжелыми портьерами, из которых слегка выбивался полупрозрачный тюль. Иво обратил особое внимание на длинные, в полный рост зеркала между окнами, что отражали движения всех присутствующих, множа шелк, бархат и отблески драгоценностей. У дальней стены, на небольшом возвышении, музыканты настраивали инструмент: тонкая скрипка выводила пробные ноты, которые перекрывал приглушенный гул разговоров и беспрестанный шелест платьев. В воздухе смешивались ароматы воска, духов и свежих роз, отчего у юноши понемногу начинала болеть голова. Иво попытался сосчитать количество гостей, но они постоянно передвигались, и вскоре он бросил эту затею: и без того было понятно, что сегодня у Роузвудов собралась вся городская знать. Но в тот вечер Иво не ощущал неловкости, сознавая, что он тоже один из них.

Младший Рейзеншейд не успел оглянуться, как Маэль уже был на другой стороне залы и увлеченно беседовал с каким-то низеньким молодым человеком. Окинув пространство бдительным взором, Иво отметил, что мужчин гораздо меньше, чем дам. «Вероятно, придется весь вечер танцевать, чтобы ни одна не почувствовала себя обделенной». О своем мастерстве он не беспокоился, ведь их с Маэлем учитель танцев всегда проявлял строгость и обладал той самой неумолимой требовательностью, что присуща мастерам балета, за что, впрочем, юноша был ему весьма признателен, в отличие от старшего брата, который, судя по всему, полагал, что родился талантливым танцовщиком и чьи-либо указания ему без надобности. Действительно, Маэль был грациозен и гибок, и все же у молодого человека было больше практики и обаяния, нежели мастерства, что, однако, не помешало ему стать всеобщим любимцем. Иво же, напротив, преимущественно тяготел к теории и стратегии, но господин Фиоре был им доволен куда больше, чем старшим Рейзеншейдом, потому как ценил его неутомимое усердие и стремление к точности и плавности движений. У Маэля было слишком много вольности, и тот нередко, пусть и незначительно, менял рисунок танца, сбивая с толку партнерш, приглашенных для практики. В конце концов господин Фиоре сдался и сосредоточил свое внимание на Иво, смирившись с диковинным желанием ученика танцевать «по сердцу». Он даже не догадывался, что на светских приемах Маэль чудом способен обходиться без фокусов и неукоснительно следует наставлениям учителя. Но такова была его непоследовательная сущность: ни дня без выходки.

К Иво направлялся высокий молодой человек в офицерском мундире. Это был Отто Грейц. Он быстро оказался рядом, словно высматривал юношу все время. Узкое лицо с резко выделяющимся подбородком и слишком живые глаза выдавали в нем человека наблюдательного и далеко не глупого. Улыбка была как будто непринужденной и даже учтивой, но Иво показалось, что в ней слишком много грубой настойчивости.

— Кого я вижу! Господин Рейзеншейд! — наигранно воскликнул офицер.

Иво машинально пожал ему руку.

— Как ваши дела? Давненько вас не было в Леоноре! Что, отец не пускает? — Грейц продолжал насмешливо улыбаться.

Юноша на секунду задумался, но тут же поспешил ответить:

— Вы ошиблись. Я Иво. Иво Рейзеншейд, младший брат.

— Ах, это вы! Наслышан, наслышан. Вот так-так, и правда, не врут люди. Похожи, чертовски похожи. Ну, будем знакомы, Иво, мое имя Отто Грейц, на службе состою подпоручиком, но, по секрету вам скажу, мне обещают повышение в чине уже на будущий год.

Иво улыбнулся одними губами, не понимая, зачем ему это знать.

— Сколько же вам лет?

— Шестнадцать,— нехотя отозвался младший Рейзеншейд, не желая озвучивать настоящий возраст. «Маэль прав: ни к чему считать этот чертов месяц. Пролетит — не заметишь. Кому какое дело до моих лет...»

— А так и не скажешь! Первый раз на балу?

— Первый.

— Поздравляю с дебютом. Тогда поторопитесь, а то всех хорошеньких разберут! Джоан еще не появилась, но я уверен, что ваш братец уже успел-таки выпросить у нее полонез.Получается, нечестно, не находите?

— Не нахожу, — натянуто улыбнулся Иво. — Я знаю, что она уже приглашена. А второй танец за мной, — сам от себя не ожидая, строго проговорил он.

— А вы не такой простой, как я погляжу. Первый раз на балу, а уже кадриль с Джоан... Мне бы ваше рвение, успеть бы на мазурку пригласить, — Грейц криво ухмыльнулся. — Увидимся, Иво. Рад знакомству.

Младший Рейзеншейд слегка наклонил голову, но ничего не ответил.

«Скорее нужно сообщить брату, что офицеришка уже вышел на охоту», — подумал Иво и начал искать глазами Маэля.

По обе стороны массивных двустворчатых парадных дверей лакеи в темных ливреях по едва заметному знаку распорядителя распахнули створки, и в проеме показалась леди Роузвуд с дочерьми. Разговоры сами собой стихли, и гости обернулись. Иво, несколько секунд назад хотевший было двинуться туда, где в последний раз видел Маэля, застыл на месте.

Он никогда прежде не видел Джоан, знал лишь, что она «очень хороша собой», но брат описывал подобным образом почти всех, кто был ему хоть сколько-нибудь симпатичен, поэтому нельзя было в полной мере представить, какова она на самом деле. Иво сразу понял, почему танец со старшей княжной для многих мужчин может стать главным удовольствием вечера. «Хороша... И только? Нет, тут другое. Разве можно оценить такого ангела простым пошлым словом? Это никак нельзя. И откуда рядом с ней мог взяться Маэль? Просто Маэль...». Юноша не заметил, как его губы чуть приоткрылись, словно ему не хватало воздуха.

Джоан, несомненно, хозяйка бала — леди Роузвуд уже давно уступила дочери эту роль. Светло-русые волосы девушки были гладко зачесаны и собраны на затылке в мягкий узел, из которого выбивались несколько тонких завитков. Уши оставались открыты, и изящные серьги с бледными сапфирами слегка поблескивали в свете газовых люстр. Серо-голубое платье подчеркивало юную фигуру Джоан, но вовсе не делало ее хрупкой. Узкий корсет аккуратно очерчивал талию, а широкая юбка расходилась идеальным куполом, словно нежный цветок. Иво вдруг поймал себя на мысли, что не может оторвать глаз от обнаженных плеч девушки, которые казались почти беззащитными. Несмотря на свой легкий образ, Джоан не производила впечатления ненадежной статуэтки, которую боишься взять в руки — она была живой и теплой. «Да, она именно из тех, на которых смотреть хочется намного дольше, чем позволяют приличия. И все же... Откуда там было взяться Маэлю... Почему Маэль?», — Иво никак не мог отделаться от этой навязчивой мысли.

Младшей дочери леди Роузвуд Элизе на вид было лет четырнадцать, не больше. «Возможно, для нее тоже сделали исключение. Теперь понятно, почему брат так настаивал, чтобы я ехал с ним. Леди Роузвуд не сможет надолго отлучаться от дочери, но она не в летах, и, думается, ей не хочется провести весь вечер с дамами и Элизой. Да, Маэль всегда твердит, что все хотят развлечения... Да и сам не прочь стать им для кого угодно».

Погруженный в эти размышления, Иво не заметил, как рядом появился Маэль, и его локтя коснулась рука в белой перчатке. Он слегка наклонился, чтобы дать последние «наставления».

— Музыканты уже готовы, скоро все начнется. Сейчас я представлю тебя Роузвудам, и ты пригласишь Элизу на полонез.

— Этот Грейц подходил ко мне несколько минут назад.

— Грейц? Зачем ты ему понадобился? — Маэль прищурился.

— Не я — ты. Он все перепутал. Говорил, что давно не видел тебя в Леоноре. Видимо, и правда давно.

— Вот идиот. Что еще он там болтал про меня?

— Да ничего. Он больше про себя. Хвастался будущим повышением.

— А Джоан? Он что-то спрашивал про нее?

— Счел несправедливым, что княжна танцует с нами первые два танца, обиделся и ушел, — Иво заговорщически улыбнулся.

— Пусть, пусть нарезает круги вокруг Джоан, это уже становится смешно. Двадцать два года, а выиграть не может. Тут уже такой случай, что ни в картах, ни в любви не везет, — Маэль зло хмыкнул. — Ты думаешь, он просто так меня разыскивал? Отыграться хочет, но я на это не куплюсь больше. У Грейца от каждого проигрыша истерика случается. С ним и играть-то уже никто не садится. И вокруг Джоан он вьется не просто так. И дураку понятно, зачем она ему. Офицеришка — вот и весь сказ. Все в округе знают, что он попал на военную службу по распределению Ордена, не сам. А таких там не любят.

— И что с того, что не сам? Никто доподлинно не знает, как туда попадают.

Маэль снисходительно поглядел на младшего брата.

— Иво...— протянул он. — Сам посуди: зачем наставникам отправлять на военную службу тех, кто сможет им пригодится при дворе? А куда сгодится Грейц? Орден распределяет туда всех неугодных, тех, кто на протяжении обучения показывал худшие результаты, не проявлял рвения, получал выговоры и наказания больше прочих и тому подобное. Они ни на что больше не годятся. Вот их и отправляют служить. Только в армии они никому не сдались и даром. Бастарды, желающие выслужиться, справляются со своими обязанностями куда лучше. Офицеришки вроде Грейца пытаются поправить свои дела с помощью связей. Кому-то удается. Но такие, как Отто, до тридцати лет бегают по балам в поисках покровителей. Или, что чаще, покровительниц. Жалкие людишки,— Маэль цокнул языком. — Но таково распоряжение самого Гримвальда II, против него даже король ничего не сможет.

— То есть ты тоже будешь, как Грейц?

— Нет, конечно. Я-то не дурак и подставляться не собираюсь. Я свое дело знаю. И место будущее. А оно при дворе.

Маэль говорил убедительно, но Иво точно знал, что никакого двора не будет: он никогда не видел таких наставников.

— Ладно, черт с ним, с Грейцем. Пора.

Старший Рейзеншейд сверился по часам, и братья направились в сторону леди Роузвуд.

Княгиня Элеонора Роузвуд вместе с дочерьми вела светские беседы в ожидании начала первого танца. Она была предупреждена о присутствии на балу младшего Рейзеншейда и лично хотела с ним познакомиться. Когда братья оказались рядом, женщина повернулась в их сторону. Маэль сделал небольшой шаг вперед и слегка наклонил голову.

— Леди Элеонора, позвольте представить моего младшего брата Иво Рейзеншейда.

Тот учтиво поклонился, чувствуя на себе внимательный взгляд хозяйки дома. Леди Роузвуд на мгновение задержала его, словно лично оценивая сходство, о котором была наслышана, затем мягко улыбнулась.

— Вы очень похожи на брата, Иво. Добро пожаловать в наш дом. Надеюсь, вам будет у нас приятно.

Она подала руку, Иво поспешил прикоснуться губами к белоснежной перчатке и впервые увидел улыбку Джоан.

— Мои дочери: Джоан и Элиза.

Девушки одновременно сделали короткий реверанс. Иво снова поклонился, уже только сестрам.

Маэль, воспользовавшись паузой, негромко добавил:

— Леди Элеонора, позволите ли вы, чтобы мой брат имел честь пригласить младшую княжну Элизу на полонез?

Княгиня медленно перевела взгляд на дочь, и в ее выражении не было ни удивления, ни особой теплоты, лишь внимательная сдержанность хозяйки дома.

— Если княжна не возражает, разумеется.

Элиза чуть порозовела, но ничем иным не выказала свое смущение. Она четко следовала этикету и снова сделала аккуратный реверанс.

— Я с удовольствием приму приглашение господина Рейзеншейда.

Иво поклонился, стараясь не выдать собственной неловкости. Он немного волновался после короткой улыбки Джоан и чувствовал себя смешным и маленьким.

— Для меня это большая честь, княжна, — коротко ответил юноша.

Старший Рейзеншейд удовлетворенно кивнул, радуясь тому, что все идет по намеченному им плану и что никто не сказал ничего лишнего. Хоть он и не любил формальностей, но все же не мог не отметить, что порой они позволяют избежать неловких ситуаций и ненужных промедлений.

— С вашего разрешения, княгиня, мы с Джоан покинем вас, — Маэль поклонился. Леди Элеонора молчаливо кивнула.

Иво остался наедине с Элизой и госпожой Роузвуд и не понимал, стоит ли ему что-то сказать или лучше промолчать, ожидая, пока хозяйка дома сама обратится к нему. Благо, леди Элеонора была женщиной деликатной и прекрасно сознавала неловкость юноши.

— Как здоровье леди Беатрис? Она писала, что не сможет приехать, что у нее грипп.

Иво не растерялся.

— Да, она просила нас с братом передать вам благодарность и сожаление, что не сможет присутствовать на вечере.

Никакой болезни не было и в помине. Беатрис уже несколько дней не выходила из своей спальни, что случалось с ней время от времени после тяжелых ссор с мужем. Леорик называл это «женскими капризами» и позволял своей молодой жене оставаться в комнате столько, сколько она пожелает, передавая вместе со слугами подарки и короткие записки, на что, впрочем, не получал никакого ответа. Мать молча выходила из комнаты и продолжала общаться с отцом как ни в чем не бывало.

— Передавайте вашей матушке скорейшего выздоровления, Иво. Бал начинается, так что не смею более задерживать. Танцующие уже строятся.

— Благодарю вас, княгиня.

Иво молча взял под руку Элизу, нашел глазами пару Маэля и Джоан, и через несколько мгновений знакомая мелодия полонеза ля мажор (более известного как «Военный») мягко полилась по залу.

Младший Рейзеншейд танцевал полонез в учебной комнате сотни раз, и ему казалось, что нет ничего сложного в том, чтобы повторять заученные движения. Однако Элиза была словно деревянная и двигалась не так плавно, как того хотелось бы молодому человеку. Они были второй парой после Маэля и Джоан, и юноша часто смотрел им в спину с завистью и тоской. Иво подметил, что они тихонько перебрасываются короткими фразами, которые он никак не мог расслышать из-за музыки и стука своего взволнованного сердца. Девушка не переставала улыбаться, и видно было, что иногда ей приходится сдерживать смех. Элиза тоже поглядывала на старшую сестру, и Иво чувствовал, что она не прочь поменяться с ней партнером. «Маэль говорил не стоять столбом, но как мне начать разговор? Как будто все не то. Нет уж, хватит с меня и этого. Закончится полонез, отведу ее за оршадом, себе возьму пунша, и больше ни ногой в ту сторону зала. А потом он передаст мне Джоан, и я буду танцевать с ней кадриль. Наверное, нужно вспомнить какую-нибудь шутку, чтобы развлечь.Да.Так и сделаю. Должно быть, она больше всего на свете любит смех, раз выбрала Маэля. Только вот самый смешной тут я: танцую с ее деревянной сестрой и думаю, как рассмешить чужую пару».

Когда музыка стихла, Иво повел младшую княжну к креслам, где уже сидели некоторые пожилые дамы в компании леди Элеоноры, нашел слугу, разносящего напитки, взял для Элизы оршад, для себя — пунш и поспешил ретироваться, пока его не вовлекли в беседу.

И снова Грейц. «Этого мне еще не хватало»,— с досадой подумал Иво. Но было уже поздно. Маэль с Джоан нигде не было видно, а он был совсем один и почти никого здесь не знал, поэтому не видел для себя никакого удачного предлога, чтобы избежать столкновения с Отто.

— Тоже балуетесь пуншем, молодой человек? — Грейц отпил из своего бокала.

— Да нет, просто решил освежиться, — колко отозвался Иво.

— Вот же неудача! Ищу вашего брата, но постоянно натыкаюсь на вас! Куда же подевалась наша сладкая парочка?

«Тяжелее всего завидовать молча», — хотел сказать Иво, но тактично промолчал.

— Решил спрятать от меня Джоан, а я времени почем зря не теряю и успел испросить разрешения пригласить старшенькую на мазурку, — слащаво проговорил Грейц.

— Разве вам не нужно согласие Джоан?

— Княжна не перечит матери. Будет танцевать, с кем скажут, — Отто самодовольно приосанился.

«Вот ты и признался в своей никчемности, идиот», — ядовито подумал юноша.

— Как хорошо, что мне не нужно просить разрешения у леди Элеоноры. Я, пожалуй, пойду, скоро начнется кадриль, а я стою в первых рядах. С Джоан. Не хочу ее задерживать.

— Да не торопитесь вы, Рейзеншейд, — как можно расслабленнее сказал Грейц.— С вашим братом всегда так — уж слишком он любит женское внимание.

Иво понимал: еще секунда, и список его редких драк пополнится.

— Мне пора, — коротко закончил он этот никому не нужный разговор и, не дожидаясь ответа, быстро зашагал в другую сторону зала.

Маэль нашел пару для второго танца довольно быстро. Ей оказалась худощавая брюнетка в белом. Иво мельком видел ее в компании Элизы, но имени не знал. Сейчас брат должен передать ему Джоан для кадрили, и для него начнется бал. Настоящий, тот, ради которого стоило ехать с Маэлем, на который можно было позволить себя уговорить.

Маэль и Джоан быстро направлялись в сторону танцующих, которые начинали становиться в пары. Юноша отметил румянец на их лицах, они казались абсолютно счастливыми.

— Что ж, братец, твой выход. Постарайся не выглядеть слишком серьезным — Джоан не любит скучных кавалеров, — старший Рейзеншейд вложил руку Джоан в его. Она весело улыбнулась, а Иво почему-то стало легко.

— Рада знакомству, Иво, — тихо проговорила она, глядя ему в глаза.

Он поднял взгляд на Джоан и осознал, что с ней не нужно притворяться, и самое главное —онане хочет, чтобы с ней притворялись.

— Я тоже очень рад, Джоан, — Иво чуть сильнее сжал ее руку в своей.

— Вот и славно, — нетерпеливо вставил Маэль. — Давайте поторопимся, скоро начнется.

До чего же было приятно танцевать с Джоан... Она двигалась так плавно и изящно, будто танцевала дни напролет. Лучшей пары нельзя было себе представить. Теперь Иво стало ясно, почему столько мужчин, и тем более Грейц, мечтали о танце с ней. Вне всяких сомнений, кому-то из них хотелось хотя бы на несколько минут завладеть ее красотой и юностью, почувствовать себя центром всеобщего внимания, прикоснуться к ее тонкой талии, к ее рукам в белоснежных перчатках, вдохнуть ее сладковатый аромат. «Да нет, не кому-то — нам всем», — честно признался себе Иво. «Маэль никогда не сможет понять своего счастья, пусть и короткого, быть с ней. Быть с Джоан. Держать Джоан. А может, и ... целовать ее». Сердце юноши пропустило удар. «Но Маэль уедет. А я останусь. И он говорил, что если понравлюсь леди Элеоноре, то буду кататься сюда как к себе домой».

— Иво, вам нравится бал? — на ходу бросила Джоан.

— Да, а вам? — он не привык перебрасываться фразами во время танца, но был благодарен княжне за то, что она первой решила завести с ним разговор.

— Сегодня много хороших кавалеров, не правда ли?

Иво быстро осознал, что речь идет о нем и Маэле.

— Мне приятно это слышать, — в первый раз за вечер его улыбка была искренней. Потому что он сам этого хотел. Что может быть лучше, чем комплемент такой красавицы?

— Сколько вам лет?

«Опять этот дурацкий вопрос. Два раз в один день. Она и так знает, что я младше Маэля, зачем спрашивать?»

— В следующем месяце мне исполняется шестнадцать.

— Ах, вот как? Вы с Маэлем родились в один месяц с разницей в год? И так похожи. Если бы я не знала, что он ваш старший брат, я бы подумала, что вы ровесники, — Джоан ненадолго задержала взгляд на младшем Рейзеншейде. Он посмотрел ей прямо в глаза, и она не отвернулась.

— А вам сколько лет? — спросил Иво быстро, но тут же осекся. — Простите, я просто... Вы же тоже...

— Ну какой вы смешной! — девушка слегка покраснела, но не от стыда, а от того, что боялась рассмеяться и показаться слишком громкой. — Мне в августе исполнилось семнадцать, так что я не намного вас старше, не бойтесь.

«Вот зачем было спрашивать? Что она теперь будет думать? И зачем этот возраст?»

— Да я и не боюсь, — как можно более спокойно отозвался Иво, но пары уже поменялись, и Джоан танцевала с каким-то толстяком, вероятно, это был тот самый Бенедикт, о котором упоминал Маэль во время охоты.

Юноша не заметил, как танец подошел к концу. Он помнил, что после кадрили предстоит довольно продолжительный перерыв, и мужчины отправятся в курительную комнату. Иво не знал, проводит ли брат Джоан к креслам сам или это надлежит сделать ему, но девушка осталась на месте, а его снова нигде не оказалось. «Вероятно, так и должно быть, у него дельце, а мое дело — быть рядом с Джоан и следить за Грейцем».

— Я провожу вас, — Иво подал руку княжне. — Не хотите освежиться?

— Благодарю, я пью только воду.

«Только воду. Интересно почему?»

Иво подвел Джоан к креслам, где снова было много дам с напитками и веерами. Леди Элеонора с ласковой улыбкой оглядела пару.

— Иво, признаться, я приятно удивлена, — мягким голосом проговорила княгиня. — Нечасто можно встретить молодого человека, который, будучи дебютантом, показал бы себя так уверенно. Элиза танцует сегодня первый раз, и лучшей пары для нее нельзя было бы и желать.

Он учтиво поклонился.

— Благодарю вас, леди Элеонора. Я передам ваши слова своему учителю. Это всецело его заслуга.

— Ну же, не скромничайте, мой дорогой юноша, — леди Роузвуд насмешливо погрозила ему своим тонким пальцем. — Джоан тоже танцевала с вами, и, судя по ее счастливой улыбке, она не менее довольна вашими успехами, чем я.

— Мама, не смущайте нашего гостя, — кокетливо вставила Джоан. — И отпустите его уже наконец к молодым людям. Не с дамами же ему сидеть весь вечер в самом деле.

— И правда, Иво, вы, вероятно, хотели бы немного отдыха, а мы хотим немного посплетничать в своем тесном дамском кругу.

— Вы правы, леди Элеонора, — с благодарностью и чувством невероятного облегчения ответил Иво. — Меня уже ждут на балконе.

Младший Рейзеншейд поклонился дамам и лишь на мгновение задержал взгляд на Джоан. Девушка снова смотрела ему прямо в глаза, но уже не улыбалась. «Видимо, Джоан, не в восторге от сплетен», — напоследок подумал Иво.

Он вышел на балкон вслед за несколькими молодыми людьми и сразу почувствовал, как прохладный осенний воздух коснулся его разгоряченного лица. После яркого света бального зала и густого перемешанного аромата духов здесь дышалось куда легче и свободнее. Высокие стеклянные двери за его спиной оставались полураспахнутыми, и оттуда лился теплый золотистый свет, мягко дробясь на темных каменных плитах пола.

Балкон выходил на подъездную аллею. Где-то вдалеке проехала одинокая карета, глухо стукнули колеса, скрипнули рессоры. Музыка и обрывки смеха гостей звучали приглушенно, будто во сне, и казалось, что все звуки, кроме шума ветра, принадлежат какому-то иному чужому миру. Иво слегка поежился. Прохлада вечера окутывала его тело и давала приятное ощущение одиночества, которого так не хватало юноше в бальном зале. Свечи в стеклянных колпаках мягко освещали присутствующих.

Иво огляделся. У толстых перил стояло несколько молодых людей. Один, облокотившись, смеялся громче прочих, рассказывая какой-то пошлый анекдот («Маэль таких знает немало»); другой, более сдержанный, курил молча, лишь иногда мрачно улыбаясь и стряхивая пепел в темноту. В воздух медленно поднимались струйки сизого дыма, смешиваясь с запахом ночной сырости октября и терпкого одеколона. Кто-то обсуждал предстоящую мазурку, кто-то делился планами ноября, и Иво сразу понял, что здесь можно говорить свободно, не скрываясь под маской хороших манер.

Он осторожно приблизился к каменным перилам и положил ладони на холодную поверхность. Сделав глубокий вдох, достал серебряный портсигар из кармана брюк. В груди все еще отдавался ритм кадрили, и на мгновение ему показалось, что стоит закрыть глаза, и он снова увидит белоснежные перчатки Джоан, ее обнаженные плечи и ее прямой взгляд.

Здесь, в полутени балкона, никто не смотрел на Иво с ожиданием, никто не оценивал его шаг или поклон. Здесь можно было молчать и не выглядеть смешным. Иво уже хотел прикурить, но обнаружил, что его огниво осталось в верхней одежде. «Я же проверил все перед тем, как мы отдали каррики лакею», — с досадой подумал он.

— Помочь?

Юноша поднял голову: перед ним стоял высокий молодой человек. Ему показалось, что он видел его на полонезе, и тот танцевал четвертым после него и Элизы.

— Благодарю, — коротко отозвался Иво.

Молодой человек дал ему прикурить, и он медленно затянулся.

— Это ведь вы танцевали с младшей княжной полонез?

— Да. Иво Рейзеншейд, — он первым протянул руку.

— Брат Маэля, полагаю? — юноша не представился, но ответил крепким рукопожатием.

— Конечно, он его брат, тут уж не спутаешь! — в разговор вмешался толстяк Бенедикт.

«Иногда я начинаю думать, что людям больше не о чем со мной говорить, кроме как о сходстве с Маэлем», — раздраженно подумал Иво.

— Так он еще успел старшую выхватить! Там такая очередь выстраивается, что я в нее даже не встаю, — Бенедикт расхохотался. — Перепадет что, покуда пары меняются, — уже счастье. Мне вот сегодня перепало!

«Мне бы твое самомнение! Милый мой, эта очередь тебя вытолкнет первым!».

— Правда? — высокий молодой человек был крайне заинтересован. — Повезло. Я уже в третий раз у Роузвудов, но с Джоан не танцевал.

— А я уже в пятый раз, но увы!

— Бенедикт, хватит нести чушь! Где ты и где Джоан? Сбил меня с мысли. Прости, Иво. Ты же не против, что я по-простому, на ты?

— Нет, что ты, — сразу подхватил Иво.

— Я Маттиас фон Эрен. Так что будем знакомы.

— Очень рад, — Иво пожал теперь уже протянутую ему руку.

«После Грейца и этого простака Бенедикта будешь рад кому угодно... И Джоан его будто интересует не больше прочих. Это хорошо. Нужно к нему приглядеться».

— Я тебя раньше не видел у Роузвудов. В первый раз? — аккуратно спросил Маттиас.

— Да, раньше не доводилось здесь бывать.

— А братец твой завсегдатай! Его здесь вся округа знает!

— Хватит! — резко оборвал Бенедикта Маттиас. — Что ты вечно лезешь? Вообще не про то речь шла. Маэля тут все знают, это правда. И отношение к нему, прямо скажем, неоднозначное: у княгини он ходит в любимчиках; такие, как вот он, — молодой человек указал на Бенедикта, — потихоньку завидуют и собирают про него сплетни; кто-то открыто завидует — пожимает ему руку с улыбкой, а за спиной льет грязь.

— И что, у него совсем нет друзей? — удивился Иво.

— Ну почему же? — Маттиас закурил вторую. — Хотя, может, и нет... Есть приятели, есть игроки, такие, как Отто Грейц, думаю, ты про него слышал. Только ведь Маэль и сам друзей не ищет. Ему в Орден на будущий год.

— И что с того? Ты тоже будешь в Ордене, — пробурчал обиженный Бенедикт.

— Да. Но у нас разные дороги, — Маттиас горько усмехнулся. — Но мне почему-то думается, что с Маэлем в Ордене будет не так тяжко. У него столько историй, что на все четыре года обучения хватит сполна, — Маттиас хмыкнул.

— Все равно не понимаю, зачем тебе ехать? Ты же по закону освобожден, — не унимался Бенедикт.

Иво не знал, что можно получить освобождение.

— Разве такое возможно? — тихо спросил он.

— Да. Но есть нюансы. Глава Ордена подписывает бумагу об освобождении от службы только в двух случаях: если ты единственный ребенок в семье и нет других наследников по отцовской линии. Незаконнорожденные тоже попадают в Орден, но обучаются отдельно, содержатся в других условиях и почти всегда попадают на военную службу. Редко могут получить место в миссии.

— А второй случай? — нетерпеливо задал вопрос Иво.

— Если мать не имеет печати бесплодия, но до твоего совершеннолетия рождались только девочки. Это по закону приравнивает тебя к положению единственного наследника, ведь, как вы знаете, дочь не может наследовать землю и деньги своего отца.

— Вот-вот, — поддакнул надоедливый Бенедикт.

— Как я понял, ты освобожден именно по этой причине?

— Да, именно по этой причине. Но я уже сказал, что у нас с Маэлем разные дороги. Не стану скрывать, что положение мое незавидно. Хотя я имею свободу остаться, воспользоваться своим правом не желаю. Все, что у меня есть — это имя. Отец — игрок. После смерти матери он начал играть как сумасшедший. Думаю, дальнейшие объяснения излишни. Ты сам знаешь, чем это обычно заканчивается. Поместье закладывалось уже шесть раз. Тетки, конечно, помогают деньгами, чтобы сестры покупали каждый сезон новые туалеты, но это капля в море. Приданого почти нет никакого, поэтому, чтобы выдать их замуж, я должен получить статус наставника. Другого пути у меня нет. Наставники при дворе получают самое большое довольствие, а главное — землю и слуг. Этих денег должно хватить, чтобы сестры ни в чем не нуждались. Они не будут расплачиваться за ошибки отца.

— Значит, ты едешь не ради чести.

— Честь — роскошь для тех, у кого есть выбор.

— Но ведь ко двору попадают лишь единицы, — задумчиво проговорил Иво.

— Я знаю. И сделаю все, чтобы оказаться в их числе, — строго ответил Маттиас.

— Это благородно, — кратко заметил Иво.

— Вовсе нет, — Маттиас ненадолго замолчал. — Нет здесь никакого благородства. Я не считаю это жертвой. Хотя, конечно, что-то я и потеряю, но приобрету гораздо больше. Служба при дворе не более тяжкое бремя, чем жизнь в постоянном страхе за родных и их будущее. Будем считать это платой, ведь, как известно, ничего бесплатного в этом мире не существует.

«Да, — с грустью подумал Иво, —отец тоже всегда говорит, что у всего своя цена. Кому, как не ему, знать, что мы все участвуем в торгах, пусть иногда и против своего желания».

— Ну, не будем грустить! Впереди еще целый год, мы все успеем! А если поторопимся, то даже успеем на мазурку, — Маттиас первым покинул балкон.

Глава IV

Иво увидел мужчин, выходящих из курительной комнаты. В толпе он сразу узнал Маэля и поспешил к нему подойти.

— Вот ты где! А я думал, ты уже в зале, приглядываешь за Элизой, — брат быстрым шагом направлялся в бальную залу, так что Иво едва поспевал за ним. Он был какой-то возбужденный и нервный.

— Нет, я вышел покурить на балкон и встретил там толстяка Бенедикта и... Маттиаса.

Маэль резко остановился, так что Иво чуть было не налетел на него.

— Фон Эрена? — быстро спросил он.

— Да. Как ты догадался? Мне показалось, что вы довольно близко знакомы...

Брат повернул голову в сторону и глубоко вздохнул.

— У Роузвудов, насколько мне известно, бывает лишь один Маттиас — герр фон Эрен. Конечно, знакомы, да и как не знать того, кому ты задолжал...

— Правда? Странно, он ничего об этом не говорил.

— И не скажет. Не такая порода. Мы раньше дружили, кстати, и он часто меня выручал. Один раз даже в драку полез вместе со мной в «Сытой кунице». Сам меня держал до последнего, главное, а потом ему это надоело, и он разбил лицо какому-то пьяному солдатику. Там, знаешь ли, все напились тогда... — юноша нервно хохотнул, но резко умолк.— Впрочем, неважно. Странный он, Маттиас, но этим он мне и нравился. А потом... Ладно, расскажу, когда обратно поедем.

Иво нетерпеливо одернул брата за локоть.

— Сейчас говори. Что потом случилось?

— Отвяжись, Иво, не до того сейчас. Нам поскорее надобно сообразить, как бы незаметно отсюда убраться после мазурки.

Младший Рейзеншейд помрачнел: ему вовсе не хотелось покидать бал так скоро, тем более теперь.

— Мы же сказали отцу, что приедем только утром, — поспешил напомнить тот. — Он начнет расспрашивать, почему вернулись раньше условленного. Полагаю, ни к чему распалять его подозрительность в час ночи.

Маэль на ходу схватил брата за плечо и потащил его в дальний угол коридора. Иво опешил, но предусмотрительно сделал вид, что споткнулся, а Маэль придержал его, не дав упасть, дабы не привлекать внимания.

— А это ты видел?

И он достал из внутреннего кармана фрака пачку денег.

Глаза младшего вмиг округлились. Он никогда не держал в руках такую стопку. Вернее, никогда не распоряжался ею. Всем заведовал отец, и больших денег сыновьям он предпочитал не давать, будучи человеком прижимистым и расчетливым. «Все ваши нужды покрыты сполна, Беатрис печется о каждой мелочи»,— повторял он старшему сыну всякий раз, когда тот заводил разговор об увеличении суммы на карманные расходы. Однако с недавних пор барон выдавал старшему сыну не больше пяти сольвенов в неделю, теша себя надеждой, что тот образумится и перестанет играть. Ему, несмотря на пытливый ум, было невдомек, что Маэля отсутствие денег лишь подстрекает садиться за игорный стол чаще: независимый нрав и желание высвободиться из-под власти «отцовских грошей» слишком давлели над юношей. Ему был неведом страх риска, потому как он был не менее расчетлив, чем отец, а главное умел вовремя остановиться, чем вызывал неудовольствие опытных игроков и среднячков, желающих взять реванш. Иногда Маэлю все же приходилось соглашаться на продолжение партии, если он чувствовал очевидную угрозу, ведь обвинения в шулерстве следовали за ним по пятам, где бы он ни появлялся. И хотя он чаще выигрывал, нежели проигрывал, будучи игроком пронырливым, отец не питал приятных чувств к подобного рода увлечениям, справедливо полагая, что везение не может длиться бесконечно и когда-нибудь старший сын втянет семейство Рейзеншейд в нехорошую историю. От наказаний проку не было почти никакого, но Леорик не мог отказать себе в удовольствии сбить с Маэля спесь.

Иво же получал двенадцать сольвенов, но, напротив, почти ничего не тратил, а держал купюры в небольшом сейфе, подаренном родителями на пятнадцатый день рождения. Но и у него была страсть, с которой он не мог, да и не желал совладать, — литературные новинки. Книги в бледных и ярких тканевых переплетах появлялись в его библиотеке почти каждую неделю, и, хотя младший Рейзеншейд был читателем пристрастным и «хлама», как он любил выражаться, в своей коллекции не держал, однажды не без удивления обнаружил, что их оказалось так много, что прочитать их даже в ближайший год — задача непосильная. Иво высоко ценил германских авторов: Вильгельма Раабе и его «Хроники Воробьиной улицы», новеллу «Иммензее» Теодора Шторма, поэзию Генриха Гейне. Не менее жаловал французов, которые, на вкус Леорика, были слишком сентиментальны, но «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера увлекла молодого человека с первых страниц. Англичан Иво читал реже, но «Женщина в белом» Уилки Коллинза, приобретенная в конце сентября, уже ожидала своего часа, и потому юноша старался расквитаться с учебной литературой как можно скорее, чтобы наконец узнать, почему роман читает весь Рейзендор и даже Маэль. Особенно Маэль. «А он вообще читает редко. Ему бы слушать чужие пересказы да глумиться над нерадивыми героями и их бедами. Будто он лучше их. Ничего. Выясним».

— Здесь что, больше двух сотен сольвенов?! — Иво не заметил, что почти сорвался на крик.

— Да тихо ты, — шикнул на него Маэль. — Если быть точным, тут четыреста сольвенов, девять вендов и... — он засунул руку в другой карман, — и восемьдесят восемь гран.

— Ты что наделал? Отец запретил тебе играть! Ты хоть подумал, что будет, если он узнает? — Иво не на шутку разозлился на неосмотрительность Маэля. Но больше на его дерзость.

— Не узнает. Ты же ему ничего не расскажешь? — он испытующе посмотрел на брата. — Терять было нечего — и без того наказан. Завтра он отправит меня на ферму, и кто знает, сколько я буду там торчать. Мне нужны деньги. Да и потом, сегодня везет, как не везло давно. Пойми же, Иво! Грех было не испытать удачу. Вот эти девять вендов и восемьдесят восемь гран знаешь чьи? Это Грейца, — Маэль еле сдерживал смех. — Только ради них можно было сесть за стол. Видел бы ты его лицо!

— Да наплевать мне на Грейца! Отец за тебя отдал долг в «Сытой кунице», а тебе и не совестно. Ты обещал больше не играть! — Иво втайне было приятно найти повод упрекнуть старшего брата и осознать свое превосходство.

— Полно, Иво, не веди себя, как маленький! Не нужны мне твои душеспасительные беседы, в самом деле. Кое-кто обвинил меня в шулерстве, и я чувствую, что ближе к концу бала, когда снова будет большой перерыв, мне крышка. А я не шулер, я честно играл, я не виноват, что карта мне шла! Поэтому сматываемся через полчаса под любым предлогом, переночуем в карете. Арно дадим десять вендов — он будет молчать. А утром как ни в чем не бывало появимся дома. Отец знает, что мы должны вернуться не позднее шести.

Младщий Рейзеншейд с укором посмотрел на брата.

— Иво, пожалуйста, не надо так смотреть. Я позволил тебе танцевать с Джоан, разве я нимало не заслуживаю твоей благодарности?

— Позволил? Это ты мне позволил? — Иво опешил от такой неприкрытой наглости. — Она была счастлива танцевать со мной!

И он быстро развернулся, чтобы уйти в бальную залу, но Маэль снова резко схватил его за руку.

— Да стой ты! Хватит! Сейчас не время для ругани! Мы должны уехать, и точка. А потом проси, что хочешь.

— Что хочу? Прямо-таки все? — Иво заинтересовался. Никогда прежде брат не был с ним услужлив, принимая его укрывательство, как данность.

Маэль недовольно цокнул языком.

— Говори уже, — с раздражением буркнул он.

— Сколько денег ты должен Маттиасу?

— А это здесь при чем?

— Ты не ответил на мой вопрос, — строго проговорил Иво.

— Да не помню я уже. Кажется, двадцать сольвенов, — неуверенно отозвался Маэль.

— Давай их сюда, — резко сказал Иво. — Это мое условие. А иначе я никуда с тобой не поеду.

Маэль поспешно отсчитал двадцать сольвенов.

— Это все?

— Нет. Я хочу ездить к Роузвудам. Теперь ты всегда будешь брать меня с собой, если я попрошу.

Старший Рейзеншейд прыснул.

— Уж об этом можешь не переживать. Ты понравился княгине, наверняка знаю, поэтому она теперь непременно станет присылать два приглашения.

— Чудно. Идем в залу, больше здесь находиться нельзя.

У братьев не было пары на третий танец, и они медленно пили пунш, бдительно следя за танцующими. Маэль то и дело вытягивал шею, чтобы разглядеть приторное лицо Грейца. Его светлая макушка то и дело мелькала среди других пар. Иво искал глазами только Джоан. Он с удивлением отметил для себя, что девушка больше не улыбалась и почти не смотрела на офицера, будто все это было ей в тягость.

Ритм мазурки становился все быстрее. Дамы скользили по паркету с нарочитой легкостью, но многим мужчинам к этому моменту тяжело было делать прыжки изящно, и они получались какими-то тяжелыми. Грейц держал Джоан ближе, чем следовало, и в каждом его повороте было что-то показное, почти вызывающее, словно он танцевал не с ней и думал лишь о том, какими глазами смотрит на них публика.

И все же Джоан двигалась безупречно. Она ни разу не сбила шаг, и каждый ее прыжок был легким, словно у фарфоровой балерины. Но от Иво не могло укрыться, что ее рука лежала на плече Грейца чуть напряженно, а пальцы в белой перчатке едва заметно сжимались каждый раз, когда тот позволял себе наклониться ближе.

Молодой человек болтал без умолку и постоянно пытался как бы случайно коснуться губами ее уха. Джоан коротко отвечала или кивала, почти не поднимая глаз на офицера. «Здесь нет ни смеха, ни искры. Только вежливость. Ровная, холодная вежливость», — думал про себя юноша.

— Видишь? — тихо процедил Маэль.

— Вижу, — просто ответил Иво.

Джоан, совершая очередной круг, на мгновение подняла взгляд. Она смотрела поверх танцующих. Их глаза встретились.

Доля секунды. Иво не отводил взгляда, но Джоан уже отвернулась. И непонятно было, искала ли она глазами Маэля или это была случайность? Или...

Рисунок музыки сменился, пары выстроились в линию. Грейц с заметным нажимом повел Джоан вперед. Девушка снова подчинилась. Казалось, она просто спокойно ждала, когда сможет освободиться из его рук.

— Он ее утомляет, — чуть слышно сказал младший Рейзеншейд.

Маэль усмехнулся.

— Тут все ясно как день: мать дала согласие за нее. А Джоан не перечит леди Элеоноре. По крайней мере, на людях.

«То же самое сказал мне Грейц. Подлец, он просто пользуется беспомощностью Джоан!», — с горечью подумал Иво. Он сжал стакан с пуншем так крепко, что тонкое стекло едва не треснуло.

Когда фигура танца свела Грейца и Джоан вместе, тот снова задержал ее руку на мгновение дольше.

— Вы сегодня необычайно молчаливы, княжна, — произнес он с ленивой улыбкой. — Или вы считаете меня недостойным вашего расположения?

— Вы недостойны моей усталости, — невозмутимо ответила Джоан. — Я просто берегу силы.

Грейц ухмыльнулся.

— Для следующего танца? Или, может, для следующего поклонника?

Девушка впервые подняла на него глаза. Взгляд ее был ровным, даже почти прозрачным, но она, как ни старалась, не смогла скрыть презрения.

— Я не веду счет поклонникам, с этим прекрасно справляются другие, господин Грейц.

Он резко притянул ее ближе. Несколько пар обернулись в их сторону. Отто склонился к ее виску, и Джоан ощутила его разгоряченное дыхание.

— Осторожнее, княжна. В этом зале немало тех, кто любит сочинять разные небылицы. Особенно, когда видит слишком долгие взгляды.

— Как бы вам самому не стать героем этих небылиц, Отто, — съязвила Джоан.

Грейц тихо рассмеялся, но в его смехе не было ни тени веселья.

— Обо мне редко сочиняют, княжна. Я предпочитаю правдивые истории. А еще я предпочитаю быть тем, кто умело сопоставляет факты, — он самодовольно улыбнулся.

— Полезное занятие, господин Грейц. Главное не перепутать увиденное с желаемым.

— О, поверьте, я никогда не путаю. К примеру, я прекрасно видел, с кем у вас прекрасное настроение и с кем вы не считаете слов. Раньше он был один, теперь двое.

Ее пальцы замерли на его плече.

— Вам, должно быть, показалось.

— Мне редко кажется.

Они сделали поворот. Грейц снова навис над девушкой.

— Вы не хуже меня понимаете, Джоан, что некоторые вещи лучше не демонстрировать слишком открыто. Эти братья Рейзеншейд — люди впечатлительные и падкие на внимание красивых дам.

— Неужели? Стоит ли мне сделать вывод, что в этом зале красива лишь я одна? — Джоан повеселела. — Потому что их взгляды прикованы ко мне. Довольно говорить загадками, Отто, — она впервые обратилась к нему по имени.— Это утомляет меня.

— Вы, разумеется, самая красивая девушка в этом зале. Я лишь хочу проявить к вам дружеское участие, княжна, — Грейц начинал осознавать, что наговорил много лишнего, но обратно было уже не повернуть.

— Благодарю вас. Я не нуждаюсь в новых друзьях.

Он посмотрел на девушку с еле скрываемой злобой.

— Время покажет, кто друг, а кто враг. Вы еще слишком молоды и вовсе не разбираетесь в людях.

— Отто, сделайте милость, больше не просите моего согласия на танец у моей матери.

— Что вы хотите этим...?

— Я очень люблю свою матушку, и мне весьма неприятно огорчать ее отказом, — оборвала его Джоан.

Едва музыка стихла, она вырвала руку и быстро направилась в сторону братьев. Грейц от неожиданности растерялся и поспешил удалиться в коридор.

— На твоем месте я бы сослался на головную боль, — сквозь зубы процедил раздраженный Маэль.

— Какое счастье, что ты не на моем месте, — устало отозвалась Джоан.

— Что он тебе говорил?

— Не все ли равно? Что за бессмысленный допрос? — девушка, утомленная глупостью и настырностью офицера, еле держалась, чтобы не сорваться на Маэле.

— Прости, я просто... — осекся тот, — ненавижу саму мысль о том, что кто-то позволяет себе виться вокруг тебя и так бесцеремонно расспрашивать о том, что его не касается. А он расспрашивал, я уверен. Иво тоже видел, как он жался к тебе!

Княжна перевела взгляд на второго брата. Тот быстро закивал, подтверждая наблюдения Маэля.

Джоан усмехнулась, удовлетворенная ревностью старшего Рейзеншейда, которую ей невольно удалось разжечь.

— Слишком много эмоций, Маэль. Грейцу довольно и равнодушия.

Он опустил глаза и залпом осушил бокал.

— Возможно, ты права. Этот идиот и впрямь не стоит обсуждения. И все-таки будь с ним осторожна. Я не всегда могу оказаться рядом, чтобы избавить тебя от его общества, — он аккуратно взял ее руку в свои.

— Как видишь, я недурно справляюсь сама, — с натянутой улыбкой произнесла девушка.

Иво молчаливо переводил взгляд с Джоан на Маэля.

— Дорогая, не хочу тебя огорчать, но мы с братом должны уехать как можно скорее. Я потом тебе все объясню.

— Что-то серьезное? — в тоне Джоан проскользнуло едва заметное равнодушие.

— И да, и нет. Неважно, — он помедлил. — Я напишу тебе. Не знаю, когда смогу снова приехать. Надеюсь, ты приглядишь за Иво в мое отсутствие? Он непременно будет ждать приглашения, — насмешливо добавил Маэль.

— Княжна, мой брат всегда преувеличивает, — поспешил вставить сконфуженный Иво. — Я ни в коем случае не хочу отнимать ваше драгоценное время, разве вы сами или леди Элеонора не пожелаете меня видеть...

— Конечно, я буду рада вам, Иво, — ответила Джоан с теплой улыбкой. — Мы принимаем по средам, ужин начинается в семь. Непременно приходите.

— Благодарю за приглашение, — Иво поклонился.

— И можете обращаться просто — Джоан и на ты. Неужели вы думаете, что это привилегия одного лишь Маэля?

— Разве нет? — шутливо спросил тот.

— На вы я с такими, как Грейц, — повеселев, отвечала девушка. — А Иво, — она сделала короткую паузу и перевела хитрый взгляд на юношу, — наш человек. С ним приятно вести беседу.

— Спасибо, Джоан, — юноша, сам не зная отчего, вдруг почувствовал себя очень счастливым.

Маэль слегка приподнял левую бровь, молча покосился на брата, но ничего не сказал.

Ветер усилился, и холодный ночной воздух неприятно бодрил. Расположенный вблизи особняка сад стоял неподвижно и напоминал мрачную декорацию. Братья быстро шли по ровной сырой аллее меж темных кустов и бледных статуй, которые были равнодушны к человеческим тревогам. Где-то в глубине по-прежнему мерцал теплый свет, и из окон доносились обрывки музыки. Здесь же было тихо.

Фонари вдоль дорожки отбрасывали длинные тени. Они вытягивались по гравию, ломались о ступени и снова сходились у колес кареты. Маэль не сбавлял шаг и не глядел по сторонам. В груди молодого человека все еще кипела раздраженная горячность, и даже прохлада ночи не могла остудить этот огонь, а лишь усиливала, как открытое окно вспыхнувшее пламя.

Иво старался не отставать от старшего брата. Он замедлил шаг лишь на мгновение, когда напоследок обернулся, чтобы еще раз оглядеть особняк Роузвудов. Юноша снова увидел, как дрожит свет в верхних окнах, отражая движения танцующих. Там, за высокими стеклами, пары уже кружились в вальсе, но для Иво музыка стихла. Ночь скрыла все чувства, не требуя ни ревности, ни долгих объяснений, но сердце не хотело покоя. Иво беспрестанно возвращался к руке в белой перчатке и светло-серым глазам, которые ничего ему не обещали. «И можете обращаться просто — Джоан и на ты...Джоан и на ты...» — крутилось в мыслях юноши. И совсем рядом: «Ну какой вы смешной!», а потом Маттиас и его короткое: «Помочь?», и Грейц, склоняющийся над Джоан, крепко сжимающий ее руку... И снова Маэль, хватающий его за плечо... пачка новеньких сольвенов и несколько вендов и гран, принадлежащих Грейцу... Бессмысленная ревность брата, тихая радость и снова страх совершить ошибку... но счастье... Счастье, понятное ему одному. «Быть с Джоан. Держать Джоан. А может, и ... целовать ее». Иво не мог отвлечься, сцены бала сменялись в его голове, словно в глупом дешевом калейдоскопе... Но одна из них была навязчивее прочих: «Маэль уедет, я останусь... Мы принимаем по средам... Непременно приходите».

«Непременно приду», — сказал он сам себе.

Арно, будучи слугой верным, не задал лишних вопросов, молча взял десять вендов, и карета Рейзеншейдов не спеша покатила обратно в поместье. Маэль велел кучеру не торопиться, и братья, оказавшись наедине с холодом ночи, постарались как можно лучше укутаться в дорожные пледы.

— Ты был слишком резок, — первым нарушил тишину Иво.

Маэль лениво откинулся на спинку сиденья.

— С кем именно? Неужто с Джоан?

Иво молча кивнул. Маэль взглянул на него с тем обидным снисхождением, которое нередко появляется в лице старших братьев, когда речь заходит об обращении с девушками.

— Что я слышу? Тебе что, и правда жаль старину Грейца? Или ты его боишься? Или считаешь, что мне стоило похвалить Джоан за ее неутомимое терпение?

— Я не боюсь Грейца. Дело не в нем. Но зачем ты заставляешь княжну чувствовать неловкость от того, что она посмела подчиниться просьбе леди Элеоноры? Возможно, ты привык, что вокруг твоей персоны и так слишком много слухов, но Джоан не производит впечатления той, кому плевать на правила, —Иво повернул голову к брату, но тот уже смотрел в темное окно купе.

— Иво, Иво, помнится, раньше тебя не особо волновало, что говорят обо мне в свете. Скажи прямо: ты больше переживаешь за свою репутацию? Не переживай, Роузвуды и им подобные сплетнями лишь развлекаются, у них слишком много денег, чтобы относиться к жизни серьезно. И потом, Грейц заслуживает куда большего презрения. А Джоан... —он помедлил. — Джоан не понимает, с кем имеет дело.

Маэль слегка поерзал и снова повернулся к брату.

— Понимает. И именно потому она не отказала Грейцу.

— Давно ты сделался знатоком по женской части?

— Тебе неважно, что о тебе говорят, потому что через год ты будешь в Ордене. Но я останусь,—не отвечая на вопрос, резко сказал Иво.

Маэль раздраженно провел рукой по волосам.

— Хватит напоминать мне об этом! При чем здесь это? Пока я здесь! И Джоан —моя! И меня злит существование одного только факта, что этот подлец позволяет себе...—он осекся. —Ты видел, как он держал ее!

— Видел,—как можно спокойнее ответил Иво.

— Хочешь сказать, тебя это нисколько не злит?

Младший Рейзеншейд задумался.

— Злит. Но... не так, как тебя.

Маэль внимательно посмотрел на брата.

— А как?

— Меня злит, что он вообще не понимает своей никчемности и уверен, что имеет право просить разрешения у ее матери! И злит, что ей приходится позволять это, соглашаться и терпеть его присутствие, не поддаваясь желанию отказаться! Да! Меня злят правила!

Маэль уставился на брата.

— Ну наконец-то. Я уж думал, что никогда не дождусь от тебя этих слов. Как бальзам на душу. Нужно запомнить этот день: В Иво Рейзеншейде проснулся бунтарский дух старшего брата!

Иво отчего-то стало стыдно, и он не нашелся, что ответить. В карете снова стало тихо. Братья смотрели друг на друга, и каждый понимал, что здесь уже нет места Грейцу. Зрачки Маэля забегали, пытаясь разглядеть в младшем брате то, чего он не видел раньше. Он сглотнул. Иво напряженно молчал. Никто не осмелился сказать то, что само собой повисло в холодном воздухе. Но Маэль уже не мог остановиться.

— Грейц нарочно это делал, — снова начал он.

— Что именно? — Иво притворился, что не понимает.

— Держал ее так. Будто хотел, чтобы все видели. Нет. Чтобы я видел.

Иво чуть заметно кивнул.

— Хотел.

Маэль раздраженно усмехнулся.

— И ей это, разумеется, не нравилось.

— Нет.

— Тогда почему она не отказалась? Зачем, зачем она пошла с ним?

— Потому что отказаться — значит устроить сцену. Ты не дорожишь своей репутацией, но она — да.

Маэль недовольно прищурился.

— Слишком много оправданий, господин адвокат.

— Я не оправдываю Джоан. Но я видел ее лицо.

Иво снова вспомнил взгляд девушки,короткий, почти случайный и все же слишком осознанный. Теперь ему казалось, что он предназначался именно ему. «Джоан не хотела смотреть Маэлю в глаза, зная, что встретит в них одну лишь злость».

Маэль внимательно посмотрел на Иво.

— Ты хочешь что-то сказать?

— Нет.

Коротко и сухо. Слишком ровно, чтобы быть правдой.

Карета подпрыгнула на мостовой.

— Разве ты не видишь, что Джоан устала? От бала. От разговоров. От того, что она все время на виду, и ее все время оценивают? —уже более спокойно проговорил Иво.

— Я никогда не оценивал Джоан! Я просто люблю ее! Я не дурак, Иво. Я знаю, что у нас почти нет времени. И все, чего я хочу, —это не делить ее ни с кем. Чтобы эти последние месяцы принадлежали только мне и ей. Но все постоянно лезут! Постоянно вмешиваются!

— Успокойся, я понимаю тебя, — задумчиво произнес младший Рейзеншейд, глядя в темный пол купе.

Да, Иво слишком понимал. Он не хотел понимать и нести бремя чужой любви. Ему хотелось любить самому, но между тем он снова оказался в тени брата. Иво потер глаза, прогоняя вдруг навалившуюся усталость и глубоко вздохнул.

— Ты обещал рассказать мне о Маттиасе фон Эрене.

Маэль благодарно ухватился за фразу, желая переменить тему.

— Маттиас...—он помедлил. — Это была моя вина. До сих пор стыжусь своего поступка, но назад уже не повернуть.

— Что произошло между вами? — нетерпеливо спросил Иво.

— Не что, а кто. Это случилось до Джоан. Маттиасу нравилась одна баронесса, он даже был влюблен. Она не отвечала ему взаимностью, и я подумал, что короткая интрижка никому не повредит. Но план провалился, и баронесса мной не на шутку увлеклась. Можешь себе представить, ей вздумалось поделиться своими чувствами ко мне с Маттиасом и в подробностях описать нашу связь. Уж и не знаю зачем, может, думала, что так он оставит свои попытки добиться ее. Только она, святая простота, не догадывалась, что не нужна мне, и признаюсь, в тот раз все зашло слишком далеко.

— И что потом?

— Потом ее выдали замуж за какого-то маркиза из Донглара, и я ее больше не видел. Она еще несколько месяцев после того писала мне письма, но я не отвечал.

— В твоем стиле, — с укором сказал Иво.

— А что ты предлагаешь? Вести переписку с замужней девушкой, каждый раз гадая, попадут ли мои письма в руки ее мужа? Нет уж, я в эти игры не играю.

— Думаю, что причина не в этом.

— Даже если и так. Какой смысл тратить время на письма? Скажу честно, прочитал лишь одно, самое первое. Там она обвиняла меня в жестокости, требовала все вернуть, упрекала в том, что из-за меня ее выдали замуж, чтобы не наделала глупостей. Скучно. Какой уж тут интерес, если девушка сама за тобой бегает и готова на все, лишь бы иметь возможность оставить все на своих местах?

— Ты сам втянул ее в это.

— Иво, я не нуждаюсь в твоих оценках. Я уже сказал, что виноват. Но на нее мне абсолютно плевать. Я виноват лишь перед Маттиасом. Учись на моих ошибках: никогда не лезь в то, что было построено до тебя.

Иво поджал губы. Невидящий взгляд его упирался в темную шторку купе.

— Самое тяжелое во всем этом, что я знал наверняка,что баронесса ему небезразлична. Если бы был хоть малейший шанс прикинуться, что это всего лишь нелепая случайность, дурацкая оплошность и что я пребывал в абсолютном неведении, когда флиртовал... когда танцевал... и еще эта проклятая прогулка на лошадях, когда я впервые настоял на поцелуе. Она-то всего боялась. Низость.

Маэль со злостью стукнул кулаком по ноге.

—И Маттиас ничего не предпринял?

— Почему же? Дрался со мной. Вернее, я позволил ему себя избить. Потому что заслужил. А ему нужно было выместить злобу. Но квитами мы не стали. После он надолго заперся в своем поместье, его перестали видеть на приемах... И я знал, что все безвозвратно. И как бы я хотел перечеркнуть все, вернуть его доверие! Но, как я уже говорил,не такая порода.

— Мне показалось сегодня, что Маттиас не держит на тебя зла.

— Может статься... может статься... — с тоской проговорил Маэль, — но выше доброты и великодушия всегда стоит мужская гордость. Маттиас беден по вине своего отца. Он знает, что, кроме имени, у него ничего нет. И гордость — единственное, что не дает ему впасть в полнейшее отчаяние. Стать наставником—шанс. И он его не упустит.

— Вы оба будете в Ордене через год. И, возможно, это сблизит вас. Вы примиритесь, — с надеждой прошептал Иво.

— Я никогда ни на что не надеюсь, пусть все идет своим чередом. Я уверен, что мое письмо останется без ответа, поэтому завтра, когда уеду на ферму, напиши Маттиасу о том, что я возвращаю ему долг, вложи в конверт двадцать сольвенов и...

— Что-то еще?

Маэль на мгновение задумался.

— Нет. Только это. Если он ответит, можешь вскрыть конверт. Прочитай и передай его мне на ферму вместе с младшим прислужником.

— Хорошо, я все сделаю, Маэль.

Братья уже почти не чувствовали холода. Арно остановился недалеко от поместья рядом с хозяйственными постройками Рейзеншейдов. Он забрался в стог сена, чтобы было теплее, и почти сразу провалился в сон. Маэль с трудом преодолевал желание уснуть и в конце концов в начале четвертого утра понемногу начал клевать носом, после чего его голова опустилась на плечо Иво. Тот сидел почти неподвижно, не желая тревожить сон брата, и прислушивался к звукам наступающего утра.

Ночь медленно редела. Кромешная темнота за запотевшим стеклом постепенно становилась менее глубокой. Чернильный мрак разошелся на слои: ближе к остывшей земле он все еще оставался густым и сплошным, но над крышами сараев и дровяных складов светлел. Над дальним лесом, разделявшим поместья Рейзеншейдов и Роузвудов, проступала ледяная, беззвездная полоса неба.

Иво боялся пошевелиться. Тяжесть головы Маэля на его плече казалась такой непривычной, почти детской. Дыхание брата стало ровным и тихим, и в этом беззащитном спокойствии было что-то странное. Иво почему-то видел себя семилетним мальчиком, Маэля — старше на год. Ему вспомнилось, как однажды они целый день просидели дома, капризничая и уговаривая маму отпустить их на улицу. Февраль в тот год выдался на редкость холодный и снежный, и воскресная вьюга замела все дороги, ведущие к поместью. Да, тогда даже отец отменил переговоры с торговцами и просидел весь день, закрывшись в кабинете. Под вечер братья так разыгрались в солдатиков, что Иво отказался ложиться спать без Маэля. Даже старая няня Береника не могла отвлечь младшего от навязчивой идеи ночевать с братом. Беатрис позволила, потому что Маэль тоже не мог угомониться. «Пусть ночуют вместе. Береника, будь добра, пригляди за мальчиками, нет сил с ними спорить», — мягко проговорила мама. Брат пришел к нему в комнату и принес в рукаве ночной детской сорочки оловянного солдатика с одной ногой, которого Иво любил больше прочих. И тогда Маэль тоже уснул первым, свернувшись калачиком и перетянув на себя длинное тяжелое одеяло. Но Иво был счастлив, потому что безмерно любил брата своей детской любовью, чистой и бескорыстной, и радовался любому теплу, проявленному им, любой заботе, которые, впрочем, случались нечасто.

С каждым годом Маэль все больше отдалялся от младшего брата, и в тринадцать Иво окончательно убедился, что ему куда интереснее проводить время с другими. Маэль почти ничем не делился и никогда не звал его с собой, дразнил за то, что он много времени сидит за книгами вместо того, чтобы улизнуть под каким-нибудь интересным предлогом (главное, правдоподобным). Юноша видел брата на занятиях в учебном классе, семейных ужинах, воскресной охоте, но почти все свободное время тот пропадал где-то и с кем-то, в особенных случаях — в своей такой уже привычной «ссылке» на ферме. И все же Иво по-прежнему радовался, хотя старался этого не показывать, обществу брата в те короткие мгновения, когда Маэлю от него что-либо требовалось. Притворялся, что нуждается в уговорах, в то время как в глубине души был счастлив даже от незначительного внимания с его стороны.

«Он всегда был один. Даже в толпе людей. Я не знаю его... Да и кто поймет Маэля? Все считают его ветреным и эгоистичным... Один лишь Маттиас считал его другом и не пожелал говорить о нем дурно даже после всего, что между ними произошло...»

Маэль потер нос и повернулся на другой бок. Да, еще час назад он говорил о вине, о гордости, о предательстве, а теперь он спит, доверившись Иво без остатка.

Снаружи что-то тихо треснуло. Иво не мог понять, что именно —то ли тонкая ветка под утренним ветром, то ли иссохшая доска сарая не выдержала ночного холода. Затем раздалось ленивое фырканье пары лошадей. Одна из них нетерпеливо переступила копытами по мерзлой земле — железо упряжи едва слышно звякнуло.

Октябрьское утро подходило к окнам кареты несмело, словно гость, не уверенный в присутствии хозяев. Но воздух уже стал иным, острым, почти прозрачным. Он старался проникнуть за закрытую дверцу кареты, он пах влажной землей, сеном и дымом, тянущимся откуда-то со стороны кухни. Где-то вдалеке громко каркнула ворона, коротко и хрипло, и Иво понял, что ночь отступает.

Он услышал скрип ворот, неторопливый и нерезкий. Вероятно, в поместье уже просыпались слуги, и скоро они выйдут во двор, чтобы затопить печи и накормить скот.

Иво прислушивался ко всему, что делалось снаружи, с болезненной внимательностью, и каждый звук и даже собственное дыхание начинали казаться слишком уж громкими.

Солнечный свет с каждой минутой становился ярче. Теперь можно было различить очертания амбаров, крытые соломой крыши, узкую дорожку, ведущую к главному дому. Тонкий иней серебрил траву, и в бледном предрассветном сиянии поместье Рейзеншейдов казалось чужим — строгим, молчаливым и почти безжизненным.

Иво впервые ощутил усталость. «Никогда не лезь в то, что было построено до тебя». Фраза Маэля неприятно кольнула. Он поспешил отмахнуться от навязчивого воспоминания.

В конюшне заржал молодой жеребец, и этот резкий живой звук окончательно прорезал утреннюю тишину. День начинался. Еще один день, полный забот и тревог, полный мыслей о вчерашнем вечере.

Иво медленно перевел взгляд на просыпающееся небо. Он хотел тронуть Маэля за плечо, чтобы разбудить, но вдруг рука его замерла. В дверцу кареты постучали. Юноша увидел заспанное лицо Арно.

— Господин, можем ехать. Светает.

Глава V

Последние гости разошлись в начале пятого. Леди Элеонора перед отходом ко сну справилась о здоровье младшего сына, девятилетнего Тео, который уже два дня сильно кашлял. Няня успокоила хозяйку, заверив ее, что жара больше нет, мальчик с аппетитом поужинал и теперь спит. Госпожа Роузвуд вздохнула с облегчением и удалилась к себе в покои.

Джоан, не пропустившая ни одного танца, еле держалась на ногах и ждала, пока личная служанка расшнурует корсет и поможет снять нижние юбки и чулки. Она умылась заранее подготовленной розовой водой, распустила волосы и долго молча смотрела на себя в зеркало, сидя перед туалетным столиком.

— Госпожа, позвольте расчесать вас перед сном.

Джоан словно очнулась и обернулась к девушке.

— Не стоит, Лина. И без того болит голова. Можешь идти.

— Как прикажете, госпожа.

Лина поклонилась и поспешила удалиться.

Княжна посидела еще немного и наконец легла в постель. Ей казалось, что стоит голове коснуться подушки, как она сразу уснет, но сон не шел. Джоан перевернулась на правый бок и зажмурилась, но вновь перед внутренним взором вспыхнула бальная зала.

Первым в памяти появилось любимое лицо Маэля, его смеющиеся голубые с зеленью глаза, теплые сильные руки. Со старшим Рейзеншейдом Джоан никогда не знала скуки, он беспрестанно хотел развлечь ее, удивить, заинтересовать. Маэль всегда был чуть ближе, чем следовало, и держался намного увереннее прочих молодых людей, а она всегда чувствовала его приближение раньше, чем видела его самого. Легкое движение воздуха за спиной, горячее дыхание, длинная тень, упавшая на пол рядом с ее силуэтом. Он редко просил ее о танце — чаще просто протягивал руку с улыбкой, говорящей больше, чем слова. И Джоан соглашалась, не раздумывая. Маэль был разным, и это подкупало девушку более всего: порой тихим и неторопливым, порой игривым и безрассудным, порой нежным и таинственным. Она любила в нем жажду жизни и наслаждений, которой не могла в полной мере поддаться сама. Ее сердце рядом с Маэлем всегда билось слишком быстро, она злилась на себя за беспечность, но ничего не могла с собой поделать. Да, Джоан соглашалась на все, что бы он ни предлагал, а Маэлю нравился риск. Ему словно хотелось быть пойманным, но при этом он был слишком ловок и опытен, чтобы допустить промах. И в этот вечер в перерыве между первым и вторым танцем он увлек ее в темный угол под лестницей, где без малейшего стыда целовал ее со всей страстью, на какую был способен, с пылом и жадностью, словно это была их последняя встреча. Джоан казалось, что такое можно испытать лишь раз в жизни, и мысленно твердила себе, что не станет ничего бояться, ведь она хотела этих ласк не меньше самого юноши. «Но я честнее многих недотрог, которые разыгрывают скромниц...», — вспомнила княжна строчку из Шекспира и улыбнулась своим смелым мыслям.

Но Маэль исчез, и на его смену пришло строгое скуластое лицо Грейца. Нельзя сказать, что Отто был плохим партнером: движения были выверены и безупречны. Но рука, державшая ее талию — слишком жесткая и властная, а голос — слишком уверенный и ровный. Это раздражало гордое самолюбие Джоан. Он пытался усыпить ее бдительность светской болтовней о погоде, о предстоящем собрании офицеров, о здоровье ее матери. Но девушка доподлинно знала, что Грейц не сможет устоять против желания кольнуть Маэля, не сможет удержаться от двусмысленных замечаний об их паре и будет слишком напористым в своих попытках докопаться до правды, дознаться любой ценой. «Но он не влюблен, я чувствую, и это пугает еще больше. Будь он влюблен, ему была бы простительна такая навязчивость и злость... Если бы он видел в Маэле соперника... Но Грейц слишком расчетлив и хитер. Чего же он хочет? Меня? Денег? Разве он надеется, что княжну Роузвуд может прельстить короткий роман с военным, да еще и с несостоявшимся наставником? Чушь. Или Грейц всерьез полагает, что повышение сделает его положение более привлекательным? Да, Отто не беден, но у Грейцев даже нет титула, в отличие от Рейзеншейдов, и скорее отец даст согласие на брак с младшим Рейзеншейдом, чем... Иво?...»

Иво.

Джоан резко открыла глаза. Она вспомнила о нем лишь сейчас. «А вам сколько лет?»... «Ну какой вы смешной!»... Маэль попросил брата составить ей пару. Девушка не могла не отметить, что при внешнем сходстве, которое поражало каждого, кто видел братьев, они были не менее различны меж собой, как осень и весна. В глазах Иво Джоан видела юношеское смущение, скромность и навязчивый страх совершить ошибку, при этом он танцевал безупречнее всех, кто когда-либо приглашал ее. Его ладони были слегка прохладными, но не влажными, и при всем внутреннем волнении он не дрожал и старался казаться увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. А главное, Иво не нарушал границ, не пытался приблизиться более, чем следовало, и эта сдержанность сбивала ее с толку.

Он почти ничего не говорил, но Джоан чувствовала его заботу. «Я провожу вас»... «Не хотите освежиться?». В этих простых словах было куда больше участия, чем в сотне блестящих комплиментов, которые княжна получала с завидным постоянством и которые ей порядком наскучили.

Она ловила его взгляд, внимательный, слишком серьезный для юноши. «Здесь нет игры. И нет легкости», —подумалось ей. Но почему тогда Джоан было так страшно? Почему эта сосредоточенная решимость пугала ее сильнее неприкрытой дерзости Маэля? Она не знала, и все-таки, если Иво появится в их доме в среду, непременно попытается это выяснить.

Веки понемногу начинали тяжелеть, и последнее, что Джоан видела, —это спокойный взгляд Иво, когда она случайно повернулась в его сторону, танцуя с Отто. «Следил ли он за нами? За мной?» Силы оставили девушку, и она провалилась в короткий сон.

Семейство Роузвуд никогда не позволяло себе просыпаться позднее десяти часов утра, даже в те дни, когда они организовывали приемы и балы. По обыкновению их будили в восемь для совместного завтрака с главой семьи Артуром Роузвудом, который просыпался еще раньше.

Богатство и завидное благополучие маленького королевства Эрдааль, граничащего на востоке с королевством Донглар, во многом зависело от частных банкирских домов. Один из таких был основан дедом Артура в 1810 году. Сначала Роузвуды занимались кредитованием крупных купцов и торговых домов столицы — Рейзендора. Теодор Роузвуд (в честь которого был назван младший отпрыск теперешних Роузвудов Тео) был удачливым дельцом и работал со многими известными меховыми и текстильными домами, в том числе сотрудничал с Рейзеншейдами, и, будучи крупным участником различных акционерных обществ, вскоре начал выдавать облигации и государственные займы.

В начале 40-х годов Эрдааль поставило перед собой крупную государственную задачу — реализацию железнодорожных проектов. Отец Артура, Генри Роузвуд, ставший преемником почившего Теодора, не боялся рисковать и смело инвестировал в одну из первых железнодорожных линий, а также вошел в крупный совет акционеров. Он направил большую часть средств банкирского дома на скупку облигаций развивающихся железнодорожных обществ Эрдааль и Донглара. Теодор был человеком консервативным и никогда бы не одобрил таких рискованных решений сына, однако Генри, будучи личностью неординарной, стремился к новаторству во всем. Таким образом, капитал семьи возрос в несколько раз, и Артур, приступивший к своим обязанностям во второй половине 50-х, был благодарен отцу за его смелость.

Артур, принимая во внимание опыт прошлых поколений, старался держаться посередине. Он ценил консервативный подход деда, но не боялся новых проектов и всегда был готов рассмотреть любое коммерческое предложение, даже если на первый взгляд оно не выглядело ценным. Князь старался вкладывать ресурсы банкирского дома Роузвудов в разные активы, чтобы снизить все возможные риски, а также расширял сеть инвестиций. Именно при его управлении репутация банкирского дома окончательно стала незыблемой.

Леорик Рейзеншейд ценил сотрудничество с господином Роузвудом. Железнодорожная линия, в которую когда-то вложился Генри, с годами разрослась и стала соединять северные меховые регионы со столицей и портом, а потому Рейзеншейды, импортировавшие меха за границу, напрямую зависели от этих маршрутов.

Любой крупный игрок рынка, без сомнения, мечтал породниться с Роузвудами. Леорик Рейзеншейд не был исключением. Он давно сделал ставку на Иво, но хранил это втайне даже от него самого и тем более от Маэля и Беатрис. Все эти годы Леорик старался поддерживать добрые, почти приятельские отношения с Артуром, но этого, разумеется, было ничтожно мало, чтобы напрямую предлагать ему брак между Иво и Джоан. К тому же он был прекрасно осведомлен о дельцах, которые не меньше него желали сыграть по-крупному. Тут был необходим подход иного рода. «Если подобраться к отцовскому сердцу Артура, — рассуждал сам с собой Леорик, — из этого выйдет толк. Роузвуду нужен надежный сват и зять, который имеет хорошее образование и воспитание. А главное —любит его дочь». Господин Рейзеншейд знал о любви Маэля, но не относился к ней всерьез. «Думать надо наперед. Маэль наиграется и уедет. Но Иво останется. И уж тогда мы своего не упустим. Лучшего жениха, чем он, Роузвудам все равно не сыскать. Это дело почти решенное».

Джоан проснулась от резкого света, падающего из окна спальни. Она попросила Лину разбудить ее как обычно в восемь, чтобы успеть выпить кофе с отцом. Матушка и сестра в дни приемов позволяли себе расслабиться, но Джоан ценила дисциплину, выработанную в течение долгих лет, что, несомненно, являлось отголоском строгого воспитания Артура.

Горничная Лина раздвигала тяжелые шторы. Щурясь от утреннего солнца, Джоан села на постели и начала с силой тереть глаза. Кувшин с теплой водой по обыкновению стоял на небольшом табурете. Девушка быстро умылась и надела заранее подготовленное утреннее платье. Джоан любила светлые ткани и знала, что они ей к лицу. «Приглушенный голубой, пыльная роза, молочно-серый, бледная сирень, светлый шалфей» — рядом с этими цветами княжна непременно ставила галочку, когда делала заказ в швейном доме к новому сезону. Джоан всегда получала все лучшее и отдавала предпочтение тонкому батисту и муслину весной и летом и легкой шерсти осенью и зимой.

Лина стояла позади молодой госпожи, осторожно застегивая последние пуговицы на лифе. Прохладная ткань домашнего платья мягко касалась тонкой кожи Джоан. Задумавшись, она едва заметно вздрогнула, когда кружевной край воротника дотронулся до ее ключиц.

Горничная отдернула руки.

— Слишком туго? — аккуратно спросила она.

— Нет, нет, все в порядке, — ответила Джоан, но дыхание ее стало заметно короче.

Холодный свет октября скользил по лифу платья, проникал в складки молочно-голубой ткани, подчеркивая изящную фигуру девушки. Гладкая юбка уже была расправлена поверх кринолина, и Лина провела рукой по плечам Джоан, желая убрать последние мелкие неровности.

Покончив с платьем, она принялась делать ежедневную прическу. Лина разделила волосы госпожи прямым пробором и гладко зачесала их назад, оставив мягкие волны у висков. Джоан всегда носила эту прическу в будние дни.

— Все готово, госпожа.

Поблагодарив горничную, княжна быстро поднялась и направилась в столовую, где надеялась застать отца. Артур должен был вернуться сегодня утром, и она знала, что, прежде чем отправиться на короткий сон, он непременно захочет съесть легкий завтрак.

Войдя в столовую, Джоан почуяла запах свежемолотого кофе — по утрам отец пил только его. Рядом стояла белая фарфоровая кофейная пара, принадлежавшая девушке, серебряная ложечка лежала параллельно блюдцу, но Джоан никогда ей не пользовалась, потому как не пила сладких напитков.

Артур сидел один за длинным обеденным столом. Он ничего не ел, хотя рядом уже стояли горячие тосты в серебряной корзинке, тарелка с тонко нарезанной ветчиной, яйца всмятку (без которых не обходился ни один завтрак Роузвудов по рекомендации их лекаря), кувшин со сливками и блюдо с апельсиновым мармеладом. На краю лежали раскрытые бумаги, исписанные мелким, аккуратным почерком.

Отец выглядел усталым, но это видела лишь дочь. Любому другому он показался бы слегка невыспавшимся, но Джоан была слишком внимательной и не могла не отметить глубокие тени под глазами. Артур не сразу заметил ее.

— Доброе утро, папа, — тихо произнесла Джоан, подходя ближе.

Он поднял взгляд, в котором мелькнуло удивление.

— Доброе утро, Джоан. Ты сегодня рано. Разве гости не оставались допоздна?

— Ты знаешь, что я никогда не позволяю себе вставать позже восьми.

Артур одобрительно улыбнулся.

— Знаю. Будь ты мужчиной, я бы не раздумывая передал дела тебе.

Джоан усмехнулась.

— Неужели такой человек, как Артур Роузвуд, не способен пойти против правил?

— Правила позволяют нам жить той жизнью, к которой мы привыкли, Джоан, — с оттенком строгости сказал он. —Никогда нельзя предугадать последствий наших поступков, как никогда нельзя полагаться лишь на свои желания.

— Я и без того довольна своей судьбой, папа. У меня есть вы с мамой, Элиза и Тео... — она запнулась. — И Финниан.

Артур вздохнул.

— Финниан еще очень нескоро сможет приехать домой... Орден не поощряет частые свидания с родными. А потом он, скорее всего, будет служить в миссии... —мужчина помедлил. — Но он сможет писать нам, и мы сохраним каждое его письмо, — Артур поджал губы.

— Не будем о Финниане. Это его долг. И он несет его с честью. Ты всегда говорил, что нет ничего важнее, чем трудиться для процветания королевства.

— Да, Джоан. Богатство многое дает, но спрашивает с тебя еще больше.

Артур сделал большой глоток кофе, не отводя взгляда от дочери. Джоан почувствовала знакомое внутренее напряжение —то самое, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на нее так внимательно, будто оценивал не только слова, но и мысли. Девушка подошла к отцу сзади и обняла его за шею.

— Ты совсем ничего не съел. Может, не будем расстраивать Агнес?

— Я не голоден.

— Так не годится, папа. Позавтракай вместе со мной, — Джоан нависла над отцом с хитрой улыбкой.

— Только если с тобой, милая, —он поцеловал дочь в щеку. — Ты всегда беспокоишься о моем здоровье.

Она тепло улыбнулась.

— Это естественно.

— Садись, — наконец сказал Артур. — Раз уж ты настаиваешь.

Джоан тихо опустилась на стул по правую руку от отца. Слуга налил ей кофе и аккуратно поставил перед ней яйцо на фарфоровой подставке. Некоторое время они ели молча.

— Как прошел вечер? Хорошо провела время в компании старшего Рейзеншейда?

Она ощутила, как внутри все сжалось, сама не зная почему.

— Маэль приезжал вместе с братом, — как можно более спокойно проговорила Джоан.

— Иво, кажется?

— Да. Мама осталась им очень довольна.

— Это приятно слышать. И каков он из себя? Действительно так похож на брата, как говорят?

— Похож. Очень. Внешнее сходство просто поразительно, — девушка снова вспомнила взгляд Иво. — Но он другой. Тебе бы он понравился.

— В отличие от Маэля? — шутливо бросил Артур.

— Я вовсе не это имела в виду, — растерянно сказала она.

— Я лишь хочу, чтобы моя дочь не забывала об осторожности. Не думай, что ты остаешься без присмотра в мое отсутствие. Я никогда не препятствовал твоему общению с Маэлем. Я даже допускаю, что ты влюблена в него. Я понимаю. Он молод, горяч, весел, красив, и я уверен, что у него немало других достоинств, которые тебе удалось оценить. Но ты не должна привязываться... к старшим сыновьям.

Щеки Джоан слегка порозовели, и она поспешила отвести взгляд в сторону.

— Я думала, что ты не сомневаешься в моем прагматизме, отец, — княжна поднялась со своего места. Артур удержал ее за руку.

— Не нужно обид. Просто не впускай его в свое сердце слишком глубоко. Это короткое счастье, не относись к нему всерьез, чтобы после не пришлось долго сокрушаться о потере.

— Я прекрасно осведомлена о трудностях своего положения. И потом, меня никто не принуждает. Захочу —оборву.

Артур серьезно поглядел на дочь.

— Придется оборвать.

— Знаю.

— Вижу, что знаешь. Я доверяю тебе, Джоан. Когда будешь готова, я сам подыщу для тебя партию.

— А что, если я захочу служить при дворе? — неожиданно спросила она.

Князь нахмурился.

— Кажется, я уже говорил, что не желаю ничего слушать об этом. И откуда в твоей светлой голове взялась эта наивная фантазия? Как вообще такая девушка, как ты, может об этом задумываться, и главное — с какой целью?

— Папа... Я ведь могу быть полезной...

— Больше, чем мне, ты никому не можешь быть полезна, Джоан. А стать фрейлиной — удел тех, кому больше некуда податься. Или ты полагаешь, что это завидная участь? Одно слово — участь, не решение. Мы не раз говорили об этом, но ты, как я погляжу, все никак не желаешь отступиться. Ты уже взрослая и должна понимать, что там я не смогу тебя защитить.

— Защитить от чего?

— От кого, а не от чего, Джоан. Ты слишком красива и слишком умна для фрейлины. И если тобой заинтересуется король или наследник... — голос Артура стал жестче. — Польза, о которой ты так мечтаешь, растворится в тот же день. Ни один отец не хочет видеть свою дочь любовницей, а затем женой стареющего наставника в отставке. Решать самой тебе не придется. Я не желаю, чтобы моя любимая девочка была втянута в дворцовые игры.

— Мне казалось, ты не склонен верить слухам.

— Это не слухи, Джоан! — господин Роузвуд начинал раздражаться.

— Наставники не одобряют этого! — она впервые позволила себе повысить голос.

— Правда? Наставники такие же люди, как мы, и они не всесильны и уж тем более не властны над своими желаниями. Когда станешь старше, ты поймешь, что жизнь гораздо сложнее, чем наши представления о ней. Нет в ней ни добра, ни зла, нет ни хорошего, ни дурного, нет ни правильного и ни неправильного. Есть только выбор. А выбирать позволено лишь тем, у кого есть власть, дочка.

— Значит, у меня ничего нет? — тихо проговорила Джоан.

— Конечно, есть. Я же твой отец. И ты можешь влиять на мой выбор. Если будешь благоразумной, разумеется, — Артур с нежностью провел рукой по ее щеке и подмигнул, смягчившись. — И довольно об этом. Я должен немного отдохнуть. Через несколько часов у меня встреча с акционерами.

Князь молча встал из-за стола и, не говоря больше ни слова, вышел. Джоан отодвинула от себя все тарелки и тоже поспешила покинуть столовую — у нее начинались занятия по вокалу.

Глава VI

Колеса кареты замедлили ход у кованых ворот поместья Рейзеншейдов. Уставшие лошади тяжело дышали, и в утреннем воздухе их дыхание казалось густым и почти зримым. Маэль резко отдернул шторку и посмотрел на фасад дома: окна в кабинете отца были наглухо задернуты, в спальне матери — ничего. «Она уже не спит», — сообразил юноша.

Карета остановилась. Иво вышел первым. Гравий хрустнул под ногами слишком громко, сторожевые псы зашлись лаем. Маэль на мгновение задержался внутри купе, зачем-то расчесал волосы, снова достал карманные часы: без пятнадцати минут шесть. Пора.

Старый лакей Готфрид, ожидавший молодых хозяев, поспешно распахнул парадные двери. На верхней ступени лестницы стояла Беатрис.

«Как удачно», — коротко подумал Маэль.

Орехово-зеленые глаза баронессы Рейзеншейд строго посмотрели на сыновей. В это утро Беатрис была бледнее обычного, и ее темные волосы не были собраны. Она не любила причесок и позволяла горничной сделать укладку только в дни приемов или тогда, когда сама выходила в свет. «Какой была, такой и осталась», — нередко повторял Леорик. Беатрис больше всего на свете боялась стать старой и раздобреть и потому всегда давала указание своей горничной Карин, чтобы та затягивала корсет как можно туже. Она неустанно следила за состоянием кожи, наносила тонким слоем пудру с фиалкой, румянилась кармином, чтобы придать лицу свежести. Розовая вода и миндальное масло были постоянными спутниками госпожи Рейзеншейд, ими она пользовалась с ранних лет и верила, что они сберегут ее красоту. Но главный секрет молодости Беатрис таила от всех. Она пила так называемые «женские капли», которые заказывала через знакомого лекаря, щедро оплачивая его молчание. После рождения Иво девушка долго не могла оправиться и решила, что сделает все возможное, чтобы больше не становиться матерью. Сначала она под разными предлогами отказывала мужу, ссылаясь то на головную боль, то на тошноту после обильного ужина, то на сыновей, которые постоянно плачут и не дают ей как следует выспаться. Но Леорик любил жену и не хотел принимать отказов, а иногда, особенно разозлившись, припоминал ей Донглар, отца и приданое, без которого взял ее. Но этими речами Беатрис было не пронять. Обладая характером скрытным и своенравным, она знала, как укольнуть мужа побольнее. В минуты очередной ссоры она называла его стариком и с издевкой и злым наслаждением захлопывала перед его лицом дверь. Леорик колотил своим тяжелым кулаком в стену, угрожал. Извинялся. Всегда.

Когда Иво исполнилось два года, Беатрис все-таки исхитрилась отыскать средство, и, хотя подруги предупреждали ее о возможном бесплодии, она лишь отмахивалась и посмеивалась. «Этого мне и нужно, бестолковые вы курицы». Баронесса стала более нервной и раздражительной, срывала зло на горничных и кухарке, и только один человек мог растопить лед ее сердца — старший сын. Маэль, будучи мальчиком наблюдательным, довольно рано угадал, что матушка его слишком любит и сохранит любой секрет, никогда не осудит его дурных поступков, не накажет и не позволит другим наказать за шалость, а главное — непременно найдет для них оправдание. Он тоже любил Беатрис и знал, как ее порадовать. Но госпожа Рейзеншейд не хотела быть второй, и, когда в разговорах начало то и дело проскальзывать имя Джоан, Беатрис пришла к досадному заключению, что их последний год вместе, на который она возлагала все свои надежды, больше ей не принадлежит. И теперь, стоя на верхних ступенях в ожидании сыновей, она не желала слушать, как прошел бал у Роузвудов, она желала, чтобы сын спросил, как она спала и успела ли позавтракать.

Иво первым нарушил молчание.

— Доброе утро, мама.

Он слегка склонил голову, не поднимая глаз выше ее подбородка. Беатрис коротко кивнула младшему сыну, но в ее взгляде не было ни тепла, ни раздражения, лишь холодная оценка. Она отметила растрепавшиеся волосы Иво, складку на брюках, темные тени под глазами. Затем перевела взгляд на Маэля.

— Ты замерз, — произнесла она тихо.

Маэль едва заметно улыбнулся. Он прекрасно знал этот тон.

— Ночь была долгой, мама, — отозвался он.

— Я слышала карету еще у поворота. Почему так поздно?

Иво медленно снял перчатки и передал их Готфриду. Старый лакей исчез так же бесшумно, как и появился.

— Бал затянулся, — спокойно произнес Иво.

Беатрис холодно посмотрела на него.

— Я, кажется, не спрашивала тебя, Иво.

Маэль чуть повернул голову, словно хотел что-то сказать, но передумал.

— Отец снова отправляет тебя на ферму, и вместо того, чтобы провести время с родными, ты решил развлечься у Роузвудов. Как же, как же. Упустить возможность вновь увидеть старшую княжну...

— Мама, довольно, — резко оборвал ее Маэль. — Я не желаю выслушивать эти бессмысленные упреки. Иво тоже пора появляться в свете.

— При чем здесь Иво? Ты сам знаешь, что взял его только затем, чтобы он был на подхвате, пока ты развлекаешься с Джоан.

Они говорили так, словно Иво не было рядом, и юноша снова почувствовал легкую тошноту, как бывало всякий раз, когда его имя мелькало в семейных ссорах.

— Я тоже танцевал с Джоан, мама, — мягко проговорил он.

— И что с того?

Иво почему-то усмехнулся. И это не скрылось от матери.

— Что смешного? — с раздражением прошипела Беатрис.

— Мама, да что с тобой такое сегодня? Ты сама не своя! — со смехом сказал старший Рейзеншейд, пытаясь отвлечь ее от брата. —Тебе вовсе не стоило дожидаться нас.

— Кто сказал, что я ждала вас? — без колебаний отозвалась она. — Я просто рано проснулась.

Маэль взбежал на верхнюю ступень и, поравнявшись с Беатрис, обнял ее за плечи.

— Брось, мама. Ты не спала, — он поцеловал ее в макушку.

В орехово-зеленых глазах появилось привычное раздражение — не на сына, а на саму себя за то, что позволила это заметить.

— Я сплю достаточно, Маэль. И не нуждаюсь в твоих наставлениях, — холодно ответила она.

— И все же тебе стоит отдохнуть.

Беатрис медленно перевела взгляд на Иво, который все еще стоял внизу.

— Вам тоже, — коротко сказала она.

Маэль взял руки мамы в свои и несколько раз поцеловал их. Беатрис наконец смягчилась.

— Мы поговорим позже?

— Разумеется, Маэль.

Наконец вспомнив про младшего сына, она добавила:

— Иво, отец будет ждать тебя в своем кабинете после двенадцати. Он уехал час назад. Кажется, ты должен был помочь ему с расчетными книгами.

— Я помню, мама. Непременно.

— Вот и молодец.

Скупой комплимент, но даже ему юноша был рад.

Когда братья разошлись по своим спальням, Иво почувствовал облегчение. Он давно уже так долго не находился наедине с братом и очень устал от пережитых впечатлений вчерашнего дня.

Комната встретила его запахом свежих простыней и легким шлейфом кельнской воды, все еще витавшим в воздухе. Шторы были наполовину задернуты, но сквозь узкую щель пробивалась бледная полоска утреннего солнца. Иво подошел ближе к камину, в котором тлели угли: вероятно, его личный слуга Пауль позаботился о хозяине и подбросил дрова еще до их с Маэлем возвращения. Юноша вытянул вперед продрогшие пальцы.

Кто-то постучал.

— Войдите.

— Доброе утро, господин, — молодой слуга Пауль стоял на пороге спальни с кувшином, душистым мылом и полотенцем.

«И правда, он очень расторопен», — подумал Иво.

— Благодарю.

— Я помогу вам раздеться.

Младший Рейзеншейд кивнул и, не глядя, протянул руки назад. Пауль аккуратно стянул с него фрак. Ткань тяжело соскользнула с плеч, но слуга принял ее осторожно и повесил на спинку ширмы. Иво стоял неподвижно.

— Позвольте, господин.

Он расстегнул пикейный жилет и помог снять его. Белая рубашка под ним была чуть помята, манжеты запылены. Тонкий запах бергамота и нероли еще держался в складках. Ворот Иво расстегнул сам.

— Вы очень устали, господин.

— Нет.

Пауль ничего не ответил. Он опустился на одно колено и аккуратно снял с молодого барона лаковые туфли.

Оставшись лишь в кальсонах, юноша тщательно вымыл руки, затем лицо. Вода стекала по груди и локтям, и Иво почувствовал себя немного бодрее.

— Может, хотите принять ванну?

— Позже. А лучше вечером. Я должен немного поспать, отец будет ждать меня после двенадцати.

— Как прикажете.

— Можешь идти.

Пауль поклонился и вышел.

Иво бросился на кровать и поспешил закутаться в одеяло. Он вспомнил о Маттиасе фон Эрене. «Маттиас... долг. Нужно не забыть отправить письмо». И снова музыка... плечи Джоан... ее запах. «Быть с Джоан. Держать Джоан... а может, и целовать ее». Юноша представил, как его губы касаются шеи девушки. «Непременно приходите». Он резко сел на постели, устыдившись своего тайного желания. Ему стало совестно. «Что за наваждение... Я не должен... Я не могу думать... Не сейчас... Но послезавтра я приглашен на ужин к Роузвудам. Она сама пригласила меня». Иво нервно ударил по соседней подушке кулаком. «Спать! Спать! Спать!»

— Элиас! — Маэль со всей силы звонил в колокольчик. — Элиас!

Его личный слуга был менее расторопен, чем Пауль. Через несколько минут он все же явился.

— Где ты шляешься? — выпалил юноша. — Приготовь ванну и пошли за Марией, мне нужно сменить белье.

— Да, господин, — Элиас поклонился и быстро вышел.

Мария появилась в дверях со свежими наволочками, простынями и несколькими комплектами кальсон и рубашек.

— Господин, вы звали меня, — девушка стыдливо опустила глаза в пол.

— Звал. Закрой дверь.

Мария подчинилась. Молодой хозяин выхватил у нее из рук стопку белья и небрежно швырнул ее на постель. Девушка, оторопев от неожиданности и резкого движения, боязливо отступила на шаг назад. Она служила у Рейзеншейдов не больше месяца, но Маэль, едва увидав тонкую девичью фигуру и миловидное лицо, сразу ее заприметил и выжидал удобного случая, чтобы сблизиться с Марией. Однако управляющий поместьем Бауманн приставил ее к горничной Леорика, чтобы набиралась опыта. Молодой человек был уверен, что это произошло не без участия отца, которому порядком надоел его любовный интерес к девушкам неподобающего их статусу происхождения. «Не хватало мне еще под старость лет ублюдков нянчить. А все одно, бесполезно. Свинья везде грязь найдет», — пожаловался барон как-то раз управляющему. Тот, будучи человеком толковым и проницательным, расценил это как желание хозяина дома исподволь уменьшить, а лучше и вовсе устранить возможность для пересечений его сына с юной горничной.

Но Маэля подобная недоступность объекта его желания подстрекала еще пуще. К тому же Мария чем-то походила на Джоан, только руки были грубее от постоянной работы, и волосы всегда были собраны в тугой узел. Юношу до безумия подкупало, что она, в отличие от других горничных, не искала с ним встреч, не пыталась его соблазнить, выпросить пару серег или другую безделушку (особо смелые просили денег), не была навязчивой и знала свое место. И сегодня перед своим вынужденным отъездом на ферму он хотел получить девушку во что бы то ни стало.

Как только дверь закрылась, Маэль снизу вверх оглядел ее и потер подбородок правым указательным пальцем. Он стоял перед ней в одних кальсонах без всякого стеснения, и стыдливая Мария боялась поднять на молодого господина свой взгляд.

— Нравится работать у нас? — спросил он.

— Да, господин Маэль, здесь все ко мне очень добры. И жалование хорошее.

— Сколько мой отец платит тебе?

Девушка слегка покраснела.

— За прошлый месяц я получила сорок один сольвен и пять вендов.

— Маловато, конечно. И как, тебе хватает?

Она усердно закивала.

— Более чем хватает, господин Маэль. Раньше мне едва платили тридцать пять.

Молодой человек одобрительно кивнул, затем подошел к ширме и вытащил из внутреннего кармана фрака десять сольвенов.

— Знаешь, я мог быть дать тебе эти десять сольвенов, — он быстро приблизился, и девушка уперлась спиной в стену. Маэль позволил себе провести рукой по ее щеке. — Если будешь со мной ласкова.

Мария не успела сказать и слова, но ему будто и не требовалось ее согласие. Он прижался к ней всем телом и жадно обхватил руками ее талию. Горничная сразу же попыталась оттолкнуть молодого хозяина.

— Нет, нет, я не могу... — в глазах ее стоял неподдельный страх.

Маэля это нисколько не смутило. «Пускай себе смущается. Значит, я не ошибся. И вправду скромница, но тем лучше». Юноша без церемоний резко впился губами в губы Марии, не давая ей шелохнуться, все больше напирая на нее всем телом, и девушка силилась отвернуться, но он не позволил, вжимая ее в стену и крепко держа ее лицо горячими ладонями.

Мария зажмурилась, когда почувствовала, как молодой господин медленно тянет край юбки вверх и гладит ее по ноге. Она застыла от ужаса и почти перестала сопротивляться, но все еще упиралась дрожащими ладонями ему в грудь.

Неожиданно Маэль отстранился.

— Ты дрожишь, — произнес он с легким раздражением, будто девушка допустила неловкость.

— Господин, прошу вас... я никогда не была... я не знаю... — по щекам ее потекли слезы.

— Никогда не была с мужчиной? Ни с одним? — он сразу понял, о чем речь.

Девушка замотала головой и начала громко плакать. В глазах старшего Рейзеншейда мелькнуло что-то темное. Во взгляде больше не было желания, скорее уязвленное самолюбие, стыд и жалость, смешанная с отвращением. Ему еще никогда не отказывали. И Маэль не знал, чему удивился больше: неопытности такой красивой горничной или тому, что не смог этим воспользоваться.

Он медленно разжал руки и отошел в сторону. Несколько секунд юноша молча смотрел на Марию. Она пыталась успокоиться и закрывала рот рукой, чтобы никто за дверью не услышал ее рыданий.

— Ты и правда боишься меня? — как можно тише спросил он.

Горничная не ответила, но по ее застывшим, поднятым к шее плечам Маэль понял все.

Юноша отвернулся. Десять сольвенов все еще были зажаты в его кулаке. Он снова подошел к девушке, схватил ее руку и вложил в нее деньги. Мария посмотрела на молодого господина красными от слез глазами, не понимая, зачем он это сделал.

— Забери, — холодно произнес Маэль. — Это тебе. За расторопность.

Девушка не двинулась с места. Он горько усмехнулся.

— Не строй из себя святую. Здесь все берут. Скоро ты это поймешь и научишься пользоваться своей красотой.

Мария дрожащей рукой убрала смятые купюры в карман передника. Молодой человек подошел к ширме, накинул рубашку и, уже не глядя на девушку, прошипел сквозь зубы:

— Выйди.

Та продолжала стоять, будто ее ноги приросли к полу. Она словно оглохла.

— Пошла вон! — зло рявкнул Маэль.

Девушка, словно очнувшись, бросила на него последний испуганный взгляд и выбежала из спальни.

Маэль захлопнул за ней дверь, затем резко ударил кулаком по спинке стула. «Зачем я полез к ней? Как глупо и дешево. Нет, нужно остыть. Может, зря отпустил... Уж лучше бы это был я, чем какой-нибудь лакей или хуже... Другой бы не отпустил». Он нервно провел рукой по волосам. Времени оставалось все меньше. Нужно было успеть принять ванну и поговорить с матерью перед отъездом. Юноша отдал приказ Элиасу собрать его вещи и вышел.

Беатрис, покончив с утренними делами и распорядившись об обеде, сидела у окна в малой гостиной. Света было достаточно, и она не стала просить зажечь свечи. Перед ней лежал раскрытый лист плотной бумаги, исписанный аккуратным женским почерком.

Давняя подруга Амалия фон Вальден, самая знаменитая богатая вдова в округе, приглашала ее посмотреть на последние скачки в сезоне. Беатрис обожала лошадей и, мало того, сама была прекрасной наездницей, поэтому без раздумий согласилась. Она любила ездить на открытие сезона в апреле и была нередкой зрительницей июльских и августовских скачек, ведь в самый разгар лета там собиралось все великосветское общество Эрдааль, которое по каким-то причинам не уехало за границу, и много красавцев-наездников, которых Беатрис втайне разглядывала в свой маленький лорнет. Маэль по обыкновению сопровождал мать, но у него, разумеется, были другие интересы.

В течение нескольких месяцев он скрупулезно штудировал все возможные сведения, которые черпал из различных источников, о скакунах и наездниках, их опыте, способностях, сильных и слабых местах, количестве побед и поражений и, наконец, наловчившись как следует, научился делать выгодные ставки. У Маэля было правило: никогда не ставить на одну лошадь. Он был очень осторожен, и это помогало ему почти никогда не спускать деньги зря, а приумножать их. Молодой человек не позволял себе распаляться и мнить себя удачливым, и Беатрис была горда ловкостью и стратегическим подходом сына.

Все же Маэль не всегда мог бороться со своей азартной натурой и порой принимал поспешные решения, полагаясь только на интуицию. Однако юноша довольно быстро сообразил, что интуиция его подводит и просил Беатрис забирать у него все деньги после первых ставок и не отдавать ни при каком условии, чтобы он не мог ничего изменить. Ее забавлял азарт Маэля во всем, что касалось раздобывания денег, и она всячески ему в этом потакала, наплевав на увещевания мужа. Беатрис никогда не сомневалась в своих методах воспитания и верила, что именно такие юноши, как ее сын, попадают к королевскому двору.

Баронесса аккуратно сложила письмо Амалии и отложила его в сторону. На коленях у нее все время лежал домашний кот Бархат, свернувшись тяжелым теплым кольцом. Он лениво приоткрыл глаза, когда хозяйка провела гладкой ладонью по его пушистой спине, и вновь задремал: ему не было дела до скачек, наездников и ставок.

Беатрис взяла Бархата на руки, и тот слегка выпустил когти от удовольствия.

— Видишь, что пишет Амалия? Последние в этом году, — она всегда разговаривала со своим котом так, словно он мог ее понять. Бархат замурчал и положил голову под шею Беатрис.

Она снова задумалась. «Маэль не может пропустить. Он поедет, и мне абсолютно безразличны глупые причуды Леорика. Совсем уже из ума выжил...». Беатрис вспомнила прошлый сезон. Сын был так весел и постоянно находился подле нее... «Такой сдержанный, такой внимательный...». Маэль стоял у ограждения и следил за лошадьми так усердно, будто в этом было нечто большее, чем просто стремление выиграть. В эти минуты он походил на своего деда Этьенна, ее отца, о котором в семье вспоминали только в самые крупные ссоры. А точнее, припоминали.

Бархат внезапно спрыгнул с рук и побежал к двери. Он всегда реагировал на шаги в коридоре. Этот шаг Беатрис узнала бы из сотни других: Маэль.

Он никогда не стучал.

— Мама, ты желала меня видеть?

Юноша остановился на пороге. На нем уже было дорожное пальто, перчатки он держал в руках. В лице читалась привычная собранность, но в глазах скользило нетерпение: он ненавидел ждать.

Бархат фыркнул и забрался на соседнее кресло, словно показывая, что не намерен делить хозяйку ни с кем. Маэль улыбнулся и потрепал его по голове, чем толстый кот был крайне недоволен.

— Мы уже все поняли, дружище, что так, как устроился ты в этой жизни, нам никогда не устроиться.

Старший Рейзеншейд подошел ближе к матери.

— Маэль, ты же знаешь, что я не люблю, когда ты входишь в гостиную в сапогах, —с едва заметным недовольством проговорила Беатрис.

— Прости. Времени нет. Хоук сказал, что через пятнадцать минут мы должны выехать.

Баронесса заметно сникла.

— Обещаю, что вернусь как можно скорее, —попытался подбодрить ее Маэль.

— Боюсь, от тебя здесь мало что зависит.

—Мама, не начинай, пожалуйста... Я сам виноват. Так глупо попался. Ничего. Я вчера выиграл больше четырехсот сольвенов и, уж поверь, не собираюсь торчать на ферме сутками. Главное — быть осторожным.

Беатрис обняла сына за талию. Маэль был выше матери почти на голову, и в его объятиях она чувствовала себя хрупкой и беззащитной.

— Я горжусь тобой, милый... И как тебе все удается?

— Только ты одна гордишься мной, мама. Иво, как узнал, сразу начал говорить об отце, обещании, которое я дал, лишь бы старик от меня отвязался наконец.

— Не слушай Иво. Много он понимает.

Маэль улыбнулся матери и поцеловал ее в лоб.

— Я получила письмо от Амалии фон Вальден.

Юноша чуть приподнял бровь.

— Скачки?

— Да. Последние в этом сезоне.

— Знаю, знаю. На прошлой неделе читал в «Вестнике Рейзендора». И как назло, именно сейчас отец отправляет меня отбывать это чертово наказание! — Маэль отстранился от матери.

— Ты поедешь. Я найду способ уговорить Леорика, — Беатрис хитро улыбнулась.

— Какой уж тут способ, — с грустью вздохнул сын. — Если бы он мог, то еще сам бы приплатил мне за возможность наказать меня строже.

— Вырастешь — узнаешь.

Маэль ухмыльнулся. Он прекрасно понимал, о каком способе шла речь.

— Так что, снова будешь ставить?

— Еще бы!Четыреста сольвенов, девять вендов и восемьдесят восемь гран... Да я буду полнейшим идиотом, если не попытаю удачу! Тем более к концу сезона многие теряют бдительность. Мама... спасибо тебе, спасибо...

Он снова прижал ее к себе. Теперь уже Беатрис целовала сына. Она таяла от благодарности Маэля.

— Мой любимый... Я сегодня же напишу ответ Амалии.

Юноша кивнул.

— Мама, прости, мне пора... Я напишу. Я буду писать каждый день, как ты любишь. Ты не представляешь, как я счастлив теперь.

Маэль сжал руки Беатрис.

— Поезжай. И будь осторожен, милый... Я люблю тебя, — Беатрис поцеловала сына в щеку и провела рукой по его волосам, приглаживая кое-где торчащие вихры.

— Люблю, — коротко отозвался Маэль.

Глава VII

Иво ожидал возвращения отца в его кабинете. Он находился в западном крыле дома и выходил окнами во двор, где разгружали повозки с продовольствием. Стены были обиты темными ореховыми панелями. Между высокими книжными шкафами висели растянутые на рамах выделанные шкуры соболей, лисиц и куниц, которые представляли собой лучшие образцы товара Рейзеншейдов. Самые дорогие меха Леорик предпочитал хранить в плотно закрытых массивных сундуках с металлическими уголками во избежание попадания влаги на ворс. У дальней стены располагался массивный письменный стол красного дерева. Иво никогда не видел его пустым, потому что отец проводил в кабинете почти все свободное время, если находился дома. На поверхности стола всегда лежали большой стопкой бухгалтерские и расчетные книги в кожаных переплетах, толстые пачки счетов, письма от компаньонов с сургучными печатями, перья и большая чернильница из темного стекла, а также тяжелый латунный пресс для бумаг. Рядом — счеты и маленький ящик с образцами меха.

Рабочее кресло Леорика было уже старым, подлокотники изрядно потерты, но он наотрез отказывался с ним расстаться, потому что провел в кабинете сотню долгих часов и оно приняло форму его тела. Барон Рейзеншейд предпочитал новизне чувство собственного комфорта.

В комнате давно перемешались запахи табака и кожи, меха и холодного воздуха. Большая карта северных территорий, прилежащих к Эрдааль, сплошь исчерченная жирным бардовым карандашом, и огромная медвежья шкура молча напоминали о тяжело доставшихся капиталах семьи Рейзеншейд.

Но больше всего Леорик гордился охотничьими трофеями, которые по-хозяйски расположил на каминной полке. Главной ценностью, без всякого сомнения, были оленьи рога и старинное кремневое ружье, доставшееся ему от отца, а также пара дорогих охотничьих ножей, подаренных компаньонами.

Свет почти всегда был тусклым, и по вечерам кабинет погружался в густые тени, отчего меха на стенах казались почти живыми, отчего Иво было не по себе, и потому он старался управиться с поручениями до вечера.

Наконец Леорик появился. Юноша обернулся, услышав его шаги.

— Отец, — он почтительно поднялся со своего места.

— Здравствуй, Иво, — господин Рейзеншейд устало вздохнул, грузно опускаясь в кресло.

— Здравствуй. Ты совсем себя не бережешь. Доктор рекомендовал тебе больше отдыхать и...

Леорик выставил вперед руку, обрывая знакомый монолог сына.

— Достаточно. Мне всего пятьдесят семь. Или ты тоже считаешь, что я старик? — он взглянул на Иво с добрым прищуром.

— Папа, ты сам знаешь мой ответ.

— Иво, Иво... Не стану скрывать, в последние годы работа дается мне куда тяжелее, а все проклятый ревматизм. Но я еще поборюсь. Да и с таким наследником мне ничего не страшно.

Леорик подмигнул сыну. Молодой человек опустил глаза: он всегда смущался отцовской похвалы.

— Расскажи лучше, как съездили к Роузвудам. Надеюсь, княгиня оценила тебя по достоинству? — барон внимательно посмотрел на Иво.

— Полагаю, — скромно ответил тот. — Леди Элеонора сказала, что давно не встречала таких дебютантов.

Отец самодовольно улыбнулся.

— Еще бы. И не встретит. Я раздобыл для вас лучшего учителя танцев в городе. Не поскупился. А ведь этот плут Фиоре запросил тысячу двести сольвенов годовых, да еще два месяца отпуска. Да... Хотя, конечно, Маэль никогда не сможет отдать должное тому, как дорого он мне обходится... — Леорик почесал седой затылок и прочистил горло. — И Беатрис туда же... Лисица. Никогда не применет высказать... Я что, действительно настолько строг с ним?

— Думаю, что не вправе давать тебе советы, папа.

— А я не прошу совета. Я хочу услышать мнение наследника Рейзеншейд. Время утекает слишком быстро, Иво. Оно даже не бежит — сбегает.И чем раньше ты составишь свое мнение обо всем, что тебя окружает, тем проще сложится твоя жизнь.

— Мнения меняются, отец.

— Толковые — нет. Я не имею дел с теми, у кого постоянно меняются мнения. Неспроста я сотрудничаю с одними и теми же поставщиками из года в год. В нашем деле нет ничего важнее надежных людей. А искатели мнений и сами маются, и другим покоя не дают. И все-таки?

— Я допускаю, что Маэль... — Иво помедлил. — Хочет жить другой жизнью. Своей, а ненашей.

— Что ты имеешь в виду?

— Брат другой. Он и хотел бы, да не сможет быть Рейзеншейдом. И по справедливости говоря, скоро его имя не будет иметь ни малейшего значения. И потому... Нет, я бы не отправлял Маэля на ферму.

Леорик непонимающим взглядом уставился на сына.

— Таково мое мнение, — поспешил добавить Иво.

— Что значит не будет иметь значения? — вкрадчиво спросил барон.

— Маэль станет наставником, и с нами, кроме родства по крови, его больше ничего не будет связывать. Так ведь?

Леорик неожиданно рассмеялся.

— Иво, право, твоя дипломатия... Сынок, ты слишком добр к старшему брату. Он отправится на военную службу, и выше поручика ему ни за что не взлететь!

— Но он полагает...

— Оставь. Шутка хороша, однако она уже затянулась. Я скорее поверю, что ты станешь наставником, будучи вторым наследником, чем Маэль окажется при дворе.

Младший Рейзеншейд поджал губы. В глубине души он был согласен с отцом, но, сам не зная почему, не мог перестать выгораживать брата.

— Хватит о нем. Я не меняю решений. К тому же Маэль уехал с Хоуком час назад. Поручений в этот раз будет немного, переживать не следует. Только я хотел спросить о другом...

Иво поднял взгляд на Леорика.

— Видел старшую княжну Роузвуд?

— Да. Я танцевал с Джоан кадриль, — как можно спокойнее сказал юноша.

— Джоан — красивая девушка... Другой такой красавицы Рейзендор не знает. Притом она родовита. Артур — один из главных наших поручителей и кредиторов... И она всего на год старше тебя...

— Отец, что ты хочешь...

— Я человек деловой, Иво. И в голове моей уже давно засела одна мыслишка...

Иво понял. Все. Он резко поднялся со своего места.

— Нет.

Господин Рейзеншейд покосился на сына.

— Что нет?

— Маэль влюблен в Джоан. Все об этом знают. И, судя по всему, она к нему тоже неравнодушна. Я видел их лица, видел, как они перешептывались и смеялись, и...

— Сядь.

Иво беспрекословно подчинился. Отцовский голос стал жестче.

— Маэль волочится за каждой, кто ему приглянется. Думаешь, я не знаю, чем он занимается и откуда у наших горничных все эти побрякушки? Вся округа судачит о его причудах. Дело молодое, и не мне судить его пыл. Я сам... — барон вновь прочистил горло. —Женился на Беатрис, когда ей едва исполнилось семнадцать. И я знаю толк в красоте. Однако порядочный мужчина и дворянин с титулом должен иметь лишь двух женщин: первая — жена, вторая —любовница. А спать с горничными — ниже всякого достоинства. Даже отчаявшиеся пожилые вдовцы предпочитают актрис и танцовщиц... Да. Хотя, конечно, они обходятся в разы дороже... — Леорик замолчал, опасаясь, что может наговорить лишнего и вызвать у младшего сына некие подозрения на свой счет, а этого он никоим образом не желал допустить. — Я надеюсь, Маэль еще не успел надоумить тебя на это постыдное занятие?

Иво покраснел до корней волос. Ему не хотелось вспоминать об этом. Он стыдился вовсе не того, что поддался уловкам брата, а того, что это постыдное занятие ему понравилось и повторилось не единожды. Несмотря на различия в характерах, с каждым годом все более отдалявшие братьев друг от друга, в одном они все-таки были похожи: ни Маэль, ни Иво не искали любви девушек из низших сословий. Для младшего Рейзеншейда это было лишь юношеским интересом, попыткой получить хоть какой-нибудь опыт, ведь Маэль неустанно убеждал его, что в пятнадцать стыдно оставаться в неведении. А Иво, не обделенный духом соперничества, не желал быть хуже прочих юношей и однажды решился пригласить в свою спальню личную горничную брата. «Ребекка все сделает сама, только не забудь о подарке». Он понятия не имел, какие подарки полагаются девушкам в подобных случаях, и в этот вечер горничная, не веря своей удаче, стала обладательницей ожерелья за шестьдесят семь сольвенов — Иво не пожалел денег. Увидя щедрость молодого человека, Ребекка какое-то время притворялась влюбленной и покорной, не догадываясь, что его сердце оставалось пустым и равнодушным. Благодарность за минуты тайного удовольствия — вот и все, что испытывал Иво к девушке. После третьей встречи юноша стал избегать ее, боясь привязываться и не желая обманывать. Да и Маэль был недоволен тем, что Ребекка стала к нему реже заходить, о чем не преминул высказаться. В конце концов случай избавил всех троих от двусмысленного положения: Ребекка получила предложение о замужестве, и, поскольку ее отец дал согласие, ей пришлось вернуться в родную деревню. Поговаривали, что жених в последний момент отменил помолвку, а девушка, не выдержав насмешек соседей, вернулась в Рейзендор и по снисходительной рекомендации Беатрис (Маэль напоследок решил поддаться благородному порыву и оказать скромную услугу бывшей подруге) получила работу в другом поместье. Впрочем, ни Иво, ни Маэля ее дальнейшая судьба уже нимало не интересовала. Первый вздохнул с облегчением, а у второго всегда был кто-то на примете, а потому братьям Рейзеншейд не о чем было сожалеть.

— Нет, отец, — как можно убедительнее ответил юноша.

— Хорошо, — сухо заключил Леорик.

Он откинулся в кресле и медленно переплел пальцы на груди.

— Вернемся к Джоан. Кадриль... Да. Я слышал, что у Роузвудов выстраивается очередь из кавалеров, чтобы иметь счастье танцевать с княжной. Как же тебе удалось ее пригласить?

— Она была предупреждена обо мне Маэлем.

— Маэль... конечно, легко было догадаться. И каково твое впечатление?

Иво осторожно провел большим пальцем по кожаному переплету расчетной книги.

— Княжна воспитана безупречно. Все, что о ней говорят, — правда. Держится с достоинством. И пьет только воду.

Барон хмыкнул.

— Неудивительно. Леди Элеонора следит за дочерью как орлица. Помнится, ни на одном из приемов у Роузвудов, где я бывал, Джоан не притрагивалась к десерту. Но я о другом.

Иво сглотнул. Ему вовсе не хотелось говорить о Джоан, и он не знал, как выпутаться из этого разговора.

— Она умна, — добавил он. — И наблюдательна.

— И все это, вероятно, ты успел разглядеть в ней, танцуя кадриль? — Леорик недоверчиво взглянул на сына.

— Для такой девушки довольно и кадрили, чтобы все угадать.

Во взгляде господина Рейзеншейда на мгновение мелькнул хитрый огонек. Он все понял, но не счел нужным озвучивать младшему сыну свои предположения. Несколько секунд в кабинете слышалось лишь потрескивание дров в камине и далекий гул двора.

— Артур Роузвуд расширяет кредитную линию, — медленно начал Леорик. — В следующем году он намерен крупно вложиться в северные промыслы. Без надежных гарантий я бы не стал принимать его условия. Но вот родство... родство могло бы решить многое.

Иво больше не мог это выносить. Он глубоко дышал и еле сдерживался, чтобы не выбежать из кабинета.

— Союз с Роузвудами укрепит наше положение и захлопнет рты этим выскочкам, что не хотят с нами считаться. Двор станет к нам намного ближе. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, отец.

— Мне кажется, ты не понимаешь.

Иво сжал книгу.

— Артур не глупец. Он прекрасно осведомлен о каждом, кто пытается протянуть руки к его семье. И никогда не выдаст свою дочь по расчету. По крайней мере, именно такое впечатление он производит. Князь действительно любит Джоан. И уж непременно выберет того, на кого она ему укажет. Разумеется, он позаботится, чтобы этот счастливый кандидат был умен и полезен ему самому. Однако слово Джоан для него будет отнюдь не второстепенным.

— Ты говоришь о ней как о пункте в договоре.

Барон резко наклонился вперед.

— Ни одна женщина не является пунктом в договоре, — холодно произнес он. — Но брак, Иво, всегда есть соглашение. А любовь всего лишь приятное дополнение. Если повезет. Поменьше читай французов, сын.

Иво едва заметно усмехнулся.

— Возможно.

— Ты не ответил.

— Я думаю, ты не нуждаешься в моем ответе.

— Не надо этих маэлевских штучек! — Леорик начинал раздражаться. — Не крутись он вокруг княжны, ты бы первый валялся у нее в ногах за один только поцелуй! Меня не проведешь. Тебе понравилась Джоан, даже слишком, но ты бесстыдно сидишь здесь, перед своим отцом, и притворяешься порядочным братом! Нет уж, Иво, врать — это не твое.

Иво онемел. Губы приоткрылись, он силился что-то возразить, но не мог.

— Прости. Не люблю я этих игр. Ты не хочешь расчета, так его здесь и нет. Времени еще много. Княжна сама поймет, что Маэль ей не пара. А ты будешь рядом, чтобы поддержать ее в этом «прозрении».

— Она понимает, — еле слышно прошептал юноша.

— Что? Что ты там бормочешь, Иво?

— Она все понимает, — жестко сказал он, глядя отцу прямо в глаза.

— Это в корне меняет дело. Значит, она действительно неглупа. Дело за малым.И заметь — никакого расчета ни с нашей, ни с их стороны. Лучше не придумаешь.

— Раз ты все решил, у меня только одна просьба.

— Что еще за просьба?

— Я не желаю, чтобы Маэль узнал о твоих намерениях от чужих людей. Я вообще не желаю, чтобы он знал. Дай ему последний год. Он уйдет в Орден, Джоан остынет...

— Ну уж нет. Год — слишком большой срок. Не хватало еще, чтобы он впутал нас в историю. А уж от него этого не просто следует ожидать — к этому следует заранее приготовиться. Если Маэль и в самом деле так влюблен, как ты говоришь, дело может кончиться дурно. И уж от этого позора нам не отмыться никогда. Я не допущу, чтобы эта так называемая любовь зашла дальше, чем следует. Тебе я доверяю. Ему — нет.

Иво словно прирос к своему месту и сидел, не шелохнувшись, пораженный откровенностью отца.

— Маэль все узнает, когда я сочту нужным, — надменно добавил Леорик.

— Но...Я не могу так поступить с братом. Ты просишь слишком многого, отец.

Барон зло усмехнулся.

— Ты уже поступил, Иво. Тебе, конечно, приятно думать, что это я решил твою судьбу и заставил пойти на это. Но ты похож на меня, и потому я знаю все твои мысли и желания, даже те, о которых ты сам не имеешь еще достаточного понятия. Только вот порядочный молодой человек не перекладывает ответственность на других. В конечном счете каждый заботится о своем будущем, как может. А будущее Маэля уже решено. Наследникам нередко приходится делать непростой выбор. Такова их участь. Никто не свободен, Иво. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя. Пора взрослеть. Ты не сможешь всю жизнь думать о счастье других. Но, если уж на то пошло, подумай о счастье Джоан.

Иво задумался.

— Ты знаешь, что Маэль никогда не станет достойным человеком. Он не честолюбив. Для него любовь — баловство. Он любит себя глазами девиц. И ты хочешь позволить, чтобы бедная девочка стала очередной несчастной, пострадавшей от его неуемного эгоизма?

— Но ведь они оба знают, что их связь должна будет оборваться...

Иво злился, потому что не мог спорить. Отец был прав. И эта правда оказалась непомерно горька.

Повисла тишина.

— Я уже сказал о своих опасениях. В этой истории не должно быть непредвиденных сюжетных поворотов. Слишком много стоит на кону. Ты, Иво, подойдешь на роль зятя Роузвудов, как никто иной. Ты рассудителен. Сдержан. Умен. Да и лицом... Хм. Похож на брата. Роузвудам нужен надежный человек, а не какой-то там фейерверк.

Иво почувствовал, как внутри поднимается что-то невыразимо тяжелое... Протест и сожаление.

— А мне? — борясь с желанием крикнуть, сквозь зубы прошипел он. — Мне что нужно?

Отец невозмутимо посмотрел на него.

— Тебе нужно стать тем, кем ты уже почти стал.

— И кем же?

— Главой семьи Роузвуд.

Младший Рейзеншейд опешил. Слова провалились в него, как тяжелый камень проваливается с большой высоты в мелкое озеро.

— Ты хочешь, чтобы я стал правой рукой Артура?

— Можно сказать и так. Пока да.

Иво снова поднялся со своего места.

— Позволь мне все обдумать. Это слишком много для меня сейчас...

— Недолго.

— Недолго, — машинально повторил он.

Леорик кивнул и отвел взгляд к карте северных территорий, показывая, что разговор завершен. Но Иво медлил, не зная, должен ли покинуть кабинет. Он смотрел на отца и впервые ясно осознавал: все, что здесь есть, — меха, книги, сундуки, кредиты — однажды будет лежать на его плечах. И вместе с тем собственная судьба. И возможно, судьба Джоан.

И Маэля.

Он крепче сжал расчетную книгу.

— Я жду распоряжений.

Леорик молча протянул ему листок.

— Постарайся успеть до завтра.

— Я тебя не подведу, — коротко сказал Иво. Эта фраза показалась ему двусмысленной.

— Не сомневаюсь.

Последнее слово отца было тяжелее любого поручения.

Глава VIII

Вернувшись в комнату, Иво нетерпеливо раскрыл расчетную книгу. Он знал, что, если не приступит к работе сразу же, то непременно потонет в собственных размышлениях, а этого никак нельзя было допустить. Времени и без того оставалось крайне мало. Иво снял рубашку и в течение нескольких минут отжимался на кулаках: так он делал всякий раз, когда ему было необходимо снять напряжение. Затем он умылся ледяной колодезной водой и, не вытирая лицо полотенцем, сел за рабочий стол.

Толстый кожаный переплет тихо скрипнул. Страницы были разбиты на аккуратные столбцы: дата, поставщик, объем меха, цена закупа, транспортные расходы, срок выплаты, проценты. Крупный уверенный почерк Леорика чередовался с более мелкими записями управляющего.

Первым делом Иво оценил сегодняшний итог по складам. Утром во дворе разгружали повозки, и он знал, что нужно сверить количество привезенного с накладными. Он вытащил из стопки бумаги с сургучными печатями, быстро пробежал их глазами и отметил карандашом расхождение в двух тюках лисьего меха, сделав пометку «уточнить у Хоука».

Затем молодой человек перешел к долгам. Он составлял для отца список просроченных платежей раз в неделю. У Леорика и Иво была своя система знаков. Один штрих —«следует поторопить/отправить письмо с напоминанием», два — «необходима личная встреча», маленький крестик —«лучше повременить: человек может оказаться полезен». Сегодня без крестиков.

Иво просидел за расчетной книгой до самых сумерек. Он отказался от ужина, желая управиться с поручением в срок, поскольку отец терпеть не мог задержек. «Тебе нужно стать тем, кем ты уже почти стал», — беспрестанно всплывало в голове. Иво не мог позволить себе начать думать. Не сейчас. Что бы ни происходило в душе юноши, он ни на миг не забывал о своих обязанностях и не смел разрушить особое доверие, оказанное ему Леориком.

И теперь Иво, силы которого были на исходе, отогнал от себя все, что могло бы помешать ему безупречно справиться с поручением. Он скрупулезно вычитывал страницы, исписанные ровным, тяжелым почерком отца.

Младший Рейзеншейд открыл узкий ящик своего бюро и достал оттуда толстую тетрадь в темной обложке, о существовании которой знал он один. Это был его личный дубликат расчетной книги Рейзеншейдов. Иво вел ее всего год, с того дня, когда отец начал привлекать его к семейным делам и впервые позволил ему самостоятельно подсчитать проценты по ноябрьской партии соболя.

Он переписал сегодняшние цифры, затем сверил проценты по кредитной линии Роузвудов. Чернила легли ровно. Суммы сходились безупречно, даже слишком. Иво ненадолго задержал взгляд на фамилии. Но цифры по-прежнему оставались холодны, выверены, безжизненны. Он сделал маленькую пометку на полях, едва заметную тонкую черту, понятную лишь ему одному: «Риск скрыт», затем перелистнул страницу.

Северные промыслы. Предварительный расчет зимней добычи за период 1859-1960 годов, объемы, расходы на содержание охотничьих подрядов, расходы на лошадей, возможные потери при поздних заморозках и ранних оттепелях. Он аккуратно внес правку к ожидаемому объему, вписав ее в сводную таблицу — отец, разумеется, заметит, и Иво знал, что, если расчет окажется верным, то он не скажет ни слова. Барон высоко ценил аналитические способности младшего сына.

Работа шла размеренно. Его взгляд то и дело обращался к знакомой фамилии. Он быстро провел в уме сравнение с прошлым годом и вписал корректировку в свой дубликат. Если Артур Роузвуд действительно вложится, оборот увеличится почти на треть. Однако Иво не интересовало «почти».

Он приостановился. Снова вернулся к столбцу процентов. Провел указательным пальцем по строчке, будто пытаясь почувствовать подвох. Но его не было. «Отец слишком хорошо все просчитал. Глупо было думать, что он осмелится пойти на риск».

Иво также с особой тщательностью проверил пеню по двум задержанным платежам. Процент был рассчитан верно. Он переписал итог в чистовой список поручений и отложил его в сторону — необходимо будет разослать до полудня следующего дня.

Юноша аккуратно закрыл основную книгу и положил ладонь на свой дубликат. В нем еще не было пометок о будущих договоренностях и сделках, которые планируется заключить в ближайшие полгода. Но Иво знал, что отец ничего не планирует попусту. Он слишком опытен. Молодой человек перевязал тетрадь тонким шнурком и убрал в ящик. Свечи догорали, и Иво не стал тревожить Пауля. Силы оставили юношу, и дойдя до постели, он почти сразу провалился в сон, в котором не осталось места былым чувствам.

Иво проснулся поздно. Едва открыв глаза, он увидел стоящего над ним Пауля. Вздрогнув от неожиданности, молодой барон резко сел на постели.

— Что-то случилось? — испуганно спросил юноша. Он оглядел себя и обнаружил, что заснул, не раздеваясь.

Пауль озадачился таким странным поведением хозяина. Иво был бледен и взъерошен, брюки были помяты, и весь вид господина говорил о том, что тот снова засиделся за проверкой счетов до глубокой ночи.

— Нет, господин. Я просто начал беспокоиться, потому как долго не слышал звука колокольчика. Решил лично осведомиться, все ли в порядке.

— Который час?

— Без пяти минут десять, господин.

— Так что же ты раньше не явился? — Иво разочарованно махнул на Пауля рукой.

Слуга виновато опустил глаза.

— Вы просили не тревожить вас без особой нужды. Я полагал, вам требуется отдых.

Иво провел ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть остатки тяжелого сна. От рук пахло чернилами и воском, в висках гулко стучало.

— Не знаешь, отец уже в кабинете?

— С восьми часов, господин, по своему обыкновению.

«Ответ был очевиден», — с досадой подумал Иво.

Он наспех оделся, отказавшись от помощи Пауля, взял расчетную книгу и чистовой список поручений, который необходимо было отправить до полудня, и уже было направился в кабинет отца, как вдруг его будто обожгло.

— Что-то не так, господин? — спросил встревоженный Пауль.

— Останься. Тебе нужно будет передать письмо одному из младших прислужников. Письмо для господина Маттиаса фон Эрена.

— Как прикажете.

Пауль молча ожидал возле двери.

Иво быстро подошел к бюро и выдвинул нижний ящик, поспешно достал чистый лист, затем кинулся к фраку, вытащил из внутреннего кармана двадцать сольвенов, отданные Маэлем, и сразу завернул их в бумагу. После достал еще один лист, уже для письма, и перо громко заскрипело.

«Господину Маттиасу фон Эрену

Мой брат, Маэль Рейзеншейд, просит меня возвратить вам двадцать сольвенов, которые вы великодушно одолжили ему в минуту отчаяния. Он также просил передать, что приносит извинения за столь длительное ожидание и выражает надежду, что вы примете их без малейших колебаний. Я, Иво Рейзеншейд, в свою очередь хочу выразить вам благодарность за помощь, оказанную мне на балу Роузвудов. Буду рад вашему ответу.

P. S. Брат в отъезде, но будет признателен, если несколько строчек вашего письма будут посвящены ему. Обязуюсь все передать.

С благодарностью и дружескими намерениями,

Иво Рейзеншейд»

Иво перечитал написанное дважды. Ему показалось невежливым обращаться к Маттиасу на ты. «То был балкон, и вечер, и пунш. Но теперь другое. Главное, чтобы он не счел это оскорблением и непременно написал ответ». Юноша вложил письмо и деньги в конверт. Сургуч медленно растекся по бумаге, и Иво прижал к нему печать со своими инициалами.

— Забери, — он протянул Паулю письмо и вышел вперед него. Начинался новый день, в котором, Иво знал, снова не останется места для сожалений и размышлений о справедливости. Так даже лучше.

Младший Рейзеншейд ждал ответа Маттиаса до позднего вечера. Поместье фон Эренов находилось в двух часах езды, и, по его расчетам, если Маттиас дома, к вечеру прислужник должен принести письмо. Весь день он провел в нервном возбуждении, обедал скоро и молча и не мог отвлечься. Время шло, но прислужник так и не появился.

Иво не отходил от окна уже добрых полчаса. Он стоял со свечой в руке и внимательно всматривался в темноту. Каждый раз, едва заслыша скрип колес за воротами, юноша вздрагивал, но через несколько мгновений надежда снова пропадала.

Все же Иво не сомневался в скорейшем ответе Маттиаса. Он загадал, что, если дождется и если ответ придет непременно сегодня, то завтрашний ужин у Роузвудов пройдет безупречно.

Когда в коридоре снова послышались шаги, Иво не обернулся, лишь выпрямился и медленно сцепил руки за спиной, желая придать своему лицу равнодушный вид.

В дверь постучали, и на пороге появился Пауль с конвертом на серебряном подносе.

— Только что доставили, господин. Вы просили передать в любое время.

— Да, благодарю.

Иво просиял. «Так и знал!»

— Зажги больше свечей, я ничего не вижу.

Он уже не мог сдерживать свое нетерпение.

— Скорее, Пауль!

— Как прикажете, господин.

Иво дрожащими пальцами поднес конверт к свету и обнаружил, что тот вовсе не принадлежал Маттиасу. «Печать Роузвудов? Да, верно, это их герб». Он аккуратно вскрыл конверт.

«Господину Иво Рейзеншейду

Дорогой Иво! Спешу уведомить, что мое приглашение в силе. Пишу лично, чтобы ты знал наверняка и не чувствовал неловкости. Матушка будет счастлива снова видеть такого блестящего дебютанта. Она много о тебе говорила в эти дни. Ужин пройдет в узком кругу. Ничего обременительного. Непременно приходи.

Джоан»

Юноша несколько раз проглядел письмо глазами, словно не веря, что оно действительно принадлежит руке княжны Роузвуд.

— Можешь идти, — бросил он Паулю.

Комната стала слишком светлой, глаза с непривычки болели. Свечи, зажженные в спешке, отбрасывали дрожащие тени. «Чтобы ты знал наверняка». Мысли Иво невольно вернулись к разговору с отцом. Вчера он запретил себе думать о Джоан, пытаясь отвлечься чтением и выполнением поручений, но теперь, после получения письма, которое девушка не поленилась написать, юноша снова погрузился в размышления. Он опустился на ковер рядом с кроватью, подтянул ноги к животу, уперев локти в колени, и, опустив взгляд в пол, обхватил ладонями голову. Тишина становилась мучительной, тягучей, страшной, и прежде всего потому, что она была не в силах заглушить боли и радости, сцепившихся в схватке за сердце Иво.

Как бы там ни было, для Леорика игра уже началась. «Недолго». Иллюзия выбора, иллюзия решения, принятого самостоятельно. Иво знал: необходимо на что-то решаться, во что бы то ни стало довести эту партию до конца, даже если ему придется намеренно проиграть. А проигрыш казался ему неизбежным.

«Да, отец твердит, что нельзя перекладывать ответственность за свой выбор на других. Но разве его слова о родстве с Роузвудами похожи на предложение? Он слишком хорошо понимает, что превыше всего я ставлю благополучие семьи и никогда не осмелюсь... вернее, не захочу пойти против него... Но Маэль тоже моя семья, а отец рассуждает о нем так, словно его уже нет с нами. И никогда не было. Словно он давно отмел его, выбросил, как хлам. Так сухо, так равнодушно, без малой толики надежды. Словно Маэль всегда был для него тем, кто уже сделал свой ход и проиграл в самом начале партии. Словно брат был бессмысленной пешкой, которой без раздумий можно пожертвовать ради более значимой фигуры. Почему он так жесток с ним? Ведь раньше все было иначе, я помню. В какой момент он переменился? И чем вызвана эта перемена? Если бы не это нарочитое равнодушие, если бы отцу не было так открыто плевать. «А будущее Маэля уже решено». Он говорил без горечи сожаления. Вот бы на миг уловить хоть малую каплю напускного притворства, ложного спокойствия в его словах... Это бы многое изменило, по крайней мере, для меня. Но его там не было. Не было... И уже нет времени и нет ни малейшего шанса что-либо изменить. Он ясно дал понять, что каждому придется выдержать свою роль до самого конца. Ничего не переписать».

Иво вспомнил, что в серебряном портсигаре Маэля осталось две сигареты. Он открыл окно и вполоборота присел на край холодного подоконника. Затянулся. Мысли текли дальше, не желая разрывать гнетущего потока. «А хуже всего то, что, какое решение я бы ни принял, никто из нас не окажется счастлив. И что будет с Маэлем, что будет со мной, после того, как все вскроется?.. Ведь отец не намерен утаивать от брата...»

Дым медленно поднимался к потолку и таял в ночном холодном воздухе. Иво вновь глубоко затянулся и закрыл глаза. Горечь табака не помогала отвлечься. Он не помнил, когда последний раз плакал, но сейчас слезы сами покатились из его глаз. Он старался вытирать их большим пальцем правой руки, но больше не мог сдерживаться. «Ответственность за выбор. Конечно. За выбор, которого ты мне не оставил! Мне никогда не приходилось выбирать!» Иво несколько раз ударил кулаком в стену. Затем закурил вторую. Горло неприятно обожгло, но юноша, не видя ничего от слез, как сумасшедший, продолжал затягиваться и выдыхать, пытаясь заполнить пустоту легких, борясь с желанием разрыдаться в голос. Тогда бы на шум прибежал Пауль, а этого никак нельзя было допустить.

«Я не хочу никому врать!», — горячо шептал Иво в пустоту. «Он сам сказал, что врать — это не мое... Никакого расчета... Вот где вранье. Расчет имеется самый прямой. Его расчет. Плевать ему на меня и Маэля. Пытается продавить меня моим же чувством. Но для того, чтобы любить Джоан, мне не нужен брак. Мне вообще ничего не нужно, чтобы любить ее!» Любить Джоан. Иво еще несколько мучительных минут била мелкая дрожь от накативших безмолвных рыданий, но светлое лицо княжны, возникшее вдруг в его развороченном сознании, отчего-то подействовало на него успокаивающе. То и дело шмыгая носом и накручивая волосы на палец, юноша понемногу затихал. Наконец он сделал глубокий вдох. И, хотя руки его все еще дрожали от нервного напряжения и усталости, ему все же пришлось собрать последние силы, чтобы затворить окно.

Иво уперся лбом в оконное стекло в надежде избавиться от головной боли, явившейся после истерики. Однако желанного облегчения не последовало. Насмешливое детское лицо Маэля без спросу вытеснило скромный образ Джоан. Ощущение плеча, тихий шепот под одеялом о всяком вздоре, виденном и слышанном за день, разделенная вина, разделенный страх. Маэль всегда шел первым: в игре, в драке, в шалости — во всем. А Иво — следом. Как ни силился, он не мог припомнить ничего дурного или обидного (невзирая на то что обид между ним и старшим братом было немало), словно разум настойчиво цеплялся за мгновения счастья, не давая пробиться тому, что омрачало ранние годы младшего Рейзеншейда. Их детство теперь казалось тихим пристанищем, никому не известным затерянным древним городом, где нет нужды думать о наставничестве и наследии, где все игры настоящие, без притворства, и играют там ради веселья и развлечения, не ища выгоды и сомнительной пользы. «И куда все это разом девается, когда взрослеешь?»

Лицо щипало от высыхающих слез, опухшие голубые глаза стали еще ярче. Иво никак не удавалось вынырнуть из гибельного омута мыслей: ему хотелось оправдать себя перед Маэлем, отца перед собой, найти спасительную золотую нить, которая, как нить Ариадны, выведет их из хитроумного лабиринта.

«Завтра все начнется. И, как назло, я буду один. Джоан все поймет, потому что я не смогу скрыть. Может быть, она посмеется надо мной, и все будет спасено? Она останется с Маэлем столько, сколько возможно, или столько, сколько пожелает, Артур подберет ей лучшую партию, и отец уйдет ни с чем. А потом все забудется. Но письмо...».

Иво умылся и снова взял в руки конверт.

«Нет, Джоан не станет смеяться. Она слишком добра и деликатна. Она не позволит себе ни одного дурного взгляда. Отец слишком прав».

Но что, если письмо не было формальностью... Что, если она сможет когда-нибудь полюбить Иво так, как любит его старшего брата? Он точно знал, что заслуживает любви не меньше Маэля. «В самом деле, отчего не мыслить рационально? Будь я глуп, или беден, или в конце концов плохо сложен и уродлив лицом, тогда бы мне следовало стыдиться одной мысли о расположении княжны. Но я ни в чем ему не уступаю, разве младше на год... Чертов год! И потом, Маэль сам сказал, что они никогда не будут помолвлены. И вправду, не будет расчета. Никакого обмана. Лишь обстоятельства».

Пазл отчего-то не складывался, и это вконец утомило юношу.

«Но если я прав... почему же мне так плохо?», — с горечью подумал Иво. «Нет, когда я прав, мне всегда легко. Когда прав, нет тошноты». Он вдруг понял, что вовсе не боится скандала и даже не боится разочарования отца, если его планы расстроятся. Самое тяжелое во всем этом — сознательно причинять боль, метаясь между правдой и ложью, между своей и чужой любовью. «Если бы только не любить Джоан... Если бы только никогда ее не знать...»

«Ничего обременительного. Обязательно приходи», — снова всплыло в памяти.

Иво выучил письмо Джоан наизусть.

И все-таки партия уже началась. И как бы ни было мучительно, он доведет ее до конца, без дрожи. Чтобы никто не узнал, какую цену ему придется заплатить. Только бы Маэль не посмотрел на него так, как смотрел в детстве, когда верил безоговорочно.

Иво погасил свечу одну за другой. В темноте было легче не выбирать.

Ответа от Маттиаса он так и не получил. Прислужник доложил, что сделал все, как было велено, передал письмо лакею дома фон Эренов, и юноша не видел причин, по которым оно не могло дойти до адресата. Вот только Иво не учел (да и не мог учесть), что хозяин поместья, господин Виктор фон Эрен, в тот день был особенно не в духе после очередного проигрыша, и потому младший прислужник Рейзеншейдов оказался совсем некстати.

Фон Эрен примчался домой к полудню, что для него было редкостью, и слуги знали: если хозяин возвращается раньше восьми вечера — быть беде. Он гневно швырнул перчатки в старого лакея и позабыл распорядиться насчет обеда. До своих дочерей Виктору не было никакого дела. Юные леди фон Эрен почти всегда были предоставлены сами себе, хотя Маттиас ежедневно справлялся у гувернантки и об их учебных успехах, и усердии в вышивании, у старой няни — об их здоровье, сне и аппетите. Старшей Иде было четырнадцать, младшей Лотте едва исполнилось двенадцать. Девочки любили брата всем сердцем и, несмотря на постоянное одиночество и гнетущее одноообразие их дней, несмотря на страх перед отцом, который навещал комнаты дочерей только в дурном расположении духа, не хотели покинуть поместья, хотя двоюродные тетки по матери время от времени заводили этот разговор. Одна из них, с которой мама при жизни была особенно близка, Катарина фон Арнсберг, имея добрый и сострадательный нрав, жалела детей и всей душой ненавидела Виктора и презирала его «скотский» образ жизни и его распущенность. Тетя была бесплодна и разведена, по суду получала более чем достойное довольствие от бывшего мужа. Она души не чаяла в племянницах и не теряла надежды как-нибудь уговорить старшего брата, который стал их негласным опекуном, отдать девочек ей на воспитание.

— Маттиас, хоть ты послушай! Право, это же все только для их блага. Виктор сходит с ума, и как долго поместье сможет удержаться в его руках... Ты все решил. Через год окажешься в Ордене, и что станется с Идой и Лоттой? Нельзя допустить, чтобы они жили здесь совсем одни...

— Тетушка, я знаю, — устало отвечал Маттиас. — Но пока я здесь, они не желают покинуть поместья. Я заставлю отца подписать доверенность, и после моего отбытия в Орден вы сможете забрать девочек под свою опеку. О деньгах не беспокойтесь. Я продам драгоценности мамы, какие еще удалось сохранить. Они надежно спрятаны, отцу до них не добраться, даже если ему придется сровнять дом с землей, —Маттиас горько усмехнулся. — Этого должно хватить на четыре года моего пребывания там. О приданом я позабочусь лично, сделаю все, что в моих силах.

— Маттиас, мальчик мой, то, как самоотверженно ты печешься о благополучии сестер, заслуживает всяческой похвалы. Но неужели ты полагаешь, что и я не хочу сделать того же? Детей у меня нет, но я не из тех, кто способен до конца своих дней радостно утешаться обществом левреток и стареющих экономок. В моем сердце слишком много нерастраченной любви, которая непременно требует выхода. Вы с девочками — моя отрада. Все, чем владею, я завещаю вам. Бумага уже заверена и подписана судейским наставником. Помирать я покуда не тороплюсь, а денег мне одной хватает. Благо, господин Арнсберг не скуп.

— Тетушка Катарина, если бы мама могла вас слышать... Вы единственная моя опора. Мне никогда не отплатить вам за вашу доброту...

Катарина молча обняла племянника и заботливо похлопала его по спине.

— Виктор не заслуживает иметь такого сына.

Господину фон Эрену было всего тридцать восемь лет, и он был слишком молод для вечной усталой складки возле губ, что стала его неизменной спутницей в последние годы. Он был высоким, сухощавым мужчиной, насмешливые серые глаза его часто были прищурены из-за рано утраченного зрения: Виктор отказывался носить очки, потому как считал, что выглядит в них глупым и слабым. От него всегда пахло вином и дешевыми сигарами. Впрочем, он был отнюдь не дурен собой, напротив, лицо его еще хранило остатки былой красоты, в пшеничных волосах не проглядывало ни единого седого, и фон Эрен, вопреки своему дурному характеру, полному всякой грубости и капризов, продолжал покорять женские сердца. Однако его собственное сердце давно пропиталось горьким ядом душевного мрака и тихой, никогда не спящей злобой, безнадежным разочарованием в самом себе и людях и непомерной завистью, неутолимой ненавистью к чужой удаче и мелочностью обид, которые Виктор таил почти на всех, с кем когда-либо был знаком. В свете дня он был тем, кто знает ценность улыбки, наклона головы, пошлой шутки в нужной компании. Но в темноте вечера он всегда оказывался тем, кто задерживается за карточным столом дольше прочих и выходит последним, оставляя за собой долг или уходя в полный ноль, ставя все до последнего грана.

Хуже всего фон Эрен переносил проигрыш, который сводил все предыдущие выигрыши к нулю. И сегодня был именно такой: Виктор проиграл сто пятьдесят восемь сольвенов, которые так упорно собирал в течение трех последних недель.

Слуги давно привыкли угадывать его настроение по шагам. И в тот день, когда Иво отправил письмо, они были слишком быстрыми и нетерпеливыми. Виктор появился как раз в тот момент, когда младший прислужник Рейзеншейдов передал письмо его лакею и уже торопился удалиться, как старший фон Эрен окликнул его.

— Ты чей? — грубо спросил он, ожидая, что письмо пришло от одного из его кредиторов.

— Я служу у Рейзеншейдов, господин фон Эрен.

— Рейзеншейдов, говоришь? — Виктор помедлил, припоминая, где мог слышать эту фамилию. Такого игрока он не знал. Наконец вспомнил, что видел это имя в газете. «Точно, это же Леорик Рейзеншейд, тот самый делец... Пушной промысел».

— А я ему зачем понадобился? —раздраженно прорычал Виктор. Прислужник от неожиданности растерялся.

— Письмо для господина Маттиаса фон Эрена.

— Ах, вот как. Хорошо. Другое дело.

Виктор притворился, что его это нисколько не интересует и с демонстративным равнодушием вошел в парадные двери. Едва в замке скрипнул ключ, Виктор, не говоря ни слова, грубо выхватил у лакея конверт. Слуга посмотрел на него безропотно, давно привыкнув к отсутствию церемоний, и ничего не сказал: следовало ожидать, что хозяин не сможет сдержать своего любопытства.

— И чтобы ни слова Маттиасу, понял меня?

— Как прикажете, господин.

Он взбежал по ступеням на верхний этаж и заперся в своем кабинете. Повсюду были разбросаны личные бумаги, какие-то записки, любовные письма, которые Виктор еще не успел сжечь по своему обыкновению.И лишь долговые расписки были бережно сложены в центре темного бюро. Господин фон Эрен небрежно вскрыл конверт ножом для бумаг и поспешно прочитал написанное. После раскрыл бумагу и обнаружил там новенькие двадцать сольвенов.

«Вот так-так», — подумал Виктор. «Значит, Маттиас водится со старшим сынком Рейзеншейда. Такое знакомство никогда не будет лишним. Надо приберечь эти бумажки. Судя по всему, Маттиас в ссоре с этим Маэлем, и уже давно. Значит, он нипочем не догадывается о письме...»

Деньги исчезли в кармане его поношенного сюртука, словно их никогда и не было. Он бегло перечитал письмо. «Упрека никакого, тем лучше». Виктор бросил конверт на догорающие угли камина. Пламя лениво вспыхнуло, неохотно принимая новую жертву. Бумага сперва потемнела по краям, затем скрутилась, обнажая неровные строчки, и после занялась ровным, желтым огнем. Чернила вспухли, поползли, и имя Маттиаса, выведенное рукой Иво, исчезло первым.

Виктор не шелохнулся. Скрывать следы своих подлых делишек для него было отнюдь не ново. Правая рука покоилась в кармане сюртука, большим пальцем он машинально нащупал прореху в подкладке и снова вынул купюры. Медленно пересчитал их, наслаждаясь сухим шуршанием бумаги. Двадцать сольвенов. Несколько лет назад Виктор остался бы равнодушен к этой сумме, но теперь, когда почти все его имущество было заложено и перезаложено несчетное количество раз, он был рад каждому сольвену, который оказывался в его руках. Настроение господина фон Эрена заметно переменилось, раздражение уступило место беспечности и легкомыслию, и тот решил, что скоротает вечер в компании знакомой актрисы, которая давно ему нравилась и, без сомнения, была не прочь с ним развлечься. «Сегодня больше не стану играть», — дал себе слово Виктор и, довольный своей неожиданной удачей, приказал набрать ванну и подготовить лучший сюртук для вечернего приключения.

Глава IX

«Мы принимаем по средам».

Иво собирался дольше, чем обыкновенно и чем того требовал ужин в кругу близких соседей. Пауль подготовил темный сюртук, совсем новый, с еще не выцветшими лацканами, и светло-кремовый жилет. Юноша несколько раз сменил воротничок, пытаясь найти тот, что будет безукоризненно белым. С самого утра он пребывал в нервном возбуждении, потому как впервые ехал на званый ужин один и ему отчего-то думалось, что леди Элеонора будет засыпать его всяческими вопросами. «Главное — говорить уверенно, не мямлить и не смотреть в пол. Собраться с мыслями, быть оригинальным, но не настолько, чтобы сочли бездарным фантазером, быть скромным, но не настолько, чтобы наскучить. Маэль говорил, что я понравился княгине, значит, никакой неловкости... В самом деле, первые впечатления и вторые мысли самые верные».

Октябрьский день быстро угасал. Свет за окнами все тускнел и тяжелел, словно небо вот-вот рухнет, устав держаться над обедневшей землей. Редкие листья лип дрожали от сырого ветра и беззвучно срывались на землю, кружась в безмятежном спокойствии.

«Ничего обременительного». Пауль подал перчатки.

— Господин, карета будет подана через десять минут.

Иво вдруг ясно осознал: сегодня он не желает ехать в экипаже.

— Нет. Я поеду верхом. Скажи Арно, чтобы подготовил Люмера, и поскорее, — твердо сказал он.

Пауль помедлил.

— Господин, вы уверены, что хотите ехать верхом? Ветер усиливается, вы совсем один...

— Да, Пауль, уверен. Я уже два дня не выходил из дома. Поторопись, я не могу опоздать.

Сырые каменные ступени потемнели от дневной измороси, в воздухе пахло прелой травой и дымом из дальних труб. Гнедой Люмер был любимцем Иво. Он терпеливо ждал хозяина, медленно переступая с ноги на ногу, и поводья тихо позвякивали в руках Арно.

— Осторожнее, господин Иво, — пробормотал кучер, придерживая стремя.

Молодой хозяин подошел к коню ближе и на мгновение прижался лбом к его теплой шее. От Люмера исходило привычное спокойствие: младшему Рейзеншейду никогда не нравились кони с норовом. Люмер мягко фыркнул. Наконец Иво вскочил в седло и направил коня к воротам. Ветер действительно усилился, но юноша будто не замечал этого и не чувствовал холода. Голова гудела от навязчивых репетиций вымышленных диалогов с семейством Роузвуд и их гостями, и потому он был рад возможности проехаться верхом.

Иво коротко держал поводья, и Люмер, чувствуя намерения хозяина, двигался шагом. Но стоило выехать за липовую аллею, как он ослабил хватку, и конь поскакал легкой рысью. Однако и этого юноше показалось недостаточно. Он пришпорил Люмера, тот пустился галопом. Дорога была пуста, молодой господин Рейзеншейд чувствовал небывалый прилив сил. Ветер нещадно бил в лицо и неприятно холодил щеки, но тревога, обуревавшая Иво, отступила. «В конце концов это всего лишь ужин с соседями, ничего предосудительного».

Теперь дорога шла в гору. Люмер уверенно взял подъем, дыхание Иво стало глубже. Он наклонился вперед, пытаясь слиться с движением. Быстрая езда не оставила места вопросам, и, чем более юноша приближался к поместью Роузвудов, тем более убеждался в том, что все сомнения развеялись в сырой октябрьской темноте. «Я слишком тороплю события... И слишком много думаю. Ни к чему».

Огни Роузвудов уже виднелись впереди. Люмер замедлил шаг. Иво ласково провел ладонью по его шее.

— Спасибо, мальчик, —тихо прошептал он.

Конюх Роузвудов отвел Люмера в конюшню. Иво сделал глубокий вдох. Начинался вечер, который нельзя будет прожить заново, а потому наследник Рейзеншейд не должен ничего бояться.

У крыльца его ожидал лакей. Свет из высоких окон падал на гравий ровными золотистыми прямоугольниками. Иво чувствовал, как его сердце снова забилось быстрее, но не подал виду.

Парадные двери особняка распахнулись перед ним прежде, чем он успел подняться до последней ступени. Теплый воздух приятно коснулся раскрасневшегося лица юноши. На парадной лестнице уже стояла леди Элеонора, готовая к встрече последнего гостя. Иво только теперь смог как следует разглядеть хозяйку дома.

Элеонора Роузвуд была удивительно похожа со старшей дочерью: та же стройная линия плеч, тот же спокойный овал лица. Но глаза были более пытливыми и строгими, взгляд — внимательнее и точнее, словно она видела людей насквозь. Ей было немногим за сорок, но годы ее вовсе не портили, а наоборот, придавали особого женского очарования. Волосы были гладко уложены и собраны на затылке, несколько русых прядей у висков отражали свет свечей серебристым отблеском. Платье из темно-зеленой тафты густого изумрудного оттенка, казалось, было соткано из нескольких сотен лесных трав. Юбка ложилась широкими складками, подчеркивая все еще тонкую талию, а рукава плотно облегали узкие запястья. Шею украшала тонкая нить жемчуга. Леди Элеонора мягко улыбнулась, как тогда, на балу, и Иво снова почувствовал ее тепло.

— Господин Рейзеншейд, — произнесла она ровно, протягивая молодому человеку руку.

Иво поклонился чуть ниже, чем следовало, выражая свое почтение, и коснулся ее пальцев губами.

— Леди Элеонора, для меня честь быть снова приглашенным.

Она внимательно взглянула на юношу, и Иво понял, что каждое слово, сказанное им сегодня за ужином, будет услышано.

— Мы рады видеть вас, Иво. Джоан и Элиза уже в гостиной.

В глубине холла стоял господин Роузвуд. Высокий, сдержанный, он был именно таким, каким Иво представлял себе. Он молча кивнул и крепко пожал ему руку.

— Господин Роузвуд, — Иво сделал четкий кивок.

— Рад, что вы добрались без происшествий. Полагаю, верхом?

— Да, сенар, — коротко ответил Иво.

— И все-таки ветер сегодня отнюдь не благосклонен к тем, кто едет верхом, — Артур усмехнулся.

— Мой Люмер надежен, к тому же, мне было приятно совершить вечернюю прогулку.

— Это похвально, — заметил господин Роузвуд.

Из гостиной донесся приглушенный женский смех. Иво невольно поднял взгляд: он принадлежал Джоан.

— Пройдемте в гостиную, Иво, — леди Элеонора подала ему руку, и он охотно взял ее под локоть.

Младший Рейзеншейд вошел вслед за хозяйкой дома, и все, что говорилось в комнате, вдруг отступило. Иво словно оглох и задохнулся. Не моргая и почти не дыша, он смотрел на Джоан, стоявшую у камина. Свет свечей в канделябрах без стыда скользил по ее рубиновому платью, задерживаясь в складках гранатового шелка, и ткань отвечала огню глухим, теплым отблеском. Легкие светлые локоны мягко спадали по обнаженным плечам, касаясь спины девушки. Она обернулась не сразу, продолжая звонко смеяться с Элизой. Лишь когда леди Элеонора произнесла его имя, Джоан обратила на Иво свой взор.

Взгляды их встретились.

Джоан, еще мгновение назад от души смеявшаяся, будто споткнулась о невидимую черту. Смех оборвался. Она резко изменилась в лице. Они не улыбнулись. Несколько мучительно долгих секунд просто смотрели друг на друга, не приветствуя и не отступая. Никто не решался ничего сказать, отвести взгляд в сторону. Иво, как ни боролся с собой, не мог перестать смотреть, хотя и понимал, что это против всех приличий. Он не мог. Потому что Джоан тоже не отрывала своего взгляда без малейшего смущения, словно между ними был негласный договор — смотреть. Она глядела на Иво со спокойной, почти холодной ясностью, а он — с болью и тихой страстью, слишком откровенно и живо, отчего девушка совсем оторопела.В его светло-голубых глазах было все, что он пытался удержать в себе последние дни: надежда и страх, почти безрассудная решимость. Взгляд Иво сказал ей намного больше, чем ее собственный, если не все. Так смотрел на нее только Маэль. Эта мысль тонкой холодной иглой пронзила Джоан.

Она увидела любимые глаза.

Но принадлежали они его брату.

Однако в них было слишком много неутоленной жажды и покорности, которых не знал Маэль.Она увидела, как его губы едва приоткрылись, словно пытались что-то сказать, но слова были излишни. Воздух между ними стал слишком плотным. Пламя свечей с трепетом двинулось... Или ей это лишь казалось. Сердце отозвалось в груди резким, неровным ударом. Джоан упорно продолжала глядеть на гостя, и в этом немом отказе отступить было что-то сильнее слов.

Он видел изгиб ее шеи в свете огня, легкую тень от ресниц на щеках, едва заметное напряжение в уголках губ и сам не заметил, как сделал несколько шагов вперед.

Иво удивился тому, что комната все еще существовала. Казалось, что, кроме него и Джоан, никого и ничего нет. Все стало неважным, дальним и затерявшимся. Внутри юноши что-то окончательно сорвалось с цепи. Он не сможет отступить. Не сможет противиться желанию обладать Джоан. Ни сегодня, ни завтра, ни через годы.

Джоан оставалась неподвижной, но ее пальцы слегка дрогнули, и это не могло скрыться от бдительных глаз Иво. Он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось, медленно и неумолимо. Иво сдался. Он не знал, сколько длилось это молчание. Мгновение, или же они стояли так несколько долгих часов. Иво слишком понимал, что не сможет отказаться от Джоан, даже если вся его жизнь будет навсегда разрушена. Даже если кроме нее у него ничего не останется. Даже если каждый шаг навстречу к ней будет ошибкой. Потому что он не мог отказаться от своей жизни в угоду совести. «Пусть все горит, пусть сгорю я... Отец прав... К черту Маэля... Он не заслуживает Джоан».

Но Иво готов был поклясться, что в молчании девушки тоже было признание. «Ее тянет ко мне, но она этого пока не может осознать. Потому что видит Маэля... Но если потребуется, я стану для нее кем угодно... Лишь бы она продолжала смотреть вот так, как теперь».

Иво не заметил, как оказался рядом с Джоан. Она машинально протянула руку. Не разрывая зрительного контакта, он прикоснулся к ней губами.

Джоан моргнула. Наконец на ее чуть порозовевшем лице появилась улыбка.

— Вы все-таки приехали, Иво, — произнесла она как можно спокойнее.

— Для меня счастье быть гостем в вашем доме, княжна.

— Что ж, остальные гости уже в большой гостиной. Ужин подадут с минуты на минуту. Девочки, Иво, идемте, — мягко проговорила леди Элеонора.

Свет в гостиной Роузвудов был слегка приглушенным. В темноте высоких окон отражался огонь множества свечей в бронзовых канделябрах, и пламя дробилось в зеркалах, удваиваясь и множась. Казалось, что вся комната была наполнена золотом. Стены, обтянутые теплым оливковым шелком, скромно поглощали излишний блеск, придавая свету мягкости и глубины. Темное дерево панелей и мебели отливало густым янтарем, а над камином висел портрет Теодора Роузвуда, и его строгие глаза тихо наблюдали за происходящим.

Гостей было всего трое. «Ничего обременительного», — снова вспомнил Иво. Вдовствующая княгиня Августа сидела в высоком кресле ближе к огню. Она была в темно-синем шелковом платье, и ее седые волосы были убраны гладко и строго, открывая высокий лоб, а тонкие губы — плотно сжаты, и Иво показалось, что она редко позволяла себе улыбку. Все же глаза пожилой женщины оставались живыми и наблюдательными. Княгиня быстро обернулась на вошедших, и взгляд ее сразу упал на Иво. Она скользнула по нему не торопясь, будто припоминая, могла ли где-то видеть этого молодого человека, и если нет, то кто он? Кандидат в женихи? Сын дальних соседей? Княгиня любила быть в обществе молодежи. Ей нравилось их расспрашивать обо всем на свете, видеть, как они смущаются от неловкости и делать ставки на их будущее.

Чуть поодаль, ближе к свету, Иво увидел необычно одетых мужчину и женщину лет тридцати. Парой оказались известный художник Рейзендора Себастьян де Валькур, славившийся своими полотнами в импрессионизме, и его муза и близкая подруга Мириэль, в прошлом году дебютировавшая в писательских кругах.Вокруг их имен всегда было много толков, так что даже Иво, не сильно интересовавшийся городскими сплетнями, часто читал новости об их паре в газете. «Художник и писательница. Нельзя представить союза более гармоничного и, тем не менее, более сложного», —или что-то в этом духе. Он не мог припомнить точной формулировки. Себастьян и Мириэль всегда и везде появлялись вместе, хотя и не были женаты. Их смелость кружила голову даже такой консервативной паре, как Артур и Элеонора Роузвуд. Наставничество не поощряло подобных связей, но и не запрещало, а потому богатые дома столицы нередко приглашали их пару на обеды и ужины. В те годы иметь подобные знакомства считалось модным, и леди Элеонора, старавшаяся не отставать от новых веяний, в числе первых стала вести переписку с Себастьяном и Мириэль, что впоследствии переросло в крепкую дружбу без предрассудков.

Фигура Себастьяна де Валькура казалась слишком гибкой для старого кресла. Хотя сюртук был безупречного кроя, ткань казалась слишком бархатной, и ее темно-фиолетовый, почти баклажановый оттенок слишком явно выбивался из темных тонов классических сюртуков, к которым привык Иво. Ворот был намного свободнее, чем позволяла строгая мода Империи. В дополнение ко всему алый галстук был повязан с намеренной небрежностью. Темно-каштановые, с легкой волной волосы художника были длиннее, чем у прочих мужчин в комнате. На пальцах Иво заметил следы краски, видимо, въевшиеся в кожу. Но художнику это было безразлично, он словно не стеснялся своего ремесла, принося в богатые гостиные запахи мастерской, терпкие, масляные, полные жизни и чувства.

Мириэль же была иной. В отличие от своего близкого друга, старавшегося разжечь сердца людей мрачным пламенем, она была дымом, который мягко витал повсюду, заполняя собой пространство. Ее платье не сверкало и не требовало внимания. Мягкий, текучий шелк дымчато-лилового оттенка струился без жестких линий, и Иво на мгновение показалось, что на молодой женщине даже отсутствует корсет. Мириэль давно отвергла строгую архитектуру моды Империи и с трудом нашла портниху, которая согласилась шить платья по ее собственным эскизам. Рукава были свободнее и короче, вырез скромен, а на запястье переливался тонкий старинный браслет с розовым кварцем. Темные волосы Мириэль были коротки, как у мужчины, но ее миловидное лицо не портила стрижка, а напротив, делала его еще более выразительным.

Только они двое знали слабости и страхи друг друга, и только они двое могли наслаждаться своей одержимостью искусством без остатка. Вероятно, Себастьян писал портреты Мириэль множество раз, но не переставал ей восхищаться. Их любящие взгляды не могли укрыться от Иво. Он никогда не видел таких одновременно странных и притягательных личностей. В комнате, где все подчинялось порядку леди Элеоноры, титулам и правилам Имперского общества, эта парочка казалась почти дерзостью. Само их присутствие стирало все границы и позволяло обитателям дома ненадолго забыть о приличиях. И Иво подумалось, что если бы любовь могла принять зримую форму, она бы стала этими мужчиной и женщиной.

Младшая княжна Элиза держалась возле сестры. Иво отметил, что лицом она больше походила на Артура. Те же светлые, почти бесцветные глаза, тот же прямой нос, та же мягкая линия подбородка. Все было слишком правильно, и это оттолкнуло юношу еще тогда, на балу. Невзирая на то что Иво не любил загадок, он не сомневался, что каждая девушка должна иметь хотя бы одну тайну. «Но здесь неоткуда взяться секретам... Тихо и пусто. Скучно». Джоан в своем гранатовом платье напоминала ему рвущееся на свободу пламя, а Элиза рядом с сестрой могла быть лишь маленьким огарком свечи, который зажигали по необходимости, если под рукой не оказывалось ничего иного. Она говорила слишком тихо, постоянно склоняя голову к собеседнику. Иво поймал себя на том, что даже о Грейце он вспоминал больше, чем о младшей княжне. «В ней нет ничего, что могло бы оттолкнуть... Но и удержать тоже нечему... И это хуже всего, — думал Иво. — Здесь только равнодушная жалость. Потому что она добра». Иво не хотел быть жестоким в своих оценках, но алое платье Джоан беспрестанно притягивало его взгляд, и ему не хотелось ничего видеть, кроме ее плеч, не хотелось ничего слышать, кроме легкого шелеста нижних юбок...

И наконец Тео. Иво видел младшего брата Джоан впервые и был приятно удивлен его манерами. «Его не сопровождает гувернер... Значит, леди Элеонора не сомневается в его поведении. Нам с Маэлем не позволяли сидеть с гостями за общим столом до одиннадцати лет». Но Иво не завидовал. Тео — наследник Роузвудов, и по-другому быть не могло.

Леди Элеонора остановилась у камина прежде, чем двери из гостиной распахнули в столовую.

— Барон Иво Рейзеншейд, младший сын барона Леорика Рейзеншейда, позвольте представить вам вдовствующую княгиню леди Августу Роузвуд.

Иво с почтением поклонился.

Старая княгиня не протянула ему руки, лишь слегка склонила голову. Ее взгляд был сухим и удивительно острым, отчего Иво стало немного не по себе. Было видно, что княгиня Роузвуд оценивает не Иво, а его титул. И все же юноша с достоинством выдержал ее взгляд: он знал не понаслышке, как люди высшего света, подобные ей, относятся к таким, как Рейзеншейды. Многие не считали их равными, ведь титул барона был самым низшим в королевстве Эрдааль. И свое положение семья Иво приобрела отнюдь не благодаря титулу. Каждый наследник их рода знал, что только добытые кровью и усердием капиталы и влияние в высших кругах позволяли им быть вхожими в гостиные лучших домов.

— Господин Себастьян де Валькур, — продолжила представлять гостей леди Роузвуд. — И его муза, госпожа Мариэль... — она помедлила, не зная, как сгладить неловкость, — де Валькур.

Мариэль не подала виду, что носит другую фамилию. Она привыкла быть де Валькур.

Себастьян поклонился Иво неглубоко, но почтительно, и в этом движении чувствовалось изящество человека, привыкшего к вниманию публики. Его глаза блеснули живым интересом.

Мириэль ласково улыбнулась Иво, словно давно его знала или знала о нем то, чего никто не мог предполагать. Иво ответил ей улыбкой и легким кивком.

— Для нас честь, сенар Иво, — произнес Себастьян вежливо.

— Чрезвычайно рад, господин де Валькур, лично познакомиться с вами и вашей женой.

Себастьян и Мириэль бросили друг на друга хитрые взгляды и снова поклонились.

Старший прислужник негромко объявил, что ужин подан. Разговоры на мгновение стихли. Леди Элеонора первой двинулась вперед, остальные последовали за ней.

Столовая Роузвудов была шире и строже светлой гостиной. Иво поднял взгляд к высоким потолкам. Затем он увидел тяжелые портьеры глубокого изумрудного цвета и длинный стол темного дерева, натертый до блеска. Белоснежная скатерть без единой складки свидетельствовала о безупречности, доведенной до идеала.

Иво помнил, что его место рядом с хозяйкой вечера. Леди Элеонора медленно опустилась на свое место, и гости последовали ее примеру. По правую руку от нее расположилась вдовствующая княгиня. По левую руку — Иво. Напротив него, по правую руку от отца, села Джоан. Артур, как и требовал этикет, занял свое место напротив жены на другом конце стола. По левую руку от Артура — Элиза, рядом с ней младший Тео. Он старался держаться прямо, словно маленький офицер, допущенный к взрослому совету. Слева от Джоан опустился Себастьян де Валькур и рядом с ним госпожа Мириэль.

Иво успел поймать короткий взгляд Джоан, но девушка почти мгновенно повернула голову на отца. Наступила короткая пауза.

Слуги начали подачу первого блюда. Серебро коснулось фарфора, и комнату наполнил запах прозрачного консоме с кореньями и мелкими клецками.

Разговор сам собой возобновился.

— Себастьян, — просто обратился Артур, — говорят, твоя последняя работа вызвала в столице оживленные споры.

Себастьян улыбнулся, довольный тем, что господин Роузвуд уделил ему внимание.

— Я всегда говорю, что если картина не тревожит ничье сердце и не наполняет гостиные пересудами, то, возможно, ее следовало бы оставить незаконченной,— проворковал художник. — Искусство должно задевать, а иначе ничто не имеет смысла.

— Ваше искусство способно только провоцировать, — сухо пробурчала княгиня.

— Иногда это одно и то же, Ваше Сиятельство.

Августа Роузвуд покосилась на художника. Она не понимала новой моды звать подобных «персонажей» (как она любила говорить) к себе в дом и считала ниже своего достоинства сидеть с ними за одним столом, но ради сына готова была примириться с их обществом на несколько часов.

— В мое время, молодой человек, художники писали мадонн и полководцев. Теперь же, как я слышала, развелось много... как их...? — старая княгиня обратила взгляд на Иво.

— Импрессионистов, — коротко ответил он.

Себастьян изумленно посмотрел на Иво, а вслед за ним остальные.

— Действительно, более интересного дебютанта я еще не встречала, — проговорила леди Элеонора, внимательно разглядывая юношу. Иво зачем-то снова взглянул на Джоан и впервые разглядел веселье в ее лице. Видно было, что она не прочь узнать о других скрытых талантах младшего брата Маэля.

— Благодарю вас, леди Элеонора, — скромно отозвался он.

— Вы что же, Иво, разбираетесь в живописи? — Себастьян не мог поверить своим ушам.

— Нет, что вы... То есть моя матушка, леди Беатрис, увлечена живописью. Она любит бывать на выставках... И мы с братом иногда сопровождаем ее.

Конечно же, Беатрис ничего не смыслила в живописи и ходила на выставки в поисках интересных знакомств, но Иво не придумал ничего лучше: в отличие от Себастьяна, ему вовсе не хотелось внимания. Ведь стоило сказать, что именно по настоянию отца Иво читал много газет, а потому всегда был осведомлен обо всем, что волновало имперцев, а также его преподаватель живописи был человеком, известным в узких кругах художников, пришлось бы вести беседу об искусстве. Но он не желал раскрывать Роузвудам всего, что знает.

— А сами вы? Учились? — не унимался Себастьян.

— Немного. Летом пишу с натуры.

— Вероятно, вам близок портрет?

Иво усмехнулся.

— Мне с трудом удается найти того, кто был бы готов позировать подолгу... Нет. Я пишу только сад... или реку... или закат.

— Неужели в вашей личной коллекции нет ни одного портрета?

Иво окончательно смутился, и это не могло скрыться от глаз Мириэль.

— Себастьян, — тихо шепнула она.

«Ну какой вы смешной». Иво перевел взгляд на Джоан. Она переглядывалась с Элизой, и сестры еле сдерживали улыбки.

— А вы, Иво, — неожиданно обратилась к нему Мириэль,— разделяете мнение, что искусство должно тревожить?

Иво поднял глаза на девушку и, немного помедлив, произнес:

— Искусство... Да. Да, я разделяю...

— Думаю, что молодому человеку и без того хватает тревог, — громко перебила княгиня. — Вы же младший наследник. Ваш отец уже обучает вас вести дела?

— Матушка, — мягко попытался остановить ее Артур.

— Да, Ваше Сиятельство. С прошлого года я помогаю ему вести расчетные книги...Отец поручает мне сверять итоги по накладным, составлять списки платежей и... иногда я могу просчитать прогноз на будущий сезон.

Августа покосилась на Иво, не ожидая такого ответа.

— Напомните, сколько вам лет?

— В конце ноября мне исполнится шестнадцать, княгиня.

— Артур, — строго сказала она и значительно посмотрела на сына. Он знал этот взгляд.

— Иво — достойный сын своего отца, — сказал господин Роузвуд серьезно. — Леорик Рейзеншейд — наш давний партнер. Не скрою, он один из немногих торговых людей, с кем приятно вести дела.

— Благодарю вас, сенар.

Слуги бесшумно убрали тарелки с консоме. Серебро тихо звякнуло, фарфор сменился новым. Подача второго блюда сопровождалась едва уловимым ароматом белого вина и сливочного соуса — на столе появились нежные ломтики форели, припущенной травами, с тонкими кольцами лимона и молодым шпинатом.

Но Иво почти не чувствовал вкуса еды. Сейчас он ощущал лишь то, как напротив него Джоан аккуратно касается ножом рыбы, видел, как изгибается ее запястье и как опускаются темные ресницы, скрывая взгляд девушки. Она держалась безукоризненно, как и в тот вечер, когда Иво впервые узнал ее.

— Господин де Валькур, — произнесла леди Элеонора, — вы говорили о тревоге. Но не думаете ли вы, что она может разрушить гармонию? Признаться, я пока не очень прониклась новыми идеями...

— Гармония без тревоги, миледи, — мягко улыбнувшись, отвечал Себастьян, — это лишь декорация. Мы, импрессионисты, верим, что картина должна жить. Здесь и теперь.

— Значит, вы полагаете, что все полотна в нашем поместье — декорации? — неожиданно вмешалась Джоан.

Иво поднял голову.

— Импрессионисты считают, что до них ничего не существовало. Но это не так. Поверьте, я знаю цену первому впечатлению, за которое вы так усердно боретесь... И все же академическая живопись всегда была мне ближе. Я ценю отражение жизни такой, какая она есть.

— Не сомневаюсь, княжна, что вы, как никто другой, знаете цену первому впечатлению, — Себастьян почему-то улыбнулся Иво.

Леди Элеонора едва заметно приподняла бровь: она не любила двусмысленных фраз.

— Пусть скажет господин Иво, — мягким голосом проговорила Мариэль, внимательно наблюдая за тем, как юноша напряженно держит вилку.

— Я думаю, что тревога... не может разрушить гармонию. Она лишь показывает... была ли та настоящей.

Княгиня без стеснения хмыкнула.

— Где вы этого успели понабраться? В шестнадцать-то лет.

— Матушка, — строго произнес Артур.

— Что, Артур?

— Вы смущаете нашего гостя, — как можно вежливее постарался сдержать княгиню господин Роузвуд.

— И вовсе не смущаю. Я изучаю наследника Рейзеншейдов.

Все гости резко замолчали. Первой заговорила Джоан, пристально глядя в глаза Иво.

— Значит, по-вашему, Иво, если нечто вызывает тревогу, его стоить сохранить и держать подле себя?

Иво вдруг понял, что она спрашивает о другом.

— Если оно продолжает волновать... значит, в нем есть жизнь. А это то, чего мы ждем от искусства, не так ли? — он выдержал взгляд девушки до конца.

Джоан не ответила. Краем глаза Иво заметил, как Элиза опустила взгляд в тарелку. Тео, напротив, внимательно переводил глаза с сестры на гостя, словно ожидая, чем закончится короткий поединок.

— Это было красиво, — заметила Мириэль.

Слуги вновь сменили блюда.

На столе появилась тонко нарезанная телятина с карамелизированным луком и запеченными корнеплодами. Разговор ненадолго рассыпался на отдельные нити. Княгиня обсуждала с Артуром дела одного из дальних родственников, Себастьян что-то тихо шептал своей спутнице, но взгляд его время от времени возвращался к Иво.

— Вы писали только пейзажи, — неожиданно громко сказала Джоан, не желая сдаваться. — Неужели в закате много жизни?

— Закат исчезает. Его невозможно удержать и потому...

— И потому его стоит писать, — оборвала Джоан.

Иво улыбнулся ей. Ему нравилась горячность девушки.И нравилось это странное противодействие.

— А вы, княжна, предпочли бы быть закатом?

Она чуть склонила голову, раздумывая.

— Закат слишком очевиден и прост. Его все ждут и знают, что он непременно появится, — она провела пальцем по краю бокала. — Я бы предпочла быть летней грозой.

Княгиня резко посмотрела на внучку.

— Джоан.

— Бабушка.

Себастьян тихо рассмеялся.

— Прекрасный выбор, княжна. Гроза тревожит куда сильнее заката.

Иво не сводил с нее взгляда. «Не пламя...Гроза».

Глава X

Подали легкий салат из свежих трав с орехами и легким сыром, чтобы смягчить тяжесть жаркого. Темнота за окнами окончательно сгустилась.

— Барон, — произнесла старая княгиня, внимательно наблюдая за Иво, — вы обмолвились, что помогаете отцу с расчетами. Скажите же нам, раз вы так умны, что труднее: просчитать прибыль или просчитать людей?

Младший Рейзеншейд немного помедлил, раздумывая.

— Полагаю, людей, Ваше Сиятельство.

— Вот как. Почему же? В вашем возрасте доверие еще не настолько хрупко. Оно обыкновенно утрачивается гораздо позднее, — Августа сделала большой глоток вина из своего бокала, словно последние слова ее вызвали чувство жажды.

— Люди... редко следуют правилам, которые сами же и устанавливают.

Артур строго посмотрел на Иво, стараясь уловить подвох в его ответе, которого, ему, впрочем, так и не удалось отыскать. Джоан же глядела на него с осторожным интересом.

— А если они намеренно нарушают правила? — снова нетерпеливо вмешалась в разговор княжна.

— Намеренно почти всегда... И это обыкновенно называют выбором.

Себастьян, не скрывая своего удовольствия от беседы, расслабленно откинулся на спинку стула. Мириэль наблюдала за молодыми людьми так, словно видела первую страницу нового романа, понимая, что его неперменно ждет успех.

— А вы сами? Всегда следуете правилам? — Джоан отчего-то захотелось испытать находчивость юноши, но более — заставить его смутиться.

Однако молодой человек не выказывал и малой доли смущения. Он привык к столкновениям с неловкостью и полагал, что она при определенных обстоятельствах позволяет проявить его живой ум. Это был как раз такой случай.

— Насколько это возможно, — Иво выпрямился, немного приподняв подбородок. — Боюсь, что нет. Но здесь нет и не может быть положительного ответа...

Джоан победно улыбнулась.

— Значит, исходя из ваших слов, господин Иво, никому нельзя доверять, — заключила княжна.

Иво хотел было что-то возразить, но старая княгиня бесцеремонно оборвала его:

— Эти никчемные беседы меня утомляют. Я услышала ваш ответ, юноша, этого мне довольно. Элеонора, тебе не кажется, что пора бы перебраться обратно в гостиную? Раз уж моей внучке и молодому барону так хочется потолковать о всяком вздоре, пусть сделают это друг против друга в креслах. Мои глаза и без того изрядно устали глядеть с одного края стола на другой, да и я не сова крутить шеей налево и направо, — леди Августа тяжело поднялась. — И пусть подадут десерт, ваша кухарка не запамятовала, какой я люблю?

— Не волнуйтесь, княгиня, Агнес уже приготовила ваш любимый грушевый тарт с миндальным кремом.

Леди Роузвуд расплылась в одобрительной улыбке.

— Тем лучше.

Слуги бесшумно отодвинули стулья. Тяжелые портьеры едва колыхнулись от сквозняка, когда гости переходили в гостиную.

Артур и Себастьян сразу же ушли в курительную комнату, не желая оставаться с дамами и двумя молодыми людьми. Элиза и Тео поднялись в свои спальни: на часах было почти девять. Леди Элеонора степенно шла рядом со старой княгиней, аккуратно поддерживая ее под локоть, и сохраняла спокойное выражение лица, хотя, будь ее воля, она бы отправила свекровь в экипаже домой. Но госпожа Роузвуд была деликатна, и классическое дворянское воспитание заставляло ее сносить колкие слова княгини в адрес своих гостей и делать вид, что ее это нисколько не задевает. К тому же, она любила мужа и потому не желала огорчать его холодностью по отношению к его матери. Наконец хозяйка распорядилась о десерте для леди Августы, остальные отказались.

Мириэль, которая, в отличие от других, все еще была бодра, проведя полдня в постели с литературными новинками, добытыми Себастьяном, на мгновение задержалась у двери столовой. Девушка легко коснулась рукава своего близкого друга, словно напоминая ему о чем-то невидимом, о чем знали только они двое, и лишь затем прошла следом за остальными. В гостиной она выбрала место у рояля, провела пальцами по полированной крышке инструмента, проверяя, помнит ли он ее. Присутствие Мириэль было тихим, едва ощутимым, как и аромат ее духов с ноткой фиалки. Именно эту легкость особенно ценила в гостье госпожа Роузвуд.

Десерт подали на низкий столик у камина. Грушевый тарт сиял золотистой карамельной глазурью, тонкий аромат миндаля смешивался с запахом воска и потрескивающих дров.

Иво и Джоан, по настоянию старой княгини, заняли кресла в дальнем конце гостиной, расположенные в полутени.

— Надеюсь, ты довольна? — тихо спросил Иво.

— Чем именно?

— Тем, что почти загнала меня в угол.

Она улыбнулась краешком губ.

— Почти? Мне так не думается. А вообще-то я никого не загоняла. Люди сами делают выбор, так, кажется? — Джоан насмешливо взглянула на младщего Рейзеншейда, бросая в него его же фразой.

Юноша подыграл.

— Намеренно?

— Почти всегда, господин барон.

Иво усмехнулся. Впервые за вечер он ощутил то же воодушевление, которое было в нем во время кадрили. Он не представлял, что препираться может быть так приятно.

— Маэль уехал? — резко перевела тему Джоан.

— Да, еще в воскресенье.

— Он ничего не передавал для меня?

— Нет. Полагаю, он хотел написать лично.

— Вот как, — княжна опустила взгляд, но быстро подняла его вновь. — Он редко пишет первым.

Но в голосе девушки отнюдь не было обиды.

Иво невольно склонился вперед.

— Ты ждала письма?

— Я ждала, что молодой человек, говоривший о любви, не сочет за труд выполнять обещания, данные мне.

— Уверен, у брата были обстоятельства...

— Оставь, Иво. Я прекрасно осведомлена обо всех его обстоятельствах.

Юноша не понимал, к чему она клонит, и боялся уточнить, потому что не знал, имеет ли Джоан хоть малейшее представление о похождениях Маэля и тех методах наказания, которые предпочитает их отец.

Внезапно ревность, вырвавшись из заточения, со всей сладостью отложенного мщения окатила Иво ледяной водой. Ему казалось, что еще несколько секунд, и сознание жгучей несправедливости и злость на самого себя возьмут над ним верх. Если бы Джоан могла подглядеть в замочную скважину и увидеть то, что так ловко удавалось утаивать Маэлю в его стремлении предстать перед княжной в лучшем свете... Вереницу горничных и прочих девушек, которым не было числа, его нахальство в обращении с отцом и бесстыдство с теми, кто не был ему полезен, его ослепляющую страсть к игре, скачкам и ставкам, деньгам и свободе...

Он неожиданно коснулся рук Джоан. Она недоуменно покосилась на него, но не убрала их. Иво опомнился.

— Прошу прощения, княжна. Я просто задумался...

— Я хочу, чтобы ты тоже писал мне, — быстро прошептала Джоан.

Он замер.

— Писал? — переспросил Иво, стараясь, чтобы голос не выдал ни удивления, ни надежды.

— Именно, — девушка произнесла это без малейшего стеснения, будто просила передать ей книгу с соседней полки. — Раз уж вы с братом столь различны в способностях держать слово, что, без сомнения, так... Значит, твоего письма я дождусь куда скорее.

Иво убрал руку, но тепло кожи Джоан еще оставалось на его пальцах.

— О чем же я должен тебе писать? — спросил он как можно непринужденнее в попытке вернуть прежнюю легкость.

— Обо всем. И главное о том, о чем хочешь писать на самом деле.

— Разве хоть кто-то пишет о том, о чем хотел бы писать на самом деле?

— Да. Я, например, — княжна слегка подняла подбородок и оценивающе взглянула на Иво.

— Боюсь, тебе не понравится читать о том... о чем я хотел бы написать на самом деле.

— Отчего же?

Иво нервно сглотнул.

— Люди часто просят других быть искренними, но откровенность иных может оттолкнуть и разочаровать.

Джоан будто случайно коснулась его колена кончиками пальцев.

— Другое разочаровывает меня куда больше.

Юноша не переставал смотреть на нее.

— Молодые люди, от которых нет никакого проку.

— От меня, стало быть, есть прок? — сердце младшего Рейзеншейда пропустило удар.

— А мне стоит сомневаться? — глаза девушки сверкнули лукавством. Иво, уже не сознавая, что делает, придвинулся ближе. Он забыл обо всем, что происходило в его душе несколько дней назад. «Она сама попросила... Но все это какая-то глупая игра. Зачем ей я? Неужто она намеревается позлить Маэля?..»

— Я напишу, — наконец сказал он.

— Чудно. А я обещаю ответить. И довольно об этом.

Джоан помедлила.

— Действительно странно... Настолько похожи внешне и настолько же различны в своих привычках...

— Для тебя важно наше сходство или различие?

— Зачем ты спрашиваешь? Иво, — Джоан рассмеялась, — о таком нельзя спрашивать.

— Ты сама сказала, что я должен писать о том, о чем хочу на самом деле. Отчего же нельзя и говорить так же открыто? Тем более мне казалось, что когда ты разрешила мне называть тебя Джоан и на ты, это значило, что я могу спрашивать. Ты сама не пожелала условностей. И не думай, что я позволю с собой играть лишь потому, что я младше, — горячо добавил Иво. Он не знал, что может быть таким. Но с Джоан его швыряло из стороны в сторону, и он был не способен сдерживать своих истинных порывов.

— Играть? О чем ты? — девушка сделала вид, что не понимает.

— Ты хочешь надежного человека рядом, не так ли? Так вот он, сидит прямо перед тобой.

— Что ты... — Джоан не понимала, что происходит и почему тон Иво так резко переменился. Разговор явно переходил в какую-то неведомую ей плоскость. — Мне нужен друг, который не станет лгать, глядя мне в глаза.

Юноша побледнел, вдруг осознав, что наговорил лишнего.

— Я тебе солгал?

— Вовсе нет. Да что с тобой, Иво? — Джоан смотрела на него непонимающими глазами.

Он помотал головой, затем провел холодной ладонью по лбу.

— Я очень устал... Думаю, мне пора домой.

Княжна взяла его за руку.

— Мама не отпустит тебя верхом в такое время. Ты поедешь в экипаже де Валькура. Прости... Я так зла на твоего брата! И в особенности потому, что все знала с самого начала. Он никогда мне ничего не обещал, мы оба прекрасно осведомлены о своих будущих ролях... Но мне хотелось быть уверенной, что у нас двоих есть год.

— Год? — повторил он глухо.

— До того, как все станет... окончательным, — тихо проговорила Джоан. — До его отбытия в Орден. До того, как мне снова начнут напоминать, что старшие наследники почти никогда не женятся.

— И ты решила провести этот год в ожидании писем?

Джоан опешила от такой неприкрытой откровенности младшего Рейзеншейда.

— Я решила провести его достойно, — она снова начала раздражаться, не желая отвечать на дерзкие вопросы брата Маэля. — Без унижений, без просьб и мольбы. И зачем говорить о любви, если можно забыть об этом через неделю?

Иво сжал зубы, боясь сорваться.

— Он помнит.

— Не защищай его сейчас, — устало проговорила княжна. — Я не прошу защищать. Зачем ты так упорно стараешься играть роль хорошего брата?

Наступила пауза. В соседней части гостиной тихо засмеялась Мириэль. Огонь в камине щелкнул, осыпав искрами поленья. Но здесь, в полутени дальнего угла гостиной, все казалось отрезанным от остального пространства.

— Разве ты не защищала бы Элизу... или Тео?

— Ты не похож на человека, который оценивает поступки людей, исходя из родства с ними.

— Я вообще не хочу его оценивать. Но ты, — медленно произес Иво, — если ты знала с самого начала, что все это... лишь год. Зачем? К тому же, репутация Маэля не блещет чистотой. Об этом все знают.

Она посмотрела на юношу так, словно его вопрос был слишком наивен.

— Я не боюсь слухов и пересудов. Обо мне самой их ходит немало, и что с того? Год — это тоже жизнь.

Последние слова ударили по Иво сильнее, чем упрек.

— И что же ты собираешься делать потом? — нетерпеливо спросил он.

— То же, что делают все девушки, готовящиеся вступить в брак, — с легкой иронией отозвалась она. — Быть благоразумной. Улыбаться там, где ждут легкости. И не вспоминать о прошлом счастье.

— Разве можно не вспоминать? — с грустью сказал Иво.

Джоан не ответила, но ему показалось, что в ее глазах стоят слезы, и юноша вдруг осознал, что злится вовсе не на брата, не на обстоятельства и даже не на самого себя. Он злился на холодную решимость Джоан, на то, как невозмутимо она держится.

— А я? Мне, стало быть, тоже отведен этот год? В роли наблюдателя.

Княжна вздрогнула.

— Иво...

— Нет, постой. Ты хочешь, чтобы я писал. Почти настаиваешь на этом. Не запрещаешь быть рядом. Сама зовешь на ужин. Видишь мои глаза, которые не способны тебе солгать... И хочешь, чтобы я был честен с тобой. Чтобы был, как ты выразилась, другом.

— Я хочу иметь человека, которому можно доверять.

— И только?

Она выдержала его взгляд.

— Неужели тебе этого мало?

Иво отвел взгляд в сторону.

— Для тебя, возможно, достаточно.

Джоан внимательно посмотрела на младшего Рейзеншейда и только сейчас осознала, что натворила. Но уже не могла остановиться провоцировать его откровенность.

— А для тебя?

— Знаешь, в отличие от брата, я не умею быть наполовину. Ни братом, ни другом, ни...

Иво резко замолчал, не смея сказать то, что желал больше всего.

Джоан побледнела.

— Зачем усложнять? Я не хочу этого...Я хотела, чтобы ты писал мне.

— Зачем усложнять? — зло повторил Иво. — Хочешь год без последствий? Не выйдет, княжна.

— Я хочу год без лжи, — сухо ответила она. — Это не одно и то же.

Оба замолчали. Напряжение стало настолько плотным, что почти ощущалось физически.

— Если бы все было иначе, — тихо произнесла Джоан, внезапно нарушив молчание, — если бы мы встретились раньше... думаешь, это что-то изменило бы?

Молодой человек посмотрел на девушку так, будто этот вопрос был самым опасным из всех.

— Да, — твердо ответил он.

В ее глазах мелькнуло то, чего она так старательно избегала весь вечер.

— Тогда... не нужно.

Колени Иво уже вплотную оказались рядом с коленями Джоан. Она застыла, не смея отодвинуться.

— Чего?

— Смотреть так.

Он выпрямился.

— Как?

— Будто у нас есть выбор.

Секунду они сидели не двигаясь. Потом из глубины комнаты донесся голос леди Элеоноры. В дверях появились Себастьян и господин Роузвуд.

— Джоан, уже поздно, — строго сказала мама, затем обратилась к Иво. — Барон, вы поедете в экипаже господина де Валькура. Не беспокойтесь, наш конюх позаботится о вашем Люмере.

— Благодарю вас, леди Элеонора.

Джоан поднялась первой.

— Ты поедешь в экипаже, — тихо повторила она, не глядя на него. — И напишешь мне.

Иво поднялся вслед за девушкой.

— Намеренно?

Она слабо улыбнулась, будто и не было прошлого разговора.

— Почти всегда.

Глава XI

Когда экипаж Рейзеншейдов свернул с главной дороги, Маэль, задремавший, как ему казалось, всего на несколько минут, медленно открыл глаза и начал всматриваться в окно кареты. Он знал этот поворот и извилистую линию холма, помнил, где должна появиться темная крыша небольшого флигеля управляющего. Ферма встретила молодого человека влажным холодом и тяжелым запахом пожухлой травы.

Поздний октябрь лежал на дороге мрачным покровом. Поля, раскинувшиеся по обе стороны узкой тропы, уже были убраны. Жнивье торчало жесткой щетиной и отливало серым золотом под низким прозрачным небом. Между грядами кое-где еще темнели полосы влажной земли, щедро напитанной осенними дождями, и колеса вязли в ней с глухим, тягучим звуком. Но кучер был проворен, и потому ему не пришлось ждать подмоги от редких проезжающих мимо них телег местных работяг. Рваный ветер словно пытался пробраться под полы пальто и дотронуться до лица молодого господина своей сырой ладонью. Вдоль дороги тянулись старые липы, обнаженные поздней осенью. Лишь редкие потемневшие листья отчаянно продолжали держаться за ветви, но каждый порыв ветра заставлял их дрожать и сомневаться: стоит ли цепляться дальше или, медленно кружась, отдаваясь воле предсмертного вальса, позволить унести себя к сородичам в теплые охапки.

Вдалеке виднелись хозяйственные постройки. Крыши амбаров были покрыты шифером, побуревшим от времени и застоявшейся влаги; на одном из них криво торчала старая флюгарка, которая лениво поворачивалась, указывая направление ветра. Каменные стены, серые, с мхом в щелях и заплесневевшими от дождей углами, были сложены еще при отце Леорика и казались неотделимыми от самой земли.

Чуть левее тянулись ряды конюшен. Маэль различил медленно поднимающийся оттуда парок: лошади были уже внутри. Чем более карета приближалась к ферме, тем более юноша ощущал знакомые густые запахи сена, домашнего скота и затхлой сырости деревни.

За хозяйственными постройками, на небольшом возвышении, стояло главное здание, в котором останавливались Рейзеншейды во время своих визитов. Это был крепкий сельский дом с высокой крышей и темными ставнями. Окна его отражали тусклый свет неба и в осенние дни казались невидящими глазами слепцов.

Яблони в садах уже успели растерять свои сочные листья, и под ними лежали затерявшиеся в траве яблоки, изрядно подгнившие и побуревшие. Виноградные лозы у южной стены теперь были обрезаны, но их цепкие сухие усики все еще оставались довольно крепкими и упорно продолжали держаться за камни, словно тонкие пальцы младенца.

И над всем нависало тяжелое свинцовое небо, давящее одиночеством и грозящее в течение ближайших недель послать на земли Эрдааль первый снег.

Маэль смотрел в окно без интереса, с тоской осознавая, что ему, пожалуй, предстоит пробыть здесь до своего дня рождения. На ферме особенно чувствовался контраст между городом и деревней: городская осень пахла дымом каминов и мокрым камнем мостовых — здесь же ощущалась жизнь без прикрас в ее неприкрытом естестве, и все подчинялось законам природы и необходимости, а вовсе не капризам избалованного сердца.

Наконец колеса экипажа пересекли деревянный мостик, пролегавший через узкий ручей. Доски жалобно скрипнули, и этот звук показался Маэлю слишком резким в общей напряженной тишине. Несколько мокрых галок с растрепанными перышками неохотно перебегали на другую сторону дороги, недовольные встречей с этакой громадиной, которая отнюдь не вписывалась в привычный им пейзаж. Старший Рейзеншейд, слывший циником, однако же с теплотой относился к птицам и животным и никогда не обижал их, даже в детстве. Потому и охота не доставляла ему ни малейшего удовольствия, в отличие от отца. Свою любовь к пернатым и зверям он унаследовал от Беатрис, которая привечала дворовых кошек, приказывая младшим прислужникам угощать их остатками мяса с кухни, а одного из них, небезызвестного кота Бархата, самолично выходила еще детенышем и забрала в свои покои. Впервые за несколько часов на лице Маэля появилась искренняя улыбка. «Такие крохи, и то протестуют, не желают, чтобы их тревожили...».

Когда карета остановилась у главного дома, слуги уже вышли навстречу: Хоук еще в воскресенье по распоряжению хозяина отписал в деревню подготовить комнаты к приезду молодого барона. И хотя Леорик был зол на старшего сына, он не желал наказывать его сверх меры, и все, что касалось привычной обстановки и удобств, было по-прежнему доступно Маэлю.

Управляющий почтительно снял шляпу, конюхи поспешили к лошадям. Старший фермер, арендовавший землю у Рейзнейшейдов уже более пятнадцати лет, Йоханн Фогель, наклонил голову, приветствуя юношу. Лицо его было обветренным и имело то прямое строгое выражение человека, который привык много работать и мало говорить. Маэлю показалось, что волосы Фогеля стали заметно светлее, словно выгорели до седины, а мелкие морщины у глаз углубились. Руки Йонасса были широкими, с темными прожилками вен: тяжелый труд навсегда наложил на них свою печать. Взгляд молодого человека скользнул левее, и среди всех неприметных деревенских лиц он с удивлением обнаружил родные глаза. «Лизель... Где же ты пропадала?»

Девушка стояла чуть позади отца, то ли не решаясь, то ли стыдясь выступить ближе. Маэль не видел ее несколько лет, но сразу узнал, да и как он мог забыть маленькую хрупкую Лизель, с которой прошло его детство? Она сильно вытянулась, плечи стали ровнее, талия тоньше, и в ее фигуре вовсе не чувствовалась та крепость, что была присуща почти всем деревенским девушкам. Глядя на Лизель, нельзя было вообразить, что ей под силу таскать тяжелые ведра с дальних колодцев и тюки сеном без малейшей жалобы, управляться со скотиной и везде поспевать.

На дочери фермера было простое серое платье из плотной шерсти, перешитое, вероятно, не единожды. Подол слегка потемнел от сырости, передник был аккуратно завязан. Поверх платья Лизель надела короткую темную жакетку, слишком тонкую, чтобы защитить от пронизывающего ветра. Пальцы ее прятались в складках шерстяного платка, который она, должно быть, повязала наспех.

По всему было видно, что люди стояли у порога уже давно и изрядно продрогли, что не могло не польстить старшему Рейзеншейду: Маэль обожал долгие ожидания своей персоны. «Ждут — значит, уважают. В самом деле, что может быть приятнее?»

— Господин Маэль, — ровно поприветствовал Йонасс.

Маэль коротко кивнул.

— Господин Фогель, — так же ровно отвечал он.

— Лизель, — произнес Маэль мягче, чем собирался, переведя взгляд на девушку. Ее щеки вспыхнули. Да, Лизель выросла, но в карих глазах ее осталось прежнее ожидание и смущение. Маэль слишком хорошо помнил этот взгляд. Он знал его с тех пор, как однажды позволил ей прокатиться на своем пони и пообещал научить ее держаться в седле. Никогда не изменяя своему беспечному нраву, он позабыл об этом на следующий же день. Но Лизель помнила.

— Господин Маэль, — отозвалась она тихо, но голос ее не дрогнул. — Вы хорошо добрались?

— Дорога была вполне сносной, благодарю. Маэль скомкано улыбнулся и сразу же перевел взгляд. Он ощутил то же чувство, что и несколько лет назад — не неловкость, не раздражение, а какую-то нарочитую осторожность, словно любое лишнее слово могло стать ложным обещанием.

— Господин, ваша спальня готова. Прикажете отнести вещи наверх? — спросил младший прислужник.

— Да. Надеюсь, в доме тепло? — весело проговорил Маэль, выпуская теплый пар на сжатые кулаки.

— Разумеется. Камины разожгли еще утром.

— Чудно.

Однако Маэль отчего-то не мог войти в дом. Присутствующие не знали, могут ли идти или им стоит дождаться новых распоряжений. Управляющий, озябнув сильнее прочих, переминался с ноги на ногу, старший фермер угрюмо смотрел себе под ноги, а конюхи замерли в почтительном ожидании. Даже ветер будто притих, не желая покинуть осиротевших ветвей яблонь. Маэль чувствовал на себе выжидающие взгляды окружающих, и ему вдруг стало тесно среди них.

— Я хочу поговорить с Лизель, — неожиданно сказал юноша.

Йонасс Фогель внимательно посмотрел на дочь, словно взвешивая его слова, затем медленно кивнул. Лизель сделала шаг вперед. Отец вместе с управляющим молча побрели к флигелю, тяжело шурша сапогами по притоптанной листве.

Девушка ласково улыбнулась, и в этой улыбке было больше растерянности и смущения, чем радости встречи со старым другом. Щеки ее по-прежнему горели, но уже от холода. Маэль широко улыбнулся и продолжал смотреть на нее еще несколько секунд, словно заново привыкая к ее чертам. Ему думалось, что четырех лет вполне достаточно, чтобы забыть друзей детства. Оказалось, что забывается все, кроме взгляда, которым смотрят глаза, полные нежности.

Едва дождавшись их ухода, Маэль бросился к Лизель и обнял девушку так крепко, что та невольно вскрикнула с тихим вздохом и ее ноги на мгновение оторвались от земли. Шерстяной платок соскользнул с плеча, Лизель приникла к юноше, обняв его за шею, и ее тонкие холодные пальцы сжались за воротником дорожного пальто. Все произошло быстро и без колебаний: между молодыми людьми никогда не существовало условностей. По крайней мере, когда они оставались наедине друг с другом. Старший Рейзеншейд не успел понять, что им движет: порыв, воспоминание или желание доказать самому себе, что их приятельские отношения не утратили былой силы. Так они простояли с четверть минуты.

Маэль чувствовал, как быстро бьется сердце девушки. Или это билось его собственное — он не знал. Запах сырой шерсти, лавандового мыла на густых волосах Лизель и чуть уловимый аромат яблок — все смешалось, вернув его в недалекое прошлое, когда не приходилось думать о долге и долгах, о службе и обо отце. Раньше он часто ездил на ферму поздним летом и тогда никак не мог предположить, что через несколько лет его привезут сюда не по собственной воле.

Маэль первым ослабил объятие и осторожно поставил Лизель на землю, опасаясь, что кто-то может их увидеть. Девушка снова отступила на шаг в сторону.

— Ты совсем замерзла, маленькая Лизель, —Маэль поспешно снял свое пальто и заботливо накинул ей на плечи.

— Я уже давно не маленькая, — тихо произнесла она, покачав головой и придерживая пальто Маэля, бывшее на несколько размеров больше ее самой. — Да и ты вырос. Видный стал.

Маэль усмехнулся.

— Брось, для меня ты навсегда останешься маленькой Лизель. И скажи на милость, где ты пропадала все эти четыре года? Я несколько раз отбывал наказание здесь, но тебя нигде не было. Твой отец мне ничего толком не рассказывал. Куда сбежала? — юноша продолжал хитро улыбаться.

— Вовсе не сбежала. Отец увез меня к тетке в Бруннвальд. Его новая жена меня невзлюбила, уж и не знаю отчего, а он не стал перечить. Любит. Или устал от одинокого житья. А потом она ему самому надоела, что не было мочи терпеть, пришлось заплатить за развод... долго у них все тянулось. Да, — Лизель помедлила. — И... вот я здесь. Опять. Только теперь с младенцем на руках.

Маэль помотал головой.

— То есть как с младенцем? Ты же не…

— Маэль! Вот как был дураком, так и остался, — она пихнула его своим маленьким кулачком в плечо. — Это мой младший братец. Я приглядываю за ним, потому что Клара не пожелала его забрать. В городе с дитем на руках пристроиться тяжелее. Так и живем.

Маэль наигранно выдохнул, изображая, что чувствует неимоверное облегчение.

— И тебе разве ни капли не обидно? Йонасс ведь и позвал тебя затем, чтобы приглядывала... —начал было Маэль.

— Я вернулась еще до того, как он ее выгнал, — строго ответила Лизель.

— Это, конечно, в корне меняет дело, — закатив глаза, пробурчал он.

Лизель внимательно посмотрела на друга.

— Не меняет. Но это мой дом. И он мне все-таки отец.

Маэль отвел взгляд. Слова ее прозвучали слишком просто, без упрека и без горечи — он бы так не смог.

— Какая рассудительная, — хмыкнул он.

— Всегда была такой, а вот тебе по-прежнему недостает... — она осеклась, не зная, может ли теперь говорить открыто или между ними больше нет места былой свободе обращения.

— Чего же? Договаривай, — Маэль приблизился и встал почти вплотную. — Ну же, договаривай, коли начала.

— Ума тебе недостает! — Лизель звонко рассмеялась, а следом за ней Маэль. С крыльца донесся глухой стук закрываемой двери. Где-то за амбаром закудахтали куры. Старший Рейзеншейд только сейчас заметил, что все это время жизнь на ферме шла своим чередом, не нуждаясь в его присутствии. Он посмотрел на свое пальто, тяжело лежавшее на тонких плечах Лизель.

— Оставь. Тебе нужнее, — пробормотал Маэль, поймав ее внимательный взгляд.

— А ты как же?

— Я не из сахара. К тому же, у меня с собой куча вещей. Неужели не помнишь, что я никогда не езжу на ферму налегке? Кто знает, сколько мне придется здесь торчать.

— Разумеется, господин Маэль, —съехидничала девушка. — Перед столичными дамами и кавалерами в дорогих нарядах щеголять —только зазря сольвены переводить: никого не удивишь — то ли дело здесь. Куры, да петухи, да местные девицы — вот где публика!

Юноша расхохотался.

— Забыла упомянуть свиней, лошадей и конюхов. Но подмечено верно.

Лизель едва заметно улыбнулась. Она была рада этой неожиданной встрече. Ветер растрепал выбившуюся темно-русую прядь, и Маэль машинально протянул руку, чтобы убрать ее, как делал это раньше, но вдруг остановился, вспомнив, что им уже не тринадцать.

— В Бруннвальде... тебе было хорошо? —спросил он без насмешки.

— Там было тихо. И люди чужие. А когда люди чужие, так даже лучше — никому нет дела до твоих чувств и занятий. Что ела, куда ходила, как время коротала — лишь бы полезной была и не дурила с соседскими.

Маэль прищурился.

— Не дурила... Ну и слово. И что, это, по-твоему, хорошо?

— Сначала кажется, что... нет. Потом привыкаешь…

Однако Лизель не договорила. Повисла пауза, в которой не было неловкости, но, Маэль чувствовал, росло что-то новое, неведомое им обоим.

— Ты надолго к нам? — наконец прервала молчание девушка.

— Отец решил, что свежий фермерский воздух полезен для моего характера.

— Думаю, он прав.

Маэль оглянулся на главный дом, темный и неподвижный.

— Пожалуй. Только на этот раз, надеюсь, мое наказание не станет таким уж тоскливым. Лизель сжала пальцами край его пальто.

— Тогда... — она запнулась. — Тогда я рада, что ты снова здесь.

Больше всего на свете Маэль ценил честность и искренность, которыми не обладал сам. Да, Лизель ничуть не изменилась.

***

Следующие две недели пролетели для молодого барона почти незаметно. Жизнь на ферме текла неторопливо, но вместе с тем была наполнена множеством мелких забот, которые, неожиданно для самого юноши, смогли его увлечь.

Каждое утро Маэль без особого труда, удивляясь сам себе, поднимался с постели — в поместье он мог проваляться до десяти, а то и до одиннадцати. Завтрак на ферме был проще, чем дома, но не менее вкусным и сытным. На столе всегда стояла корзинка с еще теплым хлебом, мисочка густого масла, несколько яиц всмятку (как любил Маэль) и тарелка с ломтями ветчины. В маленькой столовой, где обыкновенно завтракал молодой хозяин, повсюду лежали яблоки, желтые, с тусклым красным боком: Маэль уже не мог на них смотреть и перестал к ним притрагиваться уже на пятый день своего пребывания в деревне, разве лишь иногда, если захочется чего-то кислого. Верный своему вкусу, юноша выпивал чашку крепкого кофе, и холодный утренний воздух, проникавший через приоткрытое окно, смешивался с запахом хлеба и горячего молока.

Ночные заморозки уже тронули траву, над низинами по утрам стлался белесый туман: ноябрь безжалостно расправился со страшим братом октябрем, чтобы снова править в течение тридцати дней. К тому времени, как солнце поднималось над дальним лесом, во дворе фермы уже вовсю были слышны крикливые голоса работников и скрип тяжелых тележных колес.

Маэль обходил хозяйство вместе с управляющим. Сначала они направлялись в яблоневый сад. Тускло-желтые, местами подернутые красным румянцем яблоки кое-где еще держались на ветвях, хотя земля под деревьями почти вся была усыпана опавшими плодами. Маэль беспрестанно слышал сладковатый запах перезревшей мякоти, но это его ничуть не смущало, потому как он привык к нему с детства. Работники собирали яблоки в большие плетеные корзины, сортируя их прямо на месте.

Рейзеншейд останавливался у каждой телеги, поднимал одно или два яблока, зачем-то внимательно осматривал их, иногда даже разрезал ножом и пробовал. Хорошие отправляли в погреба: их укладывали длинными рядами в небольшие деревянные ящики, пересыпая сухой соломой, но часть урожая откладывали для сидра, который впоследствии поставлялся на городские рынки.

«Сидровню» (как называл это место Маэль) устроили по приказу Леорика в старом амбаре у ручья. Там стояли большие бочки и тяжелый пресс, почерневший от многолетнего пользования. В широкие деревянные лотки высыпали яблоки, дробили их, а затем из-под пресса медленно вытекал густой, мутноватый сок.

Маэль несколько раз приходил туда, чтобы лично посмотреть, как продвигается работа. Управляющий докладывал ему, сколько бочек уже наполнено, какие необходимо еще подготовить и когда стоит ожидать первого брожения. Иногда молодой хозяин сам брал кружку и пробовал свежий сок, отдававший легкой горечью яблочной кожуры.

После сада и сидровни они обходили скотный двор. Коров уже начали загонять в стойла на ночь. Скотницы укладывали в сараях свежую подстилку, проверяли перегородки, смазывали двери, которые неплотно закрывались. Маэль останавливался у стойл и внимательно слушал разъяснения управляющего, а иногда, когда ему становилось особенно интересно, задавал вопросы о кормах и запасах сена.

Однажды он даже спустился в большой сеновал. Там, под самой крышей амбара, лежали аккуратные, почти ровные ряды сена. Сухая трава пахла так сильно, что от этого приятно кружилась голова.

Кроме хозяйственных дел, Маэль также занимался бумагами по настоянию отца, хотя в них он, в отличие от Иво, смыслил мало. По вечерам старший Рейзеншейд подолгу сидел за столом в небольшом кабинете, просматривая записи управляющего, в которых читал о расходах на работников, закупах зерна, там же находил счета за ремонт телег и изгородей. Иногда он откладывал перо и всматривался в окно, в котором быстро темнел сад.

В субботу Маэль неожиданно вспомнил, что не отправил письмо Джоан. «Идиот!» —он зло стукнул кулаком себе по лбу. Наскоро вытащив из ящика бюро чистый лист, он написал следующее:

«Госпоже Джоан Роузвуд

Джоан, милая, прости меня. Я идиот. Сейчас обнаружил с удивлением, что нахожусь на ферме уже почти неделю и до сих пор не послал тебе ни строчки. Это бессовестное упущение я не могу объяснить не чем иным, как странным свойством здешней жизни: дни тянутся медленно, но каким-то образом ускользают сквозь пальцы один за другим, так что даже не успеваешь оглянуться. Прости еще раз.

Отец, как ты знаешь, слишком верит, что сельский воздух способен исправить мой дурной характер. Должен признать: он здесь куда холоднее, и это идет на пользу быстрее нравоучений. Погоди рвать письмо — читай дальше. Жизнь на ферме проста и однообразна, но я нахожу ее успокаивающей. Много времени приходится проводить в конюшнях и на дворе. Брожу, осматриваю хозяйство и упорно делаю вид, будто понимаю в этих делах больше, чем есть на самом деле. Одна радость: лошади ко мне относятся снисходительно. Надеюсь, мое письмо еще цело.

Однако все это не самое важное. Я все время ловлю себя на мысли, что невольно думаю о том, чем ты сейчас занята. Мне до безумия не хватает твоего голоса... и смеха... и даже твоей привычки смотреть на меня так, будто ты уже знаешь, что я скажу дальше.

Полагаю, Иво уже успел посетить вас? Приглядывай за ним. Я не теряю надежды вырваться на скачки в начале следующей недели. Знаю, ты редко бываешь, но вдруг надумаешь — дай знать. 6 и 7 ноября. Не сочти за труд. Легко запомнить.

Пиши мне. Здесь, среди холодных садов и пустеющих полей, письмо из города было бы почти праздником. Я люблю тебя.

Всегда твой Маэль»

Глава XII

После ужина у Роузвудов жизнь Иво почти не изменилась — по крайней мере, внешне.

Поместье Рейзеншейдов продолжало жить в том же строгом ритме. Слуги двигались по коридорам бесшумно, как и прежде, часы в холле на первом этаже отбивали время с той же невозмутимой точностью, а занятия с преподавателями начинались и заканчивались минута в минуту. Однако самому юноше казалось, что дни внезапно стали длиннее: в душе его поселилась сковывающая, упрямая тревога, не дававшая покоя и беспрестанно возвращавшая его к мыслям о Джоан.

Иво стал просыпаться раньше, чем требовал его распорядок. Наблюдательный Пауль почти сразу отметил, что больше не застает молодого господина спящим, но решил не задавать вопросов. Иво нравилось, что его слуга не пытался выведать ничего, что касалось бы личной жизни хозяев.

Проснувшись, юноша несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к коротким звукам в коридоре: то где-то в глубине дома скрипнет половица под ногой старого лакея, то хлопнет дверь в спальне матери. В такие мгновения мысли приходили сами, тихие, желающие казаться осторожными, но не теряющие хватки и настойчивости, будто терпеливо дожидались, когда он откроет глаза. Иво точно знал, о чем будет думать, и потому не позволял себе лежать долго, сразу звонил в колокольчик, требуя кувшин ледяной воды.

«Зачем ты так упорно стараешься играть роль хорошего брата?» Без малейшей жалости погружал он лицо целиком в золоченый таз, тщетно пытаясь отогнать образ Джоан, но ее колени снова почти физически ощущались им.

— Полей сверху!

— Господин, вы можете простудиться…

— Лей, я сказал!

И Пауль послушно выполнял безрассудное на его взгляд приказание.

— Довольно, — стуча зубами, в конце концов цедил он, и слова эти предназначались скорее для него самого, нежели для слуги. Смех Джоан и ее огненное платье неизменно преследовали Иво, но он привык управлять собой, а делать то, что не хочется, у него получалось лучше всего.

Утренние занятия начинались в девять.

Первым приходил господин Келлер — невысокий человек с аккуратной седой бородой «жабо», коротко подстриженными усами и внимательным, слегка усталым взглядом. Раньше тот преподавал в Королевском Университете Рейзендора, но, когда его дочери потребовалось дорогое лечение в Швейцарии, вынужденно ушел в отставку. Уже больше десяти лет он добросовестно трудился частным преподавателем, уча юношей из зажиточных дворянских семей. И хотя ежемесячное вознаграждение обходилось Леорику в тридцать шесть сольвенов, он никогда не скупился, справедливо считая образование младшего сына прекрасной инвестицией в будущее пушного промысла Рейзеншейдов. К тому же Келлер был известным в широких кругах знатоком дипломатических союзов и экономических связей, а потому приобрести его в качестве учителя в свою «коллекцию» желали многие крупные столичные дельцы и именитые аристократы.

Он преподавал Иво историю европейских государств, политическую географию и основы государственного управления. Этот человек любил повторять, что власть редко принадлежит тому, кто владеет армией. Напротив, гораздо чаще она оказывается у того, кто понимает, почему главы государств принимают те или иные решения. Это видение господин Келлер старался привить младшему Рейзеншейду.

— Если вы хотите однажды вести переговоры с людьми, как ващ отец, Иво, — любил говорить тот,— вы обязаны знать, почему их страны ведут себя определенным образом. И далеко не со всем услышанным или увиденным вы будете согласны. На этот случай существует искусство дипломатии.

На столе всегда лежали карты. Они разбирали союзы, войны, династические браки, торговые пути, договоры, а также принципы смены правящих домов королевства. Келлер требовал от своего ученика не столько нарочитого запоминания, сколько умения рассуждать.

Иво обычно отвечал легко и довольно скоро. Однако в последние дни преподаватель заметил, что младший наследник стал более рассеянным и задумчивым, чего раньше с ним никогда не случалось.

Однажды Келлер остановился посреди объяснения и посмотрел на него поверх очков.

— Господин Рейзеншейд, — строго произнес он. Иво не сразу поднял на него глаза. — Вы меня слушаете?

—Разумеется, господин Келлер.

— Тогда повторите, что я сказал о торговых соглашениях между северными портами.

Несколько секунд Иво молчал. Он прекрасно знал этот материал. Но именно в тот момент его мысли снова блуждали по поместью Роузвудов. Юноша выпрямился, делая вид, что ни на миг не отвлекался.

— Торговые соглашения расширились после открытия новых железнодорожных линий, — спокойно сказал он. — Это позволило быстрее связывать порты с промышленными регионами.

Господин Келлер внимательно посмотрел на него, затем одобрительно кивнул.

— Верно.

Но Иво знал: от проницательного ума преподавателя не скрылось, что он отвечал машинально.

После обеда приходил месье Лафор — бывший секретарь дипломатической миссии. Он обучал младшего Рейзеншейда деловой переписке, составлению контрактов и правилам официального общения и, что было немаловажно, говорил только по-французски, поэтому Иво имел возможность совершенствовать свое произношение. В Эрдааль официальным языком был немецкий, но многие до сих пор говорили на смешанном эрдаальском наречии, хотя знать считала это ниже своего достоинства. Иво изъяснялся по-эрдаальски плохо и при любом удобном случае старался перейти на немецкий или французский в отличие от старшего брата, который мог болтать на диалекте часами, имея связи в различных кругах и постоянно практикуясь.

Занятия с месье Лафором нравились Иво больше прочих. Преподаватель был полной противоположностью Келлера: живой, подвижный, с быстрыми жестами и почти насмешливой улыбкой — во всем его поведении сквозил легкий французский менталитет.

— Запомните одну простую вещь, месье Иво, — говорил он, постукивая пером по столу. — Письмо — это не слова. Письмо — это намерение, а иногда — оружие. Будьте вежливы и наблюдательны, но не раскрывайте истинных намерений до конца. И даже в тяжелый миг отчаяния и злости, обуревающих подчас каждого месье, не позволяйте себе забыть о том, что вежливость — доступный каждому способ заставить человека сделать то, что вам требуется.

В один из дней Иво должен был написать образец письма — краткое деловое обращение к партнеру по торговому договору. Он взял перо и несколько минут смотрел на чистый лист. Начав писать, юноша никак не мог сформулировать мысль и каждые несколько строк останавливался: выходило так себе. «Пишу несуществующие обращения... а на письмо Джоан не могу решиться... Должно быть, Маэль уже успел отправить ей свое, полное ошибок, и она напрочь забыла, что просила меня писать... Чего я боюсь? «А я обещаю ответить. И довольно об этом...» И снова: «И главное о том, о чем хочешь писать на самом деле». Будет тебе на самом деле! Пожалеешь, да будет уже поздно!» Иво нахмурился: меньше всего он хотел оказаться в положении человека, который вмешался туда, где ему не место.

— Что с вами, Иво? — обеспокоенно спросил учитель.

— Я думаю, месье Лафор.

— Думайте, думайте, это полезная привычка.

***

Вечерами он занимался поручениями отца. Неделя за неделей Леорик все глубже погружал Иво в коммерческие дела семьи, а также неустанно твердил о предстоящем соглашении с Роузвудами, считая это вопросом решенным.

В отличие от других европейских стран, Эрдааль приветствовала ранние браки, скрепляющие союзом богатейшие рода государства, объединяя и приумножая капиталы, и потому большинство молодых людей, подобных Иво, будучи вторым или иным наследником в очереди, женились до двадцати лет. Отец планировал сватовство в конце следующего года, и если Артур согласится, то дело останется за малым: дождаться совершеннолетия Иво и получить благословение наставника по семейным делам.

С недавних пор внимание Ордена Наставничества к браку заметно возросло. Несколькими годами ранее в Главенствующем Святейшем Совете Наставников Королевства Эрдааль рьяно начал мелькать вопрос о неравных браках. И если в прошлом мезальянс был порицаем и повсеместно осуждаем, но при этом возможен и не требовал дополнительных бумаг, теперь такой брак был запрещен на законодательном уровне. Дворяне, не имеющие титула, не могли вступать в брак с теми, у кого он был. Вместе с тем отнюдь не последнюю роль играло денежное благополучие будущих женихов и невест: чрезмерная разница в годовых доходах также могла послужить причиной отказа.

Конечно, такие супружеские пары, как Леорик и Беатрис слишком прочно закрепились в противоречивом узоре общества. Однако иные с недавних пор могли впасть в немилость главного королевского наставника, вследствие чего иметь несчастье стать отлученными от двора. Благоразумные родители не хотели такой судьбы для своих детей и с особым тщанием подходили к выбору подходящей партии. Сколько помолвок оказалось разорвано, сколько юношей и девушек были вынуждены прекратить свои связи!

Наставники были непреклонны и не трудились растолковывать почтенной публике своих решений. Мало кто мог похвастаться тем, что в полной мере способен рассуждать о причинах нововведений и о том, какие цели преследует Совет. Ведь наставниками становились лучшие из лучших, и на их избрание и дальнейшее распределение по государственным институтам по окончании 4-летнего обучения ничто не могло повлиять: ни титул, ни статус, ни связи, ни денежное вознаграждение. И это представляло неоспоримую ценность в глазах аристократического общества.

Чем старше становился Иво, тем более он осознавал, что совсем скоро ответственность за род Рейзеншейдов ляжет на его плечи. Он понимал, что каждое занятие, на котором он получал оценку «блестяще», каждая прочитанная книга, будь то исторический роман, или философский труд, или параграф учебника, были вовсе не уроками, не знаниями, которыми при случае можно было похвастать, а настоящей подготовкой к ближайшему будущему. И потому Иво старался впитать каждое слово учителя, каждую строчку, которые могли представлять интерес и пользу.

Раз в несколько дней управляющий присылал отчеты, содержащие сведения о расходах, доходах, торговых сделках и новых контрактах. Цифры обычно действовали на Иво успокаивающе. В них были логика и постоянство, которых ему недоставало в повседневности. Но мысли о предстоящем браке и играх, в которые ему, возможно, придется невольно играть, разделывались с попыткой сосредоточиться, безжалостно прихлопывая ее, как надоедливую муху. «Ты не хочешь расчета, так его здесь и нет. Времени еще много». Иногда он ловил себя на том, что отец прав: времени действительно в избытке. За год все может перевернуться с ног на голову. «Но Джоан тоже вступила игру, только в свою собственную. И, глядя на меня, она и хотела бы отмахнуться, но видит Маэля. Однако... любит ли она его? Если бы любила... если бы знать наверняка... Княжна просила писать. Слишком настойчиво. Разве так поступают влюбленные девушки? Нет, Джоан не та, кем пытается предстать... Но я... Тот ли я? Играют все. Даже те, кто этого не желает. И каждому дается несколько попыток выиграть. Я не истрачу свои понапрасну. Джоан будет моей. И по расчету, и по сердцу. Я не разделю ее с братом. Потому что я наследник рода Рейзеншейд. И это не изменится. Я стану играть, как наследник. Слишком многое стоит на кону».

Иво больше не мог себя изводить. На исходе вечера субботы он заперся в своей комнате, достал стопку новой бумаги, словно заранее готовясь к тому, что большая часть листов будет испорчена. Свеча горела неровно, пламя колебалось.

Ночь легла на старые плечи поместья Рейзеншейдов, и повсюду была такая тишина, что юноша отчетливо слышал тонкий скрип пера. Через четверть часа пол был сплошь усыпан скомканными и разорванными бумажками. Иво нервничал, чернила то и дело капали от резкого движения руки, оставляя неровные пятна. До этого дня он и не мог предположить, что писать о том, о чем он хотел на самом деле, может быть так невыносимо тяжело. «Слишком рано для откровений. Она решила, что ей позволено мной управлять... Это, конечно, правда, но она об этом знать не должна».

Он встал и прошелся по комнате, пиная носом ботинка разбросанные комки, на мгновение остановился у темного окна, оперся ладонями о холодный подоконник.

— Джоан... — произнес Иво вполголоса. Имя девушки прозвучало странно, почти чуждо.

— Княжна Джоан. Да. Так будет безопаснее.

Он снова вернулся к бюро.

«Дорогая княжна...», — начал было Иво, но замер. «Глупо. Не то...». Листок отправился к предыдущим. Он снова вскочил со стула, и теперь шаги его стали быстрее.

— Она сама! Сама просила писать! — горячо прошептал Иво. — Значит, княжна ожидает того, что не может дать ей Маэль.

Он резко обернулся, будто почувствовал чужое присутствие за спиной. Однако комната по-прежнему была пуста.

— Ну, что, Иво, оформлять контракты на десятки тысяч сольвенов научился, а письмо девушке стало для тебя непосильной задачей? — сказал он сам себе.

Младший Рейзеншейд рассмеялся, затем выругался.

— Да что же это такое в самом деле? Напишу, что хочу, и тогда посмотрим, что она сможет противопоставить. Или все разом оборвется... Или мы вместе уйдем в тень, и начнутся тайны... А может, после прочитанного она начнет меня избегать. И тогда... Мне не придется ничего решать. Тем лучше. Загоню ее в угол, как она меня тогда. И пусть гадает, что ей предпринять. Глупо думать, что после того вечера все останется на своих местах, — горячо раздумывал он вслух.

«Госпоже Джоан Роузвуд

Пишу, как ты просила. Намеренно.

Я долго пытался начать это письмо иначе, так, как подобает молодому человеку в моем положении. Я хотел, чтобы все оставалось сдержанным, осторожным и с присущим моему нраву тщанием выбирал слова, за которыми можно было бы укрыться, но все листы оказались разорваны.

Ты должна знать: в теперешней моей откровенности можешь винить только себя, поскольку сама настаивала на ней. Конечно, ты не могла в полной мере осознавать тогда, что младший Рейзеншейд послушно исполнит твое «поручение». Однако я предупреждал, что не стоит ожидать подле меня легкой игры.

И потому, дорогая княжна, слог мой будет таким, какого ты никак не ожидаешь. После ужина в вашем доме я думаю о тебе чаще, чем должен юноша, которого с детства учили держать разум впереди своего сердца. Больше, чем тот, кто так упорно старается играть роль хорошего брата.

Ты, вероятно, скажешь, что это лишь вежливость или мимолетное воспоминание о приятном обществе. Я и сам поначалу пытался убедить себя в этом. Но чем дальше тянется время, тем яснее я осознаю, что лгу самому себе. И двойная ложь выше моих сил, потому ты должна знать правду, ведь я заручился твоим доверием.

Я изнемогаю в попытках забыть твои внимательные глаза, иногда серьезные, иногда смеющиеся, и мне кажется, что ты знаешь обо мне больше, чем я позволял узнать кому бы то ни было. И именно оттого я пишу тебе сейчас. Глупо притворяться, что не вижу, что происходит со мной. Возможно, ты считаешь меня наивным, но мне хочется полагать, что я не ошибаюсь.

Скажу прямо: я верю, что мой брат способен вскружить голову даже такой девушке, как ты, имея опыт обольщения. Маэль легко умеет входить в жизнь людей, и многие принимают эту способность за искреннее намерение остаться. Но реальность такова, что год, вне всякого сомнения, когда-нибудь закончится, и не останется ничего, кроме разочарования и боли. Не будет того, во что ты так слепо веришь, — не будет года без последствий.

Однако я не вправе диктовать тебе что-либо. Забудь. Мне нужно знать одно: когда ты просила меня писать, ты действительно обращалась ко мне? Или все-таки к одному из нас? Ведь нет ничего более унизительного, чем быть чьей-то тенью. И если ты хотела моего письма, если я в твоих глазах не стал «братом на замену», то с этого момента я не стану больше прятаться за осторожными словами. Я желаю видеть тебя. Одну. И говорить с тобой без свидетелей и тех никчемных условностей, которые нависают над нами.

Если после всего ты решишь, что я ошибся, то мне ничего не останется, кроме покорности и смирения перед неизбежным. Однако я не собираюсь делать вид, что ты мне безразлична. Ты вовсе не заслуживаешь быть обманутой, притом ты слишком умна, чтобы поверить в мое притворство.

Если ты решишь сделать шаг навстречу — я не отступлю. Иво

Глава XIII

Утро последнего воскресенья октября выдалось необычайно ясным. Холодный свет лежал на мостовой тонкими серебристыми полосами, и воздух был так прозрачен, что даже дальние фасады зданий казались вырезанными из бледного камня.

По своему обыкновению, Джоан посещала ателье модистки мадам Эжени Мерсье — француженки по происхождению —каждое второе и последнее воскресенье месяца. Теперь же данные визиты были особенно важны, поскольку старшая княжна Роузвуд, как и все девушки ее положения, уже несколько недель пребывала в суетливых и тем не менее приятных приготовлениях к самому масштабному мероприятию года —приему, по случаю главного праздника королевства — Дня Основания Святейшего Ордена Наставничества. Каждая семья Эрдааль, чей старший наследник пребывал на службе в настоящее время или готовился уйти в Орден в ближайший год (как Маэль Рейзеншейд), получала приглашение от Городского Совета. Почетными гостями становились родители сыновей, которые в нынешнем году оканчивали Академию. Вся городская знать с нетерпением ожидала приближения заветной даты 30 ноября, когда старший наставник Ордена торжественно объявлял имена тех, кто своим непоколебимым упорством, неутомимым усердием и прилежным трудом доказал, что достоин служить при дворе короля.Прочие молодые люди довольствовались скромной церемонией в стенах Академии, после чего получали соответствующее распределение в миссию или на военную службу.

Также в этот день чествовали наставников, уходящих в отставку на заслуженный отдых. Они получали дополнительный земельный надел и щедрое пожизненное довольствие от государства. Наставничество строго следило, чтобы ни один его член не пробыл у власти дольше положенного срока, а он составлял двадцать пять лет. Таким образом, окончив обучение и поступив на службу в двадцать два года, каждый наставник оставлял свое поприще не позднее сорока семь лет.

Ателье госпожи Мерсье располагалось на втором этаже старого дома на тихой узкой улице неподалеку от городской площади. Уже на лестнице каждой его посетительнице становилось ясно: здесь царит особый флер моды и роскоши: пахло крахмалом, нагретым утюгом, шелками и чем-то терпким, похожим на лавандовую воду. Дверь была чуть приоткрыта; изнутри доносились шуршание тканей, звон ножниц и приглушенные голоса портних и белошвеек. Повсюду: на столах, стульях, высоких подставках —громоздились продолговатые свертки материи. Шелк молочного, персикового и бледно-оливкового оттенков переливался мягкими складками. Рядом лежали тяжелые бархатные ленты, темные, как вино, и прозрачные кружева, сотканные словно из тончайшего инея и густого тумана. На вешалках висели почти законченные платья клиенток —десятки силуэтов с узкими корсажами и широкими юбками, украшенными бантами и оборками. Некоторые из них были приколоты булавками чуть небрежно, и казалось, будто они вот-вот соскользнут на пол.

У окна стоял высокий манекен, на котором княжна увидела свое будущее платье. Его юбка, поддерживаемая широким кринолином, занимала столько места, что Джоан пришлось осторожно обойти его, чтобы случайно не задеть тонкие складки ткани.

— Ах, мадемуазель Г’оузвуд! — воскликнула мадам Мерсье, заметив ее, и приветливо улыбнулась. — Мы уже вас ждем.

Модистка была женщиной лет сорока, подвижной, с тонкими изящными пальцами и хитрым взглядом. К ее запястью всегда была прикреплена крохотная подушечка с английскими булавками.

— Доброе утро, госпожа Мерсье, — вежливо поприветствовала Джоан.

— Подойдите ближе, сюда, пг’ошу вас. Свет сегодня великолепный, мы сг’азу увидим, как ложится ткань.

Княжна послушно остановилась у большого зеркала. Ученицы главной портнихи помогли ей снять плащ. Через пару минут Джоан стояла в тонкой нижней юбке и корсете, и одна из девушек аккуратно расправляла на ее талии широкую ленту кринолина.

— Прекг’асно!Бесконечно parfaitement! Я уже вижу, что платье сядет, как нужно. И как вам удается из года в год дег’жать такую идеальную фог’му?

— Благодарю вас, мадам... Я прилагаю много усилий.

Эжени Мерсье улыбнулась, но про себя подумала: «Бедная девочка... уж я-то знаю, какой это труд...»

Она кивнула помошницам, и те сняли с манекена почти готовый наряд. Платье оказалось поистине роскошным: Джоан вновь рассматривала тяжелую шелковую ткань цвета бледной слоновой кости, того холодного оттенка, что в приглушенном свете свечей отливал золотом. Увидев эскиз этого платья в сентябрьском каталоге, который выписывала леди Элеонора из-за границы, она твердо решила, что только мадам Эжени и ее работницы смогут безукоризненно справиться с этим заказом. Джоан ценила оригинальность и чувство вкуса, присущие этому ателье.

Корсаж был плотно притален и украшен тончайшими складками ткани, сходившимися к центру груди, где должна была лежать старинная брошь. От талии плавно начиналась широкая юбка поддерживаемая кринолином и украшенная тремя рядами мягких оборок, каждая из которых была обшита узкой лентой из серебряного шелка.

Ученицы с трудом подняли платье и надели его на Джоан.

— Постаг’айтесь не двигаться, мадемуазель Г’оузвуд, пг’ошу вас, — обеспокоенно произнесла мадам Мерсье.

Княжна почувствовала, как ее тонкие пальцы заскользили по ткани. Она подтягивала корсаж, кое-где прикалывала булавки, то и дело отступала на шаг и снова приближалась, чтобы поправить то одну, то другую складку.

— Не подумайте, что я ищу похвалы, но не могу не отметить, что Вы станете самой обсуждаемой девушкой этого пг’иема, как это говог’ится... Жемчужиной вечег’а... Да, опг’еделенно, — модистка чуть наклонила голову, оценивая силуэт.

Джоан слегка заметно вскинула голову: не было нужды в словах, она ничуть не сомневалась в своем превосходстве над прочими барышнями.

Одна из учениц опустилась на колени, расправляя тяжелую юбку. Шелк тихо зашуршал по полу. Наконец княжна увидела свое отражение в зеркале: платье придавало ее изящной фигуре статной торжественности и мягко сияло в дневном свете, падавшем из окна. До праздника оставался месяц. Все шло по намеченному ей плану.

Джоан неожиданно обернулась, услышав внизу, на лестнице, быстрый топот чьих-то ног. Никто из присутствующих не обратил на него ни малейшего внимания: в доме постоянно кто-то поднимался и спускался.Однако шаги становились все громче и ближе, и через мгновение дверь распахнулась так резко, что одна из девушек испуганно вздрогнула: на пороге стоял мальчишка-посыльный, запыхавшийся и растрепанный. В руке он держал два письма.

—Княжна Роузвуд! — выпалил он, озираясь по комнате. — Вы... — он никак не мог отдышаться. — Вы... мне... велели передать... вам письмо... немедленно, как придет... Только тут не одно — два, — мальчишка протянул конверты.

Сердце княжны Роузвуд на мгновение превратилось в твердый камень.

— Два письма? — недоуменно спросила она.

— Лакей отдал мне два письма, простите, коли что напутал.

Джоан молча взяла конверты и достала из сумочки несколько гран, на несколько монеток больше положенного — за расторопность. Мальчишка, повеселев от щедрости молодой госпожи, поспешно скрылся за дверью.

Печати были разными. «Иво...», — она не знала этого почерка, но имя младшего Рейзеншейда непроизвольно возникло в ее мыслях. А вот другие крупные завитки угадывались легко. «Не прошло и полгода... Маэль». Лицо девушки осталось невозмутимым. Она убрала письма в свой ридикюль.

— Что ж, продолжим, мадам, — сказала она с непринужденной улыбкой.

— Да, конечно, — ответила мадам Мерсье, слегка нахмурившись.

Джоан видела, как девушки переглядываются, не смея сказать то, о чем думают, но она знала: стоит ей переступить порог этой комнаты, как вмиг родится новая сплетня, которая будет развлекать их до самого вечера,а может быть, и на следующий день.

Примерка продолжалась еще некоторое время, однако прежней легкости как не бывало. Модистка и ученицы работали молча, лишь изредка переговариваясь вполголоса. Джоан слышала, как шуршал тяжелый шелк, когда одна из девушек расправляла складки юбки, а другая осторожно вытягивала ленту из-под подола, но все мысли ее были о том, как поскорее сесть в экипаж и остаться наедине с собой.

Мадам Мерсье несколько раз подходила к Джоан, прикалывая булавки у талии и на хрупких плечах. Ее быстрые пальцы двигались уверенно, а взгляд то и дело невольно скользил к ридикюлю, лежавшему на стуле у зеркала.

Княжна по-прежнему стояла прямо,внимательно следя за тем, как ложится ткань, иногда слегка поворачиваясь по просьбе хозяйки, и даже позволила себе несколько спокойных замечаний о длине оборок.

— Вам не кажется, что здесь стоит опустить линию на полдюйма ниже? — учтиво спросила она, рассматривая свое отражение.

— Г’азумеется, мадемуазель Джоан, — поспешно согласилась с замечанием мадам Мерсье, немного утомленная долгой работой.

Но несмотря на внешнее спокойствие, княжна чувствовала, как напряжение медленно стягивает ее изнутри, словно тот самый корсет, который удерживал ее дыхание. Она почти физически ощущала присутствие братьев Рейзеншейд. Письма молчаливо покоились в бархатном ридикюле, и от этого мучительного ожидания становилось невыносимо. Если бы Джоан хоть на минуту посмела забыть о приличиях, то непременно сбежала бы по лестнице вниз, позабыв о платье, в котором приехала, не расплатившись и не дав себя окликнуть, поспешно села бы в личный экипаж и нервно вскрыла бы оба конверта, не зная, за какое письмо приняться первым делом. Но между тем она продолжала стоять, медленно набирая воздух и выдыхая, смотря в сторону двери,скованная приличиями. Наконец мадам Мерсье отступила на несколько шагов и удовлетворенно кивнула.

— Думаю, на сегодня достаточно. Нам осталось закончить отделку г’укавов и нижней линии обог’ок. Чег’ез две недели я жду вас на заключительную примег’ку. Ах, да, господин Аг’туг’ был так щедг’, что оплатил последние пг’имег’ки заг’анее, не беспокойтесь, — прощебетала модистка.

— Благодарю вас, мадам, с нетерпением буду ждать, — сказала Джоан вежливо. Эжени Мерсье поклонилась.

Через несколько минут княжна Роузвуд уже спускалась по узкой лестнице. Внизу она увидела личный экипаж, который ожидал ее вблизи тротуара. Лакей распахнул дверцу кареты, и Джоан поспешно поднялась внутрь. Как только лошади тронулись, она закрыла глаза, и ее дрожащие пальцы сжали ридикюль. Не глядя, она вынула один конверт наудачу и отчего-то почувствовала облегчение. Крупный, уверенный, чуть небрежный почерк — Маэль... Уголки губ ее едва заметно поднялись.

— Наконец-то, — тихо прошептала она.

Девушка быстро пробежала глазами первые строки. «Маэль, ты неисправим...». Иногда в ее взгляде появлялось едва заметное выражение, которое хорошо знали близкие ей люди: смесь иронии и скрытого удовольствия. Дочитав, Джоан провела по листку рукой, затем прижала его к своему лицу. Бумага пахла чернилами, яблоком и его одеколоном: Маэль имел привычку наносить несколько капель на свое письмо перед отправкой, и ей до странности нравилось это сладкое чувство физической близости юноши даже на расстоянии. Амбра, бергамот и легкая горечь табака — Маэль...

Но внутри все так же молчаливо и покорно ждало своей очереди письмо Иво. Джоан аккуратно вынула его и некоторое время смотрела перед собой, не двигаясь. Ровный, строгий, узкий почерк — Иво... На миг Джоан почудилось, будто карета уменьшилась и стала чересчур тесной и тихой. Она было потянулась к печати, но тут же убрала письмо обратно в ридикюль.

— Нет... Позже, — еле слышно проговорила княжна.

«Я слишком хорошо помню тот его последний взгляд... Он сумасшедший... Разве можно смотреть так проникновенно и бесстыдно? Разве можно быть таким... честным. Я не желала честности. Только позлить Маэля, только самой найти выход своей злости... Это глупое сходство совсем сбило меня с толку. И правда... Маэль дерзок и открыт, он ведом своими страстями, но его игра иная: Маэль не нарушает правил, действуя без чужих глаз... Он ловок и хитер и потому не даст погубить нас. Игра закончится, и каждый пойдет своим путем без сожаления. Иво же…дикий... Откуда он такой взялся? Еще тогда нужно было догадаться, что он вовсе ничего не смыслит... Какая же я глупая... В этом письме теперь может быть все что угодно. Что если избавиться от него совсем?...». Но любопытство всегда было в Джоан сильнее страха последствий и осторожности.

Карета мягко покачивалась на мостовой. Княжна снова достала письмо Иво, повертела его в пальцах, ненадолго задержав взгляд на ровной линии печати. Буквы были холодны, и в них не чувствовалось ни дерзости, ни показной легкости, только расчетливая прямота, которая тревожила куда сильнее всякой смелости. Джоан порывалась смять конверт и затолкать его вглубь сумочки, но что-то ее останавливало.

— Нет... — одними губами сказала она, словно боясь, что кто-то мог услышать ее в пустой карете.

Весь оставшийся путь девушка просидела неподвижно, невидящим взглядом уставясь в окно.

К вечеру дом Роузвудов притих, словно провинившийся мальчишка. Джоан провела остаток дня в беседах с матерью. Сначала они с леди Элеонорой долго сидели за поздним чаем, затем, перебравшись в маленькую гостиную, обсуждали предстоящий прием по случаю празднества Дня Основания Святейшего Ордена Наставничества. Леди Элеонора бы-ла до крайности увлечена разговором о приглашениях, обсуждением новых слухов о возможных кандидатах (каждый год их количество варьировалось в зависимости от нужд дворца, и даже находилось не-мало тех, кто ставил ставки на определенных моло-дых людей), а также тем, какие семьи могут оказать-ся в числе почетных гостей в нынешнем году.

— Там будет весь свет, ты можешь себе это представить? — глаза леди Элеоноры блеснули. — И, поговаривают, племянник самого короля будет оглашать имена достойнейших. До чего же приятно любоваться на наставников и учеников в их алых одеждах, неправда ли, Джоан? — мама мечтательно взглянула на дочь.

— Мама, — утомленно отозвалась та: ей изрядно докучали разговоры обо всем, что касалось дел Ордена. — Уж поверь, мне было бы гораздо приятнее любоваться своим старшим братом, но как раз его мы там и не встретим.

Леди Элеонора глубоко вздохнула. Она тосковала по Финниану, но старалась этого никому не показывать, не желая выглядеть слабой и излишне чувствительной.

— Разумеется. Но не исключено, что именно Финниан через два года окажется при дворе. Я возлагаю на него большие надежды.

Джоан хмыкнула. Она любила брата, но оцени-вала его способности куда рациональнее матери.

— Шансы отнюдь не велики... Скорее, я окажусь при дворе, чем Финниан.

Княгиня нахмурилась.

— Что за тон, юная леди? Мне казалось, я вос-питала дочь благоразумной и рассудительной. Джоан, что ты такое говоришь?

— Я уже не раз упоминала в разговорах с отцом, что не исключаю для себя такой перспективы, — княжна вовсе не шутила.

Леди Элеонора выпрямилась в кресле.

— Насколько я осведомлена, в следующем году мы все будем озабочены вопросом твоего замужества. Восемнадцать — самый удачный возраст, к тому же, летом начнется новый сезон знакомств и сватовства, и я надеюсь, что на линейке невест ты будешь стоять в первом ряду. Поэтому советую тебе уже сейчас начать присматриваться к женихам.

Джоан поглядела на мать так, словно та предложила ей выпить жгучую микстуру.

— Мама, я выйду замуж, даже если не посещу ни одного бала, даже если папа запрет меня на несколько амбарных замков. К чему мне искать знакомства? Они все скучные и предсказуемые...

— Неужто все? — не унималась госпожа Роузвуд.

Дочь молча отвернулась.

— Конечно, куда им до Маэля Рейзеншейда! Вот где истинное веселье и беззаботность, — ядовито проговорила княгиня.

— Мама! При чем здесь Маэль? Никто здесь, а главное я, не строит иллюзий...

— А при том, — резко перебила мать. — Тебе не о старшем Рейзеншейде думать надобно, без конца сравнивая его персону с другими в попытках отыскать что-то похожее, а о том, как устраивать свою жизнь после его ухода в Орден. В погоне за мимолетным счастьем ты можешь опрометчиво пропустить человека, который станет тебе достойным супругом и возьмет ответственность за твою судьбу. Как бы наша семья ни была богата, наследник — Тео. А ты останешься ни с чем, покуда будешь метаться из стороны в сторону, и никакое приданое тебе не поможет, Джоан. Я основательно изучила придворный календарь за этот год и хочу сказать, что выбор довольно скуден. А все новый закон — будь он неладен! Семьи, которые удовлетворяют всем нашим условиям, можно пересчитать по пальцам рук! Артур, безусловно, рассмотрит прошение каждого главы семейства, но ты слишком уж своенравна, как бы не спугнуть...

Джоан слегка покраснела и почувствовала, как ее сердце забилось быстрее.

— Ты хочешь сказать, что...

— Я хочу сказать, что даже такой девушке, как ты, не всегда приходится выбирать.

Они помолчали.

— Но, если я стану фрейлиной ее высочества, мое замужество будет отложено на несколько лет, а при дворе моя жизнь станет иной. И никому не придется выбирать...

— Хватит нести вздор! — леди Элеонора не на шутку разозлилась. — Надо быть либо наивной, либо безумной, чтобы без веской причины по собственной воле пожелать отправиться на службу при дворе! Это ничуть не простой и тернистый путь, Джоан. Как ты не понимаешь? На это могут решиться лишь из отчаяния, и чаще всего фрейлинами становятся те родовитые, но несчастные особы, которые остались без попечительства своего отца и не пожелали выйти замуж за того, кого подобрали наставники. Обретая свободу в одном, можно не заметить, как легко оказаться заложницей в другом. Потому что отказ непростителен. И наставники сделают все, чтобы твоя жизнь во дворце стала для тебя невыносимее, чем ты можешь предполагать. Потому век фрейлин короток, и чаще всего они влачат свое существование подле пожилого наставника или вдовца с несколькими детьми... — глаза леди Элеоноры наполнились слезами. Она поднялась со своего места и прошлась из угла в угол, нервно потирая руки.

— Зачем ты рассказываешь мне эти небылицы, мама? — как можно непринужденнее попыталась сказать Джоан, но голос ее дрожал.

— Потому что это правда... Я бы никогда не завела этого разговора, если бы не знала твоего упертого характера, — княгиня Роузвуд опустилась рядом с дочерью и ласково погладила ее по щеке. — Жизнь девушки слишком тяжела и предсказуема... и чем раньше ты это поймешь, тем счастливее проживешь, Джоан. Это все, чего я хочу.

Джоан обняла маму за плечи.

— Не всем выпадает то счастье, что выпало тебе, мама. Ты любишь отца. А я…

— А ты еще слишком юна, чтобы судить о своей будущей жизни.

— Но ведь бывает иначе… — продолжила Джоан тихим голосом. — Бывает же. Я знаю.

— Я не желаю думать о том, что бывает! Фаворитки короля получают землю и содержание. Некоторые из них удачно выходят замуж за настав-ников в отставке. Но путь каждой из них предопределен заранее. Король сделает все возможное, чтобы обезопасить свое имя и честь.

— Но я вовсе не хочу быть фавориткой. Как такое вообще могло прийти тебе в голову, мама? Я хочу быть фрейлиной ее Высочества. Быть полезной, участвовать, хоть и косвенно, в государственных делах. Есть немало примеров...

— Оставь эти россказни, Джоан. Боюсь, тебя никто не станет спрашивать, чего бы ты хотела.А с твоими данными... — леди Элеонора многозначительно оглядела дочь, — Джоан, не тревожь мое материнское сердце. Я скорее соглашусь отдать тебя за младшего Рейзеншейда, чем... — леди Элеонора осеклась. Мысли об Иво уже неделю не покидали ее головы.

— Что? — княжна медленно поднялась со своего места.

— А что? Иво всего на год с небольшим тебя младше. Да, он барон, но его семья довольно богата и вполне сможет составить конкуренцию другим родам. Младших наследников нынче куда меньше, чем дочек, которых требуется выдать замуж. Я не просто так храню все придворные календари сороковых годов. Надежда небольшая… Впрочем, быть может хоть так ты оставишь свою глупую затею сбежать туда, где тебе не место… — она тяжело вздохнула. — И судя по всему, молодой человек далеко не глуп, а значит, сумеет стать опорой...

Джоан словно онемела.

— Мама... Иво? — она неожиданно рассмеялась. — Пока что это твоя худшая шутка, но тем не менее смешная. Как ты себе это представляешь? Я люблю его старшего брата, но при том через год или два выйду замуж за него. И мы все будем делать вид, что ничего не было?

— Иво влюблен в тебя. И если ты сейчас посмеешь мне сказать, что не замечаешь этого, я потребую, чтобы ты вскрыла при мне его письмо, — леди Элеонора нависла на дочерью. Они обе замолчали, уставившись друг на друга.

— Это уже слишком! — Джоан стремительным шагом направилась к двери.

— Вернись сейчас же, княжна Роузвуд!

— И не подумаю! — она выбежала из гостиной. Но никто не стал ее догонять.

Джоан стремительно поднялась по лестнице на второй этаж, придерживая рукой юбку, чтобы в спешке не запутаться в складках. В притихшем доме шаги ее звучали слишком громко и яростно. Через минуту-другую где-то внизу хлопнула дверь, раздался приглушенный голос лакея, но она уже ничего не различала.

Подойдя к своей спальне, девушка резко распахнула дверь и, войдя, поспешила повернуть ключ в замке. Она прислонилась спиной к двери. «Никакого покоя с этим...» Продолжая стоять так, княжна нервно стукнула каблуком по створке.

Несколько мгновений Джоан прислушивалась, опасаясь, что леди Элеонора все-таки поднимется следом и постучит. Однако минуты шли, а в коридоре по-прежнему было тихо.

— Нет, она, вероятно, уже в уборной.

Немного успокоившись, Джоан прошла к столу, зажгла еще одну свечу от уже горевшей и мягко опустилась на край кресла.

— Глупости... И правда, что это со мной? — прошептала она, пытаясь подбодрить себя. — Всего лишь письмо. И только.

Джоан вытащила ридикюль из-под подушек, сама не понимая, зачем днем решила спрятать его, и медленно раскрыла застежку. Печать легко поддалась.

— Зачем ты это сделал...

Но, начав читать, княжна Роузвуд, как завороженная, не могла оторваться. Она не сделала ни единой паузы и ни на мгновение не задержала взгляда на той или иной строчке. Письмо глыбой придавило ее и словно потащило вниз: девушка съехала с кресла на пол.

Глаза ее наполнились слезами, и она предусмотрительно прикрыла рот рукой. Джоан и сама не со-знавала, отчего вдруг заплакала, но нервное напряжение, копившиеся с того момента, как мальчишка-посыльный появился в дверях, отчаянно искало выхода.

— Он сошел с ума... — шептала она в темную пустоту, шаря глазами по стенам, давясь воздухом. — Он всех погубит. И нас, и себя...

Листок дрожал в ее руке. Чернила казались теперь слишком яркими, а острые буквы были наглыми и беззастенчивыми: Джоан чудилось, что она слышит каждое прочитанное слово, будто его произносит голос Иво, и все эти слова раздавались в комнате с той ярой настойчивостью, что присуща преследующему совестливого человека укоритель-ному взгляду незнакомца. Она затыкала уши, но все было тщетно.

— Иво! Уйди прочь! Не надо... — горячо шептала девушка. Джоан не заметила, как, вконец обессилев, легла на полу и сжалась в комок. — Нет... ты не мог... зачем ты послушал меня...

Но Иво мог. И в этом поступке было в сотни раз больше смелости и дерзости, чем когда-либо Джоан находила в Маэле. И она вдруг поняла, что общего у братьев не так уж и мало, как ей казалось прежде. «В Иво много огня, который никому не ведом... Здесь нет ни одной лазейки, ни одной учтивой оговорки... И во всем он винит только меня». Волосы ее растрепались и, отбросив от себя листок, она запустила в них пальцы, пытаясь прийти в себя. Все было напрасно: Джоан продолжала выть от злости на саму себя и на честность Иво, и обрывки письма мелкими стеклами впивались в ее разум. «Не будет того, во что ты так слепо веришь — не будет года без последствий».

— Господи... Господи...

Джоан вдруг стало холодно. Ноги ее заледенели, как бывало всегда, когда она подолгу плакала, и, отшвырнув от себя туфли, девушка забралась под одеяло в платье и чулках.

— Какой же ты... —она закрыла глаза. — Какой же ты глупец... Наивный глупец.

Но слова прозвучали неубедительно. «Нет... Глупцы не в силах осознавать последствия... А ты понимаешь их слишком хорошо. Ты хочешь их... Ты заманиваешь меня...»

«Если ты решишь сделать шаг навстречу — я не отступлю».

— Не сомневаюсь, господин барон, — Джоан уже не замечала, что говорит то сама с собой, то с младшим Рейзеншейдом.

— И что, по-твоему, я должна сделать? — проскрежетала она. Зубы начинали стучать от затолканной вглубь истерики, которой она не желала дать выход. Княжна провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать слезы.

— Все было так просто... — с досадой прошептала она, не утихая. — Все было совершенно ясно...

«Маэль... Его письма. Его шутки. Его запах. Его уверенная улыбка, которой он всегда сопровождал самые безрассудные слова и поступки... Его ухмылки, его горячность...». С Маэлем было легко и понятно. Он был лучшим игроком и играл ловко, легко, красиво и выверенно. Она играла вместе с ним, безупречно придерживаясь роли.

— Игра... — Джоан горько усмехнулась. — Вот именно. — Но ты... Ты не знаешь правил, а потому тебе не позволено играть.

И от этой мысли ей стало еще тревожнее. Она накрылась одеялом с головой. Губы ее пересохли, но не было сил дотянуться до кувшина. «Вот бы пришла Лина... сама, без колокольчика...»

Только теперь Джоан осознала, что натворила. И хотя ей было любопытно узнать, что произойдет, если слегка подтолкнуть человека, который и без то-го смотрит на нее пронзительно, она не понимала, что иному довольно и легкого дуновения ветра, что-бы его сердце забилось чаще.

Успокоившись окончательно, княжна резко села на постели. Физическое сходство перестало иметь значение. Она разом угадала все, что происходило с ней в эти часы: ее необъяснимо тянуло к Иво, как она ни старалась противиться этой мысли, как она ни старалась притворяться перед матерью, потому что он являл собой лучшую версию Маэля. Он был так же красив и хорошо сложен, так же дерзок и, судя по всему, обладал решимостью идти против правил... А подобное бунтарство подкупало Джоан пуще всего. К тому же, младший Рейзеншейд имел одно неоспоримое преимущество: через год, когда Маэля уже не окажется рядом, он останется... И Джоан будет продолжать смотреть в любимые глаза, пусть они и принадлежат его брату.

Княжна Роузвуд вскочила, словно ошпаренная кипятком. «Вот оно... Да. Иво будет подле меня... И не придется ничего забывать... Я найду еще больше сходств... Теперь я почти уверена, что они есть... Иво влюблен... А я когда-нибудь смогу полюбить его самого или отыскать в нем Маэля... Еще один год будет украден… Украден у самой судьбы. Как удачно».

Довольная собой, Джоан расхохоталась и зазвонила в колокольчик.

Глава XIV

Первые дни ноября принесли в Эрдааль особенное оживление. В воздухе уже стоял влажный холод поздней осени, но именно в это время весь Рейзендор, казалось, на короткий срок вновь вспоминал о летних забавах.

Шестого и седьмого ноября на загородном ипподроме проходили заключительные скачки сезона — событие, которое с одинаковым азартом предвкушали как почтенные семейства королевства, на которых удачливые букмекеры делали целые со-стояния, так и те, кто едва мог позволить себе билет на места у дальних ограждений.

С самого утра широкое поле вокруг беговой до-рожки наполнялось дорогими экипажами. Лакеи в темных ливреях поспешно открывали дверцы, помогая богатым дамам выйти на гравийные дорожки, где уже вовсю слышался оживленный гул мужских голосов. Над трибунами развевались длинные флаги Эрдааль и его автономных земель. Рейзендор был административным центром земли с одноименным названием, а также столицей королевства, и его флаг реял выше прочих. Ветер то натягивал полотнища, но нещадно рвал их складки, шутливо играя с флагами без их согласия.

Публика здесь была куда более разношерстной, чем на большинстве светских мероприятий Эрдааль, и это особенно нравилось Маэлю Рейзеншейду.

В передних рядах, под навесами, располагались семьи с громкими именами: дамы в теплых накидках и шляпках с перьями, сенары в темных сюртуках, неизменно вооруженные карманными биноклями. Они вели негромкие беседы о породах лошадей, де-лали ставки непременно через посредников и старались сохранять ту аристократичную сдержанность, которая была присуща их высокому положению.

Ниже, ближе к самой дорожке, толпились люди попроще: офицеры, приехавшие в отпуск, нерадивые студенты, которым удалось улизнуть с занятий, торговцы и ремесленники всех мастей. Городской рынок всегда пустел в дни скачек, что приравнивались к праздничным, и потому жители Рейзендора заранее запасали все необходимое. Вот уж где никто не беспокоился о приличиях: нахрапистые басистые голоса коренастых мужчин перекрывали речь молодых людей; кто-то ожесточенно спорил, размахивая программкой ска-чек и жестикулируя так активно, что казалось, еще чуть-чуть, и чья-то рука заедет кому-нибудь по лбу; кто-то с жаром обсуждал шансы на победу той или иной лошади. Маэль видел множество засаленных купюр, которыми эти люди трясли над своими головами, и помощники букмекеров не поспевали принимать ставки: сегодня их было особенно много, как бывало всякий раз на открытии и закрытии сезона. Старший Рейзеншейд поглядывал на это с нескрываемой ухмылкой: ему никогда не приходилось стоять в очереди, ведь он был знаком с некими надежными товарищами, которые принимали его ставки раньше положенного часа. Теперь же оставалось только ждать и контролировать. Но рядом была Беатрис, и само ее присутствие действовало на Маэля успокаивающе.

Чуть поодаль, по левой стороне, тянулись длин-ные ряды конюшен. Там, среди запаха сена, кожи и горячего дыхания животных, нервно переминались с ноги на ногу превосходные скакуны всех пород, многие из которых уже не раз приносили победу своим хозяевам. Их гладкие бока поблескивали на холодном ноябрьском солнце. Наездники в ярких куртках и высоких жокейских сапогах перекидывались друг с другом короткими фразами, тщательно проверяя подпруги и поводья.

Вся эта людская суета: звон мелких гран, скрип старых засаленных вендов и хруст новеньких сольвенов, шорохи программок и дамских юбок, топот копыт по утрамбованной земле, зазывающие крики букмекеров — сливалась в один живой, не-скончаемый, пульсирующий гул. И среди всего этого шума госпожа и господин Рейзеншейды — мать и сын — чувствовали себя так же естественно, как лошади в открытом поле.

Беатрис была столь увлечена разговором со знакомыми офицерами, что не заметила, как Маэль уже покинул трибуну и стоял теперь у самых перил возле дорожки. Слегка поддавшись вперед, юноша с удовольствием вдыхал воздух ипподрома, в котором перемешались запахи прохлады и чего-то терпкого, подобного корице, ароматы травы и сырой земли. Задумавшись о своем, Маэль медленно курил, стараясь снять напряжение. «Я все рассчитал, надо успокоиться, главное — ни при каких обстоятельствах не менять ставку и ничего не трогать. А там будь что будет...» На юноше был темный дорожный сюртук, воротник которого был небрежно поднят от ветра. В левой руке он сжимал свернутую в трубку программку, но в тот момент мысли его были вовсе не о списках лошадей и предстоящем выигрыше.

Он искал Джоан. Снова и снова Маэль поднимал глаза к разным трибунам, к проходам между рядами, переводил взгляд то к одной, то к другой дорожке, где медленно прогуливались дамы под руку со своими спутниками. Внимательный взор молодого человека цеплялся за каждое платье пастельного оттенка, за каждую светлую прядь волос, выбившуюся из-под прозрачной вуали, за каждый звонкий смешок. Но Джоан нигде не было.

Беатрис, наконец отвлекшись от компании офицеров, нашла глазами сына, который уже смотрел на нее. Она поманила его рукой, приглашая вернуться. В ответ Маэль лишь покачал головой и снова отвернулся. Беатрис вздохнула и начала спускаться вниз, чтобы быть рядом с ним.

— Если ты еще раз так посмотришь на трибуны, — лениво произнесла госпожа Рейзеншейд, — люди решат, что там спрятаны сокровища и снесут все ряды, —она легонько ущипнула его за бок.

Юноша усмехнулся. Он обожал колкие замечания матери.

— Если бы. Но кто знает. Может, так и есть, а, мама?

Беатрис ничего не ответила. Она стояла рядом с Маэлем, опершись локтями о перила. На ней было темно-изумрудное пальто с бархатным воротником и маленькая шляпка, сдвинутая чуть набок. Ее орехово-зеленые глаза внимательно следили за происходящим на дорожках.

— Джоан не приедет, — спокойно сказала она. — И ты это знаешь.

Несколько секунд мать и сын молчали, слушая, как где-то позади раздается громкий спор двух игроков. Беатрис снова повернулась к старшему сыну и слегка толкнула его локтем.

— Так что советую тебе заняться тем, ради чего мы, собственно, сюда приехали.

— Правда? Я думал, ты ездишь на скачки, что-бы флиртовать с молодыми офицерами, — Маэль не мог сдержаться, чтобы не выказать свое раздражение: ему не нравилось пребывать в одиночестве, видя, что другие способны развлечь себя и без его участия. Особенно мать.

— Не твоего ума дело, Маэль, — беззастенчиво отозвалась баронесса. — В моей жизни и без того почти нет места радостям. А они, — она кивнула в сторону мужчин, — как глоток свежего воздуха.

— А как же отец? — насмешливо спросил юноша. Ему было все равно, как развлекается его мать, только бы она была счастлива, но ему доставляло неизъяснимое удовольствие задавать неудобные вопросы.

— Это же я хочу спросить у тебя. Не забывай, что именно благодаря мне ты сегодня здесь. Еле уговорила. А я ненавижу уговаривать и притворяться любезной. И знай: это в последний раз.

— Все, все, я понял, больше не буду, — Маэль примирительно поднял руки вверх, в одной до сих пор дымилась сигарета. Беатрис отобрала окурок и затоптала его каблуком.

— Хватит паясничать и хватит курить, — она заговорщически улыбнулась. — Деньги-то, что ты выиграл на балу у Роузвудов, все целы?

— Разумеется, мама, все при мне, чуть позже отнесу их в конторку, у меня там человек проверенный имеется...

— Постой, — не дав сыну договорить, госпожа Рейзеншейд вытащила из сумочки маленький кожаный кошелек и, раскрыв его, достала свернутые, перетянутые лентой купюры.

— Напомни, сколько у тебя там? — деловито спросила она.

Маэль сглотнул, глядя на толстую стопку,наскоро прикидывая, какая сумма там может быть. Глаза его сверкнули, он застыл.

Беатрис щелкнула перед его взглядом пальцами.

— Я спрашиваю сколько?

Маэль лениво достал свой кошелек.

— Четыреста сольвенов, девять вендов и восемьдесят гран, — отчеканил он.

— Прекрасно. Все целы. И вот тебе еще сто от меня.

Старший Рейзеншейд поднял брови. Он ослабил свой галстук, словно боясь, что не сможет сделать ни вдоха, усмехнулся, поджал губы и вскинул подбородок.

— Щедро, — коротко заметил он.

— Не благодари, — сухо проговорила Беатрис. — Просто не проиграй их. Ты ведь все просчитал?

— Будем надеяться, — Маэль поспешно убрал стопку к своей. — Пора, больше медлить нельзя, — он сверился по часам. — Жди меня здесь, я скоро вернусь. Ставки вот-вот закроются.

Возвращался молодой человек уже бегом. Едва он приблизился к перилам, с дальнего конца дорожки раздался сигнал: наездники уже выстраивались у стартовой линии.

По дорожке прошел пронзительный гул. Маэль нетерпеливо поддался вперед, обеими руками ухватившись за холодные железные перила. Холода он не чувствовал: не до того было. Программка в его руке намокла от пота и была безжалостно скомкана, однако он ничего не замечал.

На дальнем конце дорожки уже выстроились лошади всех мастей: вороные, гнедые, рыжие и белые. Они нервно перебирали копытами и вскидывали головами, чувствуя напряжение толпы и нетерпение наездников, которые низко сидели в седлах, прижимаясь к шеям своих скакунов. Яркие куртки жокеев спорили с блеклым, выцветшим одеянием ноября. Начинало накрапывать.

Сигнал старта прозвучал грубо и коротко. Слух зрителей резануло сухим металлическим звуком, и публика на мгновение замерла. Сотни глаз теперь глядели в одном направлении, и среди них затерялся пристальный взгляд Маэля Рейзеншейда. «Ничего уже не изменить. Я не проиграю. Две из трех ставок окажутся удачными, или я зарекусь ставить. Как есть зарекусь», — думал про себя юноша.

— Ну же... — едва слышно пробормотал он, глядя исподлобья.

Первая ставка — на гнедого жеребца по кличке Черный Рейвен, что славился бешеным финишем и необъяснимой способностью вырываться вперед на последних метрах. Конь был фаворитом Маэля, и юноша знал, что многие опасаются на него ставить из-за присущей ему непредсказуемости, а потому, если жеребец одержит победу, он сорвет большой куш.

Вторая — на серую кобылу Золушку. На нее Маэль ставил впервые и, по правде говоря, ничего не ожидал, но рискнуть стоило. Всего пятнадцать сольвенов — на всякий случай, вдруг повезет. Несмотря на то что Золушка была довольно ретивой лошадью, она, по словам бывалых зрителей, нередко могла сбавлять темп в самом конце и оттого приходила третьей, а порой и четвертой.

Однако третья ставка оказалась самой выверенной, и здесь шансов было куда больше. По своему обыкновению Маэль ставил на первую тройку, в этот раз остановив выбор на Черном Рейвене, которому прочил первое место, новичке Медном, о котором узнал из последних газет, и, конечно, на фаворите публики — белоснежном крепком скакуне Мистрале. Старший Рейзеншейд резко выдохнул. «Все или ничего, обратно не воротишь».

Беатрис не пожелала вернуться на трибуну, где ее уже ожидала Амалия фон Вальден, и одна из немногих женщин стояла в самой гуще мужской толпы. Она наблюдала за сыном, чуть склонив голову, и в ее прищуренных глазах, что были прикрыты легкой темной вуалью, мелькала знакомая искра —азарт и ожидание близкого успеха ее любимого мальчика.

— Знаешь, у тебя сейчас вид человека, который либо разбогатеет и будет ездить в золоченой карете, либо потеряет все и остаток жизни станет ужинать лишь сухим хлебом, — Беатрис крепче сжала его руку и усмехнулась.

Маэль повернул к ней свое лицо, полное раздражения: ему вовсе не хотелось слушать ничьих бездарных шуток, и он не нуждался в попытках матери его отвлечь. Он нервно выхватил свою руку и снова положил ее на мокрые перила.

— А чем тебе не угодил хлеб? Тоже неплохой ужин, лишь бы без плесени. На ферме им никто не брезгует.

— А ты что, в фермеры решил податься?

Увидев недовольное лицо Беатрис, Маэль все же смягчился и коротко засмеялся, и в ту же секунду раздался громкий хлопок стартового выстрела.

Лошади рванули вперед. Сначала они бежали почти единым темным потоком. Копыта ударили по влажной земле так тяжело, что вибрация дошла до трибун. Пыль, слегка прибитая изморосью, тем не менее невысоко взметнулась вверх. Толпа взревела, и баронесса Рейзеншейд, не привыкшая к такому гомону, уже пожалела, что не приняла приглашение подруги остаться на трибуне. Вот только виду она не подала: для нее присутствие подле сына в эти минуты было куда дороже личного комфорта.

Отовсюду слышалось:

— Вперед!

— Давай! Давай!

— Обгоняй!

И еще множество ругательств и странных слов на диалекте, значения которых Беатрис или не знала, или не могла разобрать. Несколько раз ей почудилось, что она уловила в этом неистовом хоре ругань в исполнении Маэля, и глаза ее округлились. Однако Беатрис сочла, что наверняка так и должно быть.

Юноша сразу нашел глазами Черного Рейвена: темный жеребец шел в середине, экономя силы.

— Хорошо... — медленно прошептал он себе под нос.

Золушка, в свою очередь, стартовала слишком резко. Серая кобыла вырвалась вперед уже на первом повороте.

— Черт, черт, черт! Рано! — Маэль зло выдохнул сквозь зубы. «Если Золушка выдохнется раньше времени, ставка сгорит понапрасну».

Лошади продолжали нестись вдоль трибун. Ветер безжалостно трепал флаги. Маэль уже ничего не слышал от непрекращающегося рева и грохота. Он видел только дорожку, вереницу лошадиных ног и лица наездников, мелькавшие одно за другим.

Первый круг остался позади. Мистраль вырывался вперед: мощный белый жеребец неспроста был фаворитом этого сезона. Золушка держалась рядом. Однако Черный Рейвен все еще отставал.

— Пожалуйста… Пожалуйста, — одними губами шептал Маэль. Он чувствовал, как под его мокрыми пальцами сотрясаются перила,которые, казалось, вот-вот будут вырваны из земли из-за нарастающего напряжения сотен схватившихся за них рук. И вот на втором повороте случилось то, чего он ждал: наездник Черного Рейвена начал наклоняться вперед. Мгновение — и жеребец рванул, словно ужаленный сотней диких пчел. Это был настоящий взрыв скорости. И вороной конь начал обходить прочих скакунов одного за другим.

— Вот он... Вот он! — оживилась Беатрис. Но сын даже не повернул головы.

Золушка начинала сдавать, сбившись с ритма, и Мистраль вырвался в первый ряд. До финиша оставалось меньше двухсот метров. Толпа немного сбавила обороты, превратившись в единый натянутый нерв. Маэль был притиснут к перилам почти вплотную стоящими сзади крупными мужчинами с такой силой, что ему уже было тяжело дышать, но он не в силах был отвести взгляд.

Три его лошади шли спина к спине. Как по волшебству, темный жеребец внезапно вырвался вперед. Он бежал так, словно скачки только начались.

— ДАВАААЙ! — что есть сил крикнул Маэль, оглушив прижатую к нему Беатрис.

В последнем рывке Черный Рейвен выдвинулся на полкорпуса. Финишная линия промелькнула под его копытами. На секунду пространство погрузилось в странную тишину, которая сотрясла публику сильнее, чем предыдущий нескончаемый рокот. А затем трибуны взорвались. Судьи подняли флаг.

Черный Рейвен пришел первым.

Юноше до одури хотелось упасть на колени и закричать на весь ипподром не то от рвущегося наружу испепеляющего все вокруг счастья, не то от изнеможения и почти физической усталости, не то от безумной радости блестящей победы его главной ставки — почти все, что у него было, он отдал за первенство вороного. Но Маэль по-прежнему был прижат к перилам, и потому он только и мог, что броситься на шею матери, целуя ее без разбору, куда попадет.

Вторым пришел белоснежный Мистраль, уступив победу Черному Рейвену буквально на несколько секунд, что вызвало сокрушительное разочарование большинства тех, для кого эта ставка была единственной. Маэль и тут остался в выигрыше.

И наконец, неожиданно для всех, Золушка лишилась почетного третьего места, отдав его новичку этого заезда Медному, и пришла четвертой.

Молодой человек замер. Пересохшие от ветра губы его приоткрылись, он быстро сосчитал в уме свой выигрыш.

«Первая ставка выиграла, вторая — пустая, да и черт с ней, тройка — снова выиграла». Это означало лишь одно: по его расчетам, он даже не удвоил сумму...

Он медленно разжал руки. Толпа уже торопилась к конторкам букмекеров.

— Мама...

— Дорогой? — Беатрис испытующе смотрела на сына. — Да скажи наконец! Мы выиграли?

Маэль продолжал безмолвно шевелить губами, и мать, потерявшая всякое терпение, встряхнула его за воротник.

— Маэль, говори! Что такое? Очнись же в конце концов!

— Мама... Я... кажется, только что... я...

— Да что с тобой, черт бы побрал эти скачки? — интерес сменился беспокойством.

— Я увеличил наши деньги в пять раз.

— В пять раз? Как в пять раз? — замельтешила Беатрис, не веря своим ушам.

И вдруг они рассмеялись в один голос. Маэль резко подхватил мать на руки, словно она ничего не весила, и закружил ее из последних сил. В эту минуту он готов был поспорить на что угодно, что никогда не чувствовал себя счастливее. Мать и сын продолжали хохотать и кружиться, словно рядом никого не существовало.

— Ты невозможный мальчишка, ты это знаешь? — задыхаясь от смеха, еле выговорила госпожа Рейзеншейд.

— Нееет, — протянул Маэль, не в состоянии перестать смеяться.

Наконец он поставил Беатрис на землю.

— Ступай к госпоже Амалии, а я побегу к своему букмекеру за выигрышем. Встретимся у главного выхода.

Через полчаса, отстояв длинную очередь, которой, казалось, не будет конца, Маэль уже поджидал Беатрис. Он стоял раскрасневшийся, с растрепанными волосами и совершенно ошеломленным выражением лица. В руках у него был толстый бумажный пакет. Завидев его, баронесса наскоро распрощалась с Амалией и почти бегом направилась к сыну.

— Это что за подушка? Бог мой...

Не отвечая, старший Рейзеншейд потащил ее за руку к экипажу, и как только они опустились на места и карета тронулась, юноша наконец нарушил молчание.

— Сколько здесь по-твоему? — Маэль похлопал по пухлому пакету.

— Боюсь даже предположить... Неужели больше тысячи?

— Две тысячи пятьсот сольвенов, шестьдесят один венд и девяносто восемь гран.

— Маэль...мне не до шуток! — только и вымолвила она.

— Какие уж тут шутки, мама? — лукаво отозвался он, протянув ей пачку. — Пересчитай сама, если не веришь.

Да. Маэль и вправду не шутил. Хотя с математикой у него действительно было плохо, по словам его учителя, деньги ему удавалось считать с профессорской точностью.

— Я всегда знала, что ты или разоришься к тридцати годам... или станешь самым опасным игроком Рейзендора.

Маэль весело рассмеялся.

— Разориться мне, увы, не суждено... А так бы хотелось пустить по ветру все деньги Ордена!

— Сынок... — Беатрис прижалась к нему. — Я так не хочу тебя отпускать...

— Надеюсь, отец позволит мне вернуться хотя бы ко дню рождения — начал было Маэль, но мать снова его перебила.

— Да я не о том вовсе... Я все думаю, почему уехать придется тебе, а не Иво...

— Мама, — протянул юноша. — Опять ты за свое. Четыре года пролетят незаметно. К тому же, я буду писать. И потом, не век же мне сидеть за игорным столом да мотаться по скачкам. При дворе карьера, пойми.

— Почему ты так уверен? Говорят, туда почти невозможно пробиться.

Маэль недоверчиво посмотрел на Беатрис.

— Кто говорит? Говорят, теленок лисенка загрыз. Эх, ты, мама. Выигрывает лишь тот, кто не прислушивается к тому, что говорят. Если бы я полагался на мнение большинства, то поставил бы на Мистраля и все проиграл. Ты сама всегда говорила мне жить лишь своим умом.

Беатрис с нежностью и гордостью посмотрела на него, сын осторожно высвободился из ее объятий.

— Я сейчас что-то никак не могу взять в толк, — продолжил он свою речь, — эта пачка, — он потряс ей у нее перед глазами, — тебе вообще ни о чем не говорит? Я Маэль Рейзеншейд, и место при дворе мое по определению.

— Конечно, дорогой, я только...

— Достаточно, мама. Я заеду домой вместе с тобой, мне нужно прихватить кое-каких вещей. Оставь мне двести сольвенов, остальное припрячь, потом решим, что с ними делать.

— Я все сделаю, Маэль. Все спрячу, не волнуйся.

— Как же я рад, что мы есть друг у друга. Ты и Джоан — единственное, что я сохраню в памяти после того как...

Но Маэль не договорил, а Беатрис не стала ничего дополнять. «И Джоан... куда же без нее», — ревниво подумала баронесса.

Глава XV

Последний месяц осени подкрался к столице Эрдааль незаметно, точно ночной вор. Ноябрь принес с собой ледяную сырость и непроглядные утренние туманы, стелющиеся жемчужно-молочными вуалями по крышам домов. Небо почти не прояснялось, и город вынужденно пребывал в плену низких пепельных облаков, которые к вечеру тяжелели подобно свинцу.

Иво не покидал поместья около трех дней. Ему казалось, что стоит только переступить порог, как принесут письмо, и долгое ожидание станет напрасным. Он отчаянно пытался заниматься. На письменном столе его лежали раскрытые книги по праву и государственному устройству, аккуратно были разложены тетради и несколько исписанных черновиков сочинений по французской литературе. Но строки неизменно расплывались перед глазами. Мысли были заняты одним, вернее,одной. Джоан.

Когда юноша ложился в постель, зажмуривался, уткнувшись лицом в подушку, и, накрывшись с головой одеялом, тщился воскресить образ девушки и создать пусть и иллюзорный,но тем не менее сладостный сюжет, в котором делает с ней все, о чем никогда бы не осмелился сказать вслух. Так проходил единственный час, дававший ему почувствовать себя счастливым, а затем, вдоволь измотав себя мечтами, Иво проваливался в глубокий сон.

Днем же он вспоминал каждое слово, написанное в ту проклятую ночь. «Я схожу с ума... Определенно... Либо она ответит и избавит меня наконец от ложных надежд... либо я напишу снова... Пускай я буду казаться ей назойливым дураком, это мне безразлично. Но как я смею... Куда я влез... «Учись на моих ошибках: никогда не лезь в то, что было построено до тебя». Слова Маэля камнем лежали на его и без того измученном сердце. «Осуждение не проходит бесследно. Теперь я в этом уверился совершенно. Кто осуждает, тот будет наказан слабостью перед тем, за что когда-то осуждал сам... Я, который обвинял Маэля за его чрезмерный интерес к горничным, за его мерзкие поступки, за его нахальство и притворство, за его лицемерие, — Иво горько усмехнулся. — Только вот главным лицемером оказался я сам...И так всегда бывает. Никому не избежать этой коварной западни. Вот бы воротить все назад, не знать Джоан, не видеть ее, не хотеть ее… касаний, близости, смеха, взглядов — всего. Что бы я отдал, лишь бы вычеркнуть тот день из своей жизни?.. Но я желаю гореть, я не в силах расстаться с этой одержимостью... Я слишком сросся с ней и не хочу конца. Даже если кто иной вмешается и оборвет за меня… Не хочу. Рано или поздно ко всему привыкаешь. Даже если она пожелает вонзить в меня десятки ножей, я принесу их ей на серебряном подносе, как прислужник, и буду стоять с улыбкой, пока не умру в этой диковинной муке...»

Все эти двойственные помыслы приходили к нему волнами, тяжелыми, мучительными, и не было ни сил, ни желания спастись. Иво знал, что не сможет укрыться ни за книгами, ни за холодной рассудительностью, которой так привык гордиться. Вся его личность, выстроенная годами, теперь была безвозвратно утрачена. Характер и воля младшего Рейзеншейда рассыпались, словно карточный домик от легкого прикосновения пальцев. И эти пальцы принадлежали Джоан Роузвуд.

Молодой барон подолгу стоял у окна гостиной и глядел на влажный сад, который, казалось, не стеснялся своей наготы, на темную землю, вдоволь напоенную ледяной влагой, и ловил себя на том, что прислушивается: не раздастся ли где стук колес, не появится ли на подъездной аллее знакомый силуэт младшего прислужника Роузвудов. Однако дни шли, но ни от Джоан, ни от Маттиаса (о котором Иво тоже по временам вспоминал) не было ни слова.

Он все чаще чувствовал себя нелепым, едва ли не смешным, стыдился своей горячности и откровенности, морщась от воспоминаний, словно от физической боли. С каждым часом ему все яснее представлялось, что он напугал княжну, потому что его признание было непростительной дерзостью. Джоан, прочитав письмо, просто отвернулась — спокойно, без злобы, но окончательно. «Но ведь когда-то она позволила Маэлю быть рядом, а он далек от совершенства. Значит, княжна искала опасности... Она желала этой дерзости. Она вовсе не из тех, кто печется о последствиях и страшится их. Но со мной ей нечего бояться. Я никуда не денусь и я первым буду стоять в очереди на ее руку».

В минуту отчаяния, когда Иво ослабел от самокопания настолько, что хотел прибегнуть к самому страшному — прийти в комнату к матери и разрыдаться у нее на коленях, как в детстве, когда его укусил уж, во всем сознаться, ему неожиданно пришло в голову взломать замок в спальне Маэля и забрать оттуда письма Джоан. «Быть может, прочитав их все до единого, я наконец пойму, что она нашла в Маэле... за что полюбила его... чем можно заманить ее...». И один раз юноша даже поднялся наверх, имея твердое намерение рыться в бюро старшего брата, но в последний момент отказался от этой затеи. «Я сумасшедший, но не подлец», — прошептал он сам себе и бегом спустился с лестницы.

Утром седьмого ноября, когда Беатрис уехала на скачки, а отец по своему обыкновению заседал в своем кабинете, изучая новые поставки меха, Иво усердно трудился над переводом с французского. В коридоре послышались приближающиеся шаги Пауля. Он не сразу поднял голову, но через несколько секунд в дверь осторожно постучали.

— Войдите, — рассеянно бросил Иво.

— Господин, для вас письмо из поместья Роузвудов.

— Роузвудов? — молодой человек вскочил так стремительно, что содержимое чернильницы расплескалось на тетрадь, залив все листы.

— Господин, я сейчас же пришлю кого-нибудь, чтобы...

— Нет, нет, позже, благодарю. Иди.

Руки Иво дрожали, он прижал письмо к своей груди, и, как бы ему ни хотелось поскорее вскрыть печать, осознал, что сначала надо успокоиться. Он позвонил. Пауль сразу же вошел, словно все это время стоял за дверью.

— Пауль, у тебя есть сигареты?

— Сигареты? — молодой слуга смутился.

— Да. Мне очень нужно.

— Боюсь, господин Иво, те, что курю я, вам придутся не по вкусу. Они довольно крепкие.

— Плевать. Неси их сюда. Спички и пепельницу. Побыстрее.

— Как прикажете.

Вернувшись через несколько минут, Пауль отдал Иво начатую пачку дешевых папирос.

— Постой вместе со мной, — неожиданно попросил младший Рейзеншейд. Он достал себе и Паулю по папиросе. Слуга окончательно растерялся.

— Господин, неловко мне с вами тут... Нам-то полагается курить только под лестницей.

— Ничего страшного. Я этого хочу.

Иво затянулся дешевой папиросой. Она и правда была тяжелее тех, что курил Маэль, но его стоили двадцать вендов, а эти, вероятно, всего десять гран.

— Письмо от госпожи Джоан Роузвуд? — немного осмелев, спросил Пауль.

Иво уже было все равно, кто его спрашивает и о чем. Он устал от одиночества и был готов говорить даже со слугой.

— От нее.

— Отчего же вы так всполошились?

Юноша серьезно посмотрел на него, стряхивая пепел: вопрос явно был лишним.

— Можете не отвечать, — заметив его неудовольствие, поспешил вставить молодой человек, — только вот...

— Что только?

— Я слышал, как господин Рейзеншейд, то есть ваш отец, говорил с кем-то у себя в кабинете о том, что планирует ваше сватовство после зимы, как только Роузвуды возвратятся из-за границы.

— Ты что, подслушивал? — Иво не терпел слухов, которые разносили слуги, но в его голосе не было упрека.

Пауль смутился.

— Нет, господин, что вы... я просто... — попытался оправдаться он.

— Понятно. Значит, весной, говоришь? — Иво выпустил дым через нос.

— Кажется, да. Он так и сказал: когда Роузвуды возвратятся. А возвращаются господа, как правило, в конце марта.

Иво затушил окурок.

— Спасибо, Пауль, за откровенность. Забери это все и ступай.

— Слушаюсь.

Когда слуга удалился, Иво, вконец успокоившись, вскрыл печать и принялся читать. Письмо было совсем коротким —ни приветствия, ни вступления, ни осуждения, ни малейшего намека на то, что Джоан злилась на него. Он прочитал его несколько раз и только на третий понял, что именно там написано.

«Господину Иво Рейзеншейду

Если ты хочешь поговорить со мной один на один, приходи завтра утром в костел Святой Агнессы. После службы там почти никого нет. Мне хватает дерзости, чтобы, не будучи католичкой, являться туда. Хватит ли тебе?

Джоан»

Юноша поцеловал ее имя на листке.

— Я приду куда угодно. Плохо же ты меня знаешь, — проговорил он вслух. Одиночество, испепеляющее его в эти дни, разом отступило. Джоан ответила, она не отвернулась и не сочла его сумасшедшим. Ее желание встречи настолько велико, что она даже не стала прикрываться беседами о туманах. Теперь Иво стало ясно, что княжна хотела того же, чего и он: дать ход своему запретному чувству.

Костел святой Агнессы. Иво невольно усмехнулся. В Эрдааль подобные места почти исчезли. Наставники никогда открыто не выступали против церкви, но делали все, чтобы она постепенно утратила свое влияние, не желая делить власть и денежное довольствие. Большинство храмов закрылись или превратились в склады, а те немногие, что еще действовали, существовали лишь благодаря скромной поддержке королевской семьи, пожертвованиям меценатов (которые преимущественно были иммигрантами), а также немногочисленных верующих — чаще всего ими оказывались дети от смешанных браков. В Эрдааль не было государственной религии, ибо декрет «О личной свободе вероисповедания» гласил: «Каждый подданный королевства волен сам распоряжаться своим сердцем и путем собственных исканий приходить к Богу, если того пожелает, а потому никто не вправе навязывать независимой людской душе своих убеждений».

Большинство родившихся за шестьдесят лет с начала века были некрещенными. А старших наследников по закону и вовсе было запрещено крестить, потому что мальчик принадлежал Ордену с момента его появления на свет. Служба предполагала полное отречение от всего, что могло связывать молодого человека с остальным миром, ибо законы Наставничества главенствовали над законами божьими, несмотря на то что имели с ними немало общего.

Святая Агнесса — маленький невзрачный костел на окраине старого квартала. Иво никогда там не бывал.

— Что ж... — тихо произнес он самому себе. — Где угодно.

Назавтра утренний туман стоял над городом еще гуще обычного, отчего Рейзендор казался полупустым. Экипажи двигались медленно, словно опасаясь раствориться в белесой дымке, а редкие прохожие, напротив, куда-то отчаянно спешили, подняв воротники пальто. Иво, никому ничего не сказав, с вечера подготовил одежду и решил отказаться от экипажа: лишние глаза ему были ни к чему. Теперь же на нем был темный сюртук, плотно застегнутый до самого воротника, а под ним виднелся строгий шерстяной жилет цвета графита и белая рубашка с накрахмаленным стоячим воротом, в который была небрежно затянута узкая черная лента галстука. Прямые черные брюки, слегка узкие книзу, и только доставленные ему из Франции модные балморалы завершали образ юноши. Накинув тяжелое шерстяное пальто и взяв зонт, младший Рейзеншейд покинул поместье ровно в семь.

Костел в одной из укромных улочек старого квартала выглядел отчужденным и лишним среди стройных рядов жилых домов и мелких лавчонок. Небольшое здание, построенное из темного камня, представляло собой узкую башню с простым крестом и возвышалось над соседними крышами. Церковь больше походила на призрак и в мрачной серости ноября создавала удручающее настроение. «Это по таким-то местам ты предпочитаешь ходить, княжна», — с интересом подумал Иво. Он не знал, закончилась ли утреня, но Джоан определенно должна была находиться в костеле. Юноша больше не мог ждать. Тяжелая дверь костела подалась с тихим скрипом, и младший Рейзеншейд оказался внутри.

Здесь было тихо и прохладно. Каменные стены удерживали сырость поздней осени. Пахло воском, старым деревом и чем-то едва уловимо пряным. Церковь святой Агнессы оказалась гораздо меньше, чем он себе представлял. Узкий неф тянулся всего на несколько десятков шагов, заканчиваясь простым алтарем, над которым висело старое распятие. Фигура Христа была вырезана из красного дерева, краска на ней местами облупилась, и от этого выражение лица Спасителя казалось еще более страдальческим.

По обе стороны стояли несколько простых деревянных скамей. Доски на них потемнели от времени, а края были сглажены руками тех, кто годами приходил сюда молиться.

Свет проникал через узкие витражные окна и ниспадал на каменный пол бледными красными и синими пятнами, создавая мягкие, почти торжественные отблески. Юноша обратил внимание на двух пожилых прихожанок, находящихся у небольшого алтаря. Они тихо шептали молитвы, и их голоса сливались в едва различимый шелест.

Иво сделал несколько шагов по каменному полу, что прозвучало слишком громко в этой почти безмолвной тишине, и он машинально замедлил ход. Взгляд на мгновение задержался у алтаря. Там, под распятием, стояла небольшая статуэтка Девы Марии. Каменное лицо ее тоже изрядно потемнело от времени и влаги, но выражение по-прежнему хранило удивительную мягкость и отрешенность, неизъяснимую печаль и спокойствие. У подножия лежали увядшие белые розы, а рядом догорала тонкая свеча, пламя которой было столь мало, что казалось почти невидимым. «Люди, вероятно, приходят сюда просить облегчения, или надежды, или спасения... Как ни странно, я ищу того же... Ищу ответа, который поможет убедиться, что все не напрасно...»

И в этот момент Иво увидел Джоан. Девушка стояла у одного из боковых окон так неподвижно, что едва ли не сама стала частью этого печального пространства. На ней было темное дорожное пальто из плотной шерсти, аккуратно застегнутое на груди. Подол его едва прикрывал широкую светло-голубую юбку. Из-под манжет выглядывали тонкие кружевные края нижней рубашки. На голове — небольшая шляпка-боннет из темного фетра, украшенная узкой бархатной лентой насыщенного синего оттенка. Лицо княжны было прикрыто легкой вуалью, которая едва заметно смягчала ее и без того прекрасные черты. Молодой человек видел, как Джоан снимает перчатку, неотрывно следя за каждым движением ее пальцев. Она медленно стянула одну, затем другую и сжала их в руках, словно не зная, куда их деть. Иво отметил,что впервые видит княжну такой притихшей и задумчивой. Он почувствовал, как в груди снова поднимается то мучительное, испепеляющее чувство, которое не давало ему покоя последние дни. Она подняла глаза. Взгляды их встретились. Однако теперь Джоан не видела глаз Маэля. И это напугало ее.

Иво же на секунду остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. На шее, над самым воротом платья, висела тонкая цепочка, а на ней — маленький серебряный крест. Он был совсем простой, без украшений и потому сразу бросался в глаза. Роузвуды, насколько он знал, не были религиозны, разве что вдовствующая княгиня Августа могла быть крещенной, потому что родилась до прихода наставников к власти. Однако Джоан писала, что она не католичка. Тогда для чего..? Он сделал последний шаг и остановился напротив княжны.

— Ты пришел, — едва слышно проговорила Джоан.

— Ты написала, — коротко отозвался Иво.

Княжна украдкой поглядывала на женщин, но они не обращали на молодых людей ни малейшего внимания. Юноша хотел сказать ей все. Сразу. Но тишина костела и прихожанки позади них, которые никак не желали уходить, словно приросли к алтарю, сдерживали его.

— Прости, что не сразу ответила.

— Я думал, что на такое письмо нечего ответить... Прости... Не знаю, что на меня нашло в тот вечер...

Джоан покачала головой.

— Тебе не за что извиняться... Это я сбила тебя с толку.

В голосе девушки не было прежней уверенности, как тогда, в гостиной, когда они сидели друг против друга, касаясь коленями, и это не могло укрыться от чутких глаз Иво.

— Я прочла его несколько раз. И каждый раз думала... что ты написал именно то, что... должен был написать. То, что хотел. Ты ведь хотел написать мне в точности так?

Иво сделал глубокий вдох. Он вовсе не ожидал, что она сама заговорит о письме и смотрел на нее так пристально, что Джоан в конце концов отвела взгляд, не в силах выдержать этого немого давления. Свет от витража упал на ее лицо, и сквозь тонкую вуаль стали отчетливо видны очертания приоткрывшихся губ. И снова мучительная волна желания кинуться к девушке окатила младшего Рейзеншейда. «Коснуться руки... Во что бы то ни стало... Хотя бы кончиков пальцев. Хотя бы перчаток...» Иво чуть подался вперед, но его рука дрогнула: позади громко кашлянула одна из женщин, и этот звук вернул его в реальность.

— Значит, ты не испугалась? — спросил он наконец.

— Испугалась, — честно ответила она без колебаний.

Иво поднял брови. Джоан задумалась.

— Но не тебя.

И теперь в ее взгляде было что-то совершенно иное, чего юноша не видел прежде — тревога и решимость одновременно.

— Ты совсем не боишься последствий, Иво?

— Письма всегда можно уничтожить, если будут уж слишком докучать, — попытался отшутиться он.

— Будь это лишь письма, я бы не пришла сюда сегодня.

Иво почувствовал, как у него пересохло в горле. Он боялся сделать вдох, боялся того, что она скажет дальше. Джоан снова изъяснялась загадками, или это новая игра, которую она выдумала накануне, чтобы продолжать издеваться над ним?

— Если это очередная игра для забавы, — тихо проговорил он, — то слишком жестокая, даже для тебя.

Княжна вздрогнула, словно он коснулся ее не словами, а рукой.

— Я не играю, —ответила она почти сразу, но голос ее прозвучал ниже и настойчивее. — По крайней мере... не сейчас.

Иво приблизился еще на один шаг. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Юноша видел, как дрожат ее ресницы под вуалью, как она нервно сжимает перчатки—так сильно, что тонкая кожа чуть скрипнула.

— Тогда скажи прямо, —выдохнул он. — Я больше не вынесу этих унизительных полунамеков.

Джоан подняла на него глаза. В этом взгляде было то, чего он боялся более всего и желал сильнее всего.

— Ты писал, что не можешь больше делать вид, — медленно произнесла она. — Что каждое мое слово... каждое движение... заставляет тебя забывать, кто ты.

Иво сжал зубы.

— Да.

— И что ты готов... — она запнулась, но не отвела взгляда, — переступить через условности, если я только позволю.

Тишина костела стала невыносимой. Где-то приглушенно потрескивала свеча. И наконец Иво увидел, как женщины покидают церковь. Он и Джоан остались совсем одни.

— Да, — повторил Иво почти шепотом.

Девушка сделала глубокий вдох, будто собиралась с силами.

— Тогда почему ты стоишь так далеко?

Эти слова прозвучали так просто, так невесомо, но для Иво они оказались слишком тяжелы и повисли на его плечах непосильным бременем, от которого уже было не избавиться. Он замер. Джоан снова загнала его в угол и не оставила путей для отступления. Рука Иво поднялась — на этот раз медленнее, осторожнее, будто он приближался к чему-то запретному, к чему-то, что должно было положить конец его бесплодным ожиданиям.

— Потому что, если я подойду ближе... — признался юноша, не отрывая от нее глаз, — я уже не остановлюсь.

Джоан не отступила. Она ожидала именно такого ответа.

— А ты должен?

И в этом прямом вопросе не было ни невинности, ни игры, лишь беззвучное, тайное, опасное согласие. Иво почувствовал, как у него перехватило дыхание. Все внутри него вспыхнуло с новой силой. Он схватил ее руку и прижал ладонь к своим губам, покрывая ее поцелуями. Кожа девушки была холодной и пахла чем-то едва уловимо сладким. Княжна вздрогнула, но не убрала руки. Отчего-то она не смела противиться действиям Иво — ни тогда, в гостиной, когда их колени соприкоснулись, ни сейчас, когда он позволил себе дотрагиваться губами до ее ладони, а более всего Джоан подкупала его молчаливая дерзость.

— Ты понимаешь, на что идешь? — прошептал младший Рейзеншейд, не в силах оторваться и перестать.

— Понимаю, — проговорила Джоан со всей серьезностью.

Но Джоан не понимала, ей казалось, что все происходит в каком-то нелепом сне, и ей никак не удавалось проснуться. Он наклонился ближе. Теперь их разделяли считанные дюймы.

— Тогда останови меня, — взмолился Иво, едва дыша. — Сейчас. Прошу тебя.

Княжна провела свободной рукой по его волосам.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь? — юноша отпрянул, начиная раздражаться. — Джоан... если ты попросишь меня уйти, я уйду. И больше тебя не побеспокою. Все еще можно перечеркнуть...

Девушка коснулась его губ рукой, останавливая.

— Хватит.Сейчас я выйду в ту дверь, — она указала на главный выход. — Мой экипаж здесь неподалеку, на соседней улице. Я хочу тебе кое-что подарить. На память об этом дне. Жди несколько минут, потом иди за мной, сразу налево, затем прямо. За поворотом ты увидишь мою карету. Ни с кем не говоря, садись в экипаж, кучер не выдаст тебя. Я обо всем позабочусь.

И, не дождавшись ответа, княжна Роузвуд стремительно направилась к двери. Иво не сознавал, что происходит, но одно он понял наверняка: Джоан не отвергла его... И даже если все это окажется злой насмешкой, неведомой ему ловушкой, он пойдет за ней без оглядки и без малейшего сожаления. «Будь что будет…»

Глава XVI

Когда Джоан скрылась за дверью, юноша несколько мгновений стоял неподвижно. Сердце в его груди колотилось так бешено, что отдавалось в висках. Иво небрежно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение, но лишь яснее почувствовал: всё это происходит наяву. «Пода-рить…» Он почти рассмеялся, но смех застрял где-то внутри, не сумев вырваться наружу. Минуты тянулись мучительно долго. Иво не считал их, просто ждал, не сводя взгляда с двери, за которой исчезла княжна. Наконец он быстро зашагал к выходу и вскоре покинул церковь.

Туман сгустился ещё сильнее, наполнив воздух тягучей сыростью и пронизывающим холодом. Иво не ощущал ничего, кроме огня нетерпения, который поглотил его целиком. Он торопливо свернул в указанную Джоан улочку и сразу заметил экипаж Роузвудов. Юноша приблизился к карете и, не оглядываясь, открыл дверцу. Внутри было полутемно, шторки были наглухо задернуты.Княжна сидела у противоположного окна. Иво медленно опустился на сидение подле нее.

— Трогай, — громко сказала девушка, и экипаж медленно покатил по городским улицам.

Несколько минут они молча смотрели друг на друга, словно не веря, что сидят вместе. Одни. Отсутствие лишних глаз придало младшему Рейзеншейду смелости. Он сказал себе, что не станет ничего бояться, ведь такого шанса больше может никогда не предвидеться. Ни слова. Только глухой стук колёс и едва заметное покачивание. Джоан чуть улыбнулась, устало, но мягко. Здесь, в тесном пространстве кареты, всё казалось иным. Ближе. Острее. Опаснее.

Девушка первой отвела взгляд. Её пальцы коснулись воротника пальто, затем медленно скользнули к шее.

— Поможешь мне? — негромко произнесла она.

Иво замер.

— С чем? — неуверенно спросил он.

Она снова подняла на него глаза и чуть повернула голову, открывая тонкую линию шеи.

— Сними… это, — её пальцы дотронулись до цепочки с крестом, и в этот момент она повернулась к Иво спиной.

Юноша ощутил, как внутри всё сжалось, а затем всколыхнулось с небывалой силой. Он сидел за ее спиной, слышал ее прерывистое дыхание. Еще никогда она не была так близка и так беззащитна. Дрожащие руки на мгновение зависли в воздухе, прежде чем осторожно коснуться холодного металла. Цепочка дрогнула под его пальцами. Иво расстегнул её медленно, почти не дыша — крест скользнул в его ладонь. Сам не зная, что делает, он провел холодными кончиками пальцев по ее шее. Джоан тихо вздохнула. Все защиты были разбиты, не оставив в молодых людях и толики прежней стойкости.

— Ты замёрзла, — хрипло произнес Иво, не узнавая своего голоса.

— Вовсе нет, — отозвалась девушка, не поворачиваясь к нему, но плечи ее едва заметно дрогнули.

Младший Рейзеншейд медленно провёл ладонями по её плечам, нащупывая ткань пальто. Он осторожно приспустил его вниз, словно боялся спугнуть её. Тяжёлая одежда соскользнула с плеч. Под ней Иво различил серо-голубое кружево и безупречную линию шеи…

Юноша понял, что больше не может сдерживать себя. Не теперь. «У Джоан был шанс остановить это безумие, но она сама того не пожелала и, значит, теперь поплатится за свою беспечность».

Взгляд скользнул ниже — к изгибу спины, к линии позвоночника, угадывающейся под тканью платья. Он прикрыл глаза. Княжна была так же неподвижна, словно ждала чего-то. Иво вплотную прижался к девушке и, не оставив себе времени на раздумья, наклонился. Его полураскрытые губы жадно коснулись её шеи. Сначала едва ощутимо, почти невесомо. Но уже в следующее мгновение, видя, что Джоан откинула голову назад, прогнувшись ему навстречу, не сопротивляясь, не помня приличий, Иво утратил последние остатки контроля.

Он отдернул рукава пальто еще ниже и, нащупав ее талию, прижал девушку к себе сильнее. Поцелуи стали глубже, настойчивее. Иво, утратив всякий стыд, поднимался все выше — к линии уха, к мягкой коже за ним. Он чувствовал, как его дыхание становилось горячим и неровным.

Юноша приник влажными губами к изящным скулам, держа одной рукой ее подбородок, словно боясь, что она вырвется, вдыхал аромат ее волос. Джоан чувствовала, как вся ее кожа покрывается мурашками, и ей было страшно повернуться, потому что теперь она ясно сознавала, на что способен младший Рейзеншейд. В порыве страсти, захлестнувшей его сверх меры, Иво одним рывком снял с девушки пальто и отбросил его на соседнее сидение. Не боясь показаться грубым, он развернул Джоан к себе, но на мгновение замер, не зная, позволит ли она зайти еще глубже.

В этот момент карету сильно качнуло в сторону — княжна, не сумев удержаться,неловко повалилась на Иво. Они оба знали, что последует дальше. Джоан резко вдохнула. Её пальцы судорожно сжали ткань его сюртука. Юноша почувствовал, как она дрожит, и это отчего-то разожгло его желание взять свое ещё сильнее.

— Иво… — выдохнула она.

В этом едином слове, в том, как она произнесла его имя, Иво угадал все. Он закрыл глаза, прижавшись к ней сильнее, обхватив обеими руками ее талию, и потянул девушку на себя.

— Я хочу этого… Скажи, чтобы я остановился… — прошептал он, почти касаясь её губ своими. Но Джоан лишь тихо застонала в ответ.

Этого оказалось довольно, чтобы последние условности между ними пали. Иво управляло нечто невидимое, нечто неизбежное, зловещее,словно предначертанное свыше. Его губы осторожно коснулись краешка ее губ. Княжна, не желавшая довольствоваться малым, теперь сама управляла положением. Она схватила младшего Рейзеншейда за подбородок и сжала его щеки, отчего рот юноши непроизвольно раскрылся шире, и жадно прильнула к его губам. Иво опешил, но ему до безумия понравился этот смелый жест. Когда язык Джоан мягко коснулся его собственного, ему почудилось, что еще немного, и он потеряет сознание от наслаждения, которого не испытывал никогда прежде.

Девушка запустила пальцы в его волосы, но Иво не чувствовал боли, будучи поглощенным испепеляющей страстью, и думал лишь о том, что не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Поцелуй становился глубоким и непозволительно настойчивым.Юноша перехватил дыхание Джоан, не давая ей ни секунды на раздумье, и в то же время держал ее так, словно боялся причинить боль. Девушка без остатка отдалась рукам и губам Иво, окончательно убедившись, что не хочет искать в младшем Рейзеншейде никого, кроме него самого, хотя на мгновение ей показалось, что она снова во власти Маэля.

Естественность и отсутствие какой-либо неловкости между ними лишили Иво рассудка. Он слегка приподнялся, укладывая Джоан под себя. Теперь уже она стягивала с него пальто, сковывающее движения. Иво подчинился, помогая ей. Два пальто оказались рядом на соседнем сидении. Юноша хотел пойти еще дальше, но понимал, что это невозможно. По крайней мере, пока. В порыве он оголил плечи Джоан и трепетно приник к ним губами. Эти плечи он увидел первыми тогда, в бальной зале Роузвудов. Эти плечи снились ему. Этих плеч он желал коснуться более всего…

Дыхание сбилось, губы обоих были приоткрыты, но они были не в силах прекратить. Иво и Джоан целовали друг друга так исступленно, так дерзко, словно все, что происходило до этого, было мучительным ожиданием настоящего момента. Словно впереди не оставалось ничего. Ни последствий. Ни страха разоблачения их непростительного поступка. Ни мира за пределами узкого пространства кареты. Лишь она, Джоан. Лишь он, Иво. Лишь их губы, покрасневшие и стертые. Младший Рейзеншейд на мгновение оторвался, чтобы сделать вдох, но не отпустил девушку. Он прижался своим лбом к ее щеке.

— Джоан... — горячо выдохнул он, почти беззвучно, будто само имя причиняло ему боль. — Будь моей... Прошу...

Она ничего не ответила. Только провела пальцами по его волосам, медленно, почти рассеянно, как часом ранее, в костеле. Джоан отчего-то улыбалась. Иво отстранился, почувствовав неладное: сейчас выражение ее лица напомнило ему то самое выражение, с каким она смотрела на него, танцуя кадриль в бальной зале и сидя за ужином в большой столовой их поместья.

— Почему ты молчишь? К чему эта улыбка?

—Иво... — протянула девушка, заранее зная, что он не отступит.

—Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Разве все, что сейчас произошло, ничего для тебя не значит? Ты не отвечаешь, потому что все останется по-прежнему?

Джоан отвернулась к окну. Ей не хотелось глубины, в которую настойчиво старался погрузить ее младший Рейзеншейд.

— Иво, я уже говорила тебе, — с раздражением начала княжна. — Этот год принадлежит Маэлю... Потом я выхожу замуж, если не удастся...Неважно.

— Что не удастся? У тебя есть жених? Тогда что это сейчас было? Отвечай! — Иво впервые повысил голос. Джоан зло посмотрела на него,словно на плутоватого прислужника, выведывающего господские тайны за вознаграждение.

— Незачем так кричать, — серьезно сказала она. — В этом твоя беда: чтобы играть, как мы с Маэлем, нужно знать правила. Я думала, ты все понимаешь и ничего не ждешь.

— Мы с Маэлем? — машинально повторил Иво.

— А что ты предлагаешь? — гневно прошипела Джоан. — Избавиться от твоего брата, как ни в чем не бывало уйти к тебе, появляться с тобой под руку на всех приемах и жить дальше, пренебрегая чужими страданиями, сосредоточившись лишь на собственном удовольствии? А потом меня выдадут замуж, не придав ни малейшего значения моим желаниям, и мое сердце должно будет разорваться на части от тоски по вам обоим?

«По вам обоим...»

В глазах юноши стояли слезы. Он не хотел верить, что княжна говорит всерьез.

— А как же я? — дрожащим голосом проговорил он. — Мне что прикажешь делать? Жить двойной жизнью? Обманывать и обманываться? Молча смотреть, как ты появляешься под руку с ним, искать уединения, чтобы прижать тебя к стене на ничтожные пять минут, потом отпускать и так, покуда тебя не выдадут замуж? А что дальше? Продолжим в роли любовников, а? Джоан? Таков твой план?

Иво осекся, увидев, как дрожат ее губы. И ему вдруг стало совестно: Джоан не заслужила такого обращения. Он не вынесет ее слез.

— Я влюбился в тебя в тот самый момент, когда впервые увидел. Я не брежу. Все эти недели я думал только о тебе. Ты сделала все, чтобы вовлечь меня в вашу игру третьим, а теперь хочешь избавиться от меня, как от паршивого щенка?

Княжна удивленно взглянула на него.

— А ты согласен быть третьим? Или...

— Нет. Я хочу, чтобы ты была моей. Моей насовсем. Моей в карете, моей в темном углу под лестницей, моей летом в поле, моей в каждом танце, моей в каждой записке, моей в строчках дневников, моей баронессой Рейзеншейд, моей навсегда и без тайны… Без стыда и вины. Я смогу дать тебе то, что никогда не даст Маэль, и ты сама это знаешь, — Иво помедлил. — Я хочу жениться на тебе, Джоан.

Княжна издала нервный смешок, окончательно смутив юношу.

— Жениться? Да куда тебе жениться? — Джоан посмотрела на Иво с тем снисхождением, с каким обыкновенно глядит гувернер на шестилетнего мальчика, который с присущей ему детской уверенностью утверждает, что три плюс два равняется шести. — Тебе самому только едва шестнадцать и есть. А мне уже в следующем летнем сезоне будут подыскивать партию. Мама настаивает, чтобы я начала присматриваться к женихам.

— Нет. Этого не будет, — младший Рейзеншейд взял ее руки в свои. — Отложи все... Не давай своего согласия никому другому. Прошу тебя. Господин Роузвуд добр, он не выдаст тебя замуж против твоей воли. Я точно знаю. Послушай меня, Джоан, через два года я стану правой рукой отца. Я день и ночь учусь, чтобы пушной промысел Рейзеншейдов в будущем смог не только удержать свои позиции, но и расшириться. Я талантлив, у меня все получится, дай мне лишь два года. Не можешь два, так хоть полтора — за деньги можно все устроить. Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться и никогда не пожалеешь, что осталась со мной. Мы уедем отсюда, чтобы ничто не напоминало тебе о прошлом. Если в следующем году я посватаюсь, мы будем официально помолвлены, и тогда ничто не станет препятствием для нашего брака.

Джоан внимательно слушала, но глаза ее оставались полны грусти.

— Иво... Два года... Мой отец не станет столько ждать. К тому же, твоя партия довольно сомнительна... Ты всего лишь барон... Я не знаю... Все так запутано...

Иво молча обнял девушку, она послушно прижалась к нему.

— Станет, Джоан. Ты многого не знаешь. Сейчас все идет к тому, что мой отец подпишет крупный контракт с банкирским домом Роузвуд... И если сделка выгорит, то родство для наших семей будет гарантом... — он осекся...

— Гарантом... Так вот для чего я тебе?

Иво опешил. Он не ожидал, что Джоан поймет его намерения таким образом. Она гневно отбросила его руки от себя.

— Нет, Джоан... Нет. Подожди. Ты все не так поняла.

— Уходи. Я не желаю тебя слушать!

— Что? Джоан, нет, послушай меня... Все не так...

— Я уже довольно услышала. Ты хочешь жениться на мне, чтобы твой отец получил наследные капиталы Роузвудов в моем лице, чтобы укрепить свои позиции при дворе. Знаешь, сколько молодых людей, подобных тебе, преследует ту же цель? Не ты первый, не ты последний.

— Джоан, как ты можешь такое говорить? Как тебе вообще такое могло прийти в голову? Я готов подписать бумагу об отказе от твоего приданого! Верь мне... Прошу, Джоан... Посмотри на меня. Посмотри! — Иво схватил девушку за плечи и с силой встряхнул. — Разве мои глаза способны лгать? Не потому ли я здесь, потому что ты видишь в них правду? Не потому ли, потому что я не Маэль?

— Мне больно! Оставь меня в покое! — княжна отпихнула его.

— Мне тоже больно! Ты все знаешь, но делаешь вид, что не понимаешь, как устроена жизнь! Мы хотим для себя одного, наши родители для нас — иного. Все преследуют свои интересы. Я был честен с тобой с самого первого дня. Ты сама требовала моей откровенности, и что же я получил? Если на то пошло, это моя игра! И тебе придется научиться в нее играть, а иначе выходи замуж хоть за козла! Хоть за черта лысого! Хоть за Грейца! Ни меня, ни Маэля тебе все равно не видать. Ты же ничего не хочешь понимать!

— Да не нужна мне никакая честность! Не хочу я ничего знать! — не унималась девушка.

— Так не получится, Джоан. Я уже пробовал. И если бы я не был с тобой откровенен, того, что произошло сегодня, не случилось бы. Но я хочу, чтобы ты знала: ты вольна в своем выборе. Сейчас. Всегда. Когда угодно! Я сохраню нашу тайну и не стану пытаться играть против тебя или Маэля... — Иво сокрушенно вздохнул. — Я люблю тебя... Ты мне дороже всех, дороже меня самого… дороже страхов и неуверенности, которые довлеют надо мной. Я никогда не испытывал подобного ни к одной девушке. Ты — единственное, чего я желаю, единственное, ради чего просыпаюсь по утрам...

Выражение лица Джоан неожиданно смягчилось, по щекам ее текли слезы.

— Иво... Я не могу... Не сейчас... Ты просишь слишком многого... Мне нужно время. Не заставляй меня решать за всех нас.

— Не решай... Не решай за меня или Маэля. Реши хотя бы за себя. Просто не лишай меня надежды... Оставь мне хоть призрак... Я не могу жить без этого чувства... В нем одном заключена вся моя душа...

Княжна пронзительно взглянула в его голубые глаза, которые стали ярче от невыплаканных слез. Иво притих. Слова, которые еще мгновение назад рвались наружу незримым потоком, теперь застряли в горле, оставляя после себя боль еще трепетавшего отчаяния и глухую неизбывную пустоту. Он не смел больше говорить, боясь разрушить то хрупкое, зыбкое, мимолетное, что еще удавалось сохранить между ними.

Карета мягко качнулась. Юноша ощутил нестерпимую духоту. Джоан же сидела, опустив голову, пальцы ее машинально сжимали складки юбки.

— Ты думаешь, мне легко? — задумчиво пробормотала она. — Думаешь, я играю, потому что мне это нравится?

Иво вздрогнул.

— А разве нет? — глухо отозвался он. — Ты сама сказала...

— Я сказала это лишь потому, что не умею иначе, — перебила княжна, резко подняв на него взгляд. — Я боюсь, что начну чувствовать по-настоящему... и если это все-таки произойдет, я потеряю все...

Младший Рейзеншейд смотрел на девушку, не моргая.

— Ты уже потеряла. Просто тебе хочется пребывать в иллюзиях...

Губы Джоан скривились в ухмылке.

— А ты? — почти шепотом спросила она. — Разве хоть кому-то подвластно бороться с желанием утонуть в собственных фантазиях? Ты просишь не лишать тебя надежды, но она во сто крат хуже иллюзий, в которых пребываю я. Надежда вечно пытается дотянуться до реального мира, проникнуть в него и любой ценой обрести плоть. Ей всегда мало того, что она просто существует, и это может довести ло исступления даже самого стойкого. А иллюзии безропотны, нетребовательны, они знают свое место и не претендуют на большее. Беспрестанно надеясь, ты должен быть готов потерять все: семью, имя, будущее. Но готов ли ты заплатить так дорого?

Иво не сразу ответил. Он медленно протянул руку и осторожно коснулся щеки Джоан, стирая влажный след от слезы.

— Если это цена за тебя... — его голос неожиданно сорвался. — Да.

Она закрыла глаза. Иво видел, как щурится ее лоб, словно княжна пыталась бороться с собственными противоречиями.

— Это ложь. Никто не готов потерять все. Даже тот, кто желает казаться честнее прочих.

— Тогда объясни мне, — отчаянно произнес Иво. — Как я, по-твоему, должен поступить? Потому что я больше ничего не понимаю. Абсолютно. Ни тебя. Ни себя.

Джоан неожиданно притянула юношу к себе за лацканы сюртука. Губы девушки снова оказались рядом с губами Иво, но он не смел прикоснуться к ним.

— Насладись мной... Почему ты не хочешь насладиться мной, как Маэль? Вот у кого стоит поучиться беспечности! Моя судьба уже предрешена.И потому я так отчаянно жажду играть... Это единственное, что дает смысл моей бесцельной жизни, что лишает меня светской скуки, что позволяет хотя бы на короткий срок позабыть, что я всего лишь слабая девушка и ничего не могу сама! — Джоан нервно рассмеялась ему в лицо, и этот смех напугал Иво. — Правда в том, что ни один из вас не сможет составить мое счастье. И я не ищу ложных надежд.

— Джоан... — попытался начать Иво, но княжна накрыла его губы поцелуем. Младший Рейзеншейд ничего не понимал, но не смел противиться ее действиям. Отчего-то ему показалось, что это поцелуй прощания.

— А теперь я должна сказать тебе последнее. И ты покинешь мой экипаж. Следующим летом, до того, как мне исполнится восемнадцать, я напишу прошение во дворец о рассмотрении моей кандидатуры на роль фрейлины ее Высочества...

Тревога бешеной волной окатила Иво. Он почувствовал, что ноги стали ватными, в горле еще больше пересохло. И снова тошнота...

— Замолчи... — прошипел он сквозь зубы. — Хватит издеваться надо мной. Никто не примет твое прошение, — но Иво сам не верил в то, что говорит. Он слишком хорошо знал законы Эрдааль.

— Ошибаешься. Я говорила, что вокруг меня уже теперь вьется толпа народу. Через год Маэль уйдет в Орден, а тебе будет всего семнадцать. Мой отец добр, но он не глупец. И если он подберет мне достойную партию, я не смогу ему противиться, — Джоан горько усмехнулась. — Признаюсь, на мгновение я задумалась: а не выйти ли мне замуж за тебя? Но это блажь, Иво, это сказочка для тех, у кого есть выбор. А такие, как я, не вольны выбирать — они исполняют приказания. Наставники принимают решение в пользу тех браков, которые сочтут наиболее равными, если так можно выразиться. Семья жениха теперь с легкостью может подать прошение о браке с той или иной девушкой по достижении ей восемнадцатилетия даже без ее участия, как это говорят... в одностороннем порядке. Как думаешь, княжна Роузвуд — лакомый кусок для желающих посвататься и объединить капиталы?

— Джоан... Но Рейзеншейды тоже богаты... — Иво нестерпимо колотила дрожь.

— Ты всего лишь барон, Иво, и одно это отбросит тебя на несколько шагов назад. Одного желания недостаточно. Ты и твоя семья ничего не сможете противопоставить тем, кто выше титулом, как ты не понимаешь? Мой отец, как бы он ни любил меня, как бы ни желал моего счастья, не в силах будет сдержать этого напора, и если он станет отказывать влиятельным людям в праве претендовать на мою руку, то может потерять свою репутацию и лишиться важных связей. Я не позволю этому случиться. Служба при дворе избавит меня от навязанного брака. Это единственный выход...

— Разве служба при дворе легче, чем брак? Я слышал, что наставники нередко женятся на фрейлинах... Тебя все равно выдадут замуж — рано или поздно. Тогда к чему это бегство? Здесь у тебя есть я. Мне уже наплевать, в каком качестве. Я не оставлю тебя, делай со мной, что хочешь, только не гони, — Иво прижал девушку к себе, словно боялся, что она исчезнет.

Джоан тяжело вздохнула. Она пыталась бороться с доводами молодого человека, но в глубине души сознавала, что он прав.

— Нет здесь никакой легкости, — честно призналась девушка. — Но там я смогу принадлежать себе. Хотя бы наполовину. А ты, как младший наследник, будешь обязан жениться и продолжить род. На тебе лежит слишком большая ответственность, Иво, и ты не можешь так рисковать, живя лишь мечтами обо мне. Ты не можешь разрываться между мной и будущей семьей...

Иво невидящим взглядом смотрел в пол. Юноша неожиданно осознал, что Джоан намного сильнее, чем ему казалось.

— Но ведь, — с надеждой начал он. — Прошение могут и отклонить...

— Могут. Но я хочу хотя бы попытаться. Это единственное решение, которое мне дозволено принять самостоятельно. В противном случае я выйду за того, на кого мне укажут, — Джоан помолчала. — Как бы я хотела, чтобы это был ты... Но шанс настолько мал... Я не поставлю твое будущее на кон... Не проси меня об этом... Ты не заслуживаешь этой неопределенности, Иво... Только не ты...

Иво больше не мог сдерживать слез. Почему он не думал обо всем этом прежде? Джоан по-матерински прижала его голову к своей груди и тихо заплакала вместе с ним. Она чувствовала, как Иво пытается подавить рыдания, но они рвались из его сердца неуемным потоком. Джоан же плакала почти беззвучно от той мучительной безысходности, в плену которой они оба оказались. Так они просидели несколько тяжелых минут.

— Джоан... Это невозможно... Я не смогу этого вынести... — горячо шептал Иво, не в силах успокоиться, зарываясь лицом в ее растрепавшиеся волосы. — Это какая-то чудовищная нелепость... Это не мо-жет быть правдой.

— Тише, — прошептала девушка в темноту, стараясь успокоить не то Иво, не то себя. — Прости меня, Иво...

— Джоан... Нет, я не потеряю тебя, я не потеряю... — юношу трясло как в лихорадке, и даже нежные поглаживания по спине не могли его утешить.

— Все пройдет... Все забудется... Ты будешь счастлив... — как заведенная бормотала Джоан, но Иво не хотел ничего слышать.

— Я не желаю никого, кроме тебя... Когда мы увидимся снова? — нетерпеливо спросил он.

— Я не знаю, Иво... Сейчас слишком много дел... Прием уже совсем скоро... Нужно заниматься украшениями, нарядами...

— Да уж... Моя мама терпеть не может этот праздник. Слишком много хлопот. Еще и день рождения. Хотя, по правде говоря, мы его не отмечаем. Но увидеть тебя снова будет для меня лучшим подарком из всех... — Иво вздохнул.

Джоан внимательно посмотрела на младшего Рейзеншейда.

— У тебя что, день рождения тридцатого ноября?

— К сожалению, да.

— Надо же. Тогда тебе действительно не повез-ло. Все слишком заняты приемом во дворце. — Джоан достала из кармана платок и краешком вытерла последние слезы на лице Иво.

— Тебе пора...

— Да.

Княжна постучала в окошко, и через несколько секунд кучер остановился у обочины.

Иво наскоро застегнул пуговицы рубашки, пригладил взъерошенные волосы и небрежно накинул пальто. Джоан вложила в его ладонь серебряный крест.

— Мой подарок. Распорядись им по своему усмотрению.

Иво молча опустил его в карман сюртука и,не попрощавшись, покинул экипаж Роузвудов.

Карета медленно двинулась в сторону городского рынка, и юноша еще долго смотрел ей вслед, пока она окончательно не скрылась за поворотом. Иво чувствовал нестерпимую боль в висках, ему казалось, что голова его готова расколоться на две половины. До этого дня он не представлял, что можно быть настолько счастливым и настолько же несчастным одновременно.

— Я не сдамся. Пусть говорит что угодно. Должен быть выход, — сказал Иво сам себе и, не разбирая дороги, побрел по одинокой улице в поисках чайной: ему нестерпимо хотелось пить.

Глава XVII

Несмотря на отчаянные уговоры матери остаться в поместье хотя бы до вечера, Маэль решительно отказался. Он намеревался поспеть на ферму до темноты, а потому, второпях собрав необходимые вещи, бегом спустился к парадному выходу. Пальцы уже потянулись к ручке двери, как вдруг за спиной послышался недовольный вздох: мама не поднялась к себе в комнату и все еще стояла в темном углу, скрестив на груди руки.

— Даже не отобедал... — капризно протянула Беатрис.

— Матушка, я же сказал, никак не могу. Дела, — Маэль пожал плечами и театрально развел руками.

— Я думала, твои дела остались на ипподроме, — она подошла ближе.

— Разве же это дела? — старший Рейзеншейд озорно улыбнулся. — Нет, там другое.

— Ты что, снова едешь играть? Зачем тебе двести сольвенов? — допытывалась Беатрис.

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не сажусь играть дважды на дню. Деньги мне нужны для... — молодой человек осекся, сообразив, что матери этого лучше не рассказывать. Каких бы свободных взглядов ни придерживалась Беатрис, вряд ли она одобрит то, что он намеревался сделать.

— Для чего же?

— Мама, ты сейчас так нахмурилась, того и гляди, морщинка появится!

— Маэль! Я терпеть не могу разговоров о морщинах и твоих выкручиваний! Все секреты! Я же тебе никогда ничего не запрещала, не так ли? А ты хочешь, чтобы я сгорала от любопытства. Какой бессовестный!

Юноша смекнул, что отвертеться не получится. Он обнял мать, коснувшись подбородком ее головы, и глубоко вздохнул.

— Хорошо. Эти деньги нужны мне для подарка. Такой ответ тебя устроит?

— Снова драгоценности для Джоан? Ты уже дарил ей серьги в прошлом месяце. Все деньги на нее спускаешь!

— Мама, не тебе жаловаться: в твоем распоряжении сейчас больше двух тысяч сольвенов. И это только мои...

— Ах, твои? Ты знаешь, что я и паршивого грана из них не возьму. Я не за тем езжу. У меня свое удовольствие. А все же что-то мне подсказывает, что деньги эти тебе еще пригодятся... — задумчиво заметила Беатрис.

— В Ордене ни у кого нет денег. Там они без надобности. Ни игр, ни развлечений, ни простаков, которых я мог бы надуть.Так что не о чем переживать. Сейчас я хочу тратить в свое удовольствие. Я обожаю подарки, — Маэль с блаженством вдохнул аромат ее волос. — Получать — не то… Другое дело — дарить самому. Выбирать, прицениваться, торговаться… И потом видеть. Видеть глаза. Порой смущение, порой радость, порой интерес, а иногда и все вместе. И нет ничего прекраснее глаз, смотрящих с благодарностью. А когда девушка благодарна, она сговорчивее и тем милее мне.

Маэль растянулся в улыбке, словно припоминая сладкие мгновения этих благодарностей.

— Не щедрость, значит. И здесь выгоду сумел отыскать, — Беатрис потрепала его по волосам. — А все одно, в дураках останешься. Подарки делаешь ты, а замуж она пойдет за другого, — госпожа Рейзеншейд не смогла удержаться от ехидного замечания.

— И без тебя знаю, — огрызнулся юноша и в тот же момент отстранился. — К чему повторять это все время? Замуж, жениться, будущее… Не хочу я туда глядеть. Нет у меня смысла, нет прицела. Отчего же не быть легкомысленным? Мы с Джоан свободны от обязательств, и в этом наше счастье. Я буду любить княжну, пока мне позволено... или пока не надоест. Когда настанет час расставания, отпущу ее без сожаления. Потому что я ничего не жду.

— Это не любовь, Маэль, — лицо Беатрис стало серьезным.

— А что же это по-твоему? — удивился он.

— Это? — повторила она. — Игра.

— Если бы я не любил Джоан, то не заботился бы о ее чести.

— А ты заботишься? — Беатрис насмешливо хмыкнула. — Нет, ну, если твои короткие связи с горничными — это забота... То конечно... конечно.

Маэль уставился на мать непонимающими глазами. Он растерялся и не мог найти слов, чтобы хоть как-то себя оправдать. Та легонько похлопала его по плечу и кивнула.

— Все знают. Удивительно, как эти пикантные слухи до сих пор не дошли до княжны Роузвуд, — проговорила она с наслаждением той, что одержала известную только ей победу. — Впрочем, Джоан далеко не глупа и, быть может, ей просто нет до этого никакого дела. Она лишь берет свое. Как и ты. У тебя впереди служба, у нее брак… Но, если хочешь знать, подобных тебе юношей, девицы помнят долго, очень долго. И воспоминания эти способны скрасить их существование на годы вперед. Когда бежать некуда, остается только память. Там можно укрыться, там свободно, я знаю...

Слова матери больно ударили по самолюбию сына, и ответное нападение не заставило себя ждать: губы его опустились над самым ухом баронессы и вкрадчивым голосом прошептали:

— Удивительно, как до отца до сих пор не дошли слухи о твоей связи с бароном Нолькеном.

Беатрис оторопела. Она почувствовала, как все ее тело сковал страх разоблачения.

— Да как ты смеешь? — госпожа Рейзеншейд попыталась изобразить оскорбленное возмущение, однако Маэль видел, как она покраснела. — Барон всего на восемь лет старше тебя! И он женат. Я знакома с его супругой... и... вхожа в их дом… и хватит ухмыляться!

— Письма надо лучше прятать. И будь благодарна, что его нашел я, а не какой-нибудь любопытный слуга, а еще того хуже — отец.

По ее растерянному взгляду юноша понял, что на этот раз победил он.

— Ты что, читал мои письма?

— Почему письма? Письмо.

Беатрис знала характер старшего сына и втайне от всех обожала его безрассудную дерзость и надменную самоуверенность, подпитывая их молчаливым одобрением с самого детства. Но теперь, когда он смотрел так нахально и вызывающе, когда осмелился поставить свои грехи ниже ее собственных, впервые не смогла это вынести. Все случилось слишком быстро: она дала Маэлю пощечину. Впервые. Звонкую, настоящую, доставившую боль. Тот словно этого ждал — Беатрис не встретила ни удивления, ни обиды на его лице. Маэль лишь небрежно провел рукой по щеке, размял шею и молча повернулся к выходу. Госпожа Рейзеншейд в ужасе бросилась за ним.

— Маэль, прости меня... Я не хотела... Но ты не должен был вмешиваться! — завопила она.

— Как и ты, — он резко обернулся и зло прошептал ей в лицо, — пока я здесь, я доберусь до каждой смазливой горничной, я потрачу все эти чертовы деньги, куда мне вздумается, и самая красивая девушка города будет моей. Пусть я играю, но мне за это ни капли не стыдно. Я таков, каков есть, и в одном этом куда больше правды и чести, чем во всем, что тебя окружает. А вот ты... — он оглядел мать сверху вниз. — Не заставляй меня в тебе разочароваться, матушка. Будь я на твоем месте, то чувствовал бы отвращение всякий раз, когда бы мне приходилось ложиться в постель с Леориком Рейзеншейдом, — Маэль словно упивался горьким ядом правды, излившимся из него так стремительно, что Беатрис стояла перед ним с видом пристыженной служанки и не смела оторвать глаз от сына. — Но ты смогла. Браво! Считай, что Нолькен — твоя расплата за все эти годы. Хоть кому-то не приходится жить воспоминаниями о том самом дерзком юноше.

Пальцы Беатрис бессознательно сжались в кулаки. Она злилась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. В эту минуту женщина почти ненавидела старшего сына: впервые он был так груб и откровенен. Ни с кем-то, кто был ей безразличен, — с ней самой.

— Маэль, как ты смеешь говорить со мной в подобном тоне? — голос ее дрожал. — Ты единственный, к кому я добра. К кому хочу быть добра. Без притворства… — глаза ее наполнились слезами.

— Без притворства? Почем мне знать? Ты скрыла от меня барона, значит, не доверяешь. Не люблю, когда мне лгут те, кого я считаю своим человеком. Ты мой человек, мама. А я твой. Мы похожи намного больше, чем ты можешь вообразить, — горячо произнес он.

— Маэль...

Беатрис зажала рот рукой и, не в силах более сдерживаться, расплакалась и быстрым шагом направилась к себе в спальню.

Юноша ощутил опустошение и досаду. Не позволяя себе осмыслить случившееся, он яростно дернул ручку, бегом пустился к уже ожидающему его экипажу и вскочил в карету почти на ходу, резко захлопнув дверцу, будто желал отгородиться от всего, что только что произошло.

Лошади тронулись, и поместье медленно поплыло назад, растворяясь в сыром осеннем воздухе. Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Маэлю казалось, что он ничего не чувствует. Лишь пустоту и горечь. Но глухое ощущение тяжести во всем теле не давало ему забыть слов, сказанных в передней. Они неподвижно стояли между ним и желанным кислородом, не позволяя вдохнуть полной грудью. Молодой человек часто задыхался, когда был особенно встревожен. «Она сама вынудила меня защищаться», — горестно размышлял он, пытаясь оправдать поступок в собственных глазах — ничего не выходило: Маэль слишком любил мать. И ее боль, ее слезы были для него непомерно тяжелы. «Я знаю, ты не любишь отца... Но почему ты так отчаянно скрываешься перед тем, кто готов к откровенности? Я единственный, кто смог бы тебя понять... Мама, какая же ты глупая... Зачем ты такая несчастная... Да будь у тебя хоть десяток баронов, я бы счел тебя благоразумной и честной. Это же я, Маэль...»

Он провел рукой по лицу, стирая остатки разговора, и быстро выпрямился: долго пребывать наедине с совестью старший Рейзеншейд не умел, да и не хотел. В Маэле слишком рано выработалась привычка одергивать себя: если боль нельзя устранить, ее нужно перекрыть.Чем угодно: быстрой ездой верхом или в экипаже, азартом, красотой. Мысль о подарке для Лизель Фогель всплыла в его разгоряченном сознании еще там, на ипподроме. «Если ставка выстрелит, поведу Лизель в цирк. Я хочу, чтобы она была подле меня. Чтобы хоть ненадолго позабыла о своих обязанностях». И рядом неожиданно очутилась авантюрная затея: девушка должна быть ему под стать. Ее простое платье, грубая шерстяная ткань, сдержанная осанка... «Нет, никуда не годится». Маэль чуть прищурился. «Если я веду ее в цирк, она должна войти туда не как чужая, не как та, на кого все таращатся — Лизель не вынесет любопытных взглядов. Нет, она будет той, на кого публика станет смотреть с интересом и восхищением. Здесь даже благодарность неважна».

Он нетерпеливо постучал в крышу экипажа.

— К улице ремесленников. Быстрее, Арно!

Магазин готового платья госпожи Вебер располагался в глубине, где витрины еще не стремились ослепить роскошью, однако уже умели привлечь взгляд покупателя со вкусом и, разумеется, с приличным годовым доходом.

Маэль вошел, не оглядываясь. Над дверью тихо звякнул колокольчик. Внутри было довольно тепло и просторно, в воздухе стоял запах новых тканей, утюга и легких женских духов. На манекенах юноша увидел последние фасоны платьев: узкие лифы, подчеркивающие тонкую талию, широкие юбки на кринолинах, рукава, отделанные изящным французским кружевом.

Рейзеншейд окинул помещение быстрым, внимательным взглядом. Из соседней комнаты появилась хозяйка — женщина с ровной осанкой и спокойным, непроницаемым выражением лица. В городе знали: госпожа Вебер редко ошибается и для каждой подберет то, что украсит ее лучше всего. Увидев молодого человека, она немного смутилась: мужчины в ее магазин почти никогда не захаживали.

— Сударь? Кого-то ищете?

— Нет. Вернее... — Маэль помедлил. — Мне нужен полный комплект. Для юной девушки.

Он прошелся вдоль магазина.

— Возраст? — невозмутимо произнесла женщина.

— Около семнадцати.

— Рост?

Маэль остановился, на мгновение задумавшись. Затем показал рукой, коснувшись своего плеча.

— Приблизительно такая. Худощавая. Легкая кость. Плечи узкие.

Госпожа Вебер кивнула: этого ей было достаточно.

— Для какого случая?

Юноша игриво улыбнулся.

— Для такого случая, чтобы девушка выглядела так, будто носит подобные вещи всегда.

— Я не совсем понимаю…

— Я же сказал, мне нужен полный комплект. На выход в город.

Женщина вздохнула, что-то соображая. По правде говоря, с такой просьбой к ней обращались впервые. И все же она решила не задавать лишних вопросов, потому как не обладала природным любопытством, и сразу развернула перед Маэлем несколько образцов ткани.

— Сейчас носят более сдержанные цвета. Серо-голубые, пепельные, иногда темно-зеленые, но это больше для замужних дам. Кто посмелее, выбирает модную мадженту. Все зависит от...

— Серо-голубое, — перебил Маэль, не глядя на госпожу Вебер. «Джоан безумно идет этот цвет. Лизель, уверен, пойдет не меньше».

Мягкая ткань с едва заметным отливом легла на стол. Рейзеншейд провел по ней пальцами, оценивая качество.

— Да, подойдет. Платье из такой ткани в наличии? Пусть будет с кружевом, только не слишком плотным. Легкое. Без лишней вычурности.

— Разумеется, я показываю лишь то, что имеется в готовом виде. У меня всегда богатый выбор, господин, не стоит беспокоиться. Кружево французское, ручной работы, прошу заметить, тонкое, изящное, как раз для юной особы, — любезно проворковала хозяйка. Имея большой опыт, она сразу смекнула, что молодой человек не поскупится.

— Лиф должен держать форму, но не сковывать. Иначе она будет двигаться... — Маэль на секунду замолчал, — неестественно. Вы понимаете, о чем я?

— Конечно. Девушка никогда не носила подобного. Вы желаете, чтобы она могла держаться...

— Да. Держаться, — подтвердил Рейзеншейд. Ему чрезвычайно нравилась сообразительность хозяйки.

— Вы неплохо разбираетесь.

— Достаточно.

Госпожа Вебер достала корсет. Юноша взял его в руки, внимательно осмотрел швы, косточки, ткань.

— Этот. Неплохо. Китовый ус не слишком жесткий. Дышать сможет.

— Юбка на кринолине?

— Да. В тон. С умеренным объемом. Не слишком широкая. Ей должно быть удобно идти.

— И сидеть?

Маэль усмехнулся.

— В том числе. Сидеть особенно. Подготовьте сразу все остальное, что там полагается. Кринолин, нижние юбки... и... белье.

Хозяйка немного опешила.

— Молодой человек, это уж неловко. Неужели же у девушки совсем нет белья?

Маэль нахмурился. Он молча достал кошелек из внутреннего кармана пальто, точно зная, что деньги любого человека делают сговорчивее.

— Видите эти двести сольвенов? Давайте так: я не спрашиваю вас о цене, вы не говорите мне о неловкости положения. Есть у нее белье или нет — мне это безразлично. Я хочу, чтобы вы принесли самое лучшее. То, которое обычно берут все модницы.

После этих слов госпожа Вебер наконец поняла, что имел в виду молодой человек, говоря о том, что ему нужен полный комплект. Быстро сосчитав в уме, она оценила его состоятельность. Оказалось, что тот, по всей видимости, сам того не сознавая, предлагал ей на тридцать сольвенов больше, чем требовалось. Таких щедрых чаевых она никогда не получала.

— С вами приятно иметь дело, сударь, — женщина лукаво улыбнулась.

— Еще бы. Несите же, — нетерпеливо отозвался Маэль.

Хозяйка принесла нижнюю рубашку из тонкого батиста, раздельные панталоны до колен с кружевом, несколько нижних юбок, светлые шелковые чулки и подвязки.

— Замечательно. Теперь давайте подберем верхнюю одежду и обувь, чтобы девушка не мерзла.

Госпожа Вебер предложила несколько вариантов. Он остановил выбор на светло-сером шерстяном жакете с воротником из заячьего меха и квадратной шали. Маэль так же тщательно, как и прежде, проверил воротник, подкладку и вес одежды.

— В самый раз. Обувь должна быть на небольшом каблуке. Кожа непременно мягкая. И без лишнего блеска.

Он не знал размера и взял наугад что-то среднее, что могло бы подойти Лизель.

— Перчатки?

— Обязательно. И шляпку. Ленты в тон.

Госпожа Вебер снова исчезла в глубине магазина.

— Все готово. Можем упаковывать.

— Да, постарайтесь побыстрее, я тороплюсь.

Хозяйка кликнула работницу и та управилась с покупками в два счета. Маэль без раздумий выложил двести сольвенов.

— Благодарю вас, госпожа Вебер. Отправьте это по указанному адресу. В ближайший час, — Маэль дал карточку с местоположением фермы.

— Все сделаем. Всего хорошего, сударь. Позвольте узнать ваше имя?

— Маэль Рейзеншейд. Всего доброго, — юноша коротко кивнул и стремительно направился к выходу.

Услышав фамилию, госпожа Вебер села. На прошлой неделе еще один человек с подобной фамилией уже мелькал в ее поле зрения. Одна небезызвестная танцовщица предъявила чек на его имя.

— Бог мой... Что отец, что сын... Такой молодой, а все туда же...

Вечерело. Ферма встретила старшего Рейзен-шейда привычной тишиной, нарушаемой лишь скрипом ворот да далёким мычанием скота. Дорога заняла куда меньше времени, чем он ожидал. Прохладный ноябрьский воздух остудил его голову, но не до конца: слова матери все еще отзывались в нем мучительной тяжестью, словно заноза, которую не удалось вытащить сразу. Однако чем ближе становился знакомый поворот, тем глуше становились мысли и наконец рассеялись совершенно, вытесненные трепетным ожиданием встречи с Лизель.

Дом Фогелей стоял чуть в стороне от дороги и выделялся среди прочих деревенских строений. Внешне он производил впечатление крепкого и добротного, имея прочное каменное основание, и казался шире, чем был на самом деле, хотя, Маэль помнил, комнат было всего три. Дом был сложен в старинном фахверковом стиле: темные балки пересекали светлые стены, образуя строгий рисунок. Известняк, заполнявший деревянные ячейки, слегка потемнел от времени: Йонассу, как человеку практичному, было не до красоты. Высокая крыша, местами потрескавшаяся от частых дождей, тяжёло нависала над небольшими окнами с тонкими переплётами, которые позволяли удерживать тепло даже зимой. Широкие подоконники сплошь были заставлены глиняными горшками.

Маэль бывал здесь несколько раз: Йонасс не любил посторонних. Чаще всего он бегал к подруге тайком и с мальчишеской отвагой тарабанил в окошко кулаком, испуганно приседая всякий раз, когда заслышит недовольный голос отца Лизель, или легонько швырял мелкую гальку, чтобы выманить ее на вечернюю прогулку. Так было в их отрочестве, но теперь Рейзеншейд входил открыто, стуча в дверь.

Отдав поручение разобрать его вещи и встретить посыльного от госпожи Вебер, Маэль поспешил к Лизель, надеясь застать ее одну. Молодой человек разглядел дымок, медленно поднимавшийся из трубы. В окнах слабо горел свет.

Девушка открыла не сразу. Увидев на пороге барона, она растерялась. Отец был в отъезде уже два дня, а шестимесячный Эрвин плохо спал, не давая ей ни минуты отдыха. Юношу поразил ее измученный, уставший вид. Под глазами залегли мягкие тени, кожа была бледнее обыкновенного, губы потрескались. Несколько слипшихся прядей прикрывали скулы, на лбу застыли капельки пота, а на худом плече лежала растрепанная коса. Довершал картину грязный передник, который изнуренная Лизель, по всей видимости, позабыла сменить.

— Маэль? — пугливо прошептала она. — Я... Я не ждала. Извини, я одна...

Сердце Маэля сжалось. Прежде он не видел девушку в таком разбитом состоянии. Он никогда по-настоящему не задумывался о том, как живут простые люди, не имеющие прислуги, ежедневно вынужденные обеспечивать свои потребности тяжким трудом. Все, что доставалось Маэлю и его семье в легкости, как само собой разумеющееся, Лизель было, увы, недоступно. Не говоря ни слова, он прижал девушку к себе и поцеловал ее в макушку, словно младшую сестренку. Лизель обмякла в его руках, и ей вдруг отчаянно захотелось разрыдаться, но она сдержалась, боясь показаться никчемной и слабой.

— Маленькая Лизель, что это с тобой? Ты не заболела? — Маэль дотронулся своим лбом до ее: к счастью, жара не было.

— Эрвин капризничает. Отец уехал в город, я одна с ребенком уже два дня. Только на колодец и поспела. Он все время плачет. Я не знаю... Может, зубки... Да и молока осталось немного. Кормилица обещала прийти только завтра утром, — Лизель говорила едва слышно, будто сама стыдилась своей беспомощности.

Из глубины дома донесся негромкий, но настойчивый плач. Девушка вздрогнула и поспешно отстранилась.

— Опять проснулся... Мне нужно к нему, — она уже хотела было уйти, но Маэль остановил ее за руку.

— Позволишь войти?

— Маэль... — устало вымолвила Лизель.

Не дожидаясь ответа, юноша быстро прошел в главную комнату, служившую одновременно и гостиной, и столовой. Здесь не было ни привычного ему изящества, ни лишнего пространства, и во всем чувствовалась жизнь, тяжелая, лишенная грез. Посередине стоял массивный дубовый стол, на котором одиноко лежали нож и кусок недоеденного хлеба, стояла кружка молока. Рядом — грубо, но добротно сколоченные лавки со стопками выцветших шерстяных покрывал и пара деревянных табуретов на толстых ножках. У окна — высокий буфет для посуды. У стены располагалась массивная беленая печь с чугунной заслонкой, от которой шло такое густое тепло, что Маэль ощутил нестерпимую духоту. Под ногами он услышал скрип широких досок, местами потертых до гладкости. И наконец в темном углу старший Рейзеншейд приметил старенькую деревянную колыбель, по всей видимости, доставшуюся Эрвину от Лизель. Она едва заметно покачивалась, словно малыш неосознанно пытался себя убаюкать. Из колыбели доносилось его упрямое жалобное хныканье.

Лизель поспешила к брату, осторожно поправила одеяльце, перевернула его на другой бок, но Эрвин, привыкший к теплым рукам сестры, не желал оставаться в своей постели. Почувствовав присутствие Лизель, он тотчас расплакался, пытаясь добиться своего. Малыш протягивал маленькие ручки вверх, упорно стараясь ухватиться пальчиками за ее плечи. Девушке пришлось подчиниться его желанию: она знала, что легкие у брата крепкие, и, будучи настойчивым, он станет плакать до тех пор, пока силы его не оставят.

— Тише, тише, мой родной... — проговорила она, но в голосе ее уже не было прежней мягкости, лишь усталость, доведенная до предела.

Эрвин крепко прижался к Лизель, сразу же успокоившись. Маэль вдруг шагнул ближе.

— Дай, — коротко сказал он.

Девушка удивлённо посмотрела на него.

— Что?

— Дай его мне, — твердо повторил Маэль.

— Не надо. Ты его уронишь. Он сейчас опять...

— Не уроню.

— Маэль... — взмолилась Лизель.

— Не уроню, — упорно повторил он, вплотную подойдя к девушке.

Лизель на мгновение замерла, словно решая, стоит ли доверять другу нечто столь хрупкое, и наконец осторожно передала ребенка.

Маэль поспешно снял пальто и сюртук, оставшись лишь в рубашке и жилете, чтобы ничто не сковывало его движений, и уверенно взял Эрвина на руки, будто делал это каждый день. Голова младенца легла на сгиб локтя юноши, а тельце и ножки — на твердое, напряженное предплечье. Левая рука служила опорой, чтобы Эрвину было удобно. Оказавшись в объятиях незнакомца, ребенок мгновенно притих. Он внимательно смотрел на Маэля, боясь шелохнуться. Старший Рейзеншейд самодовольно улыбнулся.

— Так-то лучше. Что, нравится изводить сестру, парень? — насмешливо проговорил он.

Эрвин, недолго думая, опять захныкал.

— Вот видишь... — поспешила сказать Лизель, протягивая руки, чтобы забрать малыша, но Маэль не позволил этого сделать и отвернулся.

— Погоди, — он начал покачивать Эрвина. — Чщщ... Чщщ... Чщщ...

Лизель изумленно уставилась на друга. Она и не предполагала, что он может быть таким заботливым, таким простым, таким близким...

— Странно, — задумчиво пробормотал юноша, — он легче, чем я думал.

— Нет, просто у тебя крепкие руки. И ты не привык.

Маэль усмехнулся. Эрвин попытался дернуться, снова намереваясь заплакать, недовольный тем, что внимание сестры сместилось на незнакомца. Рейзеншейд нахмурился, словно принимая какой-то известный ему одному внутренний вызов. На секунду он прикрыл глаза, вспоминая, и через мгновение тихо, вполголоса, начал напевать.

Это была старинная колыбельная Эрдааль, которую в детстве пела им с Иво няня Береника, — простая, протяжная мелодия с мягкими, убаюкивающими переливами. Маэль помнил всего два куплета, но и этого было довольно, чтобы Эрвин заснул.

Спи, дитя, за дальним лесом

Свет погас и день угас...

Ветер шепчет тихим словом,

Ночь укроет нас...

Спи, дитя, за темным бором

День уснул в траве сырой,

Ветер ходит тихим хором

Сторожит твой сон ночной...

Строчки колыбельной возникли в его памяти так же случайно, как и желание хотя бы немного облегчить бремя, несправедливо легшее на хрупкие плечи маленькой Лизель Фогель. Маэль пел почти неосознанно, негромко и красиво, тем самым мягким душевным голосом, который, казалось, не принадлежал ему, а шел откуда-то из глубины сердца. Девушка, завороженная пением, которого не слышала прежде, чувствовала, как тревога и усталость понемногу отступают и тело наполняется тем удивительным покоем, который рождается словно из ниоткуда, окружая лаской и безмятежностью. Когда голос Маэля умолк, она глубоко вздохнула.

— Эту песню... — прошептала Лизель, боясь спугнуть сон Эрвина, — пела мне моя матушка.

— Мне — няня. Давно...

Ребенок затих. Дыхание его стало ровным. Крохотные пальчики сжимали складки рукава рубашки Маэля.Девушка не сводила с них обоих глаз.

— Он спит, — в голосе юноши прозвучало нечто простое, бесхитростное, почти детское — удовлетворение, лишенное всякой гордости. Лизель благодарно кивнула.

— Теперь осторожно положи его обратно в колыбельку. Справишься?

— Думаю, да.

Как только голова малыша коснулась маленькой подушки, Маэль медленно опустился на лавку.

— Спасибо тебе...

Сидя рядом впервые за несколько лет, отвыкнув от близости друга, Лизель неожиданно для себя ощутила странное притяжение. Она разглядывала руки Маэля, большие и уверенные, мгновение назад баюкающие ее младшего брата с отцовской нежностью, бережно укладывающие младенца в колыбель, и не узнавала в этом Рейзеншейде человека из своего прошлого. Тот был несносным мальчишкой, который часто смеялся, дразнил, горячился, обижался, уходил, не оглядываясь, если что-то становилось ему не по нраву. Этот же оказался статным юношей, внимательным и серьезным, нежным и добрым, готовым прийти на помощь и выступить в непривычной для себя роли. Он остался, не выказав неудовольствия, видя ничем не прикрытую слабость.

Маэль ничего не ответил на ее скромную благодарность, лишь коротко кивнул, будто речь шла о чем-то, не стоящем обсуждения. Некоторое время они сидели молча. В комнате стало совсем тихо, только потрескивали дрова в печи да ровно дышал уснувший Эрвин.

Лизель украдкой посмотрела на юношу: ослабленный галстук, закатанные рукава, прядь волос, небрежно упавшая на лоб — все в нем сейчас казалось ей непривычно родным, знакомым и близким. И от этого становилось тревожно.

— Маэль... — она нерешительно коснулась пальцами края скамьи. — Зачем ты пришел к нам в такое время?

Он повернул к ней голову, и в глазах его мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское.

— За тобой, маленькая Лизель.

Девушка замерла.

— Видишь ли, холодает... — Маэль помедлил, затем игриво подмигнул подруге.

— Холодает... И что с того? — Лизель изо всех сил старалась сохранять серьезное выражение лица.

— Завтра цирк дает последнее представление в этом сезоне, — продолжил он расслабленным голосом, будто речь шла о сущем пустяке. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной...

Девушка быстро замотала головой, даже не дослушав.

— Маэль, твои идеи и раньше были бредовыми, но сегодня ты превзошел сам себя! — раздраженно зашептала она. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать...

— Почему? — с нарочитой наивностью в голосе спросил он.

— Почему? Ты серьезно? У тебя по расписанию время для издевок? — Лизель недовольно поджала губы и кивнула в сторону колыбели.

Юноша проследил за ее взглядом, затем снова посмотрел на нее, театрально моргая. Он достал карманные часы.

—Ошибка, мадемуазель Фогель. По расписанию у меня вообще-то горячая ванна с пеной. Но, — Маэль пожал плечами, — у вас тут такого нет, так что продолжаем разговор, — он усмехнулся, но, заметив нахмуренный лоб подруги, выпрямился и заговорил уже серьезно. — Это я уже видел. Неужели ты думаешь, что Маэль Рейзеншейд не позаботился обо всем? Помнится, в нашу первую встречу ты обмолвилась, что у тебя младенец на руках. Прислуги у вас не прибавилось, насколько я понял, следовательно...

Лизель посмотрела на Маэля исподлобья, не понимая, к чему тот клонит. Юноше на мгновение стало страшно: неужто подруга растеряла тягу к приключениям?

— Лизель, перестань так смотреть, — продолжил он, чуть откинувшись назад. — Кормилица будет здесь с самого утра и останется на весь день, я дал ей пять сольвенов. Тебе не придется беспокоиться.

— Ты что?... Ты уже? Я еще не дала свое согласие...

— Ага, — Маэль не мог сдержать наглой ухмылки. Ему безумно нравилось наблюдать за выражением лица Лизель в эту минуту.

— Вот теперь узнаю Маэля Рейзеншейда, — с укором проговорила она. — Долго притворяться у тебя не выходит.

— Что значит притворяться? Ты думала, я ни на что не гожусь? Я очень изобретательный.И, как видишь, руки у меня отнюдь не бесполезные.

—Уж не сомневаюсь. Только... — Лизель растерялась. — Мне ведь... необходимо... — она окинула беглым взглядом свое старенькое платье и несвежий передник.

Маэль взял ее руки в свои.

— Я же сказал, что обо всем позаботился, — настойчиво повторил он. — Для Эрвина — кормилица, для тебя — моя личная горничная, девушка услужливая и простая. Лишних вопросов не задает. Особенно если хорошенько приплатить. Она поможет тебе собраться.

— Поможет... собраться? — Лизель окончательно запуталась.

Маэль наклонился вперед, опершись локтями в колени.

— Все уже куплено. Завтра будет у тебя.

Девушка вскочила.

— Ты купил мне одежду?!

Маэль схватил ее за руку и рывком усадил обратно.

— Не кричи! — прошипел он. — Ишь ты, расшумелась! Да, одежду. И обувь. И... — он помедлил. — В общем, увидишь. А будешь капризничать, я приду и сам зашнурую тебе корсет. Так что не советую со мной препираться.

Лизель не знала, что ее поразило больше всего: его наглость, беспечность или бесстыдство признаваться в том, о чем приличные мужчины предпочитают молчать.

— Не знала, что ты умеешь.

— Представь себе. И это, прошу заметить, далеко не единственное мое преимущество, — Маэль придвинулся ближе. — Пришлось доплатить тридцать сольвенов, чтобы хозяйка меня не выгнала.

— Маэль, тебе часто говорят, что ты не в себе?

— Сегодня или вообще?

Но вместо ответа Лизель дала ему крепкий подзатыльник.

— Больно, — Рейзеншейд потер затылок. — Некогда мне здесь рассиживаться, — он спешно поднялся. — Забыть не успеешь: завтра, в десять часов утра, ты явишься к главным воротам. Отказа я не приму. Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Девушка поняла, что спорить с ним бесполезно,и, по правде говоря, сил на это уже не осталось.

— Смотри не влюбись, — съязвила она напоследок.

— А вот этого обещать никак не могу, маленькая Лизель. Знаешь, обожаю влюбляться, — вкрадчивым голосом проговорил Маэль.

И, не дожидаясь ответа, юноша скрылся в коридоре. Когда дверь притворилась, Лизель подошла к окну, пытаясь его выследить, но было так темно, что силуэт Маэля почти не различался.

Глава XVIII

... Предзакатный солнечный свет ложился на примятую траву мягкими пятнами, знойный воздух полнился ароматом влажного сена и пыли, поднятой босыми ногами. Где-то вдали перекликались полевые жаворонки, и весь мир казался бесконечно ясным и живым.

Она бежала. Детское сердце неистово билось в хрупкой груди. Лизель украдкой оглядывалась через худенькое плечо и по временам ускоряла шаг, подхватывая подол легкого платья. Все внутри было охвачено веселым клокотанием, лишенным тревоги — так, как бывает лишь в детстве, когда страх не может быть настоящим, потому что бояться нечего.

— Лизель! — донесся звонкий мальчишеский голос позади.

Маэль. Взъерошенные волосы, сбившееся дыхание, упрямый блеск голубо-зеленых глаз. Он гнался за ней, спотыкаясь, но не желая сдаваться, и в этом была какая-то особая, непоколебимая радость, которую невозможно быть отнять.

— Не догонишь! — крикнула она, беспечно рассмеявшись.

Он почти догнал. Но Лизель ловко свернула к старому амбару, юркнула за угол, прижалась спиной к нагретой солнцем стене, затаив дыхание. Секунда - другая. Тишина. Девочка осторожно выглянула — никого. Она сделала шаг вперед и вдруг почувствовала, как чьи-то руки обхватывают ее сзади.

— Поймал, глупая Лизель, — у самого уха раздался знакомый голос. Она вздрогнула и вновь звонко расхохоталась. Но стоило обернуться, как вдруг она увидела перед собой не того Маэля. Перед Лизель стоял высокий статный юноша в темном сюртуке и глядел чужими глазами. Она окинула взором свои руки и поняла, что сама стала взрослой.

И все же глаза Маэля тепло улыбались.

— Когда ты успел вырасти? — удивленно прошептала девушка.

Старший Рейзеншейд молчал. Образ его то приближался, то терялся вдали, превращаясь в смутный силуэт, становясь тенью, скользящей по глади речной воды. Лизель нахмурилась. Но прежде чем она успела что-то сказать, Маэль снова оказался рядом, живой и теплый, и притянул девушку к себе.

Лизель почувствовала влагу его губ и ароматный запах яблок на коже. Юноша жадно впивался в ее губы своими, и девушка осязала всем своим существом, как дрожит каждая частица ее.

— Маэль... — выдохнула она, ощущая, как в груди становится теснее. Он не отвечал и продолжал удерживать ее, затем снова превратился в бесплотный силуэт. А через мгновение возник из ниоткуда. Он резко наклонился к ней, едва коснувшись лбом ее виска.

Нестерпимый холод охватил Лизель, словно на пороге стояла зима... Боль вспыхнула мгновенно, разрывая дыхание надвое. Она не сразу поняла. Его рука грубо оттолкнула ее, и, когда девушка отшатнулась, не сумев удержаться, то увидела окровавленный нож. Родные пальцы крепко сжимали рукоять крепко,уверенно, без дрожи. По ткани платья расплывалось пятно бурой крови. Лизель подняла на Маэля глаза, полные покорной беспомощности и немого вопроса. Взгляд друга оставался хладнокровным и невозмутимым.

— Почему?.. — едва слышно вымолвила она.

Вместо теплой улыбки на его лице появился презрительный оскал.

— Почему? И только? Игра окончена, глупая Лизель. Я выиграл...

Мир вокруг потемнел, словно солнце безвозвратно погасло. И в этой густой тишине она начала падать…

Лизель резко открыла глаза и села на постели: темнота и знакомый потолок. Подушка была влажной от пота, дыхание — прерывистым, неровным. Сердце билось так сильно, что, казалось, его удары заполнили яростным стуком всю комнату.

Из колыбели доносилось тихое сопение Эрвина. Она провела дрожащей ладонью по холодному лбу.

— Глупости... — девушка старалась прийти в себя как можно скорее, чтобы не позволить тревожным мыслям овладеть ею совершенно. Сон понемногу начинал ускользать, но Лизель, вопреки своему терпеливому упрямству, не в силах была бороться со странным, тягучим послевкусием.

Комната продолжала тонуть в унылых зыбких отблесках света, и в их призрачности все теперь представлялось ей посторонним и неустойчивым. Мрак не желал уступить. Лизель поднялась, не зажигая свечи, и тихонько, на цыпочках, подошла к колыбели. Губки Эрвина причмокивали во сне, в маленьком кулачке он сжимал край старенького одеяльца.

«Сегодня...»

Возникшее в ее сознании одинокое слово кто-то с легкостью подхватил, и в ту же минуту раздался стук в дверь. Лизель вздрогнула и отступила от колыбели, будто та обожгла ее. Она поспешно отворила: на пороге стояла молодая девушка, чуть старше ее самой, аккуратно, впрочем, весьма скромно одетая, с гладко зачесанными рыжеватыми волосами с цепкими лисьими глазками.

— Я от господина Рейзеншейда, — сказала она просто. — Пришла помочь тебе собраться.

Не вам. «Тебе».

Лизель молча отошла в сторону, пропуская ее в дом. Горничная огляделась быстро, почти незаметно, но от девушки не смог укрыться ее оценивающий взгляд, лишенный всякого смущения. Горничная Маэля, привыкшая к чужим домам и тайнам, которые те бережно хранили, двигалась уверенно и беззастенчиво.

Следом пришла кормилица: Лизель глубоко уважала женщину и была благодарна ей за расторопность и внимательное, почти материнское отношение к брату. Эрвин оказался в надежных руках, и девушка, несмотря на неизъяснимое внутреннее сопротивление, позволила себе прожить этот день, как того желала. «Не хочу гнать от себя Маэля. Не хочу пресекать его сумасбродство. Пусть все случится...»

Горничная развернула свертки без лишних слов, аккуратно, с деловитой поспешностью. Лизель вытянула шею, пытаясь заглянуть за плечо девушки. На столе оказалась тончайшая батистовая рубашка, почти невесомая, с мягкими сборками у горловины. Она взяла ее в руки — ткань скользнула меж пальцев, непривычно гладкая.

— Шея чистая? — грубовато спросила горничная.

Лизель коротко кивнула. Перед тем, как пойти спать, она протерла все тело намыленной тряпицей и наскоро ополоснулась чуть теплой водой.

— Надевай, — коротко буркнула она.

Лизель посмотрела на нее так, словно та предложила ей сделать что-то непозволительное. Она положила рубашку обратно и взяла в руки панталоны. Светлые, с кружевом по краю — она никогда не видела такой роскоши. Лизель неловко отвернулась, чувствуя на себе изучающий взгляд.

— Если ты будешь так усердно разглядывать каждую вещь, мы и до вечера не управимся. Ты всегда такая медлительная? — проговорила рыжеволосая, не скрывая ухмылки.

— А ты всегда такая настырная? — дерзко отозвалась девушка.

Горничная недовольно цокнула. Лизель посмотрела на нее с вызовом и молча разделась догола. Та не преминула оглядеть девушку с ног до головы. «Худая. Ни бедер, ни груди... И чем только взяла...»

Следом легли шелковые чулки и тонкие подвязки. Лизель не удавалось с ними сладить — пальцы путались, движения выходили резкими и неумелыми.

— Дай-ка, — с притворной услужливостью проговорила горничная. Она опустилась перед ней на колени и ловко закрепила подвязку. Пальцы ее двигались быстро, уверенно. Слишком уверенно. Лизель почувствовала, как ее щеки заливает краской. «Вот уж я до тебя доберусь, наглец... Удумал! Цирк ему подавай! И меня в придачу? Я тебе задам! Не только узнаешь, где раки зимуют — с ними будешь зимовать! Я тебе покажу, почем сотня гребешков! Посмел купить мне белье... Выбирал его, трогал… Тридцать сольвенов приплатил... Бесстыдник...»

Голубовато-серый корсет с тонкой простежкой и аккуратными косточками горничная взяла в руки с едва заметной осторожностью, словно догадывалась о его цене.

— Красивый... Щедрый у тебя... знакомый.

Лизель подняла на нее глаза, не выказав смущения.

— Ну-ка, повернись, — она легонько крутанула девушку, не дождавшись. — Сейчас будем шнуровать.

— Будет больно?

— Будет туго.

С каждым последующим движением Лизель чувствовала, как дыхание становится короче, спина сама собой выпрямляется, тело становится чужим, принимая иную форму.

— Терпи...Сказано тебе — туго. Зато выглядеть будешь, как барышня. Ты же хочешь быть красивой... для него. Стало быть, придется потерпеть.

— Для... не... го...? — задыхаясь, только и вымолвила Лизель.

— А для кого ж? Для Маэля, — горничная осеклась. — Ох, простите. Для господина Рейзеншейда.

«Того и гляди, захлебнется ядом», — зло подумала Лизель. Однако, стоит признать,такая неприкрытая зависть польстила ее самолюбию.

Когда корсет был затянут, наступила очередь кринолина и юбок. Ткань мягко шуршала. Серо-голубое платье с тонким французским кружевом легло поверх них. Оно оказалось легче, чем она ожидала. Горничная расправила складки и отступила на шаг, оценивая свою работу.

— Так... — протянула она, слегка прищурившись.

— Что-то не так?

— Сносно. Только вот волосы... Не с косой же тебе идти. Садись на табурет.

Лизель послушно опустилась на место. В руках рыжеволосой появилась мягкая щетка.

— Ты... давно с ним? — вдруг спросила она, будто между прочим.

Лизель не сразу поняла.

— Дружили в детстве.

Горничная громко хохотнула.

— Видать, дружба не ржавеет, а, куколка? Признайся же, каков он в постели? Хорош? Говорят, хорош.

— Кто говорит? — Лизель неожиданно задала не тот вопрос, что собиралась.

— Да брось. Не строй из себя невинную. Старший Рейзеншейд девок, слышь, как орешки щелкает. И платит щедро. Не то что... некоторые.

Лизель резко встала.

— Закрой свой поганый рот, — прошипела она сквозь зубы.

Глаза горничной округлились.

— А чего ты так всполошилась? По глазам вижу теперь, что не спала. Видать, с фермерскими он не того... Мы для него грязные.

Горничная пожала плечами, но в ее взгляде мелькнуло что-то острое.

— И за что тебе такие подарки... — проговорила она с обидой.

Лизель подошла к ней вплотную.

— Слушай внимательно и запоминай хорошенько, потому что повторять я не стану, — жестко отчеканила девушка. — Если скажешь еще хоть слово о господине Рейзеншейде и его досуге, если хоть одна складка, хоть один локон моих волос придется ему не по нраву, я непременно укажу ему на ту, кто распускает про него грязные слухи. И поверь, он не станет долго разбираться — в один миг прикажет вышвырнуть тебя из их дома. Желающие пойти к ним в услужение никогда не переводятся, потому как платят они щедро. На ферме другого такого дома не сыскать. Не думаю, что ты готова променять их милость на немытые горшки в ближайшем трактире.

Горничная замерла, посерьезнев, и быстро смекнула, что дочь старшего фермера не шутит и не пытается ее запугать. «Если он посылает такие дорогие подарки той, что с ним даже ни разу... Что-то здесь нечисто...» Она примирительно улыбнулась.

— Да что ты, что ты ... право... Я же так. Все болтают, вот и я... Скучно, понимаешь? От житья такого… Я-то только с фермерскими и была. Сама знаешь, каково… А откажешь, так и приложить могут, все одно согласная на все будешь, лишь бы не трогали… Лишь бы поскорее слез… Не то что у тебя. Счастья ты своего не видишь, глупая. Чистый, одетый, красавец, да из благородных… Всем бы такого Рейзеншейда заиметь, да и...

Но Лизель продолжала глядеть на нее с нескрываемым презрением, и та вмиг умолкла.

— А локоны я кручу не хуже их старшей горничной. Я все умею, — немного погодя защебетала рыжеволосая услужливым голосом.

Движения ее стали аккуратнее, бережнее. В конце она накинула на плечи Лизель светло-серый жакет с меховой отделкой, поправила ворот, затем подала перчатки.

— И сапожки. На каблуке-то удержаться сумеешь?

— Сумею, — вздернув подбородок, гордо ответила она.

— Ну, глядись в зеркало. Хороша? Чудо как хороша.

Лизель подошла к небольшому зеркалу и не узнала себя. Она то подходила ближе, то отходила назад: зеркало было слишком маленьким, чтобы позволить ей разглядеть себя целиком.

— Прямо барышня. Как две капли. Вылитая баронесса Рейзеншейд на портрете.

Лизель попробовала пройтись ко комнате. На удивление движения ее были не такими неловкими, как она предполагала вначале. «Осталось привыкнуть к мелким вдохам. А вообще-то не моя забота, господин Маэль. Ты зря обмолвился, что умеешь управляться с женским бельем. Вот и проверим».

Лизель испугалась своих мыслей. Впервые она подумала о том, что он скажет, как станет глядеть. «Не все ли равно? Сам втянул меня, так что пусть смотрит, в кого я позволила себя превратить».

У главных ворот она оказалась чуть раньше назначенного часа. Утро выдалось холодным и ясным; тонкий иней еще держался на жухлой траве, искрясь в редких лучах солнца. Лизель стояла неподвижно, словно боясь, что все, что на ней было надето, исчезнет, и прислушивалась к каждому звуку. Новые сапожки слегка жали, а корсет не позволял сделать ни одного хоть сколько-нибудь полноценного вдоха. Непривычная тяжесть нижних юбок и колокол кринолина принуждали послушно держаться прямо. Все в ней было чуждо, но это до странности волновало. Задумавшись, она не сразу различила стук копыт.

Темная карета с лаконичным гербом Рейзеншейдов на дверце наконец показалась из-за поворота. Кучер натянул поводья, и экипаж мягко остановился. Маэль вышел неспешно, аккуратно снимая перчатки. Лизель обернулась, и глаза ее встретились с испытующим взором молодого барона. Глаза его пристально вглядывались в нее, изучая и привыкая, медленно, без тени смущения скользя по ее утянутой фигуре: от линии плеч к тонкой талии, к мягким складкам юбок, к рукам, покрасневшим от холода, неловко сжимающим перчатки. Маэль был слишком сосредоточен.

— Вот значит как... — тихо произнес он.

Лизель сглотнула. Ей вдруг нестерпимо захотелось двух вещей: вначале оправдаться за то, что позволила облачить ее в этот нелепый наряд, бывший ей не по статусу, за то, что позволила расплести свою растрепанную косу, а затем завязать глаза Маэлю первым, что попадет ей под руку, лишь бы не видеть его оценивающего взгляда.

— Если тебе не нравится... — начала она, отведя глаза в сторону.

— Замолчи, — мягко перебил он. Юноша приблизился, и Лизель ощутила легкий шлейф его духов. — Не нравится? Как мне может не нравится то, что я сам выбрал?

Маэль хотел сказать «та», но отчего-то осекся… Он снова склонил голову набок, разглядывая ее так, словно ему придется написать портрет по памяти.

— Не смотри на меня! — Лизель не выдержала.

— Тише, маленькая Лизель... — он поднес палец к ее губам. — Зачем же еще существует красота, как не любоваться? — Маэль ласково улыбнулся.

«Почему так тревожно? Он почти назвал меня красивой... Барышни ведь слышат эти слова изо дня в день, отчего же я не могу услышать хоть раз? И поверить им... Поверить ему...»

— Я, признаться, рассчитывал на многое, — беззастенчиво продолжал Маэль, наслаждаясь безголосым смущением девушки, и в его тоне прозвучала едва уловимая насмешка, — однако... ты превзошла даже мои самые смелые ожидания.

Лизель вскинула на него глаза и тут же пожалела: молодой человек продолжал улыбаться, любуясь плодами своих стараний.

— Хватит болтать. Открывай дверцу.

— Мадемуазель Фогель, ты уже не дома. Не будь такой серьезной, ну же... Или погоди... Ах, корсет, — протянул он с приторной издевкой. — Да? Это ведь он заставляет тебя хмуриться? — Маэль звонко рассмеялся.

— И он тоже! — прошипела Лизель. — А будешь глумиться, я вообще с тобой никуда не поеду, господин Рейзеншейд.

— Поедешь, — твердо сказал он и распахнул перед ней дверцу. — Полезай, холодно стоять, — юноша сделал вид, что поеживается.

— Болтун... — еле слышно шепнула себе под нос девушка.

Маэль протянул руку. Лизель на мгновение замешкалась, но все же вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись уверенно, почти властно, помогая ей подняться по крохотным узким ступенькам.

Рейзеншейд опустился напротив девушки, но не сразу откинулся на спинку и некоторое время просто смотрел на подругу с нескрываемым восхищением. Лизель отчего-то расхотелось с ним препираться.

Карета медленно тронулась. Она оперлась обеими руками в сидение, не зная, куда себя деть в этом просторном экипаже.

— Тебе удобно? — спросил Маэль немного погодя.

— Сидеть?

— Дышать.

— Более или менее. Пока не разобралась, непривычно.

Юноша растянулся в улыбке.

— Привыкнешь.

— Разве стоит привыкать?

Маэль повел плечами, довольно поджав губы.

— Хотя... — добавил он негромко. — Если станет совсем худо — только скажи. Я, как ты помнишь, блестяще расправляюсь с подобными затруднениями.

Лизель не смогла удержаться от прямого вопроса, который бы все спас либо окончательно все разрушил.

— Значит, все, что о тебе болтают, — правда?

Маэль невозмутимо закинул ногу на ногу, словно она спрашивала о чем-то будничном и безынтересном для них двоих.

— Обо мне много болтают. Думаешь, я стану нянчиться со всеми, кто от скуки судачит о моей жизни? Гоняться за каждым слухом в нелепых попытках дать ему опровержение? Я не таков. Да и разве это может иметь для тебя значение?

— Имело бы, я бы здесь не сидела.

— Вот и славно. Тогда ни к чему расспросы.

— И все-таки? Видимо, ты мало приплатил этой рыжей, раз она позволила себе говорить то, что говорила...

Брови старшего Рейзеншейда сдвинулись.

— Что она тебе плела?

— Нетрудно догадаться.

Но Маэль терпеть не мог недосказанности и, получив от Лизель двусмысленный намек, распаливший его интерес, теперь желал допытаться правды любым путем, и резким движением пересел на соседнее сидение.

— Говори. Знаешь же, что не отступлю, — нетерпеливо пробормотал он.

Лизель попробовала отодвинуться, но он не позволил, схватив ее запястье. Девушка, казалось, не обратила ни малейшего внимания на боль от сжатия, поглощенная стуком своего сердца и мыслями о развязке этого разговора.

— Ты проводишь время с горничными вашего поместья? — выпалила Лизель, напрочь лишенная дара ходить вокруг да около.

— Ты,вероятно, хотела спросить, сплю ли я с ними? — Маэлю никогда не удавалось вовремя остановиться, и его защита снова была грубой и дерзкой.

Девушка опешила, губы ее приоткрылись. Но бесстыдство друга не позволило ей отступить.

— Да, именно это я хотела спросить! Благодарю за подсказку! — щеки Лизель стали пунцовыми.

— А мы что, настолько близки, чтобы я раскрыл перед тобой все свои карты так скоро? — Маэль снова изловчился уйти от прямого ответа.

Но Лизель не казалась ни раздраженной, ни удивленной, словно все знала заранее. Она лишь обратила к нему разочарованный взгляд. И в этой удрученности не было места Маэлю: девушка корила себя за то, что посмела надеяться, будто мальчишка Рейзеншейд и тот, кто сидел сейчас подле нее, не один человек. «Недаром говорят, что из яблочной косточки не вырасти абрикосу...» Юноша чуть прищурился, пытаясь разгадать то, что таилось в ее потемневших глазах, но ничего не выходило. Лизель отвернулась к окну.

— Забудь, — пробормотала она. — Твоя правда: мне дела нет. — И в этот момент она вдруг оживилась. — Почему это вообще должно меня волновать?

— Лжешь, — прошептал Маэль, оказавшись рядом с ее ухом.

Лизель резко повернулась, и ему на миг почудилось, что она его сейчас ударит.

— Не смей...

— Лжешь, — повторил он уже мягче, но настойчивее. — Ты вообще когда-нибудь лгала, или это твой первый опыт? Ты меня ни капли не убедила. Попробуй-ка еще раз...

Пальцы Лизель гневно сжали складки платья.

— Ты слишком высокого мнения о себе, Рейзеншейд, если считаешь, что меня могут волновать твои... развлечения. И я же его еще выгораживала! — девушка зло ударила себя по коленке.

— Правда? Коли так... Это приятно, — самодовольно произнес Маэль. — По доброй воле, не за плату…

Лизель попыталась толкнуть его, чтобы тот больно ударился о боковую стенку, но юноша не сдвинулся с места.

— Тогда к чему эта злость? — снова спросил Маэль, не желая уняться.

— Я не злюсь, — сквозь зубы проговорила девушка.

— Снова ложь. Уже третья попытка, и такая бездарная. Ты уж постарайся, а то становится, право, скучно.

— Я не злюсь, не злюсь, не злюсь, шестнадцать тысяч раз не злюсь! — Лизель сорвалась на крик. Молодой барон неожиданно вспомнил, как они в минуты ссор, во что бы то ни стало стараясь перекричать друг друга, называли огромные числа: он всегда оказывался на шаг впереди.

— Двести тысяч раз злишься, глупая Лизель.

Девушка замерла. «Глупая Лизель...». Она отшатнулась и уперлась головой в спинку сидения. Глаза ее наполнились слезами, дышать стало еще невыносимее. Маэль испугался: ему подумалось, что корсет сдавил ее грудь сильнее прежнего.

— У тебя дрожат руки. Давай я ослаблю...

— Не прикасайся ко мне своими грязными пальцами...

— Лизель, сейчас речь не обо мне, — голос его стал серьезным.

— Это из-за корсета.

— Разумеется. И потому позволь мне тебе помочь.

Карету начало трясти, Лизель невольно коснулась его плеча, но Маэль не отстранился.

— Я не позволю тебе... Или ты намеренно это затеял, лишь бы до... брать... ся до ме...ня? — дыхание девушки обрывалось, и Маэль понял, что медлить нельзя.

Ему уже было плевать на приличия и на мольбы не трогать ее. Он рывком развернул Лизель к себе и, отпихивая ее руки, не давая себя укусить, начал расстегивать жакет. Подруга отчаянно сопротивлялась, но юноша был намного сильнее и проворнее.

— Нет!

Маэль не слушал. Он ловко расстегивал пуговицы одну за другой и наконец добрался до шнуровки. Лизель сдалась, чувствуя растекающееся по телу облегчение. Через несколько мгновений юноша ослабил корсет целиком.

— Неблагодарная тварь! Она затянула тебя хуже некуда! Как ты вообще дышала все это время? Я убью ее!

Лизель жадно глотала холодный воздух. Маэля трясло от злости и желания расправиться с горничной сию же минуту. Но через несколько мгновений взгляд его упал на оголенные плечи и худощавую спину. Он почувствовал себя странно. Старшему Рейзеншейду часто доводилось видеть обнаженные тела девушек, потворствующих его прихотям, но они были чужими и служили лишь его наслаждению. Тело Лизель безмолвно просило о помощи, и Маэль впервые ощутил что-то большее, чем желание обладать. Он хотел беречь.

Юноша не сразу отвел взгляд. Никогда прежде он не размышлял о Лизель Фогель больше, чем следовало, больше, чем сам того желал. До сегодняшнего дня она жила в его памяти подобно прочим девушкам, вынужденно приобретя образ крошечной деревянной фигурки, как попало выкрашенной, купленной на ярмарке за пару гран. Лизель без сожаления была заброшена в ветхую коробку, запылившуюся от времени, и валялась в ней долгих четыре года. Иногда Маэлю хотелось припомнить ее, но всякий раз, когда он порывался освободить девушку из созданного им игрушечного заточения, непременно видел дорогую фарфоровую куклу Джоан, которая восседала на крышке, болтая ногами на шарнирах, не желая сдвинуться с места. И юноша не смел перечить, потому как боялся усомниться в собственных выборах. «Как мне может не нравится то, что я сам выбрал?» Он запретил себе вспоминать, что деревянная фигурка Лизель хотя и была куплена на ярмарке, но представляла куда большую ценность, чем краденые фигурки горничных и отвоеванная, нахально уведенная из-под носа нерадивых соперников кукла Джоан.

Маэль отвернулся, испугавшись своих мыслей, и поспешно подтянул шнуровку обратно, уже не так туго, как прежде.

— Сиди ровно, — грубо бросил он. — И не дергайся.

Лизель не ответила. Дыхание ее постепенно выравнивалось, но грудь все еще тяжело поднималась под тонкой тканью рубашки. Она сидела, опустив голову, не пытаясь ни прикрыться, ни отстраниться.

— Ты... — начал Маэль и осекся. — Ты совсем не умеешь за себя постоять, да?

Девушка медленно подняла на него усталый взгляд.

— Я только что пыталась тебя укусить, — тихо ответила она.

Рейзеншейд замер, затем коротко усмехнулся.

— Верно. Плохо пыталась.

— В следующий раз постараюсь лучше.

— В следующий раз?

Лизель не выдержала.

— Ах, да, не будет никакого следующего раза.

— Будет, — уверенно произнес Маэль.

— С чего ты взял?

Он чуть наклонился вперед.

— Потому что тебе, увы, придется ехать со мной обратно. Или оставить тебя возле цирка? Денег на извозчика у тебя нет, а я тебе не дам ни грана.

Лизель сжала губы.

— Вот же... Свалился на мою голову... — недовольно пробурчала она.

— Один вопрос, последний, и я не стану тревожить: почему ты вечно норовишь сделать мне больно? — он откинулся на спинку, и в его словах больше не было ни насмешки, ни легкости.

— Это же я хочу спросить у тебя, Маэль.

Не отвечая ни Лизель, ни себе, Рейзеншейд медленно протянул руку, уже без резкости, без прежнего напора, и лишь аккуратно поправил край жакета, бережно прикрывая плечо девушки. Пальцы его на секунду задержались, и Лизель Фогель впервые разглядела сожаление в его светлых глазах. И это было куда ценнее сотни извинений, которые были бы сказаны им по принуждению.

— Лизель... — произнес он наконец.

— Что, Маэль?

Он не знал, что сказать, вернее, слишком хорошо знал и оттого не мог произнести ни слова. Маэль не в силах был распрощаться с маской дерзкого наглеца, которому претят чужие невзгоды. Он и сам позабыл, как выглядит его истинное лицо. А было ли оно у него когда-то? Или он родился в маске, как иные рождаются в рубашке? Однако Маэль не мог не чувствовать, как край ее старательно поддевают тонким лезвием и болезненно отрывают с кожей, обнажая его мятежную душу, его подлинную суть. Юноша никогда не смущался телесной наготы, будучи уверенным в своей физической привлекательности, но отворить сердце перед той, что единственная могла это вынести без осуждения и победной ухмылки, не решался. «Она погубит меня... Она не отступит... Стоило ей докоснуться, стоило раскричаться, стоило только произнести, что не злится шестнадцать тысяч раз... как все развалилось. Я-то думал, там броня, чугун, бронза. А там цыплячий пух. Дунешь — и нет его».

— Ты ведь правда... — начал Маэль и тут же остановился.

— Что «правда»?

Он выдержал ее испытующий взгляд и вдруг тихо, почти с досадой, прошипел:

— Ничего.

Лизель горько усмехнулась.

— Правда... Шестнадцать тысяч раз правда…

Глава XIX

Туманное ноябрьское утро давно завладело душой молчаливого Рейзендора, но солнце, затянутое плотной дымкой, не давало ни света, ни тепла, лишь холодное, рассеянное свечение, в котором каменные фасады казались блеклыми и усталыми, а окна, наглухо закрытые шторами, и вовсе подслеповатыми. Узкие улицы наполнились жизнью: отовсюду раздавались скрип колес по сырому булыжнику, неумолчный топот копыт, обрывки разговоров случайных прохожих, прерываемые шумными окриками извозчиков. Иво различил ароматный запах свежеиспеченного хлеба, доносившийся из пекарен, перемешанный с горечью печного дыма. Но есть не хотелось.

Младший Рейзеншейд потерял счет времени. В отличие от брата, он, несмотря на чрезмерную обязательность своей натуры, редко сверялся по карманным часам. Они служили скорее привычным дополнением, нежели были ему действительно полезны. Приятелей у Иво было немного, а друзей — тех и вовсе не было, а потому отлучался из поместья юноша не столь регулярно, разве по поручению отца, или в книжную лавку господина Ройклюма. Иногда ему приходилось сопровождать баронессу Рейзеншейд, когда та забывала вовремя позаботиться о компаньонке, а Маэль в последний момент слал с мальчишкой записку, что «изрядно занят, пусть Иво, миллион извинений и проч».

Он не помнил, как простился с княжной: то ему казалось, что экипаж Роузвудов мгновение назад скрылся за поворотом, то чудилось, что он заперт в одном из собственных снов, искусственно созданном для тайной встречи с Джоан. Но крест, ставший горячим и мокрым от пота, крепко зажатый в кулаке, не дозволял усомниться, что то, чего Иво больше всего желал и боялся, произошло на самом деле, и теперь он не сумеет и дальше пребывать в бесплотных раздумьях о правильности и справедливости своих поступков, честности и чести, порядочности и приличиях. Иво сделал свой выбор, отдавшись порыву. Да и откуда ему было знать, как должно поступить молодому человеку в его положении? «Джоан сама подпустила меня. Как можно требовать от безумца стойкости духа? Этого никак нельзя. Означает ли случившееся с нами в костеле и продолжившееся в карете, что она все же сделала свой выбор? Ведь не могла же княжна плакать по Маэлю? Верно знаю: она плакала обо мне, плакала от безысходности. Что может служить большим доказательством окончательности ее решения? Ты не заслуживаешь этой неопределенности, Иво... Только не ты... Но мне не нужна жалость, Джоан. Меньше всего я желаю твоей унизительной опеки. Как бы мне хотелось, чтобы ты хоть раз взглянула на себя моими чуткими глазами и осознала, что теперь можешь проделывать со мной все, что тебе вздумается? И каждый жест твоей доброй или злой воли я приму с благодарностью. Только бы быть подле... только бы жить, зная, что ты живешь неподалеку. Как же быстро понижаются ставки... Еще вчера я тешил себя надеждой, что когда-нибудь стану мужем той, что отобрала мое сердце и разрушила мои убеждения, представлявшиеся мне непоколебимыми. А сегодня я готов спать хоть на голом полу, лишь бы слышать ее неровное дыхание и томные стоны, от которых мое помешательство пуще распаляется; лишь бы держать ее в своих руках, не опасаясь разоблачения. Ты говорила, что отдашь последний год брату... Но ведь для меня он тоже может стать последним. Так выбери того, кто будет предан тебе, как бездомный пес, которому довольно и одного ласкового взгляда, одного поглаживания по макушке — он все равно увяжется следом, а потом станет долго сидеть у калитки в надежде, что когда-нибудь удача ему улыбнется».

Горло пересохло. Жажда была почти болезненной. Иво остановился, огляделся по сторонам и наконец осознал, где находится. Тесная улица, зажатая между двумя рядами домов, вела к длинной аллее Бьорна Мильке. Справа, под нависающим деревянным козырьком, болталась отсыревшая жестяная вывеска чайной «Ветви и небо». Он толкнул дверь, не раздумывая.

Юноша поежился от тепла, хлестнувшего его по щекам, резко сменившего промозглую сырость уличного холода. Воздух в заведении был густ от пара, запахов чая и чего-то приторно-сладкого. Несколько столиков были заняты: пожилой господин уютно устроился у окошка со свежей газетой; пара ремесленников оживленно о чем-то спорила вполголоса, сидя в левой стороне зала. Иво прищурился: в темном углу одиноко расположился светло-русый молодой человек с пронзительными болотными глазами. Ему не могло показаться: Маттиас фон Эрен.

Тот сидел, откинувшись на спинку венского стула, и лениво вертел в пальцах пустую стеклянную чашку, будто ждал, что она должна вновь наполниться. На Маттиасе был темный сюртук, слегка поношенный, но все еще державший форму; волосы доходили до линии плеч, и он то и дело запускал в них свои длинные пальцы, убирая со лба. Молодой человек выглядел уставшим и мрачно-равнодушным.

Иво не решался подойти, но Маттиас первым поднял на него глаза и, заметив его, так же, как и юноша секундами ранее, прищурился, словно не понимая, кого именно видит перед собой.

— Рейзеншейд, — протянул он с легкой усмешкой, наконец уверившись, что видит именно Иво. — Вот уж кого не ожидал встретить в подобном месте.

Молодой барон, обрадованный неожиданной приветливостью человека, по какой-то неведомой причине не удосужившегося ответить на его послание, стремительно направился к столику, снимая перчатки.

— Могу сказать то же самое, — спокойно отозвался он. — Позволишь?

Маттиас кивнул на стул напротив. Иво сел. На мгновение между молодыми людьми повисла неловкая тишина: оба будто приглядывались друг к другу заново.

— Чай? — наконец спросил Маттиас, повернув голову в сторону стойки.

— Не откажусь.

Фон Эрен щелкнул пальцами, привлекая внимание хозяйки, и через несколько минут перед Иво стояла чашка черного чая, из которой поднимался тонкий пар. Юноша сделал желанный глоток: горячий терпкий вкус слегка поубавил накопившееся напряжение.

— Я писал тебе, — произнес Иво, глядя прямо на Маттиаса. Тот чуть приподнял бровь.

— Писал?

— Да. Сразу после бала у Роузвудов. По правде сказать, это было не совсем мое письмо.

— То есть?

— Я писал по просьбе Маэля. Он хотел, чтобы я от его имени вернул тебе двадцать сольвенов. Вы ведь... — он замялся, не зная, какое слово лучше подобрать, — в ссоре. Маэль во всем признался.

Иво казалось, что имя брата и напоминание о неразрешенном конфликте неприятно кольнут его бывшего друга, однако лицо Маттиаса оставалось невозмутимым и безучастным. Он лишь усмехнулся, коротко и безрадостно.

— А, вот оно что.

Младшего Рейзеншейда смутила его непробиваемая сдержанность, и он никак не мог взять в толк, к чему разъяснения, если письмо и так имело необходимые подробности.

— Хочешь сказать, что не получал конверта? Прислужник доложил, что передал его вашему лакею.

— Значит, письмо все же дошло. Только вот получено оно было, судя по всему, моим любезным папенькой. Я всегда отвечаю, каково бы ни было содержание.

Иво поерзал на стуле и подался вперед.

— Но почему же он не отдал его тебе?

Фон Эрен мягко рассмеялся, поражаясь наивности младшего Рейзеншейда.

— Знаешь, Иво, ты обладаешь удивительным даром: веришь в людей даже после всего, что о них узнаешь. Мой отец тоже обладает даром, только иным — оказываться рядом всякий раз, когда дело касается денег. Нужда и бесконечные проигрыши приучили его быть бдительным и не упускать возможностей поживиться за чужой счет. — Он постучал пальцем по краю чашки. — Двадцать сольвенов, верно?

— Верно.

— Этого ему более чем достаточно, чтобы скоротать вечер в компании женщин и таких же бездельников и пьяниц, как он сам. Жаль, конечно, тебя разочаровывать, но я не из тех, кто стыдится и старается не замечать слона в посудной лавке, — Маттиас глубоко вздохнул. — Да и достучаться до его совести не представляется возможным, потому как ее нет.

Иво отчего-то стало невыносимо жаль юношу.

— А как же теперь...? — начал было он, но фон Эрен его перебил.

— Что сделано, того не переиграть. Маэль вернул мне долг — я благодарен. Не его вина, что деньги оказались в чужих руках. Однако ничего уже не изменить. Только все это вздор. Вряд ли он осознал и когда-нибудь сможет в полной мере осознать, какую боль причинил.

Иво кивнул, не смея не согласиться.

— Я знаю, что он совершил. И будь я на твоем месте, ни за что не простил бы. Но Маэль раскаивается и говорил предельно искренне, что многое бы отдал, лишь бы воротить все назад...

Маттиас посмотрел в окно, поджав губы, челюсти его напряглись, на скулах заиграли желваки.

— Отчего же не воротить? — молодой человек вдруг оживился. — Я готов.

Иво просиял.

— Правда?

Маттиас качнулся на стуле, откинувшись назад и внимательно посмотрев на младшего Рейзеншейда.

— Ты же сам сейчас сказал, что не простил бы, а ведь Маэль — твой брат... — протянул он, — отчего смотришь с надеждой? И сдалась тебе наша дружба?

Иво почувствовал себя бестолковым.

— Я действительно непоследователен. Так всегда бывало. Маэль совершал глупости, пакостил, а я ощущал вину и стыд вместо него. Я никогда не мог по-настоящему отделиться от брата. И теперь... я ищу твоей дружбы, как когда-то искал он. И мне кажется, что если ты не согласишься пойти на мировую с Маэлем, то и наше общение сойдет на нет.

Маттиас внимательно слушал.

— Ах, вот оно что. Ты действительно полагаешь, что я не стану общаться с тем, кто прямо или косвенно связан с фамилией Рейзеншейд? Ну уж, братец, тогда бы мне пришлось отвернуться от половины города. Я не склонен судить о людях по их связям, хотя иногда стоило бы. Но тогда и меня бы судили по отцу, а мы с ним цветем на разных полях.

Иво скромно улыбнулся краешком губ.

— Значит, я могу писать? — с надеждой в голосе произнес он.

— Да, только, будь добр, впредь не присылай ничего ценного, — молодой человек сделал большой глоток. — Скажи-ка лучше, что привело тебя сюда в столь ранний час? Мне казалось, подобные тебе юноши с утра до ночи сидят за книжками.

Иво нервно провел пальцами по краю чашки.

— Признаться, ничего интересного. Я умирал от жажды.

Маттиас хмыкнул.

— Только ли?

— Иногда достаточно и этого.

Фон Эрен некоторое время молчал, раздумывая, стоит ли задать следующий вопрос.

— Как он?

Иво сразу понял, о ком речь.

— В своем духе. Проиграл крупную сумму в «Сытой кунице». Отец по обыкновению разозлился, отослал его на ферму. Вчера, кажется, был на скачках. Мама ни за что без него не поедет. Так что… Отец всю прошлую неделю был счастлив ее уговорами.

— А говорят, в этой жизни нет ничего постоянного. Маэль — прямое тому опровержение.

— Разве что стало хуже, — невпопад бросил младший Рейзеншейд.

— Охотно верю.

Иво показалось, что в болотных глазах Маттиаса мелькнуло злорадное наслаждение, но он поспешно отмахнулся. Фон Эрен налил чаю из маленького чайничка со сколом на крышке, но пить не стал.

— Знаешь, — продолжил Маттиас, — я давно перестал пытаться понять Маэля. И ты не лезь в его дела — занятие неблагодарное. Впрочем, к черту это. Послушай, сегодня в городе найдутся куда более занимательные вещи.

Младший Рейзеншейд вопросительно взглянул на него. Юноша усмехнулся, и в его усталом взгляде появился живой огонек.

— Ты ведь не слишком занят своими благородными терзаниями?

— Смотря для чего.

— Для цирка, конечно. Неужели не слыхал?

— Цирка?

— Да, — кивнул Маттиас. — Приезжие. Говорят, представление стоит того, чтобы потратить на него несколько вендов и пару часов. А я, признаться, давно не позволял себе подобных... развлечений. Но сегодня удача на моей стороне. Так что, составишь компанию?

Иво задумался всего на мгновение.

— Отчего бы и нет.

— Вот и славно. Тогда надобно поторопиться, — он бросил взгляд в окно: за стеклом медленно тянулась городская суета. — Уверен, нас ждет нечто любопытное.

Младший Рейзеншейд проследил за взглядом нового товарища. В глубине его сознания пауком на тонких лапках проползла тревожная, едва уловимая мысль, будто день этот уже давно кем-то предрешен и избежать его причуд не удастся.

К полудню туман над Рейзендором так и не рассеялся, но словно приподнялся, стал легче, и город, накрытый громадным дымчато-пепельным колоколом, задвигался живее, шумнее, наполняя улицы привычной нетерпеливой суетой. Когда Иво и Маттиас покинули чайную, все уже наполнилось будничным гудением: пузатые экипажи теснили друг друга, мальчишки-посыльные сновали между прохожими, где-то вдали примостился старичок-шарманщик в надежде заработать несколько вендов на добрый ужин, и в этом беспорядочном движении чувствовалось что-то праздничное, предвещающее интересное событие.

— Нам туда, — бросил Маттиас, указывая вперед. — В газете писали, что циркачи развернут свои шатры неподалеку от Черного Ясеня.

— Разве им позволено занимать эту землю? — изумился Иво.

— Обыкновенно не дозволяется. Но таково было желание наследного принца. К тому же, в город в преддверии праздника съехалось большое число наставников, их куда больше, чем было в прошлом году, а им тоже необходимо развлечься. Циркачи не платят налоги, так что... Думаю, им придется организовать шоу на порядок выше. Недаром туда рвется столько народу в эти дни.

Улица Черного Ясеня была священной для каждого жителя Эрдааль и в особенности для каждого наставника. Именно здесь больше семидесяти лет назад развернулись кровавые уличные бои, приведшие к упразднению Парламента. Орден Наставничества, образованный в 1788 году двенадцатью смелыми молодыми людьми дворянского происхождения, нашедший поддержку среди многих слоев гражданского населения и бастардов боролся с засилием власти Парламента и фиктивным положением королевской семьи. На стороне наставников оказался наследный принц Фердинанд, который не желал мириться с притеснением своего отца — младшего наследника королевской крови, против легитимности коего выступал парламент. Наставники были убеждены, что каждая дворянская семья должна оказывать влияние на государственные институты и быть задействована в военных и политических структурах, а потому после окончательного свержения парламентеров, члены Ордена организовали несколько академий, разбросанных по всему королевству, предназначенных для обучения и последующей подготовки юных наставников. Смена власти — важнейший постулат, который был призван обеспечить развитие демократического строя, а главное — наличие ступенчатых реформ, способствующих процветанию государства.

Огромный, туго натянутый купол из плотной парусины с выцветшими темно-красными и грязно-золотыми полосками завлекал издалека. По краям полотно было перехвачено толстыми канатами, уходящими в землю под острым углом, словно удерживая нечто живое, отчаянно рвущееся наружу. У входа высились деревянные столбы с прибитыми к ним кричащими афишами, слегка замоченными утренней изморосью. Буквы кое-где расплывались, но Иво различил следующее:

ВЕЛИЧАЙШЕЕ СОБЫТИЕ СЕЗОНА!

ВПЕРВЫЕ В РЕЙЗЕНДОРЕ!

ПРОСЛАВЛЕННЫЙ ПЕРЕДВИЖНОЙ ЦИРК-ШАПИТО КОРТИ-АЛЬТГОФА ИМЕЕТ ЧЕСТЬ ПРЕДСТАВИТЬ НЕВИДАННОЕ ЗРЕЛИЩЕ, ПОТРЯСШЕЕ СТОЛИЦЫ ЕВРОПЫ!

ПОД ОГРОМНЫМ КУПОЛОМ, ОСВЕЩЕННЫМ ДЕСЯТКАМИ ОГНЕЙ ВАМ БУДУТ ПОКАЗАНЫ:

НЕСРАВНЕННЫЕ ВОЗДУШНЫЕ АКРОБАТЫ, БРОСАЮЩИЕ ВЫЗОВ САМОЙ СМЕРТИ НА ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНОЙ ВЫСОТЕ!

ДРЕССИРОВАННЫЕ ЗВЕРИ ИЗ ДАЛЬНИХ СТРАН, ПОВИНУЮЩИЕСЯ МАЛЕЙШЕМУ ЖЕСТУ СВОЕГО ПОВЕЛИТЕЛЯ!

ЧУДЕСА ЭКВИЛИБРИСТИКИ И НЕВЕРОЯТНОЙ ЛОВКОСТИ, КОТОРЫМ НЕТ РАВНЫХ НА ВСЕМ КОНТИНЕНТЕ!

ТАИНСТВЕННАЯ ЛЕДИ АДЕЛИНА—НЕУСТРАШИМАЯ ЖЕНЩИНА, СПОСОБНАЯ ПРОЙТИ НЕВРЕДИМОЙ СКВОЗЬ ОГОНЬ И ОСТРЫЕ КЛИНКИ И ОСТАТЬСЯ НЕПОСТИЖИМОЙ!

И НАКОНЕЦ... ЗНАМЕНИТЫЙ НОМЕР ПОВЫШЕННОЙ СЛОЖНОСТИ, ПРЕДСТАВЛЕНИЕ БЛИСТАТЕЛЬНОГО ДОМИНИКА АЛЬТГОФА, КОТОРОМУ НЕТ РАВНЫХ, —ЖОНГЛИРОВАНИЕ ВЕРХОМ! ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЕЖЕДНЕВНО

30 ОКТЯБРЯ - 8 НОЯБРЯ

В 12 ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ И В 7 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

СПЕШИТЕ! ИБО ПОДОБНОЕ ЗРЕЛИЩЕ НЕ ПОВТОРИТСЯ ВНОВЬ!

Перед входом уже толпился народ. И снова горожане всех сословий перемешались: утонченные дамы в дорогих шляпках стояли рядом с мастеровыми в грубых кожаных куртках, адвокаты из маленьких юридических конторок — с крикливыми полноватыми торговцами. Дети тянули родителей за рукава пальто, указывая на лошадей с волнистыми гривами, привязанных поодаль, и на клетки, накрытые брезентом, из-под которых доносилось глухое рычание.

— Люблю подобные места, — стараясь перекричать толпу, громко произнес Маттиас, медленно продвигаясь вперед. — Здесь все притворяются, но никому не приходится это скрывать.

Иво ничего не ответил. Он не мог оторвать сосредоточенного взгляда от входа — темного рваного разреза на полотне, в котором по одному исчезали люди, точно проглатываемые чьей-то ненасытной безжалостной пастью — и чувствовал странное напряжение на кончиках пальцев, слабость в коленях: в последний раз он был в цирке ребенком. Тогда все представлялось иным: и шумнее, и ярче, и страшнее, и радостнее одновременно.

1853 год. Летний вечер, духота, одолевшая горожан, доведшая всех до изнеможения, словно прилипшая к взрослым и детским телам; раскрасневшиеся лица, вспотевшие макушки; мама, обессилевшая от бесполезного помахивания веером; жирные мухи и слепни, лениво переползающие по шатру и клеткам с ослятами, которым Маэль пробовал подражать в попытках развеселить младшего брата. И все же память не смогла удержать ни огней, ни гула, ни лиц. Лишь тревогу.

Иво в тот день знатно досталось от отца. Маэль куда-то запропастился. Это произошло внезапно, словно старший Рейзеншейд, подобно крохотному белому кролику, исчез в черном цилиндре ловкого фокусника. Еще мгновение назад он стоял рядом, дерзко ухмыляясь, замышляя очередную пакость — и вот его нет.Иво помнил, как сердце ухнуло вниз, затошнило, как он, не раздумывая, бросился искать, проталкиваясь через толпу, чувствуя, как мужские локти больно врезаются в его худощавые бока. Если найти быстро — никто и не заметит.

Оказалось, Маэль убежал от мамы, желая развлечься ее беспокойством, и притаился за дальним ограждением с лошадьми. Он сидел на корточках, совершенно спокойный, и хитро выглядывал, с любопытством поджимая губы.

— Ты идиот? — Иво зло одернул его за плечо, подкравшись сзади.

Маэль вздрогнул, но тут же расхохотался.

— На кой черт ты поплелся за мной, Иво? Это матушка должна была хватиться.

— Думаешь, не хватится? Бежим скорее! Или хочешь, чтобы влетело?

— Мне не влетит, — отозвался брат, задрав нос.

Они вернулись почти вовремя. Представление еще не началось, и матушка, увлеченная болтовней с леди Амалией, к счастью младшего, ничего не заметила. Но Маэлю неудавшегося переполоха оказалось недостаточно, он подбежал к матери и дернул ее за рукав.

— Вы что же, баронесса, не видите, что у вас ребенок пропал?

Беатрис перевела на него обеспокоенный взгляд.

— Маэль, что стряслось?

— Вот съели бы меня львы, что бы ты тогда сказала? Если бы не Иво...

Беатрис строго сузила глаза и метнула недовольный взгляд на младшего сына.

— Я... Маэль... — Иво не мог вымолвить ни слова: он всегда бессознательно боялся матери.

— Я не желаю ничего слушать! Вы оба будете наказаны! Впредь никаких сачков, никаких бабочек! Сидеть дома, писать письма с извинениями!

— Но мама, я же пошутил! Иво потерялся, я обернулся — а его нет! Я быстро нашел. Мы же целы, к чему наказывать?

Иво растерянно взглянул на брата: он знал, что последует дальше. Губы Беатрис сжались в нитку.

— Куда тебя несет? А если бы Маэль потерялся, пока искал тебя? Глупый, несносный мальчишка! Вот, значит, кого я должна оставить без бабочек и сачков!

Иво онемел. Он знал, что если заговорит в свое оправдание, то непременно разревется от обиды и несправедливости, а это бы еще более раззадорило Маэля.

— Извини, матушка, — кротко процедил он сквозь зубы.

Вечером, когда Леорик, раздраженный холод-ным молчанием жены за ужином, спросил, отчего она так сердита, Беатрис, не удостоив мужа и взглядом, ответила:

— Твой младший сын капризничал.

Слова матери прозвучали так ровно, так буднично, что в первое мгновение мальчик даже не понял их смысла. А когда понял, не смог ни возразить, ни отстоять свою невиновность. Иво уже тогда, в детстве, казалось, что оправдания унижают намного больше, нежели несправедливость. Что-то внутри него глупо, безрассудно сопротивлялось самозащите, словно держать оборону значило отречься от внутренней силы. Он привык к незаслуженным упрекам и наказаниям Беатрис, привык к тому, что отец почти всегда идет у нее на поводу. Но, если бы Маэль хоть раз извинился перед ним, Иво был бы готов сносить любые наказания вместо него, лишь бы видеть искреннее раскаяние брата и физически ощущать превосходство над ним. Но Маэль все так же невозмутимо, словно это его ничуть не касалось, с аппетитом откусывал от запеченной куриной ножки, позабыв о своей лжи, и даже не глядел в сторону Иво. Младший Рейзеншейд чувствовал, как в его душе тихо, беззвучно ломается вера в то, что его жертва когда-нибудь будет оценена по достоинству. Однако он был не в силах отступить.

Ему было девять, и уже тогда Иво слишком хорошо осознавал, что в глазах своей матери он не иначе как щит для Маэля и только затем был и нужен. Юноша знал: если Маэль исчезнет — его бросятся искать. Если Маэль притворится паинькой — ему поверят или сделают вид, что поверили. Но если что-то случится в присутствии матери — вина ляжет на плечи Иво. И если понадобится прикрытие — Иво прикроет, не высказав ни единого упрека. Не сын. Не брат. Щит.

Шли годы, но младший Рейзеншейд не мог найти ответа, чем заслужил такую участь, в чем провинился? Почему редкие случайные проявления материнской нежности: легкое прикосновение к волосам, холодный поцелуй в лоб — являлись для него не правом, а наградой, ради которой необходимо было выслуживаться?

— Иво, идем же! Билеты у меня, — Маттиас легонько подтолкнул его. Юноша помотал головой, стараясь отогнать привязавшуюся к нему тень воспоминания, словно летящую сентябрьскую паутину, и молча последовал за фон Эреном.

Глава XX

Внутри оказалось теплее, чем он ожидал. Пахло опилками, лошадиным потом, горелым маслом и сладковатым дымом дешевых ламп. Под сотнями пар торопливых ботинок и сапожек мягко пружинил настил, засыпанный свежими стружками. В полумраке купола терялись канаты, перекладины и подвесные конструкции. Длинные ряды деревянных скамеек амфитеатром поднимались вокруг круглой арены, огороженной низким барьером.

Иво невольно поднял голову: высоко над ними, почти под самым сводом, медленно двигалась тонкая фигура в трико, едва различимая в дымке. Молодой человек перебирался по канату с такой легкостью и бесстрашием, будто ступал по ровной земле. Внизу же, у самого края арены, суетились служащие, поспешно поправляя реквизит, проверяя исправность ламп и переговариваясь по-итальянски.

Маттиас молча сверился по билетам.

— Наша сторона правая.

Юноши сели неподалеку от центральной части, достаточно близко, чтобы видеть происходящее на арене без помех. Скамьи были непривычно жесткими и ледяными, что только усилило напряжение в теле Иво, сделав младшего Рейзеншейда еще более сосредоточенным, почти настороженным.

Постепенно шум вокруг поубавился. Разговоры понемногу смолкали, дети притихали, даже случайные смешки звучали теперь как-то приглушенно, будто люди, сами того не замечая, невольно поддавались общей атмосфере таинственности и предвкушения чудес. Наконец за кулисами раздался громкий сигнал — свет, и без того неровный, чуть потускнел.

— Начинается, — шепнул Маттиас.

На арену вышел конферансье — долговязый мужчина в ярком фраке — и преувеличенно широким жестом поприветствовал публику. Его звонкий голос, усиленный особой манерой, разнесся под куполом, отразился от полотна и возвратился глухим эхом. Он остроумно шутил, рассыпался в поклонах, погруженный в самолюбование, свойственное всем конферансье, мнящим себя хозяевами представления. Вскоре внимание зрителей было полностью приковано к кружку света внизу.

Представление началось почти незаметно. Конферансье, сияющий в своем выцветшем великолепии, с чрезмерной торжественностью объявил первое чудо.

Иво слушал вполуха, обессиленный утренним приключением. Слова «невиданное», «величайшее», «бросающее вызов самой смерти», призванные пустить пыль в глаза любопытной публике, звучащие громко, но пусто, его нисколько не трогали ровно до тех пор, пока над головами людей не зашевелилось что-то живое. Несколько сотен глаз устремились вверх.

Высоко, под самым куполом, задвигались фигуры. Тонюсенькие, почти бестелесные, они ловко перебирались с перекладины на перекладину, цеплялись руками, отпускали их и на мгновение зависали в пустоте, прежде чем снова найти опору.

— Упадет — не заметят, — негромко произнес Иво.

— Вот что уж наверняка произведет фурор, —довольно поддакнул Маттиас.

И точно: один из акробатов сорвался (или сделал вид, что сорвался) — по залу прокатился сдавленный женско-мужской крик. Молодой человек качнулся, повиснув на одной руке, а затем, будто играючи, вернулся на канат. Аплодисменты были громкими, но короткими — публика еще разогревала свой ненасытный интерес.

Следующий номер сменил его почти без промедления. На арену вывели лошадей, стройных, нервных, с блестящими лоснящимися спинами. Они двигались по кругу, постепенно ускоряясь, и позже на спину одной из них вскочил всадник. Он стоял, не держась, лишь слегка разведя руки в стороны, и в этом равновесии было нечто вызывающее и пугающее одновременно. Знаменитый Доминик Альтгоф был бесценным сокровищем передвижного цирка, его главной сенсацией и неизменно приковывал взгляды даже самых искушенных зрителей.

— Вот это уже интереснее, — Маттиас по-птичьи вытянул шею, стараясь проследить за каждым движением наездника.

Артист, не сбавляя хода, начал подбрасывать в воздух тонкие кольца, затем ножи. Они взвивались кверху так легко, словно ничего не весили, сверкали в свете ламп и вовзращались в его руки с филигранной точностью.

— Ошибется — и конец, — с важностью констатировал фон Эрен.

— Такие не ошибаются. Недаром цирк его. Значит, хватка смертельная, — отозвался Иво, весь обратившийся в слух и внимание.

Младший Рейзеншейд неотрывно следил за движением ножей, за их плавным пересечением в воздухе и ловил себя на том, что уже даже не предвосхищает фатальную ошибку Альтгофа, а страстно желает ее, и вместе с тем он не мог не поразиться мастерству наездника. «Диво как хорош...»

После бурных продолжительных аплодисментов на арену скромно, не глядя по сторонам, вышло двое служащих. Кольцо обложили металлическими рамами, между которыми весело вспыхнул огонь. Пламя поднялось резко, с сухим треском, и воздух на мгновение потяжелел. Из-за занавеса выплыла белокурая женщина и мягкой поступью двинулась по узкой линии. В шатре ощутимо притихли даже самые разговорчивые дамы и их непоседливые дети. Иво, до того наблюдавший за происходящим с умеренным интересом, невольно подался вперед.

В свете многочисленных огоньков наряд леди Аделины казался фантастическим, бутафорским, хотя в нем и отсутствовала привычная цирковая вычурность. Аметистовый атлас плотно облегал фигуру, подчеркивая каждое движение, каждое напряжение мышц. По краям костюма тянулись узкие огненные вставки, расшитые золотыми пайетками. Юбка, кокетливо укороченная до щиколоток, открывала легкие, уверенные шаги, лишенные всякой жеманности. В облике артистки не было ни капли салонной женственности — лишь холодная, сосредоточенная грация.

— Эта не из тех, кто играет на публику, — негромко заметил юноша, не смея оторвать взгляда. Маттиас лукаво приподнял бровь, повернув голову и по привычке усмехнувшись уголком губ.

Леди Аделина не спешила. Она медленно подошла к пылающему кольцу, проведя ладонью по воздуху перед собой, словно проверяя его плотность. Огонь сомкнулся вокруг нее, на мгновение скрыв силуэт, и зал замер, а затем она вышла с другой стороны, невредимая, будто все происходящее было для нее детской забавой. Сверху послышался мужской свист восхищения, и после публика взорвалась аплодисментами.

Несмотря на восторг, который ему все-таки удалось испытать, Иво беспрестанно чувствовал, как его внимание все чаще ускользает куда-то в глубь левой стороны, где не должно было быть ничего важного и интригующего. И все же было. Сначала — еле уловимо, как легкое смещение равновесия, когда стоишь на краю ступени, не до конца ощущая опору, а затем чрезмерно навязчиво, словно скучающий ребенок, требующий развлечения. Он продолжал смотреть на арену, рассеянно слушал аплодисменты и аплодировал сам, машинально отмечал смену номеров, но в глубине его сознания уже зародилось упрямое, настойчивое ощущение чужого присутствия. Иво медленно блуждал взглядом по левым рядам, тонувшим в полутени. Лица зрителей сливались, силуэты дробились огнем ламп и редкими бликами на перламутровых пуговицах и украшениях дам.

И тогда он заметил их. Худощавая юношеская фигура, чуть подавшаяся вперед, а рядом — женская, в серо-голубом платье, которое даже в этом тусклом освещении выделялось мягким, почти холодным отблеском. Девушка сидела прямо, с той вынужденной неподвижностью, которая не может не передавать внутреннего напряжения и излишней скованности, а юноша, напротив, казался расслабленным, хотя при этом чрезвычайно внимательным.

Иво нахмурился, недоумевая. У него всегда было хорошее зрение, но в тот момент он подумал, что ему явно почудилось. Однако чем дольше Иво вглядывался в молодых людей на противоположной стороне, тем более убеждался, что видит именно Маэля. Но кто рядом с братом? Он никогда прежде не видел эту девушку... Или видел? «Лизель... Фогель? Что за бред? Этого просто не может быть». Неуловимое, расплывчатое воспоминание дразнило его и никак не давалось в руки, словно озорной котенок. «Я помню это лицо. Да, глаза цвета кофейных зерен, испуганный взгляд... Тощая и мелкая, как сломанная жердь... когда-то вскользь, издалека, давно. Маэль как-то упоминал, что она уехала с фермы. Неужели перебралась в город... Но почему так одета? Не сходится».

Девушка наблюдала за происходящим на арене напряженно и жадно, как те, кому велели смотреть и запоминать. «Точно Лизель Фогель. Откуда взяться такому нескрываемому интересу у городской барышни?» Она слегка качнула головой. И в этот короткий случайный поворот свет коснулся ее лица: Иво окончательно уверился, что видит не кого иного, как дочь старшего фермера.

А вот Маэль на арену почти не глядел. Взор его был тайно устремлен на Лизель. Это было почти неприлично, слишком открыто и долго. Он медленно скользил по ее лицу, задерживаясь то на полураскрытых губах, замирающих в восторженной улыбке всякий раз, когда артистам удавалось невероятное, то на линии шеи, то на тонких худых пальцах, теребивших обрывки билетов, которые от волнения были изорваны на мелкие кусочки. И в нем не было привычной насмешки, как не было присущей ему игры, а как будто удивление и что-то еще более темное, более опасное, неизвестное Иво. Рука Маэля лежала на скамье, прикрытая складками юбок Лизель. Он не касался. И не убирал.

Младший Рейзеншейд инстинктивно ухватился за мысль, неожиданно возникшую в его и без того возбужденном сознании: «Вот значит как... Ты даже не пытаешься укрыться от посторонних глаз... Неужели настолько осмелел? Джоан терзается, боясь нарушить слово, данное тебе, стыдясь нечестности, давая себе волю с оглядкой, противясь мне, ища предлоги отвергнуть... А он даже не скрывается. Вот так карт-бланш... Теперь берегись... Ты сам развязал мне руки. Я тоже не стану таиться. А встанешь поперек — Джоан узнает твою обратную сторону, всю твою мерзкую подноготную». Иво почувствовал, как злое счастье бессловесной победы наполняет его. Впервые он одержал верх, впервые ему не нужно больше изводить себя: совесть молчала, сердце ликовало. «Осталось лишь избавиться от всех остальных».

— Ты кого-то ищешь? — спросил Маттиас, заметив, что товарищ уже несколько минут не смотрит на арену.

— Не уверен, — тихо отозвался тот.

Фон Эрен проследил за его взглядом. И нашел того, кого меньше всего хотел бы здесь лицезреть. Как ни силился он притвориться безразличным, лицо его, до того лениво-благодушное и снисходительное, потемнело, челюсти напряженно сжались, зрачки расширились.

— Вот так встреча... — почти беззвучно прогововорил он. — Прямо-таки день свиданий с благородным семейством Рейзеншейд...

Иво смутился.

— Маэль...

— Я вижу. Ее знаешь?

— Да. Это Лизель Фогель.

— Никогда о такой не слышал. Фогель, Фогель... — Маттиас не мог припомнить. — Приезжая?

— По правде говоря... — но Иво не успел закончить.

Свет на арене резко изменился. Служащие поспешно убрали реквизит, затушили огненные кольца, после чего по шатру потянулся едкий запах дыма. Голос конферансье, объявлявшего последний номер, теперь звучал ниже, торжественнее, с той нарочитой серьезностью и таинственностью, которая предвещает нечто опасное.

— И наконец... — протянул он, растягивая каждое слово, — номер, ради которого, уверен, могие из вас пришли сюда сегодня...

Музыка оборвалась, и вместо нее раздался тяжелый металлический лязг. Рабочие быстро и слаженно выкатили в центр массивные решетчатые конструкции. Железо скрежетало по полу, замыкая круг. Запах в шатре изменился, став еще более густым, резким, с примесью сырого мяса и звериной шкуры.

— ...величайшее испытание мужества и власти над природой...

Публика начала улюлюкать, люди заметно волновались. Где-то в глубине раздался детский плач, но быстро затих.

— Ну наконец-то что-то стоящее, — с едва уловимым удовлетворением произнес фон Эрен.

— Мне показалось, что ты здесь ради Альтгофа, — заметил Иво.

— Разумеется. Но что может быть трепетнее страха перед хищником?

Из-за занавеса донесся глухой рык, едва различимый вначале из-за голосов оживившейся публики, прокатился по залу, словно гром, тянущийся откуда-то издалека.

—... встречайте...

Рык повторился — на этот раз ближе, протяжнее.

—... великолепных африканских львов!

Первый лев неспешно вышел на арену. Огромный, тяжелый, с тусклой, но все еще густой гривой, он ступал с ленивой, обманчивой небрежностью. Хищник явно чувствовал себя хозяином шатра. Остановившись в центре, лев повел головой и вдруг резко ударил хвостом по опилкам. Следом за ним — второй, уже меньше, с еще не оформившейся гривой, но более нервный, по-видимому, молодой самец.Третьей выбежала худощавая самка. Она беспокойно озиралась по сторонам, враждебно рыча на зрителей. Кошачьи глаза блестели в полумраке, и в каждом движении чувствовалась сдержанная, готовая в любой миг прорваться недюжиная сила.

— Черт... Они же сожрут его... Как есть сожрут... — буркнул Маттиас, упершись подбородком в сжатый кулак.

Длинноусый коренастый дрессировщик с хлыстом в руке вошел последним, позволив и без того взволнованно публике как следует полюбоваться его воспитанниками. Движения укротителя были выверенными и четкими, но в них тем не менее чувствовалась осторожность, которую невозможно было скрыть. Ведь бесстрашие не равно безрассудство.

Старший лев снова зарычал. А Иво вдруг понял, что не дышит. Лизель, не на шутку перепугавшись, вцепилась в руку Маэля. Тот что-то шепнул ей на ухо и позволил себе приобнять ее за плечи. И в этот момент впервые отвел от девушки взгляд. Маттиас, уже не скрываясь, глядел в их сторону, не моргая. Глаза бывших друзей встретились. Маэль не сразу отвел взгляд. На короткое ясное мгновение между ними возникло нечто, не имееющее отношения ни к цирку, ни к толпе, ни к прошлому. Во взгляде Маттиаса читалось все: недосказанное, непрощенное, забытое лишь на словах. Он чуть склонил голову набок, как делал всегда, когда хотел скрыть настоящую реакцию. Уголок его губ дрогнул — не то усмешка, не то тень ее. Маэль не улыбнулся, глядя прямо и пристально, будто вел одному ему известный бой, не желая ни отступить, ни уклониться.

Старший Рейзеншейд не вздрогнул, не сделал вид, что обознался, словно давно подготовился, словно у него имелся план дальнейших действий. Однако в его лице что-то изменилось: разом пропала мягкость, исчезло то странное, новое выражение, с каким он смотрел на Лизель. Взгляд стал прежним, узнаваемым. Маттиас натянуто улыбнулся и кивнул ему в знак приветствия. Маэль лишь коротко кивнул в ответ и тут же отвернулся. Иво поразило другое: он и не подумал убрать руки от Лизель, словно нарочито показывая, что ему плевать, что они оба подумают. «Или же растерялся, а потом уж нельзя было, дабы не стать жалким. Но Маэль не трус. Плут, притворщик, но не трус...»

Укротитель поднял руку — хлыст пронзительно свистнул в воздухе. Львы замерли. Молодой лев, стараясь не отставать от старшего, вдруг резко дернулся и хрипло зарычал на дрессировщика. Волна испуга прокатилась по шатру. Женщины вскрикнули. Дети начали вскакивать со своих мест. А Маэль тем временем взглянул на Иво. Между братьями сквозь огонь, железо и шум протянулась тонкая, невидимая нить — старая, натянутая до предела. Иво понял: представление для него только началось. Теперь уже никто не смотрел на арену. Лизель наконец заметила младшего Рейзеншейда, и смущение ее было столь велико, что и она позабыла, что рука Маэля вжалась в ее плечо, не давая отстраниться.

— Маэль... это же Иво? Твой брат Иво? А с ним какой-то молодой человек, он тоже смотрит на нас!

— Да, это мой брат, — как можно более непринужденно отозвался он, нежно поглаживая плечо девушки. — Отчего ты так переполошилась? Конечно, надобно было догадаться, что кого-нибудь да встретим.

— И куда нам теперь деваться? — Лизель рыпнулась в попытках отстраниться, но Маэль не дал ей этого сделать, будто камнем прижав ее к лавке.

— Мы не сделали ничего предосудительного, — уверенно проговорил юноша.

— По-твоему, дочка фермера, разодетая в платье барышни, и рука молодого барона, лежащая на ее плече, — обыкновенное дело? Что бы ты ни сказал, они все видели. И на кой черт я тебя послушала! Только посмей впутать меня в свое болото! Я тебе не горничная, понятно?

— Хватит шуметь! Вот где, скажи на милость, где болото? — Маэль сам начинал горячиться, но не из-за девушки. Он злился на брата и Маттиаса, расстроивших его первоначальный план. — Лизель... Право, Иво никому не скажет. Он же мой брат, в самом деле. Вспомни, сколько раз он прикрывал нас, когда мы сбегали смотреть ужей или лягушек или воровать яблоки. Он — молчок.

Лизель мягко улыбнулась, немного успокоившись.

— Даже если так. А этот? Ему можно доверять?

Маэль снова взглянул на Маттиаса, и в душе его шевельнулись крохи тревоги - настоящей тревоги он никогда не испытывал, лишенный страха осуждения. «Может статься, Лизель права... Но отступать некуда. Если хочешь что-то спрятать — положи на видное место».

— Можно, — голос юноши не дрогнул. Он решил, что не стоит втягивать подругу в свои былые неприятности.

— Я отчего-то боюсь его. Опасаюсь...

Маэль беззвучно засмеялся.

— Ты с ним даже незнакома. И давно ли ты стала такой трусихой?

Лизель нахмурилась.

— Хватит. Надо решать, что делать дальше.

— А что бы ты хотела? Можем улизнуть, затеряться в толпе, сходим пообедать в ресторан.

Девушка изумленно поглядела на друга.

— Какой еще ресторан? Сбежать и тем самым еще больше привлечь к себе внимание? Нет, здоровайся с ними и вези меня обратно. Я же ничего не знаю. И этот странный молодой человек все косится на нас...

— Этот молодой человек — Маттиас... Мой... — Маэль прочистил горло. — Давний знакомый. Лизель, уволь, какое домой? Завтра Хоук притащится из поместья, и закончится мое приволье. Снова станет караулить. Дай хоть последний день пожить. И сама поживи, ты ведь затем и поехала со мной, не правда ли? А о ресторане не беспокойся. Есть у меня местечко с отдельным закуточком. Там тебя никто не увидит.

— Маэль... Кареты, закуточки... Ты за кого меня принимаешь? И как на меня станут глядеть?

— Не все ли равно? Ты ведь не барышня и не здешняя.

Лизель медленно покачала головой.

— Именно потому и не все равно, — тихо ответила она. — Я не хочу, чтобы обо мне думали... как попало.

Маэль на секунду прикрыл глаза, сдерживая раздражение, но, когда вновь взглянул на нее, голос его прозвучал уже мягче.

— Хорошо. Тогда по-другому. Пойдем все вместе. Я, ты... и эти двое.

Лизель вскинула на него глаза.

— Ты хочешь... чтобы мы пошли с ними?

— Лизель, ради Бога... Или как там у вас говорится? Чтобы не оставаться наедине. Чтобы люди, которых ты даже не знаешь, не подумали о тебе плохо.

Она замялась, но не стала спорить.

— Я... да. Так будет правильнее.

Старший Рейзеншейд усмехнулся. «Я уже видел твою оголенную спину и шею. А ты боишься закуточка... До чего же смешная».

— Как прикажете, фройляйн Фогель.

Он поднялся и, не глядя больше на арену, жестом подозвал Иво и Маттиаса, кивнув в сторону выхода.

Никто отчего-то не желал заговорить первым, однако молодые люди все же пожали друг другу руки.

— Маэль, — наконец сухо поприветствовал Маттиас.

— Маттиас, — также сухо отозвался Маэль. — И ты здесь, братец. Признаться, не ожидал. Что, выдался свободный час от отцовских дел?

— Здравствуй, Маэль. Можно и так сказать. Но нынче у меня свои дела.

— Неужто? Я думал, все твои мысли заняты усердным радением о делах пушного промысла Рейзеншейдов. Видать, на пользу тебе пошел бал. А еще ехать не хотел, важничал, мол, не звали, без приглашения как можно? — он ласково потрепал брата по плечу. Иво мягко отстранился. — А как…? — но юноша замялся, вспомнив, что рядом Лизель. — Впрочем, неважно.

— Она в приятных хлопотах, и ей не до нас, — поспешно ответил Иво. Младший Рейзеншейд с еле скрываемым удовольствием отметил, как лицо брата на долю секунды смутилось. «Вот оно… Он скрывает Джоан от девчонки Фогеля. Значит, я оказался прав: что-то есть у него или между ними… или что-то уже близко… и, вне всякого сомнения, Маэль заинтересован. Интриги почти никакой. От той, что неважна, нет нужды таиться…» Зоркие глаза юноши обратились к Лизель. Та лишь поморщилась. «Но не от ветра, будь я проклят. Не от ветра...»

— Идемте. Здесь все равно уже нечего смотреть, — вмешался Маттиас.

Маэль молча продвигался вслед за фон Эреном.Иво жене торопился. Помня о манерах, он любезно пропустил Лизель вперед, сообразив, что ей, вероятно, и без того неловко и, конечно, будет спокойнее не упускать брата из виду. Покинув шатер и поравнявшись с Маэлем, Маттиас, бросил на него короткий взгляд и заговорил вполголоса.

— Подруга детства, полагаю?

— Нетрудно было догадаться. Хотя уверен, Иво уже успел удовлетворить твое любопытство сполна.

— Да.Она ведь не отсюда, верно? Я знаю все дворянские семьи Рейзендора: Фогелей среди них нет.

Маэль поджал губы.

— Лизель не из Рейзендора. И не дворянка.

Фон Эрен облизнул губы в лукавой улыбке.

— Дочь врача или адвоката? Или, может, учителя?

— Нет, дочь старшего фермера, — громко сказала Лизель, которая все слышала.

Оба разом обернулись к девушке.

— И если вам не по нраву моя компания, то знайте, что я хоть и не барышня, но кланяться вам не стану. Я грамоте обучена, пишу, читаю, арифметику освоила, и в моем скромном доме, представьте себе, нашлось место глобусу! Вилку, коли упадет, с полу не поднимаю, а достаю новую, серебряную! А вещи, что на мне надеты, подарил он, — она указала пальцем на Маэля, — так что с него и спрашивайте впредь!

Тот смотрел на подругу изумленно.

— Лизель, ты… Ты чего? Это же Маттиас, с ним можно без церемоний. А ты уж и рассердилась.

Фон Эрен захохотал тем добрым заливистым смехом, который обыкновенно следует за занятной выходкой ребенка.

— Вы мне очень нравитесь, фройляйн Фогель. А то, что дочь фермера… Прошу прощения, старшего фермера, так тем лучше, — невозмутимо произнес он.

Лизель взяла Маэля под руку и коротко кивнула. Старший Рейзеншейд ощутил душевный трепет от смелости, которой не видел в подруге раньше. Или просто не хотел замечать? «Хороша… Чертовски… Еще немного, и влюблюсь… И под руку держит, как своего… И показать всем хочет… И обратно со мной поедет…Не терпится увидеть продолжение этой комедии… Ни одна игра, ни один реванш у подлеца подлее меня самого, ни куш на ипподроме, ни близость самой Джоан, право же, не сравнятся с дерзостью маленькой Лизель, которая явилась сейчас...»

Иво посмотрел на Маттиаса и тоже рассмеялся, а Лизель с победной улыбкой взглянула на Маэля, в глазах которого сумела отыскать неподдельное восхищение и гордость. «Если бы он смотрел так, как теперь смотрит, всегда… Он не стыдится ни брата, ни того, другого… Зачем? Потребует ли награды за свое почтение перед другими? Или я и есть та награда, о которой он втайне мечтает? Отчего я становлюсь такой резкой? Отчего не хочу знать удержу, когда он рядом?»

И все же, как ни храбрилась, она боялась Маттиаса. Не так, как боятся человека, способного причинить физический вред, но так, как боятся бывших друзей, будь то своих или чужих, ставших посторонними и так же не значащими ровным счетом ничего, как проходимцы в неприметных пальто. Девушка чувствовала неладное между Рейзеншейдом и фон Эреном, странное, неуловимое былое — обиду, ссору, недомолвки, а может, и вовсе размолвку, после которой они не смогли или не пожелали примириться. Но что послужило причиной ее? «Конечно, Маэль… Он никак не может удержаться, чтобы не встрять в передрягу, чтобы самому себе не вставить палку в колесо… Он никогда не мог иначе, а кому под силу вынести его дурной нрав, кроме меня? И сколько всего приключилось в эти четыре года… Может, и я бы отреклась от него? Но я скучала, а когда тоска одолевает, не помнишь ни злого смеха, ни самодовольного взгляда, ни жадности, ни выплаканных слез обиды — ничего худого не помнишь. Только лицо, только руку в руке и бег без оглядки», — с грустью подумала Лизель. Для дочери фермера оказаться в компании трех молодых людей из знатных семей было само по себе испытанием, а уж рядом с человеком, которого Маэль называл старым знакомым, но явно не слишком желал видеть, — тем более.

— Не стоит так нервничать, — заметил Маттиас, уловив в движениях девушки напряжение. — Я не кусаюсь.

— Не льсти себе. А вообще-то Лизель и сама не прочь укусить, не правда ли? — Маэль вспомнил, как несколькими часами ранее подруга тщетно старалась отбиться от его заботы.

— Коли будет необходимо. Но я против, — Лизель слегка толкнула юношу в бок, возмущенная дешевым намеком.

Маттиас покосился на старшего Рейзеншейда.

— А ты все такой же любезный, как я погляжу.

— Стараюсь не разочаровывать старых друзей.

Лизель переводила взгляд с одного на другого. Иво же почти не слушал, как поступал всегда, когда считал, что разговор его не касается.

— Раз уж вы здесь, предлагаю вместе отобедать, — небрежно бросил Маэль.

— Почему бы и нет? Только место пускай выберет Иво. Утром мы встретились в чайной «Ветви и небо», и теперь мне интересно узнать, где он предпочитает обедать, — фон Эрен вопросительно взглянул на младшего Рейзеншейда и снова обратился к старшему. — Твои привычки мне давно известны, но сегодня мне бы хотелось сидеть за обеденным столом, а не за игорным, — невозмутимо заключил молодой человек.

— Ц-ц, и это мне говорит фон Эрен — любитель бильярдных столов.

— И не стыжусь этого. Предпочитаю честных игроков. Жуликов и доморощенных ловкачей насмотрелся сполна. Несолидно. Тебе бы тоже не помешало выучиться. Может, круг общения удастся сменить.

— Благодарю за дружеское участие, фон Эрен, мой круг общения меняется столь часто, что я, признаться, не успеваю запоминать имена.

Юноша, довольный блестящей словесной перепалкой с достойным противником и уверенный в своей безупречности, уже и забыл о просьбе Маттиаса, но Лизель, терпение которой было на исходе еще в карете, не преминула вмешаться:

— Прекратите, пускай скажет Иво!

Иво прочистил горло, будто собирался произносить речь.

— По правде сказать, я небольшой любитель ресторанов...

Маэль закатил глаза, но тот продолжил:

— Здесь неподалеку, на улице фон Харденберга, есть камерный немецкий ресторанчик… «Черный ящик»… Так, кажется.

— Никогда там не был, — заносчиво буркнул старший Рейзеншейд.

— Насколько мне известно, по пятницам там обедает Артур Роузвуд, — как бы между прочим вставил Маттиас.

Маэль вспыхнул. «Эти двое сговорились. Сначала брат, теперь этот деланный интеллектуал фон Эрен. Ей не до нас… Уж не до тебя точно, сопляк. Артур Роузвуд обедает… Тебе-то по чем знать? Ты обедаешь вчерашним куриным супом!»

— К чему ты это сказал?

— К тому, что в таком месте уж точно найдется бильярдный стол, только и всего.

— Я читал о нем в газете полгода назад, — снова начал Иво. — Владелец — старик-австриец, жалование у поваров достойное, так что кормить должны не хуже, чем в «Сытой кунице».

Маэль приподнял бровь.

— Я сам не был, но хвалят и… этот ресторан — самое ближайшее из приличного в этом квартале, поэтому...

— В газете, значит? — с вызовом спросил брат.

— Тебя удивляет, что люди читают газеты? — Иво старался сохранять спокойствие.

— Я сейчас сойду с ума! — не выдержала Лизель. — Либо я сию же минуту отправляюсь пешком на ферму, пока вы будете красоваться друг перед другом, либо ты, господин Рейзеншейд, везешь нас всех, куда сказал Иво. Хватит препираться!

Маэль недовольно вздохнул.

— Ладно! Хорошо! Но только потому, что ты этого хочешь.

— Маэль…

— Там ведь есть отдельная комната? — рявкнул юноша.

— Конечно, — спокойным тоном ответил Иво.

— Вот, — старший Рейзеншейд всплеснул руками. — Никто не будет на тебя глазеть, как ты и хотела. Кроме этих двух.

— Но…

— Что опять не так? Ты ведь сама сказала, что не хочешь ехать домой. Сама попросила меня пригласить Иво и Маттиаса.

Девушка поджала губы.

— Я? Я только сказала, что не хочу привлекать внимания.

— Значит, будем сидеть тихо.

Фон Эрен усмехнулся.

— Вот это я хотел бы увидеть.

— Что именно?

— Как ты сидишь тихо.

Маэль смерил его взглядом.

— Можешь не идти.

— Напротив. Теперь мне стало любопытно.

Иво лишь едва заметно улыбнулся.

Глава XXI

Компания направилась прочь от шатра, из которого уже начали выходить люди. Улица постепенно оживлялась: торговцы зазывали припозднившихся покупателей, возле потрепанных парусиновых палаток толпились юные девицы в поисках праздничных алых лент, мальчишки сновали между повозками с фруктами, охотясь за дармовыми яблоками, и над всей этой кутерьмой смешивались и текли запахи жареного мяса, горячего хлеба, приторных сладостей, чеснока, черного перца, конского и людского пота.

Маэль взял Лизель под руку, чтобы та не поскользнулась на влажных дорожках, вдоль и поперек исчерченных тонкими полосами хлипкой грязи от тележных колес. Маттиас и Иво шли следом, стараясь не отставать. Девушка то и дело оглядывалась на цирк.

— Ты ведь здесь впервые? — спросил Иво.

— Да.

— Понравилось представление? — поинтересовался Маттиас.

— Очень, — на лице Лизель впервые заиграла настоящая улыбка. — Особенно лошади. И та женщина с огнем…

— Леди Аделина, — подсказал Маэль.

— Да. Я никогда ничего подобного не видела.

Старший Рейзеншейд самодовольно усмехнулся.

— Значит, все же не зря я тебя привез.

— Выходит, так.

Девушка чуть сильнее прижалась к Маэлю. «Как все-таки быстро исчезла ее настороженность, стоило брату заговорить мягче», — подумал Иво.

— Долго еще? — спросил Маттиас.

— Кучер остановился возле поворота. Может, отъехал чуть дальше.

— Может. Я вообще никого не вижу.

— Стойте здесь. Я сейчас вернусь, возможно, он стоит неподалеку от торговых рядов.

Маэля не было с четверть часа.

— Как сквозь землю провалился. Ума не приложу, куда он мог деться. Так и знал, что нужно было дать на водку, когда поедем обратно. От этих деревенских никогда не знаешь, чего ждать.

— Плохи дела. Придется искать извозчика, только они сейчас нарасхват: сомневаюсь, что все эти люди из цирка прибыли в собственных экипажах, — подытожил младший Рейзеншейд.

Старший Рейзеншейд закурил, молча протянув Маттиасу и Иво по сигарете. Лизель отошла в сторону: она не выносила табачного дыма.

— Маэль, кажется, этой женщине от нас что-то нужно, — проговорила девушка вполголоса.

— Какой еще женщине?

У самого края дороги неподалеку от молодых людей стояла низенькая старушонка, появившаяся словно из ниоткуда. На ней была длинная темная юбка, поверх которой один на другой ложились несколько потертых, но чистых цветастых платков; плечи покрывала вылинявшая шерстяная шаль, а голова ее была повязана красным платком, из-под которого небрежно выбивались седые кудрявые пряди. Черные, слегка узкие глаза ее на смуглом морщинистом лице казались удивительно живыми для пожилой женщины.

— Тьфу ты, Лизель, напугала. Это же цыганка. Денюжку клянчит, такая у нее работа.

Юноша вложил в протянутую руку монетку.

— Вот тебе пятак, ступай, — сказал он по-эрдаальски, полагая, что та плохо говорит по-немецки. Однако старуха не двинулась с места.

— Дыкэ чаворо, — протянула цыганка, весело глядя на него.

— Наис, — с теплой улыбкой отозвался Маэль.

Все озадаченно уставились на старшего Рейзеншейда.

— Что? Она сказала, что я добрый юноша, а я поблагодарил, не знаю, чего ей еще надо. Может, мало.

— Давно ты с цыганами путаешься? — заносчиво процедил Маттиас.

— Лошадей хороших они могут достать, понятно? Цыгане — народ хитрый, смышленый на всякое воровство, да и выгоду свою нипочем не упустят, а все одно дешевле выходит, чем у других. Когда захворал мой Август, я купил какое-то мутное варево у одного цыгана, и через два дня мальчик уже скакал рысью. А когда в прошлом году отец запретил мне ездить верхом после того, как я подшутил над нашим французиком... Садовником то есть, не месье Лафором... Что? Иво он тоже никогда не нравился. Одним словом, справили они мне лошадь на пару дней. Даже жаль отдавать было, признаться, славная кобыла, хоть и не породистая.Охочая до сахара, но такая послушная, в седле как в кресле… Да. И всего-то шесть сольвенов потребовали.

— Отец не любит цыган, — тихо промолвил Иво.

— У него с ними свои счеты. Давняя история.

— Годжавер чаворо, — цыганка улыбнулась, сверкнув золотым зубом.

— Некогда нам тут с тобой, понимаешь? Ехать надо, а кучер, собака, запропастился.

— Старая Папуша все знает. Старая Папуша, сударь, и про кучера нерадивого знает, и про тебя, голубочка ненаглядного, и про девицу твою ладную, и про брата младшего, и про друга заклятого.

— Заклятыми бывают только враги, — аккуратно поправил младший Рейзеншейд.

Старуха хитро зыркнула на него черными глазами.

— Умный, думаешь? Знаю, что говорю. Дойдет и до тебя очередь, обожди самую малость.

— Какая еще очередь? — нетерпеливо спросил Маэль.

— Отойдем в палатку. Там говорить будем. Барышня твоя, того и гляди, в ледышку превратится.

Юноша обернулся к Лизель: та переминалась с ноги на ногу.

— Я и правда немного замерзла, только нам извозчика найти надо, да побыстрее.

— Ай, неугомонная какая. Будет тебе извозчик. А сперва ты послушаешь, что скажет старая Папуша.

Маттиас и Иво недоверчиво переглянулись.

— Может, она видела, куда свернул кучер и хочет, чтобы ей приплатили? — неуверенно предположил Иво.

— Похоже на то, — отозвался Маэль. — Так и быть,мами, заглянем мы в твою палатку, только больше сольвена я тебе не дам.

— Сама знаю, что не дашь, а я больше и не попрошу.

Старший Рейзеншейд вытащил из внутреннего кармана пальто свой новенький портмоне.

— Держи, и говори поскорее.

Внутри было тесно и душно. На низком расшатанном столике в потрескавшемся подсвечнике едва теплился огонек дешевой сальной свечки.Рядом лежали потрепанные карты, несколько гран, маленькое зеркало в потемневшей раме и стеклянный шар, мутный настолько, что в нем невозможно было различить даже собственное отражение. От стен палатки тянуло сухими травами, сеном и дымом. Старуха тяжело опустилась на складной стульчик и поманила Маэля морщинистым пальцем.

— Тебе скажу первому. Покажи мне свою ладонь.

Тот послушно протянул руку, подвернув рукав. Цыганка невесело усмехнулась.Маттиас фыркнул себе под нос, всем своим видом показывая, что они зря теряют время. Иво остался стоять в проходе. Лизель легонько коснулась его плеча.

— Иво, хоть ты скажи ему. Уйдем отсюда, мне не по себе, — шепнула она на ухо младшему Рейзеншейду.

— Брось, Лизель, здесь вовсе нечего бояться. Нас четверо, она одна. Что эта старуха может нам сделать? Да и не уйдет он. Маэль, понимаешь… Он падкий на всякие забавы, вроде таких и…

— Это не забавы. Что цыганка нагадала, то и сбудется. Всегда сбывается. И хорошее, и дурное. А я не хочу знать.

— Я не верю в предсказания, но все ж таки любопытно. Разве нет?

Лизель глубоко вздохнула.

— Ладно, я хочу услышать, что она скажет Маэлю, а потом сама решу, давать ей руку или нет.

— По крайней мере, мы ничего не теряем, — шепнул Маттиас, который теперь стоял впритык к девушке, отчего той стало еще страшнее.

Старуха гневно покосилась на маленькую Лизель.

— Дылыны чайери! Обмануть можно лишь того, кто пришел за обманом.Сказано: до каждого дойдет очередь.

Цыганка внимательно рассматривала руку старшего Рейзеншейда, затем несколько мгновений вглядывалась в его лицо. В глазах Маэля не было ни капли страха, и гадалка нахмурилась, раздосадованная его беспечностью.

— Ты умеешь красть.

Юноша рассмеялся.

— Мами, зачем же так сразу? Знаешь, как у нас говорят: не уличена — не гулява. А если ты про те сольвены, так я их честно выиграл, не ловчил и не подтасовывал.

— Красть много ума не надо. Любой цыган науку эту с детства знает. Что тебе деньги, что вещицы занятные? Интереса нет в том коне, что в стойле мирно спит. А у соседа жена всегда слаще и наряднее.

Беззаботная улыбка медленно сошла с лица Маэля: он все понял. Старуха продолжала:

— Много лет вор ходит по земле, гордясь своей удачей. Но удача — птица вольная. Сколько цвету не цвесть, а быть опадать. То-то. Каждому по судьбе под конец пути сноровку свою потерять. Ты искусный чер, смелый. Берешь то, что хочешь, и жизнь твоя подобна земляничному полю в июльский день: одну ягодку срываешь, к другой приглядываешься, третью охраняешь, а четвертая пока неведомо где прячется, но она есть, и ты ее не упустишь.

Маэль помотал головой.

— Сказочница ты, только я не ребенок. Да и не затем сюда пришел.

— Не перебивай, чаворо, — женщина наклонилась к юноше и заговорила тише. — Как бы ни был хорош вор, ему не след дремать, как ворону на суку.

— А что же ему след?

— А след ему поджидать часа, с опаской глядеть вперед, зная, что всегда найдется тот, что повадится забрать у него.

— Нечего у меня красть, понятно?

— Нечего, твоя правда. Но есть сокровище, о котором дыкэ чаворо до поры ведать не будет. И его ни пощупать, ни выменять не удастся.

Старуха посмотрела ему прямо в глаза.

— Украдут у тебя то, что ты будешь считать только своим. Подберут ключи — и нет сокровища. Горько будешь плакать, чаворо, но помни, что удача — гордая госпожа, и возвращается она к тем, кто сердцем смел.

— Никогда не плакал, да и зачем? Вокруг столько веселья, тебе ли, старой цыганке, этого не знать? Спасибо, мами, за напутствие, только не про меня оно. Я никогда не сплю.

Седые брови женщины дрогнули, но возражать она не стала. Лизель невольно поежилась. Иво, наблюдавший за братом, с интересом отметил, что тот, хоть и старался казаться безучастным, все же задумался о чем-то, что знал только он. Маттиас вдруг посерьезнел и невидящим взглядом уставился в земляной пол.

— Теперь буду говорить с тем, кто лицом на тебя похож.

Она строго взглянула на Иво. Младший Рейзеншейд молча протянул свою руку.

— Твоей руки мне не надо, — небрежно отмахнулась цыганка. — На лице все написано. Вором тебе никогда не стать, сколько ни бейся. Тень — заложница своего господина. Куда он, туда и она следом. Вся твоя жизнь лишь тень, и потому никогда тебе до конца не испить из кубка свободы. Вторым ты рожден, вторым и живешь. За знаниями силишься угнаться, пашешь как вол ради далекого, ради несбыточного, только шибко умному чаворо худо приходится. Оттого и несчастье твое.

— Вы правы. Мне не стать вором, потому как я не имею к тому ни малейшего стремления. А в судьбу я не верю.

— Знаю, что не веришь. Все это вздор. Верь не верь… А токмо сколько ни беги, куда ни сворачивай, от того, что свыше писано, — она подняла указательный палец кверху, — не уйдешь. Есть две дороги: воровская и людская. Многие тешат себя думами о воровской судьбе, но ежели каждый воровать станет, то не у кого будет красть, смекаешь? Вижу, что смекаешь.

— Так что же мне остается? — с грустью спросил Иво.

— Осторожничать, как и всем людям. Но не очень-то. Заколупка простая тут: у осторожных крадут чаще всего. Что пуще бережешь, без того и останешься. На что глаз положишь — уведут из-под носа.

— А если я буду скрытен? И никто не узнает, что мне дорого?

— И впрямь годжавер чаворо, — задумчиво протянула гадалка. — Всю жизнь в сундук не затолкаешь. Придется выбрать что-то одно. Вижу, что упрямый ты, все норовишь Бога за бороду ухватить. Эх… Много я таких повидала. Последнее скажу: коли решишься против вора пойти — не ропщи. Авось сдюжишь. Но обратной дороги не будет. По-другому учиться жить придется.

— От умного риска до победы близко, — уверенно отчеканил Иво.

— А от глупого риска до беды близко, — подхватил Маэль. — Ты, мами, брата не стращай. Время дорого. Господину фон Эрену тоже не терпится услышать свое предсказание, не так ли, Маттиас?

Тот скрестил на груди руки.

— Полагаю, моя рука ей тоже не понадобится.

Цыганка зло уставилась на него.

— Сядь подле меня, сударь. Больно высокий ты.

Маттиас придвинул деревянную чурку и медленно на нее опустился, поравнявшись со старухой.

— Я весь внимание. Готов выслушать твой вердикт о моих воровских наклонностях.

— Зря смеешься, сударь. Старая Папуша пустого не скажет. Вижу, сердце у тебя доброе,бескорыстное, только позволил ты тьме завладеть им. Где же найтись месту счастью? Ему простор нужен.

— Не всем же быть счастливыми, — ядовито проговорил фон Эрен.

— Молодость все стерпит и все простит. Только старикам дозволено сокрушаться о своих бедах: их время на исходе. А юному чаворо под силу одолеть любую невзгоду. Отец твой не противился, дал сердцу своему зачерстветь, напустил он много злобы да зависти, обижен на весь белый свет. Ты его ненавидишь…

— Да.

— Много бед тебя ждет, коли по его стопам пойдешь. Прогони ненависть, прогони обиду, никогда они одинешеньки не живут. А сестрица их зовется местью. Она коварна, потому как долго спит, а как выспится, так пойдет крушить, и ее не всегда разгадаешь.

Маттиас прикрыл глаза, на лбу его проступили тонкие вены.

— Довольно. Я хочу узнать свое будущее. Положим, что про отца — то правда. А дальше?

Старуха покачала головой.

— Ты живешь прошлым, чаворо. Пока мучит оно тебя, все дороги перед тобой туманом выстелены...

Юноша вскочил со своего места и бросил на цыганку презрительный взгляд.

— Ты ничего обо мне не знаешь. А счастье мое в том, чтобы младшие сестры ни в чем не нуждались, чтобы нашлись для них достойные женихи, которые будут беречь их, растить с ними моих племянников, а не коротать время в кабаках да в публичных домах. Наследники о своих благах не помышляют, довольствуются чужими.

Женщина медленно закивала. Маттиас быстрым шагом направился прочь из палатки. Иво бросился за ним. Маэль лишь пожал плечами и молча взглянул на Лизель.

— Маэль, уйдем отсюда. Чуяло мое сердце, что ничем хорошим это не кончится.

Она потянула друга за руку, но цыганка сама поднялась с места.

— Я же говорила: до каждого дойдет очередь. Да и кучера своего сыскать вам все ж таки придется.

— Я не дам тебе своей руки! И не стану слушать!

— Лизель, успокойся! Фон Эрен всегда был нервным. Зачем на него равняться?

— Подойди,чайери, неужто думаешь, что старая Папуша причинит тебе зло?

— Никто тебя здесь не боится. Ты все загадками говоришь, а я их не выношу! С детства!

— Истинная правда, мами. Помнится, она сидела красная, как свекла, когда не могла угадать жука. Вот смеху-то было!

— Какого еще жука?! — взорвалась Лизель.

— Ну как же? Черен, да не ворон, рогат, да не бык, шесть ног без копыт.

— Маэль!

— Оставь девушку и ступай к товарищам. Наедине с ней толковать буду.

— Если нужно, то, конечно… Только про кучера не забудь. Кругом опоздали… — старший Рейзеншейд с досадой махнул рукой и скрылся в прорези палатки.

Лизель недоверчиво покосилась на старуху.

— Сначала ты скажешь, где кучер, а иначе…

Та хрипло рассмеялась.

— Кучер ваш на своем месте. Ну, зашел, мужичок со скуки в трактир погреться —так в чем его вина?Зима в этом году обещает быть ранехонько. Того и гляди, снегом все запорошит. Тебе ли не знать, как холод порой до костей пробирает? Ведь не барышня ты.

Девушка потупилась.

— Положим, и не барышня. Тебе какое до того дело?

— Дурная примета — не свое платье носить. Чужая одежа —чужая беда.

— А вот и не угадала. Мое оно, —гордо отозвалась Лизель.

— Вижу,того бойкого чаворо тоже своим считать желаешь... —хитро сощурив темные глаза, пробормотала цыганка.

Девушка отвела взгляд.

— С детских лет покоя он тебе не дает. Тихая заводь радостно плещет, когда ступает в нее нога удалого юноши. К тому влечет, кого не разгадаешь. Выходит, врала ты про загадки?

Не найдя ответа для отступления, Лизель лишь обессиленно вздохнула.

— Жалко мне тебя, чайери. Дочка без матери все равно что молодая яблонька без плодов — одиноко ей живется на свете.

В глазах Лизель стояли слезы. Ей едва исполнилось двенадцать, когда умерла ее матушка. В тот год Рейзеншейды почти не появлялись на ферме. Беатрис заимела знакомство с одним русским семейством, как говорили, из купцов. Старший сын Иван (которого она ласково звала Иво, всякий раз подмечая свою небывалую «любовь» к этому имени) не на шутку увлекся баронессой, и так как молодой человек был всего на год старше ее самой, а его широкие плечи, щеголеватые усы и кудрявая русая голова удовлетворяли ее придирчивому вкусу, та, как и положено, вначале отыгрывала роль скромной, порядочной жены и матери, у которой нет и не может быть помыслов, кроме как о благополучии своих милых сыновей, здоровье мужа и процветании поместья.Уверившись, что Иван разгадал ее скрытые помыслы, она вступила с ним в тайную связь, которая, впрочем, не могла в полной мере утолить всех ее ненасытных капризов.Чтобы Леорик ничего не заподозрил, баронесса всюду таскала с собой сыновей (правда, Маэлю всякий раз давала не меньше сольвена, дабы у того не возникло ни малейшего желания улизнуть, а Иво и вовсе не спрашивала,а только сообщала его слуге время, к которому младший должен быть готов).

Вскоре Беатрис наскучил купеческий сын, и визиты к господам Большаковым стали редкими. Она ни черта не понимала по-русски, а тот, в свою очередь, лишь худо-бедно изъяснялся по-немецки, французского — того и вовсе не знал. «Ради меня мог и подучиться, а он только и может, что чай из блюдца хлебать. Признаюсь, поначалу его дикое варварство меня даже забавляло, да и мужчина он видный, не чета Леорику. Но всему же, в конце концов, есть предел, дорогая Амалия! Недаром говорят, что лень русских так сильна, что сам Наполеон не смог с нею сладить», — жаловалась она близкой подруге в одном из субботних писем. Под предлогом скорейшего отъезда в Баден-Баден по рекомендации семейного лекаря баронесса отделалась от надоедливого поклонника, который,однако, вместе со всем своим семейством через четыре с половиной месяца вернулся на родину.

Маленькой Лизель не с кем было разделить свое горе. Йонасс, и без того бывший человеком скупым на всякую ласку, после смерти жены будто вовсе зачерствел сердцем и счел, что чем меньше внимания будет уделять слезам бедного ребенка, тем скорее она свыкнется с утратой. «Плакать, Лизель, можно только по ночам, а днем у нас много дела. Мы, чай, не господа, и времени свободного горевать у нас нет. Скотина сама себя не накормит, вода сама себя из колодца не натаскает, да и урожай в этом году, сама видишь, какой. Как бы амбар новый не пришлось колотить. Да…Все пройдет, дочка, вот съезжу в город, привезу тебе засахаренных фиалок, помнишь, твой дружок Рейзеншейд угощал тебя ими все время?» Девочка послушно кивала и ждала ночи, чтобы, свернувшись калачиком и накрывшись шерстяным одеяльцем, как следует зажмурившись, вспоминать приветливое лицо мамы.

Как известно, всякий вдовец, не выдержавший без новой супруги и полугода, дабы избежать людских пересудов, прикрывается потребностями своих детей. «Лизель уже не ребенок, и потому в доме обязательно должна быть женщина. За девочкой нужен пригляд, чтобы не пришлось краснеть перед будущим зятем. Я, Ганси, и без того переживаю, что она у меня ученая шибко. И глобус, слышь, выпросила. Худенькая, как щепка, вся в Петру, покойницу… Что с ней делать — ума не приложу», — говаривал Йонасс своему соседу.

Опрометчиво было полагать, что первого человека на ферме оставят в покое. В любом маленьком сельце, в любой захудалой деревеньке ина любой неприметной ферме —везде, где живет хотя бы с десяток женщин, — найдется прыткая кумушка, имеющая главным талантом устраивать свои дела на поле чужих горестей.

Старая дева Фемке Маэс (которой, впрочем, было около тридцати шести) была молочницей и старшей из трех сестер. Она жила на отшибе, у самого поворота на большую дорогую, ведущую в окрестности Рейзендора, что, однако, не мешало ей раньше прочих раздобывать свежие сплетни, отчего жители между собой шутили, когда чего-то не знали: «Об этом ведает только старшая Маэс».

Фемке была карлицей, и жениха для нее не нашлось. Пока были живы родители, она будто и не замечала своего изъяна, окруженная их заботой. Но шли годы; сначала после продолжительной болезни скончался отец, а затем ушла и хозяйка дома, горячо любившая покойного супруга. С того дня на девушку легло бремя домашних хлопот, с которыми она на удивление ловко расправлялась. Каждую из пяти коров доила сама и сама же торговала молоком на городском рынке, а также раз в несколько дней отправляла в высоких глиняных крынках свежие сливки, творог и сметану в дом своего почтенного рантье — господина Рейзеншейда.

Средняя сестрица Ноэми, едва ей исполнилось семнадцать, вышла замуж за местного ткача и через несколько месяцев после свадьбы перебралась в город, где вместе с мужем стала честно трудиться на ткацкой фабрике.

Младшая, Клара, которой шел двадцать первый год, единственная не могла найти себе места. Все ее достоинство состояло в густых светло-русых волосах, синих глазах и широких бедрах. Никакими хоть сколько-нибудь полезными талантами она не славилась, разве что умела зажарить курицу так, что та по вкусу походила на свинину, да в сезон ягод варила самое вкусное в округе варенье из голубики. Соседи поговаривали меж собой, что младшая сестрица Маэс не иначе как плод неверности хозяйки, потому как не может женщина родить от одного мужа и карлицу, и писаную красавицу. Необходимо заметить,что девушку подобные толки нисколько не огорчали и уж тем более не стыдили. Напротив, ей было лестно тешить себя мыслью о том, что, возможно, ее отцом был зажиточный сенар, который, как знать, когда-нибудь оставит ей скромную долю. После смерти матери Клара обрыскала каждый уголок их домишки в поисках любовного письма от неизвестного господина (мать была натурой романтичной), но, к своей досаде, ничего не обнаружила.

Будучи поздним ребенком четы Маэс, девушка ни в чем не знала отказу, как не знала и тяжелого труда. Она мела двор, кормила кур да гусей, стряпала простые ужины. Летом собирала ягоды, осенью — грибы. Вечерами, пока хватало света, читала романы Поля де Кока или Эжен Сю (чем очень гордилась) и развлекала домочадцев подробными пересказами, которые веселили всех, кроме старшей сестры. Кларе дозволялось вставать на час позже и подолгу гулять. Фемке, у которой за долгие годы совместного житья с лихвой накопилось поводов для зависти к младшей сестре, после смерти родителей перестала скрывать свою неприязнь и заявила без прикрас, что не потерпит лени и баловства в своем доме.

— Моя шея и без того мала, чтобы тащить на себе взрослую кобылицу! Хочешь есть, покупать гребни на ярмарке, значит, придется потрудиться! Кончилась твоя вольница, Клара! Ноэми долго не раздумывала, носом не воротила: посватался к ней Кристоф — она не проворонила. А ты что же? Один нехорош, другой непригож, этот слишком толстый, тот слишком тощий. Нет, девка, с меня хватит. Либо станешь жить, как я накажу, либо проваливай! Ты не птенец, чтобы вокруг тебя кружить да в клювике жратву носить. Мне нужны деньги! А уж как ты собираешься их добывать — до этого мне дела нет. Двадцать пять сольвенов каждое десятое число вынь да положь! Рейзеншейд и так сделал нам послабление: товаром часть суммы берет, а ведь мы ему должны, слышь, все пятьдесят! И я свою долю ему исправно отдаю, остальное — с тебя!

Клара вскинула брови.

— Ишь ты, хитрая какая нашлась! Коровы наши общие, а молоко, выходит, твое? За дуру меня держишь? Я ведь и деревенскому старосте пожаловаться могу!

Фемке так и покатилась со смеху.

— Нечего мне тебя за дуру держать, потому что дура ты и есть! Коровы-то по закону мои. Мне их матушка самолично завещала, в городе у судейского наставника бумагу писала, потому как уверена была, что ты выскочишь замуж в ближайший год. Кто же знал, что наша конфеточка останется одна-одинешенька?

— Смейся, смейся, я-то и денег найду где достать и замуж выйду, а ты уродкой на всю жизнь свою останешься! Никому ты не нужна!

Но Фемке такие речи давно не трогали.

— Сегодня приготовишь мне курицу, как умеешь, и выстираешь мои сорочки и фартуки, а завтра займешься поиском работы, неблагодарная девка. Повторяю: сроку тебе до десятого числа. Почитай, всего-то две с половиной недели. Не успеешь — как есть прогоню! В город поедешь свое счастье искать.

Старшая Маэс от души злорадствовала. Разумеется, она не могла позволить Кларе пустить все на самотек и припасла оплату для барона еще в конце прошлого месяца. Фемке знала одно: девице, не привыкшей к заработку, вскоре придется сдаться, а уж сестра позаботится о том, чтобы к тому времени нашелся подходящий кавалер, с которого можно было бы поиметь деньжат. «Раз эта безмозглая девка не умеет жить своей красотой, придется ее подучить».

На похороны Петры Фогель, по обыкновению, собиралась вся деревня. Подруг у нее было немного, отчего скорбные лица жителей являли собой скорее дань уважения к памяти доброй соседки, нежели истинное сожаление. Фемке достала из дальнего сундука черное платье, оставшееся с похорон матери, а Кларе дала денег и отправила ее в город, чтобы та прикупила себе новый траурный наряд.

— К чему бы тебе тратить деньги на новое платье, сестрица? — ласковым голоском проговорила девушка, ставшая в последние дни покладистой: из двадцати пяти сольвенов ей удалось раздобыть только семь. — У меня есть мое, я его ни разу не надевала после смерти матушки.

— Мы хороним жену старшего фермера, али запамятовала? — Фемке с негодованием уставилась на сестру.

— Так что с того? Мы не родственницы… и даже не подруги.

Карлица раздраженно вздохнула.

— Йонассу немногим за сорок. Он еще довольно молод, а из детей только крошка Лизель. Ему даже некому оставить наследство в случае чего.

— Молод?!

— Это все, что тебе есть ответить?

— Если решила, что я пойду за Фогеля, то ты не иначе как рехнулась, Фемке! Я по-твоему должна нянчиться с его девчонкой? А хозяйство?— Клара всплеснула руками. — Ноэми вышла замуж за Кристофа, потому что он обещал забрать ее с собой в город.

— Думаешь, ей легче живется? Здесь мы сами себе хозяева, кормимся своим трудом, а там фабрика. Бьюсь об заклад, ты и двух часов не выдержала бы.

— Тоже мне фабрика! Они ткачи, а не чернорабочие.

— Хватит болтать, дура! Вот тебе твои семь сольвенов, бери телегу да поезжай в город. Купишь себе лучшее платье, какое сможешь достать за эти деньги. И еще: будешь послушной, разрешу забрать материны серьги с цветами, которые тебе нравились.

Клара призадумалась.

— Даже если так. Даже если я соглашусь. Откуда тебе знать, что Фогель возьмет меня в жены?

— Коли желаешь не мерзнуть зимой, готовь дрова с лета. Нет у тебя, девка, никаких если. Теперь нет. Я сама обстряпаю это дельце. Фогель не простофиля. Я предложу ему объединить хозяйства, а за то нам не придется платить Рейзеншейду.

— И какая ему с того выгода?

— А такая. Еще какая выгода! Ты займешься хозяйством и девчонкой. Лизель вон какая тощая, выходит, ест как сурок, а Йонасс то в поле, то в городе и ест дома только вечером, так что у печки с утра до ночи стоять не придется.

— И за это-то ты хочешь стребовать с него двадцать пять сольвенов?

— Хозяйство общее у нас станет, а свояченице с арендой как отказать? Не по-людски. Соседи болтать начнут. А я без дела тоже сидеть не собираюсь, дармовые сольвены только в сказках на деревьях растут. Придется услужить зятьку, а все ж таки выгоду свою не упустим. Йонасс держит двух коров, да в придачу молочного теленка. Лизель слишком мала, чтобы с ними сладить. Я займусь коровами, буду продавать его молоко в городе по своей цене. И ему барыш, и нам. Наша литровая крынка уходит за семь вендов, его крынку тоже станем продавать за семь, а отдавать на руки только пять. Целых два венда с крынки! При хорошем надое можно выручить несколько сольвенов в неделю да сверху двадцать пять для господина барона.

— Ловко! А моя? Моя какая доля? —девица испытующе поглядела на сестру.

— Какая еще доля? Я и так избавляю тебя от уплаты, а тебе долю подавай! Чай, не за босяка замуж идешь. Я ей в руки самого старшего фермера подсовываю, а она —доля!

Клара вытаращила свои синие глаза.

— Ко мне уже сватались! И еще посватаются!

— Все, кто к тебе сватался, женились по весне. Сама прохлопала, а мне расхлебывай? Ну уж нет! Тянуть не станем. Да и лучше Фогеля нам все одно не сыскать.

Младшая Маэс в остервенении топнула ногой.

— Ладно! Все лучше, чем с такой сестрицей под одной крышей куковать! И правда, опостылело по твоей указке жить! Сама хозяйкой стану, подавись своей уплатой! Только знай: я с ним любезничать не стану! Хочешь продавать меня — пускай! Только отвяжись, сестрица!

Фемке хитро улыбнулась.

— Не дерзи. И уж не сомневайся —продадим твое кукольное личико подороже.

— Нечего меня жалеть, — Лизель наскоро утерла слезы. —Каждый о своем плачет, что было, то прошло. Не хочу больше препираться. Да, о нем скажи все, что знаешь. Год ему остался. Свидимся ли потом? Забудет ли он меня?

Цыганка испытующе взглянула на девушку.

— Год только покойникам остается, а твоемучаворо еще жить да жить.

— А говоришь, все знаешь. Старший он, наставник.

Старуха снова хрипло рассмеялась, затем молча стала набивать свою трубку дешевым табаком. Лизель следила за каждым ее движением, нервно потирая озябшие пальцы. Наконец женщина заговорила:

— Это ты, чайери, дальше своего носа не видишь. А старая Папуша что не скажет, то до поры знать не надобно. Такого чаворо полюбить — горькая судьба. Губы его медом цветочным влекут, только стоит их раз вкусить, все прочее полынью покажется. Заговоренный он будто. Одни несчастья принесет тем, кто в сердце свое его впустит. И сам покоя не ведает, и другим житья не дает. Вихрь мчится по ухабам, по закоулкам, без разбору тащит все, что ему приглянется. Водоворот не щадит даже умелых пловцов. Но такова их природа. Жаль и вырванного с корнем василька, разлученного с другом-колокольчиком, жаль и звонкую монетку, унесенную быстрой водой… Сильный всегда забирает у слабого. Ыд кхэр.

— Хватит, пожалуйста, прошу! Скажи просто, скажи для меня! — взмолилась девушка.

Цыганка схватила ее за руку.

— Две любви. От одной славное дитя народится, много радости и почета принесет оно знатному роду. А другая костью в горле встанет и пошлет ему много бед да хлопот. Вижу раскол.

— Две? Откуда же две? — в глазах Лизель промелькнул страх.

— А так. Не придется выбирать.

— Пусти! — она насилу вырвала свою руку. — Я выберу полынь, слышишь? Когда другие гуляли в лугах, я бродила по вересковым пустошам! Коли не свидимся с ним более — приму. Но свое отберу, хоть у самого черта. А он пускай забирает меня!

— Не сомневайся. Он того всем сердцем желает. Только сердце у него тихое, не слышит чаворо его навязчивого шепота. Ступай. Больше ничего не скажу.

Лизель поджала губы, устыдившись своей откровенности, и, не прощаясь, последняя покинула палатку.