Наставникъ

Глава 1

14 сентября 1994 года

— Вы мне ответите, что это такое? — решительно спрашивал я. – Это что выходит, это американцы выиграли войну, а мы сражались только благодаря американской промышленности и ленд-лизу?

Негодные листы бумаги в твердой обложке — ибо я это книгой назвать не могу, а уж тем более учебником, — с глухим звуком шлёпнулись на стол директора.

Начальство отложило ручку с золотым пером. Илья Константинович медленно поднял на меня глаза. Смотрел он исподлобья. Негодуя, но приторно улыбаясь. Ложь... сколько же лжи появилось в последнее время, когда нам сказали, что наступает эпоха правды!

— Василий Осипович, а вы, может, какие таблетки принимаете? Озверина выпили вместо валерьянки? — Илья Константинович вальяжно откинулся в своём кресле, поигрывая пальцами. – Ну выиграли же войну. Они или не они... Чем это мешает жить лично вам? Или помогает? Вы бы не горячились, в вашем-то возрасте. Холодильник, небось, не пустует? Зарплата всяко больше, чем ранее.

Илья Константинович Пальчиков сделал жест двумя руками, обводя пространство и словно демонстрируя победу разума и золотого тельца над душой и честью.

Всё, действительно, было красиво в его в кабинете. Такого роскошества я не встречал нигде — даже когда четыре года тому назад отмечал поступление сына Первого секретаря обкома в МГУ прямо в начальственном кабинете хозяина области. Это я тогда готовил парня. Отец, видимо, сильно перестраховывался, посчитал, что его связей и денег будет недостаточно. Всё-таки он был царьком региональным, а тут — Москва.

— Я не буду по этому… с позволения сказать, учебнику преподавать историю, — сказал я. – Это кого же мы вырастим? Вы сами-то Родину любите?

— Еще как! Россия! Этот... Достоевский, Русская идея и что-то там еще... – директор явно пытался ерничать, но получалось так себе.

Никогда в своей жизни я ещё не проявлял раболепия перед начальством. А времена были ещё те… Не стану и сейчас.

— Россия? Да! Она великая, но не такими, как вы... И такие учебники убьют русскую душу окончательно, как уже убили идею советского человека.

— А вы, Василий Осипович, зарплату вчера получали? Ну, ту, что была вместе с премией от наших шефов и спонсоров? — ехидно спросил директор Русско-Американского лицея. – И не забыли, что мы перепрофилировались?

— Зарплату я получил. Но разве же после этого я должен перестать быть человеком? Забыть всё, и свои седины, и предков? — говорил я, беря преступный учебник в руки. — Вот… посмотрите, что тут пишут: как я могу рассказывать нашему подрастающему поколению о том, что Советский Союз собирался напасть на Германию? Как можно рассказывать про битву при Мидуэе в подробностях, при этом только в одном абзаце упомянув о Сталинградском сражении? И ведь это только пример. Что здесь пишут про Ивана IV Великого — вы сами посмотрите! А Сталин…

Однако Пальчиков не стал даже дослушивать. Видно, по причине свежевыплаченной премии решил, что может распекать меня, как юнца.

— Я задал конкретный вопрос: вы вчера зарплату получили? — являя грозный вид, повторил директор и опёрся двумя руками на дорогой стол из ценных пород дерева. — Вы вообще понимаете, почему вас взяли в наш лицей?

Конечно же, я это понимал. Нужно же было партнёрам и шефам, ещё недавно бывшим врагами моей Родины, американцам, пыль в глаза пустить. Я — Народный учитель Советского Союза, присудили президиумом Верховного Совета СССР в 1991 году... Может я был последним Народным учителем?

И это лишь один из моих титулов, пусть и самый дорогой. А ещё я признан новатором, и последняя моя статья была опубликована всего месяц назад. Как издевательство... “Формирование гражданско-патриотической позиции у учащегося через уроки истории” – так звучало название статьи.

Так что я прекрасно понимал, что американцам льют в уши елей и окуривают их ладаном, рассказывая какой собрали в этом лицее выдающийся педагогический состав, — чтобы только дали побольше денег. Можно даже сказать, что эта школа – это я. Это под мои регалии тут собраны многие отпрыски еще старой элиты, а теперь и новой. Потому как школа новаторская, лучшая в области. Так она таковой и была. А теперь это и не школа, а... Русско-американский лицей.

— Василий Осипович, если мы не будем преподавать по той программе, которую давали на утверждение нашим шефам, то так и останемся в этом убогом здании без ремонта, — видимо, поняв, что со мной в подобном состоянии спорить бесполезно, Илья Константинович перешёл на нормальный человеческий язык.

— Вопрос только в деньгах? — спросил я резко и строго.

— Только в деньгах, – передразнил меня Пальчиков, но я не дал себя сбить.

— Я отдал этой школе всю свою жизнь. И о нашей школе знали во всём Союзе. А теперь вы называете это учебное заведение русско-американским лицеем, гнёте спину перед вчерашними нашими врагами и считаете, что так и должно быть? — говорил я, чувствуя один за другим уколы в сердце и стараясь не показать болезненного вида.

Хотя так и хотелось прижать руку к груди и вдохнуть поглубже, а ещё лучше – распахнуть тут окна.

— А деньги на ремонт… вы мне дадите? — усмехнулся Пальчиков. – В области нет денег даже на хороший ремонт в лучшей школе. Ваш, извините, стаж в купюры не превратишь. Времена сейчас, сами понимаете.

— После войны не легче было, точно. Но тогда люди были, а сейчас – потребители, – сказал я.

Хозяин кабинета покачал головой и даже рукой махнул.

— Я спорить не стану. Деньги на ремонт, Василий Осипович, или я больше не слышу от вас возмущений, – тоном хозяина жизни проговорил Пальчиков.

И как же вышло, что этот деятель умудрился стать директором? Я его ещё в седьмом классе помню, он же тут учился, пока вместе с родителями не переехал. Он тогда был посредственностью, а сейчас вдруг, при демократах, стал эффективным… этим… менеджером.

Приехал, стало быть, Пальчиков в наш город буквально полгода назад, как раз перед новым, 1994 годом. С кем и как он договаривался — я даже не знаю. При Советском Союзе власть была, конечно, не сказать чтобы абсолютно честной. Но и не как сейчас, когда вовсе всё можно за деньги.

Да я не против денег. Но я — за правду.

— Будут вам деньги, — потянув за ворот рубашки, решительно сказал я и указал на телефон. — Я позвоню?

Улыбаясь, Пальчиков кивнул. Конечно, откуда у старого историка деньги. Думает, что я просто так это сказал, блефую.

Я достал свой блокнот, нашёл страницу с буквой «Б». На «Б», потому что бандиты. Ну что ж, значит, время пришло. Взяв трубку, я набрал нужный номер.

— Да… Это Василий Осипович… Передайте товарищу… господину Старому… Старченко, что я согласен продать дом и участок. Только сумма должна быть больше на десять процентов. Он знает, о чём разговор был, — сказал я и повесил трубку.

— Вы серьёзно? Сталинградская битва, событие полувековой давности, для вас важнее, чем дача вашего же отца? Вы же её продаёте? — Пальчиков проявлял неожиданную осведомлённость. – Почему мне не сказали? Может быть, я бы и купил... Хотя... Старый... Нет, пожалуй, с ним встречаться желания нет.

Я вышел из кабинета директора — на данный момент единственного помещения в школе, где ничего не отваливалось и был действительно качественный ремонт. Причём, как мне казалось, в рамках той суммы, в которую обошёлся ремонт кабинета директора, можно было отремонтировать не меньше трёх классов.

— Я – Рэмбо! – услышал я мальчишечий крик.

— Нет, я! Или я коммандос! – отвечал другой мальчишка.

— А-ну! Идите сюда! – с улыбкой позвал я к себе парней.

Они переглянулись, с опаской, но подошли.

— Запомните, ребята, что лучше и круче русского десантника нет в мире бойца, – сказал я и потрепал мальчишек за волосы.

Те посмотрели на меня с недоумением. Но не перечили.

Готов ли я продать дом моего отца, где были написаны все его самые лучшие книги? Да, готов. И не потому, что если я не продам и дом, и участок, который, как оказалось, находится в очень привлекательном для нынешних элит месте, то меня убьют. Мне бояться нечего. Так уж получилось, что я остался один.

Жена умерла ещё четыре года назад. Рак... Долго, бедная, мучилась. Сын выбрал службу, решил пойти по моим стопам. Ведь я до того, как уйти в педагогику, тоже хлебнул окопных запахов.

Да уже нет и сына… Погиб он, защищая интересы умирающей Родины, окраины которой полыхали в огне и утопали в крови. Погиб и даже не оставил после себя хотя бы внуков. А невестка… так она уже замужем. Так чего меня, старого человека, пугать?

Я зашёл в свой кабинет. Большую часть своей жизни я преподавал историю и географию. Хотя приходилось даже подменять и по физике, и по математике.

Право еще преподавал как-то в университете. Но высшие учебные заведения мне не нравились. Куда больше по душе было наблюдать за взрослением людей.

Взглянул в окно. К школе подъехали две машины: новомодный мeрседес и ещё одна иномарка. Не успеваю их изучать. С жигулями было проще. Там и считать нужно только до девяти.

— Быстро вы, — сказал я, направляясь на выход.

Остановившись перед покосившейся дверью, я взглянул на свой кабинет. Вся школа или не вся, но свой кабинет я отремонтирую за собственные деньги. И тогда буду преподавать историю так, как сочту нужным. И правоведение тоже, которое тут, в лицее, как раз ввели с этого года. Эти ребята – наше будущее, и пудрить им мозги под пафосной вывеской я не дам. Пусть бы Родину любили, уж какая она сейчас есть, да вся наша.

— И хрен вы меня выгоните, потому как вам нужен народный учитель, пусть даже и не существующей уже страны. Иначе как вы будете сюда привлекать детей? Брать на этот... на понт и стричь американцев? — сказал я, усмехаясь.

Люблю, знаете ли, на старости лет, поговорить с умным человеком... с собой.

На крыльце меня уже ждал мордоворот, который, это хорошо, что разговаривать умел, пусть и односложно.

— Господин Старченко передал вам деньги, — сказал молодой парень с широкими плечами и со сломанными ушами, явно борец.

— А как же документы подписать? — удивился я. — Вы вот так отдаёте мне деньги?

Явно бандитского вида молодые люди рассмеялись. Да я всё прекрасно понимал сам. Кто же будет спорить с господином Старченко. Однако документы мне тут же вручили.

Я внимательно посмотрел на деньги — мало ли, вдруг подсунули простые бумажки, как это называлось – “куклу”. Пару стодолларовых купюр достал и проверил на водяные знаки. “Поласкал” мертвых американских президентов на купюрах. Нет, я не извращенец какой. Но говорили, что воротники их пиджаков шершавые – это еще одна степень защиты баксов.

— Старый за базар отвечает! — сказал, заметив это, один из бандитов.

Я ничего не ответил, вернулся в школу и тут же направился к кабинету директора.

— Вот! Тут пятьдесят пять тысяч долларов, — сказал я, доставая деньги из пакета и демонстрируя их директору. — Хватит, чтобы сделать ремонт пятнадцати или даже больше кабинетов.

Глаза Пальчикова загорелись. Мне даже показалось, что он в таком состоянии способен на преступление. Обезумевший, фанатичный взгляд, ну надо же!

— Я сам займусь поиском строителей. За хорошие деньги и в две недели всё сделают. Будем закрывать по одному классу, по очереди, — сказал я, пряча долларовые пачки в черный пакет с надписью на русском языке “БМВ”. — Но только давайте договоримся твёрдо – преподавать историю я буду так, как посчитаю нужным. И не волнуйтесь, буду придерживаться рекомендаций Министерства образования.

— Вот сумасшедший… Вы что, действительно готовы потратить свои кровные? — Пальчиков не верил.

Я ему ничего больше не объяснял. Разве этот человек примет такой поступок? Да, наверное, вообще мало кто понял бы, если только моя Катюша. Это нужно быть… мной, чтобы ощутить в полной мере подобною эйфорию. Ведь я утёр нос этим нуворишам, которые сами себя называют “новыми русскими”. А я бы называл “недобитыми”.

Повернувшись к Пальчикову спиной, я, наконец, прижал руку к набрякшему кому в груди и зашагал домой.

Подхватив куртку, расстегнул новый портфель и поискал там упаковку из фольги. Валидол под язык, но что-то не сильно помогает. Сердце продолжает стучать, словно куда торопится, и покалывать.

Пальчиков зря мне тыкал зарплатой. Я и на пенсию свою проживу, но ребят бросать в эти смутные времена было жалко. Куда их утянут? И пусть мой золотой век учителя уже в прошлом, но забыть, как всё было, я не дам. Да и права была Катя. Только закончу работать, тут же костлявая придёт за мной.

А деньги? Так, в отличие от большинства бывших граждан Советского Союза, я вовремя сориентировался в событиях. Настоящий историк должен знать закономерности и понимать, куда катится общество.

Так что все деньги, которые у меня лежали на сберкнижке — а там было немало, — я вовремя перевёл в золото. И теперь не обанкротился, а даже немного в плюсе, так как этот металл растёт в цене. Да и зарплата… тут Пальчиков не врал, конечно.

Я посмотрел по сторонам на светофоре и двинулся через дорогу, предварительно пропустив мчавшийся на большой скорости “форд”.

* * *

— Алло? Костыль, ты? — как только старый учитель вышел за дверь кабинета директора школы, Пальчиков тут же набрал своего знакомого.

— Пальчик? Ты, что ли? — ответили на другом конце провода. – А говорили, что нужным людям занес, и дириком лицея поставили. Теперь при портфеле и воротничке, или всё-таки нет, если мне звонишь?

— Не о том. Дело есть… — взяв телефон в руки, Пальчиков подошёл к двери.

Приоткрыв её, он выглянул в коридор, проверил, чтобы никого поблизости не было, благо провод от телефона это позволял сделать. Вернувшись в кресло, Пальчиков продолжил разговор.

Он то и дело шевелил пальцами на свободной руке, будто бы представляя, как пересчитывает деньги. Зелёные купюры из той пачки.

— Понял тебя. Делюга фартовая. Говоришь, у деда уже нет никого? И сердечко шалит? — спрашивал его тем временем друг детства Пальчикова, Костя Королёв.

Теперь он бандит, но такой — мелкий, которого, если что, можно и кинуть. На это и рассчитывал Пальчиков, который имел выход на куда более серьёзных людей. Но с серьёзными нужно делиться.

* * *

Знакомых улиц я почти не видел от злости и растерянности. Когда и почему мы свернули не туда? Куда же делась национальная гордость? Перестали быть советскими, но всё ещё никак не станем русскими… За сто лет две империи угробили.

Если потеряем идентичность, то просто растворимся, станем биомассой. Человек, не помнящий своего родства, — это не человек. Ведь мы, род людской, отделились от животного мира именно тем, что смогли наладить передачу собственного опыта: тысячелетиями учились делать малое и передавали эти знания своим детям.

И только в этом первопричина появления цивилизации. И вот сейчас я отчётливо вижу: у нас отнимают цивилизацию — коверкают историческую память, делают нас виноватыми в том, чего мы даже не думали совершать, замещают наше прошлое своим.

— Того и гляди, американцы будут рассказывать, как они в одиночку победили нацистскую Германию, — усмехнулся я, открывая замок своих царских хором. – И что ядерную бомбу СССР на Японию скинул.

Когда-то, было дело, меня даже упрекали, что я богато живу. Это как раз после того, как умер мой отец, бывший известным в Советском Союзе литератором, пробовали меня на зуб. Но только кариес себе заработали. Этот, что рекламируют по телевизору бес памяти. Причём зачастую упрекали-то те, у кого были квартиры, может, и чуть поменьше, но шкафы и сундуки — уж точно толще.

Разувшись в коридоре, я бережно повесил костюм-тройку на вешалку и, надев свои потёртые, но такие родные тапки, направился на кухню.

Рука дёрнулась к турке — уж очень я люблю кофе.

— Хлясь! — тут же ударил я по правой руке.

— Нельзя. Сердце, — со вселенской скорбью в голосе вслух сказал я, одёргивая себя.

Открыл угловую створку кухни и со вздохом разочарования достал корвалол. К сожалению, но сегодня это мой главный напиток.

Набрал из-под крана воды. Сорок капель накапал в граненый стакан. После, морщась, словно пил отраву, хотя на вкус так оно и было, залпом влил в себя неприятно пахнущую жидкость. Не люблю запах больницы и вообще медицины. Кажется, что именно так пахнет старуха с косой.

Подошёл к телевизору. Нажал на кнопку своего «Горизонта», и полились новости. Устал я от них. Не вижу правды. Но когда человек живёт один, крайне важно, чтобы не висела в доме угнетающая тишина, чтобы кто-то разговаривал. Пусть даже это будут откровенные лгуны, вещающие, что скоро всё будет замечательно и нужно только продержаться. Сколько уже держимся! Конца и края нет.

— Сегодня президент Украины Леонид Кучма заявил, что Украина никогда не будет входить ни в один из политических блоков, включая как военно-политические союзы стран бывшего СССР, так и блок НАТО. Интересно, что сегодня в Киев прибыл с официальным визитом командующий объединёнными вооружёнными силами НАТО в Центральной Европе генерал-полковник Ханс Хансен… — такими новостями меня порадовало «НТВ».

— Доиграетесь же… — пробурчал я, беря в руки томик истории Карамзина.

Ненавижу этого историка. Но, как говорится, своих врагов нужно знать в лицо, чтобы всегда иметь возможность отстоять свою точку зрения. Уже лет десять как не перелистывал ни Карамзина, ни Татищева с Ключевским.

Но на фоне того учебника даже они казались правдорубами, так что я уже собирался погрузиться, почти не морщась, даже очки надел.

В дверь постучали. Потом сработал звонок.

Отложил книгу. Подошёл и посмотрел в панорамный глазок, кто это ко мне припожаловал. На пороге стояла девушка — ну или, скорее, молодая женщина. Выглядела она деловито, в руках держала папку. Чиновница? Только макияж какой-то уж слишком броский, напоминает боевую раскраску торгующих своим телом девушек, что обретаются возле гостиницы «Интурист» нашего областного центра. Впрочем, вся жизнь сейчас такая, словно девица с панели.

— Откройте, нужно кое-что проверить. Я из ЖЭКа, — сказала барышня и очень дружелюбно улыбнулась.

Я приоткрыл дверь, не снимая цепочку, и попытался посмотреть, нет ли кого спрятавшихся. Но тут дверь резко дёрнули — тихо звякнув, цепочка упала в проход.

— Бам! — пудовый кулак обрушился мне на голову.

Перед глазами всё поплыло. Я сделал пару шагов назад, чтобы выровнять равновесие, споткнулся о тумбу для обуви и упал.

— Всё, крыска, вали нах! Подгон — как и добазарились, — услышал я.

Смазанный силуэт появился над моей головой. Это была та самая дамочка.

— Симпатичный дедок-то… Жаль… — сказала девица, развернулась на своих высоких каблуках и пошла прочь.

Дверь закрылась. Но это было ещё не всё. Сильные руки подхватили меня и отволокли к дивану.

— Митинг, на котором должен был присутствовать один из командиров наиболее мощной группировки вооружённой оппозиции Беслан Кантемиров, был отменён, — вещал телевизор.

— Ну, дед, где деньги? — с ленцой, не переставая крутить нож-бабочку, говорил один из двух явно бандитов.

— Внучки, да какие же деньги у старого деда? — попытался я поиграть в несознанку.

Но понимал, что игра уже проиграна. Они ведь пришли не случайно, явились по наводке. Все плыло, и мысли сложновато стало отлепить одну от другой. А всё-таки я вспомнил весь разговор у Пальчикова. И первым делом подумал на криминального авторитета Старого — Александра Старченко. Только что он купил у меня дом и большой участок земли со всеми пристройками, а теперь решил и отжать обратно деньги. Но нет. Вряд ли...

Пальчиков. Ух и сволота же ты, Илья Константинович!

— Дед, ты давай не молчи. У меня-то времени нет, у меня таких дел – до…. Так что давай деньги. А то придётся всё здесь у тебя разворошить, и мы ведь найдём… Но заодно тебе будет ну очень больно.

— Мы найдем деньги. А потом найдут тебя, — поддержал своего подельника другой бандит.

Этот уже начал лазить по моим шкафам.

— Сынки, я же сказал, что денег нет и не предвидится. Оставили бы вы пенсионера в покое, — сказал я, одновременно прикидывая, каковы шансы.

Шанс всё-таки просматривался. Я ведь не книжный червь, и единоборствами увлекался – правда, не факт, что это поможет мне против двух здоровых лбов, да ещё и вооружённых. Только теперь у одного из них я заметил за поясом пистолет.

С другой стороны, они сейчас с открытыми лицами. Я их вижу, и если они думают, что старику много не надо, ничего после удара не видит, то не обрадую. И уж плохо ли, хорошо ли справляется наша милиция, но она работает. А ещё работает сарафанное радио. Если будет известно, что меня ограбили какие-то бандиты, а меня в городе знают, то, может, и общественность своё слово скажет. Не выкрутятся.

— Вы пришли от Старого? — спросил я слабым голосом.

Мне это нужно было знать.

— Ты что, дед, Старого знаешь? — спохватился тот, что всё стоял напротив меня и играл с ножом.

— Знаю, — не соврал я.

Молодой и наглый тут же потупился и проглотил ком в горле. Он постоял, посмотрел на меня, на дверь…

— Поздняк метаться, Крава! Старый за одно упоминание своего погоняла с говном сожрёт, — оборвал своего товарища второй бандит, который открыл шкаф, где было всё самое дорогое.

И, нет, это не деньги, не драгоценности. Там была моя правда, память, честь.

Этот Крава посмотрел на напарника, а когда снова глянул на меня, показалось, что окончательно превратился в зверя.

— Где деньги, дед! Говори, мля! – рявкнул он.

Человеческую психологию я немного понимаю. Бандиты решились не только на грабёж, но и на то, чтобы не оставлять после себя свидетелей.

— О, ну охренеть! Дед, ты че, воевал? — мелкий и вертлявый явно добрался до моего кителя.

Да, воевал. Приписал себе год и в семнадцать лет отправился на фронт. Сумел отличиться в Венгрии, под Зееловскими высотами, у Бреслава. Когда убили лейтенанта, я смог сам организовать связь, по результатам разведки нужно было срочно навести советскую дальнюю артиллерию по скоплению вражеских сил. И ещё дважды я, рискуя жизнью, пёр почти напролом и доставил ценные сведения. И за это по совокупности — хотя в документах записан последний подвиг, — я и получил Звезду Героя Советского Союза.

А потом ещё немного послужил в армии, дослужился до капитана, прежде чем пойти на гражданку и вплотную заняться преподавательской деятельностью.

— Слышь, Крава, за сколько можно впарить барыгам такую Звезду? — говорил один из беспредельщиков.

Он уже поворачивал планку так и сяк, любуясь отблесками. Он видел здесь только камушки, которые можно превратить в деньги.

— У вас что, ничего святого нет? Деды кровь проливали, чтобы вы вон такие рожи себе нажрали… Закрой шкаф и не трогай китель! — взревел я.

— Н-на! — повернувшись на месте, бандит, что стоял напротив меня, зарядил мне ногой в лицо.

Насмотрятся боевиков — давай исполнять вертушки. Да если бы я стоял, подловил бы. Да и удар был так себе. С кулака мне прилетело куда как серьёзнее.

— Всё, отец, допи***ся! За грубость в отношении правильных пацанов — звезда твоя героическая изымается, — явно насмехаясь, говорил второй.

Перед глазами пролетел год войны. Всего один год, но за который мне пришлось хлебнуть лиха. Год, за который я так и не привык терять людей — хороших людей, правильных. Только с кем-то задружишься, как…

И вот с этой праведной злостью я и решил действовать.

— Хрясь! — у одного из бандитов, в районе коленной чашечки, в которую я резко ударил ногой, что-то хрустнуло.

Он, было видно, собирался заорать, но сдерживался. На крик-то обязательно кто-нибудь придёт. И окно придурки не закрыли, а оно выходит на оживлённый дворик, где и мужики играют в домино, и дети резвятся.

Сердце колет всё чаще, но я встаю во весь рост. Самый момент, чтобы воспользоваться растерянностью бугая. Ваза стоит на столике рядом — перехватываю её.

— Бум! — чехословацкий хрусталь умудряется проломить череп бандита.

Ничего ценного не пострадало. Ваза не разбилась, в отличие от головы, но она ценности не представляет.

— Э, мля! — возмущается второй, но пока остаётся на своём месте.

По лбу бугая течёт кровь, но он смотрит на меня звериным взглядом и пробует подняться. Ну что с тобой делать, засранец?

— На! — бью я его ногой в лицо, выбивая дух.

Убивать не хочу, мне грех на душу не нужен. А если захотят посадить, то и так посадят.

Поднимаю нож-бабочку и поворачиваюсь ко второму. Нас разделяет диван. И в былые времена я бы вскочил бы на него и навалился бы сверху на бандита. Но боюсь, что и возраст не тот, и прыть уже не такая.

Я обхожу диван. Подлец наставляет на меня пистолет. ТТ! Неужели откопали в лесах? Эхо войны!

— Положи пистолет, — говорю я, медленно приближаясь к испуганному подонку.

Эх, глупые вы телята. Мышцы он себе нарастил, а смелость и решительность, которые нужно воспитывать с детства, за несколько лет, как мышцы, нарастить невозможно. Как так вышло, что вам никто не объяснил?

Зажмурив глаза, бандит жмёт на спусковой крючок. Ничего.

Делаю шаг, ещё один. Боль усиливается. Приходится напрягаться, а ещё кружится голова. И тут до бандита доходит, что что-то не так, и он смотрит на пистолет, извлекая и заново досылая в ствол патрон.

Я же, отталкиваясь от земли, практически взлетаю на полметра и устремляюсь к своему противнику.

— Бах! Бах! — звучат выстрелы.

Мне тебя уже не научить уму, но я тебя остановлю. Живот обжигают пули, но я обрушиваюсь на обидчика. Нож-бабочка, которым только детсадовцев пугать... Но я бы и с карандашом в руках справился.

Тонкое лезвие впивается в сонную артерию бандита. Мы заваливаемся на пол. Я откатываюсь чуть в сторону, ударяясь в спинку дивана.

Вижу испуганные, шальные глаза. Бандит пытается прикрыть рукой хлещущую из раны кровь. Бесполезно. Он уже не жилец. Я ещё и горло немного подрезал.

Лежу — сам, скорее всего, умираю — и встречаюсь глазами с этим мальчиком. А что, если бы у него был другой учитель, если бы родители были другими, страна не падала в пропасть? Может быть, и вырос бы из него достойный человек, который ради Родины мог бы и на танк с гранатой пойти?

— Ах, суки! — сказал я, но только уже не им, не тем мальчишкам, которых столкнули на узкую дорожку бандитизма.

Я им прощаю. Они лишь слабые люди, пошедшие за господствующим нынче злом. Твари – это те, кто не смог шальную энергию пацанов настроить на созидание, а направил на разрушение.

Собрав все силы в кулак, я стал подниматься, опираясь на диван. Шкаф был совсем рядом, дверца открыта. Если я умираю, то хочу быть похороненным в кителе капитана Советской Армии. Еще бы вложить туда моё удостоверение Народного учителя Советского Союза…

Делаю шаг. Второй — ноги подкашиваются, и я ударяюсь о добротную югославскую стенку, купленную отцом ещё лет десять назад, за гонорар от очередной книги. Цепляюсь за полки ручки дверец и ящиков, но против воли начинаю сползать вниз.

В ушах стоит звон, да и тишины больше нет – в квартиру врываются люди.

— Василий Осипович, неужели стреляли?… Сейчас, сейчас… — кричит Петька-сосед.

Славный парень, один из немногих, кто не дал себя увлечь бандитской романтикой. И даже в наше сложное время пошёл учиться на офицера. Вот таким вот ребятам сейчас у виска пальцем крутят. Такое время... Дай Бог, чтобы оно изменилось.

— Пётр, иди сюда… — тихо хриплю я, но он слышит меня.

— Сейчас, — говорит парень, вынимая из руки истекающего кровью бандита пистолет.

— Там деньги в коридоре, в шкафу, в коробке от обуви… В трёх коробках… Возьми себе пять тысяч долларов. Тебе же нужно квартиру для семьи купить. Но поклянись мне, дай слово офицера, что на остальные ребятам… ремонт в школе сделаешь, — я приподнялся на руках, собрав всю волю в кулак. — И скажи им всем — и директору, который навёл на меня бандитов, — что это мы выиграли войну. Мы! Слышишь!

Темнота… Будто бы издали слышится чей-то голос. Не разобрать… Лишь одно слово:

— Самопожертвование… Он им простил....

Глава 2

— Барин… Вот Госпо… нака…ние, — слышал я. — Мон блязир, сыр вур пляю.

Звук словно пробивался через преграду, был глухим, толком не разберешь. Голова болела. Каждое слово, сказанное кем-то рядом, отдавалось резкими ударами, словно гремел Царь-колокол прямо надо мной.

Ну а что я хотел? Те двое ведь не просто обворовать пришли, стреляли. Выжил? И на том спасибо. Остальное нормализуется.

— Да что ж ты, чёрт убитый… Подпил ты, а мне возиться. А нет боле часу, кабы с тобой, — бормотал мужик, но вдруг голос стал более резкий. — Ох жа, барин, то я не вам. Пришли в себя? И это… шерше ля похмелья.

Я почувствовал чьи-то руки, что пытались меня перевернуть. Голова закружилась, словно бы я сутки сивуху глушил. Но это вряд ли. Куда мне пьянствовать?

Попытался разлепить глаза, но не получилось. Конъюнктивит, что ли… Веки были словно бы приклеены, а вместо того, чтобы пошевелить руками, получилось только дёрнуть пальцами.

Зато разум постепенно возвращался.

«Карамзин, сука…» — была одна из моих первых мыслей. — «Все из-за него… и жить не хочется».

Что? Зачем он мне в голову пришёл? Да, я всегда недолюбливал этого историка, но чтобы просыпаться с его именем… Он что, жену у меня увел? Да спалю его книги к чертям. Но… Уже понимаю, что дело-то не в этом, не в книгах, или не только в них.

— Очухиваетесь, барин? — угодливо спросил мужик, который только что костерил меня на чём свет.

— Пить, — еле шевеля губами, сказал, а вернее, простонал я.

— Да! Вы жа учили меня, как встречать ваше утро… Енто… Шарша ля похмелье, — сказал мужик и я даже не увидел, я почувствовал его искреннюю радость.

Как же тяжко! Во рту, как говорила еще моя бабушка, кошки нагадили.

— Знамо дело. Опосля пития такого первое дело — пить, — а вот сейчас голос показался мне сочувствующим. — Енто… Хватс шнапс швайн… Забыл я барин, как нужно-то на немецком, прощевайте дурня.

— Прекращай эту неметчину тут… не люблю, ни французов, ни немцев. На русском говори, кто бы ты ни был, — сказал я, с трудом ворочая сухими губами.

— Ох, жа и тяжко-то как вам!

Эмпат, ну или к себе примеряет мое самочувствие. Знает мужик, как оно. Тут даже если и ненавидеть меня будет, то солидарность и сочувствие проявит. Корпоративная, то есть алкоголическая, солидарность.

Руки, будто бы налитые свинцом, я все же смог приподнять над кроватью. Вернулось обоняние. В нос ударил неприятный запах. Фу-у! Откровенно воняло немытым телом и ещё всякими непотребствами. Тошнота подкатила к горлу, но я сдержался.

«Зря вчера сивуху пил…» — влетела мысль в голову.

Я? Пил? Что-то не сходилось. И это настроение — полная апатия, желание исчезнуть, убежать от проблем — это не моё состояние. Я проблемы решал, всегда смотрел на любые передряги в жизни с высоко поднятым подбородком и с открытыми глазами. Топить немощь в самогоне, или что я там употреблял? Не было такого, и нечего начинать.

Глаза… Левый глаз, с трудом, казалось, что еще и с громким хлюпаньем, всё же разлепился. И узрел дощатый беленый потолок. Что-то похожее было у моей бабушки в деревне, пока отец не построил добротный дом.

Сквозь вонь дерьма и пота я смог ощутить ещё и далеко не приятный аромат прелой травы. Или там не только прелость? Жуть, не хотелось о таком непотребстве и думать. Спину кололо, будто бы не на привычном матрасе лежу, а на тюфяке, набитом сеном.

— Вот, барин, испей водицы колодезной. Опосля ещё рассола капустного налью, — сказал мужик, которого я ещё не смог рассмотреть по причине того, что это надо было бы голову повернуть. — Ну это коли по-русски. А ты жа… прощайте… вы жа сказывали, что на хфранцузском похмелять вас нужно.

— Более никакого французского. Не с французом говоришь, — сказал я. — В России быть по русски говорить. Мы же в России?

Я вдруг заволновался. А что, если нет? Куда-то же меня перенесло. Уже и догадываюсь, куда. Чье-то сознание подсказывает. Но нет, не верю.

— Дак где ж еще? В России… Но вас барин и прибило… Я и сам боле хлебное вино у Полозьева пить не стану. Так жа и в богодельню можно, — мужик заволновался, но действовал.

Сильные руки приподняли меня. К сухим, как пески Сахары, губам поднесли прохладную глиняную чашку. Живительная влага полилась внутрь. Тут же в голову ударил хмель.

Нет, я определённо не понимаю, что здесь происходит. Состояние — будто бы перепил, причём так, как я не позволял себе ни разу в жизни.

Однако именно эта волна опьянения позволила чуть уняться боли в голове. Опираясь на дрожащие, но всё-таки уже слушающиеся руки, я присел и оперся на деревянную, казалось, сбитую из грубой доски спинку кровати.

— Где я? — спросил я у мужика.

Мысли и образы рвались мне в голову, но я упорно сопротивлялся. Откуда это? Неужели я сошёл с ума?

— Ты — Митрич?.. — узнал я мужика и удивился.

Ведь я никогда его не видел. И узнал… Это оксюморон какой-то. Это был почти седой мужик лет под пятьдесят. И он работал в пансионе Демидовского лицея истопником, дворником… Да всем, кем придётся.

И откуда я это знаю? Кто же я? Мысли, которые всё-таки ворвались в мою голову, заставили поморщиться ещё больше, чем если бы прямо над ухом прозвучал бы ещё один выстрел.

Это сумасшествие? Меня накачали какими-то препаратами, упекли в психушку, чтобы отобрать мою недвижимость и деньги? Забрать ордена…

Да нет же…

— Что со мной? — а вот на этот вопрос мои мыслеобразы не давали чёткого ответа.

Слишком уж это странные ощущения, когда в голове, словно бы перед глазами, пролетает множество событий, которые произойти со мной ну никак не могли… И нет, всё же я не в психиатрической больнице.

Я… Сергей Фёдорович Дьячков. Выпускник Московского университета, бывший преподаватель коллегиума иезуитов в Петербурге, соискатель места преподавателя в Царскосельском лицее… А сейчас… В Ярославле. Почему? Пока доподлинно не известно.

— Много пили вы вчера, расстроимшись… А то, что не помните себя, так это ничего, — говорил мужик в старой потёртой солдатской форме времён XIX века; я бы даже сказал, что наполеоновских войн, павловского времени.

Он по-хозяйски взял ведро, стоящее у кровати, в изголовье. Из этого-то адского сосуда и исходили наиболее гадкие зловония. А Митрич еще и заглянул внутрь, оценивая… Фу… Но скоро он вышел из комнаты и ведро вынес, так что я смог вдохнуть.

Осмотрелся. Выходит, я в какой-то избе. А рядом стояли ещё две кровати. Не совсем кровати — скорее, сбитые из досок лежаки. От них также пахло прелым сеном. И в целом обстановка напоминала больше музейную экспозицию, рассказывающую о быте крестьян, пусть и зажиточных, или мещан, но тогда уж больно бедных, чем какую-то возможную для меня реальность.

Большой стол, сбитый из уже потрескавшейся древесины. Не дубовый, скорее, из берёзы или ясеня. Один стул, стоявший у маленького стола на одного человека. Когда-то давным-давно такие парты были в школах, со столешницей под углом.

Наверное, несколько выбивалось из общей картины наличие писчих принадлежностей. На этом маленьком столе расположилась чернильница, прикрытая сверху глиняной тарелкой, в глиняном же стакане помещены четыре гусиных пера.

И на том единственном стуле, что стоял у парты, висела одежда. Вполне даже добротная на вид.

«Ещё бы… Только три месяца назад пошил себе платье у далеко не самого дешёвого портного Петербурга», — влетела в мою голову мысль.

Значит, пьянчить он… я… могу сивуху, но костюмчик такой, пи… «с датой», как говорила моя бабка, чтобы не материться. Вот фармазон, хлыщ! Нет, я не такой. Нынешний я.

— Так вот, барин, разное бывает, когда пить хлебное вино с пивом и мёдом. Да покупать у золовки моейной еще хмельное. А вы же начинали с шампанского… Немудрено, что тяжко вам, — в комнату вернулся Митрич с уже опустевшим ведром, еще более словоохотливый.

Я попытался встать. Но голова закружилась, и я осел на край кровати, вынужденный перевести дух.

— Кум у меня, стало быть, есть. Так он, как упьётся, всё так и норовит до козы в хлев уйти. Жёнка егойная уже и забить ту козу хотела, разные слухи ходили, чего до козы…

— И зачем мне об этом знать? — сказал я, массируя виски.

Так было немного легче, и боль… пусть не проходила, но всё-таки не так докучала.

А сказал я, потому как уже могу и говорить. Пока что мне было всё равно, что сказать, лишь бы проверить свой голос. И звучал он явно грубее и басовитее, чем… Чем кто? Чем мой же голос… но…

— Так вы же любите такие побасенки… Вы не подумайте, барин, чего дурного. С козой той, с Милкой, ничего греховного кум мой не делал. Он хмельной, ежели опился, то Милку доил, значит, молоком насыщался, пил. Али запивал молоком. Мог так три дни прожить в хлеву…

— А правда ли, что нынче 1810 год? — спросил я.

Мужик остановился, сморщился, выпялился на меня, будто бы рассмотрел чудо чудное…

— Так и есть. Принесу-ка я вам, барин, поскорее рассольчику. Али на опохмел чего?

— Неси рассол, — сказал я.

Это хорошо, что Митрич ушёл. Наверное, сидя теперь на краю кровати, я выглядел очень странно. Корчил рожи, проверяя мимику, щупал свою щетину недельную. Не я это, уж точно.

Новое тело, молодое. Новая жизнь? Это дар или проклятие?

Год 1810? Да, удивлен, ошарашен, но что? Головою что ли удариться о стену? Правды — вон у Митрича — искать? Принимаем пока, как данность. Ну или после подумаем, как изменить.

— Да какого ж хрена? — моя интеллигентность сейчас с треском проигрывала естественной реакции на обстоятельства.

Эмоции все же лезли наружу. Хотелось материться. Потом бежать. Но куда? К проректору Демидовского лицея? Я же здесь, в лицее. Я в Ярославле и словно бы бежал из Петербурга и Москвы, как от позора. Впрочем, позор-то и был… Ну и слабак же я был, раз позволил так с собой.

— Вот, барин, нацедил вам поскорее с капустки квашеной. Добрый рассол, всем только на пользу идёт, — говорил Митрич, действительно очень уж вернувшись с кувшином.

— Подай одежду! — едва оторвавшись от кувшина, решительно сказал я.

Действительно, если вода была живительной, то рассол я бы даже назвал «воскрешающим». Нет, голова вдруг и резко не перестала болеть. А в теле даже словно бы отдавало тут да там какими-то несильными разрядами тока, и ногу пощипывало, я её явно отлежал. Но был уже преисполнен желанием что-то делать.

— Прошу простить, барин, но я не лакей, али личный слуга, но и одежу подаю, обихаживаю, словно бы лекарь… Да вот и рассольчику принес, а капустка нынче еще того… подсохнет, без рассолу-то… — мужик засмущался. — Может, то, что обещали ночью, исполните. Готовый я к обещанию к вашему.

И что это такой седовласый мужик вдруг покраснел да смутился? Меня аж покоробило. Чего же это он так сильно смущается, что я ему должен сейчас сделать? Рассказ про козу, теперь вот это… Я даже машинально, повинуясь ранее неведомому мне пониманию, стал искать, чем бы его огреть по горбу Митрича.

— Чего? — всё же переспросил я.

— Так рубль же обещались дать. Мол, коли я вас до дома вашего доведу, так и рубль дадите, — продолжая смущаться, сказал Митрич.

Я усмехнулся. Прохиндей.

— Какой тебе рубль, и полушки я не обещал! — сказал я.

И ведь знаю же теперь, что рубль — немалая ценность, и что есть такая монета, как полушка.

Мужик явно расстроился. И был бы у меня этот самый рубль, так, может быть, и дал бы ему. Всё-таки он был первым, кого я теперь увидел, и уже помог мне Митрич изрядно.

Но не только про полушки я теперь знал, а ещё про то, что сам гол как сокол, да к тому же должен денег. Кругом должен. Умудрился и в карты проиграться, и долгов нахватать.

В дверь постучали. Я посмотрел на Митрича, предполагая, что именно он откроет дверь. Но тот отвернулся и сделал вид, будто бы и вовсе ни при чём.

Это же как мне нужно было себя вести, чтобы меня, дворянина, вот так игнорировал бывший солдат, а ныне мужик мещанского сословия. Дно…

Встав, я сам подошёл и открыл дверь. На пороге стоял молодой парень с зализанными набок чёрными волосами, от которых, так сказать, дурновато пахло. Но это хотя бы понятно — не бриолин, а гусиный жир был использован в качестве геля для волос.

Сжимая губы, так что и сам напоминал гуся, тот выговорил, будто затверженный урок, своё послание.

— Господин проректор просили передать вам, чтобы вы не показывались ему более на глаза. Вот ваш документ об отказе в устройстве в наш лицей. А ещё будьте добры покинуть сегодня же сию комнату, — нарочито деловым тоном, отворачивая глаза, говорил зализанный клерк. — Господин Покровский Герасим Федорович, просили еще напомнить о долгах, ссуженных вам давеча.

К этому моменту я уже сообразил, достал из «картинок», что передо мной один из выпускников Демидовского лицея, ныне используемый проректором как мальчик на побегушках.

— А чего ж глаза отворачиваете, Василий Петрович? — усмехнулся я.

А ведь он был одним из тех, с кем я общался и кто вдохновлялся моими идеями, и, вроде бы как, стоял на моей стороне, когда я возмущался гнусным поступком Николая Михайловича Карамзина.

— Оттого, что более не желаю с вами иметь ничего общего. Боюсь, в приличном обществе вам показываться не стоит, — отвечал он.

— Ну и сука ты, — усмехнулся я.

— Позвольте! — он вскинул подбородок, но важности не обрёл, а только показал мне торчащий на худой шее кадык.

— А ни хрена я тебе не позволю. Я хоть многое и позабыл, но то, как ты со мной разом, и даже громче меня, кричал за всё хорошее против плохого, а сейчас сторонишься, будто бы от прокажённого… Сука ты и есть.

— Был бы я дворянином, вызвал бы…

— Для начала стань им. Университет хоть бы закончил. А пока оставляй документы. И… пшел вон, — сказал я.

Мне не ответили, хотя прилизанный так и пыхтел от негодования. А потом развернулся и последовал по направлению, указанному мной. Но и я не железный. Да еще и такие выверты случились! Мог и в лощеную морду дать.

Яркие картинки продолжали атаковать мозг. Голова, наверное, больше болела теперь уже от потока информации, а не с похмела.

Вот я только прибыл в Ярославль, когда меня попёрли из иезуитского Петербургского коллегиума, потом я поссорился во время соискания должности в Царскосельском лицее с самим биографом Александра I Николаем Михайловичем Карамзиным… Сообщество Демидовского лицея приняло меня сперва очень благосклонно.

Они меня слушали и признавали, что моё видение истории, а я, оказывается, и здесь историк… Так вот, не сошлись мы с Карамзиным во мнениях именно в свете подхода к историческим событиям и личностям.

А потом…

— Вот же гнида! — сказал, будто выплюнул, я.

— Чего же, барин, на Василия Петровича вы так… — начал было Митрич.

Я повернулся в сторону мужика, и, видимо, по моему лицу он понял, что сейчас лучше молчать.

Я вспомнил, как был опозорен в салоне жены Карамзина, Екатерины Андреевны. А ведь эта скотина, Михаил Карамзин, позвал меня туда, чтобы якобы примириться и спокойно поговорить о том, как я отношусь к его творчеству.

Да… Я нынешний вряд ли бы стерпел всё то, что я… вытерпел тогда. Как издевались эти хозяева жизни. Как они откровенно потешались над моим реципиентом. Спалил бы к черту тот салон и весь тот зверинец, что там обитает. Ну и я молодец… Поцеловал Екатирину, жену Карамзина.

А потом и начались гонения и опалы на меня. Общество быстро считало эту команду «фас» в отношении меня. И гляди-ка, без телеграфа и телефона справляются, чтобы быстро передать информацию. Ярославль уже в курсе.

— Я к проректору! — решительно сказал я, продолжая торопливо одеваться.

Так дело оставлять нельзя. Нельзя со мной как со щенком обходиться. И месяца я не проработал в Демидовском лицее, как меня гонят в шею. Может быть, я и решу заняться чем-то другим, но теперь, раз мне не понять кто, непонятно за какие заслуги, но даровал вторую жизнь, отступаться от принципов из своей первой жизни я не собираюсь. За своё нужно всегда бороться.

— Да помоги же ты мне одеться. Сам же видишь, каков я, — сказал я, посмотрел на Митрича. — Будут деньги, я расплачусь.

Мужик взял одежду, но при этом бурчал:

— Вот то самое и всем иным сказываешь… А грошей, как не было, так и нет.

Я не обращал внимание на ворчание Митрича, тем более, что он говорил тихо, чтобы я не слышал. Да и прав был во всем. Если обещал дать денег, то должен. Ему — точно, как тому, кто меня тащил на себе. А вот с иными долгами… не так все однозначно.

Я расставил руки в стороны, максимально, как только мог, рассмотрел себя. Тело не такое уж и запущенное. А что до меня, старика, так оно великолепно. И тот, кто ранее обладал этим телом не так и давно ступил на сколький от пролитого алкоголя путь.

— Может барин, обождать? Серчать господин проректор изволит, не ровен час…

— Нет, Митрич, сейчас, — твердо отвечал я, застегивая сюртук.

Если сильно растерян? Навалился ворох проблем? Никогда только не стой на месте и никогда себя не жалей! Лучше сожалеть о содеянном, чем об упущенных возможностях.

Глава 3

10 сентября 1810 года

Ярославль

Голова ещё кружилась, ноги заплетались, а я все-таки решительно вышел из избы, которая была для меня временным жилищем и состояла на балансе Демидовского лицея.

Я шёл к проректору, который даже не подумал о том, как должен вести себя человек чести, ранее дававший обещание. Как только он узнал, что именно привело меня в Ярославль, тут же решил погнать в шею. Так что мои пьянки... Того меня, прошлого – это результат байкота, отказа в работе.

Беспредел! Так дела не делаются.

Сам Демидовский лицей находился в так называемом Екатерининском доме, расположенном в том самом медвежьем углу, на небольшом выступе, где, вроде бы, и был основан когда-то город Ярославль. Историческое место.

Тут же должен был быть детинец, центр средневекового города. И, судя по всему, часть культурного слоя богатой археологии разрушен постройками. Когда такое вижу... Сердце кровью обливается. Сколько своей истории мы, наши предки похоронили?

Екатерининский дом – очень серьёзное строение, наверное, лучшее и монументальное в городе: четырёхэтажный длинный дом резко контрастировал и с другими кирпичными сооружениями, и особенно со множеством деревянных построек вокруг.

Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.

И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.

Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе... Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.

Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.

А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.

И воздух... Чистый, без гари, выхлопных газов.

Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.

Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.

— le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], – сообщили мне.

Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но...

— Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? – сказал я, смущая “предателя”.

Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя... Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.

— И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня... А господин Покровский не принимает нынче, — деловитым тоном сказал мне предатель.

Все же именно — трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.

Да и сам Покровский... Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого... Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но... Как последовала команда “фас”, то и Покровский подчинился.

— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.

Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.

— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.

Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.

Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?

— j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], – услышал я еще до того, как успел что-то сказать.

— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] — сказал я и механически, кивнул.

Чудны дела твои... Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.

— По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, — откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.

Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант...

— Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? — говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. – Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.

Я уже знал, что это не моя манера поведения — того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.

— Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? — поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.

— Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? — задал я вопрос.

— Вы должны понимать, почему я это делаю, — с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.

— Извольте объясниться! — настаивал я на своём.

Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной палате в окружении заботливых медсестёр, но, если мне дарована будет даже скоротечная жизнь, я должен её прожить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать.

Если же я лишусь и того убогого жилья, что было у меня, где я проснулся, то жить негде. Все... финиш. Так что понурить голову и просто уйти я не смогу, не имею такого права и возможности.

Покровский же посмотрел мне прямо в глаза. Он не хочет признавать, что прогнулся, не ведет себя, как человек слова.

— Вы желаете моего признания? Тем самым хотите унизить меня за то, что я иду на поводу у обстоятельств и лишаюсь умнейшего человека в преподавательском составе? Но тогда я могу припомнить вам не только то, насколько вы образованы, но и то, что мне стало известно о ваших карточных долгах. Напомню и о том, что лично мне вы должны семь рублей, у иных также одалживались. Вы откровенно много пьёте…

— Что вас не устраивает в моей педагогической деятельности?! — напирал я.

Это в будущем выгнать за пьянку было бы вполне обыденным делом. Сейчас же и долги, и злоупотребление моим реципиентом алкоголем — это лишь отговорки. И у немалого количества преподавателей, что ещё вчера с удовольствием пили за мой счёт, есть свои скелеты в шкафу. А уж когда они пьют, то и упоминать об этом конфузе не прилично. Даже и начальству.

— Хорошо… Вынужден вам сказать то, чего вы сами же требуете, Сергей Фёдорович. Но после этого не хотел бы вас видеть вовсе никогда, — уже не скрывая своего раздражения, говорил Покровский.

Хорошо же. Послушаем.

— Вы что наобещали господину личному биографу Его Императорского Величества Николаю Михайловичу Карамзину? И это я не буду вникать в подробности того, что у вас произошло в Петербурге и почему вы теперь не вхожи ни в один приличный дом.

— Мы же с вами говорим откровенно. Что же, по вашим сведениям, произошло в Петербурге? – мне было важно знать, что такого начудил мой реципиент.

Еще не хватало, чтобы я, скажем, в приличном обществе залез на стол и всех по матушке костерил. Это, конечно, было бы забавным, но только если не со мной в главной роли.

Покровский подобрался, встал, опёрся на свой рабочий стол. Если он хотел таким образом продавить меня и заставить смущаться, то и сам быстро понял, что манёвр не удался. Я ждал продолжения его рассказа с невозмутимым лицом.

— Извольте... Вы напились, залезли на стол в салоне супруги Николая Михайловича Карамзина, уважаемой в обществе дамы Екатерины Андреевны Карамзиной. Называли самого биографа императора прохвостом и... – Покровский задумался. – Как же ещё? Ах! Лжецом, сказочником и что-то еще, что более неприличное.

Я чуть было не рассмеялся. Экий я догадливый! Или это опять “картинки”, отпечаток старой личности, что заселяла это тело прежде. Да-а, уж точно, от таких выходок нужно отказываться.

Между тем проректор продолжал насыпать мне перцу:

— Но этим конфузом вы опозорили, скорее, лишь себя. Такое, впрочем, порой бывает на приемах с… невоздержанными людьми. Вот только вы после того посмели сказать, что способны выучить курс слушателей не хуже, чем это сделают в Царскосельском лицее. Или не так? Я не намерен в своём лицее проводить такие эксперименты, да и соревноваться будь с кем не желаю. И вы нынче персона нон грата… Мне неприятно общение с вами, — сказал Покровский. – Вы посмели бросить вызов человеку с положением, и, позвольте заметить, человеку злопамятному. Вы... вы... поцеловали Екатерину Андреевну. А Николай Михайлович при том не вызвал вас на дуэль. Представляете ли вы, сколь мстить вам будут?

Экий я затейник... Словно бы реципиент знал, что ему всё это разгребать не придётся, что кончаются его деньки и теперь я займу его тело. И вот так мстил мне, загоняя в ничто. Я думал, что дно уж пробито. Но некто, с кем будут ассоциировать меня, постучал снизу.

— Милостивый государь, я свои слова по ветру не пускаю. И дайте мне опору — я переверну этот мир. Вы же стремитесь эту опору убрать у меня из-под ног. Вы нынче и сами показываете себя как слабый человек… Вы отказались от своего слова под давлением обстоятельств, — с явным сожалением сказал я.

Мне стало жалко этого человека. Насколько я знал, ну или не я, тот я... Покровский был порядочным. Наверняка сейчас будет переживать о том, что пообещал мне место преподавателя, а теперь, словно того кота, что перестал искать мышей, вышвыривает прочь как дармоеда.

Но я не кот. А если и кот, то с острыми когтями и клыками, да и мышей ловить не разучился. Если буквально ещё десять минут тому назад, когда я осознал, что нахожусь в прошлом и что это не дурной сон, я только лишь размышлял над тем, каким же делом мне заниматься в этом мире, и думал даже сделать изобретателем, чтобы помочь Родине…

То теперь знаю всё. Да, я помогу стране, но иначе. Может быть, не в глобальном: для этого нужно быть куда как более статусным человеком и не пробивать дно, чего с успехом добился мой предшественник в этом теле. Но вот выучить достойных людей, умных, возможно, что и будущих изобретателей — это я смогу. Это мой вызов. Это моё призвание в прошлой жизни, то, что я умею делать и сейчас.

Но еще... время же сейчас суровое. Только закончилась не самая простая война со Швецией. Сейчас сразу две войны идут: с Османской империей и с Ираном. И я вот так буду на все это взирать, зная, что уже скоро Наполеон примет решение напасть на Россию?

А смогу, с моим-то отношением к России? Нет... Не смогу. Думать нужно, что делать. Впрочем, не оказаться бездомным и не умереть с голоду – задача пока первостепенная.

— Послушайте, я никак не могу вас после всего этого оставлять. Если будет так угодно, я прощаю вам долг и позволяю прямо сегодня не съезжать с вашей комнаты, а сделать это в течение, скажем, нескольких последующих дней, — явно пытаясь заработать себе индульгенцию, прощение в борьбе с собственной совестью, ответил тем временем Покровский.

— Пожалуй, что от подачек я откажусь. Но вам, тому, кого я считал человеком чести, не стоит мешать мне ни в чём больше…

Сказал я это и задумался. Как же хотелось утереть нос всем этим проходимцам, особенно тому, кто посчитал себя вершителем судеб — это я о Карамзине. А ведь думал раньше, почему я его, как историка, так невзлюбил! Может, уже тогда я догадывался, каким он может быть прескверным человеком. Да и что там, не догадывался, а всё же знал: ведь Сперанского сожрал в том числе и Карамзин.

Но те источники в будущем всё же могли, за истечением времени, быть неточными. Но не теперешние мои “картинки” и свидетельства.

— На вашем учебном заведении свет клином не сошёлся, — сказал я, начиная искренне жалеть человека, стоящего напротив.

Хуже всего должно ощущаться мужчине, когда его начинают жалеть.

— Лично я вам препятствий чинить не стану, — на выдохе, словно бы обречённый на казнь, проговорил Покровский. – Пробуйте устроиться в гимназию.

— И на том спасибо. Вам же я желаю успешно побороть свою совесть, ведь вы знаете сами, что поступили бесчестно, — сказал я, выходя из кабинета и громко хлопая дверью.

Зализанный мальчик на побегушках было встал со своего стула, но плюхнулся на него вновь, едва поймав на себе испепеляющий мой взгляд. Правильно сделал. В таком состоянии я мог бы повести себя и куда как более жёстко.

Далеко идти не пришлось. Демидовский лицей и Ярославская гимназия находились в одном здании. Вот только гимназия занимала куда меньше пространства, меньше аудиторий и прочих помещений. И была словно дочерним предприятием Демидовского лицея.

И это выглядело довольно интересно, если пошевелить мозгами.

Было бы вполне к месту, если бы Ярославль был хотя бы раза в два крупнее, чем сейчас. Но я не видел ни высоких зданий, ни плотной застройки. И даже отсюда, со Стрелки, где находилось здание лицея и гимназии, была уже видна граница города.

Пусть я по привычке его сравниваю с городами оставленного мной будущего, урбанизированного общества. Однако в теперешнем Ярославле насчиталось бы разве что тысяч тридцать жителей. Ладно, сочтём сюда и деревни поблизости, но… И откуда я это знаю?

И все равно, на такой город по нынешним реалиям два учебных заведения – это много. Получается как в той поговорке: то густо, то пусто.В других городах и захудалых-то гимназий нет.

Я бодро прошёл вдоль забора несколько десятков шагов. Самочувствие удивительным образом было в норме. Нет, не так — оно было таким, что хотелось парить в облаках. Наверное, это и вправду норма, но разве что для этого тела, которое я занял.

Пожилых людей ведь постоянно сопровождают болезни. Они могут забыть многое, но точно помнят, где лежит тонометр и термометр. И вот тут — бам… И ничего не болит. И вот когда я это осознал, понял, что теперь полностью здоров, огромной волной накрыла эйфория.Ноги, между тем, словно бы сами вели к директору.

Я остановился на крылечке. Несколько раз вдохнул-выдохнул. Идти на серьёзный разговор, когда переполняют эмоции, нельзя.А ещё я покамест пытался покопаться в отпечатках памяти реципиента и вспомнить, как же зовут директора Ярославской гимназии.

Устроюсь на работу. Не то нынче время, чтобы от дипломированного специалиста, готового работать в образовании отказывались. Если элитные учебные заведения, такие как Демидовский лицей, еще решат кадровые вопросы, то вот иные... Так что я был полон оптимизма. Ну не рыдать же, не опускать же руки!

Что ж, покажем ещё этому городу, а то и всей России, что в будущем педагогика зашла далеко вперёд. И не только педагогика. Вызов брошен — и я его принимаю!

«Покровский» — эта фамилия продолжала крутиться в голове.

Ну, так Демидовский лицей возглавляет Покровский.

Пройдя мимо дворника, что опёрся на черенок метлы и, казалось, в подобном положении спал, я смёл сомнения и последовал к кабинету директора гимназии.

И зачем множить количество учебных заведений, когда они находятся в одном и том же здании, когда в них обучается в общей сложности не более ста двадцати человек, а ещё…

— Так вот же! — я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

На двери директора Ярославской мужской гимназии была написана фамилия Покровский. Однако имя значилось другое.

— Я к Никифору Фёдоровичу, — сказал я.

И отчество у них совпадает, и фамилии. Нетрудно догадаться, что это братья. Тем более, что им имена-то эдакие — в одном стиле, что Герасим, что Никифор.

Остановился. Посмотрел на человека, возможно, секретаря, сидящего у двери директора. Будто бы отмахиваясь от назойливой мухи, молодой человек, не отрывавшийся ни на миг от какой-то книжки, махнул в сторону двери.

— Его высокоблагородие вас не ждет, – сказал молодой человек.

— Меня никто не ждет, но так получается, что я сам прихожу, – сказал я.

Глава 4

10 сентября 1810 года

Приемная. Тут люди не работают. Нет, я не намекаю на то, что тут работают нелюди. Я говорю о том, что складывается впечатление, что никто не работает.

Есть такие учреждения, куда приходишь, а там пахнет чесноком, кофе. Чеснок не потому, что вампиров боятся, или от посетителей защищаются устойчивым запахом, отгоняющих всех. Котлетки такие. Их много, ибо десять приемов пищи на рабочем месте нужно же что-то жевать. Скука же, когда не работаешь! И ходют тут всякие мешают не работать!

В приемной не было бумаг, чернильницы, каких-то папок с документами, печатей. Ни-че-го, что могло бы говорить о работе. Ну кроме одного персонажа.

Молодой, даже в сравнении со мной, а мне двадцать пять, вряд ли больше, хотя возраст, что странно, я свой и не вспомнил. Волосы у него тоже были зализаны чем-то вроде жира, но напополам, с пробором посередине головы.

— Non, je vous l’ai dit [фр. Нельзя, я уже сказал вам] — небрежно бросил прилизанный.

Сказал и даже головы не поднял.

Ну, хоть читает! А не наркоман какой. Впрочем, наверное, в этом времени чтение не следует принимать за исключительный показатель рвения к наукам. Телевизора нет, музыки нет, да и в литературе скудненько пока. Ну а за неимением других развлечений выбирают доступные.

— Да что же вы все на французском говорите? Русские же люди! А Наполеон уже собирает армию вторжения! — сказал я, на что секретарь, наконец, поднял взгляд и уставился на меня. — Меня директор ожидает!

— Нет, нельзя!

Но было уже поздно останавливать. Я вошёл в кабинет Никифора Покровского. Тут же захлопнул за собой дверь, чтобы прилизанная голова не пересекла порог.

Огляделся и понял две вещи: во-первых, они с братом очень похожи — это я про внешность. Во-вторых, они с братом абсолютно не похожи — это я про отношение к делу.

Вычислил, кто из братьев старший, а кто младший. Видел, какой хаос, беспорядок, был на столе у младшего из братьев. В то время, как у Герасима Покровского на столе был исключительный порядок. Ни пылинки, ни единой бумажки там не лежало не на своём месте.

А тут… Будто погром.

— Вам не звонили обо мне? — начал говорить я, не сразу осознал, что нахожусь совершенно в другом времени.

Какие звонки? Вот есть у нас некоторые привычки, которые просто так не выковыряешь.

— Слышал я, что вы вчера вновь в трактире и не только… А звонить о вас должны уже колокола. Ну что вы, господин Дьячков, стоите? Присаживайтесь, — сказал директор гимназии.

Был он растрепанный, хотя и в добротном костюме, с платком вместо галстука и с усталым видом. Пожалеть его? Нет. Да и начало разговора мне не понравилось. Однако чувствовалась какая-то червоточинка во всём этом: в усталом, но хитром взгляде, в пренебрежении к своему внешнему виду в моём же присутствии.

Я подошел к стулу, стоявшему рядом со столом директора. Мой любопытный взгляд скользнул по бумагам, что были разбросаны по столу. Директор же в эту секунду собирал писчие принадлежности и вытирал пятно чернил, кляксою расползшееся на краю стола.

«К вам едет ревизор, ” — подумал я, каким-то чутьем вычленив весьма интересную бумагу.

«Милостивый государь, спешу вам сообщить, что в Ярославль направляется член Главного правления училищ и попечитель Павел Иванович Голенищев-Кутузов…, а также исправить недочеты… обеспечить… способствовать…» — быстро, как только смог, читал я по диагонали.

Понятно было — сюда едут с проверкой. И сколько бы ни артачился этот директор, здесь, в отличие от его вотчины брата, Герасима Федоровича, был недокомплект преподавателей. Так что послушаю-ка я, как именно мне скажут «да».

— Я прибыл устраиваться к вам на работу, — сказал я, пока не обостряя разговор.

Ведь можно оказаться на улице, если еще и в гимназии не дадут место. А у меня в карманах не рубль серебряный не какие-то мелкие монеты. У меня ничего. Хорошо, что хоть не дырка, а то и ниток с иголкой нет, чтобы зашить. А я человек советский, я перемены не очень… Мне стабильность нужна. Мне, чтобы быть полезным стране… Вот что важно. Быть сытым, но и нужным.

— Знаю, знаю! Мой брат отказал вам в службе. И никто вам не поможет. Ради вас ссориться с Николаем Михайловичем Карамзиным не станут. А то, что вы поцеловали Екатерину Андреевну Карамзину… Да прилюдно… Да и что вытворяли тут, в Ярославле…

А вот тут искра пробежала в глазах директора. Э! Да он мне завидует! Но фасон держит.

— Никифор Фёдорович, но я пришёл не совсем для того, чтобы вы мне перемывали кости, — сказал я.– Вам нужны учителя, а мне же нужна работа. Слово могу дать, что выходок с хмельным не будет. Я более и пить буду умеренно.

— Перемывал кости… Что бы это ни значило, суть в том, что пришли вы сюда ради устройства на работу. Это да. Нужны ли мне учителя? Да. Но заявку я уже отправил, и сразу в Московский университет. Пришлют…

О Москве, конечно, он говорил голосом особым. С надеждой, что получится, ну и с тревогой одновременно. Не каждый выпускник отправиться в Ярославль в гимназию, тем более когда есть более прибыльные и престижные места. Вот, к примеру, Одесский лицей, вроде бы как в Харькове университет открывать собираются, или открыт.

— Когда-то будет? Но если в преддверии проверки вы не хотите принять учителя, который закрыл бы вам многие позиции… Воля ваша. Я не пропаду, будьте уверены, — я посмотрел прямо в глаза директора.

Видел я в его взгляде сомнения. И уже стал уходить, но нарочно делал это медленно, предоставляя возможность Покровскому передумать.

— Да не торопитесь! Я вам дам работу, — выкрикнул Никифор Федорович. — Младший учитель вполне подойдёт. Оклад — тридцать рублей.

Директор гимназии говорил весело и задорно, так, словно только что меня буквально осчастливил. Но это можно было бы счесть и за оскорбление. Младший учитель? Да им мог стать даже тот, кто хоть немного знает иностранный, прежде всего, французский, язык.

Но… если льва выпустить на волю, считая, что он безопасный, когда ему спилили когти и сточили зубы… И когти и зубы отрастут со временем. А вот лев уже вряд ли будет столь беспечным, чтобы позволить вновь загнать себя в клетку.

— Недостаточно. Но я всё же помогу вам закрыть позиции перед приездом господина Голенищева-Кутузова, — сказал я, как будто снизошел, выручил директора.

Но тридцать рублей! Мало, крайне мало. Поработаю, чтобы освоиться во времени и социализироваться. А после, и уже скоро, нужно иное место искать. Думать о смене рода деятельности крайне сложно. Почти всю жизнь я — педагог и мало представляю себя в ином ремесле. Ну или тут осваиваться так, чтобы все у меня было хорошо.

— У меня сложилось мнение, что вы не слишком теперь довольны, — проявил догадливость Покровский-младший.

— Отчего же? Бодр и весел. Полон сил, готов приступить к обязанностям, — отшутился я.

Тут же посмотрел прямо в глаза Никифору Фёдоровичу и решил расставить все точки над «i».

— Вы прекрасно знаете, что я могу занимать куда как лучшее положение. Но это всё ваши и вашего брата страхи… — сказал я.

Покровский встал, прошёлся взглядом по своему столу и с удовлетворением кивнул. Словно бы сущий хаос, творящийся на его рабочем месте — есть безупречная система, где ничего не валяется, а исключительно на своих местах. Поднял глаза на меня. Выглядел решительным, словно бы собирался рассказать страшную тайну.

— Если хотите начистоту, то да — вы правы. И тут, конечно, выбирать вам, — спокойно отвечал Никифоров Иванович. — Страхи… Ваша репутация ложится пятном и на гимназию.

Я усмехнулся, но не нарочито, не зло. Просто весело.

— Так и есть — мне выбирать. И я выбрал. Что же, буду готовиться к переезду в пансион-гимназию, — сказал я и уже вознамерился уходить.

— А я разве сказал вам, что готов определить вас в пансион сегодня же? — недоуменно спросил директор.

— Ну как же, конечно! — сказал я и поспешил на выход.

— Экий нахал! — услышал я, когда уже закрывал за собой дверь. — Приедет кто другой, выгоню этого.

Однако это не была хула в мой адрес — даже с восхищением или как минимум с юмором были сказаны эти слова директором. И все же он томится на своем месте, а в душе хулиган. Думаю такому если влить стакан водки, можно вызвать демона Вельзевула. Тот самый омут с чертями внутри.

— Или не приедет никто, или не выгоните, — сказал я себе под нос, но вряд ли меня слышал директор.

И в я верил, что мне бы только зацепиться. Непременно нужно стать единицей заметной и незаменимой, и чтобы меня звали повсюду, хоть преподавать в университет, хоть и самого царевича воспитывать… А, нет же сына у императора! Ну, тогда братьев Александра I. А уже я буду выбирать, к кому идти, а кого посылать к чёрту. Мечты? Ну так… почему бы и не мечтать!

Прилизанный вновь меня не замечал. Хоть бы интерес какой проявил.

— А вы, милостивый государь, может быть, глаза свои оторвёте от книги? Разве же не вам надлежит выписать мне необходимые бумаги? — сказал я, нависая над столом и вглядываясь в то чтиво, которым увлёкся секретарь.

Зализанный, а при ближайшем «обнюхе», так и вонючий — гусиный жир не одеколон, точно. Этот тип читал «Приключения барона Мюнхаузена». Такое себе чтиво. Для ребенка книга — пожалуй, и неплохо. Как бы такому юноше стоило почитать что-то более полезное.

— Господин директор прикажет — так сделаю документы, — противным, свистящим голосом сказал секретарь, вынужденный реагировать на меня.

— Так ступайте к нему в кабинет и узнайте всё, что необходимо. Ибо я переезжаю в пансион, — сказал я и уже направился прочь, но повернулся и добавил: — Если по вашей милости я сегодня не стану ночевать в пансионе гимназии, то ничего хорошего для вас не будет. Работайте, сударь!

А потом меня одарили таким взглядом… Будто бы этот человек только что совершал великое дело, спасал человечество, а я его вдруг отвлёк.

Ну да на подобных персонажей обращать пристальное внимание не стоит. Хотя указывать им иногда и нужно, чтобы вовсе не борзели. В покинутом мной будущем я на них тоже насмотрелся. Соискатель мягкого стула и укромного уголка, чтобы никто его не видел, никто его не слышал, но при этом обязательно шло рабочее время и капала зарплата. По армейскому принципу живут: «Солдат спит — служба идет».

Я вышел из кабинета директора. Настроение было… да хорошее такое настроение. Даже и весёлое. Грустить — проблемы плодить! А их у меня, судя по всему, и без того воз и маленькая тележка. А я не вол, чтобы такие тяжести за собой возить. Вот переселюсь и буду начинать строить свои планы по завоеванию мира… Шутка. Пока задача — не сгинуть и не усугубить свое положение.

У крыльца же стоял мой знакомый — и вот он как раз был невесёл, как-то горбился да отворачивался. А до того мужик мне показался даже нагловатым, учитывая нынешнее сословное общество.

— Что стряслось, Митрич? — спросил я у отставного, который будил меня и показался вполне адекватным человеком.

Он не ответил. Я взял мужика за подбородок и повернул лицом к себе. Ох ты! Фонарь под глазом был таким, что мог бы половину Ярославля осветить в темное время суток.

— И откуда ж сие украшение? — спросил я, усмехнувшись. — Как успел-то? Или ученики отоварили?

На самом деле не так чтобы меня и интересовало, кто это наградил синяком мужика. Но ведь он же явно меня тут поджидал.

— Пришли до вас, господин Дьячков. И я им говорю, что вы человек благородный, что не можно вот так врываться в опочивальню, — мужик не рыдал, но явно был оскорблен и обижен. — А они мне… А я… А они…

— Ударили тебя и послали за мной? — спросил я.

— Не, то я сам решил предупредить. Не можно вам в дом. Троя их, да во дворе еще есть… По вашу душу кредиторы то, — участливо сказал мужик.

Я постоял, подумал. Посмотрел на затекший глаз человека, пострадавшего за меня. Вот гадство! Я всегда жил одиноко, решал свои вопросы сам и отвечал за себя. И не перевариваю несправедливость. Что это за люди такие наглые? Еще в вещах моих копаются. Беспредел! Милиция… полиция? А есть ли она в этом времени? Нет. Себя не покажешь, никто и не посмотрит.

Они обидели единственного человека в этом времени, который отнесся ко мне, может и с выгодой для себя, но участливо. Он мои миазмы выливал! А еще… В своих вещах я никому и никогда не позволял возиться. Вот… и в прошлой жизни за то, что китель мой трогали бандитов наказал.

И вообще… Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Да? Странно, что я вспомнил именно эту поговорку, в моей-то ситуации.

— Никому не не говори, что с тобой произошло, — сказал я мужику.

— Так это… Вашбродь… Здоровье бы поправить, — пострадалец заискивающе посмотрел на меня.

— Я нынче долги отдаю, братец. Когда будет чем расплатиться, я не забуду, — сказал я и похлопал по плечу разочарованного мужика.

Ну не было у меня что ему дать. Последний рубль бы отдал. Но в карманах пока что ветер гуляет.

Я решительно направился в тот дом, где недавно очнулся.

У входа в это с виду разваливающееся строение я увидел транспорт, который, скорее всего, как раз используют те, кто ворвался ко мне. Бричка, или как это называлось. Открытая карета. Почему-то даже обрадовался, что эти типусы не успели покинуть мое жилье.

Остановился перед входом и еще раз осмотрелся. Прислушался к ощущениям.

— Пришли — поговорим. Или не поговорим, — сказал я. — Может хватит уже пинать меня!

Пора. Решительно ускоряюсь и быстро открываю дверь.

— Господин хороший… — сиплым голосом сказал стоящий посреди моей комнаты мужик.

Он был словно бы списан из дешёвого боевика, которые в последнее время захлестнули бывший Советский Союз. Антигерой всегда должен быть уродлив, а ещё лучше — чтобы сиплый или с хрипотцой в голосе. Прямо как некоторые персонажи из фильма «Место встречи изменить нельзя». Горбатый! Я сказал, Горбатый!

— Что смотришь, господин хороший? Не признал? Садись, думать буду, как с тобой поступить, как науку тебе, гниде, преподать, — выдавал Сиплый словно бы заготовленную и отрепетированную речь.

— Господин-то я хороший, в этом ты прав. Но нехорошо врываться в моё жилище, — сказал я, не вертя головой, а лишь одними глазами оценивая обстановку. — А еще людей добрых бить нехорошо. Положи пиджак!

Один из бандитов расматваривал мой второй комплект одежды.

— Положь, покамест, — вальяжно, показывая себя хозяином положения, сказал Сиплый и махнул рукой.

Трое. Сиплый, по всей видимости, у них за главного. Ещё два братка стоят по углам комнаты. Один, так и на подростка больше похож. Увидел ещё, что мой шкаф открыт и на кровати валяются вещи, пиджак, ну или сюртук, туда же отправился.

— Что же, гуляли вчера, шампанское пили, а по долгам платить не желаете? — говорил сиплый мужик.

Тот самый сиплый, с прядью седых волос на чёлке, выступающей из картуза, с обрюзгшим лицом и усталыми глазами, какими смотрит на любого гостя бассет. Словно бы прося милостыню. И шрам… такой типичный, на щеке, как словно бы перестарались гримеры для фильма, чтобы создать наиболее отталкивающий уродством образ.

Злость нахлынула, чуть было не поглотив меня полностью. И я не предпринимал усилий, чтобы избавиться от нее. Оставлял лишь немного сознания для того, чтобы не превратиться в Зверя. Пусть злость будет топливом.

А ее у меня нынче предостаточно.

Что вообще такое? Кто меня спрашивал, перемещая сюда? Почему в поставили в положение, что я думаю о куске хлеба? О том, где буду ночевать? Отчего не купаюсь в деньгах и не размышляю, как употребить богатство и власть на пользу Отечеству? Как я могу из такого положения помочь России?

— Э… Дьячков… ты это… — видно, что Сиплый прочел в моих глазах злость и решимость.

Глава 5

10 сентября 1810 года

Ярославль

Решительно шагаю вперёд. Они пришли ломать меня? Но как позволяешь с собой поступать, так и будет всегда. Да и противника лучше сразу ошеломить.

Как меня учили на улице, а в мою молодость улица и была главным наставником при формировании мужского характера, — если драки не избежать, то нужно бить первым. Этой драки можно избегнуть, только унижаясь. То есть — нельзя!

— Бам! — бью их главаря хуком справа в челюсть, отправляя его в нокаут.

Отмечаю, что силушки в руках у меня хватает. Хотя удар плохо поставлен, и костяшки пальцев изрядно побаливают. Реакция немного, но запаздывает за мыслью. Может, потому, что мышцы и сухожилия не приспособлены для боя?

— Ты чего?! — взревел ещё один из бандитов, надвигаясь на меня, словно тот медведь.

Росточком этот был невысокого, даже, судя по всему, поменьше моего. Но плечами Господь одарил гнома, да и бородой тоже. Вот! Господа Бога поминаю. Словно я и не я вовсе. Не верил же…

Хватаю единственный шатающийся стул в этой комнате. Успеваю даже посмотреть на предмет мебели с жалостью, прощаясь, словно бы со старым другом.

— Хрясь! — разламываю стул о голову и плечи мужика.

И пока он пытается осознать, что произошло, бью между ног. Обычно я так не делаю — всё-таки не совсем честно. Но разве честно врываться в мою комнату и лазить по моим вещам? Да о какой честности может идти речь, когда против меня трое?

— А я что? А я ничего! Вы, барин, так и не серчайте шибко, я ж ничего, — третий, видя это, быстренько дал заднюю.

Или нет? В небольшое оконце комнаты прорвался лучик света, и словно бы какие-то высшие силы направили его, будто свет от фонарика, в нужное место. Я заметил, как в левой руке у бандита блеснуло лезвие ножа.

И я не стушевался. Тут же подхватил две отломанные ножки стула. Успел поймать себя на мысли, что сейчас себя веду как в том самом боевике. Видел, как какой-то китаец… Как его? Ведро, таз… Чан!

— Бум-бум! — глухо звучали удары деревянных ножек бывшего стула о голову бандита.

Как в этом… Точно! В «Доспехах Бога» с Джеки Чаном. Вот оно как! И меня эта зараза американская не минула стороной. Стыдно…

Звук от ударов был глухой, словно бил я по черепушке, внутри которой пустота. А почему словно? По всему видно, что это лицо пусть и обезображено, но уж точно не интеллектом.

Зашевелился Сиплый, начал приподниматься и второй бандит, гном. Так что мне приходилось некоторое время ходить по кругу и раздавать всем детишкам подарки. Учитывая, что я отнюдь не добрый Дед Мороз, да и дети попались непослушные, — подарки были в виде концентрированных ударов в голову, по печени, по ногам. Сиплому пришлось даже пробить в солнечное сплетение, чтобы угомонить главаря.

Вот такие Деды Морозы нужны для взрослых. Плохо себя вел? Стащил с завода проволоку? Получи выбитый зуб на Новый год! За неприятности соседям — второй зуб в подарок! И после Нового года у Деда Мороза полный мешок зубов. Получается — после праздника наступала бы Декада Стоматологов.

Мои руки точно не были приспособлены для того, чтобы ими бить людей, — это если сделать большую погрешность и принимать явных бандитов за представителей рода человеческого.

И прежде чем ударить, я понимал, какие последствия могут быть от этого удара. Моё боксёрское прошлое, служба в армии, тренировки почти до сорока лет в прошлой жизни, давали о себе знать, но то в голове — в представлениях, в реакции. Однако и сила какая-то была. Уже неплохо.

Я осмотрел комнату. Сиплого привязал полотенцем к кровати. Третий, тот, что с ножом, лежал в отключке чуть поодаль. Гному я привязал руки к ногам, и он выглядел нелепо. Можно было бы и посмеяться, но я настроен решительно.

— А теперь мы поговорим о том, что врываться в чужой дом нельзя, — стал говорить я.

— Ты, барчук, не уразумел, что я пришел послание от господина Самойлова передать? — недоумевал Сиплый. — Что ж помыслит господин Самойлов, когда вот так…

— А мне, глубоко НЕ уважаемый гражданин… э… бандит, плевать с высокой колокольни, что обо мне подумает господин Самойлов. Если ко мне в дом приходят и роются моих вещах. Если людей бьют, что со мной… То мне лишь остаётся бить таких. Да и моли ещё Бога, что я не поубивал вас, — сказал я, начиная гадать, что еще со мной не так.

Мне было мало проблем? Еще и кредиторы-бандиты?

Показалось, что вся система и защиты, и нападения моих противников сломалась ещё на той фразе, что мне вообще-то плевать за Самойлова. По всей видимости, плевать на этого пахана, или как там сейчас называют главарей банд, — не то, чем принято в городе заниматься.

Я ни с кем не хочу ссориться. Предпочитаю договариваться. Но тут такая ситуация, что поступить иначе я не мог. А еще… Так легко вдруг стало. Столько эмоций выплеснул! Вовремя мне эти бандиты подвернулись! Но, наверное, они не поймут, если после всего я им «спасибо» говорить стану.

Как это выглядело бы? Бам! Ударил бы в ухо. И тут же: «Я вам премного благодарен». Бам! И ломаю нос. «Спасибо большое!»

— А теперь вы уходите… Нет, рубль оставляете тому мужику, которого вы ударили ни за что ни про что. И если нужно со мной поговорить Самойлову, или кому еще, то могу принять приглашение на разговор, — сказал я, развязывая бандитов. — Свободны! В следующий раз не остановлюсь, так что вы можете уже и не встать. Так и знайте. Могу убить.

— Жди других гостей, ментор, — всё же не унимался Сиплый.

Но сказал он это, уже когда открыл входную дверь. И выглядело, словно бы, побитый и униженный, он захотел тявкнуть и сбежать. Мол, «сам козел» — и наутек, копытами звеня по мостовой. Ха! Ментором меня обозвал! Хотя мне и послышалось, что ментом. А ментор — это же и есть наставник, учитель, эмпат, который стремится помочь ученикам. Ну пусть я ментор.

— Детский сад, ясельная группа, — сказал я, провожая взглядом спину последнего бандита.

Хотя это всё, конечно, отнюдь не шутки. Ситуация непростая. И кто такой еще этот Самойлов? Хотелось бы больше думать о том, как сложится первый рабочий день, а не о проблемах с кем-то вне гимназии. Но от имени Самойлова я непроизвольно начинаю волноваться. Не понятно… Это слепок чужого сознания, который во мне откликается?

Бандиты ушли. Некоторое время я ждал, что сейчас, получив подкрепление со стороны тех двоих, что остались у экипажа, они вновь рванут в атаку. Но… прошло пять минут, никого не было. Я вышел на крыльцо и увидел уезжающую открытую карету.

— Помчались папочке жаловаться на мальчика-хулигана, — сказал я сам себе, усмехаясь.

Вот только усмешка вышла невеселой. Нет причин для радости. Сейчас я победитель. Но кого я побил и выгнал? Таких людей, что могут ждать в любой подворотне с ножом. И получится ли мне тогда отбиться? Проблему решать нужно, однозначно. Как? Этот способ ещё надо поискать, но он найдётся.

Как учит нас Камасутра, безвыходных положений не бывает. Правда в той же книге могут быть такие положения… Но выход же есть!

— Барин, живы вы там? — не раньше, чем через минут пятнадцать после того, как бандиты ушли, в комнату вошёл Митрич.

Удостоверился, значит, что точно уехали бандиты и след их простыл. Впрочем, я не виню его. Хотя мне не совсем понятно, как это он мог служить в армии, явно же трусоват. Или тут что-то другое?

— А ты, как я посмотрю, спешил мне на помощь, — беззлобно усмехнулся я.

Хотя внутри всё-таки мелко тикала, вращаясь, мысль: ведь я за него вступился — или всё же это он из‑за меня пострадал?

— Чего стоишь, Митрич? Коли пришёл, так помогай мне собираться, переезжаю я. В пансион гимназии, там нынче жить стану, — сказал я, складывая на постель раскиданные вещи.

Ой, умора. Так бы и посмеялся в голос, но ведь примут за сумасшедшего. Вот оно, моё драгоценное имущество! Гардероб: тот костюм, который нынче на мне, к слову, сейчас с порванным рукавом; и, как у Тома Сойера, явно малый мне, тот другой — только на вид ещё хуже. Сколько ни смотрел, не нашёл ничего из зимней одежды, да и осеннего толком нет. Обувь представлена одними башмаками. Правда, на вид неплохими.

Это почти что все. Если не считать одной кожаной сумки, платков, исподнего в двух комплектах. Денег и вовсе не было. Как жить? И вновь я внутренне смеялся гомерически, а внешне только улыбнулся.

— Накидка? Или это плащ осенний? — тихо произнёс я, на вытянутых руках рассматривая плащ‑накидку.

Очень странно, что меня в петербургском салоне привечали. Ведь, если разобраться, даже мне — человеку, далеко не искушённому в нарядах, — было бы стыдно появляться в высшем обществе в тех обносках, что у меня есть.

Если только… Возможно ведь, что приглашали меня для развлечения. Не то чтоб тот, кто это тело ранее занимал, чем-то особенным в силу талантов общество развлекал. Просто люди высшего света насмехались и издевались над этим человеком. Высший свет — это отнюдь не синоним гуманизма, просвещения, образованности. Порой, так и антоним, как свет и ночь, где всякая ночь честнее света.

— Значит, вашбродь, до пансионов изволите идти? — словно желая поддержать разговор, спросил очевидное Митрич. — То правильно. Там и обеды есть…

— Ты мне лучше скажи, что это за человек такой — Самойлов? — спросил я, заканчивая нехитрые сборы.

Мужик явно испугался даже одного упоминания фамилии.

— Вашбродь, так ить… страшный это человек. Не связывались бы вы с ним, — через некоторое время произнёс Митрич. — Мне, сиволапому, давать вам советы не с руки… Дак ведь вы сами спрашиваете.

— Ты мне только скажи, где его найти, — требовательно сказал я.

Что‑то пытаюсь я вспомнить про Самойлова, но словно бы какой‑то барьер в памяти. Может, таким образом знание моего реципиента защищается? Уж так боится этого Самойлова…

А по мне — пусть даже он и главарь банды, но не бессмертный же. И решить с этим деятелем вопросы необходимо. Ходить по городу и оглядываться, видеть в каждом того, кто может нож в спину всадить, — так себе положение. В Камасутре оно было бы в разделе для извращенцев. Если в этой книге такой раздел имеется. Чего не читал, того читать и не намерен.

Вскоре я со своими немудрёными пожитками уже шел в гимназию. Большую часть вещей нёс Митрич — наверное, он всё ещё думает, что я ему за помощь заплачу. Однако я и рад был бы, но казна моя пуста до донышка. Некрасиво это как-то…

— Тебе рубль бандиты дали? — спросил я по дороге.

— Дали барин, вот… аккурат же и на излечение пойдет. Постродал жа я, — сказал пройдоха.

Та халупа, где я, ну или мой реципиент, жил была рядом с Екатерининским домом. Так что и до Демидовского лицея и до гимназии буквально рукой подать, чуть больше полукилометра. И дорога не заняла много времени.

У большого здания только с парадной стороны было два крыльца. И как же они разительно отличались. Кто и не прочитал бы вывеску, где лицей, а где гимназия, определил бы по отвалившейся штукатурке. Не сложно догадаться. Обшарпанное — гимназия.

Подошёл к двери, протянул руку, чтобы взяться за ручку и открыть её…

— Бам! — дверь резко распахнулась и ударила меня в подставленный локоть.

Могло бы прилететь и в нос.

— А‑а‑а! — с криком выбежали двое мальчишек, следом за ними ещё пятеро.

— А ну стой, сучье вы отродье! — услышал я.

Сделал два резких шага и схватил за шиворот крикуна‑матерщинника. Это был подросток, явно тоже ученик. И самый здоровый из действующих лиц такого привычного для меня из прошлой жизни спектакля. Значит, гнобят сильные слабых. Одно и то же через года!

— Как вы смеете так выражаться? — сказал я. — Немедленно прекратите! А еще извинитесь.

Парень лет четырнадцати развернулся ко мне и окинул злым взглядом. Никаким пиететом перед старшими тут и не пахло.

— А ты… Вы что делаете? Как смеете? — далеко не детским голосом взревел подросток. — Вы прикоснулись ко мне. Посмели одернуть. Да вы!

В своей педагогической практике я встречал всякое. Бывало и такое, что старшеклассники пробовали угрожать физической расправой мне, но ровно до того момента, как я намеренно распространил по школе слухи, что когда‑то участвовал в чемпионате Советского Союза по боксу и даже дрался в полуфинале. И если бы не тогдашний сильнейший ушиб ноги, то наверняка имел бы шансы и победить.

— Извольте, господин ученик, обращаться уважительно к своему учителю, — потребовал я менторским тоном.

— Отпусти меня! — вовсе взревел этот хулиган.

Ну и как прикажете с такими поступать? А сколько есть педагогов, которые вроде бы и не робкого десятка, но вынуждены сдерживаться и даже, порой, терпеть отъявленное хамство?

Нет, в Советском Союзе такого не было: там профессия учителя была уважаемой. И не нужно было голос повышать или хватать хулигана, достаточно было бровь поднять и строгим голосом высказать суть. Но стоило начать разваливать великую державу, как многие ценности оказались в прошлом, выплеснутые вместе с не только недостатками строя, но и стабильностью и спокойствием.

— Извольте проследовать со мной в кабинет директора, — набравшись терпения, чтобы не ответить подзатыльником, сказал я.

— А я никуда с тобой не пойду! — с вызовом бросил подросток.

Все ребята, выбежавшие из гимназии, теперь остановились и с открытыми ртами смотрели на нас: на безбашенного ученика и на меня, пытающегося не сорваться, хотя настроение было теперь под стать тому, с каким я бил бандитов.

— И всё же вы со мной пойдёте. Если же продолжите тыкать, то я лично отправлюсь к вашему отцу и сообщу о неподобающем поведении. Но думаю, что сперва об этом нужно узнать директору.

— Моему отцу? — явно наигранно выдавливая из себя смешки и поглядывая за спину, туда, где собрались верные слушатели и, судя по всему, прихлебатели этого хулигана, произнёс подросток.

Я его бравадой не впечатлился. Можно хорохориться перед другими. Но у каждого отъявленного хулигана всегда есть очень строгий отец, который не гнушается распустить руки и решить все проблемы физическим воздействием.

Оттуда, собственно, и задиристость и хамоватость таких вот недорослей. Всё из недолюбленности ребенка.

Вот только здесь и сейчас решался вопрос о моём статусе, о том, смогу ли я вообще работать в этом учебном заведении.

— Вашбродь, — дёрнул меня за рукав Митрич, — ну умеете же вы на ровном месте горя хлебнуть… Оставьте господина.

Голос мужика почему-то был таким, будто он уже жалеет меня. Я быстро сообразил, почему у него такой вид: отец этого подростка — какой‑то значимый человек.

«Сильно смеяться буду, если фамилия у парня окажется Самойлов», — промелькнуло в мыслях.

— А теперь слушай меня, — сказал я, перехватив парня за то ли куртку, то ли пиджак и подтянув поближе. — Слова сказаны тобой, слова сказаны мной. Я отступать не намерен: на кону моя репутация, если ты знаешь, что это такое. Так что-либо ты сейчас спокойно идёшь со мной к директору, либо я употреблю всё своё красноречие и опозорю тебя перед всеми твоими друзьями.

И вот теперь он не смог даже спрятаться за бравадой. На его лице, таком привыкшем к наглой вальяжности, теперь отчётливо виден был страх.

Подросток попробовал вырваться из моих цепких рук. Я крепче сжал его одежду. Держал одной рукой, поэтому казалось, что трепыхается не угловатый парнишка, а немой карась, выловленный из воды и взятый в цепкую руку рыбака, особо жадного до улова. Как же! Первая рыба за пять часов рыбалки!

— Своим сопротивлением ты ещё больше позоришь себя, — прошептал я.

Теперь мой тон звучал уже участливо: я показывал подростку, что мне небезразлично то, как он смотрится в глазах пяти человек, его сверстников. Подсказывал, что делать.

— Отпустите меня, господин учитель, я не убегу, — после некоторой паузы произнёс подросток.

Я чуть повернулся к мужику, который так и маячил рядом.

— Митрич, ты же знаешь, как найти коменданта пансиона? — тот лишь испуганно кивнул, и я продолжил: — Отнеси мои вещи и скажи ему, чтобы положил куда‑нибудь. Я скоро приду.

Потом задумался. Столько уже проблем и сложностей вьётся вокруг меня, что не хотелось бы разочаровать единственного человека, который хоть чем мне помогает. Нужно Митричу отплатить за добро, пусть и такое, с оговорками и малодушием, в поисках материального поощрения, но все равно добро. Каждый способен дать лишь столько, сколько может. От души же!

— Ступайте вперёд, — сказал я, указывая подростку на дверь и отпуская его.

Тот, не оборачиваясь, сгорбившись, понуро побрёл по коридору.

Я же развернулся к мужику и сказал:

— Платить мне тебе нечем. Но я благодарен за то, что ты сделал для меня и за то, что ещё сделаешь. В моих вещах есть кошелёк, портмоне, бумажник — возьмёшь его.

— Так что взять, вашбродь? Кошелёк али пратамане, или этот… бумажник? — в радостном тоне спросил Митрич.

— Это всё одно и то же, — усмехнулся я.

Просто не знал, как в этом времени называется небольшая кожаная сумочка, скорее всего, приспособленная для мелких вещей и крупных купюр. Что‑то мне подсказывает, что в самое ближайшее время мне в эту сумку-барсетку класть будет нечего.

А сама по себе сумка может стоить немало. И ведь пропьет же, наверняка, даже сегодня. И тут… Как накатило желание сделать так, как может сделать Митрич, — захотелось самому пропить!

«Вот же алкаш!» — подумал я, унимая доселе незнакомые чувства.

Понятно, почему я о таком товарище, как там меня… о Дьячкове, ничего не знал. Умный он, зараза, то есть я. Мог бы и след оставить в истории. Хотя и понимаю, что отнюдь не все знания вспомнил. Умный-то умный, но совершенный дурак по жизни. Спился, скутился, скурвился. А мне теперь расхлебывай.

— Премного благодарен, вашбродь. И енто… я… да только скажите, так и я… мы ж… с усердием и тщанием… — мужик даже растерялся в порыве благодарности.

— Иди уж, Митрич. Я… да я… да мы с тобой, — с улыбкой махнул я ему рукой. — Отнеси вещи, как договорились, в пансион.

Митрич поклонился и торопливо зашагал по коридору. Чуть ли не бежал. Может быть, опасался, что передумаю. Баре — народ капризный, кто их знает. Я же направился следом за учеником, к кабинету директора. Хулиган еле плелся, сбежать не норовил, так что догнать не составляло труда.

А я вливаюсь в новую жизнь. Вон, не прошел мимо ситуации с учениками, встрял, возможно, в новую проблему. Ну разве же стоит их, эти проблемы, считать? Сколько же у меня их? Наверное, еще и не обо всем знаю. Однако нужно жить! Раз дарована вторая жизнь.

Ну пойду воспитывать подрастающее поколение! Стану делать то, в чем себя вижу. Ну и подумаю позже, чем помочь России. Времена-то не простые настали.

Глава 6

10 сентября 1810 года

Ярославль

Мы шли молча. Впереди, словно бы по этапу на Сахалин, шел парень. Сгорбился, уже не был таким резвым и нахальным.

Уже у самой двери приемной меня окликнули:

— Господин учитель!

Обернувшись, я увидел одного из мальчишек, что выбежали из гимназии вместе с хулиганом. Тот, запыхавшись, подбежал ко мне и затараторил:

— Вы… вы не знаете… Я премного благодарен. Это же бесчестно… Нас заставляли врать… Я знаю, кто скрал калачи в трапезной… Это…

— Да уймись, Захар! — зло потребовал хулиган, на которого недвусмысленно смотрел подбежавший худощавый парень с очках.

Явно калачи из столовой воровал мой конвоированный.

— Благодарю вас, но, пожалуй что, я справлюсь и разберусь, — сказал я.

Честный ребенок, но в понимании подростков — выскочка и стукач. И он не унимался.

— Вы должны…

— Идите! Я! Сам! Разберусь! — с нажимом, чеканя слова, сказал я.

Я-то уже понял, кто булку в столовой украл. Вот только не всегда такие знания нужны. Ну если только нет желания стать для учеников врагом, разорвать еле намечавшийся контакт с одним из них.

Парень этот, Захар, и вправду пошел прочь, но постоянно оглядывался, с недоумением в глазах пялился на меня. Наверное, он имеет обычно куда как более благодарных слушателей.

— Где мы можем поговорить? — спросил я.

— А? Господин учитель? Вы мне? — совсем иным тоном, будто бы сломался, спрашивал пойманный мной грубиян. — А директор как же?

Однако тут следовало подумать, ведь, кроме грубости и неуважения к учителю, и предъявить-то парню нечего. Ситуация складывалась двоякая. С одной стороны, дисциплина требовала жёсткости. Но в его вызывающем поведении читалась не столько злоба, сколько отчаянная попытка самоутвердиться, подсознательное стремление привлечь к себе внимание.

Это крик парня о том, чтобы его увидели. В подобном настроении, да еще и при явно ураганных гормонах, и не такое начудить можно, при этом оставаясь небезнадежным и вполне исправимым. И сейчас, начиная ломать характер, можно получить в итоге монстра. Нельзя. Я за методики Макаренко, я верю, что любого шкета можно перевоспитать.

— Как зовут? — спросил я, не собираясь пока что открывать дверь в приемную директора.

— Егорием…

— Фамилия ваша какая?

— Костромской, — горделиво заявил Егор.

— Жду извинений, ученик Костромской…

— Я был не прав, простите, — повинился парень.

Он склонил голову и даже дышал с трудом, такие его обуревали чувства, но говорил искренне. Большего от него требовать не стоило. И так было видно, что через гордыню Егорка переступил.

— Ты, как я посмотрю, ничего не боишься, — в ответ я несколько лукавил.

Боится. И ещё как боится. И уж точно теперь не опозорится перед своими сверстниками, которые даже не попытались пойти следом за нами, чтобы его отбить. Он боится гнева своего отца. Одновременно жаждет того, чтобы отец обратил внимание, может быть, даже и через свой гнев. Или не отца?

— На первый раз я могу простить вас за то, что вы позволили себе этак по-хамски вести себя со мной, Костромской. И прошу вас правильно подобный мой поступок оценить. Это нисколько не слабость…

— Господин учитель, но я не нуждаюсь в жалости, — всё же перебил меня Егор.

— А тебя, — я наклонился к самому лицу парня. — Никто жалеть и не будет. И уж тем более, если ты продолжишь себя вести так, как ведёшь.

Я поправил куртку на парне.

— Жду от тебя понимания, и чтобы на моих уроках ты проказ никаких не учинял. А ещё скажешь своим товарищам прекратить, да и сам чтобы не смел унижать и подначивать других учеников, — сказал я. — Коли есть среди них у тебя авторитет, так воспользуйся им верно

Егор молчал. А потом с вызовом посмотрел на меня.

Он, вроде бы, независимым жестом скрестил руки на груди, но в его взгляде мелькнула растерянность. Я одернул руки парня, не дал перед собой такие стойки борзые принимать.

— А если… я не согласен? — всё же пробормотал Егор.

— Тогда мы с тобой так и будем ходить по кругу: ты — провоцировать, то есть побуждать меня действовать, наказывать. И в итоге что мы получим? Проиграем оба. Но если ты готов сделать шаг навстречу, я тоже готов забыть, что было.

Он помолчал, потом бросил короткий взгляд в окно, словно ища поддержки у кого‑то невидимого.

— И что вы хотите от меня?

— Помощи, — прямо сказал я. — Не мне лично. Но если ты покажешь, что новый учитель — не враг, а человек, который хочет помочь, то остальные, верится мне, последуют твоему примеру.

Егор нахмурился ещё сильнее, но теперь в его лице проступила задумчивость.

— С чего вы взяли, что я тут главный?

— Потому что от тебя убегают, а рядом с тобой бегут. Потому что ты первый кричишь — и остальные подхватывают. Это и не плохо само по себе. Но сила должна идти рука об руку с ответственностью и добром, — научал я парня.

Он, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. В них всё ещё читалась настороженность, но уже без прежней агрессии.

— И вы не боитесь моего дяди?

— А кто же ваш дядя?

— Секретарь принца Ольденбургского, губернатора, — подбоченившись и горделиво подняв подбородок, сказал парень.

— Не боюсь, — сказал я, усмехаясь, и потрепал парня за волосы. — Да и дядя ваш — не вы сами. Это важно помнить. Все иди.

Тут же из-за угла показались три мальчишечьи мордашки. Егор поравнялся с ними, повернулся.

— Мы не закончили. Зря вы к нам пришли, — выкрикнул он, тут же убегая.

Нет, не своим голосом он это сказал. Я чувствовал, что парень не запущенный. Но… могу от него еще натерпеться. Да ладно, плавали, знаем.

Может быть, и не самым лучшим образом я предотвратил конфликт. Но за свою педагогическую деятельность кое-что понял: к директору поведёт ученика только тот педагог, который уже расписался в собственном бессилии.

Не стоит жаловаться директору по каждому происшествию. Таким образом обесценивается сам учитель. А ещё подросткам всегда нужно давать второй, а иногда и третий шанс.

Захлопнуть перед молодым человеком дверь всегда можно успеть. А вот когда её откроешь снова, вроде как, уже по своим правилам, то может быть, что ученик уже уйдёт, и вернуть его будет намного сложнее.

Я осмотрелся. Направился в сторону, где, по моему разумению, должен находиться пансион, ученическое общежитие.

— Поэзия — суть вершина словесности… — множество глоток в каком-то классе, мимо которого я проходил, прокричало немудрёную фразу, и я даже вздрогнул от неожиданности.

Подобное утверждение я бы с удовольствием оспорил.

Не без удовольствия я так же подискутировал бы на тему того, стоит ли ученику подавать материал таким вот образом, когда он должен затверживать фразы наизусть. А то, что сейчас происходит за дверью, есть не что иное, как зубрёжка. Предмет-то понимать нужно. Когда ученик влюбляется в науку — он ее постигает. Нет обратной связи — да хоть в доску расшибись, но твоего предмета знать не будут.

Но мой путь лежал дальше ученических классов. Поднявшись на второй этаж, пройдя ещё несколько кабинетов, я уткнулся в массивную дубовую дверь. И даже через неё смог услышать крик. А там уже начинался пансион — комнаты, в которых спали ученики гимназии. На третьем этаже в этом же крыле пансион уже Демидовского лицея.

А между тем, из-за двери продолжали кричать.

— Холуй! Как смеешь ты являться ко мне и требовать, чтобы я взял вещи на сохранение будь кого? Тут моя вотчина! Мне решать. А ты — пшел вон!

Я насилу расслышал тихий ответ:

— Виноват, ваш бродь, — отвечал Митрич.

Я тут же распахнул дверь и увидел сгорбленного моего товарища, единственного пока человека, который хоть чем-то мне помог.

— Это мои вещи, сударь, — спокойным голосом сказал я. — Я здесь учитель. О чём же шум?

Я полагал, что это объяснение само собой уладит недоразумение. Однако тот человек, что отчитывал Митрича, зыркнул на меня волчьим взглядом.

— Это ничего не оправдывает. У меня нет распоряжения насчёт того, чтобы ваши вещи здесь хранить. И не имею никакого желания иметь общение с вами, кем бы вы ни были, — в резкой форме ответили мне.– Вы… Вы… Мне неприятно…

Я даже слегка опешил.

— Неприятно? А вы немного ли на себя берёте, милостивый государь? — сказал я, делая шаг навстречу хаму.

Тот не стушевался.

— Немного беру, особливо в отношении тех, кто по долгам своим не платит и лицо своё роняет в хлебном вине, — был мне ответ.

Кулаки чесались неимоверно. Но я понимал, что решать вопросы только лишь физическим воздействием — это путь в никуда. Я ещё не провёл ни одного своего урока, который подтверждал бы если даже не мой авторитет, то хоть тот факт, что я действительно принят на работу.

Вместе с тем молчать, когда в отношении тебя имеет место быть явная грубость и пренебрежение, не стоит.

— Вы явно противоречите себе. Только что сказали, что не знаете меня, как тут же раскрываете мою личность. Что же это? Ведь явная ложь, — сказал я. Но как только мой оппонент открыл рот, чтобы вновь высказаться, я поспешил добавить: — Нравится вам или не нравится, но я здесь буду жить. На то есть распоряжение директора. Но я к вашим услугам, если вы, сударь, принимаете мой вызов. Стреляться? Если что, то я отлично фехтую и с большим удовольствием сделал бы на вас сотню порезов. А если не принимаете вызов, то извольте не сотрясать воздух. Иначе можно и кулака моего изведать.

Мужик, только что выкатывавший грудь колесом и готовый, казалось, на своём стоять до последнего, посмотрел на меня изучающе. И я даже хотел, чтобы он что-либо сказал в отношении меня. Ну пожалуйста! Нужно же хоть какое-то оправдание тому, что я его ударю. Например, пусть согласится помериться силушкой молодецкой.

Однако я знаю таких людей. Мнят себя пупами земли, но, едва встречают отпор, непременно сдают назад.

И в целом… Это я вдруг разучился общаться? Кроме как с мужиком Митричем и нашел общий язык? Нет, я и в прошлой жизни, но чтобы вот так… Пора записывать своих недоброжелателей, а то скоро со счета собьюсь.

— Думается мне, что здесь погорячились, — процедил сквозь зубы комендант пансиона.

Пусть он тем самым как бы делил свою вины с Митричем, который стоял тише воды ниже травы, но всё-таки на рожон на попёр.

— Впредь, сударь, следите за тем, что и о ком вы говорите. Или выбор оружия за вами, — сказал я.

— Оставлю за собой право выбора времени. А нынче служба, — сказал тот и даже, скотина такая, сделал вид, что нисколько не уронил своё достоинство.

А вот это неожиданно! Я уже и не надеялся на неё, но память подсказала, что я имею дело с комендантом, которого слушает и сам директор и с которым никто не хочет ссориться. А ещё что это опасный человек. Вот только не знаю, насколько он может быть опасным, если струсил даже принять вызов.

— Я покажу комнату, — через некоторое время сказал комендант.

Я последовал на ним. Митрич посмотрел вслед, было слышно, как тяжело вздохнул и понес мои скромные пожитки за мной.

Давно я в тюрьмы на экскурсии не хаживал. Может там даже и поуютнее будет. Убого — это не то слово. Маленькое помещение. Большую половины площади занимала кровать, на вид даже хуже, чем та, на которой я очнулся. Стула не было. Лавка по типу табурета, стол… Но такой, для письма, так сказать, на одну персону. Шкаф? Нет такого. Сундук стоит, который, как кажется, мог бы знать и основателя города, князя Ярослава Мудрого.

Стены серые, пошарканные. Я даже стал глазами искать надпись что-то вроде «век свободы не видать», ну или что-то еще в блатной романтике.

Долгое время я сидел на краешке кровати в задумчивости. Не хочется в этом себе признаваться, но я боялся уснуть. Или нет… Это не страх. Оттягивал момент. Разные мысли роились в голове, я никак не мог прийти к однозначному выводу, что же для меня лучше.

— Вот же ситуация, — по привычке ещё из прошлой жизни разговаривал я сам с собой. — И там творится ужас: Великую державу дербанят приватизациями своими. И тут, будь оно неладно, попал, как кур в ощип. И где лучше? Тут? И молодость себе вернуть?

Кто-то может подумать о том, что разговаривать с собой — это признак психологических отклонений. Ну пусть такой человек попадёт на приём к врачу-мозгоправу. Поймёт тогда, что нет людей с идеальной психикой.

Как говорил один мой знакомый, приятно иногда поговорить с умным человеком. И меня к диалогам с собой привела моя привычка к одинокой жизни и к тому, чтобы всё обдумывать с разных сторон. Иногда я разговаривал сам с собой, а бывало, что и с телевизором. Ну, говорят же люди с любимым хомячком или строптивой швейной машинкой, так и тут. Не пойман — не псих.

— Всё! — достаточно громко сказал я, хлопнув себя по коленям и поднимаясь. — Нечего сопли по столу размазывать. Спать. Точка. Утро вечера мудренее. Тогда и запятую поставлю.

Откинул одеяло и стал укладываться. Перины мне предоставлены не были. Ортопедического матраса, конечно же тоже. Кровать убогая, деревянная. Скрипит так, будто бы на этой полуторке шалят сразу несколько извращенцев.

Однако, заняв удобную позу, подмяв подушку, набитую сеном, под голову, укрывшись шерстяным, не первой свежести одеялом, с дырками. Почувствовал, как сильно меня тянет в сон. Спать. И будь что будет. Попаду назад, в свое будущее — и хорошо. Но для себя я понял, что большим удовольствием, но остался бы в этом времени. Проблемы? Их множество. Но… молодость. Она стоит жизни… А еще и возможности. Ведь мне будет чем помочь стране. Себе только вначале помогу.

— Тук-тук-тук! — раздался стук в дверь.

Я резко подхватился, спросонья не до конца понимая, где нахожусь. Почему так жестко? Почему все скрипит? Не моя квартира, точно не моя кровать. Ах, да! Я всё ещё в другом мире, возможно — в прошлом, ну или в мире, очень похожем на тот, что я знал из истории. Разочарования не случилось, напротив, обрадовался этому.

За дверью послышался топот убегающих людей. Ну как людей… детенышей разновозрастных, так как в гимназии учились с лет так десяти до пятнадцати, точно. И по возрасту классов не было.

— Сорванцы! — усмехнулся я, предполагая, что именно произошло.

Каверзу уже мне придумали и осуществили. Ведь я явно слышал, как они там, за дверью, хихикали и прыскали. Значит, хотят поставить меня в неловкое положение. В каком бы времени ни были ученики, они, похоже, мало чем отличаются. Так ребятня приветствует в своём пансионе нового учителя. Или Егорка мстит? Интересно, что же они мне приготовили.

Насколько это было возможно, тихо, хотя скрипело в этой скудной комнате всё, и половицы тоже, я направился к двери. Медленно, осторожно, на вытянутой руке приоткрываю её.

Надо глянуть, нет ли веревок. Или может ведро подвесили над дверью.

— Хулиганы! — усмехнулся при этом.

Прямо на пороге стояло небольшое деревянное корыто, в котором…

Я нагнулся посмотреть, увериться, что это не остатки человеческой жизнедеятельности. Если уж в тазике откровенное говно, и те, кто это подстроил, ждут, что я в него вступлю, — то это уже никакие не шутки, это резко усугубляет ситуацию. И моя реакция будет жесткой.

Но нет. Хорошо, что у детишек фантазия чуть менее бурная, чем у меня. В корыте была просто грязь. И всё же…

Сделав вид, что отвернулся, я тут же резко повернул голову и посмотрел снова в проём — и заметил, что за углом моментально исчезли сразу четыре головы. Ну, прямо сейчас я не пойду разбираться, кто что сделал.

Прекрасно понимаю, что подобные разборки опять же обнаружат во мне жертву. Мол, если жалуюсь, то не могу сам справиться, договориться с учениками. Не стану загонять себя в ловушки. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Так что не нужно за гуж браться, начинать разбираться с озорниками, чтобы потом не суметь их наказать.

Я постоял ещё некоторое время в дверях, , пока не удостоверился, что хулиганы разбежались по своим комнатам.

— Ну, глядите, шалопаи! Вы сами начали эту войну! — усмехнулся я.

А вообще мне искренне хотелось рассмеяться. И не только из-за такой встречи со стороны учеников, к слову, не такой уж и приятной.

По-моему, я не просто завяз в проблемах, а окунулся в них с головой.

Что имеем по итогу? Мой реципиент начудил в высшем свете, поссорился с любимчиком многих, даже почти фаворита царя, с Карамзиным. Ещё с меня хотят взять деньги за долги. Кто такой Самойлов, до конца ещё непонятно, но явно человек с определёнными возможностями, и своих бандитов-коллекторов он в любой момент может отправить ко мне за реваншем.

А сам я нынче без гроша в кармане, с двумя потёртыми костюмами, которые только что по швам пока не расходятся. Был, вроде бы и новый костюм, но после драки нужно еще придумать, как рукав пришить к сюртуку.

Ах да, пусть это точно не известно, ибо, судя по всему, тот зализанный любитель почитать сказки дела своего, может, ещё и не сделал… Но, скорее всего, я принят на работу.

И этот факт мог бы показаться лучиком света в тёмном беспробудном царстве, если бы не то, что я всего-то младший учитель. С мизерным окладом на самой рядовой должности…

А ведь весело! Но только лишь тому, кто будет согласен с высказыванием одного неглупого француза, Пьера-Огюстена Бомарше: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придётся заплакать».

Так что… Улыбайтесь, господа, а не горюйте!

Глава 7

11 сентября 1810 года

Ярославль

Да, разбирательств мне не хотелось. А вот отплатить око за око… или грязь за грязь я готов. Не поленился: наклонился, зачерпнул грязюки и пошёл раздавать всем сёстрам по серьгам.

Я плюхнул грязи возле каждой двери, прямо на входе, чтобы в неё обязательно вступили.

Тут ведь ещё дело в чём: за чистотой в пансионе явно пристально следят. Но не руками специальных уборщиц — по крайней мере, я такого персонала тут не видел. Сами ученики, выходит, и убирают. Так что дежурные вряд ли будут довольны дополнительной работой. И шкодники в следующий раз дважды подумают, прежде чем каверзу мне устраивать.

Впрочем, злого умысла тут никакого нет, только лишь наука. В практической, эмпирической её плоскости.

Я вернулся в свою комнату, огляделся на то скудное пространство, которое было мне предоставлено: метров десять квадратных, не больше. Потом посмотрел в маленькое оконце, чтобы определить время.

— Рассвет… — констатировал я. — Начинается новый день. Второй… Первый был содержательным. А сегодня я обнаружу новых врагов?

Соломинка уколола то место, которым я видел на кровати. Вселенная подсказывала, что задница и на сегодня для меня орган, определяющий бытие. Вот оно! Хотел найти знаки, сигналы с космоса, они пришли в то место, через которое я и начинаю свою новую жизнь.

Полагая, что уснуть уже больше не смогу, решил хотя бы мысленно, так как у меня не было ни бумаги, ни письменных принадлежностей, составить план на сегодняшний день.

С самого утра необходимо подойти к директору, чтобы взять расписание. Да и плюху выписать этому секретарю, который наверняка ещё не подготовил бумаги по моему приёму на работу. Немного приструнить зализанного любителя книжек о Мюнхгаузене необходимо.

Потом было бы неплохо поговорить с директором о том, чтобы дал мне хотя бы какой-то аванс. Ощущать пустоту, или даже ветер в своих карманах, не имея возможности хотя бы нанять извозчика — это весьма неприятно.

Несмотря на то, что в прошлой жизни я был учителем, а эта профессия традиционно считается оплачиваемой более чем скромно, деньги у меня всегда водились. Наследство от отца помогало, когда я на лето сдавал в аренду свою дачу. Пробовал даже немного бизнесом заниматься, хотя мой компаньон, сосед по лестничной площадке, в конечном итоге весь наш бизнес… ну, в общем, разбилась эта лодка о скалы его безалаберности.

И репетиторством, которое давало мне порой заработок в два или три раза больше, чем я получал в школе, также промышлял. Так что если что-то хотел купить, то делал это. Уж точно не было такого, чтобы не хватало на автобус или какую-нибудь котлету.

А теперь я сел на шатающийся табурет, стоящий возле маленького столика, и подумал ещё о том, что прежде чем строить великие планы, нужно хотя бы заняться обустройством элементарных собственных потребностей.

Даже вон, ночную вазу, мой домашний туалет, нужно понять, куда выливать. Табуретку, или эта конструкция больше похожа на небольшую скамью, починить нужно. А лучше коменданта напрячь и взять стул. Нет! Пусть мое жилище во мгновенье ока превратиться во дворец! Даешь два стула!

И только после нужно разбираться и с комендантом, и с учениками. Вечером я собирался навестить Самойлова. Найти его и заявиться так неожиданно, как снег в январе для коммунальных служб в будущем.

Не привык я жить в постоянном стрессе, когда приходится напрягаться и анализировать обстановку, чтобы никто неожиданно не напал. Нужно самому выяснить отношения. Двигаться нужно вперед, а не шарахаться по сторонам. В прошлой жизни тоже бывало всякое, но мне удавалось решать свои проблемы и разрешать конфликты.

Взгляд то и дело возвращался к этой ночной вазе. Ведь придётся же пользоваться. И такая грусть-тоска меня взяла, так захотелось увидеть родной унитаз…

Вот даже обнял бы верного и терпеливого фаянсового друга.

— Пока все спят, нужно избавиться от этого, — сказал я сам себе.

А потом взял наполненный не самым приличным содержимым сосуд и решил выйти во двор, чтобы где-нибудь эту субстанцию оставить. Иначе моя небольшая комната мало чем будет отличаться по излучаемым ароматам от вокзального нужника.

Приоткрыв скрипучую дверь, я высунул голову, посмотрел по сторонам. Потом, ступая с пятки на носок, тихо направился на выход. Оказывается, что пансион имеет собственный вход со двора, и далеко не обязательно возвращаться домой со стороны учебных помещений.

Беспрепятственно прошёл мимо мужика в потрёпанной солдатской форме, который спал за столом, сладко похрапывая и посапывая. Аж завидно. Мне так уже не суждено сегодня отдыхать. Это был ночной дежурный, следить должен, наверняка, чтобы ученики наши не хулиганили. Не справляется. Ну ничего… как проснуться все, да в грязи измажутся, то он-то и виновным может быть назначен.

Вроде, немного жалко этого мужика. Но нечего спать на посту. Вот когда я служил срочную, меня за это весьма жёстко наказывали. Но редко кто в части засыпал после такого воспитания.

А я уже вышел на небольшое крыльцо, явно требующее ремонта. Несколько кирпичей отвалились, штукатурка повсеместно треснувшая, железные перила гнутые.

С этой стороны я не видел двора большого здания гимназии и одновременно Демидовского лицея. Яблоневый и грушевый сад раскидывался практически от крыльца.

Что ж, а красиво. Скамейки, беседки имеются: отсюда видны только две, но смотрится уже уютно. В таком месте хорошо сидеть во время дождя, спрятавшись под крышей деревянной, украшенной резьбой беседки. И пусть трава стояла по пояс и всё вокруг казалось неухоженным, но всё равно место мне понравилось. Можно будет здесь даже когда-нибудь и поработать.

Исаак Ньютон, например, открыл свой закон Всемирного тяготения, когда ему яблоки начали стучать по голове. Мол, эй, дундук английский, сколько уже можно, открывай свой закон! И яблоком его того, в черепушку.

Вот… может, какое яблоко или груша упадёт и мне на голову, и я придумаю нечто гениальное. Ну или, по крайней мере, более достоверно опишу открытие, которое ещё не сделано здесь, но вполне изучаемо в средней школе в покинутом мной будущем.

Получается, что я — это такое вот яблоко, которое кто-то сорвал да бросил в этот мир, чтобы ускорить его развитие? А Ньютон — это ученики, в головы которых я должен стучаться. Всякие Самойловы, коменданты — черви, подтачивающие спелое яблоко. Где главный червяк — Карамзин.

М-да… Какие только аллегории и образы в голову не придут. Но Карамзин — червяк… вот это мне нравится.

Под первым же деревом, конечно, я не стал вываливать содержимое горшка. Неся это «сокровище» на вытянутых руках, чтобы ароматный шлейф меньше резал глаза, отошёл подальше, так, чтобы не осквернить ближайших лавочек и протоптанных дорожек.

Но… Рука дернулась, горшок выпал из рук в траву. Я среагировал на звуки разговора, доносящегося прямо с того крыльца, где я был только несколько минут назад.

— Ну что? — в предрассветной тишине услышал я приглушённый голос. — Что с того, что ты пострадаешь. Гришка… Господин Самойлов сам, лично…

Резко сработали инстинкты: я присел за дерево, хоронясь в густой траве. Зрение в этом теле было непривычно острым, и я всё отчётливо видел. Да и утренние сумерки уже развеивались, уступая место яркому солнечному свету.

Судя по всему, бывший хозяин этого тела не страдал и глухотой. А то в прошлой жизни у меня были и такие проблемы: постоянно приходилось выбивать ушные пробки. Слышал я все теперь отчетливо. Разговор шел обо мне.

— Здесь он, да я сам бы удушил его еще вчера, зело норовистый и наглый, — услышал я голос коменданта. — А еще и вас поколотил. Так что… Мне не гоже в гимназии с синей мордой хаживать.

— Ну так отойди в сторону и пропусти нас. Возьмем его спящим. Что в дверях стоишь? — прислушиваясь, я разбирал голоса.

Один я не спутаю с другими голосами, даже если бы и не увидел бандита. Это тот самый сиплый, что буквально вчера отхватил «пилюлей» от меня и с позором бежал. Не унимается. Вот и ещё одна причина, чтобы я напрямую поговорил с Самойловым.

Сиплый же только, как я погляжу и послушаю, за силовое решение недоразумений. Он унижен и теперь может быть жестоким, станет бить меня без оглядки. Нет, я не страшусь драки. Но и оказаться тут со сломанными ребрами, с синяками, не улыбалось. Пусть бы даже это оказалось поводом, чтобы привнести в этот мир способ лечения переломов наложением гипса.

Давайте уж как-нибудь не на мне медицину здесь испытывать и продвигать.

Игра в кошки-мышки меня никогда не прельщала. Вот так прятаться и ждать, а теперь ещё и по ночам, незваных гостей…

Я привстал, стараясь рассмотреть, сколько сейчас действующих лиц стоит у входа в пансион. Появилось острое желание ещё раз наказать сиплого. Чтобы уже наверняка боялся и сунуться ко мне.

Но подобное желание приходилось сдерживать. Возле крыльца столпилось ни много ни мало, целых семь человек. Причём один из них был на голову выше остальных. Завалить такого будет проблемой даже один на один. Тем более, что у меня ещё и распухла правая рука от вчерашних боёв без правил.

Так что идею показаться в полный рост и героически сокрушить всех своих врагов пришлось отметать. Посмотрел на горшок… От идеи протереть его сюртуком сиплого так же пришлось с сожалением отказаться.

— Секач, ну не могу я тебя туда пропустить. Мне тут же отставку дадут. А скоро должны поступить деньги от принца Ольденбургского. Директор наш засуетился и запросил помощи. Еще и новое здание строить будут под гимназию. Там денег… — комендант оправдывался и явно лебезил перед бандитами.

— Вот же японский городовой… Прав был Салтыков-Щедрин, — тихо, только лишь себе под нос, пробурчал я.

Великий писатель когда-то сказал, что если его разбудить через сто лет, то он, проснувшись, точно скажет, что происходит в России: пьют и воруют.

Я бы не хотел быть столь категоричным. Но ведь воруют. Вон стоит комендант, который прикрывается будущим воровством, чтобы не пустить отъявленных бандитов в детский пансион для разборок. Нет, он не защищает детей. Он боится, что его выгонят до того, как какие-то деньги придут в гимназию для улучшения материально-технической базы. Или для чего там ещё…

— Поутру ты должен подойти к нему и вывести сюда Дьячкова, во двор. Это личная просьба Селивана Кондратьевича, чтобы его взять и привести к хозяину, — сказал Сиплый.

Или, получается, человек по кличке Секач.

— Я скажу ему, что нужно помочь мне принести для него же тюфяк и перины… У меня склад во-он в той хате, — сказал комендант и рукой указал на небольшое деревянное строение недалеко от гимназии.

— Пха! Ты мне будешь рассказывать, где твой склад находится? Как будто я в нём не был! — сказал Сиплый-Секач и рассмеялся так, как хохочут в дешевых американских фильмах злодеи.

А потом заржали и все его спутники.

— Все, будет лясы точить. Я на твоём складе. Открой его, закроешь меня с Волотом, приведёшь этого игрока-пьяницу, — сказал главарь бандитов и, даже не оборачиваясь, видимо, будучи уверенным, что комендант поступит именно таким образом, направился к складу.

Это что? Выходит, что мне ученикам нужно сказать большое спасибо, что разбудили своей шалостью ещё до рассвета? Если бы не они, то вряд ли бы я сейчас бодрствовал и уж тем более находился здесь, в высокой траве, за деревом. Тем, где они меня не видят, а вот я их слышу и вижу.

Наверное, мне нужно было бы ещё сказать спасибо коменданту за то, что так плохо смотрит за придворовой территорией, что трава тут явно ни разу не кошена. Ну или давно этого не делали.

— Я этой суке скажу спасибо иначе, лучше с кулака, — тихо сказал я, с немалым огорчением посматривая на опухшую правую руку.

Бить коменданта будет мне тяжеловато. Но, судя по всему, просто необходимо. Если вчера меня многое сдерживало: не хотелось иметь проблемы и ссориться с сотрудниками гимназии, то сейчас…

Ну а как иначе? Бежать в полицию? Так я уже понял, что она здесь не работает. Хотя всё равно нужно будет чуть подробнее узнать про местную правоохранительную систему. Кто там есть? Городовой?

Дождавшись, когда компания из бандитов и коменданта отправится к складу, я, как тот заправский диверсант, прикрываясь высокой травой, согнувшись, приостанавливаясь у толстых деревьев, из-за которых можно было следить за своими недоброжелателями, направился ко входу в гимназию.

Быстро прошмыгнул в дверь. И уже потом медленно и тихо добрался до своего убогого жилища. Что ж… Похоже, что денек сегодня будет куда как насыщеннее, чем прошлый.

Пришлось прождать ещё около часа, сокрушаясь, что столько времени уходит впустую и я не могу даже хоть что-то записать. Столько в голове созрело мыслей! Столько поразительных идей! Вдруг я растеряю тот багаж знаний, что пока что таскаю с собой? Вдруг этот перенос во времени повлияет на меня, и я что-то забуду? А если так оно всё задумано, чтобы не поставить этот мир с ног на уши?

Битый час подобные мысли терзали меня, пока в дверь не постучались. В этот раз наверняка это делали не дети. У них своя забава начинается: поиск виновного, кто это грязи под дверьми наложил.

— Войдете, господин комендант, или тут грубить станете? — спросил я, когда отодвинул деревянный засов в двери.

Деревянный! Уже эта конструкция могла сказать многое о том, какое жилище мне досталось. Даже нет металлического крючка, шпингалета. А эту дверь, при желании, и пятиклассник вышибет. Ну такой пятиклассник, боевой.

— Господин… э… если я не ошибаюсь, то Дьячков… — приветливым и даже заискивающим голосом сказал комендант, стоящий на пороге комнаты и переминающийся с ноги на ногу. — Прошу простить мое невежество…

Дверь была чуть приоткрыта, в левой руке, с напряжением сил, так, чтобы гостю не было видно, я держал табурет. Лишь только глазами провёл в разные стороны, чтобы посмотреть, нет ли рядом с этим ухарем ещё людей.

Показывать излишнюю осторожность тоже было нельзя, поэтому я поставил табуретку, открыл дверь, но всё ещё в случае чего был готов сопротивляться. Пока существует проблема, да еще и предрассветные гости в сарае заперты, расслабляться никак нельзя. Условно для меня теперь нет безопасного места.

— Чем обязан, господин… — как ни старался я вспомнить фамилию коменданта, сознание реципиента не подсказывало.

Да и не знал бы его, только радостнее жилось бы.

— Да, конечно, мы не были представлены друг другу. Григорий Платонович Кривошеев. У нас не задалось с вами первое общение, — с кривоватой улыбочкой сказал комендант.

А гладко стелет, как бы потом мне не пришлось сильно жёстко спать… Сейчас последует приглашение пройтись вместе с ним к тому самому домику, где должны ожидать бандиты, чтобы скрутить меня и доставить туда, куда я сам хочу если и прийти, то с гордо поднятым подбородком, а не с разукрашенным лицом, отбитыми почками и сломанными ребрами.

От таких мыслей хотелось скривиться, неприятно даже и примерять на себя роль пострадальца. Но я, напротив, расплылся в улыбке.

— Да-да, конечно, Григорий Платонович, если позволите обращаться к вам без чинов. Вчера… это сущее недоразумение, не стоит и вспоминать. Вы что-то хотели конкретно? — я также взял себя в руки и старался делать вид, будто вовсе не пылаю желанием сломать нос этому человеку.

Было нелегко.

— Некого и попросить, господин Дьячков…

— Сергей Фёдорович. Можете меня так называть, если угодно. И о чем же попросить? — я силился не выдать свою осведомленность.

— Для вас же и стараюсь. Пойдемте со мной, возьмете себе перину, да и стул выберете таковой, как глазу приятен станет, — последовало предложение.

Промелькнула мысль: а я согласился бы пойти с комендантом, если не знал бы о визите бандитов? Не знаю, вполне возможно. Но и сомневался бы точно. Люди всё же так быстро не меняются. И обида так скоро может пройти только в одном случае: если человеку ну очень нужно забыть о ней. На время…

— Да, конечно, мы обязательно сходим. Но только мне с самого утра нужно посетить директора. Так что подождите буквально полчаса или час, и мы тогда всё с вами решим, — сказал я, изображая любезность и даже улыбаясь. — Как же мне отказаться от перины и стула? Безусловно… Но, знаете ли, нужно к Никифору Федоровичу наведаться, расписание узнать.

«И убедиться, что я взят на работу, наконец, ” — подумал я вдобавок.

— Я потом могу быть занят… — пробурчал недовольный комендант.

Наверняка он подумал о том, что бандиты сейчас заперты на складе и такому раскладу явно не рады. Коменданту могли и высказать, почему это он так поздно меня подвел к засаде.

Я же лишь легко кивнул.

— Тогда я, пожалуй, одну ночь смогу переночевать и в таких условиях. И уж завтра решим со стулом, с периной, — сказал я, продолжая искоса наблюдать за комендантом.

Ещё немного, и этот человек будет даже готов на коленях стоять передо мной, только бы я пошёл к тому складу. Ну или заплачет. Я бы посмотрел бы на это.

— Нет-нет. Думаю, что полчаса я обожду, — выдавая себя волнением и дрожью в голосе, проговорил комендант. — Вы же, пожалуйста, решите свои вопросы и возвращайтесь в пансион. Я буду вас ждать

Даже если бы я не знал все подоплёки, то после этого разговора обязательно задумался бы, зачем же всё-таки человек, который вчера был грубым и явно проявлял ко мне агрессию, вдруг уж так настойчиво зовёт куда-то, озаботившись условиями моего проживания. И это ещё при том, что где-то в пансионе уже проснулся тот самый служивый мужик, который и должен был, по всей видимости, выполнять роль и грузчика, и разнорабочего.

— А пока, сударь, я бы просил вас разобраться с тем шумом, от которого, признаться, болит голова, — сказал я. — Неужели ученики здесь каждое утро так шумят?

— Нет, господин Дьячков, и вправду странно это…

Действительно, в коридоре ученики кричали друг на друга, выискивая того злодея, который так над всеми подшутил. Значит, банда хулиганов, которые хотела устроить мне неприятности, действовала в отрыве от общего коллектива.

Ну так пускай теперь пожинают то, что посеяли. А у меня каверзы и розыгрыши найдутся и на будущее. Это если войну мне объявят ученики. Я сколько ездил в археологические экспедиции в лагеря, сколько раз был там пионервожатым… Приобрел не только иммунитет к розыгрышам, но и неисчерпаемый их запас.

Сам же я, естественно, не выходя из здания, чтобы не нарваться на своих недоброжелателей, направился к директору.

— Вот вы, Сергей Фёдорович, а я вас уже и изыскался, — тот молодой секретарь, который вчера был зализан гусиным жиром и увлекался чтением детской книжки, сегодня был взъерошен и озадачен.

Видно, не до чтений ему было. Что-то важное произошло и дело явно не в том, чтобы меня найти и сообщить, что принят на работу.

Друзья, нуждаемся в лайках, не проходите мимо!:)

За 1000 лайков двойная прода!

Глава 8

11 сентября 1810 года.

Я посмотрел на взбудораженного секретаря. Он разительно отличался от себя же, но днем ранее. Теперь было видно, что я понадобился ему срочно.

— Вы встречаете меня у пансиона. Не сильно-то я и прячусь, чтобы долго искать. Что случилось? — спросил я. — Решили прибегнуть к моему совету и поработать?

— Я бы попросил! Не ко времени шутить изволили. Господина Соца вечером приголубили, когда он возвращался с приёма… Обокрали. Побили к тому ж… Тяжко жить стало на белом свете, — молодой адъюнкт, или как там его должность зовется, вздохнул так, словно был столетним стариком, сетовавшим на слишком свободные нравы молодёжи.

Но я к сведению принял. Значит, тут совсем рядом, едва ли не под окнами, могут дать по голове и забрать деньги, даже если это не я, горемычный, нарвавшийся на проблемы своего реципиента. А время-то неспокойное во всех смыслах.

— Ну так что ж следует из того? Господина Соца мне, безусловно, жалко, хотя не имею чести быть с ним близко знаком. Вы же… зачем меня искали? — говорил я.

— А! Директор вас просит к себе. А как же вы не знаете господина Соца? Давеча чуть было на дуэль его не вызвали, три дня тому, а тут и не знаете? — возмущался парень. — Да вы тем конфузом с господином Соцем супротив себя настроили…

Еще и с этим Соцем? Уникальный человек — мой предшественник.

— К директору? Я уже и без вас туда шел, — перебил я парня.

Ну дела, опять я кого-то обидел, кому-то дорогу перешел. И юмором тут уже закрываться не получиться. Настроил я против себя. Да всех уже задел.

И вот, наконец, в голову влетело его имя — Никита Фотиевич Безобразов. А эпизод с неким Соцем что же? Нет, так и не получилось вспомнить. И сколько мне ещё сюрпризов готовит жизнь? Или с кем я ещё не поссорился? Мой предшественник был поистине уникальным человеком. Врагов столько заиметь — это нужно иметь талант.

— Ступайте, Никита Фотиевич, я следом. Нынче же прибуду к господину Дьячкову, — сказал я.

— Не задерживайтесь!

— Ступайте уже! — потребовал я.

Сам же стал разглаживать свой костюм. Тот, что старый, но хотя бы не порванный. Стыдно даже в таком ходить, тут на штанах колени даже чуть отвисают.

— Господин учитель! — окликнули меня, когда я уже двинулся к кабинету директора.

Рядом, на выходе из пансиона, у массивной дубовой двери, спрятавшись, стоял уже знакомый мне мальчишка Егор.

— От кого прячетесь, молодой человек? — спросил я. — И разве же при подобных обстоятельствах престало говорить с учителем?

— Это всё вы? — вместо ответа строго, как будто бы право имеет на это, спрашивал парень. — Признайтесь! Кто меня сдал, что я это… подложил вам устроил… Это важно. Кому мне доверять? Так это все вы?

Вопросов, признаться, прозвучало многовато. Но я ответил коротко.

— Как видите, это всё я, — сказал я, проведя вдоль своего тела рукой от головы до пояса. — Весь, не растерял ни одной своей конечности. Если на этом ваше любопытство закончилось, то позвольте пройти.

Егор опешил, не совсем поняв, о чём это я говорю. Наверняка модель поведения учителя в этом мире не предполагает подобные шутки и каламбуры.

Егор насупился, потом выдал:

— Против вас все… Можете сразу отправлять меня на наказание, но и я буду…

— Не ссорься со мной. И держись от всего в стороне. А уж кто против меня, то мое дело, — сказал я, похлопал по плечу Егора и пошел к директору.

А я-то прекрасно понял, что он имел в виду, когда говорил про не самый добрый розыгрыш. Но есть важные нюансы при общении с подростками. Им нельзя лгать, или, по крайней мере, часто лгать. В подростковом возрасте особенно обостряется чувство справедливости.

Острое — ну просто как клинок! И как клинок же требует и осторожности. Если хочешь, чтобы подросток тебя ненавидел, — то делай несправедливость в отношении его как можно чаще. Лги ему, пусть даже и, казалось, во благо. И тогда уже ничто не сможет вернуть расположение молодого человека.

И я не хотел лгать. Но говорить правду тоже было не совсем уместно. Так что я ускорился и зашагал ещё быстрее в сторону кабинета директора. Ученики, выходит, вычислили меня, что это я грязи подкинул им под дверь.

Ну, теперь будут понимать, что на их каверзы я отвечу тем же оружием. И, скорее всего, придётся раза два или три подобным же образом их проучить, чтобы у ребят выработался условный рефлекс: если хочешь подставить меня — будь готов к тому, что сам подставишься. Прямо и не знаю, с кем нужно быть более внимательным: с бандитами или с учениками. Зная, сколь молодость на выдумки хитра, я поставил бы на учеников.

А бандитам поставил бы крест над их «братковской» могиле. Впрочем, такие лихие ребята и без моего вмешательства вряд ли на этом свете задержатся.

Директор встречал меня в не лучшем расположении духа.

— А, это вы, Сергей Фёдорович, — с задумчивым видом произнёс директор и, не дожидаясь моего ответа, указал на стул рядом со своим рабочим столом. — Располагайтесь.

Вымученная улыбка проскользнула у Никифора Фёдоровича Покровского. Он и ранее был несколько растеряным, озадаченным, а теперь так и вовсе. У мужчины глубочайший этот… стресс, расстройство нервов.

— По всей видимости, череда ваших неудач заканчивается. И вам улыбнулась фортуна, — сказал он. — Однако, как это всегда бывает, когда удача сопутствует одному, от другого она отворачивается напрочь.

«Это вы, господин Покровский, просто еще многого не знаете, чтобы называть меня „везунчиком“. Там, в складском сарае, если что, бандиты сидят, — подумал я.

Но сказал я, конечно, другое.

— Мне действительно жаль, что с господином Соцем приключилось несчастье, — сказал я, уже догадываясь, в чем причина вызова к директору.

До сих пор не могу понять, кто это такой. Странная фамилия — Соц, как аббревиатура. Но я не из тех людей, кто бы злорадствовал чужим неудачам, если это только не человек, который явно записался ко мне во враги и хочет меня извести. Хотя… слезы горькие не лил бы, если бы узнал о скоропостижной смерти Секача-Сиплого.

Впрочем, зачастую в жизни так и происходит. Одни получают свой шанс, когда другие оступаются. Но если оступились не из-за меня, то не вижу ничего дурного в том, чтобы ухватить птицу удачи за хвост. Ну или хотя бы одно перо у этой красотки вырвать.

А то как-то и так на меня много навалилось. А ещё говорят, что когда птица испражняется, да на плечо или голову, то это к удаче. Кажется, эта птица навалила на меня сверх меры, а до того явно переусердствовала в употреблении пищи.

— Мне определённо некем заменять господина Соца. Пока его пользует медикус, я попрошу вас занять учеников. На вас два урока в двух классах, на сегодня и завтра. Ну и вечерние уроки, по одному, — уже деловитым тоном начальника говорил директор.

— Это исполню. Выручу вас, господин директор, выполню вашу просьбу, — сказал я, вызывая некоторое недоумение у Покровского.

Вряд ли он считал, что просит меня, скорее, что приказывает. Но, судя по всему, имея выбор: сорвать учебный процесс или просить меня, этот человек выбирает второе.

Он явно радеет за дело, беспокоится. Но не все получается у директора. То ли молодой, то ли образование не то. Да и характер нужен для того, чтобы занимать серьезную административную должность и управлять людьми. Помог бы ему в чем, да самому пока помощь нужна.

— Вот расписание. Два урока до обеда. Завтра три урока, с одним после полуденного отдыха, — сказал Покровский, протягивая мне лист бумаги со всего четырьмя строчками.

На другой стороне листа были какие-то записи, которые директор до того перечеркнул. Экономит, значит, на бумаге. Впрочем, вряд ли бумага в это время — дешёвое удовольствие.

Более ничем не докучая начальству, не спрашивая, где какие аудитории находятся, так как знаю, что руководители не особо любят несообразительных подчинённых, которые даже не могут найти класс, я вновь отправился в пансион.

— Идёмте! — довольно резко сказал я коменданту, всё ещё дожидавшемуся меня прямо у входа в общежитие.

— А вы… знаете, куда? — недоумённо спрашивал комендант.

— Поверьте, я знаю достаточно, чтобы считать вас подлым человеком, — сказал я, останавливаясь и глядя прямо в глаза этой гниде.

— Э-э…

— И не нужно экать. Вы выйдете вместе со мной, но подходить ко складу не станете. Сделаете туда хотя бы шаг — и я пристрелю вас. Пистоль за поясом и заряжен, — сказал я.

К сожалению, пистолета у меня не было. Но комендант, привычно руководствуясь далеко не смелым, а трусливым своим характером, поверил мне на слово.

Я вышел во двор. Оглянулся по сторонам. Не было видно никого. Вернулся в пансион, на всякий случай взял метлу. Не без усилий оставил от неё лишь черенок наподобие боевого шеста, откинув скрученные ветки веника.

Опять вышел во двор, резко зашагал к складу. Заметил, как вздрогнули кусты неподалёку. Метров двадцать от меня. Но оттуда никто не показался. Явно там прятались. Только лишь изготовились меня ломать.

На складе же висел массивный замок. Так что изнутри выйти тоже никто не мог. Я почувствовал, что комендант сделал тот самый шаг. Резко развернулся в его сторону и состроил такое выражение лица, с которым люди идут убивать других людей.

Тот застыл где стоял. А я заговорил:

— Секач, я знаю, что ты внутри. Так вот, слушай и передай Самойлову, что я хотел бы с ним встретиться. Хватит ему присылать своих хомячков. Или будет встреча, или же вам отсюда целыми не выйти. Но мне есть что предложить вашему хозяину. А если ещё раз меня кто-нибудь ударит, то у вас есть два шанса: или я умру, и тогда никто ничего не получит, кроме тех проблем, что сопровождают «мокрые» дела. Или же я устрою охоту. Но лучше всего, если будет возможность решать вопросы с самим господином Самойловым

Сказав всё это, я посмотрел в сторону кустов, где уже показалась голова одного из братков. Но этот был из тех исполнителей, что ждут приказа. Тупой как пробка, но мощный, как танк прорыва.

— Сегодня вечером, в городском трактире, в том, что ближе к полицейской управе, в семь часов пополудни я буду ждать встречи, — сказал я, ускоряясь.

Имея в руках увесистый черенок от метлы, я мог бы знатно настучать по голове одному, а вернее, тем уже двум бойцам, что стояли в полный рост, возвышаясь над кустами. Но посчитал, что это делать незачем.

— А ты, сука, только взгляни на меня косо… Слышал, что произошло с господином Соцем? — прошипел я, проходя мимо коменданта. — И чтобы сегодня у меня перины были, а также чернильница, перья и бумага.

Не дожидаясь ответов ни от тех, ни от другого, я вернулся в пансион.

Может, и зря я намекнул, что причастен к избиению Соца. Но пока что пусть боятся. А моя репутация уже такова, что вряд ли найдется столь гадкая субстанция, что сможет подмочить ее еще больше.

— Господин учитель, а я видел… Коли помощь нужна, так мы сразу, с прилежанием. Для того сюда и поставлены, дабы всё видеть, — такими словами встретил меня тот служивый, что всю ночь проспал, не добудиться. — Подсобили бы, в обиду не дали бы.

Да и сейчас, когда я выходил во двор, он явно почуял неладное и спрятался где-то. Никто и никогда не ищет себе проблем. Все желают считать себя смелыми и решительными людьми, но на поверку частенько выходит всё совершенно иначе. И ещё посмотрел на меня ожидающим взглядом. Думает, денег за рвение дам? Для того и слова были сказаны о помощи? Да и были бы, не дал.

Зайдя в свою комнату, я выдохнул. И для меня такие поступки тоже не проходят бесследно. Ну хорошо, что хотя бы не начало трясти от адреналинового отката. А внутри еще и чужие эмоции пробовали вырваться наружу. А там сплошь какие-то малодушные переживания.

Так что, достаточно быстро придя в себя и нацепив на лицо маску дружелюбия, я направился в столовую. Позавтракать необходимо, я же почти что сутки ничего не ел. И поесть где-то еще не получится.

Овсяная каша… Два варёных яйца и булочка! Это просто сказка, а не завтрак, если из-за голода был готов к тому, чтобы хрустеть чёрствыми сухарями. И каша, ну пусть была и жидковатой, но ее навалили много. Не сладкая, но соль в каше была.

— Не сочтите за труд, милостивый государь, но я бы попросил вас пересесть за другой стол, — вот так, когда я подошёл к компании из четырёх человек, явно из педагогического состава гимназии, мне в грубой форме отказали в компании.

А я думал, что был шанс наладить отношения с коллегами. Ну или хотя бы перевести их в нейтральную плоскость. Не хотят? Ну так и я не настаиваю.

— Если вам, сударь, будет так угодно, то вы можете сбежать от моей компании. Сами и пересаживайтесь. В ином же случае вам придётся терпеть мое общество, — с этими словами я присел за стол, где были преподаватели. — Не вам указывать мне место.

Ещё не хватало мне сейчас взять и уйти за единственный пустующий столик, расположенный в самом углу немаленькой столовой. Так я распишусь в своей слабости, что прогнулся под мнение этого, для меня пока сомнительного общества. Если кому-то надо, пусть они уходят.

Педагоги начали переглядываться друг с другом, когда я, невзирая ни на какие нормы приличия, просто закидывал, как уголь в топку паровоза, кашу в рот. Чуть хватило терпения почистить вареные яйца, а то мог бы со скорлупой проглотить. Голод жуткий.

— Вы, однако, ведёте себя вызывающе, — сказал господин средних лет с копной пышных волос и румяными щеками.

— И что последует? — быстро проглотив очередную ложку несладкой, недосоленной и слишком водянистой каши, спросил я.

— То, что вы и не можете быть в приличном обществе, кое, несомненно, собралось за этим столом, — ответил ещё один деятель, явно постарше.

Да, я в прошлой жизни не всегда с коллегами ладил, так как предпочитал больше работать, чем участвовать в различных интригах. Никого не сдавал, при этом никому не помогал халтурить в работе, коллег не обсуждал.

Но сейчас нейтральничать не выйдет.

— Пожалуй, что я сыт, — сказал третий учитель и поднялся. — Честь имею.

Я не обращал внимания на эти выпады, начиная чистить небольшие варёные куриные яйца. Живот бурчал, требуя топлива. И я спешил его предоставить. Чуть заставил себя не смотреть на фаянсовые тарелки с недоеденными завтраками. Но если бы я еще и подчистил за коллегами, но уже во век не отмылся.

— Вы невеж… — попробовал один из оставшихся учителей начать оскорбительную речь, но я его тут же перебил.

— Если не желаете прямо сейчас, причём прилюдно, чтобы и ученики это слышали, получить оскорбления в ответ, а то и вызов на дуэль, то будьте любезны держать себя в руках, — сказал я. — А вообще, господа, сперва нужно объяснить причины вашей невежливости, после чего уже заниматься этим спектаклем.

— Причин множество, — пробурчал один из них и направился на выход.

Скоро я остался один. А ведь читал, что дуэлей в первой половине XIX века было очень много, и даже что не было того мужчины, который бы за свою жизнь хоть несколько раз не стрелялся. Или мне попадаются не совсем мужчины, или они дорожат своим рабочим местом и статусом, может быть, и жизнями избыточно, не в духе времени.

Или здесь сплошь добропорядочные верноподданные Его Императорского Величества, что вняли указу государя, который запрещал дуэли? Насколько я знаю как историк, каждый император издавал закон, запрещающий поединки, но мало когда этот закон работал.

Ведь достаточно перед дуэлью написать, что прощаешь своего убийцу, и того строго не осудят. Ну если только поединок не резонансный, как, к примеру, у Дантеса с Пушкиным.

Я недолго был в столовой. Ел очень быстро. Так что ещё не успел скрыться за дверью последний из строптивых моих коллег, как я и сам поднялся и направился к учебным кабинетам, чтобы найти тот, где состоится мой первый урок.

Посмотрел на бумагу, что мне вручил директор. Естествознание… Так назывался тот предмет, который должен был преподавать травмированный учитель Александр Петрович Соц, любимчик, насколько я смог воспользоваться памятью реципиента, преподавательского состава. Один из заводил у коллег. Явно же не мой друг.

Всего в гимназии было шесть учебных классов, так что излишне долго блуждать по длинным коридорам и лабиринтам корпуса мне не пришлось. Кабинет, на котором краской была нарисована цифра «один», находился буквально в десяти шагах от столовой.

Вот в него я и зашёл…

Глава 9

Ярославль, 11 сентября, 1810 года.

Давно я не входил в аудиторию с таким трепетом и волнением. Словно только что окончил педагогический институт и иду на свой первый самостоятельный урок.

Это, наверное, сродни тому, что испытывает артист, выходя на сцену. Ты можешь быть опытным актером, сыграть в десятках спектаклей, сняться в кино — но мандраж перед выходом на публику будет преследовать тебя всю жизнь. Не у всех так, но у многих.

Пусть я не актёр, чтобы знать это наверняка. Впрочем, каждый учитель — в каком‑то смысле артист. Его зрители — не только ученики, пусть они и сидят в первом ряду, но и родители, занимающие партер, администрация, взирающая на все действо из ложи. Нередко зрителями становятся и посторонние люди, которые не имеют отношения к школе, ну, если только не учились в ней когда-то. Эти обязательно будут следить за твоей жизнью — чтобы ты не опорочил честь и достоинство учителя, вдруг появившись в трениках у магазина с бутылкой пива. А ведь и учителю порой пива хочется. Не злоупотребить, но под хоккей всю свою жизнь ограничиваться только квасом?..

Вдох-выдох. Ни пуха мне, ни пера!

— Здравствуйте, — произнёс я с маской невозмутимости и деловитости, входя в кабинет.

Около двух десятков голов демонстративно отвернулись в сторону. Никто не встал, не поприветствовал меня. Я выдержал небольшую паузу. Затем взглянул на классную доску. Там каллиграфическим почерком, белым мелом по темно-синей доске, было написано: «Грязный поступок».

— А это хорошо, что вы сразу же написали тему начальной части нашего урока, — сказал я. — То, что вы признали свой поступок грязным, сиречь недостойным — сие уже путь к исправлению.

Внешне я не показал, что возмущён. Эмоции эмоциями, но рассудок мой холоден и остр. Мне нужно поставить эту картину к свету так, чтобы ученики сами повернулись ко мне. И не для того ли я всю свою прошлую жизнь не прекращал учиться и работать над собой, чтобы справиться и здесь со сложной ситуацией?

Пауза рисковала затянуться, а ученики по‑прежнему сидели с отвернутыми головами, протестуя и не желая смотреть на меня. Что ж… схитрим.

— В древних обществах и государствах рабы не смели посмотреть на своего господина. Они отворачивали головы, лишь бы хозяин не почувствовал их взгляд. Вот так же должны были сидеть, лишь слушать своего господина и распорядителя их жизни, — сказал я, присаживаясь за учительский стол.

Не сразу до всех дошёл тонкий намёк на толстые обстоятельства.

— Вы… назвали нас рабами? — возмущённо спросил один из учащихся — тот парнишка, за которым гнался Егор.

Как там его? Захар. Гляди-ка! Отпор хулиганам дать не может, а с учителем пытается препираться. Дешёвый способ заработать авторитет. Кто тут по списку Захар… Один был с таким именем, Захар Федорович Леонтьевский.

«Хм… Знакомая фамилия, ” — пролетела мысль.

— Нет, ученик Леонтьевский, я не назвал вас рабами. Ну, если только вы — не рабы собственных обид. Это тоже своего рода лишение свободы — быть во власти обиды. Нужно быть выше этого. Я же не обиделся на то, что, когда проснулся, у меня под ногами было целое корыто грязи. Кстати, если в следующий раз случится что‑то подобное, уверен: сегодняшним конфузом вы не отделаетесь. Я тоже был молодым: и учеником, и студентом. Так что знаю немало о том, как оконфузить товарища, из того что вам пока недоступно. И речь не о науках, — сказал я, наблюдая, как весь класс, наконец, повернулся в мою сторону.

Мальчишки смотрели строго. Но… они уже смотрели на меня.

— Итак, господа, примем этот заголовок: «Грязный поступок»… Мы действительно можем разобрать это нынче. Но тогда всплывёт очень много подробностей, коих некоторые из вас явно хотят избежать. Или мы перевернём эту страницу нашего знакомства и всё‑таки приступим непосредственно к учёбе? — нужно было быстрее выруливать, иначе на весь урок растянутся эти разбирательства.

Уж сколько я прений на активах и месткомах выслушал! Дело это долгое и малополезное.

В классе повисло молчание. Тишину нарушали лишь шорох одежды и скрип ученических скамей — ученики осторожно, кося то вправо, то влево, переглядывались, стараясь оценить реакцию друг друга. Сорванцы! Видимо, сперва договорились держаться вместе и до конца, а нынче, когда и нужно чуть сдать назад, не знают, как поступить.

— Хорошо, господин учитель, мы согласны перевернуть страницу, — сказал за всех Егор. — Эту страницу. Следующая может быть… всякой.

— Так и есть, ученик Костромской. Как и вы — чистая страница. И что туда напишет учитель, ваши родные, кто занимается воспитанием, — тому и быть в этой книге. И смотрите, в особенности вы, господин Костромской, чтобы на этом листе не оставить больших клякс, — сказал я.

Егор посмотрел на меня с уважением. Да мне и самому понравилась аллегория. А он лидер… Безусловный. Наверное, только заучка Захар ему и перечит. Потому и хотел Егорка проучить всезнайку. А и поделом! Человек должен развиваться гармонично. И то, что кто-то умён, никак не отменяет, что должно бы стремиться быть еще и сильным. И справедливым, и честным, и преданным.

— Что ж, так уж божьим повелением было дано, что нынче я веду у вас урок, а не господин Соц. Если наши недоразумения улажены, то я сейчас выйду за дверь, потом войду — и вы будете приветствовать меня так, как должно, — сказал я и, не дожидаясь реакции учеников, вышел за дверь.

За дверью я выдохнул, но тут же вновь набрал полную грудь воздуха — и решимости.

Может показаться, что с детьми очень легко — достаточно прикрикнуть, чтобы они замолчали. Но нет. Быть учителем на уроке — словно жариться на костре, сжигая самого себя. Организм тратит множество ресурсов, чтобы контролировать аудиторию, следить за поведением учеников. Они же каждый со своими проблемами, эмоциями. А тут еще и период взросления… Это нелёгкий труд — особенно если учитывать, сколько всего нужно знать и как важно уметь увлечь детей. А отбывать на работе, не работая… Так во всех профессиях есть и лодыри, и таланты.

— Итак, господа, у нас с вами урок естествознания, — констатировал я, раскрывая учебный журнал.

Я сделал небольшую паузу, глядя на учеников, стоящих по стойке смирно. Они по‑прежнему смотрели недоверчиво, но всё-таки мы уже налаживали контакт.

— Можете занимать свои места, — сказал я, а после паузы, пока ученики рассаживались по партам, спросил: — Могу ли я поинтересоваться, что вы изучали давеча?

Естествознание — предмет обо всём и ни о чём в частности. Это обобщённое название всех тех научных дисциплин, которые ещё не стали полноценными. Тут и химия, и физика, и география, и, возможно, даже история. Так что чему учить — полет фантазии, если только нет четкой программы. Но мне таковую не предъявили.

— Господин Соц рассказывал нам древнюю историю — о том, как люди могли жить после изгнания из рая, — сказал Захар. — Как был кто-то, кто жил до Александра Македонского.

На него посмотрели многие так, словно он только что предал Родину. Но ученик словно не замечал этих колких взглядов. Ему было важно оставаться самым… Ну, если в силе никак, то самым умным, внимательным и успевающим.

— Любопытно… — задумчиво сказал я, при этом позабыв даже порадоваться, что историю проходят.

Я был готов и к географии, и к биологии с физикой и химией. Было такое, и нередко, что приходилось заменять коллег по разным предметам, даже и тем, которые, казалось, враждебны гуманитарному складу ума. А история… Так она моя — женского рода, оттого и любимая особо, как близкая женщина.

Что преподать? Понятно, что древней истории здесь никто не знает. В лучшем случае расскажут о Древней Греции и Риме. Кто-то там до Македонского… Смешно, но явно же древнее Геродота не заглядывают, а Гомера все еще считают исключительно сказочником. Открыть, что ли, им Трою? Найти сокровища Елены?

Я внутренне усмехнулся. Прекрасно понимаю, что сейчас собираюсь сделать то, что не прибавит мне популярности в педагогическом коллективе. Я буду лучше коллеги, честнее, глубже. Но, как говорил несравненный Аристотель: «Платон мне друг, но истина дороже!»

Я не из тех, кто будет привирать и откровенно лгать лишь для того, чтобы коллеги согласились пообедать со мной за одним столом. Впрочем, пока я не вхож ни в какие общества из‑за поступков моего предшественника. И вряд ли мои уроки способны усугубить и без того плачевное положение.

Так что, откинув все эти номенклатурные мысли, я внимательно посмотрел на класс. Вроде бы, готовы слушать, но так, без искры в глазах, без интереса. Один парнишка так и вовсе от скуки уже раскачивал свою скамью.

— Решили поломать ученический стол? — спросил я, когда провокация, очередная уже, стала затягиваться.

За моей реакцией наблюдали уже все. А этот раскачивался все сильнее, придерживаясь руками за стол.

— Скамья на железе, стол також, — отвечал мне этот сорванец.

— Сожалею, что у вас голова не железная, иначе точно нечего было опасаться, — сказал я.

Класс заулыбался, кто и засмеялся. А вот провокатор засмущался и прекратил ерничать. И кто это у нас такой? Я посмотрел на лист бумаги, на котором были начерчены парты и написано, кто за какой сидит. А вот это было удобно.

Провокатором был Бернард Густав Меерхольц. М-да… немцы еще. Ничего, их тоже будем учить Россию любить. Еще обнимать березки будут и умиляться.

— На железе, говорите, что стол? Итак, мы начнём урок с того, что я назову «занятными знаниями». Вот, к примеру: знаете ли вы, что уже 5 000 лет назад, когда образовались первые государства, железа у людей ещё не было? Любой предмет из этого металла стоил настолько дорого, что равнялся едва ли не трём человеческим весам в золоте. Притом что золото тоже было редкостью, — сказал я и сделал паузу.

По‑моему, это отличный ход: ученики, мечтающие стать богатыми и осыпать себя золотом, задумаются, как можно было бы заполучить три собственных веса в золоте. Но в самом вопросе была заковырка — Я и взял-то паузу, чтобы посмотреть, поймут ли ученики противоречие в моих словах.

— А как же это могли быть вещи из железа, если его ещё не было? — негромко, словно стесняясь, спросил Егор.

Он не удостоился презрительных взглядов. Явный лидер. И по всему видно, что парню хватает усидчивости и ума, чтобы понять противоречие.

— Вы, Егор, молодец, что подметили это. Но я не оговорился. Изделия из железа всё‑таки были — из метеоритного железа. Оно очень редко падало с небес, и, найдя такое, из него изготавливали несложные железные предметы, — сказал я.

Я понял, что попал в точку: ребята действительно заинтересовались. Такого факта они знать не могли — в этом времени почти никто не осведомлён о древней истории. Ещё не раскопаны гробницы фараонов, не исследованы храмовые комплексы в Египте, в Луксоре. Эра археологии только зарождается.

— Вот, господа, в истории бывает немало таких каверз. Но я предлагаю вам окунуться в неё ещё глубже — на тридцать или даже сорок тысяч лет назад, — сказал я интригующим голосом, сопровождая слова жестами.

Учитель не может быть безэмоциональным, если хочет, чтобы его уроки любили — не заучивали из страха, а познавали суть.

— Итак, представим… — я старался усилить интригу. — Холодно. Очень холодно, как бывает только зимой. Но нужно выживать, а печей нет, и домов — ни деревянных, ни кирпичных — не построить. Даже берёзки, если и растут, то ниже человеческого роста…

— Жуть! — сказал один ученик, розовощёкий пухляш.

— Пш! — зашикали на него остальные.

— Как прокормиться? — продолжил я. — Ведь выживать нужно. И вот идёт он… Мамонт… — я выпрямился и уже спокойным тоном спросил: — Вы слонов видели?

— Да! — почти хором ответили ребята.

— Так вот, мамонт похож на слона, но выглядит еще больше и страшнее. Весь волосатый, с большими трёхметровыми бивнями, которые выступают из его рта и способны за раз оттолкнуть десяток человек. Он идёт и жуёт своими четырьмя зубами ту самую маленькую тундровую березку. Смотрит на него человек, одетый в кожи плоховыделанные, натирающее тела, а нижней рубахи и нет, не научились еще шить. Вот она — еда, одежда и строительный материал для жилья…

Я описывал охоту на мамонта, само это животное — старался добавить как можно больше красок, рассказать живо, художественно. Чем больше я замечал любопытных глаз, направленных на меня, чем чаще видел открытые рты, тем сильнее чувствовал, как нарастает напряжение в этой тишине и все больше распалялся, чуть было не войдя в раж.

— Да не бывает такого! Сказки сие, — сказал Егор.

— Готовы ли поручиться за слова свои? Или не находили больших «земляных крыс»?

Тот заолчал. Он, было видно, слушал меня с приоткрытым ртом. Но потом словно бы очнулся, что-то вспомнил — и опять пошла провокация. Однако учителю нужно уметь не только реагировать, но и игнорировать провокации, тем более, что остальные ученики ждали рассказа.

— Так как же его бить? Копьё? А можно ли одному человеку справиться с таким чудовищем? — всё это звучало как сказка, но я старался наполнять её фактическим материалом.

Уверен, что после сегодняшнего урока ученики хорошо запомнят, кто такие мамонты, как выживали люди, как строились жилища и каково было их общество.

— А как? Вот вы как хотели сорвать урок? — усмехнувшись, спросил я.

Ответили мне не сразу.

— Вместе, чтобы все… чтобы коли наказывать, то разом всех, — отвечал Егор.

— Так что? Ответил ли я на вопрос о том, как мамонта бить? — спросил я.

— Вместе бить, дабы не один, а многие люди охотились разом, — сказал Захар, ревностно встретивший то, что отвечает кто-то другой, но не он.

— Да, можно и огромного зверя убить. Но только когда все дружно, вместе, яму ему выкопают и туда загонят добычу. И мораль этого какова? — говорил я, задавая проблемные вопросы.

— Когда нас много, так и с большим зверем справиться можно, — сказал один из учеников.

— Когда мы едины, мы непобедимы! Вот так, господа ученики, — подытожил я с улыбкой.

Закончился первый урок. Нахлынули двоякие ощущения. Тут и лёгкая степень эйфории (если у этого явления есть степени), или же это был тот самый катарсис — особое чувство от принятия прекрасного. Урок, ну если он от души, да подкрепленный опытом преподавателя… Это отдельный вид искусства. И я только что насладился этим искусством.

С другой же стороны — усталость.

Звонков тут не было. Хотя бы один из надзирателей, так тут назывались дежурные, в основном, из инвалидов войн, следил за временем и ходил с колокольчиком. Отчего-то его не использовал. Несложно же пройтись между всего-то четырьмя аудиториями, что были сейчас заняты… Или нет, даже и тремя.

Но звонков было не слыхать, а пока я сориентировался по шуму в коридоре: значит, коллеги уже отпустили своих учеников. Ну и лучше всякого будильника учителю подскажет время окончания урока поведение учеников.

Они неизменно под конец занятия становятся рассеянными, смотрят друг на друга, ища поддержки, кто же первый осмелится напомнить наставнику, что его время закончилось. А что с ними спорить или время тянуть? Они правы, да и в таком состоянии давать ученикам материал уже точно нельзя.

Я не знал, какой должен быть перерыв между двумя уроками, но знал другое: учителю желательно после каждого урока побыть если не наедине, то уж точно без учеников. Как артисту настроиться в своей гримерке нужно на спектакль, такие же функции имеет для учителя учительская.

Наверное, это как в спорте — подходы. Можно делать какое-то упражнение, к примеру, десять повторений, но пять подходов. Между каждым подходом должен быть небольшой перерывчик, а то ненароком можно перестараться, перенапрячься.

Но учительской здесь не было, либо же это я не знаю, где она находится. Так что я просто вышел за дверь, за углом оперся спиной пошарканную стену да выдохнул. Тут, из-за немного выступающей из стены колонны, сам собою соорудился закуточек, где хоть спи, никто не заметит.

— А ну стой! — услышал я буквально в нескольких шагах от себя.

Я даже обернулся, как будто кто-то в такой грубой форме мог обращаться ко мне. Собирался посмотреть этому наглецу в глаза, но увидел часть кирпичной стены, от которой, по всей видимости, буквально недавно отвалился кусок штукатурки. Вспомнилась песня из покинутого мной будущего. Так вот… не перемен требуют наши сердца, а сперва бы ремонт сделали.

— Стой, тебе говорю! — голос был требовательным.

И это мне уже крайне не понравилось. Так захотелось остаться безучастным, избежать новой проблемы, а ею уже не просто пахло, но смердело.

И выдохнуть-то не успел. Вот только… Разве можно делать вид, что все хорошо, когда, на самом деле все плохо?

Ну что ж, сперва послушать, а дальше вынырнуть из тени и показать себя.

Так и живем. Кто-то стремится навстречу звездам, а кто и к яме бежит. Мне бы только оттолкнуться и, как те птицы, воспарить над всеми проблемами и невзгодами, перелетая любую яму.

И почему люди не летают? А потому, что в них много того, что не тонет!

Глава 10

Ярославль, 11 сентября 1810 года

Я словно бы ушел в тень, чтобы не отсвечивать. Чувствовал, что могу что-то интересное услышать. У меня, наверное, сработал учительский инстинкт, особенно активизирующийся либо на перемене, либо в свободное от работы время. Это когда учитель уже на подсознательном уровне умеет спрятаться: быть невидимым, безликим, словно тот человек плаща и кинжала, заправский шпион.

А это для того, чтобы, когда ты в магазине берёшь бутылку вина, дабы провести культурно вечер с женщиной, тебе вдруг со всех концов гастронома не стали говорить: «Александр Николаевич, здравствуйте! И как мой Ваня учится?» Ваня при этом будет переминаться с ноги на ногу, поглядывая на стайку других моих учеников, которые станут ждать, когда это их товарищ улизнёт от опеки матери.

А ты стоишь в потёртых штанах, в старом свитере и с бутылкой вина… Не самого дорого, ибо на учительскую зарплату не разгуляешься, но твоя дама, впрочем, всё знает и не привередлива.

И вот теперь я притаился. И буквально за углом, в нескольких шагах от себя, услышал шаркающие шаги — человек идёт неуверенно или боится.

— Аристарх Иоганнович… — услышал я нерешительный голос Егора.

Твою же в маковку. А русских тут, что ли, совсем не было? Импортных только можно ставить учить русских детей?

— Чего мямлишь? Сказывай, что на уроке было? — голос, требующий от парня доклада, был мне знаком.

Это один из тех учителей, что с утра в столовой вели себя, словно бы они-то царских кровей, а к ним подсел обедать мужик.

— Так, сделали мы, значит, то, о чём просили вы меня, — нерешительно говорил Егор. — И написали и носы воротили, выказывая свое неудовольствие.

Судя по голосу, говорил он всё это, глядючи в пол.

— Урок сорвали? На место этого выскочку поставили? Так, так, сказывай дальше! — с совсем уж неприличным нажимом говорил коллега.

Ну таких коллег, как и подобных друзей, за одно место — да в музей! И вот так тоном разговаривать с учениками… С моими учениками! Я не позволю. Так что… Выйти из тени!

— А что, собственно, происходит, господа? — сказал я, выныривая из-за угла.

Егор от неожиданности сделал два шага назад, но никак не мог отвести от меня взгляда — и упал бы, если бы не упёрся спиной в стену. Глаза учителя, того, что наседал на парня, казалось, как в том голливудском мультике, вот-вот выкатятся из глазниц и начнут жить собственной жизнью. А я бы ещё эти глаза ногами поймал да придавил.

— А вы что же, подслушивали? — взяв себя в руки, сказал коллега.

Коллега-то коллега, но всевдо-учитель, не наставник, а мразь. Статист, порочащий профессию, а не тот, о котором с заглавной буквы скажешь.

— А вы, сударь, слишком громко говорите. И слишком опрометчиво ведёте себя, — сказал я, а потом совершенно другим тоном, даже, может быть, ласковым, обратился к Егору: — Ступайте, сударь, этот разговор не для ваших ушей. Ступайте, скоро начнется второй наш урок.

Егор был бы только рад свинтить, побыстрее да подальше. Но едва дернулся в сторону — и тут же оглянулся, словно бы ещё и разрешения спрашивал у этого самого Аристарха Иоганновича. На меня… на него.

— Идите, Егор! — с металлом в голосе сказал я.

Парень ушёл. На, а то, что здесь происходит, мне стало уже предельно ясно. В своей насыщенной биографии я и подобное встречал.

И теперь резко развернулся в сторону своего оппонента, сказал, глядя прямо ему в глаза:

— Тебе, сука, морду бить? Или отважишься на дуэль? — зло сказал я, чуть было не взяв за грудки паразита.

Всё-таки посчитал, что хоть немного, но благородство проявить должен. И так уже для того времени, в коем мне приходится нынче проживать, я сказал чрезмерно грубые слова, как если бы в компании уголовников обозвал оппонента супругом курицы. Накалил, так сказать, обстановку до предела.

— Да как вы смеете! Вы… вы мужик! — сказав это, мой оппонент даже зажмурил глаза.

Наверное, ожидал, что прямо сейчас ему прилетит по фэйсу тот самый мужицкий кулак. И, может быть, это и случилось бы, если бы я на некоторое время не впал в недоумение.

Экое обзывательство! Мужиком меня назвал — и думает, что обидел! Всё-таки нарративы человека из будущего выбить из себя мне пока что сложно. Я не сразу понял, что он меня очень даже оскорбил. Ох уж это сословное общество! Сталина на вас нет!

— Так в чём же ваш выбор? Я могу назвать вас далее скотиной, мразью, подлецом… Но возымеет ли это действие? Сдаётся мне, что если кого-нибудь из вас, ну, из тех, кто нынче утром нос кривил в столовой, я хорошенько не проучу, то вы так и будете вести себя, как мрази, — сказал я.

Краем зрения заметил, что в метрах десяти от нас, спрятавшись за дверью, ведущей в аудиторию, выглядывал ученик.

Подобные сцены между учителями должны бы происходить не прилюдно, а как-нибудь наедине, тет-атет. Но уже сказаны слова. И такие…

Мой оппонент съёжился. Куда ему дуэлировать? Дядечка, явно склонный к ожирению, с ужасным зрением, так как даже невооружённым взглядом видно, что его очки имеют толстенные линзы. Он был невысокого роста. Да ещё и хромал.

Такой несуразный человечек, который наверняка считает, что мир изменился безнадёжно, бесповоротно, и что теперь подобные люди, которые не умеют постоять за себя физически, могут в этом мире доминировать.

Нет уж. И я это знал наверняка. Во все времена мужчина должен постоять за себя и словом, и делом. Одно без другого никак не работает. И сила определяет выигрыш чаще слова. Грустно это или нет, но кого боятся физически, того и не трогают.

Впрочем, нет, не в физике дело, а в чести.

— Так вот: если вы испытываете тот животный страх, что умрёте от моего выстрела или от укола моей шпаги, то и ведите себя соответственно. С оглядкой на страхи свои. Узнаю я, что вы продолжаете строить козни против меня — вы будете опозорены. Я буду вызывать вас на дуэль при любом обществе, покуда вы не найдёте в себе сил согласиться или сбежать, а ученики будут знать, что у них учитель трус, — наклонившись, почти уже шёпотом говорил я.

Вот этих слов ученики услышать не должны. Какой бы скотиной ни был мой, так его и так, коллега, но есть ещё и правила корпоративной этики. И я нарушу эти правила, но не тотчас, а если против меня будут продолжать нарушаться простые, элементарные человеческие законы общежития.

В коридоре вдруг стало особенно шумно: ученики возвращались в аудитории. Я также поспешил. Оставил Иоганновича с его собственными мыслями. Надеюсь, что испугается, осознает и не будет строить козни. Ну а если нет, так что ж… репутация у меня и без того ниже плинтуса, так что сильно не рискую еще больше ее уронить дуэлью.

И ведь какая интересная штука. Дуэль — это и принимается в обществе, и одновременно порицается.

И когда я уже почти дошёл до дверей класса, смог откинуть все лишние эмоции и заботы, чтобы никакие позорные стычки не сказывались на учениках, вдруг услышал:

— Я принимаю ваш вызов!

Я повернулся к Аристарху Иоганновичу, посмотрел на него, задумался. Только что этот трус коленками дрожал, голову в плечи вжимал, а теперь смотрит с вызовом и без особого страха. Так, разве что с опасением.

Что-то задумал, скотина. Ну, я подумаю об этом после урока. На уроке учитель должен забыть о своём. Единственное, что учитель должен проявлять на уроках — это профессионализм.

М-да… Умею же я ладить с людьми! Такое пока можно про меня сказать только с сарказмом. Есть ли здесь вообще еще кто-то, с кем я не в ссоре? А если поищу?

***

Я оглядел класс. Семнадцать человек стояли по стойке «смирно», многие уже заглядывали чуть ли не мне в рот. Значит, я делаю своё дело правильно. Значит, я уже у кого-то пробудил интерес к предмету, и поэтому можно не беспокоиться — будут учить. Обязательно. Будут жаждать прочитать все те книги, что сейчас доступны.

И только так учитель может добиться больших успехов в своей работе.

— Начнём наш с вами очередной урок с чего-то занимательного… У нас же с вами естествознание, значит, и биологию вы тоже должны проходить. Тогда знаете ли вы, что только самки-комары сосут из нас с вами кровь? А самки богомолов убивают самцов? Вот так: дай женщинам полноту власти…

Ребята засмеялись. Всё-таки коллектив здесь, сообразно времени, был чисто мужской, потому я и ввернул такую остроту. Не всегда подобные шутки уместны, но если есть уже отклик на сам предмет, если тебя слушают и внимают твоему слову, то можно позволить себе и небольшое панибратство. Конечно, мне придётся ещё и показать себя жёстким. Чтобы у учеников не появилось иллюзий, что со мной можно как со своим сверстником.

Так и выстроятся отношения, достаточные и для учебы, и для того, чтобы ребята доверяли мне, но без перегибов. Это дело долгое.

— А теперь, господа, мы поговорим с вами о неолитическом перевороте. Потом — как наши люди справлялись, когда мамонты вымерли. И, доложу вам, господа ученики, неолитический переворот — это самое великое, что произошло с человечеством за всю его историю, — сказал я, наслаждаясь моментом.

Вокруг всё плохо: сегодня вечером мне идти на общение с явным бандитом, который может решить, что в подвешенном за шею состоянии я выгляжу намного лучше. С коллегами, опять же, в ссоре. Не вхож ни в один дом в Ярославле, не говоря уже о том, что не могу позволить себе приехать в Петербург и к кому-нибудь набиться в гости. И ни гроша в кармане…

Нет у меня ничего, но есть вот эти глаза. Глаза подростков, которые ещё час назад относились к предмету, как к каторге, когда нужно только зубрить, а если этого не делать, то обязательно получишь в конце недели экзекуцию розгами, или первого числа нового месяца — ещё больше телесное наказание. А теперь они смотрят, вглядываются. А у кого-то взгляд и горит жаждой. Эти глаза стоят многого, они поднимают дух, они же и плата за работу.

Сложно было называть неолитическую революцию переворотом. Но я вовремя понял, что сейчас политическая конъюнктура такова, что слово «революция» произносить вовсе не стоит. Опасно. Я даже мысленно усмехнулся: ко всем прочим моим проблемам ещё привяжется и обвинение в революционной деятельности и в пособничестве французам. Примерно вот за это же прямо сейчас терпит обвинения великий чиновник и умнейший человек России Михаил Михайлович Сперанский.

Помочь бы ему чем-нибудь… да кто бы мне сперва помог!

— Господин Жаров, что же, по вашему мнению, стало самым важным в неолитическом перевороте? — между тем я заканчивал урок фронтальным опросом для закрепления пройденного материала.

Полный рыжеватый веснушчатый парнишка с умными, но испуганными, а скорее, даже немного затравленными глазами резко поднялся из-за своей парты. Да так, что задел припухлостью фигуры эту самую парту и чуть было её не перевернул. А вот скамейка, на которой сидел этот ученик, рухнула.

Весь класс залился смехом… А парнишка залился краской… Он даже было дёрнулся к двери, чтобы убежать, но мой строгий взгляд остановил его. Ох какой красный, нездоровый цвет лица. Парню бы проверить сердце.

Я поднял руку, призывая к порядку, но класс было уже не остановить. Хохот стоял оглушительный.

— Бам! — увесистый ученический журнал с грохотом ударился о учительский стол.

Это было так громко и неожиданно, что даже у меня на секунду заложило уши, а многие из ребят дёрнулись. Как бы я из них не сделал ещё заик.

— А вы знаете, господа ученики, что у господина Жарова на данный момент намного больше шансов выжить в тех условиях проживания древних людей, чем у вас у всех? У него имеется подкожный жир, который согреет его и который организм может употребить, если уж совсем начнёт иссыхать. Так что господин Жаров будет жить, а вы, господа… Особенно если на моих уроках будете вести себя неподобающим образом… — я сделал паузу, давая возможность ученикам собраться с мыслями и вновь настроиться на работу.

Хотя предполагал, что от меня сейчас ждут репрессий. Что вычислю, кто первый засмеялся, да ничтоже сумняшеся пропишу ему десять ударов розгами. Но оставим этот метод обучения на такой крайний случай, которого, я надеюсь, мне и не представится.

— Я всё ещё жду ответа от вас, господин Жаров, — сказал я.

Парнишка с некой злостью осмотрел всех вокруг и тут же выдал:

— Нельзя в отдельности рассматривать все три изобретения, которые были совершены в неолите. Переход к земледелию и скотоводству… Изобретение керамики… Изобретение ткачества…

А я смотрел и диву давался. Такими сложными и практически монографическими формулировками я здесь уж точно не пользовался. Это его слова. А парень-то не просто смышлёный… Почему-то мне даже показалось, что он куда более усидчивый и начитанный, чем заучка Захар. Просто Жаров не выпячивает свои знания, чтобы его не обвинили во всезнайстве.

— Благодарю вас. Уверен, что ваш ответ достоин единицы, — сказал я и даже физически вздрогнул.

Прозвучавшие сейчас мысли — не мои. Я бы, если механически, скорее назвал оценку «пять». А тут — единица. Уже когда напротив фамилии «Жаров» красовалась единица, всё-таки вздрогнул. А как исправить сейчас? Но всё с той же странной внутренней подсказкой я понял, что ничего исправлять не нужно.

— Рад стараться, господин учитель, — без какого-либо воодушевления сказал Жаров.

Хм-хм. Нужно будет сделать всё, чтобы этого парня перестали за его же знания и за внешний вид задирать. И насчёт внешнего вида… Вот с этим нужно делать обязательно что-то.

И что-то вполне конкретное. Физические упражнения нужны растущим пацанам, да и мне без них никак. Как там было? Нужно воспитать всестороннюю, гармонично развитую личность. Вот и будем…

Дайте срок: если не помру сегодня к ночи, то этих парней, которые, если в них вложить душу учителя, могут стать большими людьми, обязательно выведу на большой путь.

— Итак, господа, я предлагаю вам на следующем занятии вместе со мной сделать… ну, пусть примитивный, тот, которым пользовались наши предки, но ткацкий станок, а еще мы, если я глину найду, гончарный горшок создадим. От вас потребуется лишь только принести две рогатины, прочную палку, которая будет на этих рогатинах висеть, и две небольших дощечки в полтора аршина длиной. А я уж попробую раздобыть нити, и мы с вами изготовим немного материи, — сказал я.

Безусловно, это воодушевило ребят, хотя вслух они этого не выражали, будто бы стесняясь. Но кто-то закивал, а кто-то прихлопнул ладонью по парте легонько, мол, а дело учитель придумал.

Я вообще считаю, что без практики не бывает полноценных знаний. Да сколько ты ни учи предмет, но если своими руками не попробуешь хоть что-то сделать, если хотя бы в своём воображении, как, например, во множестве гуманитарных наук, не нарисуешь ту картину, что тебе описывает учебник или преподаватель, — никогда не поймёшь, о чём же речь.

А я уж поищу сырую глину, чтобы мы слепили небольшой керамический сосуд. Не круговой керамики, лепной. Но это в следующий раз

Вышел я из аудитории буквально выжатым — наверное, краше в гроб кладут. Однако, перенапрягся! Это нельзя игнорировать.

Ведь во мне теперь жил, судя по всему, некоторый слепок сознания человека, бывшего хозяина тела, о чём говорит и единица, которую я поставил Жарову за его ответ. И ведь как поставил, не задумываясь.

Моя психика, человека из будущего, намного сильнее и устойчивее, чем та, что у реципиента. Но переживаем мы оба, если можно так сказать, чтобы при этом не бежать в психиатрическую клинику за справкой.

И если я давлю в себе эмоции и не паникую, когда впору орать: «Помогите!», то мой реципиент, видимо, выдал мне проблемку.

Но ничего: я лишь немного постоял, опершись рукой о стену в коридоре, и пошёл себе в сторону пансиона.

Сейчас будет большая перемена, когда полтора часа ученики могут погулять на улице, позаниматься уроками, посетить библиотеку. Потом обед, а после обеда всего лишь один урок. Сегодня такой день — всего лишь три урока. И что-то мне подсказывает, что этого маловато и было бы неплохо поменять систему обучения.

Но куда там мне, когда даже коллеги-учителя теперь шарахаются от меня, убегают из столовой, едва я туда вхожу.

— Ничего, многим из вас полезно будет немного посидеть на диете, — усмехнулся я, когда понял, что практически половину своего обеда мои коллеги не доели, ретировавшись.

Ну а если противник сбежал с поля боя, то он определённо получил поражение.

А хороши были щи, если подать их человеку очень голодному. А если уж критически относиться к тому, какой суп здесь готовили, то даже в голодные годы я бы подумал: а стоит ли подобное есть?

Или это я просто не очень люблю щи из кислой капусты.

А вот гречневую кашу, да с куском варёной курицы… Вот это было наслаждение! Может, уже и не придется мне такое есть, да и вообще никогда более. Все же иду в логово к зверю, а там…

Но пока без лишних нервов можно плотно пообедать.

Глава 11

11 сентября 1810 года

Ярославль

Он был растерян и озадачен, сидел и чаще всего смотрел в одну точку, взятую во внимание по необъяснимым причинам. Там, куда смотрел Покровский-младший, кроме краски ничего и не было.

Одинокие листы бумаги, как и в компании с другими документами, занимали такие места в кабинете директора, что ранее знали только мышиные норы, пыль, тропы муравьев. Смятая бумага продолжала, подгоняемая силой и раздражением, отправляться в углы, под столы, на шкаф и под него.

Директора даже не заботило, что потом он и концов в документации не сыщет.

— Все не то... Где бумаги на поставки провианта? Я же видел их, да где? – приговаривал директор Ярославской гимназии Никифор Фёдорович Покровский.

Он уже который день прочти что и не выходил из своего кабинета. Решил перед приездом куратора Московского университета, одновременно и просвещения в Ярославской губернии, Голенищева-Кутузова, лично вникнуть во все дела и понять, найдет ли чего ревизор, если таковой будет в свите Голенищева-Кутузова. А ведь почти наверняка и будет.

Возя ревизоров почти что всюду с собою, Павел Иванович Голенищев-Кутузов то ли власть свою демонстрирует, то ли действительно старается искоренить коррупцию хотя бы в вверенной ему системе просвещения. Получается ли? Директор Покровский прекрасно знал, что не очень. Ведь вот нужно то одному подарок преподнести, то другому. Губернатору, князю Ольденбургскому, на именины неизменно что-то послать нужно. Ну не со своего же кармана?

И вот Никифор Федорович стал вникать во все дела и... Одна сложность сменялась другой. И он просто не успевал — сгорал на рабочем месте. С учебным процессом еще все болеее-менее понятно, а вот с финансированием...

— Ведьмовство, право слово, – Покровский комментировал свои потуги разобраться с финансированием последних месяцев.

Другой на его месте давно бы плюнул, даже и не стал бы вникать. Чего ж нервы тратить? Ведь худо-бедно, но работают службы. А денег? Так их никогда не хватало. Все равно придется обращаться за помощью к дворянскому собранию Ярославской губернии. Не в первый раз.

Но тут уж довлела и личная мотивация разобраться. Никифор Фёдорович был из тех людей, которым важно было самому себе доказывать из раза в раз, что он не просто так здесь сидит, что он может. Ну и важно, что другие подумают о работе его. И уж куда острее было необходимо доказать своему старшему брату, что он, Никифор, уж точно не хуже.

Покровский-младший был из тех людей, которые всем сердцем хотят сделать как можно больше, но у которых далеко не всегда получается желаемое. Да и мотивация творить добро часто зависит от собственных амбиций.

— Опять нужно будет идти к Герасиму на поклон, — в сердцах отбросив оставшиеся бумаги, сказал Никифор Фёдорович, откинувшись на спинку своего кресла и закрыв измученное лицо ладонями.

Он долго оттягивал тот момент, когда ничего не останется, кроме как обратиться к своему брату, который исполнял обязанности проректора Демидовского лицея. Но если этого не сделать, то уже через неделю просто нечем будет кормить своих учеников.

Деньги, что выделялись гимназии, будто бы сквозь пальцы уходили. И как ни ковырялся в бумагах Никифор Фёдорович, всё никак не мог свести концы с концами и понять, куда же они запропастились в последнее время.

А что касается Демидовского лицея, то там, кроме государственного финансирования, ещё и потомки славной династии Демидовых помогали. Порой могли так, за здорово живёшь, дать лицею тысячу рублей или даже больше. Так что брату всегда легче, чем ему самому.

Это ещё хорошо, что кухня у них одна на лицей и гимназию. Но это же не будет долго длиться. Достроится новое здание – и все... И брат, хоть и постоянно упрекает тем, что гимназисты едят больше, чем его лицеисты, всё равно не отдаёт приказ кормить учеников гимназии как-то иначе.

— На что мне покупать книги? — почти со слезами на глазах сказал сам себе директор.

В дверь в этот момент постучали. Никифор Фёдорович сделал усилие и тут же преобразился, даже плюнул на ладонь, чтобы слегка пригладить топорщившийся на макушке чуб. Поправил обшлаг своей визитки, которую уважал за схожесть и с сюртуком, и с фраком.

— Войдите! — сказал директор Покровский.

Дверь резко распахнулась, словно её ударили ногой. На пороге показался Аристарх Иоганович Шнайдер. Покровский внутренне проклял сегодняшний день.

Сначала пришла новость, что одного из преподавателей, у которого немалая нагрузка, избили, и он не может исполнять свои обязанности. Потом пришёл комендант пансиона и рассказал, что ночью опять шалили — теперь весь пансион в грязи, и нужно наказать абсолютно всех учеников. А ещё он же пожаловался, что деньги кончились. Здесь же и эта проверка Голенищева-Кутузова, что должна случиться не позже, чем через две недели, и не понять, чем она может закончиться…

А теперь ещё и этот деятель, Шнайдер, на пороге. А уж он, если и являлся к директору, то неизменно накидывал ворох проблем.

— Это возмутительно, господин директор! Наша гимназия не место для подлосословных! — ещё находясь на пороге и даже не войдя в кабинет, уже повышая голос, возмущался Шнайдер.

— Попрошу вас по порядку говорить, Аристарх Иоганнович, — тихо, как уставший человек, который вот-вот сдастся и примется себя жалеть, сказал Никифор Фёдорович Покровский.

— Зачем вы позволили этому господину Дьячкову приближаться к детям? Он грубиян, он неотёсанный мужлан…

— А вы сказали ему это в лицо? — неожиданно даже для самого себя язвительно спросил Покровский. – И при чем тут подлое сословие? Дьячков дворянин.

Шнайдер замялся. Глянул в окно, на стол, но смотрел взглядом невидящим. Не замечал ни бумаг, ни беспорядка, а только перескакивал с одного на другое.

Аристарх Иоганнович Шнайдер, как и большинство людей, которые физически слабы и духом не крепки, полагал, что всё в этом мире можно решить исключительно словами. И что образованный человек всегда должен указывать своё место человеку необразованному.

Он так считал. Поэтому был не слишком любим в каких-либо обществах. Вслух такое почти никогда не говорили, как само собой разумеется было для каждого мужчины защитить себя и свою даму. Ведь честь и достоинство дворянина никем и никак не могут быть оспорены, даже указом самого государя-императора. И если уж тебя оскорбили, то имей силу и решимость противостоять этому, вопреки запретам.

Но Шнайдер и сам знал про себя многое. Например, что стрелял очень скверно, а к фехтованию и вовсе теперь не подступился бы.

— Он вызвал меня на дуэль! — резко, нехотя, признался Шнайдер, искренне считая, что как лицо, наделенное властью, слуга государев, Покровский теперь же осудит Дьячкова.

— Я понимаю, что так не делается, но позвольте мне всё-таки не предлагать возможность быть вашим секундантом. Все же я при исполнении, — ответил на это Покровский и задумался. – Но что ж, как смогу, прикрою ваше дело чести, не сомневайтесь.

Никифор Федорович даже и не предположил, что сказанное Аристархом Иоганновичем отнюдь не означает, что Шнайдер собирается дуэлировать. Напротив, тот решил показать себя как достойного верноподданного его Императорского Величества. И раз государь запретил дуэли, то каждый должен следовать этому правилу.

— Дуэли, господин директор, высочайше запрещены, — всё же немного сбавив тон, добавил Шнайдер.

Горячее возмущение теперь к делу бы не пошло, но и совсем от него избавиться он не смог. Никифор Федорович же устало пожал плечами.

— Тогда не дуэлируйте. А если дуэль состоится, то, безусловно, я не имею права закрывать на неё глаза… Если я вдруг узнаю о ней, что отнюдь не обязательно. Да и узнаю ежели, так не умнее было бы смолчать, — сказал Покровский.

И впервые — а Никифор Фёдорович был директором гимназии уже почти полтора года — Покровский окончательно понял, что это за гусь такой, Шнайдер. Если раньше он его даже побаивался, так как этот учитель мог и настрочить донос, то теперь…

«В следующий раз, когда ты меня особо будешь злить, я тоже вызову тебя на дуэль», — подумал вдруг Покровский, но вслух этого не сказал.

Однако же полностью сдержаться, чтобы злорадно не усмехнуться тому прямо в лицо, не получилось.

— То, что господин Дьячков нынче учительствует, — это вынужденная мера. Вы же сами, как и иные господа учителя, отказались брать дополнительную нагрузку, — уже куда ровнее и при этом громче сказал директор.

— Но разве же я, учитель арифметики, могу знать естествознание? Впрочем, может быть, в определенном разрезе взглядов на это вы и правы. Лучше бы мне было согласиться. Я бы провёл дополнительные уроки по арифметике или геометрии, – сказал Аристарх Казимирович.

— У вас ещё что-то? — сказал Покровский, намекая на то, что не особо желает разговаривать теперь с Шнайдером.

— Если дело в том, чтобы господин Соц выздоровел, и вы тогда же изгоните из гимназии этого Дьячкова, то я склонен подождать. Но позволю вам заметить, что господин Дьячков нынче не вхож ни в один приличный дом Ярославля. Это я ещё не говорю о том, что он персона нон грата и в Москве, и в Петербурге. А вы такого человека привлекаете к службе в деле просвещения молодого поколения, да ещё и накануне большой проверки…

— Я не задерживаю вас более, — собравшись с мыслями, строго и решительно сказал Покровский.

— Ученики недовольны им, — не унимался Шнайдер.

— Приведите мне доказательства того, что он не справляется и что на его уроках ученики не получают знания, что они сугубо против него. И тогда я сам потребую отставки Дьячкова, — Покровский привстал со своего кресла. — А пока я вас не задерживаю. Закройте, будьте любезны, дверь!

Шнайдер сверкнул глазами в сторону директора, но не осмелился более ничего говорить и резко вышел из кабинета.

— Как будто не догадываются, почему я взял этого Дьячкова… Как будто бы я хотел с самого начала иметь у себя такого наставника, — зло пробурчал Покровский, собирая, наконец, бумаги и намереваясь ещё раз с ними ознакомиться, чтобы отыскать, куда же всё-таки уходят деньги. – Нужен же был мне такой человек, чтобы бросить его в отверстую под нашими почти что ногами пропасть.

* * *

Следующий урок, который начался через полтора часа после обеда, я проводил в другом классе. Здесь никто с первых минут не считал меня врагом, как на самом первом уроке в этом времени и в этой гимназии.

Но меня игнорировали, и я по первому времени это принимал, как необходимое зло. Впрочем, длилось такое отношение со стороны учеников лишь минут пять учебного времени. А после я сумел завлечь учеников мамонтами, шкурами, охотой и одомашниванием первого животного — собаки.

Я вновь был актёром, вновь у меня были зрители сперва недружелюбные, но по мере продолжения спектакля они становились если не моими поклонниками, то уж точно не разочарованными, а воодушевлёнными театральным действием.

Но вот я сам словно чувствовал какой-то холодок, мне этот класс показался каким-то безликим. Может, не хватало тут сильных личностей, таких как Егор. А значит, их ещё нужно будет выявлять и развивать. Для этого и поставлен учитель на своё место.

И как только закончился урок, на меня накатило такое волнение, что с трудом удалось удержаться, чтобы не выдать себя дрожью в руках.

Это не мои эмоции. Я таким образом никогда не переживал, что бы ни случалось в своей жизни. Видимо, слепок сознания реципиента осознал: уроки закончены, и теперь близится время встречи с Самойловым. И вот его-то он, прежний Дьячков, страшно боялся.

Некоторое время я даже посидел на своём учительском стуле, чтобы собраться с мыслями, заткнуть куда-нибудь подальше, на арьергард сознания, эманации чужих переживаний. И только после этого пошёл в пансион.

— Господин учитель, — заговорщицким шёпотом позвали меня, как только я вышел из аудитории.

— Егор? Почему вы здесь? — спросил я.

— Господин учитель, не гневайтесь на меня… и прошу, чтобы это осталось между нами. Хотя если вы кому-то и расскажете, то никто не станет верить.

— Я весь внимание, Егор, — серьёзным тоном, даже слегка нахмурив брови, сказал я.

— Нет, я всего вам рассказать не могу. Но я прошу вас, чтобы вы не выдали меня. И в дальнейшем я буду подговаривать, чтобы на ваших уроках… чтобы не всё было ладно на ваших уроках… Я вынужден, Сергей Фёдорович, простите меня, — сказал Егор, тут же развернулся и убежал.

— Шнайдер, сука! Дойче швайне! Не без него это... — пробормотал я себе под нос. — Скорее бы дуэль!

Удивительно, но я даже не задумывался о том, что если фехтовать придется, то уж точно скверно выйдет. И, может быть, в лучшем случае я баловался фехтованием, как многие историки, которые живут выбранной ими наукой. Так, пару позиций знаю, учитывая, что у меня был друг, который, к сожалению, быстро — ещё пятидесяти ему не было — умер от инфаркта. Вот он был мастером спорта Советского Союза по фехтованию. Так что теорию знаю, а вот в практике я — ноль. Ну или около этого.

Пистолеты? Стрелял я неплохо. И, когда служил, было дело, даже участвовал в соревнованиях между подразделениями. Но это были соревнования по стрельбе из пистолета и по снайперскому искусству. Другое оружие, обстановка, скорее, спортивная. А те пукалки, которыми стреляются в это время, я лишь держал в руках, но никогда так и не довелось из них стрелять.

И при всем этом я был уверен, что дуэль мне нужна. И что необходимо наказать своего обидчика — того злобного паука, кто вокруг меня плетёт свою паутину, вовлекая туда, что хуже всего, детей. Больше всего я злился, что используются ученики.

Вот этим паскудством заражать их умы! Склонять к вранью, учить подлости… Нет, хуже этого сложно что-то придумать.

Но пока у меня иное дело. Собирался на встречу с Самойловым я предельно серьёзно. Более того, можно сказать, что совершил даже преступление. Зайдя на кухню, когда там не было никого, взял один из небольших кухонных ножей. Ведь не мог же я идти к бандитам совершенно безоружным?

Я бы с удовольствием взял с собой автомат да пару гранат. Но пользуемся тем, что имеем. А лучше — воевать словом, готовясь к тому, что придётся и делом. Я не червь! Я право имею!

— Всё! Или пан, или пропал, — сказал я, вставая со своего нового стула, который неожиданным образом, пока меня не было в комнате, появился вместе с перинами и даже с двумя подушками у меня в комнате. Будет где удобно устроиться, если только я вернусь с этой встречи.

Уж не знаю, но складывалось ощущение, будто бы комендант выполнил не столько мою просьбу, как человека, который собирается здесь жить долго, словно бы предсмертную просьбу.

Почему-то мне казалось, что комендант считает меня уже покойником, если я вдруг решился самостоятельно идти в лапы к зверю. Но если не идти к этому зверю, то зверь обязательно пришлёт своих хомячков. Они, может, не с первого раза, а со второго или с третьего, но обязательно что-нибудь мне отгрызут.

Нет, я не стану ходить да оглядываться. Нужно всё решить раз и навсегда.

Было ещё светло. Солнечная погода должна была вселять какую-то радость и надежду… Я вышел из корпуса — и лицо моё тут же облепили паутинки, в огромном количестве летающие вокруг.

Бабье лето. Тепло, сейчас бы раздеться, искупнуться пару раз в каком-нибудь водоёме, а после этого полежать на тёплом песочке, посмотреть на полуобнажённых женщин…

Я остановился…

— Так, а это что за номер? — задал я сам себе вопрос.

Нет, не то чтобы я испугался, не то чтобы я был против, даже очень за. Но подобных эмоций, когда я думал о женщине, у меня уже давным-давно не было. Нет, я даже в своём возрасте, в прошлой-то жизни, водил женщин домой — правда, редко, но бывало. Но тут! И сердце захолонуло, и ладони вспотели. И… .

Улыбнувшись новым эмоциям, я вздернул голову кверху. Голубое небо, без единого облачка. Я смахнул с лица очередную паутинку, порадовался мальчишескому смеху, раздающемуся из сада. Там гимназисты вперемешку с лицеистами пользовали свое свободное время, находясь под присмотром так называемых “надзирателей”.

Вот, вроде бы, должность, а словно бы и в тюрьме. Но это были своего рода воспитатели, которые следили за шалостями ребят, ну и обихаживали их, если была на то нужда.

. Ученики радуются, я... думаю не о врагах, а о женщинах. Вот что животворящее желание женского общения делает с мужчиной! Ещё бы было бы с кем это желание реализовать.

Уже более бодрой походкой я направился в сторону полицейской управы, рядом с которой как-то нелепо расположился трактир. Для заведения, которое уж наверное является рассадником криминальных элементов, ну или просто пьяных драк, место выбрано не самое лучшее.

Но это говорит о том, как работает местная полиция. То есть — никак. Я правильно сделал, что не пошёл жаловаться на свою судьбу горемычную полицейским,

Вполне возможно, что после такого обращения стало бы только хуже.

— Всё, робяты, достанет на сегодня трудиться, шабаш! Завтра с рассветом дороем, — услышал я, пройдя метров пятьсот от гимназии.

Заинтересовался. Подошёл ближе к деревьям, за которыми увидел развернувшуюся стройку. Вроде бы, тут как раз и строят новое здание для гимназии.

— Очень интересно… — сказал я сам себе, а ноги уже несли меня к ямам и отвалам.

Люди, которые занимаются археологией, увлекаются ею и хоть раз были на раскопках, прекрасно меня должны понять. Ни один археолог не сможет пройти мимо места, где роют землю. Замечу, что роют, а не копают. Особенно если это место — центр города, исторический центр города!

В будущем подобное было бы возможно только в том случае, если бы коррупционеры договорились между собой. Иначе археологи сначала копали бы, а уже потом работали бы бульдозеры и трактора.

Тут же никакого охранного законодательства не было. Да и археологии, можно сказать, еще не было.

Подойдя к одному из отвалов, я присел на корточки, понимая, что костюмчик-то мой маловат, и если я в таком же виде буду продолжать сидеть, то не ровён час — разойдутся швы и выйдет казус. Вряд ли это прибавит мне веса на предстоящих переговорах с бандитами.

Но…

— Ёшкин кот! Носок смердящий! — в восхищении воскликнул я.

А восхищаться было чем. В отвале тут и там поблёскивало – я сразу опознал, что что стеклянные браслеты, характерные для XIII века. В любом средневековом городе, в любом культурном слое того времени их было немерено. В суглинке такие, если не всматриваться, просто принять за кусок влажной глины.

Но ведь это — археологические артефакты!

Я тут же погрузил руки в землю, стал набивать карманы стеклянными браслетами, обращая внимание, что цветных, ярко-синих, что должны присутствовать среди прочих, здесь не обнаружено. Наверное, рабочие берут себе такие стекляшки для забавы.

Но чувствовал, что надо искать ещё. Повёл руками в одну сторону, в другую – и тут понял, что чутьё историка вело меня не зря.

— Мать моя женщина! — я не успевал и думать о том, что меня кто-то может услышать.

Облепленный суглинком, здесь же лежал обломок меча. Эти контуры невозможно было бы спутать! Да тут не просто перекрестие — была и примерно треть клинка.

Вот уж теперь сердце действительно забилось иначе. Я потянул его из земли и судорожно, даже не заботясь о том, что почти наверняка сейчас весь вымажусь, начал соскребать глину с металла, аккуратно придерживая меч за рукоять. Посмотрел по сторонам – нет, ведра воды здесь никто не оставил. Взял единственный платок, что у меня был, чистый и даже белоснежный, и принялся стирать им грязь.

Уверен, если бы кто-то смотрел на меня со стороны, то подумал бы, что это сумасшедший забрел сюда и копается в суглинках и супесях. Наверное, и взгляд у меня по нынешним привычкам диковат и даже бешен. Но видели бы они глаза археологов, когда те добираются до чего-то ценного!

А разве не за этим счастьем люди Люди идут в археологию, обучаются пять лет в университетах, а потом ещё аспирантуру и кандидатские защищают? Конечно, для того, чтобы всё это прочувствовать.

И я уверен, что сейчас мне завидовали бы все археологи Советского Союза. Найти меч, пусть и обломанный, — это большая находка, а я просто-напросто наткнулся на него. А сколько тут всего уже пропало, испорчено лопатами! Если б руки не были такими грязными, так бы и схватился за голову.

И тут я сообразил, что стою здесь уже не менее, чем полчаса. Что подумает Самойлов, если я опоздаю? Правильно, что я не явился, и веры мне нет.

Так что я сгреб найденное, отбежал в сторону, руками, ногтями откопал в каких-то кустах ямку и спрятал там всё. Притоптал ботинком.

А потом я, словно бы вышел на пробежку, но решил ещё и ускориться, быстро, по-спринтерски припустил по улице.

Внутри меня уже ждали. И я это понял сразу же, как только подошел к трактиру. Идти за просто так во внутрь – это плодить беспечность. Ну конечно же, меня захотят приголубить, вырубить. Ну и уже после разговаривать.

Догадки подтвердились: у дверей, стараясь спрятаться на лавке за кустами, сидели двое. И были они вооружены. Нет, не пистолетами. Тут еще постреляй! Центр Ярославля, полицейская управа в ста шагах. Не настолько же они безбашенные. Дамочки вой подымут, мужьям в уши напоют со страху, и полицейским придется хоть показывать вид, что работают – а значит, кого-то и поймать, и упрятать.

Нет, эти бандиты были с узлами-кистенями, набитыми песком.

— Славно придумали. И удар сильный, и следов немного, – прошептал я себе под нос, заходя вдоль трактира за спины бандитам.

Глава 12

—… Нешта болезный тот не приходит, — услышал я голос одного из двух мужиков у двери.

— Знамо дело, кто жа в пасть к волку-то придет? Юродивый какой только что, — усмехнулся второй.

— Эт да! — философски заметил первый.

Они смотрели то на дверь, то на двор возле нее. Но даже не удосужились заглянуть себе за плечо. Вот бы удивились — ведь там уже был я.

В правой руке у меня приготовлена, покуда они болтали, палка, обмотанная собственным платком, тем самым, которым я только недавно песок и глину соскребал с древнего меча. А вот в левой руке — нож, но совсем слабенький, как второстепенное оружие. В голове решение, важное, без которого не следовало бы и начинать…

«Готов ли я убивать?» — спрашивал я себя чуть ранее.

«Да!» — однозначно отвечал сам себе. — «Если и меня убивать намерятся.»

Достал нож? Будь готов применить его. Иначе с тобой больше никто и разговаривать не будет. Да и любое сомнение в бою — это верный путь к поражению, ценою которой может быть и смерть.

Шаг… еще один… Замер. Было начавший поворачиваться бандит решил все же не отвлекаться и контролировать вход в трактир.

Шаг…

— Бам! — луплю палкой по голове одного.

— Бам! — тут же прилетает другому.

Звук, несмотря на пыльный платок, вышел громкий, и я тут же посмотрел на дверь. Нет, никто не выбежал. Так, тогда что же делаем? Один из бандитов, тот, что покрупнее, тут же приходит в себя, пытается встать.

— Бам! — новый удар в затылок гарантированно отправляет мужика в накаут.

Не убил ли? Щупаю пульс. Стучит сердце горячего парня, временно остуженного моей дубинкой. Ну и правильно, что обмотал тряпкой. Без оной мог бы и убить паразита. Мир бы не вздрогнул, но к чему?

Смотрю второго. Этот выключен наглухо. Но именно его я и выбрал себе в помощь. Одет он был приличнее, даже перстень имел на пальце. Не простая босота. Может, все же будет достаточно ценным, чтобы им не захотели жертвовать. И нож такой… Хороший на вид, уж точно внушительнее моего, которым только что в ногтях ковыряться.

— Хлясь! — я бью по щеке, тут же растирая ее.

Это уже не чтобы угомонить, а наоборот — чтоб очнулся малый.

— А? Ты? — дернулся было бандит, но прижатое к шее холодное лезвие его же ножа заставило мужика задуматься.

Каждая тварь Божия жить хочет. И я хочу, хоть и не хотелось бы себя считать тварью, пусть и Божией. А значит, буду пробиваться к свету и жизни и не дам себе её испортить.

— Теперь ты молчишь и киваешь, если понятно… — говорил я бандиту. — Понятно?

Он кивнул.

— Уже хорошо. Мне терять нечего. И ты не дергайся, иначе у меня дрогнет рука, да как раз по твоей шее. Понятно?

Кивок.

Я поднял мужика, сдернул верёвку с его же кистеня да тут же связал ему руки. Так, чтобы не слишком чувствовал себя героем, а лучше бы думал, что вырваться и как-то меня побороть не получится.

— Пошли! — сказал я, «обнимая» бандита, как родного.

С той лишь разницей, что лезвие ножа все так же было прижато к его горлу.

Массивная тяжелая дверь не сразу поддалась. То ли в этом времени алкоголики помощнее, то ли это, наоборот, такая защита от них. Сумел открыть дверь? Еще не достаточно пьян? Проходи в алкоголический рай.

Да — рай для пьяниц. Ибо в нос тут же ударили сивушные масла. Трезвенник сюда придет, и тот вмиг опьянеет, не выпивая.

Что ж, у меня был заложник, а значит, преимущество. Вот только оно временное, если меня вынудят его убить, я тут же этого преимущества лишусь. Что ж, посмотрим, как пойдёт разговор.

Осмотрелся. Трактир был почти пуст, если не считать нескольких уже знакомых мне лиц, сидевших за столиками неподалёку. Подобные обстоятельства говорили о многом. Не уверен, что у каждого бандита среднего пошиба хватило бы власти — или денег — чтобы закрыть заведение, как говорили в моем веке, на спецобслуживание.

Далеко не всякий бандит решится превратить это место во временное пристанище для уголовников, притом что оно находится всего в двухстах метрах от полицейской управы. Может, околотные и тут сейчас сидят?

Меня жгли взглядами. Сперва один бандит обернулся, вальяжно, как хозяин положения. Застыл, выпучил глаза. Постучал по плечу моему знакомому. Да чего уж там… Почти другу… Не дай Бог.

Секач-Сиплый не сразу повернулся. Наверное, посчитал, что так вот, спиной, и будет меня встречать. Что я не достоин его скотского внимания. Но все же развернулся и…

— Ты? Сука! — вызверился Сиплый-Секач.

Он было дернулся, но я крепче прижал нож к горлу своей жертвы.

— Секач, не надо. Он же порешит меня, — жалостливым голосом сказал бандит.

— Ты не жилец, — просипел Секач, всё ещё сверля меня взглядом.

— Кто знает… Но если что, то и тебя забрать успел бы. Ножик острый, — сказал я. — Где твой хозяин?

— Дождешься, если господин Самойлов так решит. И кабы слово хозяина не останавливало меня, я бы тебе глотку уже перегрыз, — прорычал Сиплый.

— Стол погрызи, если зубки режутся, — ответил я. — Ну или подожди, когда хозяин косточку бросит.

Он тут же дернулся было в мою сторону.

— А ну сидеть! — прошипел я, плотнее прижимая нож к горлу бандита.

— Ай жа… погубит меня! — взмолился тот.

И был столь убедительным, что мужик со шрамом и сиплым голосом отказался от своих намерений.

Вскоре появилось главное действующее лицо. Несложно было понять, кто из трёх пришедших — Самойлов. Во‑первых, при его появлении внутри меня передёрнуло: эмоции предшественника пытались вырваться наружу. Я их держал на стальном тросе.

Во‑вторых, перед ним все лебезили. Даже два громилы — из которых я видел лишь одного — чуть ли не заглядывали хозяину в рот, как собаки, когда хозяин ест что-то вкусное. Если Сиплого я бы назвал таксой, маленькой собачонкой, но которая все же может укусить чувствительно, то сопровождающие Самойлова походили на бультерьеров: тупые, но со смертельной хваткой. Я бы для антуража еще нацепил бы этим ухарям шипованные ошейники. И… намордники.

— Ты почему людей моих обижаешь? — после некоторой паузы, в течение которой мы изучали друг друга, спросил Самойлов. — Отпусти Петрушку. Я убивать тебя не стану… Сейчас…

Два бультерьера хихикнули. Понравилась питомцам шутка хозяина. Не удивился бы, если б Самойлов достал сахарок и вложил его в пасть каждого из хохотунов.

Мол, хорошо стараетесь.

— Ну так чего обижаешь людей? А на вид, так и грамотный, — сказал Самойлов.

Но было видно, что он растерялся. Играет в такого Крестного отца, дона Корлеоне. А сам же явно несколько иного типажа. Или я ошибаюсь? Впрочем, не стоит обманываться. Передо мной враг, а шансы врагу можно давать, только когда твоя нога плотно стоит на горле побежденного противника.

— Да, виноват, что обидел твоих людей, — сказал я.

Самойлов уже успел победно ухмыльнуться, я же ударил кулаком своего заложника, что попытался удрать. Сильно зарядил в ребра, пусть и без замаха. Бультерьеры дернулись, но поднятая в притворно небрежном жесте рука Самойлова остановила порыв бандитов.

Я же, словно бы и ничего не произошло, решил продолжить разговор. Молчание больше нагнетает ситуацию, чем даже резкие слова.

Мафия так мафия. Экранизируем. Вот сейчас будто играет зловещая музыка, и скоро начнется резня. А мне, как главному герою, надо её предотвратить и усмирить врага.

— Виноват, что детей ваших обидел. Но вы больше деток не подсылайте. И… предпочитаю говорить в уважительном тоне или не говорить вовсе, — сказал я.

Лицо Самойлова сперва было серьёзным, но потом он посмотрел на своих громил, отдельно заострил внимание на сиплом и рассмеялся.

— И давно ты таким смелым стал, Дьячков? — отсмеявшись, спросил он.

— А мы с вами, господин хороший, на брудершафт не пили, чтобы вы мне тыкали, — сказал я.

—Чего-чего не пили? — состроив искреннее недоумение, спросил Самойлов.

Я не ответил. Историю о том, когда появилась традиция пить на брудершафт, а после целоваться — как один из вернейших способов перевести общение с женщиной в горизонтальное положение — я точно не знал.

Да, и у историков бывают пробелы в знаниях. Хотя мы, любители поковыряться в прошлом, такие люди, что, если эти пробелы вдруг осознаём, то стремимся быстренько наверстать упущенное.

Вот и сейчас, чем продолжать дурацкую манерную болтовню, страшно захотелось отправиться куда‑нибудь в библиотеку, чтобы порыться в книгах и найти ответ. Такая вот степень безумия. Мучила жажда познания, жуть как.

— Мне начинает докучать наш разговор. Он не по делу. Да и рука у тебя, по всему видно, устала. Того и гляди порежешь, погубишь себя. Кто долг отдавать станет? — выдержав непродолжительную паузу, сказал Самойлов. — Хочешь убить этого? Давай!

Я ничего не предпринимал, только чуть довернул нож, чтобы подрезать кожу, и струйка крови потекла вниз. Бандит вновь, словно бы та девка, взвизгнул.

Где-то на кухне звякнула посуда.

— Не боишься, что прибью твоего человека? Так ты дорожишь людьми своими? Можешь под нож их пускать, как свиней каких? — сказал я.

Тут уж все бандиты уставились на своего главаря в безмолвном вопросе.

— Я? Чего‑то боюсь? — мой собеседник вновь рассмеялся. — А люди мои сами путь свой выбрали. Недоработал? Получи! Иным наука будет.

Но выглядело все теперь так, словно бы Самойлов оправдывается. Бандиты явно оставались в замешательстве. Неужели они для Самойлова и правда что скорлупа от съеденного яйца?

Бультерьеры не упустили момент, снова разинули пасти и принялись ржать, так что я заметил, что у этих не все зубы на месте. Громко гоготали, вот только смех этот был уже не искренним, а наигранным. Актеры погорелого театра.

— Ты должен мне больше тысячи рублей, — сказал Самойлов.

Я с недоумением посмотрел на него. Даже чуть ослабил хватку. Если бы мой заложник был чуть решительнее, то лучшего момента освободиться мог бы и не найти. Но… он поплыл от страха.

Я уже знал, что должен не тысячу, а всего‑то двести рублей. Хотя нынешние двести рублей — это даже не советские деньги, это куда как больше. И тут «всего-то» неуместно. Это, на секундочку шесть моих зарплат.

Но тысячу?

— А чего ж мелочиться? Почему сразу не миллион? — спросил я.

— Хлясь! — звонкий удар ладонью о столешницу надорвал относительную тишину.

— Тысячу, — взревел Самойлов.

— Я еще не согласился и на двести… — сказал я, прижимая нож и снова чуть его поворачивая, так, чтобы потекла небольшая струйка крови. — Тут будет кровь. И я так не дамся, заберу с собой в ад еще кого.

Мои слова посеяли недоумение у всех собравшихся. Когда человек верит в то, что говорит, когда эмоции переполняют его изнутри, слова могут быть весьма убедительными.

— Давно ли ты стал таким? — сказал Самойлов, скорее, обращаясь не ко мне, а спрашивая самого себя. — Значит, долг за собой признаёшь в тысячу рублей? — спросил Самойлов.

— Нет, проиграл я две сотни. И предлагаю отыграться. Не сейчас — у меня нет ни полушки, продать нечего. Но я получу аванс и тогда поставлю деньги, буду на них играть, — сказал я.

— Тысяча рублей! — зло прошипел Самойлов.

— Тогда убивайте и погибайте сами — и не получите и тех двухсот. Не получится ещё раз фраера обуть, — сказал я.

— Кого? — спросил мой собеседник, потом посмотрел на своих головорезов.

Но их лица явно не были обременены хоть каким‑то интеллектом, так что на безмолвный вопрос они ответить не могли.

— Фраер — это тот, кого можно облапошить, обокрасть, развести, обмануть. Обыватель, который не знаком с уголовной культурой, — пояснил я.

Говорил спокойно, будто в классе объясняю что-то из учебника, а не местному главе организованной преступности растолковываю воровскую же феню. Порой, чтобы запутать кому‑то мозги, нужно говорить вроде бы связанные, логичные и, может, даже умные вещи — но настолько иносказательно и не к месту, чтобы смутить собеседника. Пусть тратят время, умственный ресурс, чтобы понять, что такого я сказал.

По всему видно, что Самойлов считает себя образованным человеком. Уверен, что он вхож во все достойные семьи Ярославля — и не только этого города. Якобы он нисколько не бандит, а самый что ни на есть образованный человек.

А тут что выходит: я говорю, а он ничего не понимает.

— Ты должен мне триста рублей — и ни рублём меньше, — подумав ещё с минуту, Самойлов решил, как он это видел, пойти мне на уступки.

«Не получилось лоха прогнуть — значит, будет требовать с меня всё равно больше, всё равно нечестно, но вроде бы как милость свою оказывает. Неплохая уловка. Я оценил», — подумал я.

— Может, ты и прав, и от тебя мёртвого у меня никакого проку нет. А вот живой ты можешь пригодиться. Так что триста рублей — это только твой долг. Но есть ещё другой долг, и ты его должен отработать несколько иначе, — сказал Самойлов, подчеркнуто чётко проговаривая каждое слово и остановив на мне взгляд своих темных глаз.

Я не мог знать наверняка, в какую авантюру и в какую преступную схему захотел меня втянуть этот человек. Ничего пока что не отвечал. Нет, конечно, соглашаться не буду.

Молчание уже затянулось. Местный Корлеоне покачал головой.

— Не строится у нас разговор… — лицо Самойлова просветлело, он принял решение. — Уходи. Пока тебя трогать не будем. Когда у тебя выплаты оклада, я узнаю. Но этого мало. Две недели тебе… Живи!

Что ж, отсрочка приговора — это еще не помилование, но всё-так кое-что…

— Я ухожу! — сказал я, начиная пятиться к двери.

— Иван, не смей! — выкрикнул Самойлов, когда сзади меня показался тот второй бандит, которого я оставлял на улице.

Иван не посмел, отошел в сторону, провожая меня и своего товарища, которого я не отпускал, злобными глазами.

Я же чуть было не споткнулся о ступеньку на небольшом крыльце перед дверью в трактир. Но вовремя сориентировался.

— Сына моего не смей в гимназии задирать, учитель… И скажешь ему благодарности, что он признал за тобой доброго наставника, — выкрикнул мне вслед Самойлов.

Что? Сын? Я невнимательно смотрел в учебный журнал? Не было такой фамилии, я бы уж точно запомнил. Ну ладно, разберусь, вычислю Самойлова-младшего.

Я еще метров пятьдесят прошелся, потом поднял ту самую палку, которой двоих уж отходил, перехватил ее в правую руку, оттолкнул свою жертву и приготовился, что вслед за мной побегут. Но… нет.

Я пока что шёл полубоком, не спуская взгляда с крыльца трактира. Но бандиты вернулись в обеденный зал. А я, некоторое время простояв прямо на пороге полицейской управы, развернулся и побежал. Не быстро, так, трусцой. Тем более, что меня и так трясло после волны адреналина, и теперь было лучше всего нагрузить себя физическими упражнениями.

Возвращался я в пансион с двоякими ощущениями. С одной стороны, вроде бы и показал себя — такого принципиального и не прогнувшегося под обстоятельства. С другой же стороны проблему окончательно не решил, лишь только её отсрочил. Так что можно было сказать, что выиграл бой, но впереди ещё война.

И вот о чём может думать человек, который только что ходил по краю, был готов даже при необходимости убивать другого человека? Правильно — об археологии. Археолога или, например, геолога сложно понять людям, которые дорожат домашним уютом, благами цивилизации в виде унитаза или водопровода.

И мне так захотелось сейчас на природу: сидеть за наскоро сколоченным столом, на шатающейся лавке. И чтобы на столе были разложены чертежи и топографическая съёмка местности. А я бы наслаждался свежим воздухом, боролся бы с порывами ветра, которые так и норовили бы снести всю мою документацию со стола, и планировал фронт работы на завтрашний день, чтобы обязательно уже, наконец, зарисовать стратиграфию, понять, как залегают культурные слои, зольно-угольные объекты…

Было уже темно, но я всё равно посматривал в сторону той стройки, где не так давно нашёл артефакты.

— Я ещё вернусь к вам, — пообещал я и себе, и, наверное, удаче, в которую даже самые прожжённые археологи-материалисты тайком, но верят.

Нет… Я все же человек не из мира сего. Ха! Так и есть, ведь живу уже во втором мире. Но теперь я о другом.

Наверное, не так чтобы оценил вторую жизнь, второй шанс, что решаюсь на откровенно опасные поступки. Но… черт возьми! Как же мне нравится вот так жить! Да, даже так, с ворохом проблем и опасностей.

Или эти-то сложности мне теперь и нравятся?

Глава 13

Когда учитель вышел из трактира, внутри заведения установилась тишина. Думал Самойлов, смотрела на своего хозяина его банда — ждали и ловили в его повадках ту реакцию, какую должны проявить. Ведь выходило пока, что Дьячков только что… Да чего уж сдерживаться в своих собственных мыслях? Прогнул, победил, можно даже выбрать иное слово: унизил Самойлова.

Но бандиты, собравшиеся вокруг уважаемого в Ярославле торговца, промышленника и мецената, уже привыкли: то, что им порой очевидно, на проверку выходит как-то иначе, иногда так и разительно отличается. А еще что привычно для отъявленных бандитов, то неприемлемо для Савелия Самойлова.

Вот только был еще один человек в этой компании, которому нужно было поддерживать свой авторитет. Ведь он на голубом глазу не видел разницы между собой и Самойловым, считал себя заместителем хозяина, а порой так и вовсе партнером.

— Хозяин, но отчего же мы отпустили его? — с горечью вселенского масштаба спрашивал Секач.

Ну не выдерживал он паузы.

— С чего это ты решил, что я должен отчитываться перед тобой хоть в чём‑либо? — зло посмотрел на одного из своих подручных Самойлов.

Да — всего лишь на одного из. Что бы там ни думал бандит.

— Простите, хозяин, бес попутал, — повинился Секач.

— Что ж, коли больше дел у вас не имеется, я объясню тебе, как и остальным, почему так случилось. Или вы посчитаете, что я должен был залить здесь всё кровью и убить его? Думаете, полицмейстер вот так просто закроет на всё это глаза? — спрашивал Селиванов, хотя одновременно получалось, что он отвечал и сам себе.

Он был неглупым человеком, даже, наверное, очень умным, поэтому особо не хотел распространяться о своих отношениях с главным полицейским города. Зачем дёргать собаку за хвост? Тем более, когда это такая большая собака с чином подполковника, которую так просто не угомонишь.

А все почему? Да потому что Поликарп Ильич считает себя честным служакой, и это чувство губернского полицмейстера приходится прямо-таки засыпать деньгами, стремясь притушить огонь праведного гнева истинного верноподданного Его Величества.

Не особо и нужно было бы всем знать про договоренности Самойлова с губернским полицмейстером. Но он и другое понимал: держать в узде целую банду можно только в том случае, если тебя боятся и уважают. Так что своим головорезам он с намерением то и дело намекал на дружбу с полицией.

— Ну, это ясно. Ну а как же нынче? — спросил тогда Секач.

Вслух он того не произнёс, но выходило, что также спрашивал своего хозяина, как тот будет возвращать свой авторитет, если пришёл какой‑то учитель‑пьяница да и диктует свои условия. Пусть и тот учитель, кто справился с ними же самими, поставил Секачу синяк под глазом и выбил два зуба.

— Ты за это не беспокойся. Нахрапом сломать учителя не вышло — так я найду, как это сделать, — сказал Самойлов. — Сразу мне нужно было разумением справить все, а не страхом.

Потом он поднялся и направился к двери трактира. У самой двери остановился и повернулся:

— Всё оплачено. Можете погулять. Но чтобы ничего и никого не ломали. Трактир откроется для других с моим уходом, — сделал наставление бандитам Самойлов и вышел прочь.

В его голове уже давно был другой план — сразу после того, как Секач пожаловался, что Дьячков стал строптивым. Самойлов никогда не полагался только на одно решение. Если, конечно, вопрос требовал особого внимания.

А этот требовал. Еще как. Долги Дьячкова? Это важно, Самойлов принципиально не разбрасывался деньгами. Не столь важно, так ли нужны ему именно эти две сотни. Каждую копейку считает. Вот только учителя ранее прижимали и обыгрывали для разных задач. И теперь созрел вопрос, который смог бы решить именно Дьячков.

Но… для этого нужно учителя поставить в такое положение, чтобы он выкрутиться уже не смог.

* * *

Смеркалось. Легкий ветер, казалось бы, должен прогнать напряжение. Все же прошло? Я ведь не на войне, и вот так, на улице, когда многие могут увидеть, стрелять вряд ли кто должен. И нет в этом времени такого коллективного помутнения рассудка, как в середине 1990-х годов, которые я покинул. Только и слышно тогда было по телевизору и в хрониках, сколько убито людей.

Однако нож я всё же не убирал. А ну как решатся напасть из-за угла? . На ходу я ещё раз осмотрелся и за одним из деревьев вдруг увидел силуэт.

Остановился, поудобнее перехватил палку и нож. Приготовился к тому, что сейчас мне придётся показать все свои боевые навыки. Тут же дал себе зарок: пора начать тренировки. Конституция тела неплохая, но явно не боевая. А если мне приходится драться за свою жизнь, то уж лучше делать это с подготовленным телом. Хорошо, что я не поддался на реакции тела, диктуемые реципиентом, и не пытался избежать конфликта через бегство. Возненавидел бы себя.

Однако, как я ни присматривался, за деревьями тени больше не увидел. Наверное, мне просто показалось. Перенапряжение? Раньше такого не было и в зрелом возрасте, так отчего бы теперь. Или там все же был кто-то?

Я встряхнул головой и пошел в сторону гимназии.

— Господин Дьячков? — увидев меня, комендант растерялся.

Я смотрел на него прямо, и под моим взглядом он побледнел, а потом покраснел, и глаза у него забегали.

— Да, это я. И господин Самойлов сказал мне, что это вы, Илья Платонович, меня сдали. А ещё он сказал, что давно кутью не ел на чьих-либо похоронах. И раз уж с моими не удалось, то не против на ваших отведать, — сказал я, состроив максимально злое и решительное выражение лица. — Встречу с лукавым устроить?

Сказав это, я машинально перекрестился. И… это не вызвало у меня никакого отторжения. А ведь я не верующий! Не атеист, но в церковь заглядывал только как турист: посмотреть на архитектуру, оценить эстетику алтарей. Такой был околонаучный интерес. Или что-то еще меня влекло? Но я сам не признавался себе.

А сейчас… Здесь в каждом классе есть икона. И так и хочется мне перекреститься на нее. Сопротивлялся этим позывам. А зачем?

— Так что ж? Устроить?

Кривошеев сделал два шага назад и, если бы не упёрся в деревянные перила возле крыльца, то, возможно, и упал бы.

— Слушай сюда, Илья Платоныч. Ты что же, думаешь, что всё то, что ты делаешь, тебе с рук сойдёт? — говорил я, наседая на коменданта, чтобы мой шёпот особо далеко не распространялся.

Этот вор и мелкий бандит теперь дерганым движением сглотнул слюну и посмотрел на меня молящими глазами. Или в моём взгляде есть что-то такое, что явно говорит о решительности и о том, что я готов исполнить обещанное, или же в этом времени столь редко бросают по ветру слова, что привыкли верить даже самой нелепой угрозе.

Я, конечно же, не собирался убивать коменданта. Незачем проливать кровь, когда можно и более красиво всё решить. Если у волка волчья смерть, и это хотя бы благородно звучит, то у крысы подобной быть не может.

— С этого часа ты говоришь и делаешь то, что я скажу. Сейчас же ты приносишь мне пять рублей…

— У меня нет таких денег.

— Да ну, верно ли? А так? — раз, и мой удар в печень пришёлся в самую пору.

Я почувствовал, что он так и будет вилять передом мной, скользкий, что угорь, что надо показать: не только выражением лица и решительным голосом я страшен, а и ударить могу. А надо — и того жестче поступлю.

Впрочем, это не пригодится. Я вернулся со встречи с самим Самойловым, я ставил свои условия бандитам, что сидели в засаде на складе. И вот он я… Живехонек и перед комендантом.

Глаза человека напротив были наполнены страхом. А кто его знает, меня, психованного, может быть, я даже и решу убить этого человека? Ведь он меня здорово обидел. Да и к смерти в этом времени относятся несколько иначе. Даже благородные могут быть убийцами, если считать таковыми тех, кто застрелил своего оппонента на дуэли.

— Так что ж, найдутся пять рублей, верно? И мне нужны все сведения о всех преподавателях. Всё, что ты, скользкая пиявка, знаешь: у кого с кем адюльтеры в городе, кто какие странности имеет, кто про кого говорит. Я всё это должен знать, — сказал я, отпуская ворот сюртука.

Даже как будто бы заботливо расправил на Кривошееве воротник.

— Я не слышу от вас нужных слов, — сказал я, улыбаясь.

— Всё сделаю, господин Дьячков, — голосом человека, осуждённого на казнь, сказал тот.

Я оставил его и пошёл в свою комнату. Уверен, что в ближайшее время Илья Платонович сам побежит к своему работодателю. И нет, я не имею в виду господина директора, комендант будет жаловаться Самойлову.

Вот только, немного поняв, что это за человек, который сейчас у меня во врагах, кто есть такой Самойлов, думаю, что он и пальцем не пошевелит для того, чтобы вступаться за коменданта.

Тем более, что попросил-то я у этого смотрителя за хозяйством гимназии не так чтобы и много. Да, пять рублей — это нынче немалые деньги. Но стоит посмотреть даже на тот сюртук, в который был одет Кривошеев, чтобы понять: водятся у него деньги. И явно не с жалованья.

Ну а то, что я попросил его, ну, пусть не попросил, а потребовал, — рассказать о людях, работающих в гимназии… Разве же сложно? Это и вовсе можно считать дружеской просьбой.

Я, наконец, прошел внутрь и зашагал к себе. В пансионе было относительно тихо. Лишь только немолодой надзиратель ходил между комнатами и прислушивался, не галдят ли ученики, когда должны они спать.

Конечно, ребята галдели. Можно сказать, что даже откровенно издевались над пожилым человеком, явно служившим в русской армии и бывшим, возможно, даже участником великих событий, сражений ещё с самим Суворовым.

Тот хмурил брови и не знал, в какую дверь первой постучать, дабы угомонить наглецов. Я подошёл к нему.

— А ты найди возможность да расскажи ребятам, как воевал. Какими героями были и остаются русские солдаты. Они проникнутся, поймут, какой надзирает за ними человек — один из тех, на ком держалась и будет держаться слава русского оружия, — дал я ему совет.

— Благодарствую, ваше благородие. Так кто ж будет слушать-то. Да и как можно? Там жа недоросли, да все благородия… — сказал бывший солдат, у которого, как я только сейчас заметил, на правой руке было всего лишь два пальца.

Понятно, почему он не закончил свои дни в армии, а был списан. Так-то служат солдаты до самой смерти. И это для меня, человека из будущего, который ещё видел и другие подноготные воинской службы, было неправильным.

— А ты скажи всем, кто спросит, что на то была моя воля, как дополнительное занятие с рассказом о славных подвигах русского оружия. Так что это не ты вздумал, а я тебе наказал поговорить с недорослями, — сказал я.

Ведь вот она — опора для государства, для империи. Отпусти такого из армии лет так в сорок — так он ещё успеет и землю обработать, и семью завести, и детишек родить. Да и будет тогда до скончания своих лет благодарить того, кто дал ему всё это.

Как будто бы сейчас на Руси ощущается острый земельный кризис. Землицы пока хватает, а дальше ста километров от рек и вовсе никто не селится. Уверен, что и в причерноморских степях хватает земли, и на Донбассе, и в Поволжье её пока вдоволь. Не говорю уже про Дальний Восток. Можно же отставников и туда отправлять. Любых хунхузов такие сдержат, если наделить казацкими вольностями.

Ну да ладно. Не с моим нынешним положением в обществе думать об этом. Надеюсь, что здесь уместна приставка «пока».

Часов у меня не было, и это, безусловно, неудобно. Но, по ощущениям, сейчас было не позднее, чем десять вечера. Подъём на утреннюю молитву в лицее в семь утра.

Так что я подумал, что у меня достаточно молодой организм, чтобы выспаться и за пять-шесть часов. Время тратить зазря и впустую прожигать часы — это расточительство. Тем более, что у меня на столе стояла чернильница, в глиняной кружке одиноко располагалось заточенное гусиное перо, тут же была и небольшая деревянная ёмкость для песка да с десяток листов бумаги.

Что же первое написать? А тут смотря какую цель перед собой ставить. Наиболее дешёвый, как по мне, способ, чтобы проломить стену и ворваться хотя бы в местное общество, — это стихи.

Уверен, что, если бы я сейчас написал что-то вроде: «Я вас любил, любовь ещё, быть может…» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — это произвело бы фурор на ярославское общество. Правда, с тем, чтобы явить этому миру поэму «Бородино», я несколько погорячился. Это можно будет сделать года так через три.

А что до любовной лирики Пушкина… А вот это опасно. Да, понимаю, что Александру Сергеевичу сейчас то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет, но мало ли, какие мысли у этого человека уже рождаются. Всё же наш русский гений. И, может быть, уже у этого активного подростка в голове созрели некоторые строки его произведений.

Так что явных современников, таких как Жуковский, Державин, Пушкин, опасно трогать и выдавать их стихи за свои. Ведь еще время должно пройти, чтобы меня услышали. А тут… Или… «Боже царя храни» можно же…

Но я обязательно подумаю над этим, составлю стратегию, как продвигаться на поприще литератора. Ведь и кроме Пушкина, даже и Лермонтова, есть немало писателей и поэтов, которые ещё не родились, стихи которых отпечатались у меня в памяти.

Не воровство ли это? Может, лучше сочинит что-то своё?.

Но нет я уверен, что в России один поэт рождает другого. Успех одного человека делает его примером для иных, и другие стремятся повторить. Был Пушкин — и ещё во время жизни у него появилось огромное множество подражателей. И Россия получила Лермонтова.

Так что выходит наоборот: если я буду использовать великие произведения из будущего, то смогу обогатить русскую культуру многими произведениями. По их следам те же люди напишут иное, может, и ещё более гениальное, чем им на моей памяти довелось.

А еще более вероятным может быть то, что история изменится. Сейчас я не так чтобы и много могу сделать, чтобы изменять развитие России. Но… ведь бывает и такое, что отпечатавшаяся фраза, сказанная в юности, может стать девизом человека по жизни. И этих фраз, как учитель, я скажу немало. И кто его знает? Может старые, известные мне, гении не все себя проявят, но уж тогда обязательно появятся новые.

— Так, — проговаривал я, стараясь выводить чёткие линии, но получалось крайне плохо. — Пометим себе… гражданско-патриотическая поэзия.

Я строил чёткий план собственного развития. В конце концов, почему бы не стать всем тем, кем являлся при жизни Михаил Васильевич Ломоносов? И стихи писать, и наукой заниматься.

Или я начинаю вести себя как самовлюблённый павлин, которому хочется выделиться из серой массы русских митрофанушек? Ну, тех, кого учили чему-нибудь и как-нибудь. Хотя… нет, уж точно — нет! Дьячков был образован системно, я теперь это понимаю.

А еще каждому человеку свойственно, если он только с нормальной психикой, желать себе добра и быть в центре внимания. Но я руководствовался ещё и другим: а почему мне не забрать у других учёных, например, у тех же самых англичан, пальму первенства в некоторых изобретениях и открытиях? Взять тот же электрический телеграф, телефон, паровоз, электричество… Да тут просто поле непаханое.

Мне, например, еще когда сам в школе учился, всегда было приятно смотреть на таблицу Менделеева, или читать, что радио изобрел не какой-нибудь Маркони, а наш, русский ученый Попов.

— А вот это какое-то ребячество, — сказал я вслух, улыбнувшись своим мыслям.

Просто представил себе учебник физики будущего, и как его листает какой-нибудь американец или британец.

— Мистер титчер, — спросит у учителя любознательный ученик, — а почему в учебнике напротив важнейших физических открытий только русские имена?

— Да потому что, Джон, они варвары и лапотники, неучи и отсталый народ, погрязший в своем невежестве, — ответит учитель.

И посмотрит ученик на своего наставника недоверчивыми глазами, так как прекрасно будет понимать, что варвары не могут создать практически целиком учебник по физике, совершив все самые важные открытия, что были сделаны в XIX веке.

Улыбнулся своим мыслям, даже чуть было не рассмеялся в голос. Представил недоуменные выражения лиц учителей из Англии или Франции. И так захотелось быстрее написать все учебники, аж кляксу большую поставил на листе бумаги.

— Тук-тук! — негромко, словно бы стеснительно, постучали в дверь.

Я напрягся: теперь стоит ожидать всего чего угодно. Тихо подошёл к двери, прислушался, нет ли разговора или топота множества людей. Но нет: через далеко не самую прочную дверь слышалось только тяжёлое дыхание коменданта.

Открыл дверь. Поймал на себе злобный взгляд Кривошеева, но тут же перехватил пять серебряных рублей — пять таких увесистых, что и ладонь оттягивали, кругляшей. Комендант решил не откладывая сделать то, о чем я так «дружественно» и «любезно» его только что попросил.

— Ходят слухи, что Шнайдер ходил к директору и жаловался на вас, что вы вызвали его на дуэль. Теперь он собирается пойти к градоначальнику или в полицейскую управу. Дуэли-то запрещены, — было видно, что комендант. вроде бы, по моей же просьбе сообщал мне эту новость, но при этом и злорадствовал. — Еще…

— Поздно нынче. Завтра со всеми новостями по всем делам прошу ко мне, с самого утра. На молитву не пойду — буду слушать вашу исповедь, — сказал я, после чего демонстративно закрыл дверь.

Деньги… Первые деньги в этом времени. Желание пойти расплатиться с Митричем почему-то довлело на меня: долг, который у меня висел к этому человеку, давил на меня намного более других. А еще мне нужен свой человек. Не информатор, как Кривошеев, а тт, кто сходил бы куда-нибудь. А в лучшем случае, так за кем-то и проследил.

Никого более на горизонте не виднелось. Так что нужно подкупать лояльность Митрича, так как самому мне все дела не вынести. Однако утро вечера мудренее, не обязательно мне тратить сейчас своё время и в потёмках искать кого-то по всей гимназии.

Так что я продолжал свои письменные занятия, стараясь всё же меньше делать клякс. Даже не представляю, как писали бы пером люди того поколения, что учится в девяностые годы XX века. Сейчас у них поголовно шариковые ручки.

А вот мне не было особо сложно писать пером, так как почти всю свою жизнь я им работал, ну, может быть, только железным.

Закончил с планом завоевания мира… Это, конечно, шутка. План своего развития — не больше. Там пока не так и много пунктов, а, скорее, желания. Ну а после стал расписывать методичку по археологическим раскопкам.

Книга «Полевая археология СССР» Даниила Антоновича Авдусина когда-то была выучена мной практически наизусть. В последний раз я её перечитывал, как и другие монографии выдающегося ученого, сразу, как узнал о его смерти, 3 июня того года, из которого я и попал сюда.

Многое из неё, конечно, сейчас и вовсе не актуально. Но где-то с половину я решил переписать и во что бы то ни стало издать. Сейчас вообще никто не занимается раскопками, при любой стройке попросту уничтожая культурное достояние. Потом, в 19 веке, это будут делать варварским образом: не копать, а рыть, ямы, просто извлекая артефакты, причем больших форм.

И вот на седьмом исписанном листе я сломал единственное перо. Остатки его заточил, благо бандитский нож был острым. Но почему-то оно оказалось слишком хрупким и тут же ещё раз сломалось.

Возможно, этим какие-то высшие силы подсказывали мне, что пора бы ложиться спать. Или, теряя усидчивость, я терял и навыки заточки пера. Терял то, чего никогда не имел? Да уж, это вряд ли!