Настасья

Глава 1. Детство

– А я хочу шить качественные сапоги из дорогих материалов, и чтоб вышивка разная по голенищу!– я слышала, как Вик начинает заводиться.

– Тогда и изготавливать ты их будешь дольше, и цена у них будет не менее пятисот злотых, – это уже кричал отец.

Нет, отец у нас хороший, мастер, каких поискать, но как заведётся – прячься, кто может! Даже мать не подходит, молчит пока, выжидает. А как только с отца схлынет, тут-то она ему и выкатит тираду на два дня.

Только в этот раз, похоже, дело – дрянь. Третий день орут. Я-то, по началу, не слушала, кошку подмышку и тикать, под лестницей на старом кресле притаилась. Потом закрутилась, матери помогала по хозяйству, да ходили юфть с ней принесли из мастерской от Ставра, где её дубили из свиной кожи.

Отец сапоги из неё шил, их все портовые у него покупали. Как брат подрос, стал отцу пособлять, выучился, хвалить его работу стали, так и чудить начал – то сафьяновые сапожки тьеррам шьёт, то серебряной нитью разжился и по мужским орнамент пустил по голенищу.

Отец по началу сквозь пальцы смотрел, да в усы посмеивался, – Вик зимними вечерами вместо отдыха этим занимался. А как стал замечать, что Вик и днями, вместо простых трёх пар пятизлотных сапог за это время одну добротную пару успевает – так разъярился и на Вика "собак спустил". Потому как сафьяновые так и стояли вторую седмицу в лавке, а двое других, что с серебряной вышивкой по голенищу, третью, в то время как отцовы пятизлотные на заказ шились.

Уходит судно в море с товаром, отцу заказ всей командой оставляют, возвращаются – забирают, злотыми с навара платят. Очередь у портовых строгая, если кто во время шторма потерял или ещё как испортил – место в очереди за плату с кем-то меняет.

Есть, конечно, ещё сапожник на берегу, но к нему очередь не стоит. Судов много, матросов – ещё больше, работы всем хватает, да только у отца Вик в подмастерьях, да два соседских мальчишки принеси-подай. Вдвоём-то с Виком отец быстрее, чем другой мастер, Стат, срабатывают, да много качественней. У Стата сын тоже есть – страшный, дурной, прыщавый ещё и слабоумный. Жена у Стата померла прошлой зимой, так сын его, Васька, теперь ещё патлатый и грязный, в порту шарится. Жалеют моряки, еды дают, а иной раз скрутят и в воду кинут, потому как воняет от дурака. А тепереча и у нашего отца, почитай, помощника нету – Вик дурит, кожу переводит, когда заказ третьего дня забрать должны, а там ещё пять пар не готово.

– Кому ты их продавать будешь, дурень? – разорялся по десятому кругу отец.

– А пусть капитан какой надевает, когда на берег спускается, там терры богатые увидят, спросят: "Кто такую красоту шил?", а капитан и ответит: "Умелец наш, Вик, Тита усатого сын, что в порту Южном сапоги из кожи свиной да телячьей шьёт, могу вам для тьерры вашей готовые предложить."

– Сказки всё это. Ни один капитан не возьмётся, ни к чему им это. Да и долго. Они неделями по морю идут, в порту сошли, товар там же, на другое судно перегрузили или дальше по стране отправили, в кабаке напились до зелёных чертей и сапоги с них там твои и снимут и не спросят, кто шил – с Южного берега кто, али с Северного.

Так что, пока в моём доме живёшь, будешь делать, что я велю! А велю я тебе – не чудить и шить обычные моряцкие пятизлатные.

– Так и не стану тогда в твоём доме жить! Уйду!

– Да и поди, с Васькой вместе в порту попрошайничать будешь, вспомнишь отцовы харчи!

Хлопнула дверь, в доме наступила тишина. Она густым киселём свалилась на уши, я подумала, что оглохла.

– Титушка, как же это? – запричитала мать, выскочив из кухни.

– Ничего, оголодает, явится, – отрезал отец.

Я сжалась под лестницей, давясь солёными слезами.

Вик ночевать не пришёл.

Утром мать, не поднимая красных от слёз глаз, тихонько сунула мне в заплечную сумку замотанную в плотную бумагу вчерашнюю лепёшку, несколько пирожков с зелёным луком и яйцом, бутыль с молоком, да кусок копчёного окорока.

– Снеси брату. На берегу поищи, мож под дедовой лодкой спал.

А я чего? Я быстро! Вик хороший, любит меня, балует, всегда какой гостинец мне снесёт, сам не съест. Это я считаюсь мелкой в семье, так-то мне уже пятнадцатая весна минула, через год уже сваты начнут ходить. Только отец строго сказал: не отдам, пока не дорастёт! Не знаю когда это его "дорастёт" случится, но по мне – пусть подольше не случается. Нет среди тех, кого я знаю, того, кого с собой у алтаря бы представила.

Леонид, Карла, столяра сын, безрукий – отец так сказал. Сын Варнавы – бестолочь, Акулька Сивов – увалень безглазый. Чужого не надо, увезёт за три моря – страшно. А нам надо чтоб помощник в семью, отцу продолжатель. Вот вся надежда у отца на брата моего была, на Вика, а Вик вон чего… неслух.

Я выбралась на рыбачий берег, где на столбах сушились растянутые сети, заткнула длинные юбки за пояс, чтоб по песку бежать не мешали и пошла до дедовой старой лодки. Солнце ещё не вошло в силу, не поднялось, но палило, жадные чайки с криками носились над волной.

– Вик, ты здесь? – крикнула издали.

Лодка качнулась и из-под неё показалась голова брата.

– Тута я. Подь сюды.

Вик вылез из-под лодки, шагнул ко мне, притянув к себе, обнял.

– Вик, мож домой, а?

– Не, Аська, тогда окажется, что я отцу уступил.

– Так ты и уступи! Отец, он же плохого не скажет.

– Мала ты ещё, Аська, не понимаешь, – он щёлкнул меня по носу, я скривилась, – шире думать надо, а он в одно уткнулся, оглянуться не хочет.

– И что делать будешь? И дальше под лодкой ночевать?

– Уеду я, Ась, вот с каким-нибудь судном и уйду.

– Как это уйду, Вик? – удивилась я. – Ведь тут наш дом, мама, отец.

– Мир, он большой, ты знаешь? Помнишь, в книге, что на ярмарке купили, я тебе показывал, где мы живём? Южный берег. И ниже его крохотная точка – наш остров, тоже Южный называется. Так, только на этом материке четыре берега. И там таких городков как наш – тьма. А посреди материка – столица.

– Это где король с королевой живут, я знаю.

– Да, Аська, а ещё много и городов и селений. Мало ли, где сапожник нужен. Может, я в столицу подамся, а, Ась? Приду к самому королю, скажу:

– Ваше Величество, а хотите, я вам сапоги сошью? Из сафьяна или хоть из шёлка.

– Из шёлка, – прыснула я. – Скажешь тоже!

– Или королеве перчатки разные, к каждому платью свою пару.

– Сумасшедший! – смеялась я. – Зачем королеве твои перчатки, у неё, поди, заграничных сапожников куча?

– Глупая, тьеррам и перчатки нужны и корсеты и туфельки для балов и сапожки для охоты. Там всем работы хватит. Решено! Ко двору и подамся!

Я смеялась, держась за живот, как Вик изображал придворные манерные танцы, кривляясь лицом.

– Иди ешь, королевский сапожник, вон, живот к спине прилип.

Вик принялся жевать мясо, закусывая пирожком.

– Мама – чего, плакала?

– Да. Не спала, наверное.

– А отец?

– Я его не видела с утра. Мама к тебе послала. Мож, тебе принести чего? Одеяло или одежду?

– Принеси. И сапоги, что я шил, принеси. В них и пойду в море.

– Так, ты не шутил, что уедешь?

– Нет, Аська. Морем дойду до столицы, так быстрее будет. Там от берега с почтовыми доберусь или с обозом. Наймусь где-нибудь. Да ты не плачь, не так всё страшно!

– Ага, не плачь, это на словах всё легко, а так – страшно! Вон, "Немой" ушёл в море и не вернулся – ни слуху, ни духу. У отца сорок пар остались невыкупленные, сам знаешь.

– Да, и предоплату взяли – не продашь и не знаешь: вернутся, нет ли. – Вик нахмурился. – Ладно, беги, Ась, маму успокой. Сапоги не забудь принести.

Я вернулась домой и вышла, будто из сарая. Мама кивнула головой, что я правильно сделала.

– Аська, горе луковое, где носит тебя, чертовка?!

– Так это… курям воды давала, – выкрутилась я.

По глазам видела – отец не поверил. Взгляд мой искал, понять, что с Виком нормально всё. Не спросил. Гордый. Ну и я не скажу.

На вечерней заре, пока отец ужинал, я из лавки одни сапоги братовы и умыкнула. И сафьяновые тоже – чего без надобности стоят? Так хоть Вик, может, и продаст. Одни оставила, чтобы сразу отец не спохватился о пропаже.

В одеяло их сложила и одёжку Вика и поесть собрала, в окно выкинула и сама вылезла. По-за домами побежала к берегу. Вдруг кто-то ухватил за подол и раздались странные звуки, похожие на хрюканье свиньи. Я так испугалась! Повернулась, ни жива, ни мертва, а там Васька! Стоит, ржёт, гнилые зубы видно, рыбой сырой от него воняет, да тиной.

– А не пущу! – и скалится.

– Василь, миленький, меня братец ждёт, отпусти, а? – мне орать на него хотелось, но я знала, что он тогда злой становился и ударить может.

– Поцелуешь, отпущу, – ещё крепче сжал подол юбки дурачок.

– Мне сейчас некогда, брат заругает, что опоздала, я потом, ладно?

– А не обманешь?

– Не обману. Потом, потом, Вась, отпускай, бежать надо.

Василь отпустил подол и я припустила, только пятки сверкали.

Утром, когда мы с мамой пошли за очередным рулоном юфти к Ставру в мастерскую, нам встретились Стат с Васькой. Тот, при виде меня закричал, указывая грязным пальцем в мою сторону:

– Вот эту девочку хочу, папаня! Она меня поцеловать обещала!

Меня передёрнуло, я глянула жалостливо на маму.

Стат, щуря свои водянистые глазки, и мерзко улыбаясь, обратился к ней:

– Ну что, соседка, жди сватов, раз дети наши сладили. Я рад буду объединить мастерские. Вы же лавку в приданое за дочкой отдадите?

– Мала она ещё для сватов, Стат. Всего пятнадцать вёсен минуло.

– Варвара, тебя, помнится, и четырнадцати не было, просватали.

– Ты знаешь – почему, Стат. И не будем об этом. Аська мала ещё, в голове у неё куклы да салки. – Пошли, – дёрнула она меня.

Мы дошли до угла мастерской Ставра, завернули, и мама прижалась спиной к нагретой солнцем стене. Как-то вздохнула вся, ссутулилась.

– Этого нам только не хватало. Что у тебя там с Васькой?

– Да, мам! Он меня за подол ухватил в сумерках вчера, когда я Вику узел тащила, не отпускал, целовать заставлял. Я и сказала, что потом поцелую. Думала, забудет дурак, отвяжется.

– Забудет, как же… Мы с отцом твоим друг другу нравились, а Стат подслушал нас, как мы на берегу мечтали, что вырастем и поженимся, да и позавидовал. Не полюбил, а просто позавидовал, понимаешь? Сватов прислал, отец мой отказал. Так отец Стата моего отца подкараулил, матросам заплатил, они ему бутыль медовухи в горло влили, да и утопили в кадушке, потом в море выкинули, будто утоп – пьяный ночью в море вышел.

Это уже мне один моряк много лет спустя сознался. Он к нам в лавку много лет наведывается, совестно стало, да и рассказал. Хорошо, отец Тита, дед твой, меня с матерью под своё имя взял. Старшие сёстры уж замужем были, их имя мужа покрывало. Раньше положенного срока замуж отдал за отца твоего, чтобы Стат претензий на меня более не имел. А как минуло шестнадцать вёсен, тогда я к Титу под крышу и переехала. А на следующую весну и Вик родился.

А Стат так и ходит, злостью пышет, что ему не досталось наследство моё – дом этот, где лавка наша. Он, как раз, в порту первым стоит, к нам вперёд на заказ моряки идут. Раньше мать моя хлеб да пироги знатные пекла с рыбой, что отец в море добывал, тут торговали. А как мы с твоим отцом сюда переехали, обувью отец занялся, так и совсем Стат голову от злости потерял. Тоже обувь шить начал. Злой он, на жене злость срывал, загубил он ее. И Васька таким уродился, что беременную за волосья в погреб скинул. И остальных детишек выносить не могла – в живот бил.

Так что, не надейся – сватов первым пришлёт, не успокоится.

Я не знала, что сказать. Я не ожидала, что вокруг моей семьи такие страсти. Деда нет уже, а к бабулечкам, что так и живут вместе в дедовом доме, надо бы наведаться, да вызнать подробности.

– Не бойся, пока отец жив, Стату на порог ступить не даст. – Айда.

Ставра мы застали хмурым и молчаливым.

– Ставр, чего не весел? – насторожилась мама.

Мастер всегда сыпал шуточками-прибауточками, балагур ещё тот, а тут – губы поджаты, руки трясутся.

– Свиней потравили. Всё стадо полегло. Поросят не осталось, до ярмарки далеко. На заказ с материка везти надо. Пока теперь вырастут…

Дома мама рассказала отцу эти новости. Теперь нам придётся покупать юфть с обозов в порту, что очень невыгодно – либо цену поднимать на готовые сапоги, либо довольствоваться одним злотым с пары, что в два с половиной раза меньше, чем обычно.

Через три дня к отцу явился капитан с "Быстрой Берты", сделать заказ перед рейсом.

– Не знаешь ли ты, Фрост, судьбу "Немого"? Ребята предоплату оставили, товар готов, их нет.

– Не знаю, Тит. Вести тревожные ходят, что пираты у этих берегов объявились, суда грабят, людей в рабство уводят. Никто про "Немого" не слышал.

– Так не оставляй мне предоплату Фрост. Прогуляй с ребятами. Сорок пар стоит, хозяев нет. И продать не могу – вдруг вернутся, и без сапог, а продам – ребят босыми оставлю, имя своё испорчу.

– Дело говоришь, Тит. Вернусь – сполна отдам. Не вернусь через две луны – продавай – нет, значится, более "Быстрой Берты".

Капитан ушёл, отец опустил свои натруженные руки меж колен и опустил голову.

– Аська, знаю, что ты здесь. Скажи Вику, пусть домой идёт. Скажи, пусть шьёт свои добротные, только и мне пусть помогает. Завтра "Рыжий Джо" должен придти, у меня не всё готово.

– Скажу, пап. Бегу.

Я унеслась на берег к дедовой лодке. Вика там не было, как не было и его вещей. Ничего не было, будто и не ночевал он тут никогда. Решила через порт бежать, вдруг Вик там – может, подрядился какое судно грузить.

Шла, голову выворачивала, глазами искала брата и не заметила на пути возникшую преграду.

– Ой, – только и смогла сказать, когда врезалась в кого-то.

Глаза подняла и обомлела: такой красивый! Мама! И смеётся ещё!

– Ты что, птица-синица, мою душу из тела вытряхнуть хотела?

– Да не хотела я тебя вытряхивать, нужен ты мне больно, специально, поди, мне навстречу шёл.

– Да как же я тебе специально навстречу шёл, когда я вправо, ты вправо, я влево, и ты туда же? Так что это ты мне путь преграждала.

– А раз ты видел, что я вправо, может, и ты вправо? Я влево и ты специально влево, а? Птица-синица, – передразнила я его.

– Эх, ты какая! – выдохнул он с восхищением и, схватив меня за руку, потащил по пирсу. – Пойдём, нож возьму, да язык тебе укорочу.

– Да ты… отпусти… кричать буду! Люди! – я упиралась что есть сил, пытаясь вырвать руку из его железной хватки, в итоге укусила его за запястье.

– Ай, – он резко отпустил мою руку, я рухнула на пирс и теперь сидела перед ним, с вытянутыми ногами, укрытыми платьем, как солнцем.

– Ёмай, оставь девчонку, своя она, Тита, сапожника нашего, дочь.

– Дядь Захар, здрасьте, – я подняла глаза на шхуну, где с юта за нами наблюдал старый матрос. – Вы Вика не видали?

"Ёмай" – запрятала имя себе в сердце и показала негоднику язык. Смачно так показала, чуть наизнанку не вывернула.

А он стоит, глазами синими смеётся, чуб лёгкий бриз развевает.

– Да как не видеть, видел. Он с "Быстрой Бертой" ушёл. Аська, ты чего? Ася?

Я уже не слышала дядь Захара, неслась домой во весь опор.

– Папа! Папка! – закричала с порога, давясь слезами. И только потом увидела, что в горнице полно народу.

Отец хмурый сидел за столом, все обернулись ко мне. Первыми кого увидела – Стат и Васька, которого отмыли, в рубаху праздничную одели.

– На ловца и зверь бежит. Вот и Настасья, невестушка наша, – заговорил ласково Стат.

"Чего?" – пронеслось в душе.

– Нет, папа, нет, не отдавай меня им, угробят, как мамку Васькину! – я ещё пуще разрыдалась и не видела, как побелел Стат.

– А правда ли, Настасья, что мил тебе Василь и целоваться ему слово дала? – отец спросил, не глядя на меня.

– Да не собиралась я с ним целоваться! Отбрехаться хотела, сказала – потом, чтоб отпустил, окаянный!

– Так, значит, слово было? – поддержал Стат, соседки-сватьи загомонили.

– Да не обещала я ничего! Он грязный и вонючий был, как он может мне мил быть? У него слюни всегда текут и сопли по колено, кто с ним в здравом уме целоваться станет? – я негодовала, соседки шептались.

– Ты и будешь! Слово есть слово! – улыбался Стат.

– Значит, так, – отец тяжело опёрся о дубовую столешницу и встал из-за стола. – Сватать Настасью рано, сватьи – подтвердите.

Кумушки закивали как марионетки под тяжёлым взглядом отца.

– А раз слово дала – сдержит, – продолжил он.

Стат ощерился половиной рта, потирая ладони. Конечно, ведь поцелуй прилюдно, при свахах и родителях – означает сватовство и меня можно забрать в свой дом. А там кто знает, что они со мной сделают за закрытыми дверями вдвоём? Потом выдадут родителям синее тело, скажут: сама убилась, открытого погреба не увидела.

Меня от ужаса как кипятком обдало.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! Ни за что! – я собиралась удрать, меня схватили под руки соседушки.

– Оставьте её, – отец вступился. – Обещание было дано в сгустившихся сумерках, наедине, и не названа дата. Да будет так: в сумерках, наедине, и когда Настасья соизволит. Всё.

Улыбка медленно сползла с лица Стата.

– Что значит – когда Настасья соизволит? Может, она соизволит, когда вдовой с десятью довесками будет?

– Значит – так тому и быть, – отец стукнул по столу открытой ладонью. Али несправедливо, сватьи?

– Справедливо, Тит, справедливо, – зашептали они.

– Да вы что, старые дуры, я вам за что по десять злотых отвалил? – разозлился Стат.

Сватьи выскочили из горницы и понеслись на улицу.

– Несправедливо, Тит, девчонка слово дала, будучи незамужней, так и целовать должна незамужней.

– Папка, так мы девочку забираем, нет? Целовать её хочу и потом за косы, как ты мамку, по полу таскать!

– Пошли отсюдова! – Стат ткнул Ваську в спину. – Испортил всё.

– А вы, – он указал пальцем на отца, потом на меня, – ещё пожалеете! И ты, Варвара, – он повысил голос, чтобы слышала мать за дверями горницы, – вспомнишь, кому слезами обязана, когда у моих ног рыдать будешь.

– Пшёл вон, – гаркнул отец, – указав гостям на дверь.

Как только за Статом и Васькой закрылась дверь, отец тяжело осел в кресло.

И тут я увидела, что у отца впервые дрожат руки.

– Да что ж за день сегодня такой? – тихо молвил он маме, потирая переносицу. – У Ставра больше юфти нет, а у меня злотых, чтобы закупать у обозов, да и невыгодно это. "Немой" не вернулся, их сапоги продать пока не могу, две луны не прошло, а деньги вложены. "Марелла" тоже опаздывает. У "Быстрой Берты" предоплату не взял, побоялся. Ещё и эти, – он указал на дверь, – сваты на мою голову. Ась, а Вик-то где?

Я потупилась. Как отцу сказать?

– Настасья, я о чем-то спросил!

– Ушёл, – пискнула я. – На "Быстрой Берте".

Отец схватился за сердце и начал заваливаться на бок. Я закричала, подхватила его, подперев собой, мама расстегнула ему ворот, схватила со стола стакан с водой и поднесла к губам. Налив немного воды в ладошку, омыла ему лицо. Отец тяжело, шумно дышал, не открывая глаз, потом как-то расслабился и задышал ровнее.

Я поняла, что плачу. Мне было жаль отца – на него всё разом навалилось в один день. Мы с мамой помогли ему дойти до кровати и я помчалась к бабулечкам.

Бабулечки у меня золотые. Живут вдвоём, друг в дружке души не чают, а спорят по сто раз на дню. Как дед умер, я не помню, давно было, но с той поры мама часто просит ночевать у них, особенно зимой, когда море холодное и в нашем доме зябкая сырость, не разгоняемая растопленными печами. Дом бабулечек стоял за границей порта, там было не так зябко, туда не так задувал зимой холодный ветер.

Они вдвоём пекли румяные хлеба на продажу и на заказ свадебные калачи да поминальные вьюшки. Они были, по моему мнению, старые, но когда я услышала, как бабушки со смехом обсуждают сватавшегося к ним по очереди одного одинокого соседа, пришла в недоумение. Ну они же старые! Ведь у них есть уже такие большие внуки! Вик и я были самыми младшими, а мне уже пятнадцать, а Вику и вообще – восемнадцать! Ему уже жениться можно!

Бабули при виде меня бросили свои дела и полезли обниматься.

– Там это… – я всё никак не могла отдышаться, – отцу плохо.

Они молча сгребли свои склянки и мы направились к нам. Обернувшись, я увидела, что за нами, прячась за заборами, следит Василь.

Отцу было лучше, он сидел в подушках, мама с подмастерьями сняли с него рубаху и сапоги, расстегнули ремень. Мальчишки выглядели испуганными, мама отпустила их по домам. Бабули захлопотали вокруг отца, меня послали в лавку, чтоб под ногами не мешалась, своей моськой кислой не светила, под предлогом ожидания команды с "Мареллы".

Мне было видно в окно, как Василь сел прямо на землю напротив нашей лавки и стал ковырять в носу. Мне стало противно, и я отвернулась. "Как можно такого поцеловать?"

– И как, вкусно? – услышала я весёлый голос, от которого забилось сердце. Я выглянула в окно, Ёмай стоял рядом с Василем и наблюдал, как тот облизывает пальцы. Затем он обернулся, будто почуяв мой взгляд, я отпрянула от окна, но было поздно – Ёмай меня заметил. Усмехнулся моему глупому поступку и пошёл в мою сторону. Он идёт сюда! Ааа!

– Привет, птица-синица, развлекаешься?

– А то! Такой бродячий цирк под окном!

– Чего хмурная такая? Подари улыбку!

– Не до улыбок нынче. Отцу плохо.

– А чего так? У нас лекарь есть на корабле, позвать?

– Я не знаю. Расстроился он сильно. "Немой" не пришёл, "Марелла" тоже, брат удрал на "Быстрой Берте", ещё и сваты нагрянули.

– Сваты – к тебе что ли? Какой дурак к такой малявке посватался?

– Этот, – я кивнула в сторону окна. – Давай, смейся, что я только этого достойна.

– Не смеюсь вовсе. Я б к тебе тоже посватался, да мала ты ещё, птица-синица.

Вспыхнула, красней своих волос стала. "Я бы к тебе посватался" – теплом разливались внутри слова.

"А ты посватайся" – хотелось крикнуть в ответ, да горло сжало.

– А "Марелла " пришла, завтра жди. Я видел, как в фарватер входили. – Ох, ты, что за красота, – он увидел братовы сапоги.

– Брат шил.

– А ну, покажи.

Я достала пару сапог с затейливым узором серебряной нитью по голенищу и подала парню.

– Примерю?

Я кивнула.

Сапоги сели как на хозяйскую ногу.

– За сколько отдашь, красавица?

– За пятьсот, – голос начал трястись от произношения заоблачной суммы, – злотых.

– Пятьсоот? – протянул он. – Хм…

– Отец так сказал. – Я не поднимала глаз на лицо Ёмая, глядя лишь на сапоги.

На стойку передо мной опустился звякнувший кошель.

– Беру сапоги за пятьсот, только, чур, в придачу поцелуй, – он облокотился на стойку, глядя на меня весёлыми глазами.

– Этот вон тоже поцелуй хочет, – указала в окно на Василя, который утирался рукавом с утра бывшей праздничной рубахи. – Аж со сватами пришёл. Чтоб свидетели помолвки были, – меня передёрнуло, что не укрылось от взгляда Ёмая. Он улыбнулся. – А ты как? Тоже со сватами за поцелуем придёшь?

Он просто перегнулся через стойку и прижался к моим губам своими. Мазнул языком по ним, они сами собой приоткрылись. Обхватил губами мои и медленно отпустил, но не отшатнулся, а так и стоял дыхание в дыхание, смотря прямо в глаза.

"Ещё" – просили мои глаза, но губы молчали.

– Украсть бы тебя, птица-синица, да увезти за тридевять земель, – он тяжело вздохнул, наклонился взять сапоги, обернувшись улыбнулся и вышел из лавки.

Первый поцелуй. Такой сладкий…

Я прильнула к окну, в надежде посмотреть, как Ёмай уходит, но уткнувшись взглядом в Василя, вздрогнула: "Бээ, всё испортил, дурак".

– Пап, я сапоги, что Вик пошил, продала, – я прибежала к отцу, показывая кошель, – и матрос, что их купил, сказал, что "Марелла" пришла.

– Ну вот и славно, – мама положила руку поверх отцовой, – видишь, всё хорошо.

Отец улыбнулся краем рта. Я обратила внимание, что вторая половина отцова лица застыла как маска. И рука недвижимо покоилась на подушке.

– Пап, ты как?

– Иди, милая, бабулям помоги, – отослала меня мама, вытирая слёзы.

Глава 2. Детство закончилось

Лекарь пришёл в тот же день, сказал: "Оплачено". Я проводила его к отцу под удивлённые взгляды женщин моего дома. Они с отцом долго были в горнице одни. Когда доктор вышел, то разговаривал с мамой, она тихонько плакала. Затем забрала у меня деньги, что Ёмай дал за сапоги, и отдала доктору. Тот выставил на стол из саквояжа несколько порошков и пузырьков и объяснял маме, что и как давать отцу. До поздней ночи я крутилась по хозяйству, продала пару пятизлотных сапог в лавке залётному морячку, кошка молча ходила следом.

К ночи мама позвала отца уложить поудобнее, я осталась посидеть с ним.

"Он же совсем ещё не старый. Даже седины нет" – я рассматривала отца, когда поймала его взгляд.

– Ася, прости меня. Сам не ожидал, – он говорил одной стороной рта, – что в сорок лет жизнь так повернёт. Тяжело тебе будет. Но вот моё отцовское слово: никогда и ни за что не выходи за Ваську замуж. Слышишь? Бегите с мамой на материк. Завтра капитан с "Мареллы" придет, пусть ко мне зайдёт, поговорю, цену за готовый товар скину, чтоб разузнал куда Фрост "Быструю Берту" увёл, пусть вас с матерью туда увезет. Пока я не защита вам, Стат жизни не даст, силой тебя заберут, да и чужих судов много в порту, ты уже не ребёнок, засматриваются уже. Там, на материке, законы не такие строгие – имя мужчины рода не нужно женщине, покрыть её. Там порасспросите в порту, с каким обозом Вик ушёл. Денег, что за сапоги нынче взяла, вам на первое время хватит. Если Вика до той поры не найдёте, устроитесь, мне отпишетесь. Я отцов дом продам, бабушек к себе заберу. А как на ноги встану, вернётесь.

Я, как громом поражённая, сидела не шевелясь, во все глаза уставившись на отца. "Уехать? Бросить его? Но и за Ваську-дурака замуж? Как быть? Ох, Вик! Где ты?"

Капитан Сиян с "Мареллы" заявился вместе с боцманом с раннего утра. Боцман осматривал обувь и складывал её в тележку, что держал юнга. Мама попросила капитана Сияна пройти к отцу.

– Здравствуй, Тит, чего разлёгся, солнце ещё на дворе, – пошутил Сиян.

– Дай, думаю, как знатный тьерр, попробую днём полежать, – парировал отец.

– Ох, Тит, Тит, всё шутишь. А если серьёзно – может, нужно что?

– Нужно, Сиян. Прости за беспокойство. Я тут прихворал немного, а Стат дочку мою сватает за Ваську.

Капитан хмыкнул:

– Да кто ж за такого дурня по доброй воле пойдёт?

– Вот я и прошу тебя, Сиян, – увези Аську на материк. И Варвару с ней. Я пока им не защитник. Как на ноги встану, так назад воротятся.

– Так, а Вик что?

– Вик-то? Да за лучшей долей подался.

– Да, времена нынче тяжёлые. Странные. Про "Немого" слышал? Обломки только у Восточного берега нашли. Такелаж да кусок борта с названием.

– Я им сапоги пошил…

– Продавай, не жди. Тем более, пока и не сможешь работать-то.

– Я вот что, про "Быструю Берту" у тебя просить хотел, что б ты узнал, куда она ушла.

Сиян нахмурился.

– И "Берту" не жди. Нет её больше. Пираты раскурочили, людей в рабство забрали, сам остов её видел сгоревший… Тит, Тит, что ты? Что с тобой? Варвара, воды! Лекаря!

Хоронили отца, как положено, в море. В дедову лодку положили на перине, мама сама глаза закрыла, да монетки положила. В белой рубахе, да в белых штанах, руки чинно на груди сложены. Я цветы со всей грядки срезала, вокруг отца разложила. Уревелась вся навзрыд, всю рубаху ему слезами залила. Свечи с мамой зажгли, да лодку в море отправили. Кто пришёл из моряков да местных – шапки поснимали. Женщины мотив заунывный затянули. Я ревела – сил остановиться не было. Мама как статуя стояла, в море смотрела с почерневшим от горя лицом. Бабули завывали вместе с женщинами прощальный мотив.

– Пойдём уже, – кто-то посмел прервать мамино горе, тронув за рукав.

Она обернулась, пустыми глазами глянула на говорившего. Стоян, муж старшей сестры.

– Некогда мне, ехать надо, разговор есть, – грубо тянул за рукав её он.

Даже плакальщицы замолчали от такого кощунства – прервать обряд прощания жены с мужем. Бабуля к Стояну подошла и встала перед ним.

– Совсем ничего святого нет? Покарает тебя Суровый бог, Стоянка! – зашипела ему в лицо. – Что тебе пять минут решат? Не терпится дом к рукам прибрать? Много вас тут таких. Успеешь. Дай попрощаться.

Стат в стороне обмер. Он уже мысленно руки потирал, что, наконец-то, его мечта может осуществиться, он её уже практически в руке держит. Он забыл про Стояна, что тот есть и он больше прав имеет. Победная улыбка сползла с лица Стата. "Надо быстрей девчонку засватать. Как приданое не посмеет не дать. Сегодня же к себе уволоку, с Васькой в комнате на ночь закрою, свидетелей позову, чтоб наверняка".

А я раненым зверем рыдала, сидя на земле и никто не смел ко мне подойти.

Когда лодка с отцом растворилась в дорожке света от закатного солнца, мама сама развернулась, подала мне руку, обняла за плечи, укутав в один с ней платок, и мы стали подниматься, объединённые одним горем, к поселению.

Стоян нетерпеливо ждал нас у закрытых дверей лавки, со злостью пыхая своей вонючей трубкой.

За нами пришли какие-то люди, я не разглядывала лиц, иногда в расплывчатом пятне узнавая соседок, иногда скорбные лица бабуль. Капитан с "Южанки", Сиян с боцманом с "Мареллы", дядь Захар с "Королевы снов". Дядь Захар!

– Дядь Захар, а Ёмай с вами? – оглядывала толпу в поисках знакомого силуэта.

– Нет, Аська, его на "Скором" ещё третьего дня забрали. С новой луной вернуться должен.

"С новой луной… как долго…"

Когда окончили трапезу, я совсем была без сил, без слёз, без души. Как мама держалась – не понимаю.

Я огляделась – за столом оставались Стоян, мамин зять, почему-то Стат с Васькой, капитан Сиян с боцманом и я. Бабушки провожали соседей, выслушивая последние соболезнования.

– Может, вы уже покинете мой дом? – обратился Стоян к морякам и Стату.

Мама вскинула глаза:

– С каких это пор он твой?

– С тех пор, как я стал старшим мужчиной рода, под чьим именем ты теперь будешь жить.

Мама нахмурилась, пытаясь осознать, а Стоян продолжил:

– Мы переедем сюда, наш дом слишком мал для моей семьи. Ты с Аськой можешь остаться, только с ней под крышу перебирайтесь тогда, будете за хозяйством ухаживать, да по дому хлопотать, а нет – так скатертью дорога.

Мама, мрачнее зимней тучи, смотрела на зятя, зная, что он в своём праве, но не понимая, как он так может.

– А я предлагаю тебе другой выход, – тихо начал Стат, – отдай Аську за моего Василя, а сама выйди за меня и дом и лавка твоими останутся. – Он с улыбкой смотрел на Стояна.

– Эх вы, вороньё, – гаркнул капитан Сиян, – накинулись на женщину! Не слушай их обоих, Варвара. Ты вправе ровно год по мужу траур держать, лишь по истечении этого года ответ дать – как будешь жить дальше, чьим именем прикрытой быть: зятя или нового мужа.

А пока гони их в шею, хозяйка! Память хозяина мараете, пируете на его поминках, прочь пошли, оба! В порту клич кину – по очереди охранять её будут в память о муже её.

– Поплатишься, матросик, петух красный когда по реям побежит, вспомнишь, чьей обидой ему обязан, – Стат тянул Ваську к выходу.

Зять же вышел молча. Он не ожидал, что у нас найдутся защитники.

Мама опустила голову на руки и уже не сдерживаясь, зарыдала. Я обвила её голову руками, уткнулась ей в спину и зарыдала тоже.

– Мне муж твой наказал увезти вас на материк. Мама замотала головой:

– Нет-нет, Вик вернётся, меня нету.

– Варвара, Вик на "Быстрой Берте" ушёл? – тихо спросил Сиян.

Мама кивнула, хлюпая носом, затем вскинула глаза на капитана, задохнувшись, заголосила. На крик вбежали бабушки, брызгали её водой, махали в лицо, а она дурнем орала, не отводя глаз от лица Сияна. По её ногам побежали кровавые ручьи, но она продолжала кричать, не замечая что с ней происходит.

– Всесильная мать, она тяжёлая была, – ойкнула бабушка.

– Да, дитё потеряла, Аська воду неси! А вы, – переложите её на кровать.

Сиян с боцманом понесли кричащую маму в спальню, я, утирая слёзы, бросилась на кухню. Что всё это значило?

Всю ночь мама металась в бреду. Сиян отправил боцмана за лекарем в порт. Они вернулись вдвоём. Лекарь был другой, в драной тельняшке и с запахом сивухи. "Какого нашёл" – шепнул он капитану и ещё что-то тихо.

– Ася, мне на судно вернуться надо, утром навещу вас, – сказал мне капитан и они с боцманом покинули наш дом. Бабушки по очереди заходили-выходили из маминой горницы, выкрикивая мне то: "Ася, ещё воды", то "Простыню ещё тащи". В очередной раз, присев на минутку, неожиданно задремала. Проснулась от открывшейся двери и Васькиной ухмыляющейся рожи надо мной. Он зажал мне рот грязной лапой и поволок к выходу. Я лягалась и пихала его локтями, но он был сильный, зараза. Я схватилась за дверной косяк и повисла на нём, обдирая ногти.

– Да что ты вошкаешься? – услышала я голос Стата, прежде чем он огрел меня по голове.

Очнулась я, лежащей на земле, возле дверей лавки, с дикой головной болью. Из груди вырвался стон, я протянула руку и потёрла шишку на макушке. В темноте раздавалась какая-то возня: не то драка, не то ещё что. Я попыталась повернуться на шум, но голова пошла кругом, потом меня опять схватили двое и куда-то поволокли, а я опять провалилась во тьму.

В следующий раз я открыла глаза, когда меня приложили об забор, ещё и обругали. Темно, какой-то дом, вонь – Васька! – вспомнила я и залепила кому-то пощёчину.

– Ай, дура! – гаркнул Стат и двинул мне раскрытой ладонью в лицо.

Я задрыгала ногами, отчего Ваську, их держащего, замотало в узком проёме двери. Рукой ещё раз зарядила Стату.

– Отпусти, свинья вонючая! – заголосила во всю глотку, после чего вытянула руку вверх над головой и схватила его за что попало – за волосы и начала трепать, при этом визжа лишь один звук:

– Аааааа!!!

Они затащили меня в дом и бросили на пол.

– Ну теперь ты под нами повизжишь, ох, повизжишь! – Стат пнул меня, да в темноте попал лишь в ворох юбок.

Он стал зажигать свечи, и я увидела на лице у Васьки кровь. Затем Стат сел на стул и кивнул Ваське:

– Ну что, сынок, давай, начинай. А не можешь, так я научу!

Васька осклабился, глядя на меня безумным взглядом и пошёл в мою сторону. Я так испугалась! Хотя думала, что на сегодня у меня закончились чувства и эмоции.

– Вася, не надо, это же я – Аська. Ты же не обидишь меня, ты же хороший, – зашептала я.

А Васька уже грязными лапами развязывал штаны. Они упали с него, открыв мне ЭТО. Я уставилась во все глаза, начала отползать в угол, перебирая ногами и руками и от страха заорала. Васька же кинулся на меня, прижав сверху свои вонючим телом, разрывая мне на мне блузку, припал ртом к моей груди. Стат в голос смеялся, глядя на нас, а его слабоумный сынок лапал мою грудь, слюнявя её грязным ртом. Я пыталась отпихнуть его, мерзкого, гадкого, грязного, захлёбываясь своими слезами. Он же, со звериным рыком, до ужасной боли сжав мою грудь, второй начал задирать мои юбки, впившись вонючим ртом в мои губы, жадно терзая их. Я пыталась вывернуться, сжать ноги, оттолкнуть, но я была зажата в углу между горячей печкой и тяжёлым диваном. Васька освободил мои ноги от многослойных юбок и я смогла отпихнуть его. Он заорал, запахло палёной кожей. Он пинал меня, пинал всюду, пока Стат не оттащил его.

– Иди, намажь гусиным жиром, придурок, – отослал он его.

Как только сынок выскочил с ожогом на заднице, папаша двинулся на меня, я нащупала рукой кочергу и выставила перед собой.

– Ах ты, маленькая шлюшка, ты пожалеешь, – он отбросил вырванную из моих рук кочерёжку, схватил за волосы и потащил по полу. Жесткий настил обдирал кожу, я держалась руками за косу, чтобы уменьшить боль. Он бросил меня в подпол. Просто швырнул, как куклу. И закрыл сверху люк. Я осталась в тишине, в темноте, в холоде, с возможно, сломанными костями.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда крышка подпола открылась вновь. Я щурилась от яркого света, трясясь крупной дрожью от страха, голода и холода. В кое-как завязанной блузке, босая, с синяками по всему телу, лицу, и с шишкой на голове.

– Тут она, – чей-то голос сверху, не Стата, и я разрыдалась. Я уже успела много раз попрощаться с жизнью, потому как знала, – только кто-то из этих двоих ещё раз тронет меня, я жить не буду. Не смогу.

Кто-то свесился вниз, протягивая руки:

– Схватиться сможешь? – я узнала по голосу Сияна и отрицательно махнула головой. Зубы стучали, тело одеревенело на холодной земле, я не могла расцепить рук, которыми себя обнимала. Лодыжка распухла, ныло бедро и колено. Капитан опустил лестницу, спустился, аккуратно перебрался со второй ступеньки в бок, чтобы не задеть меня.

– Что-то сломано?

Я пожала плечами.

– Давай, девочка, я попробую взять тебя на руки. За шею мне держись.

Оказавшись на руках капитана, я уткнулась ему в грудь и разрыдалась вновь.

– Ну-ну, всё позади.

Сверху кто-то свесился и помог ему взбираться по лестнице, придерживая его, затем меня передали с рук на руки. Сиян вылез из подпола, снял с себя китель, укрыл меня и взял на руки вновь.

Я не видела ничего вокруг, но слышала шепот соседей: "Теперь только за Ваську замуж", "Васькина теперь", "Никуда не денется" и рыдала на груди капитана.

– Идите уже, сороки, – рявкнул капитан.

– Вернёшь, – услышала голос Стата, – сам назад приведёшь и просить будешь, чтоб приняли, – и его противный смех.

Я подняла голову и глядя в глаза Сияну, прошептала разбитыми губами:

– Не было ничего, не было.

– Я верю.

Он так и нёс меня на руках до родительского дома. Прошёл в мою светёлку, уложил на постель.

– Сейчас своего лекаря пришлю. Пусть осмотрит, может сломано что. Бульон и сон. И выкинуть всё из головы. Поняла?

Я поняла. Я поняла, что детство кончилось. И что теперь надо мной нет защиты рода, имени отца. Теперь я никто. Ах, нет. Теперь я для всех – Васьки-дурака жена…

Слёзы против воли полились из глаз.

– Отставить! Я что сказал? Перестань.

Он вышел, прикрыв дверь, даже не пустив плачущую бабушку. Что-то ей говорил спокойным тоном, я не уже не слушала. Он прав – бабулина жалость мне сейчас не нужна. Мне нужно успокоиться и решить, как жить дальше. Для начала узнать, как там мама. Со мной не случилось того, из-за чего замуж не возьмут, хотя люди и будут трепать языками, пальцем тыкать. Я об этом подумаю потом. Мне надо увидеть маму.

Вошёл другой лекарь, чистый и аккуратный, явно, не первый встречный, как вчера. Молча осмотрел лодыжку, пощупал колено, глянул на синяк на бедре, от чего я зарделась. Потрогал голову, осмотрел лицо.

– Н-да, красавица… но до свадьбы заживёт! – думал, что успокоил меня он.

"Какая теперь свадьба? Никто меня не возьмёт, кроме Васьки." Я запрещала себе думать о Ёмае. Он вернётся, а про меня тут понарасскажут. И вычеркнет он из памяти птичку-синичку.

Лекарь вышел, вернулся с холодным полотенцем на голову, какую-то пасту растёр в миске, наложил на лицо, потёртые места от жёсткого настила в доме Стата и бедро. На колено и лодыжку тугую повязку наложил. Микстуру от жара влил. У меня ещё и жар был?

– Как там мама? – я успела лишь спросить.

– Она жива, спи.

Я провалилась в сон, где снилось всякое. Страшное, холодное, горячее.

Я металась в бреду, сгорая от жара, бабулечки обтирали меня и ухаживали за мамой. Как они всё это выдержали?

Я пришла в себя лишь на второй день, и сразу получила несколько ложек бульона.

Опухоль заметно спала, но вставать бабушки не разрешили.

– Я к маме хочу.

– Асенька, вот выздоровеешь и пойдёшь к маме, сейчас ей тоже пока лучше не вставать.

– А вы ей тогда хоть скажите, что я люблю её. И что ничего со мной Васька не успел сделать, задницу о печку опалил, а Стат меня в погреб скинул.

– Хорошо, милая, скажем, – в голосе бабушки сквозило облегчение.

Ещё через два дня я не понимала, почему мне нельзя к маме. Показательно смирилась, а ночью, медленно и тихо спустилась вниз, в мамину с отцом горницу. При мысли об отце горло сжалось, но я выдохнула и тихонько приоткрыла дверь. Мама спала тревожным сном, а её руки и ноги были привязаны к кровати. Что это?

– Мама, мам, – позвала я.

Она проснулась и молча смотрела на меня. При свете полной луны меня отчётливо было видно.

– Мамусь, ты не спишь? – я медленно подходила к кровати. Она повернула голову и сказала:

– Аська, развяжи меня.

– А чего ты привязанная?

– Развяжи, Ась, слышишь, – ребеночек плачет? Он кушать хочет, Ась, а отец ушёл куда-то. И Вик, наверное, с ним. А Настасья моя замуж, говорят, вышла. Аська, не знаешь, за кого она вышла, а?

Мама начала напевать колыбельную песню.

Я смотрела на неё, она выглядела как обычно, только что-то повредилось в голове, что она такое говорила. Я легла рядом, на отцово место, прижалась к ней, вдыхая родной запах. Потом между нами протиснулась Мурзик и заурчала, подпевая маме.

Ещё декаду назад мы были абсолютно счастливой семьёй. Всё просто рухнуло разом. И теперь мне не быть маленькой девочкой Аськой, которой брат приносит гостинцы, отец гладит по голове, а мама целует перед сном. Теперь я глава семьи, мне надо заботиться о бабушках, о маме. Бедные мои бабулечки. Надо, как говорил отец, продать один дом, закупить материал и продолжать его дело. Мальчишки-подмастерья есть, клиенты есть. У меня есть год траура по отцу. За это время мне надо заработать денег и перевезти мою семью на материк. Если за это время Вик не вернётся, сам найдёт. Я шепну паре хороших людей в порту, где буду. Под мамин тягучий напев я уснула.

Мама ещё спала, когда я ушла, прикрыв за собой дверь. На кухне бабушка готовила завтрак.

– Здравствуй, милая. Я видела, ты у мамы была, будить не стала.

– Что с ней случилось?

– Ох, девочка моя, тронулась Варварушка умом. Мы надеемся, что это всего лишь временно, но этот лекарь прогнозов не даёт.

– Бабуль, отец в последнем разговоре хотел дом ваш продать, нам с мамой на материк ехать велел. Думал, вас сюда забрать. От беды нас уберечь хотел. Не успел.

– Мы теперь не можем тот дом продать и в этом жить. На этот дом Стоян права имеет, как старший мужчина рода. Давайте туда перебираться.

– У нас год есть. Я хочу отцово дело продолжить, сапоги морякам изготавливать, денег скопить и уехать с вами. Подальше от этого места.

– Аська, сапожник – дело мужское. Там сила нужна и сноровка.

– Подмастерья пусть основу делают, я голенища прошивать стану. Может, Вик вернётся. "И Ёмай" – подумала.

– Не хочу тебя огорчать, девонька, но Стат с Васькой тебе житья не дадут. Они уже людей понастроили, что ты жена Васькина законная, а моряки Сияновы ссамовольничали, жену у мужа из постели вытащили. И местные на моряков ополчились, даже забыли, что Стат мальчонку-юнгу почти до смерти избил, когда тебя они воровали. Мальчишка ещё дышит через раз.

Я вспомнила звуки драки у дома в ту ночь.

– Он-то, еле живой, как в себя пришёл, так и указал, кто тебя умыкнул. Не дадут тебе тут жить и работать, как Сиян в море уйдёт, назад уволокут тебя, никто слова не скажет. Нет у нас защиты. Это пока моряки у дома сторожат. Ох, беда, беда.

Я крепко задумалась. Денег нет уехать. Сапоги бы, что для "Немого" шились, продать. Так кому? Все уже знают, что отца нет. Если только кто по старой памяти завернёт. Маму как в таком состоянии везти? Такая она хоть Стату не нужна. Хотя, кто его знает. И бабушек как-то уговорить.

– Ася, – бабушка повернулась ко мне. – Бежать тебе надо. Маму мы к себе заберём в дедов дом. Этот пусть Стоян забирает. Главное – Стату не достанется. А ты уезжай на материк. Сиян за товар сполна оплатит, с ним и уходи. Там устроишься помощницей в семью или к мастерице какой в обучение с проживанием. Ты девочка умная, сноровистая. А за нас не переживай. Никто уже не тронет. У мамы ничего не будет, Стат не позарится. А мы её выходим потихоньку. Бабушка вон, с утра убежала хлеб на заказ печь. Горе горем, а жизнь-то идёт, – она горько вздохнула. – Поезжай, Ася, раз отец велел.