Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Глава 1

— Вы признаете себя виновной, неара Торн? — голос врезается в сознание, как лезвие.

К горлу подкатывает противный комок, и все плывет, как будто мир уходит из-под ног. Противные вертолетики.

Я хочу разлепить веки, но все расплывается в мутное пятно. Голова словно вот-вот лопнет — классическая мигрень с аурой, когда свет режет глаза, а виски пульсируют в такт сердцебиению.

Пытаюсь привести мысли в порядок, но выходит как-то не очень.

Помню, как закрыла аптеку, по сырым, грязным улицам с полурастаявшим снегом шла домой. Под ногами хлюпало. Так себе аккомпанемент для окончания трудового дня. Не фанфары, увы. Но и не траурный марш, что тоже неплохо.

Героически добрела до своего двора, где вечно разливалась лужа, которую только плавь. А на доме нервно мигал фонарь, словно передавал сообщение азбукой Морзе. Точно помню, что у меня мелькнула мысль, что все по Блоку.

А потом… Что было потом? И какого черта, так болит голова?

— Неара Торн, — снова этот голос, усиливающий разрывающее ощущение в мозгах. — Вопрос требует ответа. Вы признаете себя виновной?

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться и отрешиться от неприятных ощущений. Перед глазами медленно проступают контуры: высокие потолки, темное дерево, ряды скамей. Зал… суда? И снова вопрос: какого черта?

Я опускаю взгляд на собственные руки и не узнаю их. Тонкие, бледные, с длинными изящными пальцами. И без пластыря поперек правой ладони — обожглась вчера сильно, а волдырь сразу лопнул.

Это точно не мои руки. Очешуеть.

— Неара Торн! — вопрошающий повышает голос.

Я вздрагиваю. Инстинкт — штука забавная. Мой рот открывается сам собой:

— Не признаю, — произношу я.

Немного вяло, тихо, но точно не своим голосом. Выше, мягче, с каким-то мелодичным акцентом, которого у меня отродясь не было. Я сглатываю, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

По залу пробегает шепоток, слышатся женские “ах”. В голове начинает проясняться, хотя виски все еще безумно ломит.

— Интересно, — слева раздается приятный, вызывающий мурашки баритон. — Очень... интересно.

Я поворачиваю голову — слишком резко, мир снова качается так, что я вцепляюсь пальцами в скамью, на которой сижу, — и встречаюсь взглядом с ним.

Ощущение, как будто в кадре на героя навели крупный план. В поле зрения — только он, потому что все остальное меркнет на его фоне.

Мужчина стоит у края возвышения, рядом со столом судьи, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так, будто я — особо занятная бактерия под микроскопом. Высокий — метр девяносто, не меньше.

Широкие плечи, затянутые в темно-синий мундир с золотыми эполетами, темные волосы по плечи небрежно откинуты назад, в них то там, то тут серебрятся белые прядки. Но он явно молод, не старше тридцати пяти.

Резкие скулы, прямой нос, мужественная линия челюсти. И глаза. Голубые. Нет, ледяные, а в них — жесткость и отблески стали.

Красивый. Опасный. Моя личная катастрофа в эффектной упаковке, судя по тому, как в зале все замерли.

— Прошу вас, шадхар Рад'Исент, не требуйте от моей падчерицы много, — позади слышится подобострастный голос. — Она еще очень молода, неопытна… Не понимает, что для того, чтобы приговор был мягче лучше признать свою вину.

Я даже не выдерживаю и оглядываюсь на этого умника. С виду пожилой герой исторических фильмов, какой-нибудь почти разорившийся добряк-граф.

Он выразительно, даже немного снисходительно смотрит на меня, как на на совсем наивную дурочку. Только вот внутри меня есть ощущение отторжения.

Значит, отчим? И предлагает признать вину, чтобы поменьше наказали? Что-то мне это напоминает.

— Вам не давали слова, ноар Крауг, — отбривает тот самый, которого назвали шадхаром. — Неара Торн. И почему же вы решили изменить свои показания?

Он смотрит не в глаза, он смотрит прямо в душу, и это выбивает из колеи. Потому что я не помню…

И тут голова снова взрывается болью. В мозг будто спиваются тысячи ледяных игл, а перед глазами мелькают картинки, как будто вспышки-обрывки чужих воспоминаний.

Мать, которая долго убивалась после смерти отца, но потом все же сдалась и вышла за этого Крауга.

Бесконечные пирушки отчима, какие-то мутные его друзья, ссоры, иногда драки.

Болезнь матери, медленное умирание нашего поместья. Мои слезы на могиле родителей.

А потом чужие люди в форме, которые пришли и поставили меня перед фактом, что у меня нашли доказательства контрабанды, и я арестована. Как раз после того, как я стала совершеннолетней и могла вступить в права наследования.

Контрабанда эфиролитов, камней из разломов, напитанных дикой магией, карается одним — казнью.

Вот мерзавец…

Я начинаю осознавать всю опасность моего положения и необходимость выкарабкаться, чего бы мне это ни стоило.

— Неара Торн, вы заставляете меня повторять вопрос, — Рад'Исент лениво подходит ближе и смотрит на меня, словно ожидает, что я вот-вот ударюсь в истерику. — Почему вы решили не признавать вину?

Сейчас прям. Точно не на глазах у всех этих жаждущих представления людей.

— Потому что все доказательства сфабрикованы, — отвечаю я, приподняв подбородок и выпрямив спину. — Я не виновна в том, в чем меня обвиняют.

Тишина становится гуще, тяжелее. Рад'Исент выгибает бровь, один уголок рта чуть приподнимается, обнажая край слишком белого, слишком острого клыка..

— Смелое заявление для той, что чуть не падала в обморок от страха, — медленно, с каким-то пренебрежением произносит он. — Впрочем, как и полагается дамам вашего типа. И вдруг… И какие же у вас есть основания для такого серьезного заявления?

Дамам моего типа? Это каким же? И какие у меня основания? О, только самые лучшие. Интуиция и дикая злость.

— Потому что все найденные доказательства были собраны с нарушениями, без свидетелей и моего присутствия, — твердо говорю я, зная, что именно так и было. — Документы подделывают, улики подкидывают, а доверчивых девочек ломают. Но, как вы верно заметили, шадхар Рад'Исент… у меня сегодня день храбрости. Наверное, погода меняется.

В его глазах мелькает искра, а на губах — усмешка. Интерес наблюдателя, который смотрит на муху, попавшую в паутину, которая все еще надеется вырваться. Едко так, размышляя — сама удавится, или размазать.

— Я видел сотни таких, как вы, неара Торн, — говорит он. — Избалованных девиц, которых алчность или глупость завели дальше, чем можно было себе представить. Так что не тратьте мое время на спектакль. Подумайте, не стоит ли признаться? Если я найду правду сам, то вам это понравится еще меньше.

Я смотрю прямо ему в глаза, рискуя вызвать на себя гнев, и молчу. Что бы там ни было дальше — ссылка, казнь, чай с печеньками — я уже проиграла, если сдамся сейчас.

Кайан резко отворачивается, разорвав магию этого напряженного диалога взглядов, и бросает судье, не повышая тона, но так, что слова пробивают гул зала насквозь:

— Я принял решение.

Глава 2

Зал замирает, слышно даже какую-то муху, которая мечется под потолком. И бесит.

Ситуация прямо как в театре, только на кону моя шея. Или что мне грозит вместо виселицы?

Все смотрят на Рад'Исент и ждут. А он выдерживает театральную паузу, которая призвана заставить адреналин выплеснуться в кровь от волнения. Шадхар Кайан Рад'Исент— память Элис подсказывает, кто-то типа главного дознавателя в их мире — останавливается прямо передо мной, глядя сверху вниз.

Вблизи он еще более внушительный — от него исходит какая-то физическая, почти осязаемая волна силы. И запах… Запах дыма, металла и чего-то терпкого, хвойного.

— Я отправляю дело на доследование, — говорит он. — Беру его под личный контроль.

Я чуть было не закатываю глаза от облегчения, но вовремя осознаю, что это, наверное, будет совсем лишнее в этой ситуации.

— Что? — судья в сером свалявшемся парике чуть не вскакивает с места. — Но как? Все доказательства собраны, дело уже в суде…

— И вас устроили эти доказательства? — спокойно спрашивает Кайан, но даже я слышу в этом подтекст: лучше сказать “нет”. — Судья Элмис, вы хотите сказать, что Главный шадхар Совета Арканов не имеет права пересмотреть дело, от которого несет фальсификацией? Или вы боитесь, что я найду что-то незаконное?

Судья икает и сразу же опускается на свое место.

— Что вы, просто такому важному человеку, как вы, ковыряться в таком маленьком деле… — теперь вступает местный обвинитель. — Здесь же все очевидно: неара пыталась как-то вылезти из долгов и связалась не с теми, теперь пытается оправдаться, разжалобить вас своими женскими уловками.

— И вам не показалось странным, что малахольная девица, умеющая хорошо если иголку с ниткой в руках держать, смогла провернуть сложнейшую схему с контрабандой? — вокруг шадхара будто сгущается воздух, электризуется и делает его еще опаснее, чем он выглядел до этого. — Или вы считаете, что я могу повестись на это бледное несчастное личико. А, может, не смогу разобраться, где ложь и игра, а где правда? И кто на самом деле стоит за всем?

Что? Малахольная девица? Бледное несчастное личико? Да он сам-то пробовал жить на те крохи, которые отчим еще не успел проиграть? Считает себя самым умным, а все туда же.

Обвинитель тоже затыкается, краснеет и прикидывается ветошью, чтобы его самого в чем-то не обвинили.

Вот и понятно: никаких вопросов больше не осталось. А, нет… У меня вопрос: а со мной-то что будет?

— Леди Торн будет помещена под домашний арест в родовом поместье, — отвечает на мой мысленный вопрос Кайан. — До окончания расследования ей запрещено покидать территорию имения. Печать на документах конфискована. Доступ к финансам ограничен.

Не тюрьма, но и не свобода. “Все включено”, но без права выйти за калитку. Хотя... учитывая альтернативу — сырая камера и ожидание казни, — это уже победа.

— Слава Айдарису, — раздается голос отчима за спиной. — Бедная девочка, как же я за тебя рад… Шадхар Рад'Исент, я обещаю позаботиться…

Лицо — маска отеческой заботы. Просто прелесть. Ага, а в глазах мысль: “Придушу, как только будет возможность”.

— Нет, ноар Крауг, — голос Кайана режет воздух, как лезвие. — Леди Торн достигла совершеннолетия две недели назад. По законам Альэртеи, родовое поместье с этого момента перешло в ее полную собственность. Ваши полномочия опекуна имущества автоматически прекращены. Вы унаследовали квартиру в доходном доме в городе.

Отчим осекается и замирает с полуоткрытым ртом. Кажется, он этого не ожидал.

— Но... традиции... я как ближайший родственник... — пытается оспорить Вальтер.

— Отчим, — отрезает шадхар. — И, учитывая, что вы являетесь ключевым свидетелем по делу и потенциально заинтересованным лицом, ваше присутствие на территории поместья я расцениваю как угрозу следствию.

Ну хоть у кого-то в этом помещении есть мозги, а не только потрясающий внешний вид и будоражащий воображение голос.

— И добавьте в постановление: ноару Вальтеру Краугу до окончания расследования без моего личного разрешения запрещено появляться в имении Торнов и приближаться к его границам ближе, чем на пятьсот шагов. Нарушение карается арестом сроком на тридцать дней. Считайте, что вам повезло. Обычно за вмешательство в расследование я сажаю глубже и на дольше.

В зале проносится сдавленный смешок. Вальтер сжимает челюсти и бросает на меня злой взгляд. Я успеваю это заметить, но он тут же натягивает маску оскорбленной невинности.

— На этом все? — небрежно спрашивает Кайан.

Судья, наученный опытом, сомневается, но все же продолжает:

— К сожалению, у нас на рассмотрении еще одна претензия к неаре Торн. — Он делает паузу, с опаской глядя на шадхара. — По неуплате налогов в казну в размере годового сбора…

Сколько?! Я чуть вслух не восклицаю. Это дорогой отчим Элис еще и налоги весь год не платил? Да я не соберу столько с тем, что там осталось от поместья!

— А вот это уже не относится к моему делу. Рассмотрите претензию, когда я закончу следствие, — распоряжается Рад'Исент, только отсрочивая мои проблемы. — А чтобы обеспечить справедливое расследование и выполнение всех моих распоряжений, я буду следить за всем лично. Проживая в особняке вместе с неарой Торн.

Глава 3

— Но позвольте… Жить незамужней молодой девушке одной в доме с мужчиной… — бубнит судья.

— Не позволяю, — твердо отвечает шадхар. — Особняк Торн — это не две комнаты, одна из которых кухня. Я — не охотник до девичьих сердец, я охотник за теми, кто презирает закон. А неара Торн, я надеюсь, понимает, что любой флирт будет рассматриваться как попытка влиять на следствие.

Мне достается ледяной, пронизывающий взгляд, в котором так и читается: “От этой бледной моли мне точно ничего не надо, даже если вешаться будет”. Да как будто мне этот шадхар сдался! Особенно в моем поместье!

Но этот взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Мурашки пробегают не просто по коже, кажется, у меня все внутренние органы покрылись бы ими, если бы могли.

В глазах шадхара не просто любопытство — в них оценка. Как я отреагирую? Оскорблюсь? Закачу истерику?

Не дождется. Мужик в доме еще никогда не был лишним, особенно когда требуется ремонт и грубая мужская сила. А насколько мне подсказывает память Элис, эта самая сила там будет крайне необходима.

— Что ж, раз мы все решили, — шадхар обводит коллегию присяжных, всех зрителей и в самую последнюю очередь судью. — Тогда я считаю, сегодняшнее заседание завершенным. Неара Торн, прошу пройти со мной.

Он разворачивается и направляется к выходу, его плащ развевается за спиной, словно крылья. Я смотрю ему вслед и понимаю одну простую вещь: скучно мне точно не будет.

Поездка на экипаже оказывается далека от удобства. Замерзшая грязь — не самое ровное покрытие, а у кареты рессоры жестковаты, поэтому несмотря на мягкие диваны, нас трясет и мотает всю дорогу, пока мы не выезжаем на серпантинную дорогу, выбитую прямо в скалах.

Как я поняла, суд проходил еще до полудня, потому что в дороге до сумерек проходит не меньше пяти часов, хотя солнца на небе я так и не вижу. Большую часть времени экипаж двигается в плотных объятиях тумана, и все, что мне удается увидеть — это очертания огромных стволов деревьев.

Рад’Исент, которого я решила мысленно называть Кайаном — а нечего такие сложные фамилии носить — расслабленно сидит напротив меня и делает вид, что спит. Его трясет гораздо меньше, потому как он сам больше, да и весовая категория у него другая.

В тесном помещении экипажа исходящая от шадхара волна силы чувствуется особенно сильно, а запах — дым, металл и хвоя — остро.

Память Элис подкидывает мне то, что известно об этом человеке. Нет, это не человек, это дракон. Конечно, мои рациональные мозги с трудом принимают подобную информацию. Но о какой рациональности вообще можно говорить, когда я внезапно стала другим человеком, живущим в магическом мире.

Магия, или как тут ее называют, эфир — это то, что сочится из межмировых разломов, раскиданных по всему миру. И именно драконы могут ее использовать напрямую, превращая в магические заклинания, плетения, а некоторые и придавая ей материальные очертания.

Так вот шадхар, “спящий” напротив меня как раз может использовать магию, а у Элис практически нет этого умения. Даже крохи, которые позволяли ее отцу делать лекарства эффективнее, она не унаследовала. Как простолюдинка.

У меня даже притвориться расслабленной не получится, и не только потому что меня болтает туда-сюда. Я пытаюсь не думать о том, что со мной произошло, но точно знаю, что все происходящее реально. Я теперь в этом теле. Это моя жизнь. И чтобы выжить, надо решать насущные вопросы. Иначе я могу закопаться в страхи, сомнения. И, не дай бог, вообще впасть в панику.

Нельзя мне сейчас. Да и вопросов, которые требуют внимания, слишком много.

Долг. Огромный долг за поместье, который может уничтожить меня даже если меня оправдают в деле контрабанды. Отберут поместье и отправят на рудники выплачивать долг. Одно хуже другого.

Единственный шанс — деньги. И единственный легальный и возможный для меня способ их получить — возродить аптекарское дело отца Элис. Но как это сделать, если для этого нет даже ингредиентов? Срочность задачи сдавливает виски больнее мигрени.

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатывающую панику. Рационально. Нужно мыслить рационально. Аптека отца Элис когда-то кормила семью. Он создавал лекарства, которые ценились даже в столице. Рецепты… рецепты должны быть. В лаборатории, в его кабинете. Но рецепты — это бумага. Нужны растения.

У меня нет денег, нет времени. Зато есть руки, голова и моя собственная, отчаянная решимость, потому что Элис особо тоже ничего не умела, кроме как вышивать и немного рисовать. У девочки было слабое здоровье. И отец, который знал фармацевтику в совершенстве, пытался поправить, как мог, но при этом не успел ничему обучить дочь.

У матери Элис с созданием лекарств было намного хуже, денег они приносили меньше, сил уходило больше, как и времени. больше. Сначала графиня находила в этом утешение после смерти мужа, а после брака с Краугом быстро сгорела, так и не передав умения дочери.

Вот и осталась Элис с отчимом, который благополучно профукал все, что было, оставил поместье в долгах, да еще и подставил девчонку, скинув на нее наверняка свои же грешки. Я видела его взгляды.

Мы все еще тащимся по крутому серпантину, хотя уже сгущаются сумерки, затапливающие картету. Мне становится все менее комфортно. Хочется надеяться, что мы доедем до того, как наступит настоящая темнота.

Я бросаю взгляд в окно. С одной стороны тянется серая, припорошенная снегом скала, а с другой сквозь мутную пелену доносится грохот беснующегося Стального моря.

Видимо, в какой-то момент я начинаю уже совсем нагло пялиться на своего конвоира, так что он не выдерживает и с насмешкой спрашивает:

— Любуетесь? Или думаете, успеете ли сбежать?

— Вообще-то я еду домой, шадхар, — возражаю я. — Да и… говорят, что от Когтя не сбежать.

— Врут, — Кайан перестает притворяться спящим. — Никто еще не рискнул попробовать.

Какой же он самонадеянный индюк! От этого его заявления мне даже пришла в голову мысль прямо сейчас выпрыгнуть из кареты. Правда вид отвесной скалы снаружи заставляет передумать.

— Значит, едете домой? — решает возобновить разговор Кайан. — Наверное, уже и не надеялись на это.

— Надежда, знаете ли, умирает последней. Иногда даже позже самого человека, — как-то слишком философски замечаю я.

— Даже когда подписывали признательные показания? — как-то чересчур хитро спрашивает шадхар.

— Я их не подписывала, — твердо отвечаю я, словно слайды пролистывая воспоминания Элис.

Чем больше времени проходит, тем проще мне управляться с чужими воспоминаниями. Они для меня как кадры фильма, который можно перематывать и выделять нужное. Лишь время от времени я ловлю в себе какие-то отголоски ее эмоций, и то очень тусклые.

— Я успел ознакомиться с материалами дела, неара Торн, — интонация Кайана меняется, в ней появляется тот самый лед, который я видела в его глазах. — Там были ваши подписи.

— Мне ли вам рассказывать, как подделываются подписи? Особенно подписи наивных юных неар? — саркастично отвечаю я. — Мне сказали, что если я признаюсь на суде, то меня могут и простить на первый раз.

— И… вы поверили? — ехидно хмыкает он. — Вы, неара Торн, или беззастенчивая лгунья. Или, что скорее, романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви и справедливости мира. Но, знаете, что я вам скажу, мир не добр. А благородные драконы давно продали свою душу. Ваш стержень, который вы хотите показать, — это всего лишь испуганное упрямство щенка, еще не понявшего, как больно его может пнуть нога того, кому он доверится.

Какого он высокого мнения обо мне. Заносчивый индюк.

— Учитывая, что вы сейчас везете меня домой, а не в подземелье, мой “щенячий стержень” помог мне выгадать время, — парирую я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды.

Со стороны Кайана доносится короткий, сухой звук, больше похожий на насмешку, чем на смех.

— Он значит, что ваше дело пока недостаточно скучно, чтобы его закрыть. Не более того. Не ищите в моих действиях симпатии, не обнадеживайте себе напрасно, — говорит Кайан, когда мы проезжаем через открытые ворота поместья. — Я убираю мусор. И пока не решил, кто здесь мусор — вы или те, кто вас подставил.

Экипаж останавливается, и Кайан вылезает первым, чтобы подать мне руку. Галантно, да. Если не брать в расчет все слова, так небрежно сказанные мне.

— Добро пожаловать в поместье Блан-на-Кар, — театрально делает приглашающий жест Кайан.

— Кажется, это я должна была вам сказать, — замечаю я, кутаясь в тонкое пальто, и кидаю взгляд на трехэтажный особняк Торнов.

В воспоминаниях Элис он выглядел намного лучше, как будто ее фантазия дорисовывала то, что хотела спрятать. А на самом деле даже в плотных сумерках заметно, что дому требуется качественный ремонт. Крыша местами явно протекает, штукатурка облупилась, плющ оплетает стены — что, возможно, даже хорошо, поможет держать тепло, — а из окон наверняка так сквозит, что прогреть дом практически нереально.

— Я осмотрю все вокруг, — бросает Кайан. — Идите в дом, неара Торн, и не пытайтесь сбежать. В ваших интересах вести себя хорошо. Я терпеть не могу, когда мои приказы не хотят слышать.

— Я и не собиралась, — бурчу я себе под нос. — Куда я от такого богатства…

Этот самоуверенный тип уходит куда-то налево, теряясь в сумраке, а я сначала хочу подняться на крыльцо к дому, но потом замечаю оранжерею, пристроенную с восточной части дома. И меня тянет именно туда.

Поддавшись интуиции, я обхожу дом по небольшой мощеной камнем дорожке, спускаюсь на несколько ступенек и оказываюсь перед огромных размеров строением из стекла и металла. Даже несмотря на то, что часть стекол выбиты, масштабность и любовь, с которой строили оранжерею, видны до сих пор.

Постройка не кажется массивной, она, наоборот, как будто парит над каменным основанием. Мне даже очень хочется представить, какой была оранжерея, когда была новой. К сожалению, память Элис мне не помогает, а жаль.

Я с надеждой иду к крыльцу: если там сохранилось хоть что-то, то это уже больше, чем ноль. С этого можно и нужно начать. Шахдар пусть думает, что ему хочется, а мне некогда притворяться белоручкой. Я никогда не боялась испачкать руки в земле.

Дверь легко поддается, видимо, отчим не считал, что тут хранится что-то важное, и не запирал. А, может, просто не от кого? Сама Элис не ходила в оранжерею.

Кто же занимался растениями? Возможно, приходящий садовник? Надо будет спросить у экономки. Если ее не уволил Крауг после того, как почти избавился от меня.

Я делаю шаг внутрь, спотыкаюсь, похоже, что-то задеваю, пытаясь удержаться на ногах, и только краем глаза успеваю заметить что-то летящее на меня сверху.

Глава 4

Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.

Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.

Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?

Он держит меня крепко, прижимая щекой к рубашке, сквозь которую чувствуется бешено колотящееся сердце. Вот горячий! На улице дубак, а он в мундире нараспашку.

Я кладу руки на его грудь, чтобы при первой же возможности отстраниться. Но… Господи, какой же он каменный! Под пальцами четко ощущается рельеф мышц. Это не надутые в спортзале бицепсы, это какая-то внутренняя, естественная мощь.

Кажется, все закончилось, я позволяю себе расслабиться, делаю вдох… и пропадаю.

Тот самый запах, что я почувствовала в зале суда. Только теперь ярче, еще острее, еще затягивающе... Дым, металл, хвоя.

Аромат окутывает, проникает прямо в мозг, вырубая логику напрочь. Мне хочется уткнуться носом в грудь Кайана и дышать, дышать этим запахом, пока не закружится голова.

Стоп! Это все минута слабости и испуга. Это просто несправедливо, что такой запах принадлежит заносчивому снобу, не видящему дальше своего носа.

Как вспомню, все, что он мне наговорил, начинаю молиться всем местным богам, чтобы не убить его, пока будем жить под одной крышей, и отталкиваю его.

Он выпускает меня из рук, издевательски заявляя:

— Еще немного, и я счел бы это флиртом, неара Торн. И это не в ваших интересах.

— О чем вы, шахдар? Это, кажется, ваши руки удерживали меня, — возражаю я.

— Я сделал это из корыстных соображений: у меня нет никакого желания заниматься сегодня отчетами, — усмехается Кайан. — Если вы решили убиться, неара, делайте это тихо и так, чтобы мне не пришлось писать объяснительные. Смерть подозреваемого до допроса — пятно на моей репутации.

Ну я же говорю: характер отвратительный!

Вокруг нас гаснет голубая пленка.

— Это был щит, — комментирует Кайан. — Мне не хотелось чинить одежду от порезов.

— Спасибо, — отвечаю я.

Ну в конце концов, он действительно спас меня, чего уж тут вредничать. Но этот тип, конечно, сразу же все портит.

— Я приказал вам идти в дом. Но по какой-то причине вы оказались тут. Прячете улики?

Делаю шаг назад, опять на что-то натыкаясь и едва не падая.

— Что вы, шахдар. Решила проверить, насколько тут не прибрано.

— Если вы под “не прибрано” имеете в виду гениальность инженерной конструкции, при которой одно неверное движение может привести к сломанной шее, то… пожалуй, тут весьма не прибрано, — иронизирует он и делает небрежный жест рукой.

В воздухе загорается несколько парящих огоньков... Внутри меня вдруг разжимается тугая, липкая пружина. Я ненавижу темноту. И то, что этот невыносимый шадхар так легко развеял ее, внезапно примиряет меня с его присутствием. Свет — это безопасность.

Картина открывается грустная. То, на что я неудачно оперлась, было какой-то гнилой палкой, которая поддерживала едва державшееся стекло крыши.

Я это понимаю, потому что таких тут еще несколько. Что ж… В гениальности того, кто это придумал, я теперь не сомневаюсь. Я даже рада, что Элис сюда не ходила: до суда бы она не дожила.

Кайан переводит взгляд с меня на конструкцию, потом наверх, на зияющую дыру в крыше, и тоже дает свою оценку:

— Потрясающе, — усмехается он. — Часть остекления, судя по всему, держалась исключительно на честном слове и вот этой палке. Гениальная архитектура. Дерни за веревочку — и похоронишь себя под осколками.

— Ну, кто же знал, что тут все держится на соплях и магии, — огрызаюсь я, отряхивая пальто, хотя на нем нет ни пылинки — спасибо его щиту.

— Магии тут как раз нет, — хмыкает он, осматривая балки. — Сплошная гниль и разруха. Не ходите сюда больше без меня. Если не хотите стать удобрением для этих… гербариев.

— Это тоже приказ? — язвительно спрашиваю я, но он не отвечает. Мол, сама додумай.

Оранжерея — зрелище, конечно, жалкое. Почти все растения выглядят так, будто пережили апокалипсис. Листья пожухли и обвисли, на почве иней. Сердце сжимается от жалости. Я, конечно, не садовод года, но видеть, как умирает живое, больно.

Моя уверенность в том, что у меня получится быстро восстановить аптеку осыпается осколками примерно как сама эта оранжерея. Я не все растения даже узнаю, но уже сейчас появляется цель: выходить и вырастить. А когда есть цель, жить становится легче.

— Ничего, дорогие, — я глажу растения по листочкам, как будто успокаивая. — Я позабочусь о вас. Мы с вами еще подружимся, да?

— Разговариваете с растениями? — подтрунивает Кайан.

— Они хотя бы не язвят, — отзываюсь я. — И не обзываются, как некоторые.

Кайан ненадолго замолкает, но я вижу, как поднимается уголок его рта — понял, в чей камень огород.

— Мне говорили, что вы упали в обморок, когда вам сказали про обвинение. Может, и правда соврали? А сейчас идите в дом. Я проверил, на территории никого. Это приказ.

Мы возвращаемся к особняку и высокому крыльцу. Кайан с легкостью открывает огромную массивную дверь с резным изображением терновой ветви, обвивающей склянку — вариация гербового изображения Торнов.

Дверь слегка скрипит и впускает нас в большое темное помещение, в которое мне удается заставить себя войти только после того, как шадхар так же освещает с помощью нескольких плавающих огоньков. Элис никогда не видела, как эфир используется напрямую — только через эфиролиты и связанные с ними артефакты. А мне вот почти сразу довелось.

Высокие потолки с массивными деревянными балками, одна большая двухъярусная люстра на цепях, широкая лестница, ведущая на второй этаж. Память Элис даже подсказывает, что пятая и восьмая ступеньки скрипят, если наступить ближе к перилам. Каменный пол даже на вид кажется ледяным, поэтому когда-то, когда не было больших финансовых проблем, его застилали ковром.

Крауг, похоже, и его продал.

Внутри холла тишина, от которой звенит в ушах. И холод. Кажется, в доме никого. Но почему? Элис точно помнит, что была экономка. И кухарка… Где все?

— Эй? — зову я. — Есть кто живой?

— Вы мне не доверяете? — хмыкает Кайан, оказываясь слишком близко за моей спиной и произнося на самое ухо, чтобы слова не разлетались эхом. — Я же сказал, что тут никого. Видимо, ваш отчим не собирался им платить после того, как вас приговорят.

Он, мне кажется, вообще не собирался сохранять поместье. Но не зря же есть присказка “не говори гоп, пока не перепрыгнешь”. Только вот для меня это не решает вопроса с экономкой. Я собиралась задать ей много вопросов, потому что сама Элис была слишком молода и наивна, чтобы на многое обращать внимание.

— Идемте на кухню, — говорю я, поворачивая к двери под лестницей. — Я жутко голодная.

— Только не говорите, что вы умеете готовить, — иронизирует Кайан.

— Ненавижу обманывать, — отзываюсь я.

Мои навыки действительно не выходят за рамки “что-то сварганить, чтобы не умереть с голоду”, но один из моих преподавателей говорил, что приготовить несъедобное из съедобного — это талант. И, к счастью, я им не обладаю.

Кухней оказывается просторное помещение, увешанное медными кастрюлями, с большим очагом и каменной плитой. Здесь пахнет застарелым жиром и пылью, но видно, что пользовались ей активно.

Пусто, чисто. Хотя и не так тоскливо, как в холле. И на первый взгляд запасов тоже никаких.

— М-да, — тяну я, обводя взглядом помещение. — Ужин при свечах отменяется за неимением ужина. И, возможно, свечей.

Шадхар издает смешок и по одному мановению пальцев зажигает очаг, как будто сразу же поднимая настроение.

Я подхожу к шкафу-леднику, работающему на эфиролите и дергаю ручку. Дверца не сразу, но со скрипом поддается. Но увиденное заставляет меня замереть: там на полке, что-то нагло жуя, сидит… енот. И очень неодобрительно на меня смотрит.

— Закрой — дует, — произносит он.

Глава 5

От шока я захлопываю дверцу и только потом осознаю ЧТО же я увидела. Точнее, кого.

Я ожидала увидеть на полках ледника что угодно: заиндевевшую пустоту, забытую головку сыра или в крайнем случае — дохлую мышь. Но енота?!

Когда первое осознание настигает меня, я снова открываю ледник и уже осознанно рассматриваю гостя.

Прямо на средней полке, среди магического инея, по-хозяйски расположился енот. Это было не просто животное, а настоящий пушистый бандит в отставке. Густая серо-пепельная шерсть такая плотная, что он кажется меховым шаром, а черный полосатый хвост, толщиной с хорошую краковскую колбасу, уютно обвивает упитанные бока.

Он возмущенно рассматривает меня своими умными, почти человеческими глазами. И жует. Мой кусок вяленого мяса, между прочим!

— Ты кто? — с угрозой спрашиваю я.

Ну или я хочу думать, что с угрозой. И вроде он мне что-то хочет ответить, но рядом возникает шадхар, который за шкирку вытаскивает енота из ледника, встряхивает и, кажется, собирается сделать с ним что-то нехорошее!

— Убери от меня свои лапы! — верещит енот, болтаясь в воздухе и суча лапками. — Ты мне шкурку портишь! Я, между прочим, редкий вид!

— А вы сказали, что проверили, и на территории никого нет, — замечаю я.

— Я говорил про разумных существ, — отзывается Кайан и смотрит на енота с выражением брезгливости, с каким обычно смотрят на таракана, обнаруженного в супе. — А это говорящий паразит

— Это кто еще паразит? — возмущается енот. — Я… этот, — он косится на ледник, в котором я его нашла. — А! Хранитель, вот! Хранитель провизии!

Ага. Как в мультике. Хранит так, что никто не найдет. В животике.

— Питается магическим фоном и ворует припасы, — не меняя выражения лица и тона, с которым зачитывают приговор, произносит Кайан. — Подлежит уничтожению как вредитель.

Мордочка енота вытягивается, а потом и вовсе на ней появляется отчаяние, когда вокруг пальцев шадхара появляются маленькие искорки. Тут уже не выдерживаю я.

Я кидаюсь вперед, повисая на руке Кайана:

— Не трогайте моего фамильяра!

— Кого? — удивленно спрашивает шадхар, но, по крайней мере, отвлекается от исполнения своего приговора.

Это хорошая новость. А плохая в том, что, похоже, у них тут нет такого понятия как “фамильяр”. Но если нет — я введу!

— Семейного помощника, — придумываю я. — Часть наследства.

— Ваше наследство, неара Торн, состоит из долгов и разрухи, — парирует Кайан, но руку опускает. — Зачем вам эта блохастая ошибка природы и лишний рот, который только что оставил нас без ужина.

— Сам ты ошибка! — огрызается енот, извиваясь. — Тут все равно есть нечего было!

— А разве то, что ты жевал было не мясо? — очень толсто намекаю я.

Кайан снова встряхивает зверька, и тот обиженно фыркает… И исчезает из его руки. Зато дверцы шкафчика у дальней стены со скрипом открываются, являя нам енота, протягивающего корзинку с яйцами.

— Я же сказал, что я хранитель провизии!

— А кто-то буквально пару секунд назад говорил, что в доме есть нечего, — замечаю я, глядя на этого врунишку.

— Это стратегический запас! — возмущенно заявляет енот. — Видите, как пригодился?

Я прищуриваюсь, глядя на него, и енот, вздохнув, меняет “показания”:

— Ладно-ладно, нойра Марта всегда их сюда складывает. Солонка в шкафчике слева от кастрюль, а перечница… Я вчера неудачно чихнул…

Чихнул он. А мы теперь без перца. Впрочем, зато с яйцами. Перепелиными, но в достаточном количестве, чтобы наесться. Спорить сил нет, потому как после дня тряски в экипаже жутко хочется есть.

— Взятка принята, — я быстро выхватываю корзинку из лап енота. — Но это не значит, что ты прощен за мясо.

— Это была дегустация! — возмущенно пищит зверь и, снова исчезнув, появляется на верхушке дубового буфета.

— Возможно, это было единственное, чем мне пришлось бы питаться в ближайшее время, — говорю я. — Потому как уважаемый шадхар отрезал мне доступ к финансам.

Я кошусь на Кайана, который с мнимым равнодушием рассматривает меня и енота. Мнимым, потому что я знаю, что он все замечает, анализирует и делает для себя какие-то выводы.

— Завтра я отправлю вестника своим людям. Я… не доверяю вашей готовке, — он косится на то, как я, стащив с себя пальто и закатав рукава, снимаю со стены сковороду.

— Даже не претендую, — пожимаю плечами я. — Чтобы себя накормить, мне достаточно доверять самой себе. Так… На вас не рассчитывать?

Я понимаю, что ставлю его в ситуацию, когда если он согласится, то получится, что он передумал, а если откажется — останется голодным, и решаю пожалеть его гордость. Поэтому просто набираю несколько яиц и ополаскиваю их водой из-под крана.

Честно говоря, увидев все окружение, я опасаюсь, что водопровод может не работать, но тут мне везет. В глубине труб что-то урчит, фырчит, а потом выплескивает на меня ледяную воду. Что же… нагреть ее явно проще, чем наносить в дом.

Потом я заглядываю в шкаф-ледник, обнаруживая, что енот еще не все запасы успел съесть, и на самой нижней полке стоит горшочек с топленым маслом. Твердое как камень, но пахнет сливочно. Как раз то, что мне нужно!

Пользуясь тем, что Кайан раскочегарил очаг, я ставлю сковороду на решетку. Медь нагревается мгновенно, а масло на ней шипит и растекается золотистой лужицей.

Разбиваю яйца и просто болтаю вилкой прямо в сковороде. По кухне расплывается такой соблазнительный аромат, что слюнки текут и желудок сводит от желания скорее попробовать яичницу на вкус.

Шадхар сначала внимательно следит за моими действиями, будто думает уличить меня в попытке отравления, а потом набирает воду в котелок, находит на полках какие-то травы и, кажется, мед, и вешает на крюк над огнем.

— Ужин, — объявляю я, снимая сковороду с огня.

Кайан не спорит, но и не кидается к столу. Он терпеливо ждет: решу ли я его оставить голодным после всех его заявлений. Надо бы, да только меня ж тогда совесть сожрет. Это, наверное, в нашем культурном коде записано: мужик должен быть накормленным.

Ну и… от этого мужика все же как-никак мое будущее зависит. Хотя с его-то замашками!

— Садитесь, шадхар, — ставлю я тарелку на стол прямо тут, в кухне. — Если хотите — могу первой попробовать вашу еду, чтобы доказать, что травить вас не собираюсь.

— Давайте я съем его порцию, если он не хочет! — подает голос со шкафа енот.

Кайан просто переводит на него взгляд, и зверек моментально насупливается:

— Можно было и просто сказать, что на меня не рассчитывали.

Я тоже сажусь за стол поближе к очагу и пробую свой “холостяцкий” ужин. Вкусно. Относительно воздушно, мягко и очень ароматно за счет того, что продукты “живые”.

С буфета доносится тяжелый вздох.

— А я безымянных енотов не кормлю, — говорю я, отрезая себе еще один кусочек.

— Я не безымянный! — зверек тут же оказывается на табурете рядом со мной и жалобно заглядывает мне в глаза. — Я Бродяга. Так меня Марта звала.

— Бродяга значит, — хмыкаю я и перекладываю оставшийся кусочек яичницы на третью тарелку. — А где Марта?

— Так ее этот ваш хмырь уволил, — рассказывает енот, хватая кусок яичницы прямо лапками. — Как уж она ругалась с ним!

— То есть вы не знаете этого енота? — решает уточнить Кайан.

— Как это не знаю? Знаю: знакомьтесь, шадхар Рад’Исент, это Бродяга, семейный помощник, — говорю я и получаю очередной взгляд из серии “какие же все эти девки глупые”.

Плевать. Сейчас у меня есть горячий ужин, и это уже само по себе прекрасно.

Кайан ест по-военному быстро, четко, без лишних движений, а потом наливает из котелка приготовленный напиток в две деревянные кружки.

— Если вы думаете, что я…

— Я помню, вам не хочется меня убивать, потому что лень возиться с бумажками, — ехидно замечаю я и забираю из его рук кружку.

Но должна признать, что этот пряный напиток, что-то родственное глинтвейну, но без винограда, мгновенно заставляет тепло растечься по венам, а еще немного расслабляет. Все. Теперь точно пора подумать о ночевке.

Бродяга куда-то исчезает, даже не сказав спасибо, а мы с Кайаном идем на второй этаж по той самой скрипучей лестнице.

— Моя комната в конце коридора, — говорю я.

Я собираюсь жить в комнате Элис, там, по крайней мере, ее память мне что-то подскажет.

— Вам предлагаю занять комнату напротив, она выходит на подъездную дорогу, — говорю я.

— Нет, мне это не нравится, — говорит шадхар и толкает дверь соседней с моей комнаты. — А вот так мне будет лучше слышно, что происходит в вашей комнате. Особенно если вы соберетесь сбежать.

— Но она давно не использовалась…

— Не обсуждается, — отрезает Кайан и заходит к себе.

Я не без труда нахожу подсобку с бельем, выдаю комплект шадхару, непрозрачно намекая, что застилать ничего не буду и ухожу к себе.

Больше всего после всех пертурбаций и событий мне хочется остаться одной, завернуться в кокон одеяла и тихо предаться осознанию всей ситуации. Я распахиваю дверь спальни Элис и понимаю, что здесь я сегодня ночевать точно не буду.

Глава 6

Сказать, что в комнате холодно — ничего не сказать. Зубы начинают стучать тут же.

А ведь стоило догадаться еще когда на подходе я заметила, что из-под двери дует. Распахнуты не только ставни, которые должны сохранять тепло, но и створки самих окон. Кое-где на мебели сверкает иней, а на подоконнике — небольшие сугробы снега.

Через открытые окна слышен рокот волн, разбивающихся о скалу, на которой стоит особняк, в каминной трубе завывает ветер.

Больше чем уверена, что из-за высокой влажности, вся постель не просто мокрая, но еще и каменная. Какое уж тут спать! Тут никаким камином или кирпичами не прогреть, не просушить.

Тяжело вздохнув, плотно закрываю ставни и створки окон. Не помню, чтобы Элис особо любил проветривание в комнате, но когда ее забрали, она была в шоке, и могла не заметить, что не закрыла окна.

Ну а мне теперь что делать-то?

— Любите посвежее? — раздается голос за спиной.

Шадхар стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он занимает собой почти весь проем и здесь, в комнате, кажется особенно большим и опасным. Для моего воображения, естественно.

— Неприятности случаются, — выдаю я, стараясь не сильно злиться на него, за то, что в нем сочетаются невероятная фигура и головокружительный аромат, вытесняющий сейчас соленый запах моря. — Но, похоже, мне придется сменить комнату.

— Как интересно… Как раз после того, как я принял решение выбрать комнату через стенку от вашей? — он отталкивается от косяка и делает шаг ко мне. — Странное совпадение.

— Вы сейчас серьезно? Считаете, я настолько гениальный стратег, что смогла предугадать, что на мое дело не просто пришлют главного шадхара, но и он выкажет особое желание пожить у нас в поместье? Не переоценивайте меня.

Он зажигает свои летающие огоньки, рассеивающие тьму, которая оказалась неподвластна свече. Как я и думала, и балдахин, и покрывало на кровати висят мокрыми тряпками, а незаконченная вышивка Элис около окна вообще представляет собой грустное зрелище.

— Что ж, неара Торн, нам придется ночевать в одной комнате, — выносит свой вердикт Кайан.

Что? Надеюсь, это такая проверка, а не попытка с ноги доказать наивной девушке, что мир не состоит из розовых пони.

— Чтобы вы потом всем рассказали, как я активно соблазняла вас и пыталась повлиять на следствие? — отзываюсь я на его провокацию.

Мне очень хочется просто из вредности переселиться в комнату на противоположной стороне коридора, но я решаю не злить Кайана лишний раз. Выход есть, и меня он вполне устраивает, но вот отголоски чувств и воспоминаний Элис все же заставляют сердце екнуть.

На юго-западной стороне дома расположена комната матери Элис, в которой она и умерла. Конечно, с этим местом связаны не лучшие мгновения жизни девушки, но сейчас это самый подходящий вариант. А я как-нибудь потерплю.

— Как вы правильно заметили в суде, особняк Торн — это не одна спальня и кухня, — говорю я Кайану. — И если вы уж так хотите жить со мной через стенку, я займу комнату с другой стороны от вашей. Там еще и камины смежные, можно будет быстрее протопить комнаты.

Он окидывает меня взглядом, оценивая, насколько я стушевалась. Да был бы повод!

— Драконы не мерзнут, — говорит он.

— Ну и не мерзните дальше, — я беру из комнаты бытовые мелочи Элис вроде личной щетки для волос и книги с прикроватного столика и прохожу мимо шадхара в коридор. — А вот я схожу за бутылью с горячей водой вниз и растоплю камин. Раз уж мне внутреннего огненного монстра не досталось.

Шаги шадхара, сначала следовавшие за мной, смолкают.

— Будьте аккуратны в своей дерзости, неара, драконы не любят строптивых, — произносит Кайан.

— А вам и не надо меня любить. Просто докажите мою невиновность, — отвечаю я.

Когда я возвращаюсь с бутылью на второй этаж, в самой западной спальне уже горит камин, но самого шадхара нет, а дверь в его комнату закрыта.

Ну и славно. Мое желание уже наконец-то отдохнуть никуда не делось, а вот на перепалки сил не хватает. Поэтому все, на что я оказываюсь способна — это кое-как заправить кровать, поместив в ногах бутыль, и забраться в кровать, даже не раздеваясь и укутываясь в два слоя одеял, чтобы было теплее.

Я боялась, что мне сразу же в голову будут лезть мысли с классическими вопросами: “Кто виноват?” и “ Что делать?”. Еще больше я боюсь проснуться среди ночи с потухшим камином и свечой. В темноте. Но сознание выключается, стоит мне коснуться головой подушки.

Шадхар Рад’Исент

Девчонка не заперлась, и тут два варианта: либо она куда-то собирается пойти ночью, либо слишком легкомысленна и беспечна. Наблюдая за ней, я никак не могу избавиться от того, что все время оказываюсь перед подобными выборами.

Арканы, отправившие меня в эту богами забытую провинцию, снова пытаются поставить меня на место, продемонстрировать, что бывает, когда не слушаешь их приказов. Но, кажется, в этот раз они просчитались, и дело действительно интереснее, чем может показаться на первый взгляд.

Я вешаю мундир на спинку кресла, стаскиваю сапоги, задвигая их под кровать, и вытягиваюсь на кровати, закидывая руки за голову. Я не врал — мне действительно не холодно, хотя я уверен, что даже несмотря на растопленный камин, Элис мерзнет под несколькими одеялами.

Мысли о наскоро состряпанном деле, странном поведении девчонки и ее навязчивом, но таком гипнотическом аромате не дают покоя.

Вроде бы все очевидно: нежное, избалованное создание, не приспособленное к жизни в нашем жестком мире, ее использовали и подставили. Все официальные документы говорят о том, что виновата именно она. Но стоит взглянуть чуть пристальнее…

Достаточно посмотреть в ее дерзкие глаза цвета карамели, и сразу возникают сомнения. Она держится так, словно каждым своим действием бросает вызов. И, надо сказать, добивается своего: я заинтересовался.

Девчонка говорит, что невиновна, но ведет себя слишком уверенно. Вовсе не как юная невинная неара, которая в испуге пытается оправдаться.

Что стоит за этими словами? Тайный план? Попытка манипулировать?

Кто эта Торн? Инструмент, которым воспользовался ее отчим? Или искусный манипулятор, который как марионетками играл всеми вокруг?

Я разгадаю. И ей стоит продумывать лучше каждый свой шаг, если она надеется, что я поведусь на симпатичную мордашку и этот взгляд.

С этой мыслью я и погружаюсь в сон. Пока среди ночи я не просыпаюсь от того, что кто-то обхватил мою ногу.

Элис Торн

Я надеялась, что мне удастся проспать до утра, но, как выяснилось, перегородки между комнатами здесь действительно тонкие, особенно с учетом смежного камина.

И просыпаюсь я от приглушенной ругани шадхара и откровенного возмущения Бродяги. Между этим всем проскальзывает фраза: “Я из тебя шапку сделаю!” — и я понимаю, что пора мне вмешаться, а то действительно лишат меня фамильяра.

Я вскакиваю с кровати, чуть не падая через два одеяла, в которые была завернута как в коконы. Успеваю с облегчением заметить, что и камин, и свеча еще горят, и выбегаю в коридор. Очередной возглас енота заставляет меня решиться, и я распахиваю дверь.

Картина, предстающая передо мной, на самом деле впечатляет. В воздухе висят световые огоньки. Шадхар в тонкой расстегнутой рубашке с горящими золотом глазами, в которых угадывается вертикальный вовсе не человеческий зрачок, почему-то не пугает. Восхищает, завораживает, но точно не вызывает страха.

Наверное, потому что пока что они смотрят не на меня, а на енота, который висит в полутора метирах над полом и с такой же возмущенной мордочкой смотрит на Кайана.

— Что у вас тут происходит? — спрашиваю я, нарушая дуэль взглядов.

— Кое-кто решил, что я был с ним слишком мягок, — отвечает шадхар, и его золотые глаза теперь смотрят прямо на меня.

Нет. Даже так не страшно. И даже немного обидно, что сияние немного меркнет.

— Это моя комната! — возмущается енот. — И моя кровать! Он занял мое место!

Тут, честно говоря, даже у меня немного пропадает дар речи. Каким же надо быть отчаянным собственником, чтобы спорить с драконом?!

— Этот будущий воротник решил, что спать в обнимку с моей ногой — это гениальная идея, — медленно, с явной угрозой в голосе произносит Кайан и поднимает руку с крохотными светящимися искорками вокруг пальцев.

Спать в обнимку с ногой? Я невольно опускаю взгляд на длинные, крепкие ноги шадхара, обтянутые штанами. В его внешности есть вообще хоть какие-то изъяны? Или только в характере и жутком самомнении?

— Бродяга, — вклиниваюсь я в их спор. — В доме еще есть несколько комнат с весьма подходящими кроватями. И из всех ты выбрал именно эту?

Енот совсем по-человечески скрещивает на груди руки, как будто то, что он болтается в воздухе, подвешенный за шкирку, его не беспокоит.

— Я тут спал! И я отсюда не уйду! — уверенно заявляет он, а потом немного скисает, словно принимая, что кое в чем переборщил. — А нога… Ну кто виноват, что он теплый! В доме-то сейчас холодно.

— А в шкафе-леднике не холодно было? — спрашиваю его я.

А сама смотрю на то, что Кайан спокойно стоит на ледяном полу голыми ступнями и не морщится. Мне от этого самой холодно становится, и я обхватываю себя руками. Не могу винить Бродягу за то, что он проявил слабость и рискнул о шадхара погреться.

— Шадхар Рад’Исент, — обращаюсь я к Кайану. — Могу ли я вам предложить переселиться в другую комнату? Для вашего спокойствия я даже готова тоже сменить спальное место.

У Кайана на лице появляется опасная улыбка, обнажающая заостренные клыки, а еще… почти мальчишеское упрямство в глазах, которое он быстро прячет за грозным взглядом Главного шадхара.

— Чтобы я менял комнату из-за енота?

Но, надо сказать, руку он опускает. Ту, которая с плетением, а не с енотом. Кайан направляется к двери, оттесняет меня и разжимает пальцы. Бродяга шлепается на пол, а шадхар делает быстрое, едва уловимое движение, и когда енот срывается с места, чтобы вернуться в комнату, он врезается в прозрачную преграду.

— Это нечестно!

— Я не обещал честности, — усмехается Кайан. — Идите в свою комнату, неара Торн. И лучше заберите эту меховую часть своего наследства с собой, если она так уж вам дорога.

Он пристально следит за тем, как я возвращаюсь в свою комнату, а Бродяга семенит за мной. Сверлящий меня взгляд я чувствую вплоть до того момента, пока за мной не закрывается дверь.

У него явно проблемы с гиперконтролем. Или паранойя.

— Я не сдамся, — бурчит енот, внезапно появляясь в изножье моей кровати.

— А я не буду каждый раз спасать твою шкуру, — предупреждаю я, забираясь обратно под одеяла. — Так что тебе стоит хорошенько взвесить свои желания.

Все же в комнате стало чуть теплее от камина, в котором уже почти прогорели заложенные поленья, и я подбрасываю новые. Горячий воздух от него протягивается через воздуховоды, встроенные в стену, дополнительно согревая комнату, поэтому я хотя бы зубами уже не стучу. И то радует.

Енот устраивается у меня в ногах, выступая в роли живой грелки. И в этот раз сон наступает уже более мягко, утягивая, обнимая и успокаивая.

Итак, по результатам сегодняшнего дня: я в чужом теле, которое я даже рассмотреть еще не успела, так, только по воспоминаниям Элис имею представление. Что со мной случилось — не помню, что с душой Элис — не знаю.

У меня куча проблем и, благодаря Кайану, есть небольшая отсрочка и наглый, вредный надзиратель. А еще чужой мир с магией — вот это совсем плохо укладывается в голове — измученный жизнью особняк и надежда на то, что хотя бы какие-то навыки из моей прошлой жизни мне пригодятся и помогут. Вот, яичницу я же смогла приготовить!

А завтра… Завтра я возьмусь за дело. Если, конечно, шадхар мешать не будет.

Глава 7

— Я запрещаю вам ходить в оранжерею, — твердо, но уже с изрядной долей раздражения рычит Кайан.

— Опять вы за свое, шадхар! — я возмущенно всплескиваю руками. — А жить вы мне как предлагаете? Сидеть, вышивать, пока все рушится?

Кайан сидит за столом в своем идеально выглаженном мундире, гладко выбритый и выспавшийся. Успел не только привести себя в порядок, но и отдохнуть.

Не то что я, которая утром сползла с кровати, как будто по мне стадо слонов прошло. К тому же платья Элис в ее комнате оказались такими же влажными, как постель. Мне пришлось взять простое платье ее матери, в котором она, по всей видимости, работала в лаборатории, потому что в паре мест прожженные дыры как от концентрированной кислоты.

Переживу. Зато не страшно испачкать.

— Я предлагаю вам просто жить, а не быть погребенной под грудой стекла, — произносит шадхар, гневно сверкая на меня ледяными глазами. — И я уже говорил, неара Торн, что я не терплю, когда спорят с моими приказами.

— Вы не можете запретить мне передвигаться по моему собственному дому, — возражаю я, сжимая в руке вилку.

Завтрак у нас не особо сильно отличается от ужина, разве что вместо недоглинтвейна у нас травяной чай, свежий, но немного терпкий аромат которого растекается по кухне и приятно щекотит ноздри.

— Оранжерея — это не дом, — отрезает он, глядя на меня своим фирменным взглядом “я умный, а вы все — нет”. — И я не собираюсь выкапывать ваше тело из-под осколков. Или… Иди там есть что-то, что должно меня заинтересовать?

Он даже откладывает свою вилку, хотя не доел мое утреннее творение.

— Там есть то, что интересует меня! — отвечаю я, чуть повысив голос. — Редкие растения и семена, которые можно превратить в уникальные ингредиенты. Если я не позабочусь о них сейчас, потом вместо них будет гниль и труха.

— Я уже говорил, что меня не интересуют ваши гербарии, — отвечает шадхар. — К тому же там и так все прогнило, а вы мне нужны живой. Я не позволю подозреваемой или, как минимум, важному свидетелю погибнуть из-за глупости.

— Шадхар, — я стараюсь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожит. — Вы, кажется, забыли одну маленькую деталь. Вы ограничили меня в средствах. У меня нет денег даже на булавки!

— Я обеспечу вас едой, — невозмутимо отвечает он, заканчивая с яичницей и беря в руки чашку с чаем. — И всем необходимым.

Мои брови, кажется, вот-вот уползут к волосам.

— Обеспечите? В смысле сделаете своей нахлебницей, пока вы расследуете контрабанду? А потом? Или мне стоит подождать, пока поместье уйдет с молотка, а меня отправят отрабатывать на рудники? Ну конечно! Тогда-то мне точно не придется думать о том, чем прокормить себя, — усмехаюсь я. — Вы думали, что со мной будет, когда вы отсюда уедете?

В глазах Кайана мелькает какая-то странная эмоция, как будто эта мысль в его голове появилась впервые, и такого развития событий он не рассматривал. Ну естественно! С какой стати ему думать о моей судьбе? Быстрее преступление раскрыть, и вернуться в столицу.

— О, я знаю! — вмешивается Бродяга, появляясь рядом за столом. — Зачем ей деньги, если есть такой красивый мужчина в доме? Элис, шадхар всего лишь хочет, чтобы ты была полностью от него зависима.

Взгляд, брошенный на енота заставляет мурашки пробежать даже по моей спине. Но зверь со слишком наглой мордой уминает свою часть завтрака и даже не теряет аппетит.

Мы одновременно с шадхаром шикаем на Бродягу, а потом возвращаемся к спору: ни один из нас не готов уступить.

— Я не собираюсь сидеть и ждать подачек от того, кто мечтает упечь меня за решетку, — говорю я.

— А я не буду терпеть неповиновения, — отвечает Кайан.

— Ну вообще-то в чем-то этот, — вклинивается опять Бродяга и кивает на шадхара, — прав. Вот не будет тебя, кто мне яичницу готовить будет? Он скорее меня зажарит.

— Ты на чьей стороне вообще? — я поворачиваюсь к еноту, указывая на него вилкой. — А вы… Могли бы и помощь предложить, а не запрещать все подряд. Вы прекрасно вчера закрыли нас магическим щитом. Наверняка такой же можно поставить…

— Я Главный шадхар, а не подпорка для развалюх. Разговор окончен, — подводит черту Кайан.

Он встает, убирая за собой тарелку таким привычным движением, как будто именно так и привык делать. Сам. Без помощи прислуги или помощников. Мыть не моет, но замачивает в специальном тазике — тоже хорошо.

И зря он считает, что разговор окончен. Если я не могу зайти через дверь, я найду окно. Понятия не имею, где его буду искать и как, но в оранжерею я попаду и работать там буду.

Хотя в одном шадхар действительно прав: там нужен серьезный ремонт. И не абы какой, а качественный, потому как любые нарушения в конструкции при перемене погоды нарушат ее надежность.

Я уже собираюсь последовать примеру Кайана и отнести грязную тарелку, как до нас доносится скрип входной двери и тихие шаги в холле.

— Сидите здесь, — командует шадхар, черты которого мгновенно заостряются, а в светло-голубых глазах появляется драконья золотинка. — Я проверю.

Сидеть? Я хмыкаю, скептически глядя на то, как скрывается спина Кайана за дверью. Ага, обязательно. Лезть на рожон, конечно, не буду, но я должна знать, что происходит в этом доме и не с чьих-то слов, а лично.

Я выдерживаю паузу ровно в три секунды и встаю со стула, следуя за шадхаром. Енот, который вроде как делал вид, что ему неинтересно, тут же оказывается у моих ног.

— Неужели ты думаешь, что я тебя отпущу одну? Фальминяры… Фамильряны… Фалин… Тьфу, — Бродяга раздраженно фыркает. — В общем, вдруг там наемные убийцы? Я тебя защитю!

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку, и выскальзываю из кухни. Мы крадемся к холлу по темному коридору, стараясь не издавать лишних звуков, и приоткрываем дверь под лестницей ровно в тот момент, когда Кайан, скрестив руки на груди, преграждает путь двум фигурам, застывшим на пороге.

Я практически кожей ощущаю напряжение и опасность, царящие в холле.

Одна из фигур — женщина. Худощавая, с ровной спиной, как будто у нее не позвоночник, а прямая палка. Она одета недорого, в строгое платье и серое пальто, но идеально. Ее лицо кажется высеченным из камня, губы поджаты в тонкую линию.

За ее спиной, переминаясь с ноги на ногу, топчется долговязый парень в коротенькой куртке. Он едва ли старше Элис, но на лице очень серьезное выражение, словно он пришел сражаться.

Память Элис щелкает, выдавая досье: Марта, та самая экономка, которая держала весь дом в ежовых рукавицах, но всегда оставляла для Элис лишний кусок пирога. И Бенджи. Сын кузнеца, прибившийся к конюшне. Тот самый, что вечно таскал Элис полевые цветы и убегал, не сказав ни слова. Лошадей уже давно не осталось, а Бенджи остался

— Я повторяю вопрос, — ледяной голос Кайана разносится по холлу. — Кто вы?

Он стоит так, что понятно: он только кажется безоружным, но стоит только незваным посетителям сделать что-то не то, атака будет моментальной.

— Марта! — я прихожу на помощь экономке. — Бенджи! Как я рада вас видеть! Знали бы вы, как я расстроилась, не найдя вас вчера!

Строго говоря, найти я должна была только Марту — она живет в доме, а Бенджи в поместье не живет, но память Элис подсказывала, что он частенько оставался, сделав себе небольшую комнатку в сеннике.

— Вы знаете их, неара Торн? — спрашивает Кайан, а сам занимает такую позицию, будто собирается защищать меня.

Но взгляд такой, что хоть в ледник не залезай, и так на месте замерзнешь: мы с енотом его не послушали. Интересно, накажет или спустит с рук?

— Конечно, знаю, — отвечаю я, улыбаясь. — Это наша экономка и конюх.

— Бывшая экономка и бывший конюх, особенно учитывая то, что лошади у вас нет, — поправляет меня Кайан, а потом снова поворачивается к Марте и Бенджи. — Вас же уволил ноар Крауг.

Марта пристально смотрит на меня, словно проверяет, все ли со мной в порядке. Она едва заметно улыбается, в уголках ее глаз собираются морщинки, а взгляд теплеет настолько, что мне хочется плакать.

— Ноар Крауг может распускать павлиний хвост перед своими собутыльниками, — невозмутимо отвечает Марта Кайану. — А я служила роду Торн двадцать лет. И не собираюсь бросать девочку одну в таком положении. Тем более с мужчиной, пусть и при должности.

Честно говоря, я сейчас искренне восхищаюсь экономкой, потому что она произносит это с таким достоинством и такой уверенностью, что становится понятно: уж у нее-то со внутренним стержнем все в порядке.

— Вы делаете очень нехорошие намеки, неара Марта, — с угрозой в голосе говорит шадхар.

— Ноара, — поправляет его экономка. — Я вдова.

Да-да… Это я тоже помню. Трагическая случайность унесла жизни ее мужа и сына и лишила Марту возможности иметь детей. Поэтому она всегда считала Элис кем-то большим, чем просто хозяйской дочкой.

— Мы пришли работать, — подает голос паренек. — И мы не уйдем, пока сама Элис… неара Торн нас не выгонит!

А сам глядит на меня чуть ли не с мольбой, боится, что я действительно прогоню.

— У меня нет денег, чтобы платить вам, на время расследования — честно говорю я и развожу руками. — Да и поместье с такими долгами, что я не уверена, что будут потом.

— Нам не нужны деньги! — горячо восклицает Бенджи, делая шаг вперед, но натыкается на тяжелый взгляд Кайана и воинственно вскидывает подбородок.

Шадхар, наоборот, чуть опускает голову, воздух вокруг словно становится плотнее.

— Деньги всем нужны, — говорит Марта, бросая неодобрительный взгляд на конюха. — Но что касается нас, то мы готовы работать за кров и скромную еду, потому что искренне хотим помочь вам.

— Трогательно, — перебивает Кайан. — Самоотверженно. Я бы даже сказал, слишком самоотверженно, чтобы я просто так поверил вам.

— Вы не верите в простую человеческую верность? — спрашиваю я шадхара.

— Я видел слишком много как верности, так и предательства, когда ближайший друг с радостью вонзает меч в спину, — отвечает шадхар.

Бенджи сжимает кулаки и хмуро смотрит на Кайана:

— Я... я жизнь отдам за Элис! — твердо произносит он.

— И таких заявлений я слышал немало, — парирует шадхар. — Но я разрешаю вам остаться. Но предупреждаю: одно лишнее движение, одно подозрение, что вы что-то скрываете или мешаете следствию, и вы будете жалеть, что вернулись.

Марта кивает, Бенджи явно готов хоть сейчас доказывать, насколько Кайан неправ, особенно кулаками, но, кинув короткий взгляд на экономку, тоже соглашается. Но шадхар, поднимает палец, привлекая внимание и давая понять, что еще не договорил.

— Но у меня будет одно условие…

Глава 8

Ну естественно, разве он мог легко согласиться, не показав, кто здесь устанавливает правила? Я вздыхаю, показывая, что думаю об этом его “условии”.

— Если вы выбираете остаться тут, то так же, как неара Торн становитесь пленниками этого поместья. Выйти в город без моего разрешения, встретиться с кем-то посторонним, вы не сможете, — заканчивает шадхар.

Если для Марты это условия не является чем-то особенным — она и так тут прожила большую часть жизни, то Бенджи… У него родители в Гримспорте — городке на побережье в пятнадцати минутах езды от поместья — каково будет ему стать узником тут?

— Вы правда думаете, что нас это напугает? — первым отвечает Бенджи. — Если бы меня отсюда не выгоняли, то я бы отсюда не ушел и не оставил бы Элис без защиты, особенно от таких как вы…

Взгляд шадхара темнеет, Кайан опускает подбородок и смотрит исподлобья.

— Ты ходишь по острому лезвию. Бенджи.

Последнее слово шадхар произносит так, что, кажется, оно могло бы убить, если бы было заклинанием.

— Мальчик хотел сказать, что мы согласны, шадхар Рад’Исент, — спокойно говорит Марта. — Не стоит нам угрожать: мы не те, кто желает плохого Элис. Мы готовы сделать все, чтобы ее можно было быстрее оправдать.

И тут из-за моей юбки выкатывается Бродяга.

— Марта! — енот встает на задние лапы и раскидывает передние, требуя объятий. — Именно! Золотые слова! И про меня скажи этому солдафону, что я — ценный кадр, а не воротник!

Я напрягаюсь. Она знала о том, что Бродяга живет тут? Но почему тогда Элис была не в курсе? Она ни разу не видела енота в доме, более того, она считала, что Марта не любит животных.

Но при виде Бродяги лицо экономки вдруг светлеет, морщинки разглаживаются.

— Ах ты, мохнатое недоразумение, — в ее голосе звучит та же скрытая нежность, что и ко мне. — Живой. Я боялась, Крауг тебя на шапку пустит, если увидит.

Она присаживается перед енотом и чешет его за ухом.

— Вы знали?

Я смотрю на нее во все глаза, пытаясь понять, сколько же еще секретов в этом доме было от Элис и насколько девочка все-таки была не подготовлена ко взрослой жизни.

— Конечно, знала. Этот бандит скрашивал мне вечера на кухне, пока вы спали. Кто, по-вашему, научил его вытирать лапы перед входом?

А он вытирает лапы? Остается только поверить. Кайан прерывает наше милое общение.

— Ну, раз все настолько самоотверженны и преданы неаре Торн, считаю вопрос решенным, — заключает он. — Меховое наследие семьи держится от меня подальше, вдохновленный юноша проверит все камины и окна, а вы, ноара Марта, надеюсь, в отличие от вашей госпожи, умеете готовить не только яичницу.

Он бросает на меня красноречивый взгляд, а мне хочется его ударить.

— Знала бы, насколько необъятны границы вашей благодарности, шадхар, сделала бы только на себя, — отвечаю я, потом вижу глаза енота с мольбой и обидой и поправляюсь: — На себя и на Бродягу.

Марта резко поднимается и удивленно спрашивает:

— Элис? Вы… готовили?

Упс. Похоже, девушка этого никогда не делала, а я даже не подумала об этом. Ну… уже как получилось.

— Когда хочется есть, наверное, и не такие таланты открываются, — невинно хлопаю глазами. — Но, как видите, уважаемому шадхару моя стряпня не пришлась по вкусу…

— Уважаемый шадхар, — вклинивается Кайан с легким раздражением, — ел и не такую гадость. Не штабная крыса. А теперь я собираюсь заняться тем, для чего я тут, начну разбираться с бумагами. Вы, неара Торн, займитесь достойным молодой девушки делом и забудьте про оранжерею.

Он разворачивается и уходит в кабинет отца Элис. Марта провожает его цепким взглядом, мгновенно переключаясь в режим "генерал в юбке".

— Я бы сказала, Элис, что вам повезло, что именно Рад’Исент занимается вашим делом: такой точно докопается до истины. Но, боги! Этот отвратительный характер!

— Характер шадхара я вытерплю, — отвечаю я, скрещивая незаметно пальцы. — Но Крауг оставил очень большие долги, из которых быстро не выпутаться. Особенно учитывая состояние оранжереи… Когда матушка последний раз занималась лекарствами?

Марта качает головой и кладет мне на плечо руку.

— Я понимаю, что вам трудно даже думать о том, чтобы потерять поместье, но… Милая, вы же все равно ничего не смыслите ни в лекарствах, ни в растениях, — говорит она. — Может… Может, потратить отпущенное время на поиск достойного жениха?

Эти слова могут показаться жестокими, ранящими, обижающими, но на самом деле они идут из желания позаботиться. Марта прекрасно понимает, что ни отец, ни мать не научили Элис чему-то, что могло бы пригодиться ей в жизни.

Да, у нее было теоретическое общее образование, да, она умела вышивать. Элис не была глупа или неспособна ничего делать. Она была оранжерейным цветком, растущим в заботе и уходе.

А потом ее оранжерея была разрушена, а внешняя среда агрессивна. Поэтому, если продолжать говорить метафорами, Марта просто предлагает передать меня в руки другого садовника, который сможет создать для меня нужные условия.

Только вот я не хрупкий цветочек и не собираюсь опускать листочки, сдаваясь на растерзание всем ветрам. И не собираюсь быть розой под колпаком.

— Марта, — я накрываю ее ладонь своей. — Мы выстоим, верь мне. Просто нужно придумать, как восстановить оранжерею и как сохранить растения, которые еще подают признаки жизни.

И тут у меня щелкает в голове. Ага… Значит, в оранжерею мне нельзя. Точнее, нельзя именно мне. Да и… Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе. Так ведь?

— Бенджи, — я расплываюсь в улыбке. — Мне очень нужна твоя помощь.

Тот аж сиять начинает — я знала, что он мне не откажет. А вот Марта более настороженно относится к моему рвению.

— Будьте осторожны, Элис, — говорит она. — Особенно с шадхаром.

— Ой! Да она с этим шадхаром вообще ух, как! — вклинивается Бродяга, сжимая свою лапку в кулак. — Бьется как тигр! До последнего!

Марта тяжело вздыхает, а мы с Бенджи идем следом за Кайаном в кабинет отца: из него есть прямой выход к оранжерее. И есть у меня прекрасная идея!

В кабинете пахнет старой бумагой, сухими чернилами и лекарствами. Последний запах кажется привычным, даже родным — не даром же мои последние двадцать лет связаны с аптекой.

Но и для Элис этот аромат кажется чем-то родным, поднимает в ее воспоминаниях ощущение уюта, домашнего тепла и уверенности в завтрашнем дне. Именно с ними ассоциировался отец.

В камине мерцает пламя, разгоняя прохладу кабинета, давно покинутого хозяевами и оттого наполненного атмосферой тоски и запустения. Здесь едва ли не холоднее, чем в холле, поэтому я посильнее закутываюсь в шерстяную колючую шаль.

Шадхар по-хозяйски расположился в кресле за основательным дубовым столом, накрытым стеклом. Видимо, хозяин кабинета частенько продолжал свои эксперименты даже тут, и не хотел, чтобы испортилась поверхность стола.

Сквозь два небольших окна в комнату проникает дневной свет, но его не хватает — пасмурно, туманно. Практическо нормальное состояние местной погоды в это время года. Поэтому Кайан зажигает единственную в нашем доме лампу на эфиролите.

Видимо, пока мы болтали с Мартой (а, может, и вообще утром, до моего пробуждения), шадхар успел покопаться в документах нашей семьи, и теперь перед ним стоят три стопки: одна большая и две поменьше.

— Увлекательно? — спрашиваю я, заходя в кабинет.

— Удивительно, — отвечает он. — Снова видеть, что вы не подчиняетесь приказам.

Развожу руками. Не поверю, что он рассчитывал на то, что я быстро сдамся. Судя по взгляду, точно не рассчитывал, и теперь только ждет, что же я придумала. Особенно, когда замечает за моей спиной Бенджи.

— Вы же сказали, заняться делом, достойным молодой девушки. Я нашла себе такое, — отвечаю я. — И нет, в оранжерею я не пойду. Если говорить в прямом смысле.

Я прохожу мимо шкафов, заставленных старыми книгами, полок с разными пузырьками и арки, ведущей в лабораторию, к дальней двери. Темная, закрытая на засов и обитая с этой стороны утепляющим материалом. Именно благодаря ему здесь не выхолодилось все настолько, чтобы покрыться инеем.

Бенджи после моего кивка сдвигает тяжелый засов и с громыханием открывает дверь. В кабинет влетает поток холодного воздуха с запахом моря и крошечными колючими льдинками.

Да… В свете дня я, пожалуй, готова согласиться с Кайаном: оранжерея в отвратительном состоянии. Но не так, чтобы туда вообще зайти никак. Главное, не задевать особо неустойчивые подпорки и не трогать хлипкие стеллажи. В общем, если аккуратно, то безопасно.

— Что вы делаете?! — раздраженно рявкает шадхар, когда поток ветра распахивает одну из папок, перебирает листы и парочку из них даже сдувает со стола.

— Спасаю растения, шадхар, — отвечаю я. — Оставшимися мне способами.

Лицо шадхара мрачнеет.

— Идем, Бенджи, меня интересует…

— Стоять! — рык Кайана прокатывается по кабинету и, кажется, даже звенит в стеклах оранжереи. — Один только шаг за порог кабинета, и я буду вынужден наказать вас. Если, конечно, не придется собирать вас по частям.

Шадхар поднимается со своего места и с угрозой смотрит на меня, словно пытаясь предугадать мое следующее действие. Как хищник, вот-вот готовый ринуться за своей добычей. Рвануть с места, догнать, поймать…

— Там не все так плохо, шадхар, — спокойно возражаю я, видя, как он реагирует на каждое мое движение. — Оранжерея заброшена, да, но не разваливается от малейшего дуновения. А вот растения умирают от холода. В оранжерее опасно. Именно поэтому надо вынести цветы из нее. Разве вам не жалко растения?

По глазам вижу — не жалко.

— Ваша дерзость когда-нибудь станет причиной вашего падения, Элис, — тихо произносит он, и от того, как звучит из его уст мое имя, по спине пробегает стадо мурашек.

— Пока что я только спотыкаюсь лишь о ваши запреты, — парирую я.

Усмешка касается губ Кайана, но он и тут решает проявить свою командную натуру:

— Бенджи, разрешаю тебе помочь неаре Торн, — говорит он. — Занесешь растения и поставишь их туда, куда скажет неара. Но если хоть одна нога ее будет в оранжерее, ты лично отправишься в подземелье под конвоем. Понял?

Бенджи серьезно кивает, как будто ему дали задание не меньше, чем государственной важности. Что ж… Если шадхару так хочется думать, что он раздает указания — пусть думает.

Мне кажется, или с его пальцев срывается голубая искорка и проносится мимо меня в оранжерею?

Присматриваюсь к шадхару, но Кайан делает вид, что ему наскучило общение со мной — естественно, проконтролировал, что все идет по его указке — и углубляется в документы. А Бенджи начинает носить кадки с цветами.

От мелких до действительно огромных. К сожалению, мне приходится смириться с тем, что из всего богатства сохранилась хорошо, если треть. А из этой трети хорошо, если половина мне знакома и не собирается кусать меня сразу после того, как отогреется.

Я окидываю взглядом кабинет и выбираю для цветов места. Бенджи, вспотевший от тяжести и старания, послушно расставляет горшки.

В кабинете начинает пахнуть сырой землей и хвоей, а еще чем-то, напоминающим запах герани. Но ее я среди цветов точно не замечаю.

— Неара? — Кайан отрывает взгляд от документов и, кажется, удивляется, обнаружив рядом с собой цветник. — Вы решили превратить мой кабинет в склад умирающих растений?

— Это выжившие растения, — отвечаю я, с удовольствием замечая его раздражение. — Лекарственные растения, между прочим, которые еще можно спасти. И которые могут спасти кого-то другого.

— Найдите им другое место, — говорит шадхар. — Я тут работаю.

— И я тут буду работать, — указываю я на лабораторию, темнеющую за аркой. — И растения мне для этого нужны. Ведь в оранжерею же мне нельзя…

Кулак шадхара сжимается, едва не смяв один из документов.

А разве я обещала, что со мной будет легко?

Бенджи как раз заносит последнюю кадку и запирает дверь. Все, теперь надо будет думать, как и на какие шиши извернуться и восстановить оранжерею. Все же кабинет — это чуть лучше, чем ничего для растений, любящих солнце и определенные условия полива и влажности воздуха.

— И как же вы будете работать, неара Торн? Судя по отчетам и документам, — Кайан заглядывает в какие-то листы перед ним, — у вас нет образования. Вы же ромашку не отличите от пупавки и перетравите половину населения.

— Сухие бумаги и чужие слова — не всегда надежный источник, шадхар, — отвечаю я. — Вам ли не знать.

— Я привык верить только делам, — произносит он.

— Тогда будьте готовы удивляться, — обещаю я.

Мы с Бенджи выходим: он — заниматься дровами и каминами, а я в спальню матери, где провела ночь. Она, в отличие от отца, любила работать у себя. Начну с последних ее записей: они подскажут, что осталось после ее смерти. А дальше… Дальше придется импровизировать.

Глава 9

Вчера после тяжелой дороги и сюрприза с комнатой Элис я не стала особенно сильно рассматривать спальню ее матери: побыстрее легла спать. При свете свечей и камина тени скрадывали то, что сейчас бросалось в глаза: застарелые подтеки на обоях, трещины на потолке и покоробленные местами доски паркета.

Комната небольшая, со старой тяжелой мебелью из темного дерева. Простор создают огромные окна почти в пол, как и в спальне Элис. Ставни я утром открыла, чтобы хоть чуть почувствовать наступление дня, поэтому сейчас серый хмурый свет наполняет комнату, как будто накидывая покрывало угрюмости на всю обстановку.

Я подхожу к одному из окон. Вид отсюда открывается такой, что захватывает дух, но в то же время заставляет поежиться. Поместье стоит на самом краю утеса, и сейчас, внизу свинцовые волны Стального моря с грохотом разбиваются об острые скалы.

Пена взлетает на несколько метров вверх, ветер гонит клочья тумана. Безумно красиво дикой, первобытной красотой, но настолько же смертоносно.

В комнате ощутимо выстыло за ночь и утро. Если не заняться этим сейчас, то потом придется согревать все заново. Хотя совсем холодно уже не будет: мне кажется, что с того момента, как Марта зашла на кухню, дом как будто начал оживать — все же она долгие годы была его душой и бьющимся сердцем.

Но и мерзнуть сейчас не хочется. Подхожу к камину и ворошу кочергой угли. Они подернулись пеплом и едва тлеют, если оставить так, то совсем остынут. Подкидываю пару поленьев из корзины.

Дерево сухое. Даже если и было влажное вчера, то за ночь рядом с камином подсохло, поэтому от жара углей поленья быстро начинают тлеть, и вскоре на них пляшут язычки пламени.

Звук камина немного пугает, но в целом он работает нормально. Можно будет сказать Бенджи, чтобы сначала проверил остальные, а этот оставил последним. Хотя нет, последним можно оставить тот, что в комнате шадхара — ему же не холодно!

Когда пламя разгорается ровнее, я начинаю осмотр.

Изящный, дамский секретер у окна весь завален свитками и перьями с засохшими чернилами. Они хаотично валяются: видно, что кто-то копался в бумагах, не заботясь о том, что оставит за собой беспорядок.

Впрочем, далеко не надо ходить, чтобы понять, кто это был. Что отчим искал? Расписки? Накладные? Вряд ли тогда я это найду. Но я и не за этим шла. Мне нужен лабораторный журнал матери Элис, чтобы понять, с чем она работала.

Я выдвигаю ящики один за одним, и везде меня ждет неудача. В основном — хлам. Старые письма с соболезнованиями, какие-то газетные статьи, рисунки Элис. Но я точно знаю, что тетради должны быть здесь. Я хочу, чтобы они нашлись.

Осматриваю секретер со всех сторон. Справа, слева, даже под него залезаю — никакого намека на скрытые ящики. Ну так же не должно быть?!

Может, она хранила их где-то в другом месте? Я подхожу к туалетному столику с большим запыленным зеркалом. Отчим, помнится, запретил Марте убираться в этой комнате, а Элис не горела желанием сюда ходить — тяжело переживала смерть мамы.

Ну а Крауг этим, как мы видим, и воспользовался. Открываю шкатулку, которая когда-то была просто сокровищницей для Элис, а теперь в ней ровным счетом ничего ценного. Бархатные гнезда для колец и колье зияют пустотой, лишь одинокая медная брошь с отломанной застежкой валяется на дне. Отчим вымел все подчистую.

Проверяю ящички — пара кистей, костяной гребень и рассыпанная пудра. Намека на записные книжки нет. Со вздохом смахиваю с зеркала пыль и всматриваюсь в свое отражение.

Ну что тут скажешь? Элис, конечно, была красивой, но хрупкой фарфоровой куклой с бледной кожей, тонкой шеей и выпирающими ключицами. Точнее, теперь это я. Но кое-что сейчас выпадает из этого образа — взгляд.

Да, эти большие цвета плавленной карамели глаза принадлежат несчастной девушке, но взгляд… Именно по нему я узнаю себя. Особенно в тот миг, когда я поклялась себе выжить, несмотря ни на что: ни на то, что мой отчим умудрился повесить на меня свои долги, ни на то, что вопреки оправдательному решению суда, меня уволили, и мне пришлось уехать чуть ли не на другой конец страны, чтобы найти работу, ни на то, что тот, кто уверял в любви укатил в отпуск с подругой.

Именно я сейчас смотрела на себя в зеркало, свято уверенная, что что бы ни произошло теперь — я выстою. Отомщу за Элис, отстою это поместье, восстановлю дело ее родителей. Ведь не так просто в это тело закинуло именно меня?

— И нос этому вредному шадхару я тоже утру! — восклицаю я вслух, хлопая ладонями по крышке туалетного столика.

И где-то сбоку раздается щелчок…

Я даже замираю от неожиданности на несколько мгновений. Неужели?.. И правда. Сбоку, ближе к задней стенке на туалетном столике виднеется отщелкнутый ящичек.

Две толстые тетради в кожаных переплетах. Оно. Точно оно!

Первая — с потертой обложкой из мягкой кожи, чистая — явно личный дневник. Я открываю его наугад, пробегаю глазами по строчкам, написанным летящим, нервным почерком. Про Элис, про отчима, про болезнь…

Потом. Сяду и подробно изучу, потому что Элис слишком мало знала о жизни матери. Все, что клубится в моей памяти — резкий запах реагентов и трав, усталый потухший взгляд матери и только временами завтраки в столовой. Чаще мать просто забывала поесть, и Марта относила ей что-то в кабинет.

Я с хлопком закрываю дневник. Возможно, тут же найдется и компромат на отчима, не могла же мать не замечать, чем Крауг занимается.

А вот вторая тетрадь, более строгая, с переплетом из твердой кожи, покрытой каким-то защитным составом, и плотными страницами, кое-где испачканными реактивами, — как раз то, что мне нужно.

Даже лучше: это не только записи рецептов и их действия, но и бухгалтерская книга. Что закупали, что продавали, сколько, когда, адреса, имена. Все есть. Как и куча прочерков напротив названий ингредиентов и лекарств.

Причем цвет чернил, толщина линий и разные пометки говорят мне о том, что эти прочерки появлялись не одновременно — последовательно.

Похоже, оранжерея начала разрушаться уже давно. Просто сначала процесс был не очень заметным, а потом проблемы стали нарастать снежным комом. На это наложился образ жизни отчима и нехватка средств и… Вот, я пришла к тому, что из обширного разнообразия растительного сырья, мне достаются лишь крохи.

Я листаю страницы, обращая внимание на записи заказов, которые мать Элис, надо сказать, вела очень скрупулезно и точно. Но чем дальше, тем хожу: сухие цифры и короткие приписки на полях кричат громче любых жалоб.

“15 сентября. Таверна „Хромой Краб“. 30 флаконов „Морского бриза“ . Оплата — в счет долга за уголь, 3 серебряных”.

Осознаю, что я, фактически, не знаю, много это или мало, потому что Элис была слишком далека от торговли и банального денежного оборота. То есть в ее понимании было, что медяк — это копейки, если переводить на мой язык. Или что сумма, озвученная в качестве долга за налоги, огромна.

Но все, что касается бытовых трат — она была как слепой котенок. Мне придется в этом разбираться самой. И желательно сделать это быстро и не привлекая лишнего внимания.

“2 октября. Портовый скупщик Варрик. Сдала партию мази от ревматизма. Он сбил цену вдвое, потому что Вальтер ему и так должен. Мерзавец. Но наш лунник почти загнулся, а порошок нужен — придется докупить. Еще нужны деньги на спирт, хотя бы самый дешевый”.

Грязный спирт — убийство итогового продукта. Надеюсь, у них тут есть хотя бы средство для перегонки? Чувствую, придется поработать.

“20 октября. Частный заказ. Леди Вильерс. Омолаживающий тоник. Ингредиенты: жемчужная пыль, эфирное масло розы, сок алоэ. Себестоимость — серебряный. Продала за пять. Деньги зашила в подол старого зимнего платья”.

Платье? Хм… Надо будет перетряхнуть гардероб. Есть надежда, что в тряпки матери Крауг не полез — побрезговал.

Но больше всего вдохновляет одна из последних записей.

“4 ноября. Срочный заказ от капитана шхуны „Бесстрашный“. Противоядие от укуса скальных скорпионов. Партия большая — они отправляются к южному разлому в воскресенье. Если успею, он заплатит золотом”.

Чуть ниже — расчет рецепта, себестоимость ингредиентов и неровная подпись: “Хватает!”

Ниже короткий список заказов от нескольких лавочников и один без подписи.

Успела ли она до воскресенья? Заплатил ли ей капитан за заказ? Ничего не написала. Судя по датам, это было за неделю до смерти мамы. Если Крауг там не хозяйничал, то хотя бы следы от приготовления заказа должны остаться. Или ингредиенты, если она не делала.

Я закусываю губу. Главное, что у матери была сеть сбыта. Пусть мелкая, пусть не шибко доходная, но реальная. И, возможно, если я вернусь к ним же со своим предложением, они с большей радостью согласятся.

Рецепты есть, последние записи о торговле и ингредиентах есть. Пора провести инвентаризацию и найти в определителях те растения, которые мне неизвестны, но в рецептах фигурируют. Со всем остальным — разберусь!

Я прячу тетрадь в складках юбки, а дневник матери Элиз убираю под подушку. В столик убирать не рискну — вдруг открылся в этот раз случайно и второй раз стукнуть не поможет?

Теперь — в лабораторию. Нужно сверить записи в журнале с реальностью. Ах, да… И отвязаться от шадхара, он же как обычно начнет задавать глупые вопросы. Показывать ли ему тетрадь?

Глава 10

Путь в лабораторию снова идет через “территорию дракона” — кабинет отца Элис. День за окном постепенно переходит в стадию угасания, поэтому светильник на столе отца сейчас кажется невероятно ярким.

И пахнет в кабинете больше не застарелой пылью и отголосками химикатов, а горьковатой кислинкой от растений и… почти неуловимо ароматом шадхара, который, кажется, теперь въелся в мой мозг. Это небольшое изменение преображает кабинет. Он перестает быть бездушным.

Кайан сидит за столом отца, изучая стопку пожелтевших расписок и брезгливо перебирая их длинными пальцами, словно это грязные салфетки.

— У вас не вышло придумать плана побега через дымоход? — его голос звучит ровно, без явной насмешки, но с легкой вибрацией, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Или вы соскучились по моему обществу, неара Торн?

— Вы слишком хорошего мнения о себе и слишком плохого — обо мне, — парирую я, подходя к столу, но останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я оценивала масштабы своего бедствия. Судя по выражению вашего лица, вы тоже. Что там? Очередное подтверждение того, что мой отчим был не финансовым гением, а финансовой катастрофой?

Шадхар поднимает на меня взгляд. В льдисто-голубых глазах пронизывающий сканер: у него уже создано впечатление обо мне, точнее об Элис, но я каждый раз оставляю на нем трещину. Правильно: быть закостенело уверенным в чем-то мешает шире смотреть на вещи.

— Катастрофа… Интересное описание вы придумали всей ситуации, — он небрежно отбрасывает бумаги одну за одной. — Лошади, карты, снова карты. Знаете, что обычно делают люди, загнанные в угол, Элис?

Он впервые называет меня по имени, и это вызывает смешанные чувства, потому что звучит… более лично и опасно одновременно.

— Продают душу дьяволу? — предполагаю я, скрестив руки на груди. — Или открывают незаконные разломы в поисках халявного эфира?

Черт. В этом мире нет дьявола. Заметит ли шадхар мою оговорку? И вообще… Меня первый раз посещает мысль: а как тут относятся к душам из других миров? Было ли уже хоть когда-то такое?

— Они начинают искать, на кого все переложить, — выводит меня из внезапной задумчивости Кайан.

Но вопрос о том, заметил он “дьявола” в деталях или нет, отходит на задний план. У меня пересыхает во рту, потому что я догадываюсь, что это может подразумевать шадхар под этими словами.

— Ваш отчим не был владельцем поместья и лишь косвенно мог им распоряжаться, — произносит шадхар. — Но деньги-то должны быть обеспечены. Поэтому все расписки — с вашем именем в качестве поручителя. Ваш отчим заложил даже урожай будущего года, который еще не посажен.

— Не может быть… Элис… Я ничего не подписывала, — пытаюсь вернуть своему голосу уверенность. — Не совсем же я дура.

— Да вот… Слушаю вас, и кажется, что не совсем. А смотрю на документы, — он протягивает мне один из листов. — И начинаю сомневаться.

Прислушиваюсь к своим ощущениям, словно перебираю папки в картотеке, но ничего подобного не припоминаю. Элис ничего не подписывала. И это хорошо. Плохо, что теперь в этом убедить Кайана.

— Это подделка, шадхар, — увереннее говорю я. — Но специалист тут вы, поэтому вам это и доказывать. Если, конечно, вы хотите найти настоящего преступника.

Он чуть наклоняется вперед, вглядываясь в мои глаза, словно замечая, что там, внутри, вовсе не юная аристократка в беде.

— Знаете, что я выучил за свою жизнь? В отчаянии — люди способны на самые отвратительные поступки. На предательства, на преступления…

— Или на каторжный труд, — возражаю я, глядя ему прямо в лицо. — Вы видите долги и ищете мотив для преступления. А я вижу долги и понимаю, почему мать работала до изнеможения и что свело ее в могилу. Попробуйте, шадхар, возможно, это будет более эффективно.

Никто из нас не отводит взгляд. Воздух между нами словно густеет. Это не допрос, это дуэль. Он давит авторитетом, я — упрямством. И, кажется, мое упрямство его забавляет.

— У вас удивительная способность, — наконец произносит он тихо. — Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?

— Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.

Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.

— Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?

— В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?

Он качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.

— Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.

Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.

— Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? — язвлю я.

Но перед входом я невольно делаю полшага назад, чувствуя, как к горлу подкатывает иррациональная паника. Темнота в лаборатории густая, почти осязаемая. Шадхар, видимо, замечает мою заминку. С его пальцев срываются огоньки и влетают внутрь, разгоняя мрак. Я с облегчением выдыхаю и переступаю порог.

Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.

Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы. Красиво.

Пока не приглядишься.

На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то его погромил или намеренно сломал — нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.

Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.

Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того, чтобы заменить, его концы связывали бечевкой. На одной из реторт — трещина, аккуратно заклеенная чем-то вроде смолы.

Мой отчим брезгливо сказал бы: “Баба, что с нее взять!” А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?

— Впечатляет, — одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. — Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.

Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.

— Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, — с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. — Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера — это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.

Я подковыриваю щепку, цепляю ее ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня — и в его глазах появляется уважение.

Пробегаюсь взглядом по полупустым пыльным полкам, по паутине в углах и затертым ручкам шкафов. Внутри там тоже все не лучше. Банки с выцветшими этикетками, жестяные коробочки с порошками. И даты на них, которые совсем не радуют.

— Вытяжка из раковины золотистого моллюска… Срок годности… — читаю я этикетку и тяжело вздыхаю. — Просрочено. Порошок сушеной гадюки... закончился. Спирт... ну, хоть спирт есть, хотя осадок странный.

Как мама Элис умудрялась делать качественный продукт вот на этом? Из того, что было?

— Удивительно, — голос Кайана звучит задумчиво. Он стоит у стола с реактивами. — Если верить отчетам, ваша мать делала сложные составы. Обезболивающие, заживляющие.

— И что не так? — настораживаюсь я.

В журнале это тоже записано, но что, если отчим и тут что-то мог “подкорректировать”.

— Что здесь нет ни стандартных стабилизаторов, ни катализаторов…

Я хмурюсь. В журнале про это не было ни слова.

— Голь на выдумки хитра, — усмехаюсь я. — Когда от результаты работы зависит жизнь твоя и близких людей, наверное, найдется выход.

— Или это просто талант, — Кайан задумчиво рассматривает пузырь из темно-коричневого стекла с притертой крышкой.

И в его интонации нет сарказма. Только задумчивое удивлени. Он так умеет?

Понятия не имею, с чего тут начать: чтобы хоть что-то приличное сделать, надо перебрать все, вымыть, починить. И мне одной рук на это не хватит. Бенджи? Нет, для него у меня есть другое, гораздо более важное задание. Марта? Посмотрим…

Я подхожу к перекошенному прессу, и на автомате тянусь у нему.

— Подзовите свой свет сюда, мне не видно, — прошу я, забывая о субординации.

Кайан хмыкает, но решает просто понаблюдать и делает жест, отчего все его огоньки зависают вокруг нас. Я нахожу на столе отвертку с расщепленной ручкой. Если ослабить контргайку, выровнять вал и затянуть снова...

Я высовываю от старания кончик языка, терплю противный прогорклый запах смазки, но не отступаю, даже когда кажется, что у меня ничего не получится. Шадхар кладет свою ладонь поверх моей и чуть-чуть нажимает. Металл скрипит, сопротивляясь, но потом с щелчком встает на место. Рычаг теперь ходит плавно.

Только вот я не спешу поднять взгляд — настолько неожиданной и смущающей показалась его помощь. И опять этот аромат.

— Вы не перестаете меня удивлять, неара Торн, — констатирует шадхар. — Нетипично для благородной леди. И слишком…

— Подозрительно? — заканчиваю за него я. — Почему это подозрительно для меня, но нормально для моей матери? Она же тут работала.

— Но вы починили то, что она не смогла, даже особенно не задумываясь о причинах проблемы, — возражает Кайан.

Журнал я ему пока не покажу. Сначала сама все изучу. И соотнесу с личным дневником.

В этот момент в углу лаборатории что-то хлопает, металлическая банка с грохотом падает, оттуда рассыпается труха от каких-то старых засушенных растений.

Мы с шадхаром оба вздрагиваем, оборачиваемся, и он тут же занимает боевую стойку.

На одной из верхних полок сидит Бродяга, рассеянно глядя на нас.

— Я умираю!

Глава 11

Мы вместе с шадхаром смотрим на этого наглеца и понимаем: врет. И не краснеет, В смысле даже не думает сделать вид, что ему стыдно.

— Неара Торн, вы все еще всерьез уверены, что это меховое недоразумение действительно вам нужно? — усмехается шадхар, не опуская руку с красным свечением вокруг пальцев.

— Да вот… Уже начинаю сомневаться, — отвечаю я.

— Как можно! — восклицает енот, прикладывая лапки к груди. — Все! Вы ранили меня в самое сердце! Теперь точно умираю. Бессердечные! Пока вы тут заигрываете друг с другом я вынужден голодать, потому что Марта запретила до обеда!

— Бродяга! — я моментально вспыхиваю праведным гневом. — Может, и правда воротник?

Кайан хмыкает, и этот звук удивительно похож на сдержанный смех.

— Мне не привыкать к тому, что все считают, что у меня нет сердца, — произносит шадхар. — Полагаю, ваше мохнатое наследие пытается донести, что Марта послала его за нами. Пришло время обеда.

— Слышала? Все-таки не совсем безнадежен! — вопит Бродяга и, не дожидаясь ответа шадхара, сигает с полки прямо на плечо Кайана, оттуда на стол и пулей вылетает в арку.

Кайан замирает, стряхивая с безупречного камзола невидимую пылинку, оставленную лапой енота.

— Так вы не возражаете? — спрашивает он.

— Против чего? — решаю уточнить я.

— Против нового полосатого воротника. Зиму в этом году обещают суровую, — замечает шадхар, но в глазах пляшут бесята.

Он на мгновение мне кажется значительно моложе, как будто с него слетает маска, которую он привык носить, как будто внутри этого хмурого и вечно недовольного служаки все еще жив хулиганистый парнишка.

— Идемте, Элис, — он возвращается к своему привычному выражению лица. — Не будем расстраивать Марту. И я хотел бы понять, что вы собираетесь делать, и насколько это будет мешать мне.

— А разве вам не мешает вообще все? — усмехаюсь я.

— Вы слишком хорошего обо мне мнения, — язвит шадхар.

Я иду за ним, чувствуя, как внутри разжимается пружина страха. Он даже умеет шутить! Ну и, в конце концов, помог с прессом. Может, и есть в нем что-то хорошее?

Обед тоже кстати: сытый дракон — это уже половина победы. А я уверена, что Марта готовит лучше меня и не будет ограничена только яичницей.

Шадхар приказал накрыть на кухне, за уже привычным столом, потому что столовая, которая успела выстудиться, не способствовала бы спокойному обеду — зубы бы стучали от холода, а не занимались пережевыванием пищи.

На кухне же уютно: через окна виден запущенный подъездной двор, припорошенный снегом, серая лента дороги и плотная стена хвойного леса, за которым туман скрывает горы. Именно там, среди них, как подсказывает мне память Элис, и находится один из ближайших разломов.

Гримспорт — прибрежный городок, перевалочный путь для тех, кто едет “обогащаться”, работать на шахтах у самого разлома. Все знают, что оттуда можно или вообще не вернуться, подцепив неизлечимую магическую лихорадку, или стать богачом. Только этим богатством сможешь наслаждаться недолго — работа в шахтах сокращает жизнь вдвое, а то и втрое.

Именно там добывают те самые эфиролиты, сердцевинные камни для артефактов, самый ценный и подлежащий контролю товар в стране. Именно в их контрабанде обвиняют меня. Бред же! Девчонка, которой едва стукнуло восемнадцать и которая вообще ничего не знает о жизнь — и вдруг контрабандистка. Да ей мозгов бы не хватило!

А мне теперь надо, чтобы моих мне хватило разобраться во всем.

Марта суетится у плиты. Она смогла преобразить кухню для того, чтобы “господам было приятнее есть”. Я хотела ей ответить, что настолько голодна, что кружевная скатерть и идеально сервированный стол мне вообще погоды не делают, но… Потом присмотрелась и поняла, что делают.

Стало намного приятнее, по-домашнему тепло и душевно.

Бродяга сидит на высоком стуле у рабочего стола и что-то уже активно жует.

— Бродяга, ты помыл лапы? — спрашивает Марта, строго глядя на енота.

— Три раза! — отвечает ей зверек.

— За сутки или за неделю? — внезапно вырывается у меня.

— За утро, — обиженно отвечает енот.

Марта так выразительно на него смотрит, что он тут же решает отложить свой кусок булки, исчезает и появляется уже у крана с водой.

— И с мылом! — напоминает экономка.

— Мы, пожалуй, обойдемся без напоминания, — произносит шадхар, пропуская меня к раковине первой. — Но я рад, что хоть кто-то прививает этому мохнатому недоразумению манеры.

— Элис не знала о нем, — говорит Марта. — Я уверена, что госпожа прекрасно справилась бы с его воспитанием.

— Не знала? — хмыкает Кайан, бросая на меня выразительный взгляд.

Даже если не знала — неужели непонятно, что мне стало жалко этого хулигана. Живой же.

— Присаживайтесь, Элис, — Марта указывает на стол. — И вы, шадхар Рад'Исент. Чем богаты.

На столе — супница с похлебкой из вяленого мяса и сушеного сельдерея. Запах густой, вкусный, но я-то знаю, что припасов почти нет. Рядом — серые лепешки и пара сморщенных яблок.

— Я уже отправил сообщение о том, чтобы нам привезли припасы, — Кайан занимает место во главе стола. — Благодарю, Марта.

Он ведет себя почти расслабленно, хотя его сила все равно ощущается как статическое электричество в воздухе. Но мой аппетит ничего не испортит! Даже испытующий взгляд шадхара.

Пользуясь памятью Элис, я кое-как припоминаю, как должна есть аристократка. Потому что Марта к этому всегда относилась трепетно.

Салфетка на колени — и плевать, что этому платью уже ничего не страшно. Бесшумно помешать, чтоб остудить. Зачерпнуть от себя и коснуться ложкой края, чтобы не капало. Есть с острого края.

А вот это все, кажется, поумерит аппетит — я пока так буду есть, скорее состарюсь! Правду отчим сказал: можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки… Ладно. Кажется, шадхар больше внимания стал уделять своей еде. А Марта отвлеклась на чайник.

Можно так сильно не напрягаться, но переучиваться придется, если я планирую тут оставаться, а других перспектив я пока не вижу

Марта подхватывает тяжелый чугунный чайник и слишком резко дергает его ручку. Раздается резкий, сухой щелчок лопнувшего металла. Старое ушко не выдерживает. Чайник кренится, массивная крышка соскальзывает, и столб перегретого пара вперемешку с кипятком обрушивается прямо на предплечье Марты.

Грохот упавшего чугуна тонет в её резком выдохе. Она не кричит — лишь стискивает зубы, моментально бледнея.

Глава 12

Чайник падает на плиту, кипяток с шипением разливается по раскаленной поверхности, и кухню наполняют клубы пара.

Мир как будто замирает, а мозг переходит в суперскоростной режим. Схема в голове выстраивается автоматически, и действовать я начинаю быстрее, чем все успевают сделать вдох.

Я замечаю, как Марта уже тянется к обожженному предплечью. В панике. Неосознанно, просто на рефлексах. Вскакиваю с места, опрокидывая стул и командуя:

— Не смей трогать! — рявкаю так, что, кажется, даже шадхар задумывается о том, что же ему трогать нельзя.

Но я не могу допустить, чтобы Марта содрала кожу: нестерильные у нас условия, а антибиотиков еще не придумали. И заживать дольше будет.

Оказываюсь рядом с экономкой практически в отчаянном прыжке и жестко перехватываю запястье.

— Марта, — ловлю ее взгляд, заставляя концентрироваться на мне. — Дыши. Смотри на меня. Все хорошо. Дыши.

Она в шоке, зрачки расширены, дыхание прерывистое. Меня радует только то, что работала она с закатанными рукавами, и теперь не нужно освобождать ожог от ткани, которая создала бы дополнительные сложности.

А вот картина меня не радует. Кожа пунцовая, местами уже белеет — верный признак того, что пузыри появятся с минуты на минуту. Вторая степень. Гадость какая.

— Давай к раковине! — я буквально тащу Марту к крану.

— Элис, деточка, да что вы, сейчас маслом помажем и… — лепечет экономка, пытаясь вырваться, а у самой уже губы белеют

— Еще чего придумала, — отрезаю я, толкая ее руку под струю холодной воды. — Масло создаст пленку, температура уйдет внутрь, и получим мы мясо Марты в собственном соку.

Юмор, конечно, черный. Стресс сорвал все ограничения, и я болтаю, что в голову лезет.

Однако Марта замолкает, ошарашенная моим тоном, и перестает сопротивляться. Я включаю воду на полную. Она холодная, но этого мало. Нужно непрерывное охлаждение минимум пятнадцать минут.

Я поворачиваю голову к шадхару. Он стоит рядом, мрачно следя за моими действиями. Представляю, что у него теперь в голове относительно моего поведения.

Но могла ли я вести себя иначе? Определенно нет.

— Не стойте столбом, шадхар, поддержите Марту.

Она действительно дышит неровно, тело начинает дрожать, а на лбу появляется испарина. Отходняк.

— Вы приказываете мне? — спрашивает Кайан.

— Если хотите жить во вменяемых условиях, а не на походном сухпайке, пока вы в этом доме, — жестко произношу я, не отпуская руку экономки, — то постарайтесь быть поддержкой и опорой Марте, пока она не свалилась в обморок.

Шадхар больше привык командовать, чем подчиняться, и об этом просто кричит его вид. Но сейчас он сосредоточенно и очень аккуратно придерживает Марту. Мне явно потом многое придется объяснять, только вот сейчас не до этого.

Мелькает мысль, что обидно, что в этом мире магией можно сделать многое, но только не лечение. Здесь магия — это скорее разрушение, трансформация. А заживление — слишком тонкий процесс, с которым не справляются маги и драконы.

Так что лекари и аптекари тут очень нужны.

В дверях появляется немного неуклюжий и сильно взволнованный Бенджи, похоже, прибежал на грохот и крики. Главное — вовремя.

— Бенджи! — привлекаю я его внимание к себе. — Тащи одеяло скорее! Марту нужно согреть, сейчас начнется озноб.

Бенджи сам немного бледнеет, не в силах оторвать глаза от экономки в руках шадхара. Но кивает и убегает.

Так… Едем дальше: енот не задействован. Сидит на шкафу, прижав уши.

— Бродяга! Нужно полотно. Чистое. И из лаборатории что-то с подписью “от боли”, — командую я.

Вдруг найдет, мало ли.

— Я мигом! — енот, обрадовавшись, что может быть полезен, растворяется в воздухе.

Я продолжаю держать руку Марты под водой, наблюдая, чтобы она не свалилась в обморок.

— Болит? — спрашиваю я ее, не прекращая контролировать процесс.

— Жжет… как огнем, — шепчет она, кусая губы. — Элис, откуда вы…

— Потом, Марта. Все вопросы потом, — обрываю я.

На столе материализуется енот. В зубах он тащит сверток какой-то ткани, а в лапах прижимает два пузырька.

— Вот! Я нашел тут это «Настойка лилоцвета». Пойдет? — спрашивает енот.

Я едва ли знаю, что такое лилоцвет. Но зато Элис знала с детства. Когда-то только он мог снять мигрени, что мучили отца. Пара капель на полстакана воды.

— Пойдет, — киваю я. — Бродяга, мне нужен чистый стол. Шадхар, усадите, пожалуйста, Марту на стол.

Енот моментально разбирает наш неудавшийся обед, освобождая место для перевязки.

Марта, кажется, реагирует все меньше.

— Это — внутрь, — командую я.

Я отвлекаюсь и растворяю две капли настойки в чистой воде. Марта послушно пьет.

Кожа ярко-красная, вздулись три крупных пузыря. Целостность не нарушена, это хорошо. Главное, чтобы не лопнули.

Я разворачиваю ткань, которую принес Бродяга. Стираное, но влажное. А должно быть стерильное.

— Шадхар, — окликаю я мужчину, который оказался без дела. — Мне нужно, чтобы вы разогрели ткань почти до возгорания, а потом охладили.

— Вы хотите, чтобы я использовал боевую магию на тряпке? — он смотрит на меня как на умалишенную.

— Мне все равно, какую магию вы используете. Мне нужна чистая и сухая тряпка!

Кайан прикрывает глаза, как будто сосредотачивается, и через пару мгновений над полотном поднимается белый парок.

— Благодарю, — киваю я, не глядя на него.

Ловкими, отточенными движениями, которые впечатаны в мою мышечную память, я накладываю свободную повязку. Не давить. Просто прикрыть от воздуха и грязи.

— Всё, — выдыхаю я, завязывая последний узел. — Теперь покой и много питья.

В этот момент возвращается Бенджи с пледом. Я укутываю Марту, которая, кажется, начинает отходить. А значит, будут вопросы. Будет в очереди за шадхаром.

— Бенджи, отведи Марту к ней и посиди с ней рядом. Если что — зови меня, — я протягиваю ему стакан с водой.

Конечно, сделать бы воду с медом, но искать его сил нет. Бродягу попрошу, чуть позже сделаем. Бенджи кивает и помогает экономке встать.

Я отхожу от стола, подхожу к раковине и тщательно мою руки, смывая чужую боль и напряжение. Только сейчас замечаю, что у меня самой дрожат колени.

— Мне кажется, или это стоит обсуждения? — раздается голос шадхара.

Глава 13

Как официально. Еще б допрашивать начал! Хотя с этого станется — он может и допрашивать: он шадхар, а я — подозреваемая.

Напряжение сходит, нервная система после перегрузки переключает режим работы, и у меня перед глазами начинает плыть. В пору самой грохнуться в обморок. Но где уж там! Шадхар требует ответов:

— Удивительная стойкость для молодой аристократки, — совсем рядом раздается голос шадхара, низкий и вибрирующий, словно предупреждающее рычание.

И снова этот аромат, который затуманивает мозг. Он как еще одно оружие этого невыносимого дракона.

Я намеренно долго вытираю руки полотенцем, чтобы оттянуть момент, когда мне нужно будет объяснять. Пальцы тоже начинают дрожать, не меньше коленей, тело будто ватой набили и в морозилку засунули.

Да уж, не особо выносливой была Элис, придется это исправлять, если я хочу со всем справиться.

Кайан стоит теперь слишком близко, я даже чувствую жар его тела. И, честно говоря, сейчас именно это заставляет меня наплевать на то, что с его стороны это нарушение всяких границ. Мне нужно согреться — пусть стоит.

Я разворачиваюсь и почти утыкаюсь носом в его грудь. Широкую, мощную, горячую. Упираюсь руками в нее, чтобы чуть отстранить шадхара, ну и погреть совсем заледеневшие от спазма сосудов пальцы.

Мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Кухня вдруг кажется крошечной, а воздуха в ней — катастрофически мало.

— Что именно вы хотите обсудить, шадхар? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — То, что я не дала нашей экономке остаться калекой?

— Ваши приказы, ваши знания, ваше умение… держать удар, — вместо того, чтобы отстраниться, Кайан сдвигается еще ближе, и я невольно вжимаюсь поясницей в край раковины. — Милая тихая графиня, которая вышивает и рисует. Мало того дерзит, так еще и ведет себя как лекарь в военном лагере. Как так, неара Торн?

Он произносит мое имя так, будто пробует его на вкус, пытаясь раскусить фальшивку.

— Откуда вам делать выводы? Из записей тех, кто состряпал фальшивое дело? Или вы судите по тому короткому времени, что меня пытались заставить признаться в том, чего я не делала? Не слишком ли это непрофессионально для главного шадхара? — лучшая защита — это нападение. — Вы видели лабораторию, Кайан. Вы знаете, кто мои родители. Я провела с ними всю жизнь.

— Сидя в углу с куклой? — скептически выгибает бровь он. — Ваши родители не допускали вас к работе.

— Меня не допускали к ингредиентам, на которые не было денег, и к оборудованию, которое я могла сломать, — лгу я, глядя ему прямо в глаза. И чем увереннее я это делаю, тем проще это звучит. — Но у меня были глаза и уши. Я сидела там часами. Смотрела и слушала.

Кайан молчит, его взгляд скользит по моему лицу, изучая каждую черточку. Он ищет подвох.

— Знать и наблюдать — это одно, — медленно произносит он, опираясь руками о столешницу по обе стороны от меня, заключая в капкан. Его лицо теперь на одном уровне с моим. Тепло его тела окутывает меня, и это пугающе приятно. — Но... Вы не запаниковали. Вы командовали. Все в народе знают, что ожоги надо мазать маслом. Но… вы запретили. Так сделал бы любой из медиков моего отряда, но не обычный обыватель.

— Это страх и логика, шадхар, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Первый позволил быстро собраться, вторая, к счастью, помогает осознавать простые вещи, касающиеся распространения тепла.

В его ледяных глазах что-то вспыхивает. Золотые искры драконьей магии на дне зрачков, губы растягиваются в опасной улыбке, обнажающей острые клыки. Привыкну ли я, что у нормального с виду человека есть такие?

— Я здесь, чтобы найти истину, — произносит он. — И я ее найду, можете не сомневаться.

Он неожиданно накрывает мою ладонь своей. Его кожа горячая, сухая и жесткая.

— У вас руки дрожат, — констатирует он, продолжая смотреть мне в глаза.

— Это нормально после такого сильного волнения, — отвечаю я и вовсе не вру. — Я испугалась за Марту.

Кайан медлит секунду, его большой палец едва ощутимо проводит по костяшкам моей кисти. Этот жест заставляет мурашки пробежать по моей спине. А затем он резко отстраняется, убирая руки и возвращая мне личное пространство, хотя холод, пришедший на смену его теплу, мне совсем не нравится.

— Пожалуй, с обедом сегодня покончено, — произносит шадхар, отходя все дальше. — Я буду в кабинете. И, Элис… С огнем играть опасно.

Опасно. Определенно. И почему мне кажется, что он только сделал вид, что удовлетворится моим объяснением? Мы или вернемся к этому вопросу снова, или… Он сам будет искать. А, значит, мне нужно быть особенно осторожной.

В отличие от шадхара я все же доедаю свой обед, на пару с Бродягой готовлю чай с медом для Марты и отправляюсь к ней.

В комнатке экономки стоит полумрак. Я рассчитываю найти ее на кровати, но она стоит у стола и что-то держит в своих руках.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, прикрывая за собой дверь.

— Уже лучше, — спокойно отвечает Марта, поворачиваясь ко мне. — Но у меня только один вопрос. Кто сейчас меня спрашивает?

Я не отвечаю сразу. Захожу в небольшую комнатушку с одним окном, выходящим на север и отбрасывающим серый свет на напряженную фигуру Марты.

На стене над изголовьем кровати — изображение трех пересекающихся колец и лампадой, символ местной религии. В комнате аккуратно и свежо: небольшая форточка впускает прохладный влажный ветерок с улицы.

Бенджи нет, хотя я просила его присмотреть за Мартой. Она, видимо, догадывалась, что я сама зайду и уже готовилась к этому разговору.

— Его нет. Я отправила его проверить камин в столовой, — тихо говорит экономка, правильно понимая то, что я окидываю помещение взглядом. — Чтобы господа больше не пугались от вот таких глупых случайностей.

Прикрываю дверь за собой и подхожу ближе к Марте, чтобы поставить на стол чашку.

— Это не глупая случайность, — отвечаю я. — Это важно. Для ожога важнее всего именно первые мгновения после травмы.

Она качает головой, неловко ведет рукой и морщится от боли.

— Тебе лучше лечь, — говорю я. — Давай помогу.

Я хочу придержать ее, чтобы помочь устроиться на кровати, но она делает шаг назад, сохраняя расстояние между нами.

— Я очень благодарна и за помощь, и за внимание, — произносит она, не сводя с меня пронизывающего взгляда. — Но мне действительно важно понять, с кем я сейчас веду беседу.

Врать бессмысленно. Я понимаю это с кристальной ясностью, глядя в усталые, покрасневшие от боли, но такие проницательные глаза Марты.

Она нянчила Элис с пеленок, она знает каждый её жест, каждую интонацию, каждую привычку. Мои навыки первой помощи, моя манера говорить, моя решительность на кухне — для шадхара это подозрительно, но его-то еще можно запутать, найти более-менее логичное объяснение.

Для Марты мое поведение — неопровержимое доказательство, что я не Элис. Она не смогла бы действовать так хладнокровно, приказывать аркану. Девушка скорее бы впала в панику или заплакала бы. И уж точно не рассказывала про “Марту в собственном соку” и накладывать асептическую повязку.

Не дождавшись моего ответа, экономка решает предположить:

— Что это? Искусная иллюзия? Вас послал Крауг? Для чего? Отнять то, до чего все еще не успел добраться? Сомневаюсь, что еще что-то такое есть в этом доме.

Тишина в маленькой комнатке становится плотной, звенящей. Я медленно выдыхаю, опускаясь на край жесткой кровати рядом с ней, опускаю голову, разглядывая свои руки — руки Элис. Тонкие, бледные, без мозолей, с аккуратными ногтями.

— Нет, Марта, я не иллюзия, — отвечаю я, а ощущение, будто ныряю в ледяную воду. — И Крауг меня не подсылал, но я действительно не Элис.

Лицо экономки дергается, но она стойко выдерживает эти слова.

— Что с ней? — спрашивает Марта.

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — В один миг я открыла глаза и обнаружила себя на суде. Перед вопросом признаю ли я себя виновной.

Марта опускается рядом со мной, вздыхая. Все такая же прямая, как струна натянутая, стойкая, принимающая факты такими, какие они есть.

— И вы сказали, что нет?

— Конечно, — отвечаю я.

— Значит, это шанс, — глухо произносит она. — Элис была добрым, светлым, но совершенно беспомощным ангелом. Она не умела держать удар и гнулась под любым давлением. Моя девочка не могла противостоять такому мерзавцу, как Крауг.

Наступает молчание. Я не совсем понимаю, что она этим хочет сказать.

— Это все неслучайно, — Марта поднимает взгляд на круги на стене. — Я молилась за Элис Хранительнице, за ее душу, за то, чтобы дали ей сил выстоять, и Жнецу, чтобы он восстановил справедливость. Не знаю, кто из них откликнулся на мой зов, но, видимо, только так можно было спасти и ее душу, и ее тело, и… род. И отомстить.

— Ты предполагаешь, что Элис… мертва?

— Ее душа не умерла, она просто ушла к своим родителям, — твердо произносит экономка, глядя на меня. — Иначе бы она не вынесла всего того, что могло с ней произойти.

Ага, а, значит, я должна это выносить? Интересная справедливость мира, однако. Но кто знает, что со мной случилось в той необъятной луже?

— Марта, я не умею вышивать гладью, еще хуже я рисую. А уж покорности от меня не дождался даже мой кот, — отвечаю я. — Зато, раз уж я здесь, я действительно готова поднять аптеку, разобраться с долгами и хорошенько потоптаться по Каругу, он мне еще в суде не понравился.

Я подаюсь вперед, беря её здоровую руку в свои ладони. Мои пальцы холодные, её — горячие.

— Но мне нужна помощь. Мне нужна ты. Одна я не справлюсь, я совершу ошибку, проколюсь на мелочах, которых не знаю. Кайан — не дурак, он уже подозревает, — говорю я чистую правду. — Ты расскажешь ему, что я — не Элис?

Глава 14. Кайан Рад’Исент

Кабинет встречает полумраком и стойким запахом пыли, с которым по интенсивности конкурирует запах влажной земли. Эта неугомонная и упрямая неара как минимум на треть заставила кабинет полусдохшими растениями, половину из которых я видел впервые.

Пальцы сами тянутся к виску: боль, берущая начало где-то в глубине, потихоньку просачивается на поверхность, мешая сконцентрироваться. Но еще есть шанс, что очаг не разрастется и не превратится в пламя. Я разжимаю руку и опускаю ее на самую крайнюю папку, в которую я складывал все документы по доходам семьи Торн за последние два года.

Мать Элис работала, продавала некоторые лекарства за копейки. Немного помогала продажа урожая. Но почва в этих землях не особо плодородная, да еще и слишком близко к разлому — такой товар на рынке стоит дешевле.

В последний год стали продавать ценности и даже мебель, чтобы не голодать. Марта и этот мальчишка действительно и до этого работали хорошо, если за еду, а то и как сейчас — сами приносили из города.

Зато Крауг ни в чем себе не отказывал: об этом говорит вторая стопка. Выписки со скачек, карточных игр и даже пара долговых расписок из борделя. Конечно, не в Гримспорте — в Фортауне, главном городе провинции, куда и притащили на суд девчонку.

Крауг методично разорял поместье, словно термит. Он не просто мот и пьяница. Он паразит. Глупый, жадный паразит, который высасывал жизнь из этого дома, пока не осталась лишь сухая оболочка.

Но делал это так, чтобы потом не сдохнуть, а дожить до того момента, пока он не найдет новую жертву. Все документы, которые могли бы висеть на нем и по котором деньги стоило бы стребовать с него, только за подписью Элис Торн.

Можно было бы подумать, что он либо обводил девчонку вокруг пальца, либо опаивал ее чем-то. Но я больше склоняюсь к мысли, что Крауг просто подделывал документы. И если это доказать… Ему проблем точно не избежать, а значит, он будет заинтересован это все уничтожить.

Не просто так он хотел остаться в доме с Элис. Здесь есть доказательства его вины и невиновности Элис. Но есть и другая проблема: контрабанда слишком сложно для него, не того он полета птенчик. А, значит, что это не его идея — его кто-то использует.

Этот “кто-то” достаточно влиятелен, чтобы организовать быстрое расследование и остаться незамеченным. Ведь так просто свалить все на тихую и не умеющую дать отпор неару.

Впрочем, их расчеты нарушил не только я, как выяснилось. Сама неара Торн…

Я опускаюсь в кресло и откидываюсь на спинку, прикрыв глаза. Перед мысленным взором тут же возникают строчки их характеристики подсудимой: “Характер: замкнутая, молчаливая, склонная к меланхолии. Образование: домашнее. Навыки: вышивка”. Мать берегла ее, отец не подпускал к опасным реактивам. Она жила в своей комнате, вышивала, рисовала.

И что же предстало передо мной? Девица с зубками и ослиным упрямством!

Кухня. Грохот упавшего чайника. Пар, крик Марты и… Элис.

Она метнулась к Марте быстрее, чем я успел среагировать. А я дракон, военный, аркан. Мои рефлексы отточены до автоматизма. Но она опередила меня.

Не испугалась. Не завизжала. Не отшатнулась.

Она отдавала приказ мне, тому, кто может решить ее судьбу, и не испытывала страха. Да, я видел потом дрожь ее рук. Но это последствие невероятного напряжения, моментальной активации всего организма, но никак не показатель того, что она боялась меня.

Может, Элис Торн все эти годы притворялась беспомощной, а на самом деле...

Нет. Я качаю головой. Слишком много свидетельств обратного. Марта, Бенджи — они знали ее с детства. Их реакция на ее поведение тоже говорит о многом. Марта застыла в шоке, когда Элис начала командовать. Но имеет ли смысл их спрашивать? Вряд ли они скажут правду.

Но это и не иллюзия — эфирный шлейф сиял бы для меня как маяк. Что тогда?

Я усмехаюсь. Она врала мне в лицо. Глядела своими огромными карамельными глазами, в которых плескался страх пополам с вызовом, и нагло лгала.

“Я сидела там часами. Смотрела и слушала”.

Чушь. Нельзя научиться так действовать, просто наблюдая. Ее руки двигались быстрее мысли.

Она починила пресс. И сделала это с таким умением, будто уже не один раз проделывала подобное. Но как, если даже ее мать не могла нормально починить оборудование?

А еще она пахнет.

Я сжимаю кулаки.

Обычно человеческие запахи слишком бледные, невыразительные. Скучные. Но от нее исходит что-то странное, цепляющее. Аромат трав, озона, но сквозь эти запахи пробивается что-то едва уловимое, сладковато-свежее.

Что-то, от чего моя драконья суть, обычно дремлющая под слоем ледяного спокойствия, вдруг встрепенулась. Ей нравится дерзость, сила, спрятанная в хрупком теле.

Что это? Охотничий азарт? Вероятно.

Там, у раковины, казалось, что я загнал ее в угол — все, хищник должен быть доволен. Но он решил получить удовольствие от игры с жертвой. Элис врала, а я сделал вид, что поверил.

Я хочу выяснить, кто она. Хочу разобрать ее на части, как механизм, и понять, что заставляет ее работать. Хочу увидеть, как она сломается — или не сломается.

Усмехаюсь сам себе. Опасно. Для нее, конечно.

Дверь скрипит. Я знаю, кто это, даже с закрытыми глазами еще до того, как она делает шаг внутрь.

— Вы решили, что кабинет подходит для сна лучше, чем нормальные гостевые покои? — усмехается она.

— Я решил, что не стоит оставлять без присмотра ни оранжерею, ни лабораторию, — отвечаю я и открываю глаза.

— Еще не убедились, что здесь красть нечего? Или все еще думаете, что я прячу где-то под половицей секреты? — ее голос даже не дрожит. В отличие от рук.

Она стоит в дверях, кутаясь в ту же нелепую шаль. Бледная, с темными кругами под глазами, в старом платье, которое ей велико. Но она держит спину так прямо, словно за ней стоит армия.

Вспоминаю, как она стояла у раковины, прижатая моим телом к краю столешницы, готовая держать удар. Так же как сейчас.

— Как минимум думаю, что секреты у вас есть, — мягко произношу я, вставая.

Медленно обхожу стол, приближаясь к ней. Я вижу, как дрогнули ее ресницы, как она неосознанно сжимает пальцы на ткани шали.

— Они есть у всех, шадхар, — твердо произносит она. — Вы же не рассказываете мне, почему Главный дознаватель Совета Арканов возится с делом провинциальной контрабандистки лично.

Туше. Но это не ответ.

— Я здесь, потому что не люблю, когда мне лгут, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — И еще меньше люблю, когда из меня пытаются сделать идиота.

— Так просто не будьте им, — произносит она после того, как ее сердце пропускает удар. — И давайте работать, зачем тратить время?

Она не остановится. Что бы я ни сказал, что бы ни запретил — она будет драться. До конца.

Вызов? Глупо.

Глава 15

Марта настаивает на том, что должна приготовить ужин, и никакие мои уговоры на нее не действуют. Поэтому мы договариваемся, что она будет это делать по рецепту: чтобы приготовить ужин для шадхара возьми одного Бенджи… Ну и дальше роль дирижера и топ-менеджера в одном лице.

Думаю, они справятся.

В кабинет отца Элис я иду уже с боевым духом: поддержка Марты для меня сейчас будет неоценима. Она лучше всех знает поместье, время от времени все же помогала в лаборатории — хотя искренне старалась не лезть — и, самое главное, знает город и людей. В этом мне память Элис помочь не может.

Именно этот дух и помогает мне, когда мне снова приходится столкнуться лицом к лицу с шадхаром. При чем буквально.

Он стоит, возвышаясь надо мной и давая понять, что все рассказанное мной в кухне это хорошо, но он знает, что это ложь. Мне бы бояться его, но внутри все ярче разгорается огонек противостояния.

— Я здесь, потому что не люблю, когда мне лгут, — произносит шадхар, гипнотизируя меня, как удав кролика. — И еще меньше люблю, когда из меня пытаются сделать идиота.

Чувствую, как сердце сбивается с ритма, а потом начинает биться слишком часто.

— Так просто не будьте им, — говорю я, вздернув подбородок. — И давайте работать, зачем тратить время?

Язык мой — враг мой. Но отступать? Ни за что!

— Вы играете с огнем, неара Торн, — говорит этот наглый шадхар. — Но по поводу времени я с вами согласен. Темнеет рано.

Он прав: уже сейчас света не хватает даже рассмотреть ледяной блеск в глазах Кайана, а я собралась работать с определителями растений. Чем быстрее я пойму, что у меня из сырья, тем раньше я определюсь, какие лекарства смогу делать.

— Нет, с огнем я не играю, я сейчас за ним пойду, — говорю я и делаю шаг назад, словно выходя из состояния транса. — А то здесь не видно дальше носа.

Еще один шаг. Разворачиваюсь и собираюсь уже выйти из кабинета, но его горячие длинные пальцы смыкаются на моем запястье.

— Стойте, — говорит он. — Возьмите эфиролитовую лампу. А то подожжете мне здесь что-нибудь.

“Какая щедрость”, — чуть не слетает с моих губ, но я останавливаю себя.

— Спасибо, — говорю я. — Но как же вы?

— Я обойдусь магическими сопровождающими, — отвечает Кайан, и в воздухе над столом действительно вспыхивают уже знакомые световые огоньки.

Так вот как они называются. Конечно, зачем ему вообще нужны лампы и эфиролиты, когда есть магия!

Я молча забираю у него лампу. Мы на мгновение касаемся пальцами, и я краснею, как школьница. Хорошо все же, что здесь темно. Шадхар потирает виски и слегка морщится. Голова болит?

У дракона? Это фантастичнее, чем магия.

— Везет вам, драконам, — бурчу я, отступая в тень, туда, где Бенджи расставил горшки. — А нам, простым людям, приходится полагаться на масло, эфиролиты и остатки здравого смысла.

— Не завидуйте, Элис. У всего есть своя цена, — его голос звучит уже из-за спины, низкий, бархатный и опасный. — И иногда она выше, чем вы можете себе представить.

Я оборачиваюсь, чтобы понять, о чем он, но он уже делает вид, что меня нет. Ну и хорошо. У меня и без него дел достаточно.

Я ставлю лампу на ближайшую полку и смотрю на зеленый хаос, который нужно систематизировать. А чтобы систематизировать, надо сначала понять, что есть что и чем я обладаю.

Тянусь к книжному шкафу, благо он рядом, и вытаскиваю тяжелый том: “Флора Северного разлома”. Открываю книгу, вдыхая запах старой бумаги, и начинаю работать.

Что же… определителем пользоваться я умею, а тут, к счастью, ничего ново-магического в этом плане не придумали. Придвигаю к себе ближайший горшок.

В полумраке, разогнанном светом лампы, я вижу толстые, мясистые листья с зазубринами по краям. Здесь, в мире Элис, растение называется ледяным шипом, но оно слишком сильно напоминает алоэ. Разве что немного видоизмененное — голубого цвета и почти прозрачное.

Я провожу пальцем по листу. Растение обезвожено, но живо.

“Сок обладает мощным регенерирующим свойством, но при попадании на здоровую кожу вызывает онемение”, — гласит подпись под названием растения. По действию действительно похоже на алоэ.

И это прекрасные новости! Завтра с самого утра надо будет попробовать сделать экстракт для Марты. Да и в город продавать можно будет. Если найду способ.

Перехожу к следующему горшку: поникшее серое растение с фиолетовыми прожилками. Согласно книге — сонная лоза. Имеет запах, схожий с валерианой. Ну и действует похожим образом — как легкое седативное.

Сделаем спиртовую вытяжку. Учитывая, сколько нервов мне треплет один конкретный дракон, без нее у меня глаз дергаться начнет.

Я перебираю горшки один за другим. Ситуация, конечно, аховая, но не безнадежная. Из двадцати спасенных растений гарантированно выживут штук восемь. А это уже на восемь больше, чем можно было ожидать. Полуживая мята, соцветия календулы с семенами, что-то очень похожее на шалфей и бадан, пара магических растений, аналогов которым я не нашла, и еще одно… которое так и не смогла определить.

Оно не подходит ни под одно из имеющихся описаний. Я несколько раз проходила по цепочке, сравнивала жилкование, край листа и цвет. Нет в книге такого!

— Вы смотрите на это растение так, будто это самое интересное, что вы видели в своей жизни, — выводит меня из раздумий голос шадхара.

— Уж точно интереснее старых бумаг, — огрызаюсь я, громко захлопывая книгу.

— Я наблюдал за вами, — произносит он. — Если вы, как говорите, видели работу ваших родителей, то эти растения должны быть вам как родные. А кажется, будто вы видите их в первый раз. Мне кажется, я и то знал больше растений, чем вы.

“Когда кажется, креститься надо!” — снова удерживаю я фразу, едва не слетевшую с языка.

— Вам не кажется, шадхар, что вы уделяете моим скромным ботаническим изысканиям слишком много внимания? — парирую я, обхватывая пальцами ножку лампы. — Боитесь, что я найду ядовитое растение и подсыплю вам в чай?

Он откидывается на спинку кресла и потирает пальцами подбородок. Свет над ним уже не такой яркий, как был в начале. Почему? Чтобы было легче меня рассматривать?

— Яд — это вопрос дозировки, неара Торн. Вам ли этого не знать, — произносит шадхар.

— Именно поэтому он опасен в руках того, кто знает, как правильно рассчитать дозу, — отвечаю я. — Я закончила.

Кайан усмехается. Эта усмешка не добрая, она хищная, обещающая проблемы.

— Тогда идите, неара Торн, — он кивает на дверь. — И передайте Марте, что я ужинать сегодня не буду.

Я прохожу мимо Кайана, замечая, что он морщится и прикрывает глаза, когда свет от лампы попадает на него. Еще раз бросаю взгляд на тусклые магические сопровождающие.

В голове поселяется странное предположение, но… Всем в этом мире известно, что арканы не болеют. Это в их крови и их магии. Чушь.

Я ужинаю в одиночестве: Марта рано уходит спать, Бенджи занимается дровами, Бродяга, предатель, говорит, что у него одно очень важное дело и с тихим хлопком исчезает.

Впрочем, после всего этого дня тишина кажется мне подарком. Я ухожу к себе в спальню, подкидываю в камин дровишек и устраиваюсь в кровати с дневником матери Элис.

Глава 16

Огонь в камине потрескивает, но света от него точно не хватило бы для чтения. Так что предложение шадхара насчет эфиролитовой лампы действительно для меня очень полезное. И безопасное.

Я поудобнее устраиваюсь на подушках, поджимаю ноги и вчитываюсь в записи матери Элис. Большая часть — это просто какие-то небольшие события. Даже не каждый день.

В дневнике последние полгода жизни этой несчастной женщины, которая крутилась изо всех сил, пыталась сохранить себя и семью, но внутренне уже была раздавлена. Крауг не поднимал руку ни на нее, ни на Элис, он не требовал исполнения супружеского долга, но и не изменял открыто.

Но он играл. Сначала просто играл и спускал деньги. Потом начал пить. Его круг общения замкнулся на таких же азартных, как он, и тех, кто использовал их. Вторых, конечно, было мало, но именно они и приносили больше всего проблем.

Они давали возможность отыграться, но в итоге сдирали еще больше. Крауг так попался как минимум дважды. И это сильно ударило по и так шаткому положению семьи Торн.

Однажды один из кредиторов отчима даже предложил вернуть ему долг… отдав саму Элис.

“Я сегодня впервые готова была убить. Вальтер рассказал об этом “выгодном” предложении, когда я измельчала шип для экстракции. Чудо, что мой нож не оказался в его животе… Да простит меня Хранительница.

Элис… Моя Элис. Как же я боюсь за нее. Надо найти ей хорошего мужа и побыстрее отправить ее подальше. Только б мне здоровья хватило!”

У меня просто глаза на лоб лезут. Этому хмырю еще на такое наглости хватило? Какая же сволочь, этот Крауг. Вот прямо сейчас хочется взять какую-нибудь из медных сковородок Марты и пойти отомстить отчиму Элис.

Я даже ненадолго закрываю дневник, чтобы справиться с возмущением. Отвлекаюсь на то, чтобы подкинуть полено в камин, представляя, что это черная душа Крауга.

Откуда-то сверху доносится шуршание и звук, как будто кто-то по камню ногтями проводит. Даже вздрагиваю от неожиданности: может, птица случайно в дымоход залетела? Хотя что ей там делать?

Прислушиваюсь. Ничего, только потрескивание полена.

Постепенно от записи к записи почерк меняется. Сначала ровный, профессиональный, затем — дрожащий, с сильным нажимом, будто ей больно держать перо. А между строк появляется все больше отчаяния.

“Надо бы обучить Элис. Чтобы она могла уехать в город, если меня не станет. Она сможет пойти хотя бы в помощники к аптекарю.

Но где мне найти на это силы? Приступы участились. Сердце колотится где-то у горла, потом замирает”.

Элис сама толком не помнила, что было с матерью. Да, болела. Но чем и как? Просто как будто медленно угасала. А Элис была совсем оранжерейным цветком, который оберегали.

Хотя вон даже в промерзшей оранжерее что-то выжило. Думаю, и Элис бы справилась, если бы ей просто помогли.

“Сегодня даже подняться в спальню получилось с трудом. Задыхаюсь. Сама приготовила настойку из ландыша и боярышника, но она не помогает. Такое чувство, что тело перестало реагировать на привычные дозы. Придется увеличить концентрацию”.

Мать все же пыталась сама как-то справиться: она списывала все на плохую наследственность — у дядьки было слабое сердце. Надо будет в ее журнале поискать записи, что именно она себе готовила.

Закрываю дневник, убираю его под матрас и взбиваю себе подушку. Бродяги так и нет, хотя я думала, он вернется ко мне к вечеру — с ним все же теплее спать, хотя он и храпит.

Дела у него. Стоп. Меня словно осеняет, что у него могут быть за дела. И эта догадка мне не нравится!

Одновременно с моим озарением в стене с камином раздается новый шорох, а за ним — глухой, но очень выразительный звук. Словно мешок с картошкой рухнул на пол.

Финальным триумфальным аккордом оказывается грохот каминной решетки и громкое, раскатистое: “Апчхи!”

15.1

И тишина. Я должна заметить, она пугает больше, чем скрежет в дымоходе, потому что Бродяга — а у меня уже не осталось никаких сомнений, что это он, — приземлился в камине шадхара.

Секунда на осознание — и меня подкидывает с кровати, как пружиной.

— О, нет! — выдыхаю я, на ходу всовывая ноги в туфли и хватая со столика лампу.

Я вылетаю в коридор, даже не накинув шаль поверх ночной сорочки.

— Шадхар! Откройте! — барабаню я кулаком по дереву. — Это... это вопрос жизни и смерти! Вашей или енота — я еще не решила!

На мгновение мне даже кажется, что я не успела, и… все. Но потом замок щелкает, и дверь медленно, со скрипом открывается. Передо мной картина, достойная кисти художника: каминная решетка валяется на полу, кочерга отлетела в угол.

А посреди комнаты свет моего фонаря выхватывает из темноты две фигуры, и я не знаю, какая из них притягивает мой взгляд сильнее. Енот, почти сливающийся с черным облаком пыли, от которого пахнет копотью, гарью и мокрой шерстью.. Только глаза отражают свет эфиролитовой лампы.

Или Кайан…

В расстегнутой рубашке, снова босой, с растрепанными волосами, а на его лице... На его идеальном, аристократично бледном лице, прямо поперек лба и переносицы, красуется жирная полоса сажи. От него исходит резкий, терпкий запах адреналина и гнева, который перебивает даже запах гари. А в глазах плещется смесь боли, едва сдерживаемой ярости и… чего-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног.

Точно. Я же в сорочке. К счастью, плотной.

Если енота превратят в воротник — он виноват сам, но я хотя бы попытаюсь.

— Апчхи! — снова выдает Бродяга и виновато прикрывает нос лапами.

— Решили? — вкрадчиво переспрашивает шадхар.

Голос у него тихий, чуть хриплый, отзывающийся вибрацией в теле и отвлекающий все мысли на себя. Кайан прислоняется спиной к столбику кровати, как будто ему тяжело стоять. Но весь его вид просто кричит о том, что “он сильный и контролирует ситуацию”. Что-то ведь не то…

— Что? — переспрашиваю я.

— Вопрос чьей жизни перед нами стоит, — отвечает он.

— Да ладно, отпустите его. Вы же видите, он сам пострадал от своих действий. Может, это хотя бы он задумается, что стоит делать, а что — нет, — я улыбаюсь шадхару и перевожу взгляд на енота. — Бродяга, ты идиот.

— Я?! Идиот! — возмущается зверек, всплескивая лапами и раскидывая по сторонам сажу. — Я законный жилец! Я пришел возвращать свою собственность!

— Какую собственность? — усмехается Кайан, глядя на чумазое чудовище. — Камин?

— Комнату! И кровать! — тычет черным пальцем в сторону кровати Бродяга. — Я тут первый был, а ты меня выгнал!

Шадхар отталкивается от столбика и делает предупрежающий шаг к еноту.

— Бродяга! Ты с дуба рухнул? — шикаю я на наглого зверька.

— А что я? — продолжает с праведным гневом в голосе енот. — Он же поставил защиту на дверь. И даже на окно! Мне оставалась только крыша.

Кайан прикрывает глаза, трет пальцами переносицу и шумно выдыхает сквозь зубы.

— Неара Торн, заберите уже своего мохнатого идиота и покиньте мою комнату, — тихо, с нотой усталости произносит он. — Иначе я вынесу ему приговор за нападение на шадхара при исполнении и сразу же приведу его в исполнение.

Енот аж закашливается:

— Я не нападал! — он пятится к камину. — Я… Застрял! Вообще у вас тут дымоходы забитые! Вот!

Он лапками нащупывает что-то на полу и торжественно поднимает вверх кулек. Грязная обмотанная вокруг этого “чего-то” тряпка сползает, и оттуда появляется слабый сиреневатый свет. И вместе с эти в воздух врывается новый, совершенно чужеродный запах — сладковатый, как запах старинных чернил, и резко-свежий озона.

Шадхар меняется мгновенно. Во всем его теле появляется напряжение хищника, готового кинуться на жертву.

— Что это? — медленно, с физически ощутимой угрозой произносит он.

— Там был выступающий кирпичик, — отвечает Бродяга. — Из-за него я не мог пролезть. Я подковырнул когтем, он и вывалился. Я следом за ним…

Бормотание енота становится все тише, когда он сам смотрит на кулек и понимает, что у него в лапе.

Эфиролиты.

Глава 17

Время застывает. В груди разливается холодная пустота — только сейчас доходит, чем это всё может мне грозить. Бродяга, учуяв перемену, бросает эфиролиты. Камни с глухим стуком катятся по полу, а пушистый диверсант уже вжимается в мои лодыжки. В расширенных зрачках Кайана сиреневый свет кристаллов тонет, как в двух бездонных колодцах.

На лице шадхара появляется ледяная маска ищейки, идущей по следу. Только инстинкт, только цель. Любыми способами.

Он переводит взгляд с эфиролитов на меня, и я от неожиданности делаю шаг назад. Спина упирается в холодное дерево косяка, Бродяга прижимается к моим ногам.

Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя дышать ровнее.

Бежать? Глупо. С ним как с хищником нельзя показывать страх. Только получится ли у меня?

— Эфиролиты, — произносит вслух шадхар, его голос низкий, хриплый. — Дикие.

Он делает всего два шага ко мне, но оказывается слишком близко. Я вижу, как пульсирует жила на его шее, как сжимаются кулаки. Вижу, ободок вокруг его зрачка, который сейчас полыхает серебром.

Пальцы, вцепившиеся в ножку лампы, немеют и становятся чужими.

— В камине. Моей комнаты. Вы хоть понимаете, что это может значить для вас, неара Торн?

Понимаю, но очень смутно. Но и сдаваться я не собираюсь.

— Если бы я знала, что они там есть, — произношу я, но голос предательски дрожит, — разве позволила бы этому пушистому недоразумению соваться туда?

Еще один шаг, и я понимаю, что моя сорочка слишком тонкая. Я всей кожей чувствую холод в комнате и жар тела Кайана. Вижу каждую капельку пота на его ключицах, каждую крупицу сажи на обнаженной груди. В нос бьет его запах — терпкая хвоя и резкий, острый привкус металла.

Кайан останавливается почти вплотную ко мне, поднимает руку и всего лишь щелкает пальцами, а камни оказываются в его ладони. Его лицо на миг искажает судорога, губы плотно сжимаются.

Я вижу, как боль от контакта с диким эфиром волной проходит по его телу, но он лишь сильнее впивается пальцами в кристаллы, загоняя стон внутрь. Успеваю даже восхититься его железной волей.

— Глупость вашего питомца, конечно, не знает границ, — произносит Кайан, чуть склоняясь ко мне так, что теперь его дыхание обжигает мою кожу. — Но это же вы были против того, чтобы я ночевал в этой комнате. Не из-за этого ли подарка в камине?

— Не поэтому, — отвечаю я, не отстраняясь, не отводя взгляда. Прямо нос к носу с шадхаром. — Всего лишь хотела, чтобы вы спали в более-менее обжитой комнате.

— Вы пахнете страхом, — произносит он. — И… летними луговыми травами.

На его висках испарина, а под глазами даже в скудном освещении заметны тени. Он мне угрожает, он меня обвиняет, но…

— Шадхар, у вас болит голова? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Он резко отстраняется, словно я попала в его уязвимое место. Значит, точно болит. И это его мучает.

— Эфиролиты были найдены в вашем камине, — он отходит к камину, поднимает ткань и снова обматывает камни. — Да еще и в экранирующей материи: не удивительно, что я их не почувствовал. По закону — это ваша ответственность. Но я если я приобщу это к делу, оправдаться вам будет очень сложно.

Этим он как будто ставит меня на самый край пропасти, и только от него зависит, упаду ли я в нее.

Кайан больше не смотрит на меня. Он стягивает с себя рубашку, обнажая идеальный рельеф спины, и швыряет ее на спинку кресла.

— Вон отсюда, неара Торн. Оба. И если этот мохнатый диверсант еще раз приблизится к моей комнате, я сделаю из него чучело. Без предупреждения.

Я хватаю Бродягу за шкирку — вымажусь от него только так. Спешно выхожу из комнаты. И только уже в дверях, чувствуя безопасность порога, бросаю через плечо:

— Спокойной ночи, шадхар. Надеюсь, теперь вам будет спаться… спокойнее. И… вытрите лицо. Вы похожи на трубочиста.

Дверь захлопывается перед моим носом с сухим магическим щелчком. И я так и не понимаю, за кем осталось последнее слово.

— Эй, мне так не нравится! — верещит енот, пытаясь вырваться из моей хватки.

Наверное, он мог бы и магически это сделать: просто исчезнуть — и все. Но, наверное, совесть не позволяет. Если она у него, конечно, есть.

— А мне не нравится, когда меня подставляют, — цежу я, закрывая дверь в свою комнату. — Какого… Зачем ты туда полез, Бродяга?

Расцепляю пальцы, и упитанное тело енота шлепается на пол. Он обиженно трет ушибленное место:

— Я отстаиваю свое! — ворчит зверек.

— Ты не отстаиваешь, ты нарываешься, меховое недоразумение!

У меня внутри все кипит от возмущения, и в то же время начинает накатывать слабость после всплеска адреналина. Енот начинает медленно перемещаться к кровати, зная, что я не в том настроении, чтобы с радостью его там приютить.

— Даже не вздумай! — останавливаю его и едва удерживаюсь от того, чтобы не поймать за хвост. — Пока не отмоешься, чтобы даже не думал приближаться к моей постели.

Я вздыхаю, все же стаскиваю со спинки кровати свою шаль и, крепко завязав ее на себе, добываю в кухне тазик и кувшин с водой. Ставлю его у камина — все же там теплее будет, вода и так не кипяток. Сама ложусь спать — с меня достаточно приключений и нервотрепки.

Утро встречает солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между ставнями, и теплом енота в ногах. Зверек спит, зарывшись в одеяла с головой, и только кончик полосатого хвоста торчит наружу. Все же ему хватило мозгов и совести не забираться в кровать грязным или мокрым. Но я все равно на него обижена.

Камин давно погас, даже угли почти не тлеют, поэтому вылезать из-под одеял не спешу. Даю себе несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Эфиролиты в камине. В специальной материи. Значит, не просто так прятались — с гарантией, чтобы не нашли даже арканы, которые магию за версту учуять могут. А, значит, это не для того, чтобы подставить меня. Отчим хотел сохранить их для себя.

Это его доля с контрабанды, или он своровал? Тогда не удивительно, что Крауг так рвался в поместье. А у меня могут быть дополнительные проблемы еще и с тем, кто участвует в схеме контрабанды. Черт.

Заставляю себя встать, за что получаю недовольный взгляд енота. Игнорирую — из-за него я вообще полночи не спала. Быстро умываюсь оставшейся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого кофе — и натягиваю свое рабочее платье. Шерсть колется, зато греет.

На кухне уже кипит жизнь. Причем в прямом смысле: в котле что-то булькает, на плите в сковороде что-то шкварчит, пахнет тушеной капустой и какой-то кашей.

Марта сидит за столом и чистит картофель. Она выглядит уставшей, видно, что рукой двигать больно, но и экономка — не неженка: морщится, но упорно продолжает. Хорошо, что наложили повязку, а то бы терлось сейчас о шерсть платья, пузыри бы гарантированно лопнули.

— Доброе утро, — я вхожу и присаживаюсь рядом. — Как рука?

— Терпимо, Элис. Благодаря вам. — Мы договорились, что она продолжит так обращаться ко мне. — Жжет меньше.

— Давай посмотрю.

Я забираю нож из руки Марты и расстегиваю манжет, аккуратно закатывая рукав. Экономка не сопротивляется, доверяет. И это радует.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Вы делаете все так уверенно... Словно всю жизнь этим занимались.

Пожимаю плечами и с улыбкой смотрю на экономку.

— Не совсем. Но кое-что в этом соображаю.

Возвращаюсь к руке Марты. Повязка на месте. Я приподнимаю край, заглядывая под нее. Воспаления нет, волдыри опали, не лопнув. Отлично.

— Сегодня постараюсь сделаю мазь из ледяного шипа, — говорю я. — Это должно облегчить боль и ускорить заживление. А сейчас я тебе помогу. Возражения не принимаются!

Я беру холодную, влажную картофелину. Земля забивается под ногти, вода из миски леденит пальцы, но это незатейливое дело успокаивает. Монотонный стук ножа, плеск воды, запах сырой земли.

— Шадхар уже позавтракал? — спрашиваю я, стараясь сделать вид, будто просто интересуюсь.

— Он встал еще до рассвета и ушел, — отвечает Марта.

— Не сказал, когда вернется?

Последняя картофелина с бульком улетает в миску, и я отхожу к раковине мыть руки. Экономка качает головой, а я позволяю себе понадеяться, что дракон решит погулять подольше.

В кухню через вторую дверь вваливается Бенджи с охапкой дров. От него пахнет морозом, свежими опилками и рабочим потом.

— О, неара Элис! — он как будто немного смущается, даже краснеет — или, может, это из-за мороза? — и сгружает дрова у входа в специальный короб.

— Доброе утро, Бенджи, — отвечаю ему с улыбкой. — Мне сегодня будет очень нужна твоя помощь.

— Я готов! Хоть горы двигать! — он отряхивает щепки с куртки.

Потом мнется у порога, стаскивает с себя шапку, засовывая в карман. А потом делает три огромных шага ко мне и лезет рукой за шиворот, доставая оттуда красивый красный цветок с серебристыми прожилками. Он протягивает его мне с такой надеждой и искренностью в глазах, что я не могу не взять.

Когда наши пальцы случайно соприкасаются, он краснеет пуще прежнего. И именно в этот момент открывается дверь, и в кухню входит шадхар.

Глава 18

Вместе с Кайаном в кухню словно врывается зимний сквозняк — колючий, пахнущий хвоей и мокрой корой. От него веет таким холодом, что кажется, будто это сам шадхар — воплощение севера, хотя я слишком хорошо помню, насколько он на самом деле горячий. И я сейчас всего лишь про температуру тела.

Марта беззвучно тяжело вздыхает и качает головой, помешивая щипящую на сковороде зажарку.

Бенджи вздрагивает, замирает и нервно сглатывает, замечая, как на него смотрит Кайан. Недобро. Тяжело. Рука парня с цветком застывает в воздухе.

Шадхар тоже не двигается и молчит. Да ему и не надо, потому что его поза — хищный наклон головы, ледяной блеск глаз исподлобья — говорит гораздо больше, чем могли бы сказать слова.

Его взгляд проходится по моей руке, по зажатому в ней цветку, и наконец останавливается на лице Бенджи. Парнишка бледнеет.

Да что себе этот шадхар вообще позволяет? Если у него со вчерашнего дня не прошла голова, это не повод выжигать здесь всё живое.

Я еще шире улыбаюсь Бенджи, забираю цветок и аккуратно булавкой прикалываю его к платью. Вчера мне попалось описание этого цветка — морозник. Он может почти неделю оставаться неизменным даже после того, как его сорвали. В воду ставить не обязательно.

— Спасибо, Бенджи, очень мило, — намеренно мягко произношу я. — Я закончила, ты освободился?

С парня словно слетает наваждение, он снова расплывается в улыбке, хотя в глазах все еще плещется испуг, и кивает мне.

— Да-да! Я готов! — бормочет он. — Чтоб тут не топтать, я через улицу пройду.

Он уже разворачивается к выходу, но голос Кайана останавливает его, как невидимая стена.

— Не пройдешь. — Коротко. Жестко. Приказным тоном. — Ты пойдешь чистить снег на подъездной дорожке. Ждем посетителей. А потом вычистишь конюшню.

— Но… неаре… — парень переводит на меня растерянный взгляд, полный разочарования.

— Неара справится, — отрывисто бросает шадхар. В его голосе слышится тихий рокот, почти рычание. — Свободен.

Едва заметный наклон голову Кайана, и парень, пробормотав что-то невнятное, буквально выскальзывает из кухни. Марта откашливается и в воцарившейся тишине начинает нарочито громко греметь крышкой чайника, стараясь разогнать это густое напряжение.

— Господин шадхар, чаю?

Кайан, не отрывавший взгляд от двери, пока она не захлопнулась, наконец, вотмирает. Он кивает Марте и проходит к столу, устраиваясь напротив меня.

Я же демонстративно встаю, не сводя глаз с Кайана. Нужно признать, головная боль действительно оставила свой след. Складка между бровей стала глубже, под глазами залегли тени.

Даже волосы лежат в беспорядке, который его совсем не портит, и это бесит еще сильнее. Понятно, зачем он ходил на улицу — пытался выморозить эту боль.

Вот и мне сейчас нужно на свежий воздух. Или хотя бы в другое помещение, пока я не сказала что-то не то.

— Что-то здесь стало как-то… душно, — произношу я, не глядя на него. — Пожалуй, пойду пройдусь.

Шадхар поднимает на меня глаза.

— Смотрите не заблудитесь, — говорит он. — Мне не хотелось бы запирать вас в комнате.

— Не портьте себе завтрак, господин шадхар. Я помню условия, — холодно отзываюсь я, проходя мимо шадхара. — Арестантские.

Кайан медленно подносит чашку к губам. Ни один мускул на его лице не дрогнул, в глазах — ни намека на эмоции, только расчетливый холод. Он игнорирует мою шпильку.

— Это не арест, неара Торн. Это меры предосторожности, — его голос звучит пугающе ровно. — Учитывая вчерашнюю находку в моем камине, я бы на вашем месте проявлял больше благодарности за то, что вы все еще можете свободно передвигаться по дому, а не сидите в подвале под замком.

Сжимаю кулаки и медленно считаю до десяти. Нет, он не увидит, как я бешусь.

— Я ценю вашу... снисходительность, — медленно произношу я, натянув улыбку. — Но сейчас мне нужно в лабораторию. У Марты болит рука, и если я не сделаю мазь, готовить для вас и ваших гостей будет некому. А я, как вы помните, умею только яичницу, и ту — по праздникам.

Марта прячет усмешку, отворачиваясь к плите. Она знает, что я блефую, но Кайану об этом знать необязательно. Но я постараюсь воплотить свою угрозу в жизнь, если Кайан не перестанет вести себя как… Ар!

Я уже почти выхожу, когда слышу скрип ножек стула по полу.

— Я иду с вами, — это не предложение. Это факт.

— Боитесь, что я украду пробирки? — не оборачиваясь, бросаю я.

— Боюсь, что там из камина тоже вывалится один невоспитанный енот, — усмехается он. — С сюрпризами.

К счастью, шадхар решает не ходить за мной, а остается в кабинете, как и вчера, остается за рабочим столом отца Элис. Я почти бегу в лабораторию, кожей чувствуя его присутствие за стеной.

Солнечный день за окном немного преображает кабинет — он уже не кажется таким мрачным и запущенным, как вчера. Да и в лабораторию немного попадают лучи. Становится заметнее, как клубится в воздухе пыль. Но я все равно зажигаю эфиролитовую лампу, делая ее достаточно яркой, чтобы было проще.

С легким хлопком на уже знакомой верхней полке возникает Бродяга. Я бросаю на него недовольный взгляд — я все еще не забыла его ночную выходку — и приступаю к разбору завалов.

Хочется объявить войну шадхару, но пока получается только пыли и грязи в моей лаборатории. И да! Я намерена и дальше ее называть своей, потому что именно она будет моим полем битвы за независимость и выживание.

Бродяга видит мой боевой настрой, пытается слиться с интерьером — однако же не сбегает, хулиган! — и прячет свои маленькие черные глазки. Не угадал!

Я закатываю рукава, подвязываю юбку, чтобы не мела пол, и берусь за тряпку.

— Бродяга! — зову его я. — Ты у нас кто?

— Я? — он, кажется, обалдевает от вопроса.

— Ты! — киваю я, доставая из-под металлической раковины в углу ведро и тряпки. — Ты енот. Значит, полоскун. Поэтому тяпку в лапы и вперед протирать верхние полки, раз уж ты там засел.

— Кто? Я? — еще больше удивляется Бродяга.

— Ты, — киваю я. — Ты же хочешь заслужить прощение?

Он понимает серьезность моих намерений, заметно скисает, но материализуется рядом со мной и берет у меня из рук тряпку.

— И это было правильное решение, — глажу его по жесткой шерстке на голове. — Только умоляю, ничего не роняй!

— Я сама грация! — фыркает Бродяга, материализуясь на шкафу.

Он тут же чихает, поднимая такое облако серой пыли, что мне приходится закрыть нос локтем.

Кайан в этот раз достает какие-то документы с верхней полки шкафа. Он берет папки и пересматривает содержимое, сортируя их по какой-то одному ему известной логике.

Но стоит мне отвернуться и начать что-то делать, мне все время кажется, что за мной следят. Я чувствую затылком его взгляд, мурашками, бегущими вдоль позвоночника. Однако каждый раз, когда я резко оборачиваюсь, чтобы убедиться в том, что чувства меня не обманывают, он погружен в изучение документов.

Это, надо признаться, раздражает. Но если я что-то скажу, эта ледышка же сделает вид, что у меня с головой не в порядке. Или я слишком сильно хочу привлечь его внимание. Вывернет все в свою пользу.

Я выбираю один стол и в первую очередь привожу в порядок его, тщательно вымываю до чистой воды, а потом насухо протираю каменную столешницу. Среди посуды нахожу хороший стакан, тоже отмываю до блеска.

Теперь подготовка к моему первому препарату в этом мире. Мазь для Марты. В идеале бы сделать гелеобразную структуру, чтобы получше действовало. Но пока что сосредоточимся на базе.

Я забираю из кабинета горшок с ледяным шипом, по пути незаметно показывая Кайану язык.

Цветок — жалкое зрелище, как бы сказал ослик из известного произведения. Пару мясистых листьев я, конечно, нахожу. Окидываю взглядом инструменты и понимаю, что толкового скальпеля я тут не найду. Придется просить Бенджи подточить.

Просто отламываю лист. В нос тут же бьет острый, морозный аромат, напоминающий перечную мяту, смешанную с запахом свежескошенной травы после грозы. Сок — то, что надо, сок гелеобразной структуры, а значит, не будет быстро высыхать. Это продлит время действия.

Ставлю лист в стакан — если он аналогичен алоэ, то надо сначала дать стечь смоле, которая может раздражать кожу. Как раз к тому времени приберусь тут.

Обновляю воду и с еще большим энтузиазмом берусь за борьбу с грязью и пылью.

— Ой! — сверху доносится писк, и мне на голову планирует сушеный пучок какой-то травы.

— Бродяга! — ворчу я и мотаю головой, стряхивая труху с волос.

— Оно само! — оправдывается енот, свешиваясь вниз головой. — Там паук был! Огромный! С меня ростом!

— Ух ты, какой! Драконов не боишься, а паука испугался? — подкалываю его я.

Со стороны кабинета доносится подозрительный звук, похожий на сдавленный смешок. Ага, все-таки подслушивает!

Я вытираю, переставляю, рассматриваю, оцениваю… Мысленно провожу инвентаризацию, чтобы понять, что у меня есть в распоряжении. Посуду стаскиваю к раковине, чтобы хорошо промыть. Нужно будет сконструировать простейшую сушилку, что-то у мамы Элис я не наблюдаю ничего подходящего.

Баночки с веществами выставляю на отдельном столе. На части надписи на этикетках расплылись. Если сама не распознаю, придется выбросить. Тут же выкладываю жестяные коробочки с сушеными травами — снова придется лезть в определитель.

Но в общем все не так плохо, как показалось на первый взгляд.

Хотя вопросики тоже имеются: я беру мутную бутыль со спиртом. Осадок на дне такой, что ложка стоять будет. Мама Элис использовала его так? Кошмар. Это же загрязняет конечный продукт, дает побочные эффекты.

Фильтр. Перегонный куб. Дефлегматор и дробная перегонка… Это может повысить качество финальных продуктов, делать более точные концентрации, и стать тем, что выгодно отличает мой товар от других. Надо хорошенечко над этим подумать.

А пока — передвинуть шкаф из угла ближе к выходу, чтобы на то место перетащить как раз перегонный куб. И мыть удобнее будет.

Поминаю шадхара недобрым словом и посылаю ему язвительный взгляд. И как раз в этот раз он отрывается от бумаг и выразительно поднимает бровь, как будто мысленно задавая вопрос: “Чем обязан?”

Чем-чем? Отправил бедного Бенджи морозиться, а мне шкаф самой двигать. Ни за что Кайана просить не буду. Сама справлюсь.

— Ну же… — я упираюсь ногами в неровный пол и налегаю на боковую панель всем весом.

Шкаф издает натужный скрип. Поддается на пару сантиметров. Я, воодушевленная успехом, толкаю сильнее, меняя угол упора. И тут происходит то, чего я не учла: одна из задних ножек, подточенная временем, с сухим хрустом ломается.

Огромная махина теряет равновесие.

Я вижу, как шкаф, словно в замедленной съемке, начинает падать прямо на меня. В голове проносится идиотская мысль о том, что в этом мире на меня все время что-то сваливается. Я зажмуриваюсь, инстинктивно выставляя руки вперед, будто это может меня спасти.

Удар сердца. Второй. Но вместо боли меня окутывает волна жара. Резкий рывок, от которого перехватывает дыхание, и я оказываюсь вжатой во что-то твердое и горячее.

И снова эта обезоруживающая горечь дыма с кислинкой хвои. И, черт возьми, она меня успокаивает!

Только теперь до меня доносится треск дерева. Но даже грохота нет.

Мир концентрируется в ледяных синих глазах с вертикальным, пульсирующим зрачком, находящиеся в опасной близости от моего лица. Кайан держит меня одной рукой, прижимая к себе так крепко, что я чувствую, как бешено колотится его сердце. Или это мое?

Второй рукой он... ох... он просто держит падающий шкаф.

Глава 19

У меня дежавю. Почти точно так же шадхар спас меня от падающего с крыши оранжереи стекла. Так же прижимал к себе, защищая от падающих стекол. И все бы ничего, только потом он запретил мне заходить в оранжерею. Черт…

По лицу шадхара практически не понять его эмоций. Каменная маска. Но взгляд, напряжение. И вовсе не от того, что Кайан держит тяжеленный шкаф из цельного дерева, нет. Его шадхар держит с такой небрежной легкостью, словно это пустая картонная коробка.

Дракон едва сдерживает волнение и злость. Его взгляд скользит по моему лицу, проверяя цела ли я. И только убедившись, что на мне ни царапины, шадхар медленно цедит сквозь зубы:

— Вы. Совсем. Лишились. Рассудка?

От вибрации его грудной клетки мое тело пробивает дрожь.

— Мне просто нужно было передвинуть шкаф, — выдыхаю я, глядя на его губы, которые сейчас искривлены в злой усмешке.

Мои ладони все еще упираются в его грудь, и я сама понять не могу — хочу я его сейчас оттолкнуть или, наоборот, найти опору. ВЫбираю первое, но Кайан игнорирует мои усилия и медленно, очень медленно сокращает дистанцию, пока его лицо не оказывается в паре сантиметров от моего.

— У вас удивительная способность находить опасности там, где их просто не может быть, — его голос падает до опасного шепота. — В слудующий раз, когда вам захочется самоубиться или что-то разрушить… делайте это под моим присмотром.

— Я и так все это время была под вашим присмотром, шадхар! — шиплю ему в лицо я.

В эту игру могут играть двое, так что я и не думаю отстраняться. Пусть не надеется, что меня легко смутить или запугать. Его зрачок продолжает пульсировать, а ноздри раздраженно раздуваются. Напряжение между нами густеет, становится почти осязаемым, искрит, как оголенный провод.

И в этот момент снизу, прямо из-под нависшего шкафа, раздается деловитое кряхтение.

— Ну, чего застыли? Ставьте уже! Тяжело же!

Мы с Кайаном одновременно удивленно хмуримся, синхронно опускаем взгляды.

Из-под шкафа, именно там, где подломилась ножка, торчит пушистая серая задница и полосатый хвост, который дрожит от натуги. Кажется, шадхар тихо рычит, а я думаю, как бы прямо сейчас не заржать в голос.

Бродяга уперся лапами в пол, спиной в днище шкафа и, кажется, искренне верит, что это он держит всю конструкцию.

— Давайте уже ремонтируйте шкаф! Спасайте меня! Я сейчас грыжу заработаю! — глухо верещит енот из-под шкафа. — А вы обнимаетесь! Бессовестные!

Кайан выдыхает сквозь зубы и отпускает меня. Без его жара мне тут же становится неуютно. Но я делаю еще несколько шагов прочь, упираясь спиной в каменную столешницу — только бы подальше от шадхара.

Кайан легко, одним движением, ставит шкаф на место — правда, тот все равно кренится на сломанный угол.

— Брысь оттуда, герой, — командует шадхар еноту.

Бродяга пулей вылетает из-под шкафа, отряхиваясь и чихая. В лапах он сжимает отломившуюся ножку.

— Это диверсия! — заявляет он, тыча деревяшкой в мою сторону. — Злодеи наверняка подпилили ножку специально, чтобы навредить хозяйке!

Кайан медленно поворачивается к еноту, щелкает пальцами, и ножка оказывается в его ладони, прямо как накануне — эфиролиты.

— Это твоя хозяйка любит создавать себе проблемы на ровном месте, пытаясь одолеть мебель вдвое старше нее и раз в пять тяжелее, — констатирует шадхар. — Время — вот, что, как ты выразился “подпилило” ножку.

Дракон, все еще удерживая рукой шкаф, наклоняется и приставляет отломанную часть на должное место. С пальцев срываются голубоватые нити, оплетают дерево, проникают в структуру. Раздается тихий треск, и шкаф выравнивается, словно ножка никогда и не ломалась.

Мне, конечно, хочется сказать “мне бы такую магию”, но я успеваю заметить, как по лицу Кайана пробегает болезненная судорога. Он только делает вид, что это ему все легко дается. На самом деле, похоже, магия причиняет ему боль. Но… почему?

Хотя что я знаю о магии в этом мире? Только то, что прочитала в книгах Элис. Но она сама никогда не видела настоящих арканов, а все, что известно о их магии могло быть досужими домыслами.

Или нет.

— Куда вы передвигали шкаф?

Вопрос резко вырывает меня из мысленных рассуждений, а вид, который предстает передо мной шокирует еще больше: Кайан закатывает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья, перевитые тугими канатами мышц.

Он что, решил мне помочь?

— Элис, вы решили сегодня больше не работать? — в голосе Кайана звучит язвительная усмешка.

Хочется сказать что-то вредное, огрызнуться, но я, кажется, все еще не отошла от всплеска адреналина. И медленно соображаю.

На лице Кайана написан решительный настрой действительно помочь мне. Он собирается сделать это сам. Судя по закатанным рукавам, без магии.

Что это? Угрызения совести, что он отправил Бенджи чистить снег, и из-за этого мне самой пришлось мучиться с тяжелой мебелью? Или просто стало скучно?

— Шкаф нужно ближе к выходу, — я указываю пальцем на расчищенное место у самой арки. — А перегонный куб поставить, наоборот, в угол. Но… вы же Главный шадхар. Вам не положено двигать мебель.

Мне кажется, у Кайана дергается щека при упоминании его должности. Но он снова надевает маску “именно что я шадхар, поэтому что хочу, то и делаю”.

— Считайте, что вы просто поразили меня своим умением притягивать неприятности, — отрезает он, подходя к шкафу с другой стороны. — Думаю, еще одно подобное происшествие, и я точно запру вас в комнате.

Сдвигает он шкаф так же легко и быстро, как удерживал. Единственное, что выдает то, что шадхару все же приходится поработать — это то, как напрягаются мышцы под тонкой тканью рубашки. Я даже успеваю восхититься мощью его тренированного тела.

А потом ловлю себя на мысли, что пялюсь на дракона, как будто никогда мужиков не видела. Нет, конечно, таких точно не видела. Но это же не повод подтверждать его убеждения, что я — как это он сказал? — “романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви”.

— Так? — спрашивает Кайан, с глухим стуком опуская шкаф на новом месте. Шадхар отряхивает ладони, и на его губах играет тень самодовольной усмешки.

Я киваю, и дракон без лишних вопросов берется за перегонный куб.

Работа спорится. Я тоже возвращаюсь к уборке.

То, что происходит и как это происходит, кажется чем-то странным. И в то же время мне на удивление комфортно. Мы словно не сговариваясь, делим оязанности: я работаю тряпкой, грозный шадхар передвигает и даже меняет воду в ведре. Я разбираю баночки и коробочки, он достает то, до чего у меня не получается дотянуться.

Енот делает вид, что занят больше всех. Он ворчит, чихает, машет своей тряпкой и постоянно что-то скидывает с верха шкафов. Но и этому я рада — туда бы я точно не долезла. Даже с помощью шадхара.

Наконец, наступает момент, когда все рабочие поверхности достаточно чисты, все реактивы составлены в одно место, чтобы я могла потом сделать опись, а вся раковина завалена посудой, которую надо мыть.

Но сейчас у меня на это ни времени, ни сил. Поэтому я отмываю только то, что мне может понадобиться, и раскладываю перед собой, чтобы приготовить гель для Марты.

Кайан не уходит. Он прислоняется бедром к чистому столу и скрещивает руки на груди, наблюдая. Снова он за свое!

— Бродяга, подай скальпель, — прошу я.

Енот, сгорая от любопытства, подбирается ближе и протягивает мне инструмент. Я достаю лист, из которого как раз должен был стечь уже весь едкий сок, и пытаюсь сделать надрез вдоль мясистого листа.

Еще бы у меня это получилось: совсем забыла, что скальпель тупой. Кожица плотная, сопротивляется, и я скорее мну лист. Рассеянно начинаю осматриваться. А шадхар наклоняется и достает из сапога стилет — маленький узкий ножичек.

— Думаю, это должно вам помочь, — произносит он.

Ожидаю от него очередное едкое замечание, но Кайан действительно с интересом следит за моими действиями.

— Только потом вымойте. Я не люблю, когда мое оружие пахнет сорняками.

Хотя нет… Удержаться от комментария шадхар не может. Но я ловлю себя на мысли, что мне это нравится.

Стилет ложится в руку как влитой, а лезвие легко входит в мякоть листа.

— Это ледяной шип, а не сорняк, — поправляю я, рассекая кожицу. — И он может помочь Марте.

Внутри, как я и ожидала, обнаруживается прозрачная, вязкая мякоть. Запах ментола и озона усиливается, заполняя пространство. Кажется, у меня даже немного немеет язык.

Аккуратно вычищаю сердцевину, чтобы наружный слой не попал в смесь и выкладываю ее в ступку.

— Интересная техника, — замечает Кайан. — Обычно лекари просто перетирают лист целиком.

— И получают жжение вместо охлаждения, — отвечаю я, не отвлекаясь.

— Или полное онемение, — замечает шадхар. — Если вдруг принять внутрь, можно и полностью лишиться чувствительности.

Да, я мельком просмотрела вчера информацию об ледяном шипе. Опасно.

— Не совсем так. Если он попадет в кровь, например, через открытую рану. Но откуда вы знаете? — я бросаю на него быстрый взгляд. — Вы же военный, а не лекарь.

— Я знаю, как убивать и как не дать умереть своим людям, — холодно отвечает он. — В полевых условиях ледяной шип используют как анестезию при операциях. Если нет ничего лучше.

Я нервно сглатываю и окидываю шадхара взглядом. Сложно сейчас абстрагироваться и представить этого мужчину на поле боя. Если честно, я даже думать не хочу, через что ему пришлось пройти.

Молча перекладываю прозрачную слизистую массу в ступку и начинаю толочь.

Кайан анализирует каждое мое движение. Следит.

— Вам не скучно, шадхар? — спрашиваю я, превращая мякоть в однородную массу.

— Напротив, очень интересно, почему у той, которая всю жизнь наблюдала, такие четкие движения, — парирует он. — Будь в моих руках пестик…

Я замираю, оглядывая выставленные пузырьки. Видела же.

— О, вот он! — произношу я вслух и протягиваю шадхару. — А вот еще одна ступка и еще один пестик. Зачем предполагать, когда можно попробовать, ведь так?

Кайан берет инструменты и хмуро смотрит на них.

— Что вы хотите?

— Это камедь, господин шадхар, — отвечаю я. — Насыпьте в ступку пару щепоток и добавьте две капли лавандового масла. Оно стоит справа от вас. И перетрите в однородную массу. Получится загуститель для мази.

Шадхар не спорит, он делает именно то, что я ему сказала, поэтому мне остается только чуть подогреть, а потом смешать.

Смесь на глазах густеет, превращаясь в приятное, полупрозрачное желе с голубоватым отливом. Я перекладываю его в чистую баночку с широким горлышком.

— Вот. Теперь препарат, будет держаться на коже часами, создавая защитную пленку и обезболивая постоянно, а не пять минут, — торжественно заключаю я.

— Вы полны сюрпризов, неара Торн, — произносит шадхар, и мне чудится в его голосе даже восхищение.

— В женщине должна быть загадка, — пожимаю плечами.

— Да в вас не просто загадка, а сундук с секретами, — усмехается Кайан.

Он наклоняется чуть ближе ко мне, рука поднимается так, будто он хочет меня коснуться. Но тут дверь кабинета открывается, и входит Марта.

— Шадхар Рад’Исент, — она делает легкий кивок головы. — К вам посетитель.

Глава 20

Когда Марта заходит в арку лаборатории, Кайан уже на расстоянии пары шагов от меня. Как будто не было этого момента, когда в его ледяных глазах что-то внезапно загорелось. Снова лед и строгость.

— Ну наконец-то, — себе под нос произносит шадхар. — Его только за палачом посылать.

Марта отступает в сторону, пропуская Кайана в холл. Она окидывает взглядом лабораторию и удивленно смотрит на меня:

— Я, конечно, предполагала, что вы решительная девушка, но чтобы так рьяно взяться за работу…

Марта качает головой.

— Она еще и дракона своего построила! — доносится сверху голос Бродяги.

— Он не мой! — огрызаюсь я, поднимая на него взгляд.

— А слушается тебя, как твой!

В этот раз в него летит тряпка, но енот успевает исчезнуть. Марта разводит руками и улыбается — похоже, к “мудрым” изречениям Бродяги уже успела привыкнуть.

— Вот, это тебе, — я протягиваю экономке баночку. — Нужно наносить на ожог. Это будет снимать боль и помогать заживлению. Тебе нужна помощь с перевязками?

— Нет, — Марта берет баночку и принюхивается. — Ледяной шип? Старый господин очень его любил. А вот госпожа считала почти бесполезным — расход большой, а толку чуть.

— Вот тут я с ней не согласна, Марта, — я хмурюсь и кручу в пальцах стилет, что оставил Кайан. — Если я смогу придумать, нормальный консервант для сохранения, это будет дешевый и очень популярный гель. Вот увидишь.

— Да поможет вам Хранительница, — вздыхает экономка и кладет руку мне на плечо. — Я все больше убеждаюсь, что вас послали боги.

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Как по мне, так уж послали так послали…

Из холла доносится незнакомый, низкий, но очень насыщенный голос. Поэтому я не могу сдержать любопытства и выхожу посмотреть на посетителя нашего ледяного шадхара. И застываю на пороге кабинета, так и не успев выйти в холл.

Это мужчина — хотя с таким голосом я бы удивилась, если бы увидела женщину — едва ли уступающий Кайану в росте. Широкоплечий, явно тренированный и сильный магически. Он стряхивает снег со своих высоких кожаных ботинок и подбитого мехом плаща.

Но взгляд цепляется не за дороговизну его одежды и не за пшеничное золото его волос.

Маска. Черная, матовая, словно поглощающая весь свет маска закрывает всю левую половину его лица, кроме глаза. Она плотно прилегает, словно вторая кожа, и уходит куда-то под волосы и вниз, к шее.

Выглядит жутковато, но весь эффект нивелирует моложавая, чуть хитрая улыбка.

— О, а это та самая юная преступница-неара? — гость переводит на меня взгляд своих ярких зеленых, как весенняя трава, глаз и делает шаг ко мне.

— Рейнар, — предупредительно рычит Кайан, но даже по голосу слышно, что это не просто знакомый шадхара. Это тот, кому дракон доверяет спину.

— А что “Рейнар”? Должен же я познакомиться с той, кто совершил кражу века, — хохочет гость, протягивая руку, затянутую в перчатку, к моим пальцам.

Я отступаю на шаг и напряженно смотрю на него: про какую кражу он вообще? Его губы растягиваются в еще более широкой улыбке, и, издав смешок, Рейнар уточняет:

— Вы украли у совета Арканов самого Главного шадхара. Боюсь, вам этого могут не простить, — он все же касается губами моих пальцев, но очень легко, просто выказывая уважение. — Рейнар де Вольф к вашим услугам.

— Прекращай паясничать, — осаждает его Кайан.

Эти двое как две стороны одной монеты: Кайан — холодный, собранный, и Рейнар — яркий, шумный.

Но когда я встречаюсь с ним взглядом, меня словно током бьет. В его глазах та же тьма, что и у Кайана. Боль, тяжесть, запрятанные глубоко. Только вот шадхар отгораживает ее ледяной стеной, а Рейнар — своим образом весельчака. Как маской — в прямом и переносном смысле.

— Неара Торн, — игнорирует рычание друга гость. — Если этот сухарь вас обидит — только шепните, я вызову его на дуэль. Давно мечтаю надрать ему чешуйчатый зад.

— Рейнар, — теперь уже более грозный рык Кайана разрезает воздух.

— Я серьезно, — мужчина продолжает говорить со мной, специально выводя шадхара из себя. — Ты же здесь по долгу службы, а я — по зову сердца.

Я хмыкаю, едва сдерживая смешок, и решаю немного разрядить обстановку:

— Увы, ноар де Вольф, — развожу руками. — Я здесь тоже, можно сказать, по долгу службы. Подозреваемая, знаете ли.

Рейнар хохочет, запрокидывая голову.

— Подозреваемая? Коготь, ты теряешь хватку, — говорит он шадхару. — Ищешь преступника в невинной жертве.

— Иногда надо не только глазами смотреть, — парирует Кайан, подходя ближе и практически вставая между нами. — Но и головой думать… Прежде чем что-то делаешь.

Рейнар поднимает свою единственную бровь: кажется, он доволен и ответом, и тем, что видит. И вообще, он как раз подумал.

— Я уже отправил паренька разгружать сундуки, которые я привез, — Рейнар снимает плащ и вешает его на крючок у двери. — Там во дворе. А еще я прихватил нормальный экипаж. И… твоего Оникса.

— Ты привез Оникса? — Кайан как будто на мгновение показывает свою человеческую, способную к чувствам, сторону.

— Я решил, что проще его доставить сюда, чем объяснять жеребцу, что ты занят государственными делами, — Рейнар снимает с правой руки перчатку и кладет ее вместе с тростью на комод. На левой руке перчатка остается. — В сундуках все как ты просил — провиант на пару недель. Ну и немного деликатесов, про которые ты, наверное, просто забыл?

По лицу Кайана видно — не забыл. Просто счел нужным. И не потому, что не захотел кормить подозреваемую и ее прислуга. Просто… Просто сам не нуждается в них.

— Деликатесы? — на комоде, прямо напротив Рейнара появляется енот. Глаза горят, а лапки подрагивают от предвкушения. — Сыр? Колбаса? Может… копченое мясо?

Гость замирает.

— Говорящий енот?

— Еще немного — и молчаливый воротник, — хмуро заявляет Кайан.

Я вздыхаю и представляю:

— Мой фамильяр и по совместительству Хранитель продовольствия. Да, Бродяга? Ты же его хранишь, а не…

Зверек ловит мой выразительный взгляд и немного грустнеет:

— Нет! Нет, конечно! — слишком эмоционально верещит он. — Зорко смотрю и провожу инветра… интвенрат… тьфу. Пересчитываю!

— Бродяга, — окликает его Марта, которая все это время старалась держаться в тени, но наблюдала. — Идем пересчитывать.

— Но я…

— Бродяга, — в ее голосе появляются стальные нотки, и енот тут же сдувается.

Они скрываются на кухне под внимательным взглядом Рейнара.

— Занимательный зверек, — произносит он задумчиво. — Такие встречаются только в определенных местах. Да, Коготь? Идем. Надо посмотреть, где экипаж поставить.

Рейнар выходит на улицу, даже не накинув свой плащ. Экипаж — это только повод.

Кайан смотрит ему вслед, и его плечи медленно опускаются.

— Простите его, — тихо произносит шадхар, потирая переносицу. — У него... специфическое чувство юмора.

— Это защита, шадхар, — отвечаю я, глядя на Кайана. — Как и у вас. Обжечься можно об обоих. Только о вас от холода, а от него — от жара.

— Вы слишком много видите, Элис, — почти шепотом говорит он. — Хотя… Вы же наблюдали.

Он посылает мне хитрую ухмылку и выходит следом за Рейнаром. Как там Марта сказала? “Да поможет мне Хранительница?”

Глава 21. Кайан Рад'Исент

Я спускаюсь с крыльца, вдыхая чуть соленый, влажный ледяной воздух. Он прочищает мысли и немного развеивает туман в голове, от которого я никак не могу избавиться с того самого момента, как выставил щит.

Знал же, что много эфира пропускать через себя не стоит. Сам выбрал — сам заплатил. По крайней мере, могу двигаться и ходить. А самое главное — думать.

Снег скрипит под сапогами, плащ бьет по коленям, а в голове все время крутится загадка неары Торн. Наблюдательная, серьезная, дерзкая… Нет, ее было бы сложно подставить. Но и судя по ее реакции на эфиролиты в камине — они не ее.

Что здесь не так?

Я захожу в сумрак конюшни, которую Бенджи уже успел привести в порядок. Каким бы хлипким и несерьезным паренек не выглядел, нужно признать, работает он на совесть. Пусть работает, только от Элис держится подальше.

В полумраке загорается и гаснет красный огонек. Рейнар тушит дымку о деревянную балку и морщится от того, что я заметил.

— Все никак? — хмыкаю я.

— Вот только давай без твоих нотаций, — он качает головой.

Рейнар снимает свою левую перчатку, обнажая потемневшую, испещренную шрамами кисть и, сжав в кулаке остатки дымки, превращает их в пепел.

Конь, мой Оникс, огромный вороной жеребец с скверным характером, тычется бархатным носом в плечо Рейнара, выпрашивая угощение.

— Только не говори, что без меня ты его уже успел разбаловать, — ворчу я, стараясь развеять напряжение, висящее в воздухе.

Он ненавидит показывать свою слабость. Да и кому это нравится? Не мне точно. Но Элис… У нее как будто компас на это настроен, и она видит сквозь барьеры, которые мы пытаемся выстроить.

Тихий шорох и фырканье коня. Оникс переминается с ноги на ногу, чуя мое приближение, и тянется своей бархатной черной мордой к моей руке.

— Скучал, приятель? — глажу его, легко похлопывая. — И я тоже. Но, видишь, дела. Хорошо, что этот невыносимый шут догадался тебя захватить с собой.

— Скучал? — смеется Рейнар. — По-моему, тебе было некогда скучать! С такой-то… “невинной” контрабандисткой? И как она тебе?

— Она — проблема, Шип, — я встаю рядом с ним, опираясь спиной на стену конюшни.

Присутствие Рейнара всегда шумное, яркое, сейчас как нельзя кстати. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. То есть мне нужен был именно он.

— Проблема? — хмыкает он, доставая из внутреннего кармана флягу с водой. — Не прикидывайся, Коготь. Она очень необычная. Не отрицай. И язык острый, как бритва. Но контрабанда?

— Внешность обманчива, — я потираю переносицу. Может, именно мыли об Элис у меня вызывают мигрень, а не застарелая рана? — Ночью у нее в камине я нашел дикие эфиролиты. Точнее, не я, енот.

Рейнар присвистывает, улыбка мгновенно сползает с его лица. Он всматривается в мое лицо — знает, чем это для меня грозит.

— Не смотри так. Они были в экранирующей ткани, — говорю я. — Все со мной нормально.

— Не скажу, что по тебе заметно, — язвит Рей. — Но эфиролиты… дикие… Это уже серьезно. Казнь без суда?

— Если бы я хотел ее казнить, я бы уже это сделал, — огрызаюсь я. — Там все сложнее.

— Но почему ты не вытащишь из нее информацию силой?

— Кто-то ее подставляет. Или использует. Или заставляет врать, — говорю я.

— Или кто-то просто запал на подозреваемую, — тихо замечает Рейнар.

Он прекрасно видит мой взгляд, но его это не пугает. Что за бред он несет?

— Что слышно?

Рей отталкивается от стены и разминает шею.

— Арканы в бешенстве, — говорит он то, что я и предполагал. — Ты должен был вынести обвинительный приговор и, желательно, привести его в исполнение. Публичная порка — чтобы было не повадно зариться на эфиролиты, которые принадлежат государству.

Ну да. Государству. А на самом деле горстке власть имущих Арканов, которые используют эфиролиты только для того, чтобы еще туже набить свои карманы.

— Там была слишком грубая подделка, — отвечаю я. — Только идиот бы поверил, что эта безвольная девчонка может заниматься таким серьезным делом, как контрабанда.

— Безвольная? — переспрашивает Рей.

Я невольно перевожу взгляд на дом с оранжереей. Эта “безвольная” второй раз за два дня умудрилась заставить меня делать то, что я не собирался.

— Нет, Шип, — возражаю я. — Это Крауг. Но не сам. За ним стоит кто-то, до кого хочется дотянуться.

— Разлом бы побрал твою принципиальность и твой идеализм. Тебе до сих пор не могут простить тот случай. Мало тебе того, что сделали Главным шадхаром. Хочешь, чтобы нашли повод вообще от тебя избавиться? Ты же понимаешь, что они копают под тебя.

Я усмехаюсь. Ничего нового. В ближайшее время они не рискнут ничего со мной делать, а дальше — жизнь покажет. И то неизвестно, сколько мне отмерено.

— Пусть копают. Лопаты сломают. Что еще?

Рейнар наклоняется вперед, его лицо становится серьезным.

— Пока я ехал сюда, видел кое-что странное, — произносит Рей. — Телега.

— Что необычного в телеге у портового города?

— Вид, — коротко отвечает друг. — Он не просто ехал, Кайан. Он наблюдал. За дорогой к поместью. Что-то… ждал?

И я ему верю — у него чуйка намного лучше моей. Поэтому, пока мы работали в паре, были почти непобедимы: его интуиция, моя сила. Только и пострадали мы тоже вместе.

— Человек Крауга? Или связной?

— Дерьмо, — выдыхает Рейнар.

— Именно, — киваю я. — И Элис сейчас мешает.

— Да, — голос друга смягчается. — Ты должен быть осторожен. Если они, — тут Рей делает паузу, давая понять, кого именно он имеет в виду под “они”, — решат, что ты стал слишком самостоятельным или, не дай Хранительница, мягким… Они пришлют кого-то другого. И тогда пострадает не только эта девочка.

До нас доносится раскатистый шум вол, разбивающихся о скалы. Оникс хрустит сеном, чуть пофыркивая. Бенджи шуршит лопатой, убирая снег.

Я молчу. Мне нечего ответить. Потому что, когда шкаф падал на Элис, я не думал. Я просто испугался.

Впервые за много лет я испугался не за себя.

Глава 22

Следующим утром, я встаю бодрой, как никогда. И готовой решать любые задачи и проблемы.

Наверное, все дело в том, что за вечером за ужином никто ни на кого не ворчал, Рейнар шутил так, что я иногда не могла сдержать искренний смех, а Кайан, даже несмотря на весь свой угрюмый вид — который выдавал его головную боль даже без лишних слов — пару раз поделился едой с Бродягой.

Марта и Бенджи не стали ужинать с нами. Но с другой стороны это у меня нет сословных рамок, а им наверняка среди нас было бы некомфортно.

Потянувшись, я встаю, оставив Бродягу досыпать среди одеял, выключаю эфиролитовую лампу и открываю ставни. Да, сегодня день не радует солнышком, как вчера, но и болезненно-угрюмым он тоже не кажется. Просто зимний день.

Марта кормит меня завтраком — воздушный омлет со свежими овощами не может не радовать — и говорит, что шадхар с другом уже ушли куда-то, а Бенджи готовит все для того, чтобы начать ремонт оранжереи, как я и просила.

— Это замечательно, Марта, — с улыбкой произношу я, отпивая свой любимый кофе.

С пятью ложками сахара и молоком. Какое счастье, что в этом мире тоже есть этот напиток — утро становится еще прекраснее. А голова начинает работать быстрее.

— Как рука?

— Ох, Элис! — Марта всплескивает руками и останавливается, кажется, не зная, что сказать. — Я и не думала, что может быть так… Один денечек, а кажется, будто неделя прошла.

— Марта, только давай без героических подвигов? — я кладу ей руку на плечо. — Это средство из шипа, конечно, хорошее, и способствует заживлению. Но оно обезболивает, отчасти поэтому тебе сейчас так легко. Но и потревожить ожог тоже просто. Дай ему время, договорились?

Она качает головой, но почему-то я уверена, что она послушает меня.

Лаборатория встречает меня чистотой, которую мне вчера помог навести шадхар, разложенными чистыми инструментами и посудой. А еще неразобранными рядами реактивов. Ну или того, что ими должно быть.

Есть полезные вещи типа той же камеди, что я нашла. Винно-каменная кислота, уксус непонятной крепости, даже концентрированная серная кислота в трехгранной баночке с черной этикеткой и белой надписью.

А есть порошки, которые я не могу разобрать ни на запах, ни по цвету. Ну… на вкус я точно пробовать не буду. Поэтому от них я без зазрения совести избавляюсь, чтобы даже случайно они не попались.

Есть небольшие запасы сушеных лепестков календулы, измельченный корень валерианы и немного чабреца. То есть что-то простейшее действительно можно сделать. А еще, что меня особенно радует, я нахожу кору ивы.

Вот из нее и сделаю простейшее обезболивающее для шадхара. Вдруг поможет?

Я накануне вечером, пока не могла заснуть, штудировала журнал мама Элис. Рано я обрадовалась, что у нее рецептов много. Во-первых, там все было вперемежку с какими-то бытовыми заметками. А во-вторых — все на глаз! Того — щепотку, этого — горстку. Да там даже капли, и те были примерно.

Может, потому что коромысло у весов погнуто. А может — потому что так быстрее. Не было у нее времени все отмерять. Да у нее перегонный куб весь налетом изнутри покрыт, откуда спирту чистому взяться?

— Тебя придется чистить песком и кислотой, дружок, — вздыхаю я, проводя пальцем по боку куба.

Я окидываю взглядом лабораторию. Все же не с нуля. Справлюсь. Готова хоть сто раз себе это сказать, чтобы поверить. Вчера вон как грязно было, а сегодня даже дышится легче.

Вот и дальше — маленькими шажками, сделаю большое дело.

В поисках Бенджи выхожу на улицу. На хозяйственном дворе он колет дрова.

— Доброго утра, — окликаю я его, а его лицо озаряется светлой мальчишеской улыбкой.

— И вам, госпожа, — он вытирает рукавом нос и втыкает топор в пенек.

Ладонь перемотана какой-то грязной тряпкой и явно доставляет ему неудобство.

— Ну-ка, что это у тебя там? — я киваю на его рану, а он пытается убрать руку за спину. — Покажи.

Мне приходится строго посмотреть на него, чтобы он не юлил, и Бенджи все же сдается.

— Да вчера неудачно ворота в сарае открывал, — говорит он. — Там затвор проржавел, не поддавался.

— Угу, — хмыкаю я. — А потом как поддался…

Пытаюсь убрать засаленную, пропитанную кровью ткань, но она прилипла.

— Так, идем на кухню к Марте, будем приводить тебя в порядок, — ворчу я. — У нас не поместье, а тридцать три несчастья для его обитателей.

Бенджи понуро плетется за мной, но не спорит. Да и кто с хозяевами-то спорить будет?

— Вы какая-то другая, — задумчиво говорит конюх. — Смелая.

22.1

Я едва не спотыкаюсь, но заставляю себя сохранять спокойствие.

— Будешь тут смелой, когда над душой если не шадхар, то сборщики налогов стоят, — вздыхаю я. — И кое-кто еще и не жалеет себя.

Мы заходим на кухню, и я посылаю ему выразительный взгляд, и Бенджи, кажется, поникает еще больше.

— Выше нос, Бенджи, — надо же все-таки подбодрить парня. — Ты очень большой молодец. Но к себе надо бережней, а то кто мне и Марте помогать будет?

— Эй! А я чем не помощник? — вставляет свои пять копеек Бродяга.

— Отличный помощник! — соглашаюсь я. — Тащи чистые тряпки.

Кажется, енот ждал чего-то другого, но решает не спорить и исчезает. Сама я берусь за кипяченую воду, промываю рану и, подтвердив свои опасения, что она уже начинает воспаляться, крепко задумываюсь.

Антибиотиков, ясно, тут нет. Спирт — одно название, его еще не один раз перегнать надо, а сам перегонный куб требует очистки. Нужно что-то… Что-то…

Тут мне на ум приходит, как мама Элис упоминала мох, который растет на южной стороне скал. Если я правильно по описанию поняла, это исладский мох, который проявлял свойства антибиотика in vitro. А усниновая кислота, как его действующий компонент, сохраняется даже в отваре.

Это недалеко. И неопасно, раз даже мама Элис собирала. Технически — я даже за пределы поместья не выйду, так что шадхару не на что будет ругаться. Заодно прогуляюсь, посмотрю, чем мы богаты, раз уж оранжерея в упадке.

Но если цетрария действительно там есть, это может стать отличным вариантом для создания действенных лекарств. И востребованных, самое главное. Уж в качестве средства от кашля — точно пойдет.

Я беру небольшую корзинку и нож и выхожу из дома. Воздух на улице такой плотный и влажный, что его можно пить. Пахнет солью, йодом и прелой хвоей. Я даже останавливаюсь ненадолго, чтобы закрыть глаза и насладиться от души этим сочетанием запахов.

Особняк стоит на скале, тропинка, едва заметная под слоем прибитого инеем снега, петляет между старыми елями, корни которых, словно узловатые пальцы, цепляются за каменистую почву.

Справа — обрыв и беснующееся внизу Стальное море.

Идти страшно. Ноги скользят по обледенелым камням. Я цепляюсь за выступы скалы, стараясь не смотреть вниз, где на черном фоне мокрых камней белеет пена.

Особняк еще не скрывается из вида, а я уже нахожу нужное. Говорила же, что далеко не придется уходить!

Небольшие зеленые кустики мха. Если быть совсем точной, то лишайника.

С удовлетворением отмечаю, что его тут много — а значит, не только Бенджи хватит. Можно еще для продажи засушить. Но главное — срезать аккуратно, не повреждая основу. И не переборщить.

Присаживаюсь на корточки и начинаю не торопясь собирать цетрарию. Пальцы мгновенно дубеют от холода, но потихоньку набирается половина корзинки. А мне больше сейчас и не надо.

Я уже поднимаюсь, когда слышу шорох. Не шум моря, не крик чайки. Хруст гравия под подошвой.

Резко оборачиваюсь, но не успеваю заметить, кто там. Жесткий толчок в спину выбивает воздух из легких. Земля уходит из-под ног. Я не кричу — горло перехватывает спазмом.

Пальцы судорожно цепляются за воздух, потом за скользкий камень, сдирая ногти.

Я вишу. Сама не знаю как, но вишу. Подо мной — бурлящая бездна и гул, с которым разбиваются волны.

Сверху, на краю обрыва, стоит фигура. Лица не вижу — оно скрыто глубоким капюшоном. Только тень.

Глава 23

Второй раз за несколько дней умереть? Это надо иметь очень большое везение. Прямо как я. Но вряд ли мне, наверное, повезет снова перенестись в чье-то тело. Может, и к лучшему? Вторым шансом не воспользовалась — нечего рассчитывать на третий.

Порыв ветра сдергивает капюшон с человека на краю, и я уже надеюсь хотя бы взглянуть в лицо того, кто решил украсть мою жизнь. Но пальцы соскальзывают.

Последняя мысль, совершенно абсурдная в этот момент, но действительно расстраивающая меня — жаль шадхара, я действительно хотела облегчить его головные боли.

Я срываюсь, сердце подскакивает к горлу. Успеваю только зажмурить глаза, как меня резко дергает вверх. Мозги как будто взбалтывают в блендере, воздух окончательно вышибает из легких.

Над ухом раздается рык, окончательно лишающий меня понимания, что происходит.

Я впечатываюсь в твердое тело, а потом мы катимся по твердой поверхности. Я ожидаю жестких ударов о камни и корни деревьев, но вокруг меня словно какой-то кокон, защищающий от всего, но не магический. Слишком осязаемый.

Реальный, как аромат, который я ни за что ни с чем не спутаю — дым, металл и хвоя. Кайан. Шадхар. И вместе с узнаванием по телу растекается облегчение.

Наконец, мы останавливаемся, и Шадхар мгновенно поднимается, а его пальцы сжимаются на моих плечах. Впиваясь, почти царапая. Что за…

Я распахиваю глаза, жадно глотая воздух. Кайан нависает надо мной. Но... это не совсем он.

Его глаза залиты расплавленным золотом, зрачок — узкая вертикальная щель.

На скулах проступила чешуя, отливающая темной синевой, а пальцы, стискивающие мои плечи, заканчиваются… когтями. Но самое потрясающее не это — за его спиной расправлены, закрывая свинцовое небо, кожистые крылья. Такие же, как чешуя, отливающие насыщенным синим цветом.

Почему… Черт, почему мне кажется это красивым?

Шадхар вскидывает голову и смотрит в сторону обрыва, где я висела. Он издает низкое, вибрирующее рычание.

— Ушел... — голос Кайана глухой, искаженный, но все же узнаваемый.

Он переводит взгляд на меня. В золотых глазах — буря. Бешенство, страх и что-то еще, первобытное, голодное.

— Я же сказал... — он тяжело дышит, его грудь вздымается рывками. — Не ходить одной. Никуда.

— Вы… — хрипло отвечаю я, потому что горло все еще перехватывает спазм. — Вы сказали не выходить за пределы поместья. Я… ничего не нарушила.

— Элис… Бездны ради, хоть раз вы можете просто… Не лезть на рожон? — рычит он. Не злобно — скорее, устало.

Мы лежим на земле, он очень близко. Так, что его запах окутывает меня не хуже, чем его крылья, пока мы катились по земле. И наверняка на моей одежде останется этот аромат, но я совсем не уверена, что хотела бы от него избавляться.

Адреналин бьет в кровь, сметая все барьеры. Страх смерти трансформируется в острую, болезненную потребность ощущать жизнь.

Звериный, вызывающий мурашки взгляд Кайана скользит по моему лицу, падает на мои губы. Шадхар склоняется ниже, так что я могу разглядеть каждую чешуйку на его скулах. Ноя не хочу их рассматривать, я хочу иного.

Мир сужается до точки. До его горячего дыхания. До тяжести его тела.

Я сама подаюсь навстречу, неосознанно, ведомая инстинктом.

Наши губы соприкасаются, и меня словно пронзает молнией насквозь — настолько острым и ярким кажется это прикосновение.

Кайан дергается. Резко отстраняется, и на его лице на миг проступает растерянность. Как будто он не ожидал этого. Но он быстро натягивает свою привычную маску.

Золото в глазах начинает тускнеть, сменяясь привычной ледяной синевой. Мышцы сокращаются в болезненной судороге — возвращение к его обычному виду дается ему мучительно.

Кайан резко встает и отходит на несколько шагов. Я не могу оторвать глаз от того, как меняется его тело — крылья исчезают, когти втягиваются, а чешуя растворяется, становясь кожей. Завораживающе. Так вот, какая она, трансформация. Или… это была лишь переходная форма?

Шадхар отворачивается.

— Вставайте, — бросает он. Голос хриплый, но уже человеческий. — Немедленно в дом.

Он уходит по уже знакомой мне дорожке к особняку, не оглядываясь, чтобы посмотреть, иду ли я за ним. Все же верит в мою разумность, уже радует.

Я поднимаюсь, отряхивая пальто. Все тело сотрясает крупная дрожь. Тяжело даже держаться на ногах, не то что перемещаться. Бросаю взгляд на корзинку со мхом, которая все еще стоит там, откуда меня столкнули. Плевать.

Сейчас я даже не подумаю идти ее забирать — это же чистой воды самоубийство. Попрошу Бродягу — он маленький, юркий. Пусть отрабатывает свою еду.

Кайан останавливается. Он тянется к переносице, как делает это, когда у него болит голова, но останавливает этот жест. Пытается скрыть? Да поздно уже. Он все же смотрит на то, как я, стараясь не спотыкаться, иду следом.

Когда я на его глазах чуть не падаю в третий раз, он возвращается, подхватывает меня на руки и несет к дому. Я не решаюсь даже пикнуть что-то в виде протеста. Все как-то… сложно.

Обратный путь проходит в молчании. Мы входим в холл. Кайан опускает меня на ноги и сразу же направляется к лестнице.

— Вам нужна помощь, — я преграждаю ему путь.

Я не спрашиваю. Потому что это факт. Да, я еще не приготовила настойку коры ивы. Да, последние капли настойки лилоцвета были потрачены на помощь Марте. Но оставались же еще и другие методы — хотя бы массаж или компрессы.

— Это не ваше дело, Элис, — цедит Кайан, пытаясь обойти меня.

Лицо бледное, на лбу испарина, губы сжаты в тонкую линию.

— Мое! Вы только что спасли мне жизнь! — я хватаю его за рукав. — Позвольте мне...

Он вырывает руку. Резко. Грубо.

— Хотите помочь? — Кайан нависает надо мной, и в его глазах снова на миг вспыхивает опасный огонь. — Сидите в своей комнате и не высовывайтесь.

Я замираю, потому что меня словно окунают в ледяную воду. Я хочу помочь. И да, мне стыдно, что я снова оказалась в такой дрянной ситуации. Стечение обстоятельств. Кто же знал…

Если Кайан не слушает меня, может, он послушает своего друга? Рейнару же явно проще будет объяснить, что я хочу облегчить боль этого упрямого дракона.

— Господин шадхар, а где Рейнар?

Кайан застывает между двух ступеней. Медленно оборачивается.

— Рейнар, значит, — усмехается он. — Я передам ему, что неара Торн уже соскучилась.

Он уходит на второй этаж. Хлопок двери его комнаты звучит как выстрел.

Глава 24

Кажется, Рейнара я упомянула зря. Шадхару явно не нравится то внимание, которое его друг проявлял ко мне, его подозреваемой.

Но это все мелочи с учетом того, что сейчас чуть не произошло. На меня покушались. Кто-то не случайно, а вполне намеренно. Но лицо… Лицо я не рассмотрела.

Тремор. Я сжимаю кулаки.

Игры кончились — Элис Торн очень сильно мешает. Тем, что вообще существует. Это все по-настоящему. Игры кончились.

— Элис? — на перилах появляется Бродяга. — Ты чего? Тебя шадхар обидел? Укусить его?

Я только сейчас понимаю, что стою посреди огромного холла и дрожу, как осиновый лист.

— Нет, Бродяга, — я горько усмехаюсь, сжимая зубы. — Он меня спас. Опять.

Мне надо… Мне надо встряхнуться, отвлечься и вообще заняться делом. У меня там Бенджи недолеченный, да и шадхар с головной болью.

Я видела это. Трансформация, магия — все это вытягивает из него силы и причиняет боль. И от эфиролитов ему тоже было плохо.

Мигрень. Спазмы.

Конечно, знаний Элис не хватает, чтобы понять, в чем причина. Но как минимум симптомы я могу помочь снять.

— Бродяга, — даю задание я. — Там на обрыве осталась моя корзина с мхом. Принеси ее.

— Я разве в посыльные… — енот собирается возмутиться, но я его перебиваю.

— Спать в коридоре будешь, — указываю на него пальцем, но, как на зло, руки все еще дрожат.

И Бродяга это замечает. Его морда становится серьезной, насколько это возможно для енота.

— Как скажешь, — и он исчезает.

Я иду в лабораторию. Кора белой ивы — природный аспирин. Мята перечная — спазмолитик. И немного той самой "сонной лозы", которая действует как седативное.

Исходные компоненты есть — быстрое лекарство для шадхара будет. Главное, чтобы он не заупрямился, отрицая очевидное.

Ставлю кипятиться воду, а сама растираю в порошок кору ивы. Чем мельче, тем толку будет больше. Напряжение и дрожь потихоньку отступают. Работа помогает и отвлечься, и подумать.

Добавляю в растираемую смесь измельченную сонную лозу и листья мяты.

Когда срываю мяту, с удовольствием замечаю, что многие из оранжерейных растений чувствуют себя намного лучше. Восстановим оранжерею — будет нам счастье.

Нам, в смысле, мне, Марте и Бенджи. Вряд ли Кайан решит остаться.

Я хмурюсь, ловя себя на этой мысли. Молодец я, конечно. То целоваться к шадхару лезу, то думаю, не захочет ли он остаться. О чем я вообще?

Бродяга появляется в лаборатории тогда, когда я уже отделяю жмых от готового отвара. Он плюхает на пол лаборатории корзину. Кажется, он решил мне помочь, и дособрал мох.

— О! А что ты приготовила? Яд для дракона? Пахнет как старый носок Бенджи, — он забирается на стол, несмотря на мой недовольный взгляд. — Правильно! А то что он ходит все и рычит? И хозяйничает тут.

— Это лекарство, — отвечаю я, процеживая темно-бурую жидкость в чашку. — От драконьего упрямства и головной боли. Он нам еще нужен, Бродяга. Без него мы не разберемся во всей ерунде, которая тут происходит.

Промываю кипятком несколько кустиков мха — без обработки его тоже нельзя использовать. Природный антисептик — это хорошо, но если занести грязь, только вреда больше.

Бенджи я нахожу в кухне. Он тут же подскакивает и собирается сбегать, но я не отпускаю, пока не приматываю чистой тряпицей мох к ране. Паренек краснеет, особенно, когда я пальцами случайно касаюсь его ладони, бормочет слова благодарности и все же ретируется с кухни.

Поместье уже тонет в густых поздних сумерках, и я поднимаюсь к себе, чтобы взять эфиролитовую лампу. Кажется, это мой любимый предмет в доме, особенно ночью. Если разберусь с налогами и долгами, непременно куплю еще таких ламп. И вообще надо бы поинтересоваться, какие изобретения на эфиролитах тут есть.

Еще беру журнал матери Элис, чтобы почитать за чашечкой кофе — Рейнар как раз привез вчера зерен.

Когда я спускаюсь обратно, я понимаю, что в кухне больше не одна. У стола, спиной ко мне, сидит Кайан.

Он опустил голову на руки и, кажется, не замечает меня. Я замираю на пороге. Сейчас он не выглядит как грозный Главный шадхар. Сейчас он просто уставший, измученный человек.

— Я слышу, как вы дышите, Элис, — глухо произносит он, не поднимая головы.

Вздыхаю: бесполезно прятаться и уходить. Да и не для того я здесь. Я делаю шаг вперед, ставя лампу на рабочий стол, чтобы она не мешала Кайану светом.

— Я приготовила для вас это, — я протягиваю ему пузырек с отваром. — Должно стать лучше.

— Быстродействующий яд? — слабая усмешка касается его губ.

— Не дождетесь, — поддерживаю его сарказм я. — Кто меня спасать тогда будет?

Он смотрит на темную жидкость, потом на меня. В его взгляде нет привычного холода или насмешки.

Он берет пузырек. Его пальцы касаются моих, и я снова чувствую этот разряд тока. Воспоминание о коротком, но очень ярком поцелуе вспыхивают так, что кажется, это произошло только сейчас.

Кайан делает глоток, морщится от горечи, но выпивает все до дна.

— Гадость, — констатирует он, ставя пузырек на стол. — Но... спасибо.

— Обращайтесь, — я слабо улыбаюсь. — У меня еще много рецептов от головной боли.

Он смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Боюсь, Элис, вы — моя главная головная боль, — произносит он.

Я позволяю себе посмеяться.

— Вы, знаете ли, тоже не идеальны. Кофе будете?

Глава 24.1

Кайан смотрит на меня с таким выражением, словно я предложила ему съесть живого Бродягу.

— Кофе, — повторяет он, и интонация его звучит так, будто это слово он пробует на прочность. — Вы серьезно?

— Да. Он усиливает био… Кхе-кхе…

Я делаю вид, что закашлялась, потому как только что чуть не выдала шадхару лекцию о том, как кофеин увеличивает биодоступность салицилатов и усиливает обезболивающее действие. Вряд ли Элис могла это знать, и тем более вряд ли Кайан что-то из этого бы понял. Неубедительно.

— Он тоже спасает от мигрени, — продолжаю я. — Но не всех. Тем, кто вредничает и язвит — не помогает.

— То есть вам тоже бесполезно его пить при головной боли?

Я фыркаю и отхожу к полке, куда Марта поставила баночку с зернами.

— Да ладно вам, шадхар, — снимая крышку, говорю я. — Неужели вы не чувствуете, какой запах? У Рейнара явно хороший вкус. Кофе очень ароматный.

— Рейнар вообще молодец, — выплевывает недовольно шадхар, но с места не двигается, не уходит, дверями не хлопает.

Я расцениваю это как согласие. Перемалываю зерна в небольшой мельнице и засыпаю в джезву. Это словечко всплывает из памяти Элис, сама бы я назвала эту штуку туркой. Заливаю все кипяченой водой комнатной температуры — ну не рискну я делать кофе из водопроводной воды тут.

Я слышу, как Кайан чуть выпрямляется, когда по кухне расплывается запах кофе.

— Как голова? — спрашиваю я не оборачиваясь.

— Терпимо.

— Значит, немного лучше? — уточняю я.

Молчание. Потом — неохотно:

— Немного.

Я улыбаюсь в сторону огня. Жду, пока поднимется первая пенка, снимаю, даю осесть. Снова на огонь. Этот ритуал неожиданно успокаивает, словно вычеркивает из головы все: обрыв, когти, скользкие камни, его губы.

Нет. Не вычеркивает.

Я разливаю кофе. Себе — с большой щедростью добавляю молоко из маленького кувшинчика и три ложки сахара. Перемешиваю. Ему — ставлю чашку без всего. Потому что для результата нужно именно так. Ну и что-то мне подсказывает, что Кайан пьет именно так.

Кайан смотрит на чашку. Потом на мою. Потом снова на свою.

— Вы будете это пить? — спрашивает шадхар, косясь на мой кофе.

— Да, — невозмутимо отпиваю из чашки. — Вам сделать так же?

— И испортить напиток? — Кайан придвигает к себе чашку, и я замечаю, с каким выражением лица он вдыхает аромат.

Как будто это — лучшее, что он нюхал за всю свою жизнь. Он делает глоток.

Пауза. Прикрытые глаза.

У шадхара темные длинные ресницы. Всегда завидовала мужикам: то, что нам приходится подчеркивать тушью, им дано он рождения.

Морщинка, уже привычная мне, между его бровей разгладилась — настой явно начал действовать. Кайану должно стать легче. Может, будет менее вредным?

— Улучшать, вы хотели сказать? — я решаю еще немного с ним поспорить. Интересно же.

— Портить, — повторяет шадхар, открывая глаза. — То, что вы там приготовили, к кофе отношения не имеет.

— Так же как то, что вы пьете, не имеет отношения к удовольствию, — я не удерживаюсь и смотрю на него поверх своей чашки.

В глазах Кайана — что-то похожее на искру. Не драконье золото, нет. Просто живое, почти человеческое.

— Удовольствие — непозволительная роскошь для шадхара, — говорит он.

— А кофе — это необходимость, — отвечаю я. — Как и настой, который я вам приготовила. Вы не можете не признать, что вам после него стало легче. Головную боль нельзя терпеть.

— Вы ставите диагнозы так же уверенно, как накладываете повязки, — замечает шадхар.

— Это потому что я права в обоих случаях.

Он снова делает глоток. Смотрит в огонь. Молчит, но молчание это другое — без привычного колючего напряжения. Просто тишина двух людей, которым, кажется, не обязательно говорить.

И это греет душу. Кажется, что стол, который разделяет нас, стал короче. Что стоит нам протянуть друг у другу руки, и мы сможем коснуться кончиками пальцев.

Но страшно — что будет, когда между нами сломается лед привычного противостояния? Нужно ли это?

— Вы молодец, неара Торн, — вставая, произносит шадхар. — И спасибо.

В этот момент я сама еле могу поднять челюсть с пола, поэтому не успеваю ничего ответить Кайану, когда он покидает кухню.

Я еще некоторое время смотрю на тлеющие угли в печи, а потом возвращаюсь в спальню. Снова привычный ритуал: подбросить дрова в камин, умыться, проверить, что Бродяга уже устроился у меня в ногах.

— Хватит толкаться!

— Подвинься, мне даже лечь некуда!

— Вот нечего было шадхара защищать, спал бы сейчас там!

И, наконец, залезть под два одеяла.

Журнал матери Элис оставляю рядом с горящей лампой. Почитаю утром.

Несмотря на все переживания дня и кучу мыслей, клубящихся в голове, засыпаю быстро и без сновидений.

Из оранжереи доносится стук молотка и время от времени бормотание Бенджи. Он сделал все, что приказывал шадхар и уже позаботился об Ониксе. Кстати, сам Кайан оседлал сам коня и уехал куда-то, приказав на улицу без него даже носа не высовывать.

Нового снега не выпало, чистить дорожки было не нужно, поэтому Бенджи решил не тратить время впустую. Он взял инструменты и осмотрел основные проблемы, отметив для себя, с чего начать.

Я попросила его не рисковать и быть аккуратнее, тем более что рука еще не зажила. Но парень отмахнулся.

Так что я теперь регулярно прислушиваюсь, а иногда и заглядываю в оранжерею, чтобы убедиться, что все хорошо. Но сама продолжаю разбираться с лабораторией. Мне нужен чистый перегонный куб, а без вложений сил его не получить.

Поэтому я очищаю змеевик уксусом, соскребаю со стенок пленку масел и ставлю кипятиться со щелоком из золы. Небыстро, но должно быть эффективно, иначе все старания бессмысленны.

А пока это все кипит, я сажусь с журналом матери Элис. Глаза скользят по знакомым и незнакомым рецептам, в которых половина ингредиентов подобраны в соотношении “на глаз”. Безобразие.

Но взгляд цепляется за пометку на полях:

“Третий флакон наперстянки. Спрашивала Марту — говорит, не брала. Сама тоже не трогала. Точно помню, что флакон был почти полный. Исчез".

Дата. Три недели до смерти матери.

"Снова проверила. Флакона нет вовсе. Кто-то взял. Или я схожу с ума от усталости".

Последняя запись о наперстянке.

Наперстянка. В больших дозах — яд. Дигиталис. Симптомы отравления очень похожи на сердечную недостаточность. И это могло бы объяснить, как у сравнительно молодой и работоспособной женщины могло внезапно остановиться сердце.

Я аккуратно закрываю журнал, кладу ладонь сверху, как будто боюсь, что эти строчки выскользнут и растворятся в воздухе. Сижу, глядя перед собой.

Эти записи — не доказательство. Только подозрение. Мне нужно что-то более серьезное.

Смотрю на последнюю пометку о наперстянке в журнале — за пару дней до смерти. Крауг точно знал, как постепенно сводить в могилу мать Элис. И делал это методично. Но тут… больше было похоже на острое отравление большой дозой.

Я выхожу в кабинет. Кайана нет. На столе — идеальный порядок, и мне придется постараться сделать так, чтобы он не заметил, что я что-то искала в документах.

Тут — документы на землю, отчеты, налоги… Все с гербовой печатью — не то.

В другой стопке — счета, которые вела мама. Тоже не то.

А вот третья — расписки Крауга. Я аккуратно перекладываю их, рассматривая даты. Шорох бумаги кажется мне грохотом. Или это так грохочет мое сердце?

— Ищете что-то конкретное, неара Торн? — раздается за спиной тихий, вкрадчивый голос. — Или просто решили проверить, насколько велико мое терпение?

24.2

Я замираю. Сердце подскакивает к горлу. Медленно поворачиваюсь.

Кайан стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не выглядит злым. Он выглядит... опасным.

— Вы не запрещали трогать документы, шадхар Рад’Исент, — голос чуть дрожит.

Но это правда: выходить за пределы поместья — запрещал, ходить в оранжерею — запрещал, трогать документы, которые, по сути, мои, — нет.

— Но до этого вы и не стремились ознакомиться с ними. Что-то изменилось? Или их нужно было просмотреть именно в мое отсутствие?

Кайан отталкивается от косяка и делает шаг ко мне.

— А вам обязательно в каждом моем действии видеть подозрительные намерения? Еще скажите, что я заставила вас уехать с утра, — я откладываю документ, который держала в руках.

Шадхар оказывается прямо передо мной, глядя сверху вниз по своему обыкновению. Сердце пускается в галоп, а ощущения обостряются. Запах, жар, мурашки.

— Хочу напомнить, что вы все еще под следствием, — с легкой хрипотцой произносит Кайан. — Подозреваемая.

Игра слов. Но даже если в первый момент в его голосе я слышала угрозу, то теперь вижу, что все это больше напускное. Настороженность, выработанная годами, и недоверие, оставленное какой-то раной предательства — он как-то об этом упоминал.

Кайан не верит, что я причастна к контрабанде, даже если сам хочет себя в этом убедить.

Если бы у него была цель от меня избавиться — он бы не спасал меня как минимум три раза, а если бы хотел посадить — воспользовался бы найденными эфиролитами. Но вот она я, все еще живая и все еще в относительной свободе.

И теперь была моя очередь помочь шадхару.

Я достаю из кармана журнал матери Элис и поднимаю его так, что он оказывается между мной и Кайаном. Как щит. Как преграда, которая хоть немного отвлекает от ощущений, возникающих, когда этот невыносимый шадхар оказывается слишком близко.

— Я... я нашла кое-что, — произношу я. — В журнале матери.

— Надеюсь, там действительно что-то важное и оправдывающее вас.

Кайан смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не опускаю глаз.

— В журнале матери есть записи об исчезновении наперстянки, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Несколько раз. Она списывала на свою забывчивость и рассеянность. Марта говорила, что не брала.

Пауза. Он все понимает, его глаза сужаются, ткань кителя натягивается на плечах.

— Наперстянка, — произносит Кайан, и в его голосе нет вопроса.

— Да. — Я кладу ладонь на журнал. — Симптомы больного сердца. Молодая, работоспособная женщина, которая сама себя лечила — и вдруг умирает. Мама списывала это на наследственность.

Шадхар качает головой и забирает у меня из рук журнал. Открывает, быстро пролистывает страницы. Молчит.

— Дата последней записи, — говорю я, — почти накануне смерти.

— Крауг… — цедит сквозь зубы Кайан.

Киваю.

— Практически невозможно доказать, — продолжает он.

— Я знаю, — соглашаюсь я, потому что спорить сейчас бессмысленно, а главное — бесполезно. — Поэтому я и смотрела расписки Крауга. Если бы я нашла…

— Крупный проигрыш накануне, — продолжает за меня шадхар.

Мы смотрим друг другу в глаза, как будто разговариваем без слов. Он понимает меня, я понимаю его. Мне это даже нравится.

Кайан кладет журнал на стол и берет часть стопки расписок. Я тоже тянусь к ней. Шадхар выгибает бровь. Я не отвожу взгляда.

— Садитесь уже, — произносит он без выражения. — Раз взялись.

Едва сдерживаю улыбку, которая сама собой появляется на лице. Наконец-то это не просто “сидите смирно и не дергайтесь”. Это принятие меня.

Я сажусь, придвигаю к себе стопку и начинаю работать. Некоторое время слышны только шорох бумаги и треск дров в камине.

И тут на столе появляется Бродяга. Прямо между двумя стопками расписок, с пирожком в лапах.

Шадхар ругается себе под нос.

— Я пришел помогать! — объявляет енот. — Где тут что надо найти?

— Совесть тебе нужно найти, — отвечаю я.

— Можно. А зачем? — откусив пирожок, спрашивает Бродяга.

— Чтоб воротником не стать, — подает голос Кайан.

— Молчу, работаю, — отвечает енот и деловито вытаскивает откуда-то снизу стопки бумагу и начинает ее нюхать.

Громко так, чуть пофыркивая. От испачканных маслом пальцев зверька на бумаге начинают расплываться жирные пятна.

— Что ты делаешь? — не выдерживаю я.

— Проверяю на яды, — объясняет енот.

Кайан смотрит на него с таким выражением лица, будто прикидывает, успеет ли выбросить енота в окно раньше, чем тот испортит еще один документ.

— Положи бумагу, — произносит шадхар тоном, которым, наверное, останавливают наступление противника.

— Уже? — обижается Бродяга. — Я только начал!

— И уже закончил, — твердо говорю я, выдергивая бумагу из лап енота.

Пауза. Зверек смотрит на бумагу. Потом на пирожок. Потом снова на бумагу с масляными пятнами.

— Марта послала напомнить, что скоро обед, — наконец, переходит к делу Бродяга. — Сделал дело — гуляй смело.

И исчезает. Поговорки везде одинаковые. Впрочем, как и еноты, умеющие навести беспорядок. В глазах шадхара мелькает что-то, что у другого человека я бы назвала искрой веселья. Неужели веселиться он тоже умеет?

Я рассматриваю бумагу. Необычная: слишком белая, но как будто неаккуратно оторванная. На оставшейся где-то части должен был быть какой-то вензель — здесь остался лишь небольшой завиток.

— Что это? — спрашивает шадхар, протягивая руку к документу.

— Список продуктов: морковь, лук, пшено… специи. Ничего особенного, — говорю я, передавая бумагу Кайану.

— Ничего. Кроме того, на чем этот список написан, — усмехается шадхар.

И именно в эту секунду из оранжереи доносится такой грохот, будто туда обрушилась половина крыши.

А за ним — треск. Звон стекла. Тишина.

Глава 25

Я успеваю только моргнуть, а шадхар уже оказывается у выхода в оранжерею. Отбрасываю бумаги. Они разлетаются во все стороны, подхватываемые вихрем, образовавшимся от быстрого перемещения шадхара.

— Бенджи!

Срываюсь с места и уже почти влетаю в оранжерею, как меня хватают за талию и резко останавливают.

— Куда! — у уха раздается рык Кайана.

Он прижимает меня к себе. Крепко, как будто боится, что я вот-вот вырвусь. Шадхар поднимает руку и легким воздушным потоком рассеивает пыль, которая стоит столбом.

Я зажмуриваюсь, ожидая увидеть самое страшное, но когда открываю глаза, выдыхаю с таким облегчением, что у меня подкашиваются колени.

Бенджи сидит прямо по центру помещения, крепко сжимая в руках молоток. Он бледен как тот гравий, на котором он сидит, и широко раскрытыми глазами смотрит на разрушения.

Вот теперь я точно вырываюсь и кидаюсь к парню, чтобы осмотреть его. Мне кажется, что Кайан тихо ругается сквозь зубы, но все же выпускает меня из рук.

Я бегу по дорожке, усыпанной мелким светлым гравием и падаю на колени перед Бенджи и обхватываю его щеки руками. С губ паренька срывается тихий “ой”. Но в глазах, кроме шока больше ничего.

Отстраняюсь, ощупывая плечи, руки, окидывая взглядом все остальное. Цел. От макушки до пяток. Только перепуганные глаза и нервная дрожь в пальцах, сжимающих молоток. Но… При таких разрушениях… Как?!

— Вы нащупались, неара Торн? — с раздраженный рыком шадхар подходит к нам и встает передо мной, отгораживая от Бенджи. — Кажется, вы только что снова нарушили мой приказ.

Кайан не осматривает все вокруг, он сверлит взглядом именно на меня. В глазах опасный блеск, на виске бьется жилка. И я у его ног, вынужденная смотреть на него снизу.

На мгновение мне кажется, что шадхар выбирает мне наказание покрепче. Но он протягивает мне руку. Я пользуюсь его предложением, и горячие пальцы очень нежно смыкаются вокруг моей ладони.

Шадхар помогает мне подняться, и только после этого мы оглядываемся вокруг. У меня щемит в груди, когда я поднимаю голову: от крыши почти ничего не осталось. Все нужно будет делать заново. А это и деньги, и время, и… силы.

— Госпожа Элис... я не специально! Честное слово! Не увольняйте меня! — бормочет Бенджи, поднимаясь на ноги. — Я все исправлю!

Я поднимаю руку, показывая, что стоит остановить этот поток извинений и обещаний. Увольнять я его точно не стала бы, а оранжерея… Я должна была догадаться, что не стоило его отправлять сюда. Хорошо, что хотя бы жив остался.

Так… Стоп.

Я снова возвращаюсь к мысли о том, что Бенджи отделался легким испугом. А учитывая весь тарарам, который здесь произошел, это очень и очень странно.

Повреждения действительно большие, и теперь помещение оранжереи продувается холодным морским ветром почти насквозь. Я даже слышу как с шорохом разлетаются бумаги со стола в кабинете — дверь-то мы так и не закрыли.

Но на дорожке, где стою я, нет стекла и обломков. Более того, даже в паре метров от нас и в одну, и в другую сторону почти чисто.

Я поднимаю голову и сталкиваюсь с пронзительным взглядом шадхара.

— Вы поставили и держали в оранжерее магический щит, — произношу я, глядя ему в глаза. Это не вопрос.

— Я знал, что вы все равно сюда полезете, неара, — его зрачки становятся вертикальными.

Он ожидает, что я буду с ним спорить, но все, что я могу сказать, это:

— Спасибо.

Брови Кайана взлетают вверх:

— Что?

— Спасибо за заботу, шадхар Рад’Исент.

— Это не забота.

— Конечно, — я едва заметно улыбнулась. — Вам просто лень заполнять бумаги.

Мы оба понимаем, что все уже совсем не так однозначно. И что этот вредный дракон на самом деле заботиться, не потому, что должен. А потому, что не может иначе.

Он будет защищать и оберегать, даже когда зол и раздражен.

В суде Кайан увидел не просто сфабрикованное дело, он увидел невиновного, которого пытаются оговорить. Он неудобный шадхар: Кайан будет добиваться справедливости даже там, где ее не хочет видеть начальство.

И сдается мне, что этим местом его не наградили. Что-то в его истории есть гораздо более интересное, чем просто слова “служба в армии”. И сейчас мне жутко хочется узнать, что. Но ведь не расскажет сам. Может, все же спросить?

Хруст гравия под ботинками Бенджи режет тишину, и мыльный пузырь напряжения, что образовался вокруг нас с шадхаром лопается. Я перевожу взгляд на конюха, а он показывает пальцем на одну из подпорок — это то немногое, что действительно упало на проход.

— Госпожа Элис. Мне кажется, что тут было подпилено, — говорит парень. — Палки так ровно не ломаются.

Шадхар поворачивается и делает несколько шагов вперед, шурша гравием под тяжелыми сапогами, и приседает у одной из рухнувших несущих опор. Его пальцы скользят по слому дерева.

— Хм, а мальчишка-то прав, — его голос звучит пугающе спокойно. — Посмотрите, неара Торн.

Я подхожу ближе. Пропил не новый, внутри дерево тоже уже начало темнеть от влаги и соленого воздуха. Но кто-то явно постарался, чтобы подпорка сломалась.

Кайан поднимается. Черты его лица заостряются, словно он сдерживает оборот. Хотя, может, так оно и есть, ведь вертикальные зрачки никуда не делись.

— Мне нужно осмотреть тут все, — резко произносит он. — Бенджи, ты остаешься со мной. Неара…

Он переводит на меня взгляд, царапающий, вызывающий трепет за грудиной. Я невольно делаю шаг назад: там, на обрыве, в своей частичной трансформации он так меня не пугал, как сейчас.

— Неара Торн, у вас наверняка есть чем заняться в лаборатории?

Не вопрос, даже не намек — приказ. Спорить с ним сейчас? Да это же чистой воды самоубийство!

— Конечно, господин шадхар. Скучать не буду. Только помните про обед, — говорю я и добавляю тише, зная, что он все равно услышит: — Пожалуйста, будьте… осторожнее.

На миг зрачок шадхара снова округляется. Прежде, чем он успевает что-то сказать, я обхожу его и почти убегаю в лабораторию.

25.1

Стоит за мной захлопнуться двери, как я тут же останавливаюсь. Прислонившись спиной к ней, я закрываю глаза и пытаюсь успокоить мысли.

“Куда?!” — все еще звенит в ушах, все еще чувствую эти сильные руки. Почти кожей ощущаю беспокойство, прозвучавшее в голосе.

Черт. Нужно перестать думать об этом. Немедленно. Я обхватываю себя руками, пытаясь стереть с кожи чужое тепло, но оно будто въелось. Вместе с запахом.

И я тоже хороша: “ Пожалуйста, будьте… осторожнее”. Вот кто меня за язык тянул? Да еще после той моей выходки на обрыве. Целоваться же сама полезла!

Ну я же не дура и не малолетняя девчонка, чтобы не понимать очевидного. Или глупо отрицать, к чему идут наши перепалки.

Мы оба загоняем себя в ловушку, опасную для обоих. Если вдруг мы позволим себе лишнего и, не приведите местные боги, об этом кому-то станет известно — особенно Краугу — Кайан лишится должности, а я… лишусь не просто шанса на оправдание. Я лишусь его. И защиты, и этого дурацкого, колючего, но такого надежного тепла за стеной.

Держаться подальше от него — хорошо звучит, но на практике… Даже смешно.

Я подбираю разлетевшиеся по кабинету бумаги, даже не пытаясь сортировать их по стопкам. Кладу на стол. Я так и не нашла ничего, что подтверждало бы причастность Крауга к смерти матери Элис. Хоть малейший бы намек.

Например, если бы он проиграл что-то именно накануне. Или с него срочно требовали старый долг…

Найду. Или Кайан найдет — он теперь точно не отступится. Его взгляд… Очень уж был похож на взгляд ищейки, идущей по следу своей жертвы. И я бы не хотела оказаться у него на пути.

Возвращаюсь в лабораторию. Она встречает меня запахом щелока и горячего металла. Перегонный куб, который я поставила кипятиться еще до всего этого безумия с обрушением крыши, уже почти выкипел. Заглядываю внутрь — стенки чистые, блестят, как новенькие.

Хоть что-то сегодня идет по плану.

Сливаю остатки воды, протираю змеевик чистой тряпицей и собираю конструкцию заново. Руки двигаются почти автоматически, а голова занята совсем другим.

Кайан держал щит на оранжерее с того момента, как туда первый раз зашел Бенджи, чтобы вытащить растения. Да, голубая вспышка мне тогда не показалась. И сейчас, при обследовании оранжереи он наверняка будет использовать магию.

А если учесть, что мигрени — это откат, то его ждет снова приступ. Моя вчерашняя настойка подействовала. Конечно, в идеале бы сделать ее на спирту, но раз уж спирт мне еще только предстоит приготовить, сейчас сделаю, как в прошлый раз.

Я достаю кору ивы и начинаю её измельчать. Запас настойки должен быть под рукой. Ступка знакомо скрежещет под пестиком. Добавляю мяту, чуть больше сонной лозы — пусть хотя бы поспит нормально, раз уж отдыхать не умеет.

Бродяга материализуется на полке надо мной, свешивая полосатый хвост.

— Опять зелье для дракона варишь? — интересуется он. — Что, с первого раза не взяло?

— Бродяга.

— Молчу-молчу, — бурчит он, потом исчезает, а потом появляется снова. — Мне скучно.

Я закатываю глаза.

— Тебе песенку спеть? — предлагаю я, пока руки сами делают дело.

— Может, что-то нужно снова перебрать? — он тянется к реторте. Я еще не успеваю открыть рот, чтобы крикнуть “Не трогай!”, как раздается звон.

— Ой, оно само! — Бродяга смотрит на осколки с таким искренним возмущением, будто стекло само прыгнуло под лапу.

— Бродяга! — я закрываю лицо рукой. — Ты вредитель. Честное слово, я тебя Краугу продам.

— Меня? — енот хватается за сердце. — За копейки? Я дороже стою! И потом, это было само! Я вообще-то на разведку лазил. Дракон в оранжерее уже полчаса смотрит на одну доску. Это подозрительно!

Ругаться? Честно говоря, сил на это нет.

— Убери за собой, — отвечаю я, продолжая заниматься настоем. — И расскажи… Откуда ты такой интересный? Давно вообще ты здесь?

Тишина. Я даже оглядываюсь, думая, что он сбежал. Но енот сидит и немного растерянно смотрит на меня.

— А я что… — он трет носик лапкой. — Я… Не помню, откуда я. Ну как, помню, конечно. Из леса. Но не из этого, который рядом. Из того, который между горами.

— Там тоже было скучно? Беседу никто не поддерживал? — в шутку спрашиваю я.

— Они там вообще какие-то все дикие, — отвечает он. — Даже руки не моют.

— Удивительно вообще, почему так? — усмехаюсь я.

— Я родился прямо рядом с дырой, которую вы называете разломом, — уже серьезно говорит он. — Там ваших куча. Аж в двух местах! Там, где домики. И чуть подальше, где палатки. Я у них сначала еду таскал.

— Потом поймали?

Он молчит, насупившись. А на мордочке такое страдание, будто из него тогда действительно чуть воротник не сделали. Хотя, может, так оно и было.

— Слушай, а ты же еще совсем маленький, да? — меня посещает внезапная мысль. — Как тебя вообще сюда занесло?

— Уже почти взрослый! Мне скоро два года! — гордо заявляет Бродяга. — Еда здесь была. А потом Марта не выгнала. Все равно я такой нигде не нужен.

Я улыбаюсь, закупориваю бутылочку и поворачиваюсь к еноту.

— Ну вот куда мы без тебя? Со скуки бы умерли, да?

— Может, обедать? — оживляется зверек, а в его маленьких глазках загорается восторг.

Я смеюсь в ответ: ну хоть в чем-то есть постоянство.

В этот раз я приготовила три флакона отвара коры ивы. Два оставляю на полке в лаборатории, а один — на столе в кабинете. Так шадхару будет проще принять помощь.

Обед проходит в странной, натянутой тишине.

Кайан приходит, когда я уже почти заканчиваю обедать. Молча садится за стол, молча ест то, что приготовила Марта, молча смотрит в одну точку. На меня — ни единого взгляда.

— Шадхар Рад'Исент, — осторожно нарушает тишину Марта, подливая ему чай, — что вы обнаружили?

Кайан поднимает голову. На мгновение его взгляд цепляется за меня — колючий, сканирующий, проверяющий, все ли со мной в порядке? — и только потом скользит в сторону.

— Опоры подпилены, — его голос звучит ровно, но под этим спокойствием чувствуется сдержанная ярость. — Уже какое-то время. Но это не выглядит, как намеренная попытка покушения. Скорее… что-то вроде ловушки, если кто-то все же захочет зайти в оранжерею.

— Крауг? — спрашиваю я.

Молчание. Кайан отпивает чай.

— Возможно. Элис, ваша мать же давно уже почти не бывала в оранжерее?

А что я могу сказать? Элис и не знала.

— Не любила она туда ходить, — отвечает вместо меня Марта. — Очень ей все о хозяине напоминало. Госпожа даже не старалась поддерживать оранжерею в порядке.

— Но… почему? Там же растения! Из чего делать лекарства? — вырывается у меня.

Экономка качает головой, глядя на меня.

— Я туда ходила. Бенджи. Садовник, пока не уволился, — продолжает она. — Что надо госпоже приносили. А потом, как однажды стекло упало, так вообще старались не появляться там лишний раз.

Я закусываю губу. В принципе все логично. При отце, вероятнее всего, всеми делами распоряжался управляющий — все же семья титулованная, а не абы кто. А потом, похоже, дела шли все хуже, потому что мать не справлялась со всем тем, что делал отец.

Одно на другое. Ей пришлось самой взять дело в свои руки, репутацией пришлось пожертвовать. Она не справлялась, но упивалась работой, чтобы не тосковать. Появились долги. Потом еще Крауг, который не только не сделал лучше, вообще все угробил, в том числе мать.

Но при чем тут оранжерея?

— А кто сделал вот эти подпорки?

Мы переглядываемся с шадхаром. У него те же мысли, что и у меня. Непонятно. Глаза Кайана сужаются, пальцы сильнее сжимают ложку.

— Ноар Крауг, — Марта кивает, как будто понимает, что это тоже важно.

Сам сделал. Сам подпилил. Значит, было зачем.

До самого вечера мы с шадхаром расходимся по своим рабочим местам. Он дальше проверяет бумаги, а я раскладываю на сетки лишайник, который собрал Бродяга. На него у меня большие планы. А потом достаю из коробки с барахлом в углу трубки. И остатки фарфоровой ступки. Смотрю на них.

Проблема в том, что я знаю принцип. Но реализовать его из подручных материалов…

Беру лист бумаги и начинаю чертить. Трубка с охлаждением, отвод для флегмы, соединение с кубом…

Час спустя я смотрю на пятый по счёту скомканный листок и на то жалкое подобие конструкции, которое пытаюсь собрать из медных трубок и стеклянных колб.

Не сходится.

Трубки не того диаметра. Соединения будут протекать. Охлаждение не будет работать, потому что у меня нет нормального змеевика нужного размера, а тот, что есть, слишком короткий.

Я перерисовываю соединение. Не то!

У меня есть знания. У меня есть руки. Но нет, мать его, нормальной медной трубки нужного диаметра!

— Да чтоб тебя! — вырывается у меня, и я отшвыриваю несчастную трубку в угол.

— Вы решили разрушить лабораторию? — в арке стоит… Рейнар?

Глава 26

Я резко разворачиваюсь, едва не смахнув со стола стеклянную колбу. Рейнар стоит, прислонившись правым плечом к дверному косяку. Его зеленые глаза насмешливо блестят в свете эфиролитовой лампы. Даже черная маска не скрывает того, что он улыбается широко и хитро.

— Ноар де Вольф? — выдыхаю я, пытаясь успокоить сердцебиение. — Не ожидала вас увидеть.

Бросаю взгляд за его спину и понимаю, что я увлеклась своими чертежами и даже не заметила не только, как Рейнар пришел, но и уход Кайана. Его нет на месте.

— А где?.. — спрашиваю я еще до того, как успеваю остановить себя.

— Ледяной шадхар? — догадывается гость, плавно переступая порог. Он движется на удивление бесшумно для столь крупного мужчины, еще и с тростью. — Не волнуйтесь, неара Торн. Коготь жив, здоров и в данный момент предстает в роли самого себя.

Я непонимающе хмурюсь.

— В каком смысле?

Рейнар подходит ближе, останавливаясь у моего рабочего стола. Без тяжелого зимнего плаща видно, насколько он силен: широкие плечи, узкая талия, уверенность хищника, который точно знает себе цену.

Он стоит слишком близко, полностью нарушая мои границы. Запах от него совсем другой — терпкий табак, дорогие пряности и что-то неуловимо горячее, словно раскаленный песок.

— Изображает козла, — шутит Рейнар. — Только сейчас горного. На скалах под вашим поместьем.

Милые отношения между друзьями, конечно. Но по блеску в глазах Рейнара я понимаю, что он совершенно не серьезен. И сам был бы не прочь скакать козликом вместе с Кайаном.

— А вы? — я невольно делаю шаг назад, но упираюсь в стул.

— А я, увы, не очень приспособлен для подобных прогулок, — мужчина легкомысленно демонстрирует мне трость. — Так что я решил, что кому-то нужно присмотреть за вами.

Он опускает взгляд на стол, усеянный скомканными чертежами и кривыми медными трубками.

— И как? Вы решили создать орудие для пыток или уничтожить лабораторию? — Рейнар тихо смеется. Звук бархатный, обволакивающий.

— Скорее, она планомерно разрушает мою нервную систему, — парирую я, кивая на груду не подходящих друг другу трубок. — Пытаюсь собрать дефлегматор для перегонного куба. Но у меня нет трубок нужного диаметра, чтобы соединить их герметично. И переходников нет. А мне нужен чистый спирт для лекарств.

— Для лекарств? — переспрашивает Рейнар. — Таких, как… эти?

Он протягивает руку, оказываясь еще ближе. От наглости у меня перехватывает дыхание. Я делаю шаг в сторону, выскальзывая из этого навязанного взаимодействия.

В руке Рейнара оказывается одна из бутылочек с настоем коры ивы. Он рассматривает ее, а потом задумчиво произносит:

— Вы знаете, неара Элис, — мое имя звучит довольным мурлыканьем, — это первое лекарство, которое мой дорогой друг согласился принять.

Я удивленно моргаю, не понимая, к чему он. Рейнар беспечно пожимает плечами, но на его лице мелькает тень серьезности, которую он тут же прячет за обворожительной улыбкой.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы когда-то ему пришлось жалеть об этом решении, — тихо произносит он, а потом мгновенно меняет тему. — Знаете, работа с металлом, вообще-то, не женское дело.

Рейнар отставляет пузырек и берет со стола две трубки разного диаметра, которые я так упорно пыталась состыковать. Он вкладывает одну в другую, и его ладонь окутывается теплым, золотисто-красным свечением.

Воздух вокруг мгновенно нагревается. Я вижу, как твердая медь под его пальцами начинает размягчаться, словно воск. Рейнар чуть сжимает руку, металл плавится, образуя идеальный, герметичный и абсолютно гладкий шов. Точно так же легко медь приобретает необходимую мне по чертежу форму, давая надежду на то, что у меня все получится.

— И снова магия, — шепчу я, глядя, как металл остывает — А мне бы пришлось уговаривать шадхара пустить мне я в город в поисках необходимых деталей.

— Это бы не увенчалось успехом, — подмигивает он. — Знаете, Коготь бы сейчас начал читать вам лекцию о технике безопасности и конфисковал бы половину вашей лаборатории. Он до ужаса правильный.

Рейнар снова делает шаг ко мне, обхватывает мое запястье и кладет в открытую ладонь изготовленную им деталь.

— Уметь мгновенно выводить Кайана из душевного равновесия, — его голос падает до интимного шепота, зеленые глаза скользят по моим губам, затем поднимаются выше, — но при этом добиться от него такого доверия… Это может только необыкновенная девушка. Мой ледяной друг обычно замораживает все, к чему прикасается. А рядом с вами, неара Торн, он почему-то боится обжечься.

Я сжимаю пальцы вокруг трубки и хочу высвободить руку, но Рейнар не отпускает. Я даже теряюсь на секунду.

— Кайан выполняет в поместье свою работу, ноар де Вольф, — отвечаю я, стараясь звучать невозмутимо, хотя щеки предательски горят. — И я бы попросила вас не…

— Рейнар, я не припомню, чтобы в твои обязанности входила настройка лабораторного оборудования, — раздается голос шадхара, и в нем звенит сталь. — Тем более в мое отсутствие.

Мы с Рейнаром одновременно поворачиваем головы.

Кайан стоит в арке, закрывая собой весь проход. На его темных волосах тает снег, полы плаща тяжело спадают вниз, а в глазах — чистый, неразбавленный лед, сквозь который пробивается вертикальный зрачок дракона.

Взгляд шадхара прикован к нашим рукам — к тому, как пальцы Рейнара все еще обхватывают мое запястье. Рейнар не спеша отпускает мою руку и расплывается в широкой, совершенно не раскаивающейся улыбке:

— О, ты быстро. Нашел что-нибудь интересное?

Кайан делает медленный шаг в лабораторию. Его челюсти сжаты так плотно, что на скулах ходят желваки. Он полностью игнорирует друга, его взгляд теперь направлен только на меня.

— Нашел. Только вот не могу понять где: под скалами или тут, — вкрадчиво произносит Кайан, не отрывая от меня глаз.

Я нервно сглатываю. В воздухе искрит так, что, кажется, сейчас взорвутся стеклянные колбы на столе.

— Не помню, чтобы вам были интересны мои наработки шадхар Рад’Исент, — отвечаю я. — Поэтому вряд ли этот кусок меди, который мне помог превратить в нормальный дефлегматор господин де Вольф, привлечет ваше внимание. Но не смею отвлекать вас от работы.

Демонстративно отворачиваюсь к перегонному кубу вместе с только что сделанным дефлегматором и прикрепляю его, удивляясь, насколько точно Рейнар все сделал. Только почему его присутствие здесь мне кажется нарочной провокацией?

Рейнар легко стучит тростью по полу.

— Коготь, не смотри на меня так, будто планируешь освежевать, — со смешком произносит гость. — Идем в кабинет, мне безумно интересно, что ты там нашел на скалах.

Упоминание скал заставляет Кайана мгновенно переключиться в режим следователя.

— Элис, — произносит Кайан, внезапно обращаясь ко мне по имени.

Я резко оборачиваюсь, наталкиваясь на его все еще горящий взгляд. Мы задерживаемся так на несколько долгих секунд. Стоим, словно скрестив мечи.

— Останетесь? — внезапно делает выпад Кайан, совершенно сбивая меня с толку.

Глава 27. Кайан Рад'Исент

В ладони зажата бутылочка, которую Элис оставила днем на столе в кабинете. Пустая.

То же самое лекарство, что она принесла мне на кухню ночью. Первое, приготовленное чужими руками, что я рискнул выпить. И оно подействовало. Конечно, полностью головная боль не прошла, и все же бродила где-то в голове. Тянущая, но не удушающая.

Дверь тихо открывается и закрывается. Тихие неровные шаги медленно прибижаются ко мне. Рейнар встает рядом, заложив руки за спину.

— Ты ведешь себя как ревнивый мальчишка, Коготь, — спокойно замечает он.

— Ты заигрываешь с моей подозреваемой, Рейнар, — рычу я, не поворачиваясь. Мой голос вибрирует, опускаясь до драконьих частот. — Прекрати вокруг нее виться.

— А то что? — он вздыхает. — Она свободна. Не замужем. Умна, остра на язык и удивительно красива, когда злится. Если ты не собираешься ничего делать, почему я должен отступать?

Я резко разворачиваюсь. Я хватаю его за грудки, впечатывая спиной в стену. Зрачки сужаются до тонких щелей, зрение окрашивается в золотистый спектр.

— Не смей, — шиплю я прямо ему в лицо. Кожа на скулах горит, покрываясь чешуей. — Не смей ее трогать. Она под моей защитой.

Рейнар не сопротивляется. Он смотрит на мое искаженное трансформацией лицо, и его губы медленно растягиваются в довольной, победоносной ухмылке.

— Вот оно, — тихо говорит он, ничуть не испугавшись. — Я уж думал, ты совсем заморозил себя заживо, Кайан.

Я тяжело дышу, осознавая, что он только что сделал. Я медленно разжимаю пальцы, отпуская его воротник. Делаю шаг назад, гася пламя внутри. Чешуя неохотно растворяется.

Рейнар поправляет камзол.

— Они требуют отчет, Коготь, — мрачно говорит друг. — Они хотят ее посадить. Ты им мешаешь. Мне сообщили, что кто-то пытается добиться твоего отстранения.

Глава 28

Я лежу под двумя слоями колючих одеял, вслушиваясь в завывание ветра за окном и тихое потрескивание дров в камине. В ногах раздается хруст и чавканье, Бродяга ерзает, пытаясь устроиться.

— Накрошишь мне в постель, будешь спать на полу, — предупреждаю я.

— Не будь занудой, — ворчит он. — К тому же ты разве не скажешь мне спасибо?

Я удивленно смотрю на зверька.

— За крошки, которые потом будут впиваться в бока? — переспрашиваю, чуть-чуть сдвигаясь, чтобы погреть замерзшие ступни о теплое тело Бродяги.

— Я тебя сегодня защищал! От этого наглого дракона с тростью! — возмущается енот.

— Защищал? Он вроде мне не угрожал ничем, — задумчиво тяну я.

— Но как он на тебя смотрел! Как будто ты последняя булочка, которую надо стянуть со стола, — бормочет, забывая о своей сушке Бродяга. — А ты не его булочка.

Я закашливаюсь и чуть-чуть пихаю мохнатый бок. С булками меня еще точно не сравнивали! Да и формы у меня не те, чтобы быть на нее похожей — вон кожа прозрачная почти, где уж там достойные округлости взять.

— Я ничья, — восклицаю я. — И тем более не булочка.

— Булочка. Для шадхара. Причем самая сладкая и нужная, — снова чавкая, рассуждает Бродяга, а я, кажется, краснею, как девица. — Это вот знаешь… Лежит иногда на столе последний кусок вяленого мяса… И так манит… И понимаешь, что никому и ни за что на свете ты этот кусок уже не отдашь. Биться будешь, кусаться, царапаться…

— Так, философ доморощенный, — перебиваю его я. — Заканчивай свои рассуждения и давай уже спать, а то завтра работы невпроворот.

— Свет выключи, — ворчит енот. — Спать невозможно, приходится закапываться.

— Ну спи тогда в другом месте, — отвечаю я. — Лампа останется гореть.

— Вот тебе делать нечего, — доносится голос из-под одеял. — В темноте лучше высыпаешься.

— Я в темноте вообще не высыпаюсь, — отвечаю я.

Устраиваюсь на боку, приобнимая одну из подушек и вглядываюсь в пляску затухающего в камине огня. За стеной едва слышится напряженный разговор, которого я не могу разобрать. Потом внезапный удар в стену, от которого с потолка сыпется штукатурка, заставляет вздрогнуть.

Я подскакиваюю на кровати, собираясь кинуться проверять.

— Делят, — как будто невзначай замечает енот.

— Что? Эфиролиты? — удивленно спрашиваю я.

— Тебя.

— Не говори чепухи, — огрызаюсь я, все еще рассматривая крошки штукатурки на полу.

— Хочешь — иди проверь, — бормочет енот. — А лучше ложись спать. Сама же говорила…

Говорила. Да только в голове и на душе сейчас словно в стакане, где со дна подняли всю муть.

Нужно успокоиться. Нужно спать, а не думать о том, как блестят на свету серебряные пряди в черных волосах, когда Кайан наклоняется ко мне. Не о том, как он пахнет металлом и хвоей.

Он пугает до дрожи, выводит из себя своей ледяной отстраненностью, но стоит мне вспомнить, как наши губы соприкоснулись, как сердце делает кульбит и замирает где-то в горле.

Он ведь ответил на секунду. Я точно помню этот судорожный вздох, прежде чем он отстранился и снова нацепил свою маску «Главного шадхара».

— Опять вздыхаешь о своем драконе так, что у меня шерсть на загривке шевелится? — раздается сдавленное кряхтение из изножья кровати.

— Я не вздыхаю о нем, — вру я.

— Ага! Уже даже не возражаешь, что он твой? — продолжает свои провокации енот.

— Сброшу на пол, — предупреждаю я. — Я вздыхаю, что мне нужен спирт. Без него я не сделаю нормальные лекарства. А не из чего.

— Спирт, спирт… — передразнивает енот, высовывая мордочку. — Осторожнее с ним, хозяйка.

— Со спиртом, которого нет?

— С драконом! Он же тебя сожрет и не подавится. Хотя… — Бродяга прищуривается. — За таким как за каменной стеной. Если эта стена на тебя не обрушится.

— Ты угомонишься или нет? — я все же делаю попытку спихнуть Бродягу на пол.

— Понял-понял! — фыркает енот, смахивая крошки на мое одеяло. — Из чего его делать, этот твой спирт?

Я устраиваюсь на спине, заложив руки за голову и старательно погружаюсь в теорию перегонки. Бродяга, на удивление, внимательно слушает и даже не жует.

— То есть ты хочешь сказать, что из всякой скисшей ерунды можно сделать что-то нужное? — он наклоняет голову и смотрит своими глазками-бусинками на меня.

— Ну не из всякой, — фыркаю я. — Только из определенной, я же рассказывала.

— То есть кислятина, которой провонял подвал так, что даже Марта туда не хочет спускаться не подойдет? — в его голосе даже немного расстройства.

Я чуть-чуть приподнимаюсь на локтях.

— Я что там?

— Да какие-то бочки, — хихикает Бродяга. — Крауг купил по дешевке у портовых, а там кислятина жуткая, я пробовал. Крауг плевался так, что до потолка доставало. Так они там и стоят. Бери — не хочу!

Скисшее… вино? Если оно просто испортилось — это одно. А если успело превратиться в уксус… Тогда толку ноль.

Но если их лишний раз не открывали. Сверху могло пойти в кислятину, да. А внизу… Внизу еще может жить спирт. Немного — но это больше, чем ничего.

— Бродяга… — медленно говорю я. — А эти бочки трогали? Открывали часто?

— Да кому они нужны, — отмахивается енот. — Стоят и воняют. Я раз сунулся — и больше не полез.

Я не сдерживаю улыбки.

— Тогда там не все потеряно.

— То есть эта дрянь тебе правда нужна? — он морщит нос.

— Не дрянь, — поправляю я. — Если там осталось хоть немного спирта, я вытащу его. Бродяга, ты гений!

— Значит, ты отвоюешь для меня комнату шадхара?

Я тихо смеюсь и теперь уже спокойно засыпаю с ощущением, того, что завтра меня ждет активный день.

28.1

Утро начинается с кофе. И это прекрасно. Было бы. Но при входе на кухню я не врезаюсь в каменную грудь шадхара.

Он легко ловит меня за плечи, чтобы я не упала, и делает шаг назад. Ледяная глыба по имени Кайан Рад’Исент идеально выбрит, застегнут на все пуговицы своего мундира и смотрит так, будто вот-вот заморозит.

И Бродяга вчера пытался меня убедить, что этот отмороженный мог за меня драться? Правильно я не поверила.

— Доброе утро, — говорю я, глядя в глаза и выдерживая весь тот холод, которым меня окатывают.

— Не доброе, — отрывисто бросает он, обходит и собирается уйти.

Но тут в кухню врывается неудержимый ураган по имени Рейнар. Кайан замирает на полушаге, но не поворачивается, я тоже стою на одном месте, словно он меня действительно приморозил.

— Доброе утро! — со всей своей неудержимой энергией приветствует нас де Вольф. — Ох, простите… Я чему-то помешал?

— Спокойной жизни, — рявкает шадхар.

— Ох, когда она у тебя была спокойной? — отмахивается Рейнар и, опираясь на трость, направляется к плите, где уже стоит кофейник, источая невероятно манящий аромат. Неара Торн, вам налить?

— Буду премного благодарна, ноар де Вольф, — отвечаю я.

— Ох, а давайте мы уже отбросим эти условности? — протягивая мне чашечку, говорит Рейнар. — Я для вас буду Рейна, а вы для меня Элис?

Кайан резко оборачивается так, что полы его плаща поднимаются и задевают мои юбки.

— Мы на работе, ноар де Вольф! — рычит шадхар, и мне кажется, я замечаю его клыки, ставшие чуть длиннее. Это не считая сужающегося до щели зрачка.

— Нет, Коготь, — расслабленно присаживаясь на стул, говорит Рейнар. — Это ты здесь на работе. А я… по дружбе. Если в своей ты мне откажешь, тогда по дружбе с неарой.

Я закашливаюсь: мало того, кофе горький, как сама моя жизнь, как еще и это заявление.

— Ну а если не с ней, то с потрясающим местным хранителем провизии. Очень умный зверек. И необычный, да, Коготь?

Вот же… меховой перебежчик!

— Но-но! — на шкафу появляется енот. — Я не дружу против шадхара!

Рейнар запрокидывает голову и разражается смехом.

— Шип, заканчивай быстрее, я жду тебя в кабинете, — не расслабляясь ни на мгновение, говорит Кайан. — Сам знаешь, что стоит на кону.

Шадхар уходит из кухни, а Рейнар мгновенно словно теряет часть своего боевого настроя.

— Вот так всегда, неара Торн, — он залпом допивает кофе и разводит руками. — Спрятаться в работу же проще всего, да? Вы в этом похожи.

Я не успеваю никак отреагировать, Де Вольф очень проворно скрывается в темном коридоре, а я остаюсь наедине с кофе, который срочно нуждается в сливках и сахаре.

— Вот! Теперь ты видишь? — бормочет Бродяга, оказываясь уже на стуле рядом.

— Вижу, — глядя на то, как в черном кофе закручивается белый завиток сливок, говорю я. — Что Рейнар — паяц. Но за его бравадой слишком много боли. А за их с шадхаром отношениями — секретов прошлого.

Енот что-то собирается сказать, а потом замолкает. Его черные глазки отражают тусклый свет от окна и полны удивления.

— Бродяга, только не говори, что ты подумал, что де Вольф действительно клоун?

— Кто? — переспрашивает енот.

— Что он провоцирует шадхара и заигрывает со мной просто потому, что он такой сам по себе?

— А что, нет?

Я вздыхаю, качаю головой и протягиваю еноту кусочек вяленой говядины со стола.

— Нет. В их прошлом что-то случилось, что принесло им обоим боль, которая, так или иначе, сохраняется до сих пор, — говорю я, присаживаясь рядом на стул. — И так проявляется их забота друг о друге. Мужчины…

Некоторое время я сижу и просто пью кофе, раздумывая над словами Рейнара, что мы с Кайаном похожи тем, что от проблем убегаем в работу. Я не смотрела на это с такой точки зрения.

А ведь так оно и есть: в прошлом, когда отчим подставил меня, единственное, чем я спасалась, была работа. Когда я попала сюда, первое, что я сделала — нашла себе работу. Да, конечно, сейчас у этого есть еще и то объяснение, что только так я смогу себе обеспечить будущее. Если оно будет. Но все же… енот прав.

— Доброе утро, Элис, — на кухню заходит Марта. — Сегодня… прибыло письмо. Для вас.

Она кладет передо мной сложенную бумагу, запечатанную сургучом с оттиском, который я тут же узнаю. Крауг.

— Ты его шадхару уже показывала? Он знает?

— Нет, — Марта поджимает губы. — Скажите сами, если посчитаете нужным.

Я киваю и ломаю сургуч, разворачивая бумагу.

— Но если вы хотите моего мнения, Элис, — продолжает экономка. — Вам стоит об этом рассказать. Хотя бы чтобы помочь в его деле. И чтобы он мог помочь вам. Чем дольше он здесь, тем больше слухов, тем больше проблем с репутацией. Ноар Рад’Исент закончит дело и уедет — что бы между вами ни было, вы ему не ровня. Он Аркан. А выйти замуж потом будет…

Я останавливаю Марту, накрывая ее ладонь своей. Снова этот разговор.

— Ты знаешь, что я не Элис, — говорю я. — И ты знаешь, что я не смогу стать примерной женой никому из местных лордов.

— Но как же вы обретете счастье?

В ее глазах — тревога за меня, а я понятия не имею, как ее развеять.

— Хранительница поможет, — уверенно отвечаю я. — Не зря же она меня сюда привела.

— Хоть бы вы были правы, — тяжело вздыхает экономка.

— Я права, — твердо отвечаю я. — И счастье будет, и справедливость. И Краугу на хвост наступим. Кстати, про него.

Я расправляю письмо и вчитываюсь в неровные, как будто написанные нетрезвым человеком строчки.

Глава 29

Я вчитываюсь в этот витиеватый бред и не знаю, смеяться мне, бояться или плакать. Конечно, это мой дорогой отчим, который активно проявляет свою “заботу” о падчерице, которая стала ему почти родной дочери. Надеюсь, родных у него никогда не будет.

“Моя дорогая, хрупкая Элис… Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, какую непосильную ношу ты взвалила на свои хрупкие девичьи плечи. Это проклятое поместье всегда вытягивало из твоей мамы все соки, и я так надеялся оградить тебя от этого.

Тебе нужен покой, дитя мое. А ты оказалась один на один с этим жестоким шадхаром. Это губит тебя не только социально, компрометируя и бросая тень на твою невинность. Но и физически — я же знаю, как тебе тяжело.

Я надеюсь, ты будешь достаточно разумна и смела для того, чтобы рассказать о том, к чему тебя принуждает шадхар. Это не должно сойти ему с рук. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

К тому же, ветер на побережье нынче слишком суров, а случайности… они, увы, так непредсказуемы и могут стать фатальными, когда неопытная девочка отказывается от защиты и опеки любящего отчима.

Позволь взрослым разобраться с этим бременем, пока оно окончательно тебя не раздавило. Мой давний знакомый как раз ищет себе скромную и тихую жену…”

Тьфу.

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Случайности? Могут стать фатальными? Это даже не намек, а замаскированная под заботу, угроза. Но тщательно замаскированная, если не знать, что меня уже пытались столкнуть с обрыва. Если не знать тонкости взаимоотношений в семье и того, что Крауг уже пытался продать Элис замуж.

И вот этот грязный намек по поводу “принуждения”. Он что, хочет, чтобы я оговорила Кайана? Единственного, кто может дать хоть какую-то защиту? Тогда он точно идиот.

Я складываю письмо пополам, пряча его в карман платья. Я обязательно покажу его Кайану. Пусть он морозится, сколько ему влезет, но если оно как-то сможет помочь делу — оно должно работать. Заодно спрошу, не нашел ли он что-то еще интересное в журнале мамы Элис. И заберу — у меня есть пара вопросов.

— Элис? — голос Марты вырывает меня из раздумий. — Крауг угрожает тебе?

Марта внимательно всматривается в мое лицо, словно ищет подсказку.

— Напрямую — нет, — качаю головой и встаю из-за стола. — Предлагает сдаться и отдать ему поместье, пока я случайно не свернула шею. Все по классике.

Экономка тяжело вздыхает, забирая у меня из рук чашку, чтобы помыть. Я задумываюсь и ковыряю пальцем пятно на рукаве. Это платье для работы прекрасно. Но именно, что для работы. А ведь мне рано или поздно придется куда-то выйти.

Конечно, все платья Элис совершенно непрактичны, но именно они соответствуют статусу незамужней девушки, поэтому придется смириться и надеть. Только вот не факт, что платья просохли. А не просохли — могут заплесневеть. И тогда можно будет считать, что одежды у меня нет.

— Марта, — окликаю я экономку. — Мне нужно, чтобы ты помогла привести в порядок спальню Элис.

— Конечно, — кивает она. — Я ее уже проверяла все, протапливала, но хорошенько убраться пока не вышло.

— Я вот о чем хотела спросить. Когда Элис... увозили, она была в таком шоке, что не закрыла окно…

Марта качает головой и хмурится.

— Не могло быть такого, Элис, — быстро говорит она. — Моя девочка сквозняков боялась, даже летом створки открывала только на щеколду. Она ни за что не открыла бы окно. Тем более нараспашку. Я подумала, что это стража.

— Нет, стража уехала с Элис в город, никого не оставалось в доме, — задумчиво произношу я.

По спине пробегает холодок. Что-то мне это не нравится… Кто оставил открытым окно? Сам Крауг? Зачем?

— Я не знаю, чем вам помочь, — сокрушенно вздыхает Марта. — Отчим Элис даже не дал попрощаться. Мы с Бенджи накануне ушли в Гримспорт, как делали это раз в месяц на выходные. И там уже нам пришли письма и с небольшим опозданием — сообщение о том, что молодую госпожу арестовали.

Так вот, почему я этого не знала. Все продумал, гад!

— Поняла, — киваю я, отгоняя мрачные мысли. Работать. Мне нужно работать, чтобы не сойти с ума. — Ладно, с этим разберемся позже. Бенджи где?

— Во дворе, сейчас дрова колет.

— Отлично. Мне нужна его мужская сила и парочка хороших фонарей.

В подвале пахнет сыростью, плесенью и резким, бьющим в нос ароматом перекисшего вина. Свет наших фонарей выхватывает из темноты замшелые каменные стены, на которых местами сверкает иней, и штук пять пузатых дубовых бочек.

Я посильнее закутываюсь в шаль и прикрываю нос рукой. Хотя это определенно не самый противный запах, который я за свою жизнь нюхала.

— Госпожа Элис, тут же одна гниль, — Бенджи морщит нос, переступая через лужу на неровном каменном полу. — И пахнет…

— Я знаю. Но пока что у меня есть надежда, что мы еще можем из этого г… Так, ладно. Подержи.

Я отдаю ему свой фонарь, а сама подхожу к крайней бочке и аккуратно вытаскиваю деревянную пробку.

В нос бьет резкий уксусный запах, который заставляет глаза слезиться. Но это верхний слой. Внизу, под этой уксусной шапкой, спирт может сохраниться. А может и нет.

Специальной винной пипеткой добываю несколько капель с нижних слоев… И понимаю, что мне не повезло.

29.1

Но я не я, если сдамся. Проверяем все бочки. Уходить с пустыми руками? Нет. Не будет спирта — сделаю уксус. Хотя разочарование уже начинает грызть, а глаза пощипывает вовсе не от едкого запаха.

Одну за одной мы с Бенджи открываем бочки и… я не сдерживаю победного писка, когда в последней, той, что мы еле-еле открыли, мы не чувствуем пронзительного уксусного аромата.

— Вино, — удивленно выдыхает паренек.

— Оно, — киваю я. — Не самого лучшего качества, но, похоже, тугая крышка спасла его. Набираем — и в лабораторию. Жизнь налаживается.

Лаборатория встречает меня тишиной, тусклым освещением и… ароматом азарта. По крайней мере я воспринимаю запах трав и реактивов именно так. Я переливаю часть вина в медный котел, тщательно герметизирую все стыки, которые только могу.

Бенджи приносит мне дрова и помогает разжечь пламя под перегонным кубом. Пришло время испытать, насколько хорошо Рейнар вчера сделал мне дефлегматор.

Процесс закипания небыстрый, поэтому я сначала занимаюсь растениями в кабинете. Снова вижу то самое, не определяемое. Во-первых, это может быть что-то совсем не местное. Но что, если… Если оно не совсем естественное?

Я имею в виду, например, Бродяга. Енот — да. С нормальными повадками молодого енота. Но! Он говорит. И перемещается в пространстве. И вот это как раз ненормально.

Что если это растение тоже как-то связано с эфиром? Например, оно было выведено искусственным путем под воздействием эфиролитов? Но тогда какие у него могут быть свойства? Ведь не зря отец Элис его выращивал.

Хм… Но если оно требует для роста эфир, то должно было без него завянуть? Пока за оранжереей следил отец Элис, в ней было много разных эфиролитов, и было не мудрено, что растение не загибается.

Но потом-то все камни растащил Крауг. Как растение выживало? Вопрос.

Я прохожу вдоль полок с книгами и беру оттуда две-три, названия которые более-менее намекают на то, что ответы там могут быть. А потом возвращаюсь в лабораторию.

Из куба уже раздается едва слышное бульканье, которое подогревает мое нетерпение. Я проверяю пламя, чтобы оно было ровным и не слишком сильным, и занимаю пока что руки другими делами. Мне же из чего-то настойки надо будет делать.

Лаборатория мало-помалу наполняется терпким запахом нагретого вина, золы, трав и сладковатым привкусом алкоголя. Это заставляет меня оторваться от измельчения календулы в ступке.

Провожу пальцами по швам, чтобы убедиться, что нигде не подтекает. В одном месте замазка чуть размякла, и я торопливо прижимаю ее лоскутом ткани. Дефлегматор, хвала всем местным богам, работает: тяжелая дрянь оседает раньше, а дальше уходит уже то, что мне нужно. Во всяком случае, я очень хочу в это верить.

Первые порции содержат более летучие, но ядовитые соединения, поэтому я подставляю для них отдельную колбу. По змеевику ползет первая мутная капля. За ней вторая. По лаборатории растекается резкий, ядовитый аромат ацетона и сивухи.

Этим только оборудование протирать. И то снаружи. Дожидаюсь, пока резкость запаха становится чуть меньше, меняю колбу. Ловлю каплю на палец, растираю, принюхиваюсь. Вот теперь то, что нужно. Основа для будущих лекарств и моей независимости.

Поправляю пламя, подкидываю небольшое полено, чтобы совсем не ослабевал огонь, и сажусь на высокую табуретку, задумчиво наблюдая, как идет процесс. Точнее, я пытаюсь о чем-то думать, но в голове как-то внезапно становится пусто и легко.

В лаборатории становится жарко. Шаль я давно скинула, рукава подвернула, а на висках все равно выступает пот. Воздух густеет.

Я опять проверяю стыки, потом еще раз. Уже не потому, что вижу проблему, а потому что мне начинает казаться, будто запах спирта стал сильнее. А вентиляция тут, естественно, отвратительная. Наверное, еще и воздуховод, который должен служить вытяжкой, забился.

А соединения все же где-то травят совсем чуть-чуть. И не заметно ведь на глаз.

— Проклятие, — шепчу я сквозь зубы. — Что же тут так жарко-то?

Я расстегиваю верхние пуговички на вороте платья, а потом без раздумий спускаюсь еще ниже, освобождая шею и ключицы.

— Элис, какой бездны тут так воняет? — раздается голос Кайана.

Я резко оборачиваюсь на стуле, и чуть не падаю. Шадхар успевает меня подхватить. Он без камзола, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. Лицо хмурое, губы сжаты. Ничего необычного.

Я поднимаю взгляд. В его синих глазах — тревога, смешанная с раздражением. И я давлю в себе смешок. Он так смешно хмурится. Так серьезно. Будто я разнесла тут все к бездне.

— Элис?

Его взгляд спускается ниже. Я чувствую, как он касается моих скул, подбородка, шеи, задерживается на обнаженных ключицах. И меня это не смущает. А должно бы. Только дыхание сбивается.

— Почему вас нельзя ни на минуту одну оставить, чтобы с вами не произошло что-то?

— Неправда, — я пожимаю плечами и делаю неуверенный шаг назад. — Я сегодня весь день провела без вас и, как видите, со мной все в порядке.

— В порядке? — он выгибает бровь и снова окидывает меня взглядом. — Вы пьяны.

Да. В этом он определенно прав. Пары спирта на слабый организм Элис повлияли очень интенсивно. Но это же не падающий на меня шкаф, правда? Это не падение с обрыва.

— Можете не беспокоиться. Занимайтесь своими делами. Шадхаровскими, — фыркаю я. — Или что? Снова запретите? Что мне тогда можно будет? Рисовать? Вышивать? В бездну все ваши запреты! Особенно, когда я могу приготовить вам что-то более действенное, чем отвар. Раз уж, как сказал Рейнар, это единственное, что вы соглашаетесь пить…

— Рейнар, значит, сказал?

Губы шадхара растягиваются в опасной ухмылке, обнажая клыки, а зрачок вытягивается, заставляя радужку золотиться.

Кто меня тянул за язык?! Кажется, я опьянела сильнее, чем думала. Но отступать уже некуда.

— Да, — отвечаю я. — Вы можете радоваться, что у вас есть такой друг, который заботится о вас.

— Конечно, — кивает Кайан, делая шаг ко мне. — Замечательный. Милый. Приветливый. Продолжите за меня?

Он делает еще один шаг, почти вплотную ко мне. А пятиться мне некуда — там стол. Уже в который раз мы оказываемся в такой диспозиции. Но в первый раз мне совсем не страшно, внутри начинают бушевать другие чувства.

Нас с шадхаром разделяют жалкие миллиметры. Я ощущаю жар, исходящий от его тела сквозь тонкую ткань его рубашки. И эта близость дурманит куда сильнее паров этанола.

Где-то на задворках сознания моя рассудительность кричит о том, что я творю невообразимую глупость. Но мои пальцы касаются ворота его рубашки, медленно скользят по мягкой белоснежной ткани, пока не касаются горячей кожи на его шее.

Кайан резко вдыхает.

— Прекратите, — голос хриплый, но шадхар даже не двинулся назад. — За вас решает алкоголь.

— Почему вы все время злитесь, Кайан? — шепчу я. Пульс бьется как сумасшедший. У обоих.

Его руки жестко перехватывают мои запястья. Кайан дергает меня на себя, впечатывает в свою грудь так сильно, что у меня выбивает дыхание.

— Потому что это вы.

Шадхар зарывается пальцами в мои волосы, рывком наклоняется и впивается в мои губы.

Глава 30

Я замираю на мгновение от неожиданности, а потом подаюсь вперед. Обхватываю Кайана руками, открываюсь навстречу его жаркому поцелую, позволяю его языку проскользнуть в мой рот и ласкать меня.

Вкус губ обжигает не хуже крепкого алкоголя, пьянит и заставляет кружиться голову. Запах Кайана, металл, хвоя и что-то еще, необузданное и горячее, сметает все барьеры и страхи. Его руки скользят по моей спине, сминая ткань платья, прижимая к горячей груди. Его гладкая кожа под моими пальцами пылает, пока я качаюсь его рельефных напряженных мышц.

— Бездна, Элис… — голос Кайана дрожит, когда он отрывается лишь на секунду, в которую, мне кажется, я готова задохнуться.

Шадхар снова целует, а потом, сжимая мои бедра, одним плавным, сильным движением усаживая меня прямо на край лабораторного стола. Флаконы со звоном сдвигаются. Кажется, что-то падает и рассыпается… Важно ли?

Бедра Кайана оказываются между моих колен, он прижимается ко мне так плотно, что я чувствую его откровенное желание.

Жесткие губы смещаются сначала к уголку рта, потом короткими прикосновениями все ниже, заставляя кровь бежать быстрее, разгоняя жар, который неизменно сосредотачивается внизу живота. Кайан легко тянет за волосы, вынуждая запрокинуть голову.

Его горячее дыхание обжигает распахнутый ворот платья. Шадхар легонько прикусывает чувствительную кожу на шее, там, где безумно бьется пульс, а потом проходится по этому месту горячим языком.

Я не могу сдержать тихого, прерывистого стона.

Но внезапно пальцы Кайана на моей талии каменеют. Он судорожно вдыхает, словно ему не хватает воздуха, и резко, почти грубо отстраняется. Я невольно подаюсь вперед в желании продолжить.

А потом распахиваю глаза, сталкиваясь с жестким взглядом. Зрачки шадхара все еще вытянуты в вертикальную щель, а радужка полыхает расплавленным золотом. Но я чувствую, что все уже изменилось.

Кайан отходит еще на шаг и поправляет рубашку, которую я, оказывается успела почти снять.

— Так нельзя, Элис, — произносит он. Голос звучит хрипло, но в нем уже слышны нотки знакомого тона Главного шадхара. — За вас все решает алкоголь в вашей крови.

Это как будто выбивает из легких воздух. Серьезно? Он думает, что я просто надышалась спиртом? Настолько не соображаю, что готова кинуться на первого встречного мужика?

А сам он, значит, благородство во плоти? И это не он сейчас меня первый поцеловал?

Возбуждение мгновенно отступает, остается только жгучая обида. Становится невообразимо душно. Сердце колотится где-то у горла. Глаза щиплет. Это просто из-за того, что плохая вытяжка, определенно.

— Какое благородство, шадхар Рад’Исент! — язвительно отвечаю я.

— Шадхар не должен быть благородным, — спокойно отвечает он, но его глаза все еще остаются нечеловеческими. — Он должен расследовать дело.

Мои пальцы дрожат, а я… я все еще сижу на этом гребаном столе с задранной до колен юбкой. Кайан даже не думает помочь мне спуститься, наоборот, прячет руки за спину, как будто это не его пальцы только что сжимали меня.

Поправляю платье и спрыгиваю со стола. Судорожно запускаю руку в карман и нащупываю сложенную бумагу со сломанной сургучной печатью. Выхватив ее, я делаю шаг вперед и с силой впечатываю конверт в твердую грудь шадхара. Он невольно сжимает пальцами письмо, а в глазах мелькает удивление.

— Вот и расследуйте! — цежу я сквозь зубы, стараясь не повышать голос. Незачем об этом знать всему поместью. — И покиньте мою лабораторию!

Я отворачиваюсь и опираюсь обеими ладонями на столешницу. Секунда, две не происходит ничего.

— Вон! — уже рычу я.

Раздается шуршание сминаемой бумаги, твердые удаляющиеся шаги, и с грохотом захлопывается дверь в кабинет.

Ушел. Он ушел.

В груди разливается едкое разочарование — оказывается, я все еще надеялась, что он попытается взять свои слова назад. Дурочка.

Оставшись одна, я с остервенением собираю все, что рассыпалось, перекладываю сто раз баночки с места на место. Едва сдерживаю желание смести все с этого стола к чертовой матери.

“За вас все решает алкоголь в вашей крови”.

Какой же самонадеянный, непробиваемый индюк! Я с силой стискиваю край каменной столешницы, мысленно проклиная и шадхара, и собственную слабость.

Я выскакиваю из лаборатории, распахивая дверь в оранжерею. Хоть какое-то проветривание. В лицо бьет прохлада, которая не в силах остудить возмущение, ккипящее в крови.

— Госпожа? Все в порядке? — Бенджи, который как раз что-то укрепляет на крыше у входа, взволнованно всматривается в мое лицо.

— Все хорошо, — я пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Просто душно. Проверь завтра воздуховод с лаборатории.

Не уверена, что он мне поверил. Но не рассказывать же ему, что приз главного козла вечера получает Главный шадхар?

30.1

Я возвращаюсь к медному перегонному кубу. Дефлегматор работает, капли чистого спирта мерно падают в колбу, но работа не приносит мне того успокоения, которое мне сейчас нужно. Я механически меняю емкости и едва дожидаюсь, когда закончится процесс.

Закончив, забираю свою эфиролитовую лампу и плетусь на кухню. Очень боюсь встретиться там с Рейнаром и особенно с шадхаром. Боюсь, что не сдержусь и разобью об него пару глиняных тарелок. А лучше надену на голову медный таз и хорошенько постучу.

Но все иначе. Меня встречает теплый свет свечей на столе, умопомрачительный запах тушеного мяса с травами и… тишина.

Я даже замираю на пороге от неожиданности.

— Нет тут твоего шадхара, — говорит Бродяга, восседая на столе с куском вяленого мяса в руке.

— Он. Не. Мой, — четко проговариваю я, подумывая, а не уйти ли сразу в комнату.

— Садитесь, Элис, — Марта достает одну из тарелок, которые я планировала разбить о шадхара, и начинает накладывать рагу. — Вам надо поесть, а то даже не обедали. Горячее выгоняет дурные мысли.

Ее цепкий взгляд мгновенно окидывает меня с головы до ног, немного задерживается на шее, но вопросов она не задает. Я касаюсь подушечками пальцев того места, где прикусил кожу шадхар. Немного жжет — явно остался след.

Черт.

Я делаю вид, что поправляю волосы, и стараюсь прикрыть шею. Завтра надо будет повязать платок — в отличие от арканов у меня нет быстрой регенерации.

Присаживаюсь за стол, а Марта ставит передо мной дымящуюся тарелку. Я какое-то время просто смотрю на нее. Пахнет вкусно. И выглядит так же. Но кажется, что даже маленький кусочек в горло не полезет. Да еще голова начинает болеть — похоже, похмелье.

— Простите мне мою самодеятельность, что не стала вам в столовой накрывать, — говорит Марта. — Решила, что лучше тут, в тепле и уюте.

— А арканы? — решаю уточнить я.

— Они уехали еще днем, никто из них не возвращался, — отвечает Марта, возвращаясь к плите.

Бродяга переползает поближе ко мне и заглядывает мне в глаза.

— Слушай, хозяйка, я тут подумал... Зачем нам вообще нужен этот шадхар? Орет, рычит, запрещает все подряд. Может, они насовсем и уедут? А если вернутся… Хочешь я шадхару в сапоги… Ну, того!

Я невольно фыркаю.

— Боюсь, Бродяга, после такого сюрприза из тебя точно сделают воротник, — отвечаю я, беря вилку.

— Пусть попробует поймать! — енот воинственно сжимает кулачки. — Нечего тут хозяйку расстраивать. А то ходит такой весь из себя ледяной, а сам... Тьфу!

Марта лукаво смотрит на Бродягу — явно же понимает, о чем он. Да тут и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Я краснею и от раздражения прикусываю щеку.

Экономка наливает мне травяной чай и садится напротив, подперев щеку рукой.

— Некоторые мужчины носят броню толще, чем стены этого поместья, Элис, — тихо и задумчиво произносит она. — Они привыкли ждать удара в спину. Они боятся чувствовать тепло. Иногда делают что-то плохое, всего лишь пытаясь защитить кого-то.

— Значит, пусть мерзнет, — бурчу я, хотя уже становится намного легче.

Холод и отстраненность? Плевать. Пусть быстрее делает свое дело и сваливает на все четыре стороны. Я привыкла жить одна и надеяться только на себя. А тут у меня есть еще Марта, Бенджи и даже Бродяга. Уже намного больше.

— К тому же, Элис, — вздыхает Марта, как будто говорит всем известные истины. — Шадхар обладает гораздо большим опытом. Во всем. И он знает, что общество не прощает некоторых ошибок.

— Я… учту, — отвечаю я.

Наверное, она права. По крайней мере, мне уже нужно считаться с правилами того мира, в котором я оказалась. Если уж мне повезет, и дело разрешится в мою пользу, как-то жизнь налаживать здесь надо будет.

Поблагодарив за ужин и почесав довольного енота за ухом, я ухожу к себе в комнату.

В камине потрескивают дрова. За ставнями слышится рокот волн. Заворачиваюсь в теплое покрывало и устраиваюсь у огня с дневником матери Элис. Так уж вышло, что читаю его я не по порядку. Ощущение, как будто вырываю из чужой жизни эпизоды. Маленькие радости. Иногда — слезы. Часто — опасения и страхи. Чужую любовь и заботу.

Эти записи есть, а человека уже нет. Интересно, а в том мире что со мной? Умерла?

Губ касается грустная улыбка. Вероятно, так и есть. В темном дворе, в грязной луже. Что осталось после меня? Несколько побрякушек, съемная квартира и недоделанные заказы на работе. Даже дневника такого не осталось.

Перелистываю несколько страниц, где описывается то, как они с Элис ходили гулять на побережье. Но затем мой взгляд цепляется за текст, написанный куда более нервным, дерганым почерком с сильным нажимом пера.

Мама Элис пишет про оранжерею. Именно то, что мне и сказала Марта.

“Я больше не могу туда ходить. Сердце начинает бешено колотиться, а потом замирает, стоит мне только переступить порог”.

Похоже, оранжерея действительно была душой дома, которая была жива только пока был жив старый хозяин. А потом существовала уже по инерции.

“Система автоматического полива, которую муж с такой любовью собирал своими руками, окончательно вышла из строя. Теперь приходится носить воду тяжелыми ведрами вручную.

Я даже однажды подумывала нанять работника из Гримспорта починить ее. Но тот потребовал от меня план. План я не нашла…”

Надо будет сказать об этом Бенджи. Пусть присмотрится хорошенько, может, сам разберется. И можно еще спросить Кайана… Нет. Пусть Бенджи сам и спрашивает, не находился ли план в документах. Если он где-то и будет, то только там.

Перелистываю несколько страниц. Уже ближе к последним записям. Снова об оранжерее: похоже, она все-таки туда ходила, даже когда Крауг устроил там эти все подпиленные ловушки.

“Удивительно, но на фоне увядания и пробирающего до костей холода, один единственный цветок чувствует себя превосходно. Помню, Генри привез его из своей последней поездки к разлому и долго мучился, чтобы тот прижился.

Однажды Генри вернулся из оранжереи с сияющими глазами, воскликнув, что понял. Но мне не рассказал… Я думала, цветок погибнет сразу, как не стало моего мужа. Но он жив. А теперь… Теперь разрастается и кустится еще больше! Не могу понять”.

Меня словно бьет током. “Цветок”. Мать Элис не знала, что это за цветок. Получается, этот тот самый? Который я не смогла найти в определителе?

Я же сама ломала над этим голову: как он смог выжить в насквозь промерзшем помещении без магии и нормального ухода? А теперь… Теперь он как будто загибается. Что за решение нашел старый граф? И чем этот цветок такой ценный? Как мне понять?

Мой мозг начинает лихорадочно выстраивать новые логические цепочки. Мне нужны записи отца Элис. Не документы, а именно старые-старые журналы. И об этом мне снова придется просить шадхара.

Чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки. Кажется, мне пора спать.

Я подкидываю еще полено в камин. Дневник матери Элис возвращается на свое законное место под матрас. А я переставляю эфиролитовую лампу на прикроватный столик и забираюсь под шерстяное одеяло, которое натягиваю до самого подбородка.

До меня доносятся едва слышные шаги по коридору. Я узнаю эту поступь из тысячи. Шаги останавливаются у моей двери. Замираю, даже дышать перестаю. Половина меня хочет, чтобы шадхар зашел. Конечно, чтобы выставить его из комнаты. Вторая половина тихо сжимается, напоминая, что не готова с ним разговаривать — ей все еще больно.

Наступает тишина, в которой я только и могу, что отсчитывать удары своего сердца.

Глава 31. Кайан Рад'Исент

Холодный ветер бьет в лицо, как только я оказываюсь на улице. Останавливаюсь, чтобы вдохнуть свежий воздух, но все равно до сих пор чувствую ее запах — сводящий с ума аромат луговых трав. Он въелся в одежду, мою кожу, остался в моих легких и теперь течет вместе с кровью по моим венам.

Нежность и сила, переплетенные в единое целое. Но, бездна меня побери, кто же знал, что Элис так похожа на дремлющий вулкан? И что я готов потонуть в жерле, наплевав на все, лишь бы сделать Элис своей?

Даже головная боль, мучившая меня, когда я вернулся в дом, отошла на второй план. Я просто хотел попросить у Элис еще того отвара. А получил…

Я иду к конюшне, собираясь взять Оникса и уехать из поместья подальше, переждать, пока во мне не перестанет бурлить желание, которое я даже не хочу формулировать. Рейнар сотню раз прав, считая, что я схожу с ума и готов подвергнуть опасности все дело.

Но пока проблески сознания есть, я постараюсь держать все барьеры, которые Элис ломает одним своим взглядом.

С размаху толкаю тяжелую дверь конюшни. Оникс недовольно фыркает, чувствуя мое состояние. Я опираюсь руками на ограждение, пытаясь восстановить умение думать. Сжимаю кулак, и только сейчас вспоминаю, что в нем какая-то бумажка, которую мне сунула Элис.

Разворачиваю, пару раз провожу рукой, чтобы выровнять и прочесть. Напрасно я решил это сделать сейчас.

Все, что бурлило во мне, выливается огненной яростью, когда я начинаю понимать, от кого это письмо. С каждым словом челюсти сжимаются все сильнее, а на пальцах появляются когти.

Ублюдок. Я запретил ему приближаться к поместью, он решил издалека манипулировать и угрожать… Строчки скачут в самом письме и в моих дрожащих от сдерживаемого гнева пальцах.

“Рассказать о том, к чему тебя принуждает шадхар…”, “случайности… они, увы, так непредсказуемы и могут стать фатальными”, “Мой давний знакомый как раз ищет себе скромную и тихую жену…”

Когда я дохожу до последнего слова, лист вспыхивает в моих пальцах. Но я стряхиваю огонь: уничтожать улику не в моих интересах. А это все же косвенная, но улика, показывающая истинное манипулятивное лицо “любящего отчима”.

Зажмуриваюсь, чтобы переждать резкий приступ боли и вернуть хоть какую-то каплю спокойствия.

Дверь с грохотом распахивается и раздается немного испуганный, но полный уверенности в правоте голос:

— Что вы сделали с госпожой Элис?

Я резко открываю глаза. Зрение мгновенно перестраивается на золотистый спектр, а все мышцы напрягаются, готовые в любой момент к обороту.

На пороге, вооруженный вилами и своей воинственностью, стоит Бенджи. Он сжимает древко с такой силой, будто готов прямо сейчас броситься на меня. От него разит страхом, но паренек и не думает отступать.

Я расслабляюсь, возвращая себе нормальное зрение.

Что я с ней сделал? Точнее было бы спросить, что я с ней НЕ сделал, но это пареньку знать тоже не стоит.

— С ней все в порядке, — отвечаю я.

Но парень продолжает настаивать:

— Я видел ее. В оражерее. Она задыхалась, а лицо такое... будто ей сделали больно. И глаза злые-злые. Она не бывает такой. Элис добрая и нежная.

Меня словно бьет под дых. “Больно”. Я сделал ей больно. Нет! Я ее защитил. От себя и от тех, кто так активно пытается от нее избавиться.

Конечно, она злится. Но вот “не бывает такой” — это, конечно, Бенджи загнул. Элис выпускает колючки в любой момент с легкостью, я уже успел в этом убедиться. А парень описывает ее, как ту тихую девушку из отчетов. Эта мысль заставляет меня замереть. Я уже почти задаю вопрос, но тут за спиной Бенджи появляется Рейнар с енотом на плече.

Шип, бросив насмешливый взгляд на мальчишку, обходит того и пересаживает Бродягу на ограждение рядом со мной. Бенджи, кажется, понимает абсурдность своего вида с вилами и опускает их.

— Кажется, я пропустил что-то очень интересное, — замечает Рейнар и закуривает дымку. — Главный шадхар оставил в живых того, кто решился потыкать в него вилами?

— Я требую повторения представления! — возмущенно пищит Бродяга. — Никогда не видел шадхана на вилах!

— Если увидишь, это зрелище будет последним в твоей жизни, — рычу я, глядя на этого мохнатого наглеца.

Рейнар крутит в пальцах дымку, смеется и, перехватив енота за шкирку, поднимает в воздух.

— Знаешь, Коготь, — задумчиво произносит друг, рассматривая недовольно сопящего зверька. — Говорящие звери — это очень редкое явление. Особенно с магией.

Я уже думал об этом. Но пока что сосредоточил свое внимание на документах и поместье. Хотя правда в словах Шипа есть. Да и с интуицией у него лучше, чем у меня.

— Думаешь, этот ходячий воротник может быть нужной нам ниточкой? Так-то ничего необычного — разлом здесь рядом, мало ли как от него фонит.

— У разрабатываемых разломов, как Северный, есть экранирующие щиты, чтобы избыток эфира не влиял на ближайшую флору и фауну, ты же знаешь, — Рейнар чуть встряхивает Бродягу. — Откуда ты взялся, пушистый?

— Пусти! — огрызается енот. — Я из леса! Между горами!. Там дыра в земле и эти ваши... с кирками и палатками прячутся.

Мы с Рейнаром переглядываемся. Пазл в голове щелкает. Палатки? Прячутся?

— Не зарегистрированный рукав, — тихо констатирую я.

— Теневая жила, — отзывается Рейнар. — Оникс оседлан?

— Сейчас оседлаю, — мрачно отвечаю я. — Бенджи. Защита поместья на тебе. Вилы в оранжерею тоже прихвати.

31.1

Дорога занимает около двух часов. Бродяга словно специально ведет нас по самым узким и труднопроходимым тропам леса. Приходится пускать коней шагом, иногда пригибаться к самой шее.

Енот едет в моей седельной сумке, указывая куда именно свернуть. Время от времени приходится останавливаться. Тогда зверек принюхивается, перебирается на ветви деревьев, замирает с закрытыми глазами. И хотя может показаться, что он специально нас путает, таким сосредоточенным и напряженным я Бродягу еще не видел. Он старается.

Рейнар едет на своей гнедой кобыле следом за мной. Мы оба перешли в почти забытое состояние боевого напряжения, когда все чувства обострены до предела. Когда слышишь все звуки расстоянии пары километров, а запахи различаешь до мельчайших нот.

В какой-то момент до нас начинают доноситься голоса и запах дыма и еды. Мы решаем оставить лошадей поодаль и пешком поднимаемся на скалистый кряж.

Я бросаю взгляд на Рейнера, который оставил свою трость прикрепленной к седлу. Он немного бледен, видно, насколько нелегко дается ему подъем, но упрямства моему другу не занимать. Я даже не пытаюсь ему как-то возразить.

Сам хорош. Чем ближе мы становимся к лагерю — а судя по звукам это именно он и есть — тем сильнее давят иглы, впивающиеся в мой мозг. Дикий эфир фонит так, что воздух кажется густым, как патока.

Бродяга, видя, что нам не особо легко, терпеливо движется рядом, только время от времени вырывается вперед, словно проверяя, что мы точно идем верным путем. Но это уже и не нужно — с такого расстояния мы и сами нашли бы это место.

— Бродяга, — тихо произношу я. — Возвращайся. Следи за поместьем. Ты можешь быстро перемещаться.

Енот, кажется, хочет что-то съязвить, открывает рот и тут же его закрывает. Исчезает.

Мы с Рейнаром подходим ближе к опушке, стараясь сохранять скрытность.

Это не официальные шахты Северного разлома. Это глубокая, скрытая за отвесными скалами расщелина рядом с небольшой площадкой, окруженной лесом. Идеально для тех, кто не хочет светиться.

В лагере копошатся фигурки людей. Скрытые подъемники находятся почти в постоянном движении, грузятся неприметные телеги. Даже несмотря на наступающие сумерки, хотя на официальных разломах работа разрешена только от восхода и до заката, иначе небезопасно — можно не заметить пульсирующую жилу с эфиром, и тогда все вокруг пострадает.

Точно так же, как в той деревеньке, когда мы с Ренйаром…

— Незаконная добыча, — произносит Шип. — Причем очень активная. Телеги везут по дну ущелья. Если я правильно представляю, в какой части разлома мы сейчас, то дорога ведет непосредственно к Гримспорту.

Киваю, сжимая до скрежета зубы. В голове словно прокручивают десяток раскаленных болтов. Концентрация дикой магии выкручивает мои собственные внутренние резервы наизнанку. Чешуя на скулах проступает сама собой, болезненно вонзаясь в кожу. Я со свистом втягиваю ледяной воздух и опираюсь на ствол вековой сосны.

— Коготь, ты паршиво выглядишь, — Рейнар хмурится, глядя на меня.

— Кто бы говорил, — пытаюсь отшутиться я.

— Тебя сейчас вывернет от этого фона, — пытается достучаться до меня Шип. — Уходи отсюда. Я не дотащу тебя до Оникса. Только если волоком. Но тогда не жалуйся, когда голова будет биться о кочки.

Он привычно иронизирует, но глаза выдают. Насыщенный эфир делает нас слабыми, и это последствия наших собственных решений. Сделал бы я иначе, если бы знал заранее, что так будет? Непременно.

— Я справлюсь, — хриплю я, пытаясь сфокусировать зрение на телегах внизу. — Приглядись. Телеги не похожи на ту, что встретилась тебе?

— Похожи. Но мне надо кое-что проверить, — говорит Шип. — Ты еле стоишь. Я поеду в Гримспорт. Подниму кое-какие связи. А ты возвращайся в поместье, пока не потерял контроль над зверем. В таком виде ты не защитник для Элис.

Я хочу возразить, но новый спазм боли заставляет меня лишь коротко кивнуть. Рейнар прав. Я разворачиваюсь к лошадям, оставляя друга на скале.

Седлаю Оникса. Он выносит меня из леса. Мне становится легче, огненные тиски чуть ослабевают, и я почти могу дышать. Направляю коня прочь от поместья. Вниз по узкой дорожке вдоль скалы. Туда, где ревут волны Стального моря.

Мои мысли далеко от этого проклятого разлома и от опасных скользких камней. Они в темной лаборатории. Рядом с неугомонной неарой. Я словно до сих пор ощущаю ее в своих руках.

Ее губы. Ее пальцы, отчаянно зарывающиеся в мои волосы. Ее голос и стон, от которого зверь внутри готов сорваться с ментальной привязи.

“Почему вы все время злитесь, Кайан?”

Потому что я боюсь, Элис. Боюсь что то, что между нами разгорается, может уничтожить тебя. Стоит перейти черту, и моего зверя уже будет невозможно приструнить. И тогда… Тогда я просто не смогу тебя защитить.

Ты заставляешь меня чувствовать, хотя я думал, что выгорел дотла.

Я возвращаюсь в Блан-на-Кар ближе к полуночи, надеясь, что все уже спят. Почти бесшумно поднимаюсь на второй этаж и замечаю, что из-под двери Элис пробивается узкая полоска света от эфиролитовой лампы.

Этот свет горит каждую ночь. С тех пор как я отдал ей эту лампу, Элис оставляет ее на ночь включенной. Она чего-то боится?

Рука сама тянется к бронзовой ручке. Пальцы замирают в миллиметре от металла.

Просто зайти. Увидеть, что она в безопасности. Показать ей, что я могу ее защитить.

Нет.

Я медленно опускаю руку. Разворачиваюсь и ухожу к себе.

Глава 32

Утро добрым не бывает. Особенно когда полночи пялишься в потолок, думая о том, что за стеной тот, кто заставляет сердце стучать быстрее и в то же время бесит больше, чем сто пятьдесят неудачных попыток собрать дефлегматор вместе взятые.

Хотя я совсем не уверена, что ждало бы меня сегодня утром, если бы мы с Кайаном перешагнули черту, я не жалею, что откликнулась на его порыв. В конце концов, я не каменная статуя и не ледышка.

Привожу себя в порядок так, как могу. И, конечно, не забываю о платке, который прячет след, оставленный шадхаром на моей шее. Скрываться здесь не от кого, но и щеголять отметиной я не хочу.

Спускаюсь уже с самого утра уставшая и не готовая ни морально, ни физически к новому раунду пререканий с Кайаном. Внутри все сжато в тугую пружину. Возможно, все же какая-то глиняная тарелка пострадает, если я вдруг встречусь с шадхаром.

Открываю дверь на кухню, откуда доносится довольное пение Марты, и замираю, словно врезаюсь в непреодолимую преграду.

Кайан.

Идеально застегнут на все пуговицы, сидит так ровно, словно штырь проглотил. Но под ледяными глазами залегли темные тени. Стоит нам встретиться взглядами, как его пальцы напрягаются, и ручка чашки в его руках жалобно хрустит.

Шадхар медленно наклоняет голову в уважительном отстраненном приветствии. Что? Снова?

— Доброе утро, неара Торн, — сухо произносит Кайан.

Я усмехаюсь и делаю книксен. В его взгляде вспыхивает раздражение, но тут же гаснет.

— И вам не хворать, господин шадхар. Хорошо ли вам спалось? И ждать ли к завтраку Рейнара?

Мгновение тишины, в котором слышно только бульканье в котелке. Воздух на кухне звенит от напряжения. Марта, стоящая у раскаленной плиты, замирает.

— Ноар де Вольф уехал по делам в Гримспорт, — обдавая холодом, говорит шадхар. — Но я собирался написать ему. Непременно упомяну, что вы о нем спрашивали. Добавить, что уже соскучились?

Марта хмыкает, но предпочитает промолчать, лишь активнее начиная мешать кашу в котелке.

— Непременно, — отвечаю я. — Передайте, что без него в особняке наступает ледниковый период.

Кайан просто смотрит на меня. Не мигая. Но так, что по спине прокатывается волна жара. Марта с тяжелым вздохом ставит передо мной фарфоровую чашку, над которой поднимается сладкий, уютный пар.

Шадхар бросает на мою чашку взгляд и морщится, когда я демонстративно тянусь к молочнику и лью густые сливки в кофе. Чернота напитка тут же рассеивается, сменяясь приятным миндальным цветом.

Затем я от души добавляю сахар и старательно размешиваю его, постукивая ложечкой по стенкам чашки.

— Тысяча извинений! — произношу я, припоминая старый анекдот, и натянуто улыбаюсь.

Я жду от Кайана хоть какого-то комментария, хотя бы вредного. Но он молчит. Допивает последний глоток своего черного кофе и поднимается из-за стола.

— Доброго дня, неара Торн, — кивает он мне. — Буду в кабинете.

Он чеканным шагом покидает кухню. Я провожаю взглядом его широкую спину и только потом с шумом выдыхаю.

— Может, он злой из-за того, что пьет эту противную горечь? — с тихим хлопком на столе появляется Бродяга и заглядывает в чашку шадхара.

— Нет, скорее, его организм просто отторгает что-то, что может принести хоть каплю удовольствия, — фыркаю я.

— Ну не знаю, — тянет енот. — Мою комнату-то он не отторгает. А мне, знаешь ли, она приносила удовольствие.

Кто про что, а шелудивый про баню.

— Да погоди ты немного, — успокаиваю я Бродягу. — Вот закончит он свое дело, так и уедет. Вернешься в свою спальню.

— О… Если он полезет в ту дыру, где мы вчера были… Он вообще отсюда не уедет, — отмахивает зверек. — Не сможет.

— Вчера? А что вчера было? — напрягаюсь я.

— Да… — енот чешет лапкой затылок. — Мы ездили к месту, где я родился. Они сказали, что это важно.

Он может не договаривать. Если они ездили к разлому, я удивлена, что Кайан вообще ноги передвигает: я же видела, как он реагирует на эфиролиты. А там концентрация эфира вообще запредельная.

Что же с ним такое? Как будто его организм просто отторгает магию, но я не могу понять, из-за чего. А пока не пойму, так и буду снимать только проявления, а не причину.

— Кстати, про комнату, — замечает Марта. — Я сейчас иду к вам убираться. Не согласитесь ли подняться со мной? Я хотела бы кое-что уточнить.

— Да, конечно, — быстро соглашаюсь я.

Все же мне хочется понять, почему окно было открыто. Крауг? Кто-то другой? А зачем? Кто-то хотел что-то скрыть или спрятать? Вопросы роятся быстрее, чем я успеваю их формулировать.

В комнате очень прохладно, хоть и не северный полюс, как было до этого. Все же дом уже прогрелся, и тут хотя бы можно находиться и не стучать зубами. Первым делом Марта разжигает камин, а я осматриваюсь, с чего начать и как лучше действовать.

— Давай начнем с того, что постараемся натянуть прямо в комнате веревки, и что можно, развесим, — предлагаю я.

Марта сначала хмурится, а потом соглашается с моей идеей и приносит крепкую бечевку. Мы натягиваем ее между стенами, цепляя за настенные канделябры, столбики кровати и даже гвозди для картин.

Марта снимает тяжелые шторы и балдахин, я перебираю постель и платья. Веревок не хватает, поэтому мы используем другие возможности, чтобы повесить. Что-то Марта относит к себе, чтобы потом постирать.

Наконец, я добираюсь до того угла около окон, где любила сидеть и вышивать Элис — у окон больше всего света. Вышивка, шаль, даже нитки… Все лежит так, будто она резко все бросила.

Да, пришли за ней внезапно, но я не помню спешки. Я вообще все помню очень сумбурно.

Я делаю шаг, обходя вышивальный столик, и вдруг под пяткой слышится мерзкий, отчетливый стеклянный хруст.

На старом паркете лежат осколки крошечного пузырька из темного стекла. Из-за того, что я раздавила его, из-под осколков мгновенно поднимается запах.

Густой. Приторно-удушливый. Перехватывает дыхание. Реальность перед глазами внезапно дает трещину. Накатывает внезапное воспоминание.

Мне душно. Воздух превращается в густой, тягучий кисель. Мир внезапно кренится.

32.1

Дышать. Срочно нужен воздух! Много воздуха.

Меня ведет, но я кидаюсь к окну, нащупываю щеколду. Ломая ногти, открываю ее и распахиваю створки настежь.

В лицо тут же бьет ледяной ветер, оседает солеными брызгами на коже, а в голове постепенно проясняется. Я жадно глотаю воздух, вцепившись пальцами в подоконник и дрожа всем телом.

— Элис! Что с вами?! — Марта бросается ко мне, перехватывает поперек туловища и оттаскивает от окна, несмотря на все мое сопротивление. — Что это вам такое дурное в голову пришло-то?

Я опускаюсь на пол, прислоняюсь к стене под окном, запрокидываю голову и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит, но я понимаю, что это не мои чувства — это воспоминания Элис. То, что она ощущала перед тем, как ее забрали.

— Окно… — бормочу я. — Окно Элис сама открыла. Душно ей стало, в голове помутилось. От этого… Это не то, что Элис обычно пила.

Я указываю пальцем на пузырек, который Марта тут же тянется поднять. Я ее останавливаю за рукав.

— Не надо. Позови шадхара, пусть он сам осмотрит все. Со мной все хорошо, это просто воспоминание. Иди.

Экономка неуверенно смотрит на меня, но все же слушается и исчезает в коридоре. Я же остаюсь на холодном полу, стараясь не двигаться, потому что мир все еще продолжает качаться.

В коридоре раздаются быстрые уверенные шаги, а потом в комнату влетает шадхар. Мне кажется, на его пальцах поблескивает какое-то плетение. Но как только Кайан видит меня, оно исчезает.

Он подхватывает меня на руки и осторожно переносит на диван. Его большой палец успокаивающе гладит мой бок. Это мимолетное действие важнее слов и так сильно противоречит холоду, которым обдал меня с утра шадхар.

Кайан укрывает своим камзолом и скользит по мне взглядом, в котором бушует смесь ярости и волнения.

— Все в порядке, — повторяю я то же самое шадхару. — Я наступила на пузырек и вспомнила то, что забыла.

— И из-за этого вы решили выброситься из окна?

— Да с чего вы взяли? — усмехаюсь я, но получается как-то слабо. — Не собиралась я этого делать. Мне просто стало душно.

По взгляду шадхара понятно, что он не особо верит, но сейчас не хочет спорить.

— Где пузырек?

— Вот он, ноар Рад’Исент, — Марта показывает, но сама не поднимает.

Кайан присаживается рядом с уликой и накрывает пузырек плетением.

— Так что вы вспомнили, неара Торн? — спрашивает шадхар.

— С того момента, как умерла мама, я спала очень плохо и беспокойно, — рассказываю я. — И поэтому пила капли сонной лозы.

— Сами готовили? — Кайан поворачивается ко мне.

— Что? — я удивленно вскидываю брови. — А, нет! Конечно, нет!

— Почему “конечно”? Мне кажется, вы вполне могли бы справиться с ним, учитывая, с какой легкостью сделали мазь для Марты и отвар для меня, — возражает шадхар.

И, черт возьми, он прав. Он все чаще ловит меня на каких-то несоответствиях, а мне все сложнее придумывать оправдания.

— Я была не в себе, — вру я. — Поэтому мне привозили капли из города от местного аптекаря.

Кайан поднимает с пола пузырек, обернутый в толстый слой фиолетового плетения, и прячет его в карман.

— Так там есть аптекарь? Странно, что вашей матери еще удавалось продавать там лекарства, — говорит шадхар.

— Она делала редкие и сложные вещи, — отвечаю я, точно зная, что права. — Вы же сами видели, что у нее были нечастые, но недешевые заказы.

— За которые тем не менее платили хорошо если треть стоимости, — усмехается Кайан. — И ведь не простой женщине — графине.

Я сжимаю платье пальцами и чуть ли не скриплю зубами.

— Если вы хотите указать на то, как она низко пала для своего статуса, и на то, что репутация семьи Торн загублена, вспомните про моего отчима, который растоптал гордость моей матери! — выпаливаю я.

Кайан замолкает, словно не ожидал от меня этой отповеди. Он откашливается и качает головой.

— Неара Торн, — вздыхает он, — лично мне глубоко плевать на титулы и регалии. Я считаю, что высокомерие и малодушие портят репутацию в разы сильнее, чем честный труд. Я всего лишь хотел намекнуть вам, что если вы планируете продавать ваши лекарства в городе, как вы мне уже не раз говорили, то вам нужно быть готовой к тому, что просто не будет.

— Отвоевывать свое место под солнцем никогда не бывает просто, — замечаю я. — А если возвращаться к тому пузырьку, то я скажу вам так. Я пила капли каждый день. В определенное время. И в тот день тоже выпила привычную дозу. Но мне показался запах слишком резким и приторным. Понимание, что что-то не так пришло чуть позже, когда мне стало нестерпимо душно.

Меня снова передернуло от слишком яркого воспоминания, но я определенно уже начинаю приходить в себя.

— А потом все как будто происходило во сне, — говорю я. — Я не возражала, не сопротивлялась, когда появились стражи и обвинили меня. В себя я пришла уже на заседании. Ну а что было дальше — вы и так знаете.

Кайан молчит и спускает с пальцев еще одно плетение. Я замечаю, как он морщится и на миг задерживает дыхание. Все вокруг покрывается мелкой оранжевой сеткой, которая гаснет через долю секунды.

— Что ж… В комнате действительно не было никаких магических воздействий, — делает вывод он. — А содержимое пузырька надо проверить.

— Может, это сделать мне? — предлагаю я.

— И вы думаете, что ваши выводы учтет суд? — он смотрит на меня, а мне остается только покачать головой. — Поэтому я отправлю доверенным людям в город. Анализ будет через несколько дней. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что стоит быть осторожной?

И что-то в его голосе неуловимо меняется. Он не требует, не запрещает, не наказывает. И даже не просит. Я чувствую, что это его искреннее желание, не связанное с наказанием или жаждой контроля. Это потребность в моей безопасности.

— Конечно, ноар Рад’Исент. Я очень постараюсь.

— Кстати, кажется, после возвращения вы перестали пить эти капли?

Глава 33

Ищейка остается ищейкой. Всегда.

— Считайте это следствием отсутствия Крауга рядом, — произношу я. — Без него мне спокойнее.

Кайан долго и внимательно смотрит, кажется, хочет что-то спросить, но только хмыкает и уходит.

“И что это было?” — проносится в моей голове, когда за шадхаром захлопывается дверь.

— Так вот, что произошло с моей Элис, — хриплый голос выводит меня из задумчивости.

Марта, бледная как мел, сидит на кровати и прижимает к груди вышивку Элис. Работу, которая уже никогда не будет закончена. На щеках экономки блестят полоски от слез, а губы трясутся.

— Прости, — я присаживаюсь с ней рядом и приобнимаю. — Мне очень жаль.

Плохое здоровье, нервное истощение и непонятные капли от Крауга — вот причина того, что Элис больше нет.

Сухая ладонь накрывает мою руку и сжимает легонько пальцы.

— По крайней мере, я теперь знаю, как все было, — вздыхает Марта. — Но… Что это мы сидим? Лучшее успокоение — в работе.

И тут я с ней согласна. Мы продолжаем уборку, а в моих мыслях снова и снова крутится воспоминание, как Кайан использовал магию. Если учесть, что вчера он побывал рядом с местом добычи диких эфиролитов, вечером его ждет сильный приступ мигрени.

Даже сейчас я же заметила, как он сжал челюсти и ненадолго прикрыл глаза. Он научился скрывать боль, но, похоже, не ото всех.

Когда все основное в комнате уже разобрано, я оставляю Марту заканчивать, а сама ухожу в лабораторию. По моим прикидкам даже без обеда я закончу только к позднему вечеру. Но оно того точно стоит.

В кабинете на столе лежат разбросанные бумаги, письмо от отчима и пара сломанных перьев. Рядом стоит пустой вчерашний пузырек из-под моего отвара. Пустой.

Не похоже на его обычный порядок во всем. Спешил? Сбежать или разобраться в деле? Впрочем, неважно. Мне надо сосредоточиться на своей цели.

Отвар коры ивы — это прекрасно. Но салицином одним теперь можно не ограничиваться. Сделаем спиртовой экстракт мяты и сонной лозы, и получим уже препарат комбинированного действия. То, что надо при мигрени.

Уже привычно измельчаю кору и ставлю делать из нее отвар. В воду салицин экстрагируется лучше. А вот дальше — уже работа с моим вчерашним успехом. И нет, не с соблазнением Кайана. Оно как раз прошло неудачно.

И вот о чем я опять думаю?

Теперь у меня есть чистый спирт — и хорошие перспективы. Я отмеряю мяту и сонную лозу и измельчаю их почти в пыль, так что пальцы начинают болеть от усилий. Но это важно для хорошей экстракции.

Смешиваю, заливаю спиртом так, чтобы он покрывал сырье где-то на два пальца. Закрываю крышкой, заматываю промасленной бумагой и сверху заливаю еще воском. Не супер-надежно, но в условиях лаборатории, пожалуй, лучшее, что я могу себе позволить.

— Бенджи! — зову я паренька, заглядывая в оранжерею. — Мне нужна твоя помощь.

— Госпожа Элис? — он появляется откуда-то из глубины и удивленно смотрит на меня. — Воздуховод я прочистил. Так, представляете, гнездо было…

Он неловко чешет затылок. Волосы растрепаны, а на щеке — полоса сажи.

— Какой же ты молодец, — улыбаюсь я. — Но мне тут очень нужна твоя помощь.

Уши Бенджи становятся красными, а на лице появляется довольство. Он приосанивается, одергивает рубаху, при этом у него из руки вылетает молоток. Парень пытается его поймать, тот крутится, отскакивает несколько раз от пальцев и в итоге приземляется в одну из пустых кадок.

Я прикрываю рот, пытаясь сдержать улыбку. Бенджи расстроенно вздыхает и лезет за инструментом в кадку.

— О… Хозяйка, и тут вентиль, — бурчит он. — Таких по всей оранжерее несколько штук. Трубы есть, воды нет. Видит Хранительница, я бы попробовал починить, да не понимаю ничего.

Точно… Мать Элис же писала про систему полива.

— Шадхар придет — спроси его, не видел ли он среди документов планы оранжереи, — говорю я.

— Так он это… Что-то недолюбливает меня, — Бенджи снова чешет в затылке и косится на вилы, пристроенные у дальней стены, а потом на камзол, который я, оказывается, все еще не сняла. — Может, вы спросите.

Я усмехаюсь.

— Нет, Бенджи, лучше ты. У нас с ним… Кхм… Мировоззренческие разногласия, — замечаю я и протягиваю пареньку свой платок. — Держи, вытри щеку.

Я объясняю ему устройство песчаной бани, и мы пристраиваем металлический ящик на место куба, чтобы можно было разжечь под ним огонь.

— Хорошо, — киваю я, устанавливая в песок банку с запаянной крышкой. — Теперь надо несильный огонь, а дальше я сама. Запомни, чтобы потом мне не приходилось тебе объяснять каждый раз. Будешь моим помощником.

Он так и не оттер сажу со щеки, поэтому я забираю из его рук платок и вытираю сама.

— Х-хорошо, госпожа, — заикается он, глядя на меня и, кажется, перестав дышать.

Присутствие Кайана я чувствую затылком. Это не злость, как было с Рейнаром и не раздражение, как с подаренным мне цветком. Это лед, пробирающийся под кожу.

— З-зовите меня, если я понадоблюсь, — бормочет Бенджи и ретируется в оранжерею.

Я поворачиваюсь к шадхару, сжимая пальцами ни в чем не повинный платок. На него же опускается и взгляд Кайана, а затем скользит по моему телу, плотно укутанному в его собственную одежду. Я вижу, как напрягаются мышцы на его скулах, когда грудная клетка тяжело вздымается от сдерживаемого дыхания.

— Я отправил запрос в город, — сухо произносит он. — К тем людям, кому я доверяю.

Людям. Не арканам. Занимательно.

— Магически? — зачем-то спрашиваю я.

— Без магии нам пришлось бы ждать не меньше десяти дней, — отвечает он. — Я не думаю, что мы можем себе это позволить.

— Это… — я начинаю снимать камзол.

— У вас все еще дрожат руки, неара Торн, — замечает Кайан. — Согреетесь — вернете.

Он уходит за стол, а я прижимаю кулаки к столу. Да… Дрожат. Только, черт возьми, не из-за того, что мне холодно. Это ты так на меня действуешь, проклятый шадхар.

Спирт начинает нагреваться и немного подтравливает под крышкой. Появляется чуть сладковатый алкогольный аромат. Надо же, а вчера я его и не заметила. Зато сегодня хорошо чувствую — наверное, потому что тянет в вытяжку сильнее, воздух свежее. Лучше б вчера так было.

Я дополнительно обматываю горлышко тканью и еще встряхиваю, чтобы процесс экстракции шел равномернее. Руки работают. Мысли переключаются на вытяжки. Дышать становится чуть легче и спокойнее.

В этот раз выпариваю отвар ивы сильнее, отжимаю, заливаю снова, повторяю. Отжимаю, упариваю до густой массы. Ее уже смешиваю с отжатым под прессом экстрактом мяты и сонной лозы. В финале довожу до нужного процента спирта и переливаю в темный флакон — спиртовые настойки не любят свет.

Мою посуду, гашу весь огонь, оставляю за собой стол чистым. В общем, старательно оттягиваю момент разговора с шадхаром. Было бы хорошо просто, как в прошлый раз, оставить ему лекарство на столе и уйти, но он все еще сидит за столом и работает.

Я беру лампу в одну руку, флакон — в другую. Выхожу в кабинет.

— По столовой ложке. Три раза в день. И не геройствовать с магией, — стукнув стеклянным донышком по столу чеканю я.

Кайан отрывается от документов и поднимает голову. Он смотрит на флакон, потом медленно переводит взгляд на меня. Чуть морщится, глядя на лампу, поэтому я ее убираю чуть в сторону.

— Вы теперь мне приказываете? — голос ровный, но с едва заметной хрипотцой.

— Только инструктирую, — отвечаю я.

— Очередная противная штука? — усмехается шадхар.

— Не хуже той, что вы пьете по утрам, — парирую я. — Вы говорите, что хотите добиться правды. Но чего вы добьетесь, геройствуя и не заботясь о себе?

Я не дожидаюсь ответа и покидаю кабинет.

32.1 С того вечера в доме устанавливается шаткое равновесие, словно мы с шадхаром встали на два разных конца качающейся доски и пытаемся балансировать. Стоит одному из нас сдвинуться — все сломается.

Я с головой ухожу в работу. Чищу, перегоняю, смешиваю, отмеряю. Работа спасает от навязчивых мыслей. Все рецепты матери Элис я структурирую и привожу к строгим пропорциям. Готовлю заживляющие и согревающие мази, настойки от кашля и лихорадки, успокаивающие капли… Я делаю все, чтобы меньше пересекаться с шадхаром.

Он поступает ровно так же. Сидит часами над какими-то документами — кажется, он уже перебрал все, что было в доме, и теперь занимается какими-то другими бумагами. Результат анализа пузырька из комнаты Элис действительно пришел быстро, буквально за пару дней. Там действительно было успокоительное, которое принимала девушка.

Но… Крауг не стал искать новый способ. Он просто добавил к привычному успокоительному то, что уже однажды работало на него — вытяжку из наперстянки.

Отсюда и мигрень с аурой, и тяжесть в голове в первые моменты, когда я оказалась в этом теле. Сердце бедной Элис не выдержало. Об этом отравлении никто бы и не узнал, не очутись там я, не возьмись Кайан за это дело.

И, кажется, после этого отчета Кайан с еще большим усердием хватается за расследование. Но все же иногда он выходит из-за стола: проверить что-то на территории поместья или помочь Бенджи. Иногда магией, иногда просто закатав рукава своей сорочки и не боясь испачкать руки.

Он молча берет тяжеленные балки, которые Бенджи даже оторвать от земли не может, и играючи ставит их на место. Наблюдать за тем, как перекатываются мышцы на его спине и руках — особое, запретное удовольствие, за которое я мысленно бью себя по рукам.

Со мной же Кайан общается исключительно по делу и порой создается впечатление, что даже смотрит сквозь меня. Но я-то замечаю, что тени под его глазами стали светлее, а между бровей больше не залегает глубокая складка. Он меньше хмурится, реже трет переносицу. А один раз я даже застаю его дремлющим прямо в кресле. Значит, и спать лучше стал.

Рейнар появляется время от времени. Он привозит стекло, доски, какие-то гвозди и даже порой присоединяется к Кайану с Бенджи, говоря, что ему доставляет особое удовольствие наблюдать за главным шадхаром в “диких условиях”.

Де Вольф продолжает флиртовать со мной, сыплет комплиментами, но на его лице все чаще мелькает сосредоточенное выражение. Это беспокоит меня гораздо больше, чем его провокации. Я так и не поняла, чем же занимается на самом деле де Вольф, а сам он не спешит этой информацией делиться. Только все больше у меня складывается впечатление, что его должность вряд ли намного проще, чем должность главного шадхара страны.

Марта связывает нас всех воедино. Она кормит, топит камины, замечает каждую мелочь и время от времени роняет одну фразу, которая прибивает любой спор к самой сути. А Бродяга время от времени является с “гениальными” предложениями.

— Знаешь, — как-то заявляет он, уплетая кусок сыра, сидя на шкафу в моей лаборатории, — глянь, как наш шадхар лихо таскает бревна. Может, запряжем его вместо Оникса в плуг? Вспашем поле за домом, посадим тебе ромашки. Практично же!

А аж закашливаюсь от такого предложения. Учитывая, что Кайан сидит в кабинете, это точно не должно было ускользнуть от его слуха.

— Ты хорошо подумал? — спрашиваю я, стараясь не оборачиваться, чтобы он не увидел, как меня пробивает на смех.

— А то! Долго наблюдал и анализировал. Скажи же, что я гений?

— Значит, скоро у неары Торн появится отличный гениальный воротник, — доносится из кабинета.

Бродяга замирает, роняет сыр и в мгновение ока исчезает. До меня доносится приглушенный смех шадхара. Удивительно, но он, кажется, начал привыкать к этому пушистому безобразнику.

Восстановление оранжереи идет ударными темпами. Крыша оказывается готова уже на четвертый день. Бенджи огораживает наименее пострадавшую часть оранжереи, и мы вместе переносим растения из кабинета.

Бенджи таскает самые тяжелые кадки, а я трачу почти весь оставшийся день на то, чтобы часть растений пересадить, а часть расставить так, чтобы создать оптимальные условия. Единственное, в чем мы так и не продвинулись — это система полива. Бенджи спрашивал Кайана про план, но тот сказал, что не видел.

Мы видим трубы, но не видим, как попасть туда, куда они уходят. Потому и воду приходится таскать самим. Поэтому после такого трудового дня я обнаруживаю, что все тело ноет, под ногтями грязь, которую придется долго вычищать щеточкой. Но зато и удовлетворение от приятной работы можно почувствовать в полной мере.

— Все прекрасно, — с улыбкой говорю я Бенджи. — Но я бы душу сейчас продала за хорошую горячую ванну.

— Вам… наносить воды? — спрашивает парнишка.

А сам тоже уже умотался так, что если ляжет, отрубится моментально.

— Нет, Бенджи, — качаю я головой. — Завтра много работы, а силы восполнять надо. Иди отдыхай, я справлюсь.

Парень кивает и выходит из оранжереи сразу на улицу. Как раз там, где я первый раз в нее зашла. Главное, что теперь это безопасно. Я же иду обратно к двери в кабинет, однако замираю, едва приоткрыв ее.

Через щель до меня доносится разговор Кайана и Рейнара. Они говорят вполголоса, у меня с трудом получается разбирать слова, но я сосредотачиваюсь, чтобы услышать как можно больше.

— …снял двоих у северных сигналок, — жестко произносит шадхар. — Без опознавательных знаков.

— Живы? — скорее для заполнения паузы спрашивает Рейнар.

Кайан молчит. Это даже больше, чем ответ.

— Те же самые артефакты? — уточняет Шип. — Коготь, ты же понимаешь, что это опытные ублюдки, которые привыкли добиваться своих целей.

— Понимаю, — холодно отвечает Кайан. — Но пока я не нашел, как выйти на того, кто за Краугом. Да я, бездна бы забрала этого мерзавца, даже не нашел железного доказательства того, что он занимался контрабандой. Пока что проще все действительно скинуть на Элис, чем доказать обратное. Да, он пьянчуга и мот. Но нигде не засветился. А дом, как ты понимаешь, на Элис.

— Времени уже не остается. Арканам мало того, что ты им прислал. А про тот разлом я смог доложить только тем, кому доверяю безоговорочно. И еще… Кто-то запускает в Гримспорте слухи, — мрачно говорит Рейнар. — Одни утверждают, что ты пользуешься своим положением и… телом неары Торн. Другие — что это она удерживает тебя не только словами. И пока ты ее покрываешь, она собирает дикие эфиролиты в поместье, чтобы создать что-то невероятной силы. Что-то, что даст сильный выброс…

Они какое-то время молчат, как будто разговаривают взглядами. Но их разговор взглядами-то я не вижу! Ну же! Давайте уже вслух свои соображения!

— Если они узнают, что мы раскрыли их место добычи… — начинает Кайан.

— Они устроят то же самое, что было тогда, — продолжает Рейнар.

— Они уничтожат не только поместье, но и весь Гримспорт, а обвинят потом Элис…

Глава 34

Я замираю, прикрывая ладонью рот, потому что у меня все же вырвался тихий “ой”. По спине не просто пробегает холодок, кажется, там движется ледник!

— Неара Торн, я вам уже говорил, что вы очень громко дышите, — раздается голос Кайана. — А ойкаете и того громче.

Смысла скрываться больше нет, поэтому я открываю дверь и захожу в полутемный кабинет. Рейнар, сидящий в кресле у камине, кажется, тоже не удивлен. Значит, они позволили мне услышать все это.

— Могли и сразу сказать, что заметили, — произношу я, присаживаясь в другое кресло.

Кайан смотрит на меня, не отрывая взгляда. Я даже невольно отряхиваю платье, не понимая, что его так привлекло его внимание.

— Тогда вы могли бы не дослушать до конца, — он пожал плечами. — А мне бы очень хотелось, чтобы вы понимали всю ситуацию.

Справедливо.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю я. — Ситуацию знаю. Как отмыться от этих слухов не знаю. Как защитить себя — тоже. Что мне делать-то?

— Не искать приключений, Элис, — мягко говорит Рейнар. — И не мешать нам защищать вас.

— У вас так все просто, — качаю головой.

— Все сложно, неара Торн, — возражает он Кайан, откидываясь на спинку кресла. — Но есть еще один вариант.

Рейнар коротко качает головой, но шадхар продолжает.

— Уехать отсюда срочно. Тайно. Жить под другим именем.

Кайан замолкает, его кулаки сжимаются. Он отводит взгляд и смотрит на камин так, будто от этого зависит вся его жизнь.

— Чтобы что? — усмехаюсь я. — Чтобы Краугу все сошло с рук? Вы думаете, что те, кто стоит за этим всем просто забудут обо мне? Вы же понимаете, ноар де Вольф, что мне придется тогда всю жизнь прятаться? Я совсем не уверена, что это намного лучше того, что есть у меня сейчас.

— Но вы по крайней мере будете живы, — разводит руками Кайан.

— А что тогда будет с вами? — я не мигая, смотрю на него. — Расскажете?

Он, наконец, отрывается от огня и ловит мой взгляд. Кайан смотрит на меня сквозь узкие зрачки в расплавленном золоте. Внешнее спокойствие и буря внутри. Колючий нрав и безусловная надежность.

— Я тебе говорил, что она откажется, — усмехается Рейнар. — Но я действительно имел в виду, Элис, что не стоит напрасно рисковать.

— А я, — повернувшись к де Вольфу, говорю я, — действительно имела в виду, что я никуда не поеду. Неужели двум арканам не удастся решить эту головоломку?

Он усмехается.

— Даже я вас недооценил, — сверлит меня взглядом он. — И как Крауг так просчитался?

— Понятия не имею, — отвечаю я и надеюсь перевести тему: — Кстати про риск. Я уже сделала небольшой запас лекарств. Мне… Мне нужно найти способ их продавать.

— Это не подлежит обсуждению, — отрезает Кайан. — Вы же слышали, что творится в городе.

Я ожидала такой ответ. Но все же… Надежда оставалась.

— Слышала. Но если я остаюсь, мне нужна почва под ногами на будущее, которое, как я надеюсь, у меня будет. Не только защита в моменте. Мне нужна возможность не зависеть целиком ни от Крауга, ни от милости Арканов. Ноар де Вольф, — я поднимаюсь с кресла. — Поскольку вы в Гримспорте бываете чаще, не согласитесь ли вы немного… провести исследование для меня.

Не закрытая маской бровь поднимается, на губах появляется лукавая усмешка, как будто ему нравится идея, что его втягивают во что-то интересное.

— И что же я должен сделать?

— Послушать разговоры жителей, может, случайно поболтать с рыбаками, посетить местного аптекаря, разговорить лекаря… Мне нужно знать, что требуется в городе. Сейчас у меня есть что-то базовое, почти всегда нужное… Но…

— И как же вы собираетесь это продавать? — интересуется де Вольф.

— Это я тоже придумаю, когда у меня будет больше информации, — отвечаю я и смотрю на Кайана. — Я же домашняя мышка, почти ничего не знаю про Гримспорт.

Шадхар сжимает челюсти. Это все еще тот вопрос, который занимает его и на который он не нашел ответа. Что же за человек неара Торн. Тихая девица со слабым здоровьем или упрямая барышня, которая может и шадхаром начать командовать при необходимости.

И я пока не готова давать ему ответ на этот вопрос.

После короткого книксена ухожу к Марте, мне бы еще привести себя в порядок.

На следующее утро Кайан молча входит ко мне в лабораторию. Я удивленно отрываюсь от измельчения очередной порции коры ивы, потому как тот пузырек, что я давала шадхару, уже скоро закончится.

Он кладет на мой стол толстую потрепанную тетрадь в плотном кожаном переплете.

— Кажется, вы об этом спрашивали меня пару дней назад, — говорит он. — Записи вашего отца. Тут нет ничего, что приблизило бы нас к раскрытию вашего дела, но, вероятно, есть нужная вам информация.

Кайан задерживает взгляд на моей кисти, где краснеет след от ожога — я утром неаккуратно махнула рукой, — и его взгляд темнеет, а зрачок на мгновение становится вертикальным.

— Вам нужно больше отдыхать, неара Торн, — произносит он. — И бережнее к себе быть.

От этого отстраненного и в то же время очень искреннего замечания становится теплее на душе. Как будто в ледяной стене, которой шадхар пытается себя отгородить появилась трещина.

— Обязательно, ноар Рад’Исент, — обращаюсь я к нему намеренно официально. — Сразу после вас.

На его губах на мгновение появляется, а потом сразу исчезает улыбка. Он медленно наклоняет голову, а потом уходит в кабинет. Я же ставлю отвар и вытяжку, а сама, придвинув к себе эфиролитовую лампу, открываю записи старого графа.

Они более упорядоченные, чем журнал матери Элис, хотя и тут большая часть мер — это “щепотка” или “на глаз”. Но что поделать, если стандартизация пришла несколько позже. Но ведь ничего не мешает мне ввести это в свою работу?

Однако больше всего я ищу кое-что другое. Я перелистываю страницу за страницей, впиваясь взглядом в каждую заметку, в каждое подчеркнутое название, уверенная, что граф обязательно выделил бы для себя информацию о том самом растении.

Я успеваю отжать и повторно поставить отвар, процедить настойку и даже поставить готовое лекарство “созревать”, пока я натыкаюсь на то, что искала. Зарисовка. Не гениальное художество, но вполне достойный ботанический рисунок, на котором я узнаю не определенное мной растение.

“Эфирная мутация золотолиста лесного. Необычная. Вижу первый раз”, — говорится в подписи под рисунком.

34.1

Далее отец пишет, что это растение — уникальный образец, найденный на самом краю разлома, вблизи его не огороженного отрога. По предположениям графа сок этого цветка способен успокаивать, гасить и упорядочивать эфир в теле живого существа.

Его свойства, которые он приобрел в результате изменений под длительным воздействием эфира, уникальны.

“...залечивает микроразрывы магических каналов и снимает последствия воздействия выброса эфира”, — пишет отец.

К сожалению, он не отметил, как граф узнал об этих свойствах и насколько эффективность и безопасность действительно доказаны.

Но сейчас это заставляет меня задуматься. Получается, что эфир, подобно радиации в нашем мире, приводит к генетическим мутациям? Только на магическом уровне?

Вот, что такое эфирная лихорадка, от которой страдают шахтеры. И причина гибели и одержимости при эфирном выбросе. Изменения в телах. Видимо, даже у тех людей, которые не обладают никакими магическими способностями, в теле есть эфирные каналы.

Если граф действительно был прав, то это растение может быть ключом к тому, что поможет пострадавшим от выбросов. К тому, что может уберечь тысячи жизней обреченных рабочих на шахтах. Тому, что может стать уникальным дорогим лекарством в жадных руках или спасти многих, если попадет к тем, кто ценит людей выше денег.

А еще… если сок золотолиста действительно залечивает магические каналы… Он может помочь Кайану. По крайней мере я хочу на это надеяться.

“Без источника эфира золотолистник быстро увядает. Если у ростка слишком долго нет доступа к эфиру, он теряет свои свойства. Для его подпитки нужна подкормка хотя бы эфиролитами”, — фраза, которая не просто подчеркнута, она обведена несколько раз в кружочек.

Я бросаю взгляд в сторону кабинета, где стоит горшок с мутантом. Если процесс увядания зашел слишком далеко, и растение уже утратило свои свойства… А если нет? Если этот момент близок, но я еще могу спасти растение?

Мне срочно нужно придумать, где взять эфиролит.

Мысли сразу движутся в сторону тех камней, что енот нашел в камине шадхара. Но Кайана сейчас нет, а если и придет, то я совсем не уверена, что он согласится отдать их.

Но чтобы накормить цветок, мне нужен эфиролит. Единственный камень, к которому у меня есть доступ, находится внутри моей лампы, и если его не будет…

Взгляд невольно скользит по густым теням, прячущимся по углам. Если я вытащу кристалл, то придется работать при свечах или масляной лампе, ведь другого освещения тут нет. От одной мысли о темноте к горлу подкатывает липкий, тошнотворный ком.

По спине пробегает холодок, со дна души поднимаются воспоминания, которые я гоню прочь всю жизнь. Пора бы уже вырасти и стать взрослой девочкой.

А пока за окном еще светло, решаю, что можно переместиться за отцовский стол, а эфиролит положить к цветку, понаблюдать. В пустом кабинете тихо: Кайан уехал, предупредив, что вернется, возможно, только утром. Ну и хорошо.

Цветок переставляю на угол письменного стола, открываю лампу и вытаскиваю эфиролит. Горшочек у растения маленький, а камень большой. Но это не дикий эфиролит, уже обработанный, поэтому, возможно, действовать будет хуже.

Чуть-чуть присыпаю его землей, а сама возвращаюсь за стол, чтобы изучить все, что граф писал о цветке. Отец Элис пробовал делать вытяжки, настои и отвары, выявил, что лучше всего препараты на основе масла, но так до конца и не стандартизировал рецептуру.

Но это уже гораздо больше, чем ничего.

Из лаборатории раздается звон битого стекла. Я вздрагиваю и, скрестив пальцы, надеюсь, что это не новая порция лекарства для шадхара.

— Бродяга! — выкрикиваю я, уже зная, что это енот.

Из темноты арки раздается невинное:

— Оно само.

Я с досадой вздыхаю и иду смотреть. На полу лежат разлетевшиеся осколки колбы, а на полке — енот с совершенно не раскаивающейся мордой и настойкой сонной лозы в лапах. Похоже, для Бродяги это то же самое, что для кота — валерьянка. Буду убирать в сейф.

— Ты невыносим, — сообщаю я ему. — Поставь пузырек на место и убери за собой. И только попробуй сказать, что к счастью!

— Я вообще-то хотел сказать, что Марта завтра составляет список для вредного друга шадхара, — важно отвечает он и с большой неохотой под моим пристальным взглядом ставит на место настойку. — И если тебе что-то надо…

— Надо, — перебиваю его я. — Но не от Рейнара. Принеси мне масляную лампу и огниво. Когда за собой уберешь, конечно.

Зверек недовольно ворчит, но аккуратно прибирает осколки. Какое же счастье все-таки, что Бродяга разумный. Видела я результат погрома после обычных енотов…

Через несколько минут у меня на столе уже стоит обыкновенная лампа, которую я тут же зажигаю, потому что сумерки неумолимо надвигаются, вытягивая тени и сгущая краски. Зато я замечаю, что цветок действительно довольно быстро начинает восстанавливаться.

Жилки листьев в полумраке начинают едва заметно мерцать золотом. Я тут же хватаю перо, открываю журнал старого графа на чистой странице и начинаю записывать: состояние растения до эфиролита, размер камня, время, через которые начались изменения.

Снова перелистываю на страницу, где отец Элис писал про лекарства: он использовал как раз сок листьев. У меня появляются веские основания предполагать, что этот цветок еще не утратил свои необычные свойства. Но учитывая, что листьев не так много, и они далеки от состояния нормального тургора, пока что пробовать еще рано.

Потом, спустя время, снова осматриваю растение, уже при свете лампы. Записываю, а сама улыбаюсь: он восстанавливается быстро. Наверное, если я на ночь верну эфиролит себе в лампу, это уже будет не так критично. Просто днем буду восстанавливать его. А еще… Еще лучше, если я Рейнара попрошу привезти просто отдельный эфиролит специально для растения.

Я настолько сильно увлекаюсь, что не замечаю, как резко сдвигаю в сторону журнал. Он упирается в стопку папок. Она кренится, две верхние папки соскальзывают, упираются в лампу…

Это самое обыденное, самое глупое из всего того, что могло со мной произойти.

Медное основание чиркает по краю столешницы, и я успеваю только увидеть, как она летит вниз. Звон стекла. Яркая вспышка. Миг — и кабинет погружается во мрак.

Темнота наваливается на меня, обнимает, сковывает по рукам и ногам. Камин едва теплится красными прожилками углей, я про него совершенно забыла.

Сердце тут же пускается галопом. Грудь сдавливает так, что невозможно дышать. Рука тут же тянется к горшку с растением, чтобы нащупать эфиролит.

Пытаюсь уговорить себя, что вот, сейчас, зажжется лампа, и все будет хорошо.

Но неудачный жест — и все падает на пол. Слышу, как камень укатывается по полу. Грудь стягивают ремни ужаса.

Черт. Черт.

— Бродяга, — сипло произношу я. — Бродяга…

Да разве же он услышит?

Камин. Да. Мне надо разжечь камин, и все будет хорошо. На ощупь выбираюсь из-за стола, еще что-то с грохотом роняя. Спотыкаюсь, падаю. Боль простреливает колено. Темнота становится еще плотнее. Паника накатывает удушающей волной, парализуя мышцы.

Я пытаюсь сделать хоть один нормальный вдох, но все, что у меня получается, это слабые всхлипы. По спине стекает холодный пот.

И тут в темноте начинают просыпаться тени прошлого.

Запах сырой земли и плесени. Холод, постепенно пробирающийся под одежду. Содранные в кровь пальцы, сорванное горло, тонкая полоска света где-то там, далеко наверху. Не дотянуться. Никто не услышит. Никто не придет.

Это конец.

Глава 35. Кайан Рад'Исент

Сегодня новолуние, а, значит, самый большой отлив месяца. Возможность проверить грот под поместьем тщательнее: у меня есть подозрение, что он намного глубже, чем кажется снаружи. Возможно, там найдется что-то поинтереснее, чем просто каменная пещера.

Но для меня все еще непонятно, как они спускали эфиролиты и оставались незамеченными? Ночью?

Вряд ли. Это слишком опасно: нужно быть самоубийцей, чтобы подойти на лодке к этим скалам в темноте, когда любая ошибка может стоить жизни. А днем таскать эфиролиты от дома до лебедки — риск быть замеченным. Если не Элис, которая, судя по рассказам того же Бенджи, была очень равнодушна ко всему происходящему в поместье. То уж кем-то из прислуги — точно.

Могли ли они это делать когда никого в поместье больше не было? Тоже могли.

Я подхожу к самому краю обрыва, где закреплена лебедка, тщательно спрятанная между валунами. До сих пор я спускался к гротам только в обход, по узкой тропе. Но, что примечательно, лебедки с той тропы не видно.

Поэтому сейчас у меня план другой — я хочу спуститься к гротам прямо здесь, где должен проходить канат. Вопрос, чего мне это будет стоить?

При этой мысли я касаюсь мундира на груди, где во внутреннем кармане лежит пузырек лекарства, которое приготовила Элис. Она обвиняемая и та, от кого я не побоялся принять средство от мигрени. Абсурд? Нет.

Она определенно что-то скрывала, но не свои помыслы. Еще ни разу ее намерение, ее слова и ее действия не расходились. В этом с Элис очень просто, потому что не ждешь удара в спину. Обвинение, повешенное на нее, такой же абсурд, как и то, что Крауг сам догадался организовать все.

Да он мог даже не знать про добычу этих эфиролитов и то, что их долгое скопление в одном месте может его же самого и прикончить. Хотя… Раз те камни, что нашли в камине, были в экранирующей ткани, это он знал.

Я на миг прикрываю глаза, а когда открываю их, мир уже раскрашен в золотистые тона. Выпускаю когти, но пока на этом останавливаюсь. И это ударит уже неплохим откатом, поэтому крылья расправлю в крайнем случае.

Камень крошится и рассекается под острыми звериными когтями. Я спускаюсь по практически отвесному склону, осматриваясь и обращая внимание даже на мельчайшие детали. И вскоре меня ждет удивительная находка: практически незаметный сверху уступ, который позволяет встать на него.

Я останавливаюсь на нем. Это место не видно со стороны тропы и сверху. Интересно… Что в этом уступе такого необычного?

Я провожу ладонью по камню, и чувствую, как в некоторых местах кожи касается поток воздуха. Словно дует из самой скалы. Присмотревшись, замечаю скрытые узкие щели. Слуховые отверстия. Или вентиляция. От них тянет спертым воздухом и сырой землей.

Их почти невозможно заметить, но эти щели — свидетельство того, что скала не сплошная. Там внутри что-то есть. Полость? Проход?

Механизма, чтобы открыть или сдвинуть я не вижу, но с большой вероятностью именно отсюда и спускали камни. Значит, отсюда можно попасть прямо под особняк Торнов. И если здесь выход, то нужно искать вход. Тогда и найдем, где хранили эфиролиты.

Я оставляю уступ и спускаюсь еще ниже. Но самое интересное меня ждет именно тут. Я оказываюсь не перед входов в гроты со стороны моря, а на поверхности, которая имеет узкий проход, через который может протиснуться не очень крупный человек.

Уже собираюсь спуститься ниже, но до меня доносятся обрывки фраз. Я приникаю к отверстию в камне, превращаясь в слух. Трое идут по влажному камню пещеры.

— Ты хорошо проверил? — сломанный, хриплый бас эхом грохочет под сводами грота.

— Да, везде, — слышится в ответ сиплый голос. — А я говорил, что он водит нас за нос.

— Погоди, может, это девка нашла и прикарманила, — возражает первый.

— Ты видел это тщедушное создание? — с хохотком отвечает второй. — Да она живет же в своем сказочном мире и чуть дышит. И Вальтера слушается беспрекословно.

— Кабы чуть дышала и слушала, не стала бы отпираться на суде, — выплевывает третий голос. — Но я зуб даю это Крауг сделал нам недочет. А потом попытался спихнуть на девку. Надо рассказать хозяину. Не нравится мне этот скользкий тип.

Я чуть смещаюсь, чтобы увидеть, и в этот момент под пальцами предательски крошится камень. Едва слышно.

— Стой, — шипит сиплый.

Шаги замирают.

Я уже готов сорваться вниз, если придется и убить всех троих. Это вопрос пары секунд. Но тогда исчезнет нить.

— Ветер, — слышится бас. — А, может, камни этот нашел…

Мужик не договаривает, видимо, жестом показывая, кого имеет в виду.

— Если бы он нашел, тебя бы уже в живых не было. Никого из наших бы не было. Хозяин не оставляет свидетелей, — припечатывает третий голос. — Уходим отсюда. Скоро прилив.

Снизу доносится какая-то возня, плеск, а спустя некоторое время от грота отплывает небольшая лодка с тремя рыбаками. На вид рыбаками.

Усмехаюсь сам себе: значит, то, что нашел меховой воротник в моем камине — доказательство окончательного идиотизма Крауга. Неужели он правда думал, что сможет как-то сбыть их сам? Еще и обмануть некоего “хозяина”?

Выжидаю еще некоторое время, и запускаю в грот несколько магических сопровождающих. Свет отражается от воды, которой стало гораздо больше. Надо поторапливаться.

Внутри пахнет гниющими водорослями и соленой водой. В гроте едва заметно ощущается присутствие эфира. Но оно настолько слабое, что, вероятно, это остатки какой-то крошки. Может, уронили где-то случайно эфиролиты или изначально с пылью они были.

Но это свидетельство того, что здесь точно что-то делали с камнями, то есть поместье действительно было перевалочным пунктом для контрабанды.

Что меня удивляет — тут не одно помещение, а несколько. Чем дальше, тем выше потолки. Я прохожу вглубь, понимая, что именно в последнем и находятся основные следы пребывания тут: кострище, пара бочек и канаты для привязывания лодок.

Видимо, во время отлива сюда заплывала лодка, они пережидали тут время до нового поступления камней. И затем после погрузки уплывала. Сложная схема, конечно, но дающая возможность делать все скрытно, почти не оставляя улик.

Но мужики были правы. Вода возвращается с пугающей скоростью, пещера быстро заполняется, стремясь отрезать меня от выхода. Я пришел слишком поздно, упустил пик отлива. Бездна.

Приливная волна врывается в узкий переход между “камерами” пещеры, сбивает с ног и утаскивает обратно. Я оказываюсь заперт в последнем помещении. Арканы, конечно, сильны. Но стихия… С ней даже нам не под силу бороться.

Поэтому мне приходится дождаться того момента, когда напор ослабевает и поток начинает тянуть обратно. Только тогда я, ныряя и переплывая между пещерами, выбираюсь из грота.

В результате в Блан-на-Кар я возвращаюсь уже глубокой ночью, промокший до нитки и с все сильнее накатывающей головной болью. Особняк встречает меня тишиной в которой отчетливо слышится грохот.

Я не сразу понимаю, что он из кабинета. Тело реагирует мгновенно: зрение, когти, готовность защищаться и нападать. Мгновенно оказываюсь у кабинета и распахиваю дверь.

Взгляд выхватывает в темноте маленькую дрожащую фигурку Элис. Она сидит, прижав колени к груди, и часто поверхностно дышит. На руках, на лице кровь…

Мой зверь рвется наружу. Разорвать. Уничтожить. Испепелить. Любого, кто мог причинить Элис вред.

Но кроме нее тут никого.

Я оказываюсь рядом с ней быстрее, чем успеваю сообразить. Вокруг нас тут же начинают кружить магические сопровождающие. Сжимаю ее хрупкое тело в своих руках, пока она продолжает дрожать и задыхаться.

Элис спит со светом не просто так. Помню, как она цепенела в лаборатории, пока я не зажег свет. Она боится темноты.

— Элис! — зову я. — Я здесь. Я рядом. Дыши.

Глава 36

Меня трясет. В голове вспыхивают картинки, пробуждаются воспоминания. Я в них тону, задыхаюсь, теряю себя.

И сквозь толщу всего этого, как тонкая спасительная ниточка, доносится голос:

— Элис! Я здесь. Я рядом. Дыши.

Я пытаюсь за нее ухватиться, но что-то не дает мне.

— Элис. Дыши. Давай вместе, — мою ледяную ладонь сжимают уверенные пальцы. — Вдох.

Я пытаюсь сосредоточить свое внимание на голосе, на прикосновении. Я не одна.

Делаю вдох, и запах… Его запах. Аромат опасности и в то же время уверенности. Следующий вдох оказывается легче. Потом еще… И еще.

— Вот так, — голос обволакивает меня. — Умница. Давай еще.

Я продолжаю дышать и отчаянно приникаю всем телом к горячей груди. Я чувствую под щекой мокрую ткань. Влага смешивается с моими слезами, липнет к щеке. Но именно внешние ощущения уже не позволяют мне тонуть в ужасе собственных страхов.

Мои вдохи постепенно переходят во всхлипы. Пузырь, сжимавший меня все туже лопается, и я обретаю свободу.

— Я боялась, что меня никто не спасет, — срывается с губ прежде, чем я успеваю себя остановить. — Я думала, я так и умру. Одна. В темноте. Я… я так и умерла. Одна в темноте…

Мысли путаются, и все, в чем я сейчас уверена — это в руках, которые сжимают меня в объятиях, и в пальцах которые закапываются в мои волосы.

— Ты жива, — успокаивает меня шадхар. — Ты не одна. И я не позволю тебе умереть. Слышишь?

Он дает мне еще некоторое время отдышаться и прийти в себя. Я не знаю, сколько проходит времени. Оно идет, и идет. И не хочется, чтобы этот момент заканчивался, потому что внезапно после кошмара, окутывавшего меня, я оказываюсь в полной безопасности. Так спокойно.

— Ты весь мокрый, — произношу я, даже не делая попытку отстраниться.

— Мне пришлось искупаться, — в его голосе слышится облегчение.

— Тебе надо срочно переодеться. Заболеешь, — говорю, и сама нервно смеюсь: — Голова вообще не соображает, вот и болтаю всякое. Глупое.

— Определенно глупое. Арканы не болеют.

— Ага, — киваю я, не отлипая от его груди. — И от головных болей не страдают.

Плечи шадхара напрягаются, я слышу как меняется его дыхание.

— Это другое, — коротко говорит он.

У меня вырывается еще один смешок. Конечно, это же так просто отмахнуться от своих проблем. Не решать их, а просто сделать вид, что они не существует. Но это же не выход.

— Расскажешь?

— У всех свои секреты, Элис. И свои тени, прячущиеся в темноте прошлого.

Он не рассказывает, но и не настаивает, чтобы рассказала я. Кажется, это справедливо. Только почему-то мне кажется, что я готова раскрыть свои тайны Кайану.

Шадхар касается подушечками пальцев моего подбородка и немного отстраняется. Его напряженный взгляд скользит по моему лицу, словно он выискивает что-то, но немного расслабляется, когда не находит.

Потом он перехватывает мое запястье и разворачивает руку ладонью вверх. В свете магических огоньков становятся видны кровоточащие порезы — похоже, когда упала, я порезалась об осколки лампы.

Шадхар хмурится, встает и подхватывает меня на руки.

— Что ты хочешь? — я хватаюсь за его шею.

— Хочу сегодня выступить в роли лекаря, — отвечает он. — Не все же тебе других лечить.

Кайан относит меня в лабораторию и усаживает на высокий стул.

— Спирт на второй полке слева, — говорю я. — Надо промыть.

Его действия четкие, быстрые, но совершенно лишенные любой суеты. Кайан быстро находит и спирт, и ветошь. Самое удивительное, что он “прокаляет” ее так, как я просила его сделать, когда обрабатывала ожог Марте. Запомнил.

Одну тряпицу шадхар смачивает обильно водой, другую — спиртом.

— Покажи, — он протягивает мне руку, и я вкладываю в нее свою ладонь. — Я не в силах сделать так, чтобы не было больно. Но я постараюсь быть аккуратным.

Он стирает тряпкой с водой кровь с раны, внимательно проверяя, что там не осталось осколков. Для этого ему приходится сделать магические огоньки ярче, и я замечаю, что он сильнее сжимает челюсти, а складка между бровей становится глубже.

— Ай! — вскрикиваю я, когда в рану попадает спирт. — Ты бы хоть подул…

Он поднимает на меня удивленный взгляд.

— Подул?

— Да! Когда щиплет, надо дуть!

— Так? — он вытягивает губы в трубочку и едва заметно дует на рану.

— Нет! Вот так! — я склоняюсь ближе к руке и показываю, как дуют нормальные люди.

Мы оказываемся с Кайаном нос к носу. Его взгляд темнее, а потом зрачок становится вертикальным. У меня по телу пробегают мурашки, дыхание перехватывает уже не от страха. Лишь вздох, и расстояние между нами может исчезнуть.

Но шадхар резко отстраняется. Мы оба напряжены, как натянутая тетива, готовая сорваться в любой момент. Он закрывает глаза, а когда снова смотрит — зрачок обычный.

— Что с твоей эфиролитовой лампой? — спрашивает Кайан хрипло, как будто это дается ему через силу.

Мысли вязкой патокой тянутся в голове. И последствие паники, и присутствие шадхара рядом. Надо срочно переключиться, отвлечь себя.

— Мне нужно было… Использовать эфиролит оттуда, — отвечаю я. — Цветок…

Я сползаю со стула, кидаюсь в кабинет и тут же замираю, видя темноту там.

— Стой, ты куда? — шадхар пытается меня остановить, однако огоньки пускает передо мной.

— Там важное растение. Очень важное! И оно упало, когда я… — тяжело сглатываю, когда в памяти всплывает момент падения лампы.

— Все это из-за растения? — переспрашивает шадхар. — Ты рискнула остаться в темноте просто из-за какого-то цветка?

Он тяжело вздыхает и идет следом за мной. Боится, что я могу снова сорваться в панику, если его не будет рядом?

— Не какого-то, а очень необычного! — я решаю пока не давать ему надежду, поэтому не рассказываю всего. — Растение умирало без эфиролита, поэтому я решила подпитать его. У меня был план!

— Сомнительной надежности, — хмыкает шадхар.

Я поднимаю с пола разбившийся горшок и внимательно рассматриваю стебель и листья растения. Все целое, но немного помятое. Сил нет ни на что: ни физических, ни эмоциональных. Как будто я лимон, из которого выжали весь сок. Но если я потеряю это растение, то все, что я пережила, окажется еще более глупым, чем было изначально.

— Придется пересадить, — я показываю Кайану.

— Сейчас? — уточняет он, похоже, сомневаясь в моей вменяемости.

Да я сама в ней сомневаюсь, что уж там.

— Да, — я пожимаю плечами.

— И эфиролит ты оставишь тут?

Киваю. Он потирает переносицу и отправляет магические огоньки в оранжерею.

36.1

Я открываю глаза и по привычке тянусь к лампе, чтобы пойти открывать ставни. Лампы нет. Я в ужасе подскакиваю на кровати, наталкиваюсь взглядом на спящего в кресле Кайана и замечаю, что вокруг вьются маленькие огоньки. Воспоминания о вчерашнем вечере тут же вспыхивают в голове.

Сначала шадхар посадил в одну из кадок золотолист, примостив рядом с ним эфиролит из моей лампы. А потом проводил в комнату, где обещал подержать магические огоньки, пока я не засну. Но я заставила его выпить лекарство. Видимо, и силы Арканов имеют пределы.

И вот мы тут. Ничего не было, но…

— Ого! — Бродяга выбирается из-под одеяла и показывает пальцем на Кайана. — Ты его не пустила в свою кровать, потому что выбрала меня, да? Нет, погоди. Значит, он меня из комнаты выгнал, а теперь там не спит?!

— Тс! — я зажимаю еноту рот. — Тише ты.

— Можете не стараться, неара Торн, — произносит Кайан, не открывая глаз. — Ваш говорящий воротник слишком громкий, чтобы была хоть малейшая возможность его не услышать.

Он разминает шею, плечи и только потом открывает глаза. Наши взгляды пересекаются. В его — вопрос: “Ты в порядке?” А моем — ответ: “А ты?”

Но вслух мы этого, конечно, не произносим. Шадхар встает и распахивает ставни, схлопывая магические огни, и выходит из комнаты, пожелав доброго дня.

— И что это было, не хочешь рассказать? — с видом заядлого сплетника спрашивает енот.

— Это была разбитая лампа, — отвечаю я, выбираясь из кровати. — Недеюсь, у Марты есть еще одна, иначе все грустно.

— Не видно по вам, что вам грустно, — ворчит Бродяга. — Хотя нет… Видно. Но лампа тут явно ни при чем.

Он с тихим хлопком исчезает, а я привожу себя в порядок. Конечно, до конца замаскировать воспаленные глаза и уставший вид почти невозможно, но к завтраку я спускаюсь уже более собранная и готовая покорять весь мир.

Мне не надо весь мир. Мне бы с поместьем и контрабандой разобраться.

Марта привычно суетится у плиты, шадхар пьет свой деготь, который он гордо называет кофе, а Бродяга жует кусок вяленого мяса. И все это так привычно и уютно.

Кайан коротко кивает. Мы делаем вид, что не проснулись с утра в одной комнате, что не провели вчера беспокойный вечер, что я не ощущала себя в безопасности, рыдая в его руках.

Я сажусь за стол, а Марта ставит передо мной тарелку.

— Элис, что с вашей рукой? — она хмуро смотрит на мою перемотанную ладонь.

— Увы, она пострадала. Но не так необратимо, как ваша масляная лампа, — вздыхаю я. — Она вчера разбилась, пока я работала в кабинете.

— Ничего, дело наживное, — отмахивается Марта. — Закажу ноару де Вольфу с продуктами. Вы не решили, что вам еще нужно? Он сегодня обещал до нас доехать.

Я бы с удовольствием заказала что-то для лаборатории, но пока что надо окупить хотя бы те затраты, что есть. И, желательно, вообще вывести все на доход.

Марта кладет на стол желтоватый листок с кривоватым мелким почерком. В столбик написаны продукты и пара бытовых мелочей, которые, как я понимаю, экономка заказывает пока что либо за свой счет, либо в долг.

Мой взгляд цепляется за записку. Кайан, видимо, думает о том же, потому что мы одновременно тянемся к списку. Наши пальцы на миг соприкасаются, обжигая. Я поспешно отдергиваю руку, уступая ему. Он разворачивает лист.

Обычная серая, чуть шероховатая, дешевая бумага. Не та, что мы нашли в документах Крауга. Не тот плотный, кипенно-белый, дорогой лист с остатком завитка вензеля, на котором отчим умудрился написать перечень провизии на неделю.

— Ноара Марта, — поставив чашку на стол, спрашивает Кайан. — А раньше тоже вы заказывали продукты? Сами?

Экономка удивленно вскидывает брови, присаживается на один из стульев и нервно теребит фартук, как будто понимает, что сейчас что-то важное. Мы с Кайаном переглядываемся.

— Конечно, я. А кто ж еще? Так-то я чаще всего Бенджи в город отправляла, а он обратно уже телегу нанимал, — отвечает она.

— И именно вы всегда принимали?

Кажется, она совсем перестает что-то понимать. Зато по поводу того клочка бумаги появляется больше ясности.

— Конечно, я. За ними же контроль и контроль нужен! Даже за Бенджи. Юн он еще, в голове временами ветер, — сетует она.

— И никогда ничего лишнего и нового вы не обнаруживали? Что не заказывали? — продолжает Кайан. — Какие-то новые продукты?

— Нет, — растерянно говорит Марта.

Шадхар молчит, я кусаю губы. Значит, тот клочок дорогой бумаги со списком продуктов, записанным рукой Крауга — это что-то гораздо более интересное.

— Марта, вы же с Бенджи ходили в Гримспорт? — произношу я.

Элис помнит, что ходили. Чаще всего на выходных. Не на каждых, но все же ходили.

— Да, на службу в храм Хранительницы, — отвечает Марта. — Там в полнолуние главные службы.

Щека Кайана дергается. Он отодвигает от себя чашку и поднимается.

— Если список полный, я его перешлю сейчас ноару де Вольфу, а к вечеру все будет уже у вас, — твердо говорит он.

Экономка даже растерялась.

— Да, конечно, — кивает она. — Это было бы замечательно.

Кайан уходит, а я наливаю себе свой сладкий кофе.

— А когда вы последний раз были на службе? — уточняю я.

— Как обычно… В полнолуние. Перед вашим арестом, — ответила она.

Перед арестом. Если эфиролиты привозили в поместье в полнолуние, а после этого точно ничего не увозили, то…

Я сжимаю пальцами чашку, а сладкий вкус перекрывается горечью осознания. Контрабандные эфиролиты все еще где-то здесь.

Глава 37

Солнце беспрепятственно проникает сквозь прозрачную крышу оранжереи, заливая оживающую здесь флору. Я в очередной раз захожу сюда, как будто именно здесь скрыты ответы на все мои вопросы. Проверяю растения, заглядываю под кадки.

Что ищу? Да понятия не имею! Хоть какой-то намек на то, ак вообще управляется местный полив. План Кайан так и не нашел, хотя пересматривал бумаги уже и по моей просьбе. Есть трубы, есть вентили. Они уходят под пол или в стены, ну или выходят из них — тут как посмотреть.

Хоть расковыривать каменные плиты, чтобы узнать, что там. Кайана попросить или Рейнара. Они магией наверняка смогут сделать это довольно быстро и относительно аккуратно.

Эта мысль начинает казаться уже не такой безумной. По крайней мере она гарантированно дала бы ответ, верно ли мое предположение, что место хранения эфиролитов спрятано с системой полива. Мне кажется слишком внезапной и слишком удобной потеря плана.

— Хозяйка, смотрите, ваш маленький питомец действительно лучше себя чувствует, — зовет меня Бенджи. — Смотрите, как золотится. И когда вы только успели привести его в порядок?

Я с улыбкой подхожу к пареньку, который то с одной, то с другой стороны рассматривает золотолист, который мы с Кайаном посадили ночью.

— Вчера вечером, — отвечаю я. — Скажи, а часто ты встречал измененные эфиром растения?

Бенджи округляет глаза:

— Что вы, хозяйка. Конечно, нет! — говорит он. — Это бы означало, что из шахт есть утечка эфира. А этого же быть не может!

Я натянуто улыбаюсь и киваю. Увы, может. Учитывая то, что здесь появился измененный золотолистник и говорящий енот, тут не просто утечка. Откуда-то сифонит со страшной силой, и вопрос лишь времени, когда поток станет такой силы, что пострадает не только лес, но и ближайшие города.

И почему у меня есть подозрение, что и на этот случай уже готовы объяснения для людей? Взрыв? Катастрофа? Несчастный случай в шахтах?

— Да, конечно, — говорю я Бенджи, стараясь не выдать своего скептицизма. — Ты молодец. Оранжерея преобразилась. Как только меня оправдают, сразу можно будет закупать новые растения.

Паренек смущенно пожимает плечами:

— Только вот холодно тут, — говорит он. — Вроде в этой части все закрыто, да только даже с солнышком не прогревается. Кажется, что теплее тут было раньше. Даже зимой.

— Может, от дома просто грелось? — предполагаю я. — Или на эфиролитах отопление было. А Крауг растащил их все.

— Не думаю, — раздается голос шадхара, и Бенджи напрягается, но от меня не отходит. — Я кое-что нашел в документах.

Кайан подходит ближе и кладет свою ладонь рядом с моей на край кадки с золотолистом.

— Старый граф действительно был очень хорош в инженерных решениях, не только в аптекарском деле, — говорит шадхар. — Среди документов были старые письма, в которых упоминалось, что граф собирался провести трубы от горячего источника на территории поместья.

Элис туда не ходила. Когда-то, очень давно, после купания в этом источнике она очень сильно заболела, ее лихорадило несколько дней. Девочка чуть не оглохла.

Графиня, которая считала, что горячая вода из-под земли — точно проявление посланников Жнеца, сказала, что болезнь из-за источника, поэтому больше туда Элис не пускали. Да и сама она тоже не ходила.

Я бы поставила на то, что девочка простыла. У Элис было не самое крепкое здоровье.

Но не думаю, что тот случай заставил бы графа отказаться от системы обогрева с помощью природной горячей воды.

— То есть то, что мы видим, может быть и для отопления? — я киваю на трубы вдоль стены.

— Думаю да, — говорит шадхар. — Здесь перед нами и то, и другое.

— И где одно, там и второе, — продолжаю я свою сумбурную мысль и тут же дополняю: — То есть если мы найдем, как идут трубы от источников, точнее, куда они идут, то мы можем найти и вход под оранжерею.

— Возможно, — кивает Кайан. — Только… Не “мы”, а я. Вам опасно покидать дом.

Я переплетаю руки на груди.

— Если вас не будет рядом, я все равно не в безопасности, — возражаю я. — Даже если вы почувствуете, как кто-то нарушил периметр — да, я знаю, что вы постоянно используете эфир на поддержание маячков, — быстро не вернетесь. А Рейнар приедет хорошо если к вечеру.

Шадхар недовольно хмурится, но ему приходится согласиться с моими доводами.

— Ладно, тогда выходим через десять минут, — говорит он. — Но вы выполняете все мои приказы.

— Но…

— Это мера безопасности!

Я вздыхаю, но соглашаюсь. Да, возможно, мне стоило бы остаться дома, готовить еще лекарства. Но я обещала Марте прижать Крауга, и я хочу действовать, а не ждать, пока другие сделают всю работу.

Нам приходится подняться еще выше по дороге, пройти через небольшой перелесок, чтобы снова выйти к утесу. И если берег у самого дома выглядел по-зимнему тоскливо , то здесь, казалось сохраняется небольшой уголок вечного лета.

Перед нами открываются две чаши с водой, над которыми поднимается густой пар. Лучи солнца, зависшего над поверхностью моря, отражаются от гладкой поверхности в окружении серых камней, покрытых зеленым мхом. Зрелище завораживает, а горячий источник так и тянет искупаться в нем.

Мы подходим к краю одного из резервуаров, я присаживаюсь на корточки и опускаю ладонь в воду. Теплая, даже горячая. Но рука терпит. От удовольствия даже прикрываю глаза.

— И с чего бы нам начать? — задумчиво произношу я.

Два сообщающихся резервуара с водой. Один с неровными краями — видимо, естественного происхождения. Второй — со стенами, выложенными камнем, в форме почти ровной окружности. Похоже, это и есть какая-то часть системы отца Элис.

Я провожу пальцами по ровным, аккуратно уложенным каменным блокам, из которых сложен бортик второй чаши. Видно, что работа хорошая, сделано на совесть, но время и влажность берут свое.

Между резервуарами раньше была перегородка, но сейчас вода из одного легко перетекает в другой — камни или разрушились, или выпали.

Воздух вокруг прогрет так, что тут же становится жарко. Я снимаю пальто и бросаю его рядом. Жарко, но ветер все равно прохладный

— В документах хоть какие-то намеки были, что нам надо искать? — я оборачиваюсь к шадхару.

Кайан, молчавший всю дорогу, подходит, встает рядом и окидывает взглядом поверхность воды.

— Я здесь был уже несколько раз, но не видел ничего похожего на вход или трубы. Я внимательно осматривал это место, даже поднимался выше, чтобы увидеть все с высоты, — шадхар показывает на скалу чуть дальше. — Но с другой стороны, я и не знал, что я должен здесь искать. Я полагал, что это заброшенная чаша для купания.

А я ведь буквально на днях прямо мечтала о горячей ванне! Мог бы и рассказать, что тут такая прелесть есть.

— Эгоист, — срывается с моих губ.

— Что? — Кайан удивленно переводит на меня взгляд.

— Говорю, что вы сами принимаете горячую ванну, а мне приходится мыться в тазике у камина, — фыркаю я.

— Так что вам мешает попросить Бенджи натаскать вам горячей воды? — отвечает шадхар.

Я резко поднимаюсь и разворачиваюсь к нему лицом. Какой деловой! Паренек и так сильно выматывается в оранжерее и с прочими делами по дому. Было бы настоящим свинством заставлять его еще и воду мне таскать.

— Может, мне еще попросить его мне спинку потереть, как думаете, ноар Рад’Исент? Он наверняка будет очень рад.

С каким-то ненормальным удовольствием замечаю, что его зрачок вытягивается в вертикальную линию, а радужка наливается золотом.

— Вы играете с огнем, неара Торн, — тихо сквозь зубы произносит шадхар.

— Уже не в первый раз, — усмехаюсь я. — Наверное, я просто люблю это делать.

— Я сюда приходил не ванны принимать, а вот почему об этом месте не вспомнили вы сами, неара Торн, раз уж вам так хотелось искупаться? — он издевательски выгибает бровь.

Шах и мат.

— Для этого есть причины, — отвечаю я и отворачиваюсь.

Если он сейчас начнет допытываться, мне нечего ему будет сказать: очень уж странная у меня логика получается. Особенно учитывая, как я его эгоистом обозвала. Но шадхар молчит. А я, пользуясь этим, обхожу второй резервуар по кругу и снова подхожу к воде.

Кайан стоит на месте, но я чувствую, что он не сводит с меня взгляд. Понятия не имею, что творится в его голове сейчас, и почему он молчит, почему ни о чем не спрашивает.

— Вам не кажется странным, что здесь зачем-то построили вторую чашу? — я снова присаживаюсь на краю, у самого каменного бортика.

— Возможно, это была накопительная чаша. Или отстойник. Без чертежа не понять.

Когда Элис была тут, искусственной чаши не было.

Присматриваюсь к поверхности воды, пытаюсь заглянуть в глубину, но пары мешают. То в одну, то в другую сторону наклоняю голову, потому что кажется, что внутри не просто колодец — там что-то есть.

Это не дно. Я наконец понимаю, что именно меня смущает. Вдоль внутренней стены тянется не трещина и не тень от бортика, а ряд одинаковых выступов.

— Вы что-то заметили? — Кайан тоже присаживается у воды и начинает заглядывать внутрь.

— Да, — отвечаю я. — Мне кажется, тут есть… лестница.

Я тянусь вперед и опираюсь на один из каменных блоков. Он смещается, раздается неприятный хруст. Под моей рукой камень выворачивается и соскальзывает в воду. Моя рука — вместе с ним. Я резко вдыхаю и даже не успеваю пикнуть, как надо мной смыкается теплая вода.

Не успеваю испугаться, как рядом со мной в воду погружается шадхар.

Я задерживаю дыхание и начинаю двигать руками и ногами, чувствуя, пропитывается водой ткань платья и тянет меня вниз. И чем больше я барахтаюсь, тем сильнее запутываюсь в платье.

Наши движения поднимают со дна муть, но даже сквозь нее я замечаю ближе ко дну… что-то. Арку? Трубы? Непонятно. Рассмотреть я их не успеваю. Поперек тела меня перехватывает крепкая мужская рука.

Одним мощным рывком я оказываюсь на поверхности, прижатой к стенке чаши. В мое лицо впивается золотой взгляд шадхара, на скулах которого блестят чешуйки.

— Неара Торн, — с раздраженным рыком выдыхает Кайан. — Что с вами не так, что вы умудряетесь притягивать к себе все неприятности?

— Закон Мерфи, — вырывается у меня. — Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так…

— Вы о чем?

— Я… Книжку очень давно читала, — вяло отговариваюсь я, пытаясь отдышаться.

Черт! Если у шадхара до этого были просто подозрения, то теперь я спалилась по всем фронтам.

— Я нашла! — выпаливаю я, пытаясь оттянуть его внимание. — Я увидела на дне арку! И, кажется, трубы. Похоже, действительно именно отсюда вода подавалась в оранжерею.

Шадхар резко отстраняется, смотрит в толщу воды, возвращается взглядом ко мне.

— Вылезайте, — командует он. — И ждите меня на суше.

Его пальцы обхватывают мою талию, и Кайан с легкостью помогает мне оказаться на краю чаши. А сам быстро скрывается под водой.

Холодный ветер тут же впивается в мое мокрое платье, которое облепляет тело и не оставляет ни малейшего шанса согреться. Мышцы все каменеют, зубы начинают стучать. Я же так околею!

Я с трудом распутываю завязки и крючки, стягиваю с себя платье, оставаясь только в тонкой, почти прозрачной от влаги нижней рубашке. Сначала думаю укутаться в пальто, но я тогда все равно буду в мокрой рубашке. И еще и пальто намокнет. Я снова бросаю взгляд на теплую воду.

Шадхар прокаливал ткань для перевязки — высушить платье сможет и магией. А я пока погреюсь.

Только в этот раз я собираюсь проверить первую чашу. Ту, в которой и купались изначально все. Успеваю сделать всего пару шагов, как позади меня раздается плеск воды.

Резко оборачиваюсь и замираю под горящим золотом взглядом шадхара.

Чувство, как будто я снова оказалась под водой — ни вдохнуть, ни выдохнуть. И жарко даже под пронизывающим ветром.

Глава 38

Я обхватываю себя дрожащими руками, поздно понимая, что ничего все равно прикрыть не смогу. Шадхар замирает как статуя. Его кулаки сжимаются, а на скулах появляется чешуя. Она же потом расползается и на шею. Я вижу, как дергается его кадык, как шадхар тяжело сглатывает.

— Что вы делаете? — хриплым рыком раздается вопрос Кайана.

— П-пытаюсь согреться, — отвечаю я. — И не надо н-на м-меня так смотреть. Сами вытащили меня из воды.

Кажется, он только сейчас замечает, как я дрожу. Естественно, он со своей аркановской высоты и не помнит, что люди могут мерзнуть! Шадхар поднимает руку, собираясь, видимо, согреть меня магией.

— Н-не надо! — останавливаю его я.

Хотелось бы, конечно, сказать, что командным голосом. По факту — жалким писком.

— Дав-вайте без магии. Я просто вернусь в теплую воду, — объясняю я. — Магией лучше од-дежду высушите.

Я делаю пару шагов и, конечно, поскальзываюсь. Кайан оказывается рядом быстрее, чем я успеваю ойкнуть. Он подхватывает меня на руки и с ворчанием: “Вас вообще нельзя оставлять”, — несет в естественную чашу.

Я всерьез начинаю подозревать, что если бы Элис не погибла от рук Крауга, она где-нибудь непременно свернула бы себе шею! Это точно от нее. Я никогда не была настолько неловкой.

Но… Честно говоря в этот самый момент мне кажется, что я совсем не против. Одни преимущества: шадхар согревает меня своим теплом, да и в чашу он спускается по неровным, покрытым скользким мхом камням намного увереннее, чем это делала бы я.

К тому же… Он так близко, что я могу рассмотреть каждую чешуйку на его скуле. Блестящую, немного перламутровую. С влажных волос по чешуйкам стекает прозрачная капля.

Не выдерживаю и ловлю эту каплю пальцем. А потом провожу по скуле к уголку рта, касаюсь подушечкой губ Кайана. Он резко с шумом вдыхает сквозь зубы. Мы погружаемся в теплую воду. Его руки сильнее сжимают меня, пальцы скользят по спине, а взгляд, кажется, вот-вот спалит.

— Вам теплее? — спрашивает шадхар.

— Нет, — говорю я. — Мне все еще холодно.

— Вы врете.

— Вру.

— Почему?

— Потому, что это вы? — возвращаю я ему ту фразу, что он мне сказал там, в лаборатории.

На его лице появляется усмешка, которая тут же исчезает. Взгляд падает на мои губы, а потом Кайан целует меня. Кто теперь пьян? Оба! Нас одурманивает близость друг друга, практически полное отсутствие преграды между телами, горячая вода и кипящая от желания кровь.

Он отрывается от меня первым. Дышит рвано, и я чувствую каждый горячий выдох на своей коже. Моя мокрая сорочка прилипла к телу так плотно, будто ее вообще нет. Камзол Кайана промок насквозь, рубашка под ним обрисовывает каждый миллиметр его твердой груди.

Шадхар медленно опускает меня на каменный выступ под водой. Его руки все еще на моей талии, пальцы сжимаются, ослабляют хват, сжимаются снова. Я кладу ладони на его грудь, но не отталкиваю, наоборот, я хочу чувствовать его еще больше.

Пальцы Кайана скользят от моего локтя к бретельке сорочки. Да, шадхар ее поправляет, но затем касается ключицы, обводит ее подушечкой и спускается к ложбинке между грудей, заставляя меня судорожно выдохнуть.

Тело буквально пронзает от этих ощущений, которые растекаются по телу раскаленной лавой, а потом сосредотачиваются внизу живота, заставляя сильнее прижаться к горячему телу шадхара.

Теперь мне точно не холодно. И даже не тепло. Жарко до потемнения в глазах.

— Ты сведешь меня с ума, — отчаянно шепчет шадхар мне прямо в губы и целует уже иначе. Так, что мир исчезает. Остаются только его руки, его аромат, мокрая ткань, трущаяся о мокрую ткань. Я запускаю пальцы в его волосы. Сорочка задирается, и мои обнаженные бедра касаются его бедер.

Мы тонем. И вовсе не в источнике — в своем безумии. Мы оба готовы уступить тому, что и так сильнее нас: к чему бороться с неизбежным?

Только где-то на периферии сознания до меня доносится звук падающих камешков. Кайан оказывается гораздо более внимательным и быстрым. Я мгновенно оказываюсь за его спиной и даже успеваю заметить тень на той самой скале, куда, по словам шадхара, он поднимался.

Кайан срывается с места. Почти мгновенно за его спиной раскрываются лазурные крылья, и он взмывает вверх. Успеет?

Я погружаюсь по самую шейку в воду, обнимаю себя руками и вглядываюсь в небо. Нервно кусаю губы, и так опухшие после поцелуев. А в голове — слова Рейнара про то, какие слухи про нас с шадхаром хотя в Гримспорте.

Если нас кто-то видел… Свидетель. Живое доказательство того, что между мной и Кайаном не дело, а нечто гораздо более скандальное.

Крылатая тень проносится надо мной, и на край чаши опускается Кайан. Мы ловим взгляды друг друга, но словно по безмолвному соглашению не обсуждаем то, что чтолько что произошло.

— Ты его нашел? — первое, что спрашиваю я.

— Нет. Там есть узкая тропа, уходящая вниз. Он нырнул в море, — говорит шадхар, морщась от боли.

Трансформация потребляет слишком много эфира.

— Надеюсь, что море его и поглотит, — не очень добро высказываюсь я. — Моя настойка с собой?

Шадхар качает головой.

— Пил с утра. Не взял, — сквозь зубы произносит он, стараясь не показывать, что на самом деле сейчас творится у него в голове.

А там все нарастающая боль, которая не то что двигаться, она думать мешает.

— Возвращаемся. Я пойду в мокром, пальто только накину, — решаю я. — Все остальное — потом.

— Нет, — резко перебивает он, касается моей сваленной в мокрую куча одежды, и от нее тут же поднимается пар. — У нас все меньше времени. Надо закончить начатое. Одевайся, мы пойдем к особняку через тоннель.

38.1

Шадхар встает, отходит на несколько шагов, а затем останавливается и бросает через плечо:

— Переодевайся. Я пока сделаю так, чтобы проход был свободен.

Он небрежно стаскивает с себя камзол, сбрасывает ботинки и снова ныряет во второй резервуар. Я провожаю его взглядом. Как-то это все слишком.

Вчерашний приступ паники, забота Кайана, усталость, постоянное напряжение между нами, которое едва не вылилось во что-то более безрассудное… Этот водоворот событий утягивает за собой и не дает нормально выдохнуть.

Я стягиваю с себя мокрую сорочку и надеваю платье прямо на голое тело. Чулки, ботинки, пальто — все уже сухое, благодаря Кайану. И теплое. Только мысль о том, что из-за этого его голова болит сильнее, не отпускает.

Нужно рискнуть и попробовать сделать хотя бы небольшое количество той настойки, про которую писал отец Элис. У меня есть спирт нормального качества, это должно усилить действие и степень экстракции. Я должна проверить, чтобы точно знать: поможет ли это Кайану.

Вода постепенно начинает уходить из резервуара, когда шадхар выныривает и поднимается по лестнице, которая теперь показывается из воды. Через разрушенную перегородку между естественной чашей и колодцем начинает переливаться вода. И Кайан использует один из валунов, лежащих рядом, чтобы перекрыть этот поток.

Наконец, становится понятно, что то, что я приняла за искусственный резервуар на самом деле не что иное, как технологический колодец. Вдоль стены проложены трубы, которые идут со стороны естественной чаши и скрываются с противоположной стороны рядом с дверью в арке.

— Я прочистил сливной шлюз, — говорит Кайан. — Видимо, от времени и отсутствия ухода он засорился. А когда вода дошла до определенной отметки, заблокировался вход в тоннель к особняку.

Вода убывает довольно быстро, обнажая покрытые илом аккуратно выложенные каменные стены и пол. Шадхар показывает на решетку сброса воды, а потом на арку.

— Думаешь, из-за этого и горячая вода перестала поступать? — спрашиваю я.

— Нет. Я осмотрел те трубы, что здесь — с ними все нормально. Поэтому я думаю, что это тоже дело рук Крауга и тех, с кем он работал, — отвечает шадхар. — Ему было невыгодно, чтобы оранжерея функционировала. Иначе бы кто-то мог найти вход.

— Если бы это было так просто, мы бы его уже нашли, — пожимаю плечами я.

Кайан трет переносицу, возвращается за своей одеждой и помогает мне спуститься — помнит про то, что я могу хоть на ровном месте поймать проблемы. Я опираюсь на его горячую руку и понимаю, что никогда не чувствовала такой твердой уверенности в человеке. Или в Аркане, что, собственно, не особо играет роль.

Когда вода полностью уходит, мы подходим к арке, и шадхар поворачивает огромный вентиль. Он поддается с трудом, скрипом и каким-то хрустом, так что мне кажется, что под усилием Кайана он просто сломается, и все наши труды будут напрасными.

Но потом внутри каменной стены щелкает, гремит, и тяжелая металлическая дверь отходит от стены. Кайан тянет ее за ручку и открывает настежь, выпуская из тоннеля влажный воздух и запах мокрого камня. Но, на удивление, я не чувствую затхлости. Это значит, что тоннель выходит в проветриваемое помещение.

А еще там темно. Совсем темно. Так, что падающий снаружи слабый свет от сумерек растворяется во мраке уже на расстоянии пары шагов.

Я перестаю дышать и отступаю назад, мотая головой. Зайти туда? Это будет выше моих сил.

— Нам нужно идти, — Кайан обхватывает меня за плечи и склоняется к моему уху. — Я понимаю, что тебе сложно. Но я буду рядом. Не отпущу тебя ни на шаг. И магические сопровождающие будут рядом.

— Нет, — мотаю я головой. — Не надо. Ты и так…

— Элис, — шадхар обхватывает мое лицо ладонями и прислоняется лбом к моему. — Я уже не один год живу с этим. Привык. Бывало и намного хуже. Но ведь когда мы вернемся, ты мне дашь своего волшебного отвара?

Я судорожно вздыхаю, закрываю глаза и тяжело глотаю. Во рту пересохло, а сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Но киваю.

Да, я могла бы настоять и вернуться безопасно, по земле, а Кайана отправить завтра исследовать эти тоннели в одиночку.

Но я сама напросилась сюда. Значит, надо идти до конца.

— Идем. Но прошу тебя — пусть огоньки будут самые маленькие. Или вообще один. Я справлюсь.

У Кайана вырывается нервный смешок, и он прижимает меня к своей груди.

— Договорились, упрямая неара, — вздыхает он.

Потом он переплетает наши пальцы, и мы заходим в темноту тоннеля.

Глава 39

Кайан зажигает огонек еще до того, как мрак поглощает нас полностью. Я сильнее сжимаю руку шадхара, но не позволяю панике подступить ко мне. Свет есть, я не одна. Я справлюсь.

Проход выдолблен прямо в толще скалы, поэтому своды держатся крепко сами по себе. Местами только видны небольшие отслоения породы, а в целом все выглядит так, что продержалось бы не один век, если бы даже все забросили. Камень покрыт тонким слоем влаги, которая мягко рассеивает отражающийся от нее свет магического огонька.

Вдоль стены с одной стороны тянутся трубы, плотно обтянутые какой-то материей. Наверное, именно она помогала воде сохранять тепло до самой оранжереи.

Кажется, что шаги должны раздаваться гулко, но на самом деле темнота как будто скрадывает звук, и оттого становится еще более неуютно. Кайан, словно чувствуя, как я напрягаюсь сильнее, поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

— Ты уверен, что ход идет к дому? — решаю уточнить я. Просто, чтобы прервать гнетущую тишину.

— Да, — уверенно произносит он. — И я даже догадываюсь, почему тут свежий воздух.

— Потому что поступает из оранжереи?

— Не. Точнее, не совсем, — он подтягивает меня ближе к себе, когда проход становится немного уже. — Пространство под оранжереей, где, как нам кажется, находится система управления поливом, имеет выход наружу. Прямо в скале над теми самыми гротами. Именно это и обеспечивает слабую, но все же циркуляцию воздуха.

Отец Элис действительно интересно все продумал. Он делал все, чтобы дело его жизни жило, чтобы оранжерея была домом для растений, нужных в аптекарском деле, искал что-то новое, пытался улучшить жизнь…

Очень жаль, что на его место пришел тот, кто умеет только разрушать.

В какой-то момент я начинаю замечать, что шадхар стал едва заметно спотыкаться. На его виске появилась капля, и она точно была не с мокрых волос. Его челюсти плотно сжаты, а дыхание стало рваным и тяжелым.

— Погаси огонек, — прошу я.

— Нет, — быстро отвечает он.

— Да, Кайан, — я останавливаюсь и заставляю остановиться его. — Если ты себя измотаешь сейчас, помочь потом мне не сможешь. Сохрани силы до тех пор, пока мы не выберемся из подвала в оранжерею. Дальше сколько угодно можешь заниматься мазохизмом, потому что настойка будет под рукой. Хотя и она — не панацея.

Шадхар обнимает меня, сипло вздыхает и гасит огонек. На нас обрушивается темнота.

Казалось бы, ничего не поменялось, но я моментально ощущаю, как на моей груди как будто завязывают удавку, которая не дает вздохнуть.

— Я тут, — произносит Кайан, прислоняясь своей щекой к моей. — Я рядом. Ты не одна. Ты в безопасности. Слышишь меня?

Я впиваюсь пальцами во все еще влажную рубашку Кайана и через силу, медленно заставляю себя кивнуть.

— Тогда сделай глубокий вдох. Я буду считать, а ты дыши. Раз, два, три…

Первые секунды — самые страшные. Они окунают в пучину воспоминаний и паники, которая потом не дает выбраться. Но сейчас… Сейчас Кайан не дает мне потонуть. Он как мой спасательный круг, который удерживает на поверхности.

— Молодец, — он гладит меня по волосам. — Как только будешь готова, кивни.

В этот раз получается легче. Кайан снова переплетает наши пальцы, только теперь это моя левая рука и его левая. Потому что правой он держит меня за талию. Близко, надежно.

Я не знаю, сколько мы идем — в темноте время растягивается густым киселем. Мы продвигается вперед уверенно, не виляя и пригибаясь там, где нужно пригнуться: все же у арканов несравнимо больше преимуществ в физиологии, чем у людей. Я бы тоже хотела видеть в темноте, может, не так страшно было бы.

Звук меняется. Теперь я отчетливо слышу шум моря, да и шорох шагов теперь не кажется таким глухим.

— Вот мы и нашли подпол твоей оранжереи, Элис, — задумчиво говорит шадхар.

— Но так и не знаем, как отсюда выбраться? — спрашиваю я.

— Будем искать, — говорит Кайан. — Я сейчас запущу сопровождающего.

— Нет, — я сильнее сжимаю пальцы. — Нет. Мне уже не так страшно. При тусклом свете от меня все равно не будет толку, а ты и так все видишь.

Кайан медленно обходит вместе со мной вдоль стен помещения, временами останавливаясь и рассказывая, что видит. Я слышу, как он стучит по трубам, скрипит вентилями. Мы даже доходим до вентиляционных отверстий в скале, где, как сказал шадхар, должна быть дверь.

А потом возвращаемся вдоль другой стены. Внезапно Кайан останавливается. Его руки каменеют. Я как будто физически чувствую изменение в его настроении. Только вот сама ни черта не вижу.

— Что там? — спрашиваю я, но он молчит. — Кайан, что ты увидел?

Он тянется вперед, а потом словно медленно приподнимает что-то. А потом из его груди словно выбивают воздух. Шадхар рычит, хватаясь обеими руками за голову, и сгибается, оседая на пол.

Глаза, привыкшие к темноте, тут же замечают тусклый сиреневатый свет. Дикие эфиролиты. Много.

Я делаю шаг вперед и начинаю щупать поверхность, пытаясь найти край экранирующей ткани. А в голове бьется единственная мысль: нужно сделать аккуратно, чтобы не сдернуть еще больше. Пальцы дрожат, все внимание переключается на ощущения под подушечками.

Есть!

Я медленно расправляю полотно, возвращая его на место и накрывая все эфиролиты. А потом быстро кидаюсь к Кайану, находя руками его плечи. Он издает выдох облегчения и расслабляется.

— Ты как?

Мне очень хочется ощупать его, понять, какое у него выражение лица, но я не рискую притрагиваться к его коже руками: на них могла остаться пыль от эфиролитов.

— Все хорошо, — сипло отвечает Кайан. — Кажется, мы нашли то, что больше всего сейчас интересует Крауга в доме.

— И то, почему он так жаждет побыстрее избавиться от меня, — цежу я. — Надо выбираться отсюда.

— Надо сначала подумать, — Кайан садится и притягивает меня к себе на колени. Его одежда уже почти высохла, поэтому мне не холодно — наоборот, очень тепло. — Я найду выход.

— Думаю, что самый простой способ — это попытаться сделать дырку в потоке, и мы тогда окажемся в оранжерее.

Он качает головой.

— Тут есть два фактора. Первый — тогда ремонт в оранжерее будет намного сложнее. Второй — сейчас я не смогу сделать эту дырку, мне нужно время, — в его голосе слышится какая-то горечь. — Такой вот я испорченный аркан.

— Не стыдно иметь слабости, Кайан, — говорю я, прижимаясь к его груди. — Стыдно пользоваться чужими.

— А ты, кстати, заметила, что не запаниковала сейчас в темноте? Ты… помогла мне.

Я на мгновение замираю, осознавая его слова.

— Да, но… эфиролиты светились, и ты был рядом, — возражаю я.

— Свет от эфиролитов ничего не дает: прожилки твоего цветка тоже мерцали, как и угли в камине, — настаивает он. — А я точно тебя сейчас защитить бы не смог.

И он прав. Я действительно впервые в почти полной темноте не думала о панике. Я думала только о том, чтобы сделать шадхару легче. Непривычно. Трудно поверить и еще труднее принять, что так может быть: я слишком долго с этим жила.

— Обещай, что однажды ты расскажешь и про закон Мерфи, и про твои знания, и про то, что с тобой случилось, — говорит Кайан, касаясь щекой моей макушки. — Сама. Без допроса. Не придумывая того, что не было в жизни Элис.

Кажется, сердце перестает стучать. Меня накрывает волной страха и облегчения. Он знает, но ничего не делает. Но пока у него это догадки, что будет, если точно подтвердится?

Я облизываю шершавые обветренные губы и думаю, что ему ответить. Прямо сейчас рассказать всю правду? И что тогда будет?

— Кайан, я…

С потолка раздается скрежет и грохот.

Глава 40

Мы сначала даже не сразу понимаем, что произошло. Кайан намного медленнее, чем в горячем источнике, но все же гораздо быстрее, чем я, вскочил на ноги и занял боевую стойку. Я даже уверена, что он готов использовать магию, несмотря на ту боль, что изводит его.

Но сражаться необходимости нет: на потолке появляется сначала прямоугольник тусклого света, а потом оттуда “выпадает” лестница. Она с глухим стуком опускается на каменный пол.

— А-а-апхчи! — раздается в тишине.

— Бродяга? — удивленно спрашиваю я. — Бродяга!

— Хозяйка? Оно само! — слышится привычная отговорка енота.

— У тебя “само” происходит даже там, где специально захочешь сделать — не получится, — раздраженно говорит Кайан и поднимается по лестнице.

Он упирается в плиту, думая, что придется поднимать ее с силой, но она поддается легко и отходит в сторону на хорошо смазанных полозьях. В появившийся проем засовывает нос Бродяга.

— А чего это вы тут? Прячетесь?

После всех переживаний я не могу сдержать нервного смеха.

— Конечно, Бродяга, — говорю я. — А ты все испортил.

Я поднимаюсь по лестнице следом за шадхаром. Он протягивает мне руку и помогает выбраться наружу. В оранжерее тоже нет света, поэтому все вокруг видится темными очертаниями на сером фоне. Но это уже гораздо больше, чем темнота подвала.

Мы в той части оранжереи, что Бенджи уже успел отремонтировать, рядом с кадкой с сонной лозой, почти у самой стены.

— Как ты открыл люк? — спрашивает енота шадхар.

— Я же сказал! Оно само! — обиженно возмущается енот.

— Показывай, что ты сделал перед этим, — продолжает наседать Кайан. — И не заставляй угрожать тебе превращением в воротник.

— Ладно-ладно! Что ты сразу начинаешь?

Зверек семенит в угол, а потом хватается лапками за металлическую решетку, которая валяется на полу.

— Вот! Эта штука мешала мне добраться до моей за… — говорит Бродяга. — Я делал стратегические запасы провианта на случай, если тот с тростью перестанет привозить еду. На всех!

Ну конечно! На всех он делал. Поэтому пришел так поздно сюда есть.

— Марта отказалась кормить на ночь? — уточняю я.

Енот фыркает, но не спорит.

— Показывай, — настаивает шадхар.

Он подходит следом за Бродягой к углублению в полу, которое мы посчитали простым сливом. Кайан присаживается и заглядывает в темное углубление.

— Граф Торн в оранжерее продумал не только удобство, но и эстетику, — говорит Кайан. — Чтобы ничего из инженерных конструкций не мешало и не портило внешний вид. Рычаг для открывания входа в подпол закрыть решеткой, чтобы визуально выглядел как просто слив? Гениально.

Он нажимает что-то, и плита возвращается на место.

— Эй! Ты мою заначку… Стратегические запасы в смысле, не трогай! — Бродяга кидается к шадхару, но тот успевает поймать енота.

— Да не трогал я твои яйца, — произносит Кайан со смешком. — Но на твоем месте не стал бы их здесь хранить, раз уж они тебе так дороги.

Я тоже не могу сдержаться и прикрываю ладонью рот, чтобы не засмеяться. Шадхар умеет шутить? Или это следствие его головной боли?

В этот момент со стороны кабинета появляется свет. Шадхар делает нам знак молчать и прятаться. Я беру в руку какую-то доску из тех, что Бенджи использовал в ремонте.

Мы все замираем. Сердце бьется у горла. Но ничего больше не слышно, кроме приближающихся шагов. Мог ли кто-то чужой проникнуть в дом? А если да, то что сейчас с Бенджи и Мартой?

Сначала появляется тень, а потом в оранжерею входит Рейнар с магическими огоньками.

Я щурюсь от света и подношу ладонь, чтобы прикрыться. Де Вольф входит сначала с левой рукой, поднятой в готовности атаковать, но, видя нас, расслабляется, и на его губах появляется коронная усмешка.

— Марта мне все уши прожужжала тем, что вы давно ушли, не вернулись… Я уж думал отправляться вас искать, — говорит он, надевая перчатку, но я успеваю заметить, как изъедена шрамами его рука. — Даже спрашивать не буду, чем вы занимались. По вам и так заметно.

Я краснею, когда оглядываю наш внешний вид: взъерошенные, одетые кое-как, да еще и моя сорочка у меня в руке.

— Каждый думает в меру своей испорченности, — бухчу я.

— Ох, неара Торн, если бы я думал в меру своей испорченности, то… Впрочем, вы слишком юны, чтобы это знать, — поддевает он, и мне очень хочется кинуть в него ближайшей кадкой.

— Мне кажется, вы переоцениваете свою фантазию, ноар де Вольф, — парирую я. — Я в лабораторию за лекарством, шадхар Рад’Исент. И вам советую тоже поторопиться, головную боль терпеть нельзя.

Я вздергиваю подбородок и прохожу мимо Рейнара, на несколько секунд забывая, что освещения в кабинете нет. Зато об этом не забывает де Вольф и пара его огоньков летит следом за мной.

— Прекрати смущать неару, Шип, — говорит Кайан. — Ты задержался.

— Кажется, милую Элис не так просто засмущать, — отвечает Рейнар. — А задержаться был повод.

Я думаю остановиться и послушать, но отбрасываю эту мысль и иду в лабораторию. Все, что мне нужно знать, Кайан расскажет мне сам. А остальное… Он дает мне право на секреты, я тоже не имею права отказывать ему в этом.

Последнее, что долетает до меня — это фраза “дальше тянуть некуда, пришел официальный ответ от совета арканов на письмо Крауга”.

Выкинуть мысль о “любимом” отчиме из головы сложно, потому что она как будто проникает в меня и начинает прорастать обоснованной тревогой. Бродяга появляется рядом на табуретке, когда я рассматриваю все свои запасы.

— Ты невеселая, — говорит енот. — Неужели с шадхаром так скучно?

У меня вырывается смешок. Я опираюсь руками на столешницу и делаю длинный шумный выдох. Это был по-настоящему долгий день. И слишком насыщенный на эмоции — лучше бы было скучно.

— А Марта тут без вас извелась вся, — продолжает Бродяга. — Уж и так этого в маске уговаривала пойти вас искать, и сяк. Даже мальчишка сбежал вас искать.

— Бенджи? — я резко поднимаю голову. — Он вернулся? С ним все в порядке?

Енот отмахивается:

— Да недалеко, видно убежал. Вернулся и из конюшни своей носа не показывает.

Я с облегчением прикрываю глаза. Вот дурачок. У нас тут проблем куча, на территорию непонятно кто заходит. А если бы с ним что-то случилось? Я бы себя загрызла потом!

— А ты, значит, и не переживал вовсе?

— Я?! Да как же так, хозяйка? Я больше всех! Честное слово! Я же ваш этот… фахмиль…

Я разворачиваюсь к нему и качаю головой.

— Фамильярушка ты мой. Сходи к шкафу-леднику, принеси мне жира, который Марта вчера доставала и забраковала, — прошу я.

Енот удивленно хлопает своими глазками, а потом исчезает. Я поняла, что еще может помощь Кайану. Настойка — это хорошо. Но он слишком много эфира использовал. Да, он крепится, не показывает, но я уже привыкла замечать. И капельки испарины на его лбе, когда мы сидели на полу в подвале, я тоже заметила.

Мне нужен другой путь. Наружный. Снять спазм, охладить виски, расслабить мышцы шеи. Мигрень редко приходит одна — она тащит за собой каменный затылок, сжатые челюсти и желание убить весь мир. Последнее, правда, у шадхара есть и без мигрени.

Бродяга приносит жир, а сам исчезает. Наверное, пополнять запасы. Вряд ли из ледника он забрал только эту баночку.

Я топлю на водяной бане немного жира, добавляю в него вытяжку мяты и самую крошечную каплю сока ледяного шипа. С ним надо было быть осторожнее, я помнила замечание Кайана, что важно не переборщить.

Перемешиваю и даю остыть. Простейшее средство, которое должно помочь. Но сначала я проверяю смесь на внутренней стороне запястья. Холодок появляется почти сразу, но не расползается, не жжет и не вызывает онемения. Значит, можно использовать.

В кабинете голоса стихают сразу, как только я вхожу.

Кайан стоит у стола. На первый взгляд — собранный, но если присмотреться — окаменевший от сдерживаемой боли и усталости. А еще, кажется, злости.

На столе — два стакана и открытая бутылка. Ах, как не аристократично, но как красноречиво показывает сложность ситуации.

Рейнар сидит в кресле у камина и вертел в пальцах трость. Полная противоположность. Но тоже только на первый взгляд. Мне хватает пары секунд, чтобы присмотревшись заметить напряженную линию челюсти, где ее не скрывает маска, и нервно сжимающуюся и разжимающуюся правую руку без перчатки.

— Выпейте, шадхар, — я ставлю на стол пузырек.

— Сегодня уже пил.

— А потом делали все, чтобы боль вернулась. Да и… Времени уже прошло достаточно, — возражаю я.

— Я справлюсь.

Коротко. Без эмоций. Просто потому что ему было тяжело и говорить, и спорить — я знала, что такое мигрени.

— Я не сомневаюсь, — каваю я. — Но если с вами что-то случится, мне придется командовать Рейнаром.

— О, — оживляется де Вольф. — А вот это было бы любопытно. Я даже готов забрать у Когтя его лекарство.

Кайан медленно поворачивает к нему голову.

— Шип.

Всего одно слово, но в нем столько предупреждения, что даже я бы на месте Рейнара задумалась. Рейнару, конечно, плевать. Он только улыбается шире.

— Что? Я всего лишь говорю, что неара Торн удивительно быстро разобралась, как здесь все устроено. Лекарства, оранжерея, трубы, подпол, шадхары…

— Рейнар, — голос Кайана становится ниже.

— Молчу, — поднимает руки де Вольф. — Но ей все же очень стоит съездить в Гримспорт — с лекарствами там в самом деле отвратительная ситуация.

Я перевожу взгляд на Кайана.

— Все же стоит съездить? Что это значит?

Кайан наполняет стоящий рядом бокал содержимым бутылки, по виду смахивающим, на виски, и опрокидывает в себя. Ну нет… Этим он себя точно не вылечит.

— Ничего не значит, — отрезает он.

Рейнар хмыкает.

— Конечно. Совсем ничего. Просто город, люди, болезни, спрос, деньги, слухи, письмо Крауга, официальный ответ Совета…

— Шип.

На этот раз в голосе Кайана уже откровенное рычание.

— Не сейчас, неара Торн, — теперь уже рычание в мою сторону.

С одной стороны я его понимаю — он устал, и мучающая его боль мешает думать и лишает терпения. Но мне кажется, что все гораздо серьезнее, чем Кайан хочет показать.

— Почему?

— Потому что сейчас вы устали, замерзли, едва не провалились в подпол, а до этого чуть не утонули в технологическом колодце.

— Но вы спасли.

— И сейчас вы идете спать.

Я вижу, как дрожит жилка у его виска, как он слишком ровно держит спину, как пальцы сильнее сжимаются на стакане. Ладно.

— Тогда выпейте лекарство, — ставлю я свое условие. — Сейчас.

Рейнар тихо фыркает, но благоразумно молчит.

Кайан несколько секунд смотрит на меня так, будто решает, спорить или нет. Потом все же открывает флакон и выпивает.

— Доброй ночи, ноар Рад’Исент, — я демонстративно делаю книксен и собираюсь выйти. — И вам, ноар де Вольф.

— Стойте, — звучит голос Кайана, и я замираю как вкопанная. — Это ваше, возьмите.

Он переставляет с полки шкафа на стол мою эфиролитовю лампу и зажигает ее. Я смотрю на светящийся внутри камень и не могу понять, что на самом деле чувствую: радость от того, что мне не придется страдать от темноты, благодарность, что Кайан подумал о том, о чем мне даже мысль не пришла, или переживание о цветке, который пока что казался единственным вариантом для лечения проблемы шадхара.

— А как же…

— Я позаботился о нем, — серьезно произносит Кайан.

Киваю, беру лампу и ухожу к себе. Но не сразу ложусь спать — жду, когда услышу, как захлопнется дверь в комнату шадхара.

40.1

Проходит часа полтора до того, как раздаются шаги по коридору. Неровные, время от времени перебивающиеся стуком трости. Рейнар. Один.

Я открываю дверь, выглядывая. Он ловит мой взгляд и улыбается. Вроде как обычно, но в глазах — усталость и горечь.

— Он невыносимо упрям, да? — спрашивает де Вольф. — Мне, наверное, надо было уже привыкнуть за столько лет. Но я все еще удивляюсь и пытаюсь спорить. Но, должен признать, Элис, что к вам он прислушивается больше всех.

— Просто потому, что я тоже упряма, — вздыхаю я, перехватывая углы шали.

— Нет, — он качает головой. — Возможно, он просто встретил кого-то сильнее него. И я не про физическую силу, Элис. И его главная трагедия сейчас в том, что он не знает, как это чудо защитить.

Я растерянно поднимаю брови, не понимая, о чем он.

— Кайан в кабинете, — последнее, что произносит Рейнар, скрываясь в комнате напротив.

Это намек, я поняла. Как и то, что ему не стало лучше, как я и предполагала. Я возвращаюсь и беру со столика баночку. Нужно ли было отдать сразу? Возможно. Но вероятности, что он сам помазал бы себе виски, да еще и в присутствии Рейнара, почти ноль целых, ноль десятых. Да и мазать одни виски было почти бессмысленно: спазм сидит глубже, в шее и между лопатками.

Поэтому я захватываю свою лампу и оставляю Бродягу спать в кровати одного, а сама спускаюсь на первый этаж. Свет медленно разгоняет мрак оживающего, но все еще тоскующего дома. Я механически избегаю скрипучую ступеньку, обхожу пару мест, на которых можно было бы споткнуться, и понимаю, что этот особняк удивительно быстро стал ощущаться мне домом.

Сложно понять, то ли я обжилась, то ли эмоции Элис так глубоко проникают в меня. Но мне очень хочется, чтобы когда все с Краугом разрешится, я смогла бы здесь жить.

“И не одна”, — договаривает мое подсознание, но я гоню эту мысль прочь. Потому что вот как раз эта часть кажется совсем несбыточной.

В дверь кабинета я все же стучусь. Могла бы войти и без стука — в конце концов, это мой дом, — но почему-то сейчас эта тонкая граница кажется важной.

— Элис, — он поднимает голову от бумаг. — Ты должна уже спать.

— Давай не будем, — качаю головой. — Можно сколько угодно говорить, что я должна и не должна делать. Я все равно буду делать то, что считаю нужным. И сейчас я считаю, что тебе нужна помощь.

Кайан морщится и откидывается на спинку кресла. Он поднимает руку, чтобы зажечь над ним магические сопровождающие. Его пальцы сводит судорогой, и вместо этого шадхар прикрывает глаза ладонью.

— Мне нужна не помощь, мне нужно время, — говорит он.

Я обхожу стол и ставлю лампу на подоконник, а баночку с мазью открываю и кладу на стол.

— Которого у нас нет. Поэтому тебе нужна помощь, — я подцепляю мазь двумя пальцами и растираю между ладонями.

Аромат мяты тут же наполняет кабинет, а кожу начинает немного покалывать. Шадхар прищуривается и напрягается, глядя как я подхожу к нему сбоку.

— Что это? — он останавливает мои руки, когда я тянусь к его вискам.

— Не флирт и не попытка соблазнить, — я смотрю в его уставшее лицо. — Если тебя это все еще волнует.

Он наконец-то понимает, что нет смысла сдерживаться и прятаться.

— Могла оставить мне раньше и сказать, что с этим делать, — он не отпускает моих рук, но держит очень аккуратно, боясь причинить боль.

— И ты бы сделал, Кайан? Скажи мне честно. Или как обычно остался бы на своем “я справлюсь”?

Он не дает мне ответа, и это уже само по себе показательно. Я все же дотягиваюсь до его лица и касаюсь висков. Кайан прикрывает глаза и шумно выдыхает.

Массирую легонько его виски, спускаюсь чуть ниже, слегка надавливая на напряженные жевательные мышцы, а потом расправляю пальцы и с чуть большим нажимом поднимаюсь вверх. С губ Кайана срывается неожиданный стон облегчения.

Этого мало. Вся проблема не тут, она — в спине и шее.

— Расстегни рубашку, — говорю я.

Он медленно, нехотя открывает глаза, а между бровей появляется глубокая вертикальная складка.

— Мне сделать это самой? — спрашиваю я.

Глаза на мгновение приобретают цвет расплавленного золота, но Кайан быстро берет себя в руки. Мы оба понимаем, что какими бы ни были мои изначальные мотивы, если снимать с него рубашку буду я…

— Нет, — хрипло отвечает он.

Я отстраняюсь и набираю еще мази из баночки, разогревая ее между ладонями. Он ослабляет завязки и кладет локти на стол, переплетая пальцы. Встаю за его спиной, мизинцем отвожу воротничок рубашки и кладу руки на основание шеи шадхара.

Под пальцами не мышцы — огненный камень! Как он вообще еще умудрялся двигаться?

— Расслабься, — шепчу я, чуть усиливая нажим и разминая плечи.

— Ты требуешь почти невозможного, — усмехается Кайан.

Я медленно продавливаю линию у основания черепа, потом ниже, к шее.

— Ты как струна, — тихо говорю я, скользя пальцами по разгоряченной коже. — Если дотронуться — зазвенишь и поранишь.

— Я всегда такой, — отвечает он, но голос севший, низкий.

— Еще бы… Сколько тебя мучают эти боли? — с укором произношу я.

Мне приходится наклониться ближе, чтобы дотянуться до центра его лопаток. Запах мяты мешается с его собственным — горьковатым дымом и хвоей, но аркан под моими пальцами начинает медленно сдаваться, миллиметр за миллиметром.

Несовершенный, мучимый этим несовершенством. Но при этом остающийся идеалистом, как бы ни пытался убедить себя в обратном. Я понимаю, что шадхар несет какой-то груз прошлого, который он не хочет ни с кем делить только потому, что наказывает себя этим.

Господи, Кайан, что же тебя гложет?

Дыхание шадхара становится медленнее, спокойнее. Я разминаю плечи, веду ладонями вверх, к затылку, запуская пальцы в волосы у самого их края. Кайан запрокидывает голову — доверчиво, и это почему-то пугает больше, чем если бы он схватил меня за запястья.

Я работаю молча. Медленно. Почти ласково, хотя самой себе боюсь признаться в этой ласке.

— Спасибо, — произносит шадхар, когда я заканчиваю, просто опуская ладони на его плечи.

Я уже собираюсь отойти, но он накрывает мои руки своими и легко сжимает. Кайан поворачивает голову и смотрит на меня снизу вверх.

— Элис, — практически одними губами выдыхает он.

Его глаза холодного голубого цвета. В них не огненное золото арканов, а чистая человеческая благодарность, смешанная с нежностью, желанием прижать к себе не в порыве страсти, а из-за глубокого душевного притяжения.

И я на несколько ударов сердца замираю, пораженная той смесью чувств, которая сейчас плещется и во мне.

Вроде взрослая тетка, чего только ни видела, с кем только ни общалась, в какой только заднице ни побывала. Я успела забыть, каково это, когда сердце трепещет. Успела разочароваться в мужиках, да и вообще в людях. А сейчас… Все как впервые. Хотя чему тут удивляться, если Элис восемнадцать.

И страшнее всего не то, что я хочу его. С этим как раз все понятно и до обидного физиологично. Страшнее другое: мне хочется, чтобы ему больше не было больно. Чтобы он спал. Чтобы он ел. Чтобы перестал держать весь мир на сломанных плечах и позволил остаться рядом.

Глупо отрицать то, что я понимаю в этот момент.

Влюбилась.

Глава 41

С утра за столом в кухне сидит только Рейнар. Без камзола, в кипенно-белой сорочке и темной жилетке, с чашкой кофе и таким видом, будто он на утреннем приеме у самого важного аркана страны. И самое интересное, что он выглядел очень гармонично.

Марта, суетящаяся у плиты, неодобрительно смотрит на меня, но не говорит ничего даже когда я взглядом спрашиваю ее, что случилось. Она молча ставит передо мной омлет и кофе и выходит из комнаты.

— Доброе утро, неара Торн, — улыбается Рейнар. — Коготь все ещё спит. Учитывая, что в том состоянии, в котором я вчера его оставил, он обычно может не спать от суток до трех… я начинаю вас побаиваться.

— Боитесь, что я вам тоже смогу помочь?

— Нет, Элис, — отвечает де Вольф, — просто я уверен, что тот, кто умеет хорошо лечить, могут так же хорошо убивать. Это две стороны одной медали.

Я насыпаю в чашку сахар и не спеша его размешиваю.

— Склонна с вами согласиться. Вещество может быть и лекарством и ядом — все зависит от дозы.

— Я все еще уверен, что Кайан вас недооценивает, — де Вольф отпивает свой кофе, не сводя с меня взгляд. — Но в любом случае у нас сейчас еще есть немного времени, пока он не спустился и не запретил нам разговаривать о чем-нибудь интересном.

Я подаюсь вперед и опираюсь локтями на стол.

— Например, о Гримспорте?

Его единственная видимая бровь поползла вверх.

— Вы быстро делаете выводы.

— А вы вчера слишком много намекали, — пожимаю плечами и выжидающе смотрю на него.

— Это моя слабость. Одна из многих.

— Не боитесь признаваться в своих слабостях? — я улыбаюсь, но внутренне собираюсь.

Рейнар хоть и балабол, хоть пытается сделать вид легкомысленного придурка, он не говорит ничего без подтекста. Главное — уметь его заметить.

— Не имею привычки врать себе и другим.

— Тогда давайте о тех, которые полезны делу, — предлагаю я и обхватываю чашку ладонями. — Вы сказали, что мои лекарства могли бы вызвать интерес в городе. Мне нужны подробности. Что там с аптекой? Кто лечит людей? Что покупают? Кто платит? И кто будет мешать?

Рейнар молчит пару секунд, рассматривая меня как будто даже восторженным взглядом.

— Вы меня вдохновляете, неара Торн, — произносит он, отставляя чашку в сторону. — Гримспорт — это порт, рыболовный поселок, рынок, перевалочный пункт для шахт. Там люди в основной своей массе далеки от богатства и сытой жизни.

Я не свожу с него взгляда, показывая, что я услышала, его и жду продолжения.

— Понимаешь же, что дорогие лекарства и нормальное лечение — это роскошь, которую могут себе позволить единицы, — не заставляет меня долго ждать он. — Зато работы опасные, бытовых травм и болезней много.

— Понимаю. То есть лечить есть кого, но заработать…

Рейнар улыбается уголком губ, но эта улыбка не касается глаз.

— Если ставить себе только эту цель, то… — он делает паузу. — Платежеспособность разная. Есть моряки и капитаны — у них деньги появляются после рейсов. Есть шахтеры — у них деньги уходят на жилье, еду, долги и выпивку. Портовые, рыбаки, просто рабочие — эти вообще без денег. Но вас же не только доход интересует?

Меня много что интересует.

— То есть те, кому лечение действительно требуется, оплатить его не может. А те, кто может купить что угодно, чаще требует лекарства “от нервов” и “для совести”.

— Последнее вряд ли, — качает головой Рейнар. — У них она просто отсутствует, чтобы ей требовалось лекарство.

Я невольно усмехаюсь.

— А официальная аптека?

— Есть одна лавка. Лицензия от городского аптекарского цеха Фортауна. Делает порошки от жара, настойки от кашля, мази от ушибов, пластыри, спиртовые растирания. Иногда продает воду и воздух, особенно богатым

— Неужели никто не заметил?

— Доказать сложно. Беднякам все равно некуда идти. А богатые лечат несуществующие болезни несуществующими лекарствами — все честно.

Я морщусь.

— Это отвратительно.

— Как есть. По сути — нормальнео устройство маленького захолустного городка. И ему долго везло, что граф и графиня поставляли в аптеку доступные лекарства, а иногда и раздавали просто так, если положение семьи было особенно бедственным.

Допиваю кофе, думая о том, что от этого всего у меня начинает болеть голова.

— Но это же не просто захолустье, — возражаю я. — Это же порт. И, насколько я понимаю, отсюда перевозят эфиролиты не только по Альэртее, но и в южные страны.

— А вот это… Это уже вопрос местных властей, которые, увы, далеки от идеала.

И это тоже не без подтекста: камешек в сторону правящих арканов.

Мне надо искать общий язык с аптекарем, если я хочу выйти на широкую поставку лекарств. Или как мама ходить по отдельным контактам, перебиваясь временными и случайными заказами.

Мы обсуждаем еще конкретные лекарства: что нужно городу и что есть у меня. О чем-то Рейнар расспрашивает подробнее, чему-то даже удивляется.

— Я смотрю, что вы уже готовы к поездке в Гримспорт? — говорит он. — Тогда я не вижу смысла откладывать.

— Я под надзором шадхара Рад’Исента, — развожу руками. — Мне приказано сидеть в поместье.

И на самом деле я думаю, что вряд ли буду перечить Кайану. Я знаю, что происходит вокруг. Я знаю почему. Но самой мне точно с этим не справиться. Но чудится мне, что и тут в вопросе Рейнара есть какой-то скрытый смысл.

Но уточнить я не успеваю. Дверь на кухню открывается, и на пороге появляется раздраженный уже с утра шадхар:

— Будь готова, мы сегодня едем в Гримспорт.

41.1

Ложка застывает в моей руке, так и не донесенная до омлета. Кофе, сахар, разговор о лекарствах, все мои попытки мыслить как будущая хозяйка аптекарского дела — все в один миг становится незначительным.

— И вам доброе утро, шадхар Рад’Исент, — произношу я, медленно опуская ложку обратно на стол. — Как хорошо, что у нас в доме принято начинать день с приятных новостей. А еще объяснять странные решения.

Рейнар тихо хмыкает. Кайан сразу идет за кофе, лишь едва мазнув по мне взглядом. Как будто… Ему стыдно за это решение? Да что, черт возьми, опять происходит?

— Честно говоря, это был намек, — произношу я. — Мне хотелось бы узнать, чем вы руководствовались, когда решили с утра меня “обрадовать”.

Кайан не улыбается. Он выглядит так, будто готов задушить кого-нибудь исключительно ради восстановления душевного равновесия.

— Значит, еще не успел все выболтать, — говорит шадхар, глядя на Рейнара.

— Вы оба сегодня странные, — возмущаюсь я. — И я честно вам скажу, что ваша манера говорить загадками жутко бесит. Но я все еще надеюсь получить объяснения. Ноар Рад’Исент, если вы сейчас не соблаговолите мне их дать, я спрошу напрямую ноара де Вольфа, а он выдаст свою версию событий.

Кажется, Кайан издает рык, а потом все же поднимает на меня взгляд.

— Вам придется встретиться с Краугом, — говорит он.

— И вы сейчас готовы съесть себя за то, что не можете этого предотвратить? — спрашиваю я.

Рейнар снова хмыкает, но не вмешивается. Кайна отпивает свою черную жижу и отвечает:

— Крауг написал в Совет Арканов, и ему пришел официальный ответ, дубликат которого переслали мне.

— И что же такое написал мой дорогой отчим? — интересуюсь я.

На кухне вдруг слишком отчетливо слышно, как потрескивают дрова в плите, как завывает за окнами ветер, как Рейнар ставит чашку на блюдце. Кайан бросает короткий взгляд на де Вольфа.

— Ваш отчим, — начинает Рейнар мягко, почти весело, но глаза у него совсем не веселые, — проявил трогательную заботу о вашей репутации.

Кайан лезет во внутренний карман и достает оттуда сложенный листок, обгоревший с одного края. Похоже, кто-то был очень недоволен, когда получил это. Я раскрываю этот листок и читаю выдержку из него:

“Совет Арканов получил жалобу от ноара Вальтера Крауга, законного отчима неары Элис Торн. В жалобе указано, что главный шадхар Кайан Рад’Исент удерживает подозреваемую в родовом поместье без надлежащего надзора, препятствует встрече с ближайшим родственником и склоняет неару к действиям, порочащим ее честь”.

— Какая любовь к падчерице! — произношу я. — Прямо чувствую, как отчим печется о моей чести. Особенно после попытки отдать меня в жены своему кредитору.

Кайан сжимает челюсти. Я дочитываю все до конца. Крауг требует встречи со мной без присутствия шадхара. Это логично: так он может надавить на меня, а то и подсыпать опять чего-то в чай, например, чтобы уже точно избавиться от меня.

— С формальной точки зрения все выглядит почти прилично, — комментирует Рейнар. — Заботливый отчим тревожится о падчерице. Девица юная, незамужняя, живет в одном доме с мужчиной, который ведет ее дело. Город уже полон слухов. Совет не может сделать вид, что ничего не происходит.

Конечно, им проще сделать вид, что шадхар действительно сделал что-то плохое. Тем более, что им это выгодно. Может, для этого его сюда и сослали? Хитрый ход, который должен был принести выгоду всем: и Краугу, и Совету, которому мешает Кайан… Только вот бедная Элис оказывалась в этой схеме невинной жертвой.

А я… Я стала их самым большим камнем преткновения.

— То есть он хочет встречи со мной наедине?

— Он может требовать хоть корону с черепа Жнеца, — голос Кайана становится низким. — Ты не останешься с ним одна.

Я выразительно смотрю на него: он внезапно снова перескочил на “ты”, хотя в присутствии посторонних себе этого раньше не позволял.

— Это не просто письмо, — говорит Кайан, мрачно глядя на нас с Рейнаром. — Если я проигнорирую вызов, Совет получит формальный повод отстранить меня от дела.

— Ну и прекрасно, — пожимаю плечами я. — Значит, мы едем. Тем более у меня и без Крауга там есть дела. Проблем-то! А Крауг… Ему придется уже в конце концов снять свою шапочку из фольги и понять, что на меня его манипуляции не действуют. Я, может, ему даже специальный чаек заварю.

Кайан молчит. Рейнар откидывается на спинку стула.

— Кажется, тебе, Коготь, повезло, что неара Торн на твоей стороне.

Пропускаю это замечание мимо ушей. Сейчас важнее другое: я не готова. Ни морально, но это практически невозможно исправить, ни физически, но с этим еще можно поработать.

— Марта поедет со мной, — медленно говорю я, потому что мысль оформляется прямо сейчас.

Оба аркана смотрят на меня. Я развожу руками, объясняя, что имею в виду:

— Я незамужняя неара, которую и так пытаются облить грязью. Если я поеду в город с двумя мужчинами, один из которых меня расследует, а по второму невооруженным взглядом видно, что он может соблазнить хоть столб, это может только подстегнуть слухи.

Рейнар прикладывает ладонь к груди.

— Моя репутация ранена!

— Сомневаюсь, что на ней осталось живое место, — отмахиваюсь я. — А вот о моей давайте все же позаботимся. Мне нужна компаньонка, и Марта — идеальный вариант. И для разговора с Краугом тоже, ведь он хоть и отчим, а все же мужчина и не кровный родственник.

— Я в очередной раз восхищен, — делает комплимент Рейнар. — Может, ну его, этого шадхара? Станете женой Главного ортхара Альэртеи? И статус, и достаток. М?

В Рейнара летит едва заметный энергетический шар, который, однако ж де Вольф перехватывает еще до того, как тот успевает нанести хоть какой-то вред.

— Заткнись, Шип, — рычит Кайан. — Не обязательно всем демонстрировать, что у тебя нет инстинкта самосохранения.

Рейнар от души смеется, тем самым разряжая обстановку на кухне.

Ортхар… Я повторяю про себя это слово, пытаясь найти в памяти Элис что-то об этом. Но там все очень приблизительно. Что-то типа тайной полиции? Или разведки? Неожиданно и в то же время очень подходит Рейнару.

— Мне нужно время, — говорю я. — Найти подходящее платье. И собрать лекарства, хотя бы пробные варианты. Я все же надеюсь найти возможные каналы сотрудничества.

Я поднимаюсь, понимая, что позавтракать мне уже не судьба. Останавливаюсь около шадхара:

— Ноар Рад’Исент, не забудьте выпить лекарство, — напоминаю я ему. — И взять с собой дополнительную порцию.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу не только привычный протест, но и благодарность. Поэтому позволяю себе кратко улыбнуться и выхожу в коридор. Марта сегодня была на удивление молчалива… Я предполагаю найти ее в комнате, но она выходит мне навстречу сама.

И судя по ее лицу, письмо Крауга — не единственная моя проблема.

— Элис, — говорит она тихо. — Нам нужно поговорить.

Я останавливаюсь, потому что от ее взгляда мне становится нехорошо, а под ложечкой начинает тревожно ныть. В ее глазах нет осуждения — только беспокойство, усталость, любовь, страх. Я заранее чувствую, что мне не понравятся ее слова.

— Я видела, как вы ночью выходили из кабинета шадхара.

Глава 42

Я лишаюсь дара речи. Оправдываться глупо, как и убеждать ее, что между мной и шадхаром ничего нет, потому что есть, и я не готова от этого отказываться.

— Марта…

— Я не спрашиваю, что там было, — перебивает она. — Это между вами, шадхаром и Хранительницей, если она сочтет нужным смотреть в ту сторону.

Я все еще не знаю, что ответить. Наверное, мне нужно было понять, что она не будет осуждать, учитывая, как она приняла новость о том, что я не Элис. Но все же я чувствую ответственность, как будто взяла чужой костюм поносить и могу его испортить…

— Между нами ничего не было, — все же говорю я.

— Я верю, — спокойно говорит Марта. — Но я видела то, что уже кидает очень большую тень на вашу репутацию. И, слава Хранительнице, это была я, а не кто-нибудь другой.

Я сжимаю пальцы на шали. Она права. Но как же все сложно!

— Послушайте меня. Я нянчила Элис с самого детства. Я видела, как она боялась громкого голоса, как краснела от случайного взгляда, как опускала голову, когда Крауг говорил ей гадости. Вы не она. И слава Хранительнице, что не она, — она складывает пальцы рук переплетающимися кольцами. — Но мир вокруг не знает этого и не должен узнать. Мир видит молодую неару, в доме которой живет сильный мужчина без родства и брака.

Она говорит все искренне, без упрека и попытки поучать. Просто говорит то, что ее беспокоит, то, что она видит. Марта берет мои руки в свои, сухие, теплые, шершавые от работы.

— Я не вправе читать вам проповеди. Вы взрослая душа, я же вижу. Но я скажу как женщина женщине: если шадхар Рад’Исент вам дорог, берегите не только себя. Берегите и его.

Я замираю, освобождаю руку и с благодарностью обнимаю ее. За мудрость, за понимание, за умение поддержать, несмотря на то, что она сама бы не одобрила.

— Я тоже боюсь за него, Марта.

Она отстраняется, грустно улыбается и поправляет мне шаль на плечах.

— Сердце упрямо и непокорно. Но репутация у женщины в этом мире хрупче стекла. Разбить ее может кто угодно, а вот склеивать придется вам.

— Марта, поедешь со мной в Гримспорт?

Она хмурится, не понимая, о чем я.

— Зачем? И вам туда зачем, пока шадхар не доказал вашу невиновность?

— Как раз потому, что надо склеивать репутацию, которую Крауг уже основательно успел попортить, — вздыхаю я. — Идем ко мне, мне в любом случае надо подготовиться.

Мы поднимаемся в мою спальню, и по пути я ей рассказываю про жалобу отчима, про то, что мне с ним предстоит встретиться, и как шадхара пытаются убрать.

— Я все поняла, — говорит Марта, открывая двери шкафа с моими реанимированными платьями. — Когда вы поедете на встречу, вам надо выглядеть не как измученная условиями и требованиями шадхара девушка, а как настоящая хозяйка Блан-на-Кара. И мы сейчас сделаем для этого все.

Марта выбирает темно-зеленое платье из тех, что чудом пережили сырость. Оно простое, но хорошего кроя, с высоким воротом и узкими рукавами. Никакой девичьей воздушности и легкомысленных ленточек. Оно делает меня старше. Собраннее. Не похожей на фарфоровую девочку, которую можно забрать за руку и увести “под защиту”.

Волосы Марта убирает так, что коса превращается в аккуратную корону вокруг головы.

Я вижу в зеркале уже не того заморыша, которого видела в первые дни. Да, у меня все еще тени под глазами и усталый вид, все еще тонкие запястья и бледная кожа, но спина прямая, а во взгляде решимость.

Кайан и Рейнар ждут нас уже внизу. Шадхар останавливает на мне взгляд, немного удивленно, одобрительно и с той нежностью, которую позволяют себе только в минуты особой уязвимости.

“Я ненавижу себя за то, что тебе надо ехать”. — “Я не одна. Ты рядом. Я справлюсь”.

Марта уходит ненадолго — собраться самой. Зато Бродяга оказывается тут как тут.

— А я? — с перил свешивается Бродяга. — Я тоже еду.

— Нет! — мы с Кайаном отвечаем хором.

— То есть как это нет? Я семейный помощник. Фахмильяр. Фамильрян. Я свидетель, защитник и моральная поддержка! — настаивает енот.

— Ты остаешься, — отрезает шадхар.

Енот замирает и строит обиженную мордочку.

— Вот так всегда. Как “кто сыр стащил”, так это Бродяга. Как ехать в город — оставайся дома. А как, когда хозяйка такая красивая едет? А если ее кто-то забрать решит?

Я улыбаюсь, присаживаюсь и глажу енота по голове.

— Кто-то должен охранять поместье, — говорю я. — К тому же ноар Рад‘Исент точно не позволит меня никому забрать. А ты защитить Блан-на-Кар сможешь?

Он тут же расправляет плечи, поднимает передние лапки и гордо заявляет:

— Это да. Это я могу. Я грозный.

— Особенно для кладовой, — замечает Кайан. — И как ответственного за поместье я тебя предупреждаю, что если ты исчезнешь из дома, я лично буду считать это дезертирством.

Бродяга показывает ему язык и исчезает.

Когда мы выходим во двор, экипаж уже стоит у крыльца. Оседланный Оникс нетерпеливо перебирает ногами рядом, недовольно фыркает и косится на всех так, будто это мы задерживаем его личную важную поездку.

Бенджи проверяет упряжь и старательно не смотрит в мою сторону. Странно. Обычно он первым замечает меня. Краснеет, улыбается, начинает суетиться. Сейчас как будто намеренно делает вид, что очень сильно занят.

— Здравствуй, Бенджи, — говорю я.

Он замирает. Потом все же оборачивается, стаскивает шапку и кланяется.

— Доброе утро, госпожа Элис, — он бросает на меня очень короткий взгляд, и все же краснеет.

— Ты… хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Бенджи кивает и смотрит мимо меня. На Кайана, который спускается с крыльца, натягивая перчатку. Паренек сжимает шапку в руках.

— Я могу поехать с вами, — вдруг говорит он.

— Что? — я удивленно моргаю.

— В город, — быстро добавляет он. — Могу на козлах. Или сзади. Или рядом верхом. Как скажете.

Кайан останавливается в двух шагах от нас.

— Нет, — отвечает он раньше меня.

Бенджи хмурится и вскидывает голову:

— Я спрашивал госпожу Элис.

Кайан смотрит на него сверху вниз, как на щенка, который решил гавкнуть на огромного служебного пса.

— Неара Торн едет не на прогулку, — произносит он. — Ты останешься в поместье. С Бродягой.

Кажется, что-то идет не так, потому что паренек продолжает смотреть на шадхара слишком дерзко.

— Бенджи, правда, так будет лучше, — говорю я мягче, касаясь рукава паренька. — Я буду в безопасности с ноаром Рад’Исентом. И Марта за мной просмотрит.

Он сглатывает, переводит на меня взгляд и, сцепив зубы, несколько мгновений молчит. А потом решительно выдает:

— Если вам когда-нибудь понадобится помощь… настоящая помощь… вы только скажите. Я все сделаю.

— Я знаю, — я пытаюсь его успокоить.

Совершенно не понимаю, что с ним. Так сильно волнуется, что мы едем в город? Или просто сам хочет в город?

— Тебе что-то надо передать родителям?

Бенджи отводит взгляд и мотает головой.

— Все готово, — произносит он. — Мне нужно в оранжерею. Там… Верхние рамы после ночного ветра могли разойтись.

Паренек практически убегает как раз перед тем, как к нам подходят Марта и Рейнар. Экономка хмуро провожает его взглядом, а потом кивает Кайану.

Рейнар забирается на место кучера, а шадхар помогает сесть в экипаж сначала Марте, потом мне. Дверца закрывается. Шадхар запрыгивает на Оникса. Раздается шелчок вожжей, и экипаж рывком трогается с места.

42.1

За окном меняется пейзаж. Лес редеет, дорога становится шире и грязнее. В воздухе появляется запах моря, дыма, рыбы и мокрых канатов. Гримспорт встречает нас шумом еще до того, как мы въезжаем на первую мощеную улицу.

Потом колеса грохочут по булыжникам, раздаются крики мальчишек-разносчиков, до слуха доносится крик возмущенной бабки.

Город оказывается тесным, серым и живым. Люди оборачиваются на экипаж. Сначала просто из любопытства. Потом кто-то узнает Рейнара. Кто-то замечает Кайана на черном Ониксе.

Марта чуть касается моей руки, возвращая мыслями к настоящему, которое мне не сказать, что по душе. Я отстраняюсь от окошка, разглаживая складки юбки.

— Постарайтесь слишком сильно не показывать, что вы впервые в Гримспорте, — произносит экономка.

— Но ведь и Элис не особо часто здесь бывала, — возражаю я.

— Нечасто, — соглашается Марта. — Вести себя, как Элис, я даже не пытаюсь просить.

А я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Но слова Марты действуют: напряжение чуть спадает, и дышать становится легче.

Дом городского писаря, где назначил встречу Крауг, стоит недалеко от площади. Небольшой, добротный, с выскобленной до темноты дверью и окнами. Экипаж останавливается у самого крыльца. Кайан спешивается и открывает дверь, помогая выйти мне и Марте. Холодно, как и положено лицу при исполнении.

Только я даже сквозь кожаную перчатку чувствую раз его пальцев и то, как шадхар чуть дольше задержал прикосновение. “Я рядом, — говорит его молчание. — Только позови”.

Он стучит в дверь, сообщает лакею, что мы прибыли, и нас впускают в небольшой темный холл, пропахший старым деревом, пыльной бумагой и геранью. Всегда ненавидела этот клоповый запах.

В маленьком помещении тут же становится тесно: я, Марта, Кайан, который старательно прикрывает меня своим телом, но делает это нарочито небрежно, последним входит Рейнар. Тесно. Но пока все они рядом, мне легче бороться с накатывающим волнением, от которого крутит живот.

Из кабинета к нам выходит писарь. Сухой, длинный, серый человек, похожий на перо, которое слишком долго макали в кислые чернила. Случай, когда внешность соответствует профессии.

— Неара Торн, — кланяется он. — Ноар Крауг ожидает в малой комнате. Он просил о беседе без постороннего давления.

Кайан делает резкий шаг в сторону, писарь бледнеет, но я незаметно касаюсь его ладони и выхожу из-за его спины.

— Разумеется, — говорю я.

— Шадхар Рад’Исент, — чуть заикаясь произносит писарь, — ноар Крауг особо указал…

— Ноара Марта войдет с неарой Торн, — спокойно говорит Кайан. — Дверь останется приоткрытой. Ноар де Вольф останется здесь, я буду снаружи. Если ноара Крауга это не устраивает, встреча не состоится, а в ответ Совету я впишу, что отчим подозреваемой пытался добиться разговора с молодой незамужней девушкой за закрытой дверью, не находясь с кей в кровном родстве.

Писарь сглатывает.

— Полагаю… это возможно.

— Это не просто возможно, так полагается, — припечатывает Марта.

И почему-то именно от ее голоса писарь бледнеет еще сильнее. Впрочем, я бы тоже не стала с ней спорить, пока у нее такое выражение лица.

Писарь проводит нас в “малую комнату”, которая по сравнению с передней выглядит как большая. Круглое пространство с большим окном и несколькими дверями по периметру. Своего камина в комнате нет, поэтому тут свежо. Зато светло, насколько это может быть пасмурным днем и не пахнет геранью.

“Любимый” отчим встает из одного из кресел, стоящих вокруг стола в центре комнаты, а на лице его столько заботы и сочувствия, что меня начинает тошнить. Хотя, может, тошнит меня просто от вида Крауга.

— Элис, дитя мое…

Я останавливаюсь посреди комнаты и очень хочу хлопнуть себя по лбу рукой с причитанием: “Не верю!” Но приходится держать лицо. Мне помогает только то, что я старательно утыкаюсь взглядом в пол, изображая из себя благопристойную девицу. Интересно, меня надолго хватит?

— Ноара Марта, — в голосе Крауга слышится скрежет раздражения. — Как неожиданно.

— Неожиданности случаются, ноар Крауг, — спокойно отвечает она. — Особенно когда кто-то полагает, что молодая незамужняя девушка должна встречаться с мужчиной наедине.

Марта ему еще не простила то, как демонстративно он уволил ее, и сейчас жаждет расплаты.

— Я отчим неары Торн, — возражает Крауг.

— Бывший муж ее матери, — уточняет Марта. — И эта степень отношений требует непременного соблюдения приличий, раз уж мы говорим о репутации госпожи Элис.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как за окном кричит чайка. А еще, кажется, как скрипят зубы Крауга.

— Вижу, Блан-на-Кар снова полон верных слуг.

— И это, должно быть, очень вас огорчает, — не выдерживаю я.

Он переводит взгляд на меня и внимательно следит, пока я сажусь в кресло напротив. Марта устраивается в углу с корзинкой. Дверь остается открытой. За ней слышен стук трости Рейнара, который как будто намеренно не останавливается ни на секунду.

— Ноар Крауг, — говорю я. — Вы требовали встречи.

Отчим медленно опускается обратно, оказываясь со мной на одном уровне, и снова пробует завести свою пластинку:

— Милая моя, ты выглядишь такой уставшей. Я не должен был допускать, чтобы ты проходила через все это. Ты не должна была оставаться в том доме одна с этим… арканом.

Ну так ты и сделал все, чтобы Элис через это все не прошла. Живой. Увы, я должна его разочаровать.

— Шадхар Рад’Исент расследует дело, — пожимаю плечами я.

— Шадхар Рад’Исент использует тебя, — тихо говорит Крауг. — Как все они используют слабых и беззащитных. Сегодня он решил, что ты полезна. Завтра решит, что удобнее признать тебя виновной. Ты ведь не знаешь таких, как он, Элис. Не знаешь, как они ломают тех, кто оказался в их власти.

Я пересаживаюсь чуть глубже в кресло и откидываюсь на спинку.

— Вас ломали?

— Что? — вскидывается он испуганно.

— Арканы. Вас ломали? — повторяю я.

Он, кажется, не знает, куда деть взгляд, потому что его глаза перескакивают с меня на ковер, потом на окно, на Марту, потом снова на меня.

— Ты задаешь странные вопросы, — наконец, находится Крауг.

— Просто пытаюсь понять причины вашей эмпатии.

Марта в углу закашливается. Крауг морщится, но решает отмахнуться от моих слов, как от неприятной мошки.

— Ты слишком молода, чтобы понимать, какое пятно уже ложится на твое имя. Одинокая девушка в разоренном поместье. Главный шадхар живет под той же крышей.

— И, конечно, вы старательно пытались обелить мое имя и препятствовать этим слухам? — спрашиваю я.

Крауг не выдерживает. Встает и подходит к столику у окна, на котором уже стоит чайничек и две чашки.

— Милая моя, людям достаточно лишь дать повод, и что бы потом ни говорил…

Он берет чайник, наливает в чашку чай. Руки чуть дрожат. Еще бы с его образом жизни-то.

Я не отвечаю на его слабую отговорку и очень внимательно слежу за действиями. Ничего подозрительного — все одинаково в обе чашки.

— Помнишь, как твоя матушка говорила? Горячий чай помогает в самые темные моменты.

— Мама много что говорила.

— Да, — Крауг театрально вздыхает. — Она бы не хотела видеть тебя в таком положении, Элис. Под следствием. Под надзором мужчины, который не знает жалости. Среди долгов и разрухи.

Среди долгов, которые он же ей и создал. Человек, который по-настоящему не знает жалости.

Крауг ставит чашку передо мной. Потом, словно спохватившись, достает из внутреннего кармана маленький темный пузырек.

— Надеюсь, ты не забывала все это время пить свои капли? — спрашивает он почти ласково. — Я сегодня специально ради тебя зашел к аптекарю.

Я неимоверным усилием останавливаю себя от того, чтобы вцепиться ногтями в лицо этого му… мужика с видом заботливого дядюшки и сеточкой капилляров на носу.

Запах ударяет мгновенно. Сонная лоза. Лаванда. И за этим — горькая, приторная нота, от которой мои пальцы сами собой сжимаются на подлокотнике. Меня снова ведет о этого отвратительного воспоминания.

Я медленно выдыхаю. Крауг капает в чашку, даже капли не считает.

— Вот так, — говорит он. — Выпей, дитя мое. Мы поговорим спокойно.

— Конечно, ноар Крауг, — отвечаю я и берусь за чашку.

42.2

Я бросаю взгляд на пустой пузырек, который отчим положил рядом. Обхватываю губами край чашки и наклоняю ее, делай вид, что отпиваю. От этого запаха меня мутит — столько там гадости, что мне кажется, если я сделаю хоть один глоток, как я планировала для инсценировки, этого будет достаточно для хрупкого тела Элис.

И веди не побоялся даже при Марте. Думает, что экономка не поймет? Или не донесет? У меня даже закрадывается мысль, а не готовит ли он что-то нехорошее и для Марты.

Мне бы поменять чашки, да не прокатит — он все равно заметит, пить не станет. Можно прямо сейчас заявить во всеуслышание, что Крауг пытается меня отравить. Но если Кайан и Рейнар считают, что за ним кто-то стоит, то так можно порвать тонкую ниточку, и что тогда делать?

Нет, надо быть хитрее. Надо собрать доказательства, но оставить пути к отступлению и попытаться спровоцировать Крауга. А потом ждать и надеяться, что мы будем готовы.

Пить нельзя, но сделать вид — нужно. Глотаю вязкую слюну, борясь с тошнотой, почти непритворно судорожно вдыхаю.

— Милая, тебе нехорошо? — наигранно спрашивает Крауг.

Вижу, как Марта уже готова сорваться с места.

— Не будет ли вам так угодно, — тихо прошу я отчима, — открыть окно. Мне душно.

Даже для вида кладу руку на грудь. Крауг разве что только не расползается в улыбке, поднимается с места и отходит к окну. Я одним движением подтягиваю к себе пустой пузырек, прячу его в рукаве и, пока отчим еще не повернулся “случайно” роняю чашку.

Она падает на блюдце. Тонкий фарфор разлетается на осколки, а вонючий чай расплескивается по белоснежной скатерти. К моему неудовольствию на мое платье тоже попадает несколько капель, но зато нет чая — нечего пить, правда? Остается надеяться, что Крауг не подготовился к этому, захватив второй пузырек с отравой.

Отчим резко оборачивается на грохот.

— Ох, ноар Крауг, — грустно улыбаюсь я. — Так пальцы ослабли, что чашечку… не удержала.

Ноздри отчима хищно раздуваются, его кулаки сжимаются и разжимаются, как будто он пытается взять себя в руки.

— Я же говорил, — улыбка, которую он пытается натянуть на лицо то и дело сползает, — что тебе нужны успокоительные капли.

— Мне нужно, ноар Крауг, — спокойно отвечаю я, складывая осколки в уцелевшее блюдце, — понять, для чего все же вы меня сюда позвали.

Не ждал этого вопроса: наверное, считал, что и так все уже объяснил намеками. Но куда деваться, если вопрос у меня до сих пор остается?

— Я могу все уладить насчет этих обвинений и слухов, — тихо и медленно произносит он. — Совет не хочет громкого дела. Рад’Исент мешает многим. Твое заявление о том, что он давил на тебя, удерживал, принуждал к показаниям… смягчит твое положение. Я заберу тебя из поместья. А потом, когда все утихнет, я устрою твою судьбу.

— С давним знакомым, который ищет тихую и покорную супругу? — уточняю я.

— У всех свои запросы и потребности, Элис, — отвечает Крауг. — Он состоятельный человек и ему надо, чтобы его жена просто была покорной и молчаливой.

— Как я? — я соединяю кончики пальцев перед собой и чуть подаюсь вперед, опираясь локтями на колени. — Вы правда уверены, что я буду молчалива и покорна? Или вы рассчитываете, что он меня сломает? Ведь он тоже из таких людей?

Крауг моргает.

— Что?

Он меняется в лице. Кажется, до него начинает доходить. Крауг, наконец-то, смотрит со стороны на весь разговор, на все мои реплики, на тон, на то, что на столе нет пузырька, а чай так и остался не выпит.

— Кто ты такая? — спрашивает он.

— Неара Элис Торн, — пожимаю плечами. — Кем же мне еще быть? Или у вас, ноар Крауг, уже проблемы с узнаванием? Вот и Марта скажет, что я Элис.

— Моя падчерица плакала, если на нее повысить голос. Она краснела, если мужчина смотрел дольше положенного. Она не знала, где лежат счета, и боялась собственной тени. А ты… Ты сидишь здесь, смотришь мне в глаза и говоришь так, будто...

Я пожимаю плечами и поднимаюсь.

— Возвращение из-за грани, ноар Крауг, меняет людей, — произношу я, а Крауг бледнеет. — Жнец просил вам передать, что видит всё, Хранительница, что прощает не всё, а Айдарис взвешивает ваши поступки. Я в полном рассудке и могу свидетельствовать перед кем угодно, что шадхар Рад’Исент не делал ничего, что бросило бы тень на его благородство или преданность Совету.

Я разворачиваюсь, киваю Марте, которая тоже поднимается со своего места.

— Ты пожалеешь, — летит мне вслед.

— Возможно, — я останавливаюсь, но даже не оборачиваюсь.

— Ты думаешь, Рад’Исент спасет тебя? — ярость дрожит в его слишком громком голосе. — Девочка, он не может спасти даже себя. Неужели ты не видишь, что Совет держит его на поводке? От него все равно избавятся.

Мы выходим, а Рейнар входит.

— Это можно считать частным мнением или угрозой Главному шадхару Альэртеи? — раздается его голос за моей спиной.

Кажется, Крауга теперь ждет иной разговор, а меня — небольшая передышка.

Мы благодарим писца за гостеприимтство, а сами выходим на улицу. Я хочу как можно быстрее увидеть Кайана, чтобы убедиться, что с ним все в порядке и отдать новый пузырек. Спускаюсь с крыльца, оглядываюсь.

Кайана нет.

Глава 43. Кайан Рад'Исент

Я заставляю себя выйти. Просто силой, потому что, если бы еще на секунду задержался, я бы точно задушил Крауга своими руками и подписал приговор и себе, и Элис.

Нельзя.

Поэтому я выхожу и иду к противоположному дому. Оперевшись на стену спиной, я не мигая смотрю на окна, в которых едва видны силуэты. Но хрупкий профиль Элис я узнаю везде.

Она садится в кресло и из-за этого прячется за стеной, заставляя меня нервничать и злиться еще больше. Элис справится, я знаю. Она не раз уже меня удивляла своей стойкостью, силой духа и изобретательностью.

Настолько удивляла, что в какой-то момент я окончательно убедился: она не Элис Торн. Кто — не знаю, но… Марта готова ее защищать, а ведь экономка любила Элис как свою родную дочь и наверняка еще раньше меня поняла все. Значит, кем бы ни была та, что сейчас занимает это тело, в исчезновении настоящей Элис она не виновата.

Сжимаю кулаки: и я не позволю никому узнать об этом ее секрете. Арканы могут выдать ее за одержимую от эфиролитового выброса или… использовать. У большинства тех, кто сейчас сидит там, в совете, давно на первом месте выгода, чаще — личная.

Оглядываюсь по сторонам. Мальчишка-посыльный бежит с тубусом под мышкой. У лавки сургуча спорят двое приказчиков. Чуть дальше под навесом грузчики ждут найма и делают вид, что не смотрят на Оникса.

Снова пытаюсь вглядываться в окна, но там по-прежнему только макушка Крауга. Зато мне на глаза попадается мрачный тип в капюшоне, который крутится у крыльца. Вроде как просто стоит, кого-то ждет. Но время от времени посматривает на дверь дома писаря.

Все решается в тот момент, когда порыв ветра сдувает с него капюшон. Это тот самый ублюдок, что столкнул Элис со скалы. Узкая скула. Шрам у правого уха. Тяжелые веки.

Проблема в том, что в этот момент он тоже смотрит на меня и понимает, что я его узнал. Он срывается с места и кидается в переулок между домом писаря и конторой таможенных сборов. Я кидаюсь следом.

Переулок резко уходит вниз, к порту. Под сапогами хлюпает грязь, смешанная с золой и конским навозом. Потом он резко сворачивает в проход, где над головой сушатся сети. Приходится пригнуться, чтобы не задеть.

Мы петляем, пересекаем еще несколько узких улиц. У канатного двора ублюдок врезается в двух грузчиков, один ругается ему вслед, другой, увидев меня, тут же проглатывает слова и отступает к стене.

Мерзавец проскакивает мимо бочек с дегтем, опрокидывает пустую корзину под ноги мальчишке-посыльному, чтобы мне помешать. Напрасно — мой зверь уже вышел на охоту, и от него не уйти.

Перескочив через низкую цепь у складских ворот, он ныряет за дом. Там точно тупик. Я ускоряюсь, собираясь догнать его.

Ублюдок слышит, как я сокращаю расстояние, и останавливается, разворачиваясь первым. Короткий серый блик ножа, удар под ребра. Царапнул, гад. Ухожу в сторону, перехватываю запястье и выворачиваю так, что клинок падает в грязь, и тут же получаю локтем в грудь. Слабовато. Бью в ответ.

Он складывается пополам, но пытается ударить головой, уйти вниз, вывернуться из захвата.

Поздно. Я хватаю его за ворот, разворачиваю и ударяю спиной о каменную стену так, что из легких у него выходит весь воздух. Камень за его затылком темнеет от сырости.

— Кто послал тебя к Блан-на-Кару? Кто хотел убить Элис Торн?

Он хрипит, скалится, но молчит. Золотое зрение делает восприятие мира слишком острым, что я вижу, как на его коже формируются капельки пота, как мелко бьется жилка на его виске, как рассеянно скользит его взгляд от удара.

Дрожащие губы вытягиваются в кривую улыбку.

— Главный шадхар, — выдавливает он сипло. — Сам… за портовым мусором бегает.

Я чуть ослабляю нажим, ровно настолько, чтобы он мог говорить. На второй руке готовлю заклинание, способное связать его, если будет дергаться. В висок впивается игла боли. Не до конца восстановился.

— Ты не похож на мусор, — отвечаю спокойно. — Мусора бы не наняли следить за домом Торнов и за Элис Торн. Мусор бы не узнал, что она встречается сегодня с Краугом в доме писаря.

Улыбка дергается. Снова должен был убить? Похитить?

— Видишь много, шадхар, — он облизывает разбитую губу. — А понимаешь мало.

— Так просвети, — цежу я.

Он чуть подгибает ноги, пытаясь уйти из захвата, но я прижимаю его обратно. Камень снова глухо принимает удар.

— Не-а, — он криво усмехается. — Можешь крепче обнимать, все равно ни бездны не узнаешь.

Я смотрю ему в глаза.

— Проверим?

Он хочет рассмеяться, но получается только кашель. На подбородок течет слюна, смешанная с кровью. Хамит, значит, боится.

— Кто дал приказ? — спрашиваю я.

Молчит. Я меняю заклинание и пускаю по его руке медленно расползающийся холод. Он не приносит физического вреда, но болевые ощущения дает самые настоящие. Ублюдок уже дрожит всем телом, но терпит.

— Ты не наемник с улицы, — говорю я. — Значит, у тебя есть место, люди и… хозяин.

От последнего слова его глаза расширяются, а в их глубине появляется неподдельный страх.

— Кто? — спрашиваю я.

Он молчит еще несколько секунд. Потом губы расходятся.

— Ты все равно…

Голос ломается. Я наклоняюсь ближе.

— Ты все равно уже тр…

На его шее, под грязным воротом, вдруг вспыхивает тонкая темная линия. От нее происходит мощный выброс эфира, который на мгновение оглушает меня. Когда я прихожу в себя, мерзавец уже безвольно висит на моих руках.

— Бездна! — ругаюсь я и резко отпускаю тело, мешком падающее на землю.

На шее этого ублюдка обнаруживаю тот же самый артефакт, что и на тех, кто пытался проникнуть в поместье. Срабатывают при малейшей возможности быть захваченным и допрошенным.

“Значит, что-то ты знал… — мысленно обращаюсь к уже трупу, проверяя его карманы. — И кто-то очень не хочет, чтобы открылся его интерес к поместью Торнов”.

Кстати, о нем. Я на мгновение закрываю глаза и прислушиваюсь к зову маячков. Тишина. Несмотря на то что нас нет в поместье, никто не захотел его проверить, добраться до эфиролитов под оранжереей. Значит, днем их это не интересует. Правильно — отлива-то нет.

В кармане ублюдка нахожу листок из “Хромого краба”. На обратной стороне — сегодняшняя дата и надпись “дом писаря”. Значит, точно заказ.

Это заставляет меня резко подняться. А если он был не один?

Я бросаюсь к дому писаря со всех ног.

Глава 44

Мы растерянно стоим посреди улицы. Оникс мотает головой, позвякивая упряжью, перетаптывается на месте — нервничает.

“Где же, Кайан?”

Я глажу коня по морде, оглядываясь по сторонам.

— Элис, нам лучше зайти в дом, — произносит Марта, кладя руку мне на предплечье. — Не доверяю я Гримспорту.

Я перевожу взгляд на ее обеспокоенное лицо. Наверное, она права.

Справа что-то мелькает темное, я отшатываюсь, замечая блеск металла, вскидываю руку, чтобы прикрыться, и ее тут же обжигает. Марта громко вскрикивает.

— Элис! — раздается рык Кайана.

Тень мгновенно срывается с места, так что я успеваю рассмотреть только черный развевающийся плащ.

— Элис! — Марта хватает меня и прижимает к себе.

Кайан сначала бросается следом за нападавшим, но потом резко останавливается и, тяжело дыша, смотрит на меня. Глаза горят глубоким золотом, на скулаз ходят желваки, а ноздри хищно раздуваются.

Я позволяю Марте себя обнять и слабо улыбаюсь Кайану.

— Неара Торн, вас ни на минуту нельзя оставить одну, — произносит он.

Я вижу, как сжимаются и разжимаются его кулаки, как он сдерживает себя, чтобы не кинуться ко мне и не сжать в объятиях. Мне самой приходится останавливать себя, чтобы не уткнуться в его грудь от облегчения, что он оказался рядом вовремя.

Мы снова говорим. Не словами — взглядами, и, что самое интересное, понимаем друг друга. Как будто нам вообще не нужны слова. Но все, о чем мы говорим — остается только между нами, потому что другим об этом знать не нужно.

На его одежде кровь: его или чужая? Костяшки сбиты. Не просто так его тут не было, но вслух не спрашиваю, что случилось, он сейчас не расскажет.

— У тебя кровь, — наконец, произносит шадхар, как будто отзеркаливая мои мысли. Он подается вперед, но останавливает себя: — Надо… Перевязать. Марта.

Делаю шаг назад. Если бы я не успела вскинуть руку, нож был бы в моей груди — вряд ли это было случайное нападение. И оно было не сразу — сначала убедились, что я не собираюсь умирать от яда.

— Царапина, — отвечаю я. Немного привираю, но так спокойнее всем. — Я зажму, и дойдем до аптекаря, у него хоть, может, чистые бинты найдем. Нам все равно к нему надо было.

— Неара Торн, — с нажимом произносит шадхар и смотрит вслед убежавшему, как будто думает, успеет ли еще догнать.

— Не стоит, — качаю головой. — Это, наверное, случайность. Кошелек хотели украсть. Да только у меня с собой его не было.

На нас и так смотрят: и мальчишка, который до этого кричал, рекламируя леденцы на палочке с лотка на шее, грузчики чуть поодаль, даже из окон дома высунулась прислуга. Давать всем понять, что меня хотели убить? Нет. Не нужно. Как и показывать, в каких мы на самом деле с шадхаром отношениях. Если это ими вообще можно назвать.

— Хорошо, неара Торн, — Кайан постепенно успокаивается, его взгляд проясняется, приобретает привычный холодный оттенок. — Как прошла ваша встреча с отчимом.

Но его плечи так же напряжены, а в голосе — сталь. Чувствую, как резко вздыхает Марта — ей тоже наверняка хочется высказать все о поведении Крауга, о том, что он говорил. Но я ей не даю — это разговор для тихого места.

— Он очень беспокоится обо мне, шадхар Рад’Исент, — отвечаю я довольно громко, чтобы все слышали. — Даже капли у аптекаря для меня приобрел. Те самые, которые помогли мне пережить утрату матушки.

Конечно, беспокоится, вон даже не выглянул посмотреть, жива ли еще его падчерица. Потому что наверняка бы не удержался и показал всю свою “радость”. Снова во взгляде Кайана мелькает золото, но лишь на долю секунды.

— Прекрасно, — кивает он.

Раздается стук трости, из дверей выходит Рейнар. Сначала он улыбается, но как только окидывает нас взглядом, в нем я впервые за все это время замечаю проблеск золота, такого же, как у Кайана.

— Какой бездны, ноар де Вольф, неара Торн на улице одна? — медленно, тихо, но очень проникновенно говорит шадхар.

— Полагаю, вас, ноар Рад’Исент, тоже здесь не было? — так же отвечает ему Рейнар.

Еще секунду в воздухе держится напряжение, пока два аркана сверля друг друга взглядами, а потом как будто резко опадает. Де Вольф спускается к нам. Кайан говорит всего несколько слов: “Тупик у складов за канатным двором”. Рейнар кивает и уходит в проулок, откуда выскочит Кайан.

Я спрашиваю взглядом, но он лишь едва заметно качает головой. Не сейчас, поняла. Предплечье под моими пальцами пульсирует, но я не чувствую, чтобы оттуда сильно сочилась кровь. Это хорошо.

— Садитесь в экипаж, неара Торн, — командует Кайан, привязывая повод Оникса к скобе у козел. — Доедем.

Марта помогает мне подняться внутрь, шадхар садится за управление лошадью, и экипаж трогается с места, гремя колесами по каменной мостовой.

— Вам нехорошо? — спрашивает Марта, напряженно всматриваясь в меня.

Качаю головой. Адреналин схлынул, боль начала распространяться от раны, запах крови ударил в нос — и мне стало душновато. А, может, я все же отпила немного отравы Крауга. Не смертельно, но неприятно, потому что перед глазами слегка плывет, а на лбу выступил пот.

— Меня злит, что нельзя просто взять и придушить этого отморозка, — говорю я. — Он слишком самоуверен, поэтому делает очень много ошибок.

— Так почему же тогда шадхар не сделает этого? — недовольно бурчит Марта.

— Потому что не в Крауге корень зла, — я пожимаю плечами. — Если обрубить одну из плетей ядовитого растения, корень останется в почве и даст новые ростки. Этого нельзя допустить.

Экономка отводит глаза, глядя в окно.

— А разве можно допустить, что пока эта плеть жива, будут страдать невиновные? — спрашивает она.

— Может, именно поэтому я здесь? — я пожимаю плечами. — Это не второй шанс, а возможность исправить какие-то ошибки прошлой жизни, выдержав испытание? Может, это не Хранительница одарила меня, а Айдарис помогает Жнецу решить, что со мной делать?

Я все же плохо разбираюсь в хитросплетениях отношений местных божеств. Но твердо поналя, что у них разделение по функциям: Хранительница одаривает, Айдарис судит, а Жнец… Жнец приводит приговор в исполнение, и уж он-то жалости не имеет.

— Боги не действуют в одиночку, Элис, — говорит Марта. — Может, вы и правы. Но тогда я выбираю остаться с вами, чем бы это ни было.

Обхватываю пальцами раненой руки ее ладонь.

— Спасибо.

До аптечной лавки мы едем недолго. Кайан наверняка слышал весь наш разговор, вот только узнать, что он об этом сам думает, я узнаю позже. Я почему-то уверена, что он не будет скрывать от меня ничего.

Аптека оказывается узкой лавкой с темно-синей вывеской, на которой облупленной краской нарисована ступка. В окне стоят банки с сушеными травами, пузырьки с настойками и какие-то металлические приспособления, понятия не имею, зачем нужные. Все вроде прилично, но пахнет внутри так резко, что я сразу морщусь: спирт, причем явно не лучшего качества, полынь, старая мята и что-то сладковато-приторное, вызывающее тошноту.

Аптекарь поднимает голову от книги и тут же меняется в лице. Конечно, первым он видит Кайана. Мензурка падает из грубых пальцев аптекаря и разбивается о каменную столешницу.

— Господин ш-ш-шадхар, — заикаясь говорит аптекарь. — И н-неара Торн. Кака я неожиданность.

Его пухлая нижняя губа дрожит под отросшими седыми усами с желтоватым оттенком.

— Бинты и чистую воду, — командует Кайан.

И аптекарь, не обращая внимания на расползающуюся зеленоватую лужу на столешнице, кидается вглубь помещения.

Шадхар достает из-за прилавка стул аптекаря и усаживает меня, резко убирая мои пальцы с раны.

— И это царапина? — тихо рычит он.

44.1

Рассечение не очень глубокое, но длинное, практически во все предплечье — клинок прошел по касательной. Я даже думать не хочу, что было бы, если бы я не закрылась рукой.

— Вот, — аптекарь выставляет перед нами миску с водой, бинты, тряпицы и флакон с… — Как просили: бинты, ткань. И еще спирт, хотя вы не просили.

— Это ваш лучший спирт, ноар Беззель? — удивленно спрашиваю я.

— Здесь, знаете ли, не для питья спирт продается, — бурчит аптекарь.

— То есть для разного рода настоек вы его же используете? — уточняю на всякий случай. — И плевать, что примеси мешают нормальному действию веществ?

Аптекарь бросает на меня раздраженный взгляд и не отвечает. Значит, его. Вопрос качества местных лекарств отпадает сразу же. Возможно, он просто не понимает, чем жертвует, когда оставляет примеси в спирту, возможно, просто экономит время, силы, а значит, деньги.

— Марта, принеси настойку из цетрарии, — говорю я и тут же ловлю на себе взгляд Кайана. — Она в левом отделении, в темном флаконе. Зеленая пробка.

Экономка кивает и исчезает за дверью.

Я прикусываю губу, когда Кайан стилетом разрезает рукав. Воздух касается раны, и по телу пробегает дрожь. Шадхар замирает на мгновение, разглядывая порез. Кайан настолько напряжен, что мне кажется, что хватит малейшей причины, чтобы он взорвался. Опасно, потому что неправильно для сдержанного шадхара, а здесь — посторонние глаза.

Его челюсти сжаты так сильно, что на скулах ходят желваки, а в глазах мелькает опасное золото. Но руки действуют четко, словно все движения были отточены до автоматизма. Может, так оно и было — в сражениях его прошлого.

— Клинок мог быть отравлен? — спрашивает Кайан, освободив рану и осматривая ее.

— Сложно сказать, — сипло отвечаю я, стараясь дышать ровнее. Голова все еще кружится. — Если вы про что, что мне дурно, так это просто реакция на кровь. И немного на… лекарство дядюшки. Можно спросить господина аптекаря, должно ли так быть.

Аптекарь поднимает подбородок и расправляет плечи.

— Дурно? От моего лекарства? — едва ли не фыркнув, говорит он. — Если вы можете придраться к качеству моего спирта, то уж дозировки для ваших капель я соблюдал с точностью. От них вы можете хотеть спать, но быть дурно вам не должно.

Ну да. Точные дозировки типа “щепотки” и “на глаз” легко соблюдать. Но если он так уверенно говорит, несмотря на присутствие шадхара, которого он испугался, когда мы вошли, то я склонна думать, что вряд ли он лжет.

Я пробегаюсь глазами по полкам, витринам. Особенно с пустой тарой, выискивая такой же пузырек, как лежит у меня в рукаве.

— Ну уж спать, ноар Беззель, я определенно не хочу, — отвечаю я.

Кайан тем временем уже “прогревает” ткань — точно так же, как я учила его с ожогом Марты. Потом кипятит воду, остужает магией. Меня не покидает странное чувство — он запомнил и делает это не потому, что я сказала, а потому, что сам решил, что это правильно.

И еще то, что ему потом самому бы выпить лекарство, потому что он снова использует магию.

Только после этого он встает передо мной на одно колено и обхватывает своими горячими пальцами запястье так осторожно, будто я из стекла, и прежде чем коснуться пореза влажной тканью, заглядывает мне в глаза.

— Дыши, — тихо говорит он так, чтобы слышала только я. — Я не могу сделать так, чтобы тебе не было больно.

— Я справлюсь, — так же тихо произношу я.

Он начинает промывать рану. Медленно, намеренно не спеша. Рану обжигает, я все же вздрагиваю, дыхание перехватывает, но я ловлю себя на мысли, что мне хочется коснуться рассыпанных по напряженным плечам темных прядей и успокоить шадхара.

Когда ткань касается глубокого края, я сжимаю пальцы свободной руки. Кайан на мгновение замирает и снова поднимает на меня взгляд.

— Я в порядке. У тебя тоже кровь, — шепчу я, кивая на его одежду.

— Я аркан, — позволяет себе улыбнуться Кайан.

Ах, да. Это же я из нас двоих хрупкая ваза. В этот момент дверь распахивается, и входит Марта. В руках — темный флакон с зеленой пробкой.

— Элис, я нашла, — она осекается, видя Кайана на колене, меня бледную, аптекаря, явно удивленного тем, что они видит.

Марта качает головой — не одобряет, но в то же время все понимает. Она протягивает открытый флакон Кайану, и по залу разносится резкий, горьковато-травяной запах.

— Только по краям, — прошу я.

Он кивает и касается тряпицей с настойкой только самых краев раны и… дует. И это запомнил. Я не знаю, что чувствую больше: облегчение или смущение. Его пальцы задерживаются на моем запястье дольше нужного.

После он перебинтовывает мое предплечье, и тут же возвращает себе собранный и очень опасный вид.

— Так возвращаясь к лекарству, что купил у вас Крауг, — говорит шадхар, повернувшись к аптекарю. — Он же купил?

— Да, шадхар Рад’Исент, — отвечает тот, вытаскивая из-за прилавка толстую книгу с записями. — Вот. У меня все записано: рецепты, объемы, тара.

Он пододвигает Кайану гросс-бух, но смотрит на меня и на флакон с настойкой, которой обрабатывал рану шадхар.

— То есть вашим лекарствам, неара Торн, вы доверяете больше, чем моим? — с усмешкой говорит аптекарь. — Вы готовы сравнить мой опыт и ваш?

Я прикрываю краем пальто перевязанную руку, а второй опираюсь на каменную столешницу рядом с книгой — стоять тяжело, голова немного все еще кружится. Успеваю бросить взгляд в книгу.

— А вы считаете опыт может заменить точность дозировки и чистоту ингредиентов? Насколько я понимаю, до смерти моей матери “Морской бриз” предпочитали брать у нее, а не у вас?

Бью, на самом деле наугад. Просто логически додумывая, что если у графини Торн были такие большие заказы на это лекарство, вряд ли что-то покупалось у аптекаря. То есть они теперь покупают у него только потому, что нечем заменить.

Аптекарь поджимает губы и снова смотрит на мою настойку.

— И да, — продолжаю я, — я доверяю своему лекарству, потому что здесь чистый спирт и экстракт цетрарии, который препятствует воспалению раны. Но у вас же нет такого, правильно?

— К чему вы клоните, неара Торн?

— У меня лекарства, но титул, поэтому я не могу торговать, у вас — лавка, но нет лекарств, — говорю я. — Это сотрудничество может быть взаимовыгодным, ноар Беззель. Если, конечно, вы будете честны, а условия меня устроят.

Глава 44.2

— И каковы же ваши условия? — спрашивает аптекарь, глядя на меня.

— Первое, — говорю я, и на мгновение задерживаю взгляд на Кайане, словно проверяя, не перегнула ли палку, — вы молчите обо всем, что мы с вами здесь обсуждали, и что вы видели. Второе — нам вы говорите только чистую правду. И третье — тридцать процентов вам, семьдесят — мне. И все необходимые мне ингредиенты по себестоимости.

Пока я говорю, лицо аптекаря меняется от удивленного к возмущенному.

— Семьдесят?! — восклицает аптекарь. — Это грабеж!

И это все, что его интересует? Удивительная практичность и уверенность в том, что ему нечего скрывать. И при этом не менее удивительная реакция на шадхара, которая почти дает гарантию, что врать он не будет — побоится.

Кайан не перебивает. Внимательно слушает, следит, но дает мне говорить. Это доверие? Я внутренне улыбаюсь, насколько его отношение ко мне изменилось с того момента, как мы впервые сели с ним в один экипаж.

— Это цена того, что я не пойду к городскому судье и не расскажу, кто именно снабжал Крауга наперстянкой, убившей мою мать, — спокойно отвечаю я Беззелю. — Вы же продавали ему наперстянку?

Аптекарь щурится. Конечно, он продавал, тут не так много вариантов.

— Не записали? — уточняет Кайан и передает книгу.

— Я всегда и все записываю, — отвечает Беззель и перелистывает в поисках нужных отметок.

— Почему сегодня не отмечена продажа наперстянки?

— Потому что последний раз наперстянку ноару Краугу я продавал… Вот, осенью. Незадолго до… — он сглатывает. — Незадолго до смерти графини Торн.

Аптекарь поднимает глаза и ошарашенно смотрит на меня.

— Но это же было лекарство… Для ее слабого сердца, — произносит Беззель.

— Или причина, по которой оно было слабое, — продолжаю я. — Крауг забирал наперстянку сам?

— Да. Если неара Торн не заходила, то он.

Кайан кладет ладонь на раскрытую книгу.

— Где сегодняшняя запись? — мрачно спрашивает шадхар.

Беззель качает головой, всем видом давая понять, что ему нечего ответить.

— Это не он, — отвечаю я и удостаиваюсь удивленного взгляда от шадхара. — Крауг купил где-то в другом месте. У ноара Беззеля нет таких пузырьков.

Я киваю на свою руку, которую опускаю так, чтобы аптекарь не видел, и показываю край сосуда из темного стекла, который я забрала у отчима. Кайан поднимает одну бровь и тоже окидывает взглядом полки. А вот тот пузырек, что был в моей комнате — точно отсюда.

— Но я не хочу, чтобы наше сотрудничество основывалось на шантаже, — говорю я. — Это же невыгодно нам обоим, правда?

Аптекарь кивает.

— Вот. Поэтому в эти семьдесят процентов будет входить то, что я научу вас делать нормальный спирт, тот, что не дает осадка и не портит настойки. Думайте, господин аптекарь. Через год вы будете зарабатывать больше, чем сейчас, даже с моими семьюдесятью процентами. И у вас будет нормальная репутация.

Он молчит. Я вижу, как его глаза бегают — он считает, взвешивает. Профессионал, который понимает цену качеству, но боится потерять то, что имеет.

— Это все? — уточняет он.

— Нет, — качаю головой. — Меня еще интересует “Морской бриз”.

— Простите?

— Партии этого лекарства большие, — говорю я и смотрю на шадхара. Он понимает меня и начинает просматривать записи в книге. — У моей мамы тоже были большие заказы. Но зачем столько?

Аптекарь пожимает плечами.

— Вы же знаете, зачем его обычно пьют?

Я смотрю, не торопясь отвечать. Так получилось, что я могла только предполагать действие этого состава по ингредиентам, но нигде не нашла, для чего же он нужен. Как будто это было само собой разумеющееся.

Кайан перелистывает страницы, и я вижу, как его палец останавливается на одной из записей, потом на другой. Он ничего не говорит — потом расспрошу его.

— Знаете, рыбалка в Стальном море — это испытание даже для крепкого организма, — говорит аптекарь. — А без рыбалки не будет денег. Вот и пьют рыбаки перед выходом в море, особенно зимой. Чтобы сил хватило.

— И как, хватает? Неужели так много нужно?

Он вздыхает.

— А это уже не мне решать, неара Торн. Лекарство это не то что наперстянка: не убивает, а уж со всем остальным разбираться самим рыбакам, — говорит аптекарь, наконец, убирая осколки мензурки, которую разбил с нашим приходом. — Так что вы хотите продавать через меня?

Я усмехаюсь: даже завидую человеку, у которого коммерческая выгода стоит выше страхов. Мы еще некоторое время обсуждаем перспективы сотрудничества, а Кайан изучает журнал.

Когда мы покидаем аптеку, шадхар уверенно командует:

— А теперь едем обедать.

— Ноар Рад’Исент, — вмешивается Марта. — Возможно, нам стоит поехать домой и пообедать уже там? Неара Торн устала, ранена. Зачем нам ходить по сомнительным местам?

— Я не могу отпустить вас, — серьезно говорит он. — Именно потому что неара Торн ранена. И я не уверен, что не найдется желающий довести дело до конца. Но ответы на многие наши вопросы — именно в “Хромом крабе”.

Я кладу руку на предплечье Марты:

— Я в порядке. Более того, мне тоже хочется знать ответы на вопросы, касающиеся Блан-на-Кара.

Марта хочет что-то сказать, но, встретив мой взгляд, сжимает губы, зная, что меня уже не переубедить. Она вздыхает, и мы садимся в экипаж.

Глава 45

Весь Гримспорт — городок небольшой, поэтому и добраться от аптеки до “Хромого краба” не занимает много времени. Рука немного ноет, и мне приходится придерживать ее другой рукой, чтобы меньше тревожить. Теперь я не выглядываю в окно, просто трясусь на ухабах и пытаюсь думать. А подумать есть о чем. Аптекарь — коммерсант, он не будет участвовать в чем-то незаконном, но и ужимать свою выгоду при серых делишках тоже не будет. Принцип "моя хата с краю" здесь работает на все сто.

“Морской бриз” — это что-то типа энергетика для местных рыбаков. Если учитывать составляющие его вещества, вроде бы привыкания не вызывает, но откат имеет, поэтому его в больших количествах нельзя употреблять. Но “Хромой краб” закупал много. И тут Кайан явно что-то мог увидеть в журнале.

Но больше меня пугают слова Крауга про то, что шадхар сам себя спасти не может. Я все больше чувствую себя инструментом в чьих-то умелых руках. Только они не учитывают, что я инструмент с характером и готова играть на стороне Кайана.

Мы останавливаемся у низкого длинного здания с темным от соли и времени фасадом. Но в целом видно, что за этим местом активно ухаживают: окна чистые, ступеньки выскоблены, а медная ручка почти блестит. И это все несмотря на все окружение из рыбных лавок, запахов и прочих радостей маленького портового городка.

«Хромой краб» — это определенно одно из самых популярных мест Гримспорта для встреч, как личных, так и деловых. Поэтому когда мы под пристальными взглядами выходим из экипажа, Кайан тихо напоминает: “Капюшон”.

Я прячу лицо поглубже в тень ткани и опускаю взгляд. Нет, я не тешу себя тем, что меня не узнали — слухи в таких городках слишком летучие, а мы с шадхаром слишком заметные. Но делать из себя экспонат я не очень хочу, по крайней мере, пока не будет завершено дело, а на меня не перестанут охотиться все, кому надо и кому не надо.

Внутри «Хромой краб» оказывается просторнее, чем кажется с улицы. Потолок низкий, балки темные, но не закопченные до черноты. За стойкой блестят оловянные кружки, возле очага жарится рыба, и оттуда тянет маслом, укропом и горячим хлебом.

После прохлады улицы здесь кажется слишком душно и натоплено. Хочется тут же снять капюшон, но я сдерживаюсь: посетителей много и они разные. Кто-то одет совсем бедно, у кого-то камзолы побогаче, у мужчины у окна на пальце даже поблескивает золотое кольцо.

На нас сразу обращают внимание, но делают это осторожно, короткими взглядами, понимая, что злить аркана себе дороже. Видимо, Кайан в прошлые визиты уже хорошо примелькался.

Шадхар выбирает стол в дальнем углу, в стороне от окна. Отсюда видны вход, стойка, лестница наверх и боковая дверь, ведущая, вероятно, во двор или на кухню. Короче, все, чтобы не быть застигнутым врасплох, но при этом иметь определенный уровень уединения, нужный для того, чтобы обсудить наши проблемы.

Марта садится первой, устраивая корзинку у ног. Я опускаюсь рядом с ней и чуть сдвигаю назад капюшон и устало тру лицо руками.

— Я сделаю заказ, — говорит Кайан. — Ради всех богов, Элис, проведите эти пару минут спокойно. Марта, надежда только на вас.

— Я не бегаю за неприятностями, — язвительно замечаю я, показывая взглядом на разрез на груди шадхара.

— Нет, вы их всего лишь притягиваете, — хмыкает он и уходит.

За соседним столом у окна четверо играют в кости. Азартно, явно с денежными ставками. И я почти уверена, что кто-то из них мухлюет. Напитки и еду разносят дети. Еще маленькие — не больше лет десяти-двенадцати. Две девочки и один паренек. И делают это ловко, с опытом.

Я невольно сжимаю кулаки от понимания, что не просто так в этом возрасте им приходится работать. Конечно, я осознаю, что я в другом мире, с другими правилами и устоями. Но от этого не становится легче.

Кайан возвращается и садится напротив, чуть наискось, закрывая меня от большей части зала. Его взгляд скользит по помещению, а потом возвращается ко мне, согревая.

— Я кратко рассказала о результатах разговора с отчимом, — усмехаюсь я. — С заботой о моем здоровье и угрозами как в мой, так и в ваш адрес. Жду взаимности.

Кайан хмыкает и провожает взглядом тонкую бледную девочку с подносом пустых кружек, обходящую наш стол. Он дожидается, когда она отойдет, и тихо говорит:

— Я догнал того, кто столкнул вас со скалы.

Я перестаю улыбаться.

Шум таверны на мгновение становится глуше, а сердце стучит, наоборот, громче.

— И?

— Мертв, — отвечает Кайан равнодушно, будто о завтраке. — На нем был артефакт такого же типа, как у тех, кто приходил в Блан-на-Кар.

Марта неожиданно для меня ругается себе под нос.

— Я готова согласиться с ноаром Рад‘Исентом, что вас, Элис, проще закрыть где-то, чтобы вы не собирали неприятности. Вы мне даже не рассказали про то, что на вас кто-то напал, — в голосе слышится обида и недовольство.

— Я думала, Бродяга все разболтал, — пожимаю плечами. — Да и особенного в этом ничего нет.

— Нет особенного? — жестко отвечает Марта. — На вас открыта охота, а вы говорите ничего особенного? Но это… Это даже для Крауга слишком.

Мы переглядываемся. Конечно, слишком: он бы не смог заплатить наемникам даже с учетом контрабанды. И тем более не смог бы заранее позаботиться, чтобы ни один идиот не успел рассказать ничего полезного.

— Он что-нибудь успел сболтнуть? — с надеждой спрашиваю я.

Кайан не отвечает, и по его лицу становится ясно, что он успел подобраться к ответу и потерял его в последний миг. И теперь злится.

Шадхар достает листок “Хромого краба” и кладет перед нами.

— Все нити ведут сюда, — произносит он. — Это я нашел у того трупа. В книге аптекаря большие партии «Морского бриза», которые закупались именно “Хромым крабом”.

— Ты смотрел даты?

На губах Кайана появляется едва видимая одобрительная улыбка.

— Именно. Большие заказы «Морского бриза» шли не перед штормами и не перед обычными рыбацкими выходами. Они были перед ночами сильного отлива.

Я невольно смотрю на Марту. Она понимает раньше, чем я успеваю договорить, и лицо у нее становится жестче.

Та самая девочка приносит нам заказ, расставляя перед нами похлебку, хлеб, взвар для Марты и кофе для нас с шадхаром. Я недоверчиво кошусь на кружку, но потом вижу, что у Кайана его жидкий деготь, а у меня… Я даже отпиваю, чтобы убедиться. Точно! Мой любимый с молоком и тонной сахара.

Невольно улыбаюсь Кайану поверх кружки, а его взгляд теплеет. В груди растекается приятная волна благодарности. Очень хочется накрыть его ладонь рукой, а лучше просто обнять и прошепать на ухо “Спасибо”. Для начала. Но мне приходится сдержаться — потом обязательно скажу.

— «Морской бриз» не для рыбаков, — медленно говорю я.

— Именно так, — соглашается шадхар. — Рыбаки принимают немного и только в самое тяжелое для рыбалки время. А тут он нужен людям, которые до корабля должны дотащить груз. На холоде, ночью, по камням и воде.

Кайан берет кружку, но не пьет. Просто держит ее в руках. Я беру ложку, но попробовать похлебку не успеваю. Дверь открывается, впуская холодный воздух, и в зал входит Рейнар.

45.1

Кажется, и де Вольф уже успел себе найти в Гримспорте обожателей. Помрачнел даже сам хозяин таверны. Зато две девушки за стойкой расцвели, как сирень весной.

Рейнар замирает у входа, окидывает зал взглядом, улыбнувшись девушкам, а потом идет к нам. Взгляды почти всех мужчин в зале провожают его до самого нашего столика. Даже если бы у нас получилось не привлекать внимания раньше, теперь на нашу компанию будто софиты направили.

— Как тебя до сих пор не выпотрошил какой-то обиженный муж или оскорбленный отец? — раздраженно усмехается Кайан.

— Ну, во-первых, у меня есть определенные принципы, — отвечает Рейнар. — А во-вторых, мне нужно было проверить, как тут работает система слухов.

— И вы… запустили слух о себе? — удивленно спрашиваю я.

Он разводит руками и ловит как будто случайно проходящую мимо девушку, одну из тех, что стояли за стойкой.

— Милена, принесешь мне вина, — просит он. — Того самого. Из погреба твоего дядюшки.

Он подмигивает, а девушка краснеет, смущенно улыбается и передает ему какой-то клочок бумаги. Рейнар его даже не разворачивает, сразу убирает во внутренний карман.

Де Вольф хоть и продолжает носить свою маску, но я уже успела привыкнуть к нему. И сейчас он напряжен. На его лице привычная улыбка привычная. Но вот в глазах смесь чувств, которую я так сразу и не могу разгадать.

— Ты задержался, — говорит Кайан.

Рейнар молчит, переводит между нами взгляд, как будто взвешивая, стоит ли шутить. Перед ним опускается кружка с вином. Только приносит его не девушка, а сам хозяин таверны. С очень угрожающим взглядом.

— Вы весьма великодушны, — улыбается Рейнар.

Хозяин явно хочет многое сказать де Вольфу, у него на лбу буквально бегущая строка того, что он сделает с Рейнаром, если тот попортит его племянницу. Но все же с арканами в этом мире немногие решаются спорить.

Когда мужчина уходит, де Вольф отпивает вино, морщится и только после этого начинает говорить, кивая на хозяина.

— Его можно прижать. Но у него такой же убивающий амулет на шее, — задумчиво произносит Рейнар. — Я видел. Что касается трупа. Тело забрали, место я посмотрел. Артефакт работает, когда появляется хоть малейший намек на то, что человек собирается проболтаться. Грубо, но эффективно.

Я перестаю делать вид, что собираюсь есть.

— То есть заказчик заранее знал, что наемника могут поймать?

— Они заранее считают всех расходным материалом, — спокойно отвечает Рейнар. — Это дешевле, чем доверять людям.

Марта сцепляет пальцы и качает головой. Я понимаю, что аппетит пропадает.

— Больше никаких намеков на то, с кем он связан. Второго я тоже не нашел, — с досадой продолжает Рейнар. — Но оружие он выкинул.

— На нем был яд? — резко спрашивает Кайан.

— Нет, — Рейнар опирается локтями на стол. — Но было плетение, которое убило бы сразу, как только он выполнил бы задание. Так что эти двое были ходячими трупами. Только второй как-то догадался и вовремя избавился.

— Догадался? — удивляюсь я. — Или почувствовал?

— Жнец его разберет. Скорее всего, он сейчас где-то затаился, — отвечает Рейнар. — Нам нужно найти его раньше, чем заказчик это сделает. И разобраться, как нейтрализовать амулет. У вас какие новости?

Кайан пересказывает де Вольфу все, о чем мы успели уже поговорить. Тот внимательно слушает, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Нам нужны портовые записи, — заканчивает Кайан. — Выходы малых лодок, ночные отметки, стоянки шхун на рейде, записи таможни. Особенно по датам крупных заказов “Морского бриза”.

— И по тому, куда направляются корабли, — добавляю я. — В дневнике мамы был срочный заказ для капитана шхуны “Бесстрашный”. Они просили противоядие от скальных скорпионов и говорили, что уходят к южному разлому. У меня плохо с гео… Хм… Я не знаю, где обитают эти существа.

Оба аркана резко поворачивают ко мне головы, а глаза у обоих золотые-золотые. Я бы испугалась, да только это больше завораживает.

— Ракетсия, — говорит де Вольф. — Государство на архипелаге из сплошных скал. У них нет ни одного выхода эфира, поэтому они вынуждены закупать эфиролиты. Но у Альэртеи с ними… Так скажем… Очень специфические отношения.

— Южный маршрут объясняет, куда могли уходить камни, — Кайан говорит почти без выражения. — А портовые журналы покажут, совпадали ли выходы кораблей из порта с ночами, когда через гроты выводили груз.

— Если журналы не подчистили, — замечаю я.

— Их всегда чистят хуже, чем думают, — сухо отвечает Рейнар. — Официальную запись можно переписать. Но остаются вторые книги, отметки таможенных лодок, счета за воду, уголь, место на рейде, штрафы за поздний выход. Порт слишком шумный, чтобы в нем можно было убрать все следы.

Я уже собираюсь спросить, кто и как сможет добраться до этих вторых книг, когда к нашему столу снова подходит та девочка. На этот раз у нее в руках поднос с двумя мисками жаркого и небольшой плошкой масла с зеленью.

— Горячее, как просили, — тихо говорит она, ставя миски перед нами.

Голос ровный, но дыхание мне не нравится. Слишком частое, поверхностное. На лбу у девчонки блестит испарина. Кожа вокруг губ побледнела, и, поставив плошку, девочка на миг цепляется пальцами за край стола чуть крепче, чем нужно.

— Тебе нехорошо? — спрашиваю я раньше, чем успеваю решить, стоит ли вмешиваться.

Девочка испуганно поднимает на меня глаза. На долю секунды в них мелькает испуг.

— Все хорошо, неара, — быстро отвечает она и торопливо отступает. — Просто душно.

Я провожаю ее взглядом до тех пор, пока она не скрывается за спиной женщины, разливающей пиво.

— Элис, — негромко произносит Кайан.

— Я ничего не делаю.

И мы оба понимаем, что это не мое дело — мне нельзя привлекать лишнее внимание.

Марта придвигает ко мне миску с жаркое, я решаю не спорить. Пока что.

— Что с теми камнями, которые тогда вывезли из разлома? — спрашивает Кайан. — Учитывая, что я еще передвигаюсь, а не корчусь на земле от эфирного отката, их вывезли?

Де Вольф на мгновение мрачнеет так, что я его вообще перестаю узнавать.

— Их спрятали, Коготь, — говорит он. — Только теперь у тех, кто ими распоряжается, появился повод не продавать их, а уничтожить. Вместе со всеми уликами.

Я чувствую, как холод медленно проходит по спине от этого предположения.

— Выбросом, — цедит Кайан. — В надежде, что не найдется таких же глупцов, как мы с тобой.

Рейнар смотрит на меня внимательнее, чем мне хотелось бы.

— Да. Если дикие эфиролиты собрать их достаточно плотно и сорвать защиту, получится не просто пожар. Получится очень удобное объяснение для всего. Портовый склад рванул, свидетели погибли, документы сгорели, виновные — какие-нибудь мертвые грузчики, а настоящие руки снова чистые. Свидетелей нет.

Взгляд Кайана становится рассеянным. Он смотрит в пустоту, только видит что-то другое. То, что выворачивает его душу наизнанку, вскрывает все раны, которые время, увы, не смогло вылечить. Я не справляюсь с собой, обхватываю его пальцы своими и поражаюсь тому, какие они у него сейчас ледяные. Впервые.

Кайан вздрагивает, возвращается к нам. Его взгляд становится осознанным и находит меня, а потом останавливается на наших руках. Я медлю всего секунду, а потом отпускаю его пальцы.

— Ты меня за дурака держишь? — громко рычит мужчина в потертой синей куртке за столом.

Кости подпрыгивают, одна скатывается к краю и падает на пол. Мужчина в синей куртке резко отодвигает скамью, и та с неприятным скрипом едет по полу.

— Я сказал: кости меченые.

— А я сказал: проиграл — плати.

Несколько посетителей оборачиваются. Хозяин таверны за стойкой бросает на игроков предупреждающий взгляд, мальчишка с подносом поспешно отступает к очагу.

— Ну ты Варрик и скотина, — продолжает рычать мужик в синей куртке. — Сейчас я тебе пальцы переломаю.

Невысокий сухощавый человек напротив него не двигается. Только собирает со стола монеты одной рукой в маленькую кучку. Похоже, Варрика здесь знали достаточно хорошо, чтобы его неприятности никого особенно не удивляли.

У меня в голове щелкает: мама Элис про него тоже писала. Скупщик, который покупал у нее мазь и которому должен был Крауг.

Мы переглядываемся с Кайаном — он тоже помнит это имя. Варрик может быть полезен: он здесь завсегдатай, все видит, все слышит. Но далеко не все говорит.

— Нам нужно с ним поговорить, — говорю я вслух.

Ссора за соседним столом становится громче. Мужчина в синем тянется через стол за чужим воротом, Варрик вскакивает, задевая кружку локтем.

— Поговорить нужно, но не нужен скандал, — мрачно отвечает Кайан.

— Скандала не будет, — спокойно говорит Рейнар.

45.2

Де Вольф снимает перчатку с изувеченной руки и кладет ее рядом с тростью. Он касается голыми пальцами столешницы. Просто опускает ладонь, а из-под нее на мгновение проступает тонкая серая вязь, похожая на след от пепла. Она сразу гаснет, и я успеваю подумать, что мне показалось, но тень от Рейнара вдруг ложится неправильно.

Она искажается и ползет к Варрику. Я бы и не заметила, если бы не удивление от снятой перчатки.

Скупщик держит одну руку под столом, на колене. Все же мухлевал, и теперь действительно может получить проблемы. Тень заползает именно на эту руку, обхватывает манжету. Варрик едва заметно вздрагивает, скашивает взгляд на наш стол, но больше ничем не выдает своего испуга.

Я смотрю на де Вольфа, но тот, кажется, сосредоточен только на своей кружке с вином в то время, как тень буквально поглощает руку Варрика почти до локтя.

— Карманы выворачивай, — требует мужик в синей куртке. — И рукава тоже. Я видел, как ты подменил бросок.

— Если бы ты видел, Глен, то не ждал бы, пока проиграешь третью ставку, — устало отвечает Варрик.

В зале кто-то коротко хмыкает. Сцена привлекает все больше внимания, и я начинаю переживать, не заметят ли тень другие. Но я успеваю только пару раз моргнуть, как она рассыпается, резко возвращаясь к нормальному виду.

— Показывай рукава! — мужик перегибается через стол и хватает Варрика за грудки. — И карманы.

— Да на, смотри! — скупщик вытягивает руки вперед.

Глен выворачивает манжеты, общупывает и встряхивает Варрика, проверяет карманы. Но, конечно, ничего не находит. На его лице отпечатывается смесь досады, злости и растерянности.

— Но… Как? — бормочет он.

Хозяин таверны подходит к их столу и грозно встает, переплетя руки на груди.

— Плати и проваливай, Глен! — говорит он. — И чтобы я тебя больше здесь не видел. Нечего в моей таверне проверять чужие карманы!

Глен оглядывает зал, понимает, что сторонников у него меньше, чем хотелось бы, швыряет несколько монет на стол и уходит к двери под смешки тех, кто предпочел не вмешиваться.

Хозяин сгребает монеты и уходит к себе, даже не глянув на Варрика. Я уверена, что владелец таверны прекрасно знал, что скупщик — шулер. Но предпочитал не вмешиваться, потому что игры в таверне — тоже часть дохода: больше играют, больше пьют. Главное, чтобы не дрались.

Варрик некоторое время стоит у своего стола, собирая выигрыш, и поворачивается к нам только тогда, когда Рейнар, словно невзначай отодвигает стул.

— Ноар Варрик, — произносит де Вольф с безупречной вежливостью, когда скупщик подходит ближе. — Иногда вовремя смухлевать — значит, сохранить руки здоровыми. Хотя… не мухлевать — все же более безопасный вариант.

— Иногда не мухлевать — значит остаться голодным, — отвечает Варрик.

Он смотрит на стул, на Кайана, на Рейнара.

— Мне пора идти, — говорит скупщик и разворачивается, чтобы уйти.

— Вам пора прислушаться к голосу интуиции, которая вопит, что с арканами не стоит шутить, — Кайан говорит тихо, как будто общается со своим кофе.

— А вы уверены, что у меня есть интуиция? — спрашивает скупщик.

— Если бы у вас ее не было, вы бы отреагировали иначе на прикосновение темного эфира, — возражает де Вольф. — Это не самое приятное ощущение.

Он надевает перчатку, сжимает кулак, а когда распрямляет его, на ладони оказывается игральная кость. Варрик вздыхает и садится к нам с видом, как будто мы только что самолично захлопнули капкан на его ноге.

— Неара Торн, — произносит он, задержав взгляд на моем капюшоне. — Сочувствую вашей утрате. Графиня Торн была очень великодушна.

“И очень удобно не умела торговаться”, — дополняю мысленно я. Киваю, принимая соболезнования, и молчу, чтобы не сказать в ответ что-то язвительное. Марта рядом со мной напрягается, но я не даю ей вмешаться.

— Чем простой гражданин Гримспорта может быть полезен двум уважаемым арканам и одной юной графине? — с наигранно-милой улыбкой спрашивает Варрик.

— Простой гражданин? — поднимает бровь Кайан. — Скупщик? Ноар Варрик, я могу выяснить, кто вас прикрывает из управы, я знаю, с кем вы работаете и как ведете дела. И то, что вы не любите быть должником, я тоже в курсе.

Улыбка Варрика почти не меняется, но взгляд становится осторожнее.

— Вы предлагаете мне испугаться?

— Я предлагаю вам сотрудничество, выгодное для обеих сторон, — отвечает шадхар.

Кайан берет тот самый кубик и крутит его в пальцах. Одна грань чуть подпилена. Шадхар намеренно поворачивает его к Варрику именно этой гранью, намекая, чем именно сотрудничество может быть выгодно скупщику.

— Нас интересуют ваши наблюдения в “Хромом крабе”, — говорит шадхар. — Особенно те, где в таверне появлялись странные люди.

Варрик вздыхает с видом человека, которого вынуждают объяснять очевидное не самым сообразительным детям.

— В портовом городе все через один странные, — пожимает плечами скупщик.

— Это не ответ, ноар Варрик, — жестко говорит Кайан. — Мне не очень хочется объяснять очевидные вещи.

Варрик откидывается на спинку стула и впервые позволяет себе посмотреть прямо на него.

— Мне дорога моя жизнь, ноар Рад’Исент, — говорит он. — Те, кто за этим стоит слишком высоко ценят тайны.

— И низко чьи-то жизни, — кивает шадхар. — Даже если это относится ко всему городу целиком.

Эта фраза падает с силой каменного валуна. Варрик бледнеет, хотя я уверена, что лишь отчасти понимает весь масштаб угрозы. Напряжены все до единого за столом.

У стойки вдруг звякает разбитая посуда. Мужчины сосредоточены на разговоре, но я оборачиваюсь.

Та самая девочка стоит возле прохода с пустым подносом в руках, а у ее ног блестят осколки глиняной кружки. На полу расползается темное пятно взвара. Девочка побелела сильнее, чем раньше, и прижимает одну руку к груди, сжимая дрожащими пальцами ткань платья.

Мальчишка, работавший у очага, быстро приседает рядом с осколками. Он ей что-то говорит и кивает на боковую дверь. Девочка хочет ответить, но вместо слов у нее выходит короткий сорванный вдох. Она кивает, отдает ему поднос и, почти не поднимая глаз, проскальзывает к боковой двери.

Обернувшись, я заметила, что взгляд Варрика на мгновение скользнул к девочке, а его пальцы сжались в кулак. Но он тут же сделал вид, что ничего не видел, и это его не волнует.

— Мы можем поговорить тут, — произносит Рейнар. — А можем — после официального вызова. Но ведь есть вероятность, что вы до него вообще не доживете?

Варрик проводит языком по губам. Кайан не отводит от него взгляд. Я медленно отодвигаю миску, будто мне стало неудобно сидеть, и поднимаюсь.

Марта замечает первой. Ее пальцы ложатся мне на запястье, но я едва заметно качаю головой.

— Неара Торн, — Кайан резко поворачивается ко мне.

— Сейчас вернусь, — твердо говорю я.

В его взгляде мелькает нечто, что подсказывает, что потом мне хорошо объяснят, почему я неправа. Но оставить девочку без помощи? Это не про меня история.

Мелькает мысль, что это может быть очередной ловушкой, но… Если это не ловушка, то в этот момент я упускаю очень важные мгновения, которые могут стоить девочке жизни.

Я поправляю капюшон, обхожу перегородку и выскальзываю к боковому выходу как можно тише. Больше догадываюсь, чем слышу, что Марта идет за мной. Не оглядываюсь — пусть решают свои проблемы. Я хочу оставаться человеком.

Глава 46

Боковая дверь выходит на задний двор. В нос сразу ударяет вонь от протухшей рыбы и овощей. Я даже не могу сдержаться и прикрываю нос и рот тыльной стороной ладони.

Девчонка цепляется руками за столбик, поддерживающий крышу над крыльцом, но уже медленно сползает. Я подбегаю к ней, хватаю ее под мышки и усаживаю на ступеньки. Нащупываю пульс на тонком бледном запястье — частый, отрывистый. Плохо.

Она судорожно пытается вдохнуть, кожа вокруг губ уже начинает синеть. Но самое главное — она не может выдохнуть, и это самая большая наша проблема сейчас. Нужно снять спазм.

— Смотри на меня, — жестко произношу я, обхватывая лицо девочки ладонями. — Сейчас ты будешь дуть.

Она честно пытается сфокусировать на мне взгляд, полный паники. Я вытаскиваю из кармана платок и поднимаю к ее лицу.

— Мне надо, чтобы он двигался, — говорю я. — Сделай это. Я буду считать, а ты дуй. Поняла меня?

Она скорее вздрагивает, чем кивает, но мне этого достаточно.

— Один, — я начинаю считать, девочка пытается выдохнуть, вцепляется пальцами в мои руки и снова делает короткий поверхностный вдох. — Два. Давай, ты можешь. Только выдох. Только выдох. Три.

Платок едва заметно дрожит от слабого толчка воздуха.

— Вот так, — выдыхаю я сама, как будто от этого зависит моя собственная жизнь. — Еще выдох. Четыре.

Девочка мотает головой, из горла вырывается тихий сип. Глаза у нее уже стеклянные от ужаса, а грудь до сих пор не опадает.

— Смотри на меня, — повторяю я жестче, чуть встряхивая. — Дуй. Пять.

На этот раз платок дергается сильнее. Мне самой как будто становится легче дышать.

— Вдох. Хорошо. Еще раз выдыхай, считаю заново. Один.

За спиной хлопает дверь, на крыльце звучат шаги. Марта останавливается рядом и замирает.

— Принеси настойку сонной лозы, — говорю я, не оборачиваясь. — И чайную ложку.

— Поняла, — коротко отвечает Марта и скрывается в таверне.

Девочка снова пытается вдохнуть слишком резко, я перехватываю ее, не давая сложиться пополам.

— Дуй. Заставь шевелиться платок. Два.

Еще один слабый, рваный поток воздуха касается шелка. Потом девочка вдруг кашляет. Сухо, болезненно, зато после него она наконец делает неровный, но полноценный вдох.

— Вот, — говорю я тише, глажу ее по волосам. — Умница. Еще раз. Дуй.

Она всхлипывает, дует. Теперь платок нормально шевелится. Хватка на моих запястьях слабеет, в глазах появляются слезы, и девочка обмякает. Я обнимаю ее и прижимаю к себе, поглаживая по спине, помогая выровнять дыхание.

Снова хлопает дверь, раздаются тяжелые, глухие шаги по деревянным ступенькам.

— Лина, — слышу я сдавленный голос Варрика.

Скупщик, увидев, что девочка дышит, тяжело опускается на ступеньку рядом с нами, опирается локтями на колени и запрокидывает голову, чтобы посмотреть в небо. Я отвожу от него взгляд и нащупываю пульс девочки. Частый, все еще рваный, но уже не такой отрывистый как в самом начале.

Марта возвращается с моим узелком с флакончиками, обходит Варрика и протягивает мне нужный пузырек и ложку. Не чайную, конечно, но хоть что-то.

Не выпуская из рук Лину я капаю несколько капель и подношу к губам девочки, чтобы снять спазм.

— Это нужно выпить, чтобы стало легче, — говорю я, когда она отшатывается.

Лина бросает взгляд на Варрика, тот кивает. Девочка приникает губами к ложке и принимает лекарство.

— У нее такое уже бывало? — спрашиваю я.

Варрик молчит, поджав губы. Я пристально смотрю на него. Кайан и Рейнар появляются на заднем дворе не из таверны, а откуда-то с внешней стороны.

— Идемте, — коротко произносит скупщик. — Поговорим у меня. Лине нужно отдохнуть.

— Па, — сипло говорит девочка. — Я работать.

— Нет, милая, — он встает перед ней на колени. — Они справятся сегодня без тебя. Завтра. Все завтра.

Варрик подхватывает девочку на руки, когда я выпускаю ее из рук.

— Дом с зеленой крышей на север по Пекарской улице, — коротко говорит он. — Постарайтесь сделать так, чтобы вас не видели.

У обоих арканов глаза горят золотом, а зрачки вытянуты в полоску. Но Варрика это не пугает. Он прижимает к себе девочку как самое большое сокровище и, кажется, не видит ничего больше.

— Пропустите его, — тихо прошу я арканов. — Ему сейчас не до побега.

Рейнар и Кайан расступаются, пропуская Варрика с дочерью. Мы остаемся на заднем дворе таверны. Я прислоняюсь спиной к столбику крыльца, Марта стоит рядом, а оба аркана глядят на меня исподлобья.

— Лучше молчите, — говорю я. — Я все равно иначе не смогла бы поступить.

— Если это ловушка, — хмурится шадхар, — я буду разочарован. А когда я разочарован, люди обычно начинают жалеть, что обманули.

— Это его дочь, Кайан, — качаю головой. — Он не рискнет ею.

Шадхар ничего не отвечает, только помогает мне подняться, и тем же путем, что пришли они с де Вольфом, мы выходим на улицу к экипажу.

Дорога до дома с зеленой крышей не занимает много времени — я снова думаю о том, что городок совсем крошечный. Но до самого дома Варрика мы все равно не доезжаем. Мы с Кайаном и Мартой выходим на перекрестке, и Рейнар уезжает с Ониксом и экипажем.

— Через час на ярмарочной площади, — говорит он. — Я как раз посмотрю, что там с портовыми журналами и перемещением кораблей.

— Не словите неприятностей, — усмехаюсь я вслед.

— О, нет, неара Торн, это скорее по вашей части, — смеется де Вольф и подстегивает лошадь.

Мы сворачиваем на Пекарскую улицу и идем на север. Нужный нам дом стоит в небольшом углублении от улицы вместе с еще тремя похожими домами. Но только у одного крыша покрашена грязно-зеленой краской.

Мы даже не успеваем постучать, как Варрик открывает потрескавшуюся и серую от времени деревянную дверь.

— Тише, — хмуро произносит он. — Они спят.

— Они? — вырывается у меня.

Варрик явно еле сдерживает свое желание тут же захлопнуть перед нами дверь. Но он действительно не любит быть никому обязанным, а перед нами у него уже два долга.

Кайан заходит первым, оттесняя меня своим плечом, и только убедившись, что внутри нас не поджидают зубастые чудовища — хотя люди в этом мире могут быть страшнее, — впускает меня следом за собой.

Марта окидывает помещение цепким взглядом человека, который привык вести хозяйство и отвечать за состояние жилища от и до. В доме тесно, скромно, но чисто. Выскобленные полы, занавески с заплатками, но явно не оттянутые тоннами пыли, застиранная, но аккуратная скатерть.

В углу, на деревянной кровати полусидя спит Лина с влажной тряпицей на лбу. Варрик садится на стул рядом с дочерью и всем видом показывает, что в случае, если мы разбудим девочку, он за себя не ручается.

Мне же в нос бьет характерный запах болезни и лекарств. Не из-за Лины, болезнь совсем другого рода. И только теперь я замечаю занавеску, которая отгораживает вход в отдельную комнату. На Варрике не только дочь, за которой нужен уход. Здесь еще кто-то.

В голове всплывает, что Варрик покупал у матери Элис мазь от ревматизма. Не просто же так.

В тишине очень громко раздается лающий кашель, а Варрик напрягается, прикрывает ладонью глаза, и кажется, что вот-вот сдастся под тяжестью всего мира.

— Как Лина? — спрашиваю я.

— Лучше, — отвечает он, поднимая на меня усталый взгляд. — Если заснула, значит, приступ отступил.

— Это часто?

— Со временем становится все чаще и сильнее, — признается он после недолгой паузы. — Но ведь вы не об этом пришли сюда поговорить?

Он указывает на три стула около стены и кивком предлагает садиться. Кайан ставит стулья ближе, дожидается, когда присядем мы с Мартой и только после этого садится сам.

— Там… Пришли с пенсией? Из конторы? — доносится сип из-за занавески.

Варрик встает, пересекает комнату и прячется за занавеской.

— Нет, отец, по моим делам, — доносится до нас едва слышно. — С пенсией, наверное, завтра придут. Спите.

— Да. Наверное.

Снова раздается кашель. Варрик появляется спустя несколько секунд и возвращается на свой стул, не поднимая на нас взгляд. Сейчас в нем лишь тень того человека, который уверенно держался при опасности быть обнаруженным на мошенничестве или который собирался отказаться говорить с арканами.

Скупщик прятал свои проблемы от лишних глаз, но сейчас мы, совершенно чужие люди, видели его слабость. Мне стало неудобно, что я вот так ворвалась в его жизнь. И в то же время сердце сжималось от сочувствия. Я даже готова была простить ему то, что он сбивал у графини цену.

— Спрашивайте, — произносит Варрик чуть слышно. — Только быстро.

46.1

— Нет. Сначала я хочу понять, что с Линой, — говорю я.

Варрик морщится, как будто я наступила ему на ногу. Молча меняет компресс на голове Лины.

— У нее подобное с рождения, — говорит скупщик. — Как вы понимаете, денег на лекаря у нас нет. Но однажды мы ездили в Фортаун в призрачной надежде, что нам смогут помочь.

— Не смогли?

— Нет. Но намекнули, — Варрик презрительно хмыкает, — что лучше бы нам сидеть молча и терпеть. Потому что это не просто болезнь. Это действие шахт.

— Шахт? — удивляюсь я.

Кайан молча слушает, но я вижу, что он запоминает каждое слово.

— Их. Мой тесть, — Варрик кивает на занавеску, — всю жизнь проработал на добыче эфиролитов. В шахтах. После вахт возвращался домой в грязной одежде, на которой была пыль. Моя жена, которая с детства жила с этим, была слабой. А дочь… Лина такой уже родилась.

Варрик отводит глаза к печи.

— После родов жена так и не оправилась. Кашляла, мерзла, быстро уставала. Но работала, как могла: шила, вышивала. Все работают, неара Торн. У нас иначе нельзя. Потом ее не стало.

Варрик теребит манжету. Я смотрю на Лину. Девочка спит, чуть приоткрыв рот.

— Но об этом, конечно, молчат? — спрашиваю я. — И компенсацию не платят?

“И пенсию”, — добавляю я мысленно, понимая, что ждет старик.

— Почему же? — усмехается Варрик. — Мешок угля и оплату похорон.

Я поворачиваюсь к Кайану, глаза которого меняют цвет с золота на лед — и обратно. Впервые вижу в нем настолько противоречивые эмоции.

— Поэтому Лина работает? — уточняю я.

— Лине двенадцать, но она знает цену лекарств и хлеба. Она упряма не меньше матери, и сама нашла работу. Я сначала пытался ее остановить, но…Так она хотя бы на глазах, неара Торн, — отвечает скупщик. — Ей или я помогу, или за мной отправят, если вдруг в этот момент меня нет. Дома ей не поможет никто.

Мне нечего сказать в ответ: слова сочувствия не только бессмысленны, но и оскорбительны.

— Я не хороший человек, неара Торн, — произносит Варрик. — Я занимаюсь тем, что приносит быстрые деньги, но не убивает. Потому что если я умру, то помочь им будет некому. Теперь вы понимаете, почему я не горю желанием говорить?

Снова становится тихо, так что слышно тяжелое дыхание старика за занавеской.

— Увы, ваше молчание не сохранит жизнь, — говорит Кайан. — Те, кто стоит за этим всем не собираются оставлять в Гримспорте ни одной живой души, которая могла бы что-то рассказать.

Варрик кивает, смотрит на Лину.

— То, что помимо добычи эфиролитов в разломе есть еще что, я понял довольно давно, — говорит он. — Когда к нам забредали парни, оравшие, что у них есть дикие камни. Потом их находили в канаве с ножом в брюхе. Конечно, без камней. Но я скупщик, какое мне до этого дело, правда?

— Что-то поменялось? — уточняю я.

— Мне отсюда не уехать, — Варрик обреченно пожимает плечами.

Кайан подается вперед и опирается локтями на колени.

— Время от времени к хозяину “Хромого краба” наведывалась троица. Все в дорожных плащах и капюшонах. Сначала редко, потом чаще, — говорит скупщик. — А после того, как Крауг в один вечер орал на весь “Краб” что проиграл себя, перестали появляться совсем. Зато он окончательно стал завсегдатаем.

Черты лица шадхара заостряются, он становится еще больше похож на хищника на охоте.

— Вы помните, как они выглядели?

— Как три фигуры в плащах. Идентичные. За исключением того, что только под одним плащом был кто-то высокого происхождения.

— Почему вы так решили? — переспрашивает Кайан.

— Шадхар, — говорит Варрик, как будто ему приходится объяснять само собой разумеющееся. — Можно иметь такую же выдающуюся фигуру, как у арканов. Но никогда не повторить этой уверенной и гордой походки и разворота плечей.

Марта одобрительно хмыкает, соглашаясь.

— Почему вы связываете ту выходку Крауга и исчезновение людей в капюшонах? — продолжает допрос Кайан.

— Потому что после этого момента Крауг почти бросил играть и стал появляться время от времени в компании с одним из портовых грузчиков и с капитанами отходящих судов, — объясняет Варрик. — Если вы ждали чего-то конкретного, то увы. Я не могу вам этого дать. Я вижу только то, что вижу случайно. Слышу — так же. Мне выгоднее быть слепым, глухим и немым, вы же понимаете.

— Понимаю, — кивает шадхар. — Еще что-то?

Варрик замолкает и отводит взгляд, словно сомневается.

— Однажды Лина убиралась в отдельной каморке в таверне, — говорит он. — Она понятия не имела, кто там сидел, но с восторгом принесла оттуда обрывок белой бумаги. Все мечтала на ней что-то особенно красивое нарисовать. Я сказал ей выбросить, но я знаю, что она сохранила.

— Бумаги? — напрягается Кайан.

Варрик снова морщится, встает и достает из-под матраса кровати белоснежную бумагу, точно такую же, как обрывок, что мы нашли в документах отчима Элис. На этом клочке также нет вензеля, да и вообще каких-либо надписей. Но он составляет пару нашему.

— Я попрошу ноара де Вольфа принести бумагу для рисунков Элис, — произносит Кайан. — Эту мы заберем с собой.

Варрик встретил его взгляд и не отвел.

— Вы правда думаете, что я поверю аркану на слово?

Кайан не ответил сразу. Я видела, как напряглись его пальцы на краю стола, но голос остался ровным.

— Ваше право. Еще один вопрос: ходила ли Лина куда-то сегодня? Или весь день провела в таверне?

— Ее посылали в Храм с пожертвованиями, — отвечает скупщик. — Больше она никуда не ходила.

— Это было непосредственно перед приступом? — теперь уже уточняю я.

Варрик не отвечает, потому что не связывал до этого два факта, а Кайан внимательно прислушивается. Он понимает, к чему я спросила.

Я достаю из корзинки маленький флакон с сонной лозой и кладу на стол.

— Это для Лины. Не больше трех капель, лучше на ночь, — инструктирую я. — И постарайтесь исключить контакты с дикими эфиролитами. А еще…

Я на несколько секунд замолкаю, но потом все же продолжаю.

— Вы сами понимаете, что болезнь вашей дочери связана с неконтролируемым воздействием диких эфиролитов. Но мой отец… Он пытался найти лекарство от этого. Не хочу вас обнадеживать, но если у меня выйдет, я приложу все усилия, чтобы помочь Лине.

Пустые обещания и надежды иногда слишком сильно ранят. Но не дать эту надежду тому, кто готов для своей семьи на все — еще хуже.

Варрик смотрит на меня, потом флакон. Я поднимаюсь, Кайан и Марта следом за мной.

— Сколько? — хрипло спрашивает Варрик.

— Нисколько.

— Я не люблю быть должен.

— Я знаю. Считайте это платой за разговор, — говорю я.

Кайан направляется к двери первым.

— Портовый грузчик — Лоран Штейн, — вслед нам произносит Варрик. — Я не уверен, что он будет говорить. Он хромает на левую ногу и всегда напивается в пятницу. А еще перед отливами хозяин таверны отправляет мальчишку к проклятому складу у причала. Мальчишка думает, что носит сторожу счета за рыбу.

Шадхар оборачивается через плечо и кивает. Я улыбаюсь скупщику и пытаюсь вложить в эту улыбку максимум своего желания поддержать.

Мы выходим так же, как вошли. Только к месту встречи с Рейнаром идем задними дворами. Да, через грязь и дурной запах, зато меньше вероятности, что подвергнем опасности Варрика.

46.2

После дороги какими-то грязными закоулками обувь хочется просто выбросить, а платье обрезать как минимум по колено. Марта тихо бубнит себе под нос, прикидывая сколько щелока придется извести на стирку. И это все здорово отвлекает от тяжелых мыслей о Лине и о том, что так наверняка живет половина Гримспорта.

О них некому позаботиться, они добывают деньги не только своим трудом, но и жизнями. Порой, не только своими, но и семьи. И всех все устраивает.

Хотя нет, не всех. Кто-то хочет еще больше, поэтому ведет гораздо более грязную игру и считает чужие жизни разменной монетой.

Когда мы выходим из очередного переулка на более-менее людную улицу, я поскальзываюсь, и шадхар тут же ловит меня, прижимая к себе так, будто всю дорогу только этого и боялся.

— Спасибо шадхар Рад’Исент, я помогу госпоже, — Марта мягко оттесняет его, напоминая о слухах и их опасности для нас.

Кайан с неохотой отпускает меня, следя глазами и останавливаясь на руке, которая сейчас напоминает о себе все сильнее. До самой площади Марта не выпускает мой локоть из рук. Я снова позволяю ей помочь, потому что для нее — это способ успокоиться и чувствовать, что она хоть что-то контролирует.

На площади многолюдно. Несмотря на то, что солнце почти село, Гримспорт все еще не собирается засыпать. Дети ходят с лотками: кто-то с жареными орехами, кто-то с какой-то выпечкой, кто-то с побрякушками.

Продавцы не кричат, чтобы активно зазывать к себе. Местные и так знают, у кого что, а приезжие здесь бывают редко — только моряки, которые предпочитают оседать где-то в портовом кабаке или в том же “Хромом крабе”

Рейнара мы замечаем у лавки старьевщика на углу с улицей, отходящей к порту. Экипаж стоит как раз на ней. Оникс, привязанный у козел, встречает нас недовольным фырканьем и бьет копытом по камню.

— Вы почти опоздали, — говорит Рейнар, щелкая крышкой карманных часов.

— Ты сам только пришел, — усмехается Кайан. — Когда мы были на той стороне площади, ты только достал свои часы. Обычно тебя хватает не больше, чем на пять минут.

Де Вольф язвительно выгибает бровь:

— Может, я не первый раз смотрю?

— После первого раза обычно не убираешь, — отвечает Кайан. — Смог найти что-то?

Рейнар кивает на лавку.

— Там потише будет, — говорит он.

Мы заходим внутрь. Де Вольф даже не пытается сделать вид, что собирается что-то покупать. Сам старьевщик, мужчине лет сорока в поношенной жилетке и с пенсне на носу лениво кидает на нас взгляд и скрывается в глубине лавки.

Рейнар собирается начать, как в дверь просовывает голову какой-то конопатый мальчуган. Кайан поворачивается и произносит одно короткое “Уходи”, и мальчишку как ветром сдувает.

— Гримспорт следит за вами, — говорит Рейнар.

— Не прибедняйся, — отвечает Кайан, — за тобой тоже.

— И мне это нравится, — парирует де Вольф. — Отвлекаясь на меня, они пропускают много важного. Скупщик начал говорить?

Кайан бросает на меня сосредоточенный взгляд, потом переводит его на занавеску, за которой скрылся старьевщик. Как будто убедившись в чем-то, он пересказывает результат нашего разговора с Варриком.

Рейнар кивает, принимая все к сведению. Непривычно видеть его без коронной насмешливости, но, похоже, на это ни времени, ни сил уже не остается.

— К журналам малых ночных выходов меня не подпустили. Старший писец сначала сделал вид, что не понимает, о чем я говорю, потом вспомнил, что один журнал у надзора, второй на сверке, третий с утра ищут. Именно тот, где должны быть лодки, баркасы и мелкие перевозки мимо основного досмотра.

Я устало тру лоб здоровой рукой.

— Как вовремя они его потеряли.

— Те, кому надо, умеют это делать вовремя, — спокойно говорит Рейнар. — К складам я отправлю кого-то, Коготь. В порту говорят, что один из кораблей задерживается с выходом уже несколько дней. Сначала говорили про починку мачты, потом — про какую-то болезнь на судне, но все это только слухи. Никаких официальных записей.

— А выйти должен был перед новолунием? — уточняет Кайан.

Де Вольф кивает.

— Еще поговаривают, что грузчики регулярно закатывали праздник в кабаке. Примерно раз в месяц. Всем выпивку покупали. А в этом месяце не было, — говорит он перекладывая трость из одной руки в другую. — Люди недовольны.

Я не сдерживаю нервного смешка. Недовольны тем, что нет халявы? Вместо благодарности — злость. Это нелогично и в то же время так понятно. Природа человеческая везде одинакова, похоже.

— Даты? — жестко спрашивает Кайан.

— Сходятся с сильными отливами. И с закупками “Морского бриза”. Что не удивляет.

Все сходится. Схема выстраивается. Но почему-то проще не становится: все доказательства слишком косвенные, говорить никто не будет — не смогут просто.

Я скольжу взглядом по старым, странным вещам на полках: песочные часы, какая-то толстая книга в засаленном переплете, набор перьев с металлическими наконечниками. Детали чьих-то жизней, которые по той или иной причине оказались тут. Вот все участники контрабанды сейчас такие же молчаливые свидетели, которых просто использовали.

— Я останусь в городе, — говорит Рейнар. — Оставь мне Оникса. Если Варрик дал настоящее имя, Лорана нужно искать сейчас. И постараться сделать это тихо.

— Один ты не пойдешь, — отрезает Кайан.

— Коготь, — вздыхает Рейнар. — В конце концов, я не юнец, которого нужно опекать.

Кайан несколько мгновений смотрит на него. По лицу шадхара трудно понять, что он думает, но мне не нравится, как напряглись его плечи.

— Я однажды затащил тебя туда, куда не следовало. Я не хочу, чтобы история повторилась, — говорит Кайан.

Рейнар улыбается краем губ.

— И я до сих пор должен тебе за свое спасение, — отвечает он.

— Рейнар.

Улыбка исчезает.

— Кайан.

Мы выходим из лавки, Кайан отвязывает Оникса, передавая поводья де Вольфу, потом помогает мне с Мартой залезть в экипаж. Когда дверь закрывается, арканы отходят на некоторое расстояние. Я слышу, что они разговаривают, но не слышу о чем. И это меня беспокоит.

Я даже выглядываю, чтобы понять, что эти двое опять от меня скрывают. Но они оба замечают меня, поэтому Кайан возвращается к экипажу, проверяет его со всех сторон, и после этого заглядывает в окно.

— Едем без остановок. Дорога одна, довольно узкая. А кто-то не рад видеть живой и здоровой неару Торн.

Вот это как раз то, что я не хотела бы слышать. Но это по крайней мере честно.

— Постарайтесь доехать до поместья спокойно. Хотя бы в виде эксперимента, — ободряюще говорит Рейнар, машет рукой и направляет Оникса к площади.

Кайан садится на козлы, и спустя несколько мгновений экипаж трогается, унося нас от площади к выезду из города. Марта молча сидит рядом и успокаивает себя только тем, что сжимает обеими руками мою ладонь. Я напряженно смотрю, как мимо сначала пробегают редкие мастерские, потом бедные дома, а потом появляется лес.

Я даже успеваю понадеяться, что все действительно пройдет хорошо, когда экипаж резко тормозит. В окне — бушующее Стальное море, мрачные сумерки и ветер. Самое узкое место на дороге перед подступающим почти к самому обрыву лесом.

Раздается взволнованное ржание лошади, экипаж дергается. А потом воздух рассекает несколько ярких сиреневых вспышек, отдающихся глухими ударами по обшивке экипажа.

— От окон! — рявкает Кайан.

Один камень влетает в окно и падает прямо у моих ног.

Дикие эфиролиты.

— Кайан! — я вскакиваю и распахиваю дверь.

Глава 47

— Куда вы?! — Марта хватает меня за юбку и тянет обратно.

— Выкиньте камень в окно к обрыву, — обернувшись кричу я экономке. — А потом прячьтесь.

Я дергаю подол платья и спрыгиваю из экипажа. Тут же поскальзываюсь на корке льда на замерзшей лужице, но успеваю зацепиться за подножку.

— Назад! — бросив на меня затуманенный взгляд, рычит Кайан.

Он стоит на козлах. Одной рукой он удерживает испуганную лошадь, а другой держит защиту. Дорога перекрыта поваленным деревом. Вокруг нас — голубая пленка с сиреневыми трещинами от эфиролитов.

— В экипаж, Элис! — хрипло повторяет он.

Даже не отвечаю ему, потому что сейчас точно слушать его не буду. Краем глаза замечаю движение, и успеваю пригнуться. Сиреневое свечение пробивает тонкую, практически прозрачную голубую защиту и врезается в стенку экипажа над моей головой.

Еще два падают справа и слева. Я успеваю заметить, как летят еще несколько камней. Кайан рычит, резко разворачивается, и за его спиной раскрываются крылья.

Они распахиваются с гулким хлопком. Темные, с синим отливом, огромные, от вида которых у меня перехватывает дыхание. Кайан закрывает ими бок экипажа как щитом, принимая удар.

Несколько камней бьет в перепонку крыла. Тело шадхара содрогается, но крыльев он не опускает.

Уроды. Мерзавцы. Скоты! У меня в голове один за одним возникают синонимы, как бы я назвала этих гадов. Но это не заклинание, спастись не поможет. Зато я знаю, что поможет.

Я пригибаюсь и собираю с земли все долетевшие до нас эфиролиты в подол. Быстро, как могу. Не все. А потом обхожу экипаж к краю обрыва.

Кайан сейчас использует магию, частично превратился и еще эти камни. Это уже не просто головная боль. Скорее, ощущение, что черепную коробку пытаются вскрыть ломом и одновременно выворачивают все тело наизнанку.

И черта с два он заставит меня сейчас залезть в экипаж, оставив его один на один с этими гребаными камнями. Скидываю дикие эфиролиты с края в бушующую бездну. Вздрагиваю, когда понимаю, что рядом еще кто-то.

— Марта? — ахаю я.

— Неужели вы думали, что я буду прятаться?

Киваю, и иду обратно. Собираю. Раненая рука саднит так, что пальцы еле держат. Под задним колесом, почти вплотную к ступице, застрял крупный камень. Я пробираюсь к нему. И тут из леса летит новая россыпь.

Кожаные крылья снова прикрывают нас, но это большее, на что сейчас способен Кайан. Пока слишком много камней рядом. Эти твари знают о слабости шадхара. Это не случайная тактика.

Носком ботинка выковыриваю крупный эфиролит из-под колеса, Марта собирает несколько маленьких. На земле остается прямо совсем мало эфиролитов, когда Кайан не выдерживает. Его колени подгибаются, а крылья опускаются.

Из леса доносится несколько отрывистых команд, и стенку экипажа прошивает арбалетный болт. Потом еще один. И еще. Кайан глухо выдыхает, а потом цедит сквозь зубы:

— Бегите…

— Марта, к обрыву, — командую я.

И мы снова оттаскиваем камни, спихивая их в море. Кажется, я даже успеваю заметить момент, когда Кайан начинает подниматься. Только вот из леса раздается свист, а потом из сизой дымки между деревьями появляются фигуры в черных плащах, больше похожие на тени, чем на людей.

Я не успеваю их всех сосчитать. Лошадь дергает экипаж, но Кайан выпускает вспышку света, и она замирает. Тени тоже замедляются, словно замешкавшись.

— Он еще в сознании, — слышу я крик одного из нападающих.

— Так исправьте это, — отзывается другой.

И фигуры ускоряются.

— Прячемся, — хватает меня за руку Марта. — Сейчас мы будем только мешать.

— Но… — я готова кинуться на помощь шадхару.

— Под экипаж, — коротко мотает головой экономка.

Мы снова залезаем под днище экипажа, вжимаясь в холодную землю. Я подползаю ближе к самому краю, чтобы хотя бы частично видеть, что происходит.

Кайан разворачивается лицом к теням. Край правого крыла изодран в лохмотья. В перепонке левого — дыры. А из спины… торчит болт. Шадхар резко выдергивает его из себя и откидывает в сторону.

Я инстинктивно дергаюсь помочь, но в этот раз Марта крепко держит меня, прижимая к себе.

— Кайан, — беззвучно выдыхаю я.

— Верьте в него, Элис. И просите Хранительницу о помощи, — раздается шепот Марты у самого уха.

Верить… Да я сейчас во что угодно готова поверить, лишь бы Кайан справился. Лишь бы мы спаслись.

За секунду до того, как на Кайана опускается первый клинок, он целиком покрываеся синей чешуей, еще больше вырастает в размерах и почти теряет человеческое обличье. Не вижу его лица, но и бугрящихся мышц, огромных когтей на лапах и утробного рыка хватает, чтобы понять, что он выпустил свою вторую сущность.

Один клинок скрежещет по чешуе, второй Кайан останавливает еще в полете. Раздается влажный хруст. Человек вскрикивает, но шадхар уже отбрасывает его в сторону, словно тряпичную куклу. Третий пытается обойти аркана, чтобы добраться под экипаж. Нно Кайан хватает его лапой поперек туловища и просто ломает.

Хрип. Тело падает уже неподвижно, совсем рядом с колесом. Марта зажимает себе рот ладонью. Я не могу и пальцем двинуть. Просто смотрю.

Это страшно, но только благодаря этому мы еще живы.

В Кайана врезается еще один болт, он отшатывается, заваливаясь на экипаж, но быстро возвращает равновесие.

— Никого не оставлять в живых, — доносится до меня команда.

— Как пожелаете, — почти не разборчивым рыком отвечает Кайан.

Он замирает всего на мгновение, вытаскивает из себя и этот болт. А потом делает всего одно движение когтистой лапой. Направленная зрывная волна сметает и людей с криками боли и хрустом, и деревья с треском, и камни.

Нас оглушает тишиной. Не той, которая не звучит. Она звучит ревом моря, скрипом деревьев и шумным дыханием. Той тишиной, когда понимаешь, что нет человеческих шагов и приказов. Нет звона стали и свиста арбалетного болта. Нападение закончилось.

Кайан снова падает на колени. Я вырываюсь из рук Марты.

— Не подходи, — рычит он.

— Да пошел ты… со своими приказами, — резко отвечаю я и успеваю подхватить его от падения.

— Элис.

Он медленно возвращается к человеческой форме, и вся его одежда пропитана кровью. Кайан закашливается и вытерев с губ кровь, заставляет себя подняться.

— Залезьте в экипаж, — отрывисто произносит он и, пошатываясь, подходит к козлам.

— Элис, — тихо говорит Марта, направляя меня к карете. — Не спорьте. Не сейчас.

Я молчу.

Ирония в том, что после применения магии того дерева, которое лежало поперек дороги, теперь тоже нет. Кайан садится на козлы. Я хочу потребовать, чтобы он ехал внутри, чтобы лошадью правила Марта или я, или вообще чтобы мы подождали Рейнара. Но это все абсурд. Да поможет нам Хранительница.

Дорога до поместья кажется бесконечной.

Лес тянется и тянется. Сумерки окончательно густеют, превращаясь в ночь. Один раз лошадь спотыкается, и экипаж дергается так резко, что Марта вскрикивает. Кайан удерживает. Пока мы не останавливаемся у Блан-на-Кара.

Кайан спускается с козел и словно на автопилоте останавливается у дверей.

— В дом, — произносит он. — Двери запереть. Бенджи не выпускать. Бродягу…

— Кайан. Хватит, — останавливаю его я.

На его губах появляется неестественная искривленная улыбка. В холле нас встречает Бенджи, за ним появляется Бродяга. Енот открывает рот, чтобы что-то сказать, но так и замирает с открытым ртом.

— Марта, горячую воду, чистую ткань, мою настойку, — говорю я.

С остальными разбираться буду потом.

— Я аркан, Элис, — не оборачиваясь, говорит Кайан, поднимаясь по лестнице. — На нас заживает само.

Я не спорю, просто иду следом. Потому что заживает, да. Но не тогда, когда магия выжигает изнутри и губит сильнее, чем любое оружие.

С каждым шагом я все ближе к Кайану, а у его комнаты вообще оказываюсь прямо за его спиной. Переступив порог своей комнаты, Кайан на миг замирает, разворачивается, собираясь закрыть передо мной дверь и… падает.

47.1

Я успеваю его подхватить, но наши весовые категории оказываются слишком разными. Я Оседаю на пол вместе с ним и максимум что у меня выходит — это сделать так, чтобы он не ударился головой. С его губ срывается стон, и Кайан тут же пытается встать.

— Заживает само, ага, — язвлю я. — Лежи.

Меня злит его упрямство и в то же время я понимаю, что если бы не оно, мы бы не добрались до особняка.

— Неара Торн, — хрипло, очень тихо произносит он, — если вы сейчас…

Кайан смотрит на меня, но, кажется, не может сфокусировать зрение. И это пугает меня гораздо больше, чем то, что он упал.

— Если ты сейчас решишь мне что-то приказывать, я… — и не могу придумать, что я сделаю. — Кайан, ты справился. Мы сейчас в безопасности. Пожалуйста, позволь… Позволь позаботиться о тебе.

Шадхар прикрывает глаза, тяжело дышит, но не спорит.

— Ух ты! Кто-то снял… защиту? — рядом внезапно возникает Бродяга.

Вся его шутливость исчезает, как только он видит Кайана. Понимает, что защита от проникновения исчезла просто потому, что у шадхара нет сил ее поддерживать.

— Позови Бенджи, срочно, — говорю я. — А потом следи за поместьем. Сейчас ты наши глаза и уши. Если кто-то приблизится — мы должны сразу же об этом знать, ты меня понял?

— И крыса не прошмыгнет, — кивает енот и исчезает.

Конечно, ждать от него, что он заметит чужих бессмысленно, но хоть что-то.

— Кажется, кто-то решил командовать вместо меня? — закашлявшись, произносит Кайан.

Он открывает глаза и дотрагивается пальцами до моей щеки. Они холодные. Я обхватываю его ладони своими и пытаюсь согреть. Как будто это поможет. Учитывая, насколько его одежда залита кровью — он потерял ее слишком много.

Бенджи появляется вместе с Мартой. Замирает на пороге, глядя круглыми от шока глазами на нас, и бледнеет.

— Госпожа…

— Помоги мне перетащить его на кровать, — говорю я. — Быстрее.

Бенджи подхватывает его с одной стороны, я — с другой, Марта — стаскивает покрывало с кровати. Я честно стараюсь делать все аккуратнее, но то, что в бою было его преимуществом, сейчас оказывается для нас отдельной проблемой.

Кайан издает сдавленный стон, когда мы опускаем его на кровать. Кажется, в этот момент шадхар на несколько мгновений теряет сознание, но потом снова с трудом открывает глаза. Молчит.

За нами тянется темно-бордовый кровавый след. Я зажмуриваюсь на несколько мгновений, чтобы не видеть, но даже этот вид остается перед моим мысленным взором.

— Бенджи, принеси мне из лаборатории стилет, гель из ледяного шипа, настойку из мха и спирт, — приказываю я. — И никого, кроме де Вольфа, не впускать. Что бы ни говорили.

Паренек бросает на меня взгляд, потом на Кайана, кивает, пятится, а потом бегом исчезает в коридоре.

— Марта, принеси ножницы, — говорю я и тяжело сглатываю, глядя на пропитанный кровью, местами в клочками порванный камзол шадхара. — Снять нормально мы его сейчас не сможем.

Экономка возвращается быстро. Безжалостно срезаю сначала камзол. Он отходит еще нормально. А потом приступаю к рубашке, и понимаю, что тут придется нелегко — ткань прилипла к ране, частично присохла к краям. Закусываю губу.

Кайан слабо перехватывает мою руку, когда я сжимаю ткань, чтобы вспороть рубашку.

— Элис, — в голосе звучит беспокойство.

— Кайан, я видела, как из тебя торчали болты, как ты выдергивал их из спины и продолжал драться, — говорю я. — Неужели ты думаешь, что я оставлю эти раны необработанными?

— Б-болты? — ошарашенно переспрашивает вернувшийся Бенджи.

— На нас напали на обратной дороге, — спокойно объясняет Марта, помогая мне с рубашкой. — Если бы не ноар Рад’Исент, вряд ли бы мы вернулись.

Бенджи чуть не роняет все, что принес, но хотя бы вовремя собирается и кладет на столик у окна.

— Я… — он закашливается, когда замечает раны шадхара. — Но почему?

Я только веду плечом, стараясь не отвлекаться, потому что любое неправильное движение причиняет Кайану дополнительную боль.

— Кто-то очень не хотел нашего возвращения, — Марта отгораживает собой шадхара от Бенджи. — Все очень сложно. А теперь иди. Нужна еще горячая вода.

Паренек стоит еще несколько секунд, прежде чем сдвинуться с места. Потом спотыкается, чуть не падает и уходит.

— Не смотри на меня так, — глухо говорит Кайан.

— Как? — сипло спрашиваю я, глядя на глубокую рваную рану на боку.

И входное отверстие болта. Второго. От первого — на спине, его пока не видно. И три глубокие царапины поперек живота. Кажется, у него не осталось живого места.

— Как будто ты… испугалась.

Я смотрю в его глаза, в которых даже небольшого золотистого отсвета нет. Холод льда и боль.

— Ну что ты, — натягиваю улыбку. — Ты знаешь, что меня пугает. И это явно не вид крови.

Приходится силой удерживать это выражение лица. А внутри растекается отчаяние. Потому что с такими ранами в моем мире отправляют к хирургам. Потому что даже там профессионалы не гарантировали бы выздоровление. Потому что мне останется уповать только на местных богов, мои почти бесполезные в этой ситуации лекарства и его арканью природу.

И это все — слишком малая надежда для меня.

— Верь в него, — Марта кладет на плечо мне руку. — И в себя. А боги… они не могут быть против нас. Не сейчас.

Я заставляю себя вдохнуть. Потом еще раз.

— Марта, нож. Чистый. Потом прогрей ткань у огня. Не вплотную, просто чтобы была сухая и теплая. Мне нужен гель из ледяного шипа. И спирт.

— Сейчас, — коротко отвечает она.

Кайан дергается, когда я касаюсь краев раны.

— Болт вышел чисто? — спрашиваю я.

— Я не рассматривал.

Он усмехается, но усмешка тут же ломается от боли. Я бы хотела успокоить его. А лучше — себя. Только я теперь знаю, что буду видеть в ближайшее время во снах. Если, конечно, они будут.

Просто беру чистую ткань, смачиваю водой и начинаю промывать кровь. Руки дрожат. Кайан молчит, только пальцы на покрывале сжимаются.

— Можешь ругаться, — говорю я. — Но не смей отключаться. Слышишь? Смотри на меня.

Кайан открывает глаза. С трудом. Я промываю раны так осторожно, как могу. Вода в тазу становится совсем красной от крови. Шадхар даже не шипит, только дышит чаще.

— Марта, еще воды.

Она кивает, уходит. Я продолжаю монотонную работу, задерживая дыхание вместе с Кайаном.

Дверь открывается, я думаю, что пришла Марта, но это оказвается Рейнар. Он останавливается у двери с ярко блестящими золотыми глазами. На нем дорожный плащ, подол в грязи, волосы растрепаны ветром.

— И вот как тебя оставлять одного, Коготь? — тихо говорит он.

— Иди ты, — только и может ответить Кайан.

Рейнар закрывает дверь и подходит ближе. Он несколько секунд молчит. Потом опускается на стул у кровати и проводит рукой по маске.

— Я могу чем-то помочь? — выдавливает из себя он.

47.2

Я опускаю тряпку в таз и медленно поворачиваюсь к де Вольфу. Наши взгляды пересекаются. В его глазах я вижу отражение всего того же, что бушует во мне, и такой же страх признаться себе в беспомощности.

— Я не уверена, не осталось ли обломков болта в ранах, — честно признаю я. — И лезть в них руками будет тоже небезопасно.

— В ранах? То есть болт был не один? — усмешка Рейнара выходит царапающей.

— Два, — отвечаю я. — Вторая на спине, я до нее еще не дошла.

Де Вольф тяжело вздыхает и отставляет в сторону трость. Он смотрит на таз с кровавой водой, на то, как тяжело поднимается и опускается грудь Кайана, на испарину на его коже.

— Я могу попытаться проверить это с помощью эфира, — говорит он. — И… прижечь края раны, иногда это помогает запустить процесс восстановления у арканов. Когда нужно срочно. Но это сработает только если у тела Когтя осталось хоть немного сил для использования эфира.

Хороший вопрос, который бессмысленно задавать самому Кайану.

— Делай, — хрипит шадхар.

Что, собственно, и требовалось доказать.

— А если не осталось? — уточняю я.

Рейнар смотрит на шадхара, потом на меня. Долго, пристально.

— Если не осталось, то не поможет уже ничего.

Ну… получается, это выбор без выбора?

— Это больно?

Вопрос глупый, но удержать его у меня не получилось.

— Элис, — тяжело дыша, произносит Кайан. — Я последние годы живу в боли. Привык.

— Кажется, кто-то все еще продолжает делать вид, что неуязвим? — я кладу руку на его лоб и убираю пряди, прилипшие к влажной коже. — Я смажу вокруг раны ледяным шипом. Это должно немного обезболить.

Рейнар кивает и стягивает перчатку со своей левой руки, обнажая шрамы. Я беру гель и обильно наношу на края входного отверстия болта на груди. Кайан молчит, но глаза не закрывает. Я сжимаю его кулак ладонью, и подаю знак Рейнару.

Он поднимает руку над раной и чуть-чуть прикрывает глаза. Из груди Кайана рвется крик, который он сдерживает, его тело дрожит. Кажется, время размазывается в бесконечность.

В итоге Рейнар бросает в таз несколько мелких окровавленных щепок, комнату наполняет запах жженого мяса, а Кайан обмякает на кровати, часто дыша. С другими ранами несколько проще — они не такие глубокие, и в них нет ничего лишнего.

Марта приносит чистую воду и чистые тряпицы. Я прошу де Вольфа прогреть ткань так же, как просила до этого Кайана и заканчиваю с этими ранами. Мы переворачиваем Кайана и обрабатываем раны на спине.

То, что со мной Рейнар и Марта, дает мне сил, дает веру в то, что все получится. Просто не может не получиться.

Когда я закрепляю последнее полотно на теле Кайана, Рейнар помогает придержать его, чтобы поменять постель. Марта сразу же уносит пропитанные кровью простыни и куски одежды, потому что замечает, как у меня сбилось дыхание, когда я на них посмотрела.

— Тебе нужно это выпить, — я подношу к губам Кайана его лекарство от мигрени. — И поспать.

— Тебе идет командовать, — на выдохе отвечает он, морщится, но все же делает глоток.

— Посмотрю, что ты об этом скажешь, когда поправишься, — пытаюсь отшутиться я.

Только перед глазами уже слезы, которые Кайан точно не должен видеть.

— Могу поспорить, что он сделает вид, что не говорил этого, — произносит Рейнар, надевая перчатку. — Я буду на кухне.

Я киваю, поправляю одеяло на Кайане и тоже собираюсь уйти. Но он кладет руку поверх моей. Непривычно холодную, сухую, лишенную знакомой силы.

— Останься, — шепот больше похож на выдох. — Когда ты рядом, дышать… проще.

— Тогда будем дышать вместе, — отвечаю я.

Чистой тряпицей промакиваю пот на его лице и шее, невесомо касаюсь губами лба и сажусь в кресло, придвинутое к кровати так, чтобы от него до Кайана было не больше шага.

Кайан засыпает довольно быстро. Я еще некоторое время смотрю за тем, как он дышит, не кровоточат ли раны, не начинается ли жар. Но нет. Все спокойно. У него даже дыхание хоть и остается тяжелым и свистящим, но немного выравнивается.

Забираю и второй тазик с водой и спускаюсь на кухню. Там, откинувшись на спинку стула и глядя в печь с тлеющими углями, сидит Рейнар. Один.

За окном завывает ветер, бросая крупицы снега в стекло, как будто считает, что тишину в доме надо обязательно чем-то нарушать.

— Марту я отправил спать, — говорит он. — Бродяга следит за тем, чтобы она действительно легла, а не сделала вид.

Я наливаю себе горячего отвара мяты и опускаюсь на стул, опираясь локтями на столешницу. Больше всего сейчас хочется по ней растечься и не двигаться. А потом проснуться и понять, что последние сутки — это все кошмарный сон.

— А Бенджи?

— Парень разумно решил отсидеться у себя, — пожимает плечами Рейнар.

— Отсидеться? — переспрашиваю я.

— Похоже, боится вида крови, — говорит де Вольф.

— А защита поместья? — спустя несколько мгновений молчания уточняю я.

— Все маячки Когтя я взял на себя, как только понял, что они больше не работают, — спокойно отвечает Рейна. — На дороге попросил своих ребят прибраться. И, честно говоря, уже переживал, что не все добрались до поместья.

Я вздыхаю и обхватываю чашку ладонями, как будто это поможет согреть холод в груди.

— Если бы не Кайан, мы бы и не смогли, — голос словно трескается на последних словах.

— Он же полностью выпустил зверя, да?

Я веду плечом и поворачиваюсь к Рейнару.

— Я понятия не имею, — честно говорю я. — Но таким я его еще не видела.

— В полном обороте мы более устойчивы к воздействию диких эфиролитов, но больше эфира прокачиваем через свое тело. Сама понимаешь, что для Кайана это сильный удар, — вздыхает де Вольф. — Поэтому у нас так и различаются шрамы от одного и того же события. Он тогда прикрывал, был в полном форме, а я — только частично.

Он говорит об этом так обыденно, как будто полученные травмы не влияют на их жизнь, как будто это сущая мелочь, о которой и думать-то не стоит.

— Как… Это произошло? — не выдерживаю и задаю вопрос, который меня мучил столько времени.

Де Вольф не смотрит на меня. Только чуть склоняет голову набок, как будто задумывается, стоит ли рассказывать. И мне уже кажется, что он ничего не скажет, как он набирает в грудь побольше воздуха.

— Нас отправили просто уничтожить деревню, — начинает он.

Глава 48

— Нас отправили уничтожить деревню, — повторяет Рейнар, вытягивая ноги. — По переданным нам сведениям там все жители подхватили эфирную лихорадку, и их надо было обезопасить до того, как они разбредутся по окрестностям и начнут нападать на других.

Рейнар трет левой рукой маску, а потом раздраженно стягивает перчатку.

— Прости, я знаю, что это не самое приятное зрелище, но после использования эфира, пальцы теряют чувствительность, — говорит он и растирает правой рукой левую.

— Рейнар, — я поднимаю на него взгляд и отставляю чашку в сторону. — Ты серьезно полагаешь, что меня смущает вид твоей руки? Ты дурак. Это всего лишь кожа, которой пришлось слишком много перенести. Позволишь?

Я открываю ладонь ему, и он не сразу, но протягивает мне руку. Я аккуратно, стараясь сильно не тянуть и не смещать рубцы, разминаю кисть де Вольфа.

— Если Коготь решит не выздоравливать, я сделаю все, чтобы ты согласилась ехать со мной, — шутит он.

— Я это даже комментировать не буду, хорошо? — отвечаю я.

— А мне было бы интересно, что ты ответишь, — вздыхает Рейнар, прикрывает глаза и продолжает: — Знаешь, та деревенька тоже была недалеко от разлома. Только не большого, а малого. Там была почти не действующая шахта. Нам сказали, что в ней произошел неконтролируемый выброс эфира, когда своды обрушились. Волна достигла ближайшей деревни.

Я внимательно слушаю, но даже не зная достоверно, что там произошло, я уже догадываюсь, что было все сложнее.

— Нас было четверо арканов и два десятка солдат-магов, — говорит де Вольф. — Приказ был однозначный: не оставлять в живых никого. Только… Кайан принял решение долететь до деревни, а не добраться верхом вместа с отрядом. Мы все вчетвером оказались в деревеньке на несколько часов раньше, чем предполагалось. Только вот когда мы прибыли на место, все было не так, как в приказе.

Рейнар сглатывает и делает паузу, как будто ему сложно продолжать, как будто все, о чем он рассказывает, все еще происходит в его голове, перед его глазами. До сих пор.

— Деревенька жила своей жизнью. Никакого взрыва, никаких зараженных. Нас встретили с глазами, полными недоумения — что же нас привело в такую глушь? Кайан даже несколько раз сверился с выданными нам координатами.

Его пальцы расслабились и стали теплее. Но все мускулы лица остаются напряжены, а на виске бьется жилка.

— Мы с Кайаном отправились к разлому проверить, что там, — продолжает рассказ Рейнар. — А там были только мертвые тела рабочих. Видимо, тех, кому было уже не суждено вернуться в свои дома после вахты. Нам бы еще тогда догадаться, что не все так просто, осмотреть окрестности разлома внимательнее — наверняка бы нашли такой же незаконный пункт добычи, как здесь. Но мы услышали, как внутри разлома нарастает гул — предвестник выброса.

Рейнар шевелит рукой, и я выпускаю ее, вернувшись за стол. Он надевает перчатку с благодарностью посмотрев на меня.

— Мы кинулись в деревню, чтобы успеть вывезти всех жителей, — Рейнер, кажется, подошел к самой сути произошедшего. — Но нас ждала неожиданность. Те арканы, что были с нами, согнали всех жителей в помещение церкви. Мужчин, женщин, детей, стариков… Всех. И уже готовили контур для ликвидации.

— Но… Они же были здоровы? Как так? — ахаю я.

— Приказ — есть приказ. И им было неважно, что жители все здоровы, что их можно было спасти. Важнее — выслужиться.

— То есть… Они собирались просто всех убить?

— Это же просто люди, — язвительно усмехается Рейнар. — Даже не маги. Так, разменная монета в руках тех, кто держит власть. Кайан, как командир отдал им приказ всех освободить и уводить из деревни. Но что такое приказ генерала, если он противоречит приказу Совета?

— Какая мерзость, — вырывается у меня.

— Это были те, с кем мы прошли несколько серьезных стычек с заболевшими и защиту от набегов диких племен на западе, — говорит Рейнар. — Это решение казалось предательством, тем более, что в ответ на приказ Кайана они приготовили атакующие плетения и сказали, что донесут на его неподчинение, за то, что он ставит страну в опасность.

У меня начинает уже вырабатываться стойкое предубеждение к арканам, кем бы они ни были. Вроде бы те, кто наделен силой и должен по идее защищать этот мир, но по факту идея так и остается идеей. И если бы я не встретила Кайана и Рейнара раньше, чем узнала эту историю, то точно причесала бы всех под одну гребенку мерзавцев и негодяев.

— Мы потеряли время. Стало ясно, что выброс действительно произошел, и вот-вот накроет деревню, — де Вольф прикрывает глаза. — Один из ублюдков все же завершил начатое, активировал плетение ликвидации. Именно в тот момент Кайан полностью выпустил своего зверя и практически собой разорвал контур. А потом до нас докатилась волна.

Мои руки дрожат так, что дно чашки бьется о стол. Я представляю испуганных жителей в церкви и осознание Кайана, что между волной дикого эфира и людьми только он и Рейнер. Если бы он отступил… они все погибли бы. Если бы не от эфира, то от рук арканов, как потенциально опасные для всех.

— Кайан принял основную часть волны на себя, вставив щит, — говорит Рейнар. — Я прикрывал уже за ним, не успев полностью обратиться. Из жителей никто не пострадал. Мы четверо тоже выжили, даже те два ублюдка, которые не рискнули снова попытаться уничтожить людей. А солдаты добрались до деревни, когда все уже закончилось.

И за всем этим рассказом остается одно большое “но” — пострадали именно они. Но на это, как я полагаю, всем было плевать.

— И что случилось потом с деревней?

— Кайан отправил докладную о том, что выброс эфира произошел позже, волна была остановлена, жители — спасены. Спасенных расселили по всей округе, и заткнуть столько ртов было уже невозможно. Тогда Совет объявил операцию успешной, нас с Кайаном — героями, а собственный приказ предпочел забыть. После этого открыто наказать нас было уже невозможно.Поэтому они постарались выставить все так, чтобы прикрыть себе зад. Меня и Кайана отправили в отставку из регулярной армии, но оставили под контролем. Шадхар и ортхар — прекрасные должности, чтобы “герои” все время были на виду.

— А здоровье? Физические последствия?

Я искренне не понимаю, как это все остается без внимания?

— Я, — Рейнар показывает на себя, — немного изменил свой внешний вид. Конечно, моя семья пыталась надавить на Совет, чтобы выяснили, кто передал заведомо ложные сведения. Коготь писал несколько докладных по своим наблюдениям. Но нам быстро намекнули, что если копать дальше, то судьба людей, которые были в нашем отряде, будет незавидной.

— Но что с самим Кайаном? — пытаюсь докопаться я. — Я поняла, что у него что-то типа перенасыщения эфиром?

— Не просто эфиром — диким эфиром, а он искажает каналы, — объясняет Рейнар. — У арканов обычно он не вызывает такие изменения и болезни как у людей. Если, конечно, нам не приходится пропускать через себя целый взрыв.

— И что, никакого лечения против этого нет?

— Я честно говоря, не уверен, что Кайан вообще искал, — признается Рейнар. — По крайней мере, со мной не делился и старательно скрывал ото всех, что страдает от головных болей. Но, возможно, кто-то все же знает об этой его проблеме.

— Какой же он дурак, — выдыхаю я и с громким стуком опускаю чашку на стол. — Как можно так относиться к себе?

На меня словно обрушивается одномоментно все, от чего я пыталась весь день отгородиться. И разговор с Краугом, и попытка убийства, и аптекарь, и Лина с ее болезнью, и это нападение. Но больше всего — страх. Не за себя — за Кайана.

Грудь стягивают невидимые ремни, и дышать становится тяжело.

— Элис, — Рейнар пересаживается на стул рядом. — Еще совсем недавно у Кайана не было желания бороться. После отставки он как будто потерял цель в жизни. И совсем недавно я вновь увидел его живым, чувствующим. Угадаешь, с чем это связано?

Из горла вырывается всхлип. Здоровая рука Рейнара обхватывает меня за плечи.

— Я боюсь, что сделала не все, что могла, чтобы помочь ему, — сдавленно говорю я.

— О, нет, Элис, ты сделала для него гораздо больше, — отвечает де Вольф. — И я могу поспорить, он уже завтра попытается снова приказывать.

Вот теперь я окончательно сдаюсь, утыкаюсь носом в камзол Рейнара и даю волю слезам. Он даже не отпускает своих дурацких шуточек, только аккуратно похлопывает меня по плечу и двет выплакаться. Не знаю, сколько мы так сидим. Когда слезы наконец заканчиваются, Рейнар провожает меня до комнаты Кайана, а сам уходит к себе.

48.1

Я всю ночь прислушиваюсь к Кайану. Проверяю, не открылось ли снова кровотечение, стираю мягкой тряпицей капельки пота. К утру цвет лица Кайана становится здоровее, лоб уже не покрывает испарина, а дыхание окончательно выравнивается, даже свист и хрипы пропадают.

Не искал. Он просто не искал лечение! Боролся с болью, заставлял себя привыкнуть к ней, изматывал себя. И ведь наверняка все это время еще и грыз себя за то, что где-то сделал что-то не так. А сегодня почти добил себя окончательно, потому что иначе погибли бы мы.

— Дурак! — в сердцах шепчу я и прикасаюсь губами к его пальцам.

Я понятия не имею, как выглядят эти магические каналы, отличаются ли они от нервов и сосудов, как их лечить и в чем опасности. Но зато у меня есть записи отца. И золотолист.

К счастью, арканья природа берет свое, и раны затягиваются гораздо быстрее, чем на обычных людях — от мелких царапин на рассвете уже не осталось следа. И я позволяю себе задремать, не выпуская из рук ладони Кайана.

Меня будит тихий шорох открывающейся двери. В спальню входит де Вольф. Прихрамывая, но без трости, чтобы не стучать.

— Элис, если ты будешь не в состоянии держаться на ногах, ты ему не поможешь, — говорит Рейнар.

Он сам явно спал так себе. В его внешнем виде совсем нет привычного лоска — волосы растрепаны, вместо камзола только белая сорочка, распахнутая у горла и жилетка. Но маска и перчатки — на месте.

— Все хорошо, я тут вздремну, — отвечаю я.

— Нет. Ты сейчас идешь к себе, иначе я Бродягу на тебя натравлю, — качает головой Рейнар. — Я останусь с Когтем.

Прислушиваюсь к себе. Можно, конечно, выжать из себя все, а в нужный момент оказаться без сил, но мне они еще нужны. У меня планы на этот день, так что хотя бы два-три часа нормального сна будут в самый раз.

С трудом, оперевшись обеими ладонями на ручки стула, поднимаюсь. Спина болит, порез под повязкой ноет, а в голове как будто тумана нагнали.

— Если он проснется, дай ему настойку, которая на столике лежит. И не позволяй вставать, — оставля де Вольфу наказ. — Себя тоже береги.

Когда я просыпаюсь, комнату заливает яркий солнечный свет, а на столике возле кровати уже стоит поднос с кофе и свежими булочками, дразнящими своим ароматом. Все это подогревается маленьким артефактом с эфиролитом. Вероятно, у Рейнера есть какие-то интересные карманные штуки, о которых он лишний раз не рассказывает.

Я наскоро ем, заглядываю к Кайану, который спит под чутким присмотром в этот раз Марты. Мне дико хочется остаться, обнять шахдара, каждую минуту тратить на то, чтобы убедиться, что он жив.

Но сейчас важнее совсем другое — мне нужно заняться делом. Тем, что я умею лучше всего. И надеяться, что отец Элис был прав, как по свойствам золотолиста, так и по способу эффективного получения из растения действующего вещества.

Поэтому я спускаюсь в лабораторию. Проходя через кабинет, я замираю не несколько мгновений у стола и кутаюсь в шаль. Как будто мне стало зябко без шадхара, склонившегося над документами. Но именно ради него я и должна все сделать.

Распахиваю все шторы, впуская в помещение больше солнечного света. Разжигаю камин и открываю дверь в оранжерею. Ее отремонтированная часть изолирована от той, что пока еще пронизывается всеми ветрами, поэтому в кабинет хлынул не только поток света, но и свежий, но не холодный воздух.

Аромат влажной земли и зелени смешивается с плотным запахом бумаги и пыли, и я делаю глубокий вдох, как будто заставляю себя жить. Жить, как эта оранжерея, которая сейчас преобразилась, и уже не кажется, что она вот-вот рухнет на голову. Жить, как растения, которые выдержали холод приморской земли и леденящие ветра.

Прохожу вдоль рядов с сочными растениями разных оттенков зеленого до самого дальнего стеллажа. Там стоят кадки с молодыми ростками, которые посадили совсем недавно и горшок с тем самым золотолистом. Он вытянулся рядом с эфиролитом, листья стали мясистыми, а прожилки — яркими. Но их мало.

У меня есть надежда, но возможности экспериментов очень ограничены.

— Хозяйка! Я думал, сколько тебя еще ждать? — Бродяга сидит прямо на рабочей поверхности стола и что-то жует. — Что там с шадхаром?

Задав вопрос, он даже замирает, жевать перестает, а глазки-пуговки так смотрят на меня, что сразу становится понятно: этот “меховой воротник” на самом деле переживает за Кайана.

— Так сам бы туда сходил и посмотрел, ты же сейчас можешь — защиты нет, — говорю я, ставя горшок с цветком на стол.

Маленькие черненькие лапки сжимаются на куске сыра, а носик нервно двигается.

— Не хочу, — бухтит енот. — Ему не нравилось, когда я приходил к нему в комнату. Вот я и не буду.

Я вздыхаю, опускаюсь на стул и глажу его по пушистой голове.

— Внешне ему лучше, — отвечаю я. — А вот внутренне… Он использовал много эфира. Я понятия не имею, что сейчас с его магическими каналами и как это скажется на нем самом.

— Шадхар сильный, — кажется, что зверек хмурится. — Вредный, но сильный.

И когда только успел так прикипеть к Кайану?

— Тогда ты мне поможешь?

Енот аж весь подбирается. Засовывает оставшийся кусок сыра в рот и вытирает лапки о свое пузико.

— Ф шем? — шепеляво спрашивает он.

— Мне нужно поменять повязку, а потом — попробовать приготовить новое лекарство, — отвечаю я. — Но сначала — марш мыть руки!

Я растворяюсь в работе. Достаю отцовские заметки и подробно, до самой мелкой подписи снова штудирую их.

Отмеряю золотолист, еще раз проверяю количество и только потом перекладываю в ступку. Листовая пластинка ломается с тихим хрустом. Я взвешиваю ирастираю ее медленно, стараясь не потерять ни кусочка. Кашица получается неоднородной: темно-зеленой по краям и золотистой там, где проходили прожилки.

Откупориваю спирт. В журнале есть пометка, что чем чище качество спирта, тем лучше будет экстракция. Пробовал? Или предположения? Руки снова начинают дрожать.

С этим надо что-то делать. Я ставлю бутылку на стол, прижимаю ладони к холодной столешнице и несколько раз глубоко вдыхаю.

— Хозяйка, ты мне говори, что делать — я сделаю, — Бродяга внимательно заглядывает мне в лицо. — Я не бесполезный. Я очень полезный! Много умею! У меня получится!

— Вместе сделаем. Принеси мне вон тот цилиндр, — отвечаю я.

Заставляю себя сконцентрироваться. Спирт добавляю понемногу, каждый раз тщательно растирая смесь. Нос щиплет, на глаза наворачиваются слезы. Зеленая масса постепенно темнеет, но золотистые частицы не исчезают. Они остаются на стенках ступки тонкими блестящими полосами.

Согласно записям, так быть не должно.

Перечитываю снова и снова и только чудом замечаю приписку на самом краю страницы: перед извлечением дать смеси напитаться.

— Граф, поля придумали не просто так, — бурчу себе под нос.

Бродяга забавно хмыкает. Накрываю ступку стеклом и жду. Я уже начинаю подозревать, что неправильно определила пропорции, когда золотые прожилки тускнеют, а жидкость приобретает прозрачный янтарный оттенок.

Теперь экстракция. Это может быть выстрел в небо. У меня может ничего не получиться. Но даже если так. Я попробую снова.

Я не знаю, окажется ли достаточно одной дозы или лекарство придется принимать курсом. Не знаю и того, как на него отреагируют поврежденные каналы аркана.

У меня есть только гипотезы о лечении и тот, кому это лечение нужно срочно.

— Ты как? — в арке появляется Рейнар.

Я закрываю колбу стеклом. Бродяга исчезает со стола и появляется на плече де Вольфа. У меня не енот, а жук! Как он с арканами задружился, а? Рейнар чуть поднимает руку, чтобы пухлый пушистый зад было проще уместить на ней.

— Я почти закончила средство, о котором писал мой отец. Он, правда, предполагал экстракцию в течение двух суток, но я не готова столько времени ждать, — вздыхаю я и ставлю колбу на водяную баню. — Рейнар, скажи, что все получится?

— И мне тоже это скажи, — вставляет свою шпильку Бродяга. — А то я с ней эту гадость с самого утра нюхаю. Все только ради вредного шадхара!

Де Вольф чешет енота за ухом:

— Тебе я скажу, что верю в твою хозяйку больше, чем в себя. Она в этой ее алхимии слишком умная. — Потом он подходит ближе ко мне и заглядывает мне в глаза: — Сейчас если кто-то и может что-то сделать, Элис, то только ты. Я тут для этого дела… наводил справки о твоем отце. Он был виртуозом лекарственного дела. Еще в академии он предложил два рецепта, которые до сих пор спасают жизни. Не возьмусь судить, что заставило его уехать в родовое поместье, этого нет ни в одном отчете, но если уж чему и доверять — так это его предположениям.

В глубокой зелени его глаз я вижу только искренность и уверенность в его собственных словах.

— Ты мне потом дашь почитать про него? — спрашиваю я. — Так вышло, что я о собственном отце толком ничего и не знаю.

Эта просьба вызывает удивленное выражение лица Рейнара. Он пересаживает енота на полку шкафа и кивает:

— Конечно, знакомиться со своей семьей через сухие отчеты ортхара — интересный способ, но я не против.

Еще около часа, пока колба стоит на водяной бане, Рейнар помогает мне прибраться в лаборатории, потому что Бродяга вдруг вспомнил, что на кухне тоже нужна его помощь. Хорошо, что не в кладовой.

Глава 49

Я сменяю Марту ближе к обеду — она уходит в кухню, а я занимаюсь перевязкой. И то, что я вижу — меня радует. Глубокие рваные раны и отверстия от болтов затянулись настолько, что теперь больше похожи на глубокие порезы, не серьезнее моей раны. Края уже не расходятся, новой крови нет, кожа вокруг чистая, без воспаления.

Еще вчера такие повреждения убили бы обычного человека. Кайану же через несколько дней, скорее всего, останутся только шрамы.

Я промываю раны и накладываю свежие повязки. Проверяю пульс, температуру. Все в норме, кроме одного — он так и не приходит в себя.

Физически тело восстанавливается, а вот сознание отказывается возвращаться. И это пугает даже больше, чем травмы, потому что если с телом я знала, что делать, то как быть теперь — неизвестно.

Я тяжело опускаюсь в кресло и растираю лицо ладонями. Нельзя раскисать. Надо просто что-то делать.

На столике уже стоит маленький пузырек с новой настойкой. У меня нет точной дозировки, одни предположения отца, и совсем никакой гарантии. Да я Кайану ее даже дать толком не могу, потому что он не приходит в сознание!

Падающие из окна лучи солнца отбрасывают блики от поверхности воды в тазике, тянутся дальше и падают на лицо шадхара.

Его пальцы на покрывале сжимаются, между бровями появляется складка. Он пытается отвернуть голову от света и издает тихий стон. Я тут же вскакиваю и задергиваю штору.

— Кайан? — обхватываю его лицо ладонями.

Веки вздрагивают, но не открываются, с его губ срывается шумный вздох.

— Не виноваты… Нельзя… — дыхание становится поверхностнее, чаще. — Элис…

Мое имя на его губах сейчас отдается обжигающей болью в груди. Это кажется чересчур важным. Бесполезно отрицать, что между нами ничего нет — это будет ложь. Но именно сейчас приходит осознание, насколько мы с Кайаном оказались близки.

Снова бросаю взгляд на темный флакон на столике.

Что б тебя, Кайан! Почему именно сейчас, когда мне хочется, чтобы за меня кто-то решил, ты в отключке!

Я набираю в чайную ложку воды, поддерживаю голову Кайана и подношу к его губам, слегка размыкая их, и он сам немного приоткрывает рот. Вливаю в него содержимое. Сначала шадхар никак не реагирует. Потом хмурится и сглатывает. Дыхание не сбивается, он не закашливается.

Я с облегчением выдыхаю: настойку дать можно, он не захлебнется.

Отсчитываю в ложку четыре капли. Меньше расчетной дозы, которую предполагал отец, но я не рискну дать полную дозу на тот случай, если я все-таки ошиблась. Кайан выпивает лекарство так же, как предыдущую ложку воды. Я укладываю его голову на подушку и остаюсь рядом, положив пальцы на запястье.

Я считаю его пульс, но мое сердце, кажется, бьется быстрее и громче. Я всматриваюсь в лицо Кайана, боясь пропустить любое изменение. Сначала ничего не происходит. Я заставляю себя отвлечься — записываю в журнал дозу, время, прошедшее от приема.

Десять минут. Полчаса. Сорок минут. Ничего.

А потом замечаю, как разглаживается складка между бровями. Расслабляются пальцы, сжимавшие простынь. Дыхание становится глубже. Боюсь поверить, боюсь выдохнуть слишком рано.

Дверь тихо открывается, и в спальню входит Рейнар.

— Ты обедала? — спрашивает он.

Мотаю головой и снова обхватываю руку Кайана, отсчитывая биение его сердца.

— Тогда у тебя пульс скоро не будет ощущаться, — шутит Рейнар, а потом переводит взгляд на шадхара и уже серьезно спрашивает: — Как он?

— Его тело почти восстановилось, но его снова мучают головные боли, — вздыхаю я. — М… боги! Я совершенно не разбираюсь в строении эфирных каналов! Я не знаю, как их изучить, как проверить, что с ними вообще делать?

Рейнар подходит ближе и встает рядом.

— Если бы только у тебя были такие проблемы, наверное, всем жилось бы легче, — отвечает он. — Но пока что никто толком не может помочь тебе. И если твой отец действительно нашел этот цветок, а лекарство будет действовать — мы все будем счастливы.

— Может… Может, на тебе попробовать? — я оборачиваюсь к нему и хватаю за рукав. — У тебя же тоже остались шрамы после того случая.

— У меня не пострадали каналы. У меня пострадало тело и… Не важно. Важно, что это лекарство мне не поможет, — говорит он. — А ему?

— Мне кажется, хотя бы головная боль отступила. Насчет остального — надо наблюдать. — Я закрываю тетрадь. — Ты что-нибудь выяснил? Про нападение.

Он неопределенно качает головой. В его зеленых глазах мелькает что-то странное.

— Дерево столкнули на дорогу незадолго до нашего появления. За экипажем следили, как мы и предполагали, — сказал он. — Но мы не ожидали, что они были в курсе слабости Кайана.

— Откуда?

— Не знаю, — он отвечает слишком быстро.

Я вглядываюсь в лицо де Вольфа, и понимаю, что меня смутило: он что-то скрывает.

— Кто?

— Слишком много версий, — отвечает он. — Поэтому пока что придержу их себе.

И это тоже ложь. Но добиться от него другого сейчас не получится.

— Мне надоело жить так, словно балансируешь на грани, Рейнар. Каждый раз, когда что-то хоть как-то устаканивается, приходит новая волна и все сметает, переворачивает.

— Не переживай, — Рейнар кладет руку мне на плечо. — Скоро все закончится, я тебе обещаю. Мы с Когтем обо всем уже позаботились.

—Я вижу, как вы позаботились, — я перевожу взгляд на Кайана с удовлетворением убеждаясь, что боль его больше не мучает.

— Элис, лекарство уже подействовало, — говорит Рейнар. — Если что-то изменится, я позову. Иди уже поешь, а то там Бродяга умирает от голода.

— А я-то тут при чем?

— Она без тебя отказывается дать ему еще одну котлету, — де Вольф пожал плечами.

Уходить не хочется. Я касаюсь запястья Кайана.

— Если он очнется…

— Позову сразу.

49.1

Я спускаюсь в кухню, где пахнет похлебкой и тушеной капустой. Ну и котлетами… немного. И первое, что вижу — это Бродяга, с тоскливым видом глядящий на меня. А, ну да. Еще одна котлета.

— Марта, сжалься над голодающим воротником и дай ему еще котлету, — вздыхаю я.

— Третью?! — Марта возмущенно разводит руками и смотрит на наглого енота.

— Первые две были полчаса назад! Я уже проголодался! — бухтит зверек.

— Дай ему котлету, пожалуйста, — я взмахиваю рукой и опускаюсь на стул. — Он сегодня очень помог мне.

Экономка качает головой, но все же сжаливается над Бродягой.

— Наконец-то вы пришли, — говорит она, придвигая ближе ко мне хлеб. — Я уже думала нести вам туда и кормить.

— Я не голодна, — отвечаю я.

Но она упорно ставит передо мной тарелку с похлебкой и кружку с крепким взваром.

— Переживания съедают сначала все силы, а потом и вас, — говорит она. — А вы нам еще нужны. Куда мы без вас?

Спорить с ней нет ни сил, ни желания, поэтому я беру ложку и лениво начинаю помешивать содержимое тарелки.

— Как ноар Рад’Исент? — спрашивает она.

Я замечаю, что Бродяга тоже настораживается, прислушивается. Он так и не решился больше появиться в комнате Кайана. И это тоже своего рода забота и проявление симпатии — не нарушать выставленных границ.

— Я хочу верить, что капли по рецепту графа Торна работают, — отвечаю я. — С его лица исчезло привычное хмурое выражение, но он так и не пришел в себя.

— Очнется, — уверенно говорит Марта. — У него есть, для чего.

— Ты так уверенно говоришь, — я поднимаю на нее взгляд.

— Я знала таких людей, как он, — говорит экономка. — Поверь, они из-за грани вернутся, только чтобы добиться своего.

Я невольно улыбаюсь и пробую похлебку. Я знаю, что она вкусная — у Марты не бывает пресной еды — только вот я ничего не чувствую, потому что мысли все сейчас совсем о другом.

Енот собирает с тарелки последние кусочки котлеты, тянется, чтобы вытереть лапы об себя, но ловит недовольный взгляд Марты и, исчезнув, оказывается уже на раковине.

Задняя дверь в кухню распахивается, впуская морозный воздух, у входа тут же начинает клубиться пар. На пороге возникает Бенджи. В его руках связка дров.

Он замирает, заметив меня, а потом отводит глаза. Паренек перекладывает дрова в поленницу рядом с печью, отряхивает руки, но не уходит. Мнется.

— Как… Как шадхар Рад’Исент? — спрашивает он.

— Лучше.

— Марта сказала, что если бы не он… — говорит Бенджи с такой интонацией, будто просит, чтобы я опровергла слова экономки.

— Мы не знаем, что было бы, если бы шадхара с нами не было, — я не собираюсь отрицать. — Но боюсь, мы бы уже не вернулись в поместье.

Плечи Бенджи едва заметно опускаются. Он как-то резко вздыхает, сжимает кулаки и быстро выходит.

— Мальчишка сам не свой, — обеспокоенно произносит Марта.

— После вчерашнего мы все не в себе, — отвечаю я, а потом перевожу тему. — Нужно нарезать и прокалить полотно для перевязки. Там закончилось.

— Все сделаем, Элис, — Марта останавливается рядом со мной. — Только и вы ешьте, пожалуйста. Две ложки похлебки — это не обед.

Я доедаю все, что Марта накладывает мне, потому что нутром чувствую — без этого она меня не выпустит из-за стола. А потом возвращаюсь в лабораторию.

Золотолист без двух листьев кажется немного лысым, но не унылым, и это уже радует. Я возвращаю его обратно в оранжерею, проверяю, что питающий эфиролит на месте и немного поливаю.

— Только расти, — шепчу я ему. — Если все так, как предполагал старый граф, ты просто бесценен. Ни за что и никому тебя не отдам.

Почти до вечера мы с Мартой нарезаем полотно и партиями прокаливаем его в железном ящике, поставленном в духовую часть печи. Хотя я уверена, что уже сегодня большую часть ран шадхара уже не придется перевязывать.

А вот моя рука не хочет заживать так же быстро, к сожалению. Рана ноет и местами кровит. Марта долго охает и ахает, пока помогает мне ее обработать и замотать снова. Ну человек я, а не аркан, что же делать?

— Мне кажется, боги послали вас не только защитить честь рода Торнов, Элис, — задумчиво произносит она, закрепляя конец полотна. — Рядом с Рад’Исентом сможет быть только такая самоотверженная девушка, как вы. Другой такой он бы в этом мире себе не нашел.

С губ срывается нервный смешок:

— Ненормальная ты хотела сказать.

— Я сказала ровно то, что хотела, — Марта гладит меня по плечу. — Если вам не трудно, позовите ко мне ноара де Вольфа. Он мне обещал рассказать секрет жаркого их семейного повара. Я просто сгораю от любопытства.

Она встает и отходит к леднику, а потом достает оттуда мясо, как будто она не сказала мне сейчас ничего такого, от чего мое сердце успело замереть, а потом пуститься в галоп. До этого она говорила, что между мной и шадхаром быть ничего не может, а сейчас практически признала обратное. И отчего-то именно ее мнение я ощущаю важным.

Я складываю подготовленные полосы, чистые подушечки, мазь и ножницы в корзину, беру свечу и поднимаюсь наверх. Комнату освещает маленький, практически карманный фонарь с эфиролитом, стоящий на тумбочке. Рейнар сидит возле кровати, вытянув ноги, и листает одну из книг моего отца.

— Ничего не понятно, но очень интересно, — говорит он, когда я удивленно смотрю на него. — Зато, похоже, его лекарство работает. По крайней мере, хуже не делает.

— Тебя Марта зовет, — я прохожу внутрь и ставлю на столик корзинку. — Говорит, что ты должен ей секрет.

— Я? — де Вольф на секунду хмурится, а потом тихо начинает смеяться. — А она ничего не забывает, да?

— Возможно, только то, что ей выгодно не помнить, — пожимаю плечами. — Иди на кухню.

— Ты меня выгоняешь? — с невинной обидой спрашивает Рейнар. — Как же так?

Я упираю руки в бока и смотрю на него сверху вниз.

— Ноар де Вольф, покиньте комнату больного, я буду делать шадхару перевязку.

Этот невыносимый тип продолжает шутить:

— Я уже видел его без рубашки — не испугаюсь.

— Приз за остроумие и медаль за храбрость. Иди уже, — говорю я. — Я же вижу, что ты тоже устал. Смена караула или как там это у вас называется.

Он кладет книгу на стол и направляется к двери. Перед тем как закрыть дверь, Рейнар всё-таки оборачивается:

— Зови, если понадобится помощь, — и скрывается в коридоре.

Да ни за что не признаюсь теперь! Опираюсь ладонями на столик и сама над собой смеюсь. Только смех выходит невеселый.

Откидываю покрывало и осматриваю Кайана. Повязка охватывает почти весь торс. Вчера иначе было нельзя: раны кровоточили, края расходились от любого движения. Учитывая, как уже утром выглядели раны, сейчас ему понадобится гораздо меньше бинтов.

Я разрезаю повязку спереди, осторожно отделяю от кожи и убираю первый слой. На животе остаются три багровые полосы, но их уже можно не закрывать — достаточно просто обработать.

Хуже рваная рана на боку. Она еще не до конца затянулась, есть немного сукровицы. И, конечно, отверстия от болтов. Глубокие раны с чуть-чуть припухшими краями и еще не затянувшейся серединой.

Я промываю все, что нужно, меняю подушечки и спереди, и сзади. Перебинтовываю. Это кажется сложнее, чем утром — то ли накопленная усталость, то ли шадхар внезапно потяжелел.

Расправляю повязку и завязываю сбоку, чтобы узел не давил на рану. С шумным выдохом опускаюсь на край кровати рядом с Кайаном и вытираю пот со лба.

— В следующий раз, — говорю я “пациенту”, поправляя на нем одеяло, — либо приходишь в сознание, либо тебя перебинтовывает Бродяга. Выбирай.

— Не вижу… достойного выбора, — раздается хриплый голос, и сухие, горячие пальцы Кайана накрывают мои.

Глава 50

— Кайан? — я резко вскидываю голову, пересекаясь с его ещё затуманенным взглядом. — Ты как?

Всматриваюсь в знакомые ледяные глаза, пытаясь убедиться, что мне не показалось. Он чуть сильнее сжимает мою руку, а губы искривляются в слабой улыбке. С души словно камень сваливается. Тяжелый такой, тянувший на самое дно худших опасений.

Большой палец Кайана скользит по внутренней стороне руки, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

— Как будто меня забросали камнями, а потом в меня воткнулись два болта, — отвечает он.

— Если мне не изменяет память, кажется, так и было, — усмехаюсь я.

Он пытается подняться на локте, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как на скулах проступают желваки от сдерживаемой боли. Ладонь, которой он упирается в кровать, дрожит. Я перехватываю его за плечо — и надавливаю, не сильно, но достаточно, чтобы он опустился обратно на подушку

— Только попробуй! Ты почти сутки в себя не приходил, я думала, тебя уже надо поцелуем будить, — недовольно шучу я. — Выбирала между Рейнаром и Бродягой.

Шадхар выгибает бровь. Его взгляд из-под полуопущенных ресниц скользит по моему лицу, задерживается на глазах, опускается к губам. А потом он резко тянет на себя так, что я оказываюсь на груди Кайана, а дыхание шадхара касается моих губ.

— Нет, — произносит Кайан, и я чувствую грудью его хриплый, низкий голос. — Только если поцелуй будет от вас, неара Торн.

Воздух застревает в горле, от неожиданности я упираюсь руками в шадхара, он рвано выдыхает и морщится от боли и тут же выпускает меня из своей хватки.

— Я понял, — сдавленно говорит шадхар. — Ты скорее готова меня добить.

— Ну что вы, ноар Рад’Исент, — я скольжу взглядом по повязке, проверяя, не проступила ли кровь. — Я заботилась о вашем состоянии и оберегала изо всех сил и просто не имею права заставлять вас беспокоиться.

— Значит, я буду беспокоиться по собственному желанию, — отвечает он.

— Не советую, — отрезаю я, высвобождая руку и поднимаясь с кровати. — Вам можно дышать, гневно смотреть и даже приказывать. Хотя выполнение ваших приказов я не гарантирую. Но все делать исключительно лежа и не беспокоясь.

Кажется, я слышу тихий смешок, но не смотрю на него, сосредоточившись на складывании старых повязок.

— Ты рисковала, — говорит он. — Я сказал тебе оставаться в карете.

— А ты не рисковал? — резко оборачиваюсь я. — Я видела дикие эфиролиты пробивающие твой щит, болты, торчавшие из твоего тела, твою полную трансформацию. И после этого в сумасбродстве ты будешь обвинять меня?

Фраза получилась резче, чем я думала. Сорвалась. Глубоко вздыхаю, запихиваю в корзинку и отставляю в сторону.

— Испугалась? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, и голос срывается. — Поэтому ты сейчас выпьешь лекарство и перестанешь делать вид, что неуязвим, и то, что было вчера — ерунда.

Он поворачивает голову и рассматривает пузырек в моих руках. Мои пальцы дрожат, когда я открываю пробку. Запах настойки ударяет в нос. Горький, травяной, с очень непривычным, шлейфом с холодком. Я отсчитываю капли, глядя, как они падают в ложку, отдельно беру в руку стакан с водой.

— Пахнет по-другому, — говорит Кайан. — Ты придумала для меня новую отраву? Еще более горькую?

— Не хуже, чем тот кофе, который ты пьешь, — замечаю я, помогаю шадхару приподнять голову и подношу к его губам ложку. — Открывай рот.

— Ты собираешься поить меня, как ребенка? — в его голосе слышится ворчание.

Он послушно проглатывает капли и запивает их водой. Его кадык медленно двигается, а пальцы сжимают край одеяла. Кайан морщится, кривя губы.

— А теперь, когда я сделал то, что ты от меня хотела, может, расскажешь, что это?

Я присаживаюсь на краешек кровати и обхватываю его руку, проверяя пульс.

— Я предполагала, что мигрень — это только симптом, а дело в чем-то другом. Рейнар… Он рассказал мне про то, что случилось с вами в той деревне, — говорю я.

Шадхар отводит взгляд и стискивает зубы. Не уверена, что он хотел, чтобы я знала эту часть его биографии, но мне нужно было услышать эту историю. Это только утвердило меня в мысли, что непременно надо попробовать золотолист.

— Помнишь, то растение, на которое я потратила свой эфиролит из лампы? Эти капли из него. Отец предполагал, что они должны лечить нарушенные магические каналы, — продолжаю я. — Вот. Это они. Как твоя голова?

Кайан, наконец, возвращает на меня свой взгляд:

— Тихо, — говорит он. — Как будто ветер стих.

— Значит, или у тебя голова совсем отвалится, или лекарство работает, — фыркаю я, выпускаю руку Кайана и сажусь за стол, записать время, количество капель и реакцию шадхара.

— Обнадеживает, — язвит Кайан, не сводя с меня глаз. — Когда ты последний раз спала?

Кладу карандаш и закрываю тетрадь.

— Утром, — честно отвечаю я.

— Пять минут?

— Несколько часов. Если тебя интересует, то с тобой оставался Рейнар или Марта.

Мои пальцы сцепляются на коленях, я смотрю в пол, на тени от свечей, на пылинки, танцующие вокруг горящего фитиля.

— Элис, — говорит Кайан снова, и я слышу, как он шевелится на кровати со сдавленным стоном. — Посмотри на меня.

Поднимаю голову. Он лежит на боку и протягивает мне руку. Его открытая ладонь заметно дрожит.

— Иди сюда, — говорит он.

— Шадхар Рад’Исент, разве вы забыли, что любой флирт с моей стороны будет рассматриваться вами как попытка влиять на следствие? — произношу я.

— Про флирт с моей стороны ничего сказано не было, — ему сложно держать руку, вижу, что она все сильнее дрожит. — За мной можно наблюдать и лежа.

— Предлагаешь мне лечь рядом на коврике?

— Я не кусаюсь. И кровать большая, — говорит он, а в глазах появляется призрачный золотой блеск. — Пожалуйста.

Его просьба надламывает что-то во мне, и я поднимаюсь из кресла. Беру его руку, помогаю ему вернуться в изначальное положение.

— Хорошо. Но только с одним условием — ты попытаешься еще поспать.

Он послушно закрывает глаза, делая вид, что уже приступает к выполнению этого условия. Я обхожу кровать и присаживаюсь на край прямо поверх одеяла. Снимаю туфли, чувствуя, как пульс ухает в ушах.

Ложусь на спину, глядя на натянутый балдахин. Между нами остается не больше ладони, но я даже так чувствую жар, исходящий от Кайана. Его дыхание меняется, становится чуть более поверхностным, а рука скользит по одеялу и находит мои пальцы, переплетая со своими.

Я сжимаю ладонь в ответ, ощущая тепло и спокойствие, которые растекаются по телу впервые со вчерашнего дня.

— Элис… Расскажи мне о себе, — просит Кайан.

Я замираю. Его пальцы все еще переплетены с моими. Он не торопит, просто ждет.

— О себе, — медленно повторяю я. — Даже не знаю, с чего начать.

— Начни с того, что ты не Элис Торн, — тихо говорит он.

50.1

В тишине слышно, как разбиваются волны о скалы, как ветер бросает в стекла хлопья мокрого снега, как гудит пламя в камине. Я несколько раз пытаюсь заговорить, но во рту пересыхает.

Я знаю, что должна рассказать, так будет правильно, потому что дальше обманывать Кайана — просто несправедливо. Я совершенно не удивлена, что он понял — он дал мне понять это еще там, под оранжереей. Но не торопил.

И сейчас не торопит, он дает мне шанс сделать шаг навстречу ему. Довериться так же, как он доверился, позволив заботиться о нем и приняв лекарство без вопросов и сомнений.

— Я не Элис Торн. Меня звали Алиса и я была обычным фармацевтом, — произношу я, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Я любила свою работу и, честно говоря, у меня кроме нее не было больше ничего в жизни.

Шадхар не произносит ни слова, только его большой палец соскальзывает на мое запястье и аккуратно касается тонкой кожи там, где бешено бьется пульс.

— Отца я не знала, мама умерла, когда мне было лет пять. Меня отправили в село к матери отчима, где я была лишним ртом и обузой. Я выслушивала о том, какая плохая у меня мать, какая я неблагодарная и что ничего путного из меня не выйдет, — продолжила я. — Местные дети нашли во мне ту, над кем можно безнаказанно издеваться. Так я однажды оказалась в погребе, где провела больше суток.

Чувствую, как меня начинает трясти. Только рука Кайана все еще держит меня в этом моменте и не дает провалиться в воспоминания. Перед глазами снова встает та поглощающая темнота. Сначала я кричала, царапала крышку, которую чем-то подперли. Весь мир сузился до тонкой полоски света, которая еще давала мне надежду на что-то.

Холод. Запах плесени и мокрой земли. Выжигающий все остальные эмоции ужас.

Я то ли засыпала, то ли теряла сознание. И это, кажется, спасало от того, чтобы не сойти с ума.

Облизываю пересохшие губы, заставляю себя дышать. Кайан подтягивает мою ладонь к себе и накрывает второй рукой. Он рядом.

— Плохо помню, как и кто меня там нашел, — рассказываю я. — После этого меня вернули в новую семью отчима. Не скажу, что это было плохо. Мне нравилось клубничное мороженое и звук прибоя. Я мечтала побывать в Ирландии и иметь домашнее животное. Я любила одиночество и ненавидела темноту. Я получила образование, начала работать. Я просто была чужой. Всегда чужой. Поэтому, наверное, даже не удивилась, когда отчим подставил меня.

— Тебя наказали вместо него? — спрашивает Кайан.

— И да, и нет, — отвечаю я. — Я уехала далеко от него. Продолжила работать.

— Ты умерла? Там, в твоем мире.

— Не знаю. Последнее, что я помню, — дорога домой. А потом я открыла глаза в зале суда.

Так себе признание получилось, честно говоря. Ничего не объясняет, кроме того, что я заняла чужое место, и… я понятия не имею, как теперь на это отреагирует шадхар.

— Я не убивала Элис, я не шпионка и не собиралась делать ничего плохого и никому, — заканчиваю я. — Все, что я делала — это пыталась выжить и понять, как мне быть дальше.

Кайан отпускает мою руку, обхватывает меня и притягивает к себе.

— А еще причиняла добро всем, кто был рядом с тобой. Даже вредному шадхару, который должен был доказать, что ты опасная преступница, — произносит он.

— Теперь у тебя есть чистосердечное признание, что это так и есть. Иномирянка, занявшая чужое тело без спроса. Кто я? Преступница и есть.

— Мы прекрасно знаем, кто виноват в смерти Элис, — губы Кайана касаются моей макушки. — Марта ведь давно поняла?

Я киваю.

— Если уж она приняла тебя, то ни у одной живой души больше не должно быть никаких вопросов…

— А у тебя? — шепотом спрашиваю я.

Говорю так тихо, что даже надеюсь, что он не услышит моего вопроса. Но он аркан. Слишком хорошо видит, слишком хорошо слышит. У меня нет ни шанса.

— У меня только один вопрос, Алиса. Как сделать так, чтобы тебе больше никогда не было страшно, — выдыхает он.

Я лежу на его плече, касаясь ладонью повязки на груди как раз над сердцем. Мне не нужно искать пульс, чтобы чувствовать как мерно и уверенно бьется его сердце.

— Просто будь рядом, — говорю я, вдыхая знакомый запах металла, дыма и хвои.

Он не отвечает. А спустя несколько мгновений его дыхание выравнивается, и сначала он, а потом и я, погружаемся в долгожданный и очень спокойный сон.

Просыпаюсь я нехотя. Сначала потягиваюсь, потом глубоко вдыхаю. И уже где-то в этот момент понимаю, что что-то не так. Вот совсем не так! Нет успокаивающего запаха хвои, нет согревающего жара от шадхара, нет мерного стука его сердца.

Распахиваю глаза и резко сажусь на кровати. На своей кровати!

— О, проснулась! — радостно выпаливает Бродяга, сидящий у камина.

По-моему впервые за долгое время я вижу его без какой-то еды. Я спускаю ноги с кровати и нахожу ими домашние туфли.

— Если тебя интересует, как ты тут оказалась, я тебе расскажу, — довольно заявляет енот.

— Шадхар притащил? — я даже почти не спрашиваю.

— С тобой неинтересно, — ворчит Бродяга. — Принес, укрыл, даже… поцеловал. В лоб.

Я хлопаю себя ладонью по лбу: вот упрямец!

— Спасибо за подробности, — я натягиваю обувь, меняю платье и переплетаю волосы.

— Ты бы… Не сильно на него ворчала. Он так долго около тебя стоял и смотрел, — енот появляется передо мной на туалетном столике.

— С каких пор ты начал его защищать? — я закрепляю последнюю прядь шпилькой и поправляю платок на шее.

Бродяга молчит, но очень жалобно смотрит, как котик из мультика. И вот даже хочется назвать его предателем и поругаться, но передумываю. Ругаться буду на другого субъекта — того самого, который еще вчера вечером не мог с боку на бок перевернуться, не поморщившись. А среди ночи меня уже на руках таскал.

Хотя… Возможно, мне стоит просто радоваться: если его эфирные каналы восстанавливаются, то и регенерация должна идти быстрее.

Я спускаюсь на первый этаж, ориентируясь на запах кофе и свежего хлеба. В кухне тепло, окна запотели, на плите булькает каша, а Марта вымешивает тесто. Кайан, одетый в белую рубашку, которая скрывает все перевязки, сидит за столом с чашкой, полной его любимого черного кофе.

Сейчас замечаю, что серебра в его волосах стало больше. И это так сильно контрастирует с его молодыми чертами лица, что я даже замираю на несколько секунд, пытаясь понять, не кажется ли мне.

Выглядит он гораздо лучше, чем вчера. Только это не мешает мне представить, как я выливаю его кофе прямо ему на голову.

Кайан поднимает голову. Его взгляд проходит по моему лицу, задерживается на небрежно застегнутом платье, и уголок рта едва заметно поднимается. Я упираю руки в бока и подхожу к столу.

— Неара Торн, вы смотрите на меня так, будто готовы уничтожить все усилия по моему лечению прямо сейчас, — шутит этот невыносимый шадхар.

— Ни за что, — отвечаю я. — Я потратила на это слишком много сил. Но я уже прикидываю, как усилить горечь лекарства.

Обхватываю пальцами запястье Кайана, проверяя пульс. Он ровный, сильный, разве что немного быстрее, чем должен быть в покое, кожа привычно горячая. Шадхар несколько секунд позволяет послушно считать его биение сердца, а потом резко перехватывает мою руку и проводит большим пальцем по моей ладони.

— Ты лежала рядом, прижималась ко мне во сне и пахла луговыми травами, — едва слышно произносит Кайан, глядя мне в глаза. — Вернуть тебя в твою комнату было лучшим выходом.

— Для кого? — севшим голосом спрашиваю я.

— Для нас, — отвечает он. — Ослабленный аркан плохо контролирует своего зверя. А зверь… не умеет вовремя останавливаться.

— Значит, вы признаетесь, что вы еще слабы? — усмехаюсь я.

— У меня есть только одна слабость.

— Какая?

50.2

Но ответить он не успевает, в кухне появляется Рейнар. Уже привычный, в щегольском камзоле и с дорогой булавкой на шейном платке.

— Кажется, я пропустил момент воскрешения Главного шадхара Альэртеи? — со знакомой иронией произносит де Вольф. — Жаль. Я бы хотел посмотреть на это.

Кайан отпускает мою руку и отстраняется, стараясь сделать вид, что он уже целехонек. Только вот когда он отодвигает стул для меня, морщится, а правая рука на мгновение прижимается к боку.

Марта ставит передо мной чашку, хлеб и сыр. Бродяга пару кусочков последнего тут же утаскивает и исчезает. Идеальный воришка.

— Рейнар, — Кайан поднимает взгляд на своего друга. — Рассказывай.

Де Вольф замирает на миг, а потом запрокидывает голову и искренне смеется.

— Все, я теперь окончательно верю, что с Когтем все в порядке и он в своем уме. А то я уже испугаться успел, — говорит он, отодвигая стул для себя и садясь за стол. — Если он уже не просит никого остаться рядом, а требует отчета, значит ничего не поменялось.

— Шип, — шадхар прищуривается, глядя на блондина. — И так много времени прошло.

Рейнар вздыхает, благодарит Марту за кашу и поворачивается к Кайану.

— Да нового пока ничего нет. Ходят слухи, что шадхар и наследница Торн погибли по дороге в поместье — экипаж сорвался с обрыва. Но другие говорят, что видели свет в окнах дома, поэтому все не так. Одни с другими спорят, но проверять пока не лезут, — рассказывает де Вольф. — Маячки работают, никто на территорию не совался.

— Как интересно, — хмыкает Кайан. — Ты смотрел на место нападения?

— Да, и сам смотрел, и твоих парней отправлял, — отвечает Рейнар. — Мы собрали все эфиролиты, которые остались на дороге. По предварительным данным — это из тех же, что добывались в незаконной шахте. Трупов ты не оставил. Как и живых.

Марта закашливается и громко шлепает тесто на стол. У меня перед глазами снова возникает мрак дороги, очертания окровавленного болта на земле и ломающиеся по воле шадхара деревья. Даже представлять не хочу, что случилось с напавшими на нас.

— Как там Крауг? — Кайан гипнотизирует свой кофе.

— Дважды был в “Хромом крабе” и один раз в портовых складах. Все остальное время трется в своей съемной квартирке и… пишет письма.

Шадхар усмехается, но не удивляется. Скорее кивает, как будто именно этого и ожидал.

— А что тот грузчик?

— Да ничего, — отвечает Рейнар. — Только поспешил всех успокоить, что скоро они снова будут пить за его счет.

Я скользнула взглядом по лицам арканов и сделала вывод, что они знали, что именно так и будет. То есть скоро в поместье нагрянут гости, а эти двое так спокойны, как будто ничего не происходит? Да там под оранжереей этих диких эфиролитов столько, что они могут Кайана отключить за считанные секунды! А Рейнар… Он тоже не неуязвимый супермен.

— А давайте за завтраком только о хорошем? — Марта достает с полки пастилу и кладет перед нами вместе с чашкой чая для Рейнара. — Хоть немного почувствовать, что над Блан-на-Кар не сгущается шторм, которого, поместью, возможно, не пережить.

Рейнар тут же начинает рассказывать про соленое озеро на западе Альэртеи и про то, как однажды он пытался там нырнуть, но вода не позволила ему это сделать. Он рассказывает об интересных растениях и животных из той местности, о том, что в том районе никогда не было разломов, и что мне непременно туда нужно отправиться, чтобы понять, что мир не ограничивается скалами и Стальным морем.

Мне хочется ему сказать, что вообще все не ограничивается только этим миром, но, наверное, ему я пока не готова признаться.

Когда мы заканчиваем завтрак, Рейнар уходит в кабинет, а Марта уносит посуду в раковину, я как бы случайно надавливаю на бок Кайана — там, где самая сложная рваная рана. Его мышцы резко напрягаются, он сжимает зубы и едва сдерживает сдавленный стон.

— Кто-то все же слишком бравирует тем, что уже окончательно выздоровел, — тихо произношу я, наклонившись к шадхару. — Ты сейчас же идешь в комнату и ждешь меня на перевязку.

— Кажется, приказываю в этом доме я, — он перехватывает мое запястье.

— Это только кажется, — отвечаю я.

Высвобождаю руку и отхожу к металлическому ящику, в котором осталось то, что мы вчера с Мартой подготовили для перевязки. Слышу, что Кайан тоже выходит из-за стола. Остается только надеяться, что он намек понял и действительно сделает именно так, как я сказала. От него ожидать можно чего угодно.

К счастью, Кайан все же оказывается в своей комнате. Он стоит у окна, сцепив руки за спиной, но как только слышит меня — оборачивается и делает шаг ближе.

— Садись, снимай рубашку, — я киваю ему на кровать и только потом до меня доходит, как это звучит.

— Ты правда решила проверить, насколько я восстановился? — смеется Кайан.

— Если ты язвишь, значит, достаточно восстановился для того, чтобы сделать все сам, — я ставлю корзинку на столик рядом с флаконом с каплями. — А я ограничусь только перевязкой.

Шадхар качает головой, стягивает рубашку через голову, аккуратно вешает ее на спинку кресла, а сам садится на край кровати.

— А как же новое лекарство? — спрашивает шадхар.

— Можешь выпить его сам. Шесть капель, — отвечаю я, взяв ножницы. — Никакого отторжения я не наблюдаю. Если что-то будет не так, ты можешь сам словами мне все сказать. Но лучше, чтобы рядом все время кто-то был.

Я подхожу к Кайану с ножницами и немного наклоняюсь. Он откидывается назад на ладони, но не спускает с меня взгляда.

— Согласишься не отходить от меня весь день ни на шаг? — спрашивает Кайан.

— Ноар Рад’Исент, еще немного, и я все же решу, что ваш разум был необратимо поврежден. Иначе как объяснить то, что вы флиртуете еще глупее, чем ноар де Вольф?

— А мне казалось, тебе нравятся его заигрывания.

— Тебе просто казалось, — фыркаю я, разрезая повязки.

Ткань в этот раз пристала всего в паре мест. След от болта на спине практически затянулся, а вот спереди и в ране на боку все же выделилась сукровица. Но в целом это, скорее всего, была уже последняя перевязка. К вечеру можно будет полностью снять бинты.

Я опускаюсь на колени между его ног, чтобы было проще дотягиваться, убираю всю старую ткань и замираю, глядя на твердую линию груди и живот, перечеркнутый тремя затянувшимися царапинами. По его коже пробегают мурашки, а по моему телу — трепетное тепло.

Кажется, что в комнате перестает хватать воздуха — надо проветрить. Полезно для выздоравливающего аркана. Сжимаю пальцы на ножницах и заставляю себя отвлечься.

Я промываю ранки, накладываю немного мази и накладываю повязку.

— Если арканы всегда восстанавливаются с такой скоростью, люди должны вам сильно завидовать, — произношу я. — Ну и многому другому.

Кайан наклоняет голову набок и смотрит на меня.

— Завидовать можно. Но нужно помнить, что это накладывает и ответственность, — говорит он. — Говорят, что на заре этого мира Хранительница создала людей, но они были беззащитны и не могли устоять перед опасностями разломов. Тогда Жнец из эфира и человеческого тела создал защитников — арканов. А Айдарис создал для них законы, по которым они должны были жить, чтобы все было в равновесии.

— Судя по всему, арканы начали забывать, зачем их создали, — усмехаюсь я и заправляю уголок повязки, но не сразу убираю руку, касаясь упругих мышц его торса.

— Не все, — шепчет он, касаясь пальцами моего лица и поднимая за подбородок так, чтобы я смотрела на него.

Белые пряди падают на щеку Кайана, в глазах поблескивает золото, а дыхание становится прерывистым.

— Я знаю, — говорю я. — Жаль, что даже небольшое пятнышко гнили рано или поздно способно испортить весь плод.

Большой палец Кайана скользит по моей нижней губе, шадхар приподнимается на второй руке и едва касаясь, целует. Его пальцы соскальзывают вниз по моей шее и задерживаются возле ускоряющегося пульса.

Мое дыхание тоже сбивается, я подаюсь вперед и позволяю углубить поцелуй. Его пальцы медленно проходят по спине, а я запускаю руку в его волосы, чувствую короткий выдох возле губ.

Ладонь случайно касается свежей повязки. Кайан едва заметно вздрагивает, но этого хватает, чтобы я отстранилась.

— Стой, — упираюсь ладонями в его плечи и отодвигаю от себя. — Тебе нужно выпить лекарство, а мне — заняться тем, о чем мы договорились с аптекарем. Это правильно.

— Правильно, — повторяет Кайан. — Только вопрос, для кого.

— Для нас, — отвечаю я теми же словами, что и он мне утром. — Пока мы оба считаем, что нужно поступать правильно.

Глава 51

Я буквально сбегаю в лабораторию. Тишина в ней не помогает. Кажется, наоборот, обостряет послевкусие того, что сейчас было. Отличная перевязка вышла, однако! Но я не испытываю ни малейшего угрызения совести.

Похоже, мой здравый смысл меня окончательно покинул, оставив мне только эмоции. Причем такие, каких я не испытывала ни разу за всю свою жизнь. Подружки влюблялись, теряли голову, а я… У меня была учеба, работа, дела. Мне казалось, мой отчим сделал мне отличную прививку от того, чтобы привязываться к кому-то, любить.

И вот она я… Ловлю себя на том, что касаюсь пальцами губ, потому что на них все еще ощущение поцелуя Кайана. И пульс все еще грохочет в ушах.

Я знаю одно отличное лекарство: “работа” называется. Я отставляю в сторону корзину со снятыми повязками, которую зачем-то притащила сюда, и открываю журналы отца и матери Элис.

Когда я их пролистывала, я заметила, что некоторые рецепты отличаются и по составу, и по концентрациям, но у меня не было достаточно времени, чтобы сравнить. Вот сейчас я этим свой мозг и займу. Полезным.

Мне нужно добиться не только определенного эффекта, но и сделать составы достаточно устойчивыми, чтобы они не теряли свойства через неделю и не портились от дуновения ветерка. И тогда за это действительно будут готовы платить, плевать у Беззеля или еще где. Если с ним не получится договориться — буду искать другого человека, который согласится работать на меня.

Начинаю с простого варианта мази из ледяного шипа. Рецепты отличаются от того, что готовила я. И теперь мне нужно будет сравнить все три варианта и выбрать лучший.

Взвешиваю одинаковые кусочки листьев, а потом следую трем разным рецептам, тщательно записывая каждое действие в таблицу. Главное, ничего не перепутать, поэтому ввожу систему обозначений.

Тщательно растираю мякоть листьев в ступке, так что даже рука устает. Перекладываю пестик в другую и продолжаю.

Первый образец смешиваю с основой сразу, второй предварительно прогреваю на водяной бане, а из третьего отжимаю сок и добавляю его уже после того, как основа немного остывает.

Я честно пытаюсь сосредоточиться на работе, но то и дело бросаю взгляд сквозь арку в кабинет. Кайан приходит туда где-то через полчаса после меня, а следом за ним появляется и Рейнар.

Замедляю движения пестика, но разобрать разговор всё равно не получается. Арканы прекрасно знают, что я сижу рядом и могу с легкостью подслушать, поэтому переходят на обмен фраз даже тише, чем шепот. До меня доходят только какие-то обрывки. Что-то про маячки, про грот и то, что момент максимального отлива уже упущен. Еще бы я понимала, о чем это.

Мне кажется, что арканы о чем-то начинают спорить. Голос Рейнара становится жестче, Кайан отвечает еще тише, а затем по полу резко скребут ножки кресла. За де Вольфом закрывается дверь. Наступает окончательная тишина. Кайан откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза.

Я заканчиваю все три рецепта, перекладываю результаты в три отдельные заранее подписанные баночки и отставляю их в сторону. Составам нужно остыть и стабилизироваться, прежде чем я смогу нормально сравнить их консистенцию.

Сама же выхожу в кабинет. Шадхар, услышав мои шаги, открывает глаза и смотрит на меня.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Я у тебя хотела спросить, — отвечаю я, присаживаясь на кресло перед столом. — Рейнар, кажется, ушел не в настроении. Да и ты…

— Он просто задал вопрос, на который и так знает ответ. Но ему нужно было услышать это от меня.

— И ты, конечно, не доставил ему этого удовольствия?

Кайан качает головой.

— Не люблю, когда меня припирают к стенке.

— Как твоя голова? — спрашиваю я.

— Все так же тихо, — отвечает Кайан спустя пару мгновений. — Даже непривычно.

— Эфир пробовал использовать?

Он хмурится, глядя на свои руки, и сжимает кулаки.

— Нет, — честно отвечает он. — Рейнар отказался вернуть мне маяки.

— Так попробуй? Хоть огоньки зажги, — предлагаю я. — Но если что-то не то почувствуешь — прекращай сразу.

Лицо Кайана расслабляется, а над ним загораются один за одним пять световых шариков. Ни дрожи, ни бледности, ни знакомой складки между бровями.

— Голова не кружится? Тошноты, слабости или звона в ушах нет?

Кайан прислушивается к себе и качает головой.

— Ничего, — внезапно отвечает он. — И это… приятно?

— Наверное, это хороший знак, — я пожимаю плечами. — Только давай без подвигов. Гаси все и постарайся пока что дать телу восстановиться. Но по крайней мере мы знаем, что лекарство работает примерно так, как мы предполагали.

Его ладони наконец-то расслабляются на столе, и я несколько секунд борюсь с искушением накрыть его пальцы своими, почувствовать тепло, убедиться, что он рядом. Мы пересекаемся взглядами, и в его глазах я вижу ту же борьбу, что происходит внутри меня.

Встаю.

— Запишу попозже в журнал, — обещаю я. — Но если…

— Если что-то, я тебе сразу же все скажу, — заканчивает за меня Кайан.

Я ухожу в лабораторию, мою посуду, расставляю все на сушилке, проверяю запасы спирта. Надо бы подумать, где еще можно добыть сырье для него, потому что бочки в подвале тоже не бездонные.

Возвращаюсь к приготовленным образцам мази. Первый образец начинает расслаиваться почти сразу. Влага собирается на дне, а все остальное остается сверху, сколько бы я ни перемешивала. Во втором смесь получается гладкой и плотной, однако запах ледяного шипа почти исчезает, нужно проверять действие. Третий выглядит лучше остальных: светлый, однородный, без воды у стенок сосуда.

Я наношу понемногу каждого состава на внутреннюю сторону предплечья, записываю время и ощущения. В результате выходит так, что первые два и по консистенции и по действию проигрывают третьему. Но и он мне не очень нравится, потому что плохо впитывается.

Решаю приготовить еще одну небольшую порцию, немного уменьшая количество основы и снова раскладываю по трем баночкам, чтобы теперь проверить устойчивость во времени. Сомнительное ощущение контроля, конечно. Но я хотя бы понимаю, что и для чего я делаю. А не просто тыкаю в надежде, что сработает.

От долгой работы с пестиком руки устали и чуть подрагивают. Поэтому горшок с ледяным шипом кажется тяжелее, чем был, когда я брала его из оранжереи. Прижимаю горшок к груди и несу через кабинет под пристальным взглядом шадхара, пытаясь сделать вид, что у меня все хорошо.

Он с помощью эфира открывает мне дверь в оранжерею. Я через плечо смотрю на него, надеясь по лицу понять, насколько ему легко дается это действие. Не получается.

В оранжерее свежее, чем в лаборатории, и прохладнее. День уже давно перевалил через свою половину, и скоро Блан-на-Кар накроют зимние серые сумерки.

Я ставлю горшок с растением на нижнюю полку и осматриваюсь. Можно попробовать поставить его повыше, на второй ярус. Но для этого мне приходится залезть на небольшой каменный бортик, потому что с пола я не достаю.

Балансируя, я встаю на цыпочки и вытягиваюсь, как могу, чтобы задвинуть растение подальше. Кончиками пальцев толкаю горшок, но именно это нарушает мое равновесие. Подошва скользит по мокрому камню.

Я успеваю только вскрикнуть и зажмуриться от ожидания удара. Но мир дергается, а я оказываюсь в сильных руках. Снова. Мне кажется, что мир послал мне Кайана только потому, что без него я бы уже себе где-то шею сломала.

Дыхание шадхара касается моего виска. Он ставит меня на пол, но не отпускает сразу.

— Давай без иронии относительно того, насколько уверенно я стою на этой земле, — произношу я.

— И не собирался, — отвечает он.

Кайан отступает, я я опускаю взгляд на его рубашку, чтобы убедиться, что я не ошиблась утром, и раны уже не должны открыться снова.

— Все хорошо, — произносит шадхар, угадывая мои мысли. — Тебе нужна помощь?

— Нужна. Но я буду командовать, — предупреждаю я.

— Здесь ты генерал, — шутит он.

Работать оказывается неожиданно легко. Кайан не спорит, просто выполняет то, о чем я его прошу. Он закатав рукава рубашки, переносит тяжелые кадки, подвязывает длинные побеги у растений, которые стоят выше.

Я невольно слежу за его движениями. Утром он морщился, даже когда отодвигал для меня стул, сейчас же его действия не скованные, дыхание не сбивается. Как будто он и сам забыл про то, что был ранен.

У сонной лозы несколько побегов обвились вокруг соседнего горшка. Я осторожно распутываю их и закрепляю на деревянной решетке. Кайан убирает срезанные плети, не дожидаясь просьбы. Когда я поднимаюсь на носки, чтобы дотянуться до верхнего крепления, его ладонь ложится мне на талию, придерживая.

В какой-то момент, в очередной раз смеясь от его шутки, я понимаю, насколько легко мне с шадхаром. Не только работать и разговаривать — просто находиться рядом. И неважно, помогает он мне, или находится в кабинете, пока я работаю в лаборатории.

Как будто мы нормальные, обычные. Не шадхар и подозреваемая, нас не ждут козни и интриги. Как будто мы просто обычная семья.

Сама пугаюсь от этой мысли. Но понимаю, что могла бы привыкнуть и быть счастлива от того, чтобы каждый день слышать шаги Кайана через открытую арку. Время от времени отрывать его от дел ради осмотра, выращивать растения, заботиться о Блан-на-Кар.

И от этого больнее, когда я осознаю, что этот момент затишья может оборваться в любой момент.

— Элис, — Кайан кладет ладонь мне на щеку. — Все в порядке?

Я понимаю, что замерла с лейкой в руке посреди комнаты.

— Лучше, чем могло бы быть, — честно отвечаю я.

Мне безумно не хочется, чтобы день заканчивался. Но неизбежно наступает темнота. Мы собираемся в столовой и делаем вид, что над нами не сгущаются тучи, не сверкают молнии и не собирается шторм.

Бродяга пытается утащить у шадхара кусок отбивной, а Марта даже согласилась сесть с нами. Нет только Бенджи. Я его вообще за последние пару дней не видела почти.

Рейнар шутит, Кайан отвечает характерной ему иронией. Под столом его колено касается моего. Я жду, что шадхар отодвинется, но он продолжает слушать Рейнара, словно ничего не произошло. Только на миг бросает на меня взгляд, я усмехаюсь, но ногу не убираю. Это становится нашей маленькой немного хулиганской тайной.

Закончив ужин, мы медлим расходиться, как будто стоит кому-то из нас выйти из-за стола, и иллюзия спокойствия исчезнет, лопнет, как мыльный пузырь. И от этого страшно.

Но я больше не хочу ждать, когда страх исчезнет. Он не исчезнет. А тратить свою жизнь на то, чтобы ждать — самое бесполезное, что может быть.

Я забираю из лаборатории корзину, наполняю ее на всякий случай новыми лентами ткани для перевязки, но знаю, что они вряд ли понадобятся. Кайан стоит у темного окна, уже без рубашки. В стеклах отражается мерцание свечей, а в камине чуть слышно потрескивает огонь.

Кайану он не нужен. Значит, Кайан зажег его для меня?

— Капли я уже выпил, — отчитывается шадхар. — Можешь начинать отсчет наблюдения за моим состоянием.

— Присядешь? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.

— Чтобы тебе опять пришлось вставать передо мной на колени? — поднимает он бровь.

— Только не говори, что тебе не понравилось? — возражаю я.

Ставлю корзину и начинаю снимать повязки. В этот раз они остались полностью сухими, а раны стали просто розовыми следами, а кожа под пальцами кажется нежной и гладкой. Даже на боку через несколько дней здесь останется только широкий неровный шрам.

— Больше перевязывать не нужно, — говорю я и складываю использованное полотно.

В корзину же складываю оставшийся на столе пузырек от настойки цетрарии и старой мази из ледяного шипа. Все. Теперь на столике у Кайана останется только настойка золотолиста. Можно будет потом давать ему чуть более серьезную эфирную нагрузку, смотреть на реакцию и уже думать, сколько ему еще принимать капли.

— Элис, — шадхар делает шаг ближе, обдавая меня жаром своего тела.

Я поднимаю голову. Кайан не касается меня, хотя стоит так близко, что край его руки задевает мое платье.

Мне бы отойти, да только ноги словно приросли к месту. Отвожу взгляд, тянусь к ручке корзины, чтобы забрать ее.

— У тебя дрожат руки, — произносит Кайан, накрывая мои пальцы своей ладонью.

— Это просто усталость.

Он качает головой и подносит мою руку к губам, едва касаясь их.

— И потому что боюсь, — признаюсь я наконец.

Кайан замирает, прищуривает глаза.

— Меня? — хрипло спрашивает он.

Я вскидываю голову.

— Завтрашнего дня. Того, что все это закончится. Что в Блан-на-Кар придут люди, которые пытались тебя убить, что лекарство перестанет действовать или я снова сделаю что-нибудь не так, — признание выходит слишком быстрым, как будто спешу все объяснить, пока не нашла в себе смелость.

Шадхар проводит кончиками пальцев по моей щеке, заправляет выбившуюся прядку за ухо.

— Я тоже боюсь, Алиса, — произносит он. — Впервые за долгое время я боюсь смерти больше, чем чего-либо. Потому что тогда не смогу защитить тебя.

В его глазах сверкает золото. Я вижу, что ему нелегко дались эти слова, но он произнес их. Ради меня. Я касаюсь пальцами шрама на его груди. Кайан замирает, однако не перехватывает мою руку.

Скольжу пальцами выше, по бьющейся на шее жилке, по скуле. Касаюсь серебряной пряди у его виска. Пропускаю ее между пальцами, провожу ладонью по щеке. Он закрывает глаза — всего на мгновение, но я вижу, как вздрагивают его ресницы, как он на секунду прижимается лицом к моей руке, прежде чем повернуть голову и коснуться губами центра ладони. Сердце ударяется о ребра сильнее, чем от утреннего поцелуя.

— Я не хочу уходить, — говорю я.

— Если ты останешься еще хоть на мгновение, я тебя не отпущу, — предупреждает он. — Потому что все остальные “правильно” для меня уже не имеют значение.

Поднимаюсь на носки, закапываюсь пальцами в волосы Кайана и целую.

51.1

Он медлит. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, и тогда его рука ложится на мой затылок, лишая возможности отстраниться или перевести дыхание, а язык врывается в мой рот, окончательно обезоруживая.

Я прижимаюсь к нему всем телом, пытаясь впитать его жар. Кайан целует так, словно он ждал этого всю жизнь.

Шадхар подхватывает меня за талию и одним движением сажает на край стола. Все, что стояло там, падает на пол. Слабо мелькает мысль, целы ли пузырьки, но я не могу на ней сосредоточиться.

— Все целое, — шепчет мне в губы Кайан, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями.

— Если ты сейчас скажешь, что мы снова не в себе, или кто-то пьян, или еще какую-то ерунду…

Мои ладони скользят по его шее, груди, животу. Ниже, к пряжке на штанах.

— Не дождешься, — рвано выдыхает Кайан.

Он перехватывает мои руки и прижимает их к столу по обе стороны от меня. Золото в его глазах горит так ярко, что, кажется, может ослепить. Ладонь Кайана скользит по моей ноге, собирая юбку. Горячие пальцы касаются кожи над чулком и поднимаются выше.

Я невольно развожу колени, позволяя ему встать между ними, и чувствую, как он напрягается от этого движения. Сквозь одежду его возбуждение прижимается туда, где уже пульсирует желание.

Дыхание сбивается окончательно. Я хочу чувствовать его, я хочу касаться каждого миллиметра его тела, я хочу его прикосновений, хочу видеть, как он теряет самообладание.

Мои пальцы все же добираются до пряжки и справляются с хитрой застежкой. Из груди Кайана вырывается рык, от которого по телу пробегают мурашки, а низ живота наполняет жар.

Всего лишь мгновение, словно последняя попытка удержаться над пропастью, — и Кайан резко поднимает меня со стола. Я обхватываю его бедра ногами. Два шага. Два вздоха, не размыкая губ. Кайан опускает меня на кровать и оказывается сверху.

Мои ладони ложатся на обнаженную грудь. Под пальцами перекатываются напряженные мышцы, бьется сердце. Я тянусь руками вниз, пытаюсь стащить с него брюки, которые ни черта не поддаются.

Кайан коротко смеется, однако смех обрывается, когда я прикусываю кожу у него на шее. В ответ получаю укус уже от него. Его клыки легко царапают нежную кожу, которую он тут же зализывает влажным прикосновением языка.

Шадхар одним рывком стягивает брюки с бедер и, не дожидаясь, пока они упадут, принимается за мое платье. Пуговицы легко сдаются под пальцами Кайана, а каждый открывающийся кусочек моего тела тут же оказывается покрыт поцелуем.

Когда губы шадхара обхватывают вершинку груди прямо через ткань, я выгибаюсь, не сдержав стона. Кайан тут же повторяет это, но с другой грудью, уже настойчивее, будто хочет снова услышать этот звук. Платье оказывается где-то внизу следом за брюками.

Кайан отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. В его взгляде нет ни прежнего терпения, ни желания скрыть, что он обо мне думает. Он откровенно следит за тем, как напрягается вершина груди под влажной тканью, проводит по ней большим пальцем.

От сорочки шадхар избавляется еще быстрее. Смущение во мне успевает вспыхнуть, но гаснет под его золотым взглядом. На скулах Кайана проступают тонкие лазурные чешуйки. Я вижу, как он борется сам с собой, удерживая зверя в узде.

— Тебе страшно? — хрипло спрашивает он.

— Это очень красиво, — честно отвечаю я, касаюсь чешуи на его скуле, провожу большим пальцем по краю нижней губы.

Что-то в его взгляде меняется.

Кайан обхватывает меня за бедра и рывком притягивает к себе. Я вскрикиваю, когда его рот снова накрывает мою грудь. Теперь в его ласках почти не остается осторожности. Он сжимает меня ладонью, дразнит языком, прикусывает, заставляя выгнуться от удовольствия, граничащего с болью.

Его рука опускается по моему животу, пальцы скользят между ног поверх белья. Я замираю от первого прикосновения, но Кайан не останавливается. Проводит по влажной ткани снизу вверх, надавливает именно там, где желание пульсирует сильнее всего, и у меня вырывается еще один стон.

Панталоны и чулки улетают ко всей остальной одежде так, что я почти не замечаю этого момента, и я ощущаю пальцы Кайана уже без преграды. Кажется, с моих губ слетает что-то неприличное. Шадхар смеется и повторяет движение.

Я сжимаю ноги вокруг его бедер, но легче не становится. Кайан накрывает мой рот жадным поцелуем, а его пальцы начинают двигаться в одном ритме с языком. Это почти сводит с ума. Черт! Если я до этого думала, что знала мужские ласки в прошлой жизни — я ошибалась.

Удовольствие стягивается внутри тугим узлом, заставляя меня двигаться навстречу каждому движению. Есть я, его руки, его губы и безумное желание принадлежать Кайану.

Я опускаю ладонь между нами и наконец касаюсь его. Шадхар резко втягивает воздух. Мне нравится, что он так реагирует. Нравится понимать: не только он способен заставить меня забыть обо всем. Кайан с глухим ругательством перехватывает мою руку, потом вторую и прижимает обе к подушке над моей головой.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя в горящие золотом глаза.

Кайан качается вперед, заполняя меня там, где я больше всего хотела его почувствовать. Я резко вдыхаю, закусываю губу и зажмуриваюсь. Он замирает, ощущая, как напряглось мое тело.

— Дыши, — тихо шепчет Кайан, едва касаясь губами моей щеки. — Я здесь. Я с тобой.

И я дышу, прижавшись лбом к его плечу. Неприятное жжение постепенно слабеет, сменяясь приятной наполненностью. Обхватываю его ногами и притягиваю к себе, заставляя войти до конца.

Кайан рычит мне в шею. Он движется глубоко, тяжело, и с каждым разом тело принимает его легче.

Впиваюсь губами в его шею, царапаю спину. Он приподнимается, смотрит на меня сверху. Серебряные волосы растрепаны, чешуя покрывает скулы, но Кайан все же держит себя и зверя в руках.

— Не сдерживайся, — шепчу я, касаясь пальцами скулы.

Этого оказывается достаточно. Движения Кайана становятся быстрее, сильнее, я цепляюсь за него, прижимаюсь всем телом, кусаю плечо, когда ощущения начинают быть слишком острыми. Его рука проскальзывает между нашими телами, пальцы находят ставшее болезненно чувствительным место.

Теперь он движется без прежней размеренности, почти грубо, но мое тело уже не сопротивляется. Теперь ощущения похожи на неотвратимую волну, поднимающуюся медленно, чтобы затем всей своей силой обрушиться на меня.

Мир вспыхивает золотом, на несколько мгновений пропадает дыхание. Тело выгибается под ним, мышцы сжимаются, и Кайан накрывает мой рот поцелуем, заглушая стон. Он делает еще несколько резких толчков и следует за мной.

Некоторое время мы не двигаемся. Он утыкается носом в мою шею, я пальцами ощущаю тяжелое биение его сердца и пытаюсь отдышаться.

Потом Кайан осторожно переносит вес на локоть, перекатывается на спину и притягивает к себе, устраивая меня на своей груди.

— Запомни, пожалуйста, — говорит он, перебирая пальцами пряди моих волос, — что бы ни произошло. Я рядом. Теперь навсегда рядом.

И я верю.

Я просыпаюсь в своей комнате, на своей кровати, под своим одеялом. Как и предыдущим утром. Только Бродяги в ногах нет.

Зато есть Кайан, сидящий в кресле у камина. Лучи солнца падают на него, словно чтобы специально подчеркнуть контраст в его волосах. Он без мундира, в простой белой рубашке, как будто просто накинул ее сверху, чтобы это было прилично.

— Кайан? — зову его я.

Он тут же оборачивается и встает с кресла, пересаживаясь ко мне на кровать.

— Снова решил сделать вид, что ничего не было? — сухо спрашиваю я.

Кайан отводит прядь от моего лица и наклоняется, касаясь губ. Я не отвечаю. Сначала хочу правду.

— Ни за что. И в этом тоже есть проблема, — говорит он.

Только Кайан не улыбается, а в глубине его ледяных глаз мелькает какая-то тень, которая пугает даже больше, чем угроза Крауга.

— Не забывай, что лекарство или яд — это зависит от дозы, — произношу я.

— Я буду внизу.

Он снова целует меня и выходит. В груди поселяется противное зудящее чувство тревоги, которое невозможно оттуда выколупать. С каждой минутой, которую я трачу на одевание, оно разрастается все больше и больше. До такой степени, что меня начинает подташнивать.

Потому я спешу. Пару раз расческа выпадает из дрожащих пальцев, и в итоге я просто так переплетаю косу. Самое простое платье, первые попавшиеся чулки, туфли.

Я практически выбегаю из комнаты, спускаюсь по лестнице, привычно перешагиваю скрипучую ступеньку. И в самом низу замираю.

В холле, у входных дверей, стоят трое в военной форме. Один с длинным свитком, один с рукой на рукояти меча и один чуть поодаль с мрачным выражением лица и золотым взглядом.

Кайан стоит перед ними, сложив руки за спиной и расправив плечи, выслушивая, что зачитывает тот, что со свитком.

— …По решению Совета главный шадхар Кайан Рад’Исент отстраняется от ведения дела обвиняемой неары Торн вследствие вступления с ней в компрометирующую его независимое отношение связь, — произносит он. — Вы будете оспаривать это, ноар Рад’Исент?

У меня перехватывает дыхание. Пальцы впиваются в перила. Во рту пересыхает.

“Кайан! Откажись! Прошу тебя!” — мысленно кричу я и молю, чтобы он обернулся, чтобы я могла подать ему знак, чтобы он соврал.

— Не буду, — отзывается Кайан.

В груди все обрывается. Это конец.

— Тогда с этого момента решение вступает в силу. На место шадхара, расследующего дело неары Торн, назначается ноар МакХоллс. Ноар Рад’Исент, покиньте поместье немедленно.

Глава 52

Перед глазами плывет. Несколько мгновений я продолжаю стоять, вцепившись в перила. Наверное, жду, что Кайан все-таки обернется, встретится со мной взглядом и даст понять, что его ответ означает совсем не то, что я услышала.

Он не оборачивается.

Из боковой двери выходит Бенджи, за ним — Марта. Конюх застывает как вкопанный при виде незваных гостей, а экономка останавливается у него за спиной и прижимает ладонь к груди.

— Ноар Рад’Исент, передайте шадхару МакХоллсу все материалы дела, — продолжает человек со свитком. — До особого распоряжения Совета вам запрещено вмешиваться в ход расследования.

Кайан ведет плечом, но больше ничем не выдает недовольства.

— Все в кабинете. Протоколы допросов лежат в верхнем ящике стола, заключения мастеров — в папке на полке.

МакХоллс, высокий и широкоплечий, с длинными седыми волосами, гладко убранными в хвост, подходит к нему. Несколько мгновений они смотрят друг на друга. МакХоллс будто ждет чего-то еще, словно одного решения Совета недостаточно, чтобы Кайан действительно отдал ему дело.

— Не думал, что когда-нибудь увижу, как вы добровольно расстаетесь с полномочиями.

— Не путайте добровольность со способностью понимать приказы, — холодно отвечает Кайан.

— Кажется, с этим навыком у вас есть определенные проблемы.

По выражению лица МакХоллса я понимаю: он знает о том, что произошло в деревне. Возможно, именно поэтому Совет выбрал его. Человека, который ни при каких обстоятельствах не усомнится в приказе.

— Зато вы всегда исполняете распоряжения с большим усердием, — произносит Кайан.

В его голосе появляется знакомая сталь, плечи напрягаются, но сам он не двигается с места. И, что хуже всего, не оборачивается, хотя я точно знаю: он слышит меня. Он всегда меня слышит.

МакХоллс лишь качает головой.

— Надеюсь, ваши доказательства не опираются исключительно на интуицию?

— Надеюсь, вам хватит кругозора и логики, чтобы понять, что именно они доказывают.

Человек со свитком кашляет, напоминая, что Совет требует не обмена любезностями, а выдворения главного шадхара.

— Ноар Рад’Исент, вам надлежит немедленно покинуть Блан-на-Кар, — говорит он.

— Я слышал, — кивает Кайан. — Мне будет нужно несколько минут, чтобы собрать вещи.

Они снова смотрят друг на друга, и я почти чувствую, как между ними искрит воздух. Наконец МакХоллс делает едва заметный знак одному из сопровождающих.

— У вас четверть часа, ноар Рад’Исент.

Кайан наконец оборачивается. Его взгляд встречается с моим, и у меня вышибает воздух из легких: в нем нет ни сожаления, ни раскаяния. Будто все происходящее правильно. Будто именно так и должно быть.

Чтобы подняться по лестнице, ему приходится пройти рядом со мной. Кайан лишь отступает на полшага, чтобы не задеть меня плечом, и продолжает подниматься.

— Кайан, — тихо зову я, оборачиваясь ему вслед.

Он даже не останавливается. Проходит дальше и скрывается в коридоре второго этажа.

Я срываюсь с места следом. Как минимум объяснений я достойна, раз уж он не попытался защитить ни меня, ни себя, ни нас, в конце концов!

— Неара Торн, останьтесь в холле, — летит мне вслед приказ МакХоллса. — Я запрещаю вам разговаривать с ноаром Рад’Исентом.

Останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Вряд ли за пятнадцать минут мы успеем сказать друг другу что-то, чего не успели до этого. У нас же связь, компрометирующая беспристрастность шадхара, — бросаю я.

— Вы находитесь под следствием, — жестче произносит МакХоллс. — Вам придется подчиняться моим распоряжениям.

Не знаю, чего в его лице больше: природной надменности или уверенности в моей виновности. Во всяком случае, сомнений там нет.

— Вот как прочитаете хотя бы что-то из материалов ноара Рад’Исента, тогда и будете распоряжаться, — отвечаю я и иду дальше вверх по лестнице.

Дверь комнаты Кайана открыта почти настежь. Я вхожу и на мгновение останавливаюсь на пороге.

Здесь до сих пор пахнет нашей ночью, но кровать уже идеально заправлена, а Кайан уверенными движениями укладывает свои немногочисленные вещи в дорожную сумку. Рубашка. Свернутые брюки. Ремень с оружием. Он складывает вещи так, словно отправляется по делам и собирается вернуться через несколько дней.

— Тебе действительно нечего мне сказать?

Колючий ком в горле мешает говорить, но Кайан, кажется, этого не замечает.

— Все необходимое сказали представители Совета, — его голос звучит ровно. Холодно.

Так он говорил со мной в экипаже, пока мы ехали в Блан-на-Кар. Когда подозревал и не доверял ни одному моему слову.

— Я спрашиваю не о Совете. Я спрашиваю, что можешь сказать мне ты, — подхожу ближе, ожидая, что наедине он прекратит разыгрывать этот спектакль. — Посмотри на меня.

Его пальцы на мгновение замирают на застежке сумки. Потом Кайан выпрямляется. Радужку заливает золото, зрачки сужены в вертикальные щели, но лицо остается непроницаемым.

— Почему ты не сказал, что ничего не было? — спрашиваю я. — Почему не соврал? Они бы не смогли ничего доказать.

По его скулам проходят желваки. Кайан бросает взгляд за мое плечо, а потом снова смотрит на меня.

— Я не собираюсь усугублять дело ложью.

Кайан опускается на колено возле сундука, достает сменные сапоги и ставит рядом с сумкой. Спорить с его спиной оказывается еще унизительнее, чем смотреть в это чужое лицо.

— Ты просто так сдаешься? После всего, что говорил мне ночью? — вырывается у меня.

Он не отвечает сразу. Подходит к столику, берет пузырек с каплями золотолиста и проверяет пробку, прежде чем убрать лекарство в боковой карман сумки.

Легкие сжимает в тугой узел так сильно, что я не могу вдохнуть. Я пытаюсь справиться со всеми чувствами, которые накатывают на меня, как цунами, но никак не могу.

— А еще я просил тебя довериться мне, — произносит он очень тихо, проходя мимо меня.

Я хватаю лежащие на краю кровати перчатки и швыряю в него. Он успевает обернуться и ловит их возле самого лица.

— Ты их забыл, — шиплю я. — Возможно, как и свои обещания.

— Благодарю.

Хочется ударить его. Не перчатками и не словами — по-настоящему, чтобы хотя бы на миг разрушить это ледяное спокойствие. Вместо этого я застываю, как окаменевшая статуя, и смотрю на то, как Кайан выходит из комнаты.

В дверном проеме я успеваю заметить МакХоллса, поэтому мгновенно оказываюсь у двери и захлопываю ее перед его носом. Несколько мгновений снаружи ничего не слышно. Затем половицы скрипят под удаляющимися шагами.

Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю по ней на пол. Стискиваю зубы, зажимаю рот ладонью, но всхлипы все равно прорываются, раздирая грудь.

— Мне догнать его и укусить? — рядом возникает пушистая тушка Бродяги.

Я смаргиваю выступившие слезы и притягиваю енота к себе, прижимая к груди.

— Очень сильно, — шепчу я.

52.1

Бродяга возмущенно сопит мне в шею, но потом кладет лапу на щеку.

— Могу укусить два раза. Чтобы наверняка.

Я чувствую горячие следы от слез на щеках и не могу вымолвить ни слова. Только стараюсь дышать, чтобы успокоиться.

— Где Рейнар? — сипло спрашиваю я, хотя уже предполагаю ответ.

— Уехал еще до рассвета, — отвечает Бродяга. — Тогда же, когда шадхар перенес тебя.

Все с ними ясно. В дверь раздается отрывистый стук.

— Неара Торн, вы должны вернуться в свою комнату, — произносит МакХоллс. — Я обязан обыскать эту комнату.

Мысль о том, что новый шадхар будет осматривать комнату, в которой мы всего несколько часов назад занимались любовью с Кайаном, бесит меня настолько, что я, выпустив из рук Бродягу, вскакиваю на ноги. Стерев со щек ладонями слезы, я распахиваю дверь.

— Шадхар Рад’Исент забрал все свои вещи с собой, — жестко говорю я. — Если вы хотите его в чем-то обвинить, настоятельно советую догнать его и обыскать.

— Я теперь веду ваше дело и обязан удостовериться…

— Обыскивать личные покои Главного шадхара — значит, усомниться в его верности Совету, поставить под вопрос решение Совета сделать ноара Рад’Исента Главным шадхаром, — продолжаю я.

— Поверьте, он прекрасно сам с этим справился, — на лице МакХоллса впервые появляется какая-то эмоция. Усмешка.

— Да, но между вами и Главным шадхаром весьма натянутые отношения. Поэтому сначала найдите хотя бы одного человека, который своими глазами увидит и подтвердит, что именно вы здесь обнаружили.

Усмешка исчезает.

— В доме достаточно свидетелей, — говорит шадхар.

— Моя экономка, мой конюх и мой енот? — я киваю на Бродягу. — Очень независимые люди. Особенно енот.

— Енот? — переспрашивает новый шадхар, переводя взгляд на зверька.

— Если не боишься, что укушу, — невинно продемонстрировав зубы, замечает тот.

— Занятно, — поднимает бровь МакХоллс.

— Занятно, что вы распоряжаетесь, не познакомившись с делом, — я делаю три шага вперед, оттесняя шадхара.

— Я ознакомился в городе, — возражает он.

— Это значит, что вы не знаете совсем ничего, — я закрываю за собой дверь. — Если вы сюда зайдете, я заявлю, что вы пытались сфальсифицировать улики.

— Учитывая ваши отношения с ноаром Рад’Исентом и внимание к делу… Вряд ли мои слова просто так оставят без внимания, даже если не поверят, — говорю я. — А пятно на репутации… Вам нужно?

Лицо МакХоллса застывает. Он смотрит на меня долго и тяжело.

— Идите в свою комнату. Я запрещаю вам выходить из нее, — распоряжается он. — Еду вам будет приносить экономка. До появления независимых свидетелей в покои шадхара Рад’Исента никто не войдет. Включая вас.

Он ставит на дверь запирающее плетение. Я с демонстративно прямой спиной захожу в соседнюю комнату.

Кровать не заправлена. Догорает камин. На полу — полосы света из окна. Все, как было утром. И совсем не так.

Я отрезана от своей отдушины, в которой могла зарыться и успокоить нервы. Мое дело ведет тот, кто всем видом показывает, что намерен быстрее доказать мою вину. Но хуже всего — тот, кому я доверяла больше, чем себе, просто ушел, ничего не объяснив. И именно это я никак не могу выбросить из головы.

Несколько мгновений я стою посреди комнаты, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем подхожу к двери и дергаю ручку, хотя прекрасно знаю, что она не откроется.

Кайан сказал, что всегда будет рядом.

Я отхожу от двери и обхватываю себя руками. Звучит… очень неправдиво, учитывая, что он уехал из поместья. Чувствую себя героиней дешевой мелодрамы. Бред. Мне надо собраться.

Чтобы занять руки, начинаю переставлять мебель. Стол — ближе к камину, стул и кресло — рядом. Тумбу у кровати перенести на другую сторону. Сдвину ли я туалетный столик? Я уже начинаю придумывать, как мне его поднять, когда нахожу на нем сложенный листок бумаги.

Кайан?

Но нет. Это оказывается почерк Рейнара.

“Я знаю, что Коготь может быть упрямым придурком. В такие моменты даже я не могу его переспорить. — Я читаю, а в голове звучит голос де Вольфа. — Если он сделает тебе больно, просто знай: арканы любят только раз в жизни”.

И что я должна с этим знанием делать? Особенно сейчас, когда Кайана рядом нет.

За окном плещется Стальное море, огромное облако медленно наплывает на солнце, и сразу становится по-зимнему сумрачно. Прямо как на душе сейчас.

Я начинаю ходить туда-сюда, пытаясь сообразить, что же мне теперь делать. Не могу сидеть сложа руки — так совсем изведусь и умом тронусь. Только вот план не придумывается, и это начинает откровенно бесить.

Распахиваю створку и высовываюсь наружу, придерживая волосы, которые ветер тут же бросает в лицо. Сбегать этим путем — идиотизм чистой воды. Под окном — отвесная стена, уходящая к воде, и белая пена далеко внизу. Самое вероятное, что может произойти — это я, распластанная на камнях.

— Элис! Да что же вы?! — раздается внезапный возглас от двери.

Я вздрагиваю и, покачнувшись, хватаюсь за подоконник.

— Что?

— Вы же не решили?.. — Марта взволнованно смотрит на меня, а ее пальцы так сжимают ручки подноса, что костяшки белеют.

Качаю головой и закрываю створки. Хватит, и так в комнате холодно стало. Да и в мыслях, кажется, чуть проветрилось.

— Нет, конечно, — я забираю у нее поднос и ставлю на столик у кресла. — У меня и так уже вторая жизнь. Я не уверена, что мне дадут третий шанс.

Марта с облегчением выдыхает и присаживается на стул, который я ей пододвигаю.

— Как же все не вовремя, — Марта расправляет складки на фартуке. — Но, может, не стоит сразу думать о ноаре Рад’Исенте самое плохое?

Я отворачиваюсь к столику и снимаю крышку с тарелки. От каши поднимается пар, рядом лежат хлеб, сыр и два вареных яйца. Заставляю себя взять ложку.

— Он уехал и ничего не объяснил, — отвечаю я. — Я не думаю о нем плохо, просто не могу. Но это как минимум несправедливо.

— Но он же не мог пойти против Совета? — Она смотрит на меня так, словно ответ очевиден. — Его бы тогда сразу арестовали. Неужели это было бы лучше?

— Я имею право знать, что происходит в этом доме, с моей жизнью, — поднимаю глаза и пристально смотрю на Марту.

— А когда он должен был это сказать? Наедине в комнате, за дверью которой стоял другой аркан? Вы сами говорили, что ноар Рад’Исент слышит почти все, что происходит в доме. Почему МакХоллс должен слышать хуже?

Я поджимаю губы. Понимаю, что мне сейчас просто больно, и мозг просто отказывается принимать какие-то поравдания. Марта подается ко мне и накрывает мою руку ладонью.

— Я не знаю, почему он так поступил. Но я видела его рядом с вами, Элис. Видела, как он смотрел, когда вы отворачивались, как едва не погиб, защищая вас, и как позволил вам лечить себя, хотя никого прежде к себе не подпускал. Не верю, что все это исчезло за одну ночь.

Арканы любят только раз в жизни. Прекрасно. Только почему от этой единственной любви сейчас так больно?

— Иногда человек причиняет боль именно потому, что уверен: так будет лучше, — продолжаю Марта. — Это не делает его правым. Но и не значит, что ему все равно.

Я осторожно высвобождаю руку.

— Марта, мне нужно знать, что происходит в доме.

По лицу Марты видно, что она хочет сказать еще что-то о Кайане, но решает не спорить со мной.

— МакХоллс дал мне ключ только на время, чтобы я принесла вам завтрак. Велел после завтрака снова закрыть и сразу вернуть ключ ему.

Она достает из кармана фартука большой железный ключ и кладет на стол рядом с подносом.

— Кто и где сейчас?

— Я стараюсь оставаться на кухне. Бенджи хотел поработать в оранжерее, но МакХоллс отослал его и запретил приближаться туда, поэтому теперь он переживает рядом со мной. Бродяга… там, где ему хочется быть. Этому новый шадхар пытался что-то приказать, да только какой с енота спрос?

Я невольно улыбаюсь. Хоть у кого-то не меняются привычки со сменой шадхара.

— А люди, которые приехали вместе с МакХоллсом?

— Уехали. Тот господин со свитком и остальные покинули поместье почти сразу после ноара Рад’Исента. А больше никого в поместье и нет. Только МакХоллс сидит с бумагами в кабинете.

Я забываю о завтраке. МакХоллс приехал по жалобе Крауга, отстранил Кайана, изолировал меня и запретил заходить в оранжерею. Много совпадений. Слишком.

Мой взгляд падает на ключ. В голове одна за другой начинают соединяться разрозненные мысли: пустое поместье, МакХоллс в кабинете, тоннель под оранжереей, дверь у горячих источников, винный подвал, который запирается снаружи и Бродяга, который умеет перемещаться по поместью так, что не поймаешь.

— Сколько времени он дал вам на завтрак? — спрашиваю я.

— Около получаса. А что?

Я придвигаю к себе тарелку.

— У меня есть план.

52.2

К вечеру я успеваю устать от навязчивых мыслей о Кайане, которые отказываются покидать мою голову, от переживаний о том, когда сегодня будет вечерний отлив, и успеем ли мы все сделать до него. Успеваю извести себя бессильной злостью на МакХоллса, который не потрудился разобраться в деле, прежде чем закрыть меня в спальне. Причем явно же из-за личных счетов с Кайаном.

Мне не помогают отвлечься ни книги, ни старый журнал матери Элис, который остался у меня. Еда кажется безвкусной, а день неприлично длинным.

Благодаря Бродяге я знаю, что МакХоллс действительно провел весь день за изучением документов, оранжереи и подпола. А еще в бесполезных попытках поймать за шкирку говорящего енота.

Но никого, кроме него, из охраны в доме нет, поэтому я все больше убеждаюсь, что все выглядит так, словно он намеренно оставляет Краугу и его людям свободный доступ к поместью. А, значит, он точно не на моей стороне.

Марта приходит ко мне еще два раза — чтобы подать обед и ужин, каждый раз возвращая ключ МакХоллсу, чтобы усыпить его бдительность. А в остальное время собирает в котомку к хлеб, сыр, теплые вещи и все деньги, которые хранятся в доме.

Вряд ли нам действительно потребуется еда, но если что-то пойдет не по плану — лучше иметь запасы. Мы собираемся выйти через тоннель к горячим источникам, добраться до дороги и попытаться найти Рейнара раньше, чем нас начнут искать.

Главное, что нас ограничивает — это время. Успеть все найти и сбежать.

Марта намеренно не зажигает нигде свечи, ссылаясь на стесненные условия нашей семьи (и шадхару совсем необязательно знать, что Рейнар, ворча, что у нас темно, как в одном месте, снабдил нас свечами года на два). Поэтому после заката дом быстро погружается в темноту.

Я сижу возле остывающего камина и смотрю на дверь. Время тянется так медленно, что начинает казаться: что-то пошло не так. МакХоллс заметил подготовку, запер Марту и Бенджи или поймал Бродягу прежде, чем тот успел добраться до ключа.

Но в один прекрасный момент снизу доносится грохот и раздраженный голос шадхара. Я приникаю ухом к двери. Слышно плохо, но енот старательно делает шум громче.

— На опыты сдам! — грозит МакХоллс.

— Один на воротник обещал сдать — не вышло!

— Отдай печать! — кажется, я слышу быстрые шаги.

Ну, Бродяга… Поиздеваться над шадхаром решил?

— Отбери!

Кажется, снова слышится грохот и взвизг енота.

— Отобрал! — в голосе МакХоллса слышится торжество.

— Гад белобрысый! — кричит енот.

Я уже пугаюсь, что ему за эти слова достанется, но тут раздается возглас Бенжди:

— Ноар МакХоллс! Там! Там!

Я даже красочно представляю, как Бенджи машет руками и делает вид, что не может подобрать слов и нормально объяснить.

— Не мельтеши! Говори четко! — злится аркан.

— Там в винном погребе! В одной из бочек!

— Что там?

— Камни!

Бенджи все делает так, как мы договорились с Мартой. Выигрывает нам время.

Наступает тишина. Теперь главное, чтобы МакХоллс повелся, и не испортил наш план.

Моей юбки что-то касается, и я даже вздрагиваю, потом понимаю, что это Бродяга. Прижимаю руку к груди, пытаясь отдышаться, и присаживаюсь на корточки.

— Не мог без шума? — усмехаюсь я.

— Надо было его отвлечь. Он печать-то забрал, а ключик… — енот протянул мне лапку и разжал пальчики. — Ключик-то вот он.

Прикрываю ладошкой рот, чтобы не рассмеяться вслух.

— Ну ты и хитрюга, — говорю ему.

— А ты думала, легко у Марты что-то из кухни вкусненькое стащить?

— Вот значит, как ты натренировался, — я качаю головой. — Хорошо, это останется между нами. А сейчас давай к Марте, ждите меня в холле, я сейчас спущусь.

Я почти бесшумно отпираю дверь, выскальзываю в коридор с мыслью, что первая часть плана прошла легко и без задоринки. А потом понимаю, что обрадовалась рано.

Меня со всех сторон резко обступает темнота. Да, откуда-то снизу доносятся шаги, но тут, в темноте я абсолютно одна. Пальцы сжимаются на дверной ручке. Я знаю, что до лестницы всего несколько шагов, что передо мной — знакомый до сантиметра коридор.

Но в темноте невозможно понять, где заканчивается пол и начинаются стены. Сердце ударяет так сильно, что боль отдается под ребрами, дыхание перехватывает, а ноги отказываются двигаться.

Я вжимаюсь спиной в стену, шаря ладонями и пытаясь найти опору. Я тону в ужасе. Снова. Пытаюсь закричать, но из горла не могу выдавить и писка.

“Никто не услышит. Никто не придет”, — отстукивает бешеное биение сердца.

Только теперь вместе с этим биением в ушах звучит другое.

“Я здесь. Я рядом. Дыши”

И я словно чувствую, как горло отпускает.

“Ты не одна. И я не позволю тебе умереть”.

Меня словно окутывает теплым одеялом, и темнота отступает. Даже несмотря на то, что Кайана рядом нет. От этой мысли по-прежнему больно, но сквозь боль я все равно слышу его голос.

Я в этом мире не одна. У меня есть Марта, есть Бродяга. И Кайан — даже если сейчас я совсем не понимаю, почему он ушел. Я почти чувствую его ладонь на своей спине и знаю: он не позволил бы темноте снова запереть меня в комнате.

Первый шаг дается с таким трудом, словно пол удерживает ноги. На втором я веду по стене ладонью, вспоминая прикосновения Кайана, и двигаюсь дальше. Просто держусь за ощущение его тепла и за уверенность, с которой он прижимал меня к себе.

Так я добираюсь до холла, где, прикрывая рукой пламя свечи, уже ждет Марта.

— Бенджи умудрился оглушить МакХоллса и завалил вход в погреб, — говорит она.

Нога соскальзывает с последней ступеньки от такой новости, и я едва успеваю поймать равновесие.

— Это же нападение на шадхара, — ахаю я.

— Если у нас ничего не получится, это уже не будет иметь значения, — вздыхает Марта. — Бенджи будет ждать нас в оранжерее с Бродягой. Идемте, кабинет открыт.

МакХоллс ушел в спешке, оставив бумаги разложенными перед креслом. Схема оранжереи, нарисованная Кайаном, придавлена чернильницей, рядом лежат описание лебедки, расчеты времени отлива и перечень ящиков, в которых можно перевезти эфиролиты.

Марта останавливается возле стола.

— Значит, вы были правы.

Мы быстро находим сшитые показания свидетелей, записи Кайана о противоречиях в словах Крауга, последние данные о поездке в Гримспорт — и когда только успел? — и запечатанные пакеты с вещественными доказательствами. Собираем все, что указывает на отчима и может быть уничтожено.

— Все, Марта, давай быстрее, пока МакХолс не пришел в себя, — я затягиваю завязки котомки и закидываю ее на плечо.

Экономка, прикрывая пламя свечи идет в оранжерею, где Бенджи уже открыл подвал. Проходя мимо арки в лабораторию, я невольно задерживаюсь. Возвращаюсь к свече на столе и забираю ее, чтобы зайти в арку.

На ближайшем стеллаже стоит небольшая бутыль со спиртом. Интуитивно засовываю ее в карман.

— Элис? — зовет Марта из оранжереи.

— Иду!

Я осматриваюсь еще раз в лаборатории, чувствуя, как от тоски сжимается сердце. Когда я захожу в оранжерею, Марта уже исчезает в подполе. Следом за ней спускается Бенджи.

Я ускоряю шаг, но по ногам неожиданно тянет холодом. Створки оранжереи дрожат, листья ближайших растений шевелятся от ворвавшегося с улицы ветра.

Наружная дверь оранжереи медленно открывается. На пороге появляется мужская фигура с фонарем в руке. Свет выхватывает знакомое лицо, дорогой дорожный плащ и тщательно начищенные сапоги.

Крауг.

Он замечает меня, и на его лице появляется язвительная улыбка. Я срываюсь с места, чтобы успеть к люку.

Глава 53

До спуска в подвал всего несколько шагов, но я поскальзываюсь, поэтому буквально долетаю до края. Свеча выпадает из рук и откатывается в сторону. Я срываю с плеча котомку и забрасываю ее в люк. Бенджи ловит сумку и ошарашенно смотрит на меня.

Марта кидается вперед, поняв, что что-то не так.

— Бегите! — кричу я. — Сейчас!

Бенджи смотрит на меня так, словно собирается подняться обратно. Марта хватает его за руку и тянет в глубь подвала.

— Не смейте возвращаться! — успеваю выкрикнуть я за мгновение до того, как жесткие пальцы смыкаются на моей щиколотке и дергают прочь от спуска.

Почти сразу рука перехватывает меня поперек груди и рывком поднимает с пола. Свет в подвале сначала отдаляется, потом совсем гаснет. Все боги этого мира, пусть только они успеют сбежать!

— Я же говорил, что Рад’Исент не может защитить даже самого себя, — слышу его довольный голос рядом. — Так и вышло.

В оранжерею вваливаются еще несколько человек в черных плащах. Черт. Черт. Черт!

Я бью Крауга затылком в лицо, но он успевает отвернуться, и удар приходится в скулу. Его пальцы сильнее сдавливают ребра. Перед глазами темнеет от боли, однако я все же просовываю руку в карман и нащупываю холодное стекло.

Пальцы нащупывают холодное стекло. Бутыль со спиртом. Единственное, что у меня есть. Я выдергиваю ее и со всей силы бью о фонарь в руке Крауга.

Раздается звон. Вспышка обжигает мою руку — спирт с маслом занимаются мгновенно. Крауг тут же размыкает руки, и я вырываюсь из его хватки. Пламя тут же охватывает подол плаща отчима.

— Сука! — он судорожно срывает с себя горящую ткань.

Я валюсь прямо у края люка. Упираюсь руками, чтобы встать, но поздно. Тяжелый сапог намертво припечатывает мой подол к полу оранжереи. Боль пронзает меня до самого затылка, когда мне заламывают руку, выгибая спину.

Пылающий плащ летит на пол совсем рядом. Огонь расползается по луже спирта, смешанного с маслом, отвлекая на себя внимание. Лужа добирается до упавшей свечи, и огонь вспыхивает с другой стороны, перекидываясь на сложенные у стены сухие доски.

Слышен стук сапог, сбивающих пламя, в огонь летит чья-то куртка. Меня встряхивают и поворачивают лицом к Краугу, плечо взрывается острой болью. Он проводит ладонью по опаленным волосам.

— Как же ты… — Крауг зло и неприлично ругается. — Мешаешь.

Скулу обжигает, слышится хруст, словно внутри головы, мир вокруг взрывается искрами и меркнет.

Сначала появляется тошнота. Потом по лицу пробегает холодок, а уши заполняет гул, заставляющий мозг словно бы взрываться изнутри.

И одновременно с этим приходит боль. Тупая, распирающая половину лица и отдающая в висок при каждом ударе сердца. Во рту солоно, язык натыкается на разбитую изнутри щеку, но зубы вроде бы все на месте.

Мерзавец.

Постепенно сознание возвращается, и сквозь гулкий звон в голове я начинаю различать звучащие рядом голоса. Бенджи. Крауг.

— Неблагодарным ты оказался, сопляк, — произносит отчим. — Я ведь не требовал от тебя ничего сложного. Только смотреть и слушать.

— Вы обманщик! — кричит в ответ парень.

Крауг хмыкает, но какое-то время молчит. Я различаю позади этого молчания шаги, шорох, шум моря, отражающийся от каменных сводов.

— Ну почему же, — усмехается отчим. — Я обещал, что Рад’Исент покинет поместье. Я это сделал. Сообщил, что есть свидетель того, как Главный шадхар соблазняет свою подозреваемую. Ну а твои слова о его реакции на дикие эфиролиты оказались особенно полезными.

Я зажмуриваюсь, меня накрывает жаром от обжигающей боли. Дышать невозможно.

Бенджи, дурачок. Ну как же ты мог? Как же так?

Перед глазами, несмотря на закрытые веки, вспыхивает дорога над обрывом. Рассыпанные под колесами сиреневатые камни. Треснувшая защита. Кайан, которого выворачивает от боли, пока из леса выходят люди с арбалетами.

— Вы обманщик, — повторяет паренек.

— А ты предатель, — в голосе Крауга звучит издевка.

— Я ошибся, — горько выдыхает Бенджи.

— Это ничего не меняет.

Я с трудом приоткрываю глаза.

Даже слабый свет фонарей заставляет боль вспыхнуть с новой силой. Перед глазами все расплывается, лица двоятся, и мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем изображение перестает медленно вращаться.

Двое мужчин держат его с обеих сторон за руки, не позволяя даже пошевелиться, третий прижимает к горлу клинок. На губе у него кровь, рубашка разорвана у плеча, но смотрит он не на Крауга.

Он смотрит на меня.

Я успеваю опустить веки прежде, чем наши взгляды встречаются.

Марты нет. Только Бенджи.

Вернулся? Зачем? Спасти Элис, которая уже никогда не станет прежней? Которая никогда не ответит ему взаимностью?

Мы должны выбраться. Если в этом мире есть справедливость, если Айдарис следит за теми, кто ходят по этой земле, то Крауг не должен уйти безнаказанным.

Я стараюсь сделать вид, что все еще без сознания, чтобы выиграть хоть немного времени. Руки заведены за спину, запястья стянуты так туго, что я почти не чувствую пальцев. Осторожно шевелю ими, проверяя узел, и жесткая веревка сразу впивается глубже.

Я чуть-чуть поворачиваюсь так, чтобы коснуться руками хотя бы какой-то поверхности. За спиной находится каменная стена. Возле самого пола пальцы нащупывают расколотый камень с острым краем.

Чуть сдвигаюсь и прижимаю связанные запястья к стене. Теперь остается только перетереть.

Я двигаю руками едва заметно, подстраиваясь под скрип лебедки и шаги людей Крауга. Камень царапает кожу, веревка все сильнее сдавливает онемевшие пальцы, но вскоре под ними ощущаются первые разорванные волокна.

Мне приходится снова приоткрыть глаза, чтобы понять, кто еще в подвале. Крауг стоит перед Бенджи, двое держат его. Возле того места, где были свалены эфиролиты, двое мужчин поднимают ящик, еще как минимум двое в конце тоннеля у выхода на поверхность скалы.

Но хуже другое — я замечаю, что освещается все не горящими лампами, а световыми шариками, как те, что делал Кайан.

Здесь есть аркан.

Он стоит на лестнице словно неподвижная статуя. Как будто все происходящее его не интересует. Но это только кажется, я знаю. Поэтому замираю, закрываю глаза, продолжая делать вид, что еще в отключке. Но поздно.

— Девчонка очнулась, — произносит аркан.

53.1

Шаги Крауга приближаются, носок тщательно начищенного сапога появляется перед глазами. Отчим присаживается на корточки.

— Куда побежала старуха?

Я смотрю мимо него, на Бенджи. Он дергается, ему сильнее заламывают руки. Я еще раз проверяю, что Марты действительно нет. И сумки тоже нет.

— Не слышишь? — Крауг дергает меня, сажая.

К горлу подкатывает противный ком, а мир перед глазами снова плывет. Я сглатываю и кровь, и ком и улыбаюсь разбитыми губами.

— Понятия не имею, — получается не очень внятно, но по интонации можно прочитать, что это, скорее, “иди на хрен”.

Крауг отталкивает меня, затылок ударяется о каменную стену, из груди вырывается стон, который мне не удается сдержать.

— Иди, — он кивает одному из наемников, что держали Бенджи. — Посмотри.

— Но Фил и Стикс ушли уже туда, — глухо пытается возразить наемник.

— Ты видишь, чтобы они вернулись? — рявкает Крауг.

Наемник отпускает Бенджи, и прежде чем второй успевает полностью перехватить, конюх дергается ко мне. За что и получает удар под дых.

Два мужика, которые таскают ящики с эфиролитами, возвращаются. Они перекидываются парой слов и подхватывают новую партию.

— Через четверть часа вода начнет подниматься, — произносит аркан. — Вы должны успеть.

Внезапно со стороны скалы раздается металлический скрежет цепи и грохот. Звук расходится под каменными сводами и возвращается многократным эхом.

Аркан спускается с лестницы. Вблизи он кажется не старше Кайана, но на этом сходство заканчивается. Худое лицо остается безразличным.

— Ты обещал избавиться от девчонки, — говорит он.

— Именно это и сделаю. Надо же будет сделать вид, что это она все провернула, и сама сбежала, — хмыкает Крауг.

— А потом сама себе разбила лицо и утонула? — язвительно замечаю я.

— Неудачно упала со скалы. Влажно, скользко… Опасно для глупеньких девочек, которые думают, что умнее всех, — снисходит до ответа мне отчим и поворачивается к аркану: — Ты сам-то уверен, что хорошо отвлек этого нового шакала?

Тот замирает, как будто прислушивается к чему-то. В свете огоньков я замечаю, как его брови съезжаются на переносице, а на скулах проступают желваки.

— Все не так, как я предполагал, — говорит он. — Что-то…

— Могли бы уже и убить меня, в чем проблема? Часом раньше, часом позже, — снова продолжаю выпытывать я у Крауга его план.

Он по-прежнему чего-то не договаривает.

— Чтобы Рад’Исент совершил ошибку. Ты мне нужна живой.

Сердце пропускает удар. О чем он?

— Ноар Рад’Исент уехал утром, — говорю я.

— Ты действительно в это веришь? — Крауг бросает взгляд на Бенджи. — Главный шадхар едва не погиб, защищая тебя. Нарушил не один закон, пока пытался доказать твою невиновность. Ты правда думаешь, что он просто так сдастся?

Даже если я на эмоциях и подумала так, все равно в глубине души я хотела верить и верила, что у него был план. Надеялась. И теперь боялась. Что будет, если Крауг прав, и Кайан вернется? Тут же, мало того, дикие эфиролиты, еще и аркан.

Снова доносится металлический лязг. Звук — словно цепь срывается с ровного хода и несколько раз бьется о камень. Кто-то вскрикивает, следом раздается тяжелый удар.

Мужчина возле ящика оборачивается.

— Какого хрена? — он оставляет ящик и бежит к выходу на скалу.

— Ты здесь останься, — командует второму Крауг.

Аркан резко разворачивается, вскидывает руку, но его уже сносит ударной волной.

На верхней ступени появляется МакХоллс.

— Опустите оружие и оставайтесь на местах, — командует он. — Именем Совета.

И даже весь в пыли и с кровоподтеком на виске шадхар выглядит внушительно. Хотя, надо сказать, не так, как Кайан.

На лице незнакомого аркана впервые появляется выражение. Разочарование.

— Какого демона ты тут делаешь? — произносит он.

Воздух между ними сжимается. Я ничего не успеваю увидеть, только слышу резкий хлопок. Прозрачная волна ударяет в лестницу, МакХоллс выставляет руку, и каменные своды содрогаются так, будто под поместьем начинается землетрясение.

Крауг, глядя на это, растерянно вжимается в стену, теряя меня из виду.

— Хозяйка, сиди смирно, — раздается ворчливый голос Бродяги из-за спины. — Сейчас развяжу тебя.

— Как Марта? — практически одними губами спрашиваю я.

— Лучше, чем я. Из меня почти воротник сделали, — бухтит зверек.

Шустрые пальчики енота подцепляют тугой узел. Бродяга сопит мне в спину, перебирая веревку, но она пока не поддается.

Наемник, державший Бенджи, бьет парня наотмашь и кидается на МакХоллса.

Шадхар даже не поворачивает головы. Короткое движение пальцев — и наемника отрывает от пола. Он врезается спиной в сложенные ящики, дерево трещит, эфиролиты рассыпаются по полу.

Удар аркана Крауга пробивает защиту МакХоллса и отбрасывает того наверх, в оранжерею. Аркан бегом поднимается по ступенькам, и грохот раздается уже оттуда вместе со звоном стекла.

Не к месту появляется досада, что мы только-только начали восстанавливать оранжерею. Столько сил Бенджи было на это потрачено. Я нахожу его на полу, пытающимся подняться.

Со стороны скалы и моря снова раздается звон цепи, скрип, лязг и отдаляющийся крик.

— Рассыпай камни! — орет Крауг, кидаясь к ящикам.

Наемник, отойдя от удара, начинает вскрывать ломиком ящики и раскидывать эфиролиты. По полу разливается тусклое сиреневое свечение.

— Пусть теперь Рад’Исент попробует добраться до нас, — с торжествующей улыбкой орет Крауг.

Сверху раздается такой удар, что с потолка сыплется каменная крошка. Крауг бросается ко мне. Его пальцы впиваются в плечо и рывком поднимают с пола. Меня вновь мутит, но подвал качается уже не так сильно.

Чувствую, что узел совсем ослаб. Я осторожно вытаскиваю руки и удерживаю их за спиной, не позволяя веревке упасть, а Бродяга исчезает так же бесшумно, как появился.

Крауг тащит меня к тоннелю. Слежу за железным ломиком, оставленным возле сорванной крышки. Он все ближе. До него остается не больше трех шагов.

— Ваш план не сработает, — говорю я, чтобы заставить Крауга остановиться.

— Мой план уже сработал. Даже лучше, чем я думал. Новый шадхар погибнет в противостоянии с нарушившим приказ главным шадхаром. А всему виной девчонка, которую покарали сами боги…

Я делаю вид, что послушно переставляю ноги. Просто медленно.

— Элис же была послушной… Зачем ее было убивать? — спрашиваю я, заставив своими словами его запнуться.

Крауг дергается от того, что я называю Элис в третьем лице, но, похоже, решает, что я несу бред из-за удара по голове.

— Потому что послушание имеет ценность только до тех пор, пока от человека есть польза, — отмахнувшись от моей “странной” оговорки, отвечает он.

Полезной. Элис просто перестала быть полезной.

Я позволяю коленям подогнуться.

Крауг ругается и пытается перехватить меня, но я все же оказываюсь на полу. А ломик — прямо в моей руке. Не поднимаясь, бью им по ноге отчима чуть ниже колена.

Он валится вперед, вслепую пытаясь схватить меня. Его пальцы цепляют ткань платья и почти удерживают, а я разворачиваюсь и бью снова.

Ломик попадает по касательной по голове, но Крауг все же отключается и оседает на пол рядом со мной. Несколько мгновений его пальцы еще держат мою юбку, затем разжимаются.

Я опираюсь на ломик и пытаюсь подняться. Мир снова начинает медленно вращаться, пол уходит из-под ног, а сиреневый свет распадается на мутные пятна.

— Ты тварь!

Оставшийся возле ящиков мужчина бросается ко мне. Я замечаю блеск стального лезвия, которое должно вонзиться прямо мне в грудь. Но меня откидывает в сторону. Бенджи успевает оттолкнуть меня, и клинок входит ему в бок, под ребра. Он падает на колени, но продолжает закрывать меня собой.

Наемник выдергивает нож и с размаху вгоняет его снова, уже в живот. Только после этого ударная волна из глубины тоннеля отбрасывает мужчину к стене.

Я подхватываю заваливающегося Бенджи под руки. Наемник поднимается, чтобы налететь на нас снова, но его, хватая за шею, останавливает рука, покрытая синей чешуей. Пальцы сжимаются. Наемник оседает на пол. Теперь окончательно.

Кайан стоит посреди рассыпанных диких эфиролитов. Сиреневое свечение скользит по его сапогам, отражается в темно-синих чешуйках на руках и на скулах, поблескивает в золотых глазах. Но Кайан даже не морщится.

Его взгляд находит меня.

— Элис.

53.2

Дыхание перехватывает, и я не могу ответить. Облегчение обрушивается на меня так мощно, что становится больно. Все слова, которые я придумывала за этот бесконечный день, исчезают. Я не хочу ни требовать от него объяснений, ни кричать, что ненавижу за то, что он просто ушел.

Внутри меня закручивается ураган из злости, страха, обиды и чего-то еще, от чего мне хочется одновременно запустить в Кайана чем-то тяжелым и в то же время обнять, прижаться всем телом, убедиться, что это не мираж ушибленного мозга.

Его рубашка порвана и не прикрывает новые раны на теле, прямо поверх старых следов. Сейчас мне кажется почти невероятным то, что я сняла последние повязки только вчера вечером. Как будто прошла вечность…

Кайан резко переводит взгляд на подъем в оранжерею и успевает взмахнуть рукой, выставляя перед нами с Бенджи голубоватый щит. В него врезается мощная волна, которая заставляет Кайана попятиться.

МакХоллс пролетает несколько ступеней и ударяется спиной об одну из опор. В подвале появляется аркан Крауга. Губы разбиты, обежда порвана, но глаза горят опасным золотом, а тело частично покрыто серой чешуей.

Он готов снова идти в атаку.

— Кайан, эфиролиты! — кричу я, в ужасе представляя, какую боль он сейчас может испытывать.

На лице незнакомого аркана появляется довольное выражение. Ловушка, приготовленная для Кайана, захлопнулась.

— Сиди под щитом, — кидает он мне и бросается вперед.

Я пытаюсь найти в нем хоть какие-то признаки боли, усталости или слабости. Но Кайан идет вперед напролом, отражая атаки аркана и удерживая щит надо мной и над Бенджи.

Сердце колотится где-то у горла. Руки скользят по пропитанной кровью рубашке Бенджи, который стремительно бледнеет и хрипло дышит. Я изо всех сил стараюсь зажать кровоточащие раны. Но все больше чувствую, как намокает юбка моего платья.

Прозрачная волна чужого аркана ударяется о магическую защиту над нами. Каменные стены содрогаются, из трещин сыплется крошка, световые шарики мечутся под потолком. Щит прогибается так низко, что на одно страшное мгновение мне кажется: он лопнет прямо над нашими головами.

Кайан удерживает.

Защита накрывает не только меня и Бенджи. Ее край проходит перед МакХоллсом, принимая на себя удар, который должен был добить его.

Если бы Кайан пришел на несколько секунд позже, спасать было бы уже некого.

К сожалению, магия Кайана защищает не только нас, но и Крауга. Тот издает стон и шевелится в попытке подняться. Он, тяжело дыша, смотрит на сиреневое сияние под ногами Кайана и… видит ровно то же, что и я раньше: они никак не влияют на самочувствие шадхара.

— Этого не может быть, — читаю я по губам, когда воздух снова сотрясает столкновение магий арканов.

Я зажмуриваюсь от ослепительного света, взрывающего мою голову болью, а когда открываю глаза, вижу, что аркан Крауга еле стоит на ногах, зато Кайан словно и не чувствует усталости.

— Что в тебе за сила, Рад’Исент? — рычит аркан.

— А ты думаешь, меня просто так не любят в Совете? — усмехается Кайан.

Он бросается вперед, перехватывает запястье аркана и выворачивает. Раздается сухой хруст. Незнакомец вскрикивает и бьет второй рукой, целясь Кайану в лицо. Но тот хватает аркана за горло и швыряет в стену.

Световые шарики гаснут один за другим, подвал погружается в сумрак, разрезанный сиреневым свечением эфиролитов.

Чужой аркан мешком сваливается на пол, едва двигаясь, но все же собирая силу. В этот момент МакХоллс хватает его сзади за здоровую руку и прижимает лицо коленом к полу.

Аркан дергается, но новый шадхар держит крепко. Его светлые волосы растрепались и окровавленными прядями свисают по плечам.

— Именем Совета, — хрипло произносит он. — Не двигаться.

— К демонам Совет! — выплевывает Кайан.

— Опасные слова, Рад’Исент, — произносит новый шадхар. — Будем считать, что я их не слышал.

— Главное, чтобы понял, — усмехается Кайан.

МакХоллс срывает с пояса короткую цепь с печатями. Металл обвивает запястья аркана, звенья вспыхивают белым и плотно смыкаются.

— Он нам нужен живым, поэтому лучше сейчас заткнуть его, — предупреждает Кайан. — Потом решим вопрос, как заставить говорить и не получить труп.

— Интересное решение, — сквозь зубы отвечает МакХоллс. — Хотя это сильно усложняет дело.

Защита вокруг нас с Бенджи по-прежнему держится. Кайан не опускает ее даже теперь, когда аркан обезврежен. Потому что я вижу, как Крауг начинает шарить руками, чтобы найти мой ломик.

Его пальцы смыкаются на железе, но поднять его он не успевает. Из-под ближайшего ящика вылетает полосатая тень, и острые зубы впиваются отчиму в запястье.

Крауг вскрикивает и разжимает пальцы. Ломик падает на пол, а Бродяга отскакивает прежде, чем его успевают ударить. Шерсть на загривке стоит дыбом, губы приподняты над маленькими острыми клыками.

— Это тебе за хозяйку! — рычит енот.

Кайан делает всего один шаг в сторону Крауга. Отчим замирает, затем медленно поднимает голову.

— Я знал, что ты вернешься за ней, — с ненавистью произносит он.

— А я знал, что ты поверишь, что я вообще уехал, — пожал плечами Кайан.

Крауг дергается, но не нападает.

— Ты не мог…

— Мог. И сделал. Просто позволил тебе поверить, что рядом с Элис никого не осталось. — Кайан делает лишь небольшой взмах пальцами, и голубые нити вырываются из его пальцев, оплетают руки и ноги отчима и затягиваются так туго, что тот вскрикивает. Эти же нити предусмотрительно затыкают Краугу рот.

За шкирку, как котенка, Кайан подтаскивает отчима к МакХоллсу.

Бенджи издает тихий стон.

— Элис, — практически шепчет он, обхватывая мое запястье пальцами.

Прикосновение настолько слабое, что я его почти не чувствую. Рядом с нами появляется Бродяга и хватает лапками край одежды Бенджи.

— Тише, — бормочу я. — Не двигайся. Все закончилось…

Я смотрю на лицо парня и чувствую, что вместе с кровью, сочащейся между моих пальцев, утекает последняя надежда.

Кайан опускается рядом, разрывает рубашку Бенджи, быстро осматривает обе раны. Первая находится под ребрами, вторая — ниже, почти у живота.

— Элис, — повторяет парень. — Простите…

— Молчи, — шикаю я. — Береги силы. Мы справимся. Кайан, прижми раны магией. Ты же это можешь? Сделай это!

Аркан не спрашивает ничего. Просто делает так, как я сказала.

В голове проносятся мысли о том, что мне надо нитку и иголку. Надо это все обеззаразить. Зашить. Спасти. Кайана же мы спасли!

Бенджи стонет и пытается повернуть голову ко мне.

— Не двигайся, — прошу я. — Пожалуйста. Просто лежи.

Пульс на его шее частый и неровный. Кожа холодеет, хотя в подвале совсем не холодно. Я вижу, как кровь расползается под спиной, и понимаю, что мы ее не остановим.

Нет. Не понимаю. Не хочу понимать.

— Я дурак, — хрипит Бенджи. — Вы другая… Я думал… Это из-за него.

Я поправляю его голову у себя на коленях, убираю со лба прилипшие волосы.

— Тебе нельзя говорить, — выдавливаю из себя я. — Потом…

— Потом… не будет, — парень чуть сильнее сжимает пальцы. — Думал, если шадхар уедет… все снова будет как раньше.

— Ты спас меня, — я сжимаю его ладонь. Она уже становится холодной.

— Я… люблю вас.

Горло дерет от рвущихся слез, руки дрожат. Его пальцы слабеют в моей ладони.

— Бенджи?

Он делает еще один судорожный вдох. Следующего не происходит.

— Бенджи…

Я сжимаю его руку сильнее, будто могу удержать этим. Кайан медленно убирает ладони от раны и закрывает парню глаза.

Глава 54

Некоторое время я ничего не слышу. Ни моря, ни стонов Крауга, ни голоса МакХоллса. Только смотрю на кровь, покрывающую мои ладони, и думаю, что еще несколько мгновений назад Бенджи был жив. Я трясу его за плечо. Кайан перехватывает мою руку, но я вырываюсь.

— Нет! Он только что разговаривал. Сделай что-нибудь!

Кайан притягивает меня к себе. Я бью его кулаками в грудь. Один раз. Второй. Он не пытается остановить, только держит, пока у меня не заканчиваются силы.

— Ты должен был прийти раньше! — рыдания выворачивают грудь. — Всего немного раньше!

Его руки сжимаются вокруг меня.

— Знаю, — выдыхает Кайан. — Я знаю. И никогда себе этого не прощу.

Я ненавижу его за этот день. За пустую комнату, запертую дверь и каждое мгновение, когда была уверена, что снова осталась одна.

Но сейчас он здесь.

Если бы Кайан появился на несколько секунд позже, Бенджи умер бы зря. Наемник убил бы меня. Аркан Крауга добил бы МакХоллса. Крауг ушел бы через тоннель, забрав эфиролиты и всех, кто мог рассказать правду.

Кайан успел спасти нас.

Только не всех.

Я делаю несколько судорожных вдохов, и меня начинает трясти. Я утыкаюсь лбом в плечо Кайана и позволяю себе плакать. Он настоящий. Теплый. Живой.

И он здесь.

— Люди в гроте будут заперты до следующего отлива вместе с ящиками с дикими эфиролитами, — гладя меня по спине, говорит Кайан МакХоллсу.

— Прилив их не затопит? — уточняет новый шадхар.

— Нет, там достаточно глубокая пещера, поэтому они иногда использовали ее для хранения, — отвечает Кайан. — На них нет артефактов, они спокойно укажут на Крауга. Этого достаточно для Совета?

МакХоллс стирает кровь с подбородка и смотрит на отчима, тела наемников и аркана.

— Вполне. Особенно вместе с тем, что я видел собственными глазами, — отвечает новый шадхар.

— Тогда отправь сигнал и вызови людей, — говорит Кайан. — И позаботься о них.

Он кивает в сторону обездвиженных аркана и отчима.

— Уже вызвал. А ты, полагаю, намерен снова проигнорировать распоряжение Совета? — хмыкает МакХоллс.

— Будем считать, что я прибыл сюда, когда почувствовал твой сигнал о необходимости в срочной помощи, — мрачно говорит Кайан. — Просто потому, что не успел далеко уехать.

МакХоллс кивает. Ему это тоже выгодно.

— Удивительная скорость.

— Личная заинтересованность. Я отнесу Элис в дом, — говорит Кайан.

Он ненадолго выпускает меня из рук — только для того, чтобы переложить Бенджи с моих коленей на пол. Я пытаюсь ему помешать, но сил хватает лишь на слабое движение.

— О нем позаботятся, — шепчет он мне на ухо. — Тебе тоже нужна помощь. Позволь мне.

И я обмякаю. Бродяга остается рядом с Бенджи, Кайан поднимает меня на руки и несет наверх. Я смотрю поверх плеча Кайана, пока связанный Крауг и аркан не скрываются из виду.

— Марта?.. — почти бесшумно спрашиваю я, но Кайан слышит.

— Она добралась до горячих источников, — отвечает он. — Ей удивительно повезло, что она застала там нас с Рейнаром. Пришлось немного менять план.

Волна облегчения прокатывается по телу, но мысли снова возвращаются к Бенджи. Если бы он не вернулся, сейчас был бы жив.

Кайан запускает перед собой огоньки и поднимается по лестнице медленно, чтобы его движения не причиняли мне боль. Я чувствую, как напряжены его руки, вижу кровь, проступающую на разорванной рубашке. Новые раны продолжают кровоточить, но он словно не замечает их.

В оранжерее, даже несмотря на ледяной морской ветер, пахнет гарью. Несколько стекол разбиты, растения возле прохода покрыты каменной пылью, на полу чернеет обгоревший плащ Крауга.

Я прячу лицо, чтобы не видеть, как все, над чем работал Бенджи, теперь лежит в разрухе. Хочется запретить себе думать, но не получается.

Кайан проносит меня через кабинет и холл, поднимается на второй этаж и заходит в свою комнату. Он даже не замедляется, чтобы снять печать МакХоллса на замке, настолько для него это легко.

Меня окутывает знакомый запах, который окончательно убеждает, что все происходящее мне не мерещится.

Кайан рядом. Все кончилось.

Он пытается отойти от меня, но я цепляюсь пальцами за разорванную ткань его одежды. Под ней видны свежие порезы, на боку кровь уже пропитала рубашку и медленно стекает к поясу.

— Тебя снова ранили, — произношу я.

— Это ерунда, — качает Кайан головой. — Через пару часов не останется и следа.

Зато его пальцы едва касаются моего лица там, где уже разливается отек, мешающий даже моргать. Я не вою от боли только благодаря адреналину, все еще циркулирующему в моей крови. Сейчас отпустит — и станет совсем плохо. Золото, только-только потухшее в глазах Кайана, вспыхивает вновь.

— Крауг? — спрашивает он.

Я неопределенно пожимаю плечами:

— Кто-то из них, — говорю я. — Пройдет.

— Мы с тобой замечательная пара. У обоих “пройдет”.

Я хочу улыбнуться, но получается как-то криво. Опускаю взгляд на руки. Они покрыты кровью Бенджи, а пальцы дрожат так сильно, что я не смогла бы удержать даже ложку.

Кайан прослеживает за моим взглядом. Берет с умывального столика кувшин и таз, ставит возле кровати. Вода давно остыла, но он нагревает ее прикосновением. Затем опускается передо мной и осторожно погружает мои руки в воду.

Красные нити тянутся от пальцев и растворяются.

Я дергаюсь, но он не отпускает.

— Я должен понять, где твоя кровь, где нет, — говорит Кайан.

Он поднимает глаза. На скулах сохраняется чешуя, но выражение лица становится почти болезненным. Кайан не торопится. Отмывает каждый палец, осторожно проводит влажной тканью по содранной коже на запястьях. Веревка оставила глубокие багровые полосы. Одно прикосновение к ним отзывается жжением, однако я не отдергиваю руки.

— Не поднимайся, я сейчас вернусь, — отпустив мои ладони, Кайан поднимает таз. — Среди людей МакХоллса должен быть целитель.

— Принеси лучше настойку цетрарии и спирт, — тихо говорю я, поджимая ноги.

Кайан касается губами моего виска. Поцелуй едва ощутимый, словно он боится причинить еще одну боль. Несколько огоньков поднимаются под самый потолок, чтобы не раздражать мои глаза светом, но освещать все помещение.

Я остаюсь одна и, мне кажется, что мир замирает. Я как будто законсервирована в этом мгновении в тот самый момент, когда особенно четко осознаешь цену победы. И эта цена кажется слишком высокой.

И не отмотать, не исправить. Жить дальше — только со страшным осознанием, что это все есть только потому, что кто-то погиб за тебя.

Понятия не имею, как долго нет Кайана. Он находит меня в том же положении, в котором оставил.

Я слышу, как он опускает чистую тряпицу в воду, отжимает ее. Аккуратно касаясь, промывает ссадины на моем лице, на запястьях. И снова жжет. Потом Кайан с той же нежностью обрабатывает раны настойкой цетрарии и прикладывает к опухшей скуле что-то очень холодное.

— Рейнар знал о твоем плане? — тихо спрашиваю я.

Кайан отстраняется и выдыхает сквозь зубы. Это тоже ответ.

— Тебе стоило мне рассказать.

Я отворачиваюсь, но Кайан не пытается снова заставить меня смотреть на него.

— Ты вынудил меня поверить, что ты просто ушел. Зачем?

Я жду объяснений. Но слышу только:

— Я ошибся.

54.1

Гнев, почти исчезнувший после смерти Бенджи, снова оживает.

— Ты рассчитывал, что я останусь в комнате и буду ждать. Ты не подумал о том, что если бы я знала, то мы бы… Мы бы никуда не побежали?

— Я рассчитывал, что МакХоллс запрет тебя, — он отходит к окну и всматривается в темноту. — Хотя мы с ним открыто конфликтовали и не раз, он предельно принципиальный шадхар, чтящий только букву закона. Я был уверен, что он не позволит тебе оказаться в опасности, потому что ему важно честно разобраться, а не уязвить меня.

— Он запер меня! — резко поворачиваюсь я, чувствуя разряд боли в скуле. — Это не то же самое, что обеспечить безопасность. Неужели ты действительно думал, что я буду спокойно сидеть, зная, что Каруг собирается вывозить эфиролиты и уничтожать доказательства? Ты опять все решил за меня!

Кайан тяжело вздыхает и трет переносицу, как он это делал, когда у него болела голова.

— Закон Мерфи, — говорит он.

— Что?

— Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так, — Кайан поворачивается ко мне. — Ты сама говорила.

— Это шуточный закон, — я качаю головой, глядя на аркана.

Он подходит и встает на колени рядом с кроватью, обхватив мои ноги.

— Я держал в голове то, что если что-то пойдет не так, я не справлюсь, меня поймают те, кто стоит за Краугом и обвинят в измене Совету, ты хотя бы не будешь в этом замешана. — Слова звучат отрешенно, но так, будто каждое причиняет боль. — Я не сомневался в том, что доказательств хватит, чтобы МакХоллс вышел на Каруга и оправдал тебя. Но если бы тебя подвергли допросу, и выяснилось, что ты знала, что я не собирался подчиняться Совету… ты была бы в опасности.

На мгновение перед глазами возникает Марта, сидящая возле моей постели. “Иногда человек причиняет боль именно потому, что уверен: так будет лучше”.

— И все равно все пошло не так, — собрав силы, я кладу руку на голову Кайана, проводя ладонью по его жестким густым волосам.

— Я ошибся, — глухо произносит он. — И чуть не потерял тебя. Я не сдержал обещания. Прости.

Марта оказалась права. Только легче от этого не становится. Есть вещи, которые невозможно исправить.

— А Рейнар?

— Он у места незаконной добычи. Судя по тому, что до нас все еще не докатилась волна дикого эфира, у него тоже все получилось, — Кайан поднимается, садится рядом на кровать и пересаживает меня к себе на колени, прижимая к груди.

Волна дикого эфира? Место незаконной добычи? Я все еще не понимаю, как собрать эти разрозненные кусочки воедино.

— Кайан, расскажи мне все с самого начала, — прошу я. — Теперь же мне ничего не грозит.

Он молчит какое-то время. Кажется, я все же ошибаюсь, что все закончилось.

— Мне кажется, что чем бы ты ни занималась, опасности будут преследовать тебя по пятам, — аркан зарывается носом в волосы на макушке. — Я не знаю, что будет, если однажды меня не окажется рядом.

Мне не нравится эта его оговорка. Точно не сейчас. Сейчас он рядом.

— Давай сейчас хотя бы уменьшим вероятность на одну опасность? — проводя ладонью по его скуле. Кожа уже гладкая. — Умереть от любопытства.

Шутка кажется неуместной, резкой для всей этой ситуации. Но мне так хочется хоть как-то почувствовать, что дальше нас ждет свет. Я все еще злюсь на него. Наверное, буду злиться еще долго. Но оттолкнуть сейчас тоже не могу.

— Я не знаю, где у этого всего начало. Но могу рассказать то, что мы с Рейнаром выяснили.

Как давно в этом небольшом отроге Северного разлома незаконно добывают эфиролиты, можно будет узнать только при его подробном исследовании. И, видимо, какое-то время, это удавалось делать без лишнего шума.

А потом что-то изменилось: то ли привлекли чье-то внимание, то ли просто кто-то из Гримспорта больше захотел а лапу. Но потребовались обходные пути вывоза эфиролитов.

А Блан-на-Кар давно привлекало внимание тех, кто занимается контрабандой своим положением, наличием лебедки и возможности погрузить эфиролиты на водный транспорт незаметно и без таможни.

Только вот добраться сюда было сложно. И тогда Крауга вынудили сильно проиграться. Денег, чтобы отдать долг, у него, конечно, не было, поэтому ему предложили откупиться “маленькой услугой”.

Сначала эфиролитов действительно было мало, и Крауг думал, что ему нужно будет провернуть транспортировку только раз. Но играть он не перестал. За первой партией была вторая, потом третья… И дело встало на поток.

Мать Элис ему здорово мешала, поэтому он потихоньку травил ее, пока не прижало. Возможно, она что-то узнала, но не успела записать. Возможно, он просто устал усыплять ее бдительность. Но все закончилось тем, чем закончилось. И для графини, и для Элис.

— Когда на суде ты отказалась признать вину, а я решил лично разобраться в деле, — продолжал Кайан, — они поняли, что я могу докопаться и до шахты. И были правы.

— Но зачем они тогда вообще тебя сюда послали? — я поднимаю лицо, всматриваясь в хмурую складку на переносице. — Они же знали, что ты упрямый.

— Да, — кивает он. — И если бы ты признала вину, моя подпись на деле никогда и никому не дала бы повода сомневаться в том, что дело о контрабанде закрыто. Но…

— У них тоже все пошло не так, — усмехаюсь я.

— Да. И время играло против них. Они всполошились, и решили закрыть добычу, — отвечает Кайан. — Забрать последние эфиролиты и подчистить за собой все. Официальной причиной обозначили бы разрушения на основной шахте. Гримспорта не стало бы, Блан-на-Кар тоже. Никого из свидетелей. Красиво.

Я с трудом проглатываю комок в горле — вот что значит, оставить за собой только пепелище.

— И Рейнар сейчас у места незаконной добычи?

— Да. Неофициально, как и все, что он здесь делал. — Кайан перебирает пряди моих волос. — У него всего лишь отпуск, разве ты не знала?

— Трудоголик, — качаю головой.

— Если мы выйдем сразу с информацией про незаконную добычу — нас быстро уберут. Поэтому нам нужен Крауг и его показания, — говорит шадхар. — Только он точно укажет на того, кто им манипулировал.

54.2

— Но на Крауге тоже артефакт? — догадываюсь я.

— Да, — подтверждает Кайан. — Но знакомые из столицы вроде как нашли способ безопасно снять его. Главное, до этого не дать ничего сказать. Уверен, МакХоллс позаботится об этом.

— Ты сказал, что ему это выгодно, — произношу я, но шадхар безошибочно считывает в этой фразе вопрос.

— Теперь это дело будет вести МакХоллс. Поэтому он будет носом землю рыть, но сделает все, чтобы добраться до правды и наказать всех виновных.

Он произносит это так спокойно, словно уже давно попрощался с делом. А, может, так оно и было?

— Кайан, вы же знали, что Бенджи рассказал обо всем Краугу, — я чуть-чуть отстраняюсь, чтобы видеть его глаза, чтобы точно понимать, что он мне больше не врет. — Даже не так… Вы ожидали, что он это сделает.

Кайан вздыхает и проводит большим пальцем по моей здоровой скуле. Его взгляд наконец-то утратил золото и стал привычно льдистым, однако от него было тепло.

— Там, на горячих источниках нас видел именно он. Я понял это не сразу, — объясняет Кайан. — Сначала обратил внимание на его поведение, потом — на сырое сено в конюшне. Все встало на свои места. Я не был уверен, что он помчится к Краугу. Но Рейнар подтвердил, что видел, как Бенджи заходил в дом писца. И Бродяга сказал, что мальчишка уходил из поместья. Но я не знал, что он видел мою реакцию на эфиролиты. Это стало понятно только на дороге, когда ими ударили по защите.

Я словно наяву вижу тень на скале, осыпающиеся камни и фигуру, исчезнувшую в море. Потом вспоминаю Бенджи возле экипажа в день поездки. Как он не смотрел на меня и сжимал шапку в руках.

— Ты уже тогда понимал, что тебя отстранят? — голос дрогнул.

По глазам вижу — понимал. И ничего не сказал. Ни слова, ни намека. Все, что произошло позже — как удар под дых.

Я должна злиться. На него, на Бенджи. Из-за Бенджи Крауг узнал, чем ударить по Кайану, и едва не убил нас всех. Но стоит попытаться удержаться за эту злость, как вместо дороги я вижу Бенджи, закрывающего меня собой, и кровь на своих ладонях.

Его последний поступок не отменяет того, что он сделал. Но и то, что он сделал, не может отменить последнего. Остается только горькая, бессильная досада оттого, что он понял все слишком поздно.

— Кайан… Ты понимал, чем все закончится? — переспрашиваю я.

— Да. Нам нужно было сделать так, чтобы Крауг поверил, что его план сработал, — отвечает он. — А единственный вариант для этого был — по-настоящему отстранить меня. Потому что у него слишком высокие покровители. Предательство Бенджи позволило дать ему возможность добиться моего отстранения. Только позаботились, чтобы дело передали МакХоллсу. Все знают, насколько он недолюбливает меня. Почти безопасный для всех вариант.

У меня друг за другом на место встают кусочки пазла. И только один я никак не могу вставить.

— То… Что было ночью… — произношу я, но дальше дыхания не хватает.

Я рассказала ему все. Я доверила ему себя. Это тоже часть плана?

— Нет. Я должен был остановиться, — шепчет Кайан. — Но я ни о чем не жалею. И это все было по-настоящему и чуть не стоило нам всего плана. Если бы я утром задержался хоть на пару минут дольше или коснулся тебя хоть раз… Я бы не смог уйти.

Даже думать не хочу, чем это могло кончиться.

Взгляд аркана падает на мои губы, Кайан склоняется ко мне, но замирает на мгновение.

— Никогда. Ни за что. Ни на одно мгновение не позволяй себе даже предположить, что это было ложью, — я почувствовала его дыхание, почти прикосновение. — В этом мире для меня существует только один бесценный дар Хранительницы. Ты. Каждое мгновение проведенное с тобой — жизнь.

Он не целует, только аккуратно прислоняется лбом к моему и так замирает. Как будто хочет поделиться всеми своими мыслями и чувствами со мной. Я не знаю, сколько времени мы так проводим. Минуту или час.

Но потом меня внезапно осеняет:

— Кайан! Там были дикие эфиролиты! Твоя головная боль!

Видимо, внутри меня перещелкивается какой-то тумблер, потому что теперь я готова сорваться с места и бежать за настойкой золотолиста или хотя бы лекарства на основе коры ивы.

Но аркан чуть сильнее сжимает руки и удерживает меня на месте.

— Я даже не почувствовал ничего, — отвечает он. — Не знаю уж, что ты там нашла в оранжерее старого графа, но оно определенно действует.

Я резко вдыхаю и обхватываю ладонями его лицо. Не верю. Смаргиваю выступившие снова слезы и ищу признаки того, что он обманывает.

— Если Крауг и ждал, что я вернусь, — его руки накрывают мои, — то он просчитался в том, какая ты замечательная и умелая. Поэтому его ловушка оказалась бесполезной.

Качаю головой.

— Да… А та засада вместо того, чтобы убить тебя, дала мне повод рискнуть и вылечить тебя, — из груди вырывается нервный смех. — Определенно закон Мерфи действует слишком хорошо.

В дверь негромко стучат. Кайан осторожно пересаживает меня обратно на кровать и поднимается.

На пороге появляется невысокий мужчина с темной перевязью целителя через плечо и потертым саквояжем в руке.

— Осмотрите ее, — Кайан отступает, освобождая место.

Свет становится чуть ярче. Целитель ставит саквояж на кровать и присаживается передо мной. Просит проследить за его пальцами, поочередно прикрывает мне глаза, осторожно ощупывает скулу и затылок. Достает пару каких-то штук явно с эфиролитами внутри и начинает водить ими над головой.

— Сознание теряли?

— Да.

— Тошнота, двоение?

— Было.

Кайан за спиной целителя становится таким неподвижным, что я почти физически ощущаю исходящее от него напряжение.

— Перелома нет, и это очень хорошо, — наконец говорит мужчина. — Но ушиб сильный. И сотрясение. Необходимо много отдыхать. Но этой ночью неару нельзя оставлять одну. Если снова потеряет сознание, начнется рвота или усилится двоение — немедленно зовите меня.

— Я понял, — отвечает Кайан.

Целитель обрабатывает ссадины на моем лице и запястьях, наносит мазь на следы от веревок и наклеивает на скулу какую-то плоскую прохладную пластинку. Потом он дает мне что-то, напоминающее по вкусу и запаху “сонную лозу” — успокоительное. Пью и даже не пытаюсь спорить. Сегодня мне точно хватит самодеятельности.

Взгляд целителя падает на пузырек на столике.

— Вы этим обрабатывали раны? — спрашивает целитель.

— Настойка цетрарии, — киваю я. — Обеззараживает.

Он взглядом спрашивает разрешения, а потом откупоривает пузырек и капает немного на какую-то другую пластинку. Та синеет.

— Превосходно, — произносит целитель. — А не могли бы вы…

— Ноар, вы сами сказали, что Элис нужен покой, — резко произносит Кайан.

— Да, конечно, — подскакивает на месте целитель. — Но я с вами непременно свяжусь.

Затем он поворачивается к Кайану.

— Теперь вы.

— Не нужно. Все само затянется через несколько часов.

Мужчина смотрит на пропитанную кровью рубашку, на недавние следы, но спорить с шадхаром не решается.

— Если что, я останусь внизу до утра.

Когда дверь за ним закрывается, Кайан возвращается ко мне.

— МакХоллс теперь закончит дело? — спрашиваю я.

— Да. Я передам ему всё, что мы с Рейнаром собрали. Дальше это его расследование.

— А что будет с тобой?

— Не знаю, — спокойно отвечает он. — МакХоллс подтвердит, что я вернулся после его сигнала о помощи. Это объяснит мое появление здесь и не позволит арестовать меня прямо сейчас. Но я все же влюбился тебя и перестал быть беспристрастным шадхаром.

— Тебя могут лишить долж… — начинаю я, а потом понимаю, что Кайан больше не говорит никакими метафорами, не обещает чего-то. — Ты что?

— Я влюбился в обвиняемую, — он присаживается рядом со мной на кровати и натягивает одеяло повыше на меня. — Или уже не в нее. Я люблю тебя, Алиса.

Его губы едва заметно касаются моих. Я открываю рот, чтобы сказать, что тоже его люблю. Но язык не слушается, веки тяжелеют, и последнее, что я чувствую, — его ладонь на своей щеке.

Глава 55

— Эй, — голос пробивался ко мне откуда-то из-за завесы спокойных сновидений.

Я чуть сильнее зажмурилась. Тогда моего носа, потом щек, потом рта коснулись твердые губы Кайана.

— Открой глаза.

— Зачем?

— Надо, — настаивает он.

— Кому? — ворчу я.

— Мне, — отвечает Кайан.

— Зачем?

Ответом мне служит довольный смешок.

— Как тебя зовут? — спрашивает аркан.

— Если ты забыл, кому признался в любви — поздно, — иронизирую я и все-таки с трудом разлепляю веки. — Я уже запомнила.

В комнате темно, только под самым потолком висит крошечный огонек. Кайан лежит рядом со мной. Волосы растрепаны, в них серебрится седина, а на лице мягкая улыбка.

— Даже если бы ты забыла, я бы напомнил, — говорит он, перебирая мои волосы. — И не один раз..

Он подносит к моим губам стакан, придерживая ладонью затылок. Я делаю несколько глотков и снова закрываю глаза.

— Где ты находишься? — продолжает допрос Кайан.

— В Блан-на-Каре. Рядом с очень назойливым арканом. Теперь ты дашь мне поспать?

— Ненадолго, — кивает он, касается губами моего лба и переплетает наши пальцы.

— Ты не уйдешь? — спрашиваю я, пока еще не успела снова заснуть.

— Нет, — отвечает он. — Я рядом.

— Ты и в прошлый раз так говорил. Но ушел.

— Я был рядом. Но недостаточно близко. Сегодня точно останусь.

Я позволяю себе прижаться к его горячему телу. Он будит меня еще несколько раз за ночь. И всегда удивительным образом он успевает заставить меня улыбнуться до того, как во мне просыпается желание стукнуть его чем-нибудь. Но главное, что каждый раз он рядом.

Я просыпаюсь, когда серое утро размазывает тени по комнате. Там же, где засыпала. И даже не одна. Кайан еще спит, прижимая меня к себе. Одна его тяжелая рука лежит на моем бедре, другая — сжимает мою кисть, как будто он боится, что я куда-то от него денусь.

Вообще-то это он каждое утро куда-то девался.

В голове хоть и туманно, но уже гораздо тише, чем вчера. Скулу тянет, но я была уверена, что я оба глаза открыть не смогу сегодня. Но, видимо, целители в этом мире тоже нашли способ как-то настраивать эфиролиты, чтобы лечить.

На груди Кайана видны розовые следы затянувшихся ран, а привычной складки между бровями нет. Значит ли это, что все головные боли остались в прошлом? Будет ли действие золотолиста длительным?

Я немного разворачиваюсь, чтобы высвободить вторую руку, и он тут же распахивает глаза. Радужка загорается золотом, но потихоньку меркнет, как только он сталкивается со мной взглядом.

— Что болит?

— Все, — честно признаюсь я.

Он хмурится, подается ко мне, но я улыбаюсь и сжимаю его пальцы.

— И это нормально, учитывая все вчерашнее. Я долго спала?

Он осторожно касается моей здоровой скулы.

— Нет. Сейчас около десяти утра.

— Как Марта? Как Крауг? Как… Бенджи?

Кайан опирается на локоть и подтягивается чуть выше на кровати, помогая и мне принять полусидячее положение. Но все еще держа меня в руках.

— Марта вернулась уже к утру, — говорит он, не отрывая взгляд от меня. — Крауга и аркана, который было с ним уже увезли в город. Бенджи… — Кайан делает паузу и смотрит мимо меня. — Его увезли в храм в Гримспорте. У него должно быть правильное прощание.

Я закрываю глаза и медленно рвано вдыхаю. Все еще больно. Все еще тяжело принять.

— Мне нужно к нему, — говорю я и пытаюсь встать.

— Нет, — резко отвечает Кайан.

Я замираю.

— Потому что ты решил, что мне так будет лучше? — напрямую спрашиваю я. — Как с твоим планом?

Он сначала хочет что-то ответить, потом трет переносицу. Я начинаю гадать, просто ли он запретит или начнет перечислять причины, по которым я не могу ехать. Но он умудряется меня удивить.

— Ты права, — выдыхает он. — Я не хочу, чтобы ты ехала. Но решать тебе.

— И теперь будет без новых приказов?

На этот раз он медлит.

— Я очень постараюсь.

— Я поеду в Гримспорт сразу же, как появится возможность, — говорю я.

— Поедем. Мы вместе поедем.

Обхватываю ладонями его лицо. Под пальцами колется короткая щетина. Кайан не двигается, позволяя мне самой сократить оставшееся расстояние.

Первый поцелуй получается почти невесомым. Я лишь касаюсь его губ и сразу отстраняюсь. Кайан смотрит на меня так, будто я только что сделала что-то фантастическое.

Тогда я целую снова.

Его рука ложится мне на затылок — осторожно, не задевая ушиб. Он покрывает мое лицо невесомыми поцелуями. Уголок моих губ, здоровая скула, нос. Потом снова губы.

— Я люблю тебя, — повторяет Кайан шепотом.

На этот раз я успеваю ответить ему.

— Я тоже тебя люблю.

Это не конец пути, не точка. Нам еще предстоит маленькими шажочками идти друг к другу, по кирпичикам разбирать стены, которые мы строили вокруг всю жизнь. Этот момент — это признание, что мы готовы к этому.

— Ой! — раздается восторженный возглас Бродяги. — Зря переживал.

Кайан прислоняется лбом к моему.

— Я точно когда-то пущу его на воротник.

— Я все слышу! — возмущается Бродяга. — Скажи спасибо, я тебя еще не покусал!

В кухне тихо. Но не так, как обычно. В воздухе как будто растворена горечь. Марта стоит у плиты, помешивая в небольшой кастрюле кашу.

Как только мы заходим, она выпускает из пальцев ложку. Та тут же тонет в каше, но Марта не замечает этого. Она кидается ко мне и прижимает к себе.

— Элис, милая моя, — голос экономки дрожит. — Жива. Ты жива…

Я обхватываю ее руками и кладу голову на плечо.

— Марта, — с облегчением произношу я. — Марта… Бенджи, он…

Они отстраняется и бережно берет мое лицо в ладони. Ее губы дрожат, по щеке стекает слеза. Она пытается произнести его имя, но не может.

— Не смей только винить себя, — она ловит мой взгляд. — Это Крауг и его мерзкие делишки. Только он. Поняла меня?

Я часто-часто киваю и снова обнимаю ее.

Кайан не торопит нас. Они с Бродягой сами накрывают на стол и ведут себя так тихо, будто то, что происходит между мной и Мартой — самое важное во всей вселенной.

Мы завтракаем, я надеваю дорожное платье. И уже почти перед самой поездкой к нам заходит целитель. Он, как и Кайан, оказывается категорически против поездки. Но теперь шадхар оказывается на моей стороне. В итоге Кайан выслушивает наставления и обещает, беспрекословно их выполнять.

Перед выходом я захожу в лабораторию. Дверь в оранжерею оказывается закрыта, но даже следов в кабинете достаточно для того, чтобы все, что произошло накануне слишком ярко вспыхнуло в воспоминаниях.

Поэтому я быстро забираю склянку с настойкой золотолиста и прячу ее в кармане. Не знаю, понадобится ли, но только богам известно, когда я в следующий раз окажусь в Гримспорте.

На территории Блан-на-Кара впервые людно. Мужчины ходят, что-то записывают, замеряют. МакХоллс кивает одному из них и подходит к нам.

— Мы в Храм, — говорит Кайан, незаметно делая шаг в сторону так, чтобы закрыть меня спиной.

— Не заставляй меня жалеть об этом разрешении, — произносит МакХоллс. — И вернитесь до темноты.

Кайан кивает. Они пожимают руки, и Кайан помогает мне залезть в экипаж.

До города мы едем медленно. Кайан сидит рядом, я сама вкладываю ладонь в его руку.

Гримспорт гудит, словно потревоженный улей. У перекрестков стоят люди в форме, в порту, наоброт, как будто все вымерло. С разных сторон доносятся далекие от правды версии того, что произошло ночью.

— К вечеру МакХоллс захватит столицу, — невозмутимо обещает Кайан. — А мы с Краугом схлестнемся магией, которой у него никогда не было.

Бродяга высовывает морду из-под моего плаща. Я даже вздрагиваю от неожиданности.

— А мне дадут титул? — блестя бусинками глаз, спрашивает он.

— Пустят на эксперименты, — отвечает Кайан.

— Голова прошла, а злым так и остался, — обижается енот и перебирается мне на колени.

Смех застревает у меня в горле, когда экипаж поворачивает к Храму. Мы останавливаемся у каменного крыльца, Кайан помогает мне вылезти, и мои ноги словно врастают в землю.

55.1

Кайан не торопит. По-прежнему держит меня за руку и ждет. Бродяга тянет за юбку. Я делаю несколько глубоких вдохов и начинаю подниматься по стертым каменным ступеням, покрытым мхом и солью.

Обе створки деревянных дверей распахнуты, а прямо над ними вход прикрывают вырезанные из камня раскрытые ладони. Храм Хранительницы.

В просторном зале у дальней стены под витражным окном стоит алтарь в виде пересеченных трех колец, как у Марты на стене, а на потолке над ним — женщина, открывающая руки, словно приглашающая в свои объятия.

Но не алтарь притягивает внимание. Прямо перед ним на деревянном возвышении лежит Бенджи.

Его вымыли и переодели. Я невольно опускаю взгляд на руки, которые были покрыты кровью Бенджи. Сейчас чистые и они, и рубашка. Только глаза закрыты, а губы практически в цвет с остальной бледной кожей.

— Я подожду у двери, — говорит Кайан.

Мне хочется попросить его остаться. И одновременно — чтобы никто не смотрел. Я киваю.

Я подхожу ближе и останавливаюсь. На запястье Бенджи уже повязана ниточка. Рядом, на небольшом подносе, лежат другие. Завязанная ниточка — символ завершения жизни в этом мире.

Мне тоже надо повязать, чтобы проститься. И я хочу верить, что ему, как и мне, дадут возможность прожить другую жизнь где-то в другом мире. Я ничего не знаю о том, как это происходит, но сейчас цепляюсь за эту мысль. Пусть где-нибудь он снова откроет глаза. Пусть у него еще будет время.

Я беру нить. Пальцы не слушаются, руки дрожат. Сначала я никак не могу подцепить конец, потом слишком сильно натягиваю нить.

— Давай я, — шепчет Бродяга, цепляясь за юбку.

Качаю головой.

— Я должна сама. Мне это важно, — я останавливаюсь на несколько мгновений, пытаясь унять дрожь.

Получается. Кожа холодная. Ресницы не дрожат.

Конечно, так и должно быть. Только почему, почему от этого понимания не легче?

— Прости, — вырывается у меня.

Сколько вопросов, которые теперь некому задать. Столько слов, которые уже не имеют никакого значения.

Бенджи был одним из немногих, кому я доверяла. И предал. Но как только я вспоминаю, как Бенджи бросился вперед, злость, поднимающаяся внутри, становится пронзающей болью.

— Я смогла бы тебя простить, — говорю я наконец. — Смогла.

“Но не ответить на твою любовь, — добавляю мысленно. — Я не Элис”.

Ниточка, на которую я смотрю, расплывается перед глазами. Узел никак не затягивается, один конец снова выскальзывает.

Снова злюсь, чуть сильнее дергаю концы и, не выдержав, начинаю плакать. Горячие слезы текут по щекам, я размазываю их, но даже не пытаюсь остановить. Наконец узел затягивается. Я отпускаю концы, но убрать руку с запястья Бенджи получается не сразу.

Кайан подходит ближе и поднимает Бродягу одной рукой. Вторая ложится мне на талию, согревая и давая поддержку, так нужную мне сейчас.

Енот тоже берет ниточку и неловко пытается лапками провести ее под запястьем. Я помогаю, а с узлом Бродяга справляется сам. На его мордочке растерянность, как будто он ожидал одного, а получил другое.

Кайан проводит большим пальцем между моих лопаток и опускает енота. Он сам берет нить и перевязывает запястье Бенджи.

Я смотрю на его склоненную голову и впервые замечаю, как ходят желваки на его скулах. Это навсегда останется с нами.

— Я считал, что от глупости не умирают, — рядом появляется Рейнар. — Но, оказывается, она гораздо опаснее, чем некоторые заболевания.

Он поправляет перчатку, прислоняет к бедру трость и тоже повязывает нить. Его челюсти напряжены, губы поджаты, а глаза на мгновение становятся золотыми.

Мы молча стоим перед Бенджи, а потом вместе выходим из храма. Я останавливаюсь на крыльце, поднимая к небу лицо. Мелкая соленая морось оседает на коже, заставляя жмуриться.

— Идемте, — говорит Рейнар. — Можем поговорить у меня.

Кайан касается моей ладони, словно спрашивая, готова ли я. Открываю глаза и киваю. Мы уходим, а Бенджи остается.

Никто не разговаривает до самого конца дороги. Мы едем через весь Гримспорт на его окраину. Экипаж останавливается возле двухэтажного дома с темной крышей и узким крыльцом. На подоконнике за стеклом стоит горшок с каким-то пышным зеленым растением.

— Ты здесь живешь? — спрашиваю я Рейнара.

— Я же в отпуске, — отвечает он, открывая дверцу.

Он первым выходит наружу. Кайан помогает мне спуститься на тщательно подметенную подъездную дорожку. Входная дверь распахивается, и на пороге появляется женщина в темном платье и чистом переднике. При виде Рейнара она заметно выдыхает, делает реверанс и тут же отступает, пропуская нас внутрь.

— Сделайте нам чаю, — просит он. — И принесите что-нибудь поесть.

В прихожей тепло и неожиданно уютно. Пахнет поленьями и чем-то печеным. Кайан помогает мне раздеться, и тут Бродяга дергает меня за подол.

— Я домой, — бормочет он.

Присаживаюсь и тихо спрашиваю:

— Ты сам доберешься?

Он кивает.

— Местный. А Марта там одна.

Глажу его по голове, запуская пальцы в жесткую густую шерстку. Он сам подныривает под мою ладонь.

— Скажи ей, что мы скоро вернемся, — прошу я. — Скажи, что Бенджи…

Бродяга кивает и исчезает.

Рейнар проводит нас с Кайаном в комнату с большим столом у окна. Здесь явно успели обжиться: на столике лежит скрипка, на подоконнике пепельница с недокуренной сигаретой, на столе — огромная карта с какими-то обозначенными точками.

— Я сейчас, — говорит Рейнар и начинает выдергивать булавки из карты.

— Я ожидала чего-то другого, — честно признаюсь я.

— Чего? Стол для покера и огромную двуспальную кровать? — шутит он. — Или что-то еще интереснее?

Я неопределенно пожимаю плечами. Наверное, это действительно было глупо. Кайан не сдерживает смешка.

— Умеешь произвести впечатление на даму, — замечает он.

— Обычно мало кого интересует, как я живу на самом деле, — отмахивается Рейнар. — Им хватает того, что они видят со стороны.

Экономка приносит поднос, расставляет чашки, чайник, тарелку с нарезанным пирогом и маленькую мисочку с медом. Рейнар благодарит и дожидается, пока за женщиной закроется дверь.

Я обхватываю чашку ладонями. Она горячая, держать тяжело, но и отпускать не хочется. Дую на поверхность чая.

Рейнар садится напротив, прислоняет трость к столу и откидывается на спинку кресла. Кайан придвигает свое кресло ко мне ближе.

Я отламываю крошечный кусочек пирога и жую, не чувствуя вкуса. Расползаюсь в кресле бесформенной кучей, потому что вчерашнее и все переживания наваливаются с новой силой.

— Все живы? — спрашивает Кайан, нарушая тишину.

— Живы. И даже ничего не поняли. Рабочих с опасных участков вывели под предлогом проверки креплений.

Кайан ждет продолжения. Рейнар переплетает пальцы и долго смотрит на чашку. Потом встает, идет к бару и достает оттуда три стакана и графин с вином. Он расставляет их перед нами и вопросительно смотрит на меня. Я качаю головой, поэтому мой стакан остается пуст.

— Ты решил повторить тот случай? — жестко произносит Кайан.

Рейнар не отвечает, только усмехается уголком губ.

— В этот раз они сделали цепную реакцию, которая должна была дать самый большой выброс на последнем звене, — отвечает он, отпивая красное вино, оставляющее жирные следы на стекле. — Я остановил все на первом. Поэтому нет, я не стал таким же героем, как ты.

— Того, кто это все устроил, засекли?

— Нет. Возможно, кто-то из рабочих. Но они накануне только сменились, — отвечает Рейнар. — Если будем допрашивать всех — спугнем верхушку окончательно. Придется тихо. Скорее всего, это будет кто-то, кого уже нет в живых.

Я дергаю головой. Фраза бьет почти наотмашь.

— Прости, Элис, я не готов сейчас выбирать выражения, — качает головой Рейнар. Встает и идет к подоконнику за сигаретой.

— Еще какие-то ниточки? — продолжает Кайан.

— Утром, на рассвете, к тайной шахте подъезжали люди. Но не для того, чтобы устроить выброс вопреки нашим ожиданиям. Они просто завалили вход, — де Вольф прикуривает и выпускает струйку дыма. — По их следу пошли. Известий пока нет.

По комнате плывет сладковатый запах неизвестного мне растения.

— Эти гады умеют заметать за собой следы, — Кайан тоже отпивает вино.

— А что насчет тех эфиролитов, что были спрятаны под храмом? — спрашиваю я, отрывая взгляд от янтарной поверхности напитка. — Их успели вывезти?

— Да, — кивает Кайан. — Мы. Но они пока об этом не знают. Мы еще надеемся поймать того, кто придет проверять. Как я понял, они планировали вывезти их уже после выброса. Во время расследования.

Хоть тут небольшая зацепка. И надежда, что все же получится выйти на того, кто всю эту схему курировал.

— У вас уже есть предположения, кто это? — я ставлю чашку на стол.

— Есть несколько вариантов. И почти никаких доказательств, — Рейнар тушит сигарету в пепельнице и возвращается на кресло.

Я смотрю на то, как на его здоровой половине лица стали заметны круги под глазами, как отросла светлая щетина, как привычная улыбка уже не кажется уместной на нем.

— А ты? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня.

— Что я?

— Как ты? Даже если удар был меньше, чем в той деревне, это все равно… Тяжело?

— Ты рассказал ей про деревню, — хмыкает Кайан.

— Она имела право знать, — отвечает Рейнар.

— А Франческа тоже имела право знать?

Как только звучит это имя, Рейнар резко поворачивается к Кайану, сжав кулаки.

— Это не одно и то же.

— Рейнар, — вклиниваюсь в разговор. — Ты уходишь от ответа.

Он берет себя в руки и опрокидывает одним махом оставшееся вино.

— Устал, — отвечает наконец де Вольф. — Думаю, в этом мы сегодня все до безумия похожи.

Обратно мы возвращаемся не напрямую, а через дом Варрика. Если капли помогли Кайану, они могут оказаться спасением и для Лины. Я не имею права не попробовать.

Варрик открывает дверь и замирает.

— Неара Торн? — Его взгляд задерживается на моей скуле, потом переползает за мою спину на Кайана. — Ноар Рад’Исент?

— Мы ненадолго, — говорю я. — Как ваша дочь?

Он медленно отходит, пропуская нас внутрь. Сегодня Лина не лежит в постели, она сидит у стола и под тусклым светом коптящей свечи читает потрепанную книгу. Лина поднимает голову, улыбается и здоровается. Она подскакивает, не зная, что делать, но я кладу ей руку на плечо, показывая, что она может сидеть.

— Сейчас хорошо, — отвечает Варрик. — Но вы знаете…

— Знаю, — киваю я. — Поэтому я принесла это. Настойка особого растения. У меня есть надежда, что она может помочь.

Я достаю склянку, ставлю на стол и объясняю, как давать настойку. Варрик слушает, не перебивая, затем достает из комода бумагу и просит повторить. Записывает все, включая мое предупреждение не увеличивать дозу.

Первый раз капли Лина принимает при мне, и мы тратим около получаса, чтобы я могла убедиться, что ей точно не хуже.

— Сколько я вам должен? — спрашивает он.

— Мне нужно, чтобы вы записывали, как будет чувствовать себя Лина каждые десять минут после приема настойки в течение двух часов. Даже если ничего не будет меняться. И следите на протяжении недели, как часто будут приступы.

Варрик осторожно берет склянку. Я киваю и поворачиваюсь к выходу, но он окликает:

— Неара Торн. Спасибо.

Он замолкает, снова взглянув на мое лицо.

В экипаже я прислоняюсь к плечу Кайана. Он обнимает меня, и я закрываю глаза, проваливаясь в сон до самого поместья.

Все оставшиеся обитатели Блан-на-Кара собираются за одним столом к ужину. Кроме Марты, которая уехала в Гримспорт. Поэтому стол накрывала я и выбрала для этого не столовую, а кухню.

— Есть уже первые показания? — интересуется Кайан, нехотя нанизывая на вилку картофель.

— Нет. Их не будут допрашивать до моего приезда в Фортаун, — отвечает МакХоллс.

— Ты предупредил, чтобы Крауга держали особенно молчаливым?

Новый шадхар кивает.

— Ему выделили отдельную камеру с особым содержанием.

— И допускают туда… — начинает Кайан.

— Только меня и моих людей, — МакХоллс с прищуром смотрит на Рад’Исента. — Неужели ты сомневаешься, что я с первого раза тебя не понял?

Кайан усмехается.

— А в Гримспорте? Кого-то оттуда уже задержали? — уточняю я.

— Тех, кто оформлял подозрительные выходы и пропускал грузы, — отвечает МакХоллс. — Тех, кто в администрации взяли под тайное наблюдение.

Шадхар рассказывает, что проверяет связь таверны со складом и поручения мальчишке. Кайан уточняет про пропавший портовый журнал. Разговор переходит на даты отливов, закупки “Морского бриза” и выходы кораблей. Я слушаю, прислонившись затылком к спинке кресла.

— Вам, неара Торн, — он поворачивается ко мне, — предстоит снова дать показания. Вам непременно нужно вспомнить все то, что было перед вашим прошлым арестом. Кто приходил, что делал, угрожали или обещали что-то.

Кажется, даже от мысли об этом у меня начинает болеть голова. Но если это нужно, чтобы воздать по заслугам всем, кто участвовал в этой схеме, я приложу все усилия, чтобы вспомнить, чтобы память Элис помогла мне.

— Когда будет новое заседание? — уточняю я, пристально глядя на шадхара

МакХоллс выдерживает мой взгляд.

— Когда мы соберем достаточную базу для того, чтобы утопить Крауга, — отвечает он. — И не только его.

— А мои подписи? Под признанием. Под долгами, — это тоже важно: мне потом оставаться с чужими долгами. — Я ничего этого не подписывала.

— Это, вероятно, будет одним из самых простых моментов заседания.

Я выпрямляюсь.

— Главное, что он будет.

Кайан накрывает своей ладонью мою. МакХоллс задерживает взгляд на наших переплетенных пальцах.

— Будь я на твоем месте, Рад’Исент, — произносит он, — я бы, наверное, тоже рискнул своим местом.

— Ты не на моем места, — отрезает Кайан.

— Увы, — улыбается МакХоллс и встает из-за стола. — Доброй ночи.

Он выходит из кухни, а Кайан притягивает меня к себе и целует в макушку.

— Противостояние с Краугом не закончено, — говорит он.

— Знаю. Но на этот раз я готова. Потому что ты рядом.

Глава 56

Через три дня Блан-на-Кар пустеет, а мы остаемся со всеми последствиями: беспорядком в кабинете, разрушенной оранжереей и непривычной тишиной. Все арканы, даже Кайан, уезжают в Фортаун. Марта возвращается только к конце третьего дня и застает меня в лаборатории, где я получаю новый спирт.

Бродяга сидит тут же со мной, помогая перебирать уцелевшую посуду и раскладывая новый мох, который мы с ним собрали за два дня. Марта присаживается рядом на стул и молча присоединяется к нам.

— От ноара Рад’Исента есть новости? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я, придвигая ближе к ней корзину. — Артефакт с Крауга сняли, он начал говорить. Но пока что это такая чепуха, что ее даже не принимают всерьез.

— А тот аркан?

— Его нанял Крауг, — пожимаю плечами. — На нем даже артефакта не было на самом деле.

Кайан писал, что МакХоллс систематизировал и передал дальше все доказательства. Съемную квартиру Крауга и дом писца, где мы встречались с отчимом, обыскали. Нашли еще пару пузырьков наперстянки. Дпоросили Беззеля и, кажется, нашли аптекаря, который продал наперстянку в последний раз.

Всех портовых грузчиков допросили. Нашли мальчишку, который бегал в доки, он указал на Крауга. Руководство порта тоже легко начало давать показания.

Но пока что все указывало только на Крауга, поэтому между строк в письмах Кайана я чувствовала досаду. Он добилася того, чтобы получить Крауга живым, но никак н может добраться до того, кто выше него. А грязь из раны надо вычищать всю, иначе гноиться не перестанет.

— Ты что-то еще вспомнила из последних дней? — Марта поднимает на меня глаза.

Я качаю головой.

— Воспоминаний все меньше, — я переставляю решетку с мхом на нити около печи. — Я все меньше Элис и все больше Алиса.

Марта поднимается с места, подходит ко мне и обнимает.

— Значит, так и должно быть. Элис помогла, чем могла, — говорит она. — И ее нужно отпустить.

— Только обещай, что ты с нами останешься, — мои ноги обхватывает Бродяга. — Я к тебе привык.

Я прижимаю к себе Марту.

— Я постараюсь. Я к вам тоже привыкла. Наконец-то я чувствую себя дома.

В Фортаун мы приезжаем спустя неделю после всех событий. Я снова оказываюсь в том самом зале суда, где открыла глаза. Где отказалась признать чужую вину. Где началась моя вторая жизнь.

Меня провожают к скамье подсудимых под взглядами наблюдателей жадных до зрелищ. Но теперь здесь, напротив судьи, не только я. На отдельной скамье — Крауг. Уже не довольный и в идеальной одежде. Прошедшие дни оставили на нем свои отпечатки в виде синяков под глазами, спутанных сальных волос и потрескавшихся губ.

Он ловит мой взгляд, хмурится. Я спокойно смотрю на него, а потом оборачиваюсь. На втором ряду в зале сидит Кайан. Его ледяной взгляд больше не пугает — наоборот, он внушает уверенность и спокойствие. Я все выдержу. Он рядом.

— Вы признаете себя виновной, неара Торн? — снова мне задают вопрос.

Вдох-выдох.

— Нет, — отвечаю я.

— Она врет! — с усмешкой отзывается Крауг. — Вы видели все документы. Подписывала она. А меня… заставляла выполнять всю самую грязную работу.

В зале поднимается гвалт. Судья стучит молотком по столу, МакХоллс подходит к отчиму.

— Как давно это началось?

— Еще при моей жене, — отвечает Крауг, а я сжимаю кулаки — МакХоллс сказал мне молчать, пока мне не зададут прямой вопрос. — Семья нуждалась в деньгах. А сами понимаете, как далеко может завести нужда.

— То есть вы хотите сказать, что все организовала ноара Торн? — уточняет шадхар.

— Ее лекарства почти не приносили дохода. Пришлось согласиться на перевозки диких эфиролитов через поместье, — отвечает Каруг.

Даже если бы мне не советовали помалкивать, у меня просто бы не нашлось слов.

— Она договаривалась с перевозчиками? — спрашивает МакХоллс.

— Через меня.

— Получала деньги?

— Тоже через меня, — кивает Каруг. — Незадолго до смерти я получил крупную сумму от капитана “Бесстрашного”.

Мне очень хочется сказать, что это деньги за другое. И вообще он не просто получил их, он их присвоил себе, а потом проиграл. МакХоллс выкладывает перед судом скопированные страницы из дневника матери Элис и продолжает.

— Здесь точное указание, за что были эти деньги, — шадхар раскладывает еще все расписки Крауга перед судьей. — А проиграть их она тоже вам поручала?

— Я не говорю, что я безупречен. В отличие моей дорогой падчерицы.

— Сейчас речь только о вас, ноар Крауг, — перебивает его МакХоллс. — Как тогда вы объясните то, что ваша жена даже не знала, как попасть в подвал оранжереи? В отличие от вас.

Крауг теряется, начинает что-то мямлить. Секретарь записывает все. Одного за другим вызывают грузчиков. Последний входит, хромая. Тот самый Лоран Штейн.

— Вы знаете этого человека? — спрашивает МакХоллс.

Лоран кивает.

— Он. Говорил когда нужно быть готовым — это было в ночь новолуния обычно — и передавал деньги за дело. И последнее время см выдавал “Морской бриз”. По три флакона на нос — работы-то много, холодно, да еще и в темноте.

— Вы видели содержимое того, что грузили?

— Сначала нет, — отвечает грузчик. — Но вот недавно у нас один ящик при погрузке развалился. Тогда и узнали, что это демоновы камни. Нам еще тогда на корабле сказали, что мы не все привезли. Думал, что просто не все собрали… Но нет, похоже, этот, — он кивает на Крауга, — все же решил нас подставить, прикарманить.

Я тут же вспоминаю тот сверток с эфиролитами, что Бродяга нашел в камине. Ох, Вальтер, жадность еще никого до добра не доводила.

— Ноар Штейн, вы видели неару Торн? — задает еще один вопрос МакХоллс.

Грузчик присматривается ко мне.

— Нет, — качает он головой.

— Конечно, не видел! — возмущается Крауг. — Всей грязной работой занимался я! С твоего согласия!

— То есть вы утверждаете, что неара Торн начала заниматься всем после смерти ее матери? — уточняет МакХоллс.

— Да!

— И долги все были с моего согласия? Я сама подписывала долговые расписки?

— Разумеется, — кивает Крауг.

МакХоллс поднимает расписку. А затем заключение специалиста, проверившего все документы с помощью артефакта.

— Все подписи на расписках — подделки, — говорит он. — В том числе на признании. Кто его подписывал, ноар Крауг? Вы?

Крауг смотрит на МакХоллса.

— Можете не отвечать. Это уже установлено, — шадхар качает головой.

— Мне сказали, что ей смягчат наказание, если она признается.

— Кто?

И тут Крауг осекается. Молчит, перебегает глазами с шадхара на меня, с меня на судью, с судьи — на шадхара.

— Тот же, кто давал вам поручения и говорил, когда готовить поместье для ввоза и вывоза эфиролитов? — давит МакХоллс. — Неужели никто в поместье не замечал, как вы это делаете?

Отчим долго думает. Я вижу, как дергается его щека. Потом он поднимает злой взгляд.

— Не было никого другого, — говорит он. — Был я. Днем ввозили как продукты. Ночью — все спали, я заботился об этом.

— И как же?

— С помощью успокоительных капель, — пожимает плечами Крауг. — Жена плохо спала. А Элис вообще по ночам кошмары снились.

— И добавляли туда наперстянку, которую крали у своей жены?

МакХоллс вызывает Марту, которая рассказывает про пузырьки и про то, как себя чувствовала графиня перед смертью. Перед судом выкладывают выписку из книг аптекаря в Фортауне и Беззеля. Дальше выходит исследователь, который делал анализ содержимого пузырьков из спальни Элис и из дома писца. Наперстянка там точно не в терапевтическом количестве.

Крауг делает два вдоха. Как будто собирается нырнуть в пучину.

— Пришлось покупать — она стала замечать пропажу, — говорит он. — Они мешали! Старая дура совалась, куда не следует…

Я упираюсь ладонями в край скамьи.

— Вы хотели ее смерти? — спрашивает МакХоллс.

— Мне приказали от нее избавиться! Думаете, я мог отказаться?

— Кто приказал?

— Вы только что утверждали, что действовали один, — давит МакХоллс.

Крауг закрывает рот. Потом переводи на меня взгляд:

— Ты! Ты должна была сдохнуть, как и твоя мать! — поднимаясь со скамьи орет он, осматривает зал, сталкивается с мои спокойным взглядом, и его выражение лица меняется. — Это не Элис! Элис мертва! Я! Это я сделал так, чтобы она сдохла!

Гомон в зале становится громким, нестройным. На мне задерживается взгляд мужчины в первом ряду. Я слышу, как скрипят мои зубы, а жевательные мышцы просто каменеют. Стража кидается к Краугу, его связывают и утаскивают из зала заседаний, а судья, ударив молотком, объявляет перерыв.

Полчаса перерыва я сижу, не двигаясь с места. Кажется, что за это время мы с Кайаном не перестаем смотреть друг на друга ни на секунду, словно между нами не несколько метров, а он сидит совсем рядом и укрывает меня крыльями альтера.

После перерыва судья зачитывает решение о моей невиновности. С меня снимают все долги по распискам Крауга, разрешают в полной мере распоряжаться Блан-на-Каром. Дело отчима отправляют на доследование.

Последний стук молотка заставляет вздрогнуть. Все потихоньку расходятся из зала, а я не могу заставить себя встать.

Кайан подходит ко мне, поднимает на руки и выносит на улицу, к экипажу.

56.1

Мы прибываем в Блан-на-Кар уже после захода солнца. Марта, за юбку которой сразу же хватается оголодавший за целый день — по его словам, конечно, — Бродяга, уходит готовить ужин. А Кайан, несмотря на все мои возмущения, заставляет подняться наверх. Одним богам известно, когда он успевает перетащить в комнату ванну, но она уже ждет там.

Кайан зажигает огоньки по всей комнате, тратит минут десять на то, чтобы наносить воду, и всего пару секунд, чтобы над ней поднялся пар.

— Это ты так поздравляешь меня с оправданием? — улыбаюсь я.

— Пока только пытаюсь тебя согреть, — отвечает Кайан.

Он пробует воду рукой, немного остужает и оборачивается. Я стою посреди комнаты, дыша на ладони, чтобы их согреть.

— Помочь? — он подходит и обхватывает мои руки своими.

— А это больше не будет должностным преступлением?

Я выгибаю бровь и делаю шаг к Кайану. Он касается губами сначала правой ладони, потом левой.

— Ты полностью и безоговорочно оправдана, — говорит он. — А я вообще к этому делу больше не имею отношения.

— Так… Чего же ты тогда ждешь? — спрашиваю я и поворачиваюсь к нему спиной.

Его руки ложатся сначала на мои плечи, скользят к шее, а затем пальцы принимаются за застежки платья. Я смотрю на наше отражение в темном окне. Кайан тоже замечает мой взгляд. На его губах появляется довольная улыбка, когда он медленно стягивает платье с моих плеч вместе с сорочкой.

От собственного отражения в стекле становится немного стыдно и в то же время хорошо. Но я не отвожу взгляд. И Кайан тоже.

Нет никаких сомнений. Теперь мне совсем не холодно, даже жарко. От его рук, от его взгляда, от дыхания, которое касается моей шеи. Кайан опускается ниже, встает на одно колено и помогает избавиться от панталон и чулок, высвобождает ноги из сбившихся юбок, снимает туфли, а потом подхватывает на руки и медленно опускает в ванну.

Горячая вода кажется прохладной по сравнению с его обжигающими прикосновениями.

Сажусь и обхватываю колени руками, жмурясь как кошка. Вот теперь действительно хорошо. Жду, что Кайан присоединится ко мне, но он присаживается на край ванны, закатывает рукава и осторожно распускает мои волосы.

— Погоди, — удивленно говорю я. — Ты не собираешься ко мне присоединиться?

— Наклони голову, — тихо произносит он, поливая аккуратно из кувшина на волосы.

Я послушно подаюсь вперед и слежу за ним. Кайан придерживает пряди, чтобы они не попали мне в лицо, растирает в ладонях душистое мыло.

— Ты пахнешь лучше, чем это мыло, — тихо произносит он, взбивая в волосах пену. — Так, словно я в детстве лежу на цветущем лугу под весенним солнцем. И я счастлив, свободен и могу обнять руками весь мир.

Кайан тихо смеется и начинает мыть мне голову. Я все же прикрываю глаза. Под его пальцами понемногу перестает ныть затылок. Хочется сползти еще ниже и остаться здесь до весны.

— Нас Марта ждет, — практически мурлычу я.

— Она только начала готовить ужин, — отвечает Кайан, промывая волосы от пены.

— Бродяга наверняка соскучился, может появиться тут в любой момент, — продолжаю я.

— Я поставил на комнату защиту, — ухмыляется аркан.

— Он опять через трубу полезет.

— Там тоже защита, — его пальцы спускаются к плечам и начинают разминать их.

Я поворачиваю к нему голову.

— Ты обстоятельно подготовился.

— Я хотел побыть с тобой, — в глазах Кайана загорается и гаснет золото.

Непорядок. Он слишком легко берет себя в руки. Я ловлю его пальцы прежде, чем он успевает отстраниться, и прижимаюсь губами к костяшкам пальцев.

Кайан замирает. Я снова тянусь к нему, теперь уже за поцелуем. Он отвечает, и на этот раз никто из нас не торопится отстраняться.

— Тогда непорядок, что ты все еще сухой, — говорю я и резко тяну на себя.

То ли он действительно не ожидает подвоха от меня, то ли просто не хочет сопротивляться. А, может, и то и другое одновременно. Так или иначе, Кайан с плеском падает в ванну, а весь пол вокруг становится мокрым.

— Кажется, из нас двоих я постоянно падаю, — шутливо поддеваю я, глядя, как он пытается развернуться и усаживается удобнее.

С волос Кайана стекают струйки, а белая рубашка, ставшая прозрачной, облепила рельефные мышцы. В глазах теперь золото, которое он и не пытается погасить. Вот так — правильно.

Он касается губами моего виска, потом щеки, задерживается возле рта. Но только на секунду, почти сразу пальцы одной его руки запутываются в моих мокрых волосах, а другая ложится на мою талию под водой и притягивает ближе.

Я отвечаю, углубляю поцелуй не торопясь, смакую каждую секунду. Подаюсь вперед, расстегиваю непослушными пальцами рубашку, стягиваю ее с плеч и откидываю на бортик ванны.

С остальной одеждой приходится повозиться дольше, и я тихо смеюсь, когда Кайан наконец избавляется от нее. Я оказываюсь на его коленях, лицом к лицу с ним.

Чуть шершавая ладонь скользит по внутренней стороне моего бедра вверх. Я выгибаюсь, прикусывая губу. Кайан целует мою шею, спускается к ключице. Вода плещется вокруг нас, и звук кажется слишком громким в тишине комнаты.

— Кайан, — срывается с моих губ вздох.

— Скажи, чего ты хочешь, — шепчет он тихо, рядом с самым ухом.

Он не двигается дальше, пока я не отвечаю. Одной рукой я опираюсь на его плечо, другой провожу по груди, животу, ниже — вдоль тонкой дорожки волос от пупка. Ответ, кажется, получается достаточно понятным: Кайан шумно выдыхает, а по его скулам пробегает синева чешуи.

— Алиса, ты меня когда-нибудь с ума сведешь, — бормочет он.

Кайан приподнимает меня, притягивает ближе, оказываясь во мне. Дыхание сбивается, и на несколько секунд мне вообще становится не до слов. Вода снова выплескивается наружу, но нам все равно.

— Буду стараться, чтобы это было очень нескоро, — отвечаю я в его губы и жадно целую.

Кайан отвечает тем же. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бедрах, когда я поднимаюсь и опускаюсь на нем. От стона Кайана выдерживать выбранный темп становится значительно сложнее. Но я намеренно двигаюсь медленно, смакуя.

У Кайана напрягается челюсть, а золото окончательно вытесняет привычный цвет глаз.

— Издеваешься? — выдыхает он.

— Немного, — признаюсь я и намеренно замедляюсь еще сильнее.

Аркан тяжело дышит, но не торопит. Позволяет самой выбрать ритм. Его губы смыкаются на моей груди, и от следующего движения языка меня прошивает так резко, что я невольно сильнее сжимаю его плечи. Жар внизу живота становится почти невыносимым, и выдерживать собственную игру больше не получается. Я все-таки ускоряюсь.

— И это я здесь опасный аркан? — хрипло шепчет Кайан и целует.

Он перехватывает инициативу, входит глубоко, резко, так, что по телу пробегает дрожь от того, как это оказывается остро и приятно. Дыхание перехватывает. Я сильнее цепляюсь за его плечи, чувствую каждое движение, жар его тела, пальцы, впившиеся в бедра. Граница между нами словно стирается.

Напряжение внизу живота стягивается в тугой узел и в следующий момент рвется горячей волной вверх по телу. Я сжимаюсь вокруг Кайана, дрожу. Кажется, кричу, но мой крик тонет в поцелуе. Через несколько секунд дрожь проходит уже по его телу. Его пальцы впиваются в мои бедра так, что точно останутся следы. Дыхание рваное. Кайан прижимается лбом к моему плечу.

— Я люблю тебя, — едва слышно произносит он.

— И я тебя, — отвечаю, перебирая пальцами мокрые пряди его волос.

Мы размыкаем объятия не сразу, сначала даем себе возможность отдышаться. Потом Кайан разворачивает меня спиной к груди между своих ног. Его руки ложатся на мой живот и притягивают ближе.

Я откидываюсь головой на его плечо и закрываю глаза.

— Не холодно? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. — Ты горячий. Но, кажется, на ужин нам все же пора…

Позже Кайан заворачивает меня в большое полотенце, а я прячу лицо у него на груди и смеюсь, когда он пытается одновременно поднять меня и удержать съезжающий край.

— Давай дальше я сама, — говорю я. — Только принеси мне платье из моей комнаты.

Он улыбается и все-таки выпускает меня из рук.

Когда мы спускаемся, на кухне уже пахнет жареным луком и мясом. Бродяга сидит на отдельном стуле, но все еще перед пустой тарелкой и смотрит на нас так, будто мы ждем его голодной смерти.

— Я думал, сегодня уже не поем, — бормочет он. — Марта сказала, что только когда вы придете. А я даже лапы помыл!

Марта поворачивается от плиты. Смотрит на мои влажные волосы, на Кайана, потом снова на меня. Я чувствую, как начинают гореть щеки, но экономка только ставит на стол тарелки для нас.

— Садитесь скорее, — говорит она. — Сегодня был слишком сложный день, наверняка проголодались.

Я беру ложку и вдруг понимаю, что она права. Кайан рядом тоже. А уж радость Бродяги так вообще описать сложно. Несколько минут слышно только тихое позвякивание вилок о тарелки и чавканье енота, который наконец-то перестает изображать умирающего.

К счастью, Марта тоже садится с нами за один стол, и только тогда я с облегчением выдыхаю. Никогда я не смогу принимать ее как прислугу — она для меня стала членом семьи.

— Что дальше? — Бродяга задает вопрос, над ответом на который не очень хочется думать никому из нас.

Смотрит зверек на меня так, что притвориться, будто не слышала, не могу. Откладываю вилку и пожимаю плечами.

— Меня оправдали, — начинаю я. — Расписки от Каруга признали поддельными. Так что его долги — не мои проблемы.

Марта кивает одобрительно. Бродяга как будто улыбается, если он вообще умеет это делать. А я продолжаю неприятную часть:

— Но прочие долги, связанные с самим поместьем, в том числе налоги, остаются за мной. И вот их точно надо думать как выплачивать, даже с учетом того, что нам дали небольшую отсрочку.

— Значит, нам нельзя долго горевать и думать, — решительно говорит Марта. — Нужно восстанавливать оранжерею.

— МакХоллс обещал, что за разрушенную оранжерею будет выплачена компенсация, — произносит Кайан.

По его хитрой улыбке становится ясно, что это идея вовсе не МакХоллса, но Кайан же не имеет сейчас никакого отношения к делу.

— Прекрасно, — я отодвигаю на край тарелки подгоревший кусочек моркови. — Не вижу смысла отказываться от щедрого предложения. Я займусь подготовкой всего для Беззеля.

— Я найду тех, кто может помочь в восстановлении оранжереи, — твердо говорит Марта. — Теперь, когда нет ограничений, все будет проще.

Проще. Только без Бенджи. А он так… старался. Слова застревают в горле. Марта все понимает. Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом Кайан придвигает ко мне хлеб. Я отламываю кусочек, хотя есть сразу становится трудно.

Все обязательно наладится. Мы со всем справимся. А пока что надо просто привыкнуть.

Уже засыпая, замечаю, что аркан оставляет горящим огонек.

— Не надо, Кайан. Я больше не боюсь.

Утром приезжает Рейнар. Он присоединяется к нам как раз за завтраком. Я ожидаю услышать от него привычные шуточки, но он садится за стол, пока Марта ставит перед ним тарелку с омлетом и горячее какао.

— Шип? — Кайан тоже замечает напряженность друга.

Де Вольф в ответ только морщится и кладет перед нами письмо от МакХоллса. Оно запечатано чем-то похожим на сургуч с оттиском медвежьей лапы. Кайан прищуривается и берет бумагу. Печать ломается с тихим шипением и испаряется.

Кайан читает. Я вижу, как меняется его лицо, и замираю.

— Что случилось?

— Крауг умер этой ночью, — цедит Рейнар. — Официальная причина — остановка сердца.

Во рту становится горько. Тот человек, что еще вчера пытался мне угрожать, кричал, что я должна была сдохнуть, и мог выдать мою тайну… мертв. Я не испытываю ни облегчения, ни радости. Мне жаль, что он не понесет должного наказания и… не выдаст того, на кого работал.

— Артефакт? — спрашиваю я.

Рейнар качает головой:

— Нет, его сняли.

— Но… сердце так вовремя внезапно не останавливается, — произношу я.

— МакХоллс проверяет всех, кто имел доступ к камере, — говорит Рейнар. — Его тоже не устраивает, когда главный обвиняемый внезапно уходит на суд богов, не получив тут приговор.

— И что дальше? — спрашиваю я.

Кайан встречается со мной взглядом.

— Остались перевозчики, документы, корабли. МакХоллс продолжит.

— Ты прекрасно знаешь, что МакХоллсу быстро дадут понять, что не стоит в этом деле сильно ковыряться, — говорит Рейнар. — Я продолжу.

— Береги свои крылья, Шип, они любят их подрезать, — говорит Кайан.

— Пусть попробуют. Я люблю острые ощущения, — хмыкает Рейнар.

— Что с оставшимися в городе эфиролитами? — спрашиваю я.

Все же они опасны для простых жителей. А я пока не уверена, что золотолист может помочь не только арканам, но и людям.

— Их увезли, остальные склады проверяют. У храма никто не появился, — отвечает Рейнар. — Тех, кто завалил шахту, упустили. Зато портовые записи вывели на несколько рейсов к Ракетсии. Теперь будем выяснять, кто принимал груз.

Он устало снимает перчатку с правой руки.

— Часть людей еще ищем.

— А кто… Что за мужчина сидел в первом ряду вчера? Справа, — спрашиваю я. — С абсолютно белыми волосами? У него, кажется, на плаще был золотой олень.

— Герцог из северных земель, — говорит Кайан. — А что?

— Вчера Крауг кричал, что я не Элис, — отвечаю я и перевожу взгляд на Рейнара. — А этот герцог… Он был единственным, кто на это отреагировал.

Я замечаю, как Кайан напрягается, тоже поворачивает голову на де Вольфа. Рейнар переводит взгляд между нами. Я едва заметно веду плечом, и он понимает, о чем я. Кивает.

— Считай, что ты своей иронией совсем очаровал меня, и я прониклась к тебе бесконечным доверием, — вздыхаю и сдвигаюсь на краешек стула. — Я действительно не Элис.

Я рассказываю Рейнару про себя, про то, как тут очутилась, про то, как обо мне догадались Марта и Кайан. Да и Бенджи заметил. Де Вольф громко смеется, а потом ерошит свои волосы.

— Как же мне скучно раньше было жить! — восклицает он.

— Тебе правда смешно? — Кайан мрачнеет.

— Коготь, перестань! — отмахивается Рейнар. — Конечно, это все серьезно. И я присмотрюсь к Уильяму. Но не думаю, что кто-то воспринял слова Крауга всерьез. Он также утверждал, что ты руководила контрабандой. А потом признался, что пытался тебя убить.

— Но по какой-то же причине Алиса оказалась в теле Элис, — Кайан допивает одним махом свою горькую бурду.

Рейнар поднимается.

— Я уезжаю в столицу. Мой отпуск затянулся. Скоро начнут подозревать, что я действительно отдыхаю, — говорит он. — Уильям Саррекс как раз туда отправился. Да и… сдается мне, все следы ведут именно туда.

Я смотрю на его руку в перчатке.

— Очень жаль, что твои раны не связаны с эфирными каналами, — говорю я. — Их у арканов я вроде как научилась лечить.

На мгновение привычная усмешка Рейнара исчезает.

— Спасибо, Элис, что ты об этом подумала. Но некоторые раны являются спасением.

Де Вольф завтракает с нами и уезжает в Гримспорт готовиться к возвращению. Кайан приходит ко мне в лабораторию, когда я опускаю небольшой черенок золотолиста в стаканчик с водой в надежде, что он даст придаточные корни.

Аркан некоторое время стоит и просто смотрит на меня, но уже в этот момент я чувствую, как червячок тревоги начинает ворочаться в груди.

— Тебе тоже надо уезжать? — спрашиваю я.

Да, Кайан до этого ничего не говорил, но я и так все понимаю: его дело тоже не завершено. И даже то, что меня оправдали, не отменяет его служебного преступления. Совет должен решить его судьбу, и от этого становится неспокойно.

Кайан подходит ближе, обнимает и закапывается носом в мои волосы.

— Я вернусь, — говорит он. — Не буду обещать, что скоро, потому что сама знаешь, что я многим неудобен в Совете. Но… Я хотел бы знать, что мне есть, куда возвращаться.

— Конечно, есть, — я отстраняюсь, чтобы заглянуть в его глаза.

— Я не о том, — Кайан отводит прядь от моего лица. — Алиса. Я привык командовать и решать за всех. Я привык ворчать и видеть мир в серых красках. Но я никогда бы не подумал, что на краю страны, в лице обвиняемой найду ту, которая напомнит мне, что мир сложнее и прекраснее, что он стоит того, чтобы жить. Найду ту, которую захочется беречь больше, чем саму жизнь. Алиса, ты выйдешь за меня замуж?

У нас будет этот дом. Работа, которой не будет конца. Его поездки, мои тревоги. Ссоры — наверняка тоже будут. Я слишком хорошо знаю нас обоих, чтобы надеяться обойтись без них.

Но у меня нет сомнений. Я чувствую, что должно быть так. Я смаргиваю слезы, кладу ладонь на его руку и киваю, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Это да? — переспрашивает он. — Ты согласна?

— Согласна, — хрипло отвечаю я. — И я дождусь, что бы ни решил Совет. Возвращайся. Ко мне. Домой.

Я проваливаюсь с головой в работу — к счастью, ее хватает — и даже нахожу в этом какое-то привычное упоение. Как когда-то, в другой жизни. Только теперь у меня есть Марта и Бродяга, который не дает заскучать. У меня есть оранжерея и лаборатория с лекарствами, такими нужными для людей Гримспорта.

Вскоре после отъезда Кайана до Блан-на-Кара добирается Варрик. Я рада его видеть и принимаю в кабинете, который стал почти самой моей любимой комнатой. Ну кроме лаборатории, конечно.

— Я записывал, — Варрик протягивает мне листы. — Как вы сказали. Даже ночью.

Я читаю записи, сверяю время, дозу, результат. Последний приступ был четыре дня назад. Лина уговорила отца отпустить ее в “Хромой краб”, где хозяйкой стала Милена. Старого хозяина… Впрочем, туда ему и дорога.

— И как? Даже намеков нет? — уточняю я.

— Нет, неара Торн, — качает головой Варрик, а потом хватает меня за руку. — Неара Торн, что я могу для вас сделать? Скажите мне, я готов на что угодно.

— Мне ничего не нужно… — начинаю я. — Хотя нет, в городе наверняка останутся какие-то следы… Прошу вас. Если случайно услышите что-то, что касается шахты, диких эфиролитов и кораблей, дайте знать. А еще попробуйте и тестю дать настойку, я вам принесу сейчас еще. Вряд ли она излечит его полностью, но, возможно, будет легче.

Варрик кивает как китайский болванчик, глядя на меня так, словно перед ним волшебница. Я приношу ему новый пузырек с настойкой, за который он хватается так, словно это единственная ценность.

Перед уходом Варрик протягивает мне сложенный лист.

— Это вам. Лина просила передать, — говорит он.

На бумаге нарисованы цветы. Видно, как старательно девочка выводила каждый лепесток — у нее явный талант.

— Повешу рисунок в лаборатории, над столом, — обещаю я.

С Беззелем оказывается еще проще. Он соглашается на все мои условия и даже обещает снабжать ингредиентами бесплатно. В моей ситуации это оказывается просто фантастической уступкой, поэтому я без раздумий подписываю договор.

С его аванса мы и нанимаем тех, кто помогает с оранжереей.

Дни складываются в недели, а недели — в месяцы. Кайан пишет мне часто, поэтому я знаю, что он не просто так задерживается в столице. Арканы из Совета намеренно затягивают процесс. Они пытаются притянуть его старые проблемы и выдуманные ошибки. Стряпчий помогает оправдаться и не дать утянуть на самое дно.

Но окончательного решения дождаться никак не получается.

В письмах я рассказываю ему почти обо всем. Только не пишу, что по вечерам все еще прислушиваюсь к шагам за дверью.

Cпустя два месяца после поимки Крауга в Блан-на-Каре пахнет свежими досками и краской. Крышу уже полностью перекрыли, остекление восстановили в первую очередь.

Сейчас мы восстанавливаем внутренние стеллажи для растений и налаживаем систему обогрева и полива.

Золотолист действительно хорошо размножается черенками, только для этого нужно много эфиролитов. Но их я смогла раздобыть, поэтому у меня теперь два ряда совсем молоденьких растений, над которыми я трясусь. Нет никакой гарантии, что в лесу я смогу найти подобный.

Бродяга взбирается на приставную лестницу и посыпает пыль из обработанных эфиролитов под корешки росткам. Разлетающийся порошок попадает ему в нос, енот смачно чихает, раскидывая остатки “удобрения” во все стороны, и кубарем скатывается на пол.

— Это не я! Оно само!

— Ну хоть что-то в этом мире остается неизменным, — смеюсь я.

Шаги со стороны кабинета я различаю не сразу, поэтому вздрагиваю, когда вижу краем глаза массивную фигуру. Молоток, оставленный строителями, оказывается в моих руках раньше, чем я успеваю осознать, что делаю.

— Вот это горячая встреча!

Кайан замирает рядом со мной, подняв руки. Я смотрю на него, не в силах пошевелиться. На темный дорожный плащ, на знакомую складку между бровями, на седые пряди в темных, растрепанных ветром волосах.

— Кайан? — выдыхаю я.

— О! Шадхарик вернулся! — енот мгновенно оказывается рядом с Кайаном и обхватывает его ногу лапами.

— Еще чуть-чуть, и я подумаю, что больше всех меня в этом доме ждал Бродяга, — смеется аркан.

Он осторожно забирает у меня молоток, и с меня наконец-то спадает оцепенение. Я бросаюсь ему на шею, он подхватывает, прижимает к себе.

— Ты приехал, — выдыхаю я.

И тут же целую, не давая ответить.

От аркана пахнет дорогой, холодным воздухом и, конечно, металлом и хвоей. Щетина колет щеку. Я перебираю пальцами волосы на затылке и никак не могу заставить себя выпустить его из рук.

— Приехал, — наконец отвечает Кайан мне в губы.

— Марта! — вопит Бродяга. — Он вернулся!

И исчезает. Кайан выдыхает с облегчением, а я смеюсь, утыкаясь ему в шею.

— Сейчас сюда прибежит еще и Марта.

— Она уже знает — я ее встретил, когда заходил, — говорит он. — Но я очень хотел увидеть тебя. Соскучился.

Кайан ставит меня на пол, но я не размыкаю рук.

— Надолго?

Улыбка на его лице становится сдержаннее.

— Совет вынес решение. С должности главного шадхара меня сняли, — произносит он, глядя на меня.

Я… Я не знаю, как на это реагировать. Ищу на его лице хоть какую-то подсказку — и не нахожу.

— МакХоллса утвердили на мое место, — продолжает Кайан. — Обвинения в сговоре с контрабандистами мне не смогли предъявить, но нарушение должностных полномочий доказано. Моя служба шадхаром закончена.

Я глажу большим пальцем край его воротника.

— Ты расстроен? — осторожно спрашиваю я.

Он молчит, скользит взглядом по моему лицу и, хмыкнув, признается:

— Я терпеть не мог эту должность. Они могли мной помыкать, как хотели.

Я удивленно поднимаю брови. Кайан замечает это и касается губами моего лба.

— Мне жаль некоторых незаконченных дел, но теперь я по-настоящему свободен.

Я прижимаюсь к нему крепче. Он молчит, поглаживая меня по спине, потом отстраняется настолько, чтобы видеть мое лицо.

— И что же тебя ждет дальше?

— Место начальника портовой стражи Гримспорта. После последних событий порт испытывает некоторые затруднения, — наконец Кайан улыбается. — Ноар де Вольф считает, что для меня это идеальное место. Подальше от Совета и поближе…

— К возможной контрабанде, — качаю я головой.

Он пожимает плечами. Несколько секунд мы молчим.

— Значит, ты будешь возвращаться по вечерам?

— Значит, ты будешь ждать?

Кайан отпускает меня и достает из внутреннего кармана небольшой сверток.

— Это твое, — он раскрывает на ладони уголки ткани.

Передо мной лежит тяжелый перстень с гербом Торн с таким же изображением, как на входной двери: терновой ветвью, обвивающей склянку. Несколько мгновений я просто смотрю на него. Потом осторожно провожу пальцем по рисунку.

— Нашли в вещах Крауга. Я позаботился о том, чтобы он вернулся к тебе.

— Спасибо, — я забираю перстень и сжимаю его в ладони.

Теперь этим гербом буду заверять свои решения. Надо будет убрать в стол в кабинете.

— Есть еще кое-что, — Кайан вынимает маленькую коробочку, но теперь не протягивает сразу, а открывает сам.

В ней — тонкое, с небольшим синим камнем в гладкой оправе кольцо. Я перевожу взгляд на Кайана.

— Это уже от меня, — говорит он. — Невесте.

У меня перехватывает горло.

— Ты ведь помнишь, что я уже согласилась?

— Помню. Все два месяца об этом думал, чтобы не сойти с ума от разлуки.

Я протягиваю руку. Кайан надевает кольцо и задерживает мои пальцы в своих. Поднимаюсь на цыпочки, целую его. Он проводит пальцем по кольцу.

— Я еще хотел спросить, сколько времени тебе нужно.

— На что?

— Подготовиться к свадьбе.

Я оглядываюсь на стеллажи, на ведро у лестницы, рассыпанную Бродягой пыль. Да у меня даже платья красивого нет.

— До завтра терпит? — спрашиваю я.

Кайан замирает, а потом расплывается в улыбке.

— Ну тогда завтра едем в Гримспорт, — решительно заявляю я. — Но на работу я тебя завтра не пущу!

— Ты уверена?

Я смотрю ему в глаза.

— Я два месяца ждала, когда ты вернешься. Больше не хочу.

Он притягивает меня к себе. Целует медленно, придерживая ладонью затылок. И мне наконец становится понятно, как сильно я скучала.

Все будет, непременно. И новые радости. И новые победы. Но рецепт нашего счастья с Кайаном мы уже поняли: доверять друг другу. Даже когда очень страшно.

Эпилог

Полгода спустя

На столе снова не хватает места. Бродяга опять заставил все чистой посудой, которую я так и не смогла научить его убирать по местам. Я отодвигаю журнал наблюдений, перекладываю на полки шкафа мензурки и колбы и раскладываю перед собой листы.

Десяток листов мелким почерком, часы исследований и описаний. Стебель, листья, корневая система. Половое и вегетативное размножение. Условия выращивания.

Сейчас все переписано набело, пронумеровано и проверено бесчисленное количество раз, поэтому некоторые отрывки я могу произнести по памяти.

На первом листе старательно выведено: “Золотолист Бенджамина”.

Можно было бы назвать растение в честь отца, который нашел его. Но я решила, что память о Бенджи должна сохраниться. Марта, когда увидела, долго смотрела на бумагу. Она кивнула и вернула мне лист, осторожно разгладив загнувшийся уголок.

Все документы для регистрации растения в государственных реестрах готовы. Осталась одна небольшая деталь. Я поднимаю голову и разминаю шею.

Из кабинета доносится шорох бумаг. Кайан перекладывает очередной лист: сегодня он дома, как и обычно каждую среду. Почему-то именно по средам в порту самый тихий день, который Кайан предпочитает провести работая рядом со мной. Он всегда чувствует, когда я смотрю на него. Вот и сейчас он поднимает взгляд:

— Все хорошо? — Да, — пожимаю плечами и останавливаюсь в проеме арки, прислонившись к стене плечом.

Он улыбается и возвращается к портовым отчетам.

Когда-то я боялась даже представить, что так можно жить. Слышать его шаги за стеной, заниматься своими лекарствами и знать, что достаточно позвать — он ответит. Тогда мне казалось, что стоит пожелать этого слишком сильно, и все обязательно закончится.

За полгода я привыкла к его вещам в своей комнате, к двум чашкам с разным кофе на столе, к тому, что по вечерам он ищет меня сначала в лаборатории и только потом во всем остальном доме.

Дверь из оранжереи открывается, и в кабинет входит паренек, один из новых работников.

— Неара, можно забирать? — с поклоном спрашивает он.

Я киваю и отхожу в сторону, пропуская его в лабораторию. Там в углу уже сложен ящик с лекарствами, который сегодня надо доставить в аптеку Беззелю.

Мы вместе сверяем все с накладной, прокладываем флаконы бумагой, чтобы не побились по дороге, и парень закрывает крышку.

Мази из ледяного шипа, настойки, успокоительные капли. Беззель теперь заказывает их регулярно и все чаще спрашивает, не могу ли я увеличить поставки. Могу, но для этого мне придется взять еще одного помощника. Пока я только учу того, который появился месяц назад, и все проверяю сама.

А вот настойку золотолиста я не доверяю никому. Варрик нашел еще людей, кому могла бы помочь настойка. Я не кинулась спасать сразу всех — это было бы совсем безрассудно и наверняка привлекло слишком много внимания. Не больше двух человек в месяц. С подробным наблюдением и записью результатов.

Как показала практика, сложно установить универсальную формулу, и в каждом случае надо варьировать дозировку отдельно. Это тоже осложняет работу.

Впрочем, в одном из писем, которые я получила насчет регистрации золотолиста Бенджамина, мне настойчиво посоветовали не торопиться с распространением лекарства.

Я тогда не ответила, но письмо Рейнару переслала.

Провожаю парня в оранжерею, а сама подхожу к Лине, которая там дорисовывает последнее необходимое мне изображение золотолиста.

— Все хорошо? — спрашиваю я у девочки.

Она поворачивается и расплывается в широкой улыбке.

— Да, я почти закончила, — говорит девочка, показывая очень подробный и очень похожий рисунок растения. — Пара штрихов осталась — до заката успею. А потом пойду к источнику, чтобы успеть поймать солнце и нарисовать.

Я киваю и прохожу дальше.

В оранжерее светло. Окна под самой крышей приоткрыты, по стеллажам медленно ползут солнечные пятна. Пахнет влажной землей и листьями. Где-то у дальней стены мерно капает вода: нужно будет проверить соединение трубок.

Новые рамы уже потемнели, запах краски выветрился. На месте пустых кадок стоят растения, а вдоль стены, где раньше приходилось обходить обломки, теперь можно свободно пройти с корзиной.

У “сонной лозы” снова отросли длинные плети. Я поправляю одну из них на решетке и замечаю на нижней полке хвост Бродяги.

— Ты что там делаешь? — присаживаюсь я к нему.

— Наблюдаю, — недовольно отвечает енот.

— Или опять хочешь листья таскать? — упрекаю я.

— Нет. Растения невкусные. Вяленое мясо, которое в последний раз купила Марта, — намного лучше, — он лежит на спине, сложив лапы на животе.

Судя по тому, как медленно открывает глаза, не ест листья уже давно.

Из-за стеллажа доносится смешок Лины. Она начинает быстро складывать карандаши.

— Можно я забегу к Марте? Она обещала, что сегодня для меня сделает булочки с корицей, — говорит девочка.

Я киваю.

— Булочки? С корицей?! — Бродяга неожиданно бодро переворачивается на живот. — Я тоже пойду. Растения здесь без меня не убегут.

Приступы Лины прошли. В целом она почти не сталкивается с дикими эфиролитами, чтобы можно было понять, насколько это влияет, но даже так результат мне нравится. Ее дед тоже начал выходить во двор. Варрик сообщил об этом с такой гордостью и облегчением, словно весь мир стал к нему благосклонен.

Я забираю рисунок и возвращаюсь в лабораторию, чтобы положить его к общей папке. Завязываю тесемки и, капнув несколько капель сургуча, запечатываю фамильным перстнем.

Почти не замечаю шаги Кайана. Но только почти.

Он подходит сзади и обнимает меня, целуя в висок.

— Все готово?

— Да, — отвечаю я. — Если они не примут — поеду в столицу и лично ткну всех этих важных ученых в новое растение.

Он смеется, разворачивает меня и целует.

— Тебе все равно придется туда поехать, — улыбается Кайан. — Чтобы получить документы из рук членов Совета.

Тут я тяжело вздыхаю. Вот уж куда точно не хочется…

— Я согласна. Только если мы заедем к Рейнару. Только ради де Вольфа я согласна терпеть всех этих… арканов, — отвечаю я.

— Ну… вообще-то твой муж тоже аркан… — Кайан качает головой. — Как и Шип.

— Ой, не усложняй! Это другое, — я хлопаю его ладонью по груди. — Рейнар, кстати, давно писал?

— Сегодня письмо пришло, — отвечает муж.

Я выжидательно смотрю на него, но продолжает он не сразу. В глазах мелькает обеспокоенность. Конечно, понятно, что он сейчас практически в центре клубка заговора арканов, но… кажется, тут что-то еще.

— Он пишет, что боги любят посмеяться. Его судьба свела с Франческой, — наконец говорит Кайан.

— Я плохо знаю, что у них там произошло, — пожимаю плечами.

Но хорошо помню, как разозлился Рейнар, когда Кайан ее упомянул.

— Арканы любят раз в жизни. И сама понимаешь, не всегда выходит счастливо, как у нас с тобой, — Кайан убирает прядь от моего лица. — Но Рейнар утверждает, что за прошедшие годы он поднабрался ума и просит заранее не комментировать.

— Кажется, ты ему не веришь, — я выгибаю бровь.

— Если бы это было так, он не просил бы меня молчать.

— Тогда нам точно надо посетить столицу. Я чувствую, что вы по очереди служите друг для друга голосом разума, — я обнимаю Кайана.

В коридоре слышен командирский тон Марты. Она объясняет горничной, какие скатерти достать, потом заглядывает к нам.

— Вы обедать собираетесь?

Я смотрю на часы и удивляюсь. Кажется, совсем недавно села за документы.

— Уже идем.

Марта прищуривается.

— Я зайду за вами через пять минут.

И скрывается за дверью.

Теперь у нее есть кому поручить и уборку, и белье, и подготовку к обеду. Первое время она все равно пыталась успеть везде сама. Потом обнаружила, что новые работники справляются гораздо лучше, если им заранее объяснить, что делать, а не переделывать за ними каждую мелочь.

Мы с Кайаном, правда, по-прежнему нуждаемся в ее личном надзоре. Но мы совсем не против.

Я сжимаю его ладонь. Кто бы мог подумать, что в другом мире можно найти дом, в котором меня любят. Дело, которое нужно другим. И возможность думать о том, что еще я могу создать.

Тяну Кайана на себя и целую его.

— Это за что? — спрашивает он.

— Просто так.

Я пока не знаю, что ждет нас дальше. Но теперь мне интересно, а не страшно.

_____________________________ Дорогие читатели! Вот и закончился путь длиной в... мамадорогая... 9 месяцев. Эта книга стала самой длинной в моем опыте и, на самом деле, содержит в себе две части. Надеюсь, вам понравилось путешествовать со мной на этом пути)

Сейчас мне нужно будет отредактировать книгу (убрать драконов Х) и поменять название и обложку, но можете не переживать - ничего кардинально не поменяется.

Ну и... хочу пригласить вас в продолжение, где Рейнар будет искать аркана, который стоит за всеми проблемами, и разбираться со своей жизнью. Арканы же влюбляются только раз в жизни)))

Его история тут https://author.today/reader/657111