Наследница проклятого замка

Начало романа

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет.

Пролог

В зале было темно. Два светильника, возвышавшиеся по обе стороны ложа, и не пытались разогнать мрак: их трепещущий свет предназначался лишь для той, что покоилась под полупрозрачным погребальным покровом, словно под тонкой пеленой первого снега.

Под холодными каменными сводами раздались гулкие шаги, и в круг света вступил высокий мужчина в темных одеждах. Его голову тяготил венец: простой, без зубцов, золотой обруч, усыпанный грубо ограненными самоцветами.

Он протянул руку — на безымянном пальце блеснуло массивное золотое кольцо со знаком копья, выложенным рубинами, — и тонкая, как дымка, материя, соскользнула с лица покойной. В свете огней вспыхнули золото и самоцветы: венец на челе мертвой женщины напоминал венец, который носил мужчина, но был тоньше и изящнее. Из-под венца на плечи и грудь ниспадали заботливо расчесанные и уложенные светлые локоны, сияющие, словно сплав серебра с золотом. Левая рука, тонкая и бледная, точно вылепленная из снега, покоилась на синей материи платья, затканного серебряными узорами, а правая…

Правая рука сжимала рукоять кинжала, воткнутого под левую грудь. Темное пятно крови скрывала игра теней, на рукояти искрились драгоценные камни, и в полумраке можно было бы подумать, будто женщина все еще дышит. Но когда мужчина притронулся к руке, сжимавшей кинжал, та была холодной и твердой, словно мрамор надгробного изваяния.

— Зачем ты это сделала… — прошептал мужчина, глядя на прекрасное лицо женщины, исполненное покоя и достоинства. — Я бы никогда не причинил тебе зла…

За его спиной раздались шаги, он обернулся и вздрогнул: из темноты к нему приближался пылающий скелет. Скелет остановился, поднял костлявые руки, отбросил за спину свой череп … и из-под него показалось обычное лицо мужчины средних лет, пусть несколько обрюзглое и очень бледное.

Стоявший у погребального ложа выдохнул и опустил плечи. Теперь он видел, что пылающие кости «скелета» сделаны из искрящихся и отражающих пламя перламутровых бусин, зеркального стекляруса и прозрачных кристаллов, нашитых на черный, как ночь, бархатный балахон.

— Есть новости? — резко спросил он.

— Увы, государь, — отвечал человек в костюме скелета, почтительно склоняя голову, — но все благородные, подобно своей госпоже, носили серебряную периамму…

И рука в перчатке черного бархата указала на серебряный браслет, образованный переплетением множества цепочек, на левом запястье покойной.

— Они разгадали наш секрет… — пробормотал тот, кого назвали государем.

— Если вы прикажете, — продолжал человек-скелет, — я все же попытаюсь заглянуть в память королевы, пусть даже она, по общему мнению, была одарена исключительной ясностью разума и силой духа.

И человек-скелет, стащив бархатную перчатку, протянул ко лбу покойницы бледную руку с одутловатыми пальцами.

Однако его собеседник резко дернул головой:

— Не трогай ее.

— Но почему, государь? — человек-скелет убрал руку с явным недоумением. — Если кому и было известно, где спрятали принца, так это его матери!

Король покачал головой.

— Если Риделинда подозревала, что сама ее память может оказаться в нашей власти, она бы устроила так, чтобы принца увезли в место, о котором не знает ни она сама, ни те, кто остался с нею.

Они помолчали, глядя в лицо женщины, отныне и навеки свободной ото всех земных горестей. Человек-скелет вздохнул.

— Тогда я прикажу свалить трупы простолюдинов на ледник, чтобы без спешки просеять их память, — произнес он. — Вдруг кто-то из них хотя бы краем глаза видел людей, которые увезли мальчика…

Глава первая

Обитатели и гости долины Комб

Поднявшись из склепа одной из первых, Дана отошла в сторону. Она не сразу нашла в короткой траве место посуше, где можно было стоять, не опасаясь, что промокнут туфли — ее единственная приличная обувь.

По счастью, дождь, под которым похоронная процессия поднималась на Кипарисовый холм, уже прекратился, хотя в небе по-прежнему клубились тучи.

Девушка оглянулась на одинокую пинию посреди широкого луга, под раскидистой кроной которой ждали слуги друзей и родственников покойной госпожи Ириберы, видамессы долины Комб. Среди людей виднелось несколько карлов с бородами ниже колен, пара кобольдов в синих ливреях, но лишь единственная фигурка по пояс взрослому человеку: Примула, домовая Даны, в черном платье и белом фартучке, c плащом хозяйки на руках.

По пословице, нет никого беднее благородного, которому не с кем выйти из дому, кроме своего домового. И это был случай Даны дар Ривилис.

Два дня назад, когда при большом стечении родни и знакомых покойной госпожи Ириберы было вскрыто и прочтено ее завещание, выяснилось, что Дана в нем не упоминается. Вообще. Хотя видамесса часто говорила, что откажет Дане хорошенький домик на Зрачном озере и достаточно денег, чтобы вести скромный образ жизни, если ее содруженица больше не захочет мыкаться по чужим домам. Ведь госпожа Ирибера прекрасно знала, что у Даны нет никаких средств к существованию, кроме «подарков» — а по сути жалования, которое платила девушке старая дама.

Дана ощутила тупую боль в сердце. Ей казалось, что она хорошо знала свою покойную покровительницу; что госпожа Ирибера отвечала любовью на любовь Даны; что языкатая старушка не умолчала бы, если бы Дана дала ей повод для недовольства, — и в знак своего нерасположения завещала бы содруженице что-нибудь вроде треснутой ночной вазы (одной неприятельнице, завзятой сплетнице, Ирибера отказала «собачий намордник из наилучшего сафьяна, в превосходном состоянии»). И вот так не упомянуть Дану ни добром, ни худом… как будто Дана совершила нечто настолько постыдное и непростительное, что об этом даже говорить нельзя…

Не приходилось удивляться, что после обнародования завещания на просьбы подыскать ей новое место Дана перестала получать даже уклончивое «может быть»: все поджимали губы и отворачивались.

И теперь девушка стояла в стороне, словно прокаженная, пока престарелые слуги укутывали столь же престарелых хозяев в накидки и плащи и усаживали самых ветхих в кресла на колесиках, чтобы катить их вниз по дорожке, посыпанной красной гранитной крошкой.

Процессия потихоньку выдвигалась вниз, когда к Дане подошел господин Боседо, племянник госпожи Ириберы — и новый хозяин долины Комб.

— Господин видам, — Дана присела в почтительном поклоне, опустив глаза на его башмаки из крашеной пурпуром кожи.

— Прошу вас, госпожа моя.

И под носом Даны возник рукав его черной куртки с широким обшлагом, украшенным золотой пряжкой.

Девушке меньше всего на свете хотелось принимать это предложение, но выбора у нее не было. Дана положила руку на обшлаг, и они тронулись вслед за остальными вниз по дорожке, огибая лужи.

— Я слышал, вы ищете место содруженицы, — произнес Боседо.

Он был высок ростом, и Дана доставала макушкой ему только до подбородка.

— Да, — неохотно ответила она. И поспешно добавила: — Господин видам.

— В таком случае, — продолжал тот, — у меня есть для вас место.

— Что?!

Дана, изумленная, наконец подняла на него глаза.

Хотя Боседо было уже за тридцать, он был еще очень хорош собой: широкие плечи, прямые черные волосы и темно-карие глаза, дерзко смотревшие из-под густых бровей. Даже подруги госпожи Ириберы, сами себя называвшие старыми сотейницами, при виде его на несколько мгновений замирали в безмолвном восхищении, словно стайка трепетных отроковиц.

Когда-то он нравился и Дане. Но полгода тому назад Боседо, навещая хворающую тетушку, вышел в сад, присел на скамейку, где вышивала Дана, завел какой-то пустой разговор — а потом вдруг привлек девушку к себе и запечатал ей рот поцелуем. Дана была настолько ошарашена, что даже не сопротивлялась, и тогда Боседо засунул руку ей за корсаж. По счастью, откуда ни возьмись, появилась Примула, и Боседо ретировался. С тех пор, когда он навещал тетушку, Примула ни шаг не отходила от своей хозяйки.

И теперь этот человек предлагал ей…

— Моя супруга слаба здоровьем. Ей нужна помощница, чтобы присматривать за нашими дочерями.

Дана увидела, как обернулась шедшая впереди жена Боседо, словно услышав эти слова. И с какой ненавистью эта рано поблекшая женщина смотрит на своего мужа и на нее, Дану.

— Вы молоды и полны сил, покойная тетушка с похвалой отзывалась о вашем воспитании и манерах, — спокойно продолжал Боседо. — Что может быть лучше? Я удвою тетушкин дар, и, если нынче ночью вы оправдаете мои ожидания, завтра утром вы получите тетушкино ожерелье с винными топазами. Даю слово.

Дана смотрела на собеседника, не понимая. Потом до нее дошло.

— Как вы… как вы смеете?!

Она попыталась выдернуть руку, но Боседо прочно зажал ее между своим предплечьем и боком.

— Советую вам, моя красавица, сменить гнев на милость, и побыстрее, — неумолимо продолжал он, словно не замечая, что Дана пытается вырваться. — Я знаю, что вы сирота; что у вас нет ни гроша за душой; что вам некуда идти. А я честно предлагаю вам достойное содержание и топазовое ожерелье в обмен на вашу девственность. И если вы будете покладисто раздвигать для меня ваши очаровательные ножки, я не буду скупиться на подарки, обещаю!

Дана, вся красная, снова попыталась выдернуть руку, но тщетно.

— Вы с ума сошли! — прошипела она. — Отпустите меня немедленно!

— Вы ведете себя неблагоразумно, — спокойно произнес Боседо. — Что ж, я дам вам время остыть и смириться с неизбежным.

Он выпустил Дану, отвесил ей насмешливый поклон и зашагал вперед, не оглядываясь.

Чтобы не утруждать коротенькие ножки Примулы — и чтобы держаться подальше от господина Боседо, — Дана шла медленно и, когда она спустилась к подножью Кипарисового холма, все уже разъехались.

— Что он сказал? — спросила запыхавшаяся Примула, догнав хозяйку.

Дана огляделась по сторонам. Вокруг было пусто, и она протянула домовой руку:

— Забирайся, пока никого нет. Нам надо быстрее возвращаться домой.

Обернувшись черной с белой мордочкой крыской, Примула взбежала по руке Даны, оставляя на черном рукаве траурного платья мокрые следы, и устроилась на плече хозяйки.

— Ну что, что случилось? — пискнула Примула, когда Дана торопливо устремилась по ведущей в город дороге, обсаженной каштанами. — Тебя всю трясет: сердечко колотится и пахнет страхом, как будто он тебя съесть хотел.

— Почти так.

Дана в двух словах передала домовой свой разговор с господином видамом. Примула заскрежетала зубками, и Дана, даже не глядя, почувствовала, что та ощетинилась и превратилась в мохнатый шар.

— Жалко, я тогда не сидела у тебя на плече! — прошипела Примула. — Я бы его, гада подколодного, как следует искусала!

Дана вздохнула: для домовых считалось неприличным принимать звериный облик в присутствии посторонних.

— Что будем делать? — спросила Примула: ее голый хвостик, похожий на прутик, то подергивался, то застывал, словно от беспокойства.

— Не знаю, — сказала Дана. — Я думала подождать, не появится ли место, а теперь, боюсь, придется уехать, и побыстрее…

— У нас денег нет на дорогу, — пискнула Примула и вдруг ткнулась Дане в щеку мягким бархатистым носишком. — Продай меня.

— Что?!

— Какой-нибудь купец наверняка отвалит кучу денег за домовую, которая жила в благородной семье… — грустно сказала Примула.

— Как ты можешь такое говорить?! Своих не продают! — сердито воскликнула Дана. — И перестань, пожалуйста, щекотаться усами!

Когда Дана с Примулой (ради приличия снова принявшей обычный облик) подошли к окруженному садом и невысокой каменной оградой особняку госпожи Ириберы, у парадного входа обнаружился незнакомый экипаж. Весь черный, лаковый, запряженный четверкой лощеных вороных, он показался Дане похожим на похоронный катафалк.

— Смотри-ка! — воскликнула Примула. — Это, должно быть, тот приезжий, который давеча остановился в «Трех разбойниках», про него Маргаритка рассказывала.

— Что ему здесь понадобилось… — хмуро пробормотала Дана.

Когда они поднялись на крыльцо, дверь распахнулась им навстречу.

— Наконец-то вы, госпожа Дана! — воскликнул мальчик Павик, который раньше был скороходом и посыльным, а теперь, когда в доме почти не осталось прислуги, еще и открывал дверь. — К вам гость пришел! Говорит, по важному делу. Уже час сидит ждет.

Дана и Примула переглянулись.

— Он сказал, как его зовут, что у него за дело ко мне? — спросила Дана.

Павик только помотал круглой стриженой головой.

— Ох, Павик, у тебя из-под носа все столовое серебро вынесут, если ты будешь кого ни попадя в дом пускать… — проворчала Примула. — Ты хоть предложил гостю что-нибудь поесть, выпить?

— А как же! Водички. И еще хлебушка. И на фалфоровое блюдечко положил, чтобы вы не сердились, тетушка Примула!

— Водички и хлебушка! — вознегодовала Примула.

Щелкнула пальцами — и исчезла, оставив в воздухе пригоршню искр-блесток, как всегда, когда сердилась.

Дана вздохнула.

— Павик, куда ты отвел гостя?

— В Вишневую гостиную.

— Тогда пойди скажи ему, что я сейчас буду, хорошо?

Когда Павик убежал, Дана подошла к зеркалу. Оттуда на нее посмотрела девушка лет девятнадцати в черном платье с дешевым траурным шарфом поверх распущенных волос. У девушки были грустные глаза: обычно синие, сейчас они приняли оттенок темно-серого сланца — может, из-за того, что белоснежная кожа Даны казалась нездорово-бледной.

«Дана у нас красавица», — говорила госпожа Ирибера, когда была здорова. Сейчас эти слова бы не были правдой. За время болезни своей покровительницы Дана превратилась в собственную тень.

Дана сняла шарф, достала из рукава гребешок и провела по своим чуть вьющимся, длинным — ниже плеч, но выше локтя — волосам, переливавшимся, как глянцевитая черная шерсть на вороных. Одернула платье, снова вздохнула и отправилась в Вишневую гостиную.

Когда Дана прошла в двери гостиной, Примула уже ставила поднос с бокалом вина и тарелочкой сыра на низенький столик у кресла, в котором сидел гость: почтенного вида пожилой мужчина, седовласый и чисто выбритый, но с кустистыми бровями, похожими на белый мох. Он был одет в черное, но это черное было не чета дешевому трауру Даны: солидное, до колен одеяние было сшито из рытого бархата и украшено пуговицами из граненого черного камня. На груди на затейливой серебряной цепи висела ящерки, окруженной языками пламени. На полу рядом с креслом стояла на донышке шляпа с твердой тульей, в которой лежали черные замшевые перчатки.

При виде Даны незнакомец поднялся и со словами «Доброго дня госпоже моей» склонился в поклоне над рукой девушки, которую та поспешно протянула: она еще не привыкла, что ей целуют руку, как взрослой даме.

Костистая длань гостя оказалась на ощупь сухой и лишенной тепла, как пергаментный свиток, но Дана вздрогнула от этого прикосновения: ее что-то кольнуло или обожгло. Так бывает, когда гладишь кошку и тебя вдруг ужалит искра.

Девушка невольно отдернула руку и сделала шаг назад, глядя на кольцо на руке гостя — массивную бронзовую печатку, о которую, казалось, нельзя было ни оцарапаться, ни уколоться. Недоумевая, она перевела взгляд на свою руку: там не было и следа.

— Прошу меня извинить, госпожа… Дана дар Ривилис ал Верес, не так ли? — произнес гость.

Растерянная Дана кивнула.

— Вы, должно быть, весьма чувствительны и потому ощутили магию моего волшебного кольца. Еще раз прошу извинения за подобное упущение, — и гость, сняв печатку, убрал ее в рукав.

— Ничего страшного… — произнесла удивленная Дана: никто никогда не говорил ей, что она чувствительна к магии.

— Вы, должно быть, волшебник? — спросила девушка, с любопытством глядя на собеседника и особенно — на его серебряную цепь.

— Нет, я всего лишь использую магию в своей работе, — и тот склонил свою седовласую голову: — Позвольте представиться: Гарис Метальди, прокурист.

Не волшебник, а просто стряпчий... Дана удивилась собственному разочарованию.

— Прошу вас, садитесь, господин Метальди, — сказала она, опускаясь в кресло. — Вы, наверное, хотите навести у меня какие-нибудь справки. Но я не из Комба и вряд ли буду вам полезной.

Гость выждал, пока сядет Дана, и только после этого занял свое место.

— Вы приехали сюда после смерти вашей тети Вереаны? — спросил он. — Сестры вашей матушки, госпожи Леары дар Самол?

Дана нахмурилась, но тут же сообразила, что стряпчий наверняка успел переговорить кем-нибудь из обитателей долины. Может, даже с одной из подруг Ириберы: старушки иногда забывали, какой на дворе год и день, но безошибочно помнили, кем троюродный кузен сватьи Авебадиссы приходился первой супруге дядюшки Лаладука, полвека как покойного. Может статься, «старые сотейницы» разбирались в родословии Даны еще лучше нее самой!

— Вы столько знаете о моей семье, что впору подумать, будто вы привезли мне вести о наследстве, которое оставил мне какой-нибудь дальний родственник, — улыбнулась Дана.

Собеседник улыбнулся в ответ. Дане показалось, что это дело для него непривычное: складки вокруг рта казались жесткими, как будто кожу редко подвергали такому упражнению.

— В некотором роде. Дело в том, что я выполняю поручение его милости графа Тенедрака…

И стряпчий, чуть склонив голову, устремил на собеседницу внимательный взгляд из-под своих нависающих кустистых бровей.

— Граф Тенедрак? — переспросила девушка. — Я никогда не слышала о таком титуле.

— Это владение и замок в северной марконтии, а граф Велин Тенедрак, — ваш родственник. Брат вашей бабки по отцу, госпожи Элидис.

И снова этот осторожный взгляд из-под бровей: как будто Дана была дикой зверушкой, которая того гляди бросится наутек.

— В самом деле? — удивилась девушка. — Я никогда ни от кого в семье не слышала, что у нас есть титулованная родня. Наверное, это какая-то ошибка.

— А вы что-нибудь знаете о том, из какого рода была ваша бабушка?

Дана нахмурилась, глядя перед собой.

— Если подумать… то, пожалуй, и нет… — медленно произнесла она. — Мой дед скончался еще до моего рождения, а бабушка умерла, когда мне было восемь лет, и мы переехали после этого. И я едва достигла девичества, когда родители отослали меня жить к тете Вереане… Дед и отец по службе много путешествовали и часто переезжали, а что было из семейного архива, то, надо полагать, сгинуло вместе с моими родителями…

Дана замолчала, пытаясь справиться с комком в горле. Родители погибли пять лет назад, но иногда на Дану накатывала такая сильная боль, как будто это случилось вчера. Экипаж упал в глубокое озеро с дороги, которая бежала по крутому склону, и не было даже могилы, которую можно навестить.

Стряпчий низко склонил свою седовласую голову.

— Я слышал о постигшей вас утрате. Примите мои соболезнования.

Эти слова прозвучали заученно и без особого тепла, но Дане стало легче.

— Это все, что я знаю, — сказала она, опуская плечи. — Боюсь, я не смогу быть вам полезной.

— А ваша домовая? — Метальди огляделся по сторонам, но у Примулы, конечно, были слишком хорошие манеры, чтобы подслушивать разговор хозяйки и ее гостя. — Может быть, она что-то знает?

Дана покачала головой.

— Примула из маминой семьи, она жила с тетей Вереаной и никогда не встречалась с бабушкой Элидис. Да и отца моего видела, наверное, всего лишь несколько раз.

— Да, понимаю…

Метальди взял бокал с рубиновым напитком, сделал деликатный глоток и поставил обратно на поднос.

— Дело в том, — сказал он, — что, как поведал мне граф Велин, его сестра Элидис вышла замуж за вашего деда вопреки воле своих родных.

— Если бабушка была из знатного рода, то брак с дедушкой и впрямь был мезальянсом… — задумчиво произнесла Дана. — Он всю жизнь прожил с дырой в кармане...

— Как бы то ни было, этот брак привел к разрыву отношений между Элидис и ее семьей, — продолжал стряпчий. — Когда нынешний граф, унаследовав титул после кончины своего родителя, пожелал восстановить отношения с сестрой, к которой очень тепло относился, то ему это не удалось. Впоследствии граф решил снова попытать счастья и заручился моими услугами. И, как вы сами видите, мои поиски оказались успешными.

Метальди прервался и снова отпил вина.

— Граф Велин, как вы понимаете, немолод, — продолжал он. — Хотя и в добром, для своего возраста, здравии. Он вдов и бездетен, и он… был бы рад, если бы внучка его любимой сестры сочла возможным поселиться в замке Тенедрак.

Это было так чудесно, что Дана просто не смела поверить в свое счастье. Она была готова бежать из Комба куда угодно, а теперь она сможет уехать к родным людям, потому что у нее снова есть семья!

— В таком случае, — продолжал стряпчий, — вы смогли бы составить компанию не только самому графу, но и вашим троюродным брату и сестре, которые тоже живут в Тенедраке.

— Троюродные брат и сестра? — переспросила обрадованная Дана.

— Да, у графа и вашей бабушки был еще один брат, ныне покойный. Кайна и Кай — его внуки. Они близнецы и, насколько я понимаю, ненамного старше вас.

— О, это было бы чудесно… — тихо прошептала Дана.

— Также граф просил передать вам письмо, — и стряпчий извлек из-за пазухи письмо и подал его собеседнице. — В общем и целом речь в нем идет о том, о чем я вам рассказал. Оно служит подтверждением истинности моих слов.

Дана приняла письмо — и от неожиданности едва не выронила: оказывается, оно было написано не на бумаге, а на коже, точнее, на тончайшей выделки пергаменте — веллуме. Изысканно, но несколько старомодно.

На письме пурпурными чернилами старомодным же почерком с заостренными буквами было выведено «Милостивой госпоже Дане дар Ривилис ал Верес дар Элидис».

Налюбовавшись на собственное имя — на пергаменте оно выглядело совсем по-взрослому, — Дана повернула письмо оборотной стороной, чтобы открыть.

И замерла, глядя на печать из алого сургуча. Печать, на которой, увенчанная графской короной, красовалась опускная решетка крепостных ворот.

— Что-то не так? — спросил собеседник.

Дана хотела что-то сказать, но слова не шли с ее губ. Она протянула письмо обратно стряпчему.

— Я не могу принять это предложение.

— Но почему, госпожа моя? — спросил тот.

В его голос прокралась лишь малая толика неискренности, но Дана поняла: он знает ответ на этот вопрос куда лучше, чем она сама. Ее охватил гнев: этот человек что-то знал, но надеялся, что не знает она. Надеялся обмануть ее, заманить в ловушку.

Она положила письмо на столик, рядом с тарелочкой с нетронутым сыром, а потом резко поднялась.

— Уходите, господин Метальди. Нам больше не о чем говорить.

Тот держал на ладони толстый кошелек из алой замши.

— Граф просил меня передать вам эти деньги, госпожа моя, как часть приданого вашей бабушки. Они ваши в любом случае.

Дана ощутила, как кровь бросилась ей в лицо.

— Я не продаюсь. Уходите.

Она развернулась и вышла из гостиной.

— Понимаешь, Примула, он не удивился! Он сделал вид, что удивился, но это было притворство!

Дана с сердцем швыряла в дорожный сундук свои пожитки, так что Примула только и успевала щелкать пальцами, чтобы платья, нижние юбки, сорочки и чепчики складывались в воздухе и плавно опускались в сундук аккуратными стопками.

— Он знал, что есть какая-то причина, по которой я могу отказаться, просто надеялся, что я ее не знаю, понимаешь? Он боялся, что я могу узнать имя — Тенедрак, — бушевала Дана. — Или что я догадаюсь, когда он скажет, что это родственники папиной мамы!

— Может, не надо было с плеча рубить, а, Даночка? — вздохнула Примула. — Хотя бы деньги взяла…

И домовая не без укоризны склонила голову на плечо. Дана выпрямилась и уставилась Примулу сверху вниз.

— И ты туда же! Как будто мне мало, что двое мужчин пытались купить меня… меньше, чем за полдня!

— Где ж тут «купить»? — не сдавалась домовая. — Если это приданое твоей бабушки, которое ей недовыдала ее семья!

— Как ты не понимаешь?! — всплеснула руками Дана. — Бабушка всю жизнь прожила с дедом, считай, в бедности. В благородной бедности, но бедности. Как мы с тобой сейчас. Ты не знала бабушку, но я тебе так скажу: она всегда отличалась не только добрым и ровным нравом, но и рассудительностью. И если она не только не хотела денег от своих родных, а даже общаться с ними… Наверняка у нее была на это причина — и причина серьезная. Но самое главное даже не это, а то, что сказал отец!

Дана опустилась на колени и принялась выгребать из низа шкафа остатки своей обуви.

— А он что сказал? — с любопытством спросила Примула, усаживаясь на край сундука и подпирая кулачками острый подбородок.

— Это было, когда я нашла эту печать — обгоревший остаток письма с целой печатью — на порожке камина в отцовском кабинете. Я тогда была маленькая, лет девяти. А печать была точно такая же: большая, из дорогого красного сургуча, похожая на леденец. Я спросила у папы, кто прислал письмо с такой красивой печатью. А он… он сначала сделал такое движение, словно хотел отнять у меня печать… как будто это что-то опасное, бритва или осколок стекла… А потом сказал «Посмотри хорошенько на эту печать, Дана, и запомни ее. Запомнила? А теперь закрой глаза и перескажи, что на ней изображено». Я сказала, что корона, а под ней — решетка с цепями по бокам. «Посмотри еще раз, последний, — сказала отец, — и никогда не забывай этого герба». «Почему?» — удивилась я. «Потому что это письмо от плохих людей, Дана. Очень плохих. Если ты когда-нибудь увидишь этот герб, письмо с таким гербом, людей, которые его носят, — беги от них, не останавливаясь, как ветер, поняла?» И он забрал у меня печать и бросил ее обратно в камин, в самое пекло.

— И он больше ничего тебе не сказал? Ни имени, ни что это родня его матери?

Дана пожала плечами.

— Мне было лет десять. Может, папа не хотел меня пугать… Постой-ка…

Девушка вдруг вскочила на ноги и, подойдя к столу, выдвинула ящик и принялась выкладывать из него бумаги, пачки писем, коробочки… Примула вытянула шею.

— Что ты ищешь? — спросила она.

— Мою серебряную веточку с жемчугом. Я убрала ее в зеленый мешочек, ты не помнишь, где он?

— В дорожном секретере.

И через мгновение Примула поставила на стол рядом с хозяйкой большую квадратную шкатулку темного дерева.

— Ох, спасибо!

Дана откинула крышку, достала мешочек из зеленого шелка и за цепочку вытянула из него подвеску: серебряную веточку омелы, украшенную, словно ягодами, тремя жемчужинами.

— А зачем она тебе вдруг срочно понадобилась? — спросил Примула.

— Видишь ли, эта подвеска — волшебная, — ответила Дана. — Я вспомнила, что папа сказал про печать, — и вспомнила про эту подвеску: папа надел мне ее на шею, когда мы расставались, и велел носить, не снимая…

Девушка просунула голову в цепочку, но только подвеска опустилась на грудь ее закрытого черного платья, как одна из жемчужных ягодок вдруг с печальным и нежным звоном лопнула и рассыпалась в перламутровую крошку.

Дана тихо вскрикнула. Кончиком пальца прикоснулась к оставшимся жемчужинам — но они были целы.

— Что случилось?! — воскликнула Примула. — Жемчуг, я слышала, иногда рассыхается от старости, но этот еще совсем молодой!

— Это волшебство… — прошептала Дана. — Должно быть, случилось, что-то плохое… но я даже не знаю, что именно…

— Не знаешь?!

— Отец не сказал, — Дана прикусила губу. — Он обещал все объяснить, когда я вырасту…

— Подожди, я ничего не понимаю, — нахмурилась Примула. — Если отец велел тебе носить веточку, не снимая, почему ты ее тогда сняла?

Дана села на застеленную постель и с несчастным видом уронила плечи.

— После тетиной смерти подвеска начала холодеть, и я подумала, что веточка… что она как волшебные обручальные кольца, которые холодеют, если с любимым человеком случилась беда. И я подумала, что подвеска сделалась как ледышка из-за того, что я осталась на свете одна-одинешенька… а какой смысл тогда ее носить…

— Ну-ну-ну… — ворчливо сказала Примула, доставая из ниоткуда и подавая хозяйке чистый, безупречно выглаженный и благоухающей лавандой носовой платок. — Вот еще плакать! Ничегошеньки ты не одна. Ты от меня так просто не отделаешься, имей в виду!

— Спасибо, дорогая… — прошептала Дана, промакивая глаза и щеки. — Что бы я без тебя делала…

Примула протянула маленькую ручку и прикоснулась к серебряной веточке на груди Даны.

— Она больше не холодная… и впрямь странно…

Домовая встряхнула головой.

— Ладно, слезами горю не поможешь, надо закончить со сборами.

Она подошла к столу, протянула руку, чтобы закрыть крышку шкатулки-секретера, — и вдруг воскликнула:

— Эй, а это еще что такое?

И выудила из шкатулки золотое кольцо с ярко-зеленым камнем, ограненным квадратом.

— Это ведь не наше, у тебя такого не было? — спросила она, протягивая кольцо хозяйке.

— Да это же изумрудный перстень госпожи Ириберы! — воскликнула Дана, в изумлении глядя на зеленый, как молодая трава, самоцвет. — Как он здесь оказался?

В это мгновение распахнулась дверь, и на пороге комнатки воздвигся господин Боседо собственной персоной.

— Как мило, что вы, моя юная госпожа, избавили нас от необходимости искать тетушкин перстень в ваших вещах, — сухо произнес Боседо.

И обернулся к незнакомым людям, которые толпились за его спиной:

— Препроводите в суд и девушку, и ее домовую: кто знает, чьих рук дело эта кража.

Что происходило дальше, в памяти Даны не отложилось: казалось, будто весь мир накренился и пошел кругом, а звуки доносятся словно из-за толстого ватного одеяла.

В себя она пришла в незнакомом зале, в одном конце которого возвышался помост со столом, в другом тянулись в несколько рядов скамьи. Дана с Примулой стояли посередине, в центре круга, вымощенного плитами красного гранита, и девушка с содроганием осознала, что это зал суда.

Стол, за которым должен был восседать судья, еще пустовал, только с краю чинил перья сутулый человечек — должно быть, судебный писарь. По другую сторону стола, тоже на возвышении, стояло кресло, на спинке которого был вырезан герб долины Комб: «между двумя горами елень мчащийся с венком на вые». Кресло, естественно, занимал господин Боседо: он беседовал с судебными приставами, почтительно склонившими головы перед новым господином.

До Даны дошло, что рука Примулы, сжимающая ее руку, мелко дрожит.

— Превратись и беги… — тихонько прошептала ей Дана. — Он затеял все из-за меня, ты ему не нужна.

— Я не могу! — пискнула Примула. — Видишь надпись под потолком? Это заклятие, которое не позволяет принимать нечеловеческий облик!

Под самым потолком, перечеркнутым балками, и впрямь лентой бежала какая-то надпись. От времени буквы потускнели и облупились, и Дана не смогла ничего прочесть, но, как видно, силы это заклинание не утратило.

Тем временем видам поднялся с кресла, сошел с возвышения и неторопливо приблизился к Дане.

— Отойди, — бросил он Примуле, но домовая только сильнее вцепилась в хозяйку.

В глазах Боседо сверкнул гнев.

— Отойди и не смей подслушивать! — приказал он и поднял сжатую в кулак руку, указывая на домовую своим золотым кольцом.

И Примула, против своей воли, выпустила руку Даны, деревянными шагами отошла за край алого круга, где присела на корточки и, скорчившись, зажала себе уши.

Кольца властителей предназначались для того, чтобы смирять враждебных и злобных существ, нечисть и нежить. Поступать так с домовыми было жестоко и грубо.

— Вы готовы принять мое предложение? — спросил Боседо, как ни в чем не бывало.

— Что? — пробормотала Дана: ей показалось, что зала суда опять начинает идти кругом.

Боседо чуть наклонился к девушке и заговорил вполголоса.

— Как только вы согласитесь лечь со мной в постель, моя красавица, все обвинения будут немедленно сняты.

— Но как?! — поразилась Дана. — Вы же сами обвинили меня в краже и притащили в суд!

Боседо усмехнулся.

— Не беспокойтесь: нетрудно будет найти свидетелей, которым тетушка говорила, что собирается подарить или уже подарила вам это кольцо. Видите, как я великодушен? Вы упрямитесь — а я добавляю в качестве задатка перстень с изумрудом чистейшей воды.

Он еще ниже склонил голову и теперь говорил, обжигая ушко девушки своим дыханием.

— Подари и ты мне свое колечко, моя пылкая Дана! Будь со мной ласкова — и не пожалеешь. Я знаю, какая ты сладкая и горячая, точно повидло из раскаленного пирожка, прямо из печи!

— Нет… — пробормотала Дана, чувствуя, как с полом под ее ногами происходит что-то странное: как будто она стоит не на камне, а на спине какого-то огромного животного, вроде кита. Который потихоньку просыпается и потягивается.

Раздался шум, и в залу вошел судья в темной-алой, почти черной мантии и с золотой цепью на шее. Его сопровождали письмоводитель, судебные приставы и даже два стражника с алебардами, которые с грозным видом встали по обе стороны стола.

Боседо выпрямился и отступил от Даны.

— Раз не хочешь по-хорошему, придется по-плохому, — бросил он вполголоса, прежде чем вернуться на свое место.

Пока судья и его сопровождающие кланялись господину видаму, Примула подбежала к Дане и вцепилась в ее руку своей дрожащей лапкой.

Наконец все расселись по местам, стражники три раз стукнули об пол древками своих алебард, и судья — господин Теремен, немолодой уже мужчина, весь округлый и гладкий, как тюлень (Дана знала его: он иногда приезжал к покойной Ирибере сыграть в карты), — откашлялся и провозгласил судебное заседание открытым.

— В высшей, в высшей степени прискорбное происшествие, крайне, крайне досадный случай… — добавил он, укоризненно глядя на Дану, как человек, которого внезапно вырвали из сладкой послеобеденной дремы, обрядили в мантию и цепь и вытащили из дому в присутствие.

Тут встал письмоводитель и зачастил, не отрывая от бумаги длинного носа:

— Ныне в суде долины Комб его честь господин судья Теремен дар Кридас слушает дело о похищении изумрудного перстня ее милости, покойной госпожи Ириберы дар Сильбетар, видамессы Комба, каковой перстень был обнаружен находящимся в руках у госпожи Даны дар Ривилис, содруженицы покойной, проживавшей в ее доме, свидетелями чего является его милость господин Боседо дар Меродан, видам Комба…

Судья почтительно склонил голову в сторону Боседо, и тот ответил ему небрежным кивком.

— …а также судебные приставы Туруда и Лапустем. Все ли верно, благородные господа и ваша честь господин судья?

— Нет! — воскликнула Дана. — Я ничего такого не делала! Я…

Но Теремен остановил ее взмахом пухлой белой ручки:

— Ш-ш-ш, госпожа Дана! Никто никого еще не обвинял, и вы не торопитесь оправдываться, — судья перевел взгляд на Примулу и нахмурился: — Верно ли я понимаю, что в дело замешана и домовая?

— Нет! — воскликнула Дана.

— Да, — одновременно с ней произнес Боседо.

Судья печально покачал головой.

— Что ж, раз замешаны волшебные существа… Да и дело весьма неприятное… Надлежит исключить присутствие зловредной магии, каковая могла помрачить разум или овладеть волей даже благородной особы. Письмоводитель Генето, принесите кеймелион.

Неведомый кеймелион оказался чем-то вроде жезла и напоминал то ли каретный фонарь, то ли скалку без одной ручки. Он был длиной в локоть, и верхняя его часть, шириной с мужскую ладонь, имела несколько вертикальных граней, выложенных узором разноцветных стекол. Грани слегка мерцали и переливались, как будто внутри горела свеча.

Судья принял кеймелион у письмоводителя и осторожно постучал по нему согнутым пальцем. Свет за разноцветными стеклышками засиял ярче, и внутри кеймелиона что-то зашумело. Звук был странный: чирикающий, свиристящий, позвякивающий. Судья открыл одну из граней, оказавшейся дверкой, и из кеймелиона вылетел сияющий, сверкающий вихрь.

Сначала Дане почудилось, что это язык золотого пламени или ворох золотых искр, но через мгновение она увидела, что это рой небольших крылатых существ, окутанных золотистым светом. Их острые угловатые крылышки трепетали так быстро, что казались солнечными отсветами, наполняющими воздух в безоблачный летний день. Крылышки и издавали этот то ли звон, то ли треск, словно их вырезали из тонкой, но жесткой золотой фольги.

— Кто это? — шепотом спросила изумленная Дана.

— Это эсприты, — прошептала Примула в ответ. — Они чуют магию.

И в самом деле: искристый рой сначала уклонился в сторону Боседо и окружил сияющим облаком золотое кольцо на его правой руке, лежащей на резном подлокотнике кресла. Дана увидела, как маленькие фигурки эспритов делают в воздухе почтительные реверансы, признавая власть кольца.

Один заплутавший эсприт нерешительно витал вокруг судьи, как будто привлеченный должностной цепью на его шее, но судья отогнал его, словно докучного мотылька, и тот полетел вслед за своими собратьями.

А те увидели Примулу — и устремились к ней, вереща и потрескивая. Они принялись носиться вокруг домовой, дергая ее за волосы, за черное платье и белый фартучек: как будто развлекались. Дана легонько оттолкнула одного светящегося человечка, который явно вознамерился дернуть Примулу за нос, и тот завис перед девушкой в воздухе, уставившись на нее большими радужными глазами. Которые вдруг сделались еще больше, когда его взгляд упал на подвеску-веточку омелы на груди у Даны. Эсприт издал громкий звук, похожий на щебет, и все его собратья, позабыв про Примулу, с шумом закружились вокруг Даны, словно золотая метель, тыкая крохотными пальчиками в серебряную веточку, лихорадочно размахивая руками и дергая друг друга за одежду: оказывается, они были одеты в штанишки и короткие кафтанчики, как будто сшитые из солнечного шелка — если не из ярко-желтых лепестков краснодева. Несколько эспритов устремились обратно к судье и принялись описывать круги вокруг его головы, возбужденно свиристя и указывая на Дану.

Господин Теремен удивленно поднял брови и перевел взгляд на девушку:

— Так значит, ваше украшение, госпожа Дана, — могучий талисман? Каково же его предназначение? Раз эсприты не смогли в этом разобраться, это должно быть что-то необычное.

Дана и Примула, изумленные, переглянулись.

— Я не знаю, господин судья… то есть ваша честь… — пробормотала Дана. — Это подвеску подарил мне отец, когда я была еще девочкой…

— Хм, — нахмурился судья. — В Комбе нет волшебника, а если посылать в Таведон…

Боседо значительно кашлянул.

— …то на это уйдет не меньше трех дней.

— С позволения его милости господина видама и его чести господина судьи! — раздался сзади знакомый голос. — Я могу попытаться разобраться в этом вопросе.

Дана и Примула оглянулись и увидели давешнего гостя: тот стоял у них за спиной, почтительно склонив голову и прижимая к груди свою шляпу.

— Меня зовут Метальди, — спокойно продолжал стряпчий, — я прокурист и приехал в Комб по делу моего клиента. Поскольку я имею честь принадлежать к Лиге саламандры, — он прикоснулся к серебряной саламандре у себя на груди, — то наделен правом говорить в суде о всякого рода предметах, наделенных волшебной силой.

И он низко поклонился. Судья покосился на Боседо, тот еле заметно кивнул.

— Что ж, если вы согласны на стража истины, чтобы мы могли доверять вашим словам, — произнес судья, обращаясь к Метальди, — то прошу вас приблизиться.

Дана нерешительно открыла рот, — ей вовсе не хотелось, чтобы в ее дело лез еще и Метальди, — но Примула дернула ее за юбку.

«Молчи! — еле слышно, одними губами, прошептала домовая. — Вдруг он решил тебе помочь?»

«С чего бы?» — так же безмолвно ответила Дана, но на самом деле ей было любопытно, что Метальди сможет узнать об ее подвеске.

Стряпчий тем временем подошел к столу и зачем-то протянул письмоводителю правую руку, а тот вдруг взял и вогнал ему в указательный палец, в самую подушечку, толстую серебряную иглу! Дана даже вздрогнула, а сам Метальди и бровью не повел.

Когда на пальце выступила кровь, письмоводитель взял маленькое блюдечко из гладкого серебра и дал упасть на него капле крови. Затем выпустил из приугасшего кеймелиона одного эсприта и, посадив его себе на запястье, как сокольничий — ловчую птицу, поднес ему блюдечко с каплей крови Метальди. Эсприт оживился, высунул крохотный ярко-алый язычок и жадно слизнул каплю. И сразу после этого его нос — обычный, в смысле, напоминающий человеческий — вдруг начал вытягиваться и утончаться, пока не превратился во что-то вроде комариного жала с палец длиной.

После этого эсприт перепорхнул на плечо стряпчему и жадно уставился на его шею, словно примериваясь, куда вонзить свежеприобретенное жало. Но Метальди погрозил ему пальцем, и эсприт смирно уселся у него на плече, свесив ножки, обутые… да, в желтые цветы прострел-травы, которые сами по себе очень похожи на башмачки.

Дана уже сняла цепочку и, когда Метальди приблизился с вежливым поклоном, молча положила серебряную веточку омелы в его протянутую ладонь.

Стряпчий извлек откуда-то лупу и принялся рассматривать подвеску. Эсприт, вытянувший от любопытства шею, заодно служил ему светильником: день за окнами клонился к вечеру.

— На подвеске имеется клеймо в форме трилистника, — произнес Метальди, поднимая подвеску и лупу так, чтобы эсприту, сидевшему у него на плече, было удобно взглянуть на клеймо.

Тот пригляделся и принялся изо всех сил кивать: дескать, все правда.

— Вам известно, чье это клеймо? — спросил судья.

— Это знак Тангера Златокузнеца. Он умер несколько лет назад, но в свое время считался первым из столичных ювелиров-волшебников. Тангер брал заказы исключительно на амулеты, которые служат только своему владельцу — но никому больше.

— Что же делает этот талисман? — с любопытством спросил судья.

— Кажется, я догадываюсь… — пробормотал Метальди. И произнес уже громче: — Пусть мне принесут муки. Хотя нет, пусть это будет соль. Да, самая обычная поваренная соль.

Длинноносый письмоводитель куда-то сбегал и вернулся с миской соли.

— Вас зовут Генето? — спросил у него стряпчий.

— Да, — удивленно ответил тот.

— Отойдите к столу и стойте там неподвижно.

Письмоводитель повиновался, а Метальди бросил пригоршню соли на пол и начал нараспев произносить заклинание на странном языке, несколько раз повторив имя Генето.

Белые крупинки на полу вдруг собрались в линию… точнее, не в линию, а в стрелу, которая указывала на Генето. И эта стрела начала вытягиваться и поползла по полу вперед, пока не уперлась в башмаки испуганного письмоводителя.

— Это было простейшее заклинание поиска персоны, — сказал Метальди. — Вы видите, как оно работает. Теперь, госпожа Дана, прошу вас, наденьте снова вашу подвеску.

Дана послушалась, Метальди отошел от нее к столу, бросил на пол новую пригоршню соли и начал произносить заклинание поиска, повторяя на сей раз имя Даны.

Соль собралась в белую стрелу, нацеленную на девушку, но по зале суда словно прошел порыв невидимого ветра — и разогнал соль по полу широкой волной.

Однако Метальди продолжал говорить, громче и тверже, чем раньше. Соль снова сбежалась в белую стрелу, только уже и как будто плотнее, чем раньше: она даже начала поблескивать в сиянии эсприта, словно вырубленная из куска каменной соли. Но навстречу стреле опять ударила невидимая и неощутимая волна, разбивая ее на мириады крупинок, с шелестом разбежавшихся по всем залу.

Метальди высыпал на пол остатки соли и, вскинув руки, в третий раз начал произносить заклинание. Его звучный голос породил эхо в полупустом зале, эсприт на плече стряпчего померк и испуганно вобрал голову в плечи, а Дана ощутила, что подвеска на ее груди похолодела.

Соль на полу опять сбежалась вместе, но собралась уже не в стрелу: она взлетела в воздух и склубилась в большого гончего пса. Испуганная Дана попятилась от оскаленной пасти, полной ослепительно белых клыков, но что-то невидимое обрушилось на пса, отшвырнуло прочь от девушки, и волшебный зверь рассыпался белыми искрами, которые разметало по залу с такой силой, что всем пришлось прикрыть глаза, словно штормовой морской ветер швырнул им в лицо песок.

— Как видите, подвеска защищает свою хозяйку от заклинаний поиска, да так хорошо, что найти госпожу Дану с помощью волшебного зеркала или иных магических средств — нелегкое дело, — Метальди, вынув из рукава платок, промокнул лоб, но его голос звучал, как раньше: ровно и холодно. — И судя по мощи этого талисмана, он наверняка защищает свою хозяйку и от обычных поисков.

Эсприт на плече стряпчего вдруг встрепенулся и жадно уставился на Метальди.

— Ладно, ладно… — махнул рукой стряпчий. — Я уверен в том, что талисман защищает свою хозяйку и от обычных поисков.

Эсприт разочарованно увял.

— Что это означает — «защищает и от обычных поисков»? — спросил Боседо, хмуря свои темные брови.

— Если по следу госпожи Даны пойдет ищейка, она, скорее всего, по какой-нибудь случайности собьется со следа, — объяснил стряпчий. — То же самое произойдет с соглядатаем, и даже письма, вопрошающие о госпоже Дане, не всякий раз доберутся до тех, кому они адресованы…

Метальди впервые взглянул на Дану с каким-то чувством: с укором.

— Прав ли я, полагая… — снова заговорил Боседо, — что такими талисманами пользуются люди, у которых имеются чрезвычайно веские причины быть ненайденными?

— Совершенно верно, ваша милость, — стряпчий почтительно склонил голову. — Причем такие люди, которые готовы отдать за талисман порядка 1000 золотых.

Дана ахнула, Боседо присвистнул, и даже эсприт на плече у Метальди выпучил глаза, которые сделались как две большие радужные пуговицы: сумма была огромной. Вся долина Комб стоила, наверное, 10 или 15 тысяч золотых.

— Этого не может быть! — воскликнула Дана, но Метальди, не говоря ни слова, указал на эсприта, который сидел у него на плече, даже не пытаясь воткнуть в стряпчего свое жало.

— А преступники носят такие талисманы? — спросил Боседо. — Например, воры?

— Те, которые могут себе это позволить, — отвечал стряпчий, помедлив.

— Как вы смеете! — беспомощно воскликнула Дана.

Боседо откинулся в кресле и прищурился, глядя на девушку, как на необычное насекомое:

— Вы рассказывали моей тете — да и всем остальным, — что ваша семья небогата, а теперь вдруг оказывается, что отец подарил вам талисман за 1000 золотых. Как прикажете это понимать? Вдобавок этот талисман защищает свою владелицу ото всех, кто станет ее искать. Все это выглядит крайне подозрительно — в сложившихся обстоятельствах.

И Боседо указал на изумрудный перстень, все это время лежавший на столе перед судьей на особой подушечке.

Судья кивнул с самым серьезным видом.

— Безусловно. Но не будем торопиться. По крайней мере, благодаря заклинанию поиска мы можем быть совершенно точно уверены, что госпожа Дана — именно та, за кого себя выдает.

— Что?! — охнула Дана. — А кем я еще могу быть?!

— Хитрой воровкой, которая благодаря миленькому невинному личику выдает себя за девицу благородного происхождения, втирается в доверие к пожилым дамам, а потом, благодаря своему талисману, бесследно исчезает вместе с их драгоценностями? — насмешливо произнес Боседо.

Дана и Примула в ужасе переглянулись.

— Право, господин видам… — пробормотал судья, явно смущенный, — подобные предположения…

Боседо поднял руки, словно капитулируя.

— Я ни в коем случае не настаиваю. Но я должен со всей определенностью заявить, что днем, на похоронах, я этой подвески на госпоже Дане не видел. Зачем, спрашивается, надо было ее надевать, как не для побега?

— Я не собиралась бежать, потому что я не преступница! — воскликнула Дана.

Боседо указал на приставов, стоявших рядом с его креслом:

— Мы все трое видели, что вы и ваша домовая собирали вещи. Хотя ранее вы обращались с просьбой позволить вам остаться в доме тети еще пару недель. Что это, как не бегство?

Он повернулся к судье:

— Позвольте, ваша честь, рассказать все по порядку. Моя тетушка, покойница — да будет легка ее последняя дорога, — обнаружила пропажу перстня за месяц до своей кончины. Это причинило ей душевную боль, которой она не могла не поделиться с родным человеком: тетя была уверена, что кольцо похитила Дана, но, будучи привязана к девушке, тетя не хотела выставлять ее воровкой и всего лишь вычеркнула содруженицу из своего завещания. А я… я, конечно, не мог настаивать, чтобы тетя, будучи тяжело больной, дала делу законный ход, но я считаю, что теперь, после ее смерти, подобная черная неблагодарность должна быть наказана.

Дана покачнулась

— Это ложь…— выдохнула она, чувствуя, как на глазах у нее выступают слезы. — Это ложь…

— Ложь? Ложь, что тетя ничего вам по завещанию не оставила?! — воскликнул Боседо.

— Все остальное… — прошептала Дана дрожащими губами. Неужели Ирибера умерла, считая Дану воровкой?!

— Это все в высшей степени неприятно, — произнес судья с кислым видом. — Даже для особы благородного происхождения воровство влечет за собой кару. В данном случае, с учетом древности кольца и чистоты воды камня, кража должна быть наказана отрубанием не менее чем одного пальца. Скажем, мизинца на левой руке.

Дана уставилась на него, не веря собственным ушам. И тут произошла катастрофа.

— Это я! Это я украла кольцо! — крикнула Примула, выскакивая вперед.

— Примула, что ты такое говоришь! — в ужасе воскликнула Дана.

— Это я! — повторила домовая, раскинув руки и пытаясь закрыть хозяйку своими маленьким тельцем. — Это я украла кольцо! Рубите палец мне!

И она вытянула вперед дрожащую ручку, словно протягивая ее палачу.

Боседо нехорошо усмехнулся:

— Вот как, Примула, это ты украла кольцо у моей тети, которая была так добра к твоей госпоже? Тогда знай: домовым за подобное преступление отрубают не палец, как благородным, но руку. А на лбу выжигают знак Запрета, чтобы ты никогда больше не могла оборачиваться. И чтобы все знали, что ты, Примула, — воровка.

Домовая охнула, как от удара, сползла на пол — и зарыдала, безудержно и громко, как маленький ребенок. Дана упала на колени и прижала ее к себе.

— Примула ничего не крала! — крикнула девушка. — Она сказала это только чтобы защитить меня!

— То есть вы признаете, что кольцо украли вы? — осклабился Боседо.

Дана повернулась к судье:

— Ваша честь, кольцо мне подбросили! По приказу, — она указала на Боседо, — этого человека!

Девушка думала, что тот придет в ярость, но видам только развел руками и насмешливо улыбнулся.

— Этого следовало ожидать, не так ли? — проронил он, обращаясь к судье.

У судьи сделался такой вид, как будто у него заболели все зубы разом.

— Я надеюсь, госпожа Дана, что вы это несерьезно?

Дана всплеснула руками.

— Несерьезно?! Ни я, ни моя домовая не брали этого кольца, откуда же оно могло взяться в моих вещах? Господин Боседо клевещет на меня!

— Что ж, тогда я должен спросить у вас, — сухо заговорил судья, — есть ли у вас какие бы то ни было доказательства того, что перстень оказался в ваших вещах, будучи подложен туда по приказу его милости видама? Или свидетели? …Конечно, за исключением вашей домовой, — торопливо добавил судья, глядя за зареванную Примулу.

— Нет… — пробормотала Дана, роняя плечи.

— В таком случае, — ласково произнес судья, — я вам искренне советую отказаться от этого обвинения. Потому что оно выглядит как клевета, а клевета — она тоже дело подсудное. Или, быть может, у вас есть рыцарь-защитник, готовый выйти на священный суд, чтобы силой оружия подтвердить правоту ваших обвинений?

Дана, сокрушенная, только покачала головой, баюкая Примулу в своих объятиях.

Судья вздохнул.

— Домовая Примула, скажи, что признание, вырвавшееся из твоих уст, не имеет отношения к истине, — произнес он.

— Нет, я сказала правду! — воскликнула та к ужасу Даны. — Режьте меня… хоть… на кусо-о-очки!

И она снова расплакалась. Платье на груди Даны, там, куда рыдала Примула, промокло насквозь.

— Она этого не делала, — сказала обессиленная Дана. — Я за нее ручаюсь, я… даю слово чести. Умоляю вас, не наказывайте Примулу!

Рот судьи скривился.

— Однако у нас имеются признательные показания…

Он повернулся к видаму.

— Что ж, теперь и впрямь прикажете рубить руку и выжигать клеймо Запрета? — спросил он весьма недовольно.

Боседо, который говорил со своим слугой, отпустил его взмахом руки и повернулся к судье.

— Я думаю, мы можем принять во внимание смягчающие обстоятельства в этом деле, — неожиданно произнес он. — Наверняка домовая хотела посредством этой кражи позаботиться о своей хозяйке, обеспечив ее будущность, в то время как госпожа Дана, будучи еще весьма юна, малоспособна наставить свою услужницу на путь истины. Кроме того, домовая сама признала свою вину. Посему отрубание руки и клеймение я предлагаю заменить штрафом. Однако… — видам воздел указательный палец, — штрафом достаточно большим, чтобы впредь ни у кого не возникало соблазна поправить пошатнувшиеся дела подобным образом.

Боседо помолчал, обвел взором всех присутствующих и добавил:

— Дабы ни у кого не возникло подозрений, будто мною движет корысть, треть штрафа, полагающуюся мне как видаму, я передаю суду: эту залу… — он повел рукой, — давно пора обновить.

Судья с облегчением перевел взгляд на Дану.

— Что скажете, госпожа моя?

— Сколько платить? — спросила девушка.

Судья постучал пальцами по столу.

— В сложившихся обстоятельствах… меньше двухсот золотых я присудить не могу, — произнес он с сожалением.

Дана перевела дух.

— Хорошо. Я заплачу, — она сняла подвеску с шеи и протянула ее судье. — Вот, возьмите. Она стоит дороже, но я отдам ее, только не трогайте Примулу!

Письмоводитель забрал подвеску у Даны и подал ее судье. Тот внимательно осмотрел серебряную веточку омелы.

— Хм… — сказал он. — Насколько я вижу, тут была еще одна жемчужная ягодка, не так ли?

— Да... а что?

— Так теперь ее нет. Значит, и подвеска должна была упасть в цене… — он обратился к стряпчему, про которого все успели позабыть: — Господин Метальди, какова стоимость подвески в ее нынешнем состоянии?

Тот откликнулся не сразу.

— Это сложный вопрос, ваша честь, — произнес он, почтительно склонив голову. — Я слышал, в Комбе есть ювелир. Может статься, ему будет виднее?

Было ясно, что Метальди больше не хотел делать ни шагу в мерзкое болото, в которое превратилось это дело.

— Что ж, разумно… — пробормотал судья. — Нам все равно придется обратиться к ювелиру, чтобы починить подвеску и найти ей покупателя… Ступай к ювелиру, мастеру Соро, и проси его явиться немедленно! — приказал он приставу и тот, поклонившись, выбежал вон.

Когда судья, бормоча, что его мочевой пузырь больше не приспособлен к таким долгим заседаниям, а вслед за ним письмоводитель покинули зал, Боседо встал с кресла, сошел к Дане, которая так и сидела на полу в обнимку с Примулой, и опустился на колено рядом с девушкой.

Примула сжалась, словно испуганная мышка, рядом с которой уселся кот, и, не дожидаясь приказа, заткнула себе уши.

— Ах, моя птичка, птичка-белоличка… — вдруг замурлыкал Боседо модную песенку, — глазки — ежевичка, губки — земляничка…

Вид у него был такой довольный, что у Даны захолонуло сердце.

— Моя миленькая птичка послушно сунула свою очаровательную головку в шелковый силок — и даже не заметила… — усмехнулся Боседо. — Сдавайся, птичка, пока петелька не затянулась на твоей прелестной шейке.

— Что? — Дана нахмурилась, не понимая.

— Неужели моя госпожа думает, будто я по доброте душевной заменил отрубание руки и клеймение на штраф? — Боседо опять наклонился к уху Даны. — Вы не сможете заплатить штраф, потому что подвеска не стоит 200 золотых. Даже сотни не стоит. И совсем не из-за того, что ей недостает одной жемчужины.

— Почему? — выговорила Дана помертвевшими губами.

— Моя госпожа запамятовала, что сказал стряпчий?

Боседо протянул руку и взял в свои пальцы прядь черных волос. Девушка вздрогнула, попыталась отстраниться, но ей не позволили.

— Мастер, который сделал подвеску… — Боседо принялся неторопливо наматывать прядь на палец, притягивая к себе лицо Даны, — создавал талисманы, предназначенные для одного-единственного человека. Значит, для всех остальных это всего лишь кусок серебра и два камушка…

Прядь тянула Дану все сильнее.

— А цена ювелирного украшения, — продолжал Боседо, — всегда ниже, и намного, нежели цена талисмана, сделанного из того же материала…

Его рука была уже у самой шеи Даны, и Боседо склонил голову к плечу, любуясь девушкой, словно уже посадил ее в клетку:

— Сдавайся сейчас, Дана, на почетных условиях. Я не держу на тебя зла, ведь ты так прекрасна в гневе: глаза сверкают зарницами, щеки алеют, словно майские розы… Но больше чем сейчас, ты от меня не получишь. Я подарю тебе и топазовое ожерелье, и тетин перстень с изумрудом…

— Вы… вы оклеветали меня перед госпожой Ириберой… — прошептала Дана. — Вы украли у нее перстень, чтобы подозрение пало на меня…

Боседо фыркнул.

— За кого вы меня держите, за чудовище? Зачем бы мне понадобилось так огорчать бедную тетушку?

— Но она же вычеркнула меня из завещания…

— Она не вычеркивала. Это сделал я.

— Что?

— Я попросил стряпчих при перебелке тетушкиного завещания убрать все упоминания о вас. А тетушка была уже плоха и подписала беловик, не глядя, — Боседо улыбнулся. — Вот видишь, Дана, на что я пошел ради твоих синих глаз? Сдавайся — и тебе достанутся не только ожерелье с перстнем, но и усадьба на Зрачном озере, которую хотела отказать тебе тетя. Доставь мне удовольствие, позволь выполнить ее последнюю волю!

Указательным пальцем Боседо вдруг провел по шее Даны. Та вздрогнула.

— Пощадите нас, пожалуйста… — с трудом выговорила девушка, — я вас умоляю. Вы же благородный человек! Позвольте нам уехать.

Боседо покачал головой.

— Я не могу сделать то, что вы хотите от меня, — в отчаянии произнесла Дана.

Тот усмехнулся.

— Можете. Это нетрудно. Все женщины это делают. Просто скажите «да» и раздвиньте ноги. Остальное я сделаю сам. Ну же?

Дана зажмурилась, чтобы не видеть его лица так близко, — и почувствовала, как из-под век побежали горячие слезы.

— Я не могу… — прошептала она.

— Жаль, — невозмутимо произнес Боседо, — Жаль. Моя госпожа могла получить богатство и почет в обмен на свое целомудрие. А теперь она лишится невинности, но взамен не получит ничего, кроме позора и унижения.

И Боседо выпустил прядь, которая упала обратно на грудь девушки.

— Я отдам за первую ночь с тобой десятую долю того, что ты получила бы от меня, Дана, — произнес он. — И сделаю с тобой все, что захочу.

Он поднялся и вернулся в свое кресло.

Буквально через пару секунд в зал вошел судья, а в противоположном конце зала раздались торопливые шаги. Вытерев слезы рукавом — Примуле было не до сухих платков, — Дана поглядела туда, чтобы не смотреть на Боседо.

Оказывается, это пришел ювелир, мастер Соро — еще молодой человек с копной черных кудрей и рассеянным от подслеповатости взглядом. Еще подмастерьем вместе со своим мастером, который теперь ушел на покой, Соро иногда приходил к госпоже Ирибере почистить ее драгоценности или починить застежку браслета.

— Ваша честь звали меня? — спросил запыхавшийся ювелир, останавливаясь на полпути к столу, за которым заседал судья.

Тут его близорукий взгляд упал на Дану, так и сидевшую вместе с Примулой посреди алого круга.

— Госпожа Дана, это вы? — удивился он. — Позвольте, я помогу вам!

И он протянул девушке руку, должно быть, сослепу решив, что Дана упала или что-то в этом роде.

Дана приняла его помощь и поднялась на ноги: что бы ни готовила ей судьба — и Боседо, — надо было встретить это стоя.

Тут Соро разглядел ее лицо — с красными от слез глазами.

— Что-то случилось, госпожа моя? — спросил он с участием, и Дана почувствовала, что у нее опять задрожали губы: она уже успела отвыкнуть от человеческой доброты.

Но судья кашлянул, Соро повернул голову, и его взгляд упал на Боседо.

— Ой, господин видам, ваша милость! Простите! — и ювелир низко поклонился. — Тут темновато, а я плохо вижу! Простите великодушно!

— Генето, вы что, сами не видите, что темно? — обратился недовольный судья к письмоводителю. — Зажгите свечи.

— Что случилось? — тихо спросил Соро у Даны, пока письмоводитель бегал по залу и зажигал свечи от маленького огарка.

— Помогите мне… — прошептала Дана.

Судья снова кашлянул.

— Мы вызвали вас по важному делу, мастер Соро, так что давайте не будем терять времени, — он взял со стола подвеску-веточку. — Нужно оценить этот талисман, который, как можно видеть, претерпел некоторый ущерб.

Соро взял у судьи веточку и поднес к самым глазам:

— О, какая дивная работа! И какие чудесные жемчужины: настоящий ахой-конг! Да, жалко, что одной нет… Вы говорите, это волшебный талисман?

Его тонкие пальцы вдруг пришли в движение, словно оплетая подвеску кружевом из невидимой нити — быстро-быстро, ловко-ловко. Дана сообразила, что это волшебное мание, когда вокруг подвески соткался нимб из острых бледных лучей.

— О! — снова восхитился ювелир. — Какая мощь!

Лучи вдруг собрались вместе, словно пальцы в щепоть, указуя на Дану, — и исчезли.

Соро моргнул.

— Это ваш талисман, госпожа Дана? В смысле, он состроен с вами — и вы хотите его продать? Но это же настоящее сокровище!

Девушка кивнула.

— Да, мастер Соро. Так надо. Скажите, пожалуйста, сколько… сколько он может стоить?

Ювелир покачал своей кудрявой головой, словно не мог поверить.

— Это зависит…

Его чуткие пальцы снова заплясали, сплетая магию. Когда вокруг подвески вновь возник бледный ореол, пальцы Соро принялись перебирать лучи, словно струны арфы. Посыпались бледные искорки, лучи заколебались, пальцы ювелира затанцевали еще быстрее, но лучи опять скрестились в нацеленное на Дану острие — и исчезли.

— Уф-ф… — выдохнул Соро. — Да он не просто состроен с вами, госпожа моя! Он создан для вас.

— Я знаю, — сказала Дана неживым голосом. — Сколько он будет стоить, если его продать?

Соро опустил талисман и в расстройстве уставился на собеседницу, близоруко щурясь.

— Но… но… он же творит волшебство только для вас, больше ни для кого на свете!

— Ответьте на вопрос госпожи Даны: негоже заставлять благородную девицу ждать, — раздался голос Боседо, чуть сдобренный издевкой, и девушка вздрогнула.

— Но господин видам, — воскликнул ювелир, — дело в том, что при перепродаже этот талисман не будет иметь той цены, которая была заплачена за его создание! Это как отрубить руку мастеру — ювелиру, или живописцу, или вышивальщице — в надежде, что отрубленная рука будет продолжать творить!

При этих словах Примула протяжно застонала и спрятала лицо в юбках Даны. Девушка опустила руку на кудрявую голову домовой.

— Это необходимо сделать, мастер Соро, — произнесла она как могла спокойно. — Сколько, например, вы могли бы дать за него?

Ювелир перевел взгляд на тихо плачущую Примулу, потом обратно на Дану, и в его глазах забрезжило понимание.

— Я думаю… я думаю… что такой жемчуг… и «звездное» серебро… и работа… да, я думаю, что двадцать золотых — это справедливая цена, — произнес ювелир так мужественно, что Дане немедленно стало понятно, что справедливая цена раза в полтора меньше.

Соро посмотрел на Дану и, должно быть, что-то уловил в ее глазах, несмотря на подслеповатость.

— Хотя, с учетом клейма Златокузнеца… цена может быть выше… Тридцать золотых, быть может? — произнес он жалким голосом, и Дана вспомнила, что Соро недавно женился и его жена ждет ребенка. А на десять золотых ремесленник вроде ювелира мог прожить сколько — год? два? Дана не знала.

Боседо поудобнее устроился в кресле и закинул ногу на ногу.

— Судя по всему, ваша честь, продажа талисмана не имеет смысла, не так ли? — произнес он.

— Похоже на то, — пробормотал судья.

Ювелир, явно разрываясь между облегчением и беспокойством, вернул веточку Дане.

— Если я бы мог оказаться полезным вашей милости… и вашей чести… и госпоже Дане… — он потоптался на месте, запустив руку в свою кудрявую шевелюру.

— Ступайте, мастер Соро, у вас много дел. Всего доброго, — произнес Боседо обычным голосом, но так, что ювелир, поспешно поклонившись, устремился к выходу, словно за ним гнались. И у двери налетел на какого-то человека, который как раз входил в зал суда.

— Что будем делать? — спросил судья. — Есть ли у вас какая-то другая возможность выплатить штраф, госпожа Дана?

Девушка покачала головой. В горле у нее стоял ком.

— Может быть, есть кто-то, кто может заплатить штраф за вас? Скажем, под долговое обязательство? — спросил судья.

— Я! Я готов внести штраф за госпожу Дану! Под долговое обязательство, да! — раздался сзади незнакомый голос.

Дана обернулась и увидела человека, одетого в высшей степени странно. Его длинная куртка слева была в желто-красную полоску, а справа — в желтую и зеленую клетку, с плеч же ниспадал плащ цвета неспелого лимона с воротником из пятнистого рысьего меха. Одним словом, одет он был, как шут: пестро до неприличия, до ряби в глазах. Наверняка на улице за ним гонялись собаки, а мальчишки кидались грязью. Однако на его нелепой одежде поблескивали золотые пуговицы, а на пальцах — золотые кольца.

Дана никогда не видела в Комбе человека в такой одежде, да и лицо его — не старое и не молодое, с юркими глазами — было девушке совершенно незнакомо, хотя говорил он, как местные простолюдины.

— Я готов, да, милостивые господа! — повторил пестрый человек, стаскивая с головы войлочный колпак с петушиным пером и низко кланяясь.

— Вы серьезно? — спросила Дана, не веря своим ушам. — Вы готовы заплатить за меня 200 золотых?

Человек отвесил поклон и ей.

— Да, госпожа моя, все чин-чином. Столько у меня с собой есть, и все монетки необрезанные, новенькие, аж блестят!

И он, распахнув плащ, показал увесистый кошель на поясе.

— Спасибо! — воскликнула девушка. — Вы такой добрый и великодушный человек!

— Это поистине удивительно… — произнес судья в некотором ошеломлении. — Но только, госпожа Дана, как вы будете отдавать долг? Это дело нешуточное, наверняка и проценты нарастут…

Пестрый человек махнул рукой:

— А мне не к спеху! И процентов я брать не намерен. Не все в жизни деньгами измеряется, так? — и он подмигнул Дане. — Единственное, бумагу я бы хотел выправить. В смысле, долговое обязательство. Эту, как ее, серветуру.

— Сервентуру? — судья уставился на него в изумлении. — Вы хотите, чтобы госпожа Дана отработала вам долг?

— Ну да, ваш-честь.

— Я отработаю! — пискнула Примула. — Я все отработаю, до последнего гроша, честно! Пишите бумагу на меня!

— На домовых серветуру не пишут, — отозвался пестрый человек. — Только на людей. Закон такой, никуда не денешься. Поэтому все равно придется на хозяйку писать, а не на домовую.

Судья медленно кивнул, глядя на него с непреходящим изумлением.

— В точности так… — он перевел взгляд на Дану: — Что ж, госпожа моя, если вы согласны подписать сервентуру…

Дана кивнула: что еще ей оставалось делать?

— Ладно… — произнес судья. — Генето, пишите бумагу, что вы встали, как позорный столб?

Письмоводитель и впрямь застыл по правую руку судьи, глядя на пестрого человека глазами, которые еле держались в глазницах — до такой степени они были выпучены.

— В-ваша честь… — заговорил он, заикаясь, хотя прежде за ним такого не водилось. — Н-но это же… эт-то же…

— А! Я, дурень, и не представился, хорош гусь! — воскликнул пестрый человек. — Я Манель-с-задворок, содержатель «Пунцовой гвоздики».

И он снова отвесил низкий поклон, взмахнув своим колпаком, точно завзятый щеголь.

Тут глаза на лоб вылезли у судьи.

— Содержатель чего?!

— Веселого дома, ваш-честь, — не тушуясь, отвечал Манель. — На улице Лысого козла который, в самом конце. Генето знает!

Он подмигнул письмоводителю, и того бросило в краску.

— Веселый дом? — Дана нахмурилась, глядя на петушиное перо на колпаке Манеля. — Это где устраивают петушиные бои?

Тут все трое мужчин уставились на нее, вытаращив глаза.

— Нет, можно, конечно, и петушиные бои устроить, — сказал Манель, первым вернув себе дар речи. — Но обычно у нас по-другому развлекаются.

— Немедленно прекратить балаган! — гаркнул судья Теремен голосом, которого Дана от него не то что не слышала, а даже представить себе не могла, что у него может быть такой голос. — Что ты себе позволяешь, негодяй!?

— А что сразу «негодяй», ваш-честь? — отозвался Манель безо всякой обиды. — Бумаги у меня в порядке, налоги плачу исправно, а дерутся у меня реже, чем в «Трех разбойниках».

Судья наливался багровым румянцем, таким стремительным и ярким, что Дана испугалась, как бы его не хватил удар.

— Как ты, низкий человек подлого занятия, смеешь требовать сервентуру — на девицу благородного происхождения?! — взревел он.

— Так если она согласна… — бесхитростно произнес Манель и повернулся к Дане: — Согласны же?

— Манель, — вдруг торопливо заговорил Генето, — содержит публичный, он же непотребный дом, где продажные женщины занимаются развратом. За деньги.

— Ну да, так и есть, — сказал пестрый человек. — Но кому-то же надо белье стирать, в комнатах убираться, золу из камина выгребать? Вот Примула и отработает.

— Откуда вы знаете, как зовут мою домовую? — спросила Дана.

— Что? — Манель сделал удивленный вид, но девушка увидела, как вильнули его глаза — к Боседо.

Она резко обернулась к видаму. На губах Боседо играла довольная улыбка, а глаза в свете свечей поблескивали, как у кота, который караулит мышь возле норки.

— Вы меня не получите! Что бы вы не делали, вы меня не получите! — крикнула Дана. — Я наложу на себя руки, но вы меня не получите!

Боседо усмехнулся.

— Наложите на себя руки? Бедная Примула, тогда ей точно не избежать отрубания руки и клейма…

Дана обернулась к Примуле: та, вцепившись в складки черного платья, смотрела на нее глазами, полными ужаса.

— Генето, — обратился видам к письмоводителю, — пишите сервентуру Манелю на госпожу Дану. У нее слишком доброе сердце, чтобы позволить другим страдать по ее вине. Не так ли?

— Я ничего не буду подписывать, — произнесла Дана, тяжело дыша.

— Что ж, — сказал Боседо, — в таком случае Примула расстанется с рукой прямо сейчас. Уже слишком поздно, чтобы и дальше тянуть кота за хвост. Туруда, ты принес, что я тебе велел?

— Конечно, ваша милость, — прогудел здоровенный, почти квадратный пристав, спускаясь с возвышения и ставя на пол деревянную колоду с воткнутым в нее колуном для рубки дров. — А за жаровней с клеймом я сейчас схожу, огонь я уже развел. Заодно и обрубок прижжем, чтоб крови поменьше было.

Примула закричала — истошно, на грани визга, но, когда она умолкла, ничего не изменилось, и колода с топором по-прежнему стояла на полу.

— Хорошо, — сказала Дана и повернулась к столу. — Генето, делайте, что вам велено. Я подпишу.

Перед глазами у нее стояла темнота.

— В этом нет необходимости, госпожа Дана, — раздался у нее за спиной голос Метальди. — Если вы согласитесь принять предложение, которое я ранее довел до вашего сведения.

Дана обернулась. Метальди стоял напротив нее, как всегда, совершенно спокойный. На плече у него сладко спал эсприт, привалившись головой к уху стряпчего и открыв ротишко.

— Я могу, с вашего позволения, заплатить штраф из денег, которые дал мне для вас граф Велин, — продолжал Метальди.

— Эй, что тут происходит?! — гневно воскликнул Боседо, поднимаясь на ноги. — Кто вы такой?!

Стряпчий почтительно поклонился, придержав эсприта, чтобы тот не скатился у него с плеча.

— Как я уже говорил, ваша милость, я приехал в Комб по делу. Мой клиент — граф Велин Тенедрак — отправил меня к своей родственнице, госпоже Дане дар Ривилис.

— Тенедрак? Граф Тенедрак? Что за бабкины побасенки?! — воскликнул Боседо. — Еще скажите, что вы здесь по поручению Реа Человекобойцы или самой Моры Смерти! Нет никаких графов Тенедраков — если они когда-нибудь и были!

— Ваша милость ошибается, — невозмутимо ответил Метальди.

Он извлек из-за пазухи цилиндрический кожаный пенал и вынул из него скрученный лист веллума, к которому была привешена на голубой шелковой ленте красная печать.

— Вот, извольте ознакомиться, — и стряпчий подал пергамент письмоводителю.

Тот развернул лист, исписанный пурпурными чернилами, и прочел вслух:

— «Всех, кого это может касаться, настоящим извещаем, что мы, Велин, граф Тенедрак из замка Тенедрак, отправили предъявителя сего, мастера Гариса Метальди из Лиги саламандры, дабы он исполнил наше поручение, о котором означенный Метальди уполномочен говорить или молчать на свое усмотрение. Дано в замке Тенедрак, апреля пятого дня 15.. года».

Судья подцепил болтающуюся красную печать и взглянул на герб.

— Генето, дайте «Новейший армориал», — приказал он. — Второй том, где гербы марконтов и графов.

Гербовник был быстро вынесен, раскрыт и положен перед судьей.

— Та-а-ак… — произнес тот, торопливо перелистывая страницы. — А, вот: «Порт-кулис, сиречь воротная решетка, увенчанная графской короной, с цепями есть знак графов Тенедрак из замка Тенедрак, что в марконтии Севера».

Судья захлопнул гербовник.

— Однако… — пробормотал он. — Кто бы мог подумать, что графы Тенедраки до сих пор существуют и до сих пор жительствуют в своем замке…

— Мне плевать, чей он там поверенный! — гневно воскликнул Боседо. — Потому что здесь не Тенедрак, а Комб! И хозяин здесь я! Сейчас этот человек покинет суд и больше никогда не вернется в долину! — он ткнул пальцем в стряпчего. — Слышите, как вас там? Убирайтесь, пока я не велел выбросить вас вон, как шелудивого пса!

Метальди спокойно скручивал свою кредитивную грамоту.

— Слово владыки Комба — закон в долине Комб, — произнес он, бережно пряча пергамент в его кожаный пенал. — Я выполню волю его милости господина видама. Но на обратном пути я думаю сделать крюк и заглянуть в Таведон, где намерен принять приглашение Дилеана Лазурита, моего однокашника, отобедать с ним. Думаю, Дилеана, придворного волшебника графа Таведонского, заинтересует моя повесть о нравах и обычаях долины Комб, и он пожелает передать ее своему господину.

Все, кто был в зале, буквально перестали дышать.

— Я много путешествовал, — продолжал Метальди, убирая пенал за пазуху, — но еще никогда не слышал о том, чтобы благородную девицу, сироту, тащили в суд, как рыночную воровку, судили без защитника, даже не предложив ей оправдаться посредством стража истины…

Он прервался, снял с плеча спящего эсприта и осторожно положил его на «Новый армориал». Вольготно раскинувшись на толстом томе, тот принялся тоненько похрапывать.

— ...потом заставили ее провести весь суд на ногах, — неумолимо продолжал стряпчий, — хотя стоя судят только простолюдинов, а напоследок продали в рабство содержателю непотребного дома.

Метальди сделал небольшую паузу, а затем добавил:

— С другой стороны, если госпожа Дана решит покинуть Комб и отправиться на север, то, будучи обязан сопроводить ее до Ниерминда, я лишусь возможности заехать в Таведон и повидаться со старым товарищем.

Наступила тишина, в которой был слышен только тоненький храп эсприта.

— Дар Ривилис происходит из рода Тенедрак? — спросил Боседо, глядя на Дану так, как никогда не смотрел раньше: с отвращением, едва ли не со страхом.

— Да, ваша милость, — отвечал стряпчий. — Она приходится внучкой родной сестре графа Велина.

Боседо выпрямился:

— Нам в Комбе не нужны люди, в чьих жилах течет проклятая кровь. Вы оба должны покинуть долину до наступления ночи.

— Спасибо, что спасли меня от Боседо, — сказала Дана, подпрыгивая на мягких подушках кареты: теперь, когда они выехали из долины на безлесые холмы, окружавшие Комб, роскошный выезд Метальди трясло и раскачивало на разбитой дороге.

— Я признателен вам за добрые слова, госпожа Дана, — откликнулся стряпчий, — но вашу благодарность я не заслужил.

— Как же так? — удивилась девушка,

Даже Примула, которая, как только они втроем вышли из зала суда, превратилась в крохотную мышку (впервые на памяти Даны) и забилась в рукав хозяйкиного платья, теперь высунула из-под манжеты мордочку с черными бисеринками глазок.

Метальди помолчал, глядя в окно на последние отблески заката.

— Днем, когда я говорил с вами в доме госпожи Ириберы, я неверно оценил ваш характер. Видите ли, я никогда не был женат и не имел детей, и потому молодые девушки для меня — это воспоминание далекой юности. Я не понял, что вы цените в людях прямоту и откровенность.

Дана тихо удивилась: сама она ничего такого о себе не думала.

— И потому впредь я буду с вами откровенен… насколько это возможно для человека моего рода занятий, — продолжал стряпчий. — Я не спасал вас от видама, а выполнял данное мне поручение: я рассчитывал выкупить вас деньгами графа Велина, чтобы вы почувствовали себя обязанной принять его предложение.

— Вы за этим ждали до последнего, пока Боседо мучил меня и Примулу? Чтобы я не могла отказаться? — Дана старалась говорить спокойно, как Метальди, но услышала в своем голосе гнев.

— Я держал в голове эту мысль, но это было не главное, — невозмутимо произнес стряпчий. — Для начала, мне надо было разобраться, истинно или ложно обвинение в похищении перстня, которое выдвинул против вас видам.

Дана фыркнула, а Примула чихнула — еле слышно, но сердито.

Метальди пожал плечами:

— Обвинение выглядело правдоподобным даже для судьи, который явно знал вас раньше. Что уж говорить о человеке, который впервые говорил с вами всего за пару часов до того. А граф Велин… он уполномочил меня передать вам его предложение лишь при условии, что вы благонравны и добродетельны, как это приличествует потомице знатного рода. Его милость дал мне это понять с величайшей определенностью.

Дана от неожиданности моргнула: кто бы мог подумать, что люди, которые охотятся за ней, настолько щепетильны!

— А когда я понял, — продолжал Метальди, — что Боседо устроил эту пародию на суд единственно с целью принудить вас к сожительству, мне стало ясно, что, как только я произнесу единственное слово поперек видама, он вышвырнет меня вон. Поэтому я должен был дождаться, чтобы он показал себя во всей красе и выложил на стол все карты. Но, конечно, я не мог допустить, чтобы вы подписали кабальную: это бы все очень сильно усложнило.

Стряпчий помолчал, потом спросил:

— Боседо пытался вас купить еще до нашей первой встречи?

— Да… — прошептала Дана, зябко кутаясь в наброшенный на плечи теплый шарф. — Он сказал мне — уже в суде, — что подделал завещание тети… Он хотел купить меня тем, что госпожа Ирибера собиралась мне оставить…

— Стало быть, это не выходка человека, которому ударила в голову новоприобретенная власть, а любовно взлелеянный умысел… — задумчиво проронил Метальди. — В таком случае, госпожа моя, не жалейте, что покинули Комб. Даже если бы Боседо не питал к вам личного интереса, с таким господином долина скоро станет проклятым местом.

— Как Тенедрак? — спросила Дана не без вызова.

— Графу Велину очень далеко до видама Боседо, поверьте, — усмехнулся Метальди. — Я человек твердых правил и никогда не берусь за поручения сколько-нибудь подозрительные от людей сколько-нибудь сомнительных. Получив предложение графа, я первым делом навел о нем справки, будучи… хм… знаком с историей Севера. И выяснил, что, каковы бы ни были деяния его предков, о нынешнем графе Тенедраке никто не может сказать худого слова.

— До недавнего времени я тоже не могла сказать о Боседо худого слова, — возразила Дана.

Метальди покачал головой.

— Когда я, прибыв в Виндаль, получил известие, что госпожа Ирибера, хозяйка Комба, при смерти, я на всякий случай навел справки о ее наследнике. И тут же узнал, что господин Боседо не пропускает ни единой юбки, в долгах как в шелках и даже ходят слухи, будто однажды он подделал долговую расписку.

— Если ваш граф Велин такой благонравный и добродетельный господин, то почему мой отец велел мне держаться подальше от людей, на герб у которых — воротная решетка? Зачем он заказал для меня талисман, — Дана положила руку на грудь, на серебряную веточку омелы, — за безумные для нашей семьи деньги, талисман, который должен был защитить меня от графа? И почему вы — лично вы — думали, что я могу отказаться от предложения графа? В моем безвыходном положении?

— Что до моих опасений, то даже ничего не зная о семье своей бабки, вы могли слышать о Тенедраках то, что, судя по всему, слышали о них Боседо и Теремен. Что до вашего отца… — Метальди развел руками, одетыми в черные перчатки. — Я не могу знать, что было известно вашему отцу и какими соображениями он руководствовался. Но, боюсь, выбор у вас невелик: молодой девушке без семьи, без друзей и без денег слишком легко оказаться жертвой. Ведь у негодяев и мерзавцев чутье на тех, кто не может себя защитить.

Глава вторая

Огненное копье

Жил да был на хуторе в предгорьях человек с женой и детьми. Однажды в канун зимнего солнцестояния пошел снег, и наутро дети решили слепить снеговика.

Сделали ему глаза из ледышек и волосы из сена, а рядом воткнули, как копье, длинную сосульку, которая свисала с крыши дома до самой земли. Чтобы не холодно было играть, разожгли рядом костер. А вечером, уже в сумерках убежали домой ужинать и спать.

Взошла полная луна, и ее неживой голубоватый свет, сеявшийся сквозь клочья облаков, отразился в глазах-ледышках. С гор подул студеный ночной ветер: засвистел в ветвях, завыл в дымоходе, засыпал белой крупой волосы снеговика. Прежде чем погаснуть под снегопадом, костер вспыхнул последний раз, и алые отблески заиграли на сосульке.

И во мраке с горным ветром вошел в снеговика злой дух, и он ожил, и ледяное копье пламенем вспыхнуло в его руках. И пошел он в дом, и убил хозяина и его детей, а его жену сделал своей рабыней.

Она родила ему много детей, от которых и пошли снежноголовые: с лицами бледными и безжизненными, точно снег, с глазами бесцветными и холодными, словно лед, — и огненными копьями.

И нет у них в груди сердца, одна только жестокость и страсть к убийству.

Из «Историй о старинных временах» Альтина Одноглазого, брата Иртадена Лютодея, десятого графа Тенедрака

Было часа три пополудни, когда карета Даны въехала в деревню Угорье и остановилась у постоялого двора, на вывеске которого красовалась странная собака с раздвоенным носом и петушьими ногами. По крайней мере, так показалось Дане: художник явно не блистал мастерством, а краски облупились от непогоды. Должно быть, это был бугль: про Угорье и постоялый двор «У бугля» рассказывал Метальди, описывая дорогу на север,

Покамест советы стряпчего ничего, кроме хорошего, Дане не приносили, но, когда Лекот, слуга, опустил подножку кареты, и девушка сошла на землю, она вдруг застыла на месте и схватилась за грудь, точнее — за подвеску в виде веточки омелы с двумя ягодками-жемчужинами, которую теперь носила не снимая.

— Ты чего встала, как пенек? — спросила Примула. Она сползла по лесенке спиной вперед и остановилась рядом с хозяйкой, оправляя на себе новенькое платье — желтое, цвета примулы.

Дана уставилась на домовую округлившимися от испуга глазами.

— Подвеска… Она снова похолодела, Примула! Даже сильнее, чем когда Метальди произносил заклинание поиска! Меня опять кто-то ищет!

И девушка затравленно огляделась по сторонам.

Прямо перед ней был двухэтажный дом, сложенный из дикого камня и крытый потемневшим тесом, с невысоким крыльцом и крашеными в зеленый цвет ставнями и дверями, слева — конюшня и куча конского навоза с воткнутой в нее лопатой, а справа — собачья будка и высокий навес для экипажей, под которым сейчас было пусто.

На крыльце проезжий человек, нетерпеливо похлопывая хлыстом по высокому кожаному сапогу, ждал, пока конюх подведет ему оседланного вороного, хозяйка, высунув в окно голову, украшенную рогатым чепцом, торопила работника, который с ленцой толкал пустую тачку к навозной куче, а обитатель будки, с обгрызенными ушами и явственно одноносый, неспешно глодал мосол, удерживая его между обычными мохнатыми лапами.

Сзади хрипло подал голос петух, Дана оглянулась и увидела, что гордая птица расхаживает по жердяному забору, за которым маячит нищий в залатанном плаще.

Одним словом, картина совершенно мирная. Но подвеска по-прежнему холодила ладонь, как будто ее принесли с ледника.

— Что, госпожа Дана, распрягать лошадок? — спросил кучер Декот, брат-близнец Лекота.

Девушка оглянулась на гнедую пару в запряжке: Инея с белыми волосками по краю ушей, с белыми прядками в черной гриве и хвосте, и Вороницу, прозванную так за черные «крылья» на лопатках. Раньше у Даны никогда не было лошадей, и она принимала большое участие в своей новой собственности.

— Наверное, не надо… — пробормотала она.

Мимо проскакал вороной, конюх скрылся в конюшне, хозяйка спускалась с крыльца, торопясь навстречу Дане… и девушка вдруг осознала, что подвеска-веточка перестала быть холодной. Она все еще была прохладной, словно ее окунули в холодную воду, но уже не леденила руку.

— Доброго, доброго дня, госпожа моя! — хозяйка изо всех сил кланялась, кивая своим рогатым чепцом. — Заходите, заходите, у нас как раз баранья похлебка поспела с горошком! Самое то с дороги! И горницы, горницы теплые, натопленные!

Дана колебалась: лошадям требовался отдых, людям надо было поесть.

— Хорошо, я… Мы поедим, а потом решим, что делать дальше… — сказала девушка, уже подходя к крыльцу постоялого двора.

Но, пройдя в широкие двери и сделав несколько шагов вглубь общей комнаты, она опять замерла в испуге: слева, за длинным столом, заставленным пустыми блюдами с объедками и обглоданными костями, кувшинами и пивными кружками, устроилась большая компания самого что ни на есть подозрительного вида. Это были человек десять крепких мужчин, все вооруженные — с длинными ножами и даже короткими мечами на поясе, а в угол комнаты были составлены копья и луки. Особенно напугал Дану их старший: у него свежий шрам шел наискосок через лицо.

— Кто эти люди? — боязливо спросила Дана у хозяйки. — Это разбойники?

Та рассмеялась:

— Да нет, что вы, барышня! Какие на нашем дворе разбойники, у нас всегда порядок…— и повела девушку дальше, к белой в красную клетку занавеске, за которой оказалась чистая горница, по счастью, совершенно пустая.

— Никакие не разбойники, — продолжала хозяйка, помогая Дане снять плащ и усаживая ее кресло с мягкой красной подушечкой. — Приходил наш староста, деревенский староста, спрашивал их, что они за люди, не беззаконники ли какие, они показали ему бумагу от нашего барона, господина барона: дескать, они охотники за конокрадом, все чином-чином…

— Охотятся за конокрадом на постоялом дворе? Вдесятером? — фыркнула Примула, усаживаясь на стул рядом с Даной. — Лишь бы наших коней не свели! Правильно мы их распрягать не стали.

Хозяйка терпеливо улыбнулась.

— Они не безобразничают, нет, — сказала она. — Даже не напиваются. Я заметила, что они меняются, меняются: по очереди ходят сторожить на дорогу в оба конца деревни. Похоже, и впрямь кого-то караулят, кого-то.

Все это очень сильно Дане не понравилось, но срываться с места и бежать обратно к карете она не решилась.

Когда хозяйка вышла из горницы, Дана повернулась к Примуле:

— Наверняка подвеска похолодела из-за этих людей! — девушка приложила руку к груди. — Веточка все еще прохладная!

Примула покачала головой.

— Они на тебя даже не взглянули, я нарочно смотрела. Хотя мужчины тебя всегда глазами едят. И на меня не глянули, а вот Лекота и Декота прямо обглодали зыркалками своими разбойными.

— Лекота и Декота?!

Слуги, близнецы лет двадцати, оба с отличными рекомендациями, были наняты еще в Виндале по совету Метальди, который сам переговорил с братьями и, похоже, нагнал на них страху: кажется, близнецы теперь думали, что Дана — никак не меньше, чем марконтесса, которая по прихоти путешествует неназвой. Чем эти два парня с простыми честными лицами могли вызвать интерес у лиходейской компании, невозможно было представить.

— Но Примула, это не может быть простым совпадением! — шепотом воскликнула Дана. — Какие-то люди на кого-то охотятся — и меня вдруг кто-то ищет!

— Так, может, магией ищут? — спросила Примула. — Ты знаешь, как понять, когда ищут волшебством, а когда так?

Дана покачала головой.

— Нет.

Она уже горько жалела, что не расспросила Метальди про волшебство подвески… и что отклонила предложение стряпчего сопроводить ее до замка Тенедрак, довольно резко ответив, что не маленькая девочка и как-нибудь найдет дорогу сама.

— А может, это Метальди сам тебя и ищет, — вдруг выдала Примула.

— Зачем бы ему это понадобилось? — изумилась Дана.

— Может, хочет удостовериться, что ты едешь в этот замок, а не куда еще. Что ты не сбежала с денежками его наймователя.

Дана поморщилась, но Примула говорила дело: Метальди был себе на уме, более чем. Стряпчий обещал посредством волшебного зеркала известить графа Велина о скором прибытии его внучатой племянницы, — и, может, посредством того же зеркала он пытался...

— Нет, Примула, это глупость, — Дана покачала головой. — Он же сам, когда у него страж истины на плече сидел, сказал, что за мной очень трудно проследить.

Домовая снисходительно похлопала хозяйку по запястью.

— Даночка, ты не поняла, что его правда стоит десяти коробов вранья? Вот уж кто мастер слова заворачивать.

Тут в горницу вошла хозяйка, нагруженная подносами, кувшинами и столовыми приборами, и Дана с Примулой умолкли.

Баранья похлебка с горошком оказалась очень хороша: даже Примула не стала искать в ней недостатков.

— Так что делать будем? — спросила домовая, когда на столе не осталось никакой еды. — Ночуем здесь? Я чую, у них к вечеру будет жаркое… — она сопнула и довольно зажмурилась.

Дана прикоснулась к веточке омелы.

— Подвеска все еще прохладная… Если эти люди и впрямь охотятся за каким-то конокрадом, а не за мной, тогда, возможно, дело в постоялом дворе? И я в любом случае не хочу здесь оставаться: вдруг «охотники» начнут безобразничать? Лекот и Декот с ними не справятся, лучше убраться подальше.

Примула вздохнула.

— До следующего городишка — как его, Слевем? — мы тогда уже к темноте доберемся. Не боишься настоящих разбойников?

— Да нет на нашей дороге никаких разбойников, никаких, — раздался от двери голос хозяйки: ей явно было досадно отпускать гостей, но что поделать? — Прошлой зимой было дело, шалили, но с тех пор все тихо-тихо.

— Тогда мы поедем, — решительно произнесла Дана и поднялась из-за стола.

За деревней дорога принялась накидывать петли: то ныряла в ложбины между склонами, поросшими густым лесом, то выбиралась на открытые обрывистые «полки». Дана с любопытством смотрела в окно: раньше она никогда не видела таких высоких и темных елей, упиравшихся верхушками в самое небо, каменистых осыпей, сползающих с диких скал к седым от пены потокам, что шумели под мостами, сложенными из зеленых от мха камней.

Дана первый раз была в таких горах. По сравнению с ними горы, среди которых стоял Комб, были как левретка рядом с овчаркой — если не с волкодавом. А раз замок Тенедрак находился еще дальше на север…

Дана вздохнула. Из кармана на дверце кареты она достала письмо, которое передал ей Метальди, и принялась перечитывать его уже в сотый, наверное, раз:

Дражайшая госпожа моя Дана!

Не имея удовольствия быть знакомым с Вами лично, пишу в надежде снискать Ваше расположение, будучи заранее преисполнен сердечной к Вам приязни, ибо нас связывают родственные узы.

Злосчастная ссора, последовавшая за замужеством Элидис, Вашей бабки и моей дорогой сестры, привела к разрыву отношений между нею и остальной семьей, по каковой причине мы не имели возможности свести знакомство ни с ее сыном Ривилисом и его супругой, ни с Вами, госпожа Дана. Позвольте, пусть и с опозданием, выразить Вам глубочайшие соболезнования в связи с кончиной Вашей бабушки, Ваших родителей и Вашей тети. Смею Вас заверить, что промедление это вызвано отнюдь не слабостью родственных чувств.

Я очень любил сестру и теперь не желаю ничего сильнее, нежели прекращения прискорбной ссоры. Я приглашаю Вас вернуться в семейный круг, который некогда покинула Элидис. Тенедраки — древний и благородный род, и я был бы счастлив, если бы Вы пожелали поселиться в под семейным кровом — в замке Тенедрак, сколь древнем, столь и славном. Всей душой надеюсь, что Вы изыщете возможность принять это приглашение, продиктованное, смею Вас заверить, идущим от сердца дружелюбием.

Засим прощаюсь, нелицемерно уповая в скором времени увидеть Вас в замке Тенедрак.

Примите искренние уверения в совершенной преданности и уважении.

Неизменно Ваш родич

Велин граф Тенедрак из замка Тенедрак

P.S. Примите как доказательство родственного расположения денежные средства, которые мастер Гарис Метальди уполномочен Вам передать. Это лишь малая толика того, что причиталось бы Элидис, выйди она замуж согласно воле наших родителей. Но они, увы, давно мертвы, и я думаю, что Вы имеете полное право на то, что получила бы в приданое Ваша бабушка — и моя любимая сестра.

Дано в замке Тенедрак апреля пятого дня 15.. года

Глядя на пурпурные буквы в меркнущем вечернем свете, Дана задумалась, что за человек написал это письмо. Почерк да, старомодный, — и, кстати, похож на почерк бабушки Элидис, — но пером водила твердая рука, не знающая старческой дрожи. Строки ровные, линии плавные и приятные взору, нет ни клякс, ни ошибок, ни даже помарок: почерк человека, которому перо привычнее рукояти меча или охотничьего хлыста. Изысканный стиль выдает хорошее воспитание, начитанность, утонченность, даже красноречие — и, возможно, кропотливую работу над черновиком.

Одним словом, если бы не отцовское предупреждение, Дана бы не испытывала сейчас ничего, кроме желания броситься на шею графу Велину с криком «дядюшка!» Или «дедушка!».

Потом ей подумалось, что такое подкупающее письмо мог бы написать и Боседо, который тоже умел подать себя в выгодном свете. По крайней мере, госпожа Ирибера, женщина отнюдь не глупая и никак не лишенная житейской смётки (они с Примулой были два башмачка пара), была искренне уверена, что ее племянник — золото, а не человек. Но какой корыстный интерес мог питать владетельный граф к нищей родственнице, которую он никогда в глаза не видел? И от которой вдобавок желал благонравия и добродетели?

«Наверняка Метальди бы придумал десяток ответов на этот вопрос, — с досадой подумала Дана, — да таких, что я бы поочередно краснела от стыда и бледнела от ужаса».

Девушка привычно притронулась к подвеске — и отдернула руку: веточка омелы отчетливо похолодела. Она была не такой холодной, как тогда, когда Дана вышла из кареты у постоялого двора, но сделалась куда холоднее, чем во время обеда и в начале поездки. Девушка выглянула в окно и вздрогнула: небо над верхушками деревьев еще не угасло, но дорогу уже затопили сумерки. И Дана вдруг поняла, что впереди ее ждет опасность.

Она вскочила с заднего сидения и торопливо открыла окошко в верху передней стенки кареты:

— Декот! — окликнула она кучера. — Нам надо возвращаться.

— Тпру! — крикнул Декот, и карета замедлила ход. — Что-то случилось, госпожа Дана?

— Да, нам надо обратно, в Угорье.

— Тут карету не развернуть… — произнес обескураженный кучер. — Слишком узко…

Дана выглянула в окно: и правда, дорога здесь шла как бы по дну желоба. Края выемки были не выше чем по грудь человеку, по ширине две небольшие кареты могли бы здесь разъехаться, хоть и с трудом, но развернуться было нельзя.

— Что, что случилось!? — пропищала Примула-крыска, вылезая из своего суконного, подбитого мехом сапожка, на сидение рядом с Даной.

— Подвеска холодная, — бросила та. — Нас кто-то ждет впереди. Декот, — Дана снова заговорила в окошко, — если распрячь коней, мы сможем развернуться?

— Распрягать лошадей, когда рядом тот, кто нас ищет? Даночка, ты в своем уме?! — ужаснулась Примула, принимая человеческий облик.

— Декот, езжай вперед, а как увидишь, где можно развернуться, сразу поворачивай назад, понял? — громко скомандовала Примула в окно. — И побыстрее!

Карета резко дернулась с места, и Дана с Примулой попадали на заднее сидение, по счастью — мягкое.

— Может… дело и не в тебе… — мрачно выговорила Примула, схватившись за хозяйку, пока та, обеими руками вцепившись в петлю, свисавшую с потолка кареты, болталась в воздухе, словно яблоко на ветке в ветреный день. — Может, это простые разбойники… которые послали к постоялому двору своего вызревателя, чтобы… выбрать добычу пожирнее да побеззащитнее.

Дана стиснула зубы, вспомнив всадника на вороном коне и нищего: ей кажется или эти двое пропали из виду примерно тогда, когда подвеска из ледяной стала просто холодной?

Карета повернула, Дану швырнуло в стенку, и ее левую щеку, впечатавшуюся в мягкую обивку, обожгло холодом. Девушка схватилась за щеку: это была веточка омелы, превратившаяся в ледышку. И сквозь скрип кареты и стук колес Дана услышала звон и ощутила, как прямо у нее в пальцах рассыпается в крошку вторая жемчужина.

Лошади заржали, и карета резко остановилась, накренившись.

— Это засада! — крикнула Дана. — Бегите, спасайтесь!

Она распахнула дверцу, спрыгнул на дорогу — и оказалась нос к носу с человеком, лицо которого ниже глаз было скрыто черным платком.

В одной руке у разбойника был меч, а свободной рукой он схватил Дану за предплечье и крикнул:

— Она тут! Я ее поймал!

Но через мгновение вскрикнул и выпустил девушку: Дана успела заметить, как по его руке метнулся черно-белый зверек.

— Беги! — пискнула Примула — и, прыгнув, вцепилась в лицо разбойнику зубами и когтями.

Тот дико заорал, пытаясь избавиться от мохнатой врагини: должно быть, он был из тех людей, которые смертельно боятся крыс.

Дана бросилась вверх по пологому склону, надеясь добежать до деревьев, но что-то дернуло ее сзади, она упала на колени и, обернувшись, увидела копье, которое пришпилило к земле подол ее платья.

Девушка изо всех сил дернула подол, край оторвался, она вскочила на ноги… и увидела направленный ей в грудь меч. Она с криком отшатнулась — и оказалась в руках других людей в масках.

— Так-так… — произнес разбойник, державший меч. В другой руке у него был потайной фонарь с поднятой дверцей, через которую на них падал мигающей свет свечи. Лицо человека тоже скрывала маска. — Так-так, госпожа Ланивея… Рассчитывали, значит, сбежать вместе с украденной казной братства Быстроногов? Зря, зря…

— Вы… вы меня с кем-то путаете! — отчаянно воскликнула Дана. — Я не та, кого вы ищете, клянусь!

Человек поднял одну бровь:

— И кто же вы на самом деле, госпожа Ланивея дар Дренвид из Росколина-на-Флие?

— Я Дана, Дана дар Ривилис… Я просто путешествую по своим делам, я ничего не знаю ни про какое братство, ни про казну, ни про какую госпожу Ланивею, клянусь жизнью! Умоляю, отпустите меня! И мою домовую со слугами!

Собеседник опустил меч.

— Сейчас мы вас выведем на чистую воду! — произнес он. — Лосятник, глянь, какие инициалы на метке плаща.

Грубая рука залезла Дане за шиворот и вывернула верх плаща, под капюшоном, наружу.

— «Д.Р.», Выжлок, — раздался голос за спиной у девушки.

— Подумаешь, — сказал человек по прозвищу Выжлок, — плащ тоже можно украсть и придумать к нему имя.

— Постойте! — воскликнула Дана, — У меня есть кредитное письмо от банка Кленовой улицы! А в этом банке удостоверяют личность подателя письма с помощью стража истины! Человек, который назовется чужим именем, ничего не сможет получить по этому письму!

Все это Дане, конечно, рассказал Метальди, передав ей помимо кошелька с золотыми монетами еще и кредитное письмо.

— Так покажите его, — сказал Выжлок и убрал меч в ножны. — Нам-то от писем в Кленовый все равно нет никакой корысти.

И добавил, обращаясь к своим подручным:

— Кошкоед, Хорт, отпустите ее, только смотрите в оба.

Когда разбойники выпустили девущку, Дана дрожащими руками открыла висевший на поясе кошелек, достала оттуда кредитное письмо и подала главарю.

Выжлок отдал кому-то фонарь, развернул бумагу и стал читать.

— И в самом деле, письмо на имя Даны дар Ривилис… Отлично, просто замечательно.

И он преспокойно убрал письмо в собственный поясной мешочек. Дана в недоумении уставилась на него.

— Что «отлично»? Зачем вам мое письмо? — спросила она. — Берите все деньги, только отпустите нас.

— Отлично то, госпожа Дана, что вы сами признались. Ведь вас-то мы и ищем, — сказал Выжлок и, неожиданно протянув руку, сорвал с Даны подвеску-веточку.

Девушка вскрикнула, отшатнулась — и снова оказалась в руках разбойников.

А Выжлок, спрятав к себе в мешочек и подвеску, потянул из ножен меч.

«Что вы собираетесь со мной делать?» — хотела спросить Дана, но во рту у нее пересохло.

— Она хорошенькая, может, сначала позабавимся, а убьем после? — спросил один из разбойников, которые держали Дану.

— С мертвой позабавишься, — равнодушно произнес Выжлок, отводя меч для удара.

Дана смотрела на клинок, не в силах оторвать от него неверящего взгляда, а тот вдруг вспыхнул, словно отразив пламя, — и в следующее мгновение Выжлока отшвырнуло в сторону. Нечто подобное алой молнии ударило слева от Даны. Сквозь шум — шум бури? — она услышала хриплый крик боли и ужаса, и державшие ее руки разжались.

Должно быть, девушка упала без чувств, потому что следующее, что она помнила — как она сидит на земле и, завороженная, смотрит на танцующий в воздухе сгусток алого пламени.

Пламя танцевало не просто так, а вокруг Выжлока, который отмахивался от него мечом. Но пламя оказалось искусней и ударило в грудь разбойнику. Только Дана обрадовалась, что негодяю конец, как силуэт Выжлока вдруг обвело белым и раздался хруст, словно разбили стекло. Белый абрис исчез, Выжлок отлетел на несколько шагов, но алое пламя погасло, и Дана увидела, что это не молния, а копье — копье в руках человека, закутанного в темный плащ.

— Легавец, Зверогон — сюда! — крикнул Выжлок, поднимаясь на ноги. — У меня талисман, а он один, мы справимся!

Дана повернула голову на звук шагов: слева на крик бежали двое, один из которых был одет в залатанный нищенский плащ. Дана удивилась, как она разглядела это, а потом осознала, что по левую руку от нее вповалку лежат два трупа, и на одежде верхнего, потрескивая, пляшут языки пламени. Пахло паленым и… жареным.

Дана шарахнулась… и упала на мертвое тело, валявшееся справа: похоже, Лосятника, Хорта и Кошкоеда заслуженная кончина настигла почти одновременно.

Темноту снова озарил яркий свет. Девушка повернула голову: копье в руках человека в темном плаще опять окутало пламя. Это пламя выглядело настоящим, но, насколько видела Дана, древко не обугливалось, а листовидный наконечник не покрывался копотью.

Сам обладатель волшебного копья и не думал отступать. Он спокойно стоял, будто пользуясь передышкой, пока трое мечников не окружили его. А потом… словно взлетел в воздух или растворился в темноте. Дана встряхнула головой, взглянула снова — и поняла, что дело вовсе не в магии: просто копейщик сражался так, что это было ни с чем не сравнить.

Его темный плащ метался, словно крылья, отвлекая, обманывая противников, так что копейщик все время оказывался где угодно, только не там, куда били мечи его противников. А его копье… он действовал им не только как копьем — коля острием и отбивая удары древком, он при всяком удобном случае лупил им противников как дубинкой или посохом: по головам, по плечам, по ногам.

Выжлок попытался вонзить свой меч в спину копейщику, но тот каким-то непостижимым образом отбил удар, врезав разбойнику по руке тупым концом копья. Выжлок с криком выронил меч, и огненное острие ударило ему в живот. Но разбойник снова с головы до ног оделся полупрозрачным панцирем, словно льдом. Панцирь хрустнул и исчез, разбойника отбросило назад, но огненное копье тоже погасло. Дана сообразила, что талисман Выжлока защищает от оружия.

Огненное копье вспыхнуло снова, и девушка увидела, что один из двух оставшихся разбойников корчится на земле. Но второй разбойник — тот самый, в латаном плаще, изображавший нищего возле постоялого двора, — храбро противостоял копейщику, не давая ему добить двух временно выбывших из боя товарищей. Дана с тревогой осознала, что огненное копье светится уже не так ярко, как раньше.

Она перевела взгляд на Выжлока и с ужасом увидела, что тот целится в копейщика из самострела. Девушка схватила с земли еловую шишку и запустила ею в разбойника с криком «Берегись!»

Стрела сорвалась с тетивы раньше, чем шишка ударила Выжлока в плечо, но копейщик, услышав крик Даны, не только успел увернуться сам, но и, врезав единственному противнику сбоку по голове, заставил его сделать неверный шаг — и оказаться на линии полета стрелы. Стрела вонзилась разбойнику в спину с глухим звуком, он рухнул на колени — и огненное острие вышло из его спины, из покрытого заплатами плаща, заново наполнив лесную поляну вонью паленой одежды и горелой человеческой плоти. Второй разбойник, еле успевший подняться на ноги, через минуту упал обратно на землю — чтобы не встать с нее уже никогда. А копейщик обернулся к Выжлоку, который, отбросив самострел, успел подобрать меч.

Но в одиночку главарь разбойников был не соперник копейщику: очень скоро волшебный полупрозрачный панцирь снова возник вокруг Выжлока, отбросив его прочь и погасив свет огненного копья.

— Послушай! — крикнул разбойник копейщику, который медленно приближался к нему в темноте. — Я заплачу тебе! Не убивай меня, у меня есть…

Тускло блеснувшее острие вонзилось ему в горло, раздался хруст и короткий предсмертный хрип.

— Что с тобой? Ты ранена?

Дану встряхнули за плечо, она открыла глаза и вздрогнула, увидев перед собой не просто незнакомое, а очень непривычное лицо: белое, как молочный кипень, с очень светлыми глазами. Сначала Дане показалось, будто голову и плечи незнакомца запорошило мукой или пеплом, но она быстро поняла, что это длинные волосы — тоже очень светлые.

— Я? Нет… — слабо произнесла Дана. — Кажется…

— Я испугался, что опоздал, — сказал незнакомец. — Тот человек, которого я заколол последним, — он ведь хотел убить тебя?

Дана недоверчиво уставилась на собеседника.

— Ты? Это ты убил разбойников?

Незнакомец был юн, едва ли не подросток: с тонкими чертами лица, худой шеей и острыми ключицами, торчащими из-под ворота рубахи. Со второго взгляда Дана углядела на его лице растительность, больше похожую на приставший к щекам тополиный пух.

— Да.

Незнакомец поднялся на ноги, и Дана увидела, что с его плеч ниспадает темный плащ, а в правой руке он держит знакомое копье с листовидным наконечником.

— Вставай, — незнакомец протянул ей руку.

Его кисть казалась утонченно-вытянутой, но, когда Дана приняла его руку, она поняла, что эта изящная кисть заметно шире и длиннее ее собственной.

— Кто ты такой? — спросила Дана, поднявшись на ноги.

И вдруг — огненное копье, светлые глаза, бледное лицо, белые, как снег, волосы — до нее дошло:

— Ты снежноголовый!

Она в испуге отдернула руку, сделала шаг назад… и едва не упала, споткнувшись о труп разбойника. Копейщик ловко поймал ее за локоть и удержал на ногах.

— Я не причиню тебе зла, — произнес он, отпуская руку Даны, как только та обрела устойчивость. — Я пришел в эту землю изгнанником, чтобы найти убежище. Не воевать.

Теперь Дана слышала в его речи легкий чужеземный акцент, скорее приятный, чем наоборот: как будто отзвук холодного металла.

Снежноголовый! Раньше Дана только слышала об этом горном народе, воинственном и свирепом, сражающемся огненными копьями, наводящем ужас на своих соседей. И она с пугливым любопытством уставилась на собеседника.

Тот был выше ее ростом и уже не казался подростком — скорее, ровесником самой Даны. Под темным плащом у него была обычная одежда: темная куртка и штаны, а его ноги казались очень длинными — должно быть, из-за высоких сапог для верховой езды. Хотя нет, он весь казался очень длинным и вытянутым.

— Меня зовут Реа, — сказал снежноголовый. — А как твое имя?

Реа? Дана не так давно слышала это имя…

— Реа Человекобойца? — услышала Дана свой голос — и тут же прикусила язык: нет ничего глупее, чем злить воинственного чужестранца с волшебным копьем в руках.

— А ты хорошо знаешь историю, — удивился снежноголовый. — Это мой… Это древний король нашего народа. Но само слово «реа» значит на нашем языке просто «воин».

— Я рада знакомству, господин Реа, — Дана попыталась присесть в реверансе, но поняла, что по-прежнему слаба в коленях. — Меня зовут…

И она вдруг замолчала, потому что у нее задрожали губы, а глаза наполнились слезами.

— Я не могу…— прошептала она. — Этот человек, Выжлок… Он охотился на меня со своей шайкой, чтобы убить. И он хитростью вызнал у меня мое имя… как я теперь могу его произнести…

Она спрятала лицо в руках, пытаясь сдержать слезы. Реа осторожно похлопал ее по плечу, потом снял с пояса и протянул ей фляжку:

— Вот, отведай.

Но, должно быть, Дана посмотрела на него с таким ужасом, что он сам открыл фляжку, сделал глоток и снова протянул флягу девушке:

— Это можжевельниковый эликсир. Тебе не повредит, правда. Это не яд и не волшебное зелье.

Дана приняла флягу, понюхала — резкий запах лекарства щекотал ноздри — и решительно отхлебнула. Эликсир обжег ей горло, она закашлялась, но через мгновение ощутила, как по груди распространяется тепло.

— Спасибо, — сказала она, возвращая флягу владельцу. — Спасибо, Реа.

Набрала воздуха в грудь, зажмурилась и выпалила:

— Меня зовут Дана-Леара-Элидис дар Риливис ал Верес эн Леара дар Самол.

Светлые — хотя и темнее волос — брови Реа всползли на лоб.

— Ты очень знатная дама? — спросил он уважительно. — Баронесса или графиня? Я должен обращаться к тебе «твоя милость» или «твоя светлость»?

У Даны вырвался смешок, подозрительно похожий на всхлип.

— Я нищенка. У меня ничего нет: ни титула, ни владений, ни денег, ни семьи, ни дру…

Тут ее глаза в ужасе расширились.

— Примула! — воскликнула Дана. — Примула, где ты?!

И, подхватив юбки, она бросилась к карете.

Только сейчас девушка осознала, что оттуда доносился странный шум, похожий на стук большого мотылька о деревянную ставню. Подбежав ближе, Дана увидела, что шум издавал суконный сапожок Примулы: пришпиленный кинжалом снаружи к дверной раме кареты, он бился о дверцу, как живое существо. Дана схватилась за кинжал и потянула на себя, но тот вошел слишком глубоко.

— Постой-ка…

Реа взялся за рукоять кинжала — и одним движением вырвал его из дерева.

Из сапожка черно-белым вихрем вылетела Примула и бросилась на Реа.

— Лиходей! Головорез! Живодер! Душегуб! Громила! Изувер! — пищала она, извиваясь в руке снежноголового, суча лапками и хвостиком. — Где моя Дана? Что ты с нею сделал, крокодил в человеческом облике?!

На слове «крокодил» Реа выронил черно-белую крысу — видимо, от изумления. Примула плюхнулась на землю, обернулась человеком и набросилась на супостата, колотя его маленькими кулачками.

— Примула! Примула! Стой! — закричала Дана, падая на колени и прижимая к себе домовую. — Я тут! Я живая!

— Ой, Даночка… — прошептала Примула, наконец заметив хозяйку.

Обернулась, обхватила за шею и зарыдала как тогда, в зале суда.

Реа стоял над ним с огромными глазами, глядя, как Дана гладит Примулу по курчавой голове и по спине.

— Кто это? — шепотом произнес он. — Это… оборотень?

— Сам ты оборотень, дубина стоеросовая! — стремительно обернулась к нему Примула, стряхивая слезы. — Гляделки свои блюдечные протри! Домовых, что ли, никогда не видел?

— Домовых? — изумился Реа. — Ты… пепелушка?

— Кто-о-о? — Примула уткнула руки в боки. — Ты как меня назвал?!

— Прошу прощения… — Реа поднял руку ладонью вперед. — Ты огневушка-поскакушка? Или… — он нерешительно бросил взгляд на Дану, — или огневиня? Госпожа огневиня?

— Спасибо, что чернушкой не назвал, а то бы я тебя точно загрызла, — сказала Примула уже более мирно. — Огневушка и огневиня — это по-старому и у всяких дикарей. А у цивилизованных людей — домовая, понял, дышло ходячее?

Тот нерешительно кивнул.

— Примула, познакомься с господином Реа. Он снежноголовый, — произнесла Дана мягко, но с намеком в голосе. — Он убил всех разбойников и спас мне жизнь.

Тут уже у Примулы сделались большие глаза — если не как блюдца, то как круглые дверные ручки. Она вдруг снова обернулась крыской, стрекнула Дане на плечо и укрылась в чаще ее рассыпавшихся волос, так что наружу торчал один только розовый нос.

— Ой! — пискнула домовая. — Благородный господин! Простите мои слова! И спасибо, что спасли Дану!

Реа склонил голову. Дане показалось, что уголок губ у него подрагивает, как будто снежноголовый пытается сдержать улыбку.

— Извинения и благодарность приняты.

Только Дана открыла рот, чтобы самой поблагодарить своего спасителя, как из-за поворота выбежал человек — и остановился как вкопанный, увидев стоящую перед поваленным деревом карету, Дану, незнакомца с копьем — и пологий склон, можно сказать, заваленный мертвыми телами. Это был Лекот.

— Что… что тут вас случилось? — спросил он в испуге.

— Мы попали в заса… — начала Дана, но ее перебила Примула, которая, спрыгнув с хозяйкиного плеча, превратилась обратно в человека и уперла руки в боки.

— А ты где был? — набросилась домовая на Лекота. — Сбежать небось хотел от разбойников?

— Я? Я упал с запяток, когда вы рванули с места. Бежал за вами, кричал, но вы так и не остановились…

Тут их прервал донесшийся из придорожной канавы стон.

— Декот! — воскликнул Лекот, бросился к канаве и вытащил на дорогу своего брата-близнеца, связанного по рукам и ногам.

Лекот бестолково дергал за веревки, пытаясь освободить брата, пока к ним не подошел Реа и не перерезал узы парой взмахов ножа. Декот только стонал, и Реа, снова достав фляжку, влил в рот кучеру своего живительного зелья.

— Это я сбежал… — пробормотал Декот, откашлявшись и придя в себя. Под глазом у него расползался свежий синяк. — Я подумал, все равно от меня в драке толку не будет…

— Хорошо, что ты сбежал, — произнес Реа, — иначе разбойники напали бы на меня все сразу. Но на будущее знай: бегство не всегда дает спасение. Трус умирает тысячу раз, а храбрец лишь единожды.