Наследница последнего рубежа

Пролог

Ветер дул с запада вторую неделю.

Первые дни на него не обращали внимания. Весной в пограничье ветра случались часто, и сорванные с веревок простыни никого не удивили. Но на пятый день старый Гвидо, служивший при конюшнях еще деду нынешнего тарна, вышел во двор, долго принюхивался, а потом объявил, что с запада пахнет пеплом. Еще через три дня в колодце у восточной башни загорчила вода, и теперь даже те, кто посмеивался над стариком, поглядывали на запад с опаской.

Сегодня ветер стал горячим. Солнце еще не поднялось над крепостными стенами, а от обжигающих порывов у Лиэны мгновенно пересохли губы. Прикрывая лицо рукой, она поспешила к главной башне и с облегчением скрылась за дверью.

В кабинете Лиэна застала отца за книгой счетов. Тарн Вейрен Онор сидел за столом, хмуро разглядывая исписанные цифрами страницы. Лиэна хорошо знала эту его привычку: стоило делам в пограничье пойти хуже обычного, как отец вновь принимался за счета, будто надеялся найти среди уже подсчитанных сумм деньги, которых там не было.

— Садись. — Тарн кивнул на стул напротив, закрыл книгу и некоторое время задумчиво постукивал пальцами по обложке. — Вчера приходил мельник из Лидмора. Просил отсрочить подать до осени.

— И вы отсрочили?

— А что мне оставалось? Забрать зерно, которого у него нет? — Отец потер переносицу. — За зиму скотины полегло больше, чем за любую из трех предыдущих. Весна прошла без дождей. Если и летом ничего не изменится, к осени нам будет нечем кормить людей.

Лиэна хорошо представляла, что творится в пограничье. Последние два года она переписывала начисто отцовские расчеты, заодно проверяя каждую сумму, и разбиралась в делах едва ли не лучше управляющего. В Лидморе за зиму умерли четверо стариков и двое детей, в Аверне еще больше. Из Кельдиса ушли три семьи, бросив дома и все хозяйство, и с тех пор о них никто ничего не слышал.

— А теперь еще этот ветер, — произнес Вейрен и повернулся к окну.

Лиэна проследила за его взглядом. С верхнего этажа замка открывался вид на западные крепостные стены, за которыми тянулись опустевшие поля, а дальше темнела полоса чахлого леса. Там, за последними деревьями, заканчивались владения Оноров и начиналась бездна.

Всего дважды Лиэна была у края, но хорошо помнила, как страшно было стоять перед этой неровной, изломанной кромкой. Внизу простиралась мутная глубина, сквозь которую едва пробивалось красноватое свечение, напоминавшее угли под слоем пепла. Говорили, что далеко внизу покоится Ядро, удерживающее весь их мир, и все, что срывается с края, рано или поздно падает к нему. Правда, проверить это пока никто не отважился.

Обычно воздух над краем слегка подрагивал даже в ясные дни, как над раскаленным камнем, но сейчас дрожь стала заметно сильнее, а сквозь нее медленно проступали бледные сполохи. Старики называли такое явление истончением. Считалось, что поле Ядра, укрывавшее мир невидимым куполом, становилось тоньше, пропуская приближающийся осколок чужой земли. Через эту прореху и прорывался ветер, от которого теперь горчила вода в колодцах.

— Дураки на рынке в Мерене уже делят прибыль, — продолжил отец, оторвавшись от окна. — Решили, раз ветер с запада да еще такой горячий, непременно притянет южные земли с пряностями. А то и с золотыми жилами. Каждый надеется первым прибрать к рукам что-нибудь ценное, чтобы потом продать втридорога. — Он невесело хмыкнул. — Только богатые осколки, Лиэна, не горят. А у меня от этого ветра пепел на зубах скрипит.

— Может, принесет пустую землю.

— Может, и пустую. А если там кто-нибудь живет? — Вейрен нахмурился. — Кейран позавчера ушел к краю. Я велел ему ждать у Сторожевого камня, пока не станет ясно, что к нам пристанет и кто окажется по ту сторону. С ним сорок человек, хотя и этих отпускать было жалко. Теперь оставшихся едва хватает на охрану стен.

Лиэна вспомнила, как провожала брата на рассвете. Уже сидя в седле, Кейран наклонился к ней и без тени улыбки пообещал, что, если с той стороны появятся чудовища, непременно привезет ей голову самого красивого. Она тогда рассмеялась и ответила, что предпочла бы увидеть на плечах его собственную. Теперь, когда отец заговорил о том, что может прийти с чужой землей, эта шутка уже не казалась такой забавной.

— Но позвал я тебя по другому делу, — произнес Вейрен, возвращаясь к книге счетов.

О чем пойдет разговор, Лиэна догадывалась еще с прошлой осени, когда в замок приезжал тарн Ардис Хальмер. Он подолгу беседовал с отцом за закрытыми дверями, а за ужином расспрашивал ее о мельницах на реке и о том, сколько зерна собирают с полей по эту сторону леса. Вопросы были вполне разумными, только ей все больше казалось, что Хальмер прикидывает стоимость будущего приобретения.

— Хальмер прислал письмо. Просит ответить до летнего Круга. Род у него сильный, триста копий, земли до самого Ржавого перевала. Он, конечно, немолод и веселым нравом никогда не отличался, зато человек честный, слово держит. С его помощью мы сумеем пережить и следующую зиму, и то, что принесет проклятый ветер.

Он поднял глаза, и Лиэна заметила, как сильно осунулся отец за эту зиму.

— Одному мне пограничье уже не удержать. Ты должна принять его предложение.

— Я подумаю, отец.

— Только не затягивай. — Вейрен машинально открыл книгу счетов, посмотрел на исписанную страницу и снова захлопнул. — Торсан вчера приехал на праздник. Я рассказал ему о предложении Хальмера, он искренне за тебя порадовался.

Лиэна улыбнулась. Торсан всегда умел радоваться чужому счастью как своему. Когда родился Кейран, он, по рассказам матери, вторым после отца взял мальчика на руки, а позднее одним из первых поздравил Вейрена с получением места в Круге тарнов. Сколько Лиэна себя помнила, сосед не пропускал ни одного праздника весны, непременно привозил ей подарок и за столом занимал место по правую руку от отца. Маленькой тарнеей он называл ее до сих пор, хотя ей уже исполнилось двадцать два.

Его земли граничили с владениями Оноров на востоке, и за все эти годы никому даже в голову не пришло передвинуть межевые камни. Для пограничья, где из-за одного спорного пастбища могли годами враждовать целые семьи, такая дружба была редкостью.

Вейрен собирался что-то добавить, когда сильный порыв ветра ударил в окно, заставив стекло задребезжать в раме.

— Надо велеть закрыть ставни, иначе к вечеру…

Он не договорил. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и вместе с порывом горячего ветра в комнату ворвался Брам, начальник замковой стражи. Без шлема, задыхаясь, он прижимал левую руку к боку, а по рукаву его куртки расплывалось темное пятно.

— Тарн! Предательство! Ворота открыты, во дворе чужие!

Вейрен вскочил, оттолкнув кресло, и сорвал со стены меч. Всю жизнь этот меч висел за отцовским креслом, и обнаженным Лиэна его еще не видела.

— Кто?

— Я, — ответил знакомый голос, и в кабинет вошел Торсан, неторопливо и уверенно, как входил сюда всякий раз перед ужином.

Начальник стражи обернулся на голос, но Торсан уже шагнул к нему и коротким движением вогнал клинок в спину. Брам судорожно втянул воздух, опустился на колени и повалился лицом на ковер.

Лиэна застыла, глядя на его растопыренные пальцы и кровь, медленно пропитывавшую ворс у отцовского стола. Потом подняла глаза на Торсана. Тот смотрел на отца с искренним огорчением, а возле его рта залегла знакомая печальная складка.

— Вейрен, мне жаль. Правда.

— Почему? — спросил отец.

— Ты собирался отдать пограничье Хальмеру. А оно скоро станет воротами.

Едва Торсан договорил, из коридора донеслись шаги, и вскоре в дверях появились пятеро мужчин в серых плащах, но Торсан даже не обернулся на вошедших. Он продолжал смотреть на Вейрена, крепко сжимая рукоять меча, а когда последний из его людей переступил порог, резко шагнул вперед и нанес удар.

Вейрен встретил его наискось, отводя чужой клинок в сторону, и тут же ответил выпадом, заставив Торсана отступить. Сталь со звоном скользнула по стали, острие меча мелькнуло у самого плеча противника, но тот успел развернуться, пропустить клинок мимо и ударить снизу. Отец отбил и этот удар, однако Торсан уже наступал снова, не давая ему воспользоваться преимуществом.

Лиэна сотни раз видела, как они сходятся во дворе. Отец и Торсан кружили по утоптанному песку легко, почти танцуя, и после каждого удачного выпада обменивались колкостями, от которых хохотали оруженосцы.

Теперь клинки не были затуплены, и никто не шутил. Звон стали стоял так близко, что каждый удар отдавался у Лиэны в зубах. Она узнавала движения: тот же обманный замах Торсана, тот же поворот отцовского запястья, которым он столько раз выбивал у друга меч под одобрительный свист. Только теперь каждое из них целило в горло.

— Лиэна, — произнес отец, не оборачиваясь, и принял удар на гарду так, что его отбросило на полшага. — Беги.

— Отец…

— Беги, я сказал! — взревел Вейрен.

За всю ее жизнь он ни разу на нее не крикнул, и этот рев толкнул ее в спину сильнее любой руки. Она метнулась к шкафу. Резные листья, сотни одинаковых завитков сплетались и путались перед глазами, непослушные пальцы скользили по дереву. Сзади лязгнуло, за лязгом последовало сдавленное ругательство, но обернуться она не посмела. Вот он, завиток с крошечной щербинкой. Лиэна сама оставила ее в детстве, когда пряталась здесь, а отец делал вид, что не может ее найти.

Она нажала. Внутри глухо щелкнуло, и створка медленно поползла в сторону.

На пороге темноты Лиэна оглянулась. Отец все еще стоял. Он теснил Торсана к окну, прочь от шкафа, прочь от нее, и за каждый шаг платил кровью. Лицо у него было серое, губы сжаты в нитку. Он знал, что этот бой ему не выиграть, и дрался за несколько мгновений, которые были ей нужны.

Краем глаза Лиэна уловила движение у стены. Пока остальные серые толпились у двери, один из них бесшумно обходил отца и Торсана. Схватка его не занимала, он смотрел на Лиэну.

Лиэна нырнула в проход, нащупала на обратной стороне створки железное кольцо и потянула на себя. Старый механизм поддавался нехотя, со скрежетом, и полоска света сужалась медленно: в ладонь, в три пальца, в два…

Щель еще не успела сомкнуться, когда в нее скользнула рука в сером рукаве. Длинные пальцы легли на край створки и потянули к себе. Лиэна повисла на кольце всем телом, ноги заскользили по камню, но створка все равно ползла назад, отвоевывая у нее свет. Еще мгновение Лиэна держалась, а потом поняла, что проиграла, разжала руки и бросилась вниз по лестнице.

Ступени в проходе были узкими и крутыми. Лиэна летела по ним, касаясь ладонью сырой стены. Здесь они с Кейраном когда-то прятались от нянек и пугали друг друга сказками о мертвецах, живущих в замковых стенах. Однажды они даже добрались до самого низа, до двери в обрыве, но открыть ее так и не решились. Брат уверял, что за ней вырубленная в скале лестница к старой пристани, где, по словам конюха, еще гниют на привязи лодки. Сейчас Лиэна молилась, чтобы конюх не соврал.

Внизу она с разбегу ударилась плечом в дверь. Боль прострелила руку до самых пальцев, а разбухшее от сырости дерево даже не дрогнуло. Сверху, из темноты, уже доносился гулкий топот. Всхлипнув, Лиэна отступила на шаг, навалилась на дверь всем весом, и та наконец с протяжным стоном подалась.

В проем тотчас ударил ветер. Он хлестнул по лицу едкой гарью, Лиэна закашлялась и сквозь выступившие слезы увидела реку. Та вздулась и почернела под обрывом, ворочаясь в берегах, как больной зверь, и по ее черной спине метались рыжие и лиловые отсветы.

Над лесом горело небо. Сполохи заливали весь запад и лихорадочно вздрагивали. Деревья за пеленой дрожащего воздуха то расплывались, то вдруг проступали так отчетливо, что можно было пересчитать ветки.

В проходе за спиной загрохотали сапоги, уже совсем близко. Лиэна оторвала взгляд от неба и ступила на лестницу.

Ступени, скользкие от брызг, были не шире ступни. Слева скала, справа пустота и ветер, который рвал подол, будто хотел сдернуть ее вниз. Лиэна спускалась боком, прижимаясь к камню, и считала. Десять ступеней, двадцать… Она миновала тридцатую, когда сверху, перекрывая ветер, долетел крик.

Лиэна вскинула голову. Из двери один за другим выбрались двое в серых плащах. Первый снова что-то закричал, но ветер сорвал слова с его губ и швырнул в пропасть. Второй двинулся вниз так, будто под ним была ровная дорога: не держался за скалу, почти не смотрел под ноги, и серый плащ бился у него за спиной, словно крылья.

Лиэна рванулась быстрее, оступилась и едва не сорвалась. Сердце на миг остановилось, а потом заколотилось где-то в горле. Расстояние таяло. Двадцать ступеней. Пятнадцать…

Подол зацепился за выступ скалы и натянулся, как поводок. Лиэна дернула, но ткань не поддалась. Рванула сильнее, услышала треск и, потеряв равновесие, в последний миг распласталась по камню, вжимаясь в него щекой.

В то же мгновение чужие пальцы сомкнулись на ее плече.

Она ударила локтем назад, вслепую, изо всех сил, и попала во что-то твердое, но хватка только окрепла. Он рывком, как куклу, развернул ее к себе. Ноги заскользили по мокрому камню, и Лиэна вцепилась в его руку, единственное, что удерживало ее над пропастью, и все еще билась, пытаясь вырваться, когда увидела в другой его руке короткий нож…

Удара она не почувствовала. Только толчок под ребра, будто ткнули кулаком. Мгновение бок был онемевшим и чужим, а потом внутри развернулся огонь, и воздух кончился.

— Прости, маленькая тарнея, — произнес он тихо, почти ласково.

И разжал пальцы.

Она еще не поняла, что ее больше ничто не держит, когда скала застонала. Грохот поднялся из самых недр земли, прокатился по камню и ударил в стены замка, слившись с громом над головой. Лестница дрогнула под ногами. Человек в сером взмахнул руками, ловя равновесие. Сверху посыпались обломки кладки, где-то позади с треском рухнула западная башня, а небо над краем вспыхнуло белым, таким белым, что исчезли и скала, и река, и замок, и она сама.

Когда свет погас, Лиэна уже падала. Сполохи исчезли, и небо на западе застыло, будто мир задержал дыхание. Смыкание завершилось…

Река приняла ее мягко. Не было ни удара, ни ледяного ожога. Вода подхватила ее бережно, как мать подхватывает уснувшего ребенка, и потянула вниз. Сомкнулась над головой, проникла под одежду, коснулась раны, и боль ушла, растворилась, как растворяется в воде кровь. Лиэна больше не понимала, где кончается ее тело и начинается река. Течение несло ее все глубже, сквозь толщу воды, сквозь камень, туда, где во тьме мерцало Ядро.

А оттуда ей навстречу поднимались тысячи голосов.

Глава 1

Над моей головой кто-то шипел и прищелкивал, а чья-то огромная ладонь с силой хлопала меня между лопаток, заставляя выкашливать воду. Я пыталась вдохнуть, но вместо воздуха в горле булькало, перед глазами расплывались черные пятна, а пальцы беспомощно скребли мокрую гальку. Очередной удар по спине оказался таким сильным, что я едва не уткнулась лицом в камни, зато из груди наконец вырвались остатки воды, и мне удалось сделать первый судорожный вдох.

Кое-как перевернувшись на спину, я увидела трех незнакомцев, склонившихся надо мной. Все трое были здоровенными мужиками в кожаных безрукавках, с плечами шире дверного проема и с темными косами, в которые были вплетены белые ракушки.

Поначалу я даже попыталась найти происходящему разумное объяснение. Может, реконструкторы? Какой-нибудь фестиваль на берегу реки? Я почти успела убедить себя в этом, когда ближайший наклонился ко мне, и все мои предположения разом рассыпались.

Его кожа была серо-зеленой, похожей на речной камень, а по шее и обнаженным предплечьям тянулись темные поперечные полосы, совсем как у щуки. Там, где у человека должен находиться нос, виднелись две узкие щели. Они вдруг расширились, потом сжались, и я с ужасом поняла, что незнакомец ко мне принюхивается. Я невольно задержала дыхание, а он придвинулся еще ближе, так что теперь я отчетливо видела морщинки у его янтарных глаз и черные зрачки, вытянутые поперек радужки.

Я попыталась отодвинуться, но камешки разъехались под локтями, а затылок больно стукнулся о камень. Из горла вырвался сиплый стон, тут же сменившийся кашлем, и я замерла, боясь снова пошевелиться. Незнакомец продолжал меня разглядывать, словно никак не мог решить, что со мной делать.

Наконец он выпрямился и что-то прошипел своим спутникам. Второй ответил ему таким же шипением, только более низким и протяжным, а третий, самый молодой, в чьих косах я успела насчитать всего три ракушки, сердито перебил обоих резким присвистом. Поначалу их спор казался сплошным шипением, но постепенно отдельные звуки начали складываться в знакомые сочетания, и вскоре я с изумлением поняла, что разбираю сказанное.

— …в час Смыкания, Каргай. Река в такой час зря не отдает.

— Она с холмов, из людей. — Молодой ткнул в мою сторону подбородком и повернулся к тому, кто меня разглядывал. — Под ребрами дыра от ножа, я сам видел. Ее туда сбросили, и те, кто сбросил, наверняка придут искать. Пусть река забирает назад, Хаур, а мы сделаем вид, что ничего не видели.

Слово «назад» мне особенно не понравилось. Я уже собралась возразить, причем довольно громко, но ободранное речной водой горло подвело, и вместо возмущенной речи вышел очередной приступ сиплого кашля.

— Ассар не любит, когда за него решают, — прошипел третий, мужчина средних лет, до этого молча слушавший перебранку. — Пусть сам скажет, что с ней делать.

— Вот и неси ее к Ассару, раз такой умный. — Каргай сплюнул в воду и отошел.

Проводив его взглядом, я, стараясь не делать резких движений, осторожно села и с недоумением уставилась на свои ноги, прикрытые темно-синей тканью с серебряной вышивкой по краю. Юбка? Я не носила юбок лет десять. Сегодня на мне был серый брючный костюм, потому что на переговорах с людьми, которые полгода пытались отжать у меня завод, юбка — лишний повод для снисходительных улыбок.

Память возвращалась неохотно, кусками. Полгода рейдерской осады, четыре часа сна в сутки и номера юристов, которые я выучила наизусть. Утром я выехала на очередные переговоры. Дождь лил стеной, дворники едва справлялись с потоками воды, а на мосту машину вдруг повело. Руль стал легким, перестал слушаться рук, и я еще успела увидеть, как за лобовым стеклом поднимается темная вода.

Я снова посмотрела на острые коленки, обтянутые мокрой тканью, на голые ступни без лака на ногтях и на щиколотку, где не было маленькой ласточки, которую я набила в двадцать лет на спор и потом полжизни прятала под брюками от деловых партнеров. Из той воды, похоже, выбралась вовсе не я и по всем законам здравого смысла мне полагалось хотя бы испугаться, но мысли ворочались с трудом, словно между мной и миром кто-то натянул толстое ватное одеяло.

— Слишком быстро для человека, — раздалось над головой шипение, и тот, кого звали Хаур, резко опустился на корточки и протянул руку к прорехе на моем боку. Только теперь я заметила под разорванной тканью длинный розовый шрам, гладкий и плоский, будто рану зашили месяц назад. Но прежде чем я успела осмыслить увиденное, Хаур ткнул в рубец пальцем, и я задохнулась от боли. Перед глазами все поплыло, от шрама по телу прокатилась горячая волна, а внутри головы что-то тяжело сдвинулось и обрушилось бурным потоком, унося меня в темный омут…

Очнулась я уже в круглой хижине, лежа на подстилке из сухого камыша. Плетеные стены были обмазаны глиной и сходились высоко над головой, оставляя небольшое отверстие, через которое проникал свет. Прямо под ним, в кольце речных камней, тлели угли, и тонкая струйка дыма лениво поднималась к потолку. У очага, вполоборота ко мне, сидела женщина и чинила сеть, ловко орудуя иглой.

Чуть приподнявшись на локтях, я обнаружила, что, пока была в беспамятстве, меня переодели. Странное платье сменилось не менее странным нарядом: просторной рубахой из некрашеного полотна, подпоясанной простым шнурком. Рукава доходили до кончиков пальцев, и их пришлось подвернуть дважды.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, а когда я снова открыла глаза, прямо передо мной склонилось серо-зеленое лицо с темными поперечными полосами. Две узкие щели вместо носа шевельнулись, втягивая воздух, совсем как у мужчины на берегу.

Старая нянька Лиэны называла их линторами и пугала ими детей: мол, линторы утаскивают под воду тех, кто ходит к реке по ночам. Сама Лиэна видела их только издали, на рынке в Мерене, а на их берегу не бывал никто из людей. Мне, похоже, выпала честь стать первой.

— Сиди, — прошипела женщина и, выпрямившись, отошла к очагу. Зачерпнув похлебки из котелка, она протянула мне деревянную миску, пахнущую рыбой и травами. Есть неизвестное варево в чужом доме было не самой умной идеей, но желудок рассудил иначе. Я обхватила миску ладонями, грея озябшие пальцы, и не успела съесть и половины, как полог у входа откинулся.

При виде нового гостя я едва не поперхнулась.

Старик был огромен даже по сравнению с теми, кто вытащил меня из реки. Чтобы протиснуться в низкий дверной проем, ему пришлось согнуться вдвое, да и внутри он так и остался стоять, склонив голову под стропилами.

Темные полосы на его руках с возрастом выцвели, почти слившись с серо-зеленой кожей, а возле глаз собрались глубокие морщины. Толстые косы спускались ему на грудь, и вплетенные в них белые ракушки тихонько постукивали друг о друга при каждом движении. Я машинально принялась их считать, добралась до сорок третьей, сбилась и оставила это занятие.

— Торговое знаешь? — спросил старик медленно, с расстановкой, чуть повысив тон, будто опасался, что я его не расслышу.

Порядок слов казался странным, однако я поняла его без труда и даже знала, что слышу торговое наречие, на котором разговаривают на рынках жители разных земель.

— Знаю, — ответила я на том же языке. Непривычные звуки дались удивительно легко.

Старик удовлетворенно кивнул.

— Я Ассар. Говорю за этот берег. Тебя Хаур принес. В час Смыкания. — Он помолчал, внимательно меня разглядывая. — Ночью на скале горел замок, а утром по реке уже ходили лодки с людьми в серых плащах. На каждой пристани спрашивали про утопленницу. Молодую, в синем платье.

Последние слова он произнес медленнее, но я лишь крепче обхватила миску ладонями и уставилась на плавающие в похлебке кусочки овощей.

Девушкой в синем платье, судя по всему, теперь была я. Лиэна Онор, двадцати двух лет, дочь тарна Вейрена и младшая сестра Кейрана. Откуда-то я знала, что в ее комнате в восточной башне рассохлась ставня и зимой в щель задувает снег. Помнила, как пахнет яблоками в замковом погребе осенью, как Кейран учил ее ездить верхом и смеялся, когда она падала, и колыбельную, которую пела старая нянька, путая слова во втором куплете.

Помнила и нож, вошедший под ребра. Настолько отчетливо, что я невольно прижала локоть к боку, хотя от раны остался только розовый рубец. Те, кто искал утопленницу, вряд ли обрадовались бы, найдя ее живой.

— Имя? — спросил Ассар, когда молчание затянулось.

— Не помню.

Врать я не любила, однако и правды у меня было две, и обе никуда не годились. Мое собственное имя здесь ничего не значило, а имя Лиэны Онор искали люди в серых плащах. Но, видимо, вышло убедительно, и Ассар кивнул.

— Будешь Хесса. Так мы зовем то, что принесло рекой. — Он указал на дверь. — Вставай. Старшие хотят на тебя посмотреть.

У порога он задержался и бросил женщине на своем языке, ничуть не таясь:

— Хаур как вернется, пусть сразу идет ко мне.

Я отставила миску, поднялась и последовала за ним с самым непонимающим видом, на какой была способна.

После дымного полумрака хижины вечерний воздух показался почти холодным, а закатное солнце било прямо в лицо, и я невольно прищурилась. Ассар двинулся вперед, не оглядываясь, и мне пришлось поторопиться, чтобы не отстать.

Деревня раскинулась за излучиной, на низком берегу, где река становилась широкой и неторопливой, а в заводях поднимался камыш выше моей головы. Круглые дома наполовину уходили в землю, а их пологие крыши, покрытые дерном, поросли травой и мелкими желтыми цветами. С холма такую деревню запросто можно было принять за обычный луг, если бы над ним не поднимались тонкие струйки дыма.

Между домами тянулись деревянные мостки на сваях. Доски пружинили и поскрипывали под ногами, а внизу торчали пучки осоки. Вдоль мостков на длинных шестах сушились сети, и чем ближе мы подходили к реке, тем сильнее пахло рыбой и дымом. У самой воды стояли коптильни, похожие на глиняные башенки высотой с меня. Возле одной из них мальчишка лет десяти выгребал из углей прогоревшую корягу, то и дело отдергивая обожженные пальцы и ругаясь себе под нос.

Над самой большой коптильней на высоком шесте красовалась огромная рыбья голова, которую я сперва приняла за бычий череп. Пасть у нее была такой широкой, что в нее без труда поместилась бы моя голова, а длинные усы толщиной с веревку свисали почти до земли. Я невольно задержала на ней взгляд, и в памяти тут же всплыло название: соман.

Откуда я знала, как называется эта чудовищная рыба, оставалось такой же загадкой, как и все остальное, что произошло со мной за последние несколько часов. Но именно теперь, глядя на рыбью голову размером с бочку, я вдруг в полной мере ощутила нелепость своего положения. Я очнулась в чужом теле, среди великанов с полосатой кожей, понимала их шипящую речь, и при всем этом меня куда больше занимало устройство деревенских коптилен, чем вопрос, каким образом я оказалась здесь.

— Идем, — нетерпеливо окликнул Ассар, уже успевший отойти на несколько шагов.

Я поспешила за ним, решив, что разбираться с собственным безумием буду позже, когда появится хотя бы малейшая возможность остаться одной.

Проходя мимо одной из коптилен, я заметила двух мальчишек, которые доставали из большого корыта серо-желтые куски мяса и раскладывали их по корзинам. От корыта тянуло сладковатым запахом гнили, напоминавшим прогорклые орехи.

Здесь мостки были заметно шире, и навстречу нам как раз двигались двое молодых линторов, толкавших перед собой тяжелую тележку. Доски прогибались под колесами, а на самой тележке громоздились черные блестящие туши размером с овцу, с поджатыми суставчатыми лапами. Завидев Ассара, парни торопливо посторонились, пропуская нас, но едва мы миновали их, как один из них, не особенно заботясь о том, что его могут услышать, продолжил начатый разговор:

— …а тот, с бородой, нос зажал, — рассказывал он, едва сдерживая смех. — Спрашивает, как вы это едите.

— А ты ему?

— А я говорю: с солью! Он чуть прямо в телегу не сблевал. Еще медяк с цены скинул, лишь бы мы поскорее убрались.

Оба расхохотались, и тележка так опасно вильнула к краю мостков, что одному из парней пришлось ухватиться за борт.

Я оглянулась им вслед и с удивлением поняла, что прекрасно знаю, в чем заключалась шутка. Линторы вовсе не ели этих жуков, хотя люди с холмов, охотно сбывавшие им туши за бесценок, были убеждены в обратном. На самом же деле линторов интересовали только панцири, из которых здесь умели делать броню такой прочности, что ее не брала даже сталь. И те же люди с холмов покупали ее за баснословную цену, даже не догадываясь, что носят на груди останки тех самых жуков, от одного вида которых воротили нос.

Знание пришло так же естественно, как название сомана, и сколько я ни пыталась понять, откуда мне известны все эти подробности, неизменно возвращалась к одной и той же мысли: ни я, ни Лиэна никогда ничего подобного не знали.

Между тем мы успели углубиться в деревню, и со всех сторон до меня доносилась шипящая речь линторов. Кто-то переговаривался с соседями прямо с крыши, возле лодок шумно торговались за улов, и я по-прежнему понимала каждое слово. Впрочем, стоило нам приблизиться, как разговоры стихали, чтобы возобновиться, едва мы проходили мимо. Один мальчишка лет восьми, сидевший верхом на перилах мостков, при виде меня демонстративно сплюнул в воду и прошипел несколько весьма нелестных слов о людях с холмов. Ассар, даже не замедлив шага, отвесил ему подзатыльник, а я благоразумно сделала вид, что ничего не поняла.

Взрослые мужчины здесь были настоящими великанами, да и мальчишки лет двенадцати уже доставали мне до макушки, однако куда любопытнее оказалось то, что почти каждый встречный носил оружие. У рыбака, конопатившего лодку, за поясом торчал костяной нож, возле старика, хлопотавшего у коптильни, к бочке было прислонено короткое копье, а на парнях с тележкой я успела заметить гладкие черные нагрудники без единой заклепки. Для обычной рыбацкой деревни оружия было многовато, хотя никто из местных не выглядел встревоженным.

Не меньше удивляло и то, что среди встречных почти не попадалось женщин. Я принялась считать и к тому времени, когда мы добрались до дома Ассара, насчитала больше сорока мужчин и мальчиков, а женщин увидела всего двух. Одна развешивала рыбу возле коптильни, другая сидела у порога с младенцем на груди, причем возле каждой находился мужчина с копьем. За нами же от самой хижины следовали двое линторов, старательно делая вид, что идут по своим делам.

Сам дом стоял на небольшом пригорке и отличался от соседних построек тем, что нижняя его часть была сложена из темного гладкого камня, покрытого сетью мелких трещин. По дороге я заметила еще пять таких домов, но только теперь, оказавшись совсем близко, смогла как следует рассмотреть необычную кладку.

— Дома предков, — пояснил Ассар, заметив мой интерес. — Их принесло вместе с нашей землей, когда она пристала к этой. Все, что осталось от прежнего мира.

Я еще раз оглядела темные камни, пытаясь представить, сколько столетий простояли эти стены, прежде чем оказались здесь, но Ассар уже направлялся к двери, и я последовала за ним.

Дверной проем оказался еще ниже, чем в хижине, так что даже мне пришлось пригнуть голову, а Ассар и двое шедших следом мужчин и вовсе согнулись пополам.

Внутри, возле очага, уже собрались несколько линторов. Двое молодых мужчин были заметно похожи на Ассара лицом, рядом с ними сидели Каргай, старик с бельмом на левом глазу и широкоплечий здоровяк с длинным шрамом через всю щеку. Ассар указал мне на свободную циновку у стены, сам устроился на скамье и, достав из-за пояса небольшую дощечку, покрытую воском, протянул ее мне.

— Люди с холмов читают свои значки, — произнес он, внимательно наблюдая за мной. — Ты читаешь?

Я взяла дощечку и пробежала глазами по мелким угловатым буквам, процарапанным на воске. С чтением тоже не возникло никаких трудностей. Передо мной оказался договор о продаже сорока возов жучиных туш на рынке в Мерене. Товар следовало доставить к празднику урожая, а цену стороны согласовали еще прошлой осенью.

Я уже собиралась вернуть дощечку, когда мое внимание привлекла последняя строка. Буквы здесь были выведены другой рукой, теснились, местами налезая одна на другую, да и воск вокруг них выглядел заметно светлее, чем на остальной поверхности.

— А вот это вы читали? — спросила я, повернув дощечку к свету очага.

Ассар нахмурился и, подавшись вперед, попытался разглядеть, на что я указываю.

— Что там?

— Здесь сказано, что туши, которые не успеют вывезти с рынка до заката, остаются у продавца, а деньги за них не возвращаются. — Я еще раз присмотрелась к последней строке и провела пальцем вдоль букв. — Причем это условие дописали позже. Посмотрите, почерк другой, да и воск заметно светлее.

Ассар протянул руку, и я вернула ему дощечку. Некоторое время он молча разглядывал ее, поворачивая то одним, то другим боком к огню, пока остальные мужчины терпеливо ждали, что он скажет.

— Мне читали иначе, — наконец произнес он, подняв на меня глаза.

— Значит, вам читал продавец.

Линтор со шрамом коротко хохотнул, но, встретившись взглядом с Ассаром, тут же умолк. Сам же Ассар еще раз посмотрел на дощечку, хмыкнул и убрал ее за пояс, на этот раз гораздо бережнее.

— Теперь надо решить, что будем с ней делать, — произнес Ассар на линторском, обращаясь к остальным.

— Завтра на рассвете отвезти к Мерену и оставить на пристани, — тут же предложил Каргай. — Пусть люди сами разбираются со своими…

— Ее ищут, — перебил его старик с бельмом. — Серые уже второй день по пристаням ходят, расспрашивают. Привезем ее, начнут допытываться, где нашли и почему сразу не отдали. Еще скажут, что мы ее держали. Или сами и резали.

— Пусть говорят. — Линтор со шрамом пожал плечами. — Что они нам сделают? За сотню лет сюда ни один человек не сунулся.

— Потому и не сунулся, что мы им повода не давали, — возразил старик, постучав пальцем по колену.

— Она их значки читает, — снова вмешался Каргай, кивнув в мою сторону. — Сами только что слышали. Сегодня договоры читает, завтра наши копья пересчитает и расскажет тем, кто ее сюда подбросил. Зачем нам шпионка под крышей дома предков?

Я поправила сползший рукав и опустила взгляд на огонь, стараясь ничем не выдать, что понимаю каждое слово. Меня обсуждали в трех шагах, нисколько не заботясь о том, что я могу услышать, и чем дольше продолжался разговор, тем сильнее мне хотелось вмешаться. Однако сейчас это означало бы признаться, что я все это время их обманывала, а Каргаю только дай лишний повод обвинить меня в шпионаже. Поэтому я молчала, изредка поглядывая на собравшихся. Сыновья Ассара в разговор не вмешивались, а сам хозяин дома неторопливо перебирал ракушки в косе, выслушивая остальных.

В этот момент полог у входа откинулся, и в дом, согнувшись вдвое, вошел Хаур. Штаны у него промокли до бедер, а с плеча свисала пустая сумка.

— До скалы дошел? — спросил один из сыновей Ассара.

— Дошел. — Хаур опустился возле очага и провел ладонью по мокрым волосам. — Замок Онор взят. Их сосед, тарн Торсан, открыл ворота изнутри и вырезал хозяев. Старого тарна зарыли под стеной, даже обряда не совершили, а сына нашли у Сторожевого камня вместе со всеми его воинами.

От слов Хаура что-то болезненно сжалось в груди. Я никогда не знала ни Вейрена, ни Кейрана, но память Лиэны отозвалась на известие об их гибели так остро, что у меня перехватило дыхание, и я до боли вцепилась пальцами в складки рубахи.

— Налей ему, сын, — распорядился Ассар.

Один из молодых линторов протянул Хауру кружку, и тот выпил залпом, прежде чем продолжить:

— И край сдвинулся. Там, где кончалась земля Онор, теперь чужая пристала. Все как предки предсказывали, в час Смыкания.

— По людскому закону приставшая земля достается роду, к чьим владениям ее притянуло, — проскрипел старик с бельмом. — Выходит, теперь Торсану.

— Торсан не Онор, — возразил Ассар. — Земля достанется ему, только если Оноров не осталось.

Хаур медленно повернул голову в мою сторону, и следом за ним на меня уставились остальные. Я продолжала смотреть в огонь, чувствуя, как горят щеки.

— Синее платье, — произнес Хаур. — Цапли на вороте. Ее не просто так по всей реке ищут.

— Последняя Онор, — протянул линтор со шрамом, разглядывая меня уже с другим интересом. — Да она дороже всей нашей рыбы за год стоит.

— Кому стоит? — Каргай нахмурился еще сильнее.

— Тому, кто хочет ее смерти, — ответил Ассар, загибая палец. — Торсан заплатит, лишь бы ее больше никто не увидел. Но найдутся и те, кому выгодно сохранить ей жизнь. — Он загнул второй палец. — У старого тарна были союзники. На рынке говорили, будто дочь его сватали за кого-то с севера. Такие тоже могут заплатить.

— А если никто не заплатит? — не унимался Каргай.

— Тогда отвезешь ее к Мерену, как и предлагал. — Ассар разжал пальцы и наконец посмотрел прямо на меня. — Пока остается здесь. Кормить, глаз не спускать, к лодкам не подпускать. А цену назначим, когда узнаем, кто больше даст.

Каргай недовольно пробурчал про дом предков и первым направился к выходу, а за ним постепенно поднялись остальные.

Когда за последним опустился полог, я подобрала у очага скрюченную ветку и бросила ее в огонь. Сухое дерево затрещало и вспыхнуло…

Значит, меня решили продать. Покупателей Ассар рассчитывал найти быстро, хотя один из них предпочел бы получить мой труп, а второй пока существовал только в рыночных сплетнях. До тех пор меня собирались кормить и держать под крышей. Вот только позволять великанам самим выбирать мне покупателя я не собиралась.

В конце концов, товар тоже может назначить свою цену.

Глава 2

Ночью мне так и не удалось толком уснуть. Стоило закрыть глаза, как передо мной начинали мелькать чужие воспоминания, одно за другим, обрывочные, но до странности отчетливые.

Я видела рынок в Мерене, где между торговыми рядами, не глядя ни на кого, шли двое приземистых торнеков, серых от въевшейся каменной пыли, и у каждого за спиной висел короб со светящимися камнями. Такой камень, положенный в фонарь, горел всю зиму, и в замке Онор их держали в каждой комнате вместо свечей. Рядом долговязый торговец с перепонками между пальцами раскладывал на холстине крупную розоватую соль и торговался так тихо, что покупателям приходилось к нему наклоняться.

Рыночный гомон плавно сменился криками людей, и передо мной возникло поле у Лидмора, залитое бледным светом летней ночи. Колосья шевелились, хотя ветра не было, а когда кто-то поднес к ним факел, по полю прокатилась волна черных блестящих спин. Крестьяне бросились на жуков с цепами и вилами, и к утру на краю поля уже громоздилась целая гора туш, за которые отцовский управляющий отсчитывал медяки. Через день приехали линторы, погрузили туши на телеги и увезли, заплатив за них сущие гроши, а мужики еще долго стояли у дороги и смеялись им вслед.

Смех постепенно стих, и я оказалась в парадном зале перед длинным столом, вокруг которого сидели двенадцать мужчин в плащах. Отец говорил о пошлинах, а рыжий тарн напротив откровенно зевал, даже не потрудившись прикрыть рот. Я попыталась прислушаться к разговору, но голоса уже смешивались со скрипом колес, и вместо парадного зала передо мной возникли ворота замка Онор. Через них тянулась вереница телег с черными тушами, а старый сборщик, загибая пальцы, делал углем отметки на доске. По медяку с воза, по медяку с воза…

Я еще слышала его монотонный голос, когда увидела Кейрана, протягивавшего Лиэне небольшой серый обломок. Он принес его со Старой дороги, которая начиналась в лесу за замком Онор, тянулась к самому краю земли и обрывалась над бездной. Ее гладкое полотно, без единого шва, за сотни лет не пропустило сквозь себя ни одной травинки. Отец тогда рассказывал, что такие дороги строили еще до Раскола, когда люди владели знаниями, давно утраченными их потомками. Лиэна с любопытством вертела в руках шершавый кусок, а я смотрела на него ее глазами и чувствовала, как холодеет под ложечкой. Мне были прекрасно знакомы и черный излом под выбеленной временем коркой, и мелкие камешки, намертво застывшие внутри.

Асфальт…

Я открывала глаза, подолгу смотрела на дымовое отверстие в крыше, где постепенно светлела полоска неба, а потом снова пыталась уснуть. Но стоило опустить веки, как чужие воспоминания возвращались.

Только под утро образы наконец поблекли, и я наконец провалилась в сон. Казалось, прошло всего мгновение, когда совсем рядом раздался громкий стук.

Хозяйка хижины стучала деревянной колотушкой по борту корыта, выбивая из сети присохшую чешую, причем с таким усердием, будто сеть лично перед ней провинилась. Заметив, что я проснулась, она отложила колотушку, поставила возле лежанки миску с холодной похлебкой и бросила короткий взгляд на дверь.

Я посмотрела туда же. На пороге сидел мальчишка лет двенадцати, положив на колени короткое копье. Заметив мой взгляд, он поспешно выпрямился и попытался придать лицу суровое выражение, но получилось не слишком убедительно: оружие он держал скорее как удочку, а на щеке у него еще виднелся след от подстилки.

Охрана, значит. Глаз не спускать, к лодкам не подпускать. Ассар слов на ветер не бросал.

Едва я доела похлебку, хозяйка сунула мне в руки корзину с рыбьими потрохами. Работать здесь, похоже, полагалось даже товару. Пришлось подниматься и идти следом за ней, придерживая тяжелую корзину обеими руками. Стоило нам выйти из хижины, как мальчишка пристроился у меня за спиной и больше не отставал ни на шаг.

Утром деревня выглядела совсем иначе, чем накануне вечером. Над коптильнями поднимался дым, мостки блестели от росы, а вдоль берега, у самой воды, расположились девять линторок. Перед каждой стояла деревянная ступа с серыми корнями, похожими на репу, облепленную илом. Женщины толкли их под счет старшей, которая мерно шипела короткие слоги, задавая ритм. Пестики поднимались и опускались одновременно, и глухой стук разносился над водой, напоминая слаженную работу гребцов. Рядом на плетеных решетках тонким слоем сушилось что-то серое, похожее на муку, а чуть поодаль двое парней с копьями устроились на перевернутой лодке и делали вид, что чинят снасть.

Ниже по течению плескались дети. Я замедлила шаг, заметив малыша лет трех, который нырнул под воду и долго не появлялся. Успела досчитать до тридцати и уже шагнула к краю мостков, когда он наконец вынырнул шагах в десяти от того места, где скрылся, торжествующе сжимая в кулаке раковину. Малыш повернул голову, и я увидела, как плотно сомкнутые щели на месте носа снова раскрылись.

Линторка между тем вела меня мимо коптилен к дальнему краю пристани, где вдоль берега тянулся целый вал из костей. Здесь громоздились изогнутые ребра, позвонки размером с мой кулак, широкие челюсти с рядами мелких зубов и черепа с пустыми глазницами, покрытые зеленой слизью. Я сразу узнала останки соманов. Двое парней как раз подтащили к воде очередную груду и остановились, дожидаясь распоряжения стоявшего рядом старика.

— Твое — тебе, река. Наше — нам, — пробормотал тот, после чего парни принялись сбрасывать кости в воду.

Течение подхватило их и медленно понесло к заводи, где под водой уже белела целая россыпь таких же останков. Я проводила их взглядом, рассеянно думая о том, что когда-то после этой присказки кости не бросали в реку, а относили к ямам за камышами и сжигали, чтобы добавить золу в рассол, и «наше — нам» означало броню. Присказка пережила рецепт на несколько поколений: линторы помнили, что кости нужно отдавать, но забыли, кому.

Я все еще смотрела на белеющие под водой останки, когда неподалеку раздался короткий смешок. У самой воды другая линторка, широколицая, с ракушкой за ухом, споласкивала корзину. Заметив мой взгляд, она прищурилась и прошипела на своем языке:

— Сейла, смотри, как бы твоя утопленница сама за потрохами в реку не нырнула.

— Не нырнет, — невозмутимо отозвалась моя надсмотрщица. — А нырнет, так Хаур еще раз вытащит. Ему понравилось.

Широколицая фыркнула и вернулась к своей корзине, а Сейла легонько толкнула меня локтем и, старательно выговаривая слова на торговом, произнесла:

— Смотри. Я делать, ты делать.

Она опрокинула корзину над водой, вытряхнула оставшиеся потроха и принялась ополаскивать плетеные бока. Я повторила за ней, и едва содержимое моей корзины упало в реку, как к мосткам со всех сторон метнулась мелкая рыбешка. Вода забурлила от серебристых спинок, рыбки толкались, выхватывали друг у друга кусочки и тут же исчезали под настилом.

Я еще оттирала прилипшие к прутьям остатки, когда со стороны речного поворота показалась длинная узкая лодка. Четверо гребцов дружно работали веслами, направляя ее к пристани, а за кормой на веревках тянулось что-то огромное и темное. Большая часть добычи оставалась под водой, и поначалу я видела лишь широкую спину, временами выступавшую над поверхностью. Но когда лодка подошла ближе и мужчины принялись подтягивать свою ношу к мосткам, я наконец разглядела сомана. Он оказался длиннее самой лодки.

Гребцы один за другим выбрались на пристань. У одного было рассечено плечо, по руке стекала кровь, но сам он, похоже, не обращал на рану никакого внимания и вместе с остальными весело перебрасывался шутками. Между тем весть об удачной добыче уже разнеслась по деревне. Парни побросали снасти, от коптилен прибежали мальчишки, а женщины у ступ прервали работу и тоже поспешили к мосткам, где вокруг лодки уже собиралась толпа. Каждый старался подобраться поближе, чтобы рассмотреть добычу, а охотники, довольные произведенным впечатлением, наперебой отвечали на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.

— Где взяли? — крикнул кто-то с берега.

— У Черного омута, — отозвался гребец с рассеченным плечом, придерживая рану ладонью. — Сидел под корягой, как старый тарн в своей башне. Еле выманили.

— Это Иссей его выманил, — со смехом добавил другой и хлопнул по спине самого младшего из гребцов. — Полез в воду с одним ножом, мы уж думали, назад не вылезет.

— Вылез же, — смущенно буркнул Иссей, отжимая косу.

Его товарищи расхохотались, а из собравшейся толпы вышла совсем молодая линторка. Она подошла к Иссею, достала из-за пояса белую ракушку и, не говоря ни слова, принялась вплетать ее ему в косу. Парень послушно наклонил голову, пока девушка ловко закрепляла ракушку рядом с двумя другими. Когда она закончила, остальные одобрительно загудели и снова принялись хлопать Иссея по плечам, так что он едва удержался на ногах.

— Третья! — гаркнул ему в ухо раненый. — С Каргаем сравнялся! Еще одного возьмешь — перегонишь.

Стоявший рядом со мной мальчишка с копьем не сводил глаз с новой ракушки, а потом потянулся к собственной косе, в которой пока не было ни одной. Я проследила за его взглядом и вспомнила Ассара, у которого вчера так и не сумела сосчитать все ракушки. Теперь, глядя на огромного сомана, растянувшегося у мостков, я начинала понимать, чего стоила каждая из них.

Пока я пыталась представить, сколько лет понадобилось старейшине, чтобы заслужить их все, Сейла забрала у меня корзину и повела обратно к ступам, возле которых на плетеных решетках сушилась серая мука. Там хозяйка усадила меня рядом с одной из решеток и показала, как разравнивать муку тонким слоем, растирая пальцами попадавшиеся комочки. Работа оказалась настолько нехитрой, что руки вскоре приноровились справляться сами, и впервые с того момента, как я очнулась на берегу, у меня появилась возможность спокойно подумать о том, что делать дальше.

Оставаться у линторов я не могла. Здесь меня кормили и стерегли, как кормят и стерегут скотину перед ярмаркой, и даже если Ассар не найдет покупателя, своей в этой деревне мне все равно не стать. Но и возвращаться на холмы было некуда. Там меня ждал Торсан, а за ним Хальмер, за которого Лиэна, возможно, и согласилась бы выйти ради пограничья. Я же покупать себе защиту ценой замужества не собиралась.

Конечно, можно было попытаться исчезнуть, затеряться где-нибудь подальше от пограничья и забыть, что когда-то меня звали Лиэной Онор. Только Торсан вряд ли оставил бы меня в покое. Пока тело последней Онор не нашли, он не мог быть уверен, что эти земли принадлежат ему по праву, а значит, будет искать столько, сколько понадобится. И рано или поздно кто-нибудь узнает в беглой девице дочь покойного тарна.

Значит, нужно вернуть земли, которые принадлежали Лиэне. Вот только одного желания было недостаточно. Мне понадобились бы союзники, готовые рискнуть ради чужой наследницы, а прежде всего время, которого пока никто не собирался мне давать. После почти бессонной ночи голова гудела, тело ломило от слабости, и чем дольше я размышляла, тем яснее понимала, что торопиться сейчас нельзя. Для начала следовало хотя бы прийти в себя, а заодно найти способ стать для Ассара ценнее любого серебра, которое ему могли предложить за мою голову.

За этими мыслями я едва не пропустила возвращение Хаура. Его лодка ткнулась в пристань, он коротко бросил что-то парням у коптильни и сразу пошел к дому предков. Но не прошло и четверти часа, как за мной прибежал мальчишка и я пошла за ним, на ходу отряхивая руки от серой муки.

В доме Ассара было пусто и прохладно. Сам хозяин сидел возле погасшего очага, а Хаур стоял у входа, привалившись плечом к косяку, и даже не повернул головы, когда я вошла. Перед Ассаром, на циновке, лежал обрывок пергамента с бурым пятном печати и четырьмя дырочками от гвоздей по углам. Судя по всему, его сорвали с какого-то столба. Ассар кивком указал мне на место напротив, и я опустилась на циновку, подобрав под себя ноги.

— Читай, — велел Ассар на торговом.

Я взяла пергамент и первым делом взглянула на печать. Вепрь со вздыбленной щетиной. Пальцы, державшие лист, похолодели, хотя мне потребовалось еще несколько мгновений, чтобы вспомнить, где я видела этот знак. На кубках, которые Торсан привозил в подарок дому Онор.

— «Тарн Торсан, скорбя о гибели славного дома Онор и приняв под свою руку его осиротевшие земли, объявляет: всякому, кто доставит тело дочери покойного тарна Вейрена, Лиэны Онор, дабы предать его земле по обряду, будет уплачено двадцать серебряных».

Голос у меня не дрогнул, и я продолжила:

— «Буде же девица окажется жива, за нее уплатят сорок, ибо после пережитого она лишилась рассудка и опасна для себя и для тех, кто ее приютит. Говорить с ней не следует, верить ее словам нельзя».

Дочитав, я медленно опустила пергамент.

Двадцать серебряных за мертвую и сорок за живую. Торсан, надо признать, предусмотрел почти все. Мертвая Лиэна уже никому ничего не расскажет, а живую он заранее объявил сумасшедшей, так что любое мое обвинение против него теперь можно было списать на помрачение рассудка. При этом он скорбит о гибели дома Онор, заботится о погребении его последней наследницы и даже готов заплатить вдвое больше тому, кто доставит несчастную девицу живой.

Краем глаза я увидела, как Хаур едва заметно кивнул Ассару, и, переведя взгляд с одного на другого, поняла: Хаур вернулся из Мерена, где это объявление наверняка уже зачитывал глашатай, причем на торговом наречии, и слышал каждое слово. Меня просто проверяли. Ошибись я хотя бы в одной цифре или попробуй исказить смысл написанного, Каргай уже сегодня вечером получил бы свою лодку до Мерена.

— Сорок за убогую, — произнес Ассар, забирая у меня пергамент, сложил его вдвое и сунул за пояс.

— Пожадничал, — заметила я.

Хаур неожиданно хмыкнул. Ассар даже не улыбнулся, но и прогонять меня не торопился, и потому я решила, что лучшего момента для разговора мне не представится.

— Можно мне сказать?

Он махнул рукой, разрешая, и я, положив ладони на колени, чтобы не теребить рукав, осторожно начала:

— Вчера я прочла вам одну дощечку и нашла в ней приписку, из-за которой вы могли лишиться части платы за сорок возов. А сколько таких договоров вы заключаете за сезон?

— Много.

— Тогда наверняка это не единственный случай, когда вас пытались обмануть. Если подобные приписки встречаются хотя бы в каждом третьем или четвертом договоре, за сезон набегает немалая сумма. До праздника урожая я могла бы проверить все ваши дощечки, найти каждую приписку и каждое условие, которое вам прочли не так, как написано. Уверена, это принесет вам гораздо больше сорока серебряных, а мне за работу хватит одной похлебки.

Ассар задумчиво перебрал ракушки в косе, одну за другой, и, помолчав, заметил:

— Ты считаешь, как торговка.

— Меня учил отец.

— Дальше.

— Дальше... — протянула я, пытаясь разобраться в услужливо всплывших воспоминаниях Лиэны о просторном зале с длинным столом, за которым сидели двенадцать мужчин. — В Круге одиннадцать тарнов, не считая Торсана, и у дома Онор среди них были союзники. Например, тарн Хальмер, за которого меня собирались выдать замуж. У него триста копий, и он не любит, когда его опережают. Торсан, конечно, объявил меня лишившейся рассудка, но Хальмер видел меня прежде и не раз со мной говорил. Когда он узнает, что наследницу Онор продали убийце ее отца, вряд ли оставит это без внимания. А узнает он непременно, Торсан слишком любит хвастаться своими удачами. Только спрашивать тогда станут не с него, а с вас, с людей реки, которые взяли серебро.

— Ты угрожаешь, — хмыкнул Ассар.

— Я считаю, — возразила я. — Торсан заплатит вам один раз, а отвечать за эти деньги придется еще долго. Торговцы в Мерене едва ли захотят заключать договоры с теми, кто продает тарнов их врагам, да и в Круге наверняка найдутся желающие проверить, действительно ли ваша броня так хороша, как о ней говорят.

При упоминании брони Хаур оторвался от косяка и выпрямился, однако Ассар даже не моргнул.

— И еще одно, — добавила я. — Ваши возы с жуками идут в Мерен через земли Онор, и мой отец брал за проезд всего по медяку с воза. Теперь дорогу держит Торсан. Как думаете, сколько он потребует, когда окончательно завладеет моими землями?

— А ты возьмешь меньше?

— Я ничего не возьму. Если мне удастся вернуть земли Онор, ваши торговцы двадцать лет смогут возить через них товары без всякой пошлины.

Ассар долго молчал, разглядывая меня поверх погасшего очага, и я уже начала опасаться, что зашла слишком далеко. Наконец он чуть прищурился, отчего морщины возле глаз собрались еще плотнее.

— У тебя нет земли, — произнес он. — Нет копий. Нет даже имени, кроме того, что дали мы. Ты обещаешь то, чего у тебя нет, девочка.

Он был отчасти прав, однако кое-что у меня все-таки имелось. Например, рецепт, который его народ каждое утро выбрасывал в реку вместе с костями. Правда, делиться этим открытием с линтором, который еще совсем недавно прикидывал, сколько серебра можно за меня выручить, я не собиралась. Кто знает, во сколько они оценят человека с холмов, случайно узнавшего их тайну?

— Пока нет, — согласилась я. — Поэтому и предлагаю начать с того, что у меня уже есть.

В этот момент полог за спиной Хаура откинулся, и в дом протиснулся Каргай. Окинув меня неприязненным взглядом, он повернулся к Ассару и заговорил по-линторски:

— Она торгуется с тобой, как на рынке! Вчера ее из реки вытащили, а сегодня она уже дороги нам раздает. Завтра, чего доброго, лодку потребует!

— Завтра не потребует, — отозвался Ассар. — Через три дня.

Каргай уставился на него, явно не понимая, шутит старейшина или говорит всерьез, а я поспешила опустить глаза, изображая полное безразличие к разговору, который меня, разумеется, совершенно не касался.

— Через три дня в Мерене рынок, — пояснил Ассар, перейдя на торговое наречие. — Поедешь с Хауром. Наденешь плащ наших женщин, спрячешь волосы под капюшоном и будешь сидеть у него за спиной. Что дадут, то и прочтешь, а без спроса рта не откроешь. До праздника урожая продавать тебя не станем.

— Ты везешь ее туда, где ее ищут! — сорвался на крик Каргай.

— Ее ищут в синем платье, — ответил Ассар, вновь перейдя на линторский. — А писаря линторов никто искать не станет. Люди с холмов и без того стараются лишний раз на нас не смотреть, а уж заглядывать под капюшон к нашим женщинам никому в голову не придет. Себе дороже. Ты сам это знаешь лучше всех, Каргай.

Судя по тому, как потемнело лицо Каргая, последнее замечание пришлось ему особенно не по вкусу. Он что-то сердито прошипел сквозь зубы, резко развернулся и вылетел наружу, едва не сорвав с креплений полог. Хаур проводил его взглядом, покачал головой, но вмешиваться не стал.

— Иди, — коротко бросил Ассар, и я поспешила выйти, пока он не передумал. Мальчишка-охранник тут же пристроился следом.

Лишь оказавшись на мостках, я разжала кулаки и увидела на ладонях глубокие красные полумесяцы от ногтей. Похоже, держалась я не так спокойно, как мне казалось. Зато мне удалось отсрочить собственную продажу и добиться поездки в Мерен. Неплохо для девицы, лишившейся рассудка.