Наследница Ильи Муромца

Глава 1. Как пройти в библиотеку имени Ленина?

Утром в Москве обычно тепло. Если дело происходит в мае. А это был как раз май, и Полина пожалела, что оделась не по погоде. Черная джинсовая куртка с каждым шагом становилась всё тяжелее — её хотелось бросить в урну и забыть.

— Давай, понесу, — молодой парень с зубочисткой в углу рта, похожий на бандита из 90-х, протянул руку к куртке. Черноволосый, черноглазый, в зеленовато-серой кепке и бежевом пиджаке, он шёл какой-то вихляющейся походкой, будто сошёл с экрана, на котором показывали фильм про сороковые годы. Больше всего шокировали его брюки: фиолетовые, собранные на резинку у щиколотки, они мешками наползали на грязные тапки. Подозрительный парень.

— Вот уж нет! — отдёрнула руку Полина. — Сама донесу!

— Да тебе же тяжело, цыпа, — парень не отставал. Он нервно гонял зубочистку из угла в угол губ, и явно торопился. — Давай сюда, дура! И сумку гони!

Полина сначала окаменела, а потом со всей силы кинула куртку в лицо парню, и драпанула по Охотному ряду, отчаянно шлёпая туфельками по асфальту. Она забыла, как дышать, и летела на одном вдохе, а потом, прислонившись к мраморным колоннам библиотеки, старалась разодрать слипшиеся лёгкие.

— Полиночка, что случилось? — библиотекарша тётя Катя, уже пожилая женщина сорока пяти лет, морщила лоб и норовила погладить по плечу. Тревожилась.

— Ах-а… ття Кття…ррргх, — попыталась прокашляться Полина.

— Не торопись, отдышись, — тётя Катя протянула Полине бутылку с водой, которую явно взяла для себя. В другое время Поля и не подумала бы брать воду — тётя Катя экономила каждый рубль, и сама подклеивала себе сапоги. В столовой бедняге оставляли несъеденные порции, и она уносила их к себе домой. Жила тётя Катя в квартире на Ордынке. Когда-то все шесть комнат были её, а теперь осталась только одна.

— Так что случилось? — не отставала библиотекарша.

«Вот настырная!» — подумала Полина, и соврала.

— Да мне показалось, что собака бежит сзади. Она бежит — и я побежала…

— Вот ты пуганая ворона-то, — рассердилась тётя Катя и забрала бутылочку с водой. — Я думала, напал кто!

На той стороне улицы маячил парень с зубочисткой во рту. Он шлялся туда и сюда, нагло помахивая чёрной джинсовой курткой.

— Смотри, прямо как твоя! — опять влезла тётя Катя. — Сходи, спроси, может — твоя. Ты потеряла, что ль?

— Не моя, тётя Катя, — огрызнулась Поля. — Сегодня жарко, я без куртки.

Тётя Катя окончательно обиделась и ушла в библиотеку. Парень послал ей вслед издевательский воздушный поцелуй. А потом постелил полинину курточку на асфальт, тщательно вытер о неё ноги и медленно ушёл, насвистывая какой-то липкий мотив. Полина смотрела-смотрела на курточку, и вдруг разрыдалась. Её дочке подарил папа, прежде чем уйти в загранплаванье и не вернуться. Последняя-распоследняя вещь, купленная на вырост. И вот, смотрите! Какой-то гад смеет вытирать о неё свои ласты! Полина подхватилась, перебежала дорогу и подняла куртку. И тут же была схвачена за руку.

— Ты посмотри, какая жадная цыпа, — сказал всё тот же парень. Только глаза его смотрели уже не насмешливо — они горели странным красным огнём. — Цыпа-цыпа-курочка, маленькая дурочка! Вот ты и попалась!

Полина от неожиданности заорала, вырвала куртку из рук парня, и метнулась обратно, к спасительной тени чёрных библиотечных колонн. У тяжёлой дубовой двери уже маячил охранник Вася, готовый то ли засвистеть, то ли бежать на выручку. Подробнее Полина разглядеть не успела: обернувшись, она увидела, как синей громадой на неё надвигается электробус.

— А! — только и успела крикнуть она, как электробус со всей силы своей многотонной туши ударил её в плечо, потом — в бедро и грудь, поволок вперёд и вниз. А там уже в страшной близости от лица бешено крутились чёрные, обсыпанные пылью и воняющие резиной колёса. Над головой вертелись ржавые железки, похожие на лошадиные суставы, сыпалась грязь. Последнее, что услышала Поля, были слова, произнесённые всё тем же ехидным, злым голосом парня с зубочисткой:

— А как пройти в библиотеку имени Ленина?!

Гудки сирен полицейской и скорой девушка уже не услышала.

— Кома, — коротко кинул врач тёте Кате, которая кусала руки у каталки с телом Полины. — Несите.

Двое санитаров подхватили каталку, сложили её ножик — как кузнечик складывает лапки, и вдвинули каталку в пузо «скорой».

— Родным сообщите, — сказал врач. — Везём в шестую, а там уж пусть сами разбираются. Моя фамилия Ерофеев.

Тётя Катя молча кивала головой, кусала руки и слёзы лились у неё из глаз:

— Как же так? — повторяла она. — Как же так?

Она знала полинину маму, и очень боялась говорить, что дочка попала в больницу: бедная женщина и так с трудом передвигалась по квартире, а на улицу выезжала только на каталке. И тётя Катя решила соврать.

— Вера Семёновна, — позвонила она маме Поли, — вы не волнуйтесь. У нас очень важный документ пропал, так Полина пару дней со всем отделом допоздна работать будет. А потом у меня переночует. Ордынка-то близко, а до вас ей ехать часа два.

— Неудобно как-то, — сказала Вера Семёновна.

— Нормально, — ответила тётя Катя, молясь, чтобы Вера Семёновна не догадалась о её вранье, — мне не тяжело.

— А я как раз собиралась в санаторий на пару недель съездить. Полине не знала, как сказать: она-то со мной поехать не сможет…

— Вот всё и устроилось, — тётя Катя уже едва стояла на ногах. Она просто не умела врать.

— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна. Полечке привет передавайте, а то я дозвониться не могу, сигнала нет.

— Она в хранилище, самый последний этаж. Очень глубоко, метров двадцать в землю, так что там никакой связи. Но вы не волнуйтесь, всё хорошо, я передам.

— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна, — мама Поли повесила трубку, а тётя Катя начала вспоминать: в какую больницу повезли девушку? В седьмую, что ли? Или восьмую? А врач кто, Евстигнеев?

Она схватилась за голову: мало того, что сумка с документами Полины осталась лежать на асфальте, так ещё и неизвестно, где её искать! Но тётя Катя была женщиной опытной, пусть и забывчивой. Раньше она служила в театре гардеробщицей и, бывало, помнила все роли наизусть. Подсказывала актёрам из-за занавески. А потом — в милиции, помощником дознавателя. Подсказывала следователям факты.

— Найду сама! — решительно тряхнула она седой головой, поправила пёструю кофточку с бантом на груди и решительно зашагала по направлению уехавшей «скорой».

— Екатерина Васильна, вы куда? — заместитель директора библиотеки шла её наперерез.

— В больницу!

— А, ну если в больницу — идите. То-то я вижу, вы плохо выглядите…

— Нормально я выгляжу! — тётя Катя сняла с ног туфли: у одной отломался каблук, пока она бежала, и идти в них было нельзя. Сняла — и сунула в мусорку. И так и пошла, босиком.

— Ой, — сказала замдиректора библиотеки. — Понятно, какая больница.

И пошла выписывать отпуск на тётю Катю задним числом, чтобы не обвинили, что в библиотеке работают психические, нервно неуравновешенные люди. Пусть это и не библиотека имени Ленина, но тоже солидное учреждение. Для нормальных.

Глава 2. Чу-чу, русский дух

Я проснулась от дикой боли в голове. Подняла было руку, чтобы потрогать лоб — вдруг температура? — и не смогла. Рука была привязана к кровати, как и вторая, и обе ноги. Я открыла рот, чтобы заорать, но голоса не было — горло пересохло.

— Пить… — проскрипела я как несмазанная дверь.

— А нельзя, милая моя, — ответил чужой голос, который принадлежал бабке лет ста, не меньше. Если я скрипела как дверь, то она — как ворота. И тут же я её увидела: вполне приличная женщина, только очень старая. В белом халате, белой шапочке… Врач, значит. И тут я мигнула раз-два, и врач пропала: передо мной стояла самая настоящая карга: нос крючком, подбородок тоже крючком — только навстречу носу. Как вешалка в школьной спортивной раздевалке. Одета, правда, в белое. Штук двадцать разной степени дырявости белых платьев, надетых друг поверх друга так, чтобы дырки не совпадали — вот её наряд. На голове что-то вроде вафельного полотенца, поеденного молью. И бусы, бусы, бусы! Шнурочки, пёрышки, тряпочки и даже птичьи косточки. Вся она была увешана какой-то сетью из мусора, если бывает чистый мусор. Издалека это напоминало гигантский ловец снов, который сумасшедшая бабка нацепила на себя.

Старуха подошла ко мне с мокрой тряпкой в руке — хорошо, чистой! — и выжала воду в мой пересохший рот. Жалкие несколько капель.

— Пить нельзя, а так — можно.

Я ловила эти капли и понимала, что попала в лапы маньячки, или мне снится сон. Но во сне не болят ноги, будто их переехал трамвай, не болит голова, не саднит в боку, и один глаз всё-таки видит так же, как и второй. И тут я вспомнила!

— Я попала под электробус? Меня сбили на дороге?

— Избили, избили! Исколошматили, да и бросили! — радостно подхватила бабка. — Знать, память возвращается, сердешная! Пока говоришь плохо, слова неправильно выговариваешь, да это с непривычки. Вот, погляди, как тебя родной папанька-то отделал!

Она сняла со стены здоровенное металлическое блюдо, видно, что тяжёлое — сама чуть не упала с трёхногой табуретки. Подышала на металл, пошептала, достала баночку с чем-то, что напоминало сверхфильтрованное масло «Слобода», капнула пару капель, растёрла подолом одного из платьев — от чего до нисколько не запачкалось — и наклонила надо мной. Металл стал каким-то образом гладким и блестящим, будто зеркало. А из его глубины смотрела на меня страшная образина:

— глаз один не видит, потому что зарос бурым волдырём;

— второй — подбит, и синяк такой синий, что даже чёрный;

— нос сломан;

— передний зуб выбит;

— ухо, кажется, сломано тоже, а на правой щеке — глубокий порез, шестнадцать стежков!

И в целом то, что ниже — укутанное белыми тряпками чучело, всё в кровавых пятнах.

— Мумия возвращается, — прошептала я.

— Не, не возвращается, — бабка убрала блюдо. — Мумию Илья Муромец покрошил в капусту зимнюю, там пока соберётся в катакомбах своих, тыща лет пройдёт. Илья-то простодырый, а Попович-то придумал: разложили мумию ту по коробушкам, да по разным государствам с гонцами-т и послали. Те пока доберутся, а на месте пока разберутся, да выкинут, да потом это всё вместе склеится… Не беспокойся, в общем, мумия теперь как детская игра в бабки — да только без свинчатки: косточки есть — бить нечем!

И бабка расхохоталась страшно, скрипуче. Я когда была в летнем лагере, слышала такие крики — это орала сова, которая была люто возмущена, что дети распугали всех мышей в округе. Потом она украла местного спаниеля Лаврентия, но не сожрала, а подружилась с ним. Он ей котлеты из столовой таскал. Так, стоп! Какая сова? Какой Лаврентий? Мне страшная клюшка несёт бред про мумию в коробочке, а я тут детство вспомнила?

— Отпустите меня немедленно! — закричала я, дёргаясь изо всех сил.

— Спокойно, девочка. Тебе двигаться нельзя, — бабка начала перечислять, одновременно обмахивая меня пучком тлеющей травы, вонявшей невыносимо. — Пять рёбер сломано, да голова пробита в двух местах, рубленых ран шесть, да колотая глубокая. Вывих запястья, перелом лодыжки, колено правое перебито в костяное крошево…

— Так это что же? Я ходить не смогу?! — я чуть сознание не потеряла.

— Почему? — искренне удивилась бабка. — Раны не то, чтобы пустяковые, серьёзные, врать не стану, но так, чтобы смертельные или там калечные — нет.

— В смысле? Да на мне живого места не осталось! Нос, вон, сломан. Ухо тоже, всё лицо в шрамах! И вы говорите, что меня родной отец так избил?! Чепуха какая-то. Глупость. Я попала под электробус, и мне всё это снится… И к тому же: я папочку родимого с рождения не видела. С чего ему меня избивать?

— Не избивать, а убивать. И не просто так: ты сама его на смертный бой вызвала. А что с рождения не видел, так то правда: он тебя и в бою не признал. Думал, парень какой молодой вызвался, безмозглый. А как порубил он тебя знатно, да сердце проткнул — уверился, что ты мертва, да ушёл.

— Сердце?! — взвыла я.

— Ну, — хмыкнула бабка, на этот раз растирая что-то в чашке из серого камня. Тёрла-тёрла, да в чашку поплёвывала. Оттуда нёсся ядрёный дух горчицы. Надеюсь, это она не соус к мясу готовит…

— Так как же я жива-то до сих пор? — ядовито спросила я.

— А потому что ты — богатырша. А у богатырей-то сердце не слева, не справа, а посредине, да чуть пониже, чем у прочих людей. Защищает его толстая грудинная кость, — бабка больно ткнула меня в грудь согнутым корявым пальцем. — А Муромец-то не знал, что ты его дочь, вот и всадил меч под левую грудь, а сердца-то там и нету…

— А если б знал? Пощадил бы?

— С чего? У него сыновей да дочерей по свету — сотня без малого. А кто супротив отца пойдёт родного, тому и смерть. Разрубил бы наискось.

— Отец года, — расстроилась я. Только обрела папочку, и выяснилось, что он — эталонный гад. Осталось понять, почему бабка уверена, что я поднимусь на ноги и буду бегать как прежде… Стоп, это что, я начала верить этим россказням? Ну да, кажется, начала.

— Бабуля, а почему я останусь здоровой?

— Так ты ж богатырша. Промеж других людей отличаешься не только ростом и весом, но и жить будешь до ста двадцати лет, и копьё тебя не возьмёт, и булава, и меч. Разве что голову отрубить. Ништо, поправисси!

— А привязали тогда зачем? Отвяжи, бабуля, а? — хитро попросила я.

— Щас. Тебя отвяжи, так ты на сломанной ноге уковыляешь батю искать, чтобы жизнь ему укоротить. И снова тут же окажешься. Так что я лучше тебя тут луны два подержу, пока ты в ум не войдёшь.

— А ты-то сама кто? Родственница моя? Или, может, меня лекарствами перекололи?

— Не знаю я, кто там тебя куда колол, а что на ежа ты упала — это верно. Только кожаная юбка и спасла. Лекарств никаких тебе не давала, потому что сам богатырь поправиться должен, и помощь ему — только вода разве, живая да мёртвая…

На окошко взгромоздился большущий чёрный ворон, у которого на шее висели два пузырька. На одном был изображён повесившийся червяк, на другом — волк, выкусывающий блох. Очень жизненно, и сразу понятно.

— Червяк — это, значит, мёртвая вода, а волк — живая? — спросила я бабку.

— Какой червяк?

Я ткнула пальцев в ворона.

— Ишь, ты и Карела моего видишь! Видать, от матери передалось умение магическое. Не зря Илья её бросил, ведьмой была твоя мать настоящей. Вот и испугался богатырь, что она его заколдует, приворожит. И сбежал. А только ошибаешься ты: живая вода — где изображён дракон Недогрыз, который грызёт корни древа жизни. Живая вода — противоядие от него. А где волк — так то не волк, а Пухоплюй, который намертво скован волшебной цепью из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих нервов, рыбьего дыхания и птичьей слюны. «Намертво» — вот главное слово. Потому и вода — мёртвая.

— Пухоплюй? Недогрыз? — мне стало так смешно, что я даже похихикала, отчего все рёбра у меня заходили ходуном и стало невыносимо больно.

— Точно. Так тебя водицей побрызгать живой?

— Сама справлюсь, — пробурчала я. — Только отвяжи меня…

…Через час я уже сама сидела на лавке и наворачивала пуховую пшённую кашу, закусывая твёрдыми, как камень, ржаными лепешками. Бабка вообще не парилась: она наливала в ржаную муку воду, сыпала соль, размешивала всё пальцем, получившееся тесто раскатывала и пекла. Пока тесто было тёплым, она делала из него разные фигурки, которые потом застывали на воздухе, и ломались, если их сжать. На полках стояли десятки таких тестяных рыб, птиц и человечков. Мне дали остатки — не получившиеся скульптурки. Ладно, зато каша была вкуснющая: на молоке, с маслом, воздушная. Мне нравилось. Запить кашу бабка дала кисель — цвета скисшей жидкости для мытья посуды.

— Это что?

— Кисель.

— А почему цвет такой гнусный?

— Нормальный цвет, — слегка обиделась старуха. — Как киселю полагается. Который из проросшего гороха…

— Буэ! — меня чуть не стошнило.

— Нормально… Поела, попила, и хозяйку оскорбляет! — бабка надулась.

— А ты мне на вопрос не ответила, кто ты. И кто ты, хозяйка?

— Дед Пихто!

— А если правду?

— Баба Яга.

— Ну хватит уже, а? Прости, я не со зла.

— Правду и говорю: Баба Яга!

Я чуть с лавки не свалилась. Выходит, вот это вот всё, Илья Муромец этот злобный, мумия, моё сердце посередине, живая и мёртвая вода и ворон размером со среднюю собаку — это не глюки, а настоящая былина? И я там как-то очутилась? Нет, не может быть. Я, конечно, читала истории про попаданцев в другие миры, были даже те, кто погулял по произведениям Кореня Чуковского и застрял во временной петле Колобка, но чтобы так… Ага, есть средство проверить!

— Бабуля, а я тогда кто?

— А ты — дочь Ильи Муромца и ведьмы лесной, Полина-поляница, девица-богатырша. Кто ж не знает?

И снова я чуть не свалилась с лавки, и даже головой назад откинулась, но не упала, нет: потому что со всей силы треснулась затылком о внезапно открывшуюся дверь. Извушка у бабки была махонькая, а дверь — не очень крепкая. Потому что после моего удара головой она крякнула, застонала, и развалилась на две половинки. За дверью стоял неприятный парень с сальными блондинистыми волосами, весь в угрях. Зато в красной рубахе, кольчуге, сапогах гармошкой и при мече.

— А, — сказал он добрым голосом, — вижу, очнулась поляница. Оклемалась?

— Вполне себе, — осторожно ответила я. — А вы кто?

— Это Алёша Попович, — сдавленным голосом ответила бабка. Она зачем-то присела на пол у печки и обмахивала подолом золу с приступочка.

— Тот самый?! — восхитилась я. — Но не похож… Прыщавенький, да немытый. А вам что, Алёша, надо? Вы от папы?

— От него самого, — улыбнулся Попович. — Добить тебя пришёл, стерва.

И размахнулся мечом.

Глава 3. Тот ещё Алёшенька и Думербей-гызы

Прыщавец действительно размахнулся мечом! И развалил бы меня на две половины, если бы не низкая притолока: бабке высокая дверь была ни к чему, и меч блондина просто увяз в косяке.

— Уахаха! — радостно заорала я, понимая, что ещё поживу. И метнула в богатыря миской с недоеденной кашей. Каша облепила жидкую всклокоченную бородёнку, слезящиеся зенки, в принципе некрупное личико (ничего не изменилось), потом стекла на грудь, а миска так и осталась висеть, присосавшись в зерцалу — металлической пластине на груди кольчуги… Стоп! Откуда я знаю про «зерцало»?

— Возьми меч под лавицей… Меч под лавицей… — зашептал чей-то голос, будто в ухо.

— Спасибо, бабка! — снова заорала я, пошарила рукой, но никакого меча не было. А Попович уже протёрся от каши и почти вытащил колупало из двери. Пришлось дёрнуть за половик — богатырь ойкнул, опрокинулся назад и повис на мече: втайне я надеялась, что он чебурахнется с крыльца вниз, но, видимо, потеря оружия у богатырей карается отсечением головы, не меньше.

— Под другой, другой лавицей… — снова зашептал голос.

Я пошарила. Опа! Лежит. Грубая полоса железа, вроде распрямлённого поручня метро, примотанная к куску дерева кожаным ремнём. А что, у меня есть выбор? Зарядить Поповичу в лоб деревянной ложкой, авось отстанет? Меч оказался каким-то недомерком, коротеньким и лёгким — у меня нож для хлеба ан кухне подлиннее будет. И как я таким? А, была — не была! Я размахнулась, и безо всякого изящества рубанула богатыря под коленки, чтобы перебить сухожилия. Он поднял ноги. Я пырнула его в бок — он изогнулся, как карась, и снова мимо. И тогда, завопив, я ударила его по рукам: этого Алёша Попович не сдюжил, разомкнул пальцы, выпустив меч, и-таки скатился вниз по ступенькам избушки. Которых было целых три. Одной рукой я выдернула поповичев меч из дерева — видать, расшатал он его своими попытками — и кинула вниз:

— Вставай и сражайся как мужчина, Клинт Иствуд!

— Чего? — Попович сидел ровно, вставать не хотел, только обсасывал кашу с жидких усёнок.

— Да это не Винтисуд, то совсем другой богатырь, иноземный! — встряла бабка, наконец закончившая обметать золу у печки. — Но и не Алёша это Попович, я того знаю. У Поповича зрак хитрый, губы красные, пузо толстое… А это кто? Ты кто?! — спросила она грозно у недомерка.

— Так я тоже Алёша Попович, только не ростовский я. А рязанский. Что, в Рязани попов нету, что ли? Или Алексиев мало?

— Может, и много, только у ростовского отец-то — епископ, а у тебя, небось, пономарь? Рязанский… Так чего ж тут ищешь, рязанец?

— Думал, что добуду голову Полины-поляницы, отнесу Илье Муромцу, он меня в дружину возьмёт…

— От дурень! Во-первых, зачем Муромцу в дружине ДВА Алёши Поповича? Чай, не подменная лошадь! Во-вторых, жидок ты для богатыря-то, мелок и скудоумен. И главное — с чего ты взял, что Муромец, как басурман какой, обрадуется голове красной девицы, которая к тому же — его дочь?!

— Чего? — вылупился рязанский Попович.

— Того! Дочь она Муромца. Полина Ильинична.

— А чего ж он её тогда убивал? — в глазах недобогатыря плескался ужас.

— Семейное дело, — развела руками бабка. — Родные дерутся, а ты — не встревай.

— И то правда, — пригорюнился бедолага. — Вот, помню, тётка Лукерья однажды повздорила с дядькой Игнатом, а сосед Акинфий пошёл их мирить. Так ему Лукерья бока намяла, полбороды выдрала, Игнат — баню сжёг и гуся со двора свёл. И сожрал показательно, недожаренного.

— Видишь? А тут ты, дуралей… — бабка примирительно потянула Поповича-рязанского за рукав. — Убивец выискался. Умойся сперва, бедолага. Кашу из бороды выковыряй, а то птицы тебя ране половцев обожрут.

— Половцы людей едят? — удивилась я.

— Нет, для красного словца, — огрызнулась бабка. — Я и тебя, дуру, не простила ещё.

— А чего ж тогда помогала, про меч подсказывала? — искренне удивилась я.

— Кому? Тебе? Да ни в жисть? — открестилась бабка, которая и вправду подозрительно начинала мне напоминать Бабу Ягу. — А что, ты слышала голос, а?

— Нет. Показалось, — отовралась я. — Пойду, веночек из ромашек совью.

— А и правильно, и свей. Девичье самое дело, — бабка ни на грош мне не поверила, но рязанец уже ныл и размазывал кашу по лицу: лютая смесь молока, масла и пшена схватилась как цемент, и под ней кожа немилосердно зудела. Бородка у него встала дыбом, губы склеились, и мы с бабкой успели ещё посмеяться над таким чудом природы. И зря: пока мы ржали, как кони, на полянку перед избушкой и вправду выскочили два всадника — на мохнатых чёрных лошадёнках, с маленькими копытцами и злыми глазами.

— Бешбермек, муркульдук! — воскликнули они хором. — Ешкергей-баба!

Честное слово, мне так и показалось. Хотя наверняка они кричали что-то более вразумительное, потому что бабка одним движением зашвырнула Поповича-рязанского отмокать в лошадиную поилку, что-то выкрикнула на басурманско-тарабарском, свистнула гнедую кобылку без седла, и я поняла: половцы и печенеги не убивать нас прискакали, не грабить и не в полон брать. Что-то у них случилось нехорошее.

— Бери коня рязанского, поскакали, дева! И меч! — скомандовала Баба Яга.

— Так ведь я поломанная вся. И ездить не умею…

— Не дури. Всё уж и зажило. А на коня я сама тебя сажала в три годика в первый раз. Память отшибло — задница вспомнит!

Я решила: была — не была, и вскочила в седло серой лошадки рязанского самозванца. Та ржанула, и поскакала вслед за Ягой и половцами, лишь изредка подкидывая задом. Стремена, что ли, коротки? Э-э, а откуда… да неважно, откуда я это знаю. Привыкай, Полечка!

И лишь проскакав километра три, я поняла, что на мне, кроме ста слоёв кровавых бинтов, ничего и нет…

К счастью, всем было на это плевать, а я подумала, что при случае выпрошу у бабки одно из её платьев, надену сверху, да и так сойдёт. Стиль бохо — выйдет боком. Странное дело, но бок почти не болел, и когда я с непривычки подскакивала вверх на седле — седло-о-о! кусок кожи на попоне из дерюги! — ничего не отдавало в кости. Рана под грудью немного кровило, колено хоть и не болело, было похоже на шар для боулинга, а ломаная лодыжка болталась в стремени туда-сюда. Я когда на выпускной бал выпендрилась, на каблуках, тоже так вихлялась.

Лошадь шла ходко, но странно, боками: сначала загребала левым, потом — правым, как игрушечные лошадки в компьютерных играх с плохой графикой. Колбасило на ней как на корабле в бурю, но зато видно было, что я нагоняю всадников очень быстро. «Виноходец», — сказал мне голос на ухо.

— Чего? — вскрикнула я.

— Виноходец. Лошадь такая. Сначала ставит левые ноги, а потом правые.

— Аа-а-а, «иноходец», — догадалась я.

— Правильно — «виноходец», — занудствовал голос.

— Неправильно. В наше время…

— А тут не твоё время, дева опозоренная!

— Чего это я «опозоренная»? — моему возмущению не было предела.

— А какая ж ещё? Только девам, что с мужами согрешили вне брака волосы-то стригли столь коротко. Коса — девства краса.

— Да ты больная… Больной… Больное! Кто ты вообще?

Но голос смолк, и больше меня не доставал. Коняшка, загребая копытами, весело и бодро бежала по степи, перемежающейся подлесками и заброшенными полями, пока наконец вдали не замаячили шатры. Помните шатры кочевников в учебнике истории? Всё враньё. Вместо красивых ярких домиков, покрытыми коврами, высоких и больших, на утоптанной и загаженной площадке, чуть больше футбольного поля, теснились друг к другу… ну… я бы сказала, что теплицы. Обычные квадратные теплицы, максимум три на три метра. Только не из плёнки, а из тряпок и старых шкур. Тряпки эти были натянуты на деревянные рамы и прибиты сверху кривыми палками крест-накрест, чтобы не отваливались. Видно было, что когда тряпка звалась, туда подсовывали кусок шкуры или другую тряпку, и как-то крепили, в основном — палочками поменьше, просовывая их в дыру на манер пуговицы. Тряпки явно никто никогда не стирал, и от поселения кочевников несло не только конским навозом и человеческими испражнениями, но и потом, и кислой шерстью, простоквашей, тухлым мясом, и… как от помойки. Хорошо ещё, что все запахи перебивал дым.

— Баба Яга-а-а, — крикнула я в спину своему врачу и проводнику, — сто-о-ой!

Бабка тормознула лошадь, скатилась через круп на землю и подбежала ко мне. Поводья бабкиной лошади попытался подхватить какой-то пострелёнок, но лошадь фыркнула, врезала ему в живот задним копытом и ускакала.

— Уии-и, — застонал было малец, но один из половцев-печенегов показал ему, мол, не маячь, порыдай в уголке, и пацан уполз в одно из мусорных жилищ. Бабка тем временем ощупывала моё колено:

— Ништо, к завтраму заживёт.

— Да я не к тому, бабушка, — зашептала я, наклонясь с коня к Яге. — Мы чего тут делаем?

— Жена хана рожает, четвёртая, любимая, самая младшая. Роды тяжёлые — девчонке всего пятнадцать, какая из неё роженица-от?

— Сколько? — опешила я.

— Пятнадцать, как бы не четырнадцать. А чего ж? Князь наш в девять лет женился, а кочевники — и в три могут, как на коня сел — всё, мужчина.

— А самому хану сколько? — продолжала обалдевать я.

— Он уж в возрасте, ему двадцать два недавно исполнилось…

Я так и обвисла на коне: мне-то уже двадцать один, я тоже, получается, «в возрасте» по местным меркам.

— Бабушка, а тебе-то сколько?

Старуха приосанилась:

— Сподобилась дожить до шести десятков! Мало, кто может похвастать.

Я вспомнила свою маму, которая в пятьдесят научилась водить машину и впервые встала на горные лыжи, на которых рассекала по курортам Минска и Подмосковья; вспомнила бабушку, преподававшую математику в институте в 84 года, и ушедшую оттуда со словами, что хочет пожить для себя — под горестные завывания всей кафедры… А дед у меня в семьдесят был лучшим охотником в своём клубе: бил белку в глаз, на тайменя с острогой охотился. Мда. Печаль.

— Бабушка, да столько не живут же! — решила я подыграть Яге.

— А то! Потому что ведаю мудрость предков, столько и жи…

Из самого чистого шатра, возле которого были поставлены высокие шесты с лисьими и волчьими хвостами, коровьими рогами и связками бус, донёсся крик. Кричала девочка, ребёнок, но я сразу поняла: это та самая «жена хана». Видно, ей было совсем больно, потому что кочевники держат свои чувства при себе, как индейцы в фильмах про Чингачгука. Лежащие у шестов прямо на земле кучки тряпья зашевелились и начали издавать звуки.

— Шаманы, — сказала Яга с непередаваемым презрением, — незаконнорожденные дети степи.

И вправду, кучки оказались живыми людьми: три старых деда (лет пятьдесят — прикинула я), и один мальчишка лет восьми, с узкими чёрными глазёнками и куда более скуластым лицом, чем даже у самих кочевников.

— Это эйны, — добавила бабка, неуважительно тыча пальцем, — дети степных волков и людей. А вон тот, мелкий, кийну — сын лисицы и мужчины. Или женщины и лиса. Я бы поставила на второе, уж больно смышлёные у него глаза. Имён у шаманов нет, да и говорить они почти не умеют, так что с расспросами не лезь.

Полог шатра распахнулся, и оттуда выбежал невысокий мужчина с красным распаренным лицом. Он был бы даже немного симпатичен, если бы не клочки кудреватой бородки, торчащие горизонтально, да такие же клочковатые усишки. На ногах кочевника были потрясающие по красоте мягкие сапоги («ичиги» — услужливо подсказал мне голос в голове), и, как тут уже принято, на нём было нацеплено штук десять халатов разной расцветки и размера, а сверху — синий суконный кафтан, что-то типа пальто без воротника. На поясе висели кожаные полоски, окованные бронзой, несколько ножей, пара мешочков, связка серебристых кружочков, две птичьи лапы и собачий хвост. Почему собачий? Да тощие псы, в количестве морд тридцати, кружащиеся вокруг наших лошадей, с намерением откусить кусочек лошадиной жопки или моей ноги, при виде этого мужика брызнули в стороны. Знали, наверное, что, если он поймает кого за хвост, тут же и оторвёт, и на пояс повесит.

— Ешкергей-баба! — мужик в халатах вцепился в Бабу Ягу, и потащил было её в шатёр, но тут увидел меня. И застыл. Да я представляю: стоит чучело, с головы до ног в бинтах и кровавых пятнах, глаза только видны, да губы, похожие на кусок мяса. И глаза-то больше похожи на бараньи почки, в которые кто-то вставил по угольку.

— Аа-а-а! — спрятался мужик за Ягу. — Думербей-гызы!

Ей-богу, не уразумела ни слова. И наверняка слова были совсем другие, просто мне сквозь бинты, да с непривычки слышалось нечто невразумительное.

— Да не демон это убиенных душ, не демон, — погладила бабка хана по шапке на собольем меху. — Дева это.

— Аа-а, зенсчин, — сказал хан. — Пошёл вон, зенсчин, в зенчские кибитки!

И тут я увидела, что из шатров-то одни мужские лица высовываются. А чуть поодаль стоит стадо кибиток — вроде как телег с кузовом, откуда молча глядят женщины и мелкие ребячьи рожицы.

— Щас! — я вырвала из рук первого попавшегося басурманина кривое копьецо и метнула его, куда глаза глядят. Копьецо оказалось летучим, и метров через тридцать вонзилось в круглый маленький щит, обод которого поправлял печенег. Щит раскололся, а металлическая чашка-умбон отвалилась от щита и бахнулась в пыль.

— Уйиии! — возмутился владелец щита. — Сейчас убью!

Но потом поднял глаза, узрел меня, сказал что-то про «думербей-гызы» и упал в обморок. Трюк с копьём, давно отработанный мной в клубе истфеха, сработал:

— Боец-баба! — одобрительно сказал хан.

— Дочь Ильи Муромца, — Яга раскрыла моё инкогнито, даже не подумав спросить: а оно мне надо?

Шаманский ребенок подошёл ко мне и погладил колено.

— Чего надо? — спросила я неласково. Он промолчал, только кивнул, улыбнулся, и пошёл к моей лошади: отпустил стремена, почистил уздечку от пены…

— Поздравляю, — желчно прокомментировала Баба Яга, — теперь у тебя тоже есть нахлебник. Стремянной, или как там? Мальчик на побегушках.

— Да мне не надо!

— А он тебя выбрал. Надо было быть поумнее, и не разговаривать с ним, а сделать вид, что не заметила. Хотя вряд ли помогло. Кийну, знаешь ли, не отказывают. А то проснёшься как-нибудь с собственной пуховой кроватке с обглоданным до костей лицом, или дом сгорит, или скотину мор покосит… Теперь уж терпи! А сейчас иди вон, в воинский шатёр, куда тебе хан тычет, а у меня свои дела тут.

Бабка ушла, а я, оставив лошадь на попечение кийну без имени, пошла в шатёр, где сидели уже штук пятнадцать голых по пояс волосатых и чёрных от немытости печенегов. Некоторые, правда, носили меховые жилетки на голое тело. Они пили простоквашу, громко хвастались подвигами — это и без слов понятно было, и ели баранье недожаренное мясо, отрезая его у самых губ кривыми ножами.

— Здоров, мужики! — пришлось подождать у входа, выслушивая надоевшее уже заклинание про «думербей-гызы». Пометавшись и поподвывав, храбрые кочевники успокоились, и показали мне, куда сесть. Один поделился шапкой, второй — меховой жилеткой, третий презентовал короткие, до середины икры штаны болотного цвета, четвертый — кинул наборной пояс, а самый старый, заросший даже и на спине седым кудрявым мехом, протянул кинжал — такой же острый и кривой, как и у всех.

— Сына кинжал отдал. Не с нами сын его, — пояснил мне самый молодой и, видно, самый образованный печенег в чёрной жилетке из дикого меха. Я уже даже начала понимать их странный говор. Или мне просто казалось. Сидели мы долго: мне налили кислого молока с острым запахом шерсти, самый молодой резал на полоски мясо, чтобы я могла глотать его, не жуя, все хотели услышать мою историю великой битвы с Ильи Муромцем и чудесного спасения, а я, делая вид, что ем, пыталась как-то отовраться. Печенеги, видя, что дело не идёт, сгоняли куда-то и притащили три бурдюка с вином, которое пахло хуже, чем уксус. Я тщательно жевала баранину без хлеба, а они начали употреблять содержимое бурдюков — да и по выражениям лиц было видно, что там уксус, а не вино. Не пил только самый молодой печенег, который смотрел на меня восторженными глазами.

— Эй, ау! Лицо попроще! У меня уже есть один подросток, который навязался в попутчики, кийну этот ваш. Если ты намыливаешься сказать мне, что тоже хочешь в команду — притормози. У меня не благотворительный фонд, и не школа для супергероев.

Печенеги замерли.

— Кийну? — одними губами спросил старик, который подарил мне нож.

— Ну да, лисий сын, — ответила я.

— Не только лисий, — зашептал мне на ухо молодой переводчик, — это и старика Алтынбека сын. Так уж вышло. Вслух об этом не говорят, но старику — горе, хотя сына он любит.

— С тобой поеду, гызы, — неласково сказал старик и начал одеваться. — Тебе в дороге охрана понадобится, крепкая рука, верный глаз. Я хоть и старый уже, но хороший воин, и стреляю лучше всех в стойбище.

— Да, да, — загудели печенеги, которых уже набилось в шатёр человек двадцать. Алтынбек — хороший всадник, тысячным был у прошлого хана.

— Хорошо, Алтынбек, пошли со мной. И ты иди, не знаю, как тебя, — великодушно махнула я рукой молодому печенегу.

— Уиии! — воскликнул тот. Мне было уже всё равно: я обрастала компанией, как баран — шерстью. Тем проще будет слинять от них, когда придёт время возвращаться домой, куда уже очень хотелось попасть. Душ, бургер из Кинга, кофе горячий… Поспать в кровати и поездить на метро, а не на лошади. Простынка чистая…

— Поляница! — снаружи раздался голос Бабы Яги, этично не входящей в мужской шатёр. — Выходи!

Я вышла.

— Ну, что, как роды?

Бабка скривилась:

— Родила царица в ночь дочку, дочь и снова дочь…

— Да неужели тройню? — восхитилась я.

— Тройню. Очень плохое тут предзнаменование, да ещё и девочки. Хан с досады все усишки себе вырвал, жену из дома выгнал…

— Вот гад!

— Да. Дал ей двух лошадей, кибитку, одежду и украшения отдал, дочек трёх, корову молочную — и выгнал.

— И куда ж она теперь? — меня осенило. — Ой, только не говори, что…

— Да. Она едет с нами.

Я хотела было ругнуться, да баранина, невовремя напомнившая о себе, полезла вверх по пищеводу.

Говоря попросту, меня стошнило.

Глава 4. Инвалидная команда им. И. Муромца

Вы вообще представляете себе, что такое — путешествовать во главе обоза? Бродячего цирка? Команды калек и нищих? А я себе отлично это представляю. Первой едет на своей коняшке Баба Яга, издали похожая на белое гнездо очень неряшливой птицы. За ней — подросток-печенег, немытый и откровенно пованивающий. Я почему знаю — еду следующей. Бинты засохли, и превратились в твёрдый кокон, который натирает в паху, подмышках и на шее, но снять я его не могу — едем до первой реки, чтобы размочить. За мной тащится кийну на козле — я не вру, это правда козёл: огромный, ростом с пони, лохматый и очень похожий на чёрта. Потом — кибитка с женой хана и её тремя новорожденными дочерями, за ней — корова и две худосочные собаки, и замыкает этот караван дед-стрелок, который не выпускает из рук сделанный из коровьих рогов лук всадника. В зубах — стрела, в глазах — огонь. Тетива натянута, и я боюсь, ему придётся часто их менять: или лопнет, или ослабнет.

— Тынагыргы-ы-ы-ы-ы-н, — неожиданно затягивает песню кийну, на языке, который не похож ни на какой другой, но я каким-то образом понимаю, что, во-первых, в ней поётся о девушке, прекрасной, как рассвет, а, во-вторых, это точно не я.

— Тынагыргы-ы-ы-ы-н… — закончил кийну, и тут же начал другую песню:

— Волкытвэннок лилинэйыт ынкъам тапкыръэтъеквын виилыркыт…

— О чём воет этот недоносок, — из кибитки высунулась острая мордочка жены вождя. Бывшей.

— Он поёт о тихом крае, где реки намывают длинные песчаные косы, а сопки такие же синие, как небо, — неожиданно для себя ответила я. Кийну поперхнулся, но справился, и продолжил петь.

— Ты выдумываешь! Все знают, что кийну не умеют говорить, — сказала вождинка. — И этот тоже. Ты не можешь знать его языка, потому что такого языка нет!

И спряталась за занавеску. Я про себя поругала дуру, потому что кийну явно всё понял, замолчал, засопел. Кому приятно, когда о тебе гадости говорят.

— Эй, ты, баба на возу! — окликнула я.

— Чего тебе? — она снова высунула острое личико.

— Хочешь ехать с нами — веди себя прилично. Тебя звать-то как?

— Орон.

— А фамилия?

— Так меня муж выгнал, какая фамилия теперь у меня? Никакой. Вот придумай мне фамилию, как хан нашего клана, буду с фамилией!

— И прямо примешь всякую?

— Конечно. Закон так велит.

— А хорошо, — развеселилась я. — Будешь ты теперь Кийну. Орон Кийну, а? Звучит!

— Да ты что?! Да как ты…! — она разозлилась не на шутку, но потом вспомнила про закон и утихомирилась, только из-за занавески долго не вылезала и молчала. То ли дулась, то ли детей кормила, то ли спала. Мне было не до этого: проклятые бинты зудели в таких местах, что и сказать нельзя. И потому очень вовремя невдалеке блеснула вода: река — не река, а глубокий ручей. Дождавшись, пока отряд поставит поить коней, я плюхнулась ниже по течению и легла брёвнышком. Вода, холодная и прозрачная, перекатывалась через меня волнами: часть попадала на лицо (и я умылась), часть — в рот (и я напилась, хотя иногда в рот попадала солома с конских морд), но большая часть воды впиталась в бинты. Баба Яга предусмотрительно поставила кибитку так, чтобы перегородить вид на распадающиеся бело-кровавые тряпки. Реально, распадающиеся: они просто таяли в ручье, как сахарная вата под дождём, безо всякого осадка.

И это означает, что спустя минут пять я лежала в воде абсолютно голая.

И тело было не моё.

Это было крепкое, ширококостное тело девушки моего возраста, всё исполосованное старыми шрамами — тонкими и белыми, или розовыми и толстыми. Эти напоминали мне лиловых червей, который вытянули и заморозили. Или сварку на каком-то особом металле. Шрамы сплетались в редкую сетку, перемежаемые чем-то вроде ожогов: дыр от стрел и копий, как я поняла. Колено уже сдулось. Я погладила кожу на животе: она была гладкой и даже какой-то бархатной. Волосы и вправду были короткими, но не ёжиком, а, скорее стрижкой «паж», что вполне разумно, если носишь шлем. Но на затылке была косица толщиной в палец, доходящая до лопаток. Зачем?

Пальцы были в мозолях, но это не привыкать — от меча, ножа и копья. На указательном и безымянном пальцах правой руки, на внутренней стороне, мозоли напоминали пуговицы — твёрдые, большие. Значит, и луком я не пренебрегала. Широкие запястья и бугры мышц над ключицами — таскала тяжести. Сбитые локти — щитовой бой. А Полина-то эта, как и я, не пренебрегала тренировками. И всё равно ей крепко доставалось: я обнаружила шрамы даже под пятками, и сразу пришло воспоминание — Полина прыгает с амбара на коня, промахивается, ударяется пятками об землю, и рвёт сухожилия… Кто-то взрослый берет её на руки, даёт пожевать головку мака, а когда она проваливается в сон, режет и сшивает порванные жилы. Жуть.

— Яга, а Яга! — позвала я.

— Чегось?

— Принеси мне одежду, что ли…

— Нет. Сначала вымоем тебя.

Бабка тащит горшок с глиной зелёного цвета и второй, с пеплом. И я мою пеплом голову, а глиной — всё остальное тело. Оно пенится как хорошее мыло и пахнет оливками. Откуда здесь оливки? Это же Россия. Хотя там же новгородские ушкуйники как раз в это время ходили торговать в Царьград, Готланд и Умбрию. Или ушкуйники грабили, а ходили торговать купцы? Не помню. И вода такая холодная, брррр!

— Бррр! — я выскочила на берег и с ужасом увидела, как подросток-половец стирает той же глиной мои печенежские портки. А я как бы без ничего.

— Яга-а-а!

— Не ори, — старуха накинула на меня странную одёжку, которая представляла собой медвежью шкуру, сшитую наподобие ночнушки в пол, только без рукавов. Зато с капюшоном. Мягонько и тепло.

— Ты только не засыпай, — предупредила бабка, — а если заснёшь — капюшон не надевай.

Я даже не стала спрашивать, почему. Мало ли, какие тут есть приметы. Но мне больше хотелось есть, потому что баранина меня покинула, и живот страшно урчал.

— А малину мне можно есть?

— Сколько угодно, — засмеялась бабка. Похоже, я пошутила, но сама этой шутки не поняла.

…В лесу было здорово: будто я снова в библиотеке — тишина, никаких людей, много деревьев. И малина здесь была огромная, сладкая. Я её жрала горстями: не ела, а именно жрала, будто никогда ничего вкуснее не ела. Облизывала губы, пальцы и снова трескала. Может, в ней были червяки и клопы — не заметила. А потом я объелась, и очень захотелось поспать.

— И что со мной случится? — подумала я. — Ну потеряют меня мои спутники, ну побегают-поищут. Найдут же в итоге.

Натянув на голову тёплый пушистый капюшон, я втянула руки в дырки для рукавов, подогнула ноги, и оказалась в большом меховом коконе. Очень уютно! Потому и заснула почти моментально. А проснулась, наверное, через час: солнце почти не поменяло своего положения на небе, но выспалась — на сто лет вперёд! Вот она, прелесть богатырства. Я сладко потянулась, раскинув руки и ноги, и поняла, что опять проголодалась. И надо же: в двух шагах от меня стояло дерево с дуплом, в котором было килограммов сто мёда. Мёд висел на стволе, стекал с ветвей, он вываливался из дупла как большой золотой шар. Честное слово, пчёлам столько не надо! Не убудет от них. И я подошла к дереву.

Пчёлы жужжали, но не кусали:

— Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь, — промурлыкала я про себя, и запустила в улей всю пятерню. Ухватила ломоть сот и откусила огромный кусок. Божественный вкус! Мням! И пчёлы мирные такие: жужжат, но не кусают… Я доела соты, и облизала руку чуть не до локтя, каждый палец, каждый ногото… когото… коготь? Коготь? Да не коготь, а когтище! Длинные и чёрные, они загибались дугой, и были такими острыми, что ими можно было шить армейские сапоги из кожи с жо… бедра дракона! Аа-а-а-а!

— Рры-ы-ы-ы! — вырвалось из моей глотки, и я поняла, что попала. Мало, что ли, смотрела фильмов про оборотней? Тихо прокравшись к ручью, я нашла заводь, и посмотрела. Точно: длинное чёрное рыло, круглые ушки, маленькие подслеповатые глазки… Медведь. Я — медведь. Посмотрела вниз и даже потрогала: ага, медведь-самец. Наверное, это хорошо.

— Ты придурок? — у соседней ёлки стояла большая бурая медведица, за спиной которой прятались два медвежонка. — Ты совсем с ума спятил, детское кафе разорять?

— Я тут новенький, — проблеяла я, судорожно вспоминая, кто в медвежьей семье главный, папа или мама.

— Всыпь ему, мать, — пробасил медвежонок покрупнее, — наваляй по самую мякотку.

— Ага, мам, побей чужого дядьку! Он ещё и малину всю объел с моего куста! — наябедничал медвежонок поменьше.

— Ну да, — обиделась я на зверят, — и кашу вашу съел, и стул с места сдвинул, и кровать сломал.

— Слышь, ты, урод, — ощерилась медведица, — если ты будешь вспоминать при мне историю из моего же детства, я тебя вообще ошкурю.

Она начала угрожающе наступать на меня, с каждым шагом рыча всё громче:

— Это МОЮ кашу съела девчонка. Это МОЙ стульчик сломала. Это МОЮ кроватку помяла!

— Но в сказке медвежонка звали Мишуткой, — попыталась оправдаться я, отступая к ближайшей сосне.

— Родители автора попросили использовать псевдонимы, олух! — прорычала медведица. Я закрыла лапами глаза и приготовилась к немедленному ошкуриванию. Но меня спасли.

— Авдотья Михална, Авдотья Михална, будь добра, не серчай на дурачка, — проворковал рядом знакомый голос Бабы Яги. — Он в медвежьем обличье часа как два обретается, в наказание за глупость свою. Не казни, дай помучиться естественным образом.

Я открыла глаза. Медведица стояла вплотную ко мне и обнюхивала мою морду. А потом хмыкнула, и сказала:

— Да ладно. Шуткую я. Он уж, никак, того… обмочился.

Медвежата обидно захохотали. Баба Яга поклонилась медведице, и та, упав на четвереньки, ушла, вихляя задом, а за ней вприпрыжку убежали медвежата.

— Ну, и? Говорила же я — не надевать капюшон? Говорила. Говорила не засыпать в шкуре? Говорила. А ты что?

Я развела лапами.

— Теперь тебе дня три ходить в таком обличье, как бы не неделю! А кормить тебя? А везти на чём? А объяснять всем, кто ты?

Бабка сердилась, а я, конечно, молчала: во-первых, говорить разучилась по-человечьи, а во-вторых, она была кругом права.

— Ы, — ответила я.

— Понятное дело, «ы»! Делы как сажи белы, — Яга взяла меня за загривок, пригнула к земле:

— Ходи на всех лапах, а то пятки сотрёшь.

И ещё полчаса мы потратили на то, чтобы научить меня ходить как медведь. В животе опять заурчало, но Яга запретила мне есть мёд и малину, так что я разворошила муравейник, съела горсти две кислых муравьёв, но оголодала ещё больше. Бабка подошла к болотцу неподалёку, прищурилась, и резко выдернула какое-то растение. Сверху оно было похоже на петрушку, а внизу — на длинные белые луковицы.

— Это поповник, ешь! Сама нарвёшь, сколько хочешь.

А что делать? Я и ела. Ещё набрела на заросли аира, знакомого по учебнику биологии, налопалась и его. Живот раздуло, в нём забурчало, и начало неудержимо клонить ко сну.

— Фигу тебе, спать наладилась! Вставай и пошли! — бабка потянула меня за загривок и выволокла на дорогу. Спустя некоторое время показался наш обоз. О, как же все всполошились! Дед-лучник взял оружие наизготовку, ханская жена визжала, дети орали, басурманский молокосос спрятался за лошадь, и только кийну белозубо расхохотался. Через шкуру он видел, что ли?

Я поднялась на задние лапы (дед натянул тетиву, целы мне в сердце), поклонилась и начала приплясывать, чтобы показать, что дурных намерений у меня нет. Яга тем временем вкратце пересказала мои приключения, что вызвало дикий хохот у всех, кроме, опять же, кийну. Он подошёл ко мне, щуря узкие глаза, погладил по голове и что-то пробормотал ан своём странном языке. Удивительно, но я его поняла!

Он сказал:

— Не бойся, царица. Я рядом.

Царица? Это что ещё за бред? Ой, как мне захотелось домо-о-о-ой! К маме, к кофе, к компьютеру, к книжечкам моим родным, родненьким! Никаких цариц. Никаких богатырш. Никаких Муромцев, Поповичей и Баб Яг… Бабов Ягов? Ягей?

— Да забей ты. Тут у всех с грамотностью не очень, так что не старайся.

А это кто сказал?!

— Да я, — на меня ласково и несколько жалостливо, как на тупицу, смотрела моя собственная лошадь.

— И если ты думаешь, что я тебя теперь повезу, — так нет. Пешком иди, мохноногая. Торопись-беги, — повернулась задом и пренебрежительно махнула хвостом.

— Ты теперь понимаешь язык всех живых существ, — утешающе сказал кийну, — как и я. Только отвечать не можешь. Как и я. Но с тобой мы поболтаем обязательно. Только козлу не верь — он враль и злой насмешник. Вечно гадости говорит…

Я села на дорогу, обхватила лапами голову и закачалась из стороны в сторону, подвывая, как от нестерпимой боли: за что мне это? Но рассиживаться долго не дали:

— В седло! — скомандовала Баба Яга. Она привязала мою лошадку к луке своего седла, и теперь стала, вроде как, главной. Я, опустившись на четыре лапы, брела рядом с козлом кийну: тот рассказывал мне какие-то побасенки и истории из своей недолгой жизни, видно, хотел выговориться за всё время словесного воздержания. Я его не слушала: во-первых, сразу намяла лапы. Во-вторых, очень хотелось в кустики — каждые пять минут, в чём был виноват аир. Я задерживала караван, чем очень всех злила. В-третьих, хотелось спать и есть, а шкура моя покрылась толстым слоем пыли, и с каждым шагом я всё больше хотела в душ, баню, речку или озеро. Кийну щебетал и щебетал, козёл иногда отпускал злобные реплики, не хуже интернет-тролля, а ханская жена, высунувшись из кибитки, смотрела на меня во все глаза. Один раз попыталась ткнуть пальцем в нос, но я так оскалилась, что больше она не пыталась. Алтынбек один раз подъехал, помял шкуру, высказался в том роде, что летний медведь — плохой мех, тощее мясо, — и уехал обратно в арьергард.

Начало смеркаться. Я была близка к тому, чтобы взбеситься окончательно, но тут мы выехали на берег озера.

— Всем стоять! — раздался детский голос откуда-то из травы, примерно на уровне моего колена… ну, когда я была человеком. — Стоять, бояться, деньги отдавать!

— А если нет денег? — коварно спросила Баба Яга.

— Э-э-э, гаджо, кого ты хочешь надуть?! — трава раздвинулась, и на дорогу выступил обладатель голоса. Черноволосый, кудрявый, в красной рубахе, широких штанах, заправленных в хромовые сапоги, с гитарой за спиной и здоровенным золотым кольцом в ухе. Очень похож на киношного цыгана из моего мира. Вот только росточком — в полметра, не выше. Да во лбу — крохотные рожки, да сзади дорожную пыль нервно бьёт тонкий хвостик с кисточкой на конце.

— Не свезло, — крякнула Баба Яга. — Напоролись-таки на мурмолок.

Глава 5. Русалкина честь: ни выпить, ни съесть

В моём мире «мурмолка» — это средневековая русская шапчонка. Простая. Под шлем надеть, или быстро нацепить, чтобы за хлебом сбегать. А тут, видно, это что-то другое… Опять же, цыгане у нас — просто люди, со своим языком и манерами, но люди же, не черти.

— Кто это тут «мурмолка», а? — чертёнок с гитарой взбеленился. — Кэлдэрары мы! Древний народ, древнее самих гор!

Кэлдэрары! Точно! Румынские рома. В переводе — «котельщики», то есть те, кто чинит и клепает котлы. Или, может, потому, что кэлдэрары варили свою еду в огромных котлах — на весь табор, и возили с собой эти древние котлы чуть ли не столетиями, и были они у них и кухней, и медицинским учреждением, и акушерской помощью, и похорошшым бюро, и чего там только не придумаешь. Говорят, в котлах кэлдэрары парили больных детей, прогревали их, после чего дети никогда не болели, но я думаю, что это всё чепуха и просто россказни каких-то любителей хоррора в стиле Стивена Кинга. Кем бы ни были кэлдэрары в нашем мире (моём, то есть, нормальном мире), но совершенно точно — не чертями. Я бы поверила в вампиров ещё, или оборотней, но это…

— Не кричи, котельщик, я тебя знаю, — осадила чертёнка Баба Яга. — Тебя как звать, и кто послал?

— Сэрвом кличут, — послушно ответил тот. — А послал меня барон наш, Заргар Шоколад, чтобы я, значит, дань с торгового каравана взял.

— Ты торговцев где видишь? — спросила бабка ласково. — Ослеп совсем, ром? Где товары? Где вьюки?

— А вот в кибитке что?! Рома не проведёшь!

— Этим мы с тобой с радостью поделимся. Как тебя там… Орара? Озера? Оруля? Вылезь-ка, красавица!

Из кибитки высунулась ханская жена:

— Орон! Меня звать Орон!

Я высунула нос из-за кибитки, а с другой стороны высунулся козёл: любопытно же. Не знаю, что увидел рогатый, а я заметила, с каким восторгом пялится чёрт на ханскую жену.

— И что это вы хотите у меня забрать, чтобы отдать? Детей, что ли, а? — скандалила Орон.

— Красивая, и характер хороший, — прошептал чёрт. И добавил:

— А детей-то много?

— Трое, чёрт лохматый! Дочки все, да ещё и близнецы! — зарыдала Орон и улезла в кибитку.

— Ух ты, — восторженно присвистнул чёрт, — сразу по трое рожает! Да ещё и девчонок! Да я с такой женой сразу бы богатым стал! Ну не сразу, лет через пятнадцать-двадцать, но что кэлдэрару двадцать лет?

— Так я за тебя и вышла, — прокричала Орон из-за занавески, — от горшка — два вершка, рога, хвост, да детский понос!

Я даже присела, так грубо это прозвучало, но Сэрв хмыкнул, достал гитару, сыграл несколько аккордов, и вокруг него завертелось пыльное облако. А когда оно улеглось, перед нами стоял смуглый красавец вполне человеческого роста, даже повыше среднего: чёрные кудри — волнами, глаза — как агаты, стройный, гибкий… даже я залюбовалась.

— А теперь выйдешь, красавица? — и пальцами прищёлкнул. — Монисто подарю, если посмотришь!

Жадная Орон выглянула из кибитки, и мгновенно зарделась: вот уж точно она таких парней не видела у себя в стойбище. Чёрт обманывать не стал — достал из воздуха связку монеток, нанизанных на цепочку, кинул в направлении кибитки. Цепкая девичья ручонка метнулась в воздухе и поймала ожерелье.

— Ах, — восхитился Сэрв, — ловка, как гадалка, быстра, как базарная умелица! Наша девка! Моей будет! Так согласна?

Орон кивнула.

— Дурища, спроси, сколько у него ещё жён есть! — всплеснула бабка руками.

— А какая разница? — спросила Орон. — У моего мужа я восемнадцатой была. Это он врал всем, что четвёртой. Он же с женой как разводился — сразу новую брал, но и старую оставлял. А здесь… ну, какая, чёрт? Какой женой я у тебя буду?

— Третьей, — улыбнулся Сэрв, — а с девчонками коль приходишь, станешь первой — у моих первых жён детей нет ещё. Главной станешь у моего очага, так-то.

Меня немного затошнило: то ли от аира, то ли от простоты, с какой жители этого мира решали свои семейные проблемы. Людей продавали и покупали, дарили и выменивали, жизнь ценилась в миску похлёбки из проросшей пшеницы, а смерть принималась так же легко, как насморк… Да как так-то?

— Эй, кийну, а сколько у человека жизней?

Полулис наклонился ко мне с козла и посмотрел как на сумасшедшую:

— Одна.

— А почему вы смерти не боитесь?

— А чего её бояться? Пока я жив — её нет, она придёт — меня не будет. Мы не встретимся никогда. Разве что на краткий миг. Но, говорят, она такая красотка, что не жалко и обняться с ней. Для женщин, понятно, — красавец. Высокий, светловолосый, глаза цвета неба, руки мягкие, голос добрый… Подарит тебе ромашку, да и всё. Превратится душа твоя в пташку и улетит высоко-высоко. Или в искорку. Или в травинку.

— Фу! Нет, я уж лучше подольше поживу… — пока болтала с кийну, чуть не пропустила важный момент: бабка о чём-то договаривалась с чёртом. То есть с кэлдэраром. Хотя наши кэлдэрары — это совсем не то, что тут. Хотя немного похожи. Хотя и не совсем. Запуталась я! Надо послушать, о чём они говорят. Я навострила круглое пушистое ухо: медведи только видят плохо, а слышат очень хорошо. Надеюсь, бабка затребовала за скандальную Орон выкуп…

— А завтра с утра и двинемся в путь, — вещал Сэрв-чёрт. — Как раз время собраться будет.

Куда это он собрался собираться? Не с нами же?!

Яга кивнула:

— Жён своих в кибитку посади, сам верхами поедешь.

Аа-а-а, нет! Наш караван пополнится ещё тремя недотыкомками! А зачем кэлдэрару с нами? Бабка продолжила:

— И вот как доедем до Усть-Соколинска, ты вбок возьмёшь, там через десять вёрст пастбища ничейные. Вот табор и ставь.

— Да, давно я о своём таборе-то мечтал, — промурлыкал Сэрв, закинул гитару за спину, и кивнул. — И раз вы мечту мою приблизили, то окажу вам наше кэлдэрарское гостеприимство: раскинете шатры между табором и озером. Вечером у костра споём, поедим жареного мяска да вина выпьем. Утром — в путь.

Мяска! Мяска! Жрать!!! О, как же я была голодна, а тут ещё чёрт этот растравил меня мыслями о еде! И еле сдерживаясь, я потрусила вслед за головными всадниками, думая только о том, как буду обгладывать чью-то кость или мосол. Рррр….

У озера и вправду раскинулся табор. Большой! Цыганок в цветастых юбках сновало не менье сотни, везде бегали голые смуглые дети, подростки предлагали погадать (всем, кроме меня). Цыгане в ярких рубашках и кожаных жилетках стояли, похлопывая по голенищам сапог кнутовищами. Невдалеке паслись кони — тоже голов сорок, не меньше, и наверняка все — краденые. Ночь спустилась быстро, и в центре табора уже горел большой костёр. Нам представили Заргару, барону табора, и он одобрил и Орон, и её дочек, а меня долго трепал по загривку и уговаривал сплясать: пришлось подчиниться.

Когда все уже изрядно напились, я спустилась к озеру и присела на брёвнышко. Несмотря на солидный кус мяса в желудке, живот всё так же подводило от голода, и надо было хотя бы попить, чтобы утихомирить это ощущение. Спустившись к самому обрезу воды, я было опустила в воду лапу — не умею я лакать, ну! — и замерла, услышав голоса. Говорили голоса с присвистом и шипением.

— Когда-с-с-с заснут-с-с-с-с?

— С-с-с-коро-с-с-с…

На плававшем у берега бревне сидели две девицы из табора. На обеих были только юбки, и они занимались тем, что расчёсывали свои волосы. У той, что сидела ко мне лицом, был гребень из голубого стекла, который мягко отблескивал в лучах луны. Лицо девушки было так прекрасно, как могут быть только мадонны Рафаэля. У второй гребень был попроще, деревянный. Сидела она ко мне спиной, и лица было не видно. Расчесав роскошную чёрную гриву волос, девушка перекинула её наперёд, и стала плести косу: и тут я с ужасом увидела, что спины у неё нет вовсе! Дырка, в которой виднеется чёрный позвоночник, да зелёные небьющиеся лёгкие, почти уже сгнившие, прилипшие к потрескавшимся рёбрам.

— Дай с-с-свой гребень-с-с-с, -сказала полоспинная другой, красивой. Та протянула стеклянный гребень, и как только выпустила его из рук, как сразу кожа на её лице пошла пятнами и трещинами, облезла, обнажив кости черепа, губы вздулись и вздёрнулись, и я увидела, как по жёлтым зубам пробежала длинная серая сколопендра. У второй же наоборот: кожа на спине затянула дыру, порозовела, стала атласной и сияющей.

— Доставим четверых Водяному царю — бабу с детишками — получим второй гребень-с-с-с-с, — сказала первая, уже не такая красивая, как пару минут назад. Я даже забыла, как пить. То есть, они хотят утопить дурочку-Орон и её малышек, которых я даже не видела, чтобы оставаться красивыми и топить случайных путников? Этак людей на земле не останется, с такими замашками! Что делать с утоплениицами — а это были именно они, я точно знала, читала в детстве сказку про золотой гребень, — я не знала. Вы бы что сделали? Кинуться? Нырнут, и не видали их. Надо рассказать Яге! Дождавшись, пока цыганки-русалки нырнут в озеро, я со всех лап поспешила в табор. Там у костра сидел Сэрв-чёрт и баюкал двух малышек, а третью кормила Орон. Смотри ты, прямо идеальная семья! Только вот скоро четверо из пяти станут трупами, а пятый и живым никогда не был.

Бабка спала под кустом, положив под голову чьи-то сапоги. От сапог пованивало:

— Яга, вставай! — зашипела я. — Вставай, старая!

— Чего тебе? — бабка была спросонья, потому забыла, видно, что надо притворяться, мол, не понимает она моей речи. — Чего тебе не спится?

Пришлось шёпотом вкратце пересказывать разговор русалок. Яга до последнего мне не верила, пока я не додумалась упомянуть голубой гребень. Тут она нахмурилась, вскочила, топнула ногой со злости и полезла в седельную суму.

— Вот! — она достала большую склянку с серым порошком. — Пепел разрыв-травы. Не только железо рвёт, а и чары разрушает….

И как высыпала мне всю банку на спину!

— Эй! — шёпотом крикнула я. — Ты чего?

— Молчи, чучело! Нам твоя медвежесть теперь на руку. Беги по всему табору, по всем закоулкам, да аккуратно везде встряхивайся. Не сильно, чтоб порошка хватило, но тщательно. Потом ко мне придёшь, — и она высыпала остатки прямо на свою седую голову, а потом отряхнулась, как собака.

Опа! Сапоги, на которых так уютно почивала Яга, оказались кучкой сухого коровьего навоза. Вот, откуда дух-то! Смеясь по-медвежьи, я неуклюжим галопом промчалась по табору. Костры оказались потухшими сто лет назад пятнами пепла, цыганки — кучами прелого сена, цыгане — старыми сухими деревьями, кони — клочьями тумана, запутавшимися в траве, а пострелята — камнями, сложенными в кучки. Сэрва я оставила напоследок: встала перед костром, да как встряхнусь! От его кибитки остались только мокрые прутья древнего шалаша, от жён — два старых соломенных матраса, насквозь гнилых. Сам чёрт не изменился нисколько, как и Орон, и дети, да и костёр горел по-прежнему ярко. На шее у чёрта вместо огромного золотого креста, который я приметила ещё вечером, болталась чёрная палочка на конском волосе.

— Что за дьявол, моего папу?! — возмутился было Сэрв, но оглянулся вокруг и замолчал. Потом посмотрел на палочку и сдёрнул её с шеи:

— Обманули, люди! Меня, рома, обманули! Ай-вэй! Проклятые водяницы!

Баба Яга язвительно смотрела, как убивается цыган: и то — жён нет, табора нет, коня и того нет — стоит вместо него соломенное чучелко. Смолой намазанное. И штаны у цыгана в промежности, где он «скакал» на коняшке — тоже все в смоле. Хорошо, что чёрные — не так видно.

— Что, доигрался? Тебя Водяной царь, небось, послал путников заманить?

— Да нет же, нет, баба! — чуть не плакал чёрт. — Был тут табор, и барон был, я с детства помню!

— Сколько же лет ты тут, касатик? — спросила Баба Яга, прищурясь.

— Без малого двадцать, — прошептал Сэрв. — Двадцать лет я думал, что у меня есть семья, думал, что дом — полная чаша, а выходит — путников губил, а сам в мороке жил. Если бы не Орон…

Он посмотрел на ханскую жену — не вру! — с любовью. Когда успел влюбиться — не понимаю. И почему вообще чёрт влюбился? Дичь. Я поскребла задней лапой пузо, облизала когти и тщательно вычесала спину. Не в пепле же ходить, честное слово. А в озеро я не полезу даже за прямой билет домой.

Начали просыпаться и остальные мои спутники, только кийну не было: козёл пришёл, пуча жёлтые сатанинские глаза, а кийну не было.

— Он на охоту пошёл, — пояснил дед-басурманин. — Ему же тоже есть надо, а человеческую еду он не ест. Мышкует.

Ой, а я тоже не ела, получается, раз в животе урчит? Смотреть на остатки «пира» не хотелось, мало ли что я там съела. Хорошо, если просто тряпки, а не что похуже. Рыбу, опять же, я ловить не пойду. В темноте никаких растений не увижу. Как быть? Я отошла в кусты, чтобы не пугать остальных, занятых обсуждением событий, урчанием живота, и начала думать. Что едят медведи, кроме мёда и ягод? Муравьёв. Жуков. Мясо. Рыбу. Птицу, если добудут. По сказкам судя — репу и хлеб.

— Слышь, медведь, хочешь есть? — передо мной стоял абсолютно белый, даже какой-то светящийся, лис. Кийну.

— Хочу.

— Вопли твоего живота пугают мне добычу. Пошли, — помахивая хвостом и элегантно вышагивая тонкими ногами в чёрных чулках, кийну побежал вперёд. За ним следом ломилась я. И наконец мы вышли на небольшую полянку, посреди которой стояла избушка. От избушки вкусно пахло.

— Что это?

— Это дом моей матушки, медведь.

— Матушкаа-а-а, — позвал кийну. На пороге выросла высокая фигура красивой пожилой женщины с грустными светлыми глазами и двумя лисьими хвостами на оголовье.

— Матушка, тут медведь-девушка есть хочет, накорми её, пожалуйста…

Женщина молча кивнула, скрылась в домике и тут же вернулась с огромным горшком просяной каши. Никогда я не ела проса, а тут сразу его узнала. Может, потому, что у нас дома в углу стоял просяной веник, на котором долго-долго оставались зёрнышки? Я загребала кашу лапой из горшка, урчала и взвизгивала, а потом долго вылизывала крупинки между пальцев и остатки со дна. Знаете, какой у медведей длинный язык? Полметра, наверное.

— Спасибо, — сказала я. Женщина поняла, но ничего говорить не стала, просто повернулась и ушла. И горшок не забрала. И правильно: дождик вымоет.

— Отец, когда бросил её… в общем, она ушла сюда. И отрезала себе язык и хвост, чтобы разучиться обращаться в лису и говорить по-звериному. Она пришла в стойбище со мной на руках, и меня отец взял, а её прогнал снова. А она надеялась, что человеком он её не прогонит. С тех пор так и живёт тут. Три раза отец приходил просить прощения, когда понял, что натворил. Первый раз она облила его водой. Второй — осыпала горящими углями. Третий — затравила собаками. Каждый раз она меняет тропы сюда, но он всё равно находит. Хорошо, что не нашёл сейчас: в четвёртый раз она хочет напустить на него пчёл, а после такого не выживают.

— Ужас какой, — искренне ответила я.

— Да ладно. Нас, кийну, обычно топят в реке при рождении, а родителей высылают так далеко, как они смогут убежать за сутки: пересекут границу клана — их счастье, не успеют — застрелят из лука. Такие правила.

— Так ведь любовь…

— Какая может быть любовь в таком мире? — хмыкнул кийну. — Любовь — это для слабых телом, сильные — тела покупают и продают.

— Ерунда это всё, — я даже вскипела от возмущения. — Без любви и жить-то на свете незачем.

— Вот и мать моя так считала, и посмотри, что стало с ней. Хватит болтать, пошли уже, скоро рассвет…

Кийну пошёл вперед бодрой рысью, не оглядываясь. А я оглянулась: на крыльце стояла высокая светловолосая женщина и махала платком вслед белому лису. По щекам её текли слёзы. Или мне просто показалось в неверном лунном свете?

________________________________________________________________________________________________________

Не знаешь, что почитать, пока ждёшь проду? Рекомендую ознакомиться с бояркой, где бывшему успешному герою астрала приходится начинать в отсталом мире всё с самого начала из-за глупого спора с богами. Произведение Кирилла Танковского: "Капитан" (https://author.today/work/377849).

Глава 6. Караван приходит в Город Грехов

Медвежьи лапы не предназначены для долгих переходов по дороге. Подушечки пальцев потрескались и болели, ладошки саднили, пустой живот болтался туда-сюда как пустой верблюжий горб. И постоянно хотелось пить. И чего мне не сиделось в библиотеке? На кой-чёрт мне нужна была эта куртка? Пусть бы подавился ею гопник пучеглазый! Я оглянулась по сторонам: дед Алтынбек дрыхнет в седле, на коне, покрытом клочьями чёрной зимней шерсти, мерно трусит рядом с кибиткой чёрт в цыганском обличье и треплется с Орон, обиженный мальчишка-кийну уехал к Бабе Яге вперёд и что-то ей напевает, а она улыбается и кивает ему. А сзади обоза плетусь я, всё больше отставая от пегого хвоста басурманской лошади. И не крикнешь же, не позовёшь: и дети проснутся, заплачут, и лошади понесут.

И тут, на счастье, Яга подняла руку, как командир спецназа, мол, ша. Стоим. Все замерли. На ухо мне села цикада, и я бы её сожрала, но не успела:

— Город впереди, — тихо сказала Яга.

— Нету тут никакого города. Морок — да, не город, — тоном эксперта заявил Сэрв. — Я уж знаю.

— Ты двадцать лет с головешками горелыми обнимался, рыбу сырую ел, да водоросли. Молчи уж, — отрезала бабка. — Вижу, какой это город. Как знала: повстречаешь мурмолку — быть беде!

Только Сэрв попытался что-то возразить, как заговорил Алтынбек. И сказал всего два слова:

— Город Грехов.

Да ладно! Это мы шли, шли по Руси-матушке, и набрели на Син-сити?! И ка-ак сейчас выскочит из кустов Брюс Уиллис, да ка-ак треснет Мики Рурка по кумполу! Эй, а чего все приуныли-то?

Кийну подъехал на козле, зашептал мне:

— Плохой это город, очень плохой. Там каждый второй — убийца, каждый первый — вор. Есть там ничего нельзя — отравят, пить — нельзя. В простыне — иглы отравленные, коней сведут и продадут в ту же ночь. С кого — шкуру сдерут, да на тронную обивку пустят. Кого — на мясо освежуют, продадут местным людоедам. Мужиков покрепче отправят в каменоломни, старика со старухой наших — потешать публику в гладиаторском цирке… Ты поживёшь ещё, наверное. Будешь в клетке сидеть, народ веселить.

— А ты?

— А меня распнут, как противный всякому закону плод союза лисы и человека.

— Так давайте объедем этот город!

— Не всё так просто. У города этого нет места. Как и бродячий Город Света Авалон, как морской город Тир-на-Ногт, Город Грехов бродит с места на место. Если уж он перед тобой появился — всё. Можешь ехать в любую сторону, всё равно будешь приближаться к Городу, пока не въедешь внутрь. А там — ибо нож, либо яд, либо рабский рынок.

— И что, никак нельзя спастись?

— Да можно… Рассмешить надо местного правителя, Давиула. Но, видишь ли, он слеп и глух, а пищу ему разжёвывают и кладут в рот специально обученные рабы. Травятся, конечно, штук по сто в год, зато Давиул уже лет двести царствует.

— Да, задачка.

— Баба Яга, может, что придумает. Моя смекалка тут не работает. Да и боюсь я до ужаса.

А бабка, кажется, и вправду смекнула, что делать: мы недавно проезжали деревеньку одну, так Яга туда галопом Алтынбека отправила, отсыпав ему из мешочка знатно денежек. Ороново, небось, приданое. Потом кийну позвала, пошептались они, и он в лес побежал. Потом позвала Орон. Та всплакнула, но покорилась, ушла куда-то со своим цыганом. А ко мне бабка сама подошла.

— Удачно, — говорит, — что ты у нас давно не стриглась.

— Что за шутки, дама преклонного возраста? — ответила я, обидевшись.

— Никаких шуток. Видишь — речка.

— Ну вижу. Ручей.

— Пойди, вымойся очень тщательно, встряхнись, чтобы шкуру просушить, — и назад.

Делать больше вот сейчас нечего! Нас тащит в Город Грехов, а я мыться иду. Это зачем? Чтобы шкуру подороже продать, когда меня с неё снимут кривым охотничьим ножом, возможно даже заживо? Логично, что. И я, конечно, вымылась. Я плескалась и полоскалась, вымывая из себя пепел разрыв-травы, вонь русалочьего озера и пыль дорог. Я чистила уши и даже зубы, жуя палочку дикой яблони, найденной неподалёку. Я съела три больших птичьих яйца, наверное, лебединых. Если так — прошу простить, лебеди. Нашла мяту и натёрла ею подмышки. Всё, красотка!

Яга тоже оценила, велела мне присесть чистой попой на чистую травку, и намазала все подушечки лам барсучьим жиром из баночки, и велела сохнуть. Тем временем прискакал Алтынбек, везя какие-то тюки и шест с сотней ленточек на нём. Вернулись цыган и ханская жена. Но в каком виде?! Не знаю, как он уж там колдовал, только волосы Орон, и так чёрные, стали ещё чернее, губы заалели, на ней появилась пышная цветастая юбка и алая блузка, а на шее — штук двадцать монисто, под стать бесчисленным браслетам на руках. Ушла в лес степнячка, вернулась — ромала.

— Ай-нанэ-нанэ… — изумлённо прошептала Яга. — Ты, мурмолка, справился даже лучше, чем я думала. Ступай, поколдуй над девчонками.

И цыган послушно полез в кибитку. Вытащил оттуда спящих, запеленутых в тряпки новорожденных девочек, заплясал, забегал вокруг них с гитарой, пару раз крикнул гортанно: глядь! — вместо детей лежат на траве три брёвнышка с грубо вырезанными глазами и ртом. Чисто семейные идолы, домовые, что избу берегут. Орон их бережно подняла, и уложила в кибитку — глаза её были полны слёз, но она не плакала. Видно было, что Сэрв потратил кучу времени, чтобы навести такие густые дымные тени на это кукольное личико, так куда там плакать? Во все времена женщины душили в себе чувства, чтобы макияж не портить. И эта не была исключением.

Тем временем бабка с Алтынбеком разбирали тюки. В них оказались всякого сорта ткани: дорогой хорезмский шёлк (откуда я знаю-то?!), бархат скарлатный, то бишь — алый, синий, пурпурный, жёлтый и зелёный. Ситец в цветочек для рубах, синий сатин — для сарафанов, батист для белья да холсты для мешков. Тесьма всякого рода — мотками. И ленты, конечно, да ещё полведра бубенцов да колокольчиков, что гавкали друг на друга беспрестанно.

— Ну что, девица-поляница, пришло время принарядиться! — Баба Яга нахлобучила мне на голову видавший виды детский картуз, подпоясала красной верёвкой с кистями, а на шею платок повязала — пёстрый, яркий.

— Вот, теперь будешь ты у нас медведь балаганный, именем Потап.

— Так я же девушка!

— Ты вниз-то посмотри, девушка! Это ты внутри девушка, а снаружи — медведь молодой. Так что привыкай к картузу и имени…

— Баб, баб… Яга!

— Ну чего тебе?

— А почему балаганный?

— Потому что мы — бродячий балаган. И кибитка в поле чистом — это наш привычный дом. А так-то мы — таланты, но просты и доступны, перед всяким выступить готовы. Хоть спеть, хоть сплясать, хоть неприлично обозвать…

Я поперхнулась палочкой, которую жевала до сих пор:

— Так мы цирк, что ли?

— А что такое, по-твоему, цирк? — спросила Яга. Я ответить не успела. Подошедший Алтынбек дробно рассмеялся, обнажая мелкие жёлтые зубы и наставив на меня свою седую бородку, ответил на вопрос, как он думал, Яги:

— Цирк — это где гладиаторы друг друга мечами рубят, где их зверями травят, да где колесницы гоняют по кругу. А мы — балаган.

Интересное дело, а откуда в средневековой Руси — цирк? Гладиаторы там всякие? Точно, Город Грехов. Фоменковград. Лженаучбург.

— Ы-ы, — сказала я, демонстрируя понимание. Старшее поколение пошло обтягивать кибитку тряпками, мастерить коням попоны да плюмажи, рвать ткань на флаги и вешать их на палки, которые воткнули в кибитку как попало, наподобие китайского уличного театра. В тот момент, когда Алтынбек гримировался в Чингиз-хана, вернулся кийну. И привёл за собой стаю волков, которых бабка срочно отправила мыться, потом расчесала, побрызгала настойкой грецкого ореха, от чего они стали похожи на пятнистых собак, и нацепила на каждого цветной платочек. Волки поворчали, но кийну их быстро утихомирил. Сам он переоделся в костюм обычного деревенского пацана, если в местных деревнях носят плисовые шаровары в зелено-фиолетовую полоску, оранжевые жилетки, да турецкие тапки с вышивкой.

В целом вид мы производили дикий. Бабка собрала совещание:

— Ну что ж… Понятно, кто чем заниматься будет, зря воздух трепать не стану. Единственное, что надо сказать — дева наша, Полина, в медведе уже третьи сутки обретается, начинает в ней прорастать медвежья сущность, так что понапрасну не дразните.

— Ы-ы-ы, — согласилась я.

— Полина у нас танцует, я- на ложках играю, — бабка прищёлкнула двумя обычными липовыми ложками, которыми щи хлебают, как кастаньетами. — Надежды на неё у Давиула нет — медведь тихо танцует, что ж поделаешь. Вот разве Сэрв своими байками его развеселит, да кийну — песнями. Главное же нам — город насквозь пройти. Заходим в ворота северные. Выходим — в южные, заходим в западные — идём в восточные, и наоборот. Если же горох пройти не насквозь, а наискосок, останешься там навсегда. Запомнили?

— Да! Да! — загалдели Сэрв, Орон и Алтынбек, только мы с кийну и козлом многозначительно промолчали.

— И ещё: город стребует с нас свою дань. Какой она будет — никто не знает, Давиул скажет во время аудиенции. Но дань отдать надо, не спорить. Если не отдать, то от этого человека или предмета многие беды в мире приключиться могут.

— Человека? — ахнула я, а остальным, вроде, такое заявление и не в новинку было. Подумаешь, человека в жертву принесли, чепуха какая. Чик по горлу — и в колодец! Меня, конечно, никто не услышал. Баба Яга переодеваться не стала, она и так была весьма колоритна в своих чисто выстиранных обносках, а в целом мы стали напоминать беглецов из дома для скорбных головою. Психушки, то есть. И вот, укрепившись духом, мы двинулись по дороге в Город Грехов. То есть, это нам только так казалось: стоило сделать шаг, как город сам прыгнул нам навстречу и распахнул пасть ворот. Ни стражников, ни таможенников на воротах не было. Да и зачем бы?

Хотя нет: стоял там кто-то, в драной кольчуге, опираясь на кривое копьё.

— Хр-буль-буль, — промямлило существо, и я поняла, что это воин, причём русский, всадник. Да не простой, а княжеский. И плащ был когда-то бархатным, красным. И сапоги не коровьей шкуры — розового сафьяна. Только лицо обтянуто тёмно-серой кожей, да пальцы скелета, вцепившиеся в древко, страшно искалечены. «Зомби», — сразу узнала я.

— Умертвие! — взвизгнула Орон.

— Не-а, — Баба Яга наклонилась, щёлкнула по гнилым, выпяченным зубам, которых никак не хотели прикрывать узкие сухие губы. — Ходячий мертвец.

— Что совой об пень, что пнём по сове, — сказал Сэрв.

— Умертвие, мурмолка ты ходячая, это нетленный труп, который закопан в кургане или в склепе лежит, и ждёт своего часа. Пройдёт мимо путник, особливо ночью, а умертвие его манит, голосами да видениями разными зазывая, — начала ликбез Баба Яга. — В умертвия превращаются сильные колдуны, либо те, чью жизненную силу забрал какой-нибудь амулет, но на теле и остался. Он управляет трупом и не даёт ему портиться и стареть. Слышал байки про закопанный на сотню лет царевен, что не гнили, морщинами не покрывались, а были всё такими же прекрасными, как и в день смерти? Вот это оно. Ходячий же мертвец — простой человек, которого поднял колдун, либо дело несделанное, либо клятва нарушенная. И пока он эту клятву не исполнит, или у колдуна прощения не вымолит, будет по земле бродить. Тебе чего надо, полешка безглазая?

Мертвец перекособочился, достал из-за пазухи пергамент, перевязанный лентой и с сургучной печатью. На печати было имя какого-то князя, что ли — кусок скололся, а адресовано было великому князю Ярославу Мудрому и жене его Ингигерде.

— Эк, хватил! — бабка покачала головой. — Так уж не только Ярослав Владимирович преставился, так и сын его, Всеволод Ярославич. Сейчас престол русский у внука ярославова, Владимира Всеволодовича, прозванием «Мономах». Долгонько ж ты тут стоишь, болезный…

Зомби покивал, показывая, что его устроит, если пергамент доставят и Владимиру, и Мстиславу, и Роману, и Юрию — хоть кому-то рода княжеского.

— Видать, важное письмецо… — протянул Сэрв, пытаясь незаметно слямзить восковую печать. Оторвать не оторвал, но прочёл:

— «Князь Джерело». Ну и имечко! То ли студень из говяжьих мослов, то ли дыра в нужнике…

— У тебя ли лучше? — отбрила Яга. — Так и быть, доставлю письмецо твоё, горемыка.

Зомби подобрался, выпрямился и… зашагал рядом с нами, показывая, что Город Грехов ничего нам под его защитой не сделает. Ну да. Яга спорить не стала, просто махнула рукой на всё это безобразие. Я тоже как-то уже смирилась с тем, что наш отряд прирастает какими-то неприятными личностями. И, в конце концов, может, это нам поможет дойти до бабкиной избушки, куда мы так и не можем вернуться после акушерского похода? Нет, это здорово, что Яга приняла роды, только вот девчонки сейчас вынуждены лежать в виде чурочек деревянных, а их мать — изображать цыганку.

Город Грехов был шумным местечком. Здесь тусили абсолютно все возможные существа. Я читала как-то про перекрёсток миров, так вот это он и был. Бабка нас проинструктировала: шли мы не тихо — так сразу зарежут, а кричали и пели, звенели в колокольцы и бубенчики, кийну кувыркался в воздухе как шаолиньский монах, а цыгане наши сразу стали всем гадать и даже подрезали пару кошельков. Я рычала, раззявя пасть и надеясь, что там нет кариеса. Народ пугался и тыкал в меня отравленными копьями.

— Рррасступись! — прозвучал стальной командный голос, и из толпы, раздвинув её, точно ледокол, выступил бравый стражник с пятью своими клонами.

— Городской сержант и глава стражи мастер Фетюк! — отрекомендовал его какой-то мелкотравчатый шкет, похожий на эльфа, который последние лет триста занимается сбором мусора.

— Да! — рявкнул Фетюк. — Балаган устроили?!

— Нет… — пролепетала растерявшаяся Яга. — То есть, да. Балаган и есть. Лучший странствующий балаган, который вы только видели!

— Вас требует высокородный Давиул!

Чего-то быстро. Только в город вошли, а о нас уже прознали, и даже вызвали на ковёр. То ли кто-то здесь стучит, то ли Давиул этот не так-то прост, и отсутствие стражников на воротах объясняется, скажем, видеокамерами или какими-нибудь магическими шарами всевидения, вроде палантиров.

И мы поплелись за стражей, которая не столько следила за тем, чтобы не сбежали мы, сколько за тем, чтобы не похитили нас. Или у нас. Потому что первым право что-нибудь спереть или отжать имеет, конечно, высокородный Давиул. Я надеялась, что нас проведут во дворец, дадут вымыться в хрустальной ванне, накормят, расспросят, а потом убьют. Так во всех фантастических книгах пишут. Или бросят в темницу, расспросят, а потом убьют. В любом случае у меня хоть лапы отдохнули бы, но — нет! Бравый сержант Фетюк привёл нас не во дворец, не в пыточную и даже не в темницу.

Мы пришли на ярмарочную площадь. Площадь по периметру окружала железная стена метра четыре высотой, в центре стояли четыре столба со ступеньками: на одном — в нижней четверти, на втором — на второй, и так далее. В центре размещался столб повыше и потолще, с троном наверху. Чтобы забраться туда надо было взобраться по ступенькам первого столба, перепрыгнуть на второй, подняться там, снова прыгнуть, и так пока не допрыгаешь до нижнего бронзового кольца центрального столба. Там, цепляясь за кольца, надо было подняться на самый верх и усесться в кресло. Только ничего бы не вышло: кресло было уже занято. Я мало, что видела своими медвежьими глазками, но уразумела — наверху сидит сам Давиул, человек роста немалого, в золотых одеждах и короне. А внизу кипит ярмарка, на которую он смотрит зорким взглядом. Не представляю, как Давиул поднимается на такую высоту, если только отцом его не был царь обезьян Хануман. Человеку это не под силу.

Вот только Давиул не был человеком. И это я поняла минуты через две после того, как замолк последний бубенец на нашей повозке.

______________________________________________________________________ Не знаете, что почитать, пока ждёте проду? Рекомендую ознакомиться с бояркой, где бывшему успешному герою астрала приходится начинать в отсталом мире всё с самого начала из-за глупого спора с богами. Произведение Кирилла Танковского: "Капитан" (https://author.today/work/377849 ).