Наследница Эшфорд

Глава 1

Мне нужно убираться из этого крыла, пока меня не вывернуло на идеально чистый кафельный пол.

Я задержала дыхание, но это почти не помогло.

Воздух целительского крыла «Этерне» не имел ничего общего с исцелением в том виде, как его понимали обыватели. Он пах насильно согнанной плотью, мятежом против самой природы. Сладковатая, тошнотворная приторность регенерирующих зелий смешивалась с резким озоном от сплетенных заклинаний. К этому букету добавлялся неуловимый, медный душок паленого мяса и подгоревших нервов, который въелся в пористый камень стен и, казалось, стал неотъемлемой частью самой архитектуры этого места.

Здесь не лечили. Здесь приказывали телу забыть о смерти, и тело подчинялось, скрипя и ломаясь.

По обе стороны коридора за высокими стеклянными перегородками двигались целители. Их руки вспыхивали то белым, то голубоватым светом, когда они накладывали одно заклинание за другим. Где-то в глубине крыла раздался короткий, сдавленный крик, тут же оборвавшийся под действием успокаивающего плетения.

Я медленно пошла к выходу, опираясь ладонью о стену. Холодный камень приятно остужал кожу, хотя от прикосновения к нему пальцы почти сразу начали неметь. Левая нога всё ещё ныла после того, как Акесо вправила перелом и заставила кости срастись быстрее, чем те хотели.

— Дарсель, — голос пожилой женщины настиг меня уже у самого выхода, заставляя меня остановиться и оглянуться на нее.

Акесо шла ко мне, придерживая край тяжелого белого балахона. Её капюшон, обычно натянутый по самые брови, сейчас был откинут, открывая редкие седые волосы, собранные в тугой пучок. А на глазах, как всегда, лежала плотная белая ткань, скрывающая пустые глазницы.

Когда-то она была ведущей целительницей в той войне, о которой теперь слагали героические баллады. Там, в мясных жерновах сражений, она и ослепла. Я знала эту историю лишь в общих чертах. Акесо никогда не рассказывала подробностей, а я, усвоив жесткие законы этого места, никогда не спрашивала. В мире, где магия требовала эквивалентного обмена, выжившие не любят вспоминать, какую именно часть себя они оставили на поле боя.

— Я здесь, — тихо произнесла я.

Акесо остановилась передо мной и чуть повернула голову, словно могла видеть меня сквозь ткань.

Иногда я забывала, что она слепа. Акесо знала это крыло лучше любого зрячего целителя и могла пройти по нему ночью, не задев ни одной кушетки. Она различала шаги, дыхание, движение воздуха, изменение магического фона. Говорили, что после потери зрения её чувствительность к потокам жизни стала настолько высокой, что теперь она могла определить внутреннее кровотечение по одному лишь колебанию чужого ядра.

Я не знала, правда ли это. С Акесо вообще было трудно понять, где заканчиваются слухи и начинается невозможное.

Она протянула руку, и я взяла её, чтобы поддержать старуху, хотя та в опоре не нуждалась.

За три года она столько раз сшивала мои раны, стягивала разорванную плоть и останавливала кровь, что её прикосновение стало для меня единственным по-настоящему реальным в этом проклятом месте.

Но сейчас, когда её ладонь накрыла мою, я почувствовала, как она едва заметно поморщилась. Моя кожа была ледяной.

— Твоё тело крепче твоего ядра, Дарсель, — её голос звучал глухо, без лишних эмоций, но в этом сухом констатации факта слышалась усталость, накопленная за века чужих страданий.

Мне не хотелось слышать продолжение, я хотела просто уйти, спрятаться в своей комнате, но Акесо, конечно же, продолжила, не выпуская моей руки.

— Но плоть — не щит, девочка. Рано или поздно она начнет гнить изнутри от твоего жара. Яд твоей силы не знает границ. Я видела таких «героев», — продолжила она, и в её тоне прорезалась тихая, презрительная горечь. — Тех, кто считал свою силу даром, а не проклятием. Они не умирают в постели от старости, окруженные заботой. Они сгнивают заживо, их вены чернеют, а кровь превращается в кислоту, потому что не умеют вовремя отступить и признать свою слабость. Береги себя. Твое ядро горит так ярко, что скоро от тебя не останется даже пепла.

Она разжала пальцы. Дверь за моей спиной бесшумно отворилась по безмолвному велению её магии. Акесо коротко, почти незаметно кивнула, натянула капюшон, и ушла обратно к больным. А я осталась стоять в дверном проеме, чувствуя, как в груди разливается тяжелый, липкий груз. Не от её слов. А от осознания того, что единственная, кто желает мне добра в этом месте, — слепая старуха, которая сама не может исцелить себя.

Ночные коридоры «Этерне» тонули в полумраке. Магические факелы, заключенные в тяжелые кованые чаши, отбрасывали длинные, рваные тени. Эти тени вели себя неестественно. Они не просто скользили по полу, а буквально цеплялись за мои лодыжки липкими, холодными языками, стоило мне сделать очередной шаг. Я спускалась по винтовому туннелю, ведущему к Башне Тьмы, и откровенно хромала на левую ногу. Каждый удар кости о кость отдавал тупой вспышкой в бедро.

Проклятый Блэквуд. Кто вообще подставляет противника в учебном бою, ломая ему берцовую кость? Только Блэквуд. Утешало лишь то, что Карсон выписал ему штрафные баллы. Но я прекрасно понимала, Блэквуду они не помешают в следующий раз свернуть мне шею в темном углу. Разумеется, чужими руками. Его слова, брошенные сегодня сквозь зубы, когда он вытаскивал ногу из-под моей: «Однажды Академия избавится от такой помехи, как ты», звучали не как пустая угроза. Это было пророчество, которое он давал мне уже второй год подряд.

Я сглотнула, заставляя себя не ускорять шаг. Хромать было больно, но волочить ногу — значило показать

слабость, а в стенах «Этерне» слабость каралась куда жестче, чем увечья. До тяжелых, окованных железом дверей башни оставалось всего несколько шагов, когда носок моего ботинка предательски зацепился за что-то твердое, скрытое в густой тени. Равновесие качнулось, я едва не упала, инстинктивно выбросив руку вперед, чтобы упереться ладонью в холодную, пористую стену. Воздух в легких внезапно стал вязким, а в висках запульсировала тяжелая, давящая боль, словно сама кровь решила сменить направление.

Я рывком выпрямилась и подняла взгляд, и на мгновение мир вокруг перестал существовать, сужаясь до одной точки на стене. На грубой, местами покрытой лишайником каменной кладке, прямо на уровне моих глаз, черным по серому было выведено одно слово: Ложь.

Буквы не были нарисованы краской, углем или кровью. Они состояли из густой, маслянистой, почти осязаемой тьмы, местами обвитые тонкой дымкой, которая шевелилась и извивалась, словно живая, дышащая субстанция.

Я узнала эту текстуру. Это были мои тени. Те самые, которые я с таким изматывающим трудом удерживала в узде, те самые, что рвались из моего перегретого ядра наружу каждый раз, когда контроль хоть на йоту ослабевал.

— Это что еще за фокусы? — голос сорвался хрипом.

Я моргнула, резко, до боли втирая ладони в глаза, чтобы прогнать галлюцинацию. Боль в ноге, испуг, остатки зелий Акесо — все это могло дать сбой в восприятии. Но когда я убрала руки, стена уже была пуста. Серый, мертвый, равнодушный камень. Ни тьмы, ни букв, ни шевелящейся дымки.

— Чего? — прошептала я в пустоту, чувствуя, как по спине расползается предательский холод. Мне не могло померещиться.

Я медленно обернулась. Камень, о который я споткнулась, лежал в полуметре от стены. Обычный, серый булыжник. Я шагнула к нему, прицелилась и намеренно, с силой пнула его носком ботинка. Камень отлетел в сторону, ударился о противоположную стену и покатился в темноту. Я снова посмотрела на кладку. Пусто.

Значит, дело было не в физическом препятствии. Дело было в самом моменте, в касании, в том специфическом угле, под которым моя тень упала на стену, когда я теряла равновесие.

Я шагнула ближе к тому месту, где только что горела надпись, и закрыла глаза, впуская силу. Я сознательно не призывала грубый, разрушительный поток, которым привыкла отбиваться на арене; вместо этого я вытянула тонкую, ледяную нить. Я нащупала её на самом дне своего ядра, где жар был чуть менее обжигающим, и осторожно потянула к стене, пытаясь считать след магии, зацепиться за остатки темной энергии.

Тень ударила в камень. И разбилась, не выдержав плотности. Сила просто стекла по кладке, словно вода по гладкому льду, не встретив ни малейшего сопротивления, ни единого магического крючка или узла, за который можно было бы зацепиться. Камень был мертв.

Я отшатнулась, тяжело дыша. В груди разливался липкий, холодный страх.

Это не была галлюцинация, вызванная усталостью. Это не была чья-то дешевая шутка или иллюзия. Стены этой проклятой башни хранили что-то. Что-то древнее и чужое, что откликнулось на мою тень, вспыхнуло на секунду, чтобы показать мне это уродливое слово. А теперь, когда я попыталась взять это, оно спряталось.

Я провела ладонью по холодному камню. Пальцы не чувствовали ничего, кроме шероховатости. Но где-то глубоко, на самом дне моего ядра, что-то тихонько, удовлетворенно дрогнуло.

Всё ещё в недоумении от надписи на стене, я поднималась по винтовой лестнице Башни Тьмы. Каждый шаг отдавался тупой болью в ноге, но я стискивала зубы и шла ровно, не позволяя себе хромать сильнее, чем было необходимо.

Я толкнула тяжелую дубовую дверь в свою спальню и застыла на пороге, чувствуя, как пространство внутри комнаты изменило свою плотность.

Мои тени, лениво стелившиеся под ногами, вдруг напряглись и рванулись вверх по стенам, словно испуганные змеи. Они почувствовали чужое присутствие раньше, чем я успела осознать угрозу.

Свет из коридора падал узкой, бледной полосой внутрь, и в этих ломаных тенях, у массивного шкафа и в глубоком простенке окна, затаились две фигуры. Они прижались к самым темным углам, затаив дыхание, синхронизировав свои пульсации с моим ожиданием, чтобы нанести удар, стоило мне переступить порог и закрыть за собой дверь.

Очень умно. Очень профессионально. Жаль только, что они охотились на мага тьмы, не понимая самой сути этой магии.

По обычаям Академии, теневые маги считались хранителями знаний, архивариусами, летописцами, чье место в пыльных библиотеках, а не на арене. Не боевыми магами. Не убийцами. Но я была аномалией, живым опровержением их теорий, и, видимо, этих двоих либо не предупредили, с кем именно они имеют дело, либо предупредили, но их эго оказалось слишком велико, чтобы поверить в это. Легкая, почти хищная улыбка коснулась моих губ, обнажая стиснутые зубы. В груди, вопреки увещеваниям целительницы, разлилось холодное, кристально чистое предвкушение, заглушая боль в ноге.

Прости, Акесо. Кажется, я снова напрягу своё тело.

Я переступила через порог. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отрезая путь к отступлению. В тот же миг обе тени метнулись ко мне.

Первый ударил слева — короткий, хлесткий взмах клинка, целящийся в сонную артерию. Я отклонилась назад, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в дюйме от горла, оставляя на коже холодок, а потом шагнула вперед, в его защиту, ломая дистанцию. Моя левая рука метнулась к его запястью, заламывая кисть, а правая, сжатая в кулак, врезалась в его солнечное сплетение. Он охнул, согнулся, выплевывая воздух, и я, не давая ему восстановиться, с хрустом ударила коленом в пах, используя вес тела.

Второй нападал справа. Я не успела развернуться, и его клинок прошел по моему предплечью, оставляя горячую, обжигающую линию, от которой рука мгновенно онемела. Я зашипела, отскакивая назад, и в этот момент мои пальцы сомкнулись вокруг рукояти, которую я еще секунду назад держала лишь в мыслях. Обсидиан материализовался в моих руках в виде двух коротких, тяжелых клинков.

Первый выпрямился и бросился на меня, но я была быстрее. Я нырнула под его замах, пропуская клинок над своей головой, и вонзила свой обсидиан ему в бедро. Он заорал, упал на одно колено, и я, не останавливаясь, с разворота ударила его вторым клинком в горло, перерезая крик. Кровь брызнула на стену.

Второй замер. Его грудь тяжело вздымалась, он смотрел на дергающееся тело напарника, потом на меня, и в его глазах я увидела не страх, а слепую, животную ярость. Он понял, что недооценил «библиотекаршу», и теперь он не будет сдерживаться. Он бросился на меня, и на этот раз его удары были не просто быстрыми — они были отчаянными, рваными. Я блокировала первый, парировала второй, ушла от третьего, но четвертый прошел сквозь мою защиту, пользуясь тем, что левая рука на предплечье уже не слушалась. Его клинок вонзился мне в бок, чуть выше бедра, и я почувствовала, как горячая кровь мгновенно залила рубашку, прилипая к коже.

Боль была ослепляющей.

Он усмехнулся, видя, как я замерла, и сделал шаг ближе, чтобы добить. Но я была быстрее. Я рванулась вперед, игнорируя тошнотворную боль, и с размаху ударила его головой в переносицу. Хрустнул хрящ, он отшатнулся, зажмурившись от боли, и я, не давая ему восстановиться, толкнула его обеими руками, вливая в этот толчок всю свою ярость, весь свой страх, всю накопленную за день ненависть. Тьма взорвалась из моего ядра. Невидимая, плотная волна силы ударила в его грудь, отбросив его через всю комнату. Он врезался в стену, и я услышала, как треснули и расщепились деревянные панели.

Я зашипела, инстинктивно схватившись за рукоять его клинка, торчащего из моего бока, но не вытащила его. Вытащить значило открыть рану, дать крови хлынуть наружу и потерять сознание от кровопотери за считанные минуты. Он выпрямился, вытирая кровь с разбитого носа, и его глаза вспыхнули неестественным, раскаленным оранжевым.

— Сука, — прошипел он, и его руки начали светиться изнутри, как уголья в кузнице. Он выбросил руку вперед, и из его ладони вырвался поток огня. Не обычный, желто-красный, а белый, почти ослепительный, раскаленный до такой температуры, что воздух вокруг задрожал, а кислород в комнате выжегся с тихим хлопком.

Я метнулась в сторону, но огонь был быстрее. Он прошел по моему лицу, по левой щеке, по виску, и я закричала, упав на колени. Кожа мгновенно вспыхнула, волосы начали тлеть, и тошнотворный, сладковатый запах паленой плоти и горелых волос наполнил комнату. Боль была невыносимой. Огонь прошел по моей спине, прожигая рубашку насквозь и оставляя глубокие, дымящиеся ожоги.

Он шел ко мне медленно, наслаждаясь моментом, перекидывая языки пламени с ладони на ладонь.

— Ты думала, что твоя тьма сильнее моего огня? — его голос был хриплым, полным торжества и презрения. — Ты просто грязнокровная шлюха, которая не знает своего места.

Я подняла голову, и он увидел мое лицо. Левая щека была обожжена, кожа слезла и вздулась пузырями, обнажая красное, пульсирующее мясо. Но в моих глазах не было страха. Только холодная, абсолютная, звенящая ярость. Я сжимала рукоять его клинка, торчащего из моего бока, и чувствовала, как кровь пульсирует вокруг металла, обжигая пальцы. Я втянула воздух через стиснутые зубы, игнорируя боль в лице, в боку, в спине. И я потянулась к своему ядру.

— Ты прав, — прошептала я. — Я не знаю своего места. Но ты сейчас узнаешь свое.

Я ударила руками о пол, и тьма взорвалась из-под моих ладоней.

Она не была волной или потоком. Она была живой, плотной и голодной. Обсидиановые шипы вырвались из теней на полу, длинные, острые, черные, как сама ночь. Они пронзили его ноги, его руки, его грудь, пригвоздив к стене. Он закричал, но крик оборвался, когда шипы достигли его горла, пробив его насквозь. Он обвис, удерживаемый только черными иглами. Кровь капала с кончиков шипов, темная и густая, шипя при соприкосновении с полом.

Я осталась стоять на коленях, тяжело и часто дыша. Моя левая щека горела так, что я едва могла мыслить, каждый удар сердца отдавался в ожоге пульсирующей болью. Бок пульсировал, кровь пропитала всю рубашку и штаны. Спина ныла от глубоких ожогов. И вдруг, резко и страшно, холод заполнил меня изнутри, начиная с пальцев рук и ног, поднимаясь к сердцу. Он приходил, когда я перегревала ядро, забирая последнее тепло, чтобы питить магию.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали, пальцы посинели. Обсидиановые шипы медленно таяли, превращаясь в густой, едкий дым, и тело упало на пол, как тяжелый, мокрый мешок.

Проклятье.

Я пошатнулась, пытаясь встать, но ноги предательски подогнулись. Я упала обратно на колени, опершись рукой о липкий от крови пол. Мне нужно было убрать тела. Мне нужно было залечить раны. Мне нужно было сделать так, чтобы никто не узнал, что здесь произошло. Но сначала мне нужно было согреться. Хотя бы немного, иначе я просто не доживу до утра. Я сползла по стене, садясь на пол, и обняла себя руками, пытаясь удержать тепло, которое уходило из меня с каждым хриплым вдохом.

Глава 2

Острая, пульсирующая боль вырвала меня из этого слишком умиротворенного, почти коматозного сна. Кто бы мог подумать, что по-настоящему выспаться мне удастся лишь после того, как я выпотрошу двоих наемников в собственной спальне.

Я открыла глаза, но тут же зажмурилась, подавив стон. Левая щека горела так, словно к ней приложили раскаленный чугун, а каждый неосторожный вдох отдавался в груди тошнотворным, тягучим жаром. Я моргнула несколько раз, заставляя слезные протоки увлажнить пересохшие глаза, и мир вокруг меня, плывший в мутной пелене, наконец обрел четкие формы.

Разруха.

Моя спальня выглядела так, будто внутри нее разверзся локальный портал в стихию огня. Обожженные шторы висели у карниза обугленными, истонченными лохмотьями. Ковёр был прожжен насквозь, открывая черные, оплавленные доски пола. А на полу, посреди этого хаоса, лежали два тела. Одно — с неестественно вывернутой шеей и перерезанным горлом, из которого вытекла темная лужа. Второе, пронзенное десятками неровных дыр.

Тварь.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло до крови. Кай так долго подбирал мне нужный оттенок для этих штор. Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы найти тот самый глубокий, почти черный бархат с серебряной вышивкой, который я хотела.

А теперь они висели обгоревшими, вонючими тряпками.

Я инстинктивно морщусь и тут же хватаюсь за бок, ожидая нащупать холодную рукоять чужого кинжала. Но вместо металла пальцы встретили что-то плотное, упругое и неестественно теплое. Я опустила взгляд, с трудом фокусируя зрение.

Рана была затянута тьмой. Плотный, черный слой, похожий на застывшую вулканическую смолу, намертво запечатал место, куда вошел клинок. Моя сила, даже без моего сознательного контроля, продолжала защищать меня, не давая крови вытечь, не давая ране открыться и впустить инфекцию.

Как же мне повезло.

Я попыталась встать, и тело взвыло от протеста, каждая мышца дернулась в агонии. Бок пульсировал, лицо горело, спина ныла так, что каждый вдох давался с трудом. Я зашипела сквозь зубы, бессильно опускаясь обратно на липкий от крови пол.

За стеклом царила непроглядная тьма. Я провалялась здесь не дольше пары часов. Отлично. Рассвет еще не скоро, и у меня было время, чтобы замести следы.

Я снова напряглась, пытаясь подняться, и на этот раз из густых теней под моими ногами потянулись тонкие, черные щупальца. Они обвили мои запястья, мою тали, помогая мне принять вертикальное положение. Магия слушалась меня лучше, чем собственное, предательски слабое тело.

— Нужно обработать рану и стереть кровь, — прошептала я в пустоту.

Я ковыляла в ванную, оставляя за собой липкие следы на паркете. В нижнем ящике, за фальшивой стенкой, которую я сама же и вырезала в первую неделю проживания, меня ждал медицинский арсенал. Обезболивающие, мощные антисептики, регенерирующие мази, и, что важнее всего, хирургические иглы и нити.

Акесо ни за что на свете не позволила бы мне хранить такое. Она бы прочитала мне лекцию о сакральном доверии к целителям, о том, что самолечение — это прямой путь к гангрене и искажению магического фона. Но Акесо жила в иллюзии, что в стенах «Этерне» действуют законы морали, а не выживания. Она не знала, не хотела знать, что в этом месте доверять нельзя никому. Ведь если всплывет, что я убила мага огня — пусть и наемного убийцу, напавшего первым, — меня тут же обвинят в возрождении идеологии геноцида, за которую когда-то казнили моего предка.

Для Совета это будет не убийство, а повод.

Зато про мой тайник знал Кай. Он молча, без единого лишнего вопроса или осуждающего взгляда, привозил мне всё, что я просила, в те редкие вторые выходные месяца, когда студентов отпускали в Нексус. Он никогда не спрашивал, зачем мне очередная упаковка стерильных нитей, просто привозил.

И ещё одна баночка была от Мириам — тихой, мрачной ученицы Акесо, которая однажды предложила мне прагматичную сделку: восстанавливающее зелье её собственной, секретной варки в обмен на три корня мертвоцвета. Тот цветок рос в глухой чаще Тёмного леса, среди ядовитых спор, способных разъесть легкие, и гнилых, шевелящихся пней.

Целителей за пределы Академии не выпускают. Тёмный лес — запретная территория, смерть для неподготовленного. Но только не для меня. Совет магов позаботился о том, чтобы держать меня на поводке, но парадокс заключался в том, что их поводок позволял мне выходить туда, куда другим путь был закрыт. Они думали, что так удобнее следить.

Придурки.

Они не понимали, что заставляют меня учиться выживать там, где они сами не смогли бы и шага ступить.

Я уселась на край холодной ванны, стянула пропитанную кровью рубашку. Сначала обработала порезы от клинков и забинтовала. Потом принялась за рану в боку. Я залила её густым, ментоловым обезболивающим и выпила горсть антибиотиков, запив ледяной, отдающей ржавчиной водой из-под крана.

Потом взяла иглу.

Вложила в зубы кожаный браслет — тот самый, над которым я возилась последние три вечера, вырезая на нём руны защиты, которые так и не ожили. Кожа была грубой, пропитанной маслами, с привкусом соли и моей же засохшей крови. Я сжала её зубами так сильно, что во рту стал проступать металлический вкус, а челюсть свело спазмом.

И ввела изогнутую иглу в живую, пульсирующую плоть.

Сука. Как же больно.

Я шила себя сама, короткими стежками, и каждый прокол отзывывался тошнотой в висках. Браслет хрустнул на зубах, но выдержал. Когда последний узел был завязан, а нить обрезана, я выплюнула кожу и глубоко, рвано задышала, борясь со слезами, которые предательски подступали к глазам.

Ожог на щеке покрылся пузырями, и выглядел отвратительно, особенно в сочетании с моим светлым глазом. Я щедро намазала восстанавливающее зелье Мириам, мысленно молясь всем богам, которых не существовало, чтобы лицо восстановилось к утру. Потому что этот след — лишний повод для допроса. Мне сейчас меньше всего на свете нужно, чтобы меня снова начали судить за грехи человека, которого я даже не знала.

Спина пострадала меньше — сгорела только одежда, и хорошо, что я была в спортивных штанах и простой рубахе, а не в парадной форме. Ещё этих вопросов мне не хватало. Я намазала ожоги на лопатках обычной человеческой, пахнущей ромашкой мазью, позволяя теневым щупальцам дотянуться до спины и аккуратно, круговыми движениями втереть её.

Не хочу лишний раз тратить восстанавливающее зелье.

К счастью, коса уцелела. Подпалился только кончик, и я отрезала его ножницами из того же ящика, даже не глядя в зеркало.

Когда с телом было покончено, я надела чистую рубаху, стянула волосы в хвост и вернулась в комнату. Два трупа. Кровь на полу. Прожжённый ковёр. Обгоревшие шторы Кая.

До начала занятий оставалось часа четыре. Мне нужно избавиться от них. И здесь, как ни крути, мне нужен был Карсон.

***

Подъем на третий этаж преподавательского крыла казался восхождением на горный пик. Каждый шаг отдавался в зашитом боку тупым, рвущим рывком, напоминая о нитках, которые сейчас удерживают мою плоть вместе. Левая нога, все еще протестующая против регенерации, предательски подкашивалась, но я заставляла позвоночник оставаться прямым. Я замерла перед массивной дубовой дверью в конце зала, дыхание вырывалось рваными, хриплыми всхлипами. Я даже не успела поднять руку, чтобы постучать.

Тяжелый железный замок щелкнул. Дверь рывком распахнулась внутрь, и из густого полумрака комнаты на меня посмотрел единственный глаз — не затянутый шрамом, цвета выцветшей, старой хвои.

— Ты слишком тяжело ставишь левую пятку, Эшфорд. Снова нога? — низкий, хриплый от сна и старого дыма голос раздался из темноты. — Если ты пришла умирать на мой ковер, я быстро отрублю тебе голову, чтобы не мучилась, и пойду досыпать.

Я бы даже удивилась такой встрече, если бы не была так катастрофически измотана. За годы окопных войн Эйден Карсон привык считывать уровень угрозы по смещению воздушных потоков и давлению чужих шагов на землю.

Он сделал шаг назад, чтобы пропустить меня, и в эту долю секунды бледный свет коридорного магического фитиля упал на мое лицо.

Карсон осекся. Его взгляд мгновенно скользнул по красной, покрытой коркой мази щеке, опустился на мои руки, на микроскопические брызги крови на манжетах, и вернулся к глазам. В его позе не было ни капли ужаса или осуждения. Только холодная, профессиональная оценка.

Он знал, почему я пришла.

Я шагнула внутрь, переступая порог, и он, не говоря ни слова, закрыл дверь. Замок щелкнул, отсекая нас от мира. Секундой позже давление в комнате изменилось, заставив уши заложить. Он активировал тяжелый глушащий барьер. Я видела это по легкому, зеленому мерцанию его зрачков — полог, который намертво запечатывал комнату, не выпуская наружу ни звука.

— Что случилось? — его голос изменился. Исчезла вся сонливость, остался только инструктор спецподразделений, готовый к худшему.

— Очередные поклонники семейного наследия, — я поморщилась, когда кожа на щеке натянулась от высыхающей мази. — В моей спальне два трупа.

Карсон молчал секунду, переваривая информацию. Его руки, покрытые татуировками, скрестились на широной груди. Он смотрел на меня так, будто я была тактической картой, а он просчитывал маршруты отхода.

— Огненный? — тихо спросил он. Это не был вопрос. Он читал запах паленой плоти и горелых волос, который я так и не смогла до конца оттереть в ванной.

Я кивнула, и Карсон сократил дистанцию в два шага. Он был огромен, сложен как осадная башня, и в тесном пространстве его комнаты это физическое превосходство чувствовалось особенно остро. Он навис надо мной, перекрывая свет, и его мозолистая, тяжелая ладонь легла мне на лоб.

Его кожа была обжигающе горячей. Вместе с прикосновением в мой череп хлынула его магия — плотная, заземляющая, грубая. Он сканировал. Проникал внутрь, проверял состояние ядра, искал трещины в магических каналах и оценивал масштаб катастрофы.

— Ты перегрела ядро, — недовольно буркнул он, убирая руку.

— Вопрос стоял так: я их, или они меня, — я упрямо подняла подбородок, игнорируя внезапное головокружение, которое качнуло мир в сторону. — Я выбрала первый вариант. Так что да, потянула.

Карсон фыркнул. В этом резком звуке не было осуждения, только сухое, почти одобрительное признание факта выживания. Он развернулся и подошел к массивному, окованному железом сундуку у стены. Откинул тяжелую крышку, порылся там секунду и вытащил толстый шерстяной плед.

Он швырнул его мне в лицо.

Я инстинктивно вскинула руки, ловя ткань, и тут же замерла, чувствуя, как перехватывает дыхание. Плед был не просто теплым. Он был заряжен.

Густая, вязкая энергия земли и раскаленного железа просочилась через шерсть прямо в меня, обжигая холодную кожу.

— Не могу смотреть, как тебя трясет, Эшфорд, — чуть насмешливо бросил Карсон, уже скрываясь в гардеробной, чтобы переодеться.

Я вытянула руку, глядя на свои пальцы. Они действительно дрожали, мелко и часто, словно я находилась на сильном морозе. Абиссал. Я думала, что согрелась в ванной, но это была иллюзия. Тьма забрала больше, чем я рассчитывала.

Я молча укуталась в плед. Чужая, грубая энергия Карсона вливалась в меня, согревая промерзшее ядро, останавливая предательскую дрожь.