Наследница 1

Глава 1

– А тепе-еерь! Ласточкой!

Полуденное солнце раскалило доски – голые ступни, если идти неспешно, почти обжигало. Но я-то не шла! Я бежала, летела, неслась со всех сил, чувствуя, как пятки кусает жаром, а от смешанного с восторгом ужаса перехватывает дыхание. Не умела я нырять ласточкой! Только солдатиком! Ещё бомбочкой! А не так, как ребята постарше – далеко, красиво вытянув вперёд руки.

Мостки кончились, мысли тоже, и отступать было некуда. Я оттолкнулась и вниз головой рухнула в омут.

Вода ударила наотмашь: по лицу, груди, животу. Дыхание выбило. Из-за волн боли медленным узором проступал холод, а в ноги будто впились ледяные иголки. Где-то там, наверху, резали воду и играли на поверхности блики – а снизу непреклонно и властно поднималась тьма. Тяжёлая, мягкая. Странно знакомая.

«Вот ты где!» – шепнуло из-за спины. – «Нашлась всё-таки».

Рывок. Что-то ухватило меня поперёк груди, дёрнуло вверх. Вспыхнули перед глазами серебряные пузыри, хлынула в нос вода, и на поверхность я вынырнула, отплёвываясь и отчаянно кашляя.

Вцепилась в папу, который удерживал меня на плаву и мощными гребками двигался к берегу. Руки скользнули по широким, кажущимся почти каменными плечам, обхватили за шею. Где-то на краю осознанных мыслей мелькнуло: нельзя душить того, кто вот прямо сейчас спасает тебя от утопления!

Папа моих трепыханий будто и не заметил. Уже нашёл ногами дно и теперь стремительно выходил на сушу, легко удерживая на руках отплёвывающуюся дурёху. Огромный, напоминающий вставшего на дыбы медведя, злющий – дети бросились от него в разные стороны, как стая рыбок.

– Почему не гребла? – со смесью растерянности и гнева спросил отец. – Ты же хорошо плаваешь!

– Я забыла, – потерянно прошептала. – Я совсем забыла, что умею плавать.

По запрокинутому лицу скользили горячие лучи солнца, но под опущенными веками вихрилась тьма, и тихим прибоем шелестело в ушах: «Нашлась».

Нашлась.

Наследница.

***

Дорогу от озёрного берега до дома я запомнила плохо. Вот плывут над головой прорезанные солнцем сосновые ветви, вот сжимаются, почти до боли, папины руки – а вот я уже сижу в постели, грею руки о кружку. Рот вяжет сладостью – в крепком чёрном чае, казалось, мёда больше, чем чая.

А за тонкой стенкой летнего домика сиплым шёпотом гремела ссора.

Отец изволил выяснять отношения со своей Галкой.

- Я на пляже оказался случайно, – папа голоса не повышал, он выговаривал слова раздельно, очень чётко, вбивая их в тишину, точно сваи. – Заскочил в обеденный перерыв окунуться. А если б нет? Там вообще никого из взрослых не было!

– Зато полно детей постарше. Со всего садоводства собрались, и с деревни ещё прибежали – мне что было, её не пускать? Так для этого нужно хотя бы, чтоб у меня разрешенья спросили! – в голосе Галки начали позвякивать нехорошие такие металлические нотки.

Я поёжилась. Позволения и правда ни у кого не просила, только крикнула, убегая, мол, на озеро идём. Так ведь если спрашивать – меня и пускать не будут! Посадят картошку чистить или присматривать за галчатами. И так уже всё утро с ними возилась.

– Я доверяю тебе детей. И, уходя из дома, должен знать, что они под присмотром. Все трое, Галя! Не только младшие.

Я сморщила нос. Это что, папа намекает, будто Галка ко мне хуже относится потому, что не родная мать, а мачеха? Ну, так-то да, нашли новость. С другой стороны – несправедливо. В свои зрелые, практически предпенсионные двенадцать лет я была существом осознанным и вполне самостоятельным. Не нуждалась в пригляде от всяких там… галок. О галчатах своих пусть заботится. Сейчас как разбудит их воплями – мало никому не покажется!

– Ты, ты!.. – мачеха чуть не задохнулась от возмущения, а голос её уже совсем опасно звенел. – Ты бросил меня здесь, в этом сарае, одну, с детьми на руках! Я просто разрываюсь совсем, не сплю, даже поесть не успеваю! У Юры зубки режутся, Петя лезет везде, утром чуть буфет на себя не уронил, а эта, твоя, меня не слушает, дерзит, не помогает. Тебя нет, никогда нет, а я тут с ними одна, одна!..

Ну вот это точно было несправедливо. Отец специально снял дачу неподалёку от объекта, который должен был этим летом строить. Он действительно пропадал там целыми днями, без выходных – но вечерами приезжал почти всегда. Дёрганая, похожая на всколоченную кикимору Галка выходила к нему навстречу, совала верещащего Второго Галчонка, и, натыкаясь на стены, возвращалась в дом, чтобы без чувств рухнуть в постель. Папа с ребёнком на руках ел остывающий на столе ужин, каким-то чудом чудесным укачивал мелкого паршивца и укладывал спать, а сам возвращался во двор: нарубить дров, наносить воды, нагреть бадью. Закатывал рукава и под жемчужно-сияющим небом белых ночей стирал изгвазданные пелёнки. Спал пару коротких часов, чтобы ни свет ни заря подняться опять на работу.

Мне не было его жаль, вот ничуть. Получил то, что хотел. Пусть наслаждается.

– Нас в детстве никто за руку не водил! – продолжала бушевать великая папенькина любовь. – Мы все так росли. И ничего, нормально выросли!

– Выросли. Те, кто шею себе не свернул, те – выросли.

Повисла нехорошая пауза.

– Тогда сам объясни ей! – голос Галка уже вовсе не сдерживала. – Меня она слушать не желает. Нарочно назло всё сделает и…

И тут, конечно, случилось неизбежное: рядом послышалось басовитое сонное «У-у-у!». Галчонок номер два, суровый мужчина четырёх месяцев от роду, выражал своё недовольство уровнем шума.

У меня похолодело в животе. Отбросила пустую кружку, подхватилась с постели. Подбежав к детской кроватке, принялась её качать, затянув заветное: «Аа-аа-а! Аа-аа-а!». Первый Галчонок завозился было, Второй вякнул ещё пару раз, пнул брата пяткой в ухо, но, в конце концов, оба затихли. Я, наученная горьким опытом, продолжила раскачивать кроватку, хмуро глядя в сторону закрытой двери.

За дверью настороженно молчали. У горе-родителей тоже был опыт и тоже горький. Наконец, папа мужественно решил:

– Мне надо идти.

Галка зашуршала, заметалась за стенкой: торопливо собирала мужу в дорогу бутерброды и термос с супом. Я расслабила плечи, успевшие как-то незаметно подняться к самым ушам, и выдохнула. Воспитательный разговор откладывался. Это было нехорошо.

Потому что Галку я действительно слушать не стану. Сделаю всё наоборот.

Может быть – зря.

***

К вечеру от смутного чувства раскаяния и следа не осталось.

Для начала, во всём посёлке отрубили электричество. Затем в баллоне закончился газ. Галчонок Второй орал, не переставая, вот уже часа два – кажется, это были не зубки, а колики. Галка с совершенно безумными глазами металась по кухне, укачивая одной рукой захлебывающегося плачем ребёнка, второй пыталась заправить керосиновую горелку. Бормотала о семенах укропа, кипячении бутылок, и что же придумать с ужином? Ну а старшего своего отпрыска, повесила, конечно, на меня.

Галчонок Первый, акселерат и вундеркинд, справивший недавно второй день рождения, уже освоил такие ценные навыки, как лазание, бег, преодоление препятствий – а также швыряние, ломание и погрызение того, что попадётся в загребущие ручки. В ручки попадалось всё, что лежит на уровне его роста – а к тем чудным сокровищам, которые по вселенской несправедливости положили слишком высоко, он пытался залезть, выказывая при этом ловкость потомственного альпиниста. Папа очень гордился.

И вот пусть бы гордый папа сам стаскивал своего потомка с неустойчиво накренившейся поленницы!

– А-ааа! – заорал скалолаз, которого лишили удовольствия грохнуться с расползающейся под ним горы дров и сломать себе что-нибудь важное. – Дай! Дай! Пути!

– Вот откуда в тебе столько энергии? – задыхаясь, спросила я и сделала вид, что кусаю оголившееся пузо. – Вот дать бы тебе вилку от кипятильника, а другой конец сунуть в воду – вскипятим целую ванну, и без всякого электричества!

– Ай! Неть. Не нада!

– Нада! Ещё как нада!

– Эй, городская. Олька! О-оля-я-я!

Обернулась. Вообще-то, по-настоящему меня зовут Ольхой, но это большой секрет. В свидетельстве о рождении и прочих важных бумажках записано официальное имя: Белова Ольга Борисовна. Ну и на Олю, Оленьку, Ольку и Оленёнка я тоже откликаюсь.

Над кривым забором висели две вихрастые головы: деревенские ребята, с которыми мы вместе носились по лесу и играли на озере.

– Айда с нами, через костры прыгать!

– Через костры? – я сомнением нахмурилась, позволяя Галчонку сползти на землю. – А не рано?

До Ивана Купала оставалось вроде бы ещё две недели, не меньше.

– Почему рано? – ухмыльнулась веснушчатая собеседница. – Прохладно, конечно, но если тепла ждать, то и лето закончится. Пошли давай! Искупаемся. Потанцуем. Картошечки напечем!

Я очень ярко представила себе всё это – костёр, картошка, из луков ещё наверняка будут стрелять, кто-нибудь из старших гитару притащит. Даже дёрнулась, было. Но тут же опомнилась. Оглянулась на дом, где сражалась с отсыревшими спичками мачеха. Сжала зубы.

– Не могу, – сказала, тихо. – Наказана.

– Ну и ладно, – пожали плечами в ответ. – Бывай тогда.

И убежали. А мне отчаянно захотелось плакать. И без того на душе было душно, словно перед грозой, а теперь и вовсе навалилось, не вздохнуть, не выдохнуть, будто камень на шею повесили. Как же оно всё!..

Из пучины жалости к себе меня вырвал подозрительный шорох. Да ёлки же палки! Петька-то где?

Я оглянулась. Разумеется, Первый Галчонок, пользуясь случаем, полез к клятой поленнице. И сейчас, вот прямо сейчас, обрушит её на себя! Я и сама не поняла, когда очутилась рядом, как успела выхватить мелкого поганца из-под падающей на него горы чурбаков. Отскочила прочь, стараясь не попасть под сыплющийся с грохотом прямо на голову стратегический запас топлива.

– Ну что, доволен? Доволен теперь? Мёдом тебе там было намазано, да? Посмотри, что наделал! – я в сердцах пнула подвернувшееся под ногу полено и, конечно, ушибла палец. – А собирать кому? Кому, я спрашиваю?

Впрочем, понятно было, кому. Не великому же скалолазу. И не его недотёпистой матушке, у которой всё тухла и тухла горелка и, похоже, закончились спички.

Первый Галчонок сунулся было к пока ещё не разворошённой горе хвороста, получил по попе, захныкал. Я же почувствовала неодолимое желание заплакать самой.

– Да чтоб ты провалился, гадёныш! – прорыдала срывающимся голосом. – Пусть кому надо, тот тебя и воспитывает! А я больше не могу. Не могу! Больше!

И в это мгновение вдруг стало оглушительно тихо. И зябко. Я высморкалась, отбросила с лица волосы и успокоилась как-то резко, сразу. Нагнулась, подбирая отлетевшие в сторону дрова.

Насторожил меня даже не шорох, а запах. Озёрный такой, не затхлый, не тинный, а как от чистой воды. Холодный. Глубинный.

Я медленно, будто сомневаясь в себе, обернулась.

Июньские ночи светлы, а сейчас было не так уж и поздно. В воздухе вместо сумерек растеклось особое, будто подёрнутое дымкой сияние. В сгустившемся свете не существовало теней, и в то же время всё кругом было – немножечко тень. В этой зыбкой хмари стоявшая напротив девочка показалась единственным, что осталось в мире реального и настоящего. И прекрасного. Столь прекрасного, что от красоты этой невозможно было дышать.

На вид незнакомка казалась на пару лет старше меня самой. Худая, высокая, белокожая. Видимо, шла с ночного купания – влажные волосы, мокрое платье с измазанным глиной подолом. И ещё от неё исходило ощущение какой-то царственной самоуверенности. Надменный взгляд, изгиб бледных губ, что-то неуловимо властное в развороте плеч. Девчонка будто несла на спине всю тяжесть белого неба – и вес этот ей нисколечко не мешал.

… а ещё было что-то очень неспокойное, хищное в наклоне головы, в линии тонких рук. Тех самых рук, которыми она держала, прижав к груди, Первого Галчонка. Белова Петра Борисовича.

Первуна.

Моего младшего брата.

Время вокруг застыло молочно-белой смолой.

– Ты кто? – мой голос звучал хрипло, не слушался. – Что здесь делаешь?

И, уже громче, хлёстко:

– Отпусти его!

Губы чужачки дрогнули в совсем уж откровенной насмешке:

– А ты забери!

Мокрая дрянь вроде бы только начала шаг – а уже оказалась рядом с колодцем. Мелькнуло в сумраке белое платье, оттолкнулась от сруба босая ступня. Тварь прыгнула – и исчезла. Рухнула вниз, в никуда, в чёрную пропасть.

Унеся с собой Петьку.

Время вновь понеслось вскачь. Я даже закричать не сумела. Потом, пытаясь собрать по кускам мозаику беспомощных воспоминаний, я раз за разом возвращалась к мысли, что даже закричать не смогла.

Бросилась вперёд, к колодцу. Больно ударилась грудью о мощные, чёрные от времени брёвна оголовка. Заскребла ногтями по срубу, зовя брата, вглядываясь в бездонную темноту шахты.

Ни всплеска, ни блика, ни плача. Тишина, и счёт идёт на секунды.

Кто? Почему? Что делать?

Ведро куда-то исчезло, одиноко покачивалась обвивающая ворот цепь. А крышка, где всё это время была крышка колодца, почему отброшена в сторону? Кто её поднял, когда? Отец ведь далеко не дурак, он отлично знал, что за скалолаз у нас тут растёт. Когда семья в первый раз приехала осматривать снятый на лето дом, папа сразу приметил огромный, мощный, стоявший здесь задолго до появления садоводства колодец. Лично сколотил тяжёлую крышку, установил её на новеньких сияющих петлях, даже замок повесил. Ключ был только у взрослых, хотя я, конечно, знала, где он лежит. Галка отправляла меня за водой, но всегда требовала, чтобы крышку за собой закрывала и замок возвращала на место.

Галка…

Я рывком повернулась в сторону дома. Света всё так же не было, силуэт мачехи лишь смутно угадывался в раскрытом окне. Галина сидела на кухне, сгорбившись, прижимая к себе плачущего, отворачивающегося от груди младенца. Рыдала вместе с ним на два голоса.

Я зажмурилась. Представила, как поднимусь сейчас по ступеням. Зайду в дом. Скажу жене отца: «Петя упал в колодец». Тварь его туда унесла.

Какая-то неизвестная тварь.

Какая-то.

Нет. Ни за что. Я просто не смогу.

Размазала по лицу слёзы. Забралась на тёмный скользкий сруб. Подтянула болтающийся конец цепи к себе, дважды обернула её вокруг запястья, сжала в ладони.

И прыгнула в шахту.

Глава 2

Падение было мгновенным. Падение было бесконечно долгим.

Тьма, боль от судорожно сжимаемой в пальцах цепи, слепой поиск опоры.

Достойная дочь достойных родителей, я, в целом, догадывалась, что происходит. То есть, может, я ударилась головой, может, наглоталась воды, ныряя в колодезной тьме. И тону сейчас, и вижу последний свой сон. Всё может быть. Но отступать в любом случае поздно.

Сказки на ночь мне читали из толстых, старых, потрёпанных временем книг. А потом – из пожелтевших рукописных тетрадей. С вложенными между страниц листочками, на которых маминым почерком добавлены были путевые заметки. И ещё иллюстрации, выполненные лёгкой, стремительной, фотографически-точной рукой.

Только пойдя в школу, я поняла, что прочие дети таких историй не слышали. Им читали другое, рассказывали – не так.

Мама смеялась и пальцем грозила: никаких адаптаций! Радость моя, знакомься с первоисточниками! А раз в школе такого не ждут, ты там лучше молчи. Учителя у вас души хрупкие, нежные. К чему их смущать?

Папа же с самого раннего детства, с первых шагов, повторял: «Следи за словами. Всегда». В шутках, байках, в пустых разговорах. В письмах и юридически выверенных договорах – следи за собой. Ты – хозяйка своему языку, и слова твои имеют значение. Всегда.

Урок вколачивался раз за разом, последовательно и порой достаточно жёстко. Слова – это важно. У них есть последствия. Вес. Глубина.

Следи за словами, Ольха моя. В словах – сила. В твоих словах – власть.

Я не уследила. «Да чтоб ты провалился», – сказала, и вслух. «Кому надо, пусть заберёт». Сказала. Сама.

Казалось бы, сказки. Казалось бы, чушь.

Я падала в темноте, глотая горячие беззвучные слёзы.

***

В какой-то момент поняла, что ногами стою на твёрдом. Было сумрачно, тускло и тесно, и угадывались впереди очертания врат. Тяжёлых, высоких. Толкнула рукой, плечом – не открылись. Ни замка, ни замочной скважины. Ладно ж! Навалилась всем весом, затем пнула, выплёскивая накопившийся ужас. Только ногу ушибла, створки даже не шелохнулись. И на стук никто не спешил.

Я стояла перед массивной преградой и чувствовала себя распоследней дурой. Ладно, в сказку попала. Дальше-то что?

Звякнув цепью, пробежала пальцами по вставшей на пути преграде. Окованное металлом дерево с выступающим тисненьем узора. Растительный орнамент, цветы, ящерицы какие-то, в центре - узел свивающих кольца змей. Кожу на кончиках пальцев оцарапало гранёной чешуёй.

Я отступила на шаг, провела рукой по лицу, вдохнула для храбрости. И впечатала кулак в змеиное кубло. Костяшки обожгло болью, и я, зашипев, провела по узору ладонью, размазывая и слёзы, и кровь.

Металл под рукой будто дрогнул. Створка медленно отворилась. Не до конца. Чуть-чуть. Я дёрнула связывающую меня с поверхностью цепь, проверяя, что та всё ещё свободно идёт. Навалилась со всей силы плечом, ещё немного приоткрыла проём. Криво, боком протиснулась внутрь, с трудом, порвав штаны и оставив на плече ощущение горящей содранной кожи. Выдохнула, пытаясь проморгаться и понять, куда же попала.

На этой стороне заветной двери, к слову, ничего особенно не изменилось. Уходящие ввысь стены камня, густые, неверные сумерки, вязкая тишина. Не понять, откуда падает свет.

Я шмыгнула носом. И двинулась дальше.

Постепенно становилось светлее, грубый камень вокруг сменялся полированной гладью. На поверхности стен сплетались естественные, природной красоты узоры. Тусклая бирюза, узорчатый оникс, какой-то жемчужно-серый, почти тёплый на ощупь камень. В голову настойчиво лезли мысли о владеньях Хозяйки Медной горы. Или нет? Детали в сумерках различить было сложно, но вот гладко выточенные колонны – это, пожалуй, не малахит. Не то, чтоб я разбиралась в камнях. Но, кажется, такой зелёный он всё же недостаточно зелёный. Наверное.

В какой-то момент отметила, что иду уже не по облагороженной пещере, а, скорее, по анфиладе. Просторной, красивой такой, дворцовой. С лепными сводами потолка и каменной мозаикой пола. С резьбой, акцентами, единым продуманным стилем – при этом отчаянно неуютным. Пустые залы, не для жизни созданные.

Из-за арки дохнуло влагой, послышался плеск. Едва слышно звенела капель, отражалось от потолка эхо чужих голосов. И ещё детский смех – его я узнала мгновенно. Очевидно, Первый Галчонок не особо страдал в заточении. Что-то горячее и тяжёлое в груди расслабилось и, наконец, отпустило. Не помня себя, сорвалась на бег.

Я вылетела в переполненное светом пространство: что-то среднее между гигантским гротом, потайным садом и дворцовым залом. Из-под сводов падали косые лучи, спускались вьющиеся плети растений. Серебром сияла капель водопадов.

Внизу раскинулись пруды и бассейны – разной формы, разных уровней и размеров. Настоящий лабиринт, изукрашенный вязью мостов и беседок. Вода в заводях переливалась глубокой, насыщенной зеленью.

– Ыбка! Ыбка! Ищё ыбка! Дежи её, ови!

В низкой и широкой чаше фонтана носился Первый Галчонок – с визгом и плеском. Бил ладошками по воде, прыгал, пытался схватить крупных красно-золотых рыбин. Те же, словно дразня, водили перед ним хороводы.

– Смоти, смоти! Ыбка!

Бросившись за двумя карпами разом, отважный рыбак поскользнулся и с визгом плюхнулся в воду. Его подхватила и бережно поставила на ноги девушка в белом платье. Засмеялась, тряхнула длинными волосами:

– Вижу, вижу, мой славный. Все эти рыбки – твои!

Незнакомка поймала мой взгляд, и медленно, предвкушающее улыбнулась. Блеснули нитью жемчуга ровные, белые зубы.

Я дёрнулась, точно подцепленная крючком за самое сердце. В груди, будто змеи, сплелись исключающие друг друга желания. Бросится вперёд, схватить брата, убедиться, что жив, что цел, что смеётся и дышит. Развернуться, бежать прочь, прочь, цепляясь за обжигающий холод цепи, бежать, ни в коем случае не оглядываясь. Я заставила себя замереть. Медленно выдохнуть. Оглянуться.

Под ногами моими лежали плиты белого мрамора. Изогнутая дорожка вела вперёд, поднималась чётким ритмом ступеней к просторной террасе. Там, среди зелёных вьюнов и резных белоснежных колонн, расположено было высокое кресло.

Нет, называть вещи надо правильными именами: трон там был расположен, выращенный, точно цветок, из цельного камня. И вокруг огромного трона, а точнее, того, кто волшебный престол занимал, и вращалось всё в этом зале: лучи света, потоки воды, и неспешно гуляющие меж беседок фигуры. Если был здесь владыка, кто решит судьбу невольных гостей, то искать его следовало не в фонтане с рыбами – а там, на высоком и пафосном троне.

Я отважно сжала пальцы на ржавой колодезной цепи. Мысленно прочертила путь отступления. Бросила долгий взгляд на Галчонка и укравшую его дрянь.

Двинулась к взмывающим, подобно изящному взмаху крыла, белоснежным ступеням.

Перила, колонны и балки были выточены из белого мрамора, столь ажурно тонкого, что падающие сверху лучи проходили камень насквозь, наполняя его внутренним светом. Шёпот листьев, шорох тяжёлых подолов, отражённые от воды блики и изумрудный блеск чешуи. Стоявшие меж колонн люди проступали перед взглядом, точно рисунок на фреске: строгие, отрешённые лица, перевитые жемчугом и золотом косы, равнодушные взгляды. Местные придворные облачены были в светлые строгие платья, поверх них надели богато расшитые плащи, закреплённые фибулами. Цвета и узоры на тканях напоминали смутно о роскошных змеиных шкурах. При попытке чуть пристальней вглядеться в одну из фигур, виски прошило болью. Я моргнула, следя, как бежит по извивам колонны бронзово-чёрная ящерка.

Но если глазам тут верить не приходилось, то уши, напротив, послушно доносили чужие смешки, хищный шёпот, презрительное молчание. Меня взвесили, измерили, нашли недостойной. Вдруг отчаянно ясно пришло осознание: я явилась сюда, в полный тайн и сокровищ дворец, точно нищенка, просить подаяние. В грязной, безнадёжно разорванной кофте, в дачных джинсах, со свалявшимися вороньим гнездом вместо кос. Посмешище, над которым поиздеваются и вышвырнут вон – если вообще соизволят удостоить вниманием. Да как я вообще осмеливаюсь взгляд от земли оторвать, чумазое человеческое недоразумение?

Шагнуть вперёд, в центр тронного зала, оказалось мучительно трудно. Выпрямиться под обстрелом чужих, равнодушно-голодных взглядов. Медленно поднять глаза на царственный трон.

И застыть в возмущении. Расцветающее каменной резьбой кресло оказалось пустым! Лишь стекал по ступеням и подлокотником небрежно брошенный плащ: тяжёлый, расшитый чёрными и золотыми самоцветами, с отсветом в зелень. Владелец плаща, впрочем, обнаружился не так уж и далеко: сидел на перилах террасы, как петух на насесте. Смотрел задумчиво вниз, в лабиринт мостов и водопадов. Туда, где по колено в воде и счастье носился с визгом Галчонок.

Я подумала зачем-то: «Всё-таки не Хозяйка. Хозяин. Определённо». Подошла ближе.

На вид местному владыке было лет шестнадцать, не больше, и телосложением он оказался не слишком могуч. Смуглое, спокойное и при этом чем-то знакомое лицо. Чёрные волосы забраны в косу, толстую и длиной почти до колен – прямо, зависть берёт. Одет в светлую тунику с длинными суженными рукавами. По вороту, подолу и по плечам текла искусная вышивка рубинами и янтарём. На ногах – штаны и мягкие даже на вид сапожки. Оружия на первый взгляд не видать, да что бы это меняло?

Парень оторвался от созерцания малолетнего заложника и обернулся ко мне. Глаза у него оказались тёмные, как провал в том колодце. Я, как могла, изобразила уважительный поясной поклон. Впечатление от старомодных манер изрядно смазалось бряканьем цепи.

– Здравствуй, добрый хозяин.

– И ты здорова будь. Гостья. Незваная, – хмыкнул в ответ этот тип, находя в происходящем изрядное удовольствие. Помогать мне, задавая вопросы, либо подавать реплики согласно освещённому традицией сценарию, тут явно не собирались.

Я заморозила на своём лице приличествующую улыбку, не позволяя губам разъехаться в оскале. Самые впечатляющие клыки здесь явно не у гостей, даже и проверять бесполезно.

– Сожалею о невольном вторжении, – я тщательно подбирала слова, понимая, что любое из них может обернуться ловушкой. – Зовут меня Ольга, дочь Бориса и Айли. Пришла я за своим братом. Младшим. Петром Борисовичем.

Гостеприимный хозяин хмыкнул. Принялся неторопливо стягивать с ноги сапог.

– Не буду лукавить, спрашивая, что позабыл у нас юный Борисович, и точно ли он сейчас здесь? – размахнувшись, он швырнул обувку в сторону обсуждаемого карапуза, что было встречено возмущённым визгом: карпы, воспользовавшись отвлекающим манёвром, коварно уплыли. – Но мы в своём праве. Сказано было: кому надо, тот пусть воспитывает. Нам – надо.

– Мне – тоже надо, – сказала, отмеряя слова, точно ноты в гимне. – Мне очень надо.

И отцу надо. И мачехе. Но ни Галины, ни Бориса сейчас здесь не было, и впутывать их я не имела права.

Так и оставшийся безымянным владыка хмыкнул. Неторопливо стащил второй сапог. Взвесил в руках. И запустил вслед за первым – правда, этот снаряд успела в конце перехватить приглядывающая за Галчонком похитительница. Хозяин разочарованно вздохнул и обернулся обратно ко мне. Поболтал в воздухе босыми ногами.

– Какая досада, – посетовал, с явной иронией. – И что же нам теперь делать?

– Я готова отслужить, – очень важно было не сказать сейчас лишнего.

– Твою службу, за брата твоего, согласно обычаю, – задумчиво протянул подгорный владыка. Встал босыми ступнями на перила, выпрямился. Раскинул руки, балансируя на узком, идеально отполированном мраморном бруске. – И какую же службу согласна предложить нам Ольга свет Борисовна?

Я сглотнула. Варианты теснились в голове обрывками страшных сказок. Взбить обжигающе-ледяную перину, обморозив руки по самые локти? Тридцать три года драить котлы на дворцовой кухне? Высечь из мёртвого камня оживший цветок? Что-то как-то скромные навыки обычной, в принципе, девочки не очень хорошо вписывались в классические сюжеты. Но всё это в любом случае было лучше дурацких состязаний и квестов. Обниматься с ядовитыми змеями, носить железные башмаки или искать брата среди сотен подделок не было никакого желания.

– Я умею вышивать, а ещё плести из ниток и бисера, – озвучила с тихим достоинством свои таланты. Уж какие есть. – Могла бы создать для вас пояс. Или браслет.

Надменный красавчик запрокинул голову, расхохотался. Ударила по спине тяжёлая коса, блеснули янтарные капли застёжки.

– Складно пишу, могу составить эссе, написать письмо. Басню. Сказку! – упрямо предлагала я сколько-нибудь приемлемые варианты.

Мерзавец, всё так же смеясь, пошёл по перилам, взмахнув для равновесия руками. Я упрямо семенила следом. А ещё оставалось?

– Умею считать! Могу свести смету!

Владыка остановился, глянул на меня изумлённо:

– Что, правда?

– Ну… да? – уже менее уверенно заявила я, судорожно припоминая те пару раз, когда помогала отцу навести порядок в строительных документах. – Небольшую смету? Если знать стоимость работ? И материалов?

Парень фыркнул. Крутанулся на босых пятках, разворачиваясь ко мне всем телом. Посмотрел сверху вниз, по-змеиному неподвижно, тёмным нечитаемым взглядом.

– Ладно, – тихо сказал. – Пусть будут нитки. Сгодится.

Легко оттолкнулся от мраморных перил, и, перекувырнувшись в воздухе, приземлился вдруг рядом. Так близко, что я ощутила запах глубокой холодной воды. И оглушающий жар тела – огромного, невообразимого, совершенно нечеловеческого. Качнулась назад, но усилием воли заставила себя не отступать. Замереть, чувствуя, как каменеют от напряжения мышцы.

– Сплети мне, Ольга свет Борисовна, браслет из шелковых нитей, с наилучшими пожеланиями сердца твоего. Подари мне такой браслет, и верну тебе брата.

Я медленно склонила голову в кивке, ожидая подвоха.

И тот, конечно, был озвучен:

– Нити для поделки добудешь в моих владеньях сама. И чтобы коснуться их, тебе придётся оставить принесённое из верхнего мира железо.

Что? Какое железо? Откуда?

Я глупо моргнула, и лишь теперь ощутила боль от впившейся в запястье цепи. И не поверила: как? Как я могла позабыть о путеводной нити домой? О последнем оружии? О холодном железе?

Медленно подняла голову, встретив взгляд насмешливых тёмных глаз. Он стоял так близко, что чужое дыхание касалось висков. Я представила, как захлёстываю смуглую шею цепью. Как наваливаюсь всем весом, пытаясь его придушить.

Уголком взгляда уловила движенье: кольчужный узор чешуи, блеск отточенной стали.

«Вкруг её стоит грозная стража», – мысли метались в голове обрывками звонких строк: не о том, не так и не к месту.

«На плечах топорики держат».

Я сглотнула. Признала сама для себя, что ни веса моего, ни сил на схватку не хватит. Не отводя взгляда, свободной рукой размотала цепь. И с жалким бряканьем уронила себе под ноги.

– Что ж, – ухмыльнулся подгорный владыка, – звать меня можешь Каас и обращаться на «ты». Пойдём. Покажу, где можно добыть для твоего шедевра подходящего шёлка.

Глава 3

– Пауки? – я чувствовала, что голос срывается на самый постыдный визг. Но… – Какие ещё пауки?!

– Драгоценные, – блеснул бесстыжей улыбкой Каас, – Нежные. Нервные.

– Что?

– Даже трепетные, я бы сказал!

– Да ты!..

Мы стояли у арки, очерчивающей вход в очередной самоцветный грот. После путешествия по лабиринту внутренних двориков я уже и удивляться устала разбросанным под ногами богатствам. Тот, что открылся сейчас перед нами, на первый взгляд не слишком отличался от прочих: высокие своды, падающие сверху косые лучи, подземная река, разбивающаяся на несколько притоков. На её берегах – сад окаменевших, чёрных деревьев с изломанным узором стволов. На ветках, вместо листвы – длинные бледные пряди, порой сплетающиеся в настоящие большие полотна. Всё вокруг словно опутано невесомо колышущимися кружевами.

На одной из ближайших ветвей сидел паук. Действительно, будто созданный из драгоценных камней: лакированная спинка с чёрно-красным узором, изящные, отливающие ониксом когти на лапках, глаза точно россыпь живых самоцветов. Красивая такая тварюга, размером с крупную кошку. Руку, пожалуй, перекусит без всяких проблем.

Я смотрела на паука. Паук смотрел на меня в ответ.

Впечатление друг на друга мы произвели откровенно сомнительное.

– Я тут подумала! – бодро начала тараторить, разворачиваясь к Каасу. – Зачем именно шёлк? Что в нём для тебя нового? Давай лучше надёргаю нитей из своей рубашки. Экзотический материал! Взгляни, какие цвета!

В доказательство, я продемонстрировала изрядно обтрепавшийся рукав. Дёрнула за одну из торчавших ниток.

– Знаешь, какой славный может получиться браслет? Мягкий-мягкий!

Каас рассмеялся. Вместо ответа бережно, но непреклонно взял меня за плечи, развернул в сторону входа. И в буквальном смысле пинком отправил в наполненную арахнидами яму! Я влетела в грот, едва сумела удержаться, не упасть на острые камни. Развернулась: проход назад был уже перекрыт решёткой. Серебряной, изысканной, тонкой. Изображено на ней было кружево паутины – и, конечно, сидящие на ней пауки. В самом центре – солнце. Золотое, узорчатое, лучистое.

Подгорный владыка со всем своим двором и грозными стражами остался с той стороны. Ещё и махал из-за решётки, насмешливо.

А я теперь была здесь. Одна. Наедине с местной фауной. Давилась криком и пыталась справиться с подступающей паникой.

«Орать бесполезно. Даже опасно. Опасно, я сказала! Возьми себя в руки, дурында!»

Плавно, не совершая резких движений, запустила руку в карман. Ни ножа, ни маникюрных ножниц, ни хотя бы пилочки для ногтей отважная героиня, бросаясь в колодец вниз головой, захватить не додумалась. Нащупала плоскую деревянную палочку, оставшуюся после съеденного давным-давно (этим утром?) мороженого. Нашла прядь паутины, вроде бы, висящую отдельно и не связанную с прочими сигнальными нитями. Осторожно дотронулась, попыталась намотать. Палочка, конечно, тут же прилипла. Попытка оторвать или оттереть клейкую шелковистую массу ни к чему не привела. Очень скоро мне пришлось бросить деревяшку, чтоб не прикоснуться случайно к нитям обнажённой кожей.

Прелестно. А как этот шёлк собирать-то?

Если следовать сказочной логике, то надобно, прежде всего, спросить разрешения у тех, кто его сплёл.

К голове было гулко от совершенно беззвучных и столь же бесполезных воплей. Я медленно обернулась к заинтересованно наблюдающему за манипуляциями пауку. Поклонилась.

– Приветствую добрых хозяев, – голос охрип, будто я на самом деле сорвала его криком. – Подскажите: как мне набрать нитей для подарка подгорному владыке?

Арахнид, казалось, насмешливо перебрал по ветви своими многочисленными лапами. Свистнул, коротко и так высоко, что уши кольнуло болью. Щёлкнул жвалами, или как они там называются у пауков, недавно совсем проходили…

Сбоку раздался такой же щелчок. Затем сзади, над головой, затем ещё и ещё. Я медленно повернулась всем телом, огляделась. Пауки окружили прогалину перед подземной рекой, скользили по деревьям, по скалам, по дрожащим в воздухе невидимым нитям. Тёмно-бордовые, красно-янтарные, аметистово-белые. Большие, размером с овчарку и маленькие (ха!), не больше синицы. Узоры на панцирях казались искусно выполненными эмалями, движения напоминали выверенный танец, головы украшены, точно ожерельями, мерцающей россыпью глаз. Они были, бесспорно, очень красивыми. Я, если выживу, от красоты этой заработаю жуткую арахнофобию! Уже! Уже заработала!

– Я готова предложить обмен, – поспешно затараторила, пытаясь оглянуться во все стороны сразу, отследить стягивающийся круг, – предложить плату. За дивное ваше искусство, за несравненный ваш шёлк, готова предложить… предложить… вот!

Дёрнула за ворот злополучную клетчатую рубашку:

– Нитки не очень, нитки, прямо скажем, не достойны даже сравнения. Но крой! Но швы! Но сплетение ткани! Мастерам, истинным мастерам своего дела, может быть интересно. Изучить, посмотреть, расплести. Небесполезно, может быть, правда? А в ответ я прошу лишь несколько нитей. Для браслета. Совсем чуть-чуть.

Хищный хоровод вокруг будто дрогнул, рассыпался. Терпеливо и голодно замер. Из тени выполз угольно-чёрный паук… мамочки! Размером наверно с грузовик! Я зажмурилась, а когда вновь распахнула глаза, ко мне неспешно шла женщина, юная, худенькая, невысокая. Её тёмные волосы были перевиты шелковыми шнурами и заплетены в десяток почти касающихся земли кос. Строгое, похожее на монгольский халат платье расшито чёрным по чёрному, височные кольца и поднимающийся надо лбом венец украшены россыпью драгоценных камней. Или глаз?

Смуглые, ухоженные пальцы ухватили меня за рукав, пощупали ткань. Ногти незнакомки были покрыты матово-чёрным лаком, но при этом коротко острижены и аккуратно подпилены. На подушечках – едва заметные мозоли, как у пряхи или вышивальщицы. Действительно, руки мастера.

– Дрянная тряпка, – вынесла грозный вердикт эта дама. Презрительно отбросила злосчастный рукав. Затем вдруг ухватила упавшую на моё лицо русую прядь, взглянула поближе. – А вот это недурно. Это я б, пожалуй, взяла.

Я сглотнула.

– Мои… мои волосы?

Многие старые сказки сходились на том, что раздавать кому попало волосы – как и ногти, и кровь, и слюну – не есть хорошо. С другой стороны – у меня того и гляди заберут и печень, и сердце, и окорочка! И косточки, да. Оцени, дорогая, все доступные альтернативы!

Дама хмыкнула. Отступила на шаг. Качнулись тяжёлые, спускающиеся на виски украшения.

– Я дам тебе обещание: не использовать полученное для прямого вреда. И дам шелковых нитей, что удобны будут для защитных, благоприятных плетений. В ответ срежу твои волосы, коротко, вот так…

Женщина коснулась моей шеи, провела ногтем чуть ниже уха, пустив вдоль позвоночника волну мурашек. Зарылась в грязные пряди пальцами. Где-то очень-очень близко, у самого виска, щёлкнули гигантские хелицеры.

– Согласна?

– Д-да.

Я дрожащими руками стянула заколку. Волосы мои действительно были хороши – густые, мягкие и длинные, цвета выгоревшего на солнце льна. С утра я их вымыла, расчесала и убрала в самую лучшую в мире причёску: конский хвост. Но то ведь было с утра! Сейчас, после пробежек по лесу, купаний, утоплений, полётов по шахтам, блужданий в бездонных пещерах и прочих приключений былая краса видом своим и запахом своим более всего напоминала мочалку. Старую.

– М-мм, – задумчиво, даже певуче протянула чёрная дама, разбирая спутанные пряди. Она стояла так близко, что я всем телом ощутила присутствие рядом огромной, закованной в хитин туши. Глаза ещё пытались обмануть, убеждая, что рядом всего лишь человек, но запах, но слух, ощущенье тепла и движения кричали другое. Я моргнула, пытаясь примирить бунтующие чувства и двоящуюся водной рябью реальность, задержала дыхание. За волосы дёрнуло, заставляя резко запрокинуть подбородок, оголить шею. – Эта Аалз принимает дар и не обратит его против дарителя.

Прошуршали над самым ухом хитиновые лезвия. Торжественно и торжествующе застрекотало – или это ударили барабаны?

Голова вдруг стала лёгкой, какой-то пустой. А огромное, голодное, жуткое отшагнуло прочь, унося с собой добычу и ощущение первобытного ужаса. Я с дрожью коснулась коротко остриженных прядей. Непривычно обнажённую шею холодило ветром – неправильно и странно. Лицо почему-то оказалось мокрым.

– А теперь, – прошелестела платьем, возвращаясь, госпожа Аалз, – мой ответный дар.

В ладонях её был набор струящихся, гладких, разной длины и оттенков прядей. Строгая чёрно-белая гамма, от лунно-светлого до пепельно-тёмного. Ровная, гладкая текстура, достаточная толщина. Я поспешно вытерла ладони о штаны и бережно коснулась предложенного богатства. Но, когда попыталась забрать нити себе, царственная паучиха неожиданно отказалась разжать пальцы. Смотрела, будто чего-то ждала.

– Это… эта Ольга принимает подарок и не обернёт его против дарителя, – поспешно заверила хозяйку. Однако сказанного оказалось недостаточно. Что ещё? О чём я позабыла? Что было упомянуто раньше? – Использован дар будет только для защитных и благоприятных плетений.

Госпожа Аалз благосклонно кивнула, и, наконец, отдала обещанное.

«Знать бы ещё, как эти самые узоры защиты и благословения плести», – с подступающей истерикой подумала я, – «Этому девчонки, баловавшиеся на переменах фенечками, не учили. Только косому узору и косичке!»

Чувствуя себя безрукой, я со всё возрастающим смятением изучала добычу. И, вопреки всему, восхищалась. Нити паучьего шёлка были, пожалуй, тем, чем хорошее мулине мечтает стать, достигнув просветления и совершенства. Честь и наслаждение – работать с подобным материалом.

Осталось только не запороть!

Ни станка для плетения, ни скотча с зажимами, ни рабочего места предоставлять, разумеется, никто не спешил. Я прошла вдоль речки, нашла удобно склонившуюся к земле двойную ветку, разложила материалы. Уселась прямо на камни, несколько раз вздохнула.

Главное, чтобы не дрожали руки (руки, конечно, дрожали).

Ничего сложного я не планировала. Выбрала самую простую, досконально известную, неоднократно отработанную схему. Если браслет окажется для мужской руки тонковат – значит, таково последнее веяние моды! Зато по формуле ничего рассчитывать не нужно, всё известно, отбери только нити нужной длины.

Оставался, правда, вопрос защитных узоров. Приходилось надеяться, их заменят добрые пожелания мастерицы. Больше надеяться, в общем-то, не на что. Слово дано, и слово должно быть исполнено.

Я тщательно закрепила нити на широкой, гладкой, лишённой коры ветке. Опустила глаза, чтоб не видеть гроздями покачивающихся вокруг пауков. Начала плести.

– Защита, – прошептала, затягивая первый узел, – и благословение. Защита. И сила. Защита…

Правильных заговоров я тоже не знала. Но слова позволяли держать концентрацию и не позволяли мыслям улетать прочь. А то ведь горе-мастерица, поддавшись чувствам, такого бы тут всем нажелала!

Работа шла на удивление споро. Иногда тонкая рука присевшей рядом госпожи Аалз ложилась поверх на моей ладони, показывала, поправляла движение. Пару раз браслет пришлось распустить, выслушать произнесённые ровным голосом наставления. Я брала паузу, давая отдых ноющим от напряжения глазам и пальцам. Начинала заново. Казалось: только что приступила, и вот уже затягиваю последний узел!

Теперь нужно было подравнять и срезать кончики. Ножниц, конечно же, не достать. Я беспомощно оглянулась. Когда по коленям пробежал паук, даже не вздрогнула – то ли привыкла, то ли совсем окаменела от страха. Тварюшка была маленькой, не крупнее воробушка, и более всего напоминала драгоценную шкатулку: серый перламутр спинки украшен узорами всех оттенков розового, ножки танцуют, точно восемь лакированных спиц. Паучок вспрыгнул на запястье, блеснули чёрные коготки, и нити на концах браслета оказались идеально обрезаны.

– Благодарю, – сдержанно произнесла я. С намёком поднесла руку к ветви окаменевшего дерева: мол, слезай давай, поскорее. Паучок спрыгнул, затанцевал, завертелся, явно гордый собой.

Я убрала браслет и тоже попыталась подняться. Вдруг охнула, согнулась, когда спину свело болезненной судорогой. Поняла, что совершенно не чувствует затёкших ног. А потом вдруг ка-ак почувствовала!

Сколько же я так просидела?!

Со стоном массируя икры и пытаясь не плакать от боли, кое-как встала. Ухватилась, поспешно, за ствол. Проморгалась.

– Аалз-ажаа, Аалз-ажаа, я тоже такой хочу! Очень-очень! Бабушка Аалз, меня ведь научат?

Вокруг царственной госпожой Аалз беспокойно вертелась девочка лет семи, в штанишках и коротком халатике, богато расшитых розовым кварцем и бисером. Косы ребёнка были стянуты в два забавных бублика, перевиты розовыми лентами, украшены бантиками. Чёрные глаза сверкали любопытством и вдохновением.

– Бабушка Аалз, я очень-очень буду стараться, я совсем уже хорошо пряду, я справлюсь, увидите!

Та в ответ с благосклонной улыбкой погладила ребёнка по голове. Рядом со смуглой, облачённой в тёмный шёлк женщиной, девочка, казалось, сияла, точно жемчужинка: вся такая розовенькая, светленькая, с фарфоровой тонкой кожей и лучистыми глазками. Едят ли пауки своих детей? Или, наоборот, новорождённые паучата съедают свою мать? Я не помнила. На подкашивающихся ногах шагнула по направлению к выходу. За решёткой насмешник-Каас всё ещё вскидывал руку в прощании. Тут что, ещё и время течёт не согласовано? Разделёнными, независимыми друг от друга полноводными реками?

Я толкнула решётку, подёргала за раскинувшее ажурные золотые лучи солнце, навалилась плечом. Врата стояли намертво. Как замурованные.

«Так, о чём я забыла? Обязательно ведь о чём-то забыла!»

Развернулась. Вернулась к паучьему логову. Глубоко поклонилась иронично улыбающейся чернокосой хозяйке. И отдельно – нетерпеливо подпрыгивающей на месте девчонке.

– Благодарю вас, госпожа Аалз, за науку. Благодарю юную госпожу за компанию, – так, что ещё? Должно быть что-то ещё, что-то третье. – Благодарю мастеров-ткачей за снисходительность! Ольга, дочь Бориса, будет помнить о вашем гостеприимстве!

Видимо, сказанного оказалось достаточно. Царственная паучиха кивнула, прищурилась хищно и подчёркнуто ласково. Взмах закованной в чёрный шёлк руки, и врата за спиной с тихим шелестом отворились. Я поторопилась сбежать: почтительно пятясь, рассылая улыбки и не показывая хозяевам спину. Это был случай, когда поспешать лучше медленно. Так мне казалось.

Выбравшись наружу, вцепилась холодными пальцами в серебро решётки, потянула на себя со всех сил. С оглушительным щелчком захлопнула. И рухнула на колени, уткнулась лицом в холодное золото солнечных лучей.

– Неожиданно, – раздался за спиной рокочущий и, кажется, не слишком довольный голос. – Визит твой, как я погляжу, оказался на диво успешен?

– Неожиданно? – эхом откликнулась я. – На диво успешен?

Медленно поднялась на ноги. Посмотрела в насмехающиеся, точно провалы колодца, глаза.

– Славно знать, что задачу мне выбрали по плечу, и в успех мой верили беззаветно!

«Почтительность!», – одёрнула я сама себя, заставляя сквозь усталость и боль собраться для новой битвы. – «Вежливость! Осторожность! Ничего ещё не закончено. Галчонок всё ещё не вернулся домой».

Каас пару раз ударил в ладоши, изображая аплодисменты.

– Позволь восхититься смелостью твоей, Ольга свет Борисовна. Поистине такая отвага достойна хвалебной оды!

Я промолчала. Мы оба знали, что всё, абсолютно всё, сделанное мной сегодня, продиктовано было не смелостью, а абсолютным, всепобеждающим страхом. Прийти домой одной, без Галчонка, посмотреть в глаза его матери – ужаснее этого не могло быть ни пауков, ни колодцев, ни змей.

– Аалз-эгее ценит отвагу, но куда больше ценит она мастерство. И чужое, и уж, конечно, своё, – Каас скорее размышлял вслух, чем вел разговор. – Привлечь внимание Хозяйки Тенет мало кому удаётся. Это будет как минимум любопытно.

Развернулся на босых пятках:

– Что ж, – позвал, предвкушающе, – Церемония нам предстоит на редкость абсурдная, но исполненная при этом пафоса и символизма. Возрадуйтесь, о юная дева! И поспешите. Великая честь ожидает вас!

Глава 4

«Не знаю, как там с абсурдом, но я лично ни пафоса, ни символизма не вижу!»

Болезненно выпрямившись, я застыла у подножия каменного трона. На нём, поверх брошенного плаща, в перекрестье золотистых лучей, возлежал подгорный владыка: ноги перекинуты через подлокотник, босые ступни болтаются в воздухе, лицо запрокинуто к свету. Царственности и достоинства в нём в этот момент было как в дремлющем на солнце коте: какие там церемонии? Какие свершения? Тепло и удобно. А мыши, то есть придворные, пусть хоровод пляшут.

Впрочем, в данный момент Каас занимал меня лишь постольку-поскольку. Почти всё внимание было приковано к почтительно застывшей у трона девочке в белом платье, что держала на руках ноющего карапуза.

Теперь, в ярком свете, рассмотреть её удалось лучше. Лет, наверно, пятнадцати, стройная, строгая. Распущенные волосы спускаются ниже бёдер роскошной волной тёмного золота. У висков пряди подняты серебряными заколками, вдоль лица спускаются подвески в виде вьюнов и листочков – почти как живые, очень тонкой работы. Само лицо спокойное, вновь показавшееся смутно знакомым: правильные черты, прямой нос, огромные серые глаза отливают зеленью. Платье, по сравнению с прочими придворными нарядами, очень простое. Строгий крой, светлый шёлк, вышивка по вороту светлыми нитями, а по подолу алеет яркими, гранатовыми всполохами.

Рядом с ней так и тянуло почувствовать себя бедной родственницей. Просто… очень бедной.

Очень.

Галчонок Первый, сидя на руках похитительницы, тёр глаза кулаком и недовольно морщился. Я, наученная богатым опытом, определила с первого взгляда: устал, давно должен спать, да ещё и голодный. Вот-вот, с минуты на минуту, ка-аак заревёт! И будет им тут всем «церемония».

– Ладно, – Каас, возможно, также почувствовал грядущие вопли и изволил лениво взмахнуть рукой, – приступим.

Я упрямо расправила плечи и поднялась по последним широким ступенькам. Почему-то каждое движение давалось тяжело, словно я оказалась на дне, словно шла теперь под давлением навалившейся на загривок водной массы. Застыла у самого трона, напротив воровки в белом.

Голова ощущалась слишком лёгкой, неправильной. Будто в насмешку туго заплетённые волосы подгорного владыки спускалась на пол, словно танцующая змея. Украшенный янтарём кончик косы лежал у самых моих ног. Почему-то очень хотелось на него наступить. Или дёрнуть. Как за хвост.

Каас, всё так же лениво поднял ресницы. Глянул снизу вверх бездонными провалами, что были у него вместо глаз. Поднял руку, намекая безмолвно. Я достала из кармана своё подношение, протянула на открытых ладонях:

– По слову твоему, принесла браслет из шелковых нитей и добрых пожеланий. Верни моего брата. Как было оговорено.

Улыбка Кааса стала шире, он насмешливо пошевелил пальцами. Узкий, расшитый рубинами и янтарём рукав скользнул ниже, открывая запястье. Взгляд чёрных глаз был как приглашение упасть в бездну, которой нет и не будет дна.

Я упрямо и аккуратно обернула вокруг смуглой руки сплетённую из ниток и слепого ужаса фенечку. Принялась завязывать узел.

Кажется, только сейчас я по-настоящему рассмотрела, что же на самом деле сотворила под руководством госпожи паучихи. Браслет был узкий, с простым повторяющимся узором. Сдержанный, блеклый, сочетающий несколько оттенков серого. Ровно, узелок к узелку: отблеск лунного света на холодной воде, седая рябь отражённых в озере облаков, глубокий свинец неспокойной осенней реки. Это было, без сомнения, лучшее, что я за всю свою жизнь создала своими руками. Это было, без сомнения, слишком просто, примитивно и глупо, чтоб являться достойным подарком подгорному властелину.

– С пожеланием защиты и благословения, – сказала, затягивая на запястье узел.

Каас хмыкнул. Повертел рукой, рассматривая нелепую обновку:

– Нас уже можно считать друзьями?

Я вспыхнула. Как-то вот до сих пор надеялась, что никто здесь не знает значения фенечек!

«Бог с тобою, Золотая Рыбка! Ступай себе в синее море! А меня уж оставь в покое!»

С раненым достоинством произнесла:

– Можно.

И тут же вернулась к главному:

– Мой брат?

Каас вдруг единым, стремительным движением взвился на ноги. Подхватил лежащий поверх трона плащ. И змеиным броском опустил его на мои плечи.

Я шарахнулась, невольно, но было поздно. Тяжесть чешуи и сила разрывающего скалы потока накрыли, окутали, погребли под холодной толщей. Захлебнулась, опрокинулась, растворилась. И втянула воздух, промокшая и растерянная. Усталость будто рекой смыло, стянувший голову обруч боли со звоном лопнул, в теле гуляла незнакомая, искрящая сила. Каас скалился, премного довольный собой, придворная нечисть за спиной гудела спорами и волновалась, а я стояла, покачиваясь, пыталась вспомнить, кто я и на каком свете.

Вспомнила.

– Мой брат?

– По службе награда, – прижмурился в сторону расшипевшихся подданных Каас. – Возьми-ка, Ольга свет Борисовна, гостинец, за старанья свои. В хозяйстве сгодится.

И ткнул в стоящее на полу ведро. Самое обычное, выкрашенное в зелёный, в пятнах ржавчины. Судя по всему, то самое ведро, что болталось у нас в колодце и таинственным образом исчезло ровнёхонько перед похищением Галчонка. Только вот наполнено оно сейчас было драгоценными камнями, украшениями, самоцветами – до краёв, да ещё и с горкой. Я разглядела нити крупного жемчуга, изящные височные кольца – не хуже, чем у воровки! – и кинжал в изукрашенных ножнах. Россыпь ярких корундов, и тут же – огромный кристалл, прозрачный, с тонкой вязью гравировки. Неужто алмаз? А пусть даже и нет… От попытки прикинуть стоимость предложенного великолепия во рту пересохло.

Это ведь… Папе не нужно будет работать днями напролёт, он сможет чаще бывать дома, проводить со мной время, учить, как раньше. Сможет нанять кого-нибудь в помощь Галке. Сможет, в конце концов, сделать так, чтоб у дочери появилась своя!.. Отдельная!.. Комната!..

И чтоб без всяких орущих младенцев!!!

Но… Обязательно ведь должно быть «но», не так ли? Я плохо представляла, сколько весит ведро, набитое камнями и золотом. Может быть, сумею его утащить. Возможно. Сейчас я ощущала себя очень сильной. Но вот точно не смогу унести и богатства, и уставшего, капризничающего Галчонка. Только что-то одно. Или-или.

– Мой. Брат, – произнесла тихо, раздельно, не позволяя тлеющему в груди гневу выплеснуться словами. – Как и было обещано.

– Ну, ведёрко всё равно прибери, – сухо, недвусмысленно приказал Каас. – Нечего тут валяться. Всякому.

Я присмотрелась – вокруг колодезной цепи, так и лежащей, где бросили, расползались по мрамору ржавые пятна. Видимо, легенды были правы, и тяжесть железа оказалось не слишком полезной для тонкой организации здешнего мира. Наклонившись, я аккуратно опрокинула ведро, высыпая несметные сокровища под ноги. Отвела взгляд, не в силах смотреть на потерянные возможности.

Повесила пустое ведро на сгиб локтя. Намотала заодно на запястье конец цепи. Посмотрела, молча и требовательно.

– Ива, – коротко приказал хозяин. – Верни Петра Борисовича старшей сестре. И проводи их.

Воровка с вызовом вскинула подбородок. Но шагнула вперёд. Протянула ребёнка.

Первый Галчонок как будто только сейчас смог меня увидеть. Вскинулся, потянулся, легко пошёл на руки.

– Оя! – закричал прямо в ухо, – Оя, хочу маму. Де мама?

– Сейчас. Сейчас пойдём к маме.

Галчонок недовольно сморщился, покраснел. И заорал, со всей мочи, так надрывно, что, кажется, голова от этого крика должна просто взорваться:

– Ма-аааамаааа!

Ива смотрела на нас сверху вниз. С видом высокомерным, оценивающим и снисходительным.

Ну конечно. Конечно, легко забавляться с ребёнком и гоняться за рыбками, пока малыш сыт, бодр и доволен. Почему б не побегать в фонтане, почему бы не поиграть, с таким славным, улыбчивым карапузом?! А вот как заряд кончился, как нужна стала мама и никто кроме мамы – тут же сплавили старшей сестрёнке. Удобно! И попробуйте ещё рассказать, что всё это получилось случайно!

От крика, казалось, дрожали колонны, и вот-вот должна была рухнуть крыша. Каас в какой-то момент просто исчез, и я, звякнув ведром, отвесила прощальный поклон в направлении пустого трона. Держась за бренчащую свою путеводную нить, заторопилась обратно.

Раскрывались один за другим просторные самоцветные залы. Петька орал. Ива-воровка скользила за левым плечом бесшумной, но осуждающей тенью.

Дорога эта спуталась в памяти в бесконечный, оглушённый бред. В какой-то момент я обнаружила себя перед огромной запертой дверью. Балансируя плачущим ребёнком и бренчащим ведром, взялась за кольцо, потянула. Ива, отстранив меня в сторону, легчайшим касанием распахнула тяжёлую створку. Кивнув ей, я шагнула вперёд, и…

Почему-то оказалось, что мы под водой – пронзительно-холодной, прозрачной, глубокой. Ива была в этот миг близко-близко, и я вдруг заметила, сколь неестественно она бледна, как темны её губы, глубоки круги под глазами. В парящих кругом волосах путались водоросли и речная трава, белое платье казалось просторной нижней рубахой. Порванной по подолу, заляпанной в глине, в саже, в крови… Ива оттолкнула меня с неожиданной силой, швырнула вперёд, и к свету, и вверх…

Я вынырнула на поверхность, забилась, удерживая над водой бьющегося в истерике Петьку. Тот кричал уже в совершеннейшем ужасе, захлёбывался водой, брыкался, грозя утопить нас обоих.

Мы были в колодце. Плавали в темноте, глядя в сияющий над головой круг неба.

Запястье всё ещё обвивала колодезная цепь. Я перехватила её, поудобней прижала к себе Галчонка, попробовала подтянуться. Упёрлась ногами в сруб шахты, поднялась на полметра, на метр…

Сорвалась.

Рухнула, наглоталась воды, только чудом сумев выудить и выдернуть на поверхность ребёнка. Тот в ответ двинул пяткой по носу и опять заорал. Ну, хоть лёгкие чистые. Не успел нахлебаться.

Было страшно. Что теперь? Как выбраться? Что вообще можно сделать?

Пальцы бессильно царапнули по скользкому срубу, сорвались. Ноготь сломался, прошив руку болью.

Надо браться за цепь двумя руками. А Галчонка куда, за пазуху? В ведро?

Сверху упала тень, и стало темнее, тише. Я запрокинула голову – окружность колодца заслонила знакомая до боли фигура: медвежьи плечи, седая грива волос, руки, надёжней которых нет в мире.

– Папа! Папа, мы здесь. Па-аап!

– Держись, – сквозь крики и плач дошёл, наконец, искажённый эхом голос. Он, кажется, не в первый раз звал, но сознание не в силах уже было вычленить смысл из какофонии звуков. – Крепче держись! Тяну!

Цепь впилась в кожу, с болью, стоном рванула наверх. В запястье что-то хрустнуло, и, кажется, порвалось. Я стиснула зубы, удерживая брата, отказываясь закрыть глаза. Свет был ближе и ближе, свет был уже здесь, сумрак призрачной, белой ночи.

А потом меня, нас, подхватили знакомые сильные руки, и можно было, наконец, позволить себе зарыдать.

Глава 5

Меня ни о чём не спрашивали.

Позже, вспоминая и пытаясь осознать случившееся, я раз за разом спотыкалась на этом: отец ничего не спросил. Убедился, что дети целы и дышат, подхватил нас обоих, понёс в дом. Галчонок номер один, оказавшись у него на руках, успокоился и почти тут же заснул: в безопасности и тепле детский организм отключился мгновенно. Я же, напротив, рыдала всё горше и никак не могла прекратить.

За то время, что мы скитались под горой, снаружи не прошло и минуты. Вспыхивал и тут же гас в окнах свет, соседи громко ругали изношенность сетей и безруких ремонтников, что никак не могут вернуть в дома электричество. Галка обмякла в кресле, забывшись тяжёлым неестественным сном. На руках её так же обманчиво мирно сопел Галчонок номер два. Отец лишь окинул их мрачным, внимательным взглядом, и, не сбавляя шага, понёс старших детей в спальню.

В тёплой пижаме, с туго перевязанным запястьем, среди одеял и подушек, я поверила, наконец: всё закончено. Мы дома. Мы спаслись.

Отец заставил выпить травяной отвар с ударной порцией мёда. Повёл по коротко обрезанным прядям грубой ладонью. И опять ничего не спросил.

Я всхлипнула ещё один раз. И заснула.

***

Пару раз за ночь вскидывалась, тревожно. Вслушивалась в дружное сопенье галчат, поднималась, стояла над детской кроваткой, снова ложилась.

Галке, видимо, приказали падчерицу с утра не будить: проснулась я ближе к полудню. За окном было хмуро, а в комнате – зябко, несмотря на работающий обогреватель. Шелестели по крыше капли дождя. Минут десять я валялась и нежилась, не желая покидать тёплое одеяло. Не тревожилась: взвизги братьев доносились и через закрытые двери. Тут сомнений никаких быть не может, оба в полном порядке.

Наконец, неохотно поднялась. Как преступник за приговором, вышла на кухню. У плиты стояла женщина, от усталости выглядевшая старше своих двадцати пяти лет. Худая, с выразительным носом с горбинкой, тёмными глазами и тёмными же, собранными в пучок волосами, Галка действительно похожа была на взъерошенную чёрную птицу. Одной рукой она помешивала суп, а другой укачивала вякающего что-то там Юрку. Глянула на меня равнодушно, поморщилась на короткие волосы и тоже ничего не спросила. Я со странным неуверенным чувством плюхнулась за кухонный стол. Притянула к себе тарелку с едва тёплой кашей. Рука слушалась и совсем не болела. Надо б умыться, но это потом: есть хотелось просто невыносимо.

Я доедала вторую порцию и задумчиво поглядывала в сторону кастрюльки, размышляя о третьей, когда с улицы донёсся машинный гудок. Мачеха выглянула в окно, ахнула, бросилась на крыльцо. Навстречу ей от калики спешила, прикрываясь от мороси научным журналом, невысокая, наполовину уже седая дама, лет пятидесяти на вид. Спортивная фигура, узнаваемые тёмные глаза и фамильный же галочий нос. Полина Львовна, мать Галки, бабушка двух галчат и отцовская новообретённая тёща. Сам папа, привезший это сокровище в дом, выгружал из машины тяжёлые продуктовые сумки.

– Как? Откуда? Надолго? – ахала Галка, порхая вокруг матери. Та, заполучив на руки разулыбавшегося Юрку, немного оттаяла, перестала глядеть, будто хочет откусить кому-нибудь (любимому зятю) голову.

– Как – это ты у своего деспота спрашивай! – кивнула Львовна на таскающего припасы папу. – Заявился с утра ко мне на работу, заперся с начальником. Через полчаса меня в кадрах обрадовали: отпуск, видите ли, неиспользованный, за три года. Отдыхать иди прямо сейчас и до сентября чтоб не появлялась! Ни дела передать, ни собраться. Выволок наружу, погрузил в свой пепелац, вместе с картошкой. Да что этот мужлан вообще себе позволяет! Устроил форменное похищение! Как так можно!

– Гале нужна ваша помощь, – пожал плечами отец. – Поживёте пока с ней и с мальчиками.

– Да мне самой сейчас нужна помощь: спина просто отваливается! Тряслись от самого Ленинграда до этого вашего медвежьего угла, без остановок. По таким-то дорогам! Да я... Ах, Петенька, ах, какой славный мальчик, иди к бабушке!

Борис более не обращал на тёщу внимания – чувствовалось, что в пути «от самого Ленинграда» (который, вообще-то, уж год как Санкт-Петербург), у него была в этом навыке изрядная практика. Нашёл меня взглядом. Обозрел свою сонную, тонущую в пижаме старшую дочь. Выпрямился, демонстрируя начальственный опыт и отменную офицерскую выправку:

– Эт-то что ещё за форма одежды? – рыкнул, утихомирив даже возбуждённо пищащих галчат. - Сорок-пять-секунд-подъём! Через семь минут чтоб сидела в машине, готовая к выезду.

Ой! Сказано семь – значит, семь! Я пулей метнулась к умывальнику.

– Я её забираю, – объяснил отец ничего не понимающей Галке. – Меня не будет дня три, поживёте пока с Полиной Львовной. Потом и сестру твою привезу, у неё как раз закончится сессия.

– Что значит «привезу»? Куда ты собрался? Как?..

Я судорожно запихивала вещи в рюкзак, одновременно пытаясь втиснуться в джинсы. Волосы зато заплетать не надо, удобно. Ровно в назначенное время залезла на высокое сиденье списанного армейского «козлика». Отец за эти минуты успел поцеловать жену, заткнуть тёщу, раздать указания, покружить и подбросить к потолку обоих галчат. Ещё проверить новый замок на створке колодца, да.

– Поехали, – хлопнул дверью и тут же дал по газам, будто опасаясь, что оставленные за спиной разъярённые женщины бросятся за нами в погоню.

Я подумала вдруг, что вчерашнее происшествие, очевидно бессонная ночь и несколько часов в обществе раздраконенной тёщи не прошли даром даже для его легендарных нервов. Хотела было что-то сказать, но тут машина взбрыкнула, брызнула во все стороны грязью, подпрыгнув на очередной кочке. Просёлочная дорога вполне могла заставить расстаться с зубами, завтраком и позвоночником. На некоторое время разговоры пришлось отложить.

После выезда на трассу стало полегче. Я потерянно оглянулась, не узнавая дороги:

– А, где мы?.. – спросила, сама не понимая своей неуверенности.

– Едем вдоль Ладоги.

– Куда?

«И зачем?»

– На дикий пляж. Есть здесь одна скрытая бухта. Придётся забраться подальше, но там точно не помешают.

– Чему не помешают?

– Погоди. Всё объясню. Но сначала выйдем к воде.

Я поёжилась: в воду сейчас совсем не хотелось. Но промолчала.

***

А день-то почти разгулялся. Дождь затих, и в облаках всё чаще мелькали просветы. Лес вставал вдоль дороги высокими плотными стенами. При повороте на грунтовку стало темнее: деревья под тяжестью мокрой листвы склонялись над полотном, образуя зелёный тоннель. Потом показалось солнце, прорезало листву острыми прямыми лучами. От мельтешения света и тени перед глазами я жмурилась и отворачивала лицо.

Наконец, машина свернула на какую-то уж совсем старую, заброшенную тропу. Казалось, проехать здесь невозможно, но «козлик» как-то прыгал вперёд, демонстрируя знаменитую жёсткость подвески. Когда всё же остановились, я вывалилась на травку, готовая целовать её с криком: «Земля!».

Здесь и впрямь был пляж: заросли бузины и репейника, грязный песок, широкая бухта. Со стороны озера её прикрывал поросший лесом мыс. Небо было бездонным и синим, танцевали над волнами белые, как пух, облака.

Отец сбросил обувь, подошёл к воде, неторопливо умылся. Кивнул мне:

– В воду заходи.

Сняла куртку. Подумала. Стукнула себя в расстройстве по лбу:

– Да я ж купальник забыла! Он всё ещё сушится.

– Раздеваться не обязательно. Только разуйся. И джинсы подверни.

Я послушалась. Ладога в начале лета была холодна! Лодыжки будто в жидкий лёд окунулись.

– Лицо умой. Не так, три раза плесни поверх глаз, лёгким движением. Теперь обернись.

Мы стояли друг против друга, по колено в воде, под лучами летнего солнца.

Отец был расслаблен и очень спокоен. Высокий, с мощной фигурой мужчина, над которым возраст был, казалось, не властен. Седая грива, крепкая шея, широченные плечи. На загорелом лице голубые глаза – точно отблеск оружейной стали. Более всего Борис Белов напоминал вставшего на задние лапы медведя. Матёрый, опытный зверь, хозяин своего леса.

– Дыши, – наставлял он, – размеренно и глубоко. Вдох, счёт до четырёх, и медленный выдох. Представь, что рядом с тобой верный друг. Стоит за плечом. За левым. Касается рукавом твоего рукава. Чуть-чуть, едва ощутимо. Вдох. Раз-два-три-четыре. И вы-ыыдох.

Я дышала.

– Твой друг берёт тебя за руку, чуть сжимает ладонь. Вдох. Раз-два-три-четыре. Вы-ыыдох. Твой друг отвлёкся на что-то. Отступил, буквально на пару шагов. Надо позвать его! Протяни руку! Ну же, зови!

Я выдохнула, не слово, не звук. Я позвала:

– Каас!

Это был даже не отклик и не ответ – он будто всегда стоял рядом, а я только сейчас ощутила. Тяжесть плаща на плечах. Надёжная броня чешуи. Холодная, тёмная, глубокая сила.

– Глаза-то открой, – сказал почему-то хрипло отец.

Я послушалась. Перед глазами, переливаясь на солнце, парил сотканный из воды дракон. Самый настоящий речной змей: прозрачный, отражающий бликами небо и облака, длинный и толщиною, наверное, с папину руку. Внутри тела заполошно металась пара мальков. Парящие вокруг отдельные капли под полуденным солнцем вспыхивали осколками радуг.

Змей сворачивал кольца, неспешно обвиваясь вокруг ног, талии, плеч. Змей ластился и был частью меня, продолжением мыслей, ожившим желанием. Вскинула руку – и оледеневшая вдруг стрела ударила в берег. Махнула ещё раз – и пенящийся гребень волны вздыбился, поднялся стеною. Обернулся белогривым конём, от копыт которого разлетались ветвистые искры. Чудо-скакун обежал ровный круг, выгнул крутую, увенчанную туманами шею. Возвращаясь к хозяйке, обернулся вдруг сказочной птицей с огромным прозрачным хвостом. Та ударила крыльями, взвилась, засверкала, рассыпалась осколками солнца. Осела на волосах и лице радужной мокрой пылью.

Я покачнулась от нахлынувших впечатлений.

– Что? – попыталась спросить. – Как?..

Папа стоял всё так же напротив, смотрел пристально и молчал. В глазах его отражалась вся бескрайняя озёрная синева, но ни отблеска истинных чувств, ни намёка на одобрение либо же недовольство.

– Что со мной? Что это значит?!

– Ты сильна, Ольха моя.

– Что?!

– Ты волшебница. Владеющая. Наделённая даром.

Он ронял слова, точно камни, и в рокочущем голосе не было радости, но и не было особой печали.

– Ты всё-таки обрела силу. И мир твой теперь будет другим.

Я, сама не понимая почему, отшагнула назад. Споткнулась.

И плюхнулась прямо на задницу, в холодную и очень мокрую воду.

Глава 6

Мерно потрескивал разведённый прямо на берегу костёр. Солнце пригревало шею и плечи. С озера тянуло свежестью и ещё чуть-чуть – рыбой.

Я сидела на постеленном поверх тёплого песка покрывале, куталась в полотенца и по глотку тянула травяной настой. Заварили его тут же, в закопчённом походном чайнике. Травки на вкус оказались непривычны и довольно горьки, но папа сказал, что мне сейчас это надо, значит – надо.

Сам отец сидел напротив, небрежно и ловко разделывал рыбу. Избавил плотвичку от чешуи с потрохами, окатил водой, бросил в котёл. Взялся за крупного полосатого окуня. Нож в его руках буквально порхал, ловя отблески солнца. Голос лился низким размеренным ритмом:

– … миры эти, конечно, называют параллельными. Но не как страницы в книге, что лежат одна поверх другой, ровно и гладко. Тут скорее, как если бы несколько листов бумаги смяли и бросили кучей. Где-то на сгибах, а то и в целых плоскостях, они соприкасаются, и в этих особых местах миры близки – историей, географией, физическими законами. Где-то грани вовсе пересекаются, и возможен переход из одного мира в другой. В других же местах миры могут расходиться весьма далеко. До неузнаваемости. До невозможности организму из одной реальности выжить в другой. Или сохранить разум.

Я кивнула, показывая не столько понимание, сколько сам факт: слушаю, очень внимательно. Пытаюсь как-то уместить в голове.

– Мир, где живём мы с тобой, считается в энергетическом плане крайне тяжёлым. Магия здесь не то чтобы невозможна, но для сильных воздействий нужно пробиваться вовне. А слабые – энергетически просто не выгодны. Если есть возможность решить вопрос грубой физикой – удобней и проще сделать именно так. Чем в целом аборигены и занимаются, развивая свои технологии. Через столетье-другое могут выйти на уровни, неотличимые от работы с тонкой энергией. Если, конечно, раньше не уничтожат свою цивилизацию. Или планету.

«Аборигены?»

Я сделала ещё один глоток. Скептически посмотрела на бухту, где не так давно резвился скакун из озёрной воды и тумана.

– Это было… не так уж и тяжело?

– Ну, тебе помогли. Да и бухта эта – не совсем часть привычного мира. Здесь грань близко, переход, считай, под ногами. Дышится и колдуется легче.

Я застыла, глядя на него с безмолвным вопросом.

– Ты и сама уже поняла: я родился и вырос совсем в другом месте. Энергетически более насыщенном и пластичном. И да, там я был, в терминах любимых тобою книжек, волшебником. Все там были «волшебниками», если доживали до зрелого возраста. Или ты творишь чудеса, или просто сожрут. Возможно, со всем твоим родом.

Я аж подавилась горьким отваром. Прокашлялась:

– «Сожрут» – как? Буквально? Съедят?

– И буквально, – вздохнул папа, – и иносказательно тоже. Жёсткий мир, и люди в нём не добры. Да и боги не лучше.

«Боги?!»

– Впрочем, давай по порядку. Главная твоя проблема, Ольха моя, была, есть и будет в том, из какой ты семьи. Отец мой, твой дед, был двоюродным дядей правящего Великого князя. Да и сам являлся владыкой удела: богатство, интриги, гонор – всё как положено. Ну а я, его старший сын, в молодости был вздорным, сильным и наглым засранцем. Самомнение – до небес. Способности не столь высоки, но когда это останавливало юных дурней? Будущее казалось бескрайним.

Он поморщился, словно от мыслей о прошлом себе ныли зубы.

– Ну а потом случилось война. Это была не обычная междоусобная свара, не набег за данью, не толкание бортами возле границ. То время позже назвали Опрокинутыми небесами – за то, что небо горело огнём и рушилось прямо на землю. Батюшка по привычке пытался играть в свои игры, но всё быстро стало всерьёз и взаправду. Его убили, ближних родичей вырезали – всех, даже женщин, даже детей в колыбели. Из дальних родственников осталась хорошо если треть. Мы аж грызться между собой перестали, не до того стало.

Папа осторожно попробовал горячий бульон. Покачал головой, потянулся за солью.

– Несколько лет я жил только боем и местью. Лез в самое пекло, и, разумеется, однажды нарвался. Мне выжгли энергетику – полностью, и внешние связи, и внутренние слои. С такими ранами не живут, их не лечат, после них не восстанавливаются. Я потерял возможность призывать силу. Не мог касаться её, не мог манипулировать даже на самом базовом, бытовом уровне. Это хуже, чем приговор. Я остался со своим неудобным происхождением и абсолютной неспособностью защититься.

Я, казалось, забыла, как дышать. А отец смотрел на пляшущие языки огня, помешивал веточкой уху и казался почти равнодушным.

– В таких случаях любящим родичам полагалось страдальцу помочь и «прекратить напрасные муки». Я милосердных помощников послал, старейшины стали спорить, и тогда вмешался глава рода. Уже новый, старого убили в самом начале. Великий князь был даже моложе меня, занят войной, и свара промеж советников ему мешала. Меня подлечили, насколько это возможно, снарядили и отправили в ближайший из тяжёлых миров. И в принципе, в изгнание я тогда шёл умирать. Просто не представлял себе, что и тут можно жить. Уйти только хотелось достойно. Без родственной помощи.

Я сидела в каком-то шоке, не зная, что думать и что говорить. В то же время понимала, что рот открывать нельзя. Прервёшь его сейчас – возможно, больше папа никогда уже не станет об этом рассказывать.

А Борис тем временем продолжал:

– Я вывалился в этот мир в сентябре 41-го года. Вышел из леса в том месте, где Нева вытекает из Ладоги, как раз в разгар немецкого наступления. Будто вовсе из дома не уходил: нашествие, резня, оккупация! Всё родное, всё такое знакомое! С собой – меч, ножи, да несколько бытовых артефактов. Ну, чтобы не отвечать на дурацкие вопросы вроде: «Кто ты такой?» и «Где документы?». Попал из пекла одной великой войны прямиком на другую. Но, знаешь, в чём разница, Ольха моя?

Я молча затрясла головой.

– А разница в том, что силой здесь действительно никто не владел. Ни враги. Ни союзники. Ни те, кто хочет скромно постоять в стороне. Совсем никто, понимаешь? И как-то вдруг оказалось, что и мне сила не особо нужна. Пулемёт справлялся не хуже иных заклинаний, артиллерия же – это песня всех песен! Занялся я, в общем, тем, что привычно и просто, и всё было славно, а потом война кончилась. Я посмотрел по сторонам, посомневался, подумал. Тело было молодое и жадное, драться умел, как иным и не снилось. Там, где разума не хватало, на смену ему пришёл опыт. Мог я, в общем, за себя постоять. А дел здесь хватало. Было куда приложить и руки, и голову. Городок наш мне глянулся: на великом торговом пути расположен, и заводик судостроительный есть, и крепость на острове. Всё как положено. Бери под руку, да строй свою личную вотчину! Коммунизм, опять же, светлое будущее. Чем не цель? Ну, и остался я жить. Пожил в целом недурно. Хорошо даже, ярко.

Очень хотелось спросить ещё про войну – папа никогда о ней не рассказывал, не давал интервью, не писал мемуаров. Про путешествия после войны расспросить, про легендарных людей, которые иногда заходили наш дом, про ящик с наградами и зашифрованную переписку. В общем, узнать всё то, о чём отец в обычные дни говорить просто отказывался.

Но в крови пела, рокотом водопадов, холодная сила. Прорастала сквозь мысли и кости вьюнами, звала, обещала, шептала. Я не прожила с волшебством и полного дня, но понимала: возвращаться к былому уже не хочу. Мир наполнился знанием, глубиной, смыслом. Отказаться от них? Немыслимо. Невыносимо.

– Эта… сила. Та, что ты потерял. Она теперь у меня?

Отец улыбнулся:

– Она была у тебя всегда. Это наследие твоих предков, его не отнять и не изменить.

Я, прищурившись, смотрела на любимого папу. Разу уж у нас тут день откровений…

– А мама?

Борис помрачнел.

– Да, твоя мама…

Вздохнул. Начал издалека.

– Жить в «тяжёлом» мире для человека, привыкшего к иной энергетике, не слишком-то в радость. Это как климат, и у нас здесь он очень суровый. Представь себе северный полюс. Зима, полярная ночь, от мороза железо трескается, кругом – одни вечные льды. Ты можешь сюда приехать, станцию поставить, работать, что-то исследовать. Даже с комфортом, если заранее всё подготовил: жильё, снаряжение, оборудование. Если вдоволь лекарств, топлива, одежды, еды. Есть связь, и сумеешь позвать на помощь. Да, можно жить. Но, как только закончится экспедиция, вменяемый человек вернётся домой.

Отец замолк на мгновенье. Пошевелил полено в костре, и тот полыхнул снопом яростных искр.

– У меня выбора не было, пришлось адаптироваться и дружить с эскимосами. А мама твоя – как цветок, стойкий и сильный, но всё-таки выращенный в оранжерее. Из тех, кому для комфорта нужно плюс двадцать пять, жаркое солнце и стабильная влажность.

Я сглотнула ком в горле, а вместе с ним и вопросы. Понятно было: углубляться в эту тему отец не желает. Борис со щелчком сломал веточку, бросил в костёр.

– Айли очень старалась. Смогла выносить тебя и родить – поверь, в здешних условиях это было непросто. Ты появилась на свет с сильным даром – но в мире, что губителен для тонких структур. Мы, конечно, провели ритуалы, но энергетика не могла развиваться как должно и со временем просто потухла. Не исчезла, а будто заснула. Мне казалось, это уже навсегда, и я своё отбушевал, отгоревал и смирился. Но в прошлую ночь сила вновь пробудилась. Там, где раньше тлели под пеплом угли, сейчас – столб огня, уходящий в самое небо.

– Пробудилась, – повторила я, будто пробуя слово на вкус. – Ночью. То, что случилось…

Замолчала, не зная, как подобрать слова.

Отец впервые отвёл глаза.

– Ты не обязана говорить, – сказал, будто ставя печать на официальной бумаге. Занял руки, разливая уху на равные порции. – То, что случилась, называют пробуждением силы. Зовом предков. Инициацией духа. И это считается очень личным опытом, делиться им готов не каждый. Считается полезным проговорить или даже записать пережитое: воспоминания со временем тускнеют, а там каждая деталь имеет значение. Однако знания эти из тех, что легко обернуть против тебя. Любые вопросы здесь неуместны, а требование рассказать можно смело считать нападением.

Я кивнула, принимая предупреждение и откладывая его в памяти. Поставила на сосновый чурбан миску с ухой, ломоть свежего хлеба. Помешала ложкой горячий навар. Специи, лук, вода. Крупные куски рыбы. Вспомнила как, повинуясь инструкциям отца и моим приказаниям, волны выбросили на берег серебристых окуней, как швырнуло в прибой огромного судака. Это было даже внушительней, чем танец водяного дракона. Наглядней. Практичней.

Вкуснее. М-м-м! Уха была просто диво как хороша! А я оказалась жутко голодной!

И, конечно, я доверяла отцу. Кому ещё доверять? Потому, срываясь на шёпот и не забывая работать ложкой, всё рассказала. Подробно, начиная со своего безобразного срыва. С глупых, опасных, непростительных слов, едва не стоивших ему старшего сына.

Папа слушал внимательно. Чутко. И больше всего заинтересовала его почему-то Ива. Та хищная похитительница в белом. О ней он внимал, казалось, всем собой, жадно, ловя каждое слово. Искал детали, уточнял очерёдность событий, вопросами вытягивал из меня подробности, которых вроде бы знать не знала, а всё-таки вспомнила. Потом замолк, и надолго. Механически доел уху. Посмотрел удивлённо, когда ложка одиноко заскребла по дну котелка.

– Посвящение ты прошла не как воин, а, скорее, как мастер, – сказал, наконец, глядя куда-то на воду. – Ошибок наделала, глупостей наговорила – но в целом справилась. И держалась достойно. Ткачество, значит. Весьма интересно. Благосклонность Хозяйки Тенет означает изрядный талант. Надо развивать его и смотреть, куда это тебя приведёт. Плащ Владыки – защита, покровительство, наставничество. И, конечно же, сила. А ещё…

Отец вскочил на ноги – слишком легко, слишком плавно для заявленных в паспорте семидесяти двух лет. Почему я раньше считала это нормальным? Под два метра ростом, мощные плечи, литые мускулы едва прикрыты морщинами и сединой. И двигается не как старик, а с кошачьей хищной небрежной ленью.

Он сходил к машине, вытащил из багажника… Ведро? То самое: зелёное, старое, ржавое. Поставил передо мной с видом самым торжественным. В ответ на непонимание, только нахмурился:

- Внимательнее будь, Ольха моя. Внимательнее.

Заглянула внутрь, чуть тряхнула. На дне, сверкая на солнце, переливались жемчужины да самоцветы. Не больше пригоршни, не самые крупные, но, без сомнения, настоящие. Каким чудом не выбросила, не потеряла, донесла до дома? А ещё – я, не веря, запустила в ведро руку. Достала украшения из старого, потемневшего, отливающего солнцем металла. По стилю похоже на скифское золото, которое видела как-то в музее. Проработка деталей просто невероятная. Две подвески – явно парные, не одинаковые, но очень похожие. Выполненные с высочайшим искусством ветки ольхи: листья зубчатые, сердцевидные, рядом покачиваются маленькие аккуратные шишки. Кто хоть раз видел живое растение – узнает.

У меня задрожали руки. И губы. Ветки ольхи для девочки с именем Ольха. Куда уж доходчивей!

– Я не говорила ему, – прошептала оправдываясь. – Никому не говорила своего тайного имени!

– Тут и не нужно ничего говорить, – успокоил отец. – Ты наречена была над холодной водой. Хозяин её знает все твои имена. Потому и смог призвать на испытание.

Что?

Какое ещё наречение? Какое испытание?

Что за Хозяин?

Отец покачал седой головой. Бережно сомкнул мои пальцы вокруг тусклого подгорного золота. Накрыл поверх широкими, шершавыми от мозолей ладонями. Заглянул в глаза:

– Почувствуй металл. В нём тепло или холод?

– Холод. Обжигает… Горячий!

– Чувствуй жар. Течение. Глубину. Вслушайся в себя, ты и есть глубина. Подними её на поверхность. Направь сквозь металл. Позови!

Я потрясённо вдохнула. Сила, до сих пор казавшаяся далёким, текущим где-то вне мира и сознанья потоком, вдруг приблизилась. Обвила руки. Была в руках, была близка и покорна. Я могла держать её, могла направлять, обернуть любым капризом и чудом.

– Вверх! – шепнула. И вода за спиной отхлынула прочь. Собралась. Поднялась выше, выше, стеной, небывалым озёрным цунами.

– Кругом! – приказала. Стена будто свернулась, закрутилась тугим колесом. Вращалась всё быстрее, всё круче, всё выше. Я не видела – чуяла, знала, как воронка тайфуна стягивает все воды окрест, как темнеет от поднятой влаги небо.

– Вниз! – закричала. И туча опрокинулась чашей, пролилась на землю внезапным ливнем. Зашипел возмущённо костёр, вновь намокли мои полотенца, футболка и джинсы.

Отец за всё это время не отвёл взгляд. Его руки поверх моих оставались уверены и надёжны. Улыбнулся, заставил разжать кулаки. Развернул их ладонями вверх, открывая обманчиво тусклый металл.

– Подвески теперь – главный твой оберег. Дар господина, хранителя нашего рода. Фокус силы, отпечаток твоей энергетики, идеально тебе подходящий, – папа предупреждающе сжал пальцы, показывая, что сказанное сейчас надо крепко запомнить. – Такие дары обретают только в испытаниях инициации, да и то не всегда. Береги эти украшения. В них твоя сила. И слабость.

Я кивнула, поёжилась под холодным дождём. Попыталась осознать всё, что только что сама натворила.

Не смогла. Как оно возможно вообще? Вот так запросто? Цунами, тайфун, буйство дикой стихии?

– Что мне делать теперь? – спросила. – Папа, что теперь будет?

– Теперь? – он невесело улыбнулся. – Теперь будешь учиться. Старательно. И очень усердно.

Интерлюдия 1

Ставни были распахнуты настежь. В костяном кабинете царила вечерняя свежесть.

Под потолком блуждали огни, и резные панели из костей неведомых чудищ ловили их отблески. Глаз выхватывал обережные знаки и сюжеты старых сказаний. Помимо глубокого смысла, узоры давали защиту от комаров и шпионов. За что и ценились.

– Дела принял? – не открывая глаз, спросил Владивод. Откинувшаяся на спинку кресла фигура, расслабленное лицо: с непривычки можно было решить, что Великий князь тут заснул. Глава Приказа тайных дел, сколь бы свежим не было его назначение, таких иллюзий себе позволить не мог.

Григорий из рода Унто по прозвищу Лисик, наречённый в семье скрытым именем Рийго, коротко поклонился. Застыл в ожидании вопросов.

– Что ещё узнали о вчерашнем всплеске?

«Всплеске» – это официально теперь так называют? Полыхнувшая в ночи сила уж и правда «плеснула»! Взрыв энергий поднялся из самых глубоких слоёв, из холодных течений нави. На пике пробило до тяжёлых миров – и волной пошло дальше. А уж как взбаламутило всё у них в Озёрном пределе, тут и слов приличных не подобрать. Дежурных наблюдателей до сих вон пор полынью отпаивали.

То ли из-за покорёженной инцидентом защиты, то ли просто совпало, но Великий князь с утра взбеленился. Вызвал прежнего главу Тайного приказа, о чём-то расспрашивал, злился. Во дворце добрый час зеркала дребезжали. Потом успокоились, а из этих самых покоев стража вынесла холодное тело. Секретарей и помощников старика выгнали – не разбираясь, всех скопом. Родичи, а также заместители рангом повыше исчезли где-то в направлении дворцовых подвалов.

На свободное место князь поставил молодца из старинного, но не слишком примечательного рода Унто. И удрал на охоту.

Рийго внезапным взлётом карьеры, конечно, гордился: такая честь для семьи, кто бы спорил! Раз, и увалень Гришка – действительный тайный советник! Но в Приказе он ранее числился следователем, причём не из старших. И на службу семьёй был отправлен скорее в память о славных деяниях предков, чем согласно собственным достиженьям и склонностям.

«Что ж ты, княже, творишь, змеиная твоя морда?! Новый век на дворе. У нас табель о рангах в чести, а местничество давно вышло из моды!»

Рийго милее была б служба в гвардии. На торговых лодьях. Да хоть на границах! Но увы. Вознесённый внезапно на самую одиозную в княжестве должность, Лисик не вполне понимал, что дальше-то делать.

Встал ровнее. Начал с доклада:

– Всплеск энергий зародился на нижних уровнях, во владеньях Хозяина Хладных Вод. Старец Хеду уверен, что приоткрылись врата. Сейчас они вновь запечатаны, истечение нави было кратким и точечным. Нежить вздыбило по всем протокам и омутам, однако, из действительно опасных сущностей никто не выполз. Кроме, – поспешил он добавить, – упокоенной вами Халлы. И её морозного войска.

Владивод чуть поморщился, повернулся. Воротник верхнего платья, наброшенного прямо на голое тело, сдвинулся. Стало видно стянувшие грудь бинты: зачарованная ткань в пятнах крови. На последней охоте добычу Великий князь сразил знатную – но отнюдь не простую. Рийго отвёл взгляд и продолжил:

– Эпицентр возмущения пришёлся на юго-восточный берег Алтоги. Внезапный, налетевший вне сезона зимний шторм пронёсся от истока Болотной реки в сторону озера и далее противосолонь, по всей Белой бухте. В глубинах закрутил недолгий водоворот, в небе – чёрную бурю. Буйство стихии выплеснулось на берега непредсказанным ураганом, ледяным ливнем и волнами тварей. В основном мелочь: растревоженные призраки, изменённые гады, плотоядные водоросли. Ику одного на сушу выбросило, но молодого и какого-то бестолкового. Местный хийси разорвал его на куски прежде, чем чудище сумело распутать щупальца и сориентироваться. Призрак леса подобным вторжением в свои владения возмущён был до крайности. Ругался срамно, поносил упырей подводных, духу плакучей ивы грозился выдрать все космы. На вопросы стражей грани отвечать отказался.

– Ну ещё бы, – зло хмыкнул, казалось бы, дремлющий Владивод.

– Княже?

– Наши потери?

– Минимальны, – твёрдо ответил Рийго. Это были, пожалуй, на сегодня единственные хорошие новости. – Самый разгул стихии пришёлся на удел Белых князей, око бури развернулась почти точно над руинами их стольного града. Там давно не живут те, кто мог бы всерьёз пострадать.

– А ведь Белый остров хорошо расположен, – задумчиво пробормотал Великий князь. – Удобно. Прекрасная гавань.

– Провидцы не рекомендуют пока туда возвращаться, – и как же Рийго был рад, что пару часов назад догадался об этом спросить! – Когда борейцы жгли крепость, камни от жара стонали и плавились. По словам старца Хеду, они «до сих пор до конца не остыли».

– А по берегам реки что?

– После официального пресечения Белой княжеской ветви, земли в их уделе были объявлены вольными, – деликатно напомнил Рийго дорогому начальству. А то вдруг начальство это, славное некоторой внезапностью и коварством, позабыло о собственном же суровом решении. – Люди, селящиеся в верховьях Болотной реки и у Белой бухты, знают, что под княжьей защитой лишь воды. На суше им помощи ждать неоткуда, надеются там лишь на себя. Щиты над острогами, усадьбами и полями ставят мощные, поддерживают их денно и нощно. Врасплох буря никого не застала. Что же до нашествия тварей – не того размаха был этот набег, чтоб всерьёз угрожать людям вольных земель.

Там, если верить докладам, даже за оружие настоящее браться не стали, обошлись вилами да баграми. Лезут из воды утопленники: старые, сильные, дремлющие на дне Алтоги со времён великой войны? То не беда, брате, так, бедка малая. Ща как встали, так и лягут обратно.

И ведь, что примечательно, правда легли!

– С купцами ханзийскими, надо признать, получилось не очень красиво, – дипломатично обозначил глава Тайного приказа назревавший скандал.

Владивод длинно выдохнул. Шевельнулась в комнате подводным течением сила, обдала спину ледяным недобрым дыханием. Рийго закаменел.

– Так что там с гильдийцами? – Великий князь в нетерпении шевельнул исписанными исцеляющими рунами пальцами.

– Когда озеро вздыбилось негаданной бурей, по нему как раз проходил торговый караван Ханзы. Купцы из вольных городов севера, всего двенадцать гружёных лодий, плюс охрана. Их накрыло в открытых водах Алтоги, на полпути к Волховской реке. В принципе, зацепило лишь краем. Потрепало ветром, два судна выбросило на отмель. Гильдейская охрана отработала как должно, – Ханза на безопасности не экономила, с защитой что кораблей, что отдельных купцов у них всегда всё было отлично. – От колонии хищных вьюнов избавились, пару отбившихся от войска Халлы ледяных призраков упокоили, несколько излишний энтузиазм местных жителей остудили. Корабли целы, среди людей потерь нет. Но… от воды пострадали некоторые товары.

– Ханза желает получить компенсацию, – с некотором даже веселием сделал вывод Великий князь. – От меня. Лично.

Рийго, счастливый, что ему не пришлось произносить это вслух, в согласии склонил голову.

Союз купеческих гильдий был для Края Холодных озёр очень важным, выгодным и нужным соседом. Но также был он и извечной головной болью.

Восстанавливая страну после разрухи и запустения великой войны, князь вынужден был заключить с Ханзой ряд сомнительных соглашений. Тогда совсем ещё юный правитель дозволил находящемуся в глубине собственных владений вольному городу Хольмгарду вступить в Ханзу на правах полноправного члена. Кораблям союза разрешил свободно пересекать свой предел и торговлю в Хольмгарде вести почти что без пошлин.

Решение это поначалу многим казалось признаком слабости, но князь без труда доказал свою прозорливость. Выгода от свободной торговли в разы перекрыла все былые тарифы и сборы. Настолько, что Владивод счёл возможным личной силой гарантировать купцам безопасность пути по внутренним водам предела: до легендарного торга в Хольмгарде, и далее, к богатым и сильным южным соседям. Золотой этой дороге была не одна сотня лет, и она воистину считалась стержневой осью торгового мира.

И вот теперь посланник ханзийских купцов протирал штанами лавки в Торговом приказе. Застрявшие корабли ещё с отмели толком не сняли, а гильдиец уже ныл, грозил, заламывал руки и требовал виры:

«Все воды предела напитаны силой Великого князя. Все озёрные и речные пути покорны его сияющей воле. Так за что же понесли обиду честные торговые люди? Почто терпим мы разорение, княже?»

– Есть подозрение, что полученный ущерб купцы сильно завысили, – сообщил начальнику Рийго. – Они всегда в таких случаях его завышают, но здесь гильдейская наглость совсем уж берега потеряла. Торговый приказ начал следствие. Клянутся, что ни копейки иноземному ворью казна не заплатит.

– Уж буду надеяться, – хмыкнул князь. – Ладно. Предки с ней, с Ханзой. Причину всплеска уже установили?

… и отвлечь князя деньгами и политикой не удалось. Григорий Унтов вытянулся совсем уж по струнке. Глубоко вдохнул. Заговорил:

– Пути Хозяина Хладных Вод неисповедимы. Он вмешался в инициацию – это всё, что мы знаем точно. Посвящённого нашли: дева Ольга, двенадцати лет от роду. Дочь изгнанного полвека назад княжича Бориса, последнего из прямых потомков Белого Князя.

– Не изгнанного, – тихо сказал Владивод, – Борис не был изгнан, он ушёл сам. По сей день имеет право на имя, удел и славу.

– Как прикажете, княже, – склонил голову Рийго, и уж тут Владиводу правда было виднее. Неудобного родича, если верить рассказам, за пределы их мира владыка выпроваживал лично. – Пробуждение дева прошла, и успешно. Ведущая стихия – вода, рисунок энергии – типичный для наследия Владичей. Данные переданы для оценки в Лицей. Там не выказали интереса.

Качнулись жёсткие от вышивки и чар одеяния. Полыхнула змеиная чешуя на плечах, потекла серебром по глубокой синеве рукавов. Князь встал на ноги, и на Рийго дохнуло дымом сжигаемых трав: знак, что нанесённые на кожу исцеляющие письмена работают на пределе.

Владивод прошёл к окну, ступая босыми ступнями мягко и совершенно беззвучно. Точно змей скользнул рядом, равнодушный и в принципе сытый.

– Приглашение деве на учёбу в Лицее я уже передал, – голос князя звучал подозрительно ровно, – Поздравил родителей, чья дочь счастливо пережила внимание древних. Это – радостный день в истории нашего рода.

Рийго преданным взглядом поедал спину начальства. Зачарованная вышивка на плечах Владивода струилась подобно лунной дорожке. Небрежная ночная коса ровной тенью легла меж лопаток. Владыка застыл.

Под кожей у Лисика вдруг затанцевали иголки. Где-то совсем рядом разворачивалась спираль силы: князь звал воду. Почему сейчас, когда и без того ранен?

И почему так настойчиво чудится, что вот-вот из костяного кабинета придётся выносить новый труп?

– А скажи мне, Григорий из рода сновидцев Унто: кто в Тайном приказе знал, что Белая ветвь не пресеклась? Кто приглядывал за судьбой Бориса?

Рийго выдохнул, смиряя волнение. Отчитался спокойно: он не чувствовал вины ни за собой, ни за тайной службой в целом:

– В родовых свитках имя княжича потускнело, но записи о его малолетних потомках проявились и дышат силой. Любой, кто имел в последние годы доступ к закрытым архивам, мог увидеть, что ветвь Белого Князя жива. Глава приказа знал точно. Указаний вмешиваться не давал.

– А мать? – спросил Владивод, опираясь ладонями на подоконник и глядя куда-то в безбрежную водную гладь. – Мать Ольги? Её имя тоже явлено в свитке?

– Нет, – признал Унтов. Прикрыл глаза, вспоминая, как просматривал сегодня записи: живые, пахнущие свежей проточной водой. – Её имени нет. Борис не способен дать клятву в святилище предков, напитать свои слова силой. Его брак не может считаться законным.

– Айли, – имя прозвучало тихим набатом.

Главе Тайного приказа показалось, он ослышался. Надеялся, что ослышался, потому что…

– Айли, – повторил Владивод, проговаривая каждый звук, точно в песне. Зов его силы стал абсолютно невыносим, – Мать Ольги Беловой – Айли из Чёрного камня.

– Та самая? – со стороны услышал Рийго свой голос. Задающий, что характерно, вопрос абсолютно дурацкий.

– Не было другой, – голос князя почти пел от усмешки и силы. – И не будет.

И вот тогда Григория из рода Унто накрыло. Память пришла на зов, память поднялась в крови солёной волной. Захлестнула сомненья и чувства, очистила мысли, развернула перед глазами листы родословных.

Борис – прах и пепел, отблеск тщетно ушедшей славы. Нет, прямая линия от Белого князя – это, конечно, серьёзно. Кровь, и сила, и земли, и знания. При другом раскладе это было б смертельно опасно. Но, по сути, влияние Белой ветви ничтожно. Их владения выжжены, дружина рассеяна, клятвы верности умерли с теми, кто их приносил. У калеки-Бориса нет в текущем раскладе ни поддержки, ни возможности что-то кому-то ещё предложить. Нет опоры, чтоб добиться хотя бы положенного по закону. Потомки его будут пешками в игре других группировок. Не больше.

А вот Айли – и беда, и буря, и ярость. Даже сама по себе – эта ведьма уж точно знает, как строить интригу! У неё должников – половина предела, начиная с самого Великого князя. Клятв и силы довольно, чтоб завоевать себе собственное королевство.

А уж родичи!

Со стороны матери – клан Чёрного камня. Тёмный род. Мутный. Знающий. У них своя партия в вече, есть владения, есть торговые связи. Деньги, воины, старые знания, опыт. Для серьёзной игры и претензий на власть не хватало лишь крови Владичей.

Ну и что бы вы думали? Вот она! Появилась!

А с другой стороны… Был у Айли и отец, не так ли? Ольгин дедушка, получается. Чтоб клятому извергу на том свете икалось! Редкий змей, и наследие у него не рядовое. И вот это уже могло кончиться действительно плохо.

Голос Унтова заскрипел сиплым карканьем, совсем на себя не похожий:

– Только Яричей нам в раскладе и не хватало!

Владивод повернулся, с лёгкой, хищной и самодовольной улыбкой. А глава его тайного сыска продолжил самозабвенно ругаться:

– А ведь я говорил! Я твердил! Отцу твоему повторял: не дури, княже, вырежи их всех подчистую! Нет, надо было пригреть в доме Ярово семя. А теперь что? Не было никогда – и опять? Снова ведь вылезли! Снова!

Лёгкая ностальгия в глазах Великого князя сменилось выражением саркастичным и жёстким. Этого оказалось достаточно, чтобы Рийго рывком вернул себе контроль над телом. А главное – языком! Проснувшийся в теле правнука Сантери Унтов, почтенный старейшина и при отце Владивода – бессменный глава Приказа тайных дел, продолжал бушевать. К счастью, теперь совершенно бесшумно.

«А всё почему? Да потому, что венценосный паршивец до сих пор не женился! Не оставил наследника. А лучше бы трёх! Избалованный, вздорный, упрямый мальчишка».

Старец Сантери мог так говорить: он видел когда-то Владивода в пелёнках. Сквозь пелену чужого опыта Великий князь и правда казался совсем молодым. Порывистым и уязвимым.

Рийго отчаянно пытался это развидеть.

«Озерье штормит, как лодью в осеннюю бурю, соседушки зубы точат, вятшие семьи готовы друг с другом сцепиться. А этот? Ни княгини, ни невесты приличной. Наложницы такие, что лучше б вообще никаких! Не нагулялся ещё – так назови побратима. Усынови кого, хоть племянников себе забери, но чтоб не осталось сомнений».

Предмет грозных дум склонил голову набок и смотрел иронично:

– Теперь понял, Григорий?

– Вполне. Я всё сделаю, княже.

– Не сомневаюсь, – Владивод коснулся серебряного шиться на вороте, и в воздухе вновь потянуло палёными травами.

«Чуть ведь не выпотрошили, придурка», – причитал в голове славный предок, – «Что начнётся, если со следующей охоты он не вернётся? Смута начнётся! Бойня всех против всех».

– Ты, сын рода Унто, сам всё знаешь. Ступай.

Рийго чётко, отмерено поклонился. Не поворачиваясь, спиной попятился к выходу. Выскользнул наружу – костяная, вся в защитных узорах, дверь открылась для него без звука и без прикосновения.

Глава Приказа тайных дел шагал по притихшим дворцовым покоям, и в голове его чёткими списками выстраивался порядок дел. Что нужно успеть сегодня, что – как хочешь! – тоже сегодня, что надо сегодня, но придётся всё-таки отложить. Переданное в управление ведомство изрядно-таки разложилось. Погрязло в бумажках, раздёргано влиянием грызущихся за власть группировок. Но костяк прежней службы ещё сохранился. Костяк был надёжен.

Память давала опору: что делать, как делать, кто предаст и на кого положиться.

Опыт Рийго достался от предков.

Верность, упорство и сила принадлежали ему самому.

Глава 7

Дверной звонок запел, когда по квартире уже витал одуряющий запах печёной рыбы.

Первое, что сделал отец, когда мы вернулись домой, это взялся за судака. Посыпал специями, завернул в фольгу и засунул в духовку с коротким: «На ужин». Я понятливо кивнула и отправилась разбирать вещи. После трёх недель, проведённых на даче, всё требовалось перестирать. А здесь, у нас дома имелась – та-да-да-дам! – настоящая стиральная машина.

Цивилизация! Город! Водопровод! Кто сказал магия? Вот она, магия. О-о-о, да. Самая настоящая.

(Горячую воду, правда, отключили, но что есть жизнь без свершений? Я и холодной помылась).

Папа засел за документы у себя в кабинете, я пристроилась рядышком за журнальным столиком. Под впечатлением от подгорных чертогов достала с полок альбомы по истории архитектуры. И моды. Также нашла большую книгу о Византийской империи с совершенно шикарными иллюстрациями. На занимавшей целый разворот картине, что изображала атаку тяжёлой конницы – катафрактариев, отложила увлекательное чтение в сторону. Очень интересно. Но не совсем то.

Я перебирала вытащенные буквально из-под земли сокровища и пыталась не замечать, что в доме стало вдруг непривычно тихо. Как там Галчата? Их без старшей сестры вообще спать уложат? Я ведь с братьями толком даже не попрощалась. Папа столь поспешно уволок прочь, моргнуть не успела.

Может ли быть, что своих сыновей Борис мне больше не доверяет?

Я терзалась сомнениями, пока с кухни не донеслись завлекательные ароматы. Лишние мысли мигом растаяли, я заинтересованно повела носом. И тут кто-то настойчиво позвонил в дверь.

– Наконец-то, – отец поднял голову от бумаг, вгляделся в призрачные сумерки за окном. – Ольха, сходи-ка открой.

И я пошла, пытаясь разобраться, что же такое нашёптывают смутные ощущения. За дверью чудилась будто… гроза? Запах свежести, как перед бурей, и отдалённый, на грани слышимости, рокот грома. Что-то такое неустойчивое, подвижное, грозное.

Я щёлкнула замком, распахнула тяжёлую дверь.

На пороге стояла мама.

Невысокая, лёгкая, подвижная женщина. Молодая совсем – на вид даже младше Галки. Нежное лицо, с кожей светлой и чистой, будто светящейся изнутри идеальным здоровьем. Губы пухлые, скулы острые, белёсые брови вразлёт над огромными синими глазами. Волосы заплетены, но кудряшки, как обычно, выбились из причёски. Окружили голову ореолом, невесомые и светлые, точно пена морская.

Мы не виделись уже больше года. Я застыла. А она улыбнулась, неуверенно, но с расцветающей радостью.

– Здравствуй, Ольха моя.

Я издала какой-то придушенный писк. Рухнула в родные объятья. И отчётливо ощутила, как бушует, притворяясь человеческим телом, яростная, необузданная стихия. Прижиматься к ней было, словно стоять в объятиях бури: опасно, привычно, покойно. Я помнила эту силу всегда, просто лишь теперь до конца осознала.

– Ох, Ольха, смелая ты моя девочка. Не бойся. Всё будет в порядке.

Отец потянул нас, так и не разжавших объятья, через порог. Мама глянула на него недовольно, стиснула меня лишь сильнее. С видимой неохотой отстранилась.

На ней был длинный плащ из тонкой выделки кожи, и щуплая фигура в нём просто тонула. Широкий подол, капюшон, закрывающие кисть целиком рукава. По плечам и вдоль швов – теснение с геометрически сложным узором. Я подумала вдруг: а ведь это одеянье похоже на то, что носили придворные змеи в подземных владениях Кааса. Отдалённо. Как если б из накидки византийского императора пытались сделать армейскую плащ-палатку. И преуспели.

Папа галантно помог даме выпутаться из верхних одежд и повёл всех на кухню. Я, не ожидая указаний, начала резать хлеб. Мама вымыла руки, сунулась, было, за тарелками. Нахмурилась, обнаружив, что на полках всё уже совсем незнакомо.

Каково ей было приходить в этот дом, и видеть, что хозяйкой здесь стала другая женщина? Галка переставила мебель, сняла со стен сотканные руками прежней жены гобелены, принесла в библиотеку новые книги. Квартира выглядела, пахла и ощущалась иначе. Это было неприятно мне. А каково маме?

В самых ранних, детских моих воспоминаниях мама всегда – рядом. Она жила с нами, здесь, в этом доме, она носила меня на руках, пела песни, учила буквам и сказкам. Потом начала вдруг исчезать: на день, на пару ночей, на неделю. Это было не страшно – рядом всегда оставался папа. Он тогда занимал какую-то видную должность, но работал так, день-два в неделю. Смеялся: зачем столько лет растил заместителей, если ещё самому за них всё выполнять? Ну а как я в школу пошла, так и вовсе вышел на пенсию. Проводил всё время со мной: водил в походы, возил на экскурсии, сплавлялся вдвоём на байдарках. Читал книги, учил думать, бегать и плавать.

Мама тогда, напротив, устроилась на какую-то службу. Пропадала в командировках неделями и месяцами. Потом возвращалась, но мыслями всё равно оставалась в работе. А однажды – это случилась как-то совершенно внезапно! – они усадили меня и сказали, что расстаются. «Развод – просто оформление документов, мы давно уж не вместе». «Всё равно любим тебя». «Мама будет приезжать часто-часто!».

Ночью из квартиры исчезли мамины вещи. А на следующий день отец привёл домой Галку. И – я не дура, ладно? Два и два как-то сложила. Жутко тогда на отца разозлилась. Маму только это уже не вернуло.

Сейчас она была рядом, и всё в мире стало прекрасно и правильно. В центре кухни стоял огромный дубовый стол, и в четыре руки мы быстро его накрыли: приборы, зелень, закуски. Отец, в смешных рукавицах, водрузил в центр огромное блюдо с судаком и ещё одно – с печёной картошкой. У меня аж живот заурчал, во рту стало вязко. Разложила на коленях салфетку. Выпрямилась в предвкушенье.

– Долго ты, – заметил отец, раскладывая по тарелкам ароматную рыбу. – Пути неспокойны?

– Знаешь, странное что-то, – ответила мама.– Маяк ускользал. Пришлось блуждать, координаты снимать, искать ориентиры. И постоянно сверять направление.

– А-а-а, – понял папа. – Ты не знаешь ведь. У нас тут название сменилось!

Айли свела светлые брови:

– Союз распался. Да. Помню.

– Название города тоже поменяли. Три месяца тому как. Живём теперь – в Шлиссельбурге! Да, если завтра поедите в Ленинград, стоит учесть, что он теперь – Санкт-Петербург. А область – всё одно Ленинградская. Не перепутай.

– Бардак!

– И не говори. Такое веселье пошло. Аж молодость вспомнил, лихую!

Он отправил в рот первый кусок со своей тарелки. Наконец-то! Я схватила приборы и хищно набросилась на еду. Какое-то время слышно было лишь звяканье посуды и глубокомысленные разговоры в стиле: «А какие специи ты использовал?» и «Мне ещё добавки, пожалуйста». Почему-то еда сегодня оказалась ну просто нереально вкусной. Настоящее пиршество, праздник какой-то!

Вволю отпраздновав, я откинулась на стуле, неспособная больше съесть и кусочка.

Отец достал пузатую глиняную бутыль, разлил по кубкам золотистую медовую жидкость. Они с мамой поднялись на ноги. Я, после всех дополнительных порций, несколько осоловевшая, запоздало вскочила.

– Ну что ж. С рождением новой владеющей! Восславим же предков! Радуемся!

Сдвинули кубки: я – осторожно, а родители резко, с силой, расплёскивая содержимое. Которое почему-то, не пролилось на стол, а словно бы растворилось. Мама улыбалась торжествующе, яростно, почти безумно. Отец был просто мрачно доволен.

– Пей до дна, – сказали мне, когда осторожно пригубила свой кубок. – Так надо.

Это точно был не алкоголь: вкус и запах совсем не похожи, хотя мне и сравнивать особо не с чем. Золотистая жидкость оказалась напитком мягким, вязким, неуловимо сладким – и странным. Тени углубились, окружающее словно окрасилось янтарными бликами. Сила в крови стала течь чуть быстрее и звонче.

– Так. Остальное всё завтра, – решил отец. – Идите отдыхать. Я приберусь.

Мама мягко взяла меня за плечи и повела в ванную, а потом в спальню. Остановилась на пороге, огляделась. Я посмотрела на детскую будто заново, её глазами. Многое осталось прежним: мои книжные полки, карты на стенах, парящий под потолком ловец снов. Добавились маленькая кроватка и колыбелька. Шкаф, комодик, пеленальный стол. Ящик с игрушками, высокий стульчик, сваленные в углу кубики со следами молочных зубов.

Айли ногой отодвинула с дороги деревянную лошадку и подвела меня к кровати. Переодела в пижаму, уложила, а через пару минут – сама легла рядом. Обняла крепко-крепко, почти до боли.

– Всё будет хорошо, Ольха моя. Всё. Будет. Хорошо. Не бойся.

Я не боялась. Зачем же бояться, когда мама здесь, рядом. Когда меня обнимает солёная буря, ветер качает и мурлыкает песни.

Я крепко прижалась в ответ. И спокойно заснула.

***

Утром открыла глаза с ощущением почти позабытым: как после полноценного, глубокого сна. Мамы рядом не было: она ушла, кажется, ещё ночью. Я поднялась неторопливо, от души потянулась, прошаркала в ванную. Ни вскакивать, ни бежать, ни менять вонючий подгузник не надо. Это ль не радость?

Родители обнаружились на кухне, за тем же дубовым столом. Заметно было, что долго о чём-то говорили, и, кажется, спорили. Мама в длинном халате, с распущенными кудрями, щурилась недовольно и баюкала кружку с чаем. Отец стоял у плиты уже полностью собранный, в дорогом и строгом костюме, седые волосы аккуратно причёсаны и собраны в хвост. Жарил яичницу (судя по запаху – с ветчиной, луком и сыром).

Я вроде бы вчера обожралась просто ужасно. Почему же сегодня снова такая голодная?

– С добрым утром, – с надеждой заглянула под белое полотенце. Да! Есть свежая выпечка! – Пап, ты разве не на объект?

– На объекте пару дней справятся сами, – оскалился он, обещая взглядом недоброе, если подрядчик вдруг посмеет чудить. – Я в Питер. Надо подписать бумаги кое-какие. И голову оторвать. Кое-кому.

– Мы тоже в город, – встрепенулась мама. – Тебя подбросить?

Суровый бизнесмен Белов задумался, что-то прикидывая. Затем, с видимым сожалением, отказался:

– Не стоит смешивать дела семейные и плановое усекновение идиотов, – постановил. – Сам доберусь.

Закрыл сковородку крышкой, кивнул маме, обнял меня и ушёл на работу.

Я плюхнулась на высокий стул. Посмотрела с надеждой и вопросительно.

– Завтрак, – светло улыбнулась мама. – Плотный и вкусный. А потом нас ждёт множество дел!

И сердце моё забилось в тревожном и радостном предвкушении.

***

Завтрак прошёл на ура. А первым из дел в списке значилась стрижка.

Над волосами моими мама сочувственно охала и расстроенно щёлкала языком. Перебирала пряди, прикидывая: как этот ужас исправить? Проверила затылок и шею: не осталось ли шрамов, царапин? Потом взялась за работу.

Я сидела перед ростовым зеркалом. Из распахнутого окна лился свет. Мама ходила вокруг, размахивала расчёской и устрашающего вида серебряными ножницами. Каждый раз, когда лезвия ровняли новую прядь, на потемневшем металле вспыхивали, на мгновение, руны, а волосы ложились красивыми локонами.

Если вспомнить, всю жизнь меня стригли только родители. Никаких чужих рук, никаких парикмахерских! Было как-то, Галка вякала про неровные кончики. Папа ножницы у неё отобрал, и всё сделал сам.

– Это важно? – спросила я. - Чтоб стригли меня только ты с папой?

– Есть такая примета, – ответила она чуть рассеянно, – но действительно важно, чтобы волосы не попали к кому-то недоброму. Чувствуй и запоминай.

Она как-то особенно ловко плеснула силой и по комнате прокатилась сияющая волна, сжигая все, до последнего, срезанные волоски. Я почувствовала, но повторить не рискнула бы, в чём и призналась.

– Не беда, успеешь запомнить, – улыбнулась она. – Ну, как тебе?

Я смотрела в зеркало, и себя не могла узнать. Оказалась, что волосы мои, лишившись привычного веса, немного вились. Не как мамины невесомые кудри, а скорее лёгкой волной. Русые пряди небрежными локонами легли над ушами, открыли линию плеч и шеи. Это выглядело как-то даже почти элегантно, лицо стало более строгим и взрослым. Видя рядом наши отражения в зеркале, становилось совсем очевидно: чёткие скулы, очертание рта, форма бровей – всё это мне досталось от матери. Глаза только не сине-синие, как у неё, а менее яркие, голубые. Формой же – очень похоже.

– Красота? – весело спросила Айли.

– Да, – неуверенно ответила я.

И улыбнулась.

***

Вторым важным делом было разобраться с подгорным наследством. Я поставила на стол резную шкатулку. Открыла. На бархате мерцала россыпь камней и подвески из тёмного золота. Отдельно лежал кошель, в который собрала жемчужины. А ещё – бережно намотанные на картон серые нити, что, засовывая джинсы в стирку, с удивлением извлекла из кармана. Про остатки, не пошедшие на фенечку, я совсем позабыла. А они, оказывается, тоже тут. Не потерялись.

Мама долго разглядывала это богатство. Подняла одну из подвесок, наклонила, заставив листья и шишки качнуться, зазвенеть едва слышно. Замерла, чутко вслушиваясь, кивнула.

Достала откуда-то из складок огромную, старинного вида булавку. Даже наверно, не булавку, а основу для броши, так их называют. Антикварную, с красивым завитком пружины и тугой даже на вид застёжкой. На иглу нанизала по порядку: прозрачную гранёную бусину, из тех, что я вытащила из колодца. Ещё одну бусину, из сплетённого кружевом металла – её вчера подарил отец, вложил в ладонь, глядя серьёзно и хмуро. Следующей была одна из подвесок в виде ольховых листьев и шишек. И последней – капелька янтаря, что мама сняла со своего браслета.

Получившуюся брошь приколола мне на одежду:

– Это – чтоб носить открыто и гордо. Твоё оружие, щит, монограмма и паспорт.

Вторую ветку ольхи подвесила на цепь плотного золотого плетения. И едва та опустилась мне на шею, сразу же потеплела и будто бы растворилась. Я провела рукой по груди – ожерелье с подвеской было на месте, я чувствовала и вес, и скрытую силу. Но глаза ничего не видели, а ладони ощущали только чистую кожу.

– Это – чтоб носить скрытно, и не использовать без крайней нужды. Твой нож в рукаве, последний шанс выжить. Никто не заметит, а снять сможешь лишь ты сама. Так вот: не снимай. Ни у целителя, ни в бане, ни для сна.

Я молча кивнула.

***

Третьим делом этого утра стала моя комната. Маме категорически не понравилось то, во что она превратилась. Я отводила глаза и не знала, что говорить.

Сразу отмечу: квартира у папы большая. Я не шучу, я бывала в гостях и в соседних подъездах, и в частных домах, в старой застройке, даже в совсем новых кварталах в Санкт-Петербурге. Так вот: у нас куда просторней и лучше.

Комнат три, но они реально огромны. Светлые, с наборным паркетом, с потолками высотой под пять метров. Там, если выйти на середину и крикнуть, можно даже услышать эхо. Широченный коридор, просторные кухня и ванная, туалет отдельный, и кладовка ещё двухэтажная, и холодный шкаф есть, и антресоль. Когда мы жили здесь втроём с мамой, мне и в голову не приходило, что дома может быть тесно.

А потом появилась Галка. И Галчонок Первый. А потом ещё Галчонок Второй.

Одна комната – кабинет, он нужен отцу для работы. Вторая – это спальня, там живут папа с Галкой. Третья комната – детская. И воздуха, чтоб дышать под её высоченными лепными потолками, мне стало иногда не хватать. Но что было делать?

Мама фыркнула. Мама сказала: она сделает всё, что нужно.

Для начала, она обошла квартиру. Вела пальцами по стенам, простукивала дверные косяки, прислушивалась.

– Нет, задвоение здесь не встроить, и отражение тоже, – проворчала, морща нос. Подняла взгляд наверх. – А что, если?..

Мы вернулись в отцовский кабинет. Он двухъярусный: красиво изогнутая дубовая лестница вела на устроенную прямо внутри комнаты навесную террасу. Внизу – собственно кабинет, со шкафами, чертёжным кульманом, с зоной для совещаний. На втором этаже - обширная библиотека. Сделано всё, начиная от столбов и полированных балок и заканчивая большим рабочим столом, было мастером, с которым отец познакомился где-то в окопах. Помнится, папа жутко расстроился, когда дяди Стёпы не стало.

Мама живо взлетела по лестнице. Провела рукой по перилам, полкам, по запертым на ключ шкафам из морёного дуба. Легко протанцевала к стене, простучала. И торжествующе улыбнулась.

– Есть!

– Что есть?

Мама достала откуда-то мелко исписанную тетрадь, сверилась, довольно кивнула. Карандашом, на полях, быстренько что-то пересчитала.

– Смотри внимательно, Ольха моя. А лучше – закрой глаза и просто почувствуй.

То, что мама призвала силу, я поняла сразу же: по дрожанию воздуха, по едва слышному пению ветра где-то за правым плечом. Самое интересное было в том, что она ничего не делала. Села в кресло, закинула ногу на ногу, не отрывала взгляда от того же участка стены. Пару раз повернула на руке браслет: будто задумавшись, машинально.

А пространство вытягивалось и гнулось, время будто стонало. Где-то сдвигались пласты, изгибались, сворачивались, сливались. С мощным, гулким щелчком замкнулся невидимый контур, заставив мир содрогнуться. Мама выдохнула. Убрала с висков повлажневшие от пота пряди.

– Вот и всё! – вскочила на ноги, весело помахивая конспектом. – Принимай работу!

На стене, в том месте, где недавно был островок пустого пространства, темнела дверь. Полностью вписанная в интерьер, из того же старого дуба, что и высящиеся рядом шкафы. Я нажала на тяжёлую медную ручку, толкнула. Задержала дыхание.

За распахнувшейся створкой была ещё одна комната. По размеру, расположению окон, рисунку обоев – полная копия той, в которой мы находились. Только, кажется, будто развёрнутая по-другому? Совершенно пустое пространство без мебели, лестниц, встроенных ярусов. И при этом – просторное, светлое, чистое. На противоположной стороне темнела ещё одна дверь.

Мама легко пересекла комнату, приглашающе взмахнула рукой. Я послушно отворила створку, и там, почти уже не удивившись, обнаружила ещё одно помещение. По размеру и форме – копия родительской спальни. А за ней – ещё одна дверь и непривычно пустое пространство детской.

Я застыла, пытаясь уложить увиденное в голове. Анфилада из трёх светлых залов, чуть ли не музейных размеров. Мне. Всё это – мне.

– Как?

– Строгий расчёт и никакой импровизации! – помахала тетрадью мама. – Работа с пространством была моей специализацией в старших классах и в Универе. Видать, не всё ещё позабыла. Чтобы делать подобное, придётся долго учиться. Но ты – научишься, милая. Ты – научишься.

Я сунула нос в переплетённые в кожу старые записи. И в испуге отпрянула. Числа, формулы, таблицы коэффициентов. Половина символов, кажется, из высшей математики, половина – вообще не знакома. Ну точно, конспект. Руны, косинусы, какие-то матрицы. Выполненные знакомой аккуратной рукой чертежи при попытке вглядеться вдруг начали двигаться, разворачиваться согласно строгой зависимости. Числа в формулах заплясали, графики расцвели синусоидами.

Мрак и ужас. И вот это всё мне придётся учить? А как же: взмахнула рукавом, и на тебе озеро с лебедями, да терем с башенками?

– Мам, а ты всегда могла эти новые квадратные метры добавить? И когда с нами жила -тоже?

– Конечно.

– Почему же?..

– Но тогда мне пришлось бы в них прибираться! Самой! – в притворном ужасе округлила глаза Айли. – Тебе, к слову, тоже придётся. Прислугу из местных в свёрнутое пространство не пригласишь. Так что готовься.

– Я готова, – твёрдо заверила я. Окинула окружающее пространство ещё одним, уже хозяйским, изучающим взглядом. – Вполне готова. Здесь будет полный порядок. Увидишь!

– Увижу! – покладисто улыбнулась мама. – Что ж, твои палаты готовы. Мебель перетащим завтра. А сейчас – время, время! Перекусим, переоденемся и – в путь. Нас ожидает сегодня Северная столица!

Глава 8

Мы вышли из дома, весело переговариваясь и смеясь. Мама решительно повернула к причалу: не тому, от которого отходит паром, а старому, на полузаброшенной и закрытой территории. Я, несколько озадаченная, крутила головой. Показалось, или следовала с нами в шаг в шаг какая-то тень? Слишком высокая, слишком плотная для пасмурного, неяркого дня.

Ржавая калитка, запертая на не менее ржавый замок, открылась без малейшего скрипа. У обвешенной старыми шинами причальной стенки покачивался на волнах баркас. На вид – такой невзрачный и древний, что вообще непонятно, как на плаву-то держится. На борту кто-то уверенной рукой начертал: «Одна песня».

Какое странное имя.

Мама легко прыгнула на нос, бодро закопошилась в кабине. Звякнула якорная цепь, мотор завёлся сразу, тихим, урчащим рокотом.

– Отдать концы! – крикнула мама, и я поспешно отвязала канат, швырнула его на палубу, сама прыгнула следом. Судно мягко качнулось прочь от берега. Хмурое небо отражалось в серебряной глади воды. Пахло почему-то не бензином и машинным маслом, а только холодной озёрной свежестью.

Берег стремительно удалялся, и я закуталась поплотнее в палантин, наброшенный поверх светлого платья. Зажмурилась, наслаждаясь скоростью, ветром и светом. Кораблик как-то очень легко и ловко обходил Ореховый остров. Я полюбовалась полуразрушенными стенами крепости и сунулась вниз.

Внутри образ крошечного полуразбитого баркаса отличался разительно. Здешней кабине место было на какой-нибудь императорской яхте: полированное чёрное дерево, кремовая кожа обивки, навигационные приборы сияют истинным золотом. Мама, удерживая штурвал одной рукой, словно спорила с кем-то невидимым. Обернулась через плечо, улыбнулась мне хищно и с предвкушением.

– Ну, и как тебе сия коробчёнка?

– Гремит! – оценила я, давя в себе нездоровое желание заглянуть в машинное отделение. Сердце-вещун подсказывало, что не стоит этого делать. – Любой лягушонке на зависть.

– А то! – прижмурилась мама с таким видом, будто лично эту посудину по болтику собирала, – Смотри, сейчас будем причаливать.

– Уже?

Я едва успела достать из рюкзака томик Бажова: за время пути рассчитывала кое-что перечитать и сравнить описание Медной горы со своими воспоминаниями о волшебных чертогах. Теперь повернулась к окну, ожидая увидеть знакомую пристань на другом берегу Невы. И придушенно пискнула: кораблик наш, деловито покачивая бортами, шёл по каналу Грибоедова. Аккуратно пристраивался боком к одетой в гранит пристани.

Ну ничего ж себе! Мы, без всякого сомнения, находились уже в Ленинграде. То есть, тьфу ты, в Санкт-Петербурге!

– Но как?

Это на машине от дома до Питера можно домчаться минут за тридцать – при условии свободных дорог и изрядного превышения скорости. Но то по прямому шоссе, а Нева-то петляет! От истока реки до дельты, на островах которой раскинулся город, на корабле идти часа три!

– Вода всегда готова помочь своим детям добраться до нужного места. И в нужное время. Этому ты тоже научишься, родная моя. А сейчас – выгружаемся.

Мы пришвартовали баркас, прогулялись по открытой ветрам набережной. Мама провела меня вдоль чугунной ограды, через дорогу, к массивному зданию, что глыбой стиля модерн возвышалось на углу с Невским.

– Первым делом, конечно, список литературы! – постановила Айли и толкнула тяжёлую дверь. Мы вошли под знакомые своды Дома Книги.

Я неплохо ориентировалась в залах этого магазина, но мама, не глядя по сторонам, повела куда-то в глубокие, неизведанные прежде литературные недра. Остановилась перед большим, во всю стену, потемневшим от времени зеркалом. Айли прижала к поверхности ладонь, другой обхватила за плечи меня.

– Держись!

Зеркальное отражение опрокинулось, вновь мелькнула на краю зрения чернильно-плотная тень, и мы вышли с другой стороны, в гул и шорох бродящих меж стеллажей покупателей.

Но… это были совсем другие стеллажи! И покупатели – тоже другие!

Вместо современного магазина мы оказались не то в букинистической лавке, не то вовсе на выставке антиквариата. Тяжёлые архивные шкафы с экспонатами, причудливые светильники, толстые корешки фолиантов. На стеллажах можно было увидеть и традиционные книги, и туго свёрнутые свитки, и каменные скрижали. На одной из витрин нашлась даже коллекция берестяных грамот!

Меж полками прохаживались люди, будто ограбившие музей исторического костюма: богато расшитые кафтаны времён Древней Руси соседствовали с вицмундирами века этак девятнадцатого. Сурово затянутая в корсет дама в платье с турнюром и шлейфом шла под ручку с не менее суровой дамой в греческом пеплосе. И всё это – в едином, неуловимо соразмерном стиле.

И, что примечательно, наши длинные закрытые платья и палантины ручной работы в стиль этот вполне вписались.

– Мам, – прошептала я, вцепившись в руку Айли и неосознанно стараясь держаться к ней ближе, – что?..

И запнулась на полуслове. Замерла перед огромным, открывающим панорамный обзор окном. Потому что там, за прозрачным стеклом, был какой-то совсем другой город. Не Питер.

Покатые черепичные крыши вместо золотого купола. Плавный изгиб улицы, когда должен быть идеально прямой проспект. Старинная брусчатка там, где лежал асфальт. Средневековая кладка замковой стены на месте античной колоннады собора.

– Ма-ам?

– Тише, родная моя. Всё в порядке.

Мы застыли, стоя бок о бок, перед окном. Говорили вполголоса.

– Мы ведь только что были в настоящем Питере, правильно? А теперь в каком-то другом городе. В другом мире.

– Верно. Некоторые особенно крупные и серьёзные торговые дома здесь, в Озёрном пределе, позволяют себе порой открывать врата в иные места. И миры. Для удобства особо ценимых и ценных клиентов. Санкт-Петербург – город большой, с богатой историей. В нём такой переход сделать легче.

– И мы выйдем туда?.. – я кивнула в направлении окна.

– Не сегодня, – непреклонно ответила мама. – Ты ещё не готова. Но скоро.

Я вздохнула и поняла, что ждать не хочу. Хочу выйти на чужую, незнакомую улицу, вдохнуть полной грудью. Лишь теперь, когда первый шок отпустил, поняла, насколько здесь всё по-другому. Иной воздух, пьянящий и дивный, свежий запах, не слышимая ушами музыка высших сфер. Сила, вот что я чувствовала. Сила здесь была доступней, и ярче, и ближе.

От силы, от ощущения всемогущества, наворачивались на глаза слёзы. И сладко кружилась голова.

Я задержала дыхание, затем медленно выдохнула. Отчётливым усилием взяла себя в руки.

– Молодец, – одобрительно улыбнулась мама. И увлекла меня в сторону дальнего, будто не замечаемого большинством покупателей прилавка.

Здесь стояла, чинно сложив перед собой руки, женщина неопределённого возраста. Глаза у неё были лучисто-серые, светлые волосы собраны на затылке в сложной причёске. Одета в строгое тёмное платье с корсетом и зауженными рукавами. Улыбнулась, одновременно открывая остававшуюся доселе невидимой дверь:

– Добро пожаловать, Айли, – поклонилась отточено, пропуская нас вперёд. – Заказ готов.

– Благодарю, Гипатия. Большой книжный дом, как всегда, безупречен. Ольга, познакомься с моей давней подругой Гипатией из Талых Глубин. Её семья владеет этим магазином – как, впрочем, и многими другими. Гипатия, перед тобой моя дочь, Ольга из Белой ветви.

– Добро пожаловать, княжна Ольга, – взгляд серых глаз задержался на золоте, что приколото было у меня на груди. – Большая радость – знать, что Белая ветвь жива.

Я сообщила в ответ, что бесконечно рада знакомству, и прикусила язык, чтоб не сыпать вопросами. Мы прошли в просторную комнату – полки, полки и полки, в два яруса с лестницами на колёсиках, всё полностью заставлено книгами. В центре – высокий стол, из тех, за которыми читают стоя. Рядом – три огромных, обитых железом сундука:

– Заказ собран и упакован. Прошу, – женщина взяла со стола свиток, развернула, открывая длинный-предлинный список, на сотни позиций.

Взмахнула рукой в сторону первого сундука:

– Учебники.

Указала на второй.

– Сведения о мире, описательные науки, история, с акцентом на историю Края Холодных озёр. Я позволила себе несколько расширить раздел этикета: за последние годы появилось несколько достойных пособий. И добавила избранные тома художественной литературы. Стихи и прозу, которых не будет в библиотеке Лицея, но их знание заметно облегчит вхождение в общество.

Перед третьим сундуком Гипатия опустилась на колени, отворила тяжёлый замок, откинула крышку. Из открывшихся недр ощутимо дохнуло силой. Тут даже говорить ничего не пришлось: книги о магии. Книги, которые и были – магией.

Продавщица поднялась на ноги, уступая место маме. Та, не играя в дворянскую спесь, тоже преклонила колени. Надолго застыла, сверяясь со списком. Некоторые тома доставала, листала, изучала на ощупь страницы.

Гипатия улыбнулась не знающей, куда себя деть, мне. Указала на высокие полки.

– Вы можете посмотреть пока книги, княжна. В зале собрана учебная и научно-популярная литература, здесь не будет ничего опасного.

Я улыбнулась ей. Коротко поклонилась, надеясь, что выбрала верное движение для изъявления ни к чему не обязывающий благодарности. Медленно пошла в глубину помещения.

– Родословные книги? – спросила за спиной мама.

– Упакованы отдельно. Вот, справа, обёрнуты в цинковую бумагу.

Я читала надписи на корешках и чувствовала, как разбегаются глаза и мысли. Только то, что собрано в одном этом зале – оно ведь уже подразумевает развитую промышленность. Производство бумаги, богатые переплёты, тиражи указаны в тысячах экземпляров. И все это кто-то должен был написать. А кто-то потом – покупать и читать. Целый мир. Миллионы, возможно, миллиарды людей. Разумных существ. Может быть.

С ума сойти.

«Травник Рек и Озёр», «Введение в алхимический синтез», «Ошибки начинающего алхимика и как избежать их». Так, тут травоведение и всякая химия, в этом я понимаю слабо. На другой полке выстроились труды по истории, причём явно чужой. «Всеволод Тысяча Рек: блистательное правление и кризис наследования», «Война Опрокинутых небес: хронология, предпосылки, последствия», «Реформы Князя-Ворона, анализ». О, а вот в той стороне, кажется, пособия по ремёслам!

– Ольга! – выдернул меня из экстаза голос матери. – Оля, мы уходим.

Я вышла к ним, таща перед собой стопку книг.

– Мама, можно?..

Гипатия вдруг расхохоталась, кажется, впервые за всю встречу искренне.

– Ну всё, теперь точно вижу, что это твоя дочь, Айли!

– Добавь в общий счёт, ладно? – вздохнула мама, одну за другой пряча мои книги в оказавшемся вдруг бездонным рукаве.

Гипатия профессионально зафиксировала взглядом названия: пособия по выделыванию пряжи, по ткачеству, по плетению кружев. «Магия нитей», «Напевы и заговоры в вышивании», «История древних шелковых троп» и отдельно – «Летопись торговых путей». Улыбнулась мне иронично и как-то по-человечески.

– Чую, девочкам в Лицее будет с ней интересно!

– Не то слово, – вздохнула мама. – Ты не знаешь, кто хоть в этом году поступает?

– Не уверена, – Гипатия нахмурила брови. – Из наших есть одна, но уже на старших курсах. В Янтарной ветви подрастает девочка, ей наверняка пришлют приглашение. Унтовым тоже, они сильно поднялись с внезапным возвышением Лисика.

– Да какой там Лисик! – тоном склочной бабульки проворчала мама. – Целый Лис оказался. Зубастый. Полярный!

– Тут тебе, конечно, виднее, – бросила острый взгляд собеседница. – По линии княгини Ингерлинн подрастает очередная племянница, но сомнительно, что её отправят в соседний предел. В ветви Ворона исполняется дюжина зим мальчишке. Наследнику.

Собеседницы резко и враз замолчали, обменялись сложными взглядами.

– Ну а наследник Пламенных этой весной прошёл второе посвящение: раньше срока и с шумом изрядным. Ему дома не позволят учиться, это и раньше было понятно, а теперь все отговорки вышли. Сиян несколько лет проталкивал в Лицей свиту: и учителями, и в ученики. Чтоб сыну единственному спину прикрыли, – закончила Гипатия ничего не выражающим тоном, всем видом своим говоря, что подводит под разговором черту.

Дождалась мрачного кивка мамы, повернулась ко мне:

– Приятно было познакомиться, княжна Ольга. Вижу и верю, ты не посрамишь своих предков!

И на этом, несколько сбивающем с толку прощании, мой первый визит в чужой мир завершился.

Глава 9

Обратно в Питер, мы вышли всё из того же Дома Книги на Невском. В первый миг, когда родной мир навалился на плечи, я аж споткнулась: так тяжело и душно в нём было. И бензином на улице пахнет. И люди толкаются. И вообще.

Мама, ни слова не говоря, подхватила за локоть и потянула в какую-то полуподвальную не то забегаловку, не то ресторан. Обедать.

Я сидела, ожидая заказ, мяла в пальцах белую салфетку. Рассматривала интерьер в нарочито морском стиле: канаты, компасы, даже старые вёсла. Над головой, на невидимых лесках, висела огромная сушёная рыбина. В расположенное под потолком окошко было видно ноги прогуливающихся вдоль набережной туристов.

– Почему я всё время голодная? – вопрос задала не тот, что хотелось, но всё равно актуальный. – Объедаюсь до изумления и всё равно постоянно кушать хочу.

– Организм перестраивается, – последовало логичное объяснение. Мама взяла из корзинки хлебную палочку, позволяя тем самым мне тоже вцепиться в горячую булку. – Тебе надо сейчас много и хорошо есть, вдоволь спать, регулярно вычерпывать себя до донышка и не терять контакт со стихией. То есть, в нашем случае, часто бывать у воды. Через пару месяцев всё придёт к равновесию. А пока – ни в чём себе не отказывай.

Я кивнула, принимая сказанное. Оглянулась вокруг, понизила голос:

– Можно спросить?

– Не сейчас, – ровно отрезала Айли, – Нам сегодня предстоит посетить ещё пару мест. Я хочу, чтоб в те двери ты вошла чистым листом. А вот после придёт время объяснений. И вопросов. И долгих рассказов.

Тут принесли тарелки с салатами. Живот предвкушающее заурчал, и о прочем я на время забыла.

***

После обеда мы прогулялись по Невскому, свернули под арку и долго петляли по подворотням. Здесь город казался совсем другим: непарадным, обшарпанным, грязным. Попадающиеся навстречу помятые личности могли б стать опасны, но глядели сквозь нас, не замечая в упор пару сверкающих золотыми украшениями блондинок.

В какой-то момент я поняла, что мы ходим одними и теми же дворами-колодцами уже по третьему кругу. Посолонь, сворачивая всё время вправо, отмеряли шаги ровно и неторопливо. С каждым вдохом реальность закручивалась в тугую спираль, точно взводимая в музыкальной шкатулке пружина. Задержись чуть – и послышится дребезжание музыки, далёкие, неправильные напевы.

Наконец, под аркой, украшенной изразцами, мама резко свернула к подъезду, и дверь перед ней отворилась. Мы поднялись по лестнице, затем повернули – и пружина сорвалась, развернулась толчком прямо в спину. Чужой мир хлынул в меня, наполняя лёгкие воздухом и силой, глаз самым краем уловил отблески многоцветной ауры. Дальше по лестнице мы поднимались уже в другом городе и в совсем другом мире.

Дверь открылась в кладовку, заставленную рулонами ткани. На пороге склонилась в почтительном низком поклоне чернокосая девушка лет семнадцати. Поприветствовала, не поднимая глаз. Провела по устланному зелёным ковром коридору в приёмную колдуньи-модистки.

Бальный зал. Огромные зеркала в резных рамах расставлены кругом, точно в центре – невысокий помост. Перед ним – длинный ряд вешалок с одеяниями, а ещё удобные кресла с диванчиком и низкий столик. На этажерках – стопки с альбомами, образцы фасонов, тканей и вышивок. Хозяйкой всего этого великолепия оказалась худенькая старушка, одетая с приглушённой роскошью. Невесомая, как одуванчик, подвижная, быстрая. Впорхнула, сияя улыбкой и молодыми глазами, всплеснула похожими на крылья рукавами.

– Ах, Айли, милая, как я рада приветствовать вас! Ах, вижу ли я дочь Бориса? Красавица, умница – и какая фактура! Волосы остригли в инициации? Очень удачно, никаких несводимых шрамов. Входите же поскорее, садитесь. Чаю? Вина? Может, мёда?

– Процветания дому Шалгу и лёгкой руки мастеру, Каарина Татмировна. От горячего чая отказываться не буду, спасибо.

– Замечательно! А у меня, тем временем, всё уже собрано, всё совершенно готово, – бабушка остро взглянула на девушку-проводницу, и та с безмолвным поклоном исчезла. – Базовый гардероб, школьная форма и, конечно, парадные платья. Всё точно как оговорено. И всё по канону.

– Не сомневаюсь в вашем искусстве, – улыбнулась мама, позволяя себя усадить. Чернокосая прислужница возникла всё так же бесшумно, удерживая тяжёлый поднос. Налила ароматного красного чая – того сорта, что мама предпочитала после полудня. Опустила на стол блюдо со свежим, ручной работы имбирным печеньем.

Меня же тем временем взмахами широких рукавов загоняли на центральное возвышение:

– Становитесь сюда, милая, вот так. Смотрите в зеркала, ну же, смелее. Сенья сейчас всё нам покажет.

Сенья, та самая девушка с уложенными вокруг головы тёмными косами, подошла к центральному зеркалу, положила на раму ладонь. Впервые за всё это время взглянула прямо. Глаза у неё оказались чёрные, раскосые, яркие.

Каарина Татмировна тем временем сняла с вешалки первый наряд, развернула, демонстрируя маме строгий крой и изящную вышивку.

Я же, глядя в зеркало, вдруг поняла: в отражении вижу себя – но в том облачении, что показывала улыбчивая старушка. Простое белое платье, вроде бы изо льна, но совершенно не мнущееся. По вороту и манжетам – тонкий узор голубой и серой нитью. Выглядела я в этом наряде непривычно и как-то тревожно. Сама себе напомнила подводную Иву. Коснулась коротких волос, разбивая иллюзию. Нет. Вовсе мы не похожи.

Мама, сделав глоток, благосклонно кивнула, и тут же мастер Каарина отложила обновку и потянулась за приталенной шубкой.

Так, прошёл, наверное, час. Череда нарядов, некоторые мама по причинам, ведомым лишь ей, отвергала, в других просила что-то поправить, третьи отправлялись в гору покупок. Щупали швы, обсуждали виды ткацких плетений, волокна нитей и виды шитья – а также вложенные во всё это чары. Я обратилась в слух и мысленно копила вопросы, но рот открывать не рискнула.

Под словами «базовый гардероб» скрывался продуманный и сочетающийся друг с другом набор одеяний. Из хлопка и шёлка, меха и замши. Цвета больше светлые: белый, бежевый, синий. В отделке преобладало шитьё серебром и мелким речным жемчугом, в узорах – всевозможные змеи, вьюны и цветы. Мне казалось сначала, что в бледной палитре внешность моя должна потеряться, но зеркала отражали образ на удивление цельный.

Со школьной же формой оказалось совсем интересно. Я как-то привыкла под этими словами понимать коричневое платье с фартуком, иных вариантов не представляла. Но в таинственном Лицее «форма» была представлена накидками разных фасонов. Круглый плащ-епанча без рукавов и с капюшоном для работы на свежем воздухе. Что-то вроде широкого палантина для повседневных занятий. Ну а для особо торжественных случаев вовсе требовали надевать византийский палудаментум. Этакую мантию, что прикрывает левую руку, скреплена фибулой на правом плече и оставляет правую руку свободной. Под ней же… Кажется, под верхним слоем можно было надевать что угодно – хоть в джинсах на уроках сиди! Но мама для этих целей заказала два платья: кофейное и голубое. Длиною в пол, с жёстким воротником-стойкой и кружевами ручной работы. Да, и носить их нужно было с корсетом. Я заранее затосковала.

Ну а последними, когда все уже притомилась, на свет извлекли «парадные» одеяния. И вот им место точно было в музее! Узорные ткани, рельефные вышивки, богатый декор. Судя по воркованию мастера, выполнено всё это великолепие было «очень быстро, и точно к сроку, пришлось посидеть за шитьём ночью», драгоценных камней и жемчужин на отделку истрачено «оба ваших ларца», а защита держала, «как условлено, прямой удар молнии». Последнее откровенно пугало.

Наконец, налюбовавшись на меня в синей далматике с серебрящимися по плечам и подолу драконами, мама кивнула, разрешая сойти с помоста. С понимающей мимолётной улыбкой указала на вазу с печеньем. За спиной бесшумно возникла Сенья, налила в чашку чая.

– Что ж, – заметила Айли, листая альбом с эскизами, – можно сказать, что к школе дочка голова. Как-то там поживает Великокняжеский наш лицей? Вы не слышали, Каарина Татмировна? Кто сейчас в обученье?

Мастер, присевшая напротив со своей чашкой чая, оживлённо встрепенулась:

– Ох, конечно, Айли, об этом стоит подумать! Девочке надо подбирать жениха!

Что?

– Навскидку даже и не скажу, есть ли кто-нибудь подходящий. Для вашего случая не каждая партия будет уместна.

Что???

– У Янтарной ветви на старших курсах учится мальчик. Племянник и третий сын, конечно, но вам оно даже лучше. У Волковых близнецы, младшего спокойно отпустят из рода.

– Как интересно!

Мастер Каарина предложенной темой увлеклась не на шутку. Прям-таки пела:

– У Бояновых мальчишка должен в этом году поступать. Ох, и сильный! Но, по слухам, с головою не дружит. Вряд ли станет хорошим мужем. От такого лучше держаться подальше.

– Пожалуй, вы правы.

– А ещё – вы ведь слышали? Из тяжёлых пределов привезли мальчонку, наследника Медного утёса! Три сотни лет сила спала, род считался выморочным, вотчина – потерянной, а тут!.. В мёртвом мире, дальний какой-то потомок – даже не седьмое колено! – нашёл на чердаке книгу рода. Или, что вернее, она его отыскала.

– Да что вы, серьёзно? – ахнула мама.

Нет, я понимала, что она делает. Задаёт вопросы, на которые и сама прекрасно знает ответ, разным людям. А потом сравнивает, что и как они скажут.

Но всё же! Какие ещё женихи? Мне двенадцать!

– Всё точно, – авторитетно кивнула Каарина. – Родословные записи ожили, Медный утёс появился на картах, долина открылась. Возможно, откроют и шахты – земля предков слушает молодого главу беспрекословно. Ну, вы же понимаете, какие это богатства? Тот, кто получит подобного зятя…

– … получит ещё и вражду с ветвью Тумана, – продолжила мама. – Сомневаюсь, что потомки Тихославы будут спокойно смотреть на возрождение кровников. Она приложила когда-то изрядно усилий, чтоб извести их под корень.

– Да, такие враги никому не нужны, это верно. Но с другой стороны – триста лет уж прошло. Можно ведь и договориться. По-родственному.

– Пожалуй, что можно, – мама отпила чаю.

– В ветви Ворона наследует хороший мальчишка. Есть, конечно, известные обстоятельства, но ведь надо когда-то мириться? Почему б не сейчас? И не свадьбой? И, раз уж речь зашла о старых обидах, у Сияна Пламенного сын растёт сильным, очень. И жену ему ищут сильную. На остальное и вовсе не смотрят. Ну, уж вы понимаете!

– О да! Понимаю.

– А ещё!.. А ещё!.. – старая сплетница доверительно наклонилась. – Мы ведь все помним, да? Князь-то наш. Сиятельный Владивод. До сих пор ещё холост!

– Как это ужасно!

Матушка слушала, пила чай и кивала. Сенья стояла за спиной мастера, опустив раскосые жадные очи, и смиренно молчала. Я же сосредоточенно уничтожала печенье. И мечтала провалиться под землю.

Ой, дура!

Видно, правильно говорят: бойся своих желаний.

Глава 10

Мы с мамой сидели у самой воды на холодных гранитных ступенях. Я доедала второй чебурек – завёрнутый в салфетки, горячий, нереально вкусный! Мама смотрела, как гуляют над Невой сизые драматичные тучи, и о чём-то сосредоточенно размышляла.

В голове моей после насыщенного впечатлениями дня было как-то оглушённо и пусто. Вертелось на границе сознания: предстоит сегодня ещё третий визит. Предвкушение боролось в сердце с опаской и побеждало.

– Ну что, готова? – с нарочито лёгкой улыбкой повернулась Айли.

Я поспешно проглотила последний кусок, вытерла руки. Оглянулась, куда бы выбросить мусор, но мама всё небрежным движением испепелила. Поднялась на ноги.

В какой-то момент показалось, что сейчас белокудрая ведьма прыгнет в холодные волны. Увлечёт меня за собой, куда-то туда, на дно Невы, в недоступное смертным царство. Но нет, мама поднялась от спуска к воде на высокую гранитную набережную. Повела меня вдоль реки, подставляя лицо влажному ветру и по-кошачьи щурясь.

Так, прогулочным шагом, мы добрались до ближайшего моста, нырнули под него. И вот здесь мама, презрев знак «посторонним вход запрещён», распахнула стальную дверь. Провела по шаткому металлическому настилу в глубь каменной башни, что была мостовой опорой. Дальше, глубже, под разводной механизм. Остановилась у ажурной решётки и открыла замок золотой загогулиной, что напоминала скорее не ключ, а печать-монограмму. Мы прошли в крошечное помещение, оказавшееся кабиной антикварного лифта. Такого, знаете, что построен в былые элегантные времена, в век железа и пара. Грандиозно, впечатляюще, но не очень надёжно.

И на лифте этом мы стали спускаться вниз.

И ниже.

И ещё дальше вниз.

Когда глубина и время совсем потеряли значение, лифт остановился. И мы вышли в подземном храме. Открытое пространство, напоминавшее центральный зал в базилике, чей купол терялся где-то во тьме. Уходили ввысь хрустальные колонны, мерцали заключённые в их сердце живые огни, ажурные стальные мосты проложены были над текущей водою. Да, под нашими ногами, под чугунной решёткой пола, разлилось привольно подземное озеро. Сверху изредка срывались крупные водяные капли.

Было гулко, прохладно и мокро.

– Добро пожаловать, Айли из Чёрного Камня, – прошелестел низкий голос. – Желаете открыть новый счёт? Обсудить инвестиции?

Вздрогнув, я обернулась.

Существо было похоже на вставшую на задние лапы ящерицу. Такую, знаете, антропоморфную, ростом и сложением не уступающую моему отцу. В доспехах, шлеме, в скроенной из стальных полос юбке. И с тяжёлым, окованным шипастой кольчугой хвостом. В чешуйчатых руках алебарда – и это определённо были руки, не лапы. На поясе короткие парные клинки.

Я застыла. Такое вот чудище ночью приснится, и сон этот можно смело назвать кошмаром! Мама же ему поклонилась (неглубоко) и с улыбкой сказала:

– Приветствую, страж. Мне назначена встреча с Хозяйкой.

На пару секунд ящер замер, пристально и голодно глядя. Мигнул – и тоже оскалил в улыбке зубы:

– Хозяйка вас примет.

И повёл нас в глубь этой гулкой цистерны. Мостки под ногами лязгали, огни в хрустале танцевали. На макушку упала крупная капля, другая угодила на шею, стекла за шиворот по горячей коже. Было странно, тревожно и как-то по чужому красиво.

В расходящихся в стороны рядах колонн ориентироваться было сложно. В какой-то момент оказалось, что идём уже совсем по другому залу. Или галерее? Освещение изменилось, теперь уже колонны не казались выточенными из хрусталя, а скорее – из известняка или изъеденного влагой мрамора. Они отражались в воде – а может, уходили глубоко под воду, теряясь во тьме.

Подошли к двустворчатым вратам, огромным, на вид чуть ли не крепостным. Рядом с ними из воды поднимались окаменевшие фигуры. Скульптуры? Украшенья? Трофеи? Статуи людей в напряжённых изломанных позах.

Страж ударил в ворота древком алебарды, и когда одна из створок чуть приоткрылась, шагнул в сторону, пропуская нас. Проходя внутрь, заметила: всё это время державшаяся за спиной высокая плотная тень застыла у входа рядом со вставшим на караул ящером.

На той стороне оказалось что-то вроде дворцовой приёмной – наборный паркет на полу, бархат портьер, антикварные стулья. А дальше – и вовсе рабочий кабинет, в котором нас ожидала Хозяйка.

Я, если честно, ожидала встретить очень толстую ящерицу. Может быть, даже гигантскую жабу. Хатта из Звёздных войн. Что-то такое.

Но нет. Владычица этого странного места выглядела вполне себе человеком. Невысокая женщина в многослойном византийском наряде. Золотые волосы убраны в косы и уложены поверх старинной тиары. На переносице – современного вида очки в тончайшей оправе.

Она сидела за тяжёлым, антикварного вида столом. Перед – я просто глазам не поверила! – самым настоящим компьютером. Ну прямо как на картинке в журнале! Бодро щёлкали по клавишам длинные, окрашенные в золотистый лак ногти. Дама окинула последним взглядом экран, с довольным видом завершила работу и повернулась к нам вместе с креслом (которое, к слову, оказалось крутящимся и на колёсиках, даром что выглядело, будто взаправдашний трон).

– Госпожа Храма-под-Рекой, моё почтение, – первой поприветствовала мама и поклонилась. Глубоко, в пояс. Я, отстав на секунду, последовала её примеру.

– Айли! – тепло ответила Хозяйка. Поднялась из-за стола, вышла к нам. – И юная Ольга. Приветствую вас в своём скромном уделе.

Она шагнула вперёд и… Ладно, признаю, была не права. Теперь, близко, на расстоянии вытянутой руки, становилось кристально ясно: не человек это. Даже близко не человек. Не более, чем Каас. Или его шепчущие, шипящие, насмехающиеся придворные. Глаза могли обманывать, но тело буквально кричало: рядом свернулось что-то невероятное огромное, горячее, хищное.

– Всё верно, Ольга, – существо склонило увенчанную драгоценной тиарой голову. – Я состою в свите Хозяина Хладных Вод, и была среди тех, кто засвидетельствовал твоё пробуждение. Было забавно.

«Смотря кому!»

Я прикусила язык и молча поклонилась в ответ. Улыбка Госпожи Храма-под-Рекой стала чуть шире.

– Да, определённо забавно. Айли, я так пониманию, вы сегодня по делу?

– Да, госпожа. Я хотела открыть для дочери личный счёт. Если будет на то ваше благоволение.

- Хм…

Существо, нацепившее маску черноглазой женщины в багрянце и золоте, сложило руки за спиной и медленно обошло нас по кругу. Остановилось прямо передо мной. Близко – слишком, недопустимо близко.

– Ты понимаешь, что это будет означать для тебя, Ольга?

Прямой вопрос требовал столь же прямого ответа:

– Нет, госпожа.

Та подняла золотистые брови, повернулась вопросительно к матери.

– Ты не стала ей ничего объяснять?

– Предпочла не путать ребёнка пустыми словами. Не плодить предубеждений, – спокойно объяснила Айли. Тряхнула непослушными кудрями. – Ольга должна сама всё увидеть. И понять. Или нет.

– Пожалуй, – царственно кивнула Хозяйка. Развернулась, мазнув по моим стопам багряным плащом, опустилась в послушно подъехавший трон. Оправила шитый златом рукав.

Выпрямилась, как никогда похожая сейчас на древнюю базилису. В очках.

А потом…

Женщина в роскошных одеждах исчезла. И строгий кабинет исчез, и даже колонны подземного храма. Передо мной в абсолютной темноте разворачивала кольца гигантская золотая змея. Были у неё лапы? Рога? Крылья? Грива? Это абсолютно неважно – она полыхала внутренним пламенем, сама для себя создавая силу, свет и реальность. Существовала будто в другом измерении, далёком и чуждом. То, какой её видели люди, было лишь тенью. Проекцией на привычные нам пространство и время.

Кажется, правильным словом было «дракон». Или…

– На твоём родном языке правильным словом будет «змий», – сказала Госпожа Храма-под-Рекой и расправила вышитый золотом подол далматики. – Мы, в привычной тебе терминологии, являемся разумной расой, испокон веков живущей рядом с людьми. Не совсем на той же земле, но… рядом.

Я глотала воздух, пытаясь осознать, что привычное восприятие мира вернулось. Силилась вновь научиться видеть, мыслить, дышать. А госпожа, чуть улыбаясь, рассказывала:

– Конечно, существуя бок о бок, наши расы часто взаимодействовали. По-разному. Твоим прямым предком – предком всех княжеских родов Края Холодных озёр – был древний и очень могущественный змий. Ты знаешь его под именем Каас.

Что?

– Что? – бездумно спросила я.

– В тебе течёт кровь Хозяина Хладных Вод, – медленно и раздельно, как для слабоумной, пояснила Хозяйка. – Не только его, разумеется. Но из всех предков, которые могли быть изначально людьми или нет, именно Каас взял тебя под своё покровительство. Это важно. Запомни.

Я дотронулась до старинной булавки, удерживающей на плечах палантин. До подвески в виде ольховой веточки. Да, важно. Захочешь забыть – не получится.

– Это – один из освещённых веками способов взаимодействия между разумными расами. Когда более древнее, могущественное существо простирает свою силу над более юными. Слабыми. Не обязательно – над людьми.

Сразу вспомнился ящер в доспехах, что остался ждать за порогом. Да, вовсе не обязательно.

«А чем расплачивается слабое существо с более древним?», – очень хотелось спросить. Но я промолчала.

– Существуют, конечно, и иные традиции. Не столь мирные.

Как живой встал перед глазами образ витязя, скачущего с обнажённым мечом на рептилию. Здоровенную такую. Огнедышащую.

– И если уж говорить о моём народе, то есть у нас расовая особенность. Взрослый змий, чтобы сохранить в равновесии разум и силу, должен иметь в этом мире сокровище. Нечто ценное. Нечто действительно важное. То, ради чего стоит жить. Что должно хранить и защищать. Ну а сокровища, в самой простой и примитивной своей форме, означают… – сидящая в золотом венце, на золотом троне в раззолоченном кабинете женщина вопросительно подняла бровь.

– Грабителей? – предположила я.

Хозяйка Храма-под-Рекой расхохоталась.

– И их тоже, – отсмеявшись, сказала она. – Грабителей, расхитителей, прочих захватчиков! Ещё сражения. И войны. И шляющиеся туда-сюда армии. Что, понятно, не каждому нравится. Иногда оказывается дешевле и проще не драться за ценное имущество, а передать его на хранение.

«Ага. Особенно если драться придётся с настоящим Горынычем».

– Так появился обычай у некоторых из старых семей хранить самое важное у союзных им змиев. Не как в банке – у смертных и своих банков хватает – а скорее, как в очень надёжной сокровищнице. Защищённой. Находящейся вне законов людских и вне людской власти.

Это звучало… очень полезно и не очень этично это звучало, если подумать. И я только теперь поняла, о чём иногда вздыхал папа.

– Я – весьма молодой змий, на самом-то деле. Под моим крылом не выросло ещё тысячелетних династий, которые хранили бы самые ценные знания, тайны и артефакты в тени моей силы. Я готова принимать вклады от молодых семей, и даже от отдельных людей, если мне интересно, во что эти люди со временем превратятся. Так я приняла Айли, когда ей закрыли доступ к семейным хранилищам. И теперь готова принять тебя. При определённых условиях.

Я против воли бросила быстрый, изумлённый взгляд на маму. Та всё это время молчала и делала вид, что никакой Айли из Чёрного Камня здесь вовсе нет. Не стала она ничего объяснять и теперь.

– Эти. Условия, – я заговорила медленно, точно пробуя слова на вкус. – Что они означают?

Хозяйка Храма-под-Рекой плавно поднялась с трона. Она выглядела в этот момент словно сошедшая со стены средневековая фреска: тёмные, тревожные, знающие глаза, ореол золотого сияния. Подошла ко мне, почти вплотную. На раскрытой ладони солнцем блеснула печать: украшенная каллиграфическими завитушками литера «И».

– Ты должна очень чётко понимать, дочь Бориса, о чём идёт речь. Когда змий говорит «сокровище», для каждого из нас это значит что-то своё. Когда о своём сокровище говорю я, это не означает оставленную в моих чертогах горсть монет, – рука госпожи легла на плечо, тяжёлая и горячая, как подгорное пламя. – Моё сокровище – тот, кто мне эти монеты оставил.

О!

Ну, так-то логично.

Я сглотнула, проталкивая слова через пересохшее горло:

– Должна ли я буду отказаться от покровительства Хозяина Хладных Вод? Если оставлю вам такую пригоршню?

– Правильный вопрос! – госпожа чуть отстранилась, позволяя вдохнуть. – Очень верный. Нет, Ольга. Плащ Владыки на твоих плечах, его кровь в твоих жилах. Это навеки, этого не изменить. Возможно, когда-нибудь найдёшь ты проход в чертоги хранителя Белой Ветви, или ещё кто из старших обратит на тебя свой взгляд. Всё разрешено, всё возможно. Но при всём этом ты останешься навсегда – и моим сокровищем тоже.

Она стояла, протягивая на раскрытой ладони золотую печать, а я пыталась дышать и думать через навалившийся ужас. Что-то затвердевшее, первобытное в разуме и душе восставало при мысли стать чужой собственностью. С другой стороны, как там было? «Нечто действительно ценное. Что должно хранить и защищать».

В том, что в новом удивительном мире защита мне ох как понадобится, сомнений уже не осталось.

И, что самое важное: меня сюда привела мама. Если б не считала необходимым и правильным – мы в эти бездны и не попали бы. Так что, вопрос стоит просто: верить ли суждению своей матери?

Я недрогнувшей рукой взяла печать: буковка «И» в переплетении золотой вязи. Сняла с груди булавку, нанизала новый оберег на иглу, на которой уже покачивалась ветка ольхи, две бусины и янтарная капля. Приколола обратно на правое плечо: напоказ, чтобы каждый увидел.

Чёрные глаза за тонким покровом очков полыхнули, затопили всё вокруг торжествующим пламенем. Хозяйка Храма-под-Рекой расправила крылья и, не отрывая взгляда от золота у меня над грудью, пропела и пророкотала:

- Моё.

И мир вокруг дрогнул в согласии.

***

Через пару минут золотая змея совладала с расовым безумием. Собрала свою силу поближе, успокоилась, поправила очки и съехавшую набок тиару. Благосклонно мне сообщила:

– Можешь звать меня госпожа Илян. И если ситуация позволяет, обращаться на «ты».

Я, не найдя слов, опять поклонилась. Очень хотелось упасть. Очень хотелось забыть, что сегодняшний день вообще случился.

Хозяйка Храма-под-Рекой тем временем повернулась к моей многодостойной матушке:

– Ну что, открываем Ольге Беловой именной вклад?

– Да, – чудным образом обрела язык госпожа Айли. – Переведи, пожалуйста, ей с моего главного счёта тысяч двадцать. И перенеси ещё лазоревый ларец с драгоценностями, и третий медный сундук, и ещё те книги, ты знаешь, какие. Также нужно открыть связанный счёт в Приозёрском Ремесленном банке. Для оплаты обучения и прочих карманных расходов.

Хозяйка небрежно взмахнула увенчанными золотыми когтями пальцами.

– Сделано!

– Дивно! – вполне искренне обрадовалась мама. – Да, и ещё я хотела спросить: может, слыхали в подводных чертогах что-нибудь о будущих одноклассниках Ольги? Плохого, хорошего, странного? С кем ей придётся учиться?

Илян хмыкнула:

– Пламя поёт о пробуждении молодого Сияновича. Потомок Князя-Ворона тише, но от шагов его в вихрях будущего расходятся волны. Однако, если уж правда прислушиваться к потокам силы, я б обратила внимание на сына Илмари.

– Илмари? – нахмурилась мама. – Ближники Пламенных?

– Никто не обращает внимания на вассалов, – с нотой издёвки засмеялась золотая змея. – А зря! Впрочем, напрасно ты беспокоишься об учениках. Смотреть, Айли, следует на учителей. Они гораздо опасней.

– Учителя? – мама напряглась, точно почуявшая след лисица. – Кто-то конкретно?

– Директор, Айли, – госпожа Храма-под-Рекой повернулась спиной, возвратилась за стол, без слов показывая, что аудиенция походит к концу. – Ты помнишь ведь, кто сейчас там директор?

Повисла на миг вязкая тишина. А потом мама рвано выдохнула:

– Помню.