Наследники Рима - I. Нарбоннский вепрь (2020)

Краткая экспозиция

Нашествие варваров неостановимо! Римская империя рушится под их ударами и из-за собственной дряхлости. Римский полководец Аэций терпит сокрушительное поражение от вождя гуннов Аттилы в «битве народов» на Каталаунских полях. Балканы и Италия разорены, Испания и Галлия захвачены готами, в Леванте и Малой Азии хозяйничают персы, Рим опустошён и сожжён вандалами, Константинополь в руинах!

Европа потеряна для Империи, понимает новый император Гай Аврелий Фортунат. Такова жестокая реальность. Но остаются римляне, сама идея Рима: «Рим жив, пока жив хотя бы один римлянин. Рим в наших сердцах. Рим повсюду, где есть римляне», — заявляет Фортунат.

Вместе с верными ему людьми он перебирается на другой берег Средиземного моря, в Африку. Там, у стен древнего Карфагена, армия и флот римских изгнанников стремительно атакуют королевство вандалов. Фортунат своей рукой убивает их короля Гейзериха и его отрубленную голову показывает вандалам. Те отдаются на милость императора.

Укрепившись в Африке, Фортунат закладывает основы для новой империи, ещё более великой, могущественной и безжалостной. Её столицей становится Элисса, новый город на месте прежнего Карфагена, названный в честь древней карфагенской царицы (также известной как Дидона). Именно она дала здесь приют легендарному Энею, царевичу Трои, прародителю римлян. И теперь, через полторы тысячи лет после Энея и Элиссы, их далёкие потомки возвращаются на эти земли, чтобы воссоздать свою империю.

Фортунат призывает в Элиссу самых проницательных учёных и мыслителей с разных концов Pax Romana, от Британии до Египта. Им император поручает, взяв всё лучшее и самое полезное из вероучений различных народов, разработать новую религию для возродившейся империи. Такую религию, которая высшей целью человека ставила бы благо государства, Римского Отечества, а не «воображаемое спасение души в загробной жизни», как заявляет сам император.

Подобно многим римлянам своей эпохи, во всех бедах, постигших римскую державу после Константина, Фортунат винит христианство. Оно не успевает в должной мере утвердиться, как его заменяет новая, альтернативная религия.

Отвергая как эллино-римское язычество, так и всю иудео-христианскую традицию, она наследует древнеегипетской религии непосредственно. Бог-демиург Птах (Амон-Ра, Атум, Хнум) объявляется Творцом, создателем и владыкой всего Сущего, все остальные боги — его посланцами и аватарами (воплощениями) в мире людей, а царствующий император, он же фараон, — единственным богом-человеком, сувереном народа и источником всей власти в государстве.

Эта новая религия, аватарианство, или Учение Аватаров, жёстко разделяя римлян и варваров, требует от последних покорности: один Бог-Творец, одно Солнце, один Император!

Потомки римлян, мужчины и женщины, причём женщины наравне с мужчинами, идут на юг и заставляют отступать пески Сахары; открывая заново древнейшие гробницы и святилища, они находят под песками поразительные артефакты и ставят их на службу своей новой Родине; они прокладывают великие каналы, поворачивают реки, строят новые большие города. Осознавая свою силу, они идут на восток и принуждают гордых персов и индусов, даже китайцев склониться перед их могуществом. Вооружённые неколебимой, беспощадной верой и развитыми технологиями, они пересекают море и вновь покоряют Европу, за исключением далёкого, сурового Севера и Востока.

Веками отвоёвывая земли у природы и людей, эти наследники Рима создают себе прекрасный новый мир, угодный их богам, хранимый их богами, и этот мир свой так и называют — Божественный мир.

А себя называют аморийцами, в честь основателя своей Империи: сам Фортунат был родом из городка Аморий в Малой Азии. В действительности они потомки не одних лишь римлян, также египтян, греков, берберов и, возможно, варваров-вандалов... Но тайны происхождения, становления и расцвета нового народа-гегемона известны только самым посвящённым. Народу же известно то, что Амория — оплот Цивилизации, сумевшей выстоять и возродиться, обрести невиданное величие.

Но и среди варваров, и среди самих аморийцев до сих пор находятся те, кого не устраивает такой мир. Эти люди не желают признавать богов-аватаров своими богами. Не желают жить по законам Империи. Не желают поклоняться Божественному императору. Они готовы сражаться: каждый тем оружием, каким владеет лучше — кто мечом, а кто и тайным знанием...

***

Жизнь на коленях — единственный способ спасти маленький народ от гнева Аморийской империи, созданной потомками римлян и ныне правящей всем миром. Таков тяжёлый выбор Круна, герцога Нарбоннской Галлии, сильного и неустрашимого северного варвара. Его сын Варг мечтает о свободе и становится противником отца. Но что он может против всей мощи Империи?

София Юстина, молодая аморийская княгиня, имеющая огромное влияние на политику Империи, пытается помочь Круну и остановить мятеж Варга. «Свобода от Империи — это миф, это пустой соблазн, это козни дьявола. Свобода возможна лишь в союзе с нами», — убеждает она гордых варваров. Токи симпатии между Софией и Варгом усиливаются, но они — враги, это не их выбор, а самих богов, разделивших варваров и аморийцев.

Часть I. Мир

Глава первая, из которой видно, что далеко не всякий варвар мечтает преклонить колени у трона Божественного императора

148-й Год Химеры (1785) 1,

12 октября, Темисия, Палатинский дворец

Обычай принимать в Палатиуме, Большом Императорском дворце, клятвы верности варваров-федератов аморийскому богу-императору, стар, как сам этот дворец. За семь веков, что возвышается он над имперской столицей, тут побывали сотни, если не тысячи, вождей, архонтов, негусов, царей, султанов, королей. Были даже падишахи. А однажды колени пред Божественным Престолом в Темисии преклонил сам ханьский император. Но его, конечно, принимали не в качестве императора. Как любят говорить аморийцы, «один Творец во Вселенной — одно Солнце на небе — один Эфир над землёй — один Император на земле».

Жителей имперской столицы очень, очень нелегко удивить появлением здесь нового варвара-федерата.

Теперь особый случай. Ждали Круна Свенельдсона, герцога Нарбоннской Галлии, с детьми и свитой. Имя Круна постоянно на слуху у аморийцев с десяток лет, а то и больше. В последние годы — с прозванием «Свирепый». У Аморийской империи давно не было такого умного, жестокого и удачливого врага. В то время как вся остальная Галлия, да что Галлия — почти вся Европа! — давно уж успокоилась в объятиях властительного южного соседа, небольшой удел со столицей в древней Нарбонне упорно сопротивлялся «естественной власти» Божественного Престола. Немало славных легионеров полегло в горах и лесах Нарбоннии. Но ещё больше галлов, подданных и соратников мятежного Круна, закончили жизнь в аморийской петле или в аморийском рабстве.

Но нынче наступал итог давней вражде, итог закономерный и поучительный. Не в цепях изменника, а в короне властителя Крун Свирепый явился в Темисию, которую сами жители Европы, северного континента, называли Миклагардом — «Великим Городом». Это был первый государственный визит вождя нарбоннских галлов в столицу Аморийской империи. Империи, которая вот уже полторы тысячи лет пыталась, и небезуспешно, диктовать свою волю целой Ойкумене, Обитаемому Миру. Империи, подданные которой относились ко всем остальным народам планеты с врождённым и вызывающим презрением. Империи, которая полагала себя вправе разговаривать с ними как с рабами, — и только потому, что над нею единственной, подобная волшебной лампе, сияла звезда Эфира, дарованная народу Фортуната богами-аватарами, небесными посланцами Творца.

Крун же был истинным сыном своей суровой страны: высокий, плечистый, с суровым и резким лицом, чистыми серыми глазами, большим прямым носом, густыми волосами цвета смоли и пышной бородой до груди. Ему было пятьдесят, дочери его Кримхильде исполнилось двадцать пять лет, сыну Варгу — двадцать два года. Галлия — не Амория; галлы, проводящие всю жизнь в схватках с необузданной, как они сами, природой, долго не живут. Крун понимал, что закат его жизни уж близок. Пока мог, упорно, как и подобает воину Донара, препятствовал он стараниям Империи прибрать к рукам нарбоннских галлов. Сражался с ними в открытом поле, нападал на их колонии и караваны, вешал их негоциантов и миссионеров, ибо знал, что те и другие — на самом деле злокозненные подсылы имперского правительства.

Да, он сопротивлялся Империи всегда и всюду, когда и где это было в его силах. Он верил, что дороже свободы нет ничего. Так текли годы, один за другим; народ бедствовал; уходили к Донару верные друзья; да и его, Круна, возраст легче, чем по календарю, можно было проследить по шрамам от оружия амореев и покорных их воле вассалов-федератов. Годы текли, силы таяли — а хищные щупальца Империи с прежней настойчивостью тянулись к его земле. Казалось, неисчерпаема бездна, откуда появляются могучие легионы, откуда выползают всё новые и новые «негоцианты» и «миссионеры», откуда изливаются на головы послушных федератов всевозможные «блага цивилизации».

И настал миг, когда что-то надломилось в непокорной душе Круна. Он понял, что не хватит жизни, чтобы обрубить все эти алчущие щупальца, и что рано или поздно, не при нём, так при сыне, Империя поставит на колени его народ, как ставила уже не раз при предках Круна. Тысячи, десятки тысяч галлов будут уведены в рабство, а поскольку галлы гордый народ, их не станут держать прислугой, нет, жители гор и лесов будут долбить камень в Оркусе, чтобы другие, более удачливые рабы могли строить для патрисов и магнатов новые дворцы и виллы. А там, среди гор и лесов Нарбоннской Галлии, больше не будет свободного народа — там появятся колонии Империи, туда приедет императорский экзарх, нахлынут имперские поселенцы, акриты, — та земля больше не будет дорогой сердцу Круна Нарбоннией.

Вот почему он решил прийти первым. Сейчас была передышка: Империя как раз усмиряла очередное восстание федеративных племён на юго-востоке, в Эфиопии. Между прочим, иногда шальная мысль проскальзывала в голове Круна: а как бы неплохо им всем — галлам, иберам, германцам, аравянам, персам, маурам, даже далёким амазонкам и лестригонам — сговориться меж собой и сообща напасть на имперского паука! Но то были пустые надежды: если что и умеют лучше всего подданные Божественного императора, так это стравливать племена друг с другом. Разделяют — и властвуют!

Легко ли галлу сговориться с лестригоном, если он, галл, знает, — разумеется, со слов имперских миссионеров, — что лестригоны едят людей? И как лестригону договориться с галлом, если он точно знает, что галл годится только в пищу? А даже если бы узнали галлы и лестригоны друг о друге правду — как им сговориться о совместных действиях, когда друг до друга тысячи герм? Когда те и другие варвары, а значит, таких мощных средств связи, какие есть у Империи, у них нет? Когда сама имперская земля тянется меж ними неприступной стеной, разделяя их, властвуя над теми и другими, над всеми?

А значит, не было иного выхода, как покориться. Пополнить собою длинный ряд варварских правителей, преклонивших колени перед Божественным Престолом в Темисии. Только так можно спасти то, что ещё осталось. Да, нынче удобное время, думал Крун, нынче можно взять мир за меньшую цену...

Мужество, чтобы принять такое решение, требовалось ему великое — легче было в смертном бою против заклятых врагов, чем в словесных баталиях с потрясёнными соратниками. Его не понимали. Ропот, тяжёлые и угрюмые взгляды из-под бровей. Злые разговоры-пересуды за спиной. Наконец, открытое возмущение. Народ, рыцари, жрецы — все, для кого он, Крун, был вождём. Да, он был вождём, и его авторитета хватило, чтобы переубедить одних и заткнуть рты остальным. Он принял своё решение единолично и не собирался его менять. Они это увидели. Ещё немного времени прошло, и у него появились сторонники.

Крун взялся за дело решительно и твёрдо, точно предстояло не стыдное паломничество к подножию враждебного трона, а победоносный военный поход. Да так оно и было: он одерживал горькую победу над собою прежним.

Он привёз в Темисию и сына, и дочь, и соратников, и прочих, кто много значил при нём и для него. Он их привёз в Темисию затем, чтобы они своими глазами увидели то, что он, мудрый, увидел издалека, и чтобы не по его приказу, а по собственной воле склонились пред необоримой силой. Он привёз их затем, чтобы заставить совершить предательство исконной веры: когда они вернутся на родину, Донар-Всеотец станет для них не более чем идол, дьявольская ипостась Асфета, Хаоса, с которой, не щадя жизни, надлежит биться каждому последователю священного Учения Аватаров.

И это тоже было платой родине за её спасение.

Но не угрызения совести и не хмурые лица соратников тревожили Круна, а взгляды сына. Варг был точной его копией, даже, пожалуй, копией улучшенной. Не было среди галлов воина сильней и мужественней сына вождя, не было друга вернее, не было парня красивее его. И, помимо всего названного, Варг имел пытливый ум, до всякой вещи стремился доходить сам; воспитанный на прежних деяниях отца, честолюбивый юноша готовился принять из его рук знамя борьбы за свободу своей родины. В грёзах уже водил он рыцарей в великий бой, уже палил он имперские колонии и корабли, уже вешал на деревьях, как презренных шакалов, предателей-федератов... И вдруг — такой поворот! Оказывается, не бить надо коварных имперцев, а преклоняться перед их величием. Не вешать федератов, а становиться в их ряд и дружить с ними. И чудищ-аватаров, которым поклоняются в Империи, нужно почитать, как богов, а Донара-Всевоителя, исконного и истинного Отца Земель, изгнать из головы и из сердца...

Пытливый был ум, но непокорный! Не сумел Крун переубедить сына. И в конце концов бросил переубеждать, а просто приказал Варгу следовать за отцом, как подобает хорошему сыну.

Великая столица Богохранимой империи и целой Ойкумены встретила их широкими проспектами, громадами Палатиума и Пантеона, бесчисленными площадями, дворцами, термами и стадионами. Галлы казались себе муравьями в сказочных чертогах. Их самый большой город, древняя Нарбонна, насчитывал от силы двадцать тысяч жителей, и большинство из них герцог знал в лицо. Здесь же, в Темисии, постоянно проживали, страшно помыслить, — пять миллионов! — и эти пять миллионов жили в такой умопомрачительной роскоши, что даже посуды из дворца какого-нибудь князя хватило бы, если её продать, на пропитание всем нарбоннским, лугдунским, аквитанским и бургундским галлам в течение месяца, а то и года!

Правда, были в космополисе не только сказочные дворцы, но и трущобы нищеты, и бараки рабов, да и дворцов на душу населения было не так много, — но приезжим варварам трущобы и бараки не показывали. Их привезли в столицу по Великому Каналу Эридан, что соединяет Темисию со Средиземным морем, которое по давней римской привычке здесь называют Внутренним, — а на берегах канала Эридан стояли лишь прекрасные дворцы и виллы, да цвели ухоженные сады. Богатство и величие било тут через край, и северные варвары, конечно же, были потрясены им — все, включая и Круна, и Варга. Но выводы сделали разные; герцог укрепился в своём убеждении, а его сын — в своём.

* * *

— Ты этого не сделаешь, отец! Неужели амореи сломили тебя?

Голос Варга дрожал от обиды и волнения. Молодой принц старался говорить шёпотом, чуть наклонившись к уху отца, — однако эти слова, как показалось ему, прозвучали слишком громко, словно крик, крик боли и отчаяния.

В то же мгновение Варг ощутил на себе пристальный взгляд. Вскинув голову, он увидел, чей взгляд впился в него: княгиня София Юстина, дочь князя и сенатора Тита Юстина, первого министра Аморийской империи, смотрела на нарбоннского наследника; при этом белое лицо её, как обычно, было холодно и непроницаемо. А в больших чёрных глазах, впившихся в него изучающим взглядом, Варг усмотрел выражение торжества, самоуверенности и насмешки.

Чувствуя, как загорается в глубинах души свирепая и первобытная ярость, та самая ярость воина, выше всех благ земных ценимая Донаром, — Варг поспешно отвёл глаза. Он был хорошим сыном своего отца, он понимал, когда, где и какой схватке время и место. «Она ликует, — подумалось ему, — ей кажется, она нас победила!»

Варгу даже не пришло в голову, что София Юстина ликует потому, что у неё день сегодня рождения: ей исполнилось двадцать семь лет.

Он знал, что у амореев не бывает никаких человеческих причин для ликования — по-настоящему они радуются лишь тогда, когда видят унижения своих врагов.

Как в эти мгновения.

Варг точно знал: отец услышал его последние слова. И прежняя вера в великого Круна всколыхнулась в его смятенной душе, прежняя любовь сына к отцу вытеснила страх и ярость, а в синих глазах отразилась спокойная уверенность. Он поймал внимательный взор княгини Софии и ответил ей насмешливым взглядом.

Ну, конечно! Как мог он, сын, усомниться в своём отце? Не для того Крун Свирепый явился в Миклагард, чтобы, словно презренный раб, ползать у трона императора. Нет, не для того! Крун явился, чтобы здесь, в громадном чертоге, который здешние хозяева бесстыдно нарекли Залом Божественного Величия, рассмеяться в лицо всей этой разряженной толпе кесаревичей и кесаревн, князей и княгинь, придворных, министров, сенаторов, кураторов, плебейских делегатов и прочих негодяев, пирующих на крови и поте закабалённых народов! Да, да, он рассмеётся им в лицо, он, гордый герцог, в клочья разорвёт вассальную грамоту, он скажет всё, что думает о «Божественном Величестве» и подданных императора! А сила в голосе герцога такова, что когда созывает он баронов и рыцарей на соколиную охоту, слышно бывает за герму; где этим тщедушным амореям заглушить его!

Так размышлял сам с собой молодой принц Варг, не замечая изменений, вырастающих вокруг него.

А между тем Зал Божественного Величия медленно погружался во тьму. Тускнели пирамидки, что сталактитами свисали с высокого потолка и заливали чертог ровным серебристым светом. Рассеянные лучи скользили по фрескам на стенах; все эти фрески живописали подвиги Фортуната-Основателя, его детей-эпигонов и прочих первых переселенцев. Фрески были украшены драгоценным шитьём; то здесь, то там поблёскивали жемчуг, коралл и самоцвет; игра света, в сотворении которой имперские мастера достигли высшего совершенства, придавала нарисованным картинам естественную живость, так что казалось, будто Фортунат и его спутники взаправду двигаются, разговаривают, улыбаются...

Депутация галлов располагалась в самом центре чертога. Крун со свитой пришли сюда через единственные двери, вернее, врата, покрытые золотом и ляпис-лазурью. К Залу Божественного Величия вёл длинный путь через галереи, мраморные и самоходные лестницы, пересекавшие этажи. Всюду во дворце галлов сопровождал почётный эскорт палатинов, личной гвардии императора; в сравнении с расшитыми золотом и жемчугом мундирами гвардейцев парадные весты и упелянды галлов выглядели подобно одеждам простолюдинов.

Наверняка так и было задумано, думал молодой Варг.

Когда галлов ввели в Зал, выяснилось, что высший свет уже собрался, ожидая их. Но ждали, конечно, не их, не этих северных варваров, — ждали явления главного действующего лица предстоящей церемонии, и лицом этим Крун Нарбоннский не был.

Итак, свет от пирамидок потускнел; однако недолго Залу Божественного Величия предстояло оставаться в полутьме. Впереди, примерно в двадцати шагах от депутации галлов, там, где в странном тумане едва прорисовывались очертания какого-то возвышения, возникал свет. Он разгорался из-за пелены тумана, и сам туман как будто разрастался, клубы его тянулись вверх и в стороны, неся с собой светящиеся частицы газа.

Казалось, что меняется сам воздух. Он свежел, но при этом ничуть не напоминал естественную чистоту воздуха гор и девственных лесов; в нём витали незнакомые ароматы, от них мысли обретали ясность, возникало желание радоваться жизни, свету, этому величественному залу, всем этим благородным людям в красивых одеждах — и тому, что с неизбежностью восхода солнца вскоре здесь произойдёт.

«Они задумали одурманить нас», — мелькнула мысль в голове Варга. Он огляделся — и увидел светлые, умиротворённые лица; такие лица бывают у людей, ожидающих чуда и точно знающих: оно свершится, — и так он понял, что таинственный газ, неизвестно как, неизвестно откуда проникающий в Зал, действует не только на гостей, но и на самих хозяев.

Это немного успокоило его; когда потребуется, он, как истинный воин Донара, сумеет сбросить с себя путы вражьих чар.

Тем временем свет, льющийся из тумана, распространялся по Залу. Вдруг заиграла музыка; странные звуки казались уместным дополнением к чарующим ароматам; музыка, как сказочная птица, плавно парила над высоким собранием, проникая в души, успокаивая, но и волнуя. Мягкие, быстро сменяющие друг друга мелодии слагались в единую симфонию; Варг заметил, как кое-кто слегка раскачивается в такт пленительным трелям; сам он лишь силой воли подавлял нервную дрожь.

Он посмотрел вперёд и влево, на отца. Герцог Крун казался скалой, гигантом, застывшим в камне. Варг испытал новый прилив любви к отцу. Любви — и гордости за его стойкость, отвагу, ум, изобретательность. Затем эти чувства сменились ощущением стыда и обиды — в момент, когда взгляд Варга упал на стоявшую по другую сторону от отца Кримхильду. Лицо старшей сестры светилось, а рот был открыт, как у младенца. Кримхильда дрожала всем телом, на её глазах выступали слезы, и она, не то стесняясь, не то просто от избытка чувств, всё время старалась найти своей бледной рукой могучую длань отца.

Варг отвернулся; в конце концов, сестра была всего лишь женщиной; именно на таких впечатлительных женщин и должен действовать устроенный здешними хозяевами театр. «Донар-Владыка, не оставляй отца и меня», — мысленно взмолился молодой принц.

И в тот же миг новый звук разнёсся по чертогу: едва слышимый ушами, он проник вглубь человеческого естества и заставил содрогнуться даже самых стойких. А вслед за звуком разнёсся голос.

Голос этот был загадочным: не мужской и не женский, не высокий и не низкий, ни чистый и не шипящий — словно камень, металл или воздух изрекали человеческие слова. Голос звучал сверху и снизу, со всех сторон; отражаясь от стен, он вибрировал, усиливая сам себя — и затихал, как эхо в горах. Этот неживой голос торжественно возгласил:

— Повелитель Тверди, Воды, Недр и Воздуха, Владыка Ойкумены, Отец Народов, Господин Имён, Любимец Творца и Раб Рабов Его, Хранитель Вечности, Местоблюститель Божественного Престола, Верховный Глава Священного Содружества, Воплотившийся Дракон, Царь Тысячи Царей, Князь Всех Князей, Богохранимый Фараон, Великий Понтифик, Первый Патрис, Великий Проэдр, Светоч Цивилизации, благоговейнейший, мудрейший, миролюбивый, лучезарный Творцом и Аватарами возвеличенный Император — Его Божественное Величество Виктор Фортунат, пятый своего имени Август Аморийцев!

Под звуки неживого голоса, перечислявшего титулы ныне царствующего потомка Фортуната, впереди, на возвышении, в клубах тумана возник блистающий шар. В Зале стало светло, как бывает на лугу в яркий полдень. Шар мерцал, пока звучали слова, бросая пламенные отсветы на лица присутствующих — и вдруг, в одно-единственное мгновение, эта сверкающая сфера лопнула, вернее, растеклась во все стороны, точно отринутая неким внутренним взрывом.

Принц Варг, знакомый с действием имперских разрывных бомб, инстинктивно отпрянул. Но отброшенный «взрывом» свет лишь на мгновение ослепил его. Когда к принцу вернулось зрение, он увидал впереди себя, на возвышении, гигантский трон, высеченный из монолита горного хрусталя, и человеческую фигуру на этом троне; увидав такое зрелище, молодой Варг не смог уже отвести от него взор.

Оно и впрямь завораживало! Не меньше, чем все запахи, мелодии и голоса. Человек на хрустальном троне был высок и статен. Ни золота, ни самоцветов на нём не было — одеяние его составлял широкий и длинный, до пят, плащ, надетый подобный греческому гиматию или римской тоге, но с рукавами и воротом. Укутавший властелина плащ отливал сияющей голубизной — но то был цвет не ясного неба и не чистой воды, а цвет драгоценного сапфира. Удивительным образом фигура в плаще источала свечение, она блистала, то тут, то там вспыхивали и гасли огоньки, словно не человек то был вовсе, а и впрямь сапфир.

Лицо властелина укрывала маска того же, что и одеяние, цвета. Маска изображала лик аватара Дракона, чьим земным воплощением, согласно Выбору, считался ныне царствующий император. Голову земного бога венчала конусообразная шапка с четырьмя обручами, тиара, также голубая, а на вершине тиары сверкала небольшая статуэтка аватара Дракона, и вот она была сотворена из настоящего сапфира.

В правой руке август держал главный символ своей власти. Варг знал, что сами имперцы благоговейно называют этот символ империапантом, или «Скипетром Фортуната». Империапант представлял собой цельный адамантовый жезл с головкой в форме земного шара, украшенного изображениями богов-аватаров, парой золотых крыльев, прикреплённых к шару, и венчающей его стилизованной буквой «Ф», знаком Дома Фортунатов. Последний состоял из «колонны» — I — и змеи, переплетающейся в «восьмёрку» и кусающей собственный хвост.

Левая рука властелина была воздета ладонью вверх, словно земной бог обращался к силе Небесных Богов, и казалось, будто на этой ладони тлеет лазоревый огонь...

Варг разглядел всё это в один миг, и священным трепетом наполнилась его мятежная душа. Прежде император был для него символом ненавистной Империи, её гнёта, унижений и несправедливостей. Но теперь, наблюдая императора в каких-то двадцати шагах от себя, молодой принц проникался эманациями силы, могущества, величия, которые источала эта фигура на хрустальном троне.

Мысли метались в голове Варга. Он чувствовал себя жалким лягушонком, всю жизнь копошившимся в болотной тине и вдруг очутившимся на небесах, перед престолом вселенского владыки. Он неожиданно поймал себя на мысли, что Донар-Всеотец, исконный бог его родины, даже в загробной Вальхалле не предстаёт хотя бы в малой степени равным величием земному божеству проклятых амореев.

Эту горькую мысль он не успел додумать до конца, потому что сильная рука, принадлежавшая отцу, герцогу Круну, решительно увлекла его куда-то вниз. Колени сами собой подогнулись, и Варг, наследный принц Нарбоннский, оказался в таком же положении, что и его отец, и сестра, и остальные галлы, кто пришёл в этот чертог. Затем он увидал, как отец, молитвенно прижав руки к груди, склоняется ещё ниже — и, в конце концов, достаёт головой мраморный пол чертога.

Он это увидел, и такое зрелище снова убедило принца: это не более чем сказка. Красивая — и страшная! Но всего лишь сказка. Не реальность! В реальности такого нет, потому что не может быть никогда.

Голос, уже другой, человеческий, прозвучал под сводами чертога:

— Приблизься ко мне, сын мой.

Это говорил сам Виктор V. Он называл нарбоннского герцога своим сыном: и верно, всякий истинный аватарианин — сын земного бога, а всякая истинная аватарианка — его дочь. Голос из-под маски Дракона был сильным и звучным, чуть свистящим, как бывает у стариков; но слова, как и прежде, когда вещало неживое естество, шли не из одной точки пространства, а отовсюду, со всех сторон.

В ответ на повеление императора Крун Нарбоннский выпрямил голову и, переставляя колени, двинулся к хрустальному трону.

Волна неверия, отчаяния, ужаса тут затопила сердце Варга. «Хотя бы и сказка, — стонала его душа, — но нет, нельзя, так поступать нельзя! Встань же, отец, встань, во имя Донара, встань и покажи им, кто ты есть!»

На мгновение герцог Крун, которого прежде звали «Свирепым», обернулся к нему и, встретив взгляд сына, глухо проронил:

— Так надо, сын. Так надо.

Остальное Варг прочитал в его лице: в глазах, подёрнутых мутью страданий; в полных «галльских» губах, ныне сжатых в едва заметную полоску; в испарине, выступившей на широком отцовском лбу... И Варг, наконец, понял всё. Отец не был одурманен. Отец приехал в Миклагард не для того, чтобы рассмеяться в лицо всей Империи. Поездка в Миклагард не была военной хитростью. Отец приехал в Миклагард ради этой минуты.

— Так надо, — шёпотом повторил Крун и, неловко переставляя ноги, на коленях пополз к хрустальному трону.

Варг, словно зачарованный, провожал взглядом эту всегда такую величавую, а теперь такую жалкую фигуру. Крун отдалялся от сына, приближаясь к императору, и сын уже тогда понял, что отец к нему не вернётся.

Не вернётся никогда. Он потерял отца в тронном зале чужого, враждебного бога. Навсегда потерял.

Оглушённый этой внезапной потерей, он мало что видел дальше. А Крун тем временем дополз до подножия хрустального трона и, не поднимая глаз на живое божество, — между прочим, терпеливой Софии Юстине пришлось потратить не один день, с присущим ей искусством обучая северного варвара подходящим к случаю особенностям имперского дворцового протокола, — герцог Нарбоннский поднял правую ногу, поставил её на первую ступень, затем добавил к правой ноге левую, и таким образом, переставляя колени, поднялся на шесть ступеней по лестнице хрустального трона.

— Зачем ты пришёл ко мне, сын мой? — спросил Виктор V.

Слова, неоднократно звучавшие в этом чертоге, молвил в ответ Крун:

— Пришёл, чтобы молить тебя, Божественный, о покровительстве.

— Достоин ли ты его, сын мой?

— О том ведают лишь боги.

— Ты веруешь в богов, сын мой?

— Да, Божественный, — ответил Крун и, вызывая из памяти заученные им слова и образы, перечислил имена и титулы всех двенадцати аватаров, в которых надлежит веровать честному адепту Содружества.

— Да будет так, — произнёс август. — Высокие Боги благословляют тебя на святое служение Истинной Вере, сын мой. Готов ли ты принести мне Клятву Верности?

— Готов, Божественный, — молвил Крун, и тут его голос, до этого сильный и твёрдый, дрогнул. — Я готов сделать это, Божественный.

Последняя фраза выходила за рамки протокола: аморийцы, практичный и прагматичный народ, не признавали искренности повторений. Княгиня София, внимательно следившая за церемонией, чуть нахмурила брови. Слишком многое она поставила на этот день и этого нового федерата, слишком старалась, предусматривая каждую деталь, каждое слово, каждый звук, каждый жест, чтобы теперь потерять достигнутое из-за нелепой протокольной ошибки. Быстрым взглядом она обежала Зал и, не усмотрев ничего опасного в лицах присутствующих, подумала: «Он готов — и он сделает это. Всё идёт по плану».

— Говори же, сын мой, — повелел август.

Когда родился Крун, Виктор V Фортунат уже тринадцать лет восседал на Божественном Престоле. Через несколько дней, а именно девятнадцатого октября, Владыке Ойкумены исполнится семьдесят шесть лет.

— Именем Творца-Пантократора и всех великих аватаров, клянусь служить верой и правдой Божественному Престолу в Темисии, признавая волю Повелителя и Господина моего как Священную Волю Творца-Пантократора и всех великих аватаров; клянусь повиноваться правительству Божественного Величества и служить Богохранимой Империи как верный её федерат; призываю богов в свидетели искренности моей клятвы, — сказал Крун.

«Молодец. Sic et simpliciter!»2, — подумала София Юстина и, испытывая гордость за проделанную работу, впервые позволила себе улыбнуться.

В тот же момент, впрочем, она укорила себя за слабость, потому что князь и сенатор Корнелий Марцеллин, её дядя по матери, удивительным образом умудрявшийся смотреть и на Круна, и на свою племянницу, шепнул ей на ухо, с неподражаемым своим сарказмом:

— Plaudite, amici, finita est comoedia: consummatum est!3

— Vade retro, Satanas!4 — в тон ему ответила София.

Князь Корнелий усмехнулся уголками губ и со словами: «О, святая простота!» исполнил пожелание племянницы. Она же, памятуя о том, что единственным желанием дяди было, разумеется, испортить ей праздник, решительно выкинула его недвусмысленные намёки из головы и сосредоточилась на последнем акте срежиссированного ею спектакля. «В конце концов, — ещё подумала она, — дядя всего лишь завидует мне!»

Клятва Верности прозвучала; Божественный император воздел империапант и простёр его к голове нарбоннского владетеля. Стилизованная буква «Ф», эмблема Дома Фортунатов, коснулась густых волос Круна. И тут случилось удивительное: словно облако сверкающих лазоревых искр отделилось от священного Скипетра Фортуната, это облако окутало герцога — и на глазах у всех присутствующих растворилось в нём!

— Ты посвящён, сын мой, — звучным голосом изрёк август Виктор V. — Боги приняли твою Клятву Верности.

Грянула торжественная мелодия. Невидимые музыканты исполняли гимн Аморийской империи, невидимые песнопевцы возносили хвалу Творцу, создателю всего Сущего, и его посланцам-аватарам, избравшим народ Фортуната среди прочих племён Ойкумены. Гимн славил Богохранимую Империю, славил Божественного императора, славил всякого, кто с открытой душой и чистым сердцем избирает путь Истинной Веры. Заканчивался гимн словами: «Да пребудет Вечность в Изменчивом Мире!», ставшими государственным девизом Аморийской империи.

Присутствующие слушали гимн стоя; следуя протоколу, поднялись и галлы — только герцог Крун остался стоять на коленях у трона Божественного императора. Когда же стихла музыка и умолкли песнопения, Виктор V сказал:

— Императорским эдиктом ты, сын мой, утверждаешься в качестве архонта, герцога нарбоннских галлов, и с сего дня получаешь все права, причитающиеся архонту, в том числе право самостоятельного, в пределах нашего закона, управления вверенной тебе землёй, и право именоваться «Его Светлостью» с написанием указанного обращения прежде твоего титула и имени.

Слова августа означали, что отныне герцог Нарбоннский в аморийской иерархии становится вровень с наместниками имперских провинций и такими важными федератами, как германский король или великий негус Батуту, то есть выше императорских экзархов и удельных князей, но ниже членов Дома Фортунатов и Высокой Консистории.

Виктор V продолжал:

— А теперь, сын мой, встань с колен и прими от нас знаки твоей власти как нашего федерата.

— Повинуюсь, Божественный, — ответил Крун.

Не поднимаясь с колен, он спустился к подножию тронной лестницы, затем поднялся на ноги. В этот момент к нему приблизился князь и сенатор Тит Юстин, чати, то есть «великий управитель», или, по-новому, первый министр Империи, носящий высший цивильный чин консула. Главу правительства сопровождали трое слуг, каждый из них удерживал на вытянутых руках по золотому подносу. Первый министр поклонился августу, но не так, как кланялся Крун, а всего лишь приложив правую руку к груди и склонив голову. Подойдя к Круну, Тит Юстин приветствовал его лёгким кивком головы — Круну пришлось поклониться основательнее — и объявил:

— Первым символом власти федерата с давних времён являются багряные сапоги. Наденьте же их, ваша светлость, дабы утвердить власть Божественного императора там, где будут ступать эти сапоги.

Первый министр сделал знак слуге, державшем на подносе сапоги. Тот со сноровкой принялся за дело. Не прошло и трёх минут, как герцог Крун был обут в багряные сапоги. Исполнив свою работу, слуга подхватил сапоги, в которых Крун явился сюда, и встал за спиной первого министра.

— Вторым символом власти федерата служит пурпурная тога, — сказал далее Тит Юстин. — Облачённый в неё, вы, ваша светлость, будете править подданными Божественного императора в Нарбоннской Галлии.

Другой слуга, не менее сноровистый и, наверное, более искусный, чем первый, облёк герцога Круна в пурпурную тогу, обвязав её прямо поверх бархатного упелянда.

— Наконец, — возгласил Тит Юстин, — вы, ваша светлость, получаете от Божественного императора вот этот жезл из слоновой кости с вырезанным на нем вашим именем; чистейший белый цвет этого жезла, цвет всемогущего Творца, символизирует правосудие и справедливость верховной власти Божественного императора во вверенной вам провинции.

С этими словами первый министр взял жезл из слоновой кости с третьего подноса и сам протянул его нарбоннскому герцогу. Крун принял жезл. Далее они, — новый федерат Империи в изящных багряных сапогах поверх традиционных галльских широких штанов, роскошной пурпурной тоге поверх коричневого упелянда, с миниатюрным жезлом из слоновой кости в сильных мозолистых пальцах, и первый министр Империи в переливающемся, подобно перламутру, белом калазирисе с белым клафтом, с бриллиантовой двенадцатилучевой звездой на шее, символом консульского достоинства, — вместе, но по-разному, поклонились хрустальному трону.

Голова в маске Дракона царственно кивнула им, показывая, что земной бог доволен.

— Да здравствует и да живёт вечно Виктор Пятый Фортунат, избранный богами Август Аморийцев, — разнёсся по чертогу подзабытый уже неживой голос, и эхом ему все присутствующие, преклонив головы, повторили эти слова сокращённого императорского титула.

— Да здравствует и да живёт вечно...

— Будь ты проклят... — прошептал молодой Варг, не сводя глаз с незнакомого ему человека в багряных сапогах, пурпурной тоге и с жезлом из слоновой кости.

А потом император и его хрустальный трон исчезли в один миг, как будто не было их вовсе. Там, где они только что стояли, клубился густой лазоревый туман.

Сенатор Корнелий Марцеллин снова оказался подле княгини Софии Юстины и шепнул ей на ухо, на этот раз не по-латыни, а на патрисианском сиа, особом языке нобилей, изобретённом дочерью Фортуната Гермионой:

— Вы это видели, дражайшая племянница?

— Видела — что?

Князь Корнелий едва заметно стрельнул глазами в сторону Варга. София проследила его взгляд и заметила:

— Вы могли бы выразиться яснее, дорогой дядя.

— Куда уж яснее, Софи, — с печалью в голосе отозвался сенатор. — Я хочу сказать, вслед за Горацием Флакком: «Берегись его, римлянин!».

Она не ответила дяде; то, о чем он её предупреждал, София Юстина видела и понимала сама. Внимательный взгляд чёрных глаз покинул молодого Варга и переместился на его старшую сестру принцессу Кримхильду.

Глава вторая, в которой недавние противники Империи выбирают себе небесных покровителей и пытаются понять, что творят

148-й Год Химеры (1785), 13 октября, Темисия, Пантеон

Следующий после принесения Круном Нарбоннским вассальной клятвы день знаменовался для вновь обретённых почитателей Учения Аватаров событием, которое аморийцы привыкли называть «вторым рождением человека»: в этот день герцог Крун и его спутники совершили Выбор.

Церемония определения бога-аватара, который будет покровительствовать истинно верующему аватарианину в течение его жизни, прошла, как и положено, в Пантеоне — общем для всех двенадцати божественных посланцев Творца святилище.

Круна поставили перед своеобразным «Колесом Фортуны». Оно было поделено на двенадцать секторов; каждый сектор отмечался абрисом одного из богов-аватаров. Иерей, жрец Священного Содружества, облачённый в синюю ризу и светло-зелёную головную повязку, инфулу, — такое одеяние свидетельствовало, что этот иерей является столичным викарием Ордена Химеры, — этот иерей провозгласил начало Выбора для Круна и раскрутил колесо. Оно крутилось долго, словно Младшим Богам требовалось время, чтобы договориться меж собой, кому из них принять под покровительство недавнего врага, а ныне честного неофита аватарианского Содружества. Наконец, «Колесо Фортуны» остановилось, и герцог Крун увидел прямо перед собой стилизованную фигуру конечеловека.

— Выбор совершён, — монотонным голосом сообщил иерей. — Твой небесный покровитель — аватар Кентавр. Твой характер — Гармония: между силой и душой. Твоя сущность — Становление. Твой месяц — февраль. Твоя планета — Селена. Твой цвет — серебристый. Твой элемент — серебро. Твои качества — двойственность, сила, страсть, тщеславие, вспыльчивость, апломб, упорство. Профессии, к которым ты наиболее расположен, — врач, целитель, атлет...

С удивлением Крун Нарбоннский слушал речь иерея; на самом деле тот лишь перечислял явления и свойства, которым, по канонам Учения, покровительствует выпавший Круну бог-аватар.

— Стало быть, я теперь Кентавр, — задумчиво проговорил герцог.

— Воистину, так, — кивнул иерей. — Возрадуйся, неофит: тебе выпал знак благой и благородный, сулящий много испытаний в жизни, но и великое счастье под конец её!

Крун медленно кивнул, затем уступил место дочери.

Принцессе Кримхильде выпал аватар Химера.

— Твоя сущность — Мираж, — сказа ей иерей. — Твой месяц — октябрь. Твоя планета — Уран. Твой цвет — зелёный. Твой элемент — кислород. Твои качества — опасность, заблуждение, слабость, хитрость, вероломство, осторожность, злопамятность, беспринципность, вкрадчивость. Профессии, к которым ты наиболее расположена, — повар, портной, ювелир...

— Подходяще для моей сестрицы, — шепнул принц Варг своему наперснику Ромуальду.

Молодой принц был бледен и молчалив. Эта церемония, равно как и всякий ритуал амореев, вызывала у него глубокое отвращение. Чем больше рассуждали гостеприимные хозяева о судьбоносном значении Выбора для человека, тем сильнее это отвращение перерастало в ненависть. «Я не позволю какому-то колёсику с рисунками чудовищ решать за меня мою судьбу», — думал Варг. Для себя самого он заранее определил, что результат этого шутовского обряда не будет иметь для него никакого значения. «Отец дал клятву императору, — размышлял юноша. — Я же никакой клятвы амореям не давал!»

После сестры пришёл его черед совершать Выбор. Внешне спокойный, но с плотно сжатыми губами, Варг встал у «Колеса Фортуны». Викарий Ордена Химеры с сомнением посмотрел на него — и запустил колесо.

Когда оно остановилось, молодой принц узрел перед собой чудовище омерзительное и непонятное. Не то дракон, не то орёл, не то петух; а может быть, летучая мышь-вампир; тварь со злобными веждами, крючковатым клювом и цепкими когтями; а на хвосте — «мёртвая петля» и нечто, похожее на наконечник боевого копья.

Иерей замешкался, прежде чем произнести:

— Выбор совершён. Твой небесный покровитель — аватар Симплициссимус. Твой характер — Зло. Твоя сущность — Смерть. Твой месяц — декабрь. Твоя звезда — Немезида. Твой цвет — чёрный. Твой элемент — сера. Твои качества — воинственность, зависть, суеверие, безрассудство, жестокость. Профессии, к которым ты наиболее расположен, — воин, охотник...

Молодой Варг с упоением вслушивался в дребезжащий голос иерея. Неожиданно для самого себя принц вдруг ощутил значение и логику Выбора. Это открытие не огорчило, а, наоборот, восхитило его! «Да, всё верно, так оно и есть, — думал он, слушая имперского жреца, — выпавшее мне чудовище на самом деле покровительствует воинам и охотникам. Вот почему амореи так боятся этого знака, когда он выпадает их недавним врагам! И правильно боятся, клянусь молотом Донара! С помощью этого дракона-петуха, либо вопреки ему, я стану воином и охотником — охотником на амореев! Я стану мстителем за своего отца, которого они сломили!..»

С такими мыслями он покинул место у «Колеса Фортуны» и встал подле Круна. Следом за Варгом ритуал Выбора прошли рыцарь Ромуальд и другие прибывшие вместе с герцогом галлы. Ромуальду выпал аватар Сфинкс, покровительствующий мыслителям и летописцам, и Варг шепнул на ухо своему наперснику:

— Ты опишешь предстоящие битвы, мой друг Сфинкс.

С обидой в голосе отозвался Ромуальд:

— Но я рыцарь, а не книжник!

Варг многозначительно посмотрел на друга и с усмешкой заметил:

— Мало быть рыцарем — нужно уметь побеждать.

Однако больше на эту тему принц говорить не стал.

* * *

148-й Год Химеры (1785), 13 октября, Темисия, берег Квиринальского озера

Гостеприимные хозяева поселили Круна, его детей и свиту в прекрасном античном павильоне на берегу Квиринальского озера. Официально павильон считался частью гостиничного комплекса «Филемон и Бавкида», самого большого и дорогого не только в аморийской столице, но, пожалуй, во всей Ойкумене. В действительности же этот так называемый «консульский павильон» представлял собой отдельную виллу с собственным садом, парком и даже небольшой гаванью, где к услугам гостей была стройная скедия.

Поздним вечером, когда солнечный Гелиос уже отправился в страну снов, а обязанность дарить свет имперской столице приняли у него ночные аэростаты, покрытые, точно рыбы, сверкающей серебристой чешуёй, — в это самое время, в пору буйства светской жизни, всевозможных празднеств и развлечений, принц Варг и рыцарь Ромуальд вдвоём стояли на берегу Квиринальского озера и глухо, точно заговорщики, обсуждали события последних дней.

Накал чувств молодых людей оказался столь велик, что им изменила присущая северным варварам осторожность; они не услышали тяжёлые шаги по мраморной лестнице, ведущей к озеру, и не увидели грузную фигуру, шествующую к ним.

— Так, так, — прозвучал за их спинами суровый бас герцога.

Ромуальд вздрогнул, обернулся и пробормотал приветствие своему господину. Варг остался стоять спиной к отцу, лицом к озеру.

— Вы болтаете слишком громко, — отметил Крун.

Варг усмехнулся.

— Ты полагаешь, отец, у этой земли и у этой воды есть уши?

Герцог нахмурился и лёгким взмахом руки приказал Ромуальду возвращаться в дом. Молодой рыцарь бросил сочувственный взгляд на друга, а затем ушёл. Крун и Варг остались одни.

— Мне нужно поговорить с тобой, сын.

Принц в молчании скрестил руки на груди, по-прежнему избегая глядеть на отца. Тогда Крун схватил его обеими руками и силой развернул лицом к себе.

— Когда я с тобой желаю разговаривать, тебе надлежит смотреть мне в глаза!

Молниеносным движением Варг стряхнул с себя руки Круна. Но взгляд отводить не стал.

— Я слушаю тебя, государь мой герцог.

— Я всё ещё твой отец, — напомнил Крун, уязвлённый подобным обращением.

— Ты подарил мне жизнь, — уточнил Варг. — Ты воспитал меня. Ты дал мне силу и волю. Ты сделал меня воином Донара...

— Молчать! Мальчишка несмышлёный, ты, я погляжу, уже числишь меня изменщиком! Меня, твоего отца! А теперь послушай, что я тебе скажу...

— Не надо! Я знаю всё, что ты мне скажешь. Ты уже говорил. Не утруждай...

Хлёсткая пощёчина, которая больше напоминала бойцовский удар, положила конец холодной речи Варга. Ещё немного, и молодой принц упал бы в воду. Варг сжал кулаки, но сдержался: это всё-таки был отец.

— Мальчишка, щенок, — с яростью отчаяния повторил герцог, — я полагал, что ты умнее! А ты — слепец! Как есть, слепец! Разве ты не видишь всего этого?

Крун Свирепый широко раскинул руки, стараясь охватить ими всё пространство чужого горизонта.

Он показывал сыну небо: высоко в небе, не боясь ни дождя, ни ветра, парили и отражались в спокойной глади Квиринальского озера воздушные шары, освещавшие землю мягким серебристым светом; на востоке, почти у самого горизонта, куда-то бесшумно уплывала гигантская аэросфера, она уже была так далеко, что даже Варг с его ястребиным зрением видел лишь сигнальные огни гондолы; другая аэросфера, ещё больше, для галлов подобная сказочному дракону, наоборот, приближалась, собираясь идти на посадку в Эсквилинском аэропорту.

Ещё показывал герцог сыну статую Двенадцатиликого Бога, Фортуната-Основателя, — высеченная из монолита горного хрусталя, она венчала циклопическую шестиступенчатую пирамиду Палатинского дворца и казалась такой же далёкой, как и удаляющийся от города воздушный корабль. Статуя Двенадцатиликого Бога смотрелась снизу факелом волшебной свечи, её окружал плотный ореол светящегося воздуха, и галлы знали, со слов общительных хозяев, что хрусталь, из которого она сотворена, не простой, а из Хрустальной Горы, той самой, над которой сияет чудотворная звезда Эфира, и что, соответственно, эта статуя — не просто украшение столицы, нет, это мощный передатчик (София Юстина сказала: ретранслятор) священной энергии, питающей могущество Богохранимой империи.

Конечно, имел герцог в виду и главное чудо Темисии — Сапфировый дворец, официальную резиденцию Дома Фортунатов, он стоял на острове Сафайрос примерно в герме к югу от Палатиума. Отсюда, правда, не видно его — громады Пантеона и Палатиума заслоняют Сапфировый дворец — однако сияние сотен тысяч и миллионов самоцветов заметно из любого места столицы, так что кажется, что где-то там, на юге, всеми цветами радуги пылает феерический костёр.

Герцог показывал сыну и серую гору Пантеона; как раз в этот момент его башенные часы били полночь. Пантеон считался самым большим рукотворным сооружением Ойкумены; сотни тысяч человек возводили его более полувека, а было это семь столетий тому назад, когда имперская столица переезжала из Элиссы, бывшей когда-то Карфагеном, сюда, в Темисию. Но более всего в Пантеоне галлов поражали не его размеры, а то, что, оказывается, ежедневно там «проживают» более восьмидесяти тысяч человек, — иереев, монахов, чиновников, слуг, охранников, — а во время торжественных церемоний численность «населения» Пантеона возрастает в два-три раза; сами аморийцы называют столичный Пантеон «городом во дворце».

На фоне рукотворной горы Пантеона двенадцатигранник Большого Квиринальского дворца, где заседало имперское правительство, казался маленьким, изящным и уютным. Это было самое близкое к павильону галлов государственное здание; при желании можно было заметить, как, точно муравьи, ползут экипажи и мобили по воздушному виадуку, соединяющему Малый Квиринал, дворец первого министра, с Сенатской площадью, — это, видимо, князь Тит Юстин даёт бал для высшей знати в честь дня рождения дочери, своей любимой и единственной «наследной принцессы».

Так что много чудес мог показать герцог Крун единственным широким движением раскинутых рук: все и не опишешь! Не только зримые чудеса, но и прежде неведомые варварам звуки наполняли обычную ночь космополиса. Вот привычный их слуху цокот конских копыт сменяется едва слышным жужжанием мотора мобиля. Вот раздаётся длинный низкий гудок — это, наверное, в Пирейском порту пришвартовался тяжёлый контейнеровоз из южных провинций. Вот где-то на севере простучали колёса по рельсам — это дромос, поезд Трансаморийского Рельсового Пути, отправился в египетский Ракот5 или в ливийский Нефтис, а может быть, ещё дальше на запад, в Оркус, «город рабов», или в Киферополь, «столицу магнатов». А вот слышится и быстро нарастает глухой рокочущий звук — это, скорее всего, шумят могучие пропеллеры экраноплана, прибывшего в Темисию по каналу Эридан с побережья Внутреннего моря...

— Ты это не видишь? Ты это не слышишь? — с болью в голосе вопросил сына герцог Крун. — И ты предлагаешь мне бросить вызов могуществу здешних богов? Тогда ты глупец, мой сын, мой наследник; я называю глупцом всякого, кто жаждет ринуться с мечом на солнце!

— Прежде ты так не говорил, отец, — приглушённо отозвался Варг. — Что нам до здешних чудес? Мне моя родина милее этой злобной сказки! Нет, не променяю я наши горы, наши сады и пастбища, наши леса, где дичь живёт от сотворения мира, на все их сверкающие и грохочущие игрушки! Дома я рассветом сажусь на коня и, прежде чем затрубит рог к завтраку, успеваю проскакать с десяток герм, подстрелить перепелов и фазанов; захочу — в речке искупаюсь, захочу — набью морду медведю, захочу — с нашими рыцарями подерусь на мечах иль на кулаках. А тут что за жизнь? — Варг вскинул голову и с ненавистью посмотрел на сияющую в ночи статую Двенадцатиликого Бога. — Тут даже, чтоб из города выехать, надобно испрашивать разрешение властей! Тут только чванливым патрисам да богатым магнатам жизнь, да и тем я, по правде сказать, не завидую! Они изнеженные хлюпики — разве не помнишь ты, отец, как два года назад в Массильской битве я в одиночку одолел двоих имперских легионеров?

Крун покачал головой и похлопал сына по плечу.

— Я это помню, Варг. По-моему, я тогда тоже с пяток легионеров к их аватарам отправил, правда, не всех сразу, а по очереди, — он рассмеялся.

Почувствовав, как ему показалось, перемену в настроении отца, принц оживился.

— Ну, так в чем же дело, отец? Мы сильнее их, сильнее и телом, и духом! Мы побеждали их! И мы ведь многого от них не хотели! Вспомни, что ты говорил имперским послам всякий раз, когда они склоняли тебя принять их веру. Ты говорил: «Уйдите прочь с моей земли и не мешайте моему народу жить свободно». Я гордился тобою, отец, когда ты это говорил!

Герцог посуровел; воспоминания, которыми сын рассчитывал пробудить в отце былую доблесть, возымели обратный эффект.

— У тебя хорошая память, Варг, — тихо произнёс герцог. — А что ещё ты помнишь? Помнишь ли ты наши города, сожжённые их огнемётами и эфирными пушками? Помнишь ли ты наши поля, вытоптанные конями и сапогами легионеров? Помнишь ли ты моих друзей, твоих наставников, павших в битвах с амореями? Помнишь ли ты других, захваченных в плен, — где-то они теперь?

— Так надо мстить! — вскричал молодой принц, нимало не думая в это мгновение, что его могут услышать те, в ком он по-прежнему видел врагов. — Надо мстить проклятым амореям!

— Я и мстил, — скорбно молвил герцог. — Сколько себя помню, только и делал, что мстил. Пока не понял, что мщу я самому себе. И тебе, сын!

После этих слов наступила тишина. Отец и сын молчали. Башенные часы Пантеона пробили половину первого ночи.

— Это не могло продолжаться вечно, — снова заговорил Крун. — Ты прикинь, сын, почему амореи так живут. Не только потому, что у них есть эфир, а у нас, у варваров, эфира нет. Амореи умеют выстраивать жизнь! Признай это, иначе ты не постигнешь истинную причину их господства. Вот так и я: всю жизнь бился с амореями и никогда не понимал их... Ты погляди на этот город: здесь никогда — ты слышишь, никогда! — не случалось войны. У амореев есть армия, ты это знаешь, но в армии у них только каждый сотый подданный императора! Всего лишь каждый сотый! Легионеры — профессиональные воины, но все остальные — не воины. Они живут, не думая о том, что завтра придётся с оружием защищать свой дом. Они знают, что пока стоит мир, им угрожает лишь немилость земных властей и суд небесных аватаров. Вот почему они трудятся для себя и для императора! А теперь ещё вспомни, сын. Вспомни, сколько народу жило в Нарбоннии до того, как я стал герцогом.

— Да, я помню, ты мне говорил. Миллион семьсот тысяч...

— Точно, сын! — едва сдерживая слезы, проговорил Крун. — А нынче нарбоннцев почти в два раза меньше! Скажи мне, если ты такой умный, сколько ещё, по-твоему, я должен мстить Империи? До каких пор? Покуда нарбоннцы не исчезнут вовсе — или покуда в эргастулах Оркуса их не станет больше, чем в самой Нарбоннии?!

Варг до крови закусил губу. Ему нечего было на это ответить.

— Я не хочу, чтобы после моей смерти ты стал герцогом Нарбоннской пустоши, — с достоинством заявил Крун. — Вот почему я сделал то, что сделал. И я ничуть не жалею, что поклонился императору...

— Проклятье! Должен быть какой-то другой путь, отец!

— Его нет, сын! Нет его, другого пути, пойми ты это! Одно из двух: смерть или жизнь...

— ...на коленях, — закончил за отца Варг.

Герцог схватил сына за плечи и встряхнул, заставляя смотреть себе в глаза.

— Если бы я отвечал только за себя, клянусь молотом Донара, сын, я бы скорее выбрал смерть, чем жизнь на коленях!

Облик Круна, когда он произносил эти слова, тон его, да и сама клятва «молотом Донара», удивительная в этих обстоятельствах, поразили могучего принца. Он обмяк в руках отца и отвёл взор.

— Но я не только за себя отвечаю, — продолжал Крун. — Я вождь моего народа! А ты — мой наследник! И ты пойдёшь по моим стопам!

— Никогда, — прошептал Варг, — никогда не буду ползать я, как ты, на коленях у трона императора! Никогда не покорюсь Виктору Фортунату! И никому из Фортунатов я не покорюсь, кто придёт Виктору на смену!

— Мальчишка... — с каким-то прощальным, старческим сочувствием вымолвил Крун — и оттолкнул сына.

Вновь воцарилась тишина. Отец и сын стояли рядом, далёкие друг от друга. Наконец, Крун сказал:

— Это ничего. В твои годы я тоже так говорил. Не мне на тебя яриться. Вот только содеянного не вернёшь и потерянных лет не возвратишь...

Варг молчал, и Крун мог лишь догадываться, какие мысли владеют его сыном.

— Мы ещё должны быть благодарны амореям, — с горькой усмешкой заметил герцог. — Пойми ты, наконец: это их, амореев, мир, боги дали им власть распоряжаться Ойкуменой по своему хотению; после всего, что я против них содеял, они имели право раздавить меня. А они, как видишь, даже власть мне сохранили; налоги, которые я буду платить императору, меньше, чем платят наши соседи, аквитанский и лугдунский герцоги! И у нас в Нарбоннии будет мир...

— Какие великодушные амореи! Милостиво позволили тебе топтать нашу землю своими сапогами, — Варг невольно бросил взгляд вниз, точно желая убедиться, по-прежнему ли на ногах отца дарованные императором багряные сапоги.

Крун занёс кулак, чтобы ударить сына, — но сдержался.

— Мальчишка, — опять промолвил он. — Ничего я больше в жизни не хочу, кроме одного: увидеть, как ты поумнеешь! А покуда я герцог, будет по-моему!

«Покуда ты герцог, — подумалось Варгу, — да и то, навряд ли!»

Пробил час ночи.

— Ну, довольно разговоров, — заявил Крун. — Ты будешь делать то, что я тебе велю. Считаешь себя доблестным мужем — так умей владеть собой! А то глядеть противно: все чувства на лице написаны, точно у молодки на выданье! Здесь ты больше ничего не докажешь, так что, коли жить охота, — заткнись, смирись и слушай тех, кто сильнее тебя и умнее!

Молодой принц покраснел. «Отец прав. Нужно держать себя в руках. Тут, в логове амореев, неподходящее место затевать драку. Пусть враг думает, что смирил меня».

— Ступай в дом, — велел Крун, — и ложись спать. Завтра в десять приедет кесаревич Эмилий Даласин, внук самого августа. Он покажет нам город. Чтобы ты знал: это большая честь, когда один из Фортунатов самолично общается с нами, с варварами! Так что гляди у меня! Выкинешь что-нибудь — сам выпорю, не посмотрю на твой рост!

— Не беспокойся, отец, — с кривой усмешкой, не предвещавшей ничего хорошего, ответил Варг. — Внуку Божественного Виктора не придётся на меня обижаться!

Принц с подчёркнутой вежливостью, как бы вытекающей из его последних слов, поклонился отцу и зашагал к павильону.

А отец проводил его страдальческим взглядом, тщетно стараясь сдержать слезы, — и, когда фигура сына исчезла за деревьями, разрыдался.

Воздев голову к вершине Палатиума, герцог Крун мысленно обратился к Двенадцатиликому Богу, Фортунату-Основателю:

«О, если ты на самом деле столь велик, мудр и справедлив, как о тебе толкуют амореи, помоги мне исправить то, что я сам сотворил, в безумной своей гордыне. Верни мне моего сына!»

Глава третья, где непорочная душа оказывается в объятиях искусного обольщения

148-й Год Химеры (1785), 14 октября, Темисия и её окрестности

Как и говорил герцог, в момент, когда башенные часы Пантеона пробили десять, к павильону на берегу Квиринальского озера подкатила большая карета, запряжённая тройкой белых гераклейских скакунов. На дверцах кареты красовалась выложенная платиной и серебром буква «Ф» с двойной короной, которая символизировала кесарское достоинство. Рядом сверкал грозный герб Дома Фортунатов, являвшийся одновременно и государственным гербом всей аморийской державы: распростёрший крылья римский орёл на земном шаре.

Крун, и прежде наслышанный о сверхъестественной пунктуальности имперской аристократии, лично встречал великородного гостя; принц Варг стоял рядом с отцом. Облачены были герцог и его наследник в модные бордовые накидки без пояса, богато украшенные мехом, поверх коротких бархатных курток с разрезами на рукавах.

Золотая дверца отворилась, и на плиты мощёного мрамором двора легко спрыгнул высокий, ладно сложенный мужчина средних лет. Калазирис чистейшего белого цвета, расписанный жемчужными нитями, идеально сидел на нём; белые колготы чуть выше колен были заправлены в узкие сапоги с перламутром. На голове мужчины лежал лилейный клафт; его украшала золотая кокарда в виде изготовившегося к прыжку кентавра.

Сияя доброжелательной улыбкой белоснежных зубов, мужчина быстрым, уверенным шагом подошёл к герцогу, протянул ему руку и изрёк слова древнего римского приветствия:

— Если ты здоров, то и я здоров, мой друг!

Изумлённый таким открытым обращением со стороны этой великоважной особы, Крун на мгновение замешкался, затем всё же пожал протянутую руку и поклонился:

— Рад приветствовать Ваше Высочество от себя и сына.

Кесаревич Эмилий Даласин перевёл взгляд на Варга и протянул ему руку.

Принц же, с брезгливой неприязнью ожидавший явления какого-нибудь хлипкого верзилы либо, напротив, оплывшего жиром коротышки, с ног до головы увешанного драгоценными безделушками, был удивлён истинным обликом императорского внука ещё сильнее, чем сам герцог Крун. С первых мгновений Варг ощутил слабую, но достаточно ясную симпатию к этому человеку. Движимый ею, он пожал протянутую руку кесаревича Эмилия. Рукопожатие оказалось по-настоящему мужским, ничуть не церемонным; казалось, отпрыск Фортунатов с самого начала задался целью сокрушить барьер, отделяющий членов священной императорской династии от прочих смертных.

— Для нас большая честь, Ваше Высочество... — начал было Крун, но кесаревич с добродушной улыбкой остановил его:

— Ради Творца и всех великих аватаров, герцог! Я ехал к вам в надежде, что хоть вы-то, варвары Европы, не станете общаться со мной языком скучного имперского официоза!

Он ещё что-то говорил насчёт дружбы и неформального характера своего визита, но принц Варг его уже не слушал: слабая симпатия, едва родившись, тут же испустила дух. «Для этих господ Ойкумены мы всегда будем варварами, людьми третьего сорта, вернее даже, недочеловеками, — с тоской и злостью думал принц. — Он разговаривает с нами точно чадолюбивая нянька с неразумной детворой».

Тем временем кесаревич Эмилий пригласил Круна и Варга занять отведённые им места в карете, и вскоре обещанная галлам экскурсия по имперской столице началась.

А часом прежде к павильону на берегу Квиринальского озера неожиданно подкатила другая карета, отделанная красным бархатом и украшенная гранатами, гиацинтами и кораллами. На дверцах сияла рубиновой вязью латинская геральдическая буква «J» с одинарной короной, знак великокняжеского дома Юстинов. Из кареты, одетая в подчёркнуто скромное тёмно-каштановое платье до щиколоток, вышла София Юстина. С разрешения герцога она пригласила дочь Круна, принцессу Кримхильду, совершить «женскую экскурсию» по Темисии, и сама обещалась быть у принцессы провожатой. Крун, недолго думая, согласился: он был достаточно умён для того, чтобы оценить степень дружеского участия дочери первого министра в его делах.

Если бы в то утро нарбоннский герцог знал, — или хотя бы догадывался, — к каким последствиям приведёт эта как будто невинная «женская экскурсия», он бы, наверное, счёл за благо немедленно отослать свою дочь домой, в Нарбонну, а то и бежать отсюда вместе с ней.

* * *

— А теперь посмотрите налево, дорогая: мы проезжаем Императорский Университет, я закончила его десять лет тому назад.

Княгиня София высунулась из окошка кареты и помахала рукой студентам, спешащим по Княжеской улице к комплексу приземистых зданий с ионической колоннадой. Студенты, узнав Софию, заулыбались, прокричали ей приветствия и помахали в ответ.

Принцесса Кримхильда наблюдала эту сцену с тихой завистью. Ей очень нравились все эти люди, амореи. Они ей сразу понравились, как только она их увидела: этих и других, прежде. Они были веселы, вежливы, не в пример её соотечественникам, приятны в обращении, с ними было бы легко водить знакомство — если бы не пугающая разница обычаев; она, эта разница обычаев, могла проявиться в самый неподходящий момент, заставляла краснеть и, стыдливо опустив глаза, признаваться в собственной ущербности.

Экскурсия только началась, а принцесса, напряжённая, как струна, приунывшим взором смотрела в окно. Её облачение составляли длинная рубаха-платье цвета предсумеречного неба, с широкими рукавами, и шерстяной плащ, вышитый изображениями солнечного диска с расходящимися от него лучами; плащ был накинут на голову, а белый платок-барбетт, туго обвязанный вокруг шеи, закрывал не только шею, но и подбородок.

Проехав проспект Астреи, карета углубилась в Княжеский квартал. Здесь, в самом центре Старого Города, стояли дворцы высшей знати, древнейших патрисианских родов, берущих начало от детей самого Фортуната-Основателя. Вскоре показалась обширная усадьба, окружённая витой чугунной оградой; в глубине усадьбы возвышался пятиэтажный беломраморный дворец античного типа с пропилеями и широкой лестницей на второй этаж. Венчала дворец изящная беседка-талос с правильным, в форме полусферы, куполом.

Карета ненадолго задержалась перед воротами с геральдической буквой «J», а также с совой, фамильным гербом дома Юстинов, затем ворота отворились, пропускаю карету во двор. Карета сделала круг мимо золотой статуи величественного мужа, поднимавшейся посреди фонтана в центре обширного двора. Муж, облачённый в римскую консульскую тогу, стоял в горделивой позе, скрестив руки на груди, и опирался правой ногой на склонённую голову какого-то бородача в рабском торквесе. Голову мужа венчал шлем в форме орла с распростёртыми крыльями. Золотая статуя, омываемая тонкими струями воды, произвела на принцессу Кримхильду настолько сильное впечатление, что она решилась спросить Софию, кто этот человек.

— Мой далёкий предок Юст, младший, но любимый сын Великого Фортуната, основатель нашей княжеской династии, — с гордостью ответила София. — Юст стал консулом-правителем ещё при жизни отца и много сделал для упрочения новой Империи.

Кримхильда поняла, что имеет в виду любезная хозяйка, и не стала спрашивать, кто тот бородач, чью голову попирает нога любимого сына Фортуната, — тем более, этот бородач подозрительно смахивал на её отца, герцога Круна.

У пропилей карета остановилась.

— Дорогая принцесса, — сказала гостье София Юстина, — я имею честь пригласить вас в фамильный дворец моего рода. Обещаю, вас ждёт приятный сюрприз! Я знаю, вы обожаете сюрпризы!

И хотя принцесса Кримхильда ни разу не заикалась в присутствии княгини Софии о своей склонности к приятным сюрпризам, удар попал в точку: в печальных глазах принцессы промелькнула искра любопытства.

«То ли ещё будет!», — мысленно усмехнулась София — и повела гостью во дворец.

Всюду, где они проходили, было полным-полно челяди. Кримхильда слышала перешёптывания: «Молодая госпожа приехала...», волной катившиеся впереди них. Слуги кланялись, какие-то люди в свободных и богатых одеждах подбегали к Софии, та на ходу раздавала им указания. Одному из них она быстро бросила:

— Приготовьте мой мобиль и подайте его к главному входу.

София и Кримхильда закончили переход по дворцу в обширной палате, заставленной какими-то приспособлениями, шкафами и ларчиками и более всего напоминавшими театральную гримёрную. Из-за ширмы вдруг выскочил полный человечек с лоснящимся лбом и крючковатым носом, поклонился молодой княгине и застыл, ожидая распоряжений. София подозвала человечка к себе и прошептала ему на ухо несколько слов на незнакомом Кримхильде языке. Человечек с интересом взглянул на принцессу, которую сперва как будто не заметил, затем по губам его пробежала улыбка, заставившая Кримхильду покраснеть.

— Будет исполнено, моя госпожа, — сказал человечек по-аморийски.

— Дорогая, — сказала София Юстина, — познакомьтесь с мастером Давидом, моим цирюльником.

— Очень рада, — прошептала Кримхильда, опустив глаза.

— И я очень рад, моя красавица, — благодушно заявил человечек.

София рассмеялась.

— Вы не стесняйтесь моего Давида, дорогая. Он по рождению стоит намного ниже вас. Он иудей, родился девятым ребёнком в бедной семье, отчего был продан в рабство. Мой отец как-то купил его, чтобы воспитать домашнего служку. Когда у Давида обнаружился художественный дар, отец отдал его на обучение дворцовым цирюльникам. И вскоре Давид превзошёл их в искусстве.

— Вы льстите мне, моя госпожа, — в приятном смущении пробормотал цирюльник.

— Отец подарил мне Давида к моему пятнадцатому дню рождения. А два года назад я дала ему вольную.

— У вашего сиятельства великодушное сердце, — вставила Кримхильда.

— Ну, ещё бы, — хмыкнула София, — мне потребовалось всё моё великодушие, чтобы отпустить на волю человека, который сэкономил мне не одну тысячу солидов, а отец заплатил за его содержание только лишь сто солидов; я же получила Давида и вовсе бесплатно! Хотя, с другой стороны, никто не заставлял меня его освобождать. Во всяком случае, даже получив вольную, мастер Давид предпочёл остаться у меня в услужении.

— А как иначе! — всплеснул руками Давид. — Найдётся ли на целом свете лучшая госпожи, чем вы?

— Старый мошенник! Ты прекрасно знаешь, сколь нелегко иудею-вольноотпущеннику заиметь собственное дело в Темисии. Конечно, тебе лучше жить у меня, на всём готовом!

Пока шёл такой разговор, мастер Давид занимался довольно странной работой: он укутывал зеркала бархатными покрывалами.

— Дорогая принцесса, оставляю вас в умелых руках моего достойного слуги. Исполняйте всё, о чем он вас попросит.

— А вы?.. Вы меня оставляете? — испуганно спросила Кримхильда.

— Ненадолго, — мягким, чарующим голосом промурлыкала София. — Я скоро вернусь. Итак, слушайтесь мастера, доверяйтесь ему! Он подарит вам сюрприз, о котором я упоминала.

Чуть не насильно усадив нарбоннскую принцессу в глубокое кресло, София Юстина плутовато подмигнула верному слуге и вышла.

* * *

Час спустя она вернулась в комнату цирюльника. Помимо Кримхильды и мастера Давида, здесь появились младшие служки, ассистенты мастера.

— Ну, вот и я!

Принцесса Кримхильда посмотрела в её сторону и обомлела. Голос казался знакомым, но женщину было не узнать.

Выступала София в ярко-красных сандалиях на очень высоком и тонком каблуке; казалось удивительным, как вообще ей удаётся переставлять ноги, ведь ходила она почти что на кончиках носков. Выше подошвы и до самого таза ноги были совершенно открыты; едва заметная, скорее символическая, юбка из блестящей чёрной кожи плотно облегала совершенные бедра и ягодицы; сверх того, по бокам юбку рассекали глубокие разрезы, заканчивающиеся лишь на поясе у талии. Этот пояс из белой кожи скрепляли изящные пряжки в виде крылатого коня, Пегаса, высеченного из цельного пиропа и оправленного в золото. Выше пояса, сливаясь с ним, шла белая, словно алебастровая, полоска обнажённого тела. Второй пояс, такой же ярко-красный, как и сандалии, обтягивал тело под грудью. Он удерживал роскошную рубаху из карминного атласа; на груди эту короткую рубаху скрепляла единственная фибула-застёжка в виде камеи всё того же аватара Пегаса, небесного покровителя Софии Юстины. Ворот атласной рубахи лежал свободно, обнажая тонкую, как у лебедя, шею.

Удлинённое лицо с острым волевым подбородком было отмечено печатью врождённого аристократизма, прелесть его лишь подчёркивали крохотные серебрянные блёстки, рассыпанные по нему. Главными украшениями этого лица были, конечно же, большие чёрные глаза, подведённые чёрной тушью и перламутром, и изумительно очерченные губы; яркий карминный их цвет удачно дополняли блёстки, создавая ощущение высокой чувственности. Блестящие смоляные волосы были уложены волнами, а скрепляла их золотая княжеская диадема с танцующим Пегасом. Наконец, на запястьях атласная рубаха была заправлена в перчатки всё того же карминного цвета, обтекавшие длинные изящные пальчики подобно второй коже.

Княгиня София прошлась по комнате перед изумлённым взглядом нарбоннской принцессы, давая себя рассмотреть со всех сторон. Не в силах сдержать лавину чувств, Кримхильда издала долгий «О-о-ох!» и закрыла глаза.

— Ну, что ж, мастер, я вижу, вы заканчиваете, — как ни в чем не бывало произнесла София Юстина. — Это значит, что скоро мы будем готовы отправиться в город.

Кримхильда едва отворила глаза и чуть слышно прошептала:

— Вы... вы собираетесь так... в таком виде... — и замолчала, густо покраснев.

«В таком виде» женщина у галлов считалась бы голой, — вот что постеснялась сказать принцесса своей обворожительной хозяйке.

София Юстина пожала плечами.

— Разумеется, моя дорогая, разумеется! А как же, по-вашему, следует одеваться для светской прогулки?

Этот вопрос заставил Кримхильду покраснеть ещё больше, если это было вообще возможно. Затем она представила, как будет выглядеть рядом с этой ошеломляющей женщиной в её более чем смелом и соблазнительном наряде, и сложная гамма чувств, от стыда и страха до зависти, обиды и возмущения, привела принцессу в полнейшее замешательство. Она уже раскрыла рот, — впрочем, она его и не закрывала с того момента, как увидела новый наряд Софии, — чтобы со всей доступной ей вежливостью и твёрдостью отклонить предложение любезной хозяйки, но та опередила её.

— Мастер Давид, — сказала княгиня, — если ты закончил, открой зеркала. Пора явить нашей дорогой гостье её истинную красоту!

Ещё некоторое время прошло, прежде чем София и её цирюльник-модельер совместными усилиями, с помощью духов и нюхательной соли, привели в чувство потрясённую своим новым обликом принцессу.

В зеркале на неё смотрела утончённая красавица с длинными, распущенными до самой талии платиновыми волосами. Голову венчал странный убор, похожий одновременно и на диадему, и на обруч, каким любила скреплять волосы северная богиня Фригг, супруга Вотана; убор украшал огромный, величиной с кулак, смарагдовый камень. В ласкающей взор светло-зелёной гамме было выдержано и остальное одеяние: во-первых, длинное, до пят, гофрированное атласное платье, или, скорее, широкая накидка, расшитая золотой каймой; она прикрывало плечи и руки до локтей; далее руки оставались обнажёнными, если не считать большие, но изящные яшмовые браслеты на запястьях и такие же, как у Софии, перчатки из тончайшей кожи, только не карминного, а смарагдового оттенка. У талии накидку скреплял золотой пояс с пряжкой в виде камеи аватара Химеры. Прекрасно вылепленные ноги подчёркивались воздушными колготами того же оттенка; внизу эти колготы незаметно переходили в туфельки на предусмотрительно низком каблуке.

— О, не-е-ет, — простонала принцесса Кримхильда, едва обретя способность говорить. — Что вы со мною сделали?

София Юстина от души рассмеялась.

— Ровным счётом ничего, дорогая: мы всего лишь подчеркнули замысел Творца, создавшего вас такой, какая вы есть! Как можно было столь жестоко заставлять страдать ваше прекрасное тело в оковах этих грубых и безвкусных рубищ? — тоном, исполненным искреннего негодования, вымолвила она, презрительно кивая на одежды, в которых Кримхильда явилась сюда.

— Ой, — только и могла всхлипнуть принцесса, с трепетом глядя на собственное отражение в зеркале.

Между тем, княгиня София продолжала свой наглядный урок:

— Мы с вами женщины, мы молоды и красивы. Творец создал нас такими, чтобы мы могли наслаждаться жизнью. Бежать от радостей жизни, от собственной красоты, от счастья, от улыбок, от восхищённых мужских взглядов есть ни что иное как бунт против священной воли всемогущего Творца! Да-да, милая, именно так! Скрывая свою красоту, вы, тем самым, бросаете дерзкий вызов Создателю Сущего и его посланцам в мир людей, великим аватарам, следовательно, впадаете в ересь!

Принцесса Кримхильда побледнела на глазах.

— Я впадаю в ересь? — испуганно переспросила она.

— Вас извиняет только то, что вы впадали в ересь неосознанно, — великодушно уточнила София. — Асфет, как никто иной умеющий искусно прятаться под всевозможными личинами языческих божков, диктовал вам нормы поведения. Но нынче, когда ваш мудрый отец и вы приняли Истинную Веру, языческие ипостаси Хаоса более не властны над вами! Вы можете нести свою красоту в мир, озаряя его; скажу больше: вы обязаны это делать! Прошу вас, встаньте и пройдитесь; вы почувствуете, как упоительно бьётся ваше юное сердце, — это женщина, самое восхитительное творение Создателя, просыпается в вас, моя дорогая!

— Я уже чувствую, как моё сердце готово выпрыгнуть из груди, — прошептала принцесса.

Однако она послушалась свою наставницу и сделала несколько шагов по комнате. Новый наряд безукоризненно обтекал фигуру, ткани ласкали; пожалуй, призналась себе Кримхильда, лишь ласки матери в далёком детстве могли сравниться с нежными прикосновениями этих чудесных одежд... Когда она двигалась, одетые в малахитовые колготы ноги выступали из-под накидки, и сама Кримхильда невольно залюбовалась ими: кажется, она и не подозревала, что её ноги столь красивы!.. Незнакомое ощущение гордости и блаженства волнами разливалось по всему телу, заставляя его трепетать и, тем самым, делая его ещё прекраснее...

— Вот в такие мгновения понимаешь, что прожил жизнь не зря и кое-чему научился, — выдавив слезу умиления, проговорил Давид.

Решив, что мастер, похоже, сделал ей некий особо изысканный комплимент, Кримхильда зарделась и тут же вспомнила об отце.

— Я благодарна вам, ваше сиятельство, — упавшим голосом молвила она, — одни лишь боги знают, как я вам благодарна, но мне придётся нынче же у вас снять сей чудесный наряд.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнула София с твёрдостью в голосе, какую её гостья никогда не слышала женщины: так могли говорить лишь привыкшие повелевать мужчины, вроде её могучего отца.

— Я не хочу ничего слушать, — уже более мягким тоном сказала княгиня. — Невелик грех по незнанию, но страшен грех по умыслу! Кроме того, вы обидите меня, отвергнув мой искренний дар.

Принцесса ошеломлённо уставилась на хозяйку.

— Как, вы дарите... вы дарите это?.. дарите мне?

— А как вы думали, — усмехнулась София, — вы думали, я дала его вам поносить, покрасоваться перед зеркалом?

— Но как же это... Платье... оно стоит целое состояние! А ещё смарагдовая диадема... Нет, я не могу принять такой дар!

София Юстина вплотную подошла к Кримхильде и, глядя ей прямо в глаза такого же смарагдового цвета, отчеканила:

— Хочу, чтоб вы знали, милая: я достаточно богата, достаточно рассудительна и достаточно независима, чтобы тратить мои деньги, когда хочу, как хочу и на кого хочу! К вашему сведению, род Юстинов является одним из самых состоятельных и высокопоставленных в нашем государстве. Что для меня эта диадема? Цена ей, самое большее, сто империалов...

«О, ужас, — промелькнуло в голове несчастной Кримхильды, — сто империалов! Отец никогда не дарил мне ничего больше чем на один серебряный денарий!»

— ...А ваш отказ принять мой искренний дар будет равнозначен пощёчине мне, вашему преданному другу; скажите, разве я заслужила подобное к себе отношение?

Тон, которым была произнесена эта тирада, полностью соответствовал её содержанию. Разрываясь между жгучим желанием носить и дальше этот чудесный наряд, боязнью обидеть радушную хозяйку, с одной стороны, и страхом неизбежных последствий, с другой, Кримхильда расплакалась прямо на груди княгини Софии.

Та чуть отодвинулась, чтобы слёзы принцессы не подпортили карминно-атласную рубаху, и с сочувствием проговорила:

— Ну, так что ж вы плачете, моя дорогая красавица?

— Как же мне не плакать, ваше сиятельство? Отец убьёт меня, когда увидит.

София Юстина покачала головой в знак несогласия.

— Вы плохо думаете о своём отце, дорогая. Какой отец не возблагодарит Творца, узнав в своей дочери настолько изысканную красавицу?

— Вы не знаете моего отца. Он не такой, каким вам представляется.

— Понимаю, его светлость прежде дурно с вами обращался. Но, подумайте, принцесса, разве милость, явленная ему богами небесными и богом земным, не может изменить натуру человека?

— Отец меня убьёт, — с уверенностью обречённой повторила Кримхильда. — Или, в лучшем случае, выпорет. Но оставить платье всё равно не позволит.

— Вот что я вам скажу на это, дорогая. Возможно, ваш отец сперва будет удивлён, возможно даже, он выбранит вас сгоряча, — но, поверьте мне, это будет ваша первая победа над предрассудками, низводящими женщину до положения домашнего скота! Отец откроет в вас не только восхитительную красавицу — он найдёт в вас личность! Гнев пройдёт, а гордость останется. Поверьте мне, дорогая Кримхильда, герцог Крун будет гордиться вами! Когда-то нужно сделать первый шаг. Нет лучшего времени для такого шага, чем сегодня, здесь, в Темисии, когда предрассудки рушатся, а рядом с вами ваши новые друзья, готовые вас поддержать!

«Сегодня я неподражаема, — отметила сама для себя София Юстина. — Как замечательно, что отец в своё время не скупился на лучших учителей риторики для меня, а я была прилежной ученицей!»

Действительно, речи хозяйки возымели действие, и уверенность обречённой обратилась у принцессы Кримхильды в решимость обречённой. Сделав над собой усилие, она молвила:

— Будь что будет! Надеюсь, вы окажетесь правы, ваше сиятельство.

— Да будет вам известно, дорогая, я ошибаюсь очень редко, — ответила София Юстина.

Затем они покинули комнату цирюльника; напоследок мастер Давид отпустил обеим женщинам ещё несколько особо изысканных комплиментов. Следуя за хозяйкой по длинным галереям дворца, Кримхильда с завистью и восхищением посматривала на неё, а про себя размышляла: «Как эта женщина смела, свободна и пикантна. Как она умна, самостоятельна, находчива. А ведь у неё тоже есть отец, сам первый министр, правитель государства. И она всего лишь на два года старше меня — а кажется, будто я ребёнок в сравнении с ней! Ах, почему я родилась в Европе, среди варваров! Родись я княжной, как она, или хотя бы в семье патрисов, я бы могла всегда носить такие платья, ну, может, чуть похуже, танцевать на балах, тратить деньги, делать, что хочу, и сводить мужчин с ума своей красотой... Ах! Господи, она права: я и не знала, как я красива! И всё же она, пожалуй, красивей меня... Одно лишь посмотреть, как ступает она своими точёными ножками».

Вот так размышляла сама с собой принцесса Кримхильда, не догадываясь, что её сокровенные мысли вовсе не являются тайной для княгини Софии Юстины. «Учись, учись у меня, дорогая, — думала в то же самое время София. — Очень может быть, тебе моя наука пригодится. Во всяком случае, я ради этого постараюсь!»

— Ваше сиятельство, могу ли я задать вам вопрос? — внезапно обратилась к ней Кримхильда.

— Разумеется, дорогая. Задавайте.

— Почему вы помогаете мне, ваше сиятельство?

«Она неглупа, — отметила про себя София. — И это замечательно! Окажись она дурой, моя затея была бы безнадёжной! Но теперь от моего ответа, возможно, зависит весь мой путь наверх. Важно ответить так, чтобы она не заподозрила меня в неискренности. Варвары порой бывают очень проницательны».

— Потому что вы мне нравитесь. Но это, признаюсь, не единственная причина.

— Ага! Я так и знала, — прошептала принцесса.

— Вторая причина в том, что я, как никто другой в этой стране, желаю мира между аморийцами и народами Европы. А мир непрочен без личной дружбы между правителями союзных государств.

— Но я же не правитель государства и никогда не буду им! — с удивлением отозвалась Кримхильда.

— Вы дочь правителя, и этого достаточно, — парировала София, а сама подумала: «Да, пожалуй, пока достаточно. Не всё сразу. Нельзя её перепугать». — Наконец, моя дорогая, вы женщина, и я женщина. Вот вам третья причина: я помогаю вам из женской солидарности. Разве этого мало, чтобы увериться в моей искренности?

— О, нет, ваше сиятельство, я вам верю!

«Очень надеюсь, что это так», — подумала София Юстина.

Тем временем они вышли во двор, где их уже ждал личный мобиль дочери первого министра. Мобиль представлял собой вытянутый приблизительно на пять мер в длину и две меры в ширину цилиндр обтекаемой формы, отдалённо напоминающий лодку-плоскодонку, вырубленную из цельного древесного ствола. Мобиль имел приятный серовато-серебристый цвет; вообще, аморийцы, как давно подметила Кримхильда, в согласии со своей верой, в которой каждому аватару соответствовал строго определённый цвет, признавали только однотонные расцветки. Потому, кстати, решила она, София Юстина одела её в зелёные тона, соответствующие аватару Химере, со вчерашнего дня небесному покровителю нарбоннской принцессы.

Мобиль опирался на три небольших колеса: два сзади и одно спереди, там, где обтекаемый конус переходил в горизонтальную иглу, наподобие морского тарана. Спереди, над этим самым «тараном», сверкал стилизованный знак коня Пегаса. С обеих сторон корпуса располагались по одной дверце с геральдическим символом семейства Юстинов.

София открыла правую дверцу и пригласила гостью внутрь. Кримхильда испуганно попятилась. Да, конечно, в Темисии она видела такие машины, но мысль самой отправиться в путь на мобиле ввергала её в ужас.

— Вы совершили столько решительных поступков сегодня, моя дорогая, — с укоризненной улыбкой заметила София, — что вам не составит труда совершить ещё один. Ну же, залезайте!

Кримхильда зарделась, сделала шаг к мобилю — и остановилась.

— А если... — начала она.

— А если мы разобьёмся, вы хотите спросить? Ну, тогда, я думаю, мы погибнем вместе, — с истинно аморийским фатализмом отшутилась София и прибавила, уже более строгим тоном: — Не заставляйте меня разочаровываться в вас, дорогая.

«А, будь что будет!», — снова подумала Кримхильда; на самом деле в присутствии Софии Юстины она начинала ощущать силу и уверенность, исходящие от молодой княгини, и это очень успокаивало.

Когда Кримхильда заняла место справа, София устроилась рядом. Внутри мобиль оказался меньше кареты. И здесь не было ни кучера, ни слуг — только две женщины; больше места ни для кого бы не хватило. Слева, прямо перед креслом, где сидела София, располагались какие-то кнопки и прочие приспособления, назначение которых Кримхильде не было понятно; а прямо из передней стенки, как раз меж кнопок, вырастал небольшой черный стержень с венчающей его фигурной перекладиной. София положила руки на края этой перекладины и вдавила нечто большими пальцами обеих рук. Кнопки зажглись, превратившись в разноцветные лампочки, затем послышалось тихое жужжание.

— Эта машина поедет, если только за рулём буду я, — пояснила София. — Она имеет встроенный дактилоскоп.

— Понятно, — выдавила из себя принцесса, чтобы хоть что-то сказать.

Безо всякого усилия мобиль сдвинулся с места и мягко покатил к воротам. Челядинцы уже открывали их.

— Мы едем! — в радостном изумлении воскликнула Кримхильда.

— Ещё бы нам не ехать! — усмехнулась София. — Пока сияет над нашей страной Божественный Эфир, мы, аморийцы, будем ездить, летать, плавать куда и когда захотим! Ну, разумеется, если не забудем, как надлежит правильно распоряжаться священной силой.

Чтобы пылевые выбросы гигантского города не повредили дорогие наряды и косметику, София Юстина единственным нажатием какого-то рычага облекла кабину мобиля герметичным стеклянным куполом.

Они выехали из квартала древних дворцов, пересекли проспект Береники и Палатинский проспект. Никуда не сворачивая, мобиль мягко катился по гладкому бетону Княжеской улицы. Как и все улицы в Темисии, Княжеская была строго ориентирована по сторонам света, она шла от северной окраины космополиса до Старой Набережной озера Феб.

Мобиль двигался медленнее конного экипажа: София предоставляла гостье возможность сполна насладиться созерцанием подпирающей небо громады Большого Императорского дворца. Был ясный полдень; хрустальная статуя Двенадцатиликого Бога слепила глаза принцессе Кримхильде.

Большой Императорский дворец стоял на Палатинском холме, — отчего дворец и называют Палатинским, — так что внешние стены почти не загораживали обзора, и представлял из себя грандиозную шестиступенчатую пирамиду, вернее, зиккурат высотой двести десять мер. Чтобы создать впечатление ещё большей высоты и внушительности, колоссальные ярусы-террасы наклонялись вовнутрь, как у пилонов, а трапециевидные окна покрывались черным лаком.

Увлечённая созерцанием этого грандиозного зиккурата и рассказом молодой княгини, нарбоннская принцесса не заметила, как мобиль выехал на Старую Набережную. Она опомнилась лишь тогда, когда поняла, что София Юстина правит свою машину прямо к воде!

— Доверьтесь мне, моя дорогая, — с улыбкой молвила княгиня, предвосхищая все вопросы, — и ничего не бойтесь!

С замиранием сердца Кримхильда смотрела, как приближается озеро, кажущееся океаном. Аморийская столица стояла на северном берегу озера Феб. Оно было самым большим в Империи, продолговатой каплей тянулось с севера на юг на добрые четыреста герм, вплоть до границы центральной провинции Эридея с мрачной Стимфалией. Озеро Феб питала полноводная река Пифия, названная так по городу Пифону, столице Стимфалии, где в скалистых ущельях начиналась эта река.

Прокатившись по специально установленному пирсу, мобиль съехал в воду.

— Это амфибия, — пояснила София Юстина. — Мне показалось, что вы не будете против небольшой экскурсии по озеру, дорогая.

Кримхильда кивнула. Мобиль двигался по воде, быстро набирая скорость. Обернувшись назад, принцесса увидела небольшой пропеллер — он и приводил в движение машину. У берега плавали прогулочные скедии; но амфибий, подобных мобилю Софии, не было видно. Люди на скедиях приветствовали «корабль» княгини улыбками и разноцветными флажками; некоторые провожали его завистливыми взглядами, из чего Кримхильда сделала вывод, что любезная хозяйка оказала ей, дочери северного варвара, честь, которой лишены все эти знатные патрисы. Это было более чем приятно.

— Мы проплывём мимо острова Сафайрос, — сказала София. — Не пропустите это зрелище! Клянусь вам, дорогая, всякий, видевший Сапфировый дворец хотя бы однажды в жизни, умирает счастливейшим человеком!

Дивный остров приближался, точно вырастая из блистающей дымки. Восхищённому взору Кримхильды представали постройки самой причудливой архитектуры. Буйство фантазии зодчих казалось безграничным! Здесь были и «крепостные стены», и горки, и террасы, спускающиеся к самой воде, и зиккураты, плавно перетекающие в пляжи, и колоннады с атлантами и кариатидами, и стрельчатые башни, вздымающиеся к небесам, и павильоны в форме раковин, цветов, мифологических существ, фонтаны, виадуки, и многое, многое другое...

Приняв на себя роль всезнающего гида, София Юстина говорила:

— Снаружи все постройки Сафайроса облицованы горным хрусталём и драгоценными минералами. Это создаёт восхитительное ощущение иллюзорности дворца. Как видите, самоцветы тут повсюду: они украшают стены и портики, колонны и галереи, купола и статуи, они устилают дорожки и расцвечивают парапеты. Больше всего здесь сапфиров — от благородных синих до голубых, зелёных, фиолетовых, оранжевых. Для Сафайроса подбирались лучшие камни, самые крупные, самые чистые... Благодаря умело подобранным сочетаниям хрусталя и самоцветов днём и ночью Сапфировый дворец окружён ореолом из светящегося воздуха; от игры красок захватывает дух! Сияние Сафайроса заметно из любого конца Темисии и даже из далёких предместий столицы. Мы, аморийцы, считаем Сапфировый дворец единственным рукотворным чудом света, которое невозможно повторить. Про него говорят: «Сложи все богатства мира — и тебе не хватит их, чтобы украсить Сафайрос».

Кримхильда охотно верила этому. Всё, о чем говорила София, проплывало перед потрясённым взором принцессы. Островной дворец действительно казался призрачным: невозможно, думала Кримхильда, чтобы такое существовало в реальном мире! Час тому назад она была ошеломлена богатством диадемы, подаренной ей Софией — однако Сапфировый дворец блистал мириадами подобных самоцветов! Но для мелкой зависти всё это сверкающее великолепие не оставляло места, и в самой чёрной душе оно способно было вызвать только трепетный восторг!

— Молю вас, ваше сиятельство, не уплывайте, покажите мне этот чудесный замок! — в упоении воскликнула Кримхильда.

— Увы, дорогая, — ответила София Юстина, — это непозволительно даже для меня! Чтобы попасть в Сапфировый дворец, нужно особое разрешение — ведь там живут Фортунаты! А я, хотя и имею счастье вести свою родословную от сына Великого Основателя, всё же к священной династии не принадлежу. Впрочем...

— Да? — с надеждой переспросила принцесса.

Выдержав томительную паузу, княгиня София сказала:

— Кесаревич Эмилий Даласин живёт в Сапфировом дворце. Он, между прочим, мой кузен и мой друг с детства. Ради вас, дорогая, я попрошу Его Высочество рассказать вам о дворце. Постарайтесь понравиться ему, может быть, тогда он даже пригласит вас на Сафайрос!

— О, как вы добры, ваше сиятельство, — пустив слезу непритворного умиления, промолвила принцесса.

Тем временем амфибия обогнула Сафайрос, сохраняя прежний курс на юго-юго-запад. Берег отдалялся, исчезали прогулочные лодки, лишь изредка на горизонте возникали изящные очертания скедий и галей. Жужжание пропеллера перерастало в ощутимый, хотя и ненавязчивый, шум. Стрелка указателя на передней панели показывала скорость пятьдесят герм в час. Прежде спокойные волны испуганно разбегались от мчащегося корабля. Кримхильда только успела подумать, наверное, в десятый или сотый раз, сколь велика сила богов, научивших свой народ создавать такие удивительные машины, — как раздался длинный гудок, и спустя несколько мгновений мимо них не проплыло — пролетело, промчалось, пронеслось, чуть не задевая брюхом поверхность озера, — некое чудовищное, чем-то похожее на крылатого жука-скарабея, создание. Кримхильде удалось заметить только два гигантских колеса на корме странного судна, колёса эти неистово вращались, и воздух, жестоко рассекаемый ими, жалобно стонал.

— Что это было? — с дрожью в голосе вопросила принцесса.

— Пассажирский экраноплан, моя дорогая. Он берёт на борт тысячу человек и летает над водой со скоростью до трёхсот герм в час. Уже к вечеру экраноплан, который вы видели, будет в Пифоне, через сутки достигнет Анукиса, что стоит на нашей границе с эфиопами, а ещё сутки спустя вернётся в Темисию.

«Всякий раз, — невольно подумалось Кримхильде, — едва я вижу какое-нибудь чудо, их боги являют мне чудо ещё более великое. Воистину, только безумцы могут восставать против всемогущих богов-аватаров и их избранного народа! Ах, почему отец так долго ждал, прежде чем решил поклониться Божественному императору!»

Напрасно эти мысли принцесса не высказала вслух: она бы очень обрадовала свою старательную наставницу. Ибо ещё нынче утром дочери Круна просто не пришло бы в голову обсуждать и осуждать своего отца!

Вскоре по правому борту показались очертания берега. Уже просматривались золотые пляжи, сады, спускающиеся к самой воде, маленькие гавани и пирсы; за кронами пальм виднелись роскошные виллы в древнеегипетском и античном стиле.

— Вот где предпочитают проводить жизнь наши аристократы, — не то с сожалением, не то с порицанием в голосе произнесла София Юстина. — Темисия для них слишком большой и шумный город. К тому же, в тесной Темисии не отыщешь места для обширных вилл. А здесь, в предместьях космополиса, можно развернуться, пока позволяют средства. Вода, солнце, чистый воздух, тишина — и никаких забот! Земной Элизиум, и только!

— А вы, ваше сиятельство?

— Я?! — на устах княгини появилась таинственная улыбка. — Вы, дорогая моя, кажется, забываете о том, кто я. Я — Юстина! Мне на роду написано служение Державе Фортуната. Юстинам не дано бездельничать. Юстины должны править!

— А мой отец говорит, что женщинам надлежит вести себя скромно, удовлетворять желания мужа, работать по дому, заниматься с детьми и прясть, всё остальное время прясть, — внезапно выпалила Кримхильда, тут же, впрочем, залившись краской стыда.

— Что ж, — раздельно проговорила София Юстина, — мы попытаемся переубедить вашего отца.

Принцесса глубоко вздохнула и, желая перевести разговор на любую другую, менее деликатную, тему, спросила:

— Мы плывём к берегу, да?

— Я хочу показать вам моих детей, — коротко пояснила княгиня.

Сбавив скорость, амфибия вошла в небольшую бухту. На песке, прямо у воды, играли дети, двое мальчиков, примерно семи и пяти лет, — они возводили из песка пирамиду, в которой, при желании, можно было угадать сходство с Палатинским дворцом, — а поодаль, в переплетённой виноградными лозами беседке, сидели двое мужчин. Что делали в беседке эти мужчины, Кримхильда не успела заметить, потому что, едва увидев — или услышав? — прибывающую амфибию, мужчины оставили своё занятие и вышли навстречу.

Один был худой, с редкими прямыми волосами цвета перезревшего каштана и вытянутым лицом. Худобу призвана была скрыть синяя накидка-пелерина, надетая на голое тело. Мужчина, бесспорно, мог считаться привлекательным, но красивым назвать его было бы сложно. Второй мужчина, напротив, обладал пышной вороной шевелюрой, крепким мускулистым телом и лицом героя из легенд; накидка не была нужна ему — единственной одеждой этого мужчины оказалась белая схенти, едва скрывающая бёдра. Оба выглядели лет на тридцать.

— Это мой муж и его брат, — сказала София Юстина, когда амфибия причалила к берегу.

Принцесса кивнула. Её сердце неистово колотилось. В душе она проклинала хозяйку за устройство этого внезапного визита; забыв в это мгновение о своей красоте, Кримхильда испытывала панический страх перед этими мужчинами, подлинными аморийскими аристократами, — как-то ей, дочери северного варвара, общаться с ними?

Слово прочитав мысли гостьи, София улыбнулась и молвила своим излучающим уверенность тоном:

— Вы им понравитесь, дорогая. Ведите себя естественно, больше ничего от вас не требуется.

Они вышли из мобиля, и тут подоспели муж Софии со своим братом. В единый миг оглядев наряды женщин, оба мужчины восхищённо зацокали языками. Кримхильда с ужасом увидела, как зашевелилась набедренная повязка черноволосого красавца. Её бросило в жар. Она тупо смотрела на эту шевелящуюся ткань и думала: «Только бы не упасть в обморок. Только бы не упасть... О, боги, зачем я поехала с ней?!»

— Ох, Софи, я всегда знал, что ты непредсказуема, но это уже слишком! — заговорил сухощавый. — Ты застала меня и брата врасплох!

— Да-да, — поддержал его брат, — и ещё одну красавицу привезла. Ну-ка, выкладывай, кто эта платиноволосая прелестница!

«Это он про меня? — пронеслось в голове Кримхильды. — Да, про меня... Про меня! О-о-о!»

Первый, кто осмелился назвать её прелестницей, некий странствующий поэт, был бит батогами по приказу герцога Круна года два тому назад. А вторым оказался этот красавец-аристократ.

София взяла гостью за руку и подтолкнула к мужчинам.

— Прошу любить: моя новая подруга Кримхильда, наследная принцесса Нарбоннская!

«Что она такое говорит?! Какая же я наследная?.. Это скверно кончится, ой, скверно!»

Она попыталась поправить хозяйку — но горло сковал жестокий спазм. Кримхильда почувствовала, как заливается краской. Такого стыда она не испытывала ни разу в жизни. Она мечтала, чтобы земля разверзлась под ногами и поглотила её, недостойную!

Худой сделал шаг навстречу принцессе и, галантно пожав безвольно поникшую руку, отрекомендовался:

— Юний Лонгин, имеющий честь являться мужем вашей новой подруги, принцесса.

«Муж — этот?!», — с удивлением подумала Кримхильда. До сего момента она была уверена, что мужем великолепной Софии Юстины является черноволосый красавец, а не этот его неказистый брат!

— Очень приятно, ваше сиятельство, — выдавила из себя она.

— Никакое он не «сиятельство», — рассмеялась София. — Юний обыкновенный патрис, не князь, в его жилах нет ни капли крови Фортуната!

— Верно, — согласился Юний, — но, по правде сказать, не такой уж я обыкновенный, если женой у меня сама София Юстина!

— Меня зовите просто Виктор, — вступил в разговор черноволосый красавец, — что в переводе с латыни значит «победитель».

«Победитель!», — пронеслось в голове Кримхильды. Она заставила себя посмотреть в его глаза — и тут же поняла, что погибла.

Потом ей показали тех самых мальчиков, Палладия и Платона, детей Юния и Софии. Мальчики до того увлеклись созданием собственной модели императорской Пирамиды, что не заметили приезда матери и остались глухи к просьбам взрослых хотя бы на минуту отвлечься от своей работы. Посмеявшись, взрослые оставили детей в покое и уединились в беседке.

Слуги принесли яства, и был обед, каких Кримхильде видеть не приходилось, а тем более вкушать; далее ели смоквы и запивали их отменным киферейским вином; затем играли в «змею»6 — муж играл с женой, а Виктор Лонгин пытался обучить игре нарбоннскую принцессу... Этому приятному времяпрепровождению внезапно пришёл конец: вспомнив о каком-то важном деле, София Юстина решительно скомкала встречу и засобиралась в обратный путь. Она усадила захмелевшую от вина, переживаний и впечатлений Кримхильду в мобиль, коротко попрощалась с мужчинами, и вскоре амфибия отплыла.

Юний и Виктор ещё долго стояли на берегу, провожая взглядом замечательную машину.

— Сдаётся мне, — сказал, между прочим, Юний Лонгин, — что ты, младший братец, не сегодня-завтра будешь выслушивать от моей жены лекцию о твоём долге перед нашим государством.

— Что ты имеешь в виде?

— А как ты полагаешь, зачем она приезжала?

Черноволосый Лонгин пожал плечами.

— Детей повидать, наверное. Она мать, хочет знать, как тут они.

Юний насмешливо хмыкнул.

— Софи уже два года не живёт со мной и с детьми, ты это знаешь, брат. С какой бы стати ей о них вдруг беспокоиться?

— А-а, она говорила, что приехала показать Палладия и Платона этой своей новой подруге, принцессе Нарбоннской, — вспомнил Виктор.

Юний хитровато прищурился и заметил:

— И всё же сдаётся мне, брат, не за тем она приезжала, чтобы показать Кримхильде детей. По-моему, она показывала принцессе тебя!

Виктор вздрогнул.

— Что ты говоришь, брат?

Юний Лонгин сочувственно похлопал Виктора по плечу и усмехнулся.

— Не горюй, брат; но вот тебе добрый совет: чем без толку предаваться Атону, садись-ка ты лучше за галльский язык!

* * *

— Кошмар, — сказала София Юстина, как только амфибия покинула берег, — мы опаздываем, мы ужасно опаздываем! Я пообещала Его Высочеству Эмилию Даласину прибыть на Форум к шести вечера! А уже половина шестого.

— Это всё из-за меня, — глядя на свои облачённые в смарагдовые перчатки руки, молвила Кримхильда. — Ах, зачем вы это сделали, ваше сиятельство?

София с трудом сдержала улыбку.

— Ваши волнения не стоят медного обола, дорогая. Поверьте, вы очень понравились моим мужчинам!

— Нет, — вздохнула Кримхильда, — это невозможно!

— А я говорю вам, это так! Вы умны и потрясающе красивы. Вы непосредственны. В вас есть особое очарование Севера, которого нет у нас, дочерей имперского Юга. Неудивительно, что Виктор Лонгин не сводил с вас глаз!

Принцесса стиснула руки и отвернулась, чтобы добрая хозяйка не видела её лица в этот момент. Но от Софии, конечно же, не укрылось её жаркое, смятенное дыхание.

— Поверьте, дорогая, — продолжала княгиня, — вам нечего стыдиться! Будьте собой, и вы одолеете любые невзгоды! Будьте уверены в себе; уверенность в себе — вот что делает из женщины победительницу!

Кримхильда глубоко вздохнула.

— О, ваше сиятельство, как бы я хотела быть похожей на вас!

— Не выйдет, дорогая, — улыбнулась София Юстина, — я неповторима! Достаточно, если вы будете похожи на саму себя.

— А скажите... скажите, вы любите вашего мужа?

— О, да! — с искренностью опытной актрисы воскликнула София. — Можно ли не любить мужчину, подарившего женщине счастье родить таких чудесных детей?

— Простите меня...

— Не стесняйтесь, дорогая, спрашивайте! От вас у меня нет секретов.

— Ваше сиятельство, вы вышли замуж по любви?

— Это была любовь с первого взгляда. Мой отец сперва возражал против нашего брака, но затем, когда он понял, как я счастлива с Юнием, дал своё благословение.

— А отчего ваш отец возражал?

— По традиции князья сочетаются с князьями, дабы не смешивать кровь Фортуната с кровью других патрисов. Например, мой отец Тит Юстин сначала был женат на сестре князя Горация Даласина Клариссе, а затем, после её безвременной кончины, взял в жёны мою будущую мать, тогда ещё княжну, Лукрецию Марцеллину. И я была помолвлена с княжичем, моим дальним родственником. Увы! Женское сердце решило иначе.

— Ох, — прошептала Кримхильда; облик черноволосого красавца Виктора Лонгина отказывался покидать её мысли.

— Я знаю, о чём вы думаете, дорогая, — заговорщически проговорила София. — Не отчаивайтесь! Я постараюсь вам помочь.

Принцесса всхлипнула; ей подумалось, что даже блистательной Софии Юстине не по плечу добыть для неё истинное счастье. Внезапная мысль ворвалась в воспалённый мозг Кримхильды, озарила его и, прежде чем принцесса успела что-либо обдумать, эта спасительная мысль сама собой воплотилась в слова:

— Ваше сиятельство! Молю вас, сделайте так, чтобы я осталась жить в Амории! Заберите меня у отца — и я до конца жизни буду вашей верной рабой!

Если бы принцесса увидела лицо княгини после этих слов, она бы изумилась случившийся с ним перемене. «Нет, только не это! — пронеслось в голове Софии. — Кажется, я опять перестаралась! Кому ты здесь нужна? Ты нужна мне в Галлии, в Нарбонне».

Взяв себя в руки, София Юстина укоризненно заметила:

— Не требуйте от меня невозможного, дорогая. Не в нашей власти восставать против воли богов — они определяют наши судьбы. Нельзя стать счастливой наперекор богам. Поразмыслите сами, кто вы у себя на родине, и кто здесь. У себя в Нарбоннской Галлии вы принцесса, дочь правящего монарха. А здесь, в Амории, простите мою откровенность, вы дочь северного варвара! Не то, что патрис — любой плебей вам руку не подаст!

— Вы правы, ваше сиятельство, — с невыразимой горечью выговорила Кримхильда. — Вы снова правы, как всегда...

— Мы, аморийцы, веруем в судьбу, в Фатум; недаром наше вероучение отождествляет Фатум с Творцом-Пантократором — Творец всемогущ, Творец и есть сама Судьба! Мы говорим: всякий счастлив настолько, насколько сам сумел взять от своей судьбы причитающееся ему... Так что не отчаивайтесь, дорогая! Верьте в свою судьбу — и познаете своё счастье!

Принцесса Кримхильда жадно ловила каждое слово Софии. Советы доброй хозяйки подвергались осмыслению; а поскольку Кримхильда была хоть и неопытна, но умна, в голове её уже созревал собственный план, как ей стать собой и добыть для себя счастье.

Тем временем София взглянула на встроенный в переднюю панель эфирный хронометр и покачала головой. До шести оставалось пятнадцать минут, а впереди по-прежнему расстилалась безбрежная гладь озера; лишь вдали различалось мерцание Сапфирового дворца.

— Ну, нет, — негромко молвила София, — так мы никуда не успеем.

Она приняла решение и последовательно вдавила три светящиеся кнопки.

— Пристегнитесь, дорогая принцесса. Вот как это делается...

С кормы амфибии послышался негромкий металлический скрежет. Кримхильда повернула голову назад и увидела, как из корпуса мобиля выдвигается вертикальный стержень; к стрежню крепилась какая-то сетка — с одной стороны чёрная, а с другой — белая. Сетка обернулась вокруг стержня и застыла, обратившись чёрной стороной к западу.

— Это энергетическая рамка, — пояснила София. — Она сориентировалась на Эфир.

— И что?

— Это значит, дорогая, что мы успеем к шести.

У чёрной стороны рамки появилось чуть заметное свечение. Мобиль вздрогнул, и Кримхильда с изумление увидела, как из бортов машины выползают металлические полосы — словно у птицы раскрываются крылья!

— Посмотрите-ка лучше вперёд, — усмехнулась София.

А впереди, на «носу» амфибии, тоже случились изменения. Игла исчезла — вместо неё появился ещё один пропеллер. Немного спустя принцесса услышала булькающий хлопок и увидела, что вода ушла куда-то вниз. За окном свистел воздух.

— Мы летим! — догадалась Кримхильда. — Ваша машина летает?

— Летает, — нехотя согласилась София, — когда у меня не остаётся другого выбора. Лучше уж раз нарушить закон, чем заставить ждать Его Императорское Высочество.

— Нарушить закон?

— Видите ли, дорогая, каждый полёт нуждается в отдельном разрешении. Но не пугайтесь: навряд ли министерство энергий захочет ссориться со мной из-за одного мелкого нарушения! Я заплачу штраф, и только. Один империал или, в крайнем случае, два.

«Она готова отдать два империала, лишь бы не опоздать на встречу с кесаревичем! — мысленно подивилась Кримхильда. — Парадный рыцарский доспех отца стоил полтора империала...»

Между тем мобиль, превратившийся в маленький экраноплан, стремительно нёсся на север. Уже можно было различить постройки Сафайроса, а также берег, на котором стояла Темисия. Вот точно на глазах вырастал зиккурат Палатинского дворца и проявлялись очертания других сооружений столицы. Далеко на западе у берега виднелся остров Пирей с его огромным грузовым портом; вот обозначилось устье канала Эридан — к нему-то и мчался летающий мобиль.

Внезапно послышался требовальный писк.

— Так и есть, — с печалью в голосе промолвила София Юстина. — Меня засекли.

— Кто?

Вместо ответа княгиня указала на огромное здание в форме шара, одиноко стоящее на западном берегу канала Эридан, как раз напротив Палатиума. На вершине дома-шара разместилась такая же энергетическая рамка, как и на корме мобиля Софии, чёрная с одной стороны и белая с другой, только во много раз больше, она походила на развёрнутый парус. Рядом с рамкой располагалась чуть вогнутая чаша, и эта чаша медленно вращалась.

— Локатор Имперского Эфиритового Центра, — объяснила София. — Он отслеживает все полёты в Ойкумене. Печально, если мне навстречу вышлют боевые гидромобили...

Писк усиливался. Поразмыслив немного, София нажала ещё одну клавишу. Писк оборвался.

— Проскочим, — сказала она. — Пока они соберутся, мы будем уже...

Она не договорила; от западной оконечности острова Сафайрос навстречу мчались четыре катера, причём каждый из них имел на носу боевое орудие. София взяла резко вправо, вдоль Сафайроса, — гидромобили устремились за ней. Люди в зелёных и коричневых мундирах размахивали красными флажками.

— Что им от вас нужно?

— Требуют, чтобы я остановилась.

— А вы...

— А я не хочу останавливаться, дорогая! Я, как вы знаете, спешу. Мне недосуг объясняться с какими-то мелкими служками!

Орудие первого преследующего катера исторгло яркую вспышку.

— Они стреляют! — в ужасе вскричала Кримхильда.

— Они стреляют в воздух, — успокоила её София. — Первые три выстрела — предупредительные.

Принцесса побледнела.

— Первые три? Ради Творца, остановитесь, ваше сиятельство!

— Неужели? — фыркнула княгиня. — Слишком много чести! Говорю вам, не бойтесь!

В этот момент из-за юго-восточной оконечности Сафайроса вырвались ещё два гидромобиля. Они мчались наперерез. Сзади раздался второй предупредительный выстрел.

— Какие докучливые, — поморщилась София Юстина. — Ну, ладно...

Она быстро пробежала пальцами по клавишам приборной панели. Вновь послышался металлический скрежет.

— Что вы собираетесь предпринять? — с замиранием сердца вопросила Кримхильда. — Вы будете отстреливаться?

— Ну, что вы! — рассмеялась София; вдруг она оборвала смех и резким голосом приказала: — Закройте глаза, принцесса, и сидите тихо!

Однако Кримхильда, в которой женское любопытство и врождённая отвага северянки побеждали страх, глаз не закрыла. Она поклялась себе больше не трусить и молча смотреть, чем закончится это удивительное приключение. София же, не обращая внимание на свою как будто притихшую гостью, мчала мобиль навстречу «вражеским» кораблям, словно таким способом желала испытать крепость нервов стражей порядка. Раздался третий, и последний, предупредительный выстрел. «Пора», — подумала София — и резко вдавила руль мобиля.

На глазах у преследователей, изумлённых, наверное, ничуть не меньше дочери северного варвара, мобиль-экраноплан внезапно рухнул в воду и исчез в волнах прямо перед носом передних гидромобилей.

— Я думаю, вам хватит впечатлений на один день, дорогая, — не без самодовольства проговорила София Юстина.

— На всю оставшуюся жизнь, — прошептала Кримхильда и, глядя на княгиню восторженным взглядом, добавила: — Вы просто невероятная женщина!

«Victoria! Она моя!», — подумала София, а вслух сказала:

— Вот вам ещё один урок, принцесса: никогда не сдавайтесь, если есть шанс оставить противника с носом.

— Я запомню его, ваше сиятельство, — кивнула Кримхильда.

Претерпев четвёртое за один день превращение, на этот раз — в субмарину, мобиль пронёсся под водой мимо острова Сафайрос и спустя короткое время вошёл в устье канала Эридан. Там Софии пришлось сбавить скорость. Над головой проплывали днища кораблей, виднелись контуры мостов и прибрежных зданий... Это было удивительное, завораживающее зрелище!

Миновав Петрейский мост, мобиль всплыл на поверхность.

— Ну, вот и Форум, — с облегчением вымолвила София Юстина.

Амфибия выбралась на сушу поблизости от Сенатского порта, проехала мимо большого и красивого здания, окружённого перистилем коринфских колонн, — здесь, в Патрисиарии, заседал имперский Сенат, — и остановилась. София указала на троих мужчин, которые прогуливались в сквере, и спросила гостью, узнаёт ли она кого-нибудь из них.

— Отец! Вы мне не сказали, что здесь будет мой отец... — прошептала Кримхильда, и прежний трепет вновь ворвался в её естество; она вмиг вспомнила, как одета, вернее, по понятиям суровых северян, раздета; она с ужасом представила, что сейчас скажет — и сделает! — отец, как посмотрит на неё брат, — и взмолилась: — Ради Творца и всех великих аватаров, спрячьте меня, ваше сиятельство!

Вместо этого жестокая София Юстина усмехнулась, отворила обе дверцы мобиля и подтолкнула принцессу к выходу:

— Вспомните, чему я вас учила. Смелее вперёд, навстречу судьбе!

Башенные часы Пантеона били шестой удар.

Глава четвёртая, в которой дочь первого министра Империи раскрывается перед варваром с неожиданной стороны

148-й Год Химеры (1785), вечер 14 октября, Темисия, Форум

Герцог Крун увидел шествующих ему навстречу руку об руку женщин, но не сразу узнал их. А когда узнал, София Юстина убедилась в справедливости опасений Кримхильды и увидела вождя варваров в гневе. Налившимися кровью глазами Крун Нарбоннский скользнул по соблазнительной фигурке Софии, губы его беззвучно пробормотали какое-то северное ругательство, затем свирепый взгляд нехотя оставил Софию, ввиду невозможности прямо указать аморийской княгине на непотребность её наряда, и вернулся к родной дочери, чтобы уж на ней-то отыграться за двоих. Не говоря ни слова, нарбоннский герцог схватил своими железными пальцами обнажённую руку Кримхильды и потащил дочь в сторону; она не сопротивлялась.

В это самое время кесаревич Эмилий Даласин оставил Варга и подошёл к своей кузине.

— Я должен тебе сказать, — начал он на патрисианском сиа, — что если ты задалась целью ошеломить этих славных варваров, ты своей цели добилась!

— Похоже, я ошеломила даже тебя, Эмиль, — усмехнулась София.

— Зачем ты это делаешь, Софи? Ты намерена поссорить галлов между собой?

— Напротив, кузен. Я хочу открыть для отца его собственную дочь.

— Не забывай, что у отца есть ещё и сын!

— Да, и как тебе он? Ты провёл с ним целый день, не так ли?

Эмилий Даласин вздохнул и негромко сказал:

— Я мало что понял, Софи. Варг был вежлив, местами даже любезен, словно потомственный патрис. Но чаще молчал, а когда открывал рот, то ничего не говорил по существу. Он держит дистанцию.

— Мне грустно это слышать, кузен. В траве скрывается змея!

— Скорее вепрь, чем змея.

— Ты полагаешь? — задумчиво спросила София.

— Он скрытен, да, но также честен, благороден, неспособен к интриге... как и я. Он мне понравился, мы с ним похожи. Прости, кузина.

— Тем хуже для него, кузен. Как любит повторять вслед за Горацием Флакком мой дражайший дядюшка Марцеллин, «сила, лишённая разума, рушится от своей громадности сама собой». Наша совесть чиста. Нам важнее обойтись без сюрпризов.

— Итак, разделяй, чтобы властвовать?

— Он не оставляет нам другого выхода, Эмиль. Если бы Птолемей был сговорчив, Цезарю не нужна была бы Клеопатра.

— Ты играешь с огнём, Софи. Мне кажется...

— Тише, герцог идёт ко мне! Без дочери... Похоже, я у него следующая на очереди. Возвращайся к Варгу, кузен, и понаблюдай за ним, когда я буду беседовать с герцогом.

— Можешь рассчитывать на меня, Софи.

Герцог Крун надвигался на неё, но, помимо гнева, в его глазах было и что-то ещё, некое удивление. «Хотела бы я знать, чем ответила дочь на его упрёки», — подумала София Юстина. Первыми словами герцога, обращёнными к ней, были:

— Я не позволю вам встревать между мной и моими детьми! Довольно остального, что вы заставили меня сделать!

— О чём вы, ваша светлость? — недоуменно спросила София.

— А вы, стало быть, не понимаете? — по каменному лицу Круна пробежала гримаса.

— Прошу вас, объяснитесь! Я теряюсь в догадках.

Тщательно выбирая слова, герцог произнёс:

— Может быть, у вас, у амореев, женщинам позволено носить бесстыдные одежды, соблазняя юнцов и мужей. Ваше дело! Но у нас, у галлов, женщина знает своё место. Вот пусть так и остаётся! Вы получили от меня, чего хотели — получили. Ваш император подтвердил мою власть в Нарбоннии — подтвердил! Так какого дьявола вы совращаете мою дочь? Чего вам ещё надо от меня?

— Мне нужна ваша сердечная дружба, — серьёзно сказала София Юстина.

Герцог застыл, опешив от таких слов. София в упор смотрела на него, не отводя глаз.

— Это значит, — наливаясь новой яростью, точно павиан, встретившийся взглядом с противником, произнёс Крун, — это значит, ради дружбы со мной вы обрядили мою дочь Кримхильду в платье гулящей девки...

— Вы забываетесь, герцог, — жёстко перебила его София, — и я не позволю вам оскорблять ни меня, ни вашу собственную дочь. Принцесса Кримхильда — красивая и умная девушка. На вашем месте любой отец гордился бы такой дочерью! А если вашей светлости нужна женщина для домашних работ, я могу подарить вам любую рабыню, на какую ваша светлость соблаговолит указать!

Крун побледнел. Никто ещё и никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Внутри всё кипело; герцог понимал, что честь воина требует прервать этот постыдный диалог. Крун, в сущности, не собирался выслушивать от аморийской княгини какие-либо объяснения — он всего лишь хотел выбранить её за дочь и покончить на этом.

— Или сами купите, если вашему монаршему самолюбию претит получать от меня подарки, — с полупрезрительной ухмылкой подправила саму себя София. — На столичной Агоре хорошую домашнюю служку можно нынче приобрести всего за империал. Разве счастье вашей дочери не стоит какого-то жалкого империала?

Герцог онемел от изумления. Глаза его смотрели на самую красивую женщину, какую они когда-либо видели, и эта женщина говорила о таких вещах и употребляла такие слова, которые не соответствовали его представлениям о женщинах вообще, а прямо противоречили им, бросали вызов всему, что было привычным и естественным для Круна. Они полностью опровергали образ холодной официальной дамы, который старательно рисовала София Юстина прежде. За маской холодной дамы внезапно обнаружилась натура самовлюблённой хищницы.

И он, водивший в атаку отважных северных рыцарей, он, не страшившийся в жизни нечего, кроме гнева высоких богов, он, Крун Свирепый, растерялся перед этим неожиданным натиском. Конечно, будь он у себя в Нарбонне и будь на месте Софии Юстины любая из его подданных, он бы нашёл, что ей ответить, и ответ его был бы поистине страшен для дерзкой — да просто не было и не могло быть столь же дерзких в его государстве! Но эта женщина была неподвластна ему и его гневу, не только в силу своего происхождения, но и, — в глубине души Крун признавал это, — как личность. К тому же, дочь Тита Юстина была чрезвычайно влиятельной в Империи персоной, вполне способной при большом желании разрушить всё, ради чего он, Крун, терпел такие унижения. Ещё герцог Нарбоннский понимал, что вот теперь, сейчас, в эти мгновения он, возможно, становится участником какой-то новой жестокой игры, — игры, в которой дорогие его сердцу ценности не стоят для коварного противника и медного обола. А возможности выйти из этой безвыигрышной игры у него больше не было — он сам отрезал себе все пути к отступлению два дня тому назад, когда склонился перед хрустальным троном Владыки Ойкумены...

А София Юстина, словно наслаждаясь новым впечатлением, которое она, вне всякого сомнения, производила на варвара, гордо стояла перед ним, разделив свой вес на обе восхитительные обнажённые ноги; правая рука как будто небрежно лежала на бедре, а левая поправляла выбившиеся из-под княжеской диадемы роскошные волосы. Она держалась перед Круном настолько естественно, насколько позволяли её природные данные и утончённое воспитание; она знала, что в её поведении нет ничего безвкусного, способного вызвать у мужчины раздражение и неприязнь (а изумление и неприязнь, как известно, разные вещи); она знала, сколь грациозна, обольстительна и убедительна в этот момент — и она, конечно же, не сомневалась, что суровый Крун сначала мужчина, а потом уж варвар!

Вдруг в уголках её рта взыграла улыбка, и она сказала:

— Почему бы нам не прогуляться по Форуму, ваша светлость? Мне кажется, лучшего времени для откровенного разговора не найти.

Точно пробудившись от сна, Крун встряхнул вороной гривой. О, лишь боги знают, как хотелось ему эту женщину! Жизнь прожил он однолюбом; после смерти Хельги, матери его детей, он не знал женщин; дела ратные и государственные занимали его без остатка. Герцог Нарбоннский сам не бегал за юбками и другим не очень позволял. Три года тому назад, когда выяснилось, что одна из его служанок тяжела от Варга, герцог приказал бить сына батогами до потери сознания, а несчастную юницу после рождения ребёнка отдать жрецам на перевоспитание. Новорождённого бастарда, своего первого внука, герцог назвал Зигфридом, в честь древнего героя, и отнял у сына, обещав вернуть, когда последний поумнеет. До сих пор не вернул и, судя по последним размолвкам, не собирался.

Но теперь горячая волна поднималась по всё ещё крепкому телу, он чувствовал, как потеет от стыда, волнения и неодолимого желания. Он слышал, что она ему предложила, но не знал, как ответить и нужно ли отвечать вообще; голос из подсознания подсказывал: «Беги отсюда без оглядки, беги, или ты пропал!». А другой внутренний голос твердил ему: «Ты будешь последним глупцом, Крун, если сейчас убежишь. Ты будешь жалким трусом, герцог! Ты себе этого никогда не простишь».

— Я вижу, вы не против прогуляться со мной, — сказала София Юстина и, внезапно прильнув к его уху, с придыханием прошептала: — Ваша светлость, ради Творца и всех великих аватаров, не смотрите на меня так! Ваш взгляд способен смутить добропорядочную женщину; наше счастье, что здесь нет моего мужа, иначе бы он приревновал меня к вам! Но здесь есть ваш сын...

Сын!.. Крун с ужасом вспомнил, что Варг стоит рядом, в каких-то десяти шагах и, конечно, видит своего отца, видит всё, что с ним творится! Герцог краем глаза поймал фигуру Варга. Сын стоял к нему вполоборота, о чём-то беседуя с Эмилием Даласином. В какой-то миг глаза отца и сына встретились. Крун ожидал увидеть во взгляде сына осуждение — а увидел некое странное выражение торжества и злорадства. Впрочем, это впечатление могло быть ошибочным, так как Варг быстро отвернулся и с видимым увлечением принялся возражать кесаревичу Эмилию. Злость на непокорного сына взыграла в душе герцога; он вспомнил, что вовсе не обязан ни в чём отчитываться перед мальчишкой — так первый, предостерегающий, внутренний голос сорвался на тоскливый хрип и вскоре затих, а второй, побуждающий, напротив, воплотился в слова:

— Да, вы правы, княгиня. Покажите мне Форум.

* * *

Площадь Форума тянулась с юга на север от Патрисиария, резиденции имперского Сената, до Народного Дома, где заседали делегаты от плебеев, более чем на герму, а ширина Форума от проспекта Фортуната до канала Эридан составляла почти восемьсот мер. На самом деле Форум состоял из множества небольших площадок, парков и скверов, павильонов, где для проведения публичных дискуссий, митингов и прочих политических собраний созданы благоприятные условия. Фракции собирались на «своей» территории, вокруг монументов «своим» вождям, и распространяли, устно и письменно, «истинную», то есть, свою фракционную, точку зрения. Нередко словесные баталии перерастали в драки; в прошлом не раз бывали случаи, когда победители сбрасывали побеждённых в канал Эридан. Поэтому на Форуме и, особенно, в западной его части, у Набережной, постоянно дежурили стражи порядка.

Герцог Крун Нарбоннский и княгиня София Юстина шли по аллеям мимо изящных статуй и аккуратно подстриженных деревьев. Навстречу попадались люди, по-разному одетые и похожие друг на друга лишь в одном: почти всякий, встречавшийся им на пути, приветствовал Софию Юстину, а затем, когда она и её спутник проходили мимо, ещё долго смотрел вслед — кто с восхищением, кто с изумлением, а кто и с порицанием. Этим людям вскоре приходилось удивляться снова, потому что на расстоянии примерно пятнадцати-двадцати шагов от первой удивительной пары шествовала вторая, не менее странная; все без исключения аморийцы кланялись отпрыску священного Дома Фортунатов, в душе недоумевая, какая причина побудила Его Высочество кесаревича Эмилия Даласина проводить досуг в компании молодого варвара.

А Крун и София как будто не замечали ничего вокруг — они оживлённо беседовали, вернее, большей частью говорила София, а Крун внимал ей, лишь иногда вставляя резкие реплики. София рассказывала ему о себе, о своём отце, о семье, о призвании Юстинов; Круну оставалось лишь удивляться её откровенности.

— В роду Юстинов восемнадцать консулов-правителей и двадцать два первых министра, — говорила София. — В общей сложности Юстины правили Империей более пятисот лет. Это, если хотите, наша семейная традиция. Мой прадед был первым министром, потом мой дед, затем его сменила сестра, тётка моего отца, а после неё хозяином Квиринальского дворца стал мой отец. Ему уже пятьдесят семь, и он достаточно правил. Когда мне исполнится тридцать, он уступит мне пост первого министра.

— Вы в этом так уверены?

София Юстина усмехнулась.

— Уступит, разумеется. Уже сейчас я фактически замещаю его, как вы, наверное, сами поняли. В Сенате Юстины владеют твёрдым большинством, а плебейские делегаты также поддержат меня, если у правительства в ближайшие три года не будет особых неприятностей.

— А император?

— А что император? Божественный владыка стоит столь высоко над нами, что великий грех для подданных обременять его политической рутиной. Его Величество приводит правительство к присяге, тем самым оно получает божественное благословение на власть...

«Удивительная страна, — думал Крун, слушая Софию, — где женщина в тридцать лет может стать правительницей, где старик, почитаемый за земного бога, покорно подписывает эдикты и произносит заученные речи и где люди считают всё это само собой разумеющимся, — вот такая удивительная страна правит Ойкуменой, всем Обитаемым Миром!»

— Скажите, — спросил он, — а зачем вам власть?

София Юстина пожала плечами.

— Я могла бы сказать много красивых слов о моём долге перед Отечеством, и прочая, и прочая, и прочая... Вы бы мне не поверили. Хочу быть с вами откровенной до конца, герцог. Я честолюбива, в этом весь секрет.

Герцог насупился: он не жаждал такой правды. Новый облик княгини Софии, который он уже успел себе нарисовать, требовал чего-то возвышенного, великого, некой грандиозной цели, оправдывающей стремление к высшей власти. А действительность оказалась прозаичной до отвращения: Софии Юстине власть нужна была ради самой власти.

— А я не честолюбив, — пробурчал он. — Если бы мой сын был готов принять бразды правления, я бы отошёл от дел.

— Мы с вами пребываем в разных измерениях, — улыбнулась София. — Нашему народу почти безразлично, кто им правит. При всякой власти аморийцы остаются аморийцами, господами мира. Столичные интриги — дело столичной элиты: надо же и нам чем-то занять себя! А у вас иначе: если вы уйдёте, ваши подданные потеряют то немногое, что у них осталось.

«Она права, — подумал Крун. — Только одно недоговаривает: страна господ есть страна рабов. Амореи — рабы своих богов и своего уклада. Поэтому им безразлично, кто стоит у власти. А галлы — воины, не рабы. Чтобы править воинами, кто угодно не сгодится!»

— Мой сын осуждает меня, — в порыве ответной откровенности вымолвил Крун. — Поэтому я не могу уйти сейчас.

— А ваша дочь?

— Я не хочу об этом, — грубо отозвался герцог.

Однако София Юстина, ничуть не смутившись, взяла Круна за предплечье и, на мгновение прильнув к его могучему торсу своим волнующим телом, мягко проговорила:

— Вы слышали о моём несчастном брате, ваша светлость?

Комок встал в горле герцога, парализуя речь. А София смотрела на неотрывным внимательным взглядом и, чтобы что-то ответить, Крун отрицательно качнул головой: о брате Софии он ничего не слышал.

— Мой сводный брат Овидий, кстати, сын родной тётки Его Высочества Эмилия Даласина, был любимцем моего отца. Отец прочил Овидия в преемники, и Овидий сам мечтал сделать карьеру первого министра. В восемнадцать лет он уже выступал здесь, на Форуме, и право же, речи его были хороши! Мне тогда едва исполнилось одиннадцать, но я помню, с каким восторгом принимали его слушатели. А в двадцать лет, — София сделала паузу, — в двадцать лет мой брат Овидий Юстин скончался.

Крун вздрогнул, настолько неожиданным оказался для него финал этого рассказа. Холод промчался по его членам; перед глазами промелькнуло лицо Варга. Крун осипшим голосом спросил:

— Вашего брата убили?

— О, нет, его не убили. Овидий умер от редкой болезни. Мы, аморийцы, достигли высот в медицине, мы умеем лечить многие тяжёлые болезни… но не ту, которая свела в могилу моего старшего брата. Боги решили его судьбу. И я осталась у отца одна. Я, единственная и неповторимая София Юстина, — она усмехнулась, но Крун сумел уловить не только показное самолюбование, но и что-то ещё, о чем мог лишь догадываться; с каждой минутой, проведённой с ней, София казалась ему всё более сложной и загадочной натурой.

— Я получила блестящее образование, — продолжала она. — Ни у кого не возникало и сомнений, кто продолжит путь Юстинов, наше служение Державе Фортуната. И я старалась, я так старалась...

«Вот оно что, — внезапно понял Крун, — у неё не было выбора! Смерть старшего брата сразу превратила её из подростка в политика. Она старалась быть такой, какой её мечтали видеть отец и все остальные. Бедный ребёнок!»

Ещё вдруг понял герцог, что София говорит с ним не на привычном аморийском языке, а на галльском, и произношение её столь безупречно, что он и сам незаметно перешёл с аморийского на свой родной язык. Это открытие поразило его, ведь известно, сколь презирает патрисианская знать варварские наречия.

— Вы знаете наш язык? — вырвалось у него.

— Я знаю три восточных языка, три северных и два южных, не считая, разумеется, латыни, греческого, аморийского и сиа, языка патрисов, — ответила София. — Моя первая диссертация была посвящена языческим богам Германии и Галлии. Знаете, герцог, а ваши боги гораздо человечнее наших!

Круна прошиб холодный пот — и даже не по той причине, что эта женщина, оказывается, владеет двенадцатью разными языками, в то время как он сам, правящий герцог, едва управлялся с родным галльским и общеупотребительным аморийским, — а потому, что в устах наследницы Юстинов выражение «ваши боги» казались просто невозможными; известно каждому, подумал Крун, что для амореев боги Севера и не боги вовсе, а идолы поганые, дьявольские ипостаси Хаоса...

— Вы говорите странные слова, княгиня! Вы, склонявшая меня принять аватарианскую веру!

— Ну, вот, — рассмеялась София Юстина, — ещё не хватало, чтобы вы обвинили меня в ереси! Я сказала лишь часть правды. Ваши боги человечнее наших, и в этом их слабость. Боги не должны походить на людей. Ваш Донар с его свирепыми козлами и волшебным молотом, ваш Вотан на восьминогом коне Слейпнире, даже ваш продувной Локи до того похожи на людей, что становится смешно и грустно! Такие боги неспособны внушить священный трепет — они внушают лишь временный страх. Я даже думаю, никакие они не ипостаси Асфета, как учат наши иереи, а всего лишь куклы-призраки, безобидные фантомы древних суеверий!

— Почему вы со мной столь откровенны? — наконец, не выдержал Крун. — Вы говорите вещи, за которые у вас сажают в темницу!

— Ну, во-первых, никто не посадит в темницу Софию Юстину, а во-вторых, мой дорогой герцог...

Она замолчала, предлагая Круну самому додумать очевидную мысль: «Во-вторых, никто не поверит измышлениям варвара, недавнего язычника!».

— Кстати, о вашей дочери, — вдруг сказала София, как будто эта тема могла быть «кстати», — молю вас, откройте, что вы с ней сделали. Меня разбирает любопытство.

— Я отослал Кримхильду домой, — пробурчал герцог.

Молодая княгиня всплеснула руками.

— Как, в Нарбонну?!

— Нет, пока что — в гостевой дом на берегу озера. Я приказал ей избавиться от ваших даров. Можете прислать слугу, чтобы забрать их.

— Вы оскорбляете меня, — ледяным тоном проговорила София. — Что зазорного в нарядах, утверждающих женскую красоту? Или вы не мужчина, способный оценить её?

— Не лезьте в мои дела. С сыном и дочерью сам разберусь. Это мои сын и дочь, дьявол вас побери!

В этот самый момент София Юстина внезапно оступилась и, если бы не мгновенная реакция Круна, подхватившего её за талию, наверняка упала бы. «Есть!», — пронеслось в голове Софии, когда шершавые пальцы Круна прикоснулись к её обнажённой коже. Она знала, что мужчине, кем бы он ни был, легче прикоснуться к ней, нежели затем забыть это прикосновение и эту атласную кожу.

— Это вы виноваты, — прошептала она, едва восстановив равновесие. — Вы призвали на меня Асфета. О, как вы могли, герцог?

Крун, не зная, куда деть себя от смущения, пробормотал, глядя на её открытые сандалеты с невероятным каблуком:

— Ходили б вы в нормальных башмаках, никакой Асфет не смог бы... А, да что теперь говорить!

— Вы правы, пожалуй, — со смущённой улыбкой произнесла София. — Но у меня нет здесь других туфель. А если снова оступлюсь?

— Я не дам вам упасть.

— О, герцог! Я бы предпочла, чтобы вы поддержали меня, не дожидаясь, когда я начну падать.

«Она задалась целью свести меня с ума», — с усталой обречённостью подумал Крун. Сделав над собой усилие, а вернее, уступив порыву, он взял Софию под руку. К его удивлению, она мягко отстранилась.

— Я не люблю, когда меня берут под руку.

— Проклятие, — пробормотал герцог, — тогда чего же вы хотите?

— Возьмите меня за талию, и я буду чувствовать себя в безопасности.

Крун почувствовал, как деревенеют члены и кружится голова. Угасшее было желание вновь всколыхнуло плоть. Герцог ощущал себя безмерно уставшим от странной игры этой женщины, от этого сводящего с ума чередования нравоучительных рассказов о прошлом, откровенных заигрываний и серьёзных разговоров о будущем. Он испытывал величайшее искушение совершить поступок дикого, неукротимого варвара, то есть, единым махом разрубить «гордиев узел» намёков и недомолвок, повалить эту женщину на любую из этих скамеек, ну, в крайнем случае, утащить в ближайший безлюдный сквер, где и насладиться её благоухающим телом... Вместо этого он хрипло произнёс:

— А как же ваш муж?

Она моргнула длинными ресницами и повела головой, демонстративно изучая окрестности.

— Мой муж? А где вы видите моего мужа, герцог?

Следуя за ней взглядом, Крун тоже поворотился — и увидел шествующих за ними Эмилия и Варга. Крун быстро отвернулся; он больше не желал встречаться взглядом с сыном. Но было поздно: одна лишь мысль, что сын видел его проснувшуюся страсть, заставила эту страсть померкнуть снова. «Проклятый мальчишка, — пронеслось в голове герцога, — зачем только я взял его с собой? Он ничему не желает учиться! Мой сын — и всё равно что не мой!»

Встретив ироничный взгляд Софии, Крун решился. Шершавая ладонь легла на пояс женщины.

— Благодарю, — улыбнулась княгиня. — Мне очень приятно опираться на вас.

— Зачем вы меня дразните? — вполголоса спросил Крун. — Я стар для вас, и я всего лишь варвар.

— Скажите мне одно: я нравлюсь вам как женщина?

— Что за вопрос, — пробормотал герцог.

— А ведь ваша дочь ничуть меня не хуже! — нанесла удар София.

Крун издал гневный рык. Он понял, что не имеет ни малейшего шанса выиграть этот странный бой: он обречён выслушать от Софии всё, что она намерена ему сказать.

— Вы делаете мне больно, — вдруг сказала княгиня. — Если что-то в моих словах вам не нравится, виновата не я — всему виной ваши предрассудки.

— Простите, — молвил герцог, ослабляя хватку. — Я не привык...

Он замялся, и она поспешила этим воспользоваться:

— Вы не привыкли, в том-то всё и дело! Ну и что же с этого, однако? Привыкнуть проще, чем вам кажется. Вы уже совершили решающий шаг, поступок истинного мудреца, выбрав Истинную Веру и превратившись из врага в друга Богохранимой империи. Вы не можете отступить на половине нового пути. Разве отступление перед женщиной достойно воина?

— Клянусь богами, я устал от ваших намёков! Куда вы клоните?

София Юстина метнула быстрый изучающий взгляд, точно примериваясь, до какой степени кондиции доведён её визави.

— Вы хорошо сказали насчёт своего долга перед народом Нарбоннии, герцог. Вы не можете уйти, пока ваш сын не научится понимать смысл власти. Это очень благородно. Но что случится, если боги не захотят ждать? Если они отнимут у вас сына, как отняли сына у моего отца? Или если они отнимут вас у сына прежде, чем будет готов править? Что случится тогда, герцог? Всё, ради чего вы старались, пойдёт прахом, так?

— Вы очень жестокая женщина, София Юстина, — прошептал Крун.

— Признайтесь мне, вы думали об этом, — настаивала она, — и у вас не было ответа. Кто сменит вас на престоле Нарбонны, если не сын? Какой-нибудь рыцарь? Барон? Соседний владыка? В любом случае это будет человек, в жилах которого течёт чужая кровь. Он с неизбежностью восхода солнца разрушит всё, что дорого вашему сердцу. Вы этого хотите?

— Проклятие! — взревел герцог. — Причём здесь моя дочь! Именно потому, что я люблю Кримхильду, я ограждаю её от мужских дел. Да никогда в жизни мои бароны не признают над собой власть женщины! Скорее, каждый из них бросится на меч, чем станет исполнять её приказы!

— Кримхильда ваш старший ребёнок и по закону имеет преимущество перед Варгом. «Qui prior tempore, prior jure» — «Кто первый по времени, первый по праву», так судили ещё в Древнем Риме. Право первородства священно и неоспоримо.

— Нет у нас таких законов, — в сердцах отрубил Крун.

— Ошибаетесь, герцог! Вы теперь в Империи и, следовательно, её законы суть ваши законы!

— Ваш император признал моего сына наследным принцем!

— Пусть вас это не смущает, — с двусмысленной улыбкой заявила София Юстина. — Признать вашего сына наследным принцем и признать его же правящим герцогом — две огромные разницы! Вы понимаете, что я имею в виду, ваша светлость?

Он понимал. Он теперь всё понимал. Загадочная игра аморийской «наследной принцессы» обретала в его представлении чёткий смысл. Разгадав настроение Варга, она вознамерилась посадить на герцогский престол податливую к «благам цивилизации» Кримхильду. Она не понимает, с тоской думал Крун, что Галлия — не Амория, и что его бароны в самом деле не признают власть женщины, и глубоко наплевать им на имперский закон, а дразнить их — опасное дело! Его, Круна, власти и без того едва хватило, чтобы принудить их вместе с ним покориться императору!..

— Вы совершаете ужасную ошибку, — с горечью промолвил Крун. — На вашем месте я бы оставил мою дочь в покое и лучше подумал, как мне переубедить моего наследника...

— Когда умирал великий Фортунат, отец нашего народа и основатель Империи, — перебила его София, — и у него был больший выбор, чем у вас нынче. У него было четверо прекрасных сыновей, каждый из которых всюду следовал за отцом; ещё у него было трое дочерей, и старшей среди всех детей была Астрея. В те времена женщины могли прийти к власти лишь по случайному и исключительному стечению обстоятельств. Однако Фортунат нарочно передал власть Астрее, ибо принцип первородства воистину был для него священен! Всё, дорогой мой герцог, когда-нибудь случается в первый раз. Возможно, боги именно вам назначили быть нарбоннским Фортунатом, а вашей дочери — нарбоннской Астреей — кто знает?..

Крун не успел ответить ей — потому что впереди обозначилась опасность. Дорогу ему и Софии преградила ватага неряшливо одетых молодых людей, нежданно вырвавшихся, точно стая собак, из какого-то тёмного проулка. Их было человек девять или десять. Вожаком казался долговязый, плотно сбитый юнец в длинном чёрном плаще, распахнутом на груди, и чёрном же фригийском колпаке. Под колпаком метались растрёпанные чёрные космы. Вожак скривил толстые губы в глумливой усмешке и громко произнёс по-аморийски:

— Так, так, какая встреча! Сиятельная София Юстина в обнимку с гориллой-варваром!

Его спутники отозвались язвительным гоготом.

Краем глаза Крун заметил, как в одно мгновение побледнела его спутница, а его тренированный слух уловил слова, сорвавшиеся с её губ:

— О, нет, только не это и только не сейчас!

Он обернулся, ища глазами Варга. Но сына позади не было, как не было и кесаревича Эмилия. В сумерках видна была лишь пустынная аллея. Он был один против этих негодяев.

Глава пятая, в которой появляются нахальные плебеи и зловещие еретики

148-й Год Химеры (1785), вечер 14 октября, Темисия, Форум, затем дворец Юстинов

Так куда же исчезли принц Варг и кесаревич Эмилий?

Сын нарбоннского герцога и внук императора шли вслед за Круном и Софией. Со стороны могло показаться, будто Варг внимательно слушает рассказы Эмилия об аморийской истории, об Эфире и аватарах, о доблести имперских легионеров, и так далее. Иногда Варг переспрашивал, уточнял, возражал, а когда кесаревич проявлял интерес к жизни галлов, отвечал ему. Был принц, как и прежде, предусмотрительно вежлив, и все попытки кузена Софии Юстины спровоцировать Варга на откровенность неизменно заканчивались ничем. Например, в ответ на прямой вопрос Эмилия, признаёт ли принц Истинную Веру, Варг отвечал, что истинную веру отвергает лишь безумец, а на уточняющий вопрос, считает ли принц аватарианство Истинной Верой, Варг заметил, что, как хороший сын, он всюду следует за отцом, в том числе и в вопросах веры.

Вот так и следовал он за отцом по аллеям Форума, пока внимание его не привлекло диковинное зрелище: справа по ходу аллеи, как раз посредине маленького, едва заметного сквера, возвышался каменный столб, а к столбу были цепями прикованы двое мужчин, один постарше, другой помоложе. Оба были одеты в рваные платья, но не износившиеся от времени, а нарочно шитые из разноцветных лоскутков самой грубой материи, из обрывков проволоки, из шерсти некоего дурно пахнущего зверя, и скреплённые нитками, похожими на паучью сеть. На головах обоих имелось по колпаку самого отвратительного вида с устройствами типа колокольчиков, только эти «колокольчики» не звенели, а при каждом движении голов издавали гнусавые, режущие слух звуки.

Зрелище, более подходящее для какой-нибудь дикарской страны, где людей приносят в жертву кровожадным богам, нежели бравирующей своей цивилизованностью Амории, очень заинтересовало Варга, и он спросил у кесаревича Эмилия, кто эти двое, прикованные к столбу.

Эмилий Даласин ответил не сразу. Сперва, как почудилось Варгу, императорский внук лишился дара речи, едва увидев узников. Без сомнения, оба были знакомы кесаревичу, и знакомы лучше, чем тому хотелось бы. Благороднейший Эмилий Даласин смотрел на них взглядом суеверного варвара, встретившегося лицом к лицу с исчадиями преисподней. Не сразу кесаревичу удалось спрятать свои истинные чувства от проницательного взора Варга; принц услышал, как его спутник пробормотал какие-то слова; если бы Варг владел патрисианским сиа, он бы понял следующее: «О, боги!.. Они ещё здесь!».

Чувства, отразившиеся на лице Эмилия Даласина, подогрели интерес Варга, и он повторил свой вопрос.

— Это преступники, — наконец, ответил кесаревич, его голос дрожал от волнения. — Это страшные преступники!

Варг кивнул с едва заметной усмешкой.

— Оно и понятно! Должно быть, крепко согрешили, зачем иначе им тут быть? В чём их вина?

Эмилий Даласин заколебался, размышляя, стоит ли отвечать и не лучше ли сразу увести принца прочь от каменного столба и от этих людей. Затем к нему пришло озарение; он подумал, что правда об этих людях поучительнее умолчания и лжи; он решил, что история узников каменного столба послужит для молодого Варга хорошим уроком на всю оставшуюся жизнь...

О, честный, благородный и наивный Даласин! На самом деле он нисколько не различал игру страстей, бушующих в душе северного варвара! В этот день, в этот тихий вечер, в это обманчивое мгновение коварные боги присудили ему совершить самую страшную ошибку всей его жизни; вернее, то было лишь начало цепи трагических ошибок самых разных, друг на друга непохожих людей...

— Это еретики, — нравоучительным тоном ответствовал Эмилий Даласин. — Перед вами, принц, отец и сын Ульпины, самые зловещие еретики, каких только знала история новейшего времени. Старший Ульпин, патрис по происхождению, ещё недавно принадлежал к сообществу иереев самого почитаемого у нас Ордена Сфинкса, носил высокий сан куратора, имел право претендовать на пост первоиерарха Ордена и мог в положенный год стать понтификом, то есть, главой Святой Курии и всего Священного Содружества, фактически вторым, после Его Божественного Величества, человеком в государстве. А если учесть, что земное божество не обременено у нас обязанностью творить судебную власть и толковать законы, у старшего Ульпина был неплохой шанс стать первым человеком Империи...

— Он этим шансом не воспользовался, — с искренней горечью в голосе продолжал кесаревич Эмилий, — ибо Асфет всецело овладел его душой! Ульпин, знатный патрис, куратор Ордена Сфинкса, стал еретиком. Хуже того, он стал ересиархом, основал свою чудовищную ересь. Его ждёт развоплощение души на небесном суде аватаров. Какой горестный финал столь многообещающей жизни!

Ересиарх, полуобернув голову к говорившим, с интересом, как показалось Варгу, прислушивался к словам кесаревича.

— Вы не сказали, Ваше Императорское Высочество, в чём заключалась его ересь, — напомнил Варг.

— Ах, да... Ересь настолько глубокая, ужасная и зловредная, настолько самоочевидная, что скрыть её под личиной высокопарных слов о верности Учению, как обычно делают еретики в тщетной надежде спасти свои никчёмные жизни, невозможно. О какой же верности Учению можно говорить, когда из последней книги старшего Ульпина прямо следовало, что никаких великих аватаров, богов-посланцев, основавших нашу цивилизацию и вручивших Фортунату Откровение, вовсе и не существует, и никогда не существовало, а есть только один Бог-Творец, который ни в каких посланцах не нуждается и не нуждался. Этот одержимый Асфетом ересиарх утверждает, что Творец создал наш мир и тотчас же забыл о нём, так как сразу принялся творить следующий, и так до бесконечности! И что, соответственно, — в голосе Эмилия звучало искреннее возмущение, — аватары в императорах не воплощаются (поскольку просто нет их, аватаров), а значит, наши августейшие повелители — никакие не воплощённые боги, а такие же смертные, как и все люди! И что, следовательно, сам великий Гай Аврелий Фортунат был всего лишь ловким проходимцем, первым сообразившим, какую выгоду можно извлечь из Эфира!

Кесаревич запнулся, поняв, что, по-видимому, сказал лишнее.

— Совершенно справедливо, — вдруг произнёс старик у столба, — сразу видно, что вы, Ваше Высочество, внимательно читали мой запрещённый трактат «Основы Свободной Веры». Ай-ай-ай, как нехорошо отпрыску священной династии Фортунатов читать труды злокозненных еретиков!

И старший Ульпин захихикал тихим каркающим смехом, отчего «колокольчики» на его голове пустились в пляс, распространяя вокруг себя гнусавые звуки. Спустя недолгие мгновения, однако, еретик оборвал свой смех и застыл с отрешённым видом. «Он боится спугнуть нас, — понял Варг. — Он хочет, чтобы кесаревич досказал его историю до конца».

— Вы сами видите, принц, — сказал Эмилий Даласин, — этот человек помешан. Да разве кто в здравом уме станет отрицать божественность Эфира? Разве эта чудесная звезда, этот светоч цивилизации, источник всех благ нашей империи, не является лучшим подтверждением существованию богов-аватаров?! — в праведном гневе воскликнул кесаревич.

— Отнюдь, — живо отозвался старший Ульпин, — Эфир, Ваше Высочество, скорее всего, некий метеор из неизвестного нам вещества, как-то попавший на орбиту нашей планеты, либо, не исключено, космический корабль иной цивилизации, потерпевший там аварию или оставленный пришельцами на орбите Геи до лучших времён. В любом случае мифические боги-аватары никакого отношения к Эфиру не имеют.

— Пойдёмте же скорей отсюда, принц, — молвил Эмилий Даласин, — нам ни к чему выслушивать злобные бредни этого злосчастного ересиарха. Асфет всецело овладел его душой и через него искушает нас.

— А я не боюсь козней дьявола, — заявил Варг, — ибо стоек в Истинной Вере! Скажите, Ваше Высочество, им отрубят голову? Или повесят?

— Что вы, принц! Не во власти смертных изгнать Асфета из человеческих душ! Лишь сам Творец и его посланцы, великие аватары, властны над душами. Эти преступники приговорены судом Курии к пожизненному заточению в Обители Обречённых, что в Стимфалии, на нагорье Танат. Это, да будет известно вам, принц, похуже смертной казни, это всё равно что быть похороненным заживо. Еретики закончат своё существование посреди чёрных скал, где днём темно, как ночью, где воздух тяжёл и разрежен, вызывая кошмарные видения, где бушуют эфирные грозы, смущающие разум, где, воистину, Смерть шествует по Жизни! Великие аватары сами определят, когда призвать еретиков на свой суровый суд!

— Тогда зачем они здесь?

— А это для того, — вдруг ответил за кесаревича старший Ульпин, — дабы благочестивый аморийский народ видел, какая кара ждёт приспешников диавола. У амореев есть традиция выставлять подобных нам еретиков на Форуме для всеобщего обозрения, приковав цепями к позорному столбу, дабы всякий правоверный аватарианин имел возможность плюнуть им в лицо, осмеять, предать проклятию, бросить в них камень.

Сказано это было не без ехидства, причём сказано было на чистейшем галльском языке! Еретик ни в коей мере не производил впечатление человека, готовящегося к своим похоронам. Это был бледный тщедушный старик, по чертам лица которого с трудом можно было уловить знатное патрисианское происхождение. Само лицо казалось маленьким и чем-то напоминало мышиную мордочку. Из-за опухших век слезились крохотные серые глазки, но огонь, бушевавший в них, начисто отбивал желание иронизировать по поводу облика этого старика.

Кесаревич Эмилий, не отличавшийся знанием галльского языка, смутился и негромко спросил у Варга:

— Что говорит этот безумец и злодей, предавшийся Асфету?

— Он удивляется, Ваше Высочество, как могло случиться, что его осудили за мысли, — ответил нарбоннский принц.

— Он лжёт и святотатствует! — оскорбленно воскликнул Эмилий Даласин, прожигая старшего Ульпина ненавидящим взглядом. — У нас свободная и цивилизованная страна, у нас не судят за мысли. Как говорили ещё древние римляне, «cogitationis poenam nemo patitur» — «никто не несёт наказание за мысли». Ульпинов, разумеется, судили не за мысли. Их судили, потому что они еретики!

— Понятно, — кивнул Варг, — потому что Асфет овладел их душами. Всякое благочестивое общество, если оно хочет жить и благоденствовать, обязано немедля избавляться от злокозненных еретиков.

Если бы на месте своего благородного кузена была проницательная София Юстина, она бы, без сомнения, уловила оттенок иронии в голосе юного принца. Однако Эмилий Даласин не был столь проницателен, как она, да и казался слишком взволнованным в эту минуту, чтобы делать какие-либо психологические наблюдения.

— Именно, — с одобрением заметил он, — я рад, что вы это понимаете, принц. У нас свободная страна, наше общество цивилизованное, стойкое в Истинной Вере, преданное богам и дарованной богами высшей власти. Мы уважаем права граждан, патрисов и плебеев, всех подданных нашего Божественного императора. У нас нет и быть не может места для таких вот одержимых, опасных для общества существ, переставших быть людьми и превратившихся в исчадий Хаоса!.. Что ж, завтра утром этих двух злодеев отвезут в Пифон, а оттуда — в Обитель Обречённых. Можно сказать, они уже в прошлом!

Полагая тему закрытой, кесаревич Эмилий решительно взял Варга под руку и повёл к выходу из сквера. Последним, на что обратил внимание принц, была таинственная усмешка на тонких, чуть искривлённых, губах старика.

— Послушайте, Ваше Высочество, — сказал Варг, когда они покинули сквер с позорным столбом, — я нигде не увидел стражи. Разве столь опасных еретиков, как эти самые Ульпины, не полагается стеречь?

Внук императора с искренним недоумением уставился на него, затем, словно вспомнив что-то, выдавил из себя снисходительную улыбку.

— Я и забыл, что вы плохо знакомы с нашими обычаями, принц. Вы правы, еретиков никто не сторожит. Ибо они под надзором небесных богов! Никому не придёт в голову помогать еретикам.

— А разве у ереси Ульпинов не было сторонников?

— Сторонники были, конечно. Жалкая кучка таких же отщепенцев, предателей Отечества и Истинной Веры. Но всех их отловили и казнили прежде, а главарей оставили напоследок, для назидания. Повторяю, принц, ни одному аморийцу не придёт в голову освобождать приспешников Асфета и губить тем самым свою бессмертную душу!

«Аморийцу, может быть, и не придёт», — подумал Варг.

— Поглядите вперёд, принц, — сказал Эмилий Даласин. — Я вижу вашего отца и мою кузину. Похоже, у них неприятности! Поспешим!

* * *

— Так, так, какая встреча! Сиятельная София Юстина в обнимку с гориллой-варваром!

Долговязый вожак неряшливо одетой ватаги и его более низкорослые спутники, глумливо усмехаясь, ждали, что ответит им княгиня; от «гориллы-варвара» ответа они не ждали.

Дочь первого министра гордо вскинула голову и с неподражаемым достоинством потомка Фортуната произнесла:

— Я всегда подозревала, что вы невежа, гражданин Псарик. И всё же вам придётся уступить нам дорогу. И немедля!

От таких слов глумливые гримасы мгновенно сошли с лиц юнцов. В глазах вожака зажёгся гнев, он сделал резкое движение рукой и прошипел:

— Ну уж нет, ваше сиятельство! Сперва вы выслушаете...

— Я ничего не стану слушать здесь и сейчас! — отчеканила София Юстина. — Если вам есть что мне сказать, обратитесь к моему референту и, возможно, он назначит вам время аудиенции. Ну же, прочь с дороги!

И она решительно шагнула навстречу вожаку и его «свите». Низкорослый юнец с бледным как мел лицом, прильнувший к торсу вожака, шепнул ему:

— Ради всех богов, Андрон, уйдём, пока не поздно!

— Ну уж нет! — взревел Андрон, бешено вращая глазами. — Довольно нам, коренным жителям этой страны, лебезить перед пришельцами!

Видя, что вожак не собирается уступать ей дорогу, София Юстина остановилась прямо перед ним и скрестила руки на груди.

— Вы пьяны, гражданин Псарик. Я вижу, вы добиваетесь, чтобы у вашего отца были неприятности. Так я ему их устрою!

— Андрон, ради Творца, уйдём отсюда! — заныл коротышка.

— Обожди, Зоилушка, я только разогрелся, — прогнусавил вожак и, взмахнув руками, бросил в лицо Софии: — А вы меня не пугайте, ваше сиятельство! Ну, что вы сделаете моему отцу? А? Он делегат от народа, не забывайте! Скоро и я стану делегатом от народа, вот тогда мы с вами и поговорим!

София Юстина презрительно усмехнулась.

— Вы бредите, Псарик. Вы, что же, никогда не смотрелись в зеркало? Ваше место — в зоопарке, а не в Народном Доме!

Лицо Андрона перекосила гримаса ярости. Он отступил на шаг.

— А-а-а!! — вращая зрачками, как помешанный, взревел он. — Глядите, люди! Вот она, наша власть! Эта женщина считает себя всесильной! Она думает, что ей позволено всё! Так нет же, нет! Долой её! Долой Юстинов! Довольно им над нами измываться! До-лой!!

— До-лой! До-лой! До-лой! До-лой! — принялись скандировать юнцы, размахивая руками и наступая на Софию.

Чтобы не оказаться в кольце, ей приходилось пятиться. На прекрасном лице дочери Тита Юстина демонстративное презрение смешивалось с разгорающимся гневом, стыдом и страхом.

— Довольно! — взмахнув рукой, воскликнула она. — Чего вы хотите?

Юнцы тотчас умолкли: то ли сила духа и уверенность в себе этой женщины остановила их, то ли так было задумано их вожаком с самого начала. Он выдавил приторную улыбку и заметил:

— Вот так-то лучше, ваше сиятельство! Вам надлежит прислушиваться к голосу народа, пока народ ещё желает с вами разговаривать.

— Клянусь, вы об этом пожалеете, — прошептала София Юстина.

Внезапно — для него, как видно, не существовало плавных переходов от одного настроения к другому — Андрон Псарик отпрыгнул в сторону и, указывая пальцем на Круна, завопил:

— Глядите, граждане! Вот обезьяна северных лесов! В то время как благочестивые подданные Его Божественного Величества испытывают недостаток в самом главном, эта языческая горилла живёт в «консульских палатах», вместе с другими себе подобными гориллами, — вот на что тратит деньги трудового народа наше хвалёное правительство!

Крун, пытавшийся остаться бесстрастным наблюдателем, как и подобает чужестранцу, после этих слов не смог сдержать себя. Пока что это был лишь взгляд — но взгляд, устремлённый им на вожака, оказался столь страшен, что Андрон Псарик счёл за благо спрятаться за спины своих сторонников и оттуда, из-за спин, прокричать, с торжеством в голосе:

— Ага! Вот кому нравится наше правительство — этой самой варварской горилле! Тьфу на тебя, обезьяна! Позор правительству Юстинов!

— Постойте, герцог, ради Творца, не вмешивайтесь, им только это и нужно! — вскричала София Юстина, но было поздно.

Герцог Крун, этот могучий северный варвар, не привыкший спускать и куда менее обидные оскорбления, рванулся в гущу толпы, разметал юнцов и, прежде чем вожак успел сообразить, сколь быстро изменилась ситуация, — не говоря ни слова, нанёс ему разящий удар своим железным кулаком.

Псарик, лишь казавшийся средоточием физической силы, отлетел в сторону, прямо на аккуратно подстриженный кустарник.

В то же самое мгновение вспыхнул яркий свет, вспыхнул и сразу погас, сделав своё дело.

София Юстина в отчаянии заломила руки.

— Что вы натворили, герцог! — прошептала она по-галльски. — Это была провокация, чтобы погубить меня, — и вы попались!

— Я не понимаю...

— Посмотрите на него и, может быть, тогда поймёте, — с горечью промолвила она.

Крун перевёл взгляд на Псарика. У того от удара герцогского кулака текла изо рта кровь, возможно даже, были выбиты зубы, — однако вожак нагло щерился, всем своим довольным видом показывая полную победу над Круном и Софией. Его сторонники многозначительно усмехались. Андрон поднялся на ноги и заметил, указывая на свою рассечённую губу:

— Этот удар вам больно отзовётся, ваше сиятельство.

— Вы низкий и порочный человек, Андрон Псарик, — заметила София Юстина. — Что ж, торжествуйте, пока можете. В одном вы правы: у вас есть недостаток в самом главном! В здравом смысле! Какое счастье, что таких, как вы, немного.

— Себя вините, госпожа княгиня, — осклабился Псарик. — Не нужно было спускать северную псину с поводка!

Он сказал это — и увидел, как снова сжались в кулаки пальцы Круна. Псарик проворно отскочил в сторону и приготовился что-то выкрикнуть, как вдруг побледнел лицом, а с толстых губ его вместо оскорблений сорвались слова досады.

— А-а, боишься, сучий потрох! — свирепо ухмыльнулся Крун.

Однако вожак испугался не его.

— Именем моего деда, Божественного Виктора, остановитесь! — прозвучал гневный голос Эмилия Даласина.

Юнцы сбились в жалкую кучку подле своего вожака. Крун услышал, как по рядам их пробежал испуганный шёпот: «Фортунат... Кесаревич Эмилий!», а самый маленький юнец, которого вожак называл Зоилушкой, обречённо проныл: «Ну, что я говорил! Теперь мы пропали».

— Что здесь происходит? — жёстко вопросил Эмилий.

— Эти негодяи преградили нам дорогу, — ответила София, — и оскорбили меня. Его светлость, — она особо подчеркнула слова: «его светлость», — вступился за мою честь, и вот...

Эмилий Даласин нахмурил густые брови и обратился к Псарику:

— С каких это пор отпрыски народных избранников позволяют себе угрожать женщине, в чьих жилах течёт кровь Великого Фортуната?

— Вашему Высочеству не о чем беспокоиться, — кланяясь и заискивающе улыбаясь, ответил вожак. — Мы с княгиней всего-навсего беседовали о политике.

Эти слова подразумевали: «Мы беседовали о политике, а политика не ваше дело, кесаревич!».

— Он говорит правду, княгиня?

— Увы, Ваше Высочество, — вздохнула София Юстина, понимавшая всю бесплодность этого дознания, — вот только гражданин Псарик выбрал для дискуссии крайне неудачное время и место!

Вожак торжествующе осклабился.

— Мы уже закончили. Ваше Высочество позволит нам уйти?

Эмилий Даласин медленно кивнул, однако София Юстина вышла вперёд и сказала Андрону Псарику:

— Нет, постойте. Кто-то из ваших фотографировал нас из тех кустов. Я требую, чтобы вы засветили плёнку — здесь и сейчас!

Псарик сделал большие глаза и прижал руки к груди в знак своей искренности.

— Помилуйте, ваше сиятельство! Я даже не понимаю, о чем вы говорите! Что за плёнка, где, какие кусты?..

София стиснула зубы от досады.

— Клянусь кровью Фортуната, вы сильно пожалеете, гражданин, если этот снимок появится в газетах!

Она увидела, что удар достиг цели. Псарик растерялся: ведь София Юстина поклялась священной княжеской клятвой; всякий, нарушивший её, навсегда изгонялся из высшего света. Поэтому аморийские князья, потомки Фортуната, клялись его кровью лишь в самых исключительных случаях.

Однако он сумел побороть свою растерянность, церемонно поклонился кесаревичу и княгине — и поспешил покинуть место баталии. Вместе с ним ушли его люди. Зоил Бутма, не надеявшийся столь дёшево отделаться, шепнул ему на ухо:

— Что же мы теперь предпримем, Андрон?

— Фото у нас есть, — отозвался Псарик. — И это только начало! Вот увидишь, Зоилушка, мы заставим поволноваться этих чванливых нобилей.

— А как же её клятва? Юстина достаточно сильна, чтобы уничтожить нас.

Вожак усмехнулся.

— Не трусь, Зоилушка. Наши друзья не слабее Юстины!

— Ох! — вздохнул семнадцатилетний Зоил Бутма, явно не обладавший характером своего двадцатидвухлетнего друга и его верой в могущество «друзей».

* * *

— Кто были эти негодяи? — спросил герцог Крун, как только те ушли.

— Это плебеи, — ответила София Юстина, — их вожак приходится сыном делегату Кимону Псарику.

— Проклятие! — прогремел герцог Крун. — И вы позволяете простолюдинам оскорблять вас? Клянусь всеми богами, я у себя в Нарбоннии подвешивал на дыбу мужиков за меньшие грехи!

Княгиня печально усмехнулась.

— Иногда мне хочется того же самого, герцог. Право, гражданин Псарик неплохо бы смотрелся вниз головой!

— Ну, так что же вам мешает? Пусть негодяя схватят, для начала.

— Это невозможно, — сказал Эмилий Даласин. — Плебеи — такие же квириты, граждане Богохранимой империи, как и мы, патрисы. Мы и они — аморийцы!

Крун помотал головой, не понимая логики в словах кесаревича.

— Разве у вас, у патрисов, мало власти, чтобы внушить черни должное почтение?

— Те, кого вы видели, не чернь, — заметила София Юстина. — Их родители — влиятельные политики и магнаты. Если мы без достаточных оснований начнём преследовать сынков, нас упрекнут в небрежении правами трудового народа. Собственно, вы это уже слышали.

— Всё равно не понимаю! Какое вам дело до того, что скажут простолюдины! Власть-то у вас, у патрисов!

— И мы дорожим ею, поверьте. По-моему, пусть лучше плебеи митингуют на улицах, выбирают себе делегатов, путь лучше эти делегаты делают вид, что правят вместе с нами...

— Лучше, чем что?

— Чем если бы они втайне озлобились против нас, патрисов. Не забывайте, герцог, в Империи патрисов немногим более восьмисот тысяч, а плебеев почти тридцать семь миллионов!

«Умно, — подумал Варг, внимательно слушавший этот разговор, — очень умно! Ловкие аристократы, подобные этой Софии, повязали свой народ аватарианской верой и показным дружелюбием. И этот раболепный народ ловит крошки с княжеских столов и ещё радуется, что ему позволяют избирать своих никчёмных делегатов! А всякий, кто восстаёт против такого порядка, объявляется еретиком, как те Ульпины».

— И всё равно не понимаю, — в сердцах бросил Крун, — может быть, потому что я варвар. Будь моя воля, я бы с наглым сбродом церемониться не стал!

Вскоре они расстались: Крун с сыном отправились в свой павильон, — это совсем рядом, стоит лишь пересечь проспект Фортуната и немного пройти в сторону Квиринальского озера, — а Эмилий Даласин и София Юстина в карете кесаревича поехали в свои резиденции.

— Удивительная страна, — пробормотал Крун, когда остался наедине с сыном. — Здесь всё не так, как у нас в Галлии и в остальной Европе!

— Вот потому-то мы и враги, — сумрачно глядя из-под бровей, молвил Варг. — И останемся с ними врагами, кто бы ни желал иного!

— Ты глупец, — устало проговорил герцог; у него в этот вечер не было ни сил, ни желания снова вправлять мозги непокорному сыну.

— Я не глупец, — сказал принц. — Глупец тот, кто не видит, что всё это было разыграно.

— Что?! — ахнул герцог.

— А то, — с ожесточением отозвался Варг, — что все амореи заодно. Вернее, все, кто признаёт аватарианскую веру, — поправился он, вспомнив об Ульпинах. — Всё, что мы видели, было разыграно для тебя.

— Для меня?

— А ты как думал, отец? Поставлю молот Донара против всех их богов, что сиятельство с высочеством заранее договорились! А тем простолюдинам хорошо заплатили, чтоб разыграть этот пошлый фарс. А ты и клюнул!

Такая мысль не приходила Круну в голову.

— Дьявол! — пробормотал он. — София тоже говорила, мол, я поддался на какую-то провокацию.

Варг рассмеялся.

— Во имя Донара, это мне нравится! Хоть в чем-то мы сошлись с твоей Софией, отец!

— Этого не может быть. Не может быть, я сказал! София Юстина искренна в своём стремлении подружиться с нами. Будь иначе, я бы понял...

— Ты сам, отец, учил меня не верить коварным улыбкам амореев. Да что с тобой? Какая может быть дружба между господами и рабами? Разве кто спорит, что Юстина очень красива и умна? Тем более она для нас опасна! О, боги, да что сделать, чтобы ты понял, какие люди окружают нас, отец?

«Этого не может быть. Этого не может быть. Этого уже не может быть никогда», — стучало в висках у Круна, и он не слушал, что говорит ему сын.

* * *

— Как я устала, кузен, — жаловалась София, пока карета кесаревича катилась ко дворцу Юстинов. — О, неужели этот день уже кончается? Хвала великим богам... Я хочу в постель. Никакой политики больше — только постель!

— Вовремя я появился, — сказал Эмилий. — Хотел бы я знать, какая муха укусила Кимонова сына! С чего это он так распоясался?

— Ставлю тысячу империалов, кузен, муху зовут Корнелий Марцеллин.

— Твой дядя?! — изумился кесаревич.

— Тебя это удивляет? Мой дядя не гнушается водить дела с подобным сбродом. Недаром он глава фракции популяров в Сенате.

— По-моему, ты заблуждаешься, Софи. В чём его интерес?

Превозмогая усталость и боль в ступнях, София принялась объяснять Эмилию то, что для неё казалось самоочевидным.

— Мой дядя Марцеллин мечтает о кресле первого министра, так? Я — тоже мечтаю. У меня больше шансов. Однако если дяде удастся скомпрометировать меня... Теперь ты понял?

— Не могу поверить, Софи. Твоя репутация безупречна — что может изменить какой-то фотоснимок? Все сразу же поймут, что это подстроено твоими недругами. Да и в чём твой грех на этом снимке?

София Юстина не смогла сдержать улыбку.

— Твоё счастье, кузен, что ты Фортунат. В политике ты наивен, как дитя... К тому же, я не настолько безупречна, как тебе кажется.

И она рассказала ему историю с дневной погоней на озере Феб.

— Никто не сможет доказать мою вину, — заметила София, — но с тех гидромобилей, что гнались за мной, наверняка видели знак Юстинов на дверцах и символ Пегаса на носу моего корабля. Если начнётся расследование или, того хуже, узнает дядя...

— Я постараюсь помочь, — задумчиво молвил Эмилий. — Ты права, я Фортунат, я могу сказать то, что не позволено политику — в самом деле, какие интересы в суетной политике могут быть у отпрыска священной династии?

София рассмеялась и поцеловала кузена в щеку.

— Ты настоящий друг, Эмиль.

— И всё же больше так не попадайся, — пробормотал кесаревич.

— Ну, что ты! Я чту наши законы не меньше, чем твоё доброе имя, кузен. Кстати, напрасно ты вмешался. Я справилась бы с этими плебеями и без Круна, и без тебя.

Они подъехали ко дворцу Юстинов; София вышла и направилась в личные апартаменты, а карета кесаревича покатилась в сторону Палатинского моста, который связывал Темисию с резиденцией Дома Фортунатов на острове Сафайрос.

— В постель, только в постель, — отвечала София на все предложения слуг, а сама думала при этом: «Интересно, он пришёл сегодня? Ах, если б он пришёл!».

Тот, кого она имела в виду, встретил её у дверей спальни, и она в радостном изнеможении упала ему в руки. Это был атлетически сложенный красавец с вьющимися волосами цвета смоли, ниспадавшими на могучие плечи; пропорции его тела были настолько мужественны и безупречны, что этого молодого человека часто называли Марсом, срезая две последние буквы его имени. Его лицо казалось хищным и грозным, даже когда он улыбался, а широкий орлиный нос был носом настоящего потомка гордых римлян. Читатель, несколько смущённый обликом Юния Лонгина, законного супруга Софии Юстины, может расслабиться: теперь он знает имя человека, которому дарила любовь эта женщина.

— О, Марсий... — прошептала она. — Какое счастье, что ты рядом!

Князь Марсий Милиссин, одним восхищённым взглядом оценив наряд возлюбленной, отбросил прочь передник, свою последнюю одежду, и приветствовал её, как подобает столь красивому мужчине приветствовать такую роскошную женщину.

— Мы заждались тебя, — жарко прошептал он ей на ухо, — я и мой настойчивый друг. Ты прекрасна, моя радость! Мне одно лишь жаль: скудоумным северным варварам не понять, сколь ты великолепна в этом волнующем наряде!

— О, ты неправ, — говорила она, пока он освобождал её от одежд и укладывал на богатое ложе, — ты неправ, мой бог: я сумела произвести впечатление!

— Варвары не стоят твоих трудов, бесценная моя.

— Они нужны мне, любимый: если я посажу женщину на варварский престол и помогу ей удержаться хотя бы до выборов нового чати... то есть, новой чати.

— Ты станешь героиней нашей истории!

— Да... О, Марсий! Этот фамильный дворец слишком мал для меня! Как вытерпеть три года, что отделяют меня от Квиринала?

— Я помогу тебе скоротать этот срок... А что, герцог Крун в самом деле смертельно болен?

— Увы, это так. У него язва или даже рак желудка.

— Ты не знаешь точно?

— Я знаю слишком много, Марс, и то случайно. Вокруг Круна верные мне люди... Я восхищаюсь этим человеком, любимый! Он мудр и мужествен. Судя по докладам моих врачей, он испытывает нечеловеческие муки — а ведь не скажешь по виду его! Ах, если бы я могла ему помочь!

— Но постой, ведь язва легко лечится, и рак...

— Герцог не знает о своей болезни. Во всяком случае, мне кажется, что он не знает, какая болезнь мучает его плоть. А если бы знал, это вряд ли что-нибудь изменило: Крун воин до мозга костей, он будет терпеть боль, пока она не сведёт его в могилу. Он не может оставить Нарбоннию даже на время — его бароны и его собственный сын... Ты меня понял. Вот почему я так спешу устроить наследство Кримхильды.

— Всё у тебя получится, моя звездоокая богиня, ибо нет женщины прекраснее тебя и умнее...

— ...И нет мужчины достойнее тебя, мой воинственный бог.

Больше они не говорили в эту ночь, ибо истинная любовь не нуждается в словах.

Но если бы София Юстина предполагала, каким событиям суждено развернуться ещё до восхода солнца, она, конечно, предпочла бы вовсе не ложиться в постель.

Глава шестая, в которой наследник нарбоннского престола совершает поступок, способный прийти в голову только сыну варварского вождя

148-й Год Химеры (1785), ночь с 14 на 15 октября, Темисия

— Эй, наперсник, просыпайся! Буду я тут тебя расталкивать, разомлел на аморейских харчах, а ещё рыцарем называешься...

Ромуальд открыл глаза и увидел лицо Варга. Принц довольно ухмылялся, а в синих, цвета неба, глазах его играли хорошо знакомые молодому рыцарю озорные искры. Глаза Варга, впрочем, в этот момент не напоминали цвет неба, потому что небо было чёрным.

— Ночь на дворе... — начал было Ромуальд, но Варг шёпотом перебил его:

— Вставай, живо! Дело есть. Завтра будет поздно.

Ромуальд поднялся с ложа, зная, что друг объяснит ему, какое дело до утра не терпит.

— Одевайся, — приказал принц, — и прихвати кинжал.

Сам Варг был в полном облачении, точно и не ложился спать, но оружие у него отсутствовало.

— А ты? — спросил молодой рыцарь.

— Вот мои кинжалы, мечи, палицы и остальное, — усмехнулся принц, показывая свои руки, где под одеждой перекатывались канаты мускулов. — Если нас задержат, я буду чист. А ты — мой оруженосец, тебе положено носить кинжал.

— Кто нас может задержать?

— Мало ли... Я хочу слегка подпортить амореям их торжество.

Он имел в виду предстоящее празднование дня рождения августа Виктора V.

Когда Ромуальд собрался, оба юноши бесшумно выскользнули из павильона. Закутавшись в черные плащи, они незаметно проследовали мимо других павильонов, мимо основного комплекса гостиницы «Филемон и Бавкида» и вышли на проспект Фортуната.

Была глубокая ночь. На их счастье, центральная улица имперской столицы оказалась малолюдной. Варг усмехнулся и, не удержавшись от соблазна, показал фигу пылающей в ночи хрустальной статуе Двенадцатиликого Бога, что возвышалась над городом.

— Гляди, кто-то идёт, — прошептал Ромуальд.

Они спрятались в тени ближайшего здания. Вскоре мимо них прошествовали двое, рослый и коротышка. Мужчины шли от Филипповских терм в сторону Пантеона и оживлённо переговаривались, не замечая ничего вокруг. Варг и Ромуальд услышали обрывок фразы высокого:

— А когда я покажу его светлости этот снимок...

— Нам везёт, — шепнул принц своему другу, — это как раз те, кто нам нужен. Слушай, что надо делать...

Минуту спустя Андрон Псарик и Зоил Бутма почувствовали себя в объятиях, из которых им не дано было вырваться. Варг и Ромуальд затащили их в тёмный проулок, предварительно заткнув рты какими-то тряпками.

Первым делом нарбоннский принц продемонстрировал Псарику свой кулак, добавив при этом:

— Сейчас я избавлю тебя от кляпа. Но если ты окажешься настолько глуп, что начнёшь кричать и дёргаться, я награжу тебя таким ударом, в сравнении с которым давешний удар моего отца покажется тебе ласковым прикосновением твоей мамочки. Ты хорошо меня понял, плебей?

Андрон Псарик, чьи глаза были наполнены ужасом, закивал.

— Ну, отлично, — кивнул Варг и освободил рот пленника.

— Ч-что т-тебе н-надо, в-вар-р-вар? — вот были первые слова плебейского заводилы.

— Не дрожи, как девка, — сказал принц. — Я тебе ничего не сделаю, если будешь хорошо себя вести.

— Ей это даром не пройдёт, — прошипел Псарик. — Слыханное ли дело — натравливать варваров на своего политического противника!

Варг беззвучно расхохотался.

— Так ты думаешь, мешок жира, что мы действуем по указке Софии Юстины?

— А разве не так?! — с дерзостью прирождённого авантюриста спросил Псарик. — Вам ведь нужен снимок, не правда ли? Вот он, берите, только отпустите нас.

«Навряд ли Юстина предупредила своих варварских горилл насчёт негатива», — пронеслось в мозгу Псарика. Он рассчитывал дёшево отделаться, обманув тупоумного варвара.

— Нам не нужен твой снимок, плебей, — сказал принц. — Вот тебе встречное предложение: как насчёт того чтобы сообща свалить Юстину?

Сын народного делегата Кимона Псарика к этому предложению отнёсся с недоверием.

— Народу Богохранимой Амории не нужна помощь варваров, — с высокомерием стрекозы, парящей надо львом, заметил он. — Мы справимся сами, когда захотим! И не тебе...

Пинок в грудь прервал словоизвержение будущего народного избранника. «Эти низкорождённые ублюдки ничем не лучше своих князей, а хуже, — подумалось Варгу. — Те хотя бы знают, чего хотят и что могут».

— А вот мне ваша помощь пригодится! — с тихой яростью, от которой у Андрона и его спутника ёкнуло в груди, проговорил принц. — Мы кой-куда вместе сходим, а затем я вас отпущу. Я думаю, вы к тому времени сами смекнёте, что вам дальше делать.

Окончательно запугав пленных такими словами, Варг двинулся к Форуму. Он держал Псарика, а Ромуальд держал Бутму. Последний, между прочим, в какой-то момент замычал под кляпом, и рыцарь спросил, как с ним поступить. Принц, оценив состояние молодого друга Андрона Псарика как полуобморочное, хмыкнул:

— Пусть идёт с кляпом. Говорить ему необязательно, он будет немым свидетелем.

— Свидетелем чего? — в ужасе вопросил Псарик.

— Страшного преступления, — в тон ему отозвался Варг, но уточнять не стал, чтобы пленники не свалились в обморок прямо здесь и прямо сейчас.

Они добрались до Форума и, петляя меж аллей, площадей и скверов, продвигались к цели своего предприятия.

— Послушай, отпусти нас, а, — вдруг попросил Псарик. — Я расскажу тебе, как можно справиться с Юстиной. Мы её очень не любим. Они, знаешь ли, нам вот все где, эти самые Юстины. Мы будем только рады, если ты её...

— Заткнись, — оборвал его Варг, — или завтра улетишь в Стимфалию, в Обитель Обречённых.

Андрон Псарик благоразумно послушался совета и всё оставшееся время мучительно размышлял, с какой стати ему лететь по указанному варваром адресу. Варг не знал, что в Обитель Обречённых ссылают только очень провинившихся патрисов, а с плебеями в аналогичных случаях поступают проще: предают огню на месте преступления.

* * *

Из дневниковых записей Януария Ульпина

В первый момент мне почудилось, что я грежу.

К нам приближалась странная компания из двух северных варваров и двух плебеев, причём последние шли явно не по своей воле, а когда увидели нас, то, могу поклясться, волосы зашевелились у них на головах.

Здоровенный галл оставил своего пленника на попечении второго варвара и бестрепетно подошёл к нам. Не говоря ни слова, он осмотрел и потрогал руками наши цепи. Мы с интересом наблюдали за ним. В то время, клянусь именем Единого, нам в голову не приходило, что задумал варвар. Этот нежданный ночной визит нам представлялся хоть каким-то развлечением накануне последней ссылки.

— Стало быть, вы слуги Асфета, — сказал нам варвар на своём варварском наречии, справедливо полагая, что плебеи галльского языка не разумеют, а такие учёные еретики, как мы, должны знать много разных языков.

Мы молчали, ожидая, что он скажет дальше. Он представился:

— Варг, наследник нарбоннского престола.

— Мы так и поняли, — ответил по-галльски мой отец.

Варг кивнул и взялся за цепь, которая опоясывала шею отца. В этот момент затрещал звонок на его «позорной шляпе»; принц оставил цепь, осторожно снял с отца «позорную шляпу», отнёс её в сторону и положил на землю, затем проделал то же самое с моей «позорной шляпой».

— Что ты делаешь? — не выдержал отец.

Принц предпочёл ответить вопросом на вопрос:

— Хотите ли вы жить, еретики?

— Для нас это уже не имеет значения, — с достоинством ответил отец. — Мы сделали своё дело. Чудищам-аватарам и людям, их приспешникам, не удалось сломить нас!

— Ну, и? — усмехнулся Варг. — Что дальше? Обитель Обречённых?

До меня, наконец, дошло! Стараясь не выдать своего волнения, я спросил:

— У тебя есть другие варианты, принц?

Варг измерил меня долгим изучающим взглядом, а затем решительно взялся за цепь отца.

И произошло невероятное. Его пальцы обхватили стальную цепь, руки напряглись, на лице появилось выражение сосредоточенности — и пару мгновений спустя цепь лопнула!

Показывая мне сломанное звено, Варг сказал:

— Вот путы, которыми вас сковали аватары. Я их рву!

Дальше у меня случился непростой разговор с отцом, который, мысленно примирившись со своей участью и даже находя в ней свою героическую прелесть, отказывался признавать преимущества предложенного нам варианта. Мы говорили по-латыни, но вскоре перешли на галльский, чтобы Варг понимал, в чём суть проблемы.

Тем временем ему удалось освободить отца от цепей. Он совершал свой подвиг, словно мифический титан, и, что самое удивительное, в полном молчании, не испрашивая согласия отца. Лишь однажды он заметил:

— Представь себе, ересиарх, такую вещь: существует человек, который ненавидит Империю и аватаров. Он нутром чует, что это враги его свободы, что их дружба лжива, а их покровительство есть рабство. Этот человек понимает, сколь сильны враги, — но он хочет бороться! И пока не знает, как... И есть другой человек, который, я думаю, знает, как. Так почему бы первому и второму не объединиться?

— Суета... — промолвил отец. — Мы отыграли своё. Я больше не хочу жить в мире, где властвуют чудовища-аватары и servum pecus7 их народ. Благодарю тебя за твои помыслы, благородный галл, однако, знай: кто спасает человека против его воли, поступает не лучше убийцы! И ещё добавлю: exoriare aliquis nostris ex ossibus ultor...8

— Ради Единого, отец! — прошептал я. — Он ведь прав на все сто! Он и есть наш мститель! Ты только подумай, что мы ещё успеем сделать вместе с ним! Стыдно и глупо не использовать такой шанс для мести!

Отец задумался, затем медленно кивнул и поправил меня:

— Не для мести, Янус. Вернее, не только для мести. Мы поможем этому благородному юноше отстоять свою свободу.

— Я знал, что услышу это, — ухмыльнулся Варг.

Он вернулся к плебеям и своему другу, взял у того кинжал, потом привязал плебея-коротышку к дереву, а далее со вторым плебеем и своим другом возвратился к нам.

— Поможешь нам сломать эту цепь, — сказал Варг плебею.

Тот запротестовал, насколько это позволял его заплетающийся язык:

— Нет... нет... Ни за что! Я не стану участвовать в этом ужасном преступлении! Меня за это сожгут на костре...

В этот момент отцу пришло в голову чуть пошутить. Он заставил плебея посмотреть себе в глаза и замогильным голосом прошептал:

— Ты сделаешь, как тебе велят, низкорождённый! Иначе я обращу тебя в тварь земноводную или в прах, смотря какое заклинание придёт на ум первым. Асфет, мой истинный Отец и Властелин, дал мне такую силу.

И он простёр к несчастному растопыренную пятерню. Плебей затрепетал и более возражать не осмелился.

Вот так мы избавились от цепей! Нам осталась лишь самая малость: избавить от цепей аватарианской веры весь остальной Orbis Terrarum9.

Затем, когда дело было сделано, отец предложил освободиться от свидетелей. Друг принца побледнел, приняв, как видно, слова отца и на свой счёт.

— Нет, я придумал кое-что получше, — сказал Варг. — Привяжем этого плебея к столбу. Он нам ещё пригодится.

Перспектива оказаться на месте заклятого еретика доконала несчастного. Ополоумев от ужаса, он завопил, точно его резали на части, и предпринял попытку сбежать. Эта попытка была пресечена принцем, который уже занёс кулак с целью прогнать из плебея остатки сознания. Отец перехватил руку Варга.

— Не надо, друг мой. Ты прав, этот плебей нам ещё пригодится. Он скажет властям, кто был истинным виновником нашего побега.

Отец положил правую руку на голову плебея, а левой рукой прикрыл ему глаза. Плебей вздрогнул и затих.

— Повторяй за мной, — начал отец, — Я шёл по улице...

— Я шёл по улице, — безучастным голосом произнёс плебей.

— ...На меня напали. Я ничего не помню. Нет, помню! Их было двое.

— Какого дьявола... — проговорил Варг, но я шепнул ему, чтобы он молчал и доверился отцу.

— Сколько их было? — изменившимся голосом вопросил отец.

— Двое. Их было двое, — ответил плебей.

— Правильно, их было двое. Они говорили: «Един Бог».

— Един Бог... — эхом отозвался плебей.

— «Един Бог!» — это наш девиз, девиз нашего дела, — шёпотом объяснил я Варгу. — «Един Бог!», следовательно, есть только Творец, нет никаких аватаров. Всякий, кто скажет: «Един Бог!», принадлежит к нашей вере, следовательно, нас освободили наши сторонники, чудом спасшиеся от репрессий.

— Больше я ничего не помню... — продолжал поучать плебея отец.

— Не помню... Ничего больше не помню.

— Хорошо. А теперь — усни!

Потом мы привязали спящего плебея к позорному столбу. Варг был бледен, что-то мучило его, и он, наконец, спросил отца:

— Ты колдун?

Отец улыбнулся:

— Нет, не колдун. Я человек, который сведущ в истинных науках.

— Так я и думал, — с облегчением кивнул Варг. — Наши колдуны не умеют делать того, что сделал ты.

— Это пустяки, — заметил я, — невеликий труд загипнотизировать слабого духом человека.

— Ты тоже это умеешь?

Я кивнул — но перед тем успел уловить восхищённый взгляд Варга.

— Меня зовут Марк, — представился отец, — а это мой сын Януарий.

— Янус, — уточнил я, — для тебя — просто Янус.

— Вы свободны, — сказал Варг. — И я хочу, чтобы вы стали моими друзьями.

— Мы уже твои друзья, — заметил я.

— Вам ещё предстоит это доказать, — с металлом в голосе отозвался Варг, снова давая нам понять, что он не так прост, как может показаться.

— Мы докажем, — отозвался отец. — То, что ты видел — пустяк в сравнении с нашей истинной силой.

— Сила у меня есть. Мне нужны знания.

— Я это и имел в виду, друг мой. Знания и есть сила.

— Хорошо. Что теперь? Вам нужно бежать из города.

— Не волнуйся за нас, — успокоил его отец. — Мы убежим. Из Темисии и из Амории. Мы найдём тебя в Галлии. Верь нам.

Я увидел, как зажглись глаза молодого варвара: мой отец говорил именно то, что он так жаждал услышать.

— Пора прикончить второго плебея, — сказал я. — Он нам не нужен.

— Напротив, — возразил принц, осмотрев неподвижного коротышку. — Пускай живёт. Когда он придёт в себя, его детский лепет только спутает властям картину происшествия.

— Ладно, — пожал плечами я. — Сегодня твоя ночь, друг.

На том мы и расстались с варварами. За всё время нашего знакомства наперсник принца не проронил ни слова, но тем не менее успел понравиться отцу и мне. Уже уходя, я услышал, как Варг сказал ему:

— Проткни меня кинжалом, Ромуальд, если с восходом солнца у Софии Юстины не начнутся бо-о-ольшие неприятности!

Эти слова заставили меня немного усомниться в Варге, но потом я понял, что всё складывается как нельзя лучше: наш новый друг был tabula rasa, человек, не обременённый знаниями, но готовый к их восприятию. Нам с отцом предстояло просветить его насчёт истинных врагов и научить, как правильно бороться с ними.

Глава седьмая, из которой становится понятно, как устраивают свои дела правители аморийского государства

148-й Год Химеры (1785), раннее утро 15 октября, Темисия, дворец Марцеллинов

Не успели первые солнечные лучи осветить безмятежную гладь озера Феб, как в ворота фамильного дворца князей Марцеллинов позвонил укутанный в чёрное человек. Был он мертвенно бледен; вид его, и в лучшее время не внушавший особого доверия окружающим, заставил насторожиться ретивого стражника. Однако в ответ на пожелание последнего убираться подобру-поздорову подозрительный субъект произнёс магические слова, а к ним присовокупил ассигнацию достоинством в пять денариев для стражника и записку для его высокого господина.

Десятью минутами спустя предрассветный посетитель вошёл в личные покои сенатора Корнелия Марцеллина. Тот факт, что сенатор принимал визитёра, не вылезая из постели, наводил на мысль о давнем и плодотворном знакомстве того и другого. И всё же встретил князь Корнелий своего неожиданного гостя совсем неласково:

— Ты совершил большую ошибку, юный друг народа, осмелившись побеспокоить меня в столь ранний час, да притом в моём собственном доме! Или ты тешишь себя наивной надеждой, что шпионы, каковых, без сомнения, приставила к моему скромному жилищу моя очаровательная племянница, уже — или ещё? — пребывают в объятиях Морфея?

— Посмотрите на меня, господин, — со скорбью в голосе проговорил Андрон Псарик, — и рассудите сами, стал бы я беспокоить вашу светлость, если бы дело не было столь срочным и важным!

Корнелий Марцеллин недоверчиво хмыкнул.

— Ну, я вижу, друг мой, что ты немного пострадал в борьбе за народное счастье. Это тебя смущает? Разве мы не предполагали, что герцог Крун не станет с тобой церемониться? Скажи лучше, ты принёс нужное фото?

— Оно со мной, — ответил Псарик. — Ваша светлость, к Асфету фото! Случилось кое-что похуже — или получше, это уж как вы рассудите!

И он со всеми причитающимися подробностями поведал сенатору о незапланированном ночном приключении.

— Вот почему я сразу же помчался к вам, ваша светлость.

К тому моменту князь Корнелий был уже на ногах, в домашнем халате и, заложив руки за спину, сосредоточенно слушал рассказ своего агента.

— Неприятно ощущать себя идиотом, — посетовал сенатор, когда Псарик завершил свой рассказ. — Мне не приходило в голову, что наш юный гость с Севера осмелится совершить преступление, за которое его запросто могут распять или продать в рабство, не посчитавшись ни с титулом отца, ни с политической целесообразностью!

— Да кто ж поймёт, какая каша варится в башке языческой скотины? — затрясся Андрон Псарик, вспоминая, через что ему пришлось пройти минувшей ночью.

— И всё же, всё же... Клянусь водами Стикса, мы недооценили варвара. О, до какой же степени отчаяния и ненависти должен был пасть этот храбрый юноша! Подумать только: он освободил Ульпинов! Ульпинов! Ты понимаешь, друг мой, что это значит?

— Ясное дело, — кивнул плебей. — Варвар безнадёжно погубил свою душу.

— Душу? Да кому нужна его душа? С душами пускай боги разбираются. Он погубил своё будущее! Он поставил под сомнение все мои расчёты, основанные на нём! Это печально...

— Я вам больше скажу, ваша светлость: варвар договорился с еретиками встретиться в Галлии. Он хочет учиться у них уму-разуму. Как, то есть, лучше всего против нас бунтовать.

Корнелий Марцеллин издал горестный стон.

— Недоумок! Учиться у них? О, они его научат! Они превратят его в чудовище. Всё самое худшее, что есть в нём, они взрастят, а благородные порывы задушат... Он не ведает, что творит? «Муж безрассудный! не ведает сын дерзновенный Тидеев: Кто на богов ополчается, тот не живёт долголетен; Дети отцом его, на колени садяся, не кличут, В дом свой пришедшего с подвигов мужеубийственной брани...»10. О, будь проклята эта ночь!

— Коли так, ваша светлость, по-моему, надо избавиться от Варга, покуда ещё не поздно и покуда есть подходящий повод. Имея все улики, мы осудим его — и свалим заодно правительство Юстинов, которое допустило это страшное преступление, а вы станете первым министром.

Сенатор покачал головой.

— Извини, но ты городишь чушь, мой дорогой. О каких уликах ты толкуешь? Есть лишь свидетельские показания — твои и этого дурачка Бутмы. Судя по тому, что мы о них уже знаем, ни наш безумный Геракл, ни этот его Гилас в содеянном даже под пыткой не признаются. А если мы, желая осудить Варга, начнём кивать на правительство Юстинов, моя дражайшая племянница первая заявит, мол, ты сводишь с ней личные счёты, а поскольку никаких доказательств у тебя не будет, тебя, друг мой, засадят за клевету на славный род Юстинов, а твоего друга Бутму, напротив, выпустят, в обмен на его показания против тебя.

Андрон Псарик, стараясь унять нервную дрожь, перешёл в контрнаступление:

— Улики есть, ваша светлость! На цепях можно найти отпечатки пальцев обоих варваров!

— И твои, мой неразумный друг, — с коварной улыбкой заметил князь Корнелий. — А если учесть, сколь дорожит София отношениями с Круном, то, смею тебя заверить, к началу процесса на цепях останутся только твои отпечатки! И ты, Андрон Псарик, предстанешь главным подозреваемым по делу о пособничестве государственным преступникам. Будь уверен, моя драгоценная племянница не упустит столь удобного случая расправиться с тобой, с твоим отцом и всей радикальной фракцией. Представь себе заголовок в газетах: «Плебеи-делегаты помогают ересиархам скрыться от правосудия». Или даже: «Зловещий заговор еретиков из радикальной фракции». Тут уж, друг мой, тюрьмой не отделаешься: речь, в самом деле, пойдёт о костре! Признаюсь, моему утончённому обонянию не очень хочется ловить запах твоей палёной плоти.

Радикальный плебей едва держался на ногах, а на сером, как могильный прах, лице его появились красные пятна.

— Ваша светлость, — пролепетал он, — зачем вы мне всё это говорите?

Сенатор Корнелий Марцеллин добродушно рассмеялся, но Андрону Псарику показалось, что так может смеяться только сам Асфет.

— Да потому, мой юный друг, что я хочу спасти от костра твою шкуру! По-моему, в тебе что-то есть — такое, что со временем поможет тебе стать признанным вождём народа. Ты не так глуп, как кажется аристократической фракции. Ты отличный полемист, хороший оратор и неплохой актёр. Чтобы водить за нос мою замечательную племянницу, нужно стать поистине гениальным актёром! Даже мне это не всегда удаётся. У Софии наитие Кумской Сивиллы; иногда мне чудится, будто она заглядывает мне через плечо и читает мои мысли! Бьюсь об заклад, она уже вычислила, на кого ты работаешь... Но не пугайся — работай, работай; её я беру на себя. Так вот, друг мой, ты высоко пойдёшь, если будешь помнить, кто тебя толкает ввысь. И кто в любой момент может столкнуть обратно в бездну.

— Вы, ваша светлость, — пряча глаза, прошептал Псарик.

— То-то же, друг мой.

— Они меня считают ничтожеством, жалким животным, — со злостью выговорил Псарик, — все так считают, от князей до тупоумных варваров! А я оказался умнее их! Когда дикарь потащил меня к Форуму и после, когда он заставил меня рвать цепи Ульпинам, я нарочно прикинулся трусом...

— Тебе это нетрудно было сделать, — с ухмылкой вставил сенатор.

— ...И тем усыпил бдительность варваров. Они-то надеются, что я до сих пор валяюсь у позорного столба! У, ненавижу, проклятые язычники!

— Угомонись, дружок, ты молодец. Одно меня смущает в твоей истории.

— Что, ваша светлость?

— Ульпины. Варвар-то ладно, с варвара что взять, но Марк Ульпин, великий ментат, должен был понять, что ты прикидываешься. Зачем, по-твоему, ему понадобилось устраивать фарс с твоим усыплением?

Андрон нахмурил лоб.

— Видать, ваша светлость, постановка была для Варга предназначена!

— Правильно мыслишь, — кивнул князь Корнелий. — А с какой целью?

— Не знаю, ваша светлость.

— Думай, думай! Зачем Ульпинам гипнотизировать для виду, когда они могли зачаровать на самом деле?

— Может быть, они знали, что я к вам побегу?

— И?

— И расскажу вашей светлости правду. А вы сделаете как я, по дурости своей, вам вначале предлагал...

— Не прибедняйся.

— ...И тогда всё случится, как вы мне описали. Ну, то есть, Юстина настроится против нас и всех засудят. Правильно?

Сенатор, с интересом слушавший вожака радикалов, благосклонно кивнул.

— Принимаю как версию. Причём весьма лестную для меня: приятно сознавать, что приспешники Асфета считают мою светлость опасным противником. Ещё скажу насчёт Варга. Он ведь не заподозрил мошенничества?

— Нет, насколько я понял. Безмозглый варвар был как будто зачарован злодеями.

— Вот! Немного же искусства потребовалось еретикам, дабы одним ходом поставить под удар всю нашу фракцию и заполучить в свои сети новую проходную пешку! О, боги, я готов стать первым сторонником Софии, пока она будет разыскивать беглых Ульпинов!

— А мне что делать, ваша светлость? Со снимком, я имею в виду.

— Покажи его, друг мой.

Андрон Псарик протянул своему господину фотографию, и лицо сенатора расплылось в улыбке. На снимке отчётливо были видны все действующие лица вечерней схватки: свирепый варвар Крун с налитыми кровью глазами и воздетым для нового удара кулаком; бледная и растерянная София Юстина, тщетно пытающаяся остановить своего опасного защитника; герой народа Андрон Псарик с разбитой в кровь губой.

— Превосходно! — сказал Корнелий Марцеллин. — У тебя отличный фотограф. Хорошо заплати ему, он нам ещё не раз пригодится.

— Он денег не берёт. Работает за идею!

Сенатор пожал плечами.

— Тогда твой фотограф дурак. Поищи другого. Да, между прочим, давай негатив.

Псарик замешкался; он рассчитывал оставить плёнку у себя, так, на всякий случай. Марцеллин прищурил глаза и измерил его пристальным взглядом, от которого юному другу народа стало не по себе.

— Не играй со мной, дружок, — тихо и ласково произнёс князь Корнелий. — Тебе известно, что имеет обыкновение случаться с непослушными мальчиками.

Дрожащими руками Андрон передал сенатору плёнку. Народный вожак не знал точно, кто внушает ему больший трепет: пресловутые еретики Ульпины, необузданный дикарь Варг или этот утончённый потомок Фортуната с повадками воплощённого Асфета.

— Ну, вот и славно, — улыбнулся сенатор, заполучив плёнку. — О том, что было, пока забудь. Старайся не попадаться на глаза Софии и её варварам.

— А как же моя разбитая губа? — вдруг взорвался Псарик.

— Ах, да, губа... Плюс моральный ущерб и всё такое. Я тебя понял. Отвернись-ка на мгновение, друг мой.

Когда плебей отвернулся, князь Корнелий открыл шкатулку и, недолго поразмыслив, достал оттуда большой платиновый кругляш с изображением Его Божественного Величества Виктора Пятого в полный рост и с империапантом, «Скипетром Фортуната».

— Возьми, дружок. Пусть этот империал поднимет тебе настроение.

«Скряга, — мысленно отметил Андрон Псарик. — За всё, что я вынес и рассказал, он обязан был подарить мне целое состояние! Работай я на Юстину, она бы не поскупилась!»

— Конечно, — сказал Корнелий Марцеллин, словно подслушав мысли своего агента, — моя дражайшая племянница дала тебе бы больше. Много больше! Да, наличными я плачу меньше, но, — он выдержал многозначительную паузу, — со мной ты и выиграешь больше. Я помогу твоему отцу стать народным трибуном, а тебя сведу с нужными людьми в Стимфалии, которые посодействуют тебе на выборах делегатов от этой провинции.

— О, ваша светлость, значит, уже через год с небольшим я стану плебейским делегатом?

— Если будешь умницей, дружок, я тебе это устрою.

— Ваша светлость, для меня и моего отца не будет большего счастья, чем проголосовать за вас как за первого министра! — в порыве благостной откровенности воскликнул Андрон Псарик. — Трудовой народ Амории ненавидит Юстинов, этих махровых реакционеров, превративших Квиринальский дворец в свою фамильную вотчину; трудовой народ мечтает видеть во главе державы вас, дабы вы с присущим вам умением провели реформы, ограничили самоуправство надменных патрисов и позволили трудовому народу...

— ...А вернее, его наиболее достойным представителям, угнетать остальной трудовой народ, как это нынче делают надменные патрисы, и ещё сильнее, — закончил за Псарика Марцеллин. — Хорошо сказано, друг мой Клодий! Запиши эту речь. Будь уверен, когда я стану первым министром, ты, трудовой народ, помянешь меня добрым словом. Ну а пока ты бедствуешь под властью Юстинов, ступай, отдохни, наберись сил для предстоящих битв с угнетателями... Да, между прочим, дружок, пойди к моему майордому, разменяй империал, не то, чего доброго, тебе придётся отвечать на неудобные вопросы соратников, откуда у бедствующего трудового народа настоящий империал!

С этими словами князь Корнелий выпроводил Андрона из своих апартаментов, а сам засобирался в гости.

* * *

148-й Год Химеры (1785), утро 15 октября, Темисия, Княжеский квартал, дворец Юстинов

Княгиня София Юстина, до крайности утомлённая давешними приключениями и страстными любовными играми минувшей ночи, безмятежно спала в своей роскошной постели. Её аккуратная головка с распущенными волосами цвета пылающего агата покоилась на груди князя Марсия Милиссина, а сам князь, хоть и давным-давно пробудился ото сна, возлежал, недвижимый, подобно Атланту, поддерживающему небесный свод, не желая тревожить сон любимой. Его обуревали сладостные грёзы о новых ночах, ещё более жарких, чем минувшая, его переполняла гордость обладания этой восхитительной, ни на кого не похожей женщиной.

Конец её безмятежному сну и его сладостным грёзам положил прозаический стук в дверь, прозвучавший, ввиду своей неожиданности, особенно резко и вызывающе. Вслед за стуком раздался почтительный, но тревожный, голос майордома:

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! Ваш дядя во дворце!

— О-ох... — произнесла София, с усилием открывая глаза. — Мне послышалось, кто-то поминал моего дядю; а я-то надеялась, что день начнётся удачно.

— Ваше сиятельство... — продолжал надрываться майордом.

— Сейчас я встану и спущу с лестницы этого негодяя, — сказал Марсий, намеренно не уточняя, какого негодяя он имеет в виду.

— Не надо, мой воинственный бог... Без дяди жизнь покажется мне пресной. Его бесконечные интриги и мои ответные ходы напоминают увлекательную шахматную партию. Нет, любимый, я запрещаю тебе причинять вред моему дядюшке Корнелию! К тому же, тебе должно быть совестно желать зла этому человеку, ведь он женат на твоей родной сестре.

— Которую он сделал несчастнейшей из женщин. Хотел бы я знать, что принесло его к тебе ни свет, ни заря?

— А который нынче час, дорогой?

— Пару минут тому назад часы Пантеона пробили семь.

— Это мне не нравится, — нахмурилась София. — По-моему, дядя явился с твёрдым намерением испортить мне жизнь. Как будто мало вчера на Форуме постарались его наймиты!

— Когда-нибудь я всё-таки убью его, — пообещал Марсий.

София Юстина встала и через дверь попыталась разузнать у майордома, с какой целью припожаловал Корнелий Марцеллин. Майордом ответил, что цель визита сенатор назвать отказывается и требует немедленного свидания с племянницей.

— А ведь ему достанет наглости ворваться и сюда, — обеспокоенно заметила она, надевая халат.

— Тогда он точно направится отсюда прямиком на суд небесных аватаров, — безапелляционным тоном заявил Марсий. — Пусть мне затем отрубят голову, но, умирая, я буду знать, что избавил двух дорогих мне женщин от этого мерзавца.

— Напрасно, мой воинственный бог. Я не хочу из-за него терять тебя. Сейчас я к нему выйду.

Вдруг шаловливая мысль посетила её и развеселила Софию. Она спросила у майордома, готов ли бассейн. Тот отвечал, что да, готов, и не могло быть иначе, поскольку молодая хозяйка начинала каждый свой день с приёма горячей ароматической ванны. София взяла два сосуда с благовониями, сбросила халат, а затем приказала майордому пять минут спустя просить сенатора в зал бассейна.

— Что ты задумала? — с неудовольствием спросил Марсий Милиссин.

— Хочу совместить приятное — с полезным!

В глазах любовника заплясали дьявольские огоньки. Он вскочил с постели и миг спустя преградил дорогу Софии.

— Скорее солнце угаснет, чем я позволю ему насладиться твоим волшебным телом!

— Ну, что ты, мой бог, — со смехом молвила молодая княгиня, — это волшебное тело не доставит ему ни секунды наслаждения — одну лишь пытку! А, впрочем, ты сможешь сам всё увидеть и услышать.

— Я?!

— Да. Посмотри сюда. Эта плитка снимается. Вот так. Видишь бассейн? Я буду там.

— Проклятие! И ты хочешь, чтобы я подглядывал?

— Это доставит мне наслаждение, Марс. Ради всех богов, сиди тихо! Если дядя узнает, что ты у меня... Даже думать не хочу, что тогда случится!

Оставив недоумевающего ревнивца наедине с его противоречивыми мыслями, София Юстина вышла в другую дверь и направилась к бассейну. Там она вылила в воду содержимое обоих сосудов и улыбнулась в предвкушении своего триумфа. Слабый, но терпкий запах ароматической настойки из цветка букетной орхидеи поднялся над водой; она знала, что дядя, подобно пчёлам, собирающим нектар, хмелеет от этого запаха и наверняка скажет нечто такое, о чем в привычной ему обстановке не сказал бы ни слова. Грациозно изогнувшись, — о, как приятно было сознавать, что страстный Марсий видит её в эту минуту! — она нырнула в горячую воду и испытала блаженство. Затем она вынырнула, расслабила мышцы, но навострила чувства и ум — и стала ждать.

Вот послышался звук открывающейся двери, и голос майордома возгласил:

— Его светлость князь Корнелий Марцеллин, сенатор Империи!

София мгновенно ушла под воду. Там у неё мелькнула честолюбивая мысль, что обращение «светлость» звучит получше обращения «сиятельство», а значит, нужно принудить отца уступить ей место Юстинов в Сенате, дающее право называться «светлостью». Потом она вспомнила, что двадцатисемилетняя красавица не лучшим образом будет смотреться в окружении завистливых сенаторов-геронтократов и вернулась к выводу, что и «сиятельством» быть неплохо, особенно в роли первого министра Империи. Каковую роль она и получит по достижении тридцати лет, если обыграет дядю в этой и последующих партиях.

Из-под воды она услышала гневные раскаты дядиного голоса и неуверенный писк своего майордома. Помедлив немного, София высунула голову из воды. Впечатление, произведённое ею на дядю, оказалось выше её собственных ожиданий: похоже, он ожидал увидеть всё, что угодно, только не это. Она рассмеялась и небрежным движением кисти руки отправила майордома. Взирая на дядю смеющимся победительным взглядом, София великодушно позволяла ему начать партию: в любом случае фигуры на «доске» уже расставила она.

Тридцатидевятилетний князь Корнелий Марцеллин выглядел великолепно в калазирисе жемчужно-розового цвета, безукоризненно сидящем на его подтянутой сухощавой фигуре, и остроносых туфлях из мягкой кожи эмпуса. На груди калазирис пересекала широкая муаровая лента с закреплённым на ней символом сенаторского достоинства — большой звездой о двенадцати лучах. Поскольку князю Корнелию покровительствовал аватар Грифон, сенаторская звезда была гранена из розового топаза и оправлена в золото. Княжеская диадема, покоившаяся на его голове, также была украшена розовыми самоцветами и кораллами.

Короткая клиновидная бородка оказалась, как всегда, аккуратно подстриженной. Тонкие щегольские усики выглядели продолжением столь же тонких, но изящно искривлённых губ. София знала, что дяде приходится подкрашивать свою седеющие волосы, дабы придать им благородный вороной цвет. Главной достопримечательностью дядиного лица был нос, но не римский и не греческий, а похожий на клюв птицы ибис, такой же изогнутый дугой, закруглённый, каким изображали нос своего ибисоголового бога Тота древние египтяне. Облик Корнелия Марцеллина удачно дополняли чуть раскосые глаза сероватого отлива, в которых обычно присутствовало насмешливо-покровительственное выражение; наивен был всякий, кто надеялся по этим глазам прочитать владеющие их обладателем чувства — эти чувства следовало изучать по губам.

Князь Корнелий Марцеллин оправился от неожиданности и сделал первый ход, который ждала от него княгиня София Юстина. Он всплеснул руками и воскликнул, с порицанием в голосе:

— Не могу поверить своим глазам! Моя дражайшая племянница принимает ванну в тот момент, когда...

Он запнулся, точно подыскивая необыкновенные слова, способные в полной мере отразить грандиозность творящихся в мире событий.

— Дражайший дядя, — с достоинством ответила София, — как вам известно, я принимаю ванну всякий день, дабы сохранить привлекательность моего тела, которым вы не устаёте восхищаться.

Это было началом традиционного, однако неизменно эффективного дебюта; в подтверждении своих слов княгиня извлекла из-под воды точёную руку и сделала ею изящное поглаживающее движение по плечу.

Князь предпочёл уклониться от известной дебютной схемы.

— Моя дорогая, я сильно опасаюсь, что ваше божественное личико не избежит крохотной морщинки, когда вы узнаете печальную новость, приведшую меня к вам в это раннее утро.

«Так и есть, — подумала София, — он ещё немного помучит меня, а потом сообщит какую-нибудь гадость. Что же случилось? Умер император? Нет, тогда бы дядя не стал елейничать. Умер отец? Тоже навряд ли: дядя не осмелился бы по такому поводу тревожить меня. Нет, никто не умер... Возможно, что-то нехорошее случилось с моими варварами, и он пришёл позлорадствовать».

— Вы пугаете меня, дядюшка. Как можно говорить молодой женщине, что у неё будут морщины? На вашем месте я бы скрыла правду, дабы прежде времени не травмировать свою любимую племянницу.

«Если попросить его сокрыть правду, тогда он захочет сказать её скорее», — подумала она.

Так и вышло.

— Увы, дражайшая племянница! Правда не станет ждать! Мне придётся вам её сказать, как это ни прискорбно. Прошу вас выйти из бассейна, ибо опасно слушать горестную весть в воде: вы рискуете захлебнуться от горя!

«О, нет, это мы оставим для концовки!» Подумав так, София потупила взор и со смущением проговорила:

— Ах, дядя, как же вам не стыдно! Кроме этой воды, мне нечем прикрыть мою наготу!

«Ну и стервочка!», — мелькнуло в голове Марцеллина; он всегда восхищался утончённым кокетством племянницы и её умением держать удар. «Погоди, стервочка, ты ещё не догадываешься, что тебя ждёт!»

Князь Корнелий потянулся к перламутровым застёжкам, демонстрируя намерение ссудить племяннице свой калазирис.

— Дядюшка, не надо! Ваш калазирис так идёт вам; я бы лучше одолжила у вас вашу звезду.

— Мою звезду?

— Да, дядюшка. Она мне очень нравится.

— А разве у вас нет своей?

— Увы, дядюшка! Вы же знаете моего отца. Он считает, что я ещё мала носить такую важную звезду.

— Он ошибается, дорогая! Вам звезда сенатора будет в самый раз. Хотите, я попытаюсь переубедить вашего отца?

— Пожалуй, не стоит. Ибо если мой отец отдаст мне свою сенаторскую звезду, то в качестве ответной любезности я должна буду уговорить его уступить вам кресло первого министра — а я, признаюсь, не хочу, чтобы мой отец остался ни с чем! Прошу, милый дядюшка, не заставляйте меня выбирать между вами, ведь я от всего сердца люблю вас обоих.

«Браво! — подумалось князю Корнелию. — Она просто прелесть! Как жаль, что для первого министра есть лишь одно кресло, и это кресло ждёт, когда в него усядусь я».

— Дражайшая племянница, вы знаете, сколь скромны мои личные амбиции. Для меня нет большего счастья, чем служить вам и оберегать вас от превратностей судьбы. Вот почему я счёл уместным принести горестную весть лично: ибо, как говорят, лучше услышать о неприятностях от друга, чем выуживать их из врага!

«Такой друг, как ты, опаснее всех моих врагов, вместе взятых, — подумала София. — Только тебе доставляет удовольствие мучить меня ожиданием самого страшного, ты, муж, преисполненный козней различных и мудрых советов!»11

— Вы мой самый преданный друг, дядюшка: благодаря вам я уже почти успокоилась. Теперь любую печальную новость я приму с надлежащим смирением.

— Вот как? — его губы вздрогнули. — Даже весть о дерзком бегстве злокозненных еретиков Ульпинов?!

Удар был нанесён коварно и жестоко. Из-под прищуренных век князь Корнелий внимательно наблюдал за реакцией Софии.

— Что вы сказали, дядя? — промолвила она в надежде выиграть время и понять, зачем он шутит столь безжалостно и столь прямолинейно.

— Ульпины, Марк и Януарий, бежали нынче ночью.

— Дядюшка, мне кажется, нынче ночью вам приснился дурной сон, который вы поспешили объявить явью. Я нахожу вашу шутку неудачной.

— Вы теряете время, милая Софи, — с непритворной горечью изрекли уста сенатора. — Еретики сбежали не во сне, а наяву.

— Не может быть!..

Ей вдруг стало холодно в горячей ванне. Эпопея Ульпинов в одно мгновение пронеслась в её мозгу. Она вспомнила, скольких трудов имперскому правительству и Святой Курии стоило раскрыть тщательно законспирированный заговор еретиков-маркианцев; она вспомнила волнующий показательный процесс по делу Марка и Януария, завершившийся полным разгромом зловещей секты; она вспомнила собственную блестящую речь в столичном Империум-центре, из которой всякий мог понять, кому принадлежит решающая заслуга в искоренении маркианской скверны; она вспомнила всё это — и ей стало страшно. Безраздельная победа над еретиками-маркианцами была одним из самых внушительных её козырей к предстоящим выборам первого министра; если теперь выяснится, что этот козырь выскользнул из её рук, — не говоря уже о том, сколь опасны беглые ересиархи сами по себе! — с мечтой о Квиринале придётся расстаться надолго, если не навсегда.

Она не могла не признать, что Корнелия Марцеллина привела к ней в это утро более чем веская причина. Он не стал бы так шутить.

— Они бежали, — с гневным трепетом произнёс между тем сенатор, — и тем явили дерзкий вызов небесным аватарам, нашей Божественной власти и лично вам, моя бедная племянница!

«Вот ещё не хватало, чтобы он тут начал меня жалеть», — подумала София. Она представила себе, как потешается дядя в душе над её бедой, как упивается её поражением и, следовательно, собственным торжеством, — и она едва сдержалась, чтобы не явить ему стыдные свидетельства овладевшего ею отчаяния.

— Как это случилось, дядя?

— Некто взломал цепи и выпустил еретиков на волю. Мои друзья случайно обнаружили это на рассвете.

«Как же, случайно!», — пронеслось в мозгу Софии. На ум тотчас пришла идея связать побег Ульпинов с интригами дяди против неё. «Если удастся доказать, что побег еретиков был устроен с целью навредить правительству и мне лично, можно будет задать вопрос: «Кому выгодно?» — и ненавязчиво намекнуть на дядю. Он, конечно, отопрётся, однако репутация его будет подмочена. Никогда не станет управителем нашей державы человек, которым мог быть замешан в преступлении против богов!»

«Она размышляет, стоит ли топить меня, дабы выплыть самой, — думал, глядя на Софию, князь Корнелий. — Сейчас она придёт к выводу, что захлебнётся прежде, чем я утону».

«Дядя слишком умён и осторожен, чтобы играть в такие опасные игры, — думала княгиня София. — Возможно, это ловушка. Дядя чист, либо уже успел измазать грязью других. Он не стал бы являться ко мне с таким сочувствующим видом, не будучи убеждённым в своей абсолютной неуязвимости».

— Кто ещё, кроме ваших друзей, дядя, знает о бегстве Ульпинов?

«Умница, — отметил сенатор. — Она сразу переходит к делу».

— Понятия не имею, дорогая. Кто угодно может увидеть оборванные цепи и поднять ложную тревогу.

Софии едва удалось скрыть изумление.

— Вы сказали: «ложную», дядя?

— Разумеется, милая Софи. Разве какой-нибудь случайный прохожий может быть уверен, как уверены мы с вами, что всевидящие боги позволили злокозненным еретикам бежать?

Ответ сенатора прозвучал зловеще и двусмысленно, однако София уловила в нем главное — а главным были слова: «случайный прохожий». «Это становится интересным, — подумала она. — Неужели дядя собирается помочь мне избежать позора и скандала? Невероятно».

— Вы совершенно правы, дядя. Аморийцы не поверят никому, кто возьмётся утверждать, будто такие страшные преступники, как эти двое ересиархов, вольны бежать из-под присмотра небесных богов!

— Не поверят, при одном условии: если ересиархи будут скоро схвачены.

«Он прав, — отметила София. — Если Ульпинов поймают в течение дня, можно будет сделать вид, что никакого бегства не было».

— Я рада, что вы сообщили мне первой, дядя. Я тотчас подниму на ноги всех секретных агентов.

— И поступите опрометчиво, дражайшая племянница.

— Опрометчиво?

— Не следует недооценивать ересиархов, милая Софи. С момента бегства прошло прилично времени. Бьюсь об заклад, Ульпины уже покинули космополис либо заползли в такую нору, в которую вашим агентам просто не придёт в голову заглянуть...

«Он опять прав, — с досадой подумала княгиня. — Неужели он оказался настолько самонадеян, что всё-таки связался с этим делом? Может быть, «нора», которую он имеет в виду, — один из его дворцов? Конечно, никто не осмелится подумать, будто сенатор Империи способен прятать у себя беглых еретиков. Нет, это глупо — хотя и объяснило бы, к чему он клонит: он надеется получить от меня нечто взамен Ульпинов».

— Я нисколько не сомневаюсь, что в самое ближайшее время вам удастся разыскать еретиков, и они не уйдут от карающей длани богов, — продолжал между тем Корнелий Марцеллин. — Однако, — здесь сенатор позволил себе чуть заметно ухмыльнуться, — «ближайшее время» может растянуться на день, на два, на три... к чему гадать? И всё это время вы будете нервничать, моя милая Софи, а я, как ваш любящий дядя, буду нервничать вместе с вами. К чему нам такие сложности?

— Уж не хотите ли вы сказать, что знаете, где скрываются Ульпины? — пряча под лукавой усмешкой охвативший её трепет, спросила София.

Сенатор скрестил руки на груди и, желая, как видно, насладиться прелестью текущего момента, рассмеялся.

«Он меня провоцирует, — поняла она. — Разумеется, он Ульпинов не прячет. Чего же он добивается? О, нет, неужели опять?»

— Вы само совершенство, прелесть моя, — сказал сенатор. — А вода в вашем бассейне настолько чиста и прозрачна, что я имею счастье лицезреть белизну, сверкающую чище Паросского мрамора. Простите, я отвлёкся: ваши волнующие контуры заставили меня забыть о цели моего визита.

— Отнюдь! По-моему, вы уже добились, чего хотели, дядюшка: сперва горькая для меня весть, затем некие туманные намёки... Вы, я вижу, явились, дабы испортить мне настроение на целый день! — вспылила София, погружаясь в воду по самое горло; в действительности же она таким способом подталкивала дядю к откровенности; она знала, что аромат настойки орхидеи уже должен начать действовать.

«Погоди, дорогая, придёт время, и у тебя с утра будет такое настроение, которое уже никто никогда не сможет больше испортить», — со злорадством подумал князь Корнелий. Вслух он воскликнул:

— Полноте, дражайшая племянница! Вы понимаете меня превратно. И вот вам доказательство моей сердечной любви к вам: я отвечаю утвердительно на ваш вопрос.

— Я не верю своим ушам, дядя: вам известно, где прячутся Ульпины?!

— Именно так, милая Софи. Причём они до того убеждены в собственной безопасности, что вы свободно можете войти к ним, а они вас заметят лишь тогда, когда вы наденете на них оковы.

— Вы нечеловечески жестоки, дядя. Вам должно быть стыдно.

— Но за что, дорогая? За то, что я спасаю вас от грандиозного скандала? О, если слушать всё, что клевещут на меня мои враги, мне бы выгоднее было утопить вас, дабы возвыситься самому!

— Значит, вы не шутите?

— Клянусь водами Стикса, милая Софи, какие уж тут шутки!

— Уйдите прочь, дядя. Вы ранили моё сердце. Ах, сколь наивным ребёнком я была до сей поры! Мне казалось, вы любите меня. Я не желаю вас больше видеть.

— А Ульпинов видеть желаете?

— Ульпинов?

— Их самых. Разве они вас уже не интересуют?

— Где я могу их увидеть?

— В моем дворце.

Последние удивительные слова Корнелия прозвучали настолько буднично, что София, забыв, где она находится, наполовину высунулась из воды. Восхищённый взгляд дяди и сладострастное выражение на его устах отрезвили её. Она испугалась и собралась спрятаться обратно в бассейн, затем вспомнила, что пылкий Марсий Милиссин, по всей вероятности, наблюдает за её словесным поединком с дядей; по телу её прокатилась жаркая волна возбуждения — и она, сделав вид, что по-прежнему не замечает своей наготы по причине охватившего её изумления, не стала погружаться в воду.

Но князь Корнелий, конечно же, разгадал её игру; он, разумеется, понятия не имел, что кто-то, а тем более его собственный шурин, подглядывает за ними; зато он видел мгновенно затвердевшие и увеличившиеся в размерах соски на сводящих с ума полушариях Софии. Впрочем, он ещё был очень далёк от того, чтобы сойти с ума.

— Вы сказали, дядя, Ульпины в вашем дворце? Я не ослышалась?

— Ничуть, моя дражайшая. И я готов их выдать вам, как только вы сами того пожелаете.

«Дядя сегодня бесподобен, — подумала София. — Он мне крутит голову уже целый час, а я всё не могу понять, какую игру он затеял. Что ж, придётся сыграть отступление» Она пронзила его насмешливым взглядом и небрежно бросила:

— Но прежде я добуду приказ о вашем аресте, дражайший дядюшка, за укрывательство особо опасных государственных преступников.

— Вы этого не сделаете, милейшая Софи, — от души рассмеялся князь Корнелий, — потому что я сенатор Империи, меня нельзя арестовать!

— Даже сенатора можно арестовать по обвинению в государственной измене, милейший дядюшка.

— Максимум, чему я изменил, дражайшая Софи, это обычаю не давать рабам патрисианские имена.

И тут София Юстина сразу поняла всё. Корнелий Марцеллин славился своей коллекцией, если можно так сказать, экзотических представителей человеческого племени. По всему свету разъезжали его агенты и покупали, где только можно, всяких уродцев, гигантов, карликов, мутантов, разноцветных — в общем, таких, которые уже не были животными, но так и не стали полноценными людьми. Помимо содержания этого паноптикума, которым достойный сенатор Империи очень гордился, он имел обыкновение отыскивать двойников знаменитых личностей и даже иногда презентовал первых для театральных и цирковых представлений. Используя подобным образом двойников, князь Корнелий нередко приобретал весомую власть и над оригиналами. Однако София никогда не боялась увидеть среди рабынь дяди своё живое отражение: как известно читателю, дочь Тита Юстина полагала себя неповторимой!

— Правильно ли я вас поняла, дядя: одного вашего раба зовут Марк, и он стар12, тщедушен, похож на крысу...

— Совершенно верно, милая племянница, а другого раба я назвал Януарием, потому что приобрёл его в январе месяце. Уж не знаю, зачем я их купил, наверное, какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что эти никчёмные рабы когда-нибудь да пригодятся...

Молодой княгине хотелось расцеловать своего зловещего дядю. Конечно, он был её враг — но этот враг нынче предлагал ей спасение!

— Ваше чутьё выше всяких похвал, мой самый любимый дядюшка, — лучезарно улыбаясь, молвила она.

А он, не отрывая глаз от её совершенного тела, лишь по пояс пребывающего в воде, приложил обе руки к груди и изрёк самым проникновенным тоном:

— Dukle laudari a laudato viro13.

— Vir bonus et prudens14, — в тон ему ответила София Юстина.

«Как приятно созерцать двух самых талантливых в этой стране негодяев, ненавидящих друг друга, но, тем не менее, совместно стряпающих мошенничество в деле, касающемся государственной ереси! — с удовольствием подумал князь Корнелий. — Страшная тайна свяжет нас, меня и её, пока мы живы. О, как досадно, что одни лишь мы присутствуем на сцене и что театр пуст!»

Читатель помнит: один зритель всё же есть — не в зале он, а подглядывает из-за кулис, где его оставила София.

— И что же, дядюшка, ваш январский подарок похож на сына ересиарха?

— Не совсем, моя милая Софи: лицо другое. Равно как и старый раб не вполне смахивает на самого ересиарха.

— Ох, это так печально!

— Пусть такая мелочь не тревожит вас, дражайшая племянница. При поимке еретики наверняка окажут сопротивление, и стражам порядка придётся применить силу...

«Он предлагает разукрасить собственных рабов так, чтобы их нельзя было отличить от избитых до полусмерти Ульпинов, — поняла София. — И всё-таки это очень рискованно!»

— У меня есть идея получше, — заметила она. — Мой цирюльник мастер Давид способен творить чудеса с человеческими лицами.

— Разумно, — кивнул сенатор. — Но вы, конечно, понимаете, что после этой демонстрации своего искусства мастеру Давиду придётся исчезнуть навсегда.

— Он нас не выдаст, — быстро сказала София.

— Я бы на вашем месте не стал рисковать, дорогая. Кто знает, чего ждать от иврима. К тому же, он всего лишь ваш раб.

— Уже нет. Я дала ему свободу.

— Тем более, — кивнул Корнелий. — Вам останется лишь чуть подтолкнуть его по направлению к богам. Ну же, Софи! К чему сомнения? Всех ожидает одна и та же ночь.

— А в ваших рабах вы уверены, дядя? Они не подведут?

— Я также пообещаю им свободу, — с сатанинской ухмылкой сказал сенатор, — и я думаю, они согласятся, так как известно, что я всегда держу слово.

— А я добавлю им немного денег, — подхватила княгиня, — чтобы они имели чем оплатить услуги перевозчика мёртвых Харона.

— Уж вы не поскупитесь, дражайшая племянница: денег должно хватить на всех.

— Кого ещё вы имеете в виду?

— Всех, кому суждено сопровождать так называемых Ульпинов по дороге из Темисии в Пифон. Ведь мы же не хотим, чтобы наши друзья раньше времени поняли, что мы намерены принести их в жертву богам!

— Вы опять правы, дядя: это было бы слишком жестоко.

Корнелий Марцеллин и София Юстина с облегчением рассмеялись, скрепляя этим смехом свой удивительный союз — и, заодно, смертный приговор ни в чем не повинным людям, слишком ничтожным, чтобы их жизни имели собственный вес в глазах обоих потомков Великого Основателя. Внезапно княгиня оборвала смех и сказала:

— Дражайший дядя! Вы оказываете мне большую услугу, которую я принимаю по единственной причине: я не желаю доставлять вам огорчение своим отказом.

«Нет, она совершенно очаровательна в своей кокетливой невинности! — подумал Корнелий. — Она сидит здесь, демонстрируя мне свои обнажённые прелести, а ещё более чудесные прелести пока скрывая — и зная, как страстно мечтаю я прикоснуться к тем и к другим, — и делает мне одолжение тем, что я её спасаю! О, если бы она была иной, я бы перестал её любить и уважать».

— Вы само великодушие, милая Софи!

— Скажите, дядя, могу ли я что-нибудь для вас сделать?

«Умничка, ты не забываешь об оплате. И верно: за мою услугу тебе придётся дорого заплатить! Право же, я даже не знаю, как начать...»

София заметила, как заалели уши сенатора.

— Не смущайтесь, дражайший дядюшка, говорите! Я вся во внимании!

— Мне ничего от вас не нужно, я счастлив уже тем, что развеял вашу грусть, — выдавили его побелевшие уста.

«Сейчас я нанесу ответный удар, — с наслаждением подумала она, — и погляжу, удастся ли тебе отбить его, пафосской веры сын!»

— Я ничего не слышу, дядя, вы говорите так тихо! Прошу вас, подойдите ко мне. Или нет, стойте, не подходите, боюсь, вода и пена забрызгают ваш чудесный калазирис; я сама подойду к вам.

С этими словами она вынырнула из бассейна вся. Князь Корнелий побледнел: чёрными были только волосы на голове, всё остальное тело оказалось белее самого нежного молока; даже лобок был тщательно выбрит, и сенатор едва сумел отвести от него потрясённый взор.

— Слишком хороша, чтобы испытывать смущение, — пробормотал он.

Она почти вплотную подошла к нему и заглянула в его глаза.

— Теперь я вас услышу, дядя, — с придыханием произнесла она. — Прошу вас, говорите!

— Вы хотите знать моё самое заветное желание? — перебарывая спазм в горле, прошептал Корнелий.

— Да, и обещаю его исполнить.

— О-о-о... — застонал сенатор. — Вы, воплощённая Афродита, родившаяся из пены этого бассейна, и я, первый человек, сумевший по достоинству оценить вас...

Тут София услышала негромкий стон в отдалении, который издали уста, более близкие ей, чем уста князя Корнелия, — и она поняла, что зашла в своей игре чуть дальше, чем позволяли чувства Марсия Милиссина. Она прошла через упоительное наслаждение, когда пикировалась с дядей, зная, что любовник видит её, — но теперь наслаждение превратилось в страх, в подлинный ужас. «Если Марс ворвётся сюда, мы погибнем, все трое», — пронеслось в её мозгу, и она мгновенно приняла решение. Оттолкнув дядю, она с криком бросилась обратно в бассейн.

А он, увидав ужас, отразившийся на её лице, и не зная истинной его причины, решил, что это его слова внушили Софии такой страх. Это изумило его; София не была наивной девочкой — будь он проклят, если она не знала, чем всё закончится, с самого начала; с какой бы стати ей иначе приглашать его сюда, в бассейн?

— Ох, дядя, простите меня, — выкрикнула она из воды. — Простите, ради Творца и всех великих аватаров! Я смутила вас. Вы, чистый, непорочный человек, благородный князь, явились, чтобы спасти меня, а я, растлённая девчонка, расхаживала перед вами голой! О, дядя, мне так стыдно!

«Да она издевается надо мной! Забери меня Эреб! Ей — стыдно? Ей, выставившей мне на обозрение свой выбритый лобок! Клянусь, я заставлю её пожалеть о содеянном!»

Похоже, огонь ярости, воспылавший меж глазных щелей сенатора, не на шутку испугал Софию. Она поняла, что сделала неверный ход, — и перешла в наступление:

— Вы тоже, дядя, хороши! Почему вы не остановили меня?

— Да потому, дражайшая София, — проскрежетал Корнелий, — что я безумно вас хочу, хочу с самого вашего детства, и будь я проклят, если вы этого не знаете, опять же, с самого вашего детства!

«Марсий, милый, ради Творца, молю, держи себя в руках! — пронеслось в мозгу Софии. — Какая же я дура, что позволила тебе смотреть и слушать нас!»

— Ступайте прочь! — вскричала она. — Вы говорите страшные вещи! Это великий грех, даже думать об инцесте! Я ваша племянница, дочь вашей родной сестры!

«К Эребу! Мне плевать, чья ты дочь! Я хочу тебя!», — едва не выкрикнул сенатор Марцеллин.

Однако он сдержался; проиграв в одном, он не имел права проигрывать повсюду. Скорее по инерции, чем в порыве гнева, он воскликнул:

— Может быть, и грех! Но я столь сильно люблю вас, София, что готов упасть к вашим ногам, готов пресмыкаться пред вами, как презренный раб, готов, наконец, письменно оформить отказ от всех возможных притязаний на Квиринальский дворец — лишь бы на одно мгновение познать ласку вашего божественного тела!

Нет, никакие усилия тренированной воли не смогли сдержать искреннего изумления, отразившегося на лице Софии Юстины. Она и не подозревала, что дядя готов зайти столь далеко в своём безумном желании обладать ею.

В то же мгновение раздался крик и грохот, заставивший его замереть с выражением холодного ужаса на лице, а её — всего лишь закрыть глаза от страха, потому что ужас она уже испытала. «Это конец, — решила она, — сейчас Марс ворвётся и убьёт его».

Однако ничего подобного не случилось: после крика и грохота явилась тишина, какая бывает на кладбище в ночь новолуния.

Когда она открыла глаза, Корнелия Марцеллина не оказалось в зале. София Юстина застонала от горечи и обиды. Партия, развивавшаяся так красиво на всём своём протяжении, неожиданно завершилась, вопреки всем правилам древней игры, позорным поражением обоих игроков.

Но нет! Партия продолжалась — сенатор Марцеллин, выйдя откуда-то из-за её спины, в упор на неё глядя, спросил:

— Кто это был, София?

— Какой-нибудь мой раб, — пролепетала она, чтобы что-то ответить.

Он криво усмехнулся:

— Ваш раб! Воистину, ваш раб, более счастливый, чем я, сенатор!

— Молю вас, замолчите! — простонала она.

— А не замолчу?

«Так вас заставят замолчать», — ответил ему её взгляд.

Корнелий Марцеллин помолчал минуту, размышляя над ситуацией, а затем сказал:

— Сдаётся мне, нам с вами ничего не угрожает, милая племянница: ваш раб не осмелится на нас напасть.

— О, вы его не знаете, дядя, — он осмелится напасть даже на Асфета, если почует, что Асфет мне угрожает.

— Но я-то вам не угрожал.

— Молю вас, замолчите.

— Я знаю ваших рабов, милая Софи. Среди них нет настолько смелых.

— Этот раб у меня недавно. Вы его не знаете.

— Зато я знаю вас! Позволите ли вы какому-то рабу, тем паче недавно приобретённому, подслушивать нас? Да ни за что!

— Вы невозможны, дядя. Любой на вашем месте давно б уже меня покинул.

— А я не любой. Мне нужно знать, кто нас подслушивал. Клянусь Юпитером, Софи, это моё право — знать, кому ещё, кроме вас, я имел глупость выболтать государственные тайны!

— Ну, хорошо, — устало вздохнув, проговорила княгиня, — я скажу. Вам нечего опасаться, дядя: это был мой муж.

— Ваш муж?! — сенатор сделал большие глаза и рассмеялся.

«Я делаю ошибки, одну за другой, — с отчаянием поняла София. — Он мне не верит! Но не могу же я ему сказать, кто там был на самом деле!»

— Я верна своему мужу, как Лукреция была верна Тарквинию Коллатину, да будет вам известно, и сомневаться в моей верности ему вы не имеете права! — с достоинством истинной царицы воскликнула она.

— В вас от незабвенной Лукреции, моя дражайшая, лишь только то, что ваша мать, моя сестра, носит имя Лукреции, — со смехом отозвался Корнелий. — Ещё скажите, что вы любите своего мужа Юния Лонгина с того самого дня, когда ваш отец Тит Юстин заставил вас выйти за него, потому что нуждался в содействии его отца в одном весьма и весьма щекотливом дельце — вы помните, в каком?

«О-о-о... — мысленно простонала София, ощущая себя загнанной в угол. — Он видит меня насквозь! Лучше я буду молчать, а для мести выберу другое время».

— Впрочем, дорогая, я не стану требовать с вас княжеской клятвы, потому что вы лжёте.

— Да как вы смеете! Пойдите прочь, лукавый Мом!

— Хорошо, я уйду — и отправлюсь на виллу вашего мужа, где вы были вчера с принцессой Кримхильдой и откуда затем возвратились, совершив незаконный полёт над озером Феб, где вас едва не изловили наши доблестные стражи порядка.

«Он всё знает, всё! Но откуда?! То-то он часто поминает дьявола — он сам не человек, а сам Аргус тысячеглазый!»

— Так мне уйти, дражайшая племянница?

— Делайте, что хотите. И думайте, что хотите. Мне уже всё равно. Но знайте, — в голосе Софии Юстины зазвучал металл, — когда Афродиту загоняют в угол, она становится Гекатой!

«Ого-го-го! — подумал Корнелий Марцеллин. — Хорошо же я её прижал! Увы, больше она мне ничего не скажет. А хотелось бы знать, кто у неё там прячется. Ничего, когда-нибудь этот счастливчик сам себя выдаст — вот тогда я его уничтожу и займу его место. А до той поры придётся потерпеть! Право же, Софи чересчур хороша, чтобы иметь её всю и сразу!»

— Не будем развивать эту тему, — примирительно сказал он. — Вас удовлетворит, если я начну думать, что в соседней комнате был человек под условным именем Купидон?

Она улыбнулась, вполне удовлетворённая изяществом, с которым Корнелий вывел их из затруднительного положения.

— Вы бываете неподражаемы, дядя.

— Я учусь у вас, прекраснейшее создание среди всех живущих под Божественным Эфиром. О, если б только вы, рождённая из пены волн...

— Как, опять?!

Он лукаво подмигнул ей, отчего Софию вновь пронзила нервная дрожь, и заговорщически заметил:

— Сдаётся мне, ваш Купидон улетел. Он больше нас не слышит.

«Действительно, странно. После такого взрыва — тишина! Уж не случилось ли беды с моим Марсом?», — подумала она, и её сердце отчаянно забилось.

Корнелий Марцеллин приблизился к самой кромке воды и, точно желая проверить своё предположение, наклонился к Софии:

— Ну, всё ещё не верите?

Она вдруг ощутила жгучее желание схватить дядю за ногу и столкнуть в воду, а самой выпрыгнуть — и поглядеть, как будет он барахтаться в её бассейне, весь, целиком, в своём роскошном калазирисе, с сенаторской звездой и княжеской диадемой... Она подавила в себе это желание, потому что знала, сколь страшно мстит Корнелий Марцеллин за унижения; пока что была игра — вот пусть игра игрой и остаётся!

— Да, пожалуй, вы правы, Купидон улетел, — и она лучисто улыбнулась ему.

— Ага, значит, это всё-таки был Купидон, — рассмеялся сенатор и вдруг, сменив ироничный тон на страстный, заговорил: — Вы самая восхитительная женщина на свете, София! Вы лживы до мозга костей, вы способны думать лишь о себе и собственных удовольствиях, вам доставляет радость понукать другими, вас переполняет желание царить над всеми мужчинами сразу, вы полагаете себя центром Мироздания — и я готов согласиться с вами: вы этого достойны! И я такой, как вы! Я ничуть не лучше и не хуже вас! Вся разница между нами только в том, что Творец создал меня мужчиной, а вас — женщиной! Он создал нас друг для друга, поймите это! Вы читаете мои мысли — и я вижу вас насквозь! Вместе мы всемогущи! Нас ничего не разделяет, ничего!

— Нас разделяют наши амбиции, — вздохнула София. — Там, где каждый из нас мечтает очутиться, есть место лишь для одного.

— И что с того? Второй может быть рядом.

— Вы это серьёзно, дядя?

— Клянусь кровью Фортуната, я никогда не был более серьёзен! Вы будете первым лицом в правительстве, когда я его возглавлю.

— Первым после вас?

— Но первым!

— Не выйдет, дядя. Потому что правительство возглавлю я.

— А если это вдруг случится, я буду первым после вас лицом?

— У нас пошёл откровенный разговор, так к чему нам эвфемизмы? Вы будете вторым лицом после меня, дядя, обещаю.

— Поклянитесь княжеской клятвой, Софи, как это сделал я, иначе я вам не поверю.

— Клянусь кровью Фортуната! — промолвила София, а сама подумала: «В конце концов, как сказал Цицерон, я клялся языком, ум мой не клялся. Боги извинят меня, если я обману этого Автолика. Вернее, оправдаю его ожидания: он сам сказал, что я лжива до мозга костей!» — Итак, вы довольны, дядя?

— Я в совершеннейшем восторге, милая Софи.

— Вы слышите, как часы Пантеона бьют девять? Нам пора заняться Ульпинами, пока наши общие враги нас с вами не опередили.

— Совершенно с вами согласен. Но прежде мне надлежит воспользоваться вашим любезным предложением.

— Я снова вас не понимаю, дядя. Что вы теперь хотите от меня?

— Лично я — ничего, моя дражайшая племянница. Как было сказано, я счастлив уже тем, что развеял вашу грусть. Но моя дочь...

— Ваша дочь?..

— Да, моя дочь. Вам известно, как люблю я мою Доротею.

— Я тоже люблю её, дядя. Вы хотите сказать, я могу для неё что-то сделать?

— Полагаю, можете. Дело в том, что моя дочь несчастна.

— В чем же её несчастье?

— Она влюблена.

— Так это счастье, милый дядя!

— Как посмотреть, милая племянница. Доротея влюблена в человека, который не отвечает ей взаимностью.

— А-а, вот оно что. И вы хотите, чтобы я устроила счастье вашей дочери?

— Только вам под силу это сделать, задача не из лёгких!

— Неужели? В таком случае, соблаговолите сообщить мне имя счастливца.

— Извольте: это Варг, наследный принц Нарбоннский.

Нужно сказать, внутренне София Юстина была готова услышать нечто подобное. Дочь сенатора Доротея Марцеллина была скромной девушкой, которой недавно исполнилось восемнадцать, и всегда, сколько знала её София, находилась под контролем деспотичного отца. Помимо воли своего отца княжна Доротея не осмеливалась даже выйти в город, не то, что полюбить кого-то! Следовательно, брак дочери с Варгом нужен был самому Корнелию Марцеллину — но зачем? Тут тоже была загадка, и София Юстина с присущей ей самоуверенностью предприняла попытку эту загадку с ходу разгадать.

— Ваша дочь желает выйти замуж за человека, который бросил нам вызов?

В лице Корнелия что-то дёрнулось, и София поняла, что попала если не в яблочко, то в круг.

— Что вы имеете в виду, дражайшая племянница?

— А разве не этот варвар помог бежать еретикам Ульпинам?

«В яблочко!», — мысленно воскликнула София. Корнелий даже не попытался что-либо отрицать, а лишь посетовал:

— Вы чересчур умны, дражайшая Софи.

— Да и вы виртуоз, милый дядя. Кто, кроме вас, додумался бы обезопасить варвара от подозрений, женив его на дочери светлейшего сенатора? Мне жаль мою кузину, дядя. Вы хотите сделать Доротею несчастной: Варг ей не пара.

— Напротив: только такой мужчина способен овладеть сердцем моей дочери, не принимая её всерьёз.

«Вот оно что, — подумала княгиня, — ко всему прочему дядя хочет иметь подле Варга свою лазутчицу. Это начинает казаться опасным!»

— Мне не нравится ваша идея, дядя. Не много ли чести для варвара? В жилах вашей дочери тычет кровь Великого Фортуната — а Варг почти что дикий зверь!

— Уже нет, дражайшая племянница. Благодаря вам нарбоннские галлы обратились в Истинную Веру.

— Вы святотатствуете, дядя, и даже не морщитесь! Варг презирает Истинную Веру, потому и бросил вызов нам, освободив еретиков Ульпинов! Его бы стоило примерно наказать...

— О, это было бы весьма и весьма неразумно!

«Увы! После всего, что было сделано мной, дабы привязать Нарбоннию к Империи, после всех моих попыток подружиться с герцогом Круном я не могу наказывать его сына, да ещё примерно, — подумала София. — Это уронит мой авторитет, и весьма, а цепные плебеи моего дяди не упустят случая облаять правительство. Но Варгу его дерзость не сойдёт с рук: я сделаю так, что отец сам его накажет, Кримхильду же объявит своей наследницей и будущей герцогиней. Вот так! Отличный план».

— Вы правы, дядя, — сказала она, — неразумно из-за глупого поступка мальчишки-варвара ставить под угрозу едва наметившийся мир.

— Вот и я о том, — улыбнулся Корнелий, который отлично понимал, какие мотивы движут Софией, — а отыщется ли средство укрепить этот пока ещё хрупкий мир, лучшее, нежели брак между аморийской княжной и нарбоннским наследником?

«Или брак между нашим нобилем и их будущей герцогиней», — мысленно поправила его София. Вслух она сказала:

— Я обещаю вам, милый дядя, сделать всё во имя счастья вашей дочери.

Вскоре они расстались, по-своему разочарованные, но довольные друг другом. Они знали, что это была «ничья» и что основная борьба развернётся в следующих партиях.

— Любимый дядя, — молвила София Юстина на прощание, — мне, право же, неловко просить вас, после всего, что вы уже для меня сделали...

— Я внимаю вам, дражайшая племянница.

— О, вы так добры! Отдайте мне Псарика.

— София...

— Что вам стоит, дядя? Ради любви ко мне — отдайте мне Псарика!

— Это невозможно. Кимон Псарик — делегат от народа.

— Я говорю о молодом Псарике, об Андроне, и вы прекрасно поняли меня. Мечтаю растерзать его; вид этого мерзавца, истекающего кровью у меня на глазах, доставит мне наслаждение.

— Вы кровожадны, дражайшая Софи. Жалкий плебей, человек, стоящий три обола, недостоин вашего гнева.

— Он оскорбил меня, и я поклялась отомстить.

— Месть сиятельной княгини столь ничтожному созданию? Вы шутите. Я бы вас понял, если бы вы захотели отомстить кому-нибудь, достойному вашей мести, о прекраснейшая из смертных. Например, мне.

— Дядя, отдайте мне этого проклятого плебея, и тогда я не стану вам мстить. У вас наверняка есть на него какой-нибудь компромат.

— Ещё вчера не было никакого.

— А сегодня? Постойте, уж не хотите ли вы сказать...

— Нет, ни за что! Это было бы слишком жестоко даже для Андрона Псарика. Сколько раз я предупреждал нашу молодёжь: ночью спать нужно, а не шастать по Форуму...

«Потрясающе! — с восторгом, который едва удавалось сдерживать, подумала София. — Он выдаёт мне для расправы всю радикальную фракцию, готовую голосовать за него! Ай да аромат букетной орхидеи! Следует почаще принимать дядю в этом бассейне».

— Милый дядя, ведь вы избавите меня от Псарика, не правда ли?

— Я подумаю, что можно сделать, милая Софи.

Отпустив дядю, София Юстина первым делом отправила слуг на Форум. Им надлежало захватить в качестве улик цепи, которыми к «позорному столбу» были прикованы еретики Ульпины, и, соблюдая все предосторожности, снять с этих цепей отпечатки пальцев.

Несколькими минутами спустя, ещё не покинув дворец Юстинов, Корнелий Марцеллин осознал, какие страшные вещи изрекли его предательские уста. «Не могу поверить, что я всё это говорил, — мысленно клял он себя. — Будь я проклят, если Софи не подмешала в свою ванну какого-нибудь дурмана! Вот женщина! С каждым часом я всё больше и больше влюбляюсь в неё».

***

Вернувшись домой, сенатор послал своих слуг с тем же заданием, которое дала своим слугам княгиня София. Скоро слуги князя Корнелия воротились и доложили хозяину, что цепей возле позорного столба они не обнаружили, зато повстречали слуг Софии Юстины, покидавших Форум. Эта новость привела обычно невозмутимого сенатора в такой неописуемый гнев, что слуги, принёсшие злополучную весть, не дожидаясь, когда этот гнев обрушится на их головы, поспешили укрыться в апартаментах сердобольной Доротеи Марцеллины. Впрочем, это им не помогло, потому что вскоре хозяин объявился там, и по более веской причине, — ему предстоял серьёзный разговор с дочерью.

Идея выдать Доротею за Варга явилась ему спонтанно, не исключено даже, под воздействием дурманящего аромата, но чем больше князь Корнелий размышлял над этой идеей, тем более замечательной она ему казалась. Он пришёл к выводу, что приобрёл согласие Софии Юстины на этот брак не столь уж дорогой ценой — цена, которую придётся заплатить самой Софии, будет куда дороже! Настроение его улучшилось; относительно же участи отца и сына Псариков, сенатор, поразмыслив немного, заключил, что им пока ничего не угрожает.

Он, между прочим, оказался прав. Когда княгиня София получила искомые отпечатки пальцев, хитроумный политик победил в ней алчущую скорой мести женщину. Она великодушно пощадила своих врагов — чтобы затем, когда-нибудь, когда это окажется по-настоящему полезным ей, с помощью этих улик превратить своих врагов в своих рабов.

Вместе с князем Корнелием ушёл мастер Давид, модельер и цирюльник княгини Софии; он ещё не знал, что покидает дворец Юстинов, ставший ему домом, навсегда: добрая молодая хозяйка обменяла преданного слугу на ценную услугу своего дяди.

А вот князь Марсий Милиссин вскоре вернулся к своей возлюбленной и имел с ней тяжкий разговор. В частности, София строго-настрого воспретила любовнику являться во дворец Юстинов даже под благовидным предлогом, потому что лукавый, вероломный и к тому же влюблённый в собственную племянницу сенатор Марцеллин наверняка установит тотальную слежку за дворцом княгини Софии, надеясь разведать, кто скрывается под «условным именем Купидон». На это князь Марсий заметил, что не станет, подобно уличному воришке, бегать от ищеек извращенца и что первым нанесёт удар, попросту вызвав шурина на дуэль. Окончательное объяснение любовникам пришлось отложить, так как майордом доложил хозяйке о прибытии во дворец его светлости герцога Нарбоннского Круна.

Крун приехал по приглашению самой княгини, которое она передала через курьера; в приглашении говорилось о важном деле, не терпящем ни малейшего отлагательства.

Глава восьмая, в которой благородный варвар решается поднять руку на женщину, а светлейший князь делает долгожданный подарок своей любимой дочери

148-й Год Химеры (1785), день 15 октября, Темисия, Княжеский квартал, дворец Юстинов

Княгиня София Юстина приняла герцога Круна в своём личном кабинете. Это было обширное помещение с огромным столом из красного дерева у широкого окна, с креслами, покрытыми бархатными паласами, а также длинной двуспальной софой, в которой человек, даже обладающий комплекцией герцога Круна, мог утонуть.

Правитель Нарбоннской Галлии застал молодую хозяйку восседающей в одном из этих богатых кресел. Прекрасная княгиня была одета в длинное платье сиреневого муара. Это платье не имело ни единого выреза, так что Крун, ожидавший — и втайне мечтавший — снова увидеть алебастровое тело Софии, увидел лишь лебединую шею и горестное лицо с большими, полными слёз и оттого блистающими, точно агаты, глазами. Точёная рука грациозно поднялась и пригласила герцога занять кресло напротив.

— Что произошло, княгиня? У вас такой вид, точно вы... клянусь богами, точно вы потеряли близкого человека!

— Ваша проницательность делает вам честь, герцог, — ответила она. — Вы почти угадали: я могу его потерять! Человека, который мне по-настоящему дорог!

— Кого?

— Близкого человека, как сказали вы. Я предпочитаю называть его своим другом, ибо слово «дружба» вмещает все мои чувства к нему.

— Проклятие! Вы скажете, кто это? Должно быть, я знаю его, если вы позвали именно меня.

София Юстина издала глубокий и печальный вздох.

— Садитесь, ваша светлость. Мне предстоит принять тяжёлое решение. Возможно, самое тяжёлое в моей жизни. Мне предстоит сделать выбор между дружбой и долгом. Я хочу, чтобы вы дали мне совет. Вы — мужчина, и вы — воин, и вы — честный, благородный человек, вы сами прошли через этот выбор. Уверена, никто не сумеет разрешить мои сомнения лучше, чем вы.

Крун, заворожённый этими словами и этим тоном, повиновался. Увидеть такой самоуверенную Софию Юстину — подавленной, смущённой, растерянной, неспособной принять решение без посторонней помощи — он и не думал, а то, что она обратилась за советом к нему, к варвару, льстило его самолюбию.

— Мой выбор вам известен, — сказал герцог. — Я предпочёл долг дружбе.

— Знаю... — она устремила налитые слезами печальные глаза навстречу глазам Круна и медленно проговорила: — Друг, которого я рискую потерять, — это вы, герцог.

— Я?!

— Выслушайте меня, ваша светлость. Боги, взирающие на нас с небес, не дадут мне солгать. Они знают, сколько сил и души я вложила, устраивая мир между народами наших стран. Они знают, сколько мужества пришлось явить вам ради достижения мира. Боги, в отличие от людей, не считают вас предателем своего народа. Но люди!.. Ах, люди, недостойное человеческое племя! Они готовы на всё, воистину на всё, дабы разрушить счастье себе подобных!

— Скажите мне, кто они, скажите! Кто мечтает сорвать мир? Я желаю знать имена этих негодяев!

— Нет, я не могу... Правда много хуже, чем вы способны себе представить!

Страшное подозрение шевельнулось в голове Круна. Из памяти возникли события и образы — и родился протест, которого не ждала София. «В конце концов, — подумалось Круну, — эту женщину я знаю немногим более месяца, да и знаю ли? Я вижу её — но не знаю! Она всегда разная, лишь богам ведомо, когда она бывает настоящей. Быть может, мой Варг прав насчёт неё, а это я, старый волк, выжил из ума?»

— Хороша ли правда, плоха ли правда, я желаю знать её, — холодно молвил герцог. — Скажите мне то, что вы называете правдой, или я уйду. Мы, галлы, привыкли говорить без обиняков.

«Ты колеблешься, — думала София, внимательно изучая Круна, незаметно для него, — и это нормально. Ты должен сомневаться — через сомнения ты постигнешь истину. Но если я скажу правду сейчас, ты отторгнешь её. Нет, пока рано».

— Помните тех плебеев вчера на Форуме, что спровоцировали вас?

«А-а-а, дьявол! Варг так и знал, что она о них вспомнит! Неужели подстроено? О, страна лжецов и интриганов!»

Герцог быстро кивнул.

— Стало быть, ваше сиятельство, это юнцы-простолюдины так огорчили вас?

От княгини не ускользнула нотка сарказма в его голосе.

— Отнюдь, ваша светлость. Не юнцы — но их истинный хозяин.

В глазах Круна появился интерес. София продолжала:

— Их хозяин нынче навещал меня, незадолго до вашего прихода. Этот человек силён и влиятелен. Он мой самый заклятый враг. Он мечтает погубить меня и всё, что связано с моим именем. А значит, и вас. Это он подослал молодого Псарика и его свору. Этот страшный человек хотел получить фотоснимок, уличающий меня... — она замялась, потому что знала: если фраза останется недосказанной, Крун поймёт её лучше. — И он добился своего! Нынче утром он шантажировал меня этим снимком. О, простите, я забыла назвать вам его имя...

— Не затрудняйтесь, — усмехнулся Крун, — мне оно известно. Это сенатор Корнелий Марцеллин, брат вашей матери.

София Юстина вздохнула и развела руками:

— Да, он мой дядя — но он ненавидит меня.

— Позвольте, угадаю, почему. Он хочет стать чати, великим управителем. Первым министром. Убрав вас, он им станет. Так?

— Увы... Мне очень стыдно за моего дядю, герцог.

«Варг был прав, — с чувством горечи в душе утверждался в своём подозрении Крун. — Она надеется и дальше водить меня за нос. Как я мог ей поверить? Видать, коварные аморейские боги заморочили меня... Наивный старый волк! С этими богами и с этими людьми говорить можно лишь на языке клинка — другой язык они не понимают!»

— И это всё, зачем вы меня позвали, княгиня? Вы извинились за дядю — что дальше?

«Наивный старый волк, — подумала София, — тебе настолько отвратительны наши интриги, что ты даже не желаешь разбираться, на чьей стороне правда. Тебе кажется, что правды нет нигде. О, неужели непонятно: если и когда дядя Марцеллин прорвётся к власти, он попросту раздавит ту куцую свободу, которую мне удалось для тебя сохранить!»

— Ваша светлость, — сказала она, — я хочу, чтобы вы знали: Корнелий Марцеллин не был бы так опасен для дела мира, если бы не нашёл сильного союзника в лице вашего сына.

Герцог Крун побледнел. Подсознательно он ожидал услышать от этой женщины обвинения в адрес Варга — и всё же упоминание имени сына рядом с именем лукавого аморийского политика показалось Круну глубоко оскорбительным.

— Это ложь, — проговорил он, — у моего Варга с вашим Марцеллином не может быть ничего общего.

— Вам хорошо известно, что связывает их: неприязнь ко мне и желание расстроить хрупкий мир между нашими странами.

— Снова ложь! Не путайте меня. Да, Варг мечтает о свободе, это правда. К вам лично не испытывает никаких враждебных чувств. Он уважает вас, я точно это знаю. Ну, а мир с Империей он жаждет отвоевать силой оружия! Он в этом ошибается, и пока я герцог, будет по-моему.

«Любопытно, — подумала София Юстина, — я слышу голос прежнего Круна, Круна Свирепого. Значит, какие-то молекулы его души так и не покорились воле властительной Нецесситаты. О, несносный варвар!»

— У меня и в мыслях не было обвинить вашего сына в сговоре с сенатором Марцеллином. Я имею цель сказать иное: ваш сын и мой дядя способствуют друг другу невольно. Мы с вами на одной стороне — они на другой, враждебной нам. Увы, герцог, это так!

Герцог вскочил с кресла, лицо его пылало: даже самое мягкое обращение со стороны молодой хозяйки более не могло сдержать клокочущего в его душе пламени гнева, горечи и запоздалого раскаяния.

— Ну, довольно! Я ухожу! Клянусь богами, не удерживайте меня, иначе... иначе вы услышите правду, которая не понравится вам, сиятельная княгиня! Я ухожу — и покидаю Миклагард! Меня здесь больше ничего не держит! Довольно с меня ваших чудес! Домой, в Нарбонну! Домой!

Тремя гигантскими шагами Крун достиг двери кабинета и уже взялся за золотую ручку, когда услышал слова Софии:

— Ну, что же, герцог, вы сами развеяли мои сомнения. Долой, дружба, — да здравствует священный долг! Вы решили вернуться домой — не смею вас задерживать. Но в память о нашей дружбе, которую вы презрели, я предупреждаю вас: ваш сын в Нарбонну с вами не вернётся.

Лицо, которое обернулось к ней, походило на маску разъярённого языческого бога. «Донар, — мелькнуло в голове Софии, — истинный Донар во плоти! Ему только молота не хватает».

— А что же будет с моим сыном? — прогремел Крун.

— Принц Варг, ваш сын, подвергнется аресту и предстанет перед нашим судом.

Эти слова были сказаны ледяным тоном, тоном человека, уверенного в себе до предела и никогда ничего не боящегося. На самом же деле Софию Юстину пронзил страх — ибо поистине страшен был в гневе Крун Свирепый, надвигающийся на неё. «Он может меня убить, — вдруг поняла она, — он дикий варвар! В душе его лишь гнев клокочет и вовсе нет рассудка! Нужно позвать на помощь!»

— Посмеете кликнуть подмогу, и я вас убью, — в самом деле выговорил Крун. — Никто вам не поможет, покуда мне не поклянётесь, что с головы моего единственного сына ни волосок не упадёт! Вы слышите — клянитесь кровью Фортуната — иначе вам конец, княгиня! Не посмотрю, что боги создали вас красивой женщиной — мне нечего терять: честь рыцаря продал за подлый мир, жизнь под ярмом Империи недорога мне, лишь сын остался у меня, его я не отдам Империи на растерзание, нет, не отдам, не ждите — не отдам!..

«Держись, София! — донёсся из глубин души бестрепетный голос. — Это его агония! Ты победишь! Смелее наступай!»

София Юстина поднялась с кресла, и скрестив руки на груди, гордо встала перед варваром.

— Клянусь кровью Фортуната, — глядя прямо в глаза ему, молвила она, — ни один волос не упадёт с головы принца Варга иначе как по воле герцога Нарбоннского, его отца и господина!

Крун опешил; а она, не давая ему времени на раздумья, развивала наступление:

— Нынче ночью ваш сын совершил тяжкое преступление против нашей великой державы. Взгляните сами, — она схватила со стола какие-то бумаги и предъявила их герцогу.

Это оказались фотографии, целый альбом фотографий. Сначала Крун увидел некое жилище в горах, снаружи и изнутри, таинственные знаки и символы, очевидно, магические. Далее его взору предстал снимок с обугленными черепами; подле черепов стояли двое — неприятный тщедушный старик и юноша, вернее, молодой человек, такой же хлипкий и несимпатичный. На следующем снимке Крун увидел их в зале имперского суда. Ещё на нескольких фото старик и юноша представали в соседстве с отрубленными головами, руками, половыми членами, с дьявольскими символами, какими-то склянками крайне омерзительного вида, с потрёпанными чародейскими книгами — и так далее. Завершал зловещую подборку снимок, живописующий обоих прикованными к каменному столбу.

— Что это? Зачем? — прошептал Крун. — Кто такие эти мерзостные колдуны? И причём к ним мой Варг?

София ткнула пальцем в последнее фото.

— Здесь вы видите место преступления вашего сына. Минувшей ночью, втайне от вас, принц Варг выпустил на свободу еретиков Ульпинов, слуг Асфета, злодеев, чьё имя внушает страх и ненависть любому…

— Ложь!! — взревел герцог, отбрасывая альбом. — Тысячу раз ложь! Вы подстроили всё это! Вы или по вашему приказу! Вам не удалось заполучить моего сына — и вы замыслили сгубить его! Так нет же, не бывать!..

— Это правда, — хладнокровно молвила княгиня, понимая, что малейшая дрожь в её голосе погубит всё дело; нет, лишь решительным наступлением она сломает последние бастионы в душе тяжелораненого волка.

— А где на этих снимках Варг? Его мне покажите! Его здесь нет!

— Уж не думаете вы, — с ледяной усмешкой ответила София, — что принц Варг нарочно пригласил фотографа, дабы тот запечатлел для истории его злодеяние? О, нет, он всего лишь жаждал погубить меня — и вас со мною заодно. Всё, что сказали вы, всё истинно и справедливо, но с точностью до наоборот: ваш сын не смог словами совратить отца с дороги мира — вот отчего решился он на злодеяние!

— Ложь! Ложь! Ложь... — шептал герцог; лицо его стало землистого оттенка.

София взяла со стола другой бумажный лист и показала его Круну.

— Это отпечатки пальцев, обнаруженные на цепях душегубителей Ульпинов. Отпечатки принадлежат вашему сыну. Кроме того, имеется свидетель...

— Ложь!.. Подделка! А ваш свидетель — наймит, раб или плебей с душонкой рабской, — простонал Крун.

«Ты почти угадал, — мысленно усмехнулась она, — вот только сыну твоему сыграть на репутации Псарика не удастся: любой простолюдин из Амории нашему священному суду стократ дороже, ближе и роднее любого варварского принца».

— Думайте что угодно, — жёстко проговорила София Юстина, — однако для нашего правосудия улик более чем достаточно. Ваш сын совершил преступление, для которого нет иммунитета и смягчающих вину обстоятельств. Принц Варг будет арестован и подвергнут допросу с пристрастием, так как дело касается государственной ереси. Признается он или нет, неважно: лишь одна кара ждёт его — смерть!

— Никогда! — захрипел герцог Крун, занося руку для удара. — Никогда тому не бы...

Княгиня София отпрянула — однако это импульсивное движение оказалось излишним. Глаза герцога выпучились, тело пронзила конвульсия — и он рухнул к ногам княгини.

— О, нет... — простонала она и бросилась из кабинета с криком: — Врача, скорее, врача! Всех моих врачей — немедленно, ко мне!!

* * *

148-й Год Химеры (1785), день 15 октября, Темисия, Княжеский квартал, дворец Марцеллинов

— Дочь моя, — начал князь Корнелий Марцеллин, — ты знаешь, как я люблю тебя...

Доротея кивнула: да, она знала. Больше, чем её, отец не любит никого, кроме самого себя; о своеобразной любви отца к Софии Юстине она не знала ничего.

— ...И потому для меня будет величайшим несчастьем расстаться с тобой.

Девушка затрепетала; преданной рабыней своего отца она была столь долгое время, наверное, с самого детства, и настолько привыкла к своей роли, что перспектива расстаться с отцом-господином по-настоящему её пугала. Отец безраздельно царил в её жизни и наполнял эту жизнь смыслом; возможна ли её жизнь без отца, она не знала и не хотела узнавать.

— Ради Творца и всех великих аватаров, мой отец и господин, — взмолилась Доротея, — не шути со мною столь жестоко!

— Когда-нибудь это должно было случиться, Дора, — с грустью сказал сенатор. — Тебе уж восемнадцать, а это самое время для девушки выходить замуж. Женитьба, если разобрать по правде, хотя и зло, но необходимое зло, как сказал в своё время Менандр.

— Нет, ради всего святого, господин! Я никого не люблю так, как тебя! Я не хочу замуж...

— Ты захочешь, — ласково, но настойчиво возразил он, — ибо того желаю я. Во имя любви ко мне ты полюбишь другого мужчину. Я облегчу тебе задачу, указав, кого именно тебе надлежит полюбить. Конечно, любить его ты будешь не так, как меня... Он будет называться твоим мужем.

— Позволь мне уйти. Я не могу слушать, что ты говоришь.

— Сядь, глупая! — рявкнул князь Корнелий; дочь, напуганная вспышкой его гнева, послушно опустилась на скамейку у его ног, а он продолжил: — Я выбрал для тебе редкого мужа. Он молод, он храбр и силён, он умён, он красив, как бывает красив первозданной красотой, дарованной самими богами, дикий зверь — лев или, вернее, вепрь. Он — воплощение мужчины. Он — истинный Геракл для тебя, моя Геба! Он будет оберегать и защищать тебя. А если нет, — Корнелий Марцеллин скривил губы в жестокой усмешке, — тогда я сокрушу его своими молниями!15 Но пока... пока этот человек мне нужен — и я его заполучу, через тебя, родная!

— О, господин... — заплакала Доротея.

Отец нежно погладил её каштановые волосы.

— Ты у меня красота ненаглядная, Дора. Принц Варг женится на тебе и станет моим зятем.

Она с ужасом уставилась на отца. «Это всего лишь страшный сон», — прочёл он в её глазах.

— Не бойся, родная. Ничего, что он варвар. У него характер зверя, но тебе хорошо известно, как укрощать диких зверей: я тебя научил. Я берёг и лелеял тебя. Пришло время отблагодарить отца за его труды.

— Что... что я должна сделать?

— Ты ответишь «да» на предложение принца Варга. Вначале он, я думаю, возненавидит тебя. Тебе придётся пройти через это. Угождай ему, как только можешь. Стань ему верной женой. Доставляй ему наслаждение в постели, но будь осторожна: варвар, по всей видимости, сущее дитя в искусстве любви. Не испугай его! Он не полюбит тебя, если увидит в тебе блудницу. Роди ему ребёнка, и чем скорее, тем лучше. Я хочу, чтобы это был сын. У Варга уже есть один сын, но это конкубин, бастард, а нужен законный наследник короны. Сын свяжет Варга с тобой и со мной. Стань ему не только женой и матерью его ребёнка, но и подругой, которой он доверит свои сокровенные тайны. Ты понимаешь меня, Дора?

— Да, мой отец и господин, — прошептала девушка.

— Умница, — кивнул сенатор. — Итак, ты должна стать Варгу преданной женой, любовницей, подругой. Его жизнь должна стать твоей жизнью. Его пристрастия — твоими пристрастиями. Его цели — твоими целями. Так ты завоюешь его. А теперь главное, — князь Корнелий наклонился к уху дочери, как будто в его собственном дворце их могли подслушивать. — Герцог Крун, отец Варга, — человек Софии. Я не хочу, чтобы он оставался герцогом и дальше. Я хочу, чтобы герцогом Нарбоннской Галлии стал твой будущий супруг.

— Я... мне придётся убить Круна, да, господин?

— Нет, нет, что ты, родная! Никаких убийств с твоей стороны! Запомни: твой образ — жена, во всем следующая за мужем, жена, которая не сделает и шагу помимо воли мужа, этакая безобидная овечка. Твоё дело — соглашаться с Варгом во всем, что касается его ненависти к нашей державе...

— О-о-о...

— Не бойся, Дора, это не измена. Напротив, благодаря тебе наше влияние в Галлии укрепится; но произойдёт это не сразу, а тогда, когда я возглавлю имперское правительство... Пока же ты должна укреплять Варга в его преданности свободе. Жизнь без свободы — ничто! Ему кажется, что свобода его родины и покровительство Империи несовместимы. Это хорошо! Он наивен, прямодушен, благороден — но далеко не дурак, поэтому будь осторожна. Очаруйся его страной; пусть он поверит, что твоя душа, как и его, алчет свободы! Такое родство душ сблизит тебя и его, а поскольку у него среди женщин нет друзей и поскольку женщина-друг нужна всякому великому мужчине, он начнёт доверять тебе свои тайны.

— Но как я стану передавать тебе их из Галлии? Разве это не опасно? Если меня раскроют…

Сенатор беззвучно рассмеялся.

— Мне не нужны его тайны. Мне нужно, чтобы он, борясь за свободу родины, за свободу друзей, жены и свою собственную, поднял бунт против родного отца, против Круна, и сверг его, а сам стал герцогом! Видишь ли, Дора, герцог Крун, согласившись поклониться нашему Божественному императору, и так настроил против себя собственный гордый народ. Теперь для успеха восстания свободолюбивым галлам нужен лишь хороший вождь. Если принц Варг станет таким вождём и одержит победу, я буду тобою доволен. Вернее сказать, очень доволен. Я буду в совершеннейшем восторге, Дора!

— А я? Что будет со мной, когда это случится?

— Родная моя, — целуя дочь в ухо, задушевно молвил князь Корнелий, — когда это случится, с тобой будет всё, что ты захочешь! Поверь мне, своему отцу и господину, — разве я когда-либо лгал тебе, моя любимая?

— И я смогу вернуться к тебе, мой господин?

— Сможешь, родная. Если захочешь.

— О, я так тебя люблю! — всхлипнула несчастная Доротея. — Я всё сделаю, как ты велишь мне.

— Знаю, родная, — улыбнулся сенатор, — я воспитал чудесную дочь. Пожалуй, даже лучшую, чем Тит Юстин, — добавил он после некоторого раздумья.

Затем он вызвал своих рабов: чернокожего лестригона-людоеда Гуллаха, настоящего циклопа (одноглазый Гуллах был раза в два выше своего рослого хозяина); амазонку Ясалу, также с кожей цвета эбенового дерева — она превосходила сенатора на две головы, но он ценил её не за рост, а за силу, верность и жестокость, почему и звал не Ясалой, а Суллой, в честь печально знаменитого диктатора; ещё он позвал миниатюрную китаянку Вэй, которая была истинной богиней наслаждений, и диковинного человечка по имени Улуру, это был карлик непонятного происхождения, краснокожий, с шерстью и мелкой чешуёй, а ещё Улуру имел гибкий хвост, который играл заметную роль в любовных играх.

Эти четверо экзотических персонажей были постоянными участниками извращённых оргий князя Корнелия. Как виртуоз конспирации, сенатор исхитрялся скрывать свои оргии не только от благовоспитанного аморийского общества, но и от родной жены, от друзей, от слуг, в общем, ото всех, кроме самих участников. Оргии происходили в запретной комнате дворца; ключи от неё сенатор всегда носил с собой; комната была изолирована от окружающего мира так, что самое чуткое ухо, прильнув к входной двери, не услышит ни единого звука даже в самый разгар вакханалии. Князь Корнелий, разумеется, отлично понимал, что стоит кому-нибудь проведать, чем занимается потомок Фортуната-Основателя в запретной комнате и каким наукам обучает собственную дочь, — как карьере, репутации, да и самой княжеской жизни придёт конец. Оргии с дочерью и четвёркой уродливых рабов-экзотиков привлекали Корнелия Марцеллина той непомерной наглостью, в которой находят для себя последнее наслаждение люди, растратившие свой человеческий облик в надежде дать выход неуёмной, но, увы, невостребованной энергии.

Сенатор поклялся самому себе священной княжеской клятвой, что ноги не кажет в запретную комнату, как только переселится из родового дворца Марцеллинов в Квиринальский дворец.

Глава девятая, в которой герцог Нарбоннский, наконец, разбирается, кто ему сын и кто — друг

148-й Год Химеры (1785), день 15 октября, Темисия, Княжеский квартал, дворец Юстинов

— Ваша светлость, вы меня слышите? Ваша светлость, откройте глаза... Я вижу, что вы живы, ваша светлость. Ну же, доблестный герцог!..

Голос княгини Софии, ласковый, словно шёлк или атлас, проникал в сознание. То ли от этого голоса, то ли милостью богов, покровительствующих этой удивительной стране, то ли по иной, пока неведомой герцогу причине, по его суровому, закалённому жизнью телу разливалось приятное тепло. Он ощущал некое упоительное состояние лёгкой безмятежности, слабой усталости, когда не то что бы нет сил подняться, нет, силы есть, но нет ни малейшего желания вставать, действовать, кому-то что-то доказывать, кого-то от чего-то защищать и защищаться самому. Он чувствовал собственную беззащитность, он понимал слабость, постыдную для воина немочь, и слабость эта была подобна блаженству... Голос из глубин утомлённой души шептал ему, вторя словам Софии Юстины: «Ты жив. Жив... Ты среди друзей. Будь они врагами, они бы убили тебя. Они друзья. Твои истинные друзья. Потому что они тебя спасли, когда ты мог умереть».

Крун открыл глаза — и действительно увидел перед собой лицо Софии. Прекрасное и светлое, невероятно притягательное в этот миг, оно выглядело бледным, осунувшимся, печальным и серьёзным, а на лице блистали глаза — пытливые, тревожные и чуть весёлые... София улыбалась, и нечто внутри Круна помимо его воли ответило улыбкой на её улыбку; неважно, что улыбка больного получилась гримасой, — эта проницательная женщина, много более проницательная и чуткая, чем даже мог себе представить герцог, поняла его. Она задорно подмигнула ему и сказала по-галльски:

— Вы ожидали увидеть Вотана с эйнхериями, не правда ли, ваша светлость? Увы! Здесь не Асгард, а всего лишь Амория, и я не валькирия, а земная женщина, и вы не в Вальхалле...

— А в вашем фамильном дворце в Миклагарде, — закончил за неё герцог. — Я уже понял. Зря вы так насчёт Вотана... и всего остального. Не Вотан спас мне жизнь, а вы спасли!

— Жизнь спасли вам эти люди, — скромно потупив взор, молвила княгиня.

Она сидела на богатой софе у изголовья; за спиной её Крун увидел четверых человек, троих мужчин и одну женщину. Эти люди были облачены в длинные белоснежные одежды. Двое мужчин показались Круну аморийцами, а вот женщина и четвёртый мужчина сильно смахивали на жителей экзотического Востока, индийцев или сиамов. Все четверо стояли в почтительном отдалении от ложа.

— Это лучшие врачи нашего государства, — добавила София, — вернее, они лучшие по вашей болезни.

Она обернулась к врачам и сказала им несколько слов на латыни. По мере того как она говорила, бледные и сосредоточенные, если не сказать испуганные, лица этих людей прояснялись, а когда княгиня София умолкла, мужчина-индиец и женщина пали на колени и облобызали ей руки; в глазах их Крун приметил слезы счастья. Лёгким кивком головы она отпустила врачей, и они, не уставая кланяться, удалились прочь из её кабинета.

— Нынче у них счастливый день, — с улыбкой произнесла София по-аморийски. — Благодаря вам, герцог, эта рабыня-врач получит свободу, другой раб получит свободу тоже, когда я выкуплю его у Академии прикладных наук, ну а остальные двое... они сегодня стали несколько богаче своих менее удачливых коллег.

«Пожалуй, я не стану говорить тебе, что эти слуги Асклепия позавидовали бы нищим, если бы ты умер», — ещё подумала она.

«Всесильна! — пронеслась в голове Круна трепетная мысль. — Она поистине всесильна, эта женщина! Она вольна вознести или унизить, спасти или погубить; я был всецело в её власти — и она устроила так, чтобы эти люди меня спасли, хотя могла устроить так, чтоб погубили!»

Здесь он вспомнил все события, предшествовавшие удару: вспомнил неожиданное приглашение княгини, вспомнил их разговор, чуть ли не дословно, вспомнил альбом со страшными фотографиями и, наконец, вспомнил тяжкое обвинение, которое эта могущественная женщина обрушила на его единственного сына... И вспомнил то, как собирался с нею поступить, пока неистовая, сверхъестественная боль не ворвалась в его сознание, пока воля его, могучая и несокрушимая, как скала, не проиграла битву этой вероломной боли и пока она, боль, взломав все преграды, не столкнула герцога в бездну предательского небытия. Он вспомнил всё это, и скорбный стон сорвался с его уст.

— Мне не нужна жизнь такой ценой, княгиня.

Ею мягкая ладонь легла на его широкий лоб, а пронизывающий взгляд заставил смотреть в глаза.

— Ваша светлость, — раздельно проговорила София, — вы больше себе не принадлежите. Вы прежний умерли сегодня; того, кому жизнь не нужна, я бы спасать не стала.

Услыхав такие слова, Крун попытался вскочить с пленяющего его тело ложа — однако резкое движение взорвало мир упоительного покоя, и ужасная боль проснулась. Застонав, герцог свалился обратно на ложе.

— Проклятие, — пробормотал он. — Готов в это поверить! Я прежний умер — а этот, с моим телом, теперь уж вам принадлежит!

— Не говорите глупостей. Я имела в виду совсем другое. Крун Слабый Человек скончался — остался Крун Правитель, Крун Господин Своих Чувств, Великий Крун — Нарбоннский Фортунат! Вот что хотела я сказать о Круне, который нынче спасся!

— Зачем вы сохранили мою жизнь? Чтобы отнять у меня сына?

София пожала плечами.

— Я готова повторить свою княжескую клятву. Ни волосок не упадёт с головы принца Варга иначе как по воле герцога Нарбоннского, отца его и господина.

— Так вы желаете, чтобы я сразил сына собственным клинком? О, женщина, достойная страны, где родилась и правит!

— А если сын сам предал вас? А если дьявола пустил он в душу? А если принц, ваш сын и подданный, своею собственной рукой вам, отцу и господину, с коварством самого Асфета вонзил в спину кинжал, когда того не ждали вы? Так что же — вы и теперь рискнёте жизнью, чтоб отстоять его? Похоже, вы не видите, как дело далеко зашло и как оно серьёзно!

— Мой сын... У вас ведь тоже сын есть, это правда?

— Их даже два у меня, Палладий и Платон.

— А у меня один! Мой сын, наследник мой, мой Варг! Его я воспитал себе на смену... Его люблю я больше жизни!

— И даже больше любите, чем родину свою?

Сдавленный хрип, в котором отразились боль, тоска и отчаяние, раздался, поразив Софию. «Ты ошиблась, София Юстина, — сказала она себе. — Ты недооценила, сколь драгоценен Варг для герцога. Если ты заставишь его выбирать между сыном и долгом правителя, этот выбор может убить несчастного отца прежде срока. К счастью, у тебя есть третий вариант, который должен устроить всех».

— Простите, герцог, — молвила она, — я не должна была вам это говорить. Сейчас я думаю о том, что сделала б сама на вашем месте. О да... Какое благо для меня, что сыновья мои пока не миновали чудесный возраст детства! И у меня есть время подготовить их к взрослой жизни, а также воспитать в них преданность идее, которой я служу, и мне как матери, как к старшей, по возрасту и по уму, которой им надлежит повиноваться. Но, — в голосе её зазвучали металлические нотки, столь изумлявшие Круна, — но если б мои дети были старше и в самомнении своём возвысились настолько, что дерзко и коварно бросили мне вызов, о, я уверяю вас, мне бы достало сил указать им на место! Какие же будем мы родители, когда позволим неразумным чадам творить недоброе в расчёте, что мы, отцы и матери, всё равно прикроем их от кары?

«Ей сил достанет, это точно, — с содроганием подумал Крун. — А что же я? Она ведь дело говорит! Негоже сыновьям против отцов сражаться, особливо из-за спины! Так что же я? Я ль буду женщины слабее духом? Нет, никогда. Варг натворил — ему и отвечать! Но пусть она сперва докажет, что это он, мой сын, освободил проклятых аморейских колдунов».

— Вы показывали мне отпечатки пальцев и говорили, будто они принадлежат моему сыну. Откуда вы можете это знать?

— Достаточно сравнить эти отпечатки с прежними образцами.

— Какими прежними? — удивился герцог.

— Поверьте, ваша светлость, — усмехнулась княгиня, — в картотеке имперского правительства имеется информация на каждого федерата и членов его семьи. Не спрашивайте, как там оказались образцы отпечатков Варга, — я вам не скажу. Они там есть. И ваши отпечатки, и Кримхильды... Достаточно сравнить, только и всего.

— И вы сравнили?

— Не я, но по моему приказу. Увы, мой благородный герцог, это сделал Варг.

— А вы уверены, что вас не подставляют? Кто знает, может, это ваши враги желают, чтоб вы подумали на Варга?

«Интересная мысль, — отметила София. — Уверена ли я, что дядя Марцеллин не лгал мне? Как можно в чем-то быть уверенной, говоря о дяде! И всё же он не лгал. На цепях отпечатки Варга, его друга и злополучного Андрона Псарика. Как сделать, чтоб поверил герцог? О, знаю, как».

— Ваша светлость, — сказала она, — есть превосходный способ разобраться в этом деле раз и навсегда.

— Какой же?

— Услышать признание самого обвиняемого.

— Варга?!

— Именно. Напишите ему приказ явиться сюда, во дворец князей Юстинов. Он явится и нам ответит.

Герцог нахмурился.

— Он будет отпираться, — после томительной паузы и явно нехотя проговорил Крун.

— Вот как, отпираться? Не скажет правду даже вам, отцу?

«Тяжко тебе, я понимаю, — подумала София Юстина. — Тяжко сознавать, что сын потерян для тебя, что больше никогда с тобой не будет откровенен он и что дела свои устраивать он станет за твоей спиной, тебе наперекор! И всё же ты обязан это сознавать».

— Он будет отпираться, — почти простонал Крун. — И, дьявол побери меня, он будет молодец! Мой сын не столь наивен, чтобы признаваться вам!

— Итак, вы пишете приказ?

Поразмыслив некоторое время, Крун согласился с предложением Софии и написал сыну короткое послание с требованием немедленно явиться во дворец Юстинов. София вызвала курьера и наказала ему во что бы то ни стало и как можно скорее отыскать нарбоннского наследника; затем курьер ушёл с посланием для Варги. Молодая княгиня и её гость снова остались в обществе друг друга; София решила, что состояние тревожного ожидания, в котором пребывал Крун, благоприятствует другому, не менее важному для неё и для него, разговору. Начав издалека, она незаметно подвела герцога к вопросу:

— Вам известно, ваша светлость, отчего с вами случился удар?

Крун посмотрел на неё пристальным взглядом и ответил:

— Я был взбешён из-за сына и не справился с...

— Это не есть истинная причина, — безжалостно прервала его София. — Нет смысла укрываться за словами, нет смысла лгать, особенно бессмысленно и вредно лгать вашему верному другу. Вы убедились, я надеюсь, что я вам верный друг?

Герцог медленно кивнул и, видимо, приняв для себя какое-то важное решение, сказал:

— Я воин. А воин не боится смерти. И боли воин не боится. Меня одно интересует: сколько мне осталось?

«Он настоящий мужчина, — с восхищением подумала София. — Он знает о своей болезни. Конечно, знает! И давно. Он терпит боль. Он хочет знать, когда боги призовут его к себе, — только затем, чтобы успеть устроить все дела. Поистине, великий человек!»

— Вы спрашиваете, сколько вам осталось... — ответила она. — Это зависит от вас.

— Как это?

— У вас язва желудка. Очень запущенная и оттого очень тяжёлая.

Крун помрачнел; ставшие бескровными губы пробормотали какое-то проклятие. Взяв себя в руки, он спросил:

— Это вам лекари сказали?

— Да, врачи, и я им верю. Ещё они сказали мне, сколь долго вы страдаете болезнью и какие муки терпите в надежде превозмочь её.

— А-а, пустое!.. Насчёт того, когда умру я, что они сказали?

Вложив в ответ свой весь свой незаурядный дар убеждать и покорять, всё страстное желание во что бы то ни стало спасти этого человека, София Юстина проговорила:

— Они сказали, что у вас есть шанс. Они берутся вас спасти. Они не смогут — так спасут другие! Да будет вам известно, герцог, язва лечится у нас! А если вылечить не удаётся, язву удаляют, иногда вместе с желудком. И без желудка можно жить, это не сердце. И даже сердце можно заменить, у нас делают и не такое. Они мне поклялись, что вы небезнадёжны!

— Сдаётся мне, — невесело усмехнулся герцог, — что за спасение мне дорогой ценой придётся расплатиться! Иначе бы ваш голос не дрожал.

Едва удерживая слезы, княгиня София воскликнула:

— Неправда!.. Лечение вам ничего не будет стоить! Для вас куплю я лучших врачей; какое вообще значение имеют деньги, когда речь идёт о вашей жизни? Или вы настолько горды, что предпочтёте умереть? Ну же, отвечайте!

— Я не это имел в виду, — сумрачно молвил Крун. — Я давно уж понял: вам денег для друзей не жалко: у вас слишком много первых и слишком мало вторых. Скажите мне прямо, что должен я отдать за свою жизнь? Жизнь сына? Его наследство? Мою корону? Государство?

— Ничего! — в волнении прошептала она. — Я ровным счётом ничего с вас не возьму; достаточно мне вашей жизни!

— Я не понимаю, — признался Крун. — Извольте объясниться: зачем вам моя жизнь?

— Да потому что я люблю вас и не желаю потерять!

— Что?!

— Поймите меня верно, ваша светлость...

— Какого дьявола!.. По-моему, я стар для вас. Или вы принадлежите к роду женщин, пресыщенных мужским вниманием, ищущих острых ощущений и недозволенных ласк? Должно быть, порочное влечение красавицы к старому варвару, изнурённому хворью...

— Замолчите! Вы или глупите, или переигрываете. Мужчина для утех не нужен мне. У меня есть муж... и есть любовник! Мне нужен друг, такой, как вы. Вам знакомо понятие «платоническая любовь»?

— Мы слишком разные, — качнул головой Крун, — чтобы я мог поверить в это.

— Крайности сходятся... Мне нужен друг с душою столь же чистой, как ваша галльская природа. Мне нужен друг, который бы дружил со мной не ради моих денег, моих связей, моего влияния, а ради меня самой! Разве я не человек? Кого вы видите во мне — только красивую женщину, только дочь Юстинов, только будущего первого министра Империи? Горе мне, если это так! Я человек, я женщина, у меня есть душа, а не только ум и тело! О, если б вы знали, какие мысли и желания обуревают меня в иные минуты! О, если б знали вы, как я устала казаться сильной, как жажду я любви и дружбы, простого уважения к себе... Уважения, а не почтения, преклонения и восхищения — вы чувствуете разницу?

Влажные глаза её, полные печали и тоски, избегали смотреть на Круна; она говорила странные слова, словно не к нему обращённые, а он видел её слезы, которые она тщетно пыталась сдержать... «Или эта женщина немыслимая лицедейка, или... или она глубоко несчастна!», — подумалось ему. Он в смущении молвил:

— А мне казалось, вы...

Она вонзила в него трепещущий взгляд, и он осёкся.

— И что же вам казалось? Что я собою наслаждаюсь, да? Что власть меня влечёт, и я ничто без власти? О, знайте же: власть — это наркотик, это дурман, это вино; достаточно лишь раз испить из чаши власти — и ты хмельна навечно, до самой своей смерти! Вот так и я — испила раз и больше не могу остановиться. Но бывают мгновения, минуты, часы, дни... дни, когда я пробуждаюсь и мечтаю...

— Как нынче?

— Да. Да. А завтра... завтра или час спустя... всё начинается сначала: я пьянею. И нет врачей, чтобы вылечить подобных мне, — одна лишь смерть кладёт конец страданиям! Смерть — или дружба, чистая, как снег в ваших горах.

Крун горестно покачал головой и сказал:

— Мне очень жаль, княгиня, если это так. Образ, который вы себе нарисовали, — это не я. Известно ль вам, скольких ваших соотечественников я поразил вот этой рукой? Скольких повесили и распяли на деревьях по моему приказу? Скольких подвергли лютым пыткам только потому, что мне, Круну Свирепому, понадобилось вызнать ваши тайны?

— Какое дело мне до них? То была война, и вы сражались. Но нынче мир, и вы...

— И я остался прежним Круном! Я слишком стар, княгиня, чтобы из волка превращаться в агнца. Будем честны друг с другом: не потому я поклонился императору, что ваши боги просветили меня. Нет, всё гораздо проще: вы затравили старого волка! Вы — то есть, Империя. И старый волк-вожак уразумел: лучше сдаться и спасти стаю, чем пасть вместе со всеми. Может быть, когда-нибудь...

Откровенность герцога, которую она неосознанно вызвала, ужаснула её. Внутренне София понимала, что Крун говорит правду — и она всей силой своей души возжелала убежать от этой немилосердной правды:

— Никогда, слышите, герцог, никогда Империя не оставит вас в покое! Свобода от Империи — это миф, это пустой соблазн, это козни Асфета! Настоящая свобода возможна лишь в союзе с нами, и горе всякому, кто этого не понимает!

— Вот ваша дружба, вот её цена, — с горечью вымолвил Крун. — «Или дружи со мной, или я тебя уничтожу».

София разрыдалась.

— Вы, старый дурак! Ничего-то вы не поняли.

— Я понял и хочу, чтобы вы поняли...

— Довольно! Замолчите! Я не желаю слушать бред больного! Довольно! Не разрушайте то немногое, что у нас осталось!

— Но вы же сами...

Внезапно он узрел улыбку на залитом слезами белоснежном лице княгини и услышал её смех; этот смех показался ему нервным и вымученным.

— Вы наивный человек, ваша светлость, — глотая слезы, промолвила София, — вы должны были бы сами понять, что мною движет! Я желаю стать чати. Первым министром Империи. А так как я заключила с вами мир, и этот мир добавил мне авторитета в нашем обществе, то вы нужны мне как живой гарант этого самого мира! Теперь понятно, зачем мне вас спасать от смерти?

«Вот оно что! Она права: я должен был сам догадаться. Ей не нужна моя дружба, ей не нужен я — ей нужен символ: герцог Нарбоннский на коленях у трона императора! А я, старый дурак, едва ей не поверил». Он подумал так, и ему вдруг стало горько, больно и одиноко, обида пронзила его сердце, и он понял, что не приемлет такую правду; он понял, что лучше было ей поверить, принять и пожать протянутую ею руку дружбы; он понял, что сам, как и она, нарисовал себе идеальный образ, который нужен был ему, дабы успокоить совесть... «Зачем мы говорим всё это, — пронеслось в его голове, — кому это теперь поможет?»

Он заглянул в её глаза — и увидел там злость и разочарование, которые смутили его. Он представил себе, чем могут обернуться для него злость и обида этой женщины — так он увидел имперские эскадры, стянутые к берегам его родины; услышал грохот орудий, бьющих с этих кораблей по его городам; увидел эти города в огне; услышал стоны и вопли умирающих своих подданных; увидел полчища легионеров, вышагивающих по его стране; услышал проклятия друзей, веривших ему; увидел этих друзей в цепях и рабских торквесах; наконец, услышал он торжественные звуки аморейского гимна и увидел, как взвивается над его дворцом в Нарбонне имперский стяг...

— Простите меня, — прошептал он, опустив глаза, чтобы София Юстина не смогла увидеть его страх, — и будьте снисходительны: я всего лишь варвар; высокие материи — не для меня!

Но она, конечно, поняла его.

— Не надо лукавить, — прошептала она в ответ, — это я едва не утонула в наивных мечтаниях. Как Гектор...

— А что Гектор? — удивился Крун.

— Гектор? Я сказала — «Гектор»?

— Да, вы так сказали: «утонула в наивных мечтаниях, как Гектор». Но я не думаю, что...

София прикусила губу.

— Неважно, ваша светлость. Гектор пал, так решили боги; у них, богов, свои резоны. Ахилл сказал:

«Нет и не будет меж львов и людей никакого союза;

Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца;

Вечно враждебны они и зломышленны друг против друга, —

Так и меж нас невозможна любовь; никаких договоров

Быть между нами не может, поколе один, распростёртый,

Кровью своей не насытит свирепого бога Арея!»,

— сказал Пелид богоподобный и одолел властителя народов Приамида! А вскоре и Пелид отправился к богам, стрелой другого Приамида поражённый... Простите, герцог, я отвлеклась; не время вспоминать печальные поэмы Гомера. Дружба возможна только между равными: это так. Нас разделяет ваш страх, нас разделили боги; свои резоны у богов!

— Что вы сделаете теперь?

София пожала плечами.

— Ничего. А разве что-то изменилось? Вы нужны мне, а я нужна вам. Мы будем жить и наслаждаться жизнью, сколько сможем. Я спасу вас, как и обещала. Вы отправитесь в горы Киферона, на лучший в мире курорт. Там вас подлечат и, если это потребуется, сделают операцию, удалят язву. Все расходы будут оплачены из анонимных источников. Ни ваша, ни моя репутация ничуть не пострадают.

— Сколько времени уйдёт на это?

— Не знаю. Я не врач.

— А теперь лукавите вы, — заметил Крун. — Вы знаете: много! Сколько же? Полгода? Или год? Полтора? Два?

— Я не знаю. Но я верю в вас, вы сильный, быстро поправитесь.

Герцог вздохнул; над решением своим он не размышлял долго, скорее, он мучился, как сказать это решение Софии.

— Нет. Я поеду в Нарбонну.

— Вы умрёте там!

— Я и хочу умереть там, в своей Нарбонне, а не в вашем Киферополе, — со спокойной улыбкой отозвался Крун.

«Я так и знала, — с усталой обречённостью подумала София. — О, старый и упрямый варвар!»

— У меня нет времени, — негромко сказал он. — Я не имею права оставлять моих баронов надолго. Едва минуют празднества по случаю дня рождения вашего императора, я вернусь в свою Нарбонну. Дьявол меня побери, вам же не нужен свергнутый герцог!

«Бессмысленно, — подумала она, — бессмысленно его уговаривать. Он не изменит своего решения».

— Я отправлю врачей вместе с вами, — проговорила она. — На это вы согласны?

После минутного раздумья герцог согласился.

— Мы не стали друзьями, такими, какими вы видели нас, — сказал он, — но всё равно я благодарен вам. О, если бы не вы, не знаю, что бы стало со мной и с моей страной!

— Вас ждёт ещё один подарок, — улыбнулась София, — вернее, целых три подарка. Во-первых, я отправлю вместе с вами не только врачей, но и геологов.

— А их зачем?

— Они найдут в Нарбоннии новое месторождение вольфрамовых руд. Очень богатое месторождение.

— Не могу поверить...

— Мы давно знали об этом месторождении. То, между прочим, была важная причина для заключения мира. Настало время открыть его официально.

— Какой-то мне с этого прок?

— О! А вы не догадываетесь?

— Империя великодушно позволит мне взимать с ваших магнатов арендную плату?

— Берите выше. Мы позволим вам продать концессию по имперской цене, а не по символическим ценам, установленным для федератов. Если правда всё, что докладывали прежние экспедиции об этом месторождении, вы получите за концессию порядка десяти тысяч империалов.

Округлившиеся серые глаза Круна в самом деле походили на сверкающий платиновый империал.

— Немыслимо! Я не ослышался? Вы сказали...

— Порядка десяти тысяч империалов, — утвердительно кивнула София Юстина. — А может быть, и все пятнадцать.

— Немыслимо... — повторил герцог. — И что я буду делать с таким неслыханным богатством?

— Как, вы отказываетесь? — со смехом спросила она. — Ну, ладно, воля ваша!

— Нет, нет! — воскликнул он, точно ребёнок, которого поманили красивой конфеткой. — Я согласен, конечно, согласен!

— Бедняга, — сказала София, — вы не знаете истинную цену богатствам своей земли. Вы дрожите над каждым оболом, в то время как одно лишь моё платье стоит раза в два дороже вашего месторождения!

— Что? Ваше платье? Это платье?!

— Не это. У меня есть платье, сотканное из перьев сирен. Вы, разумеется, знаете, что сирены — это загадочные существа, обитающие исключительно во влажных джунглях Сиренаики, самой южной нашей провинции. Истинный облик сирены неизвестен, поскольку люди, якобы видевшие сирен, не остаются в живых — считается, что сирены сводят их с ума своим пением. Перья сирен считаются у нас непревзойдённым украшением, символизируют высшую роскошь и знатность. Одно перо сирены стоит от ста до пятисот империалов. Перья собирают отважные охотники, готовые рискнуть жизнью ради прекрасной дамы... либо ради наживы. Ну так вот, герцог, десятки благородных патрисов, молодых красавцев, соревновались меж собой, стремясь завоевать моё сердце, — они спешили в Сиренаику за перьями сирен. Многие погибли, а остальным я отказала. Они были недостойны меня, все эти самонадеянные красавцы. Но из перьев, добытых воздыхателями, лучшие портные, вернее, сказать, художники, сшили для меня то платье. Я впервые надела его в день своего двадцатилетия. Оно облегает тело подобно второй коже, в точности повторяя все его изгибы, волнующие мужчин. О, если бы вы видели меня тогда! Я была подобна богине, я была одета — и в то же время совершенно обнажена! Многие мужчины, увидав меня в этом платье, сходили с ума, а их женщины бросались в истерику. С тех пор я ни разу его не надевала... оно превратилось в миф, а видевшие меня тогда — в свидетелей небывалого чуда. Хотите, я надену его для вас, герцог?

Крун, стараясь унять дрожь во всем теле, ответил:

— Не хочу... Это так несправедливо: повсюду в мире люди умирают с голода, а ваше платье, платье из птичьих пёрышек, платье, которое стоит дороже всего моего герцогства...

— Напротив, это справедливо, — с улыбкой возразила София. — Люди всё равно умрут, но, умирая, они будут знать, что где-то есть на свете женщина, которая, надев это чудесное платье, становится подобной богине!

В этот момент явился майордом и доложил о приходе принца Варга. Высокие мысли мгновенно улетучились из головы Круна; однако герцог Нарбоннский был спокоен: каким-то внутренним чутьём он понимал, что тревоги за Варга напрасны, что София ни при каких обстоятельствах не станет отдавать его единственного сына на растерзание «священному» суду, а это значит, ему и сыну, Круну и Варгу, предстоит пережить постыдное драматическое действо — сколько таких уже было и сколько ещё будет?

* * *

Его опасения или, вернее сказать, надежды, оправдались: Варг всё отрицал. Со спокойным достоинством, даже с лёгким пренебрежением он отбивал атаки Софии Юстины. Крун внимал их словесному поединку и думал, какого страшного, непреклонного, убеждённого в своей правоте врага Империи воспитал он в сыне — и как жестоко подшутила над ним, Круном, судьба: когда отец смирился с неизбежным, сын стал врагом отца и тем обрёк себя на повторение отцовского пути. «Когда меня не станет, — думал герцог, — эта женщина или кто угодно на её месте растерзает мою маленькую страну хотя бы только для того, чтобы отомстить Варгу за спасение еретиков Ульпинов. Я должен жить! О, боги, все, которые меня слышат, к вам я обращаюсь: наставьте сына на мой путь, пока это ещё не поздно!»

— Княгиня, я вам отвечаю ради уважения к отцу, который почему-то позволяет вам пытать меня, словно преступника, — холодно говорил Варг.

— Сынок, скажи нам правду. Молю тебя, признайся! Клянусь, она нас не предаст! Она наш друг, наш добрый друг! Она мне это делом доказала.

София Юстина, несколько удивлённая словами герцога, не сводила внимательного взора с его сына. Она хотела знать реакцию Варга. Огонь ненависти на мгновение вспыхнул в его глазах — и тут же угас, потушенный могучей волей. Принц рассмеялся и сказал:

— Вот как, она друг? А мне казалось, в этой стране у нас не может быть друзей — одни хозяева да покровители!

— Щенок! — в отчаянии воскликнул герцог и влепил сыну такую пощёчину, от которой тот едва устоял на ногах; из носа Варга потекла кровь.

София увидела, как кисти рук принца сжались в кулаки.

— Прошу вас, герцог, ненадолго нас оставить, — молвила она. — Мне нужно с вашим сыном побеседовать наедине. Надеюсь, вы не против, принц?

— Давно мечтаю! — с вызовом отозвался тот.

Бледный, измождённый, с поникшей головой, безмолвно вышел Крун. «Жалкое зрелище — старый солдат», — подумала София, провожая его взглядом.

— Итак, мы, наконец, одни, — сказала она Варгу. — Нас здесь никто не слышит. Ответьте, принц, что в вас сильнее: любовь к отцу или ненависть ко мне?

— Любовь к отцу, помноженная на ненависть к врагам свободы, во мне сильнее ненависти к вам, — ответил молодой принц.

«Когда Крун умрёт, этот будет нам достойный противник», — подумала София.

— Когда-нибудь, — заметила она, — вы повторите путь отца. Но знайте: мои враги мне не позволят быть столь же милосердной во второй раз.

— Нет, не дождётесь! — усмехнулся Варг. — У богов переменчивый нрав. Кто знает, может статься, это вы, великая и неподражаемая София Юстина, в один прекрасный день будете молить меня о пощаде?

— Вы просто сумасшедший!

— Кто знает...

В надежде растворить замешательство в ответной атаке она сказала, с язвительной ухмылкой на устах:

— Вы зря старались, принц. Ульпины схвачены, вот так!

Варг поспешно отвёл глаза, но было поздно: недоверие и досада, промелькнувшие в них, окончательно разоблачили его.

— А вы чего желали? — продолжала София. — Вероятно, вы ждали бури, которая сметёт меня! И чего добились? Вот я стою тут перед вами, сильная, как никогда прежде, и держу вашу жизнь в своих руках!

Она расхохоталась, нарочито вызывающе, как смеются победители над побеждёнными, желая побольнее уязвить их.

«Отец прав: в политике я всё ещё мальчишка, — с горечью думал Варг. — Я даже поспорил с Ромуальдом на жизнь, что у Софии нынче будут неприятности! Задёшево проспорил жизнь свою... О да, я должен ненавидеть не её, не эту женщину, которая зачаровала и перехитрила моего отца — нет, не её в отдельности! Я должен ненавидеть их всех, князей и делегатов, патрисов и плебеев, всех, кто поклоняется чудовищным богам. Перед лицом опасности они все заодно. Кто-то ведь помог этой Софии выплыть!»

Он вспомнил лицо Марка Ульпина, напоминающее физию крысы, и на ум пришли слова главного еретика Империи: «Мы поможем этому благородному юноше отстоять свою свободу». «Они бы, точно, помогли. Жаль Ульпинов. Они нашли в себе мужество восстать... и погибли. Но я не сдамся, не начав войны, а там будь что будет!»

София насмешливо глядела на него — но вот он снова встретился с нею взглядом. «Я тебя не боюсь», — говорил ей этот взгляд, взгляд безумца, слишком опасного, чтобы его не принимали всерьёз. «Мне надлежит отринуть чувства и сурово покарать безумца, — подумала София. — Отец не сможет это сделать: он слишком любит сына!»

Затем она вспомнила все обещания, данные ею несчастному отцу, и другие обещания, выторгованные у неё князем Корнелием Марцеллином, — и осознала, что ей больше некуда отступать.

Она с усилием отвела взгляд и сказала:

— Вы даже не представляете себе, какой вы счастливчик, принц!

На этом их приватный разговор утратил всякий смысл; вернулся герцог Крун, с лицом, имевшем мертвенный оттенок из-за боли, пытавшей тело и душу. Мгновение София раздумывала, не сказать ли сыну о смертельной болезни отца, и решила, что говорить нельзя. «Этот безумный юноша любит своего отца не таким, каков отец есть, а таким, каков он был когда-то, — подумала она. — Нынче Варг будет только рад страданиям отца, ведь в представлении принца эти страдания есть неизбежная расплата за предательство свободы!»

Она почувствовала ужасную усталость, подобную той, которую испытывает всякая сильная натура после безуспешной схватки с превосходящими по силе обстоятельствами. Надеясь поскорее покончить с делами, София сказала, обращаясь к Круну:

— Существует единственный способ спасти вашего сына от смерти. Поверьте, этот способ придуман не мной. Принц Варг должен жениться.

Она не успела сказать, на ком должен жениться принц, ещё герцог Крун не успел переварить и оценить саму идею, как Варг подал свой голос:

— Я согласен!

— Но почему? — вырвалось у Софии.

Ответом явилась полупрезрительная ухмылка, показавшаяся ей до крайности гнусной и вызывающей. «О, будь я дикая кошка, я бы просто расцарапала твою наглую физиономию, — пронеслось в мозгу молодой княгини. — Нет, не могу, ведь я — Юстина... Но я тебя угомоню, будь уверен, я тебе отомщу, мерзкий мальчишка! Никому не позволено насмехаться над Софией Юстиной, а тебе, жалкий раб своих низменных страстей, — в особенности!»

— Вам интересно знать, принц, кто ваша избранница?

Варг отрицательно покачал головой: ему было совершенно всё равно.

* * *

Следующий день, шестнадцатое октября, ушёл на приготовления. Семнадцатого октября женихи и невесты встретились друг с другом в сопровождении родственников.

А восемнадцатого октября жители Темисии получили возможность лицезреть новое удивительное зрелище. Не где-нибудь, а в столичном Пантеоне отпрыски архонта нарбоннских галлов сочетались законным браком с представителями сразу двух великокняжеских династий. София Юстина стала невесткой принцессы Кримхильды, а Корнелий Марцеллин стал тестем принца Варга. Как объявили народу, браки Виктора Лонгина с Кримхильдой и Доротеи Марцеллины с Варгом заключаются по причине глубокой любви, возникшей между этими особами, и из стремления союзом молодых укрепить вечный мир между Аморийской империей и Нарбоннской Галлией.

Причина и стремление показались народу очень достойными, народ возрадовался красочному и необычному зрелищу, лишь кое-кто из стариков-сенаторов немного побрюзжал на тему: «слишком много чести варварам», да некоторые не самые умные плебейские делегаты обрушились на Юстинов и Марцеллинов за их презрение к интересам трудового народа, каковой народ, по мнению этих делегатов, в отличие от варваров не имеет ни малейших шансов породниться с княжескими династиями.

А умные получили повод поразмыслить, с какой бы это стати София Юстина и Корнелий Марцеллин решились, во-первых, отдать своих родственников на заклание варварам и, во-вторых, всюду демонстрировать взаимную любезность, даже симпатию, словно и не противники они, как известно всем и каждому, а преданнейшие друзья и союзники.

Воистину, много диковинного и непонятного пришлось увидеть счастливому аморийскому народу на этой двойной свадьбе, а ещё больше скрывалось за кулисами.

Народ увидел великолепную Софию Юстину, облачённую в роскошное платье красного атласа, идущую под руку со своим невзрачным мужем Юнием Лонгином; она лучилась от счастья, раздаривая ослепительные улыбки, и могло показаться, что это она, а не Кримхильда, выходит замуж. Другая странность заключалась в отсутствии на брачной церемонии отца Софии, князя и сенатора Тита Юстина, из чего одни заключили, что первый министр втайне не одобряет затеи своей дочери, а вторые — что амбициозная дочь окончательно прибрала к рукам своего стареющего отца и сама воспретила ему являться в Пантеон, дабы он не бросал тень на её триумф.

Шутил, кокетничал с дамами и широко улыбался коллегам-сенаторам князь Корнелий Марцеллин; его жена Эстелла основное время проводила в обществе князя Марсия Милиссина, своего брата. Князь Корнелий оспаривал у племянницы роль самого счастливого человека этого дня и даже произнёс трогательную речь, из которой следовало, сколь тяжко и радостно ему устраивать брак своей любимой дочери с «достойным сыном достойного отца», как выразился сенатор по поводу Варга и Круна.

Вскоре София и Корнелий исчезли из поля общего внимания, чтобы затем явиться вновь. Сначала появилась княгиня София — она вела под руку деверя, Виктора Лонгина. Навстречу ей вышел герцог Крун с Кримхильдой. Молодые заняли положенные места перед Алтарём Аватаров, произнесли короткие молитвы, ответили на ритуальные вопросы понтифика — да, именно так, венчал их сам глава Святой Курии — и под конец старинной римской клятвой «Содружество на всю жизнь» утвердили свой союз.

Следом вышли князь Корнелий с Доротеей и снова герцог Крун, но уже с Варгом. Церемония повторилась в точности; так принц, игравший роль верного сына и счастливого жениха, обрёл себе законную половину.

После церемонии был праздник в самом богатом заведении аморийской столицы, в таверне «Нектар и амброзия». И снова звучали радостные речи, сверкали улыбки, лилось отборное вино... Самыми грустными на этом диковинном празднике жизни казались молодые; впрочем, последнее замечание не относилось к принцу Варгу, который щедро раздаривал искусственные улыбки, — таким необычным способом он укрывал своё презрение к напыщенному и фальшивому собранию.

Доротея Марцеллина, напротив, улыбалась мало; она испытывала жуткий страх перед варваром, чьей женой по воле любимого отца и господина согласилась стать.

Виктор Лонгин горевал над своею судьбой, и его можно было понять: каково-то ему, аристократу, рождённому и взращённому под благодатным южным солнцем и божественным оком Эфира, следовать в эту самую промозглую Галлию-Варварию... что там ждёт его... любовь? удача? или смерть?

Из счастливой четвёрки лишь принцесса Кримхильда была печальна просто потому, что без памяти влюбилась в своего красавца мужа.

Следующим днём, девятнадцатого октября, семейный праздник сменился государственным: вся Империя отмечала семьдесят шестой день рождения Божественного императора. Согласно традиции, торжественный приём в Палатинском дворце состоялся во второй половине дня, а утром Виктор V прочитал тронную речь перед Большой Консисторией, общим собранием министров, сенаторов, членов Святой Курии, плебейских делегатов и архонтов двенадцати имперских провинций. Среди гостей присутствовали и нарбоннские галлы. В речи, которую для августа написала София Юстина, отмечались последние достижения Богохранимой империи, говорилось о намерении Правительства Его Божественного Величества и впредь развивать дружбу с подвластными Империи народами, а также решительно искоренять всяческую ересь.

Выслушав речь Владыки Ойкумены и поприсутствовав на вечернем приёме девятнадцатого октября, Крун с детьми и свитой двадцатого октября отбыл из космополиса; вместе с ним, разумеется, уехали и Виктор Лонгин, и Доротея Марцеллина, и обещанные Софией Юстиной врачи с геологами, — те и другие, между прочим, были замаскированы под миссионеров, — и миссионеры настоящие, в чью задачу входило наставлять тёмный народ герцога Круна на путь Истинной Веры.

Ещё в Нарбоннскую Галлию разными путями устремились другие полезные в своём деле люди: шпионы, стяжатели, колонисты, да и просто искатели приключений. Некий бесплотный дух, обычно покровительствующий этой отважной братии, ошибался редко; нынче он нашёптывал, что именно здесь, в Нарбоннской Галлии, намечается игра по-крупному.

Интерлюдия первая, в которой сенатор и его племянница подводят промежуточный итог своим интригам

148-й Год Химеры (1785), 22 октября, Темисия, дворец Большой Квиринал, Палаты Сфинкса 16

— Дражайшая племянница, я испытал необыкновенную радость и гордость, когда узнал о решении Его Божественного Величества присвоить вам чин комита и назначить вас новым министром колоний.

— Дражайший дядюшка, сегодня вы как никогда любезны. Да будет вам известно, я приняла упомянутую вами должность только из желания помочь моему отцу во внешних делах.

— В каковых вы справедливо считаетесь непревзойдённым мастером, взять хотя бы ваш впечатляющий триумф в Нарбоннской Галлии.

— Ах, милый дядюшка, вы льстите мне!

— Нисколько, милая Софи.

— Вы, дядюшка, сама скромность: уж я-то знаю, что без вас...

— Ну, оставьте! Я всего-то воспользовался плодами вашей игры.

— Мы сыграли её вместе, любимый дядюшка.

— О, неужели я это слышу? Я счастлив! Вы наконец-то поняли: мы созданы друг для друга, милая Софи!

— Ради Творца и всех великих аватаров, дядюшка, — ужели вы не видите, как я краснею?

— Я вижу розовое совершенство — и пусть вам позавидует Венера!

— Ага, теперь вы, дядя, возжелали, чтобы ревнивая богиня ко мне воспылала враждой? Хм, это в вашем духе!

— Нисколько, моя радость. Как вам известно, я готов подставить грудь, дабы принять её удары на себя!

— Вот как, грудь? Я предпочла бы ваши ум и ваши связи, милый дядя.

— То есть?

— Порекомендуйте мне, кого назначить послом в Нарбонну.

— Клянусь эгидой Зевса! Вы это спрашиваете у меня?

— У вас, милейший дядя, именно у вас. И даже обещаю назначить послом человека, преданного вам. Я полагаю, вы сумеете найти такого, хоть это и очень трудно.

— О, вы меня смутили, огорошили, растрогали! Я, право, недостоин давать вам советы... Я не готов назвать конкретную кандидатуру.

— Ну, что ж, подумайте и назовите. А может, у вас уж есть посол, дражайший дядя?

— У меня — посол?

— А ваша дочь — чем не посол отца?

— Да что вы говорите! Дора — смиренный ангел, а не дипломат.

— Ну-ну, посмотрим! Хочу, чтобы вы знали: я буду наблюдать за Дорой, за своей кузиной, и если я замечу, что ангел оказался дипломатом...

— Помилуйте, дражайшая, но это невозможно! Такого превращения моей любимой Доротеи я не переживу!

— Я вас предупредила, дядя. Вас что-нибудь ещё интересует? Великодушно извините меня, но первый день на службе государства...

— Да-да, я понимаю, работы у вас много. Я хочу всего лишь уточнить насчёт Ульпинов.

— Говорите тише, дядя!

— А что, у этих стен есть уши?

— Причём здесь стены? Нас слышат боги!

— А если мы начнём шептаться — разве нас боги не услышат?

— Услышат, разумеется, но и простят: они поймут, как нам стыдно.

— Софи, вы просто прелесть! Значит, получилось?

— Увы и ах! Экраноплан с еретиками... он разбился. Случился страшный взрыв, и все погибли.

— Точно все?

— Все, абсолютно все. Двадцать три человека. Должно быть, боги решили призвать зловещих еретиков на свой небесный суд, не дожидаясь, когда последние прибудут в Обитель Обречённых.

— А почему в газетах нет?

— Завтра будет, на первых полосах.

— Значит, получилось. Неисповедимы пути богов!

— Вы самый милый негодяй из всех, кого я знаю, дядюшка. Я думаю, вам стоит помолиться аватарам об отпущении грехов.

— Не устаю молиться, дорогая. Как только выдаётся мне свободная минутка, так сразу и молюсь! И знаете, о чём? Чтобы узнать скорее, где настоящие еретики!

— И я молюсь о том же, дядя.

— А наши спецслужбы?

— Они ищут Ульпинов. Уже — по всей стране.

— Скверно, очень скверно, Софи, если ересиархам удастся — или уже удалось — бежать из Амории.

— Мы их везде достанем. Даже в Галлии — и особенно в Галлии!

— Неужели принц Варг окажется настолько безрассуден, что с ними вновь соединится?

— Не знаю, дядюшка, не знаю. Но если принц опять поддастся козням Аты17, боюсь, с ним то же самое случится...

— Что с экранопланом?

— Да. Гнев богов, я полагаю, будет столь велик, что их священный огонь изничтожит всякого, кто возымеет глупость — или несчастье — оказаться вблизи еретиков.

— Но с ним же моя дочь!

— Об этом раньше надо было думать, дядя.

— Софи, прошу, молю вас, поклянитесь, что ничего не сделаете с ним... с ними... без моего участия!

— А вы, дражайший дядя, поклянитесь, что ничего не сотворите за моей спиной, о чём потом придётся пожалеть!

— Вы страшная женщина, Софи. А я ведь просто так зашёл, поздравить с назначением и чином...

— Так вы клянётесь, дядя?

— Я клянусь! Тому порукой кровь Фортуната, что течёт в моих жилах!

— Хорошо. И я клянусь, поскольку в моих жилах крови Основателя ничуть не меньше, чем в ваших.

— И всё-таки мы с вами достойная парочка, милая Софи.

— Дражайший дядюшка, прощайте. И заходите снова: беседы с вами поднимают настроение.

— Знаете, и мне. Правда, не сразу. Прощайте, дражайшая племянница, — и да хранят вас боги!

— И вас, дражайший дядюшка.