Наследники

Глава 1

Василиса Кузнецова

Будильник на четыре утра прорезал тишину — звук, к которому невозможно привыкнуть, сколько бы лет он ни сопровождал твои рассветы. Я открыла глаза и уставилась в потолок нашей типовой советской квартиры, разглядывая знакомую трещинку у люстры, которую папа обещал заделать ещё прошлым летом. Здесь всё было привычным и безупречно чистым: от выглаженных занавесок до ровных стыков на обоях, которые мама подклеивала с тщательностью хирурга.

Тьма ещё не отступила, но за окном уже рождался далёкий гул просыпающегося Питера — город потягивался и зевал, собираясь с силами перед новым днём. Я потянулась, чувствуя, как тело неохотно откликается на ранний подъём, словно обиженный кот, которого согнали с любимого кресла. В комнатах всегда пахло одинаково: старыми папиными книгами и ванильным сахаром — кажется, мама источала этот аромат самой кожей. Это был запах дома, уютный и надёжный, но порой он казался мне слишком плотным, почти осязаемым, как чрезмерно тяжёлое одеяло, из-под которого хочется высунуть хотя бы одну ногу.

Я села на кровати, тряхнула головой, чтобы разогнать сон, и, пошатываясь, как моряк после долгого плавания, подошла к маленькому зеркалу на стене. В отражении мелькнула я — Василиса. Длинные рыжие волосы, спутанные после ночи, падали на плечи волнами, напоминая гнездо особо творческой птички. Зелёные глаза смотрели устало, но с той искрой, которая, как говорила мама, делает меня похожей на упрямую кошечку, решившую доказать всему миру, что она права. Прямой нос, светлая кожа, чуть тронутая веснушками от редких прогулок на солнце.

«Ничего особенного», — подумала я с лёгкой иронией, критически оглядывая своё сонное отражение. Не то что у тех гламурных девиц из социальных сетей, которых я иногда скроллила в перерывах между уроками, восхищаясь их способностью выглядеть идеально даже в семь утра.

— Вася, ты же не звезда, ты — булочник в кроссовках, — мысленно усмехнулась я, проводя пальцами по волосам в тщетной попытке придать им хоть какой-то приличный вид.

Но в глубине души я знала: эта внешность — моя броня. Простая, но честная. Никакой фальши, никаких фильтров — только я, какая есть, со всеми своими веснушками и вечно растрёпанными волосами.

Мысли невольно переключились на школу, и я невольно вздохнула, представляя предстоящий день. Моя школа — это не те глянцевые академии из сериалов с их идеальными газонами и личными шкафчиками, где каждый ученик выглядит, словно сошёл с обложки журнала. Это старое кирпичное здание в три этажа, где на входе тебя встречает суровая вахтёрша тётя Люба, способная одним взглядом остановить любого нарушителя, а в коридорах вечно пахнет хлоркой и булочками с корицей из столовой. Запах, который невозможно спутать ни с чем другим — аромат обычной российской школы, знакомый каждому.

Там нет «Мерседесов» у ворот — только плотная толпа ребят, вываливающихся из дребезжащих трамваев и маршруток, где всегда тесно, душно и кто-то обязательно наступит тебе на ногу. И дел там всегда было невпроворот. Список задач в моей голове рос с каждой минутой: сдать тест по химии, дописать реферат по истории на перемене, желательно так, чтобы Марья Ивановна не заметила, что половина скачана из интернета, и, самое главное, не уснуть на литературе после этой утренней смены. Последнее было особенно сложно — голос Инны Петровны действовал как снотворное, особенно когда она начинала читать Толстого.

Я не задумывалась о том, как живут дети богачей за высокими заборами элитных лицеев. Зачем? У меня была своя реальность: шумные друзья, которые делят одну шоколадку на пятерых, причём всегда кто-то получает кусочек поменьше и потом обижается до конца дня, бесконечные дополнительные занятия и тетрадки, исписанные мелким почерком до самых краёв, потому что новые — это деньги, а деньги не резиновые. В моём мире всё решалось не связями родителей, а тем, насколько крепкий кофе ты заварил с утра и хватит ли у тебя сил добежать до класса до звонка, лавируя между толпами зевающих одноклассников.

— Так, Вася, соберись! — мысленно прикрикнула я на себя, хлопнув себя по щекам для пущей убедительности.

Сказки про принцев — это для тех, у кого есть время на глупости. А мой день только начался, и в нём каждая минута была на счету, каждая секунда имела значение.

Я на цыпочках подошла к соседней двери и осторожно приоткрыла её, стараясь не разбудить спящую красавицу. В комнате Сони царил уютный полумрак, а воздух казался неподвижным и сладким, словно в ней поселилась сама тишина. Моя младшая сестра спала, практически утонув в горе плюшевых медведей и подушек — настоящий сонный замок, достойный диснеевской принцессы. Она сопела так мирно и безмятежно, что, казалось, даже звук взлетающей ракеты не заставил бы её разомкнуть веки. Соня умела спать как профессионал — этому у неё можно было поучиться.

Я подошла поближе, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под ногами, двигаясь с осторожностью сапёра на минном поле. У Сони была своя комната, маленькое личное пространство, которое она превратила в сказочный мир розовых единорогов, блестящих наклеек, постеров с её кумирами из цифрового подполья: Кевин Митник, чей силуэт растворялся в сетевой паутине, и таинственная маска Анонимуса, и тремя мониторами, и мне всегда хотелось защитить этот покой. Я аккуратно потянула край одеяла, поправляя его, чтобы сестре было теплее.

— Соне нужно хорошенько выспаться перед школой, в отличие от меня, — подумала я с лёгкой завистью. У неё впереди обычные уроки, а не гонка со временем по всему городу, где каждая минута опоздания может стоить чаевых.

Задержавшись в дверях на секунду, я посмотрела на мирно сопящую сестрёнку и тихо прикрыла дверь. Пора было возвращаться в реальность, какой бы суровой она ни была.

В ванной я плеснула в лицо ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна и заставляя мозг наконец-то включиться в рабочий режим. На полке ровным строем стояли мамины баночки с кремами и мои скромные средства для ухода — бюджетная пенка для умывания и увлажняющий крем из ближайшей аптеки. Быстро почистив зубы и попытавшись не думать о том, что нормальные люди в это время ещё спят, я пригладила растрёпанные после сна волосы и подмигнула своему отражению.

— Вперёд, Василиса, нас ждут великие дела и горы выпечки, — прошептала я себе, стараясь вызвать хоть какой-то энтузиазм.

Отражение в зеркале скептически посмотрело на меня, явно не разделяя моего оптимизма, но я решила его проигнорировать.

На кухне, на первом этаже, где располагалась наша пекарня, уже вовсю кипела жизнь, словно здесь работал не один человек, а целая бригада. Мама, в своём неизменном фартуке в мелкий цветочек, который она носила столько лет, что он стал практически семейной реликвией, порхала между столом и духовкой с грацией опытной балерины. На столе меня ждал идеальный завтрак: тарелка горячей каши, украшенная парой ягод, и стакан апельсинового сока. Я ела быстро, прислушиваясь к ритмичному шуму тестомеса, который работал без устали, словно механическое сердце нашей маленькой семейной пекарни.

— Вася, не забудь завезти круассаны в «Золотой квартал», — сказала мама, не оборачиваясь.

Её руки были по локоть в муке, и она замешивала очередную порцию теста с сосредоточенностью скульптора, создающего шедевр.

Я кивнула, хотя она меня не видела, и залпом допила сок, чувствуя, как кислый вкус окончательно разгоняет остатки сонливости.

— Заказ на семь утра. Опоздаешь — лишат чаевых, — продолжала мама, начиная формировать булочки с той же аккуратностью, с какой ювелир работает с драгоценными камнями. — А нам нужно платить за твоего репетитора по математике. Ты же хочешь в этом году поступить?

— Мам, я сама могу выучить эти синусы, — пробормотала я, засовывая ноги в поношенные кроссовки, которые видели виды и явно заслуживали почётной пенсии. — Не тратьте деньги.

— Глупости! — мама наконец обернулась, и в её глазах читалась та самая материнская непреклонность, против которой бесполезно спорить. — Ты у нас умная, ты должна поступить в нормальный вуз, а не торчать у печки всю жизнь.

Я вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Моя жизнь состояла из школьных учебников, хруста свежих багетов и вечной экономии на всём, начиная от одежды и заканчивая развлечениями. Я любила свою семью всем сердцем, но иногда мне казалось, что я живу в коконе, за пределами которого существует другой, сверкающий мир. Мир, который я видела только через витрины бутиков, когда развозила заказы в центр города, где даже воздух, казалось, пах иначе — дороже, что ли.

— Интересно, в тех элитных школах учат, как выживать без репетиторов? — подумала я с лёгким сарказмом, который помогал не унывать. — Или там все решают папины деньги и звонок нужному человеку?

Вернувшись в комнату, я натянула любимое безразмерное худи, которое пахло свежестью и кондиционером для белья — мама стирала с таким количеством ополаскивателя, что вещи потом благоухали три дня. Накинула куртку, зашнуровала удобные зимние кеды, которые уже просили пощады после нескольких месяцев ежедневных марафонов по городу, и подошла к окну, чтобы бросить последний взгляд на улицу. Туман над Невой был таким густым, что казалось, город залили тёплым молоком, и где-то там, в этой белёсой дымке, скрывался весь Петербург со своими мостами, шпилями и тайнами. Фонари горели мягким жёлтым светом, создавая ощущение сказки, которая вот-вот начнётся, — жаль только, что в моей сказке главная героиня развозит круассаны, а не танцует на балах.

***

7:15 утра. Набережная у моста.

Я крутила педали старого велосипеда, стараясь не раздавить коробки с выпечкой, которые были упакованы с таким тщанием, словно там лежали не булочки, а ювелирные изделия. Холодный ветер сдувал капюшон, пытался забраться под куртку и вообще вёл себя как невоспитанный хулиган.

И тут я увидела их.

У парапета стояла группа парней в дорогих пиджаках, которые, даже не зная цену, можно было опознать как безумно дорогие. Они смеялись — тем противным, самодовольным смехом, от которого хочется что-нибудь кинуть в смеющегося. В центре их круга стоял хрупкий паренёк, его школьный пиджак был разорван на плече, а лицо — белее мела, белее снега, белее самой белой булочной муки.

— Давай, прыгай, ныряльщик! — крикнул один из них, толкая парня к краю парапета. — Или признай, что ты здесь по ошибке. Нищебродам в «Наследии» не место.

Голос у него был таким самодовольным, что хотелось врезать ему его же дорогим портфелем по голове.

— Пожалуйста... я... я не умею плавать... — прохрипел парень, и в его голосе была такая отчаянная мольба, что у меня сжалось сердце.

Я затормозила так резко, что велосипед занесло, и коробки с выпечкой жалобно звякнули, явно намекая на то, что круассаны внутри теперь больше похожи на современное искусство. Внутри всё вспыхнуло. Я ненавидела несправедливость больше, чем пригорелое тесто, а пригорелое тесто я ненавидела всей душой.

— Эти «элитные мартышки» думают, что мир — их личный зоопарк? — мелькнула мысль с долей юмора.

Но злость взяла верх над здравым смыслом, который робко пытался напомнить мне, что влезать в чужие разборки — не самая лучшая идея.

— Эй! — закричала я, бросая велосипед на асфальт с таким грохотом, что несколько голубей в ужасе взмыли в небо. — Вы что творите, придурки перекормленные?!

Они обернулись, и их лица выражали такое искреннее удивление, словно заговорила уличная урна. Пятеро лощёных парней посмотрели на меня как на говорящее насекомое, которое вдруг решило высказать своё мнение о мировой политике.

— О, смотрите, доставка еды приехала, — хохотнул самый рослый, у которого была причёска, явно стоящая больше, чем наш месячный доход. — Слышь, булочка, вали отсюда, пока мы и тебя не искупали.

Остальные заржали, словно он сказал что-то невероятно остроумное. У меня чесались руки показать им, где раки зимуют, но телефон в кармане напомнил о себе.

— Я сейчас полицию вызову! — я выхватила телефон, тыча пальцем в экран и надеясь, что выгляжу убедительно.

В этот момент рослый парень в шутку, как ему казалось, толкнул жертву в грудь — легко, словно играючи, явно не рассчитывая последствий. Парень качнулся, попытался ухватиться за воздух, не удержался и...

Короткий вскрик, всплеск, и ледяная вода Невы сомкнулась над его головой, как пасть чудовища.

Они замерли. Смех оборвался так резко, словно кто-то выдернул вилку из розетки.

— Чёрт... он реально ушёл на дно... — прошептал кто-то из них, и в голосе впервые прозвучал страх.

Я видела, как их лица из самодовольных превратились в испуганные, как они начали переглядываться, явно соображая, во что влипли. Они начали пятиться к своим припаркованным «Мерседесам», спотыкаясь и толкая друг друга.

Трусы. Богатые, породистые трусы, которые смелые только когда их пятеро против одного.

Я не думала. Думать было некогда. Я просто сбросила куртку и худи, чувствуя, как холодный апрельский воздух обжигает кожу. Вода в апреле — это не вода, это жидкие ножи, это ледяная смерть. Но если я не прыгну, он не выплывет. Если я не сделаю это сейчас, прямо сейчас, будет поздно.

И я прыгнула.

***

Артём Громов

Тишина в салоне моего автомобиля всегда была идеальной. Никаких звуков города — только мягкое шуршание шин по асфальту и тихий джаз из премиальной аудиосистемы. Я смотрел в окно, наблюдая, как мимо пролетает серый Петербург, и размышлял о предстоящем совете директоров.

Мой мир был отполирован до блеска: кожаные сиденья цвета тёмного шоколада, ароматизатор с нотками сандала и ветивера, идеально выглаженный костюм, облегающий тело как вторая кожа. Я привык к этому лоску — он был частью меня, невидимым щитом от хаоса внешнего мира. В этой машине из дорогой кожи и приглушённого света я чувствовал себя защищённым от всего того беспорядка, что творился за тонированными стёклами.

— Артём Игоревич, — голос водителя вырвал меня из задумчивого созерцания, — там на мосту какая-то потасовка. Кажется, ученики из вашей Академии.

Я даже не повернул головы, продолжая просматривать документы на планшете.

— Проезжай мимо, Степан. Очередные разборки наследников с теми, кто возомнил себя равными. Мне это не интересно.

Такие инциденты были для меня как пыль на лакированных туфлях: стряхнул — и забыл. Зачем отвлекаться на мелочи, когда впереди ждёт совещание, где будут решаться действительно важные вопросы?

— Там кто-то прыгнул в воду... Девушка, — в голосе Степана послышалась тревога.

Я лениво скользнул взглядом по парапету моста. Какая-то девчонка с рыжими волосами и в яркой майке исчезла в тёмной воде Невы, а рядом на асфальте валялся велосипед с рассыпанными булками. Глупо. Невероятно глупо. Героизм — это просто красивый способ самоубийства для тех, кому нечего терять.

Но в глубине души шевельнулось лёгкое любопытство: кто эта смелая дура, решившаяся нырнуть в апрельскую Неву? Вода там сейчас градуса четыре, не больше. Она выглядела как выскочка из какого-то другого мира, и это почему-то задело меня за живое.

— Глядите-ка, — Степан слегка притормозил, — это же Глеб из параллельного класса. Того, что тонет, я имею в виду.

Я нахмурился, откладывая планшет в сторону. Вот это уже меняло дело. Глеб был сыном одного из наших влиятельных акционеров. Если он утонет на глазах у свидетелей — у бабушки будут серьёзные проблемы с репутацией школы. А значит, у меня появятся проблемы с настроением бабушки. Это могло нарушить хрупкий баланс в нашем идеально выстроенном механизме: акции, влияние, безупречный фасад благополучия.

— Сними это на регистратор, — бросил я, открывая ноутбук и набирая номер службы спасения. — И вызови спасателей. Но мы не останавливаемся. Я опаздываю на совет директоров.

Я ещё не знал, что эта «девочка-булочка» через пару дней перевернёт мой стерильный мир с ног на голову. Для меня она была просто пикселем на экране камеры наблюдения. Рыжим, мокрым и крайне раздражающим пикселем, который зачем-то лез не в своё дело.

Но когда я позже пересматривал запись, в её глазах, запечатлённых на видео, мелькнуло что-то настоящее — живой огонь, которого так не хватало в наших позолоченных коридорах и вылизанных до блеска классах.

***

Василиса Кузнецова

Холод не просто обжёг — он ударил под дых, мгновенно выбивая весь кислород из лёгких. В ту секунду, когда мои пальцы коснулись ледяной поверхности Невы, я пожалела обо всём на свете: о том, что не надела гидрокостюм (хотя откуда ему взяться у курьера?), о том, что вообще проснулась сегодня утром, и о том, что природа щедро наделила меня этим чёртовым обострённым чувством справедливости.

— В следующий раз, Вася, просто спокойно проедь мимо. Пусть эти «элитные мартышки» кусают друг друга сколько влезет, — промелькнула ироничная мысль, но паника уже накрыла меня с головой холодной волной.

Вода была невыносимо тяжёлой, словно жидкий свинец. Тысячи ледяных игл одновременно вонзились в каждый сантиметр кожи. Я с трудом открыла глаза под водой, и весь мир мгновенно превратился в мутное, серо-зелёное марево. Где он? Где этот придурок?

Мальчишка медленно уходил на дно, беспомощный, как тряпичная кукла. Его школьный рюкзак, набитый, судя по всему, неподъёмными учебниками и, возможно, парой кирпичей для полного комплекта, безжалостно тянул его вниз, словно чугунный якорь. Я отчаянно рванулась вперёд, чувствуя, как мышцы стремительно немеют от ледяного шока.

— Только не отключайся, Вася, только не сейчас. Не подведи, тело! — отчаянно билось в висках.

Я схватила его за воротник дорогого пиджака, который, кстати, стоил наверняка больше, чем все мои месячные расходы. Парень резко дёрнулся, инстинктивно пытаясь вцепиться в меня мёртвой хваткой и затягивая нас обоих в холодную глубину. В кино всё это, возможно, выглядит красиво и романтично, но в реальности это была грязная, отчаянная и очень тихая борьба за жизнь.

Я изо всех сил прижала его к себе, работая одной рукой и ногами, чувствуя, как лёгкие начинают нестерпимо гореть от нехватки воздуха. Каждый рывок к поверхности казался бесконечно долгим. Сердце колотилось в груди, как сошедший с ума барабан, а мысли метались хаотично: — Зачем я вообще ввязалась в это безумие? Но... нельзя же просто стоять и смотреть, как человек тонет.

Когда мы наконец вынырнули, я издала звук, больше всего похожий на хрип тяжело раненного зверя. Воздух был таким пронзительно холодным, что буквально обжигал воспалённую гортань.

— Держись за меня! — прохрипела я парню, который судорожно ловил ртом воздух, захлёбываясь и кашляя. — Просто не дёргайся, слышишь?! Не. Дёргайся!

Когда мои онемевшие пальцы наконец впились в скользкий, покрытый мхом гранит набережной, я поняла, что совершенно не чувствую рук. Вообще. Они превратились в два бесполезных куска льда. Кто-то сверху быстро подхватил парня за плечи, с трудом вытягивая его наверх. Затем чьи-то сильные руки потянули и меня.

Я неловко рухнула на мокрый асфальт, дрожа так сильно, что зубы выстукивали совершенно безумный ритм. Казалось, я никогда в жизни не смогу согреться. Вода стекала с меня грязными, холодными ручьями, образуя целую лужу.

И первое, что я увидела перед собой, были не испуганные лица прохожих и не обещанные тёплые одеяла. Это были чёрные зеркала бесчисленных смартфонов.

Десятки людей стояли плотным полукругом вокруг нас. Никто не подал мне свою куртку. Никто толком не спросил, всё ли в порядке, нужна ли помощь. Они просто снимали. Снимали на видео, как будто я — главная героиня какого-то реалити-шоу.

— Ребят, смотрите, она реально его вытащила! — восторженно донёсся чей-то голос из толпы.

— Серьёзно? Быстрее выложи в сторис, это же пацан из «Наследия»! Такое не каждый день увидишь! — весело подхватил другой зевака.

Я с трудом подняла голову и посмотрела на парня, которого только что спасла. Он лежал на боку неподалёку, болезненно откашливаясь грязной водой. Его явно дорогие брендовые ботинки были безнадёжно испачканы вонючим илом.

— Ты... ты как? Живой? — с трудом выдавила я, пытаясь подняться на дрожащих ногах.

Он поднял на меня глаза, полные ужаса и.… жгучего стыда. Он не сказал «спасибо». Даже слова не произнёс. Он просто молча закрыл побледневшее лицо руками, отчаянно пытаясь спрятаться от настойчиво щёлкающих камер.

— Расступитесь! Дайте дорогу! — громко закричал кто-то из толпы. — Скорая едет!

Я мгновенно поняла, что если сейчас не уйду отсюда, то навсегда стану частью этого жалкого цирка. Кое-как поднявшись на совершенно негнущихся ватных ногах, я нетвёрдой походкой добралась до своего несчастного велосипеда.

Картонная коробка с круассанами была полностью раздавлена — кто-то из толпы беспечно наступил на неё, пока азартно снимал видео для соцсетей. Десять тысяч рублей чистого убытка. Моя скромная годовая стипендия на учебники и канцелярию.

— Отличный день для героизма, Вася. Просто замечательный. Теперь можешь смело добавить в резюме новый пункт: «Спасла человеческую жизнь, потеряла все булки», — подумала я с горьким юмором, чтобы не расплакаться прямо здесь, на глазах у всех.

Я просто молча села на велосипед и поехала прочь, стараясь не обращать внимания на то, как ледяная вода хлюпает в промокших зимних кроссовках, а в спину мне настойчиво летят яркие вспышки телефонных камер.

***

Дома пахло настоящим раем. Свежий хлеб с хрустящей корочкой, приятное тепло от печи и тихая мелодичная музыка по радио. Когда я буквально ввалилась в нашу пекарню, которая уютно располагалась на первом этаже нашего жилого пятиэтажного дома, совершенно мокрая до последней нитки, с волосами, больше похожими на жалкие сосульки, мама от неожиданности выронила из рук тяжёлый поднос с тестом.

— Господи Боже мой, Вася! Что случилось?! Тебя ограбили? Или ты упала в реку?

Я молча, сосредоточенно прошла к старой плите, отчаянно пытаясь поймать хоть каплю драгоценного тепла своим замёрзшим телом.

— Я.… я просто немного помогла одному парню, мам. Всё нормально, правда.

— Нормально?! — папа стремительно выбежал из тесной подсобки, на ходу заботливо накидывая на мои дрожащие плечи свой тёплый шерстяной жилет. — Ты же синяя как спелый баклажан! Немедленно в душ! Живо марш, говорю!

Через полчаса, старательно завёрнутая сразу в три мягких одеяла и неспешно попивая горячий сладкий чай с душистым чабрецом, я молча смотрела, как мама осторожно обрабатывает мои исцарапанные о грубый гранит ладони зелёнкой.

— Заказ... я его испортила, — виновато прошептала я, отводя глаза. — Там всё раздавили. Совсем.

— Да плевать на этот заказ, Васька, — папа присел рядом на край дивана, и я заметила, как его глаза блестят от непролитых слёз. — Ты живая и здоровая — это главное. Но ты хоть понимаешь, во что конкретно вляпалась? По телевизору уже вовсю крутят сюжет. «Героическая доставка против золотой молодёжи». Активно обсуждают ту самую элитную академию... Про этих «Львов» говорят.

Я резко замерла с чашкой в руках.

— Каких ещё львов?

— «Золотые львы» ... — Соня театрально поправила на переносице свои массивные очки с линзами толщиной примерно в лобовое стекло КамАЗа и решительно развернула ко мне свой навороченный игровой ноутбук. Зловещий свет от экрана отразился в её увеличенных линзами глазах. — Вася, искренне поздравляю, ты теперь официально занесена в список исчезающих видов. Можешь подавать документы в Красную книгу.

Моя двенадцатилетняя сестра, чей впечатляющий IQ явно и значительно превышал её скромный рост, быстро вывела на экран какое-то подробное досье.

— Смотри внимательно, это знаменитая четвёрка главных наследников элитной школы, — она забавно сморщила маленький нос, ловко кликая по клавишам. — Местные боги Олимпа, короли школьного двора и по совместительству главные кандидаты на пожизненное заключение в какой-нибудь золотой клетке. Говорят, они методично довели того несчастного бедолагу до критического состояния «ctrl+alt+delete». Теперь весь интернет гудит и перегревается, как древний сервер в летнюю жару.

Соня тяжело вздохнула с таким многозначительным видом, будто я была её самым неудачным и глючным программным кодом, который она когда-либо пыталась отладить.

— Вася, милая моя, они же тебя живьём съедят и даже толком «спасибо» не скажут, — она покачала головой, как опытный врач, сообщающий неутешительный диагноз. — Ты для них сейчас — опасный баг в идеально отлаженной системе, который они мечтают срочно пофиксить или вообще удалить. У тебя вообще есть завещание? Оно хотя бы в облаке надёжно сохранено?

Я тяжело, протяжно вздохнула — так глубоко, что чёлка на лбу эффектно взлетела вверх и затем бессильно упала обратно. Знаете, этот драматичный момент в сериалах, когда на заднем плане обязательно должна печально играть грустная виолончель, а камера медленно и задумчиво кружится вокруг главной героини, внезапно осознавшей истинный масштаб надвигающейся катастрофы? Вот именно это сейчас была я.

— Соня, золотая моя, — я устало прикрыла глаза ладонью, чувствуя, как предательски начинает пульсировать левый висок, — ты можешь хотя бы один раз в жизни принести мне радостные новости о больших скидках на пиццу, а не о том, что моя размеренная жизнь стремительно превращается в психологический триллер с щедрыми элементами хоррора?

Я с опаской взглянула на светящийся экран, где во всей красе красовались эти самые «Львы» — идеально лощёные, абсолютно уверенные в своей полной безнаказанности и при этом пугающе, нереально красивые. Настоящий фатальный системный сбой в моей до сих пор спокойной и предсказуемой жизни.

— Завещание? — я обречённо посмотрела на серьёзное лицо младшей сестры. — Соня, дорогая, у меня из ценных активов имеется только скромная коллекция кактусов в разномастных горшках и наполовину неоплаченный проездной на метро. Если эти «Львы» всё-таки меня съедят, передай, пожалуйста, кактусы маме. Она за ними присмотрит. И, очень тебя прошу, не ставь этот трагический момент себе на аватарку в соцсетях, ладно?

***

Артём Громов

Машина плавно затормозила перед зеркальным фасадом штаб-квартиры корпорации «Наследие». Это здание из чёрного стекла и стали возвышалось над историческим центром Петербурга, как символ новой эпохи. Башня отражала в своих окнах старинные доходные дома и церковные купола, словно насмехаясь над ними.

Я ненавидел это здание. Ненавидел всей душой.

— Артём Игоревич, документы по слиянию на заднем сиденье, — напомнил Степан, мой водитель.

Я кивнул, поправляя манжеты. Запонки с фамильным гербом холодили запястья. Бабушка, Маргарита Громова, начала таскать меня на советы директоров, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Пока мои сверстники постигали азы первой любви или выбирали кроссовки в торговых центрах, я учился читать между строк в финансовых отчётах. После смерти отца, двенадцать лет назад, бабушка просто вычеркнула из словаря слово «детство». Взмахнула рукой — и всё, нет детства. Мать и старшая сестра, конечно, занимали высокие посты в компании, но «железная леди» была непреклонна: империю должен возглавить мужчина. Обязательно Громов.

Я вошёл в конференц-зал. Десятки мужчин в костюмах, которые стоили дороже яхт, мгновенно замолчали. Воздух словно сгустился. Бабушка сидела во главе длинного стола. Несмотря на возраст, её спина была прямой, как струна.

— Ты опоздал на три минуты, Артём, — холодный голос бабушки разрезал тишину. — Надеюсь, причина была веской.

— На мосту случился инцидент с одним из учеников Академии, — ответил я, садясь по левую руку от неё. — Глеб Самойлов решил поплавать в Неве.

— Неужели? — Бабушка приподняла бровь, и этот жест стоил Самойловым пары миллионов. — Если это отразится на репутации «Наследия», Самойловы вылетят из совета директоров к вечеру. Садись. Мы обсуждаем поглощение региональных сетей.

Следующие два часа я смотрел на графики, кивал в нужных местах, подписывал бумаги, но перед глазами всё ещё стоял тот рыжий всполох на серой воде Невы. И эта девчонка, которая прыгнула следом, не раздумывая ни секунды. «Наследие» — так называлась корпорация, так называлась школа, так называлась вся моя жизнь. Я был не просто человеком, я был активом. Строкой в балансовом отчёте семьи.

***

Два часа спустя

Я стоял перед ростовым зеркалом в своей гардеробной в Академии. Комната была воплощением сдержанной роскоши: стены обшиты тёмным деревом венге, полки с коллекцией швейцарских часов и запонок, освещение, мягко подчёркивающее каждый уголок.

Мой взгляд скользнул по отражению. Идеально скроенный пиджак из тончайшей шерсти, белоснежная рубашка, запонки с фамильным гербом Громовых. Я провёл рукой по своим волосам — густым, тёмным, чуть вьющимся на концах. Бабушка всегда говорила, что я копия своего отца в молодости — те же резкие скулы, тот же прямой нос, тот же взгляд человека, который привык владеть миром.

Красив? Да, я знал это. Моя внешность была моим оружием, таким же острым, как и мой капитал. Она открывала двери, заставляла людей склоняться и соглашаться, но иногда я задумывался: а что за этой маской? Пустота или настоящая сила?

Я поправил воротник и вышел в общую гостиную «Золотых львов» — закрытый этаж Академии, куда не имел права заходить даже директор без приглашения. Здесь всё дышало эксклюзивностью: антикварная мебель из дворцов Европы, панорамные окна с видом на Неву и Петропавловскую крепость, бар с винами, которые стоили больше, чем годовой доход средней семьи.

Там уже были все. Ян Бестужев сидел у окна с книгой, его светлые волосы казались почти прозрачными в лучах утреннего солнца. Марк Казанцев лениво листал ленту новостей в планшете, а Тимур Волков боксировал с грушей в углу.

— Слышь, Тёма, — Марк лениво подбросил в воздух коллекционную монету и поймал её одной рукой. — Ты видел сегодняшний хит интернета? Твой будущий преемник по совету директоров, Глебушка, чуть не стал кормом для корюшки. Если бы не эта... девчонка с багетами.

Я даже не обернулся. Моё отражение в стекле — безупречный узел галстука, жёсткая линия челюсти — интересовало меня гораздо больше, чем нелепый инцидент на мосту.

— Глеб всегда был идиотом, — бросил я холодным тоном. — А идиоты имеют свойство притягивать неприятности. Меня больше беспокоит, что этот цирк попал в объективы камер. Теперь бабушка заставит меня пересмотреть протоколы безопасности в Академии. Лишняя трата времени.

— Да ладно тебе, бро, — Тимур Волков, сделав финальную серию ударов по груше, подошёл к бару и открыл бутылку дорогой воды. — Девчонка эффектно нырнула. Ты видел, как она того верзилу из одиннадцатого класса осадила?

Марк подбросил планшет на стол. На экране стоп-кадром застыло лицо той девчонки — мокрое, злое и пугающе живое.

— Она сейчас популярнее, чем новая модель айфона.

— Она спасла Глеба, — подал голос Ян, не отрываясь от книги. — Это достойный поступок. Она выглядела... искренней. В этой школе искренность — дефицитный товар.

— Искренность? — я развернулся к друзьям, криво усмехнувшись. — Ян, ты, как всегда, в плену своих романтических симфоний. Она просто искала хайпа. В наше время героизм — это лучший способ монетизировать свою бедность. Завтра о ней забудут, как о вчерашнем прогнозе погоды.

Марк хмыкнул, рассматривая на планшете серию фотографий: девушка в мокрой одежде садится на свой древний велосипед, девушка везёт промокшие коробки с выпечкой.

— Кстати, о прогнозах. Артём, твоя мать звонила. Спрашивала, не хочешь ли ты на выходных слетать в Монако на благотворительный ужин? Говорит, там будет дочь владельцев сталелитейных заводов. Красавица, играет в гольф, IQ выше, чем у половины нашего правительства.

Я поморщился.

— Опять смотр невест? Передай ей, что я занят. У меня... — я на мгновение задумался, — у меня много дел в Академии.

— Ага, «дел», — подмигнул Марк. — Пойдём лучше в гольф-клуб, развеемся. Забудем про утопленников и их спасительниц. Она — никто. Пыль на лобовом стекле твоего «Роллс-Ройса».

Я снова посмотрел на отражение в стекле. Пыль. Именно. Люди из другого мира не должны пересекаться с нами. Это закон физики. Или закон денег.

— Пойдёмте, — я накинул пиджак на плечи. — Сегодня я не в настроении обсуждать булочниц. У нас завтра тест по макроэкономике, а я ещё не решил, кто из преподавателей будет его за меня писать.

Мы вышли из лобби, смеясь над какой-то шуткой Марка про новую машину Тимура и его неумение парковаться. Я шёл впереди, чувствуя себя абсолютно защищённым в этом золотом коконе богатства.

Я ещё не знал, что эта «булочница» станет первым человеком, который не отведёт взгляд, когда я привычно захочу раздавить её своим величием.

***

Василиса Кузнецова

Когда я наконец согрелась под тремя одеялами, дверь в мою комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла Соня. Моей младшей сестре было всего двенадцать лет, но я иногда подозревала, что её подбросили нам инопланетяне с конкретной целью — захватить Землю через интернет и мемы.

Она поправила очки в массивной оправе, которые постоянно сползали на кончик носа, и развернула ко мне свой навороченный игровой ноутбук, обклеенный стикерами с аниме, кодом и надписью: «Хакеры делают это в командной строке».

— Вася, ты — официально тормоз, — заявила она вместо приветствия.

— И тебе доброго утра, мелкая, — прохрипела я.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Соня запрыгнула на мою кровать, едва не пролив мой чай с мёдом. — Ты попала в объектив регистратора какой-то тачки представительского класса. Судя по углу съёмки — «Мерседес» или «БМВ». Качество — пушка! Я уже прогнала видео через фильтры и выделила твоё лицо. Ты набрала восемьсот тысяч просмотров за два часа в «ТТ». Ты сейчас в трендах рядом с рецептом жареного льда и новым скандалом в Госдуме.

Наша квартира не была похожа на трущобы из кино. Это была уютная четырёхкомнатная «сталинка» с высокими потолками и лепниной, которую папа получил ещё в девяностые. Но ремонт здесь помнил времена, когда телефоны были дисковыми, а интернет грузился по телефонной линии. Повсюду стояли стеллажи с книгами, в углу пылился мой старый синтезатор, а на стене висела огромная карта мира, на которую мы с Соней клеили флажки мест, где хотели бы побывать. Пока там красовались только Крым и Выборг.

— Соня, закрой ноутбук, — попросила я, закрывая глаза. — Я просто спасла человека.

— Просто спасла? — Соня застучала по клавишам со скоростью пулемёта. — Ты спасла ученика Академии «Наследие»! Ты, кстати, знаешь, кто это был? Но я могу выяснить, кем был тот мальчишка! Если я смогу взломать закрытый сервер их Академии...

— Соня! — прикрикнул папа из коридора. — Оставь сестру в покое. И не взламывай больше сайт Пенсионного фонда, к нам уже приходили люди в форме!

— Это было один раз, и я просто хотела проиндексировать бабушке пенсию! — буркнула сестра, но ноутбук прикрыла. — Кстати, Вася, у тебя на почте уже висит три запроса от «Первого канала» и один — от какого-то адвоката. Поздравляю, ты теперь социальный символ борьбы с мажорами.

Я застонала, зарываясь в подушку.

— Я просто хотела доставить круассаны вовремя...

— Круассаны всмятку, Вась, — Соня философски поправила очки. — Зато теперь ты — «Дева Невы». Красиво звучит. Почти как «Мать Драконов», только мокрая, злая и без драконов. Но с веслом.

Я посмотрела на сестру. Несмотря на её умничанье, я видела, как дрожат её пальцы. Она испугалась за меня.

— Иди сюда, гений, — я вытянула руку из-под одеяла и притянула её к себе. — Всё нормально. Никакие «львы» нам не страшны.

Если бы я тогда знала, как сильно я ошибалась.

***

Артём Громов

Следующим утром, бабушка завтракала в «Зимнем саду» своей резиденции. Это было роскошное помещение из стекла и кованого железа, заполненное тропическими растениями, которые в условиях нашего сурового климата должны были сдохнуть ещё в прошлом веке, но не смели — из глубокого уважения к Маргарите Громовой.

Я сидел напротив, изучая утренние сводки котировок на планшете. Тишина прерывалась только лёгким звоном серебряной ложечки о тонкий фарфор и редким шелестом газетных страниц.

— Ты видел утренние новости, Артём? — спросила она, не поднимая глаз от газеты.

— Видел, — коротко ответил я. — Глеб Самойлов стал героем вирусного ролика. Мальчик-жертва и девочка-спасительница. Очень кинематографично.

— Это не кинематографично, это катастрофично, — бабушка отложила газету и сняла очки для чтения. Её взгляд, острый как скальпель хирурга, впился в меня. — Акции «Наследия» на утренних торгах просели на восемь процентов. Родители учеников обрывают телефоны, требуя объяснений по поводу «дедовщины» и «травли». Наш бренд строился на элитарности и безопасности, а не на том, что наши студенты топят друг друга в сточных водах, как в какой-то дешёвой школе для малолеток.

Я откинулся на спинку резного стула, сохраняя маску полного безразличия.

— И что ты планируешь? Выгнать тех, кто толкал Глеба? Это же дети твоих бизнес-партнёров. Скандал будет ещё больше.

— Выгнать? — бабушка едва заметно усмехнулась, и я понял, что она уже всё продумала. — Нет, милый мой. Это будет признание вины. Мы поступим иначе. Мы поглотим этот скандал и превратим его в рекламную кампанию.

Она позвонила в маленький серебряный колокольчик. Мгновенно в дверях появился её личный секретарь, Михаил Петрович Воронцов — человек, который, как мне казалось, не спал с тысяча девятьсот девяносто восьмого года и питался исключительно чёрным кофе.

— Подготовили документы? — спросила бабушка, складывая руки на столе.

— Да, Маргарита Николаевна. Всё проверено и перепроверено, — Воронцов достал из папки несколько листов. — Девушка — Василиса Владимировна Кузнецова, восемнадцать лет, ученица одиннадцатого класса обычной районной школы номер двенадцать. Родители владеют небольшой семейной пекарней в Купчино. Семья порядочная, долгов по кредитам нет, но оборот бизнеса падает третий квартал подряд. Идеальный кандидат для наших целей.

Я нахмурился, откладывая планшет.

— Кандидат на что?

Бабушка посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое означало, что она уже разыграла партию на десять ходов вперёд и победила.

— Мы дарим ей грант, Артём. Полное бесплатное обучение в Академии «Наследие». На все два года.

— Два года? — переспросил я.

— Разумеется. Почему бы и нет. Это огромный шанс для неё. Она в одиннадцатом классе. До окончания осталось два месяца. Плюс два года высшего образования по нашей уникальной системе, — бабушка взяла чашку с чаем. — После окончания Академии выпускники автоматически получают грант на поступление в любой престижный вуз страны. Это наше главное преимущество перед обычными школами. Так вот, девочка получит всё это бесплатно. Плюс личная стипендия от моего благотворительного фонда. Мы сделаем её лицом нашей новой программы «Равные возможности». Пресса захлебнётся от восторга: богатая элитная школа открывает двери бедной героине из народа.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло.

— Ты хочешь привести эту девчонку к нам? Сюда, в Академию? — я не смог скрыть лёгкого отвращения в голосе. — Она же... она из совершенно другого теста. Она не впишется в нашу среду. Её раздавят в первый же день, как таракана.

— Значит, она должна быть крепкой, как орех, — отрезала бабушка. — Артём, это бизнес-решение. Чистый расчёт. И я жду, что ты, как лидер «Золотых львов», сделаешь так, чтобы её присутствие не создавало новых проблем и скандалов. Она должна выглядеть счастливой и благодарной. Улыбаться на камеру и нахваливать Академию. Понял?

Я встал, поправляя пиджак и застёгивая пуговицу.

— Счастливой? Бабушка, ты просишь невозможного. Но если это действительно нужно для компании и репутации семьи... я прослежу, чтобы она не путалась под ногами и не устраивала новых цирков.

Я вышел из «Зимнего сада», чувствуя растущее раздражение. Академия всегда была моим убежищем от «обычного» мира с его обычными людьми и обычными проблемами. А теперь бабушка собственноручно впускает туда вирус. Причём вирус с героическим ореолом.

***

Василиса Кузнецова

— Нет. Нет и ещё раз нет! — я почти кричала, меряя шагами нашу гостиную, как тигр в клетке.

На диване, сложив руки на коленях, сидел Михаил Петрович Воронцов. Он выглядел как человек, который стоит дороже, чем весь наш квартал вместе с соседним. Костюм на нём, наверное, стоил как наша годовая выручка. Рядом с ним на журнальном столике, покрытом маминой вязаной салфеткой, лежал конверт из плотной бумаги с золотым тиснением — настолько пафосный, что я удивилась, почему он не светится в темноте.

— Василиса, послушай, пожалуйста, — мягко начал папа. Он выглядел растерянным и усталым, всё ещё в своём рабочем фартуке, весь в муке. — Это же настоящий шанс. Лучшее образование в стране, может, даже в Европе. Тебе не придётся работать в пекарне по ночам, надрывая спину. Через два года ты сможешь поступить в любой вуз страны абсолютно бесплатно.

— Папа! Ты вообще слышал, что они там делают? — я указала на окно, за которым всё ещё толпились журналисты. — Они топят людей в Неве! Это не школа, это банка с пауками, просто пауки в брендовых шмотках от Гуччи и Прада. Я не пойду туда, чтобы быть их «витриной добродетели». Чтобы они показывали на меня пальцем и говорили: «Смотрите, какую нищую мы из жалости приютили, какие мы благородные».

— Василиса, — голос Михаила Петровича был сухим и спокойным, как сводка погоды. — Маргарита Николаевна Громова лично заинтересована в вашем будущем. Это не просто формальность. В качестве приятного бонуса фонд «Наследие» готов рассмотреть вопрос об эксклюзивном контракте с пекарней ваших родителей. Мы как раз ищем надёжного поставщика качественной выпечки для наших школьных кафе и корпоративных столовых. Договор долгосрочный, с предоплатой.

Мама ахнула, прижав руки к груди.

— Это же... это же спасёт нас от закрытия, — прошептала она, и я увидела, как в её глазах блеснули слёзы. — Вася, ты понимаешь? Мы сможем расплатиться с долгами. Может, даже новую печь купить.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Это был удар под дых. Они не просто приглашали меня в свою элитную школу. Они покупали меня, используя мою семью как рычаг давления. Изящно, надо признать.

Соня, которая всё это время тихо сидела в углу со своим верным ноутбуком, вдруг подала голос:

— Вася, иди.

Я обернулась к ней, поражённая предательством.

— И ты туда же? Серьёзно?

— Нет, слушай внимательно, — Соня быстро подошла ко мне и прошептала так тихо, чтобы Воронцов не расслышал. — У них в Академии самая крутая серверная в стране. Закрытая оптоволоконная сеть с такими каналами связи, о которых обычные школы даже не мечтают. Если ты будешь там учиться, я смогу через твой личный аккаунт получить доступ к таким данным, которые нам и не снились. Мы их изнутри по косточкам разберём, если они посмеют тебя обидеть. Соберём компромат на всех этих мажоров.

Я посмотрела на Соню с её горящими глазами, потом на уставшее, измученное лицо отца, на надежду в покрасневших глазах мамы. Моя свобода против их благополучия и спасения семейного бизнеса. Выбор, которого по сути не было.

— Хорошо. Я пойду, — сказала я, глядя прямо в глаза Воронцову и стараясь выглядеть как можно более угрожающе. — Но у меня есть условие.

— Какое же? — он приподнял бровь, явно заинтригованный.

— Я не буду сниматься в ваших рекламных роликах и улыбаться в камеру, как дрессированная обезьянка. Никаких фотосессий для глянцевых журналов. И если кто-то из ваших драгоценных «львов» посмеет ко мне подойти с издёвками... я за себя не ручаюсь. Я умею плавать не только в Неве, но и против течения.

Воронцов едва заметно улыбнулся.

— Договорились, Василиса. Занятия начинаются в понедельник. Машина будет ждать вас ровно в семь утра у подъезда. Не опаздывайте. Форму и учебные материалы доставят завтра.

Когда дверь за ним закрылась, в квартире воцарилась гробовая тишина. Мама тихо всхлипывала на папином плече. Соня вернулась к своему компьютеру, довольно постукивая по клавишам.

— Кстати, Вася, — бросила она, не оборачиваясь и уткнувшись в экран. — Я тут погуглила их главного заводилу. Артём Громов. Его называют «Принцем Наследия» и «Ледяным королём». Судя по фотографиям в интернете, он настолько красив, что это должно быть незаконно и караться штрафом. Но характер у него, говорят, — полная Арктика. Вечная мерзлота. Девчонки от него без ума, а он на всех смотрит, как на пустое место.

— Мне плевать на его красоту, — отрезала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Пусть он хоть трижды принц из сказки. В моей истории принцы идут лесом. Желательно — дремучим и далёким.

***

Василиса Кузнецова

На следующий день, в пекарне утро начиналось не с кофе, а с облака муки, которое висело в воздухе, как туман над Невой. Я стояла у длинного стола, ритмично вымешивая тесто для утренних круассанов. Руки ныли — после вчерашнего заплыва в ледяной воде реки за тонущим мальчишкой Глебом, мышцы казались свинцовыми. Каждое движение отдавалось тупой болью в плечах, но останавливаться было нельзя — до открытия пекарни оставался всего час.

— Эй, Медаль за отвагу! Ты чего зависла? Тесто перестоится! — раздался звонкий голос за моей спиной.

Я обернулась и невольно улыбнулась. Екатерина Ветрова. Моя «вторая половина» со времён детсадовской манной каши. Она стояла в испачканном мукой переднике, с лихо закрученным пучком на макушке, в котором вместо шпильки торчал карандаш для записей. В левой руке она держала противень с готовыми эклерами, а правой пыталась поправить съехавшую на нос повязку для волос.

Мы учились в одном классе десять лет, делили одну парту, одни секреты и один на двоих плеер, пока вчерашний вечер не расколол нашу вселенную надвое.

— Кать, я до сих пор не верю, что это произошло, — выдохнула я, вытирая лоб тыльной стороной руки.

На старом деревянном стеллаже, среди корзин с хлебом, лежал конверт из плотной бумаги цвета слоновой кости. С золотым тиснением. Герб Академии «Наследие».

— «Бесплатное обучение последующие два года, полный пансион, стипендия, покрывающая расходы на учебники и форму, последующий грант на поступление в любой престижный вуз страны, а также круглогодичный трансфер: персональная доставка в академию и обратно домой, где бы вы ни находились», — процитировала Катя по памяти, картинно прижав руку к сердцу. — Васька, ты понимаешь, что ты теперь — национальное достояние? Про тебя в утренних новостях сказали: «Отважная дочь пекаря спасла ученика Академии Наследие». Мама весь вечер рыдала от гордости и показывала твоё фото всем соседям! Даже бабе Зине из третьего подъезда, хотя они уже пять лет в ссоре из-за того парковочного места.

Я фыркнула, представив эту картину.

— Я спасла просто парня, Катя. Испуганного парня.

— Просто парня? — Катя закатила глаза. — Вась, это был ученик Академии «Наследие»! Там простые парни не учатся.

Катя подошла ближе и серьёзно посмотрела мне в глаза.

— Ты понимаешь, что твоя жизнь в нашей школе закончена? Через два дня ты пойдёшь туда, где парковки стоят больше, чем наша пекарня вместе с домом и папиным фургоном. Где девочки на переменах обсуждают не новую помаду из «Подружки», а последние показы в Милане.

Катя вытерла руки о передник и достала из кармана телефон. Её глаза азартно блеснули — Катя всегда была главным поставщиком слухов в нашем районе, и теперь она чувствовала себя как разведчик перед заброской в тыл врага.

— Так, подруга, слушай сюда. Я всю ночь сидела на форумах. Ты идёшь не в школу, ты идёшь в логово. Там правят они.

Я поморщилась, раскладывая тесто по формам.

— Кто «они»?

— Золотые Львы, — Катя произнесла это шёпотом, как будто они могли нас услышать даже здесь, в нашей крошечной пекарне на окраине Питера. — Четвёрка парней, которые держат Академию за... кхм... за горло. Лидер — Артём Громов. Говорят, он красив как греческий бог и холоден как морозильная камера. Причём наша морозильная камера, которой уже двадцать лет, теплее его раза в три.

Я рассмеялась, чуть не уронив противень.

— Серьёзно, Кать? Морозильная камера?

— Ну а что? — Катя невинно захлопала ресницами. — Я просто провожу параллели из нашей жизни. Чтобы ты могла ориентироваться в их мире через понятные нам вещи.

Она развернула экран телефона ко мне. С фотографии на меня смотрел парень с идеально уложенными тёмными волосами и взглядом, в котором читалось такое высокомерие, что мне захотелось немедленно бросить в него тряпкой. Или шваброй. Или целым мешком муки.

— Это Артём Громов, — продолжала Катя, листая фото. — Его семья владеет половиной Питера. А вторую половину, наверное, просто ещё не удосужилась купить. А это его свита. Марк Казанцев — ходячая энциклопедия и будущий финансовый гений. Говорят, он может посчитать рентабельность твоего завтрака, пока ты ешь овсянку. Тимур Волков — спортсмен, который может сломать человека пополам, просто пожав ему руку. Ну, или напугать до полуобморока одним взглядом. И Ян Бестужев... — Катя мечтательно вздохнула. — Ян — это душа компании. Говорят, он самый добрый из них, но всё равно — он Лев. Просто лев, который иногда мурлычет, но когти всё равно острые.

— И что мне с того? — я пожала плечами. — Я иду туда учиться, а не вступать в их клуб любителей пафоса. Получу аттестат — и вернусь сюда, печь хлеб. Всё просто.

— Вась, ты такая наивная! — Катя всплеснула руками, подняв в воздух облачко муки. — Ты там будешь как... как вишнёвый пирог среди чёрной икры! Тебя либо съедят, либо выставят на витрину как диковинку. Ты — «героиня из народа». Они тебя возненавидят за то, что ты не такая, как они. За то, что ты не знаешь, какая вилка для устриц, а какая для улиток. За то, что у тебя под ногтями мука, а не лак за три тысячи рублей.

— У меня вообще-то лак, — я демонстративно показала ей руки. — Бледно-розовый. За девяносто рублей. И он уже облезает.

Катя фыркнула и схватила мою руку.

— Вот именно! Облезает! А у них там маникюр раз в неделю в салоне, где цены такие, что у меня глаза на лоб лезут!

Катя внезапно замолчала и обняла меня. От неё пахло корицей и теплом, этим родным запахом нашей пекарни, в которой мы провели столько времени, что, казалось, стены пропитались нашим смехом.

— Обещай мне одну вещь, — тихо сказала она. — Что когда ты станешь там своей, когда начнёшь ездить на завтраки в Париж и носить платья за миллионы... ты не забудешь наш секретный рецепт булочек с маком. И меня. Обещай, что не забудешь.

В её голосе прозвучала такая тоска, что у меня защемило сердце. Я крепче обняла подругу.

— Катюш, я скорее забуду, как меня зовут, чем забуду тебя, — я отстранилась и посмотрела ей в глаза. — Ты же знаешь, что мы с тобой как... как дрожжи и мука. Друг без друга просто не работаем.

Катя шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты сравнила нашу дружбу с дрожжами? Вася, ты романтик прям до мозга костей!

Мы обе прыснули со смеху.

— Слушай, а если серьёзно, — я ткнула её мучной рукой в бок. — В Париж? На завтрак? Катя, я скорее заставлю этих парней самолично мыть полы в нашей пекарне, чем стану одной из этих пафосных девиц. Представь: Золотые Львы со шваброй и ведром! Артём Громов драит нашу старую плиту!

— Вот это я хочу увидеть! — Катя снова засияла, и вся грусть мигом слетела с её лица. — Золотые Львы с шваброй! Слушай, если ты это снимешь на видео, я продам его таблоидам, и мы выкупим соседний магазин под кондитерскую! Откроем филиал! Назовём его «Укрощённые львы» или что-то в этом духе!

— Или «Пекарня, где стирают спесь», — подхватила я.

— Или «Булочная королей и нищих»!

Мы хохотали, пока папа не выглянул из подсобки с озадаченным видом.

— Но серьёзно, Вася, — Катя стала серьёзной, хотя в уголках губ всё ещё плясали смешинки. — Будь осторожна. Эти люди... они привыкли, что мир крутится вокруг них. А ты — как комета, которая летит не по их орбите. Столкновение будет болезненным. Для обеих сторон.

— Я знаю, — кивнула я. — Но, может, этому «золотому миру» не помешает небольшое встряхивание? Как дрожжевому тесту — чтобы лучше поднялось.

— Опять тесто! — Катя закатила глаза. — У тебя все жизненные аналогии через выпечку!

— А ты хотела через что? Через квантовую физику?

В этот момент в пекарню вошёл папа. Он выглядел одновременно гордым и очень грустным, как выглядят родители, когда понимают, что их птенец вот-вот покинет гнездо. Он посмотрел на нас, на письмо из Академии и на гору теста.

— Василиса, — сказал он, подходя к нам. — Приехали люди из компании «Наследие». Привезли твою новую форму. Ждут в гостиной.

Катя присвистнула.

— Ничего себе! Сами привезли! Обычно форму в магазине покупают, а тебе доставка на дом от самих Громовых! Васька, ты уже VIP-персона!

— Замолчи, — я толкнула её локтём, но сама не могла сдержать нервной улыбки.

Через час в нашей тесной гостиной я стояла перед зеркалом. На мне была форма Академии «Наследие»: тёмно-синий пиджак с золотым шитьём на кармане, юбка в клетку, идеально белая блузка. Ткань была такой качественной, что скользила под пальцами, как шёлк.

Катя крутилась вокруг меня, поправляя воротничок.

— Боже, Васька... Ты выглядишь как принцесса. Ну, или как очень дорогая версия тебя самой. Как будто тебя взяли, отполировали и покрыли золотом.

Я посмотрела на себя в зеркало. В этом пиджаке я чувствовала себя скованно, как в рыцарских доспехах, которые мне велики.

— Это не я, Катя.

— Это ты. Просто в другой упаковке, — Катя подмигнула мне. — Помни: главное не форма, а то, что под ней. А под ней у нас — упрямый характер, честное сердце и правый хук, если что-то пойдёт не так. Плюс умение печь круассаны, которые растопят сердце любого, даже самого ледяного Золотого Льва.

Она достала из кармана маленькую заколку в виде кренделька — мы купили такие в паре, когда нам было по семь лет.

— Надень. Приколи с внутренней стороны пиджака. Как талисман. Чтобы помнить, кто ты на самом деле, когда эти «Львы» начнут рычать. Это как наш секретный знак. Напоминание, что ты — Василиса Кузнецова, и никакие золотые пиджаки этого не изменят.

Я приколола заколку у самого сердца. Маленький крендель прижался к ткани, спрятавшись от чужих глаз.

— Спасибо, Катюш. Я буду звонить тебе каждую перемену. Или каждый час. Или каждые полчаса.

— Только попробуй не позвонить! — пригрозила она, хотя в глазах у неё стояли слёзы. — Я тогда сама приду в эту их Академию с лотком пирожков и опозорю тебя на весь высший свет! Буду стоять у ворот и кричать: «Пирожки! Горячие пирожки для золотой молодёжи! С капустой и с мясом!»

— Ты это серьёзно? — я с трудом сдерживала смех.

— Абсолютно, — Катя кивнула с самым серьёзным видом. — И ещё буду рассказывать всем, как ты в пятом классе застряла головой между прутьями забора, потому что поспорила, что пролезешь.

— Катя!

— Что? Просто хочу, чтобы ты помнила о последствиях!

Мы обнялись ещё раз, крепко, по-настоящему. Я чувствовала, как её плечи вздрагивают от сдерживаемых слёз.

— Всё будет хорошо, — прошептала я ей на ухо. — Обещаю. Никакие Золотые Львы мне не страшны. У меня есть ты. И это важнее любого золота.

Катя шмыгнула носом и отстранилась, вытирая глаза.

— Ладно, всё, хватит соплей. А то ты превратишься в сопливую принцессу, а не в отважную героиню. Иди, покоряй их мир. А я пока здесь подготовлю плацдарм для твоего триумфального возвращения. Испеку торт. Огромный. С надписью «Я же говорила, что вернусь».

Я улыбнулась и направилась к двери, но обернулась в последний момент.

— Катюш?

— А?

— Люблю тебя, подруга.

Катя улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как внутри что-то оборвалось и тут же срослось обратно, но уже крепче.

— И я тебя, Медаль за отвагу. И помни: если что — ты всегда можешь вернуться домой. Здесь всегда будет пахнуть корицей, всегда будет горячий чай и тёплые булочки. И я. Всегда буду я.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Впереди меня ждала совершенно новая жизнь. Золотые Львы, мраморные коридоры, высшее общество. Но за спиной у меня осталось самое главное — дом, пекарня, родители, Соня и Катя. Мой якорь в этом мире. То, что никогда не даст мне забыть, кто я на самом деле.

Глава 2

Артём Громов

Вечером я зашёл в лобби «Золотых львов». Ян играл что-то тягучее и мрачное на скрипке — похоже, Паганини, наверно решил устроить сеанс групповой депрессии. Марк пил содовую, лениво листая каталог спорткаров.

— Слышали новость? — бросил я, швыряя ключи от машины на столик. Они со звоном упали рядом с бокалом Марка. — Наша «героиня» приняла приглашение. С понедельника она будет портить нам пейзаж в коридорах.

Марк расхохотался так, что чуть не подавился своей содовой.

— Серьёзно? Бабушка всё-таки это сделала? — он вытер слёзы с глаз. — О, это будет весело. Тимур уже делает ставки, сколько дней она продержится, прежде чем разрыдается. Я поставил на три дня. Максимум.

Ян оторвался от скрипки, прищурившись:

— Я дал ей неделю. У неё же должна быть хоть какая-то гордость.

— Гордость? — фыркнул Марк. — У этих людей есть только долги и наивные мечты.

Я подошёл к окну. Ночной Питер сиял огнями, отражаясь в тёмной воде каналов. Где-то там, в обычном районе с облупленными фасадами и вечными пробками, эта девчонка сейчас пакует свой дешёвый рюкзак. Наверное, трясущимися руками.

— Мне всё равно, сколько она продержится, — сказал я, глядя на своё отражение в стекле. — Главное, чтобы она поняла одно: в «Наследии» есть только один закон. И этот закон — мы.

Я вспомнил её лицо на видео. Мокрая, яростная, с горящими глазами, похожая на разъярённую кошку, которую окунули в прорубь. Что-то мне подсказывало, что этот понедельник будет отличаться от всех предыдущих. Но я был Громовым. А Громовы никогда не проигрывают на своём поле. Это было семейное правило номер один.

***

Василиса Кузнецова

На следующий день утро началось не с запаха свежего хлеба, а с грохота, который, казалось, мог поднять мёртвого. Это Соня ворвалась в нашу комнату, размахивая планшетом так энергично, будто пыталась разогнать вечные тучи над Питером.

— Вася! Вставай, ты проспала своё величие! — заорала она, с разбегу прыгая на край моей кровати.

Я зарылась глубже в одеяло, натягивая его до самого носа. Тело до сих пор ныло после заплыва в ледяной Неве. Каждый сустав протестовал, словно я не человека спасала, а мешки с цементом таскала. Горло саднило, в носу свербело — простуда подкрадывалась на мягких лапах.

— Соня, если ты сейчас не исчезнешь, я скормлю твой ноутбук дворовым котам, — прохрипела я, даже не открывая глаз.

— Коты не едят процессоры Intel Core i9, — парировала эта мелкая заноза. — Проверено опытным путём. Но ты только посмотри на цифры! Три миллиона просмотров за ночь! Хэштег #ДеваНевы в топе трендов. О тебе написал даже тот паблик, который обычно постит только мемы с капибарами и котиками в шапках. Ты вообще понимаешь масштаб трагедии?

Я неохотно приоткрыла один глаз, потом второй. На экране планшета в зернистом качестве (чёртов видеорегистратор!) было видно, как я, нелепо размахивая руками и ругаясь на чём свет стоит, бросаюсь в воду. Комментарии летели со скоростью света: «Настоящий герой!», «Где были эти мажоры, когда парень тонул?», «Академия Наследие — школа для убийц или что?», «Вот она, совесть нации!».

— Это же ужасно, — я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мама уже видела?

— Мама на кухне пьёт валерьянку вперемешку с кофе, — жизнерадостно сообщила сестра, устраиваясь на моей кровати поудобнее. — А папа пытается отогнать от двери какого-то настырного репортёра с камерой размером с холодильник. Тот утверждает, что он из «Вечернего Петербурга» и ему срочно нужно твоё эксклюзивное интервью о том, какого именно цвета была вода и не боялась ли ты подхватить какую-нибудь инфекцию.

Я резко села, отчего в голове зашумело. Наша уютная квартира в старом фонде, с её высокими потолками, лепниной, которую мы сами подклеивали ПВА прошлым летом, и вечно скрипящим паркетом, всегда была моей крепостью. Надёжной, тихой, своей. А теперь в ворота этой крепости ломились чужаки с камерами и микрофонами.

Я подошла к окну, осторожно отодвинув занавеску. Картина была та ещё. У подъезда стояли три машины с логотипами телеканалов. Люди с микрофонами и камерами на штативах топтались на сером асфальте, выдыхая пар и потягивая кофе из термосов. Один даже курил, несмотря на табличку «Курить запрещено».

— Они не уйдут, да? — спросила я, глядя на то, как один из журналистов пытается заглянуть в окно первого этажа, где живёт бабушка Клавдия с её тремя персидскими котами.

— Пока ты не дашь им шоу, они будут здесь жить, — Соня поправила свои круглые очки, и в её глазах блеснул нездоровый азарт. — Причём со всеми удобствами. Но слушай, Вася. Я пробила по своим каналам. Тот парень, Глеб... его отец — крупная шишка в нефтяном бизнесе. А те, кто его толкал — это вообще наследники владельцев крупнейших компаний города, а может, и всей страны. И все они учатся в Академии «Наследие». В сети сейчас настоящий пожар. Репутация Академии горит ярче, чем подошвы моих кроссовок на физкультуре после бега на три километра.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком тревоги. Я не хотела быть символом борьбы бедных против богатых. Я просто хотела, чтобы тот парень не утонул. И всё.

***

Василиса Кузнецова

Квартира погрузилась в сон, но я не могла сомкнуть глаз. Стены, оклеенные старыми обоями в цветочек, которые помнили ещё советские времена, казалось, сдавливали меня. Я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на пустую улицу. Одинокий фонарь мигал, как будто подмигивал мне: «Готовься, девочка, завтра твоя жизнь разделится на "до" и "после"».

— Не спишь? — в дверном проёме показался силуэт Сони.

Она выглядела забавно в своей пижаме с принтом из двоичного кода — подарок от папы на день рождения. Глаза за линзами очков светились серьёзностью, совершенно несвойственной двенадцатилетнему ребёнку.

— Страшно, Сонь, — призналась я. — Такое чувство, что я добровольно иду в клетку к тиграм. Причём голодным.

Сестра молча подошла и протянула мне тонкую цепочку с кулоном в виде маленькой шестерёнки. Вещица выглядела вполне невинно.

— Это не просто бижутерия, — Соня сияла от гордости. — Я вмонтировала туда микрофон и кнопку быстрого набора на мой комп. Если эти «львы» или как их там... прижмут тебя к стенке, просто нажми два раза. Я врублю сирену во всей их элитной Академии. Обещаю. У меня уже всё готово.

Я слабо улыбнулась, прижимая подарок к груди. Моя сестра — гений. Маленький, злобный гений в очках.

— Спасибо, мелкая. Ты мой единственный союзник в тылу врага.

— Вась, — Соня замялась, кусая губу, — я тут ещё кое-что накопала. Про этого Громова. Ты просила не говорить, но... он не просто мажор. Его отец погиб при странных обстоятельствах, когда Артёму было семь. Официально — несчастный случай, но в сети ходят слухи. С тех пор его бабушка лепит из него робота. Знаешь, самое жуткое? У него нет ни одного фото в сети, где он бы улыбался. Вообще ни одного. Я проверила за последние пять лет. Будь осторожна. У людей, которые не умеют улыбаться, внутри обычно чёрная дыра вместо сердца.

Я посмотрела на кулон в своей руке. Чёрная дыра, значит? Что ж, у меня вместо сердца — печка нашей пекарни.

***

Артём Громов

В моей спальне всегда поддерживалась температура ровно девятнадцать градусов. Идеально для сна, идеально для мыслей. Умные люди говорят, что в прохладе мозг работает лучше. Бабушка всегда повторяла: «Комфорт расслабляет, холод — тонизирует».

Я стоял перед зеркалом в ванной, капли воды стекали по моей коже, подчёркивая линии мышц. Бабушка настаивала на ежедневных тренировках — фехтование, плавание, бокс, верховая езда по выходным. «Лидер должен быть безупречен не только умом, но и телом», — говорила она. И я был безупречен. Потому что другого варианта просто не существовало.

Я провёл ладонью по запотевшему стеклу, открывая своё отражение.

Если бы я был нарциссом, я бы наслаждался этим видом. Тёмные, густые волосы, которые даже в мокром состоянии ложились идеальными волнами — спасибо дорогому парикмахеру и генетике. Глаза цвета штормового моря — иногда серые, иногда почти чёрные, скрытые за густыми ресницами, которые многие считали слишком длинными для мужчины. Мои губы всегда были плотно сжаты, словно хранили тайну, которую никто не достоин услышать.

Я знал, как на меня смотрят девушки в Академии. Как они замирают, когда я прохожу мимо, как пытаются поймать хотя бы мимолётный взгляд. Как краснеют, если я случайно задеваю их взглядом. Это была власть, но она не приносила радости. Это было похоже на обладание редким музейным экспонатом: все восхищаются, но никто не смеет прикоснуться. Да и зачем прикасаться к тому, что за стеклом?

Я надел шёлковый халат с вышитым гербом «Наследия». На прикроватной тумбе лежал отчёт о семье Кузнецовых, который я перечитывал уже третий раз. Я снова открыл его и наткнулся на фото Василисы. Она смеялась, измазанная в муке, обнимая младшую сестру на фоне их крошечной пекарни. Вывеска «Тёплый хлеб» криво висела над входом.

В её взгляде было что-то... вызывающее. Какая-то дикая, необузданная жизнь, которой никогда не было в моих стерильных залах.

— Василиса Кузнецова, — произнёс я её имя вслух, пробуя его на вкус.

Оно звучало странно на моих губах, слишком просто, слишком по-русски, слишком... тепло. Как название деревенской ярмарки или бабушкиного пирога.

— Ты думаешь, что спасла человека и теперь мир тебе должен? Ты скоро поймёшь, что за этот грант ты заплатишь своей душой.

Я выключил свет, и комната погрузилась в идеальную, дорогую темноту.

***

Через полчаса я стоял перед зеркалом, застёгивая запонки. Платиновые, с гравировкой фамильного герба. Это был ежедневный ритуал превращения Артёма Громова в «Принца Наследия». Надень маску, застегни её покрепче, и вперёд — покорять мир.

— Артём Игоревич, — голос Степана по селектору прозвучал приглушённо. — Машина готова. Ваша сестра, Дария Игоревна, просила передать, что ждёт вас в офисе после занятий. Сказала, что это срочно.

— Понял, — ответил я, не глядя на аппарат.

Конечно, срочно. У Даши всегда всё срочно. Вечно она находит какие-то новые проблемы, требующие немедленного решения.

Я взял со стола часы Patek Philippe — подарок на семнадцатилетие. Вес золота на запястье ощущался как кандалы. Красивые, дорогие кандалы. Скандал с Глебом Самойловым всё ещё висел в воздухе ядовитым облаком. Бабушка была права: нам нужно «лицо» для очистки репутации. Но почему это лицо должно было принадлежать девчонке с мукой под ногтями?

Я вспомнил видео. Тот момент, когда она вынырнула из ледяной воды с Глебом на руках. Её лицо было искажено не страхом, а чистой, первобытной яростью на тех идиотов, кто остался на берегу с телефонами вместо того, чтобы помочь. Эта ярость была... красивой. Намного красивее, чем лица моделей, с которыми меня пыталась познакомить мать на светских раутах.

— Иронично, — прошептал я своему отражению. — Мы приглашаем её, чтобы спасти имидж, но она сама — живое напоминание о том, насколько мы прогнили.

Я вышел из спальни, мой длинный чёрный плащ развевался при ходьбе, как крылья ворона. Сегодня Академия увидит новое шоу. И я должен был убедиться, что декорации не рухнут в первый же час.

***

Василиса Кузнецова

Утро понедельника пахло не привычной корицей и свежей выпечкой, а грядущей катастрофой.

— Вася, если ты сейчас же не выйдешь из ванной, я взломаю замок! — Соня барабанила в дверь с энтузиазмом дятла-переростка. — Мама уже трижды пережарила твои гренки, а внизу стоит лимузин, который занимает половину нашей улицы и три четверти социального достоинства соседей! Тётя Люба упала в обморок!

— Не упала она, — пробурчала я сквозь зубную щётку.

— Ну почти упала! Оперлась на мусорный бак!

Я посмотрела в зеркало и чуть не поперхнулась зубной пастой. На мне была форма Академии «Наследие», присланная на днях в коробке, которая пахла как филиал рая и налоговой службы одновременно. Тёмно-синий пиджак из шерсти, которая была мягче моих любимых домашних штанов. Белая рубашка с гербом — золотым львом, сжимающим в лапах скипетр и какую-то непонятную корону.

— Этот лев выглядит так, будто он только что съел чью-то годовую зарплату и не подавился, — прошептала я своему отражению.

Юбка была катастрофически короткой для того, кто привык носить безразмерные худи и джинсы с дырками на коленях. Но ткань... Боже, я никогда не трогала ничего дороже маминого выходного пальто, а эта юбка стоила, наверное, как наш духовой шкаф. А может, и как два.

Я оставила свои старые, побитые жизнью зимние кеды с разрисованной подошвой — Соня нарисовала там Гравити Фолз в прошлом году. Это был мой маленький акт протеста. Мой «средний палец» их кашемировому миру.

Когда я вышла на кухню, там царил хаос уровня «утро перед концом света». Мама суетилась, пытаясь запихнуть мне в рюкзак контейнер с пирожками.

— Мам, в элитных школах не едят пирожки с капустой! — проворчала я, пытаясь увернуться от заботы. — Там, наверное, подают дефлопе с семенами подсолнуха и смузи из слёз единорога!

— Едят они всё! — отрезал папа, нервно помешивая чай так, что ложка звенела о фарфор. — Просто делают это с лицом, будто им не вкусно. Вась, ты это... если будут обижать, ты не дерись сразу. Сначала попробуй поговорить. Вежливо так. А если не поймут — бей в нос, я тебя учил.

— Вова! — ахнула мама.

— Что «Вова»? — папа обиженно взмахнул руками. — Там же звери в человеческом обличье! Хуже зоопарка!

Он обнял меня, и я почувствовала, как у него подрагивают плечи.

— Мы за тебя горой, дочка. Если будет совсем невмоготу — возвращайся. Пекарня нас прокормит, а «Наследие» своё пусть себе... в наследство оставят. Нам это богатство до лампочки.

Соня подошла ко мне и вложила в руку маленькую чёрную коробочку размером со спичечный коробок.

— Здесь модифицированный пауэрбанк, — она говорила деловито, как настоящий шпион. — В нём скрытая точка доступа и мощный глушитель сигнала в радиусе пяти метров. Если захочешь уйти незамеченной или вырубить их пафосные камеры — просто нажми на эту кнопочку. Красную. Три раза. И всё — ты призрак.

Я посмотрела на свою семью. Мы были маленьким островом тепла в этом холодном гранитном городе. И сейчас этот остров пытались захватить пираты в шёлковых галстуках и с золотыми запонками.

В семь утра под нашим окном заурчал двигатель. Это не был кашель старой папиной «Лады», которая заводилась только после молитвы и трёх попыток. Это был низкий, властный рокот зверя, который жрёт бензин как воду.

Я вышла из подъезда, поправляя рюкзак. Чёрный матовый лимузин «Майбах» стоял прямо посреди лужи, и его полированный бок отражал облупившуюся краску нашей пятиэтажки. Контраст был, как между Золушкой и её тыквой. Соседка, тётя Люба, застыла с мусорным ведром в руках, вытаращив глаза так, что казалось, они сейчас выпадут.

Водитель в фуражке и белых перчатках (серьёзно? в нашем районе?!) молча открыл дверь. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Василиса? Меня зовут Михаил. Прошу, садись в машину.

— Я могу и на метро, — буркнула я, но за спиной послышался голос папы.

— Вася, иди. Не зли их с самого начала. Потерпи.

Я села внутрь, и мир изменился. Запах натуральной кожи и дорогого парфюма мгновенно заполнил лёгкие. Внутри было так тихо, что я слышала собственное сердцебиение. На столике стояла бутылка воды с логотипом «Наследие» и свежий выпуск газеты, где на первой полосе красовалось моё лицо с заголовком: «Новая надежда Наследия».

— Вот ведь врут как дышат, — пробормотала я.

Я отвернулась к окну. Мы ехали по Петербургу, и я видела, как меняется город, как меняется сама реальность. Обшарпанные фасады окраин сменялись величественным гранитом центра, а затем — закрытыми лесами пригорода, где за высокими заборами пряталась Академия.

Лимузин плавно катился по Крестовскому острову, мягко покачиваясь на поворотах. Водитель Михаил, крупный мужчина с лицом, которое видело слишком много секретов и научилось молчать, поглядывал на меня в зеркало заднего вида.

— Ты, Василиса, не ерзай, — вдруг сказал он. — Сиденья из кожи наппа, они чувствуют нервозность. Итальянская работа.

— Я не нервничаю, — соврала я, посильнее сжимая рюкзак. — Я просто думаю, не забыла ли я дома здравый смысл. И совесть заодно.

— Здравый смысл здесь не пригодится, — Михаил хмыкнул, и в его голосе послышалось что-то похожее на сочувствие. — Здесь важны две вещи: родословная и умение держать удар. Ты спасла Глеба — это хорошо. Но для «Золотых львов» ты — помеха. Заноза. Они не любят, когда кто-то со стороны вмешивается в их игры. Особенно Артём Громов. Этот вообще не любит, когда что-то идёт не по его плану.

— А что с ним не так? — я попыталась сделать голос безразличным, но получилось так себе. — Обычный избалованный пацан, которому всё приносят на блюдечке с золотой каёмочкой?

Михаил на мгновение замолчал, обходя на повороте медленный грузовик.

— Артём... он не просто мажор, — наконец произнёс водитель. — Он — будущее этой страны, как говорит его бабушка. Она уже всё решила за него. Но между нами, дочка... он самый одинокий парень из всех, кого я возил. А я возил многих. У него нет друзей, только свита. И нет дома, только объекты недвижимости. Не попадайся ему под горячую руку. Если «львы» рычат — лучше притвориться мёртвой.

— Я не умею притворяться мёртвой, — буркнула я. — У меня от этого спина затекает. Да и характер не позволяет.

Когда мы въехали на территорию Академии, у меня перехватило дыхание. Это было похоже на Хогвартс, если бы его спроектировали дизайнеры Apple после курса медитации в Швейцарских Альпах. Вековые дубы соседствовали со стеклянными переходами, фонтаны с мраморными львами украшали идеально подстриженные газоны. По аллеям гуляли подростки, чей суммарный гардероб мог бы закрыть долги небольшой африканской страны.

Я вышла из машины, и мир вокруг замер. Звук закрывающейся двери лимузина прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Сотни глаз. Тишина, тяжёлая, как мокрая шуба. А потом — шепот, похожий на шелест сухих листьев перед грозой.

— Это она?

— Девочка-круассан приехала...

— О боже, вы видели её обувь? Она реально в кедах?

— Эти рисунки на подошве... это что, мультики?

— Она вообще в курсе, где находится?

Я почувствовала, как щёки обдаёт жаром. Это был не страх, это был гнев. Чистый, горячий, как пламя в печи нашей пекарни. Я прошла мимо них, глядя строго вперёд, подняв подбородок. Пусть смотрят. Пусть судачат. Мне плевать.

В главном холле я остановилась перед огромным цифровым панно. На нём сменялись фотографии «Гордости Наследия». Красивые лица, дорогие улыбки, взгляды победителей. И вот появилось его лицо.

Артём Громов.

На фото он сидел в кожаном кресле, сложив длинные пальцы «домиком». Его взгляд был направлен в камеру, но казалось, что он смотрит сквозь неё, в какую-то бесконечную пустоту. Он был до безумия красив — та самая аристократическая красота, которая рождается поколениями отборных браков и лучших косметологов. Но в его глазах не было ни искорки тепла. Только холодный расчёт. Как у шахматиста, который уже просчитал твой мат в три хода.

Внезапно толпа позади меня колыхнулась. Гул голосов стих, сменившись благоговейным трепетом, почти религиозным. Послышался звук мощных моторов — явно не одного, — а затем тяжёлые дубовые двери распахнулись.

Я не обернулась. Не хотела давать им удовольствие видеть моё любопытство. Я видела в отражении на экране, как четыре чёрных силуэта входят в здание. Ученики расступались, словно море перед Моисеем. Они шли — «Золотые львы». Те, кто считал этот мрамор своей собственностью. Те, кто правил этим местом, как короли своим королевством.

Я быстро юркнула в боковой коридор, сердце колотилось где-то в горле.

— Не сегодня, — подумала я. — Только не в первую минуту. Дайте мне хоть пару часов на адаптацию.

Но судьба, как известно, любит посмеяться над нашими планами.

***

Артём Громов

Я шёл по холлу, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Марк что-то весело рассказывал Тимуру, активно жестикулируя руками, а Ян, как обычно, привычно отгородился от всего мира наушниками. Наверное, слушал свой любимый джаз — он всегда говорил, что классическая музыка помогает ему не сойти с ума в стенах Академии.

На мгновение мне показалось, что у цифрового панно мелькнул знакомый ярко-рыжий хвост. Я невольно замедлил шаг, провожая взглядом жёлтый край куртки, которую явно набросили в спешке: из-под её короткого подола нелепо и трогательно торчали полы тёмно-синего форменного пиджака. Странное сочетание, надо признать. Фигура скрылась в коридоре для первокурсников прежде, чем я успел толком осознать — она это или нет.

— Ты чего, Тёма? — Марк проследил за моим взглядом и остановился рядом. — Увидел привидение? Или призрак прошлогоднего скандала?

— Увидел вопиющее нарушение дресс-кода, — холодно ответил я, возвращая себе обычное безразличное выражение лица. — Жёлтый цвет не входит в официальную цветовую палитру Академии. Это же прописано в уставе.

— О, это же наша новенькая! — Тимур усмехнулся и хлопнул меня по плечу. — Та самая Булочница. Она ещё не знает, что здесь даже воздух должен быть лицензирован Громовыми и одобрен советом попечителей. Пойдём, у нас вводная лекция через пять минут. Бабушка обещала, что будет «интересно». А когда она так говорит, значит, кому-то точно не поздоровится.

Я вошёл в аудиторию и занял своё привычное место в первом ряду, но в голове всё ещё стоял этот странный образ — маленькая фигурка, стремительно бегущая прочь от нас, будто спасаясь от погони. Впервые в жизни кто-то не пытался подойти ко мне, заговорить, понравиться или хотя бы привлечь внимание, а наоборот — всеми силами стремился исчезнуть из поля зрения.

Это было... необычно. И почему-то это мне крайне не понравилось.

— Добро пожаловать в Академию, Василиса Кузнецова, — тихо прошептал я, откидываясь на спинку стула. — Посмотрим, как долго ты сможешь бегать. И главное — насколько интересной окажется эта игра.

***

Василиса Кузнецова

Академия «Наследие» напоминала мне огромный, очень дорогой аквариум, набитый пираньями в бриллиантовых ошейниках. Все рыбки были яркими, чешуя блестела стразами Swarovski, хвосты развевались от ветра кондиционеров, но зубы у всех были наточены до алмазного блеска. Я шла по широкому коридору с мраморными колоннами, прижимая к себе учебник по истории искусств, который весил как средний кирпич, и отчётливо чувствовала, как на меня натыкаются взгляды-рентгены. Сканировали с головы до ног — оценивали, взвешивали, выносили вердикт.

У входа в столовую — которую здесь пафосно называли «Гранд-Рефлекторий», не иначе — назревала очередная драма. Я почувствовала это нутром.

— Ой, посмотрите, кто это у нас тут? — раздался медовый, но насквозь ядовитый голос девушки с платиновыми волосами. — Леночка, милая, ты опять принесла обед из дома в пластиковом контейнере? Боже, от него же пахнет... как это называется... котлетами? Господи, Мика, ты это чувствуешь?! В воздухе витает настоящий дух пролетариата! Мне кажется, или здесь запахло совком?

Я невольно заглянула в образовавшийся круг зевак. В центре стояла невысокая девочка с круглым добрым лицом и забавными хвостиками, перехваченными яркими резинками. Она была одета в стандартную форму Академии, но на лацкане у неё красовался маленький значок с каким-то японским анимэ. Она выглядела так, будто искренне хотела провалиться сквозь этот идеальный мраморный пол, но при этом упрямо и крепко сжимала свой злополучный контейнер.

— Это домашняя еда, — тихо, но твёрдо сказала девочка. — Она намного вкуснее и полезнее, чем ваши устрицы в желе из «Гранд-Рефлектория».

— Мика, ты слышала это? Она огрызается! — девушка с платиновыми волосами картинно приложила руку к груди, изобразив шок. — Может, стоит напомнить ей, почему её вообще сюда пустили? По какой такой квоте? Твой папа ведь «Король биотуалетов», да? Помнится, слоган такой смешной — «Чистота в каждый дом»?

— «Свежесть в каждой кабинке», — ехидно поправила её Мика, прыснув со смеху. — Девочки, давайте отойдём отсюда, а то от неё ещё запахнет... специфическим семейным бизнесом. Я не хочу, чтобы мои волосы пропахли.

Я почувствовала, как у меня внутри начинает медленно, но верно закипать чайник. Я прекрасно знала этот тон — презрительный, уверенный в своей безнаказанности. Так в моей старой школе задирали тех, у кого не было крутых кроссовок или последней модели айфона. Но здесь это выглядело в сто раз омерзительнее — потому что было приправлено деньгами и чувством вседозволенности.

— Знаете, что странно? — громко и отчётливо произнесла я, решительно выходя в центр круга. — От неё пахнет вкусными домашними котлетами, а от вас — дешёвым освежителем воздуха «Альпийская свежесть» за девяносто девять рублей. Наверное, пытаетесь замаскировать полное отсутствие мозгов? Знаете, не работает. Запах глупости всё равно пробивается.

Девушка с платиновыми волосами медленно, с королевским достоинством, повернулась ко мне. Её идеально накрашенные глаза сузились до щёлочек.

— Это ты, Булочница? — в её голосе послышались стальные нотки. — Решила собрать вокруг себя целый зоопарк из отщепенцев и неудачников? Или открываешь приют для бездомных?

— Именно, — я подошла к девочке с хвостиками и уверенно взяла её под локоть. — Решила, что, если в этом позолоченном «аквариуме» не найдётся хотя бы пары нормальных живых людей, я сама их найду. Буду собирать коллекцию. А ты знаешь, в этом зале слишком высокий уровень токсичности. У меня сейчас тушь потечёт от ваших ядовитых паров, а она дорогая.

Мы синхронно развернулись и пошли прочь, гордо подняв головы. Сзади раздалось возмущённое «Да как она вообще смеет!» и негодующий писк Мики, но я уже не слушала. Главное — идти вперёд, не оборачиваясь.

Мы дошли до старого фонтана во внутреннем дворике, где было безлюдно и тихо — студенты сюда почти не заходили. Девочка наконец-то выдохнула полной грудью и осторожно поставила свой контейнер на широкий мраморный бортик.

— Зря ты это сделала, — негромко сказала она, поправляя сползшие очки. — Теперь они разозлятся на тебя ещё сильнее. Снежана злопамятная. Она не прощает и не забывает. Я Лена, кстати.

Так значит стерву с платиновыми волосами зовут Снежана.

— Я Василиса. И мне абсолютно плевать на них и на их мнение, — я пожала плечами. — Что за история с биотуалетами? Расскажешь?

Лена грустно усмехнулась и медленно открыла контейнер. Там действительно лежали аппетитные румяные домашние котлетки с золотистой корочкой, от которых шёл соблазнительный аромат.

— Мой папа — настоящий self-made man, — начала она тихо. — Он разбогател на производстве и аренде биотуалетов для строек и фестивалей. Знаешь, такие синие пластиковые кабинки? В нашем городе их тысячи. И на каждой красуется надпись «ИП Иванова». Папа говорит, что построил империю на том, в чём все нуждаются, но о чём не принято говорить вслух.

Я не удержалась и негромко хихикнула.

— Слушай, но это же реально крутой бизнес! — воодушевилась я. — Все люди хотят... ну, ты понимаешь. Это же базовая потребность! Твой папа — гений маркетинга!

— В этом-то и вся проблема! — Лена взмахнула вилкой, как дирижёрской палочкой. — В Академии «Наследие» деньги должны правильно пахнуть — нефтью, газом, золотом или хотя бы антиквариатом. А мои деньги пахнут... ну, ты сама понимаешь, чем. Меня тут называют «Принцессой Канализации». И это ещё, представляешь, полбеды.

— А что хуже? — я заинтересованно наклонилась вперёд.

— Хуже то, что в прошлом году я случайно... — Лена замялась и покраснела до корней волос. — Я случайно облила Артёма Громова томатным соком. Прямо на благотворительном вечере, при всех. На его ослепительно белый костюм от Armani. Представляешь? Он стоял как мраморная статуя, а по нему стекали красные потоки. Как в фильме ужасов.

— Ого, — я живо представила лицо Артёма в этот момент и невольно содрогнулась. — И что он сделал? Наорал? Устроил сцену?

— Вот в том-то и дело, что нет, — Лена печально покачала головой. — Он вообще не кричал. Он просто медленно посмотрел на меня так, будто я — плесень на стене старого дома. Даже не человек, а так... досадное пятно. И сказал холодным голосом: «С этого дня этой девочки здесь больше нет. Кто осмелится заговорить с ней — исчезнет вместе с ней». И всё. Весь класс мгновенно перестал со мной общаться. Учителя делают вид, что меня просто нет в списках. Я стала призраком, понимаешь? Живым, дышащим призраком, которого все старательно обходят стороной, — горько усмехнулась она, глядя куда-то сквозь меня. — Единственные, для кого я всё еще существую — это троица из «Королевских лилий». Они следят за тем, чтобы моё изгнание не казалось мне слишком комфортным.

— «Королевские лилии»? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок от этого приторно-красивого названия.

— Да. Снежана, Белла и Мика. Главные жрицы этого безумного храма элиты. Они решают, кто достоин дышать общим воздухом, а кто — лишь пыль под их дизайнерскими туфлями.

— Но это же абсолютный, запредельный бред! — я не выдержала, и моё возмущение выплеснулось наружу. — Ты хочешь сказать, что вся эта травля, всё это ледяное безразличие школы — из-за какого-то нелепого случая с пролитым соком? Неужели здесь люди настолько потеряли связь с реальностью, что готовы растоптать человека за пятно на одежде? Это не элитное заведение, это какой-то средневековый маскарад, где под золотыми масками прячутся чудовища!

— В мире «Золотых Львов» Громов — это живой бог, — тихо пояснила Лена. — Его малейший каприз — это непреложный закон. Его слово — приговор. С тех пор я сижу только в библиотеке или вот здесь, у фонтана. Ты — первая, кто заговорил со мной нормально за последние восемь месяцев, Василиса. Представляешь? Восемь месяцев тишины.

Я внимательно посмотрела на Лену. Она была нормальной — живой, искренней, настоящей. В отличие от всех этих идеально отполированных пластмассовых Барби, разгуливающих по коридорам Академии.

— Значит, так, Лена, — я решительно достала свой бутерброд с ветчиной. — У меня есть план. Нас пока двое, но это только начало. У меня дома есть секретное оружие — моя младшая сестра Соня. Ей двенадцать лет, и она настоящий хакер-гений. Она может взломать умный холодильник через микроволновку, представляешь? Она сможет найти компромат на этих куриц!

Лена округлила глаза и даже рот приоткрыла от удивления.

— Двенадцатилетняя хакерша? — недоверчиво переспросила она. — Серьёзно?

— Она самый настоящий гений, честное слово, — я усмехнулась. — Так что информационное прикрытие и кибератаки у нас обеспечены. С тебя — знание всех местных правил, порядков и законов этих элитных джунглей. С меня — физическая защита и регулярная вкусная выпечка. Папа делает лучшие эклеры во всём Питере, это факт. Я буду приносить их нам на обед каждый день.

Лена впервые за всё наше знакомство улыбнулась. По-настоящему, широко и искренне.

— Эклеры против устриц? — она хихикнула. — Я согласна.

Глава 3

Василиса Кузнецова

Утро в Академии «Наследие» не задалось с первой секунды. Если в своей старой школе я знала каждый треснувший кирпич и могла на ощупь найти кабинет химии даже с завязанными глазами, то здесь я чувствовала себя Алисой, которая провалилась в кроличью нору, только вместо обычной норы — нора, оббитая бархатом цвета бордо и сусальным золотом. Причём настоящим.

Стены бесконечных коридоров были украшены подлинниками картин. Я не шучу и ничуть не преувеличиваю. Я проходила мимо натюрморта с апельсинами и устрицами, который выглядел точь-в-точь как тот, что мы изучали на МХК в разделе «Голландская живопись XVII века». А может, это и был он самый — я на секунду замерла, разглядывая характерные трещины лака. Рядом с ним стояла интерактивная панель, транслирующая котировки акций в режиме реального времени и расписание факультативов по конному поло и яхтингу. Я даже не знала, что яхтингу можно научиться в школе. В моей прежней школе мы радовались, если в спортзале появлялись новые обручи.

— Ты дышишь слишком громко, — бросила мне через плечо высокая девушка с каштановыми волосами, когда я остановилась, задрав голову, рассмотреть лепнину на потолке. Она была воплощением холодного гламура: безупречный макияж, дорогой минимализм в одежде и взгляд, оценивающий мир с высоты собственного превосходства. Каждая деталь её облика, от идеальной укладки до небрежно наброшенного блейзера, кричала: «Твоё присутствие здесь — досадная оплошность». Ангелочки с пухлыми щеками на лепнине смотрели на меня осуждающе.

— Твой углекислый газ портит здесь атмосферу. Серьёзно. — добавила девушка.

Я хотела было ответить, что её парфюм за пять тысяч рублей за миллилитр портит мои обонятельные рецепторы и вообще противоречит Женевской конвенции, но она уже упорхнула, цокая каблуками от Louboutin по мраморному полу. Здесь даже звук шагов был статусным. Наверное, существовали какие-то курсы правильного цоканья.

Первый урок — «Мировая экономика и управление активами». Название звучало настолько пафосно, что хотелось рассмеяться. Я сидела на задней парте, пытаясь слиться с кожаной обивкой стула, который, кажется, стоил дороже, чем всё имущество моей семьи. В моей старой школе на уроках экономики мы обсуждали, как рассчитать налог на самозанятых и почему инфляция — это плохо, а здесь... здесь восемнадцатилетние подростки с невозмутимыми лицами спорили о фьючерсах на нефть и о том, стоит ли инвестировать в литиевые рудники в Африке или лучше подождать до следующего квартала.

— Василиса? — голос профессора, элегантного мужчины с безупречной сединой и часами, которые явно могли накормить небольшую африканскую деревню, вырвал меня из прострации. — Раз уж вы удостоились чести находиться в этих стенах, просветите нас: в чём заключается основная слабость модели агрессивного поглощения корпораций?

Весь класс замер, словно кто-то нажал на паузу. Я видела, как Марк Казанцев, сидевший на два ряда впереди, лениво повернул голову в мою сторону, ожидая моего позора с выражением лица гурмана, предвкушающего десерт. Тишина стала почти осязаемой.

— Слабость в том, — я встала, чувствуя, как ладони предательски потеют, — что вы считаете людей цифрами в таблице Excel. Просто ячейками с данными. Но если вы поглощаете компанию и выкидываете на улицу пять тысяч рабочих, их гнев станет вашим главным пассивом. Причём неучтённым пассивом. Рано или поздно они придут за вами. И никакая диверсификация портфеля не поможет, когда в ваши окна полетят кирпичи.

В классе воцарилась такая гробовая тишина, что стало слышно, как за окном воркует голубь. Даже он звучал возмущённо. Профессор заметно побледнел, и на мгновение мне показалось, что он сейчас упадёт в обморок.

— Очень... поэтично, Василиса. И очень, знаете ли, по-социалистически, — он поправил очки нервным жестом. — Садитесь. Пять за смелость, два за понимание рынка. И советую вам прочитать Фридмана. Мильтона, не Александра.

По классу прошёл негромкий смешок. Но не добрый. Совсем не добрый.

— Пирожки и макроэкономика... как это мило, — прошептала блондинка с первой парты, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы я услышала. — Девочка из народа учит нас жизни. Трогательно до слёз.

Я сжала кулаки под партой так сильно, что ногти впились в ладони. — Спокойно, Вася. Досчитай до десяти. Ты здесь ради пекарни. Ради папы. Ради Сони. И никакие белокурые стервы с маникюром за три тысячи тебя не сломают.

Когда после урока я выходила из кабинета, стараясь слиться с потоком учеников, Марк преградил мне путь. Он возник как будто из ниоткуда, прислонившись плечом к дверному косяку.

— Кирпичи в окна? — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз с высоты своего роста метр восемьдесят пять. — Вася, ты такая ретро. Прямо винтаж. Сейчас окна в офисах пуленепробиваемые, не в курсе? А вот сердца у нас — нет. Будь осторожнее с метафорами. Они имеют свойство сбываться.

Улыбка у него была такой... «правильной», будто он тренировал её перед зеркалом годами, доводя до совершенства каждый изгиб губ. Улыбка, достойная обложки глянцевого журнала. Но глаза оставались холодными, как лёд в бокале дорогого виски, который он наверняка уже пробовал, несмотря на возраст.

Я прошла мимо него, не удостоив ответом, хотя в голове уже роился десяток язвительных реплик. Мне во что бы то ни стало нужно было найти столовую. Живот предательски заурчал, напоминая, что завтрак состоял из одного нервного кофе. Соня прислала мне карту Академии ещё вчера вечером, но этот лабиринт из стекла, мрамора и позолоты, казалось, жил своей жизнью и постоянно менялся, как декорации в театре.

Я шла по коридору, практически уткнувшись носом в экран телефона. Пытаясь сориентироваться, я то и дело останавливалась, крутила карту пальцами, приближала, отдаляла и хмурилась, не замечая ничего вокруг. Наверное, со стороны я выглядела как растерянный турист в чужой стране.

— Ищешь, где здесь подают бесплатную кашу? — раздался над самым ухом насмешливый голос, от которого по спине пробежали мурашки.

Я вздрогнула и резко обернулась, чуть не роняя телефон. Это опять был Марк Казанцев. Он бесшумно поравнялся со мной — как он это делает? — и теперь беспардонно заглядывал через моё плечо прямо в экран телефона. Его лицо было совсем близко, и на губах играла та самая самодовольная ухмылка, которая, кажется, никогда его не покидала, даже во сне.

Он отстранился на шаг и небрежно прислонился к мраморной колонне, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. Даже стоял он как-то по-особенному, с ленивой грацией кота, который знает, что все мыши всё равно его.

— Или ты надеешься, что карта выведет тебя к выходу из этой реальности? — добавил он, приподняв бровь с таким видом, словно только что сказал невероятно остроумную вещь. — Спойлер: не выведёт.

— Я ищу место, где концентрация снобизма на квадратный метр чуть меньше, чем здесь, — ответила я, пытаясь обойти его и сохранить остатки достоинства. — Но, видимо, это бесполезно.

Марк сделал один небольшой шаг в сторону, преграждая мне путь. Мне вдруг стало смешно от абсурдности ситуации — мы что, танцуем?

— Остра на язык, — он прищурился, разглядывая меня с интересом, словно я была какой-то диковинкой. — Артём был прав, ты забавная. Как персонаж из старого советского фильма. Но послушай добрый совет, «Дева Невы». В этом замке есть правила. Первое правило: не спорь с профессорами. Они этого не любят и очень злопамятны. Второе: не загораживай дорогу Львам. Это чревато.

— А третье правило? — я вскинула голову, глядя ему прямо в глаза и стараясь не моргать первой.

— А третьего ты не узнаешь, если будешь вести себя тихо, — он подмигнул мне и отошёл в сторону, наконец-то пропуская вперёд. — Беги, пока никто не видел, как мы мило болтаем. А то сочтут за флирт.

Меня трясло мелкой дрожью. Не от страха — ни в коем случае. А от осознания того, что они действительно считают себя богами этого позолоченного места. И самое страшное — что все вокруг с этим соглашаются.

* * *

Ян Бестужев

Я сидел на широком подоконнике в переходе между корпусами — старым и новым. Здесь была лучшая акустика во всей Академии, я проверял неоднократно. Звук отражался от стен особым образом, создавая почти концертный эффект. Я перебирал пальцами струны скрипки, настраивая её, но музыка не шла. Внутри было какое-то странное дребезжание, диссонанс, который я не мог унять.

Мимо прошла она. Василиса.

Она выглядела как маленький взъерошенный воробей, случайно залетевший в клетку с павлинами и пытающийся понять, что здесь вообще происходит. На ней была наша стандартная форма — белая блузка, юбка в складку, жакет с гербом Академии, — но она умудрялась носить её так, будто это были не дизайнерские вещи за несколько тысяч евро, а обычные лохмотья из секонд-хенда. В её движениях было столько жизни, столько хаотичной, необузданной энергии, что у меня на мгновение заложило уши от контраста с мёртвой тишиной этих коридоров.

— Эй, — позвал я негромко, стараясь не напугать её.

Она вздрогнула, как раз испуганный воробей, и обернулась. Её глаза... в них не было того привычного подобострастия, к которому я привык за годы учёбы здесь. Не было расчёта. Только любопытство и лёгкая настороженность.

— Это ты был там на мосту? — спросила она, подходя ближе и прищурившись. — Стоял и смотрел? Когда того парня...

— Стоял и смотрел, — честно ответил я, отложив скрипку в сторону. — Прости. В моём мире не принято вмешиваться, если сценарий уже написан. Такое правило.

— Тогда твой мир — полный отстой, — отрезала она без малейших колебаний.

Я рассмеялся. Впервые за долгое, очень долгое время искренне, от души, а не из вежливости.

— Согласен, — кивнул я. — Но здесь другого мира нет, увы. Хочешь совет от старожила? Не ходи сегодня в столовую. Там готовят блюдо, которое тебе точно не понравится. Называется «Публичное унижение». Фирменное блюдо Академии, подаётся ежедневно.

— Я люблю острую кухню, — бросила она через плечо и ушла, не оглядываясь, с гордо поднятой головой.

Я снова коснулся струн скрипки смычком. Ми минор. Сегодня будет звучать именно он. Тревожный, надрывный ми минор.

* * *

Артём Громов

Я сидел в «Зоне Львов» — отдельном балконе в школьной столовой, откуда открывался вид на весь общий зал. Это была наша личная ложа, наша трибуна, откуда мы наблюдали за жизнью простых смертных. Отсюда всё было видно как на ладони.

— Она огрызнулась Марку, — лениво заметил Тимур, рассеянно ковыряя серебряной вилкой салат из омаров и манго. — Прямо в коридоре, на глазах у половины школы. У девочки стальные нервы. Или полное, абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения. Ставлю на второе.

Я не слушал его, если честно. Мой взгляд был прикован к маленькой фигурке, которая неуверенно вошла в столовую, оглядываясь по сторонам. Василиса выглядела потерянной, немного испуганной, но в её походке не было покорности. Она несла свой поднос так, словно это был боевой щит, за которым можно укрыться от всего мира.

— Ян, что думаешь? — спросил я Бестужева, не отрывая взгляда от девчонки. Тот сидел с закрытыми глазами, слушая музыку в наушниках и отстранённо покачивая головой в такт мелодии.

Ян приоткрыл один глаз, нехотя возвращаясь в реальность.

— Я думаю, что она — первая настоящая вещь, которая появилась в этом здании за последние десять лет, Артём, — сказал он задумчиво. — Может, и больше. И я думаю, что ты её сломаешь. Просто потому, что не умеешь иначе. Это у тебя в крови.

Я усмехнулся, сжимая хрустальный бокал с водой так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ещё немного — и бокал треснет.

— Я не ломаю людей, Ян, — возразил я спокойно. — Я просто расставляю их по местам согласно их истинной ценности. Это честно.

— Конечно, конечно, — протянул Ян и снова закрыл глаза, возвращаясь к музыке.

Я смотрел, как Василиса ищет место, где можно присесть. Все столики были заняты — каждый до последнего стула. Когда она с надеждой подходила к кому-то, ученики либо просто ставили дорогие сумки на свободные стулья, либо демонстративно отворачивались, делая вид, что не замечают её существования. Это была тихая, идеально скоординированная травля, отрепетированная до мелочей. Эксперимент бабушки начинал приносить свои первые, сладкие плоды.

И тут она совершила ошибку. Роковую ошибку.

Она увидела пустой стол в самом центре столовой, щедро залитый солнечным светом из высоких окон. Стол, на котором стояла маленькая изящная ваза с одной единственной чёрной розой. Только одной.

— Нет... — прошептал Марк, резко подавшись вперёд и чуть не опрокинув бокал. — Она же не...

— Она делает это, — Тимур расплылся в широкой хищной улыбке, потирая руки. — Боже, она садится за стол Громова. Представление начинается.

Я медленно встал с места, не спуская взгляда с Василисы.

В столовой воцарилась такая мёртвая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция.

***

Василиса Кузнецова

Столовая Академии больше напоминала ресторан со звездой Мишлен, чем обычную студенческую забегаловку. Вместо привычных пластиковых подносов — тяжёлый фарфор с золотой каёмочкой. Вместо чая из бака — свежевыжатые смузи из витграсса, которые, честно говоря, на вкус напоминали газонную траву.

Я нашла пустой стол у окна и на секунду задумалась.

— Странно. Почему здесь никто не сидит? — мелькнула мысль, пока я опускала поднос на стол.

Место было просто идеальным. Солнце приятно грело спину, вид на парк открывался потрясающий, а чёрная роза в хрустальной вазе в центре стола выглядела стильно, хоть и слегка мрачновато.

Когда я откусила первый кусок пирожка с капустой, привезённого из дома, я поняла — что-то не так. Гул в зале стих так резко, будто кто-то выключил звук пультом от телевизора. Даже звон вилок прекратился.

Они вошли.

Артём Громов шёл первым. Его походка была уверенной, хищной, такой, будто каждый его шаг стоил миллионы. Причём так и было, если честно. Он не смотрел на учеников, он смотрел сквозь них, будто они были просто частью интерьера. Дорогого интерьера, но всё-таки просто фоном.

Но когда его взгляд наткнулся на меня, сидящую за столом, он резко остановился, словно врезался в невидимую стену.

Его свита — Марк, Тимур и Ян — замерли за его спиной, как статуи. Очень дорогие статуи в итальянских костюмах.

Артём подошёл медленно, не спеша. Тишина стала такой густой, что я слышала, как где-то в груди колотится моё сердце. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое по ошибке заползло в его личную коллекцию бриллиантов. Причём самым наглым насекомым на свете.

— Встань, — голос был тихим, почти интимным, но от него по коже пошли мурашки величиной с гусиное яйцо.

— Здесь не занято, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, и делая вид, что спокойно доедаю. — В столовой триста человек, и это единственный свободный стол.

— Ты знаешь, что означает эта роза? — спросил он, указав взглядом на чёрный цветок. Голос был низким, в нём вибрировала скрытая угроза, как натянутая струна.

— Символ плохого вкуса в оформлении интерьера? — предположила я, старательно пережёвывая капусту. — Или это такой готический шик?

Кто-то в зале тихонько ойкнул.

Артём наклонился ближе. Запах его парфюма — холодная хвоя и дорогая кожа — резко ударил в нос. Пахло деньгами. Очень большими деньгами.

— Это символ того, что это место — не для тебя, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Этот стол пуст не потому, что мест в столовой нет. А потому, что никто не смеет осквернять его своим присутствием. Понимаешь разницу?

— Ой, извини, — я театрально округлила глаза. — Я не знала, что твоя пятая точка настолько священна. Может, мне поклониться три раза? Или отдать тебе половину пирожка в качестве искупительной жертвы? У меня ещё один с картошкой есть, если интересно.

Кто-то в зале громко охнул. У кого-то из рук со звоном упала вилка на фарфоровую тарелку.

Артём замер, будто его заморозили. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные чёрные воронки. Он медленно наклонился к моему лицу, так близко, что я видела отражение своего слегка испуганного лица в его зрачках.

— Ты думаешь, что если ты спасла человека, то ты теперь неприкасаемая? — прошептал он так тихо, что только я могла слышать. — Ты здесь — никто. Просто статистическая ошибка. И я сделаю так, что каждый вдох в этом здании будет причинять тебе боль. Обещаю.

В зале кто-то громко и нервно икнул.

— Это мой стол, — он сделал шаг вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. — В этой Академии нет ничего «общего», Кузнецова. Запомни это. Здесь всё принадлежит мне. Либо по праву собственности, либо по праву силы. Выбирай, какой вариант тебе понятнее.

Я почувствовала, как во мне закипает та самая ярость, которая когда-то заставила меня прыгнуть в ледяную Неву за чужим человеком. Я медленно взяла свой пирожок и демонстративно откусила приличный кусок, глядя ему прямо в глаза.

— Вкусный, кстати. С капустой и укропчиком. Хочешь попробовать? — я протянула ему контейнер с самым невинным видом.

Артём протянул руку и медленно, не отводя взгляда, взял один из моих пирожков. Поднёс к носу, принюхался.

— Капуста? — он брезгливо приподнял бровь, как будто я предложила ему дохлую мышь. — Ты кормишь этим себя? Неудивительно, что у тебя такие... примитивные мысли и вкусы.

Он сжал кулак, и мой пирожок превратился в бесформенное месиво. Он небрежно бросил его на пол, прямо на мои старые кеды.

— Встань и уйди. Прямо сейчас. Пока я не распорядился, чтобы тебя вынесли отсюда вместе с этим мусором.

Я почувствовала, как слёзы предательски закипают в глазах, но я заставила их застыть. Рыдать при всех? Ни за что. Я медленно поднялась, чувствуя на себе взгляды всего зала. Все смотрели на меня. На «нищебродку», которую только что поставил на место принц.

Я взяла стакан с томатным соком со своего подноса. Рука дрожала, но я сжала пальцы крепче.

— Знаешь, Громов... — я сделала паузу для драматического эффекта. — Твои деньги не делают тебя выше других. Они просто делают твоё будущее падение более громким и болезненным. Запомни это.

И я вылила сок прямо на стол, целясь в самый центр. Ярко-красное пятно медленно расплылось по белоснежной скатерти, заливая чёрную розу в вазе.

— Приятного аппетита, ваше высочество.

Я развернулась и пошла к выходу под гробовым молчанием. Спина горела от сотен взглядов.

***

Артём Громов

Красное пятно.

Оно стояло перед моими глазами, даже когда я уже вышел из столовой и шагал по коридору. Яркое, безобразное, наглое томатное пятно на белоснежном дамасском льне, который ткали вручную монахини в какой-то итальянской провинции. За три тысячи евро за метр.

Я шёл по мраморному коридору, и мои шаги гулким эхом отдавались от высоких стен. Студенты, попадавшиеся мне навстречу, вжимались в стены, словно пытались стать частью дорогой венецианской штукатурки. Они чувствовали исходящую от меня вибрацию злости.

Это была не просто обычная злость. Это было чувство, будто меня публично вываляли в грязи, облили помоями, хотя ни одна капля сока не попала на мой пиджак от Brioni.

— Артём! Эй, подожди! — голос Марка звучал где-то далеко за спиной, но я не остановился и даже не обернулся.

Я рванул массивную дубовую дверь с позолоченной табличкой «Золотые львы». Замок послушно щёлкнул, подчиняясь биометрии моей ладони.

Я влетел в наше лобби — просторный зал на верхнем этаже с панорамным остеклением, итальянскими кожаными диванами и барной стойкой из редкого бразильского оникса. Здесь всегда пахло дорогим деревом, кожей и спокойствием. Здесь была моя территория, моя крепость. Но сегодня я принёс сюда хаос.

Первым делом я сорвал с себя пиджак и со всей силы швырнул его на диван. Он казался мне грязным. Всё вокруг казалось грязным после этой встречи.

— Ааааа! — крик вырвался из горла сам собой, неконтролируемо.

Я схватил со стеклянного столика хрустальный графин с водой и со всей дури запустил его в противоположную стену. Дорогущий богемский хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, осыпав паркетный пол дождём из стекла и воды. Звук разбивающегося предмета на секунду принёс облегчение, выпустил пар. Но лишь на секунду.

Следом в лобби один за другим вошли остальные. Марк, как ни в чём не бывало, небрежно перешагнул через лужу и осколки, направляясь прямиком к бару. Тимур аккуратно закрыл дверь на замок изнутри и прислонился к ней, скрестив руки на широкой груди. Ян молча прошёл к роялю Steinway в углу и устало сел на банкетку, даже не взглянув на учинённый мной погром.

— Это было... эффектно, — нарушил тишину Марк, неторопливо наливая себе содовую в высокий бокал. В его голосе плясали нескрываемые смешинки, и это бесило меня ещё больше. — Ты видел её лицо, Тёма? Она даже бровью не повела. Даже не моргнула. «Приятного аппетита, ваше высочество». Боже мой, это точно войдёт в историю Академии золотыми буквами. Девочка-нищебродка в кедах уделала самого Громова стаканом томатного сока.

— Заткнись немедленно! — рявкнул я, резко поворачиваясь к нему. — Она никого не уделала! Она... она просто чокнутая! Совершенно ненормальная! Вы вообще видели, что она мне предложила?!

Я начал нервно мерить шагами комнату, размахивая руками, как заведённый.

— Пирожок! Самый обычный пирожок! С капустой! — я выплюнул это слово так, будто оно было самым грязным ругательством. — Она протянула мне этот жирный кусок теста, пропитанный дешёвым подсолнечным маслом, от которого воняет базаром, и спросила, хочу ли я! Мне! Человеку, у которого личный шеф-повар стажировался три года у самого Гордона Рамзи! Она вообще в своём уме? Она думала, я стану это жрать?!

— Ну, пах он, кстати, неплохо, — задумчиво пожал плечами Тимур, усмехаясь в усы. — Домашний такой, тёплый.

Я резко остановился посреди комнаты и уставился на Тимура испепеляющим взглядом.

— Ты сейчас серьёзно? Тимур, очнись, приди в себя! Это вообще не про еду. Это про иерархию! Про законы этого мира! Она нарушила фундаментальный закон природы. Лев не ест с одного стола с мышью. Никогда. А она не просто села за мой личный стол. Она попыталась накормить меня объедками, как бродячую собаку, а потом... потом залила всё это дешёвым соком, как последняя...

Слов не хватало. Я рухнул в кожаное кресло, закрыв лицо ладонями. Перед внутренним взором снова и снова прокручивалась эта картина: её дерзкий, совершенно бесстрашный взгляд, вздёрнутый подбородок, старая жёлтая куртка с потёртыми рукавами. Она не боялась меня. Совсем. В её глазах не было того священного трепета, который я привык видеть у всех окружающих с пяти лет.

— Знаете, что самое отвратительное во всём этом? — я глухо проговорил сквозь пальцы. — Она смотрела на меня сверху вниз. Понимаете? Сидя на обычном стуле, она каким-то образом умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Как будто это я — жалкий и ничтожный, а не она. Я — Громов!

Ян тихо, почти нежно коснулся клавиш рояля. Прозвучал тревожный, немного диссонирующий аккорд.

— Возможно, потому что в тот момент ты и правда выглядел как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, Артём, — очень тихо сказал он, глядя куда-то в сторону.

Я резко поднял голову, уставившись на него.

— Что ты сейчас сказал?

— Она искренняя, — продолжил Ян, всё так же глядя в ноты на пюпитре. — Она предложила тебе еду не для унижения. Она правда думала, что ты, может быть, голоден. Или зол, и еда тебя успокоит. В её простом мире обычная еда — это искренний жест примирения, заботы. А ты растоптал это, причём буквально. Ты повёл себя не как король, а как обычный варвар.

— Варвар?! — я вскочил с кресла, чувствуя, как горячая кровь приливает к лицу. — Я — Громов! Я владею этим зданием целиком, этим паркетом, этими стенами, даже воздухом, которым вы все дышите! А она — системная ошибка в программе! Плесень, которая случайно заползла в мой идеальный, стерильный дом! И если я не вычищу её прямо сейчас, она разрастётся по всей Академии, как грибок!

Я решительно подошёл к панорамному окну. Весь вечерний Петербург лежал подо мной, серый и покорный. Огни фонарей уже начали зажигаться. Но где-то там, внизу, сейчас ходила эта странная девчонка в старых кедах, которая посмела испортить мне настроение и день. Первая за много лет.

— Она думает, что это какая-то игра? — прошептал я, глядя на своё смутное отражение в вечернем стекле. — Она думает, что может просто прийти сюда, в мой мир, показать дешёвый характер и стать героиней какого-то убогого романа про Золушку? Нет. Я лично покажу ей настоящую реальность. Жестокую реальность.

Я резко развернулся к друзьям. Моё лицо снова стало холодной, абсолютно бесстрастной маской. Ярость никуда не делась, она просто ушла внутрь, глубоко, превратившись в ледяной расчёт.

— Тимур, — мой голос звучал на удивление спокойно, и от этого неестественного спокойствия даже Марк перестал улыбаться и поставил бокал. — Доставай «Чёрный конверт». Немедленно.

Тимур резко выпрямился, его лицо моментально стало серьёзным.

— Ты точно уверен, Артём? Мы не использовали Метку уже год. Целый год. Последний парень, который её получил, закончил нервным срывом и переводом в другую школу. Она всего лишь девчонка. Может быть, просто хорошенько припугнём, и она сама уйдёт?

— Нет, — я решительно подошёл к массивному письменному столу, взял золотую ручку с пером и придвинул к себе лист плотной чёрной дизайнерской бумаги. — Припугнуть — это для обычных, серых людей. А её нужно полностью уничтожить. Морально, социально, психологически. Я хочу, чтобы, когда она открыла свой жалкий шкафчик, она сразу поняла, что её жизнь в этих стенах окончательно закончилась. Что ей здесь больше нет места.

Я быстро и чётко вывел на бумаге каллиграфическим почерком два слова: «ТЫ — ЦЕЛЬ».

— Но запомните все, — я поднял указательный палец, строго глядя на друзей по очереди. — Никто не должен её трогать физически. Ни одного синяка, ни одной царапины. Я категорически не хочу никакой уголовщины и разбирательств. Я хочу изоляции. Полной, абсолютной, тотальной. Пусть она станет невидимкой в этих стенах. Пусть с ней вообще никто не говорит, не здоровается. Пусть её вещи таинственно исчезают и появляются в самых неожиданных местах. Пусть она каждую секунду чувствует себя призраком, которого никто не видит и не слышит.

Марк восхищённо присвистнул, с интересом глядя на чёрный конверт.

— Жестоко. Даже для тебя, Тёма. Но, честно признаюсь, мне очень интересно, на какой именно день она окончательно сломается и приползёт к тебе на коленях просить прощения. Ставлю на третий день.

— Она не приползёт, — вдруг совершенно уверенно сказал Ян, медленно закрывая крышку рояля. — Никогда. И именно это тебя пугает больше всего на свете, Артём. Правда ведь?

Я демонстративно проигнорировал его слова, аккуратно запечатывая конверт красным сургучом. В пламени высокой свечи воск медленно плавился и капал, как моё терпение. Я с силой прижал к мягкому воску тяжёлую золотую печать с выгравированным изображением оскалившегося льва.

— Завтра с рассветом начнётся настоящая охота, — холодно сказал я, небрежно отбрасывая запечатанный конверт на стол. — И я лично прослежу за каждым этапом, чтобы эта наглая «булочка с капустой» превратилась в мелкие жалкие крошки.

***

Василиса Кузнецова

Вечером, когда занятия закончились, я подошла к своему шкафчику, чтобы забрать вещи и наконец-то свалить отсюда. Я была измотана так, будто разгружала фуры с мукой, а не сидела за партой в школе для мажоров. Всё, чего я хотела — это вернуться в нашу тёплую пекарню, где пахнет корицей и ванилью, и обнять Соню.

Я приложила карту к замку. Дверца со щелчком открылась, как в каком-то шпионском фильме. Вот только внутри меня ждал не секретный файл, а чёрный конверт. Он лежал на моей потрёпанной сумке, как ворон на снегу. На конверте красным сургучом была оттиснута печать — голова льва, оскалившаяся прямо мне в душу.

Я взяла конверт в руки и посмотрела на него ещё раз, прищурившись. Плотная дизайнерская бумага. Золотое тиснение, переливающееся в свете люстр. Настоящий сургуч, который, наверное, стоил как моя месячная стипендия.

— Господи, — пронеслось в голове. — Они что, запечатывали это при свечах, сидя в бархатных камзолах и попивая вино из хрустальных бокалов? Какой век на дворе? У них есть айфоны последней модели, но угрозы они шлют почтой, как в Хогвартсе для маньяков.

Я почувствовала, как по спине пробежал настоящий холод — не метафорический, а самый что ни на есть физический, будто кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до поясницы. Это не была шутка. Это было похоже на объявление войны, только написанное на дорогой бумаге.

В этот момент я услышала, как за моей спиной синхронно, словно по команде невидимого дирижёра, захлопнулись десятки других шкафчиков. Звук разнёсся по коридору эхом. Ученики, стоявшие неподалёку, замерли и смотрели на меня с каким-то странным выражением лиц — жуткая смесь ужаса и предвкушения. Как будто я была главной героиней реалити-шоу «Последний герой», и все уже знали, что меня сейчас выкинут с острова.

Руки слегка дрожали, но я заставила себя вскрыть конверт. Внутри был только один листок. Чёрная бумага, на которой золотыми буквами, явно нанесёнными каллиграфом (да-да, у них, видимо, есть личный каллиграф на окладе), было выведено всего две страшных слова:

«ТЫ — ЦЕЛЬ».

Злость, горячая и колючая, как кипящее масло, начала вытеснять страх. Знаете, есть такой момент, когда ты настолько выходишь из себя, что становишься спокойной? Вот это был именно он.

Я резко развернулась. Толпа учеников, стоявшая позади меня, синхронно отшатнулась, как морская волна. Парень с модной стрижкой, стоявший ближе всех, побледнел так, будто я достала не бумажку, а гранату с выдернутой чекой.

— Что уставились? — гаркнула я, и мой голос эхом отлетел от мраморных стен, наверное, долетев до кабинета директора. — Никогда не видели макулатуру? Или ждёте, что я сейчас растворюсь в воздухе от страха? Может, вам попкорн принести, чтобы удобнее было наблюдать?

Никто не ответил. Тишина была такая, что слышно было, как где-то капает вода из крана в туалете. Они смотрели на меня как на ходячий труп. Как на персонажа фильма ужасов, который ещё не знает, что он следующий на очереди к маньяку с бензопилой.

Девчонка слева дёрнулась, хотела что-то сказать, но её подруга схватила за руку и дёрнула назад, будто оттаскивая от края обрыва.

— Клоуны, — громко резюмировала я, окидывая взглядом всю толпу. — Богатые, напудренные клоуны в дизайнерской одежде.

Я скомкала конверт, бумага была такой плотной, что сопротивлялась, как жестяная банка, и швырнула его в ближайшую урну. Урна была сенсорной — её крышка вежливо, почти с лёгким поклоном, открылась, проглотила «смертный приговор» от Артёма Громова и так же церемонно закрылась. Даже мусорные баки здесь были с претензией на аристократизм.

— Идём, — сказала я сама себе, театрально поправляя лямку рюкзака, который на фоне их кожаных сумок «Луи Виттон» выглядел как дальний родственник с деревни. — Мне ещё хлеб печь. А то родители подумают, что я тут в покер на миллионы играю.

Я шла к выходу, стараясь держать спину прямой, как балерина на выпускном, хотя колени предательски дрожали, словно я только что сдала экзамен по высшей математике. Но я знала одно: если я побегу, они победят. А я не собиралась сдаваться. Поэтому я шла медленно, нарочито медленно, намеренно громко шаркая своими старыми зимними кедами по их драгоценному паркету, который, наверное, стоил как квартира.

Я шла к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. В них не было жалости. Ни капли. Только холодное, животное предвкушение зрелища. Как будто все они уже купили билеты на представление под названием «Как сломают новенькую».

На улице меня ждал Майбах. Михаил стоял у двери, его лицо было серым.

— Садись быстрее, — бросил он, оглядываясь по сторонам, будто мы грабили банк. — Не светись.

Когда мы выехали за ворота Академии, я открыла окно и подставила лицо холодному питерскому ветру. Он обжигал щёки, и от этого становилось легче дышать.

— Михаил, — позвала я, глядя на проплывающие мимо дома.

— Да, Василиса?

— Что делают с теми, кто получает чёрный конверт? Ну, в смысле, что реально делают? Или это просто понты?

Михаил помолчал. В зеркале заднего вида я видела, как он сжал челюсти.

— Это случается редко, — Михаил вздохнул так тяжело, будто на его плечи только что положили мешок цемента. — Последний раз чёрный конверт давали год назад. Тот парень... он уехал из страны через неделю. Родители срочно отправили его к родственникам в Канаду. И правильно сделали. Берегись, Василиса. Теперь за тобой будет охотиться вся школа. Это как игра, понимаешь? А Львы будут просто смотреть на это из своего лобби, попивая кофе и ставя ставки.

Я достала телефон и написала Соне одну фразу: Мелкая, расчехляй свои сервера. Кажется, мне понадобится твоя помощь раньше, чем мы думали.

Соня уже прислала мне сообщение. Я открыла его и рассмеялась — в первый раз за весь этот чёртов день.

Ответ поступил через пять минут.

— Вася, я взломала их внутренний форум. У них там тотализатор, как на собачьих бегах! Ставят на то, сколько ты продержишься. Минимум — три дня, максимум — неделя. Один парень вообще поставил на то, что ты сбежишь уже завтра. Я поставила на тебя все свои сбережения — 5000 рублей. Не подведи меня, сестра. Взорви этот курятник. P.S. Если выиграю, куплю нам пиццу. Большую!

Я усмехнулась. Пять тысяч рублей. Огромные деньги для нас — это месяц на продукты. Соня рискнула всем.

— Ну что, львы, — прошептала я, глядя на удаляющийся силуэт Академии, который растворялся в вечерних сумерках. — Посмотрим, чей кирпич разобьёт ваше пуленепробиваемое стекло. Спойлер: мой.

Я посмотрела в окно. Петербург тонул в сумерках. Фонари зажигались один за другим, как звёзды на небе. Я знала, что завтра утром я войду в эти двери уже не просто «новенькой», а дичью. Объектом охоты. Мишенью. Но они забыли об одном важном нюансе: загнанный в угол зверёк кусается больнее всего. А я умела кусаться.

— Михаил, — сказала я, глядя в зеркало заднего вида. — А у вас в машине есть музыка? Что-нибудь потяжелее. Мне нужно заглушить желание кого-нибудь ударить. Желательно прямо сейчас.

Водитель едва заметно улыбнулся уголками глаз. Кажется, я ему нравилась.

— Rammstein подойдёт, Василиса?

— Идеально.

***

Домой я поднималась пешком, игнорируя лифт, который, кстати, уже неделю как заклинило между третьим и четвёртым этажами. Мне нужно было время, чтобы переключить тумблер в голове с режима «Выживание в мире золотой молодёжи» на режим «Любящая дочь из обычной семьи».

Когда я открыла дверь квартиры, меня накрыло волной тепла и запахом ванильной сдобы. Дома пахло счастьем, если у счастья вообще может быть запах. Папа сидел на кухне и чинил миксер, насвистывая что-то бодрое. Мама раскатывала тесто, её руки порхали над столом, как у профессиональной пианистки. Обычная жизнь. Нормальная жизнь. Жизнь, где нет «Золотых львов», чёрных конвертов и тотализаторов на твою голову.

— Вася пришла! — мама вытерла руки о передник в цветочек и бросилась ко мне, как будто я вернулась из кругосветного путешествия. — Ну как? Как первый день? Рассказывай скорее! Кормили хорошо? Учителя не звери? А ребята? Подружилась с кем-нибудь? Тебя не обижают?

Я застыла в прихожей, стягивая с себя форменный пиджак, который теперь казался мне второй кожей — тесной, душащей и насквозь пропитанной чужим духом.

— Мам, пап... — я натянула на лицо самую яркую улыбку, на которую была способна после сегодняшнего дня. — Это... это просто космос. Серьёзно. Там люстры хрустальные даже в туалете. Представляете? В ТУАЛЕТЕ! А библиотека там больше, чем наш район. Я не шучу — там можно заблудиться и неделю искать выход.

— А ребята? — не унималась мама, разглядывая меня, как рентгеновский аппарат. — Не задирают нос? Ты же знаешь, богатые они такие... Надменные.

— Они не задирают нос, мам. Они просто вытирают ноги о таких, как мы, а потом ещё и удивляются, почему мы грязные, — подумала я, но вслух сказала совсем другое:

— Да нормальные ребята. Немного странные, конечно. Обсуждают гольф, акции и какие-то там яхты на Мальдивах. Но ничего, я справлюсь. У меня же есть вы. А это главное.

— Конечно, справишься! — папа гордо ударил отвёрткой по столу, отчего миксер жалобно звякнул. — Ты у нас кремень! Настоящий боец! Садись есть, я борщ разогрел. Со сметанкой, как ты любишь.

Я ела борщ, и каждая ложка давалась с трудом. Казалось, что я глотаю не еду, а ложь. Я врала им. Я сидела за этим старым столом с клеёнкой в ромашках, смотрела на счастливых, ничего не подозревающих родителей и знала, что завтра начнётся настоящий ад. Но я не могла им сказать. Если папа узнает — он пойдёт разбираться, потеряет контракт, который ему предложил представитель компании Наследие, и пекарня разорится. Мы останемся без денег, без пекарни, без всего.

Я должна выдержать. Ради этого борща. Ради папиной улыбки. Ради маминых пирожков. Ради нашей маленькой, уютной жизни.

***

Как только ужин закончился, я юркнула в комнату Сони и закрыла дверь на защёлку. Соня сидела в позе лотоса в своём компьютерном кресле, которое она называла «троном хакера». В комнате было темно, только три монитора светились зловещим синим светом, отражаясь в её очках и придавая ей вид киберпанк-волшебницы. Она выглядела как маленький злой гений из шпионского боевика.

— Блокирую дверь, включаю «белый шум», — деловито сказала она, стуча по клавишам с такой скоростью, что я даже не успевала следить за движением её пальцев. — Родители не услышат. Можешь материться сколько влезет. Рассказывай. Всё настолько плохо, как пишут на их форуме? Или хуже?

Я сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.

— Хуже, Сонь. Намного хуже. Я получила «Чёрный конверт». Ту самую легендарную фигню. Завтра на меня объявят охоту. Вся школа. Представляешь? Триста человек против одной меня. Как в «Голодных играх», только в школьной форме.

Соня перестала печатать. Она медленно, почти по-киношному, повернулась ко мне на кресле. В её глазах за стёклами очков плясали отражения кодов.

— Чёрный конверт? Ту самую легендарную хрень, после которой люди попадают к психотерапевтам и начинают бояться конвертов? — она присвистнула, как герой боевика, увидевший бомбу. — Вася, ты — монстр. Ты умудрилась выбесить их за один день. ОДИН! Обычно на это уходит минимум неделя. Я горжусь тобой. Серьёзно.

— Сонь, мне не до шуток! Кто они такие вообще? Почему их все боятся? Они что, мафия какая-то? Или у них папы в правительстве?

— Хуже, — Соня развернулась к мониторам, и её пальцы снова заплясали по клавиатуре. — Они — капитал. Большой, жирный, влиятельный капитал. Иди сюда, смотри. Я подготовила досье. Как в ЦРУ, только лучше. Врага надо знать в лицо. А лучше — знать всех его родственников до седьмого колена и номера их банковских счетов.

Я подсела к ней, устроившись на краешке кровати. На центральном экране открылась схема с фотографиями и текстом. Это выглядело как база данных Интерпола, только лучше оформленная и с большим количеством драмы.

Досье №1. Тимур Волков.

На экране появилось фото парня с жёстким, пронизывающим взглядом и короткой армейской стрижкой. Скулы как у фотомодели, но челюсть — будто высечена из гранита. Даже через монитор от его образа веяло опасностью.

— Тимур Волков, — начала Соня голосом телеведущей криминальной хроники. — Его семья владеет крупнейшей строительной и логистической корпорацией «Волков Групп». Порты, склады, дороги, железнодорожные узлы. Половина грузовиков в стране принадлежит его отцу. А может, и больше половины, если честно.

— Он выглядит так, будто может убить взглядом, — прокомментировала я, невольно отодвинувшись от экрана. — Или хотя бы заставить написать заявление на увольнение по собственному желанию.

— Почти угадала, — хмыкнула Соня. — Он отвечает за физическую силу в их четвёрке. Ходят слухи, что у его семьи связи с полукриминальным миром лихих девяностых. Ты знаешь, те самые времена малиновых пиджаков и чёрных «Мерседесов». Он решает проблемы кулаками, если слова не доходят до адресата. Вспыльчивый, но верный, как цепной пёс. Если Громов скажет «фас», Волков порвёт любого на британский флаг. И даже не моргнёт.

Я сглотнула. Британский флаг — это, конечно, образно, но от этого не легче.

Досье №2. Марк Казанцев.

Следующее фото. Парень с ослепительной голливудской улыбкой, от которой, как ни странно, веяло арктическим холодом. Идеальные черты лица, модельная укладка волос, но глаза... глаза смотрели так, будто он уже придумал, как испортить тебе жизнь, и это его искренне забавляет.

— Марк, — Соня скривилась, как от зубной боли. — Наследник медиа-империи. Телеканалы, газеты, интернет-провайдеры, элитная недвижимость в центре Москвы. Его отец может за одну ночь превратить любого человека в звезду или уничтожить его репутацию одной статьёй. А то и одним постом в соцсетях, если захочет сэкономить бумагу.

— Он сегодня мне угрожал с улыбкой на лице, — вспомнила я с неприятной дрожью. — Причём улыбка была такая... милая. Прямо душевная.

— Это его фирменный стиль, — кивнула Соня. — Марк — плейбой и манипулятор экстра-класса. Он отвечает за интриги и психологические игры. Он знает все сплетни, у него компромат на каждого учителя, включая директора и уборщицу. Никогда не верь его улыбке, Вася. Он самый скользкий из них всех. Такой скользкий, что по нему можно кататься на коньках.

Я фыркнула, несмотря на нервозность. Соня умела разрядить обстановку.

Досье №3. Ян Бестужев.

На экране появился парень со скрипкой в руках. Аристократичные черты лица, мягкие каштановые волосы, задумчивый взгляд из-под длинных ресниц. Красивый, но какой-то... другой. В нём не было той хищной агрессии, которая читалась в глазах остальных. Он был похож на принца из старинной сказки, который случайно заблудился в современном мире.

— Ян, — голос Сони заметно смягчился. — Арт-элита. Его дед был известным политиком, а бабушка владеет сетью музеев и галерей современного искусства по всей Европе. Вена, Париж, Лондон — везде их имя. Семья Бестужевых — это «старые деньги». Культура, благотворительность, высокие материи, приёмы в Большом театре. Они там свои.

— Он... он другой, — тихо сказала я, разглядывая его фото. — Он сегодня пытался меня предупредить. Про... про Громова.

— Возможно, — осторожно кивнула Соня. — В их четвёрке он — совесть. Или то, что от неё осталось после нескольких лет дружбы с Громовым. Он редко участвует в травле напрямую, но и не останавливает её. Наблюдатель, который смотрит на всё это дело со стороны. Но не обольщайся, Вася. Он всё равно один из них. Он может сочувствовать, но не поможет. Так что не надейся на прекрасного принца с белым конём.

Я кивнула, чувствуя лёгкое разочарование. Жаль. Он казался нормальным.

Досье №4. Артём Громов.

Соня нажала клавишу Enter с какой-то особенной, театральной силой. На весь экран развернулось фото Артёма. Даже через пиксели я почувствовала этот холодный, пронизывающий взгляд серо-голубых глаз. Идеальное лицо, словно вырезанное скульптором. Тёмные волосы, чёткая линия скул, точёный подбородок. Красивый настолько, что становилось не по себе. Красота, от которой хочется отвести взгляд.

— И, наконец, Босс, — торжественно произнесла Соня. — Король. Верховный Лев. Артём Громов. Владыка вашей школьной вселенной.

Соня вывела на экран графики и таблицы. Цифры на них были с таким количеством нулей, что у меня зарябило в глазах, и я на секунду подумала, что у меня проблемы со зрением.

— Международная корпорация «Наследие», — с придыханием сообщила Соня. — Телекоммуникации, нефть, разработка искусственного интеллекта, банкинг, акции крупнейших компаний по всему миру. Они владеют всем. Буквально. В Корее — заводы по производству техники, в Европе — финансовые холдинги, в Америке — технологические стартапы. Эту школу, кстати, построила его бабушка.

— Маргарита Николаевна Громова? — уточнила я, припоминая имя с памятной доски у входа в школу.

— Да. Железная Леди с большой буквы, — Соня открыла старую статью из журнала о бизнесе. — Смотри. Отец Артёма погиб в автокатастрофе, когда Артёму было всего семь лет. Мама жива, но она занимается светской жизнью и модой в Париже. Показы, бутики, богемные вечеринки. Его воспитывала бабушка. Говорят, она запрещала ему плакать на похоронах отца, потому что «Громовы не плачут». Громовы вообще не показывают слабость. Это у них в семейном уставе прописано.

Я почувствовала странный укол где-то в груди. Неприятное сжатие, от которого стало немного не по себе.

— Жестоко, — тихо сказала я. — Он же был ребёнком...

— Это сделало его таким, какой он есть сейчас, — продолжила Соня, снимая очки и протирая их краем футболки. — Он не человек, Вася. Он — проект. Идеальный наследник бизнес-империи. Его с детства готовили, натаскивали, тренировали. Он привык, что мир вращается вокруг него и его желаний. Любое неповиновение для него — это сбой программы. Ты для него не девушка, ты — баг в системе. А баги он привык удалять. Быстро и без сожалений.

Соня повернулась ко мне, надев очки обратно. Её детские глаза за толстыми стёклами были полны взрослой, совсем недетской тревоги.

— Вася, послушай меня внимательно, — серьёзно сказала она. — Ты воюешь не с обычными одноклассниками. Ты воюешь с деньгами, властью и детскими травмами, помноженными на полную безнаказанность. Это коктейль похлеще любой взрывчатки. Шансы на победу — ноль целых, ноль десятых одна сотая процента. И это я ещё оптимистично прикинула.

Я посмотрела на экран, где всё ещё висело лицо Артёма. Красивое, ледяное лицо одинокого принца, который не умеет плакать.

— Знаешь, Сонь, — я сжала кулаки и почувствовала, как внутри что-то упрямо сопротивляется. — В тех играх, в которые ты играешь... что бывает, когда герой находит баг в системе?

Соня задумалась на секунду, потом ухмыльнулась, возвращая очки на переносицу.

— Иногда баг ломает всю игру, — сказала она. — Или открывает секретный уровень, до которого никто не мог добраться. Как в старых приставках, помнишь? Нажмёшь не ту комбинацию — и вылетаешь в админку разработчика.

— Вот именно, — я встала и подошла к окну. — Я не собираюсь удаляться. Я стану их самым страшным вирусом. Таким, что антивирус не поможет.

Я посмотрела на ночной город. Где-то там, в своей золотой башне с панорамным видом на столицу, сидел Артём Громов и думал, что победил.

Он ошибался.

— Ложись спать, хакер, — сказала я сестре, отходя от окна. — Завтра нам понадобятся силы. Завтра я иду на войну. И знаешь, что? Я собираюсь её выиграть.

Соня улыбнулась и выключила компьютер.

— Вася, ты ненормальная, — сказала она с нежностью. — Но я горжусь тобой.

— Взаимно, — ответила я и выключила свет.

Глава 4

Василиса Кузнецова

Утро вторника встретило меня серым петербургским небом, которое, казалось, опустилось прямо на крыши домов, чтобы раздавить их своей тяжестью. Небо висело низко, как потолок в коммуналке, и, кажется, думало о том же, о чём и я: ну вот, опять этот день.

Когда чёрный «Майбах» подъехал к воротам Академии, я сразу заметила странность. Обычно здесь было шумно, как на птичьем базаре: хлопали двери дорогих авто, смеялись студенты, обсуждали планы на выходные в Куршевеле или Дубае. Кто-то обязательно что-то ронял, кто-то кричал в телефон, организуя очередную вечеринку на яхте. Но сегодня царила тишина. Зловещая, напряжённая тишина — такая бывает в лесу перед тем, как хищник прыгнет на жертву. Или в школьном коридоре перед контрольной по математике.

Добро пожаловать в ад.

— Василиса, — Михаил обернулся ко мне, не разблокируя двери. Его рука так и замерла на кнопке. — Может, ну его? Я отвезу тебя обратно домой. Скажем отцу, что объявили карантин. Или что школу захватили инопланетяне. Поверь мне, в инопланетян он поверит быстрее, чем в то, что здесь творится. Я сам своим глазам не верю.

Я так сжала лямки рюкзака, что побелели костяшки пальцев. Они аж захрустели.

— Нет, Михаил. Если я не выйду сейчас, я не выйду никогда. Открывайте.

Михаил вздохнул так, словно нёс на себе весь мир, и нажал кнопку. Замок щёлкнул с таким звуком, будто захлопнулась дверь камеры.

Я шагнула на мокрый асфальт. Лужи отражали серое небо и такие же серые лица. Двор был полон народу, но никто не двигался. Сотни учеников стояли полукругом, образуя живой коридор, ведущий к главному входу. Все взгляды были прикованы ко мне — словно я выходила не из машины, а на сцену. Причём на сцену казни. В руках у некоторых я заметила телефоны, включённые на запись. Отлично. Значит, это шоу ещё и будет транслироваться в прямом эфире.

Я сделала первый шаг. И тишина взорвалась.

— Вон она!

— «Мишень» приехала!

— Ату её!

В меня полетело что-то мягкое и мокрое. Я инстинктивно закрыла лицо руками. Это было яйцо. Самое обычное куриное яйцо, которое разбилось о моё плечо, и липкая жижа потекла по новому школьному пиджаку. Пиджак, между прочим, стоил папе половину зарплаты. Следом полетел пакет с мукой. Он разорвался у меня на груди, подняв белое облако, как будто кто-то запустил дымовую шашку.

Толпа взревела от восторга, как на футбольном матче после забитого гола.

— С днём рождения, булочка! Теперь ты в панировке!

— Жарьте её!

— В духовке или на сковородке? — раздался чей-то весёлый голосок.

Я замерла, чувствуя, как мука забивается в нос и глаза. Она щипала, забивалась под веки, лезла в рот. Мне хотелось заплакать, убежать, исчезнуть — провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, улететь на другую планету. Но голос папы в голове сказал: «Бей в нос». Только вот бить было некого — толпа была безликой массой, одним большим злобным существом.

Я отряхнула муку с ресниц и посмотрела на ближайшего парня. Он был высокий, с модной стрижкой и в брендовой куртке, и держал в руках пакет с томатным соком. Наши глаза встретились. Он замер. А потом... опустил руку. В моих глазах не было слёз. Там была холодная ярость. Такая холодная, что, кажется, мука вокруг меня начала покрываться инеем.

— Это всё, на что вы способны? — громко спросила я, и мой голос, на удивление твёрдый, прорезал гомон толпы. — Потратить продукты? Вы же богачи. Могли бы кидаться икрой или трюфелями. А так — просто дешёвки.

Несколько человек засмеялись. Не надо мной — над ситуацией. Кто-то сказал: «Она не такая уж и тупая». Кто-то свистнул.

Я пошла сквозь строй. Они расступались, но продолжали свистеть и улюлюкать, как обезьяны в зоопарке. Кто-то ставил подножки, кто-то плевал мне под ноги. Одна девица даже попыталась дёрнуть меня за косу, но я успела увернуться. Я шла, глядя только вперёд, на массивные дубовые двери, которые казались вратами в преисподнюю. Хотя, если честно, преисподняя была уже здесь, на улице.

Внутри здания меня ждал второй акт этого прекрасного спектакля.

Мой шкафчик. Его дверца была сорвана с петель и валялась рядом на полу, как отломанная рука. Внутри не было моих учебников, тетрадей, ручек. Вместо них там лежала куча мусора: обёртки от шоколадок, гнилые банановые шкурки, причём очень гнилые, судя по запаху, и.… мои сменные кроссовки. Теперь они были изрезаны в лоскуты — так тщательно, будто кто-то потратил на это целый час. На задней стенке шкафчика красной краской (или помадой?) было выведено крупными буквами: «ТВОЁ МЕСТО — У ПОМОЙКИ».

Я стояла и смотрела на свои уничтоженные кроссовки. Папа купил их мне на прошлый день рождения. Он так радовался, когда дарил их.

В кармане завибрировал телефон. Это была Соня. Я вставила наушник, прикрыв его длинными волосами.

— Вася, не оборачивайся, — голос сестры был напряжённым, почти шипящим. — Я взломала камеры наблюдения. Я вижу, что происходит. Я всё вижу, и мне хочется приехать туда и всех их... Но сейчас не об этом. Не плачь. Слышишь меня? Не дай им этого удовольствия.

— Я не плачу, Сонь, — прошептала я, глядя на изрезанные кроссовки. — Я считаю убытки. Кроссовки — четыре тысячи пятьсот рублей. Химчистка формы — две тысячи. Моральный ущерб — бесценно. Они мне заплатят. С процентами.

— Вот это дух! — в голосе Сони послышалась гордость. — Запомни их всех. Мы составим список.

— Уже составляю, — ответила я.

***

Артём Громов

Я сидел в своём кабинете на верхнем этаже, наблюдая за происходящим через монитор. Картинка с камеры в холле была чёткой — настолько чёткой, что можно было разглядеть каждую пылинку на полу.

Василиса стояла у своего разгромленного шкафчика. Она была вся в муке, на пиджаке растекалось жёлтое пятно от яйца, волосы спутались и торчали в разные стороны. Выглядела она так, будто только что выбралась из-под завала после землетрясения. Любая другая девчонка на её месте уже билась бы в истерике на полу, звоня родителям, адвокатам или в психологическую службу.

Но она стояла прямо. Спина ровная, плечи расправлены. Она достала телефон, спокойно сфотографировала погром — с разных ракурсов, как настоящий криминалист, — а затем... достала из кармана влажные салфетки и начала методично вытирать лицо. Спокойно. Буднично. Словно она просто испачкалась мороженым на прогулке, а не стала жертвой коллективной травли.

— Она ненормальная, — прокомментировал Марк, который лежал на кожаном диване, подбрасывая теннисный мяч и ловя его одной рукой. — Ты видел это? Она назвала их дешёвками. «Могли бы кидаться икрой». У этой девчонки чувство юмора чернее, чем у меня. А это о многом говорит.

— Это пока, — я отвернулся от экрана, чувствуя странное раздражение, которое царапало где-то внутри груди. — Адреналин. Сейчас она на эмоциях. Скоро отходняк накроет. К третьему уроку она сломается. Они все ломаются.

— А если нет? — Ян стоял у высокого окна, глядя на серый город, который расстилался внизу, как огромная карта. — Если она действительно из другого теста, Артём? Может, ты объявил войну не той стране. И теперь эта страна ответит.

Я усмехнулся.

— Нет таких стран, которые «Наследие» не могло бы завоевать, — отрезал я. — Мы непобедимы. Мы всегда побеждали. Тимур, что у нас дальше по плану?

— Урок химии, — Тимур сверился с планшетом, водя пальцем по экрану. — Лаборантская, третий кабинет. Мы подготовили ей сюрприз с реактивами. Ничего опасного для жизни, конечно — мы же не звери. Но вони будет много. Очень много. Так что придётся ей провести остаток дня в облаке аромата тухлых яиц.

— Отлично, — я снова посмотрел на экран, где маленькая фигурка в испорченной одежде медленно удалялась по длинному коридору. Она шла, не оглядываясь. — Пусть задохнётся в собственной гордости. Посмотрим, как долго она продержится.

Марк перестал подбрасывать мяч и сел на диване.

— Знаешь, что меня беспокоит? — сказал он задумчиво. — Она не испугалась. Совсем. Обычно они все боятся. А эта... Эта смотрела на них, как волчица на стадо баранов.

Я не ответил. Потому что он был прав. И это действительно беспокоило.

***

Василиса Кузнецова

Кабинет химии был похож на лабораторию НАСА, только без астронавтов в скафандрах. Зато были стеклянные колбы всех размеров и форм, электронные весы с точностью до миллиграмма, вытяжные шкафы с подсветкой, от которой всё вокруг казалось декорациями к фильму про гениев-учёных. Я вошла последней, как обычно опаздывая ровно на те самые три минуты, когда звонок уже отзвенел, а учитель только начинает писать тему на доске. Класс уже расселся парами, как голуби на проводах, и теперь с любопытством поглядывал на меня, ожидая очередного представления.

— А, Василиса Кузнецова, — учитель химии, сухопарая женщина с пучком на голове, затянутым так туго, будто она готовилась к космическому полёту, даже не посмотрела на мой внешний вид. Видимо, привыкла. — Ты опоздала. Свободное место только за последним столом.

Я кивнула и направилась в конец класса, мимо рядов любопытных глаз и ехидных ухмылок. Почувствовала себя героиней сериала, которая делает эффектный выход под драматичную музыку, только вот музыки не было, а был лишь скрип моих кроссовок по дорогому паркету.

Когда я подошла к последнему столу, стул почти галантно отодвинули в мою сторону. Ну надо же, какие джентльмены! Только вот сиденье густо намазали каким-то прозрачным гелем, который подозрительно блестел на свету. Клей. Классика жанра. Даже креатива ноль — прямо как в старых американских комедиях для подростков.

Я молча взяла стул за спинку, аккуратно отставила его в сторону, к самой стене, и осталась стоять, скрестив руки на груди. Пусть постоят вместе со мной — я и мой обиженный стул.

— Садись, Кузнецова, — рявкнула учительница, повернувшись ко мне и одарив таким взглядом, будто я предложила ей растворить школу в серной кислоте.

— Предпочитаю стоя, — ответила я максимально невинным тоном. — У меня... проблемы со спиной.

Кто-то на передних партах хихикнул. Я заметила, как пара девчонок прыснула в кулачки, а один парень даже кивнул с уважением. Химичка сверлила меня взглядом ещё секунд пять, потом махнула рукой, мол, делай что хочешь, мне всё равно.

— Тема урока: Экзотермические реакции, — продолжила она, поворачиваясь к доске и выводя крупными буквами формулы. — Перед вами на столах реактивы. Откройте методичку на странице двадцать три и приступайте к опыту номер три. У вас ровно тридцать минут.

Я перевела взгляд на свой стол. Передо мной стояли аккуратные колбы с прозрачными и цветными жидкостями, пробирки, штатив, какие-то баночки с порошками. Всё выглядело вполне безобидно и очень научно. Я потянулась к ближайшей пробирке, собираясь начать опыт, как вдруг голос Сони в моём наушнике резко и чётко, прямо в ухо, скомандовал:

— СТОП! Вася, не трогай эту штуку!

Рука замерла в сантиметре от стеклянной колбы, пальцы буквально зависли в воздухе. Сердце ёкнуло. Когда Соня командует таким тоном, значит, дело серьёзное.

— Что такое? — прошептала я едва слышно, делая вид, что просто рассматриваю реактивы.

— Я подключилась к камерам наблюдения в кабинете и к микрофонам на твоём столе, — быстро затараторила сестра. — Провела спектральный анализ по цвету жидкости и рефракции света на этикетке. Короче, это не вода. Совсем. Они подменили реактивы, Вась. Если ты сейчас смешаешь вот это, — она явно показывала на экране своего компьютера, — с тем порошком, который стоит рядом справа, то получишь облако сероводорода вперемешку с какой-то адской несмываемой краской. Тебя вырвет прямо на стол перед всем классом, а потом ещё и выгонят за срыв урока. Ну и, естественно, всё это снимут на видео и зальют в интернет со скоростью света.

Я медленно убрала руку, постаравшись сделать это максимально естественно, будто просто передумала. Огляделась по сторонам. Парни за соседним столом — как раз те самые, что любезно отодвинули мне стул, — наблюдали за мной с плохо скрываемым предвкушением. Телефоны уже держали наготове, камеры явно были включены. Глаза блестели, как у хищников перед атакой.

Ну что ж, ребята. Сегодня шоу будет, только не то, которое вы ожидали.

— Сонь, есть план Б? — спросила я тихонько, поворачиваясь к окну и делая вид, что рассматриваю что-то за стеклом.

— О, у меня есть план «Месть ситхов», — хихикнула сестра, и я прямо представила, как она потирает руки за своим компьютером. — Я уже зашла в локальную сеть управления классом. Видишь интерактивную доску за спиной у химички?

Я бросила быстрый взгляд на огромную белую доску с проектором.

— Вижу.

— А ещё вижу систему автоматического полива цветов, которая висит прямо над головами у тех придурков, что подменили тебе реактивы. Датчики, шланги, форсунки. Всё подключено к общей сети. Люблю умные школы! — в её голосе звучал неприкрытый восторг. — На счёт три. Готова?

— Готова, — выдохнула я, стараясь не улыбаться.

— Раз... Два... Три!

Внезапно интерактивная доска за спиной учительницы мигнула, как будто моргнула, экран на секунду погас, а потом вспыхнул ярким светом. И вместо аккуратно выписанной формулы этанола на ней появилось огромное, на весь экран, цветное фото...

Артёма Громова в детстве.

Сидящего на горшке.

В костюме зайчика.

С ушками. С розовым носиком. С морковкой в пухлой ручке. Фото было настолько умилительным и одновременно убийственно смешным, что в первую секунду класс просто замер в абсолютной тишине, не веря своим глазам. Надпись ярко-красными буквами гласила: «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НА ТРОНЕ: НАЧАЛО ПУТИ».

А потом класс взорвался.

Хохот был такой, что, кажется, задрожали колбы на столах. Девчонки визжали и тыкали пальцами в экран, парни ржали, хватаясь за животы. Кто-то даже начал фотографировать доску на телефон — ирония судьбы, ведь изначально-то они собирались снимать меня.

Даже химичка обернулась, и её лицо, обычно строгое и невозмутимое, на мгновение застыло в выражении полного недоумения. Рот приоткрылся, глаза расширились, и она медленно, очень медленно перевела взгляд с доски на класс, потом обратно на доску, будто проверяя, не глюки ли это.

А в ту же самую секунду, прямо синхронно, как в хорошо отрепетированном шоу, сработала система автоматического полива растений. Та самая, которая обычно тихонько увлажняет фикусы и кактусы на подоконнике по расписанию.

Только сейчас форсунки развернулись прямо над головами тех самых парней, которые так старательно подменили мне реактивы и ждали моего публичного унижения.

Мощные струи холодной, ледяной воды ударили им прямо в лица. Прямо как в фонтанах Петергофа, только в миниатюре и с более точным прицелом.

Они вскочили с диким воплем, роняя стулья, опрокидывая пробирки. Вода лилась и лилась, превращая их причёски в жалкое подобие мокрых швабр, а рубашки прилипали к телам, как вторая кожа. Телефоны, которые они держали наготове, чтобы снять мой позор, теперь отчаянно пытались спасти от потопа, пряча их в карманы и под столы. Но было уже поздно — вода добралась и до гаджетов.

— Что происходит?! — завизжала учительница, вскакивая с места и хватаясь за голову. — Кто это сделал?! Немедленно прекратить!

Она металась между доской с фотографией зайчика-Артёма и мокрыми, как бездомные котята, парнями, явно не зная, на что реагировать в первую очередь. Весь её вид кричал: «За что мне это?! Я же просто хотела научить детей химии!»

Я стояла у своего стола, скрестив руки на груди и сохраняя максимально невинное выражение лица. Даже бровью не повела. Настоящая леди не выдаёт своих эмоций, даже когда внутри у неё праздничный салют.

— Наверное, сбой системы, — пожала я плечами, стараясь говорить как можно более участливым тоном. — Или карма. Говорят, она работает мгновенно, когда видит несправедливость.

Парни, кашляя, отплёвываясь и отжимая мокрые рукава, повернулись ко мне. И в их глазах я увидела то, что хотела увидеть. Не просто удивление. Не просто обиду. Настоящий, неподдельный ужас.

Они поняли: я не просто жертва, которую можно затравить и унизить.

У меня есть зубы.

И эти зубы — цифровые, острые и очень, очень эффективные.

В наушнике послышался довольный смешок Сони:

— Ну что, сестрёнка, понравилось шоу?

— Лучше любого кино, — тихо ответила я, сдерживая улыбку. — Спасибо, Сонь. Ты лучшая.

— Знаю, — хихикнула она. — Уходи оттуда. А я пока удалю все следы нашего вмешательства. Через пять минут в логах системы будет только случайный сбой из-за скачка напряжения. Чисто и красиво.

Я кивнула и подумала, что жизнь, пожалуй, не так уж плоха, когда у тебя есть сестра-хакер и капелька везения.

— Шах и мат, — прошептала я, глядя в камеру видеонаблюдения.

***

Марк Казанцев

В нашем лобби царила атмосфера скучающих богов на Олимпе. Мы сидели в полумраке, разбавленном лишь неоновым свечением огромной плазменной панели во всю стену, и наблюдали за тем, как внизу, в мире простых смертных, вершится «правосудие».

— Громкость на максимум, — скомандовал Артём.

Он полулежал на кожаном диване в центре, вертя в руках бокал с водой VOSS, и выглядел как римский император перед гладиаторским боем. Его лицо было непроницаемым, но я-то знал: внутри он предвкушает шоу.

— Сейчас будет весело, — Тимур, развалившись в кресле, потер руки. — Клей схватывается за три секунды. Она приклеится так, что придется вызывать МЧС вместе с краном, чтобы отодрать её от стула. Вместе с юбкой. Представляете заголовки? «Булочница осталась без обертки».

Я усмехнулся, подбрасывая виноградину и ловя её ртом. — Жестоко, Тим. Девочка потеряет юбку перед всем классом. Это социальная смерть. Мне почти её жаль. Почти.

— Она сама подписала себе приговор, когда села за мой стол, — холодно отрезал Артём, не сводя глаз с экрана. — Жалость — удел слабых. А мы просто учим её правилам этикета.

На экране в разрешении 8К мы видели, как Василиса входит в кабинет химии. Вид у неё был потрепанный — мука в волосах, пятно от яйца на плече. Любая другая девчонка уже билась бы в истерике в туалете, но эта шла с таким видом, будто только что сошла с подиума в Париже, где «стиль городской сумасшедшей» — главный тренд сезона.

Она подошла к последней парте. Наши «шестерки» галантно отодвинули ей стул.

— Давай, — прошептал Артём, подавшись вперед. — Садись. Ну же!

Но вместо того, чтобы сесть, Василиса замерла. Она взялась за спинку стула двумя пальцами, брезгливо, словно он был радиоактивным, и аккуратно отставила его к стене.

— Какого чёрта?! — воскликнул Тимур, вскакивая. — Она что, видит клей? Он же прозрачный!

Из динамиков донесся её спокойный голос: «Предпочитаю стоя. У меня проблемы со спиной».

Артём сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев. — Она не села, — констатировал Ян, который сидел у рояля и до этого момента делал вид, что ему всё равно. — Интуиция? Или у неё глаза на затылке?

— Везение, — рявкнул Артём. — Просто тупое везение дураков. Плевать на стул. Химия — вот где она попадется. Тимур, смесь готова?

— Обижаешь. Как только она смешает содержимое пробирки с порошком — бабах! Вонь будет стоять такая, что эвакуируют весь корпус. А она будет ходить синей неделю.

Мы снова уставились в экран. Василиса стояла перед столом с реактивами. Учительница что-то бубнила. Кузнецова потянулась рукой к пробирке.

— Давай, — прошептал я. — Возьми её.

Её пальцы были в сантиметре от стекла. Я затаил дыхание. Вот он, момент истины. Сейчас.

И вдруг она замерла. Снова.

Её рука зависла в воздухе. Она словно прислушивалась к чему-то невидимому. А затем медленно, очень медленно убрала руку и начала оглядываться по сторонам.

— Да что с ней не так?! — Артём вскочил с дивана. — Почему она остановилась?

— Может, она ведьма? — хохотнул я, но смех вышел нервным. — Учуяла запах серы?

— Бред! — Артём подошел к экрану вплотную. — Сделайте что-нибудь! Эй вы, идиоты за передней партой, толкните её! Опрокиньте на неё колбу!

Но парни на экране только хихикали, готовя телефоны для съёмки. Они не слышали приказа своего короля.

И тут случилось это.

Интерактивная доска за спиной учительницы мигнула. Экран погас, пошел рябью, а затем вспыхнул ослепительно белым светом.

— Что за технические неполадки? — нахмурился Артём. — Я уволю системного администратора.

На доске начало проступать изображение. Огромное. Четкое. Цветное.

Сначала мы увидели уши. Длинные, розовые, пушистые заячьи уши. Потом — пухлые детские щёчки, перепачканные шоколадом. А потом...

В лобби повисла гробовая тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.

На фото, на весь экран, сидел маленький мальчик, не больше двух лет. Он восседал на ночном горшке с видом Наполеона, покоряющего Европу. В одной руке он сжимал морковку (хотя зачем двухлетки морковка? наверно, родители (скорее сестра) сунули ему для фото), а другой грозно указывал в камеру, требуя, видимо, добавки.

И у этого мальчика было лицо Артёма Громова.

То самое выражение вселенского высокомерия, тот же надменный изгиб бровей, те же глаза, которые смотрели на мир как на свою собственность. Только сейчас этот «властелин мира» был в костюме плюшевого зайца и без штанов.

Надпись ярко-красными буквами гласила: «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НА ТРОНЕ: НАЧАЛО ПУТИ».

Я перевел взгляд с экрана на настоящего Артёма. Он стоял, замерев, как мраморная статуя. Его лицо медленно приобретало оттенок переспелой вишни. Рот приоткрылся, но ни звука не вылетело.

Первым не выдержал Ян. Он тихонько хрюкнул в кулак. Потом ещё раз. И через секунду всегда сдержанный, меланхоличный Ян Бестужев согнулся пополам, беззвучно трясясь от хохота.

— Заяц... — выдавил он сквозь слезы. — Тёма... Это... Это ушки? Ты был зайчиком? Грозный Лев был зайчиком?!

Следом взорвался Тимур. Он ржал так громко, что зазвенел хрусталь в серванте. — Морковка! Вы видели, как он держит морковку?! Как скипетр! О боже, я не могу! «Наследие» пало! Король на горшке!

Я кусал губы, пытаясь сдержаться — всё-таки инстинкт самосохранения у меня был развит, — но, когда я снова посмотрел на это серьезное детское лицо с розовым носиком, меня прорвало. — Артём, прости, — простонал я, сползая с дивана от смеха. — Но это... это лучшее, что я видел в жизни. Это шедевр. Сколько стоит этот NFT? Я куплю его за любые деньги!

— ЗАТКНИТЕСЬ! — рёв Артема, наверное, был слышен даже на первом этаже.

Он схватил пульт и швырнул его в экран. Пульт отскочил от бронированного стекла, не причинив вреда позору.

— Выключите это! Немедленно! Это фотошоп! Это дипфейк! Откуда у них это?! — орал он, и в его голосе впервые за годы я слышал настоящую панику.

Но шоу продолжалось. На экране сработала система пожаротушения и полива цветов. Мощные струи воды ударили прямо в лица тем парням, что готовили ловушку. Весь класс покатывался со смеху. Они снимали доску. Они снимали мокрых придурков. Они смеялись над Громовым.

А Василиса... Камера взяла крупный план. Она стояла посреди этого хаоса абсолютно сухая. Она не смеялась. Она медленно подняла голову и посмотрела прямо в объектив камеры наблюдения под потолком. Её взгляд прошел через километры проводов, через экраны и вонзился прямо в душу Артёма.

Она знала, что он смотрит. Она слегка наклонила голову и, едва заметно, уголком губ улыбнулась. Это была не улыбка победителя. Это было объявление войны.

Её губы шевельнулись. Я не умел читать по губам, но я готов был поставить все свои акции на то, что она сказала: «Шах и мат».

***

Артём Громов

Я чувствовал, как кровь стучит в висках молотом. Они смеялись. Мои друзья. Моя свита. Весь класс. Вся Академия сейчас будет пересылать друг другу это чертово фото.

Меня. Артёма Громова. Наследника империи. В костюме зайца.

Я ненавидел это фото. Бабушка хранила его в единственном экземпляре в семейном сейфе как напоминание о том, что «даже великие начинали с малого». Как?! Как эта девчонка добралась до него?!

— Она взломала не просто школу, — прошипел я, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять панику. — Она залезла в личные архивы.

— Тёма, ну ты чего, — Тимур вытирал слезы, пытаясь успокоиться. — Ну милый же зайчик. Такой пухленький. Щечки такие... ути-пути.

Я медленно повернулся к Тимуру. Взгляд у меня был такой, что он мгновенно заткнулся и вжался в кресло.

— Еще одно слово, Волков, — тихо произнес я. — И ты поедешь учиться в исправительную колонию для несовершеннолетних. Я устрою.

Я снова посмотрел на экран. Василиса невозмутимо поправила рюкзак, перешагнула через лужу, в которой барахтались мои «исполнители», и направилась к выходу.

Она шла с прямой спиной. Гордая. Несломленная. И, чёрт возьми, сухая.

Она унизила меня. Публично. Жестоко. Изощренно.

Я провел рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Обычно, когда кто-то пытался бунтовать, я просто давил их авторитетом. Деньгами. Страхом. Но она... Она не боялась. Более того, она кусалась в ответ.

Впервые в жизни я почувствовал странное, забытое ощущение где-то в груди. Это было не просто бешенство. Это был азарт.

— Марк, — мой голос стал ледяным и спокойным. — Узнай мне всё про её семью. Не то, что в официальном досье. Копай глубже. Кто ей помогает? Сама она не могла. У неё мозгов не хватит обойти систему безопасности «Наследия».

— Ты думаешь, это кто-то извне? — Марк уже перестал смеяться, видя мое лицо.

— У неё есть союзник. Найти и уничтожить. А с ней...

Я подошел к окну. Внизу, во дворе, из здания выходила маленькая фигурка в желтой куртке.

— С ней мы поиграем по-другому, — прошептал я своему отражению в стекле. — Ты хотела войны, Василиса? Ты хотела увидеть чудовище? Поздравляю. Ты его разбудила.

Ян снова коснулся клавиш рояля. На этот раз мелодия была тревожной, низкой, похожей на раскаты грома перед бурей.

— Знаешь, Артём, — задумчиво произнес он, глядя в ноты. — А ведь она — единственная, кто заставил тебя сегодня почувствовать что-то настоящее. Пусть даже это стыд.

— Это не стыд, Ян, — я резко развернулся к выходу. — Это ненависть. Чистая, концентрированная ненависть. И я заставлю её захлебнуться в ней.

Я вышел из лобби, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась за мной с грохотом, похожим на выстрел. Заяц умер. Лев вышел на охоту.

Глава 5

Артём Громов

Дорога до поместья Громовых занимала обычно сорок минут, но сегодня мне казалось, что мы едем вечность. Тишина в салоне бронированного «Роллс-Ройса» давила на перепонки сильнее, чем шум реактивного двигателя.

Степан, мой водитель, боялся даже дышать. Я видел в зеркало заднего вида его побелевшие костяшки пальцев на руле и капельку пота, стекающую по виску. Он знал: зверь в клетке, и зверь ранен. А раненый зверь, как известно, кусает всех без разбора.

— Температуру в салоне на два градуса ниже, — процедил я, не разжимая губ.

— Сию минуту, Артём Игоревич, — голос Степана дрогнул.

Я отвернулся к окну. Мимо проплывали элитные коттеджи, высокие заборы, камеры наблюдения — золотая клетка для тех, кто управляет этой страной. Но перед моими глазами стояло не это.

Перед моими глазами, как приклеенное, висело то проклятое фото.

Я. На горшке. С морковкой. В костюме зайца.

— Аааа! — я с размаху ударил кулаком по кожаному подлокотнику.

Степан вздрогнул, машина вильнула, но тут же выровнялась.

— Простите, — пискнул он.

— Смотри на дорогу! — рявкнул я. — Если ты еще и машину поцарапаешь, я вычту ремонт из твоей зарплаты за следующие десять лет!

Мы подъехали к огромным кованым воротам с вензелем «Г». Охрана, завидев знакомый номер, вытянулась в струнку, отдавая честь так, будто встречала главнокомандующего. Ворота медленно, с величественным гудением, распахнулись, пропуская нас в святая святых — в мою крепость.

Поместье Громовых напоминало Версаль, который скрестили с высокотехнологичным бункером. Идеально подстриженные газоны, траву стригли маникюрными ножницами, я не шучу, фонтаны с подсветкой, мраморные статуи античных героев.

Машина плавно затормозила у парадного входа.

Там уже ждали.

Две шеренги прислуги в идеальной униформе стояли по стойке смирно. Горничные в накрахмаленных передниках, садовники, повара, лакеи. Человек тридцать. Они стояли, опустив головы, не смея поднять взгляд на хозяина.

В центре, на верхней ступеньке, стоял Константин Львович — наш дворецкий. Человек, который служил нашей семье ещё до моего рождения. У него была осанка британского лорда и взгляд человека, который видел всё, включая мои первые шаги и мои первые истерики.

Степан открыл дверь. Я вышел, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает лицо.

— С возвращением, Артём Игоревич, — хором, как в армии, произнесла прислуга.

Я даже не посмотрел на них. Я прошел сквозь строй, срывая на ходу галстук. Он душил меня. Мне казалось, что на нем тоже нарисованы маленькие морковки.

— Константин! — бросил я, взлетая по лестнице.

— Я здесь, Артём Игоревич, — дворецкий бесшумно возник за моим правым плечом. — Ванна с маслами сандала и бергамота уже набрана. Ужин от шефа подать в вашу комнату или в малую столовую? Сегодня тунец «Блюфин», доставленный спецрейсом из Японии час назад.

— К чёрту тунца! — я ворвался в холл.

Огромная хрустальная люстра, свисающая с потолка высотой в три этажа, сверкала тысячами огней. Пол из редчайшего мрамора отражал мое искаженное яростью лицо.

— Уволь всех! — закричал я, и эхо разнесло мой голос по пустым коридорам.

— Кого именно, Артём Игоревич? — невозмутимо уточнил Константин, принимая у меня пиджак, который я швырнул не глядя.

— Всех! Охрану! Ай-ти отдел! Садовников! Всех, кто допустил это! — я схватил с антикварного столика вазу династии Мин (или Цин? Плевать, она стоила как квартира той булочницы) и швырнул её в стену.

Звон разбивающегося фарфора был музыкой для моих ушей. Осколки брызнули во все стороны. Одна из горничных, молоденькая новенькая, тихо взвизгнула и тут же закрыла рот рукой, побледнев от ужаса.

Я резко повернулся к ней.

— Тебе смешно? — прошипел я, медленно приближаясь. — Тебе смешно, да? Ты видела фото? Ты видела своего хозяина в костюме грызуна?

Девушка тряслась так, что её передник ходил ходуном.

— Н-нет, г-господин... Я н-не видела... Я н-ничего не знаю...

— Лгунья! — я навис над ней. — Весь интернет видел! Вся страна видела! А ты, значит, особенная? Вон отсюда! Чтобы через пять минут твоего духа здесь не было!

— Артём Игоревич, — голос Константина был мягким, но твердым, как сталь, обернутая в бархат. — Девушка работает у нас второй день. У неё даже нет доступа к интернету на рабочем месте.

Я тяжело дышал, глядя на трясущуюся горничную. Ярость требовала выхода, но бить слуг было ниже моего достоинства. Это удел слабых.

— Пусть убирается с глаз моих, — бросил я, отворачиваясь. — И уберите эти осколки. Они меня раздражают.

Я направился к широкой мраморной лестнице, ведущей в мое крыло.

— Константин, ко мне в кабинет. Сейчас же.

— Сию минуту, Артём Игоревич.

***

Мой кабинет был моей крепостью. Тёмное дерево, кожа, запах дорогих книг и власти. Здесь я чувствовал себя собой — наследником империи, а не мальчишкой с морковкой.

Я рухнул в кресло за массивным столом и закрыл лицо руками.

— Ты видел? — спросил я, не поднимая головы.

— Да, Артём Игоревич.

— И что ты скажешь?

— Скажу, что вы были очаровательным ребенком, Артём Игоревич. Костюм зайца вам очень шел. Ваша бабушка лично выбирала этот наряд в Цюрихе.

Я поднял на него испепеляющий взгляд.

— Ты издеваешься надо мной?

— Никак нет. Я лишь констатирую факт. Однако, — тон дворецкого изменился, стал деловым, — утечка информации из личного архива семьи Громовых — это серьезный инцидент. Служба безопасности уже работает. Мы проверяем все облачные хранилища и физические носители.

— Это она, — я залпом выпил стакан воды. — Эта девчонка. Кузнецова.

— Дочь пекаря? — Константин позволил себе едва заметно приподнять бровь. — При всем уважении, Артём Игоревич, её личное дело говорит о том, что она с трудом справляется с базовым курсом информатики. Взлом наших серверов требует квалификации уровня спецслужб.

— Значит, у неё есть помощник, — я сжал стакан так, что пальцы побелели. — Кто-то, кто стоит за её спиной. Я хочу знать всё. Каждую мелочь. С кем она общается, кто её родственники, какие у неё домашние животные, какую марку зубной пасты она использует.

— Будет исполнено, Артём Игоревич.

— И еще, Константин... — я посмотрел на пустую стену, где раньше висела картина, которую я разбил в прошлом месяце в приступе гнева. — Приготовь «Чёрную комнату».

В глазах дворецкого впервые промелькнуло беспокойство.

— Вы уверены, Артём Игоревич? Вы не спускались туда уже два года. Психотерапевт не рекомендовал...

— Плевать я хотел на психотерапевта! — рявкнул я, вскакивая с кресла. — Меня унизили! Меня растоптали! Мне нужно успокоиться. А успокаивает меня только одно — понимание моей силы. Готовь комнату. Я буду стрелять.

Константин поклонился.

— Как вам будет угодно, Артём Игоревич.

***

Этой ночью я не спал. Я провел три часа в подземном тире, методично расстреливая мишени из своего любимого «Глока».

На каждой мишени я мысленно рисовал её лицо. Василиса. Рыжая, наглая, дерзкая.

Выстрел. Десятка.

Выстрел. Десятка.

«Ты — цель», — шептал я, нажимая на спусковой крючок.

Но даже запах пороха не мог перебить запах её дешевых пирожков, который, казалось, преследовал меня. И этот образ... Заячьи уши.

Когда я наконец поднялся в спальню и упал на шелковые простыни, мне приснился кошмар.

Я стоял посреди школьного двора. Но я был маленьким. На мне был тот самый костюм зайца. А вокруг стояли гигантские, размером с небоскребы, Василисы. Их было много. Сотни рыжих голов склонились надо мной.

«Какой милый зайчик!» — гремели их голоса, похожие на раскаты грома. — «Хочешь морковку, зайчик? Или пирожок с капустой?»

И они начинали сыпать на меня пирожками. Огромными, горячими пирожками. Я тонул в них, задыхался в тесте, а они смеялись...

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали 6:00 утра.

— Ненавижу, — прохрипел я в темноту. — Я сотру тебя в порошок, Кузнецова. Ты будешь молить о пощаде.

***

Утро следующего дня. Завтрак.

В нашей малой столовой, которая наверно была больше, чем вся квартира Кузнецовых, царила стерильная чистота. Длинный стол из красного дерева был сервирован на одну персону.

Я сидел во главе стола, одетый в шелковый халат с вышитым золотым львом. Мои волосы были уложены идеально, лицо выражало полное презрение к миру, но внутри всё еще тлели угли вчерашнего пожара.

Вдоль стен, как статуи, стояла прислуга. Константин лично контролировал процесс подачи завтрака.

— Сегодня на завтрак, Артём Игоревич, яйца «Бенедикт» с чёрным трюфелем, тосты из безглютенового хлеба, свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов и ваш любимый кофе «Копи Лювак», — торжественно объявил дворецкий.

Две горничные бесшумно подошли к столу. Одна поставила тарелку, накрытую серебряным колпаком. Другая — хрустальный бокал.

Я лениво кивнул. Константин снял колпак. Аромат трюфеля наполнил воздух. Выглядело идеально. Но меня не интересовала еда. Меня интересовала власть.

Я взял вилку и нож. Медленно, хирургически точно разрезал яйцо пашот. Желток вытек густой золотой лавой.

Я поднес кусочек ко рту, попробовал.

Тишина в комнате была такой, что слышно было, как тикают напольные часы в углу.

Я медленно положил приборы на стол. Звон серебра о фарфор прозвучал как выстрел.

— Константин, — тихо произнес я.

— Да, Артём Игоревич? — дворецкий сделал шаг вперед.

— Кто готовил яйца?

— Шеф-повар Жан-Поль. Как обычно.

— Передай Жан-Полю, что он — бездарность, — я отодвинул тарелку кончиком пальца, брезгливо вытирая руку салфеткой. — Желток передержан ровно на четыре секунды. Он слишком густой. Я люблю, когда он течет как жидкое золото, а не как застывающая лава. Это не еда. Это резина.

— Я немедленно распоряжусь переделать, Артём Игоревич.

— Не нужно, — я перевел взгляд на стакан с соком. — Аппетит уже испорчен.

Я взял бокал с соком. Жидкость была насыщенного рубинового цвета. Я сделал глоток.

И тут же выплюнул его обратно в бокал.

— Что ЭТО?! — заорал я, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал назад.

Горничная, которая наливала сок — новенькая, с испуганными глазами и дрожащими руками (кажется, её звали Олеся или Лиза, мне плевать) — отшатнулась, прижав поднос к груди.

— Э-это сок, господин... Сицилийский... К-красный...

— Это помои! — я схватил бокал и швырнул его в сторону девушки.

Она вскрикнула и пригнулась. Бокал разбился о стену в сантиметре от её головы, оставив на дорогих обоях кроваво-красное пятно, похожее на место преступления.

— Я спрашиваю, когда был выжат этот сок?! — я подошел к ней вплотную. Она сжалась в комок, став похожей на испуганного мышонка.

— Д-десять... П-пятнадцать минут назад, Артём Игоревич... Пока несли...

— Пятнадцать минут! — я истерически рассмеялся, обращаясь к потолку. — Вы слышали это? Пятнадцать минут! Витамин С разрушается при контакте с воздухом за семь минут! Через пятнадцать минут это уже не фреш, это сладкая вода для свиней!

Я схватил девушку за плечи и встряхнул.

— Ты считаешь меня свиньей? А? Отвечай! Ты думаешь, Артём Громов достоин пить окислившиеся помои?

— Нет! Нет, господин! Простите! Я не знала! — она разрыдалась, слезы текли по её щекам, смешиваясь с тушью.

— Ты не знала? — я отпустил её так резко, что она пошатнулась. — В этом доме нужно знать. Здесь платят такие деньги не за то, чтобы вы «не знали». Здесь платят за совершенство!

Я обвел взглядом застывшую прислугу.

— Вы все расслабились! Вы забыли, кто вас кормит! Вы думаете, что если бабушка в Париже, то можно халтурить?

Перед глазами снова всплыло лицо Василисы. Её ухмылка.

Внезапно гнев сменился ледяным спокойствием. Я понял. Дело не в соке. И не в яйцах.

Дело в том, что я теряю контроль. В школе — эта дрянь с своими хакерами. Дома — криворукие идиоты. Мир, который я строил годами, трещит по швам из-за одной рыжей ошибки природы.

Я поправил халат.

— Уволена, — бросил я рыдающей горничной.

Я перешагнул через опрокинутый стул и направился к выходу.

***

Артём Громов

В Академии репутация была валютой. Самой дорогой. И Василиса умудрилась устроить инфляцию.

— Уничтожение — это слишком быстро, — прошептал я своему отражению в зеркале нашего лобби. — Я хочу видеть, как она медленно осознаёт, насколько глубока пропасть между нами.

Я поправил манжеты.

— «Красный протокол». Я ей это устрою.

«Красный протокол» означал полную изоляцию объекта от любых удобств и превращение его жизни в бесконечный список отработок. Обычно это применялось к тем, кто влезал туда, куда не надо.

Я собирался сделать её своей тенью. Своим личным ассистентом в аду.

***

Василиса Кузнецова

Когда я вошла в школу, я ждала, что меня арестуют.

Или, как минимум, выпорют розгами на главной площади перед памятником основателю Академии. Потому что, если честно, именно так тут всё и выглядело. Академия умела делать вид, что она современная, но дух у неё был как у старого дворянского пансиона: шаг влево — позор, шаг вправо — изгнание.

Но вместо этого меня встретил Марк Казанцев.

Он стоял у входа, будто специально меня ждал. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежал… контракт.

Конечно. Как иначе. У богатых даже унижение подаётся на подносе.

— Поздравляю, Вася, — Марк улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Ты официально переведена из разряда «дичи» в разряд «личного персонала» Артёма Громова.

— Что это за бред? — я попыталась пройти мимо.

— Это контракт на возмещение ущерба, — Марк шагнул в сторону так, чтобы я не смогла пройти, и сделал это с такой вежливостью, будто открывал мне дверь в ресторан, а не в ад. Голос у него был мягкий, почти учтивый, но глаза… глаза оставались ледяными, как февральская Нева. — Пятно от томатного сока на скатерти, и, разумеется, порча репутации Артёма фотографией зайчика.

Он произнёс «фотографией зайчика» так серьёзно, будто речь шла о секретных документах ФСБ, а не о детской фотографии.

— Артём оценил общий ущерб в восемьсот тысяч рублей.

Я моргнула.

Потом ещё раз. Он сейчас серьёзно!?

Потом в голове автоматически включился калькулятор бедного человека, который сразу же завис и выдал ошибку.

— Восемьсот… тысяч? — переспросила я сипло. — Ты сейчас пошутил?

— Если бы я шутил, Кузнецова, — Марк чуть наклонил голову и улыбнулся своей фирменной улыбкой «я красивый, но опасный», — я бы хотя бы подмигнул.

Я застыла.

Восемьсот тысяч?

Это стоимость нашей пекарни вместе с мукой, печкой и моими остатками оптимизма.

— Либо твоя семья выплачивает это до вечера, либо ты отрабатываешь долг, — спокойно добавил Марк.

— И что входит в «отработку»? — спросила я сквозь зубы.

— О, пустяки, — он протянул мне планшет. — Быть в распоряжении Артёма 24/7. Чистить его обувь, носить его сумку, готовить ему ланчи и… выполнять любые поручения, которые его светлой голове придут на ум.

— Я не буду чистить его ботинки! — вырвалось у меня.

Марк поднял брови.

— Тогда готовься к визиту судебных приставов в пекарню отца.

Он пожал плечами так, будто речь шла о том, что у нас закончился сахар.

— Ждём тебя в малом конференц-зале через пять минут. С кофе. Три порции ристретто, две капли миндального молока, температура ровно шестьдесят восемь градусов. Опоздание на минуту — штраф десять тысяч.

И пошёл прочь.

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как во мне закипает ядерный реактор.

— Сонь, — прошептала я в наушник. — У нас есть восемьсот тысяч?

— Только если мы продадим твою почку и мой мозг, — грустно отозвалась сестра. — Вася, соглашайся. Мы что-нибудь придумаем. Я постараюсь хакнуть систему оценки антиквариата, но это займёт время.

— Отлично, — прошипела я. — Значит, я официально стала рабыней Громова.

— Не рабыней, — поправила Соня. — Ты стала героиней сериала. Только без рекламы шампуня.

***

В малом зале было холодно и пахло стерильностью. Там всегда пахло так, будто тут не учились дети, а подписывали международные договоры.

Артём сидел во главе длинного стола и изучал какие-то документы. Тимур и Ян расположились по бокам, как верные рыцари своего тёмного короля.

Я вошла, с грохотом поставив стакан с кофе перед Артёмом.

— Твой кофе, — буркнула я.

Артём даже не поднял головы. Он достал бесконтактный термометр из кармана пиджака и направил луч на кофе.

Я смотрела на это и думала: господи, он реально проверяет кофе как хирург температуру пациента.

— Шестьдесят четыре, — холодно констатировал он. — Слишком холодный. Вылей и принеси новый.

— Ты издеваешься?! — я всплеснула руками. — Там очередь в кофейне на полкилометра!

— Девять тысяч девятьсот восемьдесят… девять тысяч девятьсот девяносто… — начал вслух считать Тимур, глядя на часы.

Ян кашлянул, пряча улыбку.

— Это твой долг растёт за каждую секунду спора, Кузнецова, — добавил Тимур с наслаждением.

Я вылетела из зала, чувствуя, как слёзы ярости застилают глаза.

Я бегала за этим чёртовым кофе четыре раза. На пятый раз, когда термометр наконец показал шестьдесят восемь, Артём сделал один глоток и… поморщился.

— Передумал. Хочу зелёный чай. С высокогорий провинции Юньнань. Сбор этого года. У Марка в машине есть упаковка. Принеси.

Я застыла, а потом медленно развернулась обратно.

— Ты просто хочешь, чтобы я бегала по лестницам, да? — я подошла к нему вплотную, опираясь руками о стол. — Тебе мало того, что ты унизил меня вчера? Ты хочешь превратить меня в свою служанку?

Артём медленно отложил документы и поднял взгляд.

В его глазах не было вчерашней ярости. Там было скучающее, высокомерное любопытство учёного, который препарирует лягушку и ждёт, когда она наконец дёрнется.

— Служанка? — он усмехнулся. — Нет, Василиса. Служанкам платят. Ты — должник. И пока ты не выплатишь долг, ты не принадлежишь себе. Ты — фон моего дня. Ты — предмет интерьера, который должен работать исправно. Иди за чаем.

Я развернулась и пошла. Но на пороге всё же остановилась.

Не потому что хотела геройствовать. Просто внутри меня что-то не выдержало.

— Знаешь, Громов… ты можешь заставить меня принести хоть пыль с Луны. Но ты никогда не заставишь меня уважать тебя. Ты просто маленький мальчик, который строит из себя бога, потому что боится остаться в тишине.

Тимур присвистнул.

Ян спрятал улыбку за ладонью.

Артём сузил глаза, и я увидела, как на его шее дёрнулась жилка.

Я попала в цель.

***

Артём Громов

Она изматывала меня.

Я думал, что её беготня по моим прихотям доставит мне удовольствие. Но каждый раз, когда она возвращалась — запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, в испачканной мукой (опять!?) форме, — она смотрела на меня так, будто это я проиграл.

Как будто не она была должницей, а я.

В её взгляде была такая невыносимая стойкость, что мне хотелось кричать. Или… сделать что-то, чтобы она перестала так смотреть.

— Отработка номер четыре, — сказал я, когда мы пришли в школьный спортивный комплекс. — Бассейн.

Она напряглась сразу.

В Академии был олимпийский бассейн с панорамной крышей. Там всегда было светло, даже когда за окнами стояла серость. Стекло ловило дневной свет и превращало воду в холодное зеркало.

В это время там никого не было. Идеально.

— Я не умею плавать профессионально, — настороженно сказала Василиса.

— Но ведь спасла Глеба в Неве.

Она дёрнулась, будто я ударил её словом.

— Это другое.

— Однако плавать и не нужно, — я кивнул на дно бассейна. — Видишь те монеты? Это жетоны «львов». Я случайно их уронил. Достань.

На глубине поблёскивали пять золотых жетонов.

— Там четыре метра глубины! — она побледнела. — Я не ныряльщица!

— Повторюсь, ты ныряла в Неву. Один жетон — минус сто тысяч из долга, — я сел в шезлонг, демонстративно открыв книгу. — Время пошло. Если не достанешь до конца часа — долг удваивается за «невыполнение распоряжения».

Я ожидал истерики. Крика. Слёз. Я ожидал, что она сломается.

Но Василиса стояла у кромки воды, будто перед пропастью.

Она выглядела маленькой в этом огромном зале из стекла и бетона. Но лицо у неё было каменное.

Она сняла пиджак и нижнюю кофту. Медленно расстегнула пуговицы на манжетах рубашки.

Руки дрожали, но подбородок был поднят так, будто она собиралась не нырять, а идти на казнь с королевским достоинством.

Всплеск.

Она нырнула. Некрасиво, неумело, подняв тучу брызг. Я замер, отложив книгу.

Секунды тянулись.

Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Она вынырнула, жадно хватая воздух. В её руке ничего не было.

— Ещё раз, — холодно сказал я, хотя сердце почему-то начало биться быстрее.

Она нырнула снова.

И снова.

На пятый раз она вынырнула, сжимая в руке один жетон.

— Один, — прохрипела она, бросая жетон к моим ногам.

И тут же нырнула обратно.

На третьем жетоне я не выдержал.

Она была под водой слишком долго.

Сорок секунд.

Пятьдесят.

Минута.

Поверхность воды была пугающе спокойной.

— Василиса? — позвал я.

Тишина.

Я вскочил с шезлонга.

— Кузнецова! Это не смешно!

В ту же секунду перед глазами вспыхнула ледяная темнота салона отцовской машины, тонущей в Финском заливе — тот самый день, когда мне было семь, и мир за стеклом превратился в давящую толщу тёмной воды. Мой старый страх, мой личный ад замкнутых пространств.

Я не раздумывая прыгнул в воду прямо в дорогом костюме и туфлях.

Я увидел её на дне.

Она зацепилась краем рубашки за решётку фильтра и отчаянно пыталась высвободиться. Но кислород в лёгких явно закончился.

Я рванул вниз.

Мои пальцы впились в ткань её рубашки, я дёрнул со всей силы, разрывая хлопок.

Я обхватил её за талию и вытащил на поверхность.

Мы оба вывалились на бортик, кашляя и задыхаясь.

Василиса лежала на спине, её грудь судорожно вздымалась. В её кулаке, который она не разжала даже под водой, были зажаты оставшиеся два жетона.

— Ты… ты идиотка! — заорал я, пытаясь прийти в себя. — Ты чуть не утонула из-за каких-то побрякушек! Ты понимаешь, что я бы тебя не спас, если бы задержался ещё на десять секунд?!

Она медленно повернула голову.

Из её носа текла вода, глаза были красные.

Но она улыбнулась.

Это была самая пугающая и красивая улыбка, которую я видел в жизни.

— Пять…сот… тысяч, — прошептала она. — Теперь… я должна тебе… всего триста.

Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне что-то окончательно рушится.

Весь мой мир — со всеми его правилами, деньгами, контрактами и «Красными протоколами» — вдруг превратился в пыль.

Она была готова умереть, лишь бы не быть мне обязанной.

Я швырнул жетоны в воду.

— Убирайся домой.

Я встал, мокрый до нитки, и пошёл к выходу.

Мои ботинки за три тысячи долларов хлюпали. Дорогой костюм превратился в мокрую тряпку.

Но самым тяжёлым был груз в груди.

Я ненавидел её.

За то, что она сделала меня слабым.

За то, что она заставила меня почувствовать страх за кого-то, кроме себя.

***

Артём Громов

Я вышел из раздевалки бассейна уже в сухом костюме — запасном, который Степан всегда держал в машине на случай «форс-мажора».

Но форс-мажор в моём понимании обычно означал пролитый кофе или пятно от шампанского. А не попытку спасти тонущую дочь пекаря, которая решила доказать мне что-то своим упрямством.

Внутри меня всё дрожало.

Я был в ярости.

Не на неё.

На себя.

На то чувство ледяного ужаса, которое я испытал, видя её неподвижное тело на дне.

— Она всё ещё здесь? — спросил я Степана, который ждал у выхода из спорткомплекса.

— Да, Артём Игоревич.

— Приведи её в «Салон Наследия». Немедленно, — я поправил манжеты. — Раз она теперь мой «личный персонал», она не может выглядеть как социальная реклама бедности. Мои глаза этого не вынесут.

Степан промолчал. Но по выражению лица я понял: он очень хотел спросить, не перегрелся ли я.

«Салон Наследия» находился в крыле искусств. Это был частный шоурум с брендами, которые не всегда найдёшь даже в ГУМе.

Через десять минут Степан завёл её.

Василиса выглядела как нахохлившийся воробей. Мокрая голова, бледное лицо и эта ужасная, растянутая кофта поверх школьной рубашки.

— Что это? — спросила Василиса устало.

Я обвёл рукой ряды вешалок.

— Это — твой новый гардероб. Я не собираюсь появляться в коридорах с кем-то, кто выглядит так, будто его только что выловили из Невы.

Она скрестила руки на груди.

— Я не просила одежды, Громов. И я не манекен. Оставь свои шмотки для своих фанаток.

— Это не просьба, — я подошёл к ней вплотную.

— Ты — мой должник. Ты — моё отражение. Если ты выглядишь плохо, это бьёт по моему имиджу. Сними это… нечто, — я брезгливо коснулся пальцами её кофты.

Она резко оттолкнула мою руку.

— Эту кофту мне связала мама. Она теплее и дороже всего этого дорогого мусора, который ты тут развесил.

Она подняла на меня глаза.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Артём? Ты думаешь, что если ты обернёшь кусок угля в золотую фольгу, он станет бриллиантом. Но это всё равно будет уголь.

Я стиснул зубы.

— В этом мире фольга — это всё, что имеет значение, — я кивнул стилистам. — Переоденьте её. Силой, если потребуется.

***

Василиса Кузнецова

Меня затащили в огромную примерочную, которая была больше нашей кухни.

Три женщины с каменными лицами пытались снять с меня мою любимую кофту.

— Руки прочь! — орала я, отбиваясь сумочкой. — Я вызову полицию! Я напишу статью в интернет!

— В этой школе «интернет» принадлежит семье Марка Казанцева, Василиса Владимировна, — монотонно ответила одна из них. — Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Артём Игоревич очень не любит ждать.

— А я очень не люблю, когда меня раздевают! — заорала я. — Мы, знаете ли, в России, а не на пиратском корабле!

Через сорок минут борьбы, шипения и моих проклятий, они вытолкнули меня на подиум.

На мне было тёмно-синее платье из тончайшей шерсти, идеально сидящее по фигуре, и туфли на каблуке, в которых я чувствовала себя парализованной цаплей.

Волосы уложили в аккуратную, глянцевую волну. И это было особенно обидно, потому что выглядело красиво. А мне не хотелось быть красивой для него.

Артём сидел в кресле, попивая минералку.

Он медленно поднял глаза.

На секунду — всего на одну чёртову секунду — его взгляд изменился.

Зрачки расширились, а стакан замер на полпути к губам.

Но он быстро взял себя в руки, как будто это был не человек, а программа.

— Терпимо, — бросил он, вставая. — По крайней мере, теперь ты похожа на человека, а не на бездомную кошку.

— Я чувствую себя как идиотка, — я попыталась сделать шаг и чуть не подвернула ногу. — Я не могу в этом ходить. Это платье стоит как бюджет небольшого города. Если я посажу на него пятно, мне придётся продать в рабство своих внуков?

— Привыкай, — Артём подошёл ко мне.

Он протянул руку, чтобы поправить воротничок, но я отшатнулась.

— Не трогай меня, Артём. Ты купил это платье, но ты не купил меня. Я отработаю долг в своей одежде.

— Нет, — его голос стал стальным. — Сейчас ты пойдёшь со мной в столовую. Мы сядем за мой стол. И ты будешь улыбаться так, будто это лучший день в твоей жизни. Все должны видеть, что «цель» теперь — под моей защитой.

— Защитой? — я горько рассмеялась. — Ты сам — самая большая угроза в моей жизни! Ты устроил эту травлю! А теперь играешь в спасителя?

Я шагнула ближе.

— Ты просто хочешь потешить своё эго, Громов. Ты хочешь, чтобы все видели, как ты приручил «строптивую». Но я не приручаюсь.

Я схватила со столика ножницы для ткани и, прежде чем кто-то успел среагировать, полоснула по подолу дорогущего платья.

Хруст ткани прозвучал как выстрел.

Стилисты ахнули.

— Вот твоё платье, — я бросила отрезанный кусок ткани ему под ноги. — Можешь добавить к моему долгу. Я возвращаюсь в свою кофту.

Глаза Артёма потемнели.

Это была уже не просто злость.

Это был первобытный гнев.

Он сделал шаг ко мне, схватил за плечи и прижал к зеркальной стене.

— Ты… — прошипел он. — Ты хоть понимаешь, что никто… слышишь, НИКТО в этой стране не смеет так со мной поступать?!

— Значит, пора начинать, — выдохнула я ему в лицо. — Добро пожаловать в реальный мир, Артём. Где люди имеют право сказать тебе «нет».

Мы стояли так несколько секунд.

Его пальцы больно впивались в мои плечи.

Наше дыхание смешивалось.

Я видела, как в его глазах борется желание задушить меня и… что-то ещё.

И это «что-то» было гораздо страшнее.

***

Артём Громов

Я не отпустил её.

Я заставил её идти со мной в оранжерею Академии — единственное место, где в это время не было камер.

Мне нужно было, чтобы она замолчала. Чтобы она перестала разрушать мой мир своей правдой.

Оранжерея была наполнена запахом тропических цветов и влажным жаром. Листья монстер блестели от воды, стеклянные стены запотели, и воздух казался плотным, как пар.

— Слушай сюда, Кузнецова, — я отпустил её только в самом центре, среди огромных пальм. — Ты думаешь, ты такая особенная? Ты думаешь, что твоя гордость что-то значит? Здесь, в этой школе, гордость — это валюта, которой торгуют на завтрак. Завтра я могу сделать так, что твои родители будут умолять меня о куске хлеба.

Василиса облокотилась на кадку с пальмой. Будто это был не разговор с человеком, который может уничтожить её семью, а обычная перепалка в очереди за булочками.

— Ты уже это говорил, — спокойно сказала она. — Смени пластинку, Артём. Тебе самому не скучно? Ты как заевший робот. «Я Громов», «У меня деньги», «Я всех уничтожу». А ты сам-то, кто? Кроме своей фамилии?

Я почувствовал, как в горле пересохло.

Её слова били не по самолюбию. Они били по тому месту, где у меня было что-то человеческое.

— Я тот, кто держит этот мир на плечах, пока такие, как ты, спят в своих уютных бетонных коробках! — сорвалось у меня. — Я работаю по двадцать часов в сутки, изучая рынки, пока ты печёшь свои чёртовы булки! Моя жизнь — это ответственность за тысячи людей!

Она посмотрела на меня, и её взгляд стал неожиданно мягким.

— Твоя жизнь — это одиночество в золотом скафандре, — тихо сказала она. — Ты даже не знаешь, как это — когда тебя любят просто так. Не за акции, не за фамилию. А просто потому, что ты есть.

Я усмехнулся, и этот смех был похож на битое стекло.

— Любовь? Любовь — это сказка для тех, у кого нет счёта в банке. Это способ оправдать свою нищету. «Зато у нас есть чувства». Глупость.

— Тогда почему ты так злишься? — спросила она.

Она сделала шаг ко мне. Один. Второй.

— Если чувства — это глупость, почему ты так носишься со мной? Почему не выкинул меня из школы в первый же час? Почему спас в бассейне?

— Потому что я не закончил игру! — заорал я.

Она не вздрогнула.

— Ложь.

И сказала это так просто, будто речь шла о погоде.

— Ты спас меня, потому что испугался. Ты впервые увидел, что кто-то готов умереть, лишь бы не подчиниться тебе. И это разрушило твою теорию о том, что всё покупается.

Я схватил её за руку, пытаясь остановить этот поток слов. Но она не замолчала.

— Ты боишься меня, Артём. Боишься, потому что я — единственное настоящее в твоей пластиковой жизни.

Мои нервы были на пределе.

Я хотел встряхнуть её, заставить замолчать любым способом…

И тут сработала автоматическая система орошения.

Мелкая водяная пыль начала опускаться на нас, превращая воздух в густой туман. Капли воды заблестели на её ресницах, на губах.

В этом призрачном свете оранжереи она выглядела как лесная нимфа, случайно попавшая в плен к чудовищу.

Мой гнев трансформировался во что-то другое.

Тяжёлое. Пульсирующее.

— Замолчи… — прошептал я, глядя на её губы. — Просто замолчи.

Я наклонился.

Между нашими лицами остались миллиметры.

Я видел, как её зрачки расширились. Как она прерывисто вздохнула.

Это был момент, когда всё должно было измениться.

Но Василиса не была бы Василисой, если бы всё пошло по сценарию.

Она просто наступила мне на ногу.

Своим тяжёлым каблуком, который я же заставил её надеть.

— Ай! — я отпрянул, хватаясь за стопу. — Ты что творишь?!

— Пытаюсь привести тебя в чувство, — невозмутимо сказала она, поправляя волосы.

Хотя её щёки горели огнём.

— Ты перегрелся, Громов. Туман на мозги надавил. Иди прими холодный душ. А я пошла… снимать это тряпьё.

Она развернулась и ушла, гордо вышагивая на каблуках, несмотря на то, что платье было обрезано кривыми зубцами.

Я остался стоять под искусственным дождём.

Мокрый, злой, униженный.

И почему-то… живой.

— Проклятая девчонка… — прошептал я, вытирая лицо рукой. — Что ты со мной делаешь?

***

Василиса Кузнецова

Я вернулась в раздевалку, дрожа всем телом.

Соня в наушнике молчала — кажется, она была в шоке от того, что видела через взломанную камеру оранжереи.

Я сорвала с себя туфли и швырнула их в угол. Они стукнулись о шкафчик так громко, что мне показалось — сейчас прибежит охрана и арестует меня за покушение на имущество класса «люкс».

— Вася… — наконец подала голос сестра. — Ты только что чуть не поцеловала главного наследника страны. Или он тебя. Я запуталась в ваших метафорах.

— Никто никого не целовал! — отрезала я, стягивая испорченное платье. — Он просто… он пытался меня запугать. Снова.

— Запугать? — Соня хмыкнула. — Вась, я хакер, я вижу паттерны. Это не было похоже на «запугивание». Это было похоже на то, что у него в голове закоротило все провода.

Я выдохнула и замерла, когда пальцы коснулись моей кофты.

Моей настоящей.

Той самой.

Я натянула её на плечи, и сразу стало легче.

Запах дома. Запах маминой выпечки. Тёплая шерсть, чуть колючая на коже. Как будто меня завернули в нормальную жизнь.

Как будто я снова стала собой.

— Берегись, — продолжала Соня. — Он сейчас в самой опасной фазе. Между «я хочу её уничтожить» и «я хочу, чтобы она на меня смотрела».

— Господи, Соня, тебе двенадцать лет, — пробормотала я. — Откуда ты вообще знаешь такие вещи?

— Интернет, сестрёнка, — гордо ответила она. — И ещё у меня мозг. В отличие от некоторых богатых мальчиков.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале.

Глаза красные. Волосы растрёпанные. Щёки горят.

Но подбородок поднят.

И я вдруг поняла: что бы он ни делал дальше, я уже не отступлю.

Потому что, если я отступлю — он победит.

А если я проиграю…, то проиграет не только я.

Проиграет весь наш маленький мир, где мама вяжет кофты, папа печёт хлеб, а Соня мечтает поступить в нормальную школу, а не в этот золотой цирк.

— Ладно, — тихо сказала я. — Пусть пробует.

И в этот момент мне почему-то стало ясно: Артём Громов не остановится.

Но и я тоже.

Глава 6

Василиса Кузнецова

Среда началась с того, что я почувствовала себя героиней шпионского боевика, которая пробралась на вражескую базу, но забыла надеть камуфляж.

В Академии «Наследие» висела странная атмосфера. Обычно здесь пахло дорогим парфюмом и стрессом, как перед экзаменами, но сегодня в воздухе витал запах... сдерживаемого смеха.

Я шла по коридору, прижимая к груди учебники, и видела, как ученики кучкуются по углам, тычут пальцами в телефоны и прыскают в кулаки.

— Ты видела новый стикер? — шептала какая-то первокурсница подруге. — «Громов на троне». Я отправила его в беседу класса, меня чуть староста не убила!

— А мне нравится «Зайчик хочет кушать», — хихикнула вторая. — Он там такой... пухленький.

Я спрятала улыбку в воротник блузки. Соня была гением. Она не просто слила фото, она превратила главного тирана школы в мем. А мем — это оружие массового поражения, против которого бессильны даже миллиарды Громовых.

Но я знала: раненый зверь опаснее всего. Артём Громов сегодня будет не в духе. Мягко говоря.

Внезапно гул в коридоре изменился. Смешки стихли, сменившись восторженным визгом, от которого у меня заложило уши. Этот звук я уже выучила наизусть.

Приехали «Они».

Толпа девушек, словно по команде, рванула к главному входу. Они поправляли прически на бегу, доставали пудреницы, одергивали юбки. Это напоминало миграцию антилоп, только антилопы были одеты в «Гуччи» и пахли «Шанель».

— Идут! Идут! — пронеслось по рядам.

Я отошла к стене, стараясь слиться с мраморной колонной. Мне нужно было просто дойти до кабинета литературы, не попав под раздачу. Но любопытство — мой главный порок. Я осталась смотреть.

Двери распахнулись.

В школу они никогда не заходили в форме. Правила «Наследия» писались для всех, кроме «Золотых Львов».

Первым шел Тимур Волков. На нем была черная кожаная косуха поверх белой футболки, которая, казалось, вот-вот треснет от мышц. Он жевал жвачку и смотрел на всех, как на потенциальные боксерские груши.

За ним, лениво помахивая рукой, шел Марк Казанцев. Бархатный пиджак винного цвета, шейный платок... Он улыбался всем и никому одновременно, наслаждаясь вниманием.

Следом, погруженный в свои мысли, шел Ян Бестужев. Бежевый кашемировый свитер, наушники на шее. Он казался единственным нормальным человеком в этом цирке, если не считать того, что его свитер стоил как почка.

И, наконец, Он.

Артём Громов.

Сегодня он превзошел сам себя. На нем было длинное пальто цвета верблюжьей шерсти, явно сшитое на заказ где-то в Милане. Воротник был поднят. На глазах — темные очки, хотя в Питере солнца не видели с прошлого года.

Он шел медленно, засунув руки в карманы. Его лицо было непроницаемой маской. Никаких эмоций. Только холодное, ледяное высокомерие.

— Артём! Артём, посмотри сюда!

— Марк, ты лучший!

— Ян, сыграй нам!

Девушки визжали, протягивали телефоны, пытаясь поймать их в кадр. Парни расступались, склоняя головы. Это было похоже на проход королевской семьи сквозь толпу крестьян.

Артём остановился. Толпа замерла. Он медленно снял очки и обвел холл взглядом. Его глаза были красными. Он явно не спал всю ночь.

— Кто... — его голос был тихим, но в абсолютной тишине его услышали все. — Кто наклеил стикер с зайцем на дверь директорской?

Тишина стала звенящей. Никто не дышал.

В этот момент из бокового коридора выскочил парень. Это был Денис из параллельного класса, сын какого-то дипломата. Он явно не чувствовал атмосферы, потому что сиял, как начищенный пятак.

На шее у него болтался галстук. Ярко-синий, шелковый, с хитрым узором.

— О, Артём! Привет! — радостно крикнул Денис, не замечая, как Марк делает ему знаки «заткнись и беги». — Зацени! Отец привез из Лондона. Лимитированная коллекция, тот же бренд, что у тебя вчера был. Мы теперь с тобой на одной волне, а? Галстучные братья!

Денис глупо хихикнул.

Артём медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Дениса, а потом опустился на галстук.

— Галстучные братья? — переспросил Артём. В его голосе было столько яда, что можно было отравить водоканал.

Он подошел к Денису вплотную. Тот перестал улыбаться и попятился.

— Ты думаешь, что если ты нацепил на себя кусок тряпки с биркой, ты стал мне ровней? — Артём говорил почти ласково, но от этой ласки хотелось спрятаться в бункер. — Ты думаешь, мы с тобой... похожи?

— Н-нет... я просто... это же бренд... — заблеял Денис.

Артём протянул руку в сторону. Тимур, не глядя, вложил в его ладонь открытую банку вишневого сока.

— Ты ошибаешься, — сказал Артём. — Мы с тобой не похожи. Я — оригинал. А ты — дешевая китайская подделка. Даже если твой папочка купил это в Лондоне.

И он, не моргнув глазом, вылил весь вишневый сок прямо на синий шелковый галстук Дениса.

Темно-красная жидкость хлынула потоком, заливая дорогую ткань, белоснежную рубашку, стекая на брюки.

Денис ахнул и застыл, растопырив руки.

Толпа ахнула следом. Кто-то из девушек прикрыл рот ладонью.

Артём сжал пустую банку, смяв металл одной рукой, и небрежно бросил её под ноги парню.

— Химчистка не поможет, — равнодушно бросил он. — Выкинь. Вместе с самомнением. Ты портишь мне вид.

Он развернулся, чтобы уйти, и тут его взгляд наткнулся на меня.

Я стояла у колонны, сжимая учебники так, что побелели пальцы. Во мне кипело возмущение. Это было так... низко. Так гадко. Унизить человека просто за то, что у него такой же галстук? Просто потому, что у тебя плохое настроение из-за фото с зайцем?

Наши глаза встретились.

Артём замер. Его свита остановилась за его спиной.

Он медленно подошел ко мне. Девушки вокруг расступались, образуя вакуум. Теперь в центре этого круга были только мы двое. Он — в пальто за миллион, и я — в школьной форме и с чувством справедливости, которое вечно мешало мне жить.

Он навис надо мной. Я чувствовала запах его парфюма.

— Тебе есть что сказать, Кузнецова? — тихо спросил он. Его серые глаза сверлили меня насквозь. — Я вижу, как у тебя раздуваются ноздри. Хочешь прочитать мне лекцию о морали? О том, что «люди равны»?

Я посмотрела на Дениса, который жалко вытирал рубашку платком, потом снова на Артёма.

— Нет, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в переносицу (папа говорил, что так легче выдержать взгляд бешеной собаки). — Лекции читают тем, кто способен их понять. А тебе я хочу сказать другое.

— Ну же, удиви меня.

— У тебя пятно на пальто, — соврала я, даже не моргнув. — Прямо на лацкане. Кажется, когда ты самоутверждался за счет слабого, брызги полетели и на твою «королевскую мантию».

Артём дернулся. Он рефлекторно скосил глаза вниз, на свое идеальное пальто.

Секунда.

Ему понадобилась секунда, чтобы понять, что пальто чистое.

Но в эту секунду я увидела в его глазах панику. Панику нарцисса, который боится даже пылинки на своем образе.

Я усмехнулась.

— Шутка, — сказала я. — Пальто чистое. А вот совесть... там химчистка точно не поможет.

Толпа замерла. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Сказать такое Громову? В лицо?

Артём медленно выпрямился. Его лицо окаменело. Скулы напряглись так, что, казалось, кожа сейчас лопнет.

— Ты играешь с огнем, булочница, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло кожу. — Ты думаешь, что победила вчера? Думаешь, что я забыл? Сегодня ты узнаешь, что такое настоящий ад. Береги спину.

Он резко отстранился, смерил меня взглядом, полным ледяного презрения, и пошел прочь, чеканя шаг. Свита двинулась за ним.

Марк, проходя мимо, подмигнул мне, но в его улыбке не было веселья.

— Зря ты так, Вася. Зайчик сегодня очень, очень зол.

Я осталась стоять у колонны, чувствуя, как дрожат колени.

— Ад так ад, — прошептала я себе под нос. — Главное, чтобы черти были сговорчивые.

***

Артём Громов

— «У тебя пятно»! — я влетел в лобби «Золотых Львов» и сорвал с себя пальто, швырнув его на диван. — Вы слышали?! Она меня разыграла! Как мальчишку!

Я метался по комнате, как тигр в клетке.

— Она заставила меня посмотреть вниз! Она заставила меня дернуться!

Тимур, который уже успел открыть пачку чипсов, осторожно заметил: — Ну, технически, пятна там не было. Она просто...

— Заткнись! — рявкнул я. — Я знаю, что не было! Дело не в пятне! Дело в том, что она не боится! Я только что облил человека соком, растоптал его, а она смотрит на меня и шутит!

Я подошел к мониторам.

— Где она? Включите камеры. Я хочу видеть каждый её шаг.

Ян, сидевший в кресле с книгой, вздохнул.

— Артём, это становится одержимостью. Может, хватит?

— Хватит?! — я ткнул пальцем в экран, где маленькая фигурка Василисы шла по коридору. — Я хочу, чтобы она сломалась здесь. В этих стенах. Чтобы она поняла: это моя территория.

— Ну, процесс уже запущен, — лениво протянул Марк, глядя в планшет. — «Королевские Лилии» уже получили отмашку. Снежана и её свита давно мечтали выпустить когти.

Я уставился в экран. Василиса зашла в библиотеку.

— Отлично, — я хищно улыбнулся. — Библиотека. Тихое место. Идеально для крика.

***

Василиса Кузнецова

Библиотека Академии была похожа на храм. Высокие потолки, витражные окна, ряды старинных книг в кожаных переплетах. Здесь пахло пылью веков и деньгами.

Я спряталась в самом дальнем углу, в секции «Зарубежная классика XIX века». Мне нужно было перевести дух. Угроза Артёма всё еще звенела в ушах.

Я достала учебник по истории, пытаясь сосредоточиться на датах правления Петра Первого, но буквы прыгали перед глазами.

«Береги спину».

Внезапно я услышала тихий шорох. Потом хихиканье.

Я подняла голову.

Между стеллажами мелькнули тени.

— Ой, девочки, смотрите, кто тут у нас прячется? — раздался приторно-сладкий голос.

Из-за стеллажа вышла Снежана. Та самая блондинка с платиновыми волосами. За ней, как верные гончие, следовали Белла и Мика.

— Наша Булочница решила приобщиться к культуре? — Снежана подошла к моему столу, постукивая по столешнице наманикюренным ногтем. — А ты руки помыла после теста? А то запачкаешь страницы. Эти книги стоят дороже, чем твой дом.

— Что вам нужно? — я захлопнула учебник и встала. Бежать было некуда — позади стена, впереди они.

— Нам? Нам нужно, чтобы воздух в Академии стал чище, — Мика сморщила нос. — А то тут пахнет дешевыми дрожжами.

Снежана улыбнулась. В её руках появилась бутылка с водой.

— Знаешь, Вася... Артём очень расстроился из-за своего пальто. Он подумал, что там пятно. А мы подумали... что пятно здесь только одно. Ты.

Она резко взмахнула рукой.

Я ожидала воды. Я приготовилась зажмуриться.

Но вместо воды из бутылки вылетел... клей.

Жидкий, канцелярский клей ПВА. Он белой струей плюхнулся мне на волосы, на пиджак, на книгу.

— Ой! — притворно ахнула Белла. — Рука дрогнула!

— А теперь добавим красоты! — Мика достала из кармана пакет.

Блестки.

Мелкие, разноцветные, липкие блестки.

Она высыпала их прямо на меня. На клей.

Я стояла, облепленная этой дрянью. Волосы склеились, блестки лезли в глаза, в рот. Я была похожа на дешевую елочную игрушку, которую уронили в грязь.

— Вот теперь ты сияешь! — захлопала в ладоши Снежана. — Настоящая звезда! Теперь ты подходишь нашему интерьеру!

Они захохотали. Громко, противно. Кто-то снимал это на телефон.

— Убирайтесь, — прошептала я. Голос дрожал от обиды и ярости. — Вы жалкие.

— Что ты сказала? — улыбка сползла с лица Снежаны. Она шагнула ко мне, занося руку для пощечины. — Ты, нищебродка, смеешь открывать рот?

Я сжалась, ожидая удара. Папа учил бить в нос, но их трое, а я одна, и я вся в клее...

Внезапно чья-то рука перехватила запястье Снежаны в сантиметре от моего лица.

— Хватит.

Голос был тихим, спокойным, но в нем было столько силы, что Снежана замерла, как кролик перед удавом.

Я открыла глаза.

Рядом со мной стоял Ян Бестужев.

Он держал руку Снежаны, глядя на неё сверху вниз с выражением брезгливой усталости.

— Я... Ян? — Снежана мгновенно растеряла весь свой боевой пыл. Она покраснела и попыталась выдернуть руку. — Мы просто... мы шутили... Это посвящение...

— Посвящение? — Ян отпустил её руку, словно прикоснулся к чему-то грязному. Он достал из кармана белоснежный платок и вытер пальцы. — Это не посвящение. Это убожество.

Он повернулся ко мне.

Я, наверное, выглядела ужасно. Слипшиеся волосы, блестки на ресницах, побелевшие губы. Я хотела провалиться сквозь землю. Только не перед ним. Он же нормальный.

Ян посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Не было жалости. Там было... тепло?

Он снял свой бежевый кашемировый кардиган. Тот самый, за безумные деньги.

И набросил его мне на плечи, укрывая от взглядов и от этого позора.

— Идем, — сказал он просто.

— Но... твой свитер... он же испачкается... — пробормотала я, чувствуя, как клей липнет к дорогой шерсти.

— Это всего лишь вещь, Василиса. А ты — человек.

Он положил руку мне на спину — поверх кардигана — и повел к выходу из библиотеки.

— Снежана, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Если я увижу тебя рядом с ней еще раз, я расскажу твоему отцу, на что именно ты тратишь деньги, выделенные на благотворительность.

Блондинка побледнела и вжалась в стеллаж.

Мы вышли в коридор. Ян шел так уверенно, что ученики расступались перед нами.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что, — он слегка улыбнулся, и у него появились ямочки на щеках. — Но с блестками они переборщили. Тебе пошел бы другой цвет. Может, синий?

Я невольно хихикнула, хотя на глазах были слезы.

— Ты сумасшедший. Ты же один из них. Лев.

— Львы бывают разные, — ответил Ян, открывая передо мной дверь в умывальник. — Некоторые просто любят спать на солнце и не любят, когда обижают маленьких. Приводи себя в порядок. Я подожду снаружи, чтобы никто не вошел.

***

Артём Громов

Я стоял перед экраном в лобби, и мне казалось, что у меня сейчас взорвется голова.

Я видел всё. От начала до конца.

Когда Снежана начала её унижать. Клей, липкая жижа, мерзкие дешевые блестки, превращающие её рыжую голову в нелепую новогоднюю игрушку….

Но внутри, где-то под ребрами, всё равно сидело странное, зудящее чувство. Я до сих пор не мог прийти в себя после того случая в бассейне. Перед глазами стояла одна и та же сцена: она, мокрая, бледная, едва не утонувшая из-за своего упрямства, разжимает кулак. В её ладони — два несчастных жетона.

— Пять…сот… тысяч. Теперь… я должна тебе… всего триста, — прохрипела она тогда, едва дыша, но глядя на меня с такой торжествующей улыбкой, будто это она только что вытащила меня из бездны, а не наоборот.

Пятьсот тысяч рублей. Для неё — состояние. Для меня — чек на обед. Но она предпочла едва не захлебнуться, лишь бы не оставаться у меня в долгу. Эта её улыбка… она преследовала меня всю ночь. Она выжигала моё высокомерие, как кислота. Почему я так зациклен на ней?

Я хотел увидеть её раздавленной. Я хотел, чтобы она приползла за помощью.

Но потом появился Ян.

— Какого чёрта он делает?! — я с размаху ударил кулаком по стене, не обращая внимания на боль. — Ян! Предатель!

Я видел, как он перехватил руку Снежаны. Эта идиотка совсем потеряла берега — рукоприкладство не входило в мои планы, я не позволял ей касаться Василисы. Это была моя игра, моя добыча. Как она посмела вмешаться со своими плебейскими замашками?

Но самое худшее было потом. То, от чего у меня потемнело в глазах.

Ян начал расстегивать пуговицы. Свой любимый кашемировый кардиган Loro Piana. Вещь, к которой он не позволял прикасаться даже Марку. И он накрыл её. Бережно, почти нежно, скрывая её позор от камер.

Он накрыл мою жертву. Мою цель.

Я задыхался от ярости, глядя, как он касается её плеча. Как он улыбается ей — той самой понимающей улыбкой, которую я считал нашей общей чертой, признаком «высшего круга». Но сейчас эта улыбка была предательством.

Я понимал, почему я не могу отвести глаз. Она не просто «булочница». Она — единственный человек, который не боится моего мира. И теперь мой лучший друг решил стать её рыцарем?

— Почему? — прошептал я, глядя на то, как они уходят вместе. — Почему он помогает ей? Она же никто! Она враг!

В груди поднялось что-то горячее, удушливое. Это было похоже на тот момент, когда в детстве Ян взял мою любимую машинку без спроса. Только в тысячу раз сильнее.

Это не было похоже на ревность. Нет, конечно, нет! Как я мог ревновать эту замухрышку? Это было чувство собственности.

Я начал игру. Я установил правила. Я должен был её сломать. Или... или помиловать. Но это должен был быть Я.

А Ян украл у меня этот момент. Он стал героем. Белым рыцарем. А я остался злодеем, который смотрит на всё это из своей башни.

— Тимур! — заорал я.

Тимур вздрогнул и проснулся (он успел задремать с пачкой чипсов).

— Что? Где? Кого бить?

— Никого, — я резко развернулся и направился к выходу. — Мы уходим.

— Куда? Уроки еще не кончились.

— Мне плевать на уроки. Мне нужно... мне нужно проветриться.

Я вылетел из лобби, едва не снеся дверь.

Ян перешел черту. Он нарушил негласный кодекс «Золотых Львов»: мы всегда на одной стороне.

И если он выбрал сторону булочницы...

— Что ж, Ян, — прошипел я, шагая по коридору и распугивая первокурсников. — Если ты хочешь быть её рыцарем, готовься разделить её участь. В моей игре пленных не берут. Даже если это лучшие друзья.

Я выбежал на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но он не мог остудить тот пожар, что бушевал внутри.

Я достал телефон. На экране всё еще висело фото Василисы. Рыжая, в блёстках. И теперь — в свитере Яна.

Я с силой нажал кнопку «Удалить». Но образ никуда не делся.

— Ты пожалеешь, Кузнецова, — прошептал я, садясь в машину. — Ты пожалеешь, что встала между нами. Теперь это личное.

***

Василиса Кузнецова

Я вернулась домой, похожая на жертву неудачного эксперимента в салоне красоты. Когда я переступила порог квартиры, папа, мирно читавший газету на кухне, уронил очки в чай.

— Вася? — осторожно спросил он. — Ты что, подрабатывала на утреннике феей? Или на тебя напала банда единорогов?

— Это... новый тренд, пап, — пробурчала я, стягивая кроссовки. — Глиттер-бомбинг. Очень модно в высшем обществе. Ты просто не в курсе.

— Ну-ну, — папа покачал головой. — Смотри, чтобы этот тренд не отвалился вместе с волосами.

Следующие два часа превратились в пытку. Я сидела в ванной, а Соня, взяв расческу с редкими зубьями, осторожно наносила мне на голову масло.

— Не ной, — командовала сестра, пропитывая слипшиеся комки клея и блесток. — Красота требует жертв. А война с мажорами требует нормального подхода, а не химии.

— Сонь, ну долго ещё? — захныкала я. — Мылом же легче было бы!

— Чтобы ты к вечеру мочалкой ходила? Нет уж. Сиди давай, — она аккуратно разбирала прядь за прядью, и масло делало своё дело — клей послушно отставал, не выдирая волосы.

Когда всё размягчилось, Соня взяла мягкий шампунь и тёплой водой смыла остатки этой липкой катастрофы. Волосы были спасены. Даже блестки почти все вышли.

— Зато будешь блестеть, — хмыкнула Соня. — Кстати, этот свитер... который ты принесла. Тот, бежевый.

Я замерла. Свитер Яна. Он лежал в тазу, замоченный в деликатном средстве для шерсти.

— Что с ним? Он испорчен?

— Нет, клей вроде отходит. Но я пробила бирку, — Соня сделала театральную паузу. — Вася, этот кусок шерсти стоит сто двадцать тысяч рублей.

Я дернулась так, что Соня чуть не выдрала мне клок волос.

— Сколько?!

— Сто двадцать тысяч. Это кашемир викуньи или что-то типа того. Короче, если ты его посадишь при стирке, нам придется продать почку. И не факт, что твою. Возможно, еще и папину.

Я застонала, закрывая лицо руками.

— Ян Бестужев... — прошептала я. — Он либо святой, либо сумасшедший. Отдать такую вещь...

— Он просто богатый, Вася, — философски заметила Соня, смывая с меня остатки блесток душем. — Для них это как для нас — салфетка. Вытер и выбросил. Не романтизируй.

Когда я наконец-то стала похожа на человека, я поплелась в свою комнату делать уроки.

Я села за стол, открыла электронный дневник и.… расхохоталась. Нервно, истерично.

— Сонь! Иди сюда!

— Что там? Опять угрозы?

— Хуже. Домашнее задание по «Основам светского этикета».

Соня заглянула в экран и присвистнула.

— «Составьте план рассадки гостей на благотворительном ужине G20, учитывая геополитические конфликты и аллергию французского посла на морепродукты».

Мы переглянулись.

— Я могу рассадить только наших тараканов на кухне, — фыркнула я. — И то, они все равно разбегутся.

— А вот это интересно, — Соня ткнула пальцем в следующий пункт. — «Экономика. Рассчитать рентабельность покупки частного острова в Тихом океане с учетом глобального потепления».

— Они издеваются, — я уронила голову на стол, прямо на учебник. — Я не знаю, как рассчитать сдачу с пяти тысяч в магазине, если касса сломалась, а они про острова!

— Гугл в помощь, — Соня похлопала меня по плечу. — И нейросети. Я тебе набросаю алгоритм. А ты пока... отдохни. Ты сегодня победила.

— Победила? — я подняла голову. — Меня облили клеем, унизили, а потом спасал парень в свитере за сто тысяч. Это не победа, Сонь. Это... цирк.

— Зато ты заставила Громова проверить свое пальто, — хихикнула сестра. — Я видела запись с камер в коридоре. Он реально посмотрел вниз! Его лицо в этот момент — бесценно. Я сделаю гифку.

Я улыбнулась. Да. Этот момент того стоил. Его растерянность. Его страх показаться несовершенным.

Я взяла телефон. Руки чесались. Адреналин все еще гулял в крови.

— Не делай глупостей, — предупредила Соня, видя мой взгляд.

— Это не глупость. Это стратегия.

Я нашла контакт, который Соня скинула мне еще днем. Личный номер Артёма Громова.

Я быстро набрала текст, пока здравый смысл не вернулся и не отобрал у меня телефон.

«Пятна на пальто не было. Но на твоей репутации оно теперь огромное. Сладких снов, Зайчик. P.S. Спасибо за клей, теперь я точно знаю, что ты ко мне приклеился».

Нажала «Отправить».

Сердце ухнуло в пятки.

— Ты сумасшедшая, — восхищенно выдохнула Соня. — Он тебя убьет.

— Пусть попробует, — я откинулась на спинку стула. — Завтра новый день. И я буду готова.

***

Артём Громов

Моя комната была погружена в темноту. Только вода в бассейне, расположенном прямо за стеклянной стеной спальни, подсвечивалась мягким голубым светом.

В голове крутилась одна и та же сцена. Коридор. Её глаза. И этот чертов момент, когда я, Артём Громов, повелся на дешевый трюк.

«У тебя пятно».

И я посмотрел. Я, как послушный мальчик, посмотрел вниз!

Я выбрался из кровати и подошел к зеркалу во всю стену. Идеальный. Я был идеальным.

Так почему эта нищая девчонка смотрит на меня так, будто я — пустое место?

Почему она не сломалась в библиотеке? Почему не заплакала?

И почему, чёрт возьми, Ян отдал ей свой свитер?!

— Предатель, — прошипел я своему отражению. — Добрый меланхолик.

Я прошел в спальню, где на тумбочке лежал телефон. Экран мигал уведомлением.

Неизвестный номер.

Я взял телефон, ожидая увидеть отчет от службы безопасности или очередное извинение от Марка.

Но там было сообщение.

Я прочитал его один раз. Потом второй.

«...Сладких снов, Зайчик...»

Телефон хрустнул в моей руке. Я не шучу. Экран новейшего айфона покрылся сетью мелких трещин под моим большим пальцем.

Она издевается. Она пишет мне. Лично. Ночью.

И называет меня Зайчиком.

Я должен был быть в бешенстве. Я должен был сейчас поднять на уши всю охрану, вычислить её адрес (хотя он у меня и так есть) и сравнять её дом с землей.

Но вместо этого...

Я почувствовал, как уголки моих губ дернулись вверх. Это была не улыбка. Это был оскал.

— Приклеился, значит? — прошептал я в темноту комнаты. — Ошибаешься, милая. Это ты попала в паутину.

Я швырнул сломанный телефон на кровать.

— Константин! — крикнул я, выходя в коридор.

Дворецкий появился мгновенно, словно материализовался из воздуха. В пижаме, но с идеальной осанкой.

— Да, Артём Игоревич?

— Мне нужен новый телефон. И подготовь машину на 7 утра.

— В школу к первому уроку? Но вы обычно приезжаете ко второму.

— Завтра особый день, — я ухмыльнулся, и эта улыбка напугала бы даже мою бабушку. — Завтра я лично встречу нашу «звезду» у входа. Без свиты. Без шуток.

Я посмотрел на ночной сад за окном.

— Она хочет войны? Она получит Армагеддон.

Я вернулся в спальню, но сон не шел. Я лежал и смотрел в потолок, где плясали тени. И самое ужасное было то, что я не мог перестать думать о том, как смешно она выглядела с блестками на носу. И как гордо она держала спину.

— Булочница, — прошептал я, закрывая глаза. — Ты даже не представляешь, с кем связалась.

Эта ночь была тихой. Но это было затишье перед бурей. Завтра «Наследие» содрогнется.

Глава 7

Василиса Кузнецова

Утро началось с тяжелого предчувствия. Академия «Наследие» встретила нас с Леной звенящей пустотой. Обычно в это время холл гудел, как встревоженный улей, но сегодня ученики стояли группами, уткнувшись в экраны смартфонов. Как только мы переступили порог, по залу пронесся шелест.

— Это она?

— Да, та самая...

— Жесть, а с виду такая приличная.

Мой телефон завибрировал. Сообщение в общем чате Академии, куда меня добавили при поступлении. Я открыла его, и у меня потемнело в глазах.

Это была серия скриншотов. Мое лицо на фоне дешевых отелей, поддельные выписки со счетов с пометками «за услуги», и самое мерзкое — сфабрикованная медицинская справка о беременности. Подписи под фото соревновались в остроумии: «Булочки с сюрпризом», «Кто следующий в очереди на дегустацию?», «Скидка 50% для отличников».

— Вася... — Лена побледнела, глядя в свой телефон. — Это... это же уголовщина. Это клевета! Нужно идти к директору!

— Директор ест из рук Громова, Лена, — мой голос дрожал, но я заставила себя расправить плечи. — Смотри.

На огромной интерактивной доске в центре холла, где обычно крутили ролики о благотворительных вечерах, медленно сменялись слайды. Мое лицо. Снова и снова. В разных унизительных ракурсах.

Это было не просто унижение. Это была грязь. На экране красовались грубо сляпанные фотомонтажи, где моё лицо было приклеено к телам девушек из сомнительных объявлений. Но хуже всего — пост, закрепленный в топе: справка о беременности, список вымышленных «клиентов» из числа учителей и подпись: «Василиса Кузнецова — акция: купи багет, получи десерт бесплатно. Запись в очередь под постом».

— О боже... — Лена увидела экран и всхлипнула. — Вася, это...

Я подняла глаза. Прямо перед нами, на огромном интерактивном табло, где обычно крутили ролики о благотворительности, горела надпись: «БУЛОЧНИЦА — 500 РУБЛЕЙ В ЧАС. АКЦИЯ ДЛЯ ПЕРВОКУРСНИКОВ». Рядом мигало моё фото с пририсованным животом и подписью: «Кто папочка? Принимаем ставки».

Вокруг нас начал смыкаться круг. Десятки камер были направлены мне в лицо. Ученики, чьи родители ворочают миллиардами, улюлюкали и свистели, словно мы были на средневековой площади.

— Эй, Вася! — выкрикнул кто-то из толпы, швыряя в мою сторону горсть мелочи. Звон монет о мрамор был оглушительным. — Возьми на коляску! Или на аборт не хватает?

— Оставьте её! — крикнула Лена, но её голос потонул в общем хохоте.

Я стояла, не шевелясь. Внутри меня всё заледенело. Я смотрела на доску, на эту кричащую пошлость, и чувствовала только одно — брезгливость. Не к себе. К ним.

— Посмотрите на неё, — Снежана вышла вперед, окруженная своими «подругами». — Она стоит здесь и делает вид, что она выше этого. Вася, скажи, а твой отец знает, чем ты занимаешься по ночам? Или он сам тебе клиентов подгоняет?

Толпа взорвалась хохотом. Лену кто-то толкнул, её рюкзак упал, и учебники рассыпались по полу.

— Прекратите! — крикнула я, загораживая подругу. — Вам самим не противно? Вы же элита! Вы будущие лидеры! А ведете себя как стадо гиен!

— Гиены едят падаль, — холодно отозвалась Снежана. — А ты, дорогая, уже давно дурно пахнешь.

В этот момент на балконе второго этажа появился Артём.

***

Артём Громов

Я стоял у перил, сжимая в руке бокал с минеральной водой. Рядом застыли Марк, Тимур и Ян. Мы пришли раньше, чтобы насладиться моментом «изоляции» — я велел пустить слух, что Василиса украла ответы к тестам и собиралась продать их, чтобы подставить класс. Это была изящная подстава. Чистая. Интеллектуальная.

Но то, что я видел сейчас на табло...

Бокал в моей руке хрустнул. Вода брызнула на мои пальцы, но я даже не шелохнулся.

— Это... это что за хрень? — Марк первым нарушил тишину. Его лицо, обычно полное самодовольства, сейчас выражало крайнюю степень недоумения. — Тимур, ты это заказывал?

— Ты с дуба рухнул? — Тимур отшатнулся от перил, брезгливо морщась. — Я сказал парням из айти-клуба просто заблокировать её шкафчик и вывести на экран её фото с надписью: «Вход запрещен». Откуда взялась эта порнуха?!

Я перевел взгляд на табло. «Булочница» ... «500 рублей в час» ... Грязь. Дешевая, базарная грязь, которая пачкала не только эту девчонку, но и саму атмосферу моей Академии.

— Ублюдки, — прошипел я. Мой голос звучал как скрежет металла. — Безмозглые, тупые животные.

Я посмотрел на толпу внизу. Они вели себя как стадо гиен. Те, кого я считал элитой, сейчас кидали монеты в девчонку и орали похабщину. Это было не то величие, которое я строил. Это был бунт рабов, которым разрешили почуять кровь.

— Ян, посмотри на них, — я повернулся к другу.

Ян Бестужев стоял, прислонившись к колонне. Книга в его руках была закрыта. Он смотрел вниз, и в его обычно спокойных глазах читался настоящий шок, смешанный с глубоким отвращением.

— Ты перегнул палку, Артём, — тихо сказал Ян. — Ты открыл клетку, но забыл, что в ней сидят не дрессированные пудели, а шакалы.

— Это не мой приказ! — я ударил кулаком по мраморному поручню. — Я не опускаюсь до такого! Выставить её шлюхой? Беременной? Это уровень подворотни, а не Громова!

Внизу ситуация накалялась. Кто-то из старшекурсников схватил Василису за плечо, пытаясь развернуть её к камере телефона.

— Марк! — я рявкнул так, что стоявшие рядом ученики подпрыгнули. — Живо к айтишникам. Если через десять секунд это дерьмо не исчезнет с экрана — ты лично будешь вылизывать этот холл языком.

— Понял! — Марк, не задавая вопросов, рванул с места. Он видел мою ярость и знал, что сейчас лучше не попадаться под горячую руку.

— Тимур, вниз! — я указал на толпу. — Разгони это стадо. Любого, кто кинет в неё хоть бумажку, — в список на отчисление. Немедленно!

Тимур, кивнув, перепрыгнул через несколько ступенек лестницы.

Я остался один у перил, не считая Яна. Мое дыхание было неровным. Я смотрел, как Василиса внизу отталкивает парня, который пытался её задеть. Она не плакала. Она стояла посреди этого ада с таким выражением лица, будто она — королева, а все вокруг — мусор.

— Жалко её, — бросил Ян, не глядя на меня.

— Жалко? — я обернулся к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Она сама виновата! Она бросила мне вызов!

— Да, Артём. Но ты хотел победить её в честном — ну, по твоим меркам — бою. А сейчас ты выглядишь как режиссер дешевого порнофильма. Ты ведь понимаешь, что завтра все будут говорить, что это ТВОЙ уровень?

Слова Яна ударили под дых. Он был прав. Моя свита, мои «преспешники», решив выслужиться, превратили мою изящную месть в унизительный балаган. Они думали, что я оценю эту «шутку». Они думали, что Громов любит грязь.

Табло внезапно моргнуло и погасло. Холл погрузился в полумрак.

— Всем разойтись по классам! — голос Тимура, усиленный мегафоном охраны, перекрыл гул толпы. — Любой, кто задержится в холле более чем на тридцать секунд — лишается парковки и доступа в VIP-зону на месяц!

Угроза сработала мгновенно. Элита знала цену своим привилегиям. Толпа начала стремительно рассасываться.

Я видел, как Василиса медленно опускается на колени рядом с Леной, помогая той собрать вещи. Она подняла голову. Её взгляд прошил пространство и нашел меня на балконе.

В этом взгляде не было просьбы о помощи. В нем было бесконечное, уничтожающее презрение. Она смотрела на меня так, будто я — не Громов, а куча навоза в дорогом пиджаке.

Я отвернулся первым.

***

Ян Бестужев

Я смотрел на Артёма и видел, как его трясет. Он был в ярости не на Василису. Он был в ярости на то, что потерял контроль. Его «инструменты» — эти тупые исполнители — испортили симфонию его власти.

— Она не сломалась, Артём, — сказал я, наблюдая, как рыжая девчонка ведет подругу к выходу, игнорируя вспышки оставшихся телефонов. — Наоборот. Ты только что дал ей моральное право ненавидеть тебя по-настоящему.

Артём ничего не ответил. Он зашел в свою VIP-комнату и с грохотом захлопнул дверь.

Я спустился вниз, когда холл уже опустел. На мраморе остались монеты, обрывки распечаток и раздавленные очки Лены. Я поднял их. Одна дужка была сломана.

В этот момент я почувствовал странный укол совести. Мы все здесь были частью этой системы. Мы молчали, когда это начиналось.

Я нашел Марка в коридоре. Тот вытирал пот со лба. — Тёма в бешенстве, — прошептал Марк. — Он велел найти тех, кто рисовал эти слайды. Сказал, что они «опозорили эстетику Львов».

— Правильно сказал, — я прошел мимо. — И передай Артёму... Если он хочет её уничтожить, пусть делает это сам. Грязь — это не наш стиль.

***

Артём Громов

Я сидел в темноте своего кабинета.

«Безмозглые придурки... даже приказ исполнить не могут...» — я злился на своих людей, но понимал, что ответственность на мне.

Я не буду её травить. Травля — это для слабаков, которым нужно одобрение толпы. Я сделаю то, что умею лучше всего. Я её куплю.

Я предложу ей сделку: она забирает деньги, закрывает долги отца и исчезает из этой школы навсегда. Она возьмет их. Все берут. И тогда я докажу себе, что её гордый взгляд в холле — всего лишь маска, которая спадает при виде нулей на бумаге.

Глава 8

Василиса Кузнецова

После урока политологии ко мне подошли двое. Это были не обычные ученики. Нет, это были настоящие шкафы — метр девяносто в чёрных костюмах, которые, казалось, были натянуты на мышцы с большим трудом. Личная охрана Громовых. Я мысленно прикинула: если меня сейчас задавят, найдут ли мои останки?

— Василиса Кузнецова? — спросил один из них голосом, который больше напоминал звук работающего трактора.

Я окинула его взглядом с ног до головы.

— Нет, английская королева собственной персоной. Конечно я. Что, теперь будете бить официально, по протоколу?

Охранник даже не моргнул. Наверное, чувство юмора у них отбирают вместе с контрактом.

— Артём Игоревич желает вас видеть. Немедленно.

— А я не желаю, — я скрестила руки на груди. — У меня перемена, и я хочу есть. Может, Громов подождёт, пока я съем свой бутерброд с колбасой? Нет? Жаль.

Охранник молча взял меня под локоть. Его хватка была железной, но не болезненной — скорее, как будто меня взял в плен очень вежливый робот-терминатор.

— Это не просьба, — сообщил он.

— Ага, поняла. Значит, похищение среди бела дня. Отлично. Что опять!?

Меня повели. Не в кабинет директора. Не в медпункт, где можно было бы прийти в себя. Нет. Меня вели на верхний этаж, в святая святых — в зону «Золотых львов». Туда, где простым смертным вроде меня вход был заказан даже под страхом смерти. Впрочем, учитывая сегодняшний день, смерть уже не казалась мне чем-то невероятным.

Мы прошли через стеклянный мост, который больше напоминал декорации из какого-нибудь фантастического фильма. Поднялись на лифте, который требовал сканирования сетчатки глаза. Охранник подставил свой глаз к сканеру, и я невольно подумала: а что будет, если он моргнёт не вовремя? Лифт взорвётся?

Двери открылись прямо в их лобби. Я ожидала увидеть что угодно: средневековую пыточную камеру с дыбой, зал суда с мантиями и молотком, тронный зал в стиле «Игры престолов». Но это было похоже на лаунж-зону пятизвёздочного отеля. Мягкий, приглушённый свет. Запах дорогого кофе, который, наверное, стоил дороже моей месячной стипендии. Панорамные окна с видом на весь Питер — город как на ладони, словно игрушечный.

В центре комнаты на огромном кожаном диване сидел Артём. Он был один. Ни Марка, ни Тимура, ни Яна. Только он. И эта картина выглядела слишком постановочной, слишком кинематографичной. Словно кто-то решил снять драму, где главный герой — красивый злодей в дорогом костюме.

Он выглядел безупречно. Тёмно-синий костюм, который сидел на нём так, будто был пошит лично Богом. Белая рубашка, ни единой складки, ни намёка на несовершенство. На контрасте со мной — он казался существом с другой планеты. Инопланетянин-перфекционист.

— Оставь нас, — бросил он охраннику, даже не поворачивая головы.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Мы остались одни. Я и он. Дочь пекаря и принц корпоративной империи. Звучит как начало плохой романтической комедии.

Артём медленно поднялся, держа руки в карманах. Он обошёл меня кругом, разглядывая как музейный экспонат. Или как товар на рынке. Я стояла, стиснув зубы, и молилась, чтобы не расплакаться прямо сейчас.

— М-да, — протянул он наконец.

Я сглотнула комок в горле.

— Зачем ты меня позвал? — спросила я, стараясь не дышать глубоко, чтобы не расплакаться от унижения. — Хочешь лично добавить словесного позора? Валяй.

Артём остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было ничего человеческого — только холодный расчёт.

— Я позвал тебя, чтобы дать шанс, — сказал он. — Последний шанс, кстати. Я вижу, ты упрямая. Но ты же понимаешь, что это только начало? Завтра будет хуже. Потом ещё хуже. Мы уничтожим пекарню твоего отца одной проверкой санэпидемстанции. Три крысы в подвале — и всё, прощай, бизнес. Мы сделаем так, что твою сестру выгонят из её школы и не возьмут ни в одну другую. Даже в деревенскую.

У меня похолодело внутри. Соня. Папа. Моя семья.

— Не смей трогать мою семью, — прошипела я.

— Тогда уходи, — Артём подошёл к столу и взял телефон. Самый последний айфон, разумеется. — Сколько стоит твоё исчезновение? Десять миллионов? Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Я переведу деньги прямо сейчас. Прямо здесь, на твоих глазах. Ты забираешь документы, говоришь всем, что не потянула программу — а кто тебе не поверит, ты же из обычной семьи — и исчезаешь. Твоя семья живёт спокойно, ты открываешь сеть пекарен... или что вы там делаете. Печёте пироги с капустой?

Он протянул мне ручку и блокнот. Дорогущий блокнот в кожаном переплёте.

— Впиши любую цифру, Кузнецова. Любую. И убирайся из моего мира. Навсегда. Ты здесь — грязное пятно на белом костюме. Ты меня раздражаешь одним своим существованием.

Я смотрела на этот блокнот. Плотная, дорогая бумага. Золотая кайма. Пять миллионов? Десять? Пятнадцать? Это решило бы все наши проблемы разом. Папа закрыл бы кредит и перестал бы просыпаться по ночам в холодном поту. Соня поехала бы в лучший лагерь для юных программистов. Мама купила бы себе новую шубу, о которой мечтает уже три года.

Всё, что нужно сделать — это сдаться. Продать свою гордость. Предать саму себя. Отдать свою мечту за пачку денег.

Я медленно взяла блокнот. Артём победно ухмыльнулся, и в этой улыбке было столько самодовольства, что меня замутило.

— Умная девочка, — протянул он. — Деньги всегда побеждают. Всегда.

Я взяла ручку. Почувствовала её тяжесть в руке. И медленно, глядя ему прямо в глаза, написала на листочке одно слово крупными, аккуратными буквами: «ПОДАВИСЬ».

— Что?.. — улыбка медленно сползла с его лица, как масло с горячей сковороды.

Я вырвала листок из блокнота, старательно скомкала его в шарик и бросила ему прямо в лицо. Бумажный шарик отскочил от его идеального лица и жалко упал на пол.

— Ты думаешь, всё можно купить? — мой голос дрожал, но теперь уже не от страха, а от гнева, который разливался по венам, как горячая лава. — Ты думаешь, если у тебя на счетах миллиарды, ты можешь покупать людей, как вещи в супермаркете? Положил в корзину и на кассу? Мой отец печёт хлеб своими руками. Своими! Он встаёт в четыре утра каждый день, чтобы люди ели свежее. Он гордится каждой буханкой, каждой булочкой. А ты? Что сделал ты, кроме того, что родился в золотой колыбели и получил всё на блюдечке?

Артём потемнел лицом. Его скулы напряглись.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил он сквозь зубы. — Я обещаю.

— Нет, — я шагнула к нему, и он, кажется, даже слегка отпрянул. — Это ты пожалеешь. Ты бедный, Громов. У тебя есть только деньги. И больше ничего. Ни друзей, которые любят тебя просто так. Ни семьи, которая обнимет, когда плохо. Ни сердца. Ты — пустая оболочка в дорогом костюме от Прада или Гуччи, какая там у тебя марка.

— Замолчи! — заорал он, резко хватая меня за плечи обеими руками. — Кем ты себя возомнила?! Ты никто!

Это был момент истины. Его лицо было в каких-то жалких сантиметрах от моего, искажённое яростью и чем-то ещё — болью? Я чувствовала его горячее, учащённое дыхание.

В голове мгновенно всплыли уроки папы. «Центр тяжести, Вася. Найди центр тяжести противника и используй его собственную силу. И резкое движение. Быстро и точно».

Я не стала бить его кулаком. Это было бы слишком просто, слишком банально. Я резко перехватила его руку, шагнула вперёд, подседая под него, и использовала инерцию его собственного тела. Классический приём из самбо, которому папа учил меня с пяти лет на заднем дворе нашего дома.

Мир перевернулся. Артём Громов, «Принц Наследия», самый недосягаемый мальчик школы, описал изящную дугу в воздухе и с глухим, очень удовлетворительным грохотом приземлился спиной на свой драгоценный персидский ковёр.

Бум.

В лобби повисла звенящая тишина. Такая тишина, какая бывает после взрыва, когда все на секунду замирают, не веря своим глазам. Артём лежал, раскинув руки, глядя в расписной потолок остекленевшими от шока глазами. Он даже не пытался встать. Просто лежал и смотрел в потолок, словно там внезапно открылся портал в другое измерение. Его мир только что рухнул. Его, наследника империи, бросила на пол обычная дочь пекаря. Девчонка в старых кедах.

Я поправила свой испачканный пиджак, отряхнула руки, словно только что вынесла мусор.

— Это тебе карма за химчистку моей формы, Громов. И за кроссовки. И за яйца. И вообще за всё. И вообще, подавись своими миллионами.

Я подошла к нему ближе, наклонилась. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах я увидела что-то новое. Не злость. Не презрение. Испуг? Или... восхищение? Может, даже уважение?

— И ещё одно, — сказала я тихо, но чётко. — Я не уйду. Запомни это. Я буду учиться здесь. Я буду ходить по этим коридорам каждый божий день. Буду есть в столовой, сидеть на уроках, сдавать экзамены. И каждый раз, когда ты будешь видеть меня, ты будешь помнить, как лежал на этом полу. Как обычная девчонка уложила тебя одним движением.

Я развернулась и решительно пошла к двери. Когда я уже взялась за ручку, за спиной послышался шорох. Дверь боковой комнаты — той самой, что была замаскирована под панель, — медленно открылась. Оттуда, как призраки из шкафа, вышли Марк, Тимур и Ян.

Они видели всё. Абсолютно всё.

Они стояли, открыв рты, как персонажи мультфильма. Даже у невозмутимого Тимура отвисла челюсть. Марк вообще выглядел так, будто только что увидел НЛО. Ян смотрел на меня с нескрываемой, откровенной улыбкой, в которой читалось что-то вроде «я всегда знал, что ты крутая».

— Офигеть... — прошептал Марк благоговейно. — Она его уложила. Чистый иппон. Как в дзюдо. Нет, даже лучше.

Я вышла из лобби, хлопнув дверью так, что задрожали панорамные стёкла и звякнула какая-то дорогая ваза на полке.

***

Спускаясь в лифте, я медленно сползла по зеркальной стене на холодный пол. Адреналин начал отступать, и меня накрыла дрожь — сначала лёгкая, потом всё сильнее. Руки тряслись. Я только что физически напала на наследника самой могущественной корпорации страны. Меня могут посадить. Или убить. Или посадить, а потом убить. Или сначала убить, а потом посадить труп для порядка.

Телефон внезапно завибрировал, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Соня: «Вася!!! ВАСЯ!!! Я видела это через камеру ноутбука, который лежал у Марка на столе в той комнате (я его хакнула, ты же знаешь). ЭТО БЫЛО ЛЕГЕНДАРНО! ТЫ ЛЕГЕНДА! Ты в трендах нашего семейного чата. Папа уже открыл шампанское (детское, к сожалению). Мама печёт торт! Беги домой скорее, мы тебя ждём с триумфом!»

Я рассмеялась сквозь слёзы — то ли от облегчения, то ли от истерики — и пошла в уборную. Мне срочно нужно было привести себя в порядок. Я всё ещё кипела от ярости, и во мне бурлил коктейль из адреналина, гордости и лёгкого страха. В уборной я, наверное, просидела целый час на закрытой крышке унитаза, уставившись в стену и пытаясь привести свои мысли в состояние хоть какого-то порядка. Дышала глубоко. Считала до десяти. Потом до ста.

Выйдя наконец из школы, я с удивлением увидела, что чёрный «Майбах» Степана всё ещё терпеливо ждёт у парадного входа. Но рядом с ним, прислонившись к капоту, стоял... Ян.

Ян Бестужев. Скрипач. Совесть «Золотых львов». Единственный нормальный человек в этой компании миллиардеров.

Он молча протянул мне чистый платок. Белоснежный, накрахмаленный, с изящной монограммой в углу.

— Возьми, — сказал он мягко. — У тебя тушь потекла.

— Спасибо, — я взяла платок и принялась вытирать лицо. — Ты пришёл сказать, что мне конец? Что завтра меня найдут в канаве?

— Нет, — Ян улыбнулся, и эта улыбка была одновременно грустной и тёплой, как осеннее солнце. — Я пришёл сказать, что ты первая, кто заставил Артёма замолчать. Обычно его вообще невозможно заткнуть. Он как заведённый.

— Он заслужил, — буркнула я.

— Заслужил, — серьёзно кивнул Ян. — Но будь осторожна, Василиса. Раненый лев опаснее всего. Сейчас он в шоке. Но когда он придёт в себя... он захочет реванша. Артём не из тех, кто прощает унижения.

— Пусть попробует, — я сжала кулак для убедительности. — У меня есть ещё пара приёмов в запасе. И все они болезненные.

Ян засмеялся — искренне, от души.

— Садись в машину. Тебе нужно отдохнуть. И... Василиса?

— Что?

— Добро пожаловать в «Наследие». По-настоящему.

Я села в машину. Мягкое кожаное сиденье приняло меня, как объятие. Степан посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и в его глазах читалось что-то похожее на уважение.

— Живая?

— Живее всех живых, Степан. Отвезите меня домой, пожалуйста.

Машина плавно тронулась. Я смотрела на удаляющийся фасад школы — величественный, мраморный, недосягаемый. Где-то там, на верхнем этаже, в своём идеальном лобби, всё ещё лежал на ковре парень, у которого было всё, но на самом деле не было ничего.

И почему-то мне стало его немного жаль.

Совсем чуть-чуть.

Глава 9

Артём Громов

Я стоял перед зеркалом в лобби нашего закрытого этажа, лихорадочно поправляя воротник рубашки. Пальцы слегка подрагивали — не от страха, разумеется, а от кипящей внутри ярости, которую я отчаянно пытался выдать за спортивный азарт.

Пять минут назад. Всего пять минут назад эта девчонка, эта «булочка» из пекарни, совершила невозможное. Она не просто вошла на нашу территорию. Она... она отправила меня в полёт. Я до сих пор чувствовал на своей спине жёсткое прикосновение ковра и этот нелепый запах ванили, который, кажется, навсегда въелся в мои рецепторы. Как будто меня окунули в тесто для булочек с корицей.

— Она влюблена, — произнёс я вслух, обращаясь к своему отражению.

Голос прозвучал твёрдо, почти официально, как будто я зачитывал медицинский диагноз.

— Это была классическая попытка сближения. Физический контакт как проявление скрытых чувств.

Ян, сидевший на диване со своей неизменной книгой, издал странный звук — не то кашель, не то подавленный смешок. Он медленно опустил томик стихов и посмотрел на меня как на пациента психиатрической клиники, который вдруг заявил, что он — Наполеон.

— Тёма, она бросила тебя через бедро, — Ян говорил очень спокойно, почти сочувственно. — Твой позвоночник издал звук ломающегося сухостоя. Я, честно говоря, даже испугался, что придётся вызывать скорую. О каком «сближении» ты вообще говоришь?

— Ты ничего не понимаешь в женщинах, Бестужев, — я резко обернулся, взмахнув рукой так театрально, будто читал монолог на сцене Малого театра. — Это был телесный контакт! Самый прямой способ коснуться меня, не вызывая подозрений у окружающих. Она ждала момента, когда я схвачу её за плечи, чтобы... чтобы... в общем, её тело само потянулось ко мне. Этот бросок — просто сублимация страсти. Она напугана силой своих чувств и не знает, как с ними справиться.

Марк, который до этого момента лениво листал ленту новостей, отложил планшет и закрыл лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Кажется, он сдерживал приступ истерического смеха.

— Боже мой, Громов... — наконец выдохнул он сквозь пальцы. — Твоё эго — это отдельная планета со своей гравитацией. И атмосферой из чистого самолюбования. Она назвала тебя «пустой оболочкой» и предложила «подавиться» миллионами. Это не похоже на признание в любви, друг мой. Это больше похоже на объявление войны. Причём войны не на жизнь, а на смерть.

— Именно! — я победно вскинул палец вверх, как будто только что доказал теорему Пифагора. — От ненависти до любви — один шаг. Она уже на середине дистанции, может, даже дальше! Она бросила мне скомканный листок прямо в лицо! Марк, это же метафора! Она хочет, чтобы я её преследовал. Это классический женский приём привлечения внимания.

Тимур, который всё это время озадаченно смотрел на место на ковре, где ещё недавно в неприглядной позе лежало моё тело, наконец подал голос:

— Тёма, я видел этот захват. Чистое самбо, уровень мастера спорта. Она заблокировала твой центр тяжести за долю секунды. Если она в тебя и впрямь влюблена, то её любовь может закончиться твоей госпитализацией с переломом позвоночника. Может, просто выставим её из школы, пока она не перешла к удушающим приёмам?

— Нет, — я снова повернулся к зеркалу, возвращая волосам идеальный вид.

Образ должен быть безупречным. Безукоризненным. Недосягаемым.

— Если она хочет играть в «кошки-мышки», я покажу ей, кто здесь настоящий лев. Царь зверей. Она жаждет моего внимания? Она его получит. Столько, что не унесёт обеими руками.

Глава 10

Артём Громов

Всю ночь мне снились рыжие волосы и запах ванили.

Я ворочался на своих простынях из египетского хлопка плотностью в тысячу нитей, и впервые в жизни они казались мне жесткими, как наждачная бумага. Перед глазами, стоило мне закрыть веки, прокручивался один и тот же момент: потолок Академии, грохот моего собственного падения и она.

Василиса Кузнецова. Булочница. Девчонка, которая пахнет домашним маслом и дерзостью.

Она прижала меня к полу. Меня. Артёма Громова. Человека, чья фамилия заставляет директоров банков вставать по стойке «смирно». Но самое странное было не в самом факте падения. Самое странное — это то, как бешено колотилось моё сердце, когда её лицо оказалось в паре сантиметров от моего.

— Это был адреналин, — прошептал я в темноту пустой спальни, глядя в панорамное окно на огни ночного Питера. — Просто неожиданность. Эффект внезапности.

Но мой мозг выдал совершенно иную теорию.

— Она сделала это специально, — пронеслось в голове. — Это был план. Она влюбилась. Влюбилась так сильно и безнадежно, что не нашла другого способа привлечь моё внимание, кроме как повалить меня на лопатки.

Эта мысль была настолько нелепой, что должна была вызвать смех. Но моё раздутое эго вцепилось в неё, как утопающий в спасательный круг. Конечно! Это же классика. Сначала она притворяется, что ненавидит меня, крадет мои детские фото, дерзит... а потом бросается на меня.

Я улыбнулся в подушку.

— Хитрая рыжая кошка. Ты хочешь, чтобы я тебя заметил? Что ж... поздравляю. У тебя получилось.

***

Утро встретило меня ослепительным солнцем и просто пугающе хорошим настроением. Я чувствовал себя победителем, хотя технически вчера я лежал на спине.

— Константин! — крикнул я нашему дворецкому, выходя из гардеробной.

Мой личный помощник и дворецкий, человек, чьё лицо за тридцать лет службы в нашей семье превратилось в непроницаемую маску, возник в дверях мгновенно.

— Слушаю, Артём Игоревич.

— Сегодня особенный день, Константин. День, когда мы признаем очевидное. Подготовь мне мой новый костюм от Tom Ford. Тот, что тёмно-синий. И рубашку... нет, не эту. Ту, что подчеркивает цвет моих глаз. Сегодня я должен выглядеть так, чтобы у одной конкретной особы случился эстетический шок.

Константин молча кивнул, но я заметил, как его бровь едва заметно дрогнула.

— И приготовь завтрак, — добавил я, вальяжно развалившись в кресле. — Что-нибудь изысканное. И.… — я замялся, — купи свежих круассанов. Но только из лучшей пекарни. Нет, не из той, о которой ты подумал! Просто... круассанов.

Пока прислуга суетилась, я рассматривал себя в зеркале. Я был великолепен. Высокомерие, которое обычно было моей броней, сегодня трансформировалось в некое подобие снисходительного благодушия.

Ситуация с завтраком вышла комичной. Горничная, юная девушка, которая работала у нас всего неделю, так разнервничалась из-за моего лучезарного вида, что, подавая мне свежевыжатый сок, споткнулась о край ковра.

Стакан полетел прямо на дорогой мраморный пол.

В любой другой день я бы уволил её на месте, сопроводив это лекцией о профпригодности. Но сегодня...

— О боже! Простите, Артём Игоревич! Пожалуйста, не увольняйте! — она едва не рухнула на колени.

Я мягко улыбнулся ей — той самой улыбкой, от которой в Академии замертво падали старшеклассницы.

— Оставь, милая. Это всего лишь ткань. Сегодня мир слишком прекрасен, чтобы расстраиваться из-за пятен. Считай это моим подарком фонду «Неуклюжие люди мира». Ступай.

Горничная выбежала из комнаты с таким видом, будто увидела привидение. Константин, стоявший в углу, тихо кашлянул: — Артём Игоревич, вы... здоровы? Может, вызвать семейного врача?

— Я более чем здоров, Константин! — я поправил волосы. — Я влюблен... в свою собственную гениальность. Едем в Академию.

***

Вход в Академию «Наследие» был моим ежедневным триумфом. Как только мой «Майбах» остановился у парадного крыльца, по толпе учеников, уже дежуривших у входа, прошел электрический разряд.

Я вышел из машины. Солнце отразилось от моих запонок, а идеально уложенные волосы не шелохнулись даже под легким питерским бризом.

— Громов! — взвизгнула какая-то девчонка из параллельного. — Боже, он сегодня еще прекраснее, чем вчера! — донеслось из толпы.

Я шел сквозь живой коридор, снисходительно кивая. Визги, шепот, вспышки телефонов — это был мой привычный шум. Моя стихия. Рядом со мной шагали Марк, Тимур и Ян.

Марк выглядел озадаченным.

— Тёма, ты чего светишься как начищенный чайник? Вчера тебя повалили на пол, а ты сегодня как будто выиграл джекпот в Лас-Вегасе.

— Ты просто ничего не понимаешь в женской психологии, Марк, — ответил я, не сбавляя шага. — Она сделала свой ход. Смелый. Дерзкий. Очень в стиле Кузнецовой. Теперь мой черед.

***

Час спустя, лобби «Золотых львов»

Я подхватил пустую кожаную папку со стола. Для антуража.

— Куда ты собрался? — Ян приподнял бровь с таким видом, будто я объявил о намерении полететь на Луну. — У нас сейчас по расписанию отдых в спа-зоне. Через десять минут приедет массажист из Тибета. Тот самый, которого мы месяц ждали.

— К чёрту массажиста, — отрезал я. — И к чёрту Тибет. Я иду на урок. Алгебра. Третий этаж. Общий корпус.

В лобби повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как за стеклом падает мокрый снег. Даже антикварные часы, кажется, остановились от шока.

— Ты не был в общем корпусе на занятиях с момента инаугурации твоей бабушки, — Тимур уставился на меня как на сумасшедшего. — Это было три года назад. Ты же сам говорил, что там пахнет дешёвым мелом и простыми людьми. И ещё ты жаловался на ужасное освещение.

— Сегодня там будет пахнуть моим триумфом, — я хищно улыбнулся своему отражению в зеркале. — Я сяду рядом с ней. Пусть видит, что её «агрессивная любовь» достигла цели. Она будет так смущена моим присутствием, что не сможет решить даже простейшее линейное уравнение с одним неизвестным.

Я вышел, хлопнув дверью так, что эхо ещё долго гуляло по мраморным стенам нашего убежища. Я уже почти видел, как она краснеет при виде меня, как теряется и сбивается с мысли. Кузнецова, ты думала, что бросила меня на лопатки? Нет, милая. Ты просто заманила меня в свои сети. И теперь я иду за тобой, как мотылёк на свет.

***

Василиса Кузнецова

Я сидела за своей партой на последнем ряду, уставившись в учебник, но буквы в главе «Производные» плясали перед глазами какую-то безумную чечётку.

— Зачем я это сделала? Зачем я его швырнула? — билась в голове одна и та же навязчивая мысль. — Папа учил, что силу нужно использовать только для защиты себя и близких. Но это и была защита! Защита моей гордости и достоинства.

Мои ладони всё ещё горели. Я до сих пор чувствовала жёсткую ткань его дорогого пиджака под пальцами.

— Он меня уничтожит, — обречённо подумала я. — В пекарню придёт проверка санэпидемстанции, а Соню отчислят из школы по какой-нибудь надуманной причине. Громов не прощает унижений.

Весь класс гудел, как потревоженный улей. Весть о том, что вчера я была приглашена в «святая святых» — лобби Золотых Львов — уже разлетелась по Академии со скоростью лесного пожара. Девчонки оборачивались, бросая на меня ядовитые взгляды. Они шептались, прикрываясь ладонями, и в их глазах читалось: «Как эта нищенка вообще посмела туда войти? У неё даже сумки нормальной нет!».

Внезапно гул оборвался. Резко, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Сначала замолчала первая парта, потом вторая... тишина ползла по классу, как ледяная волна во время цунами.

Дверь распахнулась.

Павел Петрович, наш вечно нервный учитель алгебры, выронил мелок. Тот со стуком покатился по полу, и этот звук в повисшей тишине показался выстрелом. В кабинет вошёл Артём.

Он выглядел... пугающе идеально. Ни одной складки на белоснежной рубашке, волосы уложены волосок к волоску, взгляд холодный и уверенный, как у хищника, выслеживающего добычу. Он шёл по проходу между рядами, и я видела, как Снежана с соседнего ряда судорожно вцепилась в край стола, побелев от волнения.

Он шёл прямо ко мне.

— Сейчас начнётся, — подумала я, нащупывая в пенале циркуль. — Прилюдная казнь. Он вызовет охрану. Или просто выльет на меня чернила прямо на глазах у всех. Или того хуже — заставит публично извиниться.

Артём остановился у моей парты. Весь класс затаил дыхание. Даже муха, бившаяся о стекло, кажется, замерла в полёте. Он медленно, нарочито театрально отодвинул стул рядом со мной. Скрежет ножек по паркету заставил меня вздрогнуть.

Артём сел. Положил свою кожаную папку на стол и повернулся ко мне. Его лицо оказалось в каких-то десяти сантиметрах от моего. Я ждала угрозы, ждала шипения о мести и расплате.

— Я подумал над твоим... признанием, — прошептал он так, чтобы слышала только я, но при этом его низкий голос пробирал до самых костей. — Это было смело. Грубо, неотёсанно, но очень... искренне. Прямо-таки трогательно.

Я моргнула несколько раз, решив, что у меня начались слуховые галлюцинации от сильного стресса.

— О чём ты вообще шепчешь, Громов? — выдавила я сквозь зубы. — Какое, к чёрту, признание? Я тебя на пол швырнула! Это называется самооборона, а не признание в чувствах!

Артём снисходительно улыбнулся — так улыбаются маленьким капризным детям, которые ещё не понимают простых вещей.

— Я оценил силу твоего захвата, Кузнецова, — он говорил очень серьёзно, как будто обсуждал важную научную работу. — Не нужно больше так стараться привлечь моё внимание. Я здесь. Я пришёл. Ты добилась своего.

Он открыл мой учебник и придвинул его к себе, при этом специально касаясь своим плечом моего.

— На какой странице мы остановились, любительница самбо? — он заглянул мне в глаза. — Давай решать вместе. Я знаю, что ты не можешь сосредоточиться, когда я так близко, но постарайся. Ради оценки хотя бы.

Я смотрела на него, и в моей голове была только одна мысль: — Он не просто придурок. Он клинически сумасшедший. У него после падения окончательно замкнуло все контакты в голове. Может, вызвать скорую?

— Ты больной? — прошипела я, отодвигаясь от него настолько, насколько позволяла узкая парта. — Тебе нужен врач. Срочно.

— Я очарован, — невозмутимо парировал он, не сводя с меня своего невыносимо красивого и абсолютно безумного взгляда. — Начинай писать, Кузнецова. Весь класс смотрит, как ты таешь от счастья в моём присутствии.

Я посмотрела на одноклассниц. Они действительно смотрели. Но не на «счастливую меня», а на Артёма — как на божество, снизошедшее с небес, и на меня — как на жертвенную овцу, которую сейчас будут торжественно резать на алтаре.

Это был самый странный и страшный урок алгебры в истории человечества и, возможно, всей Солнечной системы.

Я замерла, боясь даже вздохнуть лишний раз. Воздух вокруг нас словно наэлектризовался, как перед грозой. Артём сидел так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Это было физически невыносимо.

Я старалась изо всех сил смотреть только в тетрадь, но боковым зрением всё равно видела его точёный профиль. Чёрт бы побрал его идеальную генетику! Прямой нос, волевой подбородок и эта линия челюсти, об которую, казалось, можно было порезаться, как об осколок стекла. Но больше всего меня раздражал его кадык. Когда Артём сглатывал или начинал говорить своим этим низким, бархатным голосом, его кадык медленно двигался под идеально выглаженным воротником белой рубашки. Это было... гипнотически. И это бесило меня до зуда в ладонях. И эти глаза... Серо-голубые, с тёмной каймой по краю радужки. Ресницы длинные, почти девчачьи.

— Вася, немедленно соберись! Это просто высокомерный индюк с раздутым самомнением, который угрожал твоей семье и пекарне. Не смей, не смей думать о том, какие у него красивые глаза, — приказала я себе, яростно вгрызаясь ручкой в бумагу так, что чернила расплывались кляксами.

— Ты слишком сильно давишь на ручку, Кузнецова, — раздался его тихий шёпот у самого моего уха.

Я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Ты так проткнёшь страницу насквозь. Или ты представляешь, что это моя кожа? Хочешь меня проткнуть?

Я резко повернулась к нему, готовая выдать очередную порцию колкостей и остроумных оскорблений, но слова намертво застряли в горле. Он смотрел на меня в упор. В его глазах плясали весёлые чертенята. На губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Он откровенно наслаждался моим замешательством и злостью.

— Мечтай больше, Громов, — прошипела я, стараясь говорить, как можно тише. — Единственное, что я хочу проткнуть — это твоё раздутое до космических размеров эго. Может, тогда ты хоть немного сдуешься.

В этот момент Павел Петрович, который до этого момента пытался слиться с классной доской и стать невидимым, наконец решился подать голос. Его мел дрожал в пальцах, выстукивая по деревянной указке нервную барабанную дробь.

— Т-так... кхм... р-ребята... — заикаясь, начал он, испуганно косясь на последнюю парту, где разворачивалась какая-то непонятная ему драма. — С-сегодня мы... мы р-разбираем с-сложные функции. Кт-то хочет... то есть... я имею в в-виду...

Он замолчал на полуслове, поправляя очки, которые постоянно сползали на самый кончик носа. Бедный учитель выглядел так, будто случайно зашёл в клетку к голодному тигру, причём тигр сидел в дорогом итальянском костюме и был явно недоволен качеством школьного образования.

— Павел Петрович, — Артём слегка приподнял руку, при этом не сводя с меня своего пристального взгляда. — Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте на нас никакого внимания. Мы тут... занимаемся парной работой. Углублённое изучение материала.

Учитель сглотнул так громко, что это было прекрасно слышно даже на самой первой парте.

— Д-да... к-конечно, Артём Игоревич. П-парная работа — это о-очень важно и п-полезно. О-очень эффективный м-метод обучения...

Он резко повернулся к доске и начал писать формулы с такой бешеной скоростью, будто за ним гнались все демоны ада разом. Мел крошился, белая пыль летела во все стороны облаком, но он даже не вытирал вспотевший лоб.

— Видишь? — Артём снова склонился ко мне, и я почувствовала лёгкий аромат его одеколона. — Ты пугаешь людей своей мощной аурой. Бедный учитель заикается и трясётся от одного только твоего присутствия рядом со мной.

— Я пугаю?! — я едва не вскрикнула во весь голос, но вовремя спохватилась. — Это ты ворвался сюда как... как...

— Как твой принц на белом коне? — перебил он с довольной улыбкой, плавно забирая у меня ручку прямо из пальцев. — Дай сюда. Ты всё равно написала здесь какую-то полную чепуху. Смотри внимательно — функция стремится к бесконечности, как и моё безграничное терпение по отношению к твоим милым капризам.

Он начал быстро и очень уверенно писать в моей тетради. Его почерк был каллиграфическим, острым и уверенным, как удар рапиры. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Настоящие руки аристократа, который никогда в своей жизни не держал ничего тяжелее золотой кредитной карты или бокала с шампанским. И снова этот проклятый кадык... Он дёрнулся, когда Артём сосредоточенно закусил нижнюю губу, явно раздумывая над решением очередного уравнения.

— Боже мой, Вася, немедленно перестань на него пялиться, как идиотка! — я мысленно дала себе хорошую пощёчину, а потом ещё одну для верности.

В классе стояла такая напряжённая тишина, что было отчётливо слышно, как монотонно тикают дорогие часы над дверью. Все ученики сидели не шевелясь, боясь даже дышать слишком громко. Девчонки на передних рядах напоминали музейные статуи, просто повёрнутые на сто восемьдесят градусов назад. Их взгляды были полны чистого яда и полного недоумения.

Снежана, которая всегда считала себя бесспорной королевой нашего класса, не выдержала накалившегося напряжения и уронила своё маленькое зеркальце. Звон разбитого стекла громко разрезал мёртвую тишину.

— Ой... — жалобно пискнула она, испуганно закрывая накрашенный рот ладошкой.

Артём даже не обернулся на шум. Он просто невозмутимо продолжал писать в моей тетради, будто мы с ним были в изолированном вакууме, а вокруг не существовало ровным счётом ничего.

— Не отвлекайся на посторонние звуки, — бросил он мне почти строго, хотя я и так смотрела только на него. — В этой задаче, Кузнецова, самое главное — найти точку пересечения двух прямых. Прямо как у нас с тобой в лобби. Помнишь, как ты на меня так эффектно приземлилась?

Я почувствовала, как предательская краска медленно заливает мои щёки.

— Замолчи. Немедленно. Или я.… я...

— Или ты что? — он наконец оторвался от тетради и посмотрел мне прямо в глаза.

Расстояние между нашими лицами сократилось до критического, опасного.

— Снова меня бросишь через бедро? — в его голосе звучал вызов. — Давай. Попробуй прямо здесь. Мне понравилось в прошлый раз. Это был самый страстный и волнующий момент в моей жизни.

Я схватила свой металлический циркуль и сжала его в кулаке под партой так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Громов, если ты прямо сейчас же не закроешь свой рот, я лично проверю, насколько быстро твоя хвалёная «золотая кровь» сворачивается на обычном воздухе.

Артём не испугался. Совершенно. Наоборот, он наклонился ещё ближе, так близко, что я почувствовала тёплый аромат его дорогого парфюма — сложная смесь холодного цитруса, кожи и чего-то ещё, какого-то дерева.

— Острая на язык... агрессивная... непредсказуемая... — прошептал он совсем тихо, и его голос низко вибрировал где-то у меня в груди. — Ты просто идеальная цель для охоты, Кузнецова. И знаешь, что самое интересное во всём этом?

— Что? — выдохнула я, сама, не понимая, почему тоже шепчу в ответ.

— То, что ты до сих пор не убрала мою руку со своей тетради, — он слегка пошевелил пальцами. — Тебе нравится, когда я рядом. Признай это честно, и, возможно, я великодушно позволю тебе сидеть со мной за одним столом в столовой для избранных.

Это была последняя капля, переполнившая чашу. Я вырвала тетрадь из-под его ладони с такой силой, что бумага угрожающе затрещала.

— В столовой? — моя терпение лопнуло. — Да я скорее соглашусь обедать в одном тесном вольере с голодными гиенами и шакалами, чем добровольно сесть за стол с тобой!

Я вскочила с места так резко, что стул опасно качнулся. Я совершенно забыла, что идёт урок и все на меня смотрят.

Павел Петрович от неожиданности испуганно подпрыгнул и выронил мокрую губку для доски. Она шлёпнулась на пол с сочным звуком.

— К-кузнецова! Т-ты... что-то случилось? — его голос дрожал. — Тебе плохо?

Я посмотрела на перепуганного учителя, потом на самодовольное красивое лицо Артёма, который продолжал спокойно сидеть с видом абсолютного победителя в шахматной партии, и просто схватила свой рюкзак.

— Случилось, Павел Петрович! — громко заявила я на весь класс. — У меня обнаружилась острая аллергия на пафос и полное отсутствие мозгов. Я допишу классную работу в библиотеке, в тишине!

Я вылетела из класса, сопровождаемая взволнованным шёпотом и пронзительным взглядом Громова, который, я была готова поклясться на всём святом, буквально прожигал дыру в моей спине.

***

Артём Громов

Я смотрел, как она уходит. Её рыжие волосы метались из стороны в сторону, как языки пламени. Красиво. Даже слишком.

Я лениво откинулся на спинку стула, игнорируя десятки вопросительных взглядов. В классе повисла та самая тишина, когда всем хочется спросить, но никто не решается.

— Павел Петрович, — позвал я учителя.

Он вздрогнул, будто я окликнул его не по имени, а по статье УК.

— Д-да, Артём Игоревич?

— Поставьте Кузнецовой «отлично». Она сегодня… очень старалась.

Я провёл пальцем по парте, там, где только что лежали её руки. Словно место ещё хранило тепло, упрямство и этот раздражающий запах ванили и чего-то домашнего.

— Она просто ещё не поняла, — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как на губах расплывается улыбка. — Но она уже на крючке.

Ян и Марк были правы — моё эго действительно имело свою гравитацию. И Василиса Кузнецова только что вошла в плотные слои моей атмосферы.

Скоро она сгорит.

Или мы сгорим вместе.

***

Василиса Кузнецова

Библиотека Академии «Наследие» была единственным местом, где я надеялась обрести покой. Здесь, среди бесконечных стеллажей из тёмного дуба, пахло старой бумагой, кожей и тишиной. Вещами, которые Артём Громов ещё не успел испортить своим присутствием.

Я забилась в самый дальний угол, за секцию классической литературы. Села прямо на пол, прислонившись спиной к корешкам книг Достоевского.

«Вот он бы меня понял», — мрачно подумала я, открывая учебник алгебры. «Униженные и оскорблённые» — это как раз про мой первый месяц в этой школе.

Перед глазами всё ещё стоял кадык Громова. Как он двигался, когда этот придурок шептал мне гадости. И его взгляд… такой уверенный, будто он уже купил мою жизнь и просто ждёт доставку курьером.

— Ненавижу, — прошептала я, стискивая ручку. — Самовлюблённый, напыщенный, невыносимо красивый индюк.

Я даже сама удивилась, насколько честно это прозвучало.

Внезапно тишину разрезал звук каблуков.

Цок. Цок. Цок.

Слишком резкий и агрессивный для храма знаний. Я замерла, будто меня поймали на месте преступления.

— Ну и где наша булочка зачерствела? — раздался капризный голос Снежаны.

— Наши приспешники видели, как она нырнула сюда, — хихикнула Мика. — Наверное, ищет рецепт хлеба из опилок.

Её смех, похожий на звон дешёвых колокольчиков, заставил меня поморщиться. Я медленно подняла голову.

Они выросли передо мной как три злые феи из бюджетного хоррора: Снежана — лидер, Мика — её липкая тень, и Белла — та, что всегда молчит, но делает самое грязное.

— Кузнецова, ты что, решила, что библиотека — это убежище? — Снежана сложила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз. — Ты ошиблась. Здесь тоже бывают крысы.

— Смешно, — сухо сказала я. — Ты, наверное, репетировала это всю дорогу.

Снежана прищурилась. Её улыбка стала тоньше.

— Знаешь, Артём сегодня вёл себя очень странно. Он сел с тобой. С тобой!

Она произнесла это так, будто Артём сел на мусорное ведро и ещё улыбнулся.

Я попыталась подняться, но ноги затекли.

— Передай ему, чтобы он сел на кактус. Мне всё равно, — огрызнулась я.

— Ой, зубки режутся? — Белла сделала шаг вперёд.

В её руках я заметила бумажный пакет. Сердце неприятно ёкнуло.

— Ты ведь так любишь муку, Вася, — сладко протянула Снежана. — Твоя семья в ней живёт. Мы решили, что тебе не хватает домашнего уюта.

Я не успела среагировать.

Пакет разорвался прямо над моей головой.

В одну секунду мир побелел. Мелкая, едкая пыль забилась в нос, в рот, осела на ресницах и на губах. Я закашлялась, закрывая лицо руками. Мука была везде: на школьных туфлях, на волосах, на учебнике.

— Ой! Смотрите, теперь она точно, как настоящая кухарка! — завизжала Мика от восторга. — Белоснежка из трущоб!

Они смеялись. Громко, противно, с таким удовольствием, будто выиграли чемпионат мира по мерзости.

Я сидела на полу, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Они оставляли на белой муке грязные дорожки.

Это было не больно физически.

Но унизительно так, что внутри всё выло от бессилия. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Или хотя бы превратиться в книгу и навсегда остаться в этой библиотеке.

И всё это из-за него. Из-за его дурацкого внимания, которое мне даром не нужно.

«Громов… чтоб тебя…»

***

Артём Громов

Я шёл по коридору, насвистывая какой-то лёгкий мотив. Моё настроение было подозрительно хорошим.

Ян сказал бы, что я веду себя как влюблённый идиот. Но я предпочитал термин «стратегически заинтересованный». Это звучало солиднее. И не так позорно.

Девчонка сбежала из класса, и это было… восхитительно. Она боится своих чувств. Она убегает от меня, потому что моё присутствие плавит её ледяную броню.

Всё логично. Всё предсказуемо. Всё по плану.

— Где она? — спросил я у первокурсника, который шёл мимо.

Тот вжался в стену, будто я сейчас начну его допрашивать с пристрастием, и дрожащим пальцем указал на двери библиотеки.

Я усмехнулся.

Конечно. Библиотека. Кузнецова — как герой романа: если проблемы, значит надо страдать среди классики.

Я толкнул тяжёлые двери. Внутри было тихо, но из глубины залов доносился странный шум. Смех. Резкий, неприятный, как царапина по стеклу.

Я пошёл медленно, наслаждаясь звуком собственных шагов. В голове уже выстраивалась сцена: я сяду напротив неё, заберу книгу и заставлю смотреть на меня, пока она не признает, что я — центр её вселенной.

Почти романтика. Если не считать того, что романтика у меня всегда выглядит как шантаж.

Но когда я свернул за стеллаж с классикой, мой мир на секунду замер.

На полу сидела Василиса.

Она была похожа на маленькое привидение, полностью засыпанное белой пылью. А над ней стояли эти трое… Снежана, Мика и Белла. Они смеялись.

Смеялись над ней.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Это не была просто злость. Это было холодное, первобытное чувство собственности. Такое чувство, будто кто-то поцарапал мою машину ключом. Только хуже. Потому что машина не смотрит на тебя глазами, полными боли.

— Что здесь происходит? — мой голос прозвучал тише обычного.

Но в этой тишине он был подобен лязгу гильотины.

Троица вздрогнула и резко обернулась.

— Артём! — Снежана мгновенно нацепила самую очаровательную улыбку, хотя её глаза всё ещё блестели злым азартом. — Мы просто… мы просто решили напомнить Васе о её корнях. Это ведь весело, правда? Посмотри, какая она смешная!

Я прошёл мимо них, даже не взглянув. Остановился в шаге от Василисы.

Она подняла голову.

Сквозь слой муки на меня смотрели глаза, полные такой чистой, концентрированной ненависти, что мне на секунду стало трудно дышать.

— Это из-за тебя, — прохрипела она. — Это всё из-за твоего дурацкого «внимания». Убирайся.

Я не ушёл.

Вместо этого медленно повернулся к «злой троице». Мой взгляд скользнул по ним, как прицел.

— Снежана, — произнёс я.

Она подалась вперёд, будто я сейчас скажу ей что-то ласковое. Или хотя бы «молодец».

— Твой отец ведь занимается поставками для нашего строительного холдинга?

— Да, Артём, он сейчас…

— Прошедшее время, — спокойно перебил я. — Больше не занимается. Прямо с этой секунды. Марк отправит ему уведомление о расторжении контрактов.

Лицо Снежаны стало белее, чем мука на волосах Василисы.

— Что?.. Но… Артём! Из-за этой девчонки?!

— Не из-за неё, — я сделал шаг к ней, и Снежана инстинктивно отступила. — А из-за того, что вы испортили вещь, которая принадлежит мне.

Я снова повернулся к Василисе.

Она смотрела на меня с ужасом и отвращением. Как будто я был не спасителем, а ещё одним монстром, просто в дорогом костюме.

— Я тебе не вещь, Громов! — выкрикнула она, пытаясь стряхнуть муку с рукава.

Я не ответил сразу. В этот момент во мне боролись два человека.

Один хотел усмехнуться над тем, какая она нелепая с белым носом. А второй — тот, которого в Академии называли «Золотой лев», — хотел сжечь эту библиотеку вместе со всеми, кто посмел её коснуться.

Я достал из кармана платок.

Белоснежный, шелковый, с моей монограммой.

И медленно опустился на одно колено прямо в муку. Плевать на брюки за сто тысяч.

— Не трогай меня! — прошипела она.

Я перехватил её запястье. Пальцы сжались крепко, но не больно.

— Тихо, — приказал я. — Если дёрнешься, я куплю твою пекарню и заставлю тебя печь круассаны в костюме горничной.

Она застыла, сверля меня взглядом.

— Ты псих…

— Возможно, — хмыкнул я. — Но очень богатый псих.

Я осторожно вытер муку с её щеки. Под белой пылью кожа оказалась розовой и удивительно нежной.

Мой взгляд невольно упал на её губы. На них тоже была мука.

«Собственность», — снова застучало в висках.

Я даже сам себе мысленно выдал выговор.

— Вы трое, — сказал я, не оборачиваясь. — Вон отсюда.

Девчонки сжались.

Снежана открыла рот, словно хотела возразить, но потом быстро закрыла. Белла уже тянула Мику за рукав. Через секунду они вылетели из библиотеки, будто их выгнал не человек, а пожарная тревога.

Я снова посмотрел на Василису.

Она всё ещё дрожала — то ли от злости, то ли от унижения. И от того, что рядом был я.

— Ненавижу тебя, — прошептала она хрипло.

Я наклонился ближе, вытирая муку с её плеча.

— Привыкай, Кузнецова, — тихо сказал я. — Это чувство у тебя теперь надолго.

Она хотела оттолкнуть меня, но руки у неё дрожали.

А я почему-то понял одно: всё зашло дальше, чем я планировал.

И это было… чертовски интересно.

***

Василиса Кузнецова

Он вытирал моё лицо так бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Его кадык снова дёрнулся, когда он сосредоточенно нахмурился. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, сейчас горело что-то пугающее и дикое.

Это была не доброта.

Это была ярость защитника, который охраняет свою любимую игрушку от других детей. И от этого становилось ещё страшнее.

— Ты сумасшедший, Громов, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Ты разрушишь жизнь их родителей из-за мешка муки. Ты понимаешь, насколько ты ужасен?

Он на секунду перестал вытирать мою щёку и посмотрел мне прямо в глаза. Внимательно. Как будто решал, стоит ли меня спасать или проще запереть в сейфе.

— Ужасен? — переспросил он спокойно. — Может быть.

Его голос был ровный, но в нём слышалось что-то стальное.

— Но теперь никто в этой школе даже дышать в твою сторону не посмеет без моего разрешения.

Меня передёрнуло.

— Мне не нужно твоё разрешение! Мне не нужна твоя защита! — я резко оттолкнула его руку и вскочила.

Мука облаком поднялась в воздух, и на секунду мы оба стали похожи на двух призраков из дешёвой мелодрамы.

— Ты — причина всех моих бед! До тебя я была просто Васей. А теперь я — мишень для всех твоих фанаток!

Я схватила свой грязный рюкзак и бросилась к выходу, чувствуя, как мука сыплется за шиворот, будто кто-то решил устроить мне персональную зиму.

— Кузнецова! — крикнул он мне вслед.

Я обернулась всего на секунду.

Он всё ещё сидел на одном колене посреди белого пятна на полу. В луче света он выглядел как падший ангел: красивый, гордый и абсолютно одинокий. Только вот ангелы, кажется, не угрожают купить твою пекарню.

Сердце неприятно сжалось, но я тут же приказала себе не думать об этом.

Я выскочила в коридор.

Бежала в туалет, чтобы отмыться, а в ушах всё ещё звучал его голос. Он назвал меня «своей вещью». Он защитил меня, но при этом сделал ещё более несчастной.

— Господи, за что мне это? — думала я, подставляя руки под струю холодной воды. — Эти парни хуже дьяволов. У дьяволов хотя бы есть график работы.

***

Отмыться полностью не удалось. Белая мучная пыль въелась в поры, волосы стояли колом, а школьная форма, казалось, пахла пекарней даже после того, как я пыталась высушить её сушилкой для рук.

Я чувствовала себя ходячим пряником, который по ошибке попал на приём к аристократам. Осталось только бантик повязать и подписать: «Сделано вручную, не трогать».

Урок физкультуры стоял последним. В элитной Академии «Наследие» это был не просто бег по кругу, а какой-то функциональный тренинг, будто нас готовили не к экзаменам, а к выживанию в джунглях капитализма.

Зал был огромным, по площади он превосходил наш городской стадион. Тренажёры стоили больше, чем моя семья зарабатывала за год. Возможно, даже больше, чем наша квартира. И это не шутка.

— Так, класс! — гаркнул физрук, мужчина с лицом, которое явно никогда не улыбалось. — Разминка! Пять кругов! Живее!

Я трусила в конце колонны, стараясь не думать о том, что мука с волос сыплется на дорогой паркет.

Золотые Львы, конечно же, тренировались отдельно. На их закрытой площадке, огороженной стеклянными панелями, Марк и Тимур играли в баскетбол, а Ян сидел на скамье, задумчиво вертя в руках теннисную ракетку.

Я притормозила, делая вид, что завязываю шнурок, и невольно засмотрелась на Яна.

На нём была свободная белая футболка, подчёркивающая хрупкость его телосложения. В лучах солнца, падающих из панорамных окон, его светлые волосы казались почти прозрачными.

Он выглядел как принц из сказки, который случайно заблудился в мире пластика, денег и людей, способных покупать чужие судьбы как акции.

— Ян… — подумала я, вздыхая. — Из всей этой четвёрки только он кажется человеком. В его глазах есть грусть, а не просто холодный расчёт и высокомерие. Интересно, о чём он думает, когда смотрит на Неву? Наверное, о высоком… о музыке…

Мои размышления прервал внутренний голос, который я про себя называла «скептиком в фартуке». Он всегда появлялся вовремя, как налоговая.

— Ага, о музыке. А ещё о том, сколько стоит его скрипка и какой марки у него автомобиль. Вася, не будь дурой. Он такой же лев, просто у него когти бархатом обтянуты.

Я тихо фыркнула и перевела взгляд на Марка.

Он сделал потрясающий трёхочковый бросок, зависнув в воздухе так красиво, будто его снимали для рекламы спортивной одежды.

— Казанова. Взгляд — минус сто по Цельсию, зато улыбка — на миллион. Интересно, скольким девушкам он разбил сердце, прежде чем научился так профессионально игнорировать окружающих?

Тимур в это время с такой силой ударил мячом о щит, что тот едва не треснул.

— А этот… телохранитель. Думает только о том, как раздавить кого-нибудь покрепче. Наверное, спит в обнимку с гантелей и пуленепробиваемым жилетом.

И, наконец, Артём.

Он стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Его футболка обтягивала рельефные мышцы, а взгляд был устремлён в пустоту. Даже отсюда я чувствовала исходящую от него ауру абсолютной уверенности.

Такой человек мог бы смотреть на конец света и думать: «Ну, ничего, я куплю новый».

— И придурок-лидер. Человек, который считает, что мир вращается вокруг него. Как же я его…

— Кузнецова! — рявкнул физрук. — Десять отжиманий за то, что спишь на ходу!

Я вздрогнула, чуть не споткнулась и поспешила дальше.

— Да поняла я! — буркнула себе под нос и ускорилась.

Но, видимо, рок преследовал меня сегодня по расписанию.

Из закрытой зоны Львов донёсся громкий «бум». Видимо, Тимур промахнулся. Мяч попал в край стеклянной панели, рикошетом ударился о верхнюю балку и…

Всё произошло как в замедленной съёмке.

Тяжёлый баскетбольный мяч летел прямо в мою голову. Я даже не успела поднять руки. Только подумала: — Ну вот, ещё немного — и я официально стану фаршем для отбивных.

Удар.

Мир потемнел. В глазах вспыхнули тысячи звёзд. Я рухнула на паркет, чувствуя, как лицо заливает что-то горячее.

— Ай! — выдохнула я, но голос прозвучал жалко и тонко.

— Ой, смотрите! — раздался голосок Снежаны, которая стояла неподалёку и делала вид, что делает растяжку. — Наша булочка не только зачерствела, но ещё и истекает вареньем!

— Белла, принеси салфетку! — захихикала Мика. — Хотя нет… ей уже ничего не поможет.

Она наклонилась чуть ближе, рассматривая меня с удовольствием.

— Посмотрите на неё — она выглядит как панда, которую прогнали через мясорубку.

Я попыталась подняться, но голова закружилась. Мир поплыл. Рука, которой я коснулась носа, стала красной.

Кровь.

— С-с-с… — послышалось шипение.

Это Белла наклонилась ко мне и презрительно скривилась, будто я специально решила устроить сцену.

— Вася, ты портишь паркет. Пойди в туалет и уберись, пока никто не видит.

Я медленно вдохнула и зажала нос рукой. В груди поднималась такая злость, что хотелось сделать из них всех пирожки и отправить в школьную столовую.

— Убила бы… — подумала я, вставая. — Почему мне всегда достаётся самое унизительное? Может, я в прошлой жизни была злодейкой?

Я побрела в сторону раздевалок, слыша язвительные комментарии «троицы» мне в спину.

Я чувствовала себя жалкой, грязной и безумно уставшей.

И главное — мне почему-то казалось, что это ещё не конец.

***

Артём Громов

Я наблюдал за этим с площадки.

Мяч прилетел удачно. Слишком удачно.

Когда я увидел, как она падает, внутри меня снова кольнуло то самое чувство собственности. Оно вспыхнуло резко, как спичка.

— Кузнецова, ты идиотка? Как можно не заметить летящий мяч? — мелькнуло у меня в голове.

Но следом пришло другое. Более неприятное. Настоящее беспокойство.

Снежана и её свита тут же начали издеваться, как будто только этого и ждали.

Я даже не повернул головы.

— Тимур, — бросил я.

— А? — отозвался он, ловя мяч.

— Ты плохо бросаешь. Мяч должен был попасть в щит, а не в неё.

Тимур моргнул, будто не понял, шучу я или нет. Скорее всего, он бы предпочёл, чтобы мяч действительно попал в щит. Потому что в моём голосе не было юмора.

Я бросил ракетку на скамью и вышел из закрытой зоны.

— Тёма, ты куда? — окликнул меня Марк. — Спарринг не окончен.

— У меня дела в уборной, — коротко ответил я.

Марк хмыкнул.

— В женской?

Я даже не обернулся.

— Возможно.

Я шёл за ней по коридору, наблюдая, как она пытается вытереть кровь рукавом формы. Она выглядела ужасно: рыжие волосы растрёпаны, на щеке мука, из носа течёт кровь.

И всё равно…

Почему-то мне захотелось её не просто защитить.

Мне захотелось, чтобы она перестала быть такой слабой. Чтобы стала сильной. Чтобы смогла выдержать этот мир. Мой мир.

И чтобы она смотрела только на меня.

— Ей нравится Ян, — вспомнил я её взгляд на физкультуре.

Это раздражало сильнее, чем кровь на её лице.

— Конечно. Кто не влюбится в этого меланхолика со скрипкой? Святой мальчик, который всем сочувствует и никого не трогает. Принц, которого хочется пожалеть.

Я сжал зубы.

Но она — моя цель.

Моя вещь.

И только я решаю, кто имеет право причинять ей боль. Даже если это звучит безумно.

Она зашла в женский туалет.

Я подождал минуту, чтобы никто не подумал, что я совсем без тормозов.

Хотя, если честно, мне было плевать, что они подумают.

Я толкнул дверь и вошёл следом.

***

Василиса Кузнецова

Я стояла у зеркала, упрямо пытаясь отмыть кровь холодной водой. Она не хотела уходить, будто решила остаться со мной навсегда в знак солидарности. Нос пульсировал, лицо горело, а в волосах всё ещё сидела эта проклятая мука, как напоминание о том, что сегодня я официально стала хлебобулочным посмешищем Академии «Наследие».

В отражении я выглядела как героиня фильма ужасов: бледная, растрёпанная, в белой пыли, с красными разводами под носом. Только не хватало надписи на лбу: «Жертва элитного издевательства. Сезон первый».

— Ну почему… почему всё так… — всхлипнула я, чувствуя, как слёзы смешиваются с водой и кровью.

Я попыталась вдохнуть глубже, но в носу тут же защипало. Хотелось выть. Или хотя бы бросить в стену учебник по алгебре. В идеале — в Артёма Громова.

И тут дверь туалета открылась.

Я вздрогнула и резко подняла голову.

В зеркале отразился он.

Артём.

Он стоял у входа, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, как будто пришёл не в женский туалет, а на деловую встречу. В его взгляде читалось нечто среднее между брезгливостью, раздражением и странным, непонятным интересом. Будто он рассматривал редкое животное в зоопарке и пытался понять: оно опасное или просто громко пищит.

Я застыла, забыв даже дышать.

— Ты… ты что здесь делаешь?! Это женский туалет! — вырвалось у меня.

Голос получился слишком громкий и отчаянный, как у человека, который только что понял, что жизнь окончательно вышла из-под контроля.

Артём лениво поднял бровь.

— Вообще-то, я пока не увидел тут толпу женщин, — невозмутимо сказал он. — Только одну булочку, которую кто-то явно уронил лицом в муку.

Я моргнула.

«Булочка». Опять.

Да он издевается.

— Ты нормальный?! — прошипела я. — Убирайся!

Он не двинулся с места. Наоборот, медленно шагнул вперёд, будто это был его туалет, а я здесь временно.

— Ты выглядишь как жертва неудавшегося ограбления пекарни, — прокомментировал он, приближаясь. — Кузнецова, ты вообще умеешь жить в этом мире? Или твоя единственная цель — создавать проблемы и попадать в катастрофы?

— Я не создаю проблемы! — сорвалась я. — Это ваш мир создаёт проблемы! Ваши деньги, ваши фанатки и твои… твои комплексы бога!

Я снова повернулась к зеркалу, дрожащими пальцами смывая кровь с губ. Нос ныл так, будто мне туда засунули раскалённую проволоку.

— Убирайся, Громов, — повторила я тише, но с такой злостью, что сама себя испугалась.

Он остановился прямо за моей спиной.

Его отражение в зеркале оказалось слишком близко. Угрожающе близко. Я почувствовала его запах — дорогой парфюм и что-то холодное, как металл. Как будто он пах не человеком, а властью.

— Ты истекаешь кровью, булочка, — произнёс он. — Это… неэстетично.

— А ты вообще умеешь говорить, как нормальный человек? — я резко повернула голову. — Или тебя в детстве учили разговаривать исключительно как злодея из сериала?

Артём на секунду задумался, будто правда пытался вспомнить.

— Меня учили, что, если что-то моё — это должно быть в порядке, — ответил он так спокойно, будто говорил о машине или часах.

Я задохнулась от возмущения.

Он достал из кармана спортивных штанов платок.

Белоснежный. Идеально выглаженный. Такой чистый, что, кажется, мог бы пройти собеседование в банк.

— На. Возьми.

Я посмотрела на платок в его руке. Он выглядел настолько дорогим, что мне стало страшно. Я боялась даже дышать на него, не то что трогать грязными пальцами.

— Не надо. У меня есть салфетки.

— Бери, — приказал он.

Голос был спокойный, но в нём звучала привычная власть. Так, наверное, приказывают охраннику закрыть ворота или секретарю отменить встречу.

— Другие девушки в этой школе отдали бы последние деньги, чтобы я вытер их слёзы своим платком. А ты…

— А я не другие девушки! — я резко развернулась к нему. — Мне не нужно твоё внимание! Мне не нужны твои деньги! Мне не нужен твой королевский платок! Я просто хочу, чтобы ты исчез из моей жизни!

Я произнесла это быстро, сбивчиво, как будто выплёвывала яд.

Артём замер.

Его лицо стало серьёзным. Даже слишком. Словно кто-то ударил его не по самолюбию, а по чему-то глубже.

На секунду он выглядел растерянным.

Как будто не понимал… как вообще возможно, что он кому-то не нравится.

— Бедняжка. Впервые встретил человека, который не падает в обморок от его пресловутого великолепия, — пронеслось у меня в голове, и злость смешалась с горьким удовольствием.

Но длилось это недолго.

Его взгляд стал холодным, как лёд в Неве. Он сделал шаг ближе и медленно поднял руку с платком.

Я даже не успела отреагировать.

Он приложил его к моему носу сам.

Моя голова дёрнулась назад от неожиданности.

— Ты… ты… — я заикалась от возмущения.

— Ты слишком много кричишь, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

Мы стояли почти вплотную. Я видела каждую линию его лица, каждую тень от ресниц. И это было ужасно. Потому что он был слишком красивым для того, чтобы быть таким невыносимым.

— Ты истекаешь кровью из-за нас, — продолжил он тише. — Так что… это меньшее, что я могу сделать.

Его пальцы, удерживающие платок, коснулись моей щеки. Они были холодными. И почему-то от этого прикосновения по коже прошёл странный ток, будто кто-то провёл электричеством.

Наше дыхание смешивалось.

В туалете стояла такая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце. Оно стучало громко, глупо и предательски.

— Он придурок. Он высокомерный индюк. Он опасный психопат… — думала я, но в голове вдруг возникло другое: Но почему он так близко?

Я ненавидела себя за эти мысли.

— Ты понимаешь, что ты ведёшь себя ненормально? — прошептала я.

— А ты понимаешь, что ты ведёшь себя слишком гордо для человека, который выглядит как пирожок после драки? — спокойно ответил он.

Я чуть не задохнулась.

— Да как ты…

— И кстати, — он убрал платок. На ткани осталось красное пятно, и почему-то от этого стало неловко, будто я испортила не платок, а его идеальную жизнь. — Ян не смотрит на тебя.

Я застыла.

— Он смотрит на то, как солнце падает на паркет. Ты для него — как и для всех здесь — просто фон.

Слова ударили больно. Слишком точно. Как будто он специально искал слабое место.

— Откуда ты… — начала я и осеклась.

Он видел.

Он видел, как я смотрела на Яна.

Артём усмехнулся, и в этой улыбке снова появилось его привычное высокомерие, будто он вернулся в своё любимое состояние — «я прав, а ты нет».

— Я знаю всё, — сказал он лениво. — Даже то, о чём ты сама боишься думать.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Ты… больной, — выдохнула я. — У тебя в голове вместо мозга список собственности.

Он наклонился чуть ближе, и мне пришлось упереться спиной в раковину.

— Возможно, — произнёс он почти шёпотом. — Но это не отменяет факта.

Он посмотрел на меня так, будто я была задачей, которую он решил. И теперь просто наслаждался правильным ответом.

— Ты принадлежишь мне. В счёт моего морального ущерба.

Я открыла рот, но не смогла сказать ничего.

Потому что в этот момент мне хотелось одновременно ударить его… и закричать от бессилия.

Он отступил.

Словно сделал своё дело.

Словно поставил печать.

И спокойно повернулся к двери.

— Ты… ты вообще понимаешь, насколько ты ненормальный?! — крикнула я ему вслед, уже почти срываясь.

Он остановился на пороге и обернулся через плечо.

— Кузнецова, — сказал он задумчиво, — если бы я был нормальным, ты бы сейчас плакала не от злости, а от того, что я прошёл мимо и не заметил тебя.

Он произнёс это так уверенно, будто говорил не предположение, а закон природы.

И вышел.

Дверь мягко закрылась за ним.

Я осталась одна.

В руках — его окровавленный платок.

Сердце колотилось, дыхание сбилось, а внутри будто разливалось что-то тяжёлое, непонятное и опасное.

Я медленно опустилась на край раковины, глядя в зеркало.

Там была я.

Смешная, жалкая, вся в муке, с красным носом и глазами, полными злости и слёз.

— Ненавижу… — прошептала я в пустоту.

Слёзы снова подступили к глазам, и я уже не знала, от боли это или от унижения. Или от того, что этот человек каким-то образом умудрился влезть в мою голову, как будто там у него был запасной ключ.

— Я просто… ненавижу тебя, Артём Громов…

И почему-то от этих слов стало только хуже.

Глава 11

Василиса Кузнецова

На следующий день я входила в Академию с чувством, будто иду по минному полю, причём в костюме из фольги и с табличкой «бей сюда».

Соня всё утро инструктировала меня через наушник, как диспетчер в фильме про спецоперации:

— Вася, датчики показывают аномальную активность в школьном чате. Ставки на твоё выживание сегодня подскочили до небес. Кто-то ставит на то, что тебя вывезут в багажнике, кто-то — что Артём публично заставит тебя съесть свой рюкзак.

— Оптимистично, — пробормотала я, поправляя воротник. — Прямо духом поднимает.

На мне была новая форма. Степан привёз её рано утром, с лицом человека, который знает слишком много, но молчит ради собственной безопасности. Он сказал, что «дирекция приносит извинения за инцидент с мукой».

Ага. Конечно.

Я прекрасно понимала: за этим «извинением» стоит чей-то холодный расчёт. И, скорее всего, чья-то фамилия начиналась на «Г» и заканчивалась на «ромов».

Когда я вошла в вестибюль, произошло то, чего я совсем не ожидала.

Тишина.

Но не вчерашняя — агрессивная, липкая, когда все ждут, чтобы ты споткнулась и упала лицом в позор.

Это была другая тишина. Тишина страха.

Студенты расступались передо мной так быстро, будто я была ходячей бомбой, у которой в руках инструкция на китайском. Кто-то вообще разворачивался и исчезал, как в дешёвом фокусе.

Никто не кидался яйцами. Никто не смеялся. Никто не шептался.

Они просто… освобождали мне дорогу.

— Ого, — подумала я. — Вот что значит быть под защитой психопата.

Я подошла к своему шкафчику.

Он был абсолютно новый. Металл блестел, замок работал идеально. Даже дверца закрывалась мягко, как в рекламе дорогой кухни.

Внутри лежали новые кроссовки — точно такие же, как те, что мне порезали… но брендовые. Оригинальные. И записка, написанная на дорогой бумаге, будто это приглашение на бал, а не издевательство:

«Игрушки должны быть в порядке. До встречи на большой перемене. А. Г.»

Я уставилась на эту надпись, и мне захотелось то ли смеяться, то ли кричать.

— Началось, — прошептала я. — Психологическая атака уровня «богатый маньяк».

Соня в наушнике тут же отреагировала:

— Вася, не трогай записку голыми руками. Это может быть яд. Или… признание в любви. Хотя это хуже яда.

— Спасибо, утешила, — буркнула я.

Первые три урока прошли как в тумане. Я чувствовала на себе взгляды Марка и Тимура, но они не подходили. Они просто наблюдали из своих «высот», как стервятники за раненой ланью.

Ян сидел в библиотеке. Когда я проходила мимо, он только кивнул мне и спрятал лёгкую улыбку за страницами книги. Будто хотел сказать: «Держись. Тут выживают только сильные».

А потом наступила большая перемена.

И я поняла, что день только начинается.

Столовая Академии была заполнена до отказа, но за столом — тем самым, с чёрной розой — никто не сидел. Вокруг него образовалась мёртвая зона радиусом в пять метров.

Люди обходили его так, будто там лежит проклятие, граната и диплом по высшей математике одновременно.

Я демонстративно взяла поднос и направилась именно туда.

Если я сдамся сейчас — я проиграю навсегда.

Я села. Открыла контейнер с домашним бутербродом. Мама настояла, словно предчувствовала, что я иду на войну и мне нужна провизия.

По залу прокатился синхронный вздох.

Ученики замерли, будто смотрели сериал в прямом эфире и боялись пропустить момент моей казни.

И тут двери столовой распахнулись.

Это было похоже на замедленную съёмку. Сначала в зал вошли двое охранников в чёрном. Они замерли по обе стороны дверей, как декорация к фильму про мафию.

А затем вошёл Он.

Артём Громов.

Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала, который стоит дороже, чем средний автомобиль. Длинное чёрное пальто было наброшено на плечи, руки в карманах брюк, подбородок чуть задран вверх.

Его походка была властной, плавной, хищной.

Каждый шаг отдавался эхом в абсолютной тишине столовой.

Он не смотрел на учеников. Он смотрел только на меня.

И этот взгляд был тяжёлым, как гранитная плита. Но в глубине зрачков плясали странные искры. Почти весёлые. Как будто он вышел на сцену, где всё уже заранее принадлежит ему.

За ним шли Марк и Тимур на шаг позади, а Ян замыкал шествие, выглядя чуть отстранённо. Он был единственным, кто не играл в «королевский выход».

Артём подошёл к столу, где я сидела.

Тень от его высокого роста накрыла мой поднос, мой бутерброд и, кажется, мою свободу.

Он медленно вынул правую руку из кармана и… отодвинул стул.

И сел напротив.

Весь зал, кажется, перестал дышать.

Марк Казанцев едва не выронил телефон. Тимур Волков недоумённо почесал затылок, будто пытался понять, какой пункт сценария они сейчас нарушили.

Это было не по правилам.

Громов никогда не сидел с «простыми». Громов никогда не садился за стол, который осквернили томатным соком.

И уж точно он не садился напротив девушки с бутербродом из дома.

— Приятного аппетита, Василиса, — голос Артёма был тихим, бархатистым и пугающе спокойным. — Ты сегодня без пирожков? Жаль. Я как раз хотел попробовать.

Я замерла с бутербродом в руке.

— Что ты затеял, Громов? Где подвох? Охранники сейчас выльют мне на голову ведро клея? Или под столом заложена бомба?

Он наклонился вперёд. Так близко, что я почувствовала аромат его парфюма: дорогой сандал и морозный цитрус. Запах человека, который не просто богатый, а привык, что мир пахнет так, как он хочет.

Его глаза были цвета грозового неба.

— Ты слишком плохого мнения обо мне, — усмехнулся он. — Зачем мне клей? Клей — это для плебеев. Мы здесь, в «Наследии», предпочитаем более изысканные методы.

Он сейчас серьёзно!?

Артём щёлкнул пальцами.

К столу мгновенно подбежал официант в белых перчатках. Прямо официант. В школьной столовой. Конечно. Здесь, наверное, даже воздух обслуживали по расписанию.

Официант поставил перед Артёмом тарелку с изысканным десертом — золотистым суфле, украшенным живыми цветами.

И… вторую такую же тарелку передо мной.

Я посмотрела на это великолепие с подозрением, как деревенская бабушка на суши.

— Это что?

— Твой новый рацион, — Артём взял серебряную ложечку. — С сегодняшнего дня ты ешь только то, что ем я. Ты ходишь только там, где хожу я. Ты под моей полной опекой.

По залу пронёсся гул.

«Опека».

В стенах Академии — это слово означало только одно: статус «Личной игрушки Короля».

Это было хуже метки. Это значило, что теперь я принадлежу ему официально. Как будто он купил меня на аукционе вместе с десертом.

Я медленно выдохнула.

— Я не твоя собственность, Артём.

Я попыталась встать, но его рука молниеносно легла на моё запястье.

Хватка была крепкой, но не грубой. Тепло его кожи обожгло меня, как электрический разряд. Я вздрогнула и посмотрела на его пальцы — длинные, тонкие, с безупречным маникюром.

Пальцы пианиста. Или хирурга.

Или палача, который просто делает всё красиво.

— Ты ошибаешься, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Когда ты повалила меня на пол, ты заключила контракт.

Я ошарашенно моргнула.

«Контракт»?!

Да я его не повалила. Я пыталась выжить!

— Ты вошла в мой мир без стука, Василиса, — продолжил он ровно, как будто говорил о бизнесе. — А из моего мира нет выхода.

Его губы тронула лёгкая улыбка — самодовольная, опасная. Как у человека, который выиграл спор ещё до того, как его начали.

— Ты теперь часть системы.

Он отпустил мою руку и начал невозмутимо есть десерт. Будто только что не объявил о моём пожизненном заключении.

Я смотрела на него, и мне хотелось схватить тарелку и надеть ему суфле на голову.

Но… зал смотрел на меня.

И я понимала: если я сейчас устрою истерику, я проиграю.

А я не собиралась проигрывать этому самовлюблённому королю ада.

***

Артём Громов

Я видел, как она дрожит. Совсем чуть-чуть, почти незаметно для обычного глаза. Но я видел всё.

Её пульс бился на шее, как пойманная птица. И это сводило меня с ума.

Я ожидал, что она закричит. Что швырнёт в меня этот десерт. Что устроит сцену на радость всей столовой.

Но Василиса сделала нечто другое.

Она взяла ложку. Спокойно. Медленно. Зачерпнула суфле и отправила его в рот.

Я даже перестал жевать.

Она проглотила и подняла на меня взгляд.

— Слишком сладко, — сказала она. — В нашей пекарне мы используем меньше сахара, но больше души.

Пауза.

А потом она добила:

— Твой десерт такой же, как и ты, Артём. Красивый снаружи, но пустой внутри.

Ложка звякнула о край тарелки.

Я замер.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

«Пустой?»

Я медленно поднял на неё взгляд.

— Пустой? — повторил я, и голос прозвучал тише, чем обычно. — Ты даже не представляешь, сколько внутри этой «пустоты».

Она не отвела глаза.

Наоборот, выпрямилась. В её взгляде снова вспыхнул тот самый огонь, который раздражал меня и притягивал одновременно.

— Тогда покажи, — сказала она. — Перестань играть, Артём.

Она говорила спокойно, но каждое слово било точно в цель.

— Перестань окружать себя охраной и спецэффектами. Кто ты без своих денег и без своего длинного пальто?

Я почувствовал, как внутри что-то треснуло.

Мой ледяной щит, который я выстраивал годами, дал глубокую трещину.

Эта девчонка… она не боялась.

Она смотрела на меня так, будто я не король, а просто избалованный мальчик, который слишком привык к поклонению.

И это бесило.

И… это было интересно.

— Ты хочешь знать, кто я? — я встал, резко отодвинув стул. — Хорошо.

Весь зал напрягся. Я слышал это. Даже воздух будто замер.

— Сегодня после занятий. Жду тебя у чёрного входа. И не смей опаздывать.

Я наклонился ближе, чтобы она услышала только меня.

— Если не придёшь — пекарня твоего отца закроется завтра в полдень.

Я видел, как её лицо побледнело. Но она не сломалась.

— Это не угроза, Василиса, — добавил я холодно. — Это деловая сделка.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине её обжигающий взгляд.

Он был почти физическим. Почти приятным.

Марк догнал меня уже в коридоре, едва поспевая за моим шагом.

— Тёма, ты серьёзно? — усмехнулся он. — Ты зовёшь её на «свидание»? Ты? Человек, который отверг дочь посла Франции, потому что у неё был «не тот оттенок помады»?

Я даже не посмотрел на него.

— Это не свидание, Марк, — отрезал я. — Это вивисекция.

Марк присвистнул.

— Ого. Романтик года.

Я продолжал идти.

— Я хочу понять, как устроено её сердце, — сказал я. — И почему оно не боится меня.

Марк хмыкнул.

— Может, потому что оно у неё нормальное?

Я остановился на секунду и бросил на него взгляд.

— Не шути.

Он поднял руки, сдаваясь.

— Всё, всё. Молчу. Просто… Тёма, она же тебя реально бесит. А когда тебя кто-то бесит, ты обычно либо уничтожаешь, либо…

— Либо что? — холодно спросил я.

Марк ухмыльнулся.

— Либо влюбляешься. Но это уже совсем страшный диагноз.

Я пошёл дальше, не отвечая.

Потому что ответ мне не нравился.

И потому что впервые в жизни мне было непонятно: почему девушка, которую я выбрал, не падает передо мной на колени.

Это было… неправильно.

И именно поэтому мне хотелось довести это до конца.

Глава 12

Василиса Кузнецова

После последнего урока мне хотелось сделать три вещи одновременно: лечь, исчезнуть и переехать в другую страну. Желательно туда, где нет Академий, Артёма Громова и людей, которые считают нормальным решать судьбы других людей одним щелчком пальцев.

Но я шла к чёрному входу.

Шла не потому, что он приказал. И не потому, что я испугалась угрозы про пекарню. Я шла, потому что ненавидела, когда меня загоняют в угол.

А Громов именно это и делал — аккуратно, методично, как будто расставлял шахматные фигуры на доске. Только я была не фигурой. Я была человеком.

И он об этом забудет.

Я вышла из главного корпуса через боковой коридор, который больше напоминал служебный тоннель.

Соня всё ещё была со мной на связи.

— Вася, ты уверена, что хочешь туда идти? — шептала она в наушник. — Это чёрный вход. Там обычно либо мусор выносят, либо людей.

— Соня, если ты сейчас скажешь слово «похищение», я выключу тебя.

— Ладно. Не похищение. Просто… таинственная встреча с человеком, у которого охрана больше, чем у президента.

— Очень успокоила.

Я остановилась у двери. На ней висела табличка: «Служебный выход. Посторонним вход запрещён».

Я усмехнулась.

— Ну да. Конечно. Посторонним запрещён. А я тут, видимо, уже местная достопримечательность.

Я толкнула дверь.

И вышла наружу.

Дождь ударил в лицо сразу, без предупреждения, будто природа решила тоже поучаствовать в моём унижении. Холодные капли стекали по волосам, по воротнику формы, по щекам.

Ветер был такой, что хотелось пригнуться и бежать обратно, но я упрямо выпрямилась.

Во дворе было пусто.

Почти.

Чёрный вход располагался за зданием, в стороне от парадных дорожек. Здесь не было аккуратных клумб и декоративных фонарей. Только мокрый асфальт, несколько мусорных контейнеров, железная лестница на технический этаж и узкая арка, ведущая к парковке.

И тишина.

Такая, что слышно было, как дождь стучит по железу и как где-то вдали хлопает дверь.

Я сделала шаг вперёд.

И замерла.

Потому что у стены, под навесом, стояли двое охранников в чёрном. Те самые. Каменные лица, одинаковые позы, одинаковый взгляд: «мы здесь не потому что хотим, а потому что так надо».

Один из них посмотрел на меня так, будто я грязь на дорогих ботинках.

Я подняла подбородок.

— Добрый вечер, — сказала я.

Охранник молча кивнул.

Соня в наушнике выдохнула:

— Вася… они реально тут. Это как в сериале. Сейчас выйдет он… и музыка заиграет…

— Соня, прекрати, — прошипела я.

Но было поздно.

Потому что звук мотора прорезал воздух.

Сначала тихий, далёкий. Потом ближе. Глубже. Дороже.

Из арки медленно выехала машина.

Чёрная, как ночь. Огромная, блестящая, с тонированными окнами. Колёса мягко прошлись по мокрому асфальту, оставляя за собой следы воды, словно машина ехала не по земле, а по стеклу.

Она остановилась прямо передо мной.

Фары осветили двор так ярко, что мне на секунду пришлось прищуриться.

Дверь машины открылась.

И время… как будто замедлилось.

Я даже не знаю, как это объяснить. Вроде бы обычная сцена: дождь, машина, человек выходит. Но в этот момент всё вокруг стало каким-то киношным.

Как будто кто-то включил фильтр «драма» на максимальную мощность.

Из машины вышел Артём Громов.

Чёрное пальто — длинное, идеально сидящее на плечах. Волосы слегка мокрые от дождя, но это выглядело не жалко, а… как реклама дорогого шампуня. Он даже мокнуть умел красиво.

Он закрыл дверь и медленно подошёл вперёд.

И в этот момент ветер поднял полы его пальто, и оно развевалось так, будто у него личный режиссёр.

Мне захотелось заорать:

«Громов, ты серьёзно?! Ты что, тренировался перед зеркалом?»

Но я не сказала.

Я стояла молча, чувствуя, как холод пробирается под одежду, но гордость держала меня ровно.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

Смотрел.

Просто смотрел, как будто я была картиной в музее. Не человек, не девчонка, не ученица. Экспонат.

И это бесило.

Артём чуть наклонил голову.

— Ты пришла.

— Как видишь, — ответила я. — Не заставляй себя думать, что я сделала это ради тебя.

Он усмехнулся.

— Конечно. Ты пришла ради мусорных контейнеров и романтики служебного выхода.

Я сжала зубы.

— Громов, хватит играть.

— Играть? — он шагнул ближе. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал. — Василиса, это не игра.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня так, будто оценивал, насколько я достойна услышать правду.

— Это воспитание.

У меня от злости даже пальцы онемели.

— Воспитание?! Ты мне кто, папа?!

— Нет, — спокойно ответил он. — Я хуже.

Я моргнула.

— Что?

— Я тот, кто может решить, будет ли твоя семья жить спокойно или нет.

Эти слова ударили сильнее, чем дождь и ветер.

Я сделала шаг вперёд.

— Ты думаешь, я испугаюсь?

— Думаю, ты должна, — сказал он.

— А я не буду.

— Упрямая, — заметил Артём, будто говорил о погоде. — Ты даже не представляешь, как это раздражает.

— А ты даже не представляешь, как ты раздражаешь меня.

Он вдруг улыбнулся шире. И в этой улыбке было что-то почти… живое. Не холодное. Не королевское.

Почти человеческое.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что в этот момент я поняла: ему действительно интересно.

Он не просто хочет сломать меня. Он хочет понять, почему я не ломаюсь.

А это уже опасно.

— Ну? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Ты хотел показать мне «кто ты без денег и пальто». Показывай.

Артём медленно поднял руку и снял перчатку. Я заметила, что на его пальцах нет колец. Странно. Обычно такие как он обожают украшения, чтобы все видели: «я богатый, смотрите».

Он протянул руку вперёд.

— Иди сюда.

— Нет.

— Василиса.

— Я сказала нет.

Он прищурился.

— Ты вообще умеешь слушаться?

— А ты вообще умеешь не командовать?

Ветер усилился, дождь стал сильнее, и мои волосы прилипли к лицу.

Артём вдруг сделал шаг вперёд так резко, что я инстинктивно отступила.

Он остановился прямо передо мной. Очень близко.

Я почувствовала запах его парфюма даже сквозь дождь — морозный цитрус и что-то тёмное, древесное. Запах силы. Запах человека, который привык брать.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ну что? — прошептала я.

Он замер.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не холод.

Будто… растерянность.

Как будто он сам не понимал, почему эта девчонка стоит перед ним мокрая, дрожащая, но с таким лицом, словно она не боится ничего.

— Ты ненормальная, — сказал он тихо.

— Спасибо. Ты тоже.

И тут произошло то, чего я не ожидала.

Артём снял своё пальто.

Прямо под дождём.

Снял медленно, спокойно. Как будто это не дорогая вещь, а обычная куртка.

И накинул его на меня.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Тёплая тяжесть ткани легла на мои плечи. Запах его парфюма окутал меня полностью. Пальто было огромное, почти до пяток, и в нём я выглядела как ребёнок, который украл взрослую одежду.

Я растерянно моргнула.

— Ты… что делаешь?

— Ты дрожишь, — ответил он просто.

— Я не дрожу.

— Дрожишь.

— Это от ветра!

— Конечно, — с лёгкой усмешкой сказал Артём. — От ветра. Не от меня.

Я хотела сбросить пальто.

Правда хотела.

Но пальцы не слушались. Потому что оно было тёплым. Потому что дождь был холодным. Потому что, чёрт возьми, я была человеком.

— Я не просила, — прошептала я.

— Ты никогда не просишь, — сказал он. — Это твоя проблема.

Я подняла на него взгляд.

— Ты сказал, что покажешь, кто ты.

— Я показываю, — ответил Артём.

И вдруг он сделал шаг назад.

Достал телефон.

Набрал номер.

Я напряглась.

— Что ты делаешь?

Он не ответил.

Поднёс телефон к уху и сказал коротко:

— Подъезжайте.

Я нахмурилась.

— Кто?

— Сейчас увидишь.

Через минуту в арке снова раздался звук мотора.

Но это была не одна машина.

Это был кортеж.

Три чёрных автомобиля въехали на территорию двора, выстроились полукругом. Двери открылись.

И из них начали выходить люди.

Сначала охрана.

Потом мужчина в дорогом костюме, с папкой в руках.

Потом ещё двое, похожие на юристов.

Я стояла, открыв рот.

— Громов… ты что устроил?

Он подошёл ко мне и сказал так спокойно, будто речь шла о домашнем задании:

— Ты хотела понять, кто я без денег? Не получится. Деньги — это часть меня.

Я сузила глаза.

— И что дальше?

Он повернулся к мужчине с папкой.

— Начинайте.

Мужчина подошёл ко мне и вежливо наклонил голову.

— Василиса Кузнецова?

— Э… да.

— Меня зовут Андрей Викторович. Я представитель компании «Наследие».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И?

Мужчина открыл папку.

— В связи с последними инцидентами в Академии «Наследие» господин Громов принял решение.

Я повернулась к Артёму.

— Какое решение?

Артём смотрел на меня спокойно. И в его взгляде было то, чего я раньше не видела.

Удовольствие. Почти детское. Как будто он наконец сделал ход, который поставит всех на колени.

— С сегодняшнего дня, — сказал он громко, так, чтобы слышали все охранники, все люди с папками и даже дождь, — вы больше не будете заходить в Академию одна.

Я моргнула.

— Что?

Он щёлкнул пальцами.

Один из охранников открыл багажник первой машины.

И вытащил оттуда… зонт.

Нет.

Не просто зонт.

Огромный, чёрный, с серебряной ручкой, как у английского лорда. И ещё один. И ещё.

Охрана раскрыла зонты и выстроилась вокруг меня, словно вокруг королевы.

Я стояла посреди этого цирка и не понимала, смеяться мне или плакать.

Артём подошёл ближе и тихо сказал:

— Я не люблю, когда моё портят.

— Твоё? — я выдохнула. — Я не…

— Молчи, — перебил он. — Ты ещё не поняла, насколько всё серьёзно.

Я хотела возразить.

Но тут раздался новый звук.

Не мотора.

Крики.

С другой стороны здания, из окон, начали выглядывать ученики.

Сначала несколько человек.

Потом больше.

Потом целые толпы.

Кто-то снимал на телефон.

Кто-то ахал.

Кто-то визжал так, будто увидел свадьбу века.

— Это что… Громов?! — Он снял пальто?! — Он накрыл её своим пальто! — Да ладно! — Она реально его личная?!

Я застыла.

Меня охватило странное чувство.

Это было унизительно.

И одновременно… это было как будто нереально.

Будто я попала в сериал.

Артём поднял голову и посмотрел на окна.

И вдруг сделал то, от чего у меня кровь застыла в жилах.

Он поднял руку.

И жестом приказал охране расступиться.

Потом подошёл ко мне.

Взял мою руку.

И поднял её вверх.

Как будто объявлял победителя на соревнованиях.

Как будто представлял меня миру.

Как будто…

Выбирал.

— С этого дня, — сказал Артём громко, холодно и уверенно, — Василиса Кузнецова под моей защитой.

Дождь продолжал лить.

Ветер продолжал выть.

Но в этот момент двор Академии словно взорвался.

Из окон посыпались крики, ахи, визги.

Кто-то выронил телефон.

Кто-то закрыл рот руками.

А кто-то, я уверена, прямо сейчас терял сознание.

Потому что в их мире Артём Громов только что сделал невозможное.

Он публично признал меня.

Я стояла рядом, с его пальто на плечах, с моей рукой в его руке.

И чувствовала только одно.

Я сейчас убью его.

Потому что он даже не спросил.

Он просто взял и сделал.

Как всегда.

Я выдернула руку.

— Ты с ума сошёл?!

Он посмотрел на меня и спокойно спросил:

— Ты недовольна?

Я задыхалась от злости.

— Недовольна?! Ты устроил цирк! Ты превратил меня в…

Он наклонился ближе и прошептал так, чтобы слышала только я:

— В неприкасаемую. Теперь ты моя собственность.

Я замолчала.

И в этот момент поняла: он сделал это не ради красивого жеста.

Он сделал это как удар.

Как предупреждение всем.

И как цепь для меня.

Я сглотнула и прошептала:

— Ты… чудовище.

Он наклонился к моему уху, и от его голоса по коже прошёл холод.

— Я знаю.

Глава 13

Василиса Кузнецова

После последнего урока мне хотелось сделать три вещи одновременно: лечь, исчезнуть и переехать в другую страну. Желательно туда, где нет Академий, Артёма Громова и людей, которые считают нормальным решать судьбы других людей одним щелчком пальцев.

Но я шла к чёрному входу.

Шла не потому, что он приказал. И не потому, что я испугалась угрозы про пекарню. Я шла, потому что ненавидела, когда меня загоняют в угол.

А Громов именно это и делал — аккуратно, методично, как будто расставлял шахматные фигуры на доске. Только я была не фигурой. Я была человеком.

И он об этом забудет.

Я вышла из главного корпуса через боковой коридор, который больше напоминал служебный тоннель.

Соня всё ещё была со мной на связи.

— Вася, ты уверена, что хочешь туда идти? — шептала она в наушник. — Это чёрный вход. Там обычно либо мусор выносят, либо людей.

— Соня, если ты сейчас скажешь слово «похищение», я выключу тебя.

— Ладно. Не похищение. Просто… таинственная встреча с человеком, у которого охрана больше, чем у президента.

— Очень успокоила.

Я остановилась у двери. На ней висела табличка: «Служебный выход. Посторонним вход запрещён».

Я усмехнулась.

— Ну да. Конечно. Посторонним запрещён. А я тут, видимо, уже местная достопримечательность.

Я толкнула дверь.

И вышла наружу.

Дождь ударил в лицо сразу, без предупреждения, будто природа решила тоже поучаствовать в моём унижении. Холодные капли стекали по волосам, по воротнику формы, по щекам.

Ветер был такой, что хотелось пригнуться и бежать обратно, но я упрямо выпрямилась.

Во дворе было пусто.

Почти.

Чёрный вход располагался за зданием, в стороне от парадных дорожек. Здесь не было аккуратных клумб и декоративных фонарей. Только мокрый асфальт, несколько мусорных контейнеров, железная лестница на технический этаж и узкая арка, ведущая к парковке.

И тишина.

Такая, что слышно было, как дождь стучит по железу и как где-то вдали хлопает дверь.

Я сделала шаг вперёд.

И замерла.

Потому что у стены, под навесом, стояли двое охранников в чёрном. Те самые. Каменные лица, одинаковые позы, одинаковый взгляд: «мы здесь не потому что хотим, а потому что так надо».

Один из них посмотрел на меня так, будто я грязь на дорогих ботинках.

Я подняла подбородок.

— Добрый вечер, — сказала я.

Охранник молча кивнул.

Соня в наушнике выдохнула:

— Вася… они реально тут. Это как в сериале. Сейчас выйдет он… и музыка заиграет…

— Соня, прекрати, — прошипела я.

Но было поздно.

Потому что звук мотора прорезал воздух.

Сначала тихий, далёкий. Потом ближе. Глубже. Дороже.

Из арки медленно выехала машина.

Чёрная, как ночь. Огромная, блестящая, с тонированными окнами. Колёса мягко прошлись по мокрому асфальту, оставляя за собой следы воды, словно машина ехала не по земле, а по стеклу.

Она остановилась прямо передо мной.

Фары осветили двор так ярко, что мне на секунду пришлось прищуриться.

Дверь машины открылась.

И время… как будто замедлилось.

Я даже не знаю, как это объяснить. Вроде бы обычная сцена: дождь, машина, человек выходит. Но в этот момент всё вокруг стало каким-то киношным.

Как будто кто-то включил фильтр «драма» на максимальную мощность.

Из машины вышел Артём Громов.

Чёрное пальто — длинное, идеально сидящее на плечах. Волосы слегка мокрые от дождя, но это выглядело не жалко, а… как реклама дорогого шампуня. Он даже мокнуть умел красиво.

Он закрыл дверь и медленно подошёл вперёд.

И в этот момент ветер поднял полы его пальто, и оно развевалось так, будто у него личный режиссёр.

Мне захотелось заорать:

«Громов, ты серьёзно?! Ты что, тренировался перед зеркалом?»

Но я не сказала.

Я стояла молча, чувствуя, как холод пробирается под одежду, но гордость держала меня ровно.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

Смотрел.

Просто смотрел, как будто я была картиной в музее. Не человек, не девчонка, не ученица. Экспонат.

И это бесило.

Артём чуть наклонил голову.

— Ты пришла.

— Как видишь, — ответила я. — Не заставляй себя думать, что я сделала это ради тебя.

Он усмехнулся.

— Конечно. Ты пришла ради мусорных контейнеров и романтики служебного выхода.

Я сжала зубы.

— Громов, хватит играть.

— Играть? — он шагнул ближе. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал. — Василиса, это не игра.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня так, будто оценивал, насколько я достойна услышать правду.

— Это воспитание.

У меня от злости даже пальцы онемели.

— Воспитание?! Ты мне кто, папа?!

— Нет, — спокойно ответил он. — Я хуже.

Я моргнула.

— Что?

— Я тот, кто может решить, будет ли твоя семья жить спокойно или нет.

Эти слова ударили сильнее, чем дождь и ветер.

Я сделала шаг вперёд.

— Ты думаешь, я испугаюсь?

— Думаю, ты должна, — сказал он.

— А я не буду.

— Упрямая, — заметил Артём, будто говорил о погоде. — Ты даже не представляешь, как это раздражает.

— А ты даже не представляешь, как ты раздражаешь меня.

Он вдруг улыбнулся шире. И в этой улыбке было что-то почти… живое. Не холодное. Не королевское.

Почти человеческое.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что в этот момент я поняла: ему действительно интересно.

Он не просто хочет сломать меня. Он хочет понять, почему я не ломаюсь.

А это уже опасно.

— Ну? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Ты хотел показать мне «кто ты без денег и пальто». Показывай.

Артём медленно поднял руку и снял перчатку. Я заметила, что на его пальцах нет колец. Странно. Обычно такие как он обожают украшения, чтобы все видели: «я богатый, смотрите».

Он протянул руку вперёд.

— Иди сюда.

— Нет.

— Василиса.

— Я сказала нет.

Он прищурился.

— Ты вообще умеешь слушаться?

— А ты вообще умеешь не командовать?

Ветер усилился, дождь стал сильнее, и мои волосы прилипли к лицу.

Артём вдруг сделал шаг вперёд так резко, что я инстинктивно отступила.

Он остановился прямо передо мной. Очень близко.

Я почувствовала запах его парфюма даже сквозь дождь — морозный цитрус и что-то тёмное, древесное. Запах силы. Запах человека, который привык брать.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ну что? — прошептала я.

Он замер.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не холод.

Будто… растерянность.

Как будто он сам не понимал, почему эта девчонка стоит перед ним мокрая, дрожащая, но с таким лицом, словно она не боится ничего.

— Ты ненормальная, — сказал он тихо.

— Спасибо. Ты тоже.

И тут произошло то, чего я не ожидала.

Артём снял своё пальто.

Прямо под дождём.

Снял медленно, спокойно. Как будто это не дорогая вещь, а обычная куртка.

И накинул его на меня.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Тёплая тяжесть ткани легла на мои плечи. Запах его парфюма окутал меня полностью. Пальто было огромное, почти до пяток, и в нём я выглядела как ребёнок, который украл взрослую одежду.

Я растерянно моргнула.

— Ты… что делаешь?

— Ты дрожишь, — ответил он просто.

— Я не дрожу.

— Дрожишь.

— Это от ветра!

— Конечно, — с лёгкой усмешкой сказал Артём. — От ветра. Не от меня.

Я хотела сбросить пальто.

Правда хотела.

Но пальцы не слушались. Потому что оно было тёплым. Потому что дождь был холодным. Потому что, чёрт возьми, я была человеком.

— Я не просила, — прошептала я.

— Ты никогда не просишь, — сказал он. — Это твоя проблема.

Я подняла на него взгляд.

— Ты сказал, что покажешь, кто ты.

— Я показываю, — ответил Артём.

И вдруг он сделал шаг назад.

Достал телефон.

Набрал номер.

Я напряглась.

— Что ты делаешь?

Он не ответил.

Поднёс телефон к уху и сказал коротко:

— Подъезжайте.

Я нахмурилась.

— Кто?

— Сейчас увидишь.

Через минуту в арке снова раздался звук мотора.

Но это была не одна машина.

Это был кортеж.

Три чёрных автомобиля въехали на территорию двора, выстроились полукругом. Двери открылись.

И из них начали выходить люди.

Сначала охрана.

Потом мужчина в дорогом костюме, с папкой в руках.

Потом ещё двое, похожие на юристов.

Я стояла, открыв рот.

— Громов… ты что устроил?

Он подошёл ко мне и сказал так спокойно, будто речь шла о домашнем задании:

— Ты хотела понять, кто я без денег? Не получится. Деньги — это часть меня.

Я сузила глаза.

— И что дальше?

Он повернулся к мужчине с папкой.

— Начинайте.

Мужчина подошёл ко мне и вежливо наклонил голову.

— Василиса Кузнецова?

— Э… да.

— Меня зовут Андрей Викторович. Я представитель компании «Наследие».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И?

Мужчина открыл папку.

— В связи с последними инцидентами в Академии «Наследие» господин Громов принял решение.

Я повернулась к Артёму.

— Какое решение?

Артём смотрел на меня спокойно. И в его взгляде было то, чего я раньше не видела.

Удовольствие. Почти детское. Как будто он наконец сделал ход, который поставит всех на колени.

— С сегодняшнего дня, — сказал он громко, так, чтобы слышали все охранники, все люди с папками и даже дождь, — вы больше не будете заходить в Академию одна.

Я моргнула.

— Что?

Он щёлкнул пальцами.

Один из охранников открыл багажник первой машины.

И вытащил оттуда… зонт.

Нет.

Не просто зонт.

Огромный, чёрный, с серебряной ручкой, как у английского лорда. И ещё один. И ещё.

Охрана раскрыла зонты и выстроилась вокруг меня, словно вокруг королевы.

Я стояла посреди этого цирка и не понимала, смеяться мне или плакать.

Артём подошёл ближе и тихо сказал:

— Я не люблю, когда моё портят.

— Твоё? — я выдохнула. — Я не…

— Молчи, — перебил он. — Ты ещё не поняла, насколько всё серьёзно.

Я хотела возразить.

Но тут раздался новый звук.

Не мотора.

Крики.

С другой стороны здания, из окон, начали выглядывать ученики.

Сначала несколько человек.

Потом больше.

Потом целые толпы.

Кто-то снимал на телефон.

Кто-то ахал.

Кто-то визжал так, будто увидел свадьбу века.

— Это что… Громов?! — Он снял пальто?! — Он накрыл её своим пальто! — Да ладно! — Она реально его личная?!

Я застыла.

Меня охватило странное чувство.

Это было унизительно.

И одновременно… это было как будто нереально.

Будто я попала в сериал.

Артём поднял голову и посмотрел на окна.

И вдруг сделал то, от чего у меня кровь застыла в жилах.

Он поднял руку.

И жестом приказал охране расступиться.

Потом подошёл ко мне.

Взял мою руку.

И поднял её вверх.

Как будто объявлял победителя на соревнованиях.

Как будто представлял меня миру.

Как будто…

Выбирал.

— С этого дня, — сказал Артём громко, холодно и уверенно, — Василиса Кузнецова под моей защитой.

Дождь продолжал лить.

Ветер продолжал выть.

Но в этот момент двор Академии словно взорвался.

Из окон посыпались крики, ахи, визги.

Кто-то выронил телефон.

Кто-то закрыл рот руками.

А кто-то, я уверена, прямо сейчас терял сознание.

Потому что в их мире Артём Громов только что сделал невозможное.

Он публично признал меня.

Я стояла рядом, с его пальто на плечах, с моей рукой в его руке.

И чувствовала только одно.

Я сейчас убью его.

Потому что он даже не спросил.

Он просто взял и сделал.

Как всегда.

Я выдернула руку.

— Ты с ума сошёл?!

Он посмотрел на меня и спокойно спросил:

— Ты недовольна?

Я задыхалась от злости.

— Недовольна?! Ты устроил цирк! Ты превратил меня в…

Он наклонился ближе и прошептал так, чтобы слышала только я:

— В неприкасаемую. Теперь ты моя собственность.

Я замолчала.

И в этот момент поняла: он сделал это не ради красивого жеста.

Он сделал это как удар.

Как предупреждение всем.

И как цепь для меня.

Я сглотнула и прошептала:

— Ты… чудовище.

Он наклонился к моему уху, и от его голоса по коже прошёл холод.

— Я знаю.

Глава 14

Марк Казанцев

Если вы хотите увидеть конец света, вам не нужно ждать падения метеорита или отключения интернета в «Наследии». Достаточно просто посмотреть, как Артём Громов пытается сохранять спокойствие, когда узнаёт, что его лучший друг Ян пригласил его «личную дичь» на свидание.

Мы сидели в лобби, как в зале ожидания перед казнью. Тимур лениво качал гантель, будто готовился к Олимпиаде, а я листал ленту, делая вид, что мне всё равно. На самом деле — нет, мне было очень интересно.

Артём пялился в экран телефона так, будто собирался испепелить его взглядом. На экране висела свежая фотография из соцсетей Яна: просто вид на Финский залив, серое небо и подпись:

«Суббота обещает быть особенной».

Эта подпись была, как нож, аккуратно вставленный в самолюбие Громова. Красиво, без крови… пока.

Тимур хмыкнул и, не прекращая качать гантель, меланхолично заметил:

— Он её убьёт.

Я поднял бровь.

— Ян? Или Артём?

— Да кто угодно, — пожал плечами Тимур. — Артём убьёт Яна. Ян убьёт Артёма морально. А Василиса убьёт нас всех своим характером. Тут сложная схема.

Я поправил очки.

— Артём не убьёт. Он сделает кое-что похуже.

— Что?

— Устроит цирк.

В этот момент Артём резко поднялся. Так резко, что чашка с эспрессо на столике жалобно дрогнула, а потом с треском полетела на пол. Фарфор разлетелся вдребезги. Словно сама посуда решила: лучше умереть, чем быть свидетелем этого позора.

— Где они встречаются? — спросил Артём.

Голос у него был ровный. Слишком ровный. Как у человека, который только что мысленно уже вырыл кому-то яму.

Тимур перестал качать гантель. Я тоже перестал листать ленту.

Я медленно отложил телефон.

— Тёма… это просто выставка, — осторожно начал я. — Ян эстет, он любит искусство…

Артём шагнул ближе.

— Где. Они. Встречаются?

Он произнёс это так, будто спрашивал пароль от сейфа с ядерной кнопкой.

Я вздохнул.

— «Эрарта». Шесть вечера.

Тимур присвистнул.

— Ого. Ну, всё. Там будет бойня.

Я добавил, уже заранее понимая, что говорю в пустоту:

— Только, Артём, умоляю… если ты туда приедешь с охраной и десятью машинами, это будет выглядеть… ну… немного чересчур.

Артём замер. Я прямо видел, как у него в голове привычный бизнес-алгоритм перестроился в режим: «захват территории, устранение конкурента, возврат собственности».

Через секунду он выдал:

— Мне нужна маскировка.

Мы с Тимуром переглянулись.

— Маскировка? Ты? — Тимур даже не сдержался и прыснул. — Ты в толпе выделяешься, как Эйфелева башня в деревне. Даже если наденешь мешок.

Артём посмотрел на него так, что Тимур сразу вспомнил, что он, вообще-то, живой человек и хочет им оставаться.

— Степан! — резко позвал Артём.

Степан появился мгновенно. Я подозреваю, что он живёт где-то в стенах Академии, как домовой.

— Да, Артём Игоревич?

— Привези мне одежду… — Артём поморщился, будто его сейчас заставят пить воду из-под крана. — Обычного человека. Толстовку. Джинсы.

Он задумался, как будто пытался вспомнить, как выглядят люди без банковских счетов.

— И… как её там… бейсболку.

Степан моргнул.

— Понял.

Я мысленно перекрестился.

Это было начало катастрофы.

***

Василиса Кузнецова

— Вася! Ты идёшь на свидание с Яном?! — Соня носилась по комнате, как электровеник, и размахивала моей единственной приличной блузкой.

— Это не свидание! — устало сказала я. — Это музей. Просто музей. Он попросил прощения за Артёма. И вообще… Ян ведёт себя как нормальный человек.

Соня прищурилась и посмотрела на меня так, будто я только что призналась, что верю в единорогов.

— Нормальные люди в «Наследии» не водятся, Вася. Это как искать трезвого человека в баре в три ночи.

Я закатила глаза.

— Сонь…

— Но Ян хотя бы не пытался тебя купить, утопить или заставить подписать контракт на продажу души, — деловито продолжила она. — Так что… это прогресс.

Она вытащила из шкафа тёмно-синее платье, которое мы купили на распродаже. Оно было простое, но сидело хорошо и делало мои волосы ярче. В нём я выглядела… как человек. Не как булочка в панировке.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Сердце колотилось.

И нет, не из-за Яна.

Из-за того, что я всё время ждала подвоха. Потому что Громов не из тех, кто просто отпускает. Его вчерашний лимузин, его голос, его пальцы на моём запястье — всё это до сих пор сидело у меня в голове, как заноза.

— Чёрт бы тебя побрал, Громов… — прошептала я. — Вылезай уже из моей головы.

Соня остановилась и, нахмурившись, сказала:

— Вась. У меня плохое чувство. Я бы на твоём месте взяла с собой перцовый баллончик.

— У меня есть пудра и честность, — буркнула я. — Этого хватит.

— Ты как будто в бой собираешься, а не в музей.

— В «Наследии» одно и то же, Соня.

***

Артём Громов

Я стоял перед зеркалом в гардеробной и чувствовал себя… униженным.

На мне была серая толстовка с капюшоном. Полиэстер. Господи. Это ощущалось так, будто меня завернули в пластиковый пакет. Джинсы тоже были подозрительно «человеческие». И самое унизительное — они не сидели идеально.

— Артём Игоревич… — осторожно начал Степан, протягивая мне огромные чёрные очки. — Может, всё-таки не стоит?

— Стоит, — отрезал я.

Степан вздохнул.

— Вас всё равно узнают по походке.

Я нахмурился.

— Походке?

— Вы идёте так, будто владеете этим городом.

Я спокойно посмотрел на него.

— Степан… я владею этим городом.

Он промолчал.

— Но сегодня я — тень, — добавил я. — Обычный студент. Простой парень. Культурный человек.

Я сказал это с таким выражением лица, будто собирался пойти не в музей, а на каторгу.

Я сел в обычное такси.

Эконом-класс.

В машине пахло дешёвым освежителем воздуха с ароматом «морской бриз», который явно видел море только на картинке.

Я откинулся на сиденье и подумал, что если выживу — поставлю памятник себе и своей выдержке.

Когда мы подъехали к «Эрарте», я вышел и сразу почувствовал ветер с залива. Холодный, питерский, липкий. Как будто сам город хотел сказать мне: «Ну что, Громов? Добро пожаловать в реальность».

Я подошёл ближе.

И увидел их.

Ян стоял у входа. Спокойный, идеальный, как рекламный плакат. В руках — одна белая роза. И этот его взгляд… мягкий, внимательный. Такой, каким люди смотрят не на «цель», не на «объект», а на девушку.

А потом подошла она.

Василиса.

В тёмно-синем платье.

Ветер трепал её рыжие волосы, и она… она улыбалась.

Не своей колючей, упрямой улыбкой, которой она смотрела на меня, а по-настоящему. Тепло.

И внутри меня что-то хрустнуло.

Это была не злость.

Это была боль. Физическая, тупая, как удар в солнечное сплетение.

— Ну уж нет, Кузнецова, — прошипел я, натягивая капюшон ниже. — Твой «культурный вечер» превратится в триллер.

***

Василиса Кузнецова

Ян был… идеальным спутником. Настолько, что мне хотелось подозревать его в преступлении.

Он не перебивал. Не давил. Не смотрел так, будто я обязана ему по факту существования. Он рассказывал интересные вещи о картинах, и у него был спокойный голос.

И пах он странно… дождём, деревом и чем-то дорогим, но не кричащим. Как будто он не хотел доказать миру, что богатый. Он просто таким был.

— Тебе нравится эта инсталляция? — спросил Ян, указывая на гору битого стекла, подсвеченную красным.

Я честно посмотрела.

— Похоже на мой первый день в вашей школе.

Ян рассмеялся тихо, почти по-доброму.

— У тебя отличное чувство юмора, Вася.

Он чуть помолчал, а потом добавил:

— Артём просто слишком туп, чтобы это оценить.

Я чуть не поперхнулась воздухом.

— Ян!

— Я серьёзно, — спокойно сказал он. — Он привык, что люди вокруг либо боятся, либо обожают. А ты… ты не вписываешься.

Я улыбнулась.

И в этот момент почувствовала это.

Взгляд.

Тяжёлый, горячий, будто кто-то прижал к затылку ладонь.

Я обернулась.

В паре метров от нас стоял странный парень в капюшоне и огромных очках. Он делал вид, что с огромным интересом читает табличку с правилами пожарной безопасности.

Так сосредоточенно, словно от этого зависела судьба человечества.

— Кто это? — шепнула я.

Ян проследил за моим взглядом. И его губы тронула странная ухмылка.

— О… кажется, это редкий вид питерского шпиона.

Я прищурилась.

— Шпион?

— Да. Они обычно водятся рядом с музеями и бесплатными туалетами. Не обращай внимания.

Я ещё раз посмотрела на «шпиона». Он резко отвернулся и начал кашлять. Слишком театрально. Как актёр, который забыл, что не в спектакле.

Мы прошли в следующий зал.

Шпион пошёл за нами.

Он спотыкался о пуфики. Делал вид, что случайно оказался там же. А когда Ян попытался взять меня за локоть, этот парень закашлялся так, будто проглотил микрофон.

Я медленно повернулась к Яну.

— Скажи честно. Это кто?

Ян улыбнулся.

— Вася… ты же умная девочка.

Я всё поняла.

И мне стало одновременно смешно и страшно.

— Знаешь, Ян, — громко сказала я, не отводя взгляда от капюшона, — я так проголодалась. Давай пойдём в какое-нибудь шумное место? Где много обычных людей. И едят шаурму.

Из капюшона раздался звук, похожий на подавленный стон ужаса.

***

Артём Громов

Шаурма.

Они пошли есть шаурму.

Я стоял в очереди у ларька на углу 11-й линии. Вокруг были студенты, рабочие, какие-то подозрительные личности и один мужчина, который смотрел на меня так, будто сейчас решит, что я украл его судьбу.

Пахло чесноком, жареным мясом и жизнью. Настоящей, не стерильной.

Ян сидел у окна.

Василиса рядом.

Она смеялась.

Я хотел разнести этот ларёк вместе с киоском, плиткой и людьми.

— Э, слышь, пацан, — толкнул меня в плечо какой-то мужик. — Ты чё в очках в помещении? Глаза болят или честный слишком?

Я медленно повернул голову.

— Мои глаза стоят дороже, чем твоя жизнь, — процедил я.

Мужик замер.

— Чё?!

Он уже полез в драку, но в этот момент я увидел, как Ян протягивает Василисе салфетку и вытирает каплю соуса с её губы.

Всё.

Предохранители сгорели.

Я растолкал очередь, швырнул на прилавок купюру в пять тысяч и рявкнул:

— Мне то же самое, что у них. И быстро.

Продавщица хихикнула.

— Сдачи не будет, красавчик?

— Оставь себе на образование, — процедил я.

Она расцвела, будто я сделал ей предложение руки и сердца.

Я схватил горячий свёрток, который обжигал руки даже через бумагу, и пошёл к их столику.

Василиса подняла глаза.

Я снял очки. Потом капюшон.

— Приятного аппетита, — сказал я и плюхнулся на свободный стул рядом с ней.

Василиса подавилась лимонадом.

Ян даже не удивился.

— Артём, ты опоздал, — спокойно заметил Ян. — Мы уже заканчиваем.

— Я не опоздал, — холодно ответил я. — Я выбирал правильный соус.

Я повернулся к Василисе.

— Кузнецова, почему ты ешь это без меня? Ты ведь знаешь, что я отвечаю за твой рацион.

Василиса медленно выдохнула.

***

Василиса Кузнецова

Это было одновременно ужасно и смешно.

Артём Громов, человек, который, кажется, даже воздух покупает по подписке, сидел в дешёвой забегаловке и с видом великомученика пытался откусить шаурму.

Он откусил.

И замер.

— Она… острая, — выдавил он, краснея.

Его глаза начали слезиться.

Ян едва сдерживал смех.

— Это чесночный соус, Тёма. Смирись.

— Я… я в порядке, — с достоинством прохрипел Артём.

Потом он судорожно схватил мой стакан с лимонадом и выпил его залпом, даже не спросив.

— Эй! — возмутилась я.

— Видишь, Кузнецова? — сказал он, уже охрипшим голосом. — Я могу жить как ты. Я могу есть эту… субстанцию. Так что тебе не обязательно бегать к Яну, чтобы почувствовать себя обычной.

Я смотрела на него и не знала, плакать мне или смеяться.

На его лбу выступил пот. Чёлка прилипла к лицу. На дорогущей толстовке расползалось пятно от соуса. И он выглядел… нелепо.

Как влюблённый идиот.

И это было самое пугающее.

— Громов… ты идиот, — тихо сказала я.

— Твой идиот, — внезапно выдал он, глядя мне прямо в глаза.

В забегаловке будто выключили звук.

Ян перестал улыбаться.

Я замерла с салфеткой в руке.

— Повтори, — прошептала я.

Артём моргнул, как человек, который случайно сказал правду вслух и теперь не знает, как жить дальше.

— Я сказал… — он запнулся, а потом мгновенно натянул свою привычную ледяную маску. — Я сказал, что ты идиотка, раз думаешь, что Ян лучше меня.

Ян поднялся.

— Она пришла со мной, Артём. И уйдёт со мной.

Артём тоже встал.

— Попробуй забери.

Атмосфера в ларьке стала такой густой, что её можно было резать ножом. Продавец шаурмы даже перестал резать мясо и просто смотрел, как на сериал.

***

Тимур Волков

Мы с Марком сидели в машине за углом и наблюдали за этим через бинокль.

— Ставлю десять тысяч, что Артём сейчас получит по лицу от Василисы, — сказал Марк, не отрывая взгляда.

— Ставлю двадцать, что он купит этот ларёк, чтобы выгнать Яна, — парировал я.

— Купит?

— Ну, это его способ решать проблемы. «Не нравится? Куплю».

В этот момент из ларька вылетела Василиса.

Буквально вылетела.

За ней, спотыкаясь, выбежал Артём. Следом спокойно вышел Ян, будто он просто прогуливался по Невскому.

— Вася! Стой! — орал Артём. — Я не договорил про соус!

Василиса остановилась, резко развернулась и…

…начала смеяться.

Смеяться так сильно, что согнулась пополам.

— Вы… вы оба… — она тыкала пальцем в Артёма и Яна. — Вы такие придурки! Один строит из себя рыцаря, другой — нищего шпиона! А я просто хотела поесть!

Артём замер.

Он посмотрел на пятно на своей толстовке.

Потом на грязные кроссовки.

Потом на неё.

И неожиданно тихо спросил:

— Я выгляжу глупо?

Я даже через бинокль видел, что ему реально важно услышать ответ.

— Очень, Артём, — Василиса вытерла слёзы. — Но это первый раз, когда ты кажешься мне человеком, а не памятником самому себе.

Ян подошёл и положил руку ей на плечо.

— Думаю, на сегодня приключений достаточно. Артём, подбросишь нас? Твой «Майбах» ведь стоит за углом?

Артём фыркнул.

— Ни за что. Ян, иди пешком. Кузнецова — в машину.

Я сдержал смех.

Марк задумчиво произнёс:

— Это уже не цирк.

— А что? — спросил я.

— Это… начало трагикомедии.

***

Василиса Кузнецова

Ян в итоге уехал на такси, многозначительно подмигнув мне на прощание. А я осталась один на один с Громовым в его роскошном авто.

Степан деликатно поднял перегородку.

И вот мы сидим вдвоём.

Молчим.

Как будто только что не случилось ничего безумного.

Артём смотрел в окно на ночной Питер. На огни. На мокрый асфальт. На город, который был красивым даже тогда, когда казался холодным и чужим.

— Зачем ты это сделал? — тихо спросила я. — Зачем этот цирк с переодеванием?

Он не ответил сразу.

Только медленно вдохнул, словно собирался сказать что-то опасное.

— Я не хотел, чтобы он смотрел на тебя так, как он смотрел.

— Как «так»? — я сглотнула.

Артём повернулся.

Его лицо в свете фонарей было почти мраморным.

— Как на то, что можно забрать.

Я усмехнулась.

— Ян? Коллекционер?

— Ян — эстет, — сухо сказал Артём. — А эстетика заканчивается там, где начинаются чувства. Он бы сделал из тебя красивую историю. И положил бы её в архив.

Я чуть нахмурилась.

— А для тебя я кто?

Он долго молчал.

Потом медленно протянул руку и коснулся моей щеки. Пальцы у него были холодные, но кожа под ними почему-то вспыхнула, будто я прикоснулась к горячей батарее.

— Ты — моя головная боль, — прошептал он. — Ты та, кто заставляет меня есть шаурму и носить дешёвый полиэстер. Ты та, из-за кого я теряю контроль.

Он сделал паузу.

— И я ненавижу это.

Я не дышала.

— Но ещё больше я ненавижу мысль, что кто-то другой может видеть тебя такой, какой вижу я.

Он наклонился ближе. Его губы были в сантиметре от моих. Я чувствовала запах лимонада и той самой проклятой шаурмы. Это было самое нелепое и одновременно самое искреннее мгновение в моей жизни.

Но именно в этот момент зазвонил телефон.

Громко. Резко.

На экране высветилось:

«Бабуля. Аудиозвонок».

Артём вздрогнул и мгновенно отпрянул, как будто его ударили током.

Магия исчезла.

— Да, бабуль, — голос его стал железным. — Нет, я не в клубе. Я на деловой встрече. Да, я помню про Бал.

Я отвернулась к окну.

Сказка закончилась, даже не начавшись.

Мы снова были принцем и нищенкой.

***

Марк Казанцев

Суббота закончилась. Но утро понедельника обещало стать легендарным.

Кто-то (не будем показывать пальцем на меня) выложил в сеть фото Артёма Громова в серой толстовке. С пятном от соуса. И выражением лица, будто он пережил войну.

Вся Академия стояла на ушах.

— Громов обеднел?!

— Это новый тренд — «бомж-стайл»?!

— Говорят, он дрался за шаурму с бездомным!

— Говорят, он выпил лимонад из стакана Василисы!

Когда Артём вошёл в холл, все замолчали.

Он был в своём лучшем костюме. Холодный. Идеальный. Опасный.

Но когда он увидел Василису у расписания, он замедлил шаг.

— Кузнецова, — бросил он, проходя мимо. — Твой кофе сегодня был холодным. Отработка в три. В библиотеке.

И ушёл.

***

Василиса Кузнецова

У входа в столовую мне перегородили дорогу «Королевские лилии». Три штуки. Как три беды, только с маникюром и губами, которые стоили дороже моей жизни.

Снежана — платиновая блондинка, будто сделанная из холодного металла. Мика — миниатюрная шатенка с лицом из дорогого фарфора. Белла — высокая брюнетка, которая смотрела так, будто могла убить одним взглядом и даже не испортить причёску.

Снежана лениво поправила ремешок своей сумки Birkin. Я знала, что эта вещь стоит больше, чем квартира моих родителей, наша пекарня и, возможно, моя будущая психотерапия.

— Гляньте-ка, девочки, — протянула она. — Наша булочка всё ещё не зачерствела. Кузнецова, скажи честно, чем ты его взяла? Магией дрожжевого теста? Или Громов решил завести себе питомца из приюта?

Я остановилась.

Сердце заколотилось где-то в горле, но я сильнее сжала лямки рюкзака. Главное правило выживания в «Наследии» — не показывать, что тебе страшно.

— Громов сам за мной ходит, Снежана, — спокойно сказала я. — Может, ему просто надоел запах твоего парфюма за сто тысяч? От него мухи дохнут в радиусе километра.

Мика хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Снежана сузила глаза, и я почувствовала угрозу кожей.

— Остроумно для нищей, — прошипела она. — Львы — это элита. А ты просто ошибка системы.

— Ошибка, которой вы так боитесь, что пришли втроём? — я сделала шаг вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Если я такая никчёмная, зачем вы тратите на меня время между маникюром и пилатесом?

Воздух между нами затрещал.

Снежана уже открыла рот, чтобы вылить на меня очередную порцию яда, но её перебил холодный голос Марка:

— Девочки, ваш уровень децибел превышает допустимую норму. И, Снежана… твой тональный крем окислился. Это выглядит дешёво.

Марк стоял у колонны, прислонившись к ней с таким видом, будто родился там. Он протирал очки шёлковым платком и смотрел на нас так, как врач смотрит на пациентов с одинаковым диагнозом.

«Лилии» мгновенно сменили гнев на фальшивые улыбки.

— Марк, мы просто…

— Артём ищет тебя, Кузнецова, — перебил он, даже не глядя на них. — Отработка переносится в твою пекарню.

У меня внутри всё похолодело.

В пекарню?

Мой дом.

Моё единственное безопасное место.

***

Через полчаса

Наша уютная пекарня «Тёплый хлеб» выглядела так, будто её захватила съёмочная группа глянцевого журнала.

Золотая четвёрка ввалилась внутрь и мгновенно разрушила атмосферу домашнего тепла.

Ян занял самый большой стол. Тимур лихорадочно фотографировал витрину, подписывая это как «ретро-шик для бедных».

А Марк… Марк осматривался так, будто искал нарушения санитарных норм с удовольствием прокурора.

И Артём.

Он просто сел напротив кассы.

И смотрел на меня.

Не моргая.

Словно я была единственным экспонатом.

— Вася, это что за выставка моделей мужского белья у нас на пороге? — из кухни вышла Катя, вытирая руки о фартук.

Её светлые кудри были растрёпаны, а на щеке красовалось пятно сахарной пудры. Она выглядела как человек, который не боится никого. Даже налоговой.

— Это «Золотые львы», Кать… — выдохнула я. — Не обращай внимания. Они скоро уйдут.

Но Марк уже подошёл к прилавку. Брезгливо поправил очки и посмотрел на стол так, будто тот оскорбил его лично.

— Уровень антисанитарии здесь стремится к бесконечности, — начал он, — а эргономика пространства…

Катя молча сунула ему под нос горячую булочку.

— Слышь, отличник. У тебя в Академии передозировка пафоса? Ешь давай, а то выглядишь так, будто тебя последний раз кормили в девятнадцатом веке на балу у Наташи Ростовой.

Марк замер.

Запах корицы и Катин взгляд явно нанесли по его мозгу критический удар.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то умное… но не сказал.

Потому что булочка была сильнее.

Потом Марк подошёл к витрине и начал разглядывать эклеры через идеально чистые линзы, как эксперт в криминалистике.

— Кремовая структура слегка нарушена. Темперирование шоколада… вероятно…

Катя наклонилась к нему.

— Послушай, Гарри Поттер. Если тебе нужна лекция по химии — иди в университет. Мои сливки натуральнее, чем губы твоих одноклассниц. Ешь или проваливай.

Марк моргнул.

Впервые за всё время он выглядел… растерянным.

Он попытался что-то сказать про фамильярность, но Катя уже впихнула ему в руку эклер.

— Ешь. Не понравится — разрешу пересчитать все калории. Бесплатно.

Я увидела, как Артём усмехнулся.

— Кажется, Марк нашёл достойного противника, — бросил он, лениво наблюдая.

Потом жестом подозвал меня к столику.

Я подошла, чувствуя себя так, будто иду на эшафот.

— Зачем ты притащил их сюда? — прошептала я. — Мои родители не должны знать, что я… что мы…

Артём наклонился вперёд.

— Что мы что, Василиса?

Он говорил спокойно, но глаза были опасные.

— Что я плачу за твоё обучение? — продолжил он. — Или что ты единственная, кто не падает передо мной на колени?

— Ты делаешь это специально! — я стиснула зубы. — Демонстрируешь власть! Из-за тебя эти твои фанатки обещали стереть меня в порошок!

Артём резко посерьёзнел.

Его рука скользнула по столу и накрыла мою ладонь.

— Снежана? — он усмехнулся. — Она просто лает. Не смей их бояться. Ты под моей защитой.

— Мне не нужна твоя защита! — я попыталась выдернуть руку. — Я жила нормально до тебя!

Артём сжал моё запястье крепче. Не больно. Но так, чтобы я поняла: он не отпустит.

— Но почему-то мне хочется сидеть здесь, — тихо сказал он. — Объясни мне это, Кузнецова. Ты ведь у нас такая умная.

В его глазах на секунду мелькнуло что-то… странное.

Будто он сам не понимал, что с ним происходит.

— Это называется «синдром бога», — прошептала я. — Тебе просто интересно, как живёт простой народ. Как в зоопарке.

— Зоопарк? — его губы дрогнули.

— Да. Только запомни, Громов. Я не твоя ручная кошка.

— Вася! — крикнула Катя с кухни. — Помоги с тестом! А то парень в очках сейчас упадёт в обморок от восторга — он доел второй эклер!

Я резко вырвала руку.

Лицо вспыхнуло.

Марк действительно сидел с ошеломлённым видом, глядя на пустую тарелку. Его очки слегка запотели от пара кофемашины, и он выглядел не таким идеальным. Даже… смешным.

Катя победно подмигнула ему и поправила выбившийся локон.

Я посмотрела на Артёма.

Потом на Марка.

Потом на Катю.

Мой мир и их мир столкнулись здесь — среди муки, ванили и корицы.

И я вдруг поняла: назад дороги нет.

Как раньше уже точно не будет.

И от этой мысли мне стало одновременно страшно…

…и почему-то ужасно жарко.

Глава 15

Василиса Кузнецова

На следующий день, когда «Майбах» Артёма припарковался у входа в нашу пекарню, я ещё пыталась убедить себя, что это просто минутный каприз. Ну мало ли. Богатые тоже иногда делают странные вещи. Но когда он, не терпящим возражений тоном, велел мне переодеться, потому что мы едем на «нормальный ужин», я поняла — вечер официально испорчен, подписан и заверен печатью семьи Громовых.

— Громов, я никуда не поеду, — я сложила руки на груди, стоя посреди зала, где всё ещё витал аромат свежих эклеров и недовольства Марка. — У меня смена. У меня родители на кухне. У меня… здравый смысл, в конце концов!

Артём даже не шелохнулся. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, будто был частью интерьера. Только интерьер этот смотрел на меня так, как смотрит хищник на добычу: спокойно, лениво и уверенно, что всё уже решено.

— Твоя смена закончена, Кузнецова. Твоя подруга… как её там? Плюшка? — он слегка прищурился, явно наслаждаясь тем, что я сейчас взорвусь. — Она уже согласилась тебя подменить. А твоему отцу я сказал, что мы едем на дополнительные курсы по экономике. Так что не заставляй меня врать дважды. Это плохо сказывается на карме.

Я бросила испепеляющий взгляд на Катю. Та, старательно пряча улыбку, с таким усердием протирала прилавок, будто пыталась стереть не пыль, а мои шансы на спокойную жизнь. Прилавок и так сиял, можно было уже в нём отражаться и оценивать моральные падения.

— Иди, Вася! — крикнула она, не поднимая глаз. — Экономика — это важно. Особенно когда учитель такой… настойчивый.

— Предательница, — прошипела я, но делать было нечего.

Через десять минут я уже сидела на кожаном сиденье его машины. Салон пах дорогим деревом, чистотой и чем-то неуловимо холодным. Как будто сюда никогда не заходили люди с живыми эмоциями. Я чувствовала себя редким экспонатом, который украли из музея и теперь везут в частную коллекцию.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя на огни вечерней Петроградки, которые летели мимо, как в кино.

Питер в это время года всегда казался мне нарисованным тушью: резкие тени, жёлтые пятна фонарей и тяжёлое небо, будто оно вот-вот свалится прямо на крыши.

— В место, где не знают, что такое «майонезный соус», — отозвался Артём, не отрывая взгляда от дороги.

Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из мрамора. Красивый? Безусловно. Но эта красота была опасной, как лезвие бритвы. И, что самое раздражающее, он об этом прекрасно знал.

Мы остановились у ресторана, название которого я видела только в статьях типа «Куда ходят люди, у которых нет совести и есть миллионы». У входа стоял швейцар в ливрее и поклонился Артёму так низко, будто тот был как минимум наследным принцем. Хотя… в этой системе координат он им и был.

Внутри было слишком тихо. Слишком дорого. Слишком… стерильно. Хрустальные люстры отражались в натёртом до блеска паркете, а официанты передвигались бесшумно, словно призраки, которых сюда прикрепили за хорошее поведение в прошлой жизни.

— Нам здесь не рады, Громов, — шепнула я, когда мы шли к столику у панорамного окна с видом на Исаакиевский собор. — Посмотри на меня. На мне джинсы и кеды. На меня смотрят так, будто я принесла сюда чуму.

— На тебя смотрят так, потому что ты со мной, — он спокойно отодвинул мне стул. — Остальные здесь — лишь декорации. Закажи что-нибудь. И не смотри на цены, их здесь нет в меню для дам.

— Это сексизм, — отрезала я и демонстративно раскрыла тяжёлую кожаную папку.

На секунду я даже почувствовала себя героиней какого-то фильма. До тех пор, пока не прочитала.

— О, боже. «Эспума из лесных грибов с золотой пылью»? — я подняла глаза. — Громов, ты серьёзно? Они предлагают мне есть пыль за пять тысяч рублей?

— Это высокая кухня, Кузнецова. Расширяй горизонты.

— Мои горизонты расширяются, когда я вижу цены, — буркнула я. — Особенно внутрь черепа.

Он не улыбнулся. Хотя уголок губ дёрнулся. Ему явно нравилось, что я не веду себя, как его фанатки.

Вечер превратился в изощрённую пытку. Мне принесли тарелку размером с аэродром, а в центре сиротливо ютилось нечто, напоминающее запятую. Я честно попыталась найти в этом смысл. Может, это знак препинания в честь того, что я всё ещё не убежала.

— И это всё? — я подняла бровь. — Этим можно накормить разве что очень грустного хомяка.

— Ешь, Василиса. Это гребешок, томлёный в масле из трюфеля.

Я взяла крошечную вилку и попробовала. На вкус это было как… ничего. Просто мягкая субстанция с привкусом сырой земли. Как будто я случайно лизнула клумбу.

— Знаешь что, — я отложила приборы. — Это не еда. Это понт. Ты привёл меня сюда не накормить, а показать, что ты можешь себе позволить тратить деньги на воздух. Ты хочешь, чтобы я почувствовала себя ущербной, потому что не могу оценить «текстуру пены»?

Артём медленно отпил гранатовый сок из бокала. Он делал это так спокойно, словно мой голос был просто фоном, как музыка в лифте.

— Я привёл тебя сюда, чтобы ты привыкала. Тебе придётся вращаться в этом кругу, если ты хочешь выжить в «Наследниках».

— Привыкала к чему? — я подалась вперёд. — К фальши? К тому, что люди здесь улыбаются только тогда, когда видят твой банковский счёт?

Я старалась говорить тише, но получалось плохо. Внутри всё кипело.

— Мои родители встают в четыре утра, чтобы испечь хлеб, который люди едят с удовольствием. Настоящий хлеб. Который пахнет жизнью. А это… — я махнула рукой на тарелку. — Это пластик, который прикидывается искусством.

— Твой «настоящий хлеб» не купит тебе будущее, — его глаза потемнели. Голос стал ниже. Опаснее. — Он не защитит тебя от таких, как Снежана. Ты думаешь, честный труд — это броня? Нет, Василиса. В этом мире броня — это статус. И я пытаюсь тебе его дать.

— Ты пытаешься меня купить! — я вскочила со стула.

Несколько человек за соседними столиками обернулись. Я увидела в их глазах то самое брезгливое любопытство, о котором говорили Пчёлки. Будто я была не человеком, а странной ошибкой в системе.

— Ты думаешь, что если ты накормишь меня золотой пылью, я стану твоей ручной кошкой? Нет.

Я развернулась и пошла к выходу. Мои кеды вызывающе скрипели по паркету, и этот звук был почти приятным. Пусть слышат. Пусть знают, что у бедных тоже есть подошва.

Я слышала, как Артём бросил на стол купюры, даже не дожидаясь счёта, и пошёл за мной.

Мы вышли на промозглый питерский воздух. Ветер с Невы моментально забрался под мою тонкую куртку и устроил там вечеринку с морозом.

— Куда ты собралась? — он схватил меня за локоть у самой машины.

— Домой! Пешком! — я пыталась вырваться. — Подавись своим гребешком, Громов!

— Садись в машину, дура, ты замёрзнешь! — он буквально затолкал меня на переднее сиденье и заблокировал двери.

Я ненавидела то, что он прав. Я ненавидела то, что он может вот так решить за меня. И ещё сильнее я ненавидела то, что в его голосе звучала не только злость. Там было что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.

Мы ехали в гробовой тишине. Я злилась так, что, казалось, от меня должны были лететь искры. Мой желудок предательски заурчал — «высокая кухня» явно не оценила моего демарша. Видимо, ей нужны были люди, которые питаются гордостью и трюфелями.

Артём вдруг резко вывернул руль и затормозил у небольшого круглосуточного ларька на углу Литейного. Над окошком горела неоновая вывеска:

«ШАВЕРМА 24»

Я замерла.

Он вышел из машины, даже не заглушив мотор, и подошёл к окошку. Со стороны это выглядело так, будто миллиардер пошёл в народ за вдохновением. Или за наказанием.

Через пару минут он вернулся, держа в руках два свёртка в лаваше, обёрнутых в дешёвые салфетки. Салон моментально наполнился запахом жареного мяса, чесночного соуса и специй. Запахом нормальной жизни. Такой, где не нужно делать вид, что ты счастлив от «золотой пыли».

Он молча протянул один свёрток мне.

— Ешь. Пока горячая.

Я посмотрела на него, потом на шаверму.

— Ты же сказал, что это плебейская еда.

— Я сказал, что она пахнет бензином, — он с каким-то странным остервенением откусил кусок. — Но сейчас мне плевать. Ты довела меня до того, что я готов съесть даже картон, лишь бы ты замолчала.

— Это признание в любви? — я прищурилась.

— Это признание в том, что ты невозможная, — буркнул он.

Я откусила. Господи. Это было божественно. Сочно, горячо, жирно и абсолютно неправильно. И самое смешное — именно этого мне не хватало весь вечер.

Мы сидели в «Майбахе» за двадцать миллионов рублей и ели шаверму за двести пятьдесят, пачкая соусом дорогую кожаную обивку. Я почти слышала, как где-то в мире плачет один дизайнер салона.

— Громов, — проговорила я с набитым ртом. — Ты сейчас выглядишь как нормальный человек. Почти. Если не смотреть на твои запонки.

Он усмехнулся, и эта усмешка была первой искренней эмоцией за весь вечер. Не злой. Не ледяной. Живой.

— Не привыкай к этому, Кузнецова. Завтра в школе я снова буду тем, кто держит твою жизнь в руках.

— А завтра в школе я снова буду той, кто наступит тебе на ногу, если ты заговоришь со мной в этом своём тоне, — парировала я.

Он хмыкнул.

— У тебя талант портить момент.

— А у тебя талант их устраивать, — ответила я.

Мы доели в тишине, но эта тишина уже не была враждебной. Она была… странной. Сообщнической. Как будто мы вдвоём случайно оказались на одной стороне баррикады, хотя ещё час назад готовы были друг друга придушить.

Он подвёз меня к дому, когда на часах было уже за полночь.

Я открыла дверь, но его голос остановил меня.

— Вася.

Я обернулась.

— Спокойной ночи.

— Доброй ночи, барин.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё. Что-то важное. Но, как всегда, промолчал.

Я зашла в подъезд, чувствуя на губах вкус чесночного соуса и странную тяжесть в сердце.

Глава 16

Василиса Кузнецова

— Он больной. Он официально, медицински, неизлечимо больной на всю свою золотую голову! — я металась по библиотеке Академии, размахивая листком бумаги так, будто это была повестка в суд, а не записка от Артёма.

Листок, между прочим, пах так дорого, что его действительно хотелось заложить в ломбард. Или хотя бы понюхать ещё раз, чтобы убедиться, что аромата «наглая роскошь» вообще существует.

— Ну, технически, он просто «эксцентричный», — Лена меланхолично жевала котлету и смотрела на меня так, будто я была сериалом, который она не выбирала, но всё равно втянулась. — В мире Громовых это называется «проявление инициативы». Что там написано?

Я прочистила горло и зачитала вслух, стараясь подражать тому высокомерному тону, которым Артём обычно объявлял приговор всему живому:

— «Кузнецова. Сегодня в 19:00. Площадка обозрения на старой башне у залива. Надень что-нибудь менее ужасное, чем твои обычные лохмотья. Опоздание на одну минуту приравнивается к государственной измене. Твой парень, Артём Громов».

Я замолчала, надеясь, что бумага сейчас сама сгорит от стыда.

— «Твой парень»?! — я едва не захлебнулась воздухом. — Я не давала согласия! Я не подписывала контракт! Я даже не сказала «окей»! Он просто сам всё решил!

— Вася… — она посмотрела на меня поверх очков. — Он Артём Громов. Он не спрашивает. Он констатирует факт. У него, наверное, даже «доброе утро» звучит как приказ министерства обороны.

— Я не пойду, — упрямо сказала я и сложила руки на груди. — Пусть ждёт. Пусть поймёт, что я не одна из его фанаток, которые падают в обморок от одного взгляда.

— На улице минус пять, Вася. И ветер с залива, — напомнила Лена. — А он, судя по всему, будет в своём тонком пальто за миллион, которое греет только эго и чужие нервы.

Я стиснула зубы.

— Пусть мёрзнет.

***

В 19:00 я сидела дома и принципиально смотрела мультики с Соней. Принципиально — это когда ты смотришь «Смешариков», как будто это политический протест.

В 19:30 я уже начала мерить шагами кухню.

В 20:00 Соня, не отрываясь от ноутбука, где она одновременно взламывала чью-то базу данных и играла в «Роблокс», сказала:

— Вась, если ты так и будешь ходить, ты протрёшь дыру в линолеуме. Сходи и дай ему пощёчину. Раз он тебя так бесит.

— Я не пойду! — возмутилась я. — Это капитуляция!

Соня пожала плечами.

— Это выживание. В вашем «Наследии» капитуляция — это когда ты начинаешь улыбаться ему первой.

Я чуть не упала.

— Соня, тебе двенадцать лет!

— Мне двенадцать, но я вижу всё, — серьёзно ответила она и снова уткнулась в экран.

В 21:00 пошёл мокрый снег. Тот самый питерский снег, который не падает, а нападает. Он залетает за шиворот, липнет к ресницам и превращает тебя в ледяную сосульку быстрее, чем ты успеешь пожаловаться на жизнь.

Я представила Артёма. Гордого. Упрямого. Стоящего на вершине башни под этим снегом, как памятник собственной драме.

— Он ушёл через десять минут, — убеждала я себя. — Такие, как он, не ждут. Они привыкли, что всё приносят на блюдечке. Даже людей.

Но почему-то в голове всплыла его фраза: «Громовы не бросают слов на ветер».

В 21:30 я уже натягивала свой самый тёплый пуховик — тот самый, который превращал меня в оранжевый баклажан.

— Соня, я в аптеку!

— Ага, — не отрываясь от ноутбука, хмыкнула сестра. — В аптеку на другом конце города, где башни, мажоры и романтические травмы.

Я фыркнула.

— Не умничай.

— Возьми воду и мой «тревожный чемоданчик», — деловито сказала Соня. Мало ли… вдруг твой принц отморозит себе совесть.

— Он не принц.

— Он диагноз, — согласилась Соня.

***

По дороге я купила в круглосуточном ларьке стакан самого дешёвого кофе «три в одном». Он был на вкус как горячая карамельная обида, но стакан обжигал пальцы — и это было важно. Хоть что-то в этом вечере должно было быть тёплым.

Башня у залива была старым местом. Таким, которое обычно показывают в фильмах: ржавые перила, бетон, ветер и ощущение, что здесь в любой момент может случиться либо признание в любви, либо убийство.

Лифт не работал (конечно же). И мне пришлось тащиться пешком на двенадцатый этаж по винтовой лестнице, проклиная всё: от романтики до Артёма Громова лично.

Когда я выбралась на открытую площадку, ветер ударил в лицо так, будто хотел воспитать во мне характер. Снег кололся, как иголки.

И тогда я увидела его.

Артём стоял у самого края, опершись на перила. Его чёрное пальто было покрыто инеем. Волосы, которые он всегда укладывал с идеальной наглостью, превратились в сосульки. Он не двигался. Просто смотрел вдаль, как герой трагедии, которому забыли сказать, что трагедия уже закончилась.

— Ты… ты что, реально всё ещё здесь?! — закричала я, перекрикивая ветер.

Он медленно повернул голову.

Лицо было бледным, как мрамор. Нос — ярко-красный. Губы посинели настолько, что в другой ситуации я бы подумала, что он тайно решил стать готом.

Он попытался усмехнуться, но губы явно отказывались сотрудничать.

— Опоздала… на два с половиной часа, Кузнецова, — прохрипел он. Голос звучал так, будто он грыз лёд вместо завтрака. — Я уже… начал думать… что ты застряла… в текстурах теста.

— Ты идиот! — я подбежала к нему и сунула ему кофе в руки. — Пей! Сейчас же! Ты почему не ушёл?!

Он обхватил стакан дрожащими пальцами, будто это была последняя надежда человечества.

— Я сказал… что буду ждать.

— Господи…

— Громовы… не бросают слов на ветер, — с трудом выдавил он. — Даже если этот ветер… пытается их убить.

— Ты драматичный психопат, — выдохнула я и схватила его за рукав. — Пошли отсюда! Быстро!

Я потянула его к двери на лестницу. Дёрнула ручку — и ничего.

Ещё раз.

Сильнее.

Дверь даже не дрогнула.

— Что за… — я ударила по ней плечом. — Артём, дверь заклинило! Или её кто-то закрыл!

Он подошёл, пошатываясь, и навалился плечом на дверь. Металл даже не пискнул.

— Телефон… — пробормотал он, хлопая себя по карманам. — Сел. На таком холоде… моментально.

Я достала свой.

Ноль делений.

Питер. Башня. Залив. Минус семь. Метель. И двое идиотов, которые решили устроить романтику в стиле «выживи, если сможешь».

— Отлично, — я медленно села на пол в самом защищённом от ветра углу, под бетонным козырьком. — Просто супер. Я умру на свидании с парнем, за которого даже замуж не собиралась. Вот это поворот судьбы.

Артём сполз по стене рядом со мной. Его колотило так, что зубы стучали громче, чем ветер.

— Зато… вид красивый… — прошептал он.

— Заткнись, Громов, — буркнула я, доставая из рюкзака Сони термос.

К моему счастью, там оказался горячий чай с шиповником.

Благослови Господь мою двенадцатилетнюю сестру-хакера.

— Пей.

Я заставила его выпить аспирин и сунула ему булочку с корицей, которую захватила из папиной пекарни. Она была уже холодной, но всё ещё пахла домом. Тёплым домом, где никто не угрожает «государственной изменой» за опоздание.

Артём откусил кусочек.

И вдруг его лицо… изменилось.

На секунду. На одну короткую секунду он выглядел не как король Академии, не как «Золотой Лев», не как парень, который может купить себе полгорода.

Он выглядел как мальчишка.

Счастливый. Настоящий.

— Знаешь… — сказал он, прислонившись затылком к бетонной стене. — Моя мама… тоже пекла что-то такое. Когда отец ещё был жив. А потом… потом в нашем доме поселились повара… и правила этикета.

Я замолчала.

Это был первый раз, когда он заговорил о семье без издёвки. Без пафоса. Без защиты.

Температура продолжала падать. Артём начал затихать. Его глаза закрывались, будто веки стали слишком тяжёлыми.

— Эй! — я схватила его за плечо. — Громов! Не смей спать!

Он был горячим. Слишком горячим.

Лихорадка накрыла его мгновенно.

— Холодно… — прошептал он, пытаясь свернуться.

Я посмотрела на него.

И внезапно поняла: сейчас передо мной не Артём Громов. Не чудовище в пальто. Не король.

Сейчас передо мной был просто человек. Упрямый. Замёрзший. И почему-то отчаянно одинокий.

— Ох, Громов… какой же ты придурок, — выдохнула я и расстегнула свой огромный пуховик.

— Что?.. — он приоткрыл глаза.

— Иди сюда, — приказала я. — Обнимай меня. Быстро. Будем делиться теплом, как пингвины в Антарктиде. И даже не вздумай об этом кому-то рассказать. Иначе я тебя сама с этой башни сброшу.

Артём не стал спорить.

Он прижался ко мне так крепко, будто я была единственным спасательным кругом в этом ледяном мире. Его дыхание обжигало шею.

— Кузнецова… — пробормотал он уже почти в бреду.

— Молчи уже, — буркнула я, стараясь не думать о том, как сильно у меня стучит сердце.

— Ты… пахнешь ванилью…

— Это булочка пахнет ванилью, — проворчала я. — А я пахну стрессом и ненавистью.

Он тихо усмехнулся и снова притих.

В этой тишине, нарушаемой только воем ветра, мир вокруг исчез. Не было Академии. Не было Снежаны. Не было денег и статусов.

Были только мы.

Два идиота на ледяной крыше.

Я не заметила, как сама начала проваливаться в сон.

И уже сквозь дрему почувствовала, как Артём зашевелился, что-то доставая из кармана пальто. Его пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись моей шеи.

Холодный металл.

Щелчок замка.

— Что ты делаешь?.. — пробормотала я, не открывая глаз.

— Ставлю метку… — тихо ответил он.

Я нахмурилась, но сил спорить не было.

— Теперь ты официально под защитой Льва, — продолжил он, и голос его вдруг стал чуть твёрже. — Даже если ты… всё ещё думаешь, что это игра.

Он осторожно поправил что-то у меня на груди и снова прижал меня к себе, согревая мои ладони своими.

— Спи, булочка… Утром нас найдёт Степан. Он всегда меня находит…

***

Я проснулась от того, что мне в лицо светило яркое, злое зимнее солнце.

— Артём Игоревич! Василиса!

Голос Степана прозвучал так, будто он готов был одновременно молиться, увольняться и убивать кого-то голыми руками.

Дверь на площадку была выбита.

На пороге стоял Степан с лицом человека, который уже мысленно написал завещание. За ним — двое охранников с пледами и таким выражением, будто они сейчас спасают наследника престола.

Я вскочила, чуть не уронив Артёма, который всё ещё спал, уткнувшись мне в плечо.

— Мы здесь! — прохрипела я.

Степан мгновенно оказался рядом.

Артёма начали укутывать в одеяла, суетиться, вызывать врачей по рации. Он что-то невнятно бормотал, отбивался и требовал «Кузнецову» как стратегически важный ресурс.

— Как вы? — Степан посмотрел на меня с нескрываемым уважением. — Вы провели здесь всю ночь. Температура была минус десять под утро.

— Ваш начальник — идиот, Степан, — буркнула я и попыталась пригладить волосы, которые выглядели так, будто на них тренировались чайки. — Передайте ему, когда он придёт в себя, что я его ненавижу.

Я машинально потерла шею — и почувствовала что-то странное.

Я опустила взгляд.

На тонкой, но прочной золотой цепочке висел кулон. Маленький золотой лев. Сделан так детально, что можно было разглядеть каждую ворсинку гривы.

А в глазах льва сверкали крошечные изумруды.

Под цвет моих глаз. Я коснулась металла. Он был тёплый. От моего тела. От ночи. От этого безумия.

Артёма уже грузили на носилки. Он пытался подняться и хрипло возмущался:

— Не трогайте… она моя…

— Да заткнись ты, — прошипела я, но сердце почему-то сжалось.

— Девушка, вам нужно в больницу на осмотр, — сказал врач.

— Я в порядке, — резко ответила я и сжала кулон в кулаке. — Мне нужно домой. И мне нужно…

Я посмотрела на Артёма.

— Мне нужно потом очень серьёзно поговорить с ним.

***

Артём Громов

Я лежал под капельницей и чувствовал себя так, будто меня сначала заморозили, потом разморозили, потом снова заморозили — просто чтобы убедиться: да, Артём Громов действительно идиот.

Тело ломило. Голова была тяжёлой. Но внутри… внутри было странно легко.

Я улыбался.

И это пугало сильнее температуры.

В дверь робко постучали.

— Войдите, — лениво бросил я.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула Даша. Она вошла, как всегда, с видом человека, который пришёл не проведать больного, а посмотреть свежую серию скандала.

В руках у неё была корзина с фруктами — слишком дорогая для больницы и слишком показательная для семьи.

Она поставила её на тумбочку и скрестила руки на груди.

— Ну здравствуй, герой романтической трагедии, — сказала она с усмешкой. — Наш ледяной король решил умереть красиво?

— Я не собирался умирать, — хрипло ответил я.

— Конечно. Ты просто решил провести ночь на крыше, как бродячий кот. Только коты хотя бы умные — они ищут подвал.

Я прикрыл глаза.

— Что случилось?

Даша вздохнула так, будто это ей поставили капельницу.

— Случилось? Артём, у нас в доме объявили чрезвычайное положение. Я думала, Степан сейчас лично повесит табличку: «Громов потерян. Нашедшему просьба вернуть за вознаграждение».

— Даша…

— Нет, серьёзно, — она наклонилась ближе и понизила голос, хотя мы были одни. — Бабушка в ярости. Она узнала, что ты провёл ночь… с ней.

Я открыл глаза.

— И что?

Даша медленно подняла брови.

— Ты спрашиваешь «и что»? Артём, ты правда заболел. У тебя температура и одновременно амнезия?

Она сделала шаг к окну и отдёрнула занавеску, будто показывала мне мир, в котором я теперь официально враг государства.

— Бабушка сказала, что это позор. Что ты «позволил себе слабость». Что ты «вышел из образа». И что завтра об этом будут шептаться на всех приёмах.

Я усмехнулся.

— Пусть шепчутся.

— О, они уже шепчутся, — фыркнула Даша. — Знаешь, сколько звонков было за утро? Десять. И это только от тех, кто не боится звонить напрямую.

Я молчал.

Даша вздохнула и чуть мягче добавила:

— А мама… мама просто молчит.

Я напрягся.

— Мама в курсе?

— В курсе, — кивнула Даша. — Ей позвонили раньше, чем тебе поставили капельницу. Она спросила у Степана только одно: «Он был один?»

Я даже не нашёлся, что сказать.

— Степан, конечно, ответил как дипломат, — продолжила Даша. — Сказал: «Артём Игоревич был в безопасности».

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то серьёзное.

— Но мама не глупая. Она всё понимает. Просто делает вид, что не понимает, чтобы не сойти с ума.

Я откинул голову на подушку.

— Значит, началось.

— Началось, — подтвердила Даша и усмехнулась. — И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Бабушка уже составила план. Настоящий. Как военная операция.

Я посмотрел на неё настороженно.

— Даша…

— Завтра тебя выписывают. Даже если ты будешь умирать, — она сказала это так спокойно, будто обсуждала расписание уроков. — После выписки — семейный ужин. И не просто ужин, а… как бы тебе объяснить… суд.

Я хмыкнул.

— Суд Громовых.

— Именно, — кивнула Даша. — И если ты думаешь, что тебя будут ругать за крышу… нет. Тебя будут ругать за то, что ты сделал это ради неё.

Я сжал зубы.

— Они не имеют права.

Даша усмехнулась.

— Артём… наша семья не спрашивает про «права». Наша семья спрашивает: «Насколько это опасно для фамилии?»

Я молчал, чувствуя, как внутри медленно поднимается злость.

— А ещё, — Даша понизила голос, — бабушка приказала подготовить пресс-службу.

Я резко приподнялся на локтях.

— Что?

— Угу, — Даша кивнула. — Если слухи пойдут дальше, она хочет «перехватить повестку». Ты же понимаешь, что это значит?

Я усмехнулся, но улыбка получилась холодной.

— Они хотят сделать вид, что это был благотворительный поступок. Или что я спасал кого-то от нападения.

— Или что ты просто «помог бедной девочке», — ехидно добавила Даша. — Так красиво, так благородно, так… унизительно.

Я посмотрел на капельницу, как будто хотел выдернуть её и уйти прямо сейчас.

— Они не посмеют трогать её.

— Посмеют, — спокойно сказала Даша. — Потому что бабушка уверена: если ты привязался, значит, это можно использовать. А если это можно использовать… значит, это можно сломать.

Я почувствовал, как пальцы сжимаются в кулак, несмотря на бинты.

Даша подошла ближе и присела на край кровати.

— Тёма… я не хочу тебя пугать. Но ты должен понимать: если ты выбрал её, ты выбрал войну.

Я долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Я не выбирал.

Даша усмехнулась.

— Конечно, нет. Ты просто пошёл на крышу ночью, замёрз как идиот, чуть не умер и теперь лежишь с улыбкой, как герой дешёвой мелодрамы.

Я фыркнул.

— Прекрати.

— Не могу, — она пожала плечами. — Это слишком смешно. Артём Громов впервые в жизни сделал что-то не по плану. И знаешь, что самое страшное?

Я посмотрел на неё.

— Ты выглядишь… счастливым.

Я отвернулся.

В этот момент телефон, который Степан поставил на зарядку, пискнул.

Сообщение от «Булочницы»:

«Громов, если ты умрёшь от простуды, я тебя воскрешу и убью лично. Пирожок был вкусный? И спасибо за льва. Но ты всё равно придурок. Выздоравливай».

Я прочитал и не смог удержаться.

Улыбка сама вылезла на лицо — наглая, широкая, как будто мне снова было шестнадцать, а не двадцать.

— О-о-о, — протянула Даша и театрально приложила руку к груди. — Всё. Я видела. Я официально видела эту улыбку. Теперь я тоже в опасности.

Я поднял взгляд.

— Даша.

— Да?

— Ты на моей стороне?

Она прищурилась, будто оценивая стоимость моей жизни и шансы выжить.

— Я на стороне драмы, — честно сказала она. — Но… да. Я на твоей стороне. Пока ты не натворишь глупостей.

— Я уже натворил.

— Нет, — Даша усмехнулась. — Ты только начал.

Я нажал кнопку вызова.

— Степан!

Степан появился мгновенно, как будто стоял за дверью всё это время.

— Да, Артём Игоревич?

— Купи все шоколадные маффины в городе и отправь ей домой.

Даша тихо прыснула со смеху.

Степан моргнул.

— Будет сделано.

— И… — я посмотрел на него холодно. — Найди того, кто закрыл дверь на крыше.

В глазах Степана мелькнуло что-то опасное.

— Найдём.

— Я хочу, чтобы этот человек завтра чистил снег у её пекарни. Зубной щёткой.

Даша закрыла лицо ладонью.

— Господи, Артём… ты психопат. Но романтичный.

Степан слегка приподнял бровь, но голос остался идеально спокойным:

— Будет сделано, Артём Игоревич.

И, кажется… кажется, он впервые за всё время почти улыбнулся.

***

Артём Громов

Даша ушла минут через десять, оставив после себя запах дорогого парфюма и ощущение, что моя жизнь официально превратилась в сериал, где каждая серия заканчивается угрозой убийства и внезапной романтикой.

Я снова лёг на подушку.

Капельница капала размеренно, будто считала мои ошибки.

Телефон лежал на тумбочке. Экран всё ещё светился её сообщением.

«…ты всё равно придурок».

Я перечитал это раз пять. Слово «придурок» почему-то грело сильнее любого одеяла. Я уже почти задремал, когда телефон завибрировал снова.

Экран мигнул.

«Бабушка».

Видеозвонок.

Я замер. Как будто меня снова ударили морозом. Палата вдруг стала тесной. Воздух — слишком чистым. И даже капельница начала раздражать.

Я посмотрел на Степана. Он стоял у окна и делал вид, что не существует. Но я видел, как его плечи чуть напряглись.

— Ответить? — тихо спросил он.

— Я не прячусь, — хрипло сказал я и нажал на экран.

Лицо бабушки появилось мгновенно.

Чёткое, резкое, идеальное, как портрет на старой банкноте.

Седые волосы убраны в строгий пучок. Глаза — ледяные. На губах — тонкая линия презрения.

Она сидела в своём кабинете. За её спиной висела картина с зимним Петербургом. Я всегда ненавидел эту картину. Там город выглядел красивым и мёртвым.

Как и всё, что она любила.

— Артём, — сказала бабушка. Голос был ровный, спокойный. И именно от этого он звучал страшнее любого крика. — Ты жив?

— Как видишь.

— Я вижу, что ты лежишь в частной палате, за которую платят мои деньги, — холодно уточнила она. — И вижу, что ты выглядишь как человек, который решил сыграть в бедняка.

Я усмехнулся.

— Ты позвонила, чтобы обсудить мой внешний вид?

— Я позвонила, чтобы обсудить твою глупость, — спокойно сказала она. — Ты провёл ночь на крыше. На улице. В минусовую температуру.

— Да.

— С девочкой.

Я молчал.

Бабушка прищурилась.

— Ты даже не отрицаешь.

— А зачем? Ты всё равно уже всё решила.

— Я решила, что ты сошёл с ума, — сказала она. — И я решила, что это нужно остановить, пока это не стало публичным унижением.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается злость.

Тёплая, опасная.

— Она не унижение.

Бабушка слегка наклонила голову.

— Артём. Я не спрашивала твоё мнение. Я констатирую факт.

Я сжал челюсть.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Я знаю о тебе больше, чем ты сам, — отрезала бабушка. — И я знаю, что Ян сейчас играет в рыцаря. А ты… ты ведёшь себя как мальчишка, который впервые увидел девочку с характером.

Я резко сел. Капельница натянулась, как поводок.

— Не надо говорить о ней так.

Бабушка посмотрела на меня так, будто я произнёс самую смешную вещь в мире.

— Вот оно.

Она выдохнула, будто подтверждая собственную теорию.

— Ты защищаешь её. Уже.

Я молчал. Пауза была длинной. Очень длинной. Я слышал только капли.

Бабушка медленно сказала:

— Ты знаешь, что про тебя говорят?

— Мне плевать.

— Это ложь, — спокойно ответила она. — Тебе не плевать. Ты всегда жил ради того, чтобы фамилия звучала безупречно. Ради того, чтобы тебя боялись. Уважали. Завидовали.

Я горько усмехнулся.

— И что? Это плохо?

— Нет, — сказала она. — Это правильно. Это единственный способ выжить в нашем кругу.

Она чуть приблизилась к камере.

— Артём. Я даю тебе шанс исправить ошибку.

Я молчал.

— Ты завтра выходишь из больницы, — продолжила бабушка. — И вечером ты приедешь домой. На семейный ужин.

— Это приказ?

— Это милость, — холодно ответила она. — Если ты не приедешь, я сделаю так, что эта девочка… как её фамилия?

Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Кузнецова.

— Да. Кузнецова. Я сделаю так, что она вылетит из «Наследия» ещё до конца недели. И её родители будут благодарить меня за «честность и справедливость».

Мои пальцы сжались.

— Ты угрожаешь?

Бабушка улыбнулась. Очень мягко. И от этой улыбки мне стало холодно.

— Артём. Я не угрожаю. Я напоминаю тебе, что мир устроен просто. Кто-то всегда платит за чужие ошибки. Ты платил всю жизнь. Теперь ты решил, что платить может кто-то другой.

Она чуть прищурилась.

— Это не по-громовски.

Я выдохнул.

— Я приеду.

— Прекрасно, — сказала бабушка. — И ещё одно.

Она сделала паузу.

— Ты больше не будешь общаться с этой девочкой.

Я засмеялся.

Не громко. Но искренне.

— Ты правда думаешь, что можешь мне запретить?

Бабушка не изменилась в лице.

— Я думаю, что могу уничтожить всё, что тебе дорого.

Я смотрел на экран.

И вдруг понял: она уже решила. Она не собиралась обсуждать. Она собиралась ломать.

Я медленно сказал:

— Тогда ты уничтожишь и меня.

В палате повисла тишина. Даже Степан чуть повернул голову. Бабушка смотрела на меня долго. Слишком долго. Потом её голос стал чуть тише. И от этого ещё страшнее.

— Ты забываешься, Артём.

— Нет, — сказал я. — Я просто впервые говорю вслух то, что всегда было.

Она резко встала. Камера чуть дрогнула.

— Завтра в восемь. Не опаздывай. И не заставляй меня сожалеть, что я вырастила тебя как наследника.

Экран погас. Звонок оборвался. Я ещё несколько секунд смотрел на чёрный дисплей. Потом медленно выдохнул.

— Степан.

— Да, Артём Игоревич.

— Сколько у нас времени до завтра?

Степан посмотрел на часы.

— Двадцать часов и… сорок две минуты.

Я кивнул.

— Значит, двадцать часов сорок две минуты тишины.

***

Василиса Кузнецова

Утро началось с того, что Катя разбудила меня стуком в дверь.

Я встала, как зомби, в старой футболке, с волосами, похожими на веник, и открыла.

На пороге стояла Катя.

В руках — огромная коробка. За её спиной маячил курьер. Катя выглядела так, будто сейчас упадёт в обморок от восторга.

— Вася, — прошептала она. — Только не падай.

— Если это снова штраф от «Наследников», я не переживу…

— Это не штраф, — Катя подалась вперёд. — Это… сладкая атака.

Курьер протянул мне бумагу.

— Распишитесь.

Я расписалась, не понимая. Катя втащила коробку в квартиру и поставила её прямо на мой стол. На коробке была наклейка.

«Отправитель: А.Г.»

Я замерла.

— Нет, — выдохнула я. — Нет. Нет-нет-нет.

Катя уже открывала крышку. Внутри лежали маффины. Шоколадные. Очень много. Идеально ровные. И пахли так, будто их пекли ангелы, которые раньше работали в кондитерской. Я смотрела на это и чувствовала, как у меня поднимается истерика.

— Это что… — прошептала я. — Это подкуп?

Катя прыснула.

— Это не подкуп. Это угроза. Он хочет, чтобы ты растолстела и стала его официальной булочкой.

— Катя!

Она достала записку. Белая карточка, дорогая бумага.

Катя прочитала вслух:

— «Кузнецова. Ешь. Выздоравливать должен не только я. Не вздумай падать в обморок от гордости. Артём».

Я схватила карточку. Пальцы дрожали.

Катя смотрела на меня с выражением лица, как у человека, который увидел дракона.

— Вася, — осторожно сказала она. — Он… он что, правда в тебя влюбился?

— Нет! — выпалила я. — Он… он просто…

Я замолчала. Потому что не знала, что сказать. Катя подняла маффин и откусила.

— Ммм… — простонала она. — Вася, если это не любовь, то я готова выйти замуж за его банковский счёт.

— Катя!

— Ладно, ладно, — она подняла руки. — Но ты понимаешь, что теперь вся школа узнает?

— Откуда?

Катя молча показала телефон. И я увидела сторис. Фото коробки.

И подпись:

«Громов отправил булочнице маффины. Мы живём в параллельной вселенной.»

Я схватилась за голову.

— Убейте меня.

Катя пожала плечами.

— Поздно. Ты уже легенда.

***

Артём Громов

Меня выписали следующим вечером. Конечно, бабушка настояла, чтобы меня забрали на машине, которая выглядела так, будто в ней можно перевозить королевские секреты и трупы одновременно.

Степан открыл дверь. Я сел. И только тогда понял: я не хочу домой. Впервые за долгое время я не хотел видеть этот дом. Не хотел видеть эти стены. Эти картины. Эту тишину.

Потому что там всё было идеально. А теперь я знал, что идеальность — это просто другое слово для «пусто».

Я посмотрел в окно. Нева была чёрной. Лёд трескался у берегов. Фонари отражались в воде, как золотые ножи.

***

Дом встретил меня запахом дорогих свечей и молчанием. Всё было как всегда. И от этого хотелось выть. Дворецкий забрал пальто. Я прошёл по мраморному полу. Каждый шаг отдавался эхом. Как будто дом сам говорил: ты здесь чужой. В столовой горели свечи. Стол был накрыт так, будто сюда должны прийти министры. Серебро. Хрусталь. Тарелки с гербом.

Бабушка сидела во главе стола.

Рядом — мама.

Мама выглядела спокойно. Но я знал её лицо.

Это было лицо женщины, которая слишком долго живёт между любовью и страхом.

Напротив сидел мой двоюродный дядя — Александр Павлович, он был сыном младшего брата бабушки. Человек, который всегда улыбался так, будто заранее подсчитывал прибыль от твоих страданий.

И ещё была Лиза.

Моя двоюродная сестра.

Она сидела с телефоном под столом и выглядела так, будто хочет сбежать через окно.

Когда я вошёл, бабушка даже не встала.

Она просто сказала:

— Садись.

Я сел.

Слуги начали разливать воду. Как будто мы не семья, а заседание совета директоров.

Мама тихо сказала:

— Артём… как ты?

Я посмотрел на неё.

— Жив.

Бабушка не дала ей продолжить.

— Артём, — сказала она. — Я хочу услышать объяснение.

Я положил руки на стол.

— Объяснение чего?

— Твоего поведения, — бабушка произнесла это слово так, будто оно пахло грязью. — Ты выставил себя посмешищем.

Дядя хмыкнул.

— Вся школа обсуждает. И не только школа. Мне звонил отец Снежаны.

Я резко посмотрел на него.

— И что?

Дядя улыбнулся.

— Он спросил, не заболел ли ты.

Бабушка ударила вилкой по тарелке. Звук был резкий, как выстрел.

— Хватит. Артём, ты должен понять: твои действия имеют последствия.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты про простуду?

— Я про девочку, — холодно сказала бабушка. — Про Кузнецову.

Мама напряглась. Лиза подняла голову.

Я спокойно ответил:

— Её зовут Василиса.

Бабушка прищурилась.

— Как мило. Ты даже запомнил имя.

Дядя рассмеялся.

— Ну, не каждый день Артём Громов общается с… как это сказать… простыми людьми.

Я посмотрел на него.

— Ты хочешь пошутить?

— Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты, — сказал он. — Ты наследник. Ты лицо семьи. Ты бренд.

Я усмехнулся.

— Я человек.

Бабушка резко наклонилась вперёд.

— Нет. Ты не человек. Ты Громов.

Она произнесла фамилию так, будто это был титул.

— И если ты забудешь об этом, я напомню.

Я молчал.

Бабушка продолжила:

— Эта девочка опасна. Она не из нашего мира. Она не знает правил. Она не понимает, что ты не можешь позволить себе слабость.

Я сжал пальцы.

— Она не слабость.

Бабушка улыбнулась.

— Артём. Ты не понимаешь. Слабость — это не она. Слабость — это то, что ты чувствуешь рядом с ней.

Мама тихо сказала:

— Мама…, — моя мама всегда называла бабушку мамой.

Бабушка подняла ладонь.

— Не перебивай.

Мама замолчала.

Я посмотрел на неё и понял: она не защитит меня.

Не потому что не любит. Потому что боится. И от этого стало ещё хуже.

— Ты завтра объявишь, что это было недоразумение, — сказала бабушка. — Ты публично отдалишься от неё. Ты прекратишь этот цирк.

— Нет, — сказал я.

В столовой повисла тишина.

Даже свечи будто перестали трещать. Дядя удивлённо поднял брови. Мама побледнела.

Лиза тихо прошептала:

— Ого…

Бабушка смотрела на меня так, будто я плюнул ей в лицо.

— Что ты сказал?

Я повторил спокойно:

— Нет.

Бабушка медленно отложила вилку.

— Ты забываешь, кто здесь принимает решения.

Я наклонился вперёд.

— А ты забываешь, что я уже вырос.

Бабушка усмехнулась.

— Вырос? Артём, ты вчера ел шаверму в машине за двадцать миллионов. Это не взросление. Это истерика.

Дядя хмыкнул.

— Шаверма? Это правда?

Лиза прыснула со смеху и тут же закрыла рот рукой.

— Простите… просто… Артём с шавермой — это как президент на самокате.

Мама бросила на Лизу испуганный взгляд. Бабушка повернулась к ней медленно.

— Лиза.

Лиза мгновенно выпрямилась.

— Я молчу.

Я посмотрел на бабушку.

— Ты хочешь, чтобы я был идеальным. Но ты не понимаешь, что идеальный Артём — это мёртвый Артём.

Бабушка чуть прищурилась.

— Ты драматизируешь.

— Нет, — сказал я. — Я впервые говорю честно.

Мама прошептала:

— Артём…

Но я не остановился.

— Ты хочешь, чтобы я женился на Эльвире? Или на какой-нибудь другой кукле с идеальной улыбкой и пустыми глазами?

Дядя резко сказал:

— Осторожнее.

— Нет, — я посмотрел прямо на него. — Я больше не буду осторожным.

Бабушка резко встала.

— Ты позоришь семью.

Я тоже встал.

— Нет. Я просто не хочу быть твоим проектом.

Бабушка подошла ближе. Её взгляд был холодный и острый.

— Эта девочка разрушит тебя.

Я улыбнулся.

— Она единственная, кто меня не боится.

Бабушка замерла. Секунду.

Потом тихо сказала:

— Тогда я сделаю так, чтобы она боялась.

Мама вскочила.

— Мама! Пожалуйста!

Но бабушка даже не посмотрела на неё. Она смотрела только на меня.

И я вдруг понял: это не спор.

Это объявление войны.

Глава 17

Василиса Кузнецова

Я проснулась от шума тяжёлой техники под окном.

Сначала я решила, что начался апокалипсис. Потом — что коммунальщики наконец-то вспомнили о нашем дворе. А потом я выглянула в окно и чуть не выронила телефон.

Прямо перед подъездом стоял грузовик, доверху забитый коробками с логотипом самого дорогого универмага города.

А рядом…

Артём.

В белом пальто.

С мегафоном.

Конечно.

Почему бы и нет.

— Кузнецова! — проорал он на весь район так, что, кажется, даже голуби подпрыгнули. — Выходи! Я решил, что твой гардероб оскорбляет мои эстетические чувства!

— Громов, ты больной?! — я высунулась из окна в пижаме с медведями. — Семь утра! Убери это немедленно, соседи сейчас полицию вызовут!

Он поднял голову, улыбнулся своей королевской улыбкой и ответил так спокойно, будто обсуждал погоду:

— Я купил этот двор на десять минут. Полиция подождёт!

Я зависла.

— Что?..

Он махнул рукой, и грузчики начали таскать коробки прямо к нам на четвёртый этаж.

— Нет-нет-нет! — закричала я. — Ты не имеешь права!

— Имею, — крикнул он в ответ. — Я Лев!

— Ты псих!

— Спасибо, я в курсе!

Через час наша квартира была забита платьями, сумками и обувью.

Папа сидел на кухне в таком шоке, будто ему сообщили, что дрожжи теперь запрещены законом.

А Соня деловито проверяла подлинность сумок Louis Vuitton.

— Он реально купил тебе всё, — присвистнула Соня. — Даже то, что тебе не нужно. Даже то, что тебе противопоказано.

— Соня…

— Ну а что? — пожала плечами она. — Это как вирус. Только богатый.

Я вылетела в подъезд.

Артём ждал меня на лестничной площадке, облокотившись о перила с видом человека, который позирует для Vogue и одновременно спасает мир.

— Артём, забери это всё. Мне не нужны подачки!

Он нахмурился. Причём искренне. Как будто я сказала ему, что солнце не должно светить.

— Это не подачки. Это базовый набор моей девушки.

— Я не твоя девушка!

— Уже моя, — спокойно сказал он. — В сериалах, которые смотрит Даша, парень всегда так делает. Разве тебе не должно быть… приятно?

— Приятно — это когда ты приносишь один цветок, потому что думал обо мне! — взорвалась я. — А не когда ты привозишь целый магазин, потому что у тебя чешутся деньги!

***

Ян Бестужев

(неделю спустя)

Я сидел в пустом классе музыки, перебирая клавиши рояля. Мелодия получалась тревожной — будто воздух заранее знал, что скоро всё пойдёт не так.

Телефон на крышке инструмента завибрировал.

Уведомление из закрытого чата наследников.

Фотография частного джета и подпись:

«LHR — LED. Пристегните ремни. Королева возвращается».

Эльвира фон Берг.

Если Артём был солнцем Академии — палящим и беспощадным, то Эльвира была луной. Холодной, идеальной и смертельно красивой.

Они выросли вместе.

Их семьи не просто дружили — они переплели капиталы так крепко, что их свадьба считалась в «Наследии» таким же неизбежным событием, как выпускной или налоговая проверка.

— Ты видел? — в класс вошёл Марк. Его лицо, обычно весёлое, сейчас было напряжённым.

— Видел, — я закрыл крышку рояля. Звук гулко разнёсся по залу.

— Артём ещё не знает. Он сейчас занят… — Марк замялся и криво усмехнулся, — поеданием шаурмы и спасением принцесс из трущоб.

— Он узнает, — сказал я тихо. — И когда это случится, мир Василисы превратится в пепелище.

Марк нервно сглотнул.

— Ты же знаешь, Эльвира не просто капризная наследница. Она хищник.

Я вспомнил, как два года назад Эльвира довела одну девушку до исключения только за то, что та посмела надеть такие же туфли на благотворительный вечер.

Девушка исчезла из города за сутки.

Семья фон Берг не прощает ошибок.

И они ненавидят «грязь».

А Василиса для них — именно грязь на подошве фамильных сапог.

***

Василиса Кузнецова

Всё началось со странного шёпота в коридорах. Обычно, когда я проходила мимо, меня обсуждали как «ту нищую, которая выжила после бассейна».

Но сегодня… сегодня в воздухе звучало другое имя.

— Ты думаешь, она уже приземлилась? — шептались две одинадцатиклассницы у расписания. — Говорят, она везёт платье от Dior, которое сшили специально для Бала.

— Бедная Кузнецова, — вздохнула другая. — Она даже не понимает, что её время вышло.

Я старалась не слушать. Но когда зашла в библиотеку, чтобы вернуть учебник, я увидела это.

В дальнем конце зала, в нише, где обычно висели портреты лучших выпускников, стоял стол.

На нём лежали свежие цветы.

И стояла фотография в массивной серебряной раме.

На фото была девушка.

Блондинка с глазами цвета арктического льда.

Она сидела на белом коне и смотрела так высокомерно, будто конь был не транспортом, а личной собственностью.

Под фото была гравировка:

«Эльвира фон Берг. Наша Королева. Ждём домой».

— Красивая, правда? — раздался голос за спиной.

Я вздрогнула.

Это был Тимур.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на фото со странным выражением — смесь страха и восхищения.

— Кто она? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Она та, кому Артём подарил первое кольцо в пять лет, — ответил Тимур. — Она та, кто может заставить его замолчать одним взглядом. И она… единственная, кого он по-настоящему…

Он замолчал, словно боялся произнести это вслух.

— Кого он считает равной себе, — закончил он наконец.

У меня внутри что-то неприятно оборвалось.

— Они встречаются?

Тимур посмотрел на меня так, будто я спросила, существует ли гравитация.

— В нашем мире нет слова «встречаются», Вася. Есть слово «предназначены». Эльвира была в Лондоне два года. Училась в закрытой школе. И всё это время Артём был… свободным радикалом.

— Свободным радикалом? — переспросила я.

— Ну, влюблённым идиотом, если проще, — пробормотал Тимур. — Но теперь она возвращается, чтобы занять своё место рядом с ним на Балу Наследников.

Я сжала пальцы.

Шаурма.

Башня.

Кулон.

СМС.

Всё это было… игрой?

Отпуском от его «идеальной жизни»?

— Значит, я для него просто развлечение, пока хозяйка была в отъезде? — тихо спросила я.

Тимур отвёл взгляд.

— Я не знаю, Вася. Артём сам запутался. Но советую тебе: если увидишь машину с немецкими номерами у школы — беги.

— Почему?

Тимур усмехнулся без радости.

— Потому что Эльвира не играет в кошки-мышки. Она просто уничтожает.

***

Марк Казанцев

Я наблюдал за Василисой через камеру в библиотеке.

Она стояла у «алтаря» Эльвиры и выглядела маленькой. И впервые за всё время… не злой. Не дерзкой. Просто растерянной.

Мне стало её жаль. Совсем чуть-чуть. Но потом я открыл старые файлы на сервере.

Видео двухлетней давности. Школьный бал. Артём и Эльвира танцуют вальс. Они выглядят как принц и принцесса из сказки, которую написал очень жестокий автор.

Они идеально подходят друг другу. Холодные. Безупречные. Слишком красивые, чтобы быть живыми. В конце видео Артём берёт её за руку и что-то шепчет. Она улыбается.

Это была единственная настоящая улыбка Артёма, которую я видел до появления рыжей Кузнецовой.

Я набрал его номер.

— Тёма, ты где?

— Еду из пекарни. Что случилось? — голос у него звучал подозрительно бодро.

— Эльвира в Пулково. Степан уже поехал её встречать.

Тишина на том конце провода была такой долгой, что я подумал — связь оборвалась.

— Кто отдал приказ? — наконец спросил Артём. Голос стал стальным. Тем самым, от которого у учителей дрожат колени.

— Маргарита Николаевна. Она сказала, что пора заканчивать с балаганом и вернуть тебя в семью.

— Ясно, — коротко сказал Артём и отключился.

Я посмотрел на экран телефона.

Грядёт буря.

***

Артём Громов

Когда за окном моего «Майбаха» замелькали кованые ворота фамильного поместья Громовых, я почувствовал, как воздух в лёгких становится колючим.

Это место никогда не было «домом». Дом — это там, где можно снять маску. А здесь маску прикручивали к лицу болтами ещё на входе.

Особняк стоял, как памятник чужой власти: белый камень, колонны, идеальная симметрия. Даже фонари вдоль аллеи светили так ровно, будто их выставляли по военной линейке.

— Артём Игоревич, — Степан посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Его голос звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось сочувствие. — Маргарита Николаевна… в дурном расположении духа. Она отменила три совещания, чтобы дождаться вас.

— Я знаю, Степан, — коротко ответил я.

Хотелось добавить: я это почувствовал ещё на подъезде к воротам. Здесь даже воздух пах бабушкиным контролем.

Я вышел из машины. Холодный ветер тут же вцепился в воротник пальто, будто проверял меня на слабость.

На крыльце меня встретил дворецкий — человек, который, кажется, был сделан из того же мрамора, что и колонны. Лицо у него было без эмоций, как у банкомата.

— Вас ждут в малой гостиной, Артём Игоревич. Просили не задерживаться.

Конечно. В этом доме даже «пожалуйста» звучало как приказ.

Я шёл по длинным коридорам, мимо портретов предков. Все они смотрели на меня одинаково: сурово, с таким выражением, будто я лично виноват в падении Римской империи.

«Мы строили империю, — шептали их нарисованные глаза. — А ты тратишь время на девчонку, которая пахнет мукой и сахаром».

Я толкнул тяжёлые дубовые двери.

Бабушка, Маргарита Николаевна Громова, сидела у камина. Несмотря на возраст, её спина была прямой, как натянутая струна. Она не читала, не пила чай, не смотрела новости.

Она просто смотрела на огонь — и создавалось впечатление, что пламя слушается её.

— Ты опоздал на семь минут, Артём, — произнесла она, не оборачиваясь.

Голос был тихим. Но тихим он был только по громкости. По смыслу он звучал как выстрел.

— Пробки, бабуль, — я прошёл дальше, не снимая пальто. — В этом городе не все расступаются перед моей фамилией.

Она медленно повернула голову. Её глаза — холодные, внимательные, такие, что ими можно было сверлить бетон, — впились в меня.

— Твоя фамилия — это единственное, что даёт тебе право дышать этим воздухом. Но ты, кажется, решил, что это просто набор букв, который можно позорить в школьных коридорах.

— Если ты про Василису…

— Я про твой долг! — бабушка резко встала.

И комната мгновенно стала меньше. Не потому что стены сдвинулись, а потому что её присутствие всегда занимало всё пространство.

— Я получила отчёты, — продолжила она. — Ты объявил эту… официантку своей девушкой?

Она произнесла слово «официантка» так, будто это был диагноз.

— Прилюдно. В академии. В присутствии всей школы. Ты надел её рюкзак на плечи, на которых должна лежать ответственность за десять тысяч сотрудников корпорации «Наследие»?

— Она не официантка, — процедил я.

— Ах да, — бабушка прищурилась. — Трогательно. Почти романтично. Только у нас тут не сериал для домохозяек.

Я сжал кулаки.

— Она спасла меня, когда я чуть не захлебнулся в твоих амбициях.

Бабушка подошла к столу, на котором стояли шахматы из нефрита и золота. В этом доме даже игра стоила как чья-то жизнь.

— Жизнь — это разменная монета в большом бизнесе, — сказала она спокойно. — Слияние с фон Бергами — это не прихоть. Это стратегическая необходимость.

Она взяла белого короля и поставила его на центр доски.

— Эльвира — идеальный партнёр. Её семья контролирует логистику в Европе. Твой брак с ней — финальный кирпич в фундаменте нашего могущества.

Я подошёл ближе. Сердце стучало так, что казалось — оно сейчас пробьёт мне рёбра и выпрыгнет прямо на этот идеальный паркет.

Одним резким движением я смахнул фигуры.

Золотые пешки со звоном покатились по полу. Одна ударилась о ножку стола, другая укатилась под диван, словно сама решила сбежать из этой семьи.

— Я не фигура в твоей игре, бабушка! — голос сорвался, но я не остановился. — Я живой человек!

Я шагнул ближе.

— И я не буду жениться на кукле с логотипом Chanel вместо сердца только потому, что тебе нужны её порты!

Бабушка даже не вздрогнула. Она посмотрела на рассыпанные фигуры, как бухгалтер смотрит на просроченный отчёт.

— Ты говоришь как персонаж дешёвой мелодрамы, — произнесла она. — «Любовь», «сердце» … Артём, посмотри на себя. Ты — Громов. Твоё предназначение — власть.

Она сделала шаг ко мне.

— А эта девочка… — бабушка поморщилась, будто почувствовала запах дешёвого кофе. — Она как сорняк на поле для гольфа. Его нужно просто выполоть.

Я почувствовал, как в груди что-то сжалось до боли.

— Не заставляй меня делать это лично, — добавила она. — Ты ведь знаешь, я не ограничиваюсь словами.

И вот в этот момент я понял: это не разговор. Это предупреждение.

Причём такое, после которого обычно исчезают люди. Или их бизнесы. Или их семьи.

***

Дарья Громова (старшая сестра Артёма)

Я стояла за тяжёлой шторой в нише коридора и слушала, как мой брат спорит с бабушкой.

Сердце болезненно ныло. Потому что я уже видела это раньше. И знала, чем это заканчивается.

Я видела в нём себя — ту, какой была пять лет назад. Такой же упрямой. Такой же живой. Такой же уверенной, что если сильно захотеть, то можно победить систему.

Система победила меня первой.

Двери распахнулись. Бабушка вышла из гостиной с таким лицом, будто только что подписала смертный приговор.

Она прошла мимо меня, даже не заметив. Или сделала вид, что не заметила. Бабушка всегда замечала всё. Даже пыль на ковре.

Глава 18

Артём Громов

Семейные ужины в доме Громовых всегда были похожи на заседание совета директоров. Только вместо папок с отчётами — фарфор, вместо протоколов — ножи и вилки, а вместо подписи внизу — твоя судьба.

Я спустился в столовую ровно в восемь.

Не потому что хотел показать пунктуальность. А потому что, если опоздаешь — бабушка делает вид, что это мелочь… и потом уничтожает тебя красиво, медленно, с улыбкой.

Столовая была огромной. Слишком огромной для семьи, которая давно перестала быть семьёй.

Длинный стол тянулся, как взлётная полоса. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи — всё выглядело идеально, будто здесь снимали рекламу «идеальной жизни», в которой никто не дышит без разрешения.

Мама сидела справа от бабушки. Прямая спина, идеальная укладка, взгляд — спокойный, но усталый. Она была из тех женщин, которые улыбаются даже тогда, когда внутри умирают.

Даша стояла у окна с бокалом воды и смотрела на сад так, будто хотела телепортироваться обратно в Лондон.

Когда я вошёл, в комнате стало тише. Даже свечи, кажется, перестали трещать.

— Артём, — произнесла бабушка. — Ты решил всё-таки почтить нас своим присутствием.

— Я же сказал, что буду, — ответил я и сел на своё место напротив неё.

— Ты говорил много чего, — бабушка чуть приподняла бровь. — Например, что ты «всё понимаешь». Но, судя по твоим поступкам, понимание у тебя временно отключилось.

Мама осторожно взяла бокал и сделала глоток вина, будто это было успокоительное.

— Артём, — тихо сказала она. — Давай сегодня без сцен.

Я усмехнулся.

— Поздно. Здесь сцена уже готова. Осталось только включить свет и привести актёров.

Даша бросила на меня взгляд: не провоцируй.

Но было уже поздно.

Я чувствовал, как внутри всё сжимается в один тугой узел. В груди горело, а пальцы сами собой сжимались в кулаки.

Бабушка медленно сложила салфетку и положила её на колени.

— Сегодня к нам присоединится гостья, — произнесла она спокойно. — Девушка, достойная твоего имени.

Я поднял глаза.

— Эльвира.

Это не было вопросом.

Бабушка улыбнулась. Тонко. Холодно.

— Молодец. Память ещё работает.

Мама посмотрела на меня с тревогой.

— Артём… пожалуйста.

Я наклонился к столу.

— Я не давал согласия.

В комнате повисла тишина.

Даже ножи перестали звенеть.

— Ты о чём? — спросила бабушка.

Её голос был мягким. Но в этой мягкости было что-то хищное.

Как вежливость у волка перед тем, как он перегрызёт тебе горло.

— Я о браке, — спокойно сказал я. — О вашей любимой сделке века. О том, что вы уже всем разослали, будто я женюсь на Эльвире фон Берг.

Мама резко поставила бокал.

— Артём…

Даша тихо выдохнула, будто заранее прощалась с моим будущим.

Бабушка наклонилась вперёд.

— Ты ведёшь себя вызывающе.

— Я веду себя честно, — ответил я. — Это вы все ведёте себя так, будто я ваша подпись на контракте.

Бабушка усмехнулась.

— Ты забываешь, что всё, что у тебя есть, — это наше.

— А вы забываете, что я не вещь, — сказал я и тоже наклонился вперёд. — Я не машина, которую можно перепродать. И не акции, которые можно объединить с фондом фон Бергов.

Бабушка выдержала паузу.

— Ты слишком эмоционален. Это пройдёт.

Я рассмеялся. Сухо, без радости.

— Да. Конечно. Как температура. Только я не болею, бабушка. Я просто впервые живой.

В этот момент двери столовой открылись. И воздух в комнате изменился.

Вошла она.

Эльвира.

Не просто девушка — а будто рекламный баннер роскоши, который внезапно ожил и начал ходить по дому.

Светлые волосы собраны идеально, как будто над ними работали три стилиста и один психолог. Пальто цвета сливочного крема. Сумка Dior. Каблуки, от которых паркет, кажется, испытывал моральное давление.

Она улыбалась.

Той самой улыбкой, которой улыбаются люди, уверенные, что мир принадлежит им по праву рождения.

— Артём, — произнесла она, словно мы расстались вчера, а не два года назад.

Я не встал. Не протянул руку. Не улыбнулся. Я просто посмотрел на неё.

— Эльвира, — сказал я ровно.

Она подошла ближе, легко, уверенно, как будто шла по подиуму.

— Ты вырос, — сказала она и посмотрела на меня с лёгким интересом. — Стал… ещё более красивым.

— Ты тоже не изменилась, — ответил я. — Всё такая же уверенная, что ты уже выиграла.

Она улыбнулась шире.

— А разве нет?

Бабушка жестом указала ей место рядом со мной.

— Садись, дорогая.

Эльвира села. Слишком близко. Её духи пахли дорогим цветочным садом и угрозой.

— Я рада вернуться, — сказала она, оглядывая столовую. — Санкт-Петербург скучал без меня.

Даша тихо пробормотала себе под нос:

— Особенно Невский. Он каждый день плакал.

Мама бросила на Дашу взгляд: замолчи.

Бабушка сделала вид, что ничего не услышала.

— Мы обсуждали с Артёмом его будущее, — сказала она.

Эльвира повернулась ко мне.

— И что он сказал?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Я сказал, что не давал согласия жениться на тебе.

Вилка в руке мамы дрогнула. Даша чуть не поперхнулась водой.

Эльвира замерла. Но всего на секунду.

А потом рассмеялась.

Легко. Красиво. Как будто я сказал шутку.

— Артём, ты всегда был драматичным, — произнесла она. — Это даже мило. Но давай будем реалистами. Мы выросли. Мы не в младшей школе.

— Именно, — сказал я. — Мы не в младшей школе. Поэтому я говорю как взрослый: я не собираюсь жениться по приказу.

Бабушка поставила бокал на стол. Звук был негромким. Но ощущение — будто ударили молотком.

— Ты сейчас унижаешь нашу гостью.

— Нет, — ответил я. — Я унижаю ваш план.

Эльвира наклонилась ко мне чуть ближе, её голос стал тише, интимнее.

— Ты хочешь сказать, что у тебя появилась другая?

Я не ответил сразу. Потому что внутри всё вспыхнуло. Перед глазами мелькнуло лицо Василисы. Её упрямый взгляд. Её кеды. Её голос, когда она говорила: «Подавись своим гребешком, Громов».

И почему-то именно это было самым тёплым воспоминанием в моей жизни.

— Да, — сказал я спокойно. — Появилась.

Мама закрыла глаза. Как человек, который только что услышал взрыв.

Даша медленно опустила бокал.

Бабушка не изменилась в лице. Она просто посмотрела на меня так, будто я только что подписал себе приговор.

Эльвира улыбнулась, но теперь эта улыбка была другой.

Острой.

— Интересно, — сказала она. — И кто она?

Я откинулся на спинку стула.

— Это не имеет значения.

— Имеет, — мягко сказала бабушка. — И очень большое.

Она повернулась к Эльвире.

— Дорогая, не переживай. Это подростковый бунт. Он пройдёт.

— Нет, — перебил я.

Мой голос прозвучал громче, чем я ожидал.

— Не пройдёт.

Бабушка чуть приподняла бровь.

— Ты уверен?

Я посмотрел на неё. И впервые за долгое время не почувствовал страха. Только злость. И странное спокойствие.

— Я уверен, — сказал я. — И если вы продолжите делать вид, что это сделка, то я сделаю то, чего вы не ожидаете.

— Например? — спросила бабушка.

Я наклонился вперёд.

— Я откажусь от всего.

Мама резко вскрикнула:

— Артём!

Даша прошептала:

— Господи…

Эльвира рассмеялась, но смех был нервный.

— Ты не сможешь.

— Смогу, — ответил я. — Потому что мне уже всё равно.

Бабушка медленно улыбнулась. И от этой улыбки стало холодно.

— Ты думаешь, что можешь уйти?

Она наклонила голову, как будто жалела меня.

— Ты забыл одну вещь, Артём. Уходят только те, кого отпускают.

Я выдержал её взгляд.

— Тогда попробуйте удержать.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер ударил в стекло.

Эльвира смотрела на меня, как на сломанную игрушку.

Мама — как на сына, который летит в пропасть.

Даша — как на человека, который делает то, что она сама не решилась сделать.

А бабушка…

Бабушка смотрела так, будто уже придумала десять способов уничтожить мою «другую».

И в этот момент я понял: война началась.

И началась она не в школе.

Она началась здесь.

За этим столом.

Бабушка медленно подняла салфетку и снова положила её на колени.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Раз ты хочешь играть в любовь… мы поиграем.

Она посмотрела на меня ледяными глазами.

— Только помни: в нашей семье проигрывают не те, кто слабый.

Она чуть улыбнулась.

— А те, у кого есть сердце.

Глава 19

Василиса Кузнецова

Если вы думали, что появление Артёма Громова в Академии — это событие, то вы просто не видели возвращения Эльвиры фон Берг.

Утро началось с того, что перед главными воротами выстроилась живая очередь из учеников. Нет, они не ждали звонка. Они ждали Её.

Я стояла чуть в стороне, прижимая к себе стакан с остывшим кофе, и чувствовала себя зрителем на премьере фильма, где в финале главную героиню, скорее всего, сожрут. Желательно публично.

— Она здесь… — прошептала Лена, вцепившись в мой локоть так, будто я могла внезапно сбежать в Финляндию.

К воротам медленно подкатил белоснежный «Роллс-Ройс». Он ехал так плавно и пафосно, будто сам понимал, что является частью легенды.

Из машины сначала показалась ножка в туфле от Jimmy Choo, затем — идеальная рука с тонким браслетом, а потом и сама Эльвира.

Она выглядела так, будто сошла с обложки Vogue: кашемировое пальто цвета слоновой кости, волосы уложены волосок к волоску, лицо — будто его ретушировали ещё до рождения.

И взгляд… взгляд, которым можно было заморозить Тихий океан и ещё попросить сдачу.

Она не шла — она плыла.

За ней следовали «Королевские лилии» — Снежана, Мика и Белла. Теперь они выглядели не как опасные хищницы, а как фрейлины, которые мечтают хотя бы раз подержать королеве сумочку.

— Артём! — кристально чистый голос Эльвиры разрезал воздух.

Я обернулась.

Артём стоял на ступенях Академии: руки в карманах брюк, пиджак идеально сидит на плечах, подбородок чуть приподнят, лицо — ледяное.

Он выглядел так, будто его только что достали из дорогой коробки с надписью «осторожно, хрупкое самолюбие».

И он даже не сделал шага ей навстречу.

— Ты опоздала, Эльвира, — бросил он вместо приветствия. — В Лондоне разучились пользоваться часами?

Эльвира подошла ближе и, будто, не заметив его холода, коснулась его щеки.

— Я тоже скучала, милый, — произнесла она ласково. — Но говорят… пока меня не было, ты завёл себе… домашнего питомца?

Её глаза медленно, как прицел снайперской винтовки, переместились на меня.

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло.

Ага. Вот и всё. Началось.

***

Ян Бестужев

Я наблюдал за этим из окна библиотеки.

Артём держался как настоящий Лев: он ненавидел, когда на его территорию заходят без спроса. Даже если это девушка с фамилией фон Берг и лицом ангела, который умеет убивать.

— Она его уничтожит, — Марк подошёл сзади, жуя тот самый эклер из пекарни, который он, кажется, любил уже больше, чем свою жизнь. — Эльвира не простит ему шаурму.

— Артём так не считает, — я усмехнулся. — Посмотри на него. Он не считает её своей. Она для него — пункт бизнес-плана Маргариты Николаевны, а не девушка.

Внизу, на площади, Артём демонстративно убрал руку Эльвиры со своего лица.

— Иди на занятия, Эльвира. И не лезь в мои дела.

— Твои дела — это мои дела, Артём, — улыбнулась она. — Мы ведь договорились.

Её голос был сладкий. Но в этой сладости ощущался яд. Такой, что убивает медленно и с удовольствием.

— Кстати… — она повернула голову в сторону Василисы. — Где твоя ассистентка? Я хочу латте на миндальном молоке. И чтобы без кислого выражения лица.

Марк тихо прыснул от смеха.

— Она реально думает, что это сериал про офисных секретарш…

Артём бросил короткий взгляд в сторону Василисы. Его челюсть сжалась.

— Она не официантка. И если тебе нужен кофе — купи себе кофейню. У тебя ведь достаточно карманных денег?

После этих слов он развернулся и ушёл.

Эльвира осталась стоять под прицелом сотен взглядов.

Это был удар.

В стиле Громова.

***

Василиса Кузнецова

Я пыталась скрыться в женском туалете, чтобы просто умыться и прийти в себя. Но, конечно же, «Королевский конвой» уже ждал меня там.

Эльвира стояла перед зеркалом, поправляя помаду. Снежана и Мика блокировали выход так профессионально, будто проходили стажировку в охране президента.

— Значит, это ты, — произнесла Эльвира, не оборачиваясь. Она смотрела на моё отражение. — Василиса Кузнецова. Дочь пекаря.

— Я не знала, что моя биография — обязательный предмет в Академии, — я постаралась выпрямить спину.

Эльвира медленно повернулась и подошла ближе. Так близко, что я почувствовала её аромат — тяжёлый, дорогой, пахнущий властью и тем, что тебя сейчас морально раздавят.

— Ты забавная, — произнесла она. — Рыжая, колючая… теперь я понимаю, почему Артём зацепился за тебя. Ему всегда нравились странные вещи.

Она наклонила голову.

— В детстве он подобрал облезлого кота. Тот исцарапал весь дом. Знаешь, что стало с котом?

Я промолчала.

Эльвира улыбнулась.

— Бабушка Артёма отдала его в приют в тот же вечер. Артём плакал? Нет. Он просто забыл о нём через день. Потому что в нашем мире мы не привязываемся к тому, что не имеет ценности.

Она взяла прядь моих волос и брезгливо отпустила, будто держала грязную нитку.

— Ты — этот кот, Василиса. Развлекай его, пока можешь. Но на Балу он будет танцевать со мной. А ты будешь стоять в углу и подавать напитки. Это — твой максимум.

Я почувствовала, как внутри поднимается ярость. Такая, что могла бы согреть весь Петербург без отопления.

— Посмотрим, Эльвира, — я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Может, я и кот, но коты умеют выпускать когти. И, в отличие от твоих породистых подружек, я не боюсь испачкать руки.

Снежана ахнула, будто я только что плюнула в корону.

Но Эльвира лишь сузила глаза.

— Смело. Глупо, но смело.

Она развернулась.

— Девочки, идём. Здесь слишком сильно пахнет… мукой.

И они ушли, оставив после себя запах духов и ощущение, будто меня только что помыли хлоркой.

***

Артём Громов

Я сидел в своём кабинете и пытался сосредоточиться на отчётах, но перед глазами стояло лицо Василисы. Особенно то выражение, которое появляется у неё, когда она злится и старается не показывать, что ей страшно.

Почему меня это так бесило?

Дверь распахнулась без стука.

Василиса.

Она буквально влетела — раскрасневшаяся, злая, гордая.

— Громов! Ты — невыносимый эгоист! — выкрикнула она и швырнула на мой стол папку.

Я медленно поднял глаза, сохраняя маску. Холодный взгляд, приподнятая бровь, вечная невозмутимость.

— Кузнецова, ты забыла, как стучать? Или в твоей пекарне двери открывают пинком?

— Твоя «невеста» только что пообещала сдать меня в приют! — выпалила она. — Решай свои проблемы с женщинами сам и не смей впутывать меня в эти ваши игры престолов!

Я встал.

Медленно.

Слишком медленно — чтобы она почувствовала давление.

Подошёл ближе. Так, что она непроизвольно отступила и упёрлась в край стола.

— Во-первых, Эльвира мне не невеста, — сказал я спокойно. — Это фантазии моей бабушки.

Я наклонился к её уху.

— Во-вторых… тебе идёт, когда ты злишься. Твои глаза становятся… как озеро в лесу под солнцем.

Василиса замерла. Её дыхание сбилось.

— Ты… ты просто издеваешься, — прошептала она.

— Возможно, — тихо ответил я. — Но только мне позволено издеваться над тобой. Запомни.

Я чуть отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Если Эльвира ещё раз откроет рот в твою сторону — скажи мне. Я закрою ей счета быстрее, чем она успеет сказать «папа».

В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Марк с подносом эклеров.

— Ой, — протянул он. — Я помешал? Вы тут совещаетесь… или уже перешли к разделу имущества?

Василиса оттолкнула меня и выбежала из кабинета, едва не сбив Марка с ног.

Я поправил галстук и сел обратно.

— Марк, если ты ещё раз войдёшь без стука, я заставлю тебя съесть все эти эклеры за один присест. Вместе с коробкой.

— Это жестоко, — вздохнул Марк. — Но честно? Я бы справился.

***

Марк Казанцев

— Он влюбился, — констатировал я, усаживаясь на стол Артёма. — Тёма, ты ведёшь себя как главный герой мыльной оперы, который в середине сезона внезапно понимает, что у него есть сердце. И это не банковская карта.

— Марк, закрой рот, — буркнул Артём, уткнувшись в монитор. Но я заметил, как у него слегка покраснели уши.

— Слушай, ты хоть понимаешь, что Эльвира приехала не просто так? Она приехала как… как налоговая. Только в Dior.

— Что там с подготовкой к Балу? — резко сменил тему Артём.

Я ухмыльнулся.

— Всё по плану. Эльвира заказала декорации в стиле «Ледяной дворец». Хочет показать Кузнецовой, кто тут хозяйка зимы. Но есть проблема.

— Какая?

— Ян.

Артём поднял глаза.

— Что Ян?

— Ян заказал для Василисы платье. Очень дорогое.

Артём замер.

— Платье?

— Да.

Громов сжал ручку так, что она хрустнула.

— Ян заигрался.

Он резко поднялся.

— Степан!

— Да, Артём Игоревич, — Степан появился мгновенно, как человек, которого вызывали уже тысячу раз в жизни.

— Найди лучшего портного в Париже. У нас три дня. Платье должно быть таким, чтобы на его фоне Эльвира выглядела как горничная.

Степан слегка приподнял бровь.

— Какой цвет?

Артём усмехнулся. Медленно. Опасно.

— Чёрный.

Он посмотрел в окно.

— Чёрный бриллиант. Пусть все знают, кто здесь настоящий Лев.

Я тихо присвистнул.

— Всё. Конец сезона. Сейчас будет катастрофа.

***

Василиса Кузнецова

Обед в Академии превратился в гладиаторские бои. Только вместо мечей — вилки, вместо крови — соки и унижения.

В центре сидела Эльвира, окружённая свитой. Артём со своими «львами» занял соседний стол. Я сидела в самом дальнем углу с Леной.

Я старалась не смотреть в их сторону.

Но ощущение было такое, будто я — мышь в клетке, а вокруг ходят кошки, которым скучно.

И вдруг Эльвира встала. Взяла стакан с апельсиновым соком. И направилась… ко мне.

Зал затих.

Слышно было, как работает вентиляция. И как у кого-то в дальнем углу хрустнул чипс.

— Ой! — Эльвира картинно споткнулась возле моего стола.

Оранжевый сок медленно потёк по моей белой блузке, как клеймо.

Лена вскрикнула.

— Боже мой! Какая я неловкая! — Эльвира прижала руки к щекам, но в её глазах плясали черти. — Прости, Василиса. Кажется, твоя форма безнадёжно испорчена. Но ничего… ты ведь привыкла ходить в обносках, верно?

Я смотрела на пятно. Оно расползалось по ткани, будто издевательство было живым существом. Я хотела сказать что-то резкое. Хотела швырнуть в неё поднос. Хотела… закричать. Но в этот момент рядом со мной с грохотом отодвинулся стул.

Артём Громов стоял рядом. И его лицо было не просто холодным. Оно было таким, что даже я поняла: сейчас кто-то умрёт. Морально. Возможно, финансово. Он медленно снял свой безупречный пиджак и набросил его мне на плечи.

Кашемир был тёплым. Пах им. Его парфюмом. Его силой.

Артём аккуратно застегнул на мне пуговицу. Я почувствовала его пальцы — спокойные, уверенные. Зал ахнул так, будто кто-то включил сирену. Сотни телефонов поднялись вверх.

Эльвира застыла.

— Артём… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты что делаешь?

Он медленно повернулся к ней.

— Эльвира, — произнёс он так спокойно, что у меня по спине пробежал холод. — Если у тебя проблемы с координацией, я найму тебе тренера по ЛФК. Или врача. Или няню.

В зале кто-то нервно хихикнул.

Эльвира побледнела.

— Но ещё раз ты «споткнёшься» рядом с ней… — Артём сделал шаг ближе. — И ты будешь обедать на парковке. С охранниками.

— Артём! — вскрикнула Эльвира. — Из-за этой девчонки?! Ты позоришь меня перед всеми!

Он даже не повысил голос.

— Ты позоришь себя сама, когда пытаешься опуститься до её уровня.

Он повернулся ко мне и взял меня за руку.

— Пошли, Кузнецова. Тебе нужно переодеться.

Я растерялась.

— Я…

— Без разговоров.

Он говорил так, как будто я уже принадлежала его миру. И мне почему-то стало одновременно страшно и… тепло.

Он повёл меня через весь зал, под прицелом сотен взглядов.

И тогда Эльвира сделала ход.

Настоящий. Она медленно подняла руку и щёлкнула пальцами.

Белла подошла к ней и протянула маленькую бархатную коробочку.

Эльвира взяла её и громко, чтобы услышали все, сказала:

— Ах да, Василиса.

Я остановилась.

Эльвира улыбнулась сладко.

— Я забыла. Это тебе. Подарок.

Она открыла коробочку.

Внутри лежала… серебряная цепочка с маленьким кулоном в форме косточки.

Как для собаки.

Зал замер.

Кто-то выдохнул:

— О боже…

Лена рядом со мной побледнела.

Эльвира продолжала улыбаться, будто дарила мне бриллиант.

— Чтобы ты не забывала своё место, — произнесла она тихо, но так, чтобы услышали даже в соседнем районе. — Домашние питомцы должны носить ошейник. Это правило.

У меня внутри всё обрушилось. Я почувствовала, как в горле встаёт ком. Как щёки горят от унижения. Я хотела развернуться и уйти. Хотела спрятаться. Хотела исчезнуть.

Но Артём…

Артём остановился. Медленно отпустил мою руку. И повернулся к Эльвире.

Я никогда не видела его таким.

Он подошёл к её столу, взял коробочку с кулоном и поднял её двумя пальцами, как что-то грязное.

— Милый, — Эльвира улыбнулась шире, — не будь таким серьёзным. Это просто шутка.

Артём наклонился к ней.

— Ты хочешь шутки? — спросил он.

И тут он сделал то, от чего у всей столовой буквально отпала челюсть. Он открыл коробочку. И… медленно высыпал кулон в свой бокал с водой. Потом взял бокал. Подошёл к мусорному ведру. И вылил содержимое туда.

Звук был тихий. Но эффект — как взрыв.

Эльвира вскочила.

— Ты… ты с ума сошёл?!

Артём поднял на неё глаза.

— Я сказал тебе: не лезь в мои дела.

Он наклонился ещё ближе.

— А теперь слушай внимательно. Здесь. При всех.

В зале было так тихо, что, кажется, даже ученики перестали моргать.

— Я не женюсь на тебе, — произнёс Артём.

У Эльвиры дрогнули губы.

— Артём…

— Никогда, — добавил он.

Снежана резко вдохнула.

Мика уронила вилку.

Белла стояла с открытым ртом, будто её отключили от интернета.

Эльвира побледнела.

— Ты не можешь так со мной разговаривать.

Артём усмехнулся.

— Я могу разговаривать так с кем угодно. Потому что я — Громов.

Он обернулся ко всем.

И произнёс громче:

— А теперь всем ясно?

Он подошёл ко мне.

Снял с себя часы. Дорогие. Тяжёлые. Такие, которые стоят как машина.

И… положил их мне в ладонь.

Я замерла.

— Артём, что ты…

— Держи, — сказал он спокойно. — Если кто-то скажет, что ты не из нашего круга — покажи это.

Я была в шоке.

— Ты… ты нормальный вообще?

Он наклонился к моему уху.

— Нет, Кузнецова. Я просто устал притворяться.

Потом он взял меня за руку снова.

— Пошли.

И мы вышли из столовой.

А за спиной взорвался гул. Такой, что, наверное, даже в кабинете директора дрогнули стены.

***

Василиса Кузнецова

Когда мы вышли на улицу, ветер с Невы ударил мне в лицо. Питер был серый, холодный, настоящий.

А я… стояла в его пиджаке, с его часами в руке и с ощущением, что моя жизнь только что окончательно перестала быть нормальной.

Артём остановился возле ступеней.

— Ты чего молчишь? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Ты… ты зачем это сделал? — мой голос дрогнул. — Теперь они меня живьём съедят.

— Пусть попробует, — спокойно сказал Артём.

Он вдруг улыбнулся.

И это была та самая улыбка. Не короля. Не льва.

А человека.

— Кузнецова, ты моя головная боль.

Я фыркнула.

— Спасибо. Очень романтично.

Он чуть наклонился ближе.

— Но, кажется, мне начинает нравиться эта мигрень.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное…

Но он уже открыл дверь «Майбаха».

— Езжай домой. И не смей плакать.

Он посмотрел на меня строго.

— Львы не плачут из-за разлитого сока.

Я села в машину, прижимая к себе его пиджак и часы, которые жгли ладонь тяжестью чужой власти.

И впервые за долгое время я подумала не о том, как выжить. А о том…что, кажется, этот парень реально готов пойти против всего мира.

Ради меня. И это было страшнее любого унижения.

Глава 19

Василиса Кузнецова

Если вы думали, что жизнь в Академии — это учёба, то вы ошибались. Это стратегическая война, где главным оружием является шёлк, а патронами — стразы. Здесь не ставят оценки за контрольные. Здесь ставят клеймо репутации. И если ты оступился — тебя не просто обсмеют, тебя размажут, как крем по эклеру.

Понедельник начался с того, что в нашу квартиру нагрянул «десант».

Артём не был бы Артёмом, если бы просто прислал курьера. Нет. Он прислал Марка, Тимура и двух суровых женщин с измерительными лентами, которые выглядели так, будто могли задушить ими любого, кто не впишется в стандарты 90-60-90.

Одна из них молча осмотрела меня с ног до головы, как инспектор на таможне.

— Плечи ровнее, — сказала она. — И не сутультесь. Мы не в провинциальном ДК.

— Спасибо, я уже почувствовала себя куском мяса на рынке, — пробормотала я.

Марк тем временем уже хозяйничал на кухне так, будто у него тут прописка.

— Марк, убирайся из моей кухни! — крикнула я, пытаясь отобрать у него банку с маминым вареньем.

— Кузнецова, это не еда, это биологическое оружие, — Марк брезгливо разглядывал ложку с крыжовником через свои очки. — Артём сказал, что ты должна выглядеть на балу как «чёрная дыра», которая поглотит свет Эльвиры. А ты ешь сахар!

— Я заедаю стресс! — огрызнулась я. — И вообще, Ян уже прислал мне платье. Красное. Красивое. Оно висит в шкафу!

Обе женщины синхронно повернули головы в сторону шкафа. В их взгляде было что-то религиозное. Как будто я сказала, что у меня дома спрятан запрещённый артефакт.

Тимур, который до этого молча подпирал косяк двери (и, кажется, едва не снёс его плечами), внезапно ожил:

— Красное?

Он сказал это так, будто речь шла не о платье, а о кнопке запуска ядерной ракеты.

Марк мгновенно выпрямился.

— Тимур, звони Громову. У нас код «Рубин».

— Какой ещё код «Рубин»?! — я всплеснула руками. — Вы нормальные?

— Артём обещал сжечь этот шкаф, если там появится что-то от Яна, — сухо пояснил Тимур. — Вместе с содержимым. И, возможно, с нами.

Я закрыла лицо руками.

— Вы сумасшедшие… Вы все просто психи.

Одна из женщин уже достала сантиметр и, не спрашивая разрешения, обошла меня кругом.

— Объёмы хорошие, — сообщила она тоном врача, который говорит: «жить будете, но радоваться не советую».

— Спасибо… — пробормотала я. — Это самый странный комплимент в моей жизни.

Марк ткнул пальцем в мою банку варенья.

— Сахар убираем. Стресс заедаем водой и унижением Эльвиры.

— Я ненавижу вас, — честно сказала я.

— Это нормально, — кивнул Марк. — Все нас ненавидят. Особенно бухгалтерия.

***

Артём Громов

Я сидел в машине и смотрел на экран телефона.

Марк прислал фото: Василиса в халате с драконами дерётся за банку варенья. Вид у неё был такой, будто она защищала последний кусок земли от нашествия.

Она была… невыносимой. И абсолютно живой.

У неё горели глаза. Она ругалась. Она не сдавалась. Она выглядела как человек, который может устроить революцию, даже если просто пришёл за хлебом.

— Степан, — позвал я.

— Да, Артём Игоревич.

— Почему обычные люди едят крыжовник? — спросил я, не отрывая взгляда от экрана. — Это же ягода с ворсом. Это нелогично.

Степан, как всегда, даже не моргнул.

— Это вкусно, Артём Игоревич.

Я вздохнул.

У меня было ощущение, что я один в этом мире пытаюсь жить по законам логики, а вокруг все питаются ворсом, вареньем и эмоциями.

Мне нужно было забрать её оттуда. Немедленно.

Эльвира уже начала свою игру. Она разослала приглашения на «пред-бал», который должен был пройти в загородном клубе «Айсберг».

Это было место для элиты: стеклянные павильоны, искусственные озёра, ледяные скульптуры и улыбки, которыми можно резать горло.

Я знал, что Эльвира готовит ловушку. Но я не знал, что ловушка захлопнется не на Василисе.

А на мне.

***

Василиса Кузнецова

Загородный клуб «Айсберг» был похож на логово Снежной королевы, у которой безлимитная кредитка и личный дизайнер для капризов.

Прозрачные павильоны сияли, как дорогие витрины. Официанты в белом двигались так тихо, будто их воспитывали в монастыре. Озёра светились изнутри, и казалось, что даже вода тут из элитного сегмента.

Эльвира устроила «пре-пати» перед балом. Конечно. Ей нужно было заранее показать всем, кто тут королева, а кто просто случайно зашёл в кадр.

Я стояла у перил, чувствуя себя лишней в этом празднике жизни. Как пельмень на фуршете.

Моё платье — то самое, красное, от Яна — развевалось на ветру. Я надела его назло Артёму. И да, я понимала, что поступаю как подросток, но, если честно, иногда подростком быть проще.

Вдалеке я увидела Артёма.

Он стоял среди инвесторов, взрослых мужчин в дорогих пальто и женщин с лицами, будто их учили улыбаться только по расписанию. Артём был там своим. А я — чужой. И это раздражало.

— Тебе холодно? — раздался мягкий голос.

Ян.

Он подошёл неслышно, держа в руках два бокала с безалкогольным пуншем.

— Спасибо, — сказала я, принимая бокал. — Мне не холодно. Мне… некомфортно.

Ян чуть наклонил голову.

— Почему?

— Я чувствую себя экспонатом, которого привезли на оценку. Как будто сейчас кто-то подойдёт, постучит по мне пальцем и скажет: «ну, вроде крепкая, но явно не из этой коллекции».

Ян улыбнулся — тепло, без яда.

— Не думай о них. Посмотри на озеро.

Я посмотрела.

На островке стояла старая ротонда. Белая, почти сказочная. И на фоне этого льда и стекла она выглядела как кусочек нормального мира.

— Там есть ротонда, — сказал Ян. — Говорят, если загадать там желание на закате, оно сбудется.

Он сделал паузу.

— Хочешь, я отвезу тебя туда? Прямо сейчас. Сбежим отсюда. Просто ты и я. Без пафоса. Без игры.

Он протянул мне руку. Это было так заманчиво — уйти от взглядов, от Эльвиры, от всей этой ледяной ярмарки тщеславия. И от Артёма, который весь вечер будто делал вид, что меня не существует.

Я сглотнула.

— Я…

— Она никуда не поедет.

Ледяной голос разрезал воздух, как хлыст. Артём вышел из тени. Он был бледен. Его челюсть была сжата так сильно, что ходили желваки. Он смотрел не на меня.

Он смотрел на Яна.

И в этом взгляде было столько ненависти, что я на секунду подумала: сейчас клуб «Айсберг» превратится в клуб «Пепелище».

— Артём, не начинай, — спокойно сказал Ян. — Ты занят Эльвирой. Оставь Василису в покое. Она хочет увидеть закат.

— Она увидит закат, — сказал Артём. — Но не с тобой.

Он подошёл к Яну вплотную.

Я даже перестала дышать.

— Гонка, — произнёс Артём. — На каяках. До ротонды и обратно. Кто побеждает — тот проводит вечер с Василисой. Проигравший исчезает до утра.

Он говорил так, будто обсуждал контракт на поставку нефти.

А не меня.

— Артём! — вырвалось у меня.

Но он даже не повернул голову. Вокруг мгновенно образовалась тишина.

Марк и Тимур, стоявшие неподалёку, побледнели.

Тимур выронил телефон.

Он упал на землю с таким звуком, будто это был не телефон, а чья-то надежда.

— Артём, нет, — Марк подбежал к ним, хватая Громова за локоть. — Ты не можешь. Ты знаешь почему. Отмени это безумие.

— Я жду ответа, Ян, — Артём стряхнул руку Марка. — Или ты боишься, что Лев порвёт другого Льва на своей территории?

Ян посмотрел на Артёма с глубокой печалью.

— Ты сумасшедший, Тёма.

Он вздохнул.

— Ты знаешь, что вода делает с тобой. Но если ты так хочешь… я принимаю вызов.

У меня внутри всё оборвалось.

Что значили эти слова Яна? Ты знаешь, что вода делает с тобой.

***

Марк Казанцев

Мы стояли на пирсе. Озеро блестело так, будто оно не вода, а чёрное стекло.

Тимур нервно грыз ноготь — чего не делал с первого класса. Это был плохой знак. Очень плохой.

— Он труп, — прошептал Тимур. — Марк, он труп. У него начнётся паническая атака на середине озера.

Я тоже это знал. Просто не хотел говорить вслух.

— Ты же помнишь отчёт психолога? — продолжил Тимур. — «Синдром погружения». «Триггер на открытую воду». Там было написано чёрным по белому: «опасно для жизни».

Василиса стояла рядом, ничего не понимая. Она была в своём красном платье, и этот цвет выглядел как вызов всему этому ледяному миру.

— О чём вы? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Он же чемпион по плаванию. Он же в бассейне… как рыба.

Я снял очки и протёр их дрожащими руками.

— Бассейн — это кафель и прозрачная вода, Вася, — сказал я тихо. — А открытая вода… тёмная, глубокая, мутная… это совсем другое.

Она нахмурилась.

— Почему?

Я посмотрел на неё.

Она должна знать. Иначе будет поздно.

— Его отец не просто погиб в аварии, — сказал я. — Машина упала с моста в залив. Артёму было семь. Он был пристёгнут на заднем сиденье.

Василиса побледнела.

Я продолжил, потому что иначе это сожрёт меня изнутри.

— Отец был без сознания. Вода заполняла салон медленно. В полной темноте. Артём провёл там двадцать минут, пока спасатели не вырезали его. Двадцать минут в ледяной воде, рядом с мёртвым отцом.

Тимур отвернулся к озеру.

— С тех пор, если он оказывается в воде, где не видит дна… или если его движения скованы… его парализует. Он просто перестаёт дышать.

Василиса закрыла рот рукой. Её глаза наполнились ужасом.

— Тогда зачем?! — выдохнула она. — Зачем он вызвал Яна?!

Тимур тихо ответил:

— Потому что Ян предложил увезти тебя.

Он посмотрел на неё.

— А Артём лучше умрёт, чем позволит кому-то другому быть твоим героем.

Я тяжело сглотнул.

— Это называется «романтика по-громовски». Очень дорого. Очень опасно. И без гарантии возврата.

***

Артём Громов

Я сел в узкий спортивный каяк. Вода была чёрной. Она пахла тиной и холодом. И ещё чем-то таким, что нельзя объяснить словами. Страхом, который живёт в памяти.

Мои руки дрожали так сильно, что я с трудом сжимал весло.

«Дыши. Просто дыши. Это всего лишь вода. Ты управляешь ею, а не она тобой».

Я повторял это как молитву. Я посмотрел на берег.

Василиса стояла у самой кромки. Её красное платье развевалось на ветру. Она смотрела на меня с таким страхом…

Нет.

Я не отдам её.

Ни Яну.

Ни Эльвире.

Ни этому миру.

Она — единственное, что держит меня на плаву.

— На старт! Внимание! Марш!

Раздался выстрел стартового пистолета. Мы рванули.

Ян шёл легко, технично. У него было спокойное дыхание, ровные движения. Он не боролся с водой. Он работал с ней.

Я грёб иначе. Я грёб с яростью обречённого. Мышцы горели. Руки ломило. Сердце билось так, будто хотело пробить рёбра. Я вырвался вперёд на полкорпуса.

Ротонда приближалась.

«Я смогу. Я выиграю. Я заберу её».

И тут случилось то, чего я боялся.

Впереди показалась коряга, скрытая под водой.

Я дёрнул веслом, чтобы уйти от столкновения.

Каяк накренился.

Резко. Слишком резко.

Мир перевернулся.

Удар об воду был как удар об бетон. Темнота сомкнулась мгновенно. Я попытался вынырнуть. Но моя нога запуталась в страховочном тросе.

Я дёрнулся. Трос натянулся. Я был привязан к лодке, которая перевернулась вверх дном. И тут меня накрыло. Это была не вода озера. Это была вода той ночи. Холодная. Тёмная. Без дна. Я снова был семилетним мальчиком, запертым в железной коробке.

«Папа? Папа, проснись!»

Мои лёгкие сжались. Горло перехватило спазмом. Я забыл, как двигаться. Я забыл, как бороться. Я просто открыл глаза в темноту и замер.

Паралич.

Холод проникал в кости.

«Василиса… прости».

***

Василиса Кузнецова

— Он перевернулся! — крикнул Тимур.

Я видела перевёрнутую лодку.

— Он не всплывает!

Прошла секунда.

Десять.

Тридцать.

И он не всплыл.

Вокруг началась паника.

Эльвира визжала:

— Сделайте что-нибудь!

Охрана бежала к катерам, но они были далеко. Ян уже прыгнул в воду со своей лодки, но он был метрах в пятидесяти. Он не успеет. Я не думала. Я не принимала решений.

Моё тело сработало быстрее мозга. Я сбросила туфли и прыгнула с пирса. Холодная вода обожгла кожу. Платье тяжёлым грузом потянуло вниз. Мне показалось, что меня схватили сотни ледяных рук.

Но я гребла. Так, как никогда в жизни.

«Только не смей умирать, Громов! Только не смей!»

Я нырнула под перевёрнутый каяк. Вода была мутной, но я увидела его.

Артём висел в воде, раскинув руки, как сломанная кукла.

Его глаза были открыты.

Но в них была пустота.

Он не пытался освободить ногу.

Он… сдался.

— Нет! — я рванулась к нему.

Схватила за лацканы и потрясла. Ноль реакции. Я подплыла к его ноге. Трос затянулся мёртвым узлом. Мои пальцы скользили, ногти ломались, лёгкие горели от нехватки кислорода.

«Чёрт возьми… ну же!»

Я упёрлась ногами в борт лодки и рванула трос из последних сил. Верёвка поддалась.

Я обхватила Артёма поперёк груди и потащила наверх. Он был тяжёлым, как камень.

«Греби, Вася. Греби за двоих».

Мы прорвали поверхность воды. Я жадно глотнула воздух.

— Артём! — заорала я, держа его голову над водой. — Дыши!

Подоспел Ян.

Вдвоём мы затащили Артёма на пирс.

Он не дышал.

Его лицо было белым, губы — синими. Он лежал на досках пирса, красивый и пугающе мёртвый. Вокруг столпились люди.

Эльвира рыдала, закрыв лицо руками. Но я не верила этим слезам. Слишком театрально.

Марк застыл в ужасе.

— Врача! Где скорая?! — орал Тимур.

Я смотрела на Артёма.

И понимала: мы не успеем.

— Поздно будет, — прошептала я. — Он не дышит.

Я упала на колени рядом с ним. Руки тряслись. В голове всплыл голос учителя ОБЖ:

«Запрокинуть голову. Освободить дыхательные пути. Зажать нос. Вдох».

Я разорвала его дорогую рубашку. Пуговицы отлетели в стороны.

— Прости… — выдохнула я, не понимая, кому говорю.

Положила руки на его грудь.

Раз.

Два.

Три.

Надавливание.

— Давай, Артём! — закричала я. — Ты не можешь оставить меня одну!

Тишина.

Я наклонилась к его лицу. Зажала ему нос. И прижалась своими губами к его губам.

Это не было романтикой. Это была битва. Его губы были ледяными, солёными.

Я выдохнула в него воздух.

Раз вдох.

Два вдох.

Я чувствовала, как сама начинаю задыхаться.

Марк схватил Тимура за руку. Его глаза расширились.

— Тимур… — прошептал он. — Ты понимаешь?

— Что? — Тимур не моргал.

— Он никогда… никого не подпускал. Это его первый. Первый раз, когда кто-то касается его губ.

— Марк, сейчас не время вести светскую хронику! — сорвался Тимур, но голос у него дрожал.

Я снова начала качать сердце.

— Ну же, Громов! Ты гордый ублюдок! Вернись!

Я снова наклонилась.

Новый вдох.

Глубокий, отчаянный.

Я словно целовала его смерть, пытаясь превратить её в жизнь. И вдруг под моими руками что-то дрогнуло. Артём судорожно вздохнул. Из его рта вырвалась вода. Он закашлялся, его тело выгнулось дугой.

— Живой… — выдохнул Ян, опускаясь на колени рядом.

Артём перевернулся на бок. Его рвало водой. Я гладила его по мокрой спине и плакала в голос, даже не пытаясь остановиться.

— Дыши… Артём, дыши…

Он наконец поднял голову. Его мутный взгляд сфокусировался на мне.

Я была мокрая, тушь размазалась по всему лицу, волосы прилипли к голове. Платье выглядело так, будто я только что дралась с русалками.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

Он медленно поднял руку. Его ледяные пальцы коснулись моих губ.

— Ты… — прошептал он едва слышно.

И он потерял сознание, уронив голову мне на колени.

Я сидела, прижимая его к себе, и думала только об одном:

Если ты умрёшь, я тебя лично воскресну и снова утоплю.

***

Марк Казанцев

Мы сидели в VIP-палате частной клиники Громовых.

Артём спал под капельницами. Лицо стало спокойнее, но он всё равно выглядел так, будто даже во сне командует рынками и людьми.

Василиса сидела в кресле, завернувшись в плед. Она смотрела на него немигающим взглядом.

Как охранник.

Как жена.

Как человек, который теперь никому его не отдаст. Она отказалась уезжать, пока он не придёт в себя.

Я подошёл к Тимуру, который стоял у окна.

— Эльвира в бешенстве, — добавил я. — Она разбила вазу в коридоре.

Тимур усмехнулся, но улыбка вышла мрачная.

В этот момент Артём пошевелился. Василиса тут же вскочила, будто её подбросило током.

— Артём?

Громов открыл глаза. Обвёл взглядом комнату. Увидел меня, Тимура. И остановился на Василисе.

— Выйдите, — хрипло сказал он нам с Тимуром.

— Но Тёма… — начал я.

— Вон.

Мы вышли и плотно закрыли дверь.

Но, каюсь, я оставил небольшую щель.

Потому что любопытство — мой главный порок.

***

Артём Громов

Я чувствовал вкус её губ. Даже сквозь вкус озёрной воды и лекарств.

Василиса стояла рядом с кроватью, дрожа то ли от холода, то ли от шока.

— Ты самая безрассудная девчонка из всех, кого я имел несчастье встретить, — прохрипел я, пытаясь принять вертикальное положение.

Голова кружилась.

Но статус «льва» обязывал сидеть ровно, даже если ты только что чуть не умер.

— Лежи, идиот! — она подскочила ко мне и бесцеремонно вжала мою голову обратно в подушку. — У тебя была гипоксия! Ты мог умереть!

— Не драматизируй, — попытался сказать я, но голос был слабый.

— Не драматизировать?! — она всплеснула руками. — Ты устроил гонку на воде, где тебя парализует! Это, как если бы я устроила конкурс по поеданию арахиса для человека с аллергией!

Я поймал её руку. Она была холодной. Внутри всё сжалось, но я включил своё фирменное громовское самолюбие.

— Ты серьёзно думаешь, что я сделал это ради тебя? — я выдержал паузу, глядя на неё. — Не обольщайся, Рыжая.

Она замерла.

Я продолжил, наслаждаясь тем, как она злится.

— Ян слишком много возомнил о себе в последнее время. Я просто не мог позволить, чтобы какой-то там «добрый парень» выиграл у меня на глазах у всей Академии. Это вопрос рейтинга. Моего рейтинга.

Василиса смотрела на меня так, будто хотела одновременно ударить и обнять.

— Ты дурак, Громов, — прошептала она. — Неужели твои дурацкие рейтинги стоят жизни?

Она сглотнула.

— Какой же ты пафосный дурак…

— Я — победитель, — отрезал я и не отпустил её руку.

Я чуть приподнялся, игнорируя боль.

— А то, что случилось на пирсе… — я сделал паузу. — Кажется, ты воспользовалась моментом, пока я был в отключке?

Она вспыхнула.

— Это было искусственное дыхание!

— М-м, — протянул я.

— Медицинская необходимость! — выпалила она. — Согласно международному протоколу спасения, пункт 4.2!

Она подняла палец, как будто сейчас будет читать лекцию.

— Я просто спасала ценное имущество Академии, чтобы нам не пришлось платить за твои похороны!

Я усмехнулся. Тепло в груди было странным. И оно точно не было связано с медициной.

— Пункт 4.2, значит?

Я притянул её руку ближе к своему лицу, так, чтобы она почувствовала моё дыхание.

— Скажи спасибо, что я не подаю в суд за кражу моего первого поцелуя.

Василиса раскрыла рот, но слова не нашлись.

Я продолжил тихо:

— И запомни. В следующий раз, если решишь кого-то «спасать» по протоколу — дождись моей официальной санкции.

Она попыталась вырвать руку.

Не получилось. Я закрыл глаза, скрывая улыбку.

Ян проиграл. Не потому, что я грёб быстрее. А потому, что её страх, её слёзы и её руки сегодня принадлежали только мне.

Личный триумф Громова.

Версия 1.0.

Глава 20

Василиса Кузнецова

Если вы думали, что жизнь в Академии — это учёба, то вы ошибались. Это стратегическая война, где главным оружием является шёлк, а патронами — стразы. Здесь не ставят оценки за контрольные. Здесь ставят клеймо репутации. И если ты оступился — тебя не просто обсмеют, тебя размажут, как крем по эклеру.

Понедельник начался с того, что в нашу квартиру нагрянул «десант».

Артём не был бы Артёмом, если бы просто прислал курьера. Нет. Он прислал Марка, Тимура и двух суровых женщин с измерительными лентами, которые выглядели так, будто могли задушить ими любого, кто не впишется в стандарты 90-60-90.

Одна из них молча осмотрела меня с ног до головы, как инспектор на таможне.

— Плечи ровнее, — сказала она. — И не сутультесь. Мы не в провинциальном ДК.

— Спасибо, я уже почувствовала себя куском мяса на рынке, — пробормотала я.

Марк тем временем уже хозяйничал на кухне так, будто у него тут прописка.

— Марк, убирайся из моей кухни! — крикнула я, пытаясь отобрать у него банку с маминым вареньем.

— Кузнецова, это не еда, это биологическое оружие, — Марк брезгливо разглядывал ложку с крыжовником через свои очки. — Артём сказал, что ты должна выглядеть на балу как «чёрная дыра», которая поглотит свет Эльвиры. А ты ешь сахар!

— Я заедаю стресс! — огрызнулась я. — И вообще, Ян уже прислал мне платье. Красное. Красивое. Оно висит в шкафу!

Обе женщины синхронно повернули головы в сторону шкафа. В их взгляде было что-то религиозное. Как будто я сказала, что у меня дома спрятан запрещённый артефакт.

Тимур, который до этого молча подпирал косяк двери (и, кажется, едва не снёс его плечами), внезапно ожил:

— Красное?

Он сказал это так, будто речь шла не о платье, а о кнопке запуска ядерной ракеты.

Марк мгновенно выпрямился.

— Тимур, звони Громову. У нас код «Рубин».

— Какой ещё код «Рубин»?! — я всплеснула руками. — Вы нормальные?

— Артём обещал сжечь этот шкаф, если там появится что-то от Яна, — сухо пояснил Тимур. — Вместе с содержимым. И, возможно, с нами.

Я закрыла лицо руками.

— Вы сумасшедшие… Вы все просто психи.

Одна из женщин уже достала сантиметр и, не спрашивая разрешения, обошла меня кругом.

— Объёмы хорошие, — сообщила она тоном врача, который говорит: «жить будете, но радоваться не советую».

— Спасибо… — пробормотала я. — Это самый странный комплимент в моей жизни.

Марк ткнул пальцем в мою банку варенья.

— Сахар убираем. Стресс заедаем водой и унижением Эльвиры.

— Я ненавижу вас, — честно сказала я.

— Это нормально, — кивнул Марк. — Все нас ненавидят. Особенно бухгалтерия.

***

Артём Громов

Я сидел в машине и смотрел на экран телефона.

Марк прислал фото: Василиса в халате с драконами дерётся за банку варенья. Вид у неё был такой, будто она защищала последний кусок земли от нашествия.

Она была… невыносимой. И абсолютно живой.

У неё горели глаза. Она ругалась. Она не сдавалась. Она выглядела как человек, который может устроить революцию, даже если просто пришёл за хлебом.

— Степан, — позвал я.

— Да, Артём Игоревич.

— Почему обычные люди едят крыжовник? — спросил я, не отрывая взгляда от экрана. — Это же ягода с ворсом. Это нелогично.

Степан, как всегда, даже не моргнул.

— Это вкусно, Артём Игоревич.

Я вздохнул.

У меня было ощущение, что я один в этом мире пытаюсь жить по законам логики, а вокруг все питаются ворсом, вареньем и эмоциями.

Мне нужно было забрать её оттуда. Немедленно.

Эльвира уже начала свою игру. Она разослала приглашения на «пред-бал», который должен был пройти в загородном клубе «Айсберг».

Это было место для элиты: стеклянные павильоны, искусственные озёра, ледяные скульптуры и улыбки, которыми можно резать горло.

Я знал, что Эльвира готовит ловушку. Но я не знал, что ловушка захлопнется не на Василисе.

А на мне.

***

Василиса Кузнецова

Загородный клуб «Айсберг» был похож на логово Снежной королевы, у которой безлимитная кредитка и личный дизайнер для капризов.

Прозрачные павильоны сияли, как дорогие витрины. Официанты в белом двигались так тихо, будто их воспитывали в монастыре. Озёра светились изнутри, и казалось, что даже вода тут из элитного сегмента.

Эльвира устроила «пре-пати» перед балом. Конечно. Ей нужно было заранее показать всем, кто тут королева, а кто просто случайно зашёл в кадр.

Я стояла у перил, чувствуя себя лишней в этом празднике жизни. Как пельмень на фуршете.

Моё платье — то самое, красное, от Яна — развевалось на ветру. Я надела его назло Артёму. И да, я понимала, что поступаю как подросток, но, если честно, иногда подростком быть проще.

Вдалеке я увидела Артёма.

Он стоял среди инвесторов, взрослых мужчин в дорогих пальто и женщин с лицами, будто их учили улыбаться только по расписанию. Артём был там своим. А я — чужой. И это раздражало.

— Тебе холодно? — раздался мягкий голос.

Ян.

Он подошёл неслышно, держа в руках два бокала с безалкогольным пуншем.

— Спасибо, — сказала я, принимая бокал. — Мне не холодно. Мне… некомфортно.

Ян чуть наклонил голову.

— Почему?

— Я чувствую себя экспонатом, которого привезли на оценку. Как будто сейчас кто-то подойдёт, постучит по мне пальцем и скажет: «ну, вроде крепкая, но явно не из этой коллекции».

Ян улыбнулся — тепло, без яда.

— Не думай о них. Посмотри на озеро.

Я посмотрела.

На островке стояла старая ротонда. Белая, почти сказочная. И на фоне этого льда и стекла она выглядела как кусочек нормального мира.

— Там есть ротонда, — сказал Ян. — Говорят, если загадать там желание на закате, оно сбудется.

Он сделал паузу.

— Хочешь, я отвезу тебя туда? Прямо сейчас. Сбежим отсюда. Просто ты и я. Без пафоса. Без игры.

Он протянул мне руку. Это было так заманчиво — уйти от взглядов, от Эльвиры, от всей этой ледяной ярмарки тщеславия. И от Артёма, который весь вечер будто делал вид, что меня не существует.

Я сглотнула.

— Я…

— Она никуда не поедет.

Ледяной голос разрезал воздух, как хлыст. Артём вышел из тени. Он был бледен. Его челюсть была сжата так сильно, что ходили желваки. Он смотрел не на меня.

Он смотрел на Яна.

И в этом взгляде было столько ненависти, что я на секунду подумала: сейчас клуб «Айсберг» превратится в клуб «Пепелище».

— Артём, не начинай, — спокойно сказал Ян. — Ты занят Эльвирой. Оставь Василису в покое. Она хочет увидеть закат.

— Она увидит закат, — сказал Артём. — Но не с тобой.

Он подошёл к Яну вплотную.

Я даже перестала дышать.

— Гонка, — произнёс Артём. — На каяках. До ротонды и обратно. Кто побеждает — тот проводит вечер с Василисой. Проигравший исчезает до утра.

Он говорил так, будто обсуждал контракт на поставку нефти.

А не меня.

— Артём! — вырвалось у меня.

Но он даже не повернул голову. Вокруг мгновенно образовалась тишина.

Марк и Тимур, стоявшие неподалёку, побледнели.

Тимур выронил телефон.

Он упал на землю с таким звуком, будто это был не телефон, а чья-то надежда.

— Артём, нет, — Марк подбежал к ним, хватая Громова за локоть. — Ты не можешь. Ты знаешь почему. Отмени это безумие.

— Я жду ответа, Ян, — Артём стряхнул руку Марка. — Или ты боишься, что Лев порвёт другого Льва на своей территории?

Ян посмотрел на Артёма с глубокой печалью.

— Ты сумасшедший, Тёма.

Он вздохнул.

— Ты знаешь, что вода делает с тобой. Но если ты так хочешь… я принимаю вызов.

У меня внутри всё оборвалось.

Что значили эти слова Яна? Ты знаешь, что вода делает с тобой.

***

Марк Казанцев

Мы стояли на пирсе. Озеро блестело так, будто оно не вода, а чёрное стекло.

Тимур нервно грыз ноготь — чего не делал с первого класса. Это был плохой знак. Очень плохой.

— Он труп, — прошептал Тимур. — Марк, он труп. У него начнётся паническая атака на середине озера.

Я тоже это знал. Просто не хотел говорить вслух.

— Ты же помнишь отчёт психолога? — продолжил Тимур. — «Синдром погружения». «Триггер на открытую воду». Там было написано чёрным по белому: «опасно для жизни».

Василиса стояла рядом, ничего не понимая. Она была в своём красном платье, и этот цвет выглядел как вызов всему этому ледяному миру.

— О чём вы? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Он же чемпион по плаванию. Он же в бассейне… как рыба.

Я снял очки и протёр их дрожащими руками.

— Бассейн — это кафель и прозрачная вода, Вася, — сказал я тихо. — А открытая вода… тёмная, глубокая, мутная… это совсем другое.

Она нахмурилась.

— Почему?

Я посмотрел на неё.

Она должна знать. Иначе будет поздно.

— Его отец не просто погиб в аварии, — сказал я. — Машина упала с моста в залив. Артёму было семь. Он был пристёгнут на заднем сиденье.

Василиса побледнела.

Я продолжил, потому что иначе это сожрёт меня изнутри.

— Отец был без сознания. Вода заполняла салон медленно. В полной темноте. Артём провёл там двадцать минут, пока спасатели не вырезали его. Двадцать минут в ледяной воде, рядом с мёртвым отцом.

Тимур отвернулся к озеру.

— С тех пор, если он оказывается в воде, где не видит дна… или если его движения скованы… его парализует. Он просто перестаёт дышать.

Василиса закрыла рот рукой. Её глаза наполнились ужасом.

— Тогда зачем?! — выдохнула она. — Зачем он вызвал Яна?!

Тимур тихо ответил:

— Потому что Ян предложил увезти тебя.

Он посмотрел на неё.

— А Артём лучше умрёт, чем позволит кому-то другому быть твоим героем.

Я тяжело сглотнул.

— Это называется «романтика по-громовски». Очень дорого. Очень опасно. И без гарантии возврата.

***

Артём Громов

Я сел в узкий спортивный каяк. Вода была чёрной. Она пахла тиной и холодом. И ещё чем-то таким, что нельзя объяснить словами. Страхом, который живёт в памяти.

Мои руки дрожали так сильно, что я с трудом сжимал весло.

«Дыши. Просто дыши. Это всего лишь вода. Ты управляешь ею, а не она тобой».

Я повторял это как молитву. Я посмотрел на берег.

Василиса стояла у самой кромки. Её красное платье развевалось на ветру. Она смотрела на меня с таким страхом…

Нет.

Я не отдам её.

Ни Яну.

Ни Эльвире.

Ни этому миру.

Она — единственное, что держит меня на плаву.

— На старт! Внимание! Марш!

Раздался выстрел стартового пистолета. Мы рванули.

Ян шёл легко, технично. У него было спокойное дыхание, ровные движения. Он не боролся с водой. Он работал с ней.

Я грёб иначе. Я грёб с яростью обречённого. Мышцы горели. Руки ломило. Сердце билось так, будто хотело пробить рёбра. Я вырвался вперёд на полкорпуса.

Ротонда приближалась.

«Я смогу. Я выиграю. Я заберу её».

И тут случилось то, чего я боялся.

Впереди показалась коряга, скрытая под водой.

Я дёрнул веслом, чтобы уйти от столкновения.

Каяк накренился.

Резко. Слишком резко.

Мир перевернулся.

Удар об воду был как удар об бетон. Темнота сомкнулась мгновенно. Я попытался вынырнуть. Но моя нога запуталась в страховочном тросе.

Я дёрнулся. Трос натянулся. Я был привязан к лодке, которая перевернулась вверх дном. И тут меня накрыло. Это была не вода озера. Это была вода той ночи. Холодная. Тёмная. Без дна. Я снова был семилетним мальчиком, запертым в железной коробке.

«Папа? Папа, проснись!»

Мои лёгкие сжались. Горло перехватило спазмом. Я забыл, как двигаться. Я забыл, как бороться. Я просто открыл глаза в темноту и замер.

Паралич.

Холод проникал в кости.

«Василиса… прости».

***

Василиса Кузнецова

— Он перевернулся! — крикнул Тимур.

Я видела перевёрнутую лодку.

— Он не всплывает!

Прошла секунда.

Десять.

Тридцать.

И он не всплыл.

Вокруг началась паника.

Эльвира визжала:

— Сделайте что-нибудь!

Охрана бежала к катерам, но они были далеко. Ян уже прыгнул в воду со своей лодки, но он был метрах в пятидесяти. Он не успеет. Я не думала. Я не принимала решений.

Моё тело сработало быстрее мозга. Я сбросила туфли и прыгнула с пирса. Холодная вода обожгла кожу. Платье тяжёлым грузом потянуло вниз. Мне показалось, что меня схватили сотни ледяных рук.

Но я гребла. Так, как никогда в жизни.

«Только не смей умирать, Громов! Только не смей!»

Я нырнула под перевёрнутый каяк. Вода была мутной, но я увидела его.

Артём висел в воде, раскинув руки, как сломанная кукла.

Его глаза были открыты.

Но в них была пустота.

Он не пытался освободить ногу.

Он… сдался.

— Нет! — я рванулась к нему.

Схватила за лацканы и потрясла. Ноль реакции. Я подплыла к его ноге. Трос затянулся мёртвым узлом. Мои пальцы скользили, ногти ломались, лёгкие горели от нехватки кислорода.

«Чёрт возьми… ну же!»

Я упёрлась ногами в борт лодки и рванула трос из последних сил. Верёвка поддалась.

Я обхватила Артёма поперёк груди и потащила наверх. Он был тяжёлым, как камень.

«Греби, Вася. Греби за двоих».

Мы прорвали поверхность воды. Я жадно глотнула воздух.

— Артём! — заорала я, держа его голову над водой. — Дыши!

Подоспел Ян.

Вдвоём мы затащили Артёма на пирс.

Он не дышал.

Его лицо было белым, губы — синими. Он лежал на досках пирса, красивый и пугающе мёртвый. Вокруг столпились люди.

Эльвира рыдала, закрыв лицо руками. Но я не верила этим слезам. Слишком театрально.

Марк застыл в ужасе.

— Врача! Где скорая?! — орал Тимур.

Я смотрела на Артёма.

И понимала: мы не успеем.

— Поздно будет, — прошептала я. — Он не дышит.

Я упала на колени рядом с ним. Руки тряслись. В голове всплыл голос учителя ОБЖ:

«Запрокинуть голову. Освободить дыхательные пути. Зажать нос. Вдох».

Я разорвала его дорогую рубашку. Пуговицы отлетели в стороны.

— Прости… — выдохнула я, не понимая, кому говорю.

Положила руки на его грудь.

Раз.

Два.

Три.

Надавливание.

— Давай, Артём! — закричала я. — Ты не можешь оставить меня одну!

Тишина.

Я наклонилась к его лицу. Зажала ему нос. И прижалась своими губами к его губам.

Это не было романтикой. Это была битва. Его губы были ледяными, солёными.

Я выдохнула в него воздух.

Раз вдох.

Два вдох.

Я чувствовала, как сама начинаю задыхаться.

Марк схватил Тимура за руку. Его глаза расширились.

— Тимур… — прошептал он. — Ты понимаешь?

— Что? — Тимур не моргал.

— Он никогда… никого не подпускал. Это его первый. Первый раз, когда кто-то касается его губ.

— Марк, сейчас не время вести светскую хронику! — сорвался Тимур, но голос у него дрожал.

Я снова начала качать сердце.

— Ну же, Громов! Ты гордый ублюдок! Вернись!

Я снова наклонилась.

Новый вдох.

Глубокий, отчаянный.

Я словно целовала его смерть, пытаясь превратить её в жизнь. И вдруг под моими руками что-то дрогнуло. Артём судорожно вздохнул. Из его рта вырвалась вода. Он закашлялся, его тело выгнулось дугой.

— Живой… — выдохнул Ян, опускаясь на колени рядом.

Артём перевернулся на бок. Его рвало водой. Я гладила его по мокрой спине и плакала в голос, даже не пытаясь остановиться.

— Дыши… Артём, дыши…

Он наконец поднял голову. Его мутный взгляд сфокусировался на мне.

Я была мокрая, тушь размазалась по всему лицу, волосы прилипли к голове. Платье выглядело так, будто я только что дралась с русалками.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

Он медленно поднял руку. Его ледяные пальцы коснулись моих губ.

— Ты… — прошептал он едва слышно.

И он потерял сознание, уронив голову мне на колени.

Я сидела, прижимая его к себе, и думала только об одном:

Если ты умрёшь, я тебя лично воскресну и снова утоплю.

***

Марк Казанцев

Мы сидели в VIP-палате частной клиники Громовых.

Артём спал под капельницами. Лицо стало спокойнее, но он всё равно выглядел так, будто даже во сне командует рынками и людьми.

Василиса сидела в кресле, завернувшись в плед. Она смотрела на него немигающим взглядом.

Как охранник.

Как жена.

Как человек, который теперь никому его не отдаст. Она отказалась уезжать, пока он не придёт в себя.

Я подошёл к Тимуру, который стоял у окна.

— Эльвира в бешенстве, — добавил я. — Она разбила вазу в коридоре.

Тимур усмехнулся, но улыбка вышла мрачная.

В этот момент Артём пошевелился. Василиса тут же вскочила, будто её подбросило током.

— Артём?

Громов открыл глаза. Обвёл взглядом комнату. Увидел меня, Тимура. И остановился на Василисе.

— Выйдите, — хрипло сказал он нам с Тимуром.

— Но Тёма… — начал я.

— Вон.

Мы вышли и плотно закрыли дверь.

Но, каюсь, я оставил небольшую щель.

Потому что любопытство — мой главный порок.

***

Артём Громов

Я чувствовал вкус её губ. Даже сквозь вкус озёрной воды и лекарств.

Василиса стояла рядом с кроватью, дрожа то ли от холода, то ли от шока.

— Ты самая безрассудная девчонка из всех, кого я имел несчастье встретить, — прохрипел я, пытаясь принять вертикальное положение.

Голова кружилась.

Но статус «льва» обязывал сидеть ровно, даже если ты только что чуть не умер.

— Лежи, идиот! — она подскочила ко мне и бесцеремонно вжала мою голову обратно в подушку. — У тебя была гипоксия! Ты мог умереть!

— Не драматизируй, — попытался сказать я, но голос был слабый.

— Не драматизировать?! — она всплеснула руками. — Ты устроил гонку на воде, где тебя парализует! Это, как если бы я устроила конкурс по поеданию арахиса для человека с аллергией!

Я поймал её руку. Она была холодной. Внутри всё сжалось, но я включил своё фирменное громовское самолюбие.

— Ты серьёзно думаешь, что я сделал это ради тебя? — я выдержал паузу, глядя на неё. — Не обольщайся, Рыжая.

Она замерла.

Я продолжил, наслаждаясь тем, как она злится.

— Ян слишком много возомнил о себе в последнее время. Я просто не мог позволить, чтобы какой-то там «добрый парень» выиграл у меня на глазах у всей Академии. Это вопрос рейтинга. Моего рейтинга.

Василиса смотрела на меня так, будто хотела одновременно ударить и обнять.

— Ты дурак, Громов, — прошептала она. — Неужели твои дурацкие рейтинги стоят жизни?

Она сглотнула.

— Какой же ты пафосный дурак…

— Я — победитель, — отрезал я и не отпустил её руку.

Я чуть приподнялся, игнорируя боль.

— А то, что случилось на пирсе… — я сделал паузу. — Кажется, ты воспользовалась моментом, пока я был в отключке?

Она вспыхнула.

— Это было искусственное дыхание!

— М-м, — протянул я.

— Медицинская необходимость! — выпалила она. — Согласно международному протоколу спасения, пункт 4.2!

Она подняла палец, как будто сейчас будет читать лекцию.

— Я просто спасала ценное имущество Академии, чтобы нам не пришлось платить за твои похороны!

Я усмехнулся. Тепло в груди было странным. И оно точно не было связано с медициной.

— Пункт 4.2, значит?

Я притянул её руку ближе к своему лицу, так, чтобы она почувствовала моё дыхание.

— Скажи спасибо, что я не подаю в суд за кражу моего первого поцелуя.

Василиса раскрыла рот, но слова не нашлись.

Я продолжил тихо:

— И запомни. В следующий раз, если решишь кого-то «спасать» по протоколу — дождись моей официальной санкции.

Она попыталась вырвать руку.

Не получилось. Я закрыл глаза, скрывая улыбку.

Ян проиграл. Не потому, что я грёб быстрее. А потому, что её страх, её слёзы и её руки сегодня принадлежали только мне.

Личный триумф Громова.

Версия 1.0.

Глава 21

Василиса Кузнецова

Я думала, что хуже уже быть не может. Что после озера, клиники и почти смерти Артёма, Вселенная даст нам хотя бы сутки тишины. Но Академия не умеет молчать. Она питается чужими скандалами.

Утро началось с того, что мой телефон взорвался уведомлениями.

Сначала Лена.

Потом Соня.

Потом какие-то номера, которые я не знала. Я открыла чат Академии. И замерла.

В общем канале висело видео.

Название было короткое:

«Кузнецова целует Громова. СРОЧНО»

У меня внутри всё провалилось.

Я нажала.

Камера дрожала, снимали издалека. Видно было пирс. Толпу. И меня — мокрую, на коленях, с растрёпанными волосами.

И Артёма.

Его лицо было белым. И я наклонялась к нему.

Раз.

Два.

Три.

На видео кто-то за кадром мерзко хихикал.

А потом раздался голос Эльвиры. Чёткий, громкий:

— Ой, ну надо же… бедная девочка решила устроить себе билет в элиту через поцелуй?

У меня руки затряслись. Под видео уже были комментарии.

«Она специально!» «Охотница на наследника» «Пекарша в деле» «Фу, как низко» «Это же было искусственное дыхание? Или нет?» «Да ладно, она явно кайфовала»

Я закрыла телефон.

Меня тошнило.

Я сидела в кресле клиники и смотрела на Артёма. Он ещё спал. И, наверное, впервые в жизни я понимала, что такое настоящая ненависть.

Не к Эльвире.

К этому миру.

Дверь палаты резко открылась. Вошла женщина в дорогом пальто, с лицом, на котором было написано: «я могу разрушить вашу жизнь одним звонком».

За ней — директор Академии.

И… Маргарита Николаевна.

Бабушка Артёма.

Я похолодела.

— Так, — сказала Маргарита Николаевна. — Значит, это ты.

Её взгляд скользнул по мне, как лезвие ножа.

— Василиса Кузнецова.

Директор кашлянул.

— Маргарита Николаевна, ситуация… неоднозначная…

— Ситуация абсолютно однозначная, — холодно отрезала она. — У нас в Академии элиты теперь снимают дешёвые ролики для чатов?

Женщина в пальто усмехнулась.

— А может, это новый способ пробиться наверх. Поцелуй наследника. Старая схема, но рабочая.

Я вскочила.

— Это было искусственное дыхание! Он не дышал!

Маргарита Николаевна прищурилась.

— В чате написано иначе.

И тут вошла Эльвира.

Вся в белом, как ангел мести. В руках — букет белых лилий.

Она подошла к кровати Артёма и нежно положила цветы на тумбочку.

— Я так переживала, — сказала она тихо. — Тёма мог погибнуть…

Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая всегда означала: я сейчас тебя уничтожу.

— А Василиса… — продолжила Эльвира. — Она, конечно, проявила инициативу. Но вы же понимаете, как это выглядит. Вся Академия говорит об этом.

Маргарита Николаевна повернулась ко мне.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Я спасла ему жизнь! — голос у меня сорвался.

— Нет, — мягко сказала Эльвира. — Ты сделала шоу. А теперь семья Громовых выглядит посмешищем.

Директор вздохнул.

— Мы должны подумать о репутации Академии. Этот инцидент может повлиять на спонсоров…

— И на Бал, — добавила Эльвира и перевела взгляд на Маргариту Николаевну. — Думаю, стоит официально объявить пару. Чтобы закрыть все слухи.

Она сделала паузу.

— Конечно, Артём и я.

Я почувствовала, как у меня темнеет в глазах.

Это был её удар.

Не через меня напрямую.

Через взрослых.

Через власть.

Через репутацию.

Она загнала меня в угол так, что я даже не могла защищаться. Потому что если я скажу лишнее слово — меня выставят истеричкой из «низшего класса».

Маргарита Николаевна кивнула.

— Да. На Балу Артём будет с Эльвирой. Это решено.

Я медленно опустилась обратно в кресло.

Вот и всё.

Но в этот момент в палате раздался хриплый голос:

— Ничего не решено.

Все замерли. Артём открыл глаза. Он был бледный, слабый, но взгляд у него был такой, что даже директор сделал шаг назад.

Он приподнялся на локтях.

— Тёма… — Эльвира тут же сменила выражение лица на «любящая невеста». — Ты очнулся…

— Я сказал, — повторил Артём, — ничего не решено.

Маргарита Николаевна нахмурилась.

— Артём, ты сейчас не в состоянии…

— Я всегда в состоянии, бабушка, — тихо сказал он.

Он перевёл взгляд на Эльвиру.

— Ты слила видео?

Эльвира даже не моргнула.

— Конечно нет. Ты же знаешь, я бы никогда…

— Врёшь, — спокойно сказал Артём.

В палате стало холодно. Я не знала, куда смотреть. Эльвира сделала вид, что оскорблена.

— Ты обвиняешь меня? После того, как я всю ночь была здесь?

Артём усмехнулся.

— Ты была здесь ради спектакля. Как всегда.

Он повернул голову ко мне. И посмотрел так, что у меня сердце сжалось. Потом Артём сделал то, чего не ожидал никто. Он резко снял с руки больничный браслет, как будто это была цепь.

И сказал громко, чётко, на всю палату:

— Василиса Кузнецова будет моей парой на Балу.

Тишина стала абсолютной. Я слышала только, как капает капельница. Эльвира побледнела. Директор открыл рот.

Маргарита Николаевна застыла, будто её ударили по лицу.

— Ты не можешь… — прошептала Эльвира.

Артём посмотрел на неё.

— Могу.

Он протянул руку ко мне.

— Подойди.

Я встала на ватных ногах. Подошла ближе. Артём взял мою ладонь и сжал. Крепко. Уверенно.

И произнёс, глядя на всех:

— И ещё. Запомните. Эта девушка спасла мне жизнь. Кто скажет о ней хоть одно слово — будет иметь дело со мной.

Он перевёл взгляд на директора.

— И, если Академия хочет устроить показательное наказание — начинайте с меня.

Потом он снова посмотрел на бабушку.

— Я не давал согласия жениться на Эльвире. Ни тогда. Ни сейчас. Ни когда-либо.

Эльвира дрожала.

— Артём… ты пожалеешь.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у людей обычно падают акции.

— Я уже пожалел. Что не сделал этого раньше.

Он сжал мою руку ещё сильнее. А я стояла рядом и понимала одну простую вещь: теперь война начнётся по-настоящему.

И назад дороги уже нет.

Глава 22

Марк Казанцев

Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я увижу Артёма Громова, улыбающимся экрану своего телефона как пятиклассница, которой лайкнул фото кумир, я бы вызвал ему психиатрическую бригаду. Причём не одну — сразу две, на всякий случай.

Но сегодня бригада нужна была нам всем.

Мы сидели в нашем лобби «Золотых Львов». Обычно здесь царила атмосфера тяжёлого люкса и лёгкой скуки: мы обсуждали котировки, новые яхты, свежие слухи про чужие разводы или то, как скучно жить, когда у тебя уже есть всё, включая моральную усталость.

Но сегодня атмосфера была… пугающе радостной. Настолько радостной, что хотелось проверить, не подмешали ли в воду что-то запрещённое.

Артём сидел в своём кожаном кресле, закинув ноги на журнальный столик из редкого мрамора. Он вертел в руках телефон и улыбался.

Это была не его фирменная ухмылка «я куплю твою жизнь и не моргну». Это была улыбка идиота, который выиграл в лотерею, хотя он и так владеет лотерейной компанией.

Я смотрел на него и ощущал внутреннюю боль. Примерно, как когда видишь, что твой друг внезапно начал слушать романсы и верить в судьбу.

— Тёма, ты меня пугаешь, — сказал я, откладывая планшет. — Ты пялишься на фото Василисы с вашей «водной процедуры» уже двадцать минут. У тебя лицевые мышцы не сводит?

Артём лениво перевёл взгляд на меня. В его глазах плясали бесячие искорки. Тот самый взгляд, который обычно говорит: «Я сейчас сделаю что-то ужасное и мне за это ничего не будет».

— Марк, ты просто завидуешь.

— Чему? Тому, что ты нахлебался тины?

— Тому, что она не смогла сдержаться, — Артём самодовольно поправил идеально уложенную чёлку. — Вы все видели это. Она могла просто вытащить меня. Она могла позвать на помощь. Но что она сделала?

Тимур, который до этого молча подпирал диван (и, кажется, мог снести стену одним плечом), поднял голову.

— Искусственное дыхание? — осторожно предположил он. — Это медицинская процедура, Артём. Пункт 4.2, как она и сказала.

— Чушь! — Артём резко сел, будто его ударило током. Его глаза загорелись фанатичным блеском. — Это был предлог! Вы видели, как она на меня смотрела? Как она кричала: «Не смей умирать, Громов!» В этом крике было признание.

Он выдержал паузу, словно ожидал аплодисментов. Мы не аплодировали.

— Она безумно, безнадёжно в меня влюблена. Просто её гордость не давала ей признаться раньше. Но когда возникла угроза потерять меня… плотину прорвало.

Ян, который до этого молча смотрел в окно, тихо хмыкнул. Даже не обернулся.

— Артём, она спасала тебе жизнь. Она бы сделала это даже для бродячей собаки.

— Не сравнивай меня с собакой, Ян, — Артём погрозил ему пальцем, но без злости. — Ты просто злишься, что проиграл гонку. И что её губы коснулись моих, а не твоих.

Он мечтательно закатил глаза, как будто вспоминал не реанимацию, а романтическую сцену под сакуру.

— Кстати… она целуется немного неумело. Слишком много напора, мало техники. Но для первого раза сойдёт. Я найму ей инструктора… то есть, сам научу.

Я закрыл лицо руками.

— Господи. Он безнадёжен. Он реально думает, что это был поцелуй любви.

— А разве нет? — Артём встал и подошёл к зеркалу, поправляя лацканы пиджака. — Посмотрите на меня. Я богат, красив, умён. Я — Громов. Было бы странно, если бы она НЕ влюбилась. Всё сходится.

Он обернулся к нам, сияя как начищенный самовар на бабушкиной кухне.

— Теперь, как честный человек, я должен принять ответственность за её чувства.

— Что ты собрался делать? — насторожился Тимур.

— Как что? — Артём поднял бровь. — Я позволю ей быть со мной. Официально.

Ян медленно повернулся от окна. Его лицо выражало то самое терпение, которое бывает у учителей, когда ученик уверенно несёт полную ерунду.

— Артём…

— Она, наверное, сейчас сидит в классе и дрожит от страха, что я отвергну её после такой дерзкой выходки, — продолжал Артём. — Бедная девочка. Нужно её успокоить.

И он направился к выходу, напевая что-то под нос.

Мы с Яном переглянулись.

— Это будет катастрофа, — констатировал Ян.

— Это будет лучшее шоу сезона, — возразил я, доставая телефон. — Надо заказать попкорн.

***

Василиса Кузнецова

Я хотела стать невидимкой. Я хотела превратиться в молекулу, в атом, в пыль — во что угодно, лишь бы исчезнуть из этого здания.

После выходных в клубе «Айсберг» Академия гудела, как растревоженный улей. И я была тем самым дымящимся ульем, который кто-то пнул ногой.

Когда я вошла в холл, сотни голов повернулись в мою сторону.

— Смотри, это она…

— Та, что засосала Громова…

— Говорят, она воспользовалась его беспомощностью!

— Нет, говорят, он сам притворился, чтобы она его поцеловала!

— Да он специально чуть не утонул, чтобы её проверить!

— Нормальный план, вообще-то…

Я шла, опустив голову, прижимая к груди учебники. Щёки пылали так, будто я случайно выпила кипяток. Я чувствовала на себе взгляды — зависть, презрение, любопытство.

И один взгляд я чувствовала особенно остро.

Эльвира стояла у лестницы. Она была безупречна в своём кремовом костюме Chanel. Её лицо оставалось спокойным, почти ледяным. Но глаза… если бы взглядом можно было резать стекло, то окна в Академии уже осыпались бы крошкой.

Она не сказала ни слова. Она просто медленно провела пальцем по шее — жест, означающий «тебе конец».

Рядом стояли «Королевские лилии», хихикая и показывая на мои кеды, как будто я пришла не учиться, а оскорблять их эстетические чувства.

— Спокойно, Вася, — шептала я себе. — Ты спасла человеку жизнь. Это не преступление. Это ОБЖ. Это вообще полезный навык.

Но тут толпа расступилась.

Навстречу мне шёл Артём.

И, о боже… он выглядел так, словно только что купил эту планету и теперь идёт осматривать владения. Его походка была уверенной, расслабленной, почти ленивой. Он улыбался.

Артём Громов улыбался в общем коридоре. Это было как увидеть тигра, который вдруг решил стать котиком. Он остановился прямо передо мной, блокируя проход.

— Кузнецова, — его голос был бархатным и громким, рассчитанным на публику. — Ты плохо выглядишь. Бледная. Переживала, что я не позвонил вчера?

— Я переживала, что ты умер от воспаления мозга, — буркнула я, пытаясь обойти его.

Артём рассмеялся. Громко. Искренне. И это было хуже, чем если бы он просто нахамил.

— Обожаю твою стеснительность. Прекрати притворяться, все уже всё видели. Твой героический порыв… твои губы…

Ученики вокруг начали шептаться громче. Казалось, ещё немного — и стены начнут пересказывать слухи друг другу.

— Громов, заткнись! — прошипела я. — Это была реанимация!

— Конечно-конечно, — он подмигнул мне. — Называй это как хочешь, если тебе так легче справляться со смущением.

Он наклонился чуть ближе.

— Слушай, я сегодня добрый. Я прощаю тебе то, что ты помяла мне рёбра. В качестве компенсации ты обедаешь со мной.

— Я не…

— Это не вопрос. Я уже распорядился.

И, будто этого было мало, он наклонился к моему уху. Весь коридор затаил дыхание.

— И, Кузнецова… не надевай больше эту блузку. Она тебя простит. Я пришлю тебе новую коллекцию к вечеру.

Он выпрямился, победно оглядел толпу (особенно задержав взгляд на побледневшей Эльвире) и пошёл дальше, бросив через плечо:

— Жду в столовой. Не опаздывай, моя спасительница.

Я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он не просто издевался. Он наслаждался.

Он решил, что я — его трофей.

***

Артём Громов

Я был великолепен. Я чувствовал это каждой клеткой.

В столовой я занял свой обычный стол, но сегодня приказал переставить стулья. Теперь стул Василисы стоял не напротив, а рядом с моим. Вплотную.

Так, чтобы у неё даже мысли не возникло сбежать.

— Тёма, ты перегибаешь, — заметил Ян, садясь, напротив. — Ты выглядишь так, будто собираешься объявить о помолвке в школьной столовой.

— Я ухаживаю, — парировал я. — В книгах написано, что женщинам нужна забота. Я даю ей заботу уровня «премиум». Она должна привыкать.

Марк рядом фыркнул, но я сделал вид, что не слышу.

Василиса вошла в столовую.

Она выглядела как загнанный оленёнок. Такой милый, что мне захотелось купить ей заповедник, оформить охрану и повесить табличку: «Руками не трогать. Лев кусается».

Она подошла к столу, стараясь не смотреть по сторонам.

— Садись, — я похлопал по стулу рядом с собой.

— Артём, я могу поесть стоя. Или в коридоре. Или в туалете, — прошипела она.

— Сядь. Или я объявлю по громкой связи, что посвящаю тебе песню. А я очень плохо пою.

Она села. Стул скрипнул так, будто тоже не верил в происходящее.

Я щёлкнул пальцами.

Официанты (я нанял их из своего ресторана, местный персонал не внушал доверия) внесли блюда.

Это был не школьный обед. Это был гастрономический разврат.

Лобстеры, трюфельная паста, десерты с сусальным золотом. Кто-то из учеников даже перекрестился, глядя на цену этих тарелок в своей голове.

— Ешь, — скомандовал я, пододвигая к ней тарелку с чем-то очень сложным и дорогим.

— Я не хочу лобстера, Громов! Я хочу гречку!

— Гречка — это для тех, у кого нет фантазии. Твоему организму нужно восстанавливаться после стресса. Открой рот.

Я взял вилку, наколол кусок деликатеса и поднёс к её губам.

Зал замер.

Я видел, как в соседнем конце столовой кто-то включил камеру.

Эльвира за соседним столом сломала пластиковую ложку. Почему она ела пластиковой — загадка века. Возможно, боялась, что нормальная ложка станет оружием.

— Артём, не надо, — прошептала Василиса, её глаза метались по залу. — Посмотри на них. Они меня ненавидят. Они меня сожрут. Вон та девочка с брекетами уже смотрит на меня так, будто представляет мою голову на пике.

— Плевать на них, — спокойно сказал я и продолжал держать вилку. — Кто они такие? Массовка. Фоновые декорации для нашей истории. Если кто-то косо посмотрит — я куплю их родителей и уволю.

— Ты больной…

— Ешь.

Она резко оттолкнула мою руку. Вилка упала. Соус брызнул на скатерть.

Тишина стала гробовой.

— Ты не понимаешь! — её голос дрогнул, но она держалась. — Ты живёшь в своём пузыре! Для тебя это игра — «покорми бедную девочку». А для меня это война! Эльвира меня уничтожит, как только ты отвернёшься! Твои фанатки подкараулят меня в раздевалке! Я не хочу быть твоей любимой игрушкой, Артём! Я хочу просто учиться!

Она вскочила.

— Спасибо за лобстера.

И убежала.

Я остался сидеть, глядя на пятно соуса на белоснежной ткани. Пятно выглядело так, будто даже соус был в шоке.

Я медленно повернулся к Марку.

— Она…

Марк осторожно отхлебнул воды.

— Что?

— Она сейчас устроила сцену ревности?

— Артём… — Марк поперхнулся.

Ян закрыл лицо ладонью.

— Тёма, она сказала, что боится за себя.

— Нет, Ян, — уверенно возразил я. — Ты не умеешь читать между строк. Это был крик души влюблённой девушки, которая боится, что мир жесток к нашему счастью.

Я встал, поправляя пиджак.

— Я должен её успокоить. Я должен показать всем, что она неприкосновенна.

Я обернулся.

— Степан! Готовь пресс-релиз.

Марк тихо прошептал:

— Он реально сейчас сказал «пресс-релиз» …

***

Василиса Кузнецова

Я заперлась в кабинке туалета и просто дышала.

Раз. Два. Три.

Этот парень — псих. Очаровательный, красивый, богатый псих с манией величия и синдромом главного героя. Он искренне не понимает, почему я не падаю в обморок от счастья, когда он пихает мне в рот еду, которая стоит как зарплата моего папы.

В туалет вошли. Цокот каблуков был как звук казни.

— Выходи, Кузнецова, — голос Эльвиры.

Я вздохнула и вышла. Терять уже нечего. Эльвира стояла у раковины и мыла руки. В зеркале наши взгляды встретились.

— Ты думаешь, ты победила? — спросила она спокойно.

— Я ни с кем не воюю, Эльвира. Это Артём… он просто сошёл с ума.

Эльвира усмехнулась так, будто я сказала смешной анекдот.

— О, он не сошёл с ума. Он просто играет в новую игру. Раньше это были гонки, теперь — благотворительность. Ты для него — экзотика. Грязь под ногтями, которую интересно вычищать.

Она повернулась ко мне.

— Но знаешь, что бывает с игрушками, когда они надоедают?

Я молчала.

— Их выбрасывают. Или ломают.

Её голос был мягким, но от этого становилось только хуже.

— Ты думаешь, он защитит тебя? Сегодня он кормит тебя с вилки, а завтра, когда бабушка надавит на него, он даже не вспомнит твоего имени.

Я подошла к соседней раковине и включила воду. Мне нужно было занять руки, иначе я бы дрогнула.

— Может быть, — сказала я тихо. — Но знаешь, в чём разница между нами, Эльвира?

Она приподняла бровь.

— Я не боюсь быть выброшенной. У меня есть моя жизнь, моя семья, моя гордость. А у тебя есть только он. И если он уйдёт — ты останешься ни с чем. Пустая красивая оболочка.

Лицо Эльвиры исказилось. Она замахнулась, чтобы дать мне пощёчину. Я перехватила её руку. Уроки самообороны от папы и драки за место в автобусе не прошли даром.

— Не трогай меня, — сказала я тихо, но так, что даже зеркало, кажется, напряглось. — Я терпела все унижения, потому что была новенькой. Но теперь… теперь мне терять нечего.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Ударишь — я отвечу. И поверь, удар пекаря тяжелее, чем удар пианистки.

Я отпустила её руку и вышла. В коридоре меня трясло.

Я объявила войну королеве улья.

***

Артём Громов

Большая перемена. Центральный холл.

Я велел собрать всех.

Студенты толпились на лестницах, висели на перилах, как виноград на лозе. Все ждали шоу. Академия жила не уроками — Академия жила драмой.

Я стоял в центре, чувствуя себя полководцем.

Василису привели Марк и Тимур. Она сопротивлялась, но Тимур просто поднял её вместе с рюкзаком, будто она была котёнком.

— Отпустите меня! Вы, варвары! — шипела она, когда её поставили рядом со мной.

— Тише, милая, — я взял её за руку и сжал крепко, чтобы не убежала.

Она попыталась вырваться, но я только сильнее сжал пальцы. Не грубо. Просто так, чтобы она поняла: я не отступлю.

Я поднял другую руку, призывая к тишине.

Гул стих.

— Слушайте все! — мой голос эхом разнёсся по мраморному залу. — В последнее время ходит много слухов. О том, что произошло на озере. О том, кто такая Василиса Кузнецова.

Я обвёл взглядом толпу.

Увидел Эльвиру, стоящую на балконе. Её лицо было белым как мел. Она держалась за перила так, будто они были её последней опорой.

— Я хочу внести ясность. Василиса — не просто стипендиатка. Она — человек, который спас мне жизнь.

По залу пронёсся вздох.

— Но это не главное, — продолжил я, делая паузу, чтобы усилить эффект. — Главное то, что с этого дня она находится под моей личной защитой.

Тишина стала плотной.

— Любой, кто косо посмотрит на неё, будет иметь дело со мной. Любой, кто попытается её обидеть, вылетит из этой академии быстрее, чем успеет собрать вещи. Любое слово против неё — это слово против Громова.

Я повернулся к Василисе.

Она смотрела на меня с ужасом… и чем-то ещё. Чем-то, что было похоже на растерянную надежду.

— И ещё, — я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Василиса, ты сказала, что боишься фанаток.

Я сделал паузу.

— Так вот. Ты теперь — моя девушка. Официально.

Толпа взорвалась.

Кто-то визжал, кто-то снимал на телефон, кто-то падал в обморок чисто ради атмосферы.

Василиса стояла, открыв рот.

— Я… я не соглашалась! — пискнула она, но её голос утонул в шуме.

Я наклонился к ней.

— Согласишься, — прошептал я. — Потому что это единственный способ выжить здесь. И потому что… признайся, я тебе нравлюсь.

Она посмотрела на меня. Потом на толпу. Потом снова на меня. И вдруг она сделала то, чего я не ожидал. Она наступила мне на ногу. Со всей силы. Каблуком.

— Ау! — я скривился, но не отпустил её руку.

— Ты самовлюблённый тиран, Громов! — крикнула она так, чтобы слышали все. — Я буду твоей девушкой только при одном условии!

Толпа снова затихла. Люди буквально перестали дышать. Все ждали, что я её уничтожу.

— Каком? — спросил я, подняв бровь.

— Ты перестанешь вести себя как принц и начнёшь спрашивать моё мнение! И… ты будешь носить мой рюкзак до конца недели!

В зале повисла тишина. Тишина такая, что можно было услышать, как у кого-то падает самооценка. Я посмотрел на её старый, потёртый рюкзак. Потом на её горящие глаза.

И рассмеялся.

— Рюкзак? Хорошо. Договорились.

Я снял с её плеча рюкзак и закинул его на своё плечо, поверх пиджака за пять тысяч долларов.

— Довольна?

— Вполне, — она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть улыбку.

— Тогда идём, — я обнял её за плечи. — У нас урок биологии. И я хочу сидеть с тобой.

Мы шли сквозь толпу, которая расступалась перед нами.

Я — с дурацким рюкзаком и улыбкой победителя. Она — красная как помидор, но с гордо поднятой головой.

Эльвира на балконе развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что в холле дрогнули люстры.

Марк и Тимур смотрели нам вслед.

— Он носит её рюкзак, — прошептал Тимур.

— Мир сошёл с ума, — добавил он с ужасом.

— Нет, — улыбнулся Марк. — Просто наш Лев наконец-то нашёл свою дрессировщицу.

***

Артём Громов

Вечером я лежал в своей огромной кровати и переписывался с ней.

Я: «Как себя чувствует официальная девушка самого красивого парня школы?» Василиса: «Она чувствует, что хочет убить тебя. Мой телефон разрывается от сообщений. Меня добавили во все чаты!» Я: «Привыкай к славе. Завтра я заеду за тобой. И, Вася…» Василиса: «Что?» Я: «Спасибо, что не дала мне утонуть. И я не про озеро».

Она долго печатала.

Я почти видел, как она сидит, хмурится и злится на меня, а потом всё равно отвечает.

Наконец пришло сообщение:

Василиса: «Спи уже, Громов. И не забудь, завтра ты несёшь ещё и сменку».

Я отложил телефон и закрыл глаза. Впервые за много лет я засыпал не с мыслями о котировках или долге перед семьёй.

Я засыпал с мыслью о том, как смешно она злится, и как тепло было, когда она держала мою руку.

Кажется, я действительно попал.

И мне это чертовски нравилось.

Глава 23

Василиса Кузнецова

Я думала, хуже уже не будет.

Серьёзно.

После того, как Артём Громов публично объявил меня своей девушкой и ещё сам понёс мой рюкзак, я была уверена: Вселенная уже выполнила годовой план по унижению и шоку.

Но оказалось, что у Вселенной есть корпоративный отдел. И в этом отделе работает Эльвира фон Берг.

Утро перед балом началось с того, что в академии исчез воздух.

Не буквально, конечно. Но ощущение было именно такое: будто кто-то закрутил кислородный вентиль и оставил только дорогие духи, холодные взгляды и чувство надвигающегося конца света.

Я шла по коридору и ловила на себе взгляды. Не просто взгляды. Прицелы.

— Это она… — Да-да, та самая… — Громов реально выбрал булочницу? — Может, у него кризис среднего возраста? — Ему восемнадцать. — Тогда кризис совести.

Я остановилась у расписания и попыталась сделать вид, что мне всё равно. Внутри я кипела.

Лена, которая шла рядом, вдруг сжала мою руку.

— Вася… — прошептала она. — Только не психуй.

— Я не психую, — сквозь зубы сказала я. — Я просто… живу.

Лена посмотрела на меня так, будто я сказала: «Я просто дышу в вакууме».

— Ты видела объявление? — спросила она.

Я моргнула.

— Какое объявление?

Она ткнула пальцем в доску информации.

И я увидела.

На белом листе, напечатанном официальным шрифтом академии, стояло:

«В связи с требованиями Попечительского совета дресс-код на Бал Академии ужесточается. Посещение мероприятия разрешено только учащимся, чьи семьи внесли взнос в благотворительный фонд Академии. Исключения возможны по решению дирекции.»

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло.

— Это… — я сглотнула. — Это что значит?

Лена замялась.

— Это значит, что… если у тебя нет взноса…, то…

— То я туда не попадаю, — закончила я за неё.

В груди стало пусто. Не больно. Именно пусто. Как будто кто-то резко открыл окно, и из меня выдуло всё тепло.

— Но это же… — я рассмеялась коротко и зло. — Это же незаконно.

— Вася, — Лена схватила меня за плечи. — Это академия Громовых. Тут слово «незаконно» произносится только в шутку.

Я стояла и смотрела на лист. Я уже понимала, кто это сделал. Я прямо видела, как Эльвира сидит где-нибудь в кабинете директора, пьёт кофе и улыбается так, будто подписывает смертный приговор.

С каблуками.

И подписью «С любовью».

***

Марк Казанцев

Я знал, что Эльвира не остановится. Такие, как она, не умеют проигрывать. У них с детства аллергия на слово «нет». А если кто-то всё-таки рискнёт сказать «нет», они просто меняют правила игры.

И сейчас правила меняли не просто так.

Я стоял у кабинета директора и слушал, как внутри разговаривают. Вернее, как разговаривает Эльвира.

Она говорила тихо, спокойно, без истерик. В этом и был весь ужас. Именно так говорят люди, которые не просят.

Они сообщают.

— Академия должна беречь свою репутацию, — звучал её голос. — Вы понимаете, что это мероприятие будет освещаться прессой? Будут родители. Будут инвесторы. Будет моя семья.

Пауза.

— Я не против благотворительности. Наоборот. Я даже предложила фонд. Но разве нормально, что на главном балу года появится… человек, который вчера разносил пирожки?

Я представил лицо Василисы и сжал зубы. Директор что-то мямлил. Я слышал его тон. Он был не директором. Он был официантом, который пытается не разлить дорогой суп на платье клиентки.

— Эльвира Александровна… мы не можем запрещать ученикам…

— Конечно, можете, — мягко сказала она. — Вы же нашли способ запретить приносить еду в классы. Вы нашли способ запретить дешёвые телефоны.

Она говорила так, будто перечисляла меню в ресторане.

— И я уверена, вы найдёте способ сделать так, чтобы Бал не превратился в социальный эксперимент.

Директор снова что-то бормотал.

Эльвира продолжила:

— Я знаю, что Громов сейчас играет в «рыцаря». Это мило. Но вы же понимаете… он не будет играть в это вечно.

Она усмехнулась.

— Его бабушка уже едет сюда.

Вот это было уже серьёзно. Я сделал шаг назад и достал телефон. В нашей стае был закон: если пахнет бабушкой Громова — надо предупреждать всех.

***

Артём Громов

Я узнал про «ужесточение дресс-кода» раньше, чем Василиса успела об этом подумать.

Потому что Марк прислал мне сообщение из серии «У нас проблемы, капитан».

Марк: Эльвира продавила дирекцию. Бал теперь только для тех, кто оплатил взнос. Думаю, цель одна — убрать Васю.

Я прочитал это дважды. И впервые за долгое время у меня внутри поднялась не злость.

Ярость. Холодная, взрослая, настоящая.

Не «ах, меня обидели». Нет.

Это было ощущение, будто кто-то решил тронуть моё. Не мою игрушку. Не мой трофей.

Моё.

Я встал из-за стола, где мы с Яном обсуждали меню для бала (да, я обсуждал меню, потому что, если ты Громов — ты контролируешь даже оливки).

Ян поднял голову.

— Что?

Я медленно положил телефон на стол.

— Эльвира решила, что может играть с Василисой как с мячиком.

Ян помолчал.

— Она всегда так делает.

Я улыбнулся. Но это была не улыбка. Это была угроза.

— Тогда пора напомнить ей, что мячики я покупаю только в спортивных магазинах.

Я вышел из кабинета. Я не пошёл искать Эльвиру.

Нет.

Я пошёл в дирекцию.

***

Василиса Кузнецова

Я сидела в библиотеке и пыталась делать вид, что читаю учебник. На самом деле я смотрела в одну точку и думала о том, что это даже смешно.

Я, Василиса Кузнецова, дочка пекаря, которая всегда гордилась тем, что живёт честно, вдруг оказалась в ситуации, где всё решает какой-то «взнос».

Как будто меня можно оценить по чеку.

В какой-то момент на стол упала тень. Я подняла глаза. Передо мной стояла Эльвира. Она была как всегда идеальна. Даже в библиотеку она, наверное, заходила с личным стилистом.

Она поставила передо мной маленькую белую коробочку.

— Это тебе.

Я не взяла.

— Что это?

Эльвира улыбнулась.

— Платье.

Я молчала.

Она наклонилась чуть ближе.

— Не бойся. Я не хочу, чтобы ты выглядела как бедная сирота на балу.

У меня внутри всё вскипело.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — спокойно сказала она. — Мне даже интересно посмотреть, как ты будешь выглядеть в нормальной одежде. Может быть, ты станешь… терпимой.

Я медленно открыла коробку.

Внутри было платье.

Белое.

Очень красивое.

И очень… простое.

Не в смысле «простое». В смысле — как униформа.

Как костюм для роли «девочка, которая пришла обслуживать гостей».

Я посмотрела на неё.

— Ты хочешь, чтобы я выглядела как официантка?

Эльвира сделала вид, что удивилась.

— Господи, нет. Официанткам хотя бы платят.

Я сжала пальцы.

— Ты сейчас специально?

— Конечно, специально, — она улыбнулась шире. — Василиса, давай я скажу честно. Ты можешь хоть трижды спасать Артёма из озера. Но ты всё равно не станешь частью его мира.

Она посмотрела на меня сверху вниз.

— Его бабушка тебя уничтожит. Попечительский совет тебя выкинет. Родители учеников тебя раздавят. А я… я просто ускоряю неизбежное.

Я закрыла коробку и подтолкнула её обратно.

— Забери.

Эльвира вздохнула.

— Какая гордость. Какая бесполезная гордость.

Она наклонилась ко мне, почти шёпотом:

— Ты ведь понимаешь, что тебя могут не пустить на бал?

Я резко подняла голову.

— Что?

Эльвира сделала невинное лицо.

— Ну… дресс-код. Взносы. Правила. Всё так сложно. Ты же не из тех, кто любит читать мелкий шрифт?

Она развернулась, будто уходила.

И уже у двери добавила:

— А Артём… он будет на балу. Со мной. Так положено. Так принято.

Я сидела и не могла пошевелиться. Лена, которая всё это слышала из-за соседнего стеллажа, высунулась, как сурок.

— Вася… — прошептала она. — Она ведь психопатка.

— Нет, — сказала я тихо. — Она хуже.

Я посмотрела на коробку. И впервые мне захотелось не просто заплакать. Мне захотелось кинуть ей в лицо тестом. С дрожжами.

***

Марк Казанцев

Когда Артём вошёл в дирекцию, я понял: сейчас будет шоу. Он был в чёрном пальто, с мокрыми от дождя волосами и лицом человека, который пришёл не разговаривать.

Он пришёл отменять реальность. Директор поднялся из-за стола.

— Артём Игоревич…

— Сядьте, — сказал Артём спокойно.

Директор сел.

Это выглядело так, будто у человека отключили ноги. В углу стояла Эльвира. Она улыбалась. Она думала, что победила. Она думала, что Артём сейчас начнёт оправдываться. Артём медленно снял перчатки и положил их на стол директора.

— Я ознакомился с вашим новым правилом.

Директор сглотнул.

— Это решение Попечительского совета…

Артём кивнул.

— Отлично. Тогда я хочу внести взнос.

Эльвира чуть приподняла бровь.

— Сколько нужно? — спросил Артём.

Директор заёрзал.

— Минимальный взнос… два миллиона рублей.

Я видел, как Эльвира внутренне улыбнулась. Она явно рассчитывала, что Артём сделает вид, что это смешно.

Артём даже не моргнул.

— Хорошо. Я внесу пятьдесят.

В кабинете наступила тишина. Ян, который стоял у двери, тихо присвистнул.

Директор закашлялся.

— Простите… сколько?

— Пятьдесят миллионов, — повторил Артём так, будто говорил «пятьдесят рублей». — На фонд академии. На ремонт. На благотворительность. На ваши нервы. На что хотите.

Он повернул голову и посмотрел на Эльвиру.

— Но с одним условием.

Эльвира медленно выпрямилась.

— Каким?

Артём подошёл к ней почти вплотную.

— С этого момента на бал могут попасть все ученики, независимо от взносов.

Эльвира улыбнулась.

— Ты хочешь устроить цирк?

— Нет, — Артём наклонился чуть ближе. — Я хочу устроить справедливость. Ты ведь так любишь красивые слова?

Директор смотрел на них как человек, который случайно оказался между двумя ядерными державами.

Эльвира чуть наклонила голову.

— Ты готов выкинуть пятьдесят миллионов ради девочки из пекарни?

Артём усмехнулся.

— Нет. Я готов выкинуть их ради того, чтобы ты перестала думать, что можешь покупать людей.

Эльвира на секунду потеряла контроль. Это было почти незаметно. Но я заметил. Она сжала пальцы.

Артём повернулся к директору.

— И ещё. Василиса Кузнецова идёт на бал. В платье, которое выберет сама. И если кто-то из администрации попробует ей помешать… я сделаю всё, чтобы поменять директора.

Он сделал паузу.

— И уволю вас всех. Включая охранника. Просто на всякий случай.

Директор кивнул так быстро, что казалось, он сейчас сломает шею.

— Конечно, Артём Игоревич. Разумеется.

Эльвира стояла неподвижно.

Она смотрела на Артёма так, будто впервые увидела, что он может быть не игрушкой семьи.

А оружием.

***

Василиса Кузнецова

Я узнала об этом вечером. Мне позвонила Лена.

— Вася… ты сидишь?

— Я стою. У меня руки в муке.

— Тогда держись. Громов внёс пятьдесят миллионов, чтобы отменили правило про взносы. И сказал, что, если тебя не пустят на бал — он уволит всех.

Я застыла.

— Он… что?

— Он… псих. Но красивый псих, — Лена выдохнула. — Эльвира там чуть не лопнула. Я думала, она сейчас расплавится.

Я опустилась на стул прямо в пекарне. Папа в этот момент вытаскивал противень.

— Василис, ты чего?

Я смотрела в одну точку.

— Пап… а что делать, если тебя защищает человек, который сам не знает, что такое «нормально»?

Папа посмотрел на меня и вздохнул.

— Тогда надо быть осторожной. Потому что такие люди защищают так, что потом всё вокруг в руинах.

Я сглотнула.

Потому что понимала: он прав.

***

Артём Громов

Я думал, что это конец. Что после дирекции Эльвира успокоится. Но я недооценил её.

На следующий день меня вызвали домой.

Не «попросили приехать».

Вызвали.

Как будто я был не внук, а сотрудник отдела продаж. Когда я вошёл в столовую особняка, там уже сидели все.

Маргарита Николаевна — бабушка, холодная как мартовский лёд.

Мать — с лицом человека, который устал быть мебелью в этом доме.

И Эльвира. С чашкой чая. Сидела так, будто она уже хозяйка.

Бабушка даже не подняла голову от газеты.

— Артём. Сядь.

Я сел.

Эльвира улыбнулась.

Бабушка наконец посмотрела на меня.

— Мне доложили, что ты устроил спектакль в академии.

— Я отменил идиотское правило, — спокойно сказал я.

Бабушка сузила глаза.

— Ты потратил пятьдесят миллионов.

— Я вложил.

— В кого? — голос бабушки был ровным. — В булочницу?

Я молчал.

Эльвира чуть наклонилась вперёд.

— Артём, я понимаю твоё увлечение. Но это не любовь. Это протест. Это подростковая истерика.

Я посмотрел на неё.

— Ты серьёзно сейчас сказала «подростковая истерика» человеку, который управляет активами на миллиарды?

Эльвира улыбнулась, но глаза стали холоднее.

Бабушка ударила ложкой по столу.

— Хватит.

Тишина.

— На бал ты идёшь с Эльвирой, — сказала бабушка. — Как и было договорено.

Я усмехнулся.

— Договорено кем?

— Семьёй.

— Я не подписывал контракт на женитьбу, — сказал я спокойно.

В столовой стало так тихо, что я услышал, как где-то капает вода.

Бабушка подняла бровь.

— Что ты сказал?

Я повторил медленно, чётко:

— Я не давал согласия жениться на Эльвире.

Мать резко подняла голову.

Эльвира побледнела.

Бабушка прищурилась.

— Ты забываешься.

Я откинулся на спинку стула.

— Нет. Я, наоборот, впервые за долгое время вспомнил, кто я.

Бабушка наклонилась вперёд.

— Ты хочешь войны?

Я посмотрел ей в глаза.

— Нет. Но если вы хотите — я готов.

Эльвира тихо засмеялась.

— Артём… ты не понимаешь, с кем связываешься. Эта девочка не выдержит. Она сломается.

Я резко встал. Стул скрипнул.

— Ты так уверена?

Я наклонился к ней.

— Тогда смотри.

***

Марк Казанцев

Вечером перед балом Артём собрал нас в лобби.

Он был спокоен. Это было страшнее всего. Потому что, когда Артём спокоен — значит, он уже всё решил. И кто-то сейчас будет уничтожен.

— Завтра будет весело, — сказал он.

— Весело кому? — уточнил Ян.

— Мне, — ответил Артём. — Завтра на балу будет дирекция, попечительский совет, бабушка и Эльвира. И они думают, что Василиса придёт как «девочка на поводке».

Он улыбнулся.

— Но они ошибаются.

Тимур нахмурился.

— Что ты задумал?

Артём поднял глаза.

— Я объявлю Василису своей парой.

Мы замолчали.

— Официально, — добавил Артём. — Перед всеми.

Ян медленно выдохнул.

— Тёма… тебя убьют.

— Не убьют, — сказал Артём. — У меня охрана хорошая.

Я посмотрел на него.

— Артём. Ты понимаешь, что это будет война с твоей семьёй?

Он спокойно кивнул.

— Я знаю.

— И ты всё равно сделаешь это?

Он посмотрел куда-то в сторону, будто видел там её лицо.

— Да.

Пауза.

— Потому что я устал жить по чужим правилам.

И вот тогда я понял. Он реально влип.

Глава 24

Марк Казанцев

Я всегда считал себя самым рациональным звеном в нашем «львином» прайде. Пока Артём крушил антиквариат из-за любви, а Тимур ломал тренажёры, я спокойно анализировал графики, пил эспрессо и читал Канта, чтобы не слышать, как этот мир катится в бездну.

Но сегодня мой рационализм дал сбой.

Причём с треском.

— Ты издеваешься? — я посмотрел на Артёма, который выглядел подозрительно довольным. Слишком довольным. Так улыбаются люди, которые либо влюбились, либо собираются кого-то уничтожить.

Артём развалился в кресле, будто это не лобби академии, а его личный тронный зал.

— Марк, ты единственный, у кого хватит терпения, — он похлопал меня по плечу так, словно награждал орденом «За выживание среди идиотов». — Васе страшно идти на этот ужин и бал одной. Ей нужен союзник. Катя — её лучшая подруга. Твоя задача: забрать Катю из пекарни, отвезти в «Галерею», одеть так, чтобы бабушка не упала в обморок от запаха муки, и доставить в Академию на бал.

Я медленно моргнул. Один раз. Второй.

— Я? Личный стилист для девчонки, которая считает, что «Шанель» — это марка освежителя воздуха? — я поправил очки и демонстративно открыл планшет. — У меня через час конференция с лондонскими брокерами.

Артём лениво улыбнулся.

— Отмени. Это приказ «короля», — он подмигнул, и я понял: он реально наслаждается. — И будь осторожен, Марк. Она кусается. Я проверял.

— Очень смешно.

— Я не шучу, — Артём поднял палец, будто читал лекцию. — У неё зубы, как у бульдога. Васька с ней дружит не просто так.

Я вдохнул. Выдохнул.

Рациональный человек должен был отказаться.

Но рациональный человек не живёт в одном мире с Артёмом Громовым. У нас разные законы физики.

Через сорок минут я парковал свой «Порше» у старой пекарни. Местечко было таким уютным, что мне хотелось либо купить его и снести, либо… остаться и выпить чаю, что было ещё страшнее.

Воздух здесь был плотный от ванили и корицы. Настолько плотный, что я почувствовал, как мои лёгкие подписывают договор на сахарный диабет.

Дверь пекарни распахнулась, и на порог вышла она.

Катя.

В испачканном мукой переднике, с безумной гулькой на голове и… со скалкой в руке. Скалка выглядела так, будто пережила войну, а потом ещё пару мужей.

Катя окинула мой «Порше» взглядом и тут же перешла в режим «нападение».

— О, ещё один «золотой мальчик» пожаловал! — крикнула она, даже не пытаясь быть вежливой. — У нас перерыв! Булки будут через час!

Я вышел из машины, стараясь не наступить в лужу своими туфлями из крокодиловой кожи. Лужа выглядела подозрительно, как будто была создана специально, чтобы унижать богатых.

— Я не за булками, Катя. Я за тобой.

Она прищурилась.

— Это что, похищение? Или вас там в академии уже официально учат воровать людей?

— Артём и Василиса ждут тебя на вечер, — ровно сказал я. — Ужин. Бал. Семейное мероприятие.

Катя застыла.

Её лицо мгновенно изменилось: из «злой булочницы» она превратилась в «защитницу слабых». Взгляд стал опасным, как нож для хлеба.

— Что вы там с ней сделали?! Опять до слёз довели? — Катя подняла скалку чуть выше. — Если этот твой Громов хоть пальцем её тронул, я эту скалку об его идеальную причёску сломаю!

Я поднял ладони.

— Успокойся. С ней всё в порядке. Она… — я замялся, потому что звучало это максимально абсурдно даже для меня, — она приглашена на семейный ужин, точнее бал Громовых. И ей нужна твоя поддержка.

Катя нахмурилась, потом бросила взгляд на свои руки, в муке и тесте, и резко выдохнула.

— То есть Ваську опять втянули в вашу золотую мясорубку.

— В некотором смысле, — признал я.

Она осмотрела мой «Порше» так, будто это была клетка для зверей.

— Сиденья кожаные?

— Да.

— Не боишься, что я их мукой испачкаю, мистер Интеллект?

— Боюсь, — честно ответил я. — Но гнев Артёма пугает меня больше, чем химчистка салона. Садись. Живее.

Катя фыркнула, окинула мой «Порше» взглядом так, будто это была не машина, а клетка для особо опасных хищников. Она демонстративно отряхнула передник. Мука поднялась облаком и осела обратно на неё же, как проклятие.

— Сиденья кожаные? — уточнила она с таким видом, будто спрашивала, не из человеческой ли кожи.

— Кожаные.

Катя прищурилась.

— Ну, поздравляю. Сейчас будут ещё и мучные.

Она сделала шаг к двери машины, но остановилась, будто внезапно вспомнила, что она не просто Катя, а Катя с принципами. И с чувством собственного достоинства. И с пекарней.

— Подожди пятнадцать минут, — сказала она.

— Зачем? — я машинально посмотрел на часы.

Катя ткнула пальцем мне в лицо. Не сильно, но уверенно, как учительница первокласснику.

— Затем, что я не собираюсь ехать в твоём пафосном гробу на колёсах в виде булки с ногами. Ты понял?

— Прости… в виде чего?

— В виде булки с ногами, — повторила Катя абсолютно серьёзно. — У меня тут мука везде. Даже там, где по законам физики её быть не должно. А я, между прочим, человек. И я не хочу, чтобы твой салон потом выглядел как место преступления.

— Мне казалось, ты как раз и собиралась устроить преступление, — сухо заметил я.

Катя смерила меня взглядом.

— Ой, не умничай. Умных я и так каждый день в интернете вижу. Все умные, пока тесто не убежало.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и скрылась в пекарне. Я остался стоять возле машины, чувствуя себя водителем такси, которого только что поставили на паузу.

Через стекло я видел, как внутри пекарни Катя металась между столами с такой скоростью, будто готовилась не на бал, а на побег из тюрьмы. Она что-то швырнула на стул, потом резко остановилась, схватила какую-то тряпку и начала вытирать руки так яростно, словно пыталась стереть с себя не муку, а всю эту жизнь.

Потом она исчезла в подсобке.

Я посмотрел на часы.

«Пятнадцать минут», — сказала она.

Я не верил, что человек может привести себя в порядок за пятнадцать минут. Но, видимо, я недооценивал людей, которые с шести утра лепят пирожки и параллельно решают проблемы всей семьи.

Прошло ровно тринадцать минут. Дверь пекарни снова распахнулась.

И я… завис.

Катя вышла уже другой.

Нет, это всё ещё была она — по походке, по выражению лица, по тому, как она держала подбородок, будто собиралась спорить даже с погодой. Но муки не было.

Вообще.

Волосы были распущены и аккуратно расчёсаны, светлые пряди спадали на плечи. Вместо растянутой толстовки — простая тёмная куртка и джинсы. Никакого пафоса, но всё выглядело чисто и так… нормально, что это даже сбивало с толку.

Она подошла к машине, постучала по стеклу и сказала:

— Всё. Теперь я хотя бы не похожа на хлебобулочное изделие.

Я молча открыл ей дверь.

Катя села в салон осторожно, как будто проверяла, не взорвётся ли это кожаное сиденье от её простого человеческого существования.

Потом демонстративно пристегнулась.

— Если что, я предупреждаю, — сказала она строго. — Я не умею вести себя, как ваши эти… леди. Я умею вести себя, как человек.

Я завёл двигатель и посмотрел на неё.

— То есть скалку ты тоже оставила как человек?

Катя фыркнула.

— Конечно. Я её спрятала.

— Куда?

— Неважно, — она улыбнулась так, что мне стало неуютно. — Главное, что если кто-то обидит Ваську, я буду готова.

Я медленно кивнул.

— Напомни мне никогда не быть твоим врагом.

Катя повернулась ко мне.

— Поздно, умник. Ты уже в списке подозрительных.

— За что?

— За то, что слишком прилично выглядишь. Такие обычно или маньяки, или миллионеры.

Я выдохнул.

— К сожалению, второе.

— Ну тогда ладно, — Катя откинулась на спинку кресла. — Вторых хотя бы можно заставить платить за моральный ущерб.

***

Бутик

Мы приехали в самый дорогой бутик города. Тот самый, где даже воздух пахнет кредитами и высокомерием.

Продавщицы, увидев меня, расплылись в профессиональных улыбках.

Но стоило им заметить Катю в куртке и джинсах, как их лица мгновенно стали каменными. Причём не просто каменными — надгробными.

Катя тоже это заметила.

— Ой, а чего это у вас такие лица? — громко сказала она. — Вы тут людей меряете по запаху или по наличию банковской карты?

Одна продавщица попыталась улыбнуться.

— Добрый вечер…

— Нам нужно платье, — бросил я, не глядя на них. — Лучшее. И быстро.

Катя прошлась между рядами вешалок, трогая ткани пальцами. Делала она это так, будто проверяла качество теста.

— Пятьдесят тысяч за кусок тряпки, в которой нельзя даже наклониться? — Катя подняла ценник и помахала им в воздухе. — Вы тут что, совсем берега попутали?

Продавщица дёрнулась, как будто её ударили.

Катя повернулась к ней и добавила:

— Девушка, а у вас есть что-то, в чём можно дышать, а не только позировать для социальных сетей?

Я закрыл глаза и мысленно сказал себе: «Марк, ты справишься. Это просто девушка. Это не финансовый кризис. Хотя… ощущается похоже».

— Катя, просто примерь то, что я выберу, — спокойно сказал я. — И перестань считать нули на ценниках. Сегодня за всё плачу я.

Катя приподняла бровь.

— А, ну раз так, то я возьму два!

Она хихикнула, но восторга в её глазах не было. Скорее тревога. Она держалась бодро, но было видно: ей не по себе. И это было… странно.

Первое платье было розовым и пышным. Слишком пышным. Как торт на свадьбе миллионеров. Когда Катя вышла из примерочной, я едва не подавился своим эспрессо.

— Ты выглядишь как гигантский зефир, который пытались поджарить на костре, — констатировал я.

— Сам ты зефир! — огрызнулась она, дергая оборки. — В нём жарко, и я чувствую себя идиоткой.

Я кивнул.

— Согласен. Следующее.

Второе платье было чёрным и слишком откровенным. Настолько откровенным, что я почувствовал, как мои моральные принципы начинают нервно курить в углу.

— Нет, — сказал я ещё до того, как она вышла полностью.

Катя высунулась из-за шторки.

— Почему?!

— Мы идём на бал, а не на съёмки клипа в стиле «я пришла разрушить чужую семью».

— Тебе не угодишь! — Катя топнула ногой. — Знаешь что, Марк? Ты такой же, как они. Тебе важно, как я выгляжу, а не то, что я сейчас готова сквозь землю провалиться от этого пафоса!

Она уже собиралась уйти обратно в примерочную, когда я встал и подошёл к стойке с закрытыми чехлами. Там висели платья, которые никто не трогал — слишком дорогие даже для богатых.

Я вытащил одно.

Нежно-голубое, дымчатое, почти воздушное. Простое, шелковое, с открытыми плечами и летящим подолом. Оно не кричало: «Я стою миллион». Оно говорило: «Я красивая. И мне всё равно, что вы думаете».

— Надень это, — сказал я, и голос неожиданно стал мягче. — Пожалуйста.

Катя посмотрела на платье.

— Оно выглядит как… мечта принцессы.

— Тогда примерь.

Катя исчезла за шторкой. Прошло пять минут. Десять.

Я уже собирался постучать и уточнить, не задохнулась ли она в своей принципиальности, когда шторка медленно отодвинулась.

И я замер.

Катя стояла перед зеркалом. Голубой шёлк подчёркивал её светлые волосы. Никаких лишних деталей, никаких «дорого-богато». Просто девушка. Настоящая.

Она выглядела так, будто всегда могла быть такой. Просто никогда себе не позволяла.

Катя неловко переступила с ноги на ногу.

— Ну? — спросила она. — Опять что-то не так?

Я молчал.

Мой мозг, который обычно выдавал три решения любой задачи в секунду, просто отключился.

Катя подошла ближе и помахала рукой перед моим лицом.

— Марк? Ты завис? Система выдала ошибку?

Я откашлялся.

— Это платье подходит под цвет твоих глаз, — сказал я сухо, как будто речь шла о курсе акций. — Идём. Нам ещё нужно что-то сделать с твоими волосами.

Катя прищурилась.

— Эй, а «ты выглядишь красиво» я сегодня дождусь?

Я выпрямился, снова натянул привычную маску.

— Красота — понятие субъективное.

Катя фыркнула.

— Конечно. А ты — понятие занудное.

— Но объективно, — добавил я, — это лучший вариант из всех возможных.

Катя замерла на секунду.

И я заметил, как уголки её губ дрогнули. Совсем чуть-чуть.

***

Екатерина Ветрова

Марк вёл машину молча. Слишком молча. Я бы даже сказала — подозрительно молча.

Но я видела, как он то и дело бросает на меня быстрые взгляды. Очень короткие. Будто боялся, что я поймаю его на месте преступления.

Этот парень бесил меня своей правильностью.

Сидит, как будто проглотил линейку. Говорит, как будто в его голове всё время играет музыка из новостей. Но глаза у него были… живые. Просто он это тщательно скрывал.

Я посмотрела в окно на огни города и вдруг поняла, что мне страшно.

Я не боялась бала или богатых людей.

А то, что Васька окажется там одна. Среди этих ледяных монстров в дорогих костюмах.

— Знаешь, — сказала я наконец, не выдержав тишины. — Ты ведь даже не спросил, хочу ли я на этот бал.

Марк чуть сильнее сжал руль.

— Тебя пригласила подруга. Этого должно быть достаточно.

— Нет, не достаточно! — я развернулась к нему настолько, насколько позволял корсет платья. — Я иду туда только потому, что Ваське страшно. Она среди вас как в клетке с тиграми.

Марк молчал.

А я продолжила, потому что остановиться уже не могла.

— Вы все такие… золотые, блестящие. Но внутри у вас лёд. Ты хоть раз в жизни делал что-то просто так? Не потому, что Громов приказал, а потому что сердце подсказало?

Марк усмехнулся. Сухо.

— Сердце — ненадёжный орган. Оно склонно к ошибкам.

— Зато оно живое! — я подалась вперёд. — Вот ты сейчас смотришь на меня и думаешь: «Как бы её поскорее сдать Василисе и пойти считать свои миллионы».

Он не ответил.

Я вздохнула и сказала тише:

— А я смотрю на тебя и вижу одинокого парня, который зарылся в свои книжки, чтобы не чувствовать, как ему скучно в этом золотом дворце.

Марк резко затормозил на светофоре. Я даже чуть не врезалась лбом в приборную панель.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я впервые увидела не расчёт, а искру живого интереса.

— Ты очень самоуверенна для девушки, которая десять минут назад едва не запуталась в подоле платья, — сказал он.

— Я просто вижу людей насквозь, — улыбнулась я. — Работа такая. Когда продаёшь хлеб, учишься отличать тех, кто голоден, от тех, кто просто хочет похвастаться.

Я посмотрела на него внимательно.

— Ты, Марк, голодный. Тебе не хватает чего-то настоящего.

На мгновение в салоне стало очень тихо. Я видела, как его взгляд опустился на мои губы, и моё сердце предательски ёкнуло.

«Так, Катя, стоп», — приказала я себе.

Это же Лев. Он тебя съест и даже салфетку не попросит.

Марк отвернулся и нажал на газ.

— Нам пора, — сухо сказал он.

Но я заметила, что его уши слегка покраснели.

Глава 25

Василиса Кузнецова

В день бала мне хотелось заболеть. Сломать ногу. Сгореть. Уехать в другую страну. Но вместо этого я стояла перед зеркалом в маленькой комнате академии и смотрела на себя.

Платье было тёмное. Простое, но красивое. Оно не кричало: «Я пришла победить».

Оно говорило: «Я пришла выжить».

Лена стояла рядом и поправляла мне волосы.

— Вась, ты только не бойся.

— Лена, я не боюсь, — сказала я, хотя голос дрожал. — Я просто… заранее готовлюсь к позору.

Лена хмыкнула.

— Позор будет у них. А у тебя будет лицо, как у женщины, которая может ударить человека противнем.

Я рассмеялась. И в этот момент дверь открылась.

На пороге стоял Артём. В чёрном костюме. В белой рубашке. С таким выражением лица, будто он пришёл не на бал, а на дуэль.

Лена мгновенно подняла руки.

— Ой, всё, я ушла. Я тут лишняя, вы сейчас начнёте драму, а у меня нервная система рабочая.

И исчезла.

Я осталась одна с ним. Артём подошёл ближе. Посмотрел на меня. И впервые за долгое время в его взгляде не было шутки. Только серьёзность.

— Ты красивая, — сказал он тихо.

Я сглотнула.

— Спасибо.

Он протянул руку.

— Пойдём.

— Артём… — я посмотрела на него. — Они же меня уничтожат.

Он усмехнулся.

— Пусть попробуют.

***

Бал

Музыка, хрустальные люстры, дорогие костюмы. Я вошла в зал, держась за руку Артёма.

И всё.

Всё замерло.

Люди оборачивались. Шептались. Телефоны поднимались в воздух.

Я слышала, как кто-то выдохнул:

— Это она…

И тут я увидела Эльвиру. Она стояла у центральной лестницы в серебряном платье, словно ледяная статуя.

Рядом с ней — бабушка Артёма.

Маргарита Николаевна. И её взгляд был таким, что хотелось извиниться просто за факт своего существования.

Эльвира улыбнулась. И шагнула вперёд.

— Артём, — сказала она громко. — Ты опоздал.

Он остановился. Не отпуская мою руку.

— Нет, — спокойно сказал Артём. — Я пришёл вовремя.

Он посмотрел на зал. На дирекцию. На попечительский совет. На журналистов. И на бабушку.

Потом сделал шаг вперёд и сказал так, чтобы слышали все:

— Прошу внимания.

Зал затих. Я почувствовала, как сердце ударило в горло. Артём поднял мою руку и поцеловал её. Медленно. Демонстративно. Как будто ставил подпись на документе.

И произнёс:

— Сегодня на этом балу я официально представляю свою пару.

Он повернулся ко мне.

И улыбнулся.

— Василиса Кузнецова.

В этот момент я услышала коллективный звук. Как будто у всего зала одновременно выпали челюсти. Кто-то ахнул. Кто-то выронил бокал. Кто-то подавился канапе. Я увидела, как директор академии побледнел. Как члены попечительского совета начали переглядываться, будто сейчас решали: «А можно ли отменить бал прямо на месте?»

А потом я увидела лицо бабушки. Она не моргнула. Но в её глазах появилась тень. Тень настоящей злости. Эльвира стояла как статуя. Только пальцы на её бокале дрожали. Артём сделал шаг вперёд.

— И если у кого-то есть вопросы, — добавил он спокойно, — то можете задать их мне. Не ей.

Он посмотрел на бабушку.

— Потому что это мой выбор.

Пауза.

— И я его не отменю.

Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом для торта.

Я стояла рядом с Артёмом и пыталась не умереть от стыда, страха и какого-то странного ощущения… будто меня сейчас официально бросили под танк. Но не одну. Вместе с ним.

И от этого было одновременно страшно и… тепло.

Маргарита Николаевна стояла у лестницы так, будто лестницу построили специально под её осанку.

Не было ни истерики, ни громких эмоций. Только спокойствие человека, который привык управлять людьми одним взглядом. На ней было тёмно-синее платье без лишних украшений, но выглядело оно дороже всего, что блестело в зале. Потому что оно не пыталось произвести впечатление. Оно было впечатлением.

Её лицо не дрогнуло.

Но воздух вокруг стал плотнее.

Я стояла рядом с Артёмом и чувствовала, как моя ладонь в его руке начинает потеть от страха. Он держал меня крепко.

Как будто говорил: «Ты уже здесь. Назад дороги нет».

В зале повисло напряжение. Шёпот стих. Даже музыка будто стала тише.

Маргарита Николаевна медленно подняла бокал, слегка наклонила голову — жест безупречной хозяйки.

— Артём, — сказала она спокойно. — Очень эффектно.

Слово «эффектно» прозвучало не как комплимент.

Скорее, как диагноз. Артём не отпустил мою руку.

— Спасибо, бабушка.

Она перевела взгляд на меня. И я почему-то ожидала презрения, ненависти, холодного «убирайся». Но нет.

Она смотрела иначе. Как смотрят на человека, которого оценивают: не по одежде и не по происхождению — по внутреннему стержню.

И это было даже страшнее.

— Василиса, — произнесла она мягко. — Добрый вечер.

Я сглотнула.

— Добрый вечер.

Эльвира рядом едва заметно сжала губы. Её улыбка была настолько натянутой, что казалось, ещё секунда — и она лопнет.

Маргарита Николаевна сделала шаг вперёд. Спокойно, не торопясь.

— Я рада видеть вас здесь, — продолжила она. — И хочу напомнить, что вы действительно заслужили право учиться в этой академии. Вы спасли Глеба. Это поступок. И поступки я ценю.

Кто-то в толпе тихо ахнул. Несколько девушек переглянулись: неужели бабушка… защищает меня?

Я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Почти благодарность. Но потом Маргарита Николаевна сделала паузу. И я поняла: сейчас будет удар.

Она улыбнулась — едва заметно, ровно настолько, чтобы не выглядеть жестокой.

— Однако… — сказала она так, словно обсуждала погоду. — Учёба и семейные решения — разные вещи.

Зал будто перестал дышать. Артём чуть наклонил голову.

— Бабушка, ты хочешь устроить это при всех?

— Нет, — спокойно ответила она. — Я как раз хочу избежать скандала. Поэтому говорю вежливо. И официально.

Она повернулась к директору академии.

— Алексей Сергеевич, попечительский совет в сборе?

Директор вздрогнул так, будто его разбудили среди ночи.

— Да… да, Маргарита Николаевна.

Она кивнула.

— Прекрасно. Тогда, думаю, самое время напомнить, что бал проводится не как площадка для личных заявлений, а как официальное мероприятие академии. Здесь присутствуют партнёры, спонсоры, представители прессы…

Её голос был ровным. Ни злобы. Ни угрозы.

Только факты.

— И я бы очень не хотела, чтобы из-за… юношеского порыва пострадала репутация учреждения, в которое я вложила десятки лет жизни и немало средств.

Эльвира, услышав слово «репутация», резко оживилась. Она шагнула вперёд, как актриса, которой наконец дали главную роль.

— Маргарита Николаевна… — сказала она сладко. — Простите, но я вынуждена вмешаться.

Она повернулась к залу, будто собиралась выступить перед парламентом.

— Я считаю, что Артём сейчас… не в себе.

В толпе раздались вздохи.

— Эльвира, — тихо сказал Артём. — Закрой рот.

Она сделала вид, что не услышала.

— Все знают, что наша помолвка была согласована заранее. И это не просто романтика — это договорённость между семьями. Между людьми, которые умеют думать.

Её голос стал громче.

— А теперь он выставляет рядом с собой… — она сделала паузу и посмотрела на меня сверху вниз, — девушку, которая работает в пекарне.

Зал взорвался шёпотом. Мне захотелось исчезнуть. Но Артём сжал мою ладонь так сильно, что я поняла: он чувствует, как мне больно. И это разозлило его.

Маргарита Николаевна медленно повернула голову к Эльвире.

— Эльвира, — произнесла она спокойно, но в голосе появилась твёрдость. — Вы сейчас оба делаете то, что я запрещала вам делать с детства.

Эльвира замерла.

— Вы говорите лишнее.

И это было хуже пощёчины. Эльвира побледнела. Она резко повернулась к Артёму.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь?! Ты выставляешь меня посмешищем! Ты выставляешь нашу семью посмешищем! Ты…

— Ты мне никто, — перебил Артём.

Слова прозвучали так, что даже музыка будто умерла.

— Артём! — выдохнула Эльвира.

— Ты мне никто, — повторил он медленно. — Потому что я не подписывал согласие на брак. И я не давал согласие быть чьей-то собственностью.

Маргарита Николаевна чуть приподняла бровь.

— Артём…

— Нет, бабушка, — он повернулся к ней. — Давай честно. Ты пригласила Василису учиться, потому что она спасла Глеба. Потому что ты увидела в ней характер. Ты сама сказала, что ценишь поступки.

Он сделал паузу и посмотрел на меня. На секунду — мягко. Потом снова стал ледяным.

— Так вот. Это мой поступок.

Он поднял мою руку чуть выше, демонстративно.

— Я выбираю её.

Зал снова ахнул. Эльвира задохнулась от ярости.

— Ты… ты просто хочешь меня унизить! Это твоя игра! Это твой каприз! Она же… она…

— Она лучше тебя, — сказал Артём спокойно.

И это было убийственно. Эльвира будто получила удар в живот. Её глаза наполнились слезами. Но она не плакала — нет.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то страшное.

— Тогда поздравляю, Артём. Ты только что уничтожил свою жизнь.

Маргарита Николаевна поставила бокал на поднос официанта. Очень аккуратно.

— Артём, — сказала она тихо. — Ты сейчас создаёшь конфликт, который будет иметь последствия.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что это повлечёт за собой пересмотр договорённостей?

— Я на это и рассчитываю.

Она чуть наклонила голову.

— Ты не можешь отменить договорной союз просто словами.

— А я и не словами.

Он достал телефон из внутреннего кармана пиджака. И зал снова напрягся. Артём нажал кнопку вызова. Поднёс телефон к уху.

— Степан.

Все слышали его голос, потому что в зале была такая тишина, что можно было услышать, как кто-то нервно глотает шампанское.

— Да, Артём Игоревич.

— Документы готовы?

— Да.

— Тогда запускай.

Маргарита Николаевна впервые за вечер моргнула медленнее обычного.

— Что ты сделал? — спросила она.

Артём посмотрел на неё. И в его взгляде было что-то взрослое. Не мальчишеское. Не капризное.

Он говорил, как мужчина, который наконец перестал бояться фамилии, которую носит.

— Я подал заявление о снятии обязательств по договору с семьёй фон Берг, — произнёс он спокойно. — Через суд. Через юристов. Через прессу. Через всё, что вы любите.

Эльвира издала звук, похожий на всхлип.

— Ты… ты не мог…

— Мог, — перебил он. — И сделал.

Маргарита Николаевна молчала. Она смотрела на Артёма, и в её взгляде не было ненависти. Было что-то другое.

Разочарование?

Гордость?

Страх?

Я не понимала.

Артём продолжил:

— И ещё.

Он сделал шаг вперёд.

— Я официально заявляю: если кто-то из попечительского совета, дирекции или семейного круга попытается давить на Василису Кузнецову…

Он обвёл зал взглядом.

— Я прекращаю финансирование академии.

Это прозвучало так, будто кто-то выключил кислород. Директор побледнел до состояния мела. Попечительский совет застыл. Журналист у колонны, кажется, забыл, как дышать.

И только Маргарита Николаевна оставалась спокойной. Она чуть улыбнулась.

— Вот теперь ты действительно устроил бал, Артём.

Он наклонил голову.

— Спасибо.

Эльвира сорвалась.

— Ты не имеешь права! — закричала она. — Это шантаж! Ты…

— Это свобода, — спокойно сказал Артём. — Просто ты её никогда не видела.

Она развернулась к Маргарите Николаевне.

— Вы же не позволите?! Вы же…

Маргарита Николаевна посмотрела на неё.

— Эльвира, — сказала она холодно. — Убери эмоции. Ты сейчас позоришь себя.

Эльвира задохнулась.

И тогда случилось самое страшное: она взяла бокал с шампанским и резко выплеснула его мне на платье.

Ледяная жидкость ударила в грудь, потекла вниз, оставляя мокрые пятна. Зал взорвался.

Я стояла, не двигаясь. В голове было пусто.

Артём замер на секунду.

А потом…

Он улыбнулся. Но не своей наглой улыбкой. А той самой опасной улыбкой человека, который сейчас разрушит чужую жизнь красиво и публично.

Он медленно снял свой пиджак. И накинул мне на плечи.

— Ты закончила? — спросил он у Эльвиры тихо.

Эльвира дрожала.

— Ты… ты выбрал её вместо меня!

— Нет, — сказал Артём. — Я выбрал себя.

Он повернулся к залу.

— Бал окончен.

И это было настолько нагло, настолько невозможно, что кто-то действительно уронил вилку.

Артём взял меня за руку.

— Пойдём.

Я не успела сказать ни слова. Он просто увёл меня. Прямо с бала. Прямо из центра академии. Под взглядами всех людей, которые считали себя богами.

Мы шли к выходу.

И за спиной я услышала голос Маргариты Николаевны.

Тихий, но отчётливый.

— Артём.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты понимаешь, что теперь ты больше не мальчик?

Артём чуть усмехнулся.

— Я понял это давно.

Маргарита Николаевна выдержала паузу.

— Тогда будь мужчиной до конца.

Он обернулся. Она смотрела на него прямо.

— Если ты уходишь с бала, ты уходишь не только с неё. Ты уходишь с системой. С правилами. С защитой фамилии.

Он кивнул.

— Я знаю.

И тогда бабушка сказала фразу, от которой у меня по коже побежали мурашки.

— Хорошо. Тогда посмотрим, выдержит ли твоя любовь реальную жизнь.

И Артём ответил не сразу. Он посмотрел на меня. И вдруг, на секунду, стал не Громовым. Не «Львом». Не наследником.

А просто человеком.

— Она уже выдержала, — сказал он тихо. — Она живёт в ней каждый день.

И мы ушли.

***

Марк Казанцев

Я стоял у колонны и наблюдал за этим цирком с ощущением, что нахожусь не на балу, а в финале трагедии Шекспира, где вместо шпаг — кредитные карты.

Когда Эльвира плеснула шампанское в Василису, я уже собирался вмешаться. Не потому что я герой. А потому что в моей голове сработала элементарная логика: если сейчас Артём сорвётся, академия останется без финансирования, а мы — без дипломов и будущего.

Но Артём не сорвался.

Он сделал хуже.

Он сделал красиво.

И это было опасно.

Я перевёл взгляд в сторону и увидел Катю.

Она стояла у стены, в своём голубом платье, и смотрела на происходящее так, будто готова была бросить в Эльвиру не шампанское, а стул.

Катя поймала мой взгляд.

— Ну что? — прошептала она. — Это ваши «воспитанные люди»?

Я вздохнул.

— Это наш высший свет. Он всегда выглядит так, будто сейчас кого-то съест.

Катя скривилась.

— Я бы на месте Василисы этой Эльвире…

— Не надо, — автоматически сказал я.

Катя прищурилась.

— Что «не надо»?

Я понял, что сказал это слишком резко.

— Не надо устраивать драку. Здесь камеры. Здесь пресса. Здесь люди, которые умеют уничтожать чужую жизнь бумажками.

Катя посмотрела на меня внимательно.

— Марк… ты сейчас защищаешь меня или их?

Я замер. И понял, что не могу ответить быстро. Потому что впервые за долгое время мне хотелось сказать не умную фразу. А честную. Но зал уже шумел. А Артём уводил Василису. И вся академия рушилась, как карточный домик.

Катя тихо сказала:

— Знаешь… он впервые поступил правильно.

Я посмотрел на неё.

— Ты про Артёма?

— Да, — кивнула Катя. — И мне от этого страшно.

Я усмехнулся.

— Мне тоже.

Катя вдруг улыбнулась.

— Вот видишь. А ты говорил, что сердце — ненадёжный орган.

И в этот момент я понял, что впервые за много лет мне не хочется спорить.

***

Ян Бестужев

Я стоял у лестницы и смотрел им вслед. Артём уходил с бала. Не потому что проиграл. Потому что впервые в жизни выиграл. И я, чёрт возьми, был рад. Потому что всё это время он жил так, будто его судьба уже подписана.

Будто он заранее согласился быть один.

А теперь… Теперь он тащил за собой девчонку в мокром платье, с гордой спиной, с бешеными глазами.

И выглядел счастливым.

Я тихо улыбнулся.

И подумал:

«Ну всё. Наш Лев наконец-то нашёл того, кто не боится держать его за хвост».

Глава 26

Василиса Кузнецова

Двери зала закрылись за нами с таким звуком, будто академия сама захлопнула челюсть. Музыка, хруст люстр, смех и шёпот — всё осталось там, внутри, как в стеклянной коробке, где люди продолжают танцевать, даже если мир уже рушится.

А здесь… был коридор. Длинный, холодный, с мраморным полом, который отражал свет так, что казалось, будто мы идём по льду.

Артём не отпускал мою руку. Он шёл быстро. Почти яростно. Как будто боялся остановиться — и тогда всё это окажется не поступком, а глупостью.

Я споткнулась о подол платья.

— Артём…

Он даже не обернулся.

— Не говори ничего.

— Я вообще-то хотела сказать, что я сейчас убью тебя.

Он резко остановился. Я чуть не врезалась ему в спину.

Он повернулся. В его глазах была злость. И ещё что-то. Такое, от чего у меня внутри всё сжалось.

— Убьёшь — потом, — сказал он. — Сейчас просто иди.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — я прошептала, стараясь говорить тихо, но голос всё равно дрожал. — Ты устроил… апокалипсис.

— Нет, — Артём улыбнулся коротко, холодно. — Апокалипсис устроила Эльвира. Я просто выключил музыку.

Мы вышли к парадному входу. И тут нас накрыло. Дождь. Настоящий. Ледяной. Жёсткий, как пощёчина. Ветер бил в лицо так, будто хотел доказать: «Ты думала, это романтика? Ха. Это Россия, детка».

Я замерла на ступеньках. Платье мокло, туфли скользили. Волосы липли к щекам.

Артём снял пиджак и плотнее закутал меня в него.

— Ты дрожишь.

— Я не дрож…

— Дрожишь.

— Это от злости.

— Конечно, — он кивнул. — Ты всегда дрожишь от злости. Очень удобно.

— Громов, ты…

— В машину, — коротко сказал он.

И в этот момент подъехал автомобиль. Чёрный, длинный, с затемнёнными стёклами. Он появился так внезапно, будто выехал из самой тьмы. Дверь открылась, и из неё вышел Степан.

В пальто. В перчатках. С лицом человека, который уже похоронил трёх врагов и двоих друзей.

— Артём Игоревич, — произнёс он спокойно.

Артём кивнул.

— Поехали.

Я посмотрела на машину, потом на Артёма. Он открыл передо мной дверь.

И я села.

Села в эту чёрную «гробницу роскоши», пахнущую кожей, дорогим парфюмом и властью.

Артём сел рядом. Степан захлопнул дверь. И машина тронулась. В салоне было тепло. Только вот тепло не помогало. Потому что внутри у меня было ощущение, будто я стою на крыше и смотрю вниз.

Туда, где ждёт пропасть. Я повернулась к Артёму. Он смотрел вперёд, сжав челюсть.

— Ты понимаешь, что теперь они меня уничтожат?

Он даже не моргнул.

— Пусть попробуют.

— Артём, ты не понимаешь. Это не «фанатки в раздевалке». Это… бабушка. Попечительский совет. Дирекция. Это люди, которые могут одним звонком сделать так, что у родителей закроют пекарню. Соню выгонят из школы. У меня…

Я запнулась. Он медленно повернулся ко мне.

— Ты думаешь, я этого не знаю?

Я замолчала. Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь.

— Вася, — сказал он тихо. — Они всегда это делали. Всегда. Только раньше объектом был я.

Я сглотнула.

— Тебя тоже… ломали?

Он усмехнулся.

— Меня не ломали. Меня формировали. Как дорогую статуэтку. Чтоб блестела и молчала.

Я отвернулась к окну. На стекле бежали капли дождя. И вдруг мне стало не страшно. Мне стало… больно. Потому что я поняла: он не играл. Он правда был один. Все эти годы.

И я вдруг сказала, не думая:

— Ты псих.

Артём приподнял бровь.

— Да.

— Самовлюблённый.

— Да.

— Невыносимый.

— Очевидно.

— Но… — я сжала край его пиджака на плечах. — Спасибо.

Он замер.

Секунда.

Две.

И вдруг он улыбнулся. Но не своей привычной наглой улыбкой. А какой-то… настоящей.

— Не за что, булочка.

— Не называй меня так.

— Ты же булочка.

— Я человек.

— Булочка-человек, — сказал он серьёзно.

Я фыркнула.

— Громов, ты невозможный.

— Это мой талант.

***

Марк Казанцев

Я вернулся в зал через минуту после того, как Артём ушёл. И понял, что мы только что запустили катастрофу, масштабы которой даже мне было сложно просчитать.

Люди стояли группами. Шептались. Телефоны светились, как светлячки. Директор академии был белый, как простыня. Попечительский совет выглядел так, будто их только что лишили кислорода.

А Эльвира…

Эльвира стояла у лестницы и улыбалась. Слишком спокойно. Это была улыбка человека, который уже придумал план мести.

Катя стояла рядом со мной и смотрела на всё это с выражением лица «сейчас кого-то ударю табуретом».

— Они реально так живут? — прошептала она.

— Да, — ответил я.

Катя резко повернулась ко мне.

— И ты тоже?

Я замер.

— Я… не знаю.

Катя фыркнула.

— Вот это и страшно.

И тут к нам подошёл один из членов попечительского совета. Седой мужчина в дорогом костюме.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Марк Евгеньевич. Вам следует позвонить отцу.

Катя напряглась.

— А что случилось?

Мужчина даже не удостоил её взглядом.

— Ваш друг Артём Игоревич только что поставил академию на грань банкротства. И если он думает, что его капризы останутся без ответа…

Он усмехнулся.

— …то он забыл, что в этой стране деньги — это не свобода. Это повод держать тебя на поводке.

Катя резко шагнула вперёд.

— А вы забыли, что люди — не собаки.

Мужчина впервые посмотрел на неё. И его лицо чуть исказилось.

— Девочка, кто вы вообще такая?

Катя улыбнулась. Сладко. Опасно.

— Я та, кто печёт хлеб. А хлеб, знаете ли, всегда переживает тех, кто любит играть в королей.

Я увидел, как мужчина сжал челюсть. И понял: Катя только что нажила себе врага. В зале. Среди этих акул. И почему-то это меня не раздражало.

Это…

Мне понравилось.

***

Василиса Кузнецова

Мы подъехали к особняку. Я видела его только на фотографиях в интернете. Там он выглядел красивым. Но вживую он выглядел так, будто был построен, чтобы давить на психику.

Машина въехала в кованые ворота так плавно, будто ничего в этом мире не произошло. Будто не было зала, в котором замерли сотни людей. Будто не было публичного отказа. Будто не рухнул договорной брак стоимостью в миллиарды.

Фары прорезали мокрый воздух. Я сидела рядом с Артёмом и смотрела в окно.

Особняк Громовых поднимался из темноты как декорация к историческому фильму. Огромный. Светлый. Безжалостный.

— Артём… — тихо сказала я. — Ты уверен?

Он даже не посмотрел на меня.

— Нет.

Пауза.

— Но я уже сделал.

Машина остановилась у центрального входа. Дверь открыл водитель. Холодный воздух ворвался внутрь.

Я вышла первой — и сразу почувствовала, что этот дом не для таких, как я. Высокие окна. Каменные львы у лестницы. Длинные ступени. Я в своём «платье, чтобы выжить», на мокрых каблуках.

Дверь распахнулась до того, как мы успели подняться.

На пороге стоял мужчина. Высокий. Седой. Безупречно прямой. В перчатках.

Настоящий дворецкий. Он посмотрел сначала на Артёма. Потом на меня.

Взгляд был не осуждающий. Не удивлённый. Оценочный.

— Артём Игоревич, — произнёс он спокойно. — Я полагаю, бал завершился… нестандартно.

— Временно, — ответил Артём и взял меня за руку. — Мы поднимемся ко мне, Константин Львович.

Это было сказано так, будто он объявил начало войны. Дворецкий чуть наклонил голову.

— Разумеется.

Мы вошли. И вот тут началось. В холле стояли две горничные. Они притворялись, что поправляют цветы. Они не поправляли цветы. Они смотрели на меня.

— Ты нервничаешь?! — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня. И впервые за весь вечер усмехнулся по-настоящему.

— Булочка. Я только что отказался от стратегического брака на глазах у всех. Как ты думаешь?

Мы поднялись по лестнице. Коридор был длинный, тихий. Картины в золочёных рамах смотрели строго. Его комната оказалась не такой, как я ожидала.

Не тёмная пещера миллиардера.

Большая, да. С панорамным окном. С книгами. Но в ней было… пусто.

Артём закрыл дверь. Тишина. И вдруг вся эта бравада с него словно сошла. Он опёрся ладонями о стол и выдохнул.

— Скоро бабушка вернётся.

— И что будет?

— Скандал. Очень красивый. Очень официальный. Очень дорогой.

Я нервно рассмеялась.

— Ты издеваешься.

— Немного.

Он снял пиджак. Бросил его на кресло. И вдруг подошёл ко мне совсем близко.

— Ты можешь уехать, — сказал он тихо. — Пока не поздно.

— Что?

— Я привёз тебя сюда, потому что не хотел, чтобы ты оставалась там одна. Но если ты решишь, что это слишком… я пойму.

Я смотрела на него.

Вот он. Без ледяной маски. Без показной дерзости. Просто парень, который сделал выбор и теперь понимает цену.

— Артём, — сказала я медленно. — Я не вещь, которую ты забрал с бала. Я сама пошла с тобой.

Он моргнул.

— Знаю.

— И, если начнётся буря… я не собираюсь прятаться за твоей спиной.

Он чуть улыбнулся.

— А я собирался прятаться за твоей.

— Очень смешно.

В дверь постучали. Три спокойных удара.

— Артём Игоревич. Маргарита Николаевна уже в пути, — произнёс дворецкий.

Ну вот. Началось. Я почувствовала, как сердце ускоряется.

— Может, мне правда лучше уйти? — тихо сказала я.

— Нет.

Он подошёл к двери. Потом остановился.

Вернулся. Взял мою руку. И переплёл пальцы с моими.

— Ты останешься. В моей комнате. Это не обсуждается.

— Это звучит скандально.

— Именно.

Я закатила глаза.

— Ты ненормальный.

— Поздно заметила.

И тут снизу хлопнула входная дверь.

Не громко.

Но так, что стало ясно — дом поменял владельца атмосферы.

Маргарита Николаевна вернулась. Внизу послышались шаги. Голоса. Я подошла к окну. Дождь усилился.

— Артём… — прошептала я.

Он стоял спокойно. Слишком спокойно.

— Если она скажет, что я должен извиниться перед Эльвирой — я откажусь.

— А если скажет, что лишит тебя всего?

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде не было сомнения.

— Тогда я заработаю своё состояние сам.

У меня внутри что-то перевернулось.

Это уже не игра. Это не бал. Это не «красивый жест». Это решение.

Внизу раздался голос. Спокойный. Чёткий. Властный.

— Артём.

Меня будто током ударило.

Он выпрямился. Сжал мою руку крепче.

— Готова?

— Нет.

— Отлично.

Он открыл дверь. И мы пошли вниз вместе. В холле стояла тишина, похожая на судебное заседание. Я впервые увидела Маргариту Николаевну не как строгую женщину с бала, а как центр всей этой империи. Она стояла у камина. В тёмном пальто. Перчатки ещё не сняты. Выглядела не разгневанной.

Выглядела собранной.

— Артём, — сказала она спокойно. — Подойди.

Он сделал шаг вперёд, но не отпустил мою руку. Я почувствовала это — тонкое движение её взгляда. Она увидела. Она всё увидела.

— Василиса, — произнесла она без интонации. — Приятно видеть тебя в моём доме.

Это не было тёплым. Это было официальным.

— Добрый вечер, Маргарита Николаевна.

Она слегка кивнула.

— Константин Львович, чай.

Дворецкий исчез. Артём смотрел прямо.

— Если разговор касается бала, — сказал он, — то я уже всё сказал.

Она сняла перчатки.

— Разговор касается последствий.

Пауза.

— Ты опозорил попечительский совет. Ты публично разорвал договорённость с семьёй фон Берг.

Он не отвёл взгляд.

— Это был мой выбор.

— Ошибки тоже бывают выбором, — ответила она спокойно.

Я стояла и понимала: сейчас не будет крика.

Будет казнь. Маргарита Николаевна повернулась ко мне.

— Василиса. Ты храбрая девушка. Я помню, как ты спасла Глеба. Именно поэтому я пригласила тебя в академию. Я ценю смелость.

Пауза.

— Но ты должна понимать разницу между смелостью и вторжением в чужой мир.

Сердце ударило сильнее.

— Я никуда не вторгалась, — сказала я тихо.

Она слегка наклонила голову.

— Разумеется. Ты просто держишь моего внука за руку.

Артём сделал шаг вперёд.

— Бабушка, достаточно.

Она подняла ладонь.

— Нет. Теперь слушай ты.

Глава 27

Маргарита Николаевна Громова

Артём стоял передо мной, не отпуская руку этой девочки. В холле нашего дома, где каждый камень помнит три поколения Громовых, он выглядел… чужим. Не испуганным. Не виноватым. Просто чужим.

— Нет, — повторила я тихо, но так, чтобы каждое слово легло на мрамор, как приговор. — Теперь слушай ты.

Я сняла перчатки. Медленно.

— Ты публично унизил семью фон Берг. Ты поставил под удар репутацию академии, которую я строила сорок лет. Ты потратил пятьдесят миллионов на жест, который стоил бы дешевле, если бы ты просто купил ей цветы.

Василиса вздрогнула. Я увидела это краем глаза. Хорошая реакция. Значит, ещё не сломалась.

Артём поднял подбородок — точь-в-точь как его отец, господи, как мне хватало моего сына.

— Я не покупаю людей, бабушка.

— Зато люди покупают тебя, — отрезала я. — Каждый день. Каждый контракт. Каждая акция. И сейчас цена твоего «выбора» — пекарня в Купчино, которая завтра утром получит предписание о приостановке деятельности. Нарушения СанПиН. Долги по налогам. Внезапные проверки. Всё по закону.

Девочка побледнела так, что веснушки стали чёрными точками.

— Вы… не посмеете, — прошептала она.

Я посмотрела прямо на неё. Не с ненавистью. С усталостью. Как смотрят на красивую, но ненужную вазу, которую жалко разбивать, но оставить нельзя.

— Посмею, Василиса. И сделаю. Потому что ты — не просто ошибка моего внука. Ты — вирус в системе, которая кормит сотни семей. Включая твою.

Артём шагнул вперёд. Я подняла руку.

— Молчи. Завтра в девять утра её родители получат уведомление о расторжении всех контрактов с корпорацией «Наследие». Квартира… — я сделала паузу, — уже заложена. Долги всплывут послезавтра. Всё законно. Всё документировано.

Василиса выдернула руку из ладони Артёма. Я увидела, как она сжимает кулаки — костяшки побелели.

— Зачем? — спросила она хрипло. — Зачем вам нас уничтожать? Я же… я просто спасла человека. Дважды.

— Именно поэтому, — ответила я спокойно. — Потому что ты умеешь спасать. А я умею защищать. И мой долг — защитить внука от мира, где его будут любить не за фамилию, а несмотря на неё.

Артём рассмеялся. Горько. Коротко.

— Ты защищаешь меня? Ты меня продаёшь, бабушка. Как акцию.

— Я сохраняю тебе империю, — поправила я. — А империя не терпит слабости.

Я повернулась к Василисе. Теперь только к ней.

— У тебя есть выбор, девочка. Один. Настоящий.

Я достала из кармана пальто конверт. Белый. Тонкий. Внутри — билет на поезд до маленького городка под Мурманском. И именной сберегательный сертификат на десять миллионов рублей. На имя её родителей.

— Уезжай. Сегодня ночью. Без прощаний. Без драмы. Просто исчезни. И я остановлю всё. Пекарня останется. Долги спишут. Соня пойдёт в лучшую школу. Ты получишь стипендию в любом вузе страны — только не в Петербурге.

Артём рванулся ко мне.

— Бабушка!

— Молчи! — впервые я повысила голос. — Это не тебе решать. Это ей. Потому что, если она останется — я не остановлюсь. Я уничтожу не только её семью. Я уничтожу её саму. Медленно. Чтобы ты смотрел и запомнил, что бывает, когда Громов выбирает сердце вместо разума.

Василиса смотрела на конверт. В её зелёных глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Она считала. Я видела, как она считает — сколько стоит её гордость, сколько стоит родительская пекарня, сколько стоит Соня с её гениальными способностями.

— А если я откажусь? — спросила она тихо.

Я улыбнулась. Первый раз за вечер.

— Тогда завтра в девять утра твои родители потеряет всё. А послезавтра — ты потеряешь Артёма. Потому что он не сможет смотреть, как я ломаю тебя по частям. Он сломается первым.

Артём стоял белый. Как мел.

— Ты блефуешь.

— Проверь, — ответила я и протянула конверт Василисе. — У тебя есть время до шести утра. Машина будет ждать у чёрного входа. Просто уезжай. И не смей сообщать Артёму куда я тебя отправила.

Я повернулась и пошла к лестнице. На полпути остановилась.

— И да, Василиса. Спасибо, что спасла Глеба и моего внука. Правда.

***

Василиса Кузнецова

Я стояла посреди холла, как в замороженном кадре. Конверт жёг пальцы.

Артём смотрел на меня так, будто я уже исчезла.

Я стояла посреди холла, сжимая конверт так, что бумага трещала. Артём смотрел на меня так, будто я уже исчезла.

— Вася… — его голос был хриплый. — Не смей. Я не позволю.

Я подняла глаза. Он был красивый даже сейчас — растрёпанный, злой, в мокрой рубашке. Мой ледяной принц, который только что разбил свой трон об мою голову.

Я сглотнула.

— Хорошо… — сказала я тихо. — Я подумаю.

Артём выдохнул, будто ему вернули воздух.

— Вася, мы…

— Прости, Артём, — перебила я, не давая ему договорить. Голос дрожал. — Мне нужно домой. Родители ждут. Они до сих пор не знают, где я. Я… я просто хочу домой.

Он шагнул ко мне.

— Я провожу.

— Нет.

Я отступила на шаг.

— Не иди за мной. Пожалуйста. Дай мне побыть одной. Хотя бы до утра. Мне… мне нужно подумать.

Артём замер. В его глазах была такая боль, что у меня внутри всё сжалось.

— Вася…

— Пожалуйста, — прошептала я. — Если ты сейчас пойдёшь за мной — я не выдержу. Просто… дай мне ночь.

Он сжал кулаки, но не двинулся. Я развернулась и почти побежала к чёрному ходу. Слёзы уже текли, но я не вытирала их.

На ходу я сорвала с шеи кулон — тот самый, с шестерёнкой от Сони. Сунула в карман его пиджака, который всё ещё был на мне.

Машина уже ждала. Я села на заднее сиденье, захлопнула дверь и только тогда позволила себе всхлипнуть.

Записку я написала уже в машине. На салфетке из бара.

«Артём.

Мы из разных миров.

Я не хочу, чтобы ты потерял свой.

Не ищи меня пожалуйста.

Прости.»

***

Я попросила водителя отвезти меня домой.

Было два часа ночи. Петербург ещё спал, только фонари горели жёлтым, как старые лампочки в нашей пекарне. Я вышла у своего подъезда — в мокром от шампанского платье, в пиджаке Артёма, который пах его парфюмом и дождём. В руках — белый конверт Маргариты Николаевны, как бомба с часовым механизмом.

Ключи в замке повернулись почти беззвучно. Но стоило мне шагнуть в коридор, как в кухне зажёгся свет.

Они не спали.

Мама в старом халате с цветочками, папа в майке и тренировочных, Соня — в пижаме с принтом: «404 Error: Sleep not found», с ноутбуком на коленях. На столе — остывший чай и тарелка с недоеденными пирожками. Они ждали меня с бала. Как в сказке. Только сказка закончилась.

— Вася… — мама вскочила, чашка чуть не упала. — Господи, что с тобой?!

Я закрыла дверь. Щёлк. И всё. Больше прятаться было некуда.

— Сядьте, — сказала я тихо. Голос был чужой. — Все.

Папа медленно опустился на стул. Соня закрыла ноутбук. В её глазах уже был тот самый «режим хакера» — она всё просчитывала.

Я села напротив. Положила конверт на стол. Белый. С золотым тиснением. Как насмешка.

— Мне дали выбор, — начала я. И рассказала всё.

Слово за словом. Про балл. Про Маргариту Николаевну. Про пекарню, которая завтра получит предписание. Про долги, которые «всплывут». Про Соню, которую «можно перевести в другую школу… или не перевести». Про пятьдесят миллионов, которые Артём уже потратил.

Когда я дошла до ультиматума, мама закрыла рот рукой. Папа сжал кулаки так, что костяшки хрустнули.

— …и, если я не исчезну сегодня ночью, — закончила я, — они нас уничтожат. Всё. Пекарню. Квартиру. Всё.

Тишина была такая, что слышно, как капает кран в ванной.

Соня первой нарушила молчание. Она взяла конверт двумя пальцами, как дохлую мышь.

— Открываем?

Я кивнула.

Внутри было три вещи.

Первое — банковский сертификат на имя Владимира и Ольги Кузнецовых. Десять миллионов рублей. «Благотворительная помощь от фонда Громовых». С подписью и печатью. Всё чисто. Всё легально.

Второе — официальное письмо о зачислении меня в «Северную академию» под Мурманском. Полный пансион, стипендия, перевод всех документов. Как будто меня уже там ждут.

Третье — билет на поезд в 06:14. Плацкарт. До станции «Кола». И записка от руки Маргариты Николаевны — ровный, идеальный почерк, будто она писала не приговор, а приглашение на чай:

«Просто уезжай. Не заставляй меня быть жестокой.

Если ты сообщишь Артёму, где ты, или хотя бы намекнёшь ему — нашей с тобой сделке конец.

Семья останется в покое только при полном молчании.

Не заставляй меня доказывать, что я умею быть не только щедрой.»

Соня прочитала вслух. Голос у неё дрогнул только на последней строчке.

Потом она отложила записку и посмотрела на меня своими огромными глазами за стёклами очков.

— Вась… это уже не ультиматум. Это контракт на твою душу. С пунктом «любая связь с Громовым — автоматический разрыв».

Я сжала записку так, что бумага хрустнула. Пальцы дрожали.

— Она… она всё просчитала. Даже то, что я могу написать ему «я в порядке». Даже это.

Мама закрыла рот рукой. Папа сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Дочка… мы не возьмём эти деньги. Мы как-нибудь…

— Возьмёте, — перебила я тихо, но твёрдо. — Потому что если не возьмёте — завтра в девять утра к нам придут с проверкой. Послезавтра — приставы. А потом… Соню переведут в «особую» школу, где «такие, как мы» учатся только на подсобных работах. Я читала, как это работает. У них всё по закону. Всё «по бумагам».

Соня фыркнула, но в глазах уже стояли слёзы.

— Классика мыльной оперы. «Богатая бабушка покупает бедную девушку». Только вместо кольца — десять миллионов и билет в никуда. Вась, давай я…

— Нет, — я взяла её за плечи. — Ты не будешь взламывать. Ты не будешь писать Артёму. Ты будешь сидеть здесь, учиться и печь булочки с мамой. А я… я буду в Мурманске. Буду писать вам по защищённому каналу. Раз в неделю. «Жива. Всё хорошо». И точка.

Папа встал. Подошёл. Обнял меня так крепко, что рёбра хрустнули.

— Я горжусь тобой, Васька. Но если эта старуха хоть пальцем…

— Вова, — мама мягко оттащила его. — Не надо. Мы справимся. Мы тебя дождёмся. Только возвращайся, когда всё уляжется. Когда эта… когда она успокоится.

Я кивнула, хотя знала — она никогда не успокоится.

Соня вдруг вскочила, схватила свой ноут и начала стучать по клавишам со скоростью пулемёта.

— Ладно. Раз мы в мыльной опере — будем играть по правилам. Я сейчас настрою тебе супер-VPN. Даже Громовы с их миллиардами не взломают. И флешку с паролями. И… — она шмыгнула носом, — и возьми мой плюшевый кактус. Он будет вместо меня. Когда тебе будет плохо — обнимай его и представляй, как я ору «Вася, не ныть!»

Я засмеялась сквозь слёзы. Потом заплакала уже по-настоящему.

Мы стояли в тесной кухне нашей «сталинки», пахнущей свежим хлебом и домом, и плакали все четверо. Мама гладила меня по голове, папа повторял «мы справимся», Соня всхлипывала и одновременно печатала код.

В четыре сорок я уже стояла в коридоре с рюкзаком и чемоданом. Я обняла их ещё раз.

— Я люблю вас больше, чем любой золотой мир, — прошептала я.

Мама поцеловала меня в макушку.

— Возвращайся, доченька моя. Мы будем печь для тебя самые вкусные круассаны. Каждый день.

Соня сунула мне в карман маленькую записку:

«Если что — пиши «код 404». Я пойму. И взломаю всё.»

Я вышла из подъезда в четыре пятьдесят.Дождь уже кончился. Небо было серое, как асфальт.

Машина всё ещё ждала меня у подъезда.

А в пять тридцать утра, я шла на поезд, который увезёт меня в новый мир.

Холодный. Чужой.

Но безопасный для тех, кого я люблю.

Глава 28

Артём Громов

Я проснулся от того, что в комнате было слишком тихо.

Не просто тихо. Мёртво. Как в морге.

Сердце ударило так, будто хотело вырваться из груди. Я рывком сел, взгляд метнулся к часам на тумбочке.

11:47.

Одиннадцать сорок семь.

Я никогда не спал после девяти. Никогда.

— Вася…

Имя вырвалось само, хрипло, как стон. Я схватил телефон, пальцы дрожали так, что едва не уронил его. Набрал её номер — первый в списке, с сердечком, которое я сам поставил вчера ночью.

Гудок.

Ещё один.

Третий.

Четвёртый.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети…»

Я нажал повтор. Сердце колотилось уже в горле.

«Абонент временно недоступен…»

— Вася, ну пожалуйста… — прошептал я, как молитву. — Ответь… ответь мне, дура рыжая…

Повтор. Повтор. Повтор.

Каждый гудок бил по рёбрам, как молот. В голове вспыхивали картинки: она в мокром платье, слёзы на щеках, её голос «дай мне побыть одной». Я вскочил, ноги запутались в простыне, я чуть не упал.

— Вася!!!

Крик вырвался сам. Я набрал ещё раз. И ещё. И ещё.

Телефон в моей руке уже горел от бесконечных попыток. Экран показывал «Вызов отклонён» снова и снова.

Она выключила его.

Она выключила его.

Мир сузился до одной мысли: она уехала. По-настоящему уехала. И я не успел. Не догнал. Не удержал.

Паника накрыла ледяной волной. Я бросил телефон на кровать — он отскочил и упал на пол. Я метнулся к пиджаку, который вчера накинул на неё. В кармане что-то звякнуло.

Кулон. Маленькая шестерёнка на цепочке. И записка на салфетке, исписанная её почерком.

«Артём.

Мы из разных миров.

Я не хочу, чтобы ты потерял свой.

Не ищи меня пожалуйста.

Прости.»

Я прочитал раз. Второй. Третий. Буквы расплывались.

— Нет… нет, нет, нет…

Руки тряслись. Я сжал записку так, что бумага порвалась.

Потом встал и пошёл к двери, уже почти не чувствуя ног.

— Константин Львович!

Голос сорвался, превратившись в хрип.

Я крикнул ещё раз, уже громче, в пустоту коридора:

— КОНСТАНТИН ЛЬВОВИЧ!!!

Дворецкий появился в коридоре так быстро, будто ждал за углом.

— Артём Игоревич, Маргарита Николаевна просила передать…

— Где она? — я схватил его за лацкан. — Где Василиса? Куда её повёз водитель.

Константин Львович посмотрел мне в глаза. Спокойно. Как смотрят на человека, который уже проиграл.

— Мне приказано молчать, Артём Игоревич.

Я отпустил его. Руки дрожали.

— Приказано… кем?

— Маргаритой Николаевной. Лично.

Я рассмеялся. Коротко, зло.

— Конечно.

Я развернулся и побежал вниз.

Бабушка сидела в зимнем саду. Пила чай и читала газету. Как будто вчера ничего не было.

— Где она? — я остановился в дверях.

Бабушка даже не подняла глаз.

— Кто, дорогой?

— Не играй со мной. Василиса. Куда ты её отправила?

Она сложила газету. Посмотрела на меня так, будто я был пятилетним мальчиком, который разбил вазу.

— Я не отправляла. Она сама выбрала. Как и положено умной девочке.

— Бабушка…

— Артём, — голос стал стальным. — Сделка заключена. Она уехала. Если ты начнёшь поиски — я узнаю. И тогда договорённость потеряет силу. Её семья потеряет всё. Абсолютно всё. Даже ту жалкую квартиру в «сталинке».

Я сжал кулаки.

— Ты… ты чудовище.

— Я — Громова, — ответила она спокойно. — А ты сейчас ведёшь себя как ребёнок. Иди в академию. У тебя контрольная по макроэкономике. Жизнь продолжается.

Я развернулся и ушёл.

В своей комнате я сел на пол, прижался спиной к кровати и впервые за много лет заплакал. Молча. Без звука. Просто слёзы текли по щекам, а я смотрел на кулон и шептал:

— Вася… куда ты, дура…

***

Марк Казанцев

Через три дня.

Мы стояли у дверей пекарни «Тёплый хлеб» втроём. Без Артёма.

Он уже третий день не выходил из особняка. Не отвечал на звонки. На сообщения писал одно: «Отвалите». Тимур вчера приехал к нему — Артём открыл дверь в халате, с бутылкой виски в руке и сказал: «Если ты пришёл уговаривать — иди на хрен. Если пришёл жалеть — иди на хрен вдвойне».

Ян вздохнул:

— Он опять стал тем самым Громовым. Из первого сезона. Помнишь? Когда он разбил гитару тому парню только за то, что тот посмотрел на него не так.

Тимур хмыкнул:

— Да он хуже. Вспомни, что он сказал вчера на собрании «Львов» Яну: «Если ещё раз сыграешь мне свою грустную хрень на скрипке — я её сожгу». И это было не шуткой.

Я поправил очки.

— Ладно. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать, какой он теперь козёл. Мы здесь, чтобы найти её. Родители должны знать хоть что-то.

Мы вошли.

В пекарне пахло свежим хлебом и… горем. Мама Василисы стояла за прилавком, глаза красные. Папа месил тесто так, будто хотел кого-то задушить.

Катя Ветрова — лучшая подруга — вытирала столы с таким лицом, будто это был враг.

— О, золотая троица, — сказала она, не поднимая глаз. — Пришли купить булочек или допросить?

Я шагнул вперёд. Самый спокойный из нас. Самый рациональный.

— Катя, мы не враги.

— Ага, — она швырнула тряпку в ведро. — Вы просто друзья того, кто сломал мою лучшую подругу. Проходите, проходите. Булочки сегодня с ядом. Специально для вас.

Тимур кашлянул.

— Мы просто хотим помочь.

— Помочь? — Катя развернулась. Глаза горели. — Вы помогли, когда ваша бабушка-императрица выгнала Васю ночью? Вы помогли, когда она заплатила десять миллионов, чтобы купить молчание? Ой, простите, «благотворительность».

Мама Василисы тихо ахнула.

— Катя, не надо…

— Надо, тёть Оль! — Катя упёрла руки в боки. — Эти трое пришли сюда в своих костюмчиках за миллион, чтобы «помочь». А где они были, когда Васька плакала в коридоре в четыре утра? Где они были, когда она собирала чемодан и говорила «я не хочу, чтобы вы потеряли всё из-за меня»?

Ян тихо сказал:

— Мы не знали.

— Конечно, не знали! — Катя рассмеялась. Злобно. — Вы же «Золотые львы». Вы знаете только котировки и яхты. А Васька для вас была… чем? Экспериментом? «Ой, посмотрите, бедная булочница спасла нашего принца, как мило»?

Тимур сделал шаг ближе.

— Катя, мы серьёзно. Артём… он сейчас не в себе. Он не спит. Не ест. Он разбил уже четыре зеркала в доме. Он стал таким… таким, каким был до Василисы. Холодным. Злым. Несносным. Мы боимся, что он сломается по-настоящему.

Катя замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то мягкое. Потом снова сталь.

— А мне плевать, — сказала она тихо. — Потому что Васька сейчас одна, без семьи. И она просила нас не говорить вам где она. И я не скажу. Даже если вы все трое встанете на колени.

Я подошёл к ней. Ближе, чем следовало.

— Катя, послушай. Я не Артём. Я не буду угрожать. Я не буду покупать тебя. Я просто… я вижу, как ты за неё переживаешь. И я тоже переживаю. Не за него. За неё. Она не заслуживает прятаться в какой-то дыре только потому, что бабушка Громова решила, что бедные не имеют права любить.

Катя посмотрела мне в глаза. Долго. Потом усмехнулась.

— Красиво говоришь, умник. Прям как в сериале. «Я не такой, как они». А на самом деле ты такой же. Просто в очках и с планшетом. Хочешь знать, где она? Спроси у своей Маргариты Николаевны. Она всё знает. Она всё купила.

Мама Василисы подошла, положила руку Кате на плечо.

— Катенька… хватит. Марк, Ян, Тимур… мы благодарны, что вы пришли. Но Вася просила нас молчать. И мы будем молчать. Потому что она так решила.

Папа Василисы вышел из подсобки. Руки в муке. Глаза красные.

— Если Артём так переживает, — сказал он хрипло, — пусть приедет сам. Без свиты. Без денег. Пусть сядет за этот стол и скажет: «Я люблю вашу дочь». А не прячется в своём дворце и не посылает друзей. Тогда… тогда мы подумаем.

Тимур кивнул.

— Понятно.

Мы вышли на улицу. Дождь снова моросил.

Ян тихо сказал:

— Он не приедет. Он сейчас в таком состоянии, что даже нас не пускает.

Тимур хлопнул меня по плечу.

— Ну что, умник? План Б?

Я поправил очки.

— План Б — это мы заставим Артёма снова стать человеком. Даже если для этого придётся его привязать к стулу и включить ему все романтические мыльные оперы мира.

Ян улыбнулся грустно.

— Тогда начинаем с того, что не дадим ему разбить пятое зеркало.

Мы сели в машину.

***

Артём Громов

Тот же день, вечер.

Я сидел в тёмной гостиной. Свет не включал.

На столе — пустая бутылка виски и кулон.

Телефон звонил. Марк. Ян. Тимур. Я сбрасывал.

Вошла бабушка.

— Артём, хватит. Завтра совет директоров. Ты должен быть в форме.

Я поднял голову. Голос был чужой. Холодный. Тот самый, которым я говорил до Василисы.

— Форма? — я усмехнулся. — А какая форма у человека, которого лишили сердца, бабушка?

Она вздохнула.

— Драма тебе не идёт.

— А мне не идёт быть твоей марионеткой.

Я встал. Прошёл мимо неё.

— Завтра я буду на совете. В форме. Холодный. Безупречный. Как ты хотела. Но запомни одно.

Я остановился в дверях.

— Если с ней хоть что-то случится — я сожгу всё. Компанию. Академию. Твой фонд. Всё. И мне будет плевать.

Бабушка молчала.

Я ушёл. В комнате я открыл ноутбук. Начал искать. Поезда. Камеры. Билеты. Всё, что можно купить за деньги.

Но система Громовых уже работала против меня. Каждый запрос возвращался «доступ запрещён». Я ударил кулаком по столу.

— Вася… где ты, чёрт возьми…

И впервые за три дня я не смог сдержать слёзы.

Я стал прежним.

Холодным.

Злым.

Несносным.

И где-то внутри знал: без неё я таким и останусь.

Навсегда.

Глава 29

Василиса Кузнецова

Кола, Мурманская область

Поезд пришёл на станцию в шесть утра. Небо было серое, низкое, как мокрое одеяло. Вокруг — сопки, покрытые ягелем и редкими соснами, которые выглядели так, будто им самим уже всё равно, растут они или нет.

Я вышла на перрон с чемоданом и рюкзаком, а также пакетом пирожков, которые мама сунула мне на дорогу. Последний вишнёвый уже съела в поезде, когда плакала в туалете вагона, чтобы никто не видел.

На перроне меня ждала женщина в синем пуховике и вязаной шапке с помпоном. Она держала табличку:

«Кузнецова В.В.»

— Василиса? — спросила она, улыбаясь так, будто я приехала не в ссылку, а на курорт.

— Да… — я кивнула, пытаясь не заплакать от этой улыбки.

— Я Ирина Петровна, завуч Северной академии. Пошли, машина ждёт. Замёрзла, наверное?

Я кивнула снова. Замёрзла. И внутри, и снаружи.

Машина оказалась старенькой «Ладой-Калиной», пахнущей бензином и «ёлочкой»-освежителем. Ирина Петровна всю дорогу рассказывала про школу, про то, что у меня будет отдельная комната в общежитии («по решению попечительского совета, тебе положено»), про то, что у них «ребята хорошие, только шумные», и про то, что в столовой всегда есть горячие булочки с корицей.

Я слушала и кивала. А внутри повторяла: «Не плачь. Не плачь. Ты здесь, чтобы они жили спокойно. Ты справишься».

Общежитие стояло через дорогу от школы — трёхэтажный кирпичный дом, покрашенный жёлтой краской, которая уже облупилась. Меня поселили на втором этаже, комната 217. Ключ выдала комендантша тётя Люба — огромная женщина с голосом, как у корабельной сирены.

— Кровать заправляй каждый день, — сказала она строго. — Нарушений не потерплю. А так… живи, девочка. Тебе повезло, одна будешь.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Односпальная кровать, стол, стул, шкаф, окно на сопки. На подоконнике стояла банка с кактусом — видимо, предыдущая хозяйка оставила. Я поставила рядом Сонюшкиного плюшевого кактуса и заплакала. Тихо. В подушку. Чтобы никто не услышал.

Потом вытерла лицо, распаковала чемодан.

***

Первый день в школе был странным.

Класс 11 «А». Обычная российская школа в глубинке. Парты старые, доска меловая, на стенах — плакаты «ЕГЭ — твой билет в жизнь» и выцветший портрет Ломоносова.

Когда я вошла, все замолчали.

Рыжая. Новая. Из Питера.

Классная руководительница, Светлана Викторовна, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и добрыми глазами, улыбнулась:

— Ребята, знакомьтесь — Василиса Кузнецова. Перевелась к нам из Санкт-Петербурга. Принимайте в свою компанию.

Я стояла у доски, чувствуя, как горят щёки.

Первым заговорил парень с задней парты — высокий, худой, с длинными волосами, собранными в хвостик. На футболке надпись: «Я не сплю, я перезагружаюсь».

— Привет, Питер. Ты из центра или с окраин?

— С Купчино, — ответила я тихо.

— Ого. Богема, — он подмигнул. — А я Дима. Зови Димон. Садись ко мне, у меня свободно.

Рядом с ним сидела девчонка с короткой стрижкой, в огромных наушниках на шее. Она подняла руку, как в суде:

— Я против. У меня уже сосед — лентяй. Если ещё одну новенькую посадить, я вообще сдохну от его шуток.

Димон театрально схватился за сердце:

— Лера! Ты ранишь меня в самое сердце! Я же твой лучший друг!

— Лучший друг — это когда человек не ест мои чипсы без спроса, — парировала Лера.

Весь класс засмеялся. Я улыбнулась впервые за эти два дня.

Светлана Викторовна хлопнула в ладоши:

— Всё, хватит цирка. Василиса, садись пока за третью парту, там одна девочка болеет. Потом разберёмся.

Я прошла и села.

Рядом сидела тихая девчонка в очках, с длинной косой. Она повернулась ко мне и шепнула:

— Привет. Я Маша. Не бойся их, они шумные, но добрые. Просто здесь скучно, вот и дурачатся.

— Спасибо, — прошептала я.

На большой перемене ко мне подошла целая делегация.

Димон, Лера, ещё двое парней и девчонка с ярко-розовыми прядями в волосах.

— Слушай, Питер, — начал Димон. — У нас традиция. Новенькие проходят «Посвящение в колчан».

— В колчан? — переспросила я.

— Ну да. Типа «в стаю». Нужно спеть песню, съесть что-то страшное или рассказать самый стыдный секрет.

Лера закатила глаза:

— Не слушай его. Это он придумал, когда сам пришёл. Ему заставили съесть ложку майонеза с кетчупом и горчицей.

— И я героически выжил! — гордо сказал Димон.

Розововолосая девчонка (её звали Ксюша) протянула мне конфету:

— На, возьми. Это «вступительный взнос». «Коровка». Самая честная конфета в мире.

Я взяла. Развернула. Съела.

— Вкусно, — сказала я.

Они переглянулись.

— Она прошла, — объявила Лера. — Принимаем.

Димон хлопнул меня по плечу:

— Добро пожаловать в 11 «А», рыжая.

Я почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Не сильно. Но чуть-чуть.

Вечером в общаге я сидела на кровати и писала Соне сообщение через VPN, который она мне настроила.

«Жива. Комната отдельная. Ребята нормальные. Шумные. Один парень заставлял петь, но я отвертелась конфетой.

Скучаю. Очень.»

Ответ пришёл через минуту:

«Код 404 не получен — значит, ты не в агонии. Уже хорошо.

Расскажи про шумных. Есть кто-то, кого можно будет потом взломать в шутку?»

Я засмеялась.

«Пока нет. Но Димон точно кандидат.»

Потом я легла и смотрела в потолок. Здесь не было золотых львов. Не было особняков и балов. Не было наследников корпораций.

Здесь были шумные подростки, булочки с корицей в столовой, сопки за окном и ощущение, что можно просто дышать.

Без страха, что завтра кто-то заберёт этот воздух.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время заснула без слёз.

***

Через две недели

Экзамены приближались. Все сходили с ума.

В классе висело расписание дополнительных занятий. Светлана Викторовна ходила с красными глазами — проверяла миллион сочинений.

Я сидела на математике и решала задачи. Рядом Димон спал, уронив голову на парту.

Лера толкнула его локтем:

— Эй, спящий красавец. Просыпайся, сейчас контрольная.

Димон поднял голову, волосы растрепались:

— Контрольная? Опять? Я думал, это был сон.

— Это и есть твой вечный кошмар, — ответила Лера.

Я хихикнула.

Димон повернулся ко мне:

— Рыжий гений, дай списать?

— Нет, — сказала я строго. — Сам решай. Будешь потом спасибо говорить.

— Жестокая женщина, — простонал он. — А я думал, Питер — это романтика и круассаны.

— Круассаны кончились на третьем дне, — ответила я. — Осталась только жестокость.

Ксюша сзади протянула мне записку:

«Не верь ему. Он уже три года обещает списать у меня литературу и до сих пор не списал.»

Я написала в ответ:

«Тогда он безнадёжен.»

Записка пошла по кругу. В итоге на ней было семь комментариев, включая «Димон — лузер» и «Рыжая — королева».

Когда прозвенел звонок, Димон театрально упал на парту:

— Всё. Я умер. Похороните меня с задачником.

Лера встала:

— Похороним. Но сначала в столовую. Там сегодня котлеты по-киевски.

Мы пошли гурьбой.

В столовой было шумно. Как в моей старой школе. Только здесь никто не снимал на телефон. Никто не шептался «это та самая из Питера». Просто ели, шутили, кидались хлебом.

Маша села напротив меня.

— Слушай… ты правда из богатой школы перевелась?

Я замерла с ложкой.

— Нет. Я из обычной. Просто… были обстоятельства.

Она кивнула. Не стала расспрашивать.

— Хорошо. А то я думала, ты из тех, кто «ой, у меня айфон 15 про, а у вас тут что, кнопочный?»

Я засмеялась:

— У меня был старый андроид. И он утонул в Неве вместе со мной.

Маша округлила глаза:

— Ты тонула?!

— Длинная история, — отмахнулась я. — Потом расскажу.

Димон подсел с подносом:

— Эй, тонула? Это когда? В Питере же каналы, мосты, всё романтично.

— Романтично было, когда я вытаскивала одного идиота из воды, — ответила я.

— Ого. Героиня. А он потом тебе цветы носил?

Я посмотрела в тарелку.

— Нет. Он… просто исчез.

Повисла тишина.

Лера пнула Димона под столом:

— Молодец. Разбудил привидение.

Димон поднял руки:

— Прости. Я дурак. Забудь.

Я покачала головой:

— Ничего.

После обеда мы сидели на подоконнике в коридоре. Ксюша жевала жвачку, Маша читала мангу, Димон играл на гитаре что-то из «Кино».

— Слушай, рыжая, — вдруг сказал он. — А давай ты останешься. После ЕГЭ. Здесь же красиво. Сопки, северное сияние, тишина. Никаких этих ваших… золотых львов.

Я замерла.

— Откуда ты знаешь про львов?

Он пожал плечами:

— Интернет. Вирусное видео. Девушка прыгает в Неву, спасает пацана из элитной школы. Все обсуждали. А потом ты появилась здесь. С рыжими волосами и взглядом «не подходите, я кусаюсь».

Я опустила голову.

Они все замолчали.

Потом Лера сказала тихо:

— Круто. Ты реально героиня.

— Нет, — ответила я. — Я просто дура, которая полезла не в своё дело.

Димон положил гитару:

— Знаешь… иногда полезть не в своё — это и есть самое правильное дело.

Я посмотрела на него. Он не шутил.

— Спасибо, — сказала я.

Он улыбнулся:

— Оставайся, рыжая. У нас тут весело. И котлеты нормальные.

Я засмеялась.

— Посмотрим. Сначала ЕГЭ сдам.

Ксюша выпустила облако пара:

— Если сдашь — устроим тебе «посвящение в северяне». Будешь есть сырую оленину и пить настойку на морошке.

— Ой, нет, — простонала я.

— Ой, да, — хором сказали они.

И я поняла: здесь можно дышать.

Можно смеяться.

Можно жить.

Пока не вспомнишь о нём.

А я старалась не вспоминать.

Но каждый вечер, когда ложилась спать, смотрела на плюшевого кактуса от Сони и шептала:

— Держись там, Громов. Я держусь здесь.

Глава 30

Ян Бестужев

Мы ввалились в академию вчетвером. Двери главного холла распахнулись, и сразу началось:

— Аааааааааааааааааааааа!!!

— Тимур! Тимуууур!!!

— Марк, боже, ты сегодня в этом свитере выглядишь как грех!!!

— Ян… о боже, Ян, улыбнись хоть раз, пожалуйстааааа…

— АРТЁМ!!! АРТЁМ ГРОМОВ!!! Я УМЕРЛА!!!

Я шёл чуть позади, как обычно. Наушники на шее, взгляд в пол. Не потому что стесняюсь — просто устал уже от этого цирка. Но сегодня цирк был особенно громким.

Артём шёл впереди, как всегда. Чёрный кашемировый пальто нараспашку, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы ровно настолько, чтобы все девушки в радиусе пятидесяти метров потеряли способность дышать нормально. Волосы уложены идеально, взгляд — ледяной, губы сжаты в тонкую линию. Он даже не смотрел по сторонам. Просто шёл, и толпа расступалась, как Красное море перед Моисеем, только вместо посоха у него была кредитная карта с неограниченным лимитом.

Тимур шёл слева от него и уже начал:

— Смотрите, как они визжат. Прямо как будто мы им порно показали, а не просто зашли в холл.

Марк поправил очки и сухо откомментировал:

— Это не визг. Это коллективный оргазм от одного вида твоей причёски. Ты сегодня специально её так взъерошил или это естественный процесс гниения твоего эго?

Тимур заржал так громко, что несколько первокурсниц подпрыгнули.

— Марк, ты сегодня в ударе. Может, тебе тоже пора влюбиться в какую-нибудь булочницу, чтобы мозги прочистились?

Я молчал. Просто шёл и думал: «Если Артём сейчас улыбнётся — хотя бы уголком рта — весь этот кошмар закончится. Но он не улыбнётся. Потому что она уехала».

Артём остановился посреди холла. Просто встал, как статуя, и все замерли.

Он медленно повернул голову к ближайшей группе девчонок из параллельного класса. Те, кто только что кричали его имя, теперь стояли навытяжку, как перед расстрелом.

— Бесполезно, — бросил он через плечо нам. — Идёмте.

Мы пошли за ним. Как всегда.

В лифте Тимур не выдержал:

— Бери выше, Артём. «Бесполезно» — это когда ты просишь у официанта кетчуп, а он приносит майонез. А это… это уже «все умрут, но я сделаю это красиво».

Марк хмыкнул:

— Он просто репетирует роль главного злодея. Следующий этап — разбить чью-то скрипку и сказать: «Ты недостоин дышать одним воздухом со мной».

Я не выдержал:

— Тимур, заткнись.

Тимур поднял руки:

— Ой, наш романтик проснулся. Ян, ты сегодня особенно грустный. Опять всю ночь сочинял балладу про рыжую девушку и ледяную Неву?

— Да пошёл ты, — ответил я без злобы. Просто устало.

Артём молчал. Смотрел в зеркало лифта и поправлял манжету. Как будто от этого зависела судьба мира.

Двери открылись на нашем этаже — закрытый коридор «Золотых львов».

Мы зашли в гостиную. Артём сразу сел в своё кресло у окна — то самое, где раньше всегда сидела она, когда приходила. Он этого не замечал. Или делал вид.

Тимур плюхнулся на диван, закинул ноги на столик.

— Ну что, король? План на сегодня: продолжать пугать всех до усрачки или наконец признаешь, что ты в депресняке уровня «я сейчас разобью окно и выпрыгну»?

Артём медленно повернул голову.

— Ещё одно слово — и я разобью тебе челюсть.

Тимур оскалился:

— О, классика. Артём в пике формы. Сейчас ещё скажешь: «Ты знаешь, кто я?» — и швырнёшь в меня стаканом.

Марк сел за стол, открыл ноутбук.

— Он уже три дня не говорит ничего, кроме «где она». Может, пора признать: она не вернётся. Бабушка сделала всё красиво и необратимо.

Артём резко встал. Стакан с водой полетел в стену. Разбился вдребезги.

— Она вернётся, — сказал он тихо, но так, что у меня по спине побежали мурашки. — Потому что без меня она не сможет. Как и я без неё.

Тимур присвистнул:

— Вау. Это уже не Артём. Это уже драма уровня «я уничтожу мир, лишь бы она посмотрела на меня».

Я не выдержал:

— Артём. Хватит.

Он повернулся ко мне. Глаза — пустые. Как два колодца.

— Что «хватит», Ян? Хватит искать? Хватит дышать? Хватит жить?

— Хватит притворяться, что ты всё ещё тот же Артём Громов, который может купить весь мир и раздавить его каблуком. Ты сейчас выглядишь как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

Тимур заржал:

— Ого! Наш скрипач-романтик сегодня в ударе! Браво, Ян. Пять баллов за драму.

Марк поднял взгляд от экрана:

— Он прав. Ты третий день ходишь по академии и смотришь на всех так, будто они лично виноваты в том, что она уехала. Вчера ты заставил девочку из десятого класса плакать только потому, что она случайно произнесла слово «пекарня».

Артём сжал челюсти так, что желваки заходили.

— Я никого не заставлял.

— Ты просто стоял и смотрел, — тихо сказал я. — Этого хватило.

Тимур встал, подошёл к Артёму вплотную.

— Слушай сюда, ваше высочество. Мы ищем её уже три недели. Взломали все возможные базы, которые можно взломать без посадки. Ничего. Ни билетов, ни переводов, ни соцсетей. Она как призрак. А знаешь почему?

Артём молчал.

— Потому что твоя бабушка — гений. Она не просто выгнала её. Она стёрла её из системы. Как файл, который слишком опасен, чтобы оставлять в корзине.

Марк кивнул:

— Я проверил. Даже в закрытых базах академий — пусто. Как будто Василисы Кузнецовой никогда не существовало в образовательной системе России.

Артём медленно опустился обратно в кресло.

— Тогда… что делать?

Тимур сел на подлокотник:

— Признать поражение. Или сломать бабушке жизнь. Выбирай быстро, потому что я уже устал смотреть, как ты превращаешься в того самого Артёма из первого сезона — красивого, холодного и невыносимо одинокого.

Артём поднял взгляд. В нём была такая тьма, что мне стало страшно.

— Я не сдамся.

— Тогда готовься, — сказал Марк спокойно. — Потому что следующий шаг — это уже не поиски. Это война.

В этот момент дверь открылась.

Эльвира.

В серебристом платье, волосы идеально уложены, улыбка — как лезвие.

— Мальчики, — пропела она. — Я слышала, у нас тут драма. Можно присоединиться?

Тимур закатил глаза:

— О, королева льда пришла. Сейчас скажет: «Артём, забудь её, она была недостойна тебя».

Эльвира прошла внутрь, села напротив Артёма, закинула ногу на ногу.

— Артём, милый. Ты выглядишь ужасно. Когда ты в последний раз спал?

Он не ответил. Просто смотрел на неё так, будто она была прозрачной.

Артём наконец заговорил. Голос был тихий, но от него стыла кровь:

— Убирайся.

Эльвира замерла.

— Что?

— Я сказал. Убирайся. Из этой комнаты. Из моей жизни. Из всего.

Она побледнела.

— Ты серьёзно?

Артём встал. Медленно подошёл к ней. Наклонился так близко, что она инстинктивно отшатнулась.

— Ты никогда не была мне нужна. Ты была нужна бабушке. А теперь даже ей ты не нужна. Потому что я выбрал. И выбор сделан.

Эльвира встала. Губы дрожали.

— Ты пожалеешь.

— Уже жалею, — ответил он. — Что позволил тебе хоть секунду думать, что ты имеешь право на меня.

Она развернулась и вышла. Дверь хлопнула так, что картина на стене качнулась.

Тимур присвистнул:

— Десять из десяти. Финальная сцена первого сезона. Теперь ждём, когда он разобьёт вазу и скажет: «Я уничтожу всех, кто встанет между нами».

Марк закрыл ноутбук.

— Он уже уничтожает. Только себя.

Я подошёл к окну. Посмотрел на Неву.

— Знаете… я иногда думаю: а если она правда не вернётся? Что тогда?

Артём ответил тихо, почти шёпотом:

— Тогда я останусь таким. Навсегда.

Тимур встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Тогда мы его вытащим. Даже если придётся сломать ему все кости, чтобы он снова начал чувствовать.

Глава 31

Артём Громов

Я больше не спал ночами.

Не потому что не мог — просто не хотел. Сон был похож на капитуляцию, а я не сдаюсь.

Каждое утро — одно и то же: глаза открываются в 4:47. Потом потолок. Потом телефон. Потом набор её номера в тридцать восьмой раз за ночь. Потом «абонент временно недоступен». Потом телефон летит в стену. Потом Константин Львович молча приносит новый — уже десятый за месяц.

Сегодня сломался этот цикл.

Сегодня я её нашёл.

Не через детективов — они сдались на второй неделе, когда поняли, что вся система Громовых работает против них.

Не через хакеров — Марк и Тимур перерыли всё, что можно, и вышли на глухую стену.

Я нашёл её через человека.

Его зовут Дмитрий Сергеевич Сурков. Вице-президент одного из банков, где у семьи Громовых счетов больше, чем пальцев на руках у всех сотрудников вместе взятых. Год назад он влип в очень грязную историю: отмывание через цепочку подставных фирм. Сумма — семьдесят два миллиона. Доказательства у меня лежали в отдельной папке под названием «Сурков_страховка».

Я мог сдать его тогда.

Но вместо этого сказал: «Ты теперь м должник. И будешь отслеживать все операции по карте Василисы Владимировны Кузнецовой. Любые. Даже покупку воды в ларьке. Если хоть одна копейка пройдёт — ты звонишь мне первым. Даже если это три часа ночи».

Он побледнел и спросил:

«А если транзакций не будет?»

Я ответил:

«Тогда молись, чтобы они появились. Потому что если через месяц тишина — я решу, что ты меня обманул. А ты знаешь, что я делаю с теми, кто меня обманывает».

Месяц прошёл. Ноль. Абсолютный ноль. Как будто она исчезла с лица земли.

Я уже почти поверил, что бабушка выиграла навсегда.

А потом, в 3:14 ночи, телефон завибрировал.

Входящий от Суркова.

Я схватил трубку так резко, что чуть не сломал экран.

— Говори.

Голос на том конце дрожал — то ли от страха, то ли от недосыпа.

— Артём Игоревич… только что прошла операция. Первая за тридцать два дня.

Списание 1 247 рублей.

Он скинул мне информацию

Получатель — ГБОУ «Северная академия», филиал в посёлке Кола, Мурманская область.

Назначение платежа: оплата проживания в общежитии за период с 20 мая по 31 мая, комната 217, Кузнецова В.В.

Время: 03:12 по Москве. Карта активировалась впервые с момента… ну… с того дня.

Я молчал. Сердце стучало так, будто хотело пробить рёбра. И какого чёрта она не спит в такое время суток?

Кола.

Мурманская область.

Комната 217.

Я. Нашёл. Её.

— Ещё раз повтори название, — голос у меня был хриплый, чужой.

— Северная академия. Посёлок Кола. Комната 217.

Я закрыл глаза. Выдохнул.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Долг погашен. Полностью. И… если бабушка спросит — ты ничего не знаешь.

— Конечно, Артём Игоревич. Конечно…

Я сбросил.

Потом встал. Ноги не слушались — дрожали.

Я нашёл её.

Я. Сам. Нашёл.

Сердце колотилось, как барабан перед казнью — только я не умирал. Я оживал. Я схватил телефон, набрал Марка.

— Марк. Ко мне. Немедленно.

Он приехал в 3:38. В пижаме под чёрным пальто, волосы дыбом, ноутбук под мышкой, взгляд «ты опять что-то сломал?».

— Ты выглядишь как человек, который только что выиграл войну, — сказал он вместо приветствия.

— Я нашёл её.

Он замер в дверях.

— Как?

Я показал сообщение от Суркова.

Марк прочитал. Дважды. Трижды. Потом поднял глаза — в них было что-то похожее на облегчение.

— Сурков? Тот самый Сурков с компроматом?

— Да.

— Гениально и мерзко одновременно. Ты его держал на крючке месяц ради одной транзакции?

— Ради неё — я бы держал весь банк.

Марк кивнул, уже открывая ноутбук.

— Что дальше? Рейс?

— Частный джет. В Пулково. Ближайший. Прямо сейчас.

— Бабушка узнает через час максимум.

— Пусть узнает, когда я уже приземлюсь.

Он вздохнул.

— Ладно. Есть борт в 6:20. Взлёт через два часа десять минут. Пилот предупреждён. Но если ты разобьёшься — я скажу твоей бабушке, что это была твоя идея.

— Скажешь, что я был счастлив, — ответил я.

Он посмотрел на меня долго.

— Ты… правда счастлив?

Я подошёл к окну. Посмотрел на Неву. На мост. На воду, где всё началось.

— Я нашёл её, Марк. Я снова могу дышать.

Он кивнул.

— Тогда поехали.

Мы вышли в 3:55. Степан ждал у машины — чёрный Mercedes, тонировка, как всегда.

— В Пулково, — сказал я. — Быстро. Без лишних глаз.

Машина сорвалась с места. Я смотрел в окно и повторял про себя:

«Комната 217. Кола. Северная академия.

Я еду, булочка. Держись. Я еду».

Марк рядом тихо сказал:

— Знаешь… когда ты вчера в очередной раз разбил зеркало и сказал Тимуру «ещё слово — и я разобью тебе челюсть», я подумал: «всё, это конец». А сейчас… сейчас ты выглядишь как тот Артём, который увидел её в первый раз на видео. Тот, который прыгнул за ней в бассейн, лишь бы она не утонула одна.

Я усмехнулся криво.

— Я и прыгнул бы снова. Только теперь я знаю, что она не тонет. Она просто… прячется.

— От тебя? Или от бабушки?

— От всего этого. От мира, который я ей принёс.

Марк помолчал.

— А если она скажет «уходи»?

— Тогда я уйду. Но сначала скажу ей всё, что не успел. Всё.

Он кивнул.

— Классика. Герой прилетает в другой город, стоит под окном, смотрит на силуэт и уходит, чтобы не разрушить её новую жизнь.

— Только я не уйду, — ответил я. — Я останусь. Пока она сама не прогонит.

Мы подъехали к частному терминалу в 5:18.

Джет уже грелся. Пилот махнул рукой — всё готово.

Я вышел из машины. И тут зазвонил телефон.

Бабушка.

Я посмотрел на экран. Потом на Марка.

— Не бери, — сказал он тихо.

Я взял.

— Артём, — голос спокойный, как всегда. — Куда ты собрался?

— Ты знаешь.

Пауза.

— Вернись домой. Немедленно.

— Нет.

— Артём…

— Я люблю её. И если ты остановишь меня сейчас — я никогда не вернусь. Ни в дом, ни в компанию, ни в твою жизнь.

Она молчала долго. Очень долго.

Потом сказала тихо, почти шёпотом:

— Будь осторожен, мальчик мой.

И сбросила. Я выключил телефон. Сунул в карман.

Марк положил руку мне на плечо.

— Удачи, король. Не разбей самолёт. И… не разбей ей сердце ещё раз.

— Не разобью, — ответил я. — Я починю своё.

Я поднялся по трапу.

Дверь закрылась. Самолёт начал разгон. Я смотрел в иллюминатор и думал:

«Ещё три часа. И я увижу тебя, рыжая.

Даже если ты скажешь «уходи» — я услышу это из твоих уст.

А не из записки».

Самолёт оторвался от земли.

Я закрыл глаза.

И улыбнулся.

Впервые за месяц — спокойно. По-настоящему.

***

Через сорок семь минут после взлёта я уже почти задремал — не от усталости, а от странного, почти болезненного спокойствия. Впервые за месяц в голове не было ни злости, ни пустоты. Только одна мысль, повторяющаяся, как мантра:

«Комната 217. Кола. Северная академия.

Я увижу тебя через три часа. И если ты скажешь «уходи» — хотя бы скажешь это сама. А не через салфетку.»

И тут из кабины раздался голос пилота. Спокойный. Слишком спокойный.

— Артём Игоревич… у нас проблема. Птица попала в правый двигатель. Отказ. Готовимся к аварийной посадке в Петрозаводске.

Я открыл глаза.

Мир на секунду замер.

— Что? — голос вышел хриплым, как будто я проглотил стекло.

— Вынужденная посадка. Держитесь крепче. Пассажирский ремень уже пристёгнут?

Я посмотрел на себя. Ремень был пристёгнут. Я даже не помнил, когда его защёлкивал.

— Да… — ответил я автоматически.

Самолёт накренился. Не сильно. Но ощутимо. Как будто кто-то сверху толкнул его ладонью. Сигнализация завыла — резкий, пронзительный звук, от которого закладывает уши. Красные лампы в салоне замигали. Я сжал подлокотники. Костяшки побелели мгновенно.

И вот тут начался страх.

Настоящий. Грязный. Не тот красивый, кинематографичный страх из фильмов, где герой смотрит в иллюминатор с трагичным лицом и думает о любимой. Нет. Это был страх обычного человека, который вдруг понял: «Я могу сейчас умереть. И не увижу её».

Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться и улететь вперёд, к ней, без меня.

Я засмеялся. Коротко. Нервно. Почти истерично.

— Серьёзно? — сказал я вслух, хотя рядом никого не было. — Птица? Птица, блин? Я пережил бабушку, пережил Эльвиру, пережил месяц без неё — и меня сейчас угробит какая-то чёртова птица?

Самолёт тряхнуло ещё раз. Сильнее. Меня вдавило в кресло. Я снова засмеялся — уже громче.

— Ну конечно. Вселенная решила, что Артём должен красиво умереть на полпути к своей булочке. Классика жанра. Только вместо финального поцелуя — финальный удар о землю.

Я повернул голову к иллюминатору.

Земля была уже слишком близко. Слишком реально близко. Лес. Озёра. Дороги. Всё это приближалось с ужасающей скоростью.

И тут страх стал… смешным.

Я представил, как это будет выглядеть в новостях:

«Наследник империи Громовых погиб в авиакатастрофе из-за столкновения с птицей. Последние слова: «Прости, булочка, я был так близко». Романтично. Трагично. Идиотски.»

Я засмеялся в голос. Слёзы выступили на глазах — не от грусти, а от абсурда.

— Птица, — повторил я, задыхаясь от смеха. — Меня убивает птица. Не нож в спину от конкурентов. Не инфаркт от бабушкиного взгляда. Птица. Обычная, жирная птица, которая решила: «А пойду-ка я в турбину джета за миллиарды».

Самолёт снова тряхнуло. Теперь уже сильно. Меня швырнуло вперёд, ремень впился в грудь.

Пилот крикнул из кабины:

— Держитесь! Посадка через тридцать секунд!

Я схватился за ремень обеими руками.

И вдруг — тишина в голове.

Всё ушло. Страх. Смех. Злость.

Осталась только она. Я закрыл глаза и увидел её лицо — мокрое от воды Невы, злое, прекрасное, с этими чёртовыми веснушками, которые я так и не успел пересчитать.

«Прости, булочка… — подумал я спокойно. — Я был так близко.

Если выживу — найду тебя.

Если нет… прости, что не успел сказать, как сильно ты мне нужна.

Как воздух. Как жизнь. Как всё.»

Самолёт коснулся земли.

Сначала шасси. Потом — удар.

Скрежет металла.

Крики пилота.

Мой собственный крик — короткий, злой, отчаянный.

Всё завертелось.

Потом — боль.

Острая. Везде.

А потом — тьма.

Полная. Абсолютная.

И последняя мысль, уже на грани:

«Если я выживу… я больше никогда не отпущу её руку.

Никогда.»

Глава 32

Артём Громов

Сначала была тишина.

Тяжёлая, стерильная, с лёгким ароматом дорогого антисептика и свежих орхидей — таких, которые стоят дороже чьей-то годовой зарплаты и умирают исключительно по графику ландшафтного дизайнера.

Потом — белый потолок с встроенной мягкой подсветкой. Не режет глаза. Подстраивается под пульс. Конечно подстраивается. В клинике «Наследие» даже свет знает, кто тут главный.

Я попытался пошевелить рукой — получилось. Тело отозвалось тупой болью в висках и рёбрах, но без трагизма. На три с минусом по шкале «могло быть хуже».

Я открыл глаза шире.

Это была не просто палата. Это была VIP-палата центрального корпуса клиники «Наследие-Мед» — нашей семейной сети. Я узнал её мгновенно: золотой лев на стене, панели из тёмного венге, панорамное окно с видом на закрытый зимний сад, где даже в феврале цвели тропические растения. В углу — белый рояль. Никто на нём не играет, но он существует, чтобы напоминать пациентам: страдать нужно красиво.

Рядом с кроватью — сенсорный монитор последней модели, капельница с гравировкой «Громов Групп», кнопка личного консьержа. Не медсестры — консьержа. Если я захочу латте на миндальном молоке или финансовый отчёт за квартал — принесут одновременно.

Всё кричало: «Здесь лежит наследник. Здесь всё должно быть идеально».

Надо мной склонилось лицо в маске. Главврач — доктор Лебедев. Лучший нейрохирург страны, которого бабушка держит на зарплате, втрое превышающей оклад министра здравоохранения.

— Артём Игоревич, вы в центральном корпусе клиники «Наследие». Авария частного джета. Вас доставили сюда на медицинском вертолёте через сорок минут после вынужденной посадки в Петрозаводске. Маргарита Николаевна лично распорядилась.

Я кивнул. Логично. Бабушка могла бы эвакуировать меня даже с Луны.

— Подождите, — голос звучал хрипло. — Частного джета?

— Да.

Я нахмурился.

— А где наш?

Доктор моргнул.

— Простите?

— У семьи есть собственный самолёт. Три. Один — в Цюрихе. Второй — в Дубае. Третий — в России. Почему я летел на частном, а не на нашем?

Доктор сделал ту самую паузу, когда врач решает — говорить правду или осторожно улыбнуться.

— Насколько нам известно… вы летели один.

— Один? — я приподнял бровь. — Я не летаю один. Это не в моём стиле. Даже если я хочу побыть в одиночестве, со мной обычно летят минимум три охранника и один человек, который делает вид, что не следит.

Доктор аккуратно сменил тему:

— Вы были без сознания семнадцать часов. Закрытая черепно-мозговая травма и ретроградная амнезия. Вы помните, кто вы?

Я посмотрел на него так, будто он предложил мне забыть своё имя добровольно.

— Артём Громов.

Он кивнул.

— А последние месяцы? Год?

Я задумался. Академия. Бабушка. Корпорация «Наследие». Мучительные заседания совета директоров. Мама. Сестра. «Золотые львы».

Всё на месте.

Дверь открылась бесшумно.

Вошла Эльвира.

Белоснежное кашемировое пальто. Идеальная укладка. Макияж «я не старалась, я просто так выгляжу». Она вошла так, будто это не больничная палата, а её личная переговорная.

Что она здесь делает? Разве она не должна быть в Лондоне?

— Артём… — голос дрожал ровно на 30% искренности. — Слава богу, ты очнулся.

Она села на край кровати, взяла мою руку.

— Тебя привезли сюда на вертолёте «Наследия». Маргарита Николаевна сказала, что её внук будет лежать только здесь. Здесь лучшие врачи мира. Ты в безопасности, милый.

— Почему я летел на чужом джете? — повторил я.

Эльвира чуть заметно напряглась.

— Ты… хотел развеяться. После нашей ссоры.

— Мы ссорились?

— Да. Ты сказал, что устал от договорённостей. И улетел один. Чтобы подумать.

Белый шум в голове усилился.

Дверь снова открылась. Вошли они.

Тимур — глаза красные, щетина, футболка мятая, как будто он спал на стуле.

Марк — в идеальном костюме, но очки съехали на кончик носа.

Ян — бледный, как если бы ему лично сообщили о крахе фондового рынка.

Они замерли в дверях. Смотрели на меня так, будто я сейчас либо встану и обниму их, либо умру второй раз.

Тимур первым нарушил тишину:

— Живой, сукин сын… Мы чуть не поседели.

— Это невозможно, — пробормотал Марк. — Его волосы слишком дорогие, чтобы седеть.

Я приподнял бровь.

— А вы… кто?

Тишина.

Абсолютная.

Тимур моргнул.

— Очень смешно.

Я моргнул в ответ.

— Я серьёзен.

Ян сделал шаг вперёд.

— Артём… это мы.

— Конкретнее.

Тимур медленно подошёл к кровати.

— Тимур. Твой лучший друг. С детского сада. Я однажды разбил тебе нос, а ты подкупил воспитательницу, чтобы меня не выгнали.

Я задумался.

— Звучит правдоподобно. Но я не помню.

Марк сел на край кровати.

— Марк. Мы вместе создавали инвестиционный фонд в академии. Ты называл меня «ходячим Excel».

— Это обидно, — заметил я.

— Ты говорил это с любовью!

Я посмотрел на третьего.

— А ты?

— Ян. Я спасал тебя от трёх драк, двух скандалов и одного импульсивного предложения купить футбольный клуб.

Я выдержал паузу.

— Звучит как полезный человек. Но я вас не помню.

Тимур издал странный звук — смесь смеха и отчаяния.

— Он издевается. Он точно издевается.

Я чуть наклонил голову.

— Допустим. Если бы я вас знал, я бы что сделал?

— Обнял бы, — тихо сказал Ян.

— Хм. Не в моём стиле.

Марк переглянулся с Тимуром.

Тимур переглянулся с Яном.

Три взгляда. Паника. Непонимание. «Это не смешно».

Я наблюдал за ними с лёгким интересом.

— Вы называете себя… как?

— «Золотые львы», — выдохнул Тимур.

Я оглядел их.

— Львы? Кто из вас грива?

— Артём!

Я не выдержал и усмехнулся.

— Расслабьтесь. Я помню «Золотых львов».

Тимур сел обратно на стул и закрыл лицо руками.

— Я сейчас его убью.

— Но, — продолжил я, — я хотел проверить, насколько быстро вы впадёте в истерику.

Марк выдохнул.

— Это он. Это точно он.

— Конечно я. Кто ещё смог бы разыграть вас после авиакатастрофы?

Я посмотрел на них внимательно.

— Но есть проблема.

Они снова напряглись.

— Я не помню одну деталь.

— Какую? — произнёс Ян почти шёпотом.

Я медленно перевёл на него взгляд.

— Почему я оказался в частном джете?

Тишина стала плотной. Почти физической.

Тимур и Марк одновременно посмотрели друг на друга. Потом на Яна. Потом снова друг на друга.

— Ну? — уточнил я. — Я жду версию, в которой есть логика.

Тимур резко выпрямился.

— Ты… направился в Мурманск.

Я моргнул.

— В Мурманск.

— Да, — тихо подтвердил Ян. — Разве ты не помнишь?

Я приподнял бровь.

— Зачем мне лететь в Мурманск?

Марк снова посмотрел на парней.

— У нас в том регионе всё стабильно, — продолжил я, словно на совете директоров. — Судостроительный кластер приносит прибыль, логистический узел работает без сбоев, нефтесервис на контракте до конца года. Я проверял отчёты. Там нет кризиса.

Парни снова переглянулись.

— Это было не по работе, — выдавил Тимур.

— Тогда по какой причине я лечу на частном джете в регион, где у меня нет срочных дел, — спокойно продолжил я, — вместо того чтобы использовать семейный борт? Вы понимаете, что это выглядит как финансовая импульсивность? Я так не делаю.

Марк нервно поправил очки.

— Ты был… скажем так… эмоционален.

Я холодно усмехнулся.

— Я? Эмоционален? Это клевета.

Ян сделал шаг ближе.

— Ты сорвался. В тот же вечер. Сказал, что готов добираться хоть на рыбацком катере.

— Это ещё хуже, — заметил я. — У нас есть яхта.

Тимур закрыл глаза.

— Господи, верни старую версию Артёма. Эта обновлённая слишком логичная.

Я скрестил руки, игнорируя боль в рёбрах.

— Повторяю вопрос. Почему. Я. Летел. В. Мурманск.

Тишина.

Марк глубоко вдохнул.

— Ты летел… к девушке.

Пауза.

— К какой девушке? — я даже не изменил тон.

Парни снова переглянулись. На этот раз уже откровенно испуганно.

— Артём… — осторожно начал Ян. — Ты правда не помнишь?

— Если бы я летел за девушкой, я бы знал её имя, фамилию, дату рождения и состав её любимых духов. Я ничего этого не помню. Значит?

Тимур сглотнул.

— Значит, это Василиса.

Имя прозвучало слишком громко. Я нахмурился.

— Кто?

Марк смотрел на меня так, будто я только что отрёкся от престола.

— Василиса Кузнецова.

— И кто это? Новый партнёр по логистике?

— Булочница! — взорвался Тимур. — Она булочница!

Я медленно повернул голову к нему.

— Я полетел в Мурманск… к булочнице?

— Она не просто булочница! — Ян почти сорвался. — Она… она прыгнула в Неву за Глебом!

— Это должно что-то объяснить?

Тимур схватился за волосы.

— Ты был в неё влюблён!

— Я?

— По уши!

Я выдержал паузу, достойную сцены из мыльной оперы, когда герой осознаёт предательство судьбы.

— Уточню. Я, Артём Громов, наследник корпорации «Наследие», летел на частном джете… к девушке, которая печёт булочки?

— Она больше, чем это! — в голосе Марка дрогнуло отчаяние.

— Она носила рюкзак с котиками, — тихо добавил Ян.

— Это должно усиливать аргумент? — спросил я.

Тимур шагнул ко мне.

— Ты носил этот рюкзак!

Я медленно перевёл на него взгляд.

— Повтори.

— Ты. Носил. Её. Рюкзак.

— Добровольно?

— Да!

— Публично?

— Да!!!

Я прикрыл глаза на секунду.

— Значит, травма началась раньше аварии.

Марк внезапно спросил:

— Ты помнишь бал в академии?

— Нет.

— Ты объявил её своей девушкой перед всем залом. И перед бабушкой.

Я замолчал.

— Я бы не стал делать этого без стратегического расчёта.

— Это не был расчёт! — почти крикнул Тимур. — Это были чувства!

Слово повисло в воздухе.

Я посмотрел на них. Они смотрели на меня так, будто сейчас заиграет трагичная музыка, и я должен вспомнить всё в слезах.

Ничего.

— Если я летел за ней, — медленно произнёс я, — почему я этого не помню?

Тимур отвёл взгляд.

Ян сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Марк прошептал:

— Потому что она была для тебя важнее всего.

Я холодно улыбнулся.

— Если человек важнее всего — его невозможно стереть из памяти. Значит, она не была важнее всего.

Тишина стала болезненной. Парни снова переглянулись — коротко, почти отчаянно. В этом взгляде было всё: «Он потерял её». «Нет, он потерял себя». «А может, нам стоит сказать правду?»

И именно в этот момент мягко, почти бесшумно, как шёлк по стеклу, вмешалась Эльвира. Она чуть наклонилась ко мне, её пальцы осторожно коснулись моей ладони — не крепко, а так, чтобы это выглядело заботой.

— Милый… — её голос был тёплым, как чай с мёдом, — не нужно так напрягаться. Доктор же сказал, что у тебя травма. Не заставляй себя вспоминать то, что причиняет стресс.

Она посмотрела на парней — с той самой идеальной, воспитанной тревогой.

— Артёму сейчас нужен покой. А не допрос.

Тимур резко повернулся к ней.

— Это не допрос.

— Конечно нет, — мягко улыбнулась она. — Это просто… давление. Вы же видите, он устал.

Я почувствовал, как её большой палец едва заметно проводит по моей коже. Успокаивающе. Почти собственнически.

— Ты всегда слишком много берёшь на себя, — продолжила она тихо, уже глядя только на меня. — Всегда спасаешь всех. Может быть… впервые в жизни тебе стоит подумать о себе?

Я нахмурился.

— О себе?

— Да. О своём будущем. О стабильности. О семье.

Слово «семье» она произнесла особенно аккуратно.

Тимур издал нервный смешок.

— О какой семье?

Эльвира повернула к нему голову. Улыбка осталась, но глаза стали холоднее на пару градусов.

— О той, которую наши родители обсуждали годами, Тимур. Не все решения принимаются на эмоциях.

Марк тихо пробормотал:

— Особенно если эмоции мешают выгоде.

— Марк, — мягко сказала она, — я понимаю, вы все очень переживаете. Но сейчас не время возвращать Артёма к… импульсивным поступкам.

Импульсивным.

Слово повисло в воздухе. Я посмотрел на неё внимательнее.

— Ты считаешь, что лететь через полстраны к девушке — импульсивно?

Она чуть склонила голову, будто взвешивая ответ.

— Я считаю, что ты всегда был выше этого. Ты наследник. Тебе нельзя позволять чувствам управлять решениями. Именно это в тебе и ценили.

Ценили.

Не любили.

Ценили.

Я заметил, как Ян резко вдохнул.

Тимур отвёл взгляд к окну.

Марк смотрел на Эльвиру так, будто впервые видел её без маски.

Она снова повернулась ко мне.

— Милый, ты всегда говорил, что брак — это союз. Стратегия. Партнёрство. А не… романтическая авантюра.

Интересно.

— Я так говорил?

— Конечно. Ты сам смеялся, когда кто-то называл любовь основой брака.

Тимур не выдержал:

— Он так говорил до неё!

— До кого? — спокойно спросил я.

Тишина.

Эльвира чуть крепче сжала мою руку.

— Видишь? — мягко прошептала она. — Они снова пытаются вернуть тебя в состояние, в котором ты был… нестабилен. Ты ссорился с бабушкой. Срывался на советах директоров. Ты чуть не отказался от сделки века.

Я прищурился.

— Из-за булочницы?

— Из-за девушки, которая не понимала, в каком мире ты живёшь, — осторожно поправила она. — Ты слишком многое поставил на карту.

Её голос стал почти ласковым:

— Может быть, твоя память просто… защищает тебя?

Тимур шагнул вперёд.

— Защищает? От счастья?

— От разрушения, — спокойно ответила она.

И снова — эта улыбка. Нежная. Безупречная. Победная.

Я сидел молча.

С одной стороны — трое парней с видом героев трагической драмы, которые вот-вот упадут на колени под дождём и закричат: «Вспомни её!»

С другой — идеальная невеста, одобренная семьями, с безупречной родословной и инвестиционным потенциалом.

Я посмотрел на Эльвиру.

— Ты переживала?

Её глаза стали влажными ровно настолько, чтобы выглядеть трогательно.

— Я не отходила от телефона ни на минуту. Я боялась, что потеряю тебя.

Пауза.

— Или контракт? — тихо спросил Тимур.

Она медленно повернула к нему голову.

— Не все отношения измеряются деньгами.

Я усмехнулся.

— В нашем мире? Почти все.

Я не понимал, почему они смотрят так, будто я только что собственноручно разрушил их мир.

— Вы драматизируете, — сказал я сухо. — Это просто амнезия.

— Нет, — тихо ответил Ян. — Это не просто амнезия. Это… как будто ты стал прежним.

— Прежним?

Тимур посмотрел мне прямо в глаза.

— Тем Артёмом, который выбирает фамилию. А не сердце.

Я усмехнулся.

— Фамилия переживёт любое сердце.

И в этот момент я действительно не понимал, почему у них такой вид, будто только что закончилась последняя серия трагической какой-нибудь драмы, где герой забыл единственную любовь, а зрители — нет.

Ян и Марк одновременно переглянулись. Очень быстро. Очень тревожно.

Я это заметил.

— Почему вы так смотрите друг на друга?

— Никак не смотрим, — слишком быстро сказал Марк.

Тимур достал телефон, открыл видео.

Девушка с мокрыми рыжими волосами прыгает в ледяную Неву.

— Вот. Василиса Кузнецова. Булочница. Спасла Глеба. Ты… ты был влюблён в неё по уши.

Я взял телефон.

Посмотрел.

Красивая. Смелая. Живая.

Ноль. Абсолютный ноль.

— Красивая, — сказал я спокойно. — Смелая. Но я её не знаю.

Тимур побледнел.

— Ты носил её рюкзак.

— Я? Носил рюкзак?

— Да!

— Добровольно?

— Да!!

Я покачал головой.

— Это клевета.

Марк шагнул ближе.

— Ты объявил её своей девушкой на балу.

— При бабушке?

— Да.

Я усмехнулся.

— Тогда я точно был без сознания ещё до аварии.

Ян смотрел на меня так, будто я разбил ему сердце.

— Ты полетел за ней в Мурманск. Потому что бабушка её выгнала.

— Я полетел в Мурманск… из-за булочницы?

— Она не просто булочница!

Я развёл руками, игнорируя боль.

— Если бы я был влюблён, я бы помнил. Я ничего не забываю.

Они снова переглянулись. На этот раз дольше.

— Почему вы так смотрите? — спросил я холодно.

— Потому что ты не такой, — тихо сказал Тимур.

— Какой?

— Ты бы никогда не сказал «если не помню — значит, не важно».

Я посмотрел на него так, как смотрел на совет директоров.

— Значит, я вырос.

Эльвира тихо, почти облегчённо выдохнула.

— Видите? Он просто в шоке.

Я закрыл глаза. Внутри — пустота. Но где-то очень глубоко, под слоями холодной логики и фамильной гордости, шевельнулось что-то тёплое.

Как запах ванили. И свежих булочек.

Я резко открыл глаза.

— Ещё раз. Почему я летел на чужом джете?

Никто не ответил.

И в этой паузе я впервые почувствовал: в этой истории что-то не сходится.

А я ненавижу, когда что-то не сходится.

Глава 33

Василиса Кузнецова

Май в Коле — это уже почти лето. Солнце светит по-настоящему, снег сошёл ещё в апреле, и теперь вокруг школы вместо белого ковра — ярко-зелёная трава и первые одуванчики. По утрам пахнет свежей землёй и соснами, а на большой перемене мы уже выбегаем на задний двор без курток. ЕГЭ на носу — через три недели, и вся школа будто дышит одним ритмом: «ещё чуть-чуть, ещё немного, и свобода».

Я сидела на третьей парте у окна и чертила в тетради интегралы. За окном Димон и ещё трое парней из параллельного класса играли в футбол старым мячом, который уже давно потерял форму. Лера рядом со мной грызла ручку и тихо ругалась на стереометрию.

— Вась, спасай, — прошептала она. — Если я не сдам геометрию, меня родители отправят к бабушке в деревню до сентября. Там даже Wi-Fi нет. Я умру.

Я наклонилась и быстро набросала ей решение.

— Вот. Главное — не путай синус с косинусом, как в прошлый раз.

Она посмотрела на меня с обожанием:

— Ты мой личный ангел. Когда ты уедешь обратно в Питер, я устрою траур на весь класс.

Ксюша с розовыми прядями (она их уже перекрасила в сиреневый) перегнулась через проход:

— А я устрою мемориал. «Здесь сидела Василиса — единственная, кто мог объяснить мне физику так, чтобы я не плакала».

Маша, тихая девочка с косой, улыбнулась:

— А я просто буду скучать.

Я засмеялась. Тихо, но искренне. Здесь, в 11 «А» Северной академии, меня любили просто так. Меня не ненавидели за то, что я «та самая беднячка».

После звонка мы всей толпой повалили в столовую. Димон догнал меня на лестнице, запыхавшийся, с мячом под мышкой.

— Рыжая! Сегодня моя очередь платить за компот. Но только если ты мне объяснишь про производные. Я вчера три часа смотрел видео интернете и понял только то, что я идиот.

— Ты не идиот, — ответила я, толкая его локтем. — Ты просто ленивый идиот.

Лера фыркнула:

— Вась, не оправдывай его. Он вчера вместо подготовки к ЕГЭ смотрел стримы по танкам.

Димон театрально схватился за сердце:

— Предательство! От лучшей подруги! Я ухожу в монастырь.

— В какой? — спросила Ксюша. — В тот, где Wi-Fi есть?

Мы все засмеялись. Я шла посреди них, и внутри было… спокойно. Почти тепло. Уже почти месяц я живу здесь, и каждый день эта теплота становится чуть сильнее. Я больше не просыпаюсь с мыслью «а вдруг сегодня бабушка Громова найдёт меня». Я просыпаюсь с мыслью «сегодня нужно повторить химию и не забыть купить молока для кофе».

В столовой над раздачей тихо бормотал старый телевизор. Обычно там крутили местные новости или рекламу стройматериалов, но сейчас диктор говорила напряжённым, почти торжественным голосом:

— По последним данным, частный борт, в котором летел наследник семьи Громовых, совершил экстренную посадку…

Я подняла глаза.

И увидела его.

На экране — архивные кадры. Он выходил из чёрной машины в идеально сидящем пальто. Высокий. Спокойный. С той самой лёгкой полуулыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Камера задержалась на его лице чуть дольше, чем положено в новостях.

Подпись внизу экрана: «Артём Громов — наследник корпорации «Наследие»».

Он выглядел так, будто с ним никогда ничего не может случиться. Будто мир сам расступается, когда он идёт.

И от этого становилось ещё страшнее.

— Вась… — тихо сказала Лера.

Я не сразу поняла, что у меня трясутся руки.

На следующем кадре показали медицинский вертолёт. Потом — здание клиники. Стекло. Металл. Охрана.

Два совершенно разных мира.

Он — там.

Я — здесь.

Между нами — тысячи километров и одна сделка, которую нельзя нарушить.

…

В туалете я включила звук новостей снова. Там уже обсуждали «предполагаемую невесту наследника» и «возможное влияние инцидента на акции холдинга».

Я горько усмехнулась сквозь слёзы.

Даже сейчас для них это — бизнес.

…

Вечером в общежитии девочки в общей комнате тоже включили телевизор. Кто-то переключал каналы, и я услышала:

— …по словам источников, Артём Громов пришёл в сознание. Врачи сообщают о частичной потере памяти…

На экране снова его лицо.

Когда Соня сказала, что он не помнит последние месяцы, у меня внутри будто что-то тихо обрушилось.

Последние месяцы.

Это значит — он не помнит, как стоял под дождём у пекарни, не помнит, как ел мамины пирожки, не помнит, как держал меня за руку и говорил: «Я выбираю её».

Может, для него я теперь — просто пустое место между «зимой» и «весной».

Как будто меня вырезали ножницами из его жизни.

…

Я подошла к окну.

В Коле майский ветер был мягким. Тёплым. Почти ласковым. В Питере, наверное, сейчас тоже светло.

Может, он смотрит в своё огромное панорамное окно и чувствует, что чего-то не хватает. Может, его сердце помнит больше, чем память.

В фильмах и книгах ведь всегда так.

Сначала герой забывает. Потом случайный запах, песня или чьё-то имя заставляют его замереть. Потом — вспышка. Потом — он бежит через дождь.

Я тихо усмехнулась сквозь слёзы.

Если ты забыл…я стану тем дождём. Я стану тем запахом кофе. Тем словом. Тем ощущением. Я буду ждать.

Даже если весь мир будет говорить, что это глупо. Даже если он проснётся однажды и выберет другую.

Я буду помнить. За нас двоих.

Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли.

Я выключила свет. Лежала в полумраке и шептала в потолок:

— Артём… пожалуйста, вспоминай меня. Хотя бы иногда. Хотя бы во сне.

В далёком Питере, в самой дорогой палате самой дорогой клиники, лежал парень, которого показывали по всем каналам страны.

Статный. Сильный. Наследник империи.

Может, он забыл меня. И я не знала — помнит ли он ещё мою улыбку.

Но я помню его.

И если судьбе угодно играть в такие игры — я сыграю до конца.

***

Артём Громов

Палата снова погрузилась в тишину. Дверь закрылась за друзьями. Эльвира осталась — идеальная, как рекламный баннер элитной недвижимости.

Я смотрел в потолок. Белый. Безупречный. Без трещин. Как моя жизнь.

Должна была быть.

— Ты устал, — мягко сказала Эльвира. — Тебе нужно отдыхать.

— Я не устал, — ответил я. — Я просто не понимаю, почему весь мир решил, что я должен помнить какую-то… булочницу.

Слово прозвучало жёстче, чем я планировал. Эльвира едва заметно улыбнулась.

— Именно. Тебе не нужно возвращаться к этому.

Я закрыл глаза.

И тут. На секунду. Очень коротко.

Запах. Ваниль. Тёплый хлеб. Чей-то смех.

Я резко открыл глаза.

Бред. Это клиника. Тут пахнет антисептиком и орхидеями.

— Всё в порядке? — спросила Эльвира.

— Да.

Я сел чуть выше, игнорируя боль в рёбрах.

— Объясни мне одну вещь.

— Конечно, милый.

— Почему я летел на частном джете?

Она замерла на долю секунды.

— Потому что ты был зол.

— На кого?

— На меня.

Интересно.

— И из-за ссоры я сел не в наш борт, а в какой-то арендованный?

— Ты хотел побыть один.

— У нас три самолёта, — холодно сказал я. — Я мог быть один в любом из них.

Она моргнула. Незначительно. Но я заметил. Я всегда замечаю.

— Ты… не хотел, чтобы кто-то знал маршрут.

Внутри что-то дёрнулось.

— Куда я летел?

— В Мурманск.

Я рассмеялся.

— Зачем мне лететь Мурманск?

Тишина.

— В том регионе дела идут стабильно. Логистика отлажена. Филиал не убыточный. Я не летаю в регионы без причины.

— Ты… хотел увидеть её.

Опять.

Её.

Я потер виски.

— Если бы я хотел увидеть женщину, я бы пригласил её ко мне. Я не летаю через полстраны ради чувств.

И вот это прозвучало слишком уверенно. Слишком автоматически. Как фраза, которую я говорил много раз. Но внутри — снова этот странный толчок. Как будто кто-то смеётся надо мной.

***

Через десять минут

Доктор Лебедев проверял зрачки.

— Свет не раздражает?

— Раздражают только люди, — ответил я.

Он кашлянул.

— Память восстанавливается постепенно. Возможны триггеры — запахи, звуки, эмоции.

— Эмоции — это слабость.

Доктор посмотрел на меня долгим взглядом.

— Даже у вас, Артём Игоревич?

— Особенно у меня.

Он вышел. Эльвира тоже. И я остался один.

Тишина.

И тогда это случилось снова. Не запах. Не звук. Ощущение. Как будто кто-то когда-то смотрел на меня так, как никто не смотрит сейчас. Не с расчётом. Не с ожиданием.

А просто.

Светло.

Я резко сел.

— Чёрт.

Это просто последствия травмы. Мозг дорисовывает фантомы.

Я — Артём Громов. Я не теряю контроль из-за фантомов. Но почему тогда в груди — будто пустота?

***

Позже. Вечер.

Дверь распахнулась без стука.

Тимур.

— Ты живой?

— К сожалению.

Он сел на кресло, раскинувшись, как в клубе.

— Знаешь, ты даже с амнезией ведёшь себя как придурок.

— Спасибо. Рад, что постоянство — единственное, что не пострадало.

Он усмехнулся. Но глаза — нет.

— Слушай… серьёзно. Ты правда ничего не чувствуешь?

— К кому? К вам?

— К ней.

Я сделал паузу.

— Я чувствую, что у меня болит голова. И что вы драматизируете.

— Ты носил её рюкзак.

— У меня был перелом позвоночника?

— Нет.

— Тогда зачем?

Тимур закатил глаза.

— Потому что она маленькая и упрямая.

— Я не влюбляюсь в маленьких и упрямых.

И тут — вспышка.

Рыжие волосы.

Глаза.

Смех.

Я моргнул.

Пусто.

— Видишь? — сказал я холодно. — Ничего.

Тимур медленно выдохнул.

— Ты боишься.

Я улыбнулся.

— Я не знаю этого слова.

Но в груди снова кольнуло.

***

Марк Казанцев

Я ненавижу больницы. Особенно такие. С мрамором, золотыми львами на стенах и консьержем, который выглядит так, будто может продать тебе яхту, пока ты подписываешь согласие на операцию.

Мы стояли в лобби, и я впервые за долгое время не знал, что делать. А я всегда знаю, что делать. Тимур ходил туда-сюда по мраморному полу, как хищник в клетке.

— Это какой-то бред, — сказал он. — Он помнит, сколько процентов у него в логистике на Дальнем Востоке, но не помнит девушку.

Ян стоял у панорамного окна. Руки в карманах. Лицо каменное.

— Он её не просто не помнит, — тихо сказал он. — Он её обесценил.

И вот это было хуже всего. Я снял очки, протёр их — не потому что были грязные, а потому что мне нужно было две секунды подумать.

Артём не помнит. Но его реакция… это не пустота. Это защита. Я слишком хорошо его знаю.

— Он врёт, — сказал я.

Тимур остановился.

— Себе?

— Да.

Я снова надел очки.

— Он что-то чувствует. Ты видел, как он замер, когда мы сказали про рюкзак?

— Видел, — мрачно ответил Ян.

— Просто его гордость сильнее травмы.

Тимур усмехнулся без радости.

— Отлично. Значит, нам нужно победить его гордость.

— Нет, — спокойно сказал я. — Нам нужно обойти её.

Они посмотрели на меня. Вот этот момент я ненавижу. Когда они ждут, что у меня будет план. Потому что план есть. И он идиотский.

— Мы поедем за ней, — сказал я.

Тишина. Даже фонтан в центре лобби больницы будто притих.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил Тимур.

— Абсолютно.

— Ты предлагаешь нам устроить романтическое похищение?

— Я предлагаю привезти единственного человека, который способен пробить его черепную коробку изнутри.

Ян повернулся к нам полностью.

— Она подписала соглашение.

— С Маргаритой Николаевной, — уточнил я. — Не с нами.

Тимур выдохнул.

— Ты понимаешь, что если бабушка узнает, она нас сожрёт?

— Конечно.

— А если узнает Эльвира — она подаст это как заговор против семьи.

Я пожал плечами.

— Она и так нас ненавидит.

Это правда. Эльвира терпит нас только потому, что мы — часть Артёма. Но без него она бы вычеркнула нас из списка контактов. Я посмотрел на лифты. Там, наверху, лежал человек, который однажды сказал при всех:

«Я выбираю её».

А сегодня смотрел на нас так, будто мы рассказываем ему анекдот.

— Он не такой, — тихо сказал Ян.

— Знаю.

— А если не вспомнит?

Вот это — вопрос. Я не люблю вопросы без ответа.

Я вздохнул.

— Тогда мы хотя бы будем знать, что сделали всё.

Тимур фыркнул.

— Боже, Марк, ты сейчас звучишь как герой драмы.

— Замолчи.

— Нет, серьёзно. «Мы должны вернуть ему любовь!» — он драматично развёл руками. — Где саундтрек?

Я впервые за вечер усмехнулся.

— Если ты не заткнёшься, я оставлю тебя в Коле.

— Подожди. Мы правда едем в Колу?

— Да.

— Ты вообще знаешь, где это?

— Знаю, — ответил я. — Я уже проверил.

Они уставились на меня.

— Ты проверил?

— Ещё днём.

Тимур медленно кивнул.

— Ты сумасшедший.

— Вероятно.

Я посмотрел на золотого льва на стене. Символ семьи.

Символ силы.

Символ контроля.

Артём вырос с мыслью, что чувства — слабость. Но я видел его, когда он смотрел на Василису. Это не слабость. Это было единственное, что делало его живым.

— Мы вылетаем завтра, — сказал я.

— На чём? — спросил Ян.

Я позволил себе короткую улыбку.

— На одном из семейных самолётов.

— Ты с ума сошёл.

— Нет. Я просто устал смотреть, как он медленно превращается обратно в мрамор.

Тимур подошёл ближе.

— Если бабушка узнает…

— Она узнает, — перебил я. — Вопрос только когда.

Мы замолчали. Потом Тимур протянул руку.

— За идиотский план.

Я положил свою поверх его.

Ян — третьим.

— За то, чтобы вернуть его, — тихо сказал Ян.

Я посмотрел на лифт.

— За то, чтобы он снова стал собой.

И где-то внутри я понимал: если он не вспомнит её — мы потеряем его окончательно.

Но я не собирался это принимать. Не сегодня. Не после всего, что он ради неё сделал.

Глава 34

Артём Громов

Я не сразу понял, что это сон. Сначала был свет. Белый, рассеянный, холодный — как под стеклянной крышей. Потом — звук воды. Тихий, глухой, отражающийся от стен.

Я стоял у кромки бассейна Академии. Панорамная крыша. Стекло ловит дневной свет, превращая воду в холодное зеркало.

Всё слишком чётко. Слишком реально. На дне поблёскивают золотые жетоны.

Пять.

Я знаю это число. Я знаю, что сказал тогда.

«Один жетон — минус сто тысяч».

Голос во сне звучит мой, но как будто издалека. И вот она стоит у края воды. Маленькая в этом огромном зале из стекла и бетона. Рыжие волосы собраны небрежно, рубашка испачкана мукой.

Она смотрит на меня. Тем самым взглядом.

Не покорным. Не злым.

Прямым. Как будто это я стою перед ней в долгу.

— Ты уверен? — спрашивает она.

Я чувствую раздражение.

— Время пошло.

Но во сне я одновременно и тот, кто говорит, и тот, кто уже знает, чем это закончится.

Она снимает пиджак. Руки дрожат. Но подбородок поднят.

Всплеск.

Она ныряет. Вода смыкается. Секунды растягиваются.

Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Она выныривает — без жетона.

Я слышу свой голос:

— Ещё раз.

Но во сне этот голос звучит чужим. Жестоким. Металлическим.

Она ныряет снова. И снова. На пятый раз выныривает с одним жетоном. Бросает к моим ногам.

— Один.

Голос хриплый.

И снова ныряет. И вот здесь сон начинает ломаться. Поверхность воды становится слишком гладкой. Слишком тихой. Я чувствую, как в груди поднимается паника.

— Кузнецова?

Тишина. Вода темнеет. Я делаю шаг к краю. И вдруг — стеклянная крыша над нами превращается в чёрное стекло машины.

Мне семь.

Я пристёгнут. Вода давит на окна. Отец кричит что-то, но звук глохнет. Мир за стеклом — тёмный, ледяной. Я не могу открыть дверь. Я не могу вдохнуть.

Я снова у бассейна.

Но вода уже не прозрачная.

Она чёрная. Густая. Я вижу её силуэт на дне. Она зацепилась рубашкой за решётку фильтра. Дёргается. Секунды идут.

Сорок.

Пятьдесят.

Минута.

Я знаю, что должен прыгнуть. Но во сне мои ноги будто вмёрзли в плитку. Я снова семилетний мальчик в машине. Я снова не могу открыть дверь.

— Артём.

Она не кричит. Она просто смотрит.

Под водой.

Её глаза открыты. И в них нет страха.

Я срываюсь. Прыгаю.

Вода обжигает. Не холодом — воспоминанием.

Я плыву вниз. Костюм тянет. Обувь тяжёлая.

Я хватаю ткань её рубашки. Она рвётся в руках. Я обхватываю её за талию.

Тяну вверх. Но вода становится плотной. Как стекло.

Я толкаюсь ногами — не двигаюсь.

Она выскальзывает. Пальцы скользят по её коже.

— Нет.

Я пытаюсь закричать. Вода заполняет лёгкие.

Её кулак сжимает жетоны. Даже сейчас. Даже во сне. Она не отпускает долг. Я тянусь снова. И в последний момент она улыбается.

Та самая улыбка.

Спокойная.

Страшная.

Красивая.

— Пятьсот… — слышу я сквозь воду.

И она исчезает.

Чернота.

***

Я просыпаюсь резко. Не от крика. Не от боли. От ощущения, будто только что сделал глоток воды вместо воздуха. Грудь сжимает на секунду — неприятно, но терпимо. Монитор рядом тихо пикнул, будто возмущённо: «Опять драматизируете, Артём Игоревич?»

Я моргаю.

Потолок — белый. Подсветка — мягкая. Я — сухой. Живой.

Отлично.

Я медленно выдыхаю.

— Сон, — произношу вслух.

Странный, навязчивый, слишком детализированный сон.

Бассейн. Стеклянная крыша. Монеты… нет, жетоны. И девушка. Я пытаюсь вспомнить её лицо.

Пусто.

Контур есть. Рыжий цвет — возможно. Взгляд — упрямый. Но черты… как будто кто-то аккуратно стёр их ластиком.

Прекрасно. Мозг решил поиграть в монтажёра.

Я усмехаюсь.

— Поздравляю, Громов. Твои безумные друзья наговорили тебе достаточно, чтобы подсознание сняло фильм.

Тимур со своей трагедией. Марк с научным тоном «она была важнее всего». Ян с этим своим тихим осуждением.

Неудивительно, что мозг собрал из их слов мелодраму. Я сажусь медленно, опираясь на руки. В ушах всё ещё будто шумит вода, но это, скорее всего, просто кровь.

— Травма, — продолжаю я спокойно. — Нейронные сбои. Эффект внушения.

Рационально. Контролируемо. Я провожу рукой по лицу. Ладонь слегка дрожит.

Неприятно. Я смотрю на неё с лёгким раздражением.

— Серьёзно?

Тело решило устроить театр? Я делаю глубокий вдох. Всё нормально. Это просто сон, усиленный разговорами о какой-то девушке.

Я откидываюсь на подушки. Сердце уже бьётся ровно. Я закрываю глаза на секунду. И вот тут появляется ощущение. Не картинка.

Не лицо. Ощущение, что я что-то не удержал. Как будто во сне я тянулся — и не успел.

Это раздражает больше всего.

Я не «не успеваю».

Я всегда успеваю.

Я всегда контролирую исход.

— Это всего лишь реакция на стресс, — произношу я спокойно, почти лениво.

Всё логично.

***

Ян Бестужев

Если кто-нибудь когда-нибудь напишет хронику наших глупостей, то эта глава должна называться: «Три взрослых человека летят за любовью на семейном джете и делают вид, что это стратегическая операция».

Потому что именно этим мы и занимались.

Самолёт стоял на взлётной полосе, сияя белым фюзеляжем с золотым львом на хвосте, словно мы собирались не в небольшой северный город, а на международный саммит по вопросам экономики и власти, и в этом было что-то особенно абсурдное, потому что на самом деле мы летели за девушкой, которая работает в пекарне и умеет смотреть так, что даже Артём, человек с эмоциональным диапазоном стального сейфа, начинал вести себя как герой мыльной оперы.

— Напомните, — сказал я, поднимаясь по трапу, — мы точно не сошли с ума?

— Уже сошли, — ответил Тимур, не оборачиваясь. — Но красиво.

Марк, как всегда, шёл последним, проверяя что-то в телефоне, словно мы направлялись не на край географии, а на деловую встречу, и если честно, именно его спокойствие меня тревожило больше всего, потому что когда Марк принимает решение, значит, он уже просчитал все последствия, включая вероятность того, что нас морально уничтожит Маргарита Николаевна.

В салоне было тихо, мягкий свет отражался от полированных поверхностей, кожа кресел пахла дорогим уютом, и всё это выглядело настолько неуместно в контексте «поездки за булочницей», что я невольно усмехнулся.

— Представляете, — сказал я, пристёгиваясь, — как это будет звучать в отчётах? «Использование семейного борта для спасения романтической памяти наследника».

Тимур развалился в кресле и запрокинул голову.

— Зато красиво, Ян. Согласись, если уж нарушать правила, то с размахом.

Я посмотрел в иллюминатор, когда самолёт начал движение, и поймал себя на мысли, что мне тревожно не из-за бабушки, не из-за возможного скандала и даже не из-за того, что Артём может никогда не вспомнить, а из-за простого и пугающего факта: а вдруг она не захочет ехать?

Самолёт оторвался от земли, Питер быстро превратился в аккуратную модель из стекла и воды, и я подумал о том, как странно устроен наш мир, в котором можно владеть корпорациями, клиниками, активами на трёх континентах, но при этом оказаться бессильным перед тем, что твой лучший друг забыл девушку, ради которой он был готов пойти против всей системы.

— Ян, — голос Марка вырвал меня из мыслей, — ты опять слишком серьёзный.

— Я реалист, — ответил я.

— Ты тревожный реалист, — уточнил Тимур.

Я фыркнул, но ничего не сказал, потому что в глубине души понимал: мы летим не просто за Василисой, мы летим за шансом вернуть Артёма таким, каким он был рядом с ней — живым, раздражённым, упрямым, но настоящим.

Полёт прошёл спокойно, и чем дальше на север мы продвигались, тем больше пейзаж под нами менялся: стеклянные кварталы уступали место лесам, вода становилась темнее, дороги — тоньше, а города — реже, и это было похоже на медленное погружение в другой ритм жизни, где никто не знает, сколько стоит твой костюм, и никого это не волнует.

Когда самолёт начал снижение, Тимур прилип к иллюминатору.

— Это точно аэропорт? — спросил он с сомнением.

Я тоже посмотрел вниз и увидел небольшую взлётную полосу, несколько построек и бесконечный простор вокруг, и на секунду мне стало смешно от того, как нелепо будет выглядеть наш борт здесь.

— Да, — ответил Марк спокойно. — Мы на месте.

Посадка прошла мягко, но ощущение было такое, будто мы приземлились не просто в другом городе, а в другой вселенной.

Когда трап опустился и в салон ворвался северный воздух — свежий, чистый, с едва уловимым запахом земли и хвои, — я понял, что мы действительно это сделали.

Мы прилетели.

Тимур вышел первым, как всегда, и сразу выпрямился, будто вокруг нас стояли папарацци, хотя единственными свидетелями были двое сотрудников аэродрома, которые смотрели на нас с выражением «и что это сейчас было».

Я спустился следом и почувствовал на себе их взгляды — оценивающие, удивлённые, чуть ироничные, и в этом взгляде не было ни восхищения, ни страха, ни зависти, только искреннее недоумение.

— Вы к кому? — спросил один из них, прищурившись.

Тимур широко улыбнулся, как будто давал интервью.

— За счастьем, — ответил он.

Я закрыл глаза на секунду.

— Мы в Северную академию, — вмешался Марк тем спокойным тоном, которым он обычно ведёт переговоры о слияниях.

Мужчина оглядел нас ещё раз, и я почти видел, как у него в голове складывается история, в которой мы либо артисты, либо участники реалити-шоу, либо какие-то столичные странности, занесённые ветром.

— Далеко вы, — сказал он наконец.

— Мы знаем, — ответил я.

Когда мы сели в арендованную машину, естественно класса люкс, я заметил, как несколько человек обернулись в нашу сторону, и в их взглядах было то самое немое «интересно, надолго ли вы здесь», и я внезапно понял, что в Коле мы не просто выделяемся — мы нарушаем пейзаж, как чёрный глянцевый штрих на пастельной картине.

— Я чувствую себя павлином в библиотеке, — пробормотал я.

— Ты и есть павлин, — отозвался Тимур.

Мы поехали в сторону города.

— Мне кажется, к вечеру здесь будут знать, что мы приехали, — сказал я.

— Уже знают, — ответил Марк, глядя на телефон. — В местных СМИ уже написали про «какой-то огромный самолёт с золотым львом».

Я закатил глаза.

— Прекрасно. Конспирация уровня корпорации «Наследие».

И всё же за этим юмором скрывалось напряжение, потому что чем ближе мы подъезжали к школе, тем сильнее я ощущал странное волнение, словно мы стояли на пороге чего-то необратимого, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что боюсь не реакции Василисы, а того, как она посмотрит на нас.

— Готовы? — спросил Марк, когда машина остановилась у ворот.

Тимур поправил пальто.

— Родились готовыми.

Я выдохнул.

Нет, не родились.

Но выбора у нас всё равно не было.

Потому что если есть хоть малейший шанс вернуть ему память, вернуть ему себя, вернуть ту улыбку, которую он никогда не показывает на людях, то мы обязаны попробовать.

И пусть на нас смотрит весь город. И пусть потом нас убьёт его бабушка.

Иногда ради друга нужно выглядеть идиотом в самом маленьком северном городе на карте. И, честно говоря, если это действительно начало самой странной спасательной операции в нашей жизни, то я рад, что мы прилетели.

Потому что хуже, чем смотреть, как Артём медленно становится прежним холодным собой, уже ничего быть не может.

А значит, вперёд.

К школе.

К рыжим волосам.

К той самой девушке, которая однажды заставила самого высокомерного человека из всех нас прыгнуть в воду, не думая о костюме за три тысячи долларов.

И если честно, именно это даёт мне надежду, что он всё-таки вспомнит.

***

Василиса Кузнецова

Последний урок в одиннадцатом «А» — это всегда не просто урок, а коллективная попытка выжить в атмосфере ЕГЭ, тревожных родителей, пробников, репетиторов и бесконечных «если не поступишь, то жизнь закончена», поэтому, когда учитель по профильной математике в очередной раз произносит «в задании двадцать семь важно увидеть структуру», половина класса уже мысленно видит не структуру, а своё будущее в виде тревожного сна, где бланк ответов заполняется сам по себе и обязательно неправильно.

Я сижу у окна, смотрю на доску, но вместо формул иногда вижу отражение своего лица в стекле — слишком сосредоточенное, слишком взрослое, и думаю о том, что жизнь в Коле удивительно предсказуема: уроки, пробники, общежитие, и всё это по кругу, как будто кто-то решил, что стабильность — это лучшее лекарство от прошлого.

— Кузнецова, — голос учителя вырывает меня из мыслей, — ты видишь структуру?

— Вижу, — отвечаю я, потому что я всегда вижу структуру, даже когда не хочу.

Класс тихо смеётся, кто-то шепчет: «Она робот», и я закатываю глаза, потому что, если бы они знали, как выглядит настоящий хаос, они бы не называли меня роботом.

Звонок раздаётся внезапно, и по классу прокатывается волна облегчения, как будто нас только что официально освободили от тяжёлой повинности, и все начинают шуметь, складывать тетради, обсуждать, кто сколько набрал на последнем пробнике, а я закрываю учебник и чувствую, как напряжение в плечах немного ослабевает.

Мы выходим из кабинета всей толпой, обсуждая варианты решений, кто-то спорит, кто-то уже переключился на тему выпускного, кто-то жалуется, что ему снится профильная математика, и в этом шуме есть что-то уютное, потому что это обычная школьная жизнь, без золотых жетонов, без ледяной воды, без людей, которые носят пальто дороже годового бюджета нашего класса.

Когда мы выходим на крыльцо, я сначала не понимаю, что изменилось, потому что двор как двор — бетон, редкие кусты, пара машин родителей, которые забирают младших, но потом я вижу её.

Машину.

Она стоит у ворот так, будто ошиблась координатами и должна была припарковаться у небоскрёба, а не у школы с облупившейся табличкой, и её чёрный кузов блестит так, словно даже северное солнце решило проявить к ней уважение.

— Это что… — шепчет Лера рядом со мной.

— Это чья? — спрашивает Ваня, и в его голосе звучит смесь восхищения и зависти.

— Это не чья, — серьёзно говорит Валера из параллели, — это чья-то.

Я смотрю на машину и чувствую, как внутри меня поднимается странное, неприятное узнавание, потому что я знаю такие линии, такие пропорции, такую уверенность в каждом изгибе металла, и мне вдруг становится холодно, хотя на улице совсем не мороз.

Дверь открывается медленно, будто специально давая всем время осознать происходящее, и первым выходит Ян.

Даже если бы я не знала его, я бы поняла, что он не отсюда, потому что в его осанке есть что-то, что не учат в школе и не покупают на распродаже, — спокойствие человека, который привык, что мир слегка подстраивается под него, а не наоборот.

Тёмное пальто сидит на нём так, будто его шили под конкретный ветер, волосы уложены без усилия, лицо собранное, взгляд внимательный, и когда он скользит глазами по двору, несколько девочек рядом со мной буквально замирают, как будто их поставили на паузу.

— Он из фильма? — тихо спрашивает Лера.

— Нет, — отвечает кто-то позади, — он сам фильм.

Вторая дверь открывается, и выходит Тимур, и если Ян — это спокойная власть, то Тимур — это харизма, которая не спрашивает разрешения, потому что он снимает очки с таким жестом, будто вокруг него работают камеры, улыбается широко и искренне, и в эту секунду я слышу характерный звук — у Кати падает на землю телефон.

— Я не готова к такому визуалу, — шепчет она, поднимая его.

— Мне срочно нужно пересмотреть стандарты, — бормочет Лера.

Третьим появляется Марк, и в нём нет театральности, нет демонстративности, он просто выходит и закрывает дверь спокойно, но именно в этой спокойной уверенности есть что-то опасное, потому что он выглядит как человек, который уже знает, чем закончится эта сцена.

Я стою, не двигаясь, и в голове у меня только одна мысль: нет.

Только не здесь.

Только не сейчас.

Они видят меня почти сразу. Я понимаю это по тому, как их лица меняются — улыбка Тимура становится мягче, взгляд Яна задерживается на секунду дольше, Марк чуть склоняет голову, как будто убеждается, что это действительно я.

— Это к тебе? — шепчет Лера.

— Нет, — автоматически отвечаю я, хотя уже знаю, что это ложь.

Они идут к нам.

И это выглядит настолько нереально, что двор начинает шуметь сильнее, потому что когда трое красивых парней, которые выглядят так, будто только что вышли из рекламной кампании «успех», направляются к обычной школе в Коле, это невозможно игнорировать.

— Они идут сюда, — говорит Ваня с таким тоном, будто объявляет о приближении НЛО.

— Может, они заблудились? — с надеждой предполагает кто-то.

— С такими лицами не блуждают, — отвечает Лера.

И вот они уже перед нами.

Передо мной.

Тимур улыбается первым.

— Василиса, — произносит он громко, с лёгкой насмешкой, — ты всегда так эффектно заканчиваешь учебный день или это только для нас?

— Вы что здесь троём делаете? — шиплю я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Любуемся северной архитектурой, — невозмутимо отвечает он.

Ян смотрит на меня внимательно, и в его взгляде нет насмешки, только напряжение, будто он боится, что я сейчас развернусь и уйду.

— Привет, — говорит он тихо.

Это простое слово бьёт сильнее, чем любые драматические речи.

Марк подходит ближе и добавляет спокойно:

— Нам нужно поговорить.

Вокруг нас уже собралась почти половина старших классов.

— Это её парень? — шепчет кто-то.

— Который? — отвечает другой голос. — Их трое.

Я закрываю глаза на секунду.

Конечно.

Конечно, именно так это и должно было случиться — максимально публично, максимально нелепо, максимально громко.

— Вы сошли с ума? — спрашиваю я, стараясь говорить тихо, но голос всё равно дрожит.

— Уже давно, — честно отвечает Тимур.

И прежде чем я успеваю отступить, он обнимает меня. Просто берёт и обнимает, как будто мы не посреди школьного двора, а где-нибудь в Питере, где это никого не удивляет.

И я слышу коллективный вдох. Настоящий, синхронный.

— Я сейчас упаду, — шепчет Лера.

Я отстраняюсь, но тут же Ян делает шаг вперёд и обнимает меня тоже, осторожно, почти бережно, и от этого становится только хуже, потому что в этом объятии нет игры — только искренность.

— Ты не отвечала, телефон был выключен — тихо говорит он.

— Потому что не хотела, — отвечаю я, но это звучит слабее, чем хотелось бы.

Когда Марк обнимает меня последним, двор уже гудит, как улей, потому что трое невероятно красивых, явно богатых и явно не местных парней по очереди обнимают ученицу одиннадцатого «А», и если это не повод для школьной легенды на ближайшие пять лет, то я не знаю, что тогда повод.

— Это как в романтическом фильме, — восторженно говорит Катя.

— Нет, — поправляет её Ваня, — в фильме обычно один богатый, а тут три.

Я чувствую смесь шока, злости и какого-то абсурдного, нелепого тепла, потому что да, они катастрофа, они вторжение, они разрушение моей аккуратно выстроенной стабильности.

И именно это пугает сильнее всего.

— Вы знаете что будет, если Маргарита Николаевна узнает? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Знаем, — говорит Тимур.

— Она убьёт нас, — кивает Марк.

Я смотрю на них и понимаю, что этот день теперь разделится на «до» и «после», потому что, если «Золотые львы» прилетели в Колу лично, значит, дело серьёзнее, чем я хотела верить.

А вокруг уже кто-то снимает сторис.

Кто-то шепчет: «Она скрывала от нас миллиардеров».

Кто-то смотрит на меня так, будто я тайный агент. И я вдруг понимаю, что спокойная подготовка к ЕГЭ только что закончилась.

Потому что прошлое приехало за мной на чёрной машине. И, кажется, у него очень серьёзные намерения.

Глава 35

Марк Казанцев

Когда смотришь на серое здание обычной северной школы, облупившееся по краям, с выцветшей табличкой и асфальтом, который видел больше зим, чем большинство выпускников этой школы — лет, трудно поверить, что именно сюда Маргарита Николаевна решила отправить девушку, которую её внук однажды был готов спасти ценой собственного страха, и если называть вещи своими именами, это была не просто смена города, это была почти ссылка, аккуратная, юридически безупречная, финансово стерильная ссылка, цель которой заключалась не в наказании, а в изоляции.

Я стою у машины и смотрю на здание, делая вид, что оцениваю парковку, но на самом деле я оцениваю замысел бабушки Артёма, потому что в её стратегиях всегда было нечто математически чистое: убрать раздражитель, создать дистанцию, дать времени стереть эмоции, а параллельно аккуратно подготовить почву для объединения семей с фон Бергами, где Эльвира — идеальная невеста, с огромным состоянием и влиянием, без скандалов, без рыжих волос и без привычки смотреть на Артёма так, будто он не центр вселенной, а просто человек.

Сейчас, вероятно, Эльвира сидит у его больничной кровати, наклоняется чуть ближе, чем нужно, говорит мягким голосом, который звучит заботливо, но на деле является инструментом, и повторяет фразы вроде «не напрягайся», «не вспоминай, если тяжело», «главное — ты в безопасности», аккуратно формируя для него новую версию реальности, в которой Василисы никогда не существовало, а если и существовала, то была эпизодом, незначительной страницей, случайной ошибкой.

И самое страшное в этом — он действительно не помнит.

Не помнит её.

Я знаю Артёма слишком долго, чтобы не понимать, что амнезия для него — почти подарок, потому что высокомерие всегда проще защищать, чем уязвимость, и если мозг решил удалить воспоминание, где он был слабым, он может сделать вид, что это логично.

Но мы не могли.

Ни я, ни Ян, ни Тимур.

Поэтому мы здесь.

Когда Василиса выходит из школы, я сразу вижу, что ссылка её не сломала, она стала тише, собраннее, взрослее, но в её походке по-прежнему есть то упрямство, которое когда-то доводило Артёма до бешенства, потому что она не склоняется, даже если обстоятельства давят.

Школьники вокруг реагируют ожидаемо — шёпот, телефоны, восхищённые взгляды девочек, которые смотрят на нас так, будто перед ними не трое наследников многомиллиардных активов, а персонажи из глянцевой вселенной, и я невольно думаю о том, что они правы в своём удивлении, потому что людей нашего круга они действительно вряд ли видели, статистически таких как мы — меньше одного процента населения планеты, и дело не только в деньгах, а в уровне доступа, в масштабе влияния, в том, как мир иначе реагирует на твоё присутствие.

Но сейчас всё это — вторично.

Главное — она.

Когда мы говорим, что нам нужно поговорить, её лицо меняется, и я вижу, как в ней одновременно борются раздражение, страх и надежда, потому что она умная, она уже понимает, что просто так мы бы не прилетели.

Мы открываем для неё заднюю дверь, и по двору снова прокатывается коллективный вздох, как будто мы совершаем не обычное действие, а какой-то королевский ритуал, и я замечаю, как одна из девочек буквально прижимает ладони к щекам, шепча: «Я тоже хочу, чтобы за мной так приехали».

Конечно, хотят.

Все хотят быть избранными.

Никто не думает о цене.

Когда Василиса садится в машину, я вижу, как она старается держаться спокойно, но её пальцы чуть сильнее сжимают ремень безопасности, и это выдает напряжение лучше любых слов.

Мы трогаемся, оставляя за собой школу, шёпот, взгляды и будущие легенды, которые ещё долго будут гулять по этим коридорам.

— Это плохая идея, — говорит она спустя несколько минут, глядя вперёд.

Я смотрю на неё через зеркало.

— Почему?

— Потому что, если Маргарита Николаевна узнает, она не просто разозлится, она уничтожит всё, что связано со мной, — отвечает она, и в её голосе нет преувеличения, только трезвая оценка. — Пекарню родителей закроют через проверки. Соню выгонят. Нам создадут такие условия, что мы сами уедем.

Я киваю.

Она права.

Бабушка умеет действовать без шума.

— Мы не позволим, — спокойно говорю я.

— Вы не всесильны.

— Нет, — соглашаюсь я. — Но мы достаточно влиятельны.

Тимур добавляет мягче:

— Если кто-то попробует тронуть твоих родителей, мы сделаем так, что проверки будут идти в другую сторону.

Я не люблю бросаться обещаниями, но здесь я абсолютно уверен в своих словах, потому что, если бабушка решит использовать давление, мы используем защиту, и в этой игре мы уже не дети.

Когда мы подъезжаем к аэропорту, она замирает.

Семейный борт стоит на полосе, белый, с золотым львом на хвосте, и даже я каждый раз ощущаю лёгкий укол гордости при виде этого символа, который означает не просто роскошь, а династию.

— Это… ваш? — тихо спрашивает она.

— Это личный самолёт семьи Громовых, — отвечаю я.

Она выходит из машины медленно, будто не уверена, что имеет право приближаться к этой реальности, и когда поднимается по трапу, я замечаю её взгляд — восторг, скрытый, сдержанный, но всё равно читаемый, потому что впервые она оказывается внутри пространства, где кожа кресел мягче, чем большинство диванов в дорогих отелях, где освещение продумано до миллиметра, где тишина — не отсутствие звука, а признак статуса.

Она проводит рукой по спинке кресла, осторожно, почти неверяще, и это движение почему-то трогает меня сильнее, чем любые громкие сцены, потому что в нём нет жадности, только удивление.

— Ты никогда…? — начинает Ян.

— Нет, — улыбается она, садясь.

Самолёт начинает движение, и когда мы отрываемся от земли, я вижу, как она смотрит в иллюминатор, и в её взгляде смешиваются страх, восторг и осознание, что пути назад становится меньше.

Через некоторое время она поворачивается ко мне.

— Как он меня нашёл?

Я отвечаю честно.

— Ему удалось отследить транзакцию по твоей карте, — говорю я, вспоминая тот вечер. — Ты расплатилась за комнату. Маленькая сумма. Но для его людей это был маркер.

Она морщится.

— Я думала, это незаметно.

— В нашем мире нет незаметного, — спокойно отвечаю я.

Она молчит некоторое время.

Потом спрашивает тише:

— Он правда не помнит?

Я выдерживаю паузу.

— Почти.

— Почти — это сколько?

— Он не помнит последние несколько месяцев.

Её лицо бледнеет едва заметно, но она быстро берёт себя в руки.

— Значит, я должна быть… триггером?

— Ты — не инструмент, — говорю я твёрдо. — Ты — часть его истории.

Через три часа, самолёт начинает снижение над Петербургом, и огни города за иллюминатором выглядят как рассыпанные по чёрному бархату бриллианты, и я думаю о том, что через несколько часов всё изменится.

Потому что либо он вспомнит.

Либо нет.

И тогда нам придётся решать, что страшнее — вернуть его прошлое или позволить ему жить без него. Когда шасси касается полосы, я смотрю на Василису и понимаю, что ссылка закончилась.

И начинается война.

***

Артём Громов

В больнице время ведёт себя странно — оно не идёт, не течёт и даже не тянется, оно просто лежит рядом, как слишком вежливый гость, который не уходит, но и не разговаривает, и ты начинаешь чувствовать себя в собственном теле не пациентом, а экспонатом, аккуратно уложенным в белую коробку с мягким светом и стерильным воздухом.

Я сижу в кресле у окна, потому что лежать надоело, а смотреть в потолок — унизительно, и держу в руках планшет, делая вид, что читаю отчёты, хотя на самом деле перечитываю одни и те же строки по третьему разу, потому что мысли постоянно возвращаются к странному ощущению недосказанности, будто в моей памяти кто-то вырвал несколько страниц и оставил аккуратные, раздражающе чистые края.

В дверь стучат.

Я даже не поворачиваю головы.

— Если это очередной врач, который собирается спросить, не болит ли у меня голова, то нет, — говорю я спокойно, — болит только от однотипных вопросов.

Дверь открывается без ответа, и я уже знаю, кто это, потому что только три человека на планете позволяют себе игнорировать мою интонацию.

Ян заходит первым — собранный, как всегда, с тем выражением лица, которое говорит «я принёс проблему, но сделаю вид, что это решение», за ним Тимур, который, кажется, физически не способен входить в помещение без лёгкой театральности, и Марк, который выглядит так, будто уже просчитал этот разговор на три хода вперёд.

— Как трогательно, — произношу я, отрываясь от планшета. — Консилиум.

— Мы скучали, — отвечает Тимур, плюхаясь в кресло без приглашения.

— Я жив, — напоминаю я. — Поводов для трагедии нет.

— Именно об этом и речь, — спокойно говорит Марк.

Я перевожу взгляд на него и замечаю, что они стоят чуть плотнее обычного, словно кого-то прикрывают.

— Вы кого-то спрятали? — интересуюсь я сухо.

И в этот момент дверь открывается снова.

Я слышу лёгкий шаг.

Тишину.

И потом вижу её.

Рыжие волосы.

Не кричащие, не ярко-огненные, а тёплые, живые, как осенний свет, который пробивается сквозь стекло, и на секунду у меня возникает странное ощущение, будто я уже видел этот цвет не в салоне дорогого автомобиля, не на обложке журнала, а… где-то ближе.

Она стоит у двери, будто не уверена, имеет ли право входить дальше, и смотрит на меня так, словно я — не пациент в больничной палате, а человек, который должен что-то вспомнить.

Я не улыбаюсь.

— Это кто? — спрашиваю я.

Тишина длится на секунду дольше, чем должна.

— Это Василиса, — говорит Ян.

Имя звучит так, будто оно должно что-то сделать.

Должно задеть.

Зажечь. Разрушить.

Но в моей голове — пусто.

Я смотрю на неё внимательно, оцениваю черты лица, выражение глаз, осанку, и не нахожу ни одного воспоминания, за которое можно было бы зацепиться.

— И? — уточняю я.

Тимур вздыхает театрально.

— И это девушка, ради которой ты летел в Мурманск.

— Не летел, — спокойно отвечаю я. — У меня нет причин лететь в Мурманск.

Она делает шаг вперёд.

Её руки сжаты, но подбородок поднят, и в этом жесте есть что-то знакомое, раздражающе знакомое, как дежавю без картинки.

— Ты правда не помнишь? — спрашивает она.

Голос.

Я задерживаю дыхание на долю секунды. В этом голосе нет фальши. Нет расчёта.

Только напряжение.

— Я должен? — отвечаю я.

Она моргает.

Я замечаю, как её пальцы сильнее впиваются в ткань куртки.

— Вы были знакомы, — говорит Марк спокойно.

— Скольких «вы были знакомы» у меня было за последние годы? — парирую я. — Конкретнее.

Тимур закатывает глаза.

— Ты невыносим.

— Это взаимно.

Она смотрит на меня так, будто я только что сказал что-то особенно жестокое, но я не понимаю, почему, потому что, если я её не помню, значит, либо она не была важной, либо мой мозг решил, что она не стоит хранения.

И я выбираю второе.

— Послушайте, — говорю я, откидываясь на спинку кресла, — если это попытка эмоциональной терапии, то я предпочитаю классические методы.

— Это не терапия, — тихо говорит она.

— Тогда что?

Она делает ещё шаг. Теперь я вижу её ближе. Веснушки. Серьёзные глаза. И странное ощущение, будто она смотрит не на меня, а сквозь меня, туда, где должна быть память.

— Ты прыгнул в воду ради меня, — говорит она.

И вот тут внутри что-то дёргается.

Не воспоминание.

Реакция.

Вода.

Стекло.

Темнота.

Я морщусь.

— У меня нет привычки прыгать ради кого-либо.

— Была, — тихо отвечает она.

Я резко встаю.

— Хватит.

Комната становится меньше.

Воздух — плотнее.

— Если это спектакль, — говорю я холодно, — вы выбрали неправильную аудиторию.

— Это не спектакль, — вмешивается Ян.

— Тогда что вы хотите? Чтобы я расплакался и сказал «ах да, конечно, рыжая девушка, бассейн, жетоны»?

Слово «жетоны» вырывается само.

Я замираю.

Она тоже.

— Ты помнишь, — шепчет она.

— Нет, — резко отвечаю я. — Это логическая реконструкция.

Марк смотрит на меня внимательно.

— Артём, ты…

— Я сказал — хватит.

Я чувствую раздражение.

Не на неё.

На себя. Потому что сердце ведёт себя так, будто передо мной не посторонний человек, а кто-то… важный. Но мозг не даёт подтверждения.

И это бесит.

— Вы привели в мою палату незнакомую девушку и ждёте, что я… что?

Она смотрит прямо.

— Ничего.

И это «ничего» звучит хуже обвинений.

— Тогда зачем ты здесь? — спрашиваю я.

Она сглатывает.

— Потому что ты летел за мной.

— Я не помню.

— Я вижу.

Молчание.

Тимур нервно меняет позу.

Ян смотрит на меня так, будто пытается мысленно встряхнуть.

Марк сохраняет нейтралитет.

А я смотрю на неё и понимаю, что, если позволю себе ещё секунду смотреть, что-то во мне может дрогнуть.

И я не хочу.

— Уходите, — говорю я спокойно.

— Артём, — начинает Ян.

— Все.

Она делает вдох.

Секунду.

Две.

Потом кивает.

— Хорошо.

И в этом «хорошо» нет истерики.

Нет слёз.

Только боль. И это почему-то хуже.

Тимур смотрит на меня так, будто готов меня ударить.

— Ты идиот, — говорит он.

— Я в курсе, — отвечаю я холодно.

Марк задерживается на секунду дольше остальных.

— Ты чувствуешь это, — говорит он тихо.

— Нет.

— Врёшь.

— Вон.

Они выходят. Дверь закрывается. И палата снова становится стерильной, тихой, безопасной. Я стою посреди комнаты и чувствую, как внутри всё шумит.

Я сжимаю кулаки.

— Это просто внушение, — говорю себе.

Но в груди странно тяжело. И почему-то впервые за всё время тишина в палате кажется не спокойствием, а пустотой.

***

Василиса Кузнецова

Когда дверь палаты закрылась за нашей спиной, звук защёлки показался мне слишком громким, будто кто-то поставил жирную точку там, где я всё ещё надеялась на многоточие, и я стояла в больничном коридоре, который пах антисептиком и стерильностью, и пыталась понять, почему внутри меня ощущение такое, будто я снова вынырнула из воды — только теперь меня никто не вытаскивал.

Я видела его.

Я стояла в нескольких шагах от него.

И он смотрел на меня так, как тогда, в первый день нашего знакомства — холодно, с лёгким раздражением, с той самой высокомерной отстранённостью, которая когда-то доводила меня до бешенства, а потом — до… чего-то куда более опасного.

Только в тот раз за этой маской уже тогда пряталась искра, раздражение, интерес, скрытая нежность, которую он не умел показывать.

А сегодня — ничего.

Ни тени узнавания.

Ни одного мягкого взгляда.

Ни секунды сомнения.

Как будто я действительно была просто незнакомой девушкой с рыжими волосами, которую его друзья зачем-то привели в палату.

И самое страшное было не то, что он не вспомнил.

А то, что он не почувствовал.

Я шла по коридору рядом с Яном, Тимуром и Марком, но на самом деле шла одна, потому что мысли гудели в голове, и я изо всех сил старалась держать лицо спокойным, потому что если сейчас позволить себе заплакать, то это будет не просто слабость — это будет признание, что я всё ещё надеялась.

— Василиса, — мягко сказал Ян, когда мы остановились у лифта, — он не хотел…

— Он хотел, — перебила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Он хотел, чтобы мы ушли.

Тимур вздохнул и провёл рукой по волосам, как делает всегда, когда нервничает, хотя старается выглядеть расслабленным.

— Он в шоке, — сказал он. — Его мозг защищается. Это нормально.

— Конечно, — кивнула я с лёгкой усмешкой. — Нормально стереть человека.

Марк смотрел на меня внимательно, слишком внимательно, и в его взгляде было не сочувствие, а анализ, как будто он пытался понять, на какой стадии трещины находится конструкция под названием «Василиса Кузнецова».

— Мы найдём способ, — сказал он спокойно. — Есть методы. Психологические якоря. Ситуационные триггеры. Он уже реагирует на слова.

Я вспомнила, как он произнёс «жетоны» и сам замер.

И сердце предательски дёрнулось.

— Реагирует — это не помнит, — ответила я.

Лифт приехал, двери открылись, и мы вошли внутрь, и в зеркальной стене я увидела своё отражение — глаза блестят сильнее обычного, губы сжаты, плечи напряжены, и я вдруг подумала, что, наверное, выгляжу как героиня сериала в тот самый момент, когда богатый наследник только что сказал ей «я вас не знаю», а она изо всех сил пытается сохранить достоинство.

Не хватало только фоновой музыки.

Двери лифта открылись, мы вышли, и тут она появилась.

— Какая трогательная сцена.

Голос был сладким, как сироп, который приторен до тошноты.

Я обернулась.

Эльвира стояла в конце коридора, идеально уложенные волосы, безупречный макияж, платье, которое даже в больнице выглядело так, будто она сейчас отправится на светский приём, и улыбка — вежливая, тонкая, холодная.

Она подошла ближе, и её взгляд скользнул по мне, задержался на моих глазах, которые, к моему предательству, всё же были влажными.

— О, — произнесла она мягко, — ты плакала?

— Нет, — ответила я. — В больнице просто сухой воздух.

Тимур тихо фыркнул.

Эльвира слегка наклонила голову, будто оценивая меня заново.

— Понимаю, — сказала она. — Тяжело, когда человек тебя не узнаёт.

Каждое слово — аккуратное, выверенное, как иголка.

— Но, — продолжила она, — иногда это к лучшему. Прошлое не всегда стоит возвращать.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее.

— Ты права, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Особенно если прошлое мешает выгодному браку.

Ян чуть повернул голову, явно пытаясь скрыть улыбку.

Эльвира не изменилась в лице, только её взгляд стал холоднее.

— Я рада, что ты понимаешь, — ответила она. — Артёму сейчас нужен покой. Не… эмоциональные потрясения.

— Мы уходим, — спокойно сказал Марк, вставая между нами так ненавязчиво, что со стороны это выглядело случайностью, но я понимала, что это защита.

Эльвира кивнула, словно удовлетворённая, и прошла мимо нас к лифтам, она направлялась к Артёму.

И в этот момент мне стало смешно.

Нервно.

Потому что если это не классический сценарий мыльной оперы — богатая невеста, забывший герой и «неподходящая» девушка, — то я не знаю, что тогда сценарий.

— Она мне не нравится, — тихо сказал Тимур.

— Это взаимно, — ответила я.