Наследник $$$ уровня VIII

Глава 1

Дорадо позвонил в начале девятого.

– Сеньор дэ Гарро приедет к вам в одиннадцать, – сообщил он, не тратя времени на приветствие. – С прессой.

– Сколько будет журналистов?

– Столько, сколько поместится у вас во дворе. Нужен свободный въезд, место для машин и десять минут у главного входа. Остальное мы берём на себя.

Трубку он положил раньше, чем я успел ответить.

Позавчера этот человек готовил для кандидата пресс-релиз о нашем постепенном расставании. Сегодня он просит освободить для сенатора мой двор. Если в штабе так быстро поменяли мнение, значит, свежие цифры оказались лучше, чем там рассчитывали.

Себастьян уже выступил перед журналистами и произнёс всё, что следовало, но слова в зале остаются словами. Их можно пересказать по-разному, вырвать из контекста или забыть через неделю. Фотографию, на которой кандидат в президенты пожимает руку человеку, только что признавшемуся в убийстве, забыть гораздо сложнее. Её будут печатать до самого голосования, одни как доказательство верности, другие как доказательство того, что дэ Гарро водит дружбу с убийцами. Себастьян прекрасно понимает, что второй вариант тоже появится, и всё равно едет.

На Земле мне не раз приходилось наблюдать, как политики навещают предприятия. Каска, станок, пара слов рабочим и обязательный кадр на фоне конвейера. Там это называлось заботой о реальном секторе и стоило не дороже самой каски. Здесь ставка другая. Себастьян приезжает не на завод, а к конкретному человеку, и если через месяц этот человек окажется под следствием, отмыться от сегодняшнего снимка у него уже не получится.

Я допил остывший кофе и позвал Марию.

Новость разошлась по офису минут за десять. Мария успела предупредить только Захара и Эстеллу, но когда я вышел в коридор, о визите знали уже все.

Захар отнёсся к визиту куда менее радушно. Он стоял у окна моего кабинета, сцепив руки за спиной, и хмуро наблюдал, как во дворе паркуется первый фургон телевизионщиков.

– Толпа во дворе, – мрачно заметил он. – Незнакомые люди с сумками, штативами и неизвестно чем ещё. Половину я проверить не успею.

– Проверь тех, кого успеешь.

– А остальных?

– Остальных проверит штаб сенатора. У него свои люди.

Захар хмыкнул, кивнул и вышел, на ходу доставая рацию. Через несколько минут у ворот встали двое его ветеранов, а третий занял место у бокового входа, откуда просматривался весь двор.

Катрин наблюдала за этим из кресла у окна.

– Мне тоже выходить?

– Ты мой телохранитель.

– Я помню. – Она поднялась и одёрнула пиджак. – Просто уточняю, в каком качестве буду стоять на снимках. Телохранителем или невестой.

Вопрос оказался неожиданно точным. Невеста рядом с мужчиной, который вчера признался в убийстве, выглядит поддержкой семьи. Телохранитель напоминает, что на этого человека недавно охотились. Меня устраивают оба варианта.

– Постой чуть позади. Пусть каждый решит сам.

Катрин усмехнулась и промолчала.

К половине одиннадцатого двор заполнился. Ночной дождь оставил между плитами лужи, и журналисты обходили их, перетаскивая треноги и кофры с аппаратурой.

Камеры я пересчитал, пока спускался по лестнице. Телевидение прислало три группы, две из них ещё вчера значились в сводке Марии среди тех, кто просил комментарий. "Мундо" заняло место ближе всех к входу, что было ожидаемо. Интереснее выглядели остальные. У края двора, чуть в стороне от толпы, стоял фотограф "Эвенто", а рядом с ним топтался молодой корреспондент "Комерцио" в плаще не по погоде.

Когда мы раздавали стипендии в университете, ни одна из трёх крупных газет не прислала даже стажёра. Сенатора дэ Гарро для них не существовало, и никакие студенты этого изменить не могли. Потом появился мертвец, и все вдруг обнаружили, что дорога к моему офису им прекрасно известна.

Среди прочих я разглядел и фотографа "Периодики". Совсем молодой парень с камерой на ремне. Отец, видимо, решил, что пропустить такое событие для его газеты тоже не стоит.

Кортеж въехал без пяти одиннадцать.

Три тёмных автомобиля медленно прокатились через ворота. Толпа качнулась им навстречу. Первым из передней машины выбрался Дорадо. Он окинул двор быстрым взглядом, поправил галстук и открыл заднюю дверь.

Себастьян вышел неторопливо. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука. Человеку, который приехал поддержать союзника в трудную минуту, а не на официальное мероприятие.

Ко мне он пошёл не сразу. Сначала поднял голову, нашёл взглядом окна второго этажа, где за стеклом маячили лица сотрудников, и помахал им рукой. Кто-то наверху помахал в ответ, и фотографы тут же развернули объективы к окнам. Потом сенатор направился к воротам, где дежурили ветераны Захара, и пожал руку каждому.

Вот это уже работа мастера. Под моим видео немало злых комментариев оставили люди за сорок, которые помнят войны корпоратов. Завтра они увидят, как кандидат пожимает руки ветеранам у ворот человека, которого газеты называют убийцей, и вопрос о том, кого здесь следует бояться, станет для них немного сложнее.

Только после этого Себастьян двинулся ко мне.

Я спустился с крыльца ему навстречу, чтобы мы встретились на ровном месте, а не так, что я смотрю на гостя сверху вниз. Дорадо наверняка оценил эту деталь, хотя вслух никогда не признается.

Ладонь у него оказалась тёплой, пожатие крепким, а потом он накрыл мою руку сверху левой. Жест избитый, зато на снимке он читается мгновенно. Это уже не деловое рукопожатие двух партнёров, а поддержка старшего, который пришёл встать рядом. На пару секунд двор утонул в белом свете и сухом треске камер.

Мы простояли так ровно столько, сколько требовалось фотографам. Себастьян не отпускал мою руку, смотрел мне в глаза и чуть сдвинул брови, изображая сдержанное сочувствие, которое наверняка отрабатывал годами.

– Как ты, Виктор? – Он заговорил негромко, но микрофоны торчали достаточно близко. – Держишься?

Вопрос задавался для камер, и отвечать на него тоже следовало для камер.

– Со мной всё в порядке, – ответил я, не повышая голоса. – Главное, что никто из близких не пострадал непоправимо. Хавьера и Еву врачи быстро поставили на ноги.

Дальше нужно было подбирать слова очень аккуратно.

– Мне жаль, что Гильермо погиб, – продолжил я. – Правда жаль. Но свой путь он выбрал сам.

Двор на несколько секунд притих. Репортёры торопливо записывали, звукооператор замер с поднятой штангой, боясь пропустить хоть слово. Себастьян медленно кивнул, отпустил мою руку и тут же положил ладонь мне на плечо.

– Я видел запись, – обратился он уже к камерам. – И читал материалы, которые опубликовал Виктор. Каждый, кто их прочтет, поймет, что там произошло. Виктор не прятался и не искал оправданий. В нашей стране таких людей меньше, чем хотелось бы.

Из толпы тут же выкрикнули вопрос, следом второй, но разобрать слова в общем гомоне было невозможно.

– Сенатор ответит на вопросы позже. Сегодня он приехал поддержать друга. Мы скоро уезжаем.

Катрин держалась в двух шагах позади, и я успел заметить, как несколько объективов смотрели именно её.

Еще минут десять мы поболтали о жизни и том, как мне было тяжело. После Гарро сел в машину, и покинул территорию моего завода.

Двор опустел быстро. Телевизионщики сматывали кабели и грузили треноги в фургоны, фотографы разъезжались, не дожидаясь друг друга, и через полчаса о визите сенатора напоминали только рубчатые следы шин в грязи да окурки у ворот, которые уборщица сердито сметала в совок.

Представление закончилось, а работа никуда не делась. Последние дни я занимался газетами, бюро и больницей, в отчёты заглядывал урывками, и Мария, судя по толщине папки на её столе, копила их всё это время.

– С чего начнём? – Она подвинула папку ко мне, едва я опустился в кресло. – С плохого или с дорогого?

– Обычно это одно и то же.

– Тогда с фракции.

Она раскрыла папку на первой закладке. Сверху лежала накладная с синим штампом таможни Сарды.

– Своего на складе почти не осталось. Живем на том, что везут с острова, третья партия уже в пути. Цена подросла ещё раз. Выходит два с половиной от прежней, и продавцы намекают, что это не предел.

Не так давно я называл тройную цену самой дешёвой фракции, какую можно купить.

– Рафаэль опять спрашивал про линию под новую батарею, – добавила она, не поднимая глаз от бумаг.

– Линию пока не ставим.

– Я ему так и ответила.

Пластина Кабреры и Феррана лежит в нижнем ящике моего стола, завёрнутая в лабораторную салфетку. Я выдвинул ящик и взял её в руку. Искушение поставить новую баттарею в Вифон прямо сейчас никуда не делось, но выпустить козырь ради экономии на прахе значит подарить отцу и Аурелио год на то, чтобы разобраться в составе. Я убрал пластину обратно.

– Дальше хуже, – продолжила она и перевернула лист. – По стеклу для экранов и контроллерам питания наши поставщики вдруг вспомнили о старых обязательствах перед "Иберкомом". Официально никто не отказывает, просто очередь до нас не доходит. Берём через посредников, сверху от двадцати до тридцати процентов.

– Трое?

– Двое. Третий держится, но у него объёмы маленькие.

Аурелио работает аккуратно. Громкий скандал ему ни к чему, достаточно, чтобы каждый мой аппарат обходился чуть дороже, чем раньше.

– Что с продажами?

– Выручка по Вифонам за три недели просела на четыре процента. – Мария постучала карандашом по графику. – Отчасти из-за шума вокруг ангара, отчасти Фавора уже насытилась. Основной прирост теперь идёт из провинции, а там покупают медленнее.

Четыре процента не катастрофа. Но когда себестоимость растёт, а выручка понемногу проседает, две эти линии рано или поздно встречаются, и мне совсем не хочется узнавать, в каком именно месяце.

– Хорошая новость у тебя есть?

– Сим-карты. – Она вытянула из папки отдельный лист и положила сверху. – Там плюс, и неплохой. Договор с "Иберкомом" пока действует, отчисления с каждой проданной симки приходят исправно.

Я пробежал глазами по цифрам. Картина получается забавная. Одной рукой Аурелио перекрывает мне поставки, а другой переводит деньги по договору, который сам же не собирается продлевать. До конца срока эта строчка в отчёте останется зелёной, вот только срок ближе, чем хотелось бы.

Мария отложила финансы и придвинула вторую стопку, потоньше. Газеты за сегодняшнее утро, вырезки и сводка из модерации.

История с Гильермо сдувалась прямо на глазах. "Эвенто" отвело ей сухую заметку на пятой полосе о том, что следствие продолжается. "Комерцио" не написало ничего. Вечерние газеты, ещё недавно соревновавшиеся в намеках, переключились на выборы и повышение минимальной ставки. В Виде обсуждение ещё тлело, но уже без прежнего огня.

Громкие истории редко умирают сами по себе. Их кормят новыми подробностями, анонимными источниками, интервью с "друзьями семьи" и вопросами, которые задают вроде бы между делом. Здесь подпитка кончилась быстрее, чем я думал. Ни одной свежей утечки, ни одного неназванного собеседника, ни одного намёка, которого не было бы в первых публикациях. Кто-то раскачивал эту лодку с самого начала, а теперь просто убрал руки.

Судя по всему, меня решили на время отпустить. После опубликованных материалов и сегодняшнего визита продолжать травлю значит выглядеть уже не разоблачителями, а людьми, которые никак не успокоятся. Разумнее отложить патроны до лучших времён. Только отпустить не значит забыть. Такие истории убирают подальше и достают, когда появляется удобный повод.

– И последнее. – Мария вынула из-под газет листок с отпечатанной таблицей. – Дорадо прислал, пока вы стояли во дворе. Их внутренний замер за вчерашний день.

После происшествия дэ Гарро потерял почти три пункта. Сильнее всего просели западные округа и люди за сорок, как раз те, кто писал под моим видео про войны корпоратов. За последние двое суток сенатор вернул больше двух. А сегодняшний визит в таблицу ещё не попал.

Себастьян заплатил за мою последовательность собственными пунктами. Партнёр, который так поступает, заслуживает, чтобы вложенное вернулось к нему с процентами.

Мария собрала бумаги обратно в папку, выровняла края о столешницу и ушла к себе в угол.

Я задвинул нижний ящик и открыл следующую папку.

***

С Максимо вышло не менее забавно.

Пока газеты ставили мою фамилию рядом со словами "корпоративная война", руководство "Моралеса" решило, что лучшего момента свести старые счёты им не представится. В "Эвенто" вышло короткое интервью с одним из членов комитета премии, где тот без лишних церемоний заявил, что фильм, спонсированный убийцей, не будет допущен к конкурсу ни при каких обстоятельствах. Формулировку явно шлифовали несколько человек, и держалась она на одном-единственном слове.

Но вышло неловко. Материалы бюро разошлись по стране, запись с нагрудных камер посмотрели миллионы, и называть меня убийцей в прежнем смысле теперь рискнул бы разве что очень смелый юрист. Любая другая организация в такой ситуации тихо сделала бы шаг назад, сослалась на неточную цитату или на неверно понятого сотрудника. "Моралес" отступать не стал. Для людей, которые десятилетиями решают, какое кино в этой стране считается искусством, гордость оказалась дороже здравого смысла.

Теперь над ними смеялись. Колумнисты напоминали, что "Незнакомцы" уже собрали больше всех картин прошлой премии вместе взятых, в Виде гуляли картинки, где статуэтку "Моралеса" прятали от зрителей за бархатными канатами, а "Мундо" завела отдельную колонку и каждое утро отметила, что комитет закрылся наглухо. Репортерам не отвечали, телефоны переключили на секретаря, и по городу ходил слух, что осенний прием премии впервые за много лет пройдёт без прессы.

Приглашение от ассоциации кинопрокатчиков Мария принесла ещё до убийства Мачадо, и ужин планировался на сегодняшний вечер.

***

Ассоциация собиралась в закрытом клубе в старом центре Фаворы, в особняке с тяжёлыми дверями. Максимо ждал меня у входа и нервно поправлял бабочку. Судя по серому лицу и мешкам под глазами, этой ночью он спал плохо, если вообще ложился.

– Ты вовремя, – выдохнул он и пожал мне руку двумя ладонями. – Почти все уже здесь.

В зале с высокими потолками собралось человек тридцать. Хозяева одиночных кинотеатров из провинции держались кучками у стен, владельцы крупных сетей стояли в центре, и разница между ними была заметна невооруженным взглядом, по костюмам, по часам и по тому, кто к кому подходит первым. Официанты разносили шампанское и крошечные канапе с хамоном, в углу струнный квартет выводил что-то старинное и неторопливое.

Разговоры начались сразу, стоило нам пройти внутрь. Первым подошёл пожилой владелец небольшой сети с юга и долго благодарил за полные залы, потом двое из центральных провинций интересовались, сколько ещё продержится картина и будет ли у Максимо следующая. Один из хозяев столичных кинотеатров, раскрасневшийся после третьего бокала, признался почти шёпотом, что отдал бы "Незнакомцам" вдвое больше залов ещё месяц назад, если бы не одно обстоятельство.

– Какое? – уточнил я, хотя ответ знал заранее.

Он покосился через плечо на дверь в глубине зала и промолчал.

Эту дверь я заметил не сразу, но за весь вечер через неё прошли всего несколько человек.

Примерно через час к нам подошёл грузный мужчина лет шестидесяти, с блестящей лысиной и толстыми пальцами, на одном из которых сидел массивный перстень. Рамиро Кинтана держал самую крупную сеть кинотеатров на западе страны и возглавлял ассоциацию второй срок. Об этом мне утром сообщила Мария, а заодно добавила, что Кинтана умеет очень хорошо считать деньги.

– Сеньор дэ Фуэго, сеньор Максимо. – Он улыбнулся широко и радушно. – Не составите нам компанию? В курительной найдётся кое-что получше шампанского. И люди, с которыми стоит поговорить.

Кинтана двинулся к двери первым. Максимо придержал меня за локоть и заговорил вполголоса, торопливо, стараясь уложиться в несколько шагов.

– Виктор, извини. Это я попросил Рамиро устроить встречу. Там будет глава премии. Я давно хотел с ними поговорить, только один не рискнул бы туда соваться.

Я кивнул, прекрасно понимая, о чём он. Дело было вовсе не в робости. Один он для этих людей по-прежнему режиссёр, которого студия когда-то вернула в стойло, и разговор с ним они начали бы с того, что напомнили бы, где его место. Со мной такой разговор становился переговорами, а значит, и условия в нём можно было обсуждать.

Курительная оказалась небольшой комнатой, обшитой тёмными панелями. Тяжёлые шторы глушили квартет до едва различимого гудения, в камине потрескивали поленья, а в воздухе висел густой запах табака, кожи и чего-то пряного, отдающего кедром из раскрытого ящика с сигарами на столике у стены. Вокруг низкого стола стояли четыре кожаных кресла, и одно из них было уже занято.

Главу премии я узнал по фотографиям. Альфонсо дэ Монтальво. Сухощавый, с серебристыми висками и шёлковым платком в нагрудном кармане, он сидел, положив ногу на ногу, и не поднялся, когда мы вошли. Только чуть наклонил голову, отмечая наше присутствие, и снова вернулся к бокалу. Кинтана представил нас друг другу, председатель ответил коротким кивком.

Кинтана разлил бренди, предложил сигары. Я взял одну больше из вежливости, обрезал кончик и раскуривал долго, поворачивая над пламенем. Дым оказался плотным, с горчинкой на языке, и после нескольких затяжек в голове стало приятно тяжелее. Максимо от сигары отказался и вцепился в свой бокал обеими руками.

– Сеньоры, – начал Кинтана, устраиваясь в кресле, отчего кожа под ним жалобно скрипнула. – Я человек простой и скажу прямо. Мои кинотеатры хотят показывать фильм, который приносит деньги. Кинотеатры моих коллег тоже. Сложившаяся ситуация никого не радует, и я надеюсь, что сегодня мы сможем её разрешить к общему удовольствию.

Альфонсо неторопливо отставил бренди.

– Мы готовы принять картину в "Моралес", – произнес он, растягивая слова. – Разумеется, на определенных условиях.

– Слушаю.

– Процент от проката в пользу премии. Как и все участники, здесь никаких исключений. Далее, вы обязуетесь продвигать "Моралес" через свою социальную сеть. Плюс продвижение одного фильма, который выберет комитет. – Он сделал паузу и перевел взгляд на Максимо. – И наконец, сеньор Максимо подписывает со своей прежней студией контракт на три картины. Разумеется, по нашим рекомендациям. Только тогда ситуацию можно будет считать исчерпанной.

Максимо побледнел, а потом его щёки пошли красными пятнами.

Я выпустил дым и выдержал взгляд председателя, не торопясь с ответом.

Самое удивительное в этих людях то, что они не производят ровным счётом ничего. Не снимают кино, не строят кинотеатров, не продают билеты. У них нет ни камер, ни залов, ни зрителей. Зато есть премия, которой страна верит десятилетиями, и круг знакомств, куда входят все, от кого в индустрии хоть что-нибудь зависит. Этого им вполне хватает, чтобы диктовать, что будет модным в следующем сезоне.

И как это работает, я видел своими глазами. Стоило "Моралесу" отвернуться от фильма Максимо, и крупные сети отрезали нам экраны. Не потому что не верили в картину, а потому что премия распределяет внимание. Кинотеатр, который сегодня поссорится с комитетом, завтра не получит лауреатов, а лауреаты приводят зрителя. Люди, которые не владеют ни одним залом, фактически решают, что в этих залах будут показывать.

– Нет, – ответил я.

Председатель чуть приподнял бровь.

– В таком случае, сеньор дэ Фуэго, у вашего фильма не будет экранов. Ни в этом сезоне, ни в следующем.

– Экраны у нас уже есть. – Я стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. – Мы стартовали меньше чем на сотне залов, которые нам оставили после вашего отказа, и на них собрали больше, чем все картины вашей последней премии вместе взятые. Сейчас фильм идёт почти на трёхстах экранах, и это число растёт каждую неделю без всякой вашей помощи. Вы предлагаете мне платить за то, что я уже получил сам.

Кинтана крякнул и потянулся за стаканом, пряча выражение лица. Дэ Монтальво на несколько секунд замолчал. Глупцом он не был и прекрасно понимал, о каких деньгах идёт речь. Цифры сборов он точно знал, и, судя по тому, как дрогнули его пальцы на подлокотнике, свои он тоже успел сравнить.

– Хорошо, – наконец отозвался он. – Процент от проката, продвижение премии и одна картина на выбор комитета. Контракт со студией можете оставить себе.

– Тоже не подходит.

Максимо дёрнул меня за рукав. Я не повернул головы.

Председатель поджал губы, отпил и заговорил снова, уже медленнее.

– Процент и продвижение премии в вашей сети. Без фильма.

– Нет. – Я сделал затяжку и выпустил дым в сторону камина. – Вы, кажется, не совсем понимаете, в каком положении находитесь, сеньор дэ Монтальво. Картина, которую вы отказались брать, уже собрала рекордную кассу в Валентии. Её спокойно можно выводить на международный рынок, и вы это понимаете не хуже меня. А там совсем другие деньги и совсем другие премии. Ваша статуэтка на этом фоне будет выглядеть не наградой, а местной грамотой за участие.

Лицо председателя заметно посерело. Шёлковый платок в кармане смотрелся теперь неуместно ярким пятном на фоне побледневших щёк. Он потянулся за бренди, обнаружил, что стакан пуст, и не стал просить налить.

– Процент от проката, – глухо выдавил он. – Больше ничего.

Я медленно покачал головой.

Максимо рядом со мной перестал дышать. Краем зрения я видел, как он вжался в кресло и побелевшими пальцами сжимает бокал, в котором давно не осталось бренди. Кинтана молча следил за разговором, и интерес в его глазах разгорался всё сильнее.

– Символический процент, сеньор дэ Фуэго, – председатель подался вперёд. – Ради порядка. Все участники платят, и вы не можете быть исключением.

– Могу. – Я положил сигару на край пепельницы. – Следующий фильм мы просто начнём снимать сразу для мирового проката. И тогда вопрос, кто из нас в ком нуждается, отпадёт сам собой.

Председатель откинулся на спинку кресла. В камине с треском осело полено, и в тишине курительной этот звук показался неожиданно громким.

– Кажется, мы не договоримся, – произнес он.

– Кажется, нет.

Глава 2

— В какой-то момент я подумал, что Монтальво всё-таки выкрутит нам яйца, — Максимо развалился на заднем сиденье и с нескрываемым удовольствием вспоминал закончившуюся встречу. — Вот же ублюдок. Откуда только наглости хватает выставлять столько условий?

— Натуральный Дон Ган, — ухмыльнулся я.

Максимо посмотрел на меня с недоумением, явно пытаясь понять, что именно должно быть смешным. Зато Захар, временно заменявший водителя за рулём, едва заметно дёрнул плечом и отвернулся к боковому окну, пряча улыбку.

— Не зря я тебя позвал, — решил не зацикливаться Максимо и довольно хлопнул меня по колену. — Правда, я понятия не имею, что мы теперь будем делать, зато ты бы видел лицо Монтальво! Оно буквально вытянулось. Ради этого уже стоило приехать.

Я только усмехнулся.

Максимо был творческим человеком во всех смыслах этого определения. На его месте я бы никуда не спешил, улыбнулся, согласился на большую часть условий, дал Монтальво успокоиться, а спустя полгода или год нашёл бы момент, когда можно вернуть долг с процентами.

Максимо на подобное был органически неспособен. Он весь состоял из эмоций, вспышек, идей и решений, которые принимал в ту же секунду, когда они приходили ему в голову. Теперь к этому добавилось ещё одно опасное обстоятельство — Максимо прекрасно понимал, что за его спиной есть я, а значит, чувствовал себя значительно свободнее.

Пожалуй, именно поэтому разговор с Монтальво закончился так весело. Моралес поняли, что промахнулись, когда освистали меня раньше чем кончилась пьеса. Конфликт и раньше принимал невыгодные обороты, но после последнего шага стал приносить репутационные убытки.

Сейчас они в срочном порядке пытались заработать очки. Было бы удобно уже завтра выйти с новостью, что “Идеальные незнакомцы” становятся участниками премии Моралес. Затем обильное внимание прессы, небольшие кулуарные переговоры, крошечные упоминания и через неделю никто и не вспомнит о голословном обвинении.

Сейчас иначе. Если они соберутся опровергнуть собственные слова, это будет оправданием, а не заявлением. Как ни крути.

Именно поэтому он так безропотно соглашался на каждое условие, а я сидел и копал, пока не докопался до дна. Они показали свою слабость, трон пошатнулся, король лежит лицом вниз с кинжалом в толстом брюхе.

Поняв, насколько легко можно продавить Монтальво, я успокоился. Они нам уже не конкуренты и уж точно не потолок к которому нужно стремиться.

Некоторое время мы ехали молча. Машина медленно продвигалась по вечерней Фаворе, то и дело останавливаясь в потоке, а я продолжал прокручивать услышанное на встрече. Вокруг премии Моралеса существовала целая система отношений, которую раньше я видел только снаружи. Чем глубже туда заглядывал, тем больше она напоминала не просто ежегодную раздачу красивых статуэток.

— Объясни мне устройство премии, — попросил я. — Почему она вообще настолько важна? Только кратко.

Максимо тяжело вздохнул.

— В двух словах такое не расскажешь.

— А ты попробуй. Вдруг случится чудо.

Он посмотрел на меня, понял, что я не шучу, и задумался.

Мне его объяснения нужны были постольку-постольку, в целом я все понял. Хотелось выпасть из диалога и разложить мысли по полочкам, чтобы кто-то проговаривал это на фоне.

— Сама премия — чистый маркетинг. Бренд. Интересное начинается после. Пометка «номинант премии Моралеса» или, тем более, «победитель премии Моралеса» уже сама по себе способна дать процентов тридцать к продаже билетов. Иногда больше, если фильм удачный и прокатчики правильно это используют.

Максимо замолчал, подбирая формулировку. Судя по выражению лица, обещанными двумя словами мы уже точно не ограничимся.

— Для актёра номинация, а особенно победа, резко повышает рыночную стоимость. Его проще продавать студии, имя легче ставить на постер, под него охотнее дают деньги, фильм проще толкать зарубежным дистрибьюторам. Гонорар растёт, конечно, но это даже не самое важное. Главное — меняется уровень предложений. Вчера ты хороший актёр второго плана, которому дают прочитать три страницы сценария, а завтра тебе уже несут роли, которые раньше даже не показывали, потому что они сразу уходили звёздам.

— А дальше всё по накатанной. Связи, знакомства, паутина интриг.

Максимо поднял палец, всем видом изображая человека, которого нельзя перебивать во время важнейшей лекции.

Я примирительно поднял обе ладони.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего оба рассмеялись.

— Спросил — слушай, — назидательно произнёс он. — Для режиссёров всё примерно так же. Престиж, связи, финансирование следующего фильма. Для какого-нибудь начинающего актёра или режиссёра номинация вообще может стать золотым билетом. Но самое интересное — кинотеатры. Они давно заметили, что фильмы с премиями собирают больше. Только премия одна, управление у неё почти не меняется, а владельцев кинотеатров десятки. Крупные сети, мелкие сети, независимые залы. Они прекрасно понимают, что Моралес зависит от них ничуть не меньше, чем они от Моралеса, но попробуй заставь несколько десятков людей действовать сообща. Один испугается, второй продастся, третий решит, что умнее всех, четвёртый вообще ничего не поймёт.

Максимо достал сигареты, потряс пачкой передо мной. Я взял одну. Захар недовольно посмотрел в зеркало, но всё же нажал кнопку, и люк над нами приоткрылся. Сизый дым потянуло вверх, пока машина неторопливо пробиралась по узким оживлённым улицам Фаворы.

Вечер только начинался. По тротуарам двигались хорошо одетые люди, открывались двери баров и ресторанов, где-то уже звучала музыка. Компания молодых девушек смеялась возле винного магазина, дальше двое мужчин спорили прямо посреди тротуара, активно размахивая руками, а официант выставлял дополнительные столики под навесом.

Максимо выпустил дым и продолжил уже спокойнее:

— Моралес вообще существует во многом благодаря мифу вокруг себя. Они как пауки. Годами раскидывали сеть, а теперь сидят посередине и чувствуют каждое движение. Выбирают перспективных актёров, вытаскивают режиссёров, знакомят нужных людей, открывают двери студий. И через них же во многом идёт зарубежный рынок.

Вот это уже было интереснее.

— Расскажи про зарубежный рынок.

Лицо Максимо почти сразу изменилось. Веселье исчезло, он откинулся назад и несколько секунд смотрел в окно.

— А вот там всё плохо. Валентийское кино почти везде, кроме самой Валентии, считается дешёвым. Иногда незаслуженно, но репутация уже сложилась. Общество у нас закрытое, за своих люди готовы землю есть, поэтому внутри страны можно десятилетиями делать вид, что всё прекрасно. Только в мире давно другие правила, а мы по инерции катимся непонятно куда.

Он затянулся и стряхнул пепел в маленькую дорожную пепельницу.

— Меня почему на руках носят? Думаешь, исключительно потому что я красавчик?

— Это была моя первая версия.

— Наконец-то человек, который понимает искусство.

Максимо усмехнулся, но почти сразу снова посерьёзнел.

— Потому что я дал им франшизу. Нормальную, коммерческую франшизу, которую можно продавать за пределами страны. Валентийский колорит, британская стилистика, понятный конфликт, красивые актёры, нормальный темп. Она выстрелила, окрепла и выросла. А в остальном у нас с такими вещами не густо. Авторского кино полно, исторического полно, ещё куча проектов, где сюжет появляется потому, что кому-нибудь из партийных деятелей захотелось оставить след в культуре.

Он начал заводиться.

— Нужно снять кино о войне? Прекрасно. Выделяем десять миллиардов, половину денег раздаём знакомым, назначаем режиссёра, которому лет восемьдесят и который последний хороший фильм снял двадцать пять лет назад, после чего выпускаем очередной конвейер дерьма. Слабая дистрибуция, на зарубежном рынке нас никто не ждёт, рекламных бюджетов почти нет, потому что деньги заканчиваются ещё на производстве. Талантливого человека замечают — его тут же пытается утащить Голливуд. Бюджеты собираем с миру по нитке, потом удивляемся, почему американцы продают фильмы на полпланеты, а мы барахтаемся за занавесом и постепенно гниём.

Максимо окончательно понесло. Я молча курил и слушал.

— И народ терпит. Потому что свои, потому что отечественное, потому что надо поддерживать. А мы сами трусы. Боимся снять то, что людям действительно хочется смотреть. Боимся выйти за границу. Боимся обидеть чиновника, фонд, студию, комиссию, прокатчика. Да плевать мне на всех этих толстосумов. Я хочу снимать что-нибудь достойное. Даже не обязательно великое или наполненное невероятным смыслом. Просто интересное. Чтобы человек пришёл в кино и два часа смеялся, злился, переживал, боялся, а потом вышел и ещё неделю вспоминал фильм.

Глаза Максимо блестели, и именно в такие моменты становилось понятно, почему при всём его раздолбайстве фильмы у него получаются.

— Понимаю, — кивнул я.

И действительно понимал.

Миры отличались, страны назывались иначе, технологии развивались немного по другому пути, но человеческие проблемы каким-то удивительным образом умудрялись повторяться почти без изменений. Те же связи, те же закрытые клубы, те же бюджеты, те же попытки убедить себя, что местное обязательно лучше только потому, что оно местное.

Машина остановилась возле дома, адрес которого Максимо назвал ещё в начале поездки. Он выбросил окурок, распахнул дверь и выбрался наружу.

— Завтра позвоню. Надо понять, что делать с этим ублюдком.

— Для начала проспись.

— Это тоже хороший план.

Он захлопнул дверь и, помахав рукой, направился к подъезду.

Захар дождался, пока тот войдёт внутрь, после чего снова влился в поток.

До конца рабочего дня оставалось несколько часов. Нормальный человек, наверное, поехал бы домой, особенно учитывая последние события, но дома меня всё равно ждала только работа, которую пришлось бы делать с дивана. Разница невелика.

— Едем в офис, — скомандовал я.

Вифон глухо завибрировал.

Тадео.

Я посмотрел на время. Для меня вечер только набирал обороты, а он опять находился где-то на другой стороне планеты.

— Привет. Какие новости?

— Добрый… кхм, вечер, сеньор, — осторожно поправился Тадео. — Я нашёл нужную технологию. Всё примерно так, как вы и говорили. Пока гаражный уровень, немного университетских исследований, опытные образцы. Нашёл патентную заявку, потом автора, адрес, а дальше уже было делом техники. Но возникла проблема.

Я невольно задержал дыхание.

— Какая?

— Разработчик заинтересован, но продавать сразу не хочет. Сказал, что сначала должен поговорить лично с человеком, которому это понадобилось. Его очень удивило, что почти десять лет никто не обращал на разработку внимания, а теперь внезапно появился покупатель из другой страны. Он хочет кое-что выяснить.

«Уже бегу», — подумал я.

Разумеется, только и осталось рассказать незнакомому инженеру, что я собираюсь на основе его разработки заложить один из ключевых стандартов управления смартфонами лет на тридцать вперёд. Можно сразу приложить бизнес-план, объёмы будущего рынка и примерную стоимость патента после того, как технология станет массовой.

С другой стороны, мультитач был нужен.

И судя по описанию Тадео, речь шла именно о нём.

— Ладно. Свяжи меня с ним.

— Он готов прямо сейчас. Здесь есть забавная программа для видеозвонков, я пришлю ссылку на сайт. Вы бы видели, как у них вообще устроен интернет. Я уже второй день хожу и смотрю. Сеньор, тут…

— Поменьше восторгов, побольше дела, — проворчал я. — Сделаем интернет не хуже. Я буду в офисе через…

Я посмотрел на Захара.

Тот показал семь пальцев.

— Через десять минут, — закончил я. — Пришли всё в Виду.

— Хорошо, сеньор.

Связь оборвалась.

Доехав до офиса, я поднялся в кабинет. Катрин молча следовала за мной, а Захар остался внизу — поехал отгонять машину, заодно собираясь проверить дела, накопившиеся за время его вынужденного отсутствия. Всё-таки каким бы хорошим телохранителем он ни оказался, вообще-то человеком он был занятым и должность начальника службы безопасности с него никто не снимал.

— Ты какой-то сам не свой, — заметила Катрин, когда дверь кабинета закрылась за нами.

— Не обращай внимания, просто… — я неопределённо покрутил рукой. — Навеяло после речи Максимо.

— Забавный мальчик, — сказала она и, осмотрев пустой кабинет, снова перевела взгляд на меня. — Но настроение тебе явно надо поднимать. Здесь начнём или до дома подождёшь?

Катрин собрала волосы в хвост и посмотрела на меня так лукаво, что ассоциативный ряд неожиданно продолжился. Сначала Максимо со своей пламенной речью о местном кинематографе, которая слишком уж напоминала знакомую мне историю России, только с другими фамилиями, названиями и декорациями. Теперь этот взгляд, от которого я почему-то сразу вспомнил Карлу.

Воспоминание оказалось некстати.

Каким бы чёрствым я себя временами ни считал, игнорировать очевидное становилось всё труднее. Карла мне нравилась. Нравилась давно, причём явно сильнее, чем я хотел себе признавать. Проблема заключалась в том, что Катрин нравилась ничуть не меньше. Мне было хорошо с ними обеими, просто совершенно по-разному, и сама мысль о том, что когда-нибудь придётся сделать выбор, раздражала уже одним своим существованием.

Выбирать совсем не хотелось.

— Не сейчас, — произнёс я, притянул Катрин за талию и коротко поцеловал.

Она не стала настаивать.

— Если что, я всегда здесь.

Катрин подмигнула и устроилась в кресле Марии. Сама Мария к этому времени уже ушла, и я подозревал, что рабочий энтузиазм здесь был ни при чём. Скорее всего, отправилась выхаживать одного крупного, раненого и крайне неразговорчивого мужчину, который наверняка уверял её, что прекрасно способен дойти до холодильника самостоятельно.

Я включил компьютер и открыл ссылку, которую успел прислать Тадео.

Несколько секунд смотрел на страницу, потом невольно усмехнулся.

Skype.

Ну конечно.

Знакомая синяя иконка выглядела здесь почти как привет из прошлого. В этом мире Skype тоже успел появиться раньше настоящего бума социальных сетей. Впрочем, ничего удивительного — сама идея была довольно очевидной, стоило широкополосному интернету распространиться достаточно широко. Голос через сеть уже существовал, веб-камеры существовали, оставалось только удобно собрать всё вместе и заставить работать для обычного пользователя.

Для Тадео программа была открытием, а у меня от одного взгляда на неё возникало странное ощущение дежавю.

Пара движений, короткая регистрация, проверка камеры и микрофона. Катрин заинтересованно наблюдала за происходящим из соседнего кресла, пока я добавлял присланный контакт.

Почти сразу пришёл входящий вызов. Я нажал принять.

Изображение на экране несколько секунд рассыпалось крупными квадратами, затем стабилизировалось. Первым появился Тадео — судя по обстановке, он сидел где-то в небольшом кабинете или лаборатории. За его плечом виднелись стеллажи, коробки с оборудованием и белая доска, густо исписанная формулами. Рядом кто-то двигался вне кадра.

— Сеньор, слышите меня?

— Прекрасно.

— А видите?

— К сожалению, тоже.

Тадео улыбнулся.

— Тогда сейчас познакомлю. Он здесь.

Тадео повернулся куда-то в сторону и заговорил по-английски. Через несколько секунд в кадр вошёл мужчина, из-за которого я вообще возвращался в офис вместо того, чтобы спокойно ехать домой.

Я невольно подался к монитору.

Где-то передо мной находился человек, чья разработка в моём старом мире через несколько лет полностью изменила то, как миллиарды людей будут пользоваться телефонами.

А он пока даже не представлял, сколько она на самом деле стоит.

Глава 3

Мужчина поправил очки, присел на край стола и заговорил первым, медленно и отчетливо, явно рассчитывая на переводчика.

– Джон Элиас. Приятно познакомиться, сеньор дэ Фуэго. Мой партнёр, Уэйн Вестерман, сейчас на лекции, так что сегодня вам придётся довольствоваться мной.

Тадео уже набрал воздуха, собираясь переводить, но я поднял ладонь, и он осёкся. Переводчик мне не требовался. Английский остался со мной из прошлой жизни вместе с сотнями переговоров. Язык в этом мире тот же, просто в Валентии им пользуются нечасто, так что подбирать выражения заново не пришлось. Катрин рядом приподняла бровь, но промолчала.

Имена я узнал сразу. Джон Элиас и Уэйн Вестерман. В моём мире эти двое основали FingerWorks, несколько лет продавали плоские клавиатуры людям с больными руками, а потом их тихо купила компания с надкушенным яблоком на логотипе. Фамилии быстро исчезли из новостей, зато разработка через пару лет оказалась в кармане у половины планеты.

– Взаимно, сеньор Элиас. Тадео передал, что вы хотели поговорить лично.

Элиас кивнул и потёр переносицу, приподняв очки двумя пальцами.

– Хотел. Понимаете, я занимаюсь этим почти десять лет. Сначала университетская работа, потом прототипы, потом снова прототипы. Мы показывали их на выставках, писали в компании, рассылали статьи. Ответ везде звучал одинаково. Любопытно, но непонятно, кому это нужно. И вдруг появляется молодой человек из страны, которую я, простите, знаю только по карте, и ваш помощник сообщает, что вы готовы купить разработку. Мне хочется понять, что изменилось.

– Ничего не изменилось. Я просто увидел в ней то, чего не заметили другие.

– И что же вы увидели?

Вопрос правильный, и отвечать человеку, которого я знаю четыре минуты, было бы глупо даже по меркам прежнего Виктора.

– Этого я рассказать не могу. Проект, под который нужна технология, закрыт. О нём знают несколько человек, и расширять этот круг из-за одного видеозвонка я не собираюсь.

Элиас скрестил руки на груди. За его спиной кто-то прошёл мимо стеллажей, звякнула задетая коробка, и он машинально обернулся на звук.

– Вы хотите купить то, что до этого не было нужно, и не говорите зачем, – произнёс он, снова повернувшись к камере. – Как бы вы поступили на моем месте?

– Попросил бы больше денег.

Элиас неожиданно рассмеялся.

– Честно.

– Я стараюсь не врать людям, с которыми собираюсь работать. Иногда приходится недоговаривать, но врать в самом начале знакомства глупо и дорого.

Он помолчал, разглядывая что-то у себя на столе, и тяжело вздохнул.

– Дело в том, что мы с Уэйном сейчас регистрируем компанию. FingerWorks. Бумаги почти готовы, нашли помещение, договорились с парой поставщиков. Технология оформлена на меня, и распоряжаться ею я вправе, но идея принадлежала Уэйну. Продавать её у него за спиной мне не хочется.

– Как она вообще появилась?

Элиас улыбнулся.

– У Уэйна синдром запястного канала. Несколько лет назад он не мог напечатать страницу, чтобы у него не начинало жечь кисти. Обычная клавиатура заставляет давить на клавиши, и каждое нажатие отдавалось ему болью. Тогда он придумал поверхность, на которую не нужно нажимать, достаточно касаться. Пальцы скользят, а устройство само понимает, чего от него требуется. Я взял его наброски и довёл их до ума. Схемы, распознавание нескольких касаний одновременно, жесты.

– И что вы собираетесь продавать?

– Устройства ввода. Клавиатуры и тачпады. Первая модель уже работает, над второй сидим.

Он наклонился за край кадра и поднял плоскую серую панель без кнопок, где была нанесена одна разметка клавиш. Повернул её к камере, провёл по поверхности несколькими пальцами, свёл их и развёл.

Эту вещь я узнал, TouchStream. Следом в памяти всплыл iGesture Pad, небольшой квадратный тачпад той же фирмы. На них печатали, прокручивали страницы и отдавали команды жестами. Продвигали их прежде всего для людей с RSI и травмами кистей, потом к ним добавились профессионалы, которые часами не отрывались от клавиатуры. Вещь получилась хорошая и почти никому не известная. Настоящую известность она получила, когда те же движения пальцев перенесли на стеклянный экран телефона.

– Кто ваши покупатели?

– В первую очередь люди с больными запястьями. Их гораздо больше, чем принято думать.

– Сколько из них знает о вашем устройстве?

Элиас замялся и на мгновение отвёл глаза от камеры.

– Пока немного.

– А сколько готовы заплатить за клавиатуру в несколько раз больше, чем за обычную, при условии, что к ней ещё нужно привыкнуть?

Он промолчал и принялся постукивать пальцем по краю серой панели.

– Вам придётся платить за помещение каждый месяц, – продолжил я, не повышая голоса. – Поставщики захотят предоплату, потому что вы для них новая фирма без истории. Банк попросит бизнес-план и спросит, какая доля рынка у вас будет через три года. Рынок у вас узкий, сеньор Элиас. Люди с травмами кистей, горстка профессионалов и несколько сотен энтузиастов. Первые пару лет вы будете не развивать технологию, а искать деньги на аренду.

Элиас снял очки и принялся протирать их краем рубашки. Без толстых линз глаза у него сразу стали маленькими и усталыми.

– Давайте иначе, – предложил я. – Я не стану покупать у вас технологию, чтобы потом исчезнуть. Работайте на меня.

Тадео за его плечом удивлённо вскинул брови. Элиас надел очки обратно.

– Вы с Уэйном становитесь разработчиками в моей компании, – продолжил я. – Продолжаете заниматься тем, чем занимались все эти годы, только без поиска денег на каждый следующий прототип. Лаборатория, оборудование, люди, если понадобятся. Стабильная зарплата, и заметно выше университетской. Технология при этом принадлежит мне. Взамен я гарантирую, что применение ей найдётся, и довольно скоро.

– Где нам придётся работать?

– В Валентии. Проект закрытый, выпускать его за пределы страны я не могу, поэтому вас придётся перевезти. Переезд, жильё и документы мы возьмём на себя.

Элиас молчал довольно долго.

– Это неожиданно, – наконец произнёс он. – Мы собирались продать вам технологию, а вы предлагаете нам совсем другую жизнь.

– Жизнь та же. Меняются только адрес и тот, кто оплачивает счета.

Он невесело усмехнулся и покачал головой.

– Мне нужно поговорить с Уэйном. Такие вещи я один не решаю.

– Разумеется. Тадео остаётся у вас, все вопросы можете задавать ему. Если понадобится, созвонимся ещё раз.

– Спасибо, сеньор дэ Фуэго. Я дам ответ в ближайшие дни.

Он кивнул, поднялся с края стола и вышел из кадра. Тадео проводил его взглядом и придвинулся к камере так близко, что изображение снова поплыло квадратами.

– Сеньор, а если они откажутся?

– Тогда будем искать другой путь. Но они не откажутся.

– Почему вы так уверены?

– Потому что до этого им никто не предлагал таких условий.

Я нажал отбой, на столе остывал кофе.

Катрин всё это время сидела в кресле Марии, подперев подбородок кулаком.

– Я поняла только имена и то, что ты опять кого-то покупаешь. И с каких пор ты так болтаешь по-английски?

– Нанимаю, – поправил я, пропустив вторую половину вопроса мимо ушей.

– И о чём шла речь?

– О пальцах.

Она прищурилась, явно решая, стоит ли уточнять.

– Это что-то неприличное?

– Пока нет.

Катрин фыркнула и вернулась к газете, лениво перелистнув страницу.

Возвращаться домой сразу я не стал. За последние дни накопилось столько писем, что их хватило бы на неделю, и часть из них ждала ответа ещё вчера. Мария разложила всё по папкам и подписала карандашом, что срочно, а что может подождать, но слово "срочно" стояло почти на каждой. Я ответил поставщикам, подписал два договора на сервера, пролистал отчёт модерации и короткую записку Лунтика.

Про Элиаса я старался не думать, но мысли всё равно возвращались к серой панели в его руках. Если они согласятся, у меня будет не просто патент, а люди, которые понимают технологию изнутри и знают, какие ошибки уже совершили. Если откажутся, придётся платить за лицензию и надеяться, что через год они не продадут её кому-нибудь ещё, например Аурелио, который наверняка уже прикидывает, как сделать свой телефон хотя бы немного похожим на мой.

К девяти в офисе погасли почти все лампы. Внизу у программистов ещё горело несколько мониторов и кто-то негромко спорил, но и там дело шло к концу. Я выключил компьютер, и стало слышно, как по подоконнику стучит мелкий дождь.

– Домой? – Катрин поднялась первой и потянулась, разминая спину.

– Домой.

Машину вела Катрин, потому что Захар оставил ключи на посту, а сам уехал разбираться со своими делами, коротко предупредив, что наружное наблюдение за квартирой никто не снимал. Катрин водила уверенно и чуть быстрее, чем следовало бы по мокрой дороге, а на поворотах не сбрасывала скорость. Я опустил стекло на пару пальцев, и в салон потянуло сыростью и мокрым асфальтом.

В квартире было прохладно. Катрин с порога сбросила туфли, прошла на кухню и загремела чем-то в холодильнике. Я же снял пиджак, и направился в ванную. Хотелось смыть с себя этот день вместе с сигарным дымом из курительной, въевшимся даже в волосы.

Вода долго не хотела нагреваться. Я стоял под первыми холодными струями и ждал, пока трубы протекут, и наконец пошёл горячий поток. Ванная начала заполняться паром, а плечи понемногу отпустило.

Дверь за спиной скрипнула.

Катрин вошла без стука, уже без одежды, на ходу стягивая с волос резинку. Зеркало над раковиной успело запотеть, и в нём отражалось только размытое светлое пятно.

– Я вообще-то в душе.

– Вижу. – Она невозмутимо шагнула под воду рядом со мной и забрала у меня из рук мыло. – Я твой телохранитель, если ты забыл. Мало ли, вдруг на тебя мочалка нападёт.

***

Совещание Аурелио назначил на восемь утра, когда верхний этаж башни "Иберкома" ещё не успевал наполниться секретарями. Переговорная выходила окнами на эстакаду, по которой уже ползли первые машины, и сквозь двойное стекло их гул доносился глухим, почти ласковым рокотом.

Руководитель проекта Мануэль Ибаньес пришёл раньше всех и успел разложить на длинном столе папки, по одной на каждое кресло. Сухой, аккуратный инженер лет сорока пяти, он восемь лет строил для "Иберкома" ретрансляторы. Именно поэтому Аурелио и поставил его на телефон. Людей, которые понимают в устройствах больше него, в Валентии хватает, а вот людей, которые делают ее вовремя и без ошибок, почти нет.

Кроме Ибаньеса, за столом сидели двое из снабжения, заведующий розницей и молодой человек из дизайнерского бюро, приглашённый впервые. Он волновался, держал на коленях небольшую картонную коробку и то и дело поправлял на ней крышку.

Аурелио сел во главе стола, и открыл папку.

– Начнём с плохого, Мануэль.

– С социальной сети. – Ибаньес не стал ходить вокруг да около. – К запуску телефона мы её не сделаем. Ни при каком раскладе.

Аурелио поднял глаза поверх очков.

Собственная социальная сеть стояла в плане с самого начала. Мальчишка дэ Фуэго доказал, на сколько это хорошая связка с телефоном.

– Причина?

– Люди. – Ибаньес развёл руками. – Всех, кто умеет писать такие вещи, уже разобрали Вида и Семвик. Мы переманили четверых. Остальных набираем из студентов и учим на ходу. К весне у нас будет что-то похожее на ленту. Сейчас у нас нет даже этого.

– Меня это не устраивает.

– Я понимаю. Поэтому мы сделали другое.

Он кивнул одному из снабженцев, и тот передал Аурелио телефон. Обычный аппарат из тестовой партии, серый, в корпусе без логотипа, с затёртыми на тестах кнопками. На экране висело окно переписки, две колонки коротких сообщений и строка ввода внизу.

– Мессенджер, – пояснил Ибаньес. – Сообщения между телефонами через нашу сеть. Текст, фотографии, групповые беседы. Работает быстро, потому что вся инфраструктура наша, от вышки до сервера. К запуску он будет стоять на каждом аппарате.

Аурелио пролистал переписку, набрал пару слов и отправил. Через секунду в кармане у заведующего розницей коротко пискнуло.

Мысль ему понравилась, хотя виду он не подал. Сообщения и так всегда были его территорией. Каждое смс в этой стране проходит через его железо, и люди давно привыкли платить ему за строчки на экране. Человеку, у которого вся семья переписывается в одной программе, незачем уходить к другому производителю. Социальная сеть подождет до весны, а там у пользователя уже будет список контактов.

Он сделал пометку на полях.

– Дальше.

– Дальше формат. – Ибаньес чуть помедлил и посмотрел на молодого дизайнера. – Здесь лучше покажет он.

Молодой человек вскочил, едва не уронив коробку, снова сел и наконец поставил её на стол.

– Сеньор дэ Сепеда, прежде чем я открою, позвольте одну минуту.

Аурелио молча кивнул, разрешая продолжать.

– Мы собрали все телефоны, которые сейчас готовят к выпуску в Валентии и соседних странах. Одиннадцать моделей, включая нашу. – Он говорил быстро. – Внутри они почти одинаковые. Одни и те же заводы плат, одни и те же экраны, похожие батареи, потому что других на рынке попросту нет. И снаружи тоже одинаковые, потому что все пытаются повторить Вифон. Плоский брусок, экран сверху, кнопки снизу. У кого-то чуть толще, у кого-то чуть дешевле. Покупатель будет стоять у прилавка и не поймёт, чем один отличается от другого.

Аурелио видел эти модели в сводках снабжения, и половину из них собирали на тех же линиях, куда "Иберком" ставил собственные заказы. Когда начинка у всех одна, выигрывает тот, у кого ниже цена.

– И что вы предлагаете?

– Мы три недели провели в Японии. – Дизайнер снял крышку с коробки. – Там рынок устроен иначе, и одна модель продается лучше всех остальных.

Он достал аппарат и положил его на стол перед Аурелио.

Телефон оказался короче обычного, почти квадратный, в тёмно-синем глянцевом корпусе с небольшим круглым окошком наружного экрана. Аурелио взял его в руку. Весил он чуть больше, чем казалось на вид, и сидел в ладони удобно.

– Откройте, – попросил дизайнер.

Аурелио поддел верхнюю половину большим пальцем. Петля шла с лёгким сопротивлением, а в конце хода крышка сама встала на место с сухим отчетливым щелчком. Внутри оказались два прямоугольника. Сверху экран, ощутимо крупнее, чем у тестового аппарата, снизу клавиатура с подсветкой.

В переговорной стало тихо, и даже снабженцы, видевшие прототип не в первый раз, перестали шуршать бумагами.

– В Токио такие носят все, – продолжил дизайнер, понемногу воодушевляясь. – Школьники, офисные служащие, домохозяйки. Экран в кармане закрыт и не царапается. Телефон короче и помещается куда угодно. Батарею можно разнести на обе половины, поэтому толщина не бросается в глаза. А этот щелчок…

Он замолчал, подбирая слово, и Ибаньес закончил за него:

– Этот щелчок люди запоминают.

Аурелио закрыл крышку и несколько раз повторил движение, прислушиваясь к звуку. Щелчок и правда был хорош, короткий, плотный, с едва уловимым металлическим отзвуком петли. Такой звук хочется повторить.

Про батарею он отметил отдельно. Толщина была единственным, что всерьез его беспокоило с самого начала. В раскладушке этот недостаток исчезает.

Он опустил прототип на столешницу и сложил руки на груди.

– В Валентии таких нет?

– Ни одного, – ответил Ибаньес. – И в соседних странах тоже. Мы проверили.

– Значит, мы будем первыми.

– Будем. Это необычно, сеньор дэ Сепеда, и может вызвать фурор. Вифон все уже видели. Такого не видел никто.

Аурелио посмотрел на прототип ещё раз. Синий глянец отражал свет ламп. Мальчишка задал стране образец того, как выглядит смартфон, и все, кто пришел следом, послушно его скопировали.

– Где мы сейчас?

– Прототип готов, это третья итерация. – Ибаньес открыл свою папку. – Петлю японцы нам продали вместе с оснасткой, наружный экран делаем здесь. Заводы подтвердили первую партию, двести тысяч штук, с возможностью удвоить в течение месяца. .

Заведующий розницей, до сих пор молчавший, придвинул к Аурелио ещё одну папку.

– Первые материалы здесь, сеньор. Ролик на тридцать секунд для телевидения и серия для прессы. Главный кадр везде один. Человек открывает телефон одной рукой, и звучит щелчок. Больше в ролике почти ничего нет.

Аурелио пролистал раскадровку с девушкой на террасе кафе, мужчиной в деловом костюме у входа в метро и парнем на мотороллере. У всех в руке новый аппарат, у всех одно и то же движение большим пальцем. Просто и понятно, без длинных объяснений про мегапиксели и память.

– Прилавки?

– Все точки получат аппараты в первый день, – ответил заведующий. – Витрины переоформляем под запуск. Покупатель приходит за сим-картой, а видит на стойке телефон, которого нет ни у кого из его знакомых.

Аурелио сделал ещё одну пометку, аккуратно отложил карандаш и снова взял прототип. Пластик успел нагреться от его ладони.

Отбирать у Вифона звание самого умного телефона бессмысленно, да и незачем. "Иберкому" достаточно продавать аппарат, который не похож ни на один другой, и за такую вещь покупатель охотно переплачивает.

– Мессенджер ставим на все аппараты, – распорядился он. – Сеть доводите к весне, людей берите где хотите, бюджет я подпишу. Рекламу показать мне до конца месяца. Дату запуска пока никому.

Ибаньес кивнул и начал собирать папки.

Молодой дизайнер так и сидел, не решаясь протянуть руку за прототипом. Аурелио заметил это, открыл телефон ещё раз, дослушал щелчок и только после этого вернул ему аппарат.

– Хорошая работа.

***

В офис мы с Катрин добрались к девяти. Внутри пахло свежим хлебом. Эстелла начинала печь с шести, и к нашему приезду запах успевал расползтись по всему первому этажу, пробираясь даже в серверную. Кто-то из модераторов нёс к себе на этаж тарелку с ещё тёплыми булочками, прижимая к ней локтем стопку распечаток.

День начался с обычного обхода. Я заглянул к модерации, где старшая смены коротко доложила, что ночь прошла спокойно, если не считать двух десятков новых аккаунтов, которые рекламировали одну и ту же контору мошенников. Оттуда я прошёл к программистам. Матео сидел, уткнувшись в монитор, и махнул мне рукой, не поворачивая головы. Паскаль с Тео спорили у доски о какой-то схеме, а Лунтик в дальнем углу сидел в наушниках.

Захар встретил меня у поста охраны со списком гостей на день.

– Хавьер звонил, – добавил он. – Рвется на работу.

– И что ты ему ответил?

– Что пока с вами госпожа Катрин.

– Он успокоился?

– Не сказать, что сильно, – усмехнулся Захар. – Но этого достаточно.

Дальше меня ждали бумаги, и я два часа подписывал договоры, согласовывал счета, отвечал на письма и сверял сметы с тем, что обещали поставщики неделю назад. Катрин заняла кресло возле окна и изредка поглядывая на двор. Мария за своим столом негромко спорила по телефону с кем-то из таможни Сарды.

Офис работал без суеты. Каждый знал, чем занят, и никто не бегал ко мне с вопросами, которые мог решить сам. Ради этого я и строил компанию. Сейчас, после происшествия с Мачадо, эта деловая тишина действовала отлично.

Ева появилась в обед.

Сначала я услышал цокот каблуков в коридоре, затем в кабинет вплыл знакомый клубничный аромат, и только после этого его обладательница. Красная помада, волосы аккуратно уложены, поверх светлой блузки сидел строгий жакет. Поврежденную руку она держала в кармане, но в остальном ничто в ней не напоминало о похищении.

– Я не работать, – с порога объявила она. – Просто поболтать. Дома сидеть невыносимо. Лурье с сеньором Тайроном, прислуга ходит на цыпочках, а на телефон звонят только адвокаты.

– Как себя чувствуешь?

– Намного лучше. – Она опустилась на край стола Марии, отчего та выразительно подняла брови, но промолчала. – Антуан обещал, что через пару недель смогу держать ручку. Правда, подписывать пока нечего, потому что юристы всё ещё делят то, что осталось от Гильермо.

Мы поговорили минут двадцать. Про наследство и про гостиницы. Ева жаловалась с таким удовольствием, что было понятно, насколько ей это нравится. Наконец она поднялась, одёрнула жакет и направилась к двери.

– Пойду к твоим гениям. Обещала Лурье узнать, когда они выпустят игру про пиратов.

– Они не делают игру про пиратов.

– Теперь будут, – отозвалась она уже из коридора.

Катрин хмыкнула, не отрываясь от газеты.

Я вернулся к бумагам. Прошло, наверное, полчаса, когда снизу донеслись голоса. Сперва я не обратил на них внимания, у программистов громкие споры случались через день, но голоса становились всё выше, и один из них был женским. А затем к нему присоединился второй, ещё выше и ещё злее.

Катрин отложила газету и прислушалась.

– Это Ева?

– Одна из них точно.

Я спустился по лестнице, Катрин шла следом. Уже в коридоре стало понятно, что спором это назвать сложно. Дверь к программистом была нараспашку.

Посреди комнаты стояли Ева, Матео и Майра. Остальные программисты сидели за своими столами и старательно изображали работу, хотя ни одна клавиатура не щёлкала. Паскаль замер с чашкой у рта, Тео медленно сползал в кресле, стараясь стать как можно незаметнее. Только Лунтик продолжал сидеть в наушниках, но и он развернулся к центру комнаты и разглядывал всех троих с исследовательским любопытством.

Майра выглядела эффектно даже в ярости. На ней было короткое платье и высокие каблуки, а вьющиеся волосы эффектно рассыпались по плечам. Сейчас она стояла, подбоченившись, и лицо у неё раскраснелось от злости.

– Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? – почти визжала она.

– Та, кто видит тебя насквозь, дорогуша, – отрезала Ева, скрестив руки. – Ты тянешь из него деньги. Сумочка на прошлой неделе, серьги позавчера, а сегодня ты пришла сюда, потому что тебе понадобилась машина.

– Я его люблю! – Майра топнула каблуком. – Тебе этого не понять, старая…

Слово она не закончила. Ева на выпад не отреагировала, только шагнула к Матео, наклонилась к его уху и заговорила тихо, но её шёпот услышал каждый.

– Мальчик, послушай меня. С этой тёлкой тебе ничего хорошего не светит.

Матео стоял между ними, бледный и растерянный.

Майра услышала, и лицо её перекосило окончательно.

– Да что ты понимаешь! – заорала она и развернулась к Матео. – А ты? Ты вообще ничего не видишь, кроме своей работы! Днём здесь, вечером здесь, по выходным здесь! Я прихожу, а ты сидишь со своими идиотами и пялишься в экран! Мы никуда не ходим.

Она обвела рукой комнату, указав на всех.

– Выбирай, Матео. Либо я, либо это сборище сумасшедших.

Паскаль медленно поставил чашку на стол. Кто-то из дальнего угла нервно кашлянул.

Матео поднял голову и наконец заметил меня в дверях. В его глазах читалась такая откровенная мольба о помощи, что при других обстоятельствах я бы даже рассмеялся.

Вмешиваться я не собирался. Можно было одним словом прекратить этот скандал, выставить Майру за дверь и отправить всех работать, но тогда решение принял бы я, а не он. Через неделю она вернулась бы, он простил бы, и всё началось заново.

Для всей страны Матео числится создателем и владельцем Виды, затворником, который прячется от прессы и не даёт интервью. Милая девушка вполне могла прочитать об этом в газете, а потом догадаться, что её зайчик зарабатывает больше, чем любой из ее окружения, и совершенно не умеет отказывать. Любовь с первого взгляда в таких случаях обычно возникает удивительно быстро.

Я встретил его взгляд, едва заметно качнул головой и чуть развёл ладони. Твоя жизнь, тебе и выбирать.

Матео понял, плечи у него опустились, он глубоко вдохнул и перевёл взгляд с Майры на Еву, которая стояла рядом со скрещёнными руками и ждала. Потом обернулся на Паскаля, на Тео, на свой стол с горой исписанных листов и остывшим кофе.

– Я остаюсь с командой, – произнес он негромко, но твёрдо.

В комнате стало так тихо.

Майра несколько секунд молча смотрела на него, не веря услышанному, и лицо её исказилось.

– Ты пожалеешь! – закричала она срываясь на визг. – Ты так и останешься никем! Слышишь? Никем! Без меня ты никому не нужен!

Матео вдруг улыбнулся, спокойно и немного устало.

– Майра, – произнёс он, – я как минимум богаче тебя в несколько раз. Думаю, этих денег мне хватит, чтобы как-нибудь это пережить.

Кто-то из программистов хрюкнул в кулак. Майра открыла рот, закрыла его, затем схватила со стола сумочку, купленную на деньги Матео, и вылетела из комнаты, едва не задев плечом Катрин. Хлопнула входная дверь, и через окно было видно, как она широким шагом пересекает двор, не оглядываясь.

Ева подошла к Матео и звонко поцеловала его в щёку, оставив на коже яркий отпечаток помады.

– Умница, – Ева потрепала его по волосам. – Теперь ты в моем вкусе.

Матео покраснел и машинально потёр щёку, только размазав помаду сильнее.

Я поймал его взгляд и поднял большой палец.

Первым захлопал Паскаль, через секунду к нему присоединился Тео, а затем и остальные, и вскоре вся комната аплодировала. Даже Лунтик снял наушники, пару раз сомкнул ладони, внимательно оглядел остальных, проверяя, правильно ли он это делает, и снова надел их обратно.

***

Самолет коснулся полосы почти без толчка. За иллюминатором поплыли серые ангары, мокрые после ночного дождя, и красно-белая будка диспетчерской.

Уши ещё закладывало после снижения. Карла сглотнула, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, дожидаясь, пока борт докатится до стоянки.

Несколько дней в предгорье прошли удивительно спокойно. Связи в поместье не было, и первые сутки Карла по привычке тянулась к телефону каждые полчаса, потом перестала, а к концу поездки почти забыла, где он лежит.

И всё же сейчас её не отпускало смутное ощущение, что в этом возвращении недостаёт какой-то детали. Карла мысленно перебрала вещи в сумочке, но паспорт, косметичка, солнечные очки и ключи лежали на месте, так что дело было явно не в вещах.

Она достала телефон, который так и пролежал все эти дни на дне сумки, и включила звук.

Вифон ожил не сразу. Сначала несколько секунд искал сеть, затем на экране одна за другой появились полоски связи, а следом телефон буквально взорвался. Сообщения посыпались пачками, уведомления из Виды налезали друг на друга, аппарат вибрировал без остановки, и стюардесса, проходившая мимо с подносом, удивлённо оглянулась.

Карла пролистала сообщения, не открывая. Подруги, секретарь отца, агентство, снова подруги. Слишком много для нескольких дней отсутствия, даже по её меркам. Что-то произошло. Она открыла ленту новостей.

На первой же записи палец Карлы замер над экраном.

"Виктор дэ Фуэго признался в убийстве Гильермо дэ Мачадо".

Карла перечитала заголовок медленнее, но смысл слов доходил до неё с трудом.

Ниже шла вторая новость, за ней третья, десятая. Писали газеты, телеканалы, сообщества в Виде, и из обрывков понемногу складывалась картина: похищение, заброшенный ангар на окраине Фаворы, стрельба, неизвестная мета класса D, погибшая на месте, расследование Бюро надзора. К одной из заметок прилагались снимки, сделанные издалека, где люди в форме встречали кого-то из здания под светом прожекторов.

Она листала дальше, и пальцы постепенно холодели.

Сначала газеты писали осторожно, одними намёками. "Эвенто" задавало вопросы, "Комерцио" перечисляло факты, телевидение крутило один и тот же кадр с оцеплением. Потом появилось видео с нагрудных камер бюро. Карла смотрела не отрываясь. Катрин выносит на себе раненого Хавьера. Ветераны несут Еву, у той залито кровью руки и грудь. Виктор выходит последним, бледный, с поднятыми руками, и спокойно останавливается под прицелами.

Под роликом висели сотни тысяч комментариев. Карла прокрутила первые несколько десятков. Одни называли Виктора убийцей и требовали суда, другие защищали, третьи спорили между собой.

Дальше шли материалы дела. Официальная публикация от имени компании, протоколы, показания, медицинские заключения. Карла выхватывала отдельные строчки про требования Гильермо, отказ от опеки над ребёнком, раны Хавьера и оторваный палец Евы. Под этой публикацией комментариев было ещё больше, и тон их заметно отличался от прежних.

А потом она наткнулась на короткую запись, где Виктор сам подтверждал, что стрелял он.

Карла опустила телефон на колени и несколько секунд смотрела в иллюминатор. Самолёт уже остановился, у трапа суетились техники, кто-то из экипажа открывал дверь, и в салон потянуло сырым ветром и запахом авиационного топлива.

Пока она каталась верхом по предгорью и спорила с Генри о том, какое вино лучше подходит к оленине, Виктора держали под прицелом в каком-то ангаре, а в нескольких шагах от него стояла мета, способная убить одним движением десяток людей. Потом он сам убил человека, газеты несколько дней полоскали его имя, а она ничего не знала.

Спутниковый аппарат лежал в кабинете отца всё это время. Один звонок, и она узнала бы.

Карла резко поднялась, схватила сумочку и направилась к выходу, едва кивнув стюардессе. Прямо из аэропорта она поедет к Виктору. На фабрику, домой, куда угодно, лишь бы увидеть его своими глазами и убедиться, что он цел.

На трапе ветер растрепал ей волосы и бросил в лицо мелкую морось. Карла спускалась быстро, почти не глядя под ноги, и уже внизу заметила у края стоянки знакомый тёмный автомобиль.

У машины стояла мать.

Симона дэ Леон держала над головой светлый зонт и улыбалась той спокойной, ничего не выдающей улыбкой, которую Карла знала с детства. Платиновые волосы уложены безупречно, лёгкое пальто застёгнуто на все пуговицы, в руке перчатки. Появление матери на летном поле никак не вязалось с её безмятежным видом.

– С приездом, милая. – Симона обняла её и коснулась щекой щеки, окутав знакомым запахом ирисов. – Как отдохнула? Генри звонил отцу, говорил, что вы прекрасно провели время.

– Мама, ты видела новости?

Улыбка на лице Симоны не дрогнула.

– Видела. Вся страна видела.

– Мне нужно к Виктору. Сейчас.

Карла уже шагнула к машине, но Симона мягко придержала её за локоть.

– Не нужно.

– Что значит не нужно? – Карла обернулась. – Его пытались убить! Он застрелил человека, мама. Я должна хотя бы…

– Именно поэтому и не нужно. – Симона раскрыла дверцу и жестом предложила дочери сесть. – Садись. Поговорим в машине, здесь сыро.

Карла помедлила, но всё же забралась на заднее сиденье. Симона села рядом, аккуратно сложила зонт и дождалась, пока водитель тронется с места. Только когда машина выехала за ворота аэропорта, она снова заговорила.

– Послушай меня внимательно. Ты не знаешь, что сейчас происходит вокруг Виктора. Сын Бальтасара дэ Мачадо мёртв. У Гильермо были друзья, партнёры, должники. Кто-то нанял эту мету, и я не уверена, что мы знаем обо всех, кто в этом участвовал.

– Он справился, – упрямо возразила Карла. – Ты же видела запись.

– Видела. И видела, как Катрин тащит на себе его охранника с пробитым лёгким, между прочим, тоже мету. – Симона повернулась к дочери. – Рядом с Виктором сейчас небезопасно, Карла. Для кого угодно. А для тебя вдвойне, потому что ты дочь Габриэля дэ Леона и лицо его концерна. Если есть хоть малейшая возможность того, что ты пострадаешь, мы с отцом не будет рисковать. Только не тобой.

Карла промолчала и отвернулась. За окном тянулись серые промышленные корпуса пригорода, мокрые рекламные щиты и заправки, где под навесами жались к колонкам редкие машины.

– Давай подождём, – продолжила Симона уже мягче. – Неделю, может быть, две. Пусть всё уляжется.

– По-твоему, это разумно?

– Совершенно.

Спорить с матерью всегда было бесполезно. Симона не повышала голоса и не приказывала, она просто раз за разом терпеливо повторяла своё, пока собеседник не начинал верить, что сам пришёл к этой мысли.

Карла снова взяла телефон и открыла последние новости. Виктор выложил материалы дела и признался сам, сенатор дэ Гарро публично его поддержал, а комментарии под свежими записями уже были на его стороне.

Выходило, что Виктор, по крайней мере, цел и невредим. Он жив, на свободе и, судя по всему, опять всех переиграл.

– Хорошо, – наконец выдохнула она. – Подождём.

Симона удовлетворённо кивнула и накрыла её руку своей.

– Вот и хорошо.

Карла ничего не ответила. Она смотрела на экран, где под очередной записью о Викторе росло число комментариев, и так и не убрала телефон обратно в сумку.