Наследник $$$ уровня ХI

Глава 1

Переводчиков Ева нашла быстрее, чем я рассчитывал, причем сразу двоих.

Первый, сухонький старичок с кафедры иностранных языков, тридцать лет учил студентов галльскому и подрабатывал переводами технических справочников для издательств. Его посадили в бывшую кладовку рядом с отделом Лунтика, выдали Вифон и стопку распечаток с экранами меню. Второй, галл лет сорока, осевший в Фаворе, забирал у него готовые листы и правил их красным карандашом. Язык у старика правильный, только в Галлии так никто не разговаривает.

Первые листы на проверку принесла Ева.

– Вот, босс. Готовое меню.

– Много ещё осталось?

– Справка, сообщения об ошибках и инструкция. – Она загибала пальцы на левой руке. – Несколько дней, если старик не сляжет. Он после каждого спора пьёт капли и обижается.

– А клавиатура?

– Клавиатура у Лунтика. Иди сам смотри, я к нему больше не захожу. Он на меня смотрит как на бациллу.

Раскладку решили не изобретать заново. Галлы не первый год печатают на компьютерах, и у них есть своя, привычная. Её и взяли за основу.

Лунтик устроился у себя за шкафом. Перед ним лежала галльская клавиатура, снятая, судя по пожелтевшим клавишам, с какого-то конторского компьютера, рядом три разобранных Вифона и лист в клетку, расчерченный на квадраты. Над столом висел резкий запах спирта. Клавиатуру Игнасио протирал салфетками, и, похоже, не один раз.

– Буква с хвостиком внизу уходит на девятку, – сообщил он, не оборачиваясь, хотя я ещё и рта не раскрыл. – Из всех галльских букв со знаками она встречается чаще прочих. Я проверил. Долгое нажатие даёт знак сверху, двойное меняет его направление.

– Ты знаешь галльский?

– Да.

– И давно?

Лунтик наконец обернулся.

– Значительная часть статей по математике выходит на галльском. Переводы появляются с опозданием на несколько лет. Ждать нерационально.

Удивляться тут нечему. Если Игнасио чего-то не знает, значит, ему это просто ещё не понадобилось.

– Сколько тебе нужно?

– Четыре дня на раскладку и два на проверку. Вэньмин будет печатать галльские тексты, не зная языка, а я буду считать ошибки. – Он помолчал. – Он согласился. Это подозрительно.

Следом за Вифоном старик возьмется за Виду. Работы там оказалось больше: пользовательское соглашение, правила модерации, подсказки, письма для восстановления доступа. Наш галл, полистав соглашение, сразу предупредил, что половину придётся переписывать с нуля, потому что законы у них другие, и без юристов тут не обойтись. Ева заранее скривилась, но кивнула.

Параллельно она дожала владельцев "Грина". Компания тонула медленно, и хозяева пока делали вид, что продавать ничего не собираются. На встречу в Лютеции, они согласились почти сразу.

Надо было лететь самому. Такие сделки по телефону не заключают, и подписывать их через посредника я тоже не собираюсь. Со мной летят Ева, потому что "Грин" её находка, и Хавьер, потому что без него я теперь не выхожу даже за сигаретами.

Билеты я поручил Санти.

– Три места, – уточнил я. – Эконом. И Еве не говори.

Аэропорт Фаворы встретил нас гулом толпы.

Под высоким стеклянным потолком перекатывались объявления на двух языках, и колёсики чемоданов дробно стучали на стыках плитки.

Ева шла впереди, цокая каблуками, в светлом пальто и с тёмными очками, сдвинутыми на рыжую макушку. Губы она накрасила ярче обычного, как на войну. Правая рука в кармане никак не находила себе места. Пару раз Ева вытаскивала её, поправляла волосы и тут же прятала обратно. Хавьер нёс на плече единственную сумку.

Вход в бизнес-зал прятался в стороне от общего потока, за прозрачными дверями с золотыми буквами. Пол там был застелен мягким ковром, у стойки томилась жидкая очередь в три человека, и двое стюардов обхаживали посетителей так долго, что за то же время можно было зарегистрировать половину рейса. Принимали пальто, улыбались, подавали воду на серебряном подносе. Со стороны выглядело так, что вылизывать пассажирам задницы входит у них в должностные обязанности, причём на этой части работы они старались больше всего.

Ева сбавила шаг и уже свернула туда.

Я прошёл мимо, и Хавьер следом за мной.

Она догнала нас через десяток шагов, ещё не понимая, но уже настороженно. Коридор впереди расширялся и упирался в общий зал ожидания, где люди стояли чуть ли не друг у друга на головах. Сидели на сумках и прямо на полу у колонн. Ева застыла посреди коридора.

– В-ви… Виктор! – Голос у Евы дал петуха. – Мы что, летим экономом?

– Да, – бодро подтвердил я.

– Но почему? – Она сдёрнула очки с макушки, надеясь, видимо, что без них картинка станет другой, и тут же нацепила обратно. – Босс, ты миллиардер! Потенциальный… Миллионер фактический как минимум!

Хавьер улыбался краешком губ.

– А ты что лыбишься, шкаф? – развернулась к нему Ева. – В багажном отсеке поедешь?

– Да вот вспомнил, – невозмутимо отозвался Хавьер. – Как этот миллионер однажды чуть не подал в суд на авиакомпанию за невыданные крекеры.

Было дело, только они, между прочим, входили в стоимость билета.

– Вы не шутите… – Ева вздохнула и обвела взглядом спящих рабочих. – Но я-то, я же Ева дэ Арано! Я богата!

– А я нет, – пожал я плечами.

– Я ещё могу купить билет в бизнес-класс. – Она уже разворачивалась в сторону бизнес-зала, бочком, делая вид, что просто хочет взглянуть на табло. – Прямо сейчас. Там и очереди нет.

– Неа. – Я поймал её за локоть. – Это корпоративный тимбилдинг. Трудности мы встречаем лицом и все вместе.

– Да вот это лицо стоит дороже всего вашего эконома! – Ева ткнула себя пальцем в щёку и добавила уже с откровенным отчаянием: – Я и вам, мальчики, куплю по билету. Обоим. Только пойдемте отсюда.

– Чтобы за меня платила женщина? – Я нарочито нахмурился. – Нет уж. Кресло я себе позволить могу. Выйдем из самолета на две минуты позже, только и всего.

– А чувствовать себя будешь на два года старше, – добавил Хавьер.

Ева наградила его таким взглядом, что если бы у ней были какие-то задатки меты, он бы загорелся.

Разумеется, дело не в крекерах и не в деньгах. В прошлой жизни я первые десять лет летал только экономом, и не из скромности, а потому что иначе не мог. Потом пересел в бизнес и вскоре обнаружил, что вместе с тесными креслами лишился кое-чего полезного. Здесь, в экономе, на сумках расселся весь галльский рынок. С какими телефонами эти люди летают и о чём болтают по дороге домой, мне не расскажет ни один отчёт коммерческого отдела.

Ну и Еве полезно. Она слишком много лет не стояла в очередях.

На посадку нас запустили через сорок минут. Ева всё это время простояла у колонны, отказавшись садиться на свободный кусок лавки рядом с бабушкой.

В салоне кресла стояли так тесно, что колени Хавьера упёрлись в переднее сиденье, и он, ни слова не говоря, вытянул ногу в проход. Окно я уступил Еве. Это самое малое, чем я мог её утешить.

Утешаться она не пожелала.

Двигатели взвыли, корпус мелко затрясся, а потом разбег вдавил нас в спинки, и под ложечкой приятно ухнуло. Хавьер на взлёте задержал дыхание и медленно выпустил воздух, только когда шасси убрались с глухим стуком.

Минут через двадцать в спинку кресла Евы прилетел первый пинок.

Позади ехала компания детей. Мать сидела через проход. Две девочки спали, а мальчишка лет семи, в полосатом свитере и с ободранными коленками, явно скучал. Второй пинок получился сильнее первого. Третий Ева встретила, уже развернувшись.

Она поднялась на сиденье, перегнулась через спинку и посмотрела на мальчишку сверху. Лицо у неё при этом было ласковым, почти материнским, и голос она понизила до доверительного шёпота.

– Послушай, солнышко. Если ты ещё раз ударишь мою спинку, я тебя засужу. И тебя, и твоих родителей. Так что этот полет может оказаться последним и для тебя, и для всей твоей чертовой семьи. – Она улыбнулась ему накрашенными губами. – Тебе очень пойдёт маленькая тюремная форма. Полосатая, как этот свитер.

Мальчишка моргнул, нижняя губа у него дрогнула и поползла вниз, и через секунду салон наполнился ревом. Мать подскочила, захлопотала и метнула в Еву испепеляющий взгляд, хотя что именно случилось, она не поняла.

Ева уселась на место, расправила полы пальто, достала из сумочки плеер, надела наушники и прикрыла глаза с выражением глубочайшего удовлетворения.

Хавьер осуждающе покачал головой.

Я откинулся в кресле, насколько позволяла спинка, и понял, что мне спокойно, как не бывало уже много месяцев. В прошлой жизни это чувство приходило на первых деловых рейсах, когда в кармане лежит билет туда и обратно, впереди переговоры, а все заботы остались внизу. Тележка с напитками проехала в проходе, стюардесса раздавала пластиковые стаканчики с соком. Я взял два томатных. Странно, но только в самолете мне нравился этот вкус.

Сосед впереди, грузный галл в вязаном жилете, всю дорогу играл в телефоне. Через щель между креслами я видел цветной экранчик размером со спичечный коробок и пиксельную змейку на зелёном поле. Аппарат на каждый поворот отзывался тонким писком, и галл сосредоточенно давил на кнопки большим пальцем.

Ближе к концу полёта Ева сняла наушники и уставилась в иллюминатор. Мальчишка позади успел уснуть, привалившись к сестре, и спинка её кресла больше не вздрагивала.

– Всё равно ты чудовище, босс, – произнесла она, не поворачивая головы.

– Знаю.

– И ты.

– Я вообще молчал, – возразил Хавьер.

– Вот именно.

Самолёт пошёл на снижение. Уши заложило, и пришлось несколько раз сглотнуть, пока внутри не щелкнуло. Из серой пелены под крылом выплыла Лютеция с аспидными крышами, блестевшими после дождя, и широкой рекой, которая изгибалась петлёй через весь город. По стеклу иллюминатора поползли косые капли.

Колёса ударили о полосу, самолёт тряхнуло, и, едва взревели двигатели на реверсе, салон эконома разразился дружными аплодисментами.

Ева оглядела хлопающих соседей и недовольно закатила глаза.

***

Гостиницу в Лютеции Ева выбирала сама и оплатила тоже сама, не дав мне и слова вставить. Видимо, боялась повторения истории с экономом. Старое здание на набережной с лифтом за решётчатой дверцей и коврами, в которых тонули каблуки. Портье при виде Евы поклонился ниже, чем мне. Стало немного обидно.

Встреча с владельцами "Грина" была назначена на полдень, так что завтракать мы спустились к девяти.

Ресторан располагался на первом этаже, окнами на реку. Ночью прошёл дождь, мостовая внизу блестела, а по воде медленно тянулась гружёная баржа, и за ней на серой глади расходились длинные усы. Официанты скользили между столиками почти бесшумно, только чашки едва слышно звякали о блюдца, да за соседним столом двое пожилых галлов о чём-то спорили, раскатывая "р" так, что у меня невольно зачесалось в горле.

Хавьер выбрал стул лицом к двери и, едва нам принесли корзинку с выпечкой, принялся методично её опустошать. Рогалики здесь пекли слоёные, с хрустящей корочкой, которая крошилась на скатерть при каждом укусе. Он съел три штуки и потянулся за четвёртым, когда Ева положила на стол папку.

Ночной перелёт на ней никак не отразился. Волосы все так же идеально уложены, яркая помада и отличный макияж.

– Ну что, босс, освежим в памяти? – Она открыла папку и разгладила верхний лист ладонью. – Чтобы ты в полдень не хлопал глазами.

– Я никогда не хлопаю глазами.

– Ты всегда хлопаешь глазами, просто очень убедительно. – Она отпила кофе. – Итак. "Грин". Сорок одна тысяча активных абонентов. Тридцать семь собственных базовых станций. Девять салонов связи, две из них открыли в прошлом году. Долгов в пересчёте на песо около трёхсот миллионов.

– Неплохо для маленькой компании.

– Это ты про абонентов или про долги?

– Про долги.

Ева хмыкнула и перевернула страницу.

– Главное у них даже не вышки. Главное у них договор с "Лебара-Тел". Пользование чужой сетью там, где своей нет, и тарифы для такой мелочи более чем приличные. До конца договора ещё семь лет.

– Компания работает?

– Работает. Абоненты платят, вышки гудят. Зарплаты выдают, правда, с задержкой, и люди об этом уже шепчутся. – Ева постучала ногтем по колонке цифр. – Деньги кончаются. Через два месяца у них крупный платёж банку. Не внесут, и банк имеет полное право потребовать досрочно вернуть всё остальное.

Сорок одна тысяча абонентов звучит солидно только для Галлии. На фоне Виды это население небольшого городка, и сами по себе эти люди мне почти ничего не дают. Абонент сегодня здесь, а завтра купит в киоске карту конкурента, так сейчас тысячами уходят от "Иберкома". Зато договор на семь лет с крупнейшим оператором страны с улицы не получишь, сколько ни предлагай. Никто из галльских гигантов не пустит в свою сеть чужака, который пришёл забрать у них рынок. А "Грин" уже внутри, и выгнать его оттуда до срока нельзя.

Если, конечно, в договоре нет пункта о смене владельца.

– Мне нужен полный текст соглашения с "Лебара-Тел", – произнёс я. – Не выжимка, а весь договор, с приложениями. Если там написано, что при продаже компании нужно согласие партнёра, вся эта сделка стоит ровно столько, сколько их тридцать семь вышек. То есть немного.

– Я запросила. – Ева кивнула. – Обещали принести на встречу. Видимо, боятся, что, если отдадут заранее, мы прочитаем и сбежим.

– Правильно боятся.

Официант принёс омлет с травами и долил кофе. Хавьер благосклонно принял ещё одну корзинку.

– А теперь самое интересное. – Ева понизила голос, хотя за соседними столиками валентийского никто не понимал. – Ты просил узнать, кто там главный и почему они продаются. Я узнала.

– Слушаю.

– Этьен Морель. Шестьдесят четыре года. Основатель и генеральный директор, если верить бумагам. Почти тридцать лет проработал в связи. Начинал рядовым инженером, а закончил техническим директором регионального подразделения у какого-то крупного оператора. А потом, видимо, решил, что хватит строить чужой бизнес. Уволился, вложил все накопления и основал "Грин".

– Технарь, – отметил я.

– До мозга костей. Говорят, он лично лазил по крышам и договаривался с владельцами домов, чтобы поставить антенны. Знал, где выгоднее разместить станцию, на каком оборудовании можно сэкономить, а за какое лучше переплатить. Сам торговался с теми, кто продавал железо. И договор с "Лебара-Тел" тоже выбил он, лично. – Ева подцепила вилкой кусочек омлета и задумчиво его осмотрела. – За несколько лет у него появились вышки, салоны и вот эти сорок тысяч абонентов. Золотой жилой "Грин" никогда не был. Прибыль скромная, и почти всю её Морель вкладывал обратно в дело. Коммерсант из него никакой, зато считать он умеет и тратить больше, чем зарабатывает, себе не позволял.

Таких людей я встречал и в прошлой жизни. Инженер, который однажды понимает, что знает дело лучше начальства, и уходит строить своё. Строит честно и крепко, и дальше определённого предела обычно не прыгает, потому что продавать не умеет и не любит. Зато то, что он построил, стоит десятилетиями.

– Так что же сломалось?

– Дети, – просто ответила Ева.

Хавьер на секунду перестал жевать.

– У Мореля их двое. Старшая дочь Софи, тридцать шесть лет, и младший сын Лоран, тридцать два. Оба учились в дорогих университетах. Софи на управлении бизнесом, Лоран на маркетинге. Папа ими гордился безмерно. Мечта у него была простая: оставить детям семейное дело.

– Пока звучит как неплохая история.

– Подожди. – Ева подняла палец. – Софи женщина уверенная и властная. Живёт со своей подругой, открыто, и в Лютеции об этом все знают. В молодости из-за этого она здорово ругалась с родителями, особенно с отцом. Потом он её принял такой, какая есть, и, по-моему, даже перестарался. Стал опекать сильнее, чем нужно, и больше не лез в её решения. Чувствовал вину за старые ссоры.

– А сын?

– Лоран любимчик матери. Обаятельный, общительный, говорит красиво, и с юности привык получать всё, что попросит. – Ева скривилась. – Знаю я таких. Улыбнётся, и ты уже сама не помнишь, зачем на него злилась.

Я заметил, как она мельком глянула в окно, и решил не уточнять, о ком из своих знакомых она сейчас подумала.

– Когда дети окончили университеты, Морель постепенно передал им управление. Софи стала генеральным директором, Лоран возглавил коммерческое направление. Каждому отец подарил по десять процентов акций, себе оставил восемьдесят. Рассчитывал, что они покажут себя, поднимут стоимость компании и со временем выкупят у него ещё. А там, глядишь, "Грин" станет национальным оператором, и фамилию Морель узнает вся Галлия.

– Красивый план.

– Очень. И поначалу всё шло прекрасно. Софи проводила совещания, приглашала консультантов, рассуждала о масштабировании и современных методах управления. Лоран занимался рекламой, подписывал партнёрские соглашения, ездил по отраслевым выставкам. – Ева перелистнула страницу. – А потом расходы начали расти быстрее доходов. Дети подняли себе зарплаты. Ввели ежегодные премии "по результатам управленческой деятельности". Арендовали представительный офис в столице. А командировки превратились в регулярные поездки по Европе и Азии. Дорогие отели и бизнес-класс.

– Бизнес-класс, – невинно повторил Хавьер.

– Не начинай.

Я спрятал улыбку в чашке.

– Формально всё было по делу, – продолжила Ева. – Софи летит на международную выставку, Лоран встречается с потенциальными партнерами. Компания оплачивает, только новых контрактов почти нет. И при этом Софи не дура, вот что обидно. Она искренне считает себя современным руководителем, а отца старомодным скупердяем. По её мнению, "Грин" не растёт исключительно потому, что папа слишком осторожничает и экономит на всём подряд.

– И она его убедила.

Ева одобрительно приподняла бровь.

– Год назад Софи принесла отцу стратегию развития на пять лет. За три года увеличить абонентскую базу втрое, открыть новые салоны и сделать из "Грина" узнаваемый национальный бренд. Для этого нужны были деньги. Морель кредитов не любил и долго упирался, но дочь положила на стол красивые расчёты, заключения консультантов, прогнозы выручки. И впервые за много лет попросила отца поверить в неё.

– Он согласился, – произнёс я без тени вопроса.

– Согласился. Взяли новый кредит, в пересчете около ста миллионов песо, и общий долг вырос до нынешних трёхсот. Банк взял в залог часть сетевого оборудования и акции. А Морель ещё и подписал личное поручительство по части обязательств.

Вот это уже серьёзно. Человек, который всю жизнь не тратил больше, чем зарабатывает, поставил под удар собственное имущество ради дочери. Значит, решение было не деловое.

– Деньги действительно пошли на развитие, – Ева изобразила пальцами кавычки. – Формально. Открыли три новых салона. Запустили дорогую рекламную кампанию. Наняли консультантов по продвижению бренда, раздули управленческий штат. Софи утвердила руководителям премии за выполнение этапов стратегии, а не за прибыль. А Лоран подписал несколько рекламных контрактов, от которых любой нормальный коммерсант сбежал бы.

– Всё по закону, – заметил я.

– Всё до последнего сентаво по закону. И всё впустую. Абоненты приходили медленно, а проценты по кредиту только росли. – Ева захлопнула папку и прислонилась к спинке. – И вот что самое прекрасное. Премии дети продолжали себе выписывать, потому что этапы стратегии на бумаге выполнены. Салоны открыты? Открыты. Консультанты наняты? Ещё как. А то, что прибыли нет, в их показатели не входило.

Знакомая картина. В прошлой жизни мне попадались десятки таких "стратегий", и почти все они заканчивались одинаково. Человек, который сам придумал себе показатели и сам за них отчитывается, никогда не провалит план. Рухнет компания, но это уже не входит в его зону ответственности.

– Когда Морель наконец потребовал урезать расходы, дочь обвинила его в том, что он не понимает современного бизнеса и душит компанию своей осторожностью. Сын поддержал сестру. А жена попросила Этьена не ссориться с детьми из-за денег. – Ева развела руками. – И он уступил. Опять.

Хавьер отодвинул пустую корзинку и вытер пальцы салфеткой.

– А почему он их просто не выгнал? – с искренним недоумением поинтересовался он. – Восемьдесят процентов у него. Снял обоих, и дело с концом.

– Юридически может хоть завтра, – согласилась Ева.

– Тогда в чём дело?

– В том, что тогда ему придётся признать, что он неправильно воспитал собственных детей.

Хавьер нахмурился, и я его понимаю: военному человеку такая логика чужда, у него ошибка влечёт за собой последствия, и обсуждать тут нечего. Мне же она понятна отлично.

Власть у Мореля есть. По документам он в компании хозяин. Только пользоваться ею он разучился давно. Каждый раз, когда нужно сказать детям "нет", перед ним встаёт выбор между компанией и семьёй, и каждый раз он выбирает семью, потому что боится. Ему страшно, что дети перестанут приезжать на праздники, а жена ему этого не простит. Он их любит, и они это прекрасно знают.

Тайрон годами подписывал чеки Джозефа и прибирал за ним, и брат от этого не стал ни умнее, ни благодарнее. Отличие одно: у Тайрона хватило характера однажды хлопнуть по столу, а у Мореля, судя по всему, нет.

– Он раньше пробовал нанимать управляющих со стороны, – добавила Ева. – Ему не повезло, пару раз попались проходимцы, однажды подрядчик обобрал его на оборудовании. После этого он вбил себе в голову, что доверять можно только своим.

– Ловушка, – подытожил я.

– Собственных принципов. – Ева кивнула. – Красиво сказано, босс, запиши себе.

– А почему продает сейчас? – Хавьер всё еще хмурился. – Если компания не разорена.

– Потому что деньги кончаются. Абоненты платят, зарплаты кое-как выдаются. Но почти всё, что компания зарабатывает, уходит на проценты и обязательные платежи. Свободных денег нет. А банк отказывается продлевать кредит без смены руководства, нового капитала и сокращения расходов. – Говорила Ева ровно, явно не в первый раз пересказывая эту историю самой себе. – Морель пытался найти инвесторов. Только все видят одно и то же: долги большие, абоненты стоят на месте, а вдобавок семейная ссора на весь город. Один фонд предложил деньги в обмен на контроль и немедленное увольнение детей. Другой согласился рассмотреть покупку, но за акции Мореля назвал сумму, над которой можно только посмеяться.

– И он отказался от обоих.

– Первый он даже не дослушал. Второй был оскорблением.

Значит, мы третьи. А раз Морель так быстро согласился на встречу, то, скорее всего, и последние.

Деньги ему уже не нужны, это ясно. На продаже "Грина" сейчас не заработаешь, долги съедят почти всё, что за него дадут. Морель продаёт, чтобы спасти то, что ещё осталось. Династии у него не вышло, и он это, кажется, уже понял. Однако вышки он ставил своими руками, абонентов собирал по одному. И фамилию на вывеске ему хочется сохранить.

Фонд, который требует голову его детей на блюде, ему этого не даст. Покупатель, который заберёт компанию за бесценок, тоже. А вот я, пожалуй, могу.

За окном баржа давно скрылась под мостом, и по набережной потянулись первые прохожие с зонтами. Часы на стене ресторана показывали начало одиннадцатого. Ева убрала папку в сумку, а Хавьер с сожалением смахнул со скатерти последние крошки.

Ева уже поднялась было из-за стола, но вдруг хлопнула себя по лбу и снова опустилась на стул.

– Чуть не забыла, босс. Самое главное. – Она расстегнула сумку и вытащила сложенный вдвое листок с галльским штемпелем в углу. – Последнее письмо от Мореля. Пришло перед самым вылетом. Он пишет, что готов говорить о продаже, но при одном условии. Софи остаётся генеральным директором, Лоран сохраняет коммерческое направление. Деньги наши, управление их.

– Так и пишет?

– Почти дословно. С благодарностями и уверениями в совершеннейшем почтении. Но смысл такой.

Я взял листок. Почерк у старика оказался крупным и ровным.

Хавьер скользнул взглядом по письму и, не проронив ни слова, вернулся к кофе.

Я положил письмо рядом с чашкой.

Значит, что мы имеем. Компания существовала честно и понемногу зарабатывала. Потом в графе расходов выросли зарплаты руководства, удвоившиеся за последние годы. Следом появились премии, аренда представительского этажа в центре столицы и командировки, после которых отчёты пестрели названиями дорогих гостиниц. Абонентская база за те же три года почти не выросла. Откуда у компании долг в триста миллионов, поймёт и первокурсник, достаточно открыть страницу с тратами руководства.

Дети Мореля и есть кризис, если не единственная его причина, то главная. Конкуренты снижают тарифы, рынок в Галлии жёсткий, только всё это компания переживала и раньше, пока за штурвалом стоял старик. Ко дну она пошла, когда руль передали Софи.

Оставлять её в кресле генерального я не собираюсь, и Лорана тоже. Ни на испытательный срок, ни "пока не войдём в курс дела". Если я куплю "Грин" и сохраню всё как есть, через год буду сидеть на том же месте, только долг вырастет еще больше, а спасать станет нечего. Платить триста миллионов чужих долгов ради того, чтобы двое взрослых людей и дальше летали на выставки за мой счёт, у меня нет ни малейшего желания.

Беда в том, что Морель это тоже понимает, потому и поставил своё условие заранее.

Старик не продаст компанию человеку, который собирается выбросить его дочь и сына на улицу. Я в этом почти уверен. Он отказал фонду, который требовал немедленно уволить детей, и отказал, даже не дослушав. Значит, деньги для него сейчас вторичны. Он продаёт не акции, а своё право перед самим собой сказать, что поступил с детьми по-честному. Если я приду и с порога объявлю, что Софи и Лоран свободны, разговор закончится на первой минуте, и никакие цифры его не спасут.

Остаётся вопрос, как получить компанию без детей, не выбрасывая их при этом на улицу.

Ответ лежит перед глазами. Восемьдесят процентов акций у отца, по десять у Софи и Лорана. Мне нужны только отцовские восемьдесят. Свои доли дети сохраняют, остаются совладельцами "Грина" и получают часть прибыли. На собрании у них будет голос, но управлять компанией против воли владельца они уже не смогут. Пассивные акционеры, проще говоря. Если компания вырастет, а при нормальном управлении она вырастет, их двадцать процентов на двоих со временем будут стоить больше, чем все премии, которые они себе выписали. При этом им даже не придётся ходить на работу.

Любой разумный человек счёл бы такое предложение щедрым, только Морель услышит в нём приговор.

Всю жизнь он мечтал однажды торжественно передать дело детям. Наверняка представлял себе этот день: Софи во главе компании, Лоран рядом, фамилия Морель на вывеске каждого салона в Галлии. Теперь ему придётся выбирать между будущим своих детей и существованием самого бизнеса. Либо "Грин" живёт, но без них, либо они остаются, но тогда через два месяца банк заберёт всё, включая его личное поручительство. Третьего варианта не существует, и он это знает, иначе не согласился бы на встречу так быстро.

Банк, кстати, мой главный союзник в этом разговоре. Без смены руководства он кредит не продлит, а значит, детей Мореля из кресел так или иначе вытряхнут. Разница только в исполнителе и в том, что детям останется. Фонд не дал бы им ничего, кредитор повесит на семью долги, а у меня они сохранят двадцать процентов компании, которая будет расти.

Взгляд снова зацепился за ровные строчки письма, и я попытался понять, что на самом деле думаю об их авторе.

Как инженера я его уважаю. Он построил сеть почти с нуля, своими руками и на свои деньги. Выбил у крупнейшего оператора страны договор, о котором другие только мечтают. Двадцать лет держал компанию на плаву и платил людям вовремя, пока не отдал её детям. В прошлой жизни я взял бы такого человека техническим директором не раздумывая и спал бы спокойно.

А как руководителя не уважаю совсем. Человек, который умел договариваться с банками и хозяевами крыш, не нашёл в себе сил сказать двум взрослым детям простое слово "нет". Цифры он видел и понимал, что они значат. И всё равно уступал раз за разом, потому что так в доме было тише. Добротой это не назовёшь, скорее слабостью, которую он сам себе давно простил.

И всё же судить его мне трудно. Сказать "нет" чужому всегда легко, в прошлой жизни я делал это с утра до вечера и ни разу потом не ворочался ночью. Отказать тому, кого любишь, совсем другое дело, и мне ли этого не знать. Я сам до сих пор не выбрал между двумя женщинами, и одна из них уехала, чтобы решить за меня. Так что презирать Мореля у меня получается только наполовину. Вторая половина его понимает, и это злит больше всего.

– Босс, у тебя такое лицо, точно ты кого-то уже уволил, – заметила Ева.

– Пока никого.

– Пока?

– Условия Мореля не пройдут, – произнёс я. – Я на них не соглашусь. Детей он потеряет в любом случае, вопрос только в том, сохранит ли он компанию.

Ева медленно сложила письмо и убрала обратно в сумку.

– Ты ему так и скажешь?

– Скажу. Только не сразу.

Хавьер допил кофе и отставил чашку.

– Жалко старика, – пробормотал он.

– Жалко, – согласился я. – Но у него нет других вариантов.

Я глянул на часы над стойкой и поднялся. До полудня оставалось чуть больше часа.