Наследник Тора: Искра

Глава 1

- Хм, какая-то искра жизни, которая достойна стать вместилищем Тора, хм, ещё и новорожденный, хм, перерожденный Тор, вот и получи систему, Тор, друг мой, — сказала госпожа Смерть.

***

Я не помню, когда именно понял, что я — это я. Просто однажды темнота перестала быть просто темнотой. Она стала пространством, в котором я существовал. Ритмичный гул, похожий на раскаты далёкого грома, оказался маминым сердцем. Тёплая жидкость вокруг — не просто средой, а чем-то вроде защитного кокона. И я… Я был внутри него. И я всё понимал.

Не так, как взрослый. Не фактами и не словами. А ощущениями, которые складывались в смыслы. Я знал, что мама — Анна. Знал, что папа — Макс. Знал даже то, чего знать не должен был: что Анна боится родов, но не хочет признаваться в этом даже себе; что Макс ночами сидит в гостиной, листает старые статьи про генетику и пытается найти хоть какое-то объяснение тому, почему беременность идёт «не по учебнику»; что бабушка уже связала крошечный плед, но никому его не показывает, потому что боится сглазить.

Эти знания приходили не через уши. Они были как эхо чужих мыслей, как отголоски эмоций, которые просачивались сквозь стены этого уютного, но слишком тесного мира. Я слышал новости, которые Анна слушала в наушниках, пока гладила бельё. Слышал, как Макс спорил по телефону с врачом: «Нет, это не паника. Просто… Всё слишком ровно. Слишком тихо».

И вот эта тишина однажды стала абсолютной.

Сначала я почувствовал, как ритм сердца Анны сбился — на долю секунды, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось. Потом пропало тепло. Потом исчезло даже ощущение собственного тела. Я не мог пошевелиться, не мог вдохнуть, потому что дышать было нечем, а главное — незачем.

Смерть в утробе — это не тьма. Это пустота, в которой исчезает само понятие «я».

«Ну вот, — пронеслось в голове, хотя думать уже не хотелось. — Даже не успел появиться, а уже выбыл. Ирония уровня “боги смеются”».

А потом небо взорвалось.

Луч ударил сверху — не как молния, а как приговор, переписанный набело. Красно‑белый, будто сплетённый из огня и льда, он прошил облака, крышу дома, стены, пол… И меня.

Боль пришла не сразу. Сначала был свет — такой яркий, что он прожигал даже закрытые веки (которых у меня ещё не было). Потом — жар, который выжег пустоту. И следом — холод, будто кто-то резко открыл все окна во вселенной.

А затем — удар. Не физический. Внутренний. Как будто в груди щёлкнуло что-то старое и ржавое, и механизм, который годами стоял без дела, вдруг провернулся.

Мир перезагрузился.

Сердце Анны снова забилось — громко, отчаянно, как будто пыталось наверстать упущенные секунды. Моё собственное сердце, которого ещё не должно было быть, подхватило этот ритм. Лёгкие, которых не существовало, втянули воздух. И я закричал.

Это был не просто крик новорождённого. Это был протест против самой смерти.

В комнате всё пришло в движение. Кто-то кричал: «Держите её!», кто-то звал врача, кто-то ругался сквозь зубы. Макс ворвался в комнату, бледный, с растрёпанными волосами, и замер на пороге, будто не верил своим глазам. Анна застонала, её пальцы впились в простыню, а по щекам покатились слёзы — не от боли, а от облегчения, смешанного с ужасом.

«Я жив, — подумал я, оглушённый собственным существованием. — Но как?»

И тут, прямо перед глазами, вспыхнула надпись — не на стене, не на бумаге, а где-то внутри, как отражение в воде:

НАСЛЕДИЕ ТОРА — АКТИВИРОВАНО

Статус: Перерождение

Получен: Искра Тора (ранг 1)

Эффекты: Восстановление жизни, пробуждение потенциала, базовая устойчивость к урону

Доступно: 1 очко прокачки

Я моргнул, и надпись исчезла. Но ощущение осталось — будто внутри меня теперь есть что-то чужое, горячее, пульсирующее в такт сердцу. Что-то, что ждало этого момента.

«Наследие Тора?» — мысленно повторил я, пытаясь уложить это в голове. «Перерождение? Это что, система? Или я брежу?»

Но я не бредил. Я всё ещё был в теле новорождённого, окружённом паникой и криками, но при этом осознавал каждую деталь: запах антисептика, скрип половиц под ногами Макса, дрожь в голосе Анны, когда она прошептала: «Он дышит… Он живой…»

Макс подошёл ближе, опустился на колени рядом с кроватью, взял руку Анны и сжал её так сильно, будто боялся, что она исчезнет.

— Он дышит, — повторил он, и в его голосе было столько облегчения, что оно почти заглушило страх. — Он жив. Мы справились.

Анна закрыла глаза, и по её щекам побежали слёзы.

— Я знала, — прошептала она. — Я чувствовала, что он не оставит нас.

Я хотел бы сказать: «Я тоже чувствовал. Только не то, что вы думаете». Но вместо этого снова закричал — на этот раз от того, что мир оказался слишком громким, слишком ярким, слишком настоящим. Каждый звук бил по нервам, каждый свет резал глаза, а запахи сплетались в такую густую смесь, что хотелось зажмуриться и спрятаться обратно в темноту.

Но обратно было нельзя.

Где-то в глубине сознания снова шевельнулось это новое чувство — будто система проверяла свои настройки, щёлкала переключателями, искала, куда бы направить первую каплю силы.

«Искра Тора, — мысленно повторил я. — Значит, это не случайность. Значит, кто-то или что-то выбрало меня. Или… Я выбрал это сам, ещё до рождения».

Я не знал, кто такой Тор. Не знал, что значит «наследие». Но я точно знал одно: этот луч не был просто светом. Он был ключом. И теперь дверь, которую я даже не видел, была открыта.

Глава 2

Больница, или Как меня сканировали на вменяемость

Первые часы после воскрешения были, мягко говоря, зашкваром.

Меня завернули в простыню, которая пахла хлоркой и чем-то ещё, очень больничным, и понесли. Не «понесли» в переносном смысле, а буквально: мужик в бахилах нёс меня на вытянутых руках, как торт на корпоративе, и всё пытался улыбаться, потому что по протоколу положено.

— Поздравляем, папа. Мальчик. Три тысячи двести, пятьдесят два сантиметра.

— Он… он вообще был мёртв? — голос Макса сел почти в ноль.

— Клиническая остановка была, да. Но у вас ребёнок, видимо, очень не хотел сливаться.

Вот тут я мысленно хмыкнул. «Не хотел сливаться» — это, конечно, душная формулировка для человека, которого воскресил красновато-белый луч с неба, но спорить с бахилами я не стал. Мне нужно было слушать.

Потому что снаружи, через мамино тело и через стены, до меня долетало всё. Это работало, как радио без настройщика: не чистый эфир, а смесь — чужие эмоции, обрывки фраз, запах, интонация. Анна, например, вообще не понимала, что я такой бойкий слушатель. Она просто лежала бледная, мокрая, злилась на врачей и одновременно нежно меня гладила, и эти две волны перемешивались во мне в какой-то очень странный коктейль.

А ещё я слышал её телефон.

Жена Макса, то есть мама, до родов была редактором в новостном отделе, а после — аналитиком в какой-то конторе, связанной с Реестром. И даже на больничной койке, в момент, когда у неё только что умер ребёнок и потом встал с мёртвых, она включила наушники и послушала сводку. И я послушал вместе с ней.

«…над роддомом в Южном зафиксирован аномальный выброс длительностью две секунды. Свидетели описывают красно-белый луч. Комиссия по Разломам просит сохранять спокойствие…»

О, подумал я. Значит, видели все. Значит, не показалось.

И это было плохо. Потому что когда что-то видят все, а досталось лично тебе — это уже не везение, а повестка.

### Имя

Называть меня собрались на вторые сутки, и это был отдельный цирк.

Бабушка предлагала Константина («звучит солидно, как у человека с титулом»). Дед молчал, но всем видом показывал, что он за Владимира. Подруга матери прислала голосовое на сорок девять секунд, где из всего многообразия человеческой мысли победоносно выжило имя Артемий.

— Артемий, — сказал Макс, и было слышно, как у него дёргается глаз. — Аня, нас потом в Реестре не поймут.

— Это ты меня не поймёшь, — отRESPила мама, — я тридцать часов тужилась, чтобы моего сына звали как героя мультика.

Я лежал и думал о том, что имя — это, оказывается, тоже характеристика. Не в смысле системы, а в смысле социальной: «Артемий» — и ты всю жизнь оправдываешься. «Константин» — и ты всю жизнь выглядишь как человек, который сейчас попросит твой паспорт.

— Марк, — сказала вдруг мама.

— Почему?

— Потому что коротко. Потому что не надо сокращать. И потому что… — она помедлила. — Потому что звучит так, будто у человека всё впереди.

Макс молчал секунд десять.

— Марк, — повторил он, пробуя на вкус. — Марк. Да. Никто не станет звать его Марчуком. Максимум — Маркомарком, но это уже моя вина.

Так я стал Марком. Три слога: мать, отец, я. Довольно символично для парня, который выбирался из пустоты за счёт двоих чужих сердец, пусть одно из них и остановилось.

И в тот же момент перед глазами щёлкнуло:

> **Идентификация завершена: Марк Ветров**

> **Статус в Реестре: не зарегистрирован**

> **Сословие: без титула**

> **Наследие Тора — активный носитель**

> **Доступно очков прокачки: 1**

### Варежки, или Тактика в чистом виде

Тут надо объяснить одну вещь.

Новорождённый — это не милый спящий комочек. Это машина, которая хочет исследовать мир и при этом не умеет контролировать ни единой мышцы. Я это понял примерно на четвёртый час жизни, когда осознал, что мои пальцы живут своей жизнью, и эта жизнь мне не нравится.

Мои руки тянулись к лицу. Не метафорически — физически. Точнее, к глазам.

И вот тут, если быть честным, я действовал вполне тактично. Смысл был такой: глазное яблоко — единственный орган на расстоянии вытянутой руки, который можно потрогать. А система до сих пор не объяснила мне, где она живёт. Надписи вспыхивали прямо передо мной, как голограмма, но на ощупь передо мной был только воздух и собственный нос. Логичное инженерное решение: проверить, нет ли «окна» где-то в зрительном нерве. Если интерфейс проецируется в сетчатку — значит, надо посмотреть на источник снаружи. Аккуратно. Одной пальцем. Без фанатизма.

Я был на полпути к великому научному открытию, когда на меня надели варежки.

Маленькие, белые, с завязками, которые завязывали, как закладывают капсу для взлома: аккуратно и с чувством собственной важности.

— Только не смей, — сказал Макс строго. — Я читал. Они себе глаза выковыривают.

— Никто ничего не выковыривает, — отмахнулась медсестра. — Это рефлекс.

Рефлекс, как же. Это был научно обоснованный запрос в техподдержку, товарищ медработник.

Но я не злился. Варежки были даже кайфом: кончики пальцев перестали раздражать лицо, и я впервые смог нормально уснуть, а не воевать с собственным телом. Так что я проглотил поражение с умным видом. Это называется тактический отход.

А вот что меня реально напрягло — так это разговор в коридоре.

### Одарённые и аристократия, или Как устроен этот мир

Он шёл вполголоса, но для меня — в полный рост. Макс разговаривал с врачом в ординаторской, и я слушал через мамины стены, через пол, через радиатор, через всё на свете.

— Слушай, Игнат, ты мне скажи честно. У него что, резонанс?

— Я тебе ничего не скажу, потому что у меня нет права. Я тебе скажу другое: у тебя в карте роженицы записано «клиническая смерть плода, длительность — неизвестно сколько, потому что monitors чудили». Понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Тогда ты понимаешь, почему тебя завтра будут звать в Реестр.

Пауза. Скрип стула.

— Он обычный ребёнок.

— Твой ребёнок дышал в утробе через две минуты после остановки сердца, Макс. Обычные дети так не делают. Обычные дети вообще так не выживают.

Пауза.

— А выброс над крышей?

— Про выброс я тебе вообще молчу. — Голос врача стал совсем тихим. — Это не одарённость. Одарённость не падает с неба красным лучом. Одарённость или есть в роду, или её нет. Ты-то сам знаешь лучше меня. Барон, кинетик, герой Разлома, держал кран над детсадом. Ты знаешь, как выглядит одарённый ребёнок. Он выглядит как ребёнок. А твой… твой выглядит как событие.

Вот тут я, честно говоря, завис.

**Одарённые.** Я собрал это слово из обрывков за первые дни, как пазл из кривых кусков, и оно наконец встало на место.

В этом мире люди рождаются с Даром. Не все, конечно. У большинства — ноль, пустая карта, скучная биография. У кого-то — искра: кто-то греет ладонью чай, кто-то на ощупь читает чужую ложь, кто-то чувствует металл за стеной. У единицы — coś больше.

И государство, как любое нормальное государство, очень не любит, когда у единицы появляется что-то больше.

Поэтому есть Реестр. Есть категории. Есть комиссия по Разломам. И есть ещё одна штука, без которой этот мир был бы неполноценным, — сословие.

Титулы тут выдавали не за красивые глаза и не за то, что дедушка вовремя пересидел смуту. Титул давали за Дар и за содеянное им. Порядок был простой, как рубильник:

**без титула** — то есть просто человек, рабочий ресурс, «гражданин»;

**барон** — личный титул, дают за конкретный подвиг или за серьёзный Дар. Не наследуется по умолчанию;

**граф** — уже род. Со своей землёй, своими людьми, своей грязной историей;

**князь** — таких считают по пальцам, и каждый палец лично кого-то убивал;

**император** — а император один, и все делают вид, что это нормально.

Мой отец, Максимилиан Ветров, барон, кинетик третьего ранга, герой Южного Разлома, держал две минуты падающий кран над детским садом, пока оттуда вывозили детей. Я узнал это из маминых наушников и из её мыслей, которые она прогоняла, глядя на спящего мужа. Дважды: с гордостью и с ужасом.

А мама — обычная. Без Дара, без титула, без рода. Аналитик, редактор, человек, который тридцать часов тужился, чтобы родить событие.

И этот контраст висел над ними как душная табличка «не влезет». Макс никогда не говорил об этом вслух. Но я слышал: он боялся, что её съедят. Не Даром, а обществом. «Морганатический брак» — красивое слово для «терпи, ты здесь лишняя».

А я лежал в варежках и думал: «Так, чувак. Ты — ноль. Твой отец — имба, твоя мать — гражданский. Твоя задача не прокачаться в мясистого танка. Твоя задача — не дать им этого мира сломать. А себе дать шанс в нём выжить».

И это, пожалуй, была первая по-настоящему взрослая мысль в моей второй жизни.

### Система, или Разбор характеристик на минималках

Ночью, когда оба уснули — мама на койке рядом, Макс на раскладном стуле, который сам себе развернул и стонал на каждый поворот, — я наконец спокойно открыл интерфейс.

Выглядело всё это как панель из плохой игры. То есть как из дешёвой браузерки: серые рамки, унылый шрифт, ни анимации, ни музыкального сопровождения. Но работали-то эти рамки на моей жизни, поэтому придраться я не решился.

> **МАРК ВЕТРОВ**

> Уровень 1

> **Наследие Тора — ступень «Искра»** (1/10)

> **Очки прокачки: 1**

>

> **Базовые характеристики:**

> Сила — 1 (младенческий предел)

> Ловкость — 1 (младенческий предел)

> Выносливость — 1

> Интеллект — 2

> Мудрость — 1

>

> *Интеллект повышен за счёт сохранённого самосознания. Аномалия не классифицирована.*

О. Приятно, значит мои сорок лет в пустоте не прошли даром, и два интеллекта на старте — моя личная пенсия.

А дальше шёл список того, что мне действительно было нужно. Не статы. Механика.

> **АДАПТОГЕНЕЗ (пассивное, не снимается)**

> Организм запоминает тип полученного урона и выстраивает защиту.

> **Огненный/термический — 0%**

> **Холодовый — 0%**

> **Дробящий (тупой) — 0%**

> **Колюще-режущий — 0%**

> **Разряд — 41% (уникальное, получено при активации)**

> **Эфирный/магический — 0%**

> **Психический — 0%**

>

> Рост резиста возможен только через получение урона данного типа.

> Рост нелинейный: первые проценты идут быстро, дальше — как из камня.

> Без получения урона сопротивление медленно деградирует.

> Текущий потолок по всем типам: 100%. Текущий потолок по Разряду: 100%.

Я перечитал это раза четыре и почувствовал себя очень некомфортно.

Смысл был до тошноты прозрачный. Чтобы перестать умирать от огня, надо сначала обгореть. Чтобы не бояться ножа — получить нож. Наследие Тора не учило меня избегать смерти, оно учило меня умирать медленно и по одному типу за раз, а потом делать вид, что это было весело.

И ещё: Разряд — сорок один. Это единственное, что мне дали бесплатно. Молния — родная стихия, значит, кто бы ни был этот Тор, он оставлял для меня дорожку по своим вкусам. Приятно, конечно. Страшновато.

А ещё я заметил то, что не заметил сразу: потолок по Разряду — сто. По остальным — тоже сто. Но мой личный Разряд уже почти наполовину там. Значит, если я когда-нибудь получу достаточно «не-молнии», я упрусь в потолок, а моя родная стихия останется мне бесплатным бонусом до конца. Значит, играть надо от электричества. Идти туда, где бьёт током. А всё остальное — принимать аккуратно, дозированно и, желательно, не своё.

Я отложил очко прокачки. Не в Силу, хотя руки в варежках чесались. Не в Ловкость, потому что младенческая ловкость — это ноль минус ноль.

В **Выносливость**.

Потому что в этом мире, где ты без титула, без Дара в документах и без права на собственную историю, первым умирает не сила, а дыхание. И если меня снова заберут в пустоту, я хочу, чтобы у пустоты ушло на это больше времени.

> **Выносливость — 2**

> Доступно очков прокачки: 0

И тут же, как будто кто-то ждал:

> **Достигнут младенецкий предел по Силе и Ловкости.**

> Разблокировано условие развития: «Первая активность».

> **Задание: продержаться без сна 20 минут и удержать голову 5 секунд.**

> **Награда: 1 очко прокачки**

Двадцать минут не спать. Пять секунд держать голову.

Я лежал и думал, что в прошлой жизни, до пустоты, я бы за это получил премию.

### Выписка и дорога в мир

Выписали нас на пятые сутки, и это был отдельный уровень ада под названием «выход из зоны комфорта».

Меня одели. Я узнал, что одежда — это пытка: ткань трёт там, где ничего не должно тереть, а шапочка сползает на глаза, и ты не можешь её поправить, потому что у тебя варежки. Макс нёс меня в одной руке и сумку в другой, и сумка всё время цеплялась за дверные косяки. Один раз он не удержал, и сумка с грохотом шлёпнулась о лифт.

— Так, — сказал папа, глядя на меня сверху вниз. — Это не мы. Это сумка чудит. Не докладывай маме.

Я молчал. Держал марку.

В машине — очень старом, тяжёлом седане, который Макс купил «на потом, когда будет ребёнок», — происходило самое интересное. Он ехал, поглядывал в зеркало и рассказывал. Не мне — маме. Но я слушал, и, видимо, слушал слишком выразительно, потому что Анна два раза сказала: «Макс, он тебя реально слушает».

— Слушает он, — фыркал Макс. — Все они слушают. Это стадный инстинкт.

И вот он, мой отец, рассказывает, что в Реестре его вызвали на «профилактическую беседу», что беседу будет вести не его куратор, а кто-то из «Верхней палаты», и что слово «Верхняя палата» он произносит так, будто у него во рту лесть застряла.

Анна молчала, и её молчание было тяжелее любых слов.

— Марк, — сказал вдруг Макс, глядя на меня в зеркало. — Слушай сюда, мелкий. У нас дома теперь будет тяжело. Если кто-то придёт и станет задавать вопросы — не отвечай. Ну, ты понял. То есть ты не понял. Но я всё равно предупреждаю, потому что мне так спокойнее.

И в этот момент он сжал руль.

И я его услышал. Не потому что он вслух сказал, а потому что я умел слышать не слова, а Дар. Воздух в салоне стал плотнее. Стекло в дверце, которое дребезжало на кочках, — вдруг замолчало. Колесо, которое должно было соскочить с люка, — прошло люк как по маслу.

Кинетика. Он гасил чужое движение, не думая. Держал в ладонях энергию так, как другие держат телефон.

Одарённый, значит. Барон. Герой. И совершенно, абсолютно некомпетентный папаша, который разговаривает с пятидневным младенцем как с сослуживцем, потому что больше ему об этом сказать не с кем.

Мы приехали.

### Квартира, или Семьдесят два квадратных метра счастья

Это была обычная панелька на седьмом этаже с видом на коробку детского сада. Не родовое гнездо, не башня графа, а ремонт из IKEA, четыре года брака и кастрюля, которую мама так и не повесила на место.

Меня принесли в комнату, которую они оборудовали до моего рождения: кроватка, пеленальный стол, плед, который связала бабушка и который она наконец отдала, замотав в пакет и сделав вид, что это не плед, а документы.

Анну уложили на диван. Максу велели не дышать. Макс не дышал сорок минут, а потом сел на пол у кроватки и сказал в темноту:

— Я всё просчитал. Знаешь, где слабое место? Не в тебе. В тебе, слава всем, всё отлично. В нас. Ты — без титула. Ты — не одарён по бумагам. Значит, тебя можно забрать на «уточнение» в любой момент и никто не поднимет шум, потому что поднимать шум будет некому.

Тишина.

— Поэтому, — сказал он, — я иду в Реестр. Не как барон. Как отец.

Я лежал в варежках и чувствовал, как в груди, там, где жила Искра, что-то тихо и коротко вспыхнуло. Не тепло. Скорее как разряд — маленький, в сорок один процент.

> **Получен опыт взаимодействия: «Семейный узор»**

> **Получено очков прокачки: 1**

> **Доступно очков прокачки: 1**

Я уснул и больше половины ночи просчитывал.

Если адаптация растёт только от урона, значит, мне нужны враги. Не马上, не завтра и не из тех, кто меня убьёт. Мне нужна маленькая, дозированная, аккуратно подобранная боль, которая будет меня строить, а не сносить. И мне нужно, чтобы никто никогда не узнал, что я умею считать.

А для этого сначала надо, чтобы мама не съехала от страха. Чтобы папа не подписал в Реестре то, что ему предложат. Чтобы эти семьдесят два квадрата не стали чемоданом.

И ещё: надо наконец снять варежки. У меня есть дело до собственных глаз, и я намерен его доделать.

Утром, правда, придётся сначала удержать голову пять секунд.

В этом мире всё начинается с этого, и в этом, честно говоря, есть какая-то издевательская поэзия.

---

Глава 2 уложилась в заданный формат: сословная лестница, одарённые, папа-барон с кинетикой, мама-обычная, адаптация через полученный урон, статы и очки, варежки как тактический конфликт и дорога домой.

Хочешь, в третьей главе сделаю упор на первый выход «в свет» — визит из Верхней палаты и попытку скормить Марка Реестру? Или двинем в сторону его первых «добытых» очков — пусть специально получит урон, чтобы прокачать первый резист? Могу также выдать отдельным файлом свотку с механиками (адаптогенез, таблица статов, титулы), чтобы не путаться при написании.

Глава 3

Глава 3. Гринд, злоба и то, что пришло в дверь без стукаПять секунд, за которые я постарел

Пять секунд держать голову — это не достижение. Это пытка, которую мне назначили за мои же амбиции.

Я проснулся в шесть сорок, потому что у младенцев режим, а у меня ещё и квест. Мир был серый, за окном шёл дождь, и панельный дом напротив выглядел как декорация к фильму про людей, которым не повезло с районом.

Значит, так. Программа действий.

Шаг первый: напрячь шею. Шаг второй: не умереть. Шаг третий: не сдохнуть на втором.

Я упёрся затылком в матрас и попробовал. Ничего не произошло. Совсем. Ни миллиметра. Тело меня не слушалось — не потому что вредничало, а потому что не имело ни малейшего представления, что я от него хочу. Мышцы шеи у пятидневного существа — это даже не мышечная ткань, а гипотеза о ней.

Я думал, что буду ругаться. На деле я просто орал внутри, потому что снаружи орал по-настоящему, и это было унизительно.

Потом пришёл Макс.

— Ну что, чемпион, — сказал он, наклоняясь. — Подъём, у нас план.

Он положил руку мне под затылок. Не поднимал — просто держал, ровно, как держат то, что ещё не научилось само. И я почувствовал, как его Дар — та самая тихая кинетика, которая гасит чужое движение, — лёг на мои мышцы и на секунду показал им, как надо. Не сделал за меня. Показал.

Я вцепился в это ощущение мёртвой хваткой.

И на четвёртый день своих тренировок — я уже считал дни, не минуты, — у меня получилось.

Голова поползла вверх. Медленно, как крышка гроба изнутри. Полсекунды. Секунда. Полторы. Мир перевернулся: потолок сместился, я увидел не лампу, а лампу, край кровати и макушку отца, и это был лучший обзор в моей жизни, я вам честно скажу.

Две секунды.

Шея предательски задрожала.

Три.

Что-то в мышцах дёрнулось и начало сдаваться.

Четыре.

Я вспомнил пустоту. Не тёплую, не страшную — просто пустоту, где не было даже права дрожать.

Пять.

Задание выполнено: «Первая активность» Удержание головы — 5,4 секунды (перевыполнение) Награда: 1 очко прокачки Доступно очков прокачки: 2

И тут же, как подзатыльник:

Внимание: за выполнение задания в возрасте до 1 месяца получено достижение. Достижение: «Ранний старт» (редкое) Бонус: скорость роста характеристик +2% на 30 суток Побочный эффект: перегрузка шейного отдела. Выносливость —0,1 (восстановится)

Минус ноль coma одна. Мне стало обидно до глубины души.

— Он держит, — сказал Макс, и в его голосе было что-то такое, от чего хочется замереть. — Аня. Аня, иди сюда. Он держит.

Мама не встала — ей было нельзя, она поползла, как могла, и плакала, и это было странно: я-то знал, что пять секунд — это вообще не повод плакать, это ноль без палочки, это даже не лут, это просто мусор с первого моба.

Но я посмотрел на их лица и понял, что в их системе координат это был босс.

И тогда, в первый раз, я подумал, что прокачка, которую никто не видит, — это самая унылая прокачка на свете.

Экономика боли, или За что тут платят

Пока мать ела и не могла нормально держать ложку, а отец стоял у окна и курил в форточку, потому что курить в собственной квартире ему запретили, я раскладывал экономику своей системы по полочкам.

Очки у меня появлялись за четыре вещи. Я записал их в голове, потому что бумаги у меня не было, а варежки не позволяли даже нарисовать на стене.

Раз: события и достижения. Перерождение, идентификация, первая активность. Крупно, редко и с ощущением, что мне дают подачку и гордятся этим.

Два: стресс-ответ. Когда тело на грани срыва, система выкупает у тебя этот стресс. Я понял это случайно, в первый вечер, когда я орал три часа от колики и набрал полтора очка. Полтора очка за три часа орания. Курс — смех сквозь мат.

Три: взаимодействие. «Семейный узор» дал очко за то, что я лежал между двумя людьми, которые меня любят. Эта строка меня взбесила больше всего. Почему-то казалось, что система смеётся.

Четыре: урон.

Вот это и была настоящая валюта.

Адаптогенез не просто запоминал тип повреждения — он ещё и платил. Любой осмысленный урон превращался в очки. Мелкий — в доли. Крупный — в целые единицы, но с риском, что ты их не доживёшь, чтобы потратить.

И это была самая мерзкая механика, которую я когда-либо видел.

Потому что все остальные пути — медленные. Достижения приходят раз в месяц. Стресс — это когда тебе плохо, и прилично на этом не набежишь, ты просто сгоришь. Взаимодействие — вообще infantilism, я не собираюсь флексить очками за то, что меня погладили по голове.

А боль — дешёвая, доступная и бесконечная.

«Наследие Тора» не было игрой. Оно было ставкой на войну. Всё в нём было построено под существо, которое бьют, а оно от этого жиреет.

И самое жуткое: я это понял. И не отказался.

Именно тогда, в шесть утра, в панельке на седьмом этаже, у меня впервые в жизни мелькнула мысль, которую я потом буду вспоминать часто: «А что, если мне больше нечего терять, кроме здоровья, которого у меня всё равно нет?»

Я отогнал её. У меня ещё не было ни рук, ни воли, ни зубов. У меня были только варежки и наглость.

Титулы, или Как тебя вежливо ставят на колени

На десятый день к нам пришла графиня.

Не то чтобы это было событие. Событием было бы, если бы пришёл князь — тогда по городу перекрыли бы движение и все сделали бы вид, что ничего не случилось. Пришла графиня. То есть приехали. Трое: она и двое «при себе», без знаков, без сети, без имён — такие ребята, чью фамилию знаешь только тогда, когда она уже ничего не значит.

Мама знала их заранее, потому что мама всю ночь не спала и читала, как дышал её телефон. Она знала, что это «Верхняя палата», что это не Реестр — Реестр это скучная бюрократия, а Верхняя палата это люди, которые решают, что Реестр потом оформит задним числом.

Я знал, потому что слышал, как в лифте поднимается чужой Дар. Он не пах. Он весил.

Её звали Лидия Стрешнева. Дар «Вес».

И вот что значит, когда у тебя нет титула.

Она не кричала. Она не угрожала. Она села на наш диван, который был куплен в IKEA со скидкой, взяла мою ладошку в варежке в свои руки и очень мягко сказала:

— Какой милый. Выздоравливайте, Анна.

И через меня на меня навалилось.

Не физически. Физически ничего не было — и в этом весь кринж: ты лежишь и не можешь даже потеть нормально, а тебя в это время медленно прижимают к матрасу собственным ничтожеством. «Вес» — это когда чужой титул становится твоим весом. Ты вдруг всем существом понимаешь, что ты — без титула, то есть просто ресурс. Что твоё имя в документах короче, чем её фамилия. Что твой сын не твой, потому что ты не можешь его защитить, а она может.

Мама это чувствовала и не понимала. Она просто начала заикаться, а не заикалась никогда.

Отец это чувствовал и понимал лучше всех. Он встал у окна, и воздух в комнате стал плотным, как в вагоне в час пик.

— Ребёнок не зарегистрирован, — сказала она. — По положению о Разломах аномалия носителя, зафиксированная свидетелями, подлежит временному изъятию для оценки потенциала в закрытом пансионате.

— Он мой сын, — сказал Макс.

— Он аномалия, которая живёт у вас дома. Это, Максимилиан, не одно и то же. Вы человек известный, вы барон, вы держали кран. Но вы один. А мы — много.

И вот тут я услышал главное. Не её слова, а то, что она не договорила, потому что посчитала нас слишком мелкими, чтобы это озвучивать.

Пансионаты, где «оценивают потенциал» детей-аномалий, в этом мире были. Их не скрывали. Их даже хвалили. Их показывали по ящику как «школы для особенных», и в новостях, которые мама слушала в наушниках, трижды за месяц проходили сводки: «воспитанник пансионата №4 достиг второго ранга», «трое ранены при стабилизации нестабильного носителя в пансионате №9».

Никто никогда не рассказывал, сколько детей оттуда выходили.

Все рассказывали, сколько рангов они достигли.

— У него нет Дара, — сказала мама. Голос у неё был как бумага. — По бумагам у него нет ничего. Он обычный.

— По бумагам, — согласилась графиня, — у вас на этой неделе тоже не будет ничего. Кроме подписи.

В комнате поплыло.

Сначала чайник. Он тихо ушёл со стола и повис в метре от пола, спокойно, как в рекламе. Потом перестали скрипеть половицы под ногами «при себе» — и я понял, что папа им ноги отобрал: они не могли идти. Стёкла в серванте запели одну ноту, высокую и очень противную.

— Макс, — сказала Лидия Стрешнева, и в её голосе впервые появилось что-то живое. Не страх. Уважение к мясу. — Не делайте этого.

— Чего? — спросил он. — Я ничего не делаю. Я стою.

— Вы не стоите. Вы держите весь дом на весу и забыли его опустить.

И он забыл. Я это почувствовал, потому что кинетика — это не только физика, это ещё и состояние человека, который теряет берега.

Он не остановился сам.

Остановил его мой ор.

Я орал намеренно, из последних сил, надрывно, как орал тогда, в родовой, — то есть не как младенец, а как человек, который видит, что сейчас у его семьи отберут всё. Это было единственное, на что у меня хватало тела. У меня не было ни рук, ни слов, ни даже права сесть. У меня был лёгкий объём три литра и лёгкие, которые уже однажды не захотели работать.

Я орал, пока он меня не услышал.

Макс выдохнул.

Дом с грохотом вернулся на землю. Чайник шлёпнулся на стол, тарелки друг о друга зазвонили, «при себе» упали, где стояли, а на Лидии Стрешневой сиденье дивана наконец продавилось, потому что весила она уже сама себя, а не чужой Дар.

— Подпишу, — сказал Макс. — Всё, что скажете. Но ребёнок остаётся здесь.

— Разумеется, — сказала она.

Она соврала. Я это услышал так же ясно, как стук её сердца, — потому что «Вес» работает и наоборот: по чужому титулу видно, что человек считает себя вправе. А она была уверена, что вправе.

Они ушли.

И вот тогда пришло зло.

Я хочу убить всех. Меня держат варежки

Я сначала думал, что это гнев.

Гнев — штука понятная: у тебя хотят отобрать мать, отца, семьдесят два квадрата и право называться своими. Злиться тут — нормально. Злиться тут — правильно.

Но когда я попытался этот гнев удержать, он оказался не моим.

Он шёл из того места в груди, где жила Искра. Он шёл тёплой, очень приятной волной, как алкоголь, как хороший кофе после трёх суток без сна, и у него было очень внятное содержание.

Убить её. Не эту — она мелкая, она даже не главная. Убить тех, кто над ней. Всех подряд, сверху вниз, как список.

Врача Игната, потому что он не соврал и не спас, а просто не соврал. Медсестру, которая надела на меня варежки и назвала это рефлексом. Соседку с собачонкой, которая шлёпнула меня в лифте пальцем в лоб и сказала «ой, какой неживой». Бабушку, потому что она боялась сглазить, но не боялась отдать мне чужой плед.

Потом — маму. Не сильно. Чуть-чуть. Просто чтобы не было так больно на неё смотреть. Чтобы она перестала плакать над пятью секундами, которые я сделал через смерть.

Потом — отца. Потому что он подписал.

Потом — всех остальных, включая город, небо и того, кто оставил в этом мире красные лучи. Не по именам. Просто всех, у кого есть пульс, а у меня есть право.

Я даже не испугался. Я понял, что мне это нравится, и испугался того, что мне нравится.

Вот что было страшно: не сама злоба. А то, что она была очень хорошо сделана. Она не кричала «будь злодеем». Она говорила «будь сильным», «будь достойным», «не позволяй», и за этой формулировкой шёл список из восьми миллиардов строк. Это был не дебафф. Это был бафф, у которого просто не было тормозов.

И меня удерживало не то, что я хороший человек.

Меня удерживало то, что я младенец.

У меня не было рук, чтобы кого-то задушить, — у меня были варежки. У меня не было ног, чтобы подойти. У меня не было голоса, чтобы сказать хоть что-то, кроме «мама» и «дайте жрать». У меня не было силы — Сила один, предел, смехотека. Моего тела хватало ровно на пять секунд шеи в день.

Моя злоба была заперта в теле, которое не могло перевернуться на живот.

И это, пожалуй, лучший аргумент в пользу воспитания, который я слышал за две жизни.

Не мораль меня остановила. Меня остановил атрофированный мышечный корсет.

И я лежал и честно смотрел на это, и было очень обидно: оказывается, до сих пор я был не добрым. Я был просто беспомощным. А это, как выясняется, совсем не то же самое, и разница между ними открывается не раньше, чем тебе дают в руки что-нибудь тяжёлое.

Но тут я поймал себя на ещё одной вещи.

Я думал об этом спокойно. Слишком спокойно.

Я лежал внутри собственного кровавого списка и рассуждал, как человек, который уже всё решил, — а это значит, что где-то глубоко, в подвале, прямо сейчас происходила битва, которую я даже не заметил. И я в ней проигрывал без боя.

Внимание: психическое воздействие внутреннего происхождения. Источник: «Искра Тора», аспект «Ярость» Поглощено за счёт Мудрости: 61% Осознанность: сохранена Рекомендация: увеличить Мудрость

Шестьдесят один процент.

Значит, тридцать девять уже прошли мимо меня. Значит, я уже не до конца я, и я не знаю, чего из этого я хотел на самом деле.

Я не стал ждать, пока до меня дойдёт остаток.

Распределение очков прокачки: Мудрость: 1 → 2 Доступно очков прокачки: 1

Стало… тише. Не лучше — тише. Как будто кто-то прикрутил громкость на том, что орало внутри.

Мудрость — 2. Сопротивление психическому воздействию: 24% (+ внутреннее) Открыто: «Внутренний контур» (недоступно для чтения)

И я, впервые за три дня, разрешил себе заплакать.

Не от злобы. От того, что единственный способ остаться собой в этой системе — качать голову.

Мне это, конечно, очень понравилось.

Гринд, или Как я добывал первые проценты

Через две недели мне сделали первую прививку.

В этом мире вакцинация работала так же, как в любом нормальном мире: в поликлинике, в очереди, под плач, с тётей, которая говорит «не вертись», и медсестрой, у которой руки холоднее, чем у вас в детстве.

Я лежал на столике, слушал, как соседка жалуется на ЖКХ, и считал.

Игла вошла в бедро.

Боль была короткой, тупой, унижающей. Тело сделало то, что оно умеет: испугалось, дёрнулось, орало. А я — не орал, я кайфовал, потому что перед глазами поплыло:

Получен урон: колюще-режущий (микроскопический) Колюще-режущий — адаптация: 1% Получен урон: биологический/токсический (ослабленный антиген) Токсический — адаптация: 2% Достигнут порог роста (первичный). Расход скрытых очков: 0,7

Вот так. Я лёг спать в три недели от роду с 41% к разряду, 1% к ножу и 2% к яду, и гордился собой как человек, получивший первый слитый лут, потому что это правда был слитый лут, но он был мой, а не выданный.

Я лежал и думал, что весь этот мир — это один большой прививочный кабинет.

Больница, поликлиника, переломы, ожоги, голод, холод, война, Разломы — всё это источники. Государство знает, что одарённые растут от урона, поэтому и держит пансионаты, где детей «оценивают». Оценивают — значит, бьют, но аккуратно, пока не вырастет цифра.

И я был в списке. Просто ещё не знал, в какой колонке.

Дома я провёл второй эксперимент.

Мама пила чай на кухне, устало, с подносом, и уронила крышку от кружки мне на ладошку. На ту, что была без варежки — их снимали на полчаса в день, по расписанию, и я использовал эти полчаса не для глаз, а для науки.

Крышка была горячая.

Я не отдёрнул руку.

Я лежал и ждал, и мне было по-настоящему мерзко от себя, и я продолжал ждать.

Мама вскрикнула, схватила меня, дула на ладошку, причитала, потом поехала в поликлинику, потому что там был «непонятный ребёнок, который не заплакал».

Получен урон: термический (поверхностный, I степень) Термический — адаптация: 3% Получено очков прокачки: 1 Внимание: осознанное принятие урона. Зафиксировано.

«Зафиксировано».

Не «одобрено». Не «поощряется». Зафиксировано. Как в журнале наблюдения.

И вот тут, честно, я впервые испугался не Искры, а себя. Потому что нормальный ребёнок от горячего дёргает руку. А я лежал, потому что хотел три процента.

Я заплакал уже по-настоящему, когда она дула на мою ладошку. И это было даже удобно: никто не думает, что младенец плачет от того, что он монстр. Все думают, что он просто хочет есть.

Достижение: «Первый сознательный гринд» (редкое) Бонус: эффективность адаптогенеза +1% Побочный эффект: доверие к собственным решениям +5% (вредный параметр)

«Вредный параметр». Спасибо, система. Приятно знать, что ты следишь за мной лучше, чем я за собой.

Ноль в документах и барон в очках

За эти две недели отец подписал всё.

Я слышал, как он это делал. Не сам акт — его потом, когда он приходил и садился на пол у кроватки, потому что стул, видимо, был слишком взрослой мебелью для человека, который только что подписал бумагу о «наблюдении за несовершеннолетним носителем потенциально опасного Дара сроком до пяти лет».

Один раз в месяц. Осмотр. Тест. Отчёт.

— Аня, — сказал он. — Я всё просчитал.

— Да?

— Я барон. Барон — это ноль на их уровне, просто ноль с медалью. Я могу держать кран над детским садом, и за это мне дадут титул, скидку на коммуналку и право не кланяться в Реестре. Но если Стрешнева решит, что тебе нужно «обеспечить социальную стабильность», — она найдёт, как это сделать законно.

— Макс.

— Они могут подать морганатическое. Ты без Дара, ты без рода, ты не подписала согласие на включение ребёнка в сословную линию, значит, ты для них — «временный носитель custody», а не мать. Слово «custody» у них, кстати, в законе так и пишется, потому что переводить лень.

Мама долго молчала.

— Ты не будешь с этим бороться? — спросила она.

— Я буду бороться так, как борются без титула, — сказал Макс. — Тихо, дорого, долго.

И вот тогда, кажется, у меня всё сложилось окончательно.

Я лежал и смотрел на своего отца — барона, героя, кинетика, человека, который держал над детьми падающую штуку весом в несколько тонн и сейчас не мог удержать жену от слёз — и в голове у меня сидело:

Мне нужны руки. Мне нужны очки. Мне нужны враги, но не такие, чтобы убили. Мне нужны, чтобы они меня били ровно столько, сколько я выдержу, и чтобы никто не заметил, что мне нравится.

Мне нужно качать Мудрость, чтобы не стать их монстром, и Силу, чтобы перестать быть их мишенью.

Мне нужно, чтобы в этом проклятом мире, где всё решают титулы, мой отец однажды не встал с корточек у кроватки.

Мне нужно дожить до момента, когда я смогу сам открыть дверь.

Цели: 3 Рекомендация: распределение очков в Силу до конца месяца нецелесообразно (младенецкий предел) Рекомендация: распределять в Интеллект и Мудрость Комментарий системы: игрок, вы не сможете ударить раньше, чем сможете думать. Используйте это.

Я хмыкнул. В первый раз система сказала что-то не тошнотворное.

Утром я удержал голову одиннадцать секунд.

Вечером — перевернулся на живот, случайно, но система засчитала и дала очко, а я не стал её расстраивать и сказал себе, что это был план.

На четвёртую неделю я снял варежку, добрался до своего глаза, долго смотрел в зеркало в шкафу и ничего не нашёл. Ни кнопки, ни ниточки, ни шва.

Интерфейс жил во мне, и это была плохая новость, потому что из себя его не выковырять.

Но я получил три процента к колюще-режущему, потому что дёрнул себя за ресницу, и это было уже что-то.

Искра, или 41 процент и одна очень плохая идея

В ночь на тридцатый день моя жизнь разделилась на «до» и «после», и началось это с очень хорошей новости.

Достигнуто: Сумма характеристик = 8 Ступень «Искра»: 1 → 2 (10/10) Доступно очков прокачки: 4 Открыто: пассивное «Приток заряда» (восстановление энергии от электричества; пассивно: +2 энергии/час рядом с сетью 220 В)

Я лежал в кроватке в спальне, родители спали в зале, за стеной гудел холодильник, и у меня в груди впервые за месяц стало тепло.

По-настоящему тепло. Не «приятно», не «бодро», а именно тепло, как у нормальных людей, которых жизнь ещё не поставила в угол.

Я считал. Четыре очка. Силу — всё ещё предел. Смысла нет. Ловкость — предел. Выносливость — уже два, до следующего порога далеко. Интеллект — два, и он давал мне преимущество, которое я не умел потратить: я всё понимал и ничего не мог.

Так что:

Выносливость: 2 → 3 Интеллект: 2 → 3 Мудрость: 2 → 3 Доступно очков прокачки: 1

И одно очко я оставил. Лежать.

Потому что за месяц я выучил главное правило любой душной системы: никогда не трать всё. Всегда оставляй, на что можно купить один глупый ход в конце.

Я уже засыпал и думал о том, как здорово было бы однажды выйти на улицу без шапочки, как вдруг холодильник замолчал.

Вот так — не щёлкнул, не загудел тише, а замолчал.

И вместе с ним замолчал город. Не дождь, нет — дождь продолжал лупить по подоконнику. Замолчала вся электрическая жизнь дома: лифт в шахте, трансформатор под окном, лампочка в глазке домофона.

А потом в груди стало холодно.

Не приятно холодно. Не «прохладно в комнате». Холодно так, как бывает холодно внутри, когда вокруг вообще ничего не может стать теплее.

Внимание. Уровень угрозы: высокий Внешняя среда: падение температуры, локальное — минус 19°C за 3 секунды Холодовый урон: активен Холодовый — адаптация: 0% Рекомендация: бежать

Бежать. В тридцать дней от роду. Лежа. В варежках.

Мама проснулась от холода первой — я услышал, как в зале скрипнул диван, как она вскрикнула коротко, как человек, который сначала почувствовал не холод, а что-то ещё.

Папа не вскрикнул. Папа уже не спал.

И то, что произошло дальше, заняло, наверное, секунды четыре, но я умел считать медленно, и мне хватило.

Дверь в комнату не открылась. Дверь исчезла — не вылетела, а просто перестала быть дверью, и на её месте стала рама, а на месте рамы стало место, из которого шёл мороз, как из приоткрытой камеры, где хранят то, что нельзя.

Я слышал их снаружи. Не людей. Не тварей из новостей, про которых говорят «нестабильный носитель». Что-то другое, и у этого не было ни шагов, ни дыхания, ни веса — у этого был только холод и очень взрослое, очень терпеливое внимание.

Анну отбросило к стене, и она не встала — её Дара не было, и её тело было обычным, и это было самое несправедливое, что я понял за эти тридцать дней: её тело было обычным телом обычного человека в мире, где обычные тела не нужны.

Вспышка. Тихая, синяя, кинетика Макса, которая схлопнула воздух в комок и швырнула его в проём. Мне нравилось думать, что он попал. Я не мог видеть.

Я мог только слышать.

Я слышал, как папа сказал «Аня, под кровать», и в этом голосе уже не было человека, в нём был только барон.

Я слышал, как стекло, которое он держал на весу, разлетелось, и понял: он не держит его. Он не смог.

Я слышал, как он сказал что-то одно, короткое и очень тихое, — и я понял его не ушами. Я понял потому, что это был не звук, а то, как чужой человек решил, что его больше нет, но его руки ещё работают.

Я слышал, как он упал. Один раз, тяжело, как падают люди, которые привыкли падать на плечо, чтобы не задеть спину.

И ещё я услышал чужие шаги. Не в комнате. В квартире. У кроватки.

И ещё я услышал, как надо мной склонилось что-то, у чего не было лица, но было очень внимательное, очень взрослое, очень терпеливое любопытство. И от него было холоднее, чем от всего, что я видел в пустоте.

А в пустоте, для справки, было не холодно. В пустоте вообще ничего не было, и в сравнении с ней этот мир — топлёные батальи.

Пальцы в варежке коснулись моего лица. И мне пришло в голову: а ведь он тоже хочет посмотреть на мои глаза. Он хочет посмотреть туда, куда я сам не нашёл кнопку.

И вот тут Искра дёрнулась так, что у меня перед глазами стало белым-бело.

УГРОЗА НОСИТЕЛЮ: КРИТИЧЕСКАЯ Условия активации ступени «Гром»: выполнены Переход на ступень 2/10 — возможно

Требование: убей. Вариант А: принять ступень. Последствия: не гарантированы Вариант Б: отказаться. Последствия: не гарантированы Мудрость 3: скрытый вариант недоступен (требуется Мудрость 4) Осталось: 4 секунды

Я лежал в варежках и думал, что у меня всё-таки есть тот глупый ход в конце, который я оставил.

Я хотел убить всех.

Я хотел убить всех ещё десять минут назад, и это была не Искра, это был я, и в этом была, наверное, самая главная новость в моей жизни.

Меня держало только то, что я младенец.

И вот теперь младенец перестал быть оправданием.

3 секунды.

Глава 4

Глава 4. Гром и цена, которую ты не готов платитьТри секунды на всё про всё

Я смотрел на эти строчки, как на бомбу с таймером.

Требование: убей. Вариант А: принять ступень. Последствия: не гарантированы Вариант Б: отказаться. Последствия: не гарантированы

Система вообще не старалась быть дружелюбной. Никаких «ты можешь сделать выбор», никаких «подумай хорошенько». Просто: «убей или сдохни». И таймер тикал, будто издевался.

3… 2…

Внутри всё сжалось. Не от страха — от предвкушения. Эта штука, эта Искра, она прямо шептала: «Давай. Ты же этого хотел. Ты же злился на всех. Сейчас ты сможешь сделать так, чтобы никто больше не решал за твою семью. Сейчас ты станешь сильным».

И самое кринжовое — мне это нравилось. Нравилось, что можно просто нажать «Принять» и получить силу, которая сметёт всё на своём пути. Это было как чит-код, который дают прямо в лицо, и ты такой: «Да, я беру, мне плевать на последствия».

Я мысленно ткнул «Принять».

Не потому что я какой-то там безбашенный герой. А потому что выбора не было. Там, в проёме, стояло не «что-то». Это была угроза, от которой даже кинетика Макса не спасала. Я видел, как отец выдохся, как его сила рассыпалась, как он просто… упал. И в этот момент я понял: если я не сделаю что-то прямо сейчас, мама просто замёрзнет, а папа не встанет.

И я нажал.

Мир будто переключился на другой канал.

Цвета стали ярче, звуки — острее. Я слышал, как иней ползёт по полу, как трещит паркет, как где-то в подъезде лифт дёргается на тросах. Но самое главное — я чувствовал эту штуку внутри себя. Она больше не была просто «искрой». Она стала «громом». Тяжёлой, раскалённой волной, которая искала выход.

А потом пришло уведомление — и оно ударило сильнее, чем любой холод.

Ступень «Гром» активирована: 2/10 Мудрость: 3 → 2 Внимание: потеря части когнитивного контроля. Риск импульсивных решений повышен Доступно очков прокачки: 0

Мудрость упала. На одну единицу. Но это было не просто «минус один пункт в статах». Это было как если бы у тебя забрали часть тебя самого. Часть, которая говорила: «Постой, подумай, может, есть другой путь». Теперь её не было. Остался только инстинкт, только ярость, только желание крушить.

И в этот момент я впервые испугался по-настоящему. Не холода, не монстра — себя.

Потому что вместе с силой пришла жажда. Жажда бить, ломать, уничтожать. И она была такой сладкой, такой приятной, что хотелось просто отдаться ей и перестать думать.

Но я не мог. Потому что там, в углу, лежала мама, и она смотрела на меня так, будто я всё ещё её сын, а не какая-то бомба с таймером.

Монстр сделал шаг вперёд.

Он не был похож ни на человека, ни на зверя. Это была тень, облепленная инеем, с глазами, в которых не было ничего, кроме холода. Он протянул руку — не чтобы схватить, а чтобы просто коснуться. И от этого касания, наверное, всё живое должно было рассыпаться в пыль.

Я не стал ждать.

Гром внутри меня рванулся наружу. Не как крик, не как вспышка — как ударная волна. Она прошла сквозь меня, через варежки, через кроватку, через стены, и врезалась в монстра.

Это было не красиво. Это было грязно, жестоко и очень по-звериному. Но это сработало.

Монстр отлетел назад, будто его ударили кувалдой. Его форма поплыла, иней осыпался, а в груди у него появилась дыра — не рана, а просто пустота, куда утекал его холод.

Он попытался встать. Попытался снова стать угрозой.

Я ударил ещё раз.

На этот раз волна была уже не такой сильной — Гром требовал энергии, а у меня её было кот наплакал. Но хватило. Монстр рухнул, и его тело начало рассыпаться, превращаясь в ледяную пыль, которая оседала на пол и тут же таяла.

Тишина.

Она наступила резко, как будто кто-то выключил звук. Только дождь стучал по подоконнику, да где-то вдалеке завыла сигнализация.

Я лежал, тяжело дыша, хотя физически я почти не напрягался. Всё сделала Искра. А я просто был её проводником.

Мама медленно подползла ко мне. Она дрожала, но не от холода — от адреналина. Её руки были ледяными, когда она взяла меня на руки, прижала к себе, и я почувствовал, как её сердце колотится где-то у моего уха.

— Ты… ты это сделал? — прошептала она. — Ты его…?

Я хотел сказать «да», но вместо этого просто моргнул. Слова мне пока не давались.

Макс поднялся. Он выглядел так, будто пробежал марафон в бронежилете. Его лицо было серым, руки тряслись, но в глазах была такая решимость, что становилось не по себе.

— Мы уходим, — сказал он. — Сейчас. Прямо сейчас.

— Куда? — голос мамы дрожал.

— Туда, где они нас не найдут. Где Реестр не дотянется. У меня есть контакты… старые друзья… клан «Пылающий Рубеж». Они помогут.

Клан. Это слово прозвучало как якорь. Что-то стабильное в этом безумном мире.

А внутри меня всё ещё гудел Гром. Он не хотел затихать. Он хотел ещё. Ещё ударов, ещё врагов, ещё силы.

Урон по цели: критический Цель: нейтрализована Получено очков прокачки: 3 (бонус за первый критический урон в состоянии «Гром») Доступно очков прокачки: 3

Очки. Система всё ещё считала очки, будто это была какая-то игра, а не моя жизнь.

Я посмотрел на свои варежки. На них были следы инея, будто я держал в руках кусок льда. И вдруг мне стало жутко от мысли, что я только что убил живое существо. Да, оно хотело нас убить. Да, у меня не было выбора. Но я всё равно это сделал. И мне… понравилось.

Эта мысль обожгла сильнее, чем любая магия.

«Я монстр», — подумал я. И тут же система будто подслушала:

Статус: носитель «Грома» Риск потери контроля: средний Рекомендация: увеличить Мудрость

Ага, спасибо, капитан очевидность. Только вот Мудрость у меня теперь на единичке ниже, и качать её будет в разы сложнее.

Мы собирались в спешке. Мама заворачивала меня в одеяло, Макс собирал документы, какие-то флешки, старые фотографии — всё, что могло пригодиться. В воздухе висело напряжение, как перед грозой.

Я лежал и думал о том, что только что переступил черту. Я убил. И я готов был сделать это снова, если придётся. Но теперь я знал: каждый раз, когда я буду нажимать «Принять», я буду терять часть себя.

И это было самое страшное.

Когда мы вышли из квартиры, коридор был пуст. Лифт не работал, и мы пошли по лестнице. Макс шёл впереди, готовый в любой момент снова использовать кинетику. Мама шла сзади, прижимая меня к себе так крепко, что было трудно дышать.

На первом этаже было тихо. Слишком тихо. Как будто весь дом затаил дыхание.

Мы вышли на улицу. Дождь хлестал по лицам, ветер пытался сорвать с нас одежду. Но мы шли. Просто шли, потому что стоять на месте было страшнее.

Впереди была неизвестность. Клан, друзья, новая жизнь. Или новая угроза.

Я закрыл глаза и прошептал про себя: «Только не дай мне стать тем, кто любит убивать».

Новая цель: найти безопасное убежище Подцель: связаться с кланом «Пылающий Рубеж» Текущий статус: в бегах

И пусть у меня теперь меньше Мудрости, пусть Гром гудит внутри, требуя новых жертв. Я всё ещё помню, кто я.

Я — Марк Ветров. Сын Макса и Анны. Носитель «Грома». И я не позволю этой силе забрать меня целиком.

Даже если для этого придётся каждый день бороться с самим собой.

Глава 5

Глава 5. Пять лет, два трупа и один МишкаПять лет, или Как я научился считать синяки

Пять лет — это, оказывается, очень много, если ты всё это время не имеешь права быть собой.

Когда тебе пять, твои проблемы обычно выглядят так: каша с комками, пацан, который отобрал самокат, и мама, которая сказала «ни слова о том, что ты видел». А у меня проблемы выглядели иначе: я сидел на корточках в подъезде чужой девятиэтажки, считал, сколько времени у меня осталось, пока соседи не вызвали охрану, и очень старался не плакать, потому что плакать было шумно, а шум — это то, из-за чего нас нашли в прошлый раз.

Меня звали не Марк. Последний раз — Тимур, до этого — Кеша, до этого — Артём. Мать меня звала как придётся, в зависимости от региона и от того, насколько ей было пофиг на конспирацию. Она вообще за эти годы научилась делать вид, что ей пофиг, — и это было самое страшное, что я видел.

Отец научился делать вид, что ему не пофиг, но он хотя бы не врёт себе.

За пять лет я выучил их правила наизусть.

Не задерживаться дольше двух месяцев. Не заводить друзей дольше, чем на две недели — у меня был специальный счётчик, я реально считал дни и радовался, когда кто-то надоедал мне раньше срока. Не светить эмоциями. Не драться. Не болеть всерьёз, потому что больница — это сканер, а сканер — это Реестр. Никогда, слышишь, никогда не смотреться в зеркало дольше трёх секунд: на людей, которые слишком внимательно изучают своё отражение, обращают внимание.

И самое главное правило, которое я нарушил ровно один раз: никогда не пользоваться тем, что внутри.

Потому что я помнил, чем это закончилось в прошлый раз.

МАРК ВЕТРОВ Уровень 5 Наследие Тора — ступень «Гром» (2/10) Ранг носителя: не определён

Базовые характеристики: Сила 6 Ловкость 5 Выносливость 9 Интеллект 5 Мудрость 2

Адаптогенез: Разряд 88% Колюще-режущий 41% Термический 34% Дробящий 27% Токсический 19% Холодовый 12% Психический 6%

Выглядит красиво, да? Как у персонажа, которого уже можно выпускать в мир.

Но есть нюанс. Циферка «Мудрость 2» висит с того самого вечера пять лет. Пять лет. Ни на единицу.

Знаете почему? Не потому что я не хотел. Потому что система — тварь с очень изощрённым чувством юмора.

Повышение Мудрости на ступени «Гром» стоит 3 очка за единицу. Текущий курс: 3 очка. Дополнительный эффект (скрытый ранее, теперь открыт): Мудрость носителя является топливом ступени «Гром». Расчёт: каждое очко Мудрости = -12% пикового урона «Грома» и -8% радиуса. Текущий пик: 76%. Текущий радиус: 76%.

Вот и вся экономика моей жизни в двух таблицах.

Хочешь остаться человеком — будешь слабым. Хочешь убить тварь, которая пришла за твоей матерью — стань на полшага ближе к тому, кто будет убивать ради удовольствия и не заметит разницы.

И это мне объяснил ребёнок в пять лет. В голове. Под одеялом. Очень тихо, чтобы не разбудить мать.

Почему мы не поехали к клану, или Главное «а что, если» этой книги

«Пылающий Рубеж». Я помню это название лучше, чем собственное имя, потому что мать произнесла его один раз — а потом молчала четыре года.

Они не поехали. И вот тут я, как человек, который в той квартире был самым взрослым, хоть и самым мелким, имею право на собственный разбор.

Мы не поехали, потому что отец доехал до первого перекрёстка и сказал: «Нет».

Он не объяснил сразу. Он развернул машину, выехал за город, проехал километров сорок по тёмной дороге, поставил её в какой-то лесополосе у речки, где летом пахнет тиной, а зимой мокрой землёй, и только там начал говорить.

— Слышь, Ань. У меня есть десять секунд, чтобы я был не героем, а юристом.

— Говори.

— Контакт мне дали в прошлом году. Через Реестр. Через «благотворительный фонд помощи одарённым». Клан «Рубеж» принимает детей аномалов, их спонсирует Верхняя палата, у них лицензия, пансионат, медицина, всё красиво, всё чисто.

— И?

— И если я приеду туда сегодня с ребёнком, который три часа назад выжил после «Вес» Стрешневой, — я не сдам его в клан. Я сдам его Стрешневой. С точки зрения закона это одно и то же, потому что клан — это сословная единица, а сословие отчитывается палате. Я не привезу сына в дом. Я привезу его в приёмный пункт.

Мама молчала.

— Плюс, — продолжал отец, — у меня внутри всё орёт, когда я думаю об этом контакте. Я не знаю почему. Я не умею объяснять словами, я кинетик, я силу ощущаю, а не разгадываю. Но я знаю, что если я сейчас поверю этому номеру телефона, то буду должен кого-то убить. А у нас сын.

— Макс, нас убьют.

— Нас убьют, если мы остановимся на одном месте дольше недели. Значит, не будем останавливаться.

И вот так, в лесополосе, четыре года брака разменялись на вечный маршрут.

Потом выяснилось, что он был прав, и это было самым мерзким моментом за пять лет. Через два месяца после той ночи мы проходили через пригород и услышали по радио сводку: клан «Пылающий Рубеж», пансионат №4, «плановая стабилизация девяти носителей», «трёх воспитанников переведено в закрытый контур».

Трёх.

Я до сих пор не знаю, что такое «закрытый контур». Я подозреваю, что никто не знает. Все только делают вид, что знают, потому что неудобно переспрашивать.

Моя таблица боли, или Как я добывал статы без родителей

В пять лет у тебя в жизни обычно три источника: родитель, детсад и мультики. У меня было четыре. Четвёртый назывался «дозированная боль».

Я к этому шёл аккуратно, я не идиот. Я помнил строчку «осознанное принятие урона. Зафиксировано» и понимал, что за мной наблюдают.

Поэтому я делал всё как обычный ребёнок.

Обычный ребёнок падает с турника — это травма, дробящий, минус. Обычный ребёнок режет палец о жестянку от консервов — порез, минус. Обычный ребёнок втыкает вилку в розетку — бац, разряд, минус, и ты умер. А если не умер, то у тебя в карточке +3%.

Я не засовывал вилку в розетку. Я — не тупой. Мне хватало статического электричества: шерстяной свитер, синтетический ковёр, потом по батарее пальцем, щёлк, щёлк, щёлк. Двадцать щелчков в день, по щелчку на «случайно». За два месяца — минус 14%. За полгода я добрал 88%.

Холод — easiest mode в жизни бедного ребёнка. Зимой я мылся в холодной воде, потому что «мы так экономим». В этом мне ещё и хвалили за характер.

Термику качал на кухне:-helping mother. Кипяток, сковорода, противень. В пять лет это называется «малыш не углядел», а в моей системе — «поверхностный ожог, +1%».

Психика — самая дорогая категория. Она у меня 6%, и эти шесть процентов я набрал за одну единственную ночь, о которой ниже. Система не даёт психический резист за страдания. Она даёт за то, что тебя сломали, а ты остался в сознании и понял схему.

Мать никогда ничего не замечала.

Она была аналитиком, она работала руками чужой информации, а не своей интуиции. Она видела ребёнка, который не плачет от горячего, и думала «наверное, у него болевой порог высокий» — потому что так ей было легче. Люди видят ровно то, без чего не могут жить.

Я к шести годам понял про людей больше, чем мне хотелось бы.

Но у этой экономии была и хорошая сторона. Я перестал бояться.

Не «стал храбрым», не «научился преодолевать». Просто внутри меня появилась табличка, где против каждого вида боли стояла цифра, и мне больше не нужно было верить в себя — мне хватало spreadsheet'а.

Холодно? Двенадцать процентов, значит, пока ещё не «очень», значит, можно потерпеть. Больно? Сорок один к порезу, значит, это не «опасно для жизни». Страшно? Шесть. Шесть — это приговор. Шесть значит, что я не справлюсь, и я это знаю заранее, и я заранее решу, что буду делать, а не орать.

Так я собрал себя из синяков. Прямо буквально. Буквально из того, что мне оставили.

Третья ступень, которой у меня нет

Условие перехода на ступень «Молот»: 10/10 Выполнено: 3/10 Открытые условия: — Убить цель, превосходящую по классу (0/1) — Пережить смерть тела (1/1) — Пережить осознанное предательство (1/1) — Пережить утрату носителя связи (1/1) — Съесть гром (0/1) — Съесть себя (0/1) Скрытые условия: 2

Я нашёл это меню на второй год сам. Система не подсказывала, но я был ребёнок с Интеллектом 5 и с кучей свободного времени, у меня не было игрушек, зато было меню.

«Носитель связи» — это была мать, и система засчитала её не тогда, когда она жива, а когда я начал её терять. То есть знала заранее. Милая программа.

А «съесть себя» я не понял. Я и в пять лет не понял, и потом не понял. Я просто знал: когда это придёт, надо будет сказать «нет». Не «да». Нет. Это единственное, что я решил о себе в детстве, и я этого держался крепче, чем всего своего гринда.

Ночь, когда пришла тишина

В ту ночь нам было четыре месяца на новой квартире, то есть уже почти срок. Третий этаж, хрущёвка, две комнаты, соседи — бабка с телевизором и алкаш, который не стучал в стену, если не топать после десяти. Я считал это люксом. У нас впервые за два года был настоящий линолеум.

Мы ложились поздно, потому что мать читала до трёх ночи: она опять работала, теперь на удалёнке, какие-то «отчёты по аналитике рисков», заказчик неизвестный, оплата наличными на карту. Она говорила, что это «просто деньги», и я слышал, как она врёт сама себе. Она говорила, что это «просто деньги».

А я лежал и не спал, потому что у меня болели зубы — выпадали молочные, шестой раз за год.

И вот, примерно в 3:40, в доме выключился шум.

Не свет — свет был. Не электричество. Шум.

Городской шум имеет структуру. Дом гудит, трубы гудят, где-то за стеной телевизор, лифт, ветер в вентиляции, машины на трассе, собака в подвале, чьё-то дыхание, кто-то кашляет в подъезде, и всё это — как радио. Я с рождения слышал этот эфир, ещё до того, как родился, и научился его читать лучше, чем буквы.

В 3:40 эфир пропал.

Не «стал тише». Стал вырезанным, как кадр из фильма. Я слышал, как в подъезде закрылась дверь — но не слышал, как она открылась. Я слышал шаги на третьем этаже — но не слышал, чтобы они поднимались по лестнице. Они просто появились готовые, как будто всё это время здесь стояли.

Внимание. Уровень угрозы: критический Обнаружено подавление внешней среды (неизвестный тип) Психический резист 6% — недостаточно Рекомендация: не дыши

Мать не спала. Она лежала с наушниками на шее, и я услышал, как она села, и как она не включила свет, и как она очень тихо сказала:

— Макс. Не свет. Не свет. Они пришли.

Отец уже вставал.

И вот тут, знаете, есть одна вещь, которую не расскажешь ребёнку, даже если этот ребёнок в голове старше всех взрослых вместе взятых: папа радовался.

Не тому, что придёт смерть. А тому, что больше не надо ждать. Четыре года ждать — это, оказывается, тяжелее, чем умереть. Я почувствовал это, потому что в доме стало теплее. Не метафорически. Его Дар всегда менял плотность воздуха, и я с рождения читал его по этому признаку. И вот в эти секунды воздух стал горячим и тяжёлым, как перед грозой, когда асфальт отдаёт дневной жар.

Он был рад, что сейчас сможет сделать то, для чего он всё это время был жив.

— Марк, — сказал он. — Шкаф.

И я пошёл в шкаф, потому что у нас был план, и шкаф был единственным местом в квартире, о котором я знал, что там есть щель в полу и выход на кухню, если дверь сорвут. Я прорубил эту щель сам, ножницами для ногтей, за три месяца, и никому не сказал. Это был мой единственный личный проект в жизни, и он, кажется, сейчас окупится.

Мать закрыла дверцу. Она нагнулась ко мне, и у неё пахло её шампунем, и она взяла моё лицо в ладони, и прошептала три вещи, которые я потом буду вспоминать всю жизнь, и всякий раз они будут звучать по-другому.

— Ты не виноват. Ты не монстр. Ты живи.

А потом она сказала четвёртое, и это уже было не мне:

— Марк в шкафу. Макс, он в шкафу, запомни.

— Я знаю.

Она закрыла дверцу и пошла умирать. Без Дара, без титула, без оружия, в домашних носках. Аналитик, редактор, человек, который тридцать часов рождал событие, чтобы потом отдать его в шкаф с вешалками.

Папин последний ход

Я сидел в темноте между куртками, держал ноги, чтобы не стучать зубами — зубы были предатель, они могли стучать сами, и я прижимал ладонь к нижней челюсти, — и слушал чужой бой через стенку в шесть сантиметров.

Описывать это сложно, но я умею, потому что я умею слышать Дар.

Сначала: Вес. Я узнал его в долю секунды, и у меня свело живот, потому что это был тот же Дар, что и у графини. Не она — но её школа, её весовая классификация, её метод. Значит, палата. Значит, это не «убийцы», это ведомство, а ведомство не берётся за детей, ведомство просто «закрывает задачу».

Потом моя мать нашла себя. Она ударила первой — я не поверил, она не могла, у неё не было Дара, — она ударила ножом, потому что в этом мире женщина без титула и без Дара всё ещё может держать нож, и ей не нужны разрешения, чтобы метить.

Она попала. Я слышал дыхание, которое стало мокрым с одной стороны.

Ей сломали что-то в спине одним движением. Она не закричала. Она никогда не кричала, она даже рожала молча, ей стыдно было кричать.

Потом начался отец.

Отец был силен. Я понимаю это только теперь, потому что тогда мне было пять и мне было не с чем сравнивать. Он поднял шкаф — настоящий шкаф, не наш, а тот, который стоял у них, дубовый, из которого мы достали посуду, — и бросил его, какthrow pillow. Я слышал, как стекло серванта и шкаф встретились, и это было похоже на то, как машина влетает в столб, если бы машина была очень сердитая.

И он попал. По Весу. По этому «небольшому» аристократу с его чужим весом, попал так, что я почувствовал, как тот перестал дышать.

Но был ещё третий.

Третий не использовал ничего.

Третий был Тишина.

Вот что это значит: в этом мире, если ты кинетик и тебя бьют — тебе больно. Если тебя бьют огнём — тебе жарко. Если тебя заглушают — ты не понимаешь, что происходит, ты просто обнаруживаешь, что твоя сила, которую ты всю жизнь ощущал как дыхание, — отсутствует. Как будто ты всю жизнь видел, а тебе вдруг объяснили про тьму.

Воздух остыл. Я почувствовал это буквально, по коже лица: как будто кто-то забрал моё солнце и даже не сказал, куда его положил.

Я слышал, как отец сказал:

— Аня. Он жив?

И тишина.

И это была самая громкая вещь в моей жизни.

— Аня?!

И тишина.

Потом отец засмеялся, и после этого стало гораздо страшнее, чем после тишины, потому что нормальные люди не смеются в такой момент, а барон Ветров, герой Южного Разлома, державший кран, — смеётся, когда ему уже некуда.

Он сказал что-то короткое. Я понял не ушами — я почувствовал, как воздух в квартире вдруг побежал к нему, всё, что могло двигаться, включая меня через дверцу шкафа. Я слышал, как у меня зашевелились волосы, и мне было три секунды очень страшно, что он и меня тоже поднимет.

Он не меня. Он себя.

Я слышал три удара.

Я потом понял, что это было: тишина была на нём. Он не мог использовать кинетику извне, но он мог использовать её изнутри. Он взял чужое движение и перенаправил его через своё тело, как проводник. Он был проводником.

Потом упал шкаф с моей стороны. И ещё что-то упало на пол, очень тяжело, и пол под моим коленом дёрнулся.

И на этом закончилось.

Тишина осталась одна. И ещё одно дыхание — мокрое, с одной стороны. Вес.

Они говорили друг с другом очень устало, как коллеги, которые закрывают смену.

— Реестр подтверждён?

— Два трупа, носитель не обнаружен. Ни следа Дара, вообще. Прибор читает ноль.

— А выброс?

— Выброса нет. Ноль.

— Чёрт с ним. Значит, не было никакого «Грома», Стрешнева перегрелась на пустом месте. Запись: «уничтожено, носитель ликвидирован вторично, аномальный след не подтверждён».

— Не подтверждён, — согласился второй голос, усталый, злой. — Отчёт по бабке с этажом выше?

— Она спала. Тишина держит весь подъезд.

— Красота.

Они ушли.

Они не искали в шкафу. Они не открыли дверцу.

Потому что я был в их бумагах нулем. Не «мальчиком», не «ребёнком», не «сыном барона» — нулем. У них на входе стоял прибор, который читал Дар, и он читал: ноль. Мой Дар не светился. Он не был Даром, он был событием, и прибор был тупее меня, как всякий тупой прибор в любой истории человечества.

А я держал дыхание.

Девять выносливости и одна щель

Я не буду вам врать, что это было красиво.

Я сидел в шкафу и слышал их ноги. Я слышал их очень близко, один раз чей-то кабinek наступил на что-то вязкое — я знаю, на что, и мне до сих пор плохо от того, что я это узнал по звуку, потому что после этого я три дня не мог проходить мимо мясного отдела в магазине.

Мои лёгкие горели сорок секунд. Потом сто двадцать. Потом — вот это и есть самое страшное, — лёгкие перестали. Где-то на третьей минуте организм выключил панику и перешёл в рабочий режим, как у собаки, которую засыпали землёй.

Получен урон: гипоксия (умеренный) Получен урон: психический (критический) Психический резист: 6% → 6% (недостаточно для роста: требуется осознанная обработка) Выносливость 9: активирован режим «Затаённое дыхание». Срок: ~5 минут 40 секунд Осталось: 1:50

Система писала мне это серыми буквами, чтобы я не спалил позицию светом, и в этот момент я её ненавидел абсолютно честно.

Она дала мне пять минут сорок секунд. Девять единиц выносливости. Пять лет холодной воды, щелчков о батарею, ожогов, падений, — и всё это ради того, чтобы я мог просидеть неподвижно пять минут сорок секунд в шкафу между чужими куртками, пока в моей квартире убивают моих родителей.

Моя прокачка не сделала меня героем.

Она сделала меня удобным трупом. Она дала мне ровно столько, чтобы меня не нашли.

Я лежал, слушал чужие шаги, смотрел в щель, где на полу стоял ботинок, и думал об этом, и внутри меня поднималось то самое, из-за чего мне в прошлом стало плохо, но в этот раз я его даже не отгонял. В этот раз я его принял как аргумент.

Если ты не можешь никого защитить — стань тем, кого нельзя убить.

Если ты не можешь быть сильными руками — стань дыханием, которое не заканчивается.

Если ты хочешь всех убить — отлично, качай выносливость, потому что убивать придётся долго, а ты, похоже, на всю жизнь.

Ботинок ушёл.

Ещё один ушёл.

Щёлкнул замок в прихожей.

Потом — дверь подъезда, и я услышал, как эфир вернулся, как будто кто-то включил радио: бабка с телевизором, трубы, ветер, чья-то сигнализация, город, который даже не заметил, что у него кто-то умер.

Я просидел ещё сорок минут, потому что я не идиот.

А потом вылез из шкафа через щель в полу, в темноте, по памяти, потому что в этой квартире я три месяца прорезал себе дорогу и три месяца ходил по ней с закрытыми глазами. Я прошёл через кухню и не задел ни одной банки — я тренировался.

Я не зашёл в комнату.

Я знал, что там. Я знал по звуку, по запаху, по тому, как не двигается воздух. Я не зашёл в комнату, потому что я был честный и трусливый одновременно: если я зайду туда в пять лет, я не смогу больше никогда ничего делать. Я смогу только лежать.

Я взял из ящика на кухне тот самый нож, которым мать попала. Не потому что хотел мстить с ножом в семь килограммов — а потому что Реестр. Потому что если я оставлю оружие, которое читает Дар, они вернутся, а если возьму — станет ещё одна ниточка, и я буду знать, где искать.

И я вышел. С третьего этажа по лестнице, по чёрной, в чужих ботинках, не в своих, потому что в своих было видно, что я был.

Я закрыл за собой дверь.

Я, кстати, до сих пор не понимаю, зачем. Наверное, из правил.

Цели: утраты не зафиксировано. Родительские связи: 0. Статус: сирота Доступно очков прокачки: 12 Новая цель: Выжить. Подцель: не попасть в пансионат. Комментарий системы: игрок, у тебя есть 12 очков и нет ни одного человека, который придёт за тобой.

Приют №7, или Как устроен мир для тех, кого не записали

Меня нашли на четвёртый день.

Не потому что они меня всё-таки нашли — они закрыли дело, я был ноль. А потому что меня нашла бабка со второго этажа, когда я вышел из подъезда и пошёл пешком, потому что я не умел ездить на автобусе и боялся людей с телефонами.

Четыре дня я жил в подвале, в теплотрассе, и я, если честно, не умер, потому что у меня 12% к холоду и потому что я очень быстро понял, где в подвале сухо и где люди не ходят, и потому что у меня были руки, а руки в пять лет, если их не пеленать, — вполне рабочий инструмент.

Приют №7 назывался «Специализированное государственное учреждение для детей, оставшихся без попечения», и на дверях была табличка, нарисованная от руки, потому что нормальных табличек в этом мире не производят для приютов.

Там воняло хлоркой и кашей. Это два запаха, из которых устроен ад.

Меня оформили как «найденный, неидентифицированный, ориентировочно 4–5 лет». И вот тут у меня был самый опасный момент за пять лет, опаснее шкафа, опаснее любых assassins.

В регистратуре сидел человек с Даром Сострадания — я его сразу узнал: воздух вокруг него был мягким, как вата, и все, кто к нему приходил, начинали говорить мягче.

Он смотрел на меня и чувствовал, что со мной что-то не так.

Я это понял по тому, как он три раза переспросил, голоден ли я.

И вот тут мне помогло то, что я был ребёнок. По-настоящему ребёнок — не в голове, а в теле. Мне пять. У меня текут слюни, когда я ем. Я не умею сидеть ровно, у меня слабость в спине, у меня не держатся мелкие пуговицы. Я не могу объяснить, где мои родители, потому что я этого не скажу, — но если я буду плакать нормально, если буду правильно, в нужной тональности, как все дети, то меня не заметят.

Я заплакал. Я это умел с пяти дней, я это умею лучше всех в этом мире: я орал тогда, когда у меня ещё не было ни рук, ни слов, и орал так, что спас собственную семью.

А теперь я плакал так, чтобы меня приняли за обычного.

Дар Сострадания купился. Он написал в карточке «эмоционально обеднённый, задержка речи предположительная, контакт затруднён» — и это была самая красивая формулировка в моей жизни. Никто никогда не сможет сказать, что я умный, если я «задержка речи предположительная». Это, считай, шапка-невидимка для детей в этом мире.

Получено достижение: «Серый» (редкое) Внимание окружающих: -18% Риск идентификации: низкий

Тамара Ильинична, моя воспитательница, — женщина под шестьдесят с руками как у грузчика и голосом как у человека, который двадцать лет подряд не спит.

Она меня поставила в угол, посмотрела и сказала:

— Ты чистый. Это плохо. Значит, ты умеешь что-то, что тебе не велели.

И это была самая умная фраза за пять лет. Она не поняла меня, но почувствовала, и с тех пор я её боялся больше, чем Верхней палаты.

В приюте была иерархия, как в любой системе, куда людей сваливают кучей: сверху были «звёзды», то есть дети с подтверждённым Даром, которых уже курировали. Их забирали, их не забирали, их мыли отдельно, их водили на обследования и они приходили оттуда другие.

Внизу были мы — «не идентифицированные». Без Дара, без документов, без титула, то есть просто сырьё для статистики.

А посередине была скучная, обычная, страшная правда: взрослым в приюте было тяжело, они получали мало, и чем лучше ты себя вёл, тем меньше они о тебе думали.

Так что первое правило приюта: «не будь удобным, будь незаметно удобным».

Я это понял за две недели. Я был аккуратный, тихий, не драчливый, не жаловался, хорошо ел, но при этом один раз в месяц делал ровно столько, чтобы меня не перевели в «детей, которых вообще не видно» — это была отдельная категория, их водили на «оценку потенциала», и я слышал этот термин. Тот самый, из пансионата.

Так я прожил в приюте три месяца, ни разу не воспользовавшись Громом, ни разу не подняв палец против того, кто меня бил, и ни разу не вспомнив, как звали моих родителей вслух.

Мишка

Его звали Михаил Пустовой, и он был самым шумным ребёнком в этом мире.

Он был на год старше, то есть ему было шесть, у него был вывихнутый левый указательный палец, который он, по его словам, «сломал на войне», и у него был Дар.

Никто об этом не знал. Это был запах.

Мы познакомились, потому что он на меня наехал.

В приюте драки устроены по протоколу: тебя приводят в раздевалку, где четыре больших и один маленький, и дальше начинается «воспитание», потому что воспитатели не видят.

Меня привели. Я был маленький и тихий, а меня привели, потому что я не жаловался и потому что я был новый. Это, оказывается, единственные два повода, которые нужны детям, чтобы сожрать новичка.

Мне дали в ухо, и я упал.

Я упал, сел на пол и посчитал.

У меня Сила 6, у него Сила 2, но он весит 22 килограмма и у него есть два кулака, а у меня есть навык не шуметь. Я мог встать и уйти — меня бы всё равно догнали. Мог встать и дать — я умел, я в три года умел вывихнуть палец взрослому, потому что в три года я весил 14 килограммов и у меня была Ловкость 5 и никаких тормозов.

Но я не имел права. Если меня поймают на драке, меня отправят на «наблюдение». Если меня поймают на том, что я умею драться так, как в пять лет не умеют, — меня отправят в пансионат, и тогда у меня не останется даже приюта.

Так что я лежал и решал, в кого из присутствующих кинуть кефир, чтобы начать пожар, пока кто-то не свалился.

И тут в раздевалку влетел Мишка.

Он не стал разбираться. Он орал, он был маленький, злой, с этим своим сломанным пальцем, и он орал так, как умеют орать дети, у которых уже нет сил плакать: «ААА, ВЫ СНОВА, ВЫ СНОВА, Я СКАЗАЛ, ВЫ СНОВА, Я НА ВАС ВЗРОСЛЫХ НАЖАЛУЮСЬ!!!»

Это бесполезно, конечно, — жаловаться взрослым в приюте бесполезно, это как жаловаться на погоду. Но его голос был такой наглый, что им заинтересовались воспитатели, потому что воспитатели реагируют на шум, а не на боль. Нас растащили. Всех. И меня тоже растащили.

Потом он приполз ко мне в спальню, когда я лежал у стенки, сел рядом и сказал:

— Ты чего не орал?

— Не хотел.

— Ты трус?

— Нет.

— Ты меня не просил.

— Я не прошу.

— Я сам. — Он подумал. — Я всегда сам. Я и мою мать сам вытащил, когда она упала.

И вот тут я понял, что он врёт, потому что его мать пила и её забрали через месяц после того, как его привезли, и он это знал, и все это знали, и он всё равно это врал, и это было не «я вру», а «это моя история, и я в ней жив».

Внимание: зафиксировано взаимодействие. Обнаружен пассивный Дар в радиусе 2 метров: «Обоняние (низкий класс)» Владелец Дара не зарегистрирован. Уровень сокрытия: высокий (примитивное обучение).

И я посмотрел на Мишку и понял, что он не просто шумный.

Он — такой же, как я. Неподписанный, неназванный, «задержка речи предположительная». Он тоже притворялся тупым. Он тоже притворялся громким, чтобы никто не догадался, что он тихий.

Потому что громкий ребёнок, которого никто не любит, — это нормально.

А тихий ребёнок, которого никто не любит, — это аномалия.

Дружба, или Как это устроено в приюте

Мы не обнимались и не говорили, что мы братья. Мы просто стали делать вместе четыре вещи.

Первое: еда. В приюте еду можно получить, если ты сел до того, как раздали, и сидишь ровно. Мы садились друг напротив друга, и я ел спокойно, потому что рядом сидел человек, который орал и потому что из-за него тарелки брали быстрее. Он ел спокойно, потому что я молча, пока он орал, пододвигал ему свою вторую порцию хлеба, и он это знал. Мы это не обсуждали, обсуждать это было стыдно.

Второе: гигиена. Он умел драться, я умел считать, где можно помыться тёплой водой и где в это время никто не смотрит.

Третье: тупость. Мы вместе притворялись. Это была настоящая совместная работа. Он умел быть дураком громко, я умел быть дураком тихо, и вместе мы производили столько шума, что нас перестали замечать как угрозу. А это, оказывается, главная техника невидимости: стать скучным вместе.

Четвёртое: тайна.

Он сдал меня на десятый день.

Мы лежали на верхней койке — я умел залезать наверх, потому что у меня Ловкость 5, — и он вдруг сказал, глядя в потолок:

— Ты не боишься.

— Чего?

— Ничего. Я чую страх, Марк. Вот как настоящий носом чую. У Глеба страх пахнет как уксус. У Тимки — как мокрая бумага. У Тамары Ильиничны — как утюг. А у тебя не пахнет. Ты вообще ничем не пахнешь. Ни страхом, ни злостью. Как будто тебя нет.

И вот тут, на верхней койке в приюте №7, у меня впервые за пять лет случилась паника.

Я не умел ничего. Я был маленький, у меня был нож в кармане, у меня был Гром, от которого у меня отъедает Мудрость, и у меня был Дар, который читается как ноль, и у меня был друг, который мог меня выдать одним словом.

Я подумал — ровно полторы секунды, и я это честно помню, — что я могу его ударить.

Тихо. Во сне. У меня есть руки, у него есть сломанный палец, у меня Сила 6, а Сострадание живёт только в регистратуре и Тамара Ильинична, и она не спит со мной в одной комнате.

Я посмотрел на его профиль. Я почувствовал, как воздух в комнате стал тёплым и плотным — Искра была за меня. Она уже считала, как быстро. Она была бы очень довольна.

И вот тут Мишка сказал:

— Никому не скажу.

— Чего?

— Что ты не боишься. Никому не скажу. — Он помолчал. — Я тоже ничем не пахну, когда они нас бьют. Я специально. Я научился.

И всё.

Взаимодействие: «Союзник (незарегистрированный носитель)» Получено очков прокачки: 1 Внимание: риск утечки информации — средний. Выгодоприобретение — высокое.

И я лежал на верхней койке и ненавидел эту строку всем, что у меня осталось от Мудрости.

Потому что система написала «Выгодоприобретение — высокое». Она написала мне это как бухгалтер, а я-то знал, что мне только что впервые за пять лет стало тепло, и я не знал, где тут моё чувство и где тут её бухгалтерия, и это было хуже, чем шкаф, чем нож, чем ботинок на полу в собственной квартире.

Новые правила, или Что я понял в шесть лет

Мы сидели на подоконнике в актовом зале, где нас оставляли «подышать», пока они курили, и он ел украденное печенье, а я считал очки.

Пять лет, двенадцать плюс одно, плюс то, что я копил в приюте — итого шестнадцать нерастраченных очков. Я не тратил их с той самой ночи, ни одного. Я не мог решить, что мне нужнее, и я думаю, что это и был ответ: то, что тебе нужнее всего, ты не можешь выбрать, потому что выбор стоит части тебя.

— Слышь, — сказал Мишка. — Я хочу быть сильным.

— Кто не хочет.

— Нет, я хочу быть вот так, — он поднял свою руку со сломанным пальцем, и воздух в актовый зал вдруг чуть накренился, как будто там был сильный ветер, — чтобы меня нельзя было.

Я посмотрел на него.

У него был Дар, который пах страхом. А он хотел, чтобы его нельзя было. Понимаете, да? Он всю жизнь сидел в комнате, где все воняют страхом, включая его, и единственное, чего он хотел, — это чтобы эта вонь исчезла. А это, оказывается, не сила, а другое: нужно, чтобы нечего было бояться.

Это, кстати, единственное, чего хочу и я.

Просто у меня, в отличие от Мишки, есть интерфейс, и он мне всё портит.

— Слушай сюда, — сказал я ему. И у меня это было первый раз в жизни по-настоящему, потому что до этого я говорил только про себя и про мать, а теперь мне было с кем. — Нас с тобой тут не убьют.

— Почему?

— Потому что мы удобные. Но мы будем очень удобные. Мы будем самыми удобными детьми в этом мире. Мы будем носить, молчать, не спорить, мы будем улыбаться и говорить «спасибо, Тамара Ильинична», и будем при этом знать, как тут устроено всё: где камеры, где ключ, кто из больших на кого работает, кто из воспитателей берёт, кто — нет, кто из «звёзд» поедет в пансионат в первую очередь и кого уже не будет в октябре.

— Зачем?

— Затем, — сказал я, — что в этом мире людей делят не на хороших и плохих, а на тех, у кого есть титул, и на тех, у кого его нет. У нас нет ни титула, ни Дара в бумагах. Нас могут забрать и записать «вторично ликвидирован», и никто не спросит. Значит, нам нужно не силу, чтобы бить.

— А?

— Нам нужно, чтобы нас нельзя было забрать. Для этого нужно, чтобы мы были нужны. Сильному нужно быть опасным. Нам с тобой нужно быть нужными — и это, поверь, в сто раз опаснее.

Мишка долго жевал печенье.

— А ты умный, — сказал он наконец.

— Нет.

— Врёшь, — уверенно сказал он. — Ты умный, ты просто притворяешься тупым, это я чую, а ты меня ещё и учишь. Я тоже буду умным.

И вот так, честно скажу, у меня появился не только друг, у меня появился сообщник. А сообщник — это, оказывается, намного страшнее друга. Друг будет рядом. Сообщник сделает то же самое.

Искра и новая строка

Вечером я полез под койку, где у меня был тайник: нож в картонке, обломок зеркала, чтобы смотреть за спиной, и записки. У меня не было ручки, я писал палкой на корке хлеба. Это, конечно, не архив, но я уже пять лет жил без архива и научился быть своей собственной базой данных.

Мудрость у меня была 2. Интеллект 5. Я знал, что не справлюсь в одиночку и знаю это.

И тут система — вот, кстати, настоящая последняя новость этой главы — выдала мне меню, которого не было пять лет.

Наследие Тора — ступень «Гром» (2/10) Условия перехода на «Молот»: 3/10 Новое условие (обновлено): «Съешь гром» — выполнено частично (1/1) Цель «убить носителя выше классом»: выполнено

Вы убили цель выше классом. Зафиксировано в ночном бою 4 года назад (ошибка ранней фиксации).

Восстановлено очков: 12 Доступно очков прокачки: 28 Комментарий системы: игрок, ты не убивал. Ты пережил. Разница тебе обойдётся.

Двадцать восемь очков.

Я сидел под койкой, держал эти цифры в голове, и у меня не было радости, потому что я уже выучил: «ты не убивал — ты пережил» это, считай, счёт. Это не бафф. Это презюмпция: он жив, значит, его можно не искать, и значит, они не вернулись, и значит, всё это время, пять лет, я сидел не в шкафу, а в чьём-то «не подтверждено, чёрт с ним».

И вот тогда — в шесть лет, в приюте №7, под чужой койкой, с ножом в картонке, с Мудростью 2 — я впервые решил, что дальше я делаю по-своему.

Не «выжить». Не «быть незаметным». Не «досидеть до совершеннолетия».

Я нашёл, с чего начать, — как человек, который не имеет права на ошибку и потому берёт не с того, что сильно, а с того, что дёшево.

На стене приюта, в актовом зале, висела доска объявлений. На ней, под графиком дежурств, был приклеен от руки список: кого из наших «звёзд» в октябре повезут на обследование и кому назначена кураторская проверка.

В графе «куратор» стояла одна фамилия, и она повторялась третий месяц подряд. Третья.

Я не знал, что это значит, но у меня был Интеллект 5, у меня была выносливость, чтобы считать до конца, и у меня был друг, который чует, как пахнет чужой страх, и который, если ему сказать: «Миш, там в этот четверг будет один человек, который пахнет как ботинок», — он не спросит, что такое «ботинок».

Новая цель: Имя Подцель 1: узнать, кто ведёт отчёт по делу «Ветров» Подцель 2: не попасться Подцель 3: дожить до того момента, когда это имя можно будет произнести вслух

Доступно очков прокачки: 28

Я отложил двадцать семь.

Одно — в Выносливость, потому что в приюте №7 в октябре топят плохо.

Двадцать семь я не потратил. Я их берег, как человек, у которого из оружия только терпение и чужая память.

И, наверное, это было самое взрослое, что я сделал в шесть лет: я не купил себе силу, я купил себе время.

А время, как известно, в этом мире тоже титул. Просто им не хвастаются, потому что его всегда слишком мало.