Наследник проклятья и тайны Подземелья

Предупреждение

Эта книга, в какой-то степени, продолжение истории о Н. П. Она завершает историю главного героя тетралогии, повествуя о событиях, произошедших несколько десятилетий спустя, в далёком будущем, но всё ещё в месте, таком знакомом и ставшем привычным читателю.

Однако хочется сделать ремарку и буквально прописать заглавными буквами: все совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Спешу предупредить, что если какой-либо герой показался схожим по поведению или характеру на Вас, то, значит, стоит задуматься: а всё ли так в вашей жизни? К тому «стаду» Вы себя относите? И главное: хороший ли вы человек в чьей-то истории или же плохой?

Безусловно, книга написана благодаря многочисленным образам людей, окружавших меня повсеместно. Каждый герой — это сборная солянка из положительных и отрицательных качеств человека. И можно сказать, что эта история, как и вся тетралогия, основана на реальных событиях, но преломлённых через призму детского мироощущения. Все недруги становятся ярыми врагами, а товарищи — верными друзьями. Но важным в этой большой истории остаётся смысл написанного. Контекст, мотивация и психика персонажей и как результат: их действия и поступки.

Прошу Вас, не придирайтесь к героям и не ищите в них знакомых, а лишь услышите мой крик между строк, заметьте тяжёлые вздохи в многоточиях и задумайтесь при прочтении названия каждой главы.

Уверяю Вас, дорогой читатель, каждый, нашедший для себя сокровенный смысл в этой рукописи, обретёт некоторое понимание себя и других, а главное, на что я очень надеюсь, сможет принять своё окружение и свою личность.

Приятного чтения!

Пролог

Эта книга целиком и полностью посвящена

моему второму дому, охранявшего и вырастившего

меня таким, каким я стал в итоге — моей школе.

Мы все однажды уйдём, но в истории навсегда останутся наши имена и наши слёзы.

Часть 1. «До…» Глава 1. Слухом земля полнится.

«В основе каждой сплетни лежит

хорошо проверенная безнравственность»

— Оскар Уайльд.

19 лет спустя. Сентябрь.

Шёл осенний дождь. Однако было ли что-то в этом дожде, что напоминало его обычное состояние? Навряд ли. И нёс он не капли и даже не слова, он нёс загадочность, ту тайну, искренность, необыкновенность и страх, который обычно можно увидеть разве что на кладбище или в фильме ужасов. Дождь, словно божий язык-посредник, говорил всем, что и как каждый должен чувствовать. Был божьей инструкцией к эмоциям, чувствам и, возможно, к жизни.

Был ли этот дождь необыкновенным? Был ли этот дождь чем-то нереальным? Этот дождь оставался дождём, обычным проводником Бога, обычным для всех, обычным для этого мира. Обычностью, в которой кроется ключ, может быть, от смысла жизни, может быть, от чего-то иного, но от этого он не перестаёт быть загадочным, а наоборот, таит в себе мрак, темноту, истинность.

Та же вода, что в реке, что в каплях всё та же хрустальная и чистая, как слёзы детей. Ведь может ли быть что-то искренней, чище и невероятно сильней детских слёз? Проронив хотя бы одну из них, человек очищается, становится ангелом, словно дитя. Животные плачут, плачет и небо. Небо очищается. А очищается ли человек или остаётся в своём мире правды, идей, страданий и мучений? Кажется, что нет. Но не всегда, что кажется — ложь, и не всегда, что кажется — правда. Правда то, что есть, а ложь всего лишь иллюзия, обман, неясность и снова слёзы…

Божьи слёзы омывали скверное здание училища ума человеческого: школы. Многое, что могло также делать, но только слёзы могли бы очистить школу от её смертных грехов, от грехов тех, кто возомнил себя великим. От тех, кого иногда так сложно назвать человеком, ведь и он роняет редко чистые слёзы. Груды «слёз» стекали по трубам водостока, ветер завывал в шахтах вентиляций, в тридцать седьмом кабинете на третьем этаже сидел класс.

— Те, кого вы так любите. Те, кто учит вас… Всё это лишь слова. А слова, как вы уже, наверное, знаете, нынче не стоят и дырявого носка.

Мужчина медленно встал из-за учительского стола. Свет едва касался его тонкого образа. Немного спустя чёрствые и мозолистые руки мужчины оказались у рта. Учитель издал пару хриплых звуков. Не спеша он продолжил:

— Всё это лишь тайна. Тайна, которой много лет. Тайна, оставить которую тяжело, а избежать вряд ли кому получится. Вы уже в ней. Вы уже её часть…

Не успел мужчина закончить свою странную и непонятную никому мысль, как послышался сначала очень тихий и высокий звук. Спустя одно мгновение этот звук стал чуть громче, потом ещё громче и громче… В классе раздался детский искренне страшный и душераздирающий крик… Бледная девочка вскочила в ужасе из-за парты:

— Это война!.. — прокричала она на последнем дыхании, как слабые её веки сомкнулись, ноги не смогли её держать больше — девочка упала в обморок.

Тут же поднялся шум в классе: ребята кидали друг на друга беглые взгляды, из их уст вылетали страшные слова, которые резали уши не только другим детям, но и мужчине, стоявшему у доски. Звуки собрались в одну метель, вьющуюся по классу. Брови учителя приняли строгий вид, зрачки увеличились, даже с задней парты можно было почувствовать, как чаще и сильнее стало биться сердце мужчины.

— Сели! Сели, я сказал! Если хотя бы кто-то из вас сейчас встанет, я клянусь… — очередной монолог мужчины прервал женский неторопливый, но уверенный голос из громкоговорителей:

— Внимание, школа! В городе объявлена учебная воздушная тревога! Прошу вас не паниковать и немедленно спуститься в подвальные помещения…

— Вам несдобровать… — закончил было мужчина.

— Встали все! Бросьте ваше барахло, оно вам больше не пригодится… Вышли все в коридор, пока я спасаю эту несчастную…

Загремели стулья, послышался топот, а где-то и бег. Бешеная, полная детской энергии и желания жить толпа детей оказалась в коридоре среди таких же детей. Постояв всего лишь пару минут, вся эта человеческая масса без остановок направилась вниз, на первый этаж. Раскаты грома осеннего ливня только дополняли ауру ужаса и страха. На лестнице стали слышны детские крики, за ними стало слышно, как многие, пытаясь скрыть от одноклассников, чтобы никто плохо не подумал про них, втягивали что есть силы сопли и слёзы, которые, как всегда, не вовремя вышли наружу. Кто-то не стеснялся эмоций. Толпа быстро направлялась к подвалу.

— Разойдитесь! Ну что встали! Не видите, я ребёнка несу! — громко и сердито прокричал тот же мужчина с третьего этажа.

— Кто это и что он хотел сказать нам в классе? — тихо, но вслух сказал мальчик, ждавший, пока мужчина пройдёт. На лице парнишки читался не то чтобы страх, как у остальных, а скорее недопонимание и глубокая заинтересованность словами учителя. Теперь редко встретишь столь невероятное любопытство и желание раскрыть все тайны, как у это парнишки.

— А, этот? Да это Оркид, — сказал со спокойствием и какой-то радостной ноткой в голосе рыжеватый парень слева, положив при этом свою руку на плечо любопытствующего. — Это худрук, работает тут уже двадцатый год. А ты, должно быть, новенький, не так ли? Меня зовут Вадим. Вадим Соколов.

— Меня Матвей Морозов, — ответил мальчик, улыбнувшись новому знакомому и, конечно же, пожав руку.

— Вам заняться нечем? Эвакуация! А они тут руки пожимают… Бегом в подвал! — разорвала крепкое рукопожатие двух молодых ребят тонкая, как спичка, и такая же страшная женщина.

— Да, нечем, — с ухмылкой сказал Вадим, тут же исправившись, увидев разъярённый взгляд женщины: её глаза горели красным, да что там, «адским» пламенем, прожигая насквозь взглядом и Матвея, и Вадима, как будто ещё одно мгновение, и от только что подружившихся шутников останется лишь только пепел. — Да, Ксения Вадимовна, мы спускаемся.

— Бегом, — просвистела, словно гудок паровоза, Заменская Ксения Вадимовна.

Друзья продолжили спускаться с другими ребятами по, казалось бы, бесконечному числу ступенек. С каждым этажом становилось всё темнее и мрачнее, свет исчез сначала за кронами деревьев, а потом и вовсе последние лучи находящегося по-прежнему на своём месте солнца скрылись за стеной. Дети спускались в страшный и таинственный подвал, где любой шорох, движение, свет могли представиться воображением любого ребёнка как нечто самое страшное, ужасное, нереальное и опасное. Но не сегодня. Сегодня это их дом, ночлег, место для спасения, хотя место всё равно напоминало ад.

— Подождите здесь, — сказал Оркид у двери в подвал. Через секунду он достал три ключа от двери. Поочерёдно вставив их и повернув их на два оборота, он отворил дверь и скрылся во тьме. Сиюминутно шум стих, любопытствующие головы повернулись в сторону врат в подвал. Из глубины послышались щелчки: раз, два и три. Что-то загудело, послышался слабый гул. Медленно в длинном коридоре подвала начали загораться старые люминесцентные лампы.

— Добро пожаловать в убежище, — зловеще и с какой-то фальшью проговорил сзади всех стоящих физрук. Дети неохотно начали переступать дверной порог и заходить в тёмные помещения, в которых едва можно было разглядеть свои руки.

Дети принялись занимать свободные места на скамейках. Так на одной из них вновь оказались Вадим и Матвей. В подвале постоянно было шумно: то приходили новые дети с их учителями, то кто-то начинал рыдать, но громче всех были слышны шёпоты детей: Прада о чём они шептались, остаётся лишь догадываться.

— И тут я ему говорю: «Бу!» — таинственно произнёс, а затем рассмеялся вместе с одноклассниками Вадим. — А как вам наша бедняжка? Не умерла ещё? Совсем уже исхудала!

Одноклассники, окружавшие Вадима, рассмеялись в полный голос. Звонкий их смех распространился по всем помещениям и вернулся обратно злым эхом. Вадим смеялся, держа руку у своего живота, придерживая лёгкие, чтобы они не выпрыгнули от такой радости. Вместе с этим палец другой руки Вадима чётко указывал на бледную и больную девочку, лежавшую на скамье напротив. Её рука свисала вниз, а туловище было на ногах у Оркида. Оркид быстро, но мягко поглаживал голову упавшей в обморок, приговаривая: «Бедная Аня, бедная Аня…» Матвей смотрел на эту картину и не мог оторвать взгляд: он сопереживал бедняжке, но понимал, что помочь ей сейчас никак не может.

Однако такое зрелище вовсе недолго было перед глазами юных «комиков». Неожиданно для них самих и всех остальных к ребятам подошло нечто или некто большое, как шарик. Её лицо напоминало лицо совы или филина: внимательное к деталям, иногда доброе, всё видящее, следящее, чем-то уютное и порой даже злое. Казалось, что её радужка небесного цвета излучает лучи надежды, такие же, как у неба, или, быть может, это пронзительный взгляд? Но и то, и другое упало на лицо Вадима с совиным угуканьем:

— Вадим! Весь в отца… Нельзя смеяться над чужим горем. Я бы посмотрела на твоё довольное лицо, если бы ты родился на войне. А она родилась! Перестань и сядь смирно, а то гляди у меня: ухо откушу.

Послышалась тихая насмешка, но учительница уже была в том возрасте, в каком навряд ли смогла бы услышать что-то такое же тихое. Вадим возразил:

— Что? Я спокоен, Галина Ивановна.

— Я вижу, — с недовольством ответила сова Галина Ивановна, неторопливо и тяжело развернулась и направилась в сторону лежавшей Ани и стоявших рядом с ней других учителей.

— Слушай, Вадим, а ты не знаешь, что хотел нам сказать этот Оркид? — с осторожностью, чтобы не нарушить возникшую тишину, спросил Матвей своего соседа.

— А, этот дурачок, который нянчится с Анютой? Да он многое рассказывает всем и всюду, то про непослушных пятиклассников, трупы которых лежат в вентиляции, то про историю четырёх школ…

— Четырёх школ? А можешь рассказать про эту историю? — заинтересованно вымолвил Матвей.

— А про пятиклассников тебя не волнует? Или ты думаешь, что тебя это не коснётся? — сказал Вадим и вновь рассмеялся с другими ребятами. Матвей тоже улыбнулся, но продолжил:

— Да нет, просто звучит интересней.

— Ну ладно, смотри, видишь Оркида и тощую с ним училку, страшная ещё такая? Так вот, эта Заменская Ксения Вадимовна, а он Оркид Павел Иванович. Оба этих чудика занимаются театральным кружком. Это один из четырёх кружков. Один кружок — одна школа. Основатель каждой школы — это творец. Так вот, творец театралки: пропавшая без вести Лебедева. Говорят, она повесилась от одиночества, а её дух навечно бродит по школе.

Неожиданно в подвал на последнем издыхании ворвался растрёпанный и лысый, полный мужчина с едва узкими глазами, одетый в лёгкое поло и брюки. Все сидящие вздрогнули. Его глаза быстро бегали по подвалу, словно искали что-то среди здесь присутствующих. Какую-то тайну, чьё-то лицо, а может, какой-то инструмент? Ему навстречу сорвался со скамьи физрук, поседевший мужчина, вроде как уже на пенсии должен был быть, а он нет, молодцом бегал по школе. Хотя, будем откровенны, выглядел он здесь самым старым.

— О, все титаны в сборе. Да и творцы тоже, — сказал и улыбнулся Матвею Вадим, — вот физрук справа: творец, ведёт военно-спортивный кружок. Воронин это. Воронин Илья Степанович. Простой мужик, среди наших его зовут Мачо. А слева ещё один, целая ходячая легенда, мне отец про него рассказывал: Зайцев Дмитрий Васильевич, творец кружка по биологии, и раньше вёл ещё кружок по нейромоделированию. Правда, последний основал…

— Внимание всем! — неожиданно вошла немолодая женщина среднего телосложения, специфичная, в тонком свитере и с двумя телефонами в руках, чей голос очень напоминал голос из громкоговорителей. — Вы все справились с поставленной вам задачей: быстро спуститься в подвал, хотя и не без трудностей, — сказала она, и все немного улыбнулись. — Не стоит смеяться. Что же, теперь прошу вас вернуться в ваши кабинеты, а вас, Дмитрий Васильевич, я прошу больше не задерживаться в офисе при тревоге, ведь однажды то, что кажется нам нереальным, может прийти к нам в дом в тот момент, когда меньше всего ожидаешь какого-либо гостя, например, ночью.

— Поэтому ночью мы и не учимся, — ответил Зайцев, и все встали из-за своих мест и медленно, нехотя стали возвращаться вновь на уроки. И пускай атмосфера перестала быть загадочной и жуткой, Матвею всё ещё было непонятно многое, но и в то же время было желание разобраться во всём в этом. Понятно было одно: у него ещё впереди как минимум целый год, чтобы разобраться во всех легендах школы, в которую его так любезно отдал родной отец.

***

В новом кабинете, про который можно было сказать, что он пытается соответствовать последнему писку моды, хотя в последнее время консервативен в своих желаниях, с большим количеством картин, каких-то кубков, медалей и даже выпускных альбомов и фото, с цветами на подоконниках, с диваном в углу кабинета, большим столом для переговоров, заполненным большим количеством бумаг, и таинственным сейфом в углу сидели трое: Матвей Морозов, его дорогая мама — Виктория Олеговна и директор школы — Медведева Анастасия Викторовна.

— Дорогая Анастасия Викторовна! — начала мама Матвея.

— Как хорошо, что вы согласны выделить нам, а точнее моему Матвею, целую комнату в интернате. Мы правда очень рады! Вы знаете, нам трудно сейчас с переездом, всё-таки из Подмосковья сюда, в Сибирь. Нам даже климатически ещё тяжело. Ну это ладно. Жаль, мужа сегодня нет, он очень хотел увидеться с вами, с учителями и школой, давно не был, а ведь родная!

— Да, Виктория Олеговна, я тоже рада принять вашего сына, но позвольте мне поговорить с ним? — ответила директор и с улыбкой посмотрела на Матвея.

— Да-да! Конечно, — сказала мама Матвея и вышла из кабинета.

— Ну как, Матвей, твой первый день в школе? Тебе нравится? — спросила Медведева.

— Да, очень интересно, много загадок! — с ответной улыбкой ответил Матвей.

— Дорогой Матвей! Загадки не всегда таят в себе добро. Они иногда бывают страшными и смертельными, ты же знаешь об этом? — задала вопрос директор и получила положительный кивок головой. Она долго смотрела на Матвея, но после задала странный вопрос:

— Скажи мне, Матвей, а твоё отчество случайно не Никитич?

— Всё верно, — согласился Матвей.

— О боже, мальчик мой! Ты так похож на своего отца, но… Нет! Так нельзя… Дурак твой отец, дурак! — воскликнула Медведева, подбежала к Матвею, присела перед ним и взяла его руки.

— Почему он дурак? Он хороший папа.

— Матвей, ты малое знаешь… Послушай меня, только клянись, что послушаешь, хорошо? Запомни одну вещь: если что-то случится или тебе будет плохо, не стесняйся: иди сразу ко мне, ни к кому другому. Ты понял?

— Да.

— Ну и славно! Всё, ступай к маме, тебе пора идти заселяться.

Матвей и его мама бегом выбежали из школы: всё продолжал идти дождь. Оба молчали. В такой тишине, разбавленной звуками падающих с неба слёз, они быстро добежали до соседнего им интерната, вошли в комнату, стали раскладывать вещи. На половине чемодана мама Матвея была вынуждена уехать. Она поцеловала Матвея в лоб, вытерла свои слёзы и уехала, оставив сына на произвол судьбы и школы. Матвей ещё долго смотрел в запотевшее окно комнаты при свете настольной лампы. Видел, как выехала машина матери со школьной парковки, как включили свет на уличных столбах, как люди стали возвращаться домой на своих машинах и автобусах. А по стёклам стекали всё те же капли дождя, всё те же детские слёзы, и вместе с ними теперь и слёзы Матвея.

Глава 2. Обычный школьный день…

Матвей очнулся в тёмном помещении. Тьма окружала всё вокруг него, плавно растекалась в пространстве, заполняя все комнаты. Это всё было впечатляюще. Впечатляюще бесконечно, как космос: пустой и одинокий. Здесь таким же одиноким себя чувствовал и Матвей. Он медленно встал с пола, пару раз провёл ладонью по брюкам. Пускай не было видно, но Матвей почувствовал запах пыли. Взгляд Матвея упал на лучи, падавшие на пол. Он увидел их как светло-синий свет, источник которого располагался сзади него. Матвей обернулся, сделал осторожный шаг и вытянул руку. Теперь этот свет освещал его ладонь, а заодно и мелкую пыль, парившую в воздухе, словно звёзды плыли по Млечному пути.

Звуки послышались перед Матвеем. Он сделал несколько быстрых шагов назад, прижался спиной к пыльной стене и перестал дышать. Через секунду дверь, над которой и висел этот странный источник, распахнулась. Матвей почувствовал свежесть и небольшой ветер, направлявшийся к двери. Из дверного проёма вышла женщина, посмотрела налево и направо, и тут же правой рукой она толкнула дверь и повернула ручку. Ветер исчез.

— Здесь есть кто? — прозвучал её голос, а Матвей всё так же еле дышал и чувствовал страх, — Я увидела записку на своём столе, где было написано, чтобы я спустилась в этот страшный подвал. Неужели нельзя было выбрать место получше? Мне страхов в этой школе и так хватает, чтобы ещё бояться и тёмных коридоров подвала.

— Нет, нельзя, — прозвучал хриплый и тяжёлый голос из темноты, — Это единственное место, где я теперь могу чувствовать себя спокойно. Подойди поближе, мы познакомимся…

— Кто вы? Я не собираюсь ни с кем знакомиться, тем более в подвале!

— Прости меня за скромный вид моих апартаментов. Но всё же, меня зовут…

— Довольно! Я ухожу! Мне эти ваши шутки ни к чему!

— Стоять! — послышался крик на весь подвал, а через секунду он вернулся ужасающим эхом, — Ты никуда отсюда не уйдёшь! Я ждала этого момента десять лет, чтобы ты, псевдовзрослая, вот просто так взяла и испортила? Ты просто трус! Жалкий трус! Я столько раз видела в своей жизни трусов. И что, думаешь, кто-то из них становился чем-то большим, чем дворником, который даже собак дворовых шугается? Нет! И ты такая же, но я не пущу тебя всё равно. Я знаю твои страхи. Я знаю, чего ты боишься, трусливая девчонка! Слушай меня и следуй моим указаниям, а не то я твоему шефу всё расскажу. Ясно тебе? Отвечай!

— Да, да… — робко произнесла униженная женщина у двери, оперевшись локтями о дверь и вытирая слёзы, — я слушаю вас…

— Так-то лучше! А теперь пойди вон отсюда и узнай у детей: я слышала, сюда возвращается очень важная личность. Его называют «Наследником проклятья». Чушь! Все эти легенды — это всего лишь жалкие попытки родителей «Наследника…», а именно отца, сделать что-то хорошее для своего проклятого ребёнка. Ну ничего, пришло снимать проклятие.

«Снять навсегда!» — с таинственным ужасом сказала некто в глубине подвала. Дверь открылась. В панике и в слезах женщина убежала отсюда. Матвей сидел, прижавшись спиной к стене, держа ладони в форме крепости у своего лица. Он плакал. Ему не просто было страшно: он не мог выдержать такого давления, ему было больно, ему было неприятно, ему было страшно, и больше всего в этот момент он хотел лишь одной вещи: оказаться вновь в объятии своего отца и матери, как он это делал каждое утро, просыпаясь под яркими и золотыми лучами солнца, а не как это сегодня, под лучами бледно синей лампы у страшной двери в подвале.

Понедельник, спустя два часа.

— А! — прокричал Матвей, встал с кровати. Проснулся. Осеннее солнце ярко светило в окна интерната. Его лучи слегка падали на сонного полураздетого Матвея, пробуждая его и всё вокруг. Очередной день настал для того, чтобы вновь одеться, вновь умыться и вновь пойти в школу. Рубашка, звуки воды, щётка, портфель, дверь, и вот Матвей уже шёл по улице, чтобы ровно через пять минут войти в здание школы. Вместе с ним шли дети разных возрастов, а оттого и казались одни карликами, а другие — великанами, в то время как Матвей был где-то посередине.

Крутая лестница, ведущая вниз, была заполнена этими самыми детьми. Повсюду был гам. Несколько родителей стояли под свисающими кронами клёна, парили и о чём-то разговаривали, провожая последними взглядами детей в школу, но тут же, как озорные подростки, прятали свои вейпы, видя вдали идущую на них Заменскую и директора.

Уже раздетые и переобутые одноклассники и Матвей сидели в классе с зелёными стенами, со свисающими растениями со шкафов, напоминавших некие джунгли «знаний», наверное. Матвей сидел за третьей партой, смотрел на доску и ждал прихода их классного руководителя.

И вот послышался тонкий скрип старой сосновой двери, послышались тяжёлые шаги, а после них в кабинет вошла, что называется, сова-человек: круглолицая, с небольшим носом и большими, как пятирублёвые монеты с маленькими зрачками, учительница. Она аккуратно проковыляла мимо третьего и второго ряда, отодвинула стул и села за учительский стол.

— Здравствуйте, дорогой 5 «Д» класс! — сказала учительница. — Давно я уже не была в школе и многое, что пропустила, ну ничего, наверстаем! — задорно сказала она, взмахнув рукой и слегка повернувшись навстречу золотым лучам солнца.

— Меня позвали, сказав, что и так очень много классов в параллели, учителей не хватает, а класс, сказали, очень сильный! Ну, я думаю, мы с вами сплотимся! Меня зовут Галина Ивановна Домникова, я буду по совместительству вести русский язык, а так я всецело ваш классный руководитель на ближайшие пять лет, — Галина Ивановна развела по обе стороны руки, постояла пару секунд и вновь села.

Резко распахнулась дверь кабинета, резко подул сквозняк, втягивая всё в коридор, но против ветра, закрывая единственной не занятой правой рукой глаза от солнца и летящего ветра с пылью, в кабинет вошёл физрук Воронин. В левой руке он держал какой-то журнал, и из-за сквозняка и преклонного возраста был вынужден протягивать руку с этим журналом через весь третий ряд. Однако, справившись с ветром, Илья Степанович всё же смог встать нормально и дойти до стола Домниковой и отдать ей журнал, наклонившись при этом к её уху и искоса поглядывая на класс.

Матвей иногда вставал в течение урока, наполненного шумом и рассаживанием, ведь «вы так выросли!». Переходя из одного места в классе в другое, с одной парты на другую, он вглядывался полузакрытыми и сонными глазами в класс, в детей, его сверстников, и каждый раз находил кого-то нового или, наоборот, уже старого: вот сидел угрюмый Вадим, который постоянно клевал носом; Аня, которая облокотилась на правую руку, положила на неё голову и смотрела сквозь стекло куда-то вдаль. Здесь же идеально ровно сидел мальчик, голова которого была направлена чётко на доску, руки сложены на парте, вещи его лежали идеально ровно, будто вымерены с невероятным усердием и дотошливостью. Мальчик провожал Матвея, да в прочем и всех, туда и обратно косым взглядом, который и так было сложно различить под его кудрявыми волосами.

Впрочем, нельзя сказать, что класс был весь такой сонный. Большинство детей, на которых, собственно говоря, Матвей и не обращал большого внимания, вели себя шумно и активно. Можно было сказать, что наоборот: эти тихие и были белыми воронами среди обычных детей. А сам Матвей спал на ходу: его мышцы еле сокращались, в них было лёгкое покалывание, которое сопровождалось желанием закрыть слипающиеся глаза, однако уже в скором времени издали послышался звонок, Домникова, разумеется, его не услышала, на что получила свою долю детского гамного «Звонок!». Скрип и шум стульев, да и парт тоже заставил разбудить спящих — дети подскочили, Матвей с ними по инерции, но тут же их остановила, словно волна цунами, невероятно широкая, ставшая на секунду тёмной, с яркими и большими глазами Домникова: «Сели!».

Скрипы исчезли, все замерли, глядя на порыв эмоций, которые так ясно читались с лица Галины Ивановны, все ждали в этом мимолётном школьном затишье слов могущественной Домниковой.

— Илья Степанович просил вам всем передать, чтобы вы не забывали, я тебе, Соколов, говорю! Я тебя запомнила! Ещё раз: Илья Степанович напоминает, что на улице сейчас может быть опасно. Вы сами видите, в какой реальности мы живём. Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, и прилетит к нам что-нибудь. Не забывайте про комендантский час и долго на улице не гулять. Всем понятно?

Закатывающиеся глаза и вялое «Да…» вроде должны были удовлетворить Галину Ивановну хоть в какой-то степени, и вроде даже удовлетворили, ведь она слегка перекосила бровь, повернулась и начала как ни в чём не бывало работать за своим компьютером.

И вот прошла ещё пара уроков, всё таких же насыщенных детскими эмоциями, словами и даже криками, пробежками по коридорам, драками и дружным общением, мыслями и обманами, впрочем, пара, наполненная ничем особенным. Но Матвей, несмотря на сильную улыбку и ярко горящие зелёные, как изумруд, такие же бриллиантовые, дорогие, красивые и честные глаза, был вынужден обниматься поочерёдно со стенами коридора в попытках хотя бы на минуту сомкнуть веки глаз и насладиться невероятно волшебным миром искорок жёлтого, красного, а вроде ещё и синего цветов, возникавших в пустоте, видимой им вместо привычной реальности, которую хочется назвать серой, но нет, ведь видимая реальность была цвета уличного освещения, которое в целом всегда было одинаково стерильно белоснежным.

В очередной раз сомкнув свои веки, Матвей-таки отправился в мир искр, так ещё и странной жёлтой звезды, словно Солнце, которое было невероятно близко, но нереально непостижимо, в центр которого падал чёрный, как тьма, огромный, как вселенная, и разрушительный, как водородная бомба, метеорит.

Мгновение, и взгляд Матвея падал уже не на жёлтую и родную нам звезду, а на траву, колышущуюся от сильного ветра, который, словно воду, завихрял гладь растений; речку, поверхность которой тревожили капли дождя, создавая волны, растекавшиеся во все стороны и, казалось, готовые бежать своим неторопливым, но осторожным темпом в бесконечности лет, но сталкивались с берегом, наполненным бушующими волнами травяного цунами.

Тихий, но сильный, приглушённый удар сотряс воздух, а вместе с ним и волны травы, и водную гладь. За ним последовал ещё один удар и ещё. Удары становились всё чаще и чаще, как бы давая понять Матвею, что что-то движется. Что-то слышится. Что-то вот-вот перекроет вид искр, солнца, травы и воды. Что-то станет новым поводом открыть глаза…

Матвей открыл глаза. Весёлые, радостные и надменные взгляды детей под аккомпанемент слившегося позже в унисон ритма бурных аплодисментов были обращены на лысого мужичка, упавшего возле раковин. Матвей повернул голову, чтобы посмотреть на причину детского злорадства, в то время как к немало известному Зайцеву, раскинувшему руки по полу и пытавшемуся хоть за что-то уцепиться, чтобы встать со скользкого пола, подходил Вадим.

— Дмитрий Васильевич, вы не ушиблись? Или вам нравится лежать на полу? — сказал Соколов, плавно повернув голову в сторону радостной вставшей со своих мест толпы детей. Все сто человек, находившихся тогда в столовой, бурно аплодировали, наслаждаясь небывалым ранее поводом, а Вадим, будто на трибуне, стоял, аккуратно придерживая рукой пиджак, подняв подбородок и смотря на Зайцева, словно на побеждённого им змея.

— Довольно пафоса! Предатели! — крикнул на всю столовую Зайцев, еле встал, провёл пару раз рукой по поло, и теперь уже он смотрел надменно на всех этих жалких пятиклашек и на Вадима в том числе.

— Речка. Миша… — Дмитрий Васильевич проговорил максимально тихо, слегка содрогая губы и пытаясь остановить тремор рук, но это прозвучало достаточно громко, чтобы Вадим выдал:

— И там вы тоже поскользнулись?

Дети буквально валялись со смеху. Зайцев не пытался ни на секунду исправить сложившуюся ситуацию, кроме того, что всячески пытался поправить своё поло. Будто нравилось ему находиться под этим смехом детей. Будто специально он совершал ошибки, чтобы не казаться наигранным и нереальным, отвлечь глаза детей. И пока он нелепо пытался подняться с пола перед сотней пар глаз, да ещё и камер, внутри Зайцев всего лишь желал показаться дурачком.

Но вдруг выпрямил он спину, встал в серьёзную позу, нахмурил и без того узкие глаза и решительно произнёс, будто бы он, пятидесятилетний, вызывает пятиклашку на дуэль:

— Соколов! В следующий вторник, в моём кабинете! Уж больно ты мне кого-то напоминаешь…

Повернулся, снова чуть не упал и вышел из столовой, оставив в ней лишь видео на камерах телефонов и почти идеальную тишину, которая продержалась всего пару секунд, и снова детский смех раздался на всю столовую.

Смеялись все, даже стеснявшийся всех вокруг мальчик в очках, смеялись и полные, и худые дети, смеялись и отличники, и двоечники, похихикивали и повара, и даже абсолютно серьёзная кучка старшеклассников, на которую то и дело поглядывал Вадим, да и половина столовой тоже, в ожидании поощрительного кивка, не смогла сдержаться со смеху. Ещё немного мгновений содрогания воздуха в помещении спустя всё вернулось в обычное русло: толпы детей уже несли посуду, повара взялись за раздачу, а дети в фартуках стали убирать оставшуюся на столах посуду.

— Совсем уже чувство юмора не осталось, — отодвинув стул, сел за стол Вадим.

— Ну хорошо ты его, давно никто над ним так не стебался, — сказал мальчик напротив.

— Да, главное теперь ему не попадись, — ещё один совет дал мальчик, сидящий рядом.

Мимо как раз проходила группа старшеклассников, от которой ждал поощрения Вадим.

— Смотри, это же активисты! — шёпотом и с восхищением сказал один из сидящих.

— Классно ты его! А главное, как изящно и интеллигентно! — сказал один из высоких парней с русыми волосами и ехидно улыбнулся.

— Конечно, я старался! — ответил Вадим.

— Смотри, чтобы тебя также не высмеяли! Хах! — задрав подбородок как можно выше, но так, чтобы видеть Вадима, сказала девушка большой комплекции. Группа рассмеялась и ушла.

Матвей слушал это всё, а у самого него в голове крутился образ лежавшего на полу Зайцева и слова «во вторник... ты мне кого-то напоминаешь…».

— Вадим, а ты пойдёшь к Зайцеву? — спросил Матвей.

— Конечно! Упустить возможность опустить Зайцева — это упустить возможность ещё раз посмеяться! — едва сдерживая смех и еду во рту, сказал Вадим, но сдержаться так и не смог: пятиклассники с этого стола заполнили пространство столовой новой порцией смеха. И кажется, Вадиму было всё равно на всё, что произошло за последние пятнадцать минут: он искренно смеялся, его глаза закатывались слезами от смеха, и при всём этом со всей силы, что мог, он сжимал кулаки. А Матвей посмеивался, опёршись о стол и держа руку около рта, чтобы хотя бы чуть-чуть казаться культурным в сложившейся ситуации.

Глава 3. Дожить до вторника.

«Власть одного человека над другим

губит прежде всего властвующего»

— Лев Николаевич Толстой.

Пятница. Сентябрь.

Скованные и нелепые движения, странная походка, улыбка, то появлявшаяся, то исчезавшая с лица, маленькие шаги, как у девушки на каблуках, мечущийся взгляд и, должно быть, ещё какая-то странная манера — всё это определяло его, Оркида, завуча, как чудаковатого человека, которого дети опасались не из-за мощи зла, которую он выливал на них на уроках, когда сами дети верещали не лучше него, сколько из-за самой этой чудаковатости. С виду дурак дураком, думали все. Обидчивый, в какой-то степени злопамятный, циничный — именно таким представляли его себе дети. Но внутри другой. Пустой. Сложно было понять, что его заставляло каждый день быть таким, но точно не его желание. И именно такой походкой, такой манерой поведения сопровождался его спуск по лестнице к школе, встречая детей и провожая их взглядом.

Цель его пути была ясна: прийти, отработать, наорать, но и отдышаться с активистами, для которых, впрочем, он был лишь объектом для насмешек и неизмеримым ящиком свободы, которую он раздавал налево и направо, лишь бы только дети и дальше кружились вокруг него, смеялись над ним, а он то и дело, что сам прокалывался, сам их обижал и сам обижался.

И вот вновь школа расцветала под белым светом уличного и внутриклассного освещения. И вот теперь опять сидели дети за партами, а учителя стояли у досок и рассказывали большинству ненужную информацию. И вот очередное собрание проходило в комнате активистов.

Разукрашенные стены в яркие, контрастные цвета рябили в глазах обывателя; полумертвые орхидеи из последних сил стремились к свету окон, выходивших на восток, навстречу тёплому солнцу, навстречу лучам надежды.

Резко опустил жалюзи мужчина в коричневом пиджаке, перебив дорогу жизни орхидей, явно заставив их поникнуть листьями. Ковыляя, прошёл мимо подоконников, неохотно прикоснулся к листьям растений, как бы «гладя» их, и подошёл к большому «круглому» столу, оперся левой рукой об стол, а правую положил на плечо сидевшему во главе «заседальни» парню худого телосложения, удивительно красивого, взгляд которого менялся, то делаясь абсолютно твёрдым и пронзительным, то превращаясь в надменную ухмылку, вызывающую радость, но нервно дергавшаяся бровь раскрывала внутреннюю пустоту. И хотя все сидели здесь с улыбкой, и пускай все смотрели из-под своих масок счастливых лиц радостно, надменно и величественно; под своими масками они скрывали ничем не заполненную, давящую пустоту из стен с картинами их «самых радостных» дней жизни — детства.

— Друзья! — как из радио прозвучало торжественное обращение Оркида.

— Мы с вами собрались здесь не просто так, а ради нашего совместного дела, ведь так?

Последовали аристократичные хихиканья со стороны заседавших.

— Да, конечно, — ответила черноволосая девушка какой-то цыганской внешности, провела взгляд по губам сидевших напротив, на предмет ухмылки или лёгкого подёргивания.

— Что же, вы меня совсем разочаровываете! Сидите здесь и не работаете совсем, — и снова нотки надменности, возвышенности и неискренности спрыгнули с губ Оркида, как бы подпевая сборному концерту активистов.

— Ой, да ладно вам! Вы же сами нам разрешаете. И потом, мы сидим и обсуждаем важные темы, — сказал парень со швом на носу, на плече которого до сих пор лежала рука Оркида, но в миг это недоразумение было исправлено.

— Что же! Теперь вам новое раздумье, а то хватит вам баловать! Бездельники!

И пускай не было в словах худрука гнева, в них звучал мастерски отработанный за десятки лет пафос. Маэстро продолжал дирижировать еженедельным концертом сборного и «пустотного» симфонического оркестра.

— Скоро наш с вами любимый Новый год, а это значит, что ещё немного, и нам с вами делать ёлки. Это должно быть самое эпичное, на что вы и я способны, хотя, как обычно… Бомбезно!

Улыбка прокатилась щекотливой волной по активистам.

— У меня есть идея! — вскрикнула девочка из старших классов, с горящими глазами и умным, загадочным видом.

— А давайте поставим такую сказку, эпичную, ну как бы интересную и завораживающую.

— Колобка? — сказала девочка в чёрной блузке, короткой юбке и последним айфоном наперевес, на что последовал очередной смех.

— Ну нет… Я говорю про… Снегурочку! Да точно!

— Тьфу, так неинтересно…

— Да кто это вообще читал?

— Это вообще задавали в школе?

— Так, успокоились! Идея мне нравится, значит, делаем! Всем понятно? — прикрикнул ласково Оркид.

— Ему даже сказки про три гуся понравятся! — шепнул на ушко парень со главы стола.

— Липов! Я всё слышу! И да, два, а не три гуся мне тоже нравятся! Только это не зимняя сказка… — сказал худрук, и дети снова посмеялись, а парень, которого звали Дима Липов, оказавшись вновь под прессом руки Оркида, невольно покраснел.

— А я знаю! — смеялся на последней парте старшеклассник-футболист.

— Мы в конце заставим Диму и Женю поцеловаться!!!

Комната заполнилась детским смехом. Учитель сощурил глаза и опустил брови.

— Или лучше ещё! Ах-ха-ха-ха, мы заставим Оркида поцеловать Женю!

— Довольно! Определено, Липов целует Лисову!

— Да за что!? — вдвоём ответили Дима и Женя Лисова.

Симфонию смеха резко прервал звук чего-то упавшего или разбитого, донёсшийся до комнаты активистов из-за закрытой двери. Оркид убрал руки с плеч Димы и, волнуясь, нелепо ковыляя, будто подбитый конь, направился на выход из кабинета. Резко открыл дверь в коридор, посмотрел налево и направо, но никого не увидел, лишь только почувствовал, как идеальная тишина коридора смешалась с возникшей на доли секунды тишиной комнаты активистов.

Дверь захлопнулась вновь, в комнате возник гам, а вылезший из-за двери и потиравший нос Вадим Соколов оправился и посмотрел на портал в «рай». Его глаза были наполнены искрами славы, на губах его играла лёгкая улыбка, и сам Вадим чувствовал себя как-то приподнято, величественно и невероятно воодушевлённо.

И пока Вадим здесь, стоя у двери комнаты активистов, получал нереальный прилив сил и мотивации, пока Вадим на уроках судорожно листал ленту соцсетей, читая о деятельности активистов в школе, смотря их аватарки, желая присоединиться к ним, стать с ними единым целым, и дальше слушать их сплетни и мнения обо всём на свете, приравнивая их, в конце концов, к божеству, не думая обо всём этом, даже не зная и не вдаваясь в подробности, а что же такое слава, озабоченный совсем другими вопросами, тихо на третьей парте сидел Матвей Морозов.

Ещё вчера он был занят совсем другими делами, но вот сейчас, в пятницу, его голову насквозь пронзили слова Зайцева: «...в следующий вторник…, ты мне кого-то напоминаешь…». Это случилось внезапно, на биологии, но сама мысль застала Матвея врасплох.

И о чём мог он теперь думать? Как мог он теперь жить и мыслить, когда всё его детское сознание витало там в облаках?

С урока на урок, с перемены на перемену он задавался одним и тем же вопросом: «Что хотел сказать Зайцев? Почему во вторник? Кого ему напоминает Вадим?».

И не было ничего важнее в эти дни для Матвея. Всё, что мог он бросить, бросил, обо всём, что мог забыть, забыл. Никакой школы, никаких уроков ему больше не надо было. Единственная и лишь одна вещь, которая нужна была ему тогда, — это ответы на вопросы.

Сознание Матвея заволокло страшными синими тучами, голова кружилась, голоса смешивались в единый шум на заднем фоне, взгляд расплывался, зрачки уменьшались. Уроками он смотрел в одну точку. Пронзительный взгляд пробивал всё на своём пути.

— Морозов! Ты что сидишь, как солдат? — спросила, сделав акцент на фамилию Матвея, Заменская.

— Или ты что-то знаешь, но хранишь это в себе, а нам рассказывать не хочешь?

Матвей встал и оглянулся. Он и не заметил, как оказался в кабинете математики. Весь класс смотрел только на него одного, будто это не Матвей хочет узнать ответы на вопросы, а они уже есть у него, и все остальные — точно такие же теперь полоумные — хотят узнать их у Матвея.

Но Матвей быстро вспомнил источник его мыслей и повернулся в сторону пятой парты, где обычно теперь сидел Вадим. Сощуренные глаза, тихое «Эм-м-м…» показывали недопонимание Матвея.

— Простите, а где Вадим? — спросил, разразив тишину, Морозов.

— Гм… Правда, его нет, — согласилась Заменская.

— Так ты ничего не хочешь нам сказать?

— Нет, простите…

— Уверен? — сказала и острым взглядом пронзила Матвея. Матвей почувствовал лёгкое покалывание в руках. Его ноги захотели согнуться. Вдруг невероятно сильно тяжёлым ему стало казаться его тело. Слух обострился. В коридоре слышались голоса бегавших активистов, что-то кричавших ломающимися голосами. Последние лучи солнца ушли за осенние облака, из окон подул сквозняк. В воздухе чувствовались легкость озона и свежесть земли. Весь мир потемнел.

— Нет, простите, — ответил Матвей и упал за парту. Грохот прокатился по классу. Заменская сначала посмотрела на Матвея, а потом пробежалась взглядом по классу.

— Она тоже ищет ответы. Но на какие вопросы? — спросил про себя Матвей. Но где-то в глубине души что-то стукнуло и дёрнуло эту самую душу. Кажется, что Матвею показались эти вопросы слишком серьёзными для него, ведь даже Заменская, целый учитель и завуч, хочет знать ответы.

Встречный ветер, наполненный каплями, обтекал лицо и тело Матвея. Выскочивший из школы, с портфелем наперевес, он уже ехал на взятом в аренду велосипеде. Шестерни скрипели. По голому, слегка влажному асфальту разлетались крошки грязи и пыли. Позади были слышны крики и разговоры и детей, но Матвей не в силе был различить их слова.

Он мчался вперёд, на запад, где последние лучи солнца медленно покидали Землю. Солнце затягивалось загадочным одеялом туч. Матвею казалось, что именно где-то там, впереди, его ждут ответы на все вопросы.

Он крутил педали всё быстрее и быстрее, подавно забыв, что у него электрический велосипед. Он старался достичь скорости света. Достичь скорости времени, чтобы, сравнявшись с ним, остановиться, передохнуть, взять с неба кружечку чая, выпить и задать вопросы небу, солнцу, тучам, но что-то мешало ему догнать это время и солнце. Этим «что-то» и было само время.

И может, время старалось отгородить Матвея от ответов, или солнце не хотело отвечать на вопросы — в итоге, Матвей сильно отставал. По лужам застучал дождь. Небо побледнело.

В сером колодце из гаражей Матвей остановился, смотря на шоссе и лес, расстилавшийся за ним. За вершинами зелёного забора медленно и печально уходило на ночь солнце.

Один момент, и небо погасло. Матвей слез с велосипеда. С его волос стекали маленькие струйки воды, а сами волосы превратились в жидкие сосульки. Матвей уронил велосипед, сделал пару шагов и вытянул ладони. В них набиралась вода.

Оставшийся здесь, наедине с вопросами, Матвей сам пускал скупые слёзы. Он не стремился знать обо всём на свете. Его ветер привёл сюда. Природа выманила его сюда из тёплой, сухой школы. Будто чёрная дыра, это место притянуло Матвея в гаражи, поставило его и показало горизонт, забор и уходящее солнце. Показывая области ответов и мрака. Показывая границу ответов и вопросов. Показывая непостижимость его цели.

— Ты потерялся? — подкрался незнакомец слева.

Матвей повернул голову. Мужчина полусогнутый, лицо его не было видно, сам он был под дождевиком, под капюшоном скрывалась темнота.

— Нет, — кратко отрицал Матвей.

— А что же ты тогда делаешь здесь, под дождём, в гаражах?

Где-то раздался раскат грома.

— Должно быть, я… — Матвей задумался. Он снова не понял, как оказался в странном ему месте, хотя и знал эти места — в детстве отец гулял тут с ним.

— Должно быть, ты за кем-то стремился.

— Кто вы такой?

— Я? — мужчина, должно быть, удивился вопросу, но сам задумался, как ответить.

— Эм, я местный, тут неподалёку мой гараж. А вот ты, мне кажется, всё же заблудился, — сказал мужчина и громко кашлянул. Блеснула молния.

— Кажется, мне пора домой, — тихо сказал Матвей.

— Твой дом далеко…

— Неправда, он…

— Ты уверен? — сказал мужчина и поднял голову. Из-под капюшона показались до боли знакомые глаза, но Матвей не смог понять, кто это.

— Послушай, парень, тебе надо возвращаться. Ты не сможешь найти то, что ты ищешь. Оно тебе не надо.

— Я уезжаю, — сказал Матвей и поспешил взять велосипед, но его руку сильно схватил мужчина.

— Запомни, сынок, — запах алкоголя перемешался с каплями дождя и ворвался в нос мальчика.

— Не всегда дорога к ответам и, кхм, прочим наградам, победам, кхм, светлая и сухая. Иногда на ней встречаются лужи, наполненные…

— Дождём? — спросил Матвей.

— Верно. Наполненные водой, грязью, к… — мужчина прервал речь и сплюнул в кусты.

— Но, если ты наедешь на эту лужу, ты испачкаешься. И долго не отмоешься…

— Мне надо ехать…

— Ну так едь, — сказал мужчина, отпустил руку Матвея и посмотрел снова пронзительным взглядом.

Матвей вскочил на железного коня, разогнался что есть сил и посмотрел назад. На него пристально смотрел мужчина в обтекаемом дождём зелёном дождевике. Матвей повернул голову обратно и больше не смотрел назад.

Спустя всего несколько часов Матвей оказался голым в кровати. И нет, не подумайте, он был у себя в комнате в интернате. За окном тихо стучали по подоконникам и листьям клёнов капли дождя. Иногда из частного сектора прилетали крики злых овчарок. Кричали подростки. В порывах сквозняка будто парус парили тюль и шторы. Весь мир застыл. Остановился. Здесь, в комнате с высокими потолками, как в небо, затянутое бесконечным полотном теперь уже не туч, а бетона, смотрел Матвей. Перед ним пролетали разные воспоминания, события, слова. То ли это были лучи фар проезжающих машин, то ли это были его видения, но Матвей молча лежал и иногда всхлипывал. И не то чтобы его напугал мужчина: нет, вовсе нет. Он просто думал… Это было как некий обряд. Традиция. Но теперь все его раздумья были лишь о смысле. Смысле поступков. Смысле слов. Смысле жизни.

Глава 4. За дверцей сейфа.

«История повторяется дважды:

первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса»

— Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Лучи солнца били прямо в глаза. Играла старая, советская музыка, вот, например, «Кто тебе сказал» ВИА «Поющие сердца». Под пляжным зонтом стоял парень лет четырнадцати, со светлыми волосами, одетый с ног до головы. В просветах одежды виднелись мелкие волоски. На лице его красовались поспешные порезы от бритвы. Он смотрел на песчаный берег, на котором стояли пятиклассники, такие молодые, такие ещё не взрослые, беззаботные. Они были худыми и стройными; они были ещё невинными и безгрешными, заходили в воду, плескались и кричали от радости на весь пляж.

Покрытый прыщами парень вышел из-под зонта.

— Дима, ты куда? — крикнула отошедшему только на метр юноше женщина, с виду добрая и заботливая.

— Мама, я на пляж.

— Не загори! — прикрикнула женщина и улыбнулась.

— Парни, а можно с вами? Миш? — подошёл Дима к мальчикам. Он испытывал бурю эмоций. Находится ему было рядом с ними непросто приятно: он как будто опускался до их возраста, становился моложе, прыщи его втягивались обратно.

Дима не мог переносить своего возраста. Он стеснялся всего, что выдавало его за четырнадцатилетнего юношу; он был так влюблён в молодость, что его любовь чуть ли не переходила на пятиклассников. Юноша был готов часами находиться с ними, лишь бы чувствовать себя таким же молодым и невинным.

— Нет. Ты, маменькин сыночек, нам не друг.

— Мишь! Ну, пожалуйста! — обращался юноша к парню с чёрными кудрявыми волосами, стоявшему посередине пятиклассников.

— Да что ты пристал к нам, Зайцев? — сказал Миша и сжал кулак.

Дима отошёл, сел на песок и посмотрел на дальний берег речки. В его глазах блеснула большая слеза. Он повернул голову вновь в сторону мальчишек, но они уже были целиком в воде, всё так же весело играли и продолжали кричать как ни в чём не бывало.

Матвей Морозов, будто призрак, мог это всё наблюдать, но он не видел своих рук и ног. Он лишь смотрел на молодого Диму и будто бы понимал его, а в то же время нет. Его слова, желание быть вместе с мальчишками казались слишком странными и наигранными:

— Ну, я бы, конечно, так, наверное, не рисковал. Да и при чём тут пятиклассники? — рассуждал Матвей, но мысли ему казались тугими, вязкими и нераспутываемыми.

Вторник. Сентябрь.

— Морозов, два! — в тишине ущелий разума прокатилось эхо. Матвей внезапно для себя проснулся. Мир всё ещё таял в тумане. Мысли всё также медленно тянулись. «Два! Два. Два… Ва… А…» — повторялось в тишине класса. Подул лёгкий ветерок слева. Матвей открыл глаза. Слева прошёл Оркид.

— Это моя оценка? — полусонный спросил Матвей.

— Нет, это твоё место... Да, Морозов, два! — сказал Оркид, повернулся и пошёл к другому ряду.

«Я не могу вспомнить… За что? Какая самостоятельная? Контрольная? Что скажет Домникова?» — мысли плавали в голове Матвея, но не могли причалить к мозгу. Наверное, Матвей сам не ожидал такого результата. Однако он даже и не думал, что вновь заснёт на уроке.

— Здравствуйте, дети! — вошла в класс Галина Ивановна. Все дети подняли головы и вроде что-то сказали, но Домникова это не услышала.

— Я не слышу! Встали! — Галина Ивановна скомандовала, сама встала в стойку смирно, подняла подбородок и улыбнулась. На её груди очень не хватало медалей, однако брошь, что висела справа, очень даже справлялась с задачей звёздочек. Класс послушался. Галина Ивановна слегка захихикала и опустила плечи.

— Садитесь!

— Вот, смотрите, Галина Ивановна!

— Так...

— Морозов в очередной раз засыпает на уроках. Он дома вообще спит? — сказал Оркид, кинул злорадно-детский взгляд на Матвея, но тут же был оттянут и согнут в два раза за ухо ко рту Домниковой. Учительница что-то тихо шепнула мужчине, на что он в свою очередь посмотрел на Галину Ивановну, слегка сощурил веки; глаза его заметались. Домникова слегка отшагнула назад. Оркид повернул голову в сторону Матвея и посмотрел пронзительно и правой рукой погладил ладонь левой руки, передавая какой-то сигнал. Его лицо было пусто, но в нём читался какой-то вопрос или ответ.

— Матвей, что ты делаешь ночью? — оправившись, спросила Галина Ивановна. Матвей встал, поправил галстук.

— Сплю.

— А ещё?

— Думаю, — сказал мальчик, и класс рассмеялся: «В школе надо думать. Он гуляет ночью. Да он соня. Он всё врёт…»

— Думаю, тебе надо заняться учёбой, — сказала Домникова.

— Да, — повинуясь, ответил Матвей.

Кажется, Матвей даже не помнил, когда он писал эту проверочную работу. Погружённый в мыслях он либо спал, либо думал, но не о школе, а о других вопросах, которые, бесспорно, связаны с этим образовательным учреждением. Однако мало кого волновали эти обстоятельства. И хотя на лице Галины Ивановны, задававшей эти вопросы, читалась добродушная улыбка, для детей она казалась коварной, она казалась самым эгоистичным человеком, а вся эта ситуация была раздута из мухи в слона.

***

— Я, — начал говорить Вадим, — короче, сегодня к Зайцеву пойду. Ты со мной?

— Да. Что он хотел сказать? — ответно спросил Матвей.

— Да бог его знает, что дураку в голову придёт, ещё такому… — ответил Вадим.

— Вы куда-то собрались? — сказала и очень сильно испугала Вадима Аня, подкравшаяся сзади. Её бледное лицо словно таяло в воздухе, и оттого она казалась призраком, пришедшим незаметно в этот мир и в этот коридор.

— Тебе-то чего? — испуганно спросил Соколов.

— Ну я же… — каялась Анна Инна, но не договорила, сомкнула быстро губы и, прежде чем она закрыла лицо руками, прикусила зубами те самые губы. Отвернулась и отошла, села на скамейку и долго ещё посматривала на Вадима. Вадим же сопроводил её украдкой и вновь посмотрел в сторону «крыла» Зайцева.

— Не слишком?… — начал Матвей.

— Ей не привыкать! — злорадно рассмеялся Соколов. Послышались всхлипывания со скамьи.

— Зайцев — сумасшедший! Он творит, что хочет! И всё сходит ему с рук. Как не стало Лебедевой, так он возомнил себя самым главным. Черт лысый! Не, я понимаю там Заменских, Оркидов и других, но у него кукуха вообще поехала. Забрал всё оборудование, сидит там, чаи пьет с училками, так ещё и нас всё время к себе подзывает.

— Зачем? — уточнил Матвей.

— Сейчас и узнаем, — ответил Вадим.

Мимо парней в парадной форме, пиджаке и слипонах прошёл широкими шагами тот самый Дима Липов. На его груди маленьким солнцем во тьме коридора блистал золотой значок активиста. Видно, эти значки выдавали редко и только самым выдающимся ученикам школы. Вадим прервал свою речь и разинул рот. Его глаза заблестели. Почему-то Матвей почувствовал своей кожей прилив тепла со стороны Вадима. Глаза Соколова горели. Он жаждал носить такую же медаль, он жаждал также шутить, как активисты и лично председатель совета старшеклассников Дима Липов, ходить такой же походкой.

— Нам туда! — сказал Вадим, но не указал куда. И пошёл большими, неуклюжими шагами за Димой. Матвей пошёл за ними.

Дима и его преследователи вошли в крыло, приблизились к кабинету. Липов зашёл, резко повернув ручку, как бы подавая знак: «Свои!»; закрыл дверь. Вадим устремился за председателем. Подошёл к двери и повернулся в сторону Матвея:

— Ну ты что?

— Я… — в голове Матвея вновь посеялось сомнение. Мысли снова превратились в кисель из столовой, в котором плавали: «речка… Миша… вторник… напоминаешь…». Сомнение, страх, ужас, кошмар — всё это и многое другое бросило Матвея в речку с киселем, где надо выбрать один из берегов выбора, — …останусь.

— Ты что, слабак что ли? Нет, давай со мной! — тихо рассмеялся Вадим.

— Нет, я не смогу… — сказал Матвей и сел на скамейку у соседней двери в лаборантскую.

— Ну и ладно! — сказал Соколов, отворил дверь без стука и скрылся в закулисье тайны.

Матвей удивился, ведь за дверью, рядом с которой он сидел, стало слышно, как вошёл Вадим, как замолкло собрание неких людей, сидящих там, за дверью. Вдруг раздался очень громкий звук, как будто что-то упало. Матвей прислушался:

— Это что, Дима? — спросил мужчина хриплым, басистым голосом.

«Это, наверное, Зайцев говорит», — подумал Матвей.

— Это… ключ, — ответил Дима.

— Ясен пень, что это ключ. От чего он? — сказала девушка или женщина тонким голосом. Голос был полузадиристым и полунаигранным.

— Ну, от склада, — ответил Дима.

— Ты кто? — спустя пару секунд спросил басом некто, как догадывался Матвей, Зайцев.

— Я… — волнуясь сквозь зубы проговорил Вадим, — я… Вадим. Вадим Соколов! Вы меня вызывали к себе.

— А, точно, это тот, который ржал над вами! — шутливо сказал и рассмеялся с сидящими, которых было много, судя по числу хохотов, Дима.

— Так! Ты сейчас вон полетишь отсюда! — разгневался Зайцев и продолжил: — Значит, ты Вадим, который осмелился обозвать учителя?

— Я… — пытался, как щенок, оправдаться Соколов. У него и вправду было оправдание.

— Ты!... Уже сделал, что мог, поэтому молчи! — сказал Зайцев уже спокойно, но с неким превосходством, будто он «выше» Вадима и всех присутствующих. Царь горы. После замолчал, а вместе с ним и все сидевшие в лаборантской.

— Кто у тебя отец? — спросил Зайцев. Матвей резко отодвинулся назад от двери. На его лице читалось удивление и смущение. Зрачки увеличились и бегали в поисках укрытия.

— Андрей… Андрей Соколов.

— Знаю таких. Давно он у меня не был! Давно! — злорадный хохот, как у бандитов, долетел до ушей Матвея.

— Знаешь ли ты, Вадим, кто такой «Наследник проклятья»?

— Знаю, говорят, он вернулся…

— Бред! — Воскликнул Зайцев. Послышался скрип стула. — Он был, есть и будет среди нас! Здесь, в этой школе, полно предателей: и он, этот «Наследник проклятья», и его жалкий отец, и все! Все здесь! Они борются со злом. Правосудники! Вы вообще знаете, почему они прокляты?

Матвей оторопел. Он первые дни в школе, но сразу слышать такое ему непривычно и очень даже страшно. Мурашки уже свили муравейник на теле Матвея — так сильно Морозов волновался. Слова завихрялись в единый порыв ужаса и кошмара, от которого бедный парень оттряхивался и пытался закрыться.

— Нет… — ответил заинтересованно Вадим.

— Его отец, чьё имя называть нельзя…

— Воланд де Морт? — пошутил Дима Липов, как всегда нелепо и будто посягая на гору царства закулисья, где пускал свои вычурные речи Зайцев.

— Слушай, я вообще сейчас перестану всё это рассказывать, прогоню вас, и вы пойдёте делать уроки. Понятно вам? Вы доиграетесь все! — сказал обиженно Зайцев.

— Молчу… — повиновался Липов.

— Активист этот хренов, он настраивал против меня детей. Говорил, что я… Детей совращаю!

Послышалось тихое хихиканье, какое обычно бывает, когда люди делают вид, что ничего не понимают, но сами прекрасно всё знают. Зайцев, видимо, догадался, что значит детский хохот.

— Что тут смешного! Да засудить его и всё! А он продолжал, писал об этом свои рассказики жалкие, показывал их всем. Предатель! — разгорячённый Зайцев стукнул обо что-то так, что дверь задребезжала.

— И теперь мало того, что ученики этого борделя думают обо мне так, мало того, что учителя говорят обо мне за спиной… Директор… Директор в курсе! Так его сын теперь пришёл учиться или дочь. Но я клянусь, найду эту тварь, я её задушу…

Последние слова особенно сильно пронзили молодое сердце Матвея. Он тихо встал. Колени его дрожали и не хотели держать. «Куда я попал? Зачем меня сюда отдали родители? Почему нет их рядом? Почему именно сюда? Кто этот «Наследник проклятья»? А что, если он среди нас? Его надо защитить или сказать ему? А если это Вадим? Нет! Бред... Бред. Бред!» — метались мысли в голове парня. Не совсем готов он был делать какой-либо выбор. Оставленный здесь, далеко от дома, глубоко в Сибири, Матвей мог связаться с родителями только лишь через соцсети. Увидеть или посоветоваться он не мог с ними. На его плечи легли не горы, а целые планеты и галактики ответственности. Ещё вчера он мог задать самый глупый и нескромный вопрос маме или редко приезжающему папе, но теперь… Теперь он один. Один наедине с вопросами, загадками и проблемами. Но только кто положил на него эти «планеты ответственности»? Не сам ли Матвей виноват в своих вопросах? Может, ему надо бы пореже совать нос в чужие дела?

О нет! Никак нет! Матвею прежде всего хотелось правды. Правды, которая такая горькая и противная, такая неприятная и жалкая, но такая важная и нужная. Правды, которая всегда была, есть и будет спутником добра, в которое так верил Матвей. Ему буквально хотелось желать всем доброты, помогать, но пока он, Матвей Морозов, сам не мог разобраться, что есть истина, а что есть ложь, ни о какой доброте, да что там! Никакой речи даже об учёбе не могло быть. Он понимал, что, не зная, кто здесь виноват, виноватым может оказаться он, как новичок. Ведь это удобно, но не для Морозова. К чему ему снятся все эти сны? Зачем какая-то старушка ищет этого же «Наследника…»? И причём тут сам Матвей?

Парень развернулся, облокотился спиной о подоконник, поднял голову. Его глаза наполнились слезами. Он вытер правой рукой глаза и слегка вновь повернулся в сторону кабинета биологии. Резко из него выскочил Вадим. Сначала абсолютно пустой на вид, он оглянулся, встретился взглядами с Матвеем и быстро направился к нему. Взял Матвея за плечо, вывел аккуратно из крыла. На лице Вадима стала появляться улыбка. Парни вышли из крыла, и Вадим встал перед Матвеем, посмотрел ему прямо в глаза. Морозов старался сдержать слёзы.

— Зайцев пригласил к себе на кружок! — обрадованно затряс за плечи Матвея Вадим. — Это всё, конечно, странно, но мне, чёрт подери, интересно! Это целая история, наполненная мистикой и загадками! Я хочу стать тем, кто первый найдёт этого предателя!

— Ты не думал, что он среди нас? — тихо, почти шёпотом сказал Матвей.

— О да! Ещё как думал! Он точно среди нас, и у меня есть подозрения! Помнишь пацана с кудрявыми волосами, который всё время молчит!?

— Так нельзя. Зайцев не судья…

— Но он предал его и должен получить по заслугам!

— Это был отец!...

— Мы несём ответственность за наших отцов!

Матвей слегка отошёл назад и поник головой. Он не хотел больше смотреть в глаза Соколову, а единственное, на что смотрел теперь Матвей — это узоры на полу. Они были такими же бесконечными и повторяющимися, как и странное молчание, возникшее в этот момент.

— Ты мне поможешь? — прервал Вадим молчание.

— Чем?

— Разгадать эту загадку?

— Но ты ведь со мной до этого не работал, — сказал Матвей и оказался прав: Соколов в действительности не делал ничего вместе с Матвеем, лишь иногда общался.

— Ну… Тебе же интересно, как тут всё устроено?

— Да… — сказал Матвей, а сам подумал, что ему скорее интересно всё это узнать и заняться чем-то действительно интересным, правда, он пока не знал чем.

— Ну вот и прекрасно! Мне поможешь, а заодно и найдёшь себе хобби, — словно прочитав мысли, сказал Соколов и подал руку в качестве акта подписания дьявольского договора.

«Оно мне надо?» — думал Матвей, но что-то дёрнуло его в душе. Что-то будто сказало, что это не столь важно, сколько нужно. Что в этом, может, и не смысл всего учебного года для Морозова, сколько способ действительно разобраться и найтись Матвею в этой школе и в собственной жизни.

Парень поверил Вадиму и его словам о выгоде. Они звучали так сильно и мощно, что они были чуть ли не самой целью Соколова: помочь Матвею в самореализации. Да! В самореализации. Ведь если Морозов добрый, то и Соколов наверняка тоже.

Говоря свой манифест, Вадим сильно сжимал плечи Матвея, смотрел прямо в лоб Морозова и очень по-доброму улыбался. Но что-то дёргалось в его улыбке. Что-то кривило душу. Что-то лезло из метавшихся глаз и сближавшихся ног. Что-то пустое, лживое, плохое. Что-то, что не мог увидеть и понять Матвей, но что так сильно отличало Вадима от простых людей.

— Согласен, — сказал Морозов и пожал руку Соколову, на что сам Вадим сильно сжал руку своего одноклассника. Как бы Морозов ни хотел, ему пришлось посмотреть в глаза Вадима, где он не смог увидеть ничего: глаза были тёмные, плохо освещены, но что-то дёрнулось сначала в глазах Соколова, а потом внутри Матвея. Он отошёл и попытался прислушаться к голосу своего сердца, но голос был тих и говорил на марсианском языке. «Ерунда!» — подумал Матвей, повернулся и пошёл в интернат.

Уже поздно ложась спать, Морозов иногда вспоминал свой вопрос: «А оно мне надо?». «Да» — говорил ум, «нет» — говорило сердце. Метался мальчишка пуще прежнего. Никогда так главные органы не расходились мнением. Никогда и выбора такого не было. Но он теперь оказался прямо перед носом Матвея.

— Уже всё решено, — утешал себя парень, обтекаемый темнотой в постели. Поворачивался с боку на бок и иногда открывал глаза, говорил: «Завтра. Решим. Поздно. Спать» и засыпал в этой темноте выбора и вопросов, от которой он так безуспешно пытался спрятаться под одеялом. За окном шёл осенний ливень. Ветер хлопал раскрытой форточкой. Мелькали молнии. Пошёл град. Пошёл град… Матвей заснул.

Глава 5. Кружки.

Октябрь.

Шёл град. Мелкие ледяные пули барабанили по отливам окон, то стуча в единый такт, то сбивая гармонию шума природы. Было ещё темно. Темнота, царица ночи, медленно обтекала улицы коттеджного посёлка, рядом с которым стоял интернат. Темнота, будучи тянущейся и плотной жидкостью, перетекала с тротуаров на дороги, сквозь форточки протекала в дома спящих горожан. Уличные фонари мешали протекать этой чёрной речке, оставляя оазисы света на асфальте, засыпанном очередным градом.

Вдруг наступило затишье. Пошёл первый снег. Снег покрывал голый асфальт и землю, укрывая их от не прощающей ничего тьмы; прятал их под своим покровом от тайного царства ночи. Никого не было в городе на улицах. Никто не гавкал и не кричал. Не ездили теперь и машины. Ночь устроила свой апокалипсис, в котором она могла находиться по несколько часов в день, но временами снова уступала рассвету, а потом солнечному, яркому дню.

Ничего не поменялось за эти недели ни в целом городе, ни в школе, ни в людях. Всё также они работали, учились и жили своей жизнью. Жизнью без вопросов и скитаний, где верят в то, что всё предопределено, а их жизнь судится мужичком или женщиной в платье, называемыми судьями или присяжными. И лишь Матвей, только отходивший от, казалось ещё вчерашнего разговора с Вадимом, слов Зайцева и вообще от всех этих загадок, перед сном ложился спать и думал: «А зачем?», «Оно мне надо?» и так далее. Эти вопросы не столько мучили Матвея, сколько просто крутились, вертелись как юла и падали как первый снег на мальчишку: всё также красиво и неповторимо, и всё также часто и много.

***

Солнечный свет ворвался в окна усыплённых осенью сибиряков. Пробудили их улыбки маленькие снежинки, лежавшие на асфальте, земле и на деревьях. Вечный поток людей, но теперь оживлённый лучами маленького и далёкого солнца, всё также пешком, на машинах и на автобусах добирался до мест работы, учёбы или для некоторых счастливчиков отдыха. Продолжалась осень, но медленно брала бразды правления зима, веющая своими колючими, но родными морозами.

В стремительной волне людей в школу вливались всё те же знакомые лица: Матвей Морозов, щурящийся и чихавший от ярких лучей солнца, Вадим Соколов, вечно весёлый и с улыбкой до ушей, задорный и находчивый. Медленно ковыляла Галина Ивановна Домникова, держа в руке сумку, завернувшись в шарф и при каждом своём неуклюжем повороте поглядывая с улыбкой на проходивших и здоровавшихся учеников. Медведева Анастасия Викторовна шла уже загруженная проблемами Оркида Павла Ивановича и Заменской Ксении Вадимовны, которые окружили её и что-то очень нервно рассказывали, то и дело поглядывая друг на друга искоса. Подъезжали на машинах и Воронин Илья Степанович, и Зайцев Дмитрий Васильевич; медленно выходили и шли: первый, задрав подбородок, а другой, поспешно бежавший в школу, смотря под ноги. Шла Аня Инна, шли одноклассники Матвея, шла школа.

Гам раздевалок переносился с первого этажа по всей школе на уроки, с уроков на перемены, с них снова на уроки. Словно действующий организм, питавшийся внутренней и неиссякаемой энергией учеников, он действовал под чётким, а иногда даже слишком чётким руководством его органов.

— Но только эти органы уже разделились и независимы друг от друга! — сказала девочка в одной компании у раздевалок на перемене.

— Ага, вы посмотрите: Оркид делает что хочет. Ставит спектакли какие ему нравится и даже директрису иногда не зовёт, — сказала другая.

— Сидит до полуночи.

— Ага, бумажки клеит!

— И дети с ним всегда туда поди, это принеси…

— Поэтому я ушла с кружка, — сказала очередная девушка.

— Как Воронин стал!

— И Зайцев!!! — воскликнули все.

— А вы слышали, походу Оркид мутит с Заменской! Вы видели их взгляды? Они же влюблённая парочка!

— Конечно! — снова дружно подтвердили подружки.

И, разумеется, девушки были правы. Слухи полнят нашу землю. И эти не исключение.

Рядом стоял смущённый от энергии сверстников, от шумной толпы, надменных взглядов активистов и уставших лиц учителей Матвей. Он стоял и, видимо, кого-то ждал. Его лицо не имело красок: весь он пытался погрузиться в этот мир веселья и радости, возможно, и для кого-то даже счастья, но для обычных здешних обывателей — в мир скуки и безнадёги. И, конечно, эти дети тоже были правы в какой-то степени. Школа всегда обречена на уход детей, как минимум на каникулы, на смену поколений, с каждым из которых приходят всё более ленивые ученики, а конкуренция как таковая исчезает вообще. Но Матвей, уже отучившись четыре года, хотя и за тридевять земель отсюда, прекрасно знал строение любой школы, однако медленно пытался погрузиться в новую атмосферу, в новый коллектив и в новую жизнь, которая началась в сентябре.

Нерасторопными шагами навстречу к Матвею шёл лохматый, светловолосый, с удивительно лёгким рюкзаком на одном плече, в пиджаке, грудью вперёд — сам Вадим Соколов. Его улыбка тянулась до ушей и даже выше: радугу перевернули и приклеили. Взгляд метался. На всех смотрел Вадим, но по итогу ни на кого. Пустая и глупая улыбка скрывала такие же раздумья, как и у Матвея, но только «радуга» Вадима была изящной, глупой, наивной, радостной и, разумеется, очень артистичной. Матвей же стоял спокойно.

— Привет, Матвей! Пойдём сегодня к Зайцеву на кружок? — спросил весёлый Вадим.

— Какой? — будто спросонья спросил Матвей.

— Ты что, забыл? И другом зовёшься! — сказал Вадим как можно громче и посмотрел на Матвея. Глаза его были пустые, а улыбка вот-вот сбежала бы.

— Кажется, вспомнил…

— То-то же! Там, короче, новое оборудование привезли, и говорят, будет лагерь осенью, — продолжил Соколов.

— Гм-м-м… Интересно… — не подавая искреннего интереса, отозвался Матвей.

— Вот, и мы будем там что-то изучать, но больше интересно, что нам Зайцев расскажет… Здравствуйте, Павел Иванович! — будто ни в чём не бывало, будто бы и не рассказывал он о нём всё, что только знал, Вадим поздоровался с Оркидом.

— Здравствуйте, дети! — заучено сказал Павел Иванович и поднял подбородок выше.

— Ещё бы в совет попасть… — искренне, но едва слышно сказал Вадим в напутствие Оркиду.

На повороте с других раздевалок к парням присоединились другие мальчики. Они окружили Вадима и Матвея, но разговаривали в основном сами парни, ну и Вадим. Нельзя сказать, что Вадим был у них главный — он был скорее душой компании и билетом с хорошими связями. Матвей Морозов, несмотря на то что был окружён достаточно неплохими людьми, всё же был ещё во сне, в раздумьях, ну и в атмосфере школы.

Прошёл первый, затем второй, потом третий урок и так далее. Школа жила своим неповторимым ритмом. По шоссе коридоров разъезжались «автобусы из детей», «грузовики», своя «полиция»:

— Куда гоним! Вы в школе, а не на автотрассе! — кричала Заменская и тут же отворачивалась — не хотела видеть радостные лица детей.

Побаивались и старшеклассников-активистов, а они в свою очередь боялись спортсменов, которые были под чутким руководством Воронина: «Ну а что вы смеётесь? Я вам серьёзно говорю! Я вам эти мячи знаете куда запихаю? Мало не покажется…»

Были и инвалиды-колясочники, которых, как и полагается, к сожалению, унижали:

— Да куда вы по мытому бежите? В школе есть надо, а не в магазине! Да закрыт туалет, закрыт! — хриплым голосом, с торчащей так неуклюже правой лопаткой кричала бедная техничка. Но только мало кто её слушал.

— Давайте ей воду прольём? — сказал один из парней, вновь окружавших «душу компании».

— А давайте! — сказал радостно Соколов.

— Вадим, ты дебил? — воскликнул Матвей, но было поздно: вода оказалась разлитой по всему коридору.

— Вы что творите? Вы чужой труд совсем не жалеете! — кричал завуч вслед убегавшим пятиклассникам, и лишь один Матвей стоял, не зная, что делать.

— Что стоишь? Вытирай! — скомандовал завуч.

— Так я же… — попытался оправдаться Матвей, но тут же получил снаряжение и был отправлен в бой.

Впрочем, ничего нового в этой школьной суете за этот день не добавилось, а старое не изменилось.

Закончились уроки, и настала пора новой волне. И нет, не второй смене, как несколько десятков лет тому назад: время для волны внеурочек. Пока одни дети сидели с грустными лицами на подготовках к злополучным экзаменам, другие радостно бежали на кружки, которых нынче было очень много:

— Забираю!.. Забираю на физику! Павел Иваныч? Вы почему детей не забираете детей на театральный кружок? Им самим тут стоять? — бежала второпях, поправляя очки стопкой макулатуры Заменская.

— Бегу, бегу! Дети! Со мной! Идём! — ковыляя бежал, держась правой рукой за пуговицы пиджака Оркид.

Тут же, в фойе, стояли и другие учителя, которые забирали своих учеников. Эта традиция забирать с первого этажа появилась недавно: школа расширяется, приходят новые ученики из разных районов, а ориентироваться в школе сложно. Рядом у стендов, сложив руки, сидел Зайцев Дмитрий Васильевич. Он смотрел на всех с призрением и негативно отзывался:

— Сплошной бардак. Как всё неорганизованно. Сколько лет кружки есть, а каждый раз этот бордель и… Носятся, как идиоты.

— Полно вам, Дмитрий Васильевич! Это проявление нормы! — успокаивала нервного биолога Домникова, на что Зайцев нервно шипел и рычал.

Матвей и Вадим вместе с другими детьми из общей толпы смогли найти сидящего мужчину. Подошли, окружили его. Глаза Зайцева смотрели вперёд, но не могли подняться вверх: то ли разглядывал учитель детей, то ли незачем ему было поднимать глаза.

— Пошли! — резко вскочил с места и побежал в сторону лестницы Зайцев, а за ним дети.

В стремительной толпе было сложно спокойно идти и осматривать школу. Бушующая детская толпа шла на кружок за своим предводителем. Человек было немного: около десяти — кружок не пользовался популярностью, скорее всего, из-за характера Зайцева. Но, как часто бывает, именно эти дети, которые горят одной идеей и жаждут вместе работать над единой проблемой, создают невероятно сплочённый и весёлый коллектив. Матвей шёл, пытаясь выглянуть за плечи парней, особенно одного высокого, худого и со странной причёской, который перекрывал вообще всё что было можно. Морозов пытался понять, где вообще вся толпа находится, но, чтобы добраться целым, прятался в этой массе и шёл, куда она ведёт.

Дети пришли, сели за парты, достали планшеты — теперь это была норма, работать на планшетах, а не как раньше в тетрадях. Сели и ждали, пока из «офиса» выйдет тот самый биолог. Кабинет был заполнен битком. Из шкафов торчали деревяшки, бумага, книги. Все эти страсти безуспешно пытались скрыть натянутые поверх белые листы бумаги, ватманы и жалюзи. Окна были заклеены. Горела пара передних светодиодных ламп дневного света. Дальний конец класса был без света. Дети наконец дождались учителя.

Зайцев вышел из лаборантской, сел в кресло, включил компьютер на своём столе. Включился экран и ослепил сидящих за первыми партами. Все замерли в тишине. Вытирая нос платком, Дмитрий Васильевич сидел очень тихо, сохраняя тишину, иногда шевелил мышкой, что-то печатал на клавиатуре. В один момент он резко повернулся, выехал из-за закрывавшего его монитора и сказал Вадиму:

— Молодой человек, встаньте, пожалуйста.

В его словах не было ни грамма эмоций. Лицо было пустое и будто пожирало не только взгляд сидевших напротив детей, но и их улыбки.

Вадим встал из-за третьей парты.

— Как вас зовут?

— Вадим.

— И-и-и? — затянул дотошно и допрашивающе, как на допросе, Зайцев.

— Соколов. Вадим Соколов, — сказал ученик и нырнул за парту. Колени у мальчика дрожали. Всем казалось, что сейчас в действительности будет суд.

— Вадим Соколов эгоистично и самозванно оскорбил честь и достоинство случайно упавшего учителя биологии в столовой. Но! Пришёл и извинился! Такие поступки простительны, но в следующий раз я буду наказывать всех предателей! — сказал Зайцев, и его лицо перекосилось. С одной стороны, он пытался улыбнуться, ведь он хвалил Вадима, а с другой, понимая, что это ложь, вся его мимика, а в особенности взгляд показывали читающий вид. Вид, с которым Зайцев словно сканировал сидящих.

— Итак, товарищи. Вы пришли на занятия по биологии. Здесь нет места предателям и тунеядцам. Вместе с вами мы будем изучать основы биологии, а лучшие из вас покажут себя на конкурсах и олимпиадах. Сейчас откройте на ваших планшетах учебники с помощью QR-кода и внимание на доску.

Дети взяли в руки планшеты и отсканировали QR-код, как тут же Зайцев включил фильм. Далее дети посмотрели скучный фильм о том, что такое биология, под диктовку Зайцева выписали себе в заметки определения и учёных. Одним словом, ничего в образовании не поменялось. Добавились новые технологии, но, как и в двадцатом, девятнадцатом и даже восемнадцатом веках учились дети под диктовку и самостоятельные, так и продолжали по сей день. С каждым разом менялись только носители информации.

Занятие было непродолжительным. В некоторый момент Матвей даже начал общаться с одноклассниками. Они вместе тихо шутили на разные темы и иногда обсуждали что-то бытовое и обыкновенное:

— Я вчера гулял, а мне попался наркоман, — говорил первый.

— Да их сейчас много, мне мама рассказала, как раньше детям наркотики продавали.

— Хорошее время было, а сейчас? Даже энергетики не купить.

— Мне вот папа вейп даёт парить.

— А я просил, но мне он не даёт. Но я-то знаю, где он его хранит.

— Надо у старшеклассников просить, они-то точно дадут! — сказал Вадим Соколов, как почувствовал на плече чью-то руку.

— Что тебе дадут или кто? — спросил Соколова с улыбкой и некоторым задиранием Зайцев, — а с нами не поделишься?

И пускай дети побаивались смеяться при Дмитрии Васильевиче, всё же немного, но хихикали, хотя в этот раз и сам учитель был не против.

— Как так, Соколов, с друзьями надо делиться! — акцентировал на слове «друзья» внимание педагог.

— Да что я сразу-то? Это же не я даю, а мне, — оправдывался Вадим.

— А что дают-то? — интересовался Зайцев.

— Ну, вейп…

— Ты же понимаешь, — выпрямился и посмотрел сверху вниз Зайцев, — что вы просто портите свои лёгкие и становитесь наркоманами. Твои лёгкие сдохнут через пару лет. И каких детей ты хочешь получить? Больных раком?

Дмитрий Васильевич был прав, но резкая перемена в настроении заставила перестать смеяться учеников.

Однако совсем немного спустя все успокоились, продолжили работать, и в целом подобных перемен было много, но все они пока что заканчивались положительно.

Занятие закончилось на весёлой ноте. Дети расходились. Зайцев ушёл к себе в лаборантскую достаточно довольный, что редко было с ним. В классе остался Вадим, стоявший у учительского стола, и Матвей, медленно убиравший планшет в портфель. Когда же Матвей собрался, он поднял глаза и увидел Вадима, манящего его к себе рукой. Соколов головой и взглядом показывал направление, в которое они должны были сейчас пойти. Матвей нехотя согласился.

Парни открыли дверь в лаборантскую, прежде постучав и не услышав ответа. И пока Матвей смотрел на стеллажи, забитые доверху, Вадим входил в лаборантскую к Зайцеву, как в родной дом.

— Слушаю, — лаконично сказал входящим Зайцев.

— Дмитрий Васильевич, можете подсказать, как нам найти этого проклятого? — уверенно сказал Вадим.

— Так вы ради этого пришли? — ответил Зайцев и обиженно повернулся обратно к компьютеру.

— Нет, вовсе нет! Мы шли на кружок, и Вадим захотел узнать у вас… — искренне оправдывался Матвей. Всем здесь находившимся казалось это оправдание наигранным и нелепым, однако Матвей действительно говорил правду, по крайней мере за себя, говорил искренне и не имея желания соврать.

Дмитрия Васильевича утешили эти слова.

— Отец этого придурка писал чёртовы книги. Говорят, он их сжёг, когда выпустился из школы. Но мои агенты, — Зайцев сделал огромный акцент на последнее слово, — говорят, что все три разбросаны по школе в тех местах, которые как-то связаны с ним.

— То есть одна книга у вас? — сказал Вадим, сам не поняв, что ляпнул.

— Вадим? — дёрнул за плечо друга Матвей.

— Знаете что, а не пойти бы вам… — начал говорить Дмитрий Васильевич, как в кабинет кто-то ворвался.

— Кто??? — крикнул Зайцев.

В лаборантскую второпях ворвался весёлый мужичок. Лет сорока пяти. Выглядел очень молодо. Одет официально. Это был тот самый завуч, который заставил убираться сегодня Матвея.

— Дмитрий Васильевич! Здравствуйте! Вы не были сегодня на складе? — сказал вошедший.

— «Доктор Ливси», — сказал на ухо Матвею Вадим.

— На каком ещё складе? — неохотно и уставшим голосом сказал Зайцев.

— Который у вас рядом, на втором этаже.

— Не был я, у меня даже ключей нет.

— А он открыт! Говорят, оттуда что-то украли! Пойдёмте, пойдёмте посмотрим!

Дмитрий Васильевич встал и пошёл вслед за завучем. Детям идти не разрешили.

На месте преступления взрослых ждала толпа других таких же недоумевающих учителей. На правах «всезнающего» вслед за директором вошёл Зайцев, а за ним завуч. На складе были перерыто всё: на полу и полках валялись бумаги из архива, проекты деревянные, пластиковые и металлические — все в одну кучу и разбиты. Оборудование раскинуто. Камер на складе не было. Рядом рыдала секретарь, которая тоже «следила» за этим местом.

— Коллеги, я помню, мы с Липовым из девятого класса ходили сюда за оборудованием. Я давал ему ключи, так как сам не успевал таскать все вещи, — сказал завуч по кличке «Доктор Ливси».

— И Липов сюда же… — ворчал Зайцев.

— Липову можно доверять. На таких, как он, вся школа держится, — сказала Медведева, убирая телефон. Зайцев закатил глаза.

Учителя были в недоумении: подобное давно уже не происходило в школе. Кто-то в действительности искал что-то. Но оставалось два вопроса: кто искал и что. И если на первый вопрос вроде есть подозреваемые, то ответ на второй вопрос администрация получит не скоро, если вообще получит. И если захочет получить ответ, и если ответ этот будет благопристойным. Ведь кто знает, на что способны люди, когда борются за правду. За свою правду. За правду, в которую верят, и правду, которая командует ими.

Что же, это останется загадкой для завуча, вопросом для директора и догадкой для Зайцева.

Глава 6. Лагерь.

«Мне кажется, что одна из самых

больших удач в жизни человека — счастливое детство»

— Агата Кристи.

Маленькая комнатушка достаточно плохо освещалась настольной лампой. На столе стоял старый планшет, купленный несколько лет тому назад. Но кроме этого планшета на столе ничего не было. Рабочее место, да и сама комната находились в идеальном порядке. Рядом стояла кровать, заправленная без единой складки. Одна большая подушка была идеально выровнена и прислонена к стене, около которой и стояла кровать. Шкафы и полки были пусты. Рядом с батареей у подоконника стояли нераскрытые большие транспортные коробки. На деревянном стуле лежала небольшая стопка вещей. За столом в кресле, напротив планшета, сидела девушка. Локоны чёрных распущенных и завивающихся волос касались хрупких её плеч. Лицо её было бледное, веки слипались. Девушка сидела в наушниках и слушала инструментальную музыку, будто пыталась от чего-то отвлечься. В левой её руке находилось электронное перо — она пыталась делать уроки, но сон побеждал любые её попытки.

Но что-то другое было написано в её планшете, что-то не связанное с уроками. На первой странице заметок был написан короткий текст: «Дорогой Вадим. Ты мне очень нравишься. Я…» Слова застряли на конце пера.

Когда глаза уже почти сомкнулись, а девушка всё чаще кивала носом, на несчастном её лице нервно задёргались уголки рта. Под музыку Чайковского они словно танцевали и насильно пытались создать приятную улыбку, которая так была незнакома бедной девочке.

Матвей всё это видел, но вновь был призраком, словно теперь он, а не девушка растворялся в комнате своим бледным лицом. Морозову не составило труда опознать бедняжку — это была Анна Инна, его одноклассница. Матвей не мог встать с места: он сидел на кровати, но чувствовал себя невесомым — он не продавливал кровать и, конечно, не портил идеальный порядок. При всём своём желании что-то сказать Ане или приобнять её, рот не раскрывался, а руки не шевелились. Матвей лишь мог только смотреть на её кудрявые локоны, планшет и немного стесняться.

Раздался резкий щелчок, открылась дверь, в неё вошёл седой мужчина, с морщинами и с лысиной на голове, очень старый. В правой его руке была бутылка с чем-то алкогольсодержащим.

— Ты почему не спишь? — хриплым голосом он спросил Аню.

— Я, — спросонья сказала Аня, — делаю уроки…

— Довольно! — вскрикнул мужчина, плюнул куда-то в сторону девушки и продолжил: — Пошла спать!

— Да, отчим… — повиновалась Аня.

— Что ты сказала? Я тебе отец! — заорал мужчина и схватил девушку за приятные шелковистые волосы, но чёрствая его рука не могла принять столь нежную натуру: — Запомни имя своего спасителя!

Мужчина не стал больше церемониться и кинул Аню в кровать, помяв всю идеальность и уронив кресло. Из ушей Ани выпали наушники. Она судорожно начала их искать, одновременно начав дрожать и плакать, приговаривая: «Только не тишина. Боже. Прошу…»

Матвей начал медленно растворяться в пространстве. Сначала начали пропадать его руки, ноги. Потом пропало тело. Пропала и голова…

Осенние каникулы. Понедельник.

Актовый зал школы был наполнен людьми, что называется, доверху. Куда ни посмотри — везде дети, да ещё и разных возрастов: преобладала, конечно, начальная школа, но их таких маленьких и низких разбавляла одна большая кучка пяти-одиннадцатиклассников пёстрых не только ростом, но и одеждой: чем выше был ребёнок, тем более «свободная» одежда на них была, более модная и более изощрённая. В этой толпе затерялись и Матвей с Вадимом. Где-то в другом углу стояла Аня. На задних рядах на цыпочках стояли родители. Все ждали торжественного выхода директора. Вокруг металась Заменская, поправляя очки, держа в руке расписание, кто бы мог подумать, на каникулы. Рядом с активистами, держа руку у пуговиц пиджака, стоял Оркид, посматривал исподлобья то на детей начальной школы, то на кучку старшеклассников, при этом чаще на вторых. Ехидно улыбались он и активисты, посмеивались, перекидывались взглядами и о чём-то разговаривали.

Наконец сквозь толпу детей протиснулась Анастасия Викторовна, чуть-чуть отряхнулась и встала в середину зала. За ней прополз Дмитрий Васильевич и встал в проходе. По периметру начал бегать с последним айфоном Оркид и фотографировать всех подряд. Пафосно со стороны сцены заиграли торжественные фанфары, которые поспешно включил Дима Липов, сидевший в конце зала за пультом управления. Все зааплодировали директору, будто бы сейчас она, как дрессировщик всего этого цирка, достанет кнут и будет всех гонять по кабинетам. Медведева засмущалась.

— И жнец, и на дуде игрец, — прокомментировал Зайцев рядом стоявшим учителям, хотя его никто и не просил.

Затем выключился свет на сцене и тут же вновь включился. Директор замахала руками, показывая крест, но её перекрывала толпа старшеклассников. Дети захихикали. Медведева начала метаться в поисках микрофона, Оркид начал бегать как тигр по арене в поисках этого устройства, Заменская чуть не уронила очки от шока. Смех и гам перебивали фанфары, поэтому они наконец выключились Липовым. У Воронина задёргался глаз.

— Хватит! Хватит! Тишина в зале! Всем молчать! — разоралась Заменская.

Учителя успокаивали зал, Зайцев вышел в коридор, завуч «Доктор Ливси» смеялся в полный голос, а Оркид, наконец найдя микрофон, торжественно вручил его директору.

Зал начал успокаиваться. Ещё на протяжении нескольких минут учителя затыкали детей, а Медведева тем временем начала:

— Вот так с хорошей ноты мы начали утро. Это хорошо, вон Павел Иванович сделал разминку. Но теперь пришло время открыть нам с вами наш осенний лагерь! Добро пожаловать!

Зал стал аплодировать. Немного спустя овации стихли, и директор попыталась что-то объявить, как её перебил гимн России, оглушив стоявших у сцены. Все резко встали и запели гимн, ведь по славной давней традиции все мероприятия теперь открываются гимном нашей любимой Родины.

Всё это в действительности напоминало цирк, на первые места которого взял бесплатно билет Матвей и его одноклассники. И даже во время исполнения гимна дети посмеивались, отходя от произошедшего. Гимн закончился.

— Спасибо, Дима, — поблагодарила за часть циркового представления Медведева, — ещё раз добро пожаловать в наш осенний пришкольный лагерь. Конечно, мы с вами здесь не живём, и лагерь наш дневного пребывания, но я очень надеюсь, что каждый из вас найдёт новых и верных друзей, что-то новое узнает и хорошо отдохнёт. Ну а теперь слово предоставляется нашей дорогой Ксении Вадимовне, которая расскажет, что и как у нас сегодня будет. Ксения Вадимовна, пожалуйста…

— Да, спасибо, Анастасия Викторовна. Как и сказала Анастасия Викторовна, сегодня у нас первый день лагеря. Сейчас вам нужно будет распределиться по кружкам на время лагеря. Можно выбрать несколько кружков. Так, у классных руководителей начальной школы есть бланки, а все старшенькие пойдёмте за мной. Павел Иванович, помогите мне, пожалуйста!

— Бегу, бегу! — радостно громко сказал Оркид и, как тигр, выступивший на арене, повинуясь новому дрессировщику, пошёл в клетку, а за ним и все старшеклассники. Директор ушла к себе в кабинет.

— Так, малыши, идите со своими вожатыми к себе в кабинеты, там вы и распределитесь, — сказала Заменская и, разогнав весь зал, встала в конец толпы старшеклассников, шедшей к ней в кабинет.

Вся толпа двигалась медленно и неохотно: впереди шёл Оркид, обсуждавший начало утра с активистами. Впрочем, вся толпа фрагментировалась на разные кусочки, которые с небольшими промежутками шли друг за другом. В одном месте обсуждали утро, в другом — вечер, где-то осыпали гадостями Зайцева, Оркида, Заменскую и других учителей, где-то, наоборот, хвалили. В конце концов, где-то речь шла о любви и радости, а где-то о горе и ненависти. И шёл Матвей, непривязанный ни к чьему-то мнению, а живший в мире своих мыслей, вопросов и загадок, на которые он сам и искал ответы. Поэтому весь путь он, юркий и маленький, свободно перемещался между кучками, слушая, о чём они говорят, и либо продолжал какое-то время слушать, если речь была о чём-то хорошем, либо уходил, осуждая тему разговора.

Наконец дети пришли в кабинет физики. На партах были разложены ручки и бланки, в которых было необходимо оставить свою фамилию и класс. Шустрые Вадим, активисты и спортсмены уже подбежали к бланкам и взяли ручки, как их остановила Заменская:

— Стоять! Я не поняла. А вам кто разрешил идти расписываться? А ну встали все к доске!

Дети повиновались.

— Значит так, дети! — начал торжественно, как оратор, правда которого не очень-то и хотели слушать, говорить Оркид, — в этом году у нас в лагере будет несколько кружков, а именно: спортивная секция — плавание, футбол и теннис…

— Научная секция! — перебила и хитро посмотрела на Оркида Заменская, — биология, программирование и космическое моделирование.

— Театральный кружок! — сказал Оркид.

— Гуманитарный! — перебила Заменская.

— Активистов и волонтёров, — начал говорить Оркид, но и его перебили.

— Мы прекрасно знаем это! Дайте нам уже написать! — сказал Липов, и вместе с ним все дети дружно сказали: «Да!».

— Какие вы нетерпеливые! — сказала Заменская.

— Кошмар! — оба педагога воскликнули, переглянулись и не заметили, как дети начали подписывать бланки.

Дети ринулись к столам, ведь число мест было ограничено. Матвей пытался протиснуться сквозь толпу старшеклассников, которые окружили все парты. Наконец он оказался около стола, где лежала «Биология». В бланке уже была оставлена одна строчка: «Соколов 5д».

— Ага, мне сюда, — подумал Морозов и расписался тоже: «Матвей Морозов, 5 Д».

Матвея очень заинтересовал кружок «Космическое моделирование». Что-то дёрнуло парня в сердце, голове и душе сразу, когда Заменская озвучивала этот кружок. Что-то приятное и важное. Мысль того, что это нужно, важно и, возможно, главное, ради чего он сюда пришёл, покорила голову Матвея. Однако к другим партам протиснуться было невозможно.

Не став мешать, Морозов отошёл к доске, прижался к стене и стал ждать, когда класс освободится.

Так и случилось. Ученики расписывались и уходили. Незаметно пропал и Вадим. Всё меньше становилось детей. Когда же Оркид пошёл собирать бланки с задних парт, Матвей остановил учителя:

— Подождите, Павел Иванович, я ещё не расписался.

— Ну а что ты ждёшь тогда? — спросил Оркид, хотя в классе никого не было.

— Вот ждал, пока место освободится, — сказал Матвей, взял ручку и посмотрел в бланк кружка «Космическое моделирование»: — Пусто?

— Ну, не все кружки так популярны, как мои, — сказал Оркид и сильно прижал к себе листы.

Матвей Морозов расписался, оставив то же самое, что и на «Биологии»: «Матвей Морозов, 5 Д». За ним дотошно следил Оркид, читая каждое слово.

— Ты один такой уникальный? — задал странный вопрос Павел Иванович.

— В смысле? — не поняв вопроса, переспросил Матвей.

— Сказано же написать фамилию, а не имя! — сказал Оркид и вырвал из рук Морозова бланк.

— Но у меня же есть имя, я же не просто «Морозов».

— Тебя никто не спрашивал, как тебя зовут, — сказал напыщенно Павел Иванович и добавил: — иди в столовую завтракать.

Матвей посмотрел в глаза Оркида, но, не обнаружив чего-то нового, развернулся и пошёл на выход.

Павел Иванович долго смотрел вслед парню, прямо до тех пор, пока он не вышел из кабинета. После этого он осмотрелся и, не найдя ни оставшихся бланков, ни оставшихся детей, он аккуратно, ковыляя, но стараясь идти на цыпочках, подошёл к столу Заменской и осмотрелся. На столе лежала старая ветхая синяя книга, вся в пыли, будто её только вчера принесли из подвала. Оркид аккуратно взял её в руки. Правым кулаком он провёл по её обложке, стирая пыль. На синей корочке стали видны золотые буквы, точнее, казались они золотыми, а были нарисованы жёлтой краской. Книга была небольшая, и её скорее можно было назвать гербарием, чем целой книгой.

Приглядываясь к буквам, зрачки Оркида расширились. Что-то знакомое он увидел. Скорее всего, автора. Недолго думая, он сунул, как блокнот, эту книгу в пиджак, взял бумаги и собрался уходить из кабинета.

Матвей же, выйдя из кабинета, попытался догнать уходившего с толпой Вадима Соколова. Когда наконец Вадим услышал крики Морозова и остановился, оставив свою компанию, Матвей побежал навстречу и начал кричать ему:

— Ты какие кружки выбрал?

— Биологию и активистов. А ты? — довольный выбором и тем, что успел отобрать место в последнем кружке, Вадим поинтересовался у Морозова.

— Я, — тяжело дыша, остановившись, говорил Матвей, — я… на биологию и космос.

— Космос? — спросил Вадим.

— Космос…

— Но его же Заменская ведёт, тебя это не смущает или ты себе подружку нашёл, а? — подкалывал Матвея Вадим.

— Отстань, интересно же, — улыбнулся Матвей и упёрся кулаком в плечо Вадима.

— Ладно, — Вадим убрал руку Матвея от себя и спустя пару секунд продолжил, — ты в курсе, что было тогда в пятницу?

— Что? — сказал Матвей, идя слева от Вадима в столовую.

— Говорят, Дима что-то взял со склада.

— Который, Липов? — уточнил Морозов.

— Да, председатель школы, — с гордостью сказал Соколов и продолжил, — так его теперь, наверное, будут допрашивать…

— Тихо! — остановил Соколова Матвей, прижал к его рту руку и отодвинул за угол коридора. Парни осторожно высунули голову.

К стенке около картин был прижат Липов. Рядом с ним, опираясь правой рукой о стену, стоял Зайцев и что-то говорил Диме:

— Ты пытаешься усидеть на двух стульях. Ты работаешь на эту жалкую организацию и помогаешь им?

— Нет… Я просто хотел… — жалко оправдывался Дима. Его лицо было краснее мака.

— Ты просто хотел им всё слить! Предатель!

Дима быстро протирал глаза кулаками, чтобы слёзы не заметил Зайцев. Напротив вдруг отворилась дверь. Вадим и Матвей прижались ещё сильнее. Из кабинета вышла Медведева и что-то шепнула на ухо Зайцеву. Тот оторопел, развернулся и пошёл в другую сторону. Анастасия Викторовна подошла к Липову, взяла его за руку, что-то очень тихо сказала и повела к себе в кабинет. Закрывая дверь, она посмотрела по сторонам, на что скрывавшиеся за стеной парни вернулись за угол.

— Офигеть, — сказал Вадим, — вот это там жара.

— М-да, — прокомментировал Матвей. Немного погодя парни побежали в столовую.

Весь этот инцидент заставил парней задуматься, а ещё опоздать на завтрак. Там они услышали пару «ласковых слов» от поваров, что уже обедать пора. Получили холодную кашу, быстро поели, но опоздали на первые свои занятия: космос и активистов. Зато успели на «Биологию», где нахмурившийся Зайцев и пара отважных ребят сидели и смотрели в стены. Гробовое молчание было и в этот день. Дмитрий Васильевич сначала попытался что-то рассказать про биологию и микроскопы, но не смог внятно говорить, образно плюнул на всё это, пару раз сказал «чёртов бордель…», включил фильм и заперся в лаборантской.

Дети вроде бы и смотрели фильм, а вроде бы и нет. Вадим пытался отшучиваться на каких-то странных моментах в фильме, а Матвей просто сидел, достав перо и планшет, и рисовал какую-то ерунду, будучи максимально погружённым мыслями о странности происходящего, нереальности событий и о вопросах «Что же украл Дима Липов со склада?» и «Где то, что он украл?».

Глава 7. На седьмом небе от счастья.

— Ты! Ты самое убогое существо, которое мне только приходилось видеть, — во тьме подвальных помещений слышался хриплый голос.

Матвей испытывал чёткое ощущение дежавю. Он сюда сам никогда не приходил, но мог вновь ходить по этим пыльным коридорам из бетонных стен, покрытых чем-то шершавым. В темноте вновь растворялись страшные образы. На полу валялся телефон со включенной вспышкой. Тёплый тусклый свет распространялся в радиусе нескольких метров. Две женщины оставляли на полу и стенах большие тени. Рядом с телефоном на полу, сидя на коленях, держалась за голову и громко рыдала Ксения Вадимовна. Она вся тряслась. На её тени можно было заметить, как редкие волоски на руках становились дыбом. Женщина плакала, иногда вытирала слёзы одной из рук. Матвей, распознав образ, тут же спрятался за колонну — его тоже мучил ужасный страх неизвестного и непонятного.

Спереди от Заменской стояла женщина в растрёпанном платье, на котором виднелись большие дыры. Седые волосы её были свиты в какое-то гнездо. Лицо было испещрено морщинами. В едва заметных глазах виднелся только зрачок, расширившийся почти во всю щель между веками. Женщина смотрела сверху вниз на согнутую Заменскую.

Немного пролитых слёз спустя женщина сделала шаг вперёд. Стали видны её страшные ноги с синими венами. Она подошла вплотную к Ксении Вадимовне и подняла её за волосы. Та поддалась. Женщина посмотрела в заплаканные глаза Заменской, слегка наклонила голову и сделала удар ладонью по щеке учительницы.

— Тебя попросили принести всего одну вещь! Ты даже на это не способна! Взрослый человек! — кричала на бедную учительницу эта уродливая старушка.

— Простите, простите меня, Наталья Петровна! Я… Я положила её на стол, и… Она словно исчезла.

— Чушь! Ты хоть меня не обманывай! У тебя кишка тонка была достать эту штуку, — женщина сильно закашляла, и сама теперь наклонилась. Заменская сделала шаг назад.

— Проваливай отсюда, пока жива! И найди мне чёртового мальчишку! — хрипя, еле проговаривая, что есть мочи надрывалась старая.

Заменская судорожно схватила телефон и убежала на выход. Убежала Заменская, пропал свет, Матвей перестал видеть и теперь точно не знал, где выход…

— Я тебя найду, и… — женщина не успела договорить, как в ушах Морозова засвистело. Громкий звон контузил парня. Матвей схватился за голову или за что-то, что ему казалось таким же большим и увесистым. Тело его пошатнулось. В момент Матвею показалось, что он начал падать. Свободно падать куда-то далеко вниз. К самому центру Земли.

Каникулы. Среда.

— Нападающий Петров ведёт мяч, и-и-и… гол! Гол! Команде 6 «В» класса добавилось ещё одно замечательное очко! Это прекрасная новость не только для спортсменов, но и для наших дорогих зрителей, которым мы передаём привет! — раздавался откуда-то голос, который разбегался эхом по всему спортивному залу.

Местные трибуны были не то что переполнены: пара скамеек была целиком забита детьми-болельщиками, которые выкрикивали кричалки и названия команд.

— Посмотрите на трибуны! Как счастливы болельщики! Команда «Судоход» выходит вперёд и обгоняет команду 6 «А» класса «Снежинки» на целое очко, выйдя из ничьей.

Ученики 6 «В» прыгали от счастья, задыхаясь и становясь красными. Как никогда раньше они радовались чужим успехам: успеху команды их же класса. Ведь именно для этой цели создавался лагерь, да и школа в целом — дарить положительные эмоции всем её воспитанникам.

Юные футболисты стояли в кругу, положив друг другу руки на плечи, и обговаривали план действий, пока проигрывающие что-то затевали с одноклассниками с трибун в углу спортзала.

По залу ходил Воронин и сильно гордился за выигрывающих. Махал указательным пальцем команде «Снежинки» и вскидывал голову, когда смотрел на них, как бы задавая вопросы.

Бегал с айфончиком Павел Иванович, фотографировал всё это и поглядывал на активистов, которые в жилетках… помогали спортсменам. Да, иногда приходится снимать пиджаки и блузки, надевать жилетки и халаты и работать с простым народом, да ещё когда рядом стоял Воронин. Взгляд Оркида был высокомерным и задиристым.

В углу стоял грустный Дима Липов. Перед ним стояла камера на штативе, которой он неохотно управлял и передавал запоздалые кадры прекрасного футбольного сражения. Напротив же стояли какие-то две девочки-активистки, обе с распущенными длинными волосами, одна ниже, другая выше. Рядом с ними парень высокого роста, коротко стриженый. Рядом с компанией, стесняясь смотреть по сторонам, стоял Вадим Соколов в жилетке. Но он был горд, грудь его торчала вперёд и прямо-таки была готова принять ударную дозу медалей, наград и звёзд, таких же, как у Димы.

Вадим долго вслушивался в разговоры старшеклассников, пытаясь понять то, как они думают, чем живут; стать таким же, как они, но сегодня речь их шла о чем-то более приземлённым, хотя, по правде говоря, речь всегда была их одинакова, темы однотипными, а разговор менялся лишь со сменой последних горячих новостей.

— А вы слышали, что Липов целовался с Лисовой? — сказала маленькая девушка.

— Это он к ёлкам готовится? — сказала девушка чуть выше ростом.

— Когда он залететь успел? — сказал парень.

Слова активистов сильно растворялись в гамме шума и криков болельщиков, поэтому максимум, кто мог услышать эти сплетни, был Вадим Соколов.

— Да вот, у него же ключ был от склада, вот там-то они и целовались друг с другом, — продолжила низкая.

— Фу, как противно, я бы ни за что не стала целоваться с Лисовой, — брезгливо сказала высокая.

— Так тебе и не предлагают, ха-ха-ха! — рассмеялся парень.

«Так значит, Дима не виноват в пропаже?» — с облегчением про себя выдохнул Вадим и успокоился. Его эмоции было бы очень сложно передать, но по его телу легко можно было судить, что будто гора с плеч исчезла и теперь он выпрямился ещё сильнее, улыбнулся шире, посмотрел на активистов, как бы говоря им «Спасибо» за надежду, что такой прекрасный председатель не покинет свой пост, а Вадим ещё успеет у него поучиться. Теперь Соколов думал о чём-то другом и вроде даже начинал общаться с активистами, вливался в их коллектив.

Матч продолжался, трибуны волновались, волновались и спортсмены. Шёл третий день осеннего пришкольного лагеря.

***

В дверь кабинета физики осторожно постучал Матвей. Северное солнце аккуратно освещало дверь и табличку кабинета. За дверью никто не ответил. Парень повернул ручку и открыл дверь. Навстречу ему дул свежий и прохладный воздух сквозняка, в котором так легко левитировал на верёвочках привязанный к потолку большой картонный самолёт. Матвей, сопротивляясь порывам ветра, вошёл в кабинет физики, сел на первую парту среднего ряда, достал планшет и стал ждать. Кабинет был идеально убран. Окна были открыты. На подоконниках стояли фиалки разных цветов, герани и другие неизвестные Морозову растения. Доска была выключена.

Сзади, из лаборантской, вышла та самая Заменская. Светлые волосы, собранные в одну косу резинкой, белая кофта и грязная юбка, чёрные каблуки — такой она подошла к доске и включила её и компьютер.

— Так, начинаем, — сказала она громко и пафосно, но, увидев, что никого кроме Матвея нет, оправилась: — Я так понимаю, больше никто ходить не будет? Ну и ладно.

Капля грусти проскользнула в её словах, но женщина тут же оправилась:

— Конечно, у нас столько кружков в школе, все не посетишь! — учительница старалась улыбнуться, но это у неё плохо получалось. — Молодой человек, что вы знаете о космосе? — обратилась к Матвею Ксения Вадимовна.

— Ну, — начал отвечать Морозов, как тут же был прерван.

— Встаньте, пожалуйста! Видите же, я тоже стою! — громко и максимально зло сказала Заменская. Лицо её было пустое и не выражало никаких эмоций.

Матвей повиновался и встал.

— Космос — это то, что нас окружает, а точнее нашу планету.

— И, разумеется, стоит сказать, что наша планета не одна в космосе, — добавила учительница.

— Да, у нас есть другие планеты, Марс, Венера…

— Но нужен ли нам космос? Ведь лететь до звёзд и планет очень и ещё раз очень много! — вышла из-за учительского стола Ксения Вадимовна и оперлась на одну из парт.

— Да, ведь однажды нам придётся улететь отсюда, — отвечал Матвей.

— Куда?

— Гм… Марс?

— Ну ты загнул! — недовольная ответом Заменская продолжила: — А почему сразу не Юпитер?

— Но там ведь вода, — оправдывался Матвей.

— На Земле тоже вода, но вопрос не в жизни, а в наших возможностях.

— Верно… — соглашался Морозов.

— Тогда Луна? Перспективно? — ухмыльнулась Заменская.

— Что? — не понял Матвей.

— Актуально? — выдохнула Ксения Вадимовна.

— А… Да! Актуально.

— Тогда за дело! — сказала Заменская, развернулась, подошла к доске и начала что-то рисовать и писать.

— Итак, ракета состоит из нескольких ступеней и полезной нагрузки. Ступени по ходу полёта отстыковываются, но вот незадача: почему бы нам не поставить очень много ступеней?

— Ракета будет тяжёлой? — отвечал Матвей.

— Именно! Ракета движется благодаря тому, что становится легче при сжигании топлива. Это движение называется реактивным.

— Значит, мы далеко не улетим?

— Улетим, но нам нужно набрать достаточную скорость, — отвечала Заменская.

— Значит, нам нужны очень быстрые двигатели!

— В точку! У меня как раз есть парочка вариантов.

Занятие продолжилось с обсуждения наработок Ксении Вадимовны, её изобретений, работ, ну и, разумеется, с изучения этого всего самим Матвеем.

Кажется, именно в этот момент Матвей Морозов был счастлив как никогда. Нет, разумеется, он радовался часто, например, когда у него наступал день рождения или он праздновал Новый год. В конце концов, он радовался солнцу, выходившему из-за туч. Но здесь было другое чувство. В первую очередь понимания того, что он нашёл себя.

Глаза Матвея горели. И сам он горел новым увлечением: как никогда внимательно он слушал Заменскую, вчитывался в каждую строчку электронных книг, с дотошливостью всматривался в каждую деталь устройств и моделей, представленных Ксенией Вадимовной. Ему казалось, что он готов целыми ночами проводить, сидя здесь и копаясь с этой электроникой.

Удивительно и то, что парень имел очень много умных и важных вопросов относительно не только космической тематики, но и того, как устроены электронные детали, как их соединять, программировать, а самое главное, вопросы работы электричества, физики и самой природы волновали юный мозг Матвея.

В какой-то степени можно было сказать, что внутренне парень пытался избежать всех этих странных загадок, мистики, снов и погрузиться в другой мир по самую голову. В мир космоса, физики, электроники и мироздания, который таил в себе тайны, вопросы и загадки, но ответы на которые можно было найти лишь в старых учебниках с полок библиотеки.

Каждая новая строка учебника была для Матвея новой отгадкой на вопросы куда более глубокие, чем вопросы о «Наследнике проклятья» и его мотивах. Так и бегал Матвей за книгами по физике по всей школе. В порывах мыслей и ветра, который обтекал бежавшего Морозова по коридорам между кабинетами, Матвей вновь терял своё сознание, но только в этот раз точно знал, что его душа аккуратно положена на парту и ждёт завершения кружка, а не рассеяна где-то по школе в поисках неизвестного самозванца.

Одним словом, парнишка был на седьмом небе от счастья, точнее, его душа улетела туда ввысь, как бы не мешая работать молодому уму, создавать нечто новое и, разумеется, покорять бесконечное небо, создавая машину, способную долететь до самого космоса за этой самой душой.

— Так, тебе теперь надо научиться паять, но это не так сложно… Сходи к школьным инженерам, я думаю, они тебе помогут, — сказала Заменская.

— Да! Спасибо, Ксения Вадимовна! Это было очень интересно! — поблагодарил Матвей и с улыбкой на лице начал собираться.

— Книги ты взял, что-то я тебе уже скинула. Почитай на досуге. Понятное дело, что на Луну мы не улетим, но хоть в космос, — продолжала учительница.

— Да, конечно…

— Ты помнишь же кабинет, в который ты бегал за оборудованием?

— Помню.

— Там в целом всегда открыто, но если что, можешь брать ключ на вахте. Я предупрежу охранников, — сказала Заменская и тут же спохватилась, — скажи… скажи мне, пожалуйста, своё ФИО… Я тебя должна в журнал записать…

— Эм, Морозов Матвей Никитич.

— Что? — удивилась почти Заменская, но тут же оправилась, — а, поняла. Что же, ты свободен. До свидания.

— До свидания, — удивлённый реакцией Заменской сказал Матвей, однако эмоций было очень много, и Матвей не мог думать рационально.

Он быстро вышел из кабинета и направился к лестнице, где его встретил такой же радостный Вадим. Правда, радость у мальчиков была разная: пока Морозов радовался от полученных эмоций нового дела, Соколов шёл лёгкой походкой, освобождённый от тяжести мыслей, которые были посеяны им самим же.

— Ты не представляешь, что я узнал! — радостно закричал Вадим.

— Ты тоже, — ответил радостно Матвей и пожал руку Соколову.

— Липов ничего не крал, а… целовался с девушкой на складе! — сказал Вадим и ещё раз выдохнул.

— Вот это горячие новости, не то что у меня, — отвечал Матвей.

— Но тогда непонятно, кто же и что украл со склада…

Морозов почувствовал резко наступающую грусть, в которую он не очень-то и хотел окунаться, но пришлось: в голове всплыл сон про Заменскую и какую-то старушку в подвале.

— Слушай, Вадим, — начал Морозов, — мне тут уже не первый раз снится, как Заменская что-то делает в подвале, а там какая-то страшная женщина, и она тоже что-то ищет…

— Думаешь, Заменская всё перерыла? Но зачем? — задумался Вадим.

— Я всего лишь говорю, что видел. Ну во сне то есть. А вообще что-то искала, но у неё это что-то украли, — продолжал Матвей.

— Да, кажется, это всё куда запутаннее, чем есть…

— М-да, — поддерживал Морозов Вадима.

Матвей был под достаточным впечатлением от занятия, но рассказать ему об эмоциях, как и раньше, было некому. И хотя между парнями случилась минута молчания, Морозов понимал, что говорить не самое время, ибо Соколов занят своей дилеммой, а дело Матвея — исключительно дело Матвея. Мало кому интересна была тема космоса, иначе бы, несмотря на учителя, на кружок ходили десятки детей. Но говорить Матвею надо было. Надо было общаться с кем-то и о чём-то, чтобы не помереть в этой смертельной тишине, которая то и дело, что жаждала поглотить каждого из существующего в этом городе.

Так и разошлись мальчики на минуте молчания. Каждый думал о своём, но ни о чём общем. У каждого были свои впечатления, эмоции, желания и кружки, в которые они ходили. Единственное теперь, что их объединяло — биология, Зайцев и «Наследник проклятья», душа которого плавала в коридорах школы и, лавируя, залетала то в мозг Матвея, то в мозг Вадима, то в мозг других детей и учителей.

Глава 8. Второе солнце.

— Дорогой Дима, — вытирая нос рукой и ей же прикрывая рот, тихо говорила Заменская, — мне нужно попасть на склад.

— Я-то тут при чём?

Дима Липов и Ксения Вадимовна стояли на очереди в столовой. Юбка Заменской была ещё чистой, как будто её только вчера купили. Её лицо всё нервно дёргалось, глаза моргали по очереди, руки её тряслись, из-за чего она уронила вилку, которую взяла на раздаче. Женщина нагнулась и с положения снизу вверх посмотрела на Липова. Он превосходил её теперь не только ростом, но и морально, не удосужившись ей помочь.

— Разве у вас, активистов, нет ценности помогать женщинам? — спросила Заменская стоявшего рядом Липова.

— Есть ценность помогать инвалидам, а Вы не похожа на инвалидку, — ответил с ухмылкой Дима.

— Дмитрий! Вы что себе позволяете?

— Двигайтесь, пожалуйста, — прервал учительницу Липов и добавил, — зачем я вам нужен.

Ксения Вадимовна отряхнулась, выпрямилась. Её всю колотило. Она подвинула рывком поднос и, не поворачиваясь, дабы спрятать слёзы, ответила:

— Я ходила к Андрею Степановичу, хотела взять у него ключ, ведь он там что-то искал, но он сослался на вас, молодой человек! — Заменская не вытерпела, хлюпнула носом, стукнула каблуком о плитку и продолжила: — Вы можете меня отвести на склад?

— Могу, — лаконично ответил председатель школы, взял поднос и пошёл к столам.

Через полчаса оба стояли у дверей склада. Заменская чуть успокоилась и встречала детей, которые должны были ей помочь. Липов открывал дверь, а рядом с компанией стоял прозрачный Матвей, который вновь следил за событиями из прошлого.

— Вы не могли привести детей поответственней? — спросила неверно Заменская Оркида, пришедшего с детьми.

— Все ответственные на местах, и у вас же есть Липов… Димочка! — сказал гордо Оркид.

— Я… Вижу… — продолжила Заменская.

Дверь на склад отворилась, в тёмное пыльное помещение вошли дети, Ксения Вадимовна и Дима Липов.

— Что искать-то надо? — спросили старшеклассники.

— Что-то в виде старой пыльной книжки, — ответила Заменская.

— Так тут же полно книжек, — сказал Липов.

— Вот и ищите, — сказала Заменская; нервно цокая каблуками, выбежала со склада, засунула руки в карманы и, что-то ища, убежала за угол.

Каникулы. Пятница. Второе ноября.

Наверное, было самое время, чтобы пойти на биологию к Дмитрию Васильевичу, но… Видимо, не сегодня. Да и какая там биология, когда есть столько интересной электроники, книг и фильмов о покорении самого загадочного, что есть в тысячи километров от нас — космосе. И может, в действительности, в космосе никто не ползает и не плавает, эту задачу собирался решить Матвей, лавируя в космическом пространстве на своём межпланетном судне.

Конечно, ресурсов у Матвея, да и в целом в школе, было не так уж и много, но если поскрести по сусекам, то точно что-нибудь да можно найти. Именно этим занимался Морозов сегодня на складе и в инженерной комнате. Вы спросите, как оказался Матвей на складе? Что же, всё очень просто: ему помогла Заменская, владевшая теперь ключом от склада и потерявшая то, что искала.

Среди перевёрнутых стеллажей, на полу, в коробках Матвей искал ингредиенты для самоделки. Он собирался сделать ракету с карамельными двигателями, как это делали до него десятки лет назад самодельщики по всему миру. Может, это было и не самым эффективным решением, но достаточно экономичным и доступным для юного инженера.

Мальчишка, как и на первом занятии, был увлечён своим делом так сильно, что потерял счёт времени. Теперь дневные сутки ему ни к чему, ведь речь шла о космосе. Утром он готов был вставать и бежать в школу не ради учёбы, а ради интереснейшего дела, которому никто не мог помешать. Дела, в котором нет конкурентов, а значит, некуда спешить и можно дотошливо чертить на доске и в планшете, одновременно учиться паять и слушать фильмы, иногда приклеивая обратно отклеивающийся пластырь, закрывающий порез на пальце. Нарушать технику безопасности, рисковать, но получать результат. И пускай результат не сможет ходить, мяукать или блестеть на груди, скоро, совсем скоро результат полетит, надеялся Матвей.

В то же время, абсолютно не стесняясь, прогуливал биологию Вадим Соколов. Находясь в комнате активистов, он сидел в углу помещения. Можно было сказать, что он конспектировал каждое движение активистов: наблюдал за ними, что они делают, и очень внимательно слушал. И пока Вадиму казались их речи интересными, обычный обыватель видел в них просто сплетни, которыми уже не просто не интересовались: они стали просто звуковым фоном этого помещения с закрытыми жалюзи. Видимо, редкие в это время лучи солнца раскрывали эти тайны, что очень сильно бесило здешних обитателей. Неудивительно, что никто из сидящих не любил солнца, а лучшими днями для них были дни с облачностью, даже без дождя, ведь дождя они не меньше боялись — страшно было очиститься от своих грехов. Впрочем, почти все здесь сидевшие боялись церковь и были атеистами, даже сам Оркид.

В комнату ворвался, хлопнул дверью и со всей силы плюхнулся на диван, стоявший у стены кабинета, Дима Липов. Со стеллажа от сквозняка упал какой-то синий блокнот. Никто не обратил внимания.

В этот раз выражение лица Димы отличалось от лиц обычных активистов. Его лицо горело алым пламенем, а в самом нём полыхал ужасный кошмар. Глаза бегали. Веки часто моргали. Уголки рта тянули губы якорем вниз. Мешки под глазами и вдруг появившиеся морщины выдавали метавшуюся в груди душу, а точнее то, что от неё осталось.

— Они судят меня, — проговорил Дима, — судят страшным судом! Я же ничего не сделал!

Руки Липова прижались к голове, парень нагнулся. К нему подсела Женя Лисова и девушки. Напротив встал высокий парень. Несмотря на то, что ещё вчера все они смеялись над «секретиком» Димы, сегодня они обнимали его хрупкое тело и, надев лицемерные маски, пытались поддержать его. А под масками — ничего, пустота, обращённая в детство.

— Тебя никто не судит, им это не-за-чем! — по слогам сказала Лисова.

— Правда, ты же такой хороший, за что тебя судить? — сказала ещё одна девушка.

— Для них… — всхлипывал Липов, — я предатель. Они верят в то, что я… Что я их обманываю!?

— Ничего, ничего… — приговаривал парень.

— О… Я сделаю много, чтобы наказать их! — сказал и встал Дима, лицо его перекорчилось, губы затряслись, выплёвывая слюни и сопли, глаза покраснели, — у меня есть знакомые… Засужу!!!

— Конечно, конечно, их засудишь, Димушка! — успокаивала Лисова.

— Они и вправду целовались? Вы посмотрите, как голубки… — говорили тихо между собой пара девочек.

— Дима, а почему они тебя ругают? — спросил Вадим, подав признак жизни. Активисты затихли.

— Почему? Ты спрашиваешь меня, почему? — задыхаясь спросил Липов и продолжил, — они считают, что весь этот беспорядок на складе устроил я. Что украл что-то ещё там. Да нафиг оно мне нужно? Да, у меня были ключи, но я там…

— Целовался? — спросил высокий пацан задиристо, желая разбавить обстановку.

— Ага, с тобой! — сказал Липов с сарказмом, вышел из кабинета и ушёл куда-то.

— Конченый, — признался этот же парень.

— Но ты же его только успокаивал, а теперь… — недоумевал Вадим.

— И что? Он же чокнутый. Психопат. Сначала сидит радостный и весёлый, а потом бах, и вдруг скандал, слёзы, а под конец уходит рыдать куда-нибудь.

— На склад, — добавили девушки.

— Вот-вот. И весь его секрет. Недолго ему быть председателем. Ты лучше вон с нами, давай присоединяйся, а там, гляди, и свергнем его, — сказал парень, на него взглянула Лисова.

Девушка очень хитро улыбнулась, посмотрела на парня и сказала:

— Артём, а меня сделаешь своим председателем? — в её нотах звучала распущенность, увы, далеко не её волос.

— Фу! С такой жирной свиньёй, да только через труп твоего бойфренда, — сказал Артём Лисовой и вышел из кабинета.

В их словах звучал весь настрой старшеклассников, ходивших в этот лагерь. Каждый раз приходили одни и те же дети, чтобы самореализоваться здесь, имея кучу возможностей. И пока эти самые возможности были действительно разнообразны, старшеклассники выбирали простой путь: реализовываться за счёт других. А новеньких они переманивали к себе. И каждый раз все они прикрывались хорошими поступками и властью, которую то ли им дали, то ли они сами её отобрали. Они лгали не только другим, но и себе, и своим же. Плотность лжи, двуличия, эгоизма и лицемерия зашкаливала, как нигде в другом любом месте.

Вадим был озадачен. С одной стороны его беспокоила карьера, а с другой — честность перед настоящим председателем, который, между прочим, носил золотую медаль и был примером для юного Соколова.

Недолго думая, решив узнать ответ на свой вопрос, в коридор, испугав ковылявшего Оркида, вышел Вадим и подхватился идти сбоку от среднего по возрасту гиганта.

— Павел Иванович, — начал Соколов.

— Да-да! — ответил напыщенно Оркид.

— А вот вы, выбирая между карьерой и властью над вами, что выбрали бы?

— Я тебе по секрету скажу, — остановился Оркид и нагнулся к Вадиму, будто бы он был высокого роста, — я здесь работаю ради стажа. Потом я уйду.

И несмотря на то, что он говорил это всем открыто и не преуменьшая свою важность, ведь, мол, его не захочет отпускать директор, Медведева давно уже знала об этом, так ещё он говорил это уже двадцать лет и всё работал «для стажа». Ну а самое ужасное заключалось в том, что говорил он это маленькому пятикласснику. Говорил и не стеснялся. И будучи хоть в какой-то степени авторитетом, хотя бы просто потому, что он взрослый и так далее, он ставил, а можно даже сказать, демонстрировал совершенно чёрный, скользкий и ужасный путь молодому карьеристу.

***

Осенний лагерь подходил к концу. Дети медленно собирались для закрытия в актовом зале. Подходили учителя, начальные классы, старшеклассники. В зале играли праздничные фанфары. На улице шёл снег, небо было целиком заволочено облаками. По коридорам дружно бегали дети в костюмах — начинали медленно готовиться к ёлкам. Рядом со сценой работал Воронин вместе с Оркидом — строили декорации. Вот-вот и весь зал превратится в действие пьесы Островского.

Дети не хотели закрывать лагерь: любимая традиция, возможность поболтать и обогнать других, делать много эгоистичных поступков, прикрываясь помощью бедным учителям и наивным простакам — всё это и многое другое резало остриём чёрный сгусток души вместо алого сердца.

В коридоре около дверей встретились Матвей и Вадим.

— Ты был сегодня у Зайцева? — спросил Морозов.

— Не был, — ответил Соколов.

— И я вас не видел, — подошёл сзади Зайцев, посмотрел величаво на них и пошёл в актовый зал, не оборачиваясь.

— Кретин, — отозвался о нём Вадим.

— М-да… — выдохнул Матвей.

Не прошло много времени, как началась торжественная церемония закрытия лагеря. Теперь за пультом сидел не Дима, а другие активисты, а сам же Липов, наряженный, со своим значком, сидел в первых рядах. Пятка правой ноги активиста нервно стучала об пол.

— Мы торжественно закрываем наш лагерь! Спасибо всем его участникам, — аплодисментами сопровождалась речь Медведевой. — Но рано разбегаться, сейчас мы торжественно наградим ребят, которые совершили героические поступки. По традиции дадим им золотой значок.

— Интересно, а за что у Липова значок, — подумали Матвей и Вадим про себя одновременно.

Среди названных и вышедших, активистов, спортсменов и одного ребёнка начального класса, неожиданно оказался Липов, приглашённый на сцену в самом конце:

— Особенно хочется поблагодарить нашего дорогого Диму Липова за помощь в поиске правды, — сказала Медведева, на что Дима с широко открытыми глазами вышел к сцене. Зайцев образно сплюнул в сторону.

— За поцелуй Лисовой? — пошутила девушка-активистка.

— Или они с директором мутки крутят? — насмехаясь, сказал Артём из совета.

— Это же когда за правду начали давать значки? — спросил Вадим Матвея.

По залу прошло волнение. И в целом это волнение было радостное: все обычные дети начальной школы, спортсмены и старшеклассники радовались за успех Димы — второй значок, как ни крути. Но только «свои же» тихо перешёптывались, завидуя. Удивительной была радость всех остальных. Она была чистая, искренняя, но глупая и наивная. И если можно было бы сказать, что в этот раз наивность прощается, то нет: радовались за то, что сами не знали. Что сделал такого Дима, что получил два раза значок? Почему, несмотря на подозрения, его хвалит директор? И ведь все знали о слухах вокруг Димы, но всё же глупо радовались его достижению.

— Вадим, послушай, мне опять снился сон… — начал говорить Матвей.

— Влажный? — одёрнул Соколов Морозова.

— Да блин, Вадим, нет… Про Диму. Он был с Заменской на складе, и они искали книгу. Наверное, это и есть артефакт.

Парни остановились. Вадим посмотрел прямо в глаза Матвея и начал говорить:

— А почему я должен тебе верить? Вдруг ты меня обманываешь?

— Но ты же мне всегда верил, — признался Матвей.

— Доверяй, но проверяй, — сказал Вадим.

— Ну так проверь у Липова.

— Вот возьму и проверю.

Соколов демонстративно развернулся и уверенно пошёл навстречу Липову, который как раз вошёл в тёмный коридор. На этом худощавом парне вторым солнцем на пиджаке блестел значок. Теперь не только два золота сверкали на груди Димы, но и он сам горел ярче всех, становясь вторым солнцем, спустившимся с небосвода для его проповедников: детей из начальной школы и некоторым старшеклассникам. Чувствуя власть, которая вот-вот перейдёт в руки Соколова, Вадим встал перед активистом, перегородив дорогу.

— Что? — спросил Дима.

— За что у тебя первый значок? — задал встречный вопрос Вадим.

— За то, что спас котёнка, — ответил Липов.

— Котёнка??? — удивился Матвей.

— Да, с дерева… — продолжил Дима.

— Так ладно, а второй? — спросил Вадим.

— Гм… — запнулся Липов, — вас… вас это не касается…

— За то, что сдал Заменскую? — спросил Матвей. На него с удивлением посмотрели двое других парней.

— Откуда ты знаешь? — удивился Дима и тут же продолжил: — Так, достаточно допросов с меня! Отвалите.

Дима ускорился и почти бегом вышел из этого коридора.

— Что и требовалось доказать, — сказал Матвей.

— Но… Где тогда книга? — спросил Вадим.

— Ну раз её нашла Заменская, а потом у неё кто-то что-то украл, значит, где-то рядом.

— А если?... — сказал Вадим и быстрым шагом направился в сторону комнаты активистов.

Парни зашли в помещение, быстро оглянулись. Никого не было, но при этом был включён весь свет. Соколов подошёл к стеллажу с сувенирами, поднял что-то с пола и выдохнул.

— Кажется, оно, — на слова Вадима подошёл Матвей. Парни долго смотрели на книгу. Матвея затошнило. Голова начала кружиться. Сознание поплыло.

Вдруг резко Матвей перенёсся будто в другую реальность. Это был наш же мир, но только другие образы. Перед Матвеем мелькали быстрые фрагменты. На каждом из них был взрослый парень. На всех «фотографиях», если их можно так назвать, либо он был один, либо был окружён какими-то размытыми образами. Везде он работал и что-то делал. Работал один. Но для этой серой массы.

— Всё в порядке? — поинтересовался Вадим.

Матвей шагнул назад и потряс головой, чтобы выкинуть картинки из сознания.

— Да… Что-то вспомнил, резко так… — еле говорил Матвей.

— Флешбэки? Ты афганец что ли? — шутил Соколов.

— Что? Нет… При чём тут это?

— Ладно, проехали, смотри на книгу.

Синяя книга была пыльная, с золотыми буквами. Открыв её, парни увидели… залитые чёрной краской страницы. Мурашки побежали по коже. Далеко послышалась открывшаяся дверь.

— Ну так не интересно, — сказал Вадим.

— Листай дальше, — велел Матвей.

Вдруг на одной странице появилось слово «Мальчик». Парни стали листать дальше, на что у них с каждой новой страницей формировалось целое предложение. Всё быстрее они перелистывали страницы и читали:

«Мальчик… Никита… Был… Простым… Но… Класса… Сестра… Школа… Было… Не… Дружески… Никита… Лёг… Спать… Не… Проснулся…»

Книга закончилась.

— Интересная концовка, — сказал Вадим.

— Очень, — иронично ответил Матвей.

С концом этой синей книги и предложения закончились и догадки о том, что это. Закончилась вера в реальность происходившего. Парни забрали книгу и вышли из кабинета, а им навстречу зашёл в помещение впервые грустный Оркид.

Каникулы прошли очень полезно для всех учеников школы и дали заряд энергии перед новой четвертью. Но и породили ещё больше сомнений, волнений и страстей в стенах школы. Теперь её уголки не казались такими укромными, как раньше. Всем бы, и директору в том числе, теперь надо ходить осторожнее и нервно оглядываться назад.

Глава 9. Штиль.

«Тихая вода берега подмывает»

— поговорка.

Конец декабря.

Удивительная эта тишина ночного города. И даже в предрассветные часы город всё так же мирно спит, убаюканный колыбелью колёс машин, грузовиков, автобусов. И нет ничего лучше, чем обычный город населением примерно в пятьдесят тысяч человек. Такие города имеют всё то, что отличает их от большой деревни, и не имеют всего того, что имеет мегаполис, такой как Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород. Да даже Новосибирск уже не такой, как этот спящий городок. Только ему знакома предрассветная тишина и вечерняя музыка, которая, как игристое, наполняет рестораны и кафе в весёлой суматохе. Только маленькому городу знакомы утренняя и вечерняя пробки в центре города, но не больше. Только здесь есть лес, который кажется повсюду. И да, здесь нет аэропорта, нет метро или трамвая. Нет и речки, которая бы текла через город, разделяя его на несколько холмов. Здесь нет выдающихся гениев или кровожадных убийц. Но здесь есть спокойствие, стабильность и тишина. Ты буквально знаешь, идя по улице, что если повернёшь за угол, то именно на этом переулке в пятиэтажном доме со времён СССР ты встретишь своего лучшего друга, а через дорогу среди коттеджей или старых покосившихся избушек ты найдёшь свою первую любовь, которая ждёт, лелеет и помнит о тебе. Тут есть и городская больница, и пожарная часть, и полицейский участок. Школы, сады, колледжи, заводы и фабрики на краю всего мира как-то себе работают и живут. Редко проходящие грузовые поезда через чугунный мост, гудящие по ночам на весь город, фуры, перевозящие продукты, пассажирские автобусы — создают один большой фрагмент живого и настоящего, но прошлого. Прошлого детства, прошлого юности, через которые мы все однажды прошли и оставили там навсегда частичку своей души и памяти. А этот фрагмент, картинка — город всё по-прежнему живёт и дышит выхлопными парами из советских красно-белых сигар-труб, торчащих и смотрящих ввысь, в небо.

Что же, этот город, город Ноябрьск, был ничем не отличим от других среднестатистических городов. Находится он где-то на севере Сибири, живут в нём… достаточное число людей. В нём также есть школы, больницы, дома и очень популярные коттеджи.

Совсем недавно жильё стало стоить безумных денег. Жители шутили, что даже если продать душу дьяволу, всё равно придётся брать ипотеку на квартиру.

Но те счастливчики, которые унаследовали землю от своих предков, стали на накопленные деньги худо-бедно строить себе коттеджи и частные дома.

Отгороженные заборами и собаками, они не слишком-то и напоминали Америку, так восхваляемую в девяностые. Но каждый собственник, как маленький ребёнок, сняв штаны, строил громадные замки, которые рушились об разрядность числа на счету в банке, но пытался как только мог быть круче соседа.

Перейдя из квартир в дома, люди перестали покупать иномарки, но начали строить дома своей «мечты».

Алый закат перекрывался серым бытием обычных будней, надвигавшегося с сильными порывами ветра. Небо становилось всё более серым и серым, а сами облака — источник серости в дне — были залиты алым заревом, словно чьей-то невинной кровью, от которой очиститься они никак не могли.

На одной из улиц коттеджного посёлка, находившегося около школы и интерната с ней же, за высокими тополями и клёнами, правда теперь полысевших, прятался большой двухэтажный коричневый дом. Забор был сделан из кирпича того же цвета, между столбами были закреплены тёмные профильные листы. Дом имел пятиугольную форму, которую обычно рисуют дети в детском саду. Несколько окон были зашторены. На подоконнике одного из них сидел Вадим Соколов.

В шортах и поло с длиннющими носками Nike на широчайшем деревянном выступе от окна, покрытым несколькими пушистыми одеялами, согнув колени, сидел он. Голова его касалась окна, веки его были закрыты — Вадим мирно спал.

Вдруг послышался скрип двери. «Родители!» — подумав про себя, Вадим проснулся, вытер глаза, вскочил с подоконника, выключил настольную лампу и шлёпнулся на кровать, накрывшись одеялом. В комнату вошла женщина среднего возраста, волосы её свились непонятно во что, в одном розовом бархатном халате она прошла в центр комнаты. Шторы немного парили в сквозняке, дувшим ледяным воздухом.

— Ветер сильный, плохая погода будет… — пробормотала женщина, раздвинула шторы, взглянула в окно и спустя пару секунд с силой закрыла раскрывшуюся фрамугу.

— Вадим. Вадим, вставай, в школу пора, — подошла женщина к лежавшему под одеялом Соколову и трясла его за плечо. — Вставай.

— Да… Да, мам, встаю… — пытался играть сонного Вадим.

— Иди, иди чистить зубы, собирайся. Я пошла завтрак готовить.

— Иду, иду… — ворчал Соколов.

Сон отступил, как будто его и не было вовсе. И виной тому адреналин, бушевавший в крови парня.

В то же время в тесной съемной квартирке у вечно пьянствующего отчима, который буквально всё, что у него было, пропил, а все имевшиеся деньги старался тратить только на пиво, собиралась такая хрупкая и ранимая Аня. Но её хрупкость не делала её бесчувственной. Наоборот, Аня прекрасно понимала чувства других, была заботливой и очень, ещё раз, очень боязливой: она оказалась в детском доме, когда её отец умер, выполняя интернациональный долг в горячей точке, а мать умерла от рака. Семья, в которой родилась Инна, была эмигрировавшая — до рождения дочери влюблённые бежали с Украины, приютились здесь, в глубине России, в городе Ноябрьске. Отец не смог больше сдерживать себя, когда началась война на Тайвани, и ушёл на фронт дружественного Китая. Мать долго не могла успокоиться от решения мужа, а затем от скоропостижной смерти, после чего её саму поразил рак.

Девочка осталась одна, её отдали в детдом, и после её забрал этот старый небритый мужчина, больше напоминавший бомжа, чем перспективного предпринимателя, которым он показался руководителям интерната. Часто мужчина зависал в гараже среди соседних коттеджей, пока не продал осенью машину. Теперь гараж служил местом для коллективной попойки.

Вообще в таких городах процент пьющих людей выше, и не удивительно: перспективы для карьеры и развития есть, ведь конкуренция нулевая, но только желание. Именно его наличие, наличие усидчивости отличает гениев от бомжей и алкашей, пьющих за гаражами. И ведь есть случаи, когда умнейшие люди спивались — горе и беды в жизни. Но питьё питью — рознь! Какое бы оно ни было — оно губительно, но, как говорил Парацельс, «всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным».

Аня быстро собирала портфель и вот уже выбежала на улицу, торопясь в школу. Завернув за угол дома, поставив портфель на жёлтую газовую трубу, она начала что-то доставать из рюкзака.

Через несколько минут к школе подходила Аня. Глаза в то же время подходивших к учебному заведению детей были широко раскрыты и были направлены на саму Аню. Мимо проходящие взрослые останавливались, а из колясок вылезали дети, чтобы посмотреть на тротуар, ведущий к школе. Бабки нервно кивали и шептались, мальчишки нервно засовывали руки в карманы курток, а молодые мамы отворачивали мужей. Вся эта толпа зевак резко пересеклась взглядами на одном человеке: на Инне, которая на пятисантиметровых каблуках в юбке, в минус двадцать, вся дрожащая, с распущенными чёрными волосами и яркой красной помадой на губах, как кровь, замёрзшая на холоде на бледном её лице, не спеша размашисто шла в школу.

— Офигеть, — сказал один из парней, школьников.

— Я бы её… повстречался, — шепнул ему другой.

— Уродка, — нервно переглядывались девушки на стоянке.

— Совсем бессовестной стала… — шептались родители.

Столько много слов и про одного человека. За что такая щедрость? На этот вопрос есть ответ только у одного человека: самой Ани, которая, скрывая свои глаза, заходила в школу.

— Постой-ка, госпожа, — остановила её Медведева.

— А опаздываю на урок, простите, — пыталась пройти через турникет Инна, но её не пускала директор.

— Тем более… Пойдём со мной до кабинета, — открыла турникет и, рукой направляя хрупкое тело девочки, пошла в сторону приёмной Анастасия Викторовна.

— Но… — пыталась что-то сказать Инна.

— Исключено, — перебила её директор.

Почти в то же время, по диагонали от кабинета директора, в комнате активистов происходили разборки, ранее невиданные и удивительные по своей причине:

— Исключено! Я ещё раз повторяю! Ни с каким Липовым, Шлиповым, Мытовым не будет целоваться моя Женечка, — говорила большая, как воздушный шар, женщина с чёрными вьющимися волосами, узкими глазами, которые она подняла и смотрела ими на Оркида, сложившего руки около живота и с улыбкой клоуна подглядывающего на активистов, сидевших справа от него. Активисты сидели смирно в идеальной тишине, боясь издать хоть один звук. Их стервячьи взгляды были направлены прямо на женщину и прожигали в её губах и в целом голове дырки. Уподобившись хищникам, они питались энергией от ора этой женщины, получали неизгладимое удовольствие: глаза их были раскрыты, зрачки с размером в вишню, иногда некоторые из них облизывались, и все вместе они глотали слюни, увлажняя глотку, повторяя каждое слово черноволосой про себя.

— Да я вас засужу, уроды!

— Женщина, не выражайтесь! — сказал Оркид и тут же получил удар чёрной кожаной сумкой по голове.

— Да где ты женщину-то нашёл, мужлан! — заорала пуще прежнего мать Жени.

— Да успокойтесь, мамаша, не будет Лисова ни с кем целоваться, — сказал Оркид.

— Конечно! Конечно не будет! Потому что она больше не будет ходить к вам на совет! — сказала женщина и собралась уходить. Липов, сидевший посередине комнаты, опустил глаза и нервно закивал головой.

— Постойте, она же хорошая такая, послушная, за что вы её… — пытался остановить кражу Павел Иванович.

— Я сама знаю, какая хорошая моя дочь, но целоваться и тем более ходить в эту вашу шарашкину контору она больше не будет. Исключено!!! — сказала Лисовская мать, развернулась, вышла, хлопнула дверью и, видимо, быстро покинула школу.

— Ну вот так, потеряли девочку, — резюмировал Оркид.

— Ага, Липову теперь целоваться не с кем, — сказал Артём.

— Конечно, и любить тебя больше некому, — сказал Дима Липов.

Все были в курсе, какие разговоры ведутся за их спиной. И пока активистам казалось, что они находятся в конфиденциальности, то на самом деле каждый на ушко другому в темноте кабинета, коридора или раздевалки рассказывал самые страшные пошлости и «правды», которые они слышали про других.

Вадим, ошарашенный от услышанного и наполненный чем-то странным, стал легче обычного и лёгкой пружинистой походкой вышел из кабинета, где по коридору шла с потёкшей тушью и размазанной помадой по всему лицу Аня Инна.

Она резко остановилась за спиной уходящего Соколова, вытерла слёзы платком, ещё больше размазав «кровь» по лицу, что-то очень тихо проговорила и, ускорившись, пошла в сторону Вадима.

— Вадим, стой! — крикнула она ему вслед.

«Опять она», — сказал про себя Вадим и, закатив глаза, обернулся к ней. Увидев страшный грим девочки, Соколов и не знал, что испытывать: смех или ужас.

— Чего тебе? — отойдя от увиденного, проговорил шёпотом Вадим, дабы не напугать монстра.

— Я тебя люблю, очень сильно… Я… — руки её тряслись, губы немели, глаза закатывались, а коленки подкашивались.

Не справившись с собственным весом, Аня начала падать, но что-то человеческое сподвигло Вадима, и тот, поторопившись, поймал на руки хрупкую девушку.

Прикоснувшись к рукам, Соколов стёр с бледных рук тональник и увидел зелёные и фиолетовые синяки, покрывавшие тело, будто пятна. Девушка слегка открыла глаза, посмотрела на Вадима и проговорила полумёртвым голосом:

— Давай встречаться…

Вадима воротило от всей этой «романтичной» сцены. Ему не была знакома такая любовь со слезами. И если он когда-либо и испытывал чувство любви, то только потому, что ему хотелось казаться любимым или он хотел почувствовать себя влюблённым. Но что-то щёлкнуло в его голове, что обычно сопровождается фразой «идея!». Немного посмотрев на умирающую, Вадим слегка сощурил глаза и сказал:

— А давай.

В его идее не было ничего чистого и любовного, чего ждала Анна. Скорее можно было бы сказать, что вся затея, да и в целом только что прозвучавшая реплика — это ничто иное, как первый этап бизнес-плана, которыми занимался отец Соколова.

Вадим посадил Аню на скамейку, та отошла и посмотрела глубоким взглядом на Соколова. Он же настолько поверил в свою идею, что мог не просто смотреть прямо в глаза возлюбленной, но и, поняв, что ей ничего не угрожает, схватил портфель и побежал в комнату активистов:

— А у меня девушка есть! — кричал он, войдя в комнату сплетней.

Все приняли радостную весть положительно, парни похлопали по плечу Соколову, пожали руки, дали советы, а сами внутри медленно разжигали жажду посплетничать, и нет, не из-за зависти, а из-за желания помочь Вадиму распространить эту сплетню как можно скорее по всей школе, а возможно, и по городу.

И несмотря на новый шум в школе, в инженерном кабинете тихо и спокойно печатал на 3D-принтере Матвей Морозов.

Он был увлечён печатью, смотрел, как неандерталец на диковинную штуку, которая жужжит, двигается и что-то сама делает. Но именно такому человеку, как Матвей, суждено научиться повелевать подобными аппаратами. Суждено стать генералом технической армии и руководить всем вычисляющим во благо Родины.

Здесь, без озарения совести, да и причём тут она вообще, делал свою первую ракету Матвей. За учительским столом что-то копошилась Заменская и делала это очень небрежно и торопливо.

— Вы слышали про «Наследника проклятья»? — сказал Матвей. Ксения Вадимовна резко остановилась, медленно подняла голову, задрожала. Матвей спокойно продолжал:

— Говорят, он где-то в школе.

Мальчик не понимал, что говорит, но в его голосе слышалась не искренность, а сарказм и издевательство. Будто зная, о чём думает Заменская, Морозов ехидно улыбался — так казалось со стороны, но на деле же, абсолютно другом деле, Матвей получал в этот момент удовольствие от создания ракеты, и, дабы разбавить обстановку, ляпнул, что пришло на ум. А на ум пришёл сон.

— Что ты сказал? — удивлённая и бледная Заменская, задыхаясь, еле спросила парня.

Матвей осмыслил, что он сказал, и только тогда его осенило. Он задвигал ртом, как задыхающаяся рыба, но не смог вернуть слов обратно.

— Ни… ничего.

— Откуда ты знаешь? — настаивала Заменская.

— Все знают, — оправдывался Матвей.

Ксения Вадимовна выскочила из-за парты и подбежала к мальчишке, подняла его и посмотрела сверху вниз:

— Что ты о нём знаешь?

— А вы? — встречный вопрос заставил на мгновение задуматься педагога. — Кажется, вы что-то ищете?

— Верни мне живо! — сказала Заменская и яростно начала трясти парня за лацканы, выжигая зрачки своими «лазерами».

— У… Оркида… Оркида спросите… — сказал Матвей, и Заменская его отпустила.

— Вот урод… — тихо она пробормотала.

— Но ведь это не одна книга? — спросил Матвей.

— Не одна? — переспросила учительница.

— Насколько я знаю, да.

— Тогда где вторая?

— Там, где этот активист их писал.

— Какой активист? Где? — не понимала женщина.

— Ну, автор… Да вот что-то с биологией связано… — не успел досказать Матвей, как его прервали.

— Ну, тогда химия ещё может быть…

— Точно! — весело отозвался Матвей и продолжил работать.

Всё занятие он ловил странные и удивлённые подглядывания. А под конец, когда он уходил, взгляд Заменской, провожавший парня, был похож на чёрствый и предсказывающий вид стервятника.

Выйдя из кабинета, просто ради интереса, Матвей пошёл в сторону кабинета химии. Сложно было объяснить, что им двигало. Скорее всего, это было желание завершить начатое дело, ведь когда теперь он нашёл своё призвание и в целом стабильно был в хорошем настроении, было что-то, что давило его душу внутри груди. Причём это давление ощущалось как лёгкое, заманчивое покалывание, которое как бы побуждало идти Морозова в сторону кабинета. Наверное, про себя он снова хотел найти друзей или возродить дружбу со старыми, ведь побывав на вершине пирамиды, почувствовав в себе силы, пришло время покрыть потребности нижнего характера, но которые не менее важны, с первого взгляда, а по правде, самые главные.

Аккуратно открыв дверь кабинета химии и заглянув в него, мальчишка не увидел никого. Класс был пустой. Закрытые жалюзи, выключенные экраны, пустые шкафы — всё это напоминало опустевшую картину, с которой сбежали главные герои.

Пройдя немного по кабинету, он подошёл к двери лаборантской и резко прижался к стене. Кто-то ходил там, за стеной. Затаив дыхание, он прислушался к звукам, благо хороший слух позволял. Сердце колотило. Дыхание участилось. Ладошки потели и сжимались в кулаки. Шаги нарастали. И…

— А-а-а-а-а! — заорали учительница и Матвей.

— Ты что здесь делаешь? — спросила учительница.

— Я… Я увидел открытую… дверь… — оправдывался Матвей.

— Фух… Ну ты меня испугал…

— Я тоже… — сказал Морозов и спросил: — А что это вы делаете?

На полу в лаборантской были видны картонные коробки, наполненные барахлом доверху.

— Я… — женщина держала руку около груди и тяжело дышала, медленно и картавя говоря, — я убилаю оболудование сталое. Тут новое пливезли.

— И куда вы его? — спросил Матвей.

— В подвал.

Недолго думая, смышлёная женщина запрягла парнишку по самую макушку коробками, дала направление в сторону подвала, велела оставить рядом, вовнутрь не ходить.

Не очень довольный Матвей вышел из кабинета и полз, как черепаха по коридору — зона его зрения ограничивалась новым и приятно пахнущим картоном.

Вдруг его кто-то резко схватил и повернул его голову в бок: слева от него стояла Заменская, вся красная, радостная. Услышавшая крик, она тут же прибежала, чтобы спасти школу от крадущего всякие вещи мальчика:

— Я так и знала! Негодяй!!! Узнал и теперь здесь воровать собрался? — кричала и ехидно улыбалась Заменская.

— Да я… — пытался спастись Матвей, выворачиваясь из крепко прижатых к нему рук, но ничего у него не получалось.

***

В кабинете директора, на самом дальнем стуле прямоугольного стола, держа руки за спиной, будто преступник, сидел и смотрел в окно на мимо проезжающие машины Матвей Морозов. На него пристально смотрела Медведева и иногда открывала рот, как рыба в аквариуме, пытаясь что-то сказать, но выдавить из себя что-то у неё не получилось. Матвей чувствовал этот взгляд, но, бегая глазами по панелькам, ему едва ли удавалось скрываться от странного чувства сканирования со стороны кожаного кресла.

— У тебя глаза… — начала Медведева, на что парень повернул голову и посмотрел прямо в очки директора. Эта детская привычка смотреть прямо в глаза вынудила опустить взгляд директора вниз, потрясти головой, как будто её контузило, и сказать, улыбнувшись:

— Такой глубокий взгляд… Я долго пыталась вспомнить, чей он.

— Чей? — небрежно прервал тишину громким, не рассчитавшим величину голосом Матвей.

— Твой отец… Он тоже здесь учился.

— Правда?

— Ещё какая! — сказала она и немного взгрустнула. Сложно было вообще описать, что такое грусть для Медведевой, проще было бы сказать, добрая она сегодня или злая, судя по её действиям. Она могла опустить уголки губ и достать телефон. Не смотреть на людей и о чем-то думать, говорить отвлечённо или просто молчать. Директор редко подавала вид, что что-то не так, но иногда в таком состоянии бросалась колкими и резкими фразами, немного жалела о сказанном и забывала.

— И даже не заехал… — продолжила Медведева.

— Он сейчас в Москве, — оправдывался Матвей за отца.

— Зато прислал тебя… — вздохнула Анастасия Викторовна.

Между сидевшими повисла тишина. Медведева немного потупила взглядом и посмотрела в окно:

— Скоро будет буря.

— Вы должны были меня ругать? — спросил тихо Морозов.

— А что? Нет… Это не важно… Иди скорее в общежитие… — сказала директор и уходящему Матвею прикрикнула вслед: — Ты… Заходи, если что…

— Хорошо, — быстро ляпнул Морозов на выходе и вышел в коридор.

Директор встала к окну. Долго она смотрела на большие чёрные тучи, на снег, который завивался в вихри от ветра и ползал по земле. Смотрела она всё так же потупив голову. А ветер всё завывал и завывал, дребезжа кровлей и норовя содрать её и отправить в небесное плаванье.

Уже дома Вадим, вновь сидя на подоконнике и играя в игры на своём планшете, посматривал на те же снежные вихри и на деревья, которые вот-вот, казалось, согнутся пополам. Иногда откладывал планшет и кивал, стукаясь об холодное стекло. На заднем фоне далеко, но так, что Соколов это мог слышать, издавал звуки чей-то смартфон.

«Мамин, наверное», — подумал мальчишка.

Звуки сливались в единый фон, но можно было различать некоторые предложения: «В ближайшие дни в Ноябрьске ожидается резкое ухудшение погоды… Возможен град… Порывы ветра будут достигать двадцати и более метров в секунду… Аномальная погода сохранится на протяжении нескольких недель…».

И в том же Ноябрьске, уже вечером, тихо засыпая в кровати с открытой дверью в коридор, в интернате лежал Матвей. Быстрые и холодные порывы ветра окутывали лежавшего под двумя одеялами парня, аккуратно принося звуки с улицы, умиротворяя его и заодно принося разговоры комендантов интерната, ходивших по коридору и о чём-то тихо разговаривающих:

— Это ужас, что творится, прислали эти американцы свои лодки к нам…

— Никак война будет.

— И рядом с нами… Верка, уезжать надо на юг… Да ещё погода какая.

— Ну, с русскими Бог, зима тут буянит… Дай Бог, их снесёт, заблудятся…

— Да какой там заблудятся! Ракеты не блудятся!

— Меньше думай. Переживём.

Глава 10. Сердце Снегурочки.

Действующие лица:

Матвей Морозов — освоившийся новичок, пятиклассник

Вадим Соколов и Анна Инна — симбиоз любви и выгоды, одноклассники Матвея

Дима Липов (в роли Мизгиря) и Женя Лисова (в роли Снегурочки) — парочка, держащаяся на слухах

Павел Иванович Оркид — самовлюблённый простак

Ксения Вадимовна Заменская — помощник

Галина Ивановна Домникова — мнимый режиссёр

Анастасия Викторовна Медведева — директор цирка

Дмитрий Васильевич Зайцев — неизвестно

Илья Степанович Воронин — каблук

«Доктор Ливси» — наигранный добряк

и другие.

Режиссёр: ММ и Н. П.

Комедия в четырёх действиях.

Действие 1Конец четверти. Декабрь. Действие происходит на сцене актового зала в средней школе города Ноябрьск. Всё кажется застывшим и размытым. Только сама сцена и занавес остаются естественными. Занавес поднимается.

Явление 1

Только Аня на сцене.

А н я

Ах, как прекрасно это детство!

Способна я любить и петь!

На что способна эта песня?

Куда теперь мечте лететь?

Готова я любить и плавать,

Бежать по полю одному,

Сниму одежду... Я останусь

Навеки верна муженьку.

Ещё моя мечта не сбылась,

Но верю я — придёт же день,

Что будем радостную песню

Под куполами в церкви петь.

Готов ты к вечному сожитию?

Я знаю точно — скажешь «да».

И будет наше счастье вечно,

И жду тебя на сцене я.

Аня садится на сцене

А н я

Ах, как мне хочется героя!

Чтоб на коне за мной скакал,

Чтоб вечно в танце за собою

Своей походкой забирал.

Его движения неповторны,

Его слова — игра миров,

Его лицо — отваги море,

Ну где ты бегаешь, любовь!

Здесь мне на сцене нестерпимо:

Хочу и жажду поцелуй,

Чтоб называл моё ты имя,

Приди скорее, не балуй!

Аня вскидывает рукой и опускает голову вниз.

Явление 2

Аня, Матвей.

Матвей выходит из-за кулис.

М а т в е й

Вот здесь мне в этом сне

Опять же

Пришлось явиться в этот час!

Ну что за вздор, какое счастье?

И что мне снится в этот раз?

Матвей обходит Аню.

М а т в е й

Ну вот, несчастная подруга,

Сидишь, примкнув теперь к столу,

Ну кто же дал тебе, девчуга,

Такую глупую мечту?

Облокотившись, ты мечтаешь,

Мечта твоя ведь не сбылась,

Но веришь ты, во сне летаешь

И точно про себя ты знаешь,

Что будешь век ему верна.

Придёт твой милый и обманет,

Не знает чувства он любви,

Похоже, главное, что любит,

Так это белые носки…

Его мечта одна большая —

Скорее властью обладать,

А ты лишь шестерня тупая,

Тебе любви и не видать.

Ты будешь верить в эти сказки,

Ведь ты слепа и ты глупа,

Ты любишь этого, к несчастью,

Останешься же ты одна.

Очнись во сне своём, подруга,

Не верь в мужскую ты любовь,

Она тебя погубит скоро

И, как сосна, что била в окна,

Погладит тихо и уйдёт.

Явление 3

Те же и Вадим.

Приходит на коне Вадим.

В а д и м

Ну что, душа моя родная!

Я долго это же ждал!

Теперь наедине мы, Аня,

Готов разжечь я наш пожар.

Любви и страсти нету силы,

Готов пойти навстречу злу,

Но я скреплю же наши ивы,

И я клянусь — тебя люблю.

М а т в е й

Он врёт! Ему ведь нету веры!

Очнись же, глупая, очнись!

Его любовь — стихи Ехидны.

Глазами глупые сошлись…

Вадим подходит к Ане и готовится поцеловать.

А н я

Скорей же, друг, исполни волю.

Я буду вечна у тебя…

В а д и м

Люблю тебя со всей душою,

Готов согреть во тьме любя.

Вадим и Аня целуются.

Занавес опускается.

Действие 2Действие происходит на складе школы. Тусклый свет еле освещает образы находящихся здесь людей. Люминесцентная лампа иногда мигает, что сильно раздражает глаза. Помещение наполнено вещами и стеллажами, которые оказались перевёрнутыми к началу действия событий. Герои находятся в смущённом состоянии.

Явление 1

Дима и Женя.

Д и м а

Слушай, Женя, мы с тобой готовились…

Ж е н я

Ну да, готовились!

Д и м а

Надо повторить, что ли…

Ж е н я

Согласна, давай повторим текст, Мизгирь, ах-ха-ха-ха!

Д и м а

Ах-ха-ха-ха! Конечно, как скажешь, снегурочка.

Оба замолчали.

Ж е н я

Зачем ты меня позвал именно на склад? Тут пыльно и грязно.

Д и м а

Ну… Тут романтично.

Ж е н я

Романтично? Моя мама бы здесь всё уже давно хлоркой залила. Тут же бомжатник.

Д и м а

Ну так.

Ж е н я

Что ну так? По-твоему, я бомжиха. Это ты походу!

Д и м а

Хах, ну как знать.

Женя походила и присела. Прозвенел школьный звонок.

Д и м а

Они даже звонки сделали? Ну Оркид заморочился.

Ж е н я

Показуха.

Д и м а

Ты когда пойдёшь переодеваться?

Ж е н я

Скоро, уже первый звонок получается.

Д и м а

Ещё есть время.

Дима посмотрел на дорогие часы на своей руке. Посмотрел на Женю и закусил губу. Женя начала краситься и причесываться. Дима встал.

Д и м а

Женя… Я хотел тебе предложить.

Ж е н я

Ага…

Д и м а

Нам же придётся целоваться, а мы не тренировались.

Женя обернулась.

Ж е н я

И что ты мне предлагаешь?

Д и м а

Потренироваться…

Прозвенел второй звонок.

Ж е н я

А может тебе потренироваться меньше думать о пошлом?

Дима решительно подошёл к Жене и положил руки на её плечи. Женя встала.

Д и м а

Я хочу тебя поцеловать.

Женя приостановила приблизившегося Диму.

Ж е н я

Липов, ты идиот? Да пошёл ты!

Женя резко развернулась, взяла сумочку и побежала к двери. Дверь была закрыта. Женя долго пыталась открыть дверь. Со слезами она стала кричать.

Ж е н я

Липов, дурак, насильник, открой дверь!

Д и м а

Ну Женя… прошу, один раз…

Ж е н я

Да открой дверь, урод!

Д и м а

В другую сторону она открывается…

Ж е н я

Ага, спасибо, убежище!

Явление 2

Дима наедине с собой, сев и прижав руки к лицу.

Д и м а

Ну и пошла ты… Не сильно ты и нужна была… Подумаешь, жирная свинья. Другую найду.

Дима встал, посмотрел на стеллаж, желая его стукнуть, но не решился, а лишь вытер слёзы рукой.

Д и м а

На сцене от меня не отвертишься. Я до тебя доберусь.

Действие 3Действие происходит в актовом зале школы. Видна и сцена, и зал. В зале сели рядом господа Павел Иванович Оркид и Ксения Вадимовна Заменская, слева направо товарищи «Доктор Ливси», Анастасия Викторовна Медведева и Илья Степанович Воронин. Тут же Матвей Морозов, а рядом с ним Вадим Соколов с Анной Инной. Во время всего представления Оркид часто бегал к сцене и за кулисы. Его благородие Дмитрий Васильевич Зайцев сидел по левую сторону от «Доктора Ливси» через одно сиденье и иногда о чём-то шутил с ним. В актовом зале шумели дети и другие учителя. Последней зашла и села на задние ряды Галина Ивановна Домникова. Занавес опущен. Прозвенел третий звонок.

Явление 1

Медведева, Оркид, Зайцев и «Доктор Ливси».

Д и к т о р

Уважаемые дамы и господа, ...

З а й ц е в

Говно, какое показушничество…

Д о к т о р Л и в с и

Дмитрий Васильевич, что вы! Это же дети! Они хотят как лучше!

Д и к т о р

…мы благодарны вам за то, что вы решили провести этот вечер вместе с нами…

З а й ц е в

А ставили взрослые…

М е д в е д е в а

Дмитрий Васильевич, следующий спектакль ставите вы, вы помните это?

З а й ц е в

Я??? В этом борделе? Вы меня за медведя держите?

«Доктор Ливси» рассмеялся.

Д и к т о р

Мы сделаем всё, что в наших силах. Но во многом атмосфера спектакля зависит от вас. Пожалуйста, выключите ваши средства мобильной связи.

Д о к т о р Л и в с и

Уже выключил, спасибо!

Зал зааплодировал. Выключился свет. Началась постановка.

Явление 2 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Леший и Весна-Красна.

Леший сидит на сухом пне. Все небо покрывается прилетевшими из-за моря птицами. Весна-Красна на журавлях, лебедях и гусях спускается на землю, окруженная свитой птиц.

Л е ш и й

Конец зиме, пропели петухи,

Весна-Красна спускается на землю.

Полночный час настал, сторожку Леший

Отсторожил, — ныряй в дупло и спи!

(Проваливается в дупло.)

Весна-Красна спускается на Красную горку в сопровождении птиц.

В е с н а - К р а с н а

В урочный час обычной чередою

Являюсь я на землю берендеев.

Нерадостно и холодно встречает

Весну свою угрюмая страна.

Печальный вид: под снежной пеленою

Лишенные живых, веселых красок,

Лишенные плодотворяшей силы,

Лежат поля остылые. В оковах

Игривые ручьи, — в тиши полночи

Не слышно их стеклянного журчанья.

Леса стоят безмолвны, под снегами

Опущены густые лапы елей,

Как старые, нахмуренные брови.

В малинниках, под соснами стеснились

Холодные потемки, ледяными

Сосульками янтарная смола

Висит с прямых стволов. А в ясном небе

Как жар горит луна, и звезды блещут

Усиленным сиянием. Земля,

Покрытая пуховою порошей,

В ответ на их привет холодный кажет

Такой же блеск, такие же алмазы

С вершин дерев и гор, с полей пологих.

Из выбоин дороги прилощенной.

И в воздухе повисли те же искры,

Колеблются, не падая, мерцают.

И всё лишь свет, и всё лишь блеск холодный,

И нет тепла. Не так меня встречают

Счастливые долины юга, — там

Ковры лугов, акаций ароматы,

И теплый пар возделанных садов,

И млечное, ленивое сиянье

От матовой луны на минаретах,

На тополях и кипарисах черных.

Но я люблю полунощные страны,

Мне любо их могучую природу

Будить от сна и звать из недр земных

Родящую, таинственную силу,

Несущую беспечным берендеям

Обилье жит неприхотливых. Любо

Обогревать для радостей любви,

Для частых игр и празднеств убирать

Укромные кустарники и рощи

Шелко́выми коврами трав цветных.

Явление 3

Воронин, Зайцев, «Доктор Ливси» и Заменская.

В о р о н и н (к Медведевой)

Вот это они, конечно, задрали… Ни слова не понятно.

З а й ц е в (к «Доктору Ливси»)

При чём тут весна? Новый год же?

З а м е н с к а я

Товарищи, дайте уже послушать нормально!

В о р о н и н

Да слушай, бога ради, кто же тебя заставляет? Это всё так, лирика.

Явление 4 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Весна и Мороз.

В е с н а

Эх, старый! Девке воля

Милей всего. Ни терем твой точеный,

Ни соболи, бобры, ни рукавички

Строченые не дороги; на мысли

У девушки Снегурочки другое:

С людьми пожить; подружки нужны ей

Веселые да игры до полночи,

Весенние гулянки да горелки

С ребятами, покуда...

М о р о з

Что покуда?

В е с н а

Покуда ей забавно, что ребята

Наперебой за ней до драки рвутся.

М о р о з

А там?

В е с н а

А там полюбится один.

М о р о з

Вот то-то мне и нелюбо.

В е с н а

Безумный

И злой старик! На свете все живое

Должно любить. Снегурочку в неволе

Не даст тебе томить родная мать.

Явление 5

Матвей, Вадим и Аня.

М а т в е й (к Вадиму)

Вадим, ты что собираешься делать после спектакля?

В а д и м (задумавшись)

Пойду на дискотеку с Аней.

А н я

Я согласна.

М а т в е й

А, понял. А то я хотел предложить.

В а д и м

Ну?

М а т в е й

Может нам сходить в подвал школы?

В а д и м

Ты что, меня на свидание приглашаешь? Не забывай, у меня Аня есть.

М а т в е й

Да зачем ты мне нужен?

В а д и м

Это я и у тебя хотел спросить.

Оба задумались.

Явление 6 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Мороз, Снегурочка и Весна.

М о р о з

А Леля

Узнала ты откуда?

С н е г у р о ч к а

Из кусточка

Ракитова; пасет в лесу коровок

Да песенки поет.

М о р о з

Почем же знаешь,

Что это Лель?

С н е г у р о ч к а

К нему девицы ходят

Красавицы, и по головке гладят,

В глаза глядят, ласкают и целуют.

И Лелюшком и Лелем называют,

Пригоженьким и миленьким.

В е с н а

А разве

Пригожий Лель горазд на песни?

С н е г у р о ч к а

Мама,

Слыхала я и жаворонков пенье,

Дрожащее над нивами, лебяжий

Печальный клич над тихими водами,

И громкие раскаты соловьев,

Певцов твоих любимых; песни Леля

Милее мне. И дни и ночи слушать

Готова я его пастушьи песни.

И слушаешь, и таешь…

Явление 7

Аня и Вадим.

А н я

Вадим, я тебя очень люблю!

В а д и м (про себя)

Какая гадость…

В а д и м (к Ане)

И я тебя люблю…

А н я (потупив голову)

А ты же пригласишь меня на медленный танец?

В а д и м (к Ане)

Конечно, ...

В а д и м (про себя)

…нет.

Немного спустя, помолчав.

А н я

Ты знаешь, ты мне сегодня снился!

В а д и м

И что?

А н я

Ты был на коне… Такой сильный и красивый.

В а д и м

Ну этого во мне не отнять.

А н я

А ещё ты меня поцеловал…

Вадим (про себя)

Тебя? Уродину такую?

Вадим рассмеялся.

А н я

Тебе смешно?

В а д и м

Очень, я со сцены смеюсь.

Явление 8 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Снегурочка и Лель.

С н е г у р о ч к а

Чем же

Платить тебе за песни?

Л е л ь

Добрым словом,

Приветливым.

С н е г у р о ч к а

Какая ж это плата?

Со всеми я приветлива.

Л е л ь

За песни

Не платы жду. Мальчонка-пастушонка

Убогого за песню приголубят

Поласковей, когда и поцелуют.

С н е г у р о ч к а

За поцелуй поешь ты песни? Разве

Так дорог он? При встрече, при прощанье

Целуюсь я со всяким, — поцелуи

Такие же слова: «прощай и здравствуй!»

Для девушки споешь ты песню, платит

Она тебе лишь поцелуем; как же

Не стыдно ей так дешево платить,

Обманывать пригоженького Леля!

Не пой для них, для девушек, не знают

Цены твоим веселым песням. Я

Считаю их дороже поцелуев

И целовать тебя не стану, Лель.

Явление 9

Вадим и Матвей.

В а д и м (к Матвею)

И зачем же тебе подвал?

М а т в е й

Узнал я, что там лежит ещё одна книга.

В а д и м

Что за книга?

М а т в е й

Которую отец «Наследника проклятья» написал.

В а д и м

Я вспомнил. И зачем тебе она теперь нужна?

М а т в е й

Ну как же? Мы пойдём, найдём, а там секрет какой-нибудь про этого несчастного…

В а д и м (рассмеявшись)

А то есть бреда прошлого тебе недостаточно?

М а т в е й

Ну… Это же не бред. Кто-то красит эти страницы.

В а д и м

Матвей, это же легенда!

М а т в е й

Ну ты же сам его искать хотел!?

Явление 10 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Снегурочка, Мизгирь и Купава.

С н е г у р о ч к а

Подружка дорогая,

И ты, дружок ее, оставьте нас.

Слова твои обидно, больно слушать.

Снегурочка чужая вам. Прощайте!

Ни счастьем вы пред нами не хвалитесь,

Ни в зависти меня не упрекайте!

(Хочет идти.)

М и з г и р ь

(удерживает ее)

Снегурочка, останься! Кто счастливец

Любовник твой?

С н е г у р о ч к а

Никто.

М и з г и р ь

Так буду я.

(Купаве.)

Смотри туда, Купава! Видишь, солнце

На западе, в лучах зари вечерней,

В пурпуровом тумане утопает!

Воротится ль оно назад?

К у п а в а

Для солнца

Возврата нет.

М и з г и р ь

И для любви погасшей

Возврата нет, Купава.

К у п а в а

Горе, горе!

Голубушки-подружки, воротитесь!

(Убегает.)

М и з г и р ь

Люби меня, Снегурочка! Дарами

Бесценными красу твою осыплю

Бесценную.

С н е г у р о ч к а

Любви моей не купишь.

М и з г и р ь

И жизнь свою отдам впридачу. Слуги,

Казну мою несите!

Явление 11

Воронин, Заменская, «Доктор Ливси», Оркид, Зайцев и Медведева.

В о р о н и н

Эх, вот я также в молодости-то колокола свои к жене подкатывал!

З а м е н с к а я (рассмеявшись)

И как, докатились вы?

В о р о н и н

Звенел я громче всех!

З а м е н с к а я

Я бы посмотрела!

«Доктор Ливси» рассмеялся.

З а м е н с к а я

Ой! Ну не в этом смысле!

О р к и д

Анастасия Викторовна, мы хотим поставить новую постановку!

М е д в е д е в а

И…

О р к и д

Нам нужны новые костюмы!

М е д в е д е в а

Любой каприз за ваши деньги.

З а й ц е в (про себя)

Мне также она говорит…

О р к и д (поникнув)

Я вас понял…

Явление 12 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Снегурочка и Лель.

С н е г у р о ч к а

Поди от нас, уйди подальше, Лель!

Не я гоню, нужда велит.

Л е л ь

Прощайте!

С н е г у р о ч к а

О чем же ты заплакал? Эти слезы

О чем, скажи!

Л е л ь

Когда сама заплачешь,

Узнаешь ты, о чем и люди плачут.

Явление 13

Матвей и Вадим.

М а т в е й

В общем, я побегу сейчас и выключу электричество.

В а д и м

Зачем?

М а т в е й

Чтобы люди запаниковали и ушли, а мы пошли в подвал.

В а д и м

Ну… Не надо…

М а т в е й

Да ладно тебе, ты что, боишься?

В а д и м

Я?

В а д и м (про себя)

Вот привязался со своей фигнёй… Ещё и ерунду сейчас сделает.

М а т в е й

Не бойся, мы же друзья! Я тебя поддержу.

Явление 14 (Текст из пьесы «Снегурочка»)

Мизгирь и Снегурочка.

М и з г и р ь

Снегурочка!

С н е г у р о ч к а

Ах, встреча!

М и з г и р ь

Снегурочка, мои слабеют силы,

Всю ночь ловлю тебя. Остановись!

Боишься ты?

С н е г у р о ч к а

О нет, Мизгирь, не страхом

Полна душа моя. Какая прелесть

В речах твоих! Какая смелость взора!

Высокого чела отважный вид

И гордая осанка привлекают,

Манят к тебе. У сильного — опоры,

У храброго — защиты ищет сердце

Стыдливое и робкое. С любовью

Снегурочки трепещущая грудь

К твоей груди прижмется.

М и з г и р ь

(обнимая ее)

Жадным слухом

Ловлю твои слова, боюсь поверить

Блаженству я, Снегурочка.

С н е г у р о ч к а

О милый,

Прости меня! Чего-то я боялась, —

Смешно самой и стыдно, берегла

Какое-то сокровище, не зная,

Что все, что есть на свете дорогого,

Живет в одном лишь слове. Это слово:

Любовь.

М и з г и р ь

Еще отрадных слов, еще

И счастию не будет меры.

С н е г у р о ч к а

Милый,

Позволь взглянуть в твое лицо, в огонь

Твоих очей вглядеться!

Явление 15

Все.

Мизгирь прервал слова Снегурочки, схватил её за голову руками и собирался поцеловать её, как выключился свет. На улице раздался раскат грома. Люди постепенно начали включать фонарики телефонов и светить ими на сцену, где Снегурочка в этот момент дала пощёчину Мизгирю. Зал вздрогнул. Вдруг послышался нарастающий вой сирены. Все сидели в гробовой тишине, слушая раскаты грома и вой сирены. Аня вся тряслась и в конце упала в обморок на колени Вадима. Вадим позвал учителей. Директор встала, походила, затем ей кто-то позвонил.

М е д в е д е в а

Так, внимание всем! Сейчас без паники, как на учениях, спускаемся в подвал. Всем понятно?

З а м е н с к а я (подойдя к директору)

Что происходит?

М е д в е д е в а (к Заменской)

Боюсь, на этот вопрос никто не сможет дать ответ…

Занавес опустился.

Действие 4Действие происходит в коридоре, недалеко от входа в подвал. По коридору толпами бегут дети и учителя. Одни хватаются за других, толкаются. Общая давка, мало кислорода, мерцающий свет, звуки сирены, раскаты грома, град, стучащий по асфальту, сопровождали общую панику. В коридоре стоял, оглядываясь, Матвей, выглядывая кого-то. Резко из толпы Матвей выдернул Вадима.

Явление 1

Матвей и Вадим.

В а д и м

Матвей! Ты что сделал?

М а т в е й

Я… попытался выключить свет.

В а д и м

И как, удалось?

М а т в е й

Нет, тревога вот зазвучала.

В а д и м

Ещё бы…

М а т в е й

Это и хорошо! Мы теперь попадём в подвал и найдём книгу.

В а д и м

Матвей, ты конченный совсем? Какая книга? Ты о чём?

М а т в е й

Ну как же, которые писал отец этого… Как там. «Наследника…»?

В а д и м

Ты сумасшедший!

М а т в е й

Тебе страшно, что ли? Мы же друзья. Я тебя поддержу.

В а д и м

Ты реально такой наивный дурак? Ты не видишь, что происходит? Оглянись, блин! Вокруг люди бегут, сирена звучит, мы сейчас все умрём, а ты про какие-то книги… Это же бред! Беги в подвал!

Вадим собрался бежать, но Матвей не сдвинулся с места: он стоял, потупив голову.

М а т в е й

Но… Ты же сам искал…

В а д и м

Да, искал, но сейчас мне всё равно!

М а т в е й

И на меня тебе всё равно?

В а д и м

Да! Ты сумасшедший!

Вадим подошёл ближе к Матвею.

В а д и м

А вообще, знаешь что! Оставайся здесь. Ты и есть «Наследник проклятья»!

Вадим развернулся и ушёл.

М а т в е й (тихо)

Я?...

Спустя пару секунд толпа унесла с собой и Матвея в подвал. Свет в школе окончательно погас. Дети сидели в подвале, включив фонарики. Многие рыдали. Учителя сами тряслись и не знали, что делать. Кажется, в этот момент все, кто не прислушивался к граду, сирене, грозе и… взрывам, кто не рыдал, пытались либо говорить друг с другом, чтобы отвлечься, либо ложились спать, изредка открывая глаза и посматривая на дрожащие в руках телефоны с фонариками у детей со скамейки напротив.

Часть 2. «...И после» Глава 11. Возвращение.

«Кто старое помянет — тому глаз вон, а кто забудет — тому оба» — русская поговорка.

Тринадцать лет назад.

Перед уже потрепавшейся от свиты времени: дождя и ветра; перед некогда новым кирпичным зданием стоял лысый мужчина. Его голову обтекали капли дождя. Можно сказать, что в этот день в небе включили большой душ, из которого беспощадно лило ледяным осенним дождём. И кто же так обидел тучи, облака и небо? Кто заставил их так печально рыдать, пытаясь очистить своей ледяной святой водой малютку Землю? Кто так небрежно потрепал облачко за ушко, кто не улыбнулся солнцу, выходящему из-за стен высоток? Каким надо быть человеком, чтобы побудить природу так отчаянно бунтовать?

Мужчина держал в своей правой руке сумку, которую обычно берут в спортивный зал или с которой новобранцы уезжают на службу — горизонтальный цилиндр, наполненный одеждой.

Дождь так отчаянно лил, что капли теперь не просто разлетались от падения на идеально выбритую голову — они соединялись в единый ручей за ушами мужчины, проскальзывали по спине и стекали в кроссовки.

Из здания, торопясь, в туфельках и дождевике, под зонтом выбежала старая женщина, пожилого возраста, с обвисшими морщинами на лице, большими то ли от ужаса, то ли от злости глазами, маленьким кривым ртом и неловкой походкой; а за ней вдогонку бежала женщина помоложе, рыжеватая, со спокойным лицом, в пиджаке, и тоже под зонтом.

— Убирайтесь! — кричала отчаянно и плача первая, — убирайтесь вон! Здесь вам не место! Преступник!

— Успокойтесь, пожалуйста… — вполголоса нервно говорила вторая.

— Да я ему глотку отгрызу, уроду такому! — отвечала первая.

Когда обе женщины подошли к лысому мужчине, а первая чуть только начала что-то говорить, мужчина ответил ей какой-то очень неприятной фразой, в то время как вторая ничего не слышала из-за дождя. И без того большие глаза старушки, расширившись, едва не выскочили из орбит. Она замахнулась на мужчину, но тот ударил её прямо в голову.

— Да что вы себе позволяете!? — крикнула вторая, держа пожилую женщину.

— Нам есть о чём поговорить… — проговорил мужчина.

— С вами? Я не думаю.

— Хотите ещё?

— Дмитрий Васильевич, вы мне угрожать будете?

Мужчина достал из своей сумки файлик с какой-то бумажкой. Женщина в пиджаке недовольно помотала головой, что-то пробормотала и, отдав бумажку, сказала приехавшему:

— Приходите через неделю…

Лысый гражданин не стал что-то ещё спрашивать, ждать или помогать пострадавшей старушке, а только развернулся и, отойдя, скоро растворился в тумане дождя.

Кажется, это был ничем не примечательный мужчина. Однако, оказавшись напротив этого скверного здания, он смог вселить страх и ужас в этих двух ничего не ожидавших дам.

И спустя неделю он, чуть менее лысый, сгоряча названный женщиной в пиджаке Дмитрием Васильевичем, сидел в приёмной директора школы. Директором была знакомая нам Анастасия Викторовна. Она о чём-то разговаривала с той старой женщиной, которую избил мужчина.

— Вам стоит отдохнуть… — говорила директор.

— Я сильна и готова работать! — твёрдо говорила та.

— Да вы на лицо своё посмотрите! Наталья Петровна… Вы совсем уже не та… Пенсия, огород, понимаете меня? — говорила Медведева.

— А на моё место вы кого поставите, — открывая дверь, говорила старушка, как вдруг увидела старого знакомого, — я поняла, на кого! На этого преступника? Убийцу? Да вы сумасшедшая!

Наталья Петровна выбежала из приёмной, плюнув в сторону мужчины, а тот прошёл мимо неё и встал в кабинете директора.

— М-да… — выдохнула Медведева, — что вас сюда привело?

— Документ… — хрипло сказал мужчина.

— В эпоху, когда всё можно скачать и подписать самому? — с недоверием спросила директор.

— Он заверен, — ответил Дмитрий Васильевич.

— Значит, вы, Зайцев Дмитрий Васильевич, претендуете на должность учителя биологии? — спросила женщина.

— Да, — лаконично сказал Зайцев.

— Боже мой… — сказала тихо директор, — вы не будете браться за старое?

Между взрослыми людьми повисла тишина.

— Я спрашиваю? — жёстко сказала Медведева.

— Разумеется… — Мужчина явно не хотел отвечать чётко и ясно.

Немного погодя, с ключами от своего старого кабинета у двери стоял Дмитрий Васильевич. Он долго смотрел на пластиковую дверь; разглядывал раму. Его глаза были в этот момент слишком маленькими и выглядели очень потерянными. Взгляд мужчины был туп и не мог пробраться сквозь пластмассу. В нём не было эмоций или какого-то смысла: возможно, страх и ужас ползали мерзкими тараканами в голове нанятого сотрудника. Здесь, перед этой дверью, он был как преступник перед судьёй. Здесь он боялся издать лишний звук и просто ждал, когда провернётся ключ от клетки.

— Дмитрий Васильевич! Какие люди! — радостно подбежал молодой «Доктор Ливси».

— Да… Андрей Степанович… — вздрогнув, нехотя ответил мужчина.

Кажется, в манере и характере Андрея Степановича ничего не менялось с тех пор: всё так же радостно он встречал людей, которые дружили с ним, отчаянно ругал непослушных, был очень молод и оптимистичен. Иногда был занят делами и был молчалив, но в целом всё также любил попить чай с добрым количеством пирожных, а потому тогда он хотел посидеть и поболтать с вернувшимся Зайцевым.

Оба мужчины зашли в кабинет, который встретил пылью и плесенью. Дружно педагоги чихнули и осмотрелись: видимо, здесь не проводили уроки, всё лежало на полу перевернутым после обыска, окна были заклеены, а на партах, шкафах и полу лежала пыль в нескольких слоях.

— Ну! Рассказывайте? Всё было хорошо? — интересовался Андрей Степанович.

— Да какой чёрт всё было хорошо? Это же грёбанная тюрьма! Что в ней может быть хорошего? — злился Зайцев.

— Ну… Я имел в виду жильё… питание… — Оправдывался «Доктор Ливси», на что в ответ получал тихое бурчание и знакомое всем «бордель».

Мужчины прошли в лаборантскую, где в небольших щелях жалюзи пробивались лучи солнца и освещали быстро летавшие по помещению пылинки.

— За это время я стал ненавидеть солнце… —проговорил Зайцев.

— Почему? — Снова, но теперь тише и боязливо спросил завуч.

Зайцев призадумался, а потом тихо и спокойно ответил:

— Камера выходила на юг.

Мужчины вновь замолчали, и спустя секунду Дмитрий Васильевич задёрнул жалюзи посильнее.

В тот день Зайцева Дмитрия Васильевича директор Анастасия Викторовна приняла на работу в должность учителя биологии. Это, наверное, не самое мудрое её решение, но по закону она обязана, ведь большой документ с положительной характеристикой из регионального парламента она получила, и не помочь в реабилитации она не имеет права. Её не спрашивали о том, что может сделать этот человек вновь. Её не спрашивали, является ли человек, которого она взяла в штат, психически здоровым. Она могла лишь просто следить, как и все те, кто работали в школе: учителя и дети, технички и повара, что делает бывший преступник в их школе; переглядываться взглядами; смотреть подолгу на его лицо и лысину; забирать на машинах детей и не оставлять их одних в школе после уроков. Все другие отважные учителя, которые должны были защищать жителей школы от Зайцева, спокойно пожимали ему руки, иногда заглядывая ему в глаза и, ничего не видя, разворачивались. Учителя настраивали детей положительно к своему коллеге. И пускай все знали его статью, все знали его преступления, люди, надев маски благородности, врали себе и другим. Они хлеще его тонули в грязи лжи и неправды, сплетен и обманов, драк и беспределов, чтобы скрыться от правды и ничего не делать, спокойно сесть в своём «домике», закрыв дверь кабинета на два замка, пить чай из старой жёлтой кружки, смотреть в окно на улицу, тогда так часто бывавшую под дождём, и думать, как всё плохо и как сильно теперь они хотят уволиться.

За четыре месяца до…

В тесной лаборантской, наполненной доверху всякими коробками и оборудованием, сидел Зайцев. Рядом с ним сидела в красном платье черноволосая, с тёмными глазами и смуглой жёлтой кожей цыганка. Она смотрела в телефон, иногда поглядывая на Дмитрия Васильевича, попивавшего чай из пластиковых стаканов. Зайцев смотрел в монитор компьютера, иногда двигал мышкой, что-то печатал на клавиатуре и очень негодовал, поглядывая то на стол сбоку, то на цыганку, то в монитор.

— Что он тут делает? — говорила она.

— Вы заколебали меня с ним, — неохотно ответил мужчина.

— Ладно. Пойду по-плохому, — и девушка действительно пошла по противной дороге, спросив: — за что вы сидели?

— Тебя это волновать не должно, — сухо ответил Дмитрий Васильевич.

— А если я покажу это? — девушка сказала, закопошилась в сумочке и достала красную книжку. Золотые буквы блеснули в карих глазах Зайцева.

— Отдай! — как ребёнок крикнул он, — ты с ними заодно! Отдай!

— Не льстись. Расскажешь, отдам. — хитро поглядывая, девушка медленно убрала книгу в сумку. Взгляд Дмитрия Васильевича медленно проскальзывал за книгой и остановился на замке.

— Сидел, — начал он.

— За что?

— За ничто.

— Или?

— Или? — сначала повисло молчание, но вскоре прервалось словами Дмитрия Васильевича: — за то, что один очень нехороший человек обманул меня.

— И?

— И что и? — спросил Зайцев, — обманывать, по-твоему, хорошо? Или вам, цыганам, врать можно и всем другим тоже?

— Речь о тебе.

— Обо мне? — мужчина удивился, — ты знаешь, что такое тюрьма? А я тебе расскажу! Это место, где тебя все хотят наказать ещё раз… Где все мужчины… Где тебя к стенке прислоняют, по комнате шпыняют. А всё из-за одного урода, который просто не умел молчать.

— Но за ложь не сажают?

— А, то есть ты его оправдываешь?

— Нет, я пытаюсь понять правду.

— Слушай сюда, наивная Зарина, правды больше нет и не будет. Здесь у каждого своя правда. Каждый в неё верит и убьёт любого иноверца. Ты думаешь, что узнав правду, ты сможешь…

— Я определяю, за кого стану.

— И так, у тебя есть лгун-обманщик и я, которого обманули, на чью сторону встанешь?

— На свою, — ответила Зарина.

— Почему?

— Никому нельзя доверять.

— Но ты же сказала, что ищешь правду? — удивился Зайцев. Между сидящими повисло молчание. Оба переглядывались взглядами, но не решались что-либо сказать.

— Для меня справедливость, когда каждый знает, что про него говорят, — сказала Зарина, прервав молчание.

— И что про меня говорят? — поинтересовался мужчина.

— Что ты преступник, ты пришёл мстить, что ты знаешь про «Наследника проклятья», что ты педофил, что ты не натурал и вообще маньяк, водишь детей в лес, чтобы есть их или что-то такое…

— Дебилы. И ни слова хорошего?

— Нет, — ответила Зарина и тут же добавила: — кто такой «Наследник проклятья»?

— Опять… — выдохнул мужчина и продолжил, — был «обречённый активист». Даже имя его вспоминать не хочу. Он писал рассказики, и один такой он однажды спалил в полиции. Там завели дело… Я ему доверял, а он всё рассказал им. Был суд, меня за решётку, а он давай детей рожать. И вот один родился, вырос и теперь в пятый класс к нам идёт. Только хрен его знает, кто он. Или она. То ли приезжий, то ли здешний. Да даже ты можешь быть им. И верь теперь всем…

Зайцев помолчал и добавил:

— Где ты её нашла?

— На полке у тебя. Что ты с ней сделаешь?

— Выкину, а ещё лучше сожгу! — отвечал Дмитрий Васильевич.

— И зачем? Компромат тебе не нужен? — спросила Зарина.

— Гм-м-м-м-м… Нужен… И что с ней делать?

— Поставить на полку, спрятать или закрасить.

— Что?

— Ну, типа водорастворимой краской покрыть и смыть, если что, а пару слов для контекста оставить.

— Бред какой-то. Лучше сжечь.

— Не знаешь ты, что такое романтика… — взгрустнула Зарина.

— Романтика — это заметать следы преступника? — не понимал Зайцев.

— Романтика — это помогать преступнику зашифровывать компромат на другого «преступника».

— Да иди ты.

— Фи!

Взяв краску, компания злоумышленников попортила книгу, положила её в коробку, коробку на полку и хорошенько про это всё забыла, продолжив дальше пить чай и болтать о всяких школьных сплетнях и правдах, в которые они как будто бы не верили. На улице ярко светило августовское солнце. Никто и не подозревал, что «Наследник проклятья» совсем близко.

Глава 12. Как нажить себе врагов.

После…

На скамейке, прижавшись к стене, сидел мальчик с кудрявыми волосами. Его неаккуратно постриженные локоны слегка закрывали бледное худое лицо. Глаза его бегали по подвалу в поисках чего-то, за что можно было бы аккуратно зацепиться.

Здесь в темноте, разбавляемой лучами ламп аварийного освещения, дрожали дети и взрослые. Страшное для них наступило время. Теперь жизнь им не казалась прежней, наоборот, можно было сказать, что жизнь разделилась на «до» и «после».

Парень встал. С небольшой высоты своего роста он пытался рассмотреть происходящее. Мальчик немного прошёл по большому помещению подвала. В центре рядом с чьим-то телефоном с включённой вспышкой сидели старшеклассники и играли в карты. На них явно косо смотрели учителя, но сами они прекрасно понимали, что нужно сейчас детям.

В правом углу стояла группа из учителей. Зайцев что-то ворчал и жаловался Андрею Степановичу, указывая пальцем на детей и иногда на взрослых. Сам Андрей Степанович внимательно слушал первого, иногда покусывал дужку очков, смотрел на что-то тупым взглядом и редко кивал. Он и раньше иногда был таким грустным, но теперь его улыбка стала чем-то редким, как, например, чудо. Рядом стоял Оркид Павел Иванович, который поглядывал на две кучки активистов, мимо которых и проходил парень с кудряшками. Его медленно провожала сканирующим взглядом Заменская. Парень перешёл в другое помещение.

Здесь на скамье по головке Ани Инны гладила своей старой рукой с обвисшей кожей Домникова Галина Ивановна. Напротив, прижавшись к углу, пытался заснуть Матвей Морозов. К нему и подсел бледный мальчик.

Матвей спал поверхностно. Часто просыпался, пытаясь немного открыть глаза, но тут же засыпал. Что-то невнятное пытался он произносить своим ртом. Его руки поочерёдно с ногами слегка поднимались и тут же, дрожа, падали.

В комнату ворвался с криком Воронин:

— Есть!

Дети неохотно открыли глаза и увидели что-то, напоминавшее консервы или сухпайки, чтобы сгладить урчание желудка. Матвей проснулся и посмотрел по сторонам.

— Держи, — аккуратно передал какой-то хлебец и вымолвил слово незнакомец сбоку от Морозова.

— Гм… Спасибо… — спросонья отвечал Матвей, не понимая, что здесь происходит.

Оба парня захрустели сухими галетами. Матвей слегка открывал глаза, щурился в лучах ламп, как от нового солнца, и медленно вбирал носом влажный и плесневелый воздух.

— Как тебя зовут? — прожёвывая, спросил Морозов соседа.

Мальчик задумался. Может, он не хотел произносить своё имя, а может, просто боялся кого-то или что-то. Здесь теперь судили даже не по имени, а по носкам, футболкам, худи и кроссовкам, а такой, как он, молчаливый и боязливый, тихий и скромный кудрявый парень, слишком выделялся среди активных проповедников нового течения и терялся среди множества слов и слухов, звучавших здесь без остановки.

— Тимофей, — своим словом парень немного нарушил тишину, но не стал раздирать сильнее полотно молчания.

Перестав жевать, Матвей резко вскочил со скамьи. Почти так же быстро вслед за ним вскочил и Тим. Морозов бросил еду и направился в тёмную часть подвала, туда, где никто не сидел. Кудрявый мальчишка следовал за ним молча.

Оба медленно проскальзывали в тенях, чтобы не попасть под внимательный взгляд стоявших по помещениям учителей. Лёгкая дрёма витала здесь, в подземелье. Влажный воздух слегка убаюкивал взрослых. Иногда были слышны очереди автоматов или ПВО, и тут же они будили кивавших граждан. Где-то вдруг вновь начинали кричать дети. Учителя уже не могли успокаивать учеников — взрослые, такие праведники и умные, опытные взрослые теряли веру, что никак не могли потерять Вадим Соколов, желая попасть в Совет, Аня, которую настигла война, и Матвей, стремившийся сюда. Веру в светлое будущее и завтрашний день. Впервые люди перестали планировать жизнь, а фокус их глаз был наведён на ближайшие день или, дай Бог, ночь. Кажется, каждый из сидевших здесь отсчитывал секунды, которые оставалось ему прожить.

Мальчики вскоре оказались в соседнем техническом помещении. Немного света падало из забитого снегом окна под потолком и еле освещало некоторую часть комнаты. Матвей включил фонарик. Перед парнями в лучах от телефона показались несколько десятков коробок. Морозов кинулся к ним и стал что-то искать. Его руки раздвигали и швыряли ненужные учебники, в то время как к нему сзади медленно подходил Тимофей, вглядываясь в те же коробки.

— Нашёл! — тихо обрадовался Матвей. В его руках была зелёная книжка с золотыми, отваливающимися в лучах из окна буквами.

Тимофей встал за спиной Морозова и попытался приглядеться в толстую книгу, но увидел лишь чёрную краску.

Матвей уже знал, как работать с таким «искусством», оставалось лишь прочитать скрытое в записях:

— Мальчик… — Матвей быстро листал страницы. — Никита… приехал… в лагерь… здесь… он… узнал… кто… он…

Что-то очень сильно ёкнуло в груди читавшего. Мир в глазах Морозова сильно поплыл, и в нём резко замелькали картинки: на них Матвей был в коридоре, вчера, среди толпы, размытой по коридору. Это была общая картина, фон которой художник зачем-то закрасил. Посередине стоял Матвей. Он кого-то искал. Мурашки забегали по коже, а она стала гусиной. Слегка затряслись руки Матвея, а ноги немного подкашивались.

— Дежавю… — тихо сказал Матвей, как вдруг кто-то впереди кашлянул.

Парни подняли головы в сторону темноты коридора. Морозов сильно сжал книгу и быстро направился в сторону неизвестного. Тимофей медленно пошёл за ним.

Матвей почти подбегал. Ему вслед дул попутный ледяной ветер. Кто-то совсем близко что-то шептал. Это был очень знакомый голос. Такой тихий, хриплый и непонятный, но ужасный и страшный.

Сердце парнишки стучало особенно сильно. В горле давил ком, душа ушла в пятки, а руки тянулись вперёд, чтобы схватить неизвестность.

— Стой! — старался тихо кричать Тимофей своему соседу, но тот был почти у выхода…

Бам!

Дверь закрылась. Кто-то очень неприятно провёл ногтями по двери и запер её изнутри, что-то шепнул и поскакал по лестнице вниз, на минус второй этаж школы. Матвей как сумасшедший дёргал дверь, оперевшись ногами о раму, но металлическая неподатливая дверь, запертая на несколько замков, не поддавалась усилиям пятикласснику.

— Тварь! Открой! Я знаю, что ты там… Боже… — опускался на пол Матвей и грязным рукавом белой рубашки вытирал углы своих глаз. Ему навстречу медленно шёл Тимофей.

— Пошли… Здесь нет никого… — тихо говорил бледный мальчишка.

— Есть! Она прячется! Она хочет меня убить! — рыдал Матвей и пару раз ударил от злости кулаком дверь.

— Уже нет… — продолжал монотонно Тимофей.

Матвей неохотно встал и почти под ручку с Тимом вернулся обратно в светлую часть подвала. Морозов активно втягивал сопли и вытирал рубашкой глаза, чтобы не показаться девчонкой. Их не очень радушно встретил Оркид:

— Ты что хмыкаешь?

— Холодно, — отвечал Матвей.

— А что разделся? И почему рубашка грязная? — неохотно спрашивал Павел Иванович.

— Упал, — оправдывался Морозов.

Учитель не стал мучить детей, ведь не очень хотел нянчиться с ними, поэтому оставил их у скамьи и ушёл, ковыляя, следить за другими.

— Трость ему нужна… — отшутился Матвей.

— Да, — лаконично ответил Тимофей.

Кудрявый мальчишка не стал долго смотреть на уходящий образ учителя, а повернулся в сторону соседней стены, посмотрел на трубы, на девушек, что шутили в углу, и спустя пару минут молчания спросил соседа:

— Зачем ты туда ходил?

Вытерев нос уже мокрой рубашкой, накинув пиджак, Матвей подумал и ответил:

— Я искал книгу… Ещё до этого я хотел пойти в подвал. А теперь она у меня.

— Что за книга? — спросил первый.

— Я не знаю. Тут есть слова, но…

— Дежавю?

На эти слова Тимофея Морозов поднял голову и посмотрел своим глубоким взглядом прямо в глаза соседа. Затем опустил голову, расстроенно покачал ей и ответил:

— Я… Тоже узнал, кто я… Теперь… — Матвей вздохнул, — теперь надо отвлечься.

В помещение медленно вошла громко шумевшая группа. Тимофей встал и пошёл в другой угол, чтобы не мешать соседу, и встал рядом с пришедшими.

— Ой, посмотрите на эту плаксу! — задиристо говорил Вадим, тыкая пальцем в сторону Морозова, и, требуя оценки, поглядывал на высокого Артёма.

— О да! Таких слёз не роняли и девочки!

Группа весело смеялась, несмотря на происходящее за стенами, однако делала это достаточно тихо, чтобы их не услышали остальные, но при этом достаточно громко, чтобы их подслушивал Тимофей.

— Хотите прикол? — спросил Вадим и продолжил, не дожидаясь ответа, — вчера я типа приснился Инне. Прикиньте, она меня во сне целовала. Прямо с языком.

— Фу-у-у-у, — протянули все.

— Ага, так она ещё и на дискач со мной хотела, но я её отшил. Не хрен выделываться, — продолжал Вадим.

— Мужик! — сказал Артём, а две девочки с косами и сама Лисова тоже одобрили поступок Вадима.

— А этот нытик хотел вчера пойти в подвал и вырубить пробки.

— Так вот кто нас бомбит со вчерашнего дня? — удивлялся почти искренне Артём.

— Конечно, он сто пудов сдал наши координаты американцам.

— Мог, мог… — подтверждали девушки.

Тимофей в это время, слушая горячие сплетни, обжигал свои уши, но явно получал некоторое мозахическое удовольствие. Он, как пёс, чувствовал этот бунтарский дух от пришедших. Для него эти парни и девушки выглядели, звучали и пахли как Боги, и, будто заколдованный чёртом, он медленно подошёл к сидевшему на скамье Матвею.

— Ты знаешь их? — спросил тихо Тимофей и медленно сел на скамейку.

— Да. Друг там мой, — ответил Матвей.

— И как? — продолжил кудрявый.

— Не захотел он со мной идти…

— Ты для него не друг.

— Вот так вот? А кто? — неохотно спросил Морозов, что-то ковыряя ногтем в скамейке.

— Нытик.

— Он видит? — спросил Матвей и отвернулся от группы.

— Да.

— Ясно…

Парни замолчали и стали внимательно вслушиваться в слова весёлых ребят. Странно было лишь то, что среди них не было теперь Димы Липова, да и вообще он как будто потерялся где-то в подвале.

— В общем. Прихожу я, значит, к этому Зайцеву на биологию. А он как давай тянуть кота за… А нам, ну, плевать на то, что говорит, мы хотели… — тут Соколов замолчал, посмотрел на Матвея, и оба встретились взглядами. Их разделяли десяток метров, но Вадим явно заметил злость в глазах Морозова и продолжил более спокойно.

— И… Мы хотели свалить по-бырому… Ну, может, истории послушать какие. А он меня оставил, значит, и давай спрашивать меня, как зовут, что делаю. Ну я вроде нормально ему отвечаю, а он давай говорить, что вон конкурсы есть, давай пойдём… Чай свой предложил. Ну я зашёл в лаборантскую, а там что-то лица знакомые у него. Вроде как-то не по-своему чай пить. Ну он дал. Я выпил.

— А он тебе снотворное подсыпал, да? — заулыбался Артём и начал на всех вокруг смотреть, ожидая оценки шутки.

— Нет, водки, — продолжил Соколов, — ну и короче, все уже ушли. Ушёл «Ливси», а я остался. Он давай, короче, свет выключать и сидит в темноте и смотрит на меня. И что-то начал говорить, типа давай там руки пожимать. Ну и я свалил оттуда, пока он меня того…

— Капец. Я слышала, что он педофил, — сказала Лисова.

— Да все слышали. Только никто никому об этом не рассказывает. Вон посмотрите на Оркида, «Ливси» и Воронина. Им же пофигу на то, что он сидел, — загадочно начал говорить Артём.

— Сидел??? — хором удивились все активисты. Кажется, по их коже теперь бегали далеко не муравьи и не мурашки.

— Ага. Так знаете, что он делает с детьми? Он «играет» с ними, — Артём специально показал кавычки пальцами, — он приглашает их на кружок к себе на биологию, там он с ними знакомится, как с Вадимом, а после зовёт на конкурсы или ещё хуже — водит на «открытые уроки» в лес, где раздевает и совращает их.

— Вовремя я ушёл, — успокаивал себя Вадим.

— Да. Говорят, и «обречённый активист» тоже дружил с Зайцевым, — продолжал Артём.

— Ужас… Расскажи, Артём, про него! — ужасались девочки и закутывались сильнее кто в старые пледы, а кто в пиджаки и худи мальчиков.

— Да тут нечего рассказывать. Был такой Никита. Он был активным здесь в школе. Зайцев тоже активный. Вот они и познакомились. Работали вместе, хотя Никита был учеником. А потом однажды Никита пошёл в лес с Зайцевым, ну тут сами понимаете, что было.

— Кто-то был голенький! — шутил Соколов, на что получил нервное «Заткнись, дебил».

— После этого Никита как-то связался с судом и рассказал всю эту историю. Зайцева в тюрьму на шесть лет, а Никита выпустился, уехал, женился, родил ребёнка, и теперь этот ребёнок ходит здесь. А Зайцев его ищет.

— Да? Кажется, я знаю, кто это… — раздумывал Вадим и, недолго думая, сказал:

— Матвей, наверное. Он как бешенный, да и новичок.

— Ну… Ты тоже бешенный, и что? — сказала Лисова.

— Слушайте, а ведь его вся школа ищет, наверное… — сказала девочка пониже из группы сидевших. Все задумались.

— Интересно… То есть мы его можем сдать? Вопрос кому? — размышлял Артём, в то время как у самого Матвея и Тимофея глаза становились круглые, как пятидесятирублёвая монета.

— Кажется, нам пора валить… — шептал на ухо Тимофею Матвей.

— Да, — отвечал ему сосед.

Мальчишки, недолго думая, встали, обошли столб и пошли вдоль стены, спрятав головы как смогли, пытаясь не поворачиваться в сторону активистов. Сердца обоих стучали и стремились вывалиться, чтобы не чувствовать, что тогда чувствовали мальчики.

Аккуратно пройдя в соседнее помещение, они подсели к Домниковой, которая сидела на скамейке и разговаривала с учительницей химии. Тут же парни стали испытывать какое-то очень странное чувство защиты, как будто они оказались под невидимым куполом Галины Ивановны, но в то же время этот купол и чувство казались какими-то пугающими и страшными, но всё же мальчики смогли испытать облегчение.

— Так! А что это мы ходим по подвалу? — совсем не волнуясь о страхе парней, Галина Ивановна угугкнула.

— Мы… Мы решили к вам подсесть, — отвечал Матвей.

— Правильно! Одобряю, — она ещё пару секунд на них посмотрела и тяжело повернула голову в сторону учительницы.

Мальчишки только успокоились, как со стороны входного, самого большого помещения к ним пришла Медведева. У женщины были видны круги под глазами. Веки её медленно закрывались и открывались. Взгляд был почти мёртвым, а руки и тело её внезапно стали бледными и старыми. Она была совсем не в силах, чтобы ходить здесь, но теперь она готова была сказать что-то подбадривающее или что-то дававшее надежду.

— Ребята, послушайте меня, — от её слов проснулись все спящие.

— Сейчас, как вы знаете, мы живём в страшное время, и нам надо быть всем вместе. Стало известно, что пока мы можем перейти в здание интерната и расположиться там. В случае опасности нам придётся вернуться в подвал. К сожалению, домой вам возвращаться опасно: на улице могут быть разбросаны мины. Поэтому оперативно и без паники переходим в другое здание. В начале колонны Прохоров с Зайцевым, в конце: Воронин и Оркид. Все идём!

Как только Анастасия Викторовна сказала свою недолгую речь, медленный караван начал собираться и с ужасом выбираться в школу, чтобы перейти в соседнее здание. Все двигались тихо и оглядываясь по сторонам, как бы в этом теперь заброшенном тёмном и сером здании не оказался фашист с гранатой и автоматом. Шли медленно, но с большими шагами. В конце колонны отставала директор, а когда угрюмые Оркид и Воронин оказались у лестницы на выход, Медведева развернулась и быстро поцокала в сторону лестницы на нижний этаж. Подойдя к двери, она подёргала ржавую ручку, постучалась, но ничего и никого не услышала.

— Ушла… — единственное, что она тихо произнесла.

Глава 13. Под общим кровом.

Несколько дней спустя.

Матвей по привычке спал в обнимку с книгой, которую теперь он раздобыл в подвале школы. Уже не на скамье, а на «его» кровати. В этой комнате он был не один: с ним поселили Тимофея, который стоял рядом с Морозовым на распределении. Матвей немного постанывал, как больной или сильно раненый. Иногда вздрагивал, но всё же спал каким-то то ли глубоким, то ли поверхностным сном.

Тимофея сложно было удивить этой картиной, и дело не в ситуации — какой-то совсем спокойный он не мог воспринимать всю эту историю с подвалом, войной, выстрелами. Тиму казалось, что всё это сплошной сон, сказка, оказавшаяся немного свирепее реальности. Несмотря на близящуюся полночь, он не мог сомкнуть глаз: водил ими, всё время рассматривая стол, стулья, шкафы. Он медленно встал и подошёл к окну, отдёрнул штору. На улице было темно, и в ней могло скрываться что-то или некто, которые грозили детям опасностью. Из этой полночной темноты мог на него смотреть кто угодно, вглядываться в лицо Тимофея или медленно скрипеть металлом, наводя прицел прямо ему на лоб.

Тим быстро опомнился и задёрнул штору.

В контраст тёмной ночи из коридора, в который была открыта дверь из их комнаты, светил тусклый тёплый оранжевый свет. Это горела свеча. Волнуясь от проходящих мимо людей, она то слегка затухала, то вновь разгоралась, часто мерцала, как часто пугливо дёргалось сердце Тимофея, пугаясь каждого лишнего звука, шороха, голоса и завывания. Из соседней комнаты были слышны разговоры.

Тимофей лёг в кровать, посмотрел ещё раз на Морозова, всё так же мирно спящего, всё также державшего одной рукой книгу и всё также иногда вздрагивавшего другой рукой в воздухе. Кудрявый мальчишка накрылся по нос двумя одеялами и стал прислушиваться к разговорам в соседней комнате.

— А Заменская? Вы думали, она здешняя? Она же тоже приехала сюда, — рассказывал какой-то мужской сломавшийся голос, — её здесь тоже что-то держит. Или кто-то. Вы видели, какая она стерва, молчаливая, ни с кем не общается, так вот, может, она просто хранит какой-то секрет или, ещё хуже, ждёт, чтобы выполнить свою главную цель: убить кого-то.

— Да ну нет… — говорила уже девочка, — Заменская не маньячка… Она слишком тупая для этого.

— Хорошо, а как тебе тогда тот факт, что она зачем-то всё время ходит в подвал?

— Может, она помогает химичке? — сказал третий женский голос.

— Ребят. А Оркид? Вы же слышали, что в школу убийца вернулся? Может, у них там коллаб вдвоём? — сказала первая девушка.

— Ага, Оркид говорил, что в вентиляции весят трупы пятиклассников, — послышался совсем новый девичий голос.

— Да ну, бред всё это. А вот Заменская точно что-то крутит, — мужской голос вновь прозвучал через стенку.

— И всё же по теории школ они вместе должны быть, у них один кружок, театральный.

— Да, но у Заменской тоже есть кружок, и туда ходит Морозов.

— Слушайте, так Заменская тогда получается «ласка», — голоса перемешались, и стало сложно понимать, кто говорит.

— Кто это?

— Ну, «ласки» ... По теории школ. Подстраиваются под людей. Она то к администрации косит, то под Оркида.

— А под Оркида как?

— Ну… Ходит к нему, за выступлениями следит, не помните что ли?

— А, ну да…

— Бэ… Но мне рассказывали, что после возвращения Зайцева ушла Лебедева и начался хаос. Система со школами сломалась. Стали доминировать «волки» — Воронин и Зайцев, а все «овечки» стали теперь пастись в руках беззащитного Оркида.

— Какой хаос?

— Тебя не зажимали в раздевалках, часто ли орут на уроках, плюются ли одноклассники на уборщиц?

— Да… Плюются.

— Так вот не стало Лебедевой, и все свободу почуяли, пошли к Зайцеву немного, а он, считай, разрешал дерзать и бить всех, книги какие-то искал, артефакты.

— Так книги, наверное, — это и есть записки «обречённого активиста».

— Походу.

— Ой, люди, страшно мне.

— Чего, войны боишься?

— Да нет. Вроде не стреляют, не так страшно. Боюсь, чтобы не вернулось обратно.

— Я больше боюсь, что уроки начнутся.

Все рассмеялись.

— Начнутся… А давайте Липова свергнем? Он тупой какой-то. Ничего не делает, а медали получает. Задолбал. Я тоже власти хочу.

— Давай, — сказали несколько хором.

— А вместо него проголосуем за Соколова. Будет нашей шестёркой.

— Точно!

— Ладно, пошли спать…

— Тебе легко, нам-то ещё до своих комнат пробираться.

— Потушите свечи и пробирайтесь.

Через несколько секунд мимо дверного проёма пролетел ботинок, и свет пропал. Пара худых образов промчались мимо двери, забрали ботинок, а ещё один на секунду зашёл в комнату с Матвеем. Тимофей быстро нырнул под одеяло. Почти тут же он услышал скрип двери и щелчок.

Ещё немного полежав, Тим повернулся пару раз с бока на бок, покрутился, поперекладывал подушку и тихо засопел.

На следующий день.

— О чём думаешь? — прервал тишину Тимофей.

Уже было светло. Солнце теперь едва ли просачивалось сквозь многочисленные тучи. Наступили нелюбимые дни для Матвея, да и для всех остальных тоже нельзя было назвать эти дни супер весёлыми. Здесь жили теперь в одном интернате все ученики школы. Они оказались вместе, чтобы противостоять злу? Скорее всего, нет. Они здесь были для того, чтобы вместе всем перестать бояться, объединиться, поверить в мир, но… Думаете, им кто-то это говорил?

Пару выстрелов, дрожащие стены, осыпающаяся штукатурка, вой сирены и снова выстрелы напугали самых смелых, но вскоре все эти страхи начали уходить из жизни детей. В тот день стало относительно спокойно, уже не о войне думали дети, а о школе. Не хотели они возвращаться в этот ад. А здесь они вместе общались, боялись и пытались дружить. Всячески они отодвигали мысли о войне, и им в этом охотно помогали учителя, хотя все прекрасно понимали, как коротка может оказаться их жизнь. Как в считанные секунды она может прерваться от падения потолка или взрыва бомбы или гранаты. От выстрела с противоположного холма или улицы.

— Эти книги, — размышлял Матвей вслух, — они что-то значат… Но они закрашены.

— У тебя же одна книга, — задал новый вопрос Тимофей.

— Да, но всё же. Здесь есть пару слов, но… Что значит «он узнал, кто он»? — думал Морозов.

— А название есть?

— Взрослый ребёнок, — прочитал Матвей, — другую не помню.

Зеленоглазый парень вновь открыл книгу, вновь пролистал страницы, вглядываясь в каждую из них, в каждый чёрный прямоугольник, как в квадрат Малевича, ища загадку, которой может и не быть.

Старый переплёт тёмно-зелёного цвета сильно выделялся на фоне белой постели. Матвей тщательно разглядывал и его, просматривая каждую сторону и проводя по ним пальцами. Теперь у него было много времени, чтобы разобраться в новом приключении, которое так и пыталось сесть ему на шею и прокричать: «Вперёд! В путешествие!».

Приключения Матвея сложно было бы назвать авантюрой. Да, не удивляйтесь. Ведь в его порывах не было отнюдь высокомерного желания, циничности или, Боже упаси, желания самореализоваться. Часто Матвея вело в новый путь его всё-таки храброе сердце и чистый ум. Его единственной целью была даже уже не правда, а досказанность. Смысл всего того, что происходило вокруг него. Ведь все эти истории могли заварить он или его бывший либо настоящий друг, а вот расхлебать, понять, докопаться до сути, а главное, извлечь урок оставалось Матвею. И это на самом деле славная вещь, ведь парень воспитывал в себе характер, проходя через испытания, а по итогу всегда знал, что всё, что только не происходило с ним, заканчивалось в мажоре.

Интернат начал своё строительство ещё в советские годы. Но после перестройки, слегка помучившись, всё же был сдан и запущен, но толку от него было мало. Дети в школе не были сильно умными — находясь в самом элитном районе, в школе находились как самые талантливые дети города, так и самые ленивые. Здесь за одной стеной можно было услышать девятиэтажный мат, а за другой — вычисление интеграла. И грань такого контраста проходила через учителей — простой травы в теории о школах, по которой бегали и «волки», и «овцы».

Девяностые стали потрясением для всей страны. Как ни странно, в годы кризиса живут и выживают самые сильные дети. А вот дети послекризисных поколений рождаются свободолюбивыми, правоборцами, ведь их такими воспитали мамы и папы, бабушки и дедушки, пережившие кошмары кризиса и не желающие этого своим детям. А свобода губит людей, когда она безграничная и прямиком из детства.

Так и случилось: в школу пришли дети родителей, родившихся в девяностые, и эти дети знали только слово «freedom», которого не было в девяностые. Точнее, было, но… Была ли эта «свобода» счастливой и полноценной? Нет, ведь она досталась большой ценой.

Те дети были праволюбителями и, главное, потребителями. Проще говоря, ленивыми, а ещё проще говоря, стало среди них много глупых детей. Число надомников стало расти с каждым годом. Стало проще открыть школу полного дня — тут-то интернат и заработал на полную.

Кровати здесь как будто пережили ядерную войну: разбитые, покорябанные, разукрашенные и исцарапанные. Шкафы были без полок. Шторы имели дырки. Полки в тумбах и столах не выдвигались. Кожа со стульев содрана. Диваны разрезаны. Унитазы взорваны. Зеркала разбиты. Лампы выкручены. Души повёрнуты вверх. Ложки погнуты. Стаканы лежали в унитазах. И только вдумайтесь! Это — явление нормы.

— Стоп… — попытался прокричать, но тут же стих Матвей. Он остановился листать книгу и стал внимательно вглядываться в одну из них. Тимофей встал и подошёл к кровати, на которой лежал мальчик.

На единственной не разукрашенной краской странице была нарисована картинка. Поверх неё красовались выдавленные серым графитом буквы русского алфавита. Они перекрывали изображения, пытаясь перечеркнуть смысл книги и передать какой-то другой, наверное, более важный смысл.

— П… о… п… — Матвей сначала плохо различал буквы, а потом приноровился, — й… е… ж… у… й ойлпдеб оё птубобгмйгбёута… Странно… Похоже на шифр Цезаря.

— М-да, — протянул Тимофей.

— Подожди… — сказал Морозов и схватил тетрадный лист и начал писать буквы алфавита подряд, чтобы потом вычислить сдвиг. Его затею остановил голос Заменской:

— Все выходим! В столовую! Не задерживаемся!

Матвей и Тимофей глубоко вздохнули и стали одеваться потеплее. Надели толстовки и пиджаки — что было, кроссовки; закрыли дверь и вышли в коридор. Здесь всегда было тесно, а сейчас особенно, из-за чего парни очень быстро потерялись в разновысотной толпе.

И снова поток детей медленно спускался, толпясь на лестнице. В местах входа и выхода дежурили «Доктор Ливси» и Воронин. Вся эта толпа медленно шла на первый этаж, чтобы «насладиться» едой из запасов интерната.

Столовая с низкими потолками была переполнена этими шумными детьми. В неё вошли Тимофей и Матвей. В большом просторном помещении они увидели множество столов, за которыми сидели дети, а перед ними лежали коробки с едой. Осмотрев помещение, оба пятиклассника нашли свободный стол и сели за него. Парни тут же зашуршали пакетами, начали греметь ложками и пытаться развести кисель из коробки в еле тёплой воде в гранёном стакане.

Напротив Матвея за соседним столом сидел Вадим Соколов с активистами. Матвей поднял голову, и среди общей толпы сонных подростков он увидел именно Вадима. Их взгляды пересеклись и застыли друг на друге. Матвей смотрел обжигающе сильно. И хотя его глаза смотрели в глаза Соколова, Вадим почувствовал колкую боль в груди, будто то, что называют совесть, случайно проснулось и дёрнуло в сердце гудок.

Активисты нервно поглядывали на рядом сидевших противников — футболистов, а Вадим, опустив голову, царапал взглядом стол. Артём из Совета начал говорить, и вся столовая замолчала то ли от страха, то ли от уважения его мнения.

— Ты что грустишь? Жуй, — обращался худощавый парень к Вадиму.

— Да ну… — отказывался Соколов.

— И что волнует будущего президента? — на эти слова сидевший рядом Дима Липов отвернулся и продолжил жевать. Вадим поднял голову, посмотрел свирепым взглядом на Матвея и, улыбнувшись, сказал:

— Да Морозов задолбал. Не общается со мной, а другом называет, — было видно, как он сильно и часто стучал ногой под столом, — и предал меня… Не друг он мне больше. Я с сумасшедшими не общаюсь.

Кажется, его слышала вся столовая. Матвей, разумеется, тоже.

— А Инна ещё больше меня задолбала. Эгоистка тупая. Только о себе и думает, не люблю её, дуру тупую, — сказал Соколов, отвернул глаза от всех, опустил взгляд на пол, и тут же на своей спине он почувствовал чью-то руку. Рядом начали аплодировать одни, затем другие. Столовая погрузилась в овации. Все встали.

— Мужик! Настоящий мужчина! Определить и послать предателей — героический поступок! — кричал воодушевлённо Артём.

Аня, Матвей, Тимофей и Дима Липов — единственные, кто не встали и не аплодировали. Матвей в этот момент случайно заметил сидевшую за другим краем большого стола Аню. Она не плакала, не кричала: она, потупив взгляд, медленно опускала голову. Матвей встал и подошёл к ней, сел рядом.

— Это кто ещё здесь предатель? — пытался сам и соседку успокоить Морозов.

— Мы… Ведь я его любила… — хриплым голосом говорила Аня.

— Я тоже верил в нашу дружбу.

— Он и тебя обманул? — Инна, как будто до этого не слышала слов своего возлюбленного, посмотрела совсем искренне в глаза Матвея, — я думала, что я одна такая дурочка… Как я могла…

— Ты не виновата… — сказал Матвей и прикоснулся к волосам девочки, лежавшим на её спине. Они были до жути приятно шёлковые. Волосы казались невероятно прекрасными и пахли не плесенью и не подвалом, а… цветами и прекрасными духами.

Парень попытался забрать руку, чтобы прикоснуться носом напрямую к запаху весны, но, повернув голову, ужаснулся — руки его окрасились в чёрный цвет. Матвей быстро спрятал руку, чтобы ни она, ни другие не заметили происшествия.

На пиджаке Матвея остался бежевый тональник. Только сейчас Морозов обратил внимание на то, что Аня была неестественно накрашена. Теперь хотелось ему увидеть её настоящей, не Золушкой и не лягушкой, а красивой принцессой.

— Сядьте! Сядьте уже! — орал без умолку Оркид. — Послушайте! Послушайте директора!

Дети медленно стали садиться, и перед ними на фоне окон появилась Анастасия Викторовна. Она не стала долго мучить себя и других и тут же начала говорить:

— Итак, ребята. Сейчас мне сказали, что в школе обстановка благоприятная, а значит, с завтрашнего дня продолжаем учёбу. Сегодня весь день будет работать душ, поэтому постарайтесь помыться и приготовиться к учебному дню!

Столовая стала негодовать. Дети зашумели пуще прежнего и стали медленно вставать и выкидывать мусор. Хоть это у них получалось.

Матвей встал и поспешил к Тимофею: теперь хотел он раньше всех оказаться в душе, чтобы потом первым увидеть настоящую королеву. Тимофей неохотно встал, Матвей поманил его рукой, и оба парня, выкинув в мусорное ведро остатки еды и коробку, вышли в одну единственную дверь, едва протиснувшись среди толпы одноклассников и Домниковой. Мальчики повернули за угол, открыли дверь на лестницу, которая на удивление была пуста. Шагая через ступеньку, почти прыгая, парни поднимались на третий этаж. Тут они открыли дверь, повернули направо и, пройдя по длинному, узкому и тёмному коридору, с трудом отыскали дверь их комнаты.

Отворив очередную дверь, Матвей не стал медлить: открыл тумбочку, схватил полотенце и мыло — он уже привык к общажной жизни, что не скажешь о Тимофее, севшем на кровать и смотревшем на стену напротив.

— Ты идёшь? — собираясь, в бок говорил Морозов.

— Нет, — ответил кратко Тим.

— Почему?

— Не хочу, — сказал Тимофей и лёг на не расстеленную кровать.

— Как хочешь… — продолжал Матвей собираться и, наконец найдя сланцы, снял кроссовки, снял носки и обулся в шлёпанцы. Ноги его задрожали от холода, дующего понизу, да и в целом по интернату.

Матвей вышел вновь в коридор, где мимо него проходили старшеклассники и снизу вверх удивлённо смотрели на его набор. Матвей поспешил направо, прошёлся в темноте и, оказавшись в светлом помещении игровой, повернул на лестницу.

Спустившись на второй этаж, парень прошёл немного по коридорам, ещё более тёмным, и повернул направо, открыв дверь в помещение, где, на удивление, работало электричество.

В душе пока никого не было. Он был без кабинок, лишь разделительные стойки помогали хоть как-то избавиться от чувства стыда или, наоборот, присмирить храбрость чистоплотных. Вода текла ужасная, сухая, хлорированная, но хоть какая-то, чтобы можно было помыться впервые за несколько дней. Матвей, недолго думая, закрыл дверь, оставил вещи на скамье напротив, разделся, взял мыло и дошёл до дальней «кабинки». Захрустели старые металлические вентили.

— Ай! — послышалось со стороны мальчика. Должно быть, пошла холодная. Но через пару секунд упорного регулирования всё-таки начала течь тёплая вода, что стало заметно по каплям, стекавшим по зеркалу на входе.

Матвей старался не задерживаться, зная, что придут старшеклассники, начнут выключать свет, приставать друг к другу или, не дай бог, к Морозову.

Послышался бульк.

— Блин, — произнёс Матвей и начал топтаться на месте. Стали видны его руки, что-то ищущие на полу.

В этот момент неожиданно заскрипела старая деревянная дверь. Свет как нарочно выключился, а потом включился. Кто-то тяжело проскрипел сланцами и встал на входе. Сквозняк перестал дуть, послышался скрип.

— Моетесь уже… — проговорил мужской хриплый голос. Послышались звуки трущейся ткани, резинок. Матвей буквально замер под стекавшей с головы водой и, набрав воздуха, пытался не дышать.

«Зайцев!» — подумал он и прижался к стенке ещё сильнее, как будто она его могла спасти.

Скрип сланцев донёсся до ушей Матвея и вдруг закончился. Тишина напрягала мальчишку. Вскоре послышалось хлюпанье в воде, неприятный звук старого металла и водопадный звук воды, побежавшей из душа в кабинке у входа. Морозов дрожал, находясь под горячей водой, пристально слушал звуки и, уже будучи помывшимся, грелся в воде и всё не решался выйти в общую часть и предбанник.

Зайцев не очень долго мылся. Послышались вновь движения в воде, затем скрип крана, вода остановилась. Сланцы прохлюпали по лужам стекавшей воды и остановились, видимо, у скамей. Немного пошуршало полотенце, вновь звуки резинки. Вдруг Зайцев затих.

Матвей напрягся ещё сильнее. Медленно и нерасторопно звуки разлетавшейся воды стали приближаться к мальчику. Морозов был на волоске, чтобы голым оказаться перед человеком, которого между собой дети называли педофилом.

Внутри Матвея всё тряслось. Сердце колотилось. Руки дрожали. Кожа стала совсем гусиной и даже рыбьей, но не человеческой. Страшно было и то, что мозг Матвея в этот момент стал отключаться. Морозов не терял сознания, но боль в висках и отчуждённость от происходящего становились всё сильнее и сильнее с каждой считанной секундой.

Кажется, в кровь впрыснулся адреналин. Но команды бежать не последовало. Матвей только сильнее прижался к горячей трубе, обжигая спину, не в силах противостоять страху. Он не был трусом или слабаком — Матвею была присуща другая установка: замереть.

Щелчок раздался слева, и погас свет.

— Да как вы меня задолбали… — зарычал Зайцев, — включите свет, дебилы!

Звуки сланцев начали отдаляться. Через пару минут шуршание полотенца остановилось, заскрипела дверь. Матвей выглянул из-за перегородки, никого не увидел и подошёл к скамьям.

С плавающим сознанием он не запомнил, вытерся он или нет, но точно знал, что кое-как оделся и вышел из душа.

Матвей быстро дошёл до комнаты, смотря всё время в пол, никого не слушая и храня молчание. Кинул вещи, сел, посмотрел на Тимофея, который притворялся спящим, взял алфавит, книгу, встал и вновь спустился в общую комнату у лестницы на втором этаже. Сел там на порванный диван, открыл книгу, смотрел в неё, потупив взгляд, и иногда поглядывал на дверь, ведущую в женскую душевую.

Что-то почеркав в книге и на листе, он произнёс вслух, но совсем тихо:

— Оно идёт и никогда не останавливается…

Поднял голову. Из душа вышла с коричневыми кудрявыми волосами, не такой бледной кожей, несколькими синяками на ногах, на удивление чистой, естественной, без помад и тональников, с естественными светлыми и приятными глазу бровями, без стрелок, с маленьким ротиком и прямым носом Аня.

«Кажется, мы мало с ней общались… А ведь одноклассники…» — подумал про себя Матвей, проводив девушку взглядом до лестницы и мысленно ей помахав.

Глава 14. Первый раз…

Через несколько дней.

Тёмная комната. Редкие лучи солнца, пробившиеся сквозь щели в жалюзи, падали на старый пол, покрытый ламинатом. Две кровати стояли по бокам у стен, тумбочки и шкаф — это и был скромный интерьер обыкновенного помещения интерната, в котором теперь спали Тимофей и Матвей.

Сосед Морозова, немного щурясь, повернулся на правый бок, чтобы посмотреть на пол, где в лёгком танце скакали солнечные зайчики. И хотя нельзя было разглядеть ушей или треугольных носиков этих малышей, даже в поспешно надетых Тимом очках, танец зайчат необыкновенно живой и мелодичный завораживал обыкновенно грустного и меланхоличного Тимофея. Он смотрел на этот вечный вальс солнечных лучей и теней и мирно и искренне улыбался.

Но этот танец был знаком не всякому. И даже в этот ранний утренний час из соседней комнаты доносились тихие разговоры о вещах, видимо, более важных и значимых для разговаривавших:

— У Липова мать тиранша. Она его гоняет, на конкурсы тоже. А он ссыкун. Боится. Поэтому при учителях он подлиза и крыса.

Даже Тимофею слухи перестали быть приятными, но, несмотря на его попытки накрыться подушкой и заснуть, чтобы не слушать эти сплетни, что-то внутри его останавливало: не мог он просто так спрятаться от самых горячих «новостей с поля», среди которых могло промелькнуть и его редкое имя.

Но всё же парнишка смог пересилить внутренние страхи и отвернулся, повернув голову в сторону соседней кровати. Матвей лежал на спине и часто моргал глазами. Тим поинтересовался:

— Не спишь?

— Думаю… — отвечал Морозов. — Ты когда-нибудь влюблялся?

Тимофей задумался, как будто и не знал, что ответить, но вскоре всё же лаконично сказал:

— Нет.

— Тебе не было когда-нибудь интересно разгадать человека? Ну… Почему он… такой… тихий, спокойный. Что он думает? — искренне интересовался Матвей.

— Нет, — всё так же сухо отвечал Тимофей.

Матвей замолчал. Он не особенно хотел раскрываться ранее неизвестному однокласснику, который внимательно слушал сплетни, следил за эмоциями Вадима и активистов, всё время сравнивал всех и искал точку опоры, но всё же рискнул раскрыться. Таков был его характер и так честен он был перед собой и другими:

— Я, кажется, влюбился… — губы Матвея произнесли эти слова и стали сильно трястись, — это… странно… Как будто ты, когда смотришь на неё… ты что-то видишь в ней такое… другое. И это хочется раскрыть, достать и погладить.

— Да… — лаконично соглашался Тимофей.

Разговор парней прервал голос из громкоговорителей: «Внимание, дети! Подъём! Время на часах семь утра, а это значит, что пришло время заниматься гигиеническими процедурами и собираться на первый урок… Павел Иванович! Уйдите, я говорю, вы не видите?» — динамики противно заскрипели, прервав голос Заменской.

Мальчишки встали, заправили кровати, взяли полотенца и направились в сторону туалетов, где были расположены раковины. В коридоре их встретила толпа таких же сонных и щурящихся в лучах солнца старшеклассников, а у самих туалетов Матвей смог в высокоростной толпе увидеть худощавую девушку, чьи волосы переливались неожиданно появившейся позолотой в лучах волшебного солнца.

Тимофей всё время шёл за спиной Матвея, из-за чего Морозову часто приходилось оборачиваться к своему другу, когда он что-то ему рассказывал. Совсем скоро общая масса детей позавтракала в столовой и, взяв планшеты, которые только недавно смогли получить зарядку в интернате, направились в школу.

Строгая в начале и конце колонна перешла по галерейке из одного здания в другое. В тёмных коридорах постапокалиптической холодной школы из редких окон и прозрачных дверей падали такие радующие глаз лучи солнца.

В общей толпе были перемешаны сотни голосов. Среди них были и учительские, и детские. Но все они теперь были оживлёнными, нежели ещё вчера. Теперь все они шли на работу и на учёбу, где все мысли о войне или отношениях между друг другом как будто уходили на задний план.

Толкнув в плечо Матвея и презрительно поглядев на впереди идущего Тимофея, бежал с серьёзно-злым лицом Вадим. Он не сожалел за соприкосновение с Морозовым, ведь, возможно, он это сделал специально. Мальчик фактически бежал куда-то вперёд, раскрывая перед собой широкие двери и закрываясь руками от солнца.

Резко перед Соколовым появилась рука.

— Куда спешишь? — интересовался двухметровый Артём.

— Тебе какое дело? — огрызался Вадим.

— Слушай, ты что сердишься? Я же не сделал ничего плохого тебе? — радостно улыбаясь и одновременно щурясь, говорил старшеклассник.

— И? — продолжая идти с активистом, говорил Соколов.

— У нас для тебя предложение: не хочешь стать председателем? — Артём сказал, и на него совершенно другим, радостным и вопросительным, не верящим в правду, услышанную ушами, посмотрел Вадим.

Соколов кивнул, что-то ляпнул по типу «Да…» и помчался ещё быстрее, прячась от звенящего звонка в туалетной кабинке, где он оказался через мгновенья.

Он закрыл глаза и вскинул руки, провёл ими по волосам и громко крикнул, выдохнув — то ли от радости, то ли злости. Но именно злость заставила его сильно пнуть по унитазу, и, явно пожалев о выплеске своей ярости, слегка согнулся от боли в пальцах.

— Чёртов Морозов… И зачем я только предложил ему помощь… — Вадим вскинул голову и, потупив взгляд, смотрел в потолок.

— Чёртов язык… А этот… Обиженка. Слово не скажи…

У Вадима не было чёткой причины, чтобы обижаться на Матвея, ведь Морозов ничего ему не сделал. Матвей оказался маяком во тьме, который так ярко светил ему в глаза, когда звенели сирены, тем самым задев его собственное эго. Ведь для Вадима лучшим на этом свете мог быть только он сам или гениальный Липов, на место которого теперь станет он, то есть станет равным по уму и разуму самому главному человеку в школе среди учеников.

Матвей буквально перечёркивал многолетние заслуги активистов просто своим существованием, показывая, что можно, оставаясь просто искренним дурачком, быть настоящим солнцем во тьме, которое так бесило и слепило всех тех, кто гордо носил имя «активист» и чёрные очки не для пафоса, а для сокрытия слёз от яркого самозваного солнца.

Вадим обиделся и ненавидел Матвея за то, что тот был просто чище его. А для себя, чтобы совесть не беспокоила, Соколов назвал это всё предательством:

— Скажу… Что он обзывал меня! Распускал сплетни… Заставлял меня искать ненужные никому книги… Точно! — восхищённо радовался вслух и, выйдя из туалета, Вадим завернул за угол и зашёл в зелёный кабинет:

— Заходим быстрее! Я что, должна вас всех ждать? — угрожала с полным серьёзности лицом Домникова.

«Да отстань, дура тупая…» — говорил про себя Соколов и, как отречённый от общества, ставший почти самостоятельной единицей, он сел на дальнюю парту, окружённую лишь пустотой.

— Ох, испортился ты, Соколов! Совсем ты перестал учиться. Уроки прогуливаешь. Даже у классного руководителя! Уподобился стаду?

Эти слова дёрнули туго натянутые и больные струны самолюбия Вадима, но тот не стал сопротивляться «игре», начатой Галиной Ивановной, а лишь сыграл на её струнах аккорд:

— Нет, я всего лишь пытаюсь не быть похожим на всех. Я пришёл один после стада.

— Ну я же говорю! Индивид! И что же в тебе такого особенного? — Домникова будто противоречила сама себе, нарочно окуная голову самозванца в речку плохого, заставляя его всё же примкнуть к одному из берегов зла, чтобы дальше с ним работать. Но самозванец умело лавировал в озере, не поддаваясь капитану.

— Я умный. Но это говорить не стану, а лишь скажу, что я — самостоятельный и сам могу решать вопросы, как свои, так и нашей школы.

— Тогда скажи мне, дорогой мой, почему ты ещё не директор? — немного успокоив голос, Домникова стала ужасаться от чрезмерного двуличия Соколова.

— Я и есть директор.

В кабинет ворвался Павел Иванович:

— Здравствуйте! — напыщенно сказал он, — мы вынуждены забрать у вас Вадима Соколова.

Класс обернулся в шоке от происходящего. Домникова встала:

— Простите, но у нас урок.

— Это важнее! Вадим, пошли!

— Подождите, Павел Иванович, но вы не можете его забирать, если я не разрешила, — совершенно спокойна и даже слегка недовольно говорила Галина Ивановна, но её никто не слушал.

— Увы, но вы здесь не главная.

Дверь захлопнулась. Класс повернулся и весь посмотрел на старую учительницу в ожидании её реакции, как бы проверяя её на прочность, что Домникова прекрасно понимала, но лишь протянула свою руку за фарфоровой кружкой чая и сказала:

— Безобразие.

А Матвей в этот странный момент, сидя за партой, думал над загадкой. Его голова была переполнена самыми разными мыслями, идеями и догадками, но все они, кружась в гордом танце под дирижерством мозга, проплывая перед глазами мальчишки, нехотя пытались остаться, став разгадкой тайн.

«Время!» — с облегчением догадался Матвей, — «Время идёт и не останавливается. Но я не могу найти время… Время в чём-то… Время… в часах! Мне нужны часы, которых много у нас в школе.»

Если можно было бы посмотреть на Матвея со стороны, то мы бы увидели взъерошенного парня, который вцеплялся в волосы своими руками и немного драл их, ища разгадки и смотря почти на пустой стол. Как будто в узорах имитации дерева на парте и прятались разгадки на самые важные вопросы.

Не успело пройти и пары минут после догадки Матвея и после того, как он поднял голову и гордо, радостно посмотрел на доску, находившуюся в противоположной стороне, как прозвенел звонок с урока. Все дети стали собираться, несмотря на что-то говорившую Домникову, будто, как и Матвей, все они имели что-то очень важное и срочное, чтобы выбежать из зелёного класса.

Матвей вышел из кабинета, оказавшись в шумном переполненном коридоре, пол которого дрожал от любого прыжка ученика в десяти метрах от Морозова. Встав среди этих бесконечно движущихся масс, парень усердно вспоминал, где в школе есть часы, кроме кабинетов, и так, чтобы их можно было изучить, поискать в них отгадку.

Плечи пятиклассника пару раз толкнули мимо проходившие дети, и, когда уже стало понятно, что не в этом крыле старого здания, а в фойе, где табличка «Добро пожаловать» встречает всех гостей, висят огромные часы, парень побежал.

Его рюкзак, такой лёгкий и почти невесомый, был будто скафандр будущего космонавта. В своём беге Матвей высоко подпрыгивал, перелетая несколько метров, как покоритель Луны или Марса, а воздух, который он разделял, обтекал его, словно ракету, взлетавшую в далёкий космос.

Дверь. Лестница. Снова дверь. И люди. Люди, которые как-то странно смотрели на этого мальчишку. Ведь и они могли бегать. Ведь и они могли скакать по лестницам со странной припрыжкой, ведь и им не было ещё восемнадцати. Ведь их суставы не болели, а мозг в голове, поворачивавшейся вслед бежавшему «космонавту», прямо-таки говорил: «Да! Беги за ним!»

Матвей пробегал мимо Заменской и Оркида, кивал им, а они лишь странно смотрели на него и, как будто вовсе не понимая, что он делает, смущённо отворачивались.

Кажется, в толпе мальчишка видел и Диму, и Вадима, и Зайцева, и даже старуху Лебедеву, и ведь не были они для него врагами ни в тот, ни в какой другой момент. Мог он их терпеть, да и не приходилось нервничать. Мог он их бояться, мог избегать, чтобы лишний раз не испытывать страх перед высокими или высокомерными людьми, но не желал он им никогда плохого и никогда не хотел он их оскорбить. И даже в эти минуты, зная про обиды, которые таил к нему Вадим, Матвей, вбирая холодный воздух школы, пытался хоть немного улыбнуться при встрече.

Совсем быстро прибежал Матвей к большим квадратным часам, которые будто отмеряли длину нахождения людей здесь, в учебном заведении.

Матвей подошёл к ним и, невзирая на мимо проходивших людей, встав совсем близко, начал приподнимать часы, которые так податливо отодвигались от стены.

Они висели, как будто на одном лишь шурупе, а поэтому так сильно вращались относительно верхнего угла и почти легко снимались.

Матвей делал всё аккуратно: приподнял циферблат и, подсветив вспышкой телефона, посмотрел на серую и пыльную заднюю спинку. На ней была приклеена старая жёлтая бумажка. Мальчик аккуратно содрал её и, опуская часы, подул на неё, чтобы сдуть многолетние пылинки.

На плечо Морозова легла тяжёлая большая ладонь. Матвей вздрогнул, сердце заколотилось так сильно, как будто пару секунд назад Матвей совершил ужасное преступление.

Нехотя мальчик обернулся и увидел Диму Липова. Его глаза смотрели так свысока и так нелепо сквозь маленькую щель между его век. Эмоции и выражение лица председателя было сложно описать, и к тому же в тот момент Дима обернулся и посмотрел в сторону лестницы, откуда вышел «Доктор Ливси».

— Матвей! — закричал он так жизнерадостно, как будто знал этого пятиклассника с пелёнок, от чего даже Липов улыбнулся, — а что же ты это нам не рассказывал, что ты ракету строишь?

— Я… — переводя дыхание, Матвей пытался оправиться от испуга и ответить, — я давно делаю модель.

— И что же? Мы можем её отправить на городской конкурс! Давай пойдём ко мне, там всё обсудим, — сказал «Доктор Ливси» и подошёл к Диме.

— А тебе, Дима, — пожимал он ему руку, — спасибо, что находишь у нас таланты в школе! Как хорошо, когда есть такие люди, как ты!

— Спасибо, — заскромничал и покраснел то ли от радости, то ли от стыда Дима, и, так как ему было по пути, пошёл за пятиклассником и завучем.

— Я… первый раз участвую… — тихо говорил в шумной толпе Андрею Степановичу Матвей.

— Всё случается в первый раз! И я уверен, что этот раз не будет комом! — отвечал мужчина.

— Надеюсь! — улыбался Морозов.

По пути на лестнице Дима встретил девочек-старшеклассниц — его одноклассниц и направился с ними в сторону кабинета физики.

— Прикиньте, у Заменской пацан на конкурс поедет с ракетой! — говорил он девочкам.

— У этой больной дуры? Что, реально? — удивлялись они, а Липов им подыгрывал:

— Ага, как бы она ни развалилась, пока лететь будет на кибер ступе.

Троица подошла к кабинету физики уже после звонка, после чего Дима, как настоящий джентльмен, пропустил девушек первых в кабинет. Они зашли, извинились и быстро прошмыгнули на свои места.

Медленно в класс за ними вошёл Дима, посмотрел на Заменскую, кивнул ей головой и сел один за парту. Ксения Вадимовна была занята, но как до неё дошло, что в её класс зашли дети, она встала из-за стола и злющим взглядом посмотрела на Диму:

— Липов! Тебя совсем не учили здороваться? Обнаглел в край!

— Я поздоровался! — оправдывался Липов и обернулся к задним партам к девочкам, чтобы проверить их эмоции.

— Я не видела и не слышала! — и дальше ругалась Заменская, после чего села и вывела QR-код на контрольную работу на электронную доску.

А Дима всё сидел и немного улыбался от похвалы, которую услышал от «Доктора Ливси». Улыбался, листал задания контрольной работы в своём планшете и по нескольку раз повторял его слова.

На улице зазвучала воздушная тревога. И пускай всем было страшно, ведь война, начавшаяся за тысячи километров от города выше на север, всё шла и пугала местных жителей обстрелами, беспилотниками и ракетами, она не мешала детям сидеть и писать работу, ведь привыкли к завывающей сирене дети, ведь опасность, которую она предвещала, перестала быть такой же страшной и ужасной, как раньше, из-за полученного ими опыта; ведь Заменская обходила ряды и следила за каждым движением учеников, вздрагивая от страха.

И даже когда улыбка спадала, Дима сидя в этой тишине, разбавляемой сиреной, один за партой, в гордом одиночестве, сильно радовался за себя и понимал, что он заслужил эту похвалу и что в действительности только он мог её получить.

Глава 15. Наследник.

«Рано или поздно все тайны будут непременно раскрыты. Нет ничего тайного, что не стало бы явным» — Михаил Пришвин

Спустя несколько дней.

«Я — Наследник», — думал Матвей, ковыряясь в электронике ракеты. Его мысли и раздумья были словно поток из разбросанных слов и предложений, догадок и идей, сплавляющихся по реке его сознания, и если бы кто-то смог заглянуть в его голову, человек ужаснулся бы и поспешил сбежать оттуда из-за переизбытка странных мыслей.

«Но что за проклятье?» — безответное эхо раздавалось в каньонах мозга пятиклассника.

«Получается, мой отец — “обречённый активист”? Что он сделал этим людям, что стал таким? Это всё из-за книг?» — гадал Матвей. И самый главный вопрос его мучил, так сильно потрясал его уверенность в себе, веру в родителей и завтрашний день, что Морозов невольно дрожал каждый раз, медленно произнося про себя: «Зачем он отдал меня сюда?» — а вместе с тем: «Почему именно сюда? Почему именно меня? Он хотел меня наказать? За что?»

И пускай нельзя было назвать пребывание Матвея в этом тихом городке наказанием или ссылкой, для парнишки, который чуть меньше месяца назад узнал, что он — тот, кого ищет вся школа, пребывание было самым что ни на есть проклятием.

Дверь в инженерный класс хлопнула. Матвей подпрыгнул на месте и неохотно повернулся в сторону входа в помещение. Оттуда по очереди заходили Заменская, «Доктор Ливси» и Медведева.

— Матвей, время закончилось… — как-то необычно тяжело сказала Заменская и посмотрела искренне грустным взглядом на мальчика.

— Пришло время отправлять модель на конкурс! — радостно сказал «Доктор Ливси».

— Но она ведь не собрана! — попытался вцепиться в ракету Матвей, но его руки сильно сжал Андрей Степанович, добавив:

— Увы, но это уже ни на что не повлияет.

— Как? — совсем удивлённо сказал Матвей, встал и беглым взглядом осмотрел присутствующих. Заменская и Медведева поникли головой, прячась от пронзающего взгляда мальчика.

— А что мне тогда делать? Вы же забираете мою единственную ракету!

Матвей почти истерил.

— Матвей, послушай, это же ненадолго! Конкурс, пару дней, недель, и ракета твоя… — как бы оправдывалась директор.

— А если её сломают или… — парень посмотрел в единственное не заклеенное крестами из скотча окно, на облачное небо, в котором виднелись частые чёрные столбы дыма от работавших систем ПВО.

— А если её заберут на войну? — продолжал Матвей, а учителя вздрогнули из-за табуированности темы.

— Полно! — говорил Андрей Степанович.

— Да ну чушь! — оправдывалась Заменская и тоже посмотрела в окно.

— Матвей, перестань! Никому не нужна твоя ракета… — сказала директор и поняла, что совсем другое хотела она сказать, но было уже поздно.

— Вот так вы мне помогаете! Да? — схватив портфель и с ним вещи, Матвей слёзно проговорил последнюю фразу и выскочил из кабинета в коридор, где бегал Липов с колокольчиком, чтобы не создавать видимость нахождения людей в школе, но оповестить детей о начале урока.

Матвей шёл быстрой походкой, вытирая сопли, а на него из инженерного класса смотрели трое, как будто желая что-то крикнуть ему вслед, но не стали.

— Их рельеф подскажет место, где были раньше мы, — по слогам проговаривал Матвей слова с записки на часах, лишь бы уйти, убежать от мыслей и этих страшно несправедливых взрослых. В этих буквах крылась новая загадка, которую теперь пытался разгадать пятиклассник.

— Где раньше были мы… — говорил он тихо, открывая дверь на лестницу, и пытаясь вспомнить, где раньше был он и что оттуда осталось.

Вспышка.

Лето. Море. Папа, мама. Отель. Ресторан. Курорт. Сувениры.

Матвей остановился, захваченный воспоминанием, которое мимолётно пролетело сквозь его сознание, напомнив о совсем другой жизни, которая осталась в его родном городе. Мальчик не хотел думать о родителях в эти минуты, но, как бы отряхиваясь от неприятных мыслей, он о чём-то догадался.

«Фотографии… Рельеф… Что же это…» — думал теперь про себя Матвей, как что-то щёлкнуло в голове, запыхтело и выдало: «Магниты».

Да, такой атрибут, которым сейчас легко можно удивить современное поколение детей, стало отгадкой на очередную тайну. Однако стала ли эта разгадка главным пазлом в общей картине тайны и проклятия, наложенного отцом на своего сына? — не понятно. Ясно лишь одно: Морозов, как только пришёл к этой мысли, оказавшись на втором этаже школы около картин, стал размышлять, где мог он встретить, а теперь и найти эти пресловутые магнитики.

Разумеется, здесь, на втором этаже, сидели завучи в учительской, которые явно знали всё о своей школе, но идти просить их найти магнитик — бред. Спрашивать других учителей — тоже бессмысленно, посчитают и без того чудаковатого Матвея и вовсе за умалишённого.

Матвей, не переставая стесняться, перешёл в соседнее крыло и стал заглядывать в кабинеты, внимательно разглядывая электронные доски. В классах, где сидели учительницы, он искренне интересовался, а какой предмет они ведут, несмотря на то, что на входе в каждое помещение висели таблички. И ведь учителя велись на добрую уловку и отвечали искренней улыбкой и гостеприимным жестом незнакомому ученику.

В этот момент мальчику показалось, что проклятье — это лишь затея парочки злобных людей, не больше. А всем остальным настолько всё равно, что они, кажется, даже зная об этих легендах, не пытаются им противостоять или содействовать.

Спустившись на первый этаж и уже изрядно устав, Матвей зашёл в очередной кабинет, который ничем не отличался от других, кроме старой маркерной доски, висевшей слева от электронной. Какой-то квадратик висел на ней.

— Чем могу помочь? — спросила низкая, но большая, как матрёшка, учительница, с виду напоминавшая чем-то Домникову.

— Какой предмет вы ведёте? — выдохнув, спросил Матвей.

— Русский, — также тяжело выдохнула учительница, как бы располагая к себе гостя.

— Понятно… А что это у вас? — пятиклассник обратил внимание владельца кабинета на старую пыльную картинку. Оба подошли, протёрли предмет, и Матвей, взяв из рук учительницы магнитик, обернув его, увидел надпись.

— Крым… — проговорила женщина, — но откуда? Я там не была…

— Это всё «обречённый активист»… — срывая записку, раздражённо сказал Морозов.

— Активист… А! Кажется, вспомнила! Никита… Был у меня такой ученик… Долго мы с ним спорили, а потом ничего… Разошлись на хорошей ноте, — улыбнулась учительница.

— На хорошей? — слегка удивился Матвей.

— Да. Для меня он был одним из лучших учеников здесь… — сказала она и как-то с сожалением выдохнула, — а теперь я не знаю, где он… Никто не знает… Лишь вот знаки только и находим.

— Он… — хотел сказать Матвей, но не стал, одумался и оправился, — то есть, вы говорите, знаки? Ещё находили?

— Да пишут тут учителя в чатах, находят что-то иногда, а так… Пустяки…

Матвея, конечно, раздирало внутри желание узнать, а что это за «пустяки», но дабы не казаться навязчивым, он поблагодарил учительницу, вышел из кабинета и в последний раз посмотрел на хозяйку. Она всё смотрела на магнитик и не отрывала глаз, будто переносил он её на десятки лет назад, делал моложе, а воспоминания тёплой волной накатывались на её голову. Что-то очень больно дёрнулось в душе Матвея, но не стало это его пока сильно тревожить. Он закрыл дверь, развернулся и прочитал записку:

«Они — есть кладезь знаний.

Кладезь практики твоей.

Открой его.

Найдёшь ты в тайне

Ключ от Родины своей.»

«Практики твоей…» — повторил он ещё раз про себя и задумался. Кажется, про практику говорила математичка…

Да, ещё несколько минут назад Заменская стояла вместе с «Доктором Ливси» и директором, которые забирали у Матвея ракету, и была, наверное, самым ужасным человеком в жизни мальчишки, но, к его счастью, он не был злопамятным.

Быстро Морозов развернулся, поднялся на третий этаж и был готов теперь у кабинета физики, где, по его предположению, сидела учительница. Он открыл дверь в кабинет и посмотрел на женщину. Их взгляды пересеклись, и казалось, что она в тот момент не могла ничего говорить и смотреть на ученика. Что-то терзало её глубоко в душе.

Матвей спросил:

— В чём лежит практика и знания?

— Что? — совсем не поняла вопроса Заменская.

— Я ищу место, где лежит практика и какие-то знания… — повторил, выдохнув, Матвей.

— Эм… — женщина задумалась, но было видно, что мозг её не очень-то и хотел думать и общаться с парень, а, наоборот, старался максимально замкнуться и отвязаться. — Кабинет… Книги… Наборы? …

— Наборы? — переспросил Морозов.

— Да, ты же с ними практикуешься… — ответила учительница и снова замолчала.

«Наборы… Но наборы чего? Если отца… Нет. Если «обречённый активист» был связан с биологией и химией, то, значит, это наборы либо по биологии, либо по химии. Логично? Логично,» — шёл и размышлял мальчишка, — «но наборы химии теперь благодаря мне в подвале. Остаются только наборы биологии… А это Зайцев».

Кажется, встреча с Зайцевым не входила в планы мальчишки.

«К нему ходит Липов. Может, он поможет мне найти набор?» — подумал Матвей и направился к кабинету активистов, где собирались те, кто считал себя избранными.

Матвей не спеша шёл по коридорам, лестницам, оглядывался, будто совершает что-то тайное, но это скорее было попытками ощупать новый мир, в котором он теперь живёт. С новыми правилами и с новой ролью. Будто в компьютерной игре, в которую он играл раньше дома, его то ли подняли на ранг выше, то ли понизили. Но не рассказали про его новые возможности и «монстров», которые ожидают его на этом уровне.

Матвей совсем скоро оказался у того самого кабинета, открыл дверь и… Там сидел Вадим и его «банда».

Можно ли сказать, что Морозов захотел закрыть дверь? Нет. Захотел ли отвернуться Соколов? Да. И отвернулся. Тут же. И тихо отшутился:

— Посмотрите, кто же это к нам пришёл…

Матвей не стал реагировать, а лишь спросил:

— Липов тут?

— Его тут больше никогда не будет! — пафосно вышел из-за шкафа, стоявшего у стены, Оркид.

— И где же его искать? — удивился Морозов.

— В актовом. Там театралка сейчас пляшет, — ответила Лисова, которой мать запретила сюда ходить.

Пятиклассник всё понял, посмотрел ещё раз на Вадима, прятавшего глаза от одноклассника, развернулся, закрыл дверь и, пройдя пару метров, зашёл в актовый зал.

На сцене и в правду были дети, которые говорили какие-то реплики и, видимо, готовились то ли к очередному спектаклю, то ли к празднику. Матвея это ни капли не смутило, и, увидев за кулисами Диму, он, уже не сильно прячась, подошёл к председателю. Тот общался с какими-то девушками.

— Дима… — тихо, немного испугавшись, сказал Морозов.

— Слушаю, — закончив говорить с старшеклассницами, президент повернулся.

— Ты можешь мне помочь? — продолжал пятиклассник.

— Чем? На Луну улететь? — сказал Липов, и сзади тихо рассмеялись девочки. Где-то послышался громкий голос, по-видимому хореографа.

— Нет… Мне нужно найти наборы по биологии, а ты с Зайцевым хорошо общаешься…

— Тс-с-с! — прервал его активист. — Ты что такое говоришь? Какие наборы? Ты с ума сошёл?

— Да что такого? Просто наборы… — не понимал Морозов.

— Слушай! Я не шучу. Я не знаю, откуда ты такое услышал, но я с этим никак не связан.

— Да ты можешь нормально объяснить?

— Пацан, я тебе сейчас врежу… — его угрозы звучали наигранно, — иди вон к Паше…

Дима указал на тонкого, худощавого парня в очках, с виду напоминавшего спичку, со странной причёской по типу горшок, в огромной толстовке и в джинсах, полусогнутый и такой неаккуратный, из-за чего сильно выделялся на сцене, и скорее он был бы хорошим звукооператором, нежели актёром, как Липов или другие дети. Матвей прошёл по сцене, вообще не думая о смысле слов Димы, и встал перед высоким парнем:

— Ты Паша?

— Н-да, а что? — ответил парень.

— Мне сказали, что ты можешь мне помочь достать наборы.

— Т-с-с-с! Ты что орёшь такое здесь? Стены всё слышат, — почти крича говорил Павел.

— Да что вы все такие скрытные? Что в них такое? — удивлялся Матвей, пока Паша судорожно оглядывался по сторонам. Недолго думая, старшеклассник схватил пятиклассника за руку и в пару гигантских шагов выскочил с ним из актового зала в дальний угол коридора.

— Откуда ты про нас узнал? — шёпотом говорил человек-спичка.

— Да про кого вас… — уже нервничая, говорил Матвей.

— От кого? Говори! — Паша тряс за плечи парнишку.

— Да отстань! — кричал Морозов. — От Липова, от кого ещё…

— Балабол… — отозвался о председателе Павел, — что ты хочешь от меня?

— Последний раз говорю: мне нужен набор по биологии, там… там лежит нужная мне вещь.

— Какая?

— Поможешь — покажу.

— А почему по биологии и почему ты спрашиваешь у меня? Я же не Зайцев.

— Вот именно, что ты — не Зайцев. Я хотел, чтобы мне помог Липов, а он послал к тебе.

— Ну… Чтобы я тебе помог, я должен знать, что ты никому не расскажешь о том, что я тебе покажу и расскажу…

«Да я…» — хотел сказать Матвей, но не стал рисковать и решил выдать что-то банальное: — мне некому рассказывать.

— И всё же ты мне сейчас спокойно рассказал, всё что уже произошло… Незнакомцу.

— Молчу, — закончил дебаты Морозов.

Паша встал и подошёл к двери зала, открыл её немного и стал показывать указательным пальцем на разных актёров:

— Видишь, вон там несколько мальчиков разговаривают? А вон несколько девочек? Как ты думаешь, почему они не разговаривают с остальными или даже с Липовым?

— Боятся… Я не знаю…

— Приглядись.

Матвей пригляделся и очень удивился: одна девочка была толстая, другая одета слишком по-бедному, один мальчик был цыганом, и это было явно, а у другого были косые глаза.

— А теперь посмотри на меня, — сказал Паша и продолжил, не дожидаясь ответа, — мы все — изгои. «Овечки на пастбище». И ты судя по-всему тоже, раз один ищешь никому не нужные наборы.

— Не обзывайся… И… Почему я вас раньше не замечал?

— А ты думаешь изгои должны в новостях сниматься?

— Нет, но… Мы же учимся в одной школе.

— В одной, да не в одной. Некоторые даже сверстников из своей параллели не знают.

— Но тебя сложно не заметить высокого. На конкурсах, в лагере…

— Нас там нет, — сказал Паша и с минуту помолчав продолжил рассказ: — раньше у нас был кружок, а сейчас… Мы вынуждены были бежать от Зайцева сюда, к «овечкам на кладбище». Нас здесь тоже прищемляют. А наборы, которые ты ищешь, с нашего кружка: с нейромоделирования, с биологии доставать бессмысленно.

— Даже не знаю, что сказать…

— Тут и нечего говорить, — выдохнул Паша, — чтобы получить набор, надо попасть в наш старый кабинет. Приходи через полчаса к комнате активистов. Они уйдут репетировать сюда, а мы как раз пойдём переодеваться. Там поговорим.

Матвей оставил парня у актового зала, а сам пошёл бродить полчаса по школе. В его голове была настоящая каша, заваренная уже всеми, но расхлёбывать её придётся только ему. И в этой каше не было ничего адекватного, какие-то сумасшедшие мысли от разных людей. И было это всё так странно, напутано, как снежный ком, что казалось, что проще это просто выкинуть из головы и пойти… Делать ракету? Которой теперь нет. Делать уроки и вообще учиться? В пятом классе? Вся жизнь ещё впереди с учётом того, что если Матвей и выходил в пять часов из школы, он всё равно успевал сделать всю домашнюю работу в интернате, где ему ещё больше мешали орущие старшеклассники. И пока лишь две вещи мучили его: происходящее и урчащий желудок.

Полчаса прошли относительно быстро, и, увидев, как медленно и с пафосом вышли активисты, как в коридор, будто мыши, заглядывали актёры, Матвей зашёл вместе с последними в комнату. Он встал рядом со шкафом и замолчал, наблюдая за происходящим.

Разумеется, в кабинете был Липов, а вот, что самое странное, несмотря на то, что здесь переодевались только мальчики, здесь что-то делала большая девочка-цыганка, рядом с которой и стоял председатель, косо поглядывавший на Морозова и о чём-то тихо говоривший с девушкой.

Матвей обернулся и увидел до боли знакомую книгу. Он, недолго думая, схватил её и засунул в пиджак, и, оглянувшись, чтобы удостовериться, что никто не заметил кражу, увидел почти пятидесятирублёвые глаза цыганки.

Она встала и подошла к нему. Закрутилась вокруг мальчика и начала говорить:

— Кажется, твои родители не рассказывали тебе, что красть нехорошо.

— Их нет, — сухо ответил пятиклассник.

— А что же тут делаешь? Воруешь?

— Не твоё дело, — отворачивался Матвей и прижимался к шкафу.

— Да он сумасшедший, — говорил сзади Липов.

Вдруг Морозов почувствовал, что кто-то перекрыл свет от единственного окна.

— Зарина, опять ты используешь свои цыганские методы! — сказал громко Паша.

— Ой, вы посмотрите, Ермаков заговорил! — отшучивался председатель.

— Вы возомнили себя слишком взрослыми. Властью, — продолжал Паша, — не вам судить других.

— А кому же? — хором ответили двое.

Паша не стал отвечать, а лишь жестом предложил Матвею выйти, за которым вслед покинули помещение другие актёры. В коридоре их ждали девушки. Все стоявшие снаружи кабинета заглянули в щель между дверью и стеной в комнату активистов, где Паша свис над Димой, а тот нервно протянул высокому руку. Через пару секунд Ермаков Паша вышел.

— У нас мало времени, — сказал он и пошёл по коридору. Пара ребят и Морозов отправились за ним.

Недолго они шли. Открыв пару дверей, оказавшись в тёмной части школы, группа остановилась. Матвей почувствовал, что место очень знакомое. Все включили вспышки телефонов, а Паша стал ковыряться в замочной скважине. Дверь отворилась. Подул влажный плесневый воздух. Ермаков включил одну единственную работавшую лампу, и тут пятиклассник понял, что это за место:

— Склад?

— Да, из-за нехватки места в школе, до Зайцева здесь был кружок, — сказала одна из девушек бархатным голосом.

— Бред… — сказал Морозов и вместе со всеми зашёл в загадочное помещение.

Здесь всё также было перевёрнуто. Стеллажи лежали, наборы валялись по полу, книги, коробки, банки и склянки, стекло, ноутбуки — всё в одной куче. Паша подошёл к куче вещей, взял какой-то пластиковый ящичек и, подойдя к пятикласснику, сказал:

— Это и есть набор. Ищи, тут их много.

Он отдал коробку и, развернувшись, присев на корточки, стал разбирать кучу. Все остальные дети сами, без приказов, обошли Матвея и стали, сидя, как Ермаков, перебирать всё, что валялось. Морозов тоже не стал терять время зря и пошёл осматривать горы вещей в поиске нужного набора, открывая каждый найденный пластиковый контейнер и ища в нём старые жёлтые бумажки.

Матвей поднялся и воодушевлённо стал читать:

— Летит по небу он и оставляет знания…

— Записка? — поинтересовался Паша.

— Да, — отвечал Морозов.

— Интересно… — протянул старший.

— А как ты ключи у Липова получил? — поинтересовался Матвей у Павла.

— А. Ничего сложного. Сказал, что мы пошли убираться сюда, чтобы он не заподозрил ничего.

— Хитро… — выдохнул Матвей и пробежался взглядом по складу.

— А вас обижают? Почему вы ни с кем не общаетесь? — присев и став помогать ребятам, сказал Морозов.

— Иногда обижают, обзывают, — отвечал цыган.

— После ухода Лебедевой равновесие между нами и «волками» исчезло… — говорил грустно Ермаков.

— А кто такие «вы» и кто такие «волки»? — не понимал пятиклассник.

— Мы — «овцы», изгои, нас не любят и гоняют. У Оркида тоже все изгои, активисты, просто единственное, чем они от нас отличаются: они свои «достоинства» специально преувеличивают, чтобы не казаться слабыми. У Воронина — футболисты, они реально сильные, и ты просто не слышал, как они бьют активистов и в частности Артёма, а у Зайцева — свои «агенты». Он хитрый. Но в целом он через слухи и сплетни очень сильно влияет сначала на детей, а потом через них на учителей. Ушла Лебедева. Ушёл «обречённый активист». Мы и наши предшественники пошли все, кто к Оркиду, кто к Воронину, кто к Зайцеву, но они лишь терроризировали нас, пользовались как слабым звеном. Лучшим временным «спасателем» для нас, нейромоделистов, после Зайцева стал Оркид, так как ему всё равно на всех подопечных.

— Ага, и тем не менее у этих «волков» свои страхи перед друг другом: Зайцев боится, что его посчитают насильником, — сказала девушка в поношенной одежде.

— Заменская, хоть она и не «волк», но боится, что её посчитают «овечкой», — сказал косоглазый парень.

— А Лебедева боится, что про неё узнают… — сказал Матвей, и все посмотрели на него.

— Но это легенда… Мы точно не знаем, здесь ли она… — сказал Паша.

— Здесь! Я точно знаю, здесь! — вырвалась изо рта Морозова фраза, а на глазах стали наворачиваться слёзы, — я видел её! В подвале, во сне… Я. Я…

Его речь прерывалась нервными вздохами от ужаса слов, которые он пытался произнести и понять.

— Я… «Наследник проклятья»… — сказал он и прижал голову к ногам, сев на холодный пол.

— Что ты! Тихо… Ты не… — успокаивал его Ермаков.

— Да! Это я… У меня даже отчество — «Никитич» …

Все подошли к мальчишке, сохраняя эту жестокую тишину то ли понимания, то ли недоверия.

— Но если это так, то ты в большой опасности! — встав, сказал Паша и посмотрел вновь на Морозова, — не бойся… Мы тебя защитим.

— Вы даже себя защитить не можете, а что уж я… — захлёбывался слезами Матвей.

— Вместе — справимся, — отвечал Паша, хотя и сам слабо верил в свои слова.

— Как хоть тебя зовут-то, «Наследник…»? — спросила полная девочка.

— Матвей… — всхлипнул слезами пятиклассник и обратно засунул голову под руки, прижав её к ногам, словно защищаясь от всего этого страшного мира, который будто сплющился вокруг бедного ребёнка в эти несчастные пятнадцать квадратных метров склада и светил своей маленькой лампочкой Ильича, как новым тусклым и еле тёплым солнцем.

Глава 16. Выбор.

Спустя неделю. Февраль.

Таинственный орден. Он и Аня не давали покоя пятикласснику. Оба ворвались в его жизнь так стремительно и без спроса, что сначала хотелось Матвею просто сбежать от этих новых преследователей. Но, смирившись, он принял решение: сопротивление бессмысленно, ведь эти нововведения в его «школьное» расписание — это результат тех событий, тех ужасных звуков за стеной, тех слов и действий, что разделили весь мир не только Морозова, но и жителей этой планеты на до и после.

Он всё также смотрел на Аню и боялся ей признаться в «слежке». Он всё также оглядывался по сторонам, боясь услышать табуированное «Наследник проклятья».

Они — изгои — были всегда рядом, а теперь, сам того не заметив, Матвей стал частью этой скрывающейся компании, которая тайно вошла в его жизнь, судьбу Ани и Тимофея ещё до начала страшных событий. Эти связи невидимы, и, возможно, их можно было в конечном итоге перерезать, но…

Каждый из нас, будь то футболист или отличник, активист или помощник, из богатой семьи или из бедной — рано или поздно окажется на этой развилке, где нас судьба столкнёт в один из обрывов. Но только лишь она — судьба — и Бог знают, в какой из дыр что нас ждёт.

И мы, без сомненья, пройдём через это. Дыра спросит с нас внутренний стержень и решительность, храбрость и силу, чтобы проверить: способны ли мы сопротивляться людям из соседней дыры, которые точно так же готовятся к итоговой битве. И не думайте, что выбор будет за нами. Увы, но выбор делается каждым нашим забытым шагом по асфальту и плитке, которыми покрыта вся Земля, каждым нашим взмахом руки, держащей ручку с синей или красной пастой, каждым нашим беглым взглядом, случайно упавшим на другого человека и на доли секунды задержавшимся, чтобы увидеть в нём себя. Каждый наш шаг — это влияние на нашу судьбу.

Матвей, Аня, Тимофей стали частью единого хаоса, чтобы затем стать никому не нужными, отработанными книжками и, даже внутренне не признавая этого, оказаться на дне той дыры, в которую скидывают самый разноцветный и красивый, но использованный «шлак».

Матвею даже не пришлось звать своих друзей в эту пещеру: они сами оказались скинуты туда от безысходности. Невольно они познакомились с её принципами и уже не так смущённо чувствовали себя, глядя на «других» людей за стенкой, бросивших их сюда и точно так же брошенных, но по-другому.

Эти дыры — лишь малая часть из тех ущелий гор жизни, через которые проходит человек. Выйти можно лишь победившим и закалившимся. И эти ущелья — ничто иное, как главные жизненные уроки, которые по итогу выходят в гигантские долины с оазисами среди гор. Но лишь только оставаясь самим собой и лишь только смотря на поле битвы во вражеские лица, чтобы увидеть в них такие же глаза, нос и рот, всё те же мысли и головы — можно суметь одуматься. Встать, отдышаться и одуматься. И, может быть, даже пойти дальше, но знать, что на той стороне все такие же, как и мы. Только холодный ум и верность себе и истине вытащат нас из любой битвы, даже уже побитыми и измученными, и доведут до колодца с холодной водой в деревне посередине долины среди высоких гор жизни.

Именно так и шёл по школе Матвей.

В этот момент он уже осознавал свою причастность к кругу изгоев. Ему оставалось взять себя в руки и, сосредоточившись, противостоять злу и быть, главное, быть или уже просто оставаться добром, светом во тьме и никогда, если только чуть-чуть, но не больше, не прикасаться к лжи, неискренности, злу.

К Матвею подошёл Паша:

— Сегодня выборы, в курсе?

— Кого? — не мог вспомнить Матвей.

— Президента школы… — Ермаков вздохнул, — наверняка решат всё за нас. Слава богу, это не выборы настоящего президента.

— Точно, таких нам не хватало… — отвечал Морозов.

— Ты сегодня дальше ищешь? Тебе помочь? Мы соберёмся, если надо, — интересовался старшеклассник.

— Не надо. Я сам разберусь, — отказывался Матвей.

— Тебе виднее, — успокоился Паша и пошёл дальше по делам.

«Летит по небу он и оставляет знания», — подумал про себя Матвей, — «Что-то летит… Может быть, птица? Биология? Нет… Там я был. А может быть, ракета? Опять она… И где она только сейчас может быть? Я и не знаю. Но ведь с ракетой был…»

Морозов вспомнил инженерный класс, в котором висел картонный самолёт.

«Модель!» — догадался пятиклассник и ускорил шаг, направившись в кабинет.

Войдя в инженерный класс, мальчишка посмотрел по сторонам, ища взглядом Заменской, пододвинул парту, на неё поставил стул и залез на всю эту незамысловатую конструкцию.

Будто на вершине Эйфелевой башни пятиклассник протянул руки в такую одновременно близкую и далёкую высь, чтобы достать что-то сокровенное и загадочное.

Удар.

Парень свалился на пол прямо с самолётом в руках. Сильно ушибся. Едва встав, он отряхнулся и, взяв в руки модель, повернул её одним боком, после другим. Ученик внимательно разглядывал модель, всматриваясь во все её неточности, чтобы найти хоть одну лишнюю приклеенную деталь.

Надпись на модели гласила: «Ещё полетит. Ввысь!». Она с одной стороны говорила, что самолёт не в силах взлететь, а с другой стороны говорила о бесконечно сильной вере её создателя. Вере в то, что непостижимое так близко, как и модель этого самолёта, с которой упал Матвей.

— Записок больше нет… — тихо сказал Морозов и положил самолёт на стол, — теперь надо искать вслепую.

Для парня эта почти безысходная ситуация могла бы стать знаком, чтобы развернуться и остановиться, вернуться к обычному образу жизни, с учётом того, что школа сама по себе затягивала грудой проблем в виде домашней работы, контрольными или простой посещаемостью уроков. Но и теперь Морозов не мог вновь бросить почти завершённое дело. К тому же он стал частью тех самых детей, которые, возможно, никогда не выберутся со дна социальной иерархии школы. Терять ему было нечего. Хотя любой опрометчивый шаг стоил ему фактически жизни.

— Поздно сдаваться… — вздохнул мальчишка, сжав кулак, и поспешил выйти из кабинета.

— Внимание, школа! — раздалось из динамиков в коридорах. Все дети остановились, включая Матвея, глядя на громкоговорители, — сейчас в актовом зале состоится голосование за выбор нового президента школы. Просьба всем, я подчёркиваю, всем прийти для голосования!

«Вот почему, когда я собираюсь идти на уроки, они всегда срываются…» — удивлялся про себя Морозов и, подхваченный общей волной детей, проплыл по коридорам школы в актовый зал.

Только рядом со входом он смог наконец выдохнуть, вновь немного сплюснуться и просунуться в большое, забитое учениками помещение. Мальчик тут же бросил взгляд на сцену, где стоял Вадим и старшеклассник Артём, который поправлял претенденту галстук. Соколов явно нервничал и, стыдясь, отталкивал своего «помощника». Но только после того, как ему поправили элемент власти, он смог подойти к краю сцены, посмотреть на детей, а затем и на учителей, опустить взгляд и грустно начать говорить:

— Я… Вы пришли сюда, чтобы выбрать меня. Вы боитесь разочароваться… — мальчик поднимал иногда руку, как будто на ней было что-то написано, — я должен сказать, что… что.

— Не тяни время! Посмотри на них! — тихо пытался кричать Артём из-за кулис Вадиму.

— Я не подведу вас! — сказал Соколов. Его руки дрожали.

— Я пришёл сюда на смену безделью и… власти одного человека. Теперь мы вместе решим все наши проблемы и избавимся от всех предателей и злых людей!

Зал, немного подождав, встал и зааплодировал. Шум волнами поражал неготового претендента. За кулисами шептались и очень волновались активисты, глядели в текст и следили за Вадимом, надеясь, что он не пропустит какое-нибудь важное слово. А сам ошарашенный пятиклассник в это время сделал шаг вглубь сцены, испугавшись шедшей на него хлопающей толпы, как солдат наступающего врага. И в этой толпе он случайно увидел Матвея, который тоже встал и пытался аплодировать, но его за руку держал Паша и смотрел злым и угрожающим взглядом на Соколова.

«Я боюсь их больше, чем они меня», — подумал про себя оратор.

— Выборы начинаются! — закричал гордо в микрофон Оркид, и вся эта толпа детей ринулась в сторону урн и столов с бюллетенями. Весь мир буквально перевернулся в глазах Соколова. Эти дети давили на Вадима, который не мог даже вспомнить, как он здесь оказался, а после голосования парни и редкие девушки подходили к будущему президенту и пожимали ему руку, хлопали по плечу. Зазвенел звонок на урок, и, слившись с общим гамом, он породил вспышку в голове Вадима.

Взрыв. Сирена. Люди. Поцелуй. Свет. Занавес. Дети, бежавшие в подвал.

Эти образы проскочили мимолётным видением в голове пятиклассника, заставив его схватиться за голову и в окружении десятков людей окончательно упасть на пол сцены и сквозь наростающую толпу смотреть на холодные хирургические лампы на потолке актового зала.

— Это война… — выходя из зала и вытирая слёзы, говорил Липов.

Морозов не стал долго задерживаться в этом ужасно травматичном и душном месте школы и поспешил на урок физкультуры, который наконец-то стал уличным.

Проверив территорию школы, администрация дала добро на лыжи, которые и радовали, и бесили всех учеников. И только теперь, переобувшись и взяв длинные палки с «досками», Матвей встал вместе с другими детьми по линейке перед хмурым Ворониным. Пока последние ученики подходили, парнишка решил поинтересоваться у физрука, где он был:

— Илья Степанович, а вы не были на выборах?

— Чего? На этих показухах, да ну их к чёрту! — сплюнул учитель, — ты меня, Морозов, о таком не спрашивай! Меня страшно это всё бесит…

Мужчина покрутился ещё немного на месте и, не став более ждать других, обратился к присутствующим:

— Так, малышня. Десять кругов вокруг стадиона, и вы свободны. Всем понятно?

— Да… — вяло ответили дети и отправились наматывать круги.

Матвей скользил за медленными одноклассниками, лишь иногда поднимал голову на поворотах. Он долго думал и крутил внутри себя все эти события. А ещё слова Димы о войне, которые он случайно услышал. Ведь действительно: пятиклассник оказался окончательно отрезан от прошлой жизни, и теперь, чтобы вернуть хотя бы кусочек прошлого, нужно бороться, бороться и ещё раз бороться.

Но с кем? С Вадимом или Димой? С Оркидом или даже с Заменской? А может, с самими Зайцевым и Лебедевой? Может, источник всего зла те, кто сидит в подвале или на страже сейфа, хранящего тайны? Может быть, ключ к разгадке и решению всех проблем — это те, кто единственные о них помнит?

И вправду, все, совершая злые и аморальные поступки, сравнивают себя с этой злой троицей, мол, они ещё хуже, а сами эти трое ищут и ищут этого «Наследника…», который ходит вокруг них в красном плаще, но те то ли не замечают его, то ли заиграют с ним, пытаясь писать мнимые правила игры.

Во всяком случае, они — единственные источники зла в этой школе, так считал Матвей и вся его команда, которая готова была поднять щиты и оголить мечи, чтобы защитить себя и наивных других от этой безумной триады: Лебедевой, Зайцева и Заменской.

«Странная ель», — подумал Матвей на очередном повороте, увидев очень высокое, раскидистое и благородное дерево, которое, несмотря на свой рост, не было по-зимнему украшено, а наоборот, казалось измученным от человеческих рук и, возможно, пил, но всё же росло ввысь.

Вновь пройдя поворот и увидев её, Морозов сам не заметил, как свернул к ней и по мягкому и рыхлому снегу, ускоряясь, стал ехать в сторону высокого дерева.

Всё быстрее, быстрее он ехал, ветер его обтекал, вылавливая слёзы из уголков глаз и всё сильнее разгоняя молодого приключенца.

Всё ближе она становилась, всё красивее казалась её хвоя и невероятно могущественнее она становилось в глазах пятиклассника.

Казалось, что совсем немного, и Матвей на своих двух лыжах смог бы оторваться от земли и полететь, чтобы дотянуться до верхушки могущественного дерева, дабы познать смысл её бесконечного роста ввысь и бессмысленной борьбы с людьми.

— Берегись! — закричал сзади далеко Воронин.

Пятиклассник опустил взгляд и увидел в метре от себя обрыв с холма, по которому он ехал. Секунда.

— А-а-а-а-а! — закричал мальчик, как будто начал падать в пропасть, но, приземлившись в трёх метрах ниже, он не удержал равновесия и упал в сугроб, вывернув руки палками, которые вцепились в горку снега ещё во время падения.

Матвей отпустил «трости», снял с себя лыжи и, вытащив спортивный инвентарь из снега, облокотил их о небольшой пригорок, на котором располагался стадион, и, едва вскарабкавшись по склону, подошёл к молодому дереву.

Оно веяло какой-то молодостью, невероятной уверенностью в себе и в завтрашнем дне, хотя вряд ли дерево могло бы испускать такой запах.

— Вот она, высь! — тихо сказал пятиклассник.

Заглянув под ветки, Матвей увидел много срезов. Очень много ран, которые оставляли люди разных поколений. Но ель жила и всячески сопротивлялась тому, чтобы её срубали.

Проведя пальцами по её широкому стволу, он попытался приглядеться к каждому витку, к каждому отдельному кусочку коры, к каждой срубленной и живой веточке, как бы ища ответы на все вопросы, невероятно глубокие и важные, раздиравшие его в этот час.

— Он рассказывал о ней… — тихо кто-то заговорил с Матвеем сзади.

У Морозова забилось сердце, но он тут же повернулся посмотреть на нашедшего его незнакомца с очень знакомым голосом.

— Тим? Но что ты тут делаешь? — удивился парнишка.

— Я освобождён… — сказал Тимофей и пролез под дерево.

— Что ты сначала сказал? — подвинувшись, переспросил «Наследник…».

— Мой отец рассказывал, что в книге, которую ты ищешь, говорилось об этом дереве. Его сажал мой отец с «обречённым активистом», — отвечал кудрявый мальчик.

— Ясно… — выдохнул Морозов и посмотрел вновь на ствол, — долго они её сажали…

— Нет.

— Понятно.

Матвей вылез из-под дерева, поднял лыжи и посмотрел на учителя, которому было всё равно на то, где пропадают двое учеников.

— Ты должен знать две вещи, Матвей, — обратился к однокласснику вылезший вслед за ним Тимофей.

— Слушаю, — лаконично ответил пятиклассник.

— Книга, которую ты ищешь, у Зайцева. А во-вторых, я тоже… как ты… изгой.

Морозов выдохнул и, не найдя нужных слов, пожал руку приятелю, развернулся и пошёл сдавать лыжи на базу в подвале.

Оказавшись рядом с этим загадочным местом, парень остановился: у него зазвонил телефон. Он давно не общался ни с матерью, ни тем более с отцом, ведь война и тысячи километров отсюда сильно разрывали семейные связи.

События, случившиеся несколько месяцев назад, было сложно и странно называть войной, хотя весь мир с ужасом ждал этих событий. Ядерная опасность с каждым годом становилась всё реальнее, а поиск энергетических ресурсов приводил к прямым военным конфликтам между странами.

Никакой народ, а уж тем более русский, не хотел войны. Не хотел народ, чтобы его сыновья сражались за порою невидимые и непонятные вещи, которые нужны были скорее властям, чем гражданам.

Но особо опасной зоной стала Арктика. Здесь, среди вечной мерзлоты, айсбергов и Северного Ледовитого океана, располагались ранее ненайденные месторождения, да к тому же и Северный Атлантический путь, который мог помочь не только перевезти грузы с одного конца света на другой, но и помочь добраться до ресурсов.

Россия и соседние страны усиливали каждый на своей северной территории военное присутствие, чтобы защитить свои месторождения от вторжения, а некоторые даже пытались активно защищаться от мнимых врагов.

В канун Нового года, по знакомому сценарию, некоторые террористы при поддержке одного крупного альянса высадились в области Обской губы, где начали разведывательную операцию.

С целью устрашить местное население, в том числе и жителей города Ноябрьск, военные корабли, вошедшие в акваторию России, отправляли ракеты и тонны беспилотников по городам. С авианосцев вылетали бомбардировщики и дроны-разведчики, которых сбивало ПВО. И всё это безумие творилось до тех пор, пока военно-морской флот России не прибыл, чтобы выгнать завоевателей.

Странным и очень странным можно назвать это вторжение, бессмысленным и даже глупым. Но это лишь стало одной из многих и частых провокаций, чтобы заставить людей паниковать, а властям, в мечтах врагов, поддаться и нажать на красную кнопку.

Но даже несмотря на два месяца, прошедшие с начала вторжения, войска РФ до сих пор ищут в лесах группы разведчиков и геологов, а возможно, и биологов с опасным оружием.

«Война» потому и стала далёкой и менее опасной благодаря работе отважных бойцов. Но для детей, учившихся в школах и ходивших в садик, не было понятно слово «политика». Они не задумывались, кто и зачем; они лишь дрожали в подвалах, а теперь и вновь в своих образовательных учреждениях.

Они лишь могли ощущать войну, бояться её, но не осознавать и не понимать её. И наверное, это было лучшее, что могло с ними произойти в эти страшные и непредсказуемые времена.

И потому редкий звонок телефона Матвея показался скорее сказкой или чем-то нереальным, сиреной в конце концов, но не реальностью, в которой жил мальчик.

— Матвей… — прозвучал мужской голос из динамиков смартфона.

— Алло, — ответил Морозов.

— Выйди на крыльцо школы, — продолжил знакомый голос.

— Кто вы? — попытался узнать пятиклассник, но послышались мерзкие гудки.

Парень не стал медлить, оставил лыжи в подвале, внимательно посмотрев в тёмную глубь этих сырых помещений, поднялся на первый этаж и быстрой походкой вышел из школы к калитке, где стоял мужчина в заснеженном чёрном пальто.

Пошёл сильный снег.

Подходя ближе, сердце Морозова стало биться сильнее, и даже не от страха. Он щурил глаза, пытаясь разглядеть лицо звонившего ему незнакомца. Но вскоре образ показался ему до боли знакомым, простым и добродушным, а главное — родным.

— Папа? — удивлённым подбежал пятиклассник к высокому мужчине и, вытянув руки, обнял его.

— Да, Матвей, — проговорил отец, но сын отодвинулся и посмотрел в глаза отцу, которые не стали убегать от пристального взгляда ребёнка.

Между двумя повисла тишина. Ветер завывал и засыпал обоих большими хлопьями снега. Оба смотрели друг на друга и не знали, что сказать.

— Я… — начал отец, — приехал предложить тебе уехать домой. Тут опасно. Война. Сам понимаешь?

— Мне? — мальчишка удивился, посмотрел в сторону школы, вспомнил об изгоях и учителях и, повернувшись обратно к папе, сказал, — но не ты ли меня сюда отправил?

И снова повисла тишина. Отец немного приобнял сына, а тот пустил маленькую солёную слезу, которая почти тут же замёрзла и упала в мягкие сугробы — единственное, что мог он выдавить из себя в этот момент.

— Я нужен здесь, — проговорил шёпотом пятиклассник.

— Послушай, — обратился к сыну мужчина, — ты должен помнить одну очень важную истину: не всё и не всех мы сможем изменить. Что-то будет всегда постоянным, будь то алкаш, который всегда будет пить, или сумасшедший, который навсегда останется с поехавшей головой. Их, увы, не исправить. А себя — всегда можно.

Мужчина похлопал рукой по плечу сына, как бы успокаивая его, и, подняв голову, посмотрел в окна школы, где в инженерном кабинете горел свет. Там вставала с пола Заменская, державшая в руках самолёт, лежавший на полу, а в коридоре из соседнего крыла стоял Зайцев, который внимательно вглядывался в стоявших на входе школы.

Он почесывал подбородок, сильно щурясь и ища руками в карманах телефон. Вдруг он отошёл от окон как можно ближе к стене, в телефоне он быстро выбрал чей-то контакт и начал кому-то звонить.

Мужчина быстро пошагал к выходу из коридора, тихо повторяя:

— Он вернулся…

Через минуту он ворвался в кабинет Ксении Вадимовны, сильно напугав женщину, и, дрожа руками, начал шептать ей:

— Он… Он! Посмотрите в окно!

Заменская подошла вместе с Дмитрием Васильевичем к одному незаклеенному окну и посмотрела вместе с ним на двух заметённых пургой людей. Она точно также сильно напугалась, увидев в мальчике Матвея, и смогла вымолвить лишь:

— «Наследник проклятья» здесь… Нам конец.

— Им конец, — исправил Зайцев женщину, стукнув по стене.

Заменская совсем бледная отошла от окна и побежала куда-то вниз, а мужчина продолжал стоять у окна, почёсывая теперь голову, редкие волосы и изредка повторяя:

— Им конец.

Глава 17. Стол. Круглый стол.

«Si vis pacem, para bellum» — латинское крылатое выражение.

Спустя несколько дней.

Под старой лампочкой Ильича, сделанной в Китае, висевшей под плесневелым потолком, в тёмном складе, забитом старым и ненужным хламом, складе стоял исцарапанный тёмно-дубовый большой круглый стол. Вокруг него находилось несколько списанных ученических стульев.

Лампочка вдруг вспыхнула и начала быстро нагреваться. Отворилась дверь. Паутина на шкафах зашевелилась от подувшего сквозняка. В эту маленькую и скрытую каморку вошли дети. Один мальчик положил на стол две книги с золотыми буквами и сел вместе с другими за этот большой стол.

— У нас. Есть. Две книги, — сказал Матвей.

— И что же они нам дают? — спросил Паша.

— Может быть, в них скрыты загадки? — попыталась догадаться Аня.

— Проверял. Ничего нет, а всё, что можно было найти, — это записки, но и они закончились на… — не успел договорить Морозов.

— На дереве, — перебил друга Тимофей.

— Да. На ели, которую сажал мой отец… — продолжил пятиклассник.

— Наши, — тихо поправил Тим.

— Но книги же не две, а три? — вспомнил Ермаков.

— Да. Ещё одна у Зайцева, — согласился кудрявый мальчик в очках. Его недолгое общение и подслушивание активистов оказалось полезным для изгоев.

— Послушайте, — обратилась девочка с крупными и румяными щёками и очень грустным лицом, — что мы будем делать?

— Спасибо, Таня, мы здесь собрались, чтобы определиться с дальнейшим планом действий, ведь одного из наших — Матвея — можно сказать, раскрыли. Что скажешь, Матвей? — спросил соседа Павел.

— Это было так глупо. Зайцев с Заменской застукали меня с моим отцом.

— Получается, уже двое знают… — догадывался цыган.

— Верно мыслишь, Арсен, — подбодрил товарища Ермаков.

Стоит отметить, что, несмотря на свой статус изгоев, дети здесь были очень даже смышлёные.

— Боюсь, что Лебедева тоже в курсе… — продолжил Морозов. — Заменская часто посещает её. Лебедева и просила Ксению Вадимовну меня найти. Нашла…

— Значит, все три знают о тебе и все хотят тебя поймать? — интересовалась, вытирая нос, девочка в поношенной грязной блузке с очень заметным пятном на воротнике.

— Да, Белль.

— Хуже, они ищут и нас. Они знают о наших встречах. Мне сестра сказала, — огорчился Арсен.

— Но почему они до сих пор нас не поймали в школе? Ведь нас всего тысяча учеников? — удивилась Аня.

— Публика, — ответил Паша и, встав, стал обходить стол, — публика мешает им нас поймать. Плюс нас достаточное число. Отлавливать по одному — заметно. Поэтому ходим группами!

— А что насчёт Оркида? Он на чьей стороне? — интересовался Арсен.

— Он прислужник Заменской, — сказал Матвей.

— У них симбиоз, — добавил Паша.

— И что нам делать, если они охотятся на нас? — облокотившись на стол, выдохнула Аня и посмотрела на Матвея.

— Надо их поставить на место. Отодвинуть. Намекнуть, что и мы сильны, — Матвей поймал взгляд Инны, посмотрел на неё и затем повернулся к Ермакову.

— Мстители? — задумчиво произнёс Павел.

— Искатели справедливости! — поправила старшего румяная Таня.

— Даже если так, то нам нужно знать, чего они боятся, — продолжал Арсен.

— И это прекрасно знает Паша! — улыбнулся Морозов, на что старшеклассник положил большой лист на стол и, взяв карандаш, наклонился и стал что-то рисовать. Все придвинулись к нему.

— Наша троица боится правды, которую так искал Матвей, но, кажется, и не смог найти, — на бумаге появилось слово «правда» в кружочке.

— Я нашёл вас. Это ли не правда всему? — возражал пятиклассник.

— Не перебивай, — продолжил Ермаков. — Каждый из них боится своей «правды».

Карандаш проскользил по листу и оставил три круга, соединённые с центральной «правдой».

— Зайцев боится, что кто-то узнает о его «предрасположенности» к детям.

— Можно поймать его с поличными! — догадалась Белла.

— Верно, — под именем Зайцев в первом кружочке появилось слово: «любовь», — Заменская боится, что кто-то узнает, что она слабая, — под именем женщины появилось слово «слабость», — Лебедева боится, что раскроют её незаконное существование…

— И манипулирование директором… — тихо прервал Матвей Пашу, — я сам это видел.

На картинке в третьем кругу появилась Лебедева с надписью «существование».

— Все они боятся правду, но правду перед кем? — задумался Ермаков.

— Ну, Зайцев, очевидно, перед директором… — сказала Таня.

— Об этом все знают. И учителя, и дети, — не согласился Тимофей.

— Но не родители и администрация города, — продолжил Матвей, — они не знают о его возвращении, а другие забыли.

— А Заменская кого боится? — спросила Аня друзей.

— Тут точно очевидно: Лебедеву, — сказал Арсен.

— Да… — ответили все хором.

— Но ведь все же боятся Лебедеву? Зайцев тоже с ней ссорился… — сказал Паша.

— Но кого боится она? — задумался Матвей.

— Так и хочется сказать, что правды они боятся… — сказала Белла.

— Не всё так, увы, просто… — выдохнул Паша, проводя рукой по своей голове.

Повисла минута тишины, в которой каждый думал, кого же может бояться старая женщина в подвале.

— А вот Лебедева боится детей! — обрадовалась Таня.

— Так, а дети есть и у Зайцева, и у Оркида, — продолжила Аня.

— А Оркид работает с Заменской… — сказал Тимофей.

— Бинго! — выкрикнул Паша, проводя карандашом стрелки между кружочками, — кажется, у меня появилась идея!

— Рассказывай давай! — сказал Арсен, и все его поддержали.

— В общем, смотрите: Матвея ищет в первую очередь Заменская, которую послала Лебедева. Значит, Матвей типа сдаётся Ксении и вместе с ней идёт в подвал к Лебедевой, чтобы та «получила» что хочет, одновременно с этим мы зовём Оркида с активистами, типа помочь достать Заменской сухпайки, а в это же время другим путём мы заводим Зайцева под предлогом, что там его ждёт какой-нибудь его мальчик.

— Вау, — сказали Белла и Таня.

— Всё это, конечно, хорошо, но что должно произойти там в подвале? Если меня убьют? — удивился Морозов.

— Мы придём на помощь, — сказал Арсен.

— А чем вы поможете-то? Если Лебедева прямо сразу воткнёт мне нож в горло?

— Ой! — ужаснулись девушки.

— Мы снарядим тебя и жертву Зайцева камерами и диктофонами, а сами вызовем полицию со словами того, что в школе нашли бомбу, — сказал Ермаков.

— Но ведь все сбегут из школы, — перебил Тимофей, — да к тому же будет штраф за ложный вызов.

— Мы сделаем дымовую шашку. Благо у нас есть инженеры и биологи. И поверь: эти люди не уйдут, — успокоил мальчика старшеклассник.

— Хорошо, но кто тогда будет с Зайцевым? Нас всех он ищет, — думал Арсен.

— Один из нас всё ещё хорошо общается с ним. А теперь он не нужен ни Оркиду, ни активистам. Время его вернуть в стаю, — сказал и улыбнулся Паша.

— Кто же это? — спросила Таня.

— Липов, — ответил Ермаков и не прогадал. Именно он — обречённый на вечные страдания, но с двумя золотыми значками. Его позорно сместили с поста президента школы, на место которого встал какой-то пятиклассник, о котором-то школа, по сути, и не знает.

Стал и Дима изгоем. Давно ещё. Но верить в это он не хотел и всячески сопротивлялся таким мыслям. Поэтому очень энергично он шёл в единственное место, где его почти всегда примут и даже накормят: к Зайцеву.

Отворив старую дверь, бесцеремонно войдя в лаборантскую, Липов застал Зайцева, Зарину и «Доктора Ливси».

— О, не запылился, явился! — хитро улыбнувшись, сказала цыганка. Все взрослые посмотрели на вошедшего.

— Здравствуйте… — грустно сказал Дима и собрался садиться на один из стульев.

— Здравствуйте, — напыщенно начал говорить лысый мужчина, — присаживайтесь. Чай, кофе, какао, цикорий…

— Воды, — опомнившись, сказал бывший президент и, встав, сам взял стакан и налил себе холодную воду. Сразу её выпил.

— Что же это вас так мучает жажда? — интересовался Дмитрий Васильевич.

— Да выборы эти дурацкие… Почему вообще именно сейчас? — почти искренне удивлялся Дима.

«Доктор Ливси» сидел абсолютно спокойно и молча слушал разговор.

— А это всё потому, — мужчина вновь оторвался от компьютера и стал пафосно объяснять ситуацию, — что ваша система не работает. У вас есть один начальник, и все за ним, как за любовником бегаете. А у самих у вас сплошной бардак!

— Бордель! — перебила цыганка, — Дмитрий Васильевич, ты что, забыл что ли?

Андрей Степанович немного улыбнулся и про себя посмеялся.

— Да! — сказал Зайцев и, улыбнувшись, отвернулся.

— Для меня это было спасение… Там со мной общались… — продолжал Липов.

— Ой, да ладно, кому ты там был нужен! — сказала Зарина.

— Знаешь что, — обратился мужчина к подростку, — иди-ка поищи Морозова. Он же у нас «Наследник…», оказывается! Предатель…

— Да сдался мне этот ваш Морозов… — отказывался Липов, — это, между прочим, из его класса Соколов.

— Ещё один предатель! — прошептал мужчина и спустя пару секунд продолжил, — а ты смотри: если место хочешь вернуть, то через Морозова начни угрожать Соколову. Он также быстро убежит, как…

— Да они и так друг друга ненавидят, Дмитрий Васильевич! — сказал наконец «Доктор Ливси».

— Тем более! Сблизься с Морозовым и заяви, что он — новый кандидат. Вот вся школа будет в шоке! — продолжила Зарина.

— Ага, манипулируй им. У них это в крови — быть марионетками… — подтвердил Зайцев.

— Ага, а сблизиться по вашему сценарию, что ли? — сказал Липов и прикусил язык от дурости своей, после чего на него посмотрели все.

— Пошёл вон отсюда! — заорал лысый мужчина, выгоняя языкатого Диму. Тот послушно вышел, хлопнув дверь. Но Липов не знал, что его уже во всю ищут изгои.

— Паша, нам нужна третья книга, — говорил Матвей, оглядываясь в толпе.

— Зачем? — не понимал Ермаков.

— В ней может быть «ключ» от всех наших загадок…

— Всё уже разгадано. Это бессмысленная трата времени и сил.

— Ну это не сложно! Взять и заслать Липова.

— Ты его найди сначала, — усмехнулся старшеклассник.

— Так вот он, — обрадовался Матвей и пересёкся взглядом с Димой. Паша обогнал Морозова и остановился у бывшего президента. За ним подошёл пятиклассник:

— Дима, привет. Прими мои соболезнования. Мы… Мы голосовали за тебя.

— Спасибо. Что тебе от меня надо? — сказал активист и пристально стал смотреть на мальчишку рядом с высокорослым парнем.

— Нам нужна твоя помощь. Мы готовы предоставить тебе убежище, — продолжал Ермаков.

— Это кто тебя таким словам научил? — не отрывая глаз от макушки Матвея, говорил Липов, — нафиг мне ваши убежища? Думаешь, меня некому защитить?

— Ты же знаешь, история циклична. Второй раз домой не примут.

Дима о чём-то думал, его взгляд был сильно туманный, и вряд ли он мог что-то теперь ответить.

— Эм… Я думаю… Я вам помогу. А Морозов, ой… — поперхнулся Дима и продолжил, — а Матвей теперь с вами?

— К сожалению, да… — ответил Павел с грустью за мальчишку.

— Это не надолго… — сказал Липов и собрался уходить. Матвей весь напрягся и занервничал.

— Нам нужно две вещи от тебя. И первая: книга у Зайцева, книга «активиста», ну ты знаешь, — остановил его старшеклассник и посмотрел на Морозова сзади.

— Чего? Книга? А не жирно будет? — удивлялся активист.

— Это проверка. Просто принеси её нам, — спокойно продолжал Паша.

— Ладно. Где вас искать, изгоев? — на этом слове подросток сделал особенный акцент.

— На следующей неделе. На складе. И не обманывай нас, пожалуйста, — сказал Ермаков в спину уходящему активисту и, повернувшись к Матвею, успокоил его, — готово.

Глава 18. Ключ к разгадке.

На следующей неделе.

— А я вам говорю: хватит, — упорно повторяла черноглазая Зарина, — вы страдаете хренью. Вон сколько есть разных дел, а вы!

В комнате активистов сидела старшеклассница-цыганка, Артём, Вадим, Женя и другие девочки-«пионерки». Жалюзи, как всегда, были опущены, свет не горел, а по комнате веял приторный запах мёда, испаряемый ароматизаторами в увлажнителях. На последнем издыхании плавали рыбки в аквариуме, а цветы и вовсе почти сгнили.

— Ты недооцениваешь нас, Зарина, — отрицал бывший футболист, — мы Липова прогнали, а теперь вот: у нас Вадим!

— А что он, Дима, вам сделал-то? Или ты мстишь кому? — задела самооценку парня девушка.

— Тебе-то какая разница! Тебя здесь и быть не должно, — пафосно говорила Женя.

— Кто бы говорил! Я — свободная девушка, — защищалась цыганка. — Я вот что скажу вам: «Наследника проклятья» нашли. Это оказался Морозов, — продолжила она, — вы бы вот взяли и помогли бы хорошим людям поймать его.

Вадим слегка улыбнулся, а про себя подумал: «я говорил!»

— Да нахрен он сдался этим «хорошим» людям? Твои «хорошие» люди задолбали больше Морозова! — возмущался Артём, — они просто злопамятные падлы и не больше…

— Ты, видимо, такой же тупой, как и твой брат, — огорчилась Зарина, — в семье не без урода… Морозов — это власть. Имея его, ты можешь шантажировать директором, которая бегает за ним, а ещё лучше: ты можешь сделать его врагом школы и стать лидером!

— Точно! Вадим, ты же ненавидишь Матвея? — обратился к Соколову старшеклассник, на что тот ответил:

— Я? Да…

— И где же твой Морозов? — уставшим голосом спросила одна из девушек-активисток.

— По школе бегает. Даже Лебедева в курсе. Но вы его вслепую не ищите. Заманите лучше, — ответила Зарина, и в кабинет с ветром ворвался Оркид.

— Какие люди в Голливуде! — обрадовалась девушка.

— Он самый, — прижал руку к пиджаку Павел Иванович.

Дети захихикали, а мужчина прошёл, сел на мягкий диван и немного взгрустнул. Посмотрел на часы, висевшие на стене напротив, и, немного подумав, встал, подошёл к ученикам и заговорил:

— Нам велено участвовать в конкурсе…

Оркид стал поправлять и так нормально висевшие часы.

— И кто же направил? — поинтересовалась цыганка.

— Те, кто надо! — напыщенно сказал учитель и спустился со стула.

— И что же там надо делать? Опять значками красоваться? Это вы не по тому адресу пришли! — смеялась вторая девушка пониже, сидевшая рядом с бывшим футболистом.

— Мы будем строить ракету! Ну как мы… Это будет строить Вадим, а мы ему поможем! Так ведь? — Оркид положил руку на плечо Артёма.

— Да нафиг нам это надо? — так или иначе почти все сказали подобную фразу.

— Я сказал надо! — Павел Иванович стукнул ножкой по полу и тут же схватился за колено и, решив, что делать тут нечего, поспешил выйти из кабинета, получив в спину пресловутое «кретин».

«Задолбали эти дети…» — думал про себя мужчина, поднимаясь по узкой для него лестнице наверх, где в своём кабинете сидел «Доктор Ливси» и, работая, не замечал ничего вокруг. Павел Иванович сильно хромал, опираясь то на одну, то на другую ногу. Часто качался и прижимался к стенам, но из-за всех сил при нелюбимых ему детях пытался всё же казаться выше. Он, не церемонясь, открыл дверь к завучу, где сидел Липов, но его мужчина не заметил.

Андрей Степанович, они меня задолбали в край! Откажусь! — воскликнул Оркид и наконец заметил Диму. Тот поспешил выйти от завуча, лишь сказал:

— Там и прячутся…

— Хорошо, Дима. До свидания, — отозвался дружелюбный «Доктор Ливси».

— До свидания, — сказал Липов и, закрыв дверь, направился к Зайцеву.

Зайдя к Дмитрию Васильевичу в кабинет, бывший председатель сначала услышал знакомое «Кто???», но, ничего не ответив, быстро перешёл в лаборантскую и явно пожалел о поспешном решении. Там, за стеной, сидел не только старый мужчина, но и проклятые футболисты — одноклассники активиста. Дима не стал ещё больше привлекать внимания, учитывая, что Зайцев и так был занят разговором, и потому просто тихо сел на самый дальний стул.

— Ну и что, вы всем классом прямо там раздевались? — говорил мужчина.

— Да не, только я. Им же ещё нет шестнадцати, — говорил один из футболистов.

— Ну… Возраст не имеет значения, — шутил лысый.

— Хах, здесь, к счастью, имеет, — смеялся юноша.

Дима обратил внимание на приоткрытую дверцу соседнего с ним шкафа. Он слегка приоткрыл её, но этого было достаточно, чтобы заметить один единственный набор, спрятанный среди чашек, кофе и туалетной бумаги.

«Он его и раньше показывал…» — думал про себя Липов. Убедившись в том, что мужчина занят компьютером и парнями в шортах, он открыл дверцу и аккуратно снял с набора крышку.

— Ну и я захожу к хирургу, а там уже голый пацан стоит. Ну я и вышел, думаю, не буду им вдвоём мешать, — продолжал рассказывать под хохот гостей кабинета биологии парень.

— Но ты успел его оценить? — спросил шутливо Дмитрий Васильевич.

— У него были накаченные бицепсы, — сказал футболист, но все всё равно поняли.

Липов вытянул как можно сильнее руку и, схватив что-то очень старое в коробке, смог достать это: старую красную книгу с золотыми буквами. Все буквы почти были стёрты, лишь две из них остались на обложке: «НП».

«Наследник проклятья»? — подумал Липов, закрывая шкаф и убирая книгу в пиджак. Обернувшись, он увидел смущённый взгляд одного из футболистов, на что тут же отреагировал:

— Печенье…

Футболист не стал задумываться и обернулся в сторону Зайцева.

«Как хорошо, что они такие тупые» — подумал про себя Дима и, ещё немного посидев, всё-таки решил обратиться к Зайцеву.

— Дмитрий Васильевич, а если я вам Морозова приведу?

Все обернулись и посмотрели на активиста, от чего по парню стали бегать мурашки.

— Не на-зы-вай это имя здесь… — мужчина проговорил по слогам и, встав, подошёл почти вплотную к активисту, после чего почти шёпотом продолжил: — Я тебе даже заплачу… Мне интересно будет с ним поразговаривать…

Дима не стал долго сидеть рядом с большим Зайцевым и почти сразу, аккуратно встав, попрощался и вышел из кабинета биологии.

Бывший президент теперь почти не спеша шёл на склад, где в это время дружно трудились изгои. Каждый из них был занят чем мог, делал что умел, а если ничего не знал, то бегал между командующими и помогал всем трудящимся. Кажется, эта групка выполнила бы пятилетку за три года.

Липов быстро вошёл на склад: он не хотел оказаться замеченным другими учениками или учителями, боясь за свою и так подпорченную репутацию.

— Держите, — сказал он и кинул книгу на большой стол, заполненный разными бумагами, записками, книгами и материалами для дымовой гранаты, на которые, разумеется, он обратил внимание. Почти тут же к ней подбежал Матвей и стал вращать её и искать в ней секреты.

— Ну вот видишь, Дима, — обратился к активисту Паша, — ты очень добрый человек!

— Не надо мне твоей лести… Скажи, что я за эту штуку получу.

— Спасибо…

— Спасибо в карман не положишь, — спокойно огрызался активист, и, посмотрев на Морозова, подошёл к нему, вырвал из книги закрашенную страницу, одновременно с этим из книги что-то выпало, и, несмотря на всеобщее возражение, взяв ручку, Дима сказал:

— Подпиши мне листок, Матвей. Мне будет твоей великой подписи достаточно.

— Смеёшься? — озадаченно сказал пятиклассник.

— Я отберу всю книгу у тебя! — резко и с ноткой злорадства сказал Дима. — Я просто прошу подписать. Что вы и тут всё усложняете?

— Ну ладно, — согласился Матвей и оставил свою фамилию на листе.

— Спасибо, — сухо ответил старшеклассник и тут же удалился, в то время как Тимофей нагнулся за упавшей вещью из книги.

— Это ключ, — сказал Тим и показал старый ржавый металлический крючок.

— Я таких не видел. Это не от кабинета и не от школы. Какой-то промышленный, — размышлял в окружении изгоев Ермаков, пока Дима Липов шёл уже по коридору и проходил мимо старой «работы».

Там были слышны радостные крики, аплодисменты и просто воодушевлённые разговоры. Дима прислонился к двери и закрыл глаза. Он вспомнил те радостные моменты, часы, проведённые за обсуждением горячих новостей и сплетен, решением чьих-то проблем и глобальным осуждением всего «плохого».

И как быстро мир вокруг него переобулся. Как быстро Дима оказался ненужным, не главным героем в этой истории. Как быстро он потерял смысл ходить в школу и, хуже всего — как быстро он потерял «верных» ему друзей.

Как и у изгоев, у него была возможность стать на другую сторону, но… зачем? Если ещё не до конца плохая репутация и так стабильно держала его в безопасности.

Он, что называется, выбрал позицию: сидеть на двух стульях. Но мало кто на его месте знал, что стулья те на трёх ножках.

Слова и сплетни за дверью мелодично задирали его самооценку, из-за чего, не справившись с невероятным желанием высказать всем предателям прямо в лицо всё, что думает о них, Дима вошёл в помещение.

— Вы наивны! — начал он и увидел бумажную «ракету» на большом овальном столе.

— Вы думаете, что вы сила? Морозов восстал! Он — новый претендент! — Дима поднял в воздух бумагу с подписью пятиклассника.

— Совсем с ума сошёл, — говорили между собой девушки-активистки, а Женя Лисова и вовсе отвернулась от «бывшего парня».

— И ракета ваша… Знайте! Морозов тоже идёт на конкурс, и у него своя ракета от Заменской!

Тут люди-то и переглянулись. И чтобы вернуть прежнюю тишину в «рай» активистов, Зарина встала и вывела возбуждённого Диму обратно в коридор:

— Ты что орёшь?

— Ты же сама предложила!

— И что? Что это за бумажка? — цыганка взяла в руки лист и вновь посмотрела на старшеклассника. — Липов, ты дурак? Зачем ты вырвал лист из книги?

— Ну подпись, что Морозов апеллирует…

— Кого он депилирует? Это бумага из книги «обречённого активиста»! Ты дурак такое им показывать? Они же одну потеряли! Кстати, а эту где ты нашёл?

— Погоди… — остановил Зарину парень и посмотрел на почерневшие пальцы, — это что, проклятье на мне осталось?

— Ага, проклятье дебила. Это краска.

— А почему она в книге? — не понимал активист.

— Да потому что она закрашена специально, чтобы такие, как ты, не палили её другим наивным дуракам, — злилась Зарина, — откуда книгу взял, я спрашиваю?

— Где взял, там уже нет, — сказал Липов, — ты в курсе, что изгои бомбу делают?

— Что??? — сильно удивилась девушка, — откуда ты знаешь?

— Я у них… — Дима не стал договаривать. Слишком много он уже лишнего сегодня сказал, и на большее смелости бы у него не хватило.

Глава 19. Перед смертью не надышишься.

Спустя две недели подготовки. Март.

Две недели ушли не впустую. Ребята-изгои смогли обзавестись всем необходимым для реализации плана «Справедливость», пару раз устав и перенервничав, но теперь они были готовы подойти вплотную к завершению начатого. Их скрытый от чужих глаз склад был заполнен планами и оборудованием. Вся стратегия изгоев заключалась в незаконной съемке незаконного. Оставалось верить, что их обманка сработает, придёт тот, кто нужен, и все мстители триады соберутся вместе и окажутся пойманными с поличным.

— Всё почти готово… — ковырялся в электронике шашки Матвей, — у нас будет пять минут до автоматического срабатывания или аварийный запуск с пульта. Многое не соберёшь при отсутствии кабинета…

— Ничего! Ты уже собрал то, что нужно! — воодушевлял пятиклассника Паша.

— Осталось понять, что делает этот ключ… — гадала Таня.

— Я могу пойти проверить разные складские двери, — предложил Арсен.

— Идея хорошая, но это не опасно? Нам нельзя разъединяться, — беспокоился Ермаков.

— Не беспокойся, я смогу. У меня есть друзья, они прикроют, — успокаивал старшего мальчишка.

Не успел Павел одобрить опасную затею, как в замочную скважину вставили ключ. Дети отошли подальше от двери, а Арсен поспешил выключить свет, но Ермаков его отдёрнул. Ключ стал вращаться то в одну, то в другую сторону и наконец повернулся дважды. Ребята задержали дыхание, хотя это навряд ли помогло бы им.

Дверь открылась, и на склад вошёл Липов.

— Вы что бледные такие? — спросил он, — кого-то ждёте?

— Фух, — выдохнул старшеклассник, — теперь — нет.

— Ясно. Я вот что пришёл. Матвей… — Дима на имени как бы заикнулся и по итогу проглотил половину слова, — ты сегодня участвуешь в конкурсе со своим самолётом. В курсе? — и, не дожидаясь ответа, продолжил, — в общем, через полчаса начало в актовом зале. Там тебя ждут.

— Что? — наконец смог сказать юный инженер, — уже всё не по плану.

Дима стал пристально разглядывать лежавшую на столе дымовую гранату, что быстро увидела Белла и, взяв непрозрачную коробку от набора, накрыла странный для школы предмет.

— Мы тебя поняли, Дима. Спасибо, — ответил за всех Паша, — у меня к тебе просьба. Зайди после этого конкурса сюда к нам. Нужно будет обсудить ещё кое-что. Ты нам очень нужен!

— Ага! — не отрывая глаз от стола и пячась назад, сказал Липов и вышел со склада, закрыв дверь.

— Кажется, планы меняются, — сказал Ермаков, — мы не можем оставлять Матвея одного с учётом того, что он будет там в окружении всех них. Так что, Арсен, отправляйся с ключом, только прошу, ради Бога, не потеряй его, а все остальные — убрать вещи и в путь!

Дима ещё не далеко отошёл от двери, озадаченный настоящей бомбой в школе. Его мучало то, что обычно называют совестью: с одной стороны, он должен сообщить обо всём директору или хотя бы одному из учителей, но с другой стороны, Матвей уже его какой-никакой, а способ снова выйти на арену лидеров. Но сильнее добивало глупое любопытство и бессилие.

И именно таким красным, как рак, то ли от стыда, то ли от радости, поймал его в коридоре к залу Зайцев.

— Липов! — устрашающе обратился к активисту мужчина, — ты играешь в очень опасную игру. Не получится усидеть на двух стульях.

— Да ну. Это не так, — не соглашался с Дмитрием Васильевичем занятый диллемой Липов.

— Зарина также говорит. Ищете правду, да? Так вот, правда в том, что ты — предатель. С тобой в разведку не пойдёшь.

— Вы преувеличиваете, — продолжал монотонно Липов, видя вдали смотревшую на них Медведеву.

— Отвали от этого борделя, там тебе не рады.

— Я и не пристаю к ним. Я свободен, — сказал бывший президент и отошёл от лысого мужчины.

— Так вот оно что, — как будто успокоился Зайцев, — ох как трудно будет возвращаться!

Дмитрий Васильевич сказал и направился в сторону актового зала. Он шёл уже не так пафосно, как десятки лет назад: его спина и колени создавали огромную помеху, чтобы быть ему таким же энергичными, как раньше. Мужчина остался навсегда пухлым дяденькой, который иногда шутит, а иногда кричит. А ещё остался тем, кого старались всё реже вспоминать, лишь бы не нажить бед и не связываться с его грязным прошлым, да и в целом его настоящим.

Так и сейчас он шёл бессмысленно на соревнования: Зайцев в них не участвовал, но повод обсудить других и побыть мудрее, сильнее и разумнее людей, которые через пробы и ошибки набивали себе шишки опыта, очень соблазнял старика.

Единственных, кого из знакомых, к его несчастью, детей он встретил, так это те самые изгои, которые скрытно шли в конец зала. Мужчина увидел их, усмехнулся, чтобы показать своё превосходство, а внутри скукожился, почему постарался поскорее сесть в зале и перестать светить своей лысиной, блестевшей в свете ламп.

Мимо Матвея, последнего оставшегося в коридоре изгоя, тяжело прошла Домникова и неожиданно обратилась к нему:

— Зайди ко мне после, мальчик мой. Надо поговорить.

Слова старой учительницы заставили ещё больше бояться мальчишку в ожидании теперь не только битвы, но и разговора со всемогущей женщиной из зелёного кабинета.

Да, теперь за оборудованием сидел не Дима Липов, а Артём, на которого с презрением смотрели футболисты и Воронин. Да, на сцене плясал не Паша, а Женя Лисова. Да, актёры в театре поменялись, но ценности и главные злодеи остались такими же.

Люди потихоньку собрались в этом большом зале: ученики и учителя из разных школ района, всё ради одного конкурса на актуальную тему — космонавтики и ракетостроения. Будто в Советском Союзе все здесь сидели с моделями, только галстуков им не хватало. Но сидевшие были других принципов, нежели век назад: здесь была борьба не за идею, а за пластиковое золото.

— Итак, господа, мы начинаем! — вышла где-то из-за кулис Заменская и вместо ведущих и директора заговорила властным и пафосным голосом, — мы рады видеть вас всех здесь, на нашем первом конкурсе по космосу и инженерии. Сегодня вы представите свои работы, а мы будем слушать других и поддерживать. Ну и, как положено, наш конкурс мы начнём с государственного гимна.

Включился гимн России, но это стало лишь верхом цинизма на мероприятии. Люди не пели и не знали гимн, а те, кто помнил хоть какой-нибудь куплет, не произносил его, потому что было стыдно. Гимн включали, поскольку это было традицией. Потому что это правило, написанное этикетом. Потому что это формальность, на вере в которую жило несколько поколений людей назад. А не потому, что гимн — это гордость за Родину.

Гордость за Родину стала постыдным чувством, а гордость за знак отличия — признаком успеха. Может, поэтому все находившиеся здесь стояли, согнув спины, сомкнув руки, но имели на груди этот самый почётный «мандат» на вечно прекрасную и лучшую жизнь?

— Вольно! — последовало из динамиков, — сегодня защита будет проходить здесь, в актовом зале, а ещё в паре аудиторий. Судьи, наши дорогие экс-с-с-перты, разделили работы на несколько категорий, в которых каждый из вас покажет свой проект, а мы вас обязательно поддержим.

Интонация и манера речи Заменской менялись с поразительной частотой: на некоторых словах она делала акцент, как бы показывая свою некоторую добрую сторону, а на некоторых она буквально кричала в микрофон так, что были различимы её вздохи, нагнетая атмосферу страха и подчиняя к себе всех вокруг.

— Каждый из участников подойдите к столам спереди и найдите себя в списке аудиторий.

Толпа «энтузиастов» двинулась к столам, дабы найти свою фамилию. Матвей вскоре нашёл себя, определив также свой порядок выступления. Морозову предстояло выступить первым перед всеми, кто считал его врагом или конкурентом, что окончательно убило в парне надежду на лучшее. Его стало знобить, он начал вздрагивать, как бы смахивая с себя ужас. Пятиклассник буквально стал чувствовать, как сильно бьётся и хочет биться дальше его детское сердце. Но не здесь. Не в шумном зале и не в гнетущей обстановке.

Вадим должен был выступать сразу после Морозова. Узнав об этом, он тут же сообщил информацию активистам, которые, в свою очередь, увели президента в комнату совета для подготовки, оставив Матвея и изгоев наедине с Заменской, Зайцевым и другими учителями и детьми, знавшими о секрете группы.

— Слышишь, Паша? — обратилась Таня к главарю, — кто-то что-то сверлит снизу.

— Слышу… — ответил напряжённо Ермаков.

— Я услышала и вспомнила про Арсена. Надеюсь, с ним всё хорошо.

— Надеюсь, — закончил Павел.

— Итак, первая работа Морозова Матвея, ракета-носитель на карамельном топливе, — сказала Заменская и села за стол. Зрители захихикали. В зал стали возвращаться активисты со своей ракетой и чем-то ещё. Морозов вышел к сцене, увидел на столе для экспонатов свою ракету впервые спустя много недель. Наконец он прикоснулся к ней. Удивительно, но она не была покрыта пылью, а в некоторых отверстиях отсутствовали винты. Матвей взял модель в руки, когда включилась презентация, после чего повернул голову в зал.

— Держись, Матвей, мы с тобой, — тихо проговорил Паша в присутствии изгоев, увидев краем глаза, как за ним пристально следит Зарина.

— Добрый день, уважаемые судьи! — начал говорить не успевший подготовиться мальчишка. — Сегодня я рад представить вам собственную разработку: универсальный модульный ракета-носитель «Алмаз»... — Матвей поднял ракету вверх.

— Как неоригинально, — произнёс тихо Зайцев, и послышался сильный грохот.

Все нервно встали из-за стульев, так как что-то упало на пол, и не все могли увидеть источник грохота. Судьи тоже нагнулись вниз. Со всеми нагнулся и Матвей. Внизу оказалась рассыпанная на пластиковые детали ракета, полая внутри, без единого механизма и электронного компонента.

Заменская, находясь на грани разных эмоций, не стала комментировать произошедшее, а лишь села и приложила ладонь ко рту. Эксперты, которые были в её окружении, начали переглядываться и о чём-то говорить, пока Матвей пытался собрать и поднять остатки ракеты. Первым заговорил мужчина:

— Молодой человек, если вы называете вашу модель ракетой, то мне становится страшно за будущее нашей космонавтики.

Зал немного захихикал, после бурного обсуждения ситуации. Морозов положил остатки ракеты на стол и, сильно занервничав, стал прерывисто говорить:

— Извините, но ракета полностью собрана… Я клянусь, в ней была вся электроника, а сейчас нет даже сухого топлива. У меня забирали ракету.

— Позвольте, но ракету привозит каждый сам, — стала отрицать седая женщина в толстом свитере.

— Но… — сказал Матвей и задумался, — я расскажу вам про электронику, опираясь на презентацию.

Парень обернулся и захотел начать рассказывать об электрических принципах, новизне и актуальности проекта, как услышал смех в зале, а на экране увидел какую-то страшную фотографию с приделанным лицом Матвея и трубочками из туалетной бумаги. Морозов тут же повернул голову в сторону компьютера, с которого управлялась музыка и презентация, а там сидел еле сдерживающий смех Артём, а над ним нависал весёлый Оркид.

— Довольно, — скомандовала наигранно злая Ксения Вадимовна, — займите своё место.

Парень захотел что-то возразить и даже стукнуть ногой об пол, но посчитал лучшим решением забрать вместе с Пашей и Беллой ракету и сесть как можно дальше от сцены и в то же время радостного Артёма. Вся эта ситуация заставила трястись Морозова ещё больше, больше переживать и ни о чём не думать, застряв на мыслях «Как они так могли?», а Ермакова ситуация заставила ещё больше ненавидеть гниющую систему. Матвей склонил голову, смотря на развалины ракеты. Он даже не успел её запустить, а уже кто-то исцарапал её корпус в попытках вскрыть совершенство и вынул всю электронику, чтобы вставить её в свою модель. Это было не позором или обесцениванием труда мальчишки. Это было самым что ни на есть плевком на честную игру изгоев и грязным намёком для начала реализации плана.

— Слышь, Павел, — обратилась стоявшая у стены Зарина к Оркиду, — ты слышал, что твои подопечные творят?

— Павел Иванович, — оглянулся учитель, — тише ты. Чего?

— На складе бомбу собирают, — продолжила цыганка тем же голосом.

— Да ну?… — как ребёнок удивился Павел Иванович, — врёшь?

— Да нахрен мне врать? Я жить хочу. А тебя посадят вместе с ними.

Оркид отвернулся, прикоснувшись пальцами к седой бороде. Он явно задумался, начав перебирать варианты, кто мог совершить столь непростительный поступок. Но его рассуждениям помешал властный голос Заменской:

— Следующий выступает со своей работой «Самая лучшая ракета «Актив» Вадим Соколов.

Зал зааплодировал. На сцену в окружении помощников вышел в пиджаке он — казавшийся здесь маленьким и неуклюжим, но очень выделявшийся своим галстуком и выпяченной наружу грудью, язвительной и уверенной улыбкой и взглядом, направленным прямо на судей — Вадим. Изгоев чуть не стошнило, пока весь зал, поддавшись искушению, смотрел на мальчишку, пуская слюни. На сцене не хватало только фейерверков и конфетти.

— Дамы и господа, — начал Соколов, — я рад вас познакомить со своей гениальной штукой: самая гениальная ракета «Актив».

Зрители захихикали и снова захлопали в ладошки. Речь Вадима не была лишена пафоса, а в ещё большей степени наигранности. Чувствовалось, чьих рук эта работа.

— Ракета самая лучшая, потому что она сделана из самого лучшего пластика, к тому же теплоустойчивого, — на этих словах рассхихикались даже судьи, — думаю, понятно, почему ракета актуальна? Мы же на конкурсе ракет!

Зал заливался смехом. Заменская корчилась больше всех, но не от смеха, а от стыда.

— Но всё-таки она ещё очень важна, ведь она полностью универсальна! — продолжал президент.

— Прямо как и ты, — сквозь зубы тихо проговорил Матвей.

— Посмотрите! Во внутрь ракеты можно разместить любую электронику, которая могла бы взлететь! — Вадим оторвал кусочек картона и показал публике провода и контролеры из ракеты Морозова.

— Матвей, это не твоё? — спросил шёпотом Паша соседа.

— Моё… Чьё ещё? — говорил Матвей, тряся коленкой.

— В моём «Активе» располагается такая система. Сейчас я запущу ракету.

Зал утихомирился, сменив смех на любопытство, прямо-таки вытянувшись головами вперёд, чтобы посмотреть на «чудо» инженерии. Одни эксперты отодвинулись назад, загородив спинами вид зрителям, на что получили: «Не могли бы вы подвинуться, мешаете же!»

Соколова окружила свита, и буквально через минуту в руках Вадима оказался пульт, такой же, как и от шашки. Парень продолжил представление:

— И так! Сейчас я нажму на эту кнопку, и мой многодневный труд взлетит! Обратный отсчёт: десять… девять…

— Пора валить, — сказал Матвей изгоям.

— Почему, это же твоя электроника, — удивился Ермаков.

— Восемь… Семь… — продолжал Вадим.

— Электроника — да, а ракета из картона. Сейчас будет пожар, — ответил Морозов.

— Шесть… Пять…

— Так ладно, идём на склад, у нас осталось совсем немного до дня «икс», — сказал старший, и все изгои пошли за ним.

— Четыре… Три…

Спасавшуюся группу заметил Оркид и, идя быстрым шагом, смог обогнать их и даже перекрыть выход, правда, ценой сбитого дыхания. Он встал, разостлал руки и сверху вниз посмотрел на всех, кроме Паши. После подняв голову и подойдя почти вплотную к парню, начал тихо говорить:

— Что вы готовите?

— Ничего, — отодвигал учителя Паша.

— Не надо врать. Я знаю, все знают.

— Два…

По коже Ермакова проехался поезд из мурашек:

— Что вы от меня хотите?

— Либо вы сейчас рассказываете правду, и мы идём к директору, чтобы вас всего лишь, — Павел Иванович рассмеялся, — отчислили, либо я вызываю спецназ.

— Один!

— Вызывайте кого хотите, дайте дорогу!

Какое-то шипение стало нарастать в зале. Дети протиснулись через толстого Оркида, отвлёкшегося на звук, и захлопнули дверь. Послышался ужасный свист, который через секунду стал сопровождаться ударами и грохотом. В этот момент дети уже бежали как можно скорее на склад. Включилась пожарная тревога: «Внимание! Пожарная тревога! Срочно покиньте помещения!»

У склада стоял Арсен с несколькими одноклассниками и с ключом в руке. Открылись окна в коридорах, а вентиляция стала сильно гудеть. Матвей остановил Пашу, схватившись за руку, и сказал:

— Паш, я к Домниковой. Я быстро. Она меня звала.

— Это опасно, — крикнул старшеклассник убегавшему Морозову, но тот лишь ответил: «Я быстро!»

Матвей нёсся пулей. Среди орущей сирены, как будто несколько месяцев назад, под звуки выстрелов и взрывов. Но бежал он теперь не от войны, а к своей классной. Несколько даже не дней, а часов отделяли его от того, что он представить-то и не мог. И было пятикласснику страшно и некуда бежать от его страха. И старался он уже не думать ни о чём, а просто набирать полный рот неприятных событий и проглатывать, не пережевывая.

Так очень скоро Морозов оказался у дверей классной его руководительницы, которую он совсем редко посещал.

— Что-то ты про меня даже и не вспоминаешь, — обратилась пожилая женщина, спокойно сидевшая в своём кабинете, несмотря на пожарную тревогу.

— Извините, Галина Ивановна, но что вы тут делаете?

— Как что? Тебя жду! — усмехнулась женщина, нахмурив лицо, сделав его то ли радостным, то ли злым. — Вот почему ты мне ничего не рассказываешь? Я всё узнаю от других! А так не должно быть, понимаешь? Я должна первая всё узнавать.

— Да… — единственное, что смог выдавить Матвей, находясь под гнётом тревоги; упрёком спокойной «совы», который заставил задуматься, а знает ли она о секрете склада?

— Да, да… — передразнила Домникова. — Все вы одно и тоже говорите, а про нас, простых людей, забываете.

— Извините, я просто был занят и совсем забыл, — оправдывался мальчик, но его уже никто не слушал.

— Матвей. Это всё оправдания, — встала женщина и, взяв бутылку, подошла к шкафу с обильным количеством цветов. Пятиклассник поник головой. Он на секунду задумался о чём-то простом и человеческом. О реальности, которую, кажется, он начал терять из виду.

Взгляд учительницы остановился на старой коробочке с гуашью. Галина Ивановна взяла её, кисточки, налила в стеклянную чашку воды и, достав чистый лист бумаги из принтера, положила это всё на первую парту, а сама села за учительский стол напротив.

— Сядь, — поманила женщина Морозова за стол, — возьми кисть и любую краску.

Матвей выполнил просьбу: сел, намочил кисть, окунул её в красную краску, взяв тем самым немного гуаши.

— Нарисуй дугу.

Матвей размахнулся и нарисовал большую дугу во весь лист.

— Ну не настолько же. Возьми другой цвет и повтори.

Мальчик не стал придумывать ничего лишнего, а взял следующий в коробочке оранжевый цвет, предварительно промыв кисточку от красной гуаши.

— Сделай так с третьим и четвёртым цветом, — сказала Домникова.

Когда на листе оказались четыре полосы красного, оранжевого, жёлтого и зелёного цветов, учительница спросила парнишку:

— А теперь скажи мне, что получается?

— Радуга, — ответил Матвей, не задумываясь.

— Хорошо, а теперь возьми все те же цвета и перемешай их друг с другом на бумаге.

Мальчик взял все те же четыре цвета и перемешал их, получив коричневую массу из краски и бумаги. Морозов удивлённо поднял голову.

— А теперь ответь мне, почему из тех же красок можно получить прекрасную радугу и, прости меня, какашку? — спросила женщина.

Матвей усмехнулся, но тут же задумался:

— Дело в расположении цветов?

— Почти, но есть что-то ещё важнее, — продолжила Галина Ивановна, раскрыв широко глаза и с минуту помолчав с мальчишкой, сказала, — любовь. Каждый твой мазок может превратиться либо в шедевр, либо в грязь. Всё зависит от любви, с которой ты рисуешь. И если ты любишь себя и рисунок, ты сотворишь неповторимую вещь.

Учительница на секунду замолчала, взглянула в окно, за которым слышалась капель, — глобальное потепление, — усмехнулась и продолжила, не повернув голову обратно, — и люди также. Если ты будешь с любовью вписывать их в холст своей жизни, они станут ярким и красочным воспоминанием, а если сделаешь из них кашу, — Домникова повернулась обратно и посмотрела своими глазами с наворачивавшимися слезами в глаза ученика, продолжив, — они не простят тебя, и ты не простишь их.

Матвей вновь опустил голову, теперь не только от стыда, но и от невыносимой боли в груди, которая давила застрявшим комом в горле. И сложно было глотать, и сложно было говорить, да и не надо было. Он тоже почувствовал, как спустилась слеза, то одна, то другая, по его носу. Услышал всхлип доброй старушки, а ещё услышал тишину. Уличную необыкновенно трепетную тишину, заполненную тихими ударами звонкой чистой капели, которую он никогда так не чувствовал, не слышал и не видел.

— Иди, Матвей, — сказала учительница, — иди.

Парень встал, захотел сказать спасибо, но побоялся разрушить эту хрупкую тишину. И уже на выходе Галина Ивановна сказала ему:

— Не забывай показывать свою картину другим, иначе они тебя не поймут, а картина засохнет и обесцветит…

— Спасибо, — сказал парень, закрыл дверь, вдохнул, издав истошный звук, сдерживая слёзы, посмотрел в окно и увидел облачную весну. Тающий снег. Тёмные ели на заднем дворе школы. Одинокого дворника. И пустую. Пустую природу. Город. И лес.

Еле дыша от бега, Морозов оказался на складе, где уже сидел Липов и изгои. Они внимательно разбирали детали плана, но все слова, что влетали в ухо пятиклассника, пролетали насквозь, лишь иногда застревая: «По плану. Ты. Зайцев. Записать. Камеры. Подвал. Запасной вход. Предатель? Арсен? Ты общался? Зарина? Всех. Оркид…» И смотрел Матвей на старый тёмный стол, на рубцы, впадины, долины и овраги, на слои жизни тёмного дуба, которые напоминали бесконечный лабиринт, из которого глаза Матвея никак не могли выбраться.

И пока все были заняты планом, Дима под столом держал включённый телефон с зажатой записью голосового сообщения, которое должно было вот-вот отправиться прямиком к цыганке, брат которой сидел здесь и был одним из изгоев. Одним из всей школы изгоев.

Глава 20. Проклятье.

Неделю назад.

Это абсолютно странное ощущение, когда ты что-то делаешь или когда занят делом, любым делом, или взять, например, занятия, хобби, в которые ты намеренно погружаешься так глубоко и никак не можешь выйти из состояния потока, отвлечься; так, что перестаешь замечать мир вокруг себя. Время, кажется, начинает течь с невероятной скоростью, будто бежит куда-то скорей, далеко от нас, где не будет жалких людишек, что тратят его так напрасно. Ты сидишь, ковыряешься в какой-то мелочевке, выводишь аккуратнее буквы или следишь за чьими-нибудь движениями, но ты не имеешь права ни на секунду, чтобы отвлечься. Всё твое внимание отдано этому долгому и томительному делу, которое ты обязан выполнить максимально качественно.

А еще опасно, когда кто-то внезапно оказывается рядом, или что-то издает странные звуки и тем самым пугает тебя. В этот момент мы такие же беззащитные, как кошки перед огурцами. Нас не просто легко напугать, нет. Нас легко ликвидировать, не заставив нас даже понять, что произошло и кто нас оставил наедине с Богом.

В такие минуты мы буквально остаёмся наедине с Богом, доверяя ему наши жизни и внутри молясь, чтобы никто, абсолютно никто не покушался на нас. Мы можем и дальше работать, забыв о важных жизненных потребностях, но, как ни крути, мы ни за что не захотим остаться в гробовой тишине одни, почему будем разбавлять её музыкой или своими словами. Мы не останемся в темноте, почему включим сотни светодиодных лампочек даже там, где нас нет. Мы не останемся одни, запертые в комнате, почему скорее прижмём к себе игрушку или домашнее животное.

Находится одному так же страшно было и Вадиму, который поэтому каждый раз бежал в почти, повторюсь, почти всегда полную людьми комнату активистов. Аня, затыкавшая уши наушниками с игравшей в них классикой. Матвей, который рядом с собой всегда держал самое ценное, что у него оставалось в этой пустоши: книги.

Эту историю можно было опустить и вовсе не рассказывать, но, боюсь, это бы не понравилось Матвею, Ане, Паше и остальным причастным в целом ко всем этим приключениям.

Это были дни, когда вся работа шла невероятно медленно и быстро одновременно. Какие-то детали уже успели найти, чтобы сделать шашку или «компрометирующее доказательство», а какие-то ещё только были в планах поиска в этой большой и страшной школе.

Любая вылазка была опаснейшим мероприятием. Все пытались держаться вместе. И в тот день, когда все были на уроках, а Матвей, держа на коленях все три книги, паял что-то в телефонах, камерах и пластиковом коробе с химикатом для парогенерации, не ожидая гостей и мурлыкая какую-то странную колыбельную мелодию, свернув губы трубочкой, услышал скрип двери.

К нему на склад пришла Аня, сбежавшая с математики Заменской и теперь стоявшая на пороге «базы».

Бывает так часто, что очень сложно сказать, чем красив человек. Нет, в случае с Аней и так видны её волосы, тонкая, королевская фигура и простое, чистое лицо. Но была в ней какая-то такая вещь, что отличала её от одноклассниц. Та, что как бы заставляла вспоминать иногда Матвея об этой прекрасной девушке, смотреть на её лицо, невероятно восхищаться и думать, а что же в ней такое особенное? Чем она так таинственно и заманчиво? Сокровенна?

Может, пахнет она как-то иначе? Нет, Матвей её не нюхал. Может, она харизматична? Навряд ли можно назвать изгоя харизматичным. А может быть, она очень умна и восхищает парня своим изяществом не только внутри, но и снаружи?

Нет. Она была совершенно обыкновенной, на вид, девушкой, не примечательной, ведь другие в ней не находили столь сверхъестественного, как Морозов.

Мысли об особе вновь стали тяготить голову мальчишки и отвлекать от рутины. Невольно он уходил мыслями и сознанием в глубь разума, а ещё, кажется, сердца. И, немного лавируя, парень, будто в подземной реке, тихо задавался романтическими вопросами, на которые никто в горящей пустоте не мог дать ответ.

— Аня, — раздалось в тишине. Девочка обернулась.

— Да? — тихо и ласково она спросила, посмотрела на Матвея, увидев что-то знакомое в его взгляде, опустила голову.

— Ты… — мальчишка очень стеснялся, — ты красивая.

— Спасибо, — робко выдавила из себя Инна, «сглатывая» ком в горле.

Повисло неловкое молчание, которое сопровождалось нервным постукиванием то ли пальцев по столу, то ли пяткой об пол пятиклассником. Оба знали, что нужно сказать, оба имели собственное представление друг о друге и, возможно, даже знали, что именно между ними таилось, но не могли решиться. Для каждого из них это было не совсем правильным или своевременным.

«Давай…», «Прости…» — одновременно сказали Матвей и Аня соответственно.

— В смысле? — переспросил Матвей, не поняв Инну. — За что ты извиняешься?

— А ты что предлагал? — спросила в ответ девушка.

— Я хотел предложить общаться чаще… Ты какая-то молчаливая и незаметная… — ответил мальчик, на что девушка провела ладонью по столу, как бы собирая пыль, и вздохнула.

— Прости… — подождав секунду, продолжила она также тихо и даже виновато. — Мы не можем быть больше чем друзьями.

— Но мы ещё даже не успели как следует подружиться! Меня зовут Матвей… — Морозов протянул руку, чтобы пожать бархатную ладонь леди.

— Прости… — Аня встала из-за стола и подошла к шкафу, стала теребить какую-то коробочку левой рукой, а правой провела тыльной стороной ладони по глазам, — ничего у нас не получится.

— Но мы можем попробовать, — настаивал пятиклассник.

— Матвей, — сказала Инна, а мальчик напрягся: его редко называли по имени, — ты очень хороший мальчик, но, — вновь вздохнув и втянув в себя слёзы, дребезжа взрослым голосом и коленями, совсем тихо она сказала, — я не подхожу тебе.

— Прости, но ты же мне нравишься.

— И ты… Прости… Ты… Я… — девочка растерялась: её глаза метались, пытаясь зацепиться за хоть что-нибудь, руки иногда вздрагивали, барахтаясь в подземной реке эмоций Матвея, зубы постукивали от холода и страха сказать не то, слёзы наворачивались. — Прости, но тебе будет больно…

— Я терплю боль, — слова Матвея стали словно громким ударом колокола в голове девушки.

— Ты… ты хороший… Правда. Но я не смогу… Не смогу, — она подняла голову и посмотрела на Матвея, — я не смогу с тобой дружить, как ты. Ты дружишь по-другому. А я… — задыхаясь от слёз, она еле сказала, — одна.

Аня отошла от шкафа и, сделав пару шагов, она быстро открыла дверь, посмотрела на шокированного мальчишку, сказала едва слышно «прости» и вышла, захлопнув дверь. Матвей со всей силы стукнул ногой об ножку стола, но попал пальцем и, согнувшись от боли, заскрипел и тоже пустил слезу:

— Да что же это такое!

Нагнувшись и качаясь то вверх, то вниз, он ужасно злился на себя, удивлялся и был сильно расстроен произошедшим. Раньше ему не приходилось так долго общаться с девушками, а сейчас, впервые попытавшись признаться в чувствах и выразить хоть что-то, он увидел лишь слёзы и получил «прости».

И вновь Морозов вспомнил о Вадиме, вспомнил о том, как он встретил Аню со слезами, со слезами радости и интереса встретил Соколова и провожал его в слезах ярости и желания мести, а сейчас он смотрел на дверь, выходившую в коридор, думал о словах Инны и иногда приговаривал: «проклятье…»

Глава 21. День альфа.

«Я бунтую — следовательно, мы существуем» — Альбер Камю.

Неделю спустя, двенадцатое марта.

Из открытого окна дул ветер. Небо было затянуто облаками серого и белого цвета. Ветер завывал в щелях рам и дверей, износившихся за годы, покачивал листья растений, приподнимал занавески и рыжую чёлку женщины, сидевшей за столом в большом бежевом кресле.

Она быстрыми взмахами подписывала стопки документов, иногда разглядывая отдельные папки, но тут же, спохватываясь, откладывала их вправо, продолжая оставлять чернила на других документах.

Дверь открылась, а занавески стали изгибаться волнами ещё сильнее и почти горизонтально. В помещение вошла невысокая, карикатурно круглая женщина. Закрыв дверь, она села напротив первой за большой длинный стол, положив сумку на соседний стул.

— Слушаю, Галина Ивановна, — обратилась женщина с веснушками на лице к пришедшей гостье.

— Анастасия Викторовна, я пришла к вам жаловаться. Надеюсь, что хотя бы вы мне поможете, — сказала Домникова.

— В чём дело? — сухо ответила Медведева.

— Матвей Морозов, — «сова» вздохнула, — мой, ну вы его знаете, он совсем уже не тот. На уроки не ходит, контрольные все на двойки пишет.

— А вы?

— А меня он вообще не слушает! Связался со старшеклассниками, и не отвяжешь, — она сказала это так жалостно, умоляюще, но не опускаясь до попрошайничества или чувства собственной незначимости, сделав акцент на «не слушает».

— Ну, у вас ещё Соколов такой же, — сказала директор. Домникова слегка отодвинулась, немного поднялась и села, вытянувшись.

— Простите, но это не я дала ему такую свободу! А вы и ваша система.

— Галина Ивановна, что вы от меня хотите? — подняла наконец голову Медведева и посмотрела на медленно открывающуюся дверь.

— Вы — директор. Может, он хоть вас послушает? Ну вот на кружки там или конкурсы поедет, ну вы скажите ему. Пропадает мальчишка совсем. Жалко его.

— Хорошо, я с ним поговорю, — сказала Анастасия Викторовна и посмотрела прямо в коридор, где стоял прозрачный Матвей. Он был невидим и неосязаем. Он сам не чувствовал своего тела. Он только лишь мог видеть, слышать, что, впрочем, и так понятно. Он не мог ни сказать, ни возразить, ведь голос его казался тихим, приглушённым и замкнутым внутри небольшой сферы вокруг него.

Матвею послышался звонок. Какой-то нарастающий звонок позади него. Он попытался, не закрывая глаз, повернуться к источнику знакомой мелодии, но как будто кто-то нарочно закрыл ему глаза, и, вновь открыв их, он оказался в комнате интерната. Один. Не было рядом Тимофея. Никто не орал через стенку. Солнце теперь не слепило ему глаза. На тумбочке лежал телефон, вибрировавший и истошно игравший мелодию будильника.

Мальчик протянул руку, выключил смартфон, повернулся на спину, моргнул и сказал:

— Пора…

На заднем фоне где-то, теперь впервые за несколько месяцев, слышны были новости, показываемые на телевизоре у комендантов, а вместе с ними прогноз погоды:

— На Ноябрьск надвигаются первые в этом году дожди… Снег почти стаял, а это значит, что время доставать сапоги с металлической подошвой…

Сначала Матвею показалось, что всё в порядке и это обычный день в школе. Он оделся, взял гигиенические принадлежности и пошёл в душ. Но, стоя у раковин, у него начали немного вздрагивать руки. В его голове мысли невольно начали внезапными появлениями ткать полотно сомнения. Всё чаще парень поглядывал на время. Всё чаще он чистил один и тот же зуб, травмируя дёсна. Всё чаще он представлял свой диалог с Заменской, который был неизбежен и как будто бы нереален. Но именно реальность невидимыми ниточками дёргала руки Морозова.

Пятиклассник попытался собраться с силами. Позавтракал, «собрал портфель», не положив в свой рюкзак даже планшет, а забив его лишь красной, зелёной и синей книгами. Он оставил телефон, не завязал кеды, попытался вспомнить, с какой ноги он встал сегодня и вставал ли он вообще?

«А может быть, это всё сон, а я в нём главный герой или жертва?» — эхом пробежалась в голове его мысль. Не предав значение ей, он пошёл в школу.

В галерейке с открытыми окнами он решил остановиться и подышать. Кажется, у него разболелась голова, от чего он прижался прямо лбом к стеклу и посмотрел на восток. Там, среди серых туч и колышимых ветром голых деревьев, пыталось выглянуть или даже прорваться такое крошечное солнышко. Иногда его лучи всё-таки проскальзывали в дырах небесного полотна, а иногда оно и вовсе, как бы обгоняя время и облака, показывало свой жёлтый сырный диск. Обгоняя, как и Матвей, время и облака в его голове. Обгоняя жизнь.

Пятиклассник пошёл дальше, когда в галерейке стали появляться другие ученики.

Кажется, он сказал: «Знак…», а проходя мимо фойе, Матвей увидел директора, стоявшую и разговаривавшую аж с несколькими охранниками, одетыми в бронежилеты, что показалось очень странным, и он даже подумал, а не знает ли она о плане изгоев, но всё же посчитал это невозможным.

Теперь пятиклассник шёл, по крайней мере пытался идти, более уверенно. Но ждали его не учителя, не одноклассники и не знания — его ждали на складе. Романтично, не правда ли?

Он открыл дверь, боясь и стесняясь, заглянул в маленькое помещение, набитое изгоями — его друзьями. В помещении было очень душно, но вместе с тем царила хорошая, даже весёлая атмосфера. Все дружно общались, к слову, Липова не было. Казалось, что изгои уже победили, даже не сражаясь. Странным это посчитал и Морозов, войдя в помещение, тем самым обратив на себя внимание:

— Матвей! Привет, — обратился радостно Паша, — мы готовы, рады тебя видеть. Предлагаю ещё раз в деталях обсудить план.

— Думаю, это будет хорошо! — тихо согласилась Аня, которая не могла смотреть на Матвея.

— А где Липов и Арсен? — угрюмо спросил Морозов.

— Дайте я расскажу план и отвечу этим на ваши вопросы. Итак, много времени мы с вами потратили на подготовку нашего «оружия» в составе: дымовой гранаты и камер, некоторые из которых сейчас у Арсена, который отправился к Липову.

Одновременно с этим, по словам Ермакова, Арсен шёл в комнату активистов. По плану там никого не должно было быть, и Липов должен был ожидать цыгана в одиночку, чтобы не раскрыть план и подготовку к его реализации.

Парень быстро вошёл в комнату, закрыл дверь и увидел на диване сидевшего в телефоне Диму. Липов взглянул как-то злорадно, хитро на мальчишку, отложил телефон в сторону и встал, разведя руки, как будто желал обнять парня, но лишь сказал:

— Какие люди! А я уже думал, что месть отменяется…

Арсен не стал реагировать, а только поспешил выполнить приказ Паши и в срок приготовить второй этап плана, сказав:

— Дима, это камеры и диктофоны, — достал из чёрного рюкзака устройства и вручил радостному Липову, — надевай их под пиджак и направляйся к Зайцеву, идите с ним к заднему входу в подвал, он будет открыт.

— А если Липов нас предаст? — спросил Тимофей в это время на складе.

— Арсен проследит за Липовым, — ответил Ермаков.

— А когда он успеет открыть дверь? — спросил Матвей, приоткрыв рюкзак, проверяя книги.

— Дверь уже открыта, — ответил Паша.

Липов к тому времени надел на себя требуемое оборудование, покривлялся перед зеркалом, как специально то ли тяня время, то ли чтобы успокоить цыганёнка, а после попрощался с мальчишкой, пожелав ему удачи, и вышел в коридор, чего-то пошевелил рукой под пиджаком и направился в коридор к Зайцеву.

Арсен пробежал за ним, и когда бывший председатель зашёл в кабинет биологии, парень перебежал в толпу детей, сел на пуфик и стал смотреть сквозь маленькое деревце около стены на дверь, из которой должны были выйти двое.

Липов хлопнул дверью изнутри кабинета. Ветер приоткрыл дверь в лаборантскую. Послышалось злое «Кто?», после чего Дима вошёл в кабинет, где сидел Зайцев и «Доктор Ливси».

— Здравствуйте, Дмитрий Васильевич, Андрей Степанович, — произнёс спокойно Дима.

— Здравствуйте, — ответил максимально сухо лысый мужчина, а «Доктор Ливси» лишь кивнул, не желая сердить гостеприимного Зайцева.

— Дмитрий Васильевич, я должен вам признаться, — сказал Липов как-то высоко и неестественно, желая казаться спокойным.

— В чём же? — ещё черствее отвечал мужчина. Липов раскрыл пиджак. Зайцев точно не ожидал такого стечения обстоятельств, а «Доктор Ливси» тем более. Липов опередил по-своему Дмитрия Васильевича.

— И что это? — уже раздражённо спросил мужчина, хотя и повернулся.

Тут Доктор Ливси не сдержался и ответил за парнишку:

— Боже мой! Это же камеры! Кто тебя так одел, Дима?

— Морозов. Он просил вам пойти со мной в подвал. Не подыгрываете? — продолжил Липов лысому мужчине.

— Что за бред? — но Зайцеву понравилась идея, и хотя он сильно ворчал и пытался отмазаться, но идея встретиться один на один с врагом ему показалось очень заманчивой. Хотя он по-прежнему бубнил о «бреде» и вездесущим «борделе».

Через несколько минут из кабинета вышли не двое, а трое. Почти бледный Андрей Степанович стоял и ждал, пока угрюмый Зайцев успокоится и поможет снять камеры Липову. Арсен сразу увидел странные действия мужчины и пригляделся. Липов вынимал камеры, показывал их своему окружению и тут же отдавал их владельцу кабинета, складывавшего компрометирующие устройства где-то в помещении.

Когда троица собралась и ушла, Арсен подбежал к двери в кабинет, подёргал ручку, но не смог открыть, стукнул как-то нелепо пяткой об плитку на полу, аккуратно вышел в коридор, посмотрел по сторонам: справа уходили Липов и Зайцев, прямо стоял «Доктор Ливси» и в недоумении разговаривал с Оркидом, а слева была пустая лестничная клетка.

Быстро прошмыгнув к лестнице, он вскоре был готов у учительской, приложил ухо к двери, но, никого не услышав, открыл дверь часто пустого помещения, подошёл к доске с ключами, схватил ключ от кабинета и рванул в роковое место. Взволнованно он торопливо ковырялся ключами в скважине, как сзади к нему подошёл кто-то выше него.

— А что дальше? Мы же не будем сидеть на месте? — спросил в это время Матвей Пашу на складе.

— Как что? Начинаем действовать мы. Ты отправляешься к Заменской. У неё два окна сейчас, — ответил Паша, но его остановила Таня.

— Простите, но у неё сегодня нет уроков, — сказала круглолицая девушка и, повернув телефон к ребятам, добавила, — директор скинула недавно новое расписание в школьную группу.

— Зачем ей сняли все уроки? — удивилась Белла.

— У Оркида тоже нет уроков… — продолжила Таня.

— И как я её найду? — ворчал Матвей.

— Иди к ней в кабинет. Думаю, она недалеко, — сказал Паша и вручил парнишке камеры, одел микрофоны, похлопал по плечу и лишь предложил снять рюкзак и надеть что-нибудь грязное. Морозов согласился.

Надев старую и большую ему жилетку, он оставил портфель, открыл дверь, посмотрел на ребят, как бы прощаясь с ними, часто моргая глазами то ли от пыли склада, то ли от наворачивавшихся детских слёз наивности. Ему предстояло сделать трудный шаг в бездну неизвестности.

Да ещё какой неизвестности. Полной. Полной темноты и мрака.

Он перешагнул порог, попытался «поправить сваливающийся рюкзак», которой мнился ему на плечах, пошоркал по полу, как это делал он и его одноклассники не раз, и вышел в другой коридор. Прошёл немного. Поднялся по лестнице и пришёл в инженерный класс. Распахнул дверь — на потолке не было родного ему самолётика.

Кабинет словно опустел без него. Словно ушла из него та самая невероятная атмосфера гонки за правдой и вечностью, а войдя он теперь в это старое помещение, окна содрогнулись, дверь захлопнулась, а сам Матвей стал гостем в собственном доме.

Из лаборантской вышла бледная как смерть, с мешками под глазами, распущенная и как будто бы плакавшая Заменская. Она боялась подходить близко к мальчишке. Он стал для неё зеркалом, отражающим её собственную безысходность.

— Матвей, — прохрипела Ксения Вадимовна, теперь еле говорившая, не верившая своим глазам, от чего часто моргала и отводила взгляд, — по… возьми те коробки, отнеси их на склад.

«Опять таскать…» — недовольно про себя проговорил Матвей, поднимая тяжёлые, новые коробки по физике. Он не стал ждать Заменскую, которую видел идущей за собой с одной коробочкой. Шёл. Погромыхивал наборами и камерами. Зубы у него стучали, он пытался петь про себя хоть какую-нибудь песню, лишь бы не думать о страшном «суде», который вот-вот начнётся.

Женщина шла сзади пятиклассника вплоть до лестницы, где, спустившись, резко свернула на второй этаж и, увидя наконец в коридоре «Доктора Ливси» и Оркида, отвела последнего буквально за руку, как на смех для детей, за угол. Остановилась. Почти вплотную к нему подошла, чтобы максимально тихо, но уверенно сказать:

— Сейчас вы бросаете общаться со своим Прохоровым, берёте своих активистов и вместе с ними ищете и ловите всех ваших театралов-изгоев. Немедленно! «Приказ директора»!

Она сознательно соврала. Павел Иванович сморщил лицо, приоткрыл рот, словно собираясь высунуть язык, но, вспомнив о своём «статусе», тут же выпрямился, что-то ляпнул неуместное, вроде «Есть, сэр!» и «побежал», то есть поковылял в комнату активистов, где, возможно, могли сидеть его подчинённые.

Закрылась дверь в соседний коридор.

— Ты что тут делаешь? — пыталась играть удивление директор, смотря на мальчика цыганской внешности, ковырявшегося в замке.

— Простите, я там забыл свои вещи… — дрожа голосом, говорил Арсен, — мне Зайцев разрешил.

— Не Зайцев, а Дмитрий Васильевич, — директор с меняющимся голосом, то весёлым, то грустным, сказала, отошла на пару метров и, постояв, обратно подошла к открывшему дверь мальчишке, — сегодня не ходи в подвал. Там учебная тревога.

Директор вышла из коридора, а за ней мимо кабинета, в котором копошился Арсен, пробежала какая-то полная девушка, на секунду лишь остановившись напротив открытой двери так быстро, что мальчишка не успел даже оглянуться.

Прозвенел звонок.

— Кажется, настал наш черёд, — сказала Аня тихо и волнуясь.

— Да, друзья, выходим, — сказал Ермаков и встал. — Белла, надень, как договаривались, что-нибудь невзрачное и отнеси гранату на лавочки в фойе. Тимофей, помоги ей и проследи за её уходом. Далеко не уходим, связь держим по телефонам. Ни пуха!

Белла и Тим вышли со склада, неся чёрный непрозрачный пакет, и пошли в сторону входа в школу. Остальные тоже вышли со склада, выключили свет, закрыли дверь, Паша помолился, и они двинулись группой по узкому коридору к лестнице, ведущей и на крышу, и в подвал. Но их путь лежал наверх; туда, где они могли бы спрятаться и их никто не заметил бы.

Они шли медленным и внимательным караваном, заглядывая за каждый угол. Проверяли каждую дверь и даже каждое окно. От них — зачинщиков и исполнителей в одном лице, от управлявших ядерным чемоданчиком — зависела жизнь их самих, их друга Матвея, Арсена, Димы и жизни десятков невинных детей, которых могла съесть и даже не подавиться система.

И система сама не оказывала сопротивление. Казалось, что она была так слепа и глупа, как маленький ребёнок. Или, может быть, не изгои писали правила для системы, а она подстроила правила игры под них, заманив в ловушку.

Вскоре Белла и Тим были на месте. Девушка оставила пакет на синей лавочке и раскрыла его для выхода газа. Охранник был на улице.

Парень поманил рукой девчонку, чтобы та поскорее вышла из поля действия школьных камер. Она выбежала, зашла в ближайшую раздевалку с Тимофеем, выдохнула, несколько раз сделав тяжёлые вздохи, а пятиклассник, достав рацию, сообщил по ней:

— Яйцо в гнезде.

Изгои вышли из каморки и поспешили скорее наверх, на лестницу, где их ждали сокомандники. Время шло на секунды. Перед ними выбежала девушка-цыганка. Тяжело дыша, она стукнула дверь коридора об стену, подбежала ко входу в школу, к которому нерасторопно направлялся с серой улицы охранник. Она посмотрела на пакет, раскрыла его, достала айфон, сделала пару снимков и тут же их кому-то отправила. После вновь побежала на лестницу, в сторону кабинета активистов, а сама приложила к уху телефон и спустя пару гудков сказала:

— Алё? Прокуратура? Я хотела сообщить о бездействии администрации при угрозе теракта…

Послышался сильный хлопок. Эхом пронёсся громкий звук по вентиляциям и коридорам. Почувствовался запах химикатов. Через секунду сработала пожарная тревога. Заорала сирена. Из динамиков раздался голос с призывом покинуть помещения, но почти тут же сигнал отключился, зазвенели три долгих звонка и зазвучало записанное оповещение голосом директора: «Внимание, школа! Объявлена террористическая опасность! Не покидайте кабинеты до особого распоряжения!»

Глава 22. Подземелье.

«Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего» — Михаил Ломоносов.

Матвей уже дошёл до лестницы в подвал. Запах сырости и плесени уже вызывал тошноту, а не навевал былую романтику подземных приключений. Ноги его тряслись, а руки отрывались под тяжестью двух наборов по физике. Морозов нервно оглядывался по сторонам в ожидании бледной Заменской. Смотрел вверх, на казавшуюся ему тогда бесконечно длинную лестницу, как будто он только мечтает начать путь наверх, без комфортного социального лифта. Но путь его был другой: вниз, к мраку и прошлому. К прошлому в виде торфяного болота, затягивающего неопытных исследователей. И даже выжившие после контакта с этим старым болотом остаются на всю оставшуюся жизнь грязными.

Спустя несколько минут бесконечного ожидания, наконец, Ксения Вадимовна пришла к пятикласснику, видимо, где-то уже потеряв набор. Она подошла к Матвею, взяла у него верхнюю коробку и, как ни в чём не бывало, подтолкнула мальчишку в подвал:

— Иди.

Но не мог идти Морозов. Не мог он смотреть на стены этой машины времени. Не мог видеть вдали ранее закрытую дверь в прошлое. Ему казалось, как будто в темноте, наступая на что-то хрустящее на полу, он ломал кости людей, навсегда оставшихся здесь с мраком. Он шёл по дороге поколений в самую бездну мироздания — в дом его мировоззрения.

Они прошли сквозь старую металлическую дверь и стали спускаться по крутой лестнице на минус второй этаж школьного подземелья, куда не ходили обычные школьники. Да что уж там, учителя ни за что на свете не стали бы спускаться в такое глухое место и казавшееся скорее сказкой, чем реальностью.

Вдруг послышался какой-то тихий взрыв, слышимый со стороны входа в подвал. Оба обернулись.

— Сработало? — тихо удивился Матвей, но Заменская это не услышала, лишь удивилась:

— Что это такое?

Но Ксения Вадимовна не посчитала нужным оставаться слишком долго на лестнице, толкнула набором в спину Морозова и, как победитель, повела поверженного «изгоя».

Спустившись в большое помещение, полное ветхих труб, серых стен и тусклых, почти не работавших лампочек, оба остановились. Около стены и вентиляционной шахты лежали угли тлевшего костра. Вокруг него было полно всяких алюминиевых банок, тонны крышек и куча сухпайков. Склянки с водой, стоявшие около труб, служивших капельниками в этой дикой пещере. Местами была расстелена то ли пелёнка, то ли ткань, что-то похожее висело на этих самых трубах. По левую сторону от входа виднелась большая глубокая яма, рядом с ней стояла пара лопат. Справа, рядом с костром, лежал небольшой грязный и порванный матрас, а впереди, за стеной, ничего не было видно, будто тёмное помещение бесконечно продолжалось вдаль, за горизонт.

Из-за стены, проходившей между ямой и центром помещения, были слышны тяжелые вздохи и чьи-то медленные, шаркающие шаги.

Матвей еле мог стоять. Его ноги закостенели, сердце отчаянно колотилось, нюх обострился. При любом шорохе уши сами как будто хотели повернуться назад, максимально контролируя ситуацию со всех сторон.

Внутри мальчишка готовился к самой значимой встрече в его жизни.

Из-за стены вышла она, как во сне: серая, в дырявом платье и такой же ужасно грязной вязаной кофте, с морщинами на лице и руках, стягивавших её лицо, веки и губы вниз. Но она не казалась ужасно страшной: она выглядела максимально слабой и старой.

Женщина едва лишь могла поднимать дряхлые с выпученными венами ноги, шаркая почти голыми ступнями по бетонному полу. Её волосы стояли дыбом, хотя и были немного уложены в причёску. Хотя сложно было бы назвать комок из серых волос современной стрижкой.

— Господа! — хриплым, пафосным голосом она поприветствовала пришедших.

Лебедева — старая байка школы — оказалась живой и по-прежнему ненавидящей весь белый свет. Она нерасторопно подошла к парнишке, пригляделась, и Матвей увидел, как окончательно опустились уголки её губ. Она раскрыла глаза максимально широко и посмотрела на Заменскую. Та, быстро опомнившись, со всей дури толкнула мальчишку набором на пол.

Матвей с грохотом свалился вниз, упав на левый бок и уронив коробку, крышка от которой отлетела к стене, а из него посыпались детали. Морозов сильно ударился головой, от чего она сильно заболела, а в ушах послышался свист. Он тут же повернулся и посмотрел на женщину, которая подошла ещё ближе и сказала:

— Слабак, — она говорила, сомкнув губы и зубы, плюясь на мальчишку, — ничтожество.

Но не смогла она рядом стоять, обошла пятиклассника и подошла к яме:

— Как ты посмел сюда прийти? — она говорила отрешённо, задавая вопросы риторически.

— Меня отец… — попытался ответить Морозов.

— Не смей! Замолчи! — она повернулась и максимально громко заорала на всё помещение так, что Заменская вздрогнула, собирая детали, — не смей называть его имя! А ты, бессовестная девчонка! Свяжи ему руки!

Ксения Вадимовна подскочила с места и, найдя первую же попавшуюся ткань, обвязала руки лежавшего на полу Матвея. Он не сопротивлялся — его голова трещала из-за сильной боли, а мир для него поплыл, раскачивался, как в штормовом океане.

Увидев, что мальчик ликвидирован, Наталья Петровна обошла его, села на матрас и, смотря на мучающегося мальчишку и роботизированную Заменскую, немного приподняла уголки рта и сказала:

— Ты ещё поплатишься за себя и за своего папашку…

В это время Оркид уже давно как сидел в комнате активистов.

— Я не пойду никуда-а-а! А если меня убью-у-у-т? — возмущалась истерично Женя.

— Никто тебя не убьёт! — говорил напыщенно Оркид. — С тобой будет Вадим, правда, Вадим?

— Ха-ха-ха, да она же всех террористов своим жиром раздавит! — радостно ликовал Соколов.

— Мы пошли, короче, — сказал Артём, обнимая и успокаивая девочку повыше справа от себя, а поменьше толкая вперёд, — где искать ещё раз и где встречаемся?

— Артём! Ну когда ты начнёшь меня слушать! — вылез из кресла Павел Иванович и, встряхнувшись, как старый волк, опёрся об стол, — иди в актовый и на склад. Они обычно там играются. А встречаемся на входе в подвал, у столовой.

— Да хорошо, хорошо! — хлопнул дверью Артём.

— Мы тогда тоже пойдём, — встал из-за стола Вадим и поманил Лисову.

— Я не пойду никуда-а-а! Нас убью-у-у-т! Я чувствую-у-у! — кричала девочка.

— Да учебная это тревога! — оправдывался Оркид. — Меня директор лично предупредила.

— Да она всё равно не пойдёт… Она же даже Липова упустила!

Слова Вадима сильно подействовали на активистку: она разрыдалась. Когда Соколов почти закрыл дверь, она вскочила с места и побежала за ним, крича:

— Подожди-и-и, подожди-и-и!

Оба вышли из кабинета. Оглянулись по сторонам и встали, задумавшись, куда идти.

— И куда мы пойдём? — хлюпая носом, сказала Женя. Почти тут же из кабинета вывалился Павел Иванович и, запыхавшись, обратился к сыщикам.

— Друзья! Мне тут птичка начирикала, что изгои бомбу-то сделали. Они небось внизу как раз.

— Точно! — крикнул Вадим и рванул с места к лестнице, на что обидевшаяся и боявшаяся Лисова рявкнула что-то по типу «Кретин! А я?»

Соколов был уже внизу и, открыв дверь в коридор, получил клубы дыма из шашки прямо в лицо. Прижав ко рту рукав пиджака, он, щурясь, пытался идти в сторону, откуда доносился скрип двери. Пройдя немного по коридору, заполненному белым газом, он наткнулся на Зарину, тяжело дышавшую и на ощупь ищущую лестницу.

— Ты что тут делаешь? — проворчала цыганка.

— Изгоев ищу, — ответил новый президент.

— Туда прямо кто-то прошёл в тот коридор. Больше тут никого нет, — сказала Зарина, после чего Вадим кивнул ей и почти начал бежать, но она его схватила за воротник, — и как ты их поймаешь?

— Да как-нибудь да поймаю.

Тут вошла, почти сомкнув глаза, Лисова.

— О, Лисова, иди снимай изгоев, чтобы поймать их, — предложила старшеклассница.

— Зачем? — недовольно бормотала Женя.

— За шкафом! — кричал Вадим, — снимай, иди, кому говорят!

Вадим побежал вперёд, открыл дверь и увидел в незадымлённом коридоре Беллу и Тимофея. Те услышали звуки сзади и как овцы бросились бежать в сторону подвала. Соколов волком побежал вслед за ними. Сжимая кулак, он целился прямо по своему однокласснику Тиму, но в самый последний момент изгои выбежали из коридора, захлопнули стеклопластиковую дверь, и Вадим со всей силы стукнулся об дверь, разбив кулаком и стекло, и руку.

Тем временем уже забравший и надевший на себя камеры, данные Липову, Арсен спешил к подвалу. Он шёл обходными путями чуть ли не по улице, лишь бы не встретиться с Зайцевым и Липовым лоб в лоб. Запасная дверь от подвала была уже открыта ранее самим мальчишкой благодаря найденному в книге ключу. Оставалось только добраться до опасной парочки, удостовериться в отсутствии преследования и войти в злополучное место.

Прозвучал тот же хлопок, что слышал и Матвей, спускаясь в подвал с Заменской. Арсен прибежал под лестницу в ожидании спуска нерасторопно шедших людей. Парень часто дышал, отдыхая от пробежки и страха, нахлынувшего волной из-за предательства Димы и прихода директора. «Теперь всё не так хорошо идёт… А если он не поведёт его в подвал? Да не, они же шли вдвоём. А что насчёт «Доктора Ливси»? Что он сказал Оркиду? А если сейчас будет погоня и нас поймают? Да нет, «Доктор…» не сдаст, хотя… Но что с ребятами? Если взрыв был, значит, всё удачно? Нет? Ох, лишь бы Зайцев не заметил меня. А что потом? Как мне их свести вместе?» — раздавалось эхом в голове Арсена. Он совсем забыл вернуть ключ в учительскую, но, полагая, что никто пропажи не заметит, тем более когда по всей школе сначала заорала пожарная, а потом террористическая тревога, положил ключ себе в карман и, с трудом затаив дыхание, стал ждать тяжёлых шагов лысого мужчины и его подопечного.

Открылась дверь. Лестница затряслась, начав осыпать побелку.

— Ну что за придурки опять балуются кнопками? Пальцы им поотрубать? — зло возмущался спускавшийся Дмитрий Васильевич.

— Да всё это эти изгои… — говорил Липов, — но мы-то их поймаем!

— Ох, да я их сдам в полицию! — фырчал мужчина, подходя к двери в подвал, — и что? Ты думаешь, она открыта?

— Вы не поверите, Дмитрий Васильевич, эти сумасшедшие нашли ключ от подвала! Это, наверное, их раб цыган.

— Цыган? — удивился Зайцев, первым дёрнув дверь за ручку, — брат Зарины?

— Что? — поперхнулся Дима, — этот мелкий — брат Зарины? Она что, предала нас? — в его словах слышались нотки отчаянья и разочарования.

— Да вы все — предатели! Веры вам нет никакой. Заходи.

Оба медленно вошли в подвал, а Арсен, подождав, пока перестанут слышны тихие шаги за дверью, медленно встал, вытер глаза, всхлипнул, выглянул из-под лестницы, проверил, включены ли камеры, открыл врата в ад, посмотрел в темноту, освещаемую редкими лампочками, и, вдохнув в нос обратно сопли, зашёл, закрыв изнутри замок двери.

— Обратного пути нет, — сказал мальчик.

Вместе с этим связанный у стены Матвей в темноте пытался, сильно прижав голову к шее, разглядеть мерцание камер, слегка побитых при падении о бетон. Его голова всё также сильно болела, но хотя бы видеть он мог уже нормально. Справа недалеко сидела Заменская, копавшаяся в чём-то, а напротив них, спереди тихо сидела Лебедева, черпала ложкой еду из миски и падальщиком смотрела на обоих. Морозов не мог смотреть на это ужасно подлое существо, отчего постоянно вертел головой в ожидании помощи. Внезапно Наталья Петровна вскочила с места и, обойдя стену, посмотрела сначала на яму, а потом на Матвея. Мальчишка поднял голову. Она заговорила:

— Тринадцать лет! — она кричала, брызгая слюной. Её глаза были максимально раскрыты, а зрачок был расширен. Она говорила чётко и остро, раня словами душу. В её голосе было хладнокровие и желание мести, многолетняя боль. — Тринадцать лет я была замурована здесь!

Женщина редко моргала и старалась смотреть прямо в глаза, ища хоть искорку эмоций, чувств или человечности — того, что было для неё красным флагом; того, что ей на самом деле так не хватало. В её глазах накатились слёзы.

В этом грешном чудовище с пульсирующей кровью в венах ног ещё были силы, чтобы пустить солёную жидкость.

Она отвернулась.

— Он засудил Зайцева, отправив его в тюрьму. Но он вернулся… — говорила она хрипя, пытаясь спрятать слёзы. Морозов молчал. — Он вернулся мстить. И начал с меня! — она сделала акцент на «меня» и крикнула так сильно, что послышался очередной сильный хрип. — Они довели меня до этого подвала, довели, понимаешь! И пока я была ничтожеством, они стали великими… Чушь! — вопила она. — Но ты, Морозов, ушёл дальше отца, Зайцева и всех них: ты стал целой легендой! «Наследник проклятья»! — женщина уже повернулась и свысока смотрела на «прибитого» парнишку. — Ты всего лишь оплот моих мучений. Это ты ничтожество. Это ты должен быть замурован…

В её словах не было ни грамма фальши. Она говорила от всего злого её двухстороннего сердца, которым она когда-то могла ласкать и любить, а другой ненавидеть. Ничего более ей не было дано. И ни на что большее она никогда не претендовала. И ни одна книга бы, курс повышения квалификации не спасли бы чёрствую старуху от подвала одиночества, которого, вопреки её словам, она боялась больше всего.

Отойдя от Матвея, который про себя пытался всем сердцем возненавидеть её, чтобы не поддаться «лаю собаки», Лебедева прошла мимо Ксении Вадимовны, «поманив» за собой её послушную голову. Та подскочила.

— Наталья Петровна, — спустя некоторое время внимательного слежения за альфой сказала, если можно так сказать, девушка, — скажите, пожалуйста, а почему вы выбрали именно меня?

— Соблюдай субординацию! — возмутилась было старуха: ей всё кажется. Но, остыв, она стала отвечать, на удивление, абсолютно спокойно, — ты же знаешь, что лучше тебя никто с этой задачей не справится…

— Но…

— Тебя же взяла наша дорогая Анастасия Викторовна не просто так, или ты думаешь, тебя из подворотни взяли бы просто так? — старуха думала, что директор по её наставлениям и опыту выбирала нового специалиста, — ты должна быть благодарна мне и, конечно, нашему директору.

— Я благодарна…

— Вот и я тебе благодарна. Ты чем-то, кстати, напоминаешь моего Вадика… Я ему всегда помогала. Он был болен… Вот и ты мне помогай, — женщина остановилась, немного подумала и, сменив тон, продолжила, — а я не поняла, этот один, что ли?

— В смысле, Наталья Петровна, — не понимала Заменская.

— Этот мальчишка в одиночку всю школу запугивал, по-твоему? Нет, так быть не может… — как плохой актёр она удивлялась.

— Нет, у него есть помощники…

— Так почему они не здесь? А ну живо пошла за ними!

— Они уже идут. Мне помогает Оркид.

— Этот разгильдяй? Я поражаюсь…

Сверху в это время полным ходом шли настоящие «Голодные игры». «Волки» ловили «овец», «трава» проминалась под их ногами, а все остальные сидели молча и боялись квакнуть. Но не боялась Зарина. Стоя в фойе, она легко могла заглянуть в пустую будку охранника, смотреть на камеры, видеть отлов изгоев, а сама, судорожно запихивая айфон в сумочку, ждать непременно едущую подмогу.

Тут внезапно пришёл охранник.

— Ты что тут делаешь? Террористы же в здании! А ну марш в кабинет и запирайся! — Мужчина нервничал и злился, был немного согнут под весом бронежилета.

— Тебе какая разница? Я, в отличие от тебя, ловлю этих самых террористов и встречаю спецназ. А ты что? Она достала телефон и, отходя от будки, начала снимать на камеру замешкавшегося сторожа.

— Иди! Иди! Безобразие какое… — кричал шокированный охранник, а сам садился за камеры, чтобы отследить преступников. Дым уже развеялся. Зарина не стала идти к активистам, увидев Соколова, а пошла к окнам в фойе и, облокотившись о подоконник, стала смотреть на серую пустую улицу. Казалось, что до самой большой школы в городе никому не было никакого дела. Находясь на краю Земли, она к тому же была и самой далёкой в Ноябрьске. А теперь и самой отчуждённой от мира.

Зарина тосковала. Она не могла оставаться в смертоносной тишине, не могла оторваться от наблюдения за ходом работы её «подчинённых», не могла смотреть в даль, в которой читались ни слава и ни бывалая дружба — на серых островках неба простирались в бесконечность ещё большие одиночество и зло.

Цыганка не смогла смотреть дальше на эту тоску и, услышав вдали вой сирены, выскочила из школы под немного начинавшийся ледяной дождь.

Артём же и две его спутницы медленно шли в сторону актового зала с целью выловить оставшихся изгоев. И хотя эту цель сложно назвать главной — задача была расплывчатой в восприятии активистов, — они шли, как и Соколов, потешить своё эго. Трое развлекались на пути к месту, которого глубоко в душе они боялись ещё больше, чем самих изгоев. И что удивительно, они с каждой минутой, с каждым шагом всё больше верили в то, что они, активисты, и есть власть школы. Что эти некие террористы, бродившие по школе, не изгои и даже не настоящие вооружённые преступники, а они сами — жалкая кучка величавых подростков, осмелившихся признать себя пупом Земли, ставших для самих себя не трусливыми «овцами на кладбище», а голодными и чёрствыми «волками». Они съели всё то, чего им самим так не хватало и от отсутствия чего они стали падальщиками: человечность.

И пока эта жалкая группа входила в актовый зал, включала свет, нехотя гегемонами обходя стулья и кулисы в поисках «трусов», Белла и Тимофей бежали по лестнице к Паше и другим изгоям, отбившись от Вадима. Прибежав наверх, они, держась за грудь и часто открывая рот, вбирали воздух, держались за перила и говорили:

— У нас хвост, — сообщал Тим.

— Нас преследовал Соколов. Мы в ловушке. Пути только на второй этаж… — не договорила Бель.

— И сам подвал… — продолжил Ермаков, — собираемся!

— Алё! — кричал из телефона Артёма в это время Соколов, — изгои на лестнице у столовой.

— Да не паникуй! Никуда они не денутся… — отвечал спокойно бывший футболист.

— Они поднялись наверх, там второй этаж открыт.

— Мы и так на нём.

— Так ловите их, чего ждёте? — возмущался президент. Артём решил съязвить.

— Конечно, ваше благородие. Сию минутно! — сказал парень и сбросил звонок, тихо отозвавшись, — дебил. И зачем я его предложил? — И заговорил вновь спокойным весёлым голосом, — пойдёмте, что ли.

Активисты только вышли из зала, как увидели совсем уже еле шедшего Оркида. Тот только вошёл в коридор и, не желая замечать слуг своих, полз в сторону проклятой лестницы.

— О, Павел Иванович! А вы куда? — спросил Артём.

— Неважно! — как всегда пафосно сказал учитель, — вы нашли террористов? — На эти слова одна из девушек вздрогнула.

— Они вон на той лестнице!

— Ну так идите, берите их и сразу к подвалу!

«Ещё один король», — подумал про себя футболист.

Активисты чуть ускорились, обогнали инвалида и, войдя на лестничную клетку, остановились, испытав лёгкий ужас и удивление: перед ними медленно и тихо спускались изгои, которые точно так же заметили «активную троицу». Потребовалось ровно три секунды, прежде чем дети рванули кубарем вниз, к подвалу. Тимофей и Паша летели по перилам, Аня прыгала, Таня, задыхаясь, держалась за поручни и почти под собственным весом летела вниз, Белла же просто пыталась хоть как-то бежать. Во всю за ними «волком» на пастбище бежал Артём, за ним бежали девчонки, а за ними Оркид, всё время оравший: «Стоять! Сопротивление бесполезно! Да чтоб вас! Ой!»

Пока Артём дальше гнался, хватая активистов и пытаясь препятствовать входу в подвал, активистки, услышав нервное долбление двери на первом этаже, остановились и открыли её. К ним вошёл красный, с наполненными слезами и яростью глазами, дрожавший и истекавший кровью Вадим. Стекло было разбито и так же в красной жидкости. Та активистка, что была ниже ростом, упала в обморок, вторая попыталась успокоить Соколова, но тот рванул вслед за изгоями.

Окружив со всех сторон детей, Вадим, Артём и подходивший Оркид злостно смотрели и часто дышали:

— Вы пойдёте со мной! — говорил Павел Иванович, — а я тебе говорил, Ермаков, дурь ты делаешь!

Артём открыл дверь в подвал, пнул Белль в подвал, а за ней туда вошли все оставшиеся повинные головы. Последним входил учитель. Его остановил злой Соколов:

— А мы?

— А вы — лечитесь! — крикнул мужчина, захлопнул дверь, на что разьярённый Вадим не смог никак среагировать.

Изгои медленно шли по тому же пути, что и Матвей. Вошли в те же двери вместе с Оркидом. Спустились по той же узкой лестнице. Так же удивились темноте подземелья. Их встретил взглядом уставший Морозов и сумасшедшая Лебедева:

— Господи! Павел Иванович! — она щурилась и пыталась улыбаться, — вы ли это? Я прямо вас и не узнала!

Активисты вертели головой по сторонам до тех пор, пока их не бросил на пол Оркид: ему скомандовала Заменская. Дети упали, кто-то нет, например Паша, на что ему лично на ухо было сказано прямо: «Ляг или умрёшь».

Все были связаны. Все были положены у стены. Над ними стояли немощная старуха, худрук и физичка. И пока одну из них распирал изнутри гениальный план мести, другие двое не могли попасть зубом на зуб, закатывали глаза и в предвкушении их самой гибели дрожали как лист осины и судорожно вспоминали, как они оказались в самом страшном, тёмном и ужасном подземелье их прошлого, настоящего и будущего.

Глава 23. Горячая Точка.

«Что есть ад? — Страдание о том, что нельзя уже более любить».

— «Братья Карамазовы», Фёдор Достоевский.

Директор, придерживая пиджак, шла быстрыми шагами от охраны и фойе по первому этажу. Она явно волновалась, размахивая телефоном при ходьбе. Её глаза невольно щурились, желая и вовсе закрыться, а сама Анастасия Викторовна шла прямиком к подвалу. Подойдя к лестничной клетке, она подёргала за ручку запертой двери, увидев за ней учеников:

— Дети, откройте! Это директор!

Дверь отворилась.

— Что вы тут? Прячетесь?

— Да и лечимся… — спокойно отвечал Артём, пока Вадим прятал руку.

— Мда… — задумалась директор, но, посмотрев на полное собрание активистов, спросила, — а Липов где?

— Он не ходит больше на собрания, — ответила за всех Лисова.

— Понятно, — отрезала Медведева, — а Павел Иванович? Удивительно, что он вас бросил.

— Он нас всегда бросает! — почти закричал Соколов, но ему тут же заткнул рот ладонью Артём, а сам ответил:

— Он в подвале… — и резко перестал говорить, опомнившись.

— Так идите за ним, там аптечки на втором этаже, — сказала обыкновенно Анастасия Викторовна.

— Второй этаж? — удивились активисты.

— Да, а вы думаете, зачем Павел Иванович пошёл? Я его за аптечками и сухпайками послала. Идите, помогите ему.

Сопроводив директора странным взглядом и фразой «ну ладно…», активисты вошли в подвальные помещения, включили фонарики и только ушли вглубь, как директор, слегка напрягнувшись, тихо закрыла дверь на замок, оставшись снаружи, видимо, сторожа то ли злодеев, то ли победителей.

На дне подземелья в это время происходили абсолютно бесцеремонные вещи. Лебедева скомандовала Оркиду вынуть всё из ямы: лестницу и лопату, а Заменской велела приготовиться к чему-то очень важному. Подземелье напоминало теперь адский танцпол, под вальс дьявола на котором танцевали взрослые, как воришки жизней окружали подростков и готовились к невероятно зрелищной казни.

Пока все лежали, Матвей, находясь почти в бессознательном состоянии, кивал носом, а Паша внимательно вглядывался в лицо Лебедевой и других взрослых, прислушивался к каждому их слову, зная, что за притворством и маской скрывается истинность их намерений.

Но маски старушки вросли ей прямо в кожу, и каждое слово было наделено достаточной искренностью, чтобы считать её просто безумной: продолбить бетон? Это же нереально! Вот и изгоям казалось это всё сном, особенно Морозову, но не Ермакову.

Наталья Петровна и до этого часто подходила к Оркиду, к Заменской и что-то кричала по типу «ты так похож(-а) на Вадимушку, я много сделала для вас и для него», называла их «доченька, сыночек», но чуть что, как, например, Павел Иванович не смог выбраться из ямы, а упал обратно, она тут же меняла лицо с доброго и даже жалкого на неистово злое и ненавидящее, начинала орать:

— Да как ты смеешь! Ты мужчина или кто! — Её реплики были немногословны.

В конце, когда уже грязный худрук выбрался, она подошла к детям и начала читать обвинение:

— Среди вас есть человек, чьи родственники сломали мне жизнь, — она говорила с бесконечным равнодушием и пустотой в голосе, — этот, даже не знаю, как назвать, неважно, побудил вас, судя по всему, помочь ему избавиться от меня. Вздор! — заорала она, держа в руках выпавшую одну из камер, найденных ею на полу, — избавиться за что? За то, что я тут жила и никого не трогала? Нет! Но вот именно он своим поганым именем, своим жалким папашкой тронул меня и всех нас! Он загнал нас в ловушку, из которой может выбраться только кто-то один…

Паша внимательно слушал её.

— Какие-то жалкие книжки… Ложь! Они раскрыли странности мужчины из кабинета биологии, а заодно подкосили и меня. Я стала не просто второй в списках «некомпетентных», но и первой у Зайцева, видевшего мою «поддержку» этому вашему «… активисту», — она подошла вплотную к Матвею и тихо сказала, — но только запомни, я никогда бы не помогла таким, как ты, Морозов! — Она отошла. — От меня отвернулись родственники. Мой Вадюшка! Директора уволила, но это место не могло просто так остаться без моей поддержки! Да?

«Вадюшка и Вадимовна», — подумал про себя Паша.

Оркид и Заменская нервно закивали.

— Все эти годы мне помогали мои дорогие коллеги. Вот скажи, Пашенька, — она почти потрепала его за щёку, — тебе стало лучше?

— Д-д-д-а, — дрожал голосом, — мне д-д-д-али квартиру…

— Прекрасно, а тебе, доченька! Ты у меня особо хорошо вела себя, — Лебедева яростно посмотрела на Морозова.

Но Ксения Вадимовна была в ступоре от слов старой женщины.

— Отвечай! — крикнула «некомпетентная», заставив опомниться учительницу.

— Да, меня папа всегда хотел отдать сюда... Он говорил, под крыло… — ответила Заменская и опустила голову.

«Отдать… Под крыло?» — удивлялся Ермаков и нагнулся сзади к изгоям.

— Твой папа был очень умным человеком, наверное! — обрадовалась женщина, но, посмотрев на несчастную кучку сыщиков справедливости, вновь опустила взгляд и перешла к главному, — настал час расплаты. Вы будете замурованы заживо! Последние десять, а то и больше лет я копала, долбила бетон, выковыривала гравий, чтобы в один день наступил час суда. И это свершилось! Ты, — она обратилась к Оркиду, — начни с больших, а сверху будет чьё-то ужасное и бездыханное тело!

Павел Иванович, дрожа руками, подошёл к детям, к самому высокому Паше, и сказал ему встать и идти в яму. Тот неохотно встал, посмотрел жалким взглядом на товарищей, которые находились в таком же положении, и, под лёгкие направляющие удары ногой Оркида, спрыгнул на дно трёхметровой ямы. За ним шла очередь Беллы.

Девочки плакали. Они боялись издать лишний звук, но в тёплой детской кучке можно было всё же расслышать тяжёлое дыхание мальчишек и нервное дрожание зубов девушек. Лица их были сырые, глаза красные и полные желания вернуться домой. Но в гробовой тишине, как в морге, они уже были почти трупами. Молчаливыми, холодными трупами.

Матвей почти не двигался.

Вдруг сзади него кто-то начал чем-то ковыряться возле связанных рук. А слева от него кто-то приблизился к уху и начал шептать нежным, ангельским голосом:

— Ты снял это. Теперь план «Б», — говорила ему почти не боявшаяся ничего Аня, — Паша тут нам сказал, чтобы мы тебя развязали, а ты побежал за помощью…

— Молчать! — орала Лебедева.

— Но у меня другая идея, — тихо продолжала Инна.

— Готово, — тихо шепнул Тимофей, и руки Морозова стали свободны.

— Притворись упавшим в обморок, ну, как я, когда мне плохо. А дальше сориентируешься.

— Что? — удивился Матвей, но у него сбоку оказалась Заменская и стала забирать заслезившуюся вновь Инну. Времени больше не было. «Бежать или притворяться?» — раздавался крик внутри головы парнишки. Не было времени принимать решение.

Послышался удар. Все повернулись. Матвей упал спиной об пол. Он лежал не двигаясь. К нему подошла Лебедева:

— Слабак! — она плюнула в него, но промахнулась.

Оркид продолжил скидывать слабых и беспомощных изгоев.

Молодыми партизанами кто спрыгивал, а кто падал на самое социальное дно школы без возможности выбраться или спастись. Дети молились Богу про себя, дабы хоть как-то избежать жестокой, не соответствующей их возрасту участи. Одна надежда оставалась на Матвея. Один он мог спасти себя и своих друзей. Только по его колено было море ужаса, через которое нужно было перейти. Только он мог нанести последний удар, сил на который у него не было. Как это? Нужно поднять руку или ногу? А может быть, Лебедева права? Может быть, на самом деле, на самом деле Матвей виноват? Может, Соколов не враг Морозова, а знак свыше, что Матвей идёт не той дорогой? Может, Наталья Петровна — союзник, а последним она его спасёт? Может, изгои — это враги, заведшие парня в ловушку? А как мог оказаться в Ноябрьске отец? А может, Никита был другим, а не его папой? А может, это всё сон?

«Я… одна…» — раздался громом в голове пятиклассника голос Ани, и её образ показался под закрытыми веками парня, — «показывать свою картину…»

Мужчина подошёл к последнему почти бездыханному телу. Морозов с детства умел притворяться спящим, когда играл с отцом на лугах на Родине. Кто бы мог подумать, что через столько лет и в таком кошмарном месте именно глупый детский трюк спасёт…

Учитель нагнулся, расставил ноги по бокам парня, подложил руки под хрупкие ещё плечи пятиклассника, посмотрел своим небритым старым лицом на Матвея и сказал тихо:

— Что же ты такой тяжёлый?

Матвей тихо ответил:

— Любовь не бывает лёгкой…

— Что?! — удивился Оркид, но было уже поздно. Мальчишка открыл широко изумрудные глаза, ослепив мужчину яростью и разозлив запахом адреналина. Матвей со всей силы, что мог, ускорил свою правую ногу вверх к тазу мужчины.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — закричал Павел Иванович, отпустил руки и упал от боли вперёд, на место, где лежал Морозов. Мальчик выскочил и сразу обошёл яму и стену к дальнему коридору, который должен был быть пуст и вёл к ещё одному запасному выходу. Дети заорали, болея за Матвея: «Давай, Матвей, ты сможешь, беги, спаси нас!». Все, кроме Паши, который с грустным и отчаянным видом мотал головой и смотрел вниз, на сырое дно ямы.

Заменская попятилась назад. Она, видимо, тоже что-то начала понимать. Чувствовать что-то неладное. Её начал одолевать страх — то, чего она боялась больше всего. Стать слабачкой. Стать «овцой». Опуститься на дно, на которое она самостоятельно оказывается и спустилась, держа Матвея как пойманного преступника, хотя пойманной оказалась она.

Ксения Вадимовна тряслась и медленно пятилась назад под вопли и стоны валявшегося болезненного худрука, осознавая свою дальнейшую участь. Ей в этом хорошо помогла Лебедева, ударив её ладонью со всей силой, отбросив в сторону:

— Трусиха! Бездарное и никчёмное животное!

На крики детей и Оркида, рыдавшей Заменской в подвал кубарем ввалились активисты. Кровь в их венах застыла, они немедленно остановились, увидев живую легенду — старую, ненавидящую и морщинистую Лебедеву, скорчившегося от боли Оркида и плачущую Заменскую. На что Лисова и ещё одна активистка, та, что повыше, заорали как не в себя детским душераздирающим криком от невероятного ужаса случившегося.

— Есть две, остался третий, — как-то немного воодушевился Паша, подняв голову и посмотрев на далёкий потолок, с которого начинала всё чаще капать на его голову ледяная вода.

Почти в то же время по первому этажу Подземелья «ползли» Зайцев и Липов, светившие фонариками и искавшие сами не зная чего. За ними тихо и медленно полз Арсен, ругаясь, что камеры ничего не снимут, из-за чего мальчишка пытался быть ещё тише, чтобы записали хотя бы микрофоны. Он дрожал от холода и страха. Здесь был как никто другой отдалён он от «тыла» и, разумеется, не знал, что «тыла» больше не было. Арсен шёл с надеждой, что, дойдя любой ценой до финальной точки, его встретят и в случае чего спасут изгои. Но теперь они сами нуждались в помощи не меньшей, а то и непосильной маленькому цыганёнку.

Липов дрожал не меньше, что было иногда заметно в тени его и даже иногда слышно, отчего Дмитрий Васильевич, почти не стесняясь, шёл вблизи старого президента. Шёл, сам боялся встречи, но держал спину ровно, лицо злым, а язык за зубами. Но не руки.

В некоторый момент мужчина почти обнимал подростка под бок, хотя тот был чуть ли не в полтора раза выше. Он хотел согреть активиста? Темнота — подруга подростков, говорили они. Темнота — пособник педофила, говорили во второй школе. Липов не сопротивлялся, хотя нельзя сказать, что он сильно радовался. Они бы и дальше шли по помещениям в тишине, но наконец заговорил Зайцев:

— И как же они тебя заставили пойти на такую авантюру? — его голос был спокоен и максимально приторным.

— Ну как заставили? Они целую войну развернули! — в какой-то степени радостно говорил Липов, но в то же время придерживая язык за зубами. — Всё началось с того, что этот конченный Морозов стал искать какие-то наборы. Он, представьте себе, обратился ко мне…

— Ты не хочешь обращаться ко мне на «ты»? — остановился мужчина.

— Нет, слушайте…

— Ну как хочешь… — обиделся слегка Дмитрий Васильевич, но продолжил идти. Арсен перебегал за ними между стенами.

— И в общем, я его послал к вашим бывшим, к Ермакову, короче. Ну, они там что-то замутили, а в это время самозванец, — Липов сделал на последнем слове особый акцент, — из класса Морозова, Соколов, привязался к этим предателям и начал у них тусить постоянно. Я сам много раз это видел. А в конце внезапно объявляют выборы, а мне типа надо к экзаменам готовиться, все дела. А мне вот оно надо вообще всё это? Я, может, только ради «собрания» нашего в школу и хожу. Да, там дуры и дебилы всякие, но там всякие странные ситуации, рассказы — интересно, пока тебя не тронет.

— А Морозов что?

— А этот-то? Да он что-то с Ермаковым там затусил, ну и, как я понял, они захотели подлянку против Вадима, наверное, не знаю, устроить. Бомбу скрафтили, из-за ракет подрались. А! Ещё это, Морозов книги собирал всякие… — тут Дима немного запнулся, но быстро продолжил, — говорят, все нашёл. Не знаю, зачем они ему нужны были. Но чёрт их знает, шизофреников да сумасшедших!

— Поэтому ты им помог? — обидчиво говорил Зайцев.

— Да нет же… Они попросили помочь, ну, типа, лицом посветить, на обмен, что помогут чем-то. Ну я думал, что они Соколова-то свергнут и… Слушайте, — вспомнил активист, — они меня же на склад приглашали и тогда план рассказывали свой, я его ещё Зарине скидывал.

— Зарине?

— Ага, она была в таком шоке! — он тянул намеренно гласные. — Кажется, они собирались вас, Заменскую и даже Лебедеву завлечь в одно место! Я же говорю — дебилы!

— И снять на камеру? Но камер же теперь нет? — постарался выдохнуть с облегчением Зайцев.

— Ну… У Морозова ещё камеры.

— Неудивительно. Я у них тут главный злодей, бордель, — обижался Зайцев.

— Да вы не понимаете, — остановился Липов, — они собрались найти Лебедеву-легенду, её же не существует! А вас? Они верят, что вы изнасиловали «обречённого активиста»! Это же крайняя степень шизофрении!

— Тихо-тихо! Ты что орёшь такое? Стены уши имеют… — слегка запаниковал мужчина и тут же убрал руку с плеч парня, как это делал раньше Оркид. Он обернулся: лампы качались в порывах сквозняка, вокруг была гробовая тишина. Арсен был совсем близко и замер, притворившись мертвецом, лишь бы записать и не оказаться пойманным. Сердце его колотилось всё сильнее, а сам он чуть ли не держался за стены, чтобы не упасть.

— Да что вы трусите? Это же неправда! — сказал Дима, и его почти за шиворот схватил мужчина, приблизив к себе, сказал сквозь зубы достаточно тихо но так, что смогли записать микрофоны и даже камеры, в десяти метрах находившихся от обоих, под пиджаком Арсена:

— Ты же знаешь. Правда-искателей у нас слишком много. Особенно много тех, кто хочет её запечатлеть на камеры, микрофоны, книги, — он сглотнул из-за дикого першения в горле, — и однажды может настать день, когда вновь скажут: «Зайцев изнасиловал подростка!»

Мужчина оттолкнул парня и отошёл едва назад, став ближе к Арсену.

— Но если это не правда, то чего вам бояться? Если Лебедева — миф, почему её боится вся школа? Почему вы боитесь чьи-то сказки?

— Да потому что это… — Дмитрий Васильевич замешкался, — это… это… не сказки. Точнее как: чушь! Преувеличенный пустяк. Просто понимаешь, мы, взрослые, всегда хотим помочь вам, детям, а вы не всегда это правильно воспринимаете.

— Или вы это неправильно подаёте? — в душе Димы стало что-то резко бить во все колокола и заставлять глазами искать не силуэт биолога, а выход.

— Дима! Неужели ты меня подозреваешь в педофилии?

— Я… — слова Липова прервались далёким многоголосым криком, раздавшимся сначала из труб, потом из вентиляций, а потом послышался снизу. Крик повернул головы всех находившихся в этом тёмном месте, заставил прислушаться, — кажется, мы близко.

— Стой! — останавливал Зайцев подростка, — ты уверен, что нам следует туда направляться?

— Но вы же хотите посмотреть на мучения вашего предателя? Или Лебедева для вас всё ещё миф? — сказал активист и рванул с места в сторону голоса. Зайцев сначала слегка замешкался, но пути обратного не было. И спустя пару секунд, громыхая фонариком, неловко поскакал в бездну. Арсен всё также медленно пробирался за ними. Путь он знал. Ключ, что найден был в книге, он уже давно испытал, место это изучил, а сам теперь ждал, когда оба обезопасят путь Арсена до друзей. Но душераздирающий крик продолжался, как бы намекая о чём-то не совсем хорошем и идущем не по плану.

Сзади у входа в подвал, вовсе не закрытого, давно стояла Зарина. Она, опёршись об дверной косяк и металлическую дверь, стояла в ожидании помощи, которая уже прибывала на место. Службы, окружившие школу, которые она слышала и даже встретила, нарочно отключили сирены. Весь пафос мира и школы сводился к гробовой, смертельно тишине, в которой раздавался топот спецслужб. На парковке школы стояли скорая, пожарные, газовые службы, группа быстрого реагирования, полиция. Директор, тоже стоявшая у другой двери, знала об приехавших службах от охранника и злого и в то же время шокированного начальника образования, который с ужасом позвонил Медведевой и спросил, что она знает о случившемся. Оба выхода были окружены. Зарина гордо ожидала штурма, а директор, не зная, как реагировать, дожидалась участи своей, учителей и детей. «Пришло время к тому, чтобы закрыть навсегда многолетнюю летопись школы», — думала она. Пришло время расставить все горячие точки над «и». Время пришло…

Тем временем Липов и Зайцев, соединившись в побеге, спустились по плохо освещённой лестнице ещё ниже. Оба, задыхаясь, теперь аккуратно шли в кромешной тьме, слыша вопли и чьи-то шаги. Они вышли в прямой коридор, в конце которого виднелась чья-то маленькая спина, а за ней свет, потухший слева костёр, справа стену. Слева на полу лежала Заменская, чуть ближе была настоящая Лебедева.

У Димы перехватило дыхание, и он еле мог дышать. Это была она — несуществующая легенда, страх и прошлое школы в реальном, страшном теле, стоявшее теперь около матраса и смотревшее то ли на самих Липова и Зайцева, то ли на парня перед ними.

— Это Морозов! — понял активист.

— Да не ори ты, — сказал Зайцев, слегка пригнулся и велел парню, — иди, схвати его!

— Что? Зачем? — удивлялся трусливо бывший президент.

— Ну а кто тебе жизнь испортил? Я что ли? — нервничал мужчина, — возьми его, потом разберёмся.

Парень, не желая рисковать жизнью, немного порычал, повертел головой, но после, сделав глоток плесневого, влажного воздуха, стал тихо красться к мальчишке. Диму разделяло немного шагов, когда он спрятался за стоявшей спиной. Липов посчитал, чтобы собраться с силами: «Раз… Два… Пли!»

Он выпрыгнул из-за стены, «обняв» маленького пятиклассника, нервно ёрзающего в сильных, по меркам Матвея, руках активиста. Морозов бился изо всех сил, пытаясь вынуть руки или хотя бы ударить предателя ногой, но был крепко схвачен удивлённо и шокированно смотревшим на старую немощную учительницу, резко сменившую злость на улыбку и захотевшую что-то сказать и даже начавшую подходить к мальчику, как в помещение вошёл Зайцев и отодвинул за проход Липова с пойманным изгоем.

— Ах, это ты! Решил дальше пойти, да? Думаешь, тебя ничто не остановит? — сказала Лебедева и с болью нагнулась к своей трапезной, найдя маленький перочинный ножик и открывашку для консервов. Она поднялась и посмотрела зло на двоих.

Заменская наконец смогла открыть глаза, и в трясущихся образах она смогла разглядеть лишних для этого места активистов. Она замахала руками и закричала им:

— Убирайтесь отсюда! — она кашляла почти кровью, — здесь вам не место!

Трясущиеся активисты мало что понимали, Вадим смотрел на взятого в плен Матвея и не мог ни двинуться, ни сказать что-либо. Как и все активисты, он не понимал, что здесь происходит. Соколов был в небывалом шоке. Он не должен был здесь оказаться, а психика его не готова была видеть это, да что уж там, собственную кровь! Тем более чужую смерть.

— Да ну нахрен это всё! — писклявым голосом отозвался наконец Артём. — Что вы как статуи стоите, выньте их, — парень навёл палец на яму, в которой лежали дети. Сам с активистами побежал к бездне вынимать заложников правосудия. Все старшеклассники ринулись спасать беспомощных изгоев, позабыв о их недавней вражде, видя, как один их вождь лежит побитым, а другой — Вадим — с бледным лицом опустился к поверженному «наставнику».

— Мальчик! — ласково обратилась Лебедева к пятящемувся назад Липову. — Отпусти мою жертву! — она тут же заорала, из-за чего Дима испугался и отпустил мальчишку, сам отпрыгнул назад и сильно ударился о пол.

Морозов, освободившийся из рук предателя, отбежал от нападавшей ножом старухи. Она замахнулась, но не попала по убегающему пятикласснику, а лишь со всей её слабой силой ударила ножом о стену. Нож в ударе отрикошетил и повернул руку женщины, проведя ей по ребристому бетону, поранив слабую кожу.

— Куда! — заорала она. — Не смей бежать! Трус!

Матвей отбежал к яме, схватил первую попавшуюся лопату, встал перед вытащенными изгоями спиной и, переложив лопату по диагонали, приготовился к защите от безумной старухи. Артём помогал вылезти последнему Паше из ямы, который что-то бубнил себе под нос. Заменская встала и еле отползла за спину Лебедевой, взяла лопату и стала следить за дрожавшими Зайцевым и Липовым, которые рыскали глазами по полу в надежде найти средства нападения на Наталью Петровну.

— Она же… внучка… — тихо сказал Паша. — Заменская, — он начинал говорить громче, — внучка. Заменская — внучка Лебедевой! — крикнул на всё помещение Ермаков.

— Что??? — почти хором закричали все. Заменская обернулась, но тут же Липов отобрал у ней лопату. Лебедева разозлилась так, что глаза у неё загорели ядовито-оранжевым пламенем ламп. Лицо у неё стало невидово красное, будто горело. Она замахнулась открывашкой на Матвея и побежала на него, как могли её дряхлые ноги, но тут Матвей, повернув лопату обратной стороной, ударил женщину со всей силы прямо по слабым ногам.

Она рухнула вниз, окончательно выронив всё своё оружие. Ножик прилетел прямо к ногам Вадима.

Заменская перебежала к Оркиду, немного встававшему, и вместе с Соколовым оттянула его к выходу. Мужчина казался совсем больным. Матвей обошёл стену и стал к активистам и изгоям, которые тут же начали его хлопать по спине и успокаивать: Морозов неистово дрожал и рыдал. Ему никогда в жизни не приходилось драться, тем более со взрослыми. А теперь что? Он фактически чуть не убил двоих. Его ноги не могли держать тело и ужасную, взятую им ношу, что уж там руки, из которых выпадала лопата.

— Вадим… — прохрипел наставник президенту. — Вадим…

— Я здесь, Павел Иванович, — ответил Соколов.

Лебедева рыдала не меньше Морозова, она била кровавой рукой об пол, оставляя чёрные пятна на бетоне, ругаясь и не в силах встать. Она боялась смотреть вверх. Но пыталась из последних сил повернуться и рукой нащупать хоть что-то, чтобы довести дело до конца. Зайцев, увидев возможность, велел Липову уронить и пятиклассника.

— Убей Матвея, — сказал хрипло Оркид так, что это услышал только активист.

— Что??? — не хотел понимать и выполнять приказ забинтованный Соколов, но услышал только молчание, посмотрел на нож и засунул его себе в штаны, пока Заменская бегала за аптечкой и вновь продолжала оттаскивать Оркида на выход. Он не хотел думать. Он не хотел делать. Он тоже не хотел брать такую ношу. А ещё больше Вадим боялся. За себя, за родителей, которых будут допрашивать. И даже за Матвея, которого раньше он называл другом.

Липов с лопатой сзади Морозова прямо через всё помещение шёл медленными боязливыми шагами, Лебедева ползла справа от парня, ища открывашку, а прямо на него смотрел Соколов.

— Матвей, посмотри на них! — крикнул Тимофей. Матвей поднял голову и увидел обстановку. Никто не подозревал Вадима в чём-то столь грешном, как выполнение последнего данного ему приказа, поэтому толпа окружила пораженную дряхлую Лебедеву, отобрала у неё открывашку и потащила её к яме. Морозов шёл один на один к Липову, крепко держа лопату и вытирая тёкшие без остановки слёзы. Вдруг сзади бывшего активиста показалось знакомое лицо: Арсен медленно переходил из-за одной стены к другой.

«Убить, не убить? Или сам справится? А камеры? А если они разобьются? А если Зайцев меня увидит? Может, его надо первым?» — думал про себя Арсен, но медленно шёл к Диме за лопатой.

За Морозовым медленно шёл Соколов, дрожа рукой, шерша что-то в кармане. Все были заняты стаскиванием грешной в яму, Заменская лечила Оркида, прикладывая химический лёд, а Матвей один на один вновь оставался со всеми ненавидящими его врагами. Сердце его колотилось. Он не боялся. Он ненавидел. Единственное, о чём он мог в этот момент думать, — это куда бить Липова.

— Ну что, доигрался в президенты, предатель? — обратился побеждённо пятиклассник к бывшему прездинету и почти готов был нанести удар, как и Дима, но вдруг сзади раздался крик Заменской, медленно всё делавшей до этого и обдумывавшей фразу Ермакова: — Морозов, берегись!

Матвей обернулся и увидел Соколова, доставшего и оголившего перочинный нож, направленный прямиком на одноклассника. Изгой тут же, как только успел, ускорил лопату по туловищу бывшего друга, стремясь попасть по руке, двигавшейся прямо к его собственному животу. Морозов издал нереальный крик, заорав со всей силы, как так же он сильно рванул лопатой по Соколову. За его спиной заорал Липов, на шею которого накинулся Арсен.

Вадим свалился на пол, уронил нож, и его тут же перехватил Артём, прибежавший на крики. Все выбежали и увидели красного Матвея, стоявшего на коленях и опиравшегося на лопату справа. Он смотрел на окружённых вокруг него людей. Смотрел, трясся, боялся, рыдал и снова боялся.

Артём с Пашей оттащили красных со слезами от боли и обиды Соколова и Липова к Оркиду, Ермаков следил за ними, держа лопату в руках, девочки успокаивали друг друга и принимали Арсена, а Тимофей, взяв открывашку, с Артёмом встали по обе стороны Матвея, смотря разъярённо-злыми глазами на Зайцева. Встали они не искавшими правду или желавшими мести, а борцами за справедливость. Матвей, как и изгои с активистами, был теперь в мнимой безопасности и независимости от взрослой подоплёки.

Пятиклассник встал. Посмотрел на жалкого, злого, но трусливого Дмитрия Васильевича, отошёл от парней и бросил лопату назад, в центр Подземелья. Он не захотел бить лысого мужчину или наказывать его также: старого и лысого мужчину уже наказала жизнь.

— Каждый из вас, взрослых, — начал говорить Матвей, хрипя и задыхаясь от соплей, смотря своими бриллиантовыми глазами прямо на измученного Зайцева, — искал меня. Зачем? Чего вы во мне искали? Месть? Справедливость? Правду? — он повернулся к Заменской, — вы искали во мне победителя? — повернулся к Оркиду, а к самому Морозову повернулись все остальные дети, — вы хотели, чтобы я стал президентом? — повернулся к яме с Лебедевой, — хотели отомстить через меня отцу? Ложь! — крикнул он, — вы мстили ни мне, не отцу и даже не детям — вы мстили себе! За что? — спросил он воздух, — может, за то, что вам некого любить, а всё это время рядом с вами была ваша внучка, — он вновь повернулся к Заменской и Оркиду, — вы не пытались любить свою работу и нас, детей. Мы ведь для вас как там? Опека, да? Груз, ноша? — повернулся к Зайцеву, — а вы? Неужели для того, чтобы любить, надо быть одним телом с человеком? — мужчина на эти слова фыркнул, — и неужели надо быть одного мнения, одной мечты, чтобы дружить друг с другом? — он посмотрел на молчавших активистов и изгоев, — неужели нужны войны только для того, чтобы понять, что всё заканчивается любовью? Что все мы разные и можем друг друга не понимать хотя бы по языку, но… Разве мы не люди? Разве не люди способны любить себя, других и этот мир? А вы? — Матвей обратился ко всем, — кого вы любите? Свою корону? Или своё тело? Или вы любите одного человека? Мало! Вы кормите одних словами, ласками, а других скидываете в яму и готовы убить, забыв, что вы всё также люди и, хуже, одноклассники? — Морозов разглядел в толпе Аню, — и разве надо понимать другого, чтобы любить? И разве нужно согласие, чтобы дружить? И разве дружба и любовь — это всегда вместе?

Парень замолчал. Остановился. Посмотрел вновь на окружавшую его толпу. Подумал и сказал:

— Простите, если я был плохим для вас или обидел кого-то. Это всё было не специально. И просто… поймите. Что то, через что мы прошли, — это ад. Но в аду сложно без друзей и любви. Поэтому… Давайте забудем про зло, ненависть и проклятье… Проклятье, которого даже не существует! — Он рассмеялся. — Это же выдумка, оправдание мести и лжи… Я обещаю быть честным и держать своё слово, не обманывать вас и быть настоящим другом.

— И мы, — хором ответили ни активисты и ни изгои, а друзья.

И только Матвей сказал и повернулся к Дмитрию Васильевичу, как увидел, что он медленно шагает назад в тёмную даль коридора, освещаемую какими-то маленькими белыми и частыми фонариками. Только Морозов вгляделся в маленькие точки, а Артём и Тимофей повернулись, как фонарики погасли на секунду. Вдруг Зайцев исчез в темноте. Послышался глухой звук, и со всех сторон включились фонари, ослепив всех в подвале.

— Всем лежать! Работает спецназ! — послышалось на весь подвал. Все упали. Из белого света в тёмном коридоре Богами выбежали чёрные люди, окружили всех, подошли к каждому и закрепили наручники на каждом. С первого входа в помещение с людьми в чёрном вошла связанная директор, а со второго вытолкнули связанного Зайцева и вошла абсолютно несвязанная свободная Зарина. Цыганку пригласили подойти к Медведевой и опознать директора.

— Да, это они, — сказала Зарина.

— Все по очереди встаём и на выход! — сказал один из чёрных Богов.

Потихоньку начали вставать дети и взрослые, их стали забирать в белый свет, и лишь в конце, когда забирали Матвея и он только на секунду оказался рядом с Аней на выходе, она чудом нашла его руку за спиной и сжала её, ничего больше не сказав.

Глава 24. Человек по имени «Матвей».

«Мифам, которым верят, свойственно сбываться, ибо они создают тип, „личность“, в попытках походить на которые средний человек не пожалеет сил» — Джордж Оруэлл.

Несколько дней спустя. Середина марта.

Кажется, это была приёмная или кабинет, соседний с директорским? Неважно. Важно, что это было не в подвале и не во тьме. Не в наручниках и не с дулом у головы. Не при тусклых лампах накаливания, а при ярком солнце, сменяемом резкими ливнями за окном. Это было не на голом бетоне, а на каком-никаком кресле.

Матвей был чист, здоров и, главное, жив. Кто бы сомневался? Ну что же. Думаю, теперь все былые сомнения развеяны, как и развязаны руки, да, впрочем, и языки. Пришло новое время. Время говорить откровенно. Время, когда можно пролить кофе, а ещё пустить луч света на дела, оставшиеся на десятки лет в архиве. Время, когда можно достать лупу, вглядеться в протокол и с уверенностью сказать: пришло время.

Каждый день жизнь меняется и становится совсем не такой, какой мы представляли её раньше. Она куётся, да-да, куётся нами изо дня в день. Нашими шагами, нашими поступками… Наслышаны?

Жизнь — подвижная штука. А мы в ней лодки. Ловко лавирующие лодки, с моторами, парусами. Пришёл час. Пришло время, чтобы расправить паруса. Да простят меня экозащитники: влить бензина побольше!

Пришло время идти вперёд уверенными километровыми шагами, а не крысами бежать с тонущего корабля. Да и что, собственно говоря, нас остановит? Что может остановить бесконечное время, а с ним бесконечный поток жизни?

Не мы. И не наши руки.

К Матвею, который сидел полусонным и лежал головой на сложенных «по-школьному» руках, зашли в этот самый кабинет двое взрослых. Опять? Нет. Новых взрослых. Женщина ласково разбудила мальчишку, садясь напротив него. Мужчина поставил то ли планшет, то ли ноутбук — все они тогда были слишком компактные. Посмотрел на просыпающегося и предложил:

— Чай?

Русская традиция. Да и чая тут, кстати, не было.

— Нет, спасибо, — спросонок ответил мальчишка. Хотя правильнее было бы его назвать хотя бы юношей. Впрочем, так и будем. Ответил юноша.

Седая, почти старая женщина грела руки о горячий прозрачный пластиковый стаканчик с чаем. И где же она его нашла? Она смотрела по сторонам, будто оглядывалась и вспоминала старые места, потом стала смотреть на мальчишку и на мужчину в форме. Её коллега был в тёмно-синем кителе со светлой рубашкой. Он что-то долго искал и открывал в своём гаджете. Наконец офицер заговорил с юношей:

— Так, Матвей, здравствуй ещё раз. Я — майор юстиции Шмелёв Александр Евгеньевич, а это Ольга Владимировна Кузнецова — психолог. Мы ведём допрос по делу №125 Морозова Матвея Никитича. Матвей, весь наш диалог будет записан. Ольга Владимировна будет следить за твоим состоянием и поможет мне задавать только нужные и конкретные вопросы. Давай начнём с того, где твои родители?

— Мои? — пытался опомниться Морозов. — Ну… Они в Москве, наверное. Правда, папа приезжал один раз, зимой. Он предложил мне уехать…

— Ты не согласился, почему? — уточнил следователь.

— Не знаю… Я понимал, что здесь я… Я нужен? — ответил сонный юноша.

— Матвей, — обратилась психолог, — скажи, пожалуйста, ты здесь как давно находишься? Тебя устраивает атмосфера? Одноклассники? Если твои родители так далеко, а ты ещё так мал, тебе комфортно тут одному?

— Я здесь… — Морозов стал загибать пальцы. — Седьмой месяц. Меня отвезли сюда… В сентябре. А так… Ну школа. В Подмосковье я учился в похожей. Одноклассники как одноклассники…

— Но тем не менее между тобой и Соколовым возник конфликт, — перебил мужчина. — Почему ты стал общаться с Павлом, Беллой, Татьяной, Арсеном, Тимофеем и Анной?

— Саша? — удивилась психолог, на что Шмелёв ответил: «Молчу, молчу…». — Послушай, Матвей, ты говоришь, что одноклассники для тебя были обычными ребятами, так?

— Так, — кивнул Матвей.

— Но всё же ты стал общаться с другими ребятами, как сказал Александр Евгеньевич. Расскажи нам, пожалуйста.

— Эм… Всё дело в том, что… это было недавно… А, я разгадывал шифры в книгах. Мне нужен был набор биологии — там был ещё загадка. Так я наткнулся на Пашу.

— Хорошо, а общение с Вадимом как-то повлияло на твои поиски? — спросила Ольга Владимировна.

— А что за книги? — тут же уточнил Александр Евгеньевич.

— Книги, — Матвей выдохнул, — школьные, а Вадим — да, он мне предложил искать «Наследника проклятья».

Оба взрослых с недоумением посмотрели на парня.

— Кто такой «Наследник проклятья»? И чем увенчались поиски? — спросил следователь.

— «Наследник…» — Морозов стал дёргать коленкой, закатил глаза и неохотно стал отвечать: — Я, а закончились подвалом.

— А… — начал мужчина, но его грозным взглядом остановила психолог, сказав вместо него:

— Матвей. Но разве «Наследник проклятья» — это не миф? Как ты пришёл к тому, что он — это ты?

— Сначала это сказал Соколов, а потом, когда… — юноша задумался. А ведь не было ни одного намёка на то, что он и есть «Наследник…». Морозов как-то сильно погрустнел: — Я не знаю… Мне казалось, что Зайцев и Заменская подозревают меня в чём-то. Особенно после приезда отца. И другие ребята… Но я — это он, понимаете? Меня даже Лебедева убить хотела, а потом сны…

— Я верю тебе, Матвей, — сказала Кузнецова, пока офицер слегка улыбнулся от детского наивного «хотела убить», — ты сделал многое и прошёл тоже через многое под этим клеймом. Расскажи нам, как вы решили пойти в подвал?

— Нам другие участники рассказали, что вы делали бомбу. По итогу это оказалось муляжом, но вы тем самым спровоцировали панику и попали в подвал. Что вы хотели там увидеть? — спокойно сказал Шмелёв.

— Мы просто… Да, муляж, но мы никого не хотели пугать, — Матвей слегка волновался, а ладони у него сразу стали сырыми, — мы… собрали, чтобы в одном месте… Ну как… В подвале, короче, свести этих троих: Лебедеву, Заменскую и Зайцева… Камеры надели, микрофоны. Они на нас кричали, понимаете? Они… считайте, ненавидели нас…

Мужчина повернул своё устройство и включил запись. На экране появилась запись в зелёных тонах, на которой были видны знакомые лица, в том числе Лебедевой, Заменской, Оркида. На другом видео — Александр Евгеньевич перелистнул — был Липов и Зайцев, говоривший об «обречённом активисте». В этот момент психолог отвела с неприязнью глаза от экрана на самого юношу, посмотрела на него и, кажется, узнала в нём кого-то.

— Эти люди действительно причиняли вам боль, — сказал мужчина, — возможно, то, что они вас обзывали, — это лишь мелочь. Но у меня закономерный вопрос: как вы поняли, что именно подвал, что там Лебедева и, да, с какой целью ты уронил Липова и Соколова?

— Я… не ронял… Они были с ножами… Там валялись… Я защищался, — отвечал дрожа юноша.

— Это естественно, — сказала слегка бледная психолог, — судя по кадрам и их позам, они могли действительно причинить тебе вред, к тому же, Саш, они нам уже признались. Твои действия — не атака и не убийство, а защита себя и других. Это геройский поступок, как и то, что ты один пошёл против многих взрослых.

Все замолчали на пару секунд, но отсчёт закончила Ольга Владимировна:

— Матвей, а у тебя папа — Никита — он же в этой школе учился? Он не говорил, зачем отдал тебя сюда?

— Да, здесь, вроде… — лаконично отвечал юноша, — не говорил.

— Хорошо. Ты сейчас себя хорошо чувствуешь? Мы можем прерваться, дать тебе отдохнуть? Нам, наверное, немного осталось. Да, кстати, насколько я знаю, твои родители выехали повидаться с тобой, и, если ты захочешь, они заберут тебя домой, как только приедут.

— Не надо перерыва, всё нормально, — ответил сухо Морозов.

— Хорошо, Матвей, скажи, Оркид Павел Иванович как-то тебе угрожал? Почему ты его ударил? — спросил Шмелёв.

— Я оттолкнул его… Он хотел скинуть меня в яму… — ответил парень. — Я не хотел их бить… Это защита… Я — не они.

— Понятно, а скажи, Зайцев Дмитрий Васильевич и сам Оркид лично приставали к тебе? Уводили наедине? Предлагали тебе общаться на «ты»? Может, прикасались к тебе?

— Нет. К счастью, нет. Я с ними не виделся… С ними чаще был Вадим.

— Ага, а тебя лично Вадим как-то обзывал? Он, возможно, распространял про тебя слухи или, возможно, бил? — спросил мужчина.

— Нет… Говорил, что я — «Наследник»… Он никогда меня не бил… А мне пришлось, но я не сильно. Только сбить нож…

— Матвей, — обратилась Кузнецова, видя, как мальчишка становился всё грустней и печальней, — ты не виноват. Ты же не сделал ничего плохого: все они живы и не получили серьёзных травм. Они сказали, что не держат на тебя зла, особенно Павел Иванович. Но кто такие они, по-твоему? Расскажешь нам?

— Они… Это… Ну, учителя, взрослые… Которые считали меня за «Наследника»… Я старался быть… Добрым, говорил правду, понимаете? А они обманывали… Только они и хотели, чтобы я был в подвале, на дне… Я не такой, как они.

— И это правда! — подтвердила Ольга Владимировна. — Они другие люди. Они были злые, у них свои проблемы, а ты смог выдержать их злость и гнев. Это было трудно! Я верю тебе и понимаю всё теперь. Поверь, они обязательно поменяются. Мы сейчас работаем над этим, чтобы всё в школе стало нормальным и у тебя тоже.

— У меня всё нормально, — сказал Матвей и, подумав, спросил: — А с другими что будет? Их посадят? А Вадима? А Диму?

— Мы пока не можем ответить на эти вопросы, но знаем, что они хотят перед тобой извиниться, — сказал Александр Евгеньевич. — Я думаю, на этом сегодня всё. Если что, Ольга Владимировна будет часто в школе. Так что, если захочешь поделиться с ней чувствами или проблемами, спроси её у директора.

— Да, спасибо, Матвей, что помог нам. Тебе нужно обязательно отдохнуть. Мы попросили тебе недельку до каникул не учиться, займись пока собой, почитай. Я классного руководителя предупредила. У тебя есть что ещё сказать нам или мне? — заканчивала Кузнецова.

— Нет, спасибо, — встал из-за стола юноша. — До свидания.

— До свидания, Матвей, — сказали оба взрослых и вслед за Морозовым вышли из кабинета. Их встретила директор. Юноша не собирался далеко уходить. Пока директор поговорила с психологом и попрощалась со следователем, Матвей успел посидеть на диванчике и поразглядывать картины в канцелярии.

Он несколько раз бывал в этом загадочно-властном месте, но никогда не останавливался и не осматривался по сторонам. Вся его жизнь «до» была совсем другой: быстрой, полётной и, увы, разбитой. А сейчас, когда время всё ещё вроде шло, но в то же время делало длинные паузы, чтобы отдышаться, Матвей останавливался вместе с ним, смотрел на почти живые пейзажи в деревянных рамках и слушал редкую рабочую тишину.

Какой необычной школа ему казалась. Другой: не мстящей, не бежавшей за ним и даже не местом, где только учат. Школа стала уютным тихим местечком со спокойной, размеренной жизнью. Школа, наконец, стала в какой-то степени родной и привычной, а не пафосной и властной, как раньше.

Наконец взрослые ушли по делам, а директор, заходя в кабинет, спросила Матвея, почему он остался, но юноша в ответ лишь попросился зайти к ней.

Он зашёл в эту почти каморку, увешанную картинами: пейзажами и натюрмортами. Это единственное открытое всегда окно с парящими занавесками. Этот тусклый свет и большое кресло. Затянутое тучами небо. Всё было как во сне.

Зачем ей нужны были эти картины? Может, потому что рождённая ползать Медведева мечтала летать в горах? Может, глубоко внутри она не была злым медведем, как казалась, а великим вдохновителем с широкой русской душой? Что сделало русского человека скупым иностранцем в собственном доме? И только в картинах могли разливаться чистые и светлые речи. Только в них воображением мог летать нынешний человек, такой же побеждённый, как Анастасия Викторовна.

Её грустный и усталый вид подтверждал тяжесть ноши, болезнь души и тела. Она нерасторопно села за кресло, поманив Матвея на место Домниковой. Юноша провёл ладонью по стулу, проверяя его на следы старой «классной», которая могла неосторожно оставить «кусочки» памяти.

— Кажется, как будто я во сне, — начал говорить Морозов директору, — вот-вот руки станут прозрачными. А здесь всё так же, как тогда. Когда снилось…

— Ущипни себя. А то вдруг ты спишь? — улыбнулась Медведева.

— Но я же вижу себя, — с недоумением сказал Матвей.

— Говорят, люди с хорошей фантазией или сильной психикой могут видеть сон внутри сна. Тем более у тебя и то, и другое.

Юноша ущипнул себя за руку, но, почувствовав боль, отдёрнул руку, нервно повращал головой и, окончательно сев за длинный стол, продолжил:

— Что теперь с вами будет? Мы вас подставили…

— Со мной ничего, — спокойно сказала директор, — вызов прокуратуры был ложный, теракта не было, а вот лечение и Натальи Петровны, и Дмитрия Васильевича — более интересная тема для власти. Им не до того, чтобы судится с детьми из-за шашки, сделанной ими. — Она усмехнулась.

— То есть нас не посадят? — под «нами» юноша имел в виду и изгоев, и активистов.

— Не должны. Драки ваши переберут, обсудят, не больше. Им вы не нужны. Им интересно, как Дмитрий Васильевич «купил» характеристику и как Наталья Петровна в закрытом подвале десять лет, вроде, копала яму.

— И как она?

— Захотела. — Анастасия Викторовна выдохнула. — Сказала, что не уйдёт отсюда. Меня попросила помочь. За это меня по спинке не погладят.

— И что с ней будет?

— Лечиться отправят. Ей давно пора.

— Ясно, — сказал Матвей, пошуршал ногами по полу, посмотрел ещё раз в окно и сказал: — И всё-таки я ничего не понимаю. Всё вроде закончилось, но как будто бы ничего и не было.

— Тут нечего понимать. Просто забудь, — сказала Медведева.

— А как же вот легенда про «обречённого активиста»? А как же книги? Я до сих пор не знаю, зачем меня сюда отдали. А я? Я повёлся на это? Да и почему они на меня накинулись… Если я только приехал…

— Матвей! — остановила директор поток слов ребёнка. — Подумай. Может, это так карты сложились. Может это случайность или специально…

Юноша замолчал, задумался, поскрёб ногтями по столу, а потом поднял голову, посмотрел своими горящими и догадавшимися глазами на женщину и задал вопросы:

— А что вы делали у охраны тогда? Почему они были в бронежилетах? Почему вас ввели в подвал? Почему вы вместе с другими забрали ракету? Вы же не могли нас уб…

— Я всё-таки директор. Я приглядывала за вами. Да, я не вмешивалась в вашу тайную вечерю, но всё, что я могла сделать для вас, я сделала. Вы не изгои. Вы — дети. И, конечно, нехорошо было вас сталкивать с Вадимом, но пойми, Матвей, только в ваших силах было найти, как вы говорите, правду. Это было тяжёлое решение, поверь, но ты мне сразу напомнил его…

— Отца? Он хоть учился здесь? — отречённо говорил Морозов, опустив голову.

— Твой отец всегда оказывался в куче всех событий, но переставал ли он быть от этого человеком? Хорошим человеком! И ты хороший человек. И я старалась поддерживать твои хорошие идеи. Хотя бы наборы? Не могли же наборы просто так появиться? Ксения Вадимовна не очень-то и была готова работать с одним пятиклассником. Камеры в подвале? Школа действительно ждала. Не наследника. Тебя.

— Не знаю.

— Послушай, Матвей, а то мне уже идти надо: ты — человек. Ты ошибался, мучился, но ты прошёл не просто через подвал — ты пережил приключения. Ты всё время был в компании. Это удивительно для подростка, приехавшего из другого города без родителей! Ты строил ракету, разгадывал загадки, искал правду. Ты дружил. Ты был счастлив. Это ли не главное?

— Не… — хотел сказать юноша, но его вновь перебила директор.

— Прости, но у нас у обоих дела. Иди отдыхай. Всё будет нормально.

Шёл весенний дождь. Однако уже не было в школе Матвея и его рюкзака с книгами. Не было тут и его товарищей: изгоев и активистов. Не было и учителей. Школа медленно закрывалась на каникулы.

Шёл весенний дождь. И всё те же хрустальные слёзы стекали теперь не только по водостокам учебного заведения, но и по разбитым на небольшие косички волосам Морозова.

Шёл весенний дождь. И стучал он дальше по крышам пятиэтажек и коттеджей. И падали хрусталики с неба на голый асфальт и землю. Скатывались они и с лица юноши, бежавшего из интерната со спичками, украденными в столовой.

Всё медленнее шел весенний дождь. Но прежних нас здесь уже не было. Там, в прошлом, навсегда остались слухи и мифы. Ведь человек сложнее мифов — их можно легко придумать и в них так же легко поверить. Но человека нельзя придумать. Нельзя нарисовать живых мальчика или девочку так, чтобы они по-настоящему, по-человечески бегали по свежей траве и собирали на себя божьи росинки.

И не шёл больше весенний дождь. Из-за бледных и серых туч выходило яркое жёлтое солнце. И светило оно во все стороны, не искало оно верных и неверных. Оно светило на всех. Раздвигало грозные облака, просовывая свои тёплые, греющие изнутри, а не снаружи лучи.

Своими золотыми руками солнце тянуло за концы человеческие улыбки. Как настоящее чудо оно слепило в глаза, тянуло к себе горячие сердца и раскрашивало мёртвое и дырявое небо в ту самую четырёхцветную радугу, под которой на вновь взятом в аренду велосипеде ехал Матвей.

И пускай оставались следы грязи на его брюках, пускай уже потом лились реки по его лбу, а ветер, всё также играясь, обтекал юношу, вихрями дул под рюкзаком и «крыльями» железного его коня, он ехал вперёд к освещённому солнцем будущему. Он нашёл на карте озеро, находящееся недалеко.

Матвей ехал быстро. Километры дороги убегали далеко назад, а он, пронзая воздух и само время, стремился всё дальше к этому водоёму. Немного оставалось до места прибытия. Он остановился на пляже, если его можно было так назвать, слез с велосипеда. По обеим сторонам простирался густой сибирский лес. Дойдя до него, он собрал пару сухих палок — как его учил отец. Выложил костёр-колодцем и, потратив пару спичек, наконец разжёг его, раскрыл рюкзак, достал три книги. И когда огонь разгорелся достаточно, он, не задумываясь и не сдерживая слёзы, кинул их в огонь.

Книги не хотели гореть, сопротивлялись, словно живые, брошенные в пламя. Но, будучи сухими из-за школьной такой же атмосферы, вскоре поддались природной силе. Одна за другой раскрывались они, пролистывая свои страницы, словно перелистывая дни своей жизни. И ведь в действительности горела не просто бумага, а чья-то жизнь, от которой уже устал юноша. Горела чужая жизнь, выбрасывая литры серого и белого дыма, становясь факелом, маяком новой жизни.

Книги исчезли. Превратились в пепел. В серый и безжизненный пепел.

Дав остыть, Матвей собрал порошок, высыпал его прямиком в портфель и, вновь сев на велосипед, под красный свет солнца, уходящего навсегда в закат, он недалеко отъехал. Заехал на мост, где озеро переходило в речку, остановился, слез с велосипеда, поставив его на подножку, обошел его и, подойдя к бетонному краю этого массивного человеческого сооружения, оказавшись на границе между человеком и природой, достал рюкзак и, вывернув его, высыпал всю пыль старой жизни в озеро, которую так охотно подхватил ветер и опустил маленькой тучкой в воду.

— Забери, вода, это. Оно теперь не моё, — сказал Матвей.

Он облокотился на ограждения, смотрел на летевшую и оседавшую пыль, смотрел на яркое алое солнце, уходившее за деревья. Стоял, горько плакал, но улыбался. Ребёнком он совершил поступок, на который не осмелился бы ни один взрослый: он не отринул прошлое — он его отпустил. Не стал держать его в своём сердце, не стал и отказываться: он отдал его природе, а сам, смотря на это грустное прошлое и, возможно, яркое будущее, стоял, горько плакал, но улыбался.

Глава 25. Что? Где? Зачем?

Спустя один месяц.

Они по старой традиции сидели в этом тёмном и старом помещении. Их волновала новая жизнь, рождённая событиями, случившимися под землёй. Они молча смотрели друг на друга, боясь вспомнить хотя бы словом о том страшном дне.

— Каникулы через месяц… — первым прервал тишину Матвей.

— Даже не верится, скоро экзамены, — выдохнул Паша.

— Как будто вчера был только сентябрь, — сказал Арсен.

— К счастью или к сожалению, его больше не будет, — произнёс Ермаков, сделав сначала глубокий вздох.

— Ну и ладно! Жизнь-то налаживается! — воскликнула Таня.

— Согласна, — подхватила Аня, — меня перестали избегать одноклассники.

— На меня теперь смотрят по-другому, — тихо прошептала Белла, — теперь с удивлением.

— Липов мне вчера пожал руку, — промолвил Тимофей.

— Что? — удивились все.

— Нет, это правда удивительно и хорошо! — улыбнулся Павел.

— Значит, всё было не напрасно? — обрадовался Морозов.

— Конечно да! — ответил Арсен.

— Как говорил «Доктор Ливси», — облокотился на плечо Матвея стоявший рядом Ермаков, — всё, что ни делается, — всё к лучшему.

— Истину глаголишь! — сказал Матвей, и друзья рассмеялись.

Все переглянулись уже не такими серьёзными взглядами. Может, страх и не отступал от их сердец, но на время притих, уступив место жизнерадостному детскому смеху. И пусть этот смех был чем-то редким в этой школе, пусть взрослые редко издавали что-то столь завораживающее, друзья по-своему, по-детски ликовали. Это была победа детства над старостью, это была победа над самим собой, это была вера в будущее, спрятанное за непроглядной толщей школьных стен.

— Слушайте, — обратилась Белла к весёлым ребятам, — а у нас кружок-то теперь будет?

— Ну, Оркида не уволили, значит, будет, — ответил Паша.

— Да кто же его такого знает? — задумчиво и не желая верить в слова друга, говорил Матвей.

— Время покажет, — успокоил всех Ермаков, — но вот в чём я уверен: никто нам больше не запретит встречаться…

— Если только опять бомбу не будем делать, — иронизировал Тим, но все всё прекрасно поняли и в ответ улыбнулись.

И кто бы мог их теперь остановить. Нет, план «Справедливость» — это прошлое. Кто мог остановить друзей от их встреч, от их общения, от их игр? Теперь никто бы не осмелился к ним подойти и ближе вытянутой руки. Хоть изгои и были по-прежнему похожи на школьную мафию, они стали своего рода джентльменами — уважаемыми в этом предвзятом обществе. Джентльменами с выпрямленными спинами, уверенной походкой и взглядом не «за две тысячи ярдов», а направленным на их светлое, реальное будущее.

— Теперь мы можем видеться везде? — удивлялась Таня.

— Да, и общаться везде, где захотим, — сказала Аня.

— Но мы же не перестанем общаться? — спрашивал у всех Морозов, — мы не встречались уже почти месяц… Это лишь начало?

— Успокойся, Матвей, — начал Павел, — всё нормально. Как бы мы встречались, пока шло дело? А сейчас всё в порядке. Жизнь другая.

— Мы ещё одной ногой там, — сказал Тим.

— Эта лужа нам по колено, — подхватил Арсен, — я не чувствую себя изгоем. Я стал другим. Свободным.

— Да! Свобода! — неестественно искренне воскликнула ранее грустная Таня, — я чувствую себя… птицей?! Это необычно…

— Слушайте, — вспомнил Ермаков, — сегодня, как всегда, мы в последний момент. Что? Где? Когда? Пойдёмте? Заодно повеселимся… Там нам некого бояться.

— Заодно на активистов посмотрим, — оценил Арсен, — мне нравится эта идея!

Все встали из-за стола и начали искать в темноте свои портфели.

— Я даже играть-то не умею, — разочарованно сказала Таня.

— Ничего, научим. Думать не надо уметь, — улыбнулся Тимофей.

— Я уступлю место, — сказал Морозов, вспомнив правила игры.

— В этот раз уступать никому не придётся, — в проходе, где сквозняк поднимал его волосы, говорил Паша.

Почти все вышли со склада, но последними оказались Аня, которая почему-то не торопилась, и Матвей, который никак не мог покинуть «старый дом». Юноша разглядывал полки, смотрел на пыльные коробки и словно искал то ли ответ на вопрос, то ли новую загадку, которая увела бы его в другой мир.

— Матвей… — обратилась Инна.

— Да… — отвлечённо сказал Матвей.

— Ты знаешь… Ты какой-то другой, — юноша повернулся на эти слова к девушке, заставив её раскрыть свою тайну, — нет! Я не в том смысле, что ты плохой! Просто… Наверное, сложно было искать… правду?

— Честно говоря… — он выдохнул, — я и не заметил её. Её нет. Её нельзя потрогать. Только если человека, — его схватила дрожь.

— Человека?

— Ну… Искать правду сложно… А ещё сложнее искать правду человека. Сложно искать оправдания, когда они не нужны. Но сложнее что-то или кого-то… терять.

— Наверное, ты очень сильный, Матвей.

— Спасибо… Ты тоже сильная, раз ты…

— Да. Благодарю. Я знаю, — Аня немного помолчала, а потом завершила, — но ты по-другому сильный. Ты смог пойти один к Заменской, не зная, что внизу. Ты смог один заниматься с ней и вообще. Ты смог стерпеть потерю друзей… Друзей, с которыми ты был честен. Я видела…

— Но ты ведь тоже…

— Нет. У меня не было друзей, — она пустила слезу, которая могла бы смыть её тушь, но Инна больше не пользовалась косметикой, — ты повлиял на нас очень сильно. Ты изменил нас. Это твоя сила!

Матвей кивнул и не стал ничего говорить, соблюдая искреннюю тишину. Но Аня, почти собравшись с мыслями, чтобы уйти, повернулась опять к юноше, посмотрела на него:

— Привет, меня зовут Аня. Давай дружить?

Морозов улыбнулся во все двадцать четыре зуба. Выпрямился, поправил пиджак, как настоящий мужчина, протянул руку: — Дружба. Я — Матвей.

Оба вышли весёлыми и слегка плачущими то ли от радости, то ли от жалости друг к другу. Оба шли по коридору, оставив позади себя тёмный склад с выключенным светом и слегка приоткрытой дверью. Матвей и Аня вместе с друзьями навсегда оставили это в меру загадочное и сокровенное помещение прошлому. Оставили школе, её вечным духам, оставили на сохранение или на гниение, как дань земле или богам, вновь духам, как сделал это до них «обречённый активист».

Мимо шедших в актовый зал учеников ветеранами ковыляли тот самый знаток жизни «Доктор Ливси» и психолог. Они шли по тому же узкому коридору, по которому толпа детей и учителей бежали в подвал. Они шли по коридору с сотнями картин. На них были изображены люди разных эпох, но все они смотрели и на учеников, и на учителей как-то укоризненно, с натянутой улыбкой. Их рты были склеены маслом и акрилом, но в глазах, уставших и видевших всю историю школы, виднелось сомнение, неоднозначность, а порою и разочарованность. И даже на двух взрослых людей они всё также горько смотрели и жаждали справедливости и по-настоящему серьёзного урока.

Оба остановились.

— И знаете, — начал Андрей Степанович, — он всё-таки его сын. Мне дети рассказывали слухи и легенды. Аж мурашки по коже! Вон до чего. Понимаете?

— Понимаю, — выдохнула Ольга Владимировна, — я тоже удивилась, прочитав его отчество. Никитич… Но как? Мы же с Никитой проработали тогда травму.

— Если его назвали «обречённым активистом», значит ли это, что он всё-таки проработал травму? — риторически спросил Прохоров.

— С виду да… А что за «обречённый активист»? Это легенды ваши? Н. П.?

— Он самый. Давно ещё говорили про «Наследника проклятья», — «Доктор…» рассмеялся, — вы знаете! Его даже боялись. Это как…

— Неизвестное…

— Что?

— Мы боимся неизвестное же. И ваш…

— Да. Боялись его. Кто-то ждал, и для них он был спасением, как и сам «обречённый активист».

— Например? — интересовалась Кузнецова.

— Галина Ивановна Домникова. Она и по сей день ждёт такого чудотворца…

— Удивительно… — выдохнула женщина, — видимо, Никита сделал ей что-то хорошее.

— Было бы удивительно, если бы сделал плохое. Вы знаете, — обратился Андрей Степанович вновь к психологу, — как бы все мы ни обижались на него, но он нам как сын. Пусть и не первый, но сын. Мы его любим по-своему…

— Не только вам… — тихо шепнула женщина, повертела головой, поманила рукой мужчину, и снова оба взрослых стали идти по галерее прошлого, — и всё-таки у него даже фамилия другая…

— Да. Но пусть это не вводит нас в заблуждение, — сказал «Доктор Ливси».

— Увы, но это решать не нам, — на лестнице стала прощаться психолог, — до свидания, Андрей Степанович!

В то же время в некогда шумном и забитом до отказа кабинете теперь стояла неловкая, режущая слух тишина. В ней сидела небольшая компания подростков. Было так тихо, что можно было услышать шум машин, крики Оркида в зале и пузырьки воздуха в аквариуме с давно умершими рыбками. Все молчали, не нарушая редкую тишину, и каждый думал о том, с чего бы начать разговор.

— Мда-а-а-а, — первый выдохнул Артём, — ситуация. Что-то даже в школу теперь ходить и не хочется…

— Да ладно, тебе будто бы когда-нибудь хотелось сюда ходить? — удивилась Женя Лисова.

— Бе-бе-бе! — передразнил бывший футболист, — представь себе, хотелось. Был в этой гонке смысл какой-то…

— Ну так беги! — подталкивал в бок старшеклассника слегка улыбнувшийся Вадим.

— Да отстаньте вы от меня, что накинулись? — обиженно отодвинулся Артём.

— Он прав, — сказала одна из девушек, вечно окружавших парня, та, что повыше, — я, может, так и не ненавидела Морозова, как Соколов, но следить за вами было забавно.

— Да-да! — подтвердила девушка пониже.

— В смысле Соколов ненавидел? Я его не ненавидел, мы же с ним даже друзьями были, одноклассниками… — отрицал Вадим.

— Как это были? — удивлялся Артём. — Не ты ли нам во всех красках рассказывал, какой он чокнутый, поехавший на книгах и «…проклятье»? Не ты ли сверг Липова под предлогом справедливости?

Пятиклассник вскочил из-за стола, подбежал к в ответ вставшему юноше и, дыша тяжело и смотря снизу вверх прямо ему в глаза, сказал: — А разве не ты мне это предложил, а?

— Но не я стоял на сцене с микрофоном! — Артём слегка прикоснулся правой рукой к плечу мальчишки и толкнул его назад. Тот шагнул назад.

— Придурок! — Вадим постоял, но потом хитро улыбнулся. — Но зато я сверг сопливого мальчишку, притом твоего одноклассника. А ты бы без меня не смог!

— Да он дороже тебя был! Дешёвка… — последние слова бывшего футболиста прервал скрип двери, открывшейся из коридора директором. Все повернулись, образно поправили галстуки и вновь замолчали.

— Здравствуйте, Анастасия Викторовна, — хором ответили сидевшие.

— Здравствуйте… — она тут же начала спрашивать, подойдя к окну, — вы что тут как стухшие овощи сидите. Идите-ка проветритесь, — Медведева лёгким движением руки подняла жалюзи, открыла окно и вдохнула чистый и влажный воздух, влетевший из серой улицы. Активисты отвернулись от отверстия в стене и начали поочерёдно моргать глазами, — там вон сейчас «Что? Где? Когда?» начинается. Идите, идите, надо умственно поработать.

Дети невольно выползли из тёмного помещения, но слегка приоткрытая дверь распахнулась им вслед, показывая, как солнечные лучи «выжигали» в полу светлые жизненные полосы.

Активисты почти одновременно с изгоями вошли в большой, просторный, полный детей и учителей, невероятно светлый и яркий актовый зал. Почти вслепую от бесконечного света старшеклассники нашли стол, порыскали бумажки, их сопроводил Оркид до посадочного места, усадил, дал ручки и табличку, на которую велено было написать название. Раскидисто и совсем не видя, криво Женя написала название «Актив», после чего уронила лоб на стол и, как все активисты, постаралась то ли заснуть, то ли спрятаться от чужих взглядов и жгущих глаза ламп.

Бывшие изгои тоже прошли регистрацию, где их встретила Заменская. Её вид говорил обо всех приключениях, которые она пережила, но главное, что она казалась немного чище, нежели раньше. Заметил это только Матвей, который часто видел её. Она была опрятно одета, накрашена, а главное, не были видны её синяки, а глаза часто рыскали не выход и не Павла Ивановича, а детские взгляды, будто для неё в них что-то хранилось по-настоящему сокровенное.

— Садитесь на любое место, скоро начнём, — единственное, чем сопроводила Ксения Вадимовна детей.

Ребята только подошли к столу, как тут же обнаружилось, что мест всего шесть для их дружной семичленной компании. И, несмотря на слова Паши, Матвей встал, уступил место Белле, стоявшей перед столом, и предложил: «Я пойду к активистам».

Эта фраза немного удивила сидевших в радиусе пяти метров, но Ермаков решил уточнить: «Ты уверен? Можешь побыть на крайний случай ласточкой. Или, ты знаешь, я могу пойти к ним или просто посидеть…»

— Не надо, — сказал Морозов, смотря на спящих активистов, которых было как раз пятеро, — с чего-то надо начинать нашу дружбу.

Он быстро отошёл от стола товарищей, но потом, чуть замедлившись, подкрался к столу активистов, стоявшему в конце зала. Он тихо сел и лишь предупредил о своём приходе: «Я подсяду к вам? У вас же лишнее местечко?»

Первым поднял голову Артём: «А? Что?» — подумав, что это Оркид или Липов, лёг спать дальше. Морозов лишь пожал плечами.

В этот раз из вечно пафосно горящих всеми цветами радуги лучей вышла не Ксения Вадимовна, а сама директор. Она редко выходила на сцену, редко начинала мероприятия в школе: только самые важные или организованные под её ответственность.

Медведева не спеша вышла к краю сцены из-за кулис, спустилась по лестнице, попутно оборачиваясь к занавесу, маша руками Заменской. Встала около лестницы, как бы на уровне с детьми, улыбнулась. Она всегда казалась очень дружелюбной и искренней, когда её лицо принимало радостный вид. Стараясь быть по-настоящему человечной, она не давила из себя эту улыбку, а искренне радовалась, видя собравшихся в субботу здесь детей. Анастасия Викторовна поприветствовала учеников и учителей:

— Добрый день, дорогие ребята! Сегодня в этот, пускай немного пасмурный день, мы собрались в нашем уютном зале, чтобы сыграть в традиционную нашу игру «Что? Где? Когда?» — зал зааплодировал, а директор старалась говорить больше и красивее, будто бы всё остальное время она копила слова именно для этого момента, — вы знаете, мы с вами почти закончили этот учебный год. Скоро, совсем скоро у вас начнутся летние каникулы, поэтому, пользуясь случаем, хочу напомнить вам, что школа у нас всегда открыта…

В зале теперь не было Зайцева, Оркид не носился, а смирно сидел за столом с аппаратурой и смотрел не в телефон, а на директора. Заменская не металась из угла в угол, а сидела на первом ряду, придя из-за кулис. В конце зала сидела Домникова и угрюмо смотрела на активистов, только просыпавшихся от звука из динамиков, среди которых сидел Матвей. У самого выхода сидел Воронин и то ли снимал директора на камеру, то ли разговаривал по видеозвонку с кем-то, часто хихикая. Не было ни «Доктора Ливси».

Когда в зале заиграл гимн, через коридор в распахнутую тёплым сквозняком дверь комнаты активистов вошли Зарина и Дима. Девушка упала на диван, стоявший у окна, и расплакалась. Она сомкнула ладони перед лицом, передвинувшись от тусклых лучей солнца к стене. Её тяжёлые вздохи, наполненные муками совести и вины, содрогали воздух и уши Липова. Она небрежно втягивала в себя сопли, стараясь хотя бы здесь быть приличной.

— Меня бросили! — она говорила слёзным голосом. — Понимаешь, бросили! А я ведь, — она громко вдохнула, — я ведь доверяла!

— Ну и ладно, — активист щурился и смотрел на тучи. — Я же не бросил тебя.

— Ну… — Зарина вновь втянула сопли.

— Да и зачем тебе надо это было? — спросил Дима.

— Мне? — сильно удивилась цыганка. — А ты зачем поддался их уговору идти в подвал?

— Ты же сама…

— Я же хотела найти правду, пойми же. А они что? Они хотели порыться в грязном белье школы и выкинуть его напоказ. Так нельзя. Это нехорошо. Маленький что ли, раз объяснять надо? Сам не понимаешь? — Зарина истерила.

— Да всё я понимаю и без тебя! Но с тобой что по итогу? Что тебе эта мозгоправка сказала?

— Да ничего! Она помешанная на этой семейке чокнутых «наследников»… Трындец мне! Вот что! За ложную на меня этот придурок Шмелёв двести седьмую повесил. Штраф или условка. Как назло, даже адвокатов нет…

— Слушай, — решил предложить Липов, — идея, может, и треш, но суть: пошли к Зайцеву? Он, может, и сидел не по той, но дело с законом имел. Он же как-то в школу вернулся…

— Ты совсем конченный, Липов? — Зарина посмотрела красными глазами на активиста, но пойти согласилась.

Оба прошли через несколько коридоров и, быстро подойдя к двери кабинета биологии, тут же открыли её. Войдя во вновь пустое помещение, они услышали звуки из лаборантской, а сама цыганка, слегка подуспокоившись, сказала: «Дежавю…» Двое не услышали и привычного «Кто???» из-за стены, почему аккуратно вошли в маленькую каморку, набитую коробками и всяким прочим хламом, в том числе раскрытыми наборами, валявшимися на полу, рядом с которыми сидел «Доктор Ливси» и что-то искал. Зайцев стоял около компьютера, в этот раз ничего не печатая за ним, а просто собирая вещи в коробки и угрюмо хрюкая носом.

Он поднял голову и посмотрел на пришедших:

— Что случилось? — он говорил зло и отречённо.

— А куда это ты? — пыталась сквозь сопли и слёзы шутить Зарина.

— Куда-куда? — лысый мужчина отвечал пока спокойно. — Домой. На пенсию.

— Не рановато ли? — дополнил Липов и без этого неприятный вопрос.

— Если бы не некоторые, я бы ещё поработал, а теперь увы! — мужчина поднял бумажку, текст которой сложно было прочитать, стоя на проходе, но Дмитрий Васильевич не стал ждать и тут же убрал потрёпанную бумагу в серую сумку, — прокуратура знает о «лишнем» сотруднике года!

Андрей Степанович немного похихикал и продолжил рыскать на полу, в то время как Зайцев продолжил упаковывать множество вещей.

— Как-то это не по-зайцевски, что ли… — обиженно сказала Зарина, — а как же бороться до последнего? Не ты ли хотел убить Морозова?

— О господи!.. — удивился от слов ученицы Прохоров.

— Да к чёрту этот семейный бордель! От них одни беды. И вообще, никто не знает, кто этот ваш Матвей Морозов. Уж тем более нет ни одного факта, который бы связывал одного дебила постарше, имя которого мы не называем, с другим малолетним. Вон, Дима тоже Никитич. И что? Он что, проклятый, что ли?

— Да они же как две капли воды!.. — высокомерно и обиженно сказал Липов.

— Ну, у меня есть гениальная идея, — Зайцев не скромничал, хваля себя, — у меня тут в наборе была спрятана книга…

Коленки Димы невольно покасились, и он упёрся об дверной косяк. Зубы у него застучали, а сам он ужасно побледнел.

— Что там, Андрей Степанович? Есть книга?

— Знаете, Дмитрий Васильевич, — начал говорить Прохоров, — я всё перерыл, но даже следа…

— Проклятый бордель! — Зайцев стукнул по столу в гневе и, немного переведя дыхание и глотнув немного холодного кофе, посмотрел на учеников и сказал: — Зарина, Дима! Дойдите до архива, поищите там книгу. Мне она очень понадобится, а вам развеяться, а то вы вон один бледный, другая красная… Андрей Степанович даст вам ключ от учительской…

— Там открыто… — сказал «Доктор Ливси».

— Ладно, сходим! — Зарина не медля выдернула из кабинета мальчишку и, приблизившись, сказала ему: — Слушай, а там ведь моё дело может лежать! Сожжём его, а?

— Что? Да это бред какой-то! Я не буду участвовать в вашей затее…

— Иди давай! — цыганка пихнула парня в бок на лестницу. — Ты мужик или сопля? — говорила она, пока из её носа вытекала эта же жидкость.

— Да иду я, иду… — единственное, что мог сказать Липов.

Оба старшеклассника быстро поднялись на третий этаж, добежали до учительской, крысами проскочили в дверную щель вечно не закрывавшегося кабинета, схватили ключ и прибежали к запертому директором складу. Липов уже давно не видел собственного ключа, забранного бывшими изгоями. Дима дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину и стал, трясясь, вращать то влево, то вправо его, иногда выпрямляя спину, чувствуя взгляд сзади.

В этот момент в коридор из актового зала вышел Воронин. Илья Степанович, всё также держа перед собой смартфон, увидев двоих старшеклассников, которые в выходной день что-то крутят в двери в архив, вместо того чтобы идти на игру в полный зал, повернулся к ним и, начав снимать, сказал:

— Вы что тут ошиваетесь! А ну марш на игру! — физрук был лаконичен.

Зарина не стала терпеть вмешательство и, повернувшись к старому мужчине, подошла и, отодвинув телефон, произнесла зло и ненавидя: — Тебе какое дело? Я сейчас родственникам позвоню, что там? Твой бизнес? Сразу прикроют! Вали отсюда по-хорошему, Илья Степанович.

Мужчина, вытаращив глаза, попятился назад. Он не ожидал такого отпора от малолетней цыганки.

— Да что ты такое?! — воскликнул учитель и, поспешив к лестнице, стал говорить собеседнику на другом конце трубки: — Слышишь, Шмель? Вот такая борзая теперь в школе учится. Ты это, пробей по базам-то. Зарина… — дверь хлопнула.

— Чёрт! — крикнула девчонка. — Да что ты там возишься, девственник что ль? — она дёрнула со всей дури за ручку дверь, выдрав её наконец, и тут же ввалилась на склад бывших изгоев. Дима включил свет.

Оба бросились искать каждый свою вещь. Дима искал красную книгу с золотыми буквами Н. П., а Зарина искала среди кучи папок её личное уголовное дело. И пока один холодным трясущимися руками перебирал и бросал наборы на пол, как было это раньше осенью, другая невиданной женской силой роняла стеллажи с книгами и папками, ища в них сокровенные цифры.

В соседнем им актовом зале в это время происходили невиданные мозговые бои. Можно было, чисто теоретически написать список вопросов, задаваемых неподкупным жюри, бесконечные споры учеников и авторов, томительные минуты подсчёта, но есть в этом мире игры посерьёзней чем обычные или не совсем школьные вопросы.

Активисты знатно удивились, увидев рядом с собой их бывшего врага. Словно раскат грома он поразил их просыпающиеся умы. Вновь первым удивился Артём, после отряхнулся и пожав руку Матвею сказал: — добро пожаловать.

Команды играли. Активисты может не так резво отвечали на вопросы и носили листочки, нежели другие команды, хотя они были в старшей категории. Во многом им, беспорно, помогал Морозов, благодаря своей, редкой в те времена, начитанности и любознательности.

Игра была не долгой. Время летело незаметно, что не сказали бы активисты. Полтора часа включая перерыв — как одна студенческая пара. Скучная и интересная одновременно. Для каждого — по разному.

После подсчёта правильных ответов, их число по традиции озвучили. Волнение было страшным. Все команды шушукались между собой, в то время как абсолютные победители уже ликовали во всю. Компания под командованием Ермакова в составе команды «Дружба» не была исключением: обсуждение с вокруг сидевшими командами, тайное подглядывание в смартфон — всё это сопровождало игру и делало её последним ярким аккордом в девятимесячной жизни школы.

— Так, ребята! — обратилась ко всем директор, стоя у столиков жюри, — наши судья подсчитали ваши ответы и готовы теперь озвучить вам результаты.

Все дети повернулись вновь к сцене, в томительном ожидании оглашения результатов. И пока Матвей с одной стороны начинал радоваться от ощущения возможной победы, а адреналин выделялся в его кровь от радостной мысли, пока с другой стороны он начинал ждать ещё больше результатов, пока что-то легко побаливало у него на конце рёбер, что нет: они проиграли, пока дышал он реже, не нарушая собственную тишину ожидания; Вадима, не смотревшего на одноклассника от стыда, чья-та рука стянула со скамьи назад.

— Да? — спросил тревожно Соколов.

— Что да? — угукнула Галина Ивановна. — Вы когда с Матвеем помиритесь уже?

— Мы?

— Ты! — сова навострила брови.

— Да я… Подой… — оправдывался Вадим.

— Пойдёте награждаться, протяни ему руку! Ну же! Будь мужчиной! — наставляла учительница. Парень сел на своё место.

На сцену уже выходила на первая команда. Им дружно аплодировал зал. Вот что действительно умело то поколение, так это хлопать в ладоши и по плечам. Вадим смотрел теперь на Матвея, сидевшего напротив его по диагонали. Он разглядывал движения его глаз и лёгкое покусывание губ, он считывал с него каждую эмоцию, пытаясь прежде всего разобраться в себе. Как он тут оказался? Чего ему надо сделать? Как не ошибиться?

Его лицо было взволнованно-грустным, задумчивым, вдумчивым и глупым, как лицо трёхлетнего мальчишки, не умеющего читать, взявшего впервые книгу, с закрашенными чёрной краской страницами.

— И… команда «Актив». Сборная. Третье место! — объявила Медведева.

Вадим встал и, как на выборах, медленно, с растворённым сознанием пошёл к сцене. Ему жал руку радостный Артём, хлопавший по плечу Морозову. Девочки нервно хихикали и задорно поглядывали на мимо проплываемыми ими соперников. Активисты в этот раз не были наполнены злобой или желанием посмеяться над проигравшими. Матвей, шедший посреди них, наводил некоторый страх на своих сокомандников. Страх начать искать не то, что нужно. Страх сказать лишнее. Страх навсегда остаться сосудом, наполняемым чужими идеями, а не своими собственными. Он был для них, хоть и не душой компании, но ценной моралью, кнутом и пряником.

И только Соколов шёл и трясся. Шёл, и весь мир в его глазах дрожал и становился расплывчатым в какой-то солёной жидкости. Он шёл сгорбленный и почти бледный не к триумфальной арке, а к могиле, которую он выкопал собственными же руками. К гробу, сколоченному его ложью и цинизмом. К гробу, который привязали к его спине и заставили самого нести на место его казни.

— Зарина! — кричал на весь склад Липов, — хватит искать свои бумаги! Их тут нет!

Девушка, не переставая рыдать, остановила поиск. Потупив взгляд, она смотрела на высыпанный старшеклассниками хлам. Удивительно было видеть человека, который искал правду и был готов на зло и месть ради высшей справедливости, но сам же сорвал этот план. А теперь, плача в темноте, он готов был закопать ненавистную правду заживо. И этим человеком была Зарина. Её двигала уже не желание найти истину, а обыкновенный животный страх.

— Он убьёт! — тихо говорил бледный президент.

— А нахрена ты её украл? — спрашивала горящая от злости и обиды цыганка.

— Я? — удивлялся и боялся признать Липов. — Меня вынудили! Эти цы… — не стал продолжать и трусливо замолчал.

— Ну возьми любую книгу! Покрась её… Делов-то! — девушка швырнула Диме толстую книгу и велела ему идти за красной, жёлтой и чёрной красками к Павлу Ивановичу.

Бывший президент вышел со склада, осмотрелся по сторонам, прошёл с десяток метров и через заднюю дверь вошёл в яркий актовый зал, в то время как на сцену поднимались активисты. Он посмотрел на них с некоторой тоской, но, увидев за пультом Оркида, быстро пошёл в его сторону.

— Да, Дима! — как всегда высокомерно сказал худрук.

— Павел Иванович, а у вас нет красок? Мне красную, жёлтую и чёрную… — тянул гласные старшеклассник.

— Есть. Я как раз брал у Домниковой. Ой! То есть у Галины Ивановны. Сходи в наш кабинет.

Липов поспешил покинуть белое место. Он быстро дошёл до кабинета, начал рыться в шкафах и стеллажах так же небрежно, как рылись изгои в одежде школы. Он искал краски, которые могли бы закрасить его вину, его совесть, нарисовать кровавую улыбку на лице летописи школы, сделать грим всей системе, породившей этот беспорядок. Дима боялся. Боялся не Зайцева и не цыганку. Боялся остаться наедине со своими мыслями. Парень напевал старую колыбельную, которой когда-то его убаюкивала мать. Он боялся потерять контроль, боялся перестать быть ведущим звеном, боялся, что любой его день может оказаться последним выходом на сцену, сопровождаемым каждый раз цирковым представлением, взмахами рук, с надетой маской счастливого человека, а главное — сопровождаемым самовнушением собственного величия и значимости.

К школе подъехал синий седан. Из него вышли двое.

«Пожать… Какой рукой? Зачем? Что же делать…» — эхом раздавалось в голове Соколова, пока их команде раздавали подарки за призёрство. Время будто абсолютно замедлилось. Он рыскал по залу глазами, но от каждого их движения лишь больше ужасался: все смотрели на него и рядом стоявшего Матвея. Весь мир смотрел на эту шестёрку. Как будто судьба всего человечества была в правой руке пятиклассника. Бесконечный потолок сцены над Вадимом будто замер в ожидании свиста падающей гильотины. Уменьшился шум хлопков. И дети, и взрослые затаили дыхание в ожидании последних слов Соколова.

Он сглотнул. Кровь сильно пульсировала в его висках. Резкое осознание.

«Кто же победил?» — лавиной обрушилась мысль в его чертогах. — «Неужели я, президент, проиграл какому-то наследнику?» — зубы его стучали друг о друга. — «Это я с ним в команде? Но это он победил?»

Директор что-то махала рукой стоявшим на сцене, как бы прогоняя их. Взгляд пал на стоявшую Домникову. Пятиклассник почувствовал горечь слюны и злой взгляд властной женщины. Слева что-то засвистело. Что-то холодное прикоснулось к шее. «Нет!» — последнее, что он крикнул, и, спасаясь от смерти, протянул руку перед животом Матвея. Чуть не упав, он удержал равновесие и подал свою потную и жёсткую ладонь однокласснику.

— Матвей… — он тихо произнёс, но юноша услышал и также медленно сжал своей ладонью кисть президента. — Мы… ты… молодец. Спасибо за… победу? — Вадим снова посмотрел в конец зала, сглотнул и наконец умирающим голосом сказал: — Прости меня.

Мир снова вернул краски жизни. Снова ускорился. Зал зааплодировал. Домникова села, держа у уха смартфон, а Матвей, отпустив руку и пойдя за сокомандниками, повернулся на момент к бледному и пустившему слёзы Соколову и сказал:

— Тут не за что извиняться. Спускайся к нам!

— Вот такие трогательные победы бывают только у нас на игре! — задорно сказала директор и продолжила награждение.

— Матвей, — садившегося за стол парнишку за руку схватила подошедшая сзади классная руководительница, — мне тут позвонили. Твои родители приехали…

— Что? — удивился юноша и обернулся к старой женщине. — Где? Зачем?

— Пойди сам спроси у них…

— Сейчас… Награждение закончится… — сказал всё также удивлённо Морозов и, повернувшись к сокомандникам, стал высматривать за их спинами друзей со склада, которых он ожидал увидеть на сцене.

— Принёс, — кинул на стол краски обиженный Липов.

— Ну крась! — ответила Зарина, продолжавшая рыться в куче бумаг.

Липов взял кисти с одной из коробок, открыл красные краски и начал закрашивать обложку книги, делая её ярко-алой, под цвет лица подружки. Он небрежно водил кистью, оставляя неровные линии с двух сторон бедного произведения.

— Что дальше? — спросил парень цыганку, завершив первоначальную покраску.

— Как что? Страницы крась! — удивлялась девушка.

— Зачем?

— За шкафом! Придурок… — нервничала Зарина, — чёрной краской возьми и покрась эти грёбанные страницы. Слушай, Липов, это кому надо?

— Дружба! — крикнула директор, вызывая в то время на сцену команду бывших изгоев, занявших первое место в турнире, — ребята впервые участвуют, но это невероятно дерзкая и сильная победа! Поздравляем! — под гул аплодисментов медленно и неуверенно шли не побеждённые, а победившие друзья. На фоне хлопающих детей и взрослых Матвей один встал из-за стола, отодвинув случайно скамью, и застучал ладонями громче всех. Не боясь взглядов, врагов и мыслей, радостный от победы, казалось бы, временных ему конкурентов, он стоял уверенно, задрав голову и гордо смотря на друзей.

Это были минуты славы не «Дружбы» как команды, а дружбы — силы пятиклассника.

Он пошёл им навстречу, когда те спускались со сцены с не очень ценными призами, пока шли они по мнимой другими красной дорожке. Морозов пожал руки товарищей, а Паша, резко сменив цель своего пути, обошёл их стол и направился к команде «Актив».

Когда к активистам стала подходить эта огромная по росту и значимости группа, Артём, а за ним и остальные встали из-за стола, немного начав пятиться назад. И пока директор думала, что пожелать ученикам, Ермаков думал, кому первому пожать руку. Выбор пал на бывшего футболиста. Соколов сидел с опущенной головой и, немного улыбаясь, пускал капли слёз. Он даже и не заметил, как его пропустили, как пошли изгои не по иерархии. Для него это было уже не важно. Но сразу же после пожатия рук Артёма и Паши, глава бывших изгоев пожал руку и скрученному президенту, лишь произнеся: «Спасибо за честную игру!»

— Я побежала, — попрощалась с Медведевой Заменская и бледной пулей вылетела из зала. На парковке школы завелся белый автомобиль.

— А дальше что… — истерил Липов, — что писать ещё?

— «Н. П.», — сказала Зарина и, выхватив кисть у сообщника, стала рисовать загогулины на едва высохшей красной обложке. Как только она нарисовала, Дима выхватил книгу и величаво подошёл к двери, дрожа от нескончаемого страха. — Куда? — заорала цыганка, — дай хоть высохнуть. А сам пока другую нарисуй.

— Зачем? — никак не хотел понимать старшеклассник.

— Да, блин, надо! — возмущалась девушка, — эту отдашь. А что останется?

— И что? Опять красным?

— Нет, блин, жёлтым! — Зарина сказала это с сарказмом, но Дима понял это однозначно и, найдя старую ненужную книгу, стал красить её в горчичный цвет.

По лестнице медленно спускался Матвей, предчувствуя что-то странное и необычное. Он недолго шёл, пройдя пару коридоров, лестниц, оказался в фойе, а потом и на улице, где стояла знакомая синяя машина и быстро отъезжала тонированная белая. Юноша стал идти по территории школы к калитке, как навстречу ему вышли из-за автомобиля двое взрослых людей. Сложно было спутать их с кем-либо: Морозов сразу понял — это его папа и мама.

Он рванул с места, пробежал почти сто метров и, вытянув руки, упал в объятия родителей, обняв их обоих.

— Я уже почти перестал ждать… — шутя сказал пятиклассник и захихикал вместе с родителями.

— Понесли Зайцеву? — спросил Дима.

— Сначала в подвал, — сказала Зарина.

Оба вышли со склада и быстрым шагом из-за желания цыганки скорее заняться своим делом побежали к тёмному подвалу. Открыв металлическую дверь, которая отделяла сырость, плесень и прошлое, они вошли в помещение, полное тайн. Девушка включила вспышку на смартфоне. Двое быстро добежали до какого-то из углов подземелья, кинули несчастную, даже не высохшую жёлтую книгу, Зарина что-то зло тихо сказала, и оба побежали на второй этаж. Школа была уже пуста. Оказавшись на развилке коридоров, девушка скомандовала:

— Ты иди к Зайцеву, а я тут дальше займусь поисками.

— Да нет тут твоего дела! — пафосно, но трясущимся голосом говорил Липов, — какой дебил оставит дело в школе, да ещё в архиве…

— Да какое тебе дело! Вали уже! — крича, цыганка захлопнула дверь на склад.

— Мы рады тебя видеть, Матвей, — сказала мама Морозова.

— Я тоже, очень скучал… — радовался юноша.

— Как тебе тут? Всё в порядке? — спрашивал отец пятиклассника. Матвей обернулся на его слова в сторону школы и посмотрел в коридор Зайцева.

— В порядке?.. — переспросил сам себя мальчишка.

Липов быстрыми шагами вошёл в коридор биолога, как тут же увидел его в чёрном костюме и с серой спортивной сумкой. Его лысина отражала тучи и лампы с улицы, из-за чего казалась сильно мокрой.

— Дмитрий Васильевич! — начал говорить старшеклассник.

— Замолчи! — шикнул парнишке мужчина. — Принёс, что ли?

— Да…

— Давай сюда! — Зайцев выхватил книгу из рук активиста, полистал её, нервно покачал головой и после кивнул ею в сторону стоявших у забора школы Морозова и его родителей. — Видишь их? Не дадут выйти…

— Мда…

— Слушай, скажи-ка охраннику, чтобы задержал их… Ну, а я пока поли… — Дмитрий Васильевич запнулся, — адвоката вызову…

В сторону незаклеенных окон посмотрел и отец Матвея.

— Да… — начал Морозов, — теперь порядке.

— Хорошо, если в порядке, — продолжил отец, пристально вглядываясь за сыном в окна, — будешь тут ещё учиться? Если всё нормально…

— Иди! — издал последний свой «учительский» приказ Зайцев бледному Липову. Тот опустил голову и медленно вышел из коридора. Шёл и шоркал, думая. В его голове бушевали мысли и крики, скорее похожие на адские звуки, доносящиеся из Кольской сверхглубокой. С каждым шагом, наступая на собственные раны, оставленные ранее кем-то, он понимал: уходящий из школы биолог больше не был приказом. Дима — человек, абсолютно не привязанный ни к кому в этой школе. В его руках — почти бесконечная свобода выбора, которую, кажется, он никогда не терял. И кому же он мог отдать свой выбор на тех дебатах?

— А надо? — повернулся наконец Матвей к отцу. — Тут, может, и нормально, интересно. Меня тут понимают, ждут и дружат со мной. Но что я для них могу теперь сделать?

— А ты разве всё уже сделал? — улыбнулся отец и поманил его и мать скорее в машину.

— Стойте, — крикнул выбежавший из школы Липов, — подождите!..

«Предатель», — подумал про себя Дмитрий Васильевич и, отойдя от окон, закрыл наконец дверь в его бывший кабинет.

— Давайте подождём его… — сказал пятиклассник родителям, севшим только что в машину.

— Кто это? — спрашивала мама.

— Это? Это мой друг… — Морозов вышел из автомобиля, за ним вышли и родители, встав по обеим сторонам синего седана. Юноша медленно направился к бывшему активисту.

— Езжайте! — кричал Дима и, добежав, остановился, делал частые вдохи и повторял: — Уезжайте! Вас увидел Зайцев!

— Зайцев? — удивилась мать Матвея.

— Он всё ещё тут? — удивились отец и сын.

— Да! — тяжело дышал бледный старшеклассник. — Он хочет мстить!

— Спасибо, Дима, — Морозов, немного улыбаясь, пожал руку активисту, — я думаю, он больше не причинит нам зла. Пока! — парень сел в машину и уехал с родителями, а бывший президент посмотрел на школу и, немного почесав голову, пошёл в сторону дома.

Уже стемнело, когда Зарина всё ещё сидела в школе, а Заменская ехала в белом автомобиле. Копаясь в школе, на тёмном складе первая рыдала, стучала от злости по полу кулаками, билась головой об стену, оставляя на ней слёзы и светлые круги от убранной волосами с бетона пыли. В один момент в очередной коробке она заметила пожелтевший лист.

Заменская остановилась в, казалось бы, глухом лесу, около высокого забора.

Цыганка открыла письмо: «Привет, читающий это!..»

Ксения Вадимовна поднималась по лестнице в большом бетонном бастионе.

«Если ты это читаешь, наверняка ты прошёл через все возможные трудности…» — продолжалось письмо.

Бледная от страха шла учительница по коридорам среди комнат в сопровождении двух мужчин в белых халатах.

«Я был таким же молодым и энергичным, как ты. Во мне тоже горели бури из вопросов и загадок, мне также хотелось помочь этому миру определиться с его дорогой…»

Она остановилась около одной комнаты. Открыли двери. Там показалась сухая, как спичка, с венозными ногами и большими морщинами старая женщина.

«И, кажется, я навсегда оставил в нём свой след руки. / Возможно, ты — тот, кто споткнулся о слепок того следа».

— Здравствуй, — робко произнесла Ксения Вадимовна.

— Здравствуй, внученька… — встала женщина и стала подходить к учительнице Лебедева.

«Возможно, ты тот, кто тоже хочет изменить мир. / Но я хочу лишь извиниться…»

— Как ты? — тихо сказала Заменская.

— Ты знаешь, мне гораздо лучше, но… — отвечала Наталья Петровна.

«Я старался делать всё, но, будучи человеком, мог ошибиться. Прими мою ошибку и оставь её».

— Я чувствую, — старушка прикоснулась к груди учительницы, — как я пуста. Пуста внутри. Понимаешь?

«Не неси её как герб через поколения. Преклонись и оставь её».

— Но вот что заполняет меня, как кровь… — Лебедева зловеще рассмеялась.

К школе подъехал черный гелик. По лестнице в здании быстро сбегала Зарина.

«И сам, творя собственный мир, всегда будь трепетным с ним, люби его, охраняй и помни…»

— Это факт, — Наталья Петровна вела пальцем по шее внучки, — что…

«Любой, кто рискнёт его чуть-чуть поменять…»

— Что у меня осталась внучка… — Лебедева разревелась на месте. Её тут же схватили санитары и положили на кровать. Закрыли дверь перед Заменской, а двое других мужчин предложили бледной как смерть женщине отправиться поскорее домой.

Зарина выбежала на улицу под моросящий дождь и сразу побежала к чёрной машине.

«…навсегда останется с ним, в его истории, возможно, в чьих-то слезах и чьей-то ненависти».

Ксения Вадимовна услышала, как Лебедева сначала засмеялась, а потом жалостно крикнула и тут же замолчала. Учительница, не сдерживая слёзы, быстро бежала под чёрным ночным майским небом в белую заведённую машину.

— Павел Иванович, поехали! — крикнула она водителю, захлопывая дверь. Автомобиль тронулся.

Зарина села в чёрный «Гелик». Машина, поворачивая, осветила мощными фарами кроны деревьев и оставила на здании страшные решётчатые тени.

— Куда? — спросил грубый голос с акцентом цыганку на заднем сидении.

— Куда угодно! Лишь бы только не в это проклятое место.

А письмо тем временем осталось лежать на тёмном дубовом столе. Лежало и смотрело в потолок, но оно всё ещё было тёплым в местах, где его держала девушка, и даже чуть-чуть потёкшим чернилами то ли от её слёз, то ли от леденящего душу пота. Последняя строка гласила:

«Прощай, творец!

Да сбудутся же твои правильные мечты!

Н. П.».

Эпилог

На песчаном берегу широкого и уходящего в даль озера сидели, перекинув ноги через край земли, Матвей Морозов и его отец. Подняв подбородки, они смотрели в сторону леса, распростертого чуть ближе горизонта и пылающего в алом зареве уходящего на ночь в свою колыбельную малютки Солнца. Смотрели и молчали, вслушиваясь в вечернюю природную тишину, которая лишь изредка разбавлялась криками чаек и лопающимися пузырьками воздуха, выпускаемыми веселыми мальками рыб. Они дышали изредка, но каждый их вздох был глубок и вбирал всю палитру запахов и вкусов сибирской травы.

— Ты знаешь, папа, — тихо, боясь нарушить гармонию природы, сказал Матвей, обратившись к отцу.

— Я тут недавно узнал очень интересный факт…

— Интересно узнать, — промолвил отец, не отрывая взгляд от неба, медленно заполняемого ночными путниками.

— Я слушал аудиокнигу, и там учёные рассказывали, что, представляешь себе, наша вселенная устроена как наш мозг!

— Интересно… И что тебе это дало? — сказал отец и повернул голову в сторону сына.

— Ну как же! Я вот замечал, что, когда мне грустно, небо в облаках, а когда радуюсь — солнце, — сказал искренне Матвей, выбросил из рук камень, который он держал до этого, и повернулся к папе.

— А когда я плачу, идёт дождь…

— Много, видно, ты плачешь, Матвей.

— Ты не понимаешь, папа! Если в нашей вселенной есть такой я, от плачущего которого идёт дождь, то, значит, и в моей голове, моей вселенной фантазий и полётов существует такой же мальчик, как я! Который, когда плачет, вынуждает плакать меня, а я нашу вселенную…

— А ещё, когда я плачу, плачет мама… Это редко бывает, но бывает! Ты только вдумайся! Это же есть такой человечек, который способен заставить плакать меня, маму и всю вселенную!

— Если бы я нашёл этого человечка, я бы посадил его на астероид и отправил скитаться далеко по вселенной, но только чтобы он не был внутри моего сына и не заставлял плакать его, меня, мою жену и… небо… — сказал отец и глубоко выдохнул. Поднял голову и посмотрел в бесконечное синее ночное море. В море, где мог плавать тот самый пленитель чужих слёз.

— Звезда упала! — крикнул Матвей и, тут же опомнившись, замолчал, как бы пытаясь вернуть громкого воробья и пустить медленнее и тише.

— Ты знаешь, папа. Не надо его убирать из моей головы. Он же тоже человек, и ему тоже хочется жить. А что в космосе? Он просто задохнётся, и… где-то будет плакать другой человечек, у которого далеко в космосе задохнулся и навсегда остался любимый сыночек.

— Ты прав, — сказал отец и положил правую руку на своего сына, слегка прижав его к себе и поцеловав в макушку.

— И что же мы будем с ним делать? — спросил папа спустя считанные секунды неловкого молчания великого суда.

— Покажем ему звёзды, падающие с неба и слёзы, летящие с облаков. Может, тогда он перестанет хотеть плакать, ведь ему будет не так одиноко?

— Ты — великий человек, — сказал отец, встал, посмотрел на бесконечно дырявое синее одеяло из звёзд, планет и слёз, подал руку сыну и сказал:

— Ну что же, Матвей! Время смотреть нам самим на звёзды!

— Но сначала ужин? — спросил Матвей.

— Но сначала ужин.

Оба встали и чуть ли не держась за руки и находясь на грани, чтобы самим не заплакать, быстрыми шагами направились к палатке, где за ними наблюдала мать и, сняв очки, спеша вытирала платком уголки глаз.

А в чистом синем небе продолжали падать звёзды, продолжали гореть другие, и казалось, что всех этих звёзд и планет столько же, сколько человеческих душ было на нашей планете и даже больше. И, казалось, все они смотрели на эту крохотную колыбель человечества и горько плакали, чуть-чуть улыбаясь и держась за руки в созвездиях, как бы говоря: «Мы всё видим, всё слышим. Мы с вами!»

Конец истории.