Наследник престола

Глава 1

В горнице пахло горьким дымом догорающих лучин и той особой, ни с чем не сравнимой затхлостью, которая появляется в комнате, где человек лежит без движения долгие дни и ночи. Велько сидел на низкой скамеечке у самого изголовья княжеской постели, положив руку поверх тяжёлой медвежьей шкуры, что служила одеялом, и слушал, как неровно, с влажным хрипом вздымается грудь Годобрата. Князь уже третьи сутки не поднимался, чтобы испить воды или поправить сбившуюся подушку, и с каждым часом его дыхание становилось всё более поверхностным и редким. За слюдяным окошком, забранным в деревянную раму с резными петухами по углам, едва брезжил серый зимний рассвет, обещавший долгий день без солнца, и от этого тусклого света в горнице казалось особенно тоскливо и сиротливо. В углу, на особой полке, темнели идолы домашних богов — Перун с серебряным топориком в поднятой руке, Велес с рогатой головой и Макошь с растопыренными пальцами, — и перед каждым теплилась маленькая глиняная плошка с растопленным жиром. Он вздохнул: за эти месяцы разум, попавший в это тело, совсем сроднился и с бытом далёких предков, и с их верованиями. А потому лекарь часто теперь просил богов облегчить страдания Годобрата. Но боги были глухи к его просьбам.

Велько уже не пытался лечить князя — ни отварами, которые он готовил каждое утро из коры ивы, маковых зёрен и сушёной душицы, ни тем магическим даром, что проснулся в нём несколько месяцев назад и природу которого он до сих пор не понимал до конца. Опухоль, засевшая глубоко в теле Годобрата, оказалась сильнее всех его умений и знаний, сильнее всех снадобий, что он сумел приготовить за эти долгие недели, и сейчас лекарь мог только облегчать боль умирающего. На низком столике у кровати стоял глиняный горшок с последним отваром — густым, тёмным, пахнущим сладковатой горечью и дымом, — и Велько знал, что сегодня князь уже не захочет отпить ни глотка. Он смотрел на осунувшееся лицо Годобрата, на его заострившийся нос и ввалившиеся щёки, на седую бороду, расчёсанную надвое по старому новгородскому обычаю, и думал о том, что дал этому человеку клятву на мече его отца и теперь обязан сдержать её во что бы то ни стало.

Князь открыл глаза так внезапно, словно проснулся от толчка, и Велько увидел в его взгляде ту особенную ясность, которая иногда приходит к умирающим в последние часы перед кончиной. Годобрат обвёл горницу медленным, осмысленным взором, задержался на идолах в углу, потом остановился на самом Велько и чуть заметно шевельнул пальцами, лежащими поверх медвежьей шкуры. Парень тотчас подался вперёд и взял князя за запястье, чтобы проверить пульс, но Годобрат слабо мотнул головой и прошептал едва слышно, с долгими паузами между словами: «Зови… сына… и княгиню… всех… зови». Лекарь осторожно опустил его руку на покрывало, поправил сбившуюся подушку, набитую гусиным пухом, и быстро вышел в коридор, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами. У двери, прислонившись спиной к бревенчатой стене, дремал молодой дружинник в кольчуге, накинутой поверх овчинного кожуха, и Велько тронул его за плечо, сказав негромко: «Разбуди княгиню, и пусть пестуна пошлют за княжичем — князь зовёт. Немедля, кончается он, пусть поспешат, если попрощаться хотят».

Дружинник встрепенулся, кивнул и исчез в полумраке перехода, а парень вернулся к постели и принялся ждать, прислушиваясь к тому, как за стеной тихо переговариваются слуги и где-то далеко, на поварне, стучит деревянной ложкой о край горшка старая стряпуха. Князь лежал с открытыми глазами, но больше не говорил ни слова, лишь изредка облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы и смотрел куда-то в потолок, словно видел там то, чего не дано видеть живым. Велько поправил фитиль в масляной плошке, чтобы свет не резал князю глаза, и подвинул ближе горшок с отваром, хотя и знал, что он уже не понадобится. В нём было сильное, самое сильное из тех, что он мог тут приготовить, обезболивающее.

Через несколько минут послышались торопливые шаги, и в горницу вошла княгиня Горислава — закутанная в тёмный шерстяной плащ поверх исподней рубахи, с растрёпанными со сна волосами и бледным, застывшим лицом, на котором не было ни кровинки. Она опустилась на колени у постели мужа, взяла его руку и прижалась к ней щекой, но не заплакала, только плечи её мелко и часто вздрагивали, словно от невидимого холода. Следом, стараясь ступать твёрдо и не показывать страха, вошёл Мирослав — босой, в длинной полотняной рубахе до щиколоток, с примятыми со сна волосами, — и остановился в шаге от кровати, переводя взгляд с отца на мать и обратно. Велько заметил, как мальчик сжал кулаки, так что побелели костяшки на худых пальцах, и как напряглась его челюсть, словно он сдерживал рвущийся наружу крик или плач. Годобрат перевёл взгляд на сына и чуть приподнял свободную руку, подзывая его ближе, и Мирослав шагнул к изголовью, опустился на корточки рядом с матерью и замер, глядя в лицо умирающему отцу.

Князь заговорил — медленно, с долгими паузами между словами, и голос его звучал глухо, напоминая собой падение тяжёлых капель воды на дно пустой деревянной кадки. «Слушайся… мать, — выдохнул он, не сводя глаз с сына. — И лекаря… Велько… слушайся. Он тебе… защитой будет. Я ему… велел. Он клятву дал… на мече Буревоя». Княгиня всхлипнула и зажала рот ладонью, а Мирослав лишь коротко кивнул, не разжимая стиснутых зубов, и Велько увидел, как дрогнул его острый мальчишеский кадык. Годобрат перевёл взгляд на жену, одними глазами попрощался с ней, и его рука, которую она сжимала в своих ладонях, медленно расслабилась, стала тяжёлой и безвольной.

В горнице повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печи да далёким воем ветра за окном. Велько стоял, не зная, куда себя деть. И тут, видимо понимая, что конец близок, князь подозвал его. Прошептав, что хочет пить, указал глазами на горшок — видимо, понимал, что настал его срок, и хотел уйти без боли. Лекарь взял с подставки горшок с маковым отваром и поднёс к губам князя. Годобрат приоткрыл рот, и лекарь осторожно влил несколько капель, следя, чтобы жидкость не потекла по бороде и не попала на подушку. Князь сглотнул, прикрыл глаза, и через несколько долгих мгновений его дыхание сделалось ровным и почти неслышным, а черты лица разгладились, словно он уснул спокойным сном после долгого трудового дня. Велько держал его за запястье и чувствовал, как пульс замедляется, становится всё реже и реже, пока не исчез совсем, растворившись в тишине. Он опустил руку князя на постель, провёл ладонью по его лицу, закрывая веки, и негромко произнёс одними губами: «Всё. Отошёл князь к предкам».

Княгиня зарыдала, уже не сдерживая себя, в голос, уткнувшись лицом в плечо мужа и сотрясаясь всем телом, но Мирослав показал себя князем: не проронил ни слезинки. Он поднялся с колен, выпрямился во весь свой невеликий рост и стоял над телом отца, сжимая кулаки и глядя в одну точку перед собой, словно уже примерял на себя ту непомерную тяжесть, что легла на его мальчишеские плечи. Велько отступил на шаг, давая им побыть втроём, и остановился у стены, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри разливается странная, холодная пустота. За окном занимался хмурый зимний рассвет, и серый свет, пробиваясь сквозь слюдяные пластины, ложился на дощатый пол бледными, безжизненными пятнами. Затем вышел и отправился распорядиться о похоронах.

Тело князя обряжали три старые женщины, знавшие погребальные обычаи с детства и хранившие древние обрядовые песни в своей памяти. Они обмыли Годобрата тёплой водой, настоянной на душистых травах — полыни, зверобое и можжевельнике, — чтобы отогнать злых духов, которые могли бы покуситься на душу умершего. Затем облачили его в лучшие одежды: исподнюю рубаху из тонкого белого льна с вышитыми по вороту обережными знаками, синий кафтан из византийского шёлка с золотым шитьём по подолу и рукавам, широкий кожаный пояс с серебряными бляхами и сапоги из мягкой красной кожи с загнутыми вверх носами. На грудь князю положили его любимый меч с рукоятью, обмотанной потемневшей от времени кожей, а в изголовье поставили серебряную чашу с мёдом и глиняный горшок с кашей — чтобы было чем подкрепиться в долгом пути в царство предков.

Хоронили князя через три дня, как велел древний обычай, на высоком берегу Волхова, где уже высились курганы его предков, поросшие жухлой прошлогодней травой и присыпанные пушистым глубоким снегом. День выдался морозный и ясный, солнце висело низко над лесом, отбрасывая длинные синие тени на истоптанный снег, и от реки тянуло острым ледяным ветром. Дружинники в кольчугах и долгополых плащах выстроились полукругом, опираясь на копья и секиры, их дыхание вырывалось из-под шлемов густыми облаками пара. Бояре в тяжёлых бобровых и куньих шубах стояли поодаль, перешёптываясь и косясь на малолетнего наследника, который застыл у края могильной ямы прямой и бледный, в накинутом на плечи отцовском корзне — длинном плаще, застёгнутом у правого плеча серебряной фибулой. Велько находился рядом с Мирославом, чуть позади, как и подобало лекарю, но достаточно близко, чтобы мальчик чувствовал его присутствие и мог в любой момент опереться на его руку. Чувствовал он злобные взгляды и на себе. И понимал: будет им с княжичем тяжко. Многие хотят на себя роль князя Новгородской земли примерить. Да не каждому та ноша под силу будет. Он бы вот ни за что не согласился на такое. Ему и на своём месте неплохо живётся. Зачем выше головы прыгать?

Могилу вырыли глубокую, в рост человека, и на дно её, по старому обычаю, постелили еловые ветви и бересту, чтобы князю было мягко лежать в сырой земле. Рядом с телом уложили всё, что могло понадобиться Годобрату в загробной жизни: запасной меч в кожаных ножнах, лук со стрелами, кованый котёл для приготовления пищи, деревянную ложку и миску, глиняный горшок с мёдом и второй — с ржаной мукой. У ног поставили маленький резной стульчик — точную копию того, на котором князь сидел при жизни на советах, — а в головах положили серебряную гривну с изображением Перуна, поражающего змея. Волхв, тот что заменил Белогора (был это седой старик в светлом плаще и с посохом, увенчанным бычьим черепом), обошёл могилу трижды посолонь, окропляя края жертвенной кровью чёрного петуха и читая нараспев древние заклинания на языке, которого Велько не понимал, но от звуков которого у него холодок пробегал по спине.

Когда тело князя опустили в могилу на широких льняных полотнищах, наступил черёд прощания. Первой к краю ямы подошла княгиня Горислава, бросила горсть мёрзлой земли и прошептала что-то одними губами, после чего отошла в сторону и замерла, глядя в пустоту. Следом подошёл Мирослав — он взял ком земли обеими руками, подержал его над ямой и разжал пальцы, глядя, как тёмные комья падают на белый саван отца. Велько стоял позади него и видел, как напряглась спина мальчика, но лицо княжича оставалось неподвижным, словно вырезанным из дерева. Потом к могиле потянулись бояре и дружинники — каждый бросал землю и отходил, уступая место следующему, и вскоре над телом князя вырос невысокий холмик из мёрзлой земли вперемешку со снегом.

Курган насыпали всем миром — дружинники таскали землю в плетёных корзинах, боярские сыновья носили дёрн, срезанный тут же, на берегу, а простые новгородцы, пришедшие проститься с князем, помогали утаптывать растущий холм ногами. К вечеру курган поднялся выше человеческого роста, и на его вершину водрузили дубовый столб с вырезанным на нём знаком Перуна — шестигранным громовым колесом. Волхв ещё раз обошёл курган, читая заклинания и разбрызгивая из деревянной чаши остатки жертвенной крови, а затем провозгласил громким, надтреснутым голосом: «Прими, земля сырая, князя Годобрата, сына Буревоя, внука Гостивина! Пусть будет ему дорога в Ирий светлой и лёгкой, пусть предки встретят его с честью у Золотого моста!» Толпа отозвалась нестройным гулом, кто-то выкрикнул «Слава!», кто-то ударил кулаком в щит, и этот гул ещё долго стоял над замёрзшей рекой.

Потом была тризна — богатый поминальный пир, устроенный тут же, на берегу, под открытым небом, потому что ни один терем не вместил бы всех, кто пришёл проводить князя в последний путь. На длинных столах, сколоченных из неструганых досок и покрытых льняными скатертями, выставили бочонки с мёдом и пивом, горы ржаных пирогов с рыбой и мясом, копчёных лещей и судаков, варёную медвежатину и лосятину, мочёные яблоки и клюкву в меду. Дружинники пили стоя, поминая князя громкими криками и ударами кулаков по столам, бояре чинно поднимали серебряные чаши, а простой люд толпился поодаль, ловя каждое брошенное со столов угощение. Велько сидел рядом с Мирославом, но почти не притрагивался к еде, только смотрел, как мальчик принимает соболезнования от бояр и воевод, как кивает в ответ на их слова и как крепко сжимает в руке серебряную чашу, из которой когда-то пил его отец. Когда совсем стемнело и на берегу зажгли костры, Мирослав повернулся к Велько и спросил тихо, одними губами: «Теперь я князь?» — и Велько, встретившись с ним взглядом, коротко кивнул в ответ да сжал ободряюще под столом тонкую руку.

Вечером того же дня, когда поминальные костры ещё догорали на берегу, а уставшие слуги убирали остатки пира, в большой гриднице новый князь собрал свой первый боярский совет. Мирослав сидел на отцовском стуле с высокой резной спинкой, и ноги его, обутые в новые сафьяновые сапожки, не доставали до пола. Велько стоял у двери, как и подобало лекарю, не смея садиться за общий стол, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Бояре в богатых кафтанах и тяжёлых шубах расселись по лавкам вдоль стен, и в гриднице сразу стало душно от их дыхания, от чада масляных светильников и от терпкого запаха мокрой овчины. Говорили о том, кто станет ближним советником при малолетнем князе, кому достанется кормление с богатых волостей и кто поведёт дружину в весенний поход на чудь. Мирослав слушал молча, и Велько видел, как мальчик изо всех сил старается казаться взрослым и не показать, что ему страшно. Выходило, надо сказать, хорошо. Молодец он, сумел страх побороть. Вырастет из него великий воин и правитель. Главное — сберечь до того, не дать погубить.

Велько ловил на себе косые взгляды и читал в них осуждение: мол, и молод слишком, и рода незнатного, чтобы стоять так близко к князю, — и он чувствовал, как эти взгляды царапают, словно острые когти. Впиваются в душу, словно вынуть хотят. Один из бояр, седой и грузный, в парчовом кафтане с собольей опушкой, даже позволил себе усмехнуться в бороду и громко шепнуть соседу: «Глянь-ка, лекаришка деревенский при князе, как пришитый. Не по чину залетел сокол, высоко воспарить хочет, да падать с верхотуры станет больно». Велько сделал вид, что не слышал, но запомнил и эти слова, и лицо говорившего. Когда совет закончился и бояре, утомлённые спорами, начали расходиться, Мирослав ещё долго сидел на отцовском стуле, глядя в одну точку перед собой, и Велько не решался первым нарушить тишину. Наконец мальчик поднял голову, посмотрел на лекаря и сказал негромко: «Ты мне поможешь, Велько? Отец велел тебе меня защищать. Я один не справлюсь». И лекарь, вспомнив свою клятву на мече Буревоя, ответил: «Помогу, княже. Коли жив останусь — помогу».

Глава 2

Зима в Новгороде тянулась долго и нудно, с пронзительными ветрами с Волхова, с низким серым небом и колючим снегом, который забивался во все щели и скрипел под ногами даже в крытых переходах терема. Велько почти не замечал этого в ежедневных трудах, потому что забот у княжеского лекаря хватало с избытком: приходили дружинники с вывихами и порезами после учебных боёв, челядинки с ожогами от печей, боярские жёны с жалобами на мигрени и боли в пояснице. Но главной его заботой оставался Мирослав, которому минуло тринадцать зим и который теперь носил тяжёлое отцовское корзно на неокрепших мальчишеских плечах. Каждое утро, едва рассвет серебрил слюдяные окна княжеского терема, Велько поднимался по крутой лестнице в горницу к юному князю, чтобы провести осмотр, как делал это по приказу старого князя.

В то утро он вышел из своего терема, накинув на плечи овчинный кожух и надвинув шапку пониже: снег валил густо и залеплял глаза. Тропинка между его жильём и княжеским теремом была расчищена только наполовину, и ноги то и дело проваливались в рыхлые сугробы, наметённые за ночь. Лекарь шёл быстро, прикидывая в уме, с чего начать княжичу своё правление, в этом он особо не смыслил, но другим Мирослав не верил, и не сразу заметил, как из-за угла, со стороны хозяйственных построек, прямо на него вылетел рослый мужик в драном кожухе.

Мужик налетел на Велько плечом, сбил его с ног в сугроб, навалился всем весом. Он уже хотел было окликнуть стражу у ворот, как от тех же хозяйственных построек к нему метнулась растрёпанная баба в замызганном переднике, с красными заплаканными глазами, и вцепилась в рукав его кожуха.

— Лекарь! Лекарь, помоги! — запричитала она, захлёбываясь слезами. — Сыночек мой, Ярушка, с печи упал, рукой не шевелит, криком кричит! Я уж и к травнице бегала, а её нету, говорят, в дальнюю весь ушла! Помоги, прошу!

Лекарь, оглушённый падением, на мгновение растерялся, глядя на удаляющуюся спину быстро выскочившего мужика, только и успел заметить, что у бегущего не было шапки, а на виске темнела свежая ссадина, то на плачущую бабу, которая трясла лекаря за рукав и всё причитала, мешая сосредоточиться. Наконец Велько отцепил её пальцы от своего кожуха и сказал:

— Иди в мой терем, жди там. Я сейчас занят, но как освобожусь — приду и посмотрю твоего сына. Поняла? Жди в тереме, никуда не уходи.

Баба закивала, вытерла нос рукавом и побежала в сторону лекарского терема, а он отряхнул снег с кожуха, проводил взглядом уже опустевшие ворота и зашагал дальше, к княжескому терему. На душе у него было неспокойно.

Из-за погоды в горнице было особенно сумрачно, несмотря на две масляные плошки, горевшие по углам в кованых железных светцах. Велько, как обычно, постучал в дверь и, дождавшись тихого «войди», переступил порог. Мирослав сидел на постели, откинувшись на подушки, набитые гусиным пухом, и выглядел заметно бледнее обычного, а под глазами у него залегли тёмные тени, которых лекарь не заметил вчера вечером. Рядом с ним на одеяле лежала восковая табличка с греческими письменами, которую он, видимо, изучал перед сном, и деревянный меч, подаренный воеводой для утренних упражнений во дворе.

— Как спалось, княже? — спросил Велько, присаживаясь на край постели и беря мальчика за запястье.

Мирослав вяло улыбнулся и отложил табличку в сторону.

— Плохо спалось, Велько. Всю ночь ворочался, а под утро приснился отец. Будто стоит он на берегу Волхова и зовёт меня, а вода вокруг него чёрная-чёрная, как дёготь. Я проснулся, а сердце колотится так, что в ушах звенит.

Он помолчал, потом вздохнул и добавил совсем другим, деловым тоном:

— А через час уже на совет идти. Бояре опять будут спорить о кормлениях, а мне сидеть и слушать, как они друг другу глотки рвут. Воевода ещё велел перед советом на двор выйти, мечом помахать. Говорит, князь должен воином расти, а не книжником.

Велько нахмурился и принялся считать пульс, глядя на песочные часы, стоявшие тут же, на прикроватном столике. Пульс оказался частым и слабым, около ста десяти ударов, а кожа на ощупь была неестественно прохладной и влажной, словно у человека, которого только что вытащили из холодной воды.

— Покажи язык, — велел лекарь.

Мирослав послушно открыл рот и высунул язык. Тот был обложен густым сероватым налётом, а изо рта исходил едва уловимый сладковатый запах, какой бывает от прелого сена или от некоторых болотных трав.

— Что ты ел сегодня утром? — спросил Велько, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично.

— Да то же, что и всегда, — мальчик пожал плечами. — Кашу овсяную с мёдом, потом тёплого молока испил. Лесава принесла перед тем, как ты пришёл.

— А вчера вечером? Перед сном?

Мирослав задумался, потёр переносицу.

— Лесава принесла сушёные ягоды в меду и орехи. Я съел немного, штуки три или четыре. А что такое? Я заболел?

Парень отпустил его запястье и поправил сбившуюся шкуру.

— Пока не знаю. Но ты пока ничего больше не ешь и не пей. Я схожу на поварню, проверю, не испортилось ли молоко в погребах. При таких симптомах лучше поголодать до полудня.

— До полудня? — Мирослав нахмурился. — А как же совет? Я там совсем голодный буду сидеть, ещё и бояре заметят, скажут — князь немощный, еду не держит.

— Скажешь, что лекарь велел поститься до вечера, для очищения тела и духа, как велел Китоврас, — Велько усмехнулся. — Бояре такое уважают. А воеводе передай, что мечом махать на голодный желудок — последнее дело, пусть лучше завтра наверстаешь.

— Тебе легко говорить, — вздохнул Мирослав, откидываясь на подушки. — А мне перед ними каждый день свою силу показывать надо. Отец говорил: князь должен быть крепче всех, иначе сожрут.

— Отец твой мудрый был человек, — негромко сказал лекарь, поднимаясь с постели. — Но он и другое говорил: слушайся лекаря. Вот и послушайся. Я скоро вернусь.

Он вышел в коридор и быстрым шагом направился на поварню. Там уже вовсю гремели горшками и рубили мясо княжеские стряпухи — три дородные бабы в засаленных передниках и с платками, низко надвинутыми на лоб. Велько остановился у порога, оглядел царивший вокруг рабочий беспорядок и спросил громко, перекрывая шум:

— Кто сегодня готовил кашу для князя?

Вперёд выступила немолодая женщина с красным обветренным лицом и сильными узловатыми пальцами, которые она тут же принялась вытирать о передник.

— Я готовила, лекарь, — сказала она, глядя на него с вызовом. — Как и каждое утро. Из той же крупы, в том же горшке, на той же воде, что и всегда. И ничего дурного в неё не клала, боги тому свидетели, — она сотворила охранный знак.

— Покажи остатки каши, — попросил Велько, пропуская мимо ушей её божбу.

Стряпуха, ворча что-то себе под нос про недоверчивых лекарей и про то, что честным людям житья не стало, подала ему глиняный горшок, который ещё не успели вымыть. Велько заглянул внутрь и понюхал.

— Кто ещё подходил к горшку сегодня утром? Кроме тебя?

— Да кто ж его знает, — стряпуха развела руками. — Я его на край печи поставила, чтобы не остыл, пока князь проснётся. Может, кто и подходил. У нас тут народу много крутится — и челядинки, и дружинники, и боярские слуги. За всеми не уследишь.

— А Лесава подходила? — спросил Велько, пристально глядя на женщину.

Стряпуха на мгновение замялась, потом кивнула.

— Подходила. Она каждое утро приходит, забирает поднос для князя. Сегодня тоже была. Постояла у печи, пока я за хлебом ходила в кладовую. А что такое? Неужто натворила девка чего? — хотя мог и не спрашивать, парень мысленно хлопнул себя по лбу: если девка носит завтрак и обед, значит, точно подходила.

— Пока не знаю, — ответил он, забирая горшок. — Но ты пока никому не говори о нашем разговоре. И князю никакой еды без моего разрешения не давай. Даже хлеба и молока. Поняла?

— Да поняла я, поняла, — стряпуха сотворила охранный знак ещё раз, теперь уже на всякий случай. — Не дам ничего. А ежели кто спросит — скажу, лекарь запретил.

Велько кивнул и вышел с поварни, унося с собой горшок с остатками каши.

В своей комнате, которую он приспособил под лекарскую, Велько поставил горшок на стол и принялся за исследование. Он размазал тонкий слой каши по чистой льняной тряпице и принялся разглядывать её при свете масляной плошки, но ничего необычного не увидел — только размолотые овсяные зёрна, мёд и мелкие частицы чего-то тёмного, похожего на истолчённые семена. Тогда он взял щепотку каши и осторожно лизнул — вкус был обычным, сладковатым от мёда, но через несколько мгновений на языке появилось лёгкое онемение и горьковатое послевкусие, которое он хорошо знал. Так действовали алкалоиды некоторых растений — болиголова, чемерицы, аконита, — которые в малых дозах вызывали слабость, бледность и расстройство пищеварения, а в больших могли остановить сердце. Тот, кто подсыпал отраву в кашу, знал меру и действовал осторожно, чтобы не убить князя сразу, а истощать его день за днём, создавая видимость болезни. И ведь ничему этого кого-то пример Белогора не научил. И тут вспомнился ему мужик тот, а что, если неспроста он на него налетел? А если убить хотел? Чтобы некому было понять, что происходит с Мирославом.

Велько отставил горшок и задумался. Отравить кашу мог кто угодно из тех, кто имел доступ на поварню: стряпухи, их помощницы, челядинки, приносившие воду и дрова, дружинники, заходившие погреться, даже боярские слуги, приходившие за едой для своих господ, приехавшие издалека кормились с княжеской кухни. И если утреннее столкновение не случайность, то юный князь в большой опасности. И действовать ему нужно быстро.

Первым делом нужно было выяснить, где яд добыли, а в Новгороде травы, способные убить человека, продавали, он это знал точно, только на торгу и только с разрешения волхвов или лекарей. Он такого дозволения не давал. Значит, оставалось человек пять, кто мог быть или пособником, или убийцей.

Велько решил начать с торга и, накинув на плечи овчинный кожух, вышел из терема через заднее крыльцо, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Снег валил по-прежнему густо, скрипел под сапогами и лез в лицо, и к тому времени, как он добрался до торга, расположенного у речного причала, его кожух и шапка были покрыты толстым слоем мокрого снега. Торг в этот день был немноголюден: несколько крытых возов с рыбой, пара саней с бочонками мёда, старуха, торговавшая сушёными травами и кореньями прямо с рогожи, расстеленной на снегу.

Велько подошёл прямиком к ней и присел рядом на корточки.

— Здравствуй, бабушка, — сказал он, перебирая разложенные на рогоже пучки трав. — Мне бы мяты сушёной, для отвара.

Старуха подслеповато прищурилась и зашамкала беззубым ртом:

— Бери, сынок. Мята хорошая, этим летом собрана, на солнышке сушена. Три куны возьму за пучок.

Велько отсчитал мелкие серебряные монетки и, протягивая их старухе, как бы между делом спросил:

— А скажи, бабушка, не покупал ли кто в последние дни чемерицу или болиголов? Мне для лекарских нужд нужно, да только свою я всю извёл, а новую собрать негде: зима на дворе. Может, есть у кого в запасе?

Старуха покачала головой.

— Не держу я такие травы, сынок. За них можно и головой поплатиться. Волхвы да лекари только и имеют право такими торговать, а я простая травница, у меня всё больше от кашля да от живота.

Она помолчала, потом понизила голос и добавила, оглянувшись по сторонам:

— Но на прошлой неделе уже приходил ко мне парень какой-то, молодой, в добротном овчинном тулупе. Спрашивал, где можно раздобыть сон-траву и волчий корень. Я ему сказала, что не торгую таким товаром, и послала к причалу — там, говорят, купцы приезжие всякое привозят, может, и у них есть. Он ушёл, а больше я его не видела.

— А как тот парень выглядел? — спросил Велько, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Может, знакомый кто, я бы у него спросил, раздобыл ли.

Старуха задумалась, пожевала губами.

— Не шибко уже молодой, лет тридцати, может, чуть больше. Волосы русые, из-под шапки выбивались. Лицо круглое, щёки красные, как у всех, кто на морозе много бывает. А на поясе у него нож висел с наборной рукоятью, дорогой нож, не у каждого такой есть.

— Спасибо, бабушка, — лекарь взял пучок мяты и поднялся с корточек. — Доброго тебе здоровья.

— И тебе не хворать, сынок, — отозвалась старуха и снова принялась перебирать свои травы.

Парень же направился к причалу, размышляя над услышанным. Нож с наборной рукоятью — это не простая вещь, такие ножи носили либо зажиточные купцы, либо бояре, ну или дружинники. У причала, заваленного снегом и заставленного перевёрнутыми вверх дном лодками, он нашёл только одного купца — пожилого ладожанина в засаленном треухе и драном кожухе, который торговал солью и вяленой рыбой.

— Здрав буди, купец, — Велько подошёл к его саням и взял в руки небольшой мешочек с солью. — Почем соль?

— Шесть кун за горсть, — буркнул ладожанин, глядя на него с подозрением. — Бери, коли надо.

Велько отсчитал монеты и, пряча соль в поясную сумку, спросил:

— А не приезжал ли кто в последние дни с травами из южных земель? Мне для больного нужно снадобье редкое, а нигде в Новгороде не сыскать.

Купец почесал бороду и сплюнул в снег.

— С травами не приезжал никто. А вот парень один подходил ко мне дня три назад, спрашивал, не знаю ли я, где можно сон-траву раздобыть. Я ему сказал, что не торгую зельем, и он ушёл.

— А как тот парень выглядел? — спросил Велько, стараясь, чтобы голос звучал без особого интереса.

— Немолодой, борода густая. Одет богато, тулуп добрый, шапка лисья. А на поясе нож с каменьями в рукояти. Я ещё подумал — боярский сынок, не иначе. А тебе оно зачем?

— Благодарю, купец, — лекарь кивнул и зашагал обратно к терему. — Да вдруг знакомец, если нашёл чего, то поделится может, — ответил он заготовленной легендой.

Теперь у него в руках была ниточка. Мужик в богатом тулупе, с дорогим ножом на поясе, искал по всему Новгороду сон-траву и волчий корень — растения, которые в умелых руках становились медленным ядом. Велько знал почти всех боярских слуг и младших дружинников в тереме, и описание, данное старухой и купцом, пока не складывалось в знакомый образ. Но он решил, что рано или поздно этот человек попадётся ему на глаза.

Вернувшись в терем, он первым делом зашёл проведать Мирослава. Юный князь уже не лежал, а сидел на лавке у окна, одетый в малый кафтан, и слушал старого боярина, который вполголоса рассказывал ему о том, какие волости следует отдать в кормление верным людям, а какие покуда придержать. Увидев лекаря, Мирослав облегчённо вздохнул и жестом отпустил боярина.

— Ну что там, Велько? — спросил он, когда за боярином закрылась дверь. — Молоко испортилось?

— Молоко тут ни при чём, княже, — ответил Велько, присаживаясь рядом. — Как ты себя чувствуешь? Не мутит?

— Мутит немного, — признался мальчик. — И слабость какая-то, будто мешок с зерном таскал. А мне ещё через час к воеводе идти, мечом махать. Я уж думаю, может, отменить?

— Отменяй, — лекарь кивнул. — Сошлись на недомогание. Воевода поймёт, он сам воин, знает, что больным меч не в радость.

Мирослав кивнул и откинулся на спинку лавки.

— А что со мной, Велько? Ты только честно скажи. Я уже большой, я пойму.

Велько помолчал, глядя в бледное лицо мальчика.

— Кто-то подсыпает тебе в еду яд, княже. Медленный, не смертельно, но если это не прекратить, ты можешь серьёзно заболеть.

Юный князь побледнел ещё больше и сжал кулаки.

— Кто? Кто посмел? Казнить его надобно!

— Пока не знаю, — честно ответил парень. — Но я узнаю. А ты пока ничего не ешь и не пей, кроме того, что я сам тебе дам. Даже если Лесава или другая чернавка принесёт что-то вкусное — не бери. Понял?

— Понял, — Мирослав кивнул. — Я скажу, что лекарь велел поститься. А ты… ты найди его, Велько. Найди того, кто это делает. Я не хочу умирать, как отец.

— Ты не умрёшь, — Велько поднялся с лавки. — Я тебе обещаю.

Он вышел из горницы и направился было домой, чтобы обдумать дальнейшие действия, как на лестнице ему встретилась Лесава, которая несла в княжескую горницу поднос с кувшином молока и краюхой хлеба. Увидев лекаря, она вздрогнула и остановилась.

— Куда несёшь? — спросил он, заступая ей дорогу.

— Князю обед, — ответила чернавка, опуская глаза. — Он просил молока.

— Князь сегодня голодает до вечера, — сказал Велько, забирая у неё поднос. — Я сам ему всё передам, если понадобится. А ты иди, помоги на поварне.

Лесава кивнула и быстро пошла вниз по лестнице, а он задумчиво посмотрел ей вслед. Успел заметить, как дрожали её пальцы, когда она держала поднос, и как побледнело лицо, когда он заговорил с ней. Теперь лекарь почти не сомневался, что ниточка ведёт именно к ней, и решил, что сегодня же вечером проследит за чернавкой.

К вечеру, когда за окнами совсем стемнело и в тереме зажгли дополнительные плошки, Велько вернулся в терем и спрятался за гобеленом, висевшим в коридоре напротив двери в горницу Мирослава. Гобелен был старый, выцветший, с изображением Перуна, поражающего змея, и за ним вполне можно было укрыться человеку, если стоять неподвижно. Ждать пришлось долго, и лекарь уже начал сомневаться в своих предположениях, когда на лестнице послышались лёгкие шаги. Лесава появилась в коридоре с подносом в руках; на этот раз она несла глиняную миску с овсяной кашей, политой мёдом, и деревянную ложку.

Она уже взялась за дверную ручку, когда Велько вышел из своего укрытия и негромко окликнул её по имени.

— Лесава.

Чернавка вздрогнула, выронила поднос, и миска с кашей с глухим стуком упала на пол, разлетевшись на несколько крупных черепков, а её содержимое растеклось по половицам желтоватой лужицей.

— Кто велел тебе подсыпать отраву в еду князя? — спросил он, подходя ближе.

Лесава побелела как полотно, губы её задрожали, и она рухнула на колени прямо в растёкшуюся кашу.

— Прости, лекарь, прости, — зашептала она, ломая руки. — Я не хотела, меня заставили. Боярин Добрыня… он брата моего в челядинах держит, сказал — если не поможешь, брата со свету сживу. А если поможешь, то и брата отпустит, и мне серебра даст.

— И что ж велел сыпать? — переспросил Велько, хотя уже догадывался.

— Не знаю я, — всхлипнула девка. — Он мне дал мешочек кожаный, велел по щепотке в кашу добавлять каждое утро. Говорил, что князь не умрёт, только ослабнет, а потом, когда бояре увидят, что он править не может, они другого князя выберут.

— Где мешочек? — лекарь протянул руку.

— Здесь, — Лесава дрожащими пальцами полезла за пазуху и достала маленький кожаный мешочек, зашитый в подкладку передника. — Вот, забирай. Я больше не буду, видит Велес, не буду.

Велько взял мешочек, развязал его и понюхал. Сладковатый, приторный запах чемерицы не оставлял сомнений, что князя хотели убить.

— Вставай, — сказал он чернавке. — И вытри слёзы. Пойдёшь со мной к княгине и расскажешь ей всё, что рассказала мне. Если будешь честна, может, она и пощадит тебя.

Лесава поднялась с колен, вытерла лицо рукавом и покорно пошла за Велько.

Княгиня Горислава ещё не спала, сидела в своей горнице при свете трёх плошек и вышивала. Увидев Велько и заплаканную Лесаву, она отложила пяльцы и вопросительно подняла бровь.

— Говорите, — коротко велела она, глядя на них.

И Лесава заговорила. Она рассказала всё: и про боярина Добрыню, и про его племянника, которого он хотел посадить на новгородский стол, и про мешочек с чемерицей, и про брата, которого держали в холопах на боярском подворье. Княгиня слушала молча, не перебивая, и только желваки ходили на её скулах. Когда Лесава закончила и снова рухнула на колени, Горислава подозвала стражу.

— Боярина Добрыню взять под стражу, — сказала она негромко, но с той особой стальной ноткой в голосе, которую Велько уже хорошо знал. — Допрашивать с пристрастием. Чернавку запереть в подклети, покуда. И пошлите людей на боярское подворье, пусть найдут её брата и приведут сюда.

Дружинники кивнули и увели рыдающую Лесаву, а Горислава повернулась к Велько.

— Ты снова спас моего сына, лекарь, — сказала она.

— Я дал клятву, княгиня, — лекарь склонил голову. — И я её сдержу, покуда сил хватит.

Дальнейшее Велько знал только по рассказам дружинников, потому что сам при допросе и пытках не присутствовал, да и не хотел присутствовать. Боярина Добрыню пытали в подземной клети под теремом, и на второй день он сознался во всём: и в том, что подкупил чернавку, и в том, что заказал чемерицу у заезжего купца из Ладоги, и в том, что хотел извести Мирослава, чтобы посадить на новгородский стол своего племянника, женатого на дальней родственнице покойного князя Буревоя.

На третий день, на рассвете, боярина вывели на ту же площадь у речного причала, где несколько недель назад казнили Белогора и Любаву. Велько стоял в толпе, но не в первых рядах, и смотрел, как дружинник в кольчуге и кожаном фартуке замахивается тяжёлым топором на длинном топорище. Удар пришёлся ровно, и голова боярина покатилась по истоптанному снегу, окрашивая его тёмной кровью.

Велько смотрел на обезглавленное тело Добрыни, которое дружинники уже отвязывали от столба, и думал о том, что смерть знатного боярина выглядит совсем иначе, чем смерть волхва или его племянницы. Белогора казнили как предателя и святотатца, Любаву — как сообщницу и детоубийцу, и толпа, собравшаяся на площади, встречала их казнь одобрительным гулом и криками «Поделом!». Добрыню же провожали в последний путь молчанием, и бояре, стоявшие в стороне от простого люда, смотрели на его казнь с каменными лицами.

Когда всё закончилось и дружинники унесли тело, к Велько подошёл Мирослав, закутанный в отцовское корзно. Он тоже смотрел на казнь, но стоял поодаль, рядом с матерью.

— Вот так, значит, — сказал он негромко, глядя на кровавое пятно на снегу. — Бояре хотят моей смерти. Что же мне теперь, всех их казнить?

— Не всех, — ответил лекарь. — Только тех, кто поднимет на тебя руку. А остальных надобно приручать, княже. Лаской, серебром, землями. Так правил твой отец, и так придётся править тебе.

Мирослав помолчал, потом кивнул.

— Думаешь, у меня получится?

— Получится, — приободрил его Велько.

Глава 3

После казни боярина Добрыни Велько несколько ночей спал плохо — ворочался на лавке, слушал, как за слюдяным окном завывает февральский ветер, и думал о том, что одним раскрытым заговором дело не кончится. Слишком многие в Новгороде смотрели на юного князя с плохо скрытым недовольством: кому-то не нравилось, что по факту правит женщина, пусть и княгиня, кому-то казалось, что двенадцатилетний мальчишка не удержит власть, а кто-то просто прикидывал, сколько серебра можно получить, если посадить на престол другого князя. Велько понимал, что в одиночку ему не уследить за всеми, и что ему нужен верный человек, который будет находиться рядом с Мирославом постоянно — и днём, и ночью, и на советах, и на прогулках по двору. Станет его беречь и защищать.

Он перебрал в уме всех дружинников, которых видел в тереме за последние месяцы, и вспомнил Голуба, молодого гридня, что стоял у двери княжеской горницы в первый день приезда Велько в Новгород. Голуб был незнатен, родом из какой-то дальней веси под Ладогой, и в дружину его взяли только за силу и смелость, а не за отцовское имя. Велько несколько раз замечал, как парень смотрит на Мирослава — не с подобострастием, как многие бояре, и не с равнодушием, как другие гридни, а с какой-то спокойной, уверенной теплотой, словно на младшего брата. И ещё Велько помнил, что именно он в ночь после казни Белогора не спал до рассвета, стоя у двери княжича с обнажённым мечом, хотя никто ему этого не приказывал.

На следующее утро, едва рассвело, Велько отыскал парня в гриднице — длинной полутёмной палате с низким потолком, где дружинники ели, спали на лавках, застеленных медвежьими шкурами, и чинили оружие при свете масляных плошек. Голуб сидел в углу, положив на колени кольчугу, и тёр её песком, счищая ржавчину. Это был рослый парень лет девятнадцати, широкоплечий, с простым обветренным лицом и светлыми, выгоревшими на солнце волосами, заплетёнными в короткую косицу на затылке. На поясе у него висел длинный меч в потёртых кожаных ножнах, а на шее, поверх холщовой рубахи, темнел ремешок с медвежьим клыком — оберег, который носили почти все гридни.

— Здрав будь, Голуб, — сказал Велько, присаживаясь на край лавки напротив.

Парень поднял голову, кивнул и отложил кольчугу в сторону.

— И тебе поздорову, лекарь. Чего забыл в гриднице? У нас тут здоровые все, хворых нету.

— Я не за хворыми, — Велько помолчал, разглядывая его лицо. — Ты как в дружину попал? Давно? Какого роду-племени будешь?

Гридень пожал плечами и снова взялся за кольчугу.

— Третий год пошёл. Отец мой ладожский купец, да только разорился, когда я ещё мальцом был. А я с детства сильный рос, вот и подался в гридни. Князь Годобрат, пусть земля ему пухом будет, взял меня за силу мою. Сказал: «Служи верно — станешь мужем». Я и служу.

— А князю Мирославу служить готов? — спросил Велько, понизив голос.

Голуб перестал тереть кольчугу и поднял на лекаря внимательный, цепкий взгляд.

— Ты к чему клонишь, лекарь? Говори прямо. Я человек простой, виляний не люблю.

— К тому клоню, что князю нужен личный страж, — Велько подался вперёд и заговорил тише, хотя в гриднице, кроме них, никого не было. — Не просто гридень, который стоит у двери и глазеет по сторонам, а верный человек, который будет рядом с ним всегда. Который не продаст за серебро и не испугается боярского гнева. Я за тобой приглядывал, Голуб. Ты в ночь после казни Белогора до утра у двери княжича простоял. Тебе никто не велел, а ты стоял. Так зачем делал?

Гридень отвёл глаза и долго молчал, разглядывая кольчугу на коленях.

— Потому что малец он ещё совсем, — сказал он наконец негромко. — Двенадцать зим, а на него уже весь Новгород волком смотрит. У меня братишка младший дома остался, в Ладоге, такого же возраста. Я как на князя гляжу, так о нём и вспоминаю. Нельзя его одного оставлять. Сожрут ведь.

— Вот и я о том же, — кивнул Велько. — Я лекарь, а не воин. Мечом махать умею немного, успел овладеть малость, но против дружинника не выстою. А ты сможешь. И ещё — я научу тебя видеть то, чего другие не видят. Яд в еде, подозрительных людей, тайные знаки. Будешь моими глазами и ушами, когда меня рядом нет. Согласишься?

Голуб подумал ещё немного, потом решительно кивнул и протянул Велько руку.

— Согласен. Пусть Перун рассудит, если я слово нарушу.

Лекарь пожал ему руку и почувствовал, как с души свалился тяжёлый камень. Одним верным человеком у князя стало больше. Во всяком случае, он надеялся, что это именно так и что не ошибся он, выбирая телохранителя юному князю.

В тот же день Велько привёл гридня в горницу к Мирославу. Мальчик сидел у окна и читал берестяную грамоту, которую ему оставил советник; там были записаны имена бояр, просивших кормления, и волости, которые они хотели получить. Увидев Велько и незнакомого гридня, Мирослав отложил грамоту и вопросительно поднял бровь — совсем как мать, отметил про себя лекарь.

— Вот, княже, — сказал Велько, подталкивая парня вперёд. — Это Голуб, сын ладожского купца, гридень твоего отца. Отныне он будет твоим личным стражем. Будет стоять у твоей двери ночью, ходить за тобой на советы и на прогулки, проверять еду, прежде чем ты к ней притронешься.

Мирослав оглядел того с ног до головы — от русой косицы до стоптанных сапог — и нахмурился.

— А он меня не выдаст? Не продаст, как тот боярин хотел? Я сейчас, Велько, никому верить не могу.

— Не выдам, княже, — ответил Голуб сам, без подсказки. Голос его звучал ровно и спокойно. — Я твоему отцу служил верой и правдой, и тебе буду так же. Пусть Велес меня покарает, если солгу.

Мирослав помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Воевода говорит, что князь должен уметь выбирать людей. Тогда я тебя выберу. Служи мне верно, а уж я тебя не обижу. Слово в том княжеское даю. Ну а коли злое супротив меня замыслишь, всей семьёй своей ответ держать станете, — лекарь подумал о том, что умнеет князь, становится не только добрым, но и строгим правителем, понимает, что для многих род важнее денег, знает, чем и кого припугнуть, а где кого приласкать.

Гридень поклонился и вышел в коридор, чтобы занять место у двери, а Велько задержался ещё на минуту.

— Ты ему веришь? — спросил Мирослав, глядя на закрывшуюся дверь.

— Верю, — ответил Велько. — Мне кажется, он из тех, кто не продаст тебя, а тебе нужны такие люди сейчас.

— Как ты узнал?

— По глазам, княже. По глазам всегда видно, чего человек стоит, — ну не говорить же ему, что там, в той жизни, он почти никогда не ошибался в людях. Может, и тут сможет этим даром пользоваться, хорошо бы, если так.

В следующие дни Велько принялся учить гридня всему, что знал об охране людей (о многом тут и не догадывались, но знания прошлой жизни, где он любил сериалы про всякое такое, пригодились).

Они уходили на задний двор терема, подальше от чужих ушей, и там, среди поленниц и пустых бочек, лекарь показывал гридню простые, но важные вещи. В этот раз он принёс с собой тонкую серебряную иглу, которую выковал знакомый кузнец ещё в Прости, и объяснил, как проверять еду на яд: воткнуть иглу в кашу или мясо, подождать несколько мгновений, а потом вынуть и осмотреть. Если серебро потемнело — в еде есть отрава, и князю такое блюдо подавать нельзя. Да, конечно, серебро и от многого другого чернело, но тут, решил Велько, лучше перебдеть.

— А если яд такой, что серебро не покажет? Есть ведь такие, наверное? — спросил Голуб, вертя иглу в пальцах.

— Так ты ещё смотри и на того, кто еду принёс, — ответил Велько. — У отравителя могут руки дрожать, глаза бегать, он старается поскорее уйти. Если увидишь такое — задержи человека и зови меня или княгиню. Это, конечно, гарантий нам не даст, но всяко лучше, чем совсем не следить.

Гридень кивнул и спрятал иглу в поясной мешочек. Потом парень учил его следить за людьми, которые входят в терем. Объяснял, что подозрительный человек не обязательно выглядит как разбойник с большой дороги — он может быть одет в добротный кафтан и кланяться князю в пояс, но при этом слишком внимательно разглядывать двери и переходы, запоминая, где стоят гридни и как часто сменяется стража. Такого человека нужно запомнить, а если он появится снова — проследить, куда он ходит и с кем говорит.

— А если он заметит, что я за ним слежу? — спросил Голуб.

— Так и пусть заметит, ты главное сам осторожен будь, чтобы по голове в тесном углу не дали, — усмехнулся Велько. — А так иногда даже полезно, чтобы враг знал: за ним присматривают. Тогда он начнёт нервничать и ошибаться.

Гридень учился быстро, схватывая всё на лету, и лекарь с удовлетворением отмечал, что не ошибся в выборе. Парень был не только смел, но и сметлив, а это в их деле стоило дороже, чем умение махать мечом. Уже через неделю он без подсказки проверял каждое блюдо, которое несли Мирославу, и запоминал всех челядинок и слуг, входивших в княжескую горницу.

В конце февраля, когда морозы наконец отпустили и с крыш закапало, случилось то, что окончательно убедило Велько в правильности его решения.

В тот день Мирослав после утреннего совета вышел во двор подышать свежим воздухом. С ним были только Велько и Голуб; княгиня осталась в тереме разбирать спор двух купцов о порченом товаре. Двор был пуст, если не считать нескольких челядинок, таскавших воду от колодца, и старого конюшего, который чинил упряжь у конюшни. Снег уже осел и потемнел, кое-где проглядывали проплешины мёрзлой земли, и в воздухе пахло приближающейся весной — сыростью, талым снегом и едва уловимым дымом далёких костров.

Мирослав прошёлся по утоптанной тропинке вдоль частокола, отделяющего двор от речного обрыва, и остановился у старого дуба, что рос у самых ворот. На ветвях дуба ещё висели обрывки прошлогодних лент — красных и белых, выцветших от солнца и дождей, которые повязывали на праздник Коляды почти на каждом дереве. Князь задумчиво смотрел на реку, где уже темнели первые промоины, когда со стороны ворот послышались шаги.

Во двор вошёл человек в длинном сером плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Роста он был высокого, сутуловат, и шёл медленно, тяжело опираясь на резной посох из тёмного дерева. На поясе у него висели кожаные мешочки и деревянные обереги — такие обычно носили волхвы, но плащ был чужой, не новгородского покроя, сшитый из грубой шерсти, какой торговали где-то в землях чуди или веси.

— Стой, — негромко сказал Голуб и шагнул вперёд, заслоняя Мирослава. — Кто такой? Куда идёшь? Что тут забыл?

Человек остановился и откинул капюшон. Под ним оказалось морщинистое лицо старика с длинной седой бородой, заплетённой в косы по чухонскому обычаю, и светлыми, почти прозрачными глазами. Он улыбнулся — мягко, по-доброму, и развёл руками, показывая, что у него нет оружия.

— Мир вам, люди добрые, — сказал старик. Голос у него был глубокий, грудной, с лёгким акцентом. — Я из земель веси, иду в Ярославль, родичи там у меня имеются. Прослышал, что в Новгороде князь молодой правит, и решил зайти, богов попросить на его долгое княжение. Вот, принёс дар ему — яблоко из священной рощи, освящённое самим Велесом. Кто съест его, тот обретёт мудрость и силу.

Он достал из поясного мешочка яблоко — красивое, большое, румяное, словно только что сорванное с ветки, хотя на дворе стоял конец зимы. Протянул его Мирославу, всё так же улыбаясь.

Лекарь прищурился: что-то тут было не так. Почему не пошёл с обозами, которые регулярно ходили между городами? Вот буквально вчера норманны были, тоже из Ладоги в Ярославль шли. Почему с ними не отправился? Одному сложнее идти. Да и говор его напрягал: один из знакомых торговцев тоже был чухонцем, и совсем иной у него был акцент. Он уже хотел шагнуть вперёд и остановить князя, но гридень его опередил.

— Стой, где стоишь, — Голуб выставил вперёд руку и не дал старику подойти ближе. — Князь не принимает даров от незнакомцев. Если хочешь благословить — говори слова, а угощение оставь при себе.

Старик нахмурился и сжал яблоко в кулаке.

— Ты кто такой, чтобы указывать волхву? — спросил он, и в голосе его прорезались жёсткие нотки. — Я служитель богов, а ты простой гридень. Отойди с дороги.

— Я личный страж князя, — ответил парень, не двигаясь с места. — И я сказал: не подходи, — он уже даже меч из ножен потянул. Ещё немного — и сверкнёт в воздухе острая сталь.

Несколько мгновений они стояли друг против друга — высокий старик в сером плаще и широкоплечий парень с медвежьим клыком на шее. Потом старик отступил, сунул яблоко обратно в мешочек и, не сказав больше ни слова, повернулся и пошёл прочь со двора, тяжело опираясь на посох.

Велько проводил его взглядом и только когда серая фигура скрылась за воротами, перевёл дух.

— Молодец, — повернулся он к гридню. — Всё правильно сделал.

— А что с ним не так? — спросил Мирослав, который всё это время стоял за спиной Голуба и молча наблюдал. — Может, и правда волхв? Яблоко красивое, я таких и летом не видел.

— Красивое, — согласился Велько. — Потому и подозрительное. Откуда в конце зимы свежее яблоко, княже? Хранить их можно, конечно, но они сморщиваются и темнеют, а это как с ветки сорвано. И волхв из земли веси в Ярославль пешком — не стал бы делать заход в Новгород только ради того, чтобы благословить тебя. Он бы сказал ещё, что и отдохнуть ему надо, да и не выглядел он усталым путником, проделавшим такой опасный путь. Что-то он задумал, и хорошо, что мы этого не узнали.

Мирослав помолчал, потом кивнул.

— Значит, враги не успокоились.

— Не успокоились, — подтвердил Велько. — И уже не успокоятся, пока ты сидишь на столе. Привыкай, княже. Это теперь твоя жизнь.

Спустя два дня, когда февральское солнце ненадолго выглянуло из-за туч и заставило снег искриться, к Велько прибежал запыхавшийся отрок с вестью. У южных ворот города, в овраге за посадскими огородами, нашли мёртвое тело. Лекарь, накинув кожух, отправился туда вместе с Голубом и двумя дружинниками. Овраг был неглубокий, заваленный прошлогодней листвой и присыпанный грязным снегом, и на дне его, неестественно подвернув под себя руку, лежал тот самый старик в сером плаще. Капюшон сбился, обнажив седую голову с запёкшейся кровью на виске, а посох валялся в нескольких шагах.

Велько спустился вниз, присел рядом с телом и внимательно осмотрел его. На первый взгляд, старика ударили чем-то тяжёлым по голове, а потом, уже мёртвого, обыскали: поясные мешочки были сорваны, плащ распахнут.

Он велел дружинникам забрать тело и отвезти его за город, на общую краду для безродных, а сам, задумавшись, пошёл обратно в терем. Кто-то очень не хотел, чтобы его нашли, связали с этим стариком. А значит, и Добрыня не сам додумался до отравления. Но почему не выдал того, кто его надоумил? И как узнать, кому так сильно мешает новый князь?

Вечером того же дня, сидя у постели Мирослава и проверяя его состояние перед сном, Велько негромко сказал:

— Тот старик мёртв, княже. Его убили и бросили в овраг, как падаль.

Мирослав помолчал, глядя вперёд, и кивнул.

— Значит, тот, кто его послал, испугался, что старик расскажет о нём, — сказал он наконец. — И решил убрать.

— Верно мыслишь, — лекарь поднялся. — Только вот кто этот «кто-то», мы пока не знаем. Но думаю, сыщем. Нельзя вечно прятаться.

— Прав ты, — Мирослав сжал кулаки и кивнул. — Не хочу всю жизнь бояться удара подлого в спину.

Велько поправил на нём медвежью полость, погасил лишнюю плошку и вышел в коридор, где у двери уже стоял Голуб, положив руку на рукоять меча. Они переглянулись, и лекарь чуть улыбнулся. С таким защитником князь в безопасности.

Глава 4

— Мать, я пошёл! — Велько накинул на плечи новый кожух, купленный неделю назад, и вышел за дверь.

На дворе уже была середина марта, время когда снег сходит с крыш и на Волхове начинается ледоход.

С самого утра княгиня Горислава прислала за ним чернавку с наказом явиться в её горницу немедля. Лекарь как раз заканчивал перевязку дружиннику, порезавшему руку о зазубренный наконечник стрелы, и, вымыв руки и накинув чистую рубаху, отправился на зов, предупредив мать, что к обеду скорее всего не придёт.

После казни Добрыни и смерти лжеволхва в овраге Велько несколько недель уже ходил сам не свой, хоть и работал, как обычно: принимал больных, проверял еду Мирослава, учил Голуба премудростям охраны, но мысли его постоянно возвращались к одному и тому же. Слишком много вопросов осталось без ответов, слишком много врагов пряталось по углам княжеского терема, и лекарь чувствовал себя слепым котёнком, тычущимся носом в незнакомые стены. Он ещё не совсем понимал здешние обычаи, не понимал, кто кому родич и кто на чьей стороне, не ведал, какие старые счёты сводят боярские роды между собой уже не первое поколение. А без этого знания, он понимал всё отчётливее, защитить Мирослава не получится — врага нужно знать в лицо и понимать его мотивы, иначе будешь вечно опаздывать на шаг. О том думал и сейчас, поднимаясь по крутой лестнице.

Покои княгини находились на втором ярусе терема, рядом с горницей Мирослава, и охранялись двумя рослыми гриднями в полном вооружении, которые при появлении лекаря расступились молча, пропуская его внутрь. В горнице пахло сушёными травами, горели масляные плошки, а сама Горислава сидела на лавке у окна, закутанная в тёплый шерстяной плащ поверх вышитой рубахи, и держала в руках деревянный гребень, рассеянно перебирая зубья пальцами. Выглядела она усталой, под глазами залегли тени, а лоб наморщен.

— Здравствуй, лекарь, — сказала она, указывая ему на лавку напротив. — Садись. Разговор у нас будет долгий, а у меня сил стоять сегодня нет. Что-то уставать стала быстро.

Велько сел, куда было велено, и приготовился слушать. Он уже научился понимать, что когда княгиня говорит таким тоном — ровным, без гнева, но и без мягкости, — дело предстоит важное, и лучше не перебивать. Горислава отложила гребень, сложила руки на коленях и посмотрела на лекаря так, словно видела его впервые.

— Ты умён, Велько, — начала она наконец. — Ты предан моему сыну, ты спас его уже дважды, и я тебе благодарна. Но ты не знаешь, как тут у нас внутри всё устроено. Далёк ты был от всего этого, от уклада боярского да княжеского. А без того, без понимания того, кто здесь за что борется и почему, ты не сможешь защитить Мирослава по-настоящему. Будешь хватать исполнителей, как ту чернавку, а главные змеи будут и дальше плести свои сети у тебя за спиной, — повторила она его мысли, словно бы читая их.

— Я знаю то, княгиня, — негромко ответил Велько. — Я чужой в Новгороде, и родни у меня здесь нет. Мне не у кого спросить, кто кому враг, а кто — друг до первого серебра. Сам хотел у тебя просить в том помощи.

— Вот и спроси у меня, — Горислава чуть усмехнулась, и усмешка эта вышла горькой. — Я в Новгороде двадцать лет, с тех пор как меня, совсем ещё девчонку, привезли сюда из Пскова в жёны Годобрату. Я знаю здесь каждый боярский род, каждый тайный союз и каждую причину для вражды. И я расскажу тебе всё, что знаю сама. Слушай и запоминай, лекарь. Это тебе не раз пригодится.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила — негромко, словно повторяла про себя давно затвержённый урок.

— Первыми идут Домажировичи, старейший род. Они сидят в Новгороде с незапамятных времён и считают, что город принадлежит им по праву крови. Из их рода вышло больше всего посадников, и они до сих пор держат в руках Людин конец и Прусскую улицу — самую богатую часть города. Глава рода сейчас — старый Гюрята, ему уже за шестьдесят, но он крепок и умён, и у него трое сыновей, которые ждут не дождутся, когда отец освободит им место. Гюрята и его отпрыски не любят княжескую власть в любом виде и всегда стояли за то, чтобы Новгород правился вечем и посадником, а князь был только воеводой, которого можно прогнать, если не угодил. Мирослава они терпят, пока он мал и слаб, но как только он начнёт показывать зубы — жди от них беды.

Велько слушал, стараясь запомнить каждое слово. Гюрятиничи — это Людин конец и Прусская улица, род сейчас — это сам Гюрята и трое сыновей. Он мысленно повторял имена и связи, складывая их в картину, как складывают разрозненные кусочки смальты в мозаику.

— Вторые по силе и опасности будут Вышатичи, — продолжала княгиня. — Они всегда были соперниками Гюрятичей и много раз вырывали у них посадничество, когда народ уставал от произвола старых родов и хотел перемен. Самый известный из них — Твердислав, его именем до сих пор пугают детей, хотя он умер лет сорок назад. Эти, в отличие от Гюрятиничей, всегда держались князя, потому что понимали: без княжеской дружины им не устоять против другой знати. Сейчас род возглавляет Радослав, сын Твердислава, человек хитрый и осторожный. Он пока не высовывается, ждёт, чья возьмёт. Но если увидит, что Мирослав крепнет — встанет за него, потому что ему выгоднее иметь молодого князя, который будет ему обязан, чем старых врагов, которые его сожрут.

— Третьи — Милятовичи, — Горислава чуть поморщилась, произнося это имя. — Они разбогатели на торговле воском и мёдом, их амбары стоят на Торговой стороне, и у них везде свои люди — среди купцов, среди кормчих, среди мытников, собирающих пошлины. Милятовичи всегда держались середины: когда сила у Гюрятичей — они с Гюрятиничами, когда сила у Вышатичей — то и они с ними. У них нет чести, Велько, только выгода. Глава рода — Жирослав, толстый, румяный, вечно заискивает, перед всеми лебезит, улыбается. Но не верь его улыбке. За ней спрятаны острые зубы и холодный расчёт. Он продаст кого угодно, если цена будет хорошей.

— Четвёртые — семья Шульги Нажировича, или Радиславичи, как их ещё называют. Это молодой род, они поднялись всего три поколения назад, но уже успели нажить себе врагов среди всех остальных. Их родоначальник, Радислав, был простым гриднем, который выслужился у князя Крутогора, а потом перебрался в Новгород и получил землю за помощь в битве с Турутаем, степняком из печенегов. Сейчас род возглавляет Шульга, внук того Радислава, человек горячий и злопамятный. Эти люто ненавидят старую знать, которая не пускает их в совет, и готовы поддержать любого, кто пообещает им место за столом. Мирослав для них — это возможность возвыситься. Если мы дадим им то, чего они хотят, они будут стоять за нас насмерть. Если обманем — то станут врагами навек.

Княгиня перевела дух и потянулась к ковшу с водой, стоявшему на столике у окна. Велько молча ждал, переваривая услышанное. В голове у него уже складывалась картина: четыре боярских рода, четыре силы, тянущие Новгород в разные стороны, и посреди всего этого стоит двенадцатилетний мальчик, который должен как-то удержать власть. И он сам, лекарь из Прости, который теперь обязан знать всё это не хуже самой княгини. И помогать, чем сможет.

— Но это ещё не всё, — сказала Горислава, отставляя ковш. — Есть ещё бояре, которые не принадлежат к этим четырём родам, но имеют влияние и свои интересы. Боярин Путята, которого ты видел на советах, он из древнего рода, но обедневшего, и потому ищет, к кому бы прибиться. Боярин Ждан, тот и вовсе из купцов, выбился в бояре благодаря богатству, и старая знать его презирает. Он зол на всех и готов поддержать любого, кто пообещает ему отомстить обидчикам. И ещё есть воевода Стоян, который командует городской дружиной. Он не боярин, но сила у него большая, и пока он верен Мирославу, потому что служил Годобрату и отцу его Мстиславу и чтит память старого князя. Но если он увидит, что Мирослав слаб и не сможет удержать город, он может переметнуться к тем, кто сильнее.

— Значит, нам нужно, чтобы Мирослав выглядел сильным, — почесывая затылок, проговорил Велько. — Даже если на самом деле ему пока нужна помощь.

— Именно, — кивнула Горислава. — Сильным и уверенным. Он должен показывать, что власть у него в руках, даже если пока за него правлю я. Бояре должны бояться не меня, а его. Меня они не боятся — что я женщина, в их глазах я лишь тень покойного мужа. А Мирослав, пусть и юный, это князь. Пока они верят, что он способен править, они будут осторожнее.

Она замолчала и снова взялась за гребень, рассеянно вертя его в пальцах. Велько видел, что она хочет сказать что-то ещё, но медлит, словно не решаясь.

— Ты что-то недоговариваешь, княгиня, — сказал он негромко. — Я вижу это. Говори как есть. Не надо передо мной таиться, если это может нам помочь.

Горислава подняла на него глаза, и Велько поразился тому, сколько в них было усталости и скрытой боли. Она отложила гребень в сторону, расправила складки плаща на коленях и заговорила тише, словно опасаясь, что у стен есть уши.

— Есть ещё одна беда, Велько, о которой я пока никому не говорила. Даже сыну. Среди бояр есть те, кто хочет не просто отстранить меня от власти или посадить другого князя. Есть те, кто хочет нашей с Мирославом смерти. Добрыня был только первым, я в том уверена. Лжеволхв тоже не сам пришёл. Но за ними стоит кто-то ещё, кто-то более умный и осторожный, кто не марает рук сам, а действует через других. Я чувствую это: по взглядам, по шёпоту за спиной, по тому, как некоторые бояре слишком быстро соглашаются со мной на советах, словно уже знают, что это ненадолго.

— Ты кого-то подозреваешь, княгиня? — спросил Велько, подавшись вперёд.

— Пока не знаю точно, — Горислава покачала головой. — Но круг сужается. Это кто-то из старой знати, у кого есть свои интересы и свои люди везде: в тереме, на поварне, у ворот, среди челяди. Кто-то, кому выгодно убрать Мирослава, но так, чтобы вина пала на других. Гюрятичи? Возможно. У них больше всего причин ненавидеть княжескую власть. Но они стары и опытны, они не стали бы действовать так грубо, как Добрыня. Милятовичи? Они хитры и беспринципны, но им выгоднее иметь слабого князя, которым можно управлять, чем мёртвого, за которым придёт новый, и не понятно какой, а своего посадить им некого. Вышатичи? Они всегда держались князей, но старые союзы рушатся, когда пахнет властью.

Она снова замолчала, потом посмотрела Велько прямо в глаза.

— Я прошу тебя, лекарь, помоги мне выследить этих врагов. Ты чужой в Новгороде, у тебя нет старых счетов, тебе никто не доверяет, но именно поэтому ты можешь видеть то, чего не вижу я. Ты уже доказал, что умеешь распутывать заговоры. Помоги мне и в этот раз. Ради Мирослава.

Велько выдержал её взгляд и медленно кивнул.

— Я согласен, княгиня. Я дал клятву твоему мужу, что не брошу его сына. И я её сдержу. Если для этого нужно научиться политике и стать твоими глазами и ушами — я стану.

Горислава облегчённо выдохнула, и на мгновение её лицо смягчилось, стало почти женственным, почти беззащитным. Но уже через миг она снова взяла себя в руки, выпрямилась и потянулась к небольшому резному ларцу, стоявшему на полке у икон. Откинув крышку, она достала оттуда что-то маленькое, блеснувшее в свете плошек, и протянула Велько.

На её ладони лежал перстень — серебряный, с крупным тёмно-красным рубином, огранённым просто, но искусно. Камень был глубокого, почти кровавого цвета, и внутри него, казалось, горел собственный огонь, отражая свет масляных плошек. Вокруг рубина вилась тонкая серебряная змейка, кусающая собственный хвост.

— Это перстень моего отца, — сказала княгиня негромко. — Он отдал мне его, когда я уезжала из Пскова в Новгород, сказал: «Носи, дочка, он защитит тебя от злых людей и лихого глаза». Я носила его двадцать лет, не снимая. Теперь я отдаю его тебе.

Велько удивлённо поднял брови.

— Княгиня, я не могу принять такую вещь. Это память о твоём отце.

— Именно поэтому ты должен её принять, — Горислава взяла его руку и вложила перстень в ладонь. — Тот, кто носит этот перстень, находится под моей защитой. Каждый в Новгороде знает этот перстенёк и знает, что он означает. Если кто-то посмеет тронуть тебя, он ответит передо мной. А я, пусть и женщина, умею мстить не хуже мужчин. Носи его, Велько. Это не просто украшение. Это твоё обязательство — передо мной и перед моим сыном.

Лекарь сжал перстень в кулаке, потом медленно надел на указательный палец правой руки. Перстень сел плотно, словно был сделан специально для него, и рубин тускло блеснул в свете плошек, как капля застывшей крови.

— Я оправдаю твоё доверие, княгиня, — сказал он. — Если надобно, то могу поклясться в том.

— Не клянись, — Горислава покачала головой. — Просто помоги. Клятв я уже слышала много, а вот дел видела мало. Ты пока из тех, кто делает. Оставайся таким. Я и так верю.

Она снова взялась за гребень и уже собиралась отпустить Велько, когда лекарь, приглядевшись к ней внимательнее, заметил то, на что раньше не обращал внимания. Княгиня похудела — это было видно по заострившимся скулам и по тому, как свободно сидел на ней плащ, — но при этом живот у неё, наоборот, слегка округлился, и она то и дело поправляла складки одежды, словно стараясь скрыть это. Движения её стали более плавными, осторожными, и за всё время разговора она ни разу не встала с лавки, хотя обычно княгиня предпочитала ходить по горнице, когда говорила о важном. И ещё — она несколько раз прикасалась к животу, неосознанно, тут же отдёргивая руку.

Велько, сам не зная зачем, применил свой дар — на мгновение, украдкой, пока княгиня отвлеклась на гребень. И то, что он увидел, заставило его замереть. Внутри Гориславы, в самой глубине её тела, теплилась крошечная искорка жизни — новая, едва зародившаяся, но уже бьющаяся в собственном ритме. Княгиня была беременна, сроком месяца два, не больше, и, судя по тому, как она сама то и дело хмурилась и прислушивалась к себе, она пока только догадывалась об этом, но не была уверена.

— Княгиня, — негромко сказал Велько, снова садясь на лавку. — Позволь мне задать тебе один вопрос. Не как великой правительнице, а как обычной женщине.

Горислава удивлённо подняла брови.

— Спрашивай.

— Когда у тебя в последний раз крови были?

Княгиня нахмурилась, потом её глаза расширились, и она медленно опустила руку на живот, уже не отдёргивая её.

— Два месяца назад, — прошептала она. — Я думала, это от переживаний, от похорон, от всего этого… Я и внимания не придала. А ты думаешь…

— Я не думаю, княгиня, — мягко сказал Велько. — Я знаю то точно: ты носишь под сердцем дитя. Уже два месяца, не меньше. Тебе нужно беречь себя, есть больше мяса и рыбы, пить отвар крапивы и спать не меньше восьми часов в сутки. И никаких волнений, насколько это возможно в твоём положении. Беречь себя надобно.

Горислава несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на свою руку, лежащую на животе, и по её щеке медленно скатилась одинокая слеза. Она смахнула её быстрым движением, выпрямилась и посмотрела на Велько.

— Значит, теперь нас трое, — сказала она твёрдо. — Я, Мирослав и это дитя. И мы должны выжить, Велько. Должны. Чего бы это ни стоило.

— Я помогу, чем смогу, — ответил лекарь, поднимаясь с лавки. — Даю вам слово.

Он поклонился и вышел из горницы, чувствуя на пальце непривычную тяжесть перстня. В коридоре, у двери, стоял Голуб, и Велько, проходя мимо, чуть заметно кивнул ему. Впереди предстояла долгая нелёгкая борьба, но теперь он знал, на чьей стороне сражается. Знал имена врагов и имена тех, кто мог стать союзниками. Знал, что княгиня ждёт ребёнка и что теперь ставки стали ещё выше — на кону была не только жизнь Мирослава, но и жизнь его нерождённого брата или сестры.

Глава 5

После разговора с княгиней Велько несколько дней ходил сам не свой — работал, как обычно, проверял еду Мирослава, учил Голуба премудростям охраны, но мысли его то и дело возвращались к тому, что он узнал о боярских родах. Слишком много имён, связей, старых счетов, в которых он, чужак, должен был разобраться как можно скорее. А ещё он думал о Милаве. Вспоминал её лицо, её руки, её тихий голос и то, как она смотрела на него на засидках, когда они водили хоровод и он впервые коснулся губами её щеки. Две весны — такой уговор был с её отцом, и одна весна уже почти прошла, а он всё сидел в Новгороде, среди боярских заговоров и княжеских недугов, и не знал, когда сможет вырваться домой.

На пятый день после беседы с Гориславой Велько пришёл к княгине и попросил отпустить его на немного в Прость. Объяснил просто: в Новгороде нет некоторых трав, которые нужны ему для лекарств, а в Прости, у Малаши, они есть. Сушёный корень петрушки, цветы горицвета, семена кинзы, трава зверобоя, собранная на Купалу, когда она набирает полную силу, корневища девясила, выкопанные осенью, до первых заморозков, и ещё многое другое, что он собрал за лето и оставил в лекарской избе под присмотром старой знахарки. Княгиня выслушала его, кивнула и сказала только: «Бери Мстишу и ещё двоих гридней. Дорога сейчас дурная, снег ещё лежит, а волки голодные. И возвращайся через две седмицы, не позже. Ты нужен здесь».

Велько поклонился и в тот же день начал собираться. Мстиша, узнав о поездке, оживился — ему, видно, тоже надоело сидеть в тереме и ходить за князем по пятам, ожидая приказа, хотелось размяться в дальней дороге. К вечеру они уже уложили в перемётные сумы припасы: краюхи ржаного хлеба, испечённого три дня назад и уже начавшего черстветь, вяленое мясо, нарезанное длинными полосами и присыпанное солью, луковицы с золотистой шелухой, мешочек с крупной серой солью. Велько взял с собой пустые кожаные мешочки для трав, перевязанные сыромятными ремешками, и чистые льняные тряпицы, чтобы перекладывать коренья. Мстиша проверил оружие: длинный меч в потёртых ножнах, запасной нож с костяной рукоятью и топор на длинном топорище на случай, если придётся рубить дрова для ночлега. Двое гридней, которых выделила княгиня, были парни молчаливые и надёжные, из тех, что служили ещё Годобрату и знали дорогу до Прости не хуже, чем свои пять пальцев.

Выехали они на рассвете, когда небо на востоке только начало сереть, а над Волховом ещё стелился густой, белёсый туман, скрывавший противоположный берег. Сани были княжеские, добротные, с высокими бортами, обитыми потемневшей от времени кожей, и тяжёлой медвежьей полостью, в которую можно было закутаться с головой, спасаясь от ветра. Полость пахла зверем, дымом и чем-то кисловатым — должно быть, её долго хранили в клети, не проветривая. Лошади шли бодро, вертели головами, похрустывая настом и пофыркивая на морозе, из их ноздрей вырывались облачка густого пара, который тут же оседал инеем на гривах. Велько сидел на передке, рядом с Мстишей, который правил, держа вожжи в толстых кожаных рукавицах, подбитых овчиной, и смотрел, как мимо проплывают заснеженные берега Волхова, тёмные ельники и редкие деревеньки, из труб которых валил густой, пахнущий берёзовым дымом чад.

Дорога была тяжёлая — снег ещё не сошёл, но уже осел и покрылся ледяной коркой, которая проламывалась под копытами с громким треском, и лошади то и дело проваливались по колено, пугались, всхрапывали, и Мстише приходилось их успокаивать, тихо посвистывая и натягивая вожжи. Ехали медленно, делая в день не больше двадцати вёрст, и к вечеру первого дня Велько уже чувствовал, как гудят от тряски все кости, а спина затекла так, что хотелось лечь прямо в снег и не двигаться. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулся бесконечный зимний лес; сосны и ели стояли в тяжёлых снежных шапках, ветви их согнулись под тяжестью, кое-где ломались и падали в сугробы, и этот глухой треск разносился далеко по округе. Иногда над лесом взлетала стая ворон, каркала, кружила и снова садилась на голые ветки, и от их крика у Велько почему-то становилось тоскливо на душе.

На ночлег остановились в придорожной избе, одиноко стоявшей на берегу замёрзшего озера, затянутого серым, потрескавшимся льдом. Изба была старая, прокопчённая, с низким потолком, закопчённым до черноты, и земляным полом, устланным прелой соломой, в которой шуршали мыши. В углу стояла печь, сложенная из дикого камня и обмазанная глиной, и гридни, ввалившись внутрь, первым делом принялись её растапливать. Мстиша натаскал дров из поленницы, сложенной у крыльца (там лежали берёзовые поленья, сухие, звонкие), и высек огонь, раздувая трут, пока не занялись мелкие щепки. Велько сидел у печи, протянув озябшие руки к огню, и слушал, как за тонкими бревенчатыми стенами, что законопачены мхом, воют волки. Вой был далёкий, тоскливый, многоголосый: вот сначала один голос затянул, низкий да протяжный, потом второй, повыше, потом третий, и вот уже целая стая перекликалась где-то в глубине леса. От этого воя у лекаря почему-то щемило сердце, и он кутался в кожух.

— Не бойся, — сказал Мстиша, заметив его взгляд. Гонец сидел на корточках у печи и помешивал угли длинной палкой. — Волки сейчас сытые, зима кончается, дичь в лесу есть. К избе не подойдут, огня боятся.

— Я и не боюсь, — ответил лекарь, подбрасывая в печь ещё одно полено. — Просто не по душе мне этот вой. Тоскливо от него.

— Привыкай, — гонец усмехнулся, и в свете огня блеснули его зубы. — В Новгороде бояре пострашнее волков будут.

Парень ничего не ответил, только кивнул. Он и сам знал это.

Поужинали вяленым мясом и хлебом, запивая талой водой из кожаных фляг, и улеглись спать на лавках, подстелив под себя кожухи. Велько долго не мог уснуть, всё ворочался, слушал, как потрескивают угли в печи, как за стеной всхрапывают лошади да как снова завывают волки. Он думал о Милаве, о том, как она встретит его, что скажет, как посмотрит. И ещё о том, что княгиня ждёт ребёнка и что теперь врагов у них станет ещё больше, потому что появится второй наследник, которого тоже нужно будет убрать. От этих мыслей сон не шёл, и лекарь пролежал с открытыми глазами почти до рассвета, глядя, как в маленькое окно, затянутое бычьим пузырём, пробивается серый утренний свет.

На второй день дорога стала ещё хуже. Снег подтаял на солнце, а к полудню снова подморозило, и наст покрылся тонкой, хрупкой коркой, которая резала лошадям ноги. Пришлось спешиться и вести коней в поводу, проваливаясь в снег по колено и чертыхаясь. Мстиша шёл впереди, прокладывая дорогу, и его широкая спина в овчинном кожухе маячила перед Велько. В лесу пахло сыростью, прелой хвоей и чем-то неуловимо весенним, может быть, от первых проталин, которые уже начали появляться на южных склонах оврагов. На ветках ольхи набухли серёжки, и парень, проходя мимо, сорвал одну, растёр в пальцах — она пахла горьковато и свежо, обещая скорое тепло.

На пятый день к вечеру добрались до Прости. Деревня встретила их лаем собак — несколько из них, лохматых, поджарых, с рыжими подпалинами на боках, выскочили из-под ворот и заливались, пока гридни не прикрикнули. Скрипели колодезные журавли — длинные сосновые шесты с привязанными на конце камнями мерно покачивались, и бабы в туго повязанных платках таскали вёдра, расплёскивая воду на утоптанный снег. Пахло дымом, навозом, мокрой овчиной и ещё чем-то, ставшим ему родным, что Велько не мог описать словами. Он смотрел на избы, на покосившиеся плетни, сплетённые из ивовых прутьев, на старый дуб у околицы, с которого ещё не сошли прошлогодние жёлуди, и чувствовал, как внутри отпускает тугая пружина. Здесь всё было по-прежнему: та же грязь на дороге, перемешанная с конским навозом и соломой, те же куры, роющиеся в прошлогодней листве и оставляющие на снегу крестообразные следы, те же бабы с вёдрами у колодца. И только он сам изменился — стал старше, жёстче, научился видеть то, чего раньше не замечал.

У ворот родной избы его уже ждали. Малаша (она перебралась в их дом по настоянию родичей лекаря), закутанная в тёплый платок, выбежала на крыльцо, едва заслышав скрип саней, и бросилась к парню, обнимая его и плача. Платок у неё сбился набок, открывая седеющие волосы, заплетённые в тугую косу, и Велько заметил, как постарела травница за эти месяцы: морщин у глаз стало больше, а руки, обнимавшие его, дрожали. Кузнец, приехавший с семьёй встретить жениха, стоял чуть поодаль, опираясь на плетень, и молча кивал. А за его спиной, в дверях избы, стояла Милава — в белой рубахе с красной вышивкой по вороту и рукавам, в синей понёве, с косой, переброшенной через плечо и перевязанной красной лентой. На ногах у неё были новые лапти из лыка, аккуратно сплетённые, с шерстяными онучами, а на шее — простые бусы из речных ракушек.

— Здравствуй, Велько, — сказала она тихо; голос её был точно таким, каким он его запомнил, — мягким, грудным, с лёгкой хрипотцой.

— Здравствуй, Милава, — ответил он и вдруг понял, что не знает, что говорить дальше. Все слова, которые он придумывал в дороге, вылетели из головы.

Малаша, вытерев слёзы краем платка, принялась хлопотать: велела девке, которую взяла в помощницы, накрывать на стол, сама же достала из печи горшок с кашей, заправленной льняным маслом, нарезала толстыми ломтями ржаной хлеб, выставила на стол мочёные яблоки в глиняной миске и солёные грибы, плавающие в рассоле с укропом и чесноком. В избе пахло теплом, дымом, кислой капустой и сушёными травами, развешанными пучками под потолком, и Велько вдыхал этот запах полной грудью, чувствуя, как отпускает напряжение последних месяцев. Мстиша и гридни ели молча, отдавая должное деревенской снеди, макая хлеб в кашу и заедая грибами, а Велько всё сидел и смотрел на Милаву, которая по-хозяйски прислуживала за столом, подливала квас в кружки, подкладывала кашу, убирала пустые миски, и не мог отвести глаз. Она почти не изменилась, только, может быть, стала чуть выше, и грудь у неё налилась заметнее под рубахой, и движения стали более плавными, женственными.

После ужина, когда Малаша увела гридней устраиваться на ночлег в соседнюю избу, а девка вышла во двор проверить скотину, Велько и Милава остались вдвоём (кузнец с женой к тому времени спали). Они сидели на лавке у печи, и в избе было тихо, только сверчок трещал за печкой, спрятавшись где-то в щели между камнями, да потрескивали дрова, роняя искры на глиняный пол. Милава смотрела в огонь, сложив руки на коленях, и молчала, и Велько понимал, что первый шаг должен сделать он.

— Милава, — позвал он негромко, и она повернулась к нему. — Я не знаю, когда смогу жениться, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, решив не врать. — В Новгороде сейчас худо. Князь молодой, бояре грызутся, враги плетут заговоры. Я дал клятву его отцу, что не брошу мальчика, и я, сама понимаешь, отступиться мне не дадут. Это надолго. Может, на год. Может, на два. Я не могу тебе обещать, что вернусь через то, что обещал, и мы сыграем свадьбу.

Он замолчал, ожидая, что она заплачет, или рассердится, или скажет, что не будет ждать так долго. Но девушка только кивнула:

— Я знаю. Малаша рассказывала, что у вас там творится. И про отраву, и про бояр, и про то, что княгиня сама не своя ходит. Тиун проездом был, всё ей рассказал, а она мне.

— И ты… готова ждать? — спросил Велько, не веря своим ушам.

— Готова, — она чуть улыбнулась, и в уголках её глаз собрались крошечные морщинки. — Я же сказала тебе тогда, на засидках: буду ждать, сколько нужно. Хоть год, хоть два. Ты хорошее дело делаешь, Велько. Князя защищаешь, людей лечишь. Разве я могу тебя торопить?

Лекарь почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Любовь ли это или девка просто не хочет упускать выгодную партию — он не знал, но хотелось верить в первое.

— Когда Мирослав окрепнет на троне, а бояре перестанут точить на него зубы, я приеду за тобой, — сказал он. — Привезу в Новгород, и мы сыграем свадьбу. Не здесь, в Прости, а там, в княжеском тереме, как бояре играют. С гуслярами, с пирогами, с мёдом и пивом.

— Не обещай того, чего не можешь исполнить, — Милава покачала головой. — Просто приезжай, когда сможешь. Я буду ждать.

— Значит, договорились. Жди меня, и я вернусь, — вспомнилась ему вдруг строчка то ли песни, то ли стихотворения.

— Вернись, — ответила она.

На следующий день Велько подошёл к Малаше. Старая знахарка усмехнулась, покачала головой.

— Худой ты стал, лекарь. И глаза у тебя усталые. Не бережёшь себя в Новгороде совсем.

— Некогда беречь, — ответил он. — Пойдём, избу лекарскую посмотрим, как ты тут одна управляешься. Да трав наберу. Княгиня, конечно, не дура, понимала, не за ними еду, но для приличия нужно взять.

Внутри избы всё было по-прежнему: вдоль стен стояли полки с глиняными горшками и кожаными мешочками, под потолком висели пучки трав — зверобой, душица, мята, тысячелистник, — а в углу, на особой полке, темнели идолы. Малаша усадила Велько за стол, налила горячего взвара с мёдом и принялась расспрашивать о новгородских делах, без лишних ушей чтоб. Он рассказывал, а она слушала, кивая и цокая языком.

— Да, наворотили вы там дел, — сказала она наконец. — Ну, давай травы смотреть. Чего тебе надобно?

Они провели вместе почти целый день, перебирая сушёные травы, укладывая их в кожаные мешочки и сверяясь со списком, который Велько составил ещё в Новгороде. Корень петрушки — тёмный и сморщенный, пахнущий пряно и горьковато. Цветы горицвета — ярко-жёлтые, похожие на маленькие солнышки, собранные в мае, когда они только распускаются. Семена кинзы — круглые, светло-коричневые, с острым, дурманящим запахом. Трава зверобоя, собранная на Купалу, — её Малаша хранила отдельно, в холщовом мешочке, перевязанном красной ниткой. Корневища девясила — твёрдые, как дерево, которые приходилось подолгу размалывать в ступке. И ещё много всего — чистотел, крапива, подорожник, дубовая кора, — что могло пригодиться в лекарском деле.

Вечером, накануне отъезда, Велько снова сидел с Милавой у печи. Они говорили о пустяках: о том, какая нынче весна будет ранняя, о том, что снег уже осел и скоро пойдут ручьи, о том, что Ратибор собирается чинить крышу в новом тереме, потому что в прошлую оттепель протекло в углу.

— Ты береги себя там, — сказала Милава на прощание, глядя ему в глаза. — Не лезь на рожон. Ты лекарь, а не дружинник. Твоё дело — людей лечить, а не мечом махать.

— Постараюсь, — пообещал Велько. — Но если придётся — и мечом помашу.

Милава вздохнула и ничего не ответила. Только сжала его руку крепче, и Велько почувствовал, как дрожат её пальцы.

Уезжал он на рассвете, когда небо над Простью только начало сереть и петухи ещё не проснулись. Малаша сунула ему в сани узелок с пирогами — ржаными, с капустой и яйцом, — и, прижав к груди оберег, висевший на шее, прошептала просьбу Велесу о путниках. Кузнец молча пожал руку и сказал только: «Возвращайся. Девка чтоб не зря ждала».

Сама девушка стояла на крыльце, закутанная в шушун, подбитый заячьим мехом, и смотрела вслед саням, пока они не скрылись за поворотом. Две женщины ждали его теперь: одна в Новгороде, другая в Прости. И обеим он что-то обещал.

Дорога обратно была такой же тяжёлой — снег, мороз, ночёвки в придорожных избах под вой волков. Но Велько почти не замечал этого.

— О чём задумался, лекарь? — спросил Мстиша, когда они остановились на привал у замёрзшего ручья. Гонец разминал затёкшие плечи и хрустел суставами.

— О жизни, — ответил тот, глядя в небо, затянутое низкими облаками. — О том, можно ли служить князю и при этом иметь семью, жену, детей. Или нужно выбирать что-то одно.

Мстиша помолчал, потом пожал плечами.

— Мой отец служил князю и имел семью. И ничего, справлялся. Трудно было, но справлялся. Главное, чтобы жена понимала и ждала. А у тебя девка, как погляжу, понимает.

— Понимает, — согласился Велько. — И ждёт. Только вот надолго ли хватит её терпения?

— А это уже от тебя зависит, — сказал мужик и поднялся, чтобы запрягать лошадей. — Не заставляй её ждать слишком долго, и всё будет хорошо.

Лекарь ничего не ответил. Он поднялся, отряхнул снег с кожуха и полез в сани.

Глава 6

В Новгород Велько вернулся к концу второй седмицы, как и обещал княгине. День уже шёл на убыль, солнце клонилось к закату и окрашивало снежные крыши теремов в густой розовый цвет, какой бывает только в конце зимы, перед самым приходом весны. Сани, гружёные кожаными мешками с травами, въехали в город через западные ворота, что выходили на Псковскую дорогу. Ворота были двойные, обитые потемневшими от времени дубовыми досками с коваными железными полосами, и охраняли их четверо стражников в стёганых доспехах и островерхих шапках из овчины. Старший, узнав Мстишу по русой косице и медвежьему клыку на шее, махнул рукой, и сани пропустили без досмотра, только проводили долгими, внимательными взглядами. От скуки мужикам хотелось найти тему для обсуждения видать.

Замёрзший Велько сидел на передке, закутанный в тяжёлую медвежью полость, и смотрел по сторонам, отмечая про себя каждую мелочь. Город за неделю его отсутствия почти не изменился: узкие улочки, мощённые толстыми сосновыми брёвнами, стёсанными сверху и уже потемневшими от грязи и времени, высокие заборы из заострённых кольев, за которыми брехали лохматые псы, бабы с коромыслами на плечах, несущие полные вёдра от колодцев, мужики в драных кожухах, таскающие вязанки дров на горбу.

Но что-то всё же было не так. Он чувствовал это чутьём, которое проснулось в нём за последние месяцы. Люди смотрели иначе. Не просто с любопытством, как обычно смотрят на проезжающие княжеские сани, а с настороженной, затаённой неприязнью, которую они пытались скрыть, но не могли. Какая-то баба в красном повойнике, увидев сани, торопливо схватилась за оберег на шее и шустро юркнула в подворотню. Мужик, тащивший мешок с зерном, проводил Велько долгим, тяжёлым взглядом и сплюнул в снег. Двое парней, сидевших на перевёрнутой лодке у причала, замолчали, едва сани поравнялись с ними, и возобновили разговор только тогда, когда стук копыт затих вдалеке.

— Чуешь? — негромко спросил Мстиша, натягивая вожжи и замедляя лошадей. Говорил его тихо, вполголоса, чтобы не слышали гридни, ехавшие позади.

— Чую, — ответил Велько, не поворачивая головы и продолжая смотреть вперёд. — Что-то в городе происходит.

— Это после казни Добрыни началось, — гонец сплюнул. — Бояре языками чешут на советах и в гридницах, а их слуги слушают и разносят по городу. Говорят, что княгиня с сыном волхвов извели, чтобы власть удержать, а теперь и до бояр добираются. Сначала Белогора казнили, потом Любаву в землю закопали, теперь Добрыне голову снесли. Кто следующий, мол? Народ боится, лекарь. А когда народ боится, он начинает искать виноватых.

— И виноватыми назначили нас, — закончил Велько.

— Именно, — кивнул Мстиша. — Ты не слушай, что чернь болтает. Мало ли что они там шепчут по углам. Главное, чтобы бояре не взбунтовались, а с чернью князь справится.

Лекарь ничего не ответил, но слова мужика засели в голове. Он уже знал, что слухи в Новгороде расходятся быстро, и что за каждым слухом обычно стоит кто-то, кому выгодно его распускать, кто хочет настроить народ против княгини и юного князя, ждёт удобного момента, чтобы ударить, да чтоб не сам, а чужими руками. А потом видимо посадить на престол того, кто удобен ему. Да только кто это может быть, он пока не выяснил. Слишком много было желающих своих родичей видеть князем Новгородским.

Вечером, разобрав травы в своей комнате и разложив их по полкам, Велько первым делом проведал Мирослава. Он поднялся по крутой лестнице на второй ярус терема, кивнул гридням, стоявшим у двери, Голуб отобрал ещё десяток верных парней, и они теперь сменяли друг друга, и вошёл в княжескую горницу. Мирослав сидел на постели, поджав под себя ноги, закутавшись в лоскутное одеяло, и при свете трёх свечей читал берестяную грамоту. На столе рядом лежала вторая, длинная, свёрнутая в трубку и перевязанная льняной нитью, и Велько заметил на ней печать воеводы — оттиск перстня с изображением меча и топора.

— Вернулся! — сказал Мирослав, откладывая грамоту и улыбаясь. Улыбка у него была искренняя, мальчишеская, и от неё у Велько потеплело на душе. — А я уж думал, ты там останешься, в своей Прости. Невесту свою увидал хоть? Как она?

— Увидел, — Велько сел на край постели и взял князя за запястье, проверяя пульс. Пульс был ровный, около восьмидесяти ударов, кожа тёплая и сухая. — Ждёт меня. Обещала ждать, сколько нужно.

— Хорошая у тебя невеста, — Мирослав вздохнул и откинулся на подушки, набитые гусиным пухом. — А мне мать говорит, что князю невесту нужно из знатного рода брать. Чтобы союз с кем-нибудь заключить, скучно это, по приказу жениться Надеюсь, хоть красивую подберут. Хорошо быть свободным, можно любую выбрать.

— Скучно, — согласился Велько, отпуская его руку и поправляя сбившуюся полость. — Но такова княжеская доля. Ты уж привыкай. А я тоже не сам ведь выбирал — мать с отцом решили, так что моя жизнь от твоей, княже, не шибко отличается, — говорили они уже давно по-свойски, когда вокруг никого не было; оно и понятно, считай, ровесники.

Он ещё немного посидел с парнем, за эти недели князь возмужал, и язык уже не поворачивался назвать его мальчишкой, расспрашивая о том, как прошла неделя, что говорили на советах и не случилось ли чего подозрительного.

Мирослав рассказывал охотно, оживлённо жестикулируя; ему, видно, не хватало собеседника, который слушал бы его не как князя, а как обычного человека. За неделю ничего особенного не произошло: бояре на советах всё спорили о кормлениях, и старый Гюрята требовал отдать своему старшему сыну волость на Волхове, а Радослав возражал, говоря, что эта волость всегда была за его родом. Воевода Стоян гонял дружину на учебный бой за городскими стенами, и двое гридней получили лёгкие раны, одному рассекли бровь, другому вывихнули плечо, но Велько не было, и их лечил старый травник, который только развёл руками и велел прикладывать подорожник да припарки. Княгиня ходила бледная и усталая, почти ничего не ела, но держалась прямо и на советах говорила твёрдо, не давая боярам перекричать себя. И всё же Велько чувствовал, что в городе неспокойно, понимал это, но как отвести надвигающуюся беду не знал, как и не знал, что за беда придёт.

На следующий день, возвращаясь с торга, куда он ходил за новой партией соли для лекарских нужд, лекарь заметил на углу Прусской улицы, у старого дуба, небольшую толпу. Люди стояли полукругом, притоптывая на морозе, и слушали мужика, что говорил громко, с надрывом, почти выкрикивая слова. Велько, сам не зная зачем, остановился, надвинул шапку пониже на глаза, чтобы его не узнали, и пошёл глянуть кто там болтает.

Говорил мужик лет сорока, в рваном овчинном кожухе, подпоясанном верёвкой, с всклокоченной седой бородой и безумными, вытаращенными глазами, в которых горел лихорадочный огонь. На ногах у него были старые лапти, намотанные поверх онучи, и одна развязалась и волочилась по снегу. Таких в Новгороде называли блаженными; считалось, что боги лишили их разума, но взамен одарили способностью видеть скрытое и говорить правду, которую обычные люди боятся произнести вслух, а потому им часто верили.

— Белогор правду говорил! — выкрикивал мужик, размахивая руками. — Он служитель богов был, истинный служитель, от самого Велеса дар имел! А его убили, кровь его пролили на снег, и теперь боги разгневаются на Новгород! Князь молодой есть отродье змеиное, лекарь его есть колдун заморский! Они волхва погубили, а бояре им помогают, потому что серебро княжеское любят! Вот увидите, увидите, — вопил мужик. — Будет мор, будет голод, будет война, налетят печенеги, порубят всех! —стращал он народ. — Боги не прощают такого! Перун молниями будет бить, Велес скот уведёт, а Макошь нивы неурожаем покарает!

Толпа гудела. Кто торопливо сжимал оберег на шее и шептал что-то, видно просил богов отвести беду, кто плевал через левое плечо, отгоняя злых духов, а кто и наоборот — кивал, соглашаясь. Велько увидел, как одна баба в засаленном платке обернулась и прошептала: «Правду говорит, истинную правду».

Лекарь стоял в стороне, прислонившись к брёвнам забора, и внимательно слушал, стараясь запомнить каждое слово. Мужик говорил складно, хоть и безумно, — видно, кто-то хорошо научил его этим словам, вложил в уста нужные мысли. Кто-то, кто хотел, чтобы народ поверил, что Белогор был святым мучеником, а не отравителем, а княгиня с лекарем — убийцами, навлекшими на город гнев богов.

Дождавшись, когда толпа начнёт расходиться, мужик и вправду вскоре охрип и замолчал, утирая рот рукавом, а за тем и народ пошёл по домам, понимая что представление окончено, Велько отлепился от забора и быстрым шагом пошёл к терему, не оглядываясь. На душе у него было тяжело. Он понимал, что такие речи не возникают сами собой, и тот неизвестный кто стоит за этим, не просто хочет очернить княгиню и лекаря в глазах народа — он готовит почву для чего-то большего.

Вернувшись в терем, парень сразу разыскал Голуба. Гридень сидел в своей каморке у входа в княжескую горницу, и точил меч. Меч был длинный, одноручный, с простой кожаной рукоятью, обмотанной потемневшей от пота тесьмой, и лезвие его блестело в свете плошки, как серебряное. Рядом на лавке лежал точильный камень, и стояла глиняная кружка с водой. Увидев лекаря, гридень отложил меч и вопросительно поднял бровь, научился уже понимать когда тот поговорить хочет.

— Дело есть, — сказал Велько, присаживаясь на край лавки и расстёгивая кожух. В каморке было жарко натоплено, и он сразу вспотел. — На Прусской улице я сегодня слышал, как один блаженный кричал, что Белогор был святым, а нас с княгиней проклинал. И народ слушал. Да не просто слушал — кивали, соглашались, шептались.

Голуб нахмурился и провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. Палец оставил на металле едва заметный след.

— Это не в первый раз, лекарь. Я таких уже видел. На прошлой неделе у причала какой-то старик то же самое кричал — мол, боги покарают Новгород за кровь невинную. И у восточных ворот баба одна ходит, причитает, что Белогор ей во сне являлся и велел народу правду нести. Я думал — юродивые, мало ли их по городу шатается, особенно к весне, когда у людей от голода и долгой зимы ум за разум заходит.

— Юродивые, — повторил Велько, задумчиво глядя на огонёк плошки. — Только вот слова у них у всех одинаковые. «Белогор — несчастный мученик», «князь и лекарь — убийцы», «боги покарают Новгород». И появляются они в одно и то же время, в разных концах города. Это неспроста, Голуб. Кто-то их науськивает, хочет, чтобы народ поверил, что Белогора убили невинно, а князь с княгиней — злодеи.

Гридень помолчал, потом кивнул и взял со стола точильный камень, повертел в руках.

— Хочешь, чтобы я проследил, выяснил, что смогу? — парень сразу смекнул к чему лекарь ведёт разговор.

— Хочу. Только осторожно, не привлекая внимания. Узнай, кто эти люди, где собираются, кто с ними говорит и речи в уста вкладывает.

Голуб кивнул и, отложив меч и камень, принялся натягивать сапоги — высокие, кожаные, с загнутыми носами, подбитые овчиной изнутри. Решил видимо чего время зря тратить.

Три дня от гридня не было вестей, и Велько уже начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего — не попал ли он в засаду, не убили ли его где-нибудь в тёмном переулке. Но на четвёртый день, поздно вечером, когда лекарь уже собирался гасить плошки и ложиться спать, в дверь его комнаты постучали — три быстрых удара, пауза, ещё один. Условный знак, который они с ним придумали ещё до поездки в Прость. Велько откинул засов и впустил гридня, который проскользнул внутрь, стряхивая с кожуха мокрый снег. Снег в этот день шёл густой, какой бывает только в конце зимы, когда уже чувствуется приближение тепла, и теперь он таял на кожухе гридня, оставляя тёмные влажные пятна. Лицо у Голуба было усталое, под глазами залегли тёмные тени, щёки ввалились.

— Выследил, — сказал он, опускаясь на лавку и принимая из рук Велько глиняную кружку с горячим взваром. Взвар был знатный, пах мятой, душицей и мёдом, и гридень пил его жадно, большими глотками, обжигаясь. — То дружки Белогора, а не юродивые. Личину на себя натянули и воду мутят. Собираются у одного в подполе. Он недалеча от Восточной стены живёт.

— Много их? — спросил Велько, садясь напротив и подаваясь вперёд.

— Человек пятнадцать, может, двадцать. Из простых есть пара ремесленников, мелкие торговцы с торга, пара челядинок из боярских теремов. Главный у них — мужик по имени Радомир, бывший ученик Белогора, который при нём в почёте был. Я вчера ночью пробрался туда, спрятался за старой бочкой в углу и слушал. Радомир говорил, что кровь Белогора вопиет к небу, что боги требуют отмщения и что князь с лекарем должны ответить за его смерть. И что нужно то и народу донести.

Велько задумчиво потёр переносицу.

— А бояре? Есть среди них кто-то из боярских людей? — задал он самый главный, по его мнению, вопрос.

Голуб покачал головой и допил взвар, поставив кружку на стол.

— Бояр я там не видел. Но гривны у них водятся: я заметил, что у Радомира новые сапоги, добротные, кожаные, с медными пряжками, не по достатку. И свечи у них восковые, не каждый может такие позволить, такие только в богатых теремах жгут. Так что кажется мне есть кто-то, лекарь, кто свыше им указку даёт, на то что делать нужно. А этот Радомирка Белогора шибко любил, он чтобы имя очистить его на многое будет готов. Тот его считай сызмальства выпестовал да учил.

Велько задумался, глядя на огонёк плошки. Всё сходилось. Кто-то из бояр, а может, и не один, тайно поддерживал культ Белогора, чтобы использовать его как оружие против княжеской власти. Пока Мирослав только учится править, пока народ, уставший от долгой зимы, любой бунт, любое волнение может стать для них смертельным. И толпа, распускающая слухи о том, что князь и княгиня убили волхва и теперь боги гневаются, была идеальным инструментом для подготовки всего этого.

— Что будем делать? — спросил гридень, вытирая рот рукавом. — Можем нагрянуть туда с дружинниками, повязать всех разом. Под пытками расскажут, кто их надоумил аль сами. У меня есть верные люди, человек десять, никому не скажут.

— Нет, — лекарь покачал головой и встал, прошёлся по комнате. — Если мы начнём охоту, если станем хватать каждого, кто шепчется по углам, мы только подтвердим их слова. Народ увидит, что княжеская власть преследует тех, кто чтит память волхва, и поверит, что Белогор действительно был невинно убит. Это вызовет только большее сопротивление. Сегодня мы схватим пятнадцать человек, а завтра на их место встанут пятьдесят. Мы должны действовать иначе.

— Как тогда? — гридень нахмурился.

— Пока будем наблюдать. Ты продолжай следить за ними, но не трогай. Я хочу знать, кто к ним приходит, с кем они говорят, куда ходят днём. И главное, я хочу знать, есть ли кто из бояр с ними. Нужно вырывать корни, а не ломать ветки.

Голуб кивнул и поднялся с лавки, разминая затёкшие плечи.

— Понял. Буду смотреть в оба. И вот ещё что, лекарь. Радомир вчера говорил, что скоро будет знак. Что боги дадут им знак, и тогда они начнут действовать. Я не понял, что за знак, но это, думаю, важно.

— Знак, — повторил Велько. — Это может быть что угодно. Затмение, пожар, неурожай, болезнь. Нужно быть готовыми ко всему.

Когда гридень ушёл, Велько ещё долго сидел у печи, глядя в огонь и обдумывая услышанное.

На следующее утро он отправился к княгине. Горислава сидела в горнице у окна, закутанная в тёплый шерстяной плащ поверх вышитой рубахи, и слушала доклад старого тиуна о собранных податях. Тиун, сухонький старичок с жидкой седой бородёнкой, монотонно бубнил, перечисляя волости и суммы: с Людина конца — столько-то гривен, с Прусской улицы — столько-то, с Торговой стороны — столько-то, с Белого, что на берегу Мсты, недобор — взяли людьми.

Княгиня слушала, прикрыв глаза. Увидев Велько, она жестом отпустила тиуна, и тот, поклонившись, выскользнул за дверь, прижимая к груди берестяные грамоты.

— Плохие вести? — спросила Горислава, заметив серьёзное лицо лекаря.

— Пока не плохие, но тревожные, — Велько сел на лавку и коротко пересказал ей всё, что узнал от гридня.

Княгиня выслушала его молча, не перебивая, только пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, и костяшки побелели.

— Ты правильно решил, что не стоит их трогать, — сказала она наконец, голос её прозвучал устало. — Если мы начнём хватать людей, мы потеряем Новгород. Народ и так ропщет: зима была долгой, запасы в клетях подходят к концу, цены на зерно на торгу растут с каждым днём. Людям нужно на кого-то свалить свои беды, и если мы дадим им повод, они свалят на нас. Но и сидеть сложа руки нельзя.

— Я и не собираюсь сидеть сложа руки, — ответил Велько. — Голуб продолжит следить за ними. А пока нужно усилить охрану Мирослава. Если они ждут какого-то знака, чтобы начать действовать, этот знак может быть направлен и против князя.

Княгиня кивнула и прижала руку к животу — неосознанно, как делала в последнее время всё чаще. «Надобно б ей сказать, — подумал лекарь, — чтобы за жестами следила, незачем лишним пока об том знать».

— Сделаю. Сегодня же распоряжусь, чтобы у дверей князя стояло не двое, а четверо гридней, и чтобы они менялись каждые шесть часов, а не раз в сутки, как сейчас. И еду ему пусть пробует отдельный человек. Да велю усилить охрану у ворот терема и на всех входах. Пусть проверяют каждого, кто входит, даже если тот человек близок к князю.

— Хорошо, — лекарь поднялся с лавки и уже направился к двери, но остановился и обернулся. — И ещё, княгиня. Береги себя. Ты сейчас носишь под сердцем дитя, и враги, если узнают об этом, могут ударить и по тебе. Будь осторожна.

Горислава машинально прижала руку к животу и кивнула. В глазах её на мгновение мелькнул страх, но она быстро взяла себя в руки и выпрямилась.

— Я помню. Спасибо, лекарь. Ступай.

Выйдя из княжеской горницы, Велько остановился у узкого окна в коридоре, забранного слюдой в деревянной раме, и посмотрел на город, раскинувшийся внизу, под холмом. Крыши теремов и изб, покрытые снегом, дымы, стелющиеся вдоль горизонта десятками тонких струек, тёмная лента Волхова, уже начинающая освобождаться ото льда, у берегов темнели промоины, и вода блестела на солнце.

Глава 7

Совет закончился поздно, когда за слюдяными окнами гридницы уже совсем стемнело и слуги внесли дополнительные свечи, расставив их по углам в кованых железных светцах. Велько поднялся с лавки, разминая затёкшую от долгого сидения спину, и направился к выходу. Мирослав сегодня держался молодцом: молодой князь слушал бояр внимательно, не перебивал, а когда старый Гюрята в очередной раз попытался надавить на него, требуя отдать спорную волость на Волхове своему старшему сыну, то спокойно ответил, что подумает и даст ответ через три дня. Горислава, сидевшая рядом с сыном на резном стуле, обитом тёмным византийским бархатом, одобрительно кивнула, и Велько тоже мысленно похвалил его: он учился править не силой, а хитростью, приучал бояр к терпению, и это было правильно.

У выхода из гридницы его уже ждал Голуб. Гридень стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и лениво поигрывал коротким широким ножом. Рядом с ним переминались с ноги на ногу двое дружинников в стёганых доспехах и островерхих шапках из овчины. Лекарь был с ними уже знаком: тот что справа — это Ждан, коренастый ладожанин с круглым добродушным лицом, а слева — Борич, худой, жилистый, с длинным носом. Оба были проверенными людьми, служили ещё Годобрату и не раз ходили в походы на чудь.

— Долго вы сегодня, — проворчал Голуб, отлепляясь от косяка и поправляя перевязь меча. — Я уж думал, бояре до утра глотки драть будут.

— Они до утра и драли бы, да князь восвояси отправил, — ответил Велько, накидывая на плечи овчинный кожух и застёгивая костяные пуговицы. — Пойдём, холодно уже, — дружинники ходили с ним по приказу самого Мирослава; тот считал это не лишним.

Они вышли из терема через заднее крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, небо затянуло низкими облаками, и снег, падавший весь день, наконец прекратился, оставив после себя свежие сугробы и звенящую тишину. Под ногами скрипело, изо рта вырывался пар, и Велько, поёжившись, поднял воротник кожуха повыше. Голуб шёл впереди, прокладывая дорогу, Ждан с факелом пристроился слева, Борич — чуть позади.

Улицы Новгорода в этот час были пустынны; лишь редкие прохожие, закутанные в кожухи да плащи, спешили по домам, лавки были закрыты, и только собаки брехали где-то вдалеке, потревоженные тихими разговорами.

Они свернули в узкий проулок между двумя высокими частоколами, когда Голуб вдруг остановился, приказывая всем замереть. Велько, шедший за ним, едва не налетел на его спину.

— Тихо, — шепнул гридень одними губами. — У поворота кто-то есть. Прячутся, а значит, скорее всего кого-то ждут, может, и нас.

Лекарь прищурился, вглядываясь в темноту. Проулок в этом месте сужался, стиснутый с двух сторон покосившимися заборами, и у поворота, где стояла старая изба, действительно шевелились какие-то фигуры. Велько насчитал не меньше дюжины; притаившись у стены, они и правда явно поджидали кого-то. И вот пойми: то ли тати обычные, то ли по их душу кто.

Парень сумел разглядеть, что в руках у парочки блеснули ножи, ещё один — с короткой дубинкой, окованной железом, а дальний — с топором.

— Точно засаду устроили, — выдохнул Голуб, вытаскивая меч из ножен. Лезвие тускло блеснуло в свете факела. — Ждан, Борич, прикрывайте лекаря. Уводите его дворами обратно к терему княжескому. А я тут разберусь с гостями.

Договорить парень не успел: от стены отделились тени и бросились вперёд. Накатили они разом, заполнив собой и без того узкий переулок.

Гридень встретил первого ударом меча; целился он в плечо, но разбойник ловко ушёл в сторону перекатом, и клинок лишь распорол ткань его плаща. А вот второго достал, рубанув со всей дури по бедру, и противник с воем повалился в снег, зажимая страшную рану. Но на его место тут же набежали ещё трое, и Голуб завертелся волчком, отбиваясь сразу от четверых.

Ждан сунул факел Велько и выхватил топор, заслоняя лекаря собой. На него навалились двое: один с ножом, другой с дубинкой. Ладожанин отбил удар дубинки древком топора, но нож достал его до плеча, распоров стёганый доспех и оставив длинный, кровоточащий порез. Ждан взревел, перехватил топор и обухом врезал нападавшему в висок; тот рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув, — силища у парня была богатырская.

Борич, ощерясь, отбивался от троих; его длинный нож мелькал в свете факела, но силы были неравны. Один из нападавших достал его дубинкой по рёбрам, и дружинник, охнув, согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Уходите! — рявкнул Голуб, не оборачиваясь. Его меч описал широкую дугу, заставляя нападавших отшатнуться. — Чего рты раззявили? Ждёте, пока лекарю достанется?

Велько попятился, ища глазами проход между домами, но в этот момент из темноты, откуда-то сбоку, вынырнули ещё двое. Они, видимо, обошли их с тыла, отрезая путь к отступлению. Лекарь выставил перед собой факел, и нападавшие на мгновение замешкались, ослеплённые светом. Один из них, коренастый мужик с обмотанным тряпкой лицом, бросился на Велько, занося нож. Лекарь швырнул в него факелом, и мужик отшатнулся, сбивая пламя с одежды. Но второй уже обходил его сбоку, целя ножом в живот.

Парень попытался отскочить, но нога поскользнулась на утоптанном снегу; он потерял равновесие, рухнул на спину, больно ударившись затылком о мёрзлую землю. Перед глазами вспыхнули искры, на мгновение мир закружился, а когда зрение прояснилось, он увидел над собой мужика с занесённым для удара ножом.

— Голуб! — Велько вскрикнул, пытаясь отпихнуть татя ногой.

Гридень, услышав окрик, бросил своих противников, распихав широким плечом по сторонам, и рванул к нему. Одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и в последний миг, когда нож чуть было не воткнулся Велько в живот, отсёк нападавшему руку по локоть. Тот заорал, зажимая культю, и рухнул в снег, заливая его кровью. Голуб, не останавливаясь, пнул второго нападавшего в грудь, отбрасывая его к стене, и встал над Велько, тяжело дыша и озираясь. Его лицо было забрызгано кровью, меч ходил из стороны в сторону, словно выискивая кого бы посечь.

— Живой? — бросил он, не оборачиваясь.

— Живой, — выдохнул лекарь, поднимаясь на ноги и хватаясь за стену. Голова гудела, перед глазами всё ещё плыло, но он заставил себя встать.

Ждан, прижимая раненое плечо, отбивался от двоих, пятясь к ним. Борич, морщась от боли в рёбрах, держал оборону с другой стороны. Нападавших всё ещё оставалось человек восемь, но они, увидев, что их товарищ лишился руки, а второй лежит без движения, замешкались. Голуб, воспользовавшись заминкой, заорал во всю глотку:

— Дружинные! Наших бьют!

Его крик разнёсся по узкому проулку, отражаясь от стен и заборов. Где-то вдалеке залаяли собаки, хлопнула дверь, послышались встревоженные голоса. В соседнем дворе кто-то закричал: «Что там? Разбойники?» — и послышался стук отодвигаемого засова. Нападавшие переглянулись, и один из них, видимо старший, высокий, плечистый, с обмотанным тряпкой лицом, махнул рукой. Они подхватили раненых — того, что с отрубленной рукой, и того, что лежал без движения, — и растворились в темноте, исчезнув так же быстро и бесшумно, как и появились.

На улице остались только Велько, Голуб, Ждан, Борич. Где-то вдалеке хлопали двери и слышались встревоженные голоса, но на помощь никто не спешил: люди в Новгороде знали, что в тёмное время лучше не высовываться.

— Все целы? — спросил Голуб, опуская меч и переводя дыхание. Лезвие его клинка было в крови, с него срывались тяжёлые капли.

— Я вроде цел, — ответил Велько, ощупывая затылок. На пальцах осталась кровь — видать, рассадил кожу при падении, но кость была цела.

— Плечо распороли, — прохрипел Ждан, зажимая рану ладонью. Между пальцев сочилась тёмная кровь, пропитывая рукав стёганки. — Но жить буду.

— Рёбра болят, — поморщился Борич. — Кажись, сломали, гады.

Голуб выругался сквозь зубы, длинно и забористо, поминая и Перуна, и Велеса, и всех известных ему богов, а также отцов и матерей нападавших, да в таких неприличных позициях, что даже слышавший в своей фельдшерской жизни всякое Велько покраснел.

— Нужно уходить, пока они не вернулись с подмогой. До терема твоего отсель рукой подать, добежим.

— Сначала раненых перевязать надобно, — твёрдо сказал лекарь. — А не то Ждан кровью истечёт, пока мы добежим.

Он стащил с того кожух, оставив в одной рубахе, и мороз сразу же ухватил его за плечи ледяными пальцами, от чего Ждан поёжился. Разорвал чистую льняную тряпицу, которую всегда носил с собой для перевязок, на две полосы. Осмотрел рану: порез был длинный, от плеча до локтя, но неглубокий, мышцы не задеты, жилы целы. Велько промыл рану снегом, насколько это было возможно в темноте и на морозе, туго перевязал плечо, останавливая кровь, и помог дружиннику натянуть кожух обратно.

— До терема дойдёшь, — сказал он. — Дома промою как следует и зашью.

Потом подошёл к Боричу, ощупал ему рёбра сквозь рубаху. Дружинник шипел и ругался, но терпел. Перелома Велько не нащупал — скорее всего, сильный ушиб, может, трещина. Туго перевязал ему грудь второй полосой тряпицы, велел дышать неглубоко и не делать резких движений.

— Всё, теперь идём. — Его самого трясло от холода и пережитого страха, но он заставлял себя двигаться спокойно и размеренно.

До терема они добрались без новых приключений, держась вместе и озираясь на каждый шорох. У ворот их встретила стража, нанятая уже самим Велько — боялся за родичей. Четверо гридней в кольчугах, с копьями и мечами стояли у ворот.

Голуб кивнул знакомцу и коротко бросил:

— Нападение было на княжьего лекаря. Усильте охрану, да все входы проверьте как следует. И гонца пошлите, пусть разбудит княгиню — это дело безотлагательное.

Старший стражник, пожилой гридень с седыми усами и шрамом через всю щёку, кивнул и тут же начал раздавать приказы.

В лекарской комнате, куда Велько привёл раненых, первым делом затопил печь — берёзовые поленья занялись быстро, затрещали, и в комнате стало теплее. Зажёг все плошки, какие были, четыре штуки, расставленные по углам. При свете разглядел рану Ждана как следует: порез был чистый, но глубокий, края разошлись, и без швов не обойтись. Он промыл рану отваром чистотела, который всегда держал наготове в глиняном горшке, достал иглу и нитки из высушенных кишок, прокипятил их в горшке с водой над огнём и принялся зашивать. Ждан, стиснув зубы, терпел, только иногда вздрагивал и шипел сквозь зубы, поминая какого-то злого духа. Велько работал быстро и аккуратно: наложил шесть стежков, стянул края раны, сверху наложил повязку с пенициллиновой мазью.

— Три дня не шевели рукой, — велел он Ждану, заканчивая мастерить перевязь. — Потом посмотрю. Если не загноится, то через седмицу будешь как новый.

Боричу он сделал припарку из отвара ивовой коры и туго перевязал грудь, велев спать на спине и не поднимать тяжестей.

Когда с ранеными было покончено и они, получив по кружке горячего взвара с мёдом, улеглись на лавках, застеленных овчинами (специально для таких вот случаев приготовленных), в дверь постучали. Он откликнулся.

И в горницу вошла княгиня, закутанная в тёплый шерстяной плащ, с растрёпанными со сна волосами. Глаза её были красными, воспалёнными. За ней шагнул и Мирослав — в наспех накинутом корзне, в длинной полотняной рубахе, с примятыми волосами, но с таким же твёрдым, как у матери, взглядом. За дверью лекарь успел разглядеть с десяток дружинников — видать, решили не рисковать. Но могли бы и сами не ехать, решил он, но озвучивать свою мысль не стал.

— Рассказывай, — коротко велела Горислава, тяжело опускаясь на лавку.

Велько принялся говорить. Княгиня слушала молча, только пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Мирослав стоял у двери, скрестив руки на груди, но лицо ничего не выражало; лишь тонко поджатые губы говорили, что молодой князь гневается.

— Значит, они решили не таиться, — произнесла наконец Горислава.

— Кто «они»? — Мирослав перевёл взгляд на мать. — Кто посмел напасть на моего лекаря?

— Пока не знаем, княже, — ответил Велько. — Голуб следит за ними. Всё, что мы знаем, то что это сподвижники Белогора, но за ними может стоять и кто-то из бояр.

— И кто же? — Мирослав перевёл взгляд на Голуба.

— Точно не скажу, княже, — гридень покачал головой. — Я видел их собрания, знаю главаря — бывшего ученика Белогора по имени Радомир. Но есть ли кто за ними из Совета, того пока сказать не могу.

Княгиня поднялась с лавки и прошлась по комнате, заложив руки за спину.

— Этого Радомира нужно взять, — сказала она. — Живым. И допросить с пристрастием. Пусть расскажет, есть ли связь с боярами или нет.

— Не стоит пока, княже, — возразил Велько. — Если за ним кто стоит, то как мы его схватим — он тотчас из города тикать станет. Надобно сперва то выяснить, пускай Голуб следит покуда, — парень от волнения перешёл на привычную этому миру речь, хотя раньше старался говорить обычным языком, лишь избегал слишком замудрённых слов. — Но решать только тебе: как скажешь, так и будет.

Горислава остановилась и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты предлагаешь ждать, пока они снова нападут? Пока они убьют кого-нибудь из нас?

— Я предлагаю быть хитрее, — спокойно ответил Велько. — Усилим охрану, будем осторожнее, но нельзя, матушка княгиня, обломать ветви и оставить корень — снова тогда зло прорастёт. Думаю, ты и сама то понимаешь.

Княгиня помолчала, потом медленно кивнула.

— В твоих словах есть смысл, лекарь. Но ждать сложа руки мы тоже не будем. Я, как ты говоришь, усилю охрану терема и приставлю к тебе дополнительных людей. И к Мирославу тоже.

— Это разумно, — согласился Велько. — Но есть ещё кое-что, княгиня.

Он подошёл к столу, взял берестяную грамоту и уголёк и жестом пригласил Гориславу и Мирослава сесть. Они сели на лавку, и лекарь развернул грамоту, на которой ещё ничего не было написано.

— Мы говорили о боярских родах, — начал он. — О Домажировичах, Вышатичах, Милятовичах, Радиславичах. Ты сказала, княгиня, что одни нам враждебны, другие выжидают, третьи могут стать союзниками. И я подумал: а чего бы нам не использовать земельные пожалования, чтобы укрепить друзей и ослабить врагов?

Горислава прищурилась, и в глазах её мелькнул интерес.

— Говори, чего ты там уже придумал?

— Вышатичи, — Велько начал загибать пальцы. — Радослав сейчас глава рода. Он, как ты говорила, матушка, осторожен, но его род всегда держался князей. Если мы дадим ему волость на Волхове, ту самую, которую он просил на совете, он будет нам благодарен. И будет защищать речной путь к Новгороду. Это выгодно и ему, и нам.

— Согласна, — кивнула княгиня. — Радослав нам не враг. Ему можно дать волость. Что дальше?

— Радиславичи. Шульга Нажирович. Его род ненавидит старую знать, которая не пускает их в совет. Они готовы поддержать любого, кто даст им место за столом. Если мы пожалуем им земли к югу от Ильменя — есть там и хорошие пастбища, и выход к Ловати, — то думаю, они будут стоять за нас насмерть. И станут нашим щитом против Гюрятиничей.

Мирослав, слушавший внимательно, подался вперёд.

— А Гюрятиничам? Им что дадим? Иначе они ещё больше озлобятся, ежели мы их оставим ни с чем.

— Им дадим то, что их займёт и отвлечёт, — усмехнулся Велько. — Посад на реке Мсте, селение Белое с окрестными деревнями. Это далеко от Новгорода, в землях, где живёт чудь и весь. Многие пытались их оттуда выкурить, да не вышло. Вот и пусть старый Гюрята и его сыновья налаживают там сбор дани, воюют с лесными племенами, строят остроги. Дела много, а до Новгорода далеко. И сил на заговоры у них поубавится.

Горислава задумчиво потёрла подбородок.

— А Милятовичи? Жирослав и его род?

— Им пожалует князь земли в районе лесных озёр, к востоку от Волхова. Там, где сейчас деревни в две-три избы, но можно торговать с весью и собирать мёд и воск. Пусть богатеют, но подальше от княжеского стола. Они всё равно держатся середины и продадутся тому, кто сильнее. Пусть пока будут заняты своими делами.

Княгиня помолчала, обдумывая услышанное. Потом повернулась к сыну.

— Что скажешь, Мирослав?

Князь нахмурился, потёр переносицу — совсем как мать, — и ответил серьёзно, глядя на всех:

— Я скажу, что это хитро. Врагам мы отдаём дальние земли, где они будут заняты и не смогут вредить нам. Друзьям жалуем земли близкие, чтобы они нас защищали. Мне нравится. Но как мы это подадим? Если Гюрята поймёт, что мы его ссылаем, он взбунтуется.

— Вот именно, — кивнула Горислава. — Нужно подать это как милость. Сказать, что князь жалует его богатыми землями, где много пушного зверя и дикого мёда. Что он доверяет ему охрану восточных рубежей Новгорода. Что это честь, а не ссылка.

— И дать ему право собирать дань с тамошних племён в свою пользу, — добавил Велько. — Это его успокоит. Жадность она, княже, великая сила.

Княгиня усмехнулась и взяла уголёк из рук лекаря.

— Пиши, — сказала она. — Составим рядную грамоту о пожалованиях. Завтра на совете объявим. А ты, — она повернулась к Голубу, — продолжай следить за этими сволочами. Мне нужно знать, кто из бояр с ними связан. И когда узнаешь — не вздумай убить. Приведи ко мне. Я хочу сама посмотреть в глаза тому, кто хотел убить моего сына.

Голуб молча кивнул. Велько же взял уголёк и принялся выводить на бересте имена и волости твёрдой рукой — нужно было закончить дело, несмотря на усталость и боль в затылке.

Глава 8

Утро напомнило Велько его поездку в Питер ещё там, в прошлой жизни: такое же пасмурное и серое, какое часто бывает на северо-западе в начале марта, когда зима ещё не хочет уступать место весне, но уже чувствуется её скорый приход. С Волхова тянуло сырым, пронизывающим ветром, который забирался под одежду и заставлял кутаться в кожухи даже привычных к холоду новгородцев. Небо было затянуто низкими, тяжёлыми облаками, из которых временами сыпал мелкий колючий снег, тут же таявший на мокрых досках мостовых. На улицах было неспокойно: люди собирались кучками, перешёптывались, указывали в сторону реки, где слышался непрерывный гул и треск ломающегося льда. Волхов уже вздулся, вода поднялась выше обычного и заливала нижние причалы, где стояли купеческие лодки и амбары с товарами. Но самым страшным было не это. Река пошла на взводье, как говорили тут. А если обычным языком, то Волхов просто пошёл вспять из-за перепадов уровня воды в Ильмене и Ладожском озере. Но тёмным, верящим в нечисть да богов разных новгородцам того не объяснить.

Велько встал чуть в стороне, слушая, как старый рыбак по имени Неждан, у которого он иногда брал рыбу на ужин, громко говорил собравшимся вокруг него зевакам:

— Волхов гневается, люди добрые! Давно такого не было, почитай, лет двадцать, а то и больше. В старые времена, когда река так вспять шла, ей невесту отдавали — самую красивую девушку в городе в воду опускали, чтобы задобрить водяного духа. Может, и теперь пора? Боги знак подают, а мы не видим! — парень подумал о том, что очень уж кровожадны люди этого времени: так и дай кого уморить.

Толпа радостно загудела. Но были и те, кто боялся — видать, у этих дочки растут, а как твою выберут? Бабы в платках сжимали и целовали обереги, шептали прошенья Велесу и водяному; мужики хмурились и качали головами; а молодые парни, которым любое несчастье было поводом для удали, кричали, что надо искать невесту и вести её к реке. Кто-то уже называл имена: предлагали Доброславу, дочь кузнеца с Прусской улицы, мол, красивая и невенчанная, или внучку старой вдовы с Торговой стороны по имени Лада.

Велько слушал эти речи, и холодок бежал у него по спине. Он хорошо знал, как легко страх и суеверия превращают людей в озверевшую толпу, готовую на любое зверство во имя «задабривания богов». Но сейчас не до того — нужно спешить на совет, княгиня приказывала явиться.

В княжеском тереме было тепло, даже душно: слуги с раннего утра натопили печи, и в большой комнате, куда Велько вошёл, снимая на ходу кожух, воздух был густым от запаха дыма и мокрой овчины. Бояре уже собирались; они входили по одному и по двое, степенно рассаживались по лавкам вдоль стен, оправляли тяжёлые шубы и меховые шапки, переговаривались вполголоса. Велько, войдя, встал у двери, как и подобало лекарю, но Горислава, уже сидевшая на возвышении рядом с пустующим пока княжеским стулом, жестом подозвала его ближе.

— Встань здесь, лекарь, — сказала она негромко, указывая на место у стены, но рядом с возвышением. — Сегодня ты будешь нужен.

Парень с лёгким поклоном кивнул и подчинился, а затем принялся разглядывать собравшихся, мысленно повторяя про себя имена и связи, которым учила его княгиня.

Первым, кого он заметил, был старый Гюрята, глава рода Домажировичей. Он сидел на почётном месте, на лавке с высокой резной спинкой, опираясь на посох из тёмного морёного дуба с навершием в виде головы медведя. Его длинная седая борода была расчёсана надвое и заплетена в две косы, светло-серые глаза смотрели холодно и оценивающе. На нём была тяжёлая шуба из чёрной лисы, крытая тёмно-синим сукном, и высокая, конусовидная шапка из бобра. Рядом с ним сидели двое его старших сыновей, такие же плечистые, в богатых шубах. Гюрята не смотрел на Велько, но лекарь кожей чувствовал его неприязнь: этот старик точно считал княжеского лекаря выскочкой и чужаком.

Чуть поодаль расположился Радослав, глава Вышатичей. Он был сухощав, с острым, как у хорька, лицом и быстрыми, внимательными глазами, которые, казалось, подмечали всё и сразу. Одет он был куда скромнее Гюряты — в добротную кунью шубу, крытую серым сукном, и шапку из куницы. Велько знал, что Радослав осторожен и хитёр, но его род всегда держался князей, и сейчас он был одним из немногих, на кого можно было рассчитывать.

Жирослав Милятович, глава рода Милятовичей, сидел, развалясь на лавке и сложив руки на объёмном животе. Он был толст, румян, с жидкой рыжеватой бородкой, и его маленькие глазки постоянно бегали по лицам собравшихся — скорее всего оценивая, кто сегодня в силе, а кто в опале. На нём была соболья шуба, подбитая алым сукном по изнанке; на шее висела золотая гривна с подвесками, а на пальцах красовались несколько перстней с крупными самоцветами. Он улыбался всем вокруг заискивающей, слащавой улыбкой, но Велько понимал, что за этой улыбкой прячутся острые зубы и полное отсутствие каких-либо принципов.

Шульга Нажирович, молодой глава Радиславичей, сидел с краю, но держался прямо и гордо. Он был рыжеват, с окладистой бородой и шрамом через левую бровь — осталась ему память о стычке с печенегами, в которой он, ещё юношей, зарубил двоих степняков; он был бойцом, как и многие его родичи, и походы любил. Одет Шульга был в простую, добротную шубу из овчины и шапку из волка. Он нетерпеливо постукивал пальцами по колену и то и дело бросал взгляды на дверь, словно ждал кого-то.

Боярин Путята сидел с краю, у самой двери, теребя край поношенного кафтана, у которого давно вытерся мех. Его лицо было бледным, с ввалившимися щеками. Он искал, к кому бы прибиться, и Велько знал, что такого человека легко купить за серебро. Думал, чем привлечь его, да так, чтобы навек.

Боярин Ждан, бывший купец, сидел особняком, скрестив руки на груди. Он был одет в дорогую шубу из соболя, но сидела она на нём как-то неловко, словно он до сих пор не привык к ней. Старая знать его презирала, и он отвечал им взаимной ненавистью, готовый поддержать любого, кто пообещает ему отомстить обидчикам, вспомнил лекарь.

И был ещё один боярин, которого Велько заметил не сразу, — Рогволод, дальний родич Домажировичей. Он сидел в тени, у самой стены, почти сливаясь с тёмными брёвнами. Его лицо, узкое, с глубоко посаженными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. На нём не было богатой шубы, только простой тёмный плащ, подбитый куницей, и невысокая шапка из чёрной овчины. Но что-то в его облике заставляло Велько напрячься — может быть, взгляд, тяжёлый, немигающий, устремлённый на лекаря с такой откровенной ненавистью, что парню стало не по себе. Рогволод не отводил глаз, и Велько понял: этот человек точно враг, и враг опасный.

Наконец дверь отворилась, и вошёл Мирослав. Он был в корзне — длинном плаще из тёмно-синего сукна, застёгнутом у правого плеча массивной серебряной фибулой в виде головы медведя; краем мел полы. Под корзном виднелась белая рубаха с красной вышивкой по вороту и рукавам, синие порты и новые сапоги с загнутыми носами. Он прошёл к возвышению, сел на княжеский стул и обвёл гридницу спокойным, уверенным взглядом. Рядом с ним села Горислава, положив руки на подлокотники.

Бояре затихли. Мирослав выждал паузу и заговорил громко, твёрдо, как учил его воевода Стоян:

— Мужи новгородские, я собрал вас сегодня, чтобы объявить княжескую волю о пожалованиях, — знать тут же зашумела, каждому было интересно, что он получит.

Князь поднял руку, призывая к тишине, развернул берестяную грамоту, которую они составили ночью, и начал читать:

— Радославу Мирютичу из рода Вышатичей жалую волость на Волхове с деревнями Ольховка, Березники и Заозерье, с пастбищами, рыбными ловами и бобровыми гонами. Пусть охраняет речной путь к Новгороду и собирает дань с проходящих купцов в княжескую казну. С правом оставить себе не более двух частей собранного.

Радослав поднялся, поклонился спокойно, с достоинством, и сел, пряча довольную улыбку в бороде.

— Шульге Нажировичу из рода Радиславичей жалую земли к югу от Ильменя с пастбищами, лесами и выходом к Ловати. Пусть ставит там острог, собирает дружину и охраняет южные рубежи Новгорода от лихих людей. Себе может он оставлять две части собранного.

Шульга вскочил, поклонился порывисто, чуть не задев шапкой лавку, и, садясь, обвёл гридницу торжествующим взглядом. Старая гвардия бояр зашепталась: молодой выскочка получал земли, которых, по их мнению, не заслуживал, но никто не посмел возразить.

— Гюряте Домажировичу, — Мирослав перевёл взгляд на старую боярина, — жалую посад на реке Мсте, селение Белое с окрестными деревнями и угодьями. Пусть налаживает там сбор дани с чуди и веси, охраняет восточные рубежи Новгорода и ставит остроги. И даю ему право пятую часть собранной дани оставлять себе и своему роду.

В гриднице повисла тишина. Гюрята молчал, переваривая услышанное. Пятая часть от всего — это был щедрый дар, князья редко жаловали такую долю. Но земли были дальние, дикие, на самой границе с землями чуди, где постоянно шли стычки и куда никто из бояр не рвался по своей воле. Старый боярин понимал, что его отсылают подальше от Новгорода, от княжеского стола и советов. Однако отказаться значило бы оскорбить князя и потерять и земли, и дань, и лицо перед другими боярами. Да и деньги сулило это хорошие. А ещё вон как глядят на него — с завистью, что всем две части, а ему пять. Мужчина медленно поднялся, опираясь на посох, поклонился (не слишком низко, но достаточно, чтобы соблюсти приличия) и сел, сверля Велько тяжёлым, многообещающим взглядом. Лекарь кожей чувствовал: старик, похоже, догадался, чей это был совет, и не простит такой обиды.

— Жирославу Милятовичу жалую земли в районе лесных озёр к востоку от Волхова. Пусть торгует с весью, собирает мёд и воск и богатеет во славу Новгорода. С правом оставлять себе четыре части от податей.

Жирослав поклонился, не вставая, и его слащавая улыбка стала ещё шире. Он тоже всё понял: его отсылают подальше, но дают возможность разбогатеть. А богатство для него было важнее власти.

Когда с пожалованиями было покончено, княгиня уже собиралась закрыть совет, но тут поднялся Рогволод. Он встал медленно, словно нехотя, и в гриднице сразу стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи в светцах и как за окном, на Волхове, грохочет ломающийся лёд.

— Дозволь сказать, княгиня, — произнёс он, и голос его был тих.

— Говори, — кивнула Горислава, но Велько заметил, что княгиня выпрямила спину больше прежнего.

— Бояре новгородские! — Рогволод обвёл гридницу взглядом, и его глубоко посаженные глаза блеснули в свете свечей. — Вы все слышали, что творится на Волхове. Вода поднялась, причалы заливает, амбары с товарами вот-вот смоет, но главное — пошёл господин наш Волхов вспять. Такого не было уже много лет. Старики говорят: это боги гневаются. Волхов требует жертвы — невесты, как в старые времена, когда река выходила из берегов и грозила затопить город. Вспомните, бояре, как при князе Гостинве, когда Волхов так же пошёл вспять, отдали реке дочь старого посадника — и вода ушла в тот же день!

По гриднице пробежал ропот. Кто закивал, кто сжал оберег на шее. Старый Гюрята подался вперёд, и в его холодных глазах мелькнул интерес.

— И я скажу вам, почему боги гневаются! — голос Рогволода окреп, зазвенел, отражаясь от бревенчатых стен. — Потому что в Новгороде творится беззаконие! Волхва Белогора, истого служителя богов, человека, который сорок лет служил Перуну и Велесу, убили без вины, кровь его пролили на снег! А кто его убил? Кто навлёк на нас гнев богов? Вот он! — Рогволод выбросил руку, указывая на Велько. — Колдун этот, пришелец из Прости! Это он погубил Белогора, он отравил княжича, а потом обвинил невинного, он накликал на Новгород беду! Это из-за него Волхов гневается, из-за него и вода прибывает!

В гриднице поднялся шум. Гюрята и его сыновья одобрительно загудели; Жирослав благоразумно молчал; Радослав хмурился; Шульга сжимал кулаки, готовый вскочить и возразить, но княгиня жестом остановила его. Велько стоял неподвижно, глядя в лицо Рогволоду, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Он знал, что это ложь, но бояре, напуганные разбушевавшейся рекой и суеверным страхом, готовы были поверить во что угодно.

Мирослав поднялся. Он медленно встал, поправил корзно и шагнул вперёд, заслоняя Велько собой. В гриднице мгновенно стало тихо — так, что слышно было, как за окном кричит ворона.

— Рогволод, — сказал князь; голос его, ещё ломающийся, был твёрд. — Ты говоришь, Велько погубил Белогора? Ты говоришь, он навлёк на Новгород гнев богов? Так послушай же, боярин, своего князя, ежели ты меня ещё им считаешь. И вы все послушайте! Велько спас мне жизнь. Дважды. Первый раз — когда Белогор травил меня свинцом из серебряной кружки, которую сам же отца купить надоумил. Я умирал, бояре. У меня язвы по всему телу были, я с постели не вставал, и ваш волхв отцу говорил, что я упырём стану и меня погубить надобно. Велько пришёл и вылечил меня. Он нашёл яд, он вывел на чистую воду отравителя. Второй раз — когда те, кто, как и Рогволод, считали Белогора правым, его ученики, подсыпали мне в кашу чемерицу. Если бы не Велько, я бы уже лежал в кургане рядом с отцом. Вы и сами признания слышали, так что теперь ропщете? И ты, — он повернулся к мужчине, — смеешь обвинять его в том, что боги гневаются?

Мирослав обвёл гридницу взглядом, и бояре начали отводить глаза. Даже Гюрята потупился, теребя бороду.

— Велько — мой лекарь и мой верный слуга. Он дал клятву моему отцу на мече Буревоя, и он её держит. Кто против него встанет, тот против меня пойдёт. Запомните это, бояре.

Он сел, и в гриднице снова повисла тишина. Горислава, сидевшая рядом, с гордостью посмотрела на сына и поднялась.

— Рогволод, — голос княгини был полон льда. — Ты обвиняешь княжеского лекаря в злодействе, не имея доказательств. Ты сеешь смуту на совете и пугаешь народ гневом богов, призывая к человеческому жертвоприношению. За это я отстраняю тебя от совета, покуда не решено будет иное. Ступай и не показывайся в тереме, пока князь не позовёт тебя.

Рогволод побелел. Губы его задрожали, пальцы нервно сжались в кулаки, но он сдержался, промолчал — дать отпор самой княгине не решился. Поклонился (небрежно, едва наклонив голову) и пошёл к выходу. Проходя мимо Велько, он на мгновение остановился и бросил на него взгляд, полный такой лютой ненависти, что лекарь невольно поёжился.

Дверь за Рогволодом закрылась, и совет вскоре закончился. Бояре расходились, перешёптываясь и оглядываясь на Велько. Гюрята прошёл мимо, не удостоив его взглядом, но его сыновья посмотрели на лекаря с откровенной угрозой. Жирослав, наоборот, улыбнулся и, проходя, шепнул: «Берегись, лекарь. Этот так просто не отступится». Шульга же и вовсе хлопнул Велько по плечу и сказал громко, чтобы слышали другие: «Держись, лекарь. Если что — зови, мои люди помогут». Радослав, проходя мимо, задержался на мгновение и тихо произнёс: «Рогволод опасен. У него много сторонников среди знати. Будь осторожен».

Вечером, когда стемнело и в тереме зажгли свечи, Велько сидел в своей комнате вместе с Голубом. Гридень, как обычно, точил меч, и мерный скрежет точильного камня о сталь был единственным звуком, нарушающим тишину. Лекарь смотрел в огонь и думал о Рогволоде, о его взгляде, о его словах про невесту для Волхова, о том, как ловко он попытался обратить бояр против него, используя страх перед разбушевавшейся рекой.

— Голуб, — сказал он наконец.

— Чего? — гридень отложил камень и поднял голову.

— Последи за Рогволодом. Он что-то замышляет недоброе, нутром то чую.

— Как скажешь, лекарь, — кивнул Голуб. — Я и сам то чую: быть беде, думаю. Этот так просто не отступится.

— Не отступится, — согласился Велько. — Вопрос только: до чего он додумается?

Глава 9

— Велько! Вставай уже, кому говорю! Петухи давно отпели, а ты всё дрыхнешь, как боярин какой!

Голос матери заставил разлепить глаза. Парень моргнул, потёр лицо рукой и несколько мгновений лежал неподвижно, глядя в потолок и пытаясь сообразить, где он находится и который теперь час. В горнице было светло: сквозь слюдяные окна, забранные в деревянные рамы с резными петухами по углам, лился мягкий, золотистый утренний свет, и в его косых лучах плясали бесчисленные пылинки, поднятые сквозняком из распахнутой двери. Велько сел на лавке, ещё раз потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и широко зевнул, чувствуя, как хрустят позвонки в затёкшей шее. Он снова засиделся допоздна: разбирал травы, привезённые ему из-за моря ещё в марте, сверял запасы, записывал на бересте, чего не хватает и что нужно докупить у торговцев. Спать лёг, когда за окном уже начали голосить первые петухи, и теперь чувствовал себя разбитым, словно и не спал вовсе. Но мать это не волновало: он вчера ей что-то пообещал, лишь бы не отвлекала, а теперь не мог вспомнить что.

— Слышу, мам, слышу, — пробормотал он, свешивая ноги с лавки и нашаривая сапоги. — Уже встаю.

Милана уже вовсю хлопотала у печи в просторной поварне. Женщина наотрез отказалась брать стряпуху и даже чернавок не всегда подпускала ей помогать. Говорила, что привыкла в своём дому сама управляться, да и терем, мол, небольшой. Занялась мать и украшением дома. Начала с окон: их теперь украшали резные наличники с изображением солнца и переплетённых змей, а в иных комнатах — петухов, как у лекаря.

На высокое крыльцо, что выходило прямо на просторный двор, заказала лесенку с точёными балясинами.

Во дворе уже хозяйничал отец. Ратибор успел поставить сарай для дров и курятник. Он, как и Милана, быстро освоился на новом месте и теперь чувствовал себя здесь полноправным хозяином, командовал слугами, которых княгиня выделила лекарю, следил за порядком.

Отец, как и мать, которая сама готовила еду, не доверяя это дело чужим рукам, тоже многое делал сам. Но сейчас он лениво смотрел, как она помешивала длинной деревянной ложкой в большом глиняном горшке, стоявшем на шестке, и напевала что-то себе под нос — тягучую песню, которую Велько слышал от неё ещё в детстве, в той, прошлой жизни этого тела. Песня была про девицу, что ждала своего суженого из дальнего похода, и голос матери, хоть и немолодой уже, звучал чисто и печально. Отец же поглядывал в окно, где два крепких парня споро рубили дрова по его приказу, и ждал, когда жена накроет на стол.

В горшке варилась овсяная каша, заправленная льняным маслом и присыпанная щепотью соли, — простая, сытная еда, какой питались и бояре, и простые горожане, и даже сам князь. А кашу Миланы особо нахваливал. От каши поднимался густой, тёплый пар, пахнущий зерном и дымом, и у Велько призывно заурчало в животе. Рядом с горшком, на краю печи, лежали несколько краюх ржаного хлеба, испечённого вчера вечером, — тёмные, с хрустящей корочкой, посыпанные тмином. Этого мать набралась уже в городе, пробуя всякие приправы, что находила на торгу, благо деньги-то позволяли.

— Чего разлёгся, как боярынь? — проворчала Милана, не оборачиваясь; привычное материнское ворчание заставило улыбнуться. — Отец уже на рынок собрался, кафтан новый напялил, а ты всё валяешься. Садись жрать давай да пойдём — мяса купить надо да рыбы. А то ледник пустой, даже мыши не видела.

Велько вздохнул и сунул ноги в сапоги, сброшенные у лавки вчера ночью. Сапоги были новые, кожаные, с мягкой овчинной подкладкой; их ему справил знакомый сапожник с Торговой стороны, угрюмый мужик по имени Твердила, который брал за работу дорого, но и делал на совесть. Велько прошлёпал к рукомойнику — глиняному кувшину с подшибалой из дерева, подвешенному на верёвках над широкой деревянной лоханью (его изобретение, которое оценили многие, и теперь такие же висели по домам знакомых), — плеснул в лицо пригоршню холодной воды и крякнул. Вода была ледяной, только что из колодца, и остатки сна мгновенно слетели, сменившись бодростью и лёгким ознобом. Он фыркнул, растёр лицо ладонями, потом на ощупь нашёл чистую льняную тряпицу и вытерся.

Ратибор перебрался за стол. На отце была чистая рубаха из белёного льна, подпоясанная узким кожаным ремешком с медной пряжкой, новые порты из серого сукна и мягкие, невысокие сапоги. Он держал в руках краюху хлеба, отламывал от неё маленькие кусочки и задумчиво жевал, глядя в окно на просыпающийся двор. Увидев сына, Ратибор кивнул и подвинул к нему глиняную миску, уже наполненную дымящейся кашей.

— Ешь давай, — сказал он, откусывая ещё хлеба. — Мать говорит, на рынок сегодня пойдём все вместе. Надобно ещё и соли купить — старая уже на исходе, да крупы гречневой, да ещё холста на рубахи. Она меня вторую неделю пилит: хочет себе новый повойник справить, с вышивкой, а мне — порты. Говорит, стыдно перед людьми: сын у нас княжеский лекарь, а родители как оборванцы ходят, — Велько усмехнулся про себя: в Новгороде мать стала шопоголичкой и так и норовит что-то купить. Хорошо, тут ещё всяких маркетплейсов нет, иначе бы она их давно по миру пустила.

— И правильно говорю! — отозвалась Милана от печи, вытирая руки о передник. — Ты на себя посмотри, Ратибор. Порты все в заплатах, рубаха на локтях протёрлась до дыр. А сын у нас первый лекарь у самого князя, с боярами за одним столом сиживает, княгиня ему перстень с рубином пожаловала. Что люди скажут, когда увидят, в каком виде его отец ходит? Скажут: не уважает родителей, вот и ходят они в обносках. Позора не оберёшься! Я себе вот сарафан и рубаху заказала, по моде византийской, — Велько уже успел заметить: несмотря на то что Русь была явно до крещения, но уже плотно поддерживала связи с Византией. А это могло значить либо то, что история в этом мире пошла другим путём и крещения на Руси не будет ещё долго, либо что его вовсе не будет.

— Никто такого не скажет, — проворчал Ратибор, но без особой уверенности. — Ладно уж, схожу я с тобой на твой рынок, куплю что надобно. Велько, ты с нами пойдёшь? Мать вон говорит, ты в товарах лучше понимаешь, поможешь выбрать.

Лекарь, уже успевший проглотить несколько ложек каши, кивнул и отломил себе кусок хлеба.

— Пойду, пожалуй. Мне и самому надобно трав кое-каких прикупить: мяты сушёной для взваров, душицы для княгини — она в последние дни плохо спит, может, золототысячник если будет. У ладожских купцов, говорят, хороший товар, они со всего света везут. И ещё коры ивовой надо бы — запас подходит к концу, а от лихорадки она хорошо помогает.

— Вот и славно, — Милана поставила на стол глиняную кружку с топлёным молоком, от которого поднимался лёгкий парок, и села рядом с мужем, поправляя сбившийся платок. — Заодно и приценишься — ты в этом лучше нас с отцом понимаешь. А то он вечно переплачивает, как дитя малое, а потом жалуется, что денег не хватает, — отец себе тоже уже нашёл занятие, сказав, что негоже на шее сына сидеть, и в свободное время делал на продажу резные ковши да блюда красоты страшной. К нему уже очередь из знати стояла.

Ратибор только крякнул в ответ, не найдясь что сказать, и уткнулся в свою миску. Велько усмехнулся про себя: он давно заметил, что в Новгороде мать стала куда увереннее и бойчее, чем была в Прости. Видимо, близость к княжескому двору и сознание того, что её сын — уважаемый человек, придали ей смелости. Подумал и о том, что хорошо бы и мать к делу пристроить, например открыть школу для обычных горожан: грамоту мать уже освоила, вот пусть и других учит. Но это потом, сейчас дел у него хватало.

После завтрака они вышли из терема, спустились с высокого крыльца по скрипучим ступеням и остановились во дворе, щурясь от яркого солнца. Утро было на редкость погожим. Май в Новгороде выдался тёплым и ласковым, словно сама природа решила вознаградить горожан за долгую, суровую зиму, что никак не хотела уходить и держала город в ледяных тисках до самого апреля. Волхов тогда, кстати, удалось задобрить коровой — девки остались целы. И некоторые из них с интересом поглядывали на симпатичного и статного молодого лекаря. А Велько, отъевшись на княжьих харчах, и впрямь стал собой не дурён.

Небо над городом раскинулось высокое, прозрачно-голубое, с редкими белыми облаками, что плыли куда-то в сторону Ладоги, подгоняемые лёгким, едва ощутимым ветерком. Солнце уже поднялось над островерхими крышами теремов и теперь щедро заливало двор золотистым светом, заставляя жмуриться и подставлять лицо его тёплым лучам.

Волхов, освободившийся ото льда ещё в апреле, теперь весело блестел на солнце, катил свои воды широкой, спокойной лентой к далёкой Ладоге. У причалов покачивались многочисленные лодки и ладьи: рыбацкие долблёнки, купеческие насады с высокими бортами, княжеские струги с резными головами зверей на носах. Рыбаки уже вернулись с утреннего лова и теперь выгружали на дощатые мостки плетёные корзины, полные серебристой плотвы, окуней и щук. Пахло речной водой, тиной, свежей рыбой и смолой, которой пропитывали борта ладей.

Снег сошёл окончательно ещё в прошлом месяце, обнажив мокрую, жадную до тепла землю, и теперь на южных склонах оврагов, на пригорках за городскими стенами уже проклюнулась первая робкая зелень. Молодая крапива, ещё не жгучая, мягкая, с мелкими листочками, дикий щавель, кисловатый на вкус (из которых мать грозилась завтра сварить кислый суп), крошечные, липкие листочки берёз, пахнущие горьковатой смолистой свежестью. На ветках рябин и черёмухи набухли почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить наружу клейкую зелень.

Над крышами теремов и изб вились дымы, но не густые и чёрные, как зимой, когда топили целыми днями и ночами, спасаясь от морозов, а лёгкие, прозрачные, почти незаметные. Топили теперь только чтобы приготовить еду, и печи в домах затапливали лишь по утрам да вечерам, когда нужно было сварить кашу или испечь хлеб. В воздухе стоял тот особенный майский дух, который Велько помнил ещё с детства, с той, прошлой жизни: пахло талой водой, набухшими почками, влажным деревом мостовых, что начали просыхать после долгой зимы, и ещё чем-то неуловимым, тревожным и радостным одновременно, обещанием скорого лета, тепла, долгих светлых вечеров, когда солнце садится поздно, а ночи становятся короткими и душными, полными стрекота сверчков и пения соловьёв. Парень широко улыбнулся мыслям и, схватив мать, закружил ту в воздухе, от чего женщина вся зарумянилась и принялась ворчать, правда как-то неубедительно.

Они не спеша шли по улочкам Новгорода, глядели на пробивающуюся меж плах мостовой зелёную траву и кур, бродивших по улицам, что жадно её клевали, оставляя после себя помёт и разрытую землю. Милана ушла немного вперёд. Мать была очень хороша в новом платке, купленном на прошлой неделе у заезжего купца, — красном, с вышитыми по краям жёлтыми петухами, что считались оберегом от злых духов. Она то и дело останавливалась у лавок, разглядывая разложенные товары: глиняные горшки и плошки, деревянные ложки и ковши, льняные полотенца с вышивкой, медные украшения, — и восхищённо цокала языком, но ничего не покупала, только приценивалась. Ратибор плёлся следом, скептически качая головой при виде цен, и то и дело бурчал, что «за такую цену можно целую корову купить, а тут какой-то горшок». Велько замыкал шествие, рассеянно глядя по сторонам и думая о своём: о травах, которые нужно купить, о княгине, которой становилось всё тяжелее скрывать ото всех дитя, о Мирославе, который с каждым днём всё увереннее чувствовал себя на советах, и о Рогволоде, который затаился, но наверняка что-то замышлял.

На торгу было шумно и многолюдно, как всегда в это время года. Купцы, успевшие приехать по зимнику из Ладоги и Пскова, из далёкого Полоцка и даже, говорили, из самого Киева, расставили свои палатки и лотки вдоль длинных рядов, заваленных всевозможными товарами. Отрезы цветного шёлка — синие, как вечернее небо, зелёные, как майская трава, алые, как спелая земляника, — переливались на солнце и стоили бешеных денег. Стеклянные бусы и браслеты, привезённые из далёкой Византии через волжский путь, сверкали и переливались, как драгоценные камни, и вокруг них толпились боярские жёны и дочери, оживлённо переговариваясь, примеряя украшения и торгуясь до хрипоты. В рядах, где торговали снедью, пахло одуряюще вкусно: копчёной рыбой — лещом, судаком, сигом, мёдом в сотах и в бочонках, свежим ржаным хлебом, только что испечёнными пирогами с капустой и яйцом, пряностями — корицей, перцем, имбирём, гвоздикой, что привозили арабские купцы через Хазарию и Волжскую Булгарию. Где-то вдалеке, за рядами, мычала скотина — коровы, овцы, козы, свиньи, которых пригнали на продажу из окрестных деревень. Кричали зазывалы, расхваливая свой товар, спорили и ругались покупатели, звенели серебряные монеты и медные резаны, и над всем этим стоял ровный, непрерывный гул, какой бывает только на больших городских торгах.

Милана сразу устремилась к рядам с тканями, увлекая за собой упирающегося Ратибора, а Велько, сказав, что пойдёт искать травы, свернул в другую сторону. Он не спеша шёл между рядами, высматривая знакомые лица торговцев, у которых обычно покупал сушёные травы и коренья. Ермила, знал он, торговал отменной мятой и душицей, собранными в прошлом году на заливных лугах под Ладогой. Купец Звяга, приезжавший из Пскова, привозил редкий золототысячник и кору ивы. Велько уже высмотрел палатку Звяги и направился к ней, когда его внимание привлекла небольшая толпа, собравшаяся у входа в одну из боковых улочек, что вели от торга к причалам.

Люди стояли плотным полукругом и что-то оживлённо обсуждали, но без обычного для торга шума, смеха и криков — тихо, настороженно, словно боялись, что их услышат. Велько, повинуясь безотчётному любопытству, подошёл ближе и протиснулся сквозь толпу, не обращая внимания на недовольное ворчание.

В центре толпы, прямо на утоптанной, грязной земле, лежал человек. Мужчина лет сорока, одетый в добротный купеческий кафтан из синего сукна с серебряными пуговицами в виде крошечных птичек. Кафтан был перепачкан грязью и чем-то ещё; подойдя ближе, Велько сразу различил следы рвоты. Лицо мужчины было искажено предсмертной мукой, глаза широко открыты и устремлены в высокое майское небо, но уже ничего не видели — остекленевшие, мутные, с расширенными, не реагирующими на свет зрачками. Рот приоткрыт, и на посиневших губах запеклась розоватая пена. На шее, выглядывавшей из-за распахнутого ворота, темнели странные пятна — не синяки, не кровоподтёки от удушения, а именно пятна, чёрные, с мертвенным синеватым отливом, словно кто-то набрызгал на кожу чернил или мазнул по ней сажей. Он тут же растолкал толпу и приступил к осмотру тела. Пятна были разного размера — от горошины до монеты, — и располагались в основном на шее и, как заметил Велько, оттянув рукав кафтана, на внутренней стороне предплечий.

Лекарь, забыв обо всём, присел рядом с телом, не обращая внимания ни на испуганный ропот толпы, ни на то, что его новые сапоги тут же оказались в грязи. Он осторожно, стараясь не касаться открытой кожи, оттянул ворот кафтана дальше и замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. Под кожей, в области шеи и в подмышечной впадине, вздулись огромные, размером с куриное яйцо, а то и больше, желваки. Лимфатические узлы, воспалённые до невероятных размеров, твёрдые на ощупь, горячие даже через ткань рубахи, с багрово-синюшной кожей над ними. Один из них, на шее, лопнул, и из него сочилась густая, желтовато-кровянистая жидкость с тошнотворным сладковатым запахом.

Велько замер. Раньше он знал об этом из книг, медицинских пособий, а теперь видел воочию. Понимание колотилось в мозгу, било набатом, сжимало виски. Бубонная чума.

Он отшатнулся, чувствуя, как дрожат руки, и оглядел толпу. Люди стояли поодаль, боясь подойти ближе. Какая-то баба в засаленном, выцветшем платке, прижимая к груди младенца, громко шептала что-то, поминая Велеса и Перуна, сжимая в кулаке деревянный оберег — маленькую фигурку рогатого бога. Мужик с вязанкой дров на плече сплюнул через левое плечо, отгоняя злых духов, и попятился, бормоча что-то про нечистую силу и про то, что надо бы волхва звать. Молодой парень в закопчённом кожаном фартуке, видимо подручный кузнеца, громко, чтобы все слышали, сказал, что это, верно, порча, и надобно найти того, кто её наслал, и утопить в Волхове.

— Кто этот человек? — спросил Велько, поднимаясь с колен и отряхивая грязь с портов. Голос его прозвучал неожиданно твёрдо, и толпа на мгновение притихла.

Вперёд выступил пожилой купец с окладистой седой бородой, в добротном кафтане тёмно-зелёного сукна и с массивной серебряной гривной на шее — знаком принадлежности к купеческой старшине.

— Это Жирослав, — сказал он негромко, но в наступившей тишине его голос был слышен всем. — Торговец мёдом и воском, держал лавку на Торговой стороне, у самого причала. Я его хорошо знал: честный был человек, никогда никого не обманывал, товар держал отменный. Три дня назад пожаловался в гильдии, что голова болит и жар его мучает да так, что мочи нет. Мы думали, что простудился человек — весна всё же, ветра с реки сырые, холодные. Вчера он уже бредить начал, всё звал кого-то по имени, то ли жену, то ли мать покойную. А сегодня утром вышел, упал тут да и помер. Жена его, Ведана, хотела тело домой забрать, чтобы обмыть и похоронить по обычаю, да соседи не дали — побоялись заразу в дом нести. Вот он здесь и лежит уж который час. Волхва ждём, чтобы сказал нам, что за напасть такая.

— Где его дом? Жены почему не видно? — спросил Велько, и в голосе его прозвучало напряжение.

Купец помедлил, потупившись, потом ответил, и голос его дрогнул:

— Дома лежит. Тоже, говорят, заболела. Жар у неё сильный, бредит, и на шее желваки такие же вздулись, как у мужа. Дочка их старшая за ней ходит. А живут они недалече, — он принялся объяснять дорогу.

Велько почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок. Он понял, что это значит. Но гнал от себя эту мысль, не желая верить, цепляясь за соломинку надежды. Может, это другая болезнь? Может, просто похожа по внешним признакам? В конце концов, он видел чуму только на картинках в учебниках по эпидемиологии, а не воочию, и мог ошибиться. Нужно было проверить, убедиться окончательно, прежде чем поднимать тревогу и сеять панику.

— Тело нужно сжечь, — сказал он твёрдо, обращаясь к толпе. — Немедленно. И никому не прикасаться к нему голыми руками. Если кто уже касался — пусть вымоет руки в уксусе и молится богам.

Толпа загудела, как растревоженный улей. Сжигать покойника, не похоронив по древнему обычаю, без тризны, без кургана, без жертвоприношений и плача, было неслыханно, почти святотатство, оскорбление богов и предков. Кто-то крикнул, что лекарь, видать, умом тронулся от своих трав; кто-то — что нельзя так с телом, иначе дух покойного не найдёт дороги в Ирий и будет бродить по земле, пугая живых. Кто-то из задних рядов выкрикнул, что это всё происки колдуна, который навёл порчу на Новгород, и что надо бы его самого в Волхове утопить, пока не поздно.

Велько не стал спорить. Он знал, что сейчас его слова всё равно не будут услышаны: страх и суеверия сильнее любых разумных доводов. Он молча повернулся и пошёл прочь, чувствуя на себе десятки враждебных, испуганных взглядов. В висках стучало, в горле пересохло, а перед глазами стояло лицо мёртвого купца с остекленевшими глазами и чёрными пятнами на шее.

Домой он вернулся сам не свой. Милана и Ратибор ещё не пришли с торга, и Велько, не раздеваясь, прошёл в свою комнату, сел на лавку и уставился в одну точку на стене. В голове крутились обрывки знаний, почерпнутых из учебников и лекций: бубонная чума, возбудитель её — чумная палочка Yersinia pestis, передаётся через укусы инфицированных блох, живущих на грызунах, в первую очередь на крысах, коих в городе водилось немало. Да только вот люд на Руси был чистоплотный, откуда бы у купца блохи завелись?

Инкубационный период короткий — от двух до шести дней. Изначально симптомы похожи на орут или грипп: внезапный жар, озноб, головная боль, слабость. Затем всё становится понятнее: болезненное воспаление лимфатических узлов, бубоны, которые могут нагнаиваться и лопаться. При бубонной форме смертность без лечения — от сорока до шестидесяти процентов. При септической и лёгочной — почти стопроцентная. В его мире «чёрная смерть» выкосила от трети до половины населения Европы. Здесь, в Новгороде, где не было ни антибиотиков, ни карантинных служб, ни даже элементарного понимания того, как распространяется болезнь, последствия могли быть куда страшнее.

Он решил пока ничего не говорить княгине. Сначала нужно убедиться, что это не единичный случай, не какая-то иная хворь, лишь похожая на чуму. Если он ошибётся и поднимет панику напрасно, его репутация лекаря будет уничтожена в один миг. А враги получат отличный повод для новых обвинений. Может, это просто совпадение? Может, купец и его жена съели что-то не то, отравились? Может, желваки на шее — это не бубоны, а следствие какой-то другой болезни, неведомой в его мире, но обычной здесь?

Два дня он провёл в тревожном ожидании, продолжая работать как обычно: принимал больных, проверял Мирослава, давал наставления Голубу по охране, готовил отвары и мази. Но каждое утро первым делом расспрашивал гридня, не слышно ли о новых смертях. На третий день Голуб, вернувшись с утреннего обхода, был хмур и молчалив. Он плотно притворил за собой дверь и, не садясь, сказал глухо:

— Умерла жена того купца, Ведана. Вчера к вечеру. Признаки, как ты и описал мне: жар, бред, желваки на шее, чёрные пятна. И ещё сосед их, молодой парень, что помогал Жирославу на торге, сегодня ночью помер. И ещё одна баба с соседней улицы, что приходила Ведану проведать, слегла. Говорят, у неё тоже жар и желваки.

Велько закрыл глаза и несколько мгновений сидел неподвижно, переваривая услышанное. Сомнений больше не оставалось. В город пришла чума и уже начала своё смертоносное шествие по Новгороду.

Он открыл глаза и поднялся с лавки.

— Я иду к княгине, — сказал он Голубу. — А ты найди Ждана и Борича. Пусть будут готовы. Возможно, нам придётся уезжать из города.

Гридень молча кивнул и вышел. Велько накинул кожух (хотя на дворе было тепло) и быстрым шагом направился в княжеский терем. Он шёл по улицам, ещё не зная, какими словами скажет княгине о нависшей над городом беде, но понимая, что медлить нельзя ни минуты.