Наследник из прошлого

Глава 1

Свет резанул по глазам, и в голове словно взорвалась граната. Я застонал и снова зажмурился, пытаясь замереть в таком положении, чтобы боль притихла хоть на чуть-чуть. Замутило меня страшно, и я едва удержал рвотные позывы. Вроде получилось, но причиной тому оказался не мой героизм, а скорее то, что живот был совершенно пустой. Чувствовал я себя так, как будто по голове прилетело палицей от Сигурда Ужаса Авар, который потом сплясал на мне свой победный танец.

— Что за фигня происходит? — прохрипел я и жутко удивился. Во-первых, голос был не мой, а во-вторых, сказал я это как-то странно. Слова вроде все знакомые, а выговор какой-то чудной. Как будто я вместо родного языка произнес что-то на суржике. И вроде все понятно, но непривычно до крайности.

— Очнулся? — раздалось рядом. — Третий день валяешься. Ты такое в бреду нес, хоть записывай. Сказки княгини Милицы рядом не стояли. Ну тебя и приложили, дружище!

— Ты кто? — спросил я. — Пить!

— Кто я? — возмутился голос. — Да ты, Золотарев, совсем охренел? Я за тебя с нобилями драться полез, а ты меня не помнишь? Я тут торчу около него, как сиделка, а он… В следующий раз сам отбивайся! На! Хлебай!

— Прости, — сказал я, одним глотком выдув полстакана сразу. — Я вообще ничего не помню. Ты меня сейчас Золотаревым назвал. Это что, фамилия моя?

— Я лучше лекаря позову, — паренек лет пятнадцати, судя по голосу, заскрипел деревом табуретки и зашаркал по полу. А потом я услышал. — Сестра! Пригласите, будьте ласковы, пана лекаря. Тут Золотарев очнулся. Ему, кажись, память отбили начисто. Сам себя не помнит.

— Где я? Кто я? Как я тут оказался? — блиц из трех вопросов вымотал меня окончательно, и я чуть было не отрубился еще раз. Паренек поднес воду к губам, и я втянул в себя еще полстакана, отчего язык перестал напоминать помесь старой подошвы и дохлого ежа. И даже вкус гадостный, что стоял во рту, почти пропал.

— Где больной? — услышал я деловитый густой бас. — Золотарев? Очнулся, бедолага. Я тебе сезонный абонемент выпишу, как в театр. Ха-ха… Второй раз за месяц поступаешь, и каждый раз сотрясение. Не бережешь ты себя!

— Кто со мной это сделал и за что? — почти спокойно спросил я, не открывая глаз.

— Покой, свет приглушить, рядом громко не орать! Понятно, бойцы? — лекарь проигнорировал мой вопрос и ушел. По крайней мере, его шаги удалялись от меня и затихали где-то вдали.

— Эй! — негромко позвал я. — Как там тебя?

— Как там меня? — возопил парнишка. — Я с тобой восьмой год в одном отделении служу, а ты меня не помнишь?

— Прости, — вытолкнул я изо рта непривычные слова. — Я даже себя не помню. Мне, видимо, совсем башку отбили. Я повторю вопрос. Где я? Кто я? Как я тут оказался?

— Вот ведь бедняга! — удивились голоса. Я лежал явно не в одноместной палате. — И впрямь, парни, он умом повредился!

— Ты в госпитале святой Людмилы. В том, что в Братиславе. Зовут тебя Стах Золотарев, и ты редкостный придурок. А оказался ты здесь потому, что тебя в очередной раз нобили отметелили.

— За что? — почти спокойно спросил я.

— За то, что ты придурок, — услышал я неожиданный ответ. — И не хочешь жить как все.

— А чего я хочу? — наверное, если и можно было бы задать более дурацкий вопрос, то для этого явно нужно постараться.

— Ты хочешь получить айдар на темя и золотую гривну на шею, — услужливо ответил пацан, а вокруг загыгыкали другие мальчишечьи голоса, которые явно попали в бесплатный цирк. Видимо, сочетание гривны и айдара служило здесь синонимом Луны с неба, досрочного дембеля с наделом в Италии, женитьбы на великой княжне или чего-то еще более невероятного, в этом же роде.

— А зачем я все это хочу? — задал я не менее идиотский вопрос, и в палате повисла нехорошая липкая тишина.

— Слушай, Золотарев, иди ты в жопу! Это уже совсем не смешно, — зло сказал тот, кто считал меня своим другом последние восемь лет. — Я из-за тебя на неприятности не хочу нарываться. И у стен уши есть. Лишнее слово скажешь, тут же на допрос попадешь в Черный город. Там тебя дознаватели из ордена святой Ванды Миротворицы быстро в чувство приведут. Будешь потом кросс на горелых пятках бегать. Сам вспоминай, берсерк хренов…

***

Май 895 года. Братислава. Римская империя.

Память ко мне возвращалась медленно, какими-то кусками, яркими обрывками и нечеткими образами. Я вспомнил, кто я. Золотарев Станислав, пятнадцати лет от роду, полный сирота, отчества не имеющий. Незаконнорожденный, ублюдок, отброс, пария… Фамилию мне дали уже после рождения, в наказание за упрямство дражайшей родительницы. Хотели было имя поменять, но это оказалось невозможным. Меня крестили им, и священники встали стеной. Так я и остался голодранцем с именем, достойным императора. Матушка моя твердила на каждом углу, что я законный сын своего отца, ну и договорилась в конце концов… Всем ублюдкам Золотого Рода давали какую-нибудь благозвучную фамилию и денег. Они считались людьми уважаемыми и зажиточными, но ни в коем случае не небожителями из правящей семьи. Так, потомки служанки и очередного любвеобильного княжича, князя, или даже цезаря. Было таких семей больше, чем лягушек в пруду, и никаких преимуществ это им не приносило. А через пару поколений знатное происхождение и вовсе оставалось лишь семейной легендой, окутанной мраком времени. Как вы понимаете, распространяться о нем категорически не рекомендовалось во избежание профилактического визита в пресловутый Черный город. А тех, кто с первого раза не понимал, высылали из столицы и из вольных городов за сто первую милю, в деревенскую глушь. Будешь там свинопасам о своем высоком происхождении рассказывать.

В отличие от франков, императорский род собственных ублюдков не жаловал, и графских титулов налево и направо не раздавал. Причина тому была проста: потомками Золотой род обижен не был, а потому и резервные наследники не требовались. А признанный отцом ублюдок — это всегда источник недовольства, центр интриг и большие расходы для казны. Согласно легенде, сам князь-епископ Берислав I такой порядок ввел, когда сыновья тогдашнего государя и его братьев начали брюхатить служанок в масштабах, достойных казенной мануфактуры. У одного императора Александра, говорят, человек двадцать внебрачных детей было. И у мятежного князя Кия не меньше. И даже император Само сподобился отметиться на этом поприще… И чтобы казна не разорилась, содержа такую ораву новоявленных аристократов, ублюдков стали признавать детьми своих матерей, оплачивая им в целом небогатую, но вполне безбедную жизнь. Что тут скажешь! Мудр был князь-епископ Берислав и весьма предусмотрителен…

Механизм этот работал третье столетие и пока что сбоев не давал. А вот со мной получилась неприятность. Матушка моя, белошвейка из Ткацкого конца, имела несчастье стать любовницей князя Остромира, третьего сына действующего императора. Считался князь беспутным гулякой, кроме баб и пьянки не интересовался ничем, а потому, когда он, будучи инкогнито, сложил свою дурную головушку в случайной кабацкой драке, никто, кроме матери, по нему не заплакал. А заплакать было от чего. Покойный батюшка даровал мне княжеское имя и заявил при свидетелях, что признаёт законным сыном. Это стало потрясением такого масштаба, какого не видели со времен царицы Джедара Власты Самославны, сбежавшей с молодым любовником от опостылевшего мужа-верблюжатника. Ее, правда, восточный император Ярослав Мудрый обратно вернул, но встряхнуло тогда обитаемый мир знатно. Чуть было большая война не началась.

Скандал, конечно, мой отец устроил на славу, да только пергамент, написанный пурпурными чернилами и заверенный печатью великого логофета, он справить не успел, и это превратило мою жизнь в сущий ад. Матери бы отказаться от всех претензий, взять денег и жить в достатке, но она, будучи женщиной чрезвычайно недалекого ума, стала искать справедливости, и на том погорела. Ее отшили во всех судах, отклонили все ее прошения, а потом превратили в полнейшее посмешище. А спустя некоторое время и вовсе пустили слух, что не князь Остромир стал мне отцом, а неведомо кто, потому как матушка моя — ветреная девица. Через два года хождения по мукам нас выслали за сто первую милю, ибо она слишком упряма оказалась. Все твердила, что своими глазами видела те документы…

Ссылка ее и подкосила. Мать не выстояла в борьбе против всего мира и умерла в полной нищете, презираемая всеми. А я вместо наследства и титула получил издевательскую фамилию, где одновременно фигурировал и Золотой род, и профессия, которой занимаются только бывшие каторжники да горькие пьяницы. После смерти матушки меня, семи лет от роду, забрали служки из приюта при монастыре святой Радегунды, где подержали немного и отправили в Сиротскую сотню. Там как раз клепали солдат для бесконечной войны на болгарской границе. Или на баварской… или на саксонской… или на мазовшанской… или на польской… или на бургундской… или на литовской. Или еще на какой-то. Империя была обсижена по периметру множеством княжеств и королевств, словно коровья лепешка мухами. И все они непрерывно вступали в альянсы и ссорились, что неизбежно заканчивалось войнами, крупными и мелкими.

Сотня работала без перерыва, ведь потери среди лимитантов, как называли пограничные части, дело чуть более, чем обычное. Его царственности Брячиславу II требуется постоянный приток свежего мяса. Желающих наниматься солдатами в нужном количестве уже давно не находилось. Сейчас же не благословенные времена первых императоров, когда за службу жаловали наделы в Италии и Африке. Там теперь и клочка земли пустой нет… Ее даже в Силезии и Дакии не найти, не то что в плодородной Италии. Вся империя обжита и засеяна, от Гамбурга до Нубийской границы, кроме разоренных набегами пограничных земель. Участь солдата считается сейчас одной из самых незавидных, прямо как в 4 веке, когда императоры гребли в армию всех кривых и косых. Служба двадцать четыре года, а потом, коли выживешь, получаешь коленом под зад и грошовую пенсию. Вершина карьеры для отставника — должность городового стражника, если сможешь денег на мзду накопить. Ах да! Это еще не все. Следуя установлению Валентиниана I, призывников клеймили как рабов, а согласно закону от 386 года тем, кто рубил себе большой палец, дабы избежать призыва, полагалось сожжение на костре. Я задрал рукав левой руки и полюбовался на поблекшую армейскую татуировку. И меня тоже заклеймили: орел с тремя головами, одна вперед смотрит, а две других — в стороны. Головы эти знаменовали триединство Римской Империи и ее частей — юга, севера и востока. Запад был потерян сотни лет назад. Под орлом выбит личный номер и годы службы, которая у меня пока даже не началась. Я ведь отрок еще. Вот так-то…

При всем этом, жизнь в империи довольна неплоха, стабильна и выстроена словно в армии. На самом верху — три императора: Константинопольский, Александрийский и Братиславский. У каждого есть наследник-цезарь, облаченный в пурпур волей отца или деда, и свора великих князей, сыновей действующего императора. Обычно цезарем становится старший сын, но так происходит далеко не всегда. Могут выбрать любого по прямой линии, даже внука, если заслуги перевешивают. Под императорской семьей стоят князья — законные потомки Золотого рода, степных ханов и словенских владык, чудом уцелевших в «Войне братьев» 658 года. Среди них много таких, кто едва концы с концами сводит, получает пенсион и служит в Приказах или в армии. Десятое колено нынешнему государю, или вовсе не родня… Ниже стоят нобили — государевы компаньоны, дьяки из старых семей, бояре и патрикии. А уж под ними — купцы, мастеровые из ремесленных гильдий, смерды, они же крестьяне-артельщики, и наемные рабочие на мануфактурах. В самом низу этой пирамиды находились холопы — обращенные в рабство преступники и те, кого привели из походов в виде добычи. Их дети уже свободными людьми считались.

Особняком от этого всего стояла армия, церковь и Орден святой Ванды Миротворицы, или просто Орден. Их еще называли черными, или кромешниками… Говорить о них с наступлением темноты считалось дурной приметой. Черные вроде бы как христианство исповедовали, только какое-то свое, непонятное никому. Превыше Иисуса почитали они святую Ванду, воплощение Высшей справедливости. Такая религиозная каша для империи — дело обычное. В деревнях бабы святой Людмиле молятся, в армии — Георгию Змееборцу, а граждане столицы превыше других почитают святого Григория Крестителя.

Впрочем, так только на Севере жили, о порядках в Константинополе и в Александрии я, ввиду запредельно убогого кругозора, имел крайне смутное представление. Там и обычаи другие, и язык иной. Африка, Италия, Далмация и Сицилия до сих пор на латыни говорят, причем каждая провинция на какой-то своей. Константинополь и Александрия — на греческом, а какая-нибудь провинция Фиваида — на языке египтян. Все это не значило абсолютно ничего, потому как национальностей в империи не существовало вовсе, а смысл имело одно лишь подданство.

Жизнь здесь была довольно проста и логична. Не судим? К святому причастию ходишь? К городской общине или к артели крестьянской приписан? Под наблюдением святого Ордена не состоишь? Подати вовремя платишь? Если все ответы положительны, то и храни тебя господь, добрый человек! Иди с богом, у императорских дьяков (или нотариев) нет к тебе претензий.

Здесь у каждого есть свое место в жизни. Любой человек приписан к роду, артели или гильдии, и каждый знает свой шесток, кланяясь вышестоящему. Как понять, кому кланяться? Да по мундиру, который здесь носят даже пекари-цеховики. Я тоже ношу мундир, и мое место — мясо, солдат-лимитант. У меня же выпуск после летней практики. Скоро пошлют куда-нибудь на границу с Тюрингией… Нет, там вроде спокойно сейчас. На восточную границу пошлют. Она немирная уже лет сто как. Степь бьется о пограничные замки в Карпатах железной волной. А сейчас, говорят, когда Кыргызский каган Тоглук вдребезги разбил мадьяр, там стало совсем плохо. Едва держится та граница, потому что степь где-то на Алтае снова пришла в движение, сдвинула вперед целые народы и уперлась в Карпаты. Так уже случалось не раз.

Мадьяры с печенегами переправились через Волгу и стали теснить болгар. Сперва они резались без пощады, а потом внезапно остановились и начали мириться. Болгарский каган отдал свою дочь за хана мадьяр Арпада, и они все вместе обратили взор на запад. Степь стала тесна для них. С востока поджимали тюрки-кыпчаки, на север не пускали князья Рюриковичи, которые были защищены поясом непролазных лесов и засек, а вот за Карпатами… Там располагалась империя, безумно богатая Римская империя. И у варваров горели от жадности глаза. Каган Крум II мог посадить в седло войско в сто двадцать тысяч сабель, и противопоставить этому хоть что-то северная империя была неспособна. Четыре легиона, ополчение однодворцев и пограничные части могут не сдержать такую орду, если она попрет всей силой. Да и не уведешь легионы со своих мест, враги со всех сторон голодной пастью щелкают. Привычный баланс сил разрушен, и пока что император Брячислав просто слал кагану дань, раз за разом покупая мир. Степняки давно уже взяли города Закарпатья от Киева до Галича. Они прошлись до Мурома, Гнездова, Дедославля и Кордно, что в княжестве вятичей, но добычу получили ничтожную, и интерес к тем землям потеряли. Рабов продать в империю нельзя, а в степи много их и не нужно. Челядь гонят в султанаты, осколки Халифата, через Кавказскую Албанию и владения хазар. Но зачем это все, когда рядом ветшающая империя, которая упорно делает вид, что сейчас времена Мечислава Великого, железные легионы которого дошли до Атлантики и Пиренеев. Северная империя надорвалась, разоренная его бесконечными победоносными войнами, и с тех пор замкнулась в своих границах, лишь отбиваясь от наскоков варваров.

Я валялся в казарме, на скрипучей лежанке, а вокруг меня, пересвистываясь на все лады, без задних ног дрыхли отроки из моего взвода. Тощий матрас, набитый слежавшейся комками ватой, ворох тряпья под головой и колючее одеяло — вот и вся моя постель. Спальный покой казармы благоухал запахами портянок, пота и бобов, которые давали на ужин. Слабый, едва заметный светлячок лампы не мог разогнать густую пахучую тьму, и лишь освещал кусок грубой каменной кладки позади себя. И вот на кой он нужен, спрашивается? Все равно ведь ничего не видать. Хотя, нет… Три фигуры зашли в спальню и решительно двинулись ко мне.

— Вставай, говнюк! — кто-то пнул ногой по ножке кровати. — За нами иди!

В больной голове вспыхнуло еще одно воспоминание. Волков, Любимов и Туровский, отроки из первого, господского, взвода. Они потомки знатнейших родов, верстанных в бояре еще императором Само. Первый взвод и кормили отдельно, и учили на совесть. Они — дети нобилей, будущая элита. Пока первый взвод изучал географию, историю и риторику, остальные семь горбатились на кухне, на огородах и в конюшнях. Сотня давно уже кормила сама себя и выпускала по большей части полуграмотную пехоту, которая знала только счет, грамоту и Закон Божий. Больше ей ничего и не надо было.

Из первого взвода выходили клибанарии и кирасиры, элита воинская, и они же потом получали армейские звания, что были выше ротного. Почему я назвал их по фамилии? Да потому что это Римская империя, со всеми ее дурацкими обычаями, уходящими в седую старину, прямо к Нуме Помпилию. Никому нет дела, кроме семьи и друзей, как тебя зовут. Важно лишь, какого ты рода. Я же, в отличие от них, совсем никакого рода. Ублюдок я, отца не знающий. Только вот имел глупость лучшему другу о своей мечте сказать, за что и стал посмешищем. И то, что предложили, тоже рассказал, потому что тогда мне это какой-то невероятной глупостью показалось, безумием полнейшим…

Меня прижали к стене и встряхнули за грудки.

— Ну что, смерд поганый, ты подумал? Или тебя до смерти забить? За тебя, убогого, даже виру платить некому… Ты ведь безродный.

Проклятье! — билась в голове отчаянная мысль. — Ну почему я не могу сдохнуть, как все нормальные люди? Неужели мир снова встал на грань гибели, и тот парень, что смотрит на нас сверху, опять прислал меня, чтобы его спасти? Наверное, я скоро об этом узнаю. А пока сохранить бы головушку от новых побоев. Отрок Любимов не соврал ни в чем. Если они меня сейчас забьют насмерть, их разве что отчислят, и то не факт. Это же Римская империя! Они нобили, а я плебей, грязь под ногами… Закон писан не для таких босяков, как я.

— Ну, чего молчишь? Врезать тебе?

— Я это… — просипел я, стараясь не выйти из образа. Стах Золотарев не без оснований считался недалеким придурком. — Голова у меня, добрые господа. Помню плохо… Провалы начались после того раза…

— Я же тебе говорил! — недовольно повернулся Любимов к Волкову. — Говорил, что полегче бить надо. Вечно тебя, бугай такой, распирает кулаки почесать!

Нобили были неуловимо похожи друг на друга. Рослые крепыши, которых с детства кормили мясом от пуза. Их тренировали лучшие наставники, а потому любой из них уделает меня одной левой. А трое вместе и вовсе мокрого места не оставят. Я, собственно говоря, после такого разговора чуть богу душу и не отдал, да друг Януш пару пинков на себя принял.

— Чего вам надо от меня, а? — испуганным голосом проскулил я. — Чего вы пристали, господа? Я ж не трогал вас.

— Еще бы ты нас тронул, — хмыкнул Любимов, рослый парень с голубыми глазами и темно-русой копной волос на голове. — Смешно сейчас сказал.

— Сюда слушай! — Волков, могучий, почти квадратный малый со свернутым в драке носом приподнял меня над землей. — Ты уже утомил изрядно, юродивый. Больше повторять не стану. После летней практики, когда станешь совершеннолетним, тут же выходишь в отставку. Твой контракт казне будет выплачен, а мы тебе уже нашли бабенку потолще. Ты женишься на одной купчихе из Святославля Египетского, возьмешь ее фамилию и не выйдешь за городские ворота, пока не сдохнешь от старости. Жить будешь как человек, а не как твоя мамаша… Понял?

— Понял, господа, — просипел я. — Да только не пойму, за что мне счастье такое?

— Мы твою рожу холопскую видеть не желаем, — совершенно серьезно сказал Любимов, скаля зубы. — Как подумаем, что в войске такой, как ты, будет служить, прямо кушать не можем. Мы в войске, и ты в войске. Невместно это для нас. Понял?

— Я понял, господа! — просипел я. — Не бейте только!

— Ну вот! — удовлетворенно заявил Волков и опустил меня на землю. — А то кобенился… А ты, Любимов, говорил полегче! Глянь, как вразумляет! Самое то, что надо! Пошли отсюда, превосходные, не желаю эту вонь нюхать!

Они повернулись и пошли по сводчатому коридору не оглядываясь. Здоровые, богатые, наглые… Настоящие хозяева жизни, не то что я. Надо в спальню возвращаться, иначе дежурный наставник меня с дерьмом съест. Из нарядов потом не вылезу. Я же не они…

Затхлый сумрак спальни укутал меня одеялом покоя. Тут мне всегда хорошо и уютно, словно дома. У меня ведь настоящего дома не было, сколько себя помню. А тут, когда все спят, я могу думать о чем хочу, я почти свободен. Сейчас не орет взводный, не бьет поварешкой стряпуха и не пинает конюх. Я могу поразмыслить обстоятельно, поразмыслив над полученной информацией.

Итак, я не говорил ни единой живой душе, что являюсь внебрачным сыном князя Остромира. Но пару недель назад мне сделали предложение, от которого невозможно отказаться. Впрочем, я попробовал и попал на больничную койку. А потом мне снова сделали предложение, и я опять его не принял, оказавшись в палате с тяжелым сотрясением мозга. Тогда-то я и занял тело этого паренька, которого жизнь гнобила с самого рождения. А почему он, то есть я, отказался? А потому что во мне, на удивление, тлела робкая надежда на то, что еще не все потеряно. А брак с купчихой и принятие чужой фамилии ставят крест на моей дальнейшей судьбе. Я живу так же, как и остальные ублюдки правящего дома — сыто и скучно.

Теперь о странном. То есть о том, о чем паренек по имени Стах не задумывался. Прослеживается прямая связь между моими откровениями про айдар, золотую гривну и побоями. Но это уже неважно, а вот важно совсем другое. А почему это меня так внезапно женить захотели, фамилию поменять и отослать в неведомую даль? И даже от армии меня откупить готовы, хотя это недешево совсем. За что такие благодеяния? Буду копать…

Глава 2

Мой лучший и единственный друг — Януш Клейменов, тот самый мальчишка, что сидел рядом со мной в палате на табуретке и давал пить. Большая жертва с его стороны, учитывая, что увольнительных в месяце всего четыре, и два из них преспокойно могли быть заменены нарядом за малейшую провинность. Был он невысокий, тощий и взъерошенный, как воробей. И, как и в моем случае, его фамилия говорила о многом. Происходил Януш из Солеградского жупанства, деревня Малые Душегубы. Почему название такое? Да потому что вокруг Солеграда частенько селили каторжников с клеймом на плече, отбывших свой срок и умудрившихся не сдохнуть в соляной шахте. Деревеньки там были одна другой краше — Висельники, Ухорезы, Горлохваты и прочие негодяи. И многие из них почковались выселками, а потому такие названия множились, прибавляя к имени метрополии приставку «Верхние», «Нижние» или «Новые». Раз в полсотни лет милостивые государи наши брались переименовывать эти деревни в нечто более благозвучное, но внезапно выясняли, что они давно уже переименованы их предшественниками, и в своем порыве останавливались. По документам деревни числились Всесвятскими, Рождественскими, Никольскими и прочими, но новых названий никто, включая местных жупанов, не знал и знать не хотел. А потому даже в официальной переписке использовались наименования, понятные всем, а не только чинушам из Земельного ведомства.

А вот дьяки Рекрутского Приказа Солеградское жупанство очень любили. Народец там жил боевой, не чета замордованным податями смердам Далмации, Сербии или Чехии, а потому все сироты и прижитые незамужними девицами ублюдки шли после положенных лет прямиком в славное Гвардейское имени маршала Деметрия Братиславское общевойсковое училище. Ну, теперь-то и вы поняли, почему его так никто не называл… Почему мальчишек забирали в семь лет? Да потому что, коли дожил ты до этого срока, значит и дальше жить будешь, а не сгоришь от случайной простуды или какого-нибудь особенно злого поноса. У смердов половина детей до трех лет помирает, а казне ни к чему такие расходы впустую нести. А учитывая, что сирот в семьях родичей кормили по остаточному принципу, то на службу шли те, кто за жизнь был приучен цепляться зубами и когтями. Те, кто и еду в ночи с соседского поля украдет, и у собаки дворовой кусок из пасти вырвет. Вот такая циничная математика…

Несмотря на то что училище занимало под тысячу квадратных десятин и напоминало нечто-то среднее между сельхозартелью, военным лагерем и тюрьмой, его по-прежнему именовали Сиротской Сотней, с каковым неблагозвучным названием оно и существовало третье столетие. Императорам постоянно требовалось мясо для войны, а потому после каждой эпидемии чумы или дизентерии Сотня распухала до неприличия, принимая в свои ласковые объятия новых отроков. Милость государей наших не знает границ, а потому они предпочитали бросать на убой безродных босяков, а не детей приличных родителей, исправно платящих налоги. Впрочем, частенько не хватало и сирот, и тогда Рекрутский Приказ начинал мести железной метлой, забирая в армию по одному парню с пятидесяти семей. А среди хуторян-однодворцев — по одному драгуну с сорока десятин. Надо ли объяснять, что головы сельхозартелей в армию слали либо лодырей, либо смутьянов, либо никчемных пьяниц, а дьяки, получив мзду, закрывали на это глаза. В империи в ходу была поговорка, пришедшая из далекого Китая: из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не пойдет в солдаты. Впрочем, четырех гвардейских легионов это не касалось. Их офицерский корпус, укомплектованный потомственной знатью, танцевал на балах бургундские минуэты и нейстрийские ригоданы, кутил напропалую, играл в карты и задирал юбки местным купчихам. Легионерам, как и коннице, платили по первому разряду, а вот швалью вроде меня комплектовали части лимитантов-пограничников, которые считались отбросами еще со времен императора Диоклетиана.

— Эй! — Януш чувствительно ткнул меня в бок. — Чего встал? Пошли же, Стах! Увольнительная до заката только!

Да, он прав. Надо поспешить, пока на кармане звенят два гривенника с половиной стипендии. Откладывать смысла нет, да и соблазнов вокруг — безумное количество. Училище наше занимает огромный кусок земли на левом берегу Дуная, сразу за третьей стеной, построенной лет сто назад, когда майордом Австразии Карл Пипинид, прямой потомок святого Арнульфа, объявил себя королем и захватил всю Галлию. Он такого ужаса нагнал, что Братиславу срочно еще одной стеной обвели. Она тогда столицей не была. Императоры в теплой Салоне нежились, во дворце Диоклетиана, который стал их резиденцией. Если бы не тогдашний цезарь Мечислав, который Карла, которого уже при жизни называли Великим, расколотил, может, императорами сейчас германцы были бы. Глупость, кажется, да только воевали с франками три десятка лет. В результате Галлию опять раздробили на четыре королевства, вернули законных королей Меровингов, а наследственных майордомов ставить запретили вовеки. Империя после той войны до сих пор раны зализывает. Разорение было страшное, в Италии особенно. Карл к Риму рвался, чтобы там диадему на себя возложить. Очень он хотел четвертым императором стать, сокрушить готскую Испанию и восстановить империю в ее старых границах. Но триединые государи наши сморщили носы и заявили, что они все от рода Самослава Равноапостольного, а он — какой-то немытый франк из-за Мааса. В общем, не договорились, и тогдашнюю Европу залило кровушкой по самую макушку, от Неаполя до Андоверписа, что во Фризии.

Все же память у меня до конца не восстановилась, потому что я ходил по улицам, раскрыв рот. Старая Братислава, которая мне запомнилась, теперь называлась Белым городом, и простонародью туда хода не было. Там жили нобили, дьяки из старых семей и «черные» из ордена святой Ванды. Люди попроще селились в пределах Нового города, который вырос раз в десять больше Белого, а совсем уж голытьба ютилась в посаде, который облепил городские стены лачугами разной степени убогости.

Тут, в Новом городе, мощеных улиц почти нет, кроме тех, где жили главы мелких ремесленных гильдий и богатые купцы. Те в складчину нанимали каменотесов и застилали дорогу ровными плитами, чтобы было всё как у настоящих людей, за второй стеной. А где же первая стена? А вот она! Цитадель на Княжьей горе возвышалась над столицей угрюмым серым булыжником. Там и не поменялось ничего, разве что башни украсили кокетливые шатровые крыши с трехголовыми орлами, живо напомнившими мне рыбацкий крючок-тройник, с которым ходят на щуку.

Дома здесь тесно лепились друг к другу, и одноэтажных не было совсем. Столичная земля неимоверно дорога, и ее нельзя купить. Она принадлежит императорской семье, и все домовладельцы платят аренду дьякам из Приказа Большого Дворца. Потому-то дома росли вверх, достигая порой трех этажей с обитаемой мансардой. Кто там мог жить в местном климате, для меня было полнейшей загадкой, но факт оставался фактом. В окошках под крышами висели грязноватые занавески и мелькали чумазые лица. Впрочем, порой эти лица выглядывали наружу, намереваясь выплеснуть на улицу ведро с дерьмом. Вот ведь дурни! Приезжие из Поморья, наверное. За такое тут сразу вяжут и к эпарху тащат на суд. На первый раз штрафом отделаешься и арестом на пятнадцать суток, а вот на второй вышибут из столицы навсегда. Живи в посаде, свинья такая некультурная!

Первые этажи занимали лавки и мастерские, причем все они собирались в районы, называемые концами. Сейчас я шел через Хлебный конец, где жили те, кто имел отношение к съестному. Запах тут стоял одуряющий, и я мужественно сглотнул слюну, проходя мимо развала со свежими булочками. Мы идем в центр, на ярмарку. Там можно поглазеть на канатоходцев, акробатов и глотателей огня. Школу лицедеев халифы давным-давно выгнали из Газы, и она перебралась в Александрию, под крыло просвещенных императриц. Здесь, в Братиславе, очень сильные труппы собирались. Нам с Янушем ужасно пантомимы похабные нравились, мы сюда из-за них-то и шли. Впрочем, я все это делал по инерции, привыкая к своей новой жизни. Старт, конечно, получше, чем в прошлый раз, но тоже на троечку с минусом. Солдат ведь тот же раб, хоть и на определенный срок. А этот срок еще как-то прожить надо…

— Эт-то-о еще что тако-ое? — разинул я рот, уставившись на театральную афишу, которая смотрелась в средневековом городе примерно так же органично, как трамвайные рельсы, которых здесь и в помине не было.

— Чего еще? — недовольно остановился Януш, который жутко боялся пропустить очередную историю про старого мужа-рогоносца и его блудливую жену. — Это же театр, пьеса слезливая, для баб. Чего мы там не видели?

— Сходить хочу! — простонал я, читая название. — «История нежной любви его светлости Кия Отважного и прекрасной принцессы Гудрун, Девы Одина». По мотивам знаменитой саги британского скальда Хельги Фрелси! С ума сойти!

— Нет, Стах, ты точно спятил, — мой единственный друг покрутил пальцем у виска. — Билет пятак стоит. Ты что, внезапно разбогател?

— Я пойду! — решительно ответил я, видя, как зазывала прислушивается к ударам колокола. — Там же вот-вот начнется.

— Да, знатно тебя по башке приложили, — вздохнул Януш. — Может, в последний раз в город идем. Нас же через две недели на практику отправляют.

— А куда? — заинтересовался я.

— В Торуньский замок, — поморщился Януш, который без мыла мог влезть куда угодно и обычно знал все и обо всех. — Та еще дыра. И комендант тамошний, говорят, из княжат. Бедный, как церковная мышь, а потому злой как собака. Хуже нет таких. Гонору на троих, а сам голытьба голытьбой…

— Я пошел, — решительно кивнул я и сунул монету зазывале. Тот почему-то воровато оглянулся и суетливо пропустил меня в зал. Или я чего-то не понимаю, или люди за прошедшие сотни лет не изменились ни на каплю.

— На работе ты не гость, унеси хотя бы гвоздь, — вспомнил я старую советскую истину и приготовился отдаться великой силе искусства.

Погасили лампы, мальчишки оттащили в сторону грязную тряпку, выполнявшую здесь роль занавеса, и раздалась заунывная музыка. Януш оказался прав. В зале сидели почти что одни тетки, и лишь пара понурых личностей мужского пола, у которых на лбу было написано, что они из славной породы подкаблучников. Иначе как грубым насилием нормального мужика сюда не затащить. Не пьеса, а сопли с сахаром. Но тем не менее, я мужественно терпел, пытаясь выудить хоть крохи смысла из пафосных завываний и заламывания рук. Артисты здесь были совсем не огонь.

Впрочем, Гудрун оказалась девчонкой премиленькой и махала деревянным мечом с таким пылом, что даже партнеры по сцене поглядывали на нее с немалым опасением. Роль Кия играл жеманный хиляк, который на моего свирепого сыночка был похож как… Да никак он на него не был похож. Кий бы его щелбаном убил, как муху, причем просто за сам факт этих кривляний. Он театр терпеть не мог, он любил охоту и баб. Актеры что-то говорили, целовались и танцевали, взявшись за кончики пальцев, и я почти уже заснул, но тут приключился финал. Гудрун выстрелила из лука в Святую Ванду и пробила ее насквозь. Служки погасили лампы, и наскоро в темноте приделали к толстой тетке, игравшую роль моей невестки, нужный реквизит. А потом вышел Берислав, перекрестил Гудрун, и она вспыхнула ярким огнем. Впечатлительные дамы взвизгнули, но на самом деле в жаровню плеснули какой-то вонючей жижи, и Гудрун, прячась за столбом пламени, жалобно заплакала, выдавая вирши пятистопным хореем. Берислав перекрестил и Ванду тоже, и та, как ни в чем не бывало, встала и ушла за кулисы. Кий, не выдержав гибели любимой, бросился на толпу врагов, убил их всех, но получил стрелу в спину и умер, сказав перед смертью прочувствованную речь в стихах.

М-да… Теперь примерно понятно, чем там у них все закончилось… Чокнутая дочь Сигурда зачем-то приперлась в Словению, попала в самое пекло и сложила здесь свою дурную головушку. Берислав победил Кия, и Ванда во всем этом оказалась как-то замешана. Причем она влезла в разборки братьев настолько плотно, что любимый сыночек вымарал из моего плана святую Марию Братиславскую и назвал Орден именем своей жены. А вот Кий точно остался жив, потому что князь Ростислав Ингваревич от рода Рюрикова вполне себе процветает, контролируя торговый путь по Волге до самого Нижнего Новгорода, который располагается точно там, где ему и положено быть. Никакого пути из варяг в греки тут не было и в помине, ввиду полнейшей ненадобности. Хочешь торговать с империей — иди и торгуй. А вот с Персией, как в моей прошлой жизни, были проблемы. Скандинавы, франки и купцы из руян, поморян и бодричей шли от Невы по волокам до верховий Волги, а оттуда до ее устья, где платили пошлину кагану болгар. Затем они плыли по Каспию, добираясь до рынков Рея и Исфахана. Я все это когда-то слышал обрывками, потому как уроки истории босякам из восьмого взвода не полагались вовсе. Нам только немного географии преподавали, чтобы каждый воин императора точно знал, где прячется от справедливого возмездия вероятный противник.

Я вышел из театра в задумчивости. В моем образовании обнаружились прорехи, в которые мог проплыть авианесущий крейсер. А если быть точным, то никакого образования у меня и вовсе не было. Так, три класса церковно-приходской школы. Я умел читать, писать, знал, где находятся окружающие страны и кто в них правит, а еще был обучен трем молитвам и примерно представлял, что такое календарь, ориентируясь на церковные праздники. Вдобавок ко всему прочему, я успехами не блистал и почитался товарищами полнейшим придурком, потому как пару последних месяцев бредил будущими военными подвигами, мечтая получить айдар на голову и золотую гривну на шею. По какой-то непонятной причине я считал это очень важным, а вот почему я так считал, так и осталось для меня полнейшей загадкой. Видимо, множественные сотрясения мозга не проходят даром даже для аватар покойных императоров. И впрямь, из-за своей мечты я слыл среди мальчишек чудилой не от мира сего, потому как для любого лимитанта вершиной карьеры и несбыточной мечтой почиталась должность каптера на войсковом складе. И этой мечтой будущее мясо проникалось прямо в тот самый момент, как только переступало порог Сиротской Сотни. Военными подвигами тут не бредил никто. Видимо, они знали об этой жизни несколько больше, чем несчастный Стах.

Я брел по улице, судорожно вспоминая, где находится книжная лавка. Раньше я подобными глупостями не интересовался, но теперь мне это было совершенно необходимо. Придется заняться самообразованием, причем в кратчайшие сроки. По крайней мере, толика местной истории мне не помешает, иначе я в этой жизни вообще ничего не пойму. Кстати, что за зверь князь-епископ? Неужто Берислав решил в монахи постричься? Вроде бы не договаривались с ним о таком. Дяди императоров и цезарей, самые толковые из них, должны были становиться великими логофетами во избежание коррупции и превращения императоров в «ленивых королей» при майордомах. Вон Карл Великий как тут почудил. У его папы Пипина Короткого не хватило духу законную династию свергнуть, но сынок покрепче оказался.

Точно! Площадь Сигурда Завоевателя! Там эта лавка. Единственный иностранный правитель, которому в столице памятник поставили. Легенда ведь! Вот он стоит, подняв чудовищных размеров топор. Ни разу не похоже на оригинал. Ни Сигурд, ни топор. У громилы-дана отродясь такого одухотворенного выражения на лице не бывало. Он же прост, как кувалда. В смысле, был прост…

Квадратная площадь, названная именем знакомого мне берсерка и пьяницы, окружена домиками, живо напомнившими Голландию. Трехэтажные дома, из стен которых выступают перекрещенные брусья деревянного каркаса, забитого глиной и камнем. В отличие от Голландии, дома эти в разноцветные цвета выкрашены не были, но зато черепица и резные ставенки придавали им довольно милый, почти что пряничный вид. Первые этажи здесь заняты лавками, что совсем неудивительно, место это весьма бойкое. Витрин тут не было и быть не могло, так как стекол такого размера просто не существовало. Стены первых этажей здесь имеют только дверные проемы, над которыми висят вывески. Вывески как раз были разноцветные, яркие, и на них помимо текста, наносили рисунок, объясняющий особенно одаренным, чем в данной лавке торгуют.

— Доброго дня, почтенный, — скроил я умильную физиономию, когда за мной захлопнулась тяжелая дверь. Лавочник, увидев меня, никакого энтузиазма не проявил. Тощий мужчина лет сорока с бледным лицом смотрел на меня неприветливо. Он из своей лавки почти что и не выходит, поэтому слегка похож на моль, такой же бледный. Книги в его лавке стоят до потолка. Книги… книги… книги… Старые, новые и даже древние. Тут и папирусы египетские, и римские тексты… Только очень уж дорого здесь.

— Чего тебе тут надо, мальчишка? — скрипучим голосом спросил меня лавочник. — Проваливай! У тебя все равно денег нет. Тут самая дешевая книга — рубль.

— Проклятье! — опустил я плечи. — Нет у меня рубля. Скажите, почтенный, у меня двадцать копеек только. А мне очень книга по истории нужна. От императора Само до нынешних дней.

— А зачем она тебе? — недоуменно уставился на меня лавочник, который по достоинству оценил мою застиранную серую униформу и пересчитал нашивки на рукаве. — Тебе же вот-вот в войско идти, парень.

— Учиться хочу, — криво усмехнулся я. — Можно я за копейку сяду и почитаю? У меня увольнительная до заката.

— Да разрази меня гром! — лавочник даже за сердце схватился. — Тридцать лет здесь торгую, а до этого батюшка мой покойный торговал, но о таком диве не слыхал никогда. Чтобы сирота из Сотни на время книгу просил! Да вы ведь за копейку только сиськи у шлюх мнете, у вас же на э-э-э… полную программу все равно денег нет.

— У меня три часа, почтенный, — смиренным голосом произнес я. — Потом надо будет в Сотню мчать. Если опоздаю, меня в нарядах сгноят.

— Бежать не думал? — заговорщицким шепотом спросил лавочник. — Я же вижу, что ты не такой, как все. Зачем тебе это, парень? В первом же бою из вас десятая часть гибнет!

— Куда бежать? До первого старосты? — невесело усмехнулся я и задрал рукав. — У меня же клеймо солдатское стоит. Дезертиру костер полагается, почтенный. Я уж как-нибудь свой долг перед императором выполню.

— Странный ты, — недоверчиво посмотрел на меня лавочник. — И говоришь гладко. Ваши все больше мычат невнятно, или бранятся без остановки. Одним словом, солдатня. Стой тут и ничего не трогай, иначе стражника позову.

Он ушел куда-то за стеллажи, пошумел там, двигая что-то по полу, а потом вышел, чихая от набившейся в нос пыли. В руках его была зажата книга…

— Вот! — с гордостью протянул он мне ее. — Учебник истории для первого курса университета. Написано очень легко, в виде новелл. Даже ты поймешь. Обложки нет, часть страниц вырвана. Но зато бесплатно. Дарю, парень!

— Вот спасибо! — искренне обрадовался я и торопливо раскрыл учебник, зияющий прорехами. — Век буду за вас бога молить, почтенный! Что тут у нас?

Я открыл наугад и наткнулся на параграф: «Жизнь Сигурда Завоевателя и ее окончание преславнейшее». Я суетливо начал листать, чтобы узнать, а чем же там все закончилось. Ну вот! Я так и думал. Братец Ратко на старости лет попросился в отставку, уехал в Британию и стал монахом. Он писал книги и пил со своим закадычным дружком. Правда, о последнем в книге было написано несколько витиевато и пафосно, но непреложная истина лезла наружу из каждой строки. Они с Сигурдом не просыхали день и ночь, обжираясь деликатесами, которые моему весьма небедному родственнику везли со всего света. В промежутке между пьянками братец построил монастырь, основал при нем иконописную мастерскую, больницу и школу, а также составил полную историю Британии от того самого момента, как ее в 409 году покинули римские императоры. Еще он попутно кодифицировал местное право и помог выстроить управленческую вертикаль. Когда Стефан умер, его тут же провозгласили святым, а престарелый король Сигурд, будучи вне себя от горя, объявил войну Нортумбрии, снял доспех и бросился в самую гущу сражения. Так он и погиб, правда, с третьей или четвертой попытки. С первого раза его убить так и не смогли. Наследовал ему сын Эрик Красивый, который и заложил основы тех проблем, которые сейчас Империя имеет с Британией. Проблемы с Британией? Опять? Проклятье! План ведь был совершенно другой! Да этот остров заколдованный, что ли?

Начал листать дальше. Святая Людмила умерла от горя, не пережив войну своих сыновей. Написана про нее какая-то ерунда. Это вообще не о моей жене. Интересно, как ее креститься заставили? Людка бы ни за что не согласилась. У нее к старости тупое упрямство нарастало ровно с той же скоростью, что убывала красота. Брал-то я ее очень красивую и очень покладистую. Помню, ходила и глаз не поднимала… Та-а-ак… Мария, душа моя, а ты где? Вот же. Странно, почти ничего о ней не написано, как будто она обычная баба, а не феноменальных дарований политик. Упоминают о ней просто из вежливости, как о законной жене великого императора, не выдающейся ничем. Умерла в 661-м, на три года всего пережила меня. Владимир умер через два года после нее… Странно, здоровенный же бугай. Наследовал ему цезарь Ярослав Бериславич… Ну, теперь-то все ясно… Эх, Вовка! Вовка! Что же вы с матерью натворили, если Берислав посмел нарушить мой прямой приказ? Да, это его почерк, в этом сомнений нет. Только один из моих сыновей имел такую длинную память. Берислав принял на себя всю грязь и гной братоубийственной свары и правил, пока его племянник воевал. Он умер, окруженный всеобщим восхищением, страхом и ненавистью. Именно Берислав выиграл, в конце концов, в той войне, так и не став святым. Родственники, много лет чуя на своей шее его стальную хватку, не захотели дать ему эту награду…

Глава 3

А ведь я тут себе довольно сильно репутацию подпортил за последние месяцы, а теперь, когда меня с книгой в руках увидели, она и вовсе провалилась в пол. Все пацаны со второго по десятый взвод приходили пялиться на невиданное зрелище: отрок с книгой. Пару раз даже пан взводный заглядывал, и наставник Закона божьего. Видно, им донесли, а они не верили. Но мне было плевать. Я глотал страницу за страницей, проклиная уродов, вырвавших четвертую часть. Новелла про Мечислава Великого начиналась откуда-то с середины, когда он разбил франков в битве при Равенне. Жаль… Пожалуй, самый интересный персонаж, если не считать моих детей и брата. Он сменил на троне престарелого Воислава I, который носил нелестную кличку «Лицедей». Воислав играл в театральных постановках и отдавался этому увлечению со всем своим нерастраченным на государственные дела пылом. Столетие с лишним спокойной жизни породило череду императоров-сибаритов, увлекавшихся театром, музыкой и живописью, меценатов и покровителей искусства. Только вот когда пришел великий Карл, противостоять было некому. Странно, откуда еще этот Мечислав взялся… Там, судя по пронзительной, но тщательно кастрированной цензорами тоске, с военачальниками стало совсем плохо. Как раз в моду вошли мужские чулки из шелка, туфли с длиннейшими носами и изящные доспехи-бригандины, из которых повынимали все эти дурацкие железяки. И даже дети князей и больших бояр лишь формально записывались в Сотню, проходя обучение на дому.

— Дай сюда! — книгу вырвали из рук, и я, словно подброшенный пружиной, вскочил с кровати.

Отрок Вернидуб по фамилии, как ни странно, Клейменов, которого иначе как Дубом не называли, презрительно вертел книгу в руках. Он тоже родом из Солеградского жупанства, они там через один Клейменовы. Был он не по-сиротски могуч, мы здесь всё больше из-за скудной кормежки сухие и жилистые. У этого же урода руки и ноги как колоды. Почему Дуб урод? Да потому что он урод. Такой тип есть в любом мужском коллективе, где он неизменно влезает на вершину пищевой пирамиды. Этот еще и пайку у слабых отнимал, потому и разожрался так. Придется драться. Дело это обычное, и если не попадешься, и не покалечат никого, то на такую малость наставники и внимания не обращали. Тут воинов готовят, они как бы драться по определению должны. Бывало и такое, что посмотрит многоопытным взглядом пан наставник в спальню и нос сморщит: ну, чисто девки мутузят друг друга. Плюнет от расстройства и пойдет себе.

— Положи назад! — спокойно сказал я, а в спальне установилась гробовая тишина. С Дубом предпочитали не связываться. Он был сволочью мстительной.

— Чё-ё? — уставился на меня будущий соратник по военным подвигам. Его низкий лоб прорезала морщина изумления и задумчивости, ни в малой степени ему несвойственной.

— Через плечо! — ответил я. — Положи, или в больничку отдыхать поедешь, урод!

— Я тебя сейчас… — начал набирать ход Дуб, но продолжить не успел.

Дуэлировать с такой тушей у меня желания не было, а потому я просто и незатейливо врезал ему пониже пояса, вытащил книгу из ослабевшей руки, а потом лег спокойно и продолжил чтение как ни в чем не бывало. В спальне стояла оглушительная тишина, которая прерывалась лишь всхлипами и невнятными угрозами Дуба. Отроки обступили нас, горя жадным любопытством, а поскольку во взводе полсотни душ, то толпа получилась изрядная. Все ведь собрались здесь, у нас свободный час перед отбоем.

— Я… тебя… сейчас… — прокряхтел поднимающийся с пола Дуб, авторитет которого впервые за много лет пошатнулся.

Я со вздохом отложил книгу, встал и от души врезал ему в рыло. Раз, другой, третий… Он опрокинулся на спину, а я сел на грудь и начал методично вбивать в него удар за ударом, вспоминая все, что претерпел от него за эти года. Кровь брызнула из разбитого носа и губ, а Дуб поплыл, не имея возможности сбросить меня с груди. Он просто не верил тому, что происходит. Все выглядело так, как если бы помойная крыса, которую застали за воровством объедков, разорвала охотничьего алаунта.

— Заканчивай, Золотарев, — услышал я недовольный голос пана взводного, который растолкал орущих от восторга парней. — Калечить нельзя. Чего это ты разошелся? Тебе что, и правда башку повредили? Вроде смирный был раньше…

— Что было, то прошло, — я встал, тяжело дыша, с поверженного повелителя спальни и пнул его по ребрам на прощание.

— Пан взводный! — со значением посмотрел на меня отец родной, сощурив глаз. Был он невысок, коренаст, и принял нас год назад. Морду его пересекает сабельный шрам, что вообще не добавляло приятности. Пан Стунич из десятников с границы, и ему жутко не повезло. Условием его повышения стало требование возглавить взвод сопляков, и он нас за это люто ненавидел.

— Что было, то прошло, пан взводный, — бодро отрапортовал я, судорожно размышляя, как бы пережить эту ночь. Дуб когда-нибудь очнется и захочет отомстить. А мне и делать было нечего. Вылезти из той задницы, в которой я оказался, иначе просто нельзя.

— То-то же, — милостиво обдал меня могучим перегаром командир и повернулся к поверженному Дубу. — Иди умойся, олух! Стыд какой! Здоровенный бугай, а тебя даже Золотарев сделал. Тьфу! Ах да… Ты! — уставил он на меня грязноватый палец. — Трое суток ареста! Охолонешься на половинном пайке, берсерк недоделанный.

— Так точно! Есть трое суток ареста! — гаркнул я, безумно радуясь, что сегодня ночью меня не убьют. Хитер пан взводный, ничего не скажешь…

***

Никаких двух недель нам не дали, и отбытие в часть случилось аккурат в тот день, когда я вышел из карцера. Наверное, взводный что-то знал и не хотел портить себе статистику. За смерть выпускника могли и гриву начистить. Почти готовый солдат должен во славу императора в бою подохнуть, и желательно за день до положенной пенсии, чтобы не разорять казну. А если он дохнет в учебном заведении, то получается, что его зря столько лет кормили. Кстати, о еде… Жрать в карцере давали раз в день, а потому у меня брюхо к спине прилипло. Знать бы еще, как моя морда выглядит, но зеркал сиротам не полагалось. Зато я уже кое-как рассмотрел свое новое тело и пришел к выводу, что жить можно. Стах был тощ, но жилист и крепок, как ивовая лоза. Хрен сломаешь. Худое тело перевито веревками каменных мышц. Тут все такими к восьмому году учебы становятся. Заготовка сена, кросс ежедневный, работа со щитом и стрельба из лука весьма этому способствуют. Случайно попавшие сюда слабаки и нюни помирали за первые два-три года, что местному начальству отнюдь в укор не ставили. Напротив, умеренное снижение поголовья первокурсников даже считалось полезным. Здесь тоже было известно понятие естественного отбора, пришедшее из университета.

— Пошел! Пошел! Пошел! — орал взводный, пересчитывая взвод арбалетчиков, в котором я теперь имел честь служить. Луки в армии почти не использовались, но нас зачем-то мордовали на стрельбищах несколько лет. Наверное, затем же, зачем и учили таблице умножения. Дань традициям… Хороший композитный лук — штучный товар, и он не любит сырости. А то, что было у меня в руках — штамповка с императорской мануфактуры, простая и надежная, как лом. И плечи лука здесь стальные, что говорит о совершенно ином качестве металла, чем в мое время. Если так, то все верно. Взвод арбалетчиков даст нужную плотность огня при большей пробивной силе. Доспех ведь сейчас совершенной иной. Те, кто у нас называется клибанарием, больше всего напоминает французского жандарма из ордонансной роты. А это 15 век, на минуточку. Неслабо тетрадка моя сработала. Жаль только, что копируют технологии все кому не лень…

— Януш, — толкнул я друга локтем. — А зачем мы на стрельбище с луками корячились, если с этой хреновиной за месяц из любого холопа можно стрелка сделать?

— А жрать ты в части что будешь? — недоуменно посмотрел на меня товарищ, который знал все. — Лук и стрела-срезень на косулю — милое дело. Казна нам только зерна два фунта в день на рыло дает. Да на такой кормежке уже через месяц щит не поднимешь. Ты считаешь там, наверху, этого не знают?

— Вот черт, — задумался я, прижавшись спиной к пузатому борту ладьи. Значит, на границе солдат еще и жратву себе добывает. И я спросил. — Слушай, а может, там и поля есть?

— Конечно, есть, — успокоил меня Януш. — И поля, и даже свиньи имеются, если командир толковый. Не волнуйся, дружище, на Лимесе все как в Сотне. Хочешь жрать — вырасти себе сам. Нам даже отвыкать от здешних порядков не придется. Здорово, правда?

— Ага, — хмуро кивнул я, мысленно радуясь, что только что начался первый день службы.

Всего-то двадцать четыре года осталось, или восемь тыщ семьсот шестьдесят таких дней. Милостью государей наших практика входила в общий срок. Мелочь, а приятно. На три месяца меньше корячиться. Зачем нужна практика? Да затем, что после нее командир части понимал, с кем имеет дело, и запросто мог отправить щитоносца в стрелки, потому что тот не держит строй в бою. И наоборот, из стрелков перевести в санитары или саперы на совсем уж грошовое жалование. А мог и сержанта новику дать, поставив командовать отделением. Такое тоже случалось, нечасто, правда, и лишь тогда, когда потери зашкаливали. В основном практика заканчивалась там же, где и начиналась, но могли перебросить в другую часть, рассовав по разным ротам и взводам. Десять сопляков в отделении — это десять сопляков, а пять ветеранов и пять сопляков — это десять ветеранов. Вот такая вот простая военная мудрость.

Я высунулся за борт, разглядывая густо усеянный хуторами однодворцев правый берег Дуная. Интересно, куда они кочагиров дели? Это же их кочевья пасли здесь коней. Этот лист у меня тоже вырван был. Я глубоко задумался, разглядывая крепкие хозяйства, стада коров, зеленеющие поля и справных девок, пришедших по воду, но тут меня осенило. Юрук! Он же побратим Кия! Значит, весь народ в расход пошел. Уф-ф! Ну и мясорубку устроили мои детки, в точном соответствии с духом эпохи. Сыновья германских королей резались точно так же. Зато потом, насколько я понял, ничего подобного не происходило, как и планировалось. За столетия здесь всех перемешали, и никто себя не называл ни чехами, ни дулебами, ни какими-нибудь дедошанами. Хорутане здесь были не народ, а дворцовая стража, и местное население вело счет своему государству от основания Рима. Иная точка зрения не поощрялась. А то, что был провал в две сотни лет, когда здешними землями владели варвары-гунны, авары и германцы, так это не в счет. Тебе любой батюшка в церкви на пальцах объяснит, что империя вечна, и она вернет свое, даже если от нее останется клочок земли размером с одеяло. Римом тоже готы полстолетия владели, и что теперь? Вечный город стоит во всей красе, и там даже акведуки функционируют. Тысяч тридцать народу в нем живет, там спокойно, чисто, и давно убрали все следы разрушений. Старинные здания отремонтировали, и около них даже помочиться нельзя, тут же поедешь соль рубить. Так что, неважно, какие земли сейчас принадлежат государям. Империя там, где ее император! А потерянные провинции всегда вернуть можно, потому как впереди вечность.

Вот такая идеология порождала людей обстоятельных и неспешных, ибо зачем спешить, когда жизнь, как и власть государей, неизменна уже многие столетия. Этот постулат вколотили так основательно, что даже меня пробивало. Если бы сам не видел, какова эта вечность была изначально, в жизни бы не поверил. Но надо отдать должное: мои дети, внуки и правнуки серьезную работу проделали, сотворив из мешанины всевозможных племен что-то похожее на единый народ. Даже разные языки, на которых говорили потомки ляхов, обров и далматинцев считались просто элементом фольклора, не имеющим отношения к империуму, абсолюту, который довлел над всеми. Тем более что столичный диалект, принятый на севере как государственный язык, более-менее понимали абсолютно все, кроме дремучих поморских лесовиков. Делопроизводство велось именно на нем, и церковная служба тоже. И не захочешь, а выучишь.

— Слышь, Януш, — негромко шепнул я товарищу. — А Дуб меня ночью не прибьет, как думаешь?

— Не, — ответил тот не раздумывая. — За драку в походе кнут полагается, а за повторное нарушение — петля на шею. Армия — это тебе не Сотня. А ты чего спрашиваешь? Сам знать должен.

Голова! Помню все какими-то кусками! Но делать нечего, и я снова уставился за борт, где начал разглядывать идиллические картины деревенской жизни. Однодворцы жили богато, не чета смердам. Тут многие и батраков имеют из дальней родни. Да и как не иметь, если хутор от веку неделимым считается. Вот и приходится младшим сыновьям либо спину гнуть на родню, либо в войско идти, либо к артели смердов приписываться. Мест в гвардейских легионах на всех не хватает, а служба на Лимесе даже хуже крестьянского тягла. Смердов хоть не убивают почем зря. Нам плыть до Будапешта. Тут рукой подать. А вот за ним начинается дорога к Торуньскому перевалу, за которым славный град Галич, взятый на копье болгарами, и дорога на Киев и Танаис, город в устье Дона. Оттуда путь идет на Итиль, что в дельте Волги, а за ним — Каспий и Персия. Этот путь для империи закрыт, и она несет немалые убытки, пока князь Новгорода Ильменского складывает серебро в сундуки. Он-то как раз от этого выиграл. Весь поток товаров через него идет.

Девять взводов, со второго по десятый, гонят в одно место. Совсем немало, полный пехотный батальон. Тагмы и сотни — это у снобов гвардейцев, а у нас вот так: отделения, взводы и роты… Странно это. Либо пополнение уже девать некуда, либо строго наоборот, на перевалах такая задница, что сопляками дыры затыкают. В столице до этого никому дела нет. Лимес всегда горит, а войско его царственности героически сдерживает прорывы варваров, лишь изредка призывая на усиление гвардейские легионы. Легион — силища неимоверная! Да полка панцирной пехоты по две с половиной тысячи воинов, полк клибанариев, полк кирасир и полк легкой конницы из аварских родов. Он сам по себе армия, и втопчет в пыль любого врага. Ну… так думали до недавнего времени, когда лет тридцать назад 3-й Дакийский сунулся за Карпаты, пытаясь отбить Киев, и едва ноги оттуда унес, потеряв половину личного состава. Как выяснилось, тяжелая конница у болгар ничуть не хуже, чем у нас. Попробовали еще лет через пять сходить туда двумя легионами, но и там все закончилось скверно. Болгары не стали принимать прямого сражения, они ушли в степь и начали отрезать подвоз припасов. Лето было сухим, и болгары пару раз ловили попутный ветер и поджигали траву. Сотни воинов тогда погибли в огне, и почти весь обоз. А потом, когда умирающие от голода легионы потащились назад, их начали бить на марше и на переправах. Ослабевшие от бескормицы кони клибанариев не могли взять разгон, и цвет римской кавалерии сгинул в причерноморских степях. После этого империя перешла в глухую оборону, плотно запечатав перевалы. Государи смирились с потерей Закарпатья и начали платить степнякам дань, стыдливо называя это подарками. А теперь, когда болгары слились с ордой мадьяр и печенегов, даже представить страшно, что будет, если они решатся напасть. Одни только замки на перевалах и Засечная черта сдерживает степняков от того, чтобы прорваться на мирные земли империи. Тут не знали войны уже больше двухсот лет, и смерды давно позабыли, как держать копье и лук. Государи наши во избежание бунтов черни крестьянское ополчение распустило навеки и превратило землепашцев в плательщиков податей, прямо как у ромеев.

— Глянь какая! Я бы ей вдул!!! — крикнул кто-то из парней, и все повскакивали с мест и начали свистеть и улюлюкать.

Пышнотелая девка из хуторских, которая подоткнула подол повыше, полоская белье, игриво улыбнулась, упиваясь всеобщим вниманием, и даже не подумала опустить юбку. Напротив, она гордо выпрямилась, выставив вперед налитую грудь и смущая парней гладкой белизной ляжек. Мы чуть ладью не перевернули, навалившись на борт, а вопли разошедшейся солдатни подняли тучи уток из камышей.

— Я помру сейчас! — простонал Марк, чернявый парнишка-далматинец, сидевший рядом с нами. Он пожирал девчонку глазами. — Интересно, там бабы будут?

— Будут, — ответил быстрый и живой как ртуть Гуня, наш штатный острослов. — Только они мохнатые и зимой спят. Можешь подлезть к такой, если совсем невмоготу станет. Она и не проснется.

— Гы-гы… — прокатилось по ладье, а мы чуть шеи не свернули, провожая девку жадным взглядом. Так-то лимитантам, в отличие от гвардейцев, жениться разрешено. Да только нечасто на границе можно бабу найти, да еще такую тупую, чтобы за солдата пошла. Либо страшные девки, оспой изуродованные, нашими женами становятся, либо гулящие, либо вдовые с целым выводком чужих спиногрызов.

Парни еще гудели, обсуждая сиськи и справную задницу хуторянки, а вот я задумался совсем о другом. А что тут вообще происходит? Империя на грани катастрофы, а где огнестрел? Я же точно помню, что ингредиенты пороха сыну диктовал. Я, как любой обычный человек, не знаю точных пропорций селитры, серы и угля, но подобрать-то можно? У меня ведь на тот момент даже металлургии толковой не было. Чугун лить практически не умели, сталь получалась через раз и все время разного качества, а про сверлильные станки я и вовсе молчу. А тут вроде бы все уже есть, и чугунные ограды я своими глазами видел. Да, я сам говорил Бериславу, чтобы не гнали лошадей, но ведь не настолько же…

Глава 4

Что такое три недели пешком для пяти сотен здоровых парней? Да ничего. Только два человека ноги стерли, получили за это порцию палок и стандартное предписание прибыть в часть своим ходом. За отклонение от маршрута повяжут в первой же веси, а если при задержании убьют, староста вырезанную татуировку с личным номером должен в отделение Ордена сдать. Они дезертиров карают. Так что дошли мы с огоньком, мечтая о миске бобов с олениной, первой получке и толпах пышнотелых девок, которые ждут в тамошних селениях таких бравых парней, как мы. Действительность оказалась к нам жестока…

— Ну и жопа здесь… — выразил общее мнение Дуб, и я впервые за многие годы был с ним согласен. Он потерял свое место на вершине пищевой пирамиды, потому как нам выдали штатные тесаки длиной в полтора локтя, и управлялись мы ими не в пример ловчее, чем этот не по годам могучий увалень. Впрочем, если вытащил нож и пролил хоть каплю крови товарища — будь готов повиснуть с узлом за ухом. Устав таким поблажек не дает.

Торуньский перевал, соединяющий Галич и Братиславу, петлял по горам и упирался в небольшую крепость, которая закрывала его в самом узком месте. Лес по склонам гор был старательно изувечен до того, что и человек не проберется, не то, что конная орда. Торговый караван мог пройти лишь через крепостные ворота, где его ждали мытари. Только вот сейчас торговля оскудела так, что даже мытарей убрали. Хилый ручеек товаров тек через Измаил, да и то все это было скорее замаскированной данью, которой умасливали кагана. Выходило так, что засека и каменная стена перекрывали перевал наглухо. Я этот замок прекрасно знал, потому место для него утверждал самолично. И таких унылых рож там точно не было. Служба воинская в мое время весьма почетной считалась.

Пять башен спереди, пять сзади. Стены — двенадцать локтей высотой. Замок совсем небольшой, и на обстрел легионной артиллерией не рассчитан. Он должен сдержать босоту из ближайшего леса и кочевников с луками, и с этой ролью прекрасно справляется уже две с половиной сотни лет. Здесь есть казарма, дома офицеров, склады и небольшая конюшня. Ну и по мелочи — кузня, шорная мастерская и пекарня с мельницей, жернов которой крутит унылый ослик. Офицерские дома стоят, прижимаясь к восточной стене, чтобы стрелы не долетали, а казармы и конюшни — у западной, потому как солдатам перелетающие через стену стрелы уставом запрещено бояться. В середине — плац, утоптанный до каменного состояния, и несколько деревьев, которые, видимо должны были придать здешней унылости хоть какое-то подобие жизни. А вокруг — горы, лес и прозрачно-чистый воздух. Баб, что характерно, не наблюдается совсем. Сказочное место.

— Батальон! Равняйсь! Смирно! — пронеслось по плацу, и мы привычно выстроились по взводам, повернув подбородок по уставу, стараясь разглядеть грудь четвертого.

Его высокородие, пан майор Мазовшанский, наш будущий отец родной, окинул пополнение тяжелым похмельным взглядом. Он, видимо, и по молодости красотой не блистал, а порванное болгарской стрелой ухо и косой шрам на багровой морде сделали его и вовсе страшнее первого курса в Сиротской Сотне. А поскольку из развлечений на Лимесе — только охота и брага из зерна и ягод, то образ местного владыки принимает абсолютную завершенность. Майор мечтал выйти в отставку, до которой, судя по всему, ему оставалось года два-три. Офицеры служили как солдаты, двадцать четыре года. Они тоже рабы императора, только погоны нарядные носят и такому, как я, могут невозбранно харю набить.

— Разойтись! Офицеры — ко мне!

Парни рассыпались по плацу, выбирая местечко, где можно прилечь и присесть. Нас скоро разведут по казармам, где дадут койку и миску жратвы. На оленину мы уже особенно не надеялись, да и «цветущие» рожи старослужащих тоже прилива энтузиазма не вызывали. Обычная богом забытая дыра на границе с дикими землями, где служат солдаты, ленивое отребье, да офицеры-алкоголики без связей и перспектив. Такого добра и в мою бытность военным хватало, в 90-е особенно.

Я, в отличие от товарищей, сделал несколько телодвижений, чтобы приблизиться к кучке командиров и услышать хоть слово из того, о чем говорил пан майор. Шагах в десяти от них дерево росло, вот за ним-то я и устроился.

— Девятый взвод! — услышал я и обрадовался. Может, и обо мне сейчас что-нибудь хорошее скажут. — Клейменов, второй Клейменов, Шлюхин, Гулящих, Приблудный, Золотарев, Татёв… Твою ж мать! Ну почему всех выродков ко мне гонят! Десятый взвод, где списки? Ну и тут не лучше… А, вот и Выродков нашелся! Я думал, уже и не пришлют. У Солеградских подьячих совсем фантазии нет. Делать-то эти сопляки умеют хоть что-то?

— Обучены как должно, ваше сиятельство, — услышал я льстивый голос капитана, командира первой роты.

— Я не сиятельство и никогда им не стану, — проворчал майор. — У меня два старших брата есть, а у них свои дети подрастают. Так что давай без лести, не люблю… Разводите свою шваль по казармам, получите по два бойца из старых на отделение.

— Сколько? — ахнули офицеры. — Два? Да побойтесь бога, ваше высокородие! Отроков же как цыплят перебьют!

— У меня батальон, — рыкнул на них майор, — сто двадцать семь душ. Из них десяток калек, которых я до дембеля от проверок откупаю, чтобы без пенсии с голоду не подохли. Столько после прошлогоднего набега осталось из трех с половиной сотен. Гребитесь как хотите, панове. Проявите солдатскую смекалку. Вы первое пополнение, что мне за последние два года соизволили прислать. В штабе округа и не почесались бы, но у нас впереди самое веселье. Без пополнения здесь совсем беда будет.

— А что у нас впереди? — услышал я острожный голос своего взводного.

— Аба, третий сын мадьярского хана Арпада ведет сюда чамбул. А это, почтенные, тысячи четыре всадников, а то и все пять. Откуда знаю? Я тут десятый год служу, и давно уже окружной разведке не доверяю. Граница — она только на бумаге перекрыта. У меня в кочевьях свои людишки имеются. Подкармливаю.

— А ведь он совсем не дурак, — отстраненно подумал я. — И не последняя сволочь, как мне Януш рисовал. Сволочь не станет увечных солдат от проверок прятать, и пайку изводить на них. Нет, у нас тут, определенно, не все потеряно…

***

Гарнизонная служба — это не совсем про войну. Это про работу в поле, про сенокос и выпас свиней в ближайшей дубраве. Ну и рыбалка с охотой, не без этого. Замок стоит в этих землях уже очень давно, а потому зверья в окрестных лесах почти не осталось. Даже кабан, охочий до репы с солдатского огорода, здесь нечастый гость. Потому-то охотой тешат себя господа офицеры, и то ездить приходится за десять миль. В тех местах водится и олень, и косуля. Для офицеров это еще и возможность натрескаться в слюни без солдатского глаза, обосновывая это заботой об общем котле. Впрочем, пару раз в год, когда завозят соль, в те места гонят роту солдат и ставят загонщиками. А господа офицеры опять изволят охотиться, валя дичь из армейских арбалетов. Мясо идет на зиму, а шкуры в большом хозяйстве сгодятся всегда.

Все это время я горбатился на лугу, заготавливая сено для лошадей, пока травка свежая. А вот товарищи мои работали в поле, на огородах, и ловили рыбу, заготавливая ее впрок. До стрельб и тренировок со щитом дело за это время не доходило, считалось, что восьми лет учебы вполне достаточно. В Сотне отроков до седьмого пота гоняли, а в настоящем бою из человека все равно говно наружу вылезет. День тек за днем, и едва оторвешь голову от подушки, как уже и вечер. Построение и отбой. И про баб мы больше не вспоминали, что-то не до них совсем было. Чуть у кого из господ взводных свободные руки появлялись, тут же гнали дрова колоть. Не смотри, что июнь, дров зимой много не бывает. Поэтому в перерыве между заготовкой сена и ловлей рыбы я колол поленья, которые напилил первый взвод. Вот такая вот военная служба, полная эпических подвигов.

Первые признаки надвигающейся беды мы увидели недели через две, когда к воротам замка потянулись возы закарпатских белых хорватов, данников болгар. Что-то меняется там, за Лимесом, если люди больше не верят в защиту кагана. Болгары — они ведь почти приличные люди. У них и города крепкие имеются, и порты, и села словенские, где смерды живут спокойно. Да и сама болгарская элита — люди вполне вменяемые, повязанные с окрестными владыками торговыми договорами и родственными связями. Да только что-то разладилось у них с государями нашими, а теперь так и вовсе… Странные вещи люди говорят. Откочевавшие из-за Итиля десять родов (семь — мадьяр и три племени огузов-печенегов) поставили на уши все Закарпатье. И они плевать хотели на то, кто чей данник. Грабят при любом удобном случае. Не такой уж, получается, каган Крум господин пришельцам. Скорее — вынужденный союзник, который не чает, как от новоявленной родни избавиться.

Телеги проезжали отнюдь не бесплатно. Кто-то мех отдавал, кто-то мешки с зерном, а кое у кого водилось грубое болгарское серебро, подражание имперской чеканке. Тут и такое ходило за милую душу. На лицах селян застыл страх и робкая надежда. Они хотели сбежать на земли империи и, либо осесть навсегда в здешнем лесу, вырубив себе делянку, либо за взятку приписаться к крестьянской артели. Тут, в Пограничье, такое на раз делается. Смердов раз в пятнадцать лет по головам считают, когда очередной индикт (1) приходит. Не все и дотянут до той переписи.

Пограничье живет взятками и контрабандой, и тут этого даже не стесняется никто. А как иначе откупать увечных? Сам ведь можешь таким стать. Этот обычай давний и уважаемый. О нем все до единого знают, и все до единой проверки за малую мзду закрывают на это глаза. Тут ведь, как и в любой армии, все дружат против начальства, почитая его большим злом, чем супостата за горами. Как без взяток приварок к котлу соорудить? Хочется ведь хоть иногда яиц с маслом. От пресной каши уже с души воротит. Как прикупить бинтов и гипса? У местного пана лекаря ни черта вообще нет. Лимес почти не снабжают. То ли воруют наверху, то ли просто крадут… Тут все именно так и думали.

С каждым днем телеги с перепуганными хорватами шли все гуще, и это становилось заметно. Мы чуть ли не пять сотен семей впустили, и тех, кого пробовали завернуть, валялись в ногах, рассказывая какие-то страсти. Селяне последнее с себя снимали, клялись, что дальше не пойдут и отсидятся в лесу. Так и рыдали: только не дайте погибнуть, господа воины! Когда поток стал совсем уж такой, что его в жидких пограничных весях не спрятать, то ворота затворили наглухо. Хорваты повздыхали, поплакали и пошли в свои леса. Там тоже прятаться можно. Хуже, конечно, чем в имперских землях, и голодно очень. Но если боги попустят, то набег пройдет, и они вернутся на пепелища своих весей.

И вот однажды на воротной башне, где день и ночь бдили караульные из старослужащих, раздался звон колокола. Нехороший такой звон, до костей пробирающий. Первый разъезд мадьяр подъехал на сотню шагов, помахал рукой и развернул коней. Они нас не считали за дурней, и взять спящими не мечтали. Как ни погана служба на границе, но такого в войске императоров не случалось. За сон на посту вешали без разговоров. В армии вообще много за что вешали, как я выяснил, но случалось это нечасто. Дуракам только в тыловых гарнизонах вольготно, здесь они быстро заканчиваются. А еще быстро заканчиваются те, кому непруха по жизни. Разъезды мадьяр зачастили, но теперь на прощание пускали стрелу-другую. Парнишка из третьего взвода поймал глазом костяное жало, пущенное очередным батыром почти наудачу. Жуткое невезение… Схоронили бойца, а я и имя его забыл, лицо только знакомое. Завтра о нем и не вспомнит никто. Караулы удвоили, и спали мы с тех пор вполглаза. Я впервые увидел, как парни из моего взвода в часовню добровольно побежали. Мы тут, конечно, все в Иисуса Христа и Святую троицу верующие, но чтобы так…

А потом мне малость повезло. Лучшая служба в гарнизоне — пасти свиней. Три десятка маток, хряков и подсвинков выгоняли на луг или в дубраву, если поспели желуди. Сейчас начало лета, желудей и близко нет, а потому, получив наряд, я выгнал своих подопечных на луг, припрятав под рубахой книгу. У меня до этого ни времени не было ее почитать, ни сил. Свиньи рассыпались в стороны, громко чавкая и урча, а я растянулся на пригорке. Таких выпасов за день два. Утром после росы, и ближе к вечеру, как спадет жара. Я же, улегшись вольготно, положил рядом лук и тесак и погрузился в изучение истории Северной империи. Когда еще так повезет.

В общем и целом все развивалось понятно и логично, как завещал великий ибн Хальдун. Первое поколение варваров захватывает город, второе строит империю, третье наслаждается жизнью и покровительствует искусствам. Четвертое поколение погибает, когда приходят новые варвары. Тут было примерно так же, только сильно растянуто во времени. И меня не оставляло смутное сомнение, что четвертое поколение — это несколько последних императоров, включая престарелого Брячислава II, да правит он вечно.

— Никша… Никша… Ну, где же ты? — листал я книгу, пытаясь найти сведения о своем младшем братце. Да, и про него отдельная новелла. Точнее, про его род. — Ну ни хрена себе!

Я даже присвистнул. Династия султанов аль-Надиров после смерти моего брата, умершего в весьма почтенном возрасте, разделилась на две ветви. Халид, сын Алии стал султаном Сихалы, Шри Ланки по-нашему, а ветвь от царевны-индианки сделала вид, что она все та же династия Рай, только в новом изводе, мусульманском. Элита Синда все же осталась исламской, так как возврат к буддизму означал бы немедленное нападение Халифата и султанов аль-Надиров, которые тоже имели все права на наследие моего брата. Султаны Синда поразмыслили и остались добрыми мусульманами, понемногу приводя к истинной вере свой народ. Их владения раскинулись от Аравийского моря до Пенджаба, а с боков были окружены пустынями Макран и Тар. Пакистан, в общем-то, плюс минус.

Султаны же аль-Надиры в настоящее время владели югом Шри-Ланки, где выращивали корицу, и обеими сторонами Малаккского пролива, включая Суматру и кусок Явы. Они контролировали Острова Пряностей через сеть торговых факторий, а их столицей был Сингапур. Через султанов шла вся торговля с Китаем, и ни один корабль не мог попасть туда без их соизволения. Про деловые связи ветвей великой семьи было написано как-то неотчетливо, но, судя по всему, они были просто деловыми, и родственная любовь там не наблюдалась и близко.

С мусульманами в целом у нас отношения не очень. Но сейчас, когда халифат Абассидов развалился на куски, все эти Тулуниды, Саманиды, Алиды и Саффариды стали весьма покладистыми и открытыми к взаимовыгодным предложениям. Багдадские халифы все еще сильны, но ни малейшей опасности для аль-Надиров, сидящих на краю обитаемого мира, не представляют. Плевать на них аль-Надиры хотели. Они были так богаты, что им никакие халифы не указ.

Я поднял голову и пересчитал вверенный мне личный состав. Тридцать два пятачка исправно погружены в сочную траву. Еще немного, и они наедятся и завалятся набок. Хрен эту животину тогда поднимешь, а мне еще гнать их в свинарник на ночь. Тут их порвет какая-нибудь волчья стая. И вроде немного здесь волков, они ушли вслед за косулями, но чем черт не шутит. Люди порой хуже волков бывают.

Тут неподалеку целая россыпь деревушек словен-язычников, где вовсю гуляет черная оспа. Видно, снова эта зараза пришла. Ее каждые пять-семь лет приносят бродячие торговцы. Она собирает свою дань и затихает, оставив после себя изуродованных людей и свежие могилы. Нам-то на это плевать, солдаты все привиты давным-давно. И в крупных весях те, кто в Христа веруют, привиты тоже. У нас батюшки занимаются этим. А эти… Лесовики, что с них взять. Я встал, засунул книгу за пазуху и погнал стадо назад. Тем более что до меня в очередной раз доносился звон колокола на воротной башне.

В крепости шла суета. Наши парни уже напялили стеганые куртки и железные шлемы-капеллины, закрывающие шею и плечи, и бежали в сторону ворот. Дешевая штамповка этот шлем, чуть дороже кастрюли, а сколько жизней солдатских спасла. У меня тоже такой был.

— Чего рот раззявил, Золотарев? — рявкнул сержант Зимобор, мой новый командир отделения из старослужащих. — Чтобы в строю через две минуты был. Где шатался?

— Свиней загнал! — гаркнул я и понизил голос. — Случилось-то чего, старшой?

— Мадьяры подошли, лагерь разбивают, — сплюнул он в твердую как камень землю. — Одевайся, дурень! И не вздумай еще раз на улицу без шлема выйти, в такую тебя мать! Тут же стрелу словишь? Ну, чего встал, олух? Бегом!

Свою фамилию, полученную в честь легкомысленной матери, пан сержант не любил, а потому прозывался исключительно по имени. Я же внял предупреждению опытного солдата, он тут не первый год служит. Если говорит, что ходить в шлеме, значит, будем ходить в шлеме. Даже в сортир. Я ввалился в казарму и побежал к своему месту. Вот около шконки штатный сундук. Там лежит стеганная холщовая куртка, набитая паклей, и исцарапанный шлем. Куртка зашита в нескольких местах и покрыта темными пятнами. Все это выдал мне здешний каптер, человек, чья судьба является несбыточной мечтой для любого сопляка из Сотни. И я даже представить боюсь, скольких хозяев пережили эти немудреные доспехи.

Построение! Бегом, а то попадет мне! Я подхватил арбалет и помчал к восточной стене, где и собирались в шеренги перемешанные в отделениях старички и новики. Большой батальон получился, сверх штата почти сотня бойцов. Вот только интересно, надолго ли?

1 Индикт — пятнадцатилетний налоговый период в Византии, когда уточняли земельный кадастр и проводили корректировку налогообложения. По индиктам вели летоисчисление.

Глава 5

Лагерь мадьяр до боли напомнил мне прошлую жизнь. Ханский шатер с красными бунчуками из конских хвостов у входа, шатры нукеров вокруг него, и все прочие в отдалении. Как будто и не прошло две с половиной сотни лет. Авары, которые ходили со мной в походы, устраивались точно так же. Степняки, они и есть степняки. Кочевники везде одинаковы, от Великой стены до Карпат. Всадники шли в набег как на новую стоянку, гоня за собой стада коней. Кони — это и запасной транспорт, и запас еды. Иногда гнали и баранов, но с баранами переход шел куда медленнее. Бараны не для войны. Их ведут с собой, когда род снимается с места надолго. Здесь их не видно, как не видно баб и детей. А это значит, что мадьяры планируют короткий стремительный набег, чтобы до холодов вернуться в родную степь. Только вот что стремительного в том, чтобы засесть у подножия крепости, которая до сих пор так никому и не покорилась, мне было непонятно. Пять сотен обученных воинов, даже таких, как мы, ни за что не пропустят мадьярский чамбул. Им просто не перебраться через стены. Сбоку замок не обойти, а восточная стена короткая, если полезут, мы их порубим в капусту. В постройке же осадных башен степняки пока не замечены.Сделать подкоп? Нет, невозможно. Под нами скала. Странно это все…

Впрочем, странности продолжились и через пару дней, когда в лагере послышались истошные женские крики. Мадьяры наловили баб и устроили веселье. Боран, старослужащий из моего отделения перекрестился только.

— Упокой господи, их души, — шепнул он, поцеловав крест. — Не доживут девки до утра. Растерзают их до мяса. Сколько раз видел такое.

Боран был сед как лунь и спокоен как камень, среди которого служил два десятка лет. Он прошел столько боев и стычек, что уже и счет им потерял. Он ждал дембеля, скопив деньжат на домик в предместье небольшого городка, что стоял неподалеку. У него там зазноба жила, а место стражника в купеческом обозе ему обеспечено. Такие вот мужики, кого стрелы двадцать лет облетали, на вес золота. Их удача любит.

— А что они там делают? — ткнул я в рассветную дымку. Там копошились мужики явно словенского вида, которые таскали корзины и насыпали кучу земли.

— Хрен его знает. Никогда такого не видел, — честно ответил старый солдат и потерял к происходящему всякий интерес. Он вообще был на редкость не любопытен. — Тут паренек, граница. Раз в три-четыре года какой-нибудь мальчишка из знатных всадников соберет ораву таких же придурков, как он сам, и идет перевал штурмовать. Врать не буду, и нам тут порой тяжко приходится. Да и чаще лезть стали. Вон, в прошлый набег две сотни потеряли.

— А как потеряли? — с замиранием сердца спросил я.

— Тараном ворота пробили, и за стену прорвались, — хмуро ответил Боран. — Крышу мокрыми шкурами застелили, твари. Даже огненной смесью подпалить таран не смогли. Еле выбили их тогда. Эти овцелюбы в последнее время страсть какие умные стали.

— А может, у них и камнеметы есть? — по позвоночнику пробежал холодок. И правда, расслабился я, до сих пор считаю степняков обычными лучниками. Двести пятьдесят лет ведь прошло. И тут Боран меня добил.

— Да у кагана даже огненная снасть имеется, не то что камнеметы, — сказал он. — Уже лет десять как. У болгар и города крепкие, и корабли делать научились, и железа с углем полно. Только одно название, что кочевой народ. Из них многие давно на землю сели, как наши авары. Они и не кочуют почти, только стада гоняют. Им селяне оброк платят, как у франков. Знать болгарская давно уже в железе воюет, не хуже клибанариев наших. А когда эти… из-за Итиля к ним пришли, там уж очень тесно стало. Кыпчаки с востока и хазары с юга давят. А что насчет камнеметов… Так ведь шила ведь в мешке не утаишь, паренек. Бегут порой грамотные людишки к великому кагану. Даже кромешники, сказывают, бегут. Золотом он нужных людей с головы до ног засыпает. Все тяжелее и тяжелее стало набеги отбивать…

М-да, — подумалось мне. — До чего же знакомо звучит. И кто же здешний люд такому научил? Прибил бы гада…

— А чего болгарский каган мадьяр не побил? — спросил я.

— Две орды по силе почти равны, — пожал плечами солдат. — Так купцы говорят. Болгары победить могут, да только ослабеют до того, что потом кыпчаки-куманы их голыми руками заберут. Каган Крум мудр. Он за хана Арпада дочь выдал, и теперь у него такое войско, какого ни у кого нет. Даже у императора нашего, да живет он вечно.

А за что же он тогда дань берет? — подумал я. — Все равно ведь нападения не останавливаются. Или он делает это специально, чтобы сточить орду пришельцев о наши замки? Тогда он и впрямь мудр. А если мадьяры прорвут Лимес? Тогда болгарский каган вообще в полном шоколаде. Он тут же двинет войска и разорит мирные земли чудовищным по масштабам набегом. Неповоротливые легионы ему в этом не помеха.

Через несколько дней причина непонятной суеты стала разъясняться. Земляная куча росла вверх, а сотни понурых мужиков с корзинами не останавливались ни на минуту до самой темноты. Они шли бесконечной цепочкой, словно муравьи. Видимо, мадьяры рассыпались частой сетью и пригнали сюда всех, кого смогли наловить по дороге. Зерно забрали, молодых девок ссильничали, а детишек и тех из баб, кто после воинской ласки ходить может, отправят на восток. Там их погрузят на корабли и продадут купцам. В Итиле — огромный рабский рынок, куда тащит полон Новгородский князь Ростислав и каган Крум, а князьки черемисов, мадьяры и башкиры с кыпчаками от них не отстают. В Итиле поселились купцы-иудеи, которых мусульмане выжили из Персии, и они наладили свой бизнес на новой земле. Через них шли рабы, пряности, ковры и кони. Они с каждым годом все больше и больше становятся важнейшей частью экономики Болгарского каганата. Вот интересно, стоило ли гнать хазар за Кавказ, если все повторяется снова. Купцы есть купцы, им все едино: хоть хазары, хоть булгары, хоть черт лысый… Да и не только иудеи там окопались. Немало той торговлей живет болгар и словен из местных. Рабы всегда нужны.

— Да что за дерьмо там происходит? — услышал я озадаченный голос княжича Мазовшанского, который появился вдруг рядом со мной и теперь вглядывался вдаль. Говорил он негромко, скорее бурчал себе под нос, но я его услышал.

— Разрешите обратиться! Насыпь строят, пан майор, — доложил я командиру.

Он обход делал два раза в день самолично. Мог и ночью заявиться, чтобы караул проверить.

— С нее камни полетят, — продолжил рапортовать я, — или шары с огненным зельем. Делают так, чтобы наши баллисты добить не смогли. А может, как римляне при Масаде, подведут насыпь к стене вместо осадной башни. Но это навряд ли, уж очень долго. Думаю, все же камнемет поставят…

Командир посмотрел на меня с таким видом, словно кирпич из стены вдруг заговорил, а потом, матерясь про себя, развернулся на пятках и почти что побежал вниз. Видимо, он почему-то расстроился, потому что больше в тот день я его не видел. А еще вокруг насыпи начали возводить настоящий частокол. Хлипкий, но для своих целей вполне пригодный. Чего в Карпатах без счета — так это леса и камней, и я все больше убеждался в своей правоте. Мадьяры построят какой-нибудь особенно здоровый камнемет, а частокол нужен, чтобы не дать его сжечь при внезапной вылазке. М-да… умеет хан Аба воевать, не ожидал…

***

— Бам-м!

Камни летели уже пятый день. Разобранный требушет подвезли на волах, а потом собрали на насыпи, которую к тому времени подняли выше нашей стены. Пленных хорватов погнали собирать камни и тесать в нужный размер, а я теперь слушал, как дрожит стена, в которую бьют огромные булыжники. Дело было скверное. Телеграфная башня моргала каждую ночь, а офицеры наши ходили скучные и невеселые. Видимо, пятый Молниеносный, стоявший во Вроцлаве, сюда прийти на выручку так и не соизволит. А даже если и соизволит, то займет это не один день. Пятый давно уже укомплектован как положено, а не пешими воинами в легкой броне, которые гоняются за словенами по лесам. Эта махина собираться будет пару недель, а потом только сюда пойдет… Да нас тут перебьют быстрее, чем они из лагеря выступят.

— Бам-м!

Перезарядка у этого монстра занимает минут тридцать, ну может, чуть меньше. А потом прилетает камень весом в центнер, который при удачном попадании сносит пару зубцов… или убивает спешащего на пост Борана, которому до дембеля оставалось полгода… Или просто бьет в стену, которая уже держится на честном слове. Всем примерно понятно, где будет пролом, и мы, надрывая жилы, делаем баррикаду, перегораживающую крепость почти пополам.

— Я, когда жалование получу, поеду в соседнее село и напьюсь, — решительно сказал Дуб, который вздрагивал после каждого удара.

— И я с тобой, — хмуро вторил ему Ерш, худощавый паренек, которого привели откуда-то из земель бодричей. Был он беловолос и голубоглаз, а взгляд мог сделать до того жалобный, что его старушки по дороге называли внучком и совали краюху хлеба. И он раньше с Дубом не дружил.

— Что думаете, парни, продержимся? — дрогнувшим голосом спросил Гуня, который острословом в последние дни быть перестал.

— Хотелось бы, — ответил Янош, который все так же напоминал взъерошенного воробья, который зачем-то надел на голову шлем.

Больше никто ничего говорить не стал, и парни сидели смурные как никогда. Что там болтают про упоение битвой? Про то, как настоящие воины рвутся в бой и жаждут смочить клинки во вражеской крови? Нет, не знаем, это не про нас. Страшно всем до ужаса. У нас по пять дюжин стрел на каждого, арбалет и пехотный тесак длиной полтора локтя. На башке — широкополый шлем-капеллина, на плечах длинная простеганная куртка. Мы сидели у северной стены, куда били пореже, и просто ждали. Судя по времени, очередной камень вот-вот прилетит, а мы уже приспособились к этому несложному ритму и начали шкурой чувствовать следующий залп.

— Бам-м!

Немалый кусок стены рухнул вниз, развалив дом, в котором жил наш пан майор. Мелочь, а приятно. Только вот стена стала на четверть ниже, а это не приятно ни разу. И даже лишение привычных удобств нашего отца-командира никак настроение не улучшило. Развязка приближалась.

Черт! — я вскочил, ослепленный внезапной мыслью.

Надо к княжичу Мазовшанскому напрямую идти, невзирая на то, что ротный и взводный меня потом в клочья разорвут. А, плевать! Хуже не будет. Если стену пробьют, пять тысяч мадьяр нас на ленты распустят.

— Пан майор! Разрешите обратиться! — вытянулся я перед княжичем, который спешил осмотреть пролом в стене.

— Говори, — хмуро поглядел он на меня, понимая, что я рискую шкурой, обойдя взводного и ротного.

— Прошу разрешения поехать в соседнюю весь, привезти свежего покойника!

— Спятил, солдат? — майор так удивился, что даже по зубам мне не съездил. Хороший знак, надо продолжать.

— Никак нет! Здоров! — отрапортовал я. — Там оспа сейчас. Привезти тело умершего, на куски порубить, а те куски в лагерь мадьяр забросить. Можно тряпье от больных взять, но свежий труп всяко лучше для этой цели подойдет. Мор в лагере через дней восемь-десять случится, Христом богом клянусь! Они степняки, далеко друг от друга живут, у них в кочевьях оспа — нечастый гость.

Сказал, а сам выпятился на него преданным взглядом полнейшего придурка. А пан майор Мазовшанский, который уже занес было кулак, чтобы врезать по роже слабоумному мальчишке, вдруг опустил плечи, как будто придавленный осознанием моей безумной мысли. Он смотрел на меня остановившимся взглядом, в котором внезапно начали появляться проблески интереса. А за ним — удивление, непонимание и надежда. Все это в секунду промелькнуло на багровой физиономии командира, после чего он спросил.

— Как зовут?

— Воин Золотарев, второй взвод третьей роты! — гаркнул я.

— Возьмешь двоих из своего отделения, лошадь, телегу, и тащи эту падаль сюда, — сказал майор. — Сержанту своему доложись. Скажи, что я приказал.

Да-а… Вот интересно, почему инициатива в армии всегда наказуема исполнением предложенного? Зуб ставлю, трупы рубить и доставлять их к месту назначения тоже будет боец Золотарев. Или я вообще ничего не понимаю в людях.

***

Все-таки я чертовски здравомыслящ, ведь хватило же ума не похвалиться Дубу и Марку, что я сам это придумал, иначе мог бы не дожить до штурма. Свои раньше прибьют. А словене из соседней веси не прибили нас потому, что мы забрали какого-то деда, который уже отходил, и соврали, что отвезем к лекарю. Родовичи до того обессилили, что даже спорить никто не мог. Их там едва половина осталась, и от той половины треть в бреду горячечном лежит. Две рябых тетки, что раньше переболели, ходили за всей своей родней как сиделки. И слава богу, что хоть так вышло. Когда я сказал парням по дороге, что придется свежую могилу разрыть, Дуб внезапно позеленел и побежал в кусты, где долго и основательно освобождал брюхо от остатков скудного обеда. В общем, мы справились, а доставку биоматериала, как я и думал, пан майор поручил мне. Видимо, он решил проверить до конца, на самом ли деле я такой чокнутый, каким выгляжу, или ему это только показалось.

Ущелье, густо поросшее елью, лишь на взгляд степняка непроходимо. А для сержанта Зимобора оно знакомо как мамкина сиська. По крайней мере, когда нас выпустили в ночи из ворот, он уверенно повел меня вдоль стены и нырнул в густой подлесок, которым покрыты здешние склоны. Лагерь мадьяр раскинулся в тысяче шагов. К нам пришли парни опытные, они знают, насколько бьют баллисты, установленные на башнях. Не случайно они крутились около стен, нарываясь на выстрел. Наши, разозлившиеся от потока оскорблений, пальнули несколько раз для острастки и даже убили одного коня. В общем, мадьяры разведку провели качественно и теперь наслаждались покоем вне досягаемости наших стрел.

— Не топай как больная корова, тихо иди, — шепнул Зимобор. — Ногу ставь мягко, так, как будто каждый сучок обнять хочешь. Иначе весь лагерь перебудим и дело не сделаем. Только зазря в дерьме этом извозимся.

— Угу, — промычал я. Мне с опытным охотником нипочем не сравняться, но я буду старатьсяизо всех сил …

Та тысяча шагов, что отделяла крепость от лагеря мадьяр, показалась мне вечностью. Добирались мы туда по склону горы не меньше часа, и я проклял все на свете, особенно суму с крайне неаппетитной поклажей, которую тащил в руках.

— Дошли, — выдохнул Зимобор и замер, раздвинув ветви подлеска. — Ждем рассветного часа. Тогда сон самый крепкий.

Ползти по мокрой от росы траве — удовольствие весьма среднее, а когда тебе нужно тащить суму, набитую кусками мертвечины — так и вовсе. Тут, с этого края, всего один пост, да и то пожилой мадьяр клевал носом у костра. Сильное охранение только со стороны крепости стояло. Здесь, у опушки леса, нападения не ждали. Мы подползали к палаткам и всадникам, которые храпели на свежем воздухе, положив под голову седло или снятый с коня хурджун. Кстати, стреноженные кони паслись тут же, рядом с хозяевами, и они косились на нас неодобрительно, как на существ, не заслуживающих ни малейшего доверия. Через несколько минут мы раскидали все, сорвали и брезгливо отбросили рукавицы, и собрались было уйти тем же путем. Только не тут-то было. Какой-то конь всхрапнул, учуяв запах крови, и разбудил часового у костра.

— Ки ван отт? — поднял голову воин.

Не нужно быть титаном мысли, чтобы понять, что это он сейчас вежливо поинтересовался, какого хрена тут происходит и кто тут шляется, пока он доблестно несет службу на посту.

— Ки ван отт? — требовательно повторил воин и встал, вытащив саблю.

Мы замерли, пытаясь притвориться спящими, но ночь уже была серой, а не черной, и отличить двух словен от степняков сможет даже слепой. Тупо по запаху. Кочевники пахнут весьма специфически: смесью запаха лошадиного пота, костра и месяцами немытого тела. Негде им особенно мыться в своей степи.

— Ки мага? — спросил мадьяр, указав пальцем на меня. Понятно. Интересуется, кто я такой и что здесь забыл.

— Я раб великого хана Абы, — ответил я на языке степи, и у часового округлились глаза. Видимо, его удивило мое произношение, отставшее от местного на двести с лишним лет.

— Тут стоять! — сказал он на ломаном языке тюрок. — Руки показать! Нож на бок у тебя! Нож у раб нет! Эленсег! Эленсег! — заорал он как ненормальный и захрипел, когда из его груди показался острие ножа Зимобора.

— Бегом к лесу, малец! — крикнул он мне.

Таиться смысла уже не было. Мадьяры вокруг очумело крутили головами и искали врага, про которого орал часовой, а мы припустили что было сил. И если я, худой шестнадцатилетний мальчишка, бегал как степной тарпан, то кряжистый Зимобор, который разменял четвертый десяток, легкоатлетом не был точно. И до леса он не добежал два десятка шагов, поймав спиной сразу две стрелы. Я скрипнул зубами. Не повезло мужику, а ведь я даже толком понять не успел, что он за человек.

Как и ожидалось, мадьяры в лес не пошли. Кочевники лес не любят, они боятся его. А уж как словене бьются в еловой чаще, знают не понаслышке. Наступить можно на какого-нибудь волынянина или хорвата из местных, и не заметить. А поймать дротик, которым до этого заботливо поковырялись в конском навозе, и вовсе запросто. Костяной наконечник сломается в ране и будет выгнивать месяцами, а то и сведет хозяина в могилу, наградив столбняком. Выгнется дугой отважный батыр да выкрошит зубы в невыносимой муке. А потом хрустнет сломанная спина, и останется только помереть в жутких корчах. Нет, мадьяры в лес не пойдут. Они пойдут на крепость, и причем очень скоро. Я это вижу по деловитой суете, поднявшейся в лагере. Ведь только что еще один огромный валун ударил в стену, обвалив ее наполовину. Два-три удачных попадания осталось, а потом все. Мне пока нужно добраться до ворот. Меня там ждут…

Глава 6

— Бам-м!

Обстрел не прекращался ни днем, ни ночью, а сейчас был как раз день. Летело гуще, чаще и метче. Мадьяры неплохо пристрелялись и били в район воротной башни. План у них был прост как лом. Развалить участок стены, отбросить нас от ворот, открыть их и ворваться внутрь. Тогда нам точно конец. Зальют ливнем стрел и затопчут конскими копытами.

— Зимобор убит? — хмуро посмотрел на меня пан майор. — Дерьмово, хороший солдат был. Я с ним десять лет прослужил. И Боран убит… Получается, в твоем отделении одни сопляки остались. Другого к вам поставить? Так он вас увидит в первый раз… Не годится такое перед самым боем делать. Ну, это знать судьба твоя, парень. Ты вроде толковый, и яйца есть. Приказ подготовлю сегодня. Получишь погоны сержанта. Но с условием: если обосрешься, вышибу в два счета. Будешь снова свиней пасти. Понял, Золотарев?

— Так точно! — гаркнул я, не зная, радоваться мне, или строго наоборот. Наверное, буду радоваться.

— Ни хрена ты не понял, — вздохнул майор. — Тут тебе не сага скальда Хельги про Сигурда Ужаса Авар. Это граница, тут в чинах растут быстро, а гибнут еще быстрее. У меня в прошлом году один из солдат до взводного за лето дорос, да только башку свою сложил. А сержанты так и вовсе первыми гибнут. Они сопляков своим щитом прикрывают, потому что те бараны бессловесные, и в первом бою все как один в штаны гадят.

— Я гадить не буду, — спокойно посмотрел я на него.

— Ну-ну, — недоверчиво глянул он на меня. — Свободен, сержант. Поблажек не жди, спрошу, как со всех.

Мои новые погоны вызвали среди парней нездоровое оживление. Дуб смотрел испуганно, припоминая, как мутузил меня в спальне. Марк искренне радовался, как и Ерш. А вот Януш удивил. Лучший друг ходил хмурый и смотрел в сторону. Не знал, что он завистливый такой. Даже Гуня пошутил неудачно, а этот вообще ни слова не сказал.

Взводный, пан лейтенант Стунич, похлопал по плечу и даже произнес что-то ободряющее, из разряда: был щенком, утопить хотели, а выбрехался, вон какой кобель стал! Недоброжелательности я не почуял ни капли, что порадовало. Взводный мой простой вояка, и мыслит тоже просто. Заслужил — получи.

— Бам-м!

Рухнул еще кусок стены, и из лагеря мадьяр послышался торжествующий рев тысяч глоток. Недолго осталось…

***

Павеза. Еще одна штуковина, которую я притащил в этот мир. Ростовой щит, сколоченный из досок, с подпоркой сзади. За ним арбалетчик преспокойно перезаряжается, слушая бессильную музыку стрел, пытающихся пробить крепкое дерево. Меняется позиция, и павезу переносят за собой. Тяжелая штуковина, но как говорится: жить захочешь, еще не так раскорячишься. В общем, никто на ее вес пока не жаловался. Напротив, старались сделать пошире, и доски на нее взять потолще.

— Первое отделение, на позицию! — скомандовал взводный. — Второе, заряжай! Третьему приготовиться. Кто самовольно пальнет, без недельного жалования останется. Вы щеглы еще, вмиг все стрелы изведете.

Батальон окружил пролом баррикадой, да и ворота завалили всякой дрянью так, что не сразу разберешь. Взвод арбалетчиков — взвод щитоносцев — взвод арбалетчиков — взвод щитоносцев… Мы перекрываем весь фронт, и даже войдя в пролом, мадьяры кровью умоются. Их еще и сверху стрелки достанут. Те, что на стенах.

— Бей! — скомандовал взводный, и первые степняки, которые с воем ворвались в крепость, покатились вниз, нашпигованные стрелами.

— Второе отделение, не спать! — рявкнул пан лейтенант. — Золотарев, в такую тебя мать! Пни своих олухов!

Я поймал взглядом грудь степняка, который с саблей в руках перелез через кучу камней. Здоровый, с бычьей шеей, он смешно ковылял на кривых ногах. Только если он до меня доберется, ни разу не смешно будет. Вояка умелый, это по ухваткам видать.

— Бей! — услышал я, и мадьяр задохнулся и упал лицом вниз, неверяще схватив ладонью короткое, толстое древко, торчащее из груди. Рядом с ним упали еще трое. Неплохо для десяти выстрелов.

— Господи… господи… господи… — побелевшими губами шептал Марк, у которого смуглая кожа южанина стала пепельно-серой. — Смилуйся над нами, грешными! Не дай сгинуть…

Остальные парни выглядели получше, но торжественных стихов никто не читал. Все больше кусали губы и матерились про себя. Вот такое вот упоение боем. Впрочем, первый натиск закончился почти всухую. Мадьяры поняли, что сделали глупость, и откатились, оставив полсотни убитых.

— Лучники сейчас пойдут, — со знанием дела сплюнул на землю взводный. — Пощупали нас, больше дуром переть не будут.

Тут подошел ротный и заорал на нас.

— Чего встали? А ну, пошли стрелы вырезать! Вы думаете, они на деревьях растут? Сержантам каждую стрелу пересчитать! Если сломана — наконечник кузнецу сдать и новые стрелы получить. Не дай бог, у кого колчан неполный будет, шкуру спущу!

Мародерка на войне — святое дело. Так я стал обладателем стоптанных сапог без подошвы и каблуков, сшитых из мягкой кожи, блохастого остроконечного малахая (или как там эта шапка называется), поношенного халата из тонкого войлока и наборного пояса с серебряными бляхами. Судя по украшениям, убитый мной был парнем в авторитете, ведь узоры и бляхи заменяли кочевникам ордена и медали. Оружие порадовало больше. Неплохая сабля с рукоятью, отделанной серебром (не слишком богато, правда), кинжал и короткий панцирь, кольчуга-безрукавка из широких, плоских колец. Доспех этот недорогой и довольно легкий, он хорош только против сабельных ударов и дрянных степных стрел. Арбалетный болт в упор он не выдержал, и одно кольцо расклепалось, пропустив острие к самому сердцу. Я, воровато оглянувшись, кольчугу кое-как стащил, а стрелу вырезал. Поддену под стеганку, лишним не будет. Мои парни из отделения копошились шагах в тридцати, а Януш и вовсе сидел на корточках в кустах и давился рвотой. Первый бой, он такой. Посмотришь в глаза смерти и забудешь все, чему тебя восемь лет учили. А учили нас тому, что наша судьба — сдохнуть во славу императора. Что смерть — лучшая доля для воина. Мы так-то с этой мыслью свыклись почти, но оказалось, что не все свыклись, и не до конца…

— Я думал, в штаны наделаю, — честно признался Марк, когда мы сели под раскидистым вязом, который оставили здесь расти из каких-то непонятных соображений. Для красоты, наверное.

— Война, она такая, — философски сказал я и осекся.

Парни смотрели на меня как-то странно, с интересом и испугом, который читался на их лицах легко, словно в открытой книге. Воины, по большей части, люди незамутненные. Что на уме, то и на языке.

— Слушай, Стах, — нарушил молчание Ерш и косноязычно затараторил. — Мы чего-то не поймем. Тебя словно подменили. Был такой же, как все, а тут вона чего… На вылазку пошел, лычку на погон получил. И ведешь себя, будто воевал уже. Мадьяра своего обобрал вмиг, и стрелу вырезал так, словно привык стрелы из покойников вырезать. Януш обблевался, да и нас всех мутит. Мы есть не можем, а ты уже всю кашу смолотил, как будто все равно тебе. Ты когда успел научиться этому? Мы ж с тобой с первого курса… Не замечен ты был в таких делах.

— Война, она людей меняет, — ответил я с умным видом. — Кто-то для войны рожден, а кто-то, чтобы свиней пасти. А что до каши, то советую доесть. Мадьяры снова попрут, и пожрать нам, скорее всего, сегодня уже не доведется…

На этом наш содержательный разговор был закончен, и на башне раздалась барабанная дробь, выбивая сигнал к построению. Видимо, лагерь мадьяр снова зашевелился, а я вскочил и побежал к коменданту, которого увидел у пролома стены. Меня и так уже считают выскочкой и жополизом, а ротный уже предвкушает, как будет жрать меня с дерьмом, когда уйдут мадьяры, так чего теряться. Хуже уже не будет…

— Пан майор, разрешите обратиться! — рявкнул я, и тот посмотрел на меня с интересом, словно пытаясь понять, из какой адской дыры я вылез на его больную голову.

— Чего тебе, Золотарев? — недовольно проворчал он. — Только не говори, что еще что-то придумал.

— Так точно, придумал, — ответил я. — Сейчас мадьяры пойдут. Дозвольте после боя снова к лагерю пробраться. У меня одежда с убитого снята. Хочу хана Абу убить.

— Нет, все-таки себе нужно верить, — вздохнул майор. — Первое впечатление всегда самое правильное. Ты придурок, Золотарев. Как ты это сделать собрался?

— В кустах спрячусь, когда оспа их косить начнет, а потом проберусь в лагерь и прирежу, — ответил я, и комендант покрутил пальцем у виска.

— Тебе из лагеря не выйти, — покачал он головой.

— Зато хан умрет, — твердо ответил я.

— Да что с тобой не так? — пристально посмотрел на меня майор крошечными, глубоко утопленными глазками. — Я двадцать лет служу, и людей хорошо понимаю. Чего ты добиваешься, солдат? Айдар и золотую гривну получить хочешь?

— Так точно! — ответил я. — Хочу!

— Ее за всю историю Сотни всего восемь отроков получили, — спокойно сказал княжич. — И никто из них своей смертью не умер. Ни Кий отважный, ни последний из всех, Бранко Татёв двадцать лет назад. Я помню его, с моего курса паренек. Только я в первом взводе учился, а он в третьем. Он через два года после выпуска уже ротой командовал, и в атаку ее повел с палашом в руке. Тогда его и убили. Отчаянный парень был, сильный как вол и тупой как колода. Ты не такой, как он. Так в чем подвох, Золотарев?

— Славы хочу, — максимально честно ответил я. — И погоны лейтенантские. Не хочу мясом быть. Если погибать, то знатным человеком.

— Иди, парень, если решил, — сжал скулы майор. — Все одно, не сильно поможет нам твоя прошлая придумка. Я сам убитых мадьяр осмотрел. Из них третья часть рябых. Многих уже оспа не возьмет. Если получится хана убить и уцелеть, я сам тебе голову обрею. Я из Золотого рода, двенадцатое колено от Самослава Равноапостольного. Ни одна сволочь штабная против моего решения даже пикнуть не посмеет. Свободен! Взводному не забудь доложиться. Скажи, что я приказал…

Наш лейтенант, который строил парней для отражения очередной атаки, моему известию почти не удивился. Пожал плечами только.

— Жаль, думал, послужишь еще.

И он отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес. Стрелки на стене защелкали тетивами, а конные мадьяры внизу засыпали их тучей стрел. Так степняки всегда делают. Трусят вдоль стены и не дают высунуть башку лучникам и арбалетчикам. Они нейтрализуют стрелков на стенах, и сюда ворвется новый отряд.

— Стук! Стук! — почти одновременно сработали баллисты на угловых башнях. Толку от них не так чтобы много, но, когда здоровенная стрела прошивает двух-трех человек за раз, это наводит наступающих на грустные мысли. Смять волну наступления этим нечего и думать.

— Хашар пустили! И мужики, и бабы идут! — заорали со стены, и мы насупились. Бить придется безоружных хорватов, за которыми спрячутся лучники. Стрелки проредят наш строй, а потом зайдут воины с копьями и саблями, и здесь станет совсем весело. А если мы не перебьем хорватов, они растащат завал у ворот, и тогда сюда ворвется конная орда. Как же их заставили пойти на верную смерть?

— Детей в лагере держат, — ответил взводный на незаданный мной вопрос. — И еще с парочки человек кожу содрали, чтобы остальные боялись. Бей их, парень, и не думай. Это не люди теперь, это враги. Они тебя порешат вмиг, не сомневайся даже.

— Не сомневаюсь, — выдохнул я.

— Пан взводный! — прищурившись, напомнил мне лейтенант, который нарушений субординации не терпел. — Не задирай нос, Золотарев, а то зазнался, как я погляжу.

Я не ответил, потому что из пролома показались первые ряды босоногих словен с плетеными из ивняка щитами.

— Бей! — раздалось неподалеку, и десяток мужиков и баб повалились с воплями, держась за раненые ноги. Впрочем, стрелы застревали и в лозе, так что задумка мадьяр оказалась вполне себе удачной. Лучники прятались за спинами родовичей, и теперь стрелы полетели уже в нас. Они застучали по дереву павез, и кое-какие из них пробирались между щитами, находя свою цель.

— О-ох! — Губа, парнишка из первого отделения, застыл на мгновение, разглядывая стрелу в своей груди, а потом упал навзничь, разметав руки. Непростая стрела прилетела, трехгранная. Ей наша стеганка нипочем.

— Сюда иди! Убьют, дурень! — я дернул к себе Гуню, который так и застыл с арбалетом на линии поражения. Он не мог оторвать глаз от мальчишки, с которым мы вместе росли. Тот смотрел на небо изумленным взглядом, который уже заволокла пелена смерти.

Перезарядка-залп-перезарядка-залп. Вокруг меня упало уже несколько человек, а хорваты все шли, выпучив глаза от ужаса. Видно, мадьяр позади себя они боялись куда больше, чем нас. Стрелы полетели до того густо, что щитоносцы, стоявшие рядом с нами, стали походить на ежей. А потом из-за спин уцелевших словен выплеснуло злую волну, ощетинившуюся копьями, кинжалами и саблями. Бедные воины шли с булавами, выточенными из крепкого дерева, богатые — с мечами, изукрашенными золотом. Только все это для нас стало неважно. Мы дали последний залп, а потом выхватили изогнутые тесаки, которые заменили в армии ножи-саксы. Мадьяры уже лезли через баррикаду, собранную из бревен, телег и всего что под руку попало. Тяжко придется. Пехотный тесак против сабли еще туда-сюда, только сильно короче будет. А если длинный меч или палаш, то не продержишься и минуты. Да и против копья все равно что ножик кухонный. Тесаком ведь почти никогда не бьются. Им дрова наколоть можно, деревце для волокуши свалить, или даже яму вырыть. Это же не сабля, и не длинный тонкий меч, входящий в моду у знати. Для тесака и движений особенных нет. Руби от души или тычь острием. И упокой, господи, твою душу, если у тебя щита нет. Нипочем против мечника не выстоять. А у нас как раз щитов нет. Мы же стрелки…

— Н-на! — заорал я, вскрыв горло первому, кто показался над баррикадой. Легковат тесак, конечно, но ничего. Я с саблей неплохо управлялся когда-то.

— А-а-а! — заорал Януш и ударил лезущего на него степняка прямо по башке, разрубив подбитую мехом шапку. Ему нищий бедолага какой-то достался. В степи любят шапки железными пластинами обшивать. Мадьяр завыл, но сделать ничего не мог, потому что кровь заливала глаза. И мой товарищ рубанул его по шее, выхватив копье из слабеющей руки. Тут дело полегче пошло. С копьем мы все работать обучены. И в строю, и поодиночке, и со щитом, и без. Копье — первейшее дело. Особенно длинная пика.

— Строй! Строй держи! — орал я своему отделению. — Не рассыпаться! На телегу не лезть! Копья берите у убитых! Пятеро вперед, держать косоглазых! Пятеро назад, из-за спины стрелами бейте!

— Ща… Стах! — орал Гуня, который натягивал арбалет «козьей ногой». — Ща я…

Он свалил какого-то знатного воина, вооруженного саблей и кинжалом, сильно похожим на испанскую дагу. Тонкий клинок в две ладони длиной и гарда в виде чаши, закрывающая кисть. Откуда такое оружие в степи? С имперца снял? Интересно, — подумал я. — Неужели наследие Кия дожило до этих дней? Кузнецу Лотару когда-то попался особенно удачный кусок индийской стали, необыкновенно упругой, и я приказал отковать сыну клинок, похожий на тяжелую шпагу. Отковали и кинжал с крестообразной рукоятью, и он, будучи феноменально талантливым фехтовальщиком, сам придумал немало финтов. Кий оружие любил куда больше, чем людей. Я несколько лет бился с ним, и немалому научился. Все же бойцом мой непутевый сынок был отменным. Куда лучшим, чем стал бы императором.

Я схватил дагу и трофейную саблю, и дело пошло куда веселее. Я метался по своему участку, кроша мадьяр с двух рук. Они не привыкли к такому бою и валились на землю как снопы, не ожидая подобной подлости. Принять удар на кисть левой руки, поймать на перекрестье, ответный выпад саблей. Готов! Ко мне подтянулись парни из первого и третьего отделений, выстроив копейный строй и ряд стрелков. Снова зажужжали арбалетные болты, а копейщики не подпускали врага к стрелкам. Мы били каждого, кто прорывался через баррикаду.

— Ты, демон! Со мной биться! — прорычал какой-то воин с золотой цепью на шее.

— Ну, иди сюда! — прохрипел я. В голове уже мутилось, грудь разрывала боль при каждом вдохе, а на лице засыхали капли чужой крови.

А ведь он хорош, — подумал я, когда грудь прочертил удар сабли.Мою стеганку прорезало насквозь, и раздался противный лязг железа. Панцирь принял на себя скользящий удар. Я отошел назад, и сабля чуть было не отсекла мне кончик носа. Мадьяр обидно захохотал, и схватил с земли чей-то щит. Они сами щитов не носили. У простых пастухов лишь войлочный халат, лук и палица, а знатные воины, такие как этот, носили чешуйчатый доспех и остроконечный шлем. Они бились саблями и копьями, которые держали двумя руками. Мастеров меча среди них немного, но топориком мадьяры владели великолепно. И именно с таким я чуть было не познакомился, когда он летел мне прямо в лицо. Я едва уклонился, но, разрывая от натуги жилы, прыгнул вперед и ударил врага кинжалом снизу вверх, под пластину чешуи.

— Ах ты пес! — на ломаном языке тюрок прошипел мадьяр. — Я тебе кишки выпустить!

А ведь я его достал. Он побледнел, схватился за бок и сделал шаг назад. А я ударом с оттяжкой отрубил ему левую ногу ниже колена, а потом добил ударом кинжала в шею.

Я выпрямился и осмотрелся вокруг, не понимая, что происходит. Меня все еще трясло, а глаза заливал кровавый туман. Я и не заметил, что мадьяр уже вытеснили за пределы крепости, и пятачок, на котором мы рубились, обступили воины моего батальона. И все они молчали, глядя на меня кто с удивлением, кто с восхищением, кто со страхом. Я был покрыт кровью до кончиков ресниц, а порубленная стеганка висела лоскутами и держалась на одном лишь поясе. На скуле и виске кровоточила рана, заливая щеку чем-то горячим, но я пока этого не замечал.

Майор Мазовшанский, который стоял с окровавленным палашом в руке, смотрел на меня оценивающе и, видимо, пытался понять, откуда паренек из «мяса» научился фехтовать как отпрыск знатной семьи. И мне его взгляд совершенно не понравился. Да и пошел он! Мне теперь что, для того чтобы кому понравиться, непременно нужно сдохнуть? Я не согласен… У меня на эту жизнь большие планы.

Глава 7

Сказать, что меня провожали из лагеря со слезами — это серьезно преувеличить. Никто не горевал даже из вежливости, а в глазах сослуживцев читалось явное облегчение. Меня теперь боялись, как домашнюю собачонку, которая внезапно оказалась волком. И вроде знакомая тварь, а ну как укусит… Парни помогли собрать добро с убитых мной мадьяр и сложили его в немалую кучу. Я выбрал из нее одежку поприличней, замыл от крови, заштопал, прожарил ее от насекомых и приготовился к вылазке. Ждать становилось все тяжелее, ведь камни полетели снова, и все попытки нашего майора поднять стену хоть на пару локтей провалились с треском. Двух отроков, из тех, кто разбирал завалы, поранило осколками камней после удара требушета, и с этой идеей распрощались. А я ждал…

Черной оспой заболевают дней через семь-десять после заражения, а через две недели больной мечется в бреду, покрытый крупной, словно горох, сыпью. Если эпидемия приходила куда-то впервые, то забирала от половины до двух третей населения. Если это был не первый ее визит, то существенно меньше. Понемногу люди вырабатывали устойчивость к этой заразе, но все равно, оспа убивала множество детей и стариков, а остальных уродовала так, что едва лишь один на сотню не имел ее отметин. Но не в империи, у нас-то с прививками полный порядок. Батюшки набирают паству даже в глухих весях, используя достижения научного прогресса. А язычники и поклонники прочих конфессий ходят рябые, как яйцо кукушки, вызывая у остальных лишь брезгливое недоумение.

Я снова лежал в кустах, в полусотне шагов от ближайшего костра мадьяр, и матерился про себя. Видимо, я плохо прожарил халат, и какая-то вошь все же умудрилась уцелеть, превращая мою засаду в сущий ад. Я боялся пошевелиться лишний раз и стоически терпел, когда эта тварь с упоением грызла мое новое тело. Я ждал, когда она переберется туда, где я попытаюсь ее придавить своим весом, но вошь была хитра и изо всех сил портила мне подвиг. Она либо очень хотела жить, либо играла на стороне мадьяр, тварь этакая. Вот интересно, если про меня сложат сагу, то там скажут, что я лежал в засаде и мечтал расчесать место укуса? Мечтал до стона, до боли, до полнейшего исступления. Черта с два такое напишут, потому что я черта с два об этом кому-нибудь скажу. Просто сдохну в этих кустах, заеденный ненасытной тварью размером со спичечную головку. Время шло, а я, изнуренный бессмысленной борьбой с насекомым, не имел ни единой мысли, как исполнить задуманное. Я лежал тут уже третий день, понемногу подъедая запас из хурджуна. У меня еще мех с водой был, но он уже подходил к концу. Меня ведь сюда не зимовать отправляли.

Оспа уже вовсю гуляла по лагерю мадьяр. Я слышал стоны и видел, как немногие из тех, кто стоял на ногах, бегали за водой и поили своих товарищей. Один костер — семь или восемь человек, это то, что называется десятком. Все эти люди — родня близкая или дальняя. Они знают друг друга всю жизнь, и ни за что не бросят своего в беде. Из восьми трое тяжелых, измученных лихоманкой, трое заболевших, но стоявших на ногах, и двое тех, кого хвороба не брала. Они либо имели особенно могучее здоровье, либо рябую рожу и иммунитет, с ней напрямую связанный. Второе было наиболее вероятно. Такова средняя температура по больнице, если уместно использовать этот каламбур.

Ханская юрта выделялась размерами и белым войлоком кошмы, которая ее покрывала, но самого хана я так и не увидел. Скорее всего, он тоже заболел, потому что к нему в шатер регулярно забегали какие-то личности в нелепых одеждах, с посохами и бубнами. Полог был открыт с двух сторон, ведь ночи стояли теплые, а лежать в затхлой духоте — развлечение не из приятных. Из-за решетки юрты раздавались удары бубна, и просвечивали языки пламени. Шаманы использовали проверенный веками способ борьбы со всем на свете — очищение огнем. И, судя по всему, получалось у них это скверно, потому что за все три дня хан из юрты так и не показался. Шаманы даже вышли на лужок за лагерем, повыли у костра, потанцевали, а потом перерезали горло трем визжащим от ужаса хорватским бабам. Великое небо смотрело на них сверху и хранило презрительное молчание. Наверное, трех баб ему было мало, а принести больше жертв шаманы оказались не готовы. Видимо, еще надеялись продать их в Итиле. Тем не менее, мою проблему это все никак не решало. Я даже близко не представлял, как мне прирезать этого чертового хана.

— Вот я дурак! — простонал я, пораженный внезапной мыслью в самое сердце. Надо было терпеть немыслимые муки столько времени, когда все так просто… Я плюнул от досады и пополз назад, в сторону крепости. Ведь там, в запасниках коменданта, наверняка лежали несколько глиняных гранат, наполненных огненной смесью. У него же баллисты есть, а значит, и шары по разнарядке должны быть! Я ведь сам ее составлял! Ими положено осадные башни обстреливать, которых тут в глаза никто не видел…

***

В этот раз я выбрал самый красивый кафтан и лучший пояс из всех. И даже саблю нацепил ту, что снял с последнего убитого. Она у него на редкость роскошная была. Подлесок привычно меня пропустил, и я оказался у лагеря меньше, чем через час, пробираясь по запутанным тропам в засеке. Моя душа пела, ведь я и не знал, что мне для счастья нужно так мало. Сейчас, когда проклятая вошь, наконец, сдохла в пламени костра, я как будто обрел крылья.

Охранение на отшибе мадьяры несли из рук вон плохо. Да и кому его нести, когда одни в горячке лежат, а другие их водой поят. И поэтому, когда я показался из темноты, многозначительно теребя завязку штанов, на меня лишь бросили косой взгляд и отвернулись. В глазах этих людей я был счастливчиком, ведь у меня всего лишь понос, верный спутник любого похода. Я двинулся прямо к ханскому шатру, присмотрев оседланную лошадку, которая паслась шагах в двадцати от него, привязанная к колышку. Подойдя сбоку, чтобы не попасть в поле зрения нукера, клюющего носом на посту, я достал из сумы на боку глиняный шар, подпалил пропитанный серой фитиль и бросил прямо под ноги спящего воина. Нукер, визжа от ужаса и боли, заметался, пытаясь сбить огонь, а я вошел в шатер и в неверном свете очага увидел могучего мужика с длинными косами, который бредил, обливаясь потом. Его лицо сейчас бы мать родная не узнала, до того оно было обезображено сплошным бугристым ковром гноящихся пузырьков.

— Ну, господи благослови! — острый клинок свистнул и утонул в подстилке ханского ложа, а я схватил золотое ожерелье, надел его на себя и выскочил вон. Навстречу мне уже неслись мадьяры, которые орали что-то и трясли саблями. Пришлось бросить им под ноги еще два шара, и пока они разбегались с воплями, я вскочил на лошадку и поскакал в сторону крепости. До постов охранения три сотни шагов, есть шанс проскочить, пока они сообразят, что здесь произошло. Редкостный по своему идиотизму план, учитывая, что позади полыхала ханская юрта, а я орал на незнакомом мне языке.

— Эленсег! Эленсег!

Почему-то в тот момент мне не пришло в голову ничего умнее, но, как оказалось, такой путь отступления куда лучше, чем попытаться сделать вид, что я шел, шел и немножко заблудился. Любой всадник задастся вопросом, а кто этот незнакомый парень, который уходит прочь от горящей ханской юрты, в то время как все остальные бегут к ней. А давайте-ка поговорим с ним и спросим, из какого он рода, и как зовут его почтенного отца и братьев. И где их костер. В общем, я решил пойти на прорыв.

Лагерь просыпался, и мадьяры хватались за оружие. Тех долей секунд, за которые я пролетал мимо, не хватало им, чтобы осмыслить ситуацию. И пока они искали врага, я уже доскакал до поста, где воины оказались потолковей. Они уже целились из луков, а я зажмурился и направил коня прямо на них. Зачем зажмурился? Наверное, я посчитал в тот момент, что так меня точно не заметят. Не признаваться же самому себе, что испугался до ужаса. Если собьют на землю, мне из лагеря ни за что не уйти. И тогда смерть от честного железа покажется несбыточной мечтой. Будут пытать две недели кряду, а потом разорвут конями. Впрочем, я испугался еще раз, когда бросил коня у крепости и залез внутрь через пролом. Мой малахай унесло стрелой, а еще две застряли в войлоке кафтана, так и не пробив панциря. М-да… стреляли мадьяры отменно, хоть сейчас в Сотню на зачет. Как там у католиков в десятом веке молитва звучала? Избавь нас, господи, от безумия норманнского и от венгерской стрелы! Да, что-то вроде этого.

— Золотарев! — услышал я недовольный голос пана майора. — Тебе раньше говорили, что ты больной на всю башку?

— Никак нет!

Я ответил абсолютно честно. Не было до сих пор настолько отважных, чтобы мне такое в лицо сказать.

— Вы первый, пан майор!

— Ты зачем голову Абы сюда притащил? — с мученическим видом спросил комендант. — Я тебе и так верю, на тебе же ожерелье ценой в два моих годовых жалования. И юрта ханская полыхает как факел.

И то правда, — подумал я, с удивлением разглядывая отрубленную голову, которую держал в левой руке, намотав на ладонь смоляные косы. — На хрена я ее притащил? Но не признаваться же, что я этого даже не заметил. Я ведь эпический подвиг совершил, девятый за всю историю Сотни.

— Чашу из нее сделаю, пан майор! — бодро гаркнул я. — По степному обычаю! Окажу честь достойному врагу!

— Как есть на голову скорбный! — вздохнул майор и добавил. — Хочешь себе чашу, делай чашу. Ты в своем праве, если пить не из чего. А башку я тебе завтра побрею, перед всем строем. Погоны только подождать придется. Я сначала рапорт в округ подать должен. Пара недель, не больше. Примешь свой взвод. Стунич, лейтенант твой, от ран ночью помер.

***

Следующие недели пролетели словно в пьяном угаре, за исключением того, что я не выпил ни капли. Рану на морде мне зашили, и она уже почти перестала болеть. Это у воина обычное дело. Другим повезло куда меньше. Батальон потерял пятьдесят человек, в основном новиков из пополнения. Из офицеров погибли трое взводных и один ротный. Еще сотня была ранена, а остальные превратились в стройбат, ударными темпами латая кусок обрушившейся стены. Ее поднять надо хотя бы на пять локтей, пока из округа каменщиков не привезут. И да, Пятый молниеносный так к нам на выручку и не явился. Пан майор доложил телеграфом, что вверенный ему личный состав одержал блестящую победу, а потому гвардия ушла на юг. Там мадьяры прорвали перевал, который и сейчас с моей подачи называется Раховским, и теперь пять тысяч всадников, впервые за сотни лет, грабили и жгли имперские селения. Это была настоящая катастрофа. Всадники уйдут, отягощенные добычей, и даже не станут принимать бой. Зачем им это? Они пришли грабить, а не умирать. Но любой мальчишка, сбривший после первого боя жидкий пушок на подбородке, понимал: они вернутся снова, и вернутся всей силой. Несокрушимый Лимес прорван в одном из своих звеньев, а значит, будет прорван и в других. И тогда на беззащитные земли империи хлынет неисчислимая орда, которая опустошит их так, как это сделал когда-то великий Аттила.

От нашей крепости мадьяры вскоре ушли, а в миле от нее выросло два кургана. Один ханский, а второй побольше. Там лежали остальные те, кого унесла болезнь и война. Пленных хорватов, которые этот курган насыпали, перебили как скот, принеся в жертву Богу Неба, а потом всадники ушли. Они даже полон не стали забирать, посчитав это плохим знаком. Боги были неблагосклонны к ним в этом походе, а потому их нужно умилостивить. Вот они и умилостивили их, как умели… Сотни душ рабов будут служить на том свете хану и его воинам. Никому из нас даже в голову не пришло их преследовать, потому что в седло село больше трех тысяч всадников, из которых тысяча была вполне себе боеспособна. В чистом поле они от нас мокрого места не оставят. Дураков нет.

Штопанная форма с новенькими погонами, куцый айдар на обгоревшей от августовского солнца башке, ханская гривна на шее и слава дикого отморозка сделали свое черное дело. Я остался совершенно один, и даже ребята из моего отделения смотрели на меня теперь, как кролик на удава, стучали кулаком в грудь и, выпучив глаза, уносились выполнять любой приказ со скоростью призового жеребца. Никто из них со мной больше не разговаривал, только односложно отвечали на вопросы. Все, даже Янош…

А вот господа офицеры не спешили брать меня в свою компанию. Они хоть и из бедных, но вполне почтенных семей. И они законные сыновья своих отцов, в отличие от меня, носителя позорной фамилии. Я был им не ровня. Мой ротный и вовсе смотрел на меня с опаской, как на бешеную собаку. С одной стороны, я выскочка, которого надо гнобить изо всех сил, а с другой — талисман батальона и герой, о котором непременно столичные «Известия» напишут. Аккурат внизу страницы, между объявлением о продаже стельной коровы и заказной статьей о партии китайского чая, расписывающей целебные свойства этого незнакомого публике напитка. Как же чая хочется! Кто бы знал!

Внутри меня крепло убеждение, что вот-вот должно что-то произойти. Лето заканчивалось, улетая вместе с жухлой листвой, и господа нобили из первого взвода уже выкупили мой контракт. Я не смог их порадовать и не сдох, как подобает настоящему герою, а значит, скоро стоит ждать гостей. Ведь пышнотелая купчиха из Святославля Египетского, мечта любого солдата, уже ждала меня, насквозь промочив подушку слезами нетерпения. В общем, предчувствие меня не обмануло.

В тот день кавалькада из десятка всадников самого неприятного вида остановилась около западных ворот крепости, и один из них начал требовательно стучать рукоятью плети. Они мчали изо всех сил, и бока коней, покрытых хлопьями пены, ходили в хриплом дыхании. Дуб, который стоял в карауле, лениво посмотрел на них с башни и послал за мной. А я, как командир взвода, на котором сегодня висела караульная служба, услышал прелюбопытный разговор.

— Открывай, босяк! У меня приказ!

— Чегой-то я босяк? — обиделся Дуб, который, как и любой простолюдин, получивший свою толику власти, намеревался использовать ее по максимуму. Это в бытность мою советским гражданином называлось синдромом вахтера.

— Я воин его царственности императора при исполнении. Я за государей наших кровь проливал, и свои права знаю.

— Какие такие права? — человек внизу, судя по замашкам, высокопоставленный слуга кого-то из больших бояр, даже рот раскрыл от такой наглости.

— А такие права, — рассудительно ответил ему Дуб. — Я часовой на посту, и открыть тебе не могу, потому как пост брошу. На лице у тебя не написано, что ты человек приличный, а значит я, согласно уставу караульной службы, позову командира, а ты пока ждать будешь.

— А если он до ночи не придет? — начал закипать гость, который такого обращения, видимо, еще не встречал.

— Тогда ты будешь тут до ночи стоять, — философски ответил Дуб. — У меня приказ. Отсюда только что мадьяр выбили. Без приказа в крепость не пущу.

— Я дьяк Приказа большого Дворца! — заревел человек за воротами. — Я с тебя шкуру спущу!

— А я сейчас пристрелю тебя, и делу конец, — хладнокровно ответил Дуб. — Имею полное право. Устав караульной службы, параграф пять. Угроза личному составу при исполнении оным службы в охранении должна пересекаться незамедлительно, ибо…

— Да заткнись ты! — рявкнул дьяк, и Дуб благоразумно замолчал. Пошутили и хватит. Дьяк — величина не чета даже нашему майору. — Да где лейтенант твой?

— Не могу знать! — ответил Дуб и искоса посмотрел на меня. Впускать или нет, был написан вопрос на его лице. Я поднял большой палец в знак того, что оценил всю глубину его юмора, и открыл окошко в воротах.

— Слушаю вас, почтенные!

— Дьяк Приказа большого дворца Михайлов, — зло посмотрел на меня статный мужчина лет сорока с окладистой бородой, в пропыленном кафтане из переливчато-серой парчи и в сапогах из тонкого сафьяна. — К майору Мазовшанскому с письмом от большого боярина Любимова.

— Проходите, — кивнул я, — а ваши спутники останутся здесь. Не положено.

— С ума уже посходила солдатня! — прошипел дьяк и посмотрел на меня, как на кусок дерьма. — Распоясались вконец! Веди, лейтенант. Кстати, ты солдата Золотарева знаешь?

Внезапно взгляд его изменился, видимо, такая оригинальная прическа и украшенная самоцветами золотая гривна, висящая на цыплячьей шее юного лейтенанта, встречались ему нечасто.

— Тут такого нет, — решительно ответил я, радуясь, что впустил только его одного. От десятка мне точно не отбиться. За мной очень серьезных ребят прислали. Мне, чтобы это понять, мимолетного взгляда хватило.

— Как нет? — дьяк остановился, превратившись в роскошно одетый столп. — А куда же он делся? Погиб?

— Лейтенант Золотарев есть, — спокойно ответил я. — А солдата нет. Он повышение получил.

— Это ты, что ли? — выпучил глаза дьяк. — Собирайся, парень, со мной поедешь.

— Пан майор вон там сидит, — показал я на уцелевший домик покойного командира первой роты. — Он мне скажет, собираться или нет.

Благоразумие — это та моя черта, которой я заслуженно горжусь. Именно оно увело меня подальше от начальства и посоветовало проверить караулы на восточной стене. Пусть большие руководители пообщаются между собой и выяснят отношения. А я приду к шапочному разбору, ведь, как ни крути, майора я подставил, не рассказав ему о своих жизненных неурядицах. Их разговор длился недолго, и ординарец прибежал за мной уже минут через десять, требуя на ковер.

— Твой контракт выкуплен, Золотарев, — хмуро смотрел на меня отец командир. — Почтенный пан Михайлов имеет желание забрать тебя с собой, потому как у него приказ от самого Большого боярина Любимова.

Он уставился не меня вопросительно, ожидая ответа, а я призадумался. Майор высказался очень обтекаемо. Что это значит? Что я могу выскочить из этой карусели? Ведь, в конце концов, кто вообще обещал, что купчишка, взявший фамилию жены, проживет больше года? Он ведь теперь никому интересен не будет, полностью исчезнув из всех дворцовых раскладов. Я посмотрел командиру в глаза и чуть-чуть покачал головой. И он едва заметно усмехнулся, сохраняя самое почтительное выражение лица. Дьяк Приказа Большого дворца мог раздавить майора из захудалых княжичей и при этом не сильно напрячься. Ему для этого даже своему боярину жаловаться не нужно. Щелкнет пальцами, и окажешься в отставке без пенсии. Замордуют проверками так, что сам уйдешь, не выслужив срок.

— Что размечтался, Золотарев? — рявкнул вдруг он. — Приказ на тебя уже получен, звание присвоено. Черта с два ты у меня со службы уйдешь!

— Да что вы говорите такое? — растерялся дьяк. — Его контракт оплачен!

— Это солдатский контракт оплачен, — с видом невероятного сожаления ответил майор. — А Золотарев у нас лейтенант. Его в досрочную отставку только сам маршал отправить может. А для этого Золотарев прошение написать должен. Думаю, через полгодика, пан Михайлов, его удовлетворят. Ну это если вы поспособствуете. Сами понимаете, война идет, офицеры нужны…

— Пиши прошение! — решительно посмотрел на меня дьяк. — Я даже уезжать отсюда не буду. Через две недели оно в Братиславе будет, и сюда весть телеграфом придет.

— Не буду я ничего писать! — ответил я с каменным лицом. — Война идет! В такое время никак нельзя службу бросить! Я государям нашим присягу давал! В годину тяжелейших испытаний для империи нельзя в отставку уходить! Встанем грудью, все как один! Умрем с честью на боевом посту!

— Ты спятил, парень? — дьяк покрылся багровыми пятнами, и на лице его появилась растерянность. — Собирайся!

— Вы поаккуратней будьте, почтенный, — наслаждаясь каждой секундой бесплатного зрелища, сказал майор. — Лейтенант не зря с золотой гривной на шее ходит. У него мозги малость набекрень. Он давеча два десятка мадьяр зарубил, а хану Абе и вовсе голову отрезал. Он теперь даже по отчеству может прозываться, как законный сын своего отца. Эдикт «О звании офицера римского войска преславнейшего», принятый в царствовании императора Александра, раздел номер… Кстати, Золотарев, а какое у тебя отчество?

— Да кто про этот эдикт помнит? — растерялся дьяк. — Ему ведь двести лет! Я о нем вообще в первый раз слышу. Их же сколько было…

— Но ведь его и не отменял никто, — сожалеюще развел руками майор. — В Римской империи законы вечны, пан Михайлов. Вам ли, вельможе, об этом не знать…

— Проваливай, — громко и отчетливо сказал я дьяку. — Передай тем, кто тебя послал: пусть дураков в другом месте поищут. А когда я в Братиславе появлюсь, первым делом спрошу у деда, на каком таком основании меня хотели в Египет выслать.

— Что? — дьяк ловил воздух ртом и медленно бледнел.

— Вали отсюда, говнюк, — сказал я, — иначе по частям домой поедешь. Ну?

Теперь уже побледнел майор. Он постарел и осунулся, а задор в его глазах уступил место глухой тоске. Я ведь только что одной фразой спустил его жизнь в выгребную яму. Впрочем, это совсем не факт, ведь я теперь понял, почему Стах так отчаянно хотел заработать свою гривну. В этом случае он, совершив подвиг, становился законным сыном великого князя Остромира. Искупал, так сказать, кровью, нелепую ошибку судьбы. Здесь с такими вещами не шутили. Если ты удачлив, значит, угоден всем богам, и старым, и новым. Это значит, ты достойный человек, и надо держаться рядом с тобой, чтобы получить часть твоей удачи. Такая вера прочно въелась в плоть и кровь людей Средневековья и даже перешла в протестантизм. В нем человек богатый считается отмеченным самим господом, а неудачник — клеймо прокаженного. Брак с купчихой поставит крест на всей моей жизни, превращая из будущего небожителя в небедного, но простолюдина. Так библейский Исав продал свое первородство за миску чечевицы…

— Ты пожалеешь, — только и смог сказать дьяк, а я вытащил кинжал и прижал его к холеному горлу, прямо к тому месту, где испуганно прыгал кадык.

— Скажи как должно, — ответил я, расшифровав, наконец, до конца всю несложную интригу.

— Вы еще пожалеете об этом, ваша светлость, — испуганно пискнул дьяк и бросился к выходу.

— Во что ты меня втравил, парень? — только и смог сказать майор. — И кто твой отец? Только не говори, что кто-то из великих князей, иначе я пойду в одиночку штурмовать Галич. Я же сам тебе башку побрил и офицерское звание присвоил. Мне ведь теперь десять лет в соляной шахте за счастье покажутся.

— Пан майор! — в комнату ввалился перепуганный ординарец. — Взвод орденских егерей у ворот. У них приказ князя-епископа…

— Это за мной, — сожалеюще развел я руками. — Теперь в следующий раз все расскажу. Этих послать точно не получится.

Глава 8

Сутки спустя я уже был в двадцати милях от Торуньского перевала и сидел в бане у старосты, который, икая с перепугу, угощал дорогих гостей в каракулевых папахах с волчьими головами. Все-таки мода в Раннем Средневековье отсутствует как явление природы. Тут носят то, что есть, и я не удивлюсь, если императоры до сих пор таскают свои далматики, украшенные положенным числом пурпурных и золотых полос. Вот и папахи у егерей почти те же, только волчья голова вписана в какой-то странной формы крест. Значит, получилось все у моих потомков, и Тайный приказ стал Орденом, где верность долгу почитается на религиозном уровне. Только вот Марию, которая проделала огромную работу по становлению этого самого Ордена, отодвинули в сторону, а вместо нее назначили Ванду, которая непонятно как отличилась. Или это, напротив, Машка проштрафилась? Даст бог, разберусь, тем более что меня вроде бы убивать никто не собирается. Скорее наоборот, судя по наличию арьергарда и авангарда, меня охраняют, опасаясь стрелы из кустов. По крайней мере, взводный вежливо поинтересовался, есть ли у меня доспех, а когда я показал ему снятую с мадьяра пластинчатую красоту, остался доволен и посоветовал надеть. А то, мол, неспокойно на дорогах, степняков еще не выбили за Карпаты. А взгляд у самого до того невинный, что я почти что ему поверил.

В общем, попрощался я со своим батальоном и поскакал на запад, непонятно к кому и непонятно зачем. Лейтенант егерей на мои вопросы не отвечал, оправдываясь незнанием, и похоже, он не врал. Обычный ведь служака. Ему приказали человека доставить, и он доставит.

А вот банька была хороша, да еще и с веничком березовым, как им Я равноапостольный заповедал. И квасок с изюмом после парной… Какой квасок! Пиво! Почти что настоящее пиво! Мутноватое, густое, но это точно оно. Наверное, с дрожжами у них пока не очень получается, поэтому варят что-то незнакомое, но вполне себе хмельное, и случаю соответствующее. Староста лично бочонок прикатил и вскрыл при нас. Отличная штука! А то, что вкус непривычный, неважно. Какие наши годы!

— Как живется-то почтенный? — спросил я, когда остался в предбаннике один.

Староста испуганно оглянулся, выискивая поблизости егерей, и заученно пробарабанил.

— Все хорошо, ваша милость, дай господь бесконечных лет жизни нашим государям. Процветаем.

— Ты чего, отец? — я даже поперхнулся. — Я не егерь. Армейский я, из сирот выслужился.

— А чего тогда спрашиваешь? — зло посмотрел на меня староста. — Сам не знаешь, что ли? С артельщиков третью шкуру дерут. При императоре Святославе, говорят, десятину платили, а теперь четверть забирают! Да еще и подьячий из Брячиславля мзду требует… И на жатки цену опять подняли с косами… И на железо… А мимо мануфактуры государевой купить не моги! И вроде больше зерна растим, а дорожает все на глазах просто! И постоями воинскими разорили уже. А уж соль… Тьфу!

И он вышел из бани, от души хлопнув дверью. А ведь старосты зажиточными людьми всегда были. Странно…

Деревенька на пятнадцать дворов выглядела довольно уныло. Покосившиеся избы из почерневшего бревна, крытые соломой, риги и овины, куда легло после урожая зерно, да общий коровник, откуда доносилось одинокое мычание. Во дворах клевали травку немногочисленные куры и гуси, а вдалеке паслось стадо баранов голов на тридцать. Если и бедствовали здесь, то я видел и похуже. На десяток дворов пара коров и тридцать баранов… Немного, конечно. Здешних селян обстригают тщательно и со знанием дела, не давая ни подохнуть с голоду, ни сильно разжиреть. Впрочем, как я знал точно, налог в четверть от урожая — это лишь вершина айсберга. Кроме этого было множество неоплачиваемых повинностей, вроде того же постоя. Крестьяне давали лошадей, возили дрова начальству, содержали церковь и священника, чистили берега судоходных рек, чинили дороги… А еще они закупали по монопольным ценам соль, лошадей и инвентарь, прямо как я и завещал. И все это выливалось в суммы, куда большие, чем подать. М-да… Ну хоть не продают крестьян поштучно, разлучая семьи. У франков, говорят, уже к тому идет все. Там крепостное право достигнет пика веку к десятому, а лет через триста, когда потребуются рабочие руки в растущих городах, оно начнет понемногу отмирать. Здесь же в город отсылают установленное число парней и девок, и называется эта людская подать — лимит. А новые горожане — лимита. Вот черт! Это тоже я придумал. И ведь столько лет работает.

Плохо, скажете? Негуманно? Ну, провалитесь в прошлое и попробуйте сами. Не представительскую же демократию строить в Раннем Средневековье, среди людей, позавчера вылезших из леса. Тут ведь за государство почитается только Римская империя, и отказ от старых традиций порицается обществом на всех его этажах. А добавьте к этому полное отсутствие современной логики, магическое сознание населения и нулевую ценность человеческой жизни, как тут же сложится полная картина. На руинах родового строя вырос какой-то гибрид государственного феодализма по типу Древнего Египта и полугосударственного капитализма. Он никому не нравится, но продолжает жить, поскрипывая, пока прогресс или внешняя опасность не заставят изменить его на что-то иное. В Европе это сделал зарождающийся капитализм и пороховая революция в придачу. Порох уравнял на поле боя вчерашнего крестьянина и рыцаря, которого с трех лет учили убивать людей холодным оружием. Дворяне стали не нужны и превратились в офицеров и чиновников, как в Германии. Или в беспринципных торгашей, как в Англии… Или в бесполезных паразитов, как в Российской империи…

— Боярин! Боярин! — от грустных мыслей меня отвлекла крестьянская молодуха лет шестнадцати, которая теребила меня за рукав. — Потешиться после баньки? А? Гривенник возьму всего!

Приятная такая девчонка, крепенькая, пышная в нужных местах. Улыбается белозубо. Сама чернявая, с нежной, чистой кожей, видно, кровь римлян из Дакии сказывается. Их много в эти земли переселили. Хорошенькая до того, аж в груди защемило что-то. Или показалось мне по молодому делу… Она же замужем, скорее всего…

— Да не надо мне, — отчего-то я смутился, как мальчишка. Может быть, потому, что я и был мальчишкой? Вон как кровь в лицо бросилась.

— А ты красивый, — сказала вдруг она, погладила меня по щеке и погрустнела. — Шрам только. Мне вот без мужика совсем тоскливо. Мой-то по весне от лихоманки сгорел. Не надо денег, пойдем так. Тут сеновал недалеко. Свекор прибьет, конечно, если узнает, да и пусть… И так как рабыня на него горбачусь.

Красивый? Я? Да я даже не знаю толком, как выгляжу. Отражение в ведре с водой не в счет. Зеркала по-прежнему невероятно дороги, они делаются на казенной мануфактуре в Братиславе. А небольшой городок на острове Мурано, где попробовали изготовить что-то подобное, десант морской пехоты чуть не стер с лица земли. Я это на базаре слышал. А может, я в маму удался? Не зря ведь на нее великий князь запал, и меня законным сыном объявить решил. В общем, пошел я с девчонкой на сеновал, и ни капли не пожалел. И четвертак потом не пожалел, не то что гривенник. Все-таки у молодости есть свои преимущества, искупающие недостаток денег.

***

В Братиславе мы оказались через пару недель. Егеря шли ходко, без особенных задержек, как будто скоропортящийся товар везли. Посады, Новый город и Белый город мы проскочили рысью, так, что даже почтенная публика, в последнем проживающая, испуганно прижималась к стенам и провожала нашу кавалькаду задумчивым взглядом.

А тут многое изменилось. Старых домов на главной улице осталось немного, их по большей части сломали, объединив по два, и по три владения. Новые строения домами назвать не поворачивался язык. Скорее, это были дворцы, не уступающие по размеру тому, в котором я жил раньше. А вот украшены они были куда богаче. Видимо, проблем с деньгами у их хозяев не наблюдалось. Площади и скверы, разбитые при мне, остались на месте, лишь кое-где поставили памятники из бронзы и мрамора. Интересно, кому эти памятники. Надписей на них я не разглядел, а опознать в лицо тех, кто родился после моей смерти нечего и думать. Фонтан! Тут есть фонтан! Неужели смогли воду поднять на гору? Но как? Наверное, колесом, больше и нечем. Или все же акведук провели, как я мечтал когда-то?

Если выехали на улицу Большую, значит, мы прямиком направляемся в… Да, сердце не обмануло, мы скакали прямо в цитадель. Взводный егерей поднял руку в приветствии, и хорутанин отворил створку. Жидковат что-то стражник. Неужели нормативы для дворцовой гвардии отменили? И брони не носит. Напротив, несет караул в каких-то нелепых рейтузах, цветной куртке и в берете со страусиным пером. А вместо копья — нечто, похожее на алебарду, если к этому оружию применимо слово «изящный». Да, алебарда дворцового гвардейца была скорее изящной, чем смертоносной, а это значит, что на жизнь императора и цезаря покушались так давно, что охрана стала чисто символической. Интересно, это хорошо или плохо? Будем разбираться…

Дворец… Большую часть цитадели занимал дворец. И он оказался такого размера, что мой старый служил теперь лишь пристройкой к нему, скромным флигелем. Архитектура за прошедшие столетия поменялась несильно. Все тот же камень, переложенный полосами кирпича, арочные окна и массивная колоннада у входа. Так строят уже лет пятьсот, и нет причин что-то менять. Стиль «Поздняя империя», когда ушли в небытие резные коринфские капители, а в моду вошла основательность и суровая надежность. Только вот обычные стекла заменили на витражи, что выглядит довольно аляповато. Рисунка особенного нет, просто разноцветные беспорядочные брызги, заделанные в переплет. Жлобство, на мой взгляд… Мы проходим мимо парадных дверей. Куда же меня ведут? Да ладно? В мой старый дворец?

***

Смиренный инок, князь-епископ Яромир II разглядывал невысокого жилистого парня с куцым хвостом на бритой голове и невероятно роскошной гривной на тощей шее. Мальчишка носил застиранную рубаху лимитанта с новенькими лейтенантскими погонами, пояс с серебряными бляхами, явно снятый с какого-то степняка, и мягкие сапоги кочевника. Вида он был самого затрапезного, такого, что пригласи его на бал, это станет событием года. В плохом смысле. Ведь офицеры гвардейских легионов всегда одеты с иголочки, и они разбивают женские сердца с умением, достойным применения куда лучшего. Ей-богу, лучше бы на коне копьем так умело работали, как в чужой спальне, и совершенно другим орудием. Тут князь-епископ поморщился. Гвардейские легионы теперь лишь тень от того, что было во времена Александра и Мечислава. Офицеры месяцами не бывают в части, отдыхая в собственных имениях. Лет за пять после Сотни многие из них прочно забывают военную науку ввиду полнейшей ненадобности. Большой войны не было почти сто лет, а мелкие пограничные стычки отражают части лимитантов. Точнее, отражали… Падение замка на Раховском перевале — сущий кошмар, который еще аукнется империи большой кровью. Уж это князь-епископ понимал как никто другой, ведь он по совместительству являлся и главой Ордена кроткой святой Ванды-миротворицы, да славится ее имя в веках.

Мальчишка оглядывался по сторонам с жадным интересом, чем удивил князя-епископа несказанно. А что тут рассматривать? Это кабинет, в котором работал еще император Само, и тут почти ничего не изменилось. Тронуть здесь что-либо считали кощунством все князья-епископы, начиная с Берислава I. Тут было предельно аскетично, не то что в главном дворце. Епископ не чуял в пареньке страха, хотя и сам теперь понимал, что ждал его напрасно. Этот мальчишка, который заразил оспой мадьярский чамбул, зарубил в схватке два десятка воинов, а потом отрезал голову их хану, имеет с собственным страхом какие-то отдельные отношения. Ни бога, ни черта он не боится. Истинный сын покойного Остромира, упокой господи его душу…

— Ваше блаженство! — мальчишка с достоинством поклонился, и князь-епископ отметил, что поклон этот он отдал почти как равный. Вот ведь наглый засранец!

— Садись, Станислав, — произнес Яромир II, — разговор будет долгим.

— Я очень на это надеюсь, — усмехнулся паренек, и Яромир нахмурился. Его не оставляло ощущение, что это его изучают, как препарированную лягушку, хотя изучать планировал именно он.

— Ты дерзок, — вымолвил он наконец.

— Я не просился к вам в гости, преосвященный, — ответил паренек, — меня сюда привезли. — А там, в Торуни, между прочим, мой взвод остался. Душа болит за парней, знаете ли…

— Ты знаешь, кто ты, и хочешь вернуться назад? — удивленно откинулся в кресле князь-епископ.

— Нет, конечно, — усмехнулся юноша. — Я хочу получить гардероб, соответствующий моему положению, надеть шелковые чулки и разучить принятые в высшем обществе танцы. Я буду купаться в золоте, пить как лошадь и менять любовниц, исправно пополняя Сиротскую Сотню своими ублюдками.

— Ты издеваешься? — только и смог вымолвить князь-епископ. С ним никто и никогда не разговаривал так, и он не понимал, как себя вести. Все идет не так, как планировалось, совсем не так…

— Нет, просто шучу, — абсолютно серьезно ответил паренек. — У вас нет времени, преосвященный. У вас земля горит под ногами. Мне было плохо видно из той дыры, где я находился, что тут происходит. Но, судя по всему, дело принимает скверный оборот. Рассказывайте все, а я подумаю, чем смогу вам помочь.

— Убирайся! — прошипел князь-епископ. — Пошел вон отсюда! Тебя сейчас же отправят назад, сорвут погоны, и ты снова станешь обычным «мясом». Наглый ублюдок!

— Где порох, твое блаженство? — юный лейтенант подошел ближе и уставился на Яромира не по возрасту тяжелым взглядом. — Где пистолеты, мушкеты и пушки? Почему до сих пор войско разбито на легионы? Где пехотная терция? Где уланские полки, которые должны служить на восточной границе? Где рейтары? Вы кем со степью собрались воевать? Тяжелой пехотой и клибанариями? Поход на Киев вас ничему не научил? Вы тут спятили все? Где, в конце концов, тетрадь Берислава, где все это было записано?

Ответа паренек не получил, потому что у князя-епископа внезапно помутилось в глазах, и он осел в кресле, едва не потеряв сознание.

***

— Кажется, перестарался! — хмуро думал я, глядя на пухлого старичка с багровой физиономией, который обмяк и теперь бессильно моргал, не понимая, что происходит. — Не дал бы дуба. Тогда совсем плохо будет.

— От… откуда ты знаешь? — просипел князь-епископ, который смотрел на меня теперь с ужасом, который пришел на смену гневу. — Остромир тебе рассказал? Но ты тогда совсем мальчишкой был… не понимаю…

— Где тетрадь? — спросил я, нависая над ним. — Она цела?

— Да, — проглотив тугой комок в горле, ответил Яромир II. — Но несколько страница вырвано. Один из моих предшественников, князь-епископ Изяслав… он изъял их. Он посчитал, что появление пороха разрушит империю.

— Почему? — только и мог сказать я, поражаясь идиотизму собственных потомков.

— У него все равно выбора не было, — хмуро ответил князь-епископ, потирая грудь в области сердца. Ему, судя по всему, изрядно нездоровилось. — Когда изготовили первый мушкет и показали, что он может сделать с конным клибанарием… В общем, знать чуть было бунт не подняла. Князю-епископу пришлось пойти на этот шаг… У него был всего лишь один мушкет, да и то плохонький, и горстка пороха. Он не мог тягаться со всем войском, которое совсем недавно разгромило франков. Наши нобили сразу же осознали, чем для них закончится все это. Они станут никем, «мясом», подобным лимитантам. Теперь не нужно учиться с детства воевать копьем и мечом. Достаточно загнать пулю в ствол и выстрелить. И все! И нет воина, которого готовили десять лет! Немытый крестьянин может убить потомственного аристократа, воина в черт знает каком поколении! Этого они перенести не смогли и выставили ультиматум. А император и князь-епископ приняли его. Им просто некуда было деваться. Уничтожили все, что имело отношение к новому оружию… даже людей перебили… В тот момент это казалось возможным, ведь войско империи было сильнейшим в Европе. Вот так вот, Станислав…

— Хреново, — только и смог сказать я. — Но, думаю, еще не все потеряно.

— Ты кто? — пробормотал князь-епископ, который сжался в своем кресле в комок. — Ты дьявол во плоти? Изыди! Пропади! Именем господа нашего! Заклинаю тебя, нечистый!

— Наигрался? — устало посмотрел я на него. — Тетрадь где?

— Т…тут! — испуганно ткнул куда-то вбок Яромир.

— Помнишь, что в конце написано? — спросил я его. — «И когда империя снова окажется на краю гибели…». Ну же, вспоминай давай!

— «Он придет и спасет нас…», — прошептал старичок и отрубился окончательно.

Глава 9

Странное это ощущение, когда вскакиваешь за секунду до удара колокола на караульной башне, а он не звонит. Ты можешь валяться на мягкой перине, и никому нет до этого ни малейшего дела. Ни одна сволочь не посмеет побеспокоить отпрыска Золотого рода, пока он изволит почивать. А подушка-то до чего мягкая, видно, набита чистым пухом. Вот это жизнь! Тут, наверное, и пожрать дадут что-нибудь получше полбяной каши и ухи из плотвы.

Огромная комната с пышными занавесями на окнах и шелковыми обоями, которыми затянуты стены, была сплошь заставлена резной мебелью. Мне даже показалось, что ее сюда специально напихали, чтобы меня поразить. С ней тут явный перебор. И шкафы, и столы, и столики, и кресла, и даже книжные полки. В расстановке не прослеживалось ни системы, ни здравого смысла, но стоило все это великолепие безумно дорого, мне ли не знать. Огромная резная кровать, на которой поместилось бы пять человек, с балдахином над ней. Хорошая штука. Спать, когда вокруг тебя целый стадион, без такого балдахина не слишком приятно. Я потянулся и увидел серебряный колокольчик на столике, что располагался рядом.

Дзы-ынь!

У меня назначена встреча с дедом и дядей-цезарем, но когда она случится, неизвестно. Странно это все. Да и хрен с ними. Тут, в Большом дворце, много странностей. Пока вели по коридорам, толпы людей разглядывали меня так, словно я был ожившей статуей Сигурда Завоевателя. То есть какая-то непонятная штуковина, от которой вреда вроде пока нет, но если на ногу наступит, то мало не покажется. В общем, никто не понимал, что со мной делать, и на всякий случай сооружали умильное выражение лица и рассказывали, как счастливы меня видеть. А с чего бы это мое появление делало их счастливыми, интересно? Они тут и без меня распрекрасно жили.

— Ваша светлость! — хорошенькая служанка, услышав звонок за дверью, просунула носик внутрь. — Умываться изволите? Или сначала кофе с газетой принести?

— Изволю, — потянулся я. — Умываться. Кофе с газетой тогда завтра сразу принесешь, как проснусь.

— Слушаюсь! — присела она, склонив головку. — Меня Огняной зовут.

Хороша, зараза! Стройная, гибкая, в белом чепце и в сером платье, перетянутым пояском на тонкой талии. Или мне сейчас все девчонки симпатичными кажутся? Служанка выпрямилась, стрельнула глазками и повела рукой направо, показывая на неприметную дверь. Там располагалась ванная комната моего сиятельства. Впрочем, я ее ночью сам нашел, когда приспичило. Только рассмотреть толком не смог, темно было.

— Ванну примете или желаете просто душ? — спросила она, а я мысленно возблагодарил всех богов, что они хоть это умудрились не похерить. Горячая вода тут шла самотеком с чердака, где ее нагревали в огромном чане и смешивали с холодной специальные люди. Недешевое удовольствие, скажу я вам. Но когда я рассказал Марии, что так можно, она с меня не слезла, пока не получила желаемого. Ей это казалось большим чудом, чем поимка в Пруссии двухголовой рыбы, во что она, как истинная дочь своего времени, верила совершенно безоговорочно.

— Душ, — ответил я, а когда служанка вознамерилась было пойти со мной, спросил. — Ты-то куда собралась?

— Как куда? — совершенно растерялась она. — Омовение же. Прислуживать должна. Мыло подать там, полотенце. Голову вашему сиятельству снадобьями помыть. Ой!

И она испуганно посмотрела на мою голову, где мыть особенно было нечего.

— Тут жди, — сказал я. — Я сам свои омовения совершаю, мне для этого прислуга не требуется. Бритву принеси, голову мне потом побреешь.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответила служанка, снова присела в поклоне, щипнув подол платья, и выпорхнула из моих покоев.

Ванная комната превосходила все, что я видел и в этой жизни, и в прошлой, да и в позапрошлой тоже, если уж быть совсем откровенным. Стены и пол были выстланы мрамором, а саму ванну, унитаз, похожий на небольшой трон, и раковину умывальника отлили из меди. Причем отлили не просто так. Они были покрыты какими-то завитушками, цветами и прочей дребеденью. Ручки крана горячей и холодной воды сделали в виде бутона розы, который ко всему прочему еще и покрыли позолотой. Прямо над умывальником располагалось зеркало, которое, как я знал, в местных реалиях стоило небольшое состояние.

— Хм… — произнес я, впервые разглядев свою физиономию как следует. Не то, чтобы прямо красавец, как Кий в молодости, но тоже вполне ничего себе. Даже шрам на скуле, что был длиной сантиметров семь, меня почти не портит, а скорее придает немного свирепый вид. Голова малость обросла коротким ежиком, на да ничего. Это мы сейчас поправим. А вот тело порадовало. Синюшная худоба, покрывающая перевитые веревочными жилами кости, ушла без следа, а торс и руки покрылись слоем твердых как камень мышц. Да и немудрено, на каше-то и на рыбе, которой в замке нас кормили до отвала. Ее в местной реке можно было руками ловить. На завтрак рыба, на ужин рыба, а на обед — уха. Ненавижу рыбу!

Я почистил зубы специальной щеточкой, прополоскал рот каким-то эликсиром со вкусом мяты, искупался в душе, побрил голову и пришел к выводу, что жизнь не такое уж дерьмо, как я думал все последние шестнадцать лет. В ней, оказывается, есть довольно много хорошего. Например, рубаха из шелка, штаны, заправленные в сапожки из мягчайшей кожи, и столик, уставленный тарелками, тарелочками и плошками. И кувшин вина ко всему этому. Когда я попробовал было налить себе, то столбообразный слуга, стоявший за спиной, внезапно ожил и сам налил мне полный кубок, глянув укоризненно. Да, нехорошо с моей стороны лишать его работы. А вот со столовыми приборами наблюдался полный мрак. Одних вилок больше десятка. Я и раньше эту науку освоить не мог, а теперь все стало еще запутаннее. В общем, я справился, как мог, прожигаемый насквозь презрительными взглядами собственной прислуги. Они моих плебейских манер явно не одобряли.

— Я наелся, — величественно заявил я им.- Уносите.

— Слушаемся, ваше сиятельство, — склонились слуги и удалились, вводя меня в смущение своими манерами. Они даже двигались не так, как это делают живые люди. Они несли себя, явно гордясь и своей службой, и близостью к священным телам. Да, тут немудрено изнежиться. Я теперь понимаю, как тут франки чуть было все не захватили. Карл Великий, насколько я помню, вполне простым мужиком был. Он до самой старости на копье кабана брал, а кабан ошибок не прощает. Чуть зевнул, и тебя топчет и рвет трехсоткилограммовая хрюшка, превращая в ошметки мяса. В это время зверье не измельчало еще, можно настоящего монстра встретить.

— Ваше сиятельство, — на моем пороге возник неприметного вида человечек со скучным лицом. — Если вы закончили завтракать, то его блаженство ждет вас у себя. Дозволите проводить?

Я милостиво дозволил, и еще раз прошел по коридорам, пожираемый жадными взглядами десятков людей. Я небрежно кивал, отвечая на поклоны, а сам разглядывал интерьеры Большого дворца, над которым явно потрудились мастера из Константинополя. У здешних императоров какое-то время явно наблюдался существенный избыток денег и критический недостаток мозгов. Объяснить чем-то другим такое обилие в отделке мрамора, позолоты, порфира и слоновой кости я не мог никак. Одни мозаики на полу, сложенные из камушков размером с ноготь мизинца, чего стоили. Да миллионы солидов закопали здесь мои потомки. Колонны, статуи, огромные бестолковые витражи, через которые улетучивается бездна тепла. Все это невообразимо дорого содержать, и мое сердце сжалось от негодования. Ишь, жируют, сволочи, пока мы там в Сотне гнилую репу жрали. Вот бы их туда! А вот и знакомая дверь, за которой мне предстоял еще один непростой разговор.

— Доброе утро, Станислав! — приветствовал меня князь-епископ с видом любящего дядюшки, который мечтал угостить племянника теплыми пирожками с повидлом. — Проходи.

В общем и целом, далекий праправнук оказался нормальным мужиком, особенно когда осознал происходящее в полной мере и принял на грудь пару кубков того, в чем я не без удивления признал весьма неплохой коньяк. Сейчас, конечно, не климатический средневековый оптимум, до начала которого еще добрых полсотни лет, но тоже вполне ничего себе. Виноград вызревает там, где мне в седьмом веке и в мечтах присниться не могло. Раньше он рос лишь в Италии и Далмации, а теперь пробрался на север, до Любляны и долин Паннонии. Наверное, уже и Токайское имеется в наличии. Надо будет поинтересоваться. А то этот организм коньяк еще плоховато переваривает, с непривычки косеет сразу.

— Так зачем меня в Египет хотели сплавить? — задал я самый волнующий вопрос.

— Ты начал про гривну и айдар спрашивать, — вздохнул князь-епископ, — а нобилям нашим это не понравилось. А поскольку ты… то есть Стах… ни малейших опасений не вызывал, то тебя отрокам и поручили. Там дел-то пару пустяков. Так всегда поступали. Если кто из ублюдков Золотого Рода более-менее зубки показывать начинал, его тут же принимали в оборот, давали денег и заставляли отказаться от всех претензий на родство. Вот многие и соглашались. Сам понимаешь, золотую гривну получить — это как Луну с неба достать. А когда у тебя выбор: или солдатскую лямку тянуть, или прожить безбедно до конца дней своих, то многие ломаются. Да почти все ломались, если честно. Немногие готовы до конца идти, а доходят до цели и вовсе единицы. Только ты вот и Мечислав смогли.

— Мечислав Великий был незаконнорожденным? — я даже кубок отодвинул подальше. — А что же об этом не пишут? Ах да… Кто же о таком писать будет…

— Он потому и победил, — невесело усмехнулся князь-епископ. — Отважен был, и военачальником отменным оказался. Он с самого низа начал, потому и сумел войско изменить. Наша знать к тому времени изнежилась вконец. Едва все не потеряли тогда. Уж очень франки стали сильны. Одной конницы бенефициариев больше пятнадцати тысяч выставить могли, да еще ополчение пешее.

— И сколько Мечислав прожил после того, как разбил Карла? — спросил, уже понимая, как тут ведутся дела.

— Меньше двух лет, — с каменным лицом ответил князь-епископ. — Напился и умер во сне, захлебнувшись собственной рвотой. И об этом ты тоже нигде не прочтешь.

— Весело тут у вас, — я потер виски ладонями, но это не помогало. Голова просто дымилась от мыслей.

— А император сегодняшний? — задал я новый вопрос. — И цезарь? Я когда служил, только на монетах их и видел. Они хоть живы?

— Мой брат Брячислав жив, но это лишь видимость, — с мукой на лице ответил Яромир. Видимо, он брата любил. — Его разбил паралич пять лет назад, когда он потерял старшего сына. Половина тела не слушается вовсе. А цезарь Святополк… он не вояка совсем… Понимаешь, он неплохой человек, но очень слабый. Он истово верующий, и чаще бывает в церкви, чем во дворце. Его знать протолкнула на это место. После того как старший брат Святослав умер.

— У вас тут что-то часто умирают, — нахмурился я. — Кто выиграл от их смертей?

— Как кто? — криво усмехнулся князь-епископ. — Великие семьи и выиграли. Любимовы, Туровские, Вороновы, Волковы, Константиновы, Драгомировы, Банины, Войковы, Лотаревы… два десятка богатейших нобилей из Боярской Думы. Они всем и верховодят.

— А Орден куда смотрит? — прямо спросил я.

— А что Орден? — совсем грустно посмотрел на меня Яромир. — Такой порядок вещей не сразу сложился, на это десятилетия ушли. Предлагаешь казнить всю знать? Всех крупных промышленников? Всех военачальников и дьяков? Императорская семья лишь посредник в спорах великих семей. Она самая сильная из всех, если брать по отдельности. Но совокупно нобили намного богаче императоров, ведь им не приходится содержать армию и чиновников. Приходится лавировать. Мы едва удерживаем свое право на землю и доли в мануфактурах. Казна часто показывает дно, и нам предлагают пойти на уступки в обмен на деньги. Мы идем по краю… э-э-э…

— Станислав, — подсказал я. — Пусть все происходящее останется нашей тайной.

— Да! — с облегчением выдохнул князь-епископ. — Спасибо тебе, царственный… Так вот, Станислав, у нашего цезаря двое сыновей и три дочери. И я с ужасом думаю, что будет, если кому-то из них придется править. Мои внучатые племянники еще хуже, чем их отец, а потому пользуются полной поддержкой высшей знати.

— А у покойного цезаря Святослава есть дети? — потер я лоб. Все же многовато плохой информации для одного дня.

— Есть, — качнул головой Яромир. — Они существенно лучше своих двоюродных братьев, но потеряли первородство. Они в очереди на трон стоят за детьми Святополка. Они живут в имении вместе с матерью и нечасто бывают в столице. Агриппина весьма неглупа, она поняла, почему умер ее муж. Она просто живет и заботится о детях. Сын и дочь, они чуть младше тебя.

— А зачем понадобился я? — этот вопрос заставил князя-епископа смутиться. Он даже на мгновение глаза в сторону отвел.

— Видишь ли, — начал он, то сжимая пальцы в замок, то разжимая их. — Ты и без того законный сын своего отца, а тут еще и золотую гривну заслужил. Вот я и подумал, что это промысел божий. Как с Мечиславом, понимаешь?

— Так мать была права? — я медленно наливался кровью.

Я прекрасно понимал, что насчет промысла божьего старичок врет и не краснеет. Я ему для чего-то другого понадобился. Не иначе как получил донесение о двинутом на всю башку родственнике и решил сделать из меня свой персональный таран. В его благие намерения я не верю ни на грош. Он та еще продуманная сволочь. Ну что же, как говорил товарищ Сталин устами товарища Солженицына, надо не теории всякие обсуждать, а постоянно кумекать, с кем тебе и до какого столба. Пока мне с этим добрым дедушкой по пути. Но все равно… Каков гад!

— Я как последний босяк в Сотне репу чистил, — чуть не орал я на первое лицо государства, — а документ о моем признании просто где-то лежит?

— Не где-то лежит, а в надежном месте лежит, — сварливо ответил князь-епископ. — Такие документы, знаешь ли, где попало не валяются. Припрятали до лучших времен.

— Скажи, епископ, — почти спокойно спросил я, — а ты не боишься, что я тебе прямо сейчас шею сверну? Моя мать, вообще-то, умерла из-за тебя.

— Она тебе не мать, — вяло отмахнулся Яромир, но изрядно напрягся.

— Мать, — весомо ответил я. — Я жизнь Станислава прожил как свою, и каждый его страх прочувствовал. Это я сортир драил, за свиньями убирал и в ледяной воде рыбу неводом ловил. Это меня нобили до полусмерти били…

— Цель оправдывает средства! — зло оскалился Яромир, и тут я увидел его настоящего. Хитрого и стойкого бойца, который мог притвориться ласковым дедушкой при необходимости. И при необходимости же мог бросить людей в огонь как поленья. Это он лавировал между хищными нобилями, пока его брат лежит, недвижимый как колода, а племянник играет в карты по копеечке вист и ходит на богомолья.

— Твоя мать — никто, Станислав, — жестко продолжил он. — На редкость красивая была баба, не спорю, но она всего лишь простолюдинка, которая заморочила голову отпрыску великого дома. Она колдовскими женскими чарами приворожила его. С чего бы Остромиру признавать ублюдка? Ты хоть знаешь, сколько их плодят наши князья? Да только в твоей роте их двое помимо тебя! Зачем мне еще один наследник, когда их и так целый табун? Чтобы окончательно все запутать? Твоего отца не слишком любили, знаешь ли…

— За что его убили? — спросил я устало, нехотя признавая правоту сказанного. — Только не говори, что его пырнули в кабацкой драке, как последнего варнака. Я теперь в это ни за что не поверю.

— Он должен был стать моим преемником, — на лице Яромира появилось выражение искреннего горя. — Остромир был умен и храбр, и я любил его как родного сына. Он, единственный из всех своих братьев был способен к тем делам, которыми я занимаюсь сейчас. Да, он любил женщин, любил погулять и выпить, но такова молодость. А погубил его длинный язык. Твой отец, когда пребывал во хмелю, совсем не следил за своими словами. Он явно дал понять нобилям, что развяжет войну с ними, если получит в свои руки могущество Ордена. И он знал про порох. И они знали, что он знает… Они не позволили ему нарушить существующий порядок вещей. Вот потому-то он оказался в могиле, а ты в монастыре святой Радегунды.

— Я так понимаю, — испытующе посмотрел я на него, — что для меня лучшая стратегия — показаться недалеким служакой, помешанным на войне? Неким подобием Мечислава, но без амбиций на трон?

— Несомненно, — князь-епископ смотрел на меня с искренней симпатией, не ожидая, видимо, подобного здравомыслия. — Пусть они считают тебя отличным юным воином, крайне далеким от какой-либо политики. Знаешь, образ Кия отважного тут подходит лучше, чем образ Мечислава. Этакий берсерк. Тогда они подумают, что смогут вертеть тобой как захотят, подсовывая тебе те или иные решения.

— Договорились, — кивнул я. –Слабоумие и отвага — главные качества юного принца. Исполню в лучшем виде. У меня осталось два вопроса. Первый: имеется ли у нас литейное производство, где нет в долях наших нобилей? И второй: как быстро мы сможем привезти селитру из Египта и Индии?

— У цезаря Святополка есть небольшая мануфактура, где льют колокола, — задумался князь-епископ. — А вот насчет того, чтобы привезти селитру… Я даже не знаю. Для начала ее там нужно найти. А я не слышал, чтобы ее находили. Наверное, она там есть, но люди просто проходят мимо, не замечая ее. Ведь она для них совершенно бесполезна.

— Тогда мне понадобится весь навоз, что можно найти, — вздохнул я, — вся земля, на которую годами ссали кони, и один толковый алхимик, который будет держать язык за зубами. И да, еще понадобится приемлемое объяснение всему этому. Я не хочу, чтобы непонятную активность кто-то связал с моим появлением. Не желаю, знаешь ли, погибнуть во цвете лет, захлебнувшись собственной рвотой.

— Тогда уж проще будет подослать к тебе девку, у которой вот-вот провалится нос, — вздохнул в ответ князь-епископ. — С тех пор как британцы открыли Америку, спасу нет от этой заразы. Мы лет пятьдесят назад чуть не лишились из-за нее всей кавалерии. Наша юная знать в своем поведении немногим отличается от мартовских котов. Только март у них не заканчивается никогда, к величайшему моему сожалению… Так что, когда приспичит, Станислав, пользуйся горничными. Их тут хотя бы лекарь осматривает.

Что-то мне нехорошо, — подумал вдруг я. — Тут уже есть сифилис? С какой неожиданной стороны открывается местная жизнь. Как же я умудрился пропустить эту информацию? Или это последствия ударов по Стаховой башке? И вот зачем я оставил потомкам актуальную карту мира? Сейчас бы задирал юбки дворянкам и купчихам, и горя не знал. Мне же всего шестнадцать! Я же в самом расцвете сил! Гру-у-усть…

Глава 10

И все же молодость взяла свое. После бурной ночи я прижал к разворошенной постели пышущую жаром юного тела Огняну и спросил:

— Кто именно тебе приказал спать со мной?

— Я не… Никто… — побелела она и заревела, пытаясь сжаться в комок.

— Да я не сержусь, глупенькая, — улыбнулся я ей. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Я же понимаю все.

— Господин старший эконом велел, — глотая слезы, ответила Огняна. — А кто ему самому велел, не знаю, ваше сиятельство. Но приказать ему может только Великий препозит, сам боярин Волков, Артемий Петрович.

— Понятно… — протянул я, переворачивая девчонку на живот и похлопывая по тугой заднице. До чего же хороша! Хоть магарыч Великому препозиту засылай. Угодил, ничего не скажешь. Не Людмила, конечно, но очень, очень миленькая девчонка.

— Вы такой… — торопливо сказала служанка, укрытая густым облаком волос. — Вы не такой, как они все… Я бы и так… Без приказа…

— Верю, верю, — сказал я, задумчиво проводя пальцем по нежной коже от затылка до копчика. — Я неотразим, знаю. Особенно когда его сиятельством стал. Прямо в тот день и похорошел несказанно. А скажи мне, Огняна, о моих словах и делах тоже старшему эконому докладывать велено?

— Ему! — вздохнула она, принимая неизбежное.

— Чего ты хочешь больше всего на свете, Огняна? — спросил я, наматывая на кулак волосы и чуть приподнимая ее голову. — Чего сердце просит?

— Я не знаю, — растерянно ответила она и подкатила глаза, потому что я снова начал жадно шарить по ее телу, пробираясь все ниже. — Я же тут, во дворце рождена… Ой! Не знаю даже, чего хотеть… Ой!!! Да что же вы делаете со мной, ваша светлость! У меня же в голове мутится!

— Свободной хочешь стать? — спросил я.

— Не-е-ет! — в испуге замотала она головой. — Не гоните, ради святой Людмилы! Тут мой дом! Я за стеной ни единой души не знаю! Я дальше рынка и не была нигде!

— Сама хочешь другим служанкам приказания отдавать? — изменил я цену.

— Нет! Не знаю! Хочу! — зажмурила она глаза и застонала.

— Тогда будешь делать то, что я скажу, — продолжил я. — И докладывать то, что я скажу. Поняла?

— Не губите! Утопят! — она приоткрыла в испуге глаза и попыталась сжаться в комок. — Дня не проживу, если господин эконом ложь почует.Он как собака охотничья, мимо него лишнюю краюху не пронести.

— Ладно, — сожалеюще хлопнул я ее по круглой попе. — Неси кофе и газету. А потом омовение и брить голову! Мне сегодня при полном параде надо быть. Тяжелый день…

— Слушаюсь, ваша светлость! — она попыталась было вскочить и плюхнулась на постель в полнейшем недоумении. — Да что это со мной! Ноги не держат совсем, как лист дрожат. Божечки! Заездили вы меня совсем… Экий вы, ваша светлость, неугомонный. Сейчас-сейчас! Газету и кофе! Уже несу. Святые угодники, дайте силы!

Вербовка не удалась. Меня здесь боятся гораздо меньше, чем даже местного эконома, что говорит о многом. Я перевернулся на спину, начиная выстраивать в голове цепочку произошедших событий. Итак, штатные химики в Ордене есть, и они под присягой. Не сдадут. У главы Ордена немало удаленных имений, где можно делать все что хочешь. Там лес вокруг. Серу тут знают, и ее много. Везут ее с Сицилии и из Неаполя, видимо, добывают в окрестностях Везувия. Ей окуривают помещения, пытаясь избавиться от насекомых и грызунов. Про уголь я и вовсе не говорю. Его тут навалом, из любого дерева пережгут. И даже малость селитры нашлось в подвалах Черного города. Хранилась она на стеллажах, в сухом месте, зашитая в три кожаных мешка. С того самого времени, с эксперимента князя-епископа Изяслава, они и лежали, никому не нужные. Документы и мастеров уничтожили, а сырье не стали. То ли забыли, то ли не посчитали нужным, то ли оставили до лучших времен. Что в нем за опасность, когда знающих людей нет. Пропорции ингредиентов в порохе вроде были сначала 4:1:1, а потом постепенно стали уменьшать содержание серы, которая в этой смеси просто связующее. И 75:15:10 было, а потом и вовсе серу в считаных процентах добавлять стали. Ладно, это уже детали, разберемся…

Колокольная бронза на мануфактуре дяди Святополка хранится в готовых чушках. Она для пушек не годится, слишком много олова, делающей ее хрупкой. Значит, добавим в расплав вдвое больше меди, и все дела. Петр Алексеевич приснопамятный так и поступал вроде бы, когда под Нарвой артиллерии лишился. Колесцовый замок — штука невероятно сложная, на одном уровне с часами. А тут часов нет, это я точно знаю. Объяснить мастерам принцип и объявить открытый конкурс с призом в сто рублей. Больше не надо, иначе слишком много внимания привлечет. Император Феофил из Константинополя тут же пронюхает. И разведка Воислава Александрийского тоже не дремлет. Братья-императоры друг друга просто обожают, а потому не спускают друг с друга глаз.

Кстати, на севере императоры и князья-епископы греческие имена не берут. Так и живут с языческими. Я спросил об этом как-то у Яромира, а он посмотрел на меня как на дурака и пояснил, что невместно Золотому роду опускаться до того, чтобы имя покоренного племени на себя принимать. Тут даже крестят старыми именами как миленькие. А вот в Константинополе такое не пройдет. Греки тут же бунт устроят. Один Ярослав Мудрый плевал на всех, но он такой был один. Константинопольские государи словенскую речь неродной почитают. Знают, но говорят с акцентом. Да и в Александрии тоже. Хотя словенская она весьма условно. Заимствований из греческого и латыни столько, что многое и без перевода понятно. Вино, баня, тетрадь и прочее. Словенская речь все больше еду, лес и реку описывает. Абстрактных понятий в ней и вовсе нет. Поэтому, когда сюда привозят раба из какой-нибудь особенно дремучей ляшской веси, его понимают все, а он не понимает никого. Он же знает слов семьсот, не больше.

И вот еще что! Шарашка. Так это называлось в сталинские времена. Мне уже ищут всех женоубийц, горьких пьяниц, фальшивомонетчиков, воров с казенной мануфактуры и прочих достойных людей, имеющих прямые руки. Механики, кузнецы, литейщики… Извалявшиеся в любой грязи и доведенные до самого края. Я дам им свободу и новую жизнь. А они дадут мне оружие, которое перевернет мир. Таков был план.

О! Газета и кофе!

— Огняна! — спросил я, уставившись на первую страницу. — Кто такая Асфея Антиповна, и почему ей половина газеты посвящена?

— Шлёнда она, ваша светлость, — Огняна по-бабьи поджала губы и даже руки на груди сложила, что в исполнении юной еще женщины смотрелось довольно комично. — Как есть распоследняя коза, хоть и из благородных. Батюшка ее покойный из семьи Лотаревых, а она… — и Огняна махнула рукой. — С жиру бесится да мужиков меняет. А ведь супруга законного имеет…

— Ой, как интересно, — зажегся я, а Огняна, видимо, обидевшись, пошла готовить все для утреннего омовения. Неужели ревновать начала?

— Прекрасная Асфея Антиповна, — начал читать я вслух, — посетила прием в доме бояр Волковых-Брюхатых… На ней было надето… Сегодня на завтрак она употребила… Да что тут происходит! — я с мучительным стоном поднял глаза к потолку. — За что ты меня преследуешь, господи! Почему люди не меняются никогда? Куда надо провалиться, чтобы не читать про очередную богатую дуру? К трилобитам? Ладно, продолжим… О! Вот и про меня написали! Сиятельный Станислав Остромирович прибыл в Братиславу из действующей армии, где покрыл себя неувядаемой славой. О как! Неувядаемой! Класс! Мы спросили, что думает по этому поводу несравненная Асфея Антиповна, и она сказала… — тут я не выдержал и отбросил газету в сторону. — Да чтоб ты провалилась, Асфея Антиповна! Я тебя не знаю, но я тебя уже ненавижу.

— И то правильно, — Огняна выразительно поигрывала опасной бритвой. — Скверная она баба, ваше сиятельство. Пожалуйте на омовение и голову брить. А я пока вам про нее все-все расскажу. Я такое знаю, вы упадете просто…

И она застрекотала мне прямо в ухо, очерняя потенциальную соперницу.

***

Торжественный ужин превратился в смотрины. Гигантский П-образный стол заняли сотни мужей и дам, которые расселись на свои, столетиями закрепленные за их семьями места. Здесь не было цезаря Святополка и его детей, он еще не вернулся с очередного богомолья, а потому центральное место занимал князь-епископ, по совместительству великий логофет, и я, новый повод для дворцовых сплетен.

Дурацкая ошибка, совершенная в мадьярском лагере, сегодня тоже сыграла на мой новый имидж. Голову убитого хана я засыпал солью и притащил с собой в столицу. Вопреки всеобщему мнению, чашу делали из теменных костей черепа, получая на выходе нечто вроде блюдца. Здесь же в рекордные сроки дворцовый ювелир обработал вываренный и вымоченный в антисептиках череп, и теперь он представлял собой серебряную голову с косами и ушами, которая смотрела вперед жутким оскалом белых человечьих костей. Когда я показал это чудо Огняне, она чуть в обморок не упала, отчего я сделал вывод, что это именно то, что нужно. Я периодически прикладывался к своему кубку, отчего по рядам жующих аристократов пробегала физически ощутимая волна омерзения.

С вилками тоже была полная беда. Я демонстративно ел одной, чего в данном дворце не случалось вообще никогда. Нобили империи переглядывались, фыркая в бороды, но ничего не говорили. Я очень хорошо представляю, как дальше пойдет дело, ведь впереди танцы. И, согласно дворцовому церемониалу, я должен встать в первую пару. Как ни старались мы с господином наставником, ничего-то у нас не вышло. Это был форменный кошмар. Именно поэтому я, невзирая на робкие возражения князя-епископа, учителя танцев прогнал, а учителя фехтования, напротив, пригласил. И если дедушка Яромир расстроился из-за того позора, который мне предстоит пережить на танцполе, то я грустил из-за того, что искусство фехтования за двести лет совершило серьезный рывок. Наемный учитель делал меня десять раз из десяти, и даже не напрягался. Эволюция доспехов и металлургии привели к тому, что, как и в моей первой жизни, мечи превратились в тяжелые шпаги, которыми местная знать владела весьма неплохо. Это служило таким же маркером высокой породы, как и умение вести себя за столом.

Почему меня ждал неизбежный позор? Да потому что о моих, господи прости, успехах в танцах Огняна регулярно докладывала наверх, и ловушку подготовили на славу. Ведь согласно приказу Великого препозита, распоряжающегося дворцовыми церемониями, сегодня будут не просто танцы, а танцы многолюдные и роскошные. Здесь дадут бал в честь чудесного обретения потомка Золотого рода. Он не может быть скромным, ибо сие есть чудовищный урон имени государей наших. Так заявил боярин Волков, и даже князь-епископ не нашелся чем ответить. Только скрипнул зубами и кивнул. Я уверил Яромира, что как-нибудь выкручусь, но он пребывал в тоске. Недостаточные навыки в танцах для нобиля — это не просто позор. Это верный признак деревенщины, повод для насмешек до конца жизни. Такого не примут ни в одном доме, и ни одна знатная девица не пойдет за него замуж, предпочтя столь чудовищной участи монастырь. Вот так вот изменилась жизнь… Совсем уже охренели мои потомки…

— Ваше сиятельство, пора! — льстиво прошептал мне на ухо невысокий, похожий на сдобный колобок боярин. И это потомок самого Волка? Куда катится мир!

— Увы, Артемий Петрович! — громко сказал я, и весь зал притих, навострив уши. — Незажившие раны не дают мне исполнить мой долг. Вы же не хотите, чтобы я истек кровью прямо во время танцев? Я поскучаю здесь. И будьте так любезны, пригласите почтенную Асфею Антиповну. Пусть она скрасит мое одиночество за этим столом.

Конечно же, Великий препозит понял, что я вру как сивый мерин, но оспорить мои слова он не мог никак. А потому он сначала открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, напоминая выброшенную на берег рыбу, и с поклоном удалился. По залу покатился одобрительный шепоток, бояре оценили мою изворотливость. Приличия соблюдены, и это главное. А то, что я танцевать не умею, здесь знали все до единого. На женской половине стола поднялась симпатичная бабенка лет двадцати пяти, украшенная массивным бюстом и чудовищным количеством драгоценностей и, прожигаемая ненавидящими взглядами товарок, проследовала к столу, за которым сидела императорская семья. Я провел немалую работу, чтобы отобрать нужного человека, и она оказалась вне конкуренции. Выяснилось, что Огняна не соврала, на этой даме пробы ставить негде.

— Ваша светлость! — склонила она хорошенькую головку. Вот стерва! Если бы сам не читал ее личное дело, то подумал бы, что передо мной стоит выпускница католической школы. — Вы оказываете мне огромную честь!

— Присядьте! Я лишу вас сегодня танцев, почтенная патрикия! — с видимым сожалением ответил я. — Боярин, начинайте. Мы будем любоваться праздником отсюда.

Еще одна особенность этого времени. Мое худородное боярство двести лет в товарных количествах вывозило невест из знатнейших римских родов. И теперь свою родословную какие-нибудь Войковы ведут не от нищего паренька, которому я разрешил поставить первую лесопилку, а как минимум от трех римских императоров и десятка консулов. На дочерей сенаторов Авитов, Кейониев, Валериев, Олибриев и прочих очередь была расписана лет на сто вперед, а выкупали такую невесту почти по весу в монете. М-да… Неудивительно, что они теснят Золотой род. Ведь мы по сравнению с ними просто выскочки.

— Слушай меня внимательно, Асфея, — негромко произнес я. — Я знаю, что тебя попросили унизить меня сегодня. Я не слишком умелый танцор, как ты сама знаешь, и поэтому ты должна была пару раз сбиться с шага, чтобы я запутался. Так?

— Да что вы говорите такое? — женщина побледнела как полотно, из чего я сделал вывод, что именно так оно и есть. — Это ложь! Чудовищная ложь, ваше сиятельство!

— Я признал тебя виновной, — отрезал я. — Что ты можешь мне предложить, чтобы не уехать сразу после бала в монастырь?

Она захохотала так заразительно, что я даже удивился. Неужели все так плохо? Неужели они чувствуют себя совершенно неприкасаемыми? Как запущено-то все.

— Ой! Я не могу! Умеете же вы рассмешить, ваше сиятельство! — всхлипывала она, вытирая проступившие слезу тончайшим расшитым платочком. — Мне говорили, что вы необычный, но это… Я патрикия, я замужем, я каждую неделю исповедуюсь и причащаюсь, и я законно владею своим состоянием. И как же вы меня отправите в монастырь, если не секрет?

— Очень просто, — скучным голосом ответил я, вспоминая все, что мне рассказывала Огняна, и то, что собрал на нее Орден. — Делами на железной мануфактуре ведает твой дядя. Твой же отец довольно давно умер и оставил немалое наследство. Твой первый муж умер, и ты стала богатой вдовой. А поскольку, владеть землей могут только те, кто служит, ты снова вышла замуж. Муж твой, не первой величины дьяк, с тобой не спал ни разу, потому как мужиков любит. Он пытался, но у него ничего не вышло. А тебе только того и надо было, ты же о его увлечениях с самого начала знаешь. У тебя в данный момент три любовника. Таким образом, твоего мужа и любовников берут на пытку, они дают показания, и все! Твой брак признается ложным перед лицом господа нашего. Твой муж, согласно закону Константина Великого, идет на костер, земля отходит в казну, а ты, как блудница едешь в монастырь святой Ирмалинды кающейся.Там весьма строгий устав, как я слышал.

— Ты ненормальный! — прошипела Асфея, а ее лицо исказил гнев и презрение. Ни следа не осталось от хорошенькой смешливой женщины. Высокомерная стерва, вокруг которой всегда крутился весь мир, вот кто сидел передо мной. — Ты тронутый на всю башку мальчишка! Босяк, выросший в грязи! Ты не смеешь так со мной разговаривать! Никто не смеет! Я дама из великой семьи! Ты, сын служанки, не ровня мне!

Ну вот, мы и добрались до истины. Парализованный император, цезарь-пономарь и распоясавшаяся до предела знать. Под ними все деньги, включая доходы императорских мануфактур, армия и значительная часть торговли. Единственная сила, неподконтрольная им — это Орден, но он не выдержит лобового столкновения, а потому сидит в засаде и не отсвечивает. А такого, как я, выродка с куцым отростком на башке, они и вовсе не воспринимают всерьез. Я — никто, пешка, которую смахнут с доски небрежным движением руки.

— Послезавтра в полдень я жду тебя у себя, — спокойно глядя в ее перекошенное лицо, продолжил я. — Цена должна быть достойной, иначе я тебя уничтожу. Ты сполна ответишь за свои последние слова. Подружкам скажешь, что спишь со мной, я не стану отрицать. Но не надейся, этого никогда не будет, я не смешиваю дела и постель. Если у тебя еще остались какие-то сомнения, послезавтра на рассвете ты получишь знак с небес.

— К…какой еще знак? — Асфея в ужасе смотрела на меня, не веря, что все это происходит с ней на самом деле. Ни с волей небес, ни со знамениями здесь не шутили. Какой бы ни была Асфея… мягко говоря, любвеобильной, и причащалась, и каялась она абсолютно искренне. Она знала, что совершала грех. Но одновременно с этим она знала, что его можно искупить, если у тебя много денег. Очень удобно.

— Выпьете со мной, патрикия? — вместо ответа я поднял кубок, который сверкнул вставленными в глазницы рубинами. — Вы что-то бледны, но это вино с равнин Тосканы просто чудо какое-то. Оно вернет краску на ваше прекрасное лицо. Вы не знаете историю этого кубка? Ну так слушайте! Она еще смешнее, чем-то, что я рассказывал вам только что…

***

Я стоял перед высоченной резной дверью, за которой чуял запах тлена и приближающейся смерти. Да и люди, которые шастали туда-сюда, больше походили на работников похоронной конторы, чем на прислугу императорского дома. Оказывается, я должен получить благословение государя. Без него я как бы есть, и меня как бы нет. Едва живой Брячислав должен признать меня своим внуком.

— Ну, с богом! — выдохнул я и шагнул в раскрытые створки, стараясь не дышать. Это не покои императора, а газовая камера. Затхлый воздух ударил мне в нос смрадом стариковского тела, ладана и пота множества разодетых в парчу людей. Тут находилось человек двадцать, и каждый из них стоял на строго отведенном месте, с торжественной миной исполняя какой-то ритуал. Да, тут носили ромейские далматики, сохраняя старинные традиции. Князь-епископ предупредил брата, что я сегодня буду исполнять на публику, и я исполню так, что артисты больших и малых театров от зависти удавятся. У меня нет времени на то, чтобы годами прогрызать себе место в этом мире, подобно червю в яблоке. Я откушу сразу столько, сколько влезет в рот.

— Выйти всем! — небрежно рявкнул я, и почти что услышал, как сиятельные челюсти упали на пол. Здесь, у тела императора, каждый метр имел значение. Чем ты ближе к августейшему полутрупу, тем выше позиции твоего рода. Местничество, черт бы его побрал.

— Мне повторить еще раз? — я повел по сторонам свирепым взглядом, а император сделал движение пальцами правой руки, подтверждая мои слова. Поток разодетых в парчу людей потянулся на выход, и каждый из них окинул меня задумчивым взглядом. Бояре не первый день при дворе. В их взглядах нет злости или обиды, они слишком умны для этого. Но в мозаику слухов обо мне сегодня ляжет еще один немалый камушек.

— А ты останься! — ткнул я в человека, который не мог быть никем, кроме как лекарем. — Что в руках?

— Тазик и ланцет, ваша светлость, — икнул от страха лекарь. — Кровь его царственности пускаем для здоровья.

— Тебя кто, сволочь такая, научил кровопускание при инсульте делать? — ласково спросил я. — Трактат святого Ильи-врачевателя когда в последний раз читал? Если еще раз с ланцетом увижу, найдешь его у себя в печени.

— Ваша светлость сведуща во врачевании? — осмелился сдерзить дворцовый лекарь. У него и выхода не оставалось. Расстояние между его задницей и тупым колом сократилось до толщины бабьего волоса.

— Моя светлость весьма сведуща в нанесении несовместимых с жизнью увечий, — ласково оскалился я, а лекарь склонился и попятился на выход.

— Стоять! — рявкнул я. — Тебя никто не отпускал! В покоях государя находятся не более двух человек одновременно. Проветрить тут, ладаном не вонять, переворачивать его царственность каждые четверть часа и обтирать. Руки и ноги массировать. Зайду завтра. Если найду хоть один пролежень, на ленты распущу. Теперь пошел вон!

— Я давно так не веселился, — прошамкал худой костистый старик, который лежал в горке подушек на гомерических размеров кровати. Он был безнадежен. Половина лица парализована, угол рта уныло опустился вниз, а левый глаз полузакрыт. Инсульт, причем давнишний. Несчастный человек!

— Мне Яромир сказал, что мой новый внук — это нечто, но такого я не ожидал. Ты буян, прямо как мой Остромир.

И на здоровой половине лица вдруг проявилась такая мука, что даже меня проняло. Страдающий отец, который похоронил своих детей. Что может быть хуже в этой жизни? Я упал на колени и прижал к губам его ледяную ладонь.

— Дед, — еле слышно прошептал я, зная, что дверь облеплена жадными ушами. — Ты держись, не бросай нас. Без тебя тут развалится все. Я знаю, кто тебя в гроб сводит, и ты это знаешь. Я не зря столько лет дерьмо в Сотне жрал. Я свой айдар честно заработал. Не бойся, я тебя в обиду не дам. И за своего отца и дядю я отомщу так, что небу станет жарко. Господом богом тебе клянусь! Его Блаженство сказал, что такие, как я и Мечислав в самые страшные годы приходят. Вот и я пришел. А значит, все теперь хорошо будет.

— Позови всех! — всхлипнул император, которого местное лечение чуть не свело в могилу. По его морщинистому лицу ручьем текли слезы, которые он вытирал здоровой рукой. — Стой! Подожди! Они не должны видеть меня таким.

Через пять минут в покои снова потянулись люди, наполненные идиотской торжественностью. От них нет никакого толку, но все они богаты и влиятельны. И они жадно смотрели на полуживого государя, который с трудом изрек, едва ворочая непослушным языком:

— Внука своего Станислава благословляю. Он достойный потомок великих императоров. Склонитесь перед отпрыском Золотого рода, бояре.

Ну вот! — я с удовлетворением рассматривал обтянутые парчой спины и холеные бороды, которые едва не задевали изысканную мозаику пола. — Теперь я здесь по закону прописан, и черта с два меня из этой квартиры выселят.

Глава 11

Все-таки в служанках есть своя прелесть. Ты не бьешь ее по щекам без причины, даешь ей понять, что она тебе по сердцу, и все. Ты получаешь такой поток совершенно детской любви и преданности, что он несет тебя на волне дурацкого блаженства. Теперь-то я понимаю своего отца. Это Остромир который. Он совершенно искренне любил мою мать, а она любила его. Он был далеко не подарок, бабник, грубиян и пьяница, но она-то ничего лучше в этой жизни и вовсе не видела. Он получил искренность в отношениях, что для царственных особ — вещь совершенно невообразимая. Вокруг такого человека всегда кружит хоровод из подлецов и лицемеров, которых поневоле начинаешь ненавидеть.

А еще служанка не делает тебе мозг. Она этого просто не умеет, потому что приучена к покорности годами муштры. Неискушенная все-таки Огняна до того, что и слов не подобрать. Тело на шестнадцать лет, мозги на десять. Это такая прелесть, оказывается! Прямо как Людмила моя в первые пять лет брака, пока турбулентные вихри в пустоте между ушами не внушили ей, что она Богиня. Вот и Огняна просто лежит у меня на плече и уютно молчит. Она ничего не просит, ни на кого не клевещет, просто мурчит как довольная кошка. Она, наконец, узнала, что в постельных упражнениях есть немало приятного и для женщины тоже, и это стало для нее полнейшим откровением.

— Что ты хочешь больше всего на свете? — спросил я ее в очередной раз.

— Вашей светлости служить хочу, — ответила она не раздумывая. — Ничего не надобно более. Я сыта, одета, вам мила. Чего еще можно желать?

— Сделаешь для меня кое-что? — спросил я, не понимая, как можно купить человека, который и так твой с потрохами.

— Все, что хотите, ваша светлость! — промурчала она.

— Я тебе скажу кое-что, а ты не издашь ни звука, — прошептал я ей на ухо, — Нас могут подслушивать. Меня скоро захотят отравить. Это может случиться сегодня вечером, а может, и через год. И сделают это твоими руками.

— М-м-м… — попыталась заверещать она, но я был готов и заткнул ей рот.

— Я же сказал, ни звука, — шептал я. — Я знаю, что ты ни за что этого не сделаешь, поэтому приказываю: что бы тебе ни сказали, соглашайся. Скорее всего, через тебя передадут вино, или сладости, или еще что-то. Важно, что это не попробует кравчий, а поднесешь мне это ты. Если ты откажешься, то умрешь в ту же минуту. Тебя могут и вовсе ни о чем не просить, просто вручат поднос и прикажут нести. Тогда мы умрем вместе.

Огняна смотрела на меня огромными глазищами, из которых ручьем текли слезы. Ее плечи тряслись в рыданиях, и она мелко-мелко мотала головой из стороны в сторону. Нет, она не хотела этого.

— Сделай это для меня, — прошептал я. — Прошу. Если ты не согласишься, то меня убьют как-нибудь по-другому. Поняла?

— Поняла, — выдохнула она, глотая горошины слез. — Если что-то такое случится, доложу вам тут же.

— Умница, — чмокнул я ее в распухшие губы. — И ты очень красивая. Я подарю тебе золотые сережки.

— И-и-и! — в восторге завизжала девчонка, из чего я сделал вывод, что служить мне вовсе не предел ее счастья. Она просто не знала до этого, что так тоже можно.

— Позови-ка мне эконома, — сказал я, понимая, что уже пора вставать. День сегодня расписан по минутам.

— Слушаюсь, ваша светлость, — она оделась немыслимо быстро, и уже успела присесть в поклоне, щипнув пальцами подол.

Божка местного разлива я встретил лежа в постели, потягивая кофе и читая газету. Он постоял пару минут и напряженно сопел, пока я соизволил оторваться от чтения. Нужно было закрепить успех, сделав направление вражеского удара безальтернативным. Пусть у них будет лишняя возможность. Вдруг это спасет мне жизнь.

— Я доволен тобой, Симон, — лениво сказал я. — Девку ты мне подобрал — просто огонь. У меня такой никогда не было.

— Рад угодить вашей светлости, — с непроницаемым лицом склонился эконом, невысокий, полный мужик лет сорока. Большая шишка для здешних мест, ведь дворцовое хозяйство — огромное. Одних только служанок здесь несколько сотен, а есть еще дворники, конюхи, истопники…

— Я уеду скоро, — продолжил я. — При моей особе ее оставишь. Тяжелой работы не давать, из дворца ни ногой. Кто на нее посмотрит, в шахте сгною.

— Слушаюсь, ваша светлость, — поклонился эконом. — Как прикажете.

— Не задерживаю, — небрежно махнул я. — Пусть Огняна придет. У меня омовение сейчас, прислуживать будет.

Ну вот, крючок заброшен, будем ждать поклевки. Исходя из того, что я знаю, моего дядю, цезаря Святослава, отравили именно так, руками любимой женщины. Они умерли вместе, выпив вина, а до заказчиков так и не докопались. Все концы зачистили так тщательно, что только диву даешься. Накидали ложных следов, и все они вели куда-то на север, в мелкие словенские княжества. Думаю, наши нобили не станут менять подходы, если они уже принесли свои плоды.

Хорошее мне все-таки тело досталось, сильное и гибкое. Я совершенно спокойно могу сделать сальто с места, а наставник фехтования доволен моими успехами. Не то, чтобы я смог его достать, об этом речь пока не идет. Но и сливаюсь я уже не так быстро, как раньше, и даже иногда заставляю его попотеть. При такой скорости хорошим фехтовальщиком мне не стать еще пару лет, и любой нобиль сделает из меня решето. Они-то учатся владеть шпагой с детства. Ну да ладно, какие наши годы. У меня на сегодня первая встреча в Черном городе. Дедушка Яромир нашел мне подходящего механика на все руки.

Я смотрел на тощего, взъерошенного мужчину лет сорока с изможденным лицом и отрешенным взглядом. Худой как смерть, смертельно бледный от нахождения в шахте, он до сих пор не мог привыкнуть к яркому свету и все время жмурился. В записке, подготовленной для меня, написано следующее: Милош, сын Злобин, тридцать восемь лет. Механик, скульптор, художник, алхимик. Произвел фурор при дворе, представив мраморное распятие Иисуса для одного из храмов. Выражение муки на лице Спасителя было настолько достоверным, что люди плакали, будучи не в силах оторвать от него взгляда. Невероятно талантлив. Осужден на пожизненный срок, когда выяснилось, что для получения той самой достоверности он примотал своего натурщика к кресту и пытал его несколько дней. Мастерская нелюдимого художника была за городом, и несчастный скончался от ран.

— Не жаль натурщика-то? — для проформы спросил я, оторвавшись от бумаги.

— Я сотворил истинную красоту, которая переживет века, — упрямо посмотрел на меня Милош. — Что по сравнению с этим жизнь простого человечка.

— Справедливо, — почесал я бритую голову. — Хотел бы ты перевернуть этот мир, Милош, и получить все, о чем не мог и мечтать?

— Что нужно сделать, ваша… милость? — вопросительно посмотрел он на меня.

— Бронзу лить умеешь? — спросил я, оставив его в сомнениях насчет своего статуса.

— Конечно, — непонимающе посмотрел он на меня. — Я же скульптор.

— Тогда иди сюда, — махнул я рукой. — Смотри, вот такой сосуд из бронзы, у которого остается открытой одна сторона. Сюда кладется специальное вещество, которое при воспламенении дает расширение газов. Эти газы толкают снаряд или горсть снарядов, которые поражают все на своем пути.

— А колеса зачем? — спросил он, повертев бумажку в руках. — Ах да! Эту штуковину нужно будет перевозить. Остроумно, ваша милость. А это загадочное вещество уже есть или его надо придумать?

— Найдем, — кивнул я. — Есть определенные проблемы с подбором компонентов, но этим уже занимаются.

— Не вижу ничего сложного, — равнодушно отложил он бумажку. — Нужно будет повозиться с толщиной стенки, чтобы эта штука не была слишком тяжелой, а так… Ерунда, а не задача. Это не сложнее колокола. Любой подмастерье с мануфактуры справится

— Да? — удивился я. — Тогда вот тебе еще задачка.

И я достал еще один лист бумаги и карандаш. Как хорошо, что я успел открыть залежи графита под Новгородом. Я набрасывал рисунок за рисунком, а Милош погружался в задумчивость. Вот и хорошо. Пусть ломает башку над ружьем и пистолетами. Делать фитильные мушкеты не слишком хочется. Это просто каменный век какой-то, надо перейти сразу к фузее со штыком. Здешние доспехи еще не адаптированы к ружейному выстрелу, а значит, нет необходимости делать мушкетный калибр. Да, мы с ним не ошиблись. Судя по толковым вопросам, этот психопат определенно подает надежды. Стволы будут делать кузнецы, а он пусть сразу переходит к кремневому и колесцовому замку. Раз смог изготовить для княгини Бобрянской золотую птичку, которая открывает клюв и машет крыльями, то и это сможет.

— Помощников себе сам подберешь, — сказал я под конец разговора. — Если справишься до лета, то проси чего хочешь. Кстати, а чего ты хочешь?

— Я хочу творить, — решительно ответил он. — Не унижаться за кусок хлеба, развлекая богатеев ничтожными поделками, а воспарить над грешной землей, совершая что-то великое, пусть и непонятное обывателям.

— У тебя будет дом, еда, одежда, служанка, — сказал я. — Если нужно будет кого-то убить для опытов, скажи, и мы купим тебе раба. Но только для этого у тебя должны быть очень веские основания.

— Ваша милость, вы кто? — выпучил глаза местный Леонардо.

— Увести! — позвонил я в колокольчик. — Карету подайте! Я опаздываю.

***

Военная коллегия, совмещенная с заседанием Малого Совета, это событие, мягко говоря, нечастое. Мой дядя Святополк, цезарь и будущий император, еще не приехал с богомолья, и Совет преспокойно проходил без него, что многое делало понятным. Дядя мой был просто пустым местом, и это даже особенно не скрывалось.

Огромный зал, на полу которого с невероятным искусством из мелких камешков выложили карту, что захватывала территории от Норвегии до Нубии, и от Ирландии до Уральских гор, впустил в себя три десятка вельмож. Они расселись по кругу, на те места, что предназначались им по рангу. Кресло цезаря пустовало, а мне принесли новое. Поначалу меня с поклонами пригласили занять место дяди, да только я на такой дешевый трюк ловиться не стал. Сделал перепуганное лицо и заявил, что не смею совершить столь святотатственный поступок. И вот теперь я сидел чуть ли не на табуретке, что невыгодно отличало меня от других нобилей. У тех кресла были похожи на трон.

Руководитель Внешней разведки, брат Серафим, худой неприметный мужичок в полумонашеском облачении скучным голосом пробубнил оперативную обстановку. Великий каган Булгарии непрерывно совещается с ханами, что в переводе на понятный язык означает следующее: пьет как лошадь, дарит подарки, берет в жены чужих дочерей и раздает собственных, коих у него было без счета. Он собирает коалицию для большого похода на запад. И что самое скверное, в этих пирах участвовали гости из-за Волги и Кавказа, которые пока своего согласия на поход не дали, но к интересным предложениям были открыты.

— Когда ждать нападения? — хмуро спросил боярин Драгомиров, маршал Северной империи. — Как всегда, по свежей траве?

— Конечно, превосходный, — ответил брат Серафим. — Кони должны набрать полную силу.

— Не вижу особенной проблемы, — скучающим голосом произнес боярин Любимов, глава Приказа Большого дворца. Он держал за горло императорскую семью, ведая всеми ее доходами. Отдать ему приказание мог только император и цезарь, а это значит, что он делал все, что хотел, воруя в промышленных масштабах. И у него было мнение по каждому вопросу, даже по тем, в которых он не слишком разбирался.

— Позвольте узнать, почему вы не видите проблемы, превосходный? — осторожно поинтересовался брат Серафим. — Разведка считает, что нас ждет серьезнейшее испытание, сравнимое с тем, что пережила империя при вторжении короля Карла.

— Да что может сделать степной сброд легиону? — брезгливо удивился большой боярин. — Дрянные стрелы, тяжелой конницы немного. Воины ставят вагенбург и бьют кочевников из арбалетов. Подумаешь, прорвали Лимес. Мы укрепим замки. Им там не пройти.

— Они уже там прошли, — на весь зал сказал я, и все повернулись в мою сторону. Целая гамма чувств написана на лицах: от благожелательного интереса до брезгливого недоумения. Последнее — как раз у Любимова. Он неформальный лидер среди нобилей, потому как самый богатый и влиятельный. Он совсем не стар, но после смерти отца унаследовал чудовищное по размерам состояние и должность. Эта должность закреплена за их родом уже лет сто. Еще одна милая особенность этого времени.

— Это недоразумение, — процедил боярин, забыв упомянуть про мое сиятельство. — Подошел легион и прогнал их.

— Не подошел и не прогнал, — спокойно ответил я, а в глазах брата Серафима запрыгали веселые чертики. — Ты просто не в курсе, боярин. Послушай умного человека, он не зря ест свой хлеб. Мадьяры ограбили несколько волостей, угнали за Карпаты три тысячи человек и не выпустили по нашему легиону ни одной стрелы. Они ушли спокойно, и они придут снова. Это была разведка боем. В следующем году Лимес прорвут в нескольких местах. Как выяснилось, это не так и сложно.

— Да… как ты… — боярин Любимов задохнулся от возмущения, но промолчал. Жаль, цель-то у меня строго противоположная.

— Так я продолжу, — встал я. — А тебе, боярин, надобно научиться следить за языком. Ты с внуком самого императора говоришь. Поэтому закрой рот и слушай.

— Да как ты смеешь! — заревел Любимов, а князь-епископ ударил посохом по полу. Это возымело свой эффект. Боярин, лицо которого напоминало по цвету вареную свеклу, сел и замолчал.

— Никто в сражения с легионами вступать не будет, — я посмотрел на него с жалостью, словно на неразумного ребенка. — Вам не догнать легкую конницу. Мечислав Великий создавал армию для войны с франками, а теперь будет совсем другая война. Тяжелая пехота в ней почти бесполезна, а закованной в железо кавалерии еще нужно выйти на расстояние удара. Степняки придут сюда грабить, а значит, они прорвут Лимес в трех или четырех местах, и рассыплются по беззащитной земле. Маршал, где у нас ближайшая крепость?

— Будапешт, — хмуро ответил Драгомиров. — Никогда не было нужды в тех землях замки строить, граница стояла крепко. Да и государи наши такого не поощряли, вдруг бунт какой. Вон, Новгородские гильдии лет сорок назад возмутились, легион город целый год осаждал.

— То есть, — повысил голос я, — у нас от Карпатских перевалов до Дуная беззащитные села и городки. На триста миль ни одной крепости! Если туда ворвется сотня тысяч всадников, там собаки живой не останется. А легионы ваши будут бить на марше. А если не получится, всадники просто наловят полона и уйдут за горы. Они в лоб на легион не полезут, а мы не пойдем в степь. Ну, может, боярин Любимов пойдет. Он вояка до того знатный, что каган ему сразу сдастся.

— Да как ты смеешь! — заревел боярин, над которым уже откровенно потешались. — Я требую божьего суда! Я в своем праве!

Ну вот, наконец-то, а то я уже и не надеялся. Божий суд, он же судебный поединок. Языческий атавизм, который дожил на Руси почти до Петра, а на Западе превратился в дуэли. Тут он тоже существовал и велся до утраты боеспособности одним из бойцов. Это считалось достаточным, люди в поединках гибли исключительно редко, и такое зрелище превращалось в еще одно великосветское мероприятие, сравнимое с премьерой в театре или скачками.

— Принимаю! — ответил я.

— Тихо! — рявкнул князь-епископ, и гвалт в зале превратился в легкий, едва слышный шелест. — Благородные мужи ведут себя как мальчишки! Какой стыд!

— У вас есть какое-то предложение, сиятельный? — испытующе посмотрел на меня маршал. — Многое из того, что вы говорите, разумно. Я не разделяю настроя почтенного боярина. Мне все это видится весьма мрачным. Болгары переманили у нас много людей. Они знают, как мы воюем. У них есть метательные машины и даже огненная смесь. И я не считаю их дураками, которые будут биться лбом о легион. Так у них действительно нет никаких шансов.

— Я думаю, нужно собрать всю легкую конницу, что у нас есть, и ударить зимой по кочевьям, — ответил я. — Они не успеют подтянуть большие силы. Нужно резать людей и угонять скот, пока они слабы. Весной они нас сомнут.

— Какая глупость! — громко прокомментировал боярин Любимов, и многие поддержали его удивленным гулом. — Кони в степи передохнут от бескормицы! Покажи нам, мальчик, чего ты стоишь. Пока мы слышим только твою болтовню.

— Меня не слишком волнует, что говорит еще один кубок из черепа, — ответил я, и в глазах окружающих промелькнула растерянность. — Господин маршал, дозволите ли вы мне провести такой рейд?

— Это отчаянно смелый шаг, сиятельный Станислав, — Драгомиров задумчиво потирал бритый подбородок. — Но если вы готовы на это, то я не могу препятствовать. Мы посмотрим, что можно сделать…

Это он так дал понять, что мне еще нужно пережить завтрашний поединок. А если быть точным, выйти из него не опозоренным. Иначе ни о каком командовании войском и речи быть не может. В глазах всех я буду всего лишь наглым мальчишкой, чьи слова не стоят ничего.

— Деремся завтра на рассвете! — ткнул я в Любимова и двинулся на выход из зала. — Сними пока мерку для гроба.

Водевиль! — Скажете вы. Да, есть немного. Но ведь именно так все и задумано. Должный уровень слабоумия я уже показал, теперь нужно показать немного отваги.

Глава 12

Весть о дуэли распространилась по Братиславе как пожар в джунглях. Гонцы полетели во все ворота города, и даже вдова цезаря Святослава с детьми спешно примчала во дворец. И дядя Святополк, который пребывал в монастыре за городом, прервал свои молитвы, поняв наконец, что происходит что-то серьезное. Все же он не был законченным дураком. А уж нобили и вовсе пришли на арену в полном составе, ожидая чего-то немыслимого. Ведь боярин Любимов — одно из первых лиц государства, да и я паренек не из последних. Мою репутацию сложно было назвать неоднозначной. Напротив, она была совершенно однозначна. Я сын какой-то прачки, двинутый на всю украшенную айдаром башку. От внезапного взлета у меня помутился разум, и я веду себя как слон в посудной лавке, считая, что нобили — мои слуги. Сама мысль об этом потомкам императоров и консулов казалась дикой. Мое признание законным сыном Остромира для них не значило ровно ничего. Я сын служанки, и точка. Еще один ублюдок Золотого рода, каких множество. Тем не менее обо мне говорили, и я служил темой номер один во всех светских сплетнях. Впрочем, не стоило себя переоценивать, меня скорее считали какой-то забавной зверушкой, не слишком принимая в расчет. Да и исход боя был ясен заранее. Боярин Любимов был нестар, крепок и по праву считался отменным фехтовальщиком. Этакий эталонный нобиль. Он пустит мне кровь, и мне придется принести извинения, ибо такова воля божья. Я проиграл, значит, я не прав. Придется их разочаровать. У меня на этот бой совершенно другие планы.

Арена, на которой проводили скачки, располагалась за городом, и все места в первых рядах, закрепленных за знатью, были заполнены разодетой толпой. И в императорской ложе наблюдался аншлаг. Сам император Брячислав, которого привезли в специальном кресле, полулежал в груде подушек и сверлил меня широко открытым правым глазом. Это по моему чертежу инвалидную коляску сделали, причем в рекордные сроки. Тут многое умели, если хорошо попросить. Пока эта модель была пробной, но она кое-как ездила, и Брячислав впервые за много лет дышал свежим воздухом, чем явно наслаждался. Рядом с ним на высоком кресле сидел мужчина лет сорока, с рыхлым, совершенно невыразительным лицом и фигурой груши. Это мой дядя, цезарь Святополк. Его два сына-погодка были похожи на него как две капли воды, только выражение лица имели скорее брезгливое, чем равнодушное. Его супруга, тоненькая бесцветная женщина, совершенно терялась на фоне массивного мужа и детей. Тетушка Агриппина, жена отравленного Святослава, напротив, выглядела ярко и броско. Красивая, но рано состарившаяся брюнетка из бургундского королевского рода, она сияла драгоценностями как витрина ювелирной лавки. Рядом с ней сидел сын лет пятнадцати, субтильный юноша с неожиданно острым взглядом, и девчонка на пару лет младше, совершенно непохожая на маму. Сбоку в ложе расположился князь-епископ Яромир, перед которым поставили столик с подогретым вином. Впрочем, он к нему не притронулся и сидел неподвижно, шевеля губами в молитве. Императорскую ложу уставили по кругу жаровнями. На улице уже осень, и ветерок продувает насквозь.

Впрочем, здесь этого никто не замечал. Богатеи распивали глинтвейны, которые к сегодняшней погоде подходили как нельзя лучше, и кутались в теплые кафтаны, подбитые мехом. Зябко здесь было только мне, простонародью, которое набилось на галерку трибун, и слугам, которые разносили своим господам выпивку и закуски. Как я и думал, это мероприятие считалось светским развлечением, после которого кого-то ждало общественное осуждение. Хитрые императоры именно так и боролись с дуэлями, которые одно время чуть было не превратились в смертельно опасную эпидемию. Они обставили ее таким количеством условностей, что знать шла на подобный шаг лишь в самом крайнем случае. Одной из сдержек являлось то, что по языческой традиции проигравший признавался виновным со всеми вытекающими последствиями, вплоть до материальных. Это ведь суд божий, здесь с таким не шутили.

На арену выставили целый арсенал с оружием, ведь по традиции бойцы могли выбрать любое. Впрочем, такое случалось исключительно редко. Знать билась длинными клинками с корзинчатым эфесом. Просто, удобно и эффективно. Что тут? Я с интересом разглядывал целый набор сабель с различной кривизной лезвия, палаши, мечи и даже топоры всех размеров. Полэкс! Настоящий полэкс! Вот это да! Я же читал когда-то бесконечно давно про Жака де Лалена, «Доброго Рыцаря без страха и сомнения». Он был непобедимым бойцом, виртуозно обращаясь с этим гибридом топора, молотка и четырехгранного копья. Страшное оружие, почти бесполезное во всех случаях, кроме битвы с пешим противником в доспехах. И ведь его я когда-то тоже приказал изготовить и немало помахал этой штуковиной. До Жака де Лалена мне, конечно, далеко, но кое-что умел. Эх, сколько лет прошло… Двести пятьдесят…

— Выбираешь топор для колки дров, мальчик? — услышал я насмешливый голос своего противника, который встал рядом. — Мне говорили, ты был хорош в этом. Теперь понятно, почему ты не смотришь в сторону благородного оружия.

— Ваша царственность! — я обратился к императору, склонив голову. — Мне было дважды нанесено оскорбление, и я настаиваю на том, чтобы биться насмерть. Мы будем драться на длинных топорах. Вира от боярина Любимова меня не интересует. Он ответит за свои слова головой.

Столичный цирк потрясенно замолчал. Убийств на арене не было уже лет десять, да и то это было чистой случайностью, когда шпага попала в прорезь забрала. Люди на трибунах закрутили головами и зашушукались, а в императорской ложе воцарилась полнейшая растерянность. Растерян был и боярин, который совершенно точно не хотел на глазах у дедушки убить только что обретенного внука. Именно поэтому я прокричал.

— В случае моей смерти я настаиваю, что боярин Любимов не должен преследоваться, ибо такова воля господа нашего.

Император повернул голову к разодетому в шелка глашатаю, который вещал за него, и тот произнес:

— Его царственность скорбит о столь опрометчивом поступке своего внука, но признает, что он, как член царственного дома, имеет право на такое решение.

И это погрузило почтенную публику в глубокую задумчивость. Настолько глубокую, что нобили даже пить перестали, пытаясь разгадать этот ребус. Может быть, императору наскучил скорбный на голову родственник, и он рассчитывает вывести его из игры таким незатейливым способом? А вот простонародье засвистело и заулюлюкало, предвкушая неслыханное зрелище. Два небожителя им на потеху будут кромсать друг друга острыми железками, пока один из них не отдаст богу душу. День, определенно, удался!

Я принял причастие, исповедовался и пошел надевать доспех. У моего покойного отца их было несколько, и один из них подошел идеально. Защита здесь очень и очень неплохая, потому как есть кому за это платить. Не изделия из Милана и Аугсбурга, безусловно, но уже и не юшманы с бригантинами. Есть латная защита ног и рук, есть кирасы с юбкой и отличные шлемы, подобие бацинета с опорой на плечи. Только не умеют пока все это в единый комплекс собирать, и сочленения прикрыты кольчужными участками. Конец четырнадцатого, начало пятнадцатого века, в общем. Быстро добрались, однако. Вот что несколько подсказок и водяной молот делают. Мой доспех был хорош неописуемо, видимо, отец приказал изготовить его в похожем возрасте. Он вызолочен, покрыт чеканкой и какими-то вензелями, соответствующими статусу сына императора. Дерьмо, от которого нет никакого толку в бою. Впрочем, боярин Любимов вышел на арену не менее нарядный. Он проявил благоразумие и надел то, в чем и положено драться на топорах. Надо понимать, что шпагой в таком облачении не помашешь. Умереть можно только от усталости, оно же непроницаемо совершенно. Даже в шлем поразить не выйдет. Забрало у боярина с множеством перфораций, что делало его похожим на дуршлаг.

— Ты готов умереть, ублюдок? — пробубнил из-за шлема боярин. — Я убью тебя быстро. Не хочу расстраивать твоего деда. Он и так едва дышит.

— Твой череп оправят в золото, — спокойно ответил я, и мои слова услышали все. — Я буду пить из него на пирах. А если струсишь, я сделаю из него ночной горшок. Так что постарайся, Любимов, сдохнуть достойно.

По рядам прокатился смешок, а галерка засвистела от восторга. Им жутко понравился мой незатейливый солдатский юмор. В голове крутится дурацкая мысль. Может, организовать мануфактуру по изготовлению кубков из черепов? Проведем рекламную кампанию в газете. «Набор „Неделька“. Убей всех своих врагов, собери семь кубков и получи ужин с несравненной Асфеей Антиповной». Что за бред лезет в голову? Это все нервы.

— Х-хр-р-р! — мимо моего лица пролетел топор, а пика острия едва не задела шлем. Да, нельзя отвлекаться на идиотские мысли. Товарищ напротив уже держал этот топор в руках, оказывается, и неплохо с ним обращается. Удивил.

Древко полэкса чуть меньше, чем рост человека, и тем он отличается от алебарды. Острие его похоже на штык, или на огромный кованый гвоздь, и при прямом попадании ничего хорошего ждать не приходится. Обух топорика представляет из себя молот, который превращается в четыре острых зуба. Фактически это консервный нож, которым вскрывают кирасу. Удар им по шлему для бойца фатален. Тяжелое сотрясение как минимум, обеспечено, и даже войлок, подложенный изнутри, не поможет. Нижняя часть древка тоже имела острие, которым этот топор можно было воткнуть в землю или разить, словно копьем. Жуткая в своей эффективности штука, да еще и вызолоченная, и украшенная гравировками.

Прямой и незатейливый удар сверху я принимаю на древко, которое держу двумя руками. Отход… Удар молотом снизу наискосок… Ушел. В бою на длинных топорах важна работа ног, почти как в боксе. Я постоянно меняю стойку, ухожу вбок, назад, иногда контратакую, проверяя реакцию. Он хорош! Не такой опыт работы с алебардой, как у меня, но инстинкты фехтовальщика никуда не делись. Он существенно сильнее и тяжелее меня, а его огрехи пока что искупает великолепный доспех. Я уже пару раз достал его острием, но оно лишь бессильно скользнуло по железу. Сейчас он проведет удар в переднюю ногу…

— Х-хр-р-р! — я просто убрал ногу назад, сменив стойку.

Так учат первогодок на тхэквондо. Топор просвистел мимо, и боярина немного повело. Удар в стопу! Есть! Он поморщился, но острие подтока скользнуло и ушло в землю. Секундная задержка, и он невероятным движением махнул топором в обратную сторону, попав мне в плечо. Плохо! Рука начала неметь, и это стоило мне пропущенного удара. Шип попал прямо в сочленение и прорвал кольчугу между кирасой и защитой руки. А вот это совсем плохо!

Трибуны ревели, и Любимов начал дышать хрипло, выплескивая на меня остатки своей ярости. Он безумно устал, ведь я куда моложе, и бегаю от него не просто так. Я жду, когда он снизит темп. Только вот с раненой рукой меня хватит ровно на одну попытку.

Сейчас!

Боярин пропустил удар в шлем и попробовал отскочить назад. Видимо, в его голове помутилось, потому что он застыл на мгновение и оперся на топор, как на костыль. Я ударил его молотом еще раз, и он мешком свалился на землю.

Трибуны ревели, а к моему противнику уже бежали служители, чтобы поставить на ноги. Любимов был бледен, но в сознании. Он поднял на меня глаза, в которых плескался страх и ненависть. Глашатай прокричал что-то в мегафон, и в цирке установилась гробовая тишина.

— Я признаю свою ошибку, — произнес Любимов, едва ворочая языком. — Прошу прощения у сиятельного Станислава. Пощады!

— Мы бьемся насмерть! Ты забыл? — удивился я и незатейливо воткнул острие в его шею. Боярин упал лицом вниз, а на песке расплылась лужа темно-багровой крови. Где-то на трибунах зарыдали женщины.

— Его царственность вопрошает своего внука, — раздался голос глашатая. — Зачем нужно было это делать? Ведь противник признал поражение и попросил пощады.

— Да, он попросил, — согласился я. — Но он сделал это без должного уважения. Прощения у потомка Золотого рода нужно просить на коленях.

***

В полдень Асфея Антиповна ко мне не пришла, потому что заявился дед, собственной персоной. Он вошел во вкус, а отсутствие кровопусканий, массаж и свежий воздух почти что вернули его к жизни. Ну, если можно так сказать о парализованном человеке. Да и созерцание тела личного лекаря, которого он велел повесить прямо у своего окна, тоже резко повысило его настроение. Хорошо, хоть на вертеле не зажарил, как Иван Грозный. В общем, император разошелся не на шутку, а поскольку за честь толкать его коляску чуть ли не дрались, он почти не бывал в своей спальне.

— Ты изрядно рисковал, Станислав, — прошамкал он.

— Счастлив служить вашей царственности, — ударил я кулаком в грудь. Левая рука висела на косынке, а в районе плеча расплывалось пятно крови. — Надеюсь, его сына не поставят на дворцовый приказ? Он меня в Сотне частенько поколачивал.

— Нет, — криво усмехнулся дед. — Этот род опозорен. Я поставлю верного человека. Он вскроет все воровство, что творилось, и я залезу в закрома Любимовых. Покойный проиграл божий суд, и в глазах всех виновен. Я теперь разорю эту проклятую семейку! Я в своем праве!

И он противно закудахтал, что, видимо, в его исполнении, означало задорный смех. А он, оказывается, до болезни был вполне ничего себе, — посетила меня своевременная мысль. — Небезнадежен.

— Кого еще надо убить, дед? — деловито поинтересовался я, а император только поморщился, не оценив моего ураганного юмора. Я и сам понимал, что поставить такое на поток не выйдет.

— Уезжай из столицы, Станислав, не затягивай, — бросил император, и я вызвал группу поддержки, которая вывезла его царственность из моих покоев.

Следующим зашел цезарь Святополк, который моих ожиданий не обманул. Он оказался редкостным олухом.

— Как ты мог, племянник! — укоризненно посмотрел он на меня. Его глаза напоминали две изюминки в булке. Они были маленькие, глубоко утоплены в сдобную морду, и здравого смысла излучали ровно столько же.

— Смертоубийство — грех смертный. За него геенна огненная грозит тебе!

— Помолись за меня, дядя, — горячо попросил его я. — Это страшный грех, но вот такой я… Ты святой человек, так все говорят. Твои молитвы услышит господь.

— Я попрошу господа за тебя, — совершенно серьезно ответил мой дядюшка. — Ты так похож на моего брата! Он глупо погиб в кабацкой драке! Господь покарал его за буйный нрав, а меня за мою кротость вознаградил пурпуром на плечах.

Он ушел, и я с облегчением вздохнул. С этим чучелом нужно что-то решать, но не сейчас.

— Станислав! — Агриппина, жена покойного дяди, дождалась своей очереди. Она так и не избавилась от бургундского акцента.

Она как-то странно смотрела на меня, словно пытаясь узнать. Наверное, я сильно похож на Остромира, мне такое уже не раз говорили. В ее глазах не было злости, скорее искренняя симпатия, и это было странно. Я уже привык, что истинные нобили считают меня каким-то насекомым.

— Я в долгу у тебя, мой мальчик, — едва слышно прошептала она. — Я точно не знаю, кто убил моего мужа и его шлюху, упокой господи их блудливые души. Но, думаю, что один из убийц уже понес наказание. Теперь я верю, что есть на свете высшая справедливость.

— Вы знаете имена, кирия? — прищурился я. — Думаю, что моего дядю и моего отца устранили одни и те же люди. Те самые, кто решил, что ваш сын слишком умен, чтобы стать императором.

Это был нокаут. Агриппина задохнулась от неожиданности и всхлипнула, ведь она не смела сказать ничего подобного вслух. Ее огромные глаза южанки налились влагой, и она обняла меня, горячо зашептав на ухо. По ее лицу текли слезы, которые я почувствовал на своей щеке.

— Не знаю я имен, догадки только. Я столько лет в страхе живу… Боюсь за сына… Они и Бронислава тоже отравят, если почуют опасность… Помоги! Умоляю! Они же погубят все. Следующим цезарем будет Всеволод. Он полное ничтожество, еще хуже, чем отец. Нас даже ляхи завоюют с такими императорами. Все, что хочешь… Деньги любые… У меня их не так много, но они все твои! Я святого Мартина буду молить за тебя!

— Тетушка! — отчетливо ответил я, показывая ей, что тут могут слушать. — Я рад знакомству и уверяю вас, что во мне вы найдете самого любящего и почтительного племянника из всех возможных.

— Поправляйся, Станислав! — спокойно произнесла она, мгновенно приняв величественный вид. Вот это выучка! Как будто и не ревела мне в плечо только что, выплеснув весь страх за судьбу сына. — Мы будем молиться о твоем здоровье.

После нее прокатилась целая волна нобилей и знати пожиже, заваливших мои покои подарками до самого потолка. Прибыльное дело эти дуэли, задумчиво смотрел я на кучи драгоценного барахла, от ювелирных изделий до оружия, украшенного с поразительной роскошью. Изучу на досуге, там была парочка вполне неплохих клинков. Из всей этой толпы я запомнил двоих: вдову покойного, которой пообещал не отрезать голову ее мужу и дать похоронить достойно, и некоего Константина из рода Константиновых.

Я с любопытством рассматривал потомка Любавы, Деметрия и самого большого пройдохи, какого только встречал в жизни. Боковая ветвь, денег мало, к капиталам семьи отношения не имеет. Служит в каком-то приказе подьячим. Умен, проницателен и изворотлив, раз сумел попасть ко мне. Сюда абы кого не пускают. На заметку его. А вот последней вошла Асфея, бледная, как мел, без единого украшения. Из церкви, что ли?

— Ваша светлость! — присела она в поклоне и протянула мне свежую газету. — Вот!

— Отрадно! — удивился я и прочитал вслух. — Почтенная Асфея Антиповна заявила, что в столь грозный час никто не может оставаться равнодушным… Снарядит за свой счет две сотни всадников, которые пойдут на войну…

— Для зимнего похода, ваше сиятельство, — смиренно сказала она. — Мое слово немало весит. И «Известия» читают все. Думаю, нобили, по моему примеру, засыплют вас деньгами…

— Они так жаждут, чтобы я поскорее покинул столицу? — поднял я бровь.

— Вы даже не представляете, насколько, — прыснула она, став почти что приятной молодой женщиной. Только высокомерие с лица ей стереть так и не удалось. Нобили с ним рождались, видимо.

— Вы порадовали меня, пани, — ласково посмотрел я на нее. — Но я ждал вас совсем не за этим.

Асфея, с лица которой пропала мимолетная улыбка, опустилась на колени и поднесла мою руку к губам.

— Я нижайше прошу простить меня, ваше сиятельство, — склонив хорошенькую головку, сказала она. — Господь послал мне знак, и я узрела его волю. Я готова служить вам.

Ага, конечно. Готова она! Я поднял ее, обнял и прошептал прямо в ухо.

— Я верю тебе, Асфея! Найди того, кто убил моего отца. Или того, кто знает, кто это сделал. Тогда проси у меня чего хочешь. Я прибуду в столицу к началу лета. Постарайся успеть к этому времени.

Асфея в ужасе посмотрела на меня, но лишь медленно закрыла и открыла глаза, показав, что поняла. Прокололась, глупенькая. Во-первых, она только что подтвердила, что моего отца действительно убили, а во-вторых, дала понять, что знала об этом и молчала. А это измена, и патрикия должна прямо отсюда проследовать в Черный город, чтобы повиснуть на дыбе… Пока это не ко времени, пусть живет. Ну что же… Все текущие задачи в столице выполнены, а сезон охоты на буйного принца Станислава Остромировича открыт. Пора рвать когти!