Обложка Наследник Эшкрофтов. Цена таланта

Наследник Эшкрофтов. Цена таланта

Мокрый камень

0% прочитано
Стандартный
Мокрый камень

Наследник Эшкрофтов. Цена таланта

Глава 1. Серебряный наследник

Если вы когда-нибудь просыпались оттого, что ваш дедушка решил устроить вам урок истории магии в восемь утра, то, вероятно, вы меня поймёте.

Впрочем, дедушка Эдмунд считал, что восемь — это уже почти полдень, а всякий приличный человек к этому часу должен успеть позавтракать, прочесть газету и хотя бы один раз разочароваться в нынешнем Министерстве магии. Последний пункт дед выполнял с такой завидной регулярностью, что я иногда подозревал: если Министерство вдруг начнёт работать как положено, ему придётся искать новое увлечение.

— Кассиан, ты меня слушаешь?

— Разумеется, дедушка.

— Тогда повтори, что я только что сказал.

Вот ведь неприятный вопрос. Я оторвался от окна, за которым садовник уговаривал живую изгородь принять пристойную форму, и осторожно посмотрел на лежавшую передо мной карту.

— Что семья Эшкрофт играла важную роль в истории магической Британии?

Дед снял очки.

— Я говорил о восстании гоблинов тысяча шестьсот двенадцатого года.

— Ну да. Очень важное событие в истории магической Британии.

— Особенно если учесть, что ты только что перепутал причины восстания с последствиями одного неудачного договора, заключённого почти сорок лет спустя.

— Значит, всё-таки слушал недостаточно внимательно, — признал я.

— Поразительная наблюдательность.

Он вернул очки на нос и постучал пальцем по пергаменту. Кончиком палочки дед приподнял край карты, и маленькие нарисованные фигурки вновь принялись маршировать от крепости к переправе. У гоблинов были смешные острые шлемы, у волшебников — длинные мантии. На мой взгляд, обе стороны слишком много времени тратили на то, чтобы попасть под стрелы.

— Почему их вообще не обошли через лес? — спросил я.

Дед приподнял бровь.

— Кого?

— Гоблинов у моста. Здесь тропа. Если провести отряд вот так... — Я потянулся к карте, но вовремя вспомнил, что она зачарована реагировать на прикосновения, и показал карандашом. — Выйти им в тыл, пока основные силы отвлекают у переправы.

— Ты предлагаешь обойти укреплённую позицию через лес, про который ничего не знаешь?

— Можно сначала узнать.

— У кого?

— У местных жителей.

— А если местные жители поддерживают гоблинов?

— Тогда они вряд ли ответят честно. Но можно отправить разведчика. Или двух. Или... — Я задумался. — А ведь гоблины тоже знают об этой тропе, верно?

Дед расплылся в улыбке, которой я совершенно не доверял.

— Продолжай.

— Они оставили мост очевидной целью. Значит, в лесу могли быть ловушки. Получается, обход не так уж хорош.

— Почему же? Сам по себе он вполне хорош. Ошибка не в том, что ты заметил альтернативный путь, а в том, что решил: другие его не заметили. Никогда не принимай отсутствие видимого противника за отсутствие противника вообще.

Я покрутил карандаш между пальцами.

— Это уже урок истории или опять урок о том, как нельзя проигрывать в шахматы?

— Разница невелика.

— Я так и думал.

Дед усмехнулся, а я снова посмотрел на часы. До завтрака оставалось десять минут. До Хогвартса — чуть больше трёх недель. Вторая величина казалась мне куда более несправедливой.

— Между прочим, твой отец в твоём возрасте мог перечислить всех руководителей магического совета за предыдущее столетие, — сообщил дед.

— А ты в его возрасте тоже мог?

— Разумеется.

— Кто нибудь сможет это подтвердить?

Дед медленно сложил очки.

— Очень смелый вопрос, молодой человек.

— Всего лишь проверяю источники.

— Бабушка сейчас сказала бы, что я в твоём возрасте прятал шпаргалку под блюдцем.

Я любил деда. Правда. Просто за сорок минут до завтрака его любовь к историческим подробностям могла показаться формой весьма изощрённого наказания. Особенно если у вас уже есть письмо из Хогвартса и вы ежедневно перечитываете список учебников, словно от этого первое сентября наступит быстрее.

Письмо лежало в моей комнате, в ящике стола. Я проверил его наличие вечером и ещё раз перед сном. Не потому, что боялся исчезновения. Просто до конца не верилось, что скоро я действительно сяду в поезд и отправлюсь учиться настоящему волшебству.

Дома магия была повсюду, но почти всегда принадлежала взрослым. Отец работал над чарами так же привычно, как маглы, судя по учебникам, пользуются ножом и вилкой. Мама могла заставить три чайника самостоятельно разливать чай, не прекращая разговора. Дед однажды поправил сломанные шахматные часы, лишь взглянув на них поверх газеты. А мне оставалось изучать движение палочки по рисункам, помнить названия заклинаний и ждать.

Я, конечно, уже умел кое-что делать без всякой палочки. Но здесь начиналась неприятная часть. Получалось это обычно тогда, когда я вовсе ничего не собирался делать.

В детстве я однажды поднял в воздух весь сервиз, потому что испугался, что мама упадёт с лестницы. Мама не упала. Сервиз тоже не разбился. Зато отец потом полчаса снимал фарфоровые чашки с люстры, а дед заявил, что для пятилетнего мальчика это впечатляющее достижение — особенно если целью было испортить всем чаепитие.

С тех пор мне не позволяли экспериментировать со спонтанной магией намеренно. По крайней мере, родители называли это именно так. На деле следить за тем, чтобы я не пытался повторить интересные случайности, оказалось отдельным видом семейного спорта.

— Опять задумался о школе? — спросил дед, возвращая фигурки на карте в исходное положение.

— Нет, о стратегическом положении гоблинов.

— Конечно.

— И немного о школе.

— Вот это уже ближе к истине. Чего ты больше всего ждёшь?

Ответ напрашивался сам собой, и дед это прекрасно знал.

— Палочку.

— Не друзей? Не знаменитый замок? Не праздники и поездки?

— Всё это тоже. Но сначала палочку.

Из коридора донёсся звон небольшого серебряного колокольчика. Я мгновенно выпрямился.

— Завтрак!

— Поразительно, — пробормотал дед. — На слово «Визенгамот» ты реагируешь не столь быстро.

— Визенгамот никогда не подавал мне тосты с клубничным вареньем.

— И, боюсь, не начнёт.

Мы вышли из кабинета вместе. Дед шёл не торопясь, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Он вполне мог обходиться без неё — я видел, как прошлой зимой он поднимался по лестницам быстрее нашего садовника, — но считал, что главе старого семейства полагается выглядеть солидно. Он уже много лет не был действующим главой, однако привычку не оставил.

В коридорном зеркале мы на мгновение отразились рядом. У обоих — одинаково светлые, почти металлические волосы. Только у меня они торчали, как им вздумается, а у деда были зачёсаны назад с таким упорством, что мне оставалось лишь восхищаться победой его воли над природой.

— Причесался бы, — заметил он, поймав мой взгляд в зеркале.

— Причесался.

— Когда?

— Вчера.

— Теперь я понимаю, почему ты стремишься в Хогвартс. Там есть шанс познакомиться с гребнем.

Я поспешил вниз, пока он не решил сделать из этого ещё один урок.

* * *

Утром столовая Эшкрофт-холла всегда выглядела так, словно в ней готовились принимать делегацию из Министерства. Длинный стол, высокие окна, тяжёлые портьеры, серебряные приборы и портреты предков на стенах. Некоторые предки поглядывали на завтрак с раздражением, другие спали, а прабабка Аделаида уже третий день демонстративно отсутствовала в своей раме: по словам мамы, она ушла в соседний портрет спорить о нарядах шестидесятилетней давности.

При всём этом за завтраком мы обычно сидели втроём или вчетвером ближе к камину, где было тепло и можно было разговаривать, не перекрикивая половину зала. Сегодня мама устроилась у окна с письмом в одной руке и чашкой чая в другой. Отец читал сразу две газеты, причём одна сама переворачивала страницы по его короткому кивку.

Увидев нас, мама улыбнулась.

— Доброе утро. Кас, почему у тебя вид человека, которого всю ночь допрашивали?

— Дед рассказывал о восстании гоблинов.

— А, — сказала мама с полным пониманием. — Тогда садись. Я велела подать тебе побольше оладий.

— Это заговор, — заметил дед.

— Разумеется, Эдмунд. Мы с сыном составили его на прошлой неделе.

— Втайне от меня?

— Особенно втайне от тебя.

Отец опустил газету.

— Какие интересные новости. Мне стоит опасаться государственного переворота в собственной столовой?

— Не раньше, чем вы оба дадите ребёнку спокойно позавтракать, — ответила мама.

Я счёл, что вмешиваться в спор взрослых не требуется, пока передо мной ставят тарелку оладий.

Домовик Тикк появился возле стола почти бесшумно, держа маленькую корзинку с горячими булочками. У него были огромные уши, нос с небольшой белой отметиной и привычка смотреть на людей так, будто они постоянно усложняли простейшие дела.

— Молодой хозяин опять оставил башмаки в библиотеке, — доложил он, явно решив, что пришёл час расплаты.

Я застыл с вилкой в руке.

— Я не оставил. Я временно расположил их там.

— На столе для атласов? — уточнил отец.

— Стол был пустой.

— Он больше не пустой, — мрачно заключил Тикк. — На нём башмаки.

Мама прикрыла губы чашкой.

— Кассиан, будь добр, убери обувь сам. И поблагодари Тикка за булочки.

— Спасибо, Тикк.

— Тикк всегда рад, когда молодые хозяева помнят слова благодарности, — сказал домовик, но по лицу его было ясно, что этого недостаточно для полного прощения. — А башмаки Тикк всё равно хотел бы видеть в обувной, не среди книг.

Он исчез с тихим хлопком.

— Мне кажется, Тикк меня не любит, — сказал я.

— Он просто не любит беспорядок, — ответила мама.

— Тогда почему он терпит дедушкин кабинет?

— Потому что дедушкин кабинет охраняют заклинания, а твоя обувь — нет, — сообщил отец.

Дед принялся намазывать масло на тост с видом человека, совершенно не причастного к происходящему.

Я наконец приступил к завтраку. Оладьи были замечательные, клубничное варенье — тоже, а беседы взрослых достаточно увлекательные, чтобы не слишком отвлекать от еды.

— Люциус прислал приглашение, — сказала мама, отложив письмо. — В конце месяца Малфои собирают небольшой приём.

— У Люциуса не бывает небольших приёмов, — заметил отец. — Бывают приёмы, на которых он ещё не успел представить всем свой новый плащ.

— Адриан!

— Что? Я ничего не имею против плаща. В прошлом году у него был весьма достойный плащ.

Дед кашлянул в салфетку. Я знал этот кашель: именно так он смеялся, когда не хотел признавать, что ему смешно.

— Драко будет? — спросил я.

— Разумеется, — ответила мама. — И, вероятно, Нарцисса рассчитывает, что вы хотя бы час проведёте без споров.

— Мы не спорим.

Отец снова опустил газету.

— Кассиан, во время последней встречи вы с Драко двадцать минут выясняли, чья метла быстрее.

— Мы сравнивали характеристики.

— Вы сделали это до того, как оба слетели с неё в пруд.

— Это произошло после сравнения.

— И прекрасно завершило опыт, — согласился дед.

Мама покачала головой, но улыбнулась. Она всегда так делала, когда не хотела поощрять мои лучшие идеи и одновременно не могла удержаться от смеха.

— На следующей неделе мы собираемся к Гринграссам, — добавила она, словно между прочим.

Я перестал жевать.

— Зачем?

— Потому что нас пригласили, милый.

— Мы уже были у них в прошлом месяце.

— И не вижу причин, по которым это могло бы помешать следующему визиту.

— Дафна тоже будет?

— Она там живёт, — невозмутимо сказал отец.

— Я надеялся, что она уедет к родственникам.

— Ты удивительно привязан к этой девочке, — заметил дед.

— Дедушка!

— Только о ней и спрашиваешь.

— Потому что хочу выяснить, как её избежать!

Мама засмеялась уже совершенно открыто.

— Кассиан, перестань. Дафна воспитанная и умная девочка.

— Я никогда не отрицал, что она умная. Она использует ум исключительно во зло.

— Приведи пример, — попросил отец.

— Она в прошлый раз подменила фигуры на шахматной доске. Мой конь начал спорить с королём!

— Он и прежде спорил, — сухо заметил дед. — Особенно когда ты проигрывал.

— Это был подкупленный конь.

— Тогда, вероятно, ему следовало предложить больше.

Я обвёл взглядом родственников и окончательно понял: за этим столом справедливости мне не найти.

Впрочем, Дафна и в самом деле была умной. К сожалению, она отлично об этом знала. И ещё хуже — прекрасно понимала, какие именно слова заставляют меня злиться. Стоило мне назвать какое-нибудь заклинание сложным, она тут же спрашивала, не стоит ли объяснить его помедленнее. Стоило выиграть партию в шахматы — тут же напоминала, сколько партий я проиграл прежде. А однажды сказала, что мои серебристые волосы выглядят так, будто я засунул голову в сахарницу.

После этого я целую неделю искал приличное сравнение для её причёски. Ничего достойного не придумал, чем до сих пор был недоволен.

— У тебя ещё есть время передумать насчёт будущей супруги, — сказал дед с таким непроницаемым видом, что я едва не подавился чаем.

— Я вообще не собираюсь жениться!

— Прекрасно, — сказала мама. — Тогда ты можешь совершенно спокойно пережить один семейный обед.

— Договорились, — буркнул я.

Я решил, что взрослые сегодня особенно невыносимы. Такое случалось, когда они слишком хорошо высыпались.

После завтрака отец ушёл в рабочий кабинет, а дед отправился разбирать корреспонденцию. В нашей семье это означало, что ближайший час можно было провести совершенно свободно, если, конечно, не попадаться на глаза с учебником под мышкой. Вид учебника немедленно убеждал любого взрослого в необходимости проверить, всё ли ты усвоил.

Я намеревался воспользоваться редкой свободой разумно: подняться к себе, прочитать ещё раз письмо из Хогвартса, затем заглянуть в конюшню и уговорить управляющего дать мне полетать хотя бы немного. Но мама перехватила меня у лестницы.

— Кас, поможешь мне в оранжерее?

Я замер.

— Там опять кого-то нужно кормить?

— Всего лишь принести несколько ящиков с семенами.

— В прошлый раз ты тоже говорила «всего лишь», а потом половина растений пыталась укусить меня за рукава.

— Потому что ты решил узнать, почувствуют ли они шоколад.

— Они почувствовали.

— И пытались съесть твой пиджак.

— Научный опыт, мама.

— Тогда, юный исследователь, у тебя есть замечательная возможность ознакомиться с результатами следующего.

Спорить было бессмысленно, да я и не особенно хотел. Мне нравилось ходить с мамой в оранжерею. В отличие от взрослых семейных собраний, там можно было задавать самые глупые вопросы, и никто не говорил, что они недостойны будущего наследника рода.

По дороге я свернул к большому окну, выходившему на южные лужайки. Снаружи сияло солнце. Поместье лежало среди холмов Нортумберленда, хотя с дороги посторонний человек едва ли заметил бы что-нибудь, кроме заросшего склона, старых каменных стен и пары унылых деревьев. Сам Эшкрофт-холл скрывался за несколькими слоями чар, которые, по словам отца, были настолько старыми, что часть из них приходилось изучать по семейным архивам.

Для меня же это был просто дом. Большой, местами совершенно неудобный, зато полный потайных лестниц, заедающих дверей, портретов, которые помнили куда больше положенного, и коридоров, в которых можно было потеряться, если не знать, где висят светильники с синими стеклянными колпаками.

Я знал почти все коридоры.

В прошлом году оказалось, что «почти» — очень важное слово.

Мы вышли на террасу. Воздух пах мокрой травой, нагретым камнем и чем-то пряным из маминых оранжерей. На дальней дорожке садовник мистер Бриггс спорил с кустом, который упорно превращался в кривого павлина.

— Сегодня у него получается лучше, — заметил я.

— У Бриггса?

— У куста. Павлин почти похож на настоящего.

— Не говори этого мистеру Бриггсу, — попросила мама. — Он очень старается.

В оранжерее было тепло и сыро. Под потолком висели стеклянные колокольчики, у каждого из которых медленно вращалась металлическая стрелка. Некоторые звенели, когда влажность поднималась слишком высоко, другие отзывались на опасное движение листьев. Вдоль дорожек стояли глиняные горшки, стеклянные сосуды и ящики с землёй. Рядом с дальним окном дремала лоза, обвившая собственный горшок как змея вокруг яйца.

— Она сегодня спокойная? — уточнил я, не приближаясь.

— Если не пытаться кормить её шоколадом, да.

У мамы была привычка возвращаться к старым проступкам в самый неподходящий момент.

Мы принялись переносить лёгкие деревянные ящики из кладовой. Тяжёлые мама левитировала сама. Мне предстояло только раскладывать мешочки с семенами по цветным меткам и записывать названия на карточках.

Первый ящик оказался вполне обычным. Во втором семена тихо посвистывали, если оставлять их на свету. В третьем лежали крошечные чёрные шарики, похожие на перец.

— Что это? — спросил я.

— Семена лунной крапивы.

— Она тоже кусается?

— Только если сорвать её до созревания.

— Зачем вообще выращивать растение, которое пытается укусить садовника?

— Из неё делают некоторые успокаивающие зелья. Подай синий мешочек, пожалуйста.

Я записал название.

Я присел на низкую скамейку и стал засыпать лунную крапиву в отдельные мешочки.

— Мама, а ты в школе тоже любила травологию?

— Нравилась. Но больше всего мне нравились чары.

— Папа говорит, что ты могла бы стать хорошим мастером защитной магии.

— Твой отец иногда льстит мне, — сказала мама.

— Он говорил это деду, когда думал, что я не слышу.

— Значит, иногда льстит даже в моё отсутствие. Как предусмотрительно.

Я улыбнулся. Мама отложила палочку и села напротив.

— Я несколько лет занималась защитными чарами, — добавила она. — А потом всё чаще ловила себя на том, что думаю о теплице, даже когда сижу над схемами. Так и перебралась сюда.

— Я собираюсь изучить всё.

— Всё? — Она сделала очень серьёзное лицо. — Даже историю магической бухгалтерии?

— Если понадобится.

— А старофранцузские соглашения о перевозке драконьего навоза?

— Вот это уже перебор.

— Тогда, боюсь, «всё» придётся немного сократить.

Я не сдавался.

— Ну, почти всё. Чары, трансфигурацию, защиту, зелья, руны... Дед говорит, что у нас в библиотеке есть книги, которых нет даже в Хогвартсе.

— А в Хогвартсе наверняка есть то, чего нет у нас. Если увидишь что-нибудь о редких лозах, напиши мне название.

— Напишу. Только я сначала возьму книги о чарах.

— Договорились. — Мама поправила прядь у меня на лбу. — Кстати, сегодня можешь не заниматься арифметикой после обеда.

— Правда?

— Если закончишь карточки до полудня.

Я немедленно удвоил скорость работы. Мама посмотрела на меня с улыбкой, которая означала, что она прекрасно этого и добивалась.

Мы успели разобрать почти все мешочки, когда из соседней комнаты послышался грохот.

Не сильный. Скорее так звучит падение небольшого горшка. Но мама вдруг выпрямилась, и улыбка исчезла с её лица.

— Не двигайся, — сказала она.

Я, разумеется, сразу захотел посмотреть, что произошло.

Мама прошла к дверям кладовой и осторожно приоткрыла их. Оттуда донёсся слабый звон стекла, затем ещё один. Я увидел, как на пол посыпалась земля. Потом тонкая, похожая на серебряную проволоку лоза выскользнула из шкафа и поползла к тёплой стене.

— Опять выбралась, — вздохнула мама.

— Кто?

— Серебряная плакучая лоза. Ей не нравится новый горшок.

— Она опасная?

— Не особенно, если не давать ей обвиваться вокруг других растений. Просто очень упрямая.

Это прозвучало подозрительно знакомо.

Мама подняла палочку.

— Вернись, дорогая. Здесь тебе ничего не будет.

Лоза ответила движением, удивительно похожим на оскорблённое пожатие плечами, хотя плеч у неё не имелось. Одна ветвь потянулась к полке, заставив зазвенеть стеклянные колбы. Мама взмахнула палочкой, и упавшие сосуды остановились в воздухе.

Я стоял в проходе и наблюдал, как легко она одновременно удерживает стекло, левитирует горшок и распутывает ветви. Не было ни громких слов, ни свечения, как в книжных иллюстрациях. Несколько коротких движений — и предметы послушно возвращались на места.

— Как ты это делаешь? — спросил я, забыв о карточках.

— Что именно?

— Сразу несколько заклинаний. Я думал, нужно закончить одно, прежде чем начинать другое.

— Не всегда. Некоторые чары сохраняют действие после того, как ты перестала направлять на них внимание. Другие требуют постоянного контроля. Важно понимать разницу.

— Можно и мне попробовать?

Она посмотрела на меня.

— Нет.

— Даже совсем маленькое?

— У тебя пока нет палочки. И ты прекрасно знаешь наше правило насчёт намеренной спонтанной магии.

— Я только спросил.

— А я только ответила.

Мама улыбнулась и окончательно уложила лозу в горшок. Та недовольно пошевелилась, но решила больше не сопротивляться.

Я вернулся к карточкам. Правда, сосредоточиться уже не получалось. Мама использовала сразу несколько чар, а я не мог даже заставить перо ровно летать, если не испытывал при этом смертельного ужаса или невероятной радости.

Зато в Хогвартсе...

— Кассиан, — позвала мама.

— Что?

— Ты подписал мешочек как «лунная крапива, предположительно злобная».

Я посмотрел на карточку.

— Это полезная информация.

— Для исследовательского дневника — возможно. Для садовника — не слишком.

Пришлось переписывать.

Когда мы наконец закончили, мама предложила пройтись по саду. Мы вышли через боковую дверь. Там, под старой яблоней, стояла скамья с облупившейся зелёной краской. На её спинке виднелась маленькая вырезанная звезда.

— Это ты сделала? — спросил я, в который уже раз разглядывая звезду.

— Нет. Твой отец. Когда ему было тринадцать.

— Папа портил мебель?

— Ещё как.

— Почему мне никто не рассказывал?

— Потому что он попросил не рассказывать.

Я сел рядом с мамой.

— А что он ещё делал?

Она задумчиво посмотрела на дерево.

— Однажды решил самостоятельно улучшить метлу дедушки. После этого метла три дня летала исключительно задом наперёд.

— Не может быть!

— Может. Эдмунд до сих пор уверяет, что это был ужасный проступок. Хотя я слышала от него же, что он целую неделю показывал всем, как ловко приспособился летать спиной вперёд.

Я расхохотался.

— А папа теперь говорит мне, что нельзя трогать незнакомые чары!

— Потому что хорошо знает, к чему это приводит.

Я придвинулся к ней поближе.

— Мам, а вы с папой всегда знали, что я пойду на Слизерин?

— Мы надеялись, что ты попадёшь туда, где тебе будет хорошо.

— Но у нас почти все на Слизерине.

— Не все. Твоя двоюродная тётя Ливия училась на Когтевране. И была одной из самых способных исследовательниц своего поколения.

— Дед говорит, что Распределяющая шляпа рассматривает несколько факультетов, если не может сразу решить.

— Бывает.

— А если она отправит меня на Гриффиндор?

— Тогда у нас появится ещё один хороший повод чаще приезжать на матчи по квиддичу. Хотя дед, вероятно, будет притворяться оскорблённым.

— А папа?

— Твой отец будет гордиться тобой, если ты останешься собой. И если не начнёшь писать ему письма исключительно с просьбами о деньгах.

— Это нечестно. Мне ведь понадобятся книги.

— Вот видишь? Уже начинаешь.

Я помолчал, глядя на дорожку, где между камней копошились маленькие садовые жуки. Потом спросил то, что тревожило меня уже несколько дней:

— А если я там не справлюсь?

Мама повернула голову.

— С чем?

— С уроками. Со всеми этими заклинаниями. Я ведь до сих пор не умею колдовать по-настоящему. Все думают, что у меня получится, потому что... — Я махнул рукой на собственные волосы. — Ну, ты понимаешь.

Она не засмеялась. И не сказала, что я обязательно стану лучшим учеником. Вместо этого обняла меня за плечи.

— Твои волосы тут ни при чём. Мы знаем, что у тебя большие способности. Но никто не обязан получать всё с первого раза. Даже ты.

— Дед говорит, что от меня ожидают многого.

— Дед уже представляет тебя главой семьи. А я пока вижу мальчика, которому нужно собрать сундук. Давай начнём с этого? И постараемся обойтись без новых окон в западном крыле.

— Это было всего одно окно.

— Три, — уточнила мама.

— Одно большое и два маленьких. Я считал их вместе.

Она поцеловала меня в макушку.

— Вот и постарайся считать заклинания в Хогвартсе аккуратнее.

Я положил голову ей на плечо. Рядом журчал фонтан, вдали щёлкали садовые ножницы, а где-то за стеной кто-то очень громко возмущался испорченными розами. Наверняка мистер Бриггс.

Становиться взрослым, конечно, было бы замечательно. Но иногда я думал, что одиннадцать — вполне приличный возраст. Особенно когда можно вот так сидеть на солнце и никуда не торопиться.

Хотя до Хогвартса всё равно оставалось слишком долго.

* * *

К обеду я успел нарушить два собственных обещания.

Первое состояло в том, чтобы не заглядывать в школьный сундук раньше вечера. Второе — в том, чтобы не приставать к отцу с вопросами, когда он работал.

С первым обещанием я расправился ещё по дороге из сада. Сундук стоял у кровати, недавно купленный и пока почти пустой. На латунном замке была выгравирована наша фамилия. Внутри лежали несколько рубашек, аккуратно сложенные мамой носки и список покупок для Косого переулка. Остальные вещи ещё только предстояло приобрести.

Я открыл письмо в который уже раз.

«Дорогой мистер Эшкрофт...»

Я знал начало почти наизусть. На плотном пергаменте стояла печать Хогвартса; ниже шёл список книг, мантии, школьные принадлежности и напоминание о дате отправления поезда. Отдельно было написано, что первокурсникам нельзя привозить собственные мётлы.

Последняя строчка портила мне настроение каждый раз.

Метла у меня была. Не новая и не самая быстрая, зато я научился на ней летать ещё два года назад. Иногда отец разрешал мне облететь южные лужайки, если рядом находился взрослый. Я надеялся, что в школе смогу похвастаться перед Драко, который давно считал себя будущим лучшим игроком всех времён.

Пришлось смириться: собственную метлу оставляли дома.

Зато можно было взять сову, кошку или жабу. Я давно мечтал о сове. Мы ещё не решили, стоит ли покупать личную, ведь семейные птицы прекрасно справлялись с почтой. Но своя птица — совсем другое дело. С ней можно разговаривать, давать ей имя и, если повезёт, обучить приносить письма без того, чтобы клевать отправителя в палец.

Вечером я намеревался вернуться к этому вопросу с отцом. Для начала стоило подготовить аргументы.

Я расстелил список покупок на столе и принялся записывать сбоку: «Сова — необходима для регулярной переписки. Самостоятельность. Ответственность. Возможно, поможет в учёбе». После некоторых размышлений добавил: «Дедушке тоже будет приятно получать письма». Это был самый сильный довод из всех.

Затем вспомнил, что обещал не мешать отцу работать, и немедленно отправился выполнять второе нарушение.

Рабочий кабинет Адриана Эшкрофта находился в восточном крыле, за галереей с портретами. Дверь всегда выглядела закрытой, даже когда была открыта: на ней лежали чары, заставлявшие невнимательного гостя пройти мимо. Отец объяснял это защитой деловых бумаг. Я подозревал, что в первую очередь он защищает от меня свои чернильницы.

Я остановился перед дверью, постучал три раза и приготовился ждать. Отец приучил меня к этому лет с семи. До семи я входил без стука, однажды застал там трёх незнакомых волшебников и спросил самого пузатого, почему у него усы похожи на мёртвую мышь. После того случая отец сказал, что дипломатия начинается с умения вовремя закрыть рот.

— Входи, Кас.

Я приоткрыл дверь.

— Ты занят?

— Я отвечаю на письмо. Это не всегда одно и то же. Что случилось?

— Ничего.

Отец поднял глаза.

— Когда ты говоришь «ничего» таким тоном, у меня немедленно возникает желание проверить все шкафы. Проходи.

Кабинет пах бумагой, кожей и древесиной. Здесь было меньше позолоты, чем в парадных помещениях, зато гораздо больше вещей, которые мне хотелось рассмотреть: старинные часы с движущимися звёздами, стеклянная модель защитного купола, огромная карта с разноцветными точками, несколько заколдованных шкатулок и шкаф, где хранились семейные деловые книги.

Отец сидел за письменным столом. На нём лежали четыре стопки писем, а посередине — запечатанный тёмно-зелёный конверт. Волосы у отца были точно такого же цвета, как мои, только всегда аккуратно уложенные. Мне казалось ужасно несправедливым, что они не торчали во все стороны даже после целого дня работы.

— Мне хотелось спросить о сове, — сообщил я.

— Прекрасно. Я опасался, что ты собираешься просить личного дракона.

— А это вообще возможно?

— Нет.

— Но теоретически...

— Кассиан.

— Хорошо, сова.

Отец отложил перо.

— Почему тебе нужна собственная?

Я достал бумажку с аргументами, пока не забыл половину.

— Во-первых, самостоятельность. Во-вторых, регулярная переписка. В-третьих, ответственность. В-четвёртых, — я выдержал паузу, — дедушке будет приятно получать от меня письма.

Отец внимательно посмотрел на меня. Потом на бумажку. Потом снова на меня.

— Последний довод ты придумал сам?

— Конечно.

— Заметно. Очень хороший довод.

Я выпрямился.

— Значит, можно?

— Мы обсудим это с мамой, когда поедем за покупками.

— Это не ответ.

— Напротив. Очень точный ответ. Просто не тот, который тебе хотелось получить.

Я вздохнул и убрал листок в карман. Отец указал на кресло.

— Садись. Мне нужно выбрать защиту для склада. Посмотришь? — Отец протянул два чертежа.

Я сразу выбрал тот, где было три контура. Но, проследив линии, заметил, что все они сходятся к одной точке. У второго проекта контур был один, зато двери и окна защищали отдельные узлы.

— Если здесь что-нибудь сломается, ослабнет всё? — Я показал на общую точку.

— Часть защиты. А во втором проекте узлы независимые.

— Тогда я передумал. Только почему столько денег на окна?

— Через них на склад и лазят. Заказчику нужны целые товары, а не три красивых контура на рисунке. Для защиты от прямого нападения я предложил бы другой проект.

Я придвинул второй чертёж. Хотелось разобрать, как узлы обходятся без одной общей опоры.

Отец вернулся к письму, а я наконец решился спросить то, что давно меня занимало.

— Папа, а все в нашей семье занимались защитными чарами?

— Далеко не все. Кто-то лучше управлял деньгами, кто-то работал в Министерстве, кто-то занимался исследованиями. Мой прадед, например, хотел разводить магических существ и едва не разорился на покупке редкой птицы, которая отказалась размножаться в неволе.

— Какой птицы?

— Тебе лучше не знать. Дед очень не любит эту историю.

— Тогда я обязательно у него спрошу.

— Я так и думал. — Отец покачал головой. — Но в одном ты прав: защитная магия сыграла большую роль в истории Эшкрофтов. Семья разбогатела не потому, что однажды нашла сундук с золотом. Предки столетиями занимались делом, на которое был спрос, и старались выполнять обязательства.

— Дед говорит, что наша фамилия известна почти всем чистокровным семьям.

— Наверное. Но заказчик из этого письма знает не нашу родословную, а цену починки окна.

— Малфои тоже богаты.

— Да.

— И Нотты.

— Некоторые ветви семьи — весьма состоятельны.

— А кто богаче всех?

Отец медленно положил перо.

— Не знаю. Я не видел всех чужих счетов.

— Но узнать было бы интересно.

— Было бы. Боюсь, Люциус скорее пришлёт нам ещё одно приглашение, чем свои деловые книги.

— Хочешь посмотреть, над чем я сегодня работал? — спросил он.

— Да.

— Тогда посмотри сюда.

Он снял с полки маленькую деревянную коробку. Внутри лежали три металлических кольца, каждое величиной с мою ладонь, и крошечная стеклянная пластинка с выгравированным знаком — серебряной башней, по обе стороны которой поднимались ветви ясеня.

Наш герб.

В отличие от огромного герба над входом, эта пластинка была простой и почти невзрачной. Я мог бы принять её за украшение, если бы не почувствовал едва заметное покалывание в пальцах, когда отец поставил коробку передо мной.

— Это демонстрационная модель защитного узла, — объяснил он. — Совсем небольшой. Но принцип у него тот же, что у многих наших систем.

Он поднял палочку и коснулся стекла. В воздухе появилось слабое серебряное мерцание. Три кольца разом поднялись, закружились вокруг пластинки и замерли на разных высотах.

— Видишь?

— Да.

— Что удерживает их?

— Заклинание левитации?

— Частично. Но левитация не объясняет, почему они остаются строго на своих местах.

Я пригляделся. Если немного наклонить голову, между кольцами можно было заметить тонкие линии, словно кто-то протянул почти невидимые нити.

— Они соединены.

— Верно. Центральный узел сохраняет устойчивость, а каждый дополнительный контур получает только часть нагрузки. Если один из них ослабнет, остальные не обязаны разрушиться.

Отец осторожно постучал палочкой по верхнему кольцу. Оно дрогнуло и отклонилось в сторону. Два нижних чуть изменили положение, но удержались.

— А теперь? — спросил отец.

— Верхнее кольцо повреждено. Но нижние ещё работают.

— Для дома такая схема годится. А вот за движущимся человеком эти опоры не последуют. Поэтому перенести на него защиту здания не получится.

Мне захотелось рассмотреть кольца поближе. Я наклонился настолько, что нос почти коснулся серебристой нити. От неё исходило странное ощущение — не тепло и не холод. Скорее будто кто-то натянул внутри ладони тонкую струну.

— Я это чувствую, — сказал я.

Отец нахмурился.

— Что именно?

— Между кольцами. Здесь... как будто тянет. Сильнее возле среднего.

Он взглянул на модель, затем на мою руку.

— Покажи, где сильнее всего.

Я указал пальцем, не касаясь стекла. Отец медленно провёл палочкой вдоль невидимого узла. Линия вспыхнула чуть ярче.

— Интересно, — произнёс он.

Я немедленно насторожился.

Когда взрослые говорили «интересно» таким тоном, это обычно означало, что мне либо повезло, либо предстоят дополнительные занятия.

— Это хорошо?

— Это значит, что ты чувствителен к магическим связям. Мы замечали подобное и раньше, но здесь проявление особенно отчётливое.

— Значит, я смогу легко колдовать?

— Это поможет, — ответил отец. — Но само по себе не научит тебя колдовать.

Я возмущённо откинулся на спинку кресла.

— А я уж подумал, что хоть здесь будет проще. — Я снова посмотрел на модель. — Но научиться-то можно?

— Научишься. Нагруженный узел ты уже нашёл без подсказки.

Я ещё раз посмотрел на кольца.

— А если у меня... ну, больше магии, чем у других, это поможет?

Отец некоторое время молчал. Потом осторожно коснулся среднего кольца, и модель разом сложилась обратно в коробку.

— Мы знаем, что твои стихийные проявления необычайно сильны, — сказал он. — В семейных исследованиях для этого иногда используют выражение «большой резерв». Но не существует безошибочного прибора, который мог бы определить всю будущую силу человека. Особенно ребёнка.

— А можешь обладать маленьким и всё равно быть хорошим волшебником?

— Разумеется. Есть мастера, которые почти не тратят лишней силы. Уверяю тебя, встреча с таким человеком в дуэли бывает весьма поучительной.

Я не стал уточнять, откуда отец это знает. В нашей семье было достаточно людей, которые любили говорить «поучительный» о событиях, доставивших кому-то серьёзные неприятности.

— Значит, мой резерв не делает меня сильным?

— Делает. Ты сможешь удерживать то, на что у многих не хватит сил. Но проверять, сколько именно выдержишь, будешь только с наставником. Обещаешь?

Я пообещал. Искренне. Правда, в тот момент мне казалось, что отец беспокоится напрасно. Если я чувствую магические связи без всякой палочки, значит, когда получу собственную, всё непременно пойдёт замечательно.

Отец, к моему удивлению, не отправил меня сразу обратно к урокам. Вместо этого он предложил прогуляться до старой сторожки, где наши мастера проверяли часть внешних защитных чар.

— Можно посмотреть? — спросил я так быстро, что он рассмеялся.

— Можно. Но трогать ничего не будем. И никаких попыток «почувствовать, как оно работает».

— Я не собирался.

Отец посмотрел на меня.

— Хорошо. Собирался немножко.

— Вот это уже похоже на правду.

Мы вышли из восточного крыла через маленькую дверь, которой обычно пользовались сотрудники поместья. За ней начиналась узкая мощёная дорожка. Вдоль стены росли высокие ясени, и сквозь листья на камень падали бледные пятна солнца.

Отец не надел парадную мантию — лишь лёгкий тёмный жилет поверх рубашки, рукава которой закатал до локтей. Для посторонних он выглядел бы, наверное, состоятельным джентльменом на прогулке. Я же знал, что даже в таком виде он способен за минуту превратить любое семейное собрание в обсуждение торговых договоров.

— Дед говорил, что Эшкрофты никогда не нарушают обещаний, — сказал я. — Это правда?

— Мы стараемся не нарушать. Дед любит опускать это слово, когда рассказывает тебе о семье.

— А во время войны тоже старались?

Отец взглянул на меня. Ветер перебросил ему через лоб серебристую прядь. Это выглядело обнадёживающе: оказывается, его волосы тоже способны нарушать порядок.

— Почему спрашиваешь?

— В библиотеке есть портрет дедушки с какими-то волшебниками. Под ним написано «Соглашение независимых домов». Он сказал, что они помогали людям во время войны. А Драко говорил, что его отец тоже помогал людям, только по-другому. Я запутался.

Отец остановился у низкой каменной стены. За ней начинались луга, а дальше лежала старая роща.

— Во время войны люди делали очень разные вещи, Кассиан. И многим хотелось потом рассказывать о них только самую приятную часть.

— Дед воевал с Пожирателями смерти?

— Он старался не дать им подчинить себе семьи, которые заключили соглашение. Иногда это означало защищать людей и имущество. Иногда — отказываться от опасных предложений. Иногда — помогать тем, кому угрожали за несогласие. Не всё происходило так, как он хотел.

— А почему он не вступил в Орден Феникса?

— Потому что у Ордена были собственные цели и способы действий, а у дедушки — обязательства перед людьми, которые доверили ему свою безопасность. Он считал, что может принести больше пользы, сохраняя независимость. Можно спорить, был ли он прав в каждом случае.

Я посмотрел на отца с удивлением.

— Ты споришь с дедом?

— Разумеется.

— И он разрешает?

— Особенно если я успеваю уйти до начала второй половины разговора.

Я фыркнул, но вопрос всё ещё не давал мне покоя.

— Тогда почему Волдеморт вообще хотел, чтобы ему подчинялись? Он ведь был очень сильным волшебником. Мог бы просто заниматься магией.

Отец не стал отчитывать меня за произнесённое имя. У нас дома его не запрещали, хотя мама предпочитала, чтобы я не упоминал Тёмного Лорда за столом и перед гостями.

— Ему было мало заниматься магией. Он хотел решать, как должны жить другие.

— А если человек очень сильный, разве ему не легче заставить всех слушаться?

— Некоторых заставишь. Но придётся всё время следить, чтобы они не перестали бояться. — Отец присел на каменный выступ. — Я бы не хотел так жить.

— Но если ты можешь их защитить?

— Можешь предложить им защиту. А они могут отказаться.

Я задумался. Мне нравилась мысль, что сильные волшебники способны делать то, чего не могут другие. Не ради власти, конечно. Просто было бы здорово однажды построить такие защитные чары, чтобы никто никогда не мог войти в наш дом без разрешения.

— А дедушка правда отказался Волдеморту? — спросил я.

— Правда.

— Прямо ему в лицо?

Отец усмехнулся.

— Не представляй дедушку стоящим посреди зала с поднятой палочкой, пока вокруг горят стены. Иногда самые важные отказы произносят очень тихо, за обычным письменным столом.

Это разочаровало меня. В моих представлениях важные решения полагалось принимать непременно под грохот грома. Хотя дед вполне мог произвести впечатление даже за письменным столом — особенно если кто-нибудь плохо ответил на вопрос о восстании гоблинов.

Мы дошли до сторожки. Там работали двое волшебников в серых рабочих мантиях и невысокая женщина с тёмными волосами, собранными в тугой узел. Она стояла перед каменной плитой, в которую были вставлены медные полосы, и что-то записывала в блокнот.

— Добрый день, мистер Эшкрофт, — сказала она. — Контур исправен. Только западная линия снова реагирует с задержкой. Похоже, придётся менять часть старого закрепления.

— Добрый день, мисс Роуэн. Насколько серьёзно?

— Пока не серьёзно. Но после последних дождей я бы не откладывала проверку.

Отец кивнул.

— Составьте список того, что потребуется. Если нужны дополнительные мастера, приглашайте.

Мисс Роуэн перевела взгляд на меня.

— А это, должно быть, тот самый будущий ученик Хогвартса?

— Кассиан, — представился я, стараясь выглядеть как можно взрослее.

— Лидия Роуэн. Я занимаюсь обслуживанием части семейных чар. Ваш отец говорил, что вы интересуетесь защитной магией.

— Очень интересуюсь.

— Тогда посмотрите, как мы снимаем показания с западной линии. Только за медные полосы не беритесь.

— А отчего она задерживается? — спросил я.

— Пока не знаю. Поэтому и проверяем, — ответила мисс Роуэн.

Один из мастеров показал отцу результаты проверки, а я тем временем рассматривал каменную плиту. По краям шли тонкие серебряные канавки, в некоторых местах светившиеся еле заметным зелёным. Внутри них ощущалось знакомое напряжение — словно маленькие струны, натянутые между невидимыми точками.

Захотелось прикоснуться. Не для того, чтобы что-нибудь менять. Просто убедиться, что ощущение такое же, как в отцовской модели.

Я сунул руки в карманы.

Если отец заметит, что я опять нарушаю обещание, прогулка закончится немедленно.

— И вот поэтому нужен запасной контур, — говорил тем временем отец мисс Роуэн. — Особенно рядом с хозяйственными постройками.

— Я уже заказала новые закрепления. В западном саду, кстати, закрыли старую теплицу до конца осмотра. Я предупредила Бриггса, но дети работников всё ещё бегают там после обеда.

Отец нахмурился.

— Поставьте дополнительный знак. И попросите управляющего проследить, чтобы туда никто не заходил.

Я слушал вполуха. Меня больше занимала мысль, нельзя ли увидеть защитные узлы целиком, если подобрать правильный угол зрения.

— Кассиан, ты услышал про теплицу? — окликнул отец.

— В западную нельзя заходить до осмотра.

Он кивнул и ещё раз попросил мисс Роуэн проверить ограждение перед уходом мастеров.

Мы возвращались к дому через лужайку, и я всё думал о семье, старых договорах и странной разнице между силой и властью. Мне казалось, что если человек способен построить такую систему защиты, которая сбережёт целый город, никто не станет спорить, нужно ли его слушать. Отец, вероятно, сказал бы, что я опять упускаю какую-нибудь важную подробность.

Я собирался спросить его об этом за ужином.

Но до ужина ещё предстояло дожить без новых неприятностей.

* * *

После обеда я отправился в конюшню.

У нас содержалось несколько обычных лошадей, два очень упрямых пони и одна старенькая кобыла, которая решительно не любила, когда на неё смотрели через плечо. Всё это было скорее маминым увлечением. Дед считал, что метла доставит человека куда угодно быстрее, но сам, как мне однажды рассказали, в юности ездил верхом с таким азартом, что дважды попадал в больницу.

В конюшне пахло сеном, кожей и яблоками. Возле дальнего стойла кто-то громко спорил.

— Она не кусается!

— Конечно кусается. В прошлый раз у меня весь рукав был в слюне!

— Это не считается!

Голоса принадлежали Томми Бриггсу и его старшей сестре Мэй. Они приехали к дедушке на лето и жили в небольшом доме у западной границы поместья. Томми было восемь, и он обладал чудесной способностью находить неприятности там, где даже я не видел ничего интересного. Мэй была старше меня на год, училась в Хогвартсе и считала себя вправе разговаривать со мной как с малышом. Правда, она поступила на Пуффендуй и потому не особенно впечатлялась моей будущей слизеринской репутацией.

— Кас! — обрадовался Томми. — Скажи ей, что Белка не кусается!

Я посмотрел на пони по кличке Белка. Она жевала солому с видом существа, которому не следует доверять ни один открытый карман.

— Кусается, — честно сказал я.

— Предатель!

— Последний раз она съела половину моей перчатки.

— Ты сам сунул её к ней в рот, — заметила Мэй.

— Хотел показать, что она не боится людей.

— Она показала, что любит кожу, — сказала Мэй и подала мне яблоко. — Будешь кормить?

Я протянул яблоко на открытой ладони. Белка немедленно его схватила и после недолгого размышления попыталась проверить, нет ли второго.

— Видишь? — воскликнул Томми. — Она тебя любит!

— Она любит еду, — ответил я, отдёргивая руку.

Мэй отряхнула юбку.

— Кстати, поздравляю с письмом. Дедушка говорил, что ты наконец отправляешься в Хогвартс.

— Наконец! — подтвердил я. — Ты возвращаешься на третий курс?

— Второй, — поправила она. — Я поступила в прошлом году, ты помнишь?

— Помню. Просто хотелось проверить.

— Ты, наверное, уже решил, что станешь лучшим учеником школы?

Я усмехнулся.

— Почему только школы?

— Вот поэтому, — сказала Мэй. — Постарайся хотя бы не спорить с профессорами на первом уроке.

— Я никогда не спорю просто так.

— Конечно. Ты споришь исключительно по важным вопросам вроде того, кто быстрее съел пирог.

Томми посмотрел на нас с восторгом.

— А в Хогвартсе есть пироги?

— Есть, — ответила Мэй. — И очень хорошие. Только не обязательно устраивать соревнование из каждой трапезы.

— Я однажды выиграл, — сообщил я.

— Потому что Блейз Забини в тот день вообще не участвовал, — заметила Мэй, явно отлично разбиравшаяся в моих историях благодаря слухам от взрослых.

Я хотел возразить, но Томми уже увлечённо рассказывал о птице, которую видел у старой теплицы. Она, по его словам, сидела на балке с блестящим предметом в клюве и совершенно не боялась людей.

— Наверняка сорока, — сказала Мэй.

— Нет, она была маленькая. И хвост синий!

— Тогда тебе показалось.

— Не показалось! Кас, пойдём посмотрим!

Я вспомнил предупреждение отца.

— В западную теплицу нельзя. Её закрыли.

— Мы не внутрь, — быстро сказал Томми. — Просто посмотрим снаружи. Она возле самой дорожки.

Мэй тоже покачала головой.

— Том, перестань приставать. Дед просил держаться подальше от теплицы, пока там работают.

— Да там никто не работает!

— Тем более.

Томми надулся и принялся ковырять носком сапога солому. Мэй повернулась к конюху, чтобы спросить о новой поставке корма, а я занялся осмотром старой метлы, прислонённой к стене. Моя собственная стояла дома, но здесь иногда держали учебные, на которых мне разрешали летать над лужайкой.

— Кас, а в Хогвартсе ты будешь играть в квиддич? — шёпотом спросил Томми.

— Если когда-нибудь захочу. Пока меня больше интересуют чары.

— Но летать же лучше!

— Это смотря куда надо лететь.

— Я бы всё время летал. Даже в школу.

— Мама не позволила бы тебе летать в школу по утрам.

— Тогда ночью.

— Томми, — окликнула Мэй, не оборачиваясь, — я всё слышу.

Мальчик вздохнул так тяжело, словно старшая сестра только что разрушила все его жизненные планы.

После недолгого разговора с конюхом Мэй ушла помогать деду, а я остался покормить пони. Томми не отставал от меня ни на шаг. Он выпытывал, сколько книг нужно прочитать в Хогвартсе, страшный ли профессор Снейп, правда ли у лестниц меняется направление и можно ли привезти в школу собственного дракона.

На последний вопрос я ответил с грустью человека, чья мечта однажды тоже потерпела поражение.

— Боюсь, нельзя.

— А маленького?

— Даже маленького.

— А если спрятать в сундуке?

Я представил дракона в собственном школьном сундуке.

— Думаю, он бы съел мои рубашки.

Томми некоторое время молчал. Потом сообщил:

— В теплице птица, наверное, построила гнездо. Если её там запрут, она не сможет вылететь.

— У теплицы разбиты стёкла. Она улетит.

— А если там птенцы?

Это был нечестный приём. Томми прекрасно знал, что я не люблю оставлять беспомощных животных в беде.

— Мы всё равно не пойдём внутрь, — сказал я.

— Только посмотрим из сада?

Я оглянулся на открытую дверь конюшни. Во дворе никого не было.

— Только с дорожки, — строго ответил я. — И если увидим знак, дальше не пойдём.

Томми закивал так энергично, что я сразу должен был заподозрить неладное.

Мы вышли через боковую калитку и направились в западную часть сада. Там росли старые яблони и кусты шиповника, дорожки становились уже, а ухоженные газоны сменялись полосами густой травы. Мистер Бриггс называл эту часть поместья «уголком для природы». По-моему, он просто не успевал привести её в порядок.

Старая теплица стояла за рядом высоких кустов. Когда-то в ней выращивали редкие растения, но несколько лет назад построили новую оранжерею, и теплица постепенно опустела. Теперь над ней поднимались леса: мастера собирались заменить часть стёкол и проверить старые защитные крепления. На калитке висела табличка «Проход закрыт», а рядом сиял небольшой синий знак — предупреждение о работах.

Я остановился.

— Всё. Назад.

— Но мы ещё не увидели птицу!

— Мы договорились до знака. Вот знак.

Томми вытянул шею.

— Вон там! На крыше!

Я посмотрел вверх. На краю старой рамы действительно сидела небольшая птица с синеватым хвостом. В клюве у неё блестело что-то вроде ключика. Она нервно переступала лапками, а затем скрылась под широким листом плюща.

— Видишь! — обрадовался Томми. — Я не выдумал!

— Не выдумал, — признал я. — Очень красивая.

— Пойдём поближе.

— Нет.

— Но...

— Томми, нет. Мой отец сказал не заходить, и твой дед сказал не заходить. Думаю, тут даже Дафна Гринграсс согласилась бы со мной, а это уже редкий случай.

Он насупился, но на этот раз не спорил. Я уже собирался повернуть назад, когда из-за теплицы донёсся тихий писк.

Писк повторился. Потом послышалось шуршание.

Томми ахнул.

— Птенец!

Я вытащил его за рукав обратно к дорожке.

— Может, взрослая птица просто кормит его. Не надо мешать.

— А если он упал?

Звук раздался снова, теперь ближе. Я увидел за низкой стеной что-то маленькое, застрявшее в густой траве. Оно трепыхалось и пыталось выбраться.

— Подожди здесь, — сказал я.

— Но ты же говорил, нельзя!

— Я только посмотрю. Не заходя за ограду.

С этими словами я сделал ровно то, что взрослые наверняка назвали бы удивительно неудачным решением: шагнул к краю старой кладки, чтобы заглянуть за стену.

Снизу виднелась узкая канавка для стока воды. В ней застрял небольшой птицеподобный комок, перепутавший крыло с сухой лозой. Возможно, это был птенец той самой синехвостой птицы. Я не успел рассмотреть лучше.

Где-то над нами коротко треснуло дерево.

Сначала я даже не понял, что произошло. Потом заметил движение вверху.

Одна из деревянных подпорок, державших край строительных лесов, медленно наклонилась. На её конце висела длинная стеклянная рама. Секунду она ещё держалась, а затем с громким треском пошла вниз.

Всё произошло так быстро, что я не успел испугаться как следует.

— Томми, назад!

Он стоял всего в нескольких шагах, на дорожке, прямо под краем навеса. Я бросился к нему, схватил за плечо и толкнул в сторону кустов. Томми упал в траву и закричал. Я обернулся — и увидел, как над нами разворачивается целая стена битого стекла.

Дальше память сохранила всё какими-то отдельными кусками.

Солнце на острых осколках.

Деревянную балку, которая неслась вниз.

Собственные руки, выставленные перед собой, будто это могло что-нибудь изменить.

И странное ощущение в груди — как если бы я внезапно вдохнул слишком много воздуха и не мог выдохнуть.

Не помню, говорил ли я что-нибудь. Наверное, нет. Я только очень сильно захотел, чтобы стекло остановилось.

Оно остановилось.

В первый миг я даже не поверил.

Над дорожкой повисли сотни осколков. Тяжёлая рама замерла под нелепым углом. Деревянные планки, комья штукатурки, гвозди, клочки плюща — всё висело в воздухе, словно кто-то поймал падающую теплицу в невидимую сеть.

Томми перестал кричать.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Воздух вокруг дрожал, а в ушах гудело. Из ладоней будто вытягивали что-то горячее и одновременно ледяное. Я чувствовал каждый осколок над собой, каждую тяжёлую доску, каждую крупицу земли. Удерживать их было невозможно трудно, хотя я понятия не имел, как именно это делаю.

— Кас? — прошептал Томми.

— Беги, — выдавил я.

— Но...

— Беги за взрослыми!

Он вскочил и помчался по дорожке. Я услышал хруст веток, его удаляющиеся шаги и громкие всхлипы. Потом он исчез за кустами.

Стекло вздрогнуло.

Я не мог опустить руки. По правой щеке потекло что-то мокрое — пот или слёзы, не знаю. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Хотелось закрыть их, присесть, наконец нормально вдохнуть, но почему-то я был уверен: стоит расслабиться — и всё рухнет.

Я пытался вспомнить, что говорил отец о защитных узлах. Про контуры. Про нагрузку. Про то, что иногда нужно изменить схему, а не увеличивать силу.

Очень полезные мысли.

Только вот никакой схемы у меня не было.

Был испуганный одиннадцатилетний мальчик, который зачем-то удерживал в воздухе полтеплицы.

— Помогите! — крикнул я, и голос вышел тонким и совершенно чужим. — Кто-нибудь!

Вдалеке хлопнула аппарация.

— Кассиан!

Я узнал голос отца и едва не расплакался от облегчения.

Он появился рядом с калиткой, палочка уже была в руке. За ним стояла мисс Роуэн, а чуть дальше, прижав ладони к лицу, — Томми.

Отец не стал задавать вопросов.

— Смотри на меня, — спокойно сказал он. — Только на меня, Кас. Не пытайся ничего отпускать резко.

— Я не могу... — начал я.

— Знаю. Ты молодец, что позвал на помощь. Теперь делаем так, как я скажу.

Он поднял палочку. Воздух над дорожкой вспыхнул тонкими серебряными линиями. Вокруг падавших предметов возникли отдельные светлые кольца. Я почувствовал, как давление внезапно уменьшилось, будто кто-то осторожно снял с моих рук огромный невидимый груз.

— Ещё немного, — сказал отец. — Ты можешь перестать держать. Я всё контролирую.

Я попробовал. Сначала не получилось. Мне казалось, стоит хотя бы шевельнуть пальцем — стекло обрушится на всех нас. Но отец повторил, что всё хорошо, и я наконец позволил рукам опуститься.

В ту же секунду ноги подогнулись.

Я сел прямо на мокрую траву и несколько мгновений только хватал воздух. Над головой тихо звенели осколки, которые отец и мисс Роуэн по одному возвращали на строительную площадку. Деревянная балка легла на землю с мягким стуком. Последняя стеклянная пластина опустилась в пустой ящик.

А потом мама появилась рядом, и я обнаружил, что меня обнимают так крепко, что почти невозможно дышать.

— Кассиан! Господи, Кассиан... Ты цел?

— Кажется, да, — прохрипел я.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы осмотреть меня с головы до ног. К счастью, ран почти не было — только царапина на ладони, колючки на рукаве и здоровенная полоса грязи вдоль брюк.

— Что болит?

— Руки. Немного. И голова.

— Адриан, — позвала мама, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего мне стало стыдно сильнее, чем от любой нотации.

Отец подошёл. Он выглядел очень спокойным, но я знал его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжённые скулы.

— К целителю отправимся после осмотра, — сказал он. — Элеонора, побудь с ним. Лидия проверит, не осталось ли активных закреплений. И пусть никто не подходит к теплице, пока мы не закончим.

— Я уже отправила сообщение управляющему, — ответила мисс Роуэн. — Здесь, похоже, ослабло старое крепление лесов. Я думала, рабочие сняли нагрузку перед перерывом. Нужно будет разобраться.

Отец кивнул. Потом посмотрел на меня.

— Кас, ты заходил за ограждение?

Я открыл рот, закрыл и снова открыл.

— Нет. Почти. То есть я подошёл к стене. Томми хотел посмотреть птицу.

— А ты?

— Я тоже. Там был птенец. Он запутался возле стока. Мы не собирались ничего ломать.

Отец долго молчал.

— Мы разберёмся. Лидия, отметь и дорожку: ограждение должно быть дальше от лесов.

Мама крепче сжала мою руку. Я посмотрел на Томми, который жался к мисс Роуэн.

— Он не виноват, — сказал я торопливо. — Я старше. Я должен был увести его обратно. И я сказал, что можно посмотреть с дорожки.

— Мы оба хотели! — внезапно выкрикнул Томми. — Я его позвал, мистер Эшкрофт! А он меня спас! Стекло бы прямо на меня упало!

Он снова разревелся. Мисс Роуэн присела рядом с ним, а отец закрыл глаза на короткую секунду.

— Томас, я слышу. Кассиан тебе помог. Сейчас главное — проверить, не поранились ли вы. Остальное потом.

Томми кивнул, утирая нос.

Я посмотрел на теплицу. Там, возле стока, шевелилась маленькая птичья голова. Птенец всё ещё был жив.

— Мам, там птица, — сказал я. — Она застряла.

Мама проследила за моим взглядом. Потом достала палочку и осторожно подняла из канавки маленький комок перьев вместе с обрывком лозы.

Птица оказалась не птенцом, а взрослой крошечной синехвостой пташкой с серебристой полосой на крыле. Она сердито запищала, будто возмущалась всем миром, и попыталась клюнуть мамин палец.

— По крайней мере, у кого-то сегодня достаточно сил жаловаться, — сказала мама.

Тикк появился возле неё с маленькой плетёной корзиной. Он посмотрел на меня, на Томми и на полуразрушенную теплицу.

— Молодой хозяин нашёл новое место для башмаков? — мрачно спросил он.

Это было настолько похоже на обычного Тикка, что я против воли рассмеялся. Смех тут же отозвался болью в голове.

— Нет, — сказал я. — Башмаки пока на ногах.

— Тикк считает это большим достижением.

Он бережно принял корзину с птицей у мамы и исчез, чтобы отнести пострадавшую к нашему семейному целителю магических существ.

Меня же отвели домой.

* * *

Если кто-нибудь считает, что спасение другого человека избавляет от разговора с родителями, спешу разочаровать.

Я сидел на диване в малой гостиной, укутанный пледом, и пил отвратительное зелье, которое принесла целительница миссис Керн. Она сказала, что серьёзного истощения у меня нет, но организм испытал сильное магическое перенапряжение. После этого осмотрела руки, проверила глаза и велела не заниматься никакими напряжёнными делами до завтрашнего утра.

Затем добавила, что, разумеется, я не должен стараться повторить случившееся самостоятельно.

На мой взгляд, взрослые удивительно плохо представляли себе, чего я действительно хочу после такого приключения. Последнее, о чём я мечтал, — снова удерживать над головой несколько центнеров стекла.

Хотя, если совсем честно, маленькая часть меня всё ещё пыталась понять, каким образом это получилось.

Отец вошёл после разговора с мисс Роуэн. Он снял жилет, сел напротив и положил палочку на стол.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше.

— Голова?

— Почти не болит.

— Хорошо. — Он помолчал. — Я очень рад, что Томми не пострадал. И что ты сам цел.

— Я тоже.

— А теперь расскажи мне с самого начала, что произошло.

Я рассказал. Про конюшню, птицу, знак, старую стену, падение рамы и то странное чувство в груди. Не стал скрывать, что знал о запрете и всё равно подошёл слишком близко. Несколько раз пришлось остановиться, потому что я не находил правильных слов.

Отец не перебивал.

Когда я закончил, он тихо вздохнул.

— Когда я увидел тебя под рамой, я подумал, что не успею.

— Но ты успел.

— Да. Успел.

Мне захотелось провалиться сквозь диван.

— Прости.

— Больше не подходи к ограде, пока идут работы. Даже если кажется, что ты ещё снаружи.

— Не подойду.

Отец помолчал, глядя на мою ладонь.

— С Томми ты не растерялся. А до этого… Что тебя туда потянуло?

Я провёл пальцем по краю пледа.

— Хотел посмотреть птицу.

— Только птицу?

Я молчал.

Отец подождал.

— И посмотреть, как там устроены старые закрепления, — признался я. — Мисс Роуэн говорила о них, а мне стало интересно.

— Кас, ты ведь мог попросить Лидию показать тебе эти закрепления, когда закончат работу. Почему надо было лезть сегодня?

Я поднял голову.

— Но ведь я остановил стекло.

— Да.

— Значит, я не совсем бесполезен без палочки.

— Ты никогда не был бесполезен, Кассиан. Но ты не контролировал то, что делал.

— Оно просто... получилось.

— И ты удержал даже тяжёлую раму. Я видел. Но когда я подошёл, ты не мог её отпустить, верно?

Я вспомнил, как стекло дрожало над головой, а руки казались чужими.

— Не мог. Боялся, что всё снова упадёт.

— Мы с Лидией выясним, почему леса оставили под нагрузкой. А тебя она завтра проведёт по схемам: покажет, где можно было находиться, а где нет.

Я кивнул.

Он протянул руку, и я, поколебавшись, взял её.

— Спасибо, что не бросил Томми, — сказал отец. — Мне страшно думать, что было бы без тебя.

— Я не мог его там оставить.

Отец поднялся и поправил плед на моих плечах.

— Отдыхай. К завтрашнему разговору с Лидией я принесу схемы.

— Это наказание?

— В некотором роде.

Я подумал.

— Можно взять карандаши?

Отец рассмеялся.

— Можно. Но не надейся, что мы забудем о запрете приближаться к теплице.

— Не надеюсь.

Когда он ушёл, я некоторое время сидел молча. Потом услышал лёгкие шаги. Мама заглянула в комнату.

— Можно?

— Конечно.

Она села рядом и обняла меня. Несколько минут мы просто смотрели на огонь в камине.

— Ты не слишком испугалась? — спросил я наконец.

Мама повернула ко мне лицо.

— Очень испугалась.

— Я ведь не хотел...

— Знаю. — Она погладила меня по волосам. — Кас, когда ты родился, я думала, что после первых месяцев никогда больше так не испугаюсь. Ты был совсем крошечный, ужасно сердился, когда тебя купали, и как-то умудрялся кричать громче всех в доме. Мне казалось, стоит отвернуться — и непременно случится что-нибудь страшное.

— Я кричал?

— Как маленький дракон.

— Это неправда.

— Спроси у Тикка. Он до сих пор вспоминает.

Я представил, как Тикк рассказывает всем гостям о моём младенческом поведении, и поморщился.

— Надеюсь, он не начнёт делать это в Хогвартсе.

Мама улыбнулась.

— Я тоже надеюсь. Потом ты научился ходить, бегать, карабкаться на деревья… А я иногда всё ещё вижу тебя в той маленькой ванночке. Не успеваю привыкнуть.

Я слушал, стараясь не показывать, как приятно слышать её голос.

— Только, пожалуйста, — добавила мама, — выбирай приключения чуть осторожнее. До Хогвартса осталось совсем немного, и я очень хочу отправить туда ребёнка, у которого все руки и ноги на месте.

— Обещаю.

— Вот и хорошо. А сейчас пей зелье.

Я посмотрел на стакан.

— Оно ужасное.

— Зато действует.

— Папа говорит, что то, что действует, не обязательно должно быть ужасным.

— Твой отец просто никогда не пробовал подобрать вкус для этого зелья. Пей.

Я выпил.

И окончательно убедился, что у материнской любви иногда бывает весьма горькое послевкусие.

К вечеру я уже почти перестал чувствовать тяжесть в руках. Целительница приходила ещё раз, велела мне следить глазами за кончиком своей палочки, проверила, не двоится ли у меня в глазах, и объявила, что к завтрашнему утру я буду в полном порядке.

Это было приятно. Менее приятно оказалось другое: новость о происшествии каким-то образом успела обойти весь дом.

Когда я спустился в библиотеку, прабабка Аделаида уже вернулась в портрет и встретила меня с видом человека, которому давно хотелось высказать всё накопившееся.

— Кассиан Эшкрофт! — воскликнула она.

Я остановился.

— Добрый вечер, прабабушка.

— Я слышала, ты чуть не разрушил западную теплицу!

— Она и без меня прекрасно справлялась.

— Не дерзи. В мои времена мальчики из хороших семей не бегали по стройкам!

— Дед говорит, что в твои времена он сломал ногу, пытаясь прыгнуть с крыши конюшни на метлу.

Портрет возмущённо ахнул.

— Эдмунд обещал мне никогда об этом не рассказывать!

Я улыбнулся.

— Значит, это правда?

— Немедленно уходи! Невыносимый ребёнок!

Я поспешил дальше, пока она не позвала остальные портреты на семейное совещание.

В библиотеке дед сидел за шахматным столиком. На другой стороне стояла пустая чашка. Он поднял голову, едва я вошёл.

— А, вот и наш знаменитый разрушитель теплиц.

— Не разрушитель. Спасатель.

— Прекрасно. Тогда спасёшь меня от необходимости играть в шахматы с самим собой?

Я сразу повеселел.

— Сейчас?

— Если врач разрешил тебе передвигать фигурки. В противном случае придётся играть одними мыслями.

Я сел напротив. Фигуры на доске зашевелились, готовясь к партии. Король чёрных, как обычно, что-то недовольно бурчал, а белая ладья делала вид, что никого не слышит.

— Ты всё знаешь? — спросил я.

— Основное. Твой отец прислал сообщение, а мисс Роуэн позже зашла ко мне. Я хотел бы убедиться, что ты сам понимаешь, что произошло.

— Папа уже объяснил.

— Очень хорошо. Тогда оставим нравоучения на тот случай, если ты снова проявишь нездоровый интерес к строительным конструкциям.

Он сделал первый ход.

Я ответил. Первые несколько минут мы играли молча. У деда были привычки, которые я знал наизусть: он никогда не торопился, часто жертвовал мелкими фигурами и, если был совершенно уверен в своём превосходстве, принимался тихонько напевать какую-нибудь старую мелодию. Последнее всегда действовало мне на нервы.

Сегодня он напевал уже после пятого хода.

— Так нечестно, — сказал я.

— Что именно?

— Ты специально выбираешь такую позицию, где я сразу начинаю проигрывать.

— Разумеется. А для чего, по-твоему, существует шахматная партия?

— Чтобы играть.

— А чтобы играть, полезно сначала научиться видеть доску целиком.

Я вздохнул.

— Ты опять собираешься объяснять мне жизнь через шахматы?

— Только пока ты не предложишь лучший способ.

Я передвинул слона. Дед немедленно забрал мою пешку.

Я покосился на чёрного коня. Если взять его сейчас, оставлю короля без защиты. Дед, разумеется, это видел.

— А ты никогда не попадался на чужую ловушку? — спросил я.

— Попадался. И не только за шахматной доской.

— Например?

Он перестал напевать.

— Однажды я поверил человеку, который оказался не тем, за кого себя выдавал. Потом долго убеждал себя, что не мог этого предвидеть. Наконец понял: мог. Просто мне было удобно не замечать некоторых вещей.

Я поднял взгляд.

Дед редко говорил о таких случаях. Обычно рассказывал истории, в которых всё заканчивалось удачным договором или исключительно хитрым решением. Сейчас его голос был совсем другим.

— Это было во время войны?

— Да.

— Он был Пожирателем смерти?

— Он помогал им. Я узнал об этом слишком поздно.

— И что ты сделал?

— То, что должен был сделать раньше. Прекратил сотрудничество и предупредил людей, которым он мог причинить вред. Но некоторые последствия уже нельзя было исправить.

Я опустил глаза на доску.

— А папа говорит, что вы старались соблюдать соглашения.

— Я старался соблюдать слово. И иногда слишком крепко держался за формальности, которые уже перестали приносить пользу. — Дед постучал пальцем по краю стола. — Мы можем гордиться своей семьёй, Кассиан. Есть чем. Но если однажды тебе расскажут, что Эшкрофты всегда поступали безупречно, советую поискать другого рассказчика.

Мне было неприятно это слышать. Я любил семейные истории, особенно те, где прадедушки перехитряли могущественных врагов и возвращались домой с победой. Не хотелось представлять, что некоторые из них могли ошибаться так, что страдали другие люди.

— Ты всё равно хороший дедушка, — пробормотал я.

Он моргнул. Потом улыбнулся, немного устало.

— Надеюсь. Хотя ты, кажется, имеешь другое мнение после моих уроков истории.

— Уроки ужасные. Дедушка хороший.

— Очень тонкое различие.

Я задумался над его словами, а затем посмотрел на доску.

И вдруг заметил, что дед забрал мою пешку не просто так. Если сейчас провести ладью по краю, можно напасть на его ферзя и одновременно на слона. Дед, конечно, тоже это видел. Но не мог защитить обе фигуры одним ходом.

Я передвинул ладью.

Король чёрных перестал бурчать.

Дед приподнял бровь.

— Вот это уже интересно.

Мы сыграли ещё десять ходов. Я всё равно проиграл, но продержался дольше обычного и даже заставил деда отказаться от одной любимой комбинации.

— Неплохо, — сказал он, собирая фигуры. — Сегодня ты впервые не бросился за выгодной пешкой, как только она появилась.

— Потому что она была ловушкой.

— Верно.

— А если бы я её всё-таки взял?

— Ты бы проиграл быстрее.

— Но всё равно проиграл.

— Зато теперь знаешь почему.

Он встал, подошёл ко мне и положил руку на плечо.

Когда мы вышли из библиотеки, в коридоре нас ждал Томми.

Рядом с ним стояла Мэй. Томми держал что-то за спиной и выглядел так, словно собирался добровольно явиться к драконьему логову.

— Кас, — сказал он тихо. — Можно тебя?

Дед посмотрел на нас и, к моему удивлению, не стал вмешиваться.

— Я буду в столовой. Не затягивайте, ужин скоро.

Он ушёл. Мэй ободряюще подтолкнула брата.

— Ну? Ты же сам хотел сказать.

Томми сжал губы.

— Прости, что уговорил тебя идти к теплице. Дедушка на меня очень сердился. И ещё он сказал, что ты мог погибнуть.

Я посмотрел на его несчастное лицо.

— Я сам решил пойти, Том. Не надо всё брать на себя.

— Но это была моя птица!

— Птица ничья. Просто попалась нам.

Он вытащил из-за спины маленькую деревянную коробочку с крышкой.

— Я тебе принёс кое-что.

Внутри лежала гладкая круглая галька с серебристой полосой. Я узнал её: несколько дней назад Томми нашёл камешек у ручья и всем рассказывал, что он волшебный, потому что блестит даже под водой.

— Это твой счастливый камень, — сказал я.

— Теперь твой. Ты спас меня.

Я осторожно взял его. Камень был холодный и удивительно тяжёлый для своих размеров.

— Спасибо.

Томми облегчённо выдохнул.

— Мы друзья?

— Конечно, глупый.

Он просиял. Мэй отвернулась, но я успел заметить, что она улыбается.

— Только в следующий раз, — добавил я, — если увидишь что-нибудь интересное за запретной оградой, давай сначала позовём взрослых.

— Давай. А если это дракон?

— Особенно если дракон.

— А если совсем маленький?

— Томми!

Он рассмеялся. Мэй взяла брата за руку и увела к выходу.

Я ещё несколько секунд стоял в коридоре, рассматривая камешек. Ничего волшебного в нём, конечно, не было. Просто кусочек речной гальки с необычной полосой.

Но почему-то мне не захотелось убирать его в случайный ящик. Я сунул камень в карман жилета и решил взять с собой в школу.

* * *

За ужином никто не стал подробно обсуждать моё приключение.

И за это я был всем очень благодарен.

Мама спросила, не болит ли голова. Отец сообщил, что мастера уже разобрались с опасной опорой и закрыли теплицу до окончания ремонта. Дед попросил оставить ему завтрашние схемы, когда Лидия закончит со мной заниматься.

Тикк принёс жаркое и явно собирался сказать что-нибудь о детях, которые сначала ломают теплицы, а потом требуют добавки. Но мама поблагодарила его за заботу о спасённой птице, и домовик немедленно смягчился.

— Птичка будет жить, — сообщил он. — Левое крыло повреждено совсем чуть-чуть. Тикк устроил её в маленькой комнате рядом с садом. Завтра она уже попытается удрать.

— Отлично, — сказал я.

— Только не шумите у двери: ей и без того досталось.

— Я только посмотрю через щёлку.

— Тикк очень надеется.

Когда домовик исчез, отец вернулся к письму, лежавшему рядом с его тарелкой.

— Кстати, Адриан, — сказала мама, — ты выяснил насчёт школьной совы?

Я насторожился.

Отец посмотрел на меня, и по его лицу стало ясно: он отлично помнит мою утреннюю речь.

— В письме сказано, что ученики могут пользоваться совами школы, — сообщил он. — Но я полагаю, собственная птица не повредит, если Кассиан готов за ней ухаживать.

Я чуть не уронил вилку.

— Правда?

— При одном условии.

Я подозрительно прищурился.

— Каком?

— Ты сам будешь заботиться о ней. Кормить, следить за здоровьем, убирать за ней и не жаловаться, если она окажется столь же упрямой, как её хозяин.

— Договорились!

— Нарцисса говорила, что в Косом переулке есть хорошая лавка, — заметила мама. — Мы сможем выбрать птицу вместе.

Я немедленно начал мысленно перебирать имена. Серебрянка? Слишком предсказуемо. Гром? Слишком громко. Архимед? Кажется, так звали чью-то школьную сову в одном рассказе. Нужно что-нибудь оригинальное.

— А если сова не захочет быть моей? — спросил я.

— Тогда выберем другую, — ответила мама.

— А если я ей понравлюсь, но она будет клеваться?

— Купим тебе перчатку потолще, — сказал отец. — И попросим продавца показать, как её правильно брать.

Дед усмехнулся.

— Прекрасная подготовка к встрече с Дафной Гринграсс.

— Дедушка!

Мама рассмеялась. Отец спрятал улыбку за бокалом.

И я вдруг почувствовал необыкновенное облегчение. После всего, что случилось за день, оказалось очень приятно сидеть за привычным столом, слушать знакомые шутки и знать, что завтра всё снова будет почти как обычно.

У двери отец обнял меня. Крепко, по-настоящему, безо всякой важности главы рода. Потом потрепал по волосам и отправил спать.

Я поднялся по лестнице, на ходу рассматривая спасённый камешек. В комнате было прохладно. Ночной ветер слегка шевелил занавески, а на кресле у окна уже лежала приготовленная Тикком пижама.

Я убрал камешек в верхнее отделение сундука. Под ним оказался список школьных покупок. Ещё чуть ниже — письмо с печатью Хогвартса.

Я достал его и сел на кровать.

Слова снова выглядели невероятно важными. «Хогвартс», «первый курс», «волшебная палочка», «учебники»... Всё это скоро станет моей жизнью. Не историей из семейных книг, не разговором взрослых, не случайной вспышкой магии, от которой кружится голова. Настоящими уроками, на которых меня научат делать то, что сейчас получается только у других.

Я представил себе огромный замок. Лестницы, которые меняют направление. Высокие окна. Залы, наполненные волшебниками. Класс чар, где профессор объясняет новое заклинание, а я пробую его первый раз и...

Ну, хорошо. Возможно, не с первого.

Вспомнились тяжёлые осколки над головой. Руки, в которых не осталось сил. Отец, говорящий: «Смотри на меня. Всё контролирую».

Мне очень хотелось когда-нибудь стать таким человеком.

Сильным — непременно. Чтобы снова удержать стекло, если понадобится. И достаточно умелым, чтобы опустить его, не дожидаясь помощи. А ещё хотелось хоть раз увидеть, как дед удивится моему ходу по-настоящему.

Последнее, возможно, было самой трудной задачей из всех.

Я сложил письмо, аккуратно убрал в ящик и подошёл к зеркалу. Из него на меня смотрел худощавый мальчик с серыми глазами, растрёпанными серебристыми волосами и царапиной на правой ладони. Я попытался пригладить волосы. Они тут же вернулись на место.

— Ну и ладно, — сказал я отражению. — В Хогвартсе, может быть, научат зачаровывать расчёску.

Отражение выглядело не слишком убеждённым.

Я забрался под одеяло. Где-то далеко хлопнула дверь, в коридоре прошёл Тикк, проверяя, погашены ли светильники, а из соседнего крыла донёсся низкий смех отца. Мама ответила ему что-то негромкое. Потом всё стихло.

За окном сияли звёзды. Впереди было чуть больше трёх недель лета, поезд, незнакомые люди, первые уроки и тысячи вещей, которых я пока не умел делать.

Я улыбнулся в темноте.

Честно говоря, всё это казалось мне совершенно замечательным.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге