Наследник Дракулы

Глава 1

- Мой князь.

Мягкий и настойчивый женский голос коснулся моего сознания. Он казался незнакомым, но и - до дрожи родным.

- Пробудись. Ты нужен нам.

Я попытался ответить, но не мог шелохнуть губами. Попытался открыть глаза, но те будто налились свинцом, не слушались. А в груди пульсировала тупая, распирающая боль. Точно кто-то пронзил сердце мечом... или осиновым колом.

Но тут я почувствовал сладкий, дразнящий запах. В нём угадывался знакомый металлический привкус.

- Мой князь, возьми эту кровь..

Слово вспыхнуло в сознании командой, точно приказывая очнуться.

Я очнулся, лежа лицом вниз. Под щекой — холодная земля, перемешанная с грязью и чем-то липким. С трудом перевернувшись на спину, я уставился в низкое, затянутое дымом небо.

Вокруг - они. Трупы.

Мужики в грубых рубахах, бабы в разодранных платках, дети... много детей. Кто с разрубленной головой, кто с вырванным горлом. Тела громоздились друг на друге, будто их косили не люди, а сама смерть верхом на бледном коне.

Что это за шутка?

Эта мысль вспыхнула в моем сознании, разгоняя морок.

В моей голове всплыли калейдоскопом пронеслись прежние титулы. Глава рода Цепеш. Господарь Валахии. Вампир третьей ступени. Наследник Дракулы. И прочее, прочее, прочее.

Разве мог я с таким послужным списком очнуться здесь, в грязи, под боком у грязной бабки?

Я старый крестьянин Михей. И, кажется, меня убили..

Эта новая странная.. невозможная.. мысль мелькнула в моей голове. Разве вампира можно.. убить?

Я сел на снег, хрустнув шеей, и замер.

Передо мной было множество синих линий, что тянулись от трупов. Прозрачные, едва заметные на фоне дымного неба, они пульсировали тусклым серебром, перекачивая что-то невидимое.

Я проследил за ними взглядом. Метрах в десяти от меня, на пне, восседала одинокая фигура. Маг, тощий, как жердь. В полузабвении вытянул руку вперёд и, запрокинув голову, бормотал себе под нос слова заклятия. От него тянуло смрадом, могильным холодом. А глаза - горели белым мёртвым светом.

Падальщик.

Я подумал об этом - и тут же оскалился. Этот урод жрал жизненную энергию. Моя энергию. Прямо сейчас, на моих глазах, он вытягивал последние капли жизненной силы из остывающих тел. Мою силу. Мою пищу. На моих глазах.

— Ты... — начал я, но голос сорвался на хрип.

Маг услышал меня - вздрогнул. Руки его на миг замерли, нити дрогнули, но он не обернулся. Лишь процедил сквозь зубы, не прекращая занятия:

— Сгинь, мёртвая душа, паки не обратил в труху. Не отвлекай от трапезы,

Трапезы.

Как смеет плебей вести такие наглые речи? Называть краденый у меня обед своей трапезой. Я тотчас бросился вперёд - и тут же рухнул. Мои ноги подкосились, пришлось ухватиться за телегу, чтобы не рухнуть лицом в грязь.

Что происходит?

Я в недоумении обратился внутрь себя.

Там, где всегда бушевал океан силы, сейчас плескалась жалкая лужица. Я попытался позвать тьму, что всегда жила во мне, — отклика не было. Попытался шевельнуть когтями — и увидел обычные человеческие ногти и с грязью под ободком.

Это не моё тело.

Но прежде чем я успел почувствовать ярость от этой мысли, меня уже атаковали.

— Вымри.

Синее пламя ударило в грудь, раздирая плоть. Я покатился по земле, врезался в трупы. В глазах потемнело от боли.

Встать. Надо встать.

Уперся в чьё-то мёртвое плечо, поднялся на четвереньки. Руки тряслись. Воздух со свистом вырывался из лёгких. Маг уже подходил, на пальцах плясали новые искры.

— Лежи, мёртвая душа, — он пнул меня в бок. Тело даже не сгруппировалось — просто рухнуло плашмя.

Но в падении рука нащупала обломок косы.

Маг склонился, в лицо дохнуло гарью и сладкой вонью смерти. Синие глаза полыхнули торжеством.

— Спи.

Я рванул вперёд, вкладывая последние силы. Обломок вошёл магу под челюсть — хрустнуло, брызнуло тёплым. Мы завалились вместе. Я сверху, он снизу.

Синие глаза выцвели, стали обычными. В них плеснул страх — дикий, животный. Обречённость.

Рука дрогнула. Странная жалость кольнула грудь — глупая, невозможная. Враг, жравший мёртвых, смотрел на меня человеческими глазами и боялся.

Ёшки-матрёшки. Не трожь его, беззащитного!

Чужая мысль возникла в моей голове, точно приказ. Я переборол её, но тщетно. Тело меня уже не слушалось — пальцы разжались сами, сил не осталось даже добить.

Маг дёрнулся, вывернулся, откатился в сторону, зажимая рану. Вскочил, пошатываясь. Синее пламя снова вспыхнуло на пальцах.

— Тварь… — прохрипел он, целясь мне в лицо.

Силясь, мне удалось опередить его. Используя те крохи магии, которая ещё осталось со мной, я создал короткий магический импульс.

Он попал ровно в грудь мага. Не убил, но заставил выстрелить не в меня, в небо. После убийца попятился назад от отдачи заклинания.

Мне повезло. Земля под магом провалилась.

Он рухнул в яму — то ли старый погреб, то ли волчья нора. Синий свет его заклятия оборвался вместе с протяжным криком.

Я перекатился на спину, глотая воздух. Лежал на снегу, глядя в дымное небо, и не мог пошевелиться. Старое тело трясло, каждый сустав ныл, грудь саднило от ожога.

Вокруг — мёртвые. И я среди них — едва живой, слабый, жалкий.

Мне удалось подняться на ноги. И в каком-то полу забвении я подошёл к волчьей яме. Она оказалось довольно необычной: не слишком глубокой, с кольями на глубине.

Я протянул руку вниз, дотронувшись до груди мага. Там было его сердце, что пульсировала в унисон магическим нитям, которые будто паутина, покрывали тело волшебника.

Голод.

С моих губ сами собой слетели слова древнего заклятия. Я потянул остатки жизненной силы из мёртвого мага.

И тут же почувствовал, как наполняюсь магией. Как уходит старость, вытесняемая чужими годами, чужой магией, чужой смертью. Синяя пульсация поднималась от груди к горлу, к глазам — и мир вспыхнул, став чётким, ярким, живым.

Ожог на груди затянулся розовой кожей. Дрожь утихла. А главное - я снова чувствовал источник магии.

Сила возвращалась ко мне.

Я открыл глаза и увидел свои руки. Узловатые, крестьянские, но больше не трясущиеся. Способные сжать горло.

Внизу, на кольях, лежал маг. Пустой, иссохший, точно век пролежал в земле. Кожа обтянула череп, губы ссохлись, обнажив жёлтые зубы.

Я кинул хищный взгляд на остальных покойников. В них ещё сохранилась жизненная энергия. Отлично! Будет, чем подкрепиться.

Сделал шаг к ближайшему телу — баба в разодранном сарафане, ещё тёплая, смерть только-только отпустила её. Протянул руку, чувствуя, как голод снова затягивает сознание липкой пеленой...

И мир вывернулся наизнанку.

— Что творишь, ирод?!

Голос грянул в голове набатом — я схватился за виски, рухнул на колени. Перед глазами поплыли багровые круги.

Чужой голос. В моей голове.

— Ты кого жрать собрался?! — голос дрожал, но не слезами — яростью. — Это Фёкла ж! Она чай лечила меня, как ногу сломал! У неё ж внуки!

Тело свело судорогой. Рука, тянувшаяся к мёртвой бабе, вдруг зажила своей жизнью — развернулась и со всей дури влепила мне пощёчину.

Я выплюнул кровь.

— Ты покойник, — сказал я вслух, чётко, раздельно. — Твоё тело теперь моё. Смирись.

Ноги подкосились. Я сел в снег, глядя на бабу — и в этом взгляде не было моего ни капли. Только ужас. Только боль.

— Смирюсь, — ответил голос в голове звучал глухо, как из могилы. — Как прыгну на колья! Или ж удавлюсь. Иди лопай после мертвецов. Не помешаю я,

Внутри всё кипело. Вампир во мне вздыбился, требуя своё. Голод жёг горло. Но тело не слушалось.

Я закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Открыл.

— Ладно, — мне удалось ответить спокойно. Я чувствовал, как в моём сознании копошится множество чужих мыслей. Имён. Мечтаний. — Твоих не трону. Тебя зовут Михей, верно? -

Тишина. Его молчание показалось мне удовлетворительным ответом.

Я обвёл поляну тяжёлым взглядом. Покойные селяне, маг в яме, в стороне - ратники в кольчуге. На их щите что-то блеснуло. Я присмотрелся — золотой орёл на распоротой ткани, с двумя головами, с княжеской короной. Старинное шитьё. Дорогое.

И тут же в голову плеснуло чужим кипятком: лица, имена, запахи. Боярские хоромы. Застолье. И главное — девка в белом сарафане, с косой до пояса. Прибитая к воротам. Гвозди — в ладони, в ноги. Чтоб долго мучилась.

— Щербатовы! — голос Михея взорвался в голове. — Это ж они мою Валечку! Они ж, ироды! Напали на наших бояр Троекуровых! И как! И как..

— Разборки местных лордов, — выдохнул я, прерывая призрака. Пар слетел с губ, растаял. - А союзники ваши? Предали? -

- Были ж, Демьяновы, - ответил Михей. - Да не поспели мы к ним человечка отправить. Неожиданно напали ироды! -

Голос в голове клокотал, рвался мстить, жечь, убивать.

— Значит, так, старик, — сказал я, поднимаясь с колен. — Мы теперь в одной шкуре. Ты не трогаешь меня — я не трогаю твоих. Но кормить меня чем-то надо. Не они, — кивнул я в сторону селян, — так другие.

Пауза.

— Те, кто Валечку твою к воротам прибил, например.

Михей молчал долго. Потом глухо, тяжело:

— Ишь что удумал. Будь по твоему, бес.

— Тогда не мешай.

Голос в моей голове стих.

Теперь мой мозг мог мыслить холодно. Сердцем я чуял, что далёк от родной Валахии. Это была чужая земля, холодная и дикая.

Московия. Русь.

Раз я оказался здесь, то, значит, умер прежде. Забавно, но мне совсем не удавалось вспомнить обстоятельства своей смерти..

Теперь я вампир без замка, без легионов упырей, без магии. В теле старика и с совестливым покойником в голове.

Но всё можно вернуть. Необходимо. Но сперва - выживание.

Этот мир мне чужой. Я не знаю этих князей, этих бояр. Но у меня есть тело. Есть крохи силы. И есть союзник.

Михей их ненавидит. Его месть может стать моим ключом к этому миру.

Помогу ему отомстить — из гневного призрака в моём теле он станет покорным слугой. Навсегда.

Вдалеке, со стороны холмов, где догорала усадьба, послышался знакомый вой. Протяжный, низкий, от которого стыла кровь в жилах. Он не предвещал мне ничего хорошего.

Навь.

Метнувшись к телу мага, я рванул с него валенки. Пальцы слушались плохо, но не от старости — от спешки. Сунув ноги в чужие валенки, я накинул черный балахон мага поверх своей рваной одежды.

Навь - неупокоенные упыри. Чистое зло. Мы не сможем с ними тягаться.. Пока..

— Веди нас прочь, — сказал я Михею. — Нужно скорее убираться отсюда.

Я сделал шаг в сторону леса.

Но тут краем уха мне послышался звук. Тихий, едва различимый сквозь вой ветра. Не кашель — сдавленный хрип. Короткий, тяжёлый.

Я остановился. Интуиция хищника — старая, наработанная веками — дёрнула за ниточку где-то в позвоночнике. Там, далеко, за грудами мёртвых тел, среди искореженной телеги и разбросанных пожитков, был кто-то живой.

— Погоди, — бросил я Михею и шагнул назад.

Он не ответил. Только напрягся внутри, тоже прислушиваясь.

Я пробирался между трупами. Снег хрустел под валенками мага — слишком громко, слишком заметно. Если там кто-то живой, он меня услышит раньше, чем я его увижу.

И тут вьюга на миг стихла. В этой секундной тишине звук повторился.

Тихое, сквозь зубы:

— Тварь щербатовская, не подходи... зарублю...

Мужское. Хриплое. Злое даже сквозь смертельную рану.

Я обогнул перевёрнутую телегу и замер.

Мужчина лежал в снегу, привалясь спиной к колесу. Дорогой тулуп, расшитый золотым узорочьем — такие носят только бояре или их воеводы. Седая борода залита кровью, рука неестественно вывернута, но грудь ещё вздымается. Меч валяется в стороне — видно, выронил, когда падал.

При виде меня неизвестный дёрнулся, попытался достать нож — и обмяк, потеряв сознание.

— Батюшки светы... — Михей ахнул в моей голове. — Это ж Всеслав! Воевода ж наш! Сам Всеслав Ратный! Господи, молодчик тут ратников вёл... Спасать его надо! Спасать!

Я хотел выругаться. Тащить на себе тяжеленного мужика от стаи голодных упырей? Идиотизм чистой воды. Но если это действительно воевода, если он выживет и запомнит, кто его вытащил...

— Этот плебей может мне пригодится, - сухо согласился я с Михеем.

Я огляделся. Мозг уже работал, перебирая варианты. Тело дряхлое, сил почти нет — тащить на себе не вариант. Однако за четыреста лет своей жизни я научился не только убивать врагов, но и выживать в любых обстоятельствах.

Взгляд упал на перевёрнутую телегу. Решение пришло само собой - нужно собрать волокушку.

Конструкция собралась быстро. Оглобля легла на рогожу основанием, я завернул края и стянул обрывками верёвки, что нашлись тут же, под обломками телеги. Получилось неказисто — широкое полотнище с жёстким каркасом спереди, чтобы тащить и не дать грузу провалиться в снег.

Я подтащил волокушу к бесчувственному воеводе. Тяжёлый, зараза. Но ничего, бывало и хуже.

Вой упырей приближался.

Я, ведомый Михеем, бросился прочь - в лес, дальше от дикой стаи.

Ветер сбивал с ног. Каждый шаг давался с трудом — ноги по колено проваливались в снежную кашу, не находя опоры.

Упыри шли по следу, и с каждой минутой их рычание звучало всё отчетливей.

Михей вёл нас через лес. Два часа. Три. Четыре. Его память оказалась полезнее, чем я думал — старик знал здесь каждую тропку, каждый овраг, каждое логово, куда даже навь сунется не сразу.

Но это не помогло нам оторваться. Меж снежных елей я увидел их - Навь.

Серая, лишенная волос кожа туго обтягивались кости. Они не ходили — двигались на четвереньках, хищно и нечеловечески легко. В пустых глазницах горели красные огоньки — злоба, первобытная ненависть.

Я перехватил контроль над телом у Михея и зарычал, вложив в свой голос всю свою злость:

— А ну, назад! Это — моя добыча!

Слова вышли хриплыми, гортанными. Но сработали.

Чудища медлили. Красные огоньки их глаз метались — я чувствовал их сомнения пополам с голодом. Но силы таяли. Тело Михея подо мной дрожало, подкашивалось, силы утекали сквозь пальцы.

Впереди проступили бревенчатые стены острога.

Люди! — Михей рванулся вперед, вышвыривая меня на задворки сознания. Голос его, срывающийся в крик, пробил вой пурги:

— Люди добрые! Спасите! Не дайте нечисти души наши погубить!

Увидев, что добыча скоро скроется - упыри бросились вперёд. Уже не крадучись, не пробуя на прочность — открыто, в полную силу.

Но за частоколом не звякнуло железо, не заскрипели петли, ворота не поползли в стороны.

Люди смотрели на нас из-за стены, наблюдали, но не спешили спасать:

- Не можем, дед. Приказ: никого не впускать, покуда нечисть не отойдёт. Сами отбивайтесь, коли Бог даст.

После - тишина. Я молчал. Михей молчал. Лишь сердце стало биться ещё чаще.

- Мы здесь сами по себе, плебей, - мрачно подытожил я.

В следующее мгновение сознание выключило звук.

Тишина рухнула такая, что заложило уши. Бой исчез. Боль исчезла. Осталась только пустота и ЕЁ голос. Ласковый, довольный, словно у колыбели.

— Всё только начинается, мой князь.

Бой с навью приближался.

Ваши лайки и комментарии - лучшая мотивация продолжать! Принимаю в друзей всех!

Глава 2

Я, Алексий Цепеш, не из тех, кто жалеет. Не потому что не способен — потому что запретил себе это.

Дракула, мой Наставник, вбил эту истину в мою плоть и кровь: милосердие для нас — роскошь, предательство самой сути вампира. Вампиры не жалеют. Сожаление разбавляет кровь. Сентименты расшатывают клыки. Нас и так ненавидят — нельзя дать смертным увидеть нашу слабость.

Мой долг — быть скалой в бушующем море столетий. Быть сильнее людей.

“Прекрасная работа, князь” — его холодная рука ложилась мне на плечо после битвы. В глазах — не гордость, а удовлетворение мастера, оценившего удачную работу подмастерья. Это был высший комплимент Дракулы.

Я избрал эту долю. Отринул человечность. Обменял милосердие на бессмертие. И оно того стоило. По крайней мере, я так думал до сегодняшней ночи.

Скажи мне кто вчера, что я буду тащить умирающего воеводу, рискуя шкурой ради чужого мужика, — Дракула рассмеялся бы мне в лицо. Сухо. Без тени веселья.

Но судьба — та ещё стерва. Она любит сюрпризы.

***

— Не можем, дед, — донёсся глухой голос сверху. — Приказ: никого не впускать, покуда нечисть не отойдёт. Сами отбивайтесь, коли Бог даст.

Я даже не выругался. Бесполезно.

— Мы здесь сами по себе, плебей, — мрачно подытожил я и шагнул назад, прижимаясь спиной к частоколу.

Воевода остался лежать у самых ворот. Если повезёт — его заберут. Если нет — он хотя бы умрёт быстрее меня.

Из тьмы, из метельной круговерти, выступали они.

Первая Навь бросилась молча. Даже не зарычала — просто рванула вперёд на четвереньках. За ней вторая. Третья. Стая.

Я ждал.

Шаг. Ещё шаг. Сейчас.

Когти полоснули по груди — тулуп мага разошёлся в лохмотья, под ним брызнуло тёплой кровью. Боль вспыхнула — и тут же погасла. Потому что вместе с болью в груди что-то щёлкнуло.

Источник дрогнул.

Тонкой ниточкой, едва тёплой, он пульсировал где-то под рёбрами — не в такт сердцу Михея, а отдельно, своим собственным ритмом. Древним. Голодным.

Тварь навалилась сверху, клацая зубами у лица. Я не стал тратить силы на красивый удар — просто рванул зубами её глотку. Кровь Нави — чёрная, вонючая, ледяная — плеснула в рот. Но вместе с ней в грудь хлынуло нечто иное. Энергия. Чужая, гнилая, но магическая.

Источник лизнул её, как язык пламени — сухую ветку.

И загорелся.

Я отшвырнул тело и снова прижался к частоколу. Справа и слева уже лезли новые упыри. Я видел их красные глаза, слышал хриплое дыхание, чувствовал запах гнили за версту.

Вторая тварь прыгнула. Я встретил её когтями — настоящими когтями, что прорвали кожу на пальцах Михея, раздирая её в клочья. Чёрная кровь брызнула в лицо, но я уже сместился в сторону, не давая себя окружить.

Спина снова упёрлась в брёвна.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Я работал как машина: удар — отшаг — удар — отшаг. Тела падали под ноги, но я не давал им накапливаться, отшвыривал, расчищал пространство. Если споткнусь — стая сожрёт за секунду.

Источник пульсировал в груди, считая каждую трату. Три убитые твари дали мне сил на четвёртую. Четвёртая — на пятую. Я едва держал баланс, не уходя в минус, не позволяя себе лишнего.

Одна тварь вцепилась в ногу. Я не стал её отдирать — просто рухнул на колено, прижимая тварь к снегу собственным весом. Тварь лишь сильнее вцепилась в ногу.

Я не мог подняться.

До рассвета ещё далеко.

— А ну, встань, бес, — услышал я сквозь шум крови. Михей. Голос его был странно спокоен. — Иш помирать мне тут вздумал,

Я резким ударом проломил череп упыря, найдя в себе силы вновь вскочить на ноги.

Вокруг была стая. Серая, беснующаяся, голодная. Красные глаза со всех сторон.

А за спиной — частокол. Люди смотрели сверху и молчали.

Воспользовавшись моим замешательством, одна из тварей прыгнула сверху, пытаясь достать горло. Я встретил её лбом — хрустнуло, но череп Михея оказался крепче, чем морда Нави. Тварь отлетела, замотала башкой, и я добил её ударом когтей в глазницы.

Девять. Десять.

Я перестал считать. Осталось только движение: стена за спиной, красные глаза, когти, кровь, хруст, рывок, стена, снова красные глаза.

Держать ритм. Держать дистанцию. Дожить.

Но они всё лезли. Им не было числа. Красные глаза горели в метели, как угли — десятки, сотни углей. Стая поняла, что с фронта меня не взять, и начала растекаться по сторонам, пытаясь зайти с флангов.

Я сместился, проскользил вдоль стены, не давая им замкнуть кольцо. Пятка скользнула по чьим-то внутренностям, я едва не упал — удержался, вцепившись в бревно.

Глупо будет выжить четыреста лет, чтобы подохнуть, поскользнувшись на кишках.

Я засмеялся. Сквозь кровь, сквозь усталость, сквозь вой тварей.

Я не сдохну здесь. Я не для того воскрес, чтобы стать кормом для этой падали.

Взмахнул рукой — и с пальцев сорвалось зелёное пламя. Я берёг его весь бой, тратил только в крайнем случае, но сейчас твари заходили слишком широко, надо было сбить им натиск.

Пламя ударило в морду ближайшей. Она завыла, забилась, покатилась по снегу, увлекая за собой двух других. Брешь.

Я шагнул в неё, разрывая дистанцию, и снова прижался к стене на новом месте.

Я ощутил боль в груди. Моя магия почти иссякла.

Больше никакого пламени. Только когти. Только зубы.

Я не знаю, сколько это длилось.

Время потеряло смысл. Осталась только стена за спиной, красные глаза перед глазами и счётчик в груди, который тикал: ещё немного, ещё немного, ещё… Лишь бы дождаться рассвета.

Руки тряслись. Ноги подкашивались. В глазах темнело, и темнота эта накатывала волнами, заливала сознание. Каждый раз, проваливаясь во тьму, я выныривал обратно — потому что если упаду, то не встану.

Последняя тварь вцепилась мне в горло. Я уже не чувствовал боли — просто схватил её за башку, влил в пальцы последние крохи зелёного огня. Всё, что осталось.

Глаза твари лопнули. Череп раскололся. Я рухнул вместе с ней и не смог встать.

Источник мигнул последний раз — и погас.

Я лежал на снегу, лицом вниз, и не мог пошевелиться. Вокруг, в темноте, ещё шевелились тени. Навь не ушла. Они ждали. Чуяли, что добыча сломлена.

И тут мир вспыхнул.

Свет ударил сквозь веки — яркий, обжигающий даже сквозь закрытые глаза. Я зашипел, попытался отползти, но тело не двинулось.

Утро. Солнце.

Первые лучи пробились сквозь тучи, скользнули по вершинам елей, упали на снег, на трупы, на окровавленное, изорванное тело Михея.

Вой.

Навь завыла — не так, как прежде, не охотничьим кличем, а дико, тоскливо, обречённо. Тени заметались, попятились назад, в темноту под ели. Красные глаза гасли один за другим.

Солнце поднималось.

Последняя тварь замерла на опушке, обернулась, сверкнула красными угольками — и исчезла.

Заскрипели петли.

Тяжело, протяжно, со стоном векового дерева — ворота острога поползли в стороны.

Я попытался поднять голову. Получилось плохо — мир качнулся, поплыл красными кругами. Но я увидел: на пороге стояли люди. С рунными мечами, с диковинными пистолями, с готовыми магическими заклятиями. Смотрели на меня, на груды тел, на чёрную кровь, впитавшуюся в снег.

Превозмогая себя, я встал. Сделал шаг вперёд, к воротам.

Ноги подкашивались, каждый шаг давался через силу — но я шёл.

Ворота стояли распахнутыми.

— Родненькие! — голос Михея рванулся наружу, хриплый, сбившийся. — Свой я! Живой! Воеводе помогите!

Руки сами потянулись вперёд — не обнимать, а скорее обозначить себя, показать: вот я, живой, не тварь. Я не сопротивлялся. Слишком устал. Слишком много жизненной энергии потерял. Пусть Михей радуется.

Из толпы отделился детина.

Здоровенный, рыжий, с топором наперевес. Шёл тяжело, вразвалку, щурился на нас, прикидывал. Взгляд скользнул по мне, по воеводе на волокуше, по чёрной крови, въевшейся в ладони.

Михей шагнул навстречу, сделал ещё шаг:

— Сынок, беда, окаянные Щербатовы пришли! Валечка моя... там всех порубили! А бес у меня в голове, сынок, сидит! Меня к людям пущать нельзя - беда будет!

Я чуть не поперхнулся от такой нагло, мгновенно перехватив контроль над телом.

Детина подошёл вплотную. Поднял топор.

Я дёрнулся — уйти, упасть, защититься, — но тело не слушалось. Силы кончились. Источник молчал.

Тупой стороной обуха детина ударил меня в лицо.

Хруст.

Красная вспышка — и мир перевернулся. Я упал на снег, лицом вниз. Надо мной стоял рыжий, вытирал топор о штанину.

— Хрен его знает, кто он такой.. Обычный дед так лихо упырей не рубит. — крикнул он кому-то. — Может, навь. Может, подосланный. Воевода живой — это хорошо. А этого — в клетку, до выяснения.

Чьи-то руки потащили меня к воротам, волоком, как мешок. Я даже не пытался встать.

Последнее, что я услышал — тяжелый скрип закрывающихся створок.

***

Очнулся я от металлического холода. Клетка.

Я открыл глаза.

Клетка состояла из дубовых жердей в палец толщиной, перевитых почерневшим прутом. Сверху — низкий потолок, под задницей - сырая солома. Где-то капала вода.

Руки за спиной оказались стянуты цепью. Не серебро — обычное железо, но с вязью, что мерцала тускло-синим при каждом моём движении. Руны. Блокировка.

Темнота подвала освещалась лишь одиноким факелом в углу комнаты.

— Смотри-ка, очухался, — голос справа.

Я повернул голову. Соседняя клетка, в двух шагах. На соломе сидел мужик в разодранной рубахе, с лицом, разбитым в кровоподтёк. Смотрел на меня без злобы, скорее с усталым любопытством.

— Ядрён ты спать, старик. Уже, э-э, третьи сутки пошли, кажись.

Трое суток.

Я потянулся к источнику. Пусто.

Руны на цепи жрали крохи, что ещё теплились в теле. А я после боя с Навью совсем выбился из сил.

Нужна кровь. Не та чёрная дрянь, что текла в тварях. Не жидкая селянская. Настоящая. Горячая. Сытая. Боярская.

— Где мы? — спросил я вслух. Голос сел, пришлось откашливаться.

— В подвале, — мужик сплюнул кровью в солому. — Подклеть боярская, значится. Тут все неугодные сидят. Ждём, пока там наверху рассудят, значится.

— А воевода?

Мужик дёрнул подбородком:

— Всеслав? У боярина. В тепле. Лечат. Ты ж его и вытащил, говорят?

Я промолчал.

— Ну и зря. Таких, как мы, вышестоящие не помнят. У них память короткая — до первого сытного обеда, до первой бабёнки смазливой. А спасибо... — он махнул рукой, насколько цепь позволяла. — Спасибо на хлеб не намажешь.

Он сплюнул.

— Панкратом меня кличут, значится. Эгей, в неволе со знакомым-таки веселее сидеть. Глядишь - даже отпустят вышестоящие.

— Зови меня Михеем, - сухо ответил я и перевёл взгляд на цепь. Руны горели ровно, сыто. Питались от меня.

— Кто ставил?

— Московский маг. Опричный. Хромой, глаз кривой. Сильный, значится.

Я запомнил.

В клетке напротив зашевелились. Ещё трое. Двое мужиков. Крепкие, с диковинными татуировками: волчьи морды на шеях, топоры на предплечьях — северные, сразу видно, наёмники. Поодаль — одна баба. Молодая, миловидная, но затравленная: под глазом синева, пальцы в кровь стёрты — видно, вязали крепко.

Все сидели молча, смотрели в пол. Ждали. Чего — не знали. Это хуже всего.

“Старик”, — позвал я в пустоту.

Тишина.

“Михей. Ты здесь?”

Призрак не ответил. Он не хотел разговаривать. Хорошо, пусть молчит. Так даже легче думать.

Глаза невольно закрывались, я провалился в сон.

***

Сквозь дрёму — звук. Лёгкий, почти неслышный. Когти по камню.

Я открыл глаза.

На верхней перекладине клетки, в самом углу, где тень гуще, сидел кот. Он не шевелился, просто смотрел на меня в упор. Внимательно, будто оценивал.

Я замер. Кот — не просто животное. Здесь, в порубе, откуда ему взяться? Мыши? Вряд ли. Скорее...

Кот мяукнул.

— Брысь, блохастый! — зло зашипел Панкрат. - Ещё раз увижу - шейку тебе как сверну! -

Я покосился на соседа. Тот тоже смотрел на кота, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

Кот даже ухом не повёл. Посмотрел на Панкрата — с тем же спокойным, немигающим интересом, что и на меня. Потом легко, без единого звука, спрыгнул с клетки и исчез в темноте подвала.

К ночи в поруб принесли воду. Зашёл мужик с бадьёй, плеснул в каждую клетку по ковшу — прямо в ладони, кто поймает. Я поймал. Напился. Вода была холодная, с болотным привкусом, но жить можно.

— Эй, — окликнул я мужика. — Скажи боярину: тот, кто воеводу притащил, очнулся. Хочу говорить.

Мужик глянул недоверчиво, но кивнул. Ушёл.

— Зря, старик, — Панкрат качнул головой. — Зачем тебе к вышестоящим? Они же сожрут тебя.

— Посмотрим, кто кого сожрёт, — ответил я.

Панкрат замолчал. Похоже, решил, что дед спятил от побоев.

Ждать пришлось долго. Часа два, не меньше. Я сидел, привалившись к стене, и слушал. Соседи дышали во сне. Кто-то тихо бредил — видно, рана гнила. Кто-то молился шёпотом, без надежды, просто по привычке.

Потом заскрипела дверь.

Свет фонаря ударил по глазам. Я сощурился, разглядел фигуры: двое стражников с дубьём, и между ними — высокий, пухлый, в красной робе.

Кривой глаз блеснул в отсветах пламени.

— Это ты хотел говорить с боярином, блаженный? — голос у мага скрипучий, как несмазанная телега. — Боярин с полоумными диалог не ведёт. Поведай мне свои россказни.

Я посмотрел на него. Кривой глаз, пухлые пальцы в перстнях, магия течёт ровно, сытая, домашняя.

— Подойди ближе, — сказал я магу. — Плохо слышу.

Маг усмехнулся, шагнул к клетке. Остановился в двух шагах.

— Ты тот самый, кто цепи ставил?

— Тебе то что, блаженный?

Я окинул его взглядом — с ног до головы, не спеша отвечать.

— Да, ты. Вижу, — сказал я с театральным разочарованием. И замолчал.

Маг дёрнулся. В голосе прорезалось раздражение:

— Что ты там видишь, полоумный?

Я не ответил. Посмотрел на цепь — руны горели ровно, сыто, вытягивая последние крохи. Потом снова на мага. Молчание затягивалось, становясь тяжелым, почти осязаемым.

— Руны писаны плохо, основы знаешь, а детали упустил, — сказал я наконец. — Вижу, учитель у тебя был хороший. Жаль, ты его не дослушал.

Маг багровеет.

— Чего-чего?

— Того-того, — ответил я, передразнивая его. — Силёнка у тебя есть. А чутья — нет. Такую цепь на такого, как я, ставить... Это всё равно что медведя соломинкой удержать.

— Колдуешь ты паршиво, ведун, - продолжил я, наблюдая за реакцией соперника. - На мелкую дичь ты охотишься лихо. А я враг сильный. Тебе не по зубам.

Маг побагровел от ярости. Тщеславных людей легче всего вывести из себя.

— Батюшка! — Михей резко перехватил контроль над телом. — Не слухай его! Не слухай окаянного! Вывести из себя тебя бес хочет! —

— Завались! — с раздражением подумал я. — Мы же с тобой договорились помогать друг другу? —

— Да, руками стукнули. — согласился Михей. — Только тебе, окаянному, вводить в заблуждение честный люд я не дам. —

— Если я сдохну, некому будет почтить твою Валечку. Не делай себе хуже, холоп,

— Чего ты там вякнул? - переспросил маг.

— Говорю гад ты, бестолочь! - я плюнул на его обувь.

Он на секунду замер, в его глазах блеснул огонек ненависти.

— Ты кто такой? — спросил маг тихо.

— Тот, кто шкурой своей жертвовал. Воеводу вытащил из лап стаи, — ответил я. — Упырей перебил. Коль не я, так они бы на ваших дружинников накинулись. Всё ещё считаешь меня полоумным дедом?

Маг смотрел долго. Очень долго. Я видел, как в нём борются жадность и страх. Жадность побеждала — это читалось в том, как дрогнули зрачки, как облизнул губы. На его лице появилась странная улыбка.

И тут стражник слева кашлянул.

Маг дёрнулся, будто очнулся. Улыбка сползла с лица.

— Нет, ты не дед, — сказал он. — Ты нечисть. Вижу-вижу, тварь в человечьей шкуре!

Михей внутри взорвался: - Умный москвич попался! - радостно воскликнул старик. - Поделом тебе, окаянный!

Я не ответил. Только сжал зубы. Почти получилось его спровоцировать. Почти.

— Боярину это очень понравится, — маг кивнул стражникам. — Спесь сбейте - да свяжите!

Дубинки ударило синхронно — в рёбра, в голову. Я даже не пытался уворачиваться. Бесполезно.

Сознание поплыло. Красные круги, темнота, звон в ушах. И сквозь этот звон: — Валечка, родная! И я нечисть подчиню, и тебя любимая отомщу!

Ваши лайки и комментарии - лучшая мотивация продолжать! Поддержите начинающего автора!

Глава 3

Мне удалось удержать сознание. Но, когда меня тащили по лестнице, перед глазами все равно плыли круги.

Вытащили на свет.

Боярские хоромы пахли деревом, воском. В отличие от подвала, здесь топили знатно. Стены крыты дорогой тканью, в углах — тяжёлые сундуки.

Меня бросили на пол. Лицом вниз.

— Тут ожидай, — бросил стражник и вышел.

Я ждал.

Минута. Две. Пять.

Дверь распахнулась. Вернулся маг — тот самый, кривой. За ним двое стражников. Боярина не было.

— Вставай-вставай, блаженный, — маг махнул рукой. — Пошли.

Я поднялся. Цепи звякнули.

— Куда?

— Во двор. Боярин занят, так что я пока с тобой сам… сам разговор вести буду,

Маг усмехнулся, глянул на стражников. Те переглянулись, но промолчали.

Повели через сени, через крытый переход. Холод ударил в лицо, когда вышли наружу.

Двор острога был пуст. Утоптанный снег, частокол по краям, пара телег у стены. Несколько стражников грелись у костра — обернулись, проводили взглядами.

Маг остановился посередине двора. Повернулся ко мне.

— Снимите рухлядь, — кивнул он стражникам.

— Чего? — тот, что вёл меня, опешил. — Снять? Он же...

— Снимите, я сказал. Руны на цепях — для магов. А тут, — маг хмыкнул, оглядел меня с ног до головы, — тут я и без рун управлюся. Хочу размяться.

Стражники замялись, но приказ есть приказ. Звякнули ключи, цепи упали с запястий.

Я пошевелил пальцами. Кровь прилила к кистям, заколола иглами. Источник внутри слабо дрогнул, но молчал — выпотрошенный, пустой.

Маг отступил на шаг, размял шею, сбросил полушубок прямо в снег. Остался в тонкой рубахе, перехваченной поясом с ножнами.

— Ну, давай-давай! Смелее! — сказал он. — Покажи, на что способен. Хочу понять, чего там боярина так напугало.

Я молчал. Стоял, ждал.

Маг шагнул вперёд — и вдруг его пальцы полыхнули синим.

Заклинание ударило без предупреждения — ледяная игла в грудь, призванная пробить сердце. Я попытался уклониться, но истощённое тело слушалась плохо. Игла вошла в плоть, разорвала кожу, попало в плечо.

Маг дёрнулся. В глазах мелькнуло недоверие.

— А ты живучий, блаженный, — процедил он сквозь зубы.

Второе заклинание он плел быстрее — воздух вокруг его рук загустел, заискрил, сложился в прозрачный клинок. Удар — наискось, в шею.

Я подставил руку. Лезвие вошло в предплечье по локоть, перерубило кость — но я даже не зашипел. Остриё торчало из руки.

Я был в шаге от мага.

Один из стражников, наконец, решил вмешаться. Лязгнула сталь, тяжёлые шаги чавкнули по грязи — мужик в робе и кольчуге бросился вперёд, заслоняя московского мага.

— Берегись! — рявкнул он, замахиваясь дубиной.

Я уже сгруппировался, готовясь принять удар. Но тут из темноты молнией метнулось маленькое существо.

Кот. Тот самый. Из подвала.

Зверь бросился клубком под ноги бегущему стражнику. Тот споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, — и с тяжёлым хлюпаньем распластался в грязи, выронив дубину.

А после — кот тотчас растворился в темноте.

Воспользовавшись суматохой, мне удалось перенять инициативу. Я рванул вперёд к магу, пока стража не успела опомниться.

Третье заклинание московский ведун доплести не успел.

Моя ладонь легла магу на лицо. Другая рука — на грудь, туда, где под рёбрами пульсировал тёплый комок его силы.

— Не надо... — выдохнул маг, пытаясь вывернуться. — Не надо, я...

Я не слушал.

Я вдохнул — и потянул.

Источник внутри, молчавший всё это время, вдруг вздрогнул, распахнулся, втягивая чужую жизнь. Маг забился в моих руках, заорал — тонко, по-бабьи, но голос быстро сел, превратился в хрип, потом в бульканье.

Сила текла в меня горячим, густым потоком.

Сломанная рука срослась с противным хрустом прямо под кожей. Лёгкие расправились. Сердце ударило ровно, сильно, как молот.

Маг обмяк, повис на моей руке тряпичной куклой.

— Брось москвича, бес, — из глубины сознания донесся до меня голос Михея.

Я разжал пальцы.

Еле живой маг упал в снег. Тихо. Без шума. Он жадно глотал воздух, глаза округлились от страха.

Я выдохнул. Пар повалил изо рта густой, горячий. В груди полыхало — источник горел ровным, сильным пламенем.

Я поднял голову.

Стражники замерли.

Тот, что вёл меня, попятился, нашаривая рукоять топора. Второй замер на земле, не смешивая шевелиться.

Тишина стояла такая, что слышно было, как снег скрипит под ветром.

Никто не двинулся.

Я смотрел на них спокойно. Ждал.

Никто не шагнул.

Стражники смотрели на мага и не верили своим глазам.

И тут, в тишине, скрипнула дверь.

Все обернулись.

Из боковой пристройки, низкой и тёмной, вышел человек.

Высокий, сухой, в простом, но дорогом кафтане. Без шапки — седые волосы собраны в хвост. Лицо узкое, с глубокими морщинами у рта, глаза светлые, почти бесцветные. Смотрел он не на стражников, не на мага — на меня.

В руке — никакого оружия. Но оно ему и не было нужно. В нём чувствовалась сила. Настоящий природный дар, что был в разы сильнее магии московского ведуна.

— Борис Игоревич, батюшка, княже, — растерянно пролепетал стражник, не находя нужных слов, — А мы тут это.. ну.. э-э.. —

Мужчина бросил на него грозный взгляд, приказывая замолчать. Он остановился в двух шагах, оглядел меня с ног до головы. Кивнул сам себе, будто что-то подтверждая.

- Ненавижу самоуправство, - он искоса взглянул на московского ведуна. - Вон какой вымахал, а царя в голове нет, -

Немного погодя, он сделал мне короткий жест. Позвал за собой.

И развернулся, пошёл обратно, даже не оглянувшись — проверить, пойду ли.

Стражники расступились. Не посмели остановить. Я молча пошел вслед за ним.

Мы зашли в небольшую горницу. Здесь пахло потом, травами и чем-то сладковатым — видно, поили воеводу снадобьями. В углу теплилась лампадка, на столе — глиняные плошки с недоеденной кашей.

На большой дубовой кровати, застеленной медвежьей шкурой, лежал Всеслав.

Воевода был в сознании. Лежал на спине, уставившись в потолок пустыми глазами. При нашем появлении он не шевельнулся. Только глаза — мутные, с красными прожилками — медленно повернулись к двери.

Князь шагнул вперёд, встал у изголовья. Смотрел сверху вниз, спокойно, без жалости. Потом кивнул в мою сторону:

— Этот. Он говорит, что вытащил тебя из сечи. Это Михей? Ваш сельский староста?

Всеслав несколько мгновений смотрел на меня не мигая. Потолок, горница, князь — всё перестало для него существовать. Только я.

Он смотрел долго. Очень долго. Потом сквозь спекшиеся губы выдохнул:

— Провалюсь сквозь землю, похож, княже.

Пауза.

— Не верится.

Князь повернулся ко мне. Серые глаза смотрели изучающе, без злобы — оценивали:

— За мной,

Князь направился к своему кабинету. Тот находился в самом углу боярского поместья. Серое, аскетичное. Один стол, один стеллаж, одно окно во двор.

Он сел в дубовое кресло - я стоял напротив него.

— Слышал? — спросил князь. — Воевода говорит — не верится.

Пауза.

Он негромко продолжил:

— Я могу пытать. Хочешь в подвал верну? Казню? Не веришь? - на его лице скользнула усмешка. - Вижу, зверь ты лютый, силу твою чую. Да только я не охотник - ловчий. И свору свою держать в кулаке умею.

Воздух вокруг князя дрогнул. И в ту же секунду что-то внутри меня — не разум, не инстинкт, а сама суть вампира — попыталось лечь на лопатки. Источник, только что наполненный силой мага, сжался в комок, спрятался. Мой взгляд дернулся вниз, к полу, и я с усилием, через ломоту в затылке, заставил себя снова посмотреть князю в глаза. Это была не просто магия. Это был волшебный дар, сопряженный с настоящей волей. Чистая, нечеловеческая воля хищника, который смотрит на тебя и решает, оставить ли тебя жить.

Он бросил на стол рунический ошейник. Этот артефакт был куда древнее цепей мага. Он не блокировал силу носителя. Он подчинял последнего своему хозяину.

— Но я не буду, веришь? — Князь усмехнулся одними уголками губ. — Потому что ты его вытащил. Потому что ты положил два десятка Нави у моих ворот. Потому что маг московский, который мне всю плешь проел, сейчас лежит во дворе еле живой. И потому что, — он сделал паузу, — теперь ты будешь служит. Мне. Сам. По своей воле, -

Я невольно оскалился от такой наглости.

— Послужи на благо государя, — князь откинулся на спинку кресла. — Навь прёт. Падает ливнем на мою голову. Их всё больше. При Царе Алексее чудовища сидели смирно — боялись. При нынешнем троецарствии, - он усмехнулся, - твари распоясались, границ не знают, -

Он помолчал, давая словам осесть в тишине.

— Мне нужен верный пёс, — он посмотрел мне в глаза. — нет, послушный волк,

Пауза.

Я посмотрел сперва на князя, после - на ошейник. Задумался.

— Будь по-твоему, княже, — сказал я, наконец. Голос мой звучал ровно, но внутри Михей вздрогнул, встрепенулся, задышал чаще. При упоминании Щербатовых его сердце — наше общее сердце — забилось быстрее. — Я помогу тебе. Если ты поможешь мне.

— С Щербатовыми?

— С ними.

Князь кивнул.

— Договорились. Поможешь мне - поохотимся на них вместе, - мужчина пододвинул ошейнику ко мне. - А теперь докажи мне, зверь, что можешь быть строптивым,

Демьянов выжидающе смотрел на меня. Прагматично. Холодно. С усмешкой.

— Доверяешь ему? — спросил я Михея.

Старик внутри меня заворочался, выглянул наружу чужими глазами — и тут же спрятался обратно.

— Подсказчика во мне нашёл, окаянный? Ну а так.. Не тебе, не людям не велел бы. Прищур у него хитрый.

Я замолчал, задумавшись.

— И что? Будешь теперь по приказам князя бегать? — возмущенно взорвался Михей в моей голове.

— А кто мне палки в колеса вставлял? Мир устроен сложнее, холоп, чем твоё село. Хочешь результата - помогай,

Я посмотрел на ошейник. Потом на князя. Оценил расстояние до двери, количество стражи за ней, глубину его силы, которую только что почувствовал. Вариантов не было. Вернее, вариант был один: сдохнуть сейчас или сдохнуть позже, если не найду способ снять эту штуку. Но "позже" — это всегда лучше.

— Будь по-твоему, княже.

Я взял древний артефакт в руки. Тяжелый, холодный, руны на нем вспыхнули в предвкушении. И надел его. Сам.

— Пойдёт. — Князь кивнул, взглянул на ошейник, потом снова мне в глаза. — Тогда слушай, как всё будет.

— Завтра в полдень. Дуэль, — князь откинулся в кресле, и в его улыбке мелькнуло что-то волчье. — С особыми правилами. Хочу испытать, кого в свои сети поймал,

— Драка так драка, — я не повторил его оскал — я позволил своему лицу измениться по-настоящему. Клыки вышли из десен, удлиняясь на глазах. - Люблю честных,

Взгляд князя скользнул по моей пасти, но не дрогнул. Наоборот, в глазах зажглось одобрение — хищник оценил хищника.

— Ценишь честность, — он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Тогда слушай мою честность: продумай защиту. Досадно будет, если пёс сгинет, только надев ошейник,

Я молча поклонился — ровно настолько, чтобы не нарушить субординацию, но и не уронить достоинство. И вышел, чувствуя спиной его взгляд.

Койку мне постелили в комнате с воеводой. Уже ложась, я услышал от него сухое, будто через силу брошенное:

— Я верну свой долг. Когда-нибудь. Спасибо.

Я не ответил. Слова здесь были лишними — воевода и так все сказал.

На моём лице появилась усмешка. Посмотрим, что ты запоешь, когда узнаешь, кому именно должен. Люди переменчивы.

Ваши лайки и комментарии - лучшая мотивация продолжать! Поддержите начинающего автора!

Глава 4

Утро ударило в глаза белым, слепящим светом.

Я вышел во двор и зажмурился — не от боли, а от непривычки. Солнце больше не жгло. То ли тело Михея, привычное к деревенской жизни, держало удар, то ли кровь московского мага дала новую защиту. Но факт оставался фактом: я стоял под открытым небом в полдень и не обращался в пепел.

— Прогресс, — пробормотал я вслух.

— Чего? — Михей внутри насторожился.

— Жить буду.

Дверь за спиной скрипнула. Я обернулся — в проёме стоял стражник, тот самый, что вчера вязал меня в подвале. Сейчас он смотрел не со страхом — с любопытством, смешанным с чем-то похожим на уважение.

— Велено тебя обрядить — буркнул он, косясь на мою рваную одежду. — Пошли.

Я усмехнулся про себя. Обрядить. Забавно, как быстро меняется отношение, когда ты бьёшь мага на глазах у всех.

Стражник провёл меня в боковую пристройку, где пахло мылом, воском и сушёными травами. Там уже ждали двое — пожилая бабка с суровым лицом и молодой парень с ножницами и гребнем.

— Раздевайся, хрен старый, — велела бабка тоном, не терпящим возражений.

Я разделся. Тело Михея предстало перед ними во всей красе: узловатые руки, седая поросль на груди, шрамы от крестьянской работы и свежие, розовые — от вчерашнего боя. Бабка оглядела меня без тени смущения, покачала головой:

— Хорош дед. Крепкий ещё.

— Для чего крепкий? — поинтересовался я.

— Для того, что князь батюшка удумал, — буркнула она, не поясняя.

Меня мыли, скребли, стригли, мазали какими-то пахучими составами. Парень возился с бородой — подровнял, причесал, вплёл в неё серебряную нить. Бабка тем временем колдовала над одеждой.

Когда они закончили, я едва узнал себя в зеркальце, что поднесла служанка.

На мне была тёмно-синяя рубаха тонкого сукна, расшитая серебряной нитью по вороту и рукавам. Поверх — кафтан из чёрного бархата с соболиной опушкой, тяжёлый, дорогой, явно с боярского плеча. На ногах — мягкие сапоги из юфти, расшитые бисером. Борода серебрилась аккуратным веером, волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб.

— Ишь, как боярин, — выдохнул Михей внутри. Голос его дрогнул — то ли от гордости, то ли от страха.

— Боярин без земли, — поправил я. — Зачем это всё?

Ответ пришёл сам — дверь распахнулась, и на пороге встал князь Демьянов.

Он тоже был при полном параде: чёрный кафтан, расшитый золотыми двуглавыми орлами, при сабле, с дорогим перстнем на пальце. Смотрел на меня оценивающе, как на лошадь перед покупкой.

— Хорош, — кивнул он наконец. — Пошли.

— Куда?

— Во двор. Народ уже собрался.

Я шагнул за ним, чувствуя, как внутри Михей сжимается в комок страха.

Двор был полон.

Сотни две народу, не меньше. Стражники, бабы, дети, старики — все жались к стенам, к телегам, к заборам, но глазели жадно. Слух о вчерашнем разнёсся быстро: дед-староста завалил мага на глазах у всех.

В центре двора расчистили площадку. Снег утоптали до льда, посыпали песком — чтоб не скользило. По краям воткнули факелы, хотя день и так светил ярко.

Князь взошёл на крыльцо. Подождал, пока стихнет гомон, и заговорил — громко, чтобы слышали все:

— Люди мои! Вы знаете, что вчера приключилось. Этот человек, — он указал на меня, — напал на моего мага. Московского ведуна, что служит мне верой и правдой.

Толпа загудела. Кто-то охнул, кто-то закрестился.

— По закону государеву мне велено его казнить, — продолжил князь. — И заодно - всех, кто с ним в одной клетке сидел.

Я напрягся. В толпе мелькнули знакомые лица — плотник Панкрат, мужики с волчьими мордами на шеях, баба с подбитым глазом. Их вывели из подвала и поставили у позорного столба, скованных одной цепью. Рядом — стражники с топорами наготове.

Князь выдержал паузу, давая людям осознать сказанное.

— Но я сегодня добрый, настроение хорошее, — усмехнулся он. — Дадим ему шанс. Пусть выйдет, окаянный, против меня. Один на один. Если он продержится и хоть раз достанет меня — по-настоящему достанет, — я оставлю ему его голову. Всех, — он обвёл рукой и меня, и связанных, — милую,

Панкрат дёрнулся в цепях. Мужики с волчьими мордами переглянулись.

— А если нет? — крикнул кто-то из толпы, кивая на меня. — Если не достанет?

— Если не достанет — не будет этому псу моей милости, — спокойно ответил князь. — Этого старика — первого. Остальных зверей - следом,

Толпа загудела. Кто-то ахал, кто-то заспорил, кто-то уже делал ставки — вон, купцы в углу зашевелились, зашептались.

Я смотрел на князя и понимал: он не шутит. И не блефует. Ему правда интересно, чего я стою. Хищник проверял хищника.

— Выходи, — крикнул князь, спускаясь с крыльца. — Покажись народу.

Я шагнул в круг.

— Булаву дать? — спросил князь, остановившись в двух шагах. - Аль на мечах предпочитаешь сражаться?

Я поднял пустые руки.

— Этих хватит.

Он усмехнулся, расстегнул саблю, бросил её стражнику. Скинул тяжёлый кафтан, оставшись в одной рубахе. Под тонкой тканью угадывались сухие, жилистые мышцы — не накачанные, а настоящие, боевые, наработанные годами сеч.

— Тогда не будем тянуть кота за хвост, — сказал он.

И ударил.

Я едва успел уйти. Кулак князя просвистел в волосах, ветер обжёг щёку. Я качнулся назад, восстанавливая равновесие, и тут же вторая рука пошла в корпус — коротко, жёстко, целя в печень.

Принял на локоть. Кость звякнула о кость, по руке побежала боль. Князь даже не поморщился — сразу пошёл в сближение, врезался плечом в грудь, пытаясь повалить.

Я не дался. Уперся ногами в лёд, выдержал, ответил ударом колена в бедро.

Князь хмыкнул, отскочил, разрывая дистанцию.

— Неплохо, — сказал он. — Для юродивого.

Он атаковал снова. Быстрее, злее, без скидок на возраст. Руки его мелькали, как спицы в колесе, каждый удар целил в уязвимое место — в горло, в пах, в глаза, в коленные чашечки. Я уходил, блокировал, отвечал, чувствуя, как силы тают с каждым мгновением.

Тело Михея было не моим. Оно не помнило четырёхсот лет боёв, не умело двигаться так, как надо. Рефлексы запаздывали, мышцы уставали быстрее, чем я привык.

Князь чувствовал это. Давил, не давая передышки, гнал по кругу, заставляя тратить силы. И вдруг — пропустил удар. Я достал его — ребром ладони по скуле, коротко, хлёстко. Крови не было.

Князь замер на мгновение.

В глазах его мелькнуло что-то новое. Не злость — удивление. И интерес.

— А ты кусачая псина, — сказал он негромко, чтобы слышал только я. — Жаль, что неумелая.

Он шагнул вперёд — и мир перевернулся.

Удар пришёл оттуда, откуда я не ждал — не рукой, не ногой. Воздух вокруг сгустился, ударил в грудь невидимым тараном. Я отлетел на три сажени, врезался спиной в частокол, сполз по брёвнам на снег.

В ушах звенело. Перед глазами плыли красные круги.

— Вставай, — услышал я голос князя. — Это только начало.

Я встал. Ноги тряслись, но я встал.

Князь не двинулся с места. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня, как учитель на бестолкового ученика.

— Ты даже не знаешь, как им по уму пользоваться, — сказал он. — Чувствуешь? Под рёбрами. Там пульсирует.

— Источник, — пояснил князь. — У каждого одарённого он есть. У тебя он есть. И ты не умеешь им пользоваться.

— Умею, — прохрипел я. — Всю жизнь им пользовался.

— Высосать московского ведуна — это не пользоваться. Это как сожрать сырое мясо. Ты получил силу, но не знаешь, как её тратить. Смотри.

Он поднял руку. На ладони его вспыхнул огонь — синий, холодный, не жгучий. Князь сжал пальцы — огонь погас, но воздух вокруг его кулака задрожал, загустел.

— Я превратил силу в удар. А могу — в скорость. Или в защиту. Всё зависит от того, как я открою каналы.

— Каналы?

Прежде я о них даже не слышал. Сила вампира — не придаток, не дар, а сама суть. Она текла в моей крови, делая меня не просто владельцем источника, а неподвластной бурей магии. Бушующим, безграничным морем, что не знает ни дна, ни берегов.

— От источника по телу тянутся нити. Как жилы, только тоньше. По ним сила течёт туда, куда нужно. В руки — для удара. В ноги — для бега. В кожу — для защиты. А ты, — он усмехнулся, — ты как слепой щенок. Сила в тебе есть, а рычать не научился, -

Он шагнул ко мне. Я приготовился к атаке, но князь не бил. Он встал в двух шагах, наклонил голову, глядя в самую душу.

— Закрой глаза, — приказал он.

— Чтобы ты меня добил? — я сплюнул кровь.

— Чтобы я тебя не добил. Закрой, пёс. Считай это единственным уроком, который ты получишь от меня бесплатно.

Я закрыл.

И в темноте, за веками, вдруг увидел. Словно внутренним зрением — пульсирующий сгусток света под рёбрами. И от него — тонкие, едва заметные нити, разбегающиеся по всему телу. Одни уходили в руки, другие — в ноги, третьи — в позвоночник, в голову.

— Видишь, волчара? — голос князя долетел будто издалека. — Это твои каналы. Сейчас они почти закрыты. Сила еле сочится. Открой их. Представь, что ты расширяешь эти нити. Что сила течёт по ним быстрее. Горячее.

Я представил.

Источник дрогнул — и вдруг рванул по каналам, заполняя их светом. Тело налилось тяжестью и лёгкостью одновременно. Руки, только что дрожавшие от усталости, перестали трястись. Ноги обрели стальную упругость. Даже дыхание выровнялось.

— Хорошо, — услышал я голос князя. — А теперь открой глаза.

Я открыл.

Кулак князя летел мне в лицо. Я поймал его. Голой ладонью. Сжал — так, что хрустнули костяшки.

Князь не пытался вырваться.

— Молодец, — сказал он. — А теперь — держись.

Он высвободил руку резким движением и шагнул назад. Воздух вокруг него задрожал, загустел, пошёл рябью. Та же сила, что швырнула меня в частокол, сейчас накатывала волнами, давила на грудь, вышибала дыхание.

Я пошатнулся, но устоял. Каналы внутри пульсировали, гнали силу, не давали закрыться.

— Давление, — пояснил князь, не прекращая атаки. — Я давлю на тебя снаружи. А ты гони силу внутри. Быстрее. Горячее. Не дай каналам схлопнуться.

Я стиснул зубы. Источник взревел, каналы распахнулись шире, пропуская через себя потоки света. Давление снаружи встретилось с давлением внутри — и схлестнулось в поединке, который никто не видел, но чувствовали оба.

Князь шагнул ко мне. Я шагнул к нему.

Мы встретились в центре круга. Без ударов, без финтов — просто схлестнулись лоб в лоб, грудь в грудь, сила против силы. Воздух вокруг нас заискрил, снег под ногами растаял, обнажив чёрную землю.

Толпа замерла. Даже ветер стих.

— А теперь — последнее, — выдохнул князь мне в лицо. — Ты должен меня ударить. По-настоящему, щенок. Иначе — всё было зря.

Он ослабил давление ровно настолько, чтобы я мог двинуться. Я ударил — со всей силы, вкладывая в удар всю мощь источника, все каналы, всю ненависть, что копилась четыреста лет.

Кулак вошёл князю в солнечное сплетение.

Он выдохнул, согнулся, отшатнулся. На губах его выступила кровь.

Толпа ахнула.

Князь выпрямился. Вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на неё, потом на меня. Усмехнулся — широко, открыто, совсем не по-княжески.

— Хорошо, — сказал он негромко, но в тишине двора его услышали все. — Ты своё доказал.

Он повернулся к связанным, обвёл их тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на меня.

— Слушайте мой приказ. Я свою слово держу. Милую. Все вы, — он обвёл рукой и меня, и Панкрата, и мужиков с волчьими мордами, и бабу с подбитым глазом, — отправитесь на северные заставы. Каждый.

Панкрат дёрнулся в цепях. Баба всхлипнула.

— Это не казнь, — добавил князь жёстко. — Это милость моя, княжеская. Ваша возможность искупить вину. Вы все здесь — воры, разбойники, убийцы. Я это ведаю. А этот, — кивок в мою сторону, — напал на моего мага. Но он показал, что умеет драться. Может, и вы чему научитесь.

Он сделал паузу, давая словам осесть в мёрзлом воздухе.

— На северных заставах сейчас хуже всего. Навь окаянная прёт так, что люди гибнут каждый день. Мне нужны те, кто умеет держать оружие. Кто не боится смерти. Вы — не подарок, но вы хотя бы живучие. Докажите, что от вас есть польза. Если выживете год — вернётесь. Если нет — туда вам и дорога, окаянным.

Стражники загремели ключами, сбивая цепи. Панкрат шагнул вперёд, потирая затёкшие запястья, посмотрел на меня — долго, внимательно. Потом кивнул.

— Должен будут, старик, — сказал он хрипло. — Ты мне голову спас, значится.

— Рано благодарите, — ответил я. — На севере выжить бы.

— А ты с нами пойдёшь? Или куда на в другую жопу отправят? — спросил один из мужиков с волчьей мордой.

Я посмотрел на князя. Тот кивнул — чуть заметно, одними глазами.

— Иду, — ответил я.

Панкрат усмехнулся, сверкнув щербатым ртом:

— Ну, значится, не пропадём. С таким стариком не пропадёшь.

Их повели прочь — собирать в дорогу, грузить припасы, готовить к отправке на север. Толпа расступилась, провожая ссыльных взглядами. Кто-то крестился, кто-то сплёвывал через плечо, кто-то просто молча смотрел.

Я остался стоять посреди круга. Сила всё ещё бурлила внутри, каналы пульсировали ровно и сильно. Княжеская кровь на зубах отдавала солью и жизнью.

Князь подошёл ко мне вплотную, заглянул в глаза.

— Ты понял, — сказал он тихо. — За минуту щенок понял то, на что у московских волков уходят годы,

— Я быстро учусь, — ответил я.

— Вижу,

Князь помолчал, глядя куда-то в сторону, на уходящих ссыльных, потом снова повернулся ко мне. Взгляд его изменился — стал жёстче, холоднее. Официальным, что ли.

— Ты, — сказал он негромко, чтобы слышал только я. — Помни, кто ты есть. Тварь. Сильная, опасная, но тварь. А я — твой хозяин. Не потому что ошейник надел, а потому что мог убить, но миловал. Это цена твоей жизни. Запоминай, щенок.

Я смотрел на него в упор. Молчал ровно столько, чтобы пауза стала неудобной. Потом усмехнулся — не угодливо, не подобострастно, а так, как усмехаются равные, когда слышат глупость.

— Ты путаешь удачу с силой, князь, — сказал я спокойно. — Ты мог меня убить. Верно. Но не убил. И теперь гадаешь — правильно ли сделал. Правильно ли поступил, как охотник. Или же чутьё тебя подвело,

Князь дёрнул щекой. В глазах мелькнуло что-то — не гнев, скорее удивление. Такие слова от крестьянина-старосты он слышал впервые.

- Много себе позволяешь,

- Служить я буду тебе по совести. Клятвы свои держу, - отрезал я. - От тебя я тоже требую блюсти свои обещания. За несколько веков я навидался немало лжецов, -

Князь не отшатнулся. Нет, в нём страха не было — только напряжение хищника, встретившего равного. Или почти равного.

— Значит, волк старый, — подытожил он. — Даже очень.

— Это меняет дело?

— Нет, — князь покачал головой. — Дело не меняет. Ты идешь на север.

Я кивнул. Принимал его условия, но не склонял головы.

— У меня к тебе дело, — князь шагнул ближе, понизил голос. — Тайное. Падальщики в чёрных балахонах. Те, что жрут мёртвых. Видал таких, юродивый?

Я позволил себе чуть заметно усмехнуться. Видел ли я? Груда тел селян Троекуровых вспыхнула в моей памяти. Падальщик — тот маг, что вытягивал жизненную силу из трупов, пока я не очнулся и не сожрал его самого.

— Видел, — ответил коротко. — Один меня чуть не убил. Пока я не убил его.

— Они появляются там, где больше трупов. Как шакалы. Никому не служат, преследуют свою цель. И я хочу знать - какую.

— Думаешь, я узнаю?

— Ты идёшь на север, — князь пожал плечами. — Там их больше всего. Трупов много — падальщиков много. Смотри в оба. Если что-то узнаешь — запоминай. Вернёшься — расскажешь.

Князь было хотел что-то добавить, но передумал. Он развернулся и пошёл к крыльцу. У дверей остановился, бросил через плечо:

— Сбор через час.

Я усмехнулся вслед. И почему-то вдруг подумалось: а ведь он не такой уж наивный. Догадался, что я не простой. Но сколько ему нужно времени, чтобы понять, кто я на самом деле? Месяц? Год? Никогда?

Источник внутри пел. Ровно, сильно, уверенно.

Из опустевшего двора ко мне подошёл стражник — тот самый, что сопровождал московского мага.

— Пойдём, — сказал он. — Соберёшь вещи. Если есть что собирать.

— Не хочу тянуть время, - ответил я. - В путь, -

Стражник хмыкнул, покачал головой, но ничего не сказал.

Я и стражник пошли к воротам. Внутри меня брюзжа отозвался голос Михея.

— Бес окаянный, — спросил он тихо. — А Щербатовы? Моя месть..

— Успеем, старик, — ответил я мысленно. — Я слово дал. Князю. И тебе. А я слов на ветер не бросаю.

— Ты не юли, окаянный. Север - это надолго. Поди удумал обмануть, бес?

— Север — это быстро, — усмехнулся я. — Или выживешь, или сдохнешь. Я не сдохну. А когда вернусь — князь поможет с Щербатовыми. Он слово дал.

— А если не поможет?

— Заставим, - ответил я ровно. - И не с таким водились,

- Главное, ты меня слушайся, старик, - гневно подумал я. - Мы должны работать вместе. А не против друг друга,

Михей замолчал. Ему нужно было время переварить наш диалог.

Через час мы стояли у ворот.

Обоз — три телеги с припасами, десяток лошадей под седлом и мы, ссыльные. Человек двадцать, не больше. Панкрат, баба с подбитым глазом и ещё несколько мрачных личностей.

И я. Старший над ними. По воле князя. По воле случая. И по праву силы.

В двух шагах от основного отряда стояли княжеские дружинники. Провожатые. Надзиратели.

Князь вышел проводить. Стоял на крыльце, скрестив руки на груди.

— Дружинники довезут вас до заставы за пять дней, — сказал он громко. — Дальше — возглавите гарнизон. Старший — Михей. Слушаться его как меня. Поняли, псы?

Панкрат покосился на меня. Мужики рядом с ним переглянулись. Никто не посмел возразить.

Князь подошёл ко мне — якобы поправить сбрую, но я услышал тихое:

— Помни: падальщики. И не лезь к Щербатовым. Не время. Вернёшься — тогда и будем решать.

— Помню, — ответил я так же тихо. — И ты помни: слово дал.

Князь усмельнулся:

— Не боись, щенок. Князья слов не бросают.

— Как и старые волки, — ответил я.

Он хмыкнул, отступил, махнул рукой:

— Трогай.

Обоз скрипнул, качнулся, пополз к воротам. Створки распахнулись, выпуская нас в белое, заснеженное поле.

Я посмотрел на север, где за лесом начиналась белая пустошь, где выли Навь и ждали

падальщики.

Ворота закрылись.

Впереди был только снег, ветер и север. И тайна, которую мне предстояло разгадать.

Глава 5

Дорога на север оказалась длинной ровно настолько, чтобы успеть возненавидеть снег.

Три телеги, два десятка зэков, десяток конных стражников, которые везли нас якобы для охраны, а на деле — чтобы не разбежались. Князь был умён: он не стал заковывать нас в цепи. Цепи только озлобляют, а тут мы сами бежали от холода и голода в единственном направлении, где можно было согреться и поесть — на север, к заставе.

Первый день я молчал. Сидел на передней телеге, закутавшись в тулуп, который выдали перед отъездом, и смотрел, как лес по обе стороны дороги становится всё гуще, всё темнее, всё древнее. Ели здесь росли такие, что в три обхвата не обнять. Сосны упирались в небо, теряясь в низких тучах. Между стволами лежал снег — синий, нетронутый, глубокий.

— Страшная нечисть тут водится, — сказал Панкрат, пристраиваясь рядом. — Не то что навь. Эти хоть понятные — голодные, быстрые, стаями бегают. А здесь другая порода. Двуглавые, косматые, глазищ десятки. Коварные, сильные.

— Боишься? — спросил я, не оборачиваясь.

— Эгей! А как не бояться, старче! — ответил Панкрат спокойно. — Кто не боится — тот дурак или мёртвый. А я, значится, не глупый да и умирать не хочется..

- Говорят, значится, чем дальше на север, тем и тварей больше, - добавил Панкрат. - Там уже не леса — там сплошное пекло колдовское, старик. Люди туда не ходят. А нас, - он скрипит зубами, - князь, провались он сквозь землю, послал,

Я покосился на него. Шёл он легко, несмотря на грузные сапоги и тяжёлый тулуп. Руки — не плотницкие, мозоли не там, где топор, а там, где рукоять меча. Сразу не заметил, а теперь вижу.

— Ты не плотник, — сказал я.

Панкрат усмехнулся, сверкнул щербатым ртом:

— А ты командуй, старик. Раз старший. А не догадками кидайся,

Тут встрял один из Волков — тот, что шёл сразу за нами. Здоровенный детина с ломаным носом и мутными глазами, на поясе — топор, на шее — волчья морда, вытатуированная так грубо, будто ножом резали.

— Слышь, дед, — сказал он мне, не сбавляя шага. — Ты мага того завалил. Сила у тебя есть, видит Бог. Но старшим тебя князь поставил, а мы князю не служим. Только Богу. Так что ты это... не выёживайся.

Я посмотрел на него. Внимательно. Молча.

Детина шёл напролом, грудью вперёд, будто хотел задавить авторитетом.

Он выдержал мой взгляд секунды три, потом дёрнул щекой и отвернулся. Криво так, будто шея затекла.

— Зовут как? — спросил я.

— А тебе зачем?

— Чтобы знать, на чьей могиле крест ставить, верующий ты наш,

Детина дёрнулся, схватился за топор. Рука у него была быстрая — видно, не раз пускал оружие в дело. Но Панкрат вдруг засмеялся — громко, раскатисто, на весь тракт:

— А он занятный старик! Ты глянь, Важин! Ты только сказал слово против - он тебя уже хоронит,

Важин — тот, с топором — зло сплюнул в солому, но топор отпустил. Остальные волки, что шли следом, переглянулись, но никто не вступился. Панкрат умел управлять людьми.

***

На второй день остановились на ночлег в полупустой деревне.

Мне постелили в дальнем доме на краю деревни.

В избе пахло прелой соломой и мышами. Я затопил печь, скинул тулуп, скинул рубаху и встал посреди горницы босыми ногами на холодный пол.

Тело Михея было старым. Дряхлым. За долгие годы крестьянской жизни оно обросло узлами мышц, но теперь эти мышцы обвисли, суставы ныли, спина не гнулась как надо. Это не моё тело. Но другого не дано.

— Ты чего, бес? — забеспокоился Михей. — Тело ведь моё простынет,

— Заткнись, старик. И смотри.

Я открыл источник.

Сила потекла по каналам, разгоняя кровь, наполняя мышцы. Я присел — низко, почти до пола, — и начал делать глубокие приседания. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.

Тело слушалось. Суставы перестали скрипеть, мышцы наливались упругостью. Я ускорился, перешел на выпады, потом на отжимания — грудью в холодный пол, носом в пыль.

— Ты чего это делаешь? — не унимался Михей.

— Привожу тебя в форму, — ответил я, переходя на бег на месте.

Я бежал. Пятки били в пол, сердце колотилось ровно, сильно. Пот градом катился по спине, но я не останавливался. Источник подпитывал мышцы, убирал усталость, гнал кровь быстрее.

И тут снаружи донеслось — тихий всхрап лошади. Приглушённый мат. Скрип снега под крадущимися шагами.

Стоило проверить.

Я накинул рубаху, тулуп, вышел во двор.

У коновязи, в тени амбара, мелькнули тени. Три фигуры. Важин и двое его волчат.

— Дураки, ой-ё, дураки-ии, — констатировал Михей. — Всех подставят.

— Знаю.

Я шагнул вперёд, выходя на открытое место. Снег скрипнул громко — специально, чтобы услышали.

Важин замер. Рука его метнулась к поясу, где висел топор. Увидев меня, он дёрнулся, но не бросил повода.

— Стоять, — сказал я негромко. — Отойди от коня.

Важин оскалился. Двое его подручных выступили вперёд, загораживая главаря.

— Не лезь, дед, — прошипел один. — Не твоё дело.

— Князь вам указал слушаться меня, — ответил я, приближаясь. — Значит, моё.

— Мне только бог указ. Небеса. А тут и дураку понятно, что у дряхлого деда силища от лукавого, — Важин сплюнул в снег. — По морде тебе дать - богоугодное дело совершить, -

Важин бросился вперёд, обнажив холодное лезвие ножа. Я действовал на опережение - моё колено ударило ему в грудь.

Он тотчас сложился пополам, выдохнув со свистом.

Краем глаза я заметил, как другой его подручный замахнулся на меня топором. Резким движением мне удалось уйти влево. Топор Волка, не найдя цели, по инерции полетел вниз, утягивая за собой и хозяина. Я воспользовался возможностью, ударив мужчину ногой в челюсть. Он тут же распластался на земле. На третьего я бросил косой взгляд. Тот поднял руки вверх, бросив оружие, и часто закивал.

Важин успел очухаться, вновь атаковав меня ножом.

Я перехватил его руку с оружием, рванул на себя, выкручивая запястье. Нож упал в снег. Важин зарычал, попытался ударить меня головой — я просто отпустил его руку и добавил с локтя в челюсть.

Зубы хрустнули. Важин рухнул на колени, сплюнул кровь, попытался встать — я встретил его ногой в грудь, опрокидывая на спину.

Он лежал, скрутившись от боли. Двое его подручных застыли истуканами — никто не двинулся с места.

Я опустился на корточки рядом с Важином. Посмотрел в его разбитое лицо. Потом положил ладонь ему на грудь — туда, где под рёбрами билось сердце.

Источник дрогнул.

Я потянул.

Сила Важина — грубая, звериная, но живая — толчком потекла в меня. Он захрипел, дёрнулся, попытался сбросить руку — я придавил коленом.

— Тихо, — сказал я. — Ты же хотел уйти. Я тебя отпущу. Только сперва силищу свою покажу, не богоугодную.

Важин смотрел на меня и не дышал. Но дело было не в ужасе. Дело было в ощущении.

Он чувствовал, как из него уходит жизнь.

Не больно. Страшно. Словно кто-то медленно выдёргивает из-под кожи горячие нити, которыми душа пришита к телу. С каждым ударом сердца силы таяли, утекали в чужую ладонь, оставляя после себя пустоту и холод.

Глаза Важина расширились. В них больше не было злобы — только первобытный, животный ужас существа, понявшего, что оно не на вершине цепи. Что есть те, кто приходят сверху.

— Не надо... — прохрипел он. Голос сел, превратился в сип. — Не надо, дед... я... я всё... я буду...

Я не останавливался.

Сила текла гуще, теплее. Источник внутри урчал довольно, разгоняя свежую кровь по телу Михея. Усталость отступала, мышцы наливались упругостью. Важин подо мной мелко трясся, пальцы его скребли снег, но сил даже на крик уже не оставалось.

— Бес, — осадил его Михей, и голос у старика был ровный, хозяйский, каким он мужиков на сходе унимал. — Ты подумай сперва. Убьёшь — и что? Дружинники поутру хватятся, дознание закрутят. А вона парни, — кивок на двоих остолбеневших, — под пытками всё, как на духу, выложат. Про нож, про коней, про тебя. Князю донесут, что ты самосуд учинил. А за самосуд, сам знаешь, какой разговор короткий. Пословица не зря молвится: «Не убивай, а то и сам убьёшься».

Я молчал.

— На кой шут его убивать-то? — отрезал Михей. — Я сорок годов старостой отходил, не за красивые глаза. Мужиков унимал. Не потому что жалел — жалость у нас в деревне не в чести. А потому: мёртвый в поле не выйдет, а живой — работать будет,

Я смотрел на Важина.

Он смотрел на меня и мелко трясся.

Я убрал руку с его груди. Поднялся.

— Встать.

Он встал. Шатаясь, держась за разбитую челюсть, но встал.

— Ты хотел украсть княжеских лошадей, — сказал я. — За это по закону — петля. Но я не сдам тебя,

Он смотрел непонимающе.

— Почему? — выдавил он сквозь разбитые губы.

— Потому что моя совесть умеет не только ныть, — я усмехнулся. — Завтра мы идём на север. Там нужны руки. Твои руки. С топором же обращаться умеешь?

Он кивнул.

— Вот и служи мне. А если ещё раз вздумаешь нож на меня поднять — убью без предисловий.

Важин сглотнул.

— Понял, — выдохнул он.

— Сёдла бросить. Коней вернуть. И чтобы духу вашего здесь не было до рассвета. Спрячетесь в избе и будете сидеть тихо. Утром выступаем.

Он кивнул ещё раз, развернулся и, пошатываясь, пошёл к избе.

- На севере поквитаемся, - услышал я его шёпот издалека.

- Что вякнул? - рыкнул я.

Он не ответил, ускорив шаг. Подручные рванули за ним, даже не взглянув на лошадей.

Я остался один посреди двора.

Ошейник на шее был холодным.

— Недурно, — сказал Михей. Голос его звучал устало, но без прежнего страха. — Для беса — совсем неплохо.

— Это ты меня учить вздумал? — усмехнулся я.

Он не ответил.

Я постоял ещё немного, глядя, как ветер метёт позёмку между избами, и повернул обратно.

***

В избе было темно и жарко. Оставленная печь гудела, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я вошёл, скинул тулуп, повесил на колышек у двери. Стянул рубаху через голову — тело после драки и разминки ещё не остыло, мышцы перекатывались под кожей, по груди стекали капли пота.

И замер.

Здесь кто-то был.

Первым я увидел кота. Он сидел у двери и смотрел на меня с тем же спокойным, немигающим вниманием, что и в подвале. Тот самый, что бросился под ноги стражнику.

Кот моргнул. И вдруг прыгнул куда-то в темноту, на печь.

А потом я увидел её.

Девушка с подбитым глазом, которую отправил с нами князь, сидела на печи, подобрав под себя ноги, и гладила кота. Зверь прижался к ней, зажмурился довольно, замурлыкал — громко, на всю избу. Её пальцы скользили по чёрной шерсти.

- Что застыл, родной ? Или красивых девушек редко видел? - с усмешкой спросила она. - Марфой меня звать. Знакомы будем,

Тулуп её сполз с плеча, открывая белую кожу, ложбинку между грудей, ключицы, на которых пульсировала тонкая голубая жилка. Волосы — тяжёлые, пепельные — рассыпались по спине, закрывая половину лица. В свете печи она казалась не молодой женщиной — видением.

— Осадил волков, негодников? — спросила она. - Я тебя ещё в княжеском подвале заприметила. Пушистик мой мне всё докладывал. И даже тебе помог, родной.

Кот многозначно мяукнул.

— Не помню, чтобы просил тебя о помощи,

— Р-р, - она игриво зарычала. - Ведьмы делают то, чего сами хотят.

Она сползла с печи. Медленно. Босая, в длинной рубахе, почти ничего не скрывающей. Подошла вплотную. Коснулась пальцами моей груди.

— Не каждый день мне попадаются чудища в человечьем обличии.

Я перехватил её запястье, рванул на себя, прижал к стене. Ладонь легла на горло.

— Ты знаешь, кто я?

— Знаю, — выдохнула она. Зрачки расширились, в них мелькнул золотой отблеск. — Твою силу. Твоё зло.

— И не боишься?

— Боюсь. До дрожи. — Она наклонила голову, открывая шею. — Но тьма в тебе меня манит.

— Соблазнить пытаешься?

— Может быть. Убьёшь меня за это? — она усмехнулась сквозь сдавленное горло. — Нет, ты так не поступишь, родной. Ты привык властвовать. Использовать других. Меня.

Внутри дрогнуло. Михей.

— Не ведись, — брюзгнул старик.

— Знаю.

Я разжал пальцы. Марфа выдохнула, потерла шею, но не отшатнулась.

— Откуда у тебя сила? — спросил я. — Ведьмова.

— От мужа.

Она отошла к печи, забралась на лежанку. Глядя сверху вниз, заговорила:

— Он пришёл в деревню, когда мне было шестнадцать. Красивый. Лечил людей. Я вышла за него. А он на деле не лечил — он жрал людей. Выпивал их силу вместе с кровью. И шкуры носил. Сдирал с людей и надевал на себя. Жил их жизнью, пока те умирали в подполе без кожи.

Я молчал.

— Я узнала случайно. Зашла в подпол — а там оно. Живое, без кожи, шевелится.

— И ты жила с ним?

— Жила. Три года. Бежать страшно было. Училась, глядя, как он колдует. По ночам повторяла. В постель к нему ложилась. Детей рожала. Мёртвых. Он их силу выпил ещё в утробе.

Она говорила ровно, будто не о себе.

— А потом?

— Ночью взяла его нож и полоснула по горлу. Перед смертью он очнулся, засмеялся: «Дура. Моя сила в тебя перетекла, значится. Ты теперь будешь жрать других».

— И?

— Третий год не жру. Травками лечусь. — Она усмехнулась. — Если начну — не остановлюсь. Стану как он. А я не хочу.

— Кот?

— Был его. После смерти Пушистик со мной остался. Может, чует, что я не такая.

Она посмотрела на меня. В глазах горел огонь.

— Ты понимаешь, родной? Я не хочу быть чудовищем. А ты?

Михей внутри всхлипнул.

— Заткнись, — мысленно рыкнул я.

Марфа вдруг улыбнулась. Тихо, печально.

— Вижу не один ты. Чую, что есть в тебе кто. Он жалеет меня?

— Он всегда плачет. Это его работа.

Она смотрела мне в глаза. В них была немая усмешка.

— Какой мне прок от тебя? — спросил я.

Она шагнула ближе.

— Знакомы мне такие ошейники. Муж в них ведунов сильных ловил, да после пользовался.

Пальцы её коснулись моей шеи. Холодные, длинные.

— Эти руны можно расшифровать, и тогда.. свобода. Свобода-ааа…

Она достала бумагу, гвоздь и, внимательно смотря на ошейник, нацарапала руны на листе.

— Взамен на защиту?

— Честная сделка, родной, — в её взгляде не было вызова, только мольба под маской ехидства. - Выгода здесь и тебе, и мне,

Я кивнул, принимая её условия. Эта женщина умела договариваться.

— Сегодня спишь на печи.

Она улыбнулась, после - отступила. Легко, по-кошачьи, забралась на печь. Кот прижался к ней.

Я бросил тулуп на лавку, лёг. Сон пришёл быстро.

***

Утро пришло незаметно. Серое. Злое.

За окном выла метель. Снег бил в стёкла.

Север ждал — холодный, голодный, полный тварей, которые только и мечтали сожрать таких, как мы.

Глава 6

Обоз выполз из леса на рассвете четвёртого дня.

Я сидел на передней телеге, правил лошадью и смотрел, как заснеженная равнина уходит к горизонту, утыкаясь в стену серого неба. Ветер здесь дул иначе — не порывами, а ровным, тягучим потоком, от которого не спрятаться. Он пробирал под тулуп, забирался за воротник, выстуживал лёгкие.

Я решил развлечься. Достал из котомки ружьё. Неведомое для меня оружие.

Княжеские дружинники выдали его перед отъездом — трофейное, немецкой работы, с длинным стволом и колёсным замком. Я такие видел века назад, когда они только появились, но в руки брать не доводилось. Лук, меч, кинжал — это да. А здесь...

— Эгей, пальнёшь — так отдачей плечо выбьет, — Панкрат хмыкнул, глядя, как я кручу ружьё в руках.

— Посмотрим.

Я спешился, отошёл в сторону от обоза. Зарядил — порох, пуля, пыж. Вскинул.

В ста саженях, за редким кустарником, пасся олень. Крупный, старый, с ветвистыми рогами. Он поднял голову, повёл ушами, но не побежал — видно, не знал ещё, что такое человек с ружьём.

Я прицелился. Выдохнул.

И впустил в руки силу.

Совсем чуть-чуть — тонкой нитью из источника в пальцы, чтобы не дрожали. Чтобы пуля легла ровно.

Выстрел грохнул так, что в ушах заложило.

Олень подпрыгнул, рухнул в снег. Даже не дёрнулся.

— Ловко ты, старик, — Панкрат присвистнул. — С первого раза?

Я не ответил. Пошёл к туше.

Марфа уже стояла над оленем, когда я подошёл. Смотрела в мёртвые глаза. Молча. Так долго, что это стало заметно.

— Что там? — спросил я.

— Зрачки, — она повела подбородком в сторону морды. — Сузились. У зверья перед смертью они расширяются. А у этого — нет. Дурной знак,

Важин, стоявший поодаль, перекрестился. До моих ушей донёсся его сдавленный шёпот:

— Ведьма, ещё одна служанка Сатаны… Помилуй нас боже! Сущий на небеси…

А Важин, оказывается, ещё и суеверный.

Из-под полы тулупа Марфы высунулась чёрная морда. Кот — тот самый — спрыгнул в снег, обошёл тушу по кругу, замер у ног хозяйки. И мяукнул. Один раз. Коротко. Будто подтвердил: да, всё верно.

Позади меня послышались шаги. Панкрат. Я обернулся, кинув на него взгляд.

Он стоял в десяти шагах, опершись на оглоблю, и смотрел не на оленя. На кота. Взгляд у него был холодный, цепкий — такие взгляды бывают у людей, которые привыкли оценивать противника до того, как обнажить оружие. Он смотрел на зверя так, будто прикидывал: опасен? Чей? Стоит ли брать в расчёт?

Кот перестал тереться о ноги Марфы. Поднял голову, посмотрел на Панкрата в ответ. Жёлтые глаза встретились с серыми.

Панкрат первым отвёл взгляд. Хмыкнул, поправил рукавицу, отошёл к телеге. Ни слова не сказал.

Я запомнил это.

Плотник? Нет. У плотников другие глаза. У плотников — мозоли на ладонях и усталость в спине. А у Панкрата — взгляд человека, который считает шаги до цели и примеряется, куда ударить первым.

У него явно есть своя тайна. Интересно.

Я взялся за нож, олень вновь захватил всё моё внимание.

Мясо разделал быстро. Волки подсуетились, натаскали дров, развели огонь. Запахло жареным, и даже дружинники подтянулись — от костра не отогнал.

К полудню мы двинулись дальше.

***

Старик, — окликнул Панкрат, когда солнце уже клонилось к закату. — Глянь-ка, ш-то за чудо.

Я посмотрел туда, куда он указывал.

Из белой мглы проступали очертания.

Сначала я принял их за скалы — слишком высокие, слишком тёмные для построек. Но чем ближе, тем яснее становилось: это стены. Бревенчатые, в три наката, с башнями по углам и частоколом, утыканным железными шипами. Над всем этим возвышалась дозорная вышка — высокая, худая, как скелет.

Застава.

— Красавица, — хмыкнул Панкрат. — Не хуже тюрьмы, значится,

Я промолчал.

Ворота открылись, едва мы подъехали. За ними было пусто — ни встречающих, ни стражи, ни собак. Только снег, наметённый в сугробы, да чёрные провалы окон в стенах домов.

— Утро добрые, касатики! — раздалось сверху.

Я поднял голову.

На вышке, перегнувшись через перила, стоял мужик в тулупе и драной шапке. Лица не разглядеть — только борода лопатой и блеск глаз.

— Шо такие поникшие? Говорите, с чем к нам пожаловали?

Один из княжеских дружинников выехал вперёд:

— Ссыльные. От князя Демьянова. А ещё — распоряжение. Старшим над заставой назначается Михей.

Мужик на вышке замер. Помолчал. Потом сплюнул вниз, в снег.

— Ждали, — сказал он. Голос его звучал ровно, но что-то в нём дрогнуло. — Ну шо, заезжайте,

Ворота за нами закрылись — тяжело, со скрипом.

***

Застава внутри оказалась меньше, чем казалась снаружи.

Десяток изб, прижавшихся друг к другу, длинный амбар, колодец с журавлём и церквушка — маленькая, деревянная, с покосившимся крестом. Всё занесено снегом по самые крыши.

Нас встретил тот самый мужик с вышки. Звали его Творимир. Местный тиун - управляющий.

— Ну, шо, сами понимаете, — говорил он, пока мы разгружали телеги, — жильё у нас не ахти какое, но и не манна небесная. Но не мёрзнете пока — и ладно. Баня топится по субботам. Еда — что добудете. Спать — где приткнётесь.

Он улыбался. Широко, добродушно, беззубо. Но глаза оставались холодными.

— А где гарнизон? — спросил я.

Творимир кивнул в сторону церквушки.

Оттуда уже шли люди. Двенадцать человек. Все в чёрном, с оружием на поясах. Лица — серые, обветренные, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, будто ты уже покойник.

Они остановились в десяти шагах. Молчали. Разглядывали нас.

Потом один — высокий, с чёрной бородой — сплюнул в снег:

- Местный десятник, воевода, - тихо подсказал Творимир.

— Это что за хмарь? Ссыльных пригнали? - спросил мужчина, которого тиун обозначил главным.

— От князя Демьянова, — ответил дружинник, который сопровождал обоз.

— Аа-аа, — десятник усмехнулся. — И где наш новый воевода? Не уж то, тот хмырь старый? -

Он рассмеялся, довольный своей шуткой. Но тут же поник, как только увидел сухой кивок дружинника.

Он посмотрел на меня. В упор. Сверху вниз.

— Бояре там совсем от жиру бесятся! — десятник хмыкнул. — Да он одной ногой в могиле. Я десятником тут пять лет служу. Не живут тут такие,

Ратники за его спиной засмеялись. Недобро так, с прищуром.

Важин напрягся. Волки переглянулись. Марфа спряталась за мою спину.

— Двенадцать душ, — сказал Творимир, будто не слыша смеха. — И вы два десятка. Тридцать два рыла на три версты стены. Ну шо, весело?

— Мало, — ответил я.

— Да ти шо! Мало, — согласился он. — Но других нет. И не будет. Князья, видно, не ведают, как тут нам тяжко,

Кто-то крикнул из толпы:

— Гляньте, у них и баба есть! Может, к нам её, погреться? Ох как бабьего мясца охота!

Ратники снова засмеялись. Марфа смерила их презрительным взглядом. Не побелела, не испугалась. Держала голову высоко.

Я стоял и смотрел на них. Спокойно. Не мигая. Они продолжали смеяться.

— Ладно, — буркнул кто-то из них. — Пусть живут пока, смертники. Упырям на закуску пойдут,

Мужики с гарнизона пошли в сторону церквушки, бросая на нас взгляды — кто с презрением, кто с любопытством, кто с откровенной злобой.

Я повернулся к Творимиру. Тот стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня с нехорошей усмешкой.

— Чего их не унял, старче? — спросил я.

— А шо мне говорить? — он пожал плечами. — Люди как люди. Тут каждый сам за себя. Выживешь — уважать будут. Сдохнешь — закопают и забудут.

— Порядки у вас.

— Север, а ты шо хотел? — он развёл руками. — Тут либо волком станешь, либо мясом.

Я кивнул. Подошёл к саням, взял свой мешок.

— Изба где?

— Да хоть в той, старче, — Творимир махнул рукой в сторону лачуги с дырявой крыше. — Или в любой другой, коль не побитую найдёшь. Только учти: народ тут непонятливый, в чужие избы нос свой не суй,

Я посмотрел на избы. Десяток срубов, прижавшихся друг к другу, как испуганные овцы. Тёмные окна, низкие двери, сугробы по самую крышу.

Потом перевёл взгляд на ратников. Те уже разошлись, но двое торчали у крайней избы — курили, косились в нашу сторону.

— Вон та, — сказал я Творимиру. — Чья?

— Моя, — он усмехнулся, - хороша чертовка,

— Значит, у тебя просторно?

— Просторно, — согласился он. — Но я тебя не звал.

Я шагнул к той избе.

— Эй, — Творимир окликнул. — Ты шо удумал?

Я не ответил.

Подошёл к крыльцу. Двое ратников — те, что курили — напряглись, выпрямились.

— Стоять, — один шагнул вперёд, загораживая дверь. — Куда прёшь?

— В гости, — сказал я.

— Не звали.

Он положил руку на топор. Второй — тот, что помоложе — скользнул в сторону, открывая себе пространство для удара.

— Слышь, дед, — процедил первый. — Не позорься.

Я посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на крыльцо, где в снегу, у самой ступени, валялось что-то ржавое.

Меч. Старый, выщербленный, с обломанным концом. Видно, выбросили за ненадобностью.

Я шагнул к нему.

— Ты чего? — ратник дёрнулся, но не успел.

Я поднял меч. Провёл пальцем по ржавому лезвию.

— Меч хороший, — сказал я. — Выкидывать жалко.

И впустил силу в пальцы.

Тонкой струйкой, ровно столько, чтобы хватило. Зелёное пламя лизнуло металл.

Ржавчина осыпалась пеплом. Выщерблины затянулись. Лезвие засветилось ровным, холодным светом.

Тот ратник, что стоял ближе, попятился. Выронил цигарку, прилипшую к губе.

— Матерь божья... — выдохнул второй.

Я повернул меч в руке. Полоснул воздух — свист получился чистый, певучий.

— Хороший меч, — повторил я. — Теперь мой.

Сунул его за пояс. Поднялся на крыльцо. И распахнул дверь. Моя соратники, Марфа и волки, вошли в избу вслед за мной.

***

В углу избы, за промасленной тряпкой и ворохом старой рухляди, стояло зеркало.

Я увидел его не сразу — только когда Марфа вышла за водой, а волки выползли на двор размять ноги. В избе стало тихо, и в этой тишине стеклянный блеск из-под тряпки ударил по глазам.

Я подошёл. Откинул ветошь.

Зеркало было старым, мутным, в тяжёлой деревянной раме, почерневшей от времени. По стеклу бежала трещина — наискось, от верхнего угла к нижнему, раскалывая отражение надвое.

Я встал напротив.

Из глубины смотрел Михей.

Седая борода свалялась колтуном, морщины прорезали лицо, как старая кожа — сапоги, которые носили тридцать лет. Глаза выцвели, потускнели, под ними набрякли мешки. На шее - рунный ошейник, мерцающий в темноте.

— Чего ты хочешь житья своего, бес? — спросил он.

Не мысленно. Вслух. Моими губами, моим голосом, но с его интонацией — тягучей, деревенской, въедливой.

— О чём ты?

— По-настоящему. По правде. Прищур у тебя гордый. Выжить - это понятно. Но не князю же служить до гроба. Другие у тебя мыслишки.

Я молчал.

Смотрел в стекло. На старика, который смотрел на меня.

И вдруг стекло пошло рябью.

Не по-настоящему — оно осталось твёрдым, холодным, с трещиной поперёк. Но там, в глубине, за слоем мути, за плесенью и царапинами, что-то шевельнулось.

Я шагнул ближе.

Отражение поплыло. Черты Михея расползлись, стекли вниз, как воск со свечи, и из-под них проступило другое лицо.

Бледное. Острое. Глаза — чёрные, без зрачков, без белков, только тьма и в ней — багровые искры. Кожа — как пергамент, натянутый на скулы. Рот — тонкая линия, за которой угадывались клыки.

Я.

Настоящий.

Тот, кем я был в прошлой жизни. Князь Цепеш. Господарь Валахии. Наследник Дракулы.

Губы моего отражения шевельнулись:

— Ты забыл, кто ты.

Это не Михей сказал. Это сказало оно. Я сам себе.

И в тот же миг в голове ударило.

Звук. Не голос — колокол. Тяжёлый, медный, раскалывающий череп изнутри. Он шёл отовсюду — из стен, из пола, из воздуха, из моей собственной крови.

А сквозь него — женский шёпот:

— Мой князь...

Я дёрнулся, рванул головой, будто пытаясь сбросить удавку. Руки вцепились в раму, пальцы хрустнули, вгоняя ногти в дерево.

Тишина.

Зеркало снова показывало Михея. Старого, испуганного, с глазами, полными ужаса.

— Ты чего, бес? — спросил он. Голос дрожал. — Что разорался? Нет тут никого,

Я не ответил.

Отпустил раму.

— Показалось, — сказал я. Нарочито спокойно.

Я замолчал.

Через несколько секунд взял зеркало за раму, повернул стеклом к стене. Поставил так, чтобы не видеть. Чтобы оно не видело меня.

— Демьянов думает, что сослал меня, — сказал я. Громко, чтобы заглушить эхо голоса. — На Север. В ссылку. В гиблое место.

Михей молчал. Ждал.

— Он дурак.

Я усмехнулся. Криво, зло, так, что щеку свело.

— Север станет моими охотничьими угодьями. Здесь Навь. Здесь падальщики. Здесь сила, которой на юге не найти. Я не выживать сюда пришёл. Я охотиться.

— Для чего? — спросил Михей тихо.

— Чтобы восстановить род.

Сказал — и сам услышал, как это прозвучало. Глухо. Тяжело. Как заклятие.

— Род? — переспросил старик. — Ты про упырей своих? Про вампиров?

— Про князей. Про тех, кто правил, пока люди по деревням прятались. Про нас.

Михей внутри затих. Слишком надолго. Я уже решил, что он ушёл в себя, обиделся или испугался, но он спросил снова:

— А после?

— Что — после?

Я открыл рот, чтобы ответить. И закрыл.

Потому что в голове снова шевельнулось — тень женщины, колокольный звон, и главное — пустота. Чёрная дыра там, где должна быть память о смерти.

Я не помнил, как умер.

Четыреста лет жизни — помнил. Каждую битву, каждую интригу, каждую казнь. А смерть — нет. Провал. Ничего.

И женщина, которая звала. Которая знала, кто я.

— Князь? — Михей позвал осторожно, будто боялся спугнуть. — Ты чего замолчал?

— Ничего, — ответил я. — После будет после. Тебе пока хватит.

Я закрылся.

Не грубо — просто ушёл вглубь, оставив старика на поверхности, смотреть моими глазами, дышать моими лёгкими, но не знать, что творится там, где я прячусь.

Он повозился, покряхтел, но спрашивать не стал. Умный. Понял, что не отвечу.

***

Ночь пришла быстро.

В избе, куда мы заселились, было тесно — двадцать человек на два десятка квадратных саженей. Но никто не жаловался. Жались друг к другу, грелись общим теплом, слушали, как за стеной воет ветер.

Я сидел у окна. Сквозь мутное стекло ничего не видно — только тьма и редкие снежинки, бьющиеся в раму.

Вдруг во всём остроге стало тихо.

Ветер стих. Снег перестал бить в стекло. Тишина рухнула такая, что заложило уши.

— Творимир говорил, — прошептал кто-то из Волков. — Перед тем как они приходят, всегда тихо.

Я встал. Подошёл к двери, приоткрыл.

Холод ударил в лицо, но я не зажмурился. Смотрел в темноту, водил глазами по линии частокола, по сугробам, по крышам.

Ничего.

Пустота.

И вдруг — там, за стеной, в десятке саженей от ворот — что-то шевельнулось.

Я не увидел — почувствовал. Источник дёрнулся, забился, завыл внутри, предупреждая.

— Огонь! — заорал Творимир откуда-то сверху. — Зажигайте огонь! Живо!

На вышке вспыхнул факел. За ним второй, третий. Свет залил пространство перед стеной.

Я увидел их.

Сотни.

Они стояли в снегу — серые, тощие, на четвереньках. Глаза горели красным, пасти были разинуты в беззвучном вое. Навь.

Вся стая смотрела на заставу и ждала.

— Чего они ждут? — крикнул Панкрат, выскакивая из избы с топором.

— Сигнала, — ответил я.

— Какого сигнала?

Я не успел ответить.

Потому что в этот момент с той стороны, из-за спин упырей, донёсся звук.

Рог.

Длинный, низкий, от которого стыла кровь в жилах.

И в свете факелов я увидел её.

Всадница.

Она выехала из леса медленно. Конь — чёрный, как смоль, но под кожей угадывались кристаллы. Они пульсировали, дышали в такт всаднице.

На ней был балахон — тёмный, мокрый, облепивший тело. Голову капюшон не закрывал. Лысая. Гладкая, как кость. Лицо обычное. Слишком обычное. Слишком человеческое.

И только глаза... глаза были не её.

В них не было зрачков, не было белков — только белый, мёртвый свет. И в этом свете — ненависть. Чистая, древняя, выстудившая всё остальное. Она смотрела на нас и ненавидела. Не за то, кто мы. За то, что мы живые.

В руках — серп.

Падальщик.

Настоящий. Не тот дохлый маг, которого я сожрал при пробуждении, а кто-то куда сильнее.

Она остановилась в сотне шагов от ворот. Подняла голову.

— Люди, — сказала она. Голос долетел до нас, хотя ветра не было. — Откройте оные ворота. Иначе увидите сущий кошмар!

Творимир сплюнул с вышки:

— Сама ты ссущая, падаль! Пшла вон!

Всадница усмехнулась. Она медленно подняла руку. По орде упырей пронёсся низкий клич.

Я смотрел на всадницу.

Она смотрела на меня.

— Ты, — сказала она одними губами, но я услышал. — Я тебя чую, древний. Не здешний ты. Я желаю говорить с тобой,

Источник взревел, требуя боя.

— Не ходи, бес, — Михей вцепился в меня изнутри. — Она сильнее.

— Заткнитесь, плебей, — ответил я.

И шагнул к воротам.

Глава 7

Я шёл к воротам. Метель хлестала по лицу, снег забивался в глаза, но я не останавливался. Там, за стенами, ждала она. Я чувствовал её взгляд даже сквозь тьму и пургу.

— Ёшки-матрёшки! Ты чего воротишь, дурной? — Михей внутри забился, закричал, вцепился в моё сознание.

— Она меня позвала, — ответил я, не сбавляя шага. — Не выйдут, так люди погибнут. Князья должны защищать плебеев,

Пауза. Михей молчал так долго, что я уже решил — сдался, понял. Но он спросил снова.

— Ты... людей жалеешь?

— Нет. — Я остановился у самых ворот. Поднял руку, чтобы постучать, велеть открывать. — Мёртвые не воюют,

Из тьмы выступил Панкрат. Схватил за плечо, развернул к себе:

— Старик, ты очумел, значится? Куда прёшь?

За ним — Волки. Несколько человек из гарнизона. Все смотрели на меня, как на безумца.

— Отойди, Панкрат.

— Не отойду. — Он стиснул зубы. — Ты ж сдохнешь за воротами, дурачьё!

Творимир сверху, с вышки, заорал так, что снег посыпался с перил:

— Шо вы там вытворяете! Вернитесь, идиоты!

Я поднял голову, встретил его взгляд:

— Открой ворота. И готовьтесь к бою. Если я не вернусь — вы знаете, что делать.

Он дёрнулся, хотел возразить, но я уже отвернулся.

И шагнул.

Шаг.

И второй.

А на третьем — тело перестало слушаться.

Ноги приросли к снегу. Руки повисли плетьми. Я дёрнулся, пытаясь двинуться — ноль. Чужая воля накрыла меня, как тяжёлый тулуп, придавила к земле.

— Стоять, бес. — Голос Михея звучал внутри, но иначе. Не привычное старческое брюзжание.

— Ты? — Мысленно я зарычал, рванулся. — Ты смеешь?!

— Ты же не дурак, окаянный. — Михей не отступал. — Видишь - выманивает тебя.

Я попытался вырвать контроль. Напряг источник, влил силу в каналы, заставил мышцы дрожать от напряжения. Ноль. Тело — его тело, михеево — слушалось только хозяина.

— Четыреста лет, а ума не нажил, — уже спокойнее продолжил Михей. — Ты сам говорил: мёртвые не воюют. А если ты околеешь там, за оградой — кто этих защитит? — Мысленный кивок в сторону Марфы, Панкрата, Волков. — Кто Валечкину смерть отомстит? Я? Я без тебя — пшик. Так что стой. Думай, покуда время есть. Ты же князь. Вот и княжь.

Ярость отпустила. Медленно, неохотно, но отпустила. Михей был прав. Чёрт бы его побрал, он был прав.

Я сделал шаг назад. Сам. Своей волей.

— Ворота закрыть, — бросил я Творимиру. — Готовьте оборону. Смолу, стрелы, колья. Она придёт сама, если я не выйду. Встретим её здесь.

Мой взгляд пересёкся с глазами Марфы. Она стояла поодаль, помогая готовить боеприпасы. В них блеснуло что-то новое - не страх, не похоть. Уважение. Она кивнула, точно одобряя мой поступок: “Не рискуй, родной. Не время”.

Панкрат хлопнул по плечу:

— Очухался, старик. А я уж думал - крыша поехала.

Но было поздно.

Стражники уже начали открывать створки по моему приказу. Механизм старый, тяжёлый — пока я боролся с Михеем, ворота успели расползтись на ширину в пару саженей.

— Закрывайте, черти! — заорал Творимир сверху. — Закрывай! Вы шо расслабились?

Люди налегли на створки. Но те заклинило — снег, лёд, старость механизма.

Всадница внизу видела всё. Ворота открыты. Я не вышел.

Она даже не сделала паузы. Не дала времени на раздумья.

Короткий взмах рукой — и из-за её спины, из темноты леса, донёсся тяжёлый, влажный хруст. Шаги. Глухие, как удары молота по мёрзлой земле.

Я смотрел туда, и Михей внутри замер.

Из метели выступило оно.

Огромный кабан, размером с избу. Его шкура — гниющая плоть, свисающая лохмотьями, обнажающая гнилые рёбра. Глаза — две красные точки, горящие в пустых глазницах.

Чёрные кристаллы торчали из тела: из спины, из боков, из головы. Они росли прямо из гниющей плоти, пульсировали, сочились чёрной жижей. Кристаллизующаяся скверна.

Из пасти капала чёрная гниль, прожигающая снег до земли.

Падальщица опустила руку.

И Веприще сорвалось с места.

Земля вздрогнула. Тварь неслась прямо в открытые ворота.

— Закрыва-а-ай! — орал Творимир.

Но поздно.

Удар.

Ворота, и так заклиненные, разлетелись в щепки. Люди врассыпную. Трое не успели — тварь просто перешагнула, не заметив.

Я стоял на пути. Меч в руке светился зелёным.

Шаг. Ещё один.

Я ударил — меч вошёл в шею зверя по самую рукоять. Тварь даже не замедлилась.

Удар клыком. Я едва ушёл, но ребро поймало касание. Треск, боль, падение.

Веприще развернулся, чтобы добить.

Я лежал на снегу, смотрел в морду твари. Видел чёрные кристаллы, растущие прямо из гниющего мяса. Видел, как внутри них что-то пульсирует.

Источник внутри заорал: там еда.

— Бес окаянный, ты чего разлёкся! — Михеев голос бился в голове.

— Он не живой. — Я смотрел в красные глаза. — Он — кусок скверны, собранный в форму. А скверну можно жрать.

Я не стал подниматься. Вместо этого — протянул руку вперёд. Раскрытую ладонь.

Источник переключился. Не на удар — на всасывание.

Впервые я пробовал тянуть силу не из живого мага, а из мёртвой плоти, напитанной скверной.

Ладонь коснулась бока Веприща — там, где из гниющей шкуры торчал чёрный кристалл.

И тьма откликнулась.

Кристалл потускнел на глазах. Чёрная жижа из него потекла не вниз — в мою руку. Впитывалась сквозь кожу.

Боль ударила такая, что я едва не отпустил. Скверна не текла — она рвала. Каждый палец будто совали в раскалённое железо, потом в лёд, потом снова в железо. Внутри разлилась ледяная тяжесть. Скверна наполняла источник, но она была чужой. Она жгла каналы, разъедала изнутри.

Кожа на руке почернела, пошла пузырями. Вены вздулись, по ним побежали чёрные линии.

Я закричал. Не сдержался.

Но руку не убрал.

Из правой руки, там, где чёрные вены вздулись до предела, скверна уже не просто сочилась — она хлестала наружу вместе с кровью. Капли падали в снег, прожигая его до земли, шипели, превращаясь в чёрный пар.

Веприще вздрогнул. Дёрнулся, пытаясь сбросить меня. Кристаллы на его боку один за другим тускнели, рассыпались в пыль. Но тварь не умирала — она билась, мотала башкой, пыталась достать меня клыком.

Я держался.

Ещё миг. Ещё.

Из пасти зверя вырвался не рык, а жалостный крик. Кристаллы посыпались градом. Плоть под ними опадала, отваливалась кусками, обнажая кости.

Веприще сделал последний шаг. И завалился на бок.

Его глаза погасли.

Тело рассыпалось. Через минуту на снегу осталась только огромный скелет монстра, обвисшее мясо, кожа и несколько крупных кристаллов, не успевших разрушиться.

Я стоял на коленях. Рука, которой касался зверя, почернела до локтя. Чернота не отступала — она пульсировала, переливалась, впивалась в плоть всё глубже. Я попытался пошевелить пальцами — они не слушались.

Источник гудел, переполненный. Не своей силой — чужой, тяжёлой, чужеродной.

Я сжал кулак здоровой левой рукой. Чёрные искры сорвались с пальцев правой — и погасли, не долетев до снега.

— Ты чего ж нажрался-то? — Михей внутри замер. — Глянь на руку мою! Она ж чёрная!

— Вижу. — Я поднялся, пошатываясь. — Тем нажрался, чем эти твари меня кормят. Теперь учиться переваривать.

Но радоваться было рано.

Веприще мёртв, но ворота разрушены. В проёме — пустота, метель и сотни красных глаз.

Навь не ждала. Как только туша зверя рассыпалась, твари рванули в пролом. Первые уже вбегали во двор.

— В строй! — заорал Творимир с вышки. — Все в строй! Они внутри!

Люди метались. Панкрат строил Волков у амбара. Марфа оттаскивала раненых к церквушке.

На бегу я краем глаза поймал её фигуру — мелькнула у колодца, пригнулась, волоча какого-то мужика.

Но она вдруг обернулась.

На миг наши взгляды встретились сквозь снег и мельтешащие тени. Лицо белое, в разводах копоти, но глаза — спокойные. Она кивнула. Коротко. Твёрдо. Мол, жива, цела, не отвлекайся.

Я кивнул в ответ и рванул дальше, к пролому, где из метели уже лезли первые твари.

Правая рука висела плетью — мёртвая, чужая, бесполезная.

Меча не было — сломался о кристаллы Веприща.

Я огляделся. Увидел обломок копья, торчащий из сугроба.

Решение пришло из глубины памяти. Дракула учил: наша кровь — лучший металл против тварей. Даже отравленная. Даже чужая.

Я поднёс чёрную руку ко рту. Зубы — вампирские, острые — впились в собственную плоть у запястья. Рванул. Кусок чёрной плоти упал в снег.

Из раны хлынула кровь — густая, тёмная, смешанная со скверной. Но в ней, глубоко внутри, пульсировало и моё — древнее, вампирское, голодное.

Я схватил обломок копья здоровой левой рукой и окунул его в бьющую из правой кровь.

Кровь ожила. Она оплела древко, стянулась, застыла, формируя наконечник и укрепляя сломанный край. Чёрное перемешалось с алым, засветилось тёмным огнём.

Копьё засветилось тёмно-алым. Чёрные искры срывались с наконечника.

Я сжал древко. Оружие отозвалось на мой голод — и на боль.

Шаг в гущу.

Копьё вошло в морду первой твари, пробило насквозь. Тьма из наконечника влилась в неё — и Навь рассыпалась пеплом мгновенно.

Вторая. Третья. Четвёртая.

Я работал копьём как цепом, круговыми движениями, не давая приблизиться. Копьё не просто пронзало, оно высасывало остатки скверны из тварей.

Я уже почти оттеснил Навь за порушенные ворота.

Но тут в строе гарнизона, что держал правый фланг у амбара, началось шевеление.

— Куда прёшь?! Охреневший! — заорал кто-то из Волков.

Я повернул голову.

Десятник — тот самый, что встречал нас у ворот, с чёрной бородой и нашивкой на тулупе — пятился назад. Не бежал, нет. Просто медленно отступал, пропуская вперёд себя своих же людей. Ловко так, незаметно. Сделал шаг назад, потом ещё один, прикрываясь спиной здорового ратника, который рубился с тварью.

Ратник упал. Десятник даже не взглянул — скользнул за угол амбара, прячась от основного боя.

— Командир! — заорал кто-то из его людей, заметивший исчезновение. — Командир!

Ответа не было.

Строй дрогнул. Без десятника люди растерялись, начали жаться друг к другу, теряя позиции.

Я выругался сквозь зубы и рванул к ним. Копьё мелькнуло в воздухе, снося морду очередной твари, замах — и вторая тварь рассыпалась пеплом.

— Не смотреть! — заорал я на гарнизонных. — Вперёд смотреть! Строй держать!

Они дёрнулись, но послушались — привычка к приказу сработала быстрее страха.

Я успел занять место десятника, закрыть брешь. Твари лезли, но мы держались.

Но тут — грохот копыт по мёрзлой земле.

Из метели, через груды рассыпавшихся тварей, в пролом влетела она.

Чёрный конь, глаза горят зелёным. Всадница в балахоне, лысая голова не скрыта капюшоном.

Я не успел уйти.

Конь ударил в грудь, копыта задели плечо. Падальщица взмахнула рукой — и магической силой швырнула меня через весь двор. Я врезался в частокол, брёвна треснули.

Строй посыпался. Испуганные ратники начали отступать.

Я сполз на снег. Копьё выпало, валялось в трёх шагах.

Падальщица спешилась. Медленно пошла ко мне. Остановилась в десяти шагах.

Подняла руку, указывая своим перстнем на меня.

Ждала.

Я поднялся. Сплюнул кровь. Глазами нашёл копьё.

Оно оказалось в трёх шагах. Я протянул руку — копьё подлетело ко мне в ладонь, ведомое невидимой силой.

Оружие в моих руках пульсировало. Чёрная рука, сжимающая древко, не слушалась — но держала. Левая - тряслась, истекала кровью.

— Истинный воин, — падальщица хрипло рассмеялась, раскинув руки в стороны. — Даже в ошейнике — волк паки и паки показывает свои зубки,

- Замолчи, смертная,

Она атаковала первой. Синяя молния ударила из её перстня.

Я ушёл перекатом, копьё вскинул — чёрная искра с наконечника погасила синюю.

Падальщица выхватила серп. Чёрный, с синими рунами.

Я пошёл в атаку, не став дожидаться её действий.

Серия обменов. Копьё против серпа. Она быстрее, я злее. Я получил порез на боку, но в ответ достал её древком по лицу. Она отшатнулась, сплюнула кровь.

— Неплохой материал, — она улыбнулась. Белые глаза вспыхнули ненавистью. — Отец будет рад. Очень рад.

Она подняла руку с перстнем. Синее сияние залило двор.

Воздух отяжелел. Давление на источник — как тогда, с князем Демьяновым, но сильнее. В разы.

Ноги подкосились. Я встал на колено.

Падальщица подошла ближе. Смотрела сверху вниз. В её глазах не было торжества — только голод.

Выбора не было.

Давление синего сияния ломало. Источник сжимался в точку, каналы горели, тело не слушалось. Ещё миг — и я рухну лицом в снег, и больше не встану.

Я вспомнил князя Демьянова. Его голос: «Ты даже не знаешь, что у тебя внутри. Источник. Каналы. Используй их. Сильнее. Горячее».

Я стиснул зубы и погнал силу по каналам — не наружу, не в удар, а внутрь себя. Разогнал источник до предела, заставил его взреветь, затрещать, захлёбываться собственной мощью.

Синее сияние падальщицы давило снаружи. Моя сила рвалась изнутри.

Они встретились.

Короткий магический взрыв — тихий, но такой, от которого заложило уши. Воздух дрогнул. Снег вокруг нас взметнулся белым облаком.

Падальщицу отбросило на шаг назад. Она покачнулась, в глазах мелькнула растерянность.

Я не ждал.

В падении левая рука нащупала в снегу камень. Обычный булыжник, обломок скалы.

Я сжал его. Из последних сил рванул вперёд и ударил камнем по магическому перстню.

Он треснул, а после взорвался, изрыгая во все стороны чёрный огонь.

Падальщица заорала. Её правая рука отлетела в сторону. Холодный снег падал на её обожженный балахон и тут же таял, превращаясь в клубы пара.

Она зажала культю, из которой хлынула чёрная кровь. Падальщица смотрела мне в глаза. Не со страхом, не с ненавистью, а с вожделением.

Она издала короткий свист.

Чёрный конь вылетел из метели, подбежал к хозяйке.

Падальщица вскочила в седло одной рукой. Она развернула коня. Бросила на меня последний взгляд — и в этом взгляде не было ни боли, ни злости. Только обещание.

— Мы ещё встретимся, древняя душа, — сказала она одними губами. — Но не думай, что я буду с тобой вновь цацкаться,

И поскакала прочь, исчезнув в метели.

Навь замерла. Часть тварей начала пятиться, уходить во тьму вслед за хозяйкой.

Другая часть вдруг осела на снег. Без крика, без борьбы. Просто падали замертво, лишённые подпитки со стороны падальщицы.

Я стоял на коленях посреди двора. Смотрел, как они исчезают во тьме.

Рядом — груды чёрного пепла, лужи крови, стоны раненых.

Михей внутри выдохнул:

— Ушла...

Я поднял голову к небу. Снег падал на лицо, таял на губах.

— Пока, — ответил я. — Она вернётся.

Где-то в темноте, за стенами, всё ещё выла метель.

Я опустил взгляд на правую руку. Она всё ещё была чёрной. До локтя. До плеча. Чёрные линии поднимались выше, к сердцу.

— Это надолго ж? — спросил Михей тихо.

— Надолго, — ответил я. — Но с этим жить можно.

Метель становилась сильнее. Где-то за амбаром, в темноте, мелькнула тень — десятник вылезал из своего укрытия, оглядываясь, не видят ли его люди. Я перехватил его взгляд. Он дёрнулся и исчез за углом.

— С этим тоже надо будет что-то делать, — пробормотал я, глядя ему вслед.

Ветер завывал, занося снегом следы битвы.