Наследник

Глава 1

Бум! Бум! Бум!

Бит грохочет прямо в уши, отдаваясь в костях черепа. Белокурая красотка в полупрозрачном платье тянет меня на танцпол. Я уже собираюсь согласиться — не зря же сегодня выбрался отдохнуть, — когда краем глаза замечаю знакомую фигуру.

— Сашка! — радостно улыбаюсь я, разворачиваясь.

Хотя где-то глубоко на подкорке уже появляется мысль, что радоваться, пожалуй, не стоит.

— Комета! — орёт он мне в ответ.

И сразу мир перестаёт быть таким цветным, музыка — приятной, а девушки вокруг — настолько привлекательными.

— У меня выходной! — кричу я, демонстрируя полный стакан.

Сашка мотает головой. То ли не согласен с моей аргументацией, то ли просто не расслышал.

— Комета! — повторяет он громче, подойдя вплотную.

Комета, твою мать! Кто вообще придумал этот позывной? И главное, назначил его сигналом, означающим, что нужно немедленно бросать всё и ехать?

Я, конечно. Чёрт.

Впрочем, я всё понял, как только увидел нашего знатока и умника Сашку Кузнецова. Он же Ковач. Шумные мероприятия Сашка терпеть не может. Смешно звучит, учитывая нашу работу.

Не дожидаясь ответа, он подталкивает меня к выходу.

Белокурая красавица расстраивается. А уж как расстроен я!

Тонированный под цвет кузова микроавтобус стоит прямо у входа, приветливо распахнув боковую дверь.

— У меня куртка в гардеробе, — вспоминаю я.

— Потом заберёшь! Тут делов-то на пару часов! — машет из салона наш куратор Лязг. Григорий Лапин.

Я заглядываю внутрь.

Все на месте. И уже готовы. Вот гады. Не могли уехать подальше.

В ушах ещё грохочет музыка, в голове весело плещется смесь напитков и гормонов. Машу всем рукой, забираюсь внутрь и плюхаюсь на своё место у столика.

Дверь с шипением закрывается. Автобус, слегка покачиваясь, трогается.

— Специзделие. Очиститель, — объявляет Лязг, ставя передо мной прозрачный флакон с зелёной жидкостью. — Пей.

Я смотрю на флакон и вздыхаю. Знакомая дрянь.

— Что, опять президентскую аптеку расчехлили?

Ответа не жду. Откупориваю, выпиваю одним глотком и немедленно разворачиваюсь к проходу. Лязг предусмотрительно подталкивает мне ведро.

Заботливый, зараза.

Препарат действует в несколько этапов, и всё начинается моментально. Сначала просто плохо. Нет, не так. Сначала настолько плохо, что начинаешь всерьёз задумываться, в чём именно провинился перед начальством.

Желудок скручивает узлом. По телу прокатывается волна жара, сменяющаяся ледяным потом. Во рту появляется мерзкий привкус. Потом начинается очистка.

И наконец после очистки наступает облегчение. Относительное, конечно. Относительно первого этапа.

Голова перестаёт плавать. Звуки снова обретают чёткость, взгляд фокусируется. Руки больше не кажутся чужими, а мысли перестают путаться между собой.

Никакой особой силы препарат не даёт. Просто за считанные минуты приводит организм в состояние, при котором можно работать. Почти как после хорошего сна, только без сна и с весьма неприятной оплатой потом.

Пару часов продержусь. А потом начнётся откат: головная боль, слабость, дрожь в руках и ощущение, будто ты всю ночь на дискотеке с бегемотом танцевал, и это скорее относится к эмоциональному состоянию, чем к оттоптанным ногам.

Пожалуй, это можно считать отдельной стадией действия препарата. Самой хреновой.

— Готов? — спрашивает Лязг, заметив, что взгляд у меня наконец стал фокусироваться в одну точку.

— Жить буду. Но без удовольствия.

Осматриваю ухмыляющихся парней. Бодрые и розовощёкие.

Рама. Ренат Сашилин. Смуглый, худой, на вид совсем пацан. Кивает, перехватив мой взгляд.

Корень. Пашка Корнеев. Круглолицый хитрован, который умудряется выглядеть довольным даже тогда, когда его будят среди ночи. Пинает стоящий под ногами ящик со своим пулемётом.

Добер. Станислав Доборов. Сапёр-подрывник. Показывает три пальца. Значит, всё у него в наличии и столько, сколько надо, чтобы весело провести время.

Мост. Кузьма Раверин. Наш снайпер и самый молодой в группе. Прижимает к груди свой «Винторез», словно девушку.

Сирень. Славка Шувалов. Специалист по электронике. Неопределённо покачивает ладонью. Мол, разберёмся на месте.

И мой заместитель по воспитательной работе. Ковач. Сашка Кузнецов.

Смотрю на него особенно грозно.

— Все готовы, — улыбается мой зам, не реагируя на мой взгляд.

— Угу, — киваю я и начинаю переодеваться.

— Задача! — Лязг выкладывает на стол папку. — Проникнуть в посольство и ликвидировать террористов.

— Ого! — тихо присвистывает Мост.

— А нас выбрали потому, что мы невыездные? Такой подарок для нас — за границей побывать? — ворчу я, надевая поверх шёлковой рубашки бронежилет.

— Всё согласовано, — кивает Лязг.

— Ясно. Любой косяк — и наказание нас настигнет, — продолжаю я ворчать.

— Приоритет — жизнь и свобода гражданских. В первую очередь посол.

На стол ложится фотография шарообразного мужчины с добродушной улыбкой. Следом ещё шесть. Итого семь.

— Это все гражданские, находившиеся в посольстве на момент захвата. Остальные — террористы.

— Сколько?

— Неизвестно.

— Вооружение?

— Информации нет.

— Где заложники?

— Неизвестно.

Я смотрю на Лязга. Он смотрит на меня.

— Гриша, ты мне сейчас предлагаешь штурмовать здание, в котором неизвестно сколько противников, неизвестно чем вооружённых и неизвестно где сидящих?

— Именно.

— А план здания хотя бы есть?

Лязг достаёт чертежи трёхэтажного здания с подвалом.

— Насколько известно, возможны изменения. Крыша заблокирована. Окна пуленепробиваемые, зарешёченные. Остальные входы забаррикадированы. Доступ только через центральную дверь.

— Подвал?

— Тоже закрыт.

— То есть нас сразу по окончании ждёт отстранение на неделю?

Лязг вместо ответа достаёт новые бумаги.

— На месяц? Ну хоть оплатят?

Он не улыбается. Похоже, гражданских уже списали. Списали и повесят все «успехи» на нас. А вот это уже интересно.

Я беру фотографии и ещё раз просматриваю лица. Посол. Сотрудники. Обычные люди, которых кто-то очень неудачно выбрал заложниками. Или очень удачно.

— Почему всё-таки именно мы?

— Потому что больше некому, — отвечает Лязг.

Врёт. Не в том смысле, что совсем уж нагло говорит неправду. Скорее, оставляет за скобками большую и неприятную часть ответа. Но выбивать подробности сейчас бесполезно. Если бы хотел рассказать — уже рассказал бы.

Наш боевой автобус прибывает на место и встаёт поперёк дороги. Последние приготовления. Проверка снаряжения, оружия, связи, запасных магазинов.

Я привычно прохожусь вдоль бойцов, цепляясь взглядом за мелочи. У Рамы перекрутился ремень. Поправляет ещё до того, как я успеваю открыть рот. Молодец.

— Таран, — зовёт Сирень. — Внутри глушилки. Скорее всего, связь будет хромать.

Ещё лучше. Впрочем, ничего хорошего и не ожидалось.

Лязг хлопает меня по шлему. Я киваю.

— Парни! Первое — всем выжить. Второе — вытащить мирняк. Третье — террористов...

Делаю паузу.

— Как пойдёт.

Корень довольно ухмыляется.

— Понял, Таран. Сначала выживаем.

— Именно. Причём всем. Причём после того, как всем накостыляем.

Такая у нас мотивационная полуминутка, и, прикрываясь щитами, уже бежим через парк к центральному входу. Свет выключен во всём квартале. Ночь. И это единственное, что пока играет нам на руку.

Двустворчатые двери. Наружное открывание. Расходимся по краям. Машу рукой.

Четыре гарпуна с лязгом пробивают металл дверей. Тросы натягиваются, и створки вырывает наружу.

Мы внутри.

— Рассредо...

В глубине холла вспыхивает свет.

— Вспышка прямо! — ору я, вскидывая автомат.

Успеваю выстрелить дважды и тут же укрываюсь за колонной.

Потому что это не вспышка. Это разряд.

Толстая бело-голубая дуга проскакивает через холл, ударяет в стену, разбегается по колоннам и с оглушительным треском вырывается наружу через распахнутые двери.

Воздух наполняется запахом озона.

— Что за хрень?! — шипит рядом Сирень.

— Из руки, — говорит Ковач. — Он это из руки выпустил!

Я и сам видел. Реально хрень. Так не бывает.

В дальнем конце холла, у лестницы, стоит человек в серой хламиде. Никакого оружия. Никаких приборов. Только вытянутая рука, вокруг которой пляшут короткие электрические искры. Он и сам слегка светится, что помогает прицеливанию.

— Корень!

Пулемётчик уже работает.

Пули отскакивают от мерцающего поля вокруг противника. Поле вспыхивает в местах попаданий, словно по невидимому стеклу бьют молотками. Корень даёт длинную очередь. Поле начинает мигать. Человек в хламиде отступает, пытаясь поднять вторую руку.

Не успевает.

Плотный поток пуль продавливает защиту, и тело отбрасывает на лестницу.

Тишина. Только гильзы ещё звенят, падая на пол.

Осматриваю своих. Все целы. Но порядком офигевшие от ситуации. Не каждый день такое молниеносное... приключается.

— Центр! — вызываю я Лязга. В рации уже тишина.

В тепловизоре вокруг пусто. Подбираюсь к телу серохламидного молниезапускателя.

Серая хламида выглядит сильно поношенной. Ни бронежилета, ни оружия, ни какого-либо устройства, способного метать молнии. Поднимаю руку мертвеца, осматриваю пальцы. Ничего. Чистая кожа.

Вот это уже совсем не нравится.

— Ковач! С тобой Сирень и Мост. Занять оборону первого этажа здесь. Контроль входа и лестницы. Остальные со мной. Зачищаем верхние этажи.

— Принял, — кивает Ковач, распределяя секторы между парнями.

— И не геройствуйте без меня.

— Это ты себе скажи, — усмехается Сашка.

Три этажа и подвал. Заложников в тепловизорах не видно. Либо их увели в помещения с экранированными стенами, либо держат в подвале. Скорее второе. Но начнём сверху.

— Корень, на тебе огневая мощь, если чего, долби до упора. Остальные — внимание и разведка.

— После вот этого фокусника? — Пашка кивает в сторону трупа. — Я бы предпочёл наоборот.

— Вот поэтому командир здесь я.

На втором этаже тихо. Длинный коридор. Закрытые двери. Несколько опрокинутых стульев. Приборы молчат.

А чуйка орёт.

Замираю. В дальнем конце коридора едва заметно шевелится тень.

Успеваю бросить дымовую гранату. Тут же пространство взрывается электрическим светом.

Удар молнии приходится в плечо Раме. Его швыряет вбок, едва не долетает до лестницы. Ударяется о стену, сползает на одно колено, трясущимися руками пытается удержать автомат и направить на врага. Корень уже вжал курок.

Сквозь дым вижу, как по стенам скачут голубые разряды.

— Контакт! — орёт Добер, стреляет в другую сторону. Рама приходит в себя и присоединяется к Корню. Мы с Добером всаживаем по целому магазину.

Поле вокруг противника вспыхивает, но держится.

Продолжают стрелять Рама и Корень. Грохот становится сплошным.

Защита противника мерцает. Он пятится, размахивая руками. Новый разряд молнии срывается в потолок, осыпая коридор штукатуркой.

— Дави! — рычу я.

Корень продолжает стрелять, Рама поддерживает его короткими очередями. Поле вспыхивает в последний раз и гаснет.

Человек в хламиде падает.

И почти сразу из бокового прохода выскакивают ещё двое.

Вот ведь зараза!

Один уже поднимает руку. Я не жду. Доворот, короткая очередь. Пули выбивают искры из защитного поля. Рама стреляет рядом.

Добер уходит за выступ стены. Молния бьёт в дверной косяк. Дерево разлетается щепками.

— Корень, левого!

— Понял!

Пулемёт снова грохочет. Левый молниеметатель не выдерживает плотного огня. Его защита сминается, и он падает поперёк коридора.

Второй пытается скрыться в комнате. Добер успевает всадить в него короткую очередь, прежде чем тот захлопывает дверь. Через несколько секунд проверяем комнату: противник лежит у стола, не шевелится.

Тишина.

Я тяжело дышу, прислонившись к стене. Рама уже оправился.

— Живы?

— Живы, — отзывается Рама и улыбается.

— Только патронов скоро не будет, — недовольно замечает Корень.

Я смотрю на рассыпанные гильзы. Он прав. На троих противников ушло столько боеприпасов, сколько обычно хватило бы на небольшой бой. А мы только на втором этаже.

— Ковач, что у вас?

Рация шипит, связи нет даже между этажами.

— Ковач, приём!

Ничего. Глушилки. Или эти чёртовы молнии мешают связи.

Снизу не доносится ни стрельбы, ни криков. Значит, пока всё спокойно.

— Продолжаем.

Подходим к убитым. Те же серые хламиды. Никаких устройств. А вот лицо одного из них заставляет меня остановиться.

Достаю фотографии заложников. Сравниваю.

Хреново, но так и есть. Один из тех, кого нам приказали спасать.

Показываю фотографию парням.

— Значит, не все гражданские такие уж гражданские, — замечает Корень.

— Или кто-то очень сильно ошибся с разведданными.

Убираю фотографию. Что-то тут с самого начала не так.

— Центр, это Таран. Приём.

В ответ тишина.

— Центр!

Только шипение.

Остальные помещения второго этажа проверяем одно за другим. Пусто. Ни заложников, ни живых противников.

Поднимаемся выше.

Третий этаж встречает нас распахнутыми дверями и запахом горелой проводки. Разбитые столы. Опрокинутые шкафы. На стене длинная чёрная полоса, будто по ней провели гигантским электродом.

Корень проверяет боезапас и морщится.

— Таран, если здесь ещё трое таких, придётся отбиваться прикладами.

— Ну, приклады у нас хорошие, — шутит Рама.

— Мне мой жалко, — качает головой Корень.

У этих молниеметателей защита выдерживает десятки попаданий. Иногда больше. Но вот что примечательно — и я не говорю, что странно: тут странно всё, начиная с задания. А примечательно то, что между пусками молний они делают паузы, будто набирают энергию или охлаждаются. А когда получают удары по защите, молнии слабее.

Значит, запас сил не из розетки берут.

В десяти метрах скрипит дверь. В коридор выходит человек в сером и поднимает руку.

— В укрытие!

Разряд ударяет в стену между нами. Штукатурка осыпается на плечи. Ответная короткая очередь Корня заставляет противника спрятаться.

— Не стрелять! — бросаю я.

Скидываю автомат на ремне и рывком пересекаю расстояние до дверного проёма, пока противник не успел послать новый разряд.

Влетаю в комнату.

Серый разворачивается. С его пальцев срывается короткая голубая искра. Я дёргаюсь в сторону, и разряд пролетает почти мимо. Правая нога немеет. Ещё немного — и не удержал бы равновесие.

Но дистанцию сократил. Бью ногой в живот. Противник отступает, натыкается на стол и вскидывает обе руки. Не даю ему выпрямиться. Шаг вперёд, удар в голову. Серый обмякает.

Подхватываю его за ворот, опускаю на пол и защёлкиваю наручники. Дышит. Живой.

Из коридора доносится треск разряда и длинная пулемётная очередь.

— Ещё двое! — орёт Рама, влетая в комнату.

Следом по коридору прокатывается электрический грохот. В дверной проём вплетаются голубые нити, и мы оба падаем за опрокинутый стол.

Корень где-то снаружи вскрикивает. Плохой звук.

Я выглядываю. Пашка лежит на полу и дёргается, пытаясь подняться. Рама рядом со мной вставляет магазин.

Один из серых осторожно высовывается из боковой комнаты. Второй держится за его спиной.

— Граната! — ору я и бросаю её в коридор.

Оба серых мгновенно исчезают за дверью. Граната катится по плитке и останавливается у порога.

— Взрыв! — ору я и уже бегу вперёд.

Секунда. Тишина. Перехватываю автомат и бросаюсь вперёд. За мной Рама и Добер. На ходу пинаю валяющийся стул. Тот вылетает перед дверным проёмом.

Четыре ярких разряда разом превращают его в горящие щепки.

Ну нахрен. Закидываю светошумовую в комнату. Заодно подбираю осколочную, что до этого кинул, не выдёргивая чеку, — в карман, конечно.

Бам!

Коридор на мгновение белеет. Мы врываемся в комнату. Один из противников лежит возле шкафа, закрывая лицо руками. Второй на коленях пытается подняться, но его шатает.

Добер сбивает его на пол. Рама прижимает первого прикладом.

— Вязать!

Оба оказываются в наручниках.

Проверяю Корня. Пашка уже сидит, привалившись к стене, и ругается сквозь зубы. Оплавленный жилет и шальные глаза.

— Ты как?

— Шуу руш, — отвечает Корень, лыбясь. Плохо дело.

Забираем оружие, проверяем магазины. Боезапас тает на глазах. И мы всё ещё не знаем, сколько здесь этих серых.

В дальнем конце коридора раздаётся шум. Ещё один кабинет.

— Осторожно, — предупреждаю я.

Иду вдоль стены. За дверью слышатся шаги. Кто-то приближается с той стороны.

Створка распахивается прямо передо мной.

Мы встречаемся в проёме лицом к лицу.

Противник вскидывает руку. Я успеваю схватить его за запястье.

И тут меня бьёт током.

Боль пронзает руку от пальцев до плеча, врезается в грудь. Мышцы сводит так, что на секунду темнеет в глазах. Ноги подламываются.

Чёрт!

Какая же гадость!

Но руку я не отпускаю. Даже если бы захотел — пальцы свело намертво.

Рву противника на себя, разворачиваю корпусом к коридору. Если там кто-то ещё есть, пусть сначала попробует попасть в своего.

Серый явно не ожидал, что я вообще смогу двигаться.

А я могу. Плохо, больно, но могу.

Бью коленом в бедро, сбивая равновесие. Он пытается вырваться, свободной рукой хватает меня за бронежилет.

Не даю ему отойти. Прижимаю к косяку. Короткий удар в челюсть. Голова мотается в сторону. Второй — в подбородок.

Человек обмякает и сползает по стене.

Я отступаю на шаг, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. В левой руке почти нет чувствительности.

Ещё один такой разряд — и вполне могу остаться здесь навсегда.

— Ну что там? — Рама, задыхаясь, появляется в дверях. Оглядывает лежащего серого. — Закончилась гроза?

— На сегодня хватит.

Достаю наручники, стягиваю противнику руки за спиной. Проверяю дыхание. Жив.

Оставшиеся помещения третьего этажа проверяем уже молча. Пусто. Ни заложников, ни новых серых.

— Вниз, — киваю я. — Боезапас пополним, вытащим Корня, потом решим, что делать с подвалом.

Спускаемся на второй этаж. Я иду первым. Левая рука ноет, пальцы периодически подрагивают. Тащу тяжеленный пулемёт Корня. Парни тащут его самого. На первом этаже тишина.

— Ковач! — зову я.

Никто не отвечает.

Оглядываю холл.

Пусто.

Ни Сашки, ни Сирени, ни Моста.

Там, где оставил их прикрывать вход, по полу разбросаны гильзы. — Ковач! — ору громче.

Ответа нет.

— Рама, Добер, занять оборону. Корень — отдыхать!

— Центр, приём! — кричу в рацию.

Треск и тишина.

Подхожу к колонне. На полу тёмное пятно.

Кровь.

Свежая.

Вижу ещё одно пятно. Потом длинную полосу. Кого-то тащили за ноги.

След тянется через холл в служебный коридор. Туда, где начинается лестница в подвал.

Крови не так много. И мёртвого, скорее всего, не стали бы тащить.

Значит, живы.

Должны быть живы.

— Добер, патроны! Сколько?

— Два магазина.

И тут снизу удар.

Бум!

Металлический звон прокатывается по зданию. Пол под ногами вздрагивает. С потолка сыплется пыль. Я уже бегу.

На ходу меняю магазин и сворачиваю к подвальной лестнице.

Буммм... здание дрожит, воздух наполняется пылью и плотным запахом крови.

Глава 2

Я сорвался с места, не дожидаясь остальных. Кровавый след тянулся по подвалу, местами прерываясь, но неизменно появляясь снова. Чем дальше я бежал, тем сильнее становилось мерзкое ощущение, что мы опаздываем. Не знаю, откуда оно взялось. То ли слишком много странностей накопилось за последние полчаса, то ли организм окончательно взбесился после электрических разрядов, но сейчас хотелось только одного — добраться до своих.

След оборвался у металлической двери. Я дёрнул ручку, распахнул створку и едва не забежал внутрь.

В тесной комнате, метра три на три, стояли шестеро в знакомых серых хламидах. Все шестеро одновременно повернулись ко мне и вскинули руки.

— Твою мать!

Я сорвал с разгрузки оставшиеся гранаты, выдернул чеки и отправил их в комнату, одновременно захлопывая дверь. Две осколочные и светошумовая. Для такого помещения хватит с избытком, если только местные фокусники не научились останавливать ещё и осколки.

За дверью затрещало. Разряды ударили в металл, один прошил его насквозь, и меня отбросило к противоположной стене. Показалось, что через грудь протащили колючую проволоку. Мышцы свело так, что я не смог даже закричать, а когда сполз на пол, обнаружил, что разучился дышать. Открывал рот, пытался втянуть воздух и никак не мог заставить грудь двигаться.

За дверью рвануло.

Три взрыва слились в один оглушительный удар. Створку выгнуло наружу, из-под косяка выдавило пыль. Я наконец сумел вдохнуть, но облегчения это не принесло: грудь обожгло болью, а в ушах остался противный тонкий звон.

— Таран!

Рама подскочил, схватил меня за разгрузку и рывком поставил на ноги. Я удержался только потому, что успел вцепиться в его плечо. Левая рука дрожала и почти не слушалась, сердце молотило где-то под горлом. Судя по тому, как меня мотало, выглядел я тоже не лучшим образом.

— Живой, — выдавил я. — Пошли.

Он явно хотел возразить, но промолчал. Мы ворвались в комнату, ещё полную дыма и пыли. Взрывы превратили тесное помещение в кровавое месиво. Один из серых шевелился у стены и пытался поднять руку. Я не стал выяснять, собирается он сдаться или метнуть очередную молнию. Одиночный выстрел оборвал движение. Рама проверил остальных, и мы двинулись дальше.

Наверное, нормальный человек на моём месте уже попытался бы подумать и разобраться, откуда в посольстве взялись любители швыряться электричеством и почему нам рассказали историю про обычных террористов. Мне тоже хотелось получить ответы. Только за следующей дверью могли находиться мои люди, и всё остальное пока не имело значения.

Я распахнул дверь в соседнее помещение и шагнул в большой зал. Сделать второй шаг не позволило холодное лезвие, прижавшееся к горлу.

— Медленно. Медленно, Таран. Правую руку в сторону и брось автомат.

Голос был настолько знакомым, что я не сразу понял смысл сказанного.

— Сирень?

— Не дёргайся, Таран.

Сирень стоял у меня за спиной, крепко удерживая нож. Я чувствовал его дыхание возле уха и никак не мог совместить происходящее с человеком, которого знал столько лет. Мы вместе ходили на задания, вытаскивали друг друга из передряг, ругались из-за сломанной связи и пили после возвращения. Славка мог быть занудой, мог часами рассказывать о своей электронике, в которой я понимал далеко не всё, но предателем... Нет. В голове это просто не укладывалось.

— Ты чего, Слав? — спросил я, медленно отводя руку.

— Автомат брось. Так надо. И всё закончится.

Так надо. И всё закончится. Он говорил спокойно, почти буднично, будто просил меня купить радиоуправляемый вертолётик. И от этого спокойствия становилось особенно мерзко.

Я разжал пальцы. Автомат с глухим стуком упал на пол, а я осмотрел помещение.

Мост! Мост тоже предатель. Он так же держал нож у горла Рамы, забежавшего за мной.

Потом увидел Сашку. Ковач стоял у одной из вершин звезды, опустив голову. Лицо разбито, форма пропитана кровью, левая рука безвольно висит вдоль тела. Из глубокой раны на предплечье медленно стекали тёмные капли. Он даже не пытался остановить кровь.

— Сашка!

Никакой реакции. Я присмотрелся. Грудь поднималась, пусть и едва заметно. Значит, живой.

Только после этого я заметил рисунок на полу. Огромная семиконечная звезда занимала почти весь зал. Её линии светились тусклым красным светом, а от вершин к центру тянулись тонкие линии, по которым медленно ползла кровь.

В одной из вершин стоял шарообразный посол. Добродушный толстяк с фотографии, ради которого нас сюда и отправили. Сейчас он смотрел на меня с таким довольным выражением, словно наконец дождался почётных гостей.

— Проходите, молодые люди! — произнёс он негромко, но его голос удивительно отчётливо разнёсся по залу. — Вячеслав, ты привёл нам настоящих героев?

— Да, господин. Настоящих, без страха и упрёка. Ворвались в здание, уничтожили превосходящих их по силе террористов.

Я чуть не рассмеялся. Террористов, значит. Интересно, сколько из тех, кого мы уложили по этажам, знали, что участвуют в этой постановке?

— Прекрасно! — Посол довольно потёр ладони. — Тогда мы почти готовы. Расставляй героев по местам. Нам понадобится ещё много крови. И не беспокойся, я их контролирую.

Посол посмотрел прямо на меня и взмахнул толстой ладошкой.

Ноги перестали меня слушаться.

Я поначалу даже не понял, что произошло. Просто захотел повернуться и ударить Сирень локтем в лицо, но тело осталось неподвижным. Попробовал поднять руку — тот же результат. Мышцы чувствовались совершенно нормально, ничего не болело сильнее обычного, однако выполнять команды отказывались.

— Вот так, молодой человек, — удовлетворённо произнёс посол. — Не нужно сопротивляться. Это совершенно бесполезно.

Сирень убрал нож, снял с меня разгрузку и бронежилет. Работал быстро, уверенно, привычными движениями. Словно готовил товарища к медицинской операции, а не отдавал на жертвоприношение.

— Славка, ты хоть понимаешь, что делаешь? — через усилие спросил я, наблюдая, как он отбрасывает моё снаряжение к стене.

— Так нужно, Таран.

Вот сейчас меня по-настоящему накрыло. Злобой и яростью. Такой холодной и тяжёлой, что на мгновение даже боль от недавнего разряда отступила. Я смотрел на человека, которому доверял свою жизнь, и понимал, что он совершенно спокойно собирается убить меня и остальных. И самое паршивое — я даже врезать ему не могу.

Сирень взял меня за плечо и подвёл к свободной вершине звезды. Ноги двигались сами, послушно переступая через кроваво-красные линии. Я пытался сопротивляться, упирался мысленно изо всех сил, но результат был примерно таким же, как если бы решил остановить собственное сердцебиение.

Когда я оказался на нужном месте, моя кровь выступила из пор, потекла по телу, закапала на пол, и ближайшая линия рисунка вспыхнула ярче.

— Тварь, — пробормотал я, радуясь, что хотя бы говорить — пусть через усилие — мог. Это оставляло надежду, что смогу двинуть чем-нибудь ещё. Сосредоточился на поиске того, чем могу двинуть.

— Не волнуйтесь, молодой человек, — отозвался посол. — Долго это не продлится.

Вот прямо сильно утешил, урод.

Посол снова шевельнул рукой, и Рама замер. Мост опустил нож, а Сирень подвёл Раму к вершине рядом с Ковачем. После этого Сирень и Мост вышли за остальными. Из коридора вскоре послышались шаги, и в зал вернулись Сирень с Добером.

Добер сообразил быстро, но... так же, как и все, не рассчитывал на предательство Сирени. Тот уже приставил нож к горлу Добера. Посол взмахнул рукой, и Добер замер. Сирень поставил его у другой вершины звезды. Итого: Ковач, я, Рама и Добер. Таким образом, он всех наших повяжет.

— Замечательно, — одобрил посол. — Вячеслав, ваша помощь неоценима, но будет достойно вознаграждена.

Через некоторое время Мост и Сирень занесли и Корня.

Пашка едва держался на ногах. Лицо серое, губы разбиты, одна штанина насквозь пропитана кровью. Мост поддерживал его за плечо, почти волоча на себе. Дотащили и установили к вершине рисунка.

Посол снова шевельнул рукой. Корень так и замер.

Я перевёл взгляд на рисунок, пытаясь разобраться, что именно они затеяли.

Ковач. Рама. Добер. Корень. Я. Посол.

Шесть вершин заняты.

Седьмая пока пустовала.

— Почти готово, — довольно произнёс толстяк.

Мост всё ещё стоял возле входа, и до него, кажется, наконец начало доходить происходящее.

— Славка, ты чего? — спросил он. — Ты же...

Сирень коротко ударил его в висок. Мост обмяк, но упасть ему не позволил всё тот же невидимый контроль. Славка подхватил его и отвёл к последней вершине.

Вот теперь рисунок был заполнен. Семеро. Шестеро наших и посол.

А Сирень остался снаружи.

Я смотрел на него, пытаясь найти хоть что-нибудь от прежнего Славки. Может, сомнение? Сожаление? Хоть намёк на то, что он понимает, что сделал?

Ничего. Он старательно избегал моего взгляда.

— Мне радостно видеть здесь настоящих героев! — объявил посол, словно выступал на вручении наград. — Людей, готовых пожертвовать собой ради великой цели!

Я перестал его слушать.

Пытался пошевелить хотя бы пальцем, напрягая мышцы до боли. Бесполезно. Кровь продолжала медленно стекать, и с каждой минутой становилось всё холоднее. Сашка стоял неподвижно, Корень выглядел совсем плохо, Рама и Добер смотрели перед собой с такой ненавистью, что, будь взгляды оружием, посол уже превратился бы в решето.

Мост оставался стоять в своём углу без сознания.

А толстяк продолжал вещать о великой цели.

— Вы выполните свою часть, и мы откроем эту дверь!

Его голос окреп, но на последних словах в нём появилась странная дрожь. Почти одновременно завибрировал пол. Сначала едва заметно, потом сильнее, так что по стенам побежали тонкие трещины, а с потолка посыпалась пыль.

Красные линии рисунка вспыхнули.

Воздух в центре звезды начал искажаться. Я видел нечто подобное над раскалённым асфальтом в жаркий день, только сейчас колебания становились всё сильнее, словно кто-то с другой стороны давил на невидимую преграду.

Посол замолчал.

Я заметил, как его улыбка исчезла, а взгляд стал напряжённым. А у меня шевельнулся мизинец.

Я едва не пропустил это ощущение. Слишком слабое на фоне боли и холода. Но через секунду получилось снова, а затем я сумел чуть согнуть остальные пальцы.

Контроль ослабевал.

Посол что-то выкрикнул. Сирень отступил к стене, не сводя глаз с центра звезды.

Там появилась чёрная точка.

Сначала совсем маленькая, размером с монету. Потом она начала расти, расплываясь в воздухе бесформенной кляксой. Свет вокруг неё тускнел, словно проваливался внутрь, а предметы теряли привычные очертания. Я попытался сосредоточить взгляд на краю этой черноты, но не смог определить, где она заканчивается.

От неё тянуло холодом.

Хотя нет. Холод — это когда мёрзнет кожа, когда сводит пальцы и стучат зубы. Сейчас было другое ощущение. Будто из комнаты вместе с теплом вытягивали что-то ещё, без чего человек вообще не должен существовать.

Звуки стали глуше. Голос посла доносился словно издалека, хотя толстяк находился всего в нескольких шагах. Сирень пятился к двери, и по его лицу было видно, что происходящее нравится ему не больше, чем мне.

А мои парни продолжали стоять на вершинах проклятой звезды, истекая кровью.

Я снова попытался пошевелиться. На этот раз удалось согнуть кисть.

Потом локоть.

Движения давались с огромным трудом, но тело постепенно возвращалось под мой контроль.

Посол уже кричал, размахивая руками. Чёрная клякса разрасталась, занимая всё больше пространства. Ещё немного — и она доберётся до нас.

Я опустил руку к карману штанов. Граната. Которую я сунул в карман. Даже дважды пригодилась.

Я с трудом вытащил её. Поднял голову и посмотрел на Сашку, на остальных.

— Как же вам не повезло, — усмехнулся я.

Посол дёрнулся, переводя взгляд на меня. Вскинул руки.

Поздно. Чека уже была выдернута.

Чёрная клякса потянулась ко мне, обволакивая пальцы, просачиваясь между ними, словно густой дым. Я чувствовал её прикосновение, но уже не обращал внимания.

Смотрел на гранату и жалел только об одном.

Мало. Мало тут одной. Раз, два, тррри.

Взрыв ударил так, будто рванул газовый баллон. Пол исчез, меня швырнуло куда-то в сторону, а весь мир на мгновение вспыхнул.

Потом пропали звуки. Исчезли лица, стены, красная звезда и чёрная пустота.

Осталась только боль. Ну и вправду, а куда без неё. Вот уж не подумал бы, что, умерев, буду думать о боли. Вообще не собирался думать. Собирался вспоминать приятные события и медленно растворяться.

Болело всё. Голова, она же башка, она же... короче, тоже болела.

Болело тело, каждая его часть вместе и по отдельности. То, что болело всё, даже радовало: во-первых, жив, во-вторых, всё на месте.

Я пытался отвернуть лицо от яркого света. Видимо, лампы в операционной. Холодно. Могли бы и отопление включить.

К общим ощущениям хреноватости добавился откат очистителя. Башка трещала, слабость, тремор. Руки не шевелились и не слушались. Или наоборот. Сейчас неважно.

Я открыл глаза. Ничего не изменилось, разве что песка в глазах стало больше.

— О! Он очнулся! — прозвучало где-то справа. И перед глазами нависла тень.

Голос уставший, пропитый и довольный. Это к какому замечательному хирургу меня отправили?

— Бадан! Что с потоками силы? — Голос справа — недовольный, властный. Будто то, что я очнулся, уже или ещё плохо.

Бадан? Какое многозначительное слово. Поток силы? Я постарался сосредоточиться на интонациях. Вслушиваться в слова после анестезии может быть вредно: услышишь всякое такое, непонятное, потом докажи, что годен к службе. Хотя пора уже на пенсию.

— Ну что тут скажешь, господин директор! — Голос хирурга радостен уже открыто. — Есть потоки.

— Проверить по всем показателям, замерить и рассчитать дар. Данные мне... к вечеру чтобы были! — пророкотал хозяин властного голоса и покинул комнату, громко хлопнув дверью.

— Ну... парень, не знаю, чем ты насолил Дире, но в одном тебе подфартило: инициацию дара ты прошёл. Тяжело, на грани... я бы даже сказал, за гранью, но ничего, выкарабкался. Молодец. Дирю, правда, разозлил... Зная его, он точно хотел, чтоб ты помер. Но об этом молчок.

Хирург похлопал меня по щекам. Мир трясло, башка шаталась.

— О-о, и вообще, Горький... — Хирург наклонился ниже. Стойкий запах перегара наполнил нос и мозг.

— Горький, имечко-то какое! Как моя жизнь… Проверить показатели, тоже мне умник, это после инициации. Хорошо, что я лекарь всё же, а не коновал какой. Горький, пить будешь?

Что радовало, невзирая на перегар, голос у хирурга почти трезвый и почти бодрый. Даже шутит временами, значит, и вправду всё нормально. Ну а смысл слов, ну такой себе отходняк. Я попытался проморгаться, но картинка так и не фокусировалась.

— Да вижу я, вижу, после инициации всегда так. К завтрему пройдёт. Ещё пару дней чумным походишь, а там... а там пара недель и тебя уже в магическую школу отправят. Лежи спокойно, не морщись.

Закончив столь длинную речь, хирург высморкался и что-то набулькал в стакан. Хмыкнул. Подошёл ближе.

— Выпить хочешь?

Я помотал головой. Резко. Зря. Мир на секунду перекосило. Боль накрыла волной, тёплой и липкой.

— Терпи, герой, — сказал хирург почти ласково. — Быстро восстановим. Косточки молодые, зарастут быстро.

Хирург принялся двигать меня, руки, ноги...

— Я же тебе объяснял перед инициацией: не шевелись, переломаешься весь, но ты ж умный...

Руки у хирурга крепкие. Уверенные. Такими руками либо лечат, либо доламывают — по ситуации.

Я вцепился пальцами в край стола. Мышцы свело. В глазах потемнело.

Зато мысли стали ровными. Боль — штука полезная. Она убирает лишнее. Когда Бадан закончил, я выдохнул. Медленно и ровно.

— Повезло тебе, — пробормотал лекарь, отходя от стола. — Не крошево, собрал лучше прежнего. Полежи минут десять, кости я вправил, щас фон успокоится. Потом проверю и начнём заживление.

Пока хирург ходил, стуча стаканами и бутылками, я сумел проморгаться. Это не сильно помогло, я сумел увидеть только лампу, точнее её яркий свет.

А потом и серое лицо хирурга Бадана. Лекаря Бадана, как он себя назвал.

Ну и ладно. Плевать, в какую больницу меня положили, хоть хирург, хоть лекарь. Надо бы про парней узнать. Да и в целом, что за ерунда с нами случилась в этом посольстве.

А Сирени я морду набью, даже если мне это всё привиделось. Чисто из принципа.

Бадан, поворачивая голову из стороны в сторону, разглядывал меня. Я, чуя перегар, смотрел на него. Потом резко откинул голову назад. Тело не слушалось, а Бадан... схватил и направил длинную иглу прямо мне в глаз.

Глава 3

Остриё замерло в миллиметре от глаза. Зрение наконец сфокусировалось, и я увидел иглу. На кончике висела прозрачная капля.

Кап.

Сначала глаз защипало, потом по нему расползся холод.

— Не кипишуй, я всего лишь заморозил правый глаз, — хохотнул Бадан.

Ах ты приколист хренов. Всего лишь заморозил! Вот я разморожусь и что-нибудь тебе приморожу. По самое не хочу.

Зрение начало сбоить, словно глаз затягивало мутной плёнкой. Бадан положил на левый глаз тряпку, и мир почти исчез.

— Проводим проверку потоков силы, — объявил лекарь.

Правым глазом я различал только полутени. Бадан чем-то водил надо мной, то приближаясь, то отступая. Я прекратил мысленно ругаться и прислушался к ощущениям. По телу словно двигались потоки тепла и холода.

— Ц-ц-ц, — поцокал Бадан. — Плохо. Не вижу.

— Может, это тебе надо иглу в глаз? — выругался я. Кажется, вслух.

— О, голос прорезался. Отлично! Значит, будешь говорить. А не грубить. А будешь грубить… — Бадан задумался.

И я почему-то сразу поверил, что способ уговорить меня не грубить он найдёт. Причём такой, что мне не понравится.

— Что за… ерунда происходит? — спросил я, подобрав самые нейтральные слова, какие смог вспомнить.

— Вот именно что ерунда, Горький. Не вижу я сосредоточия.

— Какого ещё… — Я вовремя замолчал. Скажу сейчас всё, что думаю, и ясности от этого точно не прибавится.

Во-первых, с какого перепуга я Горький? Документы перепутали? Ну, допустим. Но заморозить глаз ради проверки каких-то потоков — это уже никак не укладывалось в мои представления о медицине. Зато вполне укладывалось в представления о загробном мире. Или…

За этим «или» выстраивалась целая очередь вариантов. Пока думать о них не хотелось. Данных нет. Значит, задача номер один — собрать информацию.

— Что случилось? — начал я издалека.

— Да погоди ты бухтеть, не до тебя сейчас.

Бадан снова чем-то водил надо мной. Снаружи чувствовалось тепло, а внутри — холод.

— Ладно, Горький, говори, что чувствуешь.

Хорошо. Побуду пока Горьким. Как его жизнь.

— Бред полный. Хир… лекарь с бодуна глаз мне заморозил и…

— Молодец, шутишь! Значит, дебилом не стал. С одной стороны, меня как лекаря это радует, с другой… Да что ты в теле чувствуешь, говорю! Начни с глаза.

— А-а, — протянул я, будто понял, чего от меня хотят. — Так бы сразу и сказали. Глаз заморожен. Не вижу ни-че-го.

— Дальше, — отозвался Бадан с интонацией вселенской тоски и всепрощения.

— А… чувствую, как холод из глаза собирается за ним в пучок и идёт вниз. Горло, грудь, живот… пах.

— Вот! Первый канал есть. Я его тоже вижу, но узла на нём нет.

— Так за глазом есть.

— Не мели ерунды. Узел в голове только у аристо. В твоём случае это эффект заморозки глаза. Ещё каналы чувствуешь?

— Из ладоней и ступней. Слабее. Они собираются где-то в районе солнечного сплетения.

— Но узел не образуют, — закончил Бадан. — Да, в этом и проблема. Каналы есть, сила движется, а сосредоточия нет.

— И как же такое возможно? — Я почти полностью убрал сарказм.

То, что я не в больнице и вообще не пойми где, уже становилось фактом, не требующим дополнительных доказательств.

— Я гляжу, тебе весело. А если тебе на инициации выжгли сосредоточие… Это же каторга! Угробить мага…

— Вот сейчас поподробнее.

— Не бухти, думать нужно. Нет, искать нужно. Сосредоточие искать.

Я ещё раз мысленно прошёлся по холодным потокам. Узлов не было. Ну, кроме того, за глазом, но он почему-то не считался.

Потом почувствовал вдоль холодного потока ещё один — тёплый. О чём и сообщил Бадану.

— Очень хорошо… Но этого мало. Точнее, это как раз значит, что сосредоточие было. Но гад, диря, его выжег! Он выжег, а каторга мне!

— Чего?

Бадан явно сболтнул лишнее. Некоторое время он молчал, затем отошёл к столу, сел и принялся писать.

— Уважаемый… э-э… Бадан! — начал я. — Может, просветите, что случилось? Вместе подумаем.

— Горький… Ты, конечно, умный ученик. Был. А сейчас благодаря некоторым — пустышка.

— И вас за это на каторгу? — закинул я пробный шар.

Бадан бросил ручку и откинулся на заскрипевшую спинку стула.

Я лежал и не знал, с какого края за всё это браться. С одной стороны… Да тут со всех сторон не пойми что и сплошной пробел в образовании.

— Уважаемый Бадан! Восполните пробел в моём образовании. Что случилось?

Типы, подобные этому лекарю, обычно охотно берутся учить других жизни. Особенно когда собственная далека от желаемого.

— Да что тут объяснять? Нечего. Куда ни кинь — всюду клин. Задница полная.

— Мы живы, значит, можем всё решить. Например, глаз разморозить. Меня развязать…

Бадан поднялся, положил что-то тёплое мне на грудь — и вдруг всё изменилось. Зрение вернулось, тело снова начало слушаться. Лекарь убрал ладонь и принялся чесать правую бровь. Поперёк брови у него тянулся небольшой шрам.

Ого. После заморозки зрение будто стало лучше.

Я сел на кушетке и уставился на руки. Ёшки-матрёшки… Мои. И не мои. Тонкие, жилистые. Ноги такие же. Тело тощее, всё в старых шрамах; там, где недавно были переломы, уже виднелась свежая кожа.

Дрожащими пальцами потрогал лицо. Нет, так ничего не поймёшь.

— Есть один вариант… Но тебе он не понравится, — сообщил Бадан.

— Умереть? — усмехнулся я.

Кстати, голос тоже чужой? Может, я просто долго в коме пролежал? Ага, несколько столетий. Очнулся, а тут магия.

Ещё раз внимательно осмотрел себя. Шрамов много, но все залечены. А главное — моих нет. Ни одного.

Тело скорее молодого парня, чем будущего пенсионера. Блин, а ведь до пенсии мне семь лет оставалось! Я даже деньги на яхту начал откладывать. Угу. Продолжай уговаривать себя, что тот катер можно назвать яхтой.

— Умереть? О… Об этом я не подумал. Тогда два… А ведь и…

— Не, нет, — отмахнулся я. — Это крайний случай. Умирать мне пока хватит. Может, в следующем месяце?

— В следующем месяце? В смысле? — Бадан так удивился, что даже перестал чесать бровь.

Так. При попадании в тыл противника… Я принялся вспоминать методичку, которую читал ой как много лет назад. Первое: смешаться с толпой и не высовываться. Второе: определить местонахождение. Третье: связаться со своими. Вот только со своими пока была некоторая проблема. А значит, хорош шутки шутить.

— В смысле давайте без умирания. Рановато мне.

— Ну да, — согласился Бадан.

— Тогда что?

— Что?

— Вариант, как решить все наши проблемы, — напомнил я, с чего всё началось.

— А…

Мой намётанный глаз картёжника подсказал: Бадан что-то скрывает. Очень хочет… Хм. Выжить, наверное. Но его предложение, похоже, не лучше нынешнего положения.

Стоять. Я всего лишь вижу его волнение. Не стоит, не зная человека, трактовать это как доказательство чего бы то ни было. Надо проверить.

— Вы проводили инициацию, — начал я собирать то, что вроде бы уже знал, внимательно следя за реакцией лекаря. — Она прошла неудачно. Сосредоточие выжжено, и за это вам грозит каторга.

— В том-то и дело! Тебе-то что? А меня диря с говном съест и не подавится. Он выйдет сухим. Это же я проводил инициацию, а он только присутствовал. К слову, нечастое явление. И… Блин! Почему я не проконтролировал, что он кристалл поставил синий, а не прозрачный?!

Отлично. Новые данные. Пока не знаю, куда их запихнуть и как использовать, но лишними не будут.

— Но вы сказали, что есть решение? Решение, как не попасть на каторгу?

— Да…

Ясно. Не хочет раскрывать что-то, из-за чего окажется зависим от меня. Похоже, решение не совсем законное.

— Диря… директор хотел вас подставить?

Хожу по тонкому льду. Бадан хоть и с похмелья, но я совершенно его не знаю. А он, похоже, меня знает. Вернее, знает Горького. Которым я, судя по всему, теперь являюсь.

Эта мысль легла последним кирпичом на ту гору, которая и без того меня придавила.

Я замер. Чужое тело. Чужой мир. Это похлеще, чем оказаться в тылу врага. Ёжики зелёные по весне… Вот это я попал.

Кажется, Бадан что-то ответил, но я пропустил.

— Ещё раз, не расслышал?

— Не тебе сказал, — огрызнулся лекарь.

Блин. Со своими открытиями я упустил собеседника, а он ушёл в собственные мысли. Возвращаемся к вербовке.

Что там в методичке было? Вербовка начинается с улыбки.

Я посмотрел на осунувшегося Бадана. Этот пункт пропустим. Сразу перейдём к финалу: не знаешь, что делать, — импровизируй. Правда, в методичке такого финала, кажется, не было. Я её, если уж на то пошло, скорее пролистал, чем прочитал. Это уже личный опыт.

— Ну… Тогда я, пожалуй, пойду. Обед или ужин, надеюсь, скоро?

— Опоздал ты на ужин, — махнул Бадан рукой, вернулся к столу и снова уставился в бумагу.

Я слез с кушетки. А ничего, удобное тело. Повёл плечами, покрутил головой. Тощий, да, но крепкий. Откормить, прокачать — и в путь.

Сделал осторожный шаг. Мышечные привычки сработали сами. Шаг лёгкий, стелющийся. У школьников такого обычно не бывает. Интересно, чему прежний хозяин тела успел научиться?

— Иди сюда, — позвал Бадан, даже не обернувшись, и указал на стул рядом со столом.

Я сделал ещё пару шагов, прислушиваясь к равновесию. Тело не моё, мозг тоже не мой. Но этот мозг умеет им управлять. Осталось научиться управлять им самому.

До стула оставалось шага три, когда я заметил шкаф. На полке, примерно на уровне моих глаз, стояли банки. Будь там заспиртованные глаза или ещё какая медицинская гадость, я бы не удивился. Но в банках…

В банках сидели пауки. Размером с кулак. Между лапами у них проскакивали мелкие электрические разряды.

А левее одна банка была закреплена в странной конструкции, от которой тянулись провода к лампе на столе Бадана. Паук давал электричество для освещения.

Нет, не только для этой лампы. Провода шли ещё к светильнику над кушеткой и куда-то под потолок.

Я оглядел кабинет внимательнее. На стенах висели явно нарисованные от руки схемы человека с какими-то каналами. Очень похожими на те, которые я только что ощущал внутри собственного тела.

«Пирамида сосредоточий», — прочитал я заголовок.

Макушка. Мозг. Горло. Солнечное сплетение…

— Иди, садись! — Бадан постучал ручкой по столу.

Живот, пах, стопы. Семь сосредоточий досчитал и дочитал я, потом дошёл до стула, сел и заглянул в бумагу, над которой лекарь так старательно корпел.

«Директору общеобразовательного интерната Курской земли, графу Алексею Николаевичу Баженову.

От лекаря третьей категории Бадана Борисовича Гордеева».

О как. Наш диря не просто директор общеобразовательного интерната, а целый граф. Полный мрак средневековья. Если бы не пауки в банках, которые снабжают электричеством весь кабинет…

— Объяснительная, — не удержался я и принялся подсказывать, конечно с лёгкой долей сарказма.. — Я такой-то, такой-то, всё запорол…

Ну и зачем я лезу? Может, здесь совсем другие обороты приняты. Впрочем, Бадан был занят размышлениями о собственной жизни на каторге, не выслушиванием ученика.

— Короче, есть один выход. Но для тебя… Впрочем, тоже неплохой.

— И какой?

— Я сделаю зелье, увеличивающее физическую силу, а в бумагах напишем, что у тебя дар физической мощи.

По-моему, неплохо звучит.

— А в чём подвох?

— Подвох… А ты, Горький, с каких земель к нам в интернат попал?

— Так в чём?

— Если я это сделаю… Впрочем, дальше каторги всё равно не сошлют. В общем, при инициации учащегося с магическим даром используется кристалл. Прозрачный. Директор подменил его синим!

Бадан посмотрел на меня так многозначительно, что оставалось только проникнуться.

— Ого, — выдал я всю доступную мне степень возмущения. Или восторга.

Кажется, Бадан всё-таки уже тяпнул. Про синий кристалл он говорил раньше.

— Вот! Это значит, что зелья ты теперь можешь пить минимум синего уровня.

— Ого, — повторил я с той же восторженной интонацией.

— Вот то-то! Люди на прозрачный годами копят, а синий не каждый аристо себе позволить может.

— Это же хороший уровень? И вы такое можете сварить?

— Синий кристалл уже в тебе. Я лишь добавлю зелье. Недешёвое, но…

— Один вопрос. Самая большая ценность — в зелье или в кристалле?

— В кристалле.

— И синий очень дорогой?

— Редкий, скорее. И дорогой, да.

— Так с чего директору его устанавливать? Может, вы чего перепутали?

— За словами следи, малец! Я уже двадцать лет ничего не путаю. Сам кристалл, конечно, не видел, но по потокам силы понятно, чем вызвана инициация.

— Хорошо. Тогда директор настолько мною дорожит, что решил такой подарок сделать?

— С таким подарком — гарантированная смерть. Нет, он точно хотел тебя убить. Правда, путь выбрал сложный. И дорогой.

— Тогда в чём сомнения? Директор хочет меня убить, значит, попробует ещё. И скорее успешно, чем нет.

— Не-ет. Сейчас ты в реестре одарённых. Если с тобой что-то в школе случится, с дири спросят.

— И что?

Картина мира пока складывалась противоречивая. Феодально-магическая.

— А то, что наш диря ответственности не любит.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — признался я. Вернее, не «тогда». Я с самого начала не понимал всей этой кутерьмы. — А при чём тут вы и каторга?

Не то чтобы я был против выпить зелье. Я, наверное, даже за. Правда, сам Бадан, похоже, сомневался.

— При том, что инициация прошла. Ты жив, потоки силы есть, сосредоточия нет. Значит, я его спалил. А что диря кристалл заменил, не докажешь. Вот меня и отправят на каторгу.

— Из-за одного одарённого?

— Из-за пятого, — поморщился Бадан.

— А-а. И там директор кристаллы менял?

— Нет. Там стечение обстоятельств.

— Прямо так и стеклись?

— Это было много лет назад. Я был неопытен и несколько самонадеян. После этого меня сюда и сослали. Но ещё один случай… А моего заступника больше нет.

Я уткнулся лицом в ладони. Полчаса вытягиваю из тугодума информацию. Он уже нашёл решение. Уже готов действовать. Что же ему мешает?

А-а…

— Так что же, уважаемый лекарь третьей категории, мешает вам совершить этот шаг и сделать нас обоих чуть сильнее?

Следующие полчаса Бадан вводил меня в курс местной магической экономики. Выяснилось, что, если я сейчас приму зелье, более слабые мне уже не подойдут. Это раз и это я уже слышал. Вообще Бадан любит повторяться. То есть про всё, что ниже синего уровня, мне можно забыть. А всё, что подходит, стоит так, что хоть заранее начинай копить, по тому что никогда не накопишь.

На справедливый вопрос, а если я не выпью, чем мне это поможет?, учитывая что я пустышка. Ответа у Бадана не нашлось. Он тяжело поднялся, смял объяснительную и выбросил в урну.

— Хорошо. Будем считать, что это ты меня уговорил пойти на такой безобидный подлог. А я, в свою очередь, подробно описал тебе все минусы. Огромные, между прочим! И ты с ними согласился.

—А то... ну то есть да, — коротко кивнул я, поднимаясь. — Чем-нибудь помочь?

— Эко тебя всё-таки шарахнуло… Ну помоги.

Щупальца берёзы. Когти гадюки. Суставы и прочая бижутерия. Всё это я перемалывал в обсидиановой ступе костью единорога.

Причём делал это совершенно серьёзно. Никогда бы не подумал, что жизнь заставит меня толочь щупальца берёзы. Бр-р. Я и раньше не особо стремился гулять по берёзовым рощам, а теперь тем более.

Потом Бадан выдал мне ягоды рябины. Жёлтые, твёрже этих самых щупалец и пахнущие так отвратительно, что глаза тут же заслезились.

Я поставил личный рекорд по задержке дыхания: две ягоды перемолол не дыша и почти не глядя.

Всё, кроме ягод, Бадан ссыпал в мензурку, добавил воды и принялся взбалтывать. Прозрачная жидкость позеленела. Лекарь вылил её под куст с длинными узкими листьями и шипами, стоявший тут же в горшке.

— Хорошее удобрение сделали, — улыбнулся он, поливая кустик.

А то, что осталось от ягод, пересыпал в пробирку с чем-то, что условно можно было назвать жидкостью. Субстанция клубилась, как пар, и была почти бесцветной. Когда ягоды попали внутрь, всё осело на дно единственной каплей насыщенного янтарного цвета.

Бадан довольно потряс пробиркой. Капля лениво перекатилась, словно ртуть.

— Пей! Всё и сразу, одним глотком.

Я взял пробирку. Капля, кажется, мне подмигнула. Ладно, долго думать не всегда полезно. Одним махом опрокинул содержимое в рот и проглотил. На всякий случай зажал рот ладонью.

Капля застряла где-то в горле. И проглатываться не желала. Наоборот, явно собиралась выйти наружу.

— Не пускать! — зашипел Бадан над самым ухом.

Руки и ноги затряслись, тело повело вправо. Я попятился и упёрся спиной в шкаф.

Желудок требовал немедленно избавиться от этой дряни, а капля будто упиралась изнутри. Голова гудела. Я стиснул зубы, губы и продолжал удерживать её, не позволяя себе разжать рот.

Потом капля превратилась в огненный шар. Медленно прожаривая меня изнутри, но по тихоньку сползая вниз. Я осел по стенке шкафа, продолжая бороться с рвотным позывом. Ещё немного… Не выпущу, зараза.

Шкаф за моей спиной качнулся. Сверху что-то звякнуло, и банка с электрическим пауком грохнулась мне на голову.

Треск. Разряд прошил кожу и отозвался покалыванием в глазах. Тело дёрнулось, живот болезненно свело. Будто мне и без того было мало развлечений! Несколько лишних мгновений я сидел, упираясь затылком в шкаф, и терпел сразу две напасти.

А затем всё-таки дожал проклятую каплю. Она словно сжалась, скользнула вниз и наконец провалилась в желудок. Я судорожно выдохнул через нос. Получилось. Справился. Только легче не стало.

Я сидел на полу, держа паука за лапку. Тот изредка подрагивал и слегка бился током, но после всего пережитого мне было уже почти плевать. Почти.

— БАДАН!

От громоподобного голоса я поднял голову. В дверях стоял директор.

— Что этот ученик до сих пор здесь делает? И где отчёт?

Я попробовал встать. Не сразу получилось: ноги дрожали, мышцы то напрягались сами собой, то отпускали, словно я только что отработал тренировку за всю роту. В горле жгло, во рту стоял отвратительный привкус ягод, а место, куда угодила банка, ныло и покалывало. Паук дёрнулся у меня в пальцах. Я разжал их, и он шлёпнулся на пол.

Прекрасное самочувствие. Ещё бы пару минут посидеть и можно на боковую. Но директор уже смотрел прямо на меня.

Холёный мужик в дорогом костюме. Наглый прищур и весь вид человека, который привык распоряжаться чужими жизнями.

— Горький, в казарму марш!

— Мы только что закончили исследование на дар, господин директор, — вмешался Бадан.

— Ну, порадуй.

— Дар физического усиления.

— Полная хрень, — скривился директор. Потом его лицо просветлело. — Но это требуется проверить.

— Ему нельзя в клетку! Он только что прошёл инициацию!

— Ничего, крепче будет. Инструкции разрешают проверять учеников, — отрезал директор. — Я даже…

Он посмотрел на меня. Я наконец поднялся, хотя колени ещё подрагивали. Очень хотелось прислониться к шкафу, но я удержался.

— Я даже позволю тебе выбрать, Горький. Либо сам выбираешь оружие, с которым выйдешь в клетку, либо выбираешь тварь, против которой будешь драться. Одно из двух. А дальше — кто кого она тебя убьёт или ты... сдохнешь.

Глава 4

— Оружие, — отвечаю я. Другого ответа и не могло быть.

Директор приподнял бровь.

— Что?

— Вы предложили выбрать оружие или тварь. Я выбираю оружие.

— А чего так? — усмехнулся он. — Не хочешь выбрать противника послабее?

Ещё бы знать, кого здесь считают слабым. В моём прежнем мире всегда хватало желающих погладить милую зверушку, пока та не откусит им руку. Так что вариант послабее — вопрос сложный.

— В оружии я разбираюсь, — сообщил я директору, на что тот иронично хмыкнул.

— Ну-ну. Бадан, приведи Горького в порядок, чтобы он хотя бы выглядел прилично. И проводи до клетки, чтоб не сбежал.

Директор фыркнул, развернулся и вышел.

— Горький, — лекарь размешивал ложкой в пустой кружке. Для звука или для вида? — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Пока нет. А что, есть варианты?

— Твоё тело ещё не восстановилось после инициации! А ты только что выпил зелье!

— Так оно же увеличивает силу.

— Увеличивает! — передразнил он. — Но не сразу! Ты вообще меня слушал?

— Старался. — Я мотнул головой, на что она тут же ответила болью. Трудно голове слушать и болеть одновременно.

— Оно помогает телу развиваться при предельных нагрузках. Не делает тебя сильнее за пять минут. Чтобы получить результат, придётся выкладываться на сто десять процентов. А ты сейчас и обычные сто не потянешь!

— Очень обнадёживает.

— Налицо сниженный нейрокогнитивный ресурс, — беззлобно сообщил Бадан, махнув рукой.

С этим спорить было трудно. Во-первых, слова хоть и звучали несколько инородно в этом почти средневековом кабинете, но прозвучали из уст специалиста. А во-вторых, особой ясностью мышления я сейчас действительно похвастаться не мог.

Хорошо, что диря распорядился меня проводить. Какое всё-таки подходящее сокращение придумал Бадан. Диря.

По незнакомым коридорам я бы заблудился однозначно. И тут скорее упрёк к архитекторам, нежели к моему географическому позиционированию.

Мы поднялись на третий этаж. С первого. Долго шли по коридору, освещённому редкими оконцами. Потом спустились на второй и пошли в обратном направлении, спустились на первый и сделали чуть ли не круг по странному этажу, где почти все стены были полупрозрачными, а некоторые и совсем прозрачными.

Видимо, учебные классы. С партами.

Наконец вышли на улицу.

Мать моя… женщина, чему я рад! На небе огромная синяя луна.

А под ногами — выложенный брусчаткой плац, окружённый зданиями со всех сторон. Здания соединялись коридорами на уровне второго и третьего этажей, и, похоже, мы изначально находились совсем не там, откуда вышли.

— Как можно скорее на тренировочную площадку сходи, — Бадан мотнул рукой влево. — Прямо с утра лучше… Если выживешь.

— Так не верите в меня?

— Так верю. Диря не подберёт тварь тяжелее, чем разрешено инструкцией. Но тебе от этого легче не будет.

Мы прошли ещё немного и остановились возле здания-близнеца того, из которого вышли. Как снаружи, так почти и изнутри. Стеклянные стены кабинетов, длинный коридор, упирающийся в огромную, закованную в железо дверь.

Вот тебе и дикое средневековье. Это я про стекло, точнее, про его количество. Ну и дверь, конечно, выглядела монументально.

За ней оказался коридор, шире предыдущего, и почти сразу поворот налево.

Оружейка.

Оружейная оказалась небольшой комнатой с длинными стойками вдоль стен.

Мечи, топоры, копья, какие-то кривые железяки совершенно непонятного назначения. В углу стоял предмет, напоминающий помесь алебарды с садовыми граблями.

Я прошёл вдоль стоек.

Меч? Красиво. Только фехтование и умение пользоваться оружием — разные вещи. И то и другое нарабатывается тренировками. Копьё? Серьёзный аргумент против крупного зверя, если умеешь им работать и знаешь, куда бить.

А я не знал даже, с кем предстоит драться.

Тело всё ещё подрагивало. Не настолько, чтобы совсем отказаться от затеи.

У дальней стены — стойка с ножами.

Вот это уже лучше.

Выбрал обычный боевой нож. Не слишком длинный, с удобной рукоятью и достаточно широким клинком. Проверил хват, переложил в другую руку, сделал несколько пробных движений.

Сойдёт.

— Всё? — спросил охранник, неожиданно появившийся у двери.

— А запасной можно?

— Один человек — одно оружие.

Конечно. Зачем человеку два ножа, когда его собираются скормить неизвестной твари?

— Тогда всё.

Просторная клетка занимала почти всю следующую комнату. Между ней и стенами оставались только двухметровые коридоры. Для зрителей, должно быть. Толстые металлические прутья, каменный пол, тяжёлая дверь с засовом. В противоположной стороне — ещё один коридор из прутьев и дверь.

По всему выходило, что мой противник появится оттуда.

Меня запустили внутрь и закрыли дверь.

Снаружи, за безопасными прутьями, стояли директор, Бадан и уже двое охранников. Они тут самозарождаются, что ли?

— Начинайте! — приказал директор, величественно махнув рукой.

Засов противоположных ворот лязгнул.

За ними что-то заскреблось, потом раздалось недовольное рычание.

И наружу вылезла обезьяна.

Нет, сперва я действительно решил, что это обезьяна. Что-то вроде шимпанзе, только крупнее и гораздо неприятнее.

Длинные передние лапы, мощная грудь, короткая шея. Морда вполне обезьянья, если не считать четырёх клыков, торчавших из пасти. А вместо шерсти — мелкая тёмная чешуя.

Прекрасно. Мало того что эта тварь, если взять для сравнения шимпанзе, сильнее меня в несколько раз, так ещё попробуй угадать, куда её вообще можно проткнуть.

Обезьяна повернула голову и посмотрела на меня.

Я остановился. Это, конечно, не лягушка, но замереть в такой ситуации казалось самым разумным.

Она сделала пару шагов.

Я не двигался. Зачем показывать свои намерения, когда задача — понять, кто перед тобой?

Тварь оскалилась. Клыки впечатлили количеством и размерами.

Силой мне её не взять. Это было понятно с первого взгляда. Даже в прежнем теле я предпочёл бы не выяснять, насколько крепко такая штука умеет обниматься.

Обезьяна двинулась по кругу, короткими прыжками, замирая и разглядывая меня.

Я медленно поворачивался вслед за ней, не делая резких движений. Нож держал опущенным. Смотрел на корпус, положение лап, направление головы. Правда, это было малоинформативно: под чешуёй почти не видно работы мышц.

Зверь остановился. Принюхался. Потом снова пошёл.

Ну ходи, ходи. Я никуда не тороплюсь.

Хотя нет, блин, вру. Очень даже тороплюсь. Желательно отсюда и желательно подальше.

— Горький! — донеслось снаружи. — Ты драться собираешься?

Я промолчал. Что то объяснять не вижу смысла.

Обезьяна заозиралась, остановилась, ощерилась на дирю.

Я тебя понимаю. Мне тоже этот мудень не нравится. И это я его совсем мало знаю.

— Нападай! — прорычал взбешённый директор.

Ага, ищи тушканчика в лесу. Щаззз. Только тапочки поправлю.

Тварь переместилась ещё на пару шагов и присела, опираясь на длинные передние лапы.

Я отметил, как она переносит вес, как разворачивает корпус, как ставит ногу перед следующим движением. Пока всё, что у меня есть, — возможность наблюдать и ждать. Ещё бы знать, поможет ли мне это и как.

Краем глаза заметил движение руки директора.

Вспышка. Сволочь молниекидающаяся… Уже ненавижу таких.

Молния ударила обезьяну в бок.

Тварь подпрыгнула и взвизгнула, выгнулась дугой, глухо приземлилась и ударила лапами по полу. Потом резко повернулась к ехидно улыбающемуся дире.

Ну спасибо, начальничек. Разозлил обезьянку.

Не найдя, как добраться до дири, обезьяна бросилась на меня, быстро сокращая дистанцию и размахивая передними лапами, как лопатами.

Я рывком ушёл в сторону, едва успев убраться с траектории. Мимо пронеслась тяжёлая туша, и на долю секунды под вытянутой передней лапой открылся участок груди.

Ударил ножом.

Клинок соскользнул с чешуи и чуть не вылетел из руки.

Тварь оказалась не только быстрой, но и манёвренной. Уже развернулась и припечатала меня лапой, когтями разрывая одежду и кожу.

Первая кровь пущена. Причём моя.

Ответил ударом ноги. Благо сапоги на радость достойные, с крепкой подошвой.

Попал в грудь. Тварь отступила на полшага, но успела схватить меня за ногу и дёрнуть.

Равновесие мгновенно было потеряно. Не стал бороться с рывком, подался вперёд, сокращая расстояние, и едва успел сбить предплечьем удар сверху. Вторая лапа мелькнула перед лицом. Времени на выбор особо не было.

Тычком загнал нож в живот.

Не так, как хотелось. Слабее, чем привык. Но клинок всё-таки вошёл.

И застрял.

Тварь дёрнулась, пытаясь достать меня лапой. Я выпустил рукоять, разорвал дистанцию и чудом разминулся с размашистым ударом.

— Да чтоб тебя!

Отпрыгнул назад, не удержался на ногах, упал на спину и тут же перекатился вбок. Когти скребанули по камню там, где только что находилась моя голова.

Нож торчал у твари из живота и, судя по всему, особой радости ей это не доставляло. Но и умирать она пока не собиралась.

А я остался без оружия.

Отлично поиграли, теперь пора бы и заканчивать.

Вот только тварь с этим не соглашалась. Она уже не замирала, как прежде. Движения стали дёргаными, но оставались быстрыми, слитными, одно за другим. Не успевала закончить одно — начинала следующее.

Бросок на меня. Я вновь использовал сапог, но теперь целился в торчащую рукоять ножа. Промахнулся, зато сумел оттолкнуть зверя настолько, чтобы не оказаться под ним.

Ещё бросок.

Успел только подставить левое предплечье, сбить направление удара и уйти под корпус. Попытался пробить кулаком в бок, примерно туда, где у известного мне живого существа должна находиться печень.

Боль прострелила руку до плеча, будто попал в бетонный столб.

Зато тварь на мгновение замешкалась.

Я ушёл перекатом в другой угол клетки, понимая, что сил уже почти не осталось. Или их изначально не было.

Варианты? Обмен ударами? Это я, пожалуй, пас. Но и побегать здесь особо не выйдет.

Впрочем, нож, кажется, свою работу делал. На камне оставались тёмные пятна, а движения обезьяны стали чуть менее уверенными.

Или мне очень хотелось в это верить.

Я остановился возле решётки.

До прутьев — пара шагов. А вот это уже шанс. Возможность выжить.

Обезьяна снова пошла на сближение. Теперь без прежней осторожности, почти по прямой.

Я дождался, когда она начнёт бросок, и сместился влево. Ровно настолько, чтобы уйти с траектории и заставить её довернуть корпус за мной.

Зверь попытался изменить направление. Я развернулся вместе с ним и толкнул в бок, добавив собственный вес к его движению.

Тварь врезалась в решётку.

Удар получился сильный. Прутья загудели, а одна из передних лап проскочила между ними почти до плеча.

Я бросился следом, пока зверь пытался развернуться и вытащить лапу, и всем корпусом прижал его к железу.

Обезьяна взревела, рванулась назад. Я едва удержался.

Сила у твари до хрена. Зато застрявшая между прутьями лапа мешала нормально развернуться, а главное — мешала бить меня. Тварь тянула её на себя, выворачивала плечо, билась корпусом о железо и никак не могла выбрать положение, из которого удобно ударить.

Я вцепился пальцами в прутья, используя их как опору, упёрся ногами в пол и прижал зверя плечом.

Удержать. Просто не дать развернуться. Ещё несколько секунд. Сколько получится.

Обезьяна дёрнулась так, что меня едва не оторвало от решётки. Я сместил опору, и её лапа вновь скользнула между железными прутьями, не успев освободиться.

Когти другой лапы полоснули рядом с плечом.

Я прижался ниже, уводя голову из-под удара. Теперь железо принимало на себя большую часть рывков, а я только мешал твари найти положение, в котором она могла бы оттолкнуться и вывернуться.

Но даже этого моему телу было слишком много.

Мышцы горели. Причём все сразу.

Обезьяна билась, скребла лапами по камню, рвалась назад. Несколько раз ей почти удалось вытащить застрявшую конечность, и каждый раз приходилось менять положение, буквально повисая на прутьях и наваливаясь всем весом.

Вот тебе и сто десять процентов.

Один из рывков оказался особенно сильным. Меня протащило по полу и откинуло от прутьев. Хватило ума не цепляться до последнего, иначе руки точно остались бы на решётке.

Упал на бок, перекатился и с трудом поднялся на колено. Тварь продолжала биться у прутьев, пытаясь вытащить лапу.

Зато сейчас ей было не до меня.

Я поднялся, обошёл её со стороны застрявшей лапы и снова навалился на корпус, не давая повернуться. Тварь дёрнулась, но свободная лапа лишь скребанула по прутьям, не достав до моего плеча.

Вот и хорошо. Так и постоим.

Я вцепился в железо и перенёс вес на ногу, упираясь плечом в спину зверя. Не пытался удержать всю его силу. Только мешал вытащить лапу и развернуться.

Ещё немного.

Она рванулась снова. Ещё.

Силы стремительно уходили. Перед глазами плясали чёрные пятна. Мозг настойчиво предлагал отключиться, перезагрузиться, а там, кто его знает, может, мир получше попадётся.

Но обезьяна вдруг перестала вырываться с прежней яростью.

Я не сразу понял, что произошло.

Она ещё дёргалась, скребла по камню, пыталась вытянуть лапу. Потом движения стали слабее. Тяжёлое дыхание перешло в хрип.

Я продолжал держать.

Ещё рывок. Слабее прежних. Потом тварь затихла. Стоял, вцепившись в прутья, и ждал следующей попытки.

Не дождался.

Осторожно ослабил давление. Сделал шаг назад. Меня тут же повело, и устоял я только потому, что снова ухватился за прутья клетки.

Нашёл взглядом директора.

Смотрел на него… добрым, многообещающим взглядом.

— Дар подтверждён, — сумрачно бросил директор, развернулся и ушёл в тёмный провал коридора.

Или это уже я чуть не отрубился?

Только после этого заметил, что стою, согнувшись и вцепившись в прутья клетки, а разогнуться никак не могу. Даже пальцы отцепить не получается.

Болело абсолютно всё. Даже дышать было неприятно.

Ну что ж, с испытанием я вроде как справился. Даже диря это подтвердил. Осталось только как-нибудь пережить его последствия.

Ночной школьный тренировочный двор выглядел неплохо.

Бадан, помогавший мне выйти из клетки и немного подзарядивший разрядом здоровье, после которого я хотя бы перестал пытаться отключиться, долго качал головой, не понимая, зачем мне сюда.

Ну а куда мне? То, что мир вокруг реален, я уже ощутил каждой клеточкой этого, теперь уже моего тела. То, что оно выдержало бой, — хорошо. Но, учитывая директора, явно недостаточно.

А уж коли… Да какие тут «коли»! Нужно, если хочу выжить, использовать действие зелья на полную катушку.

Этот аргумент Бадана, видимо, не убедил, но спорить он перестал. Ещё раз посоветовал идти спать, обозвал вредным стаксом и ушёл, оставив меня самостоятельно разбираться с последствиями собственного решения.

Я, прихрамывая, шипя и разминая пальцы рук, добрался до площадки.

Вдоль невысокой ограды стояли деревянные стойки, перекладины, брусья и ещё несколько приспособлений, назначение которых я пока не понимал. Под ногами лежал песок, местами утоптанный до состояния камня.

Попробовал отжаться… Лёг на песок и замер.

Болело всё. Даже мышцы лица отзывались неприятным напряжением, стоило стиснуть зубы. Особенно доставалось плечам и спине. Пальцы никак не хотели разгибаться, словно я до сих пор держался за прутья решётки.

И всё-таки это тело меня радовало.

Я успел заметить это ещё во время схватки. Парень… то есть я был жилистым, достаточно гибким, а координация движений, если не считать нынешнего состояния, оказалась вполне приличной.

Конечно, до прежних возможностей далеко. Я другой был крупнее, тяжелее и привык работать с собственным весом. Я нынешний оказался стройнее, зато двигаться в новом теле было легче. По крайней мере, должно было быть легче, когда перестанет казаться, что меня изнутри провернули и выжали.

Бадан утверждал, что организм ослаблен инициацией. Потом я добавил к этому зелье, а директор заботливо предоставил возможность проверить его действие в компании разъярённой обезьяны.

Хороший день. Насыщенный. Начался с дискотеки, потом посольство, обезьяна, и вот финал — лежу на песке.

Закончить бы его глубоким и здоровым сном, конечно. Но… Но, как обычно, эти «но».

Зелье уже выпито и уже действует. И это будет недолго.

Почему поверил? Я ощущал это во время боя. Мышцы раз за разом будто откликались на нагрузку по-новому. Внутри что-то менялось, включалось, начинало работать иначе. И ощущения эти были настолько непривычными, что я даже на какое-то время забывал о боли.

Так что не знаю, что именно успел запустить бой, но упускать такую возможность не собирался. Мне ощущение новых мышц так понравились, что я вместо сна лежу на песочке.

Так. От лежания силы не прибавится. Было бы, конечно, здорово такой эликсир выпить, чтобы он всё за тебя сделал, но чего нет, того нет… Зато есть тренажёры.

Бадан долго сопротивлялся, но всё же снизошёл и объяснил, что для запуска нужных изменений тело необходимо довести до настоящего предела. Чем раньше после приёма зелья это произойдёт, тем лучше. Потом изменения продолжатся, но первая нагрузка особенно важна.

До предела так до предела. Проверить это можно только одним способом.

Я прополз по песку к первой перекладине, остановился и осторожно размял кисти.

Проверим, что у нас осталось.

Начал с простого. Несколько медленных приседаний, наклоны, вращения плечами. Не разминка даже, а проверка работоспособности. Левое колено отзывалось тупой болью, правое плечо неприятно тянуло, но ничего похожего на серьёзное повреждение я не обнаружил.

С этим можно было работать.

Первые отжимания дались неожиданно легко. На шестом руки начали дрожать, на девятом пришлось остановиться.

Я сел на пятки, несколько раз глубоко вдохнул и с раздражением посмотрел на песок. Но мышцы приятно гудели и требовали больше. Хорошо, значит будет больше..

Я повторил подход.

На этот раз получилось семь. Потом пять. Но с каждым разом ощущения работы в мышцах менялись. По чуть чуть. Это как забираться по лесенке, усилие и ты чуть выше. Усилие и ты чуточку сильнее? Возможно.

Руки начали подламываться на новом подходе по пять. Пришлось перейти на облегчённый вариант, чтобы сохранить правильное движение. Несколько повторов спустя выяснилось, что и облегчённый вариант для меня сейчас чересчур оптимистичен.

Ничего. Отдохнём и попробуем другое. Вновь лежу на песке, разглядываю огромную, освещающую всю площадку луну. Вновь ощущаю как мышцы гудят.

Но работать следовало последовательно, не превращая тренировку в бессмысленное телодвижение. Я привык чередовать упражнения и группы мышц, сокращать амплитуду, когда полное движение уже не получалось.

Даже при предельной нагрузке важно понимать, что именно ты заставляешь работать и когда действительно пора остановиться.

После приседаний я добрался до перекладины. Подтянулся дважды и повис, пытаясь собраться и решить, стоит ли пробовать третий раз.

Пальцы скользили по дереву, плечи болезненно потянуло вниз. Само уже удержание на перекладине уже тренировка.

Нет. Третий пока отложим.

Спрыгнул на песок, немного походил, восстановил дыхание и снова вернулся к упражнениям.

Я как раз заканчивал очередной подход, когда руки окончательно перестали держать вес. Попытался подняться, но локти не разогнулись, и я медленно опустился грудью на песок.

Полежал. Попробовал повернуться на бок.

Получилось не сразу. Наконец перевернулся на спину и уставился в небо.

Ну вот. Первый настоящий отказ на тренировке.

Сказать, что я был доволен, означало бы сильно преувеличить.

Сейчас мне хотелось исключительно лежать. Желательно долго. Ещё лучше — чтобы кто-нибудь принёс воды, а лучше кровать.

Вместо воды послышались шаги.

Я прикрыл глаза, прислушиваясь.

Судя по звуку, человек шёл не спеша. Остановился неподалёку, постоял немного и двинулся ближе. Диря прислал кого? Всё то ему неймётся.

— Гор? Ты чего тут забыл ночью?

Меня узнали.

Сам по себе этот факт не удивлял. Я находился в интернате, где прежний владелец тела, судя по всему, провёл достаточно времени. Странным было бы другое — если бы меня здесь никто не знал.

Проблема заключалась в том, что я никого не знал.

Ни имён, ни лиц, ни привычек. Значит, придётся выкручиваться, придумывать и получать информацию.

Я вздохнул. А ведь так хотелось просто потренироваться… или уже просто полежать.

Перевернулся на живот и с трудом сел, с удивлением разглядывая приближающегося великана.

В лучах заходящей синей луны тот выглядел огромным чёрным пятном. Ну, кто ты великан, враг или так.