Наследник

Глава 1

Глава 1

— Дебилы, — буркнул я, глядя на завершенный вызов, и убрал телефон в карман пиджака.

Плохо, когда твоя подчиненная дура набитая, так еще и дочь одного из акционеров банка, а ты ее даже уволить не можешь. Хотя, в принципе, могу и уволить, на мою карьеру это не повлияет, все же я управляющий одного из самых крупных филиалов, а вот отношения мои с ним это явно испортит.

— А какое хорошее настроение было, — пробормотал я себе под нос и двинулся в сторону офиса.

Погода была отличная, в меру тепло, а главное, появилась долгожданная зелень, как-никак, конец мая.

— А может, ну на хрен эту работу? Денег я себе заработал достаточно, чтобы ни в чем не нуждаться. Дети, Маришка и Денис, уже взрослые и самостоятельные, скоро уже и внуки пойдут. Можно в деревне домик прикупить и перебраться туда, буду выращивать капусту или клубничку, а то и пасеку заведу. Лес, речка и птички, красота же,— задумчиво произнес я. — Надо будет вечерком это обдумать, за рюмкой коньячка.

Впереди показался небольшой синий ларек с надписью «Мороженое», я глянул на часы, до конца обеда оставалось двадцать минут. До офиса же идти еще минут пять.

— Успею, — кивнул я сам себе и подошел к ларьку, заглядывая в небольшую «форточку». — Здравствуйте, — поздоровался я с продавщицей. — Мне советский пломбир.

Рассчитавшись, я направился в ближайший дворик на скамейку, под огромное дерево, дававшее прохладную тень.

Представил, как я выгляжу со стороны, и улыбка вылезла сама собой. Здоровый мужик в костюме сидит на скамейке и, прикрыв глаза, ест мороженое.

— Ты че, свинья, не понял? — раздался крик возле подъезда девятиэтажного дома, который привлек мое внимание.

Возле самого подъезда стояла белая «Приора», которая перегородила дорогу. Рядом с машиной топтались пятеро человек, четверо которых были весьма смуглолицы и точно не местные, скорее, из бывших республик. Пятый же был обычный русский парень, на которого и наседали четверо. Вот его кто-то из четверки толкнул, а после еще раз, и в лицо пареньку прилетел удар. А там и второй, опрокидывая его на землю, и все четверо, словно стая шакалов, набросились на паренька, втаптывая в землю.

Я достал телефон и начал прикидывать, куда лучше позвонить, в полицию или начальнику СБ, до офиса недалеко, успеют ребятки быстро прибежать.

Парень попытался подняться да отбиться, но только у него это вышло, прозвучал новый крик:

— Молись, русская свинья!

Я замер, и меня накрыли воспоминания.

Девяносто четвертый год на дворе, я совсем молодой после учебки попал в часть. Был у нас там парень по прозвищу Гусь, такой же, как я, зеленый, худой и тихий, вечно сгорбленный и с длинной шеей. Ему часто доставалось и от офицеров, и от нас, над ним шутили, а кто-то даже и издевался. Потом Гусь пропал, а его изуродованное тело нашли через неделю, рядом была кассета, от которой кровь стыла в жилах. Начиналась запись с тех же слов «молись, русская свинья», но Гусь не молил о пощаде, он ругался и матерился, как-то несуразно, по-детски, что ли, пока его пластали, но ни крика боли, ни мольбы не было. Его даже к награде представили, вот только для всех нас он перестал быть Гусем, и стал Максимом Антоновичем Глушковым родом из Томска. Тех уродов нашли, хоть и не сразу, не было для них ни суда, ни адвоката, лишь несколько литров бензина и пара грамм свинца. Потом, было много чего еще, в том числе и штурм Грозного.

В груди начало разгораться бешенство, а злость и ярость начали меня душить, так что я и продохнуть не мог и ослабил галстук. Все мысли вымыло напрочь, было только желание рвать!

Я рванул в сторону машины, до которой было не меньше десяти метров, которые я пролетел за секунды, меня заметили двое и даже обернулись.

Бросок, и недоеденное мороженое летит в бородатое лицо, от которого «незаменимый специалист» попытался защититься, подняв руку. Удар с ноги прямо в колено, и я слышу хруст, а после он с криком и воем падает на землю.

Парня тут же перестали бить, и все внимание переключилось на меня.

— Ах ты шайтан, — тут же доносится до меня чей-то возглас с акцентом.

— Эт я, — только успел я сказать и переключился на следующего. Прямой удар в голову, а после в печень.

— Кха, — вылетело из моего противника, и он тут же сгибается, чем я и воспользовался, добавляя с колена в голову, а на моих синих выглаженных брюках осталась кровь вперемешку с соплями.

Не успел я оглядеться, как на меня сзади навалились, пытаясь заломить руку.

— Урсунбек, Урсунбек, — прилетел мне крик прямо в ухо. — Я его держу.

— Осла ты в ауле держать будешь, — рыкнул я и со всего маха обрушил каблук туфли на его ногу.

— Ай, — раздалось сзади, хватка ослабла, и я смог вывернуться.

— Сдохни, — с криком вонзил мне в живот нож четвертый и тут же отшатнулся, смотря на дело рук своих, будто и не веря в то, что он это сделал.

— Тх, — вырвался из меня возглас, а по всему телу растеклась боль и слабость.

— Сдохни, сдохни, — бормотал названный Урсунбеком, глядя на мою рану завороженным взглядом.

— Обязательно, — на одном выдохе произнес я, прикоснулся к ножу враз вспотевшими руками, с хеканьем вытащил его из раны и шагнул в сторону противника.

Ноги меня подвели, и я просто завалился на него, погребая под своим телом. Силы же в руках еще хватало, и я начал работать ножом, как машинка «Зингер», нанося удар за ударом в мягкое и податливое человеческое тело.

Крики, маты летели в мою сторону, а из-под меня пытались выбраться, но без толку.

В один момент, я не удержал нож, и мои глаза закрылись.

***

«Да ведают потомки православных.

Земли родной минувшую судьбу»

А.С. Пушкин «Борис Годунов»

Пришел я в себя резко, как будто в темной комнате включили свет. Вот только лучше бы спал или дальше пребывал без сознания. Открыв глаза, я увидел лишь какую-то муть, а голова была словно в тумане, мысли путались. Казалось, я отходил от жесткого наркоза, но ощущения были иные, в том числе и от постели, на которой я лежал.

Сколько я пролежал в таком состоянии, десять минут или час, не знаю, время тянулось медленно, как патока.

В какой-то момент мне стало легче.

«Значит, живой, значит, откачали»,— промелькнуло в голове, и я вернулся к событиям прошлого. Надеюсь, того урода с ножом не вытащили, да и остальных поймали. Надо будет Санычу позвонить, пусть засадят тварей конкретно, а после их жизнь превратят в ад с веселым концом. Потратиться, конечно, придется, но не так уж и дорого это встанет.

Тем временем муть в глазах начала проходить, и я смог оглядеться, как следует.

— Не похоже это на больничку, — пробормотал я себе под нос, ну не бывает таких палат даже в самых затрапезных стационарах.

Я находился в небольшой комнатке с деревянными стенами и низким потолком. Источником света выступала открытая дверь, из которой лился приглушенный свет, и слышалось потрескивание огня. Часть стен была задрапирована серой тканью.

Повернув голову, я увидел два стоящих сундука, они были огромные, на них были вырезаны какие-то рисунки, но в полумраке я не смог их рассмотреть. За сундуками вдоль стены шла лавка, укрытая тканью, на которой лежала какая-то одежда, внизу же стояли сапоги.

— Однако… — только и произнес я, и тут до меня дошло, что голос совсем не мой. Не прокуренный и местами пропитый бас почти пятидесятилетнего мужика, а звонкий и молодой. Тут я обратил внимание на одеяло, оно было сшито из разных кусочков ткани, причем грубовато сшито, да и слоев в нем было несколько.

Откинув одеяло, я увидел, что одет в какую-то рубаху, которая была чуть выше колена. Но главное было не это, а то, что это совсем не мое тело, а гораздо моложе. Нет ни моего небольшого пузика, ни крепости рук, ни стати.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день, — буркнул я и, преодолевая слабость в теле, задрал рубаху, начав осматривать доставшееся мне достояние.

— Мужик, — с успокоением произнес я и откинулся на скатку из каких-то вещей, что заменяла мне подушку.

Голова кружилась, а мысли разлетались как разворошенный рой.

Рационального объяснения я не находил, одни лишь фантастические, причем одно лучше другого.

Начиная от того, что я умер и попал в загробный мир или вообще в коме нахожусь, а может, и получил новую жизнь.

Подняв руку и оглядев ее еще раз, отвесил себе пощечину и сделал я это зря. Так как голова тут же отозвалась болью и головокружением.

«Явно не кома, боль настоящая. На рай тоже не похоже, никаких ангелов, сидящих на облаках с арфами. Хотя я, скорее, попал бы в ад, все-таки не жизнь праведника прожил. Вот только геенны огненной я не наблюдаю, как и чертей с вилами. Может, это Вальхалла, я ж в бою, скорей всего, умер. Не-е, я ж крещенный и в церковь даже иногда заглядывал. Получается, новая жизнь, как-то даже и не верится в этакое чудо, надо разбираться»,— мелькали у меня мысли.

— Ох, — вырвался из меня вздох, когда я попытался приподняться, меня повело, и я чуть не рухнул обратно.

Усевшись на своем ложе, я посидел пару минут, борясь со слабостью тела, а после поднялся и, распрямившись, ударился головой о потолок.

— Твою ж, — прошипел я и согнулся, потолок был, судя по всему, метр шестьдесят или чуть больше, а явно был выше, вот и долбанулся.

Почесав голову, я обнаружил на голове повязку, ощупав ее, вздохнул и сделал нетвердый шаг в сторону лавки, на которой лежали вещи. Тело слушалось как родное, но мне все равно было непривычно, да и слабость никуда не делась.

Начал осматривать странную одежду, и тут голову прострелила вспышка боли, и пришло понимание, что это конкретно и как надевается. Будто я всегда это знал, но забыл, а сейчас вспомнил заново, словно короткая справка к какой-то компьютерной программе.

— Ну, портки так портки, хотя штаны они и есть, — пробормотал я, надевая их. У портков были небольшие завязки с боку, которые я тут же завязал. Следом я накинул на себя что-то наподобие курточки с узкими рукавами, сделанной из шерсти, название которой было зипун. В нем можно было уже и на подворье спокойно выйти, и никто косо не смотрел бы.

— Это что, у меня теперь своя справочная есть? А может, это воспоминания и реакции предыдущего хозяина этого тела, — задумчиво протянул я и покосился на остальную одежду. Которую я и без подсказок смог назвать, это был кафтан, что-то подобное я не раз видел в фильмах да музеях он был зеленого цвета, и красная шапка оббитая мехом.

Кафтан трогать я не стал, а вот шапочку надел и подпоясался, вышло у меня на удивление легко и непринужденно, будто я это делал каждый день, хотя привычной пряжки не было, и пояс завязывался на хитрый узел.

Пара шагов — и я оказался в другой комнате, она не сильно отличалась от той, в которой очнулся я, разве что побольше. Также стояли лавки вдоль стен и сундуки, но главное — это очаг, что расположился посредине комнаты. Он был сделан из камней, в нем весело горел огонь, освещая комнату. Над очагом, свисая с потолка, расположилась деревянная труба, туда-то и уходил дым от огня.

— Мда, явно не пятизвездочный отель все включено, — выдал я и вновь покосился на горящий очаг. — МЧС на вас нет, — проворчал я. — Пожар же устроить, как нечего делать, и никто не следит.

Покрутив головой, я нашел входную дверь и, раскрыв ее, оказался в сенях, которые были забиты разным барахлом, бочками и коробами, и еще не пойми чем. Сени были небольшие, квадратов восемь, пройдя их, я толкнул дверь, и в мое лицо тут же дохнула прохлада, а яркий свет ударил по глазам, которые я тут же закрыл.

Проморгавшись, я застыл, осматриваясь, в небе висело яркое солнце, а весь двор был укутан таявшим снегом, слышались звуки капели. На улице было пару градусов тепла.

Сделав шаг за порог, я прикрыл дверь и вздохнул полной грудью. Дышать было легко и приятно, будто я нахожусь в лесу.

И вот тут меня накрыло, пробрало до самых печенок. Я понял, что это не глюки от наркоза, и все настоящее. Новое тело и новая жизнь! Нахожусь я непонятно где, а главное, когда. Не увижу больше своих детей, не посещу могилу родителей, не съезжу с друзьями на рыбалку и много чего еще не…

Захотелось завыть, но я тут же подавил это желание, а после начал отодвигать на задний план мысли и эмоции о прошлом, пытаясь запрятать их куда подальше. Сейчас это может помешать, потом. Все потом.

Оторвав глаза от пола, огляделся по сторонам: я находился на крытой веранде, впереди виднелась небольшая лестница, ведущая вниз.

Оттуда слышались голоса, я же осматривался вокруг. Двор был большим и закрытым двух-трехметровым оградой, сделанным из толстых круглых бревен заостренных в верхней части.

Это тын, пришло ко мне понимание вместе с новой вспышкой боли. За тыном в нескольких сотнях метров виднелся лес с темными облезшими березами, зелеными елями и соснами. Вдоль тына то тут, то там располагались разные хозяйственные постройки, а сбоку даже пара домов, сделанных из большого кругляка.

Сделав пару шагов вперед к краю веранды, я выглянул за ограждения, прямо подо мной на скамейке сидели двое мужчин, точнее, мужчина и парень лет шестнадцати, одетые под стать мне или чуть беднее, больше со своего места я рассмотреть не смог. Они говорили хоть и по-русски, но весьма странным говором. Будто из далекой глухой деревни, да и слов было много мне непонятных, но чем больше я вслушивался, тем больше понимал.

— Тять, а коли Водяница лжу сказала и Андрей[1] не придет в себя, что ж мы делать-то будем?

— Плохо дело будет, — буркнул мужчина, голос его был с хрипотцой, глубокий и задумчивый. — В посошные людишки нас определят да тягло платить придется.

«Посошные людишки? Тягло?» — тут же всплыли у меня вопросы в голове, не прошло и секунды, как новая головная боль принесла мне знания.

Посошные людишки, по факту, — это крестьяне, что трудятся на пашне, их еще сохой и черноногими называют. Тягло же — это налоги и иные сборы, что люди платят, сюда также могут включаться и.

— Эх, — выдохнул парень. — Может, на Дон убежим, коли Андрей преставится, — выдал мальчишка.

— Ты думай, что говоришь, — мигом рассвирепел отец и отвесил сыну подзатыльник, сбросивший его со скамейки в снег.

— Тятя, — с обидой произнес парень, поднимаясь и отряхиваясь, а после поправил шапку, почти такую же, как на мне.

— Что «тятя»?— передразнил тем временем отец парня. — Лучше помолись за здоровье Андрея. Да и надеяться будем, что Водяница правду сказала, что он сегодня придет в себя.

— А разве можно, ну, молиться? — задал парень вопрос и тут же отпрыгнул, а после зачастил: — Ну, она ж ведьма. Может, лучше было бы за попом съездить?

— Святая молитва она богоугодна всегда и везде и творит чудеса, — сурово и резко произнес отец.— А что до попа, сколько бы мы ехали? Это ж полтора дня туда, да обратно. Попу заплати, думаешь, Андрей дождался бы? А насчет Дона, думаешь, там лучше и нас ждут?— зло хмыкнул мужчина.

— Ну, — задумчиво почесал голову парень. — Всяко лучше, чем в посошных ходить.

— Лучше, но крымчаки да ногайцы, почитай, каждый год в гости захаживают, — произнес отец и замолк.

Парень, немного постояв, уселся рядом с ним на скамейке.

Я стоял, внимательно вслушивался в слова мужчин и понял, что Андрей — это я, и от моей жизни зависит их дальнейшая судьба, а там и новые знания мой «справочник» открыл.

Ведь я не просто Андрей, а Андрей Владимирович Белев, и будущий сын боярский[2] как на службу поверстают.

Так сидеть я и до вечера могу, надо выяснять подробности и, облокотившись на ограждение, я заговорил:

— Можно, конечно, и на Дон уйти, но лучше на Яик, а потом в Сибирь, даже царским человеком стать можно, народу там не так и много, оттого всегда при деле будешь.

— Андрей поднялся, — тут же подскочили люди с лавки и, развернувшись, уставились на меня. — Храни тебя Господь Бог, — произнес старший и тут же перекрестился, а следом за ним и его сын, что был больно похож на отца.

От моего взгляда не укрылось, что они перекрестились двуперстием.

«Старообрядцы, что ли?— тут же пронеслось у меня в голове, а потом и: — Это куда же меня занесло?»

Мужчина глянул на меня подозрительно, и, спохватившись, я тут же покрестился, причем еле удержался, чтобы не сделать это тремя перстами, но пересилил себя.

— А откель ты про Яик знаешь, я о том и не слышал даже? — поинтересовался парень, тут же заработав от отца суровый взгляд.

«Вот же дернул черт за язык. Не рассказывать же им, что мои предки Кочергины вместе с Тюменцевыми да Андреем Дубенским осваивали Сибирь, были десятниками и пятидесятниками царевых людей. Притом с Яика, как вольные казаки, поступили на цареву службу, хотя до этого в служилых числились»,— быстро пронеслись в голове мысли, и я махнул рукой, дескать, слышал где-то.

— Вы мне лучше скажите, что случилось-то?— Я подошел к лестнице и спустился на грешную землю, пару шагов по талому снегу, и оказался напротив них, вглядываясь в лица своих собеседников.

Мужчина был одет в потрепанный кафтан, на голове его сидела шапка-треух, как и у меня, только мех выглядел бедней, да и некрашеная она была, в отличие от моей, ярко-красного цвета.

Роста он был невысокого, может, метр пятьдесят или чуть больше, да и в плечах не особо широк, но весьма подвижен, это как-то сразу бросилось в глаза. Каким-то внутренним чутьем я понял, что он бывалый воин и не одну заварушку прошел. На его лице топорщилась черная окладистая борода, а еще не хватало правой мочки уха. Вокруг голубых глаз были целые россыпи морщин, возраст я даже и не смог предположить. Ему могло быт как тридцать лет, так и ближе к сорока. Парень был полной копией отца, только без бороды, одет, как и я, в простой зипун, а на голове шапка и вовсе без меха.

В голове вновь прострелила боль, а мой справочник выдал новую информацию: передо мной был Прокоп он же Проня, боевой холоп или же послужилец[3] моего отца, а теперь и мой. Он раньше тоже был боярским сыном, но ему пришлось пойти к моему отцу в холопы. Отчего так случилось, я не знал. Сына же его звали Богдан, а точнее Богдашка, и он был другом Андрея, а значит, и моим.

Называть Прокопа, Проней у меня язык не поворачивался, но волевым усилием я смог с собой совладать и принял это как данность.

Проня вместе с отцом на полтора года отъезжал на южные рубежи, нести службу государеву да отбиваться от набегов татар и ногайцев. Он вернулся этим летом вместе с другими, а вот мой отец нет, навсегда оставшись в той земле. Вернулся Пронч с отцовской саблей да луком, и кольчужкой, в которой было несколько прорех и заводной кобылой моего отца Красавкой.

Мать же моя, а точнее, Андрея померла по прошлой весне, лихоманка ее скрутила, за две недели она зачахла, а после главой хозяйства стал Андрей. Если бы не Марфа, жена Прони, Андрею туго бы пришлось.

Проня подхватил меня под руки и усадил на скамейку, дав продышаться, и спросил:

— Неужто сам не помнишь? — прищурил он один глаз.

— Мысли путаются, голова как в тумане. Да и кажется, что я и не я вовсе.

— Эт как же? — с интересом спросил Богдашка и тут же заработал отцовский подзатыльник, а я лишь пожал плечами.

— Слаб ты еще, Андрей, полежать бы тебе да испить сбитня горячего.

— Полежал уже, — махнул я рукой. — Ты лучше сказывай.

— Так, дня три назад ты развеяться решил. Черныша взял, хотя говорил я тебе, что стоит Красавку взять, а не зверюгу эту, что дед тебе по осени подарил. Ты поутру еще уехал, к обедне не вернулся, а к вечерне уже и мы спохватились да начали тебя искать. Нашли, благо ты недалеко уехал, на самой кромке леса нашли, на снегу ты лежал, а рядом Черныш был, что случилось, я не знаю. Может, он понес, а может, взбрыкнул, и ты не удержался в седле, в общем, голова вся у тебя в крови была, о камень ударился, да и сколько ты пролежал, неведомо, может, и с утра самого. Еле дышал, — вздохнул Прокоп и продолжил: — Мы тебя домой отвезли да на постель уложили. Марфа тебя поила, но без толку. Казалось, что ты и вовсе не дышал. Мы Агринку кликнули, она многих выхаживает, да и понимает кой-чего, она тебя даже отшептать пыталась, — немного замявшись, произнес Прокоп, — но без толку, не смогла. Мы уж думали за попом ехать да лекарем каким в Гороховец, но далече. Агринка же посоветовала за Водяницей ехать, — произнес Прокоп, как нырнул в омут, и глянул на меня виновато, да с опасением.

— Водяница? — только и произнес я, приподняв бровь. Надеясь, что мой справочник сработает и откроет новую информацию, но этого не случилось.

— Так ведьма она, возле Шировицы живет, на самом берегу речки, говорят, что ее отец самый настоящий водяной.

— А ну рот закрыл, — гаркнул Прокоп на своего сына. — Куда лезешь наперед, ум твой короткий, как у девки какой.

— Дальше, — произнес я, не обращая внимания на семейную перепалку.

— Съездили мы за Водяницей, она поначалу ехать не хотела, а после целых пять копеек затребовала, чтобы посмотреть. Делать нечего, заплатил и привез. Глянула она на тебя да сказала, что помочь тебе не сможет, ибо ты уже на полдороги в царствие небесное, и… — Прокоп тут же перекрестился. Следом и мне пришлось, во второй раз я уже спокойно сделал это двуперстием. — После она замерла и к чему-то прислушалась, будто шептал ей кто на ухо, а после как умалишенная расхохоталась и сказала, что поможет, за то ей пару грехов спишут, а может, даже и все, ведь этим она что-то изменит. Только я не понял, о чем она. В общем, она всех из дому выгнала и с тобой осталась. Что уж она там делала, мне неведомо, только вышла она вся мокрая и трясущаяся, волосы вздыблены, ее качает из стороны в сторону, глаза огромные. Говорить почти не могла, все запиналась, только и молвила, что ты к утру следующего дня придешь в себя, вот, значится, и все, — закончил свой рассказ Проня и внимательно на меня посмотрел.

Вот, значит, как вышло, видимо, стоит мне с этой Водяницей поговорить, есть к ней вопросы. Может, сейчас и съездить, а в пути уже Прокопа и Богдана расспрошу, чем еще в дороге заниматься, как не разговорами, да и не будет это так подозрительно выглядеть.

— Я с ней поговорить хочу, Проня, седлай коней, к ней поедем, — медленно произнес я.

— Андрей, одумайся, ты только поднялся, тебе бы отлежаться пару дней, а уж потом о поездках думать, — строго глянул на меня Проня пытаясь отговорить.

Только я хотел ему ответить, как нас прервали: за тыном послышались крики, а по воротам кто-то ударил.

— О, видать, гости пожаловали, — тут же встрепенулся Богдашка.

— Мы вроде никого не ждем, — задумчиво протянул Проня и непроизвольно погладил рукоять ножа, торчавшего у него из-за пояса.

— Пойдем глянем, кого там принесло, — произнес я, поднимаясь со скамьи.

— Поглядим, — кивнул Проня и первым направился к воротам, которые расположились от нас в тридцати метрах.

[1] Форма имени в те времена имела градацию, и употреблялась согласно социального статуса. Имя и отчество могли позволить себе только бояре и князья. Да и то перед царем именовались в уничижительной форме.Данное обстоятельство распространялось и на иные сословия. Лишь равные могли называть друг друга по имени, тех же кто был ниже социальным статусом имя так же употреблялось уничижительно.

[2] Сын боярский – первая ступень иерархической лестницы в чинах согласно лекций В.О. Ключевского «история сословий». Относятся к служилым по Отечеству (происхождению).Дворяне в это время было больше чином и званием, нежели сословным признаком.

[3]Послужилец – весьма широкий термин так называли в том числе и «боевых холопов», многие из которых ранее были дворянами, по тем или иным причинам попавшими в холопство и кабалу. Послужильцами так же называли и тех, кто служит за деньги, снаряжение: коня, оружие. Ратные люди выступающих в роли наемников. По истечении заключенного договора о службе, могли уехать, забрав все себе причитающееся.

Глава 2

Глава 2

Добравшись до ворот, Прокоп посмотрел в одну из щелей, а после, хмыкнув, глянул на меня вопросительно, и я кивнул. В тот же момент, сняв засов, он открыл калитку и произнес:

— Ну, проходи, коли пришел.

Спустя пару секунд в калитку прошел мужчина, а меня накрыла очередная вспышка боли, которая принесла новые знания.

Это был Агапка, один из моих тягловых людишек, проживающий в самой дальней деревне, в которой сейчас осталось лишь два двора из пяти. Он был весьма неплохим охотником и часто ходил в окрестные леса. К тому же приносил и нам свою добычу, то пару тушек зайцев, то дикую козу, и об этом его никто не просил, соответственно, и отношение к нему было иное.

Одет Агапка был в армяк[1] из грубой толстой шерсти, а подпоясан веревкой, за которой торчал топор, на голове шапка из такой же шерсти, как и армяк, вот только мех на ней не уступал моему, это мне сразу бросилось в глаза. На ногах же были поршни, которые напоминали сапожки, сверху были перетянуты бечевой.

Мужик смерил нас всех взглядом из-под кустистых бровей и, глядя на меня, снял шапку и отвесил поклон, а разогнувшись заговорил:

— Здрав будь, Андрей, и ты, Проня,— а Богдашка и вовсе удостоился лишь кивка.

— И тебе здравствуй, Агапка. Что привело тебя ко мне? Случилось чего? — продолжая рассматривать мужика, поинтересовался я.

Агапка лишь кивнул и начал в руках мять шапку, а глаза и вовсе к земле опустил, отвечать он не спешил, так продолжалось секунд десять.

— Ну? — рыкнул Проня.

— Отпустите меня и семью мою с земельки, прокормиться не можем, — все так же смотря в землю, едва слышно произнес Агап.

— Чего? — рявкнул тут же Пронька. — Ты чего удумал, пес? Уйти хочешь, сбежать надумал?

— Тише, — поднял я руку. — Ты сказывай, в чем дело-то? — проникновенно произнес я, глядя на Агапа.

— Прокормиться не можем, Андрей, — глянул на меня Агап и тут же вновь опустил глаза к земле.

— Врешь, подлец, — снова влез Прокоп и двинулся на Агапку.

— Да погодь ты, — остановил я послужильца.

Было видно, что Агап не договаривает или даже врет.

— Отчего же так? Вроде земля хороший урожай дает нынче. Ты в лесах охотишься, и ни чинит тебе никто препятствий. Да и когда голодно было, мы помогали.

Агап тут же рухнул на колени, прямо в снег.

— За то мы благодарны, Андрей Володимирович, и молили перед богом за вас и за отца вашего с матушкой, вот тебе крест, — и Агапка тут же осенил себя знамением.

— Встань и правду сказывай, вижу же, крутишь. Там и решим, может, и поможем в беде твоей.

Агап не сразу поднялся с колен, перед этим с опасением зыркнул на Прокопа и, поднявшись, заговорил:

— То правда, что помогали вы. Только девять ртов у меня, лебеду с корой есть приходилось. Хлебушка купить дорого было, да и садить надо. Вот я пять мешков рожи занял в Георгиевском монастыре на три годочка, отдать надо целую подводу. Скоро срок истечет, а нету у меня, даже если продам все, не соберу столько. Придется в холопы идти самому, а не приду, так все равно притащат, — с горечью произнес Агап. Семья же без меня не проживет, так что и им придется в холопы монастырские идти. Ты уж прости меня, Андрей Володимирович, — вновь бухнулся на колени Агапка.

Прокоп лишь выругался едва слышно и тяжко вздохнул.

— Сам-то желаешь к ним пойти? — вгляделся я в лицо Агапа, на что он скривился, и это было видно, несмотря на его заросшее лицо.

— Понятно, — протянул я. — Срок отдачи когда?

— К началу лета, я даже сеять нынче ничего не буду, толку-то, — тихо прошептал Агап.

— Значит так, землю засевай. Я же подумаю, как помочь и уплатить долг, так что не думай на этот счет, — задумчиво протянул я.

— Спаси тебя бог, — во всю глотку рявкнул Агап и вновь упал на колени.

— Ты вставай да домой иди, время еще есть. Как что решу — сообщу, — сказал, глядя на подымающегося Агапа.

— Благодарю, — отвесил он поясной поклон и, уже собиравшись развернуться, замер, будто что-то вспомнил. — Я тут следы волков видел, кажись, стая у нас завелась, извести бы ее.

— Где видел и сколько, — тут же подключился Прокоп.

— Так, возле Виднеевки, на самом краю, следы видел, покружили да в лес ушли. Могут и на подворья залезть али еще чего. Следов немного, думается мне, стая голов десять, не больше.

— Значит, надо будет извести их, — тут же высказался Богдашка, заработав мой подбадривающий кивок.

— Изведем, не дело, чтобы зверь рядом кружил, задерут еще кого. Думаю, на охоту пойдем и тебя, Агап, захватим, так что будь готов, — высказался Прокоп.

— Обязательно. Прощевайте, Андрей Володимирович, и ты, Проня, — произнес Агап. Богдану же вновь достался кивок.

Прокоп закрыл калитку за Агапом и, глянув на меня, произнес:

— Андрей, неужто ты думаешь долг за Агапку отдать?

— Возможно, — протянул я, на что Прокоп лишь покачал головой с неодобрением.

За время этого разговора на меня накатила слабость.

— Проня, прав ты, отлежаться мне надо, завтра поутру к Водянице поедем.

— Богдашка, подмогни Андрею да за огнем последи, — тут же прореагировал мой послужилец. Я Афиньку к тебе отправлю, пусть каши сготовит, вечером самолично баньку истоплю да пропарю тебя, Андрей. Банька против любых хворей убережет.

Новая боль растеклась по голове, а с ней и знания, кто такая Афинька. Помимо семьи Прокопа, у меня на подворье проживали еще две холопские семьи. Которые следили за подворьем и живностью всякой, да на полях работали.

Афинька была женой Тарая, который мог и по дереву чего вырезать и по железу работать, коня подковать или еще чего по мелочи, в общем, у мужика были золотые руки, да и сама она слыла той еще рукодельницей, и трое деток у них имелось. Нечай же ему помогал, и вся тяжелая работа была на нем.

— Банька — это хорошо, — протянул я и, развернувшись, пошел домой, ко мне тут же подскочил Богдан, закинув руку на плечо.

Зайдя в дом, он усадил меня на сундук, а после бросился к очагу, в котором почти потух огонь, и, опустившись, принялся раздувать пламя да подкладывать щепочки, а там и дрова.

— Вот и огонь разгорелся, сейчас тепло будет, — обернувшись ко мне, улыбнулся Богдан. — Ты чего спать-то не идешь? Я послежу.

— Сейчас пойду, — ответил я ему улыбкой, снимая сапоги. — Ты вот что мне скажи, друг, а какая нынче година?

— Ты чего, Андрей?— вылупился он на меня. — Известно какая, семь тысяч сто четырнадцатый год (1605), март на дворе.

— Цыц, — вырвалось из меня.

Вот понятней не стало от слова совсем. Хотя календарь-то у нас при Петре сменился, до этого другой был, да и крестились двуперстием, а это значит, что сейчас допетровская эпоха, и тут меня осенило, как можно уточнить.

— А царь-то у нас кто? — впился я взглядом в Богдана.

— Так же ж Годунов Борис нынче царствует. Как помер Федор Иоаннович, так он и царствует, — дрогнувшим голосом произнес Богдан и, подойдя ко мне, уселся рядом. Нагнувшись к моему уху, зашептал: — Только царь он ненастоящий, не природный, оттого напасти и горести все. Мы ж, когда на торгу были в прошлом месяце, слышали о том, али ты запамятовал?

— Как есть запамятовал, говорю же, мысли путаются, — глянул я на Богдана серьезно, на что он задумчиво кивнул и продолжил:

— Люди также говорили, что настоящий царь объявился, Дмитрий Иоаннович, сын Ивана Васильевича. Борис его по детству погубить пытался, только не вышло у него. Другого отрока убили, а Дмитрия Ивановича верные людишки спасли и спрятали до сроку, а теперь он вместе с ними на Москву идет, дабы согнать Бориску и сесть на отцовский трон. Борис же хитер, погубить не получилось тогда, так он Дмитрия Ивановича вором называет. Боится пес, что расплата придет. Еще люди говорили, что он и Федора Ивановича погубил да сестру порченую ему в жены подложил, оттого и детей у него не было, да и царем еще тогда вознамерился стать, — на одном дыхании выдал Богдан. Говорил он тихо едва слышно, в его голосе перемешались куча эмоций, был там и страх с опасением и надежда.

— Охренеть, — только и произнес я, пытаясь переварить услышанное. — Пойду я полежу.— Поднявшись, я направился в комнату, где очнулся, по пути сняв ремень и зипун с шапкой, и кинул на лавку, да завалился на кровать.

Мысли в голове бегали как тараканы, и, не удержавшись, я выругался.

— Это знатно вы попали, Андрей Владимирович,— и я не удержался от хмыка. — С допетровской эпохой угадал, почти в яблочко. В Москве Годунов, значит, сидит, а к нему Дмитрий Иванович спешит. Вот только получается, Дмитрий Иванович — это Лжедмитрий, — я прикрыл глаза на секунду.

— Смута, смутное время, — вырвалось из меня. — Это ж жопа, задница, натуральный писец.

Мне девяностых-то хватило и войны, чтобы понять для себя, лучше слабая власть и действующие законы, чем отсутствие власти и беззаконие.

Из глубины памяти всплыли стихи:

— Вернулися поляки, казаков привели, пошел сумбур и драки: поляки и казаки. Казаки и поляки, нас паки бьют и паки. Мы ж без царя как раки, горюем на мели, — продекламировал я себе под нос.

Причем этот стишок я еще в школе учил, помню, однако.

— Так, давай вспоминай, что ты вообще помнишь об этом смутном времени, — и я начал вспоминать.

Историком я не был, да и не интересовался специально, не надо было. Так, школьная программа, пару передач того же Радзинского, может, статьи еще какие читал или видел чего на том же ютьюбчике.

Заложив руки за голову, я лежал в полумраке, уставившись в потолок, и силился вспомнить как можно больше.

— Смутное время, кровь по колено, — тихонечко пропел я, чтобы Богдан меня не услышал. — В общем, Лжедмитрий добрался до Москвы и даже уселся на царский трон, многие его поддержали, в том числе и те, кто был изначально против, как тот же Шуйский. Годуновым же пришел конец, вроде одна Ксения, дочь Бориса, осталась жива, — начал проговаривать я себе, была у меня такая привычка.

— Он наводнил Москву поляками, продвигая их. Вот местной элите это и не пришлось по вкусу, да и наверняка они знали или догадывались, что он самозванец, но, видимо, пытались использовать в своих интригах, но не получилось или что-то пошло у них не так. Кажется, на самом деле его звали Гришка Отрепьев, и был он беглым монахом. Став царем, он решил жениться, причем на полячке. Убили же его как раз на праздновании свадьбы, там вроде ужас по Москве творился, поляки и всякая шушера вела себя непотребно, и обстановка накалилась. А кто ж его убил-то? — подергал я себя за ухо, силясь вспомнить.

— Не помню, но наверняка с подачи бояр. После сожгли его тело, а прах забили в пушку, выстрелили в сторону Польши, и понеслась душа в рай! Царем стал Шуйский, но вроде не совсем правильно, видимо, нарушил какие-то правила. Дальше было восстание Болотникова, первое русское крестьянское восстание, кажется, так это в школе называли, который винил бояр в предательстве Дмитрия. Смерти Лжедмитрия сильно никто не видел, тела нет, могилы нет, а прах не покажешь. Вот и начали самозванцы объявляться, один за одним. Сколько их было? Три? Пять? Семь? — и я задумался, силясь вспомнить.

— Нет, не помню, точнее, не знаю. Дальше Шуйский принялся воевать с Болотниковым да другими самозванцами. Даже наемников из Швеции выписал, пообещав отдать им пару крепостей, и вроде все у него получалось. Потом произошла смерть Скопина-Шуйского, который проявил себя как отличный полководец, и у Василия все пошло через задницу. Польский король осадил Смоленск, а нет, не польский. Они ж Речью Посполитой были, Польша и Литва вместе, от моря и до моря.

— Василия сместили, и власть взяла семибоярщина. Пытались выбрать нового царя, звали и шведского королевича, и польского, там даже кто-то согласился, но что-то пошло не так. К тому же Смоленск все под осадой, а отряды врагов то туда, то сюда снуют, убивая и грабя людей. В общем, достали народ, и появилось первое ополчение, которое попыталось выбить всю эту кодлу с Москвы, кто им командовал, я не знаю. А там и второе ополчение собралось во главе Минина и Пожарского, и им удалось освободить столицу, а там и царя нового выбрали, так и началась династия Романовых.

— Андрей, ты чего-то говоришь? — В комнату заглянул Богдан.

— Отца, вспомнил, вот и вырвалось, — тут же придумал я.

— А, ну ладно, хороший он был, Владимир Васильевич, царствие ему небесное, как в Гороховце будем, надо бы в церковь зайти, поставить свечку за упокой души его.

— Обязательно, Богдан, я тоже об этом подумал, — кивнул я, и парень вышел из комнаты.

— Мда уж, веселое будет время. Мне-то что делать? — задумчиво произнес я. — А что я могу сделать-то? Страна после смуты еще лет пятьдесят, если не больше, будет отходить. Смоленск будет у поляков, а крепости близ Новгорода у шведов.

Я замолчал и, сменив положение, сел, скрестив руки перед лицом.

— Спрятаться где под кустом и не отсвечивать? — сам у себя спросил я, и уставился в стену, пытаясь найти ответ.

— Не смогу!— тихо произнес я себе под нос, принимая решение. — Убьют же. Да и пусть, не в первый раз, — злая усмешка исказила губы. Одну жизнь я уже прожил, а тут помру так помру, зато буду знать, что я хоть что-то попытался сделать, кого-то спасти.

— Эх, был бы я князем или боярином каким, явно проще дело пошло бы. Минин не был, а смог изменить и поднять людей. Значит, полезу в это кубло и постараюсь хоть что-то сделать, а там, может, и получится остановить или вовсе предотвратить. Надо только подготовиться, нужны люди и деньги. Когда за спиной пара сотен бойцов, а лучше тысяча, слушать меня будут внимательней. Только где их взять? Поляков ограбить, так знать надо, где, у кого и что брать, так еще и люди нужны, чтобы это провернуть. Вариант, конечно, но оставим на крайняк. Так, стоп, — остановил я себя, на краю сознания появилась мысль, которую я все не мог ухватить, спустя пару минут у меня получилось, и я чуть не подпрыгнул на кровати от озарения.

— Золото, его вроде в это время никто не добывает у нас. Это, в принципе, реально сделать, намыть золота в реках. Да я даже знаю каких, благо вырос в Красноярске, где таких рек хватает. Вот только проблемка есть, нету тут еще Красноярска и острога красноярского нет, да и енисейского тоже нет. А значит, придется пробираться сквозь тайгу по неизвестным местам, где легко будет потеряться, встретить косолапого или местных, что, конечно, очень сильно будут рады. Поляков ограбить может оказаться легче и даже безопасней. В принципе, должны быть места с золотом и поближе. Ага, на Воркуте, — буркнул я себе под нос и вновь улегся на кровать.

Размышляя о том, как можно заработать денег и предотвратить грядущую смуту, я и уснул.

Разбудила меня Афинька, ей было лет сорок, вся в морщинах, улыбка так и играла на ее лице, на голове была небольшая шапочка. Одета она была в сарафан, поверх которого накинута душегрея, в руках же она держала лучину, освещая комнату. Справившись о моем здоровье, она сообщила, что снедать готово, да и банька скоро подойдет, и ушла.

Выйдя из комнаты, я уселся за стол, на котором стояла полная тарелка какой-то каши, а отдельно еще тарелка с квашеной капустой, рядом стоял кувшин с еще горячим сбитнем и свежий хлеб, от которого пахло гречкой, да и на вкус был как гречка.

В очаге мерно потрескивал огонь, взяв деревянную ложку, я принялся за еду.

Каша была вкусная, хоть и непривычная, чуть солоноватая, из чего она была сделана, я так и не понял.

Только закончил с едой, как заявился Прокоп, сообщив, что пора и в баньку, накинув сверху зипун и шапку и, порыскав по комнате, я нашел полотенце и отправился за ним.

На улице солнце уже клонилась к закату, возле бани я обнаружил бочку с водой и, наконец, смог себя рассмотреть.

В отражении воды на меня смотрел парень лет шестнадцати. Прямой нос с горбинкой, острый подбородок и точеные скулы. Высокий лоб прятался под темными, немного курчавыми волосами, которые были острижены по плечи.

Насмотревшись на себя, я завалился в баню. Она топилась по черному, в таких я парился, и не раз в своей жизни, так что даже и не удивился. Жар в ней стоял хороший, так меня еще и Прокоп пропарил березовым веничком, да так, что мне казалось, будто всю кожу снял. Ополоснувшись и накинув на себя одежду, я вышел на улицу и вздохнул полной грудью, а воздух холодил лицо.

— Эх, хорошо-то как, будто заново родился, — вырвалось из меня.

— А то, банька — это всегда хорошо, и помыться, и косточки погреть, — раздался сзади довольный голос Прокопа.

— Эт да, не забудь, завтра к Водянице едем.

— Помню я, — угрюмо произнес Прокоп. Видимо, ехать к ведьме у него желания не было, а мне все же хотелось с ней пообщаться и узнать, как так вышло, что я стал Андреем Владимировичем Белевым.

Вернувшись в дом, я запалил найденную свечу и начал готовиться к завтрашней поездке, а именно, искать оружие, времена-то опасные.

Боевой нож был найден под лавкой, на которой я спал, сабля на стене в большой комнате, а лук со стрелами и копьем в сенях, и в этом была своя логика. Ведь получалось, что в каждой комнате было оружие и, случись чего, оно под рукой. Я был уверен, что стоит поискать, и наверняка найду еще пару ножей или кинжалов.

Вытащив из ножен саблю, я начал осматривать ее при свете лучины. Длина клинка была сантиметров семьдесят, а весом чуть меньше килограмма. Клинок был малой кривизны, а еще на клинке возле рукояти выгравирован какой-то рисунок. Приглядевшись внимательней, я понял, что это портрет человека.

Взвесив саблю в руке, я пару раз ей взмахнул, и вышло у меня достаточно ловко, или мне так показалось, а в голове всплыло ее название. Это была польская сабля и называлась она баторовка, а изображен на ней был Баторий.

— Вот оно, значит, как, — и только тут я обратил внимание, что новые знания появились уже без привычной боли.— Видать, осваиваюсь, а знания — это наследство предыдущего хозяина этого тела.

Других версий относительно природы этих знаний у меня все равно не было. Завалившись спать, я уснул не сразу, мысли так и одолевали, пришлось их разгонять волевыми усилием.

Проснулся как-то неожиданно, даже была надежда, что мне все привиделось вчера, но нет. Та же комната в полумраке и отблески огня из другой комнаты.

Запалив свечу от углей, я оделся, перекусил остатками вчерашней еды и выглянул на улицу, где уже рассветало. Ворота в конюшню были открыты, там шла какая-то возня.

«Коней уже седлают, надо и мне уже собираться»,— мелькнула у меня мысль, и я вернулся в дом, где накинул на себя кафтан. Он был теплый, с подкладном из шерсти, дальше ремень, а сверху кушак, длинный отрез из узорчатой ткани. За кушак я сунул кинжал и саблю, в сенях прихватил саадак[2].

Выйдя из дома, я спустился с веранды и направился в сторону конюшни, из которой Прокоп и Богдан начали выводить оседланных лошадей.

Одеты они были под стать мне, вот только из оружия имелись лишь нож и сабли, да еще и нагайки были за поясом. Я у себя такую же видел в доме, но брать не стал, а, видимо, надо было.

— Здрав будь, Андрей, как ты? — тут же поинтересовался Прокоп.

— И вам здравствовать, да получше уже, — ответил я.

— Ты будто в бой собрался, только кольчужки не хватает, — весело хмыкнул Богдан, подводя ко мне черного коня.

Жеребец весело заржал и рванул в мою сторону, Богдан его не удержал.

От неожиданности я сделал шаг назад, но конь замер и уткнулся в мое плечо лобастой головой, словно за что-то извиняясь.

Рука сама по себе начала его гладить между ушами.

— Настоящий боевой конь, — расслышал я голос Прокопа. — Хороший подарок тебе дед сделал, — и после этих слов у меня вновь появились знания.

Это был Черныш, его по осени мне дед подарил, приехав в гости вместе с дядьями. Он прознал, что мой отец погиб, вот и приехал, а тут еще узнал, что его дочь и моя мать, Евдокия умерла.

Деда звали Прохор Евстигнеевич, состоял он в Белгородской тысяче и был там сотником, до недавнего времени. В городе-крепости, что поставили на южных рубежах по приказу царя Федора Иоанновича. За старостью лет его отпустили, а он там и остался на вечное житье, и он рядом с городом выстроил поместье. Его дети и мои дяди по-прежнему состоят в городовом полку, и там они не последние люди.

— Хорошо, что лук взял, я что-то и не подумал, может, и подстрелить, кого удастся, — отвлек меня голос Прокопа.

— Можно, — откликнулся я, обойдя Черныша, осмотрел седло и словно по какому-то наитию приторочил к нему садаак с луком, будто делал это тысячу раз.

Положил руку на седло, меня начало потряхивать. Не хотелось бы опозориться перед Прохором и Богданом. Я, конечно, ездил на лошадях, но это было не то, оставалась лишь одна надежда на внезапно всплывающие знания и рефлексы, и они не подвели.

Вставив ногу в стремя, я легко взлетел в седло и взял за поводья Черныша, который терпеливо стоял.

Прокоп оглядел меня и сам себе кивнул, тут же легко запрыгнул в седло, а следом и Богдан, после повернулся в сторону конюшни, закричал:

— Нечайка, иди ворота отворяй, — спустя десяток секунд из конюшни появился Нечай, ростом он был под два метра, но худощавый, с куцей бородкой, но огромными ладонями, будто лопатами.

— Бегу, — откликнулся он, бросился в сторону ворот и, пробегая мимо нас, успел отвесить мне поясной поклон.

— Н-но, — стеганул лошадь вытащенной из пояса нагайкой Прокоп и направил ее в сторону ворот.

Сжав ногами бока Черныша, он двинулся следом за мерином Прокопома.

На удивление, сидя в седле, я чувствовал себя спокойно и уверенно, будто в нем родился.

Выехав за ворота, мы повернули налево по утоптанной дороге из снега, впереди, в пятистах метрах, показалась деревушка из восьми домов.

Между моим поместьем и деревней лежало огромное поле на котором во всю таял снег, доехав до деревни, я начал внимательно осматриваться, она был огорожена частоколом, за которым виднелись маленькие неказистые домики.

Нас никто не встречал и не выходил, деревня казалась вымершей, но я был уверен, что каждый из ее жителей занят делом.

Вдруг от частокола в нашу сторону рванула небольшая облезлая шавка и залилась лаем, а после, замолкнув, присоединилась к нашей компании, весело начав вилять хвостом и бегая между конями, которые не обращали на нее внимания.

Мы спокойно продолжили двигаться по дороге, шавка то убегала вперед, то возвращалась к нам.

Пару раз мы свернули, и я стал замечать, что чем дальше мы уходили от деревни, тем больше ухудшалась дорога, а спустя пару километров от нее отходила едва вытоптанная тропка.

Спустя час неспешного движения собака, которая в этот момент бежала впереди, застыла на месте, а после начала скулить и рванула в нашу сторону, я же присмотрелся к лесу. Увидев среди деревьев темные, мохнатые силуэты, двигающиеся в нашу сторону.

[1]Верхняя долгополая одежда из грубой шерстяной ткани, не имеет пуговиц и застёжек, запахивается ремнём. Он напоминает шерстяной тёплый халат.

[2]Саадак - набор вооружения конного лучника. Состоял из лука в налуче и стрел в колчане (иначе в туле), а также чехла для колчана.

Глава 3

Глава 3

— Волки, впереди, справа в лесу, — тут же крикнул я, предупреждая своих товарищей, и натянул поводья Черныша. Сомнений в том, что волки явились не просто так, и в качестве обеда выступим мы, у меня не было. Не будь они столь голодными, вряд ли бы рискнули выходить к людским поселениям, леса здесь густые, есть где разгуляться.

Прокоп в ту же секунду остановил своего коня, а следом Богдан, и они начали всматриваться в лес, пришлось указать им рукой.

— Вижу, — ругнулся Прокоп и оглядел нас. — Андрей, у тебя лук, секи их стрелами, а уж после за сабельку. Я впереди, Богдашка чуть позади, поводья держи крепко, не дай понести. Коли под коней полезут, крутись, не давай закусать и коней порвать, — тут же начал раздавать советы Прокоп и выехал чуть вперед, обнажая саблю.

— Может, уедем? — предложил Богдан.

— Можно, только потом всё равно их искать. Проредим их, может, остатки уйдут подальше, коли туго будем, уедем,— заметил Прокоп, и я был с ним согласен.

В голове же проносились мысли:« Лук для меня оружие незнакомое, что ж я к нему тянусь? С лошади в движущуюся цель попасть — ну на фиг. Опять на рефлексы надеяться и справочник, если бы потренировался, тогда еще можно было бы пробовать. А саблей я будто рубил? Саблю в руках хоть держал, и отторжения не было, так что есть надежда, что с ней совладаю».

Я не удержался и покосился на саадак, лук был без тетивы, и тут снова справочник дал о себе знать, выдавая информацию о том, что тетиву накидывают заранее, до боя, и я теперь знал, как это делать, но рисковать не стал.

Прокоп вопросительно на меня взглянул.

— Тетива, — бросил я, и он кивнул.

Волки тем временем приближались, я вынул саблю из ножен и вглядывался в силуэты, бегущие к нам.

Черныш же всхрапнул, видать, почуял дикого зверя, и начал переступать с ноги на ногу.

— Не волнуйся, это всего лишь волки, мы справимся, — погладил я его между ушей. — Или ты в бой рвешься, погоди, мы себя еще покажем.

Не знаю уж, сработали мои слова или прикосновения, но Черныш успокоился и начал бить землю копытом.

Сам я дышал глубоко, во всю грудь, сжимая рукоять сабли, бросая взгляды в лес.

Волки же не спешили выходить из леса, а пытались окружить нас, несколько тварей даже дорогу перебежали и скрылись под деревьями с другой стороны.

Я насчитал двенадцать волков, были они с дворнягу ростом, не больше. Все облезлые и худые, так что ребра торчали.

Внезапно слева раздался вой, а после к нему присоединились и остальные, спустя пару секунд как по команде из леса выбежала вся стая.

— Понеслась, — гаркнул я.

Один из волков прыгнул в передние ноги Черныша, пытаясь куснуть, и это была его ошибка.

Черныш мгновенно заржал и поднялся на дыбы, а я чуть не рухнул с него, очень уж было это неожиданно. Пока я пытался удержаться в седле, Черныш обрушился на волка, сминая его, и в этот же момент я расслышал сзади рык и обернулся, серая тварь, скаля зубы, уже подобралась к задним ногам моего коня.

Пришлось резко натягивать поводья, разворачивая Черныша вправо, вот только он послушал меня не сразу и возмущенно заржал. Я же не обратил на это внимания и взмахнул саблей. Удар, и я пробил волку череп, он пару раз дернулся и упал.

Вот только остальные лесные твари не стояли на месте, две из них начали виться вокруг меня, отвлекая и подгадывая момент для нападения. К сожалению, я не видел, что происходит у моих послужильцев и тем более не мог прийти к ним на помощь.

Именно этот момент выбрал один из лесных хищников для нападения и рванул слева.

— Плять, — вырвалось из меня, и я ударил, пытаясь зацепить волчару, мой удар пришелся по самой хребтине, оставляя на ней кровавую полосу, и волк отпрянул, скаля зубы. Вот только четвертая тварь решила атаковать, пока я отвлекся. Ее бросок был быстр и стремителен, помощь пришла, откуда не ждали. Та самая шавка, что увязалась за нами от деревни, проявила себя, она сзади кинулась на волка, ухватив его за хвост, и тут же отпрянула.

Черныш же, завидев такой подарок, весело заржал и вновь поднялся на дыбы, обрушивая копыта на замедлившегося волка, а после радостно начал топтать его тушку.

У меня же появилась возможность посмотреть, как дела у моих холопов.

Возле Богдана валялись двое мертвых волков, а еще один с отрубленной лапой поскуливал и пытался отползти в лес, четвертый же продолжал кружить, но поглядывал в сторону леса.

У Прокопа дела шли хуже, возле него кружило двое, а его лошадь припадала на заднюю ногу, да и кровавый след от укуса на ней виднелся.

— Иду, — заорал я, обращаясь Прокопу, и пришпорил Черныша, который недовольно заржал, но подчинился, оставляя свою жертву.

Волки же, завидев, что идет помощь, бросились в лес, в том числе тот, который нацелился на Богдана.

«Умные твари»,— мелькнуло у меня в голове.

— Вы как, целы? — тут же поинтересовался я, Прокоп лишь хмуро кивнул, а Богдан подбоченился.

— Вот же волчья сыть, ушли, — хмыкнул довольно Богдан, смотря в сторону леса.

— И еще дальше уйдут, — откликнулся Прокоп, спрыгивая со своего кобылы, поглаживая по крупу, подошел к ее раненой ноге и осмотрел. — Погрызли твари, теперь лечить надо.

Прокоп тут же метнулся к седельной сумке, достав оттуда туесок с тряпицей, быстро смазал раненую ногу какой-то пахучей липкой массой. По запаху мне показалось, что это был деготь или что-то подобное.

— Обратно вертаться надо, подранили моего мерина[1]. — Да и уши с хвостами обрезать волкам надо, а после дьяку в Гороховце показать, может, копеек отсыплет, за то что стаю извели, — обратился ко мне Прокоп, на что я просто кивнул и, убрав саблю в ножны, слез с коня, достав кинжал.

Когда я оказался на земле, Черныш тут же повернул ко мне голову и чуть ухватил зубами за плечо.

— Ты молодец, вон как двоих потоптал, — начал я его наглаживать, он довольно заржал.

От волков, которых потоптал Черныш, осталось лишь кровавое месиво, и лезть в него в поисках ушей желания не было.

— А этот жив еще, — раздался радостный возглас Богдана и звук вынимаемой сабли.

Как итог, вышло шестнадцать ушей и восемь хвостов, которые отдали Прокопу, и он завернул их в какую-то грязную тряпицу.

— Вот и все, — протянул мой послужилец.

— Проня, возвращайся один домой, мы недалече отъехали, от волков опасности нет. А мы с Богдашкой уж до Водяницы съездим, туда и обратно, — произнес я, поглаживая Черныша.

— Да как же? — попытался возмутиться Прокоп, видимо, не пришлось по нраву ему мое решение. Вот только я не пятнадцатилетний Андрейка, чтобы старшим в рот заглядывать. Но и обижать его не хотелось, поэтому я ответил весьма благожелательно.

— Мы туда и обратно, прокатимся с Богдашкой. К вечеру уж вернемся, сам говорил.

— Говорил, — буркнул Прокоп.

— Пса с собой забери, накормить да напоить его надо, — начал я выискивать взглядом блохастого.

Пес же, как только о нем заговорили, тут же оказался рядом со мной и, присев на передние лапы, начал вилять не то хвостом, не то задом.

— Это ж отчего ему такая честь? — нахмурился Прокоп еще больше, бросая на пса недовольные взгляды.

— Так он нас упредил своим скулежом. И в бою мне помог, волка за хвост куснув, а так, может, и Черныша бы подрали. Трусоватый он, конечно, но дело-то сделал и помог.

— Ну, коли так, — кивнул Прокоп и по-другому глянул на пса, хмыкнув в бороду.

— По коням, — крикнул я Богдану и тут же взобрался в седло, а следом и он. Развернув Черныша, мы отправились дальше.

В молчании ехали недолго, первым заговорил Богдан, не утерпев.

— А хорошо мы все-таки их побили, жаль только отцова мерина, — вздохнул Богдан и тут же продолжил: — А ты видел, как на меня прыгнул, а я ему раз и лапу срубил, как тятя учил.

— Не-е, — улыбнувшись, протянул я. — Не видал, сам крутился. Со всех сторон накинулись. Черныш аж двух затоптал, — хмыкнул я.

— О как. Я думал, от тебя отпрянули да ему под копыта попались, — с удивлением глянул на моего коня Богдан.

— Если бы, он на дыбы встал, я еле в седле удержался, — вспомнил я мгновения боя.

— Хорошего тебе коня дед подарил, — с завистью вздохнул Богдан.

— Ничего, настанет время, и у тебя такой же будет, — подбодрил я Богдана, он же лишь зыркнул на меня и повесил голову.

— Ну чего ты?— поинтересовался я.

— Так, откуда у меня такой конь возьмется, коли холоп я и отец мой, — посмурнев, произнес он.

— Сегодня холоп, а завтра вольный, да еще и сын боярский, вот увидишь, — подмигнул я. На крайняк я вас и отпустить могу, — произнес первое, что пришло в голову.

— Толку с этого. Коли поверстают нас, могут и не сразу надел дать, а коли дадут, так и без людишек. С собственного двора не прокормиться толком, и службу нести тяжко. Так к тому жеуехать на рубежи надолго можем, отец сказывал, бывало, и по десять лет дома не видят. А как возвернутся, дом пустой, а земля быльем поросла, — поделился со мной Богдан.

— И такое бывает, — задумчиво протянул я.

Мы проболтали всю дорогу, я аккуратно расспрашивал Богдана о разных мелочах, стараясь не вызывать подозрений.

Благо справочник по-прежнему работал, даруя мне информацию об этом времени.

Так я и узнал о Гороховце, который не раз вспоминали мои боевые холопы, это был ближайший укрепленный город, куда я был приписан как сын боярский. Город был маленьким, но укрепленным, и располагался он на реке Клязьма между Ярославлем и Нижним Новгородом, с Владимиром.

— Есть охота, — произнес со вздохом Богдан. — Еда вся в сумках у тяти осталась, — убитым голосом закончил он.

— Охота, — согласился я. — Жареного мясца бы сейчас, — мечтательно протянул вдогонку.

Богдан аж коня своего остановил и как-то подозрительно на меня глянул, а после с удивлением протянул:

— Так пост же нынче великий, какое мясо?

«Упс, прокололся»,— тут же пронеслось у меня в голове, а сам тем временем натянул вожжи Черныша.

— Пост, — согласно кивнул я. — Но мяса-то хочется, жареного, с корочкой да запашистого и свежего хлебца, — мечтательно протянул я, хитро глядя на Богдана.

Минуту, не меньше, на его лице отображалась работа мыслей, а после он расплылся в улыбке и протянул:

— Это да, хочется.

Я же про себя облегченно выдохнул.

Дальнейший путь прошел под монолог Богдана, который начал рассказывать, чего бы он еще отведал и попробовал.

Спустя пару часов среди деревьев показалась деревня.

— Вот и Шировица, дальше речка, там и живет Водяница, — указал рукой Богдан, на что я кивнул и пришпорил коня.

Шировица осталась от нас слева, а мы свернули на небольшую тропинку, но тут Богдан неожиданно протянул:

— Странно, — и я вопросительно на него глянул.

— Смотри, она там вроде одна живет и тропка небольшая, а сейчас вся истоптана. Когда мы ее отвозили обратно, такого не было. Ее легко пропустить было. Не случилось бы чего…

— Сейчас и увидим, — ответил я.

Спустя минут двадцать мы выехали на берег, где стоял одинокий дом и пара каких-то сараев.

Возле дома находилось не меньше десятка человек, среди которых были и мужчины, и женщины, одетые под стать Агапу и Афиньке.

Так вдобавок ко всему этому двое мужиков были на крыше дома и разбирали ее.

— Никак померла, — протянул рядом Богдан и тут же, заработав мой вопросительный взгляд, начал пояснять: — Ну, как ведьма помирает, крышу дома разбирают, чтобы ей легче на небеса уйти и грехи не помешали. Ежели не сделать этого, то ее дух навсегда останется в доме и будет пакостить живущим людям.

Я же молча выслушал Богдана и направил коня к толпе.

— Здравы будьте, люди православные, — громко произнес я, привстав на стременах. — Чего это случилось-то? Неужто померла?

— И ты здрав будь, померла. Как есть померла.— Ко мне подошел благообразный старичок, опирающийся на клюку. — А кто ты, мил человек, что-то я тебя и не знаю.

— Белев, я, живу рядом. Вот сюда ехали, — с горечью произнес я.

— А, стало быть, сынок Владимира, хороший был человек, — кивнул старичок, и тут к нам подошла молодая женщина, скорее, даже девушка.

На мой взгляд, одета чуть лучше остальных, к тому же красивая. Носик аккуратненький, губки цвета вишни, коса до самого пояса, а глаза зеленые и притягательные, так и хочется в них смотреть. Да и фигурка проглядывалась недурственная, несмотря на несколько слоев одежды.

— А зачем ехали-то? — тут же поинтересовалась девица, даже не поздоровавшись, Богдан тут же нахмурился, а старичок предпочел в сторонку отойти.

— Хм, — вырвался у меня хмык. — Лечила она меня недавно, можно сказать, от смерти спасла. Вот и решил приехать да поблагодарить лично, — медленно произнес я, подбирая каждое слово.

— Не получится, но ты это и сам уже понял. Померла Авдотья, сегодня ночью и отошла, — грустно произнесла девица и, приблизившись, начала гладить Черныша.

Который разомлел от удовольствия, вот предатель-то.

— А ты кто такая? — с интересом спросил я.

— Так я дочь Авдотьи, Ветлиной зовут. Зря приехал, Андрей, время потратил, да и кровь пролил. Лучше бы ты по своим сундучкам посмотрел, толку больше вышло бы, — Ветлина посмотрела мне прямо в глаза

Казалось, глаза девушки смотрят прямо в душу, до того был у нее завораживающий взгляд, что я с трудом оторвался.

— Так, коль матушка твоя померла, может, ты сможешь ответить на вопросы мои? — вновь пробежался я взглядом по фигурке девушке.

— Нет, не отвечу, — вполне уверено произнесла Ветлина. Не узнаешь ты тут, чего хотел, езжай домой и не трать понапрасну время, — произнесла Ветлина и не прощаясь пошла в сторону дома.

Хотелось выругаться от досады и, глянув на уходящую девушку, я невольно бросил:

— Красивая чертовка.

— Ведьма, вся в мать, — со смешком произнес Богдан.

— Но красивая, — протянул я.

— Эт да, — кивнул Богдан, провожающий взглядом, как и я, Ветлину.

— Лан, поворачивай домой, зря скатались только, — буркнул я, ведь надеялся на другое, на ответы, которые получу от Водяницы, но, видимо, не судьба и правды не узнаю.

Повернув коней, мы направились в сторону дома, а я все думал о разной мистике и чертовщине. Сталкивался я с ней в прошлой жизни, в том числе на войне, и хочешь, не хочешь, а поверишь, что что-то эдакое есть. И всегда придерживался того, что чем дальше это от меня, тем лучше.

По дороге назад разговор не клеился, да и настроение было не особо.

Прибыли домой уже почти к закату, ворота открыл нам Нечай, и вместе с Богданом коней мы отвели в конюшню. Где Богдан начал обихаживать коня, а я начал повторять за ним, а там и справочник новыми знаниями поделился.

Сначала я коня расседлал, а потом пришлось его чистить двумя щетками, одна была жесткая, а вторая помягче, после этого уже и напоить можно было. Благо вода подогретая заранее заготовлена в бочке, все вместе заняло не меньше часа. Вот только мне мешала старая кобылка Красавка, что лезла ластиться.

Закончив с конем, я направился в дом, где весело трещал огонь, а Афинька уже приготовила ужин, по всему дому расплывался запах каши.

— Ой, — подскочила она, когда я вошел в дом и принюхался. — Я, значит, вот огонь растопила да снедать приготовила к возвращению, а вас все нет и нет, — всплеснула она руками.

— Благодарствую, — кивнул я.

— Может, надо еще чего? — поинтересовалась она. — Постирать али залатать?

— Нет, все хорошо. Иди отдыхай да мужа с детьми корми,— и я махнул рукой в сторону двери.

Афинька отвесила мне поклон и, накинув шапку, умотала.

Умывшись и помыв руки из ведра, которое стояло рядом с очагом, я, раздевшись, уселся за стол.

Ел без аппетита, да и вкуса еды не чувствовал. Устал за день, причем не столько физически, сколько морально.

Немного посидев, я подкинул дров в очаг и завалился спать, вырубило меня почти моментально.

Проснулся резко, раз, и все, и никакого полусонного состояния и туманной головы, да и не болит ничего.

«Хорошо быть молодым и здоровым, лучше, чем старым и больным»,— промелькнуло у меня в голове.

Дома было холодно, так что пришлось, кутаясь в одеяло, идти к очагу и пытаться раздуть едва тлеющие угли. На удивление, у меня получилось, а после я накидал щепочек, огонь разгорелся, следом и дрова в дело пошли.

Одевшись и умывшись, я перекусил холодными остатками ужина, не особо было вкусно, но тут ничего не попишешь, как я уже понял, здесь не принято было завтракать. Вон обед и ужин то да, то святое. Ведь, проснувшись с утра, ты еще ничего не сделал, а значит, и завтрак не заработал. Хотя в боярских домах али княжеских палатах все может быть по-другому.

Я зажег свечу и зашел в комнату, где стояли сундуки.

— Как там вчера сказал Ветлина, — протянул я, вспоминая. — Лучше бы я по сундучкам посмотрел, ну посмотрим чего, — хмыкнул я.

В первом же сундуке я нашел кольчугу, замотанную какой-то промасленной тряпицей. Кольчуга была не новая, с прорехами, которые заделали. Да и по размеру мне большая. В этом же сундуке были и другие вещи, в том числе и шерстяной кафтан, который надевался под кольчугу, чтобы она кожу не стерла. На дне же я обнаружил два кожаных кошеля, полных серебряных монет, взвесив в руке, я примерно оценил их в сто грамм, не меньше, а может, даже и больше.

Внутренний справочник подсказал, что эти кошели подарил дед, возможно, у мамы Андрея была заначка, но где она, Андрей не знал, соответственно, и я тоже. Хотя, может, уже и не было, все-таки она помогала людям, живущим на нашей земле, а в голод цены на хлеб подскочили просто до небес.

Развязав кошели, я высыпал их содержимое на постель и с интересом начал рассматривать монеты.

Монеты были все сплошь серебряными, те, что побольше, звались копейками, и изображения на них разнились, на одной стороне был мужчина на коне с копьем, а на другой надписи или двуглавый орел, а еще попадались изображения разных мужчин. К тому же они были далеко не идеальной круглой формы, скорее, элипсообразные, попадались и согнутые, и с обрезанными краями. Были монеты и поменьше, в полкопейки, это деньга. Самые же малые —четвертаки, что уж на них было изображено, при свете свечи я рассмотреть не мог, зато все пересчитал.

В общей сложности вышло девяносто копеек, шестьдесят денег и тридцать шесть четвертаков, почти полтора рубля по нынешним меркам. К тому же внутренний справочник подсказал, что рубль нынче не денежная единица, а счетная, равняющаяся ста копейкам.

Убрав все назад, я перешел к следующему сундуку, в нем были лишь вещи: украшенные вышивкой рубахи, кафтаны и всякое другое. В третьем сундуке, стоящем в комнате, все было, как и во втором. Перейдя в комнату, в которой находился очаг, я увидел еще два сундука, в которых была какая-то домашняя утварь и посуда, я там даже серебряную ложку нашел.

— Ну, посмотрел я сундуки, и ничего в них интересного, — недовольно буркнул я, а мой взгляд блуждал по комнате. Тут я вспомнил о еще одной комнате, в которую заходил только один раз.

Там стояло два огромных сундука, в одном обнаружились разные отрезы ткани, а также мешочек с серебряными пуговицами, которые были похожи на маленькие гирьки, а во втором женская одежда, принадлежавшая матери Андрея.

Лазить по чужим вещам мне не особо нравилось.

«Мда уж, ничего и ни черта, должно же быть еще что-то»,— промелькнула у меня мысль, я начал внимательно осматривать комнату и под одной из лавок в самом дальнем углу нашел небольшой резной ларец.

— Походу, это то самое, — пробормотал я и откинул крышку ларца, увидев там грамотки, а на дне что-то еще болталось.

Читать при пламени свечи мне показалось плохой идеей, света она дает немного, да и риск был запалить грамоты, потушив свечу, я вышел на улицу, усевшись на веранде.

В ларце лежали четыре грамотки, три малые и одна большая, с сургучной печатью. Вместе с ними было два золотых перстня, один с зеленым полупрозрачным камнем, а другой с красным, размерами оба с мой ноготок.

— Это что, рубин с изумрудом, что ли? — вырвалось из меня, а брови взлетели вверх, и я принялся их внимательно рассматривать. Специалистом по ювелирке я не был, но выходило, что это были на самом деле драгоценные камни. Цены немалой, не каждый сможет себе такое позволить.

Сами же перстни были сделаны хоть и грубовато, но в то же время с изяществом и украшены растительным орнаментом.

Также там был перстень с печатью, на котором имелась надпись и изображение города.

— Князь Старицкий, — с трудом прочитал я, разглядывая мелкие буквы. — Интересно! — И потянулся к четвертому предмету.

Это был нательный крестик из золота, украшенный четырьмя небольшими жемчужинами, на золотой цепочке.

У меня же был крестик деревянный, на простом шнурке, а тут такая красота. Пару минут я его разглядывал и убрал в сундук, к остальному. Достав первую грамотку, развернул ее и вчитался.

Я себя первоклашкой ощутил в этот момент, который только учится читать. Было трудно, приходилось разбирать каждую букву отдельно, так еще «яти» эти. Ко всему этому, слова шли без пробелов, одной сплошной строкой. Помимо этого, некоторые слова я не понимал, тут приходилось гадать о их смысле.

Грамотка же была составлена дьяком города Гороховец, и в ней говорилось о том, что у сына боярского Владимира Белева и его жены Евдокии народился ребенок, которого назвали Андрей, он был крещен церкви Николая Чудотворца, что в городе Гороховец.

«Интересненько, и зачем такая грамота понадобилась?» — мелькнула мысль, и, отложив грамоту, я взял следующую.

Читать ее уже было легче, но не особо. Рядом слышались голоса Богдана и Прокопа, да еще женские какие-то, но я не обращал на них внимания.

Вторая же грамотка была наследственная, в ней говорилось о том, что мой отец оставляет мне все, что имеет, то, о чем мне ведомо и неведомо, и, опять же, грамотка был составлена дьяком.

Третья грамота была скорее выпиской из церковно-приходской книги, или как их тут называли. В ней говорилось, о том, что Кондрат Белев женился на Софьи Волынской, а после у них народился сын названный Володимиром. Видимо здесь речь о моем отце и бабке с дедом.

— Не думал, что здесь такая бюрократия, или же отец Андрея просто заморочился, наверняка он за эти грамоты серебром платил, — задумчиво произнес я, убрал грамотку в сундук и наконец-то взял самую большую, с печатью.

Прежде чем ее развернуть, я внимательно изучил печать. Она была вся потрескавшаяся, и я с трудом разобрал на ней изображение какого-то города и слова «князь» и «старец».

Только я собрался ее развернуть, как по лестнице, ведущей на веранду, застучали шаги, и, подняв голову, я увидел Богдана.

— Андрей, там это… гость пожаловал, с вестью.

— Шо, опять? — вырвался из меня недовольный возглас.

[1] Мерина – кастрированный конь, после процедуры он становить более спокойным нравом и управлять таким легче.

Глава 4

Глава 4

Богдан лишь усмехнулся и пожал плечами, с интересом рассматривая ларец.

— Кого там принесло? — буркнул я, с неохотой убирая грамоту.

Очень уж хотелось мне ознакомиться с последней грамоткой, но, видно, придется отложить.

— Так Василий, сын Фрола, сосед наш, — ответил мне Богдан.

— Понятно. — Я поднялся с пола.

— Андрей, а Андрей, научи меня грамоте? — неожиданно произнес Богдан.

— Ты не умеешь читать? — с удивлением спросил я.

— Дык, откуда? Тятя не умеет, а к твоей же матушке было боязно подходить, — пояснил мой Богдан.

— Научу, если я не смогу, учителя найдем, — тут же пообещал я.

— Хорошо, — обрадовано улыбнулся Богдан. — Пойдем быстрей, не пристало соседа у порога держать,— и он направился к воротам, возле которых стоял Прокоп.

Видимо, придется поискать учителя грамоты для Богдана, не мне же учить его, мои знания сильно отличаются от здешних, спалюсь на раз. Признаваться же, что я не совсем тот Андрей, которого они знали, у меня даже в мыслях не было.

Наверняка сразу потащат в церковь и будут из меня демона изгонять, а что там Водяница навертела, один бог знает.

Следуя за Богданом, я размышлял, как стоит себя вести, и мне вспомнилось, что нынче надо сначала о погоде поговорить, накормить гостя и лишь потом переходить к делам.

— Калитку открывать али ворота? — поинтересовался у меня сразу Прокоп.

— Хм, открывай ворота, — медленно произнес я.

Кивнув, Прокоп вместе с Богданом быстро открыли ворота, за которыми оказался всадник на гнедом жеребце.

Было ему слегка за тридцать, он носил роскошную рыжую бороду, хотя лицо портил свернутый набок нос и оспины. Одет он был в синий кафтан, а на голове носил шапку такого же цвета подбитую черным мехом.

— Здрав будь, Андрейко, — произнес он и одним движением спрыгнул с коня, беря его за поводья, и двинулся к нам. В сторону Прокопа и Богдна, он всего лишь кивнул.

— И ты здрав будь, Василий, легка ли была дорога? Проголодался, наверно, так я велю стол накрыть да баньку истопить, — тут же произнес я как можно дружелюбнее.

— Все хорошо, благодарствую, но мне к Микитке еще надо успеть, а там и домой, — разглядывая меня, произнес Василий.— Был я в Гороховце, да стало известно, что скоро смотр, назначен головой. Может даже и верстать нынче будут, но то мне не ведомо. Вот я вызвался упредить о том к Микитке надо успеть, да самому еще собраться, да выезжать. Дома то только переночую, да обратно, - хмыкнул Василий.

«Микита это наверно еще один мой сосед, надо бы подробней будет расспросить Прокопа о смотре, но потом. Сейчас у меня так и чешутся руки грамотку глянуть» - мелькнула мысль.

— Спасибо за весть, — кивнул я. Ты бы поберегся в одиночку по дорогам ездить, мы вчера стаю волков побили, только несколько убежать смогли, так что мало ли.

— Скверно, спасибо, — серьезно кивнул Василий.

— Что-то рановато смотр назначили, — ни к кому не обращаясь, сказал Прокоп.

— Верно, — усмехнулся в бороду Василий и глянул на моего боевого холопа.

— Думается мне, неспроста, и все слышали о появившемся царевиче Дмитрии, которого царь ворёнком в грамотах называет. Вот чую я, от этого и смотр, может, на Москву призовут, — зло и недовольно произнес Василий.

— Там и узнаем, чего гадать, — выдохнул я.

Идти в Москву и принимать сейчас участие в этой заварухе я пока не был готов. К тому же знал, что Дмитрий возьмет власть.

— То верно, — тут же кивнул Василий. — На смотре свидимся, прощевайте.

— И ты прощай, Василий, — махнул я рукой, и он, вскочив на коня, отправился дальше.

Прокоп и Богдан тут же затворили ворота и вопросительно на меня глянули.

— Чего смотрите? Смотр так смотр, собираться надо и выезжать, — огляделся.

— Это да, — грустно кивнул Прокоп.— Только как мне быть? Мерин то мой ранен, еще неделю, а то и две не стоит его под седло брать.

— Красавку мою возьмешь, — тут же ответил я, даже не задумываясь.

— Ну да, для смотра пойдет, она кобылка хоть и старая, но бегает, — тут же улыбнулся мой послужилец.

— Вот и решили, ты лучше скажи, когда выдвигаться стоит? — задал я вопрос.

— Завтра после полудня, до Гороховца полтора дня, в дороге переночуем, а к вечеру уже и в городе будем. Остановиться можно, на съезжей избе или в гости кто зазовет, — глянув в сторону конюшни, пояснил Прокоп.

— Добро, — кивнул я и уже собирался пойти в сторону дома, как Прокоп вновь заговорил:

— Думал, с годину хоть отдохнем от царевой службы, а тут…— И он махнул рукой.

— Может, и не придется никуда ехать, так… проверят, грамоту какую зачитают да глянут на нас, — медленно произнес я.

— Твоя правда, Андрей, и такое может быть. Дело-то не слыханное, убитый царевич объявился, — глухо произнес Прокоп и развернувшись, потопал к своему дому, а следом и Богдан, бросая на меня взгляды.

Вернувшись на веранду, я уселся на прежнее место и открыл ларец, а после достал большую грамотку с печатью.

От предвкушения, а может, внутреннего волнения у меня задрожали руки, но, справившись с собой, я развернул грамотку и от туда выпали два листа, они были будто вырваны из какой-то книги, отложив их в сторону я начал читать грамоту.

— Во имя отца, и сына, и святого духа, святыя и живоначальной троицы, и ныне, и присно, и вовеки веков, аминь. Это, что молитва какая-то?— не удержался я от вопроса самому себе. — Да не, не может быть, на молитвы печати не ставят, я продолжил читать.

— Многогрешный и худый раб божий Василий при своем животе в своем смысле пишу сию грамоту душевную. Благословляю своего сына Володимира своей вотчиной, коей благословлен я милостью божьей и царской. А даю ему на городе Москве слободку Колычевскую. Села у Москвы: Сараево, Еднинское, Карташево, Ясенево. Замосковские волости: Раменейцов, Загарье, Кунье, Волхна, Селна, Гуслица, да Гжель, а также волости: Алешня Воскресенская и волость Перовская в Можайском уезде. Города: Вышегород, Старица, Холм и холмские волости, Новое городище и волость Синюю.

Тут до меня дошло, что я держу в руках. Это была чья-то наследственная грамота, а судя по количеству наследства, явно не простого человека, боярина какого али князя. Вот только что она делает в сундучке моего отца, да и персти с крестиком в придачу к печати заставляют задуматься. И я углубился дальше в чтение.

— Оберегать же сына моего, Володимира, покуда в силу он не войдет, поручаю жене своей, Софье Старицкой, да другу своему верному: Петру Волынскому. Писано все моей рукой в семь тысяч восемьдесят второго года от сотворения мира, князь Василий Владимирович Старицкий.

— Действительно не простой человек, целый князь. Только ответа на вопрос, откуда это в отцовом сундучке, нет. Так, стоп. Чего-то я туплю, причем сильно, вроде головой не ударялся. Хотя, опять же, это спорно, Андрей как раз ударялся, и сильно, — пробормотал я, успокаивая себя. — Имя-то отца Андрея — Владимир, ну, точнее, уже, наверно, моего, и в этой грамотке идет речь о Владимире. К тому же там указана и Софья Старицкая, мою бабку и мать отца тоже Софьей звали.

Я тут же вновь полез в ларец и достал грамотку в которой говорилось о ее свадьбе с Кондратом Белевым, и она там фигурирует как Волынская.

- Это, что же получается, что она два раза замуж вышла? – задумчиво произнес я. Да нее, не может быть, не то время. Не могла женщина два раза замуж выйти, вот совсем не могла. Значит дело не чистое. Может какая-то из этих грамот поддельная или фиктивная? – начал я сам вести с собой разговор.

- Не понятно, - и я взяв в руки две вырванные страницы, что прежде выпали из наследственной грамоты князя и вчитался уже в них.

Это были действительно вырванные страницы, на одной говорилось о венчании Софьи Волынской и князя Василия Старицкого, а на другой странице о том, что у Софьи родился сын Володимир.

- Странно, - буркнул я, откинувшись на стену принялся размышлять.

«Ну князь, то явно выше чем Кондрат Белев, и свадьба со Старицким мне представляется более реальной. Да и вон подписи все, да и на наследственной печать есть, как и малая печать на перстне. Да и по указанным датам получается, замуж за Белева она вышла, после состаления наследственной грамоты, по крайней мере в том же году и уже имея сына. Хотя в грамотах с Белевым говориться, что это его сын, но они более поздние по времени. Вот только вопрос, зачем нужны эти грамоты о свадьбе с Белевым? Ответ находился только один, что бы скрыть свадьбу со Старицким и рождения сына от него, и что бы все думали, что это сын Белева» - мелькали у меня мысль.

«Понятно, что ничего не понятно. А зачем такое надо было скрывать? Видимо была какая-то опасность»

Вот только судя по этим грамотам, я получается князь? Точнее наследник княжеского достоинства, раз наследую за своим отцом.

Это, выходит, я князь? Я князь Старицкий и никакой не Белев?

Я минуты три сидел как пришибленный, пытаясь осознать эту мысль и просто уложить в голове.

— Так, рано делать выводы, надо бы узнать, как здесь отец появился. Кто таки Волынские, раз дочь смогли за князя отдать? Справочник на все эти вопросы отмалчивался. От кого они могли скрываться? Да и вообще, если отец был наследником князя Старицкого, почему не получил свое наследство. К тому же надо узнать, кто вообще такой этот князь Старицкий? — рассуждал я вслух. Опять, если все же предположить, что он действительно потомок Старицкого, как и я, то грамоты, которые собирал отец, очень даже к месту, то есть он собирал их для меня. По каким-то причинам он сам не воспользовался наследством, но надеялся, смогу я в случае его смерти. Так и вышло. — Здравствуй, жопа Новый год, — пробормотал я и тут же о гляделся по сторонам, не слышал ли меня кто, а то мало ли.

Убрав грамоты в ларец, я отнес его в дом и поставил там, где взял.

Усевшись на лавку, начал составлять план, узнать про Волынских, не мог князь жениться на простой крестьянке! После узнать про князя Старицкого, а потом уже думать, как этим воспользоваться, и надо ли вообще. А главное возможно ли?

Меня одолевали мысли и они все крутились вокруг грамотки и наследства князя. Ведь в случае, если это правда, и я потомок князя, вполне можно заявить о себе и своих правах, и тут уже можно будет поиграть на крупном поле, в таком случае шансы изменить судьбу родного государства выше. Ведь за князем люди пойдут охотней, чем просто за сыном боярским, ну это при условии, что меня еще поверстают.

— Сказка какая-то, — буркнул я себе под нос.

Хотя чего в жизни только не бывает, вон взять хоть мою новую жизнь, хоть роман пиши фантастический. Стоило только подумать о своем прошлом, как перед глазами начали вставать лица тех кого я не увижу, и что я потерял. Хотелось волком выть, от этого. Полчаса не меньше я сидел, уставившись в пол.

Собравшись с силами, я попытался прогнать эти мысли и, вернувшись на улицу, начал обходить свое хозяйство, в первую очередь заглянул в конюшню, где было пять коней: мой Черныш и Красавка, мерины Прокопа и Богдана, а еще маленький конек высотой ниже моего плеча. Которого, как подсказал справочник, используют в хозяйстве, и был он уже совсем не молод, таких коней меринцами называют.

Стоял он, повесив морду, мне стало жалко этого работягу, и пару минут я ему посвятил под ревнивое ржание Черныша и Красавки. Меринец же был счастлив, что и ему досталась доля почесываний и ласковых слов, он больше напоминал большую и добрую собаку, нежели коня.

— А некоторые негодяи вас едят, но разве можно таких красавцев кушать? — поглаживая лошадиную морду, спросил я сам у себя и тут же ответил:— Конечно, нет.

Пару минут я еще провел на конюшне, проверяя, есть ли в поилках вода, и, удостоверившись, что все хорошо, вышел на улицу, где меня уже встречала лохматая псина.

— О вот и ты, интересно, как тебя зовут? — поинтересовался я у него, он, конечно, мне не ответил, но очень активно начал вилять хвостом.

— Не псом же тебя звать? Будешь Жужей, — резюмировал я. Вспомнив свою первую собаку, в далеком детстве. Пес же, видимо, был согласен и еще активнее завилял хвостом, я же его погладил, о чем тут же пожалел, так как вся рука оказалась в шерсти.

— Помыть бы тебя, — вздохнул я, вытер руку о еще не растаявший снег и направился дальше в сопровождении Дружка.

Зашел в амбары и глянул, как хранится зерно, в сараях нашел разные инструменты, в том числе косу. От привычной мне косы она отличалась очень сильно, напоминая скорее большой серп, а справочник в голове подсказал, что так оно и есть и такой косой орудуют как большим серпом, согнувшись. Работать ей неудобной, быстро устаешь, оттого много кормов заготовить проблемно.

В голове тут же щелкнуло, что надо будет сделать обычную косу-литовку, благо один из моих холопов разбирается в кузнечном деле. Там ж и лопату нашел, деревянную, оббитую тонким слоем железа. Инструменты нынче так себе.

Также повстречал и супругу Нечая, которую звали Варвара она же Варка, лицо у нее было все в оспинах, она как раз шла убирать за живностью.

Сразу вспомнилось о различных болезнях, в том числе и оспе, которая была бичом в этом времени и от которой умирало, много людей. Да и вообще здесь смертность высокая, в том числе и детская, то голод, то болезни, то война. Люди мрут как мухи, а богатый или бедный там без разницы. Пройдя вслед за Варкой, в одну из теплых стаек я обнаружил там корову с быком, несколько свиней и с десяток гусей, поглядев на живность я вернулся на подворье, и посетил кузницу-мастерскую, хотя это слишком преувеличенно. Скорее, навес с несколькими стенами, посередине которого стоял кузнечный горн, а рядом наковальня.

В это время в кузнице уже работали Тарай и Нечай, выправляя на наковальне какую-то загогулину, стуча по ней молотком. Тарай был невысокого роста, но весьма крепкий, с толстой, почти бычьей шеей. В очаге горел огонь, и Тарай время от времени совал туда эту самую загогулину, вокруг них крутился сына Тарая, ему было лет тринадцать не больше, звали его Первуша, не став им мешать, я пошел дальше.

Возле одной из стен тына, стояли три домика, а память подсказала, что там и обретаются семья Прокопа, Нечая и Тарая.

Обойдя дома, я попал в небольшой огород, который был весь устлан тающим снегом, среди которых виднелись островки земли. За своим же домом я обнаружил дверь, ведущую в погреб, открыв которую, тут же закрыл, ни черта не видно, лишь спуск, ведущий куда-то.

Пошатавшись еще немного по подворью, я вернулся домой, где вовсю уже хозяйничала Афинька, готовя мне обед.

— Скоро еда поспеет, — тут же начала суетись Афинька, я же махнул рукой и направился в свою комнату, решив надеть кольчугу и потренироваться.

Скинув с себя кафтан да зипун, я достал из сундука стеганый кафтан из плотной шерсти и надел его, а следом кольчугу.

Та была до средины бедра и с короткими рукавами, я уже направился на улицу, как у меня появилась идея.

Подхватив свой зеленый кафтан, я вышел в большую комнату.

— Афиня, — окликнул я ее. — Дело к тебе есть.

— Оюшки, — тут же она, перестав помешивать кашу в маленьком котелке, висящем над очагом, и подскочила ко мне.

— Смотри вот здесь. — И я распахнул кафтан, указывая на подклад напротив груди слева. — Пришей отрезок плотной ткани, вот такой, — я показал руками небольшой квадрат. — С трех сторон, по бокам и снизу, сверху можно пуговку сделать, чтобы закрывать.

Она взяла у меня из рук кафтана и начала прикидывать что-то в уме.

— Сделаю, дело-то нехитрое, а пошто? — с интересом воззрилась она на меня.

— Монеты можно будет складывать, а не в кошеле носить. Доставать легко и удобно, — пояснил я.

— Оу, — протянула она. — Действительно удобно, и не потеряешь, и кошель никто не срежет. Это где ж вы такую невидаль-то углядели, — покачала она головой.

Я лишь усмехнулся и оставил ей кафтан, а сам, захватив саблю, вышел в сени, где взял саадак с луком и стрелами.

Спустившись с крыльца, я положил оружие на лавку и начал разминку.

В кольчуге делать это было непривычно, весила она не меньше четырех килограмм.

С другой стороны, привыкать к ней надо было, чтобы я не испытывал дискомфорта.

После разминки я начал бой с тенью, орудуя кулаками и вспоминая свой первый юношеский по боксу.

На удивление, ни одышки, ни усталости спустя десять минут я не почувствовал, а вот мышцы разогрелись.

Достав саблю из ножен, я крутанул ею несколько раз, а после начал наносить простые удары сверху вниз, слева направо и справа налево. При этом я не стоял на месте, а шел-то вперед, то в бок, то назад.

Казалось, тело само знает, что делать, будто я вновь вспоминаю.

Раз, и резкий выпад вперед правой рукой, левая же рука была согнута и спрятана за спину.

Вроде и удобно, и привычно, как должно.

Вот только мысль у меня возникла, неплохо в левой руке иметь еще что-то, тот же нож, которым можно нанести неожиданный удар или, наоборот, прикрыться.

— Хотя нет, саблю на нож трудно будет принять, — задумчиво произнес я, рассматривая его.— Ладно, попробуем, — и попытался провести пару ударов саблей и ножом одновременно. Я почувствовал себя неуютно, будто мое тело начало сопротивляться подобному. Удары стали получаться не столь хорошо, да и запинаться начал.

— Однако, — только и пробормотал я.

«Видимо, Андрей учился биться одной саблей, и нож или другое оружие в левой руке для него непривычно, отсюда и реакция такая. Значит, сначала придется просто с саблей работать, привыкая к ней и вырабатывая собственные рефлексы, а после потихоньку уже и левой рукой начинать работать»,— размышлял я.

Пришлось нож убирать в ножны.

Положив сабельку на лавку, я потянулся к луку, как тут меня окликнул Богдан, идущий в мою сторону, держа саблю в ножнах.

— Может, позвеним сабельками-то? — весело прокричал Богдан.

— Давай позвеним, — легко согласился я, вновь беря саблю в руки.

Мне было интересно, на что я способен в поединке, хоть и учебном да дружеском.

Бой с волками я не считаю, там Черныш двух затоптал.

Богдан встал напротив, правым боком ко мне, его сабля смотрит вверх, он расслаблен, я же отзеркалил его позицию.

Вот только, в отличие от него, я был напряжен, хоть старался и не показывать.

— Начали, — скомандовал я и спустя секунду ударил, попытавшись дотянуться кончиком сабли до плеча Богдана.

Дзиньк — махом отбил мой удар Богдан и, сделав подшаг в мою сторону, зарядил эфесом сабли мне по голове, да так, что я на задницу свалился.

— Э, Андрей, ты чего? — взволнованно спросил Богдан. — Неужто от болезни еще не отошел?— с участием спросил он, помогая мне подняться.

— Видимо, — кивнул я. — Еще раз, — и вновь встал в позицию.

— Начали, — в этот раз произнес Богдан и тут же меня атаковал, резко вытянув руку и пытаясь уколоть меня в грудь.

Дзинь — зазвенели клинки, я легко отбил его выпад и пошел в атаку сам.

Шаг влево, и, размахнувшись, бью сверху.

Богдан тут же подставил свой клинок, я давлю на него. Пара мгновений противостояния, и я отступаю.

— Хех, — только и хмыкнул Богдан и начал осыпать меня ударами, никуда особо не целясь, мы закружили друг напротив друга.

Звон клинков разносился по двору, меня увлек этот поединок, и я отдался ему полностью.

Вот я отбил очередной рубящий удар Богдана и бью в ответ сверху вниз. Богдан же резко уходит в бок, и я промахиваюсь, а после заваливаюсь немного вперед.

Выровнявшись, я разворачиваюсь к Богдану, и в мое лицо уже летит острие его сабли.

— Да что вы творите?— в стороне слышится крик Прокопа.

Подшаг в сторону и вперед, острие сабли проносится мимо меня, а я бью под дых Богдана, и он тут же начинает хвать воздух ртом и сгибается, а после, не сдерживаясь, бью ему по лбу эфесом сабли.

— Ах, — только доносится от Богдана, и он, закатив глаза, валится на растаявший снег, почти в грязь.

— Млять, — вырывается из меня. Откинув саблю в сторону, я наклонился к нему, но тут краем глаза заприметил движение.

Подняв голову, я увидел стоящего в двух шагах Прокопа, который сверлил меня бешеным взглядом.

Глава 5

Глава 5

«Вот же ж»,— промелькнуло у меня в голове, когда я посмотрел на отца Богдана.

Неудобно как-то даже.

— Я все видел, — раздалось от него, было видно, что он сдерживает себя. Вот только непонятно, на кого направлена эта злость, на меня? Богдана? Или ситуацию в целом?

Ведь, если бы я не ушел от удара Богдана, мог бы и умереть. Вот только это случайно вышло или специально?

— Ага, — буркнул я, не отводя взгляда от Прокопа, и вот прямо сейчас у меня язык точно не повернется его Проней или Пронькой назвать.

Пару секунд мы играли в гляделки, а после Прокоп протяжно вздохнул и протянул:

— Там же учебные сабли есть, деревянные, железом обитые. Кроме шишек-то, ничего и не набьете, а вы… — Он махнул рукой и присел рядом со мной.

Богдан по-прежнему не открывал глаз.

«Видать, сильно я ему влепил, а может, убил? — промелькнула предательская мыслишка. — Да нее, не мог»,— тут же ответил я сам себе.

Нащупав пульс на шее Богдана, я с облегчением выдохнул:

— Живой.

— Кончено, живой, — хмыкнул Прокоп и кивнул на грудь Богдана, которая то поднималась, то опускалась. Собрал с земли немного снега и начал растирать лицо сына.

Богдан приоткрыл глаза и уставился на нас, а после, приподняв голову, произнес:

— Тятя, — и глупо улыбнулся.

— Тятя, — кивнул Прокоп, вот только его голос не предвещал ничего хорошего.

Схватив за грудки сына, он одним движением поднял его и тут же отвесил оплеуху, да такую, что голову Богдана замотало из стороны в сторону. И отпустил его, Богдан же пошатнулся

— Ты чего удумал, а? — И Прокоп начал наступать на сына, а Богдан пятиться назад.

— Тятя, ты чего? Мы ж учебно, так, баловство, — попытался оправдаться Богдан, от его боевитости не осталось и следа. В глазах читался откровенный страх.

— Просто баловство, я все видел. Я видел, как ты бил! Андрей не развернулся, а ты ударил. Да еще в шею метил, орясина, Андрей еще не отошел от болезни, трех дней не прошло, как он поднялся, а ты, — прошипел, словно змея, Прокоп.

Я облегченно выдохнул, ведь гнев Прокопа направлен не на меня. Случись мне с ним закуситься, не факт, что справился бы. Наблюдая за происходящим, желания вмешиваться в воспитательный процесс я не чувствовал. Прокоп был прав, и, если бы не он, мне самому пришлось бы Богдану отвесить пару тумаков.

— Да мы же шутейно, я бы остановился или увел удар. Андрей, ну скажи, — жалостливо протянул Богдан, глядя на меня. Я же лишь прикрыл глаза в ответ на его мольбу.

— Шутканул, значит, да, — тут же рыкнул Прокоп. — Я тоже хорошую шутку люблю, сынок. Так пошучу, всю жизнь помнить будешь. Всю шкуру с тебя неслуха сдеру, может, ума прибавится. — А ну на конюшню пошел, живо!

— Так, нам же завтра на смотр, — попытался отстрочить наказание Богдан.

— Ничего, без тебя управимся, а ну пошел живо.— Прокоп схватил сына за волосы и потащил на конюшню.

Помимо меня, за воспитанием Богдана наблюдали все жильцы подворья, включая его мать, даже пару детишек было.

— Вам что, заняться нечем? — гаркнул я на любопытных. Все тут же рассосались, кроме Марфы, матери Богдана, она прижала к лицу руки и жалостью наблюдала, как Прокоп тащит Богдана.

— Вот и потренировался, — пробормотал я и, подобрав саблю, уселся на лавку.

Спустя пару минут, с конюшни раздались крики Богдана, полные боли и страдания.

— Вместо тысячи слов, — усмехнулся я.

«Папа вам не мама. Не доходит через голову, дойдет через жопу»,— начали всплывать у меня разные эпитеты в голове.

Была в них какая-то народная мудрость целых поколений. Меня воспитывали с помощью ремня, и я так воспитывал своих детей, так как детишки частенько отказываются понимать нормальные слова, как ни пытайся объяснять.

Через десяток минут крики прекратились, и из конюшни появились Прокоп и Богдан.

Богдан направился домой нетвердой походкой, кутаясь в кафтан, накинутый на голые плечи, а Прокоп в мою сторону.

— Ты прости, Андрей, коли обидели чем, — тихо произнес Прокоп, смотря в землю.

— Пустое, Прокоп, — махнул я рукой. — Заигрались, вот и вышло. Вряд ли Богдашка хотел меня ранить.

— То верно, — кивнул мой послужилец. — Урок я ему преподал, надолго запомнит. — Вы, если решите биться шутейно, лучше деревянные сабельки берите. На сабле, поди, зарубки остались, править надобно, — проворчал Прокоп. — Да и меня лучше зовите, я покажу все, что знаю. Отец-то твой, Андрей, не успел всю науку передать, — со вздохом закончил он.

— Как он умер? — спросил я. Справочник насчет этого молчал, как и насчет фамилии.

Прокоп глянул на меня с удивлением, и мне пришлось пояснить:

— Наверняка ты сказывал, а я вот, как очнулся, думал об этом и даже вспомнить не могу лицо отца или матери.

— Вот оно как, — протянул он. — Видно, сильно приложило, — на что я только кивнул.

— В Цареве мы рубежи стерегли, туда сейчас часто ногаи приходят торговать, в основном лошадьми, а мы и рады скупать. Вот только они и озоровать могут, да мимо города пройти, надеясь пограбить или еще какую бучу учинить. Часто и посольство с купцами на Москву идет. Наглые они! — начал рассказывать Прокоп.

— В один из дней пригнали большой табун и под стенами города встали. Торг получился, а мы за порядком присматривали, иногда выезды по окрестным землям совершая. В один из дней у одного из наших, Матвея Горлицы, спор вышел с табунщиком, а там дело и до оружия дошло. Ближе к ним оказался твой отец и поспешил на помощь, к табунщику свои побежали. Там сеча была уже, — перевел дыхание Прокоп.

— Знаешь, Андрей, мне всегда казалось, что в твоем отце два человека живет, — хмыкнул Прокоп, и я вопросительно на него посмотрел.

— Тихий и спокойный здесь, любящий свою жену, своего сына и свой дом. Там на рубежах его словно меняли. Он становился холодным и каким-то яростным к врагам, я никогда не понимал, как такое возможно, но возможно. Да и оружием он хорошо владел, что сабелькой, что луком, было у него способности к этому.

Слушая Прокопа, мне оставалось только кивать и наматывать на ус.

— В общем, с обеих сторон народу набежало, побили их, вот только отца твоего и Горлицу все же убили, — мрачно закончил Прокоп и горестно вздохнул.

— Понятно, — только ответил я. — Скажи, а отец всю жизнь здесь жил, али прибыл откуда-то? Да и родичей его я и припомнить не могу.

Прокоп глянул на меня внимательно и вздохнув, начал новый рассказ.

— Тоже вспомнить не можешь? — с сомнением протянул он, и я кивнул.

— Многого я не знаю, только слухи и то, что отец твой сказывал. Бабка твоя, Софья Белева, сюда перебралась с отцом твоим, было ему вроде как пару годочков. Это прадед твой Петр Волынский, ну отец Софьи своему внуку и твоему отцу с вотчины деревенек отрезал, а может и бабки твоей преданное было, что после смерти деда твоего себе взяла. Вроде как ее вдовья доля совсем нищенская была, ни прожить ни прокормиться. Поговаривают, что вышла она замуж, а муж и погиб. Родичи же его начали ее притеснять вместе с сыном, ну, отцом твоим. Деду твоему, Петру Большому, пришлось даже вмешаться.

— Большому? — вырвалось из меня.

— Так это прозвище его, — хмыкнул Прокоп. Волынские — род не из последних, не княжеский, конечно, но и воеводами и боярами даже были. Так вот, ему и пришлось вмешаться, Бабка же твоя Софья обиду затаила, на родичей мужа, от того и не видели их здесь, да и есть ли они еще то мне не ведомо.

— Вот оно как, — задумчиво протянул. Это надо обмозговать, поставил я зарубку у себя в памяти.

— Да, только прадед твой обмишурился, ну, говорят так. Да твоему отцу это не раз припоминали, оттого и другие Волынские знаться не желают. Ну говорят так, а как на самом деле, кто его знает.

— И что же случилось, ну, с прадедом? — с интересом спросил я.

— Ну, воеводой его поставили, в остроге близ Полоцка, и когда окаянный в атаку пошел, он сдал острог. После его ляхи с собой забрали, чего уж дальше было, то мне неведомо. Не раз отца этим попрекали и тебя будут.

— А окаянный — это кто? — не удержался я от вопроса.

— Ну дык, круль ляхов. Баторий который, — степенно ответил Прокоп.

Поднявшись, я отвесил Прокопу поклон.

— Спасибо, Прокоп, за то что рассказал и не скрыл, - я полностью произнес его имя в знак признания и уважения.

— Чего уж тут, — польщено произнес он.

— А от смотра чего ждать, посмотрят на нас да проверять готовность?

— Это да, ведь на смотр надо являться конно, людно и оружно, — кивнул мой послужилец. — Дьяки со списками сверятся, спросят о земле да людишках. Ежели все хорошо, то жалованье выдадут рублев пять, а могут и больше. Тех, кто явился одвуконь на дальнюю службу, тех кто с одним на ближную службу определят татей гонять да иной люд разбойных, тех же кто и во все без коня в городе за порядком смотреть. Кого-то поместья могут лишить, да в городовые определить, и штраф наложить. После могут распоряжение прочитать и отправить нас на рубежи или еще куда, — хмыкнув, закончил Прокоп.

— Я думал, воевода смотр проводит? — решил уточнить я.

— Ну, это смотря где. Город у нас маленький, так что над крепостью голова стоит, а не воевода. При нем пару подьячих, да полковой голова. Вроде я слышал, что хотят воеводу поставить к нам вместо головы, но когда это будет, — улыбнулся Прокоп.

— Значит, ничего страшного и не будет, — почесав подбородок, ответил я.

— Не будет, — кивнул послужилец. — Ну это ежели верстать станут в этом году, то ты легко пройдешь и запишут тебя в списки новиком. Все же твой отец сотником был, как Матвей Кожа помер, так и стал твой отец сотником. Все же кровь Волынских, да и дед твой Прохор сотником в Белгороде был, значит и ты наверняка сотником будешь. Спросить о землице могут, да о посошных людишках. Отец твой как я помню, говорил что у него сто сорок четей[1], посошных правда меньше стало, — Прокоп на секунду задумался и выдал, — нынче двенадцать у тебя душ. Да и меринка захватить с собой надо, может одвуконь засчитают, тогда жалованья больше положат. — Ладно, пойду я. Гляну, чем спину Богдану мажут. — и, поднявшись, Прокоп отправился в сторону дома.

Глядя ему в спину, я размышлял об услышанном. Со смотром и верстанием было все понятно, вот только он упомянул о девятнадцати душах, но у меня больше народу. У одного Агапа только девять детей, да еще холопы мои. Тут до меня дошло, видимо учитываются только взрослые работные мужики, то есть ни дети ни женщины не учитываются, может и холопов не считают.

Дальше мои мысли повернулись к прочитанным грамоткам, и скелетам в шкафу моей семьи. Получалось все одно к одному, что мой отец действительно сын князя, а я его наследник. Ежели Волынские не худой род, князь мог спокойно жениться на бабке, и не смотрели бы косо. Да и прадед за счет такой свадьбы мог возвыситься, к тому же внук сам князем стал бы. Вот только что-то пошло не так. Да и опричнина мне вспомнилась. Князь вполне мог в опале быть, ту же свадьбу могли провести не афишируя. После смерти князя что-то могло и поменяться в раскладах, и прадед решил скрыть внука, «оженив» дочь, а после сплавив подальше от Москвы. Дал взятку попу или еще как решил вопрос, вот и стала она Белевой. Сам же Белев до того времени еще мог помереть, или во все его не было, так внесли запись, если это вообще возможно. Хотя за деньги еще не такие чудеса могли исполнить, а спустя время кто там разберет как было на самом деле. А как пришло бы время, все и открылось бы, а если момента не было бы, ну и ладно. Вот только прадед сам попал в переплет, и это забылось. Могли бы родичи по его линии знать об этом? Вполне могли, вот и дистанцировались, а там еще и позор прадеда, вот и повод забыть о нас.

— Мда уж, — хмыкнул я себе под нос. Осталось узнать только, что это за князь Старицкий, а там уже и решать, стоит ли пробовать вступить мне в наследство, а то может оказаться, что он предатель или еще чего, и я таким образом сделаю только хуже. Правда, это все не снимает вопроса, где мне взять денег и людишек для предстоящих событий?

Тяжко вздохнув, я глянул на саблю, на лезвии которой появилась пара отметин. В сенях я видел правило, надо бы лезвие привести в порядок, с этими мыслями я убрал саблю в ножны и взялся за садаак.

Лук был немного выгнут в другую сторону, и длины почти полтора метра. Плечи его были сделаны то ли из кости, то ли из рога.

В отдельно кармашке садаака лежали три небольших клубка, два из которых закапаны воском.

Тетива тут же подсказал мне справочник. Взяв один из клубочков, я начал его разматывать.

Накинув тетиву на нижнее плечо, сам лук поставил между ног и попытался согнуть и накинуть на второе плечо тетиву.

— Ух, — только вырвалось из меня, с первого раза у меня не вышло, хоть я и согнул лук.

Я скрипел и матерился про себя, лишь с четвертого раза, приноровившись, смог накинуть тетиву.

Вот сейчас лук уже был похож на лук, а не на выгнутую палку.

Дзинь — потрогал я тетиву.

— Тугая, — хмыкнул я и уже попытался натянуть ее, было непривычно.

«Килограмм шестьдесят, не меньше, в натяжении, а то и больше»,— мелькнуло у меня в мыслях.

Заглянув в колчан, я вытащил все стрелы и начал их осматривать, наконечники были разные, а некоторые обходились и без таковых.

Оперение также у всех отличались, видимо, чтобы не перепутать. Убрав стрелы в колчан, я принялся тренироваться с луком.

Достав стрелу с боевым наконечником, я прицелился в ворота, что находились от меня в тридцати метрах, и выпустил стрелу.

Дзинь пропела тетива, а стрела махом унеслась к своей цели.

— Попал, — радостно вырвалось у меня, хоть и чуть ниже, чем я целился, и я тут же поспешил к воротам.

Стрела вошла в дерево на весь наконечник, так что доставать мне ее пришлось с помощью ножа.

Немного еще потренировавшись с луком, я вернулся к сабле, хоть и не особо хотелось после произошедшего. Однако хочешь, не хочешь, а надо, ведь в какой-то момент моя жизнь может оказаться на кончике этой сабли.

В основном я отрабатывал удары, а после устроил себе бой с тенью. Солнце уже клонилось к закату, поэтому я вернулся домой.

Дома было прохладно, так что пришлось помучиться, разжигая очаг.

Когда я разжег огонь, появилась Афинька и принесла мой кафтан с пришитым карманом, поблагодарив её, я приказал приготовить еды в завтрашнюю дорогу. Немного помаявшись дома, я уселся за ужин, по привычке уплетая холодную кашу, а потом, найдя в сенях правило, принялся выправлять лезвие сабли, а, закончив, завалился спать. Думать ни о чем не хотелось, очень уж эмоциональным выдался денек.

С утра вновь устроил себе тренировку с саблей, за которой издали наблюдал Прокоп, но так и не подошел ко мне. Завершив тренировку, я начал собираться к поездке.

Вещи собирались в обычный мешок и седельные сумки, не сказать, что прям удобно, но я сделал себе зарубку в памяти, сшить себе вещмешок, с которым столкнулся еще в далеком детстве, когда ходил в походы. Всяко удобней будет.

С собой также захватил двадцать копеек на всякий случай и спрятал их во внутренний карман.

Когда я седлал Черныша, в конюшне объявился Прокоп.

— Здрав будь, Андрей Владимирович, — поприветствовал.

— И ты здрав, — кивнул я Прокопу.

— Богдашку будем с собой брать? — спросил мой послужилец. – Все же за двоих послужильцев больше накинут, чем за одного.

— Он сможет ехать? А то его крики в самом Гороховце слышали небось, — хмыкнул я.

— Потерпит, — весело оскалился Прокоп.

— Возьмем тогда, — после небольшой паузы ответил я, и Прокоп кивнув молча покинул конюшню, чтобы появиться спустя пару минут с Богданом. Который имел бледный вид и при каждом шаге морщился.

При виде меня он тут же отвесил поясной поклон, причем было видно, что делает он это через боль.

— Ты прости меня, Андрей, не думал я, что моя шутка так обернется, — повинился Богдан.

Судя по его лицу, он говорил искренне и действительно переживал.

— Прощаю, — кивнул я ему и отвернулся к Чернышу.

Оседлав коней, мы выехали в город. Богдан всю дорогу был молчалив и печален и лишний раз не отсвечивал.

Немного отъехав от дома, я завел разговор с Прокопом.

— А ты знаешь, кто такой князь Старицкий? — поинтересовался я, качаясь в седле.

— Как, как? Старицкий, — задумался Прокоп и спустя минуту раздумий покачал головой. — Нет, даже и не слышал о таком. По что спрашиваешь?

— Да слышал где-то, вот вспомнилось, — пожал я плечами.

— Бывает, — кивнул Прокоп.

— А еще вот скажи, ты про путь в Сибирь ведаешь чего? Ну, за камень?— припомнил я древнее название Урала из фильма о Ермаке.

— Все, понял, о чем ты. Ишь ты, Сибирь, ну да и так иной раз называют. Да не особо много, никогда интересно не было. Знаю только, что раньше за камень по рекам ходили, не особо удобный путь. Сейчас вроде новый путь нашли, Бабиновской дорогой прозвали, в Соликамске начинается, а там за камень идет. А зачем тебе? — прищурив один глаз, глянул на меня Прокоп.

— Так интересно же, — попытался я глянуть на него удивленно. — Говорят, в тех лесах мехов можно добыть видимо-невидимо.

Все-таки вопрос заработка денег был актуальным, и от идеи намыть золотишка я пока не отказался.

— Ну да, тоже слышал о таком, только места там дикие и опасные. Местные людишки не знают веры христовой, — и Прокоп перекрестился, а следом и мы с Богданом. Ясак царевы люди собирают с них, да на промысел многие ходят, а кто и торговлей промышляют. Слышал я, что и города новые ставят, а не просто остроги, — подбоченился Прокоп.

— Вот оно как, — протянул я.

— Ну да. Много с того царь имеет, — и Прокоп почесал ухо.

Весь путь мы и проболтали с Прокопом о разном, в том числе о том, как он с отцом рубежи охранял и чего видел, и о том, какие уловки крымчаки да ногайцы используют.

— Скоро темнеть уже будет, — кивнул на заходящее солнце Прокоп.

— Давай тогда место найдем для ночевки, — глядя по сторонам, ответил я.

— Дело правильное, — кивнул он.

Спустя пару минут мы нашли подходящее место, ногами расчистили снег. Богдана отправили собирать сухой хворост, я же рубил лапник с елей на постели, а Прокоп обихаживал коней.

Спустя минут десять уже горел огонь и опускались сумерки.

— О, всадники, — впервые за весь путь произнес Богдан и указал рукой мне за спину.

[1] Четь – мера площади, равнялась половине десятины. Одна четь примерно половине гектара. Сто сорок четей – семьдесят гектар.

Глава 6

Глава 6

Прокоп тут же подскочил, а я повернулся и начал вглядываться. Действительно, по дороге в нашу сторону двигались четыре всадника.

— И кто же это может быть? — вслух спросил я.

— Да кто угодно. Может, кто из наших соседей в Гороховец едет, может, царские люди припозднились, а может, и инородцы озоруют, — напряженно произнес Прокоп, продолжая вглядываться во всадников. — У татей и шишей, обычно нет коней, — добавил он.

Напряжение нарастало, я положил ладонь на рукоять сабли, но внезапно от Прокопа донеслось:

— Да это ж Микитка, ну точно Микитка, — в его голосе читалось облегчение, и я на него покосился.

— Вон, видишь, у того мерина на лбу пятно такое вытянутое, — тут же указал Прокоп. — Ну вот это Беляк мерин Микиты, в здешних края только у него такое.

Мне тут же вспомнилась встреча со своим соседом Василием, который упоминал про кого-то Микиту, да и Прокоп ранее про него упоминал.

— Хорошо, коли так, — протянул я.

Меж тем всадники приближались, среди них я узнали Василия, что сообщил мне о смотре. В итоге остановившись напротив нас.

— А мы-то думаем, кто это огонек палит? Может, тати какие, — со смешком произнес Василий, спрыгивая с коня.

— Так и мы подумали, кто это в ночи, — в тон ему ответил я. — Здрав будь, Василь, и ты, Микита, — а после кивнул и другим всадникам.

Похоже, это были их дети, ибо других вариантов просто не было, так как одному из них было лет тринадцать, совсем молодой парнишка, а другому лет двадцать.

— И ты будь здрав, — прогудел Микита, слезая с коня. Было ему под пятьдесят лет, не меньше, худой как щепка и с куцей бородой.

— Погреться-то пустите? — оглядывая костер, спросил Василий.

— Будем только рады, — кивнул я и вернулся на свое место.

Тем временем прибывшие начали суетиться, расседлали коней и так же нарубили лапника.

— Михейка, — окликнул сына Микита двадцатилетнего парня, — а ну доставай, чего там мать наготовила.

Глядя на это, и мы разворошили свои запасы, и через пару минут соорудили «общий стол», даже помолились перед едой.

Перекусив все развалились, глядя на огонь, первым разговор завел Никита.

— Готов верстаться? — с улыбкой спросил Микита, внимательно меня осматривая.

— Вроде как, — пожал я плечами.

— Да не опасайся, поможем, коли чего. А так все при тебе: и конь, и сабля, да и люди оружные есть. Запишут в дети боярские, не сумлевайся, — покровительственно махнул рукой Никита.

— А чего опасаться-то, коли не приняли бы. К деду в Белгород ушел бы, там люди воинские нужны, уж там бы поверстали, — нашелся я с ответом.

— Ха-ха, — засмеялся Василий, а там и остальные заулыбались.

— Верно мыслишь, там воинские людишки нужны. Да и дед твой там не последний человек, — кивнул Микита. — Вот только там всегда бой, — мрачно заметил он. — Всегда ожидание, что придут крымчаки, а когда выезжаешь в дозор, неизвестно, вернешься ты живым или нет.

Другие же просто кивнули.

— Да, тяжко там живётся, — кивнул Василий.

— А будет ли вообще нынче верстание? Когда последний раз-то было? — вернул я тему к прежнему руслу.

— Ну дык, кто его знает, — почесал бороду Василий. — Я, когда в Гороховце был, только о смотре узнал и сразу домой, вас упредить. А так, кажись, годин пять назад али шесть. — Василий бросил взгляд на сына Микиты.

«Понятно, ему на вид лет двадцать, видимо, так и не поверстали. Хотя поначалу-то я думал, весртание наравне со смотром проходит, видимо, нет», — задумчиво глянул я в костер.

— Думается мне, что тебя, Анрейка, коли поверстают, сразу в десятники могут поставить над новиками али над опытными, чтобы ты у них учился. Все-таки ты не последнего роду, да и отец твой сотником был у нас. Скорей всего, конечно, в новиках год проходишь, а там уже и в десятники. Но, коли сразу поставят, ты не удивляйся, — хмыкнул Микита.

Мне же вспомнился анекдот про внука полковника.

Приходит внук к своему деду полковнику и спрашивает:

— Деда, а я буду лейтенантом?

— Будешь, внучок, будешь, — отвечает дед.

— А майором? — продолжает спрашивать внучок.

— И майором, — кивает дед.

— А полковником? — продолжает допытываться внук.

— И полковником будешь, — спокойно отвечает дед.

— А генералом? — с горящими глазами спрашивает внук.

— Э нее, внучок. У генерала свои внуки есть.

Вот только чувствую, если я им его расскажу, он будет для них не смешным, так как здесь это в порядке вещей. Местничество, кажется, подобное называется. Когда сын садится на место отца. И если отец не был воеводой, то и у сына им стать весьма призрачные шансы. Так это же получается, что если мой отец не был князем, то и я им зваться не смогу? Или там, в высших сферах среди бояр, немного по-другому все происходит? Интересный вопрос, знать бы, у кого еще спросить.

— Жалко Володимира, — неожиданно заговорил Василий, — справный воином был и сотником хорошим. Многим помогал, — грустно закончил он.

— Это да, мерина помог мне купить, так денег дал, я вернул ему, конечно, опосля, но все же, — тихо поддержал Микита Василия. — Да и вообще многим помогал, добрую после себя память оставил. Кому-то и жизнь спас, — и Микита глянул на Прокопа. — Скок уже годин-то прошло, а, Проня?

— Двенадцать, — мрачно произнес Прокоп. — По зиме пожар случился, всю деревню и дом как корова языком слизала. Только и успели выскочить. Зима, мороз и снег. Марфа, а у нее на руках Богдашка. До города далеко, могли и не дойти, да еще и посошные завывают и убиваются. — Володимир зарево узрел в ночи да к самому утру и приехал, к себе принял, как и посошных. Рабочие руки-то, конечно, всем нужны, но не по самой зиме, когда в амбарах шаром покати да самим жрать нечего. А он принял как родных. Меня в посошные не загнал, послужильцем стал, да и о Богдашке заботился, — закончил Прокоп, и на стоянку опустилась тишина.

Каждый думал о своем.

Судя по разговорам, мой отец чуть ли не рыцарем был, а судя по тому, как жизнь проходит тут, чуть ли не святым. В общем, мой отец явно пользовался уважением, и это их отношение на меня перекинулось.

Опустившись на свою импровизированную постель, я глянул на звездное небо. Мысли же роились в моей голове, у меня были опасения по поводу посещения города, а вдруг выдам себя чем-то. Да и надвигающееся будущее давило. Если меня не поверстают — это, с одной стороны, плохо, так как я не поднимусь в местном табеле и не получу жалованье. С другой хорошо, на войну или еще на какую службу меня не отправят, а вопрос выживания будет чисто моей проблемой. Вот только денег-то нет, людей для моих планов нет, и эти вопросы стояли остро. Да я еще и Агапу пообещал помочь, не бросать же его. Все же можно сказать, что он мой человек.

— Слышали, вдова Матвея преставилась? — нарушил тишину голос Василия.

— Эт которого? — заинтересованно спросил Микита.

— Кожи, а оставшуюся часть села, как и Матвей, отписала Владимирскому монастырю за упокой души, — тут же ответил Василий.

— Ну эт ее дело, — недовольно буркнул Микита.

Я же наконец смог уснуть.

С утра, как только появилось солнышко, все проснулись как по команде.

Не принято тут разлеживаться, встают с рассветом, а спать ложатся с наступлением темноты.

Накормив лошадей и оседлав, мы отправились в Гороховец, к которому прибыли в самых сумерках. Микита позвал нас на свой осадный двор, располагающийся в укрепленном посаде.

Прокоп же мне шепнул, что и у отца он там был, но после его смерти прав я на него не имею. Да и нужен он, лишь чтобы в городе переночевать, да при осаде города жить.

Я же разглядывал Гороховец, который расположился на берегу реки Клязьмы, вот только в сумерках сильно много не увидишь. Нет тут уличных фонарей, к сожалению.

Если у меня на подворье и на полях еще местами лежал таявший снег, то здесь его не было. Зато была грязь с лужами и водой.

Проехав сквозь ворота посада вслед за Микитой, мы свернули в какой-то переулок и остановились перед воротами дома.

— Ну-ка, Михейка, давай отворяй ворота, — усмехнувшись в бороду, произнес Микита.

— Ща, тятя, — откликнулся, Михей и сначала слез с коня, а после по-простому перелез нехитрую ограду.

— Микита, ты, шоль? — окликнули нас от соседних ворот мужик, внимательно в нас всматривающийся.

— Я, Федотко, я! Вот на смотр прибыл, — громко ответил Микита.

— Смотр — это хорошо. А кто это с тобой, что-то я и не признал, — недоверчиво произнес Федотко.

— Так это сын Володимира Белева, Андрейка. Ты его, поди, мальцом видал, — весело прокричал Микита.

— Ну да, ты прав, — закивал Федотко, и в это время Михей открыл ворота.

— Лан, завтра поболтаем, надо протопиться, да и поздно уже, — махнул рукой Микита.

— Ну, тадысь, — кивнул Федотко и ушел. Мы же въехали на осадное подворье к Миките.

Оно было небольшое, какой-то амбар стоял, да и сам дом, тоже невеликого размера, вот и все.

— Ух, с зимы тут не был, — спрыгивая с коня, произнес Микита. — Михейка, растопляй в доме, мы пока коней обиходим. — И, не дожидаясь ответа, взял под узды своего коня, кликнул сына и повел их в единственную постройку. Которая оказалась этакой смесью конюшни и сарая.

Пока расседлали лошадей, Микитка схватил два деревянных ведра и унесся за водой, чтобы появиться спустя пять минут.

— Вода студеная, в доме пока прогреется, — произнес он, когда вернулся.

Обиходив и накормив коней, мы зашли в дом, в котором уже весело горел очаг.

Перекусив остатками еды и напоив коней, улеглись спать.

С утра же, как проснувшись, первым делом пошли в ближайшую церковь, что находилась в огороженном посаде.

Да и не только мы шли в церковь, а, казалось, весь город.

Церковь была деревянная и без колокольни. Звонница стояла отдельно рядом с церковью. Она представляла собой два огромных столба с перекладиной, на которой и висел колокол.

Как позже я узнал, в городе находились три церкви: одна в крепости Николая чудотворца и две на посаде.

Саму же церковь и ее двор заполонили люди, которые были всех возрастов, и стар и млад.

Я с интересом рассматривал людей, делая вид, что молюсь и отбиваю поклоны за остальными.

У многих людей на лице были оспины, у одной девчушки лет одиннадцати, все лицо было покрыто этими оспинами, как и руки, на нее смотреть-то страшно было, и при первом взгляде я даже вздрогнул.

Служба, по моим внутренним ощущениям, длилась часа полтора, после чего все начали разбредаться. Зато я успел рассмотреть людей, мода в эти дни не пестрела разнообразием, кафтаны и зипуны, у кого-то был побогаче, у кого-то победней, в сплошных заплатах. Было забавно наблюдать за некоторыми личностями, явно с бандитскими лицами, встретишь такого, сам все деньги отдашь, вот только у стоящих перед церковью лица были одухотворённые, и они неистово молились с искренней верой.

Микита с сыном ушли родственников проведать. Я же со своими послужильцами решил прогуляться по городу, не дома же у Микиты сидеть.

Сам Гороховец можно разделить условно на четыре части. Сама крепость, что расположилась на холме, была окружена земляно-деревянным валом, с одной стороны даже ров был. В некоторых местах высота которого доходила до пяти метров. В самой же крепости было пять башен, дорога к ее воротам вела вдоль стен. Рядом с крепостью на вершине холма находился и город. Там и расположились съезжая изба и воеводская изба, да поместного приказа вместе с мытной избой, я так понял, что это аналог налоговой и таможни, ведь по реке в теплое время идет активное судоходство межу Нижним Новгородом и Владимиром. В общем, вся администрация там была. Также в городе расположился и торг, точнее, торговая площадь, на которой предлагали различный товар, в основном по мелочи. За чем-то более крупным надо было отправляться в Нижний Новгород, он ближе всего. За два дня можно было добраться. Зато смог прицениться и глянуть на местный товар, в общем, разнообразием тут не пестрело.

В том числе на девушек посмотрел, у незамужних волосы были заплетены в косу, а вот замужние полностью их прятали под головными уборами, я это еще возле церкви заметил. Причем смотрел за ними с искреннем интересом, и организм делал определенные поползновения, несмотря на то что они были укутаны в одежду. А уж фантазия как разыгрывалась, ведь сейчас никакого нижнего белья не было, лишь сарафаны и юбки.

Это было неожиданно, я уж и позабыл, каково это, смотреть на каждую проходящую девушку с внутреннем вожделением. Тело давало о себе знать

Под горой же, на которой стояла крепость, располагался посад, укрепленный и простой. В укрепленном расположились два монастырских двора, Владимиро-Суздальского и Георгиевского монастыря, дома пушкарей, ведь в крепости было целых четырнадцать пушек. Также в укрепленном посаде расположился кабак, винокурная изба и пивоварня, что стояли на большом ручье. Это из примечательного, не упоминая дома горожан, а точнее, посадских людей. В обычном посаде же жила наиболее бедная часть населения.

На реке находился причал, а на другой стороне острог с одинокой башней. В общем, небольшой городишко на две, а может, и на три тысячи жителей. Было интересно увидеть городок и полезно. Хоть какое-то сложилось понимание о жизни людей.

Чтобы не быть нахлебником, я закупил на торге полмешка сушеной рыбы, отдав за это шесть копеек, немного крупы у нас было с собой, так что должно было хватить.

Микиту я смог увидеть лишь вечером, после посещения церкви, он был, мягко говоря, расстроен и ел без аппетита ужин, что приготовил Прокоп.

— Случилось чего? — поинтересовался я у него, когда мы вышли на улицу проветриться, а остальные уже ложились

— Да брат жены моей, еще по зиме под лед провалился да утоп. Он из городских, и так жили небогато. После себя оставил двух сыновей и дочь с женой, я помогаю, но тут совсем у них дело погано. Старшему Стеньке-то уже семнадцать годин, верстаться должен, а ежели не будет верстания, то и жалованья не будет. Совсем у них туго станет. К себе их брать, так и у меня не сладко, — горестно вздохнул Микита. — В послужильцы ему идти, так кто возьмет неслуха, у него сабля только отцова, да и та дрянь, — невесело закончил Микита.

— Поможем твоей беде, ты не беспокойся, — ответил я, а в голове родилась мысль, вот и первый кандидат ко мне в люди. Только вопрос денег встает еще более остро.

Три дня затянулось ожидание смотра, я же ходил на торг, слушал, что говорят люди, и приценился к товарам, из разряда купить подешевле и продать подороже.

Народ говорил шепотом о Дмитрии Иоанновиче, что в Путивле нынче собирает войска и верных ему людишек, и многие города уже ему присягнули: и Тула, и Царев с Белгородом, откуда идут к нему ратные люди. Царские же войска штурмуют Кромы, что за царя Дмитрия стоят, и хотят перекрыть ему путь к Москве, а после и на него напасть.

Люди всякое болтали, но в их разговорах слышалась мечта о новом и справедливом царе.

Помимо собирания слухов, я старался примелькаться в церкви и даже успел познакомиться с местным святым отцом. Ведь у кого, как не у него, спросить про князя Старицкого? Не на улице же спрашивать у каждого встречного.

Также под приглядом Прокопа тренировались с Богданом и присоединившимся к нам Михейкой, сыном Микиты. Михейка саблей владел хуже меня, чем я был удивлен и даже поинтересовался насчет этого у Прокопа, который мне пояснил, что это всего лишь забава, ведь бои проходят конно и уметь метать стрелы и биться на коне намного важнее.

После очередной церковной службы, вечером когда народ разошелся, я улучил момент и поймал священника, отца Никанора, в одиночестве, когда он вышел из церкви.

— Отче? — обратился я к нему.

— Да, Андрейко, — улыбнувшись в бороду, спросил он.

Никанору было, на мой взгляд, слегка за сорок, кряжистый, почти одного со мной роста, борода его уже была с проседью. Но самое примечательные — его глаза зеленого цвета и выцветшие, как бывает у стариков, будто из них ушла вся радость.

— Отче, недавно на торге я слышал, как упоминали князя Старицкого, будто бы если бы он был жив, то все было бы по-другому. Кто ж этот князь-то, я и не слышал о нем раньше? — самозабвенно сочинял я.

— Как, как? Староцкий? — нахмурив брови, спросил отец Никанор.

— Не, Старицкий, так его назвали.

— А тебе зачем, отрок? — внимательно оглядел меня священник.

— Ну как, интересно же, — просто пожал я плечами и сделал самое простоватое лицо, на которое был способен.

— Хм, — задумался священник на минуту, а его взгляд начал блуждать по подворью. — Нет, не ведаю, что за князь такой, — выдохнул священник, заставив меня расстроиться.

— Понятно, — глухо протянул я. — Жаль, так хотелось узнать. До свидания. — И в расстроенных чувствах развернулся и пошел на выход.

Только я успел сделать пару шагов, как отец Никанор меня окликнул:

— Андрейко, погоди, кое-что припомнил.

Глава 7

Глава 7

Услышав это, я понадеялся, что сейчас-то и узнаю, кто такой этот князь Старицкий, и тут же развернулся к Никанору.

— Да, отче?

— Кажись, вспомнил, во время казанского похода был такой воевода Старицкий, да не абы какой, а один из главнейший. Володимир его звали, да еще вспомнилось, что, когда он умер, сам царь Иоанн Васильевич для его дочери свадьбу сделал, — медленно выдал мне отец Никанор.

Мда, я на большее рассчитывал. Птица обломинго пролетела надо мной, махнув своим крылом. Ну а кто сказал, что будет просто? Здесь ни библиотек нет, ни интернета с его поисковиком, чтобы сразу получить нужную информацию.

— Спасибо, отче, — отвесил я поклон.

— Ну, можешь, конечно, и в Старицу съездить, городок недалече от Москвы, на Волге стоит. Думаю, тебе там больше скажут, не зря же князь Старицкий, видимо, из тех мест, — хохотнул Неканор.

Я же скуксился в ответ на такое предложение, видя мою реакцию, Никанор хохотнул еще раз.

— Ну, если не желаешь туда ехать, то есть и поближе. Можешь у старца Феофана спросить, что в Георгиевском монастыре живет. Говорят, изрядный книжник, — и Никанор запустил руку в бороду.

— Грек, что ли? — вырвалось из меня раньше, чем я успел сообразить.

— Чего это грек? — выпучил глаза на меня святой отец. — Природный русич, — а после немного задумался. — Хотя, может, и грек, кто его знает, — философски заметил отец Никанор. — Ладно, Андрейко, заболтался я с тобой, пора тебе, видишь, ночь на дворе уже, — и меня по-быстрому выпроводили.

Идя в сторону дома Микиты, я размышлял об услышанном от отца Никанора, информация была, конечно, не о Василии Старицком, как я понял, а об отце его Владимире. Забавно, моего отца тоже звали Владимир, может, его в честь него и назвали. В любом случае знания были важны, ведь взятие Казани и присоединение ее к государству было важной вехой в истории страны. И абы кого в воеводы не ставили, а значит, он был талантливым и опытным военачальником или очень родовитым. Да и информация про дочь Владимира очень интересна, это ведь значит, что у моего деда Василия была сестра, и она может быть жива. Да и то, что самолично царь ее замуж выдавал, говорит о многом. Кто ж такие были эти Старицкие? Мне стало еще любопытней.

Вернувшись домой, перекусив и немного поболтав, я завалились спать, с утра же вновь в церковь, я даже к этому начал привыкать.

После началась подготовка к смотру и возможному верстанию, которая свелась к тому, чтобы надеть кольчугу и оседлать Черныша, который был уже расчесан и приведен в порядок. Выход в люди как-никак.

Микита и Прокоп, надели тигиляи[1], у Богдана и Михея такого богатства не было, и они остались в своих кафтанах.

Взяв коней в поводу, мы направились в крепость в съезжую избу, помимо тех, кто шел участвовать в смотре, туда и горожане двинули, поглазеть, так что народу было немало.

В подворье съезжей избы стоял длинный стол, за которым сидело пять человек. Некоторых я уже знал, меня Прокоп просветил. Осадный голова у нас вместо воеводы, он крепостью да городом заведовал, был еще полковой голова, он стоял над нашим городовым полком. Уже совсем старый и седой, никуда не выезжающий. Были там также и подьячие, что вели списки разрядного и поместного приказа.

Из-за стола поднялся осадный голова, в его руках была грамота, которую он тут же начал зачитывать.

Это оказалось письмо о Дмитрии Иоанновиче, то есть Лжедмитрии, которого именовали то вором, то беглецом, чернецом Гришкой Отрепьевым, который ведет людей на погибель и верить ему не след, а надобно его изловить и доставить в Москву.

Собравшийся народ реагировал по-разному, служилые лишь угрюмо слушали, а вот остальной люд кто свистел, кто улюлюкал. Закончив читать, осадный голова поднял руку, призывая народ к тишине, но не особо-то его и слушали.

— Нынче поверстания не будет, а коли в поход идти надобно будет, соберем, — и уселся за стол.

Стоящий рядом со мной Микита ругнулся сквозь зубы и прошипел:

— Жалованья тоже, видать, не будет.

— Отчего? — удивленно глянул я на него. Я думал, его при смотре платят.

— Его перед походом обычно дают, а то многие и не приедут, засядут у себя и все. На рубежи нынче тоже не отправят, ведь они за Дмитрия Иоанновича встали, сам слышал. А коли мы туда явимся, посчитают еще за царские войска, что пришли их карать за измену. Могут Москву приказать защищать, от Дмитрия, — пояснил мне тихонько Микита, и я благодарственно кивнул на эти слова.

— Ведь от крымчаков атаки ожидали, войско собрали, оно с осени еще в Ливнах сидит. Вот оттого и нас могут призвать к Москве, а не на рубежи отправить, — неожиданно шепнул мне Прокоп, стоящий позади.

Не разобрался я еще тут во всех хитросплетениях логики, да и неизвестно, разберусь ли, хватает здесь вывертов сознания.

Меж тем сидящие за столом сверялись со списком и выкрикивали имя, к которому тут же отправлялся вызываемый, его опрашивали о размере надела и проживающих там людишках. Осматривали снаряжение и решали, какое жалованье ему поставить и на какую службу он сгодится. Дальняя служба, как я понял из шепотков, была почетная, но требовалось иметь двух коней, таких у нас было немного, человек двенадцать. Для ближней службы — это дороги патрулировать да татей гонять — надо было иметь одного коня, прочих же записывали на службу в город.

Городовой полк у нас небольшой, едва шестьдесят человек, и в кольчугах было всего трое, включая меня, человек двадцать одеты в тигиляи, а вот остальные были просто в кафтанах. Не самый снаряженный полк.

Действо же продолжалось пару часов, мне даже скучно стало, но наконец-то все закончилось.

Начальные люди, забрав списки, разошлись, как и горожане, а вот служивые, наоборот, сбились в кучку и давай обсуждать письмо и гуляющие слухи о Лжедмитрии. Кто-то говорил, что это не их дело и пусть сами разбираются, кто-то, наоборот, считал, что надо идти на выручку к настоящему природному царю Дмитрию, а все беды, свалившиеся на людей, от Бориски. Другие же стояли за Бориса, говорили, что ему крест целовали и это будет предательство. В общем, мнения разделились, даже до драки дело дошло. Прооравшись, решили, что спешить не стоит и надо подождать и там уже решать, к какой стороне прислониться.

Дождавшись Микиту с сыном, мы покинули крепость, ведя Черныша в поводу, я бросил взгляд на торговую площадь. В этот момент луч солнца дал блик от чего-то светлого и блестящего, находящегося в маленьком окне.

«Это что такое? Неужто стеклянное окно», — промелькнуло у меня мысль, я тут же развернулся на месте и направился в ту сторону.

— Андрей, ты куда? — тут же окликнул меня Прокоп, но я, не обращая на него внимания, шел к своей цели.

Это было совсем маленькое окно, располагающееся под самым потолком. Обычно здесь окна на зиму закрывали ставнями, попадались еще закрытые бычьими пузырями, но вот стекло ни разу. Да и странно, что я в прошлый раз на него не обратил внимания, хотя впечатлений мне хватало.

Остановившись недалеко от дома с окном, я его внимательно рассматривал, и, походу, это было совсем не стекло, а слюда. Белая и непрозрачная, пластинку которой вставили в окно.

— Андрей, ты чего убежал? — догнали меня Прокоп с Богданом.

— Да вот, безделицу увидал. Блестит на солнце, решил глянуть, — пояснил я.

— А, на оконце, ну да. Здесь одно такое только, у осадного головы. В Нижнем Новгороде-то поболее будет, — покивал Прокоп.

«Окно, стекло, деньги, — неожиданно сложилась у меня в голове цепочка. Она была словно озарение. — А ведь точно, стекло нынче дорого, точнее, нет его». Да и сделать его в нынешних условиях вполне возможно, есть, конечно, свои трудности и нюансы, но и я на листовое метр на метр не замахиваюсь. Благо меня супруга, когда отдыхали в Венеции, притащила на экскурсию: старинные секреты стекла с острова Мурано.

Я же стоял, замерев, пытаясь вспомнить все подробности этой экскурсии и эти самые секреты.

— Андрей, ты чего замер? — попытался потормошить меня Прокоп, но я только отмахнулся от него.

«Основным компонентом при выплавке стекла выступает песок, да не простой, а кварцевый. Кварцевый песок имеет белый цвет, и чем он мельче, тем лучше. Вот только плавится он при весьма высокой температуре, и, чтобы ее снизить, туда добавляли соду. Вот только в таком случае стекло пропускало воду. Так, стоп. Кажется, еще на экскурсии упоминали, что одно время добавляли вместо соды соль, обычную соль, и она тоже понижала температуру плавления, а также разные металлы, свинец или олово. Также негашеную известь и поташ вроде добавляли, но тут уж точно не помню. Чтобы стекло было цветным, туда примешивали оксиды металлов», — размышлял я.

«Разных нюансов хватает, но в принципе это осуществимо, придется, конечно, экспериментировать. Но главное, никуда ехать не надо и рисковать жизнью. Так что этот вариант делаем основным. Поташ можно и самому сделать, там зола нужна. Известь наверняка можно купить, а соду? Вот тут не было точного ответа, надо искать. Да не здесь, а на большом рынке, в том же Нижнем Новгороде, а если не найду, так попробую».

— Андрей, — на самое ухо позвал меня Прокоп, заставив оторваться от мыслей.

— Задумался, — глядя на их обеспокоенные лица, тут же ответил я. — Пойдемте. — И первым направился в сторону дома Микиты.

На подворье я отдал повод Черныша Прокопу и зашел в дом. Где Микита, стоя над очагом, кашеварил, его сына в доме не было.

— Ну, как тебе смотр? — грустно глянул на меня Микита, на что я лишь махнул рукой.

— Помнишь, ты про своих родственников рассказывал. Как там старшего зовут? — перешел я сразу к делу.

— Стенька, а тебе зачем? — с подозрением глянул он на меня.

— Готов взять его послужильцем, с меня лошадь и кров с едой для всей семьи. Благо в деревне есть пустые дома, и они смогут там поселиться все вместе. Год отслужит, и лошадь его, если пожелает, то и дольше может, — не отводя взгляда, ответил я.

— Хм, — протянул Микита и с ног до головы меня осмотрел. — Тебе-то пошто, да еще на год, сладко что-то, — в его голосе таки слышалось сомнение. — Ты ж сам не верстался, и самому бы мерина прикупить, да и есть у тебя послужильцы, — произнеся это, он впился в меня взглядом.

— Так все просто. Сам слышал, что происходит, и мало ли как может обернуться. И трех людей может оказаться мало, да и тебе помощь. Не придется родичей на себе тащить, делясь последним куском хлеба. Случись чего, и ты мне поможешь, да и Стенька, коли конным пройдет, верстание рядом будет, и запомнит, кто ему помог, — озвучил я свои мысли, не скрывая своего интереса и не строя из себя святого.

— Вот оно как, — выдал Микита и на мгновение задумался. — Коли так, можно и поговорить, но решать он будет сам. Не дите малое все же, я, конечно, за тебя слово скажу, — закончил мой сосед, на что я только кивнул.

— Как поедим, тогда сходим, — подергав бороду, глянул на меня Микита и вернулся к приготовлению еды.

Я же покинул дом и, облокотившись о стену, начал размышлять

Недурно вышло, если этот Стенька станет моим послужильцем, то и Микита будет мне обязан, немного, но, включая уже имеющееся расположение, это будет неплохо. Одним выстрелом две цели. Какой я молодец.

Только теперь однозначно придется продавать одно из колечек, и это стоит делать в большом городе, значит, надо будет ехать в Нижний Новгород. Вот тут-то помощь Микиты мне и пригодится в качестве дополнительной охраны. Ведь кольцо наверняка стоит немало, надо еще подумать, как это обставить, чтобы живым и с деньгами остаться, а не горло перехватили острым ножичком.

Спустя пару минут и Проком с Богданом появились, а вместе с ними и Михейка.

Пройдя в дом, пришлось еще ждать, пока еда будет готова, он варил репу, так что разносолов не видать.

Разговоров не велось из-за того, что не выплатили жалованье, да и верстания не было. Как я понял, Микита на это тоже надеялся, что его сына поверстают и выделят земельный надел.

Так что, ели в тишине, а я впервые попробовал вареную репу. На вкус она напоминала капусту, но чуть слаще, вполне съедобна, хоть и непривычно. В прикуску с сушеной рыбкой было вполне даже сытно.

— Ну что, Андрейка, пойдем сходим поговорим, — откинулся от стола Микита. Прокоп же вопросительно глянул на меня, и я ему кивнул на дверь. Пусть сходит с нами, если сговоримся, потом заберет этого Стеньку с семьей. Наверняка им собраться надо будет.

Покинув дом вслед за Микитой, мы двинулись в простой посад, минут через пятнадцать мы подошли к обычному домику, так похожему на осадный дом Микиты. Только построек на участке было побольше.

— Обождите здесь пока. — И, открыв калитку, отправился в дом.

— Андрей, а здесь чего? — с интересом спросил Прокоп.

— Родича Микитки, Стеньку буду в послужильцы звать. Худо все у них, — не скрывая, ответил я.

— Вот оно как, а пошто? — посмурнев, спросил Прокоп.

— Сам слышал, о чем говорят. Мало ли чего случится, а четыре сабли всегда лучше трех, — глянул я на него искоса.

— Тоже верно, — кивнул Прокоп. — Ну, смотри сам, коли решил, — буркнул Прокоп. Видимо, моего решения о разбазаривании средств он не одобрял.

— Ты не переживай, о тебе и о Богдане я тоже думал, так что есть у меня мысля одна, коли все получится, хорошо выйти может.

— И что за мысля такая? — со скепсисом поинтересовался Прокоп, на что я покрутил головой и потрогал уши, показывая, что нас и услышать могут.

— Нам бы к дьяку сходить да уши волчьи сдать, что мы добыли, — неожиданно напомнил Прокоп, я же об этом уже и забыл. — Я их с собой захватил

— Хорошо, сходим, знаешь, куда идти? — глянул я на своего послужильца. Прокоп лишь молча кивнул.

Разговор затих сам собой.

Минут через десять из дома появился Микита вместе с парнем, который и был, видимо, Сенькой, на семнадцать лет он совсем не тянул, скорее, на пятнадцать, худой и нескладный, невысокого роста, но, видно, весьма юркий парнишка.

Одет он был в зипун явно не по размеру, с несколькими большими заплатами. На голове шапка-треух вовсе без меха, из-под которой торчали волосы. Лицо было круглое, с прямым носом и выпирающими по-детски пухлыми щечками.

— Вот, Стенька, это Андрей Белев, сын сотника нашего Володимира. Как и ты, думал поверстаться, но не вышло, — представил меня Микита.

— Здрав будь, Стенька, — поздоровался я, паренек же кивнул, а после даже поклонился, он как будто робел и был не в своей тарелке.

— Микита, же говорил, по какому делу я пришел?

— Да, — заговорил парень.

«Откармливать придется, видно, парень недоедает, толку от него такого», — промелькнула у меня мысль.

— Так вот, предлагаю тебе пойти на год ко мне в послужильцы, с меня кров и еда для всей твоей семьи, а по завершении службы мерин. Захочешь — останешься еще потом, захочешь — уйдешь после года службы да поверстаешься, коли будут верстать. Насильно держать не буду. Обмана в том нет. Микита знал моего отца, и тот всегда держал слово, да и я его держу. Если думаешь, что обману, кто ж со мной дела будет иметь?

— Верно говоришь, — кивнул Микита.

— Жить ко мне переедите, недалеко от меня есть деревня, а там свободные дома. Саблей-то умеешь биться?

— Немного, тятя учил, — уже более смело ответил парень. — Всех возьмешь? — глянул он на меня.

— Всех, земельки дам немного, коли захочет твоя матушка, посадит себе чего. На то не претендую. Да и в поле не погоню. Все честь по чести будет.

Стенька вопросительно глянул на Микитку, и тот медленно кивнул.

— Тады я согласен, — произнес парень, будто бросался в омут.

— Вот и договорились, — и я протянул ему руку, Прокоп глянул на меня с удивлением, а Микита хмыкнул в бороду, Стенька же несмело пожал мою ладонь.

— Вот и славно, — первым нарушил молчание Микита.

— Ты, Стенька, тогда готовься да вещи собирай. Вот это Прокоп, он через несколько дней за вами прибудет. С телегой, и всех зараз увезет.

— Хорошо, — кивнул парнишка.

— Ну, прощевай тогда, — кивнул я.

— Вы идите, я пока здесь побуду, — махнул рукой Микита.

— И зачем такой нужен? — заговорил Прокоп, когда мы отошли на десяток метров. — Его же от ветра унесет. Какой из него воин?

— Какой-никакой, а воин. Откормим да подучим, куда-нибудь да сгодится, — буркнул я.

Признаваться самому себе, что рассчитывал на иное, не хотелось. В любом случае работать придется с тем, что есть, а не с тем, чего хочется.

Вернувшись домой и забрав тряпочку с волчьими ушами, мы направились к подьячим.

Как я понял, Дьяк на смотре был один, и это весьма большая должность, он к нам из Нижнего Новгорода прибыл, остальные были подьячие, да и то там какое-то свое разделение.

Пройдя в избу поместного приказа, в которой оказалось ужасно душно, я увидел длинные столы с лавками. За одним из них с книгой сидел тщедушный мужичок с козлиной бородкой.

Он внимательно нас осмотрел, будто взвешивая у себя в голове.

— Ну, чего надо? — недобро, я бы даже сказал нагло, произнес этот типчик.

[1] Тигиляй - Тигиляй (тегеляй) — вид защитной воинской одежды, суконный стеганный кафтан с коротким рукавом и высоким стоячим воротником. Застёгивался спереди на пуговицы. Носился вместо доспеха небогатыми ратниками.

Глава 8

Глава 8

Прокоп тут же стянул с себя шапку и покосился на меня.

Я же, глядя на подьячего, размышлял.

Дьяка нет, других его коллег тоже, значит, его оставили доделывать как самого младшего и того, на которого можно свалить работу.

Имеет свой маленький кусочек власти, чем и пользуется.

Снимать шапку, как Прокоп, я не стал, да я младше его по возрасту, но не по положению.

— Да вот мы тут, это… — начал Прокоп, я же прикоснулся к его локтю, останавливая и беря в руки узелок, в котором и покоились волчьи уши.

Подойдя к столу, я положил перед подьячим узелок.

— Стаю волков истребили, что безобразничала недалеко от города. За такое награда положена, — спокойно произнес я.

Он, еще раз смерив нас недовольным взглядом и развязав узелок, пересчитал уши.

— Чьих вы будете? — поднял взгляд на меня подьячие.

— Андрейка Белев, сын Володимира, — медленно произнес я.

— Знаем таких, — хмыкнул чиновник. — То, что стаю волков извели, хорошо. Вот только нету нынче за это награды, — проговорил подьячий, а глаза в этот момент такие честные стали, что, будь на моем месте пятнадцатилетний подросток, может, он бы и поверил. Сам же подьячий, продолжая честно на меня смотреть, убрал за стол мою добычу.

— Вот оно как, — протянул я, не скрывая усмешки.

— Истинно, — кивнул он. Коли больше ничего не надобно, то мне еще списки дописывать, — указал он на книгу, что была перед ним.

— Ну, коли надо, тогда конечно, — ухмыльнулся я нагло. — Только верни то, что взял. А мы к осадному голове да дьяку сходим, — уверенно произнес я.

— С чего это? — тут же откинулся от стола подьячий. — Мне в списки занести надо, что стая волков уничтожена, а это подтверждение.

— Вот-вот и занесешь, а опосля мы переговорим о том, как сына сотника Белева, внука сотника Прохора из Белгорода и правнука воеводы Петра Волынского и сироту, обдурить вздумали.

— Какого воеводы, не знаю такого, — тут же дернулся подьячие.

— Волынского, не знаешь такого? — оперся я о стол, и подьячий замотал головой.

— Вот и он о тебе пока не знает, но обязательно узнает о том, как с его родичем обошлись, — продолжил я давить.

Рядом же с ноги на ногу переступил Прокоп.

Подьячий же сглотнул, полез в кошель, и тут же передо мной появилось восемь копеек.

Глядя на дьяка, я взял лишь четыре, оставляя ему половину, и направился на выход.

— Андрейка, ты чего наделал? Ежели он прознает, что прадед твой умер и с Волынскими не знаешься, он же козни будет строить от обиды, не успокоится. А он точно прознает, — зло и одновременно горестно произнес Прокоп.

— Я не просто так ему половину оставил, — хмыкнул я. — А о Волынских прознает и прознает. Вот только он выгоду получил, хоть и небольшую. И трижды подумает, прежде чем пакостить, я и сам напакостить смогу так, что тошно станет. Да и какой толк ему от пакости, в обиду я себя не дам, а вот выгоды в таком случае он больше не увидит, а ее он не упустит даже в малости. Так что не думай об этом, — пояснил я Прокопу.

«Знаю я породу таких людей, они и с дьяволом будут дружить, лишь бы выгода была», — промелькнула у меня мысль.

— Ты меня прям удивил, и я тебя не узнаю, — с непередаваемыми эмоциями пробормотал Прокоп себе под нос.

Развернувшись, я уставился на него и приподнял вопросительно бровь.

— Стенька этот, с которого толку-то немного к себе взял, так мало этого, ты ему еще и коня за год пообещал. Коня! С него и крова с едой хватит. А конь бы и нам пригодился, в одвуконь на следующий год поверстаться. Так мало этого, с подьячим Ефимкой разругался, вот чес слово, я тебя не узнаю, — на одном дыхании произнес Прокоп.

Видать, накипело у мужика. Да и я выбился из образа Андрея, надо этот пожар тушить, и срочно.

— Не узнаешь? — хмыкнул я. — Да, тут ты прав, изменился ли я, да. Нет за моей спиной ни отца, ни матери, а дед далеко. Да и непонятно, что там у него и как нынче, жив ли он вообще? Сам слышал, что Белгород к Дмитрию Иоанновичу прильнул. Самому грести надобно, чтобы не утонуть. Про Стеньку вспомнил, а я тебе говорил. Это не только ему помощь, но и Миките, снял я с него заботу о родичах. Да и за год много может измениться, как бы и к нам в дом война не пришла, и тогда еще одна сабелька может ой как помочь. Насчет подьячего я так тебе скажу, что мое, то мое. Просто так никому не отдам. Да и не знаешь ты еще мою задумку, но обсудим.

Прокоп же молча слушал меня и лишь хмурился. Видимо, не по нраву ему происходящее.

— Поменялся ты Андрейка, может, так и надо, — со вздохом произнес он и махнул рукой.

Я же едва заметно выдохнул. Надо бы с Прокопом обстоятельно поговорить, и превращать его не просто в послужильца, но и в моего помощника, насколько он вытянет, конечно, неизвестно, но и я сам со всем не справлюсь и ошибиться могу.

Вернулись к Миките, но его дома не застали, и чтобы просто так не сидеть без дела, вновь занялись тренировками. Михейка к нам тоже присоединился, а Прокоп внимательно наблюдал, показывая разные ухватки.

Микитка появился лишь поздно вечером, причем настроение у него было весьма позитивным.

— Микит, — заговорил я, когда поели. — Я тут думаю, в скором времени в Нижний Новгород на торг съездить, кое-что продать хочу. — Хочу, чтобы ты со мной съездил, я и заплачу.

— Хм, чего не съездить-то. А если за это дело еще и заплатят, то тем более. Сколько заплатишь-то? — хмыкнул он.

Прокоп же и Богдан уставились на меня вопросительно, но я лишь махнул рукой, дескать потом.

— Если удастся товар сбыть, то два рубля, а ежели нет, копеек двадцать смогу.

— Тоже неплохо, только ты не затягивай. Пахать надобно скоро уже да садить, — произнес Микита, усаживаясь на лавку.

— Сам не хочу затягивать, — кивнул я улыбнувшись.

— То добре тогда, — подвел итог Микита.

Еще немного пообсуждали прошедший смотр да появившегося царевича Дмитрия, чего ждать, а после улеглись спать.

С утра собрались, заехали за Василием и отправились в родную сторону, расставшись с попутчиками за несколько часов до моего поместья.

Вот тут уж Прокоп начал расспрос, чего это я собрался продать в Нижнем Новгороде, да и Богдан заинтересованно слушал, но не встревая. Он вообще всю нашу поездку вел себя образцово тихо, видать, отцовское напутствие зря не прошло.

Я же делал загадочное выражение лица и отмалчивался, мне надо было обдумать, что и как говорить Прокопу, все же были опасения на его счет. Жадность меняет людей, застилая им глаза. Хотя подобное выражение я и насчет богатства встречал, но тут с ним был не согласен. Богатство не меняет людей, оно заставляет их раскрыться по-иному, и если человек был и до этого негодяем и мудаком, то, имея на руках большие деньги, он им станет вдвойне или втройне.

Прибыв домой, мы разошлись на отдых. Вечером была банька по-черному, вот уж чего не хватало, эх, после нее бы пива хорошего, вообще замечательно было бы. Прокоп по-прежнему пытался меня разговорить, но я молчал, так как ни линии поведения, ни самих слов для него не продумал.

Так что наутро Прокопа и Богдана на телеге и с двумя конями я отправил в Гороховец за Стенькой и его семьей.

Сам же, кликнув Нечая и Афиньку, направился в свою деревеньку, что была рядом с моим поместьем. И из трех пустующих домов мы выбрали самый лучший для Стеньки. Не сказать, что это были хоромы, но жить можно. Деревенские же с любопытством посматривали за мной и не сразу решились узнать, чего это я задумал, но нашелся и среди них смельчак. Которому я и поведал, что у них скоро будет новый сосед, мой послужилец.

Слово за слово, там и остальные четыре главы семьи подключились к разговору и свели все к тому, что скоро сажать надо будет. Я же делал умное лицо и только кивал, так как в местном аграрном деле ни в зуб ногой, а вернувшись, сразу отправился к Марфе, жене Прокопа, и сговорился о том, чтобы эту заботу она на себя взяла.

Повздыхав, она согласилась помочь, но с условием, что я ей буду помогать. Я же покивал и заверил, что как только, так сразу, в особенности если не буду занят.

Оставшееся время я тренировался и донимал Тарая, своего кузнеца, расспрашивая о работе в кузнице. Выяснилось, как и предполагал, он в основном правил то, что ему приносили. Сковать он разве что подкову может, но не особо искусен в этом. Железо же он способен плавить хоть на углях и понемногу перековывая, хоть используя тигель.

Не так уж и плохо, а, посмотрев на Гороховец, я понял, что живу далеко не бедно и в этом отношении мне просто повезло.

В остальное время я строил планы и продумывал разговор с Прокопом.

И вот наконец к моему дому прибыла телега, забитая скарбом, которой правил Стенька, а сверху на вещах сидела троица и прижималась друг другу. Женщина лет сорока, имевшая изможденный вид, паренек лет двенадцати, хотя, может, и старше, худой как щепка и девчушка лет семи, вот она разглядывала все с любопытством, крутя головой налево и направо.

Я стоял возле дома, наблюдая, как телега въезжает на мое подворье. Как только она остановилась, я направился к ним.

— Вот доставили, — хмыкнул Прокоп, спрыгивая с мерина, а за ним и Богдан.

— Я и не сомневался, — улыбнулся своему послужильцу и перевел взгляд на Стеньку, который не спешил слезать с телеги и посматривал на меня с опаской.

— Стенька, ну, представляй мне своих родичей, — уперев руки в бока, заявил я ему. Он тут же слез с телеги и помог спуститься с нее сначала своей матушке, а потом и брату с сестрой.

— Здрав будь, Андрей, — отвесил мне поклон, заставив скривиться, а Прокоп лишь в бороду весело хмыкнул.

— И ты здрав будь, Стенька, — улыбнулся я парню.

— Вот матушка моя, Оксинья, — и тут же женщина и мне поклонилась, приветствуя.

— Это братец мой молодший, Баимка.

— Сколько годов уже ему? — с интересом спросил я.

— Тринадцатый идет ужо, — шмыгнул носом Стенька. — А это сестрица, Фроня.

— А меня Андрей звать, Стенька нынче ко мне в послужильцы пошел. Жить будете в ближайшей деревеньке, она не далече от меня, почти за оградой. Дом вам прибрали, но работы там еще осталось. Он почти год стоял пустой. Кормиться также с моего стола будете. Коли надобно что будет, можете ко мне обращаться или к Марфе, жене Прокопа, она поможет.

— Благодарствуем, Андрей, — тут же первой прореагировала Оксинья и недовольно глянула на Стеньку. Который тут же закивал и начал меня благодарить за милость.

«Понятно, у кого в доме яйца, — промелькнула у меня мысль, — придётся с этим работать».

— Афинька, заготовленную снедь неси для Стеньки, — приказал я рядом ошивающейся холопке, и она тут же умчалась в мой дом. — Нечай, иди сюда, проводишь их до дома и покажешь все да поможешь. Ну ладно, отдыхайте, — махнул рукой и, глянув на Стеньку, добавил: — А тебя завтра с утра жду, и сабельку захвати, покажешь, что умеешь.

Прокоп, видя, что все закончилось, захватив Богдана, отправился в конюшню расседлать коней.

Когда Афинька принесла мешок заготовленной снеди, Стенька со своей семьей покинул мое подворье.

Вечер же прошел скучно и уныло. Прокопа я не дергал и дал отдохнуть, а сам тем временем выбирал перстень, который стоит ему показать, различие было лишь в камне, изумруд или рубин.

Оставить решил себе с изумрудом, мне всегда нравился зеленый цвет, так что продавать буду с рубином.

С самого утра уже сидел на лавочке и высматривал Прокопа, и, как только он появился на улице, я махнул рукой, зовя к себе.

— Присаживайся, Прокоп, — и указал на лавку. — Я упоминал недавно, что в Нижний Новгород поедем, кое-что продадим.

— Да. И молчал, как бы я тебя ни спрашивал. Да еще Микиту с собой зазвал, — кивнул Прокоп.

— Вот, это мы и будем продавать, — и я раскрыл левую руку, на которой и лежал перстень с рубином. Правая же моя рука лежала на рукояти ножа так, чтобы Прокоп не мог видеть.

Он распахнул широко глаза и с удивлением уставился на перстень, а после сглотнул и потянулся к нему дрожащими руками.

А перстенек весело блестел на солнце, рубин же переливался красками и манил к себе.

Прокоп так и не прикоснулся к перстню, его рука замерла в нескольких сантиметрах от него.

— От куда? — прошептал он тихим надтреснутым голосом.

— Неужто ты забыл, кто мой прадед? — не сводя взгляда со своего послужильца, ответил я.

— Помню. Наследство, значит, — все так же тихо прошептал Прокоп и тут же вскинулся: — Значит, его ты продать хочешь? Андрей, такое не продают. Пойми, нас сразу убьют, если прознает кто, али от жадности, али подумает, что мы убили кого важного, и даже разбираться не будут. Спрячь и не показывай никому, — с каждым словом голос Прокопа креп, а на лбу выступили капли пота.

— Спрятать? Можно, конечно, и спрятать, и жить, как будто ничего не происходит. Если завтра война начнется и придет к нам. Как мы будем ее встречать? Или неурожай опять, а там голод? Цены взлетят так, что хлебушка не купишь.

— Справимся как-нибудь, — отвернулся от меня Прокоп.

— Конечно, — хмыкнул я иронично. — Вон Агап себя в заклад положил за пару мешков снеди. Сколько у отца душ было? А сколько у меня осталось? А если крымчаки да ногаи в новый поход пойдут, пока Дмитрий Иоанович с Борисом дерутся. У них свое, у нас свое! Так что нет, Прокоп, не справимся, все в земельку поляжем: и ты, и я, и Богдан с Марфой. Оттого и помощь твоя нужна, — веско произнес я, глядя в глаза Прокопа. Руку же с ножа убрал, так как понял, что мой послужилец и не собирается на меня нападать или еще чего.

— Ох ты ж горюшко мое. Может, обойдётся еще? Страшное ты говоришь, Андрей, ой, страшное, — пробормотал Прокоп, уставившись в землю.

Пару минут он сидел и не шевелился, я же его и беспокоил.

— Ты точно не передумаешь? — подняв на меня взгляд, спросил он.

— Нет, — как можно тверже ответил я.

Прокоп вновь тяжко вздохнул и сказал:

— Такой перстень рублев сто может стоить, а то и больше. Как ты его продать-то хочешь? Выйти на рынок да ходить предлагать?

— Нет, конечно. Так точно прирежут, — хмыкнул я.

— А как? — начал допытываться Прокоп.

— Продавать надо тому, кто может купить, у кого будут деньги, а не ходить по улице орать, — выдал я.

— Верно мыслишь. И тому, у кого жадность не пересилит и он не попытается отобрать. Микиту с собой зазвал, то хорошо и правильно, только мало. Надобно еще Василия позвать и поддержкой какой-никакой заручиться.

Мне же оставалось лишь кивать на слова Прокоп.

— Думаю купца найти, за которым молва хорошая идет. Но он в убытке или поиздержался, и уже через него все сделать. Он и подсказать сможет, к кому подойти, — медленно произнес я.

— А что, думаешь, он не сдаст тебя татям за долю малую? — тут же нашелся Прокоп.

— Может, и сдаст. В особенности ежели мы один раз с ним дело будем иметь, а если нет? Если нам будет, что еще предложить, но не сразу? — произнес я и глянул на Прокопа.

— И что ты можешь ему предложить? — с недоверием произнес он.

— Другой товар. Который просто так не достать. Стекло, мне ведомо, как его можно попробовать сделать.

— Убьют! Как есть убьют за такие секреты. — И Прокоп схватился за голову. – Да и от куда ты ведёшь?

— Ну, не спеши. Помереть мы всегда успеем. — Я же сказал, что всего лишь знаю, как его можно попробовать сделать, а не то, что мы его сделаем. Да и не будем говорить о том, и скажем совершенно иное. — и, наклонившись к Прокопу, зашептал ему на ухо.

Глава 9

Глава 9

— Хм, может, и выйдет, коли так, — спустя пару минут отлип Прокоп, когда я изложил ему свой план.

— Ну дык, не пальцем деланный, — улыбнулся я.

— Не пальцем, — и он чуть улыбнулся. — Но все равно опасно, оставил бы ты эту затею, Андрейка.

Я же выдохнул и прикрыл глаза, успокаивая себя, пару минут мы просидели в тишине.

— Так откуда секрет стекла знаешь-то? — серьезно глянул на меня Прокоп и тут же замахал руками. — Ты не подумай, я его не выспрашиваю, чудно да интересно, откель?

— Оттуда же, откуда и перстенек, от отца. А уж он где узнал, то мне неведомо. Мож, услышал где, а мож, и… — задумался я, прикидывая, что сказать. — Как-то говаривал он, что мать его, Софья, упоминала, мол, бабка у нее гречанка была али ромейка. Может, оттуда и пошел этот секрет.

— Мда уж, — почесал бороду Прокоп и задумался. — Думается, мы никогда и не узнаем, у батюшки твоего теперича и не спросишь.

— Верно, — кивнул я и тихонько выдохнул. Я хотел еще Агапа с собой захватить, да там и прикупить хлеба для него, чтобы долг монастырю выплатить.

— Окстись, Андрей, надо будет, как только деньги получим, бежать сразу, не оглядываясь, а потом и в Гороховец к осадному голове. В ножки поклониться да подарок какой сделать. Может, и упредит он нас, коли тати какие по нашу душу появятся, и вступится. Ты все ж не в городовом полку, а так легче было бы. Эх, хорошо было бы после похода продать, тогда народу полно, никто вопросами не задастся, мало ли какого крымчака примучали. Да и свои вокруг, могло и повезти. Но то ладно, как я и говаривал, Василия надо с сыном еще с собой взять обязательно, — и Прокоп запустил руку в бороду.

— Коли надо, возьмем. Что-то мой новый послужилец задерживается, — решил я перевести разговор в другое русло.

— Ни чего, явится, — хмыкнул Прокоп. — Ты когда ехать-то хочешь?

— Чем быстрее, тем лучше, — задумчиво произнес я, посматривая на ворота.

— Стеньку с собой будем брать? — поинтересовался мой послужилец, на что я кивнул. — Надо посмотреть, как он в седле держится? Мой мерин почти выздоровел, пару дней — и можно под седло ставить.

— Хорошо, тогда, как он выздоровеет, будем выезжать. Микита тоже просил не затягивать.

В этот момент послышался стук в ворота, и мы с Прокопом переглянулись.

— Видимо, Стенька пожаловал, — хмыкнул я.

— Наверняка. Пойду в пущу, — и Прокоп, поднявшись, направился к воротам, глянув в щель, впустил на подворье Стеньку.

Как только они подошли, Стенька робко меня поприветствовал, и эта его робость начала меня раздражать. Надо будет с этим что-то делать.

— Мы тебя пораньше ждали, — улыбнулся я ему подбадривающе. Парень был одет, как и в прошлый раз, в кафтан не по размеру, а на его поясе висела сабля.

— Так, я долго стучался, никто не открывал, — произнес парень, и мы с Прокопом переглянулись, он тут же скривился.

— В следующий раз сильнее стучи, да и покричи, что ли. Как переночевали? Не надобно ли чего?

— Не-е, пока всего хватает, — почесал он затылок, и шапка съехала на лоб. — Матушка просила поклониться и благодарила, — тут же отвесил мне Стенька поклон.

— Хм. Стенька, ты мой послужилец, а не твоя матушка. Я о тебе забочусь. Запомни, от твоего старания многое зависит. Ты ныне старший и кормилец в семье, ты теперь там глава, а не матушка.

Парень от моих слов растерянно замер.

— Ладно, — махнул я рукой. — Сам потом поймешь, о чем я. Матери только мои слова не пересказывай, — Прокоп же не удержался от веселого хмыка.

— Покажи свою саблю. — И я протянул руку.

Стенька сначала глянул на меня, после на Прокопа, со вздохом извлек саблю и протянул мне рукоятью вперед.

Я же осмотрел саблю, она была явно тяжелей моей и имела чуть большую кривизну, да и кончик ее был толще.

— Чего думаешь? — и я отдал саблю Прокопу. Он минуты две ее крутил, даже ногтем ударил по металлу и к чему-то прислушался.

— Говно, — резко выдал свою характеристику и, увидев мой вопросительный взгляд, добавил: — Дешевка, рубль, ну, может, два. Металл плохой, сломаться может, хоть и тяжелая, оттого и два рубля, — и Прокоп вернул саблю Стеньке.

Тот же от его слов еще больше сжался и стал напоминать мокрого воробья. Улыбка сама вылезла на мое лицо.

— Ты, Стенька, не тушуйся. Всякое в жизни бывает, и горе, и радость, — подбодрил я паренька. — Ты саблю-то не прячь в ножны. Покажи, чего умеешь. Тебя же учил отец?

— Немного, — кивнул Стенька и принялся что-то изображать.

К этому времени к нам подошел Богдан и, увидев потуги Стеньки, обидно рассмеялся, заработав от меня и Прокопа злые взгляды. Стенька же вообще потух после этого смеха.

— Понятно, — протянул я. — А на коне умеешь? — обратился я мальчишке.

— Плохо совсем, у тяти-то коня не было. Дядька Микита немного учил, — опустил лицо в землю Стенька.

— Про лук тогда и не спрашиваю, — со вздохом закончил я. — Что-то еще умеешь?

— Читать немного, буквы знаю, — едва слышно произнес Стенька.

— О, уже что-то. Значит так, саблей будешь учиться биться, хоть и тяжела она для тебя. Учить тебя будет Богдан.

— А чего это я? — пробормотал, скривившись, мой друг, и не успел он закончить, как ему прилетел отрезвляющий отцовский подзатыльник.

— Потому что я так сказал! Стенька же тебя буквам будет учить. Да и мы будем тебе, Богдашка, помогать. Прокоп, проследи да поучи его на Красавке ездить. Быстро он, конечно, не обучится, но надо начинать. Пара дней у нас есть, пока твой мерин еще не под седлом.

— Сделаю, — степенно кивнул Прокоп и показал кулак Богдану, а после тяжко вздохнул.

Потянулись тренировки, Стеньку обучали работать с саблей да сидеть в седле, у него даже начало получаться, не выпадет из него точно. Сам я тоже не сидел без дела и активно фехтовал на учебных саблях с Богдашкой и Прокопом, да и лук осваивал, в том числе стрельбу на коне. Вот уж где успехи были скромные, я и не думал, что это сложно. Да и те успехи, которые были, пришли благодаря памяти тела, а не собственной гениальности.

В какой-то момент мне вспомнилось, что стрельбе с коня те же степняки обучались чуть ли не с рождения, так что и себя за рукожопость я перестал корить.

На четвертый день Прокоп поставил своего мерина под седло, и утром следующего дня мы наконец выехали в сторону Микиты. Я же, помимо перстня, прихватил с собой всю имеющуюся наличность да грамоты о том, кто я есть такой и что моим прадедом был Петр Волынский.

До подворья Микиты добрались к обеду. Его дом располагался в небольшой деревушке, окруженной частоколом, помимо него, там было всего четыре дома.

— Андрей, будь здрав. А то я уже заждался, — встретил меня как родного Микита, не забыв обнять Стеньку и кивнуть Прокопу и Богдану.

— Заботы, — просто пожал я плечами.

— Бывает, — кивнул он. — Весна дело такое, — хмыкнул он. — Ничего, сейчас соберемся или лучше завтра поутру, вы здесь всегда желанные гости.

— Можно и погостить, только я к Василию хочу еще заехать да зазвать с нами, — пояснил я.

— Даже так, — пробежался он взглядом по мне. — Чего это ты там продать задумал-то, что столько народу собираешь?

На что я лишь пожал плечами и сделал хитрое лицо.

— Ну, то ладно, то не мое дело, — просто махнул он рукой. — Помочь тебе, мне не в тягость. — Лукерья, — развернувшись крикнул Микита. — Беги собирай стол да гостей потчуй, — обратился он стоящей возле дома женщине и, повернувшись ко мне, добавил: — Вы откушайте, а я пока соберусь с Михейкой.

— Благодарю, — расплылся я в улыбке. Ведь действительно кушать уже хотелось.

Пройдя в дом, мы всей толпой тут же перекрестились на красный угол, у меня уже автоматом начали получаться такие вещи, даже и не задумывался.

Лукерья была супругой Микиты, вот только смотрелась моложе, чем супруг. На вид ей было лет сорок, а на лице виднелась былая красота. Дамой она была в теле, но назвать ее толстой у меня бы не повернулся язык. Этакая пышечка, от которой так и шибало радушием и хорошим настроением, и улыбка сама по себе выползала на лицо.

Она тут же окружила нас заботой, к такой женщине явно захочется вернуться, хоть она и не соответствовала принятым в моем мире эталонам красоты.

Стол накрыли быстро, вот только мы не спешили есть, дожидаясь хозяина дома, и Микита не заставил нас долго ждать, появившись вместе с сыном минут через тридцать.

Обед был сытный, хоть и простой, в особенности порадовала меня квашеная капустка, у Лукерьи она явно получается лучше, чем в моем подоворье, я даже пожалел, что у меня такой мастерицы нет. Хоть самому записывай рецепт.

После обедни мы вернулись на улицу, а Микитка продолжил сборы, час времени, и мы все вместе выехали в сторону Василия.

До заката мы успели добраться до его дома, который стоял в лесной чаще. Преградив дорогу к маленькой деревушке и защищая ее от незваных гостей. Подобраться к ней можно было, лишь обойдя поместье Василия, но эту дорогу можно было легко завалить.

Василий не ожидал нашего приезда и весьма напрягся.

— Случилось чего? — первое, что прозвучало от него.

— Здрав будь, Василий, — слез я с коня. — Нет, все в порядке. Решил я по торговым делам в Нижний Новгород съездить, да вот одному несподручно, времена неспокойные.

— Вот оно что, — тут же расслабился мой сосед. — И решили ко мне заехать. Вы, гости дорогие, проходите, — Василий открыл для нас ворота.

Приказав накрывать стол, мы провели коней в конюшню да обихаживали.

Тем временем стол уже был накрыт и мы сели ужинать.

— Василий, а не желаешь с нами до Нижнего Новгорода проехаться? — предложил я, откинувшись от стола. — Плату кладу двадцать копеек, коли удастся там мое дело, то она до двух рублей увеличится.

— Хм, — задумался мой сосед, что-то прикидывая в уме. — А чего бы и не съездить. — И я ему благодарственно кивнул.

Это ж нас, выходит, восемь сабель, ну, если считать Стеньку и сына Василия.

Вечер прошел весьма тепло и хорошо, Микита и Василь вовсю байки травили о походах на рубежи и делились видами на урожай.

С утра выехали, дальше направились в Гороховец, к переправе. Как мне пояснил Прокоп, река вскрылась, и ледоход уже начал спадать, к тому же денечки стояли погожие, да и переправа там есть.

Добравшись до Гороховца, я увидел, что Прокоп был прав и судоходство на реке вовсю оживало.

За переправу через Вязьму за всех я заплатил четыре копейки, не знаю, много это или мало. В местных ценах я пока так и не разобрался.

Добирались до Новгорода Низавого, как еще его называли, два дня, мимо различных деревень и поселков, благо дорога была хорошая, ну, относительно, и даже мосты имелись, а там, где они были порушены ледоходом, приходилось перебираться вброд.

Город стоял в месте слиянии Оки и Волги и был намного больше Гороховца, в разы. Как рассказал Микита, город большой и торговый, мимо идет Муромская дорога, да и дорога на Архангельск тоже, в городе было полно иноземных торговцев.

Вокруг верхнего посада шли ограждения из двойной линии земляных валов, деревянных стен и башен, начиная от волжского берега и шел к кремлю.

Разместились мы на западной окраине, на постоялом дворе, рядом начиналась дорога на Муром, поблизости разместилась телячья слободка, недалеко стояла церковь Похвалы Пресвятой Богородицы.

Это была явно не трехзвездочная гостиница, но и плата оказалась умеренной. По две копейки за комнату, которые вовсе не закрывались, так что там должен был обязательно кто-то находиться.

— Андрейка, — отозвал меня в сторону Прокоп. — Вот и прибыли, чего дальше-то?

— Дальше слухи собираем о купцах. Можно, конечно, и у местного хозяина спросить, но лучше потом, как соберем слухи. Василию и Миките о том говорить не будем, сами справимся. Ты по торговым рядам ходить со Стенькой будешь, а я с Богдашкой.

— Хм, ну, как скажешь, — скривился немного Прокоп, ну, хоть переубеждать не стал.

Переночевав не на самых удобных лавках, мы посетили ближайшую церковь, а после я захватил Богдана и двинулся в город, не забывая крутить головой. Это все же не Гороховец.

В центре города расположился большой каменный кремль с башнями, он по местным меркам весьма и весьма впечатлял. Настоящая каменная крепость.

Гуляя по рынкам, я заметил, что они делились по рядам. В одном, например, продавали только рыбу, в другом мясо, а в третьем ткани.

Грязищи тоже хватало, ноги часто утопали по самую щиколотку.

Народ же болтал о разном, кто жаловался на соседского петуха, что спать не давал. Кто сокрушался о минувшем голоде, болтали кто во что горазд. На рынках, конечно, шел торг, местами это было целое театральное представление с заламыванием рук, обвинениями в грабеже. На это стоило посмотреть, а как играли, как играли. Станиславский бы обзавидывался.

От товара глаза разбегались, почти на любой вкус. Чего только не было: ткани, ковры, доспехи, оружие, не говоря о продуктах.

За совсем дрянную сабельку просили три рубля, нормальная же стоила больше пяти.

Я даже к лошадкам приценился, за меринца-десятилетку просили пять рублей, если моложе, то и до восьми доходило. Мерин же, которого можно в походе использовать, от десяти рублей, а лучше больше. Хороший же боевой конь и за двадцать вполне мог уйти.

И тут только я понял, какой дед сделал подарок Андрею, ведь его конь явно не мог стоить дешевле тех же двадцати рублей, а то и больше.

Так и ходили собирали слухи о местных купцах. На третий день пребывания в городе мне повезло услышать разговор местных женщин, что пришли в мясной ряд.

— Савке Кожице так и не везет, — грустно вздохнула дородная женщина.

— Чего к братьям-то не пойдет, всяко помогут, — хмыкнула другая.

— Помогут, но сама же знаешь, они два года как разругались, так и все. Помогут, конечно, коли он придет в ножки упадет. Нет чтоб прийти, а он нос воротит. Может, и поделом ему.

— Поделом не поделом, но не свезло ему на казачков нарваться. Хорошо хоть живым с людишками ушел.

— Ну, тоже верно, тумаков наставили, да и отпустили. Благо жив, конечно. Жалко, — закивала дородная.

— Ой, жалко. Завсегда поздоровается, нос не воротит, как некоторые, да не обманывает. Иной раз и в цене уступал, да и на церковь жертвовал. Ох, жалко.

Я же в этот момент отошел, вот он, первый вариант. Надо бы разузнать о нем у местных, можно у хозяина постоялого двора, тот за копейку все расскажет.

По городу бродили до вечера, надеясь услышать еще чего интересного, но не вышло. Вернувшись вечером на постоялый двор, я кивнул Прокопу, и мы вышли на улицу.

— Есть один купец, Савка Кожица, поиздержался, а точнее, ограбили, нынче в долгах весь, и говорили о нем хорошо, — поделился я информацией с Прокопом.

— Надо бы о нем еще поспрошать, — задумчиво пробормотал он.

— Конечно, поспрошаем, вот сейчас и спросим, — указал я пальцем на хозяина, который как раз прохаживался по подворью, и мы направились к нему.

— Гринька, я тут наслышан о Савке Кожице, чего о нем кажешь? — спросил я и тут же выудил из внутреннего кармана копейку.

— Хм. — И его взгляд прикипел к копейке. — Чего сказать, торговал разным товаром, то на Москву ездил закупаться, то в Архангельск и Тулу. Нынче в Царев ездил, да на обратном пути с разбойными-казаками повстречался, обобрали его. Нынче в долгах весь, ведь с ним и служилые были, которых он в охрану нанимал, так что должен он нынче много. Семья большая, только он с братьями разругался, им-то в радость, что с ним произошло, ждут, когда придет к ним. Вот только не пойдет он к ним, скорее, в холопы продастся. Обмана за ним не было, по слухам, да и честно дела вел, но кто же его знает на самом деле, — рассказал хозяин.

— Благодарствую, — кивнул я и передал копейку, которая тут же пропала.

Мы отошли в сторону, и Прокоп, наклонившись к моему уху, шепнул:

— Чего думаешь?

— Я почти то же самое слышал.

— Думаешь, к нему стоит пойти? — осторожно поинтересовался Прокоп.

Я же думал и решал стоит ли идти к этому Савке или еще слухи по собирать. Может еще какой вариант появиться, а там и выбирать.

— А пошли, чего ждать!

Глава 10

Глава 10

Естественно, на ночь глядя мы ни куда не пошли, но выяснили где проживает Савка Кожица. С утра направились в Благовещенскую слободу, где он и жил. С собой я захватил своих послужильцев, и Василия с сыном. Микита с Михейкой остались, так сказать, в стратегическом резерве на постоялом дворе.

Благовещенская слобода получила свое название от одноименного монастыря и даже располагалась на его землях. Мне казалось, на монастырской земле могли обитать только монахи и монастырские крестьяне, но как выяснилось, нет. Там жили и обычные посадские люди.

Как говориться язык до Киева доведет, а нас он довел прямо до дома Савки. Правда прогуляться пришлось изрядно.

Бум, бум! Заколотил в ворота Прокоп, а после закричал:

- Хозяин отворяй, гости пришли.

Минут пять никто не реагировал на наше появление.

- Может, и дома его нет, - с сомнением осматривая ворота, произнес Василий.

- Повтори, - приказал я Прокопу, и он вновь принялся стучать. При этом, выкликая хозяина.

- Иду, чего расшумелись, - вдруг раздалось из-за ворот.

Спустя пару минут, калитка отворилась и оттуда вышел мужчина одетый в видавший виды кафтан. На голове у него была шапка без меха.

Ростом он оказался чуть выше меня. Лицо изможденное, уставшее да и взгляд неприветливый. Картину дополняла густая рыжеватая борода.

- Кто такие? Чего надо?

Голос у него был недовольный, я бы даже сказал, колючий и злой.

– Хотя и так понятно. Нету у меня сейчас денег, через полгода все отдам Костке и его товарищам, - со вздохом закончил он.

«Видимо хозяин дома нас с кем-то перепутал» - промелькнуло у меня в голове.

- Мы не по этому поводу, а скорее даже наоборот, - хмыкнул я, и тут Савка впервые посмотрел на меня.

- Чего, серебра дать хотите? – Оскалился он. – Так я, за всегда готов.

«Дерзкий, гордый, умный» - дал я характеристику Савке. Мне он понравился.

- Хех, - улыбнулся я. – Здесь беседу вести будем али в другом месте. Деньги любят тишину.

- Ишь как, деньги любят тишину, - задумчиво протянул он вслед за мной. – То верно.

После этого еще раз окинул всех нас взглядом, но задержался опять на мне.

– Молод, что-то, а о серьезных вещах говорить хочешь, - с сомнением протянул Савка.

- Какой есть, успею вырасти еще, - уверенно заявил я.

- Ты проходи. Остальные здесь пусть ждут, - выдал он.

- Нет, со мной вон, Прокоп еще будет, - кивнул я на своего послужильца. – Как ты верно заметил, молод я. Вдруг чего не так пойму.

Секунд тридцать Савка думал, а после махнул рукой, и отодвинулся в сторону от калитки.

- Будьте здесь, - обратился я к остальным своим сопровождающим.

Я прошел первый и сразу оказался в большом подворье. Оно явно было не меньше моего, а то и больше.

В глубине, среди деревьев, стоял двухэтажный дом на клети. Его с разных сторон облепили различные постройки, амбары и сараи. Слева была видна конюшня и стайка для животин. Оттуда шел специфический запах.

В этом мире у меня очень даже неплохой нюх. Хотя, может все дело в экологии.

Следом за мной прошел Прокоп. Последним топал хозяин, который тут же закрыл калитку.

Он повел нас не в дом, а в беседку, что находилась с другой стороны, среди деревьев.

Уж там наш разговор точно не услышат, да и погода хорошая, солнышко припекает.

- Так ты чьих будешь? Как меня звать ты знаешь, а я о тебе ничего не ведаю.

- Зовут меня Андрейка Белев, с Гороховца я. Отец мой, ныне покойный, сотником был там, а дед по матери – тоже сотником, но в Белгороде. Прадед же мой, Петр Большой Волынский, роду боярского, да и сам воеводствовал.

- Ишь ты, - в удивлении мотнул головой Савка. – Велика птица, - хмыкнул он, а после задумался. – Не твой ли родич в Пскове недавно воеводствовал? Тоже, кажись, Волынский?

Я в ответ лишь пожал плечами, а Савка продолжал меня буравить взглядом.

- Того не ведаю, я в отцовкой вотчине всю жизнь провел, - медленно произнес я, пытаясь отследить реакцию Савки.

Вот только лицо у него окаменело, лишь в глазах что-то промелькнуло.

- Понятно, - кивнул он. – Может вас попотчевать, гости дорогие? – Нынче разносолов не ждите поиздержался я.

Окончание фразы у Савки получилось грустным.

- Так мы и не кушать сюда пришли. В курсе о произошедшей беде и думается мне, что мы сможем друг другу помочь. Не сразу, конечно.

- Чего-то я тебя не пойму. Ходишь-крутишь. Вроде мал, а говоришь так, что заслушаешься.

- Кто мой отец помнишь? Так вот, то ли выручил он купцов инородцев, то ли сговорился как-то. Обещано, что для него товар они особый привезут. Товар тот цены немалой. Коль жив бы был отец, нашел бы серебра и выкупил бы. С этого прибыток имел бы большой, - медленно говорил я.

- И что же за товар? – с интересом спросил Савка, а затем покосился на Прокопа.

- Стекло! Может зеркала, а может и еще чего. То я не ведаю, - ответил я.

- О как, - выпучил глаза Савка. – И ты мне это просто так говоришь? Он покачал головой.

- Не просто, - улыбнулся я, чувствуя себя змеем-искусителем.

- Так, чего от меня-то хочешь? Мне серебро самому потребно, даже и не знаю где взять. Помочь в твоем деле, мне не чем. Да и зеркалами нынче нельзя торговать и владет, попы запрещают, бесовством называют. Коли увидят, отберут.

- Не Савка, денег мне не надо. Я пришел тебе их предложить. Молва о тебе хорошая идет. Я в затруднении и у тебя не все хорошо.

- И как же их заработать коли денег нет? И товар не выкупить? – хмыкнул он, разглядывая меня будто зверушку в зоопарке.

- Вот это и будет начало нашей дружбы, коли случиться она. Товар через тебя продам, ежели удастся его добыть. Ты же помнишь, чей перед тобой правнук? – глянул я на Савку.

- Как же тут забудешь, ты прямо сказал, - в его голосе звучала ирония.

- Вот от того и решил кое-что продать из отцовского наследства, что досталось ему от Петра Большого, - я медленно залез во внутренний карман, ухватил перстень, достал его.

- Ох, ты ж, - во все глаза уставился на перстень купец. Минуту он молчал, разглядывая драгоценность в моей руке.

- Красивый, дорогой, - наконец выдал Савка. Трогать перстень не торопился.

Я медленно положил его на стол, перед Савкой.

- Вот для этого я и пришел, вот с этого мы и начнем. Продать хочу его, - чеканя каждое слово произнес я.

- И ты вот так просто мне…, - протянул Савка,

- Сговоримся замечательно, ну а коли нет… я просто уеду, и ты упустишь свой шанс. Еже ли расскажешь кому обо мне да сунуться лихие людишки в Гороховец, рога им быстро по отшибают. А я буду знать, с кого спрашивать. Ну коли ты еще жив будешь или не в холопстве. К тому же, это не на один раз и не на два. Надеюсь, смогу уговорить торговых гостей и дальше товар возить.

- Кхм, - закашлялся Савка. – Умеешь ты говорить. С виду-то кажется, соплей перешибешь, но мниться мне, ты и на медведя с голыми руками выйдешь.

- Я дурной, что ли, с голыми руками? Рогатину возьму. Да и людей. Всяко сподручно будет, - усмехнулся я.

- Эх была, не была, - Савка взял в руки перстень и внимательно начал его разглядывать.

Мы же с Прокопом переглянулись. Мой послуживец еле заметно кивнул.

«Все он наш» - промелькнуло у меня в голове.

Минут пять купец рассматривал кольцо и, наконец, устало положил его передо мной.

- Камень чистый. Дорогое кольцо, рублей сто выручить можно, а то и все двести, - выдал он. – Точно от прадеда, а то мало ли?

- Точно. У меня и грамоты есть, о бабке Софье Волынской, об отце и о себе. Никакого обману. Понимаю риск и деньги немалые. Там и твоя доля будет, - серьезно произнес я.

Савка ответил не сразу. Он начал барабанить пальцами по столу.

- Привлечь бы нам к этому делу кого-нибудь, чтоб поручиться мог и проследить за продажей. Хоть земского старосту. Он у нас человек справедливый. Коли за нами будет стоять, и пикнуть не посмеет никто, - выдал Савка.

- Можно и привлечь, тут тебе видней. Только думается мне, он долю захочет немалую. Да и знать об этом будет много лишних людей. Здесь, может, и не пикнут пока он смотрит, но вот явно не утерпят. Деньги большие все же.

- Тоже верно, - кивнул Савка, и вновь задумался. На этот раз думал он куда дольше. Лишь минут через семь отмер.

- К инородцам идти надо. Немцам всяким. К нашим не стоит. Отобрать попытаются али к воеводе пошлют, не поверят что от отца. У тебя много людей? – покосился на Прокопа Савка.

- Сам видел, пятеро со мной, - слукавил я.

- Видел, - кивнул он. – Маловато конечно, но… Подумать крепко надо, к кому из гостей торговых отправиться, чтобы сразу взял. У кого серебра хватит. А иначе через пару часов о том весь город судачить будет, - выдал Савка, и тут уже мне пришлось кивать.

- Можно к Лукасу пойти. Он человек серьезный. Вот только с того года у нас товару много набрал, вроде хочет уезжать нынче. Значит, серебра у него нет, - начал вслух рассуждать Савка. Есть еще эти… как его… персы. Но больно хитрые они. Не стоит к ним ходить все же, хоть и серебро у них есть.

Савка назвал еще парочку имен торговцев, давая им характеристику и называя причину, почему не стоит к ним идти.

- Хм, к Джонатану можно сходить. Аглицкий он купец. Недавно с Москвы прибыл. Что уж там делал, я не знаю. Сейчас потихоньку меха скупает, да не абы какие. Так что, серебро у него точно есть, а коли не хватит извернётся, но такое не упустит.

- Ну значит к Джонатану, идем?

- Ты прям сейчас, вот так? – Савка оглядел сначала меня потом себя.

- Приоденься, коли есть во что. У меня-то явно нет, - хмыкнул я.

Савка кивнул и тут же пошел в дом. Сначала он шел медленно, а потом чуть ли не приспустил бегом.

- Чего думаешь? – обратился я к Прокопу.

- Чего думать, - хмыкнул он.– Не продаст он теперича. Нынче с нами он. К нему, первому придут, коли чего не так будет.

Через минут двадцать появился Савка. Одет он был уже куда лучше, в кафтан голубого оттенка, с серебренными пуговицами, подпоясан кушаком, а на ногах – красные сапоги. Шапка же была оторочена рыжим мехом.

- Вот, совсем другое дело. А ты говорил денег нет, - хмыкнул я.

- Спрятать успел, - буркнул Савка.

Покидая дом Савки, я заметил на крыльце женщину. У нее на руках был маленький мальчик. Незнакомка провожала нас взглядом.

Пока шли на гостиный двор, предназначенный для проживания и торговли аглицких купцов, я начал расспрашивать Савку и о других нужных мне вещах.

К сожалению о соде он ничего не знал, и подсказать ничего не смог.

Благо с известью просветил, хотя сначала даже не понял, о чем речь. Лишь после того, как я обмолвился, что ее в строительстве применяют, он, наконец, сообразил. Хотя вопрос все равно оставался, правильно ли он меня понял. Но заверил, что в Благовещенском монастыре ныне колокольню каменную строят и мастеровых можно попробовать там прикупить. Благо, он знает несколько.

За разговорами мы добрались до аглицкого гостиного двора. Это был даже целый комплекс зданий, а не просто одно. Видать, крепко они обосновались здесь.

Разного люда там оказалось полно. Так и сновали туда-сюда.

- Куды? – остановил нас рослый бородатый мужик на входе. На его поясе висела сабелька и он положил на нее руку.

- К Джонатану, - тут же среагировал Савка.

- Вон там вся торговля идет, туды и ступайте, - насупился он, преградив нам дверь.

- Где торгуют, я и сам знаю. Ты передай купцу аглицкому, что до него купец другой дело имеет. Звать меня Савка Кожица, - уперев руки в боки заявил мой знакомец.

Я глянул на Василия и взглядом указал ему на двор. Пусть там с Богданом и остальными ждет. Василий правильно истолковал мой намек. Он, подхватив Богдана за локоть, и Стенку заодно, оттащил их в сторону.

Мужик смерил нас взглядом, полным недоверия.

- Сейчас испрошу, - тяжело ответил он и, развернувшись, скрылся в здании.

Спустя минут пять, несговорчивый охранник появился с еще одним человеком. Сразу бросалось в глаза, что он не наш. Одет он был в какой-то дублет с рубахой, сверху – накидка из плаща.

Прежде чем заговорить с нами, незнакомец слегка скривился, но это было едва заметно.

- Что-то хотели? – сразу поинтересовался он.

- С торговым гостем аглицким, с Джонатаном говорить, - начал вести переговоры Савка.

- Тысяча извинений, но сейчас Джонатану нездоровиться и он не сможет вас принять. Приходите завтра, а лучше послезавтра, - культурно послал нас этот тип.

Савка завис на секунду, пытаясь переварить услышанное. Иностранец, не дожидаясь ответа, начал разворачиваться.

Мне пришлось вмешаться.

- Не выйдет! Завтра мы уже далеко будем. Вот только помимо него есть и другие заморские купцы. То, что мы хотим предложить на продажу, появляется не часто. Боюсь, когда он прознает, что упустил, искусает все локти. А он прознает. Ведь об этом будет говорить весь город, и смеяться над ним.

Типчик вновь смерил нас взглядом, а себе под нос пробормотал на английском, который я хоть и с трудом, но понял.

– Дикая страна, дикие люди. Дети уже лезут во взрослые дела. Быстрей бы домой, к милой Мерри.

Тем не менее, англичанин, махнул нам рукой и провел в небольшую комнатку, где горело несколько свечей. За столом с каким-то документом сидел, по-видимому, нужный нам торговец.

В полумраке я не сильно его рассмотрел. Оторвавшись от бумаги, он вопросительно уставился на нас, а провожатый пояснил.

- Очень рвались к тебе, ничего слушать не хотели. Чуть драться не начали. Пришлось уступить. Обещали какую-то великую сделку. Врут наверно, - произнес он на английском.

- Вы хотели меня видеть? – обратился к нам Джонатан. Голос его был весьма мягким и своего отношения он не показывал.

- Да, здравь будь, - отмер, Савка стянул с себя шапку. Следом – Прокоп, а там уже и мне пришлось. – По торговому делу мы пришли, продать вещь одну дорогую. На рынке такое не купишь, да и мало кто решится продать.

- И что же вы хотите мне продать? И почему подумали, что я куплю? – с легким интересом спросил он.

- Ооо, - протянул Савка. Стоит вам только увидеть, - он покосился на меня, да еще и локтем заехал в живот, отчего я тут же скривился, но все же залез в карман и извлек перстень. Сделал шаг, поднес его к ближайшей свечи.

Джонатан не удержался от восхищенного возгласа. Он, мигом поднялся из-за стола, и оказался рядом, принялся рассматривать перстень.

- Ральф, они не обманули. Это действительно может стать хорошей сделкой. Ты посмотри на камень, какая чистота, - тут же пробормотал на своем языке Джонатан. Я едва его понял.

«Рыбка клюнула» - усмехнулся я своим мыслям.

- Джонатан, возможно они его украли. Ты посмотри на них. Ну откуда они еще могли его взять? Возможно, стоит кликнуть местную стражу, - в тон ответил ему Ральф.

- Позволь, - не обращая внимания на своего «партнера по бизнесу», Джонатан аккуратно взял у меня в руки перстень и начал его разглядывать, любуясь. – Какой насыщенный цвет, - пробормотал он уже на русском. Откуда у вас эта безделица? – глянув на меня, спросил он.

- От отца достался, ему от деда. Дед же у меня рода высокого, по-вашему, кажется, лорд, - не удержался я от шпильки.

Джонатан лишь крякнул, а Ральф покосился на меня непонятным взглядом.

- У меня и грамоты на это есть, подтверждающие. Наследство это мое, - закончил я.

- Ральф кликни Петрушку, пусть грамоты глянет. Я в них ничего не понимаю, - махнул рукой Джонатан.

Он продолжил любоваться перстнем, и это заметили все. Включая Савку. Он аж руки начал потирать в предвкушении.

Через минут пять появился Ральф вместе с Петрушкой.

И этот самый Петрушка мне не понравился с первого взгляда. Глазки бегают, движения суетливы, а морда так и просила кирпича. Сам он был небольшого роста, но толстый как три меня.

- Давай твои грамоты, пусть Петрушка прочитает, - оторвавшись от перстня, произнес Джонатан.

Мне ничего не оставалось, как залезть в небольшую кожаную сумку на боку и извлечь грамоты, а затем передать их в протянутые руки Петрушки, который с нескрываемым интересом косился на перстень.

Взяв мои грамоты, он подошел к свече и медленно, чуть ли не по слогам, начал их читать. Закончив, вернул их мне.

- Все, свободен, - тут же Ральф выпроводил его, и закрыл дверь.

- Так сколько вы хотите за эту безделицу? – с показным безразличием вернул мне перстень Джонатан.

- Вы сами видите, что за чудо мы принесли на продажу. Такой запросто не купишь, - начал торговлю Савка.

Два часа они торговались. Причем торговля началась с двухсот пятидесяти рублей, но Джонатан вместе с Ральфом активно давили Савку, заставляя снижать цену. Даже мне иногда приходилось подключаться, когда в собственном словоблудии Савка терял нить разговора.

Как итог, сошлись на ста семидесяти рублях. Из них сотня была рублями, а остальное – талерами, которые шли один к трем к рублю.

В общем, сумма по весу вышла изрядная. Тут не только у Прокопа глаз задергался, но и у меня.

Под это дело пришлось тут же у купцов покупать три небольших кожаные сумки и рассовывать кошели по ним.

Расставшись с аглицкими купцами, мы их покинули и вышли на подворье.

- Богдашка, беги к нашим пусть готовят коней и ждут на выезд.

Савка же вопросительно на меня глянул.

- Сейчас к тебе, там получишь свою долю. Да и в монастырь заглянем, известку купим.

- Да почто она тебе сдалась, нам уезжать надо, - в сердцах воскликнул Прокоп, а после оглянулся.

- Надо, - рявкнул я в ответ.

Богдашка унесся уже к нашим, а Василий и остальные лишь крутили головой.

Мы быстро направились в сторону Савки.

В этот раз он пустил Василия и остальных на подворье. Я попросил их подождать у ворот и мы прошли в ту же самую беседку.

- Тяжко, - растянулся он на скамье.

- Да, зато дело сделали, - кивнул я, доставая из сумки кошель на десять рублей, - держи это – твое.

- Благодарствую, – он сразу спрятал его себе за кушак.

- Андрейко упредить хочу. Ефимками расплачиваться нельзя. За это строго спросят, их менять надо. Вот только не стоит всю сумму менять сразу, заприметят. Меняй помаленьку, да и в разных городах, - просветил меня Савка.

Мне осталось только ругнуться сквозь зубы и благодарственно кивнуть.

Разобравшись с деньгами, Савка повел нас к монастырю, где сговорившись со строителями, я приобрел у них ведро извести за двадцать копеек. Мы ее тут же пересыпали в холщовый мешок. За него пришлось отдать одну деньгу.

Василий лишь поинтересовался, все ли удалось и не стоит ли нам ждать неприятностей? Он, видимо, все понял, но не спешил лезть в душу. За это я ему был благодарен.

- Не знаю, не знаю. Неспокойно мне как-то, - ответил я.

- Петрушка мне не понравился, видел его взгляд? – напряженно произнес Прокоп, и мне оставалось только кивнуть.

Да и грамотки он читал. Было там написано, где я родился, а значит, где искать нас, он знает.

Тем временем, мы подошли к постоялому двору, где уже перебирали копытами осёдланные кони.

Выезжать из Нижнего Новгорода решили через Муромскую дорогу, а после обогнуть город и выйти на Владимирскую, а там и до Гороховца недалеко.

До Владимирской дороги доехали без приключений. Я даже выдохнул.

- Андрейка, кажись, за нами двенадцать всадников едут, все в бронях. По нашу душу наверняка, - произнес Микитка, когда мы заехали на небольшой холм, и дорога до Нижнего Новгорода была видна прекрасна.