Наследие забытых богов

Глава 1

Когда смотришь на Землю из иллюминатора, очень трудно поверить, что она перенаселена, измучена техногенными проблемами, политически расколота, а населяющее её человечество всё ещё способно совершать глупости с той самоуверенностью, с какой подросток прыгает с крыши в бассейн, не проверив, есть ли в нём вода.

С высоты в тридцать восемь тысяч километров планета казалась почти неприлично красивой. Сине-белая, светящаяся. Над Атлантикой облака закручивались широкими мазками – будто их нарисовали кистью по стеклу. На ночной стороне ещё держалась тонкая сетка огней: города, порты, магистрали, орбитальные лифты над экватором. Африка уходила под рассвет, и золотая линия солнца трогала край атмосферы.

Я стояла у обзорной панели в верхнем кольце «Одиссея» и думала о том, сколько лишнего везут с собой эти шестьсот человек на борту. Не только документы, подарки, дипломатические протоколы и красиво упакованные обещания. Мы везли с собой кусок Земли – со страхами, амбициями, обидами, надеждами и старой привычкой: если дверь открылась, туда обязательно нужно войти.

– Орлова, – раздался голос у меня за спиной. – Если вы опять смотрите на планету с выражением, что пора уже хоронить человечество, то прошу вас, делайте это хотя бы не перед техническим персоналом. Они и так нервные.

Я обернулась. В проходе стоял командир Алекс Рейн, держась одной рукой за поручень. В верхнем кольце ещё не включили полную гравитацию, и движения у всех получались замедленными, будто корабль заранее приучал нас к невесомости.

Рейн был из тех людей, которых даже парадная форма не могла сделать праздничными. Высокий, сухой, с коротко подстриженными седыми висками и лицом, на котором усталость давно стала частью служебной характеристики. Будь у Земного флота плакат «Осторожность – высшая форма патриотизма», на нём напечатали бы именно его.

– Я не хороню человечество, командир, – ответила с грустной улыбкой. – Я всего лишь участвовала в составлении завещания для него.

– Дипломатический корпус называет это миссией исторического значения.

– Дипломатический корпус называет конструктивным диалогом даже ситуацию, когда одна сторона уже сняла предохранитель с бластера.

Уголок его рта чуть дрогнул, для Рейна это считалось почти смехом.

– Чрезвычайный и полномочный посол Серов просит вас пройти в главный конференц-зал через десять минут. Финальный брифинг перед отходом.

– «Финальный»? – уточнила я. – Этих финальных, если память не изменяет, было девять.

– Десятый точно последний. Скоро я физически уведу корабль из зоны действия политиков.

– Смелое заявление для человека, у которого на борту восемнадцать дипломатов.

– Ещё у меня четыре магнитные батареи, двадцать два торпедных отсека и воинский устав.

– Боюсь, против дипломатов это не сработает, – хмыкнула в ответ.

Рейн посмотрел на Землю, лицо у него стало жёстче.

– Не задерживайтесь, Майя. Сегодня все хотят сказать что-нибудь важное. Чем быстрее они закончат, тем быстрее мы начнём делать то, ради чего этот корабль вообще построили.

Он оттолкнулся от поручня и «уплыл» по коридору, а я ещё несколько секунд смотрела ему вслед. Рейну эта миссия не нравилась, и он даже не пытался этого скрывать. Для него «Одиссей» был не символом новой эпохи, а тяжёлым экспедиционным крейсером, который отправили слишком далеко и с недостаточным сопровождением.

Тут мы с ним полностью совпадали во мнениях. Разница была лишь в том, что у командира против Нетеру вопила военная чуйка (а это, надо сказать, весьма весомый аргумент). Я же их не любила, потому что слишком дорого заплатила за их, так называемые «подарки».

Я коснулась пальцами холодной кромки обзорной панели. На стекле отразилось моё лицо: тёмные волосы стянуты в тугой узел, под глазами – следы трёх бессонных ночей, китель застёгнут криво. На Земле это назвали бы небрежностью, на корабле перед дальним переходом вполне в норме вещей.

За спиной прогреваясь мягко гудели системы жизнеобеспечения. Пахло озоном, металлом и дешёвым кофе из автоматов. Почему-то во всех флотах Солнечной системы такие умеют варить только два напитка: горький и очень горький.

Оттолкнулась от поручня и поплыла к лифтовой шахте. «Одиссей» был огромен по земным меркам, но, если верить техническим описаниям Нетеру, «компактен и функционален». Чёртовы инопланетяне умели оскорблять даже в инженерных комментариях.

Корабль состоял из центральной оси, двух вращающихся жилых колец, бронированного носового блока, реакторного сектора и длинного хвоста из радиаторов, похожих на чёрные лепестки. Благо хоть оружие в конструкции предусмотрели – вдоль всего корпуса тянулись рельсы магнитных батарей. В ангарах снаружи так-же крепились дроны-перехватчики, ремонтные капсулы и два десятка десантных челноков.

И на небольшом свободном пяточке красовалась эмблема с человеком у раскрытой звёздной двери. М-да… пафосно… и как по мне, после Гизы человечество полюбило двери сверх всякой меры.

Лифт окружил меня магнитным полем, мягко развернул ногами «вниз» и повёз к центральному блоку. Гравитация стала постепенно нарастать, и позвоночник напомнил, что он не абстрактная линия на медицинской схеме, а конструкция со своими претензиями.

В конференц-зале уже почти все собрались. Виктор Серов обнаружился у голографического стола – весь из себя спокойный, подтянутый, с особенной улыбкой на губах, которую профессиональные дипломаты используют вместо оружия ближнего боя. Его седые волосы были уложены безукоризненно, костюм же сидел так, словно портной шил его не по меркам, а по протоколу.

Рядом с ним заняли свои места представители научной группы, военные офицеры, двое колониальных наблюдателей, юристы, пресс-атташе, специалисты по культурному взаимодействию и доктор Лейла Хаддад… которая выглядела так, словно уже заранее знала, кто из присутствующих первым сорвётся. Она поймала мой взгляд и медленно приподняла бровь, я ей ответила таким же едва заметным движением – мол жива, никого не убила, брифинг переживу.

– Коллеги, – начал Серов, когда двери закрылись, – через сорок семь минут «Одиссей» покинет дальнюю орбиту и начнёт манёвр к первому переходному коридору. Мы стоим на пороге события, сравнимого по значимости с активацией Гизского комплекса.

На столе засветилась голограмма: Земля, Луна, затем тонкая линия маршрута, уходящая за пределы знакомого пространства. Дальше – узлы переходов, ретрансляторы, нейтральные участки и наконец – зона Иуну. «Дом богов»… хотя сами Нетеру это выражение не любили... или делали вид.

– Наша цель, – продолжал Серов, – не просто визит вежливости. Мы должны закрепить новый уровень отношений между Земным союзом и правительством Иуну. Торговля, научный обмен, безопасность маршрутов, совместные колониальные программы…

– И доступ к закрытым технологиям, – негромко произнёс профессор Ким из научной группы.

Серов улыбнулся.

– Формулировка «закрытые технологии» не будет использоваться на переговорах.

– А жаль, – пробормотал кто-то из инженеров. – Так хоть было бы честно.

Командир Рейн стоял у дальней стены, скрестив руки на груди. Он не вмешивался... Пока…

– Посол, – наклонилась вперёд колониальная представительница Нора Вейл, – на предыдущем совещании нам обещали, что вопрос переселенческих квот не будет подниматься до обсуждения гарантий безопасности.

– И это остаётся в силе…

– …Но в пакете предварительных соглашений уже есть раздел о «долгосрочной демографической стабилизации», – перебила его Вейл. – Мы все умеем читать.

– Раздел подготовлен Иуну как основа для будущих консультаций.

– У Иуну нет перенаселения на планете. Зато у нас есть. Значит, «консультации» будут касаться наших людей.

В зале стало тише. Я смотрела на голограмму маршрута и старалась не думать, что слово «люди» в политических документах почти всегда превращается во что-то математическое: потоки, квоты, ресурсы, группы риска.

– Именно поэтому мы летим туда лично, – мягко ответил Серов. – Чтобы не позволить ни одному пункту стать обязательством без понимания всех последствий.

– А мы понимаем хотя бы половину последствий после Гизы? – спросила Лейла Хаддад.

Теперь взгляды повернулись к ней. Лейла не была похожа на человека, который задаёт вопросы ради проформы. Невысокая, темноволосая, с тонкими пальцами хирурга и глазами, замечающими слишком много. До назначения на «Одиссей» она работала в ксеномедицинском центре Александрии, где лечили первых людей, пострадавших от технологий Нетеру.

А иногда не лечили, только изучали, почему не получилось.

– Доктор? – вежливо спросил Серов.

– Я спрашиваю не ради полемики. Мы используем переходные реакторы, построенные на принципах, которые наши физики описывают математически, но до конца не понимают. Мы лечим радиационные поражения препаратами, биомеханику которых всё ещё переводим с языка Нетеру. Мы отправляем корабль к цивилизации, которая посещала Землю, когда наши предки только учились складывать стены из камней. Я за миссию, Виктор Андреевич. Но не за иллюзию контроля.

Рейн наконец оттолкнулся от стены.

– Иллюзия контроля – основа межзвёздной навигации, доктор. Мы просто стараемся, чтобы она была… хорошо вооружена.

Кто-то нервно усмехнулся, и Серов слегка повернул голову к нему.

– Командир, вы получите слово после дипломатического блока.

– Я уже получил корабль с гражданскими на борту и маршрутом через спорные зоны. Слов мне уже недостаточно.

Вот теперь зал окончательно проснулся. Серов, вступая в спор, никогда не повышал голоса – в этом был его главный талант: он умел ударить интонацией так, что синяк оставался только на самооценке.

– Напоминаю, что маршрут согласован с Иуну, – произнёс он с самым серьёзным выражением.

– Я помню, – ответил Рейн. – Именно это меня и беспокоит.

Я видела, как напряглись офицеры. Слишком прямое заявление… и слишком рано.

– Майя, – посмотрел на меня Серов, – прокомментируйте, пожалуйста, ситуацию по рискам связи.

Прекрасно. Когда дипломаты не хотят продолжать драку сами, они вкладывают нож в руки ближайшему специалисту и называют это экспертным мнением.

Я включила свой терминал, над столом возникла карта с отмеченными узлами.

– Риски делятся на три группы. Первая – техническая: переходные коридоры на участке до нейтрального ретранслятора нестабильны из-за гравитационного мусора после старой войны Иуну с одной из внешних коалиций. Вторая – навигационная: на двух участках возможны задержки связи до семнадцати минут. Третья – политико-боевая.

– А проще говоря? – спросила Вейл.

– Проще говоря, там иногда пропадают корабли.

Тишина стала неприятной. Серов на долю секунды прикрыл глаза, а я продолжила:

– По данным Иуну, большинство исчезновений связано с пиратскими группами. По данным Земного флота, часть атак была совершена оружием, которого у пиратов быть не должно. Мы запросили у Иуну расширенную информацию, но получили только общие предупреждения.

– То есть они не сказали нам всего, – уточнил Рейн.

– Это дипломатически неточная формулировка… – решила смягчить я.

– А фактически? – переспросил мужчина.

– Фактически – да, командир. Они не сказали нам всего.

Серов посмотрел на меня долгим взглядом – не злым, скорее оценивающим. Похоже, он всё ещё решал: я слишком люблю правду или просто плохо выбираю момент.

– Именно поэтому, – сказал он после паузы, – на борту и находится офицер Орлова. Её задача – обеспечить независимый анализ информации, поступающей от Иуну и от наших собственных систем.

– А если анализ покажет, что нам лучше развернуться? – спросила Вейл.

Серов ответил не сразу.

– Тогда мы будем принимать решение.

– Решение принимают до того, как корабль входит в ловушку, – тихо произнёс Рейн.

В этот момент в зале мигнул свет. Просто коротко дрогнул, будто корабль моргнул. Все замолчали. Через секунду над дверью вспыхнула жёлтая полоса внутреннего оповещения, и голос корабельной системы произнёс спокойно и почти равнодушно:

– Внимание. Нарушение синхронизации в секторе внешних радиаторов. Уровень тревоги: технический. Команде сектора «Реактор-три» подтвердить статус.

– Мостик, доклад. – Рейн уже шёл к двери.

Встроенный канал ответил голосом старшего вахтенного:

– Командир, фиксируем скачок температуры на третьем лепестке. Автоматика закрывает контур охлаждения. Причина неясна.

Главный инженер Кайден Морроу, сидевший у края стола, резко поднялся.

– Не закрывать контур полностью! – рявкнул он. – Там переходный реактор ещё в прогреве. Если они отрежут третий лепесток, перегрев пойдёт на буферные катушки.

– Морроу, – произнёс Рейн, – в машинный.

– Уже иду. Орлова, вы со мной.

– Я? – удивилась выбору инженера.

– У вас допуск к дипломатическому каналу Иуну и к аварийным протоколам перехода. Если это сбой их модуля, я не собираюсь объясняться с ним через пресс-атташе.

Я не стала спорить. Мы вылетели в коридор. Тревожная полоса уже сменилась с жёлтой на оранжевую. Оранжевый на корабле означает: пока ещё не умираем, но уже пора беспокоиться.

Морроу шёл почти бегом, хотя гравитация в центральном блоке была всего восемь десятых земной. Он был худой, рыжеватый, вечно небритый, с лицом человека, который верит только в три вещи: инструменты, ругань и физику.

– Что могло случиться? – спросила я, подстраиваясь под его шаг.

– Если повезло – датчик врёт, – выдал он лучшую из версий.

– А если нет? – дотошно уточнила я.

– Тогда у нас на внешнем радиаторе либо микропробой, либо заклинило ремонтный дрон, либо какая-то высокоразвитая дипломатическая зараза решила проявить инициативу.

– Вы про модуль Нетеру?

– Я про всё, что светится золотом и поставляется с инструкцией на языке мёртвых фараонов.

Мы влетели в лифт. Морроу ударил ладонью по панели.

– Реакторный сектор. Приоритет инженерный.

Лифт сорвался вниз. На внутреннем канале уже звучали голоса:

– …Температура растёт.

– Перевести нагрузку на второй контур.

– Второй контур не принимает.

– Почему не принимает?

– Запрос блокируется переходным ядром.

Морроу выругался так, что даже корабельная система на секунду замолчала.

Я открыла свой интерфейс. Перед глазами всплыли схемы реакторного блока. Переходный реактор «Одиссея» был земной конструкцией, но в его сердце находился модуль, созданный по технологиям Нетеру. Официально – стабилизатор коридора, неофициально – чёрный ящик, что позволял нам протыкать пространство, не понимая до конца, почему оно не размазывает нас в ответ.

– У ядра активирован внешний запрос, – сказала я. – Не с мостика и не с инженерного поста.

– Откуда? – Морроу повернул голову.

Я открыла лог.

– С протокола синхронизации Иуну.

– На борту нет Иуну, – удивился инженер.

– Зато на борту есть их техника, – задумчиво произнесла я.

Лифт остановился. Двери раскрылись в реакторный коридор. Здесь воздух был горячее. Не опасно, но заметно. Пахло металлом, смазкой и сухим жаром, который возникает рядом с системами, способными превратить корабль в красивую вспышку на чужом радаре.

Навстречу нам выскочила техник в сером комбинезоне.

– Шеф, третий лепесток не раскрывается до конца. Дрон А-17 ушёл на внешнюю ферму и не отвечает.

– Почему дрон был на ферме во время предстартового прогрева? – удивился Морроу.

– Плановая проверка микротрещин… – сверилась с планшетом девушка.

– Кто разрешил? – рявкнул инженер.

– Автоматическое расписание. – Техник побледнела. – Подтверждение пришло из общего техплана.

Морроу посмотрел на меня:

– Скажите, что дипломатический корпус не внёс нам в техплан экскурсию для журналистов.

– Не внёс, – усмехнулась, скрывая улыбку. – Я бы подобного не допустила.

– Жаль. Я почти надеялся на человеческую глупость.

Мы вошли в инженерный пост. На центральном экране вращалась голомодель хвостовой части корабля. Один из чёрных радиаторных лепестков подсвечивался красным. Вдоль его основания мигала отметка ремонтного дрона.

– Температура? – бросил Морроу.

– Растёт на четыре градуса в минуту, – тут же ответила техник.

– Время до повреждения буферных катушек?

– Девять минут до предельной зоны.

– Мостик, – сказал Морроу в канал, – мне нужен запрет на запуск отходного манёвра.

– Отказано! – мгновенно ответил Рейн. – Окно отхода закрывается через одиннадцать минут.

– Через девять у нас могут поплыть катушки.

– Через одиннадцать мы сорвём согласованный переход и будем объяснять Иуну, почему не способны выйти с орбиты по расписанию.

– Командир, мне плевать на их расписание, – взъярился инженер.

– А мне нет. Решайте проблему! – рявкнул командир.

Канал щёлкнул. Морроу посмотрел на экран так, будто хотел прожечь его взглядом.

– Конечно… – шипел инженер. – Решайте проблему. Любимая фраза людей, которые находятся далеко от проблемы.

– А-17 получил пакет команд за двадцать минут до тревоги, – сказала я, открыв протоколы дрона.

– От кого? – удивился Морроу.

– Системная подпись технической службы.

– Подделана?

– Слишком чистая для обычной подделки.

– Переведите с дипломатического, – нервно попросил инженер.

– Да. Подделана кем-то, кто знает наши протоколы лучше, чем должен, – ответила ехидно.

– Великолепно! – шумно выдохнул Морроу. – Саботаж до старта. Очень бодрит.

– Может быть, не саботаж, – произнесла я, задумавшись, – ошибка синхронизации с модулем Нетеру.

– Орлова, если ошибка выглядит как диверсия, ведёт себя как диверсия и загоняет дрон в радиатор перед отходом корабля, я называю её диверсией из уважения к жанру.

На экране температура поднялась ещё на четыре градуса.

– Можно отстрелить дрон? – спросила я.

– Можно. Вместе с куском радиатора. А потом полетим к Иуну, охлаждая реактор молитвами.

– Закрыть лепесток вручную?

– Он не закрывается. Дрон застрял в шарнире раскрытия. Его надо снять.

– Снаружи? – удивлённо уточнила я.

– Нет, Майя, изящным дипломатическим протестом. – Он повернулся к техникам: – Подготовить внешнюю капсулу.

– Шеф, до перегрева восемь минут, – уточнила нервничающая девушка.

– Значит, капсулу готовить быстро! – рявкнул инженер.

– Человек не успеет, – запротестовала она.

– Человек – нет, я – возможно, – ответил Морроу, направляясь к шлюзу.

Глава 2

– Вы инженер, а не расходный материал. – Я догнала Кайдена Морроу у двери.

– На этом корабле разница зависит лишь от расписания.

– Отправьте туда аварийный микродрон, зачем так рисковать?

– Каналы управления в радиусе двухсот ярдов глушатся этим проклятым А-17. Нужно подойти, вручную зацепить его и вытянуть из шарнира.

– Тогда пусть пойдёт кто-то из внешней команды, а не вы.

– Они на другом конце корабля, готовят челноки к фиксации. Я ближе, и времени нет.

Кайден был прав, и именно поэтому я ненавидела такие ситуации. На космическом корабле правильные решения часто выглядели как очень плохие идеи. Просто остальные варианты хуже.

– Командир, – я открыла канал с мостиком, – Морроу собирается выйти на внешнюю ферму.

– Запрещаю, – односложно ответил Рейн.

Кайден наклонился к моему микрофону:

– Тогда приходите и уговаривайте радиатор самолично.

Рейн выругался тише, чем Морроу, но выразительнее.

– У вас пять минут, – наконец вынес он решение. – Орлова, оставайтесь на связи.

Я посмотрела на схему. Внешний канал дрона мигал странно: короткие импульсы, паузы, повтор. Не похоже на обычный сбой. Скорее на… ожидание.

– Морроу, стоп.

– Что ещё? – Он уже снимал аварийный скафандр со стойки.

– Дрон не просто заклинило. Он… передаёт.

– Куда? – Кайден удивлённо захлопал глазами.

– Не знаю, – вызверилась в ответ. – Сигнал слабый, направленный. Уходит вдоль корпуса.

Я вывела данные на местный экран. Импульсы были почти незаметны на фоне шума реактора.

– Маяк? – прошептала рядом стоящий техник.

Морроу перестал застёгивать скафандр. Вот теперь всем стало по-настоящему холодно, несмотря на перегрев сектора. Маяк на корпусе дипломатического корабля перед дальним маршрутом – это не ошибка. Это информация для тех, кто хочет знать, где ты будешь и когда.

– Его можно заглушить? – нервно уточнила я.

– Если действовать грубо, он может уйти в защитный режим, – ответил Морроу. – И провернёт шарнир в обратную сторону. Тогда радиатору конец.

– Значит, снимаем его вручную, – лихорадочно подытожила я.

– Теперь вы согласны? – язвительно осведомился Кайден.

– Теперь я иду с вами, – ответила сухо.

– Нет!

– У меня допуск к протоколу сигнала. Если маяк защищён кодом Нетеру, вы его просто оторвёте и получите неизвестно что.

– Вы дипломатический аналитик, – захлопал глазами инженер.

– А ещё я бывший офицер тактической связи. И у меня лучший результат по внешней работе среди всех неинженеров на борту.

– Это потому, что все остальные неинженеры умнее и не лезут в пекло, – язвительно заметил он.

– Спорить будем в шлюзе, – отрезала я в ответ.

Кайден хотел сказать что-то ещё, но экран пискнул. До предельной зоны оставалось шесть минут. Морроу швырнул мне второй аварийный скафандр.

– Надевайте. Только, если погибнете, я скажу, что вы меня принудили.

– Если погибну, мне будет всё равно, – хмыкнула в ответ.

– Вот за это я и не люблю героев, – пробурчал инженер.

Скафандр оказался легче боевого, но тяжелее тренировочного. Аварийная модель: усиленные перчатки, магнитные подошвы, автономный запас кислорода на сорок минут, микродвигатели для перемещения вдоль корпуса. Шлем закрылся с щелчком, и мир сразу стал звучать иначе – глуше.

– Давление сбрасывается, – произнесла система, а в шлюзе нас встретил красный свет.

Я услышала собственное дыхание. Слишком громкое. На секунду перед глазами вспыхнуло другое: запись с корабля брата. Обрыв связи, чей-то крик: «Корпус пробит!» – а потом… тишина. Я сжала пальцы. Не сейчас.

Внешняя створка открылась. Космос не ворвался внутрь, он просто оказался за порогом – огромный, равнодушный, беззвучный.

Мы вышли на корпус «Одиссея». Под ногами тянулась тёмная броня корабля. Вдалеке изгибались радиаторные лепестки, похожие на крылья насекомого. Земля висела сбоку, слишком красивая для того, чтобы думать о смерти.

– Магниты активны, – произнёс Морроу. – Держитесь линии.

Мы двинулись вдоль фермы. Каждый шаг отдавался в подошвах короткой вибрацией. Над нами не было «верха», под нами не было «низа», только корпус, к которому нас прижимали магниты, и пустота, терпеливо ждущая любой ошибки.

– До перегрева пять минут, – отметила я, взглянув на экран наручного устройства.

– Вы умеете подбадривать, – хмыкнул Кайден.

– Я тренируюсь, – не осталась я в долгу.

Дрон А-17 был виден уже через двадцать метров. Небольшая ремонтная машина размером с человека застряла в основании радиаторного лепестка. Её манипуляторы были вывернуты под странным углом, будто она сама вцепилась в шарнир и… умерла. Только на её корпусе мигал крошечный огонёк. Импульс, пауза, импульс.

– Вижу маяк, – отметила я.

– Я займусь креплением, вы – его мозгами.

– Очень романтичное распределение обязанностей, – попробовала я разрядить обстановку.

– Хотите поменяться? – видимо, не понял шутки Кайден.

– Нет, – выдохнула я и взялась за дело.

Я закрепилась у корпуса дрона и подключила захваченный аварийный кабель к его сервисному порту. Волновые команды всё так же им блокировались. Интерфейс сопротивлялся. На внутреннем экране побежали строки. «Доступ отклонён. Доступ отклонён. Доступ отклонён». Но я не отступала. И тут появились символы, которых не было в стандартном земном коде. Вот же… По экрану побежали не иероглифы – не те парадные, узнаваемые знаки, которыми в Египте украшали храмы, нет. Это была скоропись. Рабочий Маду нетчер («слова бога»*): резкие, связанные линии, крючки, сжатые знаки, похожие на вязь. Так писали не для вечности, так отдавали команды.

– Морроу, кодировка не наша, – решила я поделиться информацией.

– Сюрприз. Скажите, что можете её обойти.

– Могу попробовать, – хмыкнула в ответ.

– Я обожаю, когда человек, стоящий на корпусе корабля с перегретым реактором за спиной, говорит «попробовать», – оскалился Кайден.

Я запустила переводчик протоколов. Он выдал предупреждение: частичное совпадение с ранними гизскими командными структурами. Сердце неприятно забилось в груди. Гизские структуры. То есть код был не просто Нетеру, он был старый. Очень старый. Из тех, что нашли в системах под пирамидой Хеопса. Тот тоже был записан именно древнеегипетской рабочей скорописью, поэтому первые земные специалисты по Гизе вообще смогли к нему подступиться.

– Это не современный протокол Иуну, – уточнила я. – Это что-то из гизского пакета.

– Откуда ему взяться на ремонтном дроне? – удивился Морроу.

– Хороший вопрос, – ответила машинально.

– Я предпочитаю хорошие ответы, – не унимался Кайден.

Вдруг дрон дёрнулся. Морроу отшатнулся, удержавшись магнитами.

– Он активируется! – заорал инженер в переговорник.

На моём экране вспыхнула команда: «Завершение передачи – сорок секунд».

– Он отправляет финальный пакет, – нервно прорычала я, стараясь работать быстрее.

– Кому? – затупил Кайден.

– В пустоту, – зашипела в ответ. – Узким лучом.

– Глушите! – потребовал Морроу.

– Сами сказали: если действовать грубо, он может повредить шарнир.

– Орлова! – рыкнул инженер.

Я отключила переводчик и пошла искать лазейку – не через земной интерфейс, а через базовые команды доступа, которые когда-то изучала для работы с архивами Гизы. Ввела аварийный запрос: «Назови владельца команды». Пауза. Дрон снова дёрнулся. Радиаторный шарнир скрипнул так, что вибрация прошла по корпусу.

– Тридцать секунд! – прошептал Морроу.

На экране появился ответ. Не имя – знак. Солнечный диск с расходящимися линиями.

– Маяк связан с домом Ра, – удивлённо произнесла я.

– Это плохо? – уточнил Кайден.

– Это очень высокопоставленно плохо, – ответила, выдохнув.

– Можете отключить? – спросил он.

Я посмотрела на последовательность команд. Если закрыть передачу напрямую, система уйдёт в защиту. Если подтвердить завершение – маяк отправит пакет. Оставался третий путь. Солгать.

Старые гизские системы не понимали ложь так, как современные. Но они понимали завершённый ритуал. Я ввела команду подтверждения приёма, подменив адрес назначения локальным буфером дрона. «Сообщение принято. Путь закрыт».

Секунду ничего не происходило. Потом маяк погас, а дрон обмяк в шарнире.

– Есть! – выдохнула я.

– Отлично. Теперь держите эту железную сволочь.

Морроу зацепил корпус дрона тросом. Я помогла зафиксировать второй крепёж. Вместе мы потянули. Дрон не двигался.

– Ну же, – прошипел Кайден.

Температура на моём дисплее приближалась к предельной. Мы потянули ещё раз. Шарнир дрогнул. Потом дрон рывком вырвался. Меня развернуло, магнит левой подошвы сорвался с корпуса, и пустота мгновенно потянула меня в сторону. Не сильно, но достаточно, чтобы сердце забилось в горле.

– Орлова! – заорал Морроу.

Я вцепилась в трос. Правая нога держалась на магните, левая ушла в пустоту. Земля качнулась в визоре, синяя и невозможная... Неужели всё?

– Держу! – прохрипел Морроу,схватив меня за предплечье.

– Радиатор! – выдохнула я, не забывая о нашей цели.

– Да к чёрту радиатор! – прошипел Кайден.

– Морроу! – рявкнула я. Он выругался и другой рукой ударил по аварийному приводу.

Освобождённый лепесток дрогнул, а потом медленно и величественно раскрылся до полного положения. На моём дисплее температура остановилась, потом ещё несколько секунд держалась у красной зоны, а затем начала снижаться.

– Инженерный пост, статус? – раздался в канале голос Рейна.

– Радиатор восстановлен, – тяжело дыша произнёс Морроу. – Дрон снят. Орлова пыталась улететь к родной планете, но передумала.

– Орлова? – нервно переспросил Рейн.

– На месте, командир, – сглотнула я.

В эфире возникла пауза, видимо на мостике сдерживали ругательства.

– Возвращайтесь внутрь. Оба. Немедленно! – наконец раздался раздражённый голос Рейна.

Мы медленно побрели обратно к шлюзу, таща за собой мёртвый дрон. Я ещё раз посмотрела на Землю. Теперь она уже не казалась мне мирной, скорее… беззащитной.

Когда мы вернулись на корабль, тот уже жил в другом ритме. Официально тревога осталась технической, а неофициально – по внутренним каналам разошёлся запах опасности. Люди ощущают такое каким-то шестым чувством.

В инженерном посту дрон поместили в контейнер, изолированный от магнитных и энергетических волн. Морроу снял шлем и посмотрел на меня.

– Дом Ра, говорите?

– Символ похож, – хмыкнула в ответ.

– Похож или точно?

– Достаточно, чтобы я не хотела произносить это при посольской группе без доказательств.

– А при мне хотите? – улыбнулся инженер.

– Вы уже слышали. – Я пожала плечами.

– Великолепно. Всегда мечтал стать соучастником межзвёздного дипломатического скандала.

Я стянула перчатки. Пальцы дрожали, и это раздражало больше всего.

– Сигнал успел уйти, – уточнила я.

– Вы же сказали, что закрыли путь, – нахмурился Кайден.

– Я «сказала» дрону, что путь закрыт. Верить древней инопланетной технике – отдельная форма религиозного риска.

– Я разберу его до последнего винта. – Морроу кивнул на контейнер.

– Осторожно. Если там ещё один гизский протокол…

– Орлова, я инженер. Осторожность – это когда взрыв происходит в расчётном направлении.

В инженерный пост вошёл Рейн. За ним – Серов и доктор Хаддад. По лицу посла было видно, что он уже понял: финальный брифинг всё-таки был не самым неприятным событием дня.

– Доклад, – потребовал Рейн.

Я коротко изложила всё: поддельная команда, дрон, маяк, гизский протокол, символ дома Ра.

Серов молчал до конца, потом произнёс:

– Мы не можем обвинять один из правящих домов Иуну на основании символа в повреждённом дроне.

– Никто не предлагает обвинять, – ответила я. – Я предлагаю не делать вид, что это случайность.

– Если информация выйдет наружу, миссия будет сорвана до старта, – нахмурился Серов.

– Если это маяк, миссия уже скомпрометирована, – устало посмотрел на него Рейн.

– Командир, – попыталась смягчить я, – у нас нет доказательств, что сигнал ушёл,

– У нас есть доказательство, что кто-то хотел, чтобы он ушёл.

Лейла стояла рядом с контейнером и смотрела на него так, будто это был не механизм, а симптом болезни.

– Кто имел доступ к техническому расписанию? – неожиданно спросила она.

– Половина инженерной службы, автоматика, мостик, планировщик миссии, внешний протокол синхронизации и, судя по сегодняшнему дню, мёртвые жрецы из Гизы, – усмехнулся Морроу.

– Майя, – Серов повернулся ко мне, – подготовьте закрытый отчёт. Только для нас четверых и начальника безопасности. Без упоминания дома Ра, пожалуйста.

– Как прикажете, – кивнула я.

– И ещё, – добавил посол. – До прибытия на Иуну этот инцидент считается техническим сбоем.

– Нет, – резко ответил Рейн.

– Простите? – Серов медленно повернулся к нему.

– На моём корабле попытка установить маяк не считается техническим сбоем.

– На вашем корабле находится дипломатическая миссия Земного союза.

– На моём корабле находятся шестьсот человек, и я отвечаю за то, чтобы они долетели живыми.

Серов устал. Впервые за день я увидела это ясно. Не от споров, а от понимания, что миссия, в которой он участвует, может оказаться совсем не той, что ему обещали.

– Тогда сформулируем так, – произнёс он. – Для экипажа это технический инцидент с повышением уровня безопасности. Для командования – возможная внешняя компрометация. Для Земли – пока ничего. Мы не отправляем панические сообщения накануне старта первой миссии к Иуну.

Рейн хотел возразить, но я успела раньше:

– Если сигнал всё же ушёл, тот, кто его ждёт, уже знает наш маршрут. Отмена старта может подтвердить, что мы обнаружили маяк. – Все посмотрели на меня, и я продолжила: – Если мы стартуем по расписанию, но изменим внутренние протоколы безопасности и будем считать маршрут раскрытым, у нас появится шанс понять, кто ждёт и где.

– Вы предлагаете использовать корабль как приманку? – недовольно прищурился Рейн.

– Я предлагаю не притворяться, что мы всё ещё просто дипломатическая делегация.

– Это безумие… – тихо произнёс Серов.

– Нет, – ответила Лейла Хаддад. – Безумие было начато в тот день, когда кто-то вскрыл запечатанные туннели под Гизой, не зная, что именно там скрывается. А это уже последствия.

После этих слов в помещении стало совсем тихо. Потому что все знали: она права.

Через двадцать минут «Одиссей» начал отход. Официальная трансляция для Земли шла с задержкой, отфильтрованная, красивая. Камеры показывали корпус корабля на фоне планеты, сияние двигателей, флаги Земного союза и приветственные сообщения от правительств. Никто на Земле не видел контейнера с мёртвым дроном, никто не слышал, как командир Рейн приказал перевести ПВО корабля в скрытую готовность, никто не знал, что в моём закрытом отчёте всё-таки появилось упоминание знака дома Ра.

Теперь я стояла на мостике станции связи. Передо мной светились каналы, частоты, протоколы, маршруты. Под ногами не сильно, почти ласково дрожал корабль. Это разгонные двигатели выводили нас с высокой орбиты, и Земля на главном экране медленно уменьшалась.

– Отходный вектор подтверждён, – произнёс навигатор. – Отклонение ноль целых три сотых процента.

– Реактор стабилен, – доложил инженерный пост голосом Морроу. – Радиаторы держат нагрузку... И да, я всё ещё считаю это плохой идеей.

– Ваше мнение занесено в протокол корабля, – ответил Рейн, не отрывая взгляда от экрана.

Посол Серов находился рядом, хотя формально ему здесь было не место. Он смотрел на Землю с выражением человека, который всю жизнь говорил от имени планеты, а теперь впервые понял, как она на самом деле мала.

– Открыть общий канал, – с усилием выдохнул посол.

Я включила передачу, Серов выпрямился.

– Земля, говорит дипломатическая миссия корабля «Одиссей». Мы начинаем путь к Иуну. От имени всех, кто находится на борту, подтверждаю: наша цель – мир, знание и будущее, в котором человечество не будет одиноко среди звёзд.

Канал закрылся и все застыли. Короткая речь, красивые слова… Не ложь, просто не вся правда. Особенно после произошедшего инцидента.

– Направление к первому переходному узлу, – посмотрел на навигатора Рейн.

– Есть, командир.

Земля продолжала уменьшаться, а я вдруг вспомнила брата. Не день его гибели… совсем другое. Мне было пятнадцать, ему двадцать два, мы лежали на крыше старого дома в Подмосковье, смотрели на августовское небо, и он говорил, что когда-нибудь люди будут летать между звёздами так же привычно, как сейчас между городами. Я тогда спросила, не страшно ли это – уходить так далеко. Он ответил: «Страшно не уходить, Май. Страшно остаться и всю жизнь смотреть на закрытую дверь». И вот… дверь открылась… он ушёл первым и… не вернулся.

– Орлова, – позвал Рейн.

– Да, командир. – Я моргнула и вернулась мыслями на мостик.

– Связь с переходным узлом?

– Ретранслятор отвечает. – Я проверила канал. – Сигнал слабее расчётного на двенадцать процентов, но в пределах допуска.

На одном из боковых экранов появилась тонкая строка. Слишком короткая, но она привлекла моё внимание. Пакет без подписи, очень слабый, почти шум, но со структурой. Четыре импульса, пауза, два импульса, длинный провал. Почувствовала, как холод просачивается под кожу.

– Командир, – тихо позвала я.

– Что? – мгновенно посмотрел на меня Рейн.

– Кажется, у нас есть внешний отклик. – Я вывела сигнал на личную панель капитана.

– От ретранслятора?

– Нет.

– От кого?

Я смотрела на дрожащую линию сигнала и почему-то уже знала ответ.

– Неизвестный источник за пределами основного маршрута. Очень далеко, но он нас… услышал.

На мостике стало тихо. «Одиссей» уходил от Земли, неся на себе людей, надежды, ложь, страхи и один мёртвый маяк, который, возможно, всё-таки успел позвать кого-то из темноты,а впереди ждал Иуну – мир забытых богов, и дорога к нему уже смотрела на нас в ответ миллионами звёзд.

Глава 3

– Неизвестный источник… за пределами основного маршрута, – повторил Алекс Рейн, и голос у него стал таким ровным, что по спине у меня пробежали мурашки. – Какова дистанция?

– Не могу определить точно. – Я посмотрела на дрожащую линию. – Сигнал отражённый или даже переотражённый несколько раз. Пришёл явно не напрямую.

– Ретранслятор? – приподнял бровь командир.

– Нет. Ретранслятор даёт стабильную частоту. Здесь другое. Слишком старая структура.

– Отходный манёвр продолжаем без изменений, – повернулся к навигатору Рейн. – ПВО в скрытой готовности. Морроу, реактор?

Голос главного инженера прозвучал в канале с едва сдерживаемым раздражением:

– Реактор делает вид, что не знает о наших проблемах, и пока стабилен.

– Прекрасно. Пусть продолжает.

Посол Серов стоял в стороне от командной части мостика. Формально он не вмешивался в управление кораблём. Фактически его присутствие напоминало о том, что «Одиссей» не просто крейсер, а дипломатическое судно, тщательно замаскированное под военное.

– Майя, – спросил он тихо, – что значит «старая структура»?

Я не ответила сразу, сначала вывела пакет на личную панель, отделила повторяющиеся импульсы от шума, развернула их в последовательность и пропустила через архивные фильтры. На экране появилась строка. Набор знаков в арабском стиле, похожих на быстрые царапины кистью по невидимой бумаге. Они текли, соединялись, вытягивались крючками и петлями, сжимались в плотные узлы.

– Гизский слой, – произнесла я наконец.

На мостике стало так тихо, что я услышала, как щёлкают под пальцами навигатора тактильные клавиши.

– Вы уверены? – медленно выдохнул Серов.

– Нет. И именно поэтому стоит многократно всё перепроверить.

Рейн подошёл ближе. На обзорном экране Земля уже уменьшилась до сияющего шара, окружённого орбитальными метками. Мы уходили от неё по расчётной траектории.

– Объясните подробнее, – попросил командир.

– Это не современный протокол Иуну, – я увеличила фрагмент кода, – современные системы Нетеру используют более сложную структуру команд, многоуровневые ключи, нейросемантические связки. А здесь очень старый формат. Похож на тот, что нашли в комплексе под Гизой.

– Тот самый комплекс, с которого всё началось? – спросил кто-то из младших офицеров.

– Лейтенант, на мостике задают вопросы только те, кому положено по должности, а не потому, что любопытно. – Рейн произнёс это, даже не повернув головы.

– Всё в порядке, – улыбнулась я. – Это сейчас волнует каждого.

Я вывела на личный экран два изображения рядом. Слева – перехваченный пакет. Справа – архивный фрагмент из гизского комплекса: неровные строчки, нанесённые когда-то на внутреннюю поверхность технической панели, которую первые археологи приняли за ритуальную крышку саркофага. Полного совпадения не было, но родство читалось сразу.

– Когда под пирамидой Хеопса вскрыли нижний зал, – начала я, – люди решили, что нашли погребальную камеру. Потом – что древнюю лабораторию. Затем – что смертельную ловушку. Последний вариант, если честно, оказался ближе всех.

– Орлова, – оборвал меня Рейн, – кратко.

– Кратко: мы получили отклик от чего-то, что говорит на языке первой двери.

Серов побледнел. Я видела, как эта фраза сильно задела его.

«Первая дверь» – так журналисты называли Гизский переход. Красиво, почти поэтично. Люди любят поэтичные названия для вещей, которые могут нас уничтожить.

– Источник может быть… земным? – уточнил Рейн.

– Нет. Мы уже слишком далеко от зоны земных ретрансляторов, да и задержка не совпадает с отражением от наших станций.

– Иуну?

– Возможно... Или кто-то использует их старые коды.

– Пираты? – Лицо командира стало каменным.

– У пиратов не должно быть доступа к гизскому слою, – задумалась я.

Морроу, всё ещё подключённый к каналу, сухо заметил:

– После сегодняшнего дрона выражение «не должны иметь» предлагаю отправить в мусор – туда же, где лежат «абсолютно безопасно» и «последний брифинг».

Я еле сдержала улыбку, но сигнал на панели внезапно усилился.

Один раз, как удар сердца. Потом второй. Линия поднялась, распалась на несколько ветвей и снова сжалась в плотный пучок.

– Обнаружена несанкционированная попытка синхронизации с протоколом перехода, –бесстрастно произнесла корабельная система. – Уровень тревоги: жёлтый.

– Разорвать внешний канал, – мгновенно отдал приказ Рейн.

– Нельзя, – остановила я его.

Мужчина посмотрел на меня так, что кто-то другой на моём месте, возможно, предпочёл бы провалиться сквозь палубу.

– Повторите, – буквально выплюнул командир.

– Если грубо оборвать связь, активированный пакет может перейти в аварийный режим. Гизские протоколы любят завершённость. Они плохо реагируют на обрыв ритуала.

– Это корабль, Орлова, не храм, – сморщился мужчина.

– Для нас – корабль. Для их старых систем разницы могло не существовать.

– Майя права, – тихо вмешался Серов. – Первые гизские системы реагировали на команду как на последовательность действий с внутренней логикой. Если нарушить цепочку…

– Я не собираюсь ждать, пока древняя пакость повредит наш реактор, – отрезал Рейн. – Предложения?

Я уже работала. Пальцы быстро порхали по панели, вытягивая структуру пакета, отделяя заголовок от тела. Скоропись Маду нетчер на экране не была буквальным текстом в человеческом смысле. Это была смесь команд, описания, идентификатора, математического расчёта и чего-то ещё – того, что специалисты Гизы называли «намерением системы».

Звучало мистически, но на практике означало: система Нетеру хотела понимать, зачем ты к ней обращаешься. И, если цель ей не нравилась, она могла… убить тебя с полной уверенностью в собственной правоте.

– У меня получится ответить локальным зеркалом, – проговорила мысли вслух. – Сделать вид, что протокол уже принят внутренним архивом. Но не пустить к ядру.

– Риски? – уточнил командир.

– Если я ошибусь, он получит подтверждение доступа.

– Это плохой вариант.

– Остальные хуже, – выдохнула я.

Рейн смотрел на меня две секунды. Две очень длинные секунды.

– Делайте, – наконец кивнул он.

Я открыла скрытый слой интерфейса. На панели вспыхнуло предупреждение о доступе к протоколам, унаследованным от гизской программы. Использование архивных структур без подтверждения Земного центра запрещено.

Я хмыкнула. Земной центр сейчас был сияющей точкой за кормой, а неизвестный сигнал уже лез в наше переходное ядро. Бюрократия, как и радиация, не признавала драматических обстоятельств.

– Хаддад – на мостик, – приказал Рейн. – Служба безопасности – к узлам связи. Морроу, контролируйте ядро.

– Я уже контролирую всё, что имеет наглость греться, – ответил инженер и переключился на личный канал: – Орлова, если почувствуете, что древняя пакость играет с вами, не флиртуйте.

– Поздно, – тихо произнесла я. – Она начала первой.

Серов бросил на меня суровый взгляд, а я в этот момент перестала слышать мостик. Не полностью правда. Где-то рядом продолжали звучать голоса, команды, доклады, но передо мной был только текст. Всё тот же Маду нетчер: чёрные вязкие строки, похожие на следы насекомых в мокрой глине, ползли по прозрачной панели. Я знала не все знаки – их никто на Земле не знал полностью, но базовая структура была знакома.

Пробуждение… Сверка пути… Имя узла… Право прохождения...

Мне стало холодно. Это был не просто отклик, это был запрос к двери. Корабль ещё даже не вошёл в переходный коридор, а кто-то уже пытался сверить нас с маршрутом – так же, как древняя система под Гизой когда-то сверяла первого человека, подошедшего к саркофагу.

Я ввела локальный ответ: узел занят, путь закрыт, имя принято. Система задумалась. На экране символы дрогнули, потом пакет усилил натиск... и в этот момент мостик резко качнуло от внутреннего сбоя гравитационной компенсации.

Лейтенант у дальней станции сорвался с кресла и ударился плечом о консоль. На потолке вспыхнули аварийные полосы. Кто-то выругался. Серов ухватился за поручень, но не удержался бы, если бы Рейн не поймал его за руку. Я вцепилась в край панели. Пальцы проскользили по гладкому пластику.

– Компенсаторы! – рявкнул Рейн.

– Сбой на третьем контуре! – ответила навигатор. – Вращающееся кольцо теряет синхронизацию!

На главном экране схема корабля вспыхнула оранжевым. Одно из жилых колец, всё ещё разгонявшееся до штатной псевдогравитации, начало выходить из фазы с центральной осью.

Не катастрофа… Пока. Но если кольцо дёрнет при неправильном угле, нагрузки пойдут через стыковочные фермы. А на корабле, который только что пережил саботаж, проверять запас прочности инженеров совсем не хотелось.

– Морроу! – крикнул Рейн.

– Вижу! – Голос инженера стал резким. – Кто-то открыл старую синхронизацию через связь. Она лезет в гравиконтур как родная!

– Орлова?

– Это не от меня! – Я видела, как пакет обошёл моё зеркало, тонкой нитью ушёл ниже, в служебный канал стабилизации. – Он использовал архивный приоритет. Старый гизский ключ.

– Обрубите канал! – приказал командир.

– Тогда кольцо может потерять управление полностью! – возмутилась я в ответ.

Секунда… Другая… Гравитация полностью пропала. Не мягко, как на тренировках, а резко. Мир вдруг стал набором предметов, которые никто не предупредил оставаться на местах.

Планшет Серова взлетел вверх, ударился о потолок и раскрылся веером документов. Чья-то кружка с кофе выбросила в воздух россыпь тёмных капель. Навигатор удержалась ремнями, но её волосы вырвались из заколки и поплыли вокруг головы чёрным облаком.

Моё тело оторвалось от пола. Я успела ухватиться за ручку панели одной рукой, другой продолжала работать в открытом интерфейсе.

На экране код превратился в стремительный поток. Скрипт не просто прощупывал, он буянил.

– Кольцо уходит на три градуса! – крикнула навигатор.

– Блокировка оси! – приказал Рейн.

– Не принимает!

Морроу выдал такую фразу с загибом, за которую в эфире общего канала можно было получить дисциплинарное взыскание.

– Орлова, мне нужен этот старый ключ! – рявкнул он. – Сбросьте его на инженерный пост!

– Если отдам как есть, он откроет вам половину защит!

– Тогда обработайте! – уже просто шипел главный инженер.

Я вдохнула. Легко сказать... Старый гизский ключ был не просто кодом, он был последовательностью прав: кто говорит, от чьего имени, с какой целью, перед каким порогом и на основании какого древнего разрешения.

Вспомнила учебный зал в Александрии: профессора с красными глазами от бессонницы, восьмичасовое бодрствование над скорописным текстом на внутренней панели саркофага. И фраза, которую нам тогда повторяли до тошноты: «Не переводите слово. Переводите действие».

Закрыла глаза на долю секунды, потом отсекла от ключа всё, кроме действия: стабилизировать. Только стабилизировать – и отправила Морроу обрезанный фрагмент.

– Получил! – произнёс он. – Сейчас будет либо успешно… либо очень эффектно!

Кольцо дёрнуло, и метка на экране ушла уже на четыре градуса. Где-то в жилом секторе корабля взвыла аварийная сирена. Внутренние камеры показали коридор второго кольца: люди висели в воздухе, пытаясь добраться до поручней. Один техник ударился о стену, второй удерживал контейнер с инструментами, чтобы тот не превратился в снаряд.

– Пять градусов! – крикнула навигатор. – Ферма перегружается!

И тут видимо Морроу вдарил по системе: не знаю, как иначе это назвать. На схеме корабля вспыхнула белая линия, прошла от реакторного блока через центральную ось к кольцу. Сначала кольцо будто сопротивлялось, потом дрогнуло, замедлило уход и начало возвращаться в фазу.

Гравитация вернулась так же резко. Меня бросило вниз, я ударилась коленом о край своей станции, боль вспыхнула очень ярко и зло, но руку от панели я не отняла. На мостике посыпались предметы, кофе украсил стену абстрактной коричневой галактикой. Серов тяжело опустился на пол рядом с поручнем, всё ещё сжимая его двумя руками.

– Кольцо стабилизируется, – выдохнула навигатор. – Три градуса… два… один… синхронизация восстановлена.

Я смотрела на пакет – он остановился. Потом на экране появилась короткая строка скорописи. Я знала эти знаки. Не все, но достаточно, чтобы понять: «имя услышано». После этого сигнал исчез. Не ослаб, а просто исчез.

– Что это было? – медленно повернулся ко мне Рейн.

Я отцепила пальцы от панели. Они болели так, будто я держалась за край скалы.

– Думаю, кто-то проверял, умеем ли мы работать с основными системами.

– И?

– Мы… – я посмотрела на пустой экран. – Доказали, что да.

Доктор Хаддад добралась до мостика через четыре минуты после стабилизации кольца. Она вошла с медицинским сканером в одной руке и с выражением лица, по которому любой разумный человек сразу понимал: сопротивляться осмотру бесполезно.

– Кто ударился? – спросила она.

– Все, – ответил Рейн.

– Уточните, кто считает себя достаточно героическим, чтобы скрыть травму.

– Начните с посла, – выдохнул командир.

– Со мной всё… – попытался возразить Серов.

– Сядьте, Виктор Андреевич, – прервала его Лейла.

Он сел. Такова была сила хорошего врача: она могла командовать дипломатами без единого международного мандата. Я же попыталась незаметно отступить к станции связи, но Лейла, даже не посмотрев в мою сторону, произнесла:

– Орлова, вы следующая.

– У меня только колено, – возмутилась я.

– Это вы решили или колено прислало официальный отчёт?

– Доктор…

– Майя! – После подобного окрика я сдалась.

Пока она проверяла Серова, Рейн приказал перевести корабль на усиленный режим безопасности. Официально – технический сбой при синхронизации старых протоколов. Неофициально – второй инцидент за час, связанный с гизским наследием и возможным внешним вмешательством.

На этот раз скрыть происходящее от экипажа было сложнее. Сбой жилого кольца почувствовали все. По внутренним каналам уже ползли вопросы: почему гравитация свихнулась, почему в коридорах включилась аварийная фиксация, почему медики побежали в сектор Б, почему командир не даёт объяснение по общей связи. Корабль – не город. Это в городе можно игнорировать людей. На корабле страх просачивается по вентиляции.

Через полчаса нас собрали в закрытом отсеке по чрезвычайным ситуациям: Рейн, Серов, Лейла, Морроу по видеоканалу, начальник безопасности майор Танака и я. На столе лежали: запись сигнала, лог гравитационного сбоя и фрагмент старого гизского протокола.

– У нас два инцидента до первого перехода, – начал без предисловий Рейн. – Саботаж дрона с маяком и попытка внешней синхронизации с корабельными системами. Оба связаны с протоколами Нетеру. Версия?

– Моя версия вам не понравится, – произнёс Морроу с экрана. – Она неприятная.

– А другие у тебя есть? – поинтересовался командир.

– Есть. Но они ещё хуже.

– Начните с неприятной, – выдохнул Рейн.

– Дрон с маяком использовал старый гизский пакет, чтобы скрыться внутри нашего технического расписания. – Морроу вывел схему на экран. – Внешний сигнал использовал такой же слой, но не идентичный. Я бы сказал, первый был подделкой под старый ключ, второй – настоящим старым ключом.

– Настоящим? – нахмурился Серов.

– Или настолько хорошей копией, что мне хочется напиться и сменить профессию.

– То есть источник второго сигнала может быть связан с гизским комплексом? – спросила Лейла.

Я смотрела на фрагмент скорописи. Он выглядел грубее и… древнее современных рабочих текстов Нетеру. Так обычно пишет человек, который… не умеет иначе.

– Не обязательно с самим комплексом, – ответила я. – Но с той же системой... с тем же поколением технологий.

– Мы знаем, сколько таких систем оставили Нетеру? – спросил Рейн.

– Официально – нет… – посмотрел на него недовольно Серов.

– А неофициально?

Посол промолчал.

– Виктор Андреевич… – наклонился вперёд Рейн.

– После Гизы было найдено ещё несколько объектов. Малых. – Серов устало потёр переносицу. – В Египте, Судане, на Синае, один – под старым храмовым комплексом в Леванте. Большинство неактивны. Некоторые связаны только с архивами. Но ни один из них не был полноценным переходом уровня, что открыли под пирамидой Хеопса.

– И вы не сообщили это командиру корабля? – нахмурился Рейн.

– Информация засекречена Советом безопасности Земли.

– Посол, – командир медленно улыбнулся очень плохой улыбкой, – у меня на борту реактор, который только что пытался поговорить с древним космическим саркофагом. Я сейчас не в настроении уважать грифы секретности.

– Я не защищаю решение, – Серов не вспылил, он был слишком опытен для этого. – Я объясняю его.

– Тогда продолжайте объяснять.

– Майя, – посол посмотрел на меня, – знает больше большинства присутствующих.

Все повернулись ко мне. Прекрасно. Я вдруг снова почувствовала боль в колене. Лейла уже обработала ушиб, но организм, видимо, решил напомнить, что участие в приключениях обычно плохо сказывается на суставах.

– После активации гизского комплекса, – начала я, – стало ясно, что пирамида Хеопса была не единственным объектом. Она была центральным узлом. Или, точнее, тем, что Нетеру называли «малым порогом». Саркофаг в царской камере оказался не погребальным ложем, а камерой локального переноса. Он мог перемещать объекты внутри подземной сети комплекса, а затем, после полной активации, открывать связь с внешним переходным коридором.

– Камера переноса, – пробормотал Танака. – Замаскированная под гробницу.

– Возможно, не замаскированная, – пожала я плечами. – Для Нетеру смерть и переход могли быть одной системой понятий. Мы просто увидели гробницу там, где они видели шлюз.

– Или там, – тихо добавила Лейла, – где хотели, чтобы мы увидели гробницу.

– Первые тексты, найденные под Гизой, были двух типов, – продолжила я. – На стенах больших залов всегда располагались иероглифы: торжественные, монументальные, даже религиозные. Там говорилось о домах, о богах, о пути через Дуат, о сохранении имени. Но… на технических панелях, на внутренних створках, в ремонтных шахтах и рядом с энергетическими узлами была техническая скоропись пользователей. Именно благодаря ей наши специалисты вообще смогли понять, где инструкция, где предупреждение, а где командная строка.

– Так Земля и смогла сделать огромный техногенный скачок, – тихо сказал Серов.

– Да, – ответила я. – Не потому, что Нетеру нам всё подарили. А потому, что они оставили достаточно старых инструкций, чтобы мы могли начать разбирать весь их мусор.

Глава 4

– Осторожнее с выражениями, – предупредил Серов. – Прошу в протоколе заменить «мусор» на «архивное наследие».

– Вернёмся к вопросу, – постучал пальцем по столу Рейн. – Кто мог использовать этот слой против нас?

– Тот, у кого есть доступ к старым архивам Нетеру. – Я посмотрела на гизский фрагмент: – Или тот, кто был связан с объектами, оставленными в Солнечной системе. Или тот, кто знал, что наши системы будут доверять старому ключу больше, чем современным протоколам.

– Дом Ра? – спросил Танака.

– Мы не можем бросаться такими обвинениями. – Серов резко посмотрел на него.

– Я не бросаюсь, – спокойно ответил начальник безопасности. – Я перечисляю всех возможных подозреваемых.

Дом Ра – солнечный дом:символ власти, военной аристократии, старшего права. Для большинства землян – красивый бренд Нетеру: золотой диск на официальных контактах, величественные фразы о союзе и будущем. Для тех, кто работал с закрытыми архивами, всё было сложнее. Слишком много объектов под Гизой маркировалось знаками Ра. Слишком много древних систем признавало солнечный дом источником верховного допуска… И слишком мало представителей Ра любило отвечать на вопросы о том, почему они оставили наЗемле не только знания, но и спящие механизмы, способные работать даже через многие тысячи лет.

– Есть ещё вариант, – сказала Лейла.

– Говорите, – посмотрел на неё Рейн.

– Сигнал мог быть не атакой, а проверкой. Автоматической системой, притом весьма старой, которая распознала корабль с переходным ядром и попыталась сверить его по своему древнему протоколу.

– Это должно нас успокоить? – спросил Морроу.

– Нет, скорее напугать. Если вокруг маршрута есть подобные старые спящие системы, реагирующие на гизский слой, значит, мы летим не просто по обжитому современному коридору Иуну. Мы идём по дороге, которой пользовались тогда, когда на Земле только формировались первые цивилизации.

В отсеке снова стало тихо. Все вдруг представили одно и то же: наш новый, гордый, безумно дорогой «Одиссей», построенный на верфях Луны и Марса, идёт через космос по следам древней дороги, проложенной теми, кто мог строить храмы как интерфейсы, а гробницы – как транспортные узлы. И никто не знает, что ещё находится вдоль этой дороги.

После совещания меня отправили отдыхать на два часа. «Отправили» – потому что Лейла Хаддад посмотрела на Рейна так, что даже он решил не спорить. Она заявила, что когнитивная нагрузка после работы с гизским протоколом, ушиб колена и выход на корпус в аварийном скафандре на час – это не «нормальная служебная активность», а «попытка получить медицинский рекорд идиотизма».

Я хотела ответить, что у Морроу рекорд всё равно больше, но решила не втягивать инженера в спор, где его могли заставить… отдыхать.

Хотя… отдыхать я не пошла. Вместо этого спустилась в архивный отсек.

На «Одиссее» архив был небольшим по земным меркам, но для корабля – роскошным: защищённый серверный блок, три изолированные кабины для исследований, стенды для работы с визуальными моделями и отдельный закрытый модуль гизской программы. Доступ к нему имели только четверо на борту. Я была одной из них.

Кабина встретила меня мягким белым светом и запахом металла. Я села, закрепила колено фиксатором, чтобы Лейла не убила меня при следующей встрече, и открыла старые записи. Не отчёты и аналитические сводки, а записи первого дня. Того самого дня, когда человечество перестало быть одиноким во вселенной и радовалось, не понимая, во что ввязалось.

Голограмма видеофайла вспыхнула над столом. Сначала появился тёмный проход в нескольких сотнях метров под пирамидой. Камера дрожала: археолог, несущий её на шлеме, тяжело дышал. В свете фонарей видны были каменные стены, не похожие на обычные шахты. Кое-где покрытие отвалилось, открыв тёмный материал под камнем. Не металл и не базальт – что-то матовое, будто ночь, застывшая внутри камня.

– Глубина двести шестьдесят метров ниже расчётного основания. – Голос в записи был взволнованным: – Температура стабильная. Радиационный фон… подождите… приборы дают ошибку.

Другой голос ответил:

– Ошибка повторяется на всех датчиках…

– Значит, это не ошибка…

Камера развернулась, и я увидела зал.

Я видела его уже сотни раз – в учебных материалах, в закрытых докладах, в собственных кошмарах после слишком долгой работы с архивами. Но каждый раз внутри что-то сжималось. Потому что этот зал не выглядел древним. Он выглядел… спящим. Огромное пространство под пирамидой Хеопса: чёрные колонны, уходящие вверх, в темноту; платформы, покрытые тонкой пылью. В центре – каменный саркофаг, похожий на тот, что стоял в царской камере, только больше и глубже, с внутренними линиями, которые не были частью орнамента.

На стенах – иероглифы…золотые, синие, чёрные. Солнечные диски, ладьи, глаза, фигуры с головами зверей, люди, стоящие перед престолами. Ритуальный язык власти и памяти. Для археологов это тогда было чудом. Для инженеров – бесполезной красотой.

А вот ниже, на внутреннем крае платформы, куда случайно скользнул фонарь одного из учёных, были другие знаки. Тонкие, быстрые, почти небрежные. Маду нетчер – скоропись, которая не собиралась никого впечатлять… она просто была там, как инструкция на внутренней стороне технического люка: нажми здесь, проверь это, не стой в зоне выброса, назови имя узла перед запуском. Именно она изменила всё.

Запись перемоталась к моменту активации, я не любила смотреть дальше, но всё равно смотрела.

Один из учёных – доктор Самир Хаддад, отец Лейлы, хотя она редко говорила об этом – стоял у саркофага и переводил вслух:

– Здесь не «усыпальница», – произнёс он. – Буквально переводя – это «место малого перехода»… Или «ложе прохождения». Они использовали один корень для сна, смерти и перемещения.

– Прекрасно. – Кто-то нервно засмеялся. – Значит, это всё-таки гроб?

– Возможно, для них это не было противопоставлением.

Потом кто-то коснулся внутренней панели. Не должен был, но прикоснулся. Пыль взвилась вверх, будто зал вдохнул. Линии внутри саркофага вспыхнули слабым золотым светом. Камера дёрнулась, люди закричали. Один из фонарей погас, а на стенах начали проявляться новые строки, бегущие по чёрным панелям, как живой текст.

Система просыпалась. Голос доктора Хаддада стал совсем другим:

– Не двигаться! Всем не двигаться!

Саркофаг активировался. Внутри каменного ложа… не было дна. Там появилось чёрное «зеркало» с золотой рябью, и камера не могла сфокусироваться на его глубине.

Первый переход длился меньше секунды: исчезла стальная пробная сфера, которую археологи использовали чтобы проверить проходимость «зеркала» и глубину саркофага. Потом она появилась на платформе в другом конце зала. Целая и холодная, покрытая инеем. А на её поверхности проступили тонкие знаки маду нетчер, которых раньше не было.

Я остановила запись. В кабине стало тихо, слишком тихо. Тогда, много лет назад, никто ещё не знал, что «ложе прохождения» было не только транспортной камерой. Никто не знал, что при каждом запуске система сверяла объект не только по массе, форме и энергетическому отпечатку, но и по чему-то более сложному. По структуре, по памяти материи. А позже выяснилось: иногда и по памяти сознания. Дуат начинался не на Иуну. Его тень лежала под Гизой с самого начала.

Потянулась активировать следующий файл, но дверь кабины открылась. Я резко обернулась – в проёме стояла Лейла Хаддад.

– Я даже не буду спрашивать, почему ты не в каюте, – сказала она. – Это унизило бы нас обеих.

– Я отдыхаю… сидя, – попыталась оправдаться я.

– В закрытом архиве Гизы? – приподняла бровь Лейла.

– Здесь тихо… – выдохнула я.

Лейла вошла и закрыла дверь. В руке у неё была термокружка, и она поставила её передо мной.

– Пей.

– Это приказ? – нахмурилась я.

– Это кофе. Приказы начнутся позже, – хмыкнула она в ответ.

Я взяла кружку. Кофе был настоящий, не из автомата. На корабле это приравнивалось к знаку глубокой дружбы или… подкупу.

Лейла посмотрела на остановленную запись. На экране всё ещё висела первая гизская сфера, покрытая инеем и мелким текстом.

– Отец всегда ненавидел этот момент, – тихо произнесла она.

– Он рассказывал тебе? – Я осторожно посмотрела на неё.

– Говорил, что история любит красивые кадры. Момент открытия, восторг, чудо. А потом никто не хочет смотреть следующие сорок часов, где люди блюют непонятно от чего, теряют слух, сходят с ума от голосов в голове и спорят, кто первым нажал не на ту панель.

Я молчала. Доктор Самир Хаддад умер через шесть лет после активации Гизы. Официально – от редкого нейродегенеративного синдрома, не связанного с работой в комплексе. Неофициально – слишком много времени провёл рядом с проснувшимися системами, которые изучали человеческий мозг так же спокойно, как люди изучали их панели.

– Ты думаешь, сегодняшний сигнал связан с Дуатом? – спросила Лейла.

– Думаю, – я посмотрела на чёрное «зеркало» в саркофаге, – что мы слишком долго разделяли технологии Нетеру на удобные категории. Переходы отдельно, медицина отдельно, архивы отдельно, Дуат отдельно. А для них это может быть одна система.

– Путь, тело, память, имя, – тихо сказала Лейла.

– Да, – подтвердила я.

– Тогда наша миссия ещё опаснее, чем думает Рейн, – покачала она головой.

– Рейн думает, что она смертельно опасна, – хмыкнула я в ответ.

– Значит, недостаточно, – припечатала доктор.

Я усмехнулась, но веселья в этом не было.

– Майя, зачем ты на самом деле летишь? – Лейла присела напротив.

Я хотела ответить стандартно: потому что я офицер связи, потому что знаю гизские протоколы, потому что Земле нужен независимый аналитик, потому что кто-то должен следить, чтобы дипломаты не обменяли планету на красивые обещания и доступ… к новым двигателям, к примеру.

Но Лейла не задавала стандартных вопросов.

– Ты знаешь зачем, – тихо ответила я.

– Из-за брата? – спросила она, вглядываясь в меня.

Я отпила кофе. Он был горячим и горьким. Настоящим.

– Не только, – произнесла, подумав. – Но и из-за него тоже.

Я посмотрела на запись,на людей под пирамидой, которые ещё не знали, что открывают дверь не просто в будущее, а в чужую историю, чужую политику и чужие способы общаться со смертью… Впрочем, быстро даря её слишком любопытным.

– Когда Даниил погиб, в отчёте было написано: «контакт с негуманоидной группой, классификация неполная, тела не возвращены». Хорошая фраза… Очень сухая. По ней не видно, как мать перестаёт разговаривать на три месяца.

Я сама надолго замолчала, но Лейла не перебивала.

– Он верил в это, – продолжила тихо. – В звёзды, в Нетеру, в то, что, если человечество получило шанс выйти из колыбели, нужно идти. А потом оказалось, что за пределами колыбели есть те, кто не считает нас детьми. А считает вполне развитыми, но в пищевом смысле.

– Ты винишь Нетеру? – переспросила она через какое-то время.

– Я не знаю. И это хуже. Если бы я могла просто ненавидеть их, было бы легче.

– Поэтому ты хочешь понять, – кивнула Лейла.

– Поэтому я хочу спросить их лично, что ещё они не рассказали нам.

– А если они ответят? – Доктор рассматривала моё лицо.

– Тогда посмотрим, – перевела я взгляд на неё, – переживу ли я их ответ.

В этот момент по внутреннему каналу прошёл сигнал общего обращения. Голос Рейна заполнил корабль – спокойный, жёсткий, без лишней торжественности.

– Экипаж «Одиссея», говорит командир. В ходе отходного манёвра произошёл сбой синхронизации второго жилого кольца. Ситуация стабилизирована. Пострадавшим оказывается помощь. Причина устанавливается. Мы продолжаем движение к первому переходному узлу. Все службы переходят на усиленный режим готовности. Повторяю: корабль продолжает миссию.

Пауза. Потом он добавил уже чуть более мягким голосом, не по протоколу:

– Мы знали, что дорога будет трудной. Она просто решила напомнить об этом раньше расписания. Работайте.

Канал закрылся.

– Почти… – Лейла медленно подняла бровь, – вдохновляюще.

– Для Рейна даже это было… сверх положенного.

– Надо занести в медицинский журнал как признак стресса, – хмыкнула доктор.

Я допила кофе и снова посмотрела на запись.

– Лейла, твой отец когда-нибудь говорил, что именно система написала на пробной сфере?

Она напряглась,едва ощутимо, но я заметила.

– В открытых материалах есть перевод, – ответила она сухо.

– Я не про открытые… – грустно улыбнулась в ответ.

Лейла долго молчала, потом тихо сказала:

– Он говорил, что первый перевод был неправильным.

– А какой тогда правильный?

Она посмотрела на закрытую дверь кабины, будто древние стены Гизы могли услышать нас даже здесь, на корабле, так далеко от Земли.

– Не «объект принят»… не «перемещение завершено».

– А что?

– «Имя сохранено».

У меня словно мороз прошёл по коже. Я медленно повернулась к остановленной голограмме: стальная сфера, иней, тонкие строки текста на поверхности. Имя сохранено… Но у вещи не может быть имени. Значит, система либо не понимала разницы между объектом и личностью, либо понимала её… иначе. А если… гизский комплекс с самого первого запуска пытался сохранять не только материю, но и структуру присутствия…

Я вспомнила сегодняшний сигнал. «Имя услышано». Слова, возникшие на экране перед исчезновением пакета.

– Майя, – тихо позвала меня Лейла, – что он написал в запросе сегодня?

Я ответила не сразу, потому что впервые за всё время мне не захотелось знать правду.

– То же самое, – с улыбкой заявила я.

Лейла посмотрела на меня слишком внимательно. Она не поверила, но не стала давить, и за это я была ей благодарна.

Глава 5

До первого переходного узла нам было идти ещё девять часов. Всё это время корабль находился в странном состоянии: внешне – обычная подготовка, ну а по сути – у всех нервное напряжение.

В коридорах рабочие закрепляли свободные контейнеры. Медики проверяли аптечки. Техники повторно тестировали замки аварийных переборок. Военные патрули передвигались парами, хотя официально угрозы на борту не было. В столовой люди говорили тише обычного и чаще смотрели на потолок, будто ждали, что гравитация снова решит совершить кульбит.

Я прошла через второе жилое кольцо, чтобы оценить настроение экипажа своими глазами. Это тоже входило в мои обязанности, хотя в должностной инструкции называлось куда скучнее: «контроль межгруппового информационного напряжения». Проще говоря: следи и слушай.

В малом камбузе двое техников спорили у автомата с едой.

– Я говорю, это из-за их реактора, – изрёк один высокий парень с нашивкой внешней службы. – Нельзя было ставить на корабль инопланетное ядро.

– Без него мы бы летели до Иуну двести лет, – возразила женщина в форме навигационной секции, выискивая что-то в цифровом меню.

– Может, и хорошо, – не сдавался парень.

– Конечно. Двести лет в консервной банке с тобой – мечта человечества, – закатила она глаза.

Когда я подошла, они оба мгновенно замолчали.

– Продолжайте, – произнесла с улыбкой. – Очень полезная дискуссия. Особенно та часть, где вы возле автомата с лапшой решаете судьбу межзвёздной программы…

– Офицер Орлова, – смутился парень, – мы просто…

– Нервничаете – это нормально. Только не превращайте свой страх в теорию заговора.

– Мэм, – спросила женщина, – мы правда… продолжаем миссию?

– Конечно, – я старалась говорить уверенно.

– После двух сбоев? – Её брови удивлённо взлетели вверх.

– Именно, после двух сбоев. Если кто-то хотел, чтобы мы испугались до перехода, значит, переход важен.

– А если там… ждут? – сглотнул парень.

Я посмотрела на него. Слишком молодой, года двадцать три, не больше. Наверное, родился уже после Гизы. Для него Нетеру существовали всегда. Как космос, как инфосеть, как… плохой кофе на флоте. Он не помнил мира, где человечество думало, что пирамиды – просто пирамиды.

– Тогда хорошо, что мы не безоружны, – произнесла я с широкой улыбкой.

– Это должно успокоить? – Он попытался нервно улыбнуться.

– Нет. Это должно заставить вас вернуться к работе, – резко закончила я и пошла дальше.

Иногда людям не нужно говорить, что всё будет хорошо. Они всё равно не поверят. Им нужно напомнить, что, даже если всё будет плохо, у них есть должностная инструкция, инструменты и коллеги, что тоже не хотят умирать.

У входа в тренировочный отсек я остановилась. Внутри кто-то усиленно работал – удары, короткие очереди, сухой щелчок перезарядки. Чей-то резкий выдох сквозь зубы, с усталой злостью. Из приоткрытой двери пахнуло горячим пластиком, резиной тренировочных накладок и потом. Обычный запах корабельного полигона, ничего особенного.

Майор Танака гонял группу охраны через сценарий абордажа: в голографическом коридоре вспыхивали силуэты противников, летели имитационные осколки, мигал аварийный свет. Бойцы двигались быстро, но… не идеально. Один слишком рано вышел из укрытия, второй задержался у «раненого», третий забыл проверить верхний сектор.

Танака остановил сценарий. Голограмма дрогнула, рассыпалась на красные пиксели, и в отсеке сразу стало слишком тихо.

– Поздравляю, – майор провёл ладонью по коротко стриженному затылку, на его пальцах блеснул пот. – Вы все умерли, а члены дипломатической миссии стали предметом торга на пиратском рынке.

– Майор, – кто-то из охраны шумно сглотнул. – Это был уровень «Невозможный».

Танака медленно повернулся. Уголок его рта дёрнулся, но до улыбки дело не дошло.

– Нет. Это был уровень «Враг не обязан беречь вашу самооценку».

Я уже собиралась уйти, но майор заметил меня.

– Офицер Орлова. – Танака кивнул на стойку с оружием. – Хотите присоединиться?

– Я… после медицинского осмотра, – ответила немного смущённо.

– Значит, доктор уже знает, что вы… живы, – улыбнулся он.

Бойцы тихо фыркнули. Смех вышел нервный, короткий, как скрип плохо смазанного замка.

Я посмотрела на учебный пистолет – чёрный пластик рукояти был затёрт сотнями ладоней. На миг показалось – не пластик, а настоящий боевой композит. Не полигон… не тренировка...

– Один заход, – недовольно бросила я и ладонь сама потянулась к оружию.

– Ближний коридор. – Танака поднял бровь. – Сценарий: «Потеря гравитации».

– Вы… гостеприимны, – досадливо скривилась в ответ.

– Я реалист, – улыбнулся майор.

Симуляция включилась, гравитация в отсеке упала до нуля. Магнитные фиксаторы на подошвах сработали с задержкой, и желудок неприятно дёрнулся вверх, будто тело на секунду забыло, где тут по идее низ. Коридор вокруг вспыхнул красным аварийным светом, и я… перестала видеть учебный отсек. Передо мной был другой коридор... не голографический… не наш…

Узкий, с ободранными стеновыми панелями, по которым ползли искры. Пучки кабелей свисали с потолка, как вырванные сухожилия. В воздухе крутились капли крови – тёмные, почти чёрные в красном мигании аварийных ламп. Где-то пищал датчик разгерметизации: высоко, тонко, противно. Так пищал… на записи корабль Даниила.

Я знала этот звук, знала до боли в зубах. Запись с его корабля крутили на комиссии всего один раз, потом файл закрыли. Родным выдали отредактированный вариант – без последних минут, без чужих теней в дыму, без того, как связь хрипит перед обрывом. Но я видела полную версию. Потому что дура и… офицер с доступом.

Первый силуэт появился слева. Я машинально выстрелила, и мишень погасла. Второй противник возник сверху, на потолочной направляющей. В нормальном бою я бы отметила траекторию, угол, скорость. В нормальном бою тело само сделало бы всё как надо, но красный свет мигнул ещё раз – и в конце коридора я увидела… Даниила. Не голограмму противника, а брата.

Он стоял возле пробитой переборки в старой форме тактического флота, с рассечённой бровью и кровью на воротнике. Лицо было бледное, губы потрескались, на щеке – сажа. Даниил смотрел прямо на меня, будто все эти годы не был мёртвым, а просто ждал, пока я наконец дойду до нужной двери.

– Май…

Голос прозвучал не из динамиков, не из памяти даже… а изнутри, где-то под рёбрами, там, где я столько лет держала запертую комнату и делала вид, что потеряла ключ.

Пальцы ослабли. Учебный пистолет едва не выскользнул из руки.

– Нет, – выдохнула я… или подумала, не знаю.

Третий силуэт ударил сбоку. Имитационный импульс прошёл по плечу жгучей болью. Костюм честно сообщил: ранение среднее, подвижность снижена.

Танака что-то крикнул снаружи сценария, но голос майора утонул в визге аварийного датчика.

Я рванула к брату и тут магнит левой подошвы сорвался. Тело развернуло в невесомости. Красные лампы размазались в полосы. На секунду вместо пола, потолка и стен осталось только лицо Даниила – усталое, живое… невозможное. Брат поднял руку. Не звал – останавливал.

И в этот миг из-за полупрозрачной переборки выскочил последний «враг» – слишком близко. Я увидела движение боковым зрением: чёрная тень, поднятое оружие, вспышка в тренировочном стволе. Если бы это был настоящий бой, меня бы уже не стало.

Тело сработало раньше головы. Я отпустила пистолет, дёрнулась навстречу противнику и врезала локтем в область шеи. Удар вышел грубый, злой, совсем не учебный. В плече полыхнуло от боли, зубы щёлкнули, перед глазами брызнули белые точки.

Голограмма дрогнула, но не погасла. Я ударила ещё раз – уже ладонью в центр грудной пластины, одновременно поднимая пистолет другой рукой. Выстрел почти в упор. Второй. Третий.

Силуэт развалился красной пылью. Коридор мигнул и исчез.

Тренировочный отсек мгновенно вернулся, даже как-то слишком резко. Серые стены, поручни, бойцы охраны... Запах резины и раскалённого пластика. Собственное дыхание – рваное, громкое, будто не моё.

Пистолет дрожал в руке. Я сжала рукоять сильнее, но пальцы всё равно не слушались.

– Условная победа. – Сухо вывела результат система. – Травмы: средние. Реакция на третью цель: критическая задержка. Вероятность продолжения боя: сорок два процента.

Кто-то из бойцов тихо присвистнул. Танака же даже не улыбался. Майор подошёл ближе. Под его подошвами хрустнула пластиковая крошка от тренировочной панели, которую я, кажется, всё-таки разбила локтем.

– Орлова? – Танака произнёс мою фамилию негромко, без показного командного металла. – Вы здесь?

Я моргнула. В конце отсека больше никого не было: ни пробитой переборки, ни крови в невесомости. Ни Даниила… Только красная сервисная лампа над дверью, мерно мигающая в обычном корабельном ритме.

– Здесь. – Я заставила себя опустить пистолет.

Голос вышел сиплым. Будто я наглоталась дыма, которого не было.

Танака задержал взгляд на моей руке. Костяшки побелели так, что кожа натянулась до боли.

– Хороший выход из задержки. – Майор попытался осторожно вынуть учебное оружие из моей ладони, но пальцы заклинило. – Плоха… сама задержка.

– Знаю.

– На последнем противнике вы смотрели не туда.

– Да ну? – Я усмехнулась. Криво, некрасиво. Губы будто примёрзли к зубам.

Один из бойцов переступил с ноги на ногу. Магнитные подошвы тихо щёлкнули по полу. Парень хотел что-то произнести, может, пошутить, может, спросить, но Танака чуть повернул голову, и охранник сразу передумал.

– Видео? – Майор снова посмотрел на меня.

– Похоже было. – Пальцы сами сжались.

Танака кивнул без сочувственных слов. За это я почти могла быть благодарна.

– Сценарий взят из реального абордажного пакета, – процедил майор, глядя уже не на меня, а на пустой голографический коридор. – Не знал, что совпадёт.

– Не обязаны были, – ответила, постепенно приходя в себя.

– Всё равно, – покачал головой мужчина.

В отсеке зашуршала вентиляция. Откуда-то донёсся слабый запах озона – перегрелась одна из проекторных решёток после моего удара. Я вдруг поняла, что колено болит, плечо ноет, локоть саднит, а под воротником формы липко и холодно от пота. Хорошо. Боль – это здесь, боль – это настоящее.

– Ближний коридор у вас настроен неправильно, – подняла я голову.

– Вот как? – Танака медленно прищурился.

– На записи с «Каллисто» аварийный свет шёл не сверху, а из боковых полос. И звук разгерметизации ниже, не такой тонкий. Если уж тренируете людей на реальном пакете, не делайте его похожим на дешёвую реконструкцию.

Бойцы замерли. Танака смотрел на меня несколько секунд, потом уголок рта майора едва заметно пополз вверх.

– Принято, офицер Орлова.

Я сама вернула пистолет на стойку. Пальцы соскользнули с рукояти не сразу, будто оружие не хотело отпускать.

– И ещё…

– Да?

Я кивнула на место, где только что стоял мой брат.

– Последний противник появляется слишком поздно. В реальном коридоре он бы вышел на две секунды раньше... из-за дыма.

– Исправлю. – Танака больше не улыбался.

Я пошла к выходу. В горле стоял металлический привкус – как после крови, хотя губу я, кажется, не прокусила.

– Орлова… – у самой двери бросил мне вслед майор.

– Что? – Я остановилась, не оборачиваясь.

– Если снова увидите не цель, а привидение – бейте всё равно.

Слова ударили под вздых. Жёстко, почти грубо. Я хотела ответить, но в этот момент общий свет мигнул. Нет… это не авария, просто корабль сделал маленький «вдох» перед большим прыжком.

По системе прошёл сигнал подготовки к переходу.

– Всем службам, – раздался голос дежурного навигатора, – до входа в первый переходный коридор восемь часов сорок минут. Начать фазовую проверку.

Я выдохнула и молча направилась в каюту приводить себя в порядок. А за час до входа в коридор взошла на мостик. Там было холоднее, чем обычно... или мне так казалось.

Рейн стоял на командной дуге. Серов снова был рядом, хотя на этот раз молчал и не пытался выглядеть уверенным. Лейла заняла место у медицинского монитора экипажа. Морроу присутствовал в виде «голоса» из инженерного поста, и по количеству фоновой ругани можно было понять, что всё идёт… почти нормально.

– Статус связи? – спросил Рейн, повернувшись ко мне.

– Ретранслятор первого узла стабилен, – проверила я каналы. – Ответ Иуну отсутствует, что соответствует протоколу до прохождения коридора. Внешних откликов нет.

– Гизский слой? – уточнил командир.

– Изолирован. Я поставила ручной фильтр на все команды, похожие на древний текст.

– Никогда не думал, – фыркнул Морроу, – что услышу фразу «поставила фильтр на древнюю скоропись» перед межзвёздным прыжком.

– Привыкайте, – выдохнула я. – Это новая нормальность.

Рейн посмотрел на главный экран. Переходный узел был невидим человеческому глазу, просто область пространства, где обычная физика переставала играть по правилам. Но сенсоры показывали его как мерцающую линзу впереди корабля: слабое искажение, тонкая дуга, чуть более тёмная, чем космос вокруг.

Когда-то Нетеру построили «маяки», способные удерживаться рядом с такими линзами. Земля научилась пользоваться ими. Частично, осторожно, с молитвами инженеров и протоколами, которые читались как смесь физики, лингвистики и магии.

– Переходное ядро на прогреве, – доложил Морроу. – Стабилизатор отвечает. Радиаторы держат. Если кто-нибудь сейчас тронет мои контуры древним религиозным мусором, я выйду в открытый космос и лично ему наподдам.

– Записано как готовность инженерной службы, – спокойно произнёс Рейн. – Навигатор?

– Траектория рассчитана. Окно входа – девяносто секунд.

– Орлова?

Я посмотрела на каналы. Тихо.

– Связь чистая, – ответила на выдохе.

– Тогда начинаем.

Корабль еле заметно завибрировал. Гул реактора стал ниже, палуба под ногами содрогнулась.

На панели связи появились дополнительные слои защиты. Жилые кольца замедлились, готовясь к переходной фазе. Люди по всему кораблю ложились в кресла, фиксировали ремни, закрывали глаза или, наоборот, смотрели в потолок, чтобы не пропустить момент, который всё равно нельзя увидеть.

Я закрепила ремень на станции. На экране передо мной вспыхнула короткая строка системного сообщения. На современном Маду нетчер. Не внешняя – внутренняя, из переходного ядра.

Скорописные знаки вытянулись тонкой чёрной линией и тут же были переведены земным интерфейсом: «Путь помнит имя».

Я почувствовала, как пересохло во рту.

– Орлова? – спросил Рейн.

Он заметил выражение моего лица. Я хотела сообщить, но сообщение исчезло почти сразу, а все ключевые параметры оставались стабильными. Если я остановлю вход сейчас, если скажу: «Ядро выдало странную фразу», Рейн, возможно, отменит переход. Серов будет спорить, Морроу взорвётся... окно закроется. А где-то впереди тот, кто проверял нас, поймёт: мы испугались.

Я вспомнила слова брата: «Страшно не уходить. Страшно остаться и всю жизнь смотреть на закрытую дверь».

– Связь чистая, – ответила я.

Не ложь… просто не вся правда.

– Вход через десять, – произнёс навигатор. – Девять. Восемь.

Серов закрыл глаза. Лейла смотрела на медицинские показатели экипажа. Рейн старательно не моргал.

– Три. Два. Один.

Звёзды впереди вытянулись. Корабль вошёл в коридор. На мгновение не стало ни мостика, ни тела, ни времени. Только тьма, прорезанная золотыми линиями, и ощущение, что кто-то огромный, древний и почти забывший человеческие миры смотрит сквозь меня, сверяя не лицо, не кости, не документы. Имя…

А где-то очень далеко – или очень близко – прозвучал голос моего брата.

– Май…

Я вскрикнула бы, если бы могла, но переход уже сомкнулся вокруг «Одиссея», и Земля осталась за первой дверью.

----

Если вам нравится прочитанное, пожалуйста, подписывайтесь, чтобы получать информацию о выкладках будущих книг.

Не забывайте, "сердечки" показатель вашего интереса и очень вдохновляют к дальнейшей работе.

---