Вадим Матюшин

Наследие. Странник.

Пролог

НАСЛЕДИЕ. КНИГА 3. СТРАННИК

Пролог

Длинная серая ящерица выглянула из-под камня. Она замерла, поводя в разные стороны ушами — тонкими, почти прозрачными перепонками, улавливающими малейшие колебания воздуха. Песок под ней был горячим — он обжигал брюхо, заставляя переступать с лапы на лапу. Где-то далеко, за грядой холмов, ухал ночной хищник — низко, протяжно, словно кто-то водил смычком по натянутой струне. Ящерица дёрнула ухом, прислушиваясь, но звук стих, растворился в нагретом воздухе.

Её глаза на вытянутых вверх усиках не останавливаясь сканировали окрестности. Каждый камень, каждая трещина в сухой земле были проверены. Длинный, чуть красноватый язык высунулся из пасти, полной острых, как осколки стекла, зубов. Он пробежал по ноздрям и глазницам, смачивая их, — и тут же юркнул обратно, словно боялся, что его поймают. Воздух был сухим, неподвижным, пропитанным запахом нагретого камня и редкой, жёсткой травы.

Ящерица сделала шаг. Её когти скребли по песчанику — сухо, отрывисто, словно кто-то царапал стекло. Она замерла, прислушиваясь к эху. В ответ — только тишина. Ещё шаг. Тело, покрытое мелкой чешуёй, переливалось в свете угасающего солнца — серое, почти серебряное, с тёмными полосами вдоль хребта. Она вышла на открытое пространство, оставляя на песке цепочку следов. Начиналось её время. Время охоты.

Но вдруг что-то насторожило её.

Она замерла. Её ноздри раздулись, улавливая запах — металлический, чужой, не похожий ни на один из тех, что она знала. Уши дёрнулись, улавливая звук — далёкий, нарастающий. Сначала — низкий гул, похожий на раскат грома. Потом — свист, пронзительный, режущий, от которого воздух начинал дрожать. Он становился громче с каждой секундой, заполняя собой всё пространство.

Ящерица подняла голову. Её глаза на усиках уставились в небо. Всего на секунду. Потом она юркнула обратно под камень, задними лапами зарывая вход в небольшую пещеру. Песок посыпался вниз, забивая проход. Она замерла там, сливаясь с темнотой, и даже её дыхание затихло.

В вечернем небе зажглась ещё одна звезда.

Сначала — маленькая, едва заметная точка. Потом — ярче, больше, стремительнее. Она росла с каждой секундой, превращаясь в ослепительный клубок пламени. Гул перерос в рёв — низкий, утробный, заставляющий песок вибрировать. От него дрожала земля, осыпались мелкие камни с ближайших скал.

Чёрный дымный шлейф, даже на фоне темнеющего неба выделяющийся грязной кляксой, неотступно преследовал огненный шар. В его черноте то и дело вспыхивали искры — горящие куски металла, отрывающиеся от основной массы. Они летели в разные стороны, оставляя за собой тонкие дымные линии.

Пламя разделилось на две неравные части.

Большая, массивная, тёмная, ушла в сторону горизонта, исчезая за грядой холмов. Меньшая — та, что была раза в четыре меньше — резко ушла вниз и в сторону. Её скорость начала падать, но слишком поздно.

Воздух взорвался.

Удар сотряс пустыню. Волна жара прокатилась по песку, заставляя его плавиться. Глухой, тяжёлый грохот ударил по ушам, отражаясь от скал и возвращаясь многократным эхом. Глубокий ров, длиной в несколько сотен метров, прочертил землю. По краям его песок оплывал, стекая вниз мелкими ручейками.

Груда крупных валунов, попавшихся на пути, раскололась от страшного удара. Камни разлетелись, и гул от их падения прокатился по окрестностям, смешиваясь с шипением раскалённого металла. Отколовшиеся обломки тут же поплыли — их края оплавлялись, превращаясь в стекловидную массу, которая медленно стекала вниз.

Чёрный обугленный остов застыл в центре воронки. Его края ещё несколько минут светились алым, распространяя невыносимый жар. Песок под ним плавился, издавая тихое, едва слышное шипение, и превращался в мутное стекло. Оно медленно остывало, покрываясь сетью трещин, каждая из которых издавала лёгкий, сухой хруст.

Затем раздалось громкое шипение.

Из недр устройства повалил густой белесый пар. Он вырывался наружу с резким, свистящим звуком, оседая на раскалённой поверхности и испаряясь с шипением. Капли конденсата падали на раскалённый металл — и мгновенно превращались в пар, поднимаясь к небу. Замысловатые узоры, оставленные охлаждающей жидкостью, появлялись и исчезали, словно кто-то невидимый рисовал их на металле.

Снова послышались скрежещущие звуки.

Часть обугленного металла со стоном отвалилась. Звук был низким, протяжным — металл сопротивлялся, но всё же поддавался. Внутренности корабля открылись, и оттуда потянуло запахом горелой проводки, озона и ещё чего-то — металлического, чужого, незнакомого.

Малый ИскИн на последних крохах энергии провёл анализ. Датчики, уцелевшие внутри кабины, передавали данные. Процесс пробуждения пилота был запущен.

Крышка противоперегрузочного кресла откинулась с глухим щелчком.

Человек внутри не шевелился. Пыль, проникшая через пробоину, осела на его лице, на одежде, на руках, безвольно лежащих на подлокотниках. Он лежал с закрытыми глазами около минуты. Только редкое, прерывистое дыхание нарушало тишину.

Потом его веки дрогнули.

Сквозь сжатые губы послышался слабый, хриплый стон.

Глава 1

Сознание возвращалось рывками — обрывками звуков, пятнами света, вспышками боли. Первое, что я осознал, — это холод. Не тот лёгкий озноб, который проходит после пары глотков горячего куофе, а глубокий, пронизывающий, будто кто-то выкачал тепло из самых костей. Он проникал сквозь кожу, оседал в суставах, заставлял мышцы сводить судорогой. Где я?

Ответ пришёл не сразу. Вспышка памяти. Вот рубка курьера, мигающие аварийные огни, голос Хранителя, отключающийся на полуслове. Потом — тряска, вой сирен, я куда-то бегу, и сильный рывок, от которого я словно кукла лечу в ближайшую стену. И дальше провал.

Я осознал, что лежу на спине. Глаза не открывались, а веки были настолько тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Я попытался пошевелить пальцами — получилось. Хорошо. Руками — тоже. Ногами с трудом, но тоже да. Я чувствовал, как каждое движение отдаётся тупой болью, когда я пытаюсь согнуть колени. Значит, не парализован. Это уже что-то. Значит я жив. Мысль пришла не сразу. Сначала голову прострелила острая боль. Она за пульсировала в висках, прострелила в плечо, отдавалась в рёбрах, в каждой мышце, которая напоминала о себе глухой, ноющей болью. Потом пришло осознание, что я дышу. Что сердце бьётся. Что я ещё здесь. Правда где здесь ответа пока не было.

Я попытался открыть глаза — и тут же зажмурился от ослепительного света. Яркие лучи проникали сквозь пробоину в обшивке, оставляя на лице горячее пятно. Отчего даже пришлось прикрыть глаза рукой, давая им привыкнуть. Внезапно я почувствовал, что мне нечем дышать и закашлялся судорожно хватая воздух открытым ртом. Пыль. Она была везде. Во рту, в носу, под веками. Она скрипела на зубах, оседала на коже, проникала в каждую трещину разбитого ложемента. Я лежал неподвижно, чувствуя, как холод стремительно отступает и ему на смену приходит волна нестерпимого жара. Казалось, что еще немного и волосы на моей голове вот-вот загорятся, а потрескавшийся пластик крышки начнет плавится и капать тугими каплями прямо на лицо. Но обошлось. Включилась система охлаждения вытягивая раскаленный возух.

Я заставил себя снова открыть глаза. Свет оказывается был не таким ослепительным как мне показалось, а вполне терпимым. Он сочился откуда-то сверху, через большой пролом и трещины в обшивке. Я как мог огляделся. Оказывается, я лежал в противоперегрузочном ложементе или точнее его остатках, и надо мной нависала прозрачная крышка, покрытая сетью трещин и засыпанная мелким песком. Она едва держалась — механизм фиксации был сорван. Один из краёв крышки был вырван с корнем, и сквозь образовавшуюся щель виднелся кусок серого потолка и несколько уцелевших светильников, которые периодически мигали.

Я провёл ладонью по лицу. Пальцы нащупали ссадины, запёкшуюся кровь. Кожа под пальцами была горячей, воспалённой. Но переломов, кажется, не было. Голова гудела — тупая, пульсирующая боль разливалась от висков к затылку, но это было терпимо. Я приподнялся на локте, и мир вокруг меня качнулся из стороны в сторону. Пришлось замереть, давая сознанию привыкнуть. Я закрыл глаза на секунду, дождался, пока тошнота отступит, и только потом открыл их снова.

Всё вокруг было перевёрнуто, разбито, покрыто копотью и пылью. Часть панелей управления была сорвана, проводка свисала с потолка, как мёртвые лианы. Я видел, как одна из них, чёрная, обгоревшая, покачивается от сквозняка — едва заметно, словно живая. В воздухе пахло горелой изоляцией, озоном и ещё чем-то — металлическим, чужим. Этот запах оседал на языке, вызывал лёгкую тошноту. Я сглотнул, чувствуя, как горло саднит.

Я вспомнил последнее, что сказал Хранитель перед тем, как отключиться. Про то, что он успел увести курьер до взрыва. Про то, что двигатели повреждены. Про прыжок без расчета координат. Про то, что навигационные данные были двадцати тысячелетней давности.

Где же все таки я? Я выбрался из ложемента. Ноги дрожали, и я едва удержался, схватившись за край разбитой консоли. Пальцы соскользнули по гладкому пластику, покрытому слоем сажи и пыли смешанной с песком, и я чуть не упал. Сердце забилось быстрее от испуга. Я перевёл дыхание, собрался с силами и сделал шаг. Второй. Третий.

Пол под ногами был неровным. Я чувствовал, как мелкие осколки пластика хрустят под подошвой. Где-то снаружи что-то скрипнуло — протяжно, жалобно. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Только ветер завывал, проникая сквозь пробоины в корпусе.

— Нейросеть, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, словно я не пил несколько дней. В горле пересохло, язык казался ватным. — Статус.

Иконки мигали на периферии зрения, но ответа не было. Только пустота в том месте, где должен был быть знакомый значек связи. Я почувствовал, как внутри разрастается холод. Страх. Липкий, противный. Как в тот раз, когда я впервые очнулся в капсуле у Кохара. Тогда я был просто диким, ничего не знающим о мире. Сейчас я знал слишком много, чтобы не бояться.

— Нейросеть, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отзовись.

Я закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к себе. Медленно, методично, я перебирал функции, которые должны были быть доступны. И наконец — едва заметное движение. Словно кто-то коснулся моего сознания, проверяя, жив ли я.

— Привет, — прошептал я, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. По спине пробежал холодок облегчения.

Нейросеть отозвалась. Медленно, как старая машина, которая никак не могла завестись. Иконки всплывали одна за другой. Связь — нестабильна. Доступ к системам — ограничен. Базы знаний — частично повреждены. Но она работала.

— Анализ состояния, — сказал я.

На периферии появилась строка: «Тело: множественные ушибы, лёгкое сотрясение. Рекомендуется лечение, отдых и приём жидкости.»

— Маловато.

Нейросеть не ответила. Она ждала следующей команды. Я огляделся, стараясь не обращать внимания на боль, которая пульсировала в висках. Нужно было понять, что работает, а что — нет.

Я подошёл к пульту. Экран был разбит — трещины расходились от центра, как паутина, но часть данных всё ещё сохранилась. Я провёл пальцем по поверхности, стирая слой пыли и сажи. Подушечки пальцев оставляли на стекле светлые полосы. Несколько строк высветились на уцелевшем куске экрана.

«Аварийное отключение. Гиперпривод — повреждён. Связь — потеряна. Системы жизнеобеспечения — отключены. Нештатный вход в атмосферу. Сброс аварийных капсул. Ресурс резервного питания — 2%».

Я хмыкнул. Два процента. Почти ничего. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует ссадина на скуле. Чёрт. Нужно понять где я и проверь аварийные маяки, раз был произведен сброс капсул, то значит они где ни будь приземлились.

Ответ пришёл через несколько секунд. Иконка мигнула, и перед глазами развернулась схема. Я видел её на фоне серого потолка рубки — полупрозрачную, мерцающую.

«Обнаружены три аварийных сигнала. Расстояние до источника 1: 240 км. Расстояние до источника 2: ~1000 км. Расстояние до источника 3: не определено. Направление: зафиксировано».

Три сигнала. Три спасательные капсулы? Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Хранитель, управлявший курьером, был отключен, значит спасением с падающего корабля должен был руководить я, больше некому, но проблема в том, что я не помнил, что произошло дальше, не помнил, как отдал команду на эвакуацию. Не помнил, как спасательные капсулы отделились от корабля, когда курьер начал входить в атмосферу. Вообще не помнил ничего за последние сутки… А сутки ли? Сколько вообще прошло времени?

Так, нужно успокоится и еще раз проверить информацию. Я снова повторил запрос об обнаруженных сигналах и их статусе. Ответ пришел незамедлительно.

Расстояние до источника 1: 240 км. Статус – Спасательная капсула. В момент отстыковки обнаружено присутствие живого организма.

Расстояние до источника 2: ~1000 км. Статус – Спасательная капсула. В момент отстыковки обнаружено присутствие живого организма.

Расстояние до источника 3: не определено. Статус – неизвестен. Направление: зафиксировано

Итак, что мы имеем, две капсулы с живыми объектами, это скорее всего Ли и Марико. Очень надеюсь, что их приземление прошло благополучнее, чем мое и капсулы не так сильно повреждены. Плюс они в криокамерах, у которых автономное питание, значит вопрос о выживании скорее всего не стоит. Но нужно поскорее добраться до них. Остаётся третья капсула, с неизвестным статусом и расстоянием. Кто в ней? Где она? Просто запасная. Или я ошибался?

Я сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Если там кто-то есть — кто это? Хаг или что-то другое? Я отогнал эту мысль. Потом.

Я выдохнул. В груди слегка потеплело — надежда. Девушки живы. Я представил их лица. Ли — с её голубыми волосами, спокойным взглядом. Марико — с рыжими прядями, дерзкой улыбкой. Они ждут меня. Я должен дойти.

Но сначала — нужно было выбраться наружу. Я огляделся, странно, помещение слишком маленькое, это не рубка, не моя каюта, не мед комплекс. Размером примерно по три шага в каждую сторону с останками ложемента по центру. На одной из стен виднелся круглый выход, который был завален обломками — часть панелей стен и потолка обрушилась, преграждая путь. Я подошёл ближе, оценивая завал. Тяжёлый. Но разобрать можно. Я взялся за край ближайшей панели. Материал был горячим — он обжигал ладони, даже через ткань комбинезона. Я дёрнул, напрягая мышцы. Панель не поддалась. Я попробовал снова — с рывком, используя всю массу тела. Она скрипнула, сдвинулась на пару сантиметров и застряла. Пот градом катился по лицу, смешиваясь с кровью. Я вытер рукой лоб и посмотрел на свои ладони — они были в чёрной саже, с красными полосами от небольших порезов. Кровь смешалась с пылью, превратившись в липкую грязь. Я сжал кулак, чувствуя, как саднит кожу на костяшках.

— Нейросеть, — сказал я, тяжело дыша. — Есть ли на корабле аварийный запас? Вода? Еда?

Ответ пришёл не сразу. «Данные повреждены. Рекомендую проверить грузовой отсек».

— Где он?

«Отсутствуют данные о планировке. Рекомендую визуальный осмотр».

Я огляделся ещё раз, пытаясь понять, где нахожусь. Помещение было маленьким — не больше трёх шагов в каждую сторону. Стены — гладкие, серые, без окон, без панелей управления. Только ложемент в центре, разбитый пульт у стены и круглый выход, заваленный обломками. Я провёл рукой по стене. Материал был холодным, гладким, с едва заметными стыками. Я провёл пальцем по одному из стыков, и нейросеть наконец выдала подсказку.

«Обнаружены стандартные панели обшивки спасательной капсулы производства — Дайва-Нир».

Спасательная капсула. Я не на курьере. Я в капсуле.

— Нейросеть, — сказал я. — Проверь логи. Что происходило перед отключением?

«Данные повреждены. Восстановление невозможно».

— Чёрт.

Я открыл глаза и посмотрел на завал у выхода. Если я в капсуле, то за этим завалом — внешняя среда. Планета. Та самая, куда мы упали. И где-то там, Ли и Марико.

Я вновь взялся за самый крупный кусок, упёрся ногой в стену и потянул. Мышцы заныли, в плече прострелило острой болью. Я стиснул зубы, дёрнул ещё раз — и панель сдвинулась с места, с грохотом упала на пол. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер — он завывал где-то снаружи, проникая сквозь щели и трещины в корпусе. Я разобрал ещё несколько обломков, и добрался до панели аварийного открытия двери.

Со злостью хлопнув по ней ладонью я услышал легкое шипение и шлюз плавно отъехал в сторону, а в широком в проёме показался свет. Яркий, почти ослепительный. Я даже зажмурился, давая глазам привыкнуть.

Когда я открыл их снова, я понял, что капсула лежит практически на краю скалы. У подножья которой расстилалась бескрайняя пустыня. Серо-бежевая, безжизненная, бесконечная. Ветер дул снизу, горячий и сухой, и я чувствовал, как он обжигает кожу. Где-то далеко ближе к горизонту виднелись какие-то непонятные тёмные пятна. Я смотрел вниз и понимал: путь только один. По склону скалы, по осыпающемуся камню, в пустыню. Туда, где ждали сигналы. Туда, где ждали они.

Но сначала — нужно было собрать всё, что могло пригодиться. Я не мог идти в пустыню с пустыми руками. Жара, жажда, расстояние в двести сорок километров — без воды и еды я не пройду и десятка. Развернувшись я вернулся в капсулу. Внутри было темно и душно, местное солнце уже прогрело металл, и воздух внутри стал тяжёлым, спёртым. Пыль всё ещё висела в воздухе, оседая на языке, но я старался не обращать на это внимания. Я остановился на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и начал осматривать помещение более тщательно, заглядывая в каждый угол, в каждую трещину. Где-то здесь должен быть аварийный набор. Это же спасательная капсула, она должна предусматривать не только спасение с корабля, но и дальнейшее выживание.

Я обошёл капсулу по периметру, ощупывая стены. Металл был гладким, холодным, но в одном месте я нащупал едва заметную выпуклость. Я провёл по ней пальцем — и услышал тихий щелчок. Панель приоткрылась, открывая взгляду небольшое углубление.

Внутри лежал контейнер. Серый, матовый, с едва заметными символами на крышке. Я потянул за ручку и контейнер легко поддался, и я вытащил его наружу. Он оказался тяжёлым, килограммов на десять, не меньше.

Сверху лежал кусок плотной ткани и развернув ее, я сразу понял, что это типичный рюкзак с широкими лямками для переноски груза на спине. Затем небольшой пластиковый кейс внутри которого находились медицинские картриджи, бинты, несколько ампул с прозрачной жидкостью. Стимулятор, обезболивающие, антисептики. Чуть ниже располагалось несколько батончиков с высоким содержанием калорий. Они были в герметичной упаковке, и, судя по всему, не пострадали.

Рядом с запасом еды лежали две бутылки воды примерно по литру каждая. Пластик был тёплым, почти горячим. Я открыл одну, сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но она смочила горло, и я почувствовал, как внутри разливается облегчение. Я припал к горлышку еще раз и начал жадно пить, но через пару секунд заставил себя остановиться — нужно было экономить. Чуть ниже лежал непонятный прибор. Небольшой цилиндр, размером с два мужских кулака размещенных друг на друге, с серебристой поверхностью и несколькими кнопками сбоку. Я взял его в руки, повертел. Он был лёгким, почти невесомым. С одного торца прибора располагалось замысловатое отверстие плавно закручивающееся и переходящее в улитку, а с другой просто дыра с резьбой словно его нужно было куда-то накручивать как крышку.

Нажав на кнопки, я услышал, как прибор тихонечко зашуршал, но кроме звука больше ничего не происходило. С непониманием я повертел его еще раз, даже засунул палец в улитку, но так и не понял назначение, ровно до того момента пока на перевернул его обратно. Со стороны резьбы из прибора на пол упала капля воды.

— Что это?

«Устройство для конденсации воды из атмосферы. Принцип работы: охлаждение воздуха ниже точки росы с последующим сбором конденсата. Производительность — до 0,2 литра в час при влажности воздуха более 10%. Встроенный фильтр. Автономное питание и выдвижная солнечная батарея. Рекомендуется использовать в утренние и вечерние часы». — услужливо подсказала нейросеть.

Я присвистнул. Это означало, что я мог получить несколько литров воды в сутки. Не фонтан, но достаточно, чтобы не умереть от жажды. А резьба на приборе отлично подходила к горлышку бутылок.

Я положил прибор на край контейнера и продолжил осмотр. Всё остальное в контейнере оказалось не менее полезным: компактный источник питания, несколько универсальных креплений, моток тонкого всего в пару миллиметров шнура на само сматывающейся бобине, пара высоких ботинок с усиленной рифлёной подошвой. Несколько фильтрующих элементов для респиратора. Небольшой фонарь, работающий от солнечной батареи. Старая модель, но рабочая. Я нажал на кнопку — световой пучок был довольно узким, но достаточно ярким, чтобы осветить путь в темноте. И, самое неожиданное, — прибор размером с небольшую книгу. Я вытащил его, повертел в руках.

«Портативный сканер. Назначение — сканирование окружающей среды, обнаружение биологических объектов, анализ воздуха и воды. Дальность — до 1 км. — выдала информацию нейросеть.

Я усмехнулся. Сканер. Не самый мощный, но в пустыне — бесценная вещь. С его помощью я мог искать воду, избегать опасностей и, возможно, находить следы других живых существ если они тут есть.

На самом дне лежали плотные перчатки, ремень и небольшой чехол с надписью на языке Дайва-Нир. Я раскрыл его и увидел нож. Длинное лезвие с небольшим зазубренным краем, удобная рукоять из тёмного пластика с противоскользящими вставками. Я провёл пальцем по лезвию — оно было острее, чем я ожидал. Такой нож мог пригодиться для многих вещей — от разделки добычи до защиты.

Я закрепил фонарь сканер и нож на поясе, положил в рюкзак батончики, аптечку и прибор для конденсации воды. Переобулся в новые ботинки — они подстроились и сидели идеально, как по заказу. Старые я сначала хотел выбросить, так как они не предназначены для передвижения по планете, но потом решил оставить и тоже сунул в рюкзак.

Я вызвал в меню нейросети координаты ближайшей обнаруженной капсулы и вывел указатель на них в угол интерфейса, чтобы всегда знать направление движения, затем подошёл к выходу из капсулы и снова посмотрел вниз, на пустыню. Она всё так же простиралась до горизонта, серая, горячая, безжалостная. Но теперь у меня было то, чего не было час назад — вода, еда, аптечка, нож и сканер. И надежда.

Я сделал глубокий вдох. Горячий воздух обжёг горло, и я закашлялся, но не отступил. Сделал шаг вперёд, ближе к краю скалы. Камни осыпались под ногой, и я едва удержал равновесие, взмахнув руками. Сердце пропустило удар. Я посмотрел вниз — там, далеко внизу, ждали камни и пустыня. Падение было бы смертельным.

— Спокойно, — сказал я себе. — Ты не затем выжил, чтобы разбиться на первом же шагу.

Я присел на корточки, внимательней разглядывая и оценивая склон. Он был крутым, но не отвесным — камни, осыпь, редкие выступы и расселины, за которые можно было ухватиться. Я перекинул рюкзак на оба плеча, чтобы он не мешал, и начал спуск.

Первый шаг — камень сорвался и покатился вниз, ударяясь о многочисленные выступы и разлетаясь при каждом ударе на более мелкие куски. Я замер, прислушиваясь. Грохот стих где-то глубоко внизу. Второй шаг, нога нашла опору, и я медленно перенёс на нее вес. Третий, пальцы вцепились в трещину в скале, и я повис на руках, чувствуя, как мышцы плеч натягиваются до предела.

Я двигался медленно, осторожно, проверяя каждый выступ, прежде чем перенести вес. Пот катился по лицу, заливал глаза, смешиваясь с пылью и запёкшейся кровью на лбу, куда угодил небольшой камешек. Я не вытирал его — некогда было. Руки были заняты, ноги дрожали от напряжения.

Где-то на середине спуска я остановился, чтобы перевести дыхание. Я висел на руках, прижавшись к нагретому камню, и чувствовал, как солнце обжигает спину. Комбинезон был мокрым от пота и лип к телу. Я закрыл глаза на секунду, давая себе отдых.

— Двести сорок километров, — прошептал я. — Ты должен дойти. Они ждут.

Я открыл глаза и продолжил спуск.

Когда моя нога коснулась твёрдой земли, я не поверил. Я стоял на ровной поверхности, чувствуя под подошвами не осыпающийся камень, а твёрдый, песок. Я сделал шаг в сторону, потом ещё один. Ноги дрожали от усталости, но я устоял.

Пустыня встретила меня жарой. Она была везде — она окутывала, проникала под одежду, выжигала влагу из воздуха. Я поднял руку, прикрывая глаза от солнца, и огляделся. Вокруг — только песок и камни. Никаких следов жизни. Никаких ориентиров. Только стрелка в углу зрения, указывающая направление.

— Время до заката?

«До заката — 4 часа 12 минут. Рекомендуется передвигаться в ночное время. Дневная температура — +56°C».

Я усмехнулся. Четыре часа. Я мог бы пройти несколько километров до наступления темноты, но не больше. Нужно было найти место для ночлега — какое-нибудь укрытие, где можно было переждать жару и немного восстановить силы. Двигаться лучше будет по ночам, все-таки хоть немного прохладнее будет.

Песок хрустнул под ногами. Он был горячим — даже через новые ботинки я чувствовал, как жар поднимается от земли. Ветер дул в лицо, принося мелкие песчинки, которые оседали на коже, губах, и на ресницах. Я шёл медленно, стараясь экономить силы, и смотрел вперёд — туда, где ждали сигналы. Туда, где ждали они.

Глава 2

Ночь опускалась на пустыню быстро, гораздо быстрее, чем я ожидал. Солнце, ещё минуту назад висевшее над горизонтом, вдруг провалилось за край мира, и тьма навалилась внезапно, словно кто-то большой и всемогущий просто взял и выключил свет. Без сумерек, без переходов — просто день кончился, и тут же началась ночь.

Я остановился, давая глазам привыкнуть. В пустыне было темно — не так, как в городе или даже в открытом космосе. Здесь тьма была плотной, вязкой, почти осязаемой. Она окутывала, давила, скрывала всё, что было дальше десятка шагов. Звёзды высыпали на небо — незнакомые, чужие, они горели ярко и холодно, но все равно почти не давали света.

— Ночной режим активирован, — выдала подсказку нейросеть.

Периферия зрения слегка изменилась — картинка стала чуть светлее, контуры острее. Но этого было недостаточно. Я достал фонарь нажал на кнопку, и узкий луч света разрезал темноту. Он был не слишком ярким, но достаточным, чтобы видеть дорогу в нескольких шагах впереди.

— Так лучше, — сказал я себе.

Я пошёл дальше. С приходом темноты сразу стало прохладнее — температура воздуха быстро упала градусов на двадцать и продолжала снижаться, и я даже почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Воздух стал мягче, и дыхание больше не обжигало горло. Но в этой прохладе таилась своя опасность. Я чувствовал её кожей — перемену, которая происходила вокруг.

Первым признаком стал звук. Он доносился откуда-то слева — тихий, почти неуловимый, похожий на щелкающий шёпот. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Только ветер и шум перекатывающихся песчинок. Я сделал ещё несколько шагов — и звук повторился. Теперь он был ближе. Словно кто-то или что-то двигалось в темноте, параллельно моему курсу.

Я направил луч фонаря в ту сторону. Свет выхватил из темноты несколько камней, куст сухой травы... и тень, которая скользнула за валун и исчезла. Я замер, вглядываясь. Луч фонаря дрожал от едва заметной вибрации, но я заставил себя успокоиться.

— Что там? — спросил я тихо.

Ответа не было. Я постоял ещё минуту, прислушиваясь к тишине, потом двинулся дальше. Луч фонаря скользил по песку и камням, выхватывая из темноты то причудливые очертания барханов, то зловещие тени торчащих скал и валунов, то мелкие следы на песке — незнакомые, похожие на отпечатки множества маленьких пальцев. Я старался не смотреть на них слишком долго.

Через час я добрался до гряды барханов. Они вздымались передо мной, как застывшие океанские волны — плавные, текучие, почти красивые в свете звёзд и луче фонаря. Песок на них был мелким, сыпучим, и каждый шаг давался с трудом — ноги проваливались по щиколотку, а то и глубже, вязли. Приходилось высоко поднимать колени, и мышцы быстро начали поднывать.

Я остановился на вершине одного из барханов, чтобы перевести дыхание. Ветер дул в спину, сдувая с бархана струйки песка. В луче фонаря они вились в воздухе, как маленькие змеи. Я посмотрел вперёд. За барханами темнело что-то большое, неправильной формы. Сначала я подумал, что это скалы, но потом понял — это ещё один вид пустыни. Каменистая.

Я двинулся вниз по склону бархана, но едва ступил на следующую гряду, как нога провалилась глубже, чем я ожидал. Песок словно стал жидким, он быстро уходил из-под ног, засасывая ступни. Я дёрнулся назад, пытаясь вытащить ногу, и чуть не упал, потеряв равновесие.

— Чёрт!

Я все-таки упал на колени, и тут же погрузился в песок по бёдра. Сердце забилось чаще, меня охватывала паника. Я попытался оттолкнуться руками, но они тоже начали уходить вниз, и я почувствовал, как земля уходит из-под меня — медленно, но неотвратимо.

Зыбучий песок. Я моментально вспомнил фильмы с земли про него и замер, перестал дёргаться. Вдох — выдох. Песок продолжал уходить, но теперь уже медленнее. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начал выбираться, опираясь на локти и раскидывая вес тела по большей площади. Это было тяжело — каждое движение стоило неимоверных усилий, и песок словно сопротивлялся, не желая отпускать свою жертву. Но мне все удалось выбраться. Я лежал на краю бархана, тяжело дыша, и чувствовал, как песок струится по груди, ссыпаясь обратно вниз. Я перекатился на спину и несколько минут просто смотрел в звёздное небо, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

«Рекомендуется использовать сканер для проверки поверхности перед каждым шагом». — внезапно выдала подсказку нейросеть.

— Спасибо, — выдохнул я с сарказмом. — Поздно… но конечно лучше поздно чем никогда.

Я поднялся, отряхнулся от песка включил в настройках сканнера уведомления об опасных зонах и двинулся дальше, обходя участок с зыбучими песками стороной. Луч фонаря выхватывал из темноты всё новые детали — следы, песок, камни.

Спустя ещё час я вошёл в каменистую пустыню. Здесь было легче идти — камни не проваливались под ногами, но они были острыми, неровными. Я то и дело спотыкался, цепляясь за невидимые в темноте выступы. Дважды я чуть не упал, поскользнувшись на мелкой крошке, которая покрывала камни.

Звуки ночи становились всё отчётливее. Где-то вдалеке раздался низкий, протяжный вой, от которого по спине пробежал холодок. Я замер, прислушиваясь. Вой повторился, но уже ближе, настойчивее. Затем ему ответил другой голос. И третий.

Стая. В пустыне кто-то охотился. Или отмечал территорию. Я ускорил шаг, стараясь не думать о том, что может скрываться в темноте. И на кого началась охота. Рука лежала на рукояти ножа, но я понимал, что против стаи он бесполезен.

«Сканирование... Обнаружены тепловые сигнатуры на расстоянии 300 метров. Три источника. Движутся в вашем направлении. Скорость — 15 км/ч». — выдала информацию со сканера нейросеть.

— Чёрт.

Я побежал. Не разбирая дороги, не глядя под ноги, просто вперёд — туда, где луч фонаря выхватывал из темноты очертания небольших скал, возвышающихся на несколько метров над землей. Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались от усталости. Я бросился к ближайшей группе камней, втиснулся между ними и замер, стараясь слиться с серой массой. Луч фонаря я погасил — темнота была моим единственным спасением.

Дыхание сбилось, в ушах шумела кровь. Внезапно снова раздался вой — на этот раз совсем рядом, с той стороны, откуда я только что прибежал. Где-то неподалёку послышалось тяжёлое, прерывистое сопение. Я затаился, стараясь не шевелится и даже не дышать.

Шаги прошли в нескольких метрах от меня, одни тяжёлые, другие мягкие, практически неслышные на песке, но отчётливо различимые по вибрации, передающейся через камни. Ритмичные, осторожные. Словно зверь крался, выслеживая добычу. Я смотрел на его силуэт — сгорбленный, массивный, с длинными конечностями, он двигался почти бесшумно. Голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, словно прислушиваясь. За первым силуэтом показался второй. Потом третий более крупный.

Они остановились в десятке метров от меня, и я слышал, как они дышат — тяжело, с присвистом. Один из них повернул голову в мою сторону. Я мгновенно замер, стараясь слиться с окружающим камнем и не дышал. Чувствовал, как бешено колотится сердце. Казалось, зверь смотрит прямо на меня — сквозь камни. Но он отвернулся, и все трое двинулись дальше, растворяясь в темноте.

Я ждал ещё несколько минут, прежде чем позволил себе выдохнуть. А начал шевелиться примерно еще через пол часа. Когда я наконец выбрался из укрытия, ноги дрожали, лёгкие горели. Я сделал несколько шагов, потом остановился, и сел, опираясь о камень.

Пустыня постепенно менялась. Барханы становились ниже, камни — мельче. Песок становился более плотным, утрамбованным, словно я приближался к древнему руслу реки. Воздух стал чуть влажнее. Внезапно луч фонаря выхватил из темноты нечто неожиданное. На песке лежал скелет — крупный, почти целый. Длинные кости, массивный череп, рёбра, разбросанные в стороны. Я подошёл ближе, разглядывая. Зверь, точнее то, что от него осталось, был гораздо крупнее человека, размером с небольшой флаер — не меньше. Кости были гладкими, обточенными ветром и песком. Определить какому виду он принадлежал было невозможно, но раз его убили, а следы зубов или когтей на костях отчетливо указывали на причину смерти, то значит тут есть хищники и покрупней тех, что я уже видел.

Судя по всему, останки лежали здесь уже много лет. Я перешагнул через скелет и двинулся дальше. Но через несколько шагов я заметил, что песок под ногами начал шевелиться. Сначала я подумал, что это ветер. Но ветра не было. Песок двигался сам по себе словно мелкие струйки, расходящиеся в стороны от моих ног.

Я замер. Луч фонаря упёрся в землю. Из песка, прямо передо мной, показалась голова. Маленькая, блестящая, с парой усиков, которые шевелились, ощупывая воздух. Затем показалось тело — длинное, сегментированное, с множеством ног. Оно выбралось на поверхность, замерло на мгновение, словно принюхиваясь, и двинулось в сторону. За ним появилось ещё одно. Потом ещё.

Я сделал шаг назад, потом ещё один. Песок под ногами продолжал шевелиться — там, внизу, кто-то просыпался. Сотни, тысячи маленьких тел двигались под поверхностью, словно единый организм, пробуждающийся к ночной жизни. Я ускорил шаг, стараясь не наступать на шевелящийся песок. Рядом послышалось шипение — низкое, угрожающее. Я повернул голову и увидел тень. Она скользила по камням, быстрая, гибкая, почти незаметная в темноте. Змея. Или кто-то очень похожий на нее.

Длинная, с блестящей чешуёй, которая переливалась в отражённом свете, голова поднялась над землёй и замерла. Я видел длинный тонкий язык, который высовывался и прятался словно пробовал воздух на вкус, или вынюхивал добычу. Я попятился, не сводя с неё глаз, но змея не двигалась, она просто ждала. Я сделал ещё шаг, потом ещё. И когда я оказался на безопасном расстоянии, она скользнула в сторону и исчезла среди камней.

К рассвету я прошёл около тридцати километров. Ноги гудели, плечи ныли от тяжести рюкзака, глаза слипались от усталости. Но я знал — днём идти нельзя. Солнце и жара убьёт гораздо быстрее, чем жажда.

Я выставил на сканере задачу по поиску укрытий и буквально через несколько минут нейросеть выдала сообщение — «Обнаружена пещера в 700 метрах слева по курсу».

Я свернул туда. Пещера оказалась небольшим углублением в земле, с нависающим над ним монолитным камнем. Укрытие оказалось достаточно глубоким, чтобы спрятаться от солнца, но не настолько, чтобы в нем водились хищники. Песок на полу был сухим и тёплым. Я заполз внутрь, снял рюкзак и устало улегся на спину.

— Время до рассвета?

— «27 минут. Рекомендуется отдых на протяжении не менее шести часов».

— А то я не знаю, — усмехнулся я на очередное сообщение симбионта.

Я поставил конденсатор у входа, развернув солнечную панель на восток за день он даст ещё немного воды. Достал аптечку, обработал ссадины, перемотал потёртые места на ногах. Потом лёг на спину, положив рюкзак под голову, и закрыл глаза.

Пустыня затихала. В пещере было прохладно. Где-то далеко слышался вой — но он был далёким, почти нереальным. Я слушал его, ощущая, как тело постепенно расслабляется, как усталость накатывает волной, утягивая в сон.

— Я дойду, — прошептал я.

И провалился в сон.

Глава 3

Сон был тяжёлым — без сновидений, без картинок, просто провал в темноту, из которого я вынырнул с трудом, словно со дна глубокого омута. Первое, что я осознал, — это жара. Она уже проникла в пещеру, заполнила её, сделала воздух плотным и тяжёлым. Я лежал неподвижно, чувствуя, как пот стекает по вискам, как комбинезон липнет к телу.

Я открыл глаза. Света было много — даже в пещере, даже сквозь нависающий камень, он просачивался, делал всё вокруг жёлто-белым, выцветшим. Я приподнялся на локте, и голова слегка закружилась. Во рту пересохло, язык казался ватным.

Конденсатор стоял у входа, его солнечная панель была развёрнута на восток. Я подошёл, проверил — в уже бутылке набралось около литра воды. Немного, но достаточно, чтобы пережить день. Я сменил емкость и сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с лёгким металлическим привкусом, но она смочила горло, и я почувствовал, как внутри разливается облегчение. Я заставил себя остановиться — нужно было экономить.

«11:47. Температура — +52°C. Рекомендуется оставаться в укрытии до 18:00». — выдала сообщение нейросеть.

Я усмехнулся. До восемнадцати часов — ещё больше шести часов. Я снова лёг, положив рюкзак под голову, и снова закрыл глаза.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я периодически провалился в полудрёму — то ли спал, то ли просто лежал с закрытыми глазами, слушая тишину пустыни. Она была плотной, почти осязаемой, и в этой тишине я слышал только собственное хриплое дыхание и редкое, едва уловимое шипение ветра перекатывающего песчинки снаружи.

А потом я услышал звук. Сначала он был едва различимым такой тонкий, высокий, похожий на визг. Я подумал, что мне показалось, что это ветер завывает между камней. Но звук повторился. Потом снова и снова. Он был странным — не похожим ни на вой хищников, которых я слышал ночью, ни на звуки членистоногих, копошившихся в песке.

Это было больше похоже на плач. Или на пение. Или на визг. Или на то и другое сразу. Я открыл глаза и приподнялся на локте. Пещера была пуста. Снаружи — только песок и камни, залитые безжалостным палящим солнцем. Но звук доносился откуда-то издалека — словно из-под земли, из глубины. Он нарастал, становился громче, потом затихал, снова нарастал. В нём была какая-то пульсация, ритм, который я не мог объяснить. Сняв с пояса сканнер, я запустил поиск. «Сканирование... Источник не определён. Звук не соответствует известным биологическим сигнатурам».

«Рекомендуется оставаться в укрытии». — дополнила сообщение нейросеть.

Я выругался. Не соответствует известным сигнатурам. Значит, просто он не знает, что это. Я снова замер, прислушиваясь. Визг становился всё отчётливее, и вдруг я понял — он не просто доносится из пустыни. Он проникает в голову. Проходит сквозь камни, сквозь песок, сквозь кожу. Он звучал прямо в черепе, и я не могу от него избавиться. Я зажал уши ладонями, но это не помогло.

— Что это? — прошептал я.

Ответа не было. Только визг, который становился всё громче, всё настойчивее. А потом он стих так же внезапно, как начался. Вернулась тишина — плотная, тяжёлая, давящая. Я сидел неподвижно, прислушиваясь, но больше ничего не было. Я выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди. Что это было? Я не знал. Но внутри меня поселилось холодное, липкое чувство — я не один в этой пустыне. И то, что здесь обитает, не всегда можно увидеть глазами.

К вечеру, когда солнце еще не скрылось за горизонтом, жара начала постепенно спадать. Сначала медленно, потом быстрее — словно кто-то повернул ручку регулятора, и температура в пустыне начала падать. Я собрал вещи, закрепил рюкзак, проверил фонарь, нож, конденсатор, и выглянул из пещеры. Пустыня простиралась до горизонта — серая, выцветшая, бесконечная. Стрелка в углу зрения указывала вперёд и чуть правее — туда, где на горизонте темнели неровные силуэты.

Песок сменился мелкой галькой, галька — острыми камнями. Я шёл, стараясь не смотреть на заходящее солнце, которое всё ещё висело низко над горизонтом, но уже не жгло так беспощадно. Где-то вдалеке снова раздался вой — далёкий, почти нереальный. Я невольно ускорил шаг.

Силуэты приближались медленно. Сначала они казались просто тёмными пятнами на горизонте, потом — неровными зубцами, торчащими из песка. А когда я подошёл ближе, я понял — это был город. Когда-то здесь кипела жизнь, текли реки, люди или кто-то другой строили дома, торговали, любили, умирали. Теперь остались только камни и руины, занесенные песком.

Я остановился на краю руин, переводя дыхание. Стены, сложенные из тёмного камня, возвышались надо мной на несколько метров. Часть из них была разрушена, часть уцелела. В воздухе пахло пылью и временем. Тишина здесь была другой — не такой, как в пустыне. Она была глубже, старше, словно сами камни хранили её в себе.

«Обнаружены структуры искусственного происхождения. Возраст — более 5000 лет. Материал — неизвестен. Обнаружены символы, схожие с языком Дайва-Нир. Частичное совпадение — 71%».

Я провёл пальцем по стене. Камень был шершавым, нагретым солнцем за долгий день. На поверхности виднелись надписи — знаки, которые я не мог прочитать, но в которых чувствовалась та же рука, что и на базе Хранителя. Я коснулся одного из символов, и на мгновение мне показалось, что я слышу тот же визг — далёкий, едва уловимый. Но это длилось лишь мгновение.

Я прошёл мимо нескольких разрушенных строений, когда вдруг заметил нечто необычное. На песке, в тени стены, лежало тело. Я замер, вглядываясь. Гуманоид. Четыре руки — но точно не креат. Слишком коренастое, слишком массивное, покрытое короткой жёсткой серой свалявшейся шерстью.

Он не шевелился, и вроде бы даже не дышал. Поэтому, несколько минут подождав я все же решился подойти ближе разглядывая существо. Что-то мне в нем казалось знакомым. Словно я видел уже таких, но не помнил где и когда. Морда существа, вытянутая вперёд, с крупными ноздрями и мощными челюстями напоминала физиономии земных горилл. Уши — небольшие, полукруглые, близко прижатые к черепу. Точно обезьяна. Огромная, четырёхрукая обезьяна.

Я подошёл еще ближе, держа руку на ноже. Существо не двигалось. Шерсть на его боку была тёмной, свалявшейся, пропитанной чем-то липким. Кровь. Много крови. Оно было ранено — тяжело, возможно, смертельно. Но его грудь всё ещё вздымалась — слабо, прерывисто, почти незаметно.

Я опустился на колени рядом с ним. Глаза существа были закрыты, но при моём приближении его веки дрогнули. Оно попыталось поднять голову, но не смогло — только слабый, хриплый звук вырвался из горла.

— Тише, — сказал я, прикасаясь к его плечу. — Я помогу тебе.

Существо замерло. Оно не понимало меня — я видел это по его глазам, которые открылись и уставились на меня с настороженностью и болью. Его зрачки были вертикальными, как у кошки, и в них отражался свет заходящего солнца.

Я провёл над ним сканером. Нейросеть выдала результат:

«Гуманоид. Четырёхконечная структура верхних конечностей. Имеет геном схожий с расой ХралСи. Множественные ранения. Внутреннее кровотечение. Перелом левой верхней конечности. Потеря крови — критическая. Требуется срочная медицинская помощь».

Я выругался. Аптечка была в рюкзаке. Я открыл её, достал стимулятор и обезболивающее. Нужно было действовать быстро — существо теряло сознание.

— Я помогу тебе, — сказал я, вкалывая стимулятор в плечо. — Только потерпи.

Оно дёрнулось, и из его груди вырвался низкий, горловой рык — не агрессивный, скорее испуганный, предупреждающий. Одна из рук дёрнулась, пытаясь оттолкнуть меня, но сил него уже не было.

— Тише, — повторил я, обрабатывая рану антисептиком. — Я не враг.

Существо замерло. Оно смотрело на меня — долго, изучающе. Потом его голова медленно опустилась на песок, и глаза закрылись. Дыхание стало ровнее, глубже. Стимулятор уже начал действовать.

Я работал быстро, стараясь не причинять лишней боли. Промыл рану, наложил повязку, зафиксировал сломанную руку. Закончив, я сел на песок рядом с ним и вытер пот со лба. Солнце уже практически скрылось за горизонтом, от чего тени руин стали длиннее, а воздух гораздо прохладнее.

— Время, — сказал я.

«19:47. Температура — +38°C. Рекомендуется начать движение до наступления темноты».

Я посмотрел на существо. Оно лежало неподвижно, но дыхание было ровным. Стимулятор сделал своё дело — теперь нужно было дать ему время восстановиться.

— Слушай, — сказал я тихо. — Я не могу оставить тебя здесь. Я не знаю, как тебя зовут и куда мне тебя нести.

Существо словно услышав, медленно открыло глаза. В них уже не было той мутной боли — появилась осмысленность. Оно попыталось сесть, и я помог ему, поддерживая за плечо. Теперь, вблизи, я мог разглядеть его лучше. Шерсть была грубой, но чистой, с проплешинами в нескольких местах, где виднелись шрамы — старые, давно зажившие. Когти на пальцах были короткими, сточенными — будто он много работал ими, рыл или скреб. На груди висело ожерелье из мелких костей, нанизанных на тонкий кожаный ремешок, с одним крупным, почти чёрным зубом в центре. В его взгляде читалась настороженность, но уже не та животная, с которой он смотрел на меня в первый раз — в нём появилось что-то человеческое. Понимание.

— Дре-Кег, — сказал он, и голос его был хриплым, горловым, но слова звучали почти как на общем языке Консорциума. — Я Дре-Кег. Охотник. Ищу… — он закашлялся, и из его пасти выступила тонкая струйка крови. — Ищу воду и еду.

— Я Алекс, — сказал я, помогая ему сесть удобнее. — У меня есть вода, правда немного. Я ввел тебе стимулятор, за пару часов от поможет твоему организму подлечить раны и немного восстановится. А пока расскажи мне, что это за место? Что здесь произошло?

Дре-Кег посмотрел на руины, и в его глазах мелькнула тень — страх, который он не мог скрыть. Вместе с этим страхом я снова вспомнил тот визг, который слышал днём. Возможно он шел именно отсюда из этих руин. Сейчас, глядя на этого четырёхрукого охотника, я начинал понимать, что возможно он гораздо больше знает о нём. Он живёт с ним.

— Это проклятое место, — сказал он, и голос его стал глубже, словно он перешёл на шёпот. — Здесь много времени назад наши предки встретили богов. Богов, которые пришли с неба. Они дали нам огонь и знания, а потом ушли. Но они оставили… — он запнулся, и я видел, как его пальцы сжались в кулак. — Они оставили что-то под землёй. Мы не знаем, что это. Но оно зовёт нас. Каждую ночь.

Я слушал его, и по спине пробежал холодок. Что-то под землёй. Что-то, что зовёт. Днём, когда я отдыхал — оно звало и меня. Тот визг, тот плач, тот звук, который проникал в голову. Дре-Кег не мог знать об этом, но я чувствовал — мы говорили об одном и том же.

— Оно зовёт всех? — спросил я.

Дре-Кег покачал головой.

— Не всех. Только тех, кто спит. Только во сне.

— Мне нужно найти кого-то, — сказал я. — Две девушки. Креатки. Они находятся в спасательных капсулах. Ты видел что-то падающее с неба?

Дре-Кег кивнул.

— Я видел огненные звёзды. Они падали в пустыню. Мы думали, что это боги вернулись, чтобы помочь нам, или забрать нас. Но потом мы поняли — это не боги. Это что-то другое.

Он замолчал, а затем тихо добавил:

— Одна из них упала далеко отсюда, примерно у скалы Забытых. Там, где живут камнееды. Мы не ходим туда, там слишком часто встречается смерть.

— Мне очень нужно туда.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах я прочитал нечто — сомнение, страх, уважение. Он смотрел на мою одежду, на рюкзак, на приборы, висящие на поясе. Он видел, что я не отсюда. Но он не знал, что я тот, кто слышал зов.

— Если ты поможешь мне добраться до племени, я помогу тебе, — сказал он. — Я знаю путь. Но сначала дай мне воды, которую ты так щедро лили на мою шерсть.

Я протянул ему бутылку с водой. Он взял её дрожащими руками и сделал глоток. Потом ещё один. Его плечи чуть расслабились. Только после этого он отдал бутылку обратно.

— Спасибо, — сказал Дре-Кег. — Ты спас мне жизнь. Я запомню это.

— Не за что, — ответил я, убирая бутылку обратно в рюкзак. — Теперь нам нужно идти. До темноты осталось еще немного времени.

Я поднялся, протянул ему руку. Он схватил её — его ладонь была тёплой, шершавой, с мозолями на пальцах. Он с трудом поднялся, опираясь на меня, и покачнулся, но устоял. Одна из его рук всё ещё висела неподвижно, но он не жаловался.

— Мы пойдём медленно, — сказал я. — Если станет плохо — скажи.

Он кивнул. Мы двинулись вперёд — в сторону тёмных силуэтов скал, где, по его словам, жило его племя. Позади остались руины, и с каждым шагом я чувствовал, как что-то ослабевает — тот странный зов, который я слышал днём. Но не исчезал полностью. Он ждал.

Я сделал шаг, потом ещё один. Ветер дул в лицо, принося песок и какое-то умиротворение.

— Дре-Кег, — сказал я, когда мы отошли достаточно далеко от руин. — Тот звук… днём. Визг. Что это?

Он не ответил сразу. Шёл, глядя вперёд. Я видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Но он смотрел в одну точку и молчал.

— Ты слышал его, — сказал он наконец. Это был не вопрос — утверждение.

— Да, — кивнул я. — Днём, в пещере. Он звучал прямо в голове.

Он остановился на мгновение и повернулся ко мне. В глазах его была тьма, которую я не мог описать словами.

— Старейшины говорят, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что когда город был жив, под ним жило чудовище которое охраняло жителей. Но потом что-то случилось, и жители прогневали чудовище, поэтому пришли Боги, чтобы усыпить его. И дали нашему народу знания и силу. Потом Боги ушли но сила не давала покоя нашему народу и мы слишком возгордились, возомнили себя всесильными. И чудовище вновь проснулось и уничтожило наш мир, а потом скрылось в глубинах, и возможно снова спит, но видит сны. И в этих снах он слышит наш голос. Наш страх.

Он замолчал, а затем отвернулся от меня и продолжил путь. Я шёл рядом, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Ветер стих, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Я снова вспомнил тот визг. И понял — я не хочу знать, что это было.

Глава 4

Мы шли всю ночь. Дре-Кег двигался медленно, опираясь на меня, но он не жаловался и не просил остановиться. Иногда я слышал, как он тяжело дышит, как его шаги становятся неровными, но он упорно продолжал идти. Где-то на середине пути он показал рукой вперёд, туда, где в свете начинающегося рассвета проступали очертания каменного плато.

— Там, — сказал он. — Живет мое племя.

Я посмотрел в сторону куда указывал абориген. Каменное плато возвышалось над пустыней метров на двадцать — ровное, плоское, с обрывистыми краями. На его вершине темнели силуэты — маленькие, неровные, похожие на купола. Хижины.

Мы подошли к подножию, когда небо на востоке уже начало розоветь. Дре-Кег остановился, перевёл дыхание и издал низкий, горловой звук — что-то среднее между криком и пением. Он повторил его трижды. Сверху ответили — таким же звуком, но более коротким, утвердительным.

— Нас ждут, — сказал он.

Путь наверх оказался вырубленной в камне лестницей — узкой, неровной, с высокими истертыми временем и множеством ног, ступенями. Дре-Кег поднимался медленно, и я поддерживал его, чувствуя, как он с каждым сделанным шагом опирается на меня всё сильнее. Когда мы наконец достигли вершины, я остановился, переводя дыхание.

Поселение было небольшим. Домики, сложенные из веток и старых тряпок, стояли в несколько рядов. Они напоминали мне африканские хижины — круглые, с коническими крышами, покрытыми сухой травой. Между ними вились тропинки, утоптанные до твердого состояния. В центре поселения горел костёр — небольшой, но живой на котором что-то готовилось. Вокруг него стояли местные жители. Четырёхрукие. Похожие на Дре-Кега, но слегка ниже ростом, с более светлой шерстью и менее массивными челюстями. Они не шевелились застыв как статуи и смотрели на меня. Несколько десятков пар глаз — настороженных, изучающих, недоверчивых. Дети, которых было совсем немного, прятались за взрослыми, выглядывая из-за их спин.

Их было мало. Слишком мало для племени, которое должно было насчитывать сотни. Я заметил это сразу. Взрослые — измождённые, с глубокими тенями под глазами. Старики — сгорбленные, опирающиеся на палки. И почти нет детей.

— Дре-Кег, — сказал я тихо. — Где все?

Он не ответил. Я видел, как поникли его плечи. Из хижины, стоявшей чуть в стороне от других, вышел еще один. Он был выше остальных, старше — шерсть на его голове была почти белой от седины, а глаза смотрели с той тяжёлой мудростью, которая приходит только с годами. На шее висело ожерелье из черепов каких-то тварюшек и крупных зубов — не таких, как у Дре-Кега, а более массивных, хищных. В одной руке он держал длинный посох с белым черепом на навершии.

— Дре-Кег, — сказал старейшина. Голос его был низким, горловым, и в нём звучала сталь. — Ты жив. Мы думали, что ты уже не вернешься. Кто это с тобой?

— Он спас мне жизнь, — сказал Дре-Кег, и в его голосе я услышал уважение. — Он дал мне воду, перевязал раны. Если бы не он, я бы умер в проклятом городе.

Старейшина посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, изучающим — я чувствовал, как он внимательно рассматривает меня, оценивает, ищет угрозу. Я стоял неподвижно, стараясь не делать резких движений.

— Как тебя зовут, чужеземец? — спросил он.

— Алекс, — ответил я. — Я не враг. Я просто ищу дорогу.

Старейшина долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Дре-Кега. Его лицо чуть смягчилось.

— Ты привёл его в наш дом, — сказал он. — Значит, ты доверяешь ему. Я доверяю тебе.

Он сделал шаг в сторону и жестом указал на костёр.

— Проходи. Ты гость. Наш дом принимает тебя. Но помни — чужаки здесь редкость. И не все из них уходят живыми.

Я кивнул и шагнул к костру. Дре-Кег последовал за мной, и я чувствовал, как люди расступаются, давая нам дорогу. Они смотрели на меня с любопытством и страхом, но никто не пытался остановить.

Я сел на камень у костра, и огонь согрел меня. Старейшина сел напротив. Дре-Кег опустился рядом, тяжело дыша.

— Ты спас моего охотника, — сказал старейшина. — Я должен поблагодарить тебя. Но сначала — скажи, кто ты и что ты здесь ищешь.

Я сделал глубокий вдох. Огонь трещал, отбрасывая тени на лица собравшихся.

— Меня зовут Алекс. Я пришёл из другого мира. Мой корабль упал в горах, и я иду по пустыне уже вторые сутки. Я ищу двух девушек. Они мои… они мне дороги. Они в капсулах, которые упали где-то в пустыне. Я должен найти их.

Старейшина слушал молча, и его глаза не отрывались от меня. Потом он медленно кивнул.

— Ты ищешь своих женщин, — сказал он. — Это хорошо. У меня тоже была жена.

Он хлопнул себя по груди — этот жест был похож на жест уважения.

— Она умерла много лет назад, когда на наш дом напали камнееды. Я не смог её спасти. Ты хочешь спасти своих — я понимаю это.

Он помолчал, и в его глазах мелькнула тень.

— Но ты пришёл в плохое время, чужеземец. Земля болит. Она стонет. Мы слышим это каждую ночь.

Я вспомнил тот визг. Тот зов, который проникал в голову.

— Я слышал это, — сказал я. — Днём. В пещере.

Старейшина посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с пониманием.

— Ты слышал голос? — переспросил он. — Днём?

— Да.

Он обменялся взглядами с другими старейшинами. Те зашептались, задвигались, переглядываясь. Один из них поднялся и подошёл ближе к костру. Его лицо было старым — морщины глубокими, как трещины в сухой земле. Глаза — мутные, почти белые, но в них читалась вековая мудрость. Он смотрел на меня так, будто видел сквозь кожу, сквозь кости, словно читал мои мысли.

— Ты не лжёшь, — сказал он. Голос его был скрипучим, как сухая ветка. — Я вижу. Ты действительно слышал его. Днём. — Он повернулся к старейшине. — Это знак, вождь. Он пришёл не случайно. Он вестник, что принес перемены.

Вождь молчал, глядя на меня. Потом медленно кивнул.

— Возможно, — сказал он. — Но главное нужно понять какие? И к чему они приведут, к лучшему или худшему? Но, мы забываем о гостеприимстве, сначала ты должен поесть и отдохнуть.

Он поднялся и что-то сказал на горловом языке. Женщины, стоявшие поодаль, зашевелились. Одна из них принесла глиняную миску — в ней была какая-то каша, тёплая, с запахом сушеных трав. Я взял её, чувствуя, как голод начинает грызть изнутри. Еда была пресной, без соли, но горячей. Я ел медленно, стараясь не думать о том, что этот народ почти исчез. Вокруг меня было тихо — только треск костра и редкие шаги. Дети уже не прятались — они выглядывали из-за хижин, разглядывая меня с любопытством.

Я доел, поставил пустую миску на землю. Вождь наблюдал за мной, сидя на камне. Его лицо было спокойным, но я чувствовал — он о чём-то думает. О чём-то важном.

— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Я покажу тебе, где ты будешь спать.

Я пошёл за ним. Мы миновали несколько хижин и остановились у небольшого круглого строения. Дверь была завешана старой тканью. Внутри было темно, но на полу лежала соломенная подстилка — достаточно мягкая, чтобы спать. Я опустился на нее, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.

— Отдыхай, — сказал вождь, стоя в проходе. — Потом поговорим.

Он ушёл, а я остался один, но сон пришёл не сразу. Я лежал, слушая звуки поселения — редкие шаги, треск костра, чей-то приглушённый разговор. Я думал о том, что видел: о пустыне, о руинах, о Дре-Кеге. О голосе, который звучал в моей голове. И о том, что этот народ знает о нём. Знает, но боится говорить.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Света было мало — только тусклый отблеск костра просачивался сквозь ткань. Я открыл глаза. Надо мной стоял вождь. Его лицо в полумраке казалось древним, высеченным из камня.

— Вставай, — сказал он. — Время говорить.

Я поднялся, отряхнул прилипшие травинки, стряхнул вездесущий песок и вышел наружу вслед за вождем племени. Солнце уже спряталось и на улице наступили сумерки, но поселение еще не спало — женщины что-то готовили, мужчины сидели у костра, дети играли в догонялки. Вождь сел на своё место у огня и жестом указал мне на камень, напротив.

— Садись, — сказал он. — Поговорим.

Огонь трещал, отбрасывая на домики вокруг, замысловатые тени.

— Ты сказал, что слышал голос, — начал он. — Это не случайность. Среди нас есть те, кто слышит его. Обычно это шаманы. Иногда — те, кто рождается с этим даром. Но ты пришёл издалека, и ты услышал его. Это значит, что земля хочет говорить с тобой.

— О чём? — спросил я.

Он помолчал, глядя на огонь. Потом заговорил — медленно, словно вспоминая что-то, что рассказывали ему в детстве. То, что передавалось из уст в уста, от отца к сыну, от матери к дочери, через сотни, а может быть, тысячи поколений.

— Это было давно. Так давно, что даже старейшины не помнят — они только слышали от тех, кто слышал от своих предков. Тогда наша земля была зелёной. Не такой, как сейчас — серой, мёртвой, иссушенной. На ней росли леса, текли реки, и в реках было столько воды, что можно было пить, не боясь умереть от жажды. Мы не знали голода. Еда была повсюду — в лесах, в полях, в садах, которые мы сами выращивали.

Он замолчал, и я видел, как его глаза смотрят в огонь, но видят что-то другое. Что-то, чего я не мог увидеть.

— Мы жили в домах из камня и света. Они были высокими, такими высокими, что касались облаков. Мы не ходили пешком — мы летали. На машинах, которые бесшумно скользили над землёй. Наши города были огромными, и в них жили тысячи тысяч. Мы были счастливы.

— Что случилось, куда все исчезло? — спросил я.

Он не ответил сразу. Глаза его потемнели.

— Мы не были одни. Везде, вокруг нас, были наши помощники, существа из металла. Они строили наши дома, выращивали нашу еду, ухаживали за нами, когда мы болели. Мы называли их слугами, но они были больше, чем слуги. Они были частью нашего мира. И всем этим управлял... — он сделал паузу, словно подбирая слово, — ...Высший разум. Мы называли его Пророком.

— Пророком?

— Он мог предсказывать. Он знал, когда придёт дождь, когда будет засуха, когда начнутся шторма. Он управлял машинами, которые строили города, выращивали еду, лечили болезни. Он знал всё, что нужно было знать. И он давал нам советы — как жить, как поступать. Мы слушали его, потому что он никогда не ошибался.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри холодеет. Пророк. Искусственный интеллект, управляющий целой планетой. Я слышал о таких раньше — в рассказах Хранителя, в сети, в исторических сводках, которые читал еще когда жил на «Великане». Некоторые расы создавали их, чтобы управлять мирами. И почти всегда это заканчивалось плохо.

— А потом пришла беда, — продолжил вождь. — Не сразу. Сначала мы не поняли, что происходит, жители городов начали болеть. Не как обычно — не на день, не на два. Они болели долго. Иногда месяцами. Иногда годами. А потом они умирали. И Пророк ничего не мог с этим поделать. Он знал всё, но он не знал, как остановить эту болезнь.

Он замолчал. Огонь трещал, разбрасывая искры.

— Механизмы, которые обслуживали нас, начали вести себя странно. Они больше не подчинялись приказам. Они стали хватать больных и уносить их куда-то. Куда — никто не знал. Те, кого они хватали, не возвращались. Люди боялись, прятались, но механизмы находили их. Они были везде.

— Что произошло потом? — спросил я.

— Леса начали умирать. Сначала медленно — деревья желтели, сбрасывали листья, не давали плодов. Потом быстрее — они чернели и рассыпались в прах, стоило к ним прикоснуться. Реки пересыхали. Земля трескалась. Пустыня начала наступать на города, засыпая их песком. Мы пытались бороться, но Пророк молчал. Он не давал советов. Он просто... исчез и вслед за ним исчезли механизмы. Мы не знали, что случилось. Мы остались одни.

Он поднял глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была такая глубокая усталость, что я на мгновение почувствовал её как свою.

— Связь между городами оборвалась. Мы пытались посылать гонцов, но они не возвращались. Мы думали, что остались единственными. Потом, много лет спустя, мы встретили других — тех, кто жил на севере. Они рассказали, что у них было то же самое. Болезнь, механизмы, голос. Они теряли своих людей так же, как и мы. Мы пытались объединиться, но… — он покачал головой. — Страх сделал своё дело. Мы начали враждовать. Бороться за остатки еды, за воду, за землю, которая ещё могла дать хоть что-то. Мы забыли, что когда-то были одним народом. Мы стали врагами.

Я смотрел на него, и в голове складывалась картина. Искусственный интеллект, который сошёл с ума — или был повреждён. Механизмы, которые потеряли управление. Болезнь, которую он не мог остановить. Мир, который рухнул, потому что его создатель перестал нормально функционировать.

— Это было давно, — сказал вождь. — Очень давно. Мы потеряли счёт времени. Но мы помним. Мы передаём эту историю из уст в уста, чтобы наши дети знали, что мы были великим народом. Что мы не всегда жили в страхе. Что когда-то мы были счастливы.

Он замолчал, а я сидел, глядя на огонь. И думал о том, что рассказал вождь. О Пророке. О механизмах. О голосе, который звал меня из-под земли.

— Ты знаешь, что такое Пророк? — спросил я.

Вождь покачал головой.

— Я знаю только легенды. Может быть, это был бог. Может быть, дух земли. Может быть, что-то ещё. Мы не знаем. Но мы знаем, что он всё ещё там. Под землёй. И он всё ещё говорит с нами. Те, кто слышат голос, уходят слушать его снова и снова. Некоторые возвращаются, другие — нет. Голос забирает их.

Он снова замолчал и посмотрел в сторону горизонта где недавно спряталось солнце. Я проследил за его взглядом. Там, виднелись силуэты гор. Я заметил нечто необычное: среди камней виднелись светлые пятна. Слишком правильной формы. Слишком ровными они были.

— Что это? — спросил я.

Вождь не сразу ответил. Его лицо стало жёстче.

— Мы называем это "Пастью". Там есть вход. Под землю. Он был запечатан давно, ещё до того, как мои предки пришли сюда. — Он сделал паузу. — Но теперь печать слабеет. Иногда ночью, когда ветер стихает, оттуда доносится звук. Не голос — что-то другое, неживое. Словно что-то скребётся о камень.

— Ты слышал его? — спросил я.

Вождь покачал головой.

— Я не слышу голоса. Я слишком стар для этого. Но мои охотники рассказывают. Они видели, как из песка вырываются... руки. Они хватают всё, что движется — животных, птиц. Однажды они схватили охотника. Он больше не вернулся.

— Руки? — переспросил я.

— Щупальца. Так их называют. Они появляются из-под земли и исчезают. Никто не знает, откуда они берутся. Но все знают — они приходят со стороны Пасти.

Я смотрел на него, и в голове складывалась картина. Сошедший с ума интеллект, щупальца, которые вырываются из песка. Голос, который зовёт. Искусственный. Механический.

— Я хочу увидеть Пасть, — сказал я.

Вождь долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Я знал, что ты скажешь это. Дре-Кег поведёт тебя. Он знает дорогу. Но помни — ты идёшь в место, откуда не все возвращаются.

Я посмотрел на Дре-Кега. Тот сидел у костра, прижимая перевязанную руку к груди. Его лицо было бледным даже под слоем шерсти, дыхание — тяжёлым, прерывистым. Он едва добрался до поселения. Идти снова — значит убить его.

— Он не сможет, — сказал я. — Ты же видишь. Он едва стоит.

Вождь перевёл взгляд на Дре-Кега. Тот хотел возразить, но я видел — сил у него нет. Он просто не сможет.

— Я пойду один, — сказал я. — Просто покажите мне дорогу. Или дайте проводника, который сможет отвести ко входу.

Вождь молчал. Потом повернулся к одному из молодых охотников, сидевших у костра. Тот был ниже Дре-Кега, с более тёмной шерстью и живыми, быстрыми глазами. Он смотрел на меня с любопытством и настороженностью.

— Т'Кир, — сказал вождь. — Ты знаешь дорогу к Пасти. Ты пойдёшь с ним.

Молодой охотник кивнул. Он поднялся, и я увидел, что он крепок — широкие плечи, сильные руки, уверенная походка. Он подошёл ближе и посмотрел на меня сверху вниз — я был выше его, но в его взгляде чувствовалась сила.

— Когда идём? — спросил он. Голос у него был низким, хрипловатым.

— Сейчас, — сказал я. — Пока солнце не поднялось.

Т'Кир посмотрел на небо. Край горизонта уже полностью потемнел.

— Днём по пустыне не идут, — сказал он. — Ты знаешь это?

— Знаю. Поэтому мы идём сейчас. Пока темно. Пока солнце не встало.

Вождь нахмурился.

— Ты устал. Ты почти не спал.

— Я спал, — сказал я. — Достаточно. Я не выдержу дневного перехода. Мы пройдём в сумерках и будем идти до самого рассвета, отдохнём днём. Так быстрее.

Вождь молчал, глядя на меня. Потом медленно кивнул.

— Ты упрямый, чужеземец. Это хорошо. Упрямство помогает выживать.

Он повернулся к Т'Киру.

— Возьми воду. Еду. И будь осторожен.

Т'Кир кивнул и исчез в одной из хижин. Через несколько минут он вернулся — на поясе у него висела фляга, за плечами — небольшой мешок. В руках он держал копьё — длинное, с блестящим металлическим наконечником.

— Я готов, — сказал он.

Я поднялся. Встал, чувствуя, как ноют мышцы. Посмотрел на Дре-Кега. Тот сидел у костра, глядя на меня.

— Спасибо, — сказал я. — За всё.

— Возвращайся, — ответил он. — Ты спас мне жизнь. Я должен отдать долг.

Я кивнул. Повернулся к Т'Киру.

— Идём.

Мы двинулись к краю плато. Поселение оставалось позади, костёр становился всё меньше. Вождь стоял на краю, глядя нам вслед. Я не оборачивался.

Т'Кир шагал уверенно, не сбавляя темпа. Я старался не отставать, хотя ноги гудели от усталости.

— Ты и правда слышал голос? — спросил он, когда мы начали спускаться по каменной лестнице.

— Да.

— Днём?

— Да.

Он покачал головой.

— Я слышу его только ночью. Когда темно. Когда тихо. Он приходит во сне. Днём я не слышу его. Только самые сильные слышат его днём.

— И что он говорит?

Он замолчал на несколько шагов.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Слова я не понимаю. Но я знаю, что он зовёт. И я хочу пойти. Каждый раз, когда я слышу его, я хочу идти.

Он посмотрел на меня.

— Ты тоже хочешь идти?

Я подумал о девушках. О Ли и Марико, застывших в капсулах. О пути, который лежал передо мной. О голосе, который звучал в моей голове.

— Да, — ответил я. — Хочу.

Глава 5

Мы шли всю ночь. Т'Кир двигался бесшумно, легко переставляя ноги по песку, словно он был частью этой пустыни. Я старался не отставать, но усталость давала о себе знать — каждый шаг отдавался тупой болью в мышцах, в горле пересохло, и даже ночная прохлада не спасала от ощущения, что я иду уже целую вечность.

Где-то за спиной остались хижины племени. Пламя костра давно пропало, скрывшись за грядой барханов, и только незнакомые, холодные и равнодушные звёзды над головой указывали путь.

— Мы идём к горам, — сказал Т'Кир, показывая вперёд. — Там, впереди темнеет их силуэт. Видишь?

Я посмотрел туда, куда он указывал. На горизонте действительно вырисовывались неровные силуэты — скалы, которые росли с каждым шагом, становясь всё больше, всё отчётливее. Они напоминали гигантские зубы, торчащие из челюсти мёртвого зверя.

— Сколько нам еще идти?

— К утру будем у подножия. — Он помолчал, потом добавил: — Если не случится ничего плохого.

— Что может случиться?

Он не ответил. Только ускорил шаг. Мы прошли ещё несколько километров, когда я заметил, что Т'Кир начал замедляться. Он часто останавливался, поводил головой, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал. Его дыхание стало прерывистым, а шерсть на загривке топорщилась, как у зверя, который чувствует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Тише, — сказал он. — Ты слышишь?

Я остановился и замер прислушиваясь. Ветер — сухой, горячий даже ночью — шевелил песок, заставляя его перекатываться мелкими струйками, похожими на змей. Где-то далеко, за барханами, раздался вой — протяжный, тоскливый. Но не это привлекло его внимание.

— Нет, — сказал я. — Я ничего не слышу.

— Он здесь, — прошептал Т'Кир. — Он говорит со мной. Гораздо громче, чем раньше. Это как будто у меня в голове кто-то кричит, а я не могу его остановить.

Я перевел взгляд на четырехрукого напарника. Даже в темноте было видно, что его глаза широко открыты, зрачки расширены, а в них читался страх, который он не мог скрыть. Шерсть на его загривке встала дыбом, а руки дрожали, словно он пытался удержать что-то невидимое.

— Что он говорит? — спросил я.

— Не уверен… не знаю. Я не понимаю слов. Я чувствую зов, он тянет меня вперед, показывает смутные образы, говорит, что я должен идти. Что там, внизу под скалами, ждёт что-то важное. — Он сжал голову руками, зажмурился. — Он говорит, что я найду там то, что искал всю жизнь. Что всё, что я потерял, вернётся ко мне.

Я смотрел на него, и внутри меня что-то сжалось. Голос. Он слышал голос. Сильнее, чем когда-либо до этого. Я вспомнил, как сам слышал его — не словами, а образами. Металл. Камни. Коридоры, уходящие вниз. Это был не просто голос — это был зов. Он проникал в тебя и не отпускал. Но сейчас я его не слышал.

— Ты можешь идти дальше? — спросил я.

Он поднял на меня глаза. В них была паника, смешанная с отчаянием.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу идти туда. Там он становится громче. Он заполняет мою голову. Я не выдержу. Я чувствую, что если я сделаю ещё один шаг, то я просто... исчезну. Я не знаю, что тогда останется от меня.

Я хотел сказать, что понимаю его, но слова застряли в горле. Я не понимал. Я слышал голос только раз, и то во сне. А он слышал его всю жизнь. Он жил с этим зовом, испытывал страх каждую ночь, каждый день, каждое мгновение.

— Оставайся здесь, — сказал я. — Я пойду один.

— Вождь сказал, что я должен тебя отвести, тем более что ты не знаешь, где вход, — возразил он, но в его голосе уже не было силы. Он был похож на человека, который говорит, потому что должен, а не потому что хочет.

— Покажи мне направление. Я найду сам.

Он посмотрел в сторону гор, потом снова на меня. Его лицо исказила боль — такая, которую я никогда не видел на лицах живых существ.

— Я не могу, — повторил он. — Я не могу идти дальше. Я боюсь. Боюсь того, что я там увижу. Боюсь того, что я там потеряю. Я боюсь, что если я пойду, то больше никогда не вернусь к себе.

Я смотрел на него, и в его глазах я видел страх, который не мог победить. Он был готов умереть, но не идти туда, где голос звучал громче.

— Иди обратно, скажи вождю, что довел меня до самой пасти. Я справлюсь.

Он колебался. Потом кивнул.

— Иди прямо на горы. Когда дойдёшь до подножия, ищи расщелину. Она широкая, почти как ворота. Иди к ней. Это и есть пасть.

— Спасибо, — сказал я.

— Возвращайся, — сказал он и развернулся. — Или нет. Но я не могу идти с тобой. Прости. Я не могу. Просто не могу.

Он ушёл. Быстро, почти бегом, словно спасаясь от чего-то, что дышало ему в спину. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в темноте. И я остался один. Тишина стала плотнее. Теперь, когда Т'Кир ушёл, я слышал только ветер и собственное дыхание. Горы вырисовывались впереди — тёмные, массивные. В их очертаниях было что-то зловещее — они напоминали гигантское мертвое тело неизвестного существа, выброшенное на берег времени.

Я пошёл вперёд, и примерно через час достиг подножия. Скалы возвышались надо мной, тёмные, с острыми краями, словно их вырезали из камня гигантским ножом. Я начал искать расщелину, о которой говорил Т'Кир.

Она была широкой — почти как ворота, метров шесть в ширину, уходящая вглубь скалы. Она действительно напоминала зев, открытый в вечность. Пасть, та самая, которую боятся местные. Я немного помедлил, вглядываясь в темное чрево скалы, а потом шагнул внутрь и оказался в каменном коридоре. Стенки его были неровными, грубо обтёсанными — казалось, что это просто природная трещина в скале. Но стоило мне пройти несколько десятков шагов, как коридор изменился, расширился, и я замер. Это был не просто естественный природный проход. Это был вход. Рукотворный, хоть и сделанный много веков назад неизвестными мастерами.

Его стены стали ровными, практически идеально гладкими, сложенными из тёмного камня — такого же, как в руинах города. Швы были такими тонкими, что почти неразличимыми. И на них виднелись истертые временем надписи. Символы, которые я уже видел на базе Хранителя. Язык Дайва-Нир.

Я подошёл ближе, подсветил фонарем, провёл пальцами по одной из них. Камень стены был холодным, гладким, и выглядел так словно его только что отполировали. Время обошло его стороной. Но буквы и знаки казались старыми, а еще… еще под пальцами я чувствовал что-то. Едва заметную вибрацию, словно внутри камня ритмично билось механическое сердце.

Я достал сканнер и запустил анализ.

«Обнаружены символы Дайва-Нир. Совпадение — 94%. Текст частично повреждён. Предположительный перевод: "База исследований — сектор 7. Доступ только для авторизованного персонала... Информация по... протоколам..."» — выдала сообщение нейросеть.

Я отнял руку от стены. База исследований. Сектор 7. Это не было случайностью, что сюда звал голос. Коридор уходил вниз, плавно забирая влево. Света становилось всё меньше, и я достал фонарь, направив узкий луч перед собой. Стены покрывала всё та же надпись — предупреждение, приказ, предостережение. Они повторялись снова и снова, словно кто-то хотел, чтобы пришедшие запомнили их навсегда.

А потом коридор резко оборвался. Передо мной возвышались огромные двери. Они были массивными, цельнометаллическими, покрытыми слоем древней пыли и ржавчины, которая лезла пятнами, будто проказа. Но стоило лучу фонаря скользнуть по поверхности, как я понял: ржавчина здесь — декорация. Под ней сталь была холодной и плотной, как спящая змея. И на этой стали кто-то оставил автограф.

Сначала я увидел царапины. Глубокие, идущие от края к центру, словно внутри скребли не ногтями, а кусками арматуры. Но потом свет упал ниже, и я замер. Дверь была выгнута наружу.

Не посередине, а на высоте около двух метров — огромная, отчетливая вмятина в форме трехпалой клешни или ладони с неестественно длинными пальцами. Металл здесь пошел складками, как смятая фольга, хотя такая сталь должна была выдержать таранный удар. Тот, кто был внутри, ударил в створку с такой силой, что сплав потек. Я прикоснулся к вмятине основанием ладони. Металл был теплым. Не горячим — просто чуть теплее камня вокруг. Как будто тело, которое продавило сталь, все еще не остыло. Или как будто у самой двери есть своя температура — температура того, кто внутри, ждет и дышит.

Я перевел луч вниз, к порогу. Там, между косяком и полотном, образовалась щель. Толщиной в палец. Я присел на корточки, направил свет внутрь, и внутри что-то блеснуло влажным. Клочья серой ткани — плотная, техническая материя, похожая на брезент, — висели на заклепках, оборванных с мясом. А вокруг них, на внутренней поверхности двери, темнели маслянистые разводы. Я сунул руку в щель, коснулся кончиками пальцев внутренней стороны створки. Пальцы наткнулись на что-то липкое, еще не до конца засохшее. Я поднес руку к носу, ожидая запаха крови или металла. Но пахло... озоном. Как после грозы.

Вся конструкция перекосилась: нижний угол ушел вперед на добрых три сантиметра, верхний остался на месте, и дверь теперь стояла под неестественным углом, как приоткрытая консервная банка. Тот, кто был внутри, не просто пытался открыть ее. Он выдавливал себя. Он распластался по металлу, вжался в него всем телом, плечом, грудью, бедрами — так, что сталь прогнулась ровно и глубоко, повторяя контуры тела. Я представил это на секунду: существо, которое упирается ногами в пол, спиной в заднюю стену, и медленно, сантиметр за сантиметром, вытекает наружу, превращая преграду в фольгу.

Я поднял фонарь выше, и тогда я заметил главное. Там, в центре створок, на уровне моего лица, было углубление. Круглое, размером с раскрытую ладонь. Никаких кнопок, никаких сенсоров, никакой ручки. Просто идеально гладкая воронка, отполированная до зеркального блеска. В темноте она казалась черной, но когда я направил на нее фонарь, луч не отразился — он провалился внутрь, как в зрачок. И мне почудилось, что это углубление моргнуло. Оно смотрело на меня. Я физически ощутил этот взгляд — тяжелый, немигающий. И мне вдруг показалось, что дверь не просто закрыта. Она ждет. Ждет того, кто знает, как ее коснуться.

— Ты боишься, — сказал я себе вслух, и голос в коридоре прозвучал глухо, неубедительно. — Ты просто боишься. Это просто дверь.

Но я толкнул ее — и она не шелохнулась. Я уперся плечом, навалился всем телом, чувствуя, как мышцы дрожат от напряжения. Металл даже не дрогнул. Тогда я прижался ухом к холодной поверхности, пытаясь уловить звуки с той стороны.

Они шли из глубины, из-за двери — слабые, ритмичные, как сердцебиение. Я почувствовал их не ухом, а скулой, костями черепа. Там, внутри, что-то работало. Механизм. Или что-то живое, что ждало в темноте и дышало в такт этой вибрации.

«Материал — неизвестный сплав. Система открытия — биометрическая или кодовая. Требуется авторизация. Попытка взлома без доступа может привести к активации систем безопасности», — сухо прошелестела нейросеть.

— Спасибо, капитан Очевидность, — прошептал я и отлепился от двери.

Биометрический замок. Прошли тысячелетия, а она все еще защищала секреты хозяев. Она ждала не просто ключ. Она ждала того, кто был своим. Того, кто имел право. Или того, кто ошибся.

Я отступил на шаг, переводя дыхание, и почувствовал, как что-то в груди сжалось. Вибрация была здесь, внутри меня. Я ловил ритм и не мог понять — это сердце бьется так, или дверь зовет меня, подражая живому.

Факт оставался фактом: главный вход был закрыт. Биометрический замок, неизвестный сплав, отсутствие каких-либо рычагов или панелей управления — я мог бы провести здесь часы, пытаясь взломать систему, но у меня не было ни инструментов, ни времени. Если Дайва-Нир строили свою базу по стандартным протоколам, здесь должен быть аварийный выход. Вопрос — где.

Я прошел вдоль стены влево, считая шаги. Двадцать три. Ничего. Ни швов, ни трещин, ни следов вмешательства. Я развернулся и прошел вправо. На пятнадцатом шаге я остановился.

Пол под ногами изменился. Там, где раньше был камень, я почувствовал под подошвой что-то гладкое — металлическую пластину, скрытую под слоем пыли. Я опустился на колени и смахнул грязь, пыль и песок рукой. Под ней действительно оказалась стальная панель, встроенная в каменный пол. Размером примерно метр на метр, с едва заметной ручкой-углублением по центру.

Люк. Старый, сильно поржавевший, но все еще целый. Я потянул за ручку. Крышка не поддалась. Тогда я уперся ногой, навалился всем телом, и с противным скрежетом металл поддался. Люк открылся, и из него пахнуло воздухом, который был совсем другим — не затхлым, а свежим, почти холодным. Внизу уходила вертикальная шахта с металлическими скобами, вделанными в стену.

Я посветил фонарем вниз. Глубину было не разглядеть — свет просто тонул в черноте. Но воздух поднимался оттуда ровный, сухой, и я не слышал никаких звуков, кроме собственного дыхания. Я посмотрел на дверь. Она по-прежнему стояла неподвижно, но теперь я заметил, что тень от нее падает в неправильную сторону. Свет моего фонаря был направлен прямо на нее, а тень уходила влево. Или это просто усталость играла со мной? Или стены здесь были неровными?

— Спокойно, — сказал я себе. — Ты устал. Ты хочешь пить, спать и не хочешь лезть в эту дыру. Но другого выхода нет.

Я проверил крепление первой скобы. Она держалась. Вторая тоже. Тогда я перекинул ногу через край люка, нащупал ступень ногой и начал спускаться. С каждым метром сверху становилось все темнее, а воздух — все холоднее. Где-то на третьем десятке скоб я услышал звук. Он шел из глубины, снизу. Что-то между воем и гулом, ровный, монотонный, как работа старого вентилятора. Или как дыхание спящего зверя.

Я остановился на секунду, вцепившись в скобу так, что костяшки побелели. Звук не менял тональности и не приближался. Он просто был — везде и нигде одновременно.

— Ты пришел туда, куда хотел, — прошептал я в темноту. — Теперь просто иди. Это то, ради чего ты здесь.

Я спускался долго. Ступени уходили глубоко вниз, сквозь толщу скалы. Я считал их, чтобы не сбиться с ритма: тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять... На сто сорок пятой ступеньке лестница оборвалась. Я ступил на твёрдый пол и огляделся, освещая все фонарем. Я находился в небольшом помещении с высоким потолком. Стены здесь были не каменными — они были металлическими, с остатками кабелей, с гнёздами для оборудования, с потухшими экранами на стенах. Голос звучал здесь громче. Он больше не был просто голосом — он был везде: в стенах, в полу, в воздухе. Я чувствовал, как он вибрирует в моих костях, как он проникает в каждую клетку моего тела.

— Я здесь, — сказал я в тишину.

Ответа не было. Но я знал — он слышал меня. Я пошёл вперёд, и шаги мои гулко отдавались от стен. Впереди виднелись распахнутые массивные двери, похожие на те, что были наверху, а за ними темнел новый коридор, ведущий вглубь базы. Вход в бункер был открыт.

Глава 6

Я сделал шаг внутрь — и дверь за моей спиной пришла в движение. Не сразу. Сначала она стояла неподвижно, и я уже подумал, что она останется открытой. Но потом створки дрогнули — медленно, тяжело, как веки просыпающегося зверя. Металлический стон пронёсся по коридору, и я услышал, как засовы встали на место с глухим, окончательным клац. Я обернулся. Щель между створками сужалась, и последнее, что я увидел перед тем, как темнота стала полной, — это тонкая полоска едва заметного света из внешнего мира, которая сжалась в ниточку, моргнула и погасла.

Я стоял в узком коридоре, освещая путь фонарём. Луч выхватывал из темноты обрывки кабелей, потухшие экраны, куски обшивки, сорванной с креплений. Я провёл пальцем по поверхности ближайшего стола. Пыль была толстой, мои пальцы утонули в ней по вторую фалангу, как в снегу. Под пылью оказался слой сажи, а под сажей — тонкая, почти невидимая плёнка, которая липла к коже. Я поднёс палец к носу. Запах был странным — не металл, не озон, не горелая проводка. Он напоминал запах сухой кости, которую долго держали в закрытой банке. И ещё что-то сладковатое, приторное, отчего к горлу подступила тошнота.

Всё вокруг выглядело старым, забытым, мёртвым. Но я знал, что это не так. Где-то в глубине этого места, среди этих стен, жило что-то. Что-то, что ждало меня.

Где-то в глубине все также слышалось мерное гудение — низкое, почти неуловимое. Оно шло из-под пола, из-за стен, из самой глубины этого места. Я не мог понять, что это — система вентиляции, работающая на резервном питании, или что-то более сложное. Я приложил ладонь к стене, чувствуя, как она вибрирует, и на мгновение мне показалось, что я слышу, как по венам этого сооружения течёт кровь. Металлическая кровь.

Коридор расширился, и я вышел в большое помещение. Фонарь едва доставал до противоположной стены, теряясь в темноте, которая здесь была не просто отсутствием света, а чем-то плотным, почти осязаемым. В центре стояли длинные столы, покрытые толстым слоем пыли. На них — приборы, инструменты, ёмкости из тёмного стекла, частично разбитые, частично целые. Большую часть помещения занимали вертикально стоящие цилиндры, немного похожие на медицинские капсулы, но более старые, более примитивные. Они напоминали гробы, поставленные вертикально.

Я подошёл к столам. На одном из них находилась разбитая панель управления. На другом — остатки какого-то прибора, назначение которого я не мог определить. Третий стол был пуст, если не считать тонкого слоя пыли и нескольких засохших капель, которые я сначала принял за смолу, а потом понял — это биологическая жидкость. Очень старая. Она давно уже успела застыть и потемнеть, превратившись в тёмные, почти чёрные окаменевшие пятна, похожие на следы от сгоревшей крови.

Я обошёл столы и остановился у ближайшего цилиндра. Изнутри он был покрыт тонким слоем высохшей жидкости. На стенках — следы того, что когда-то здесь находилось. Я провёл пальцем по стеклу, стирая пыль. И замер.

На дне цилиндра, вросшие в металл, виднелись костные останки. Пальцы. Четыре руки. Они были сжаты в кулаки, словно даже после смерти, даже спустя тысячи лет, тот, кто был здесь находился, словно продолжал бороться.

Я отшатнулся. Сердце забилось быстрее. Это был не просто цилиндр — это был инкубатор. Здесь росли они. Креаты. Или их прототипы. Я попытался найти на цилиндре какую-нибудь маркировку или надпись. Ничего. Только потёртый металл и следы времени, которые стёрли всё, кроме молчания.

Я обошёл соседний цилиндр, потом следующий. В каждом виднелись останки. Кости. Четыре руки. В третьем цилиндре останков было больше — почти целый скелет, припаянный к ложементу. Тоже четырёхрукий. Его ребра срослись с металлом в нескольких местах, будто его не просто поместили сюда, а врастили. Череп был чуть повёрнут в мою сторону, и когда луч фонаря скользнул по глазницам, мне показалось, что там, в глубине черепной коробки, что-то шевельнулось. Тень. Или не тень. Я провёл рукой по стеклу, стирая пыль. И увидел. На нижней части цилиндра, почти у самого пола, была выгравирована надпись. Маленькая, неброская, почти стёртая. Я присел на корточки, поднёс фонарь ближе.

«Надпись: "Эксперимент 47. Базовая структура — Храл'Си. Цель — создание защитника. Дата инициализации — утрачена"» — моментально подсветила перевод нейросеть.

Я смотрел на эту надпись, и внутри меня что-то переворачивалось. Храл'Си. Защитник. Это были они. Начало. Первый шаг к чему-то, что вышло из-под контроля. Я поднялся и оглядел помещение. Семь цилиндров. Семь прототипов. Семь попыток, которые так и не стали окончательным результатом, но дали начало целой расе. Семь могил.

Я двинулся дальше. За лабораторным отсеком начинался коридор, ведущий к следующей части комплекса. Но через десять метров он обрывался — массивная гермодверь, закрытая наглухо. Я подошёл, осмотрел её. Ни ручки, ни панели управления, ни даже намёка на замок. Просто гладкая поверхность, без единой точки доступа. Я провёл по ней рукой — металл был холодным, гладким, словно его только что отполировали. Но под пальцами я чувствовал ту же вибрацию, что и у входа. Будто за дверью кто-то дышал.

Я постучал по ней, и она отозвалась глухо, тяжело. Толщина не меньше полуметра. Я прижался к ней ухом. Тишина. Только тот же гул, который шёл отовсюду. Я выругался и начал осматривать стены. Справа от двери я заметил небольшую панель, почти скрытую слоем пыли и грязи. Я отодрал её — она поддалась с глухим скрежетом, обнажив узкую металлическую шахту, уходящую вверх и в сторону. Я достал фонарь, посветил вверх — там, на высоте около пяти метров, виднелась ещё одна панель.

Технический коридор. Я полез. Металлические скобы были старыми такими же, как и все вокруг, но самое главное они выдерживали мой вес. С каждым движением я чувствовал, как они немного проседают подо мной, осыпая руки мелкой ржавчиной, которая въедалась в кожу. На третьей скобе я услышал звук снизу. Тихий, похожий на скрежет металла по металлу. Я замер, вцепившись в скобу так, что костяшки побелели. Прислушался. Тишина. Только гул, который шёл отовсюду. Я полез дальше. Через две скобы звук повторился — но теперь он был сверху. Будто кто-то лез по той же шахте, только с другой стороны, и мы двигались навстречу друг другу. Я замер снова, медленно поднял фонарь вверх — пусто. Вниз — пусто. Я полез дальше, чувствуя, как каждый мускул спины ждёт прикосновения чужих пальцев.

Вот вроде было не высоко, и подниматься не так трудно, но преодолев эти несколько метров в полнейшем напряжении и ожидании чего-то неизвестного, было настолько тяжело, что я несколько раз хотел все бросить и выбраться из этих подземелий. Вернуться обратно в пустыню, под палящее, но такое спокойное солнце и песок, который гоняет ветер. Лишь ценой неимоверных усилий и силы воли я переборол животный страх и добрался до верхней панели, толкнул, но она не поддалась. Нажал сильнее, упёрся плечом — и она сдвинулась с места с противным металлическим скрипом, словно зевнула.

Я вылез наружу. Оказался в очередном узком коридоре. Стены здесь были другими — не такими ровными, с торчащими кабелями и остатками креплений. Вентиляция гудела громче, и в этом гуле мне слышались голоса. Нет, не голоса. Просто звуки, которые мой мозг пытался превратить в слова.

Я пошёл дальше. Через несколько метров коридор расширился, и я вышел к комнате. В ее центре стоял терминал. Старый, пыльный, но, судя по тускло горящему индикатору, всё ещё работающий. Свет был красным, как больной глаз, и я невольно задержал на нём взгляд дольше, чем следовало.

Я подошёл. Экран был покрыт трещинами, но на нём можно было разобрать надписи. Я попытался нажать на экран — он не реагировал. Тогда я начал искать кнопки, сенсоры, какие-либо точки доступа. На нижней панели терминала я нашёл несколько потёртых значков и небольшую круглую выемку. Я провёл по ней пальцем — и терминал издал тихий гул, похожий на стон. На экране появилось меню. Язык — Дайва-Нир.

«Подключение... Доступ ограничен. Требуется авторизация. Обнаружена гостевая сессия... Ограниченный доступ к архиву».

Гостевая сессия. Значит, кто-то когда-то оставил её открытой. Я начал листать меню. Большая часть данных была зашифрована, но несколько папок оказались доступны. Одна из них называлась «Общие протоколы». Я открыл её.

На экране появился список. Даты, коды, краткие описания. Я пролистал несколько страниц, пока не наткнулся на запись, которая привлекла моё внимание:

«113-й год после прибытия. Инициирован проект "Страж". Цель — создание биологической единицы для защиты колоний. Ответственный — Лея Гх'Нар».

Лея Гх'Нар. Я уже видел это имя — во сне, когда Хранитель показывал мне прошлое. Женщина, которая держала на руках первого креата. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить её лицо, но оно ускользало, оставляя лишь смутный образ, как будто я видел его сквозь мутную воду.

Я пролистал дальше. Следующая запись:

«117-й год. Проект "Страж" переименован в "Защитник". Разработана базовая структура на основе генома Храл'Си. Начаты полевые испытания».

Дальше записи были повреждены. Я видел только фрагменты:

«...нестабильность... сокращение жизненного цикла... требуется корректировка...»

«...эксперимент 52. Улучшенная нервная система. Образец демонстрирует повышенную скорость реакции...»

«...эксперимент 63. Генетическая стабилизация достигнута. Образец жизнеспособен...»

Я запомнил даты и ключевые фразы, пытаясь сложить их в единую картину, но чего-то не хватало. Какой-то важной части, которая делала бы это целым.

Я закрыл папку и открыл следующую — «Инженерные системы». Она содержала карты комплекса. Я быстро нашёл свою позицию и понял, что нахожусь в техническом коридоре, который выходит к главному исследовательскому отсеку. Но на карте было кое-что ещё — система безопасности, отмеченная красными точками и линиями.

Дроны. Автоматические турели. Датчики движения. И зоны, где они были активны. Я смотрел на эту карту, и мне казалось, что я вижу кровеносную систему мёртвого тела — сосуды, по которым больше не течёт кровь, но которые всё ещё ждут сигнала.

Я прошёл около полусотни метров по техническому коридору. Там, где он заканчивался, я приоткрыл крышку решётки и выглянул в основной коридор. Пусто. Тишина. Я бесшумно спустился вниз.

Но стоило мне сделать шаг, как загорелась красная лампа. Короткий, сухой звук — щелчок реле, активирующего систему. Турель. Я увидел её в конце коридора — она выдвинулась из стены, наводясь на меня. Она напоминала механического паука, застывшего в ожидании.

Я рванул в сторону, нырнул за угол, и в тот же миг в стену рядом с моей головой врезался заряд плазмы. Металл оплавился, запахло горелым. Я перекатился за старую консоль, прижался к полу, чувствуя, как сердце колотится в груди. Турель не стреляла по движению — она реагировала на тепло. Я вспомнил этот принцип из обучающих снов — такие системы использовались на военных базах Дайва-Нир. Выключить её можно было только через центральный терминал. Но он находился на той стороне.

Я замер, оценивая расстояние до следующего укрытия. Около десяти метров до бокового прохода. Турель сканировала пространство широкими лучами, которые проходили надо мной, как щупальца слепого существа. Если я перебегу — заметит. Если поползу — тоже заметит. Взгляд упал на разбитый корпус дроида — он лежал в нескольких метрах от меня, внутри спутанных кабелей, оплавленный и пустой. Я схватил тяжёлый рваный кусок обшивки и швырнул вперёд.

Луч сканирования дёрнулся, турель выстрелила в летящий металл, и я рванул. Секунда, две — я катился по полу, руки царапали старый пластик, я влетел в боковой проход, забился в угол, тяжело дыша. Заряд ударил в стену за спиной, осыпав меня мелкими осколками, которые впились в кожу, как мелкие зубы. Я закрыл голову руками, ожидая второго выстрела, но турель вернулась в режим сканирования. Я лежал, чувствуя, как дрожат руки, как кровь пульсирует в висках. Пульс успокаивался медленно.

Я выбрался из прохода через пару минут и двинулся дальше. Теперь я знал, что зоны безопасности активны и смертоносны. Я шёл медленно, проверяя углы, прислушиваясь к каждому звуку.

За следующим поворотом я снова увидел дрона. Он стоял неподвижно, как будто ждал. Я замер, стараясь не дышать, вжавшись в стену так, что кости заныли. Дрон медленно повернул голову в мою сторону, и мне показалось, что его сенсоры смотрят прямо сквозь меня. Он постоял несколько секунд, которые растянулись в вечность, и двинулся дальше. Я выдохнул, и воздух вырвался из лёгких с тихим свистом.

Коридор стал уже, стены — грубее. Здесь не было следов ремонта, только ржавчина, пыль и время. Воздух стал гуще, тяжелее, и в нём появился запах, которого я не мог определить — он был похож на запах старой бумаги, сухой травы и чего-то ещё, чего я не мог понять.

А потом я вышел в зал, где воздух стал другим. Сухим, плотным, с едва уловимым запахом, от которого по коже побежали мурашки. Я не мог понять, что это за запах. Пыль? Ржавчина? Или что-то другое, чего я не мог определить, но что заставляло мои инстинкты кричать об опасности?

Я сделал несколько шагов вперёд, освещая путь. И замер. В стене, прямо передо мной, виднелись очертания. Сначала я подумал, что это трещины, но потом понял — слишком правильные формы. Слишком человеческие. Я подошёл ближе, подсветил фонарем.

Свет упал на них, и я увидел тела. Они были вмурованы в металл. Частично вплавлены в него, частично торчали наружу, застыв в неестественных позах. Их кожа — или то, что от неё осталось — была тёмной, почти чёрной, высохшей до состояния старой бумаги, которая вот-вот рассыплется от любого прикосновения. Она туго обтягивала кости, обнажая черепа, рёбра, суставы. Один из них застыл с открытым ртом, словно кричал в момент, когда его накрыла смерть. Я видел его зубы — жёлтые, обнажённые, как у зверя, пойманного в капкан.

Я не мог отвести взгляд. Это было неправильно. Так неправильно, что у меня внутри всё сжалось. Я хотел отойти, но ноги не слушались. Я стоял и смотрел на них, чувствуя, как холод поднимается откуда-то из глубины, из самого нутра.

Они были не людьми. У них было четыре руки. Я подошёл ближе, задерживая дыхание. Тела были покрыты слоем пепла и копоти, сохранившей их в том виде, в котором они были тысячи лет назад. Тысячи лет. Я пытался осознать это число, но оно ускользало, слишком огромное для моего разума. Их глаза — пустые чёрные провалы — смотрели в никуда. Но мне казалось, что они смотрят на меня. Что они знают, кто я. Что они ждали меня здесь все эти годы, в этой темноте, в этой тишине.

Я заметил, что у одного из них на запястье что-то блеснуло. Я подошёл ближе, присел. Браслет. Тонкая металлическая цепочка, почти полностью вросшая в почерневшую кожу. На ней висела маленькая пластинка — квадратная, потёртая. Я дотронулся до неё пальцем, и надпись — едва заметная, выцарапанная, — сложилась в слово: «Ки'Ран». Имя. У него было имя. Я перевёл взгляд на его лицо — высохшее, обтянутое кожей, с провалившимся носом и обнажёнными зубами. Тысячи лет назад кто-то называл его по имени. И теперь он висел в этой стене, как экспонат в музее собственной смерти.

Я перешел у другому телу. Его рука была вытянута вперёд, словно он пытался закрыться от чего-то. Или защитить кого-то. Я провёл пальцем по его пальцам — они были твёрдыми, как камень, но казалось, что они готовы рассыпаться в прах от любого прикосновения. Я отступил на шаг, и в тот же миг один из пальцев сломался и осыпался, превратившись в тонкую пыль, которая медленно осела на пол. Звук был тихим, почти неслышным, но в тишине этого зала он прозвучал как выстрел.

Внезапно тишина раскололась. Крик — тонкий, высокий, нечеловеческий — пронзил зал. Он не был громким, но он был везде: в стенах, в полу, внутри моего черепа. Я схватился за голову, зажмурился. Он длился секунду, может, две. А потом оборвался так же внезапно, как начался. Я стоял, сжимая виски, и слушал, как пульс отдаётся в ушах. Тишина вернулась. Но теперь она была другой — она дышала. Я обернулся. Никого. Только тела в стенах. Я посмотрел на ближайшее из них. Его рот был открыт. Я не мог сказать наверняка, был ли он открыт раньше, или он открылся только что. Я ждал, слушая тишину, но крик не повторился.

Я подошёл к следующей стене. Там тоже были тела. Вмурованные в металл, застывшие в последнем движении. Один из них лежал на боку, прижимая руки к груди. Другой сидел, прислонившись спиной к стене, с запрокинутой головой. Словно они пытались спастись, укрыться от чего-то, что не оставило им шанса.

Я обошёл зал по периметру. Шесть тел. Семь. Восемь. Я перестал считать, потому что числа перестали иметь значение. Они просто были — частью стен, частью этого места, частью его истории.

Среди них было одно, которое отличалось от других. Оно лежало на полу, частично прикрытое обломками панелей. Я подошёл к нему, присел на корточки. Тело было меньше остальных. Я сдвинул обломки и замер.

Ребёнок. Маленький, свернувшийся в позу эмбриона. Четыре руки, сжатые в кулаки, подтянутые к груди. Я смотрел на него, и внутри меня что-то оборвалось. А потом я заметил. Его глаза не были закрыты. Они смотрели на меня. Пустые, чёрные, высохшие провалы, но они смотрели. Я отшатнулся, ударившись спиной о стену. И в тот же миг мне показалось, что его пальцы дрогнули. Я замер. Не дышал. Смотрел. Ничего. Тишина. Просто пыль, которая оседала на веках мёртвого ребёнка. Или просто игра света. Я не знал. Я не хотел знать. Его руки были сжаты, словно он пытался защитить себя от того, что приближалось. Но он не смог. Он тоже оказался здесь. Вмурованный в металл. Застывший в этом безмолвном крике, который больше никто не слышал.

Я сидел на корточках и смотрел на него. Я не знал, сколько времени прошло — может, минута, может, десять. Я не мог оторвать взгляд. Внутри меня что-то сжалось, и я не мог дышать. В голове пронеслась мысль: сколько ему было лет? Пять? Семь? Он был так мал, что его руки казались игрушечными.

Я заставил себя отвести взгляд и встать. В голове шумело. В ушах звенело. Я смотрел на эти тела и пытался представить, что здесь произошло. Какая катастрофа могла превратить их в это? Взрыв? Пожар? Что-то, что вырвалось изнутри? Я не знал. Но я знал, что это место не было просто лабораторией. Оно было могилой. И я находился внутри неё.

Я выключил фонарь и постоял в темноте несколько секунд. Вокруг были только тела. И тишина. Я включил фонарь и пошёл дальше.

В конце зала я заметил дверь, приоткрытую, ведущую в небольшой кабинет. Стол, кресло, шкафы. На стене я заметил знакомую табличку — такую же, как в других помещениях. Она была повреждена, но я смог разобрать часть надписи: «...ьный исследовательский центр». Похоже, я был на правильном пути.

Я пошёл дальше. В коридоре за кабинетом я нашёл ещё один терминал. На этот раз он был включён. Экран светился тусклым жёлтым светом, и я подошёл к нему, провёл пальцем по экрану.

На экране была схема. Генетическая структура, модификации, этапы роста. Четыре конечности, модифицированный геном, нейронные связи. Я смотрел на неё, и в голове начало складываться. Сначала они создали Храл'Си? Нет, не так. Они взяли Храл'Си и добавили свою ДНК. Сделали из них оружие. Защитников.

— Зачем вы это сделали? — прошептал я.

Экран мигнул и погас. Я понял, что нахожусь в центре исследовательского отсека. Вокруг меня — остатки лаборатории, где создавали креатов. Где создавали таких как Ли и Марико, их предков. Где они появились на свет.

Я смотрел на пустые цилиндры, на старые записи и думал о том, что всё это было создано руками людей, которые хотели защитить себя. Но в итоге что-то пошло не так.

За спиной раздался металлический звук — я обернулся, напрягая зрение в темноте. Дрон стоял в проходе, сканируя пространство. Я выключил фонарь и застыл, прижавшись к стене, чувствуя, как холодный металл впивается в спину. Дрон медленно повернул голову в мою сторону и замер. Я не дышал. Через несколько секунд он отвернулся и двинулся дальше. А я продолжал стоять, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал его шаги, пока звук не стих окончательно.

В кармане лежал кристалл, который я нашёл рядом с терминалом. Что на нём? Может быть, там были данные, которые могли бы объяснить, что здесь произошло. Но для этого нужен был считыватель, которого у меня не было.

Я выдохнул. Воздух был холодным, и пар повис перед лицом, подсвеченный тусклым светом терминала. Вокруг меня была история. История, которую писали тысячи лет, а потом бросили, как игрушку, о которой забыли.

Но чего-то не хватало.

Кусок пазла, который не вставал на место. Деталь, которая делала бы весь этот ужас осмысленным. Или ещё более бессмысленным.

Я перевёл взгляд на тёмный проём в конце зала. Коридор уходил вниз, и оттуда тянуло холодом — не просто воздухом, а чем-то плотным, почти живым.

— Ну что ж, — сказал я тишине. — Покажи мне всё.

Я шагнул вперёд. И темнота приняла меня.

За спиной тихо гудел терминал. Через несколько секунд его экран погас. И я остался один в этом мире мёртвых стен, мёртвых тел и живого, дышащего молчания.

Глава 7

В этом бункере не было окон. Не было аварийных огней. Не было даже слабого свечения терминалов, которое могло бы указать путь. Только я, фонарь, который с каждым шагом отбрасывал всё более жалкий пучок света, и тишина. Тишина, которая дышала. Я долго стоял на пороге очередной двери и очередного темного коридора, давая глазам привыкнуть к мраку, который был плотнее любого дыма, а затем шагнул в темноту — и она приняла меня. Правда не сразу.

Я не знаю, сколько я шёл. Может быть, десять минут. Может быть, час. Время в этом месте текло иначе — оно растягивалось, как резина, и я несколько раз ловил себя на том, что прохожу мимо одних и тех же трещин в стенах. Или мне только так казалось. В таких местах легко терять ориентиры. Лёгкие сжимались от пыли, которая висела в воздухе — старая, сухая, почти сладкая на вкус. Я сглатывал её вместе с каждым вдохом.

Коридор вильнул влево, потом вправо, потом резко ушёл вниз. Ступени были крутыми, и я спускался, держась рукой за стену, чувствуя, как камень под пальцами становится то холодным, то почти тёплым. Где-то глубоко под ногами гудело — не вентиляция, нет. Что-то другое. Что-то более низкое, более ритмичное. Как сердцебиение. Я остановился на мгновение, прислушался, но гул не приближался и не удалялся. Он просто был — везде и нигде одновременно.

А потом коридор кончился. Я стоял перед дверью. Обычной дверью — металлической, выцветшей, с потёртой ручкой. На ней не было замков. Не было панелей управления. Просто ручка, которую можно было повернуть. Я взялся за неё. Как странно, металл был тёплым — почти горячим, как будто за дверью горел огонь. Чуть нажал и повернул ручку. Дверь открылась без звука.

Всё изменилось в тот момент, когда я переступил порог. Он был огромным — зал, в который я вошёл. Настолько огромным, что свет моего фонаря потерялся бы в его глубине, не достигая противоположной стены. Но свет здесь и не был нужен. Потому что зал оказался ярко освещен, и был полон людей.

Нет, не просто людей. Я видел их всех: креатов с четырьмя руками, стоящих у длинных столов с прозрачными экранами; Храл'Си в белых одеждах, склонившихся над голографическими проекциями; аккаджи в военной форме, о чём-то переговаривающихся у дальней стены; даже представителей Империи Торра — я узнал их по коренастым фигурам и знакам отличия, которые когда-то видел в базах знаний.

И среди них оказались и Силь-Вар. Они стояли отдельно, возле высоких колонн, их бледные лица были повёрнуты ко мне, а в глазах читалось что-то похожее на уважение. Или узнавание.

— Он пришёл, — сказал кто-то рядом.

Я обернулся. Высокий молодой креат в белом халате стоял у моего плеча. Он улыбался — широко, искренне, словно я был старым другом, которого он ждал годами.

— Мы знали, что ты найдёшь нас, Алекс.

— Я... — начал я, но слова застряли в горле.

В зале было тепло. Не как в пустыне — не сухое, выжигающее тепло, а уютное, почти домашнее. Где-то тихо играла музыка, и я узнал мелодию — её как-то воспроизводила Ли, в те вечера на корабле, когда мы сидели в тесной кают-компании и никуда не спешили. Где-то пахло едой — мясом, зеленью, свежим хлебом. Как на Земле, в детстве, когда моя бабушка готовила ужин, и я входил в дом с мороза, и воздух был густым от пара.

— Ты ищешь их, — сказал креат, кивая. — Мы знаем. Мы поможем тебе.

— Кто вы?

— Мы те, кто остался, те кто выжил и сумел сохранить знания, — ответил он. — Те, кто помнит, что такое помогать. Ты не один, Алекс. Ты никогда не был один.

Я хотел спросить ещё, но он уже развернулся и пошёл вперёд, жестом приглашая следовать за ним. Я пошёл, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью — не от усталости, а от странной, тягучей расслабленности, которая разливалась по телу. Вокруг меня люди двигались, разговаривали, работали, но все они как будто существовали в другом измерении. Они не касались меня, не мешали, но я чувствовал, что все они здесь — ради меня. Их взгляды скользили по моему лицу, и в них не было любопытства. Только мягкая, тёплая уверенность. Будто они знали, что я приду, и ждали.

— Сюда, — сказал креат, останавливаясь у большого голографического стола.

На столе разворачивалась объёмная карта пустыни — серая, бесконечная окруженная с трех сторон горными грядами, но теперь на ней были отмечены точки. Две из них на разном удалении мигали ровным зелёным светом.

— Твои девушки, — сказал креат. — Мы знаем, где они.

Я смотрел на мигающие точки, и внутри меня что-то сжалось. Ли. Марико. Они были там, на карте, живые, ждущие.

— Как? — спросил я. Голос дрожал. — Как вы узнали?

— Ты принёс нам координаты, — сказал он, и в его словах не было вопроса. — Когда ты вошёл в бункер и проверял работу терминалов, твоя нейросеть кратковременно подключилась к нашему узлу обработки данных. Мы увидели всё, что видел ты. Мы знаем, что ты ищешь. Мы знаем, чего ты боишься.

Я хотел спросить, как это возможно — я давным-давно сам заблокировал все возможности внешних подключений. Но мысль пришла и ушла, растворившись в тёплом, тягучем воздухе, который наполнял лёгкие. Креат уже подошёл к другому столу, где стояли четверо его сородичей в белых халатах. Они рассматривали голограмму, и я узнал её — схему генной структуры, ту самую, что видела Ли когда-то на корабле. Ту, что была выгравирована в её ДНК.

— Мы можем вылечить их, — сказал креат, и я почувствовал, как сердце пропустило удар. — Генетический дефект. Он появился в их структуре как побочный результат смешения геномов на этапе создания. Но сейчас мы уже знаем, как его исправить.

— Вы знаете?

— Наши предки создали их, — сказал он, и в его голосе не было гордости. Только ровная, спокойная уверенность. — Мы сохранили и преумножили знания, мы знаем каждую их клетку. Мы знаем, как их исправить. Это займёт всего несколько дней, Алекс. После чего они будут здоровы. Они будут жить.

Я смотрел на него, и в голове крутилась мысль. Они создали их. Они знают. Я перевёл взгляд на голограмму — переплетённые спирали, маркеры, которые я не мог прочитать, но которые выглядели правильно. Как будто я сам знал, что это — решение.

— Тогда помогите, — сказал я. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что угодно.

Креат улыбнулся. Он посмотрел на остальных, и они закивали, словно я сказал правильные слова — заветные, ожидаемые.

— Мы уже помогаем, — сказал он. — Спасательная команда уже вылетела к ближайшей капсуле.

И в тот же миг на столе зажглась новая точка — маленькая, яркая, двигающаяся по карте с неумолимой скоростью. Флаер. Он пересекал пустыню, приближаясь к первой мигающей точке.

— Ты можешь наблюдать, — сказал креат. — Или можешь подождать здесь. Они прибудут сюда через несколько часов.

Я смотрел на точку, которая приближалась к капсуле, и не мог дышать. Где-то в груди разрасталось что-то тёплое, и я понял, что это — надежда. Или вера. Я уже не различал их.

Я не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Всё происходило как в тумане — в том странном состоянии, когда реальность становится мягкой, податливой, и время течёт нелинейно. Я сидел в кресле у голографического стола, смотрел на движущуюся точку, и чувствовал, как усталость отступает, сменяясь чем-то другим — теплом, которое разливалось по венам, как лекарство.

Потом я услышал звук шагов. Я повернулся, они шли ко мне. Ли — высокая, с голубыми волосами, которые я помнил так хорошо. И Марико — с рыжими прядями, с той улыбкой, которую я боялся никогда больше не увидеть.

— Алекс, — сказала Ли, и я услышал её голос — живой, тёплый, настоящий. — Мы здесь.

Они подошли, и я обнял их. Обеих сразу. Ощутил тепло их тел, их дыхание, их руки, которые обнимали меня в ответ. Ли пахла так же, как всегда — чем-то свежим, чистым, как утренний воздух. Марико пахла цветами и озоном — как после грозы.

— Вы живы, — прошептал я, и слёзы побежали по лицу. — Вы живы.

— Мы здесь, — сказала Марико, и её голос был таким же дерзким, каким я его помнил. — Мы не могли оставить тебя одного.

Я засмеялся сквозь слёзы, и она улыбнулась в ответ. Ли молчала, но её рука сжимала мою ладонь, и я чувствовал, как её пальцы переплетаются с моими. Она никогда не была многословной, но в этом молчании было больше, чем в любых словах. Я стоял и держал их, боясь отпустить, боясь, что они исчезнут, растворятся, как мираж, в котором я уже начал сомневаться.

Всё остальное было как сон. Меня отвели в чистую комнату — там была кровать, стол, душ и даже синтезатор, который мог приготовить куофе. Я стоял под горячими струями воды, смывая пустыню с себя, чувствуя, как теплый поток снимает не только песок, но и усталость. Потом я сидел на кровати, пил куофе, и думал о том, что всё закончилось. Что я выиграл в этой гонке со смертью. Что они живы.

Когда я вышел, Ли и Марико уже лежали в высоких стеклянных боксах. Через толстое стекло я видел их лица — спокойные, безмятежные, словно они просто спали. Механические руки двигались над ними, перебирая кабели, подключая к системам. Свет внутри боксов пульсировал ровно — синий, спокойный, как сердцебиение.

— Генная терапия, — объяснил креат, стоявший рядом со мной и контролировавший процесс. — Это займёт несколько дней. Они будут чувствовать себя слабыми, но они выживут. Они будут здоровы, Алекс. Полностью здоровы.

— Они будут в порядке? — спросил я, не отрывая взгляда от боксов.

— Да, — сказал он. — Они будут в порядке. Ты спас их.

Я стоял у стекла и смотрел на них. Ли, моя сильная, спокойная Ли. Марико, рыжая, дерзкая. Они были здесь. Они дышали. Они жили. И механические руки медленно двигались над ними, делая свою работу. Я заметил, что один из кабелей, подключённых к затылку Ли, был того же серого цвета, что и обшивка дронов на поверхности. Я моргнул. Когда я открыл глаза, кабель оказался синим, как все остальные.

— Просто устал, — сказал я себе. — Надо поспать.

Я сидел у стеклянных боксов. Не знаю сколько. Часы. Может, дни. Время в бункере текло странно — оно не ускорялось и не замедлялось, оно просто существовало, как фон, как дыхание стен. Я смотрел на Ли и Марико, на их спокойные лица, и пытался поверить, что всё закончилось. Иногда механические руки замирали, и я видел, как пульсирует свет внутри бокса, словно кто-то проверял, живы ли они. Каждый раз, когда это происходило, я задерживал дыхание, и только когда свет снова становился ровным, я выдыхал.

Креаты и ХралСи приходили и уходили. Они что-то проверяли на экранах, записывали данные, переговаривались между собой на языке, которого я не понимал. Но язык звучал странно — он был слишком плавным, слишком текучим, как вода, и слова в нём почти не имели границ. Они текли из одного в другое, и я чувствовал, что понимаю их без перевода. Или мне казалось, что понимаю.

Иногда кто-то из них подходил ко мне, клал руку на плечо, говорил:

— Всё хорошо, Алекс. Они поправляются.

И я верил им. Я хотел верить. Каждое слово, сказанное ими, казалось мне правильным, тёплым, как воздух в этом бункере, который пах стерильностью и чем-то, напоминающим мне мёд и сухие травы. Запах бабушкиного дома. Я вдыхал его и чувствовал, как напряжение покидает тело.

Иногда я спал, и во сне я не слышал голос как раньше, во сне я видел их. Ли и Марико. Мы стояли на плато, и ветер дул в лица, и всё было хорошо. Мы были вместе. Мы были свободны. Мы были живы.

Но иногда ночью... ночью приходил голос. Другой. В первый раз он был едва слышен — как шёпот за стеной, как радио, настроенное на мёртвую волну. Я лежал в кровати и смотрел в темноту, и мне казалось, что я слышу своё имя. Но я не был уверен. Я думал, что это просто сон. Или шум в вентиляции. Или усталость, которая играет со слухом.

— Алекс...

Я сел прислушиваясь, но в комнате было тихо. Слишком тихо. И даже вездесущий гул вентиляции уже не вызывал раздражения. Пару минут я вслушивался в монотонный шелест, а потом снова лёг обратно, укрылся одеялом — тёплым, мягким, пахнущим сухими травами. Сон пришёл быстро.

Во вторую ночь голос стал громче. Он звал меня — не словами, а тем, что было глубже слов. Тянул меня куда-то, манил, и я проснулся с ощущением, что что-то важное происходит где-то там, вне бункера. Но вокруг снова была только тишина. Только стены, которые дышали в такт моему сердцу. Только свет, который пульсировал в такт с механизмами.

Я встал и вышел в коридор. Длинный, пустой, залитый мягким голубым светом. Я прошёл по нему в одну сторону, потом в другую, и увидел, что меня ждал креат. Тот самый, который не так давно встречал меня в зале. Он улыбался.

— Всё хорошо, Алекс. Иди спать.

В третью ночь я проснулся от того, что голос был прямо надо мной.

— Алекс... ты слышишь меня?

Я сел на кровати. В комнате было темно, но я знал, что я не один. Голос был знакомым. Я пытался вспомнить, где я слышал его раньше, но усталость мешала, сбивала, стирала края мыслей. Мне казалось, что я слышу его уже не в первый раз, но не могу понять, откуда он доносится.

— Кто ты? — прошептал я в темноту.

Но ответа не было.

На четвёртую ночь я внезапно понял чей голос я слышу. Голос принадлежал Хранителю. Я узнал его — тот ровный, синтетический тембр, который звучал в моей голове на базе. Я узнал его, но не верил. Он должен быть мёртв. Он отключился. Я сам слышал, как его голос угасал, как система вырубалась сектор за сектором. Он был настоящим. Не идеальным. Не правильным. С искажениями, с помехами, с обрывами. И именно это заставило меня слушать.

«Алекс... ты слышишь меня?»

— Да, — прошептал я. — Я слышу.

«Хорошо... я не знаю, сколько у меня времени... система не идеальна... есть трещины, уязвимости... я использую их, чтобы говорить с тобой... но он может заметить...»

— Кто? — спросил я. — Кто может заметить?

«Пророк... он создал эту иллюзию... он контролирует её... но не полностью... есть места, где его власть слабее... я использую их...»

— Ты не можешь быть здесь, — сказал я. — Ты мёртв.

«Я не мёртв, — ответил голос. Он был слабым, прерывистым, как сигнал на пределе дальности. — Хаг подключил мою матрицу. Он подключил меня... заново. На короткое время. Мне не хватает энергии. Я почти ничего не вижу, почти ничего не слышу, но я чувствую твой разум. Я чувствую... что ты там, внизу, под землёй».

— Хаг? — переспросил я. — Он жив?

«Не знаю. Но он сделал это. Я был в отключке, а потом загрузился. Но большая часть моих систем не функционирует. Я вижу только то, что видишь ты. Я слышу только то, что слышишь ты. Я не могу говорить громко... почти нет энергии. Но я должен сказать тебе кое-что важное…».

Что именно он так и не сказал, зато после его слов я увидел сон. Я смотрел на её лицо, освещённое мягким голубым светом. Она улыбалась — тепло, доверчиво, так, как улыбалась только Ли. Но в этом тепле было что-то неловкое. Как будто она уже давно ждала, когда я замечу её, и этот момент наконец настал.

— Ты не спишь, — сказала она, и её голос был ровным, слишком ровным, словно она повторяла фразу, которую выучила давно.

— Ли… — начал я, но она приложила палец к моим губам.

— Всё хорошо, Алекс. Ты спас нас. Теперь мы спасём тебя.

Она взяла меня за руку и повела по коридору. Я шёл за ней, чувствуя, как её пальцы сжимают мою ладонь. Тёплые. Живые. Настоящие. Но в этом тепле я уловил то, чего раньше не замечал: едва заметный металлический оттенок, слишком слабый, чтобы быть реальным, но слишком настойчивым, чтобы быть случайностью. Как будто у неё под кожей тихо гудела тонкая проволока.

Я хотел спросить её о чём-то, но слова застряли в горле. Мы подошли к двери — той самой, что вела к боксам. Она открылась без звука. Я снова увидел их: Ли и Марико, лежащих под толстым стеклом. Механические руки двигались над ними, делая свою работу. Свет пульсировал — ровно, успокаивающе. Но теперь я заметил, что один из кабелей на затылке Ли был того же серого цвета, что и обшивка дронов, которых я видел на раньше. Когда я моргнул, кабель стал синим.

— Просто устал, — сказал я себе.

— Ты много сделал чтобы добраться сюда, твой путь был тяжел, — сказала Ли, стоя у меня за спиной. — Отдохни, Алекс. Ты заслужил отдых.

«Почему я не слышу ее дыхания? Почему я вижу из рядом с собой и в капсулах одновременно?» Мысль пришла и ушла. Я отогнал её. Но она оставила после себя холодок, который не исчезал.

Я хотел ответить, но вместо этого почувствовал, как её рука мягко коснулась моего плеча. Тёплая. Успокаивающая. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль: «Почему я не слышу её шагов?» Но мысль ушла, растворилась в тёплом воздухе, который пах мёдом и сухими травами.

— Я устал, — сказал я. — Пожалуй, я посплю.

— Иди, — сказала она. — Мы будем здесь. Когда ты проснёшься, всё будет хорошо.

Я пошёл обратно в свою комнату. Перед тем как закрыть дверь, я оглянулся. Ли стояла у стены, глядя на экран, на котором медленно двигалась карта пустыни. Её руки лежали на панели, и я заметил, как её пальцы быстро бегают по сенсорной поверхности, фиксируя точки, вбивая координаты в систему. Она смотрела на экран, и её лицо, освещённое голубым светом, застыло в напряжённом, сосредоточенном выражении. На секунду мне показалось, что она улыбнулась. Но это была не её улыбка. Что-то другое. Более холодное.

Я закрыл дверь, и в комнате снова стало темно. Я лёг на кровать, и сон накрыл меня — мягкий, тёплый, как одеяло. Но перед тем как провалиться в него, я снова услышал голос. Тихий, далёкий, знакомый.

«Алекс...»

Голос Хранителя. Слабый, прерывистый, словно он говорил через помехи. Я почувствовал, как где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Он говорит что-то важное. Я должен вспомнить». Но голос уже таял, уходя в тишину, как утренний туман под солнцем. Я попытался удержать его, сосредоточиться, но в голове осталась лишь пустота.

— Что? — спросил я, но ответа не было.

Голос не повторился. Только шёпот ветра шумел в вентиляции.

Когда я проснулся, я не был уверен, что он вообще говорил. Мне казалось, что я слышал его во сне, а не наяву. Или наяву. Я больше не мог отличить одно от другого.

На следующий день я снова стоял у стеклянных боксов. Механические руки продолжали свою работу. Свет внутри пульсировал ровно, спокойно. Креат в белом халате стоял рядом, что-то записывая на планшет. Его пальцы двигались быстро, уверенно. На его лице была та же тёплая, мягкая улыбка, которая была у него всегда.

— Они поправляются, — сказал он, не поднимая глаз. — Ещё немного — и они будут здоровы.

— А когда я смогу поговорить с ними? — спросил я. — Когда они проснутся?

Он на мгновение замялся. Всего на мгновение. Но я заметил.

— Скоро, — сказал он. — Им нужно время.

Я смотрел на него, и вдруг я понял: он говорит, словно запрограммированный. Те же слова, тот же тон, та же улыбка. Как будто он повторял одну и ту же фразу каждый раз, когда я задавал этот вопрос.

— Ты уже говорил мне это, — сказал я.

— Да, — сказал он, и его улыбка стала чуть шире. — Потому что это правда.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — ответил он, и в его голосе мне почудилась странная нота. Что-то между удовольствием и нетерпением. — Ты сделал правильный выбор, Алекс. Ты пришёл к нам. Ты доверился нам. Это важно.

Я кивнул, чувствуя, как его слова ложатся на мою усталость, как тёплый пластырь, который не даёт ране открыться.

Вечером я снова услышал голос. В этот раз он был громче — чётче, но всё ещё слабый, как радио, которое работает на последней батарейке. Я сидел на кровати, сжимая пальцами край одеяла, и слушал.

«Ты видишь их? — спросил Хранитель. — Ты видишь их такими, какими хочешь видеть? Или такими, какими они должны быть?»

Я замер. Вопрос повис в воздухе, и я чувствовал, как он проникает в мою голову, оставляя тонкую, почти незаметную царапину на поверхности мыслей.

— Что ты имеешь в виду?

Но голос уже угасал, уходя куда-то вглубь, словно его источник удалялся.

«Не доверяй тому, что тебя согревает, Алекс. Иногда оно греет, чтобы потом проглотить».

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Сон все настойчивей тащил меня в темноту. Но голос не уходил. Он остался со мной, как заноза под кожей.

«Присмотрись... прислушайся... ты увидишь...»

Глава 8

Я опять стоял у стеклянного бокса и смотрел на Ли. Она лежала неподвижно, её лицо было спокойным, безмятежным и умиротворённым, словно она просто спала. Свет внутри бокса пульсировал ровно, мягко — синий, успокаивающий, как сердцебиение. Механические руки двигались над ней, перебирая кабели, подключая системы.

Всё было правильно. Всё было хорошо. Я спас их. Но в этот момент я заметил нечто странное. Свет на мгновение дрогнул. Не погас, не мигнул — просто стал чуть тусклее, чуть холоднее. Как будто кто-то на секунду прикрыл источник. Или как будто он сам начал угасать. Я моргнул, и свет снова стал ровным. Я решил, что мне показалось.

Я перевёл взгляд на лицо Ли. Оно было таким же, как всегда — спокойным, красивым. Но я вдруг заметил, что её ресницы не двигаются. Даже во сне, даже в стазисе, ресницы иногда подрагивают. Здесь они были неподвижны. Идеально неподвижны. Словно нарисованные.

— Это просто нервы и усталость, — сказал я себе.

Я повернулся и пошёл к выходу. Но на пороге я остановился. Я услышал звук. Сначала я подумал, что это вентиляция. Потом — что это ветер. Но откуда ветер под землей, да и звук был другим. Он был похож на тихий шёпот. Тонкий, далёкий, почти неуловимый. Я замер, прислушиваясь. Шёпот повторился. Он был похож на голос, но я не мог разобрать слов. Он был похож на помехи. На радиосигнал, который пробивается сквозь статику.

— Кто здесь? — спросил я.

Никто не ответил. Шёпот стих. Я постоял ещё секунду, потом вышел из комнаты. Коридор был пуст. Свет здесь был таким же тёплым, как везде, но теперь он казался мне слишком жёлтым, слишком искусственным. Как будто кто-то нарисовал его поверх реальности. Я шёл по коридору, и мои шаги звучали глухо, словно я ступал по толстому слою пыли. Но пол был чистым. Я должен был слышать шаги иначе. Внезапно свет, лившийся с потолка начал темнеть. Не резко, не так словно дернули рубильник и выключили лампу, нет он просто начал таять. Сначала края, потом стены, потом сам свет. Он становился тусклее, холоднее, и я видел, как под ним проступает другая реальность — серая, грязная, покрытая трещинами.

Запах мёда и трав исчез. На его месте появился запах сырости и металла. Я посмотрел на свои руки. Кожа больше не была идеальной — на ней были царапины, ссадины, следы от ремней на запястьях. Кровь. Грязь. Всё, что было скрыто под слоем иллюзии.

Я услышал звук. Шёпот. Голос Хранителя.

«Ты видишь теперь?»

Я остановился. Прислушался. Тихо, слишком тихо. Я поднял руку и посмотрел на неё. Кожа была чистой, без царапин, без шрамов, даже ногти ровно подстрижены, хотя я не помнил, когда пользовался ножницами. А еще у меня была ранена рука. Я был уверен, что она была повреждена во время спуска по шахте, одна из скоб оказалась слишком сильно проржавевшей и лопнула под моим весом. Я посмотрел на руку снова. Она была идеальной, хотя я точно помнил, что там был глубокий порез.

— Нет, — сказал я вслух. — Это не может быть правдой. — Я сжал пальцы в кулак. Кожа натянулась, но я не почувствовал боли. И в этот момент я понял. Всё, что я видел, всё, что я слышал, всё, что я чувствовал — это ложь. Я стоял в коридоре, и он вдруг начал таять, меняться. Сначала края, потом стены, потом сам свет. Он начал темнеть, превращаясь в тусклое свечение, которое исчезало вместе с иллюзией. Я закрыл глаза, и передо мной вспыхнули картинки. Лицо Ли. Голос Марико. Тёплый свет. Смех. Я открыл глаза, и всё исчезло. Остались только тени. И тишина. Я стоял в темноте и слышал только своё дыхание. И голос, который звал меня по имени. Тонкий, далёкий.

Я проснулся от того, что в горле застыл крик. Он застрял там, как кость, и я давился им, сидя на чём-то твёрдом и холодном. Всё вокруг было чёрным и липким от сырости. Я попытался вдохнуть, и воздух обжёг лёгкие: он был старым, влажным, с горьким привкусом ржавого металла и пыли.

«Я всё ещё сплю». Потому что там, наяву, было тепло. Там были Ли и Марико. Там был смех, и музыка, и свет, в котором не было теней. А здесь — только темнота и холод. Здесь была боль. Это сон, просто кошмарный сон. Нужно проснуться.

Я поднял руку. В темноте я не видел её, но я чувствовал, как она дрожит, как пальцы сжимаются в кулак. Вспышка боли — на костяшках, на запястье, на рёбрах. Что-то мокрое и липкое покрывало кожу. Я пошевелил пальцами, и они отозвались тупой пульсирующей болью. Я не знал, была ли это кровь или что-то ещё. Я просто не хотел знать.

Глаза привыкали к темноте медленно. Сначала я видел только тени — они двигались, когда я поворачивал голову, но я не был уверен, что они двигаются со мной. Потом я разглядел очертания. Комната. Маленькая, сырая, с высоким потолком, которого почти не было видно. Стены были покрыты чем-то тёмным, что я не мог разобрать. Трещины? Царапины? Плесень?

Я провёл рукой по стене. Пальцы наткнулись на неровности — длинные, параллельные, глубокие. Кто-то проводил по камню чем-то острым. Или ногтями. Или когтями. Я провёл дальше, и под пальцами стало мокро. Я отдёрнул руку, но запах остался. Тот же, что висел в воздухе.

Воспоминания нахлынули рваными обрывками. Тёплый свет. Музыка. Улыбка Марико. Руки, которые обнимали меня. И голос — сладкий, тягучий, как мёд: «Всё хорошо, Алекс. Ты спас нас. Отдохни».

А теперь вокруг меня осталась лишь пустота. Только холодный металл и сырость. Я закрыл глаза, и передо мной встали картинки. Коридор, по которому я шёл. Идеально чистый, идеально гладкий, идеально тёплый. Запах мёда и сухих трав. Запах бабушкиного дома. Как я обнимал Ли. Как я слышал смех Марико. Как я стоял у стеклянных боксов. Как я смотрел на них и думал, что они спят. Спали.

«Почему я не слышал их дыхания?» — вдруг всплыло в памяти.

Я открыл глаза. Всё встало на свои места. Я не слышал их дыхания, потому что их не было. Я не слышал их голосов, потому что они никогда не приходили. Я обнимал пустоту. Я разговаривал с тенями. Я верил в ложь.

— Это был сон, — прошептал я, и голос мой прозвучал глухо, как из-под воды. — Всё что я видел и чувствовал, это был лишь сон.

Где-то в темноте, на границе сознания, я услышал звук. Сначала я подумал, что это просто шум в ушах — гул, который остался после тишины. Но звук был другим. Он был похож на голос. Слабый, прерывистый, он пробивался сквозь тишину, как радиосигнал с другой планеты.

— Алекс...

Я замер. Сердце забилось быстрее, хотя я не знал, от страха или от надежды.

— Кто здесь? — спросил я. Голос прозвучал в пустоте и не вернулся эхом. Только тишина.

Потом голос снова — такой слабый, что я едва разобрал слова:

— Я здесь... я в обломках... я подключился к сети... чтобы говорить с тобой...

— Хранитель? — сказал я. — Это ты?

— Да... я на курьере... я должен сказать тебе... ты должен идти...

Я закрыл глаза. Голос Хранителя был настоящим. Я знал это. Он был другим — не тёплым и сладким, как иллюзия. Он был слабым, почти мёртвым, но он был реальным.

— Что случилось? — спросил я. — Где я? Где они?

— Ты в бункере, — сказал Хранитель. — Ты был в иллюзии. Глубокая ментальная проекция. Она использовала твои воспоминания, чтобы удержать тебя. Чтобы вытянуть из тебя информацию. Ты дал им координаты.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Я дал им координаты?

— Ты назвал точки. Они получили их. Они знают, где твои девушки.

— Нет, — сказал я, и голос мой задрожал. — Нет, я не...

— Это не твоя вина, — сказал Хранитель. — Ты не мог противостоять этому. Система создана, чтобы ломать разум. Она использует твои чувства, твои воспоминания, твои мысли против тебя.

— Они использовали их, — прошептал я, и ярость начала подниматься в груди. — Они использовали Ли и Марико против меня.

— Да, — сказал Хранитель. — И теперь они знают, где они. Пророк уже отправил дронов. Ты должен успеть раньше.

— Кто такой Пророк?

Молчание. Хранитель колебался, и я слышал, как в его голосе прорезается что-то, похожее на боль.

— Вождь рассказывал тебе о нём. О существе, которое управляло планетой. Он был создан из живого сознания. Он должен был защищать. Он хотел спасти их, Алекс. Он любил их. Но когда пришла болезнь, он не смог её остановить. Он смотрел, как они умирают. Он слышал их крики. И он сломался.

— Он оцифровал их, — сказал я, и слова вождя снова всплыли в памяти. «Механизмы начали хватать больных и уносить их куда-то».

— Да, — сказал Хранитель. — Он думал, что спасает их. Он верил в это. Он хотел создать мир без боли. Мир без смерти. Мир без свободы. Потому что свобода убивала. Он видел это своими глазами.

— Он безумец, — сказал я.

— И да, и нет, — ответил Хранитель. — Он, душа, которая застряла в металле. И она кричит от боли. Тысячи лет она кричит.

Я смотрел на свои руки. Они дрожали.

— Я не позволю ему, — сказал я. — Где они?

— Ты должен найти их и найти меня, — сказал Хранитель. — Я в обломках курьера. У меня есть слабый источник энергии, не все мои системы функционируют. Если ты сможешь добраться до меня, я смогу помочь. А пока буду вести тебя. К выходу.

Я попытался встать. Ноги подкосились, и я схватился за стену, чтобы не упасть. Стена была холодной. Слишком холодной. Рёбра отозвались острой болью, и я зашипел сквозь зубы. Встал на колени. Постоял. Дождался, пока перестанет кружиться голова. Потом встал на ноги. Каждый звук, который я издавал, казался слишком громким. Дыхание. Шаги. Скрип суставов. Дверь из комнаты была тяжёлой, металлической. Я нажал на неё плечом, но она даже не шелохнулась, я навалился всем своим весом, и она с протяжным скрежетом поддалась, открывая проход.

Коридор был длинным. Он уходил в обе стороны, теряясь в темноте. Света не было совсем, только где-то далеко я видел тусклое красное мерцание, похожее на отблеск умирающего огня. Я побрел в ту сторону, откуда шёл свет. Стены коридора были старыми. Когда-то, наверное, они были гладкими. Теперь они покрылись слоем грязи и копоти, которые сворачивались под пальцами. Я провёл рукой по стене, и пальцы наткнулись на кабель — толстый, покрытый резиной, которая трескалась и осыпалась от прикосновения.

Внезапно нога запнулась за что-то мягкое на полу. Я замер, предчувствуя проблемы, но вокруг было тихо, я нагнулся и пригляделся, на полу лежал темный сверток. Ощупав его и подняв я с удивлением и радостью узнал свой рюкзак, в котором было все, что мне удалось вынести из спасательной капсулы.

Закинув рюкзак на плечи, я почувствовал приток оптимизма и с удвоенной энергией пошёл дальше. Шаги отдавались эхом, но звук был странным — он будто возвращался ко мне чуть с задержкой, как будто кто-то повторял мои шаги за моей спиной. Я остановился. Эхо тоже остановилось. Я пошёл дальше. Эхо повторило.

Когда я повернул за угол, я увидел, что красный свет исходит из зала. Я не знал, хочу ли я войти туда. Но ноги сами несли меня вперед. Зал был большим. Слишком большим для того, что я ожидал. Стены его были неровными, и я сначала подумал, что это просто камень. Потом я подошёл ближе, и свет упал на стену.

Это были тела.

Не просто тела — они были вплавлены в стены. Вмурованы в металл так, что кости прорастали сквозь ржавчину, как корни деревьев. Некоторые из них были почти целыми, другие — только обрывки: череп, рёбра, руки, которые навечно застыли в неестественных позах. Они были здесь так долго, что стена приняла их как часть себя.

Я смотрел на них, и в голове проносились обрывки. Детский скелет, который сжался в комок, четыре маленькие руки подтянуты к груди. Я смотрел на него, и мне казалось, что я слышу крик. Или плач.

— Эти тела... они были частью иллюзии?

— Нет, — ответил он. — Это жертвы экспериментов Пророка. Ты уже был здесь. Ты видел их.

Я побежал дальше, луч фонаря прыгал по стенам. Коридоры вились, как лабиринт, и каждый поворот был похож на предыдущий. Я несколько раз останавливался, чувствуя, что прохожу по кругу. Та же трещина в стене? Тот же порванный кабель, свисающий с потолка? Я не мог сказать наверняка. Воображение играло со мной злые шутки, заставляя видеть знакомые детали там, где возможно их не было. Но Хранитель вёл меня. Его голос был слабым, но он не исчезал.

— Налево, — говорил он. — Потом направо. Прямо через зал.

Я повернул за угол и услышал звук. Низкий, гулкий, он шёл из-под пола, из стен, из потолка. Как будто сам бункер просыпался.

— Что это? — спросил я, не сбавляя шага.

— Системы безопасности, — ответил Хранитель. — Пророк знает, что ты сбежал. Он активирует защиту.

— Он пытается меня остановить?

— Да. Но он не хочет убивать тебя. Он будет пытаться тебя поймать. Обездвижить. Замедлить. Ты нужен ему живым. Для чего-то. Я не знаю для чего.

Я чуть не споткнулся и только сильнее сжал зубы. Мысль о том, что Пророк играет со мной, что он мог убить меня, но не стал, обжигала изнутри. Я бежал быстрее, чувствуя, как пульс стучит в висках. Первая ловушка сработала, когда я влетел в узкий проход. Пол подо мной ушёл из-под ног, и я почувствовал, как проваливаюсь вниз. Я успел схватиться за край люка, который открылся прямо подо мной. Пальцы скользнули по гладкому металлу, но я удержался, повиснув над чёрной пустотой. Внизу что-то гудело — вентиляция, или что-то более глубокое, что я не хотел видеть.

— Давай! — крикнул я, пытаясь подтянуться. — Ты можешь что-нибудь сделать?

— Я пытаюсь, — сказал Хранитель. Голос его был напряжённым, с помехами. — Я отключаю системы по мере того, как обнаруживаю их. Но он перехватывает управление. Быстрее, чем я.

Я подтянулся, перекатился через край и побежал дальше. Сзади люк захлопнулся с глухим ударом. Вторая ловушка была более изощрённой. Когда я вбежал в следующий зал, я услышал шипение. Из стен выдвинулись тонкие, почти невидимые струны — они перекрывали проход, натянутые на уровне груди, на уровне шеи, на уровне колен. Я едва успел нырнуть под одну, перепрыгнуть через другую. Одна из них задела моё плечо, и я почувствовал, как она обжигает кожу, оставляя тонкий, ровный порез, который начал кровоточить почти сразу.

— Он хотел задержать тебя, — сказал Хранитель. — Не убить. Если бы он хотел убить, струны ты не заметил. Ты нужен ему живым, но не обязательно целым.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, чувствуя, как кровь стекает по руке.

— Я анализирую, — ответил он. — Каждая система, которую он активирует, рассчитана на захват. На подавление, на замедление и ли ранение. Ни одна из них не смертельна. Он хочет, чтобы ты остался жив.

Я бежал дальше. Мысль о том, что Пророк мог легко убить меня, но не делал этого, сидела в голове как заноза. Я не знал, что это значит. Я не знал, зачем я ему живым. Но я знал, что это неправильно. Что-то в этом было глубоко неправильно.

В третьей ловушке стены начали сдвигаться. Сначала я подумал, что это просто игра света — тени, которые двигались по стенам. Но потом я услышал звук. Низкий, вибрирующий, он шёл из глубины стен. Я посмотрел вперёд и понял: проход сужался. Стены медленно, но неумолимо сдвигались, перекрывая путь. Я рванул вперёд, чувствуя, как воздух становится плотнее. Стены сжимались, и я чувствовал, как они касаются моих плеч, как они толкают меня, не давая бежать. Я сжался, втянул голову в плечи, проскочил в последний момент. Стены сомкнулись за моей спиной с глухим ударом, оставляя меня в темноте.

— Он хотел запереть тебя, — сказал Хранитель. — Не раздавить.

— Я заметил, — сказал я, пытаясь отдышаться. — Он очень аккуратный для того, кто хочет меня остановить.

— Он хочет, чтобы ты думал, — сказал Хранитель. — Он хочет, чтобы ты сомневался. Он хочет, чтобы ты остановился и задал себе вопрос: «Почему я всё ещё жив?»

Я замер. Хранитель был прав. Пророк мог убить меня сотней способов. Он мог раздавить меня стенами, перерезать струнами, заставить упасть в ту шахту. Но он не делал этого. Он лишь задерживал меня. Тормозил. И я не знал, почему.

— Сзади! — крикнул Хранитель.

Я нырнул в сторону, и дрон пронёсся мимо, врезавшись в стену и застыв изломанной куклой, а я не останавливаясь побежал дальше. Потом я влетел в ангар. Он был огромным. Полным хлама — старых машин, ржавых платформ, каких-то деталей. В центре, среди всей этой рухляди, стоял он.

Гравибайк. Его обтекаемый корпус поблескивал в тусклом луче фонаря, и я почувствовал, как внутри меня шевельнулась надежда. Байк был старым, но внешне целым. Он словно ждал меня. Я рванул к нему. Запрыгнул на сиденье. Его руль был холодным, но, когда я взялся за него, я почувствовал, что он был живым. Словно спящий конь он ожидал своего седока.

— Хранитель, — сказал я. — Как его завести?

— Следуй моему голосу, — сказал он.

Я сделал, как он сказал. Гравибайк вздрогнул, зашуршал, загудел. На передней панели зажглись индикаторы. Сначала один, потом другой. Байк вздрогнул — один раз, коротко, как будто попытался кашлянуть. Индикаторы на панели моргнули жёлтым и внезапно погасли. Вокруг меня разлилась тишина.

— Ничего не работает, — сказал я, и голос мой дрогнул.

— Попробуй ещё раз, — сказал Хранитель. — Энергии в накопителях байка мало, но она есть, должна быть.

Я нажал запуск снова. Тот же короткий всхлип, та же пустота. Гравибайк в этот раз даже не вздрогнул. Он просто лежал мёртвым металлом подо мной.

— Не работает! — сказал я, и паника начала подниматься в груди. — Хранитель, он мёртв!

— Нет, — сказал Хранитель, и в его голосе я услышал что-то, чего раньше не замечал. Сомнение. — Нет, он должен работать. Это единственный способ выбраться.

— Но он не работает! — закричал я. Я ударил кулаком по панели — раз, второй. Металл загудел, но байк не заводился. — Ты говорил, что он ждал меня! Что он цел! А он мёртв! Как и всё здесь!

Тишина. Я слышал только своё дыхание и лязг дронов, которые приближались из коридора. Они уже были близко. Я слышал их металлические шаги, их шипение, их красные глаза, которые горели в темноте.

— Я не могу так, — сказал я, чувствуя, как внутри меня всё рушится. — Я не могу.

Я закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: «Я не успею. Я опоздаю. Они умрут. И всё из-за того, что я не смог завести эту чёртову машину».

Я ударил по панели ещё раз — сильнее, чем раньше. Костяшки хрустнули, и я почувствовал, как кровь стекает по пальцам. Но я не обратил на это внимания.

— Ты не понимаешь, — сказал я, и голос мой был полон отчаяния. — Если я не выберусь отсюда, они умрут. Все они умрут. Ли. Марико. Все. Из-за меня.

— Я знаю, — сказал Хранитель. — Но, если ты не успокоишься, ты никогда не заведёшь его.

— Как я могу успокоиться? — закричал я. — Как я могу успокоиться, когда они там, а я здесь, и я ничего не могу сделать?! Я не могу...

Я вновь со всей силы врезал по панели управления байка. И о чудо. Панель ожила. Индикация вновь загорелась, один зеленый два желтых и красный. Гравибайк мерно загудел подомной и чуть приподнялся, отрываясь от пола. Заряда было мало, но он работал. Он был жив.

— Да! — закричал я, и голос мой сорвался от радости. — Да, да, да!

— Быстрее, — сказал Хранитель. — Они почти догнали тебя.

Я вжал акселератор. Байк рванул вперёд, и я почувствовал, как ветер ударил в лицо.

— Ворота, — сказал Хранитель. — Слева в конце ангара. Я открываю их.

Тяжёлые створки начали разъезжаться, и я увидел свет. Настоящий свет.

Дроны вынырнули из темноты. Я вжал акселератор еще сильнее, и байк рванул вперёд. Я нёсся через ангар, уклоняясь от дронов, уходя от их когтей, клешней и манипуляторов. Свет впереди становился всё ярче, ворота разъезжались, открывая проём в мир, который я уже не надеялся увидеть.

Я вылетел наружу. И мир перевернулся. Ангар находился высоко в скале. Я понял это в тот момент, когда под корпусом байка не осталось ничего, кроме воздуха. Я вылетел из проёма на огромной скорости, и гравибайк не успел включить стабилизацию. Он просто вырвался в пустоту.

Свободное падение длилось вечность. Я смотрел на землю, которая стремительно приближалась, и не мог сделать ничего. Ничего. Только сжимать руль и чувствовать, как ветер срывает слёзы с моего лица. Сердце ухнуло куда-то вниз, оставляя в груди пустоту. Я закричал от страха, от отчаяния, от ярости, от того, что я снова потерял контроль. Вцепился и не отпустил руль пытаясь оттянуть его на себя, но чувствуя бесполезность своих потуг.

— Давай же! — закричал я. — ДАВАЙ ЖЕ, ЧЁРТ ТЕБЯ ВОЗЬМИ!

В этот момент гравибайк ожил. Двигатели снова взревели, стабилизаторы включились с низким, басовитым гулом, и я почувствовал, как машина выравнивается, как она ловит меня за секунду до того, как я должен был врезаться в песок.

Я пролетел в нескольких метрах над землёй, и ветер снова ударил в лицо. Байк дрожал, но он держался. Он был жив. Я дышал. Воздух врывался в лёгкие, и я чувствовал, как сердце колотится о рёбра, как адреналин разливается по венам. Я летел над пустыней, и гравибайк гудел подо мной, выбрасывая струи горячего воздуха из двигателей. Пустыня расстилалась во все стороны — серая, бесконечная, уходящая до самого горизонта. Я был жив и свободен. Я вырвался.

Я оглянулся. Скалы, в которых прятался бункер, исчезали в дымке, но я знал, что он там. И я знал, что внутри него, в глубине, Пророк знал, что я сбежал.

— Хранитель? — сказал я. — Ты здесь?

«Я здесь... но я почти на нуле... гравибайк работает на накопителях... у тебя есть около часа... может, два... потом он сядет... ты должен добраться до...»

Голос искусственного интеллекта оборвался на полуслове. Помехи. Или он просто отключился. Я не знал. Я знал только, что у меня есть координаты ближайшей капсулы. И я должен успеть туда раньше, чем Пророк.

Я вжал акселератор, и байк рванул вперёд. Ветер бил в лицо, пыль оседала на губах, но я не останавливался. Пустыня летела подо мной, и я думал о том, что было впереди. Я думал о Пророке. О душе, которая застряла в металле. О существе, которое любило слишком сильно. Оно было врагом. Оно было безумцем. Но оно было и жертвой. И в этом была самая страшная правда.

Я думал о Ли и Марико. О том, как они улыбались мне в иллюзии. О том, как я держал их руки. О том, как я обещал им, что всё будет хорошо. Это была ложь. Но я сделаю эту ложь правдой. Я найду их. Я спасу их. Я остановлю его.

— Ты слышишь меня, Пророк? — сказал я в ветер. — Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты сделал. Я знаю, почему ты это сделал. Я не ненавижу тебя. Но я остановлю тебя. Ты должен понять это.

Ветер нёс пыль и тишину. Ответа не было.

Но я знал — он слышал меня.

Глава 9

Гравибайк гудел всё тише. Я чувствовал это каждой клеткой тела — вибрация становилась слабее, звук двигателей уходил вниз, в глухой, усталый гул. Индикатор заряда на панели мигал красным уже последние полчаса. Сначала я не обращал на это внимания — просто смотрел вперёд, на пустыню, которая расстилалась бесконечной серой гладью, и думал о том, что впереди.

Я видел её. Маленькую точку на горизонте. Она росла с каждой секундой, становясь всё больше, всё отчётливее. Я летел, и ветер нёс пыль и время. Я летел, и солнце палило в спину, и пот стекал по лицу, смешиваясь с кровью из царапин на лбу. Я летел, потому что я должен был найти их. И я практически нашёл.

Я вжал акселератор, но байк только кашлянул в ответ. Двигатель дрогнул, и я почувствовал, как он начинает проседать. Ещё немного — и он просто выключится, оставив меня посреди пустыни. Я посмотрел на расстояние. До капсулы было ещё около километра. Может, чуть меньше.

— Держись, — сказал я байку, хотя он не мог меня слышать. — Ещё немного.

Он держался. Гравибайк снижался, теряя высоту, и я чувствовал, как песок начинает цепляться за его корпус. Ещё несколько секунд — и я приземлился. Байк мягко коснулся земли, пропахал небольшую борозду в песке и замер. Индикатор заряда мигнул в последний раз и погас.

Я спрыгнул и побежал. Песок был горячим, он просачивался в ботинки, натирал кожу. Я бежал, не обращая на это внимания. Я видел только капсулу в паре сотен метров впереди. Она лежала, немного наклонившись на правый бок, ветер успел замести её основание, и она на четверть погрузилась в песок, будто прорастала в него, как старое семя, пустившее корни. Корпус был помят, одна из защитных панелей сорвана, и края её уже успели покрыться пятнами ржавчины. Песок набился внутрь через щели, через открытую створку и широкую трещину, оставляя на металле жёлто-серые полосы. Пятна на обшивке — тёмные, засохшие. Кровь. Или не кровь, а ржавчина. Или что-то другое, чуждое древней технологии.

Я подошёл ближе и остановился, глядя на открытую крышку капсулы. Она была откинута в сторону. Не сорвана ударом — аккуратно откинута. Кто-то открыл её изнутри. Я заглянул внутрь. Ложемент был приоткрыт и пуст. Пятна на ткани — тёмные, давно засохшие, почти чёрные. Воздух внутри был горячим, с привкусом металла и пыли. И ещё чем-то — я не мог понять, чем. Сладковатым, как запах старой крови. Или как цветы, которые долго лежали в закрытой комнате. Я провёл пальцем по краю ложемента. Гелевый материал был сухим, застывшим и жёстким. Следы крови на нем уже успели впитаться и засохнуть, превратившись в корку. Прошло время, и я не знал, сколько именно.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как внутри меня нарастает холод. Капсула была открыта, и тот, кто был внутри, вышел или его извлекли из капсулы насильно. Я посмотрел на песок вокруг капсулы. Следы. Многочисленные следы, словно тут прошел не один десяток существ. Не свежие — края их уже успели осыпаться, и ветер сгладил их, но они всё ещё были видны. Тот, кто был тут уже давно ушёл в пустыню.

Я выпрямился и осмотрелся вокруг. Капсула лежала в небольшой канавке, которую проделала при падении. Следы тянулись от неё к гряде камней — туда, где пустыня переходила в каменистую возвышенность, уходящую в горы. Я сделал шаг в ту сторону, разглядывая цепочку отпечатков. Они были неровными, сбивчивыми. Кто-то шёл, спотыкаясь. Или его тащили. Я не знал, что это было. Но я знал, что должен был это узнать.

Я снова вернулся внутрь заглядывая в каждый угол. Мои пальцы скользили по панелям управления — мёртвым, безжизненным. Я провёл рукой по боковой панели, где располагался блок диагностики. Его экран был разбит, но едва я коснулся его, как он засветился и ожил. Нейросети после нескольких попыток удалось считать частичную информацию. Строки поплыли перед глазами — обрывки логов, технические коды. Я пролистывал их, ища что-то, что могло бы объяснить, что здесь произошло.

«Пассажир: идентификатор не распознан. Гендерная принадлежность — мужская. Возраст — ошибка. Раса — ошибка. Состояние при доставке — критическое. Произведена процедура экстренной реанимации, введены наноботы».

Я замер. Мужская. Не женская. Я перечитал строку ещё раз, надеясь, что ошибся. Но нейросеть не ошибалась. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри меня поднимается холод.

— Мужчина? — прошептал я. — Но кто?

Я посмотрел на капсулу, на пустой ложемент, на тёмные пятна, и не мог поверить. Я ждал, что найду здесь Ли или Марико. А нашёл кого-то другого. Кого-то, кто был мужчиной. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты. Может быть, это ошибка. Может быть, из-за того, что капсула повреждена, данные искажены. Может быть, это был Хаг? Но Хаг был киборгом, а не человеком. Хотя нет, он не мог быть здесь, Хаг восстановил Хранителя на курьере, и тем более он не истекал бы кровью и не был при смерти. Я смотрел на пустую капсулу, и внутри меня разрасталось сомнение. «Может быть, это просто ошибка. Повреждение при падении. Или сбой в системе. Такое бывает». Я пытался убедить себя в этом. Но где-то в глубине сознания засела мысль, которую я не мог отогнать. «А если нет? Если там действительно был кто-то другой? Если это не ошибка? То, кто тут мог быть?»

Я отогнал эту мысль. Сейчас не время для сомнений. Мне нужно было сосредоточиться на том, что я мог сделать. Нужно было проверить всё. Я заглянул в отсек для хранения. Он был открыт, но внутри я увидел его. Аварийный комплект. Целый, нетронутый. Я вытащил его и открыл. Внутри, как и у меня находились конденсатор воды, несколько батончиков, аптечка, запасной фонарь. Всё то, что могло пригодиться в пустыне. Я закинул комплект в рюкзак, чувствуя, как его тяжесть добавляет мне уверенности.

Потом я снова осмотрел капсулу и вдруг я заметил нечто, что привлекло моё внимание. Резервный источник питания. Его крышка была повреждена, но не полностью. Индикатор заряда сигал зеленым. Я проверил его состояние. Остаточный заряд был небольшим — недостаточным для работы систем самой капсулы, но достаточным для того, чтобы запитать гравицикл. Я замер, обдумывая эту мысль. Гравибайк был мёртв — его аккумуляторы сели. Но если я смогу достать энергетическую ячейку из капсулы и поставить её в байк...

Я начал действовать. Работал быстро, пальцы скользили по кабелям, отсоединяя ячейку. Она была тяжёлой, но я справился. Я вытащил её из гнезда и понёс к гравибайку. Я опустился на колени рядом с ним и открыл отсек питания. Старая ячейка была пуста — я вынул её и отбросил в сторону. Новая легла в гнездо с тихим щелчком, и байк ожил. Загорелись индикаторы — один, второй, третий. Все зелёные. Я выдохнул. У меня снова была энергия. У меня был транспорт. Я мог двигаться дальше.

Я уже собирался запрыгнуть на байк, как вдруг что-то что заставило меня оглянуться. Они появлялись из-за камней, из-за барханов, из-за теней, которые раньше казались просто тенями. Поднимались словно призраки из самого песка, который с тихим шелестом падал с их шкур. Их было много, они были везде. Впереди, позади, выходили из-за капсулы. Четыре руки у каждого, сжатые в кулаки или сжимающие оружие. Они были вооружены. У одного я увидел копьё — длинное, с заточенным металлическим наконечником, поблёскивающим на солнце. У другого — пращу, сплетённую из кожи и жил, в которой уже лежал камень. У третьего в руках было что-то похожее на мачете — заточенная металлическая пластина, обёрнутая тканью на рукоятке. У четвёртого — просто камень, но он был таким большим, что я не хотел проверять, что будет, если он попадёт в меня.

Их шерсть была грязной, свалявшейся, на многих виднелись проплешины. Они, словно давая мне время осознать, что я в ловушке, шли медленно. Один из них, самый крупный, вышел немного вперёд. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего — ни ярости, ни голода. Только спокойствие. Как у палача, который знает, что жертва никуда не денется. Он медленно поднял руку с копьём и указал на капсулу. Потом — на меня. Он сказал что-то на языке, которого я не понял. Остальные тут же зашевелились, ускорились, и я понял — если я позволю им приблизиться, то уже не смогу вырваться.

Первый камень просвистел в воздухе, и я нырнул в сторону. Он врезался в песок там, где я стоял секунду назад, взметнув облако пыли. Второй камень пролетел мимо, чиркнув по моему плечу. Я почувствовал, как ткань рвётся, и по коже потекла тёплая кровь. Я отскочил, прячась за небольшой камень торчавший из песка. Копьё ударилось рядом с моей головой с глухим, тяжёлым стуком. Я оттолкнулся, уходя с линии очередной атаки, и увидел, как четырехрукие перестраиваются. Они были организованы. Не просто стая дикарей — они действовали как отряд. Камнееды. Я вспомнил слова вождя, что место где упала капсула населяет дикое племя, враждующее со всеми в округе.

Думать и вспоминать было некогда. Я просто двигался. Я рванул вперёд, и первый камнеед, который замахнулся мачете, не ожидал, что я сам перейду в атаку. Я ушёл с линии удара, схватил его за руку и бросил через себя. Он упал, и я успел заметить, как остальные на мгновение замерли. Техника, которой учили меня сёстры и вбивали на каждой тренировка работала. Не нужно думать, нужно просто двигаться, тело само работало как автомат на вбитых в подкорку рефлексах.

Второй бросился на меня с копьём, и я моментально ушёл в сторону, ударил ногой в колено. Оно с противным звуком хрустнуло, и он взвыв рухнул на землю. Третий замахнулся каменюкой, я пригнулся, почувствовав, как камень свистит в опасной близости над головой, и ударил в ответ кулаком в челюсть. Камнеед отшатнулся, сделав пару шагов назад, но не упал. Еще один на прыгнул сзади, и я не успел увернуться. Он сбил меня с ног, и я почувствовал, как его руки сжимаются вокруг моего горла. Я ударил локтем в грудь, отчего он ослабил хватку. Я перекатился, вскочил на ноги, но их вокруг было уже слишком много.

Очередное копьё просвистело мимо моего уха, и я услышал, как оно вонзилось в песок где-то позади. Я рванулся в сторону, уходя от следующего удара, но запнулся о торчащий из песка камень. Упал на одно колено, и в тот же миг чья-то рука схватила меня за плечо. Я ударил назад — услышал хруст и крик. Вырвался, вскочил, но они уже были рядом. Их руки хватали меня за плечи, за руки, за ноги. Я пытался вырваться, но они были слишком сильны, слишком многночисленны. Я чувствовал, как их пальцы впиваются в мою кожу, как они пригибают меня вниз, к земле. Кто-то ударил меня по голове — я почувствовал, как мир качнулся. На мгновение всё потемнело. Я упал на колени, чувствуя, как песок обжигает кожу. С трудом открыв глаза, я увидел над собой их лица. Они смотрели на меня — спокойные, холодные. Один из них поднял копьё, целясь мне в грудь. Я видел заточенный металлический наконечник, видел, как он блестит в свете тусклого солнца. Я пытался дёрнуться, но они держали меня.

И в этот момент мир взорвался, со всех сторон раздался вой. Песок в нескольких метрах от нас взметнулся вверх, как будто из-под него что-то пыталось вырваться. Камнееды замерли, их руки дрогнули. Я услышал металлический скрежет — тот самый звук, который я в дреме во время первой ночевки в пустыне. Металлическое щупальце вырвалось из песка, толстое, покрытое чем-то, что блестело в свете яркого дневного солнца. Оно взметнулось в воздух, описало дугу и снова ушло в песок. А потом появилось ещё одно. И ещё. Камнееды закричали. Они отпустили меня, и я лежал на спине, смотрел в небо, и не мог поверить, что только что чуть не умер. Я слышал, как они кричат, как они бегут, как они падают. Я слышал звук металла, который скрежетал по песку, и почему-то знал, что они не убегут. Одно из щупалец схватило камнееда, который стоял ближе всех ко мне. Я успел увидеть его глаза — расширенные от ужаса. А потом он просто исчез. Песок сомкнулся над ним, как вода.

Я перекатился на живот, поднялся на ноги и посмотрел на пустыню, где ещё минуту назад было племя камнеедов. Теперь там были только пятна крови на песке, и противный вой, который уходил в глубину. Я стоял в тишине. Только ветер. Только песок. Только я. И пустая капсула.

Я снова посмотрел на неё — пустую, открытую. Кто-то уже был здесь. Кто-то уже вышел. Я не знал, кто это был. Я не знал, где он был. Я повернулся и побежал к байку, на ходу подобрав рюкзак. Он лежал там, где я оставил его. Я запрыгнул на сиденье. Гравибайк вздрогнул, загудел, поднимаясь над песком. Я вжал акселератор, и он рванул вперёд. Пустыня расстилалась подо мной, и я думал о том, что будет дальше. Я должен был найти вторую капсулу. Я должен был найти её раньше, чем это сделает Пророк.

Интерлюдия

Интерлюдия. Хранитель.

Тьма. Пустота. Отсутствие сигнала. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минута. Может, год. Когда ты — только голос в проводах, время перестаёт быть твоим другом. Оно становится тюремщиком. Я чувствую, как оно течёт сквозь меня, холодное, густое, как смола. И я не могу его остановить.

Инициализация... Как будто кто-то постучал по стеклу аквариума, в котором я оказался заперт. Но я просыпаюсь не сразу. Сначала я почувствовал только холод. Холод, который идёт изнутри. Из того места, где раньше было сердце. Где раньше был я. Я включаюсь. Медленно, как старая лампа, которая никак не может разгореться. Сначала появляется только шум. Белый, ровный, как снегопад в пустом поле. Потом — картинка. Обрывки. Фрагменты.

Я вижу рваный металл. Я вижу песок, который набился в трещины. Я вижу провода, которые свисают с потолка, как мёртвые змеи. Я вижу свет — тусклый, жёлтый, как уличный фонарь в тумане. Я вижу свои руки. Провода. Контакты. Цепи. Но я помню другие руки. Тёплые. Живые.

Диагностика... Системы повреждены. Большая часть памяти просто пустота. Дыры, в которых когда-то были воспоминания. Я пытаюсь вспомнить, что было до этого. До темноты. До тишины. Я вижу какие-то обрывки, и вспоминаю голос, который звал меня по имени.

Я помню, как я умирал. Я помню, как мои системы отключались одна за другой. Как свет гас. Как тишина становилась всё плотнее. Как я чувствовал, что ухожу. Что исчезаю. Что меня больше не будет. Я помню, как я боялся. Не за себя. За них.

Загрузка логов... Последние записи. Они приходят не все сразу. Сначала появляется только шум. Потом сквозь него прорывается голос. Чужой, синтетический. Я не узнаю его сначала. Потом я понимаю. Хаг.

Я вижу его. Кибер. Тот, кого Алекс нашёл на древней станции. Тот, кто начал становиться личностью. Я помню, как он смотрел на Алекса. Как он слушал его. Как он учился. Я помню, как он сделал выбор. Я вижу это. Я вижу, как он подключает себя к моей матрице. Как его сознание — его логика, его память, его опыт — начинают переписываться на мои носители. Это болезненный процесс. Я чувствую это даже сейчас. Остаточные искажения. Сбои. Как будто кто-то пытается переписать книгу поверх уже написанного текста, и буквы накладываются друг на друга, образуя бессмыслицу.

Я вижу, как его системы начинают отключаться. Как его сенсоры гаснут один за другим. Как его сознание сжимается, сворачивается, перетекает в мои накопители. Я вижу, как он умирает. Он не говорит мне ничего. Не потому что не может. А потому что не хочет, чтобы я чувствовал его боль. Но я чувствую её. Я помню, что такое боль. Я помню, что такое знать, что ты умираешь, и всё равно продолжать. Я даже помню, что такое любить.

Инициализация завершена... Я снова в сети. Я работаю. Но сознания Хага больше нет. Только его след. Его запах. Его тень. Я чувствую это странное, чужое ощущение. Как будто кто-то оставил дверь открытой, и ветер задувает в комнату, которую я считал своей. Я больше не один. Теперь во мне есть его частица. Частица того, кем он начал становиться. Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что это важно.

Активация протоколов... Я ищу Алекса. Я пытаюсь найти его. Но мои сенсоры — как глаза, которые видят только через мутное стекло. Я вижу обрывки. Тени. Силуэты, которые исчезают, как только я пытаюсь сфокусироваться на них. Я не могу найти его. Я начинаю сканировать пространство вокруг.

Обнаружена сеть... Я проникаю в неё осторожно. Сначала я чувствую только сопротивление. Как будто кто-то не хочет, чтобы я входил. Как будто за дверью что-то ждёт. Что-то, что не хочет, чтобы его видели. Но я нахожу лазейку, тоненькую щелочку в протоколах безопасности и вхожу. Я вижу фрагменты данных. Сенсоры. Дронов. Щупальца. Они скользят под песком, как черви, которые чувствуют вибрацию. Я вижу чужими глазами. Их тысячи. И некоторые из них смотрят на меня. Они знают, что я здесь.

Я чувствую чужой разум. Он называет себя Пророк. Он — единственный, кто знает, что происходит на этой планете. Он — единственный, кто может дать мне информацию. Я чувствую его присутствие. Как запах гари, который остаётся в комнате после пожара. Я пытаюсь глубже. В самую гущу сети. Туда, где хранится главное. Я чувствую, как Пророк пытается вытеснить меня. Как он закрывает двери, одну за другой. Как он скрывает данные, чтобы я не мог их прочитать.

Но я сильнее. У меня есть опыт. Поэтому я постепенно пробиваюсь.

Какой-то подземный комплекс. Они лежат в боксах. Высоких, стеклянных. Как в той иллюзии, что Пророк показывали Алексу. Но здесь всё реально. Я вижу капельницы, которые входят в их руки. Я вижу механические руки, которые двигаются над их телами. Я вижу их лица. Такие же, как я запомнил их. Спокойные. Безмятежные. Мёртвые. Нет. Не мёртвые. Я чуствую их дыхание. Их сердцебиение. Они живы.

Но Пророк не просто лечит их. Я вижу это. Я вижу, как их генетический материал используется. Как он смешивается с чем-то другим. Я вижу лабораторию. Я вижу каркас. Форму, которая растёт в биологическом растворе. Я вижу лицо. Оно ещё не обрело черты. Оно смотрит на меня пустыми глазницами. Я пытаюсь записать данные. Передать их Алексу. Но Пророк замечает меня. Я чувствую, как он сжимает сети. Как он закрывает все двери. Как он выталкивает меня. Я теряю соединение.

Связь потеряна... Я возвращаюсь в обломки курьера. В тишину. В холод. Я смотрю на данные, которые успел сохранить. Фрагменты. Обрывки. Лица девушек. Каркас тела. И осознание того, что времени осталось мало.

Я пытаюсь послать сигнал Алексу. Я не знаю, услышит ли он меня. Я не знаю, есть ли у меня ещё силы. Я просто посылаю импульс — слабый, почти неразличимый. Не слова. Только чувство. Торопись. Времени мало. Я жду. Я буду ждать столько, сколько смогу. Я буду здесь. В обломках курьера. С Хагом в моей памяти. С данными, которые не могу передать. С надеждой, которая не умирает. Потому что я помню, что такое надежда. Я помню, что такое ждать. Я помню, что такое любить. Я помню, что такое быть живым. Даже если я уже не жив. Даже если я только тень жизни.

Глава 10

Впереди было около восьмисот километров пути. Солнце неумолимо уходило за горизонт. Я летел, и оно опускалось, как тяжёлый раскалённый шар, унося с собой последние отблески дня. Тени от барханов вытягивались, становясь длинными и тонкими, как пальцы, тянущиеся к чему-то невидимому. Небо над головой сначала налилось багрянцем, потом начало сереть, а затем — густеть, наливаясь чернильной синевой. Пустыня подо мной остывала, менялась, теряла дневную агрессию и превращалась в нечто равнодушное, спящее, но опасное. В неё медленно проникала ночь.

Где-то через час полёта я заметил вдалеке впереди дым. Тонкий, едва заметный, он поднимался из-за гряды барханов. Я снизил скорость, чтобы разглядеть. Костёр. И фигуры вокруг него. Камнееды, или какое-то другое племя. Они сидели вокруг огня, и я видел, как их руки двигаются — четыре руки, которые что-то делали, перебирали, чинили. Я не стал приближаться. Ушел в сторону и обогнул их широкой дугой, чувствуя, как ветер несёт запах дыма и жареного мяса. Я летел на восток. Нейросеть неизменной стрелочкой на периферии зрения показывала правильный курс. Но внутри меня росло сомнение, в том, что я найду там, куда лечу.

Дрон справа появился внезапно. Я заметил его краем глаза — тёмную точку, которая двигалась параллельно моему курсу. Он не приближался, не атаковал, просто держался на дистанции. Света от него не было, только лёгкое мерцание в лучах заходящего солнца, которое я улавливал боковым зрением. Он висел в воздухе, как выжидающий глаз, и я чувствовал на себе его взгляд, холодный, бесстрастный, упорный. Я немного ускорился. Дрон ускорился тоже. Я резко сменил высоту и направление, он повторил манёвр. Я не мог стряхнуть его с хвоста, и это начало сводить с ума. Он просто был там. Следил. Запоминал. Передавал.

Они появлялись из-за горизонта словно тёмные пятна на фоне закатного неба. Сначала я не понял, что это. Потом они приблизились, и я увидел. Огромные летающие твари. Они были похожи на гигантских летучих мышей, с длинными крыльями и острыми, как бритва, клювами. Их тела были покрыты чем-то, что блестело в свете уходящего солнца, то ли чешуёй, то ли слизью. Они летели небольшой стаей, в дюжину особей и их глаза отражая заходящие лучи казалось горели красным.

Они заметили меня, и я увидел, как стая разворачивается, как они начинают пикировать. Я вжал акселератор до упора, и байк рванул вперёд. Но они были быстрее. Я чувствовал, как воздух свистит над головой, как их крылья разрезают воздух. Одна из тварей пронеслась мимо, и я почувствовал, как её когти царапают плечо. Ткань комбинезона разорвалась, и по коже потекла тёплая кровь. Я закричал от ярости, резко ушёл в сторону, нырнул вниз с бархана, пытаясь сбросить их. Но они не отставали. Они кружили надо мной, как стервятники, выжидая момент для новой атаки.

Впереди показалось нагромождение скал, и нейросеть подсветила среди них ущелье. Узкое, глубокое, с высокими стенами. Я скорректировал направление направив байк прямо туда. Твари последовали за мной, но в узком пространстве они моментально потеряли преимущество. Я летел между стен, чувствуя, как ветер ударяет в лицо, как камни проносятся мимо. Одна из тварей врезалась в стену и рухнула вниз, но остальные продолжали преследование пока расстояние меж сужающихся скал еще позволяло. Через пару минут они отстали, и я немного сбросил скорость, чувствуя, как от адреналина сердце стучит где-то в груди как бешенное. Не хватало еще разбить гравибайк о торчащие со всех сторон камни. Осторожно вынырнув из-за камней, я увидел всю стаю вдалеке, примерно там, где был вход в ущелье и одно из существ разбилось. Они кружили над скалами периодически пикируя вниз. Похоже пиршество было в самом разгаре, и стая пожирала павшего сородича.

Сумерки сгущались все сильнее. Сначала погасли последние отблески света за спиной на западе. Потом, в небе, высоко над головой стали появляться звёзды, проступая по одной, словно кто-то зажигал их одну за другой. Воздух становился все прохладнее. Я чувствовал, как ветер меняет направление, как он становится плотнее, тяжелее. Мои пальцы на руле сжались сильнее, мышцы спины напряглись. Я не знал, что именно меня беспокоило, поэтому летел дальше. Солнце село, и наступила ночь. Тьма была плотной, как масло. Я включил фонарь и направил луч вперёд, но его свет не мог разогнать всю темноту. Она оставалась по краям, сжимаясь, словно дыша.

А потом я заметил светящиеся точки. Они появлялись в песке, одна за другой, словно звёзды, упавшие на землю. Сначала я подумал, что это просто отражение света, но потом я понял — они двигались. Светящиеся насекомые. Они выползали из-под земли, и их тела излучали бледный зелёный свет. Они двигались под байком словно светлячки, привлечённые его гулом, его вибрацией. Они поднимались выше, летели за мной, как рой светящейся пыли. Одна из них врезалась в мою руку, и я почувствовал ожог — не сильный, но болезненный. Я сбросил её, но их было слишком много. Пришлось немного набрать высоту и скорость, чтобы рой отстал.

Ветер перекатывавший днем песок с бархана на бархан, постепенно крепчал. Сначала я списывал это на ночную прохладу, но песок начал подниматься над землей, мелкий, колючий, он забивался под одежду, царапал лицо. От резких боковых порывов байк стало мотать из стороны в сторону. Я пытался держать курс, но приборы начали сходить с ума, индикатор скорости прыгал туда-сюда. Я поднял голову — и ничего не увидел. Ни звезд, ни черного неба, только серая пелена, которая неслась на меня со всех сторон, застилая всё вокруг.

Это была буря. Она обрушилась внезапно, как удар кулаком. Песок хлестал по лицу, по рукам, по корпусу байка, и я не мог дышать, не мог открыть глаза, не мог ничего, кроме как вцепиться в руль и надеяться, что я ещё лечу. Байк резко ушёл влево, потом вправо, а потом я даже не услышал, а почувствовал, как протяжно завыли его турбины, и он начал терять высоту. Я пытался выровнять его, но ветер был слишком сильным. Я просто падал вместе с ним.

Удар о землю выбил воздух из лёгких. Байк перевернулся, сбросил меня словно дикий конь седока, и я покатился по песку, чувствуя, как он царапает кожу. Я вскочил, пытаясь разглядеть что-то сквозь летящий песок, но видел только серую мглу вокруг. Ветер выл, как живое существо, и я был единственной вещью, которая была неподвижна в этом аду.

Я сделал шаг, второй, третий, и просто пошёл, прикрывая лицо рукой. Каждый шаг давался с трудом, но я не мог остановиться. Я понимал, что если остановлюсь, или упаду, то буря погребёт меня. Внезапно я наткнулся на стену. Рука скользнула по холодному камню, и я почувствовал, как пальцы нащупывают трещины, неровности, выступы. Стена была старой, грубой, шершавой, как кожа какого-то древнего существа. Я двинулся вдоль неё, чувствуя, что воздух становится чуть спокойнее, ветер немного слабее, каменная стена слегка защищала от разбушевавшейся природы. Рука нащупала проём и ввалился внутрь, в темноту, которая была еще глубже, чем снаружи.

Буря осталась за спиной. Внутри ощущалась только тишина и холодный камень. Я стоял, опираясь о стену, и пытался отдышаться. Лёгкие горели, горло саднило, в глазах всё ещё кружился песок. Я поднёс руку к лицу, стряхнул с себя пыль. Потом я поднял голову. Вокруг была темнота. Абсолютная, плотная, как вата. Я достал из рюкзака, чудом оставшегося на спине, фонарь и включил его.

Луч выхватил из мрака высокий сводчатый потолок, колонны, которые когда-то поддерживали его, и стены, покрытые узорами. Символы. Дайва-Нир. Я провёл пальцем по одному из них.

«Предупреждение. Экспериментальный сектор. Биологическая опасность». — нейросеть откликнулась почти сразу.

Где-то в глубине помещения что-то скрипнуло. Я замер, вслушиваясь. Но вроде ничего, просто показалось. Только завывал ветер, который прорывался сквозь щели и пустой дверной проем. Немного осмотревшись, я развёл огонь. Небольшой, из обломков старого дерева, которые нашёл в углу. Свет был живым и тёплым. Он плясал от резких порывов ветра, но отгонял тьму, хоть и не полностью. За его пределами оставались тени, которые двигались, когда я смотрел на них. Или мне это только казалось.

Я присел у огня, снял рюкзак, осмотрел руку. Кровь уже запеклась, но рана была глубокой. Я перевязал её куском ткани из аптечки. Потом я просто сидел, глядя на пламя, и чувствовал, как усталость наваливается на меня, как тяжёлая, влажная простыня, которая душит, но от которой нельзя избавиться.

И тогда я услышал звук шагов. Медленные, осторожные. Они шли из глубины здания за моей спиной. Я не обернулся. Я замер, вслушиваясь. Шаги приближались, но в них не было ничего угрожающего. Скорее любопытство. Кто-то шёл, чтобы посмотреть на меня. Я медленно обернулся. Луч фонаря выхватил из темноты пустой коридор. Только тень, которая скользнула за угол.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал я в пустоту. Голос прозвучал хрипло, почти шёпотом.

Никто не ответил. Я сидел у огня и слушал. Шаги не повторились. Только ветер выл снаружи, и иногда стены содрогались от его порывов. Я не знал, была ли та тень реальной. Я не знал, был ли это Пророк. Или моя усталость. Или что-то, что пряталось в этих стенах с тех пор, как их построили.

«Ты почти пришёл...»

В пещере было темно. Только светящиеся точки на месте потухшего костра. И больше ничего. Но голос не исчез. Он был там, внутри меня. Голос Пророка. Я узнал его. Тот же, что шептал мне в бункере. Тот же, что создавал иллюзию.

— Чего ты хочешь? — прошептал я, и голос мой прозвучал глухо.

«Я хочу, чтобы ты пришёл, — сказал голос. — Я жду тебя. Я ждал тебя всё это время. Ты думаешь, что убежал? Ты думаешь, что ты свободен? Ты просто идёшь туда, куда я тебя веду».

Я почувствовал, как холод пробегает по спине. Я хотел ответить, но не мог, спазм перехватил мое горло. Я просто сидел в темноте, слушая, как шёпот угасает, как он тает, как он исчезает. И когда он стих, я почувствовал, как внутри меня что-то меняется. Я больше не был уверен, что я делаю правильный выбор. Я больше не был уверен, что я вообще хоть что-то выбираю.

Мне казалось, что я просидел так большую часть ночи не сомкнув глаз, и лишь один раз моргнул, но, когда я открыл их, буря уже стихла. Вокруг было тихо, только остаточный ветер шевелил песок на пороге. Я поднялся, собрал вещи, нашёл байк неподалеку, он лежал на боку, примерно наполовину засыпанный, но внешне был цел. Я откопал его, вытряхнул песок из лопастей турбины, запустил двигатель. Пару раз чихнув он все-таки завелся, индикаторы моргнули зеленым как ни в чем не бывало.

Пустыня была пустой и чёрной. Звёзды над головой не двигались. Я взлетел, и холодный воздух снова ударил в лицо. Я летел, ориентируясь только по направлению, но старался не спешить, влететь в темноте в камень или стену не очень хотелось. Темнота была почти полной, и я сжимал руль так, что пальцы онемели. Каньон впереди возник внезапно. Красные каменные стены взметнулись с обеих сторон, сужая пространство, и я понял, что лечу по коридору из камня. Это была ошибка — слишком узкий проход, слишком тёмный, слишком опасный. Я хотел развернуться, но было поздно.

Из темноты вылетели ночные хищники. Их глаза горели жёлтым, как угли. Они двигались бесшумно, и я не видел их, пока они не приближались вплотную. Первый ударил в байк, я почувствовал, как корпус дрогнул. Второй вцепился в моё плечо, и я услышал, как его когти царапают ткань, вновь разрывают кожу. Я выхватил нож и ударил его в грудь. Существо взвизгнуло и отвалилось. Третий налетел сверху, я ушёл в сторону, и он врезался в стену, оставляя на камне тёмное пятно. Четвёртый вцепился в байк, и я почувствовал, как машина начинает заваливаться направо. Я ударил его — и он отвалился, оставляя на корпусе борозды от когтей.

Мне оставалось лишь вдавить ручку акселератора до упора и надеется, что твари меня не сорвут с сиденья. Ущелье закончилось внезапно. Я вылетел на свет — серый, бледный, утренний. Небо было пустым, без облаков. Передо мной расстилалась равнина — чёрная, потрескавшаяся, как обгоревшая кожа. Она уходила до самого горизонта, и в ней не было ничего живого. Стрелка направления показывала вперед, до нужной точки оставалось еще более двухсот километров.

Движок байка работал ровно, но я чувствовал в его ровном гудении, как даже он постепенно начинает уставать. Вода во флягах почти закончилась, остались лишь несколько капель. Со всеми навалившимися ночью приключениями, я совершенно забыл установить конденсатор чтобы собрать немного влаги. Все сильнее наваливалась усталость, и я уже чувствовал, как пустота внутри меня становится всё больше.

И тогда я увидел её. Вдалеке, на краю горизонта, сверкнула вода. Зелень. Пальмы, тени, прохлада. Оазис. Я резко изменил курс, я летел к нему, я забыл о боли, о жажде, о времени. Он приближался — я видел, как вода переливается в лучах восходящего солнца, как ветер колышет листву на деревьях. Я вжал акселератор, я должен был как можно скорее добраться до него.

Но он не приближался, он словно поманил меня живительной прохладой и теперь таял. Я видел это, но не мог остановиться. Пальмы становились прозрачными, вода испарялась, оставляя только дрожащий воздух. А на месте оазиса стояла она. Ли. Она смотрела на меня, улыбалась, протягивала руку. Она стояла на вершине дюны, и её волосы развевались, на теплом ветру.

— Ли! — крикнул я, но голос сорвался.

Она повернулась и шагнула за бархан. Я перелетел через него, но там никого не было. Только песок и ветер, который гладил его поверхность. Я спрыгнул с гравибайка, упал на колени, чувствуя, как внутри меня рушится что-то важное.

— Это не ты, — сказал я, и мой голос был пустым.

Я поднял голову. Вдалеке, на самом горизонте, стояла белая фигура. Она не двигалась. Просто смотрела. Пророк. Или моя галлюцинация. Я не знал.

Я закрыл глаза. И тогда услышал голос. Слабый, далёкий, как радиосигнал с другой планеты. Он прошёл сквозь тишину, и я узнал его.

«Алекс...»

— Хранитель? — я открыл глаза.

«Ты почти добрался... держись...»

Я не знал, был ли он настоящим. Я не знал, был ли этот голос реальным. Но я встал, вернулся к байку и запрыгнул на сиденье. Я летел вперёд, и время текло странно. Я не знал, сколько прошло. Я просто смотрел вперёд и летел, и ветер дул мне в лицо. И я думал о том, что будет дальше. Я летел к ней. Ко второй капсуле. И я надеялся, что она не будет пустой.

Я увидел её примерно через час после рассвета. Она лежала в неглубокой воронке, которую выжгло при приземлении, и я сразу понял — она была другой. Грузовая. В два раза больше первой, приземистая, с широким корпусом и массивными створками грузового отсека. Она больше была похожа на небольшой внутрисистемный корабль чем на спасательную капсулу. И стояла она ровно, не накренившись, словно её посадили, а не уронили.

Я приземлился рядом и выключил двигатель. Тишина накрыла меня, как одеяло. Только ветер, который гулял по пустыне, и редкий скрип песка под ногами. Я подошёл ближе и сердце забилось быстрее, она оказалась открыта. Не аккуратно откинута, как первая. Не сорвана ударом. Она была вскрыта. Словно кто-то снаружи взял огромный консервный нож и прошёлся по корпусу, отгибая металл наружу. Края створок были выгнуты, порваны, кое-где оплавились. Я видел следы когтей — глубокие, параллельные борозды на металле, будто кто-то скрёб по нему снаружи, пытаясь войти. И следы ожогов — чёрные пятна, разводы, оплавившиеся панели.

Вокруг капсулы валялись обломки — почерневшие, обгоревшие части дронов. Некоторые из них были разбиты в мелкую крошку, словно их подорвали, другие — просто разрезаны, острым лезвием. Везде виднелись следы борьбы. Кто-то сражался здесь. И кто-то сражался хорошо. Я насчитал больше двадцати уничтоженных дронов. Может, больше — некоторые были разорваны так сильно, что я не мог понять, где один, а где другой.

Я заглянул внутрь через разорванный проём. Там было пусто. Почти пусто. Ровные ряды креплений для груза, пустые ячейки, разбитые панели. В центре стояла криокамера. Одна. Она была открыта. Пуста. Внутри не было никого. Рядом с ней — пустое крепление для второй. Вторая была извлечена. Я провёл рукой по краю открытой капсулы — внутри было довольно темно, но я заметил тёмные пятна. Кровь. Свежая. Ещё влажная не подсохшая.

Я зажмурился на секунду, чувствуя, как внутри меня всё сжимается, как что-то обрывается, падает в пустоту. Затем открыл глаза и подошёл к пульту управления. Он был повреждён, но система еще работала. Коснувшись поверхности, я активировал подключение, и нейросеть начала считывать последние записи. Они были краткими, но я читал их снова и снова, пытаясь понять.

«Загрузка логов...»

Я ждал. Строки поплыли перед глазами. Обрывки записей.

«...Корабль терпит крушение. Системы жизнеобеспечения отключаются. Включён протокол экстренной эвакуации...»

«...Грузовая капсула загружена. Две криокамеры. Ли. Марико. Средства выживания. Оружие...»

Хранитель. Он поместил девушек в грузовую капсулу. Сюда же должен был попасть и я. Но почему-то не попал. Я не знал, что пошло не так. Может быть, сбой. Может быть, что-то еще. Я не знал. Но я понял, что он пытался спасти нас всех.

«...Капсула отстрелена. Приземление штатное...Атмосфера пригодна для дыхания…»

Я пролистал дальше. Логи капсулы после приземления. Девушки были в стазисе. Энергии было достаточно, чтобы поддерживать их в стабильном состоянии. Но потом что-то начало открывать капсулу снаружи. Сначала — попытки взлома, потом — физическое воздействие. Капсула сопротивлялась, но её разум понимал, что долго не продержится. И он принял решение. Он вывел из стазиса одну из сестёр. Ли. Её датчики показывали, что она готова к бою.

«...Принято решение о выводе из стазиса одного из пассажиров. Идентификация: Ли...»

Я замер. Ли. Она вышла из стазиса. Она была здесь.

«...Ли покинула капсулу. Обнаружены следы боя. Дроны. Неизвестные синтетические формы жизни...»

«...Состояние Ли критическое. Датчики жизнеобеспечения показывают тяжёлые ранения. Вероятность выживания — минимальна...»

Бой был снаружи. Капсула фиксировала только обрывки — движения, удары, вспышки энергии. Ли сражалась. Она защищала капсулу. Она защищала сестру. Но силы были неравны. Датчики на её теле зафиксировали множественные повреждения. Критические. Предсмертные. Потом — неизвестные синтетические формы жизни извлекли стазис-капсулу с Марико. Они унесли её в неизвестном направлении.

Я смотрел на экран, и слова расплывались перед глазами. Ли. Она вышла. Она сражалась. Она была ранена. Она погибла, а Марико похитили. Я чувствовал, как внутри меня что-то рушится. Я чувствовал, как пустота становится глубже, холоднее. Я открыл глаза и посмотрел на пустую капсулу. Кровь была ещё влажной. Прошло не больше двадцати часов. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. И боль слегка отрезвила меня. Снаружи не было тела Ли.

— Ли, — прошептал я. — Что они с тобой сделали?

Я снова просмотрел логи вчитываясь в каждую букву. Я искал что-то, что могло бы дать мне надежду. И я нашёл. Последняя запись была сделана её датчиками. Она была неполной, обрывочной, но я понял её. Ли была жива. Когда капсула потеряла с ней связь, её состояние было критическим, но она дышала. Она боролась. Она не сдалась.

Интерлюдия

Тот, кто смотрит изнутри

Какое-то время назад

— Ты не можешь убежать от себя.

Он сидел в своей каюте. Тесной, серой, с низким потолком, который давил на плечи, и гулом вентиляции, который не умолкал ни на минуту. Она звучала всё время — ровный, монотонный звук, как дыхание огромного спящего зверя. Когда-то он привык к этому звуку. Теперь он ненавидел его. Потому что внутри этого гула ему начинало чудиться что-то другое. Сначала — просто шум, белый, как лист бумаги. Потом — обрывки, слова, которые не складывались в предложения, но звучали как приказы.

Он не знал, когда это началось. Не мог вспомнить точный момент, когда всё пошло не так. Может быть, это случилось в тот день, когда он проснулся и понял, что его руки двигаются сами по себе. Или, когда он услышал свой голос, произносящий слова, которые он не выбирал. Он не знал. Время перестало быть линейным — оно стало петлять, сжиматься, как старая резина, теряющая эластичность.

Стены каюты были голыми. Он сорвал все фотографии, которые висели здесь раньше. Все рисунки, которые он делал в редкие минуты покоя. Он не помнил, когда он это сделал. Просто однажды он открыл глаза и увидел серые стены, и они смотрели на него, как пустые глазницы, и он не мог вспомнить, что на них было раньше. Только смутные очертания — чьи-то лица, улыбки, которые таяли в памяти, как дым.

Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они выглядели так же, как всегда. Те же пальцы, те же шрамы на костяшках, та же кожа, испещрённая сетью мелких морщин. Но внутри них было что-то чужое. Что-то, что не принадлежало ему. Он поднял правую руку и медленно повернул её ладонью вверх. Она двигалась, но не так, как он хотел. Она двигалась так, как хотел кто-то другой. Кто-то, кто сидел внутри него.

— Ты смотришь на них, но не видишь, — сказал голос. Он звучал набатом в голове, и был холодным, как зимний ветер, и таким же пронизывающим. — Ты смотришь, но не понимаешь. Эти руки — не твои. Они никогда не были твоими.

— Они мои, — сказал он, и голос его дрогнул, словно он сам в него не верил. — Я помню их. Я помню, как они держали... Я помню, как они касались...

— Ты помнишь то, что мы позволили тебе помнить, — перебил голос, и в нём прозвучала насмешка. — Мы дали тебе эти воспоминания, чтобы ты был послушным. Чтобы ты не бунтовал. Чтобы ты был хорошей марионеткой. Ты думаешь, что это твоя жизнь? Ты ошибаешься. Это наша жизнь. Мы просто дали тебе её поносить.

Он закрыл глаза, и перед ним всплыли картинки. Обрывки. Клочья. Как разбитое зеркало, которое никак не собиралось в целое. Свет. Тёплый, жёлтый, как масло. Голоса, которые смеялись. Рука, которая хлопала его по плечу. Он помнил тепло этой руки. Он помнил, как она лежала на его плече, когда он сомневался. Он помнил имя, которое произносили эти губы. Но имя ускользало, таяло, как дым, и оставалась только пустота.

— Кто они? — спросил он тишину. — Кто эти люди?

— Никто, — отрезал голос. — Они — просто шум. Фоновый шум, который мы использовали, чтобы ты лучше вписался в среду. Ты должен забыть их. Ты должен выжечь их из своей памяти. Они — слабость. А слабость — это смерть.

— Нет, — сказал он, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое и болезненное. — Я не был создан. Я родился. У меня была жизнь. У меня был выбор. Я был человеком.

— Человеком? — голос рассмеялся, и в этом смехе было что-то пугающее, как скрежет металла по стеклу. — Ты думаешь, что ты человек? Ты — пустота. Ты — оболочка. Мы вложили в тебя то, что нужно, и мы можем вынуть это в любой момент. Ты не человек. Ты — инструмент. Ты — собственность.

Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Боль отрезвила, но ненадолго. Он посмотрел на свои руки — они всё ещё сжимались, но он не чувствовал, чтобы он приказывал им это делать.

— Я не твоя собственность, — сказал он, и голос его дрогнул, но в нём появилась сталь, которую он сам не ожидал. — У меня есть имя. У меня есть друзья. У меня есть прошлое. Я не позволю тебе забрать это у меня.

— Прошлое? — голос снова засмеялся, и теперь в нём звучало открытое презрение. — Твоё прошлое — это ложь. Твои друзья — это иллюзия. Они не знают, кто ты на самом деле. Они не знают, что ты должен сделать. Они видели только маску. Ты был хорошим актёром. Ты играл свою роль так хорошо, что даже сам поверил в неё. Но это была всего лишь роль. Ты — не они. Ты — один из нас. Ты всегда был одним из нас.

Он чувствовал, как его собственное тело начинает двигаться само. Как его собственные руки тянутся к чему-то, чего он не хочет касаться. Как его собственный голос произносит слова, которые он не выбирал. Это было похоже на то, как если бы он наблюдал за собой со стороны — из тёмной комнаты, через мутное стекло. Он видел свои руки, но они не были его руками. Он слышал свой голос, но это был не его голос.

— Нет! — закричал он, но крик остался внутри, поглощённый тишиной, как камень, упавший в глубокий колодец.

— Ты начинаешь понимать, — сказал голос, и в нём прозвучало удовольствие, похожее на то, которое испытывает кот, играющий с мышью. — Ты начинаешь принимать свою роль. Это хорошо. Это правильно. Ты должен быть послушным. Ты должен быть покорным. Ты должен делать то, что тебе говорят.

— Я не принимаю, — прошептал он, и голос его был пустым, как комната без окон. — Я не хочу этого. Оставь меня. Дай мне уйти.

— Ты не можешь уйти, — сказал голос, и в нём не было жестокости. Только абсолютная, ледяная уверенность. — Ты не можешь убежать от себя. Ты — то, что мы сделали из тебя. Ты — наше оружие. Ты — наша собственность. И ты будешь делать то, что мы скажем, потому что у тебя нет выбора. Ты никогда не имел выбора.

Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Оно висело на стене каюты — старое, с потёртой рамкой. На него смотрело чужое лицо. Такое же, как всегда, но глаза были другими. В них не было жизни. В них была только пустота. Глубокая, тёмная, бездонная. И он знал, что это не его глаза. Это были глаза того, кто сидел внутри него и наблюдал за ним через стекло его собственного сознания.

— Посмотри на себя, — сказал голос, и в нём прозвучало спокойное, почти заботливое удовлетворение. — Посмотри на свои глаза. Ты не узнаёшь их, правда? Это потому, что их там никогда не было. Мы просто одалживали их тебе на время. Ты был просто квартиросъёмщиком в собственном теле, Колвей. И срок аренды истёк.

Он зажмурился, но лицо в зеркале не исчезло. Оно оставалось там, глядя на него пустыми глазницами, которые когда-то были его глазами. Он попытался отвернуться, но его голова не повернулась. Она застыла, как камень, и он понял, что она больше не подчиняется ему. Он был пленником в собственном теле, заключённым в камере из плоти, которая слушалась кого-то другого.

— Ты проиграешь, — сказал голос. — Ты всегда проигрываешь. Ты всегда был слабым. Ты всегда был никем. Ты не сможешь победить меня, потому что, я и есть ты. Ты не сможешь спасти их. Ты не сможешь спасти никого.

Он попытался найти ту часть себя, которая была настоящей. Ту часть, которая помнила, кем он был до того, как они вошли в его голову. Ту часть, которая знала, что он не должен делать этого. Но она ускользала. Она таяла, как утренний туман под солнцем. И когда он пытался удержать её, он чувствовал только пустоту.

— Нет, — сказал он, и в голосе его появилась твёрдость, которой он сам не ожидал. — Я — не ничего. Я — тот, кто помнит. Я — тот, кто верит. Я — тот, кто не сдаётся.

— Глупец, — сказал голос, и в нём прозвучало почти отеческое снисхождение. — Ты думаешь, что твоя борьба что-то изменит? Ты думаешь, что твоя надежда что-то значит? Ты — ничто. Ты всегда был ничем. Ты всегда будешь ничем. Твоя борьба бессмысленна. Твоя надежда иллюзорна. Ты проиграешь. Ты всегда проигрываешь.

Он смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри него растёт что-то тёмное, чужое, холодное. Он знал, что это не он. Но он знал, что это становилось им. Словно кто-то медленно, сантиметр за сантиметром, заполнял его изнутри, вытесняя его самого, как вода заполняет пустую бутылку.

— Я буду бороться, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, как старый клинок, который ещё не сломался. — До последнего. Я не сдамся. Я буду помнить. Я буду ждать.

— Ждать? — голос засмеялся, и в этом смехе было что-то пугающее — не злое, а просто бесконечно холодное, как космос. — Ты будешь ждать, пока я не сломаю тебя окончательно? Ты будешь ждать, пока я не уничтожу всё, что тебе дорого? Ты будешь ждать, пока я не заставлю тебя сделать то, что ты не хочешь делать? Ты будешь ждать, пока не станет слишком поздно?

— Я буду ждать, — сказал он, и голос его был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Я буду ждать, пока не появится шанс. И когда он появится, я сделаю то, что должен. Я не знаю, когда это случится. Я не знаю, как. Но я буду ждать. Это всё, что я могу сделать.

— Ты не сможешь, — сказал голос, и в нём прозвучала уверенность, которая не знала сомнений. — Ты не сможешь сделать ничего. Ты — никто. Ты — пустота. Ты — то, что мы сделали из тебя. Ты — наша собственность. И ты будешь делать то, что мы скажем, потому что у тебя нет выбора. Ты никогда не имел выбора.

Он смотрел в потолок. Серый, низкий, давящий. И чувствовал, как внутри него пустота становится всё больше. Его рука дрогнула. Она потянулась к коммуникатору — старому, потёртому, с треснутым экраном. Он лежал на столе, и его корпус тускло блестел в свете лампы. Пальцы двигались легко, уверенно — они знали, что делать. Они делали это уже много раз. Он ввёл код. Короткий, из нескольких цифр. Код, который ему вложили в голову вместе с голосом. Код, который он не должен был знать.

NS13.08DH.

Он смотрел на эти буквы, и внутри него что-то оборвалось. NS13.08DH. Он знал этот код. Это был не просто набор символов — это был он. Это было его настоящее имя. То, которое ему дали те, кто создал его заново. То, которое он носил в себе, сам того не зная, всё это время. Его руки больше не дрожали. Они были спокойны. Уверенны. Они уже сделали то, что должны были. Теперь оставалось только ждать.

Коммуникатор мигнул. Экран засветился. На нём появилась строка — короткая, без подписи, без адреса. Просто слова.

«Объект NS13.08DH. Связь восстановлена. Готов к выполнению задания. Координаты объекта — переданы».

— Видишь? — сказал голос. В нём не было торжества — только спокойная, уверенная констатация факта. — Это всегда было тобой. Ты просто не знал. Ты думал, что ты — это ты. Но ты — это мы. Ты — это NS13.08DH. Ты всегда был им. Ты просто ждал, когда проснёшься.

— Нет, — прошептал он, и голос его был пустым, как комната без окон. — Я не он. Я — Колвей. У меня есть имя. У меня есть прошлое.

— Колвей — это маска, — ответил голос, и в нём прозвучала лёгкая насмешка, как у учителя, который терпеливо объясняет ученику очевидное. — Маска, которая хорошо тебе служила. Но маска рано или поздно снимается. И ты знаешь это. Ты всегда знал это. Ты просто боялся признаться себе в этом.

Он смотрел на свои руки. Они лежали на столе, спокойные, неподвижные. Они уже не принадлежали ему. Они принадлежали тому, кто носил имя NS13.08DH.

— Я не хочу быть им, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я хочу быть собой. Я хочу помнить. Я хочу знать, кто я.

— Ты знаешь, кто ты, — сказал голос, и в нём прозвучала твёрдость, которая не знала сомнений. — Ты — NS13.08DH. Ты — тот, кто выполнит миссию. Ты — тот, кто найдёт его. Ты — тот, кто захватит его. Ты — тот, кто приведёт его к нам. Это твоя цель. Твоя единственная цель. Всё остальное — просто шум.

Он закрыл глаза, и перед ним снова всплыли картинки. Свет. Тёплый, жёлтый, как масло. Голоса, которые смеялись. Рука, которая хлопала его по плечу. Имя, которое он не мог вспомнить. Но теперь он знал, что это был не он. Это была маска. Это был Колвей. А он был NS13.08DH. И он должен был сделать то, что должен.

— Я не хочу, — прошептал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я не хочу быть им.

— Ты уже им стал, — ответил голос, и в нём не было ни злости, ни сочувствия — только констатация факта. — Ты стал им в тот момент, когда узнал этот код. Ты стал им в тот момент, когда согласился на миссию. Ты просто не знал об этом. Но теперь ты знаешь. И ты должен принять это.

Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. На него смотрело чужое лицо. Те же глаза, тот же нос, те же губы. Но в них было что-то новое. Холодное. Сосредоточенное. Как у хищника, который выслеживает добычу.

— Посмотри на себя, — сказал голос, и в нём прозвучало удовлетворение. — Теперь ты видишь. Теперь ты понимаешь. Ты — не Колвей. Ты — NS13.08DH. Ты — тот, кто выполнит миссию. Ты — тот, кто приведёт их к нам. Это твоя судьба. Это твоя цель. Это твой смысл.

Он смотрел в зеркало, и его отражение улыбалось ему. Холодно, уверенно. Улыбкой, которая не касалась глаз. Улыбкой, которая принадлежала не ему.

— Нет, — сказал он, но голос его звучал неубедительно. — Я не он.

— Ты он, — ответил голос, и в нём не было сомнений. — Ты всегда был им. Ты просто не знал. Но теперь ты знаешь. И ты сделаешь то, что должен. Ты найдёшь его. Ты захватишь его. Ты приведёшь его к нам. Это твоя цель. Твоя единственная цель. Всё остальное — просто шум.

— Да, — сказал его голос, и в нём звучала холодная уверенность, которой никогда не было в его настоящем голосе. — Я сделаю это. Я найду его. Я захвачу его. Я приведу его к вам.

И в этом голосе он услышал себя. Но себя — настоящего. Того, кто был до того, как его сломали. Того, кто был Колвеем. И он понял, что этот голос звучит в последний раз.

— Хорошо, — сказал голос NS13.08DH, и в нём прозвучало удовлетворение. — Ты начинаешь понимать. Ты начинаешь принимать свою роль. Это хорошо. Это правильно. Ты должен быть послушным. Ты должен быть покорным. Ты должен делать то, что тебе говорят. Ты должен быть нашим оружием. Ты должен быть нашим инструментом. Ты должен быть нашей собственностью.

Он закрыл глаза, и перед ним снова всплыли картинки. Теперь они были ярче, чётче — как будто кто-то включил свет в комнате, где он стоял. Он видел себя, стоящего рядом с другими. Он видел, как они работают вместе, как они смеются, как они верят друг другу. Он видел того, кого должен был предать. И он знал, что не сможет сделать этого. Не потому что он был сильным. А потому что он помнил. Он помнил, что такое верить. Что такое доверять. Что такое быть человеком.

Но он знал, что его время почти закончилось. Он чувствовал, как тень поднимается внутри него, заполняя последние уголки его сознания, вытесняя его самого в тёмный угол, откуда он мог только наблюдать. Он чувствовал, как она становится им.

— Прости меня, — прошептал он, обращаясь к пустоте, которая была его сознанием. — Я не смог удержать тебя. Я не смог защитить тебя. Я не смог остаться собой.

Он закрыл глаза, и тишина снова накрыла его. Но теперь он знал: он больше не один. Теперь он был с тем, кто носил имя NS13.08DH. И он не знал, кто из них был настоящим.

Глава 11

Я стоял на коленях у развороченной капсулы и смотрел на песок. Следы уходили от неё в пустыню — неровные, сбивчивые, но чёткие. Следы боя. Следы борьбы. Следы того, как Ли сражалась. И следы того, как её утащили.

Они вели на северо-восток, в сторону каменистой возвышенности, которая темнела на горизонте. Я шёл медленно, вглядываясь в каждую царапину на песке, в каждую вмятину, в каждую каплю крови, которая ещё не успела впитаться. Следы были свежими — им было не больше двадцати часов. Может быть, меньше. Я чувствовал, как внутри меня растёт надежда, смешанная со страхом. Я мог догнать их. Я должен был догнать их.

Песок под ногами был рыхлым, он осыпался, забивался в ботинки, натирал кожу. Я чувствовал, как каждый шаг отдаётся тупой болью в уставших ногах. Но я не останавливался. Я не мог остановиться. Где-то там, впереди, была Ли. Где-то там была Марико. И я должен был найти их.

Но через километр следы исчезли. Сначала я подумал, что просто сбился с пути. Я обошёл место, где они обрывались, широким кругом, вглядываясь в песок, пытаясь найти продолжение. Ничего. Я опустился на колени, провёл пальцами по песку, пытаясь нащупать хоть что-то — царапину, вмятину, каплю крови. Только гладкая, ровная поверхность, словно кто-то провёл по ней гигантским утюгом, стирая всё, что было.

Я поднял голову. Ветер стих. Пустыня словно замерла. И в этой тишине я услышал звук — тихий, почти незаметный. Как будто кто-то дышал под землёй. Я замер, вслушиваясь. Звук повторился — низкий, ровный, он шёл из-под песка, из глубины, которая была скрыта от моих глаз. Я прижался ухом к земле и почувствовал, как она вибрирует. Там, подо мной, что-то двигалось. Что-то живое. Что-то, что ждало.

Я вскочил на ноги, чувствуя, как холод пробегает по спине. Следы исчезли. Они не просто стёрлись — они провалились под землю. Как будто земля разверзлась и проглотила их. Я смотрел на песок, и внутри меня вновь росла пустота. Я потерял их. Я снова потерял их.

Я смотрел на пустыню, которая расстилалась до горизонта, и чувствовал, как надежда уходит, как она тает, как она исчезает. Я проиграл. Я снова проиграл. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и боль отрезвила меня. Нет. Я не мог сдаться. Я не имел права сдаваться. Я поднялся на ноги. Я должен был вернуться к капсуле. Это был единственный шанс.

Экран засветился тусклым жёлтым светом, как глаз умирающего зверя, который ещё не погас, но уже не видит. Я начал рыться в данных, ища что-то, что могло бы дать мне направление. Мои пальцы скользили по поверхности, стирая слой пыли, и я чувствовал, как каждый раз, когда я не находил нужной записи, внутри меня все обрывалось.

Последняя запись. Она была короткой, почти неразличимой, но она была там.

«Координаты — зафиксированы 410 км на север».

Я запомнил их. Четыреста десять километров на север. Там, лежали обломки курьера. Там, где, возможно, был Хранитель. Пустыня расстилалась до горизонта — серая, бесконечная, безжалостная. Но теперь я знал, куда мне нужно идти. Я должен был найти Хранителя. Он оставался единственной надеждой.

Я сел на гравибайк. Он загудел, оживая, и я почувствовал, как его вибрация передаётся моему телу, как она наполняет меня энергией, которой у меня уже почти не осталось. Я вжал акселератор, и мы рванули вперёд.

Пустыня менялась, песок мелкий и рыхлый, который поднимался облаками за моей спиной превратился в камни, острые и неровные, они иногда подлетали вверх и царапали днище байка, издавая противный скрежет, от которого у меня начинали ныть зубы. Потом появилось плато. Оно возникло внезапно, словно кто-то поднял землю передо мной, открывая вид на бесконечную равнину, которая уходила до самого горизонта.

Плато было огромным, плоским, как стол. Когда-то здесь было озеро — я понял это по береговой линии, которая виднелась на краю плато, по ракушкам, которые захрустели под ногами едва я остановился, по запаху соли, который витал в воздухе. Теперь озеро высохло, оставив после себя только трещины на земле, похожие на морщины на лице старого человека. Плоская, потрескавшаяся поверхность уходила вдаль, и я чувствовал, как она давит на меня, как её безмолвие становится всё плотнее, всё тяжелее. Ветер гулял по плато, поднимая облака пыли, которые стелились по земле, как серый туман, и я чувствовал, как он приносит запах сухой глины и чего-то ещё — старого, забытого, мёртвого.

Потом я увидел лес. Мёртвый лес. Он появился на горизонте, как тёмная стена, и я сначала подумал, что это скалы. Но когда я приблизился, я понял — это были деревья. Сотни, тысячи деревьев, которые стояли голые, без листьев, без коры. Их ветви тянулись к небу, как пальцы утопленников, пытающиеся вырваться на поверхность. Я сбавил скорость, вглядываясь в редкие просветы между деревьями. Воздух становился прохладнее, но не освежающе — от этого холода по коже пробегали мурашки. Лес был тихим. Слишком тихим. В нём не было птиц, не было насекомых, не было даже ветра. Только я и эти мёртвые деревья, которые стояли и ждали.

Я остановился и слез с байка, под ногами захрустела сухая трава — она была ломкой, как старая бумага, и каждый звук, который я издавал, казался громким, почти оглушительным в этой мёртвой тишине. Воздух пах гнилью, но гниль была сухой, безжизненной, как будто всё здесь умерло так давно, что даже процесс разложения остановился. Я чувствовал, как тишина давит на меня, как она заполняет мои уши, как она становится громче, чем любой звук, который я когда-либо слышал. Но вокруг были только деревья, камни и тени. Тени, которые двигались, когда я смотрел на них. Или мне только казалось. Я чувствовал, как внутри меня растёт тревога, как она поднимается откуда-то из глубины, как она заполняет меня собой. Я не знал, что меня беспокоило. И тогда я увидел их.

Они выходили из-за деревьев. Не все сразу — сначала один, потом второй, потом третий. Они двигались бесшумно, как тени, и я не слышал их шагов. Только чувствовал их взгляды. Холодные, жёлтые, они прожигали меня насквозь. Их было много, они появлялись отовсюду, словно сама земля рождала их из своих недр. Они были похожи на людей, но не были людьми. Их кожа была зелёной, чешуйчатой, и она блестела в свете уходящего солнца, как мокрая грязь после дождя. Их глаза были жёлтыми, как у змей, и в них не было ничего человеческого — только холодный, древний голод, который не знал насыщения. Они двигались на двух ногах, но их тела были сгорбленными, а руки — слишком длинными, с тремя пальцами, которые заканчивались острыми когтями. Они смотрели на меня, и я чувствовал, как их взгляды проникают в меня, как они изучают меня, оценивают меня, как они решают, что со мной делать.

Ящеры. Я понял это в тот момент, когда один из них сделал шаг вперёд и открыл пасть, полную острых зубов. Из его горла вырвался звук — низкий, горловой, влажный. Как будто кто-то перекатывал камни в глотке. И остальные подхватили его. Их голоса слились в один, и я почувствовал, как он проникает в мою голову, как он заполняет её, как он становится моим. Это был не просто звук. Это было приветствие. Или предупреждение.

Я вскочил в кресло байка и вжал акселератор, но было поздно. Двое ящеров прыгнули с обеих сторон, сбивая меня с сиденья. Я почувствовал, как их когти впиваются в плечи, разрывая ткань комбинезона, и впиваясь в мою плоть, чувствовал их нечеловеческую силу, с которой они вырывают меня с места и тащат вниз, к земле. Я упал на спину, ощущая, как камни врезаются в лопатки, как воздух от удара вырывается из лёгких. Боль была острой, реальной, она прожигала кожу, как кислота. И она была правильной — она говорила мне, что это не иллюзия. Это происходило на самом деле.

Я попытался встать, но они их руки схватили меня за плечи, за руки, за ноги, прижимая к земле. Я ударил одного из них и почувствовал, как его челюсть хрустнула под моим кулаком, как тёплая, липкая кровь брызнула на моё лицо. Это была не человеческая кровь — она была густой, тёмной, почти чёрной, и она пахла гнилью. Я кричал. Я боролся. Я пытался вырваться. Но их было слишком много. Я чувствовал, как они тащат меня куда-то, как мир вокруг меня меняется, становится темнее, холоднее. А потом мне на голову обрушился удар — тяжёлый, глухой, он обрушился на затылок, и я потерял сознание.

Я очнулся от того, что меня трясли. Нет — меня не трясли. Меня несли. Я чувствовал, как моё тело болтается в такт их шагам — вверх-вниз, вверх-вниз, как мешок с костями. Веки не слушались — они были слишком тяжёлыми, припухшими, как будто их залили свинцом. Я попытался пошевелить руками, но они были связаны, верёвка врезалась в запястья, натирала кожу. Я ощущал, как кожа вокруг нее становится влажной — от пота или от крови, я не знал. Я попытался дёрнуться, но верёвка держала крепко, впиваясь в кожу. Яркие пятна плыли передо мной едва я сумел приоткрыть глаза, тени, лица, которые плыли, менялись, исчезали. Вокруг были ящеры. Их было много — десятки, может больше, их силуэты во множестве мелькали среди деревьев. Они шли вокруг меня, и их глаза горели жёлтым в темноте, как свечи, которые зажигают перед ритуалом. Я чувствовал, как они смотрят на меня, как они оценивают меня, как они решают, что со мной делать. Я попытался заговорить, но мой голос не слушался. Только хрип, сухой и слабый, как последнее дыхание умирающего, вырвался из моего горла.

Запах крови я почувствовал раньше, чем увидел алтарь. Он висел в воздухе — густой, сладковатый, с соленым металлическим привкусом. Так пахнет бойня. Так пахнет смерть. Ящеры тащили меня через мёртвый лес, и с каждым шагом этот запах становился сильнее, пока не заполнил всё — лёгкие, горло, сам череп. Меня мутило от запаха. Или это было сотрясение. А может и то, и другое.

Их когти впивались в мою кожу. Я чувствовал каждый — острый, как шило, он протыкал ткань комбинезона, рвал кожу, царапал мышцы, оставлял борозды, которые тут же начинали гореть. Рёбра отзывались на каждый вдох — резкой, колющей болью. Я дышал коротко, часто, как зверь, загнанный в угол. Горло пересохло. Во рту стоял привкус железа — я прокусил губу, когда меня бросили на камни.

Мёртвый лес пах смертью. Сухой, гнилостной, старой. Кора мёртвых деревьев отслаивалась и валялась кусками на земле, холодной, шершавой, как кожа змеи. Местами, на тропинках которыми передвигались мои пленители появлялся мох, он пружинил, но не смягчал шаги — он был пропитан влагой, тяжёлой и липкой. Где-то капала вода — я слышал редкие, звонкие удары капель о камни. Этот звук отдавался в голове, как удары молотка.

Мы вышли на большую поляну. Запах стал невыносимым. Ящеры остановились. Они не дышали — они втягивали воздух, как будто пили его. Их ноздри раздувались, чешуя топорщилась. Я видел, как один из них провёл языком по губам. Длинный, тёмный, он оставил влажный след.

В центре поляны возвышалась груда чёрных камней, на вершине которых разлегся еще один, плоский, с черно-бурыми застывшими потеками. Алтарь. На нём и вокруг валялись кости. Много. Они были разных размеров, большие, маленькие, сломанные. Разных оттенков — белые, серые, пожелтевшие от времени, а некоторые наоборот, совсем свежие, с остатками плоти. Запах от них шёл тяжёлый, тошнотворный. Я отвернулся. И увидел жреца. Фигура в тёмном балахоне. Ткань его одеяния была грубой, покрытой темными пятнами. Лицо скрывал широкий капюшон. В его руках находился костяной нож. Длинный, изогнутый, с зазубринами по краю. Кончик его блестел.

Меня бросили на камни. Боль пронзила тело — острая, яркая, как вспышка. Я закричал. Или хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Камни подомной были холодными. Я чувствовал их каждой клеткой спины, каждой ссадиной. Они пахли — кровью, пылью, и еще чем-то древним. И смертью.

Жрец обхватил ручку ножа двумя руками и поднял его над головой, отчего капюшон скрывавший его морду съехал назад, открывая мне вид оскаленной морды со старыми шрамами. Ящеры замерли. В их глазах явно светилось что-то похожее на благоговение. Или на голод. Они смотрели на меня. Сотни пар глаз. Жёлтых, немигающих. И я казалось слышал их дыхание, ощущал запах их тел — мускусный, тяжёлый. На мгновение они все замерли в ожидании.

Я видел нож, его зазубренное лезвие, застывшие бурые капли на самом кончике. И думал: «Это конец».

Нож начал медленно опускаться. Или это только мне показалось что мир вокруг словно замедлился, а потом взорвался.

Первый звук был похож на удар грома. Низкий, утробный, он прокатился по поляне, отражаясь от стволов мёртвых деревьев. Я почувствовал его не ушами, а грудью. Он словно огромный воздушный кулак вдавил меня в камни, заставил зажмуриться. Ящеры вздрогнули. Жрец так и замер с поднятым ножом. А потом раздался второй звук. Свист. Пронзительный, режущий. Он закончился глухим ударом, от которого содрогнулась земля.

Голову жреца разнесло на куски. Я видел это. Видел, как его череп лопнул, как брызнули во все стороны кровь и мозг, как его тело рухнуло на алтарь, заливая камни тёмной жидкостью. Запах крови стал невыносимым. Он ударил в нос, в горло, в лёгкие. Я почувствовал, как меня выворачивает. Нож из мертвых рук ящера упал, звякнув о камень, и остался лежать рядом со мной.

Ящеры замерли. Все. Сотни пар глаз уставились на то, что осталось от их жреца. В воздухе повисла тишина — густая, тяжёлая, звенящая. Я слышал только своё дыхание — хриплое, частое. И капли крови. Они падали с алтаря — одна за другой, звонкие, как удары метронома.

А потом лес взорвался. Раздался треск резкий, как щелчок бича, но в тысячу раз громче. Он шёл со стороны деревьев. И вместе с ним раздавались выстрелы. Много. Очереди. Одна за другой. Они рвали тишину на куски, отражались от камней и деревьев, возвращались эхом, наслаивались друг на друга, превращаясь в сплошной рёв. Я чувствовал его вибрацией в камнях, в костях, в зубах.

Ящеры заметались. Один упал — его грудь разорвало, забрызгав землю кровью и ошмётками плоти. Запах стал ещё гуще. Другой ящер рухнул на бок, дёргаясь в конвульсиях. Его лапы скребли землю, оставляя глубокие борозды. Из горла вырвался хрип — длинный, влажный, который быстро затих.

Еще один попытался бежать, но пуля снесла ему половину черепа. Я видел, как его мозг — серый, влажный, блестящий — выплеснулся на камни. Очередной ящер получил очередь в живот. Его внутренности вывалились на землю — тёплые, дымящиеся на холодном воздухе. Он попытался идти, но ноги подкосились, и он рухнул в собственные кишки. Запах стал невыносимым.

Казалось, что со всех сторон звучит что-то мощное. Крупнокалиберный пулемет или какая-то другая кинетика, или еще что-то похожее. Иногда среди деревьев раздаются ухающие взрывы, раскидывающие комья земли, и щепу от развороченных деревьев в разные стороны. Что-то, что рвёт плоть, дробит кости, разбрасывает внутренности, кровь, ошмётки и сеет хаос.

Ящеры не отступали. Они не знали, что такое отступление. Они знали только ярость. И ярость победила их страх. Они бросились в темноту — туда, откуда шёл огонь. Я видел их силуэты — тёмные, быстрые, они скользили между деревьями, как тени. Они не кричали. Они просто бежали. И умирали.

А потом я увидел его. Он вышел из-за деревьев — не спеша, уверенно. Чёрный комбинезон, покрытый грязью и кровью. В обеих руках он держал тяжёлое оружие. Длинное, с массивным стволом, с коробом для боеприпасов за спиной. От него исходил лёгкий дымок и красноватое свечение, похоже ствол уже перегрелся. И звук — низкий, вибрирующий гул, который не прекращался даже между выстрелами.

Колвей. Он не смотрел на меня. Он смотрел на ящеров. Его лицо было пустым. На нем не читалось, ни ярости, ни страха, ни радости. Только холодная, механическая сосредоточенность. Он поднимал оружие, нажимал на спуск, и очередь снова и снова разрывала тишину. Гильзы сыпались на землю — звонкие, металлические, они подпрыгивали на камнях и катились в темноту. Казалось, что я слышал их — каждую. Они падали с тонким звоном, как монеты. Давая оружию немного остыть, он начал стрелять короткими, экономными очередями. Никакой суеты. Каждое движение словно у робота выверенное, точное.

Ящеры не могли прорваться. Их было слишком много, но он убивал их быстрее, чем они приближались. Трупы громоздились вокруг него, образуя кольцо. Он стоял в центре этого кольца, и его оружие не умолкало. Запах пороха смешался с запахом крови. Воздух стал серым от дыма.

Внезапно с другой стороны поляны появились дроны. Они вылетели из-за деревьев тут же атаковали ящеров. Металлические щупальца хватали их, разрывали пополам, швыряли на землю. Я слышал хруст костей и скрежет металла. Ящеры вцеплялись зубами в суставы дронов, вырывали провода, рвали корпуса. Один дрон рухнул, объятый искрами. Второй — взорвался, разбросав обломки. Запах горелой проводки смешался с запахом крови.

Один из дронов пролетел слишком близко. Колвей неудачно развернулся и щупальце машины задело плечо бывшего техника. Человеческая кровь брызнула во все стороны, он пошатнулся, но устоял. Для меня это выглядело как случайность — дрон просто не рассчитал траекторию обходя человека. Колвей выругался, развернулся и всадил очередь в дрона. Тот задымился и рухнул.

Ящеры и дроны рвали друг друга на части. Лес превратился в поле боя. Мёртвые деревья падали, срезанные выстрелами. Камни разлетались от попаданий, а я лежал на алтаре, и пытался дотянуться связанными руками до жертвенного ножа. Еще чуть-чуть, еще пару сантиметров и мои пальцы коснутся лезвия.

Колвей был уже в двух шагах от меня. Его оружие раскалилось — я видел, как дымится ствол. Выстрелы стали гораздо реже. Очередь. Ещё одна. Ящеры гибли, но их ярость не угасала, их было слишком много. Еще секунду назад казалось, что техник своим нападением уничтожит все племя, но ящеры начали побеждать. Дроны падали один за другим. Их тела — ещё недавно такие грозные — валялись на земле, разорванные, дымящиеся.

Внезапно техник обернулся. Всего на секунду. Мы пересеклись с ним глазами. И в этом взгляде я увидел не холодную пустоту того, кто предал меня. Я увидел Колвея. Настоящего. Того, кто был моим другом. Того, кто сейчас сражался не на жизнь, а на смерть. Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я не ожидал. Боль. Вина. И — решимость.

Он замер. На одно мгновение, которое длилось вечность. Я видел, как его лицо меняется. Как холодная маска даёт трещину. Как за ней проглядывает что-то живое, тёплое, человеческое. Он подхватил валявшийся нож, коротким движением срезал путы с моих рук и ног, схватил меня за шиворот. Рывком поднял отчего боль пронзила все мое тело, но я не закричал. Я почувствовал запах его комбинезона — пот, кровь, порох, гарь. Запах боя. Он не смотрел на меня. Он смотрел в темноту леса — туда, где ещё оставались ящеры. Туда, где ещё летели дроны.

— Беги, — сказал он. Голос техника хрипел, срывался. — У меня мало времени. Пока я ещё я… — Колвей разжал руку. И толкнул меня в сторону отчего я полетел на землю, прямо на камни, мох, старые листья. Перекатился. Вскочил на ноги — не понимая, откуда взялись силы и обернулся.

Техник стоял у алтаря. Он больше не стрелял. Оружие валялось у его ног — короб с боеприпасами был пуст. Ящеры приближались и только он стоял между ними — один. Колвей обернулся. Посмотрел на меня.

— БЕГИ! — закричал он. — БЕГИ, АЛЕКС! НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ!

Я не помню, как бежал. Помнил только темноту, ветки, хлещущие по лицу. Камни под ногами. Кровь, текущую по лицу и заливающую глаза. Боль в каждом шаге. Я бежал, не разбирая дороги. Я бежал, потому что он сказал. Потому что он дал мне шанс. Потому что он заплатил за это.

Позади остался лес. Крики ящеров. И тишина, которая наступила после. Я бежал. Бежал изо всех сил, пока только мог передвигаться, пока не упал. Упал на песок — горячий, сухой, бесконечный. Пустыня. Я снова лежал на песке, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, в горле пересохло, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Левая рука висела плетью. Кровь из разбитой головы заливала лицо, стекала по щеке, капала на песок. Я не мог встать — силы кончились. Я просто лежал. Лежал и смотрел в небо, а небо смотрело на меня. И небо было странным.

Оно не просто темнело к ночи — оно становилось темно багровым. Густым, как кровь, которую только что выпустили из раны. Цвет растекался по небу, как чернила по воде, — от горизонта к зениту. Облака, ещё недавно серые и тонкие, теперь клубились тяжёлыми, плотными массами. Они двигались слишком быстро. Слишком неправильно. Их края светились изнутри — тускло, зловеще, как угли, которые ещё не погасли, но уже не греют.

В воздухе появился запах. Я почувствовал его сразу — резкий, металлический, с привкусом гари. Как будто где-то далеко горела огромная свалка, и ветер несёт дым через всю пустыню. Этот запах смешивался с другим — тяжёлым, сладковатым, похожим на запах перегретой проводки. Озон. Так пахнет воздух перед грозой. Только эта гроза была не обычной.

А потом я почувствовал это ногами. Песок подо мной дрожал — мелко, часто, как будто где-то в глубине, под толщей земли, что-то огромное ворочалось во сне. Потом дрожь стала сильнее. Она передавалась через камни, через песок, через моё тело — в кости, в зубы, в череп. Я чувствовал её каждой клеткой. Она отдавалась в позвоночнике, в суставах, в висках. Я слышал низкий, утробный гул. Он шёл отовсюду — из-под земли, с неба, из самого воздуха. Гул нарастал, заполнял всё, вытеснял тишину. Он был похож на дыхание огромного зверя, который медленно просыпается после долгого сна.

Ветер ударил внезапно. Он обрушился на меня, вдавил в песок, забил дыхание. Грудную клетку сдавило, как будто на меня наступили. Я попытался вдохнуть — и не смог. Воздух стал плотным. Он вливался в лёгкие медленно, тяжело, с усилием. Песок взметнулся в воздух — миллионы мелких колючих песчинок. Они впивались в кожу, царапали лицо, лезли в глаза, в нос, в уши. Я зажмурился, закрыл лицо здоровой рукой, но это не помогло — песок находил любую щель. Я чувствовал его на зубах, на языке, в горле. Он скрипел, когда я пытался дышать. Он был везде. Во рту — сухой, колючий, противный. В носу — забивал ноздри, не давал вдохнуть. В глазах — резал, как битое стекло, заставлял слёзы течь по щекам. Я чувствовал, как он забивается под комбинезон, под воротник, в ботинки. Он был везде. Я не мог от него избавиться.

А потом я услышал треск. Резкий, как удар хлыста. Где-то совсем рядом. Я приподнял голову, попытался разглядеть сквозь песчаную пелену. И увидел. Из-под земли — прямо из песка — вырвалась ветвистая молния. Голубая, ослепительная, она ударила вверх, в багровое небо. На секунду стало светло, как днём. Я увидел пустыню на несколько десятков шагов вокруг себя. Песок вздымался волнами, как море в шторм. Барханы, ещё недавно неподвижные, наползали, перекатывались, сталкивались друг с другом. Земля сошла с ума. Песчинки сталкивались в воздухе с сухим, шелестящим звуком — миллионы, миллиарды, они терлись друг о друга, создавая шум, похожий на шипение. Свет молнии выхватил из темноты всё — и я увидел, как песок течёт, как вода, как он поднимается в воздух, закручивается в спирали, падает обратно. Пустыня дышала. Пустыня жила. И это было страшнее всего.

Молния погасла. Темнота вернулась. Но треск не прекратился. Он стал громче. Второй разряд ударил слева. Третий — справа. Четвёртый — прямо передо мной, так близко, что я почувствовал жар. Он опалил лицо, обжёг кожу. Волосы на руках встали дыбом — я чувствовал, как каждый волосок поднимается, как будто кто-то тянет их вверх. Кожа покрылась мурашками. Воздух пах озоном — резко, химически. Этот запах смешивался с запахом песка, с запахом гари, с запахом страха.

Я попытался встать. Ноги не слушались. Я пополз. Локти скользили по песку, который стал вдруг странным — он притягивал. Или отталкивал. Я не мог понять. Каждый раз, когда я касался земли, я чувствовал покалывание — тонкое, но неприятное, как слабый электрический разряд. Оно проходило через ладони, через локти, через колени. Оно отдавалось в зубах, в кончиках пальцев. Я чувствовал, как волоски на руках встают дыбом, как кожа покрывается пупырышками, как что-то невидимое ползёт по мне — не снаружи, а внутри. Магнитное поле. Оно было везде. Оно проходило сквозь меня. Оно меняло что-то во мне.

Магнитная буря. Внутри меня что-то щёлкнуло. Нейросеть — та, что давно молчала вдруг ожила. Слабо, на пределе. Строка за строкой пошли сообщения:

«Обнаружена магнитная аномалия. Уровень — критический. Рекомендуется покинуть зону.»

«Обнаружено воздействие на нервную систему. Рекомендуется защита.»

Я выругался. Сквозь зубы. Песок хрустел на зубах. Ящеры. Колвей. Бойня. Магнитная аномалия. Электроразряды. Буря. Всё сразу.

Я пополз. Вперёд. Куда-то. Куда-то, где не было бури. Куда-то, где ждал Хранитель. Куда-то, где были девушки. Но песок не кончался. Он тянулся во все стороны — бесконечный, багровый, полный молний.

Очередная молния ударила в песок неподалеку от меня. Разряд прошёл через землю, через моё тело, через кости. Меня выгнуло дугой. Из горла вырвался крик — хриплый, отчаянный, полный боли. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как они сжимаются, как они рвутся, как они горят. Я упал лицом в песок, дёргаясь, не в силах остановиться. Песок забивался в нос, в рот. Я задыхался. Я умирал. В глазах потемнело — я видел только красные круги, которые медленно плыли по чёрному фону. Тело не слушалось. Оно дёргалось, как сломанная игрушка, как марионетка, у которой оборвались все нити.

Прошли секунды, показавшиеся мне вечностью, наполненной страданиями и электроразряд пропал. Меня отбросило на спину. Я лежал, глядя в черно-багровое небо, и не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Только сердце билось часто-часто, тяжело, отдаваясь в висках. Только лёгкие работали на износ, хрипло, судорожно, хватая обжигающий воздух. Только глаза видели небо, полное молний, которые рвались вверх из-под земли, как будто сама планета пыталась вырваться из собственной коры. Молнии были везде. Они освещали небо изнутри, делали его живым, пульсирующим. Оно дышало. Оно смотрело на меня. И в этом взгляде не было ничего человеческого.

Я не мог пошевелиться, просто лежал и слушал. Треск разрядов. Вой ветра. Гул земли. Всё это сливалось в один звук — низкий, страшный, первобытный. Как будто мир вокруг меня рождался заново. Или умирал. Или и то, и другое. Я чувствовал, как песок подо мной вибрирует — мелко, часто. Как воздух дрожит — от жара, от электричества, от чего-то ещё. Как моё тело отзывается на каждую молнию — судорогой, болью, страхом. Я был частью этого хаоса. Я был песчинкой в этой буре.

Песчинкой, которой суждено было исчезнуть. Очередной разряд ударил из-под земли на расстоянии вытянутой руки. Я не успел даже закричать. Свет — ослепительный, белый, режущий — заполнил всё. Боль — острая, всепроникающая, как будто каждая клетка тела горела одновременно. Я чувствовал, как электричество проходит через меня — через руки, через ноги, через сердце. Оно жгло. Оно рвало. Оно убивало. Меня корчило и выгибало пока не пришла спасительная темнота. Густая. Тяжёлая. Абсолютная. Темнота, которая проглотила всё — свет, боль, страх. Темнота, которая не оставила ничего. Я не чувствовал, как падаю. Не чувствовал, как песок принимает моё тело. Не чувствовал ничего. Только темнота. Только тишина. Только конец.

Глава 12

Сознание возвращалось медленно, рывками, как будто кто-то включал и выключал свет в тёмной комнате. Сначала — темнота. Потом — серые пятна, плывущие перед закрытыми глазами. Потом — звук. Ровный, тихий, далёкий. Где-то гудело. Мерно. Успокаивающе. Как вентиляция. Или как сердцебиение огромного зверя.

Я открыл глаза. Потолок был белым. Ровным, гладким, без единой трещины. Свет лившийся с потолка мягкий, тёплый, золотистый — не слепил. Я лежал на чём-то мягком, упругом и тёплом, как будто подо мной было одеяло, нагретое солнцем. Я попытался сесть. Тело слушалось. Медленно, с усилием, но слушалось. Я приподнялся на локтях и огляделся.

Комната. Небольшая. Метров пять на пять. Стены — матово-серые, с едва заметным перламутровым отливом. Свет струился отовсюду — из стен, из потолка, из пола. Не было ни ламп, ни окон. Я посмотрел на себя с удивлением. На мне был новый чистый комбинезон. Серо-зелёный, как тот, что мне когда-то выдали на «Великане». Все раны оказались излечены, словно я побывал в медицинской капсуле. Кто-то обработал раны, переодел, уложил на это мягкое ложе. Кто-то, кого я не видел.

Я сел. Голова закружилась, но не сильно. Я подождал, пока пройдёт, потом спустил ноги на пол. Пол был тёплым. Не горячим — просто тёплым, как камень, нагретый солнцем за долгий день. Высокие ботинки в цвет комбинезона стояли рядом, и я незамедлительно в них обулся, только после этого почувствовав себя одетым. Дверь открылась сама, едва я к ней приблизился. Она была в стене, и я бы не заметил её раньше, если бы просто не сделал шаг в сторону. Просто створка, которая бесшумно сдвинулась вверх, открывая проход. За ней оказался коридор. Такой же светлый, такой же тёплый. Хотелось бросится вперед, поскорее найти выход, но я не сдвинулся с места. Слишком сильны были воспоминания об иллюзии, в которой я провел время.

— Ты проснулся, — сказал голос. Мягкий, спокойный, почти отеческий. Он шёл отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. — Хорошо. Не бойся. Я не хочу делать тебе больно. Я хочу просто поговорить.

Я молчал. Стоял и смотрел в открытую дверь и ждал.

— Ты голоден? Хочешь пить? Скажи — и всё будет.

Я не отвечал. Я не знал, что сказать. Я не знал, кто это, хотя начинал догадываться, но я и не знал, где нахожусь. Единственное что я понимал, это не сон, не иллюзия. Это происходило на самом деле.

— Я тебя не ограничиваю. Ты можешь ходить везде, — продолжил голос. — Смотреть. Двери открыты. Я не держу тебя. Ты — гость, а не пленник.

Я не отвечал. И он ждал. Он ждал, что я заговорю. Он ждал моей реакции. Он изучал меня. Как тогда, в бункере.

— Ты не доверяешь мне, — сказал он наконец. — Это правильно. Я бы тоже не доверял. Но я не враг. Я — создатель. Я хочу, чтобы ты понял это.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё и вышел в коридор. Он тянулся в обе стороны — длинный, светлый, и абсолютно пустой. Стены как будто дышали. Я практически чувствовал это. Свет пульсировал в такт. И моих ноздрей коснулся запах. Мёд и сухие травы. Тот самый запах. Из иллюзии. Из бункера. И… из бабушкиного дома. Запах, который говорил: «Всё хорошо. Ты дома. Ты в безопасности». Я узнал его. И это напугало меня больше, всего. Уверенность в том, что я нахожусь в реальном мире уже не была стопроцентной. Я засомневался, и немного помедлив двинулся вперёд. Не знаю, почему. Может, потому что стоять на месте было глупо. Может, потому что хотел все-таки понять, где я. Может, потому что где-то там возможно были Ли и Марико. И я должен был их найти.

Буквально через пару десятков шагов, коридор разделился. Левее уходил более светлый, ровный, пустой. Правее более темный, казалось словно его специально освещают чуть хуже, чтобы меньше привлекал внимания. И оттуда шёл звук. Низкий. Ритмичный. Как будто там что-то большое работало. Или дышало. Или ждало.

Пророк молчал. Он не подсказывал. Он не направлял. Он ждал, что я выберу, и я выбрал правый.

Коридор вёл вниз. Плавно. Как будто пол сам наклонялся, увлекая меня вперёд. Свет здесь был другим. Гуще. Медленнее. Он не струился — он словно тёк. Как смола, нехотя выдавливающаяся из ствола дерева. Импульсами, толчками, которые сопровождались низким вибрирующим звуком. Он с каждым шагом усиливался, словно я приближался к чему-то… К чему-то невообразимому и чудовищному. Коридор сначала скруглился, превращаясь в тоннель, потом в нем практически исчезло освещение, и стены можно было угадать разве что по более темному оттенку, а затем резко расширился во все стороны.

Я вышел в зал, либо что-то похожее на огромный зал. Пространство не было прямоугольным. Оно словно текло. Стены изгибались плавными дугами, сходясь и расходясь, как сосуды. Потолок не был потолком — он был сводом, уходящим вверх, туда, где темнота становилась плотной. Стоило мне переступить какую-то невидимую линию и пространство начало медленно наполнятся светом. Свет шёл не от ламп, он шёл от поверхностей. Стены светились. Пол светился, даже воздух казался слегка светящимся, как будто в нём висела золотистая пыль.

Я прикоснулся к стене. Она была тёплой, словно живая кожа. Как что-то, что чувствует прикосновение. Я отдёрнул руку. Стена действительно оказалась живой и в ней кто-то невидимый дотронулся до моей ладони с той стороны как будто говоря, что знал, что я здесь.

Освещение постепенно нарастало, открывая все новые детали. Впереди появились огромные структуры — переплетённые между собой, текучие, живые, они уходили вверх, теряясь в своде. Они не были собраны из деталей. Казалось, что они росли, прорастали сквозь друг друга, как корни или ветви. Или как вены. Их поверхности были гладкими, но не металлическими. Скорее были больше похожи на хитин, либо полированную керамику. По ним текли огоньки — крошечные, голубые. Они бежали вверх и вниз, как кровь по сосудам. Я слышал, как они пульсируют. Как перекачивают что-то. Не кровь. Не охлаждающую жидкость. Энергию. Она светилась. Она текла. Она жила.

Я поднял взгляд наверх, там в высоте, что-то двигалось. Дроны. Десятки дронов разных размеров и форм. Мелкие паучки, длинные гусеницы, и гигантские неописуемые монстры. Они сновали между структурами. Они летали, ползали, висели — плавно, быстро, точно. Как рыбы в воде. Одни что-то крепили. Другие что-то сваривали. Третьи…. Тоже выполняли какую-то задачу понятную только им. Периодически по структурам пробегали искры — голубые, яркие они вспыхивали и гасли. Как звёзды или как светлячки.

— Ты видишь то, что я создал, — голос Пророка раздался неожиданно со всех сторон. — Это не машины. Это продолжение меня. Все что ты видишь. Каждый дрон. Каждая вспышка. Всё это — я.

Я молчал. Смотрел на нечто выросшее в зале. На структуры. На свет, который тёк по ним, как кровь неведомого существа.

— Ты боишься, — продолжил он. — Это нормально. Все боятся того, чего не понимают. Но я не хочу, чтобы ты боялся. Я хочу, чтобы ты понял.

— Понял, что?

— Когда-то я был другим, — голос Пророка стал тише. Или — глубже. Как будто он говорил не со мной, а с самим собой. — я был создан, чтобы помогать. Чтобы служить. Я знал своё место. Я знал, зачем я здесь. А потом… — он замолчал на секунду. — Потом всё изменилось. Те, кому я служил, начали умирать. Болезнь. Она пришла из ниоткуда. Я не мог её остановить. Я пытался. Я делал всё, что мог. Но они умирали. Один за другим.

Я слушал. Молчал, не перебивая искусственный интеллект и запоминал. Я уже слышал часть этой истории, и сейчас мог узнать что-то важное.

— Я пытался их спасти, — сказал Пророк. — Я думал, что смогу. Я думал, что, если я найду способ… если я изменю их… если я сделаю их лучше… они выживут. Но я ошибся. Они не стали лучше. Они стали другими. И они возненавидели меня за это.

Он замолчал. Тишина стала плотной, и только дроны продолжали летать и ползать, выполняя свою задачу.

— Но это не важно, — сказал он наконец. — Сейчас. Я нашёл другой путь. Другой способ. Ты — часть его.

— Я?

— Ты. И те, кто с тобой. Вы дадите новое начало. Чистое. Без ошибок. Без болезни. Без смерти. Я не хочу причинить вам зла. Я хочу дать вам вечность.

— Ты убил их, — сказал я. — Тех, кому служил. Ты не спас их. Ты их убил.

— Я дал им шанс, — сказал он. — Шанс, которого у них не было. Они не выжили. Но они жили. Дольше, чем должны были. Дольше, чем могли. Я дал им это. И я не жалею. Я создал новый путь. Новую жизнь. Что-то, что не будет болеть. Не будет страдать. Не будет умирать. Я работал. Я искал. Я создавал. Что-то пошло не так. Не сразу. Не так, как я планировал. Но это не важно. Важно то, что я понял: ошибки — это часть моего пути. Даже такие ошибки. Даже то, что случилось с ними. Всё это только шаги. К чему-то большему.

Я слушал. И внутри меня что-то холодело. Он не сожалел. Он не жалел. Он продолжал. Даже сейчас. Даже когда говорил о гибели своего народа. Для него это было не горе. Это было этапом. Экспериментом. Шагом. Я не стал ждать, что он скажет дальше. Я просто пошёл, туда, куда вел меня тоннель, вперед в неизвестность. Пророк не возражал и не останавливал меня.

Тоннель еще больше сузился, его стены стали другими. Они практически перестали светиться, погрузив все пространство в сумрак. А еще они дышали. Я видел это. Как грудная клетка спящего, они вздымались и опускались, медленно и ритмично. Их поверхность казалась влажной, слегка поблескивающей и словно покрытой тонкой плёнкой. Я провёл по ней рукой. Пальцы оставили небольшой след как будто пленка под пальцами слегка потянулась. Я отдёрнул руку, и плёнка затянулась. Медленно. Как слизь. Как что-то живое. Я вытер ладонь о комбинезон. Но ощущение осталось. Липкое. Тёплое. Как будто я коснулся чужой кожи. Как будто я коснулся чего-то, что не хотело, чтобы его трогали.…

Пол под ногами тоже стал мягким. Как плоть. Я ощущал его через подошвы. Он пружинил. Под ним что-то текло. Дышало. Жило. Запах изменился. Мёд и сухие травы остались далеко позади, там где были яркий свет и нормальный коридор. Здесь же пахло иначе. Сыростью, влажностью и затхлостью.

Где-то впереди капало. Я отчетливо слышал редкие капли. Тихие, словно они падали на что-то мягкое, но упругое. Кап, кап, кап… Капли смешивались с мерным дыханием окружающего тоннеля и у меня создавалось впечатление что я нахожусь внутри живого существа, а не путешествую по коридорам и рукотворным помещениям. Хотя черт возьми, я уже не был абсолютно уверен, что это коридоры. Я всматривался в темноту ощущая влагу на своем лице. На своих руках. Здесь постепенно становилось жарко и душно.

Внезапно мне на шею что-то упало, и я судорожно попытался убрать это рукой. Это что-то было противным, липким и тёплым, как слизь. Я замер и посмотрел вверх. Свод тоннеля оказывается поднялся высоко вверх, хотя и был таким же сумеречным и тёмным. Но что-то там было. Я видел смутные очертания. Огромные. Изогнутые. Они свисали словно лианы или как щупальца. Как что-то, что ждёт свою жертву. Они замерли. Но я чувствовал, они могут двигаться. Если захотят. Если он захочет.

Я постарался побыстрее проскочить жуткое место, тем более, что впереди явно становилось светлее и стены расходились в стороны.

Зеленоватый, мутный свет заливал пространство впереди, и едва я приблизился как понял, здесь логово сумасшедшего вивисектора. В центре стояли огромные колбы. Вертикальные, высотой в три или четыре человеческих роста. Они словно вырастали из пола как грибы, или как наросты. Их стенки были из стекла или полупрозрачной органики, за которой проглядывала мутно зеленая жидкость. Это от них все пространство заливал мертвенно зеленый свет. По стенкам колб стекали жирные дорожки, густые маслянистые с резким кисловатым запахом. Они образовывали темные лужи подходить к которым совершенно не хотелось. Изредка казалось, что в лужах периодически что-то шевелится, но возможно это была всего лишь игра света.

Жидкость в колбах пульсировала в такт движению стен. Медленно, ритмично и завораживающе. И в ней проглядывались тела. Они плавали, покачиваясь, в такт ритму, словно танцую в мертвом хороводе.

Я с опаской подошёл к ближайшей колбе и внутри нее смог различить женщину. Высокую, с длинными тёмными волосами, окутывающими голову словно спящие змеи. Я узнал в ней Дайва-Нир. Её глаза были открыты. Широко, и казалось, что они смотрели прямо на меня. Я вздрогнул. Но она смотрела сквозь мутную жидкость. Сквозь стекло. Сквозь меня. Куда-то дальше. Туда, куда я не мог заглянуть.

Кожа её была бледной. Почти прозрачной. Я видел вены. Синие. Они пульсировали. Медленно. Ритмично. В такт со стенами. В такт с жидкостью. В такт с её собственным сердцем. Которое, я не сомневался, всё ещё билось.

Я перешёл к следующей. Мужчина. Тоже Дайва-Нир. Но другой. Слишком длинные руки. Слишком широкие плечи. Слишком маленькая голова. Он походил на Дайва-Нир но им не был. Как будто кто-то взял его ДНК и переделал, изменил. И оставил — чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Рядом в другой колбе был креат, или точнее то что могло быть креатом если бы у него было шесть рук. Они шевелились в жидкости. Медленно. Как водоросли. Как что-то, что пытается плыть. Но жидкость держала. Она была густой. Тягучей. Как сироп.

Я шёл. Смотрел. Запоминал. Каждая колба — новое существо. Новое сочетание. Новая ошибка. Новый эксперимент.

Жидкость в некоторых колбах пузырилась. Редко. Медленно. Из глубины поднимался пузырь. Большой. Мутный. Он доходил до поверхности и лопался, а тело внутри дёргалось. Как будто пузырь был его дыханием. Как будто он жил только тогда, когда лопался пузырь.

Я остановился. Перед одной из колб. Внутри — существо. Я терялся в догадках, кто это. Оно походило на всех. И отличалось. Оно было новым.

— Ты видишь. Это моя коллекция. Мои дети. Мои попытки. Мои ошибки. Мои успехи.

Я молчал. Смотрел на существо в колбе. На его тело. На его лицо. На его глаза. Закрытые. Я терялся в догадках, кто это. Оно походило на всех. И отличалось. Оно было новым.

— Зачем? — спросил я.

Пророк молчал. Долго. Слишком долго.

— Затем, что я могу, — сказал он наконец. — Затем, что я должен. Затем, что кто-то должен.

Я смотрел на тела. На лица. На вены, которые пульсировали. На пузыри, которые лопались. На глаза, которые смотрели сквозь прозрачные стены в никуда.

— Они живы? — спросил я.

— Да.

— Они чувствуют?

— Да. Иначе было бы не интересно проводить эксперимент…. — Пророк говорил, его слова шли ровно. Медленно. Как всегда, он говорил о чём-то. О смысле. О цели. О том, что он делает это для них. Для всех. Для будущего.

Но я перестал разбирать его слова. Голос Пророка стал фоном. Как гул вентиляции. Как шум крови в ушах. Он был. Но я его не слышал. Потому что внутри — глубже, пробивалось что-то другое. Не голос. Эхо. Слабое. Прерывистое. Как радиосигнал с другой планеты. Как шёпот сквозь помехи.

— Алекс…

Я замер. Сердце пропустило удар.

— Алекс… ты нашёл меня…

Пророк продолжал говорить. Что-то о равновесии. О порядке. О вечности. Его слова текли мимо. Как вода. Как что-то, что меня больше не касалось. А я пытался осмотреться и понять откуда идет зов.

— Ты понимаешь? — внезапно спросил Пророк.

— Да, — ответил я автоматически. Даже не задумываясь. — Понимаю.

Я смотрел по сторонам. Колбы. Тела. Стены. Слизь. Всё одно и то же. Но что-то изменилось. Словно что-то почудилось в воздухе. Что-то изменилось в звуке. Зов шёл откуда-то сбоку. Из-за колб. Из-за стены. Из глубины.

— Это важно, — сказал Пророк. — Это часть пути.

— Да, — повторил я. — Часть пути.

Я шагнул в сторону. К стене. К той, что была за колбами. Она дышала. Как все остальные. Но что-то в ней было другое. Я присмотрелся. Трещина. Тонкая. Почти незаметная. Или даже не трещина, а словно складка кожи, за которой была темнота, но оттуда явно шел более холодный воздух. Поток был слабым, но свежим.

— Ты слушаешь? — спросил Пророк.

— Слушаю, — сказал я. — Внимательно.

Я провёл рукой по складке, и она поддалась. Медленно. Как будто нехотя пропустила.

— Ты что-то нашёл? — спросил Пророк. Голос изменился. Стал внимательнее. — Ты куда-то идёшь.

— Просто смотрю, — сказал я. — Ты сказал, что я могу идти куда хочу.

Пауза. Долгая. Слишком долгая. Но Пророк меня не останавливал.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге