Наследие неба: Легенды о звездном волшебнике

Глава первая. Карточка из шоколадной лягушки

Хогвартс-экспресс шёл на север уже третий час, и за окном давно сменились пригородные крыши на бесконечную зелень холмов, расчерченную каменными изгородями. В купе пахло дымом, старой обивкой и — совсем немного — шоколадом: на столике между Гарри и Роном лежала гора разноцветных фантиков, оставшихся от набега тележки со сладостями.

— Ещё одну, — сказал Рон, не поднимая головы, и разорвал очередную обёртку. Лягушка дёрнулась было к окну, но он поймал её одной рукой, привычно, не глядя, и сунул в рот. — У меня их уже штук сорок, а ты знаешь, кого мне так и не попалось?

— Агриппу, — сказал Гарри. — Ты говорил.

— Агриппу, — согласился Рон с набитым ртом. — И ещё…

Он не договорил, потому что вытащил из обёртки карточку — и замер.

Гарри знал этот взгляд. Так Рон смотрел на новую метлу в витрине «Всё для квиддича», так он смотрел на большую партию шахмат из чёрного дерева в доме у деда. Это был взгляд человека, увидевшего что-то, во что он не до конца верит.

— Не может быть, — тихо сказал Рон. — Гарри. Гарри, смотри.

Он протянул карточку через стол так осторожно, будто она могла рассыпаться. С глянцевого квадратика на Гарри смотрел молодой мужчина — лет двадцати, не больше, — в тёмно-синей мантии, расшитой у ворота серебром, с длинными светлыми волосами, стянутыми на затылке, и очень внимательными, спокойными глазами. Он ничего не делал — просто стоял на фоне ночного неба, усыпанного звёздами, — но звёзды на фоне медленно вращались, будто карточка показывала настоящее небо, только ускоренное в тысячи раз. Время от времени человек на карточке едва заметно улыбался, глядя куда-то мимо зрителя, словно вспоминал что-то своё.

— «Эллиас Дамблдор», — прочитал Гарри вслух надпись под изображением. — Погоди, это что…

— Это внук, — выпалил Рон. — Внук Дамблдора! Гарри, это же самая редкая карточка во всей серии! У Фреда с Джорджем её нет, у Билла её нет, у Чарли — а Чарли, между прочим, обменял на неё целую коллекцию карточек с игроками сборной Уэльса! Мама говорит, что «Дрюбблс» выпустил их всего несколько тысяч штук на всю страну, потому что… ну, потому что это Эллиас Дамблдор.

Он произнёс это имя так, как другие произносят «Дамблдор» или «Мерлин» — с той особой интонацией, что приберегают для по-настоящему легендарных вещей. Гарри перевернул карточку. Текст на обороте был длиннее, чем обычно — мельче напечатан, будто составителям было что сказать и они не хотели ничего упускать:

«Эллиас Дамблдор (1958–1978), волшебник, чьё имя навсегда связано с событиями ночи 12 июня 1978 года, известной как Осада Хогвартса. Внук профессора Альбуса Дамблдора, Эллиас закончил Хогвартс в 1976 году, распределён на Гриффиндор, и уже в школьные годы прославился как редчайший носитель врождённого дара — магии небесных тел, передающейся в роду Дамблдоров крайне непостоянно и не проявлявшейся, по разным данным, на протяжении нескольких поколений.

В разгар Первой войны, когда силы Волан-де-Морта предприняли внезапную атаку на Хогвартс, рассчитывая застать замок без защиты — большая часть сил Ордена Феникса в это время удерживала оборону Министерства магии, — Эллиас Дамблдор, которому было доверено прикрытие школы, в одиночку вышел навстречу армии Пожирателей смерти. Свидетели, наблюдавшие произошедшее с земли, описывали, как он поднялся в ночное небо без метлы и какого-либо иного средства полёта, и небо над Хогвартсом на несколько минут стало неотличимо от звёздной карты, приведённой в движение. Заклинание, впоследствии получившее в исторических трудах название „Уранометрия“, уничтожило наступавшее войско и временно развоплотило самого Волан-де-Морта.

Ценой этого заклинания стала жизнь его создателя: чрезмерная нагрузка на магическое ядро оказалась смертельной, и Эллиас Дамблдор погиб в ту же ночь. Ему было двадцать лет.

Коллекционная карточка выпущена ограниченным тиражом с разрешения семьи Дамблдор.»

Гарри долго молчал, глядя на медленно вращающиеся звёзды за спиной у молодого волшебника на карточке. Тот вдруг посмотрел прямо на него — на долю секунды, не больше, — и снова отвёл взгляд к небу, как будто ему было спокойнее там.

— Ему было столько же, сколько сейчас Чарли, — сказал наконец Гарри.

— Ага. — Рон забрал у него карточку и держал её теперь двумя руками, бережно, за уголки, как держат что-то очень хрупкое. — Папа рассказывал, он тогда был совсем молодой, только начинал в Министерстве, и помнит ту ночь. Говорит, весь Косой переулок потом неделю гудел. Люди плакали прямо на улице — и от горя, и от радости одновременно, представляешь? Потому что все были уверены, что Сам-Знаешь-Кто наконец… ну, что всё кончилось. А оно, конечно, не кончилось, он ещё столько лет потом… но той ночью — да. Той ночью многим казалось, что войне конец.

— А что с ним стало? — спросил Гарри. — С Волан-де-Мортом. Раз его тогда не убили.

— Пропал. Просто пропал на несколько лет, зализывал раны или что там у него было, — Рон пожал плечами, — а потом снова объявился, но уже не так нагло, тише действовал. Мама говорит, «Уранометрия» его здорово подкосила, будто выжгла что-то. — Он снова посмотрел на карточку и покачал головой. — Мне даже завидно, что я не видел. То есть не завидно, что там был кошмар и всё такое, но… представляешь, всё небо. Всё небо целиком.

Гарри представил. За окном купе как раз проплывало настоящее небо — серое, затянутое августовскими облаками, самое обыкновенное, — и трудно было вообразить, что когда-то оно превращалось в оружие в руках двадцатилетнего юноши.

— А дед его — наш директор Дамблдор — он ведь тогда потерял внука, — сказал Гарри медленно, будто эта мысль только сейчас до него дошла по-настоящему.

— Ага. — Рон посерьёзнел. — Мама говорила, он никогда об этом не говорит. Ну, публично то есть. В газетах писали разное первое время — что он вроде как сам уговорил внука оставаться в тот вечер в замке, хотел сам выйти против Сам-Знаешь-Кого в Министерстве, и Эллиас остался в замке, на всякий случай, чтобы если что прикрыть студентов . Не знаю, правда это или газетчики придумали для красоты, но… звучит на него похоже. На то, каким его описывают.

Дверь купе отъехала в сторону с лёгким стуком, и оба вздрогнули, будто их застали за чем-то запретным. В проёме стояла Гермиона Грейнджер — Гарри узнал её, они перебросились парой фраз на перроне, — уже переодетая в школьную мантию, с деловитым выражением лица человека, у которого есть план на всё путешествие.

— Вы не видели жабу? Мальчик по имени Невилл потерял жабу, он…

Она осеклась, заметив карточку в руках у Рона, и вся её деловитость на мгновение испарилась.

— Это ведь Эллиас Дамблдор? — спросила она уже совсем другим тоном. — У вас настоящая карточка Эллиаса Дамблдора?

— Только что попалась, — не без гордости сказал Рон.

— Невероятно, — Гермиона шагнула в купе, забыв на секунду про жабу, и уставилась на карточку с тем же благоговением, что и Рон минуту назад. — Я читала о нём в «Истории Хогвартса» — там ему посвящена целая глава, между прочим, хотя книга вообще-то о школе, а не о людях, — и там пишут, что специалисты по теории заклинаний до сих пор не могут до конца объяснить, как работала «Уранометрия», потому что она не укладывается ни в одну из общепринятых классификаций магии. Некоторые считают, что это была вообще не одна формула заклинания, а что-то вроде… ну, языка, на котором он умел говорить с звёздами напрямую. Я, конечно, не уверена, что это возможно в буквальном смысле, но…

— Гермиона, — мягко перебил Гарри, — жаба.

— Ах да! — Она снова стала самой собой. — Жаба. Если увидите — мальчика зовут Невилл, он очень расстроен.

И она умчалась дальше по коридору, а дверь купе снова закрылась, оставив после себя короткую тишину, в которой было слышно, как стучат колёса.

Рон аккуратно убрал карточку в нагрудный карман мантии — не в общую стопку с остальными, а отдельно, будто она заслуживала особого места, — и посмотрел на Гарри с чем-то похожим на смущение.

— Знаешь, странно как-то, — сказал он. — Через пару часов мы будем в замке, где всё это случилось. Где он… ну. Стоял. Взлетал. Всё это.

Гарри промолчал. За окном тянулись холмы, где-то далеко впереди, за горизонтом дождя, ждал замок с башнями, о котором он знал пока только по чужим рассказам — и который, оказывается, помнил не только тысячу лет истории, но и одну-единственную летнюю ночь, когда небо над ним на несколько минут перестало быть просто небом.

— Скоро сами увидим, — сказал он наконец.

Рон кивнул, и оба, не сговариваясь, посмотрели в окно — туда, где рано или поздно должны были показаться первые огни Хогсмида.

Глава вторая. Огни над озером

Хогсмид встретил их дождём — мелким, будто просеянным сквозь сито, — и суетой перрона, где старшекурсники расходились к каретам, а первокурсников сгонял в кучу зычный голос, доносившийся откуда-то из темноты поверх голов.

— Первокурсники! Первокурсники, сюда, ко мне!

Гарри узнал этот голос ещё до того, как увидел его обладателя: Хагрид возвышался над перроном, будто сам был частью пейзажа, — с фонарём в руке, в котором плясал жёлтый огонёк, выхватывающий из мрака мокрые лица столпившихся детей.

— Гарри! Рон! — прогудел он, заметив их, и на мгновение его суровое распорядительское выражение сменилось широкой улыбкой. — Порядок, идите за остальными, скоро сами всё увидите.

Тропинка вела вниз, петляя между деревьями, и с каждым шагом становилось слышно, как где-то впереди плещется вода. А потом деревья расступились разом, все вместе, и Гарри забыл, как дышать.

Озеро лежало внизу — чёрное, гладкое, усеянное отражёнными в нём звёздами, — а на другом его берегу, на высокой скале, стоял замок. Он был огромен настолько, что казался ненастоящим: башни громоздились одна над другой, окна светились сотнями огней, и всё это отражалось в воде такой ровной копией, что трудно было понять, где кончается камень и начинается его отражение.

— Не больше четырёх на лодку! — крикнул Хагрид, указывая на цепочку маленьких лодок у кромки воды.

Гарри забрался в одну лодку с Роном, Гермионой и мальчиком, который, кажется, всё ещё горевал по потерянной жабе — впрочем, теперь уже, судя по его сияющему лицу, найденной. Лодки тронулись сами собой, без вёсел, будто их тянуло невидимой нитью, и заскользили по чёрной воде к замку.

— Говорят, — тихо сказала Гермиона, — что именно над этим озером всё и происходило. В ту ночь.

Никто не спросил, о какой ночи она говорит. Гарри поднял голову и посмотрел на небо — обычное, затянутое тучами августовское небо, — и попытался представить его другим: расчерченным линиями света, приведённым в движение чьей-то волей. Не получилось. Небо оставалось просто небом, тёмным и мокрым, и только сам замок, вырастающий над водой всё выше и выше по мере приближения лодок, казался достаточно огромным, чтобы вместить в себя такую историю.

— Пригнитесь! — крикнул кто-то, когда лодки проплывали под завесой плюща, скрывавшей вход в скале, и на несколько секунд стало совсем темно, а потом лодки вынырнули в подземную гавань, и всё закончилось разом — темнота, плеск воды, детский гомон, — потому что впереди была лестница, ведущая наверх, к замку.

В холле было тепло, сухо и очень шумно от гула сотен голосов, доносившегося из-за высоких двойных дверей. Профессор Макгонагалл — Гарри узнал её строгое лицо ещё по платформе, хотя тогда она не представилась, — построила первокурсников в неровную шеренгу и объяснила про Распределение таким тоном, каким объясняют что-то важное людям, вряд ли способным сразу это осмыслить.

— Распределение определит ваш факультет на все годы обучения в Хогвартсе, — говорила она, обводя взглядом мокрые, взволнованные лица. — Ваш факультет станет для вас второй семьёй. Вы будете жить, учиться и проводить свободное время вместе с однокурсниками своего факультета…

Позади Гарри кто-то — кажется, мальчик по фамилии Финч-Флетчли — шёпотом спрашивал соседа, правда ли, что распределяют через бой на дуэли, и сосед отвечал ему таким же шёпотом, что нет, конечно, через испытание, надо будет что-то трансфигурировать прямо на глазах у всей школы. Гарри подумал, что оба ошибаются, но спорить не стал: собственный желудок сжимался достаточно сильно и без чужих домыслов.

Двери распахнулись, и первокурсники вошли в Большой зал.

Гарри показалось, что он попал в сказку из тех, что читают перед сном, только сказка эта была настоящей и очень большой: четыре длинных стола, заставленных пустыми пока золотыми тарелками, тысячи свечей, парящих в воздухе без всякой видимой опоры, и над всем этим — потолок, которого, кажется, вовсе не было: сквозь него было видно настоящее ночное небо, бархатно-чёрное, с разбросанными по нему звёздами, будто зал был открыт прямо в космос.

— Он заколдован так, чтобы выглядеть как небо снаружи, — прошептала Гермиона откуда-то сбоку. — Я читала об этом.

Гарри поднял голову к этому небу и подумал — не мог не подумать — о звёздах на карточке, вращавшихся вокруг неподвижной фигуры в тёмно-синей мантии. Интересно, стоял ли Эллиас Дамблдор когда-нибудь здесь, в этом самом зале, точно так же задирая голову к волшебному потолку — просто мальчишкой, ещё ничего не знавшим о собственной судьбе?

Профессор Макгонагалл тем временем вынесла на середину зала табурет, а на табурет водрузила старую, потёртую, кое-где заплатанную шляпу. Шляпа шевельнулась, у самого края прорезалась щель, похожая на рот, — и запела. Гарри не запомнил всей песни целиком, только отдельные строки, что-то про факультеты и их достоинства, про храбрость и хитрость, про верность и жажду знаний, — но одна строфа врезалась в память отчётливее прочих, потому что зал при этих словах притих сильнее обычного:

«Я видела вас в мирные года,Я видела в года, когда громил все стены наши недруг без стыда —И тех, кто в небе том победил».

Шляпа умолкла, зал взорвался аплодисментами, но Гарри заметил, как несколько старшекурсников за столом слева переглянулись — не удивлённо, а как-то понимающе, будто эти строки были не новостью, а старым знакомым, появляющимся в песне каждый год.

— Она всегда так, — шепнул Рону сидевший неподалёку рыжий мальчик постарше, судя по всему, один из его братьев. — С того года шляпа каждый раз что-нибудь такое вставляет. Традиция уже.

Профессор Макгонагалл развернула длинный список и начала вызывать по одному.

— Аббот, Ханна!

Шляпа задумалась на девочке едва ли не дольше минуты, прежде чем выдохнуть: «ПУФФЕНДУЙ!» — и стол справа взорвался приветственными криками.

Имена шли одно за другим — Боунс, Сьюзен («ПУФФЕНДУЙ!»), Бут, Терри («КОГТЕВРАН!»), Броклхерст, Мэнди («КОГТЕВРАН!») — и с каждым именем Гарри чувствовал, как узел в животе затягивается туже. Он смотрел на длинный стол, за которым сидели преподаватели, и его взгляд то и дело возвращался к старику с длинной серебристой бородой и в фиолетовой мантии, о котором Рон уже успел рассказать ему добрую половину того, что знал сам, — к директору Дамблдору.

Тот сидел с самым безмятежным видом, изредка перешёптываясь с соседкой — маленькой полной волшебницей в очках, — и трудно было представить, что перед ним человек, который однажды похоронил собственного внука, ставшего легендой раньше, чем успел стать взрослым. Гарри вдруг подумал: наверное, каждый год, когда шляпа поёт эту строфу, а зал притихает, старик слышит её иначе, чем все остальные.

— Гермиона Грейнджер!

Гермиона почти бегом вышла вперёд, села на табурет и нахлобучила шляпу на голову с такой решительностью, будто собиралась силой воли ускорить процесс. Шляпа думала долго — дольше, чем над кем-либо до сих пор, — а потом выкрикнула:

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол взорвался овациями, и Гермиона, сияя, поспешила туда, едва не забыв снять шляпу.

Список редел. «Лонгботтом, Невилл!» — тот самый мальчик с жабой — на несколько мгновений застрял на табурете, потому что шляпа соскользнула ему на глаза, и вынужден был идти к гриффиндорскому столу, ещё не сняв её, под общий хохот, пока кто-то не крикнул со стороны преподавательского стола, что шляпа всё ещё на нём. Гарри поймал себя на том, что улыбается вместе со всеми, и подумал мельком, что где-то за этим столом сидят и родители Невилла — если, конечно, Рон не путал ничего, рассказывая на платформе, что Лонгботтомы, как и Поттеры, чудом уцелели в ту войну, которую многие в этом самом зале помнили не по книгам.

— Малфой, Драко!

Шляпа едва коснулась белобрысой макушки, как выкрикнула:

— СЛИЗЕРИН!

Мальчик соскочил с табурета с видом человека, чьи ожидания полностью оправдались, и направился к своему столу, не глядя по сторонам.

— Поттер, Гарри!

По залу прокатился шёпот — Гарри почувствовал его почти физически, как порыв ветра, — и на негнущихся ногах пошёл к табурету. Шляпа опустилась ему на глаза, и на мгновение весь зал исчез, сменившись темнотой и тихим, задумчивым голосом прямо у самого уха.

«Так-так. Непросто. Очень непросто. Много смелости, вижу, и неплохой ум, и совсем неплохое желание доказать себя… Куда бы тебя определить?»

«Не в Слизерин», — подумал Гарри изо всех сил, вспомнив зачем-то бледное лицо мальчика по фамилии Малфой.

«Не в Слизерин, вот как? Что ж, если ты уверен — значит, тебе точно подойдёт…»

— ГРИФФИНДОР!

Стол слева взревел так, что заглушил, кажется, всё остальное в зале; Гарри стянул шляпу и, чувствуя, как пылают уши, поспешил сесть рядом с Гермионой, под аплодисменты и радостные вопли, среди которых отчётливо выделялся голос одного из рыжих братьев Рона: «МЫ ПОЙМАЛИ ПОТТЕРА! МЫ ПОЙМАЛИ ПОТТЕРА!»

Остаток списка Гарри слушал уже вполуха, оглушённый и счастливый разом. «Уизли, Рональд!» — и Рон, побледневший от волнения ещё сильнее, чем сам Гарри минуту назад, тоже отправился на Гриффиндор под очередной взрыв ликования — на этот раз усталого, но не менее искреннего.

Когда шляпу наконец унесли, а последним распределённым мальчиком оказался некто Захариас Смит, отправленный в Пуффендуй, на ноги поднялся Дамблдор.

Зал стих почти мгновенно — было в этой тишине что-то от того особого уважения, какое дети оказывают тем взрослым, что не требуют его силой, а просто им обладают.

— Добро пожаловать! — произнёс Дамблдор, широко разведя руки, будто хотел обнять весь зал разом. — Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе! Прежде чем мы начнём пир, я хотел бы сказать несколько слов. Вот эти слова: Олух! Пузырь! Остаток! Уловка!

Он снова сел под всеобщий смех и жидкие, недоумевающие аплодисменты первокурсников, и в следующую секунду золотые тарелки наполнились едой — таким количеством и разнообразием блюд, что Гарри, оголодавший ещё в поезде, на несколько минут забыл обо всём остальном на свете, включая и звёздное небо над головой, и старую легенду, о которой в этом зале, судя по всему, помнили независимо от того, вспоминали её вслух или нет.

Только гораздо позже, уже сытый и осоловевший, слушая, как Перси Уизли — гриффиндорский старший, назначенный старостой, — что-то важно объясняет первокурсникам про расписание уроков, Гарри поймал себя на том, что снова смотрит наверх, туда, где над свечами и разговорами простиралось зачарованное небо. Оно было совсем обычным сегодня — ни ветра, ни движения, просто звёзды на чёрном бархате, — и всё же Гарри отчего-то подумал, что смотрит не просто на потолок.

Рядом завозился Рон, нашаривая что-то в кармане мантии, и вытащил ту самую карточку — помятую уже слегка по краю, но по-прежнему целую, — чтобы в последний раз перед сном взглянуть на неё под гул затихающего зала.

— Всё-таки жутко представить, — сказал он тихо, ни к кому особо не обращаясь. — Что это было прямо здесь.

Гарри не ответил. Но, засыпая тем вечером в незнакомой ещё спальне под пологом гриффиндорской башни, он ещё долго слышал, как снаружи, за окном, шумит ветер над озером — и почему-то думал не о завтрашних уроках, а о человеке, который однажды поднялся в это самое небо и больше на землю не вернулся.

Глава третья. Совиная почта

Утро началось с шума крыльев.

Гарри проснулся не сразу — сперва сквозь сон донёсся стук, будто кто-то тихо и настойчиво барабанил в окно, потом голоса вокруг, шорох одеял, и наконец он открыл глаза и увидел, что весь Большой зал внизу затянут облаком сов. Они влетали через открытые верхние окна десятками, а то и сотнями, кружили над столами, роняя письма и свёртки прямо на тарелки с завтраком, и снова взмывали ввысь, чтобы улететь тем же путём.

— Совиная почта, — пояснил Рон с набитым тостом ртом, будто это могло быть непонятно. — Каждое утро так. Обычно.

Сова, опустившаяся на стол перед Гарри, оказалась крупной, рыжевато-коричневой, с очень внимательными жёлтыми глазами, и протянула лапку, к которой был примотан конверт.

— Это не от Хагрида, — сказал Рон, разглядывая почерк. — Хагрид пишет как курица лапой, у него буквы во все стороны.

Гарри развернул письмо. Почерк был аккуратный, чуть наклонный, женский:

«Дорогой Гарри,

надеюсь, поездка прошла хорошо и распределение тебя не слишком напугало — папа уверяет, что в его времена все переживали намного сильнее, чем следовало, хотя я подозреваю, что он просто хочет, чтобы ты чувствовал себя храбрецом. Мы страшно хотим знать, на какой ты факультет попал, хотя папа уже поспорил с дядей Сириусом на пять галлеонов, что это будет Гриффиндор, так что не удивляйся, если сова прилетит с уточняющим вопросом раньше, чем ты успеешь дописать нам сам.

Постарайся не забредать в Запретный лес в первую же неделю (папа настаивает на этой строчке, хотя я говорю ему, что вообще-то это была его собственная привычка, а не твоя пока что).

Целуем, мама и папа.

P.S. Дядя Ремус просил передать, что если тебе на первом же уроке зельеварения покажется, что профессор Снейп настроен к тебе на удивление сурово без всякой причины — то причина, скорее всего, есть, просто она касается не тебя, а твоего отца лет двадцать назад. Не принимай на свой счёт.»

Гарри перечитал постскриптум дважды, чувствуя лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством, а потом заметил, что Рон разглядывает его через стол с явным нетерпением.

— Ну как? — не выдержал Рон. — Что пишут?

— Спорят с моим крёстным на пять галлеонов, кто угадал факультет, — сказал Гарри, и Рон расхохотался так, что подавился тостом, а Гермиона, сидевшая рядом, неодобрительно постучала его по спине.

Своя сова прилетела и к Рону — маленькая, потрёпанная, немолодая, судя по виду, — с коротенькой запиской от миссис Уизли, в которой та, помимо обычных материнских наставлений, зачем-то приписала: «Передай Гарри, что мы с его мамой давно дружим, ещё со времён Ордена, так что если ему что-нибудь понадобится — пусть пишет прямо нам, не стесняясь». Гарри не совсем понял, что такое Орден в устах миссис Уизли, пока Рон не пояснил вполголоса, что это тот самый Орден Феникса — только теперь, конечно, никто уже не воюет, просто многие из тех, кто был в нём тогда, до сих пор дружат семьями.

— Мой папа, кстати, тоже там был, — добавил Рон уже тише, наклоняясь через стол. — Не в самом важном отряде, конечно, он тогда был просто клерком в Министерстве, но всё равно. А твой отец, говорят, был как раз из тех, кто в ту ночь охранял Министерство — ждали ведь нападения именно там, помнишь, что на карточке написано.

Гарри вдруг очень остро — острее, чем прошлым вечером над зачарованным потолком, — почувствовал, что история, о которой он читал накануне на обороте карточки, была вовсе не такой далёкой и книжной, какой казалась поначалу. Его собственный отец стоял тогда в коридорах Министерства, ожидая врага, который так и не пришёл — потому что пришёл вместо этого сюда, в этот самый замок, где Гарри теперь ел овсянку с таким видом, будто ничего важнее в его жизни ещё не происходило.

Расписание, вывешенное у входа в Большой зал, обещало на сегодня двойную Трансфигурацию с Пуффендуем с утра, а после обеда — Зельеварение со Слизерином, и оба этих слова Рон произнёс с одинаковой интонацией лёгкой обречённости.

— Макгонагалл строгая, — сказал он, пока они шли по коридорам, то и дело сверяясь с расписанием, будто оно могло измениться по дороге. — Фред говорит, она на первом уроке превратила свой стол в свинью и обратно, просто чтобы показать класс — и предупредила, что тем, кто будет прогуливать её уроки, лучше сразу переводиться в другую школу.

Кабинет оказался пуст, если не считать полосатой кошки, сидевшей неподвижно на учительском столе. Гарри едва успел удивиться, зачем в классе кошка, как та вдруг спрыгнула на пол — и в воздухе на секунду мелькнуло что-то смазанное, а на месте кошки уже стояла профессор Макгонагалл в своей неизменной шотландке.

— Впечатляюще, правда? — прошептала Гермиона откуда-то сзади, явно ничуть не удивлённая, потому что, видимо, вычитала о превращении заранее в какой-то из своих книг.

Урок начался с короткой, но выразительной речи о серьёзности предмета трансфигурации — Макгонагалл предупредила, что любой, кто отвлечётся на её уроке, рискует превратить себя в нечто менее приятное, чем спичку, которую предстояло превратить в иголку, — а затем класс погрузился в тишину сосредоточенного, безуспешного пыхтения над деревянными спичками. К концу урока иголкой могла похвастаться лишь Гермиона, чья спичка приобрела серебристый блеск и заострённый кончик почти сразу же, вызвав у Макгонагалл едва заметную, но явно одобрительную улыбку — редкую награду, как поспешил зашептать Рон, — а вот у самого Рона спичка после долгих усилий обзавелась острым концом, но продолжала настойчиво оставаться деревянной.

Обед прошёл быстро — Гарри всё ещё не привык к количеству еды на столах и уже подозревал, что первый месяц в школе будет отчасти состоять из привыкания есть меньше, чем предлагают, — а после обеда первокурсники Гриффиндора спустились в подземелья, где было заметно холоднее и темнее, чем наверху, и где их уже поджидали слизеринцы во главе с Малфоем, успевшим за один день обзавестись целой свитой из двух крупных мальчиков по фамилиям Крэбб и Гойл.

Кабинет зельеварения располагался в одном из старых подземелий: заставленный высокими стеллажами с заспиртованными животными в стеклянных банках, продуваемый едва уловимым сквозняком, он производил впечатление места, где рады далеко не всем гостям.

Профессор Снейп появился неожиданно — дверь распахнулась без предупреждения, и в класс вошёл высокий, худой мужчина с сальными чёрными волосами и лицом настолько бледным, что оно казалось нарисованным на тёмном фоне мантии, — и сразу же, не тратя времени на приветствия, начал перекличку.

Он дошёл до буквы «П» и на мгновение задержался.

— Поттер, — произнёс он негромко, и всё же весь класс отчего-то притих ещё сильнее. — Наша новая знаменитость.

По классу прокатился сдержанный смешок — в основном со стороны слизеринского стола, — и Гарри почувствовал, как краснеет, не совсем понимая, чем заслужил такое внимание. Снейп смотрел на него долгую секунду немигающим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то большее, чем простая неприязнь к новому ученику, — что-то похожее на давнюю, не до конца зажившую рану, — и Гарри вдруг вспомнил постскриптум из утреннего письма. Причина, скорее всего, есть, просто она касается не тебя.

— Что ж, — сказал Снейп, отворачиваясь наконец к доске, — посмотрим, унаследовали ли вы от отца что-нибудь еще, кроме фамилии.

Урок он вёл голосом тихим и ровным, но было в этой тихости что-то более пугающее, чем в любом крике: Снейп умел одной короткой фразой заставить весь класс замереть, а когда, задав первокурсникам подряд три вопроса — про безоаровый камень, про разницу между волчьей отравой и клобуком монаха, — не получил ответа ни от кого, кроме Гермионы, которая тянула руку так отчаянно, что едва не опрокинула чернильницу, он не стал вызывать её вовсе, а вместо этого прошёлся вдоль столов тем особым учительским шагом, что заставляет учеников горбиться над своими котлами.

— Странно, — заметил он, останавливаясь у стола Гарри и Рона, — что мисс Грейнджер знает ответы на вопросы, которые я даже не задавал вам напрямую, мистер Поттер, тогда как вы, судя по всему, решили, что достаточно одной фамилии, чтобы не утруждать себя чтением учебника.

Гарри промолчал, хотя внутри поднималась горячая, обидная досада — он ведь честно прочитал первую главу учебника ещё в поезде, просто не запомнил в точности разницу между двумя травами со схожими названиями, — но спорить не стал, помня наставление в письме.

Только когда урок закончился и первокурсники, испачканные, слегка подавленные и уставшие, потянулись к выходу из подземелья, Гарри услышал позади короткий обмен фразами между двумя слизеринскими старшекурсниками, судя по цвету галстуков — пятикурсниками, — заглянувшими в подземелье кого-то дождаться.

— Он всегда так с первым Поттером на курсе, — сказал один негромко. — Говорят, у них с его отцом была старая история. Ещё со школы.

— Ну хоть не как с тем Дамблдором, — фыркнул второй. — Помнишь, декан рассказывал: Снейп в школе на дух не переносил всю их компанию — и Поттеров, и всех, кто с ними водился, — а вот с Эллиасом Дамблдором, представь себе, вроде как ладил. Странно, да? Один факультет, а отношение — как небо и земля.

Дверь за спиной Гарри захлопнулась прежде, чем он успел дослушать, и он ещё долго шёл по холодным коридорам подземелья, обдумывая услышанное — маленький, случайный обрывок чужого разговора, который отчего-то засел в голове прочнее, чем всё остальное за этот длинный, полный впечатлений день.

Глава четвёртая. Староста школы

Первая неделя в Хогвартсе промчалась так быстро, что к субботе Гарри с трудом мог бы сказать, в какой день у него было Заклинание левитации, а в какой — история магии, разве что вспомнив, после какого урока у него особенно ныла рука от беспрестанного конспектирования монотонного голоса профессора Бинса. Единственное, что не путалось в памяти, — это подземелья Снейпа по вторникам и четвергам, которые Гарри теперь, кажется, был способен различить с закрытыми глазами по одному только сырому, зельистому запаху.

В субботу утром, воспользовавшись первым за неделю свободным часом, Гарри устроился с пером и чернильницей у окна гриффиндорской гостиной — Рон в это время был поглощён шахматной партией с одним из старшекурсников и явно проигрывал, судя по частым тяжёлым вздохам, — и наконец сел писать домой обстоятельное письмо, а не короткую записку, которой ограничился в первый день.

Он рассказал про Трансфигурацию и про то, как Невилл на Гербологии умудрился обрызгать себя соком ядовитой тентакулы так, что мадам Помфри полчаса выводила у него с лица зелёные пятна; про то, что Снейп по-прежнему смотрит на него как на личного врага, хотя за неделю ни разу не снял с него баллов напрямую — только с многозначительным видом снимал их у Рона за малейшую провинность; про то, что квиддич, кажется, станет главным событием его жизни в этом году, потому что Гарри, к собственному изумлению, ни разу в жизни толком не летавший, обнаружил на первом же уроке полётов, что метла слушается его руки почти без усилий.

А в конце, почти не задумываясь, дописал ещё несколько строк:

«Да, и ещё вопрос, который меня не отпускает всю неделю. Мы с Роном нашли в поезде карточку от шоколадной лягушки — с Эллиасом Дамблдором. Рон говорит, это огромная редкость. Я прочитал, что там написано на обороте, но там всё очень… общими словами, про то, что случилось, а про то, каким он был — почти ничего. А вы ведь наверняка его помните, раз учились примерно в те же годы? Каким он был? Что о нём рассказывали до того, как всё это случилось?»

Ответ пришёл не на следующее же утро, как он почти ожидал, а через два дня — толстый конверт, доставленный уже знакомой рыжевато-коричневой совой, которая на этот раз выглядела заметно уставшей после долгого перелёта. В письме было исписано с обеих сторон целых два листа пергамента, и почерк — тот же аккуратный, наклонный почерк мамы — местами переходил в чуть более торопливый и размашистый, будто кто-то то и дело перехватывал перо, чтобы дописать собственные строки.

«Гарри,

ты выбрал не самый простой вопрос для субботнего письма, но я постараюсь ответить как можно точнее — папа, впрочем, уже отобрал у меня перо один раз, так что не удивляйся, если местами почерк меняется.

Мы с папой пошли в Хогвартс на год позже Эллиаса — то есть когда мы были на первом курсе, он был уже на втором, и разница эта так и сохранялась все годы, пока он не закончил школу. Так что мы не были близкими друзьями — скорее теми, кто хорошо знает друг друга просто потому, что учился в одном замке в одно и то же время, — но, поверь, забыть его невозможно, даже спустя столько лет.

Он был старостой школы на седьмом курсе ,и, что удивительно, при этом одним из самых незаносчивых людей, каких я вообще встречала среди старост. Обычно те, кому доверяют такой значок, быстро начинают об этом напоминать по любому поводу; Эллиас же вёл себя так, будто вовсе забыл, что он есть. Помню, как-то он застукал меня и ещё двух девочек с моего курса — мы бродили по коридору куда позже отбоя, кажется, разыскивая выход из какого-то дурацкого спора о том, существует ли на самом деле привидение Полтергейста, которое можно поймать, — и вместо того чтобы снять с нас баллы, просто проводил всех троих до гостиной, всю дорогу рассказывая про какое-то созвездие, которое как раз в ту ночь было особенно хорошо видно из окна на седьмом этаже. Мы про Полтергейста и думать забыли.

Учился он, судя по всему, блестяще — особенно там, где дело касалось астрономии и всего, что с ней связано; наш профессор астрономии, помню, отзывался о нём так, будто других учеников, достойных упоминания, у неё за всю карьеру и не было. Но по-настоящему все узнали о его даре куда позже — я слышала, что даже в школе он старался не показывать его лишний раз, будто стеснялся выделяться. Папа говорит, что однажды видел, как Эллиас на последнем курсе, поздно вечером, в одиночестве стоял на площадке одной из башен и просто смотрел на небо — ничего не колдовал, просто смотрел, — и было в этом что-то такое, что папа не решился подойти и заговорить, хотя обычно твой отец, ты знаешь, не отличался особой застенчивостью.

Дедушка его — директор школы, Альбус Дамблдор. Величайший светлый маг современности. Эллиас, помню, никогда не выделялся среди учеников тем, что был его внуком, — по-моему, многие первокурсники узнавали об этом родстве далеко не сразу, потому что он никогда сам об этом не упоминал.

Больше всего мне запомнилось, наверное, вот что: когда он закончил школу, за год до того, как всё случилось, весь седьмой курс на прощальном ужине встал и аплодировал ему стоя — а такое, поверь, бывает нечасто. Не потому, что он был героем — тогда ещё никто не знал, каким он станет, — а просто потому, что, кажется, его правда любили. По-настоящему, а не как принято любить тех, кому завидуют.

Мы с папой, если честно, до сих пор иногда вспоминаем ту ночь — где были, что делали, когда услышали новость, — как вспоминают день, разделивший жизнь на до и после. Но, наверное, лучше расскажем тебе об этом при встрече, а не пером на пергаменте.

Целуем, мама.

P.S. от папы: он был отличным охотником, между прочим — капитаном гриффиндорской команды на седьмом курсе.»

Гарри отложил письмо не сразу — перечитал ещё раз, потом ещё, пока строчки не начали сливаться перед глазами от того, как долго он сидел неподвижно у окна. Снаружи давно стемнело, гостиная опустела наполовину, Рон где-то в углу торжествующе объявлял шах и мат, а Гарри всё смотрел на пергамент, на слова «был отличным охотником», «стоял в одиночестве на башне и просто смотрел на небо», и думал о том, что человек с обёрнутой в блестящую фольгу карточки — молчаливый, спокойный, с чуть заметной улыбкой на фоне вращающихся звёзд — был когда-то самым обычным семнадцатилетним старостой, который провожал перепуганных первокурсниц до гостиной и рассказывал им про созвездия просто потому, что ему нравилось об этом рассказывать.

— Что читаешь? — спросил подошедший Рон, плюхнувшись рядом на диван с видом человека, только что одержавшего великую победу. — Опять от родителей?

— Про Эллиаса Дамблдора, — сказал Гарри, протягивая ему письмо. — Он, оказывается, был старостой школы. И капитаном сборной Гриффиндора по квиддичу. На год старше моих родителей.

Рон взял письмо и погрузился в чтение с почти священным вниманием, а Гарри тем временем снова поднял голову — по старой уже привычке этой недели — туда, где за высокими окнами гостиной темнело настоящее небо, усыпанное самыми обыкновенными звёздами, ничем не примечательными, если не знать, что где-то там, на одной из этих невидимых теперь линий, однажды был человек, умевший заставить их двигаться.

Глава пятая. Рассказ подземелий

К концу сентября Гарри уже научился безошибочно определять, когда сегодня будет Зельеварение, по одному только выражению лица Невилла Лонгботтома за завтраком: если Невилл ел молча и как-то особенно сосредоточенно резал сосиску на мелкие кусочки, значит, до сдвоенного урока со Слизерином оставалось меньше часа, и он уже успел трижды перечитать конспект в надежде, что хоть что-нибудь задержится в голове дольше пяти минут.

В тот четверг они варили простейшее зелье от фурункулов — рецепт был напечатан в учебнике крупным шрифтом, ошибиться было почти невозможно, — и всё же именно в тот день Невилл умудрился добавить иглы дикобраза раньше срока, а не после того, как снять котёл с огня, как того требовал рецепт. Зелье немедленно приобрело ядовито-зелёный цвет и начало угрожающе шипеть, а через несколько секунд растеклось по полу лужей, разъедающей край ближайшей парты.

Класс шарахнулся в стороны с грохотом отодвигаемых стульев; Малфой громко и с явным удовольствием расхохотался, кто-то из слизеринцев подхватил; Снейп, единственный не сдвинувшийся с места, взмахом палочки убрал разлившееся зелье одним движением, а затем повернулся к Невиллу с тем особым, ледяным терпением, которое пугало первокурсников куда сильнее любого крика.

— Пять баллов с Гриффиндора, — произнёс он, — за неспособность прочитать три строчки инструкции, прежде чем испортить простейшее зелье в истории этого предмета.

Невилл покраснел так, что казалось, вот-вот расплачется, но не заплакал — вместо этого, как это часто с ним бывало в минуты крайнего смущения, начал говорить, чтобы заглушить неловкость собственным голосом, хотя, по всей видимости, сам не отдавал себе в этом отчёта.

— Простите, профессор, я просто… я всегда путаю, когда снимать с огня, а когда нет, у меня и в теории всегда была плохая память на порядок действий, бабушка говорит, что я весь в дядю Элджи, только у того хотя бы память была на заклинания, а у меня и на это не очень, а ещё…

— Мистер Лонгботтом, — сказал Снейп тем же ровным тоном, каким мог бы прервать поток воды из крана, — я спросил вас о зелье, а не о вашей семейной истории.

Но Невилла, кажется, было уже не остановить: испуг превратился в нервную многословность, и слова полились сами собой, перескакивая с одной темы на другую в поисках хоть какой-то опоры.

— Просто… просто мы вчера на Астрономии проходили созвездия, и профессор Синистра рассказывала про то, что раньше в роду Дамблдоров иногда рождались волшебники с даром к небесной магии, очень редко, а Эллиас Дамблдор был последним, и я подумал, что если бы у меня был такой дар, я бы наверняка тоже всё перепутал в самый важный момент, потому что я вообще всё путаю, и…

Он осёкся сам, будто только сейчас услышал себя со стороны, и класс, до этого посмеивавшийся, вдруг странно затих.

Снейп не ответил сразу. Он стоял неподвижно у стола Невилла, и Гарри, наблюдавший за ним с соседней парты, впервые за все недели уроков увидел на этом лице что-то, не похожее на обычную холодную язвительность, — короткую, почти незаметную паузу, будто он на секунду перестал видеть перед собой класс первокурсников и увидел что-то другое.

— Уберите свой котёл, мистер Лонгботтом, — сказал он наконец, и голос его звучал чуть тише прежнего. — И садитесь. Все садитесь.

Класс расселся в напряжённой тишине, ожидая, видимо, продолжения выговора, но вместо этого Снейп подошёл к доске, взял мел — не для того, чтобы писать, просто взял, будто ему нужно было занять чем-то руки, — и произнёс, не оборачиваясь:

— Раз уж мистер Лонгботтом счёл нужным вспомнить об этом посреди урока, позвольте внести ясность, потому что то, что рассказывают друг другу дети в гостиных, обычно имеет весьма отдалённое отношение к действительности.

Он наконец обернулся. Лицо его снова стало непроницаемым, но что-то в осанке изменилось — стало чуть более скованным, будто он заставлял себя говорить.

— Двенадцатого июня семьдесят восьмого года я был семнадцатилетним студентом седьмого курса этой школы, — сказал он. — Как и большинство из вас когда-нибудь будет, я находился в замке в ту ночь. Я видел то, что видел, своими глазами, а не с чужих слов, и потому избавлю вас от того нелепого преувеличенного пафоса, которым эта история обросла за двенадцать лет пересказов на детских карточках.

Он сделал паузу — не театральную, а такую, будто действительно собирался с мыслями, — и продолжил уже тише:

— Тёмный Лорд рассчитывал застать замок беззащитным. Это был последний день экзаменов, на следующее утро студенты должны были уже ехать домой. Большая часть Ордена Феникса в ту ночь удерживала Министерство, ожидая нападения там, — и это не было ошибкой или глупостью, как иногда изображают задним числом: у них были все основания полагать, что удар придётся именно туда. В замке в ту ночь остались только студенты, небольшая часть преподавательского состава, несколько взрослых волшебников из эказменационной комисии и один недавний выпускник школы двадцати лет от роду, которому доверили общее командование обороной на случай нападения на Хогвартс, потому что, откровенно говоря, больше довериться было некому.

Класс не издавал ни звука. Даже Малфой, обычно готовый вставить язвительную реплику при первой возможности, сидел молча, глядя на Снейпа с непривычно внимательным выражением.

— Армия, которую Тёмный Лорд привёл к воротам школы, насчитывала, по разным оценкам, от ста до ста пятидесяти человек, — продолжал Снейп. — Не считая его самого. Я стоял тогда у окна Астрономической башни — не потому, что мне было положено там находиться, а потому, что приказ об эвакуации в подземелья до нас, старшекурсников, дошёл с опозданием, — и видел, как Эллиас Дамблдор один вышел за ворота им навстречу.

Он замолчал на несколько секунд, глядя куда-то поверх голов класса, в сторону узкого окна подземелья, за которым в этот час было светло и совершенно спокойно.

— Он не полетел на метле. Не аппарировал. Просто поднялся — постепенно, будто у него было для этого сколько угодно времени, — и небо вокруг него начало меняться. Я не берусь описывать вам механику этого заклинания — по той простой причине, что за двенадцать лет никто в этой стране так и не смог полностью её реконструировать, включая специалистов Отдела тайн, которые изучали остаточные следы этой магии больше десяти лет. Я могу сказать только то, что видел сам: небо над Хогвартсом на несколько минут перестало быть небом. Оно стало… картой. Оружием. Я не нахожу лучшего слова.

— А что было с армией, сэр? — тихо спросил кто-то с задних парт — кажется, один из слизеринцев, — и Снейп посмотрел в ту сторону долгим, тяжёлым взглядом, прежде чем ответить.

— Её не стало, — сказал он просто. — За то время, что потребовалось бы, чтобы дважды моргнуть, если бы кто-то из нас нашёл в себе силы моргнуть, а не смотреть, замерев. Я не буду вам описывать подробности того, что происходит с человеческим телом под воздействием подобной магии, потому что вам не нужно этого знать в одиннадцать лет, а мне не хочется об этом говорить ни в каком возрасте. Скажу лишь, что среди тех, кто вышел к воротам школы в ту ночь, выжили единицы — и то лишь потому, что находились достаточно далеко от центра.

Гарри поймал себя на том, что перестал дышать, и, судя по абсолютной, звенящей тишине вокруг, был не единственным.

— Тёмный Лорд был развоплощён этим же заклинанием, — продолжал Снейп ровнее. — Не убит — на это заклинание оказалось не способно, к сожалению для всех нас, — но обращён в нечто, едва способное поддерживать собственное существование, и в этом состоянии он пребывал не один год. А Эллиас Дамблдор, — тут голос его на мгновение дрогнул, почти незаметно, — рухнул с высоты, на которую поднялся, потому что заклинание такой силы выжигает магическое ядро без остатка тому, кто его произносит. Его нашли утром на территории школы. Колдомедики сказали что он умер до того как упал на землю. Ему было двадцать лет, и он закончил Хогвартс двумя годами раньше.

Снейп положил мел обратно на полку у доски — аккуратно, будто это имело значение, — и обвёл класс взглядом, снова сделавшимся непроницаемым.

— Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы восхищались, — сказал он холодно. — Восхищение — довольно бесполезное чувство перед лицом того, что там произошло. Я рассказываю это для того, чтобы, когда кто-нибудь из вас в следующий раз захочет со скучающим видом рассуждать о «редком даре» или «легендарном заклинании» посреди урока зельеварения, вы вспомнили, что речь идёт не о карточке из шоколадной лягушки, а о двадцатилетнем юноше, который умер, спасая замок, где вы сейчас сидите. Открывайте учебники на странице сорок два. У вас осталось двадцать минут, чтобы закончить зелье правильно — на этот раз, я надеюсь, в верном порядке.

Класс зашевелился, зашуршал страницами — тихо, гораздо тише обычного, — но Гарри ещё какое-то время сидел неподвижно, глядя на профессора, который снова расхаживал между столами обычной своей бесшумной поступью, будто и не рассказывал только что ничего необычного. Он вспомнил обрывок разговора старшекурсников в подземелье в первый день учёбы — говорили, у них с его отцом была старая история со школы — и подумал, что теперь, кажется, начинает понимать, откуда в голосе Снейпа взялась та едва заметная дрожь, когда он произносил имя Эллиаса Дамблдора: не как имя героя из учебника, а как имя человека, которого он, судя по всему, знал.

Рядом Невилл, красный и притихший, старательно, до дрожи в руках, отмерял иглы дикобраза в точности по рецепту, будто от этого сейчас зависело куда больше, чем оценка за урок.