Наследие Кровавой Зари

I. Трент

Туман плотной пеленой окутал долину, и лишь стены, окружающие всё вокруг по периметру, слегка виднелись сквозь густую, прозрачную завесу. Сотни людей, растянувшись на несколько километров, обречённо ждали своей участи. У каждого из них на ногах были кандалы, которые они с трудом передвигали; у самых буйных же, тех, кто недавно ещё пытался бороться и не был согласен со своей судьбой, на шее висел железный ошейник, стягивающий голову вниз. Кто-то из этих несчастных ещё имел силы плакать, кто-то еле слышно похныкивал, но большинство двигалось уже с пустым, потухшим взглядом. Толпа медленно продвигалась к единственному заметному месту – к эшафоту, куда каждую минуту заходило по 5 человек; и невозмутимый палач, чьё лицо лишь слегка проглядывало из-под капюшона, опускал рычаг, тем самым пол из-под ног этих пятерых проваливался, и им оставалось мучиться ещё пару секунд, прежде чем отправиться в Царство Теней. По обе стороны от колонны несчастных стояли солдаты, которые выделялись от тёмных аборигенов светлой кожей и густыми усами с бакенбардами. У каждого из них были идеально чистые и выглаженные бело-синие костюмчики, а сбоку у них блестела стальная, прекрасно выточенная шпага, которой они, справедливости ради, даже не пытались пользоваться. На случай, если кто-нибудь из толпы местных попытался бы отклониться от колонны, он моментально получил бы пулю из небольшого, но зато прекрасно помещающегося в карман пистолета. Выстрел – и бедняга уже лежит, корчась на земле. Таких вот рисковых парней было не так уж много. Был, правда, один, который попытался вместе с ещё несколькими арестантами наброситься на охранников, но как только план пришёл в действие, с ним кинулись лишь 2 человека; остальные же в нерешимости остались на месте, смотря друг на друга и не зная, что делать – бежать или оставаться, но увидев, что произошло со своими товарищами, они понуро продолжали путь в колонне, молясь всем богам и на что-то надеясь.

За всей этой ужасающей картиной из небольшого и довольно незаметного шатра наблюдал человек. Одет он был в такой же синий кафтан, что и все воины, за одним исключением: весь его мундир был сплошь увешан орденами, а на голове над белым париком красовалась новенькая треуголка. Это был он – творец всего этого безумия, главный палач, невозмутимый генерал-губернатор Трент.

Генерал-губернатор Трент выглядел как истинный воин. Его когда-то благородный лоб и впалые щёки были испещрены морщинами, а кое-где и шрамами; испанская борода будто бы заострялась на конце подбородка, создавая ещё больше грации этому человеку. Глаза выражали жестокость, настойчивость и какую-то целеустремлённость, понятную лишь ему самому. Трент имел много друзей в армии, которые уважали и почитали его, но они же боялись его пуще смерти. Несогласных с его действиями ждала лишь одна участь – казнь.

Среди этой колонны, уже практически мертвецов, шёл человек по имени Джон, гончар из уже сожжённой деревни. Когда армия Кархандии вторглась в его родные земли, он чудом уцелел, а затем пытался сбежать, но за это получил лишь побои и стальной ошейник. Уже подходя к эшафоту, Джон, силясь, приподнял голову и посмотрел на солнце. Оно было полностью закрыто чёрными, как и его ошейник, тучами.

«Даже солнце нас не слышит», – промелькнула мысль в голове бывшего гончара.

И тут, словно вспышка, в памяти Джона возникла старая песня, которую лет 20 назад в трудные минуты пел ему отец.

“Далеко-далеко, в далёких краях,

Где люди были богами.

Давным-давно в святых землях

Мы пели живыми сердцами.”

И начиная петь эту песню, Джон почувствовал в душе какое-то странное облегчение. Ему уже было всё равно, умрёт он или нет. И вдруг он услышал, как его голосу вторили другие голоса:

“Наступит время – счастья нам:

Вернёмся в святые земли.

Враги же, помните, будет хуже вам.

Мы смерть наших отцов неприемлем.”

И за спиной у Джона раздались ещё голоса, пели все: мужчины, старики, женщины, даже дети.

“Хей-хей, не сдавайся,

Надежду не бросай!

Хей-хей, с дьяволом пободайся!

И каждый попадёт в рай!”

В следующее мгновенье пол из-под ног Джона исчез, и мужчина стал тщетно пытаться схватить последние глотки воздуха. Пара секунд – и бывший гончар отправился в Царство Теней. Но толпа за его спиной, уже недоступная его слуху, вновь и вновь повторяла эту песню, стуча колодками и пугая воинов Трента. Сам же генерал-губернатор, хоть и был ни на шутку напуган, всё же умело скрывал это за непроницаемым взглядом. Трент дал указания своим испуганным подчинённым и зашёл внутрь шатра, где находилось ещё парочка воинов и один местный, чёрный как смоль негр.

– Ты слышишь эту песню? – спросил он у негра.

Один из присутствующих, белокурый юнец, быстро затараторил, переводя сказанные слова:

Чернокожий в ответ лишь кивнул, при этом пристально смотря в глаза генерал-губернатора, но тот не дрогнул, в отличие от переводчика, который, встретившись с пронзительным взглядом негра, тут же опустил глаза в пол.

– Что это за песня? О чём они поют?

– О свободе и былых временах.

– О каких временах?

– О временах, когда мы были свободны и независимы.

– Это всё?

– Ещё про святые земли.

– Какие святые земли?

– Это легендарное место, где люди будут словно боги, – предание моего народа.

После этих слов Трент оказался в небольшом замешательстве: он не знал, что делать дальше, что дальше спросить.

– Ансель! – В итоге подозвал к себе переводчика генерал-губернатор. – Скажи ему, что мы выезжаем.

– Герат! – Крикнул затем он одному из своих подчинённых. – Я выезжаю в Излет. Ты остаёшься за главного. Прошу тебя, закончи казнь побыстрее.

И, обращаясь уже больше к самому себе, нежели к Герату, Трент закончил: “Чует моё сердце, скоро будет буря”.

II. Рэмзир

Рэмзир с детства хотел быть лучшим во всём и везде: лучшим учеником в своей школе, лучшим в Первой кархандийской академии наук и лучшим оруженосцем в своём полку. Он всегда стремился к тому, чтобы превзойти любого и каждого абсолютно во всех дисциплинах, начиная с фехтования и заканчивая изучением древнего илларианского языка. (Илларианский язык – древний, чрезвычайно трудный для изучения язык, на котором в наши дни уже никто не говорит, но который использовали в речи предки. Единственный язык, словами которого создаётся магия. Многие известные древние трактаты написаны именно на илларианском языке). Однако все его старания не всегда приводили к успеху и исполнению его желаний, и нередко находились те, кто, как минимум, не отставал от Рэмзира, а как максимум, был лучше его. И это заставляло мужчину продолжать двигаться к своей цели, прилагая ещё больше усилий и стараясь ещё мощнее, но в чём действительно Рэмзиру не было равных, так это в упорстве. Если он поставил перед собой какую-то цель, преград оруженосец перед собой не замечал и достигал её, несмотря ни на что. Вероятно, именно из-за этого качества кардинал и по совместительству магистр наук Катон Мизаргино приметил именно его среди тысячи своих учеников, обучавшихся в Первой кархандийской академии наук, удостоив его, что было величайшей редкостью, личной аудиенции, а также несколькими советами, что для бедного сына обнищавшего дворянина было невообразимым счастьем. Некоторые студенты, конечно, завидовали Рэмзиру, однако своих истинных чувств лучшему фехтовальщику и одному из любимчиков магистра Мизаргино не показывали, боясь дальнейших последствий. Рэмзир оставался холоден к своим врагам и близко общался лишь с парочкой юношей, таких же бедных, но амбициозных. По окончании Академии наук, перед тем как стать оруженосцем ныне покойного герцога Шмайрца, Мизаргино удостоил будущего оруженосца ещё одной аудиенции, дав тому несколько советов, которые мужчина запомнил на всю жизнь.

Сам Рэмзир был красив, широкоплеч, коротко стрижен, носил небольшие светло-коричневые усы и аккуратно выстриженную бороду, что прибавляло ему с десяток лет, а также вид не обедневшего рыцаря, а, скорее, сына обеспеченного маркиза. Но что больше всего одновременно пугало и завораживало в образе Рэмзира, так это красные глаза (из-за какой-то болезни), внутри которых, словно точки Си, виднелись два голубых зрачка. Такой образ придавал Рэмзиру некую диковатость, которая устрашала практически каждого, за исключением, возможно, только нескольких воинов в полку и самого магистра Мизаргино, который при первой с ним встрече, наоборот, похвалил его гены и назвал его глаза божьим даром, которым нужно уметь пользоваться во благо. Юноша нередко думал над словами кардинала, но так до конца и не понял, что тот хотел ему сказать. Возможно, про такой своеобразный способ напугивать врага, а, может быть, про шанс привлекать внимание. Но вряд ли всё же Катон Мизаргино говорил об этом, тут было что-то куда более важное.

Сегодня же была назначена как раз таки вторая встреча Рэмзира с кардиналом, на которую магистр вновь его вызвал. Безусловно, цель аудиенции заключалась явно вовсе не в обсуждении глаз бывшего оруженосца., но спросить об этом, как казалось Рэмзиру, было бы также неплохо. О чём же хотел поговорить с ним Мизаргино, рыцарь не знал, но понимал всю важность и серьёзность такого события, ведь иначе великий магистр его бы не вызвал, причём в отличие от прошлых раз кардинал назначил встречу не в своём кабинете в Первой кархандийской академии наук, но в центральной зале Главных палат великого магистра, по крайней мере, именно туда Мизаргино пригласил Рэмзира.

Пройдя через охрану, мужчина пошёл вдоль гигантского, тёмного, освещённого лишь тусклыми фонарями коридора, в котором даже бесстрашному рыцарю стало не по себе от гнетущей пустоты и тёмных очертаний. Через сто метров Рэмзир вдруг оказался в огромной зале, в углу которой мужчина увидел Катона Мизаргино, беседующего с какой-то неизвестной женщиной . Не желая отвлекать учителя от беседы, что всё же было бы невежественно, Рэмзир встал рядом с магистром, чтобы тот мог его видеть Так и случилось: через пару секунд кардинал заметил вошедшего и слегка тому кивнул, объясняя тем самым, что заметил его и вскоре готов будет его принять. Рыцарю же пришлось пока что лишь ждать своей очереди и осматриваться по сторонам. На удивление, в этой зале были довольно высокие потолки и на самой высоте, примерно в восьми-десяти метрах, висели гигантские люстры, сверкающие изумрудами и иными драгоценными камнями – настоящий клад для грабителя, правда, в то же время совсем уж недостижимый. Стены были увешаны различными портретами. Из-за кромешной темноты понять черты лиц, нарисованных на них персон, было невозможно, однако Рэмзиру казалось, что некоторые люди на портретах были ему знакомы и люди, нарисованные на них, вероятно, принадлежали к одной, правящей сейчас Какархандией династии Тиндороков, начиная с великого Иеохве и заканчивая нынешним королём Луином IV, звавшимся в народе глуповатым. Обо всём этом Рэмзир знал, так как нередко проводил время там же, где его проводят время обычные горожане: кабаки, ярмарки, торговые места. Именно там можно узнать много всего интересного про своих друзей и врагов, военных и государственных деятелей и даже про себя самого. Однажды Рэмзир, благодаря такому месту и знакомству с некоторыми завсегдатаями, сумел предотвратить заговор против одной важной не только для местной элиты, но и для самого Рэмзира персоны.

Вскоре Мизаргино договорил с неизвестной женщиной и подозвал к себе одетого в чёрный костюм Рэмзира.

– Спасибо, что пришёл, Рэмзир! Мне нужно с тобой поговорить о кое-чём важном.

– Слушаю, господин кардинал, – ответил рыцарь, преклоняя колени и голову перед своим учителем в знак уважения.

– У меня есть опасения, что скоро владыкам мира сего властвовать будет не над чем.

Бывший оруженосец с удивлением посмотрел на великого магистра, а тот продолжал:

– Скажи, слышал ли ты когда-нибудь о книге «Призвание об Иеохве»?

– Да, это один из самых древних трактатов, написанный людьми.

– Не людьми. «Призвание» написано на протоилларианском языке. В нём повествуется о том, что было до того, как люди стали править на земле, и я, потратив несколько лет, сумел наконец прочесть эту книгу. Понимаешь, о чём я говорю?

– Да, но... точнее, не совсем.

– Хм, как бы тебе объяснить? Наша планета не всегда принадлежала людям – было время, когда ей правили другие, – начал Мизаргино и, слегка отхлебнув из стоящей рядом с ним чаши, продолжил. – Вначале мир принадлежал тем существам, чьего описания нет даже в «Призвании», так как жили они настолько давно, что никакой человеческой письменности ещё и в помине не существовало. После них появились иутьуфъхъяру, или, как их называет люди, первые, или ангелы, и именно из чрева этих ангелов появились на божий свет на свет первые люди. Однако многим первым не понравился процесс размножения и появления на свет людей, ведь для них это казалось страшным, немыслимым грехом: возвращение к древним истокам тех самых существ. Ангелы изгнали несчастных родителей вместе с их детьми – первыми людьми. В итоге те самые изгнанные ангелы умерли, а в самом изгнании продолжали жизнь люди. И однажды в одну из ночей мужчине по имени Иеохве приснился сон, что людям пора вернуться и начать править. На помощь вдруг, как небесная благодать, явились драконы – немые, но верные и покорные. Вероятно, это была месть тех существ, истинных господ земли. Люди в той ужасной битве разбили ангелов и разделили мир на 3 части. Первых изгнали, но придёт время, и ангелы вернутся вновь, а, возможно, даже существа наконец-то пробудятся. Это я тебе вкратце поведал о том, что написано в этом древнем труде. И у меня к тебе есть некоторая просьба. – Мизаргино отпил ещё один глоток, во время которого Рэмзир, несмотря на то, что в голове крутилось тысячи вопросов, молча стоял рядом, ожидая продолжения. – По преданию, на седьмое столетие должны вернуться другие хозяева, так что нам необходимо подготовиться. У Иеохве, первого царя людей, было 3 древних, затерянных во времени артефакта, с помощью которых он мог призывать драконов и сумел в итоге разбить первых. Я говорю про изумрудный камень силы, посох Дзёу и прозрачный амулет с силой гор. Посох, по преданию, находится в гробнице Иеохве. Амулет был передан его сестре, а камень – ученикам.

– Вы хотите, чтобы я занялся поисками этих артефактов?

– Нет, боюсь, пока что такая задача будет недостижима. В городе-государстве Ветайя находится крупнейшая в мире библиотека. Найди в ней труды о первых, Иеохве и о его артефактах, и попроси их верховного герцога Дарьяна передать их мне. Если же он откажется, переведи их сам либо сделай копию, в общем, я уверен, ты что-то придумаешь. Рэмзир, ты был моим лучшим учеником, я мог надеяться только на тебя. Мы должны спасти этот мир от Пришествия, а судя по трактатам, которые я прочитал, нам, людям, осталось недолго править в одиночестве.

IV. Герат

Герат вошёл в свой шатёр и устало протёр вспотевший лоб. Его всего трясло, сердце гулко билось в груди, а всё тело ныло от боли. Но главное – казнь наконец-то закончилась. Однако что-то в глубине души всё никак не давало покоя Герату. Неужели он, старый вояка, прошедший за свою жизнь не одну военную кампанию, убивший в бою множество врагов, дослужившийся от капрала до генерала, будет жалеть этих черномазых? Но, похоже, всё было именно так. Одно дело – убивать врага на полях сражения, но совсем другое – уничтожать тысячи ни в чём не повинных мирных поселян, чья вина заключается лишь в том, что они оказались на пути кархандийских захватчиков. Герат никак не полагал, что к концу его военной карьеры у него вдруг проснётся совесть и внутренние терзания начать влиять на его жизнь, на его карьеру командующего армией. Во только реальность оказалась именно такой.

Вот Трент – совсем другое дело: его точно никакие внутренние силы не могли мучить, он всегда спокойно убивал и казнил поселян. И это было вполне логично, ведь именно Трент, несмотря на то, что был на десяток лет младше Герата, являлся генерал-губернатором. Хотя даже он покинул казнь раньше времени и уехал в Излет, оставив всю ношу за смерти поселян на плечи Герата; своими руками по локоть утопил руки своего вассала. Может быть, даже он, гениальнейший военачальник своего времени, испытывает муки совести, и внутренние силы влияют и на него? В это верилось с трудом, ведь знающий давно Трента Герат мог с уверенностью сказать, что генерал-губернатор всегда был абсолютно хладнокровен и не знал пощады своим врагам – будто бы он был поождением не сего мира, а Тёмных Скал и их подземных расщелин. Нет, тут было что-то другое, возможно, связанное как раз с этой песней. Признаться честно, даже Герат испугался, когда услышал её буквально от всех каторжников. Особенно потому, что после неё немало поселян стали бросаться на кархандийских солдат, но мятеж, однако, не удался, и всех черномазых вскоре либо пристрелили, либо повесили. Правда, мятеж изрядно так напряг Герата и его солдат, вполне так потрепав их нервы. Несколько кархандийцев получили ранения, четверо были убиты (несчастливое число, кстати), но, слава Единому, всё это быстро закончилось.

– Генерал, разрешите обратиться! – услышал Герат позади себя знакомый голос и, обернувшись. увидел перед собой своего верного оруженосца, а ныне славного полководца Грэнсби.

Герат утвердительно кивнул, разрешая тому сказать, что тот хотел.

– Пришло письмо от генерал-губернатора с дальнейшими указаниями.

– Читай!

«Генералу Герату,

Надеюсь, процедура завершена успешно и без особых происшествий. Сейчас, находясь в городе, я узнал, что обстановка меняется: на инциденте с пением всё не кончится. Эта «песнь свободы» прозвучала ещё в нескольких местах и, судя по всему, нас ждёт «буря», а с ней одной лишь виселицей не справишься. В связи с этими ваши задачи, как главнокомандующего, меняются. Теперь ваша главная цель – завершить зачистку в районе Иакара. По нашим данным, именно оттуда был тот самый гончар, чей голос как раз спровоцировал дальнейшее пение. Также именно там были слышны текста «Песни свободы» незадолго до казни. Местная агентура сообщает, что именно в Иакаре, вероятно, возникновение очагов сопротивления, коих необходимо уничтожить в зачаточном состоянии. Любые акты сопротивления карать на месте, не задумываясь, по законам военного времени. Сделайте это публично и показательно.

Помните: жалость – это роскошь, которую мы, дети Иеохве, себе позволить не можем. Генерал-губернатор Трент»

Герат тяжело вздохнул, но, не желая выказывать перед своим вассалом, слабости, обратившись к Грэнсби, быстро произнёс:

– Вы слышали приказ, полковник. Готовьте солдат. Мы отправляемся в Иакару.

– Слушаюсь.

Герат вновь остался один. Положение дел, с одной стороны, улучшилось: он теперь больше не находился в прямом подчинении кому-то, а это не могло не радовать. Но, с другой стороны, продолжать убивать мирных поселян, среди которых жертвами станут многие женщины и дети, не хотелось. Это было совсем не то, о чём мечтал всю жизнь верный и отважный солдат кархандийской армии. Одно дело, если поселяне выставят против его войска свою армию, но совсем другое – уничтожать лишь возможных бунтовщиков, как сказал генерал-губернатор, «в зачаточном состоянии», то есть убивать ни в чём неповинных людей.

Хотя вот сам Трент тоже хорош: уехал в Излет и своими белыми ручками стремится, чтобы руки своего вассала были по локоть в крови. Правильно, конечно, генерал-губернатор сказал: «Жалость – это роскошь», но, похоже, Герат, получив в свои руки власть и не подчиняясь прямо кому-то, позволяет себе именно эту недозволительную роскошь. Лишь бы это не аукнулось как-то негативно в будущем.

Собрав все вещи, Герат вышел из шатра, где его уже ждали полковники Руиз и Фалет, которым он дал указания, и те живо бросились их исполнять. Армия переходила в Иакару, до которой всем обозом идти было около четырёх дней. Путь предстоял неблизкий, но зато идти приходилось не в сторону пустыни, где находился Измир, а наоборот – к морю по зелёной растительности. Главный город Иакары был Урунья-Меле, но Герату что-то подсказывало, что очаги восстания вряд ли появятся в нём, где, к тому же, заседает кархандийский наместник, а скорее – в обычных небольших деревнях и, в особенности, той самой,откуда родом был тот самый гончар. Нужно бы выяснить это, а потом отправиться туда, к нему на родину.

V. Рэмзир

Ветайя – величественный и воистину огромный в своих размерах город-государство, которым точно никак нельзя было не восхищаться. Ветайя была довольно-таки длинным, протяжённым вдоль моря городом, чей порт занимал значительную его часть. Не было и нет в мире гавани, равной ветайской и сравнимой с ней как морской хаб по количеству прибывающих сюда кораблей, так и по количеству проведённых здесь сделок.

Раньше порт был разделён на несколько частей, и разные Гильдии и вельможи контролировали его. Но не так давно, около 70 лет назад, дед Дарьяна II, Микташ III, заручившись поддержкой Гильдии морских волков, выбил всех остальных конкурентов из города. Так что теперь гавань принадлежала великому герцогу ветайскому Дарьяну II и главе Гильдии морских волков Регре. Такому объединению были рады также многие небогатые торговцы и банкиры, ведь теперь пошлины и налоги были одинаковы. Борьба за привлечение богатых и знатных людей больше не стояла первоочередной задачей. Ну и к тому же, следующие правители после Микташа заметно снизили пошлины, сделав торговлю и банковское дело куда более привлекательной жилкой для всяких авантюристов, стремящихся разбогатеть либо под началом Дарьяна, либо под началом гильдии, в которой кумовство и коррупция были под строжайшим запретом. Это бесспорно сыграло на руку морским волкам, и те, не сбавляя оборотов, только преумножали свой капитал.

Ветайя была не просто городом, а скорее блестящим, шумным, пахнувшим деньгами и возможностью поживиться организмом. Воздух здесь был густой от морской соли, пряностей с далёких островов, дёгтя, ворвани, дорогих духов, жареной рыбы и множества других запахов. Ветайя представляла собой настоящий плавильный котёл всевозможных наций, начиная с бледнокожих и темноволосых кархандийцев и заканчивая темнокожими и узкоглазыми пустынниками. Именно здесь, под тёплым, припекающим солнцем, заключались всяческие разнообразные сделки, решающие судьбы простых людей и больших империй, отправлялись корабли в далёкие и кругосветные плавания, подписывались перемирия и начинались войны. Не зря же Ветайя ещё по Священному договору подтвердила, что не будет принимать никакого прямого участия ни в одной войне, зато может торговать (хоть специями, хоть оружием) с любыми, пусть даже воюющими друг против друга, государствами.

Рэмзир находился в Великой Гавани – сердце Ветайи. Десятки длинных пирсов тянулись в глубокие воды. У одних теснились вонючие рыбацкие лодки, у других – высокобортные торговые коги с потемневшими от солёных ветров парусами, кое-где даже виднелись чёрные корабли с алыми парусами – личная флотилия Дарьяна. Всё вокруг вызывало восхищение с ноткой страха. Рэмзир всё-таки не привык находиться в таких шумных и многолюдных местах.

По набережной, постоянно гудя, двигались туда-сюда толпы воров, торговцев, моряков и простых горожан, стремящихся затесаться в толпе или же, наоборот, поскорее из неё выбраться – в общем, всё это была очень странная и разношёрстная масса.

Дворец Дарьяна находился не рядом с берегом, но на небольшой возвышенности, примерно в паре километров от порта. Главной же загвоздкой было то, что посланник кардинала не знал пути до дворца, а заблудиться в маленьких и узких улочках было проще простого. Ещё одной спецификой города являлись бесчисленные каналы, по которым сновали гружённые плоскодонки, поэтому заблудиться в городе было раз плюнуть. Конечно, Рэмзир мог бы обратиться за помощью к кому-нибудь из местных, но вся эта разномастная публика доверия как-то не вызывала, в отличие от гигантских кораблей с чёрными палубами и алыми парусами. Ввиду этого посол отправился прямиком туда, уверенный в том, что капитан на этом судне вряд ли захочет его обмануть, и скорее поможет он, чем кто-то из шастающих по набережной торговцев и попрошаек.

Подойдя к кораблям, Рэмзир обратился к стоящему возле каравеллы докеру:

– Скажите, многоуважаемый, не подскажете путь к королевскому дворцу?

– А вам зачем? – спросил удивлённый погрузчик.

– У меня есть письмо к великому герцогу от кардинала Мизаргино, – произнёс мужчина, доставая из-за пазухи конверт и показывая его докеру.

Тот несколько секунд разглядывал его и печать на нём, а затем отрывочно проговорил:

– Подождите здесь.

И вышел на палубу, оставив одного Рэмзира на набережнойю

Вскоре докер вернулся, подзывающе махнул Рэмзиру и крикнул:

– Поднимайся на борт. Капитан будет говорить с тобой.

Рэмзир поднялся на палубу судна и только тут оценил всю грандиозность и величие этого судна. Корпуса кораблей были построены из чёрного эбенового дерева и, как знал Рэмзир, добыть их можно только с архипелага Траваори, что в Безымянном океане, далеко на юго-западе. Древесина эта совсем не гниёт в солёной воде, а после тщательной полировки и вовсе становится зеркально чёрной, отражая волны, как тёмное стекло. Однако чёрная палуба корабля – это лишь одна часть этого судна. Не менее устрашающе выглядели и алые паруса, сделанные из какого-то прочного шёлка, и где такой добывается, даже Рэмзир не знал. Сейчас светило солнце, поэтому шёлка цвета кармина горели, как свежая кровь. Ночью же, вероятно, паруса представляли собой не менее устрашающую картину.

– Смотрю, вам очень нравятся наши каравеллы, – раздался позади Рэмзира чей-то низкий, грубоватый мужской голос. Эмиссар кардинала обернулся и увидел перед собой высокого бородатого мужчину, чьи синие глаза цвета штормового моря от постоянного прищура стали узкими, как у жителей Пустынных берегов, а кожа потемнела, как у далёких поселян и словно бы впитала в себя саму тень от чёрной палубы. Одет он был вполне обычно, если не считать того факта, что вся одежда была чёрной, как смоль, за исключением лишь бежевых башмаков.

– Трудно поспорить с тем, что каравеллы великого герцога великолепны. Я видел множество кораблей, но ни один из них не сравнится в величии с кораблями Дарьяна.

– Вы судите их лишь по внешней красоте, однако в бою они ещё более прекрасны. Не так давно маркиз тебрионский заплатил хорошую сумму за нашу помощь в борьбе с пиратами. Результат превзошёл все ожидания. Я лично разбил флотилию Рэда Тайда в Карагенском заливе, – уверенно произнёс капитан.

– Я слышал об этой грандиозной победе, но не знал, что её одержали вы, капитан...

– Капитан Вэёл. Моё имя – Кирсан Вэйл, а ваше?

– Рэмзир Куньо, я являюсь протеже кардинала Альфонсо Мизаргино. Когда я добирался до вашего города, до моих ушей дошёл миф, будто бы корабли великого герцога движутся не ветром, а дыханием морских демонов, с которыми герцог заключил договор.

– Я тоже слышал немало легенд про свой флот, но, к сожалению, ни подтвердить, ни опровергнуть все эти слова никак не могу, так как не лезу в дела моего господина и не знаю, с кем он там заключил договор. Скажите, а что кардинал хотел обсудить с великим герцогом?

– Как вы не лезете в дела вашего сюзерена, так и я не лезу в дела своего, поэтому не могу сказать ничего конкретного. К тому же, я никоим образом не интересовался содержимым письма кардинала, так что его составляющее мне неизвестно, – спокойно ответил посланник.

В ответ капитан довольно усмехнулся и произнёс:

– Я вижу, что вы человек чести, а также верой и правдой служите своему господину.

– Благодарю, капитан. Вы поможете мне добраться до дворца?

– Конечно. Я лично доставлю вас до покоев великого герцога.

Рэмзир был приятно удивлён такой почтительностью капитана, однако вида не подал и лишь спросил:

– И вы не потребуете ничего взамен?

Кирсан усмехнулся и ответил:

– Мне от вас ничего не надо. Великий герцог, узнав, что я доставил до его покоев посла кардинала карзандийского, сам вознаградит меня.

Они ехали по узким аллеям Ветайи, так что Рэмзир любовался улицами портового города. Кучер так умело лавировал по местным проходам, что железный послушник лишь удивился ловкости возницы и подумал, как же он верно поступил, обратившись к капитану Вэйлу, ведь в одиночку в этих узких улочках он навряд ли сумел бы найти выход.

Рэмзир обращал внимание на высокие палаццо с суровыми каменными стенами, узкими застеклёнными окнами и тяжёлыми дубовыми дверями, над которыми, чем ближе повозка прибывала ко двору, взмывали всё больше и больше изящных ажурных лоджий, стрельчатых окон с цветными стёклами и сквозных уютных балкончиков, на которых стояли, попивая свои гипокрасы, местные горожане. Черепичные крыши образовывали головокружительный лабиринт уступов и склонов. Дома будто бы росли и вверх, и вширь. Ближе к гавани они обрастали пристройками, создавая множество причудливых силуэтов, но чем ближе карета прибывала ко дворцу, тем строже и элегантнее становился стиль домов.

– Мы практически добрались, – сказал Кирсан, и неожиданно для Рэмзира, закрыл шторкой окно кареты.

Синеглазый владелец багряного взгляда удивлённо посмотрел на него и спросил:

– Это обязательная мера?

– Да, мы сейчас въедем через чёрный вход прямо в личные покои великого герцога. Посторонние не должны знать этого маршрута.

Следующие несколько минут они ехали в темноте и тишине, и Рэмзиру даже показалось, что они сначала поехали вниз с горы, а затем наоборот вверх; вероятно, то был какой-то тайный лаз.

Повозка остановилась, и капитан Вэйл произнёс:

– Приехали.

Рэмзир вышел из кареты и оказался в небольшом заднем дворе атриума, где кое-где стояли белые древние статуи и небольшой изящный фонтан. Где-то с противоположной стороны шумно и гулко переливалась вода, словно там находился стекающий откуда-то водопад.

– Прошу за мной, – сказал Кирсан, приглашая гостя за собой в какую-то из дверей.

Рэмзир с охотой последовал за капитаном и вскоре очутился в небольшом узком коридоре, ведущем, однако, куда-то наверх. В следующие несколько минут они проходили по бесчисленным коридорам и лестницам, то поднимаясь, то поворачивая в сторону. Дворец представлял собой настоящий лабиринт, в котором с лёгкостью можно спрятаться, и посланник мысленно поблагодарил судьбу, что он не один, а с опытным проводником – человеком, который, видимо, уже не раз бывал в этом месте и поэтому мог довести путника к великому герцогу в целости и сохранности.

Но вскоре их путь закончился, и Рэмзир вышел к какому-то освещённому солнцем, широкому пространству.

– Подождите великого герцога здесь, – быстро пробормотал Кирсан и, не успел посланник ещё что-то ответить, как его провожатый юркнул в один из коридоров, исчезнув так же неожиданно, как и появился.

Рэмзир огляделся, куда его завела судьба, и заметил, что находится на каком-то грандиозном, обширном балконе, на котором, как необходимые детали интерьера, стояли белокаменные статуи и росли неизвестные растения. Пол здесь был вымощен гигантской мозаикой в виде розы ветров, в центре которой находился компас из чёрного обсидиана и перламутра. Над балконом нависал тёмный балдахиновый козырёк, удачно защищавший от солнца.

Рэмзир подошёл поближе к ограждению, и вид, который предстал перед ним, до невозможности потряс его. Отсюда виднелся весь город, как на ладони: множество небольших каналов, по которым крохотными точками плавали гружённые лодки; черепичные крыши вначале живописных, а потом, ближе к порту, всё более и более отталкивающих домов; далее виднелась серо-стальная гладь залива, вся усыпанная кораблями – от утлых рыбацких лодочек до широченных неуклюжих коггов и стройных опасных, устрашающих каравелл с алыми парусами. Весь городской утомляющий шум доносился до этого балкона приглушённым рокотом, а смотрящий сверху вниз посланник понимал, что нет в этом городе лучшего места для переговоров.

– Так вы и есть Око кардинала, – раздался почти над самым ухом Рэмзира чей-то холодный, безэмоциональный голос.

Посол обернулся и увидел перед собой солидного, широкоплечего и массивного мужчину. Его обширная грудная клетка говорила о былой силе, теперь обретшей тяжёлую, непоколебимую устойчивость. Его слегка полноватое лицо обрамляла короткая, тщательно подстриженная седая бородка, отливающая, как и длинные до плеч волосы, сверкающим серебром. Глаза были мутно-зелёные, цвета морских водорослей, но источали собой всю решительность и целеустремлённость этого человека. Одет он был в белый с золотым покровом балахон, а из-под полы виднелись практичные сапоги из крокодильей рожи. Руки его все были были украшены какими-то кольцами и браслетами с драгоценностями.

Это был он, великий герцог Дарьян.

– Добро пожаловать в Ветайю. Надеюсь, вид с нашей «Ладонни» вас впечатляет. Он имеет свойство отрезвлять самые пылкие умы.

– Не буду спорить: вид действительно грандиозный. Я вот зачем пришёл..., – однако полный ответ Рэмзира повис воздухе, так как Дарьян внезапно перебил того.

– Одну минуту, посол. Прежде чем мы перейдём к делам вашего господина… разрешите удовлетворить личное любопытство. Ваши глаза: красные, с ярко-голубыми зрачками. Это болезнь? Родовое проклятье ? Или, может намеренный результат?

– Это дар, ваша светлость или испытание – смотря с какой стороны посмотреть. Магистр называл их «очами, смотрящими за закат.

Дарьян усмехнулся, подошёл к самым перегородкам, вдохнул ветайский воздух морских солей, смешанных с царедворным ладаном, и вновь заговорил:

– Так что же господину Мизаргино нужно от меня в этот раз?

Рэмзир слегка почувствовал, как под маской невозмутимости зашевелилось раздражение. Значит, кардинал что-то утаил. Опять. Почему? В глубине души у посланника начала возникать некая обида, что Катон не удосужился рассказать о своих взаимоотношениях с Дарьяном, а он даже как-то и не поинтересовался, хотя следовало. Однако, прогнав от себя навязчивые и бесполезные мысли, посол решил приступить к делу так, будто последней фразы не было вовсе:

– Вот послание, в нём изложена просьба кардинала.

Дарьян брезгливо посмотрел на поданный ему конверт и с явной неохотой произнёс:

– Перескажите своими словами, что в нём сказано.

– Не могу знать. Кардинал приказал в целости и сохранности довести письмо, так что я его не вскрывал.

Великий герцог с удивлением посмотрел на своего гостя, будто только сейчас по-настоящему обратил на него внимание. Одна из его бровей слегка приподнялась вверх. Дарьян взял письмо и, повертев его в руках, вынес свой вердикт:

– Да, действительно, письмо не вскрывали. Приятно видеть среди полчища подлецов и обманщиков человека чести.

Рэмзир был одновременно польщён и удивлён; уже второй человек за день поражается и восхищается тем, что посланник просто-напросто не вскрывал письмо своего сюзерена, хотя для него это казалось вполне логичным и никакой странности тут совсем не было.

Дарьян, быстро пробежав глазами письмо, печально произнёс:

– К сожалению, я вряд ли чем-то сумею услужить господину кардиналу. В нашей библиотеке присутствует множество книг, в том числе и на илларианском языке, хотя преобладает, естественно, гаузанский. Правда, сомневаюсь, что у нас найдётся хоть какая-то книга, написанная на протоилларианском. Язык этот почти полностью забыт и совсем уж не используется. В этот раз я ничем не смогу помочь

Дарьян развернулся спиной к своему гостю, намекая, что разговор окончен. Вот только Рэмзир так не считал и не собирался настолько легко сдаваться, поэтому, не отступая от своей задачи, спросил:

– Вам известно что-то о Пришествии?

Неожиданно для посланника великий герцог вздрогнул и обернулся. Рэмзир понял, что попал своим вопросом в самое яблочко. Рэмзир наклонился чуть вперёд, позволив свету с балкона в полной мере высветить его двойные зрачки — алые обручи с голубыми точками в центре. Он знал, какой эффект это всегла производилл производило.

– По глазам вижу, что известно. Кардинал выяснил, что до Пришествия Первых осталось совсем немного времени, поэтому я и приехал к вам, чтобы выяснить побольше об их скором возвращении в наш мир и об артефактах Иеохве.

– Значит, если сам Мизаргино этим занимается, это всё правда, – тихо прошептал Дарьян. – Голос его уже потерял ту надменность и властность, как было в самом начале, получив вместо них изрядную порцию испуга.

– Великий герцог, вы поможете нам?

– Книги, которые вам нужны, могут быть только в одном месте : в Граагском монастыре.

– И где этот монастырь находится?

– Здесь же, в Ветайе, на самой окраине города, почти у самых гор. Если где-то и есть протоилларианские труды, то только там. Однако обычно монахи не пускают

к себе чужаков.

– Но вы же мне поможете? – с надеждой в голосе спросил Рэмзир.

– Помогу. Монастырь находится в Ветайе, так что мне монахи не сумеют отказать. Однако я тоже попрошу от вас маленькую услугу.

– Какую же?

– Завтра у нас будут переговоры с Регрой, главой Гильдии морских волков. В последнее время у нас с ним слегка усложнились взаимоотношения, и я хотел бы, чтобы вы помогли нам, присутствуя на переговорах.

– А что конкретно от меня требуется?

– Ничего особенного: просто находитесь там, – успокоил Дарьян.

– Тогда зачем я вам там нужен?

– Всё просто. Увидев вас и узнав, кто вы такой, Регра решит, что я заручился каким-то новым договором с Кархандией, и, чтобы не осложнять отношения с вашим правительством, он пойдёт на уступки, и договор будет подписан в итоге на наших условиях.

VI. Кардинал Мизаргино

Его Высокопреосвященство обмакнул в последний раз перо в чернильницу и старательно вывел подпись короля. Дело было сделано: все документы составлены. Оставалось только сделать так, чтобы он ни в коем случае не попал в руки лордов, а оказался прямо на столе Луина IV во время следующего заседания, которое будет завтра. Провернуть такую аферу не составляло особого труда, в особенности когда твой главный союзник – сестра его Величества, герцогиня Касиофея Тиндорк, которая как раз-таки и сделает дальнейшие шаги их плана. Задача же кардинала на этом закончена.

Мизаргино сделал небольшой глоток из своего стакана с чёрным вином и, довольный собой, облокотился на спинку кресла. Совесть его совсем не мучила – наоборот, внутренние силы подсказывали, что он поступил правильно, и по-другому никак нельзя было. Всё-таки глупец-король своими первичными обязанностями совсем не занимается, тратя всё своё время лишь на охоту, выпивки, любовниц (по мнению кардинала, большинство из них были какими-то уродинами) и изредка пиры со своими приближёнными, куда приглашались 12 лордов и ещё несколько важных персон, в том числе и кардинал. Большинство же из пирующих были ещё теми прихвостнями и только радовались возможности творить всё, что дозволено, набивая животы лучшими блюдами, а карманы золотом. Сборище глупых лентяев! Из 12 лордов действительно умными и опасными были только лорды Бкендорф, ван Трой, ну и, возможно, Маркель. Остальных же провести было совсем сложно, так что кардиналу несколько раз уже удавалось спасти казну от жадных лап «благороднейших» семейств.

Власть Луина IV верно и планомерно рушилась. В колониях, например, вся власть уже принадлежала генерал-губернаторам, и если Штауферс, Ренар и Мойфес ещё иногда отправляли королю свои отчёты и корабли с драгоценностями (понятное дело, далеко не всегда), то генералы Трент и Скелмор совсем забили на его величество, не сообщая ни о чём своему сюзерену. И если у Скелмора действительно на его островах ничего необычного не происходило, то Трент за какой-то десяток лет стал властелином страны, по размеру схожей со всей Кархандией и с неиссякаемым, к тому же, источником богатств. Даже Луин IV позабыл на какое-то время о своих бесконечных празднествах и удосужился разобраться, что к чему: лично написал письмо и отправил на землю поселян своего посла. Однако дерзкий генерал-губернатор лишь отослал гонца ни с чем, заявив, что если Его Величеству интересно, что происходит в заморских землях, пусть сам сюда и приезжает. Верх наглости! Но в глубине души кардинал и, вероятно, некоторые из лордов радовались невиданной дерзости Трента. Сам король побесился несколько дней, пообещав наказать наглеца, как только он вернётся в Кархандию, но ехать сам в чужеземные края не решился, зато отправил своего младшего брата Миаста Тиндорка, принца Конналийского. Вместе с которым вызвался также Поль Бекендорф, чему Мизаргино, кстати, был безумно рад, ведь главный его враг в палате лордов ближайшие пару дней точно будет отсутствовать в Кархандии, а значит, получится издать ещё несколько важных указов от лица короля.

Двери вдруг распахнулись, и в комнату вошла она – Касиофея Тиндорк. Сестра короля была женщиной воистину царственной полноты. Её пышные, округлые формы создавали некую солидность и важность её фигуры. Двигалась она, однако, с невероятной, невесомой грацией так, что шаг её был бесшумен и плавен, а вес тела распределялся настолько искусно, что казалось, будто она плывёт, а не идёт. Овальное лицо с едва заметным двойным, но всё же волевым подбородком выражало её царскую волю. Полные, изящно очернённые губы естественного розового оттенка были сложены в загадочную полуулыбку, создавая предчувствие, что она постоянно думает о чём-то важном и её размышления никак нельзя прерывать. Большие изумрудные глаза Касиофеи выражали смесь тёплой, можно сказать, материнской доброты со спокойной целеустремлённостью. Тёмно-рыжие волосы вьющимися локонами спадали чуть ниже лопаток. Одета она была в бордовую тунику, идеально подходящую её пышному бюсту, давая каждой клеточке её кожи свободу и возможность дышать. Как было известно Мизаргино, её высочество никогда не носила ни корсеты, ни какую-либо другую обтягивающую её фигуру одежду, предпочитая просторные и лёгкие туники или балахоны.

– Моя королева, документ готов, – произнёс кардинал, протягивая Касиофее только что написанные бумаги.

– Благодарю вас, кардинал. Завтра днём во время собрания мой братец предоставит всем лордам этот документ.

– Никто же из них пока ни о чём не догадывается?

– Лорд Бекендорф недавно вынюхивал, кто даёт королю такие дельные советы, что написаны в наших указах, и в итоге не выяснил ничего нового – во всём замешана я. Можешь не волноваться, кто в действительности составляет королевские документы в последние несколько лет.

– Но вам тоже нужно быть осторожнее, Ваше Высочество.

– Кардинал, не волнуйтесь за меня. Я совершаю все свои поступки максимально взвешенно и обдуманно, – успокаивающе произнесла королева и, немного подумав, добавила.

– Что там слышно из Ветайи?

– Пока ничего. По моим расчётам, пару дней назад мой посланник прибыл к великому герцогу, но одному Единому известно, насколько затянется его дело в Ветайе.

Союзники несколько секунд немного помолчали, затем королева, смотря в открытое окно на ночное небо, загадочно прервала молчание:

– Скажите, вы не жалеете о том, что отправили, как вы говорили, своего лучшего ученика на другой континент? Здесь, в Кархандии, нам бы точно пригодился ещё один сторонник.

– Нельзя жалеть о сделанном, можно жалеть только о несделанном. К тому же, если мои расчёты подтвердятся, а вероятность этого очень высока, Рэмзир и его миссия – наше единственное спасение.

Касиофея оторвала свой взор от тёмного ночного неба и пристально посмотрела в глаза своему собеседника.

– Вы действительно настолько верите в Пришествие Первых в скором времени?

– Моя королева, я не просто верю. Если бы не моя прогрессирующая болезнь, я бы сам отправился в Ветайю, чего бы мне это ни стоило. Однако я не могу, ведь понимаю, что просто-напросто не переживу плавание, – сказал кардинал, слегка по-дружески при этом приобнимая принцессу за плечо и смотря вместе с ней на ночное небо, по которому только что пролетела комета.

VII. Лорд Бекендорф

Лорд Бекендорф всегда носил безукоризненно чистый, строгий, элегантный костюм бордового цвета, всегда тщательно следя за своей внешностью и не позволяя ни единой соринке испачкать его. Даже сейчас, плывя через Марийское море его дорогие, идеально скроенные камзолы и жилеты из льняного шёлка и тонкой шерсти были великолепны. Кроме того, каждый день Поль регулярно брился, не оставляя на своём лице ни единой волосинки.

Сам Бекендорф был стройным, почти изящным, с узкими бёдрами и плечами мужчиной. Лицо его было аристократическим, красивым, без единой поры и морщины, словно он никогда не знал ни палящего солнца, ни холодного ветра, ни забот. Щёки Поля, слегка пухлые, придавали ему ещё большей женственности или даже слабости. Взгляд почти всегда был наполовину прикрыт, из-под спущенных век были слегка виднелись аквамаринового цвета глаза. Дополняли его образ идеально зачёсанные назад необычайно светлые для кархандийца волосы, из которых ни одна прядь не выбивалась, а причёска гармонично сочеталась с формой его головы.

Второй его спутник, принц Конналийский, хоть и носил в столице идеального покроя костюм, во время плавания дал себе слабину, нося и грязную, и рваную, и плохо пахнущую одежду. В какой-то момент плавания принц, не выдержав качки и не добежав до поручней, изгадил свой костюм. И увидев, как его спутник совершенно спокойно переносит морскую качку, Миаст подошёл к Полю и спросил:

– Как вы во время этого шторма можете так стоять? Неужели вас совсем не тошнит?

– Было время, когда и меня рвало на палубе корабля.

Тиндорк несколько раз пытался разговорить Поля, чтобы тот поведало ему о своём загадочном прошлом, но всё было тщетно – в такие мгновения Бекендорф вновь возвращался к пересказанному ни один десяток раз плану: что и кто будет говорить, когда они встретятся с генерал-губернатором Трентом. Больше ни о чём, кроме их дела, Поль разговаривать не желал.

Сам Миаст Тиндорк был высоким, стройным, красивым мужчиной, носившим небрежную эспаньолку и длинные растрёпанные волосы. В общении он был довольно простым и лёгким человеком, не прочь обсудить вс королевские тайны и поведать все известные ему секреты. Миаст с радостью пировал и охотился с Луином, но в глубине души грезил и путешествиями и приключениями, мечтая стать кархандийским героем какого-то эпоса. Поэтому вот он сам вызвался поехать в колонии, хоть и не понимал до конца, какова его миссия и что конкретно он там будет делать. Хотя, если быть объективным, Его Величество тоже не мог точно ответить на эти вопросы и лишь обрадовался, что всю ответственность можно положить на плечи своего младшего братца. Единственный человек, который имел и свою цель, и конкретный план в богатейшей кархандийской колонии, был лорд Поль Бекендорф.

Цель его визита была по сути двоякой: официально – поддержка наместников и возвращение причитающихся короне богатств; неофициально – оценка угрозы, исходящей от человека, который всё контролировал в колонии, генерал-губернатора Трента, и прекращение его полномочий. Во время плавания Поль узнал про какую-то песню свободы и про попытку бунта во время восстания, и для него, опытного дипломата и интригана, всё это являлось идеальным поводом обвинить Трента и других командующих в невозможности и неумении должным образом контролировать всю ситуацию. То есть к самовольству и предательству Его Величества добавилась ещё некомпетентность руководства. Сам генерал-губернатор в этот момент находился в своей резиденции в Излете, а в Урунья-Меле лишь находился его ставленник, наместник Альбин Вест, и недавно прибывший в Укрунейский округ генерал Герат. Он собирался объяснить, что они предали Его Величество, и этот вопрос необходимо решить немедленно, если они не хотят видеть в городе всю кархандийскую армию. Решение заключалось в возвращении добытых богатств и отправке письма с извинениями. И лучше всего это сделать, пока этот вояка Трент отсутствует в городе, встречаться вновь с ним у Бекендорфа никакого желания не было.

Прибыла их карета, которая должна была отвезти его и Миаста в наместнический дом. Конечно, присланный Альбином слуга сразу же предложил поехать сначала в гостиницу , чтобы кархандийцы могли отдохнуть с дороги (Тиндорк был только за), но Поль, ненавидящий всякое промедление, отказался и приказал немедленно ехать к Альбину.

Карета проехала уже несколько сотен метров, как вдруг внезапно встала. Что-то было не так, что-то шло не по плану. Привыкший ко многому, Поль ощущал это своим чутьём. Лорд Бекендорф выглянул из окошка и увидел двух людей рядом с каретой, чьи лица почему-то были скрыты масками; из другого окна был виден ещё один человек. Кроме этих троих, прячущих лица, вокруг больше никого не было. Поль инстинктивно потянулся к своему пистолету и быстрым движением опытного воина зарядил его.

– Что-то не так? – испуганно произнёс Миаст.

Не успел Поль ещё ничего ответить, как где-то на кучерском месте началась какая-то возня, и грянул выстрел.

– Ложись! – закричал Бекендорф и, схватив младшего брата короля за ворот, потянул того вниз.

В окно грянуло ещё несколько выстрелов, и только то, что кархандийцы вовремя упали вниз, спасло их.

– Где, чёртова, охрана?! – испуганно и неожиданно высоко закричал Миаст.

В следующую секунду громыхнул взрыв, потом ещё один. Поль, успевший к тому моменту приоткрыть дверь, выкатился на мостовую. Он оглянулся: карета, в которой они ехали с принцем, пылала. Что сталось с Тиндорком, было и так понятно. Поль встал на колено рядом с пылающими обломками, вглядываясь в дым. Никаких движений, ни стонов. Тиндорк был мёртв. «Глупец. Мечтатель. Пушечное мясо для чужой игры», — промелькнуло у него в голове с неожиданной, почти раздражающей горечью. Та же участь постигла и ехавшую за их каретой повозку охраны, которая толком и не сообразила, что происходит.

Времени на раздумье не было, и Поль, почти не целясь, метким движением выстрелил в одного из стрелков в масках. В следующую секунду он перезарядил пистолет, и та же участь ждала и второго нападавшего. Третий сам выстрелил, но из-за густого от взрыва дыма промахнулся. Пары секунд лорду Бекендорфу хватило, чтобы выстрелить в ногу нападавшего. Тот упал и закричал от боли.

– Как твоё имя? – спросил Поль.

– Сонидий, – прохрипел неудачливый убийца.

– Ты знал, на кого покушаешься?

– На захватчиков наших земель: принца Конналийского и лорда Бекендорфа.

– Ты знаешь, кто я.

– Предполагаю.

– Я лорд Бекендорф.

Только в эту секунду, вероятно, на звуки взрывов и выстрелов, сбежались другие солдаты.

VIII. Герат

Герат сидел за картой местности, когда в его дверь неожиданно постучались. Генерал удивлённо посмотрел в ту сторону, ведь он ясно приказал своим полковникам, что должен побыть один и чтобы его никто не беспокоил. Герат отложил в сторону карту и убрал несколько исписанных листов в ящик, чтобы те оставались всё-таки скрытными для взоров и, только проделав все эти действия, он успокоился и крикнул:

– Кто там?

– Отец Хеменез, можно к вам?

– Да, отец, входите.

В каждом отряде находилось какое-то количество священнослужителей, которые должны были нести истинную веру в колонии, в земли варваров, очищая их души и призывая забыть старые ритуалы. Принятие истинно веры было необязательным, но очень желательным, ведь только тогда поселяне освобождались от немалого налога «на идолопоклонство и иную веру». Поэтому вот в каждом отряде обязательно были несколько священников, готовых крестить нововерцев, объяснить им сущность веры в Единого или выслушать проповеди как поселян, так и кархандийцев, а таких, признаться честно, было немало. Многие солдаты грешили на чужой земле, совершая всяческие преступления, и перво-наперво шли исповедаться к святым отцам, которые с лёгкостью выслушивали их и прощали все грехи.

Отец Ипполит Хеменез был таким же полковым священнослужителем, вот только, что отличало его от остальных, так это искренняя вера. Молился он регулярно, пять раз в сутки, постился каждый сентябрь и в последнюю неделю декабря, вёл максимально аскетичный образ жизни, много времени проводил за литературными трудами, и что было самое удивительное – не всегда даже прощал грехи. Бывало, приходили к нему убийцы или насильники, и тот отправлял их восвояси, говоря, что единственное возможное спасение для них – идти в монастырь и молиться там с утра до ночи. А бывало, приходили к нему согрешившие, и отец Хеменез прогонял их, ведь не чувствовал в их словах истинной искренности в сожалении. Шли тогда те люди к другим отцам, и те сразу же прощали им всё. А на Хеменеза, бывало, жаловались, но священник был хорошим другом Герата, так что всегда оставался при нём.

Сам отец Хеменез был высоким, плечистым мужчиной среднего возраста с суровым чернооким взглядом, носившим густую пышную каштановую бороду. Всем своим видом он походил на какого-то богатыря из народных былин или рассказов тётушки Тиаделлы. Носил же он обычно потрёпанную коричневую старую робу, на которой, однако, отчётливо красовался герб Кархандии.

– Читая книги в своём шатре, я выяснил сейчас кое-что важное.

– И что же ты выяснил?

Ипполит был единственным, кого Герат всегда готов был видеть и выслушать, поэтому, когда тот вошёл к нему, с истинным рвением стал внимать словам священника.

– Помните, мы слышали «Песнь свободы» на казни.

– Конечно, помню. Как такое забудешь?

– Я заинтересовался местными древними рукописями о том, что значит эта песня, и пришёл к пугающему и в то же время поразительному выводу, – вымолвил отец Хеменез.

Его всего трясло, руки дрожали, а костяшки пальцев побелели от страха.

– Выпейте, отец.

Герат налил из кувшина воды и поставил перед Ипполитом, который быстро, почти одним глотком, осушил стакан, а уже в следующую секунду достал из-за пазухи два свёртка и начал вкрадчиво объяснять:

– Вот, наш канон, «Деяния Иеохве». Описание Первых: «... существа света снаружи, но тьмы изнутри, чьи белые очи были светлее солнца, но сердца были полностью изо льда, а речь – ядом...». И дальше там рассказывается, какими ужасными были эти самые первые. А вот сказание поселян из древней книги «Дьёрдо», что означает «Начало». В «Песне о дальнем доме» говорится: «...когда мир был юн, а люди были словно малые дети, светлоокие Эльфайне ещё жили среди нас. Их смех был музыкой счастья, взгляд лечил раны, а слова творили магию добра. Но пришло время, и сердце наше потемнело жадностью и гневом...». Затем тут сказано, как именно согрешили люди, я с вашего позволения пропущу этот момент.

– Да, рассказывайте дальше.

– «И Эльфайне, скорбя, покинули нас, уйдя в Земли За Закатом, обещая вернуться в восьмое столетье». Понимаете, генерал, восьмое столетие – это тот же век, когда должны вернуться Первые.

– Ты точно уверен в правильности своих слов?

– Я подробно изучил древнепоселянские тексты: и в нашем, и в их тексте используются схожие слова, идеи и концепции, так что, боюсь, скорое возвращение этих самых Эльфайне неизбежно.

Герат откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Весь его мир, вся правда рушилась в одночасье. Получается, истинная вера не так уж истинна.

– Никому об этом пока не сообщай. То, что ты выяснил, должно остаться только между нами.

– Но ведь...

– Пойми, Ипполит, – перебил Герат. – Если все узнают об этом, для многих, так называемых «истинноверцев», эта война перестанет быть просто колониальной, а станет священной. Поселяне станут для них еретиками, которые поклоняются демонам, главному злу. Многие священники будут призывать к ещё большим убийствам, прикрывая их защитой истинной веры и чести самого Иеохве. Трент же позволит им делать всё, что угодно, ведь для него и многих других командующих они потеряют хоть какой-то мало-мальский человеческий статус.

– Но ведь нужно что-то делать. Нельзя, чтобы все эти зверства и жестокость продолжались.

– Я напишу о том, что мы узнали, моему старому другу, кардиналу Мизаргино. Уверяю тебя, ему точно можно доверять. Но ни единого слова нельзя говорить Тренту.

– Понял, генерал, – произнёс Хеменез и, сделав крохотную паузу, задал интересующий его вопрос. – Скажите, а как там обстоят дела у генерал-губернатора?

– Сегодня он прислал мне своё донесение, из которого я понял, что ему удалось-таки разбить варварское племя пустынников, сумев также заключить договор с несколькими вождями, которые будут теперь защищать наши границы от нападок других варваров.

Отец Хеменез удивлённо посмотрел на Герата и спросил:

– Но ведь это невозможно. Пустынники всегда прискакивали из своих песчаных земель на странного вида конях, грабили ближайшие наши земли, и им всегда удавалось скрыться. Наша армия ни разу так и не смогла встретиться с ними в честном бою.

– Не забывай, что именно там генерал-губернатор приказал построить новую столицу земли поселян – Излет, именно чтобы предотвращать набеги пустынников.

– Предотвращать – да, но как их можно было разбить? Я это решительно не понимаю. Тем более так быстро.

На это Герат лишь непонимающе развёл руками, а священник всё продолжал:

– К тому же, они говорят на совершенно незнакомом нам языке, который отличается также и от языка поселян. Как можно было договориться с их вождями, говорящими лишь на своём языке и не знающими ни жалости, ни чести, ни справедливости?

– Я сам хотел бы получить ответы на эти вопросы. Одно лишь могу сказать точно, мне всё больше и больше кажется, что Трент действительно является отродьем не из мира сего, а из-за Заката.

IX. Рэмзир

Весь следующий день Рэмзир провёл в библиотеке, изучая различные трактаты на илларианском, кархандийском и гаузанском языках о миросоздании, всяческих древних исторических событиях и известной ветайским писцам мифологии всевозможных народов. Поглощённый любопытнейшим чтением, посланник не заметил, как прошло уже несколько часов и библиотека закрывалась. Покинув же читальный зал, посол кардинала направился в одну из комнату поистине грандиозного дворца, любезно предоставленную великим герцогом своему гостю. Комната была небольшой, но уютной: кроме широкой и жёсткой кровати, небольшого шкафа и массивного письменного стола, на стене висела карта всего мира, причём сделанная довольно чётко, на которой вырисовывались все известные государства и всяческие географические объекты. На ней были две огромные империи: Кархандия и Эльбранас со своими колониями, несколько государств поменьше – Тебрион, Геккария, Хейборин и другие, а также множество маленьких государств и городов-государств, как Ветайя. На карте находились Безымянный, Северный и Закатный океаны, и в том числе множество других водоёмов, начиная с крупных Марийских и Флоссиских морей и заканчивая Карагенским заливом и Берскимским каналом. Можно и не говорить, что помимо всего на этой карте были и реки, и горы, и пустыни. Короче, абсолютно весь известный ветайским картографам (а они были наиболее точными) мир. Признаться честно, Рэмзир никогда не видел более конкретной и дословной карты, поэтому, поужинав, весь оставшийся вечер восхищённый эмиссар уделил карте и, даже засыпая, любовался этим настоящим произведением искусства, пока не отправился в Земли За Закатом (тождественно отправиться в царства сновидений).

Рэмзир проснулся не от звука, а от перепада давления в воздухе, от щели под дверью, перекрытой тенью. Его рука инстинктивно потянулась под подушку, где лежал спрятанный стилет, прежде чем глаза зафиксировали безобидную фигуру слуги с подносом. «Старая привычка в новой, слишком богатой информацией комнате», — с усмешкой подумал он, разжимая пальцы.

– Вот ваш завтрак, сударь.

Рэмзир посмотрел на принесённую еду, а потом перевёл взгляд на прислужника, отчего тот как-то боязливо вздрогнул. Действительно, ало-голубой и ещё сонный взор око кардинала мог напугать кого угодно.

– Сколько сейчас времени? – спросил посол.

– Около восьми часов утра, сэр, – всё ещё испуганно пролепетал вошедший.

Значит, не так уж и поздно.

– Великий герцог зайдёт за вами через полчаса.

– Благодарю вас.

Рэмзир, выработавший привычку в постоянных походах быстро приводиться в порядок, за несколько минут умылся, поел и оделся.Всё оставшееся время, ожидая прихода Дарьяна, эмиссар посвятил вновь изучению всё ещё поражающей воображение карты.

– Как вам спалось? – любезно начал диалог великий герцог.

– Великолепно. На суше, знаете ли, куда приятнее, чем в бушующем море.

– Всегда приятно угодить своему гостю. Надеюсь, что сейчас и вы не разочаруете меня. Скажите, посол, вы же понимаете, какую роль вам предстоит сыграть через несколько минут?

– Я полагаю: роль молчаливого наблюдателя – представителя Кархандии, которая полностью поддерживает вас.

– Суть вы уловили. Однако вы должны понимать: Регра – волк. Он чует слабину за версту. Ни в коем случае не показывайте слабость, лучше просто молчите. Буду говорить только я и канцлер Гиариска, а вы лишь самодовольно улыбайтесь и зыркайте своими небесно-голубыми очами так, как вы это прекрасно умеете?

– А если же Регра или кто-то из его дипломатов обратится именно ко мне?

– Всё равно пусть скажет кто-то из нас. Иногда молчание пугает больше, чем угрозы. Если же «волки» будут настаивать, скажите что-то по типу: «Кархандия пока лишь наблюдает, хотя при необходимости может и вмешаться, и, думаю, вам это ой как не понравится».

Следующие несколько секунд они шли молча. Рэмзир переваривал услышанное, а Дарьян, казалось, уже высказался. Однако вскоре парочка дошла до золочёных и окрашенных какими-то драгоценными камнями дверей, и опытный дипломат, лично отворяя дверь, произнёс, приглашая кархандийца вперёд.:

– Все уже ждут нас. Прошу.

Дверь распахнулась, и Рэмзир увидел перед собой огромную и очень светлую залу, в которой все шторы были распахнуты, и солнечные лучи распространялись абсолютно повсюду. Дарьян будто бы намекал, что у него нет никаких секретов ни от своего же народа, ни от небесных сил. Единственное, куда не проникал свет, был тёмно-синий потолок с золотыми точками – звёздами на нём, который великолепно, но самобытно гармонировал с яркой и озарённой комнатой, создавая иллюзию глубины и давления сверху. В комнате стояли шесть стульев: трое находились напротив ещё троих, и все они были практически идентичны. Единственное отличие заключалось в том, что стул в центре был чуть-чуть побольше и над его спинкой развевались два герба: на одном был нарисован красивейший чёрный корабль с тёмно-фиолетовыми парусами и фигурой волка на носу в бушующем море, а на другом – блазон, на котором были и горсть золотых монет справа, и корабль с алыми парусами, и лев с длинной золотой гривой, и осьминог, обвивающий своими щупальцами какой-то свиток; внизу же красовалась девизная лента, гласившая на гаузанском языке: «И в глубине и в вышине». Герб явно был сделан очень качественно, и на нём было множество всяких мелких деталей, что-то символизирующих, которые, к сожалению, посланник кардинала не имел достаточно времени, чтобы разглядеть поподробнее.

Войдя в комнату, Дарьян и Рэмзир прошествовали к двум пустующим стульям. Великий герцог сел на тот, что был в центре, как раз под ветайским гербом, а кархандийский представитель уселся на пустующее кресло по левую руку от него; справа же уже сидел лысоватый и худощавый старик в свободном бархатном тёмно-красном одеянии с золотыми цепочками, который внимательно и пристально посмотрел на Рэмзира и, поймав голубо-багряный взгляд посла, слегка улыбнулся. Вероятно, это и был канцлер Гиариска. За стульями стояли двое других людей, которые даже не взглянули в сторону только что вошедших. Один из них был уже знакомый Рэмзиру Кирсан Вейл, другой же мужчина с густой и длинной бородой был гостю пока неизвестен.

На противоположной стороне также находилось пятеро человек: двое стояли по краям, трое других так же сидели на стульях. Удивительно дело: все они, как на подбор, носили одинаковые чёрные дублеты, на которые были накинуты такие же чисто чёрные колеты. Сам же Регра не мог не поразить своей молодостью. Казалось, он либо одного возраста с Рэмзиром, либо даже слегка младше. Регра был невысок и худощав, представляя собой какую-то блёклую тень на фоне грузного и монументального Дарьяна. Его гладко выбритое, серьёзное лицо лучше всего подходило какому-то юному учёному и придворному поэту, но никак не главному флотоводцу Центральных земель. Правда, на юном лице уже виднелись несколько шрамов и царапин, намекавших на то, что судьба этого человека не так уж и проста, как может показаться на первый взгляд. Большие тёмно-карие глаза внимательно и сосредоточенно смотрели то на Гиариску, то на Дарьяна, а потом на какое-то время остановились на Рэмзире. Поразительно, но Регра, после того как посланник ответил ему своим не менее пристальным взглядом, не отвёл глаз. Странное дело: этот молодой человек был вторым после кардинала, кто не проиграл в такой своеобразной битве взглядов Рэмзиру.

У Регры были волнистые пепельно-чёрные волосы, постриженные в небрежное, но от этого не менее прекрасное выверенное каре чуть ниже скул. Одеждой, в отличие от представителей ветайской знати, он ничем не выделялся от своих спутников: такой же чёрный строгий костюм без лишних, приковывающих ненужное внимание деталей.

Когда все расселись, в зале повисла гнетущая тишина, лишь из открытого окна раздавались звуки торговцев на проплывающих гондолах. Первым нарушил это молчание именно Регра:

— Цифры не лгут, Ваша Светлость. В прошлом квартале потери Гильдии от пиратов в Флоссиском море выросли на восемнадцать процентов. Очистка одного залива — статистическая погрешность. Мои риски не изменились. Ваша пошлина остаётся. А учитывая инфляцию и рост цен на смолу... возможно, стоит обсудить её индексацию. На пять с половиной.

— Любопытно. А доход Гильдии от транзита кархандийского серебра через те же опасные воды вырос на двадцать три процента. Риск — понятие двустороннее, Регра. Он измеряется не только потерей кораблей, но и потерей... доступа.

— Доход от транзита... серебра. — он произнёс это слово с едва уловимым пренебрежением, будто речь шла о каком-то пабсолютно незначительной вещицы.. — Это единоразовый всплеск, Ваша Светлость. Я это прекраасно пнимаю, и вы без сомнения тоже. Запас в уже открытых эльбранских шахтах вскоре может иссякнуть, и тогда добыча серебра перестанет быть нтакой же лёгкой, как сейчас. Ветер сменится, поток иссякнет. А вот пираты — вечная проблема, такая же, как смерть. Вы предлагаете менять фиксированную пошлину на временную удачу. Я отвечу вам категорическим отказом.

— Постойте-постойте, — заскрипел Гиариска, его голос похрустывал, как старый пергамент. — Вы, молодой человек, путаете причину и следствие. Договор о Гавани (он сделал ударение на слове, будто это священный текст) не регулирует «постоянные величины». Он регулирует взаимные обязательства сторон в точке входа-выхода груза. Ваши потери в открытом море — это ваши операционные риски. Наши улучшения навигационной обстановки в контролируемых водах — это наша инфраструктурная инвестиция. Вы требуете компенсацию за свои убытки там, где наша юрисдикция и, следовательно, ответственность, не распространяется. Это, мягко говорю, абсурдно.

— Задержите пошлину. Но в следующее полнолуние ваша дочь должна посетить бал на моём флагмане. Как гостья Гильдии.

— Хорошо, но под охраной моего человека. А по поводу пошлин, предлагаю оставить их без изменений.

— Я согласен. Теперь у меня есть к вам вопрос по поводу недавно пришедших из Траваори прянностей.

В первые минуты Рэмзир пытался вникнуть в разговор дипломатов, но потом, поняв, что всё равно ничего не понимает, забросил это дело. Посланник прекрасно осознавал, что попал на переговоры совершенно случайно и что он абсолютно не представляет, ради чего ведётся весь этот спор и чего хочет добиться каждая из сторон. Понятное дело, что из ветайская знать и Гильдия морских волков ищут в этом собственную выгоду, но потом, правда, Дарьян и Регра удивительным образом приходят к общему консенсусу, что, по мнению Рэмзира, было довольно-таки странно. Во-первых, казалось, что обе стороны уже до высшей дипломатии нашли компромисс, и смысла в их переговорах не было никакого. Во-вторых, вопросы, которых они касались, представлялись гостю незначительными, и их вполне можно было решить без присутствия великого герцога и командора гильдии. В-третьих, весь диалог, как нарочно, изобиловал непонятными словами. Короче, переговоры, однозначно, являлись просто тщательно выдуманным представлением. Вопрос был только в том, для кого всё это шоу было сыграно? С одной стороны, всё это могло быть немного странной, но всё же обычной традицией среди двух друзей, которые представлялись друг другу врагами, но потом, о чудо, мирились и приходили к консенсусу. Но тогда неясно, в чём заключался смысл присутствия Рэмзира. С другой стороны, представление могли устроить именно для кархандийского гостя, вот только мотив этого всё равно был непонятен. Задача око кардинала заключалась же лишь в том, чтобы отыскать в Ветайе протоилларианские книги. А с третьей стороны, переговорщики, возможно, хотели обсудить какую-то другую, более значимую тему, но всё никак не решались или не находили повода, чтобы подойти к ней. Всё это очень странно.

Переговоры вскоре закончились, и каждый из участников, в том числе и Рэмзир, крепко пожал друг другу руку и пошёл в собственном направлении. Посланник кардинала последовал за Дарьяном, и только гость захотел напомнить великому герцогу про оставшуюся часть их сделки и монастырь, как Дарьян произнёс, что после обеда сводит того в Гроагу.

X. Герат

Герат только вошёл в свой кабинет, когда в его комнату кто-то постучался.

— Войдите, — произнёс слегка раздражённый генерал, так как он только что решил выпить немного рома и тут его прервали от такого удовольствия.

В комнату нерешительно вошёл полковник Грэнсби и как-то то ли испуганно, то ли просто неуверенно произнёс:

— Генерал, тут к вам приехал лорд Бекендорф. Говорит: он представитель короля у нас в колонии, и у него к вам есть срочное дело.

Герат растерянно посмотрел на своего подчинённого. Всё же просланник Его Величества был последним человеком, которого опытный вояка ожидал увидеть, и спросил:

— Где он?

— Возле вашего дома, сэр.

Герат вместе с полковником Грэнсби вышел из дома, и тут его глазам предстала необычная картина: с идеальной причёской и в великолепного покроя костюме, что для Аврелии (общее название колонии) было необычным, Поль Бекендорф стоял в окружении десятка солдат, которые, как только двое военных вышли на улицу, окружили их. Закалённый разными сложностями Герат мгновенно потянулся к кобуре, и не зря, ведь в следующую секунду лорд крикнул:

— Капитан, арестовать этих предателей!

Генерал в ту же секунду выхватил револьвер и стал целиться в окруживших его солдат, не позволяя им ни коим образом приблизиться к себе. Грэнсби оказался не так расторопен, однако, и он за считанные секунды вытащил своё орудие и встал спиной к спине со своим военачальником:

— Именем Его Величества Луина IV приказываю вам сложить ваше оружие, а вам, капитан, немедленно взять под арест этих людей.

— Капитан, как ваше имя? — спросил лишь в ответ Герат.

— Капитан Т-тонфичче, — бледный от страха и слегка заикаясь, произнёс несчастный военный.

— Капитан Тонфичче и вы, лорд Бекендорф, да будет вам известно, что мы находимся не в Кархандии, а в Аврелии, и власть здесь принадлежит не Луину IV, а генерал-губернатору Тренту и его представителю, коим можно смело считать меня. Здесь, в Иакаре, капитан, находится больше сотни моих солдат, которые, если я прикажу, арестуют и убьют вас и ваших людей, не задумываясь, кто перед ними и чей приказа они выполняют, ведь для них священен и важен только мой приказ, — спокойно произнёс Герат.

Бедный Тонфичче ещё больше побледнел, а со лба его мелкими каплями потёк пот.

— Ну же, капитан! Решайтесь! — крикнул внезапно Герат, не желавший дальше затягивать всё это представление, и выстрелил в воздух, чуть выше головы капитана и лорда, которые от неожиданного выстрела испуганно вздрогнули.

— Отпустить их, — издал наконец приказ капитан, и солдаты незамедлительно исполнили его.

— А вас, лорд Бекендорф, следовало как раз арестовать за попытку бунта и дезорганизацию армии в зоне военных действий по законам генерал-губернаторства, но я всё же пока делать этого не буду, — сказал Герат.

— Как это благородно с вашей стороны, — саркастически проговорил Герат.

— Да, благородно.

Было не ясно, понял ли генерал иронию в словах лорда или принял их за чистую монету, однако следующую фразу Герат произнёс вполне серьёзно:

— Пройдёмте ко мне в кабинет, — и, обращаясь уже к остальным, произнёс: — Полковник Грэнсби, вы пойдёте со мной, а вы, капитан, можете быть свободны.

Лорд Бекендорф вошёл первым в кабинет, и следом за ним всё ещё с револьверами на готове зашли Герат и Грэнсби, который, как только они вошли, в отличие от своего командира, не отложил пистолет в сторону, не зная, что может выкинуть этот служитель короны. Герат же решил без каких-либо предисловий начать всё с козырей:

— Мне известно, зачем вы приехали, лорд Бекендорф, — начал Герат, не предлагая гостю сесть. — Взимать поборы. Казна в Кархандии пуста. Её высосали до дна фавориты Луина, триумфальные арки и бесконечные пиры в Иеовале. И вот теперь вы, как кредитор, явились к нам за долгами. К тем, кто реально создаёт богатство. — Моя миссия несколько шире простого сбора налогов, — отрезал Бекендорф, его аквамариновые глаза сузились. — И прошу вас соблюдать субординацию. Я здесь как уполномоченное лицо короны. — Субординация? — Герат горько усмехнулся, наконец опускаясь в своё кресло. — Здесь, в трёх тысячах миль от Иеоваля, субординация измеряется в пулях и верности людей, которые тебя окружают. Но вы не волнуйтесь, я выслушаю вас.

Поль выдержал паузу, давая своим следующим словам набрать вес.

— Я прибыл сюда не один. Со мной был брат Его Величества, принц Конналийский, Миаст Тиндорк. Он замолчал, ожидая реакции. В комнате было тихо, лишь доносился отдалённый гул лагеря.

— Продолжайте, — голос Герата был плоским, как лезвие.

— На нас совершили покушение в самом сердце Урунья-Меле. Нашу охрану разметали взрывом. Принц убит. Мне чудом удалось выжить. Нескольких нападавших я застрелил лично, но одного взяли живым. Он сейчас находится в урунейской темнице.

— И вы решили, что я стою за этим покушением? — Герат поднял на него взгляд. В его глазах не было ни тени страха, лишь холодная усталость и доля раздражения.

— Вы… или генерал-губернатор Трент. Вопрос лишь в том, кто из вас отдал приказ, а кто — исполнитель.

— Спешу вас разочаровать, лорд Бекендорф, — Герат откинулся на спинку, сложив руки на груди. — Если бы я или генерал-губернатор желали бы вашей смерти, вы бы даже не увидели берегов Аврелии. Ваш корабль нашёл бы на рифах у Чёрных скал. Или вас бы просто нашли в порту с кинжалом в спине — очередной жертвой «дикарской жестокости». Мы не дети, чтобы устраивать такие… театральные представления с взрывами посреди улицы. Нет. — Он покачал головой. — Заказчика вашего убийства ищите там, откуда вы приплыли. В Кархандии. Возможно, в самом Иеовале, среди тех, кому смерть принца и лорда была бы на руку.

Лицо Бекендорфа оставалось каменным, но в его глазах мелькнула вспышка — не страха, а леденящего, безмолвного гнева. Герат попал в цель. — Как бы то ни было, — продолжил Герат, меняя тему так, будто только что обсуждал погоду, — вернёмся к делу. К вашим «поборам».

Бекендорф, сохраняя ледяное спокойствие, протянул ему свернутый в трубку пергамент с королевской печатью. Герат развернул его, пробежал взглядом по колонкам аккуратных цифр и через три секунды швырнул документ обратно на стол, как ненужную бумажку. — Двадцатая часть от всего этого.

— Двадцатую часть?! — Надменное спокойствие Бекендорфа впервые дало трещину. Он ожидал торга, но не такого унижения. — Вы не только мятежник, но и насмешник? В этом указе прописан абсолютный минимум того, что колония должна империи за пользование её защитой, законами и цивилизацией! — Защитой? — Герат громко рассмеялся, и в этом смехе звучала горечь. — Чьей защитой? От кого? От самих себя? Ваши «законы» здесь работают ровно до тех пор, пока у меня хватает солдат, чтобы их насаждать силой. А «цивилизацию» мы здесь строим своими руками, поливая её нашим же потом. Двадцатая часть. Это не обсуждение. Это мое окончательное и бесповоротное решение. Вы можете считать это налогом, я же считаю это платой за ваше безопасное возвращение в Иеоваль.

Бекендорф замер, его ум лихорадочно работал. Он проигрывал эту партию, и оба это понимали.

— Будьте благоразумны, генерал, — его голос стал тихим и опасным. — Куда вы денете все эти ресурсы? Корабли, руду, пряности? Ни одно суверенное государство, ни один уважающий себя торговый дом не свяжется с колонией, которая действует в отрыве от метрополии так, как ей заблагорассудится.

— Государства, возможно, и не свяжутся, — согласился Герат, и на его лице появилась та же хитрая, знающая улыбка, что была при упоминании Иеоваля. — Но в мире есть силы, которым плевать на ваши печати и признания. Им важны только цифры в контракте.

— О каких силах идёт речь? — спросил Бекендорф, но в его голове уже сложилась картинка: порт Урунья-Меле, десятки кораблей с парусами непривычного, тёмно-фиолетового оттенка.

— Неужели вы так и не догадались? — Герат мягко спросил, наслаждаясь моментом.

— Гильдия морских волков, вот кто торгует с вами.

В ответ генерал лишь слегка кивнул.

— Полковник, Грэнсби проводите лорда Бекендорфа до его корабля. Уверен, он стремится поскорее отплыть в Иеоваль с радостной вестью о нашей… плодотворной встрече. И лично проследите, чтобы на борт было погружено всё, что мы великодушно выделили в казну Его Величества. Ровно двадцатая часть. Будьте так добры.

Бекендорф поднялся. Он больше ничего не сказал. Его безупречный костюм, его холодная маска — всё это было теперь лишь картонными доспехами, разбитыми о грубую реальность колониальной власти. Он кивнул, повернулся и вышел, оставляя за собой не просто поражение в переговорах, а осознание новой, страшной реальности: империя уже не правила здесь. Здесь правили деньги и частные флоты, а такие люди, как Герат, были лишь управляющими в этой новой, безжалостной игре.

XI. Рэмзир

Как и обещал, Дарьян сразу после обеда повёл Рэмзира в Гроагский монастырь, попутно объясняя эмиссару, куда конкретно они держат путь:

– Гроагский монастырь возник около 1000 лет назад, примерно в то же время, что и Ветайя, которая тогда была лишь маленьким городом-государством, с трудом справлявшимся с натиском крупнейших держав того времени. Прошли годы. Ветайя разрослась, а монастырь, как был, так и остался очень закрытым заведением и настоящим кладезем знаний, хранящих всё, что было известно предкам. Именно поэтому здесь и только здесь находятся трактаты на протоилларианском языке. Как я и сказал, гроагские монахи не любят чужаков, – продолжал Дарьян. – Те, кто добровольно становится послушником и принимает унитаризм (обособленная ветвь гроагских монахов, дополнительные знания к иеовинизму), оттуда больше никогда не возвращается. Это очень закрытая и тайная организация, ревностно хранящая многие тайны.

– Вы говорите, что они не любят чужаков. Почему же тогда они согласились принять меня? Это потому что вы попросили? – спросил Рэмзир.

– Не совсем. Меня они тоже не особо то чествуют. Монахи согласились помочь тебе только после того, как узнали, что ты человек Мизаргино. У гроагцев, знаешь ли, очень хорошие отношения с кардиналом.

Эмиссар удивлённо посмотрел на великого герцога, так как ни о чём подобном Мизаргино ему не рассказывал, и спросил:

– Он был там? Был раньше в монастыре?

В ответ Дарьян усмехнулся, но сказал всё же своё мнение:

– Предполагаю, что был. Правда, никаких доказательств этого у меня не имеется. Если даже тебе, его ближайшему ученику, Его Святейшество не удосужился рассказать, то я и подавно этого не знаю.

Внезапно тропа, по которой они шли, пошла под гору, а вскоре путники вошли в какой-то грот и стали спускаться вниз по ступенькам.

– Куда мы идём? – спросил изрядно ошарашенный Рэмзир.

– В подземный ход, – даже не оборачиваясь, ответил Дарьян.

И вскоре посланник увидел перед собой гигантскую подземную гавань. Мерцающая вода канала терялась во тьме в обе стороны. В обе стороны протянулись канализационные воды, и лишь у причала покоилась гондола, у руля которой стоял мрачный человек в капюшоне, скрывающем пол-лица.

– Добро пожаловать в Подземную Ветайю. Дальше ты уже продолжишь путь без меня.

Рэмзир с опаской глянул на лодку и её мрачного гондольера, и, словно прочитав его мысли, великий герцог успокаивающе произнёс:

– Полезай. Не волнуйся, так и должно быть.

Рэмзир оценил ситуацию как на поле боя: один выход, неизвестный противник, окружение — сплошная вода и камень. Вариантов не было. Он шагнул в лодку, отметив про себя: десять шагов от лестницы до причала, камень — известняк, сыро, пахнет плесенью и тиной. Гондола тут же тронулась, бесшумно скользя в черный зев тоннеля.

– Куда мы плывём? –поинтересовался Рэмзир.

Однако его вопрос остался без ответа.

– Вы слышите меня? – спросил уже изрядно напуганный эмиссар, но ответом ему было всё то же гробовое молчание.

Обстановка становилась всё более и более пугающей и гнетущей, всё же было совсем не ясно, куда они плывут, кто его таинственный гондольер и каковы его намерения? Конечно, Дарьян был довольно опасным и загадочным человеком, точно имевшим немало личных секретов, вот только даже у него не было никакого резона врать посланнику и убивать того. Чувство опасности вскоре сменилось холодным, аналитическим беспокойством. Он начал считать повороты, отмечать ответвления тоннелей — всё было бесполезно в этой темной лабиринтовой утробе. Страх был не перед смертью, а перед исчезновением. Стать еще одной безвестной тенью в каменном чреве, о которой никто и не вспомнит.

Когда же Рэмзиру уже надоел весь этот долгий маршрут по Подземной Ветайе, страх начал брать своё, и посол начал подумывать о том, чтобы напасть на гондольера, они наконец-то приплыли.

Гондола причалила, и перед взором эмиссара возникли два человека, чьи лица были также наполовину скрыты чёрными капюшонами.

– Приветствую вас, о, наш гость, в царстве истинной веры, в монастыре имени святого Гроага, – как-то певуче и протяжно проговорил один из монахов.

– Я вас тоже приветствую, – сказал Рэмзир, спешно вставая из гондолы.

– Прошу вас, о, наш гость, следовать за мной, – также пропел монах, указывая правой рукой вперёд себя.

Эмиссар как-то неуверенно огляделся вокруг себя, но всё-таки пошёл вперёд за послушником. Второй же, всё ещё молчащий монах, пошёл за ними.

– О, наш гость! Архигносис велел отвести вас в нашу библиотеку и показать проилларианские книги. Приказ архигносиса священен, так что мы с радостью исполним его, но и вас, нашего гостя царства истины, я прошу прислушиваться к нашим словам и неукоснительно исполнять то, что я скажу. А главное: ни в коем случае не отходить ни на шаг.

– Скажите, есть или в вашем монастыре какие-то особенные реликвии? Мне просто кардинал Мизаргино рассказывал о нескольких из них, и я хотел бы лицезреть воочию эти древнейшие ценности.

– Гость не должен знать то и спрашивать о том, о чём ему и думать не следует, – протяжно произнёс монах.

Поняв, что большего он не узнает, всё ещё взволнованный Рэмзир лишь слегка кивнул головой. И монахи, решив, что на этом инструктаж окончен, больше не инициировали диалог. Вскоре троица начала подниматься по какому-то склону наверх в полной темноте, где светом были лишь два горящих факела в руках послушников. Проход, по которому они шли, был узок и мал: рукой можно было докоснуться до каждой из стен или нависающего потолка, с которого кое-где падали крохотные капли. Стены были практически гладкими, хотя в некоторых местах, то тут, то там, проглядывали какие-то надписи на неизвестном, точнее, словно бы забытом языке. Рэмзир шёл, касаясь плечом стены, запоминая каждый выступ. Тридцать семь шагов. Поворот налево. Ещё двадцать.

Некоторое время спустя Рэмзир почувствовал, что воздух изменился: вместо противной сырости вокруг веял запах старого пергамента и ладана. И только эмиссар это почувствовал, как подъём кончился, и троица пошла вперёд по абсолютно пологому, но от этого не менее узкому и, на удивление, абсолютно пустынному коридору, из которого во все стороны вело множество других проходов. Сто двадцать один шаг вперёд, слева 30 дверей, справа двадцать девять. Внезапно провожатый остановился и, сделав до противного искусственную улыбку, молвил:

– Вам сюда, – пропел монах, указывая бледной и костлявой рукой направо.

Рэмзир шагнул в новый проход и увидел перед собой небольшую комнату, которая походила, скорее, не на библиотеку, а на келью-скрипторий. Невысокие полки, груженные свитками и фолиантами, очень низкий, как, собственно, и везде, потолок, а конец библиотеки был вообще виден примерно в тридцати шагах. И что вновь было крайне странно, в библиотеке также абсолютно никого не было.

– Нужные гостю книги находятся по левую руку от него.

Рэмзир обернулся и увидел 13 свёрнутых свитков, написанных непонятным языком, на котором, однако, читались илларианские символы.

– По правую руку от нашего гостя находится стол и лампада.

– Благодарю вас.

– У покорного слуги нашего гостя есть иные обязательства, так что ему придётся оставить гостя, но гость может не беспокоиться, его покорный слуга вернётся через часа четыре, – пропел монах.

Рэмзир слегка поклонился в благодарность и, как только он остался один, сразу же кинулся к полкам и, схватив все 13 свитков, положил их на стол, а затем вытащил из-за пазухи несколько листов пергамента и карандаш. На этом эмиссар не закончил свою подготовку, а, отыскав в библиотеке среди множества разных илларианских книг несколько известных ему или посвящённых древнейшему эпосу, также сложил их на стол.

***

Первые два часа Рэмзир посвятил кропотливому копированию. Язык протоилларианских свитков был кошмаром для переводчика: символы не просто означали слова — они, казалось, вибрировали с разной частотой, стоило на них долго смотреть. Его уникальное зрение играло с ним злую шутку: алые обручи радужек выхватывали одни графемы, а голубые зрачки в их центре — другие, будто текст был написан в два слоя, видимых лишь под разным углом. Он записывал всё подряд, полагаясь на феноменальную память и надеясь, что смысл проступит позже, при сравнении.

Отложив свитки, он взялся за книги на классическом илларианском — толстые фолианты с комментариями гроагских монахов. Он искал перекрёстные ссылки, знакомые имена. И нашёл. На полях трактата «О природе истока и начальных этапах» чьей-то дрожащей рукой было выведено: «См. Свиток VII, Столп Тени. Где слепое око различает нить, там лежит путь к Землям За Закатом».

Сердце Рэмзира учащенно забилось. Он снова развернул седьмой свиток. И среди абстрактных описаний «сущностей, чей свет рождает тьму», его взгляд выхватил едва заметный рисунок: длинную трость с пустующем углублением в центре, в которой виднелась схематическая карта, искусно вплетённая в орнамент полей — спираль, пересекаемая прямой линией, в ключевых точках которой стояли те же странные, вибрирующие протоилларианские символы. Он перенёс схему на свой пергамент, добавив пометку: "Посох Дзёу? Спираль — путь? Линии — ключ. Найти похожие рисунки, вероятно, в Ветайе".

Времени оставалось в обрез. Он набросал краткий шифрованный отчёт для себя, используя личный шифр, придуманный ещё в Академии: *«Гроаг. 13 свитков. Язык — живой, двойной. Монахи — не хранители, а сторожа. Мизаргино знал. Свиток VII содержит ключ (карта-схема). Ищу “Посох Дзёу”, . Атмосфера — таинственная, полная неизвестных загадок»*.

Ровно в срок раздался щелчок замка. В дверь вошел тот же монах. Его лицо по-прежнему скрывала тень, но Рэмзиру почудилось, что его искусственная улыбка стала чуть уже, а взгляд — пристальнее. — Надеюсь, время нашего гостя прошло с пользой. Теперь позволь покорному слуге проводить нашего гостя. Гость, должно быть, очень устал.

Обратный путь казался короче, но Рэмзир знал — это обман восприятия. Он шёл, повторяя в уме каждый символ со схемы, каждый извив спирали. Молчаливый гондольер ждал у того же причала. Путь по чёрной воде теперь ощущался иначе. Раньше это была дорога в неизвестность. Теперь — дорога из логова, где он подобрал лишь осколок истины, но теперь знал, что вся картина куда страшнее и сложнее, чем ему представлялось.

Когда гондола причалила к знакомой подземной гавани, где его ждал слуга Дарьяна с фонарем, Рэмзир с удовлетворением и умиротворением вздохнул. В Ветайе он всё-таки мог чувствовать себя куда более уверенно и спокойно.

XII. Лорд Бекендорф

Поль Бекендорф сидел на палубе «Жемчужины ада», неподвижный, как изваяние, если бы не лёгкое дрожание пальцев, сжимавших хрустальный бокал с фруктовой ратафией. Напиток, обычно сладкий и игристый, сегодня казался ему густым, как сироп из полыни. Неужели всё закончилось так? Бесславным отступлением, с барской подачкой — двадцатой долей того, что по праву принадлежало короне? Его, властителя восточных равнин, выставили за дверь, словно назойливого просителя. Как это ни прискорбно, всё было именно так. Конечно, с одной стороны, задача получить добытые ресурсы и полученное золото из колонии вполне себе была выполнена, но с другой стороны – это была лишь двадцатая часть от общих богатств, данная к тому же не в долгих и непростых переговорах, а словно милостыню нищему. С барского плеча. С высокомерной усмешкой, которая жгла его изнутри ярче любого калёного железа.

Однако горше уязвлённого тщеславия было иное — отнятая власть. У него были королевские полномочия! Право вести следствие, вызывать свидетелей, вершить суд от имени короны над убийцами принца крови. А этот грубый солдафон, этот выскочка в генеральских эполетах, просто вытолкал его. Словно какого-то мелкого клерка, слишком назойливо тычущегося носом не в свои дела. В этом безмолвном унижении заключалась суть поражения: его статус, его право, его сама личность были растоптаны и объявлены ничтожными на этой чужой, пропитанной кровью земле.

Единственным положительным моментом был факт вполне удачного допроса этого террориста Фимелина. И мысли его, пока он плыл, вновь и вновь возвращалась к темному, душному помещению под урунейской крепостью. К лицу Фимелина, искажённому не столько болью, сколько абсолютной, животной потерей всякой надежды. Этот убийца рассказал довольно-таки интересные вещи. Правда не сразу, но в Урунья-Меле были действительно хорошие пыточные, чтобы раскрыть рот любому молчуну.

Оказывается, у них была целая ячейка, которая перед убийством принца Конналийского сумела отравить некого Фионисия, деревенского старосту, в Иакаре. Этот несчастный несколько лет назад переметнулся на сторону кархандийцев, воюя против поселян. За это, а также за непомерно высокие налоги, взяточничество и коррупцию они и убили его. Затем же некий молодой человек с густой бородой в одном урунейском баре поведал Фимелину о скором приезде в Урунья-Меле принца Конналийского, а возможно, и лорда Бекендорфа. То есть кто-то очень осведомлённый, скрывающийся под личиной «молодого человека с густой бородой» в портовом кабаке, точно назвал день, час и маршрут. Но так как об этом, кроме, естественно, наставника, знали лишь единицы во дворце: Луин IV, лорды ван Трой и Маркель и сестра короля Касиофея, круг подозреваемых заметно сузился. Тень подозрения ложилась на каждого, но в мыслях Бекендорфа она задерживалась дольше всего на последнем имени. Женщина с изумрудными глазами и тихими, неспешными речами, чей младший брат так удобно устранился от власти, а старшему осталось недолго править.

По этой самой причине, кстати, возвращение в Кархандию и в Иеовиль, соответственно,представлялось в новом свете и было вполне себе удачным и даже удобным обстоятельством. Однако задетое самолюбие не могло так просто оставить унижение от Герата, поэтому властитель восточных равнин поклялся отомстить обнаглевшему генералу, например, отправив того.

Когда корабль отплыл уже достаточно далеко, чтобы равнинная гладь Аврелии перестала быть видна, а вокруг виднелась лишь бескрайняя свинцовая гладь Марийского моря, Поль Бекендорф отправился к себе в каюту, чтобы написать подробный отчёт о всём том, что с ним случилось. Пространство здесь было его царством: строгий порядок, лакированный письменный стол, тяжелые серебряные чернильницы. Он сел, достал лист бумаги с личной водяной печатью — не королевской, а своей, с фамильным гербом Бекендорфов. Писать королю было бы глупостью. Луин итак утонул в вине и жалости к себе, не зачем понапрасну беспокоить старика. Писать следовало тому, кто предвидел всё это, своему наставнику, всё-таки именно этому человеку он благодарен за спасение своей жизни, и именно этот человек хотел, чтобы Бекендорф отправился вместе с Миастом, и, похоже, всё было не зря.

Он развернул лист гербовой бумаги и вывел твёрдыми, лишёнными суеты буквами: «Многоуважаемый великий герцог Дарьян II…»

Он приступил к письму. Каждое слово взвешивалось, каждая фраза была дипломатическим актом. Он описывал не только наглость Герата и тень над Трентом, но и контуры зарождающегося союза мятежных колоний с Гильдией морских волков — прямой угрозы ветайским торговым путям. Он намекал на утечку информации при дворе, осторожно называя имена всех подозреваемых.

Когда письмо было закончено, запечатано его личной печатью и передано гонцу, который немедленно отплыл на небельшом тендере в Ветайю, Бекендорф потушил лампу. В темноте каюты его лицо, обычно столь бесстрастное, осветила тонкая, ледяная улыбка, предвкушающая, что игра только началась.

XIII. Трент

Ночь была великолепна и одновременно с этим абсолютно проста. Сначала они вместе с кархандийкой развлекались в постели вдвоём, но такая обыденность вскоре наскучила Тренту, и он позвал третьей местную поселянку: грузную и упитанную женщину с цветом кожи, напоминавшей полированный эбен, купленную у одного из вождей. Она не была обучена услужливости кархандийских куртизанок, так что с ней совладать было сложнее, но мужчина в итоге справился и получил от этого глубокое, почти что философское наслаждение. Здесь, в этой комнате, он повторил в миниатюре то, что делал с целым континентом: сломил волю, подчинил хаос, утвердил порядок.

Конечно, Лона какое-то время слегка ревновала, всё же девушка привыкла, что её пассия принадлежит исключительно ей одной. Однако, как это часто бывает у представительниц прекрасного пола, когда толстая негритянка ушла, а Трент вернулся в постель, его пальцы, ещё пахнущие чужим потом, нежно вплелись в её светлые волосы, и обида её растаяла, как утренний иней под солнцем, потому что наступал второй, тайный этап ночи — тот, что принадлежал только им. Тогда уж, после долгожданной любви и после божественных и долгих ночных разговоров, которые Трент, будучи ещё тем романтиком, так обожал и без которых не мог представить ночь, Лона искренне радовалась и гордилась тем, что практически каждую ночь генерал-губернатор проводит именно с ней. И она же была его единственным свидетельством того, что под латами всё ещё бьётся человеческое сердце.

Ближе к рассвету, когда девушка ещё спала, Трент поднялся со своего ложа. Его лицо, смягчённое минутами покоя, вновь стало резким, как клинок. Он переступил порог соседней комнаты — и попал в другой мир. Здесь царил аскетичный, функциональный порядок. Ни намёка на роскошь, трофеи или украшения. Суровая дубовая мебель, испещрённые пометками карты на стенах, шкаф с парой безупречных мундиров. В углу, как священные реликвии, стояли несколько образцов оружия: от простых, видавших виды шашек до двух блестящих и всё ещё прекрасно работающих артиллерийских пищалей.

Сначала он взял в руки отчёт полковника Лемана о подавлении восстания пустынников. Его глаза, холодные и пронзительные, выхватывали не хвалебные фразы, а цифры: потери патронов, износ пушек, количество убитых варваров, объём захваченных в плен. Он мысленно сравнивал их с тем, что было в тот момент, когда он ещё лично находился в Саабарской пустыне и занимался пустынниками. С тех пор эффективность особо не просела, но всё же потери в живой силе при зачистке пещер растут, так что полковнику нужно доставить больше ручных гранат и осветительных ракет. Быстро начеркав приказ и ответ Леману, он протянул руки к тонкому, аккуратному пакету с личной печатью Герата. Первые строки казались вполне обычными: возможный мятеж в урунейском округе ликвидирован, все боеприпасы в деревне Иакара отобраны, людских потерь нет, а местное население относится к армии лишь с раболепием и уважительным страхом. Затем же, когда Герат стал описывать ситуацию с приездом Миаста Тиндорка и Поля Бекендорфа, а также покушением в Урунья-Меле, Трент стал читать донесение уже более внимательно. Когда же генерал стал описывать, как он избавился от докучливого лорда, Трент несколько раз усмехнулся и мысленно похвалил своего сослуживца за проявленную смелость и смекалку. Тем более, сам генерал-губернатор прекрасно знал и ненавидел Бекендорфа, поэтому в глубине души ему было очень приятно, что его враг так сильно унижен. Однако в то же время своими действиями (двадцатая часть, изгнание посланника короля Луина) Герат нарушил несколько указов, а точнее, взял на себя слишком уж много власти и ответственности. Герат уже по сути стал вторым человеком в Аврелии, ведь остальные то генералы всегда вначале советовались с Трентом по решению всех основных вопросов, а Герат действовал самостоятельно. Казалось, что он становится, если ещё, конечно, не стал, хозяином положения.

И тут генерал-губернатора осенило. Он взял чистый лист бумаги, чернильницу и стал писать...

«Генералу Герату. Ваш отчёт получен. Решительность, проявленная вами в деле с королевскими эмиссарами, заслуживает внимания. В условиях меняющейся обстановки подобная инициатива является ценной. В связи с этим ваша задача меняется. Экономические интересы Аврелии требуют присутствия в Ветайе. Вы назначаетесь полномочным представителем с чрезвычайными полномочиями для ведения переговоров с Гильдией морских волков. Подтвердите нашу готовность к сотрудничеству и выслушайте их условия. Действуйте по своему усмотрению, но помните об ответственности. Сроки — сжатые. Успех этой миссии критически важен. Отчитывайтесь лично мне. Все сообщения — только через лейтенанта Рейнера или моего оруженосца Дигдана. Генерал-губернатор Трент.»

Он перечитал письмо — всё было идеально: похвала, повышение, ответственная миссия, и ни единого слова лжи, скорее, наоборот, повышение для Герата, а для Трента — отсутствие в Аврелии возможного соперника. Пусть теперь попробует быть хозяином положения там, где правила пишут не пушками, а кошельками, а его доверенные люди, Рейнер и Дигдан, будут его глазами и ушами.

Письма были вручены гонцам. Дело сделано. Возвращаясь в полумрак кабинета, где уже серела предрассветная мгла, Трент услышал сонный, тёплый голос Лоны из опочивальни:

XIV. Рэмзир

Вернувшись к себе в комнату, Рэмзир запер дверь на засов — жест наивный, если учесть, где он находится, но необходимый для его нервов. Он хотел сесть за стол и написать письмо Мизаргино, но тело отказалось подчиняться. Волна усталости накатила внезапно и беспощадно в ту же секунду Рэмзир почувствовал, что на сегодня он больше ни на что не способен. Монастырь словно бы высосал из него все силы, а в подсознании всё ещё витал сладковато-кислый запах древней кожи свитков, смешанный с холодным камнем, поэтому в это мгновение эмиссару хотелось лишь одного — лечь в кровать и отправиться из этой лживой и пугающей Ветайи в Земли За Закатом, так что посланник почти сразу же, придя в комнату, воплотил свою идею в реальность, и вскоре был уже там, в другом мире. Сны пришли мгновенно, но это не были сны. Он снова плыл в чёрной гондоле, но теперь вода светилась тусклым фосфоресцирующим светом, а на стенах тоннеля пульсировали и перетекали те самые протоилларианские символы. Они не были статичными знаками — они были живыми и словно бы передвигались по стенам, совершая какой-то таинственный ритуал. Гондольер обернулся, и о, ужас! под капюшоном не было лица, лишь две глубокие впадины, из которых сочился тот же фосфоресцирующий свет. Рэмзир попытался закричать, но звук потерялся в гуле подземной реки. Он проснулся с судорожным вздохом, в предрассветных сумерках, с головой, тяжёлой, как после ночной попойки, и сердцем, бешено колотившимся о рёбра.

Был рассветом и, верный своей привычке, Рэмзир мгновенно вскочил с постели, и уже после недолгой зарядки, решил принять ледяной душ. Холодная вода смыла пот, но не смогла смыть ощущения липкой чуждости. Закончив со своим туалетом, Рэмзир вернулся за стол, думая, что же написать своему наставнику. Слова Дарьяна о прошлом Мизаргино в Гроаге, словно навязчивый мотив, стучали в висках, выстраиваясь в три чётких, ядовитых вопроса: правда ли это ? (всё-таки великий герцог был явно не там человеком, которому охотно веришь на слово), знал ли кардинал, что за знания хранятся в монастыре и что Рэмзиру придётся отправиться именно туда? а если знал, почему не рассказал такой любопытный факт из своей биографии? И главный вопрос — что за реликвии хранятся в Гроаге? Чтобы понять это недостаточно просто написать кардиналу, необходимо самому сходить в Гроагу ещё раз. Правда, монахи вряд ли пустят незваного гостя вновь в свою обитель, а если даже и пустят, то точно не покажут ничего нового и полезного.

Ветайя раскинулась за окном, просыпаясь в утренней дымке. Весь город казался теперь гигантским криптограммой, таящим в себе множество непонятных загадок. Рэмзир так и не понял смысла тех переговоров между Дарьяном и Регрой. Существование Подземной Ветайи и целая сеть её каналов, ведущих в неизвестном направлении — он отчётливо видел несколько ответвлений от основного пути, плывя на лодке, — поражали сильнее любого дворца. А странные и загадочные монахи в капюшонах, показывающие лишь крохотную часть своих знаний, лишь тринадцать неестественных свитков из возможного океана древних текстов, только подтверждали его мнение, что абсолютно всё здесь было фасадом, теперь, за этим фасадом Рэмзиру предстояло вести свою собственную войну — войну за правду.

Вначале посланник хотел написать письмо на кархандийском языке, но вскоре отказался от этой затеи, так как подумал, что шпионы Дарьяна, скорее всего, вскроют и прочтут написанное, а кархандийский язык, хоть и не так популярен, как гаузанский, говорящих на нём всё равно немало. Вспомнив, что за последние дни, он немного выучил илларианский, эмиссар решил написать письмо на нём. Работа началась, и она оказалась пыткой. Описать события последних дней на языке философских трактатов и заклинательных формул — это всё равно что пытаться нарисовать портрет с помощью циркуля и линейки. Благо, в его комнате имелся гаузано-иллариаснкий словарь, которым Рэмзир не преминул воспользоваться.

Рэмзир писал на илларианском, подробно расписывая всё то, что вычитал из книг в ветайской и монастырской библиотеках, а также всё произошедшее в Гроаге. Естественно, Рэмзир также написал про то, что узнал от Дарьяна про прошлое своего наставника. Переписанные же и практически полностью неясные тексты на протоллариаскном языке, Рэмзир просто-напросто вставлял в текст, надеясь, что кардинал сумеет их перевести. Безумно уставший, но довольный собой, посланник лишь в самом конце письма написал на кархандийском: «Остаюсь пока что в Ветайе до получения вашего ответа. Жду дальнейших приказаний».

Закончив письмо, Рэмзир перечитал его и, убедившись в правильности и отсутствия ошибок, положил в тол, пообещав отнести самолично на почтовое судно. Сделав это, кархандиец откинулся на спинку стула и внимательно вгляделся в карту. Он быстро нашёл глазами Ветайи, и тут его словно бы осенило. Неясно был ли это обман зрения или всё взаправду, но Рэмзир отчётливо увидел две линии от Ветайи: одну направо, другую налево, которые внизу карты вновь соприкасались, образуя фигуру похожую на треугольник. Одной точкой была Ветайя, другой — чистая гладь Безымянного океана, а третьей — точка в Саабарской пустыне в далёкой Аврелии на юго-востоке. Три точки координат, три возможные сокровищницы.