Наследие Драконьей Крови

Продог

— С начала ничего не существовало. Была только пустота. Тёмная. Но потом в этой тьме появился свет, а за ним и другие. Появились первые звёзды в этой тьме, а за ними и то, на чём мы ходим до сих пор — наша земля. Но на тот момент она не была такой, какой мы видим её сейчас, она была камнем. Звездой, что раньше светилась среди своих собратьев, но её свет потом угас. И как-то раз на этот камень упали звёзды, что блуждали по просторам тьмы. Каждая звезда поделилась своей искрой с камнем, так появилась трава, вода, небо. Это малая красота жизни. Потом другая звезда подарила ещё жизнь, создав прекрасное создание, а за ним и других. Те получили от звёзд искры и стали творить «чудо» — другие виды. Дети звёзд породили и своих детей, а те — своих, и те — своих. Но мало кто мог обладать тем, чем обладали их родители, и их дети стали называть их богами. Только у каждого момента в жизни происходит и не… — не успела договорить свою историю женщина, как дверь дома распахнулась от резкого удара. Две девочки слушающие историю пороняли свои игрушки. Одна уронила куклу из соломы, а вторая — маленькую вырезанную игрушку в виде дракона.

— Ох ты ж, какой ливень, — в дом вошёл высокий мужчина, пригнув голову, чтоб не удариться об дверной косяк, а за ним — трое мальчишек с разницей в росте. Первый доставал отцу по пояс, второй — до плеч брата, а третий — ниже второго брата, при этом ему было по колено мужчины.

— Братишки! — девочка, что уронила дракона, побежала к братьям, собираясь обнять, но тут же остановилась, заметив, что они мокрые.

— Боги милостивые, — увидев, как с детей и мужчины льётся вода, та быстро вытерла руки и бросилась к ним, помогая младшему развязать верёвку, чтоб снять толстую шляпу из сена. — Мальчики, быстрее снимайте с себя мокрую одежду и бегом в бочки с готовой водой. — Она указала на закрытую деревянную дверь и, сняв шляпу, перешла к мино - "традиционный японский соломенный плащ."

— Мам, но мы… А-а-пчхи! — чихнул средний.

— Вот и чихать стали. Авродар, помоги братьям. Папа сам разберётся. — Старшая сестра принимала с рук папы добытые в лесу фрукты и орехи. Услышав просьбу матери, та при помощи магии переместила по воздуху корзинки к столу, на котором были разложены тарелки, кружки и глиняная посуда посередине.

— Ух ты! А наша старшенькая девочка уже и такое может, — возрадовался отец от способности дочери. Та от похвалы плечи подняла, головку прижав с улыбкой. Пока девочки помогали братьям, отец семейства занёс кабана в помещение.

— Ой, нет! Быстро в погреб! — Увидев добычу с охоты, мама показала на улицу.

— Слушаюсь, хозяюшка, — мужчина вышел из дома, понеся за собой не только кабана, но и привязанных за лапы зайцев.

Раздевшись до нижнего, мальчики побежали в комнату, куда им указала матушка. Братья заняли вместе бочку, где была налита тёплая вода. Старший из братьев направил руку на железный таз. Крышка сдвинулась сама по себе, и вода, что была там, пошла змейкой в их воду. Братья встали по сторонам, чтоб кипяток их не ошпарил. Почувствовав, как вода стала ещё теплее, змейка оторвалась от воды и вернулась в свой таз, закрыв ту самую крышку. Братья по очереди стали окунаться в воду, расплёскивая её и смеясь от данного развлечения.

Младшенькая из дочек принесла братьям тряпки, чтоб те вытерлись, и рубахи со штанами. К ним зашёл отец, снявший с себя промокшую одежду.

— Так что у вас тут? — опустил руку по локоть. — Нет. Такое ваша мама не примет. — Из руки стали выходить пузырьки, потом больше, и больше.

— Папа, всё! — младший крикнул папе. Пузырьки прекратились, рука вытянута с малым покраснением. Мама забежала в умывальню. Коснувшись бочки, та ошпарилась.

— Игдраил! Владымир мог вскипеть от такой воды! — та взяла тряпку, показывая младшему вылезать. Увидев покраснения на коже, когда ребёнок вылез, та на малом расстоянии от кожи расправила ладонь, из которой вышло свечение. Покраснение ушло. — Найдамир, ты когда воду набирал, всё было хорошо?

— Мы воду расплескали, видно, из-за этого она стала снова холодной, — ответил старший.

— Папа хотел, чтобы мы согрелись, и ты не переживала, — ответил средний.

— Раз вы так говорите, папа сегодня не будет руганым, — посмотрела на папу. Тот показал на бочонок, собираясь сказать. — Быстрее вылезайте, как согреетесь, и за стол. Сегодня уха и картошка с олениной.

— Ура! — крикнули братья.

— Салат никто не отменял, — опечалились. — Перед сном молоко с мёдом дам, чтоб и ночью прогрелись.

— Хорошо, — ответили дети синхронно.

Оставив старших братьев с папой в умывальне, мама с младшим сыном пошли в семейную комнату, вытирая и одевая его.

— Мам, я уже не маленький. Я сам состоянии одеваться.

— А для меня вы все всегда останетесь малышами. Как ты, так и твои братья и сёстры.

— Я люблю тебя, мам.

— Я тебя тоже.

— А меня? А мне?! — выбежала из двери младшая дочка.

— И Авродар, и Найдамира, и Зимдира, и тебя с Владымиром, и вашего невылупившегося братика или сестрёнку. И папу вашего тоже люблю. Моей любви на всех хватит, — мама обняла мальчика и девочку, поцеловав каждого в щёчку…

***

Спускаясь по каменным ступеням в глубокую темницу, группа опустилась до последней ступени. Впереди стоящий отличался от других, он держался более величественно.

— Ваше величество, — сказали хором двое солдат у большой железной двери.

— Без происшествий? — задал вопрос король.

Солдаты переглянулись. Один прокашлялся, другой шмыгнул.

— Сегодня тихие. Особенно женщина.

— Женщина? — задал вопрос эльф.

— Вы поймёте, лорд Морнэмир, — шмыгнул тот же самый солдат.

— Ну-у… Посмотрим на них.

За дверью. За несколько минут до этого.

— Ай-2.

— Попал.

— Бей-2.

— Попал.

— Вэй-2.

— Да хватит!

— Убил?

— Попал!

— Гэй-2.

— Убил! Да как так? Ты… Ты… Жулик! Как ты смог? Я в тебя ещё ни разу не попала, а ты троих воинов и лучника теперь убил.

— Сказать тебе честно, Владли, я изначально не хотел браться за края, а у тебя так выходит, что… получается. Но это ещё не победа. Давай дальше. Может, отыграешься.

— Обязательно отыграюсь. Так…

— Вообще-то, я иду. Так… Джэй-2.

— Мимо. Так… Жэй-4.

— Мимо.

— Да за что, блин?!

— Такс… — водя пальцем по нарисованным квадратам, что были пусты, и квадратам с точками и зачёркнутыми полосами в четырёх квадратах и одной тройке по верхней части поля битвы, выбирая, куда нанести удар. Палец опустился в нижнюю часть поля. — Джэй-5.

— Мимо, — заметив лёгкий выдох своей сестры, что сидела напротив него по другую сторону камеры. Их разделяла решётка с маленьким коридором, но и это им не мешало развлечься, играя в «Поле сражений». — Теперь я… Пускай будет Е-4.

— Попала.

— Ура! — увидев улыбку радости от малой победы, та поставила полосу. — Эм… Е-3?

— Попала. Идёшь смело вниз.

— Ну, зачем?

— Что «зачем»?

— Это же подсказка. Ты обещал.

— Я ничего не делал, — показал ей ладони, что были покрыты пылью.

— Хм… — надула губы. — Е-5.

— Уби-и-и-ла.

— Ты просто подсказал.

— Но посмотреть, как ты улыбнёшься, куда приятнее, чем видеть тебя печальной, — та посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Извини.

— За что, Владли? Это только игра, а в бою ты молодец, — посмотрел на дверь из железа. — Похоже, кто-то идёт… и много.

— Ну, посмотрим, кто на этот раз.

Звуки прокручивания замка, колёс, щелчки…

— Зачем столько замков? — посмотрела Владлина на брата.

Дверь открылась.

— Зачем столько замков? — задал вопрос король.

— Так, девчо… — хотел договорить солдат, как та самая девчонка посмотрела на него с наклоном головы. — Я лучше промолчу.

— Здравствуйте, дорогие мои гости. Хоть мы вас и грубо привели в данное место…

— А можно к делу? — перебила короля Владлина.

— Можно. Вы голодны?

— Нет, — сказал брат, но живот заурчал у девушки. — Скажите, что вам нужно, поскорее, и мы уйдём, — мигнул сестре.

— При этом оставаясь здесь, — показал король ладошками на помещение.

— Ваше величество, так они выбегали из камер 6 раз и 4 раза сами возвращались, — толпа посмотрела на солдата. — Извините.

— А когда ещё 4 побега совершили? — задала вопрос Владлина.

— Ну, я 4 раза выходил, — все уставились на брата. — Так вы сами виноваты, что условия жизни здесь сделали не для дам. Одеял нет, — загнул палец, — уборной нет, еда ужасная, подушек нет, и воды, чтоб умыться, тоже нет. Вон как у моей сестры живот заурчал.

— Так ты 5 пальцев загнул.

— Одеяла и подушки за раз взял. А ты что выходила?

— Так эти гады не отвечали, где ты. Вот и пришлось…

— Теперь понятно, почему на 2 заходе и на 4-м солдаты менялись так часто.

— Так тебя не было! Вот я…

— Мы пришли к заключённым или попали в семейную ссору? — приблизился эльф к уху короля.

— Да я вот сам удивлён, — смотрит на брата, то на сестру, теперь на брата. — Так, СТОП!

— РОТ ЗАКРОЙ! — крикнули синхронно брат с сестрой.

Король и его свита удивились данной выходке.

— Вы хотя бы знаете, кто я?

— Мужик с улицы. Вот кто! — подняла голос Владлина.

— Лучше дайте ей…

— Так я больше не намерен это терпеть, — вышел вперёд двухметровый мужчина широкоплечий, накачанный и бородатый. — Перед вами его величество Каэл’тур Даркнес. Из древней крови Абиссаров - "демон".

Брат с сестрой посмотрели друг на друга, потом на короля, что был ниже сестры или с ней одного роста, не столь сильный — просто палка, и лицом вышел как милый люмиэлангелочек, что муху не обидит. Посмотрели потом вновь друг на друга и засмеялись.

— Кровь Абиссаров! Ты слышал, Владымир? Ооо, бездна, у меня живот болит как от смеха, так и от голода, — Владлина стала бить ладошкой в пол.

— Ха-ха-ха. Я скорее поверил бы, что он полугном. Хотя нет, пальцы не такие огромные! Хотя погоди… — посмотрел на короля. — Да в нём ничего нет огромного! Ха-ха-ха, ай… — резкое поднятие грязи с земли попало в глаза и тут же село на землю, словно на поверхность пыли что-то постелили. Комната стала чистой от пыли.

— Вы обнаглели?! — Владлина резко встала с земли, выпустив когти.

— Лучше тон поубавь, — высказал эльф.

— Лучше уши притупи, эльф. Аль, подраться хочешь? Я не против.

— Тц. Дикарка, — от данного прозвища Владлина бросилась к решётке, схватить эльфа и ударить об прутья, но тот отступил, от чего девушка и так тонким телом не смогла дотянуться.

— Морнэмир, — король посмотрел на эльфа, потом на девушку, та — на брата, что продолжал сидеть на месте. — Извините за нелюбезность со стороны моей свиты, охраны и архитектора. Хотя третье точно не мой рабочий. Позвольте мне представиться: я Каэл’тур Даркнес. Из древней крови Абиссаров. Как вас уже уведомил мой дорого почтенный товарищ. Но большая причина вашего прибытия сюда такова. Я собираюсь объединить наш остров в одну целую столицу.

Услышав это, брат с сестрой стали вновь смотреть друг на друга, сестра прямо продемонстрировала своё недоумение. А брат встал с пола.

— Ну, это ваше дело. Нам-то что с этого?

— Есть дело. Но это позже. Сначала хочу рассказать, — щелчок пальцами, и дверные камеры открылись, — об объединении острова. Можем обсудить данную тему у меня в кабинете, где подадут закуски, или в столовой с большим набором еды, — девушка два раза моргнула брату.

— Столовая.

На них не надели наручники или магические блокировочные браслеты. Они пошли в середину крепости, как предполагали близнецы. Впереди король, за ним охранник и эльф, брат с сестрой, здоровяк и кто-то обмотанный с ног до головы в тёмную ткань.

Поднявшись по лестнице до нужной двери, те вышли в большой зал с большим количеством народа. Кто-то ел за столами, поедая мясо как крупных, так и мелких масштабов, кто-то вёл просто разговор об оружии. Заметив прибывших, гомон приутих, но при этом продолжался. Когда король проходил мимо рядов, многие замолкали и начинали вновь свой разговор. И были те, что смотрели на хрупкое тело Владлины в потрёпанной одежде с босыми маленькими ножками.

— Я знаю, что ты чувствуешь, но потерпи, — сказал ей брат, идя дальше с поднятой головой.

— Оооо, ты даже не представляешь, что я чувствую и на что готова, когда голодна, — у той уже снова когти появились.

— Вы тогда сразу от трапезничаете или можете два дела… — не успел договорить король, как у Владлины белки глаз почернели, радужки стали ярко-синими с белыми полосами.

Те, что сидели рядом, сразу напряглись. Многие, что держали в руках кружки, куски мяса или же овощи с фруктами, положили их на свои тарелки и стали браться за кухонные ножи или сжимать ладони в кулаки; были и те, у кого искрились руки. Были готовы вступить в бой с девушкой, что уже стала бледнее обычного.

— Владли, успокойся, слышишь, — Владымир положил свои ладони ей на плечи, что были напряжены. Девушка резко опустила голову, направив взгляд на пол и начиная громко дышать. — Потерпи немного, и мы скоро уйдём, — по тому, как часто поднимались и опускались плечи, многие заметили, как их темп стал замедляться. Когти становились меньше, бледность стала исчезать. Только глаза из чёрного цвета стали красными, но вернулись в своё прежнее состояние. Собираясь упасть, брат успел её подхватить.

Группа стояла и наблюдала за всем происходящим. Король подошёл к ним. Из-за того что девушка была уставшей и слабой как от темницы, так и от прошлого побоища, когда их схватили, и данная ситуация ей была не столь приятна.

Сняв с себя плащ, неизвестный передал его королю, а тот — брату. Накинув на девушку, прикрыв её.

— Как часто происходят такие всплески?

— Лучше не здесь, и давайте поговорим наконец.

— Хорошо. Несите блюда в отдельную комнату! — от крика короля многие продолжили трапезу.

Владлина прижала ворот плаща сильнее и продолжила с братом путь, сказав шёпотом: «Прости».

Пройдя зал трапезной в первую комнату, что оказалась местом, похожим на кабинет с записями ингредиентов. Поняв, что они в кабинете главной кухарки, та сначала будет в бешенстве, но увидев тощее тело Владлины, сразу успокоится и сразу побежит за добавками.

И долго её ждать не пришлось — с её помощницами, что принесли блюда на 10 персон.

— Кушайте, бедолаги. Наедайтесь как следует.

Владлина без всякого стеснения накинулась на еду, уплетая в обе щёки.

— Владли, ешь медленно и начни с жидкого для начала.

— Сом начхинай, — с набитым ртом ответила она брату.

— Ох, какой аппетит, — кухарка сказала помощнице принести отдельно пирожки им с разными начинками для людей.

Владымир смотрел, как его сестра ела с аппетитом, радуясь теперь, что она будет сыта. Хоть он и приносил еду, но этого им, а точнее ей, было мало.

— Так зачем вам нужны мы? И что за объединение вы говорили?

— По мне на вид так и не скажешь, сколько мне на самом деле. Но я жил в то время, когда появились кровавые ведьмы. — Владлина замерла. — Тогда многие объединились, чтобы остановить их. Многих видов и народов мы потеряли в то время. Хоть и был согласован договор между жителями из пустыни Хаоса и многими землями… Но мало кто сдерживает слово. Особенно люди, что не живут долго. Они стали бороться потом за власть и территории, хотя вам это и самим известно. В общем, за столько лет мне пришла мысль объединения народов ради одной цели.

— Типа создать единый остров, по которому все ходят, — предположил Владымир направив свой взгляд, услышали все чмок, вышедший из ротика Владлины, косточка куриной ножки без мяса и набитые щёки. Та лишь направила конец ножки в другую сторону, посмотрев на брата, демонстрируя: «Я ем, и мне можно. Так что не лезь».

— Именно. Многих, кого вы видели в трапезной и вот здесь, — повёл рукой по комнате, — были изгнаны, ушли сами из своего племени и народа. Стали, скажем, отшельниками. Как и вы.

— Мы не они, — высказалась Владлина, засунув перед этим грибы в рот, приготовленные на костре или на сковороде.

— Разве? — вступил в разговор эльф, смотря, как Владлина на него посмотрела, выпуская молнии. Тот хмыкнул. — Был наслышан, что вы жили вместе с бывшим солдатом, ставшим грабителем, и обучавшим вас… — не успел сказать эльф, как его облили жидкостью из кубка. При этом сам кубок стоял на месте. — Неожиданно… но стоило ожидать, — облизнул угол рта, испробовав на вкус данной жидкости, что влетела в него без движения рук.

— …Также я знаю, кто вы и чем занимались всё это время, — продолжил король, забыв сразу данную сцену. — И кроме этого, и то, что вы дети Игдраила.

Услышав это, комната погрузилась в резкое молчание, сами свечи, что были до этого слышны, затихли и замерли на одном месте. Владлина не успела проглотить то, что было у неё во рту, осталось там же. Владымир так и стоял со скрещёнными руками, но то, как на его лице стали появляться рельефы в виде треугольников, а потом и вовсе чешуя чёрного цвета…

— Не смей произносить его имя, — его голос изменился, стал звериным, грубым, слова рычали и предупреждали о плохих действиях. Сестра глотнула.

— Я в курсе и про то, что у вас есть сестра и трое братьев, которые обосновались на одном острове, что похож на тело Перводракона. "Перводраконы жители выбравшиеся из Бездны." А вы решили остаться здесь. Нет, это ваше дело. Но такие, как вы, мне нужны, и, зная, что твоя сестра страдает от переизбытка энергии… — услышав это, теперь и Владлина стала превращаться. Глаза стали чёрные, когти длиннее, кожа вновь стала бледной. — Так что мы оба получаем выгоду. Твоя сестра может выпускать весь свой запас энергии на войну и возможно, как и ты, обратиться полностью в дракона. А вы мне нужны с вашими талантами. Владымир, ты превосходный стратег и командующий. Пока ты был грабителем, все ваши нападения-грабежи происходили успешно. Владлина, тебя обучали сама матриарх последняя из своего народа, дав знания и контроль. Но и этого тебе мало, ты хочешь обладать всеми семью законами хаоса.

Услышав это, спутники короля были в шоке. Увидев их удивление, похоже, они не знали… но теперь знали и понимали, насколько эти двое… точнее, эта девушка опасна.

— Похоже, вы много чего о нас узнали, — сказала Владлина, бросив откусанный ей гриб. Встав со стола.

— Можете считать меня кем хотите, но я предлагаю вам дать возможность в том, чтобы многие из народов объединились в одно целое. Вы же сами видели, что многие делают с теми, кто им попался на пути: их продавали на чёрном рынке. А многие называют то время дуростью и трусостью… Ваше дело решить и сделать выбор.

Брат с сестрой посмотрели друг на друга, пока король подозвал эльфа, и тот дал свёрток. Раскрыв его, Владлина с Владымиром отвернулись ото всех, пытаясь как бы договориться между собой.

— Я ему не верю, — сказала с подозрением Владлина, в один момент схватив зелёное яблоко и откусив первый кусок.

— Знаю, — положил ладонь ей на плечо, притянув ближе, и положил вторую ладонь. — Послушай, если это поможет, то ты не будешь стра…

— Я и так себя хорошо чувствую, — с рычанием сказала она ему, но, осознав, с кем она так заговорила, опустила голову. — Прости.

— Владли, ты не виновата в том, что с тобой происходит, — он встал перед ней. — Если это поможет, то ты сможешь прожить спокойно… без всяких проблем, — она смотрела в пол, держа в воздухе яблоко, один раз откушенное, а сама держала себя руками. — Давай ты постоишь, подумаешь, а я пока посмотрю, что выйдет, — он взял яблоко и дал его Владлине в ладонь.

Подойдя к столу, где лежала карта с непростым изображением острова, а с полными рельефами видимости и тем, как текли реки и были видны волны в озёрах.

— Таких карт мало, — сказал ему король, стоя на стороне «Ледяная пустошь» - "север". — Да и картографов такой масти, как пятьдесят лет, нету в живых, — поднял глаза. — Могу рассказать о данном плане по завоеванию, но можете и свою точку зрения предоставить.

Владымир встал в сторону «Остр-Арид» - "юг".

— Всего мы собираемся завоевать пять главных королевств людей, — взмахом ладони на карте появились фигуры с коронами. — Три территории эльфов, — по щелчку появились фигуры разных эльфов: Эльдары - "Высшие эльфы", Кхазад - "Горные эльфы" и Сильваны - "Лесные эльфы". — И кроме них территории Крагги - "Орки" и Груллы - "Тролли".

Услышав это, Владымир хмыкнул, смотря на карту с фигурами. Больше стратегия по масштабным точкам по завоеванию, но с крагами будет вопрос. И мало кому известно, где обитают груллы.

Хоть груллы и тупоголовые создания, но они научились за столько лет выживать в местностях.

— Скажите честно, — к столу приблизилась Владлина. — Насчёт груллов — это шутка, — это звучало как утверждение, а не вопрос.

— Нет. Груллы имеют малые возможности размножения, но… — на карте появились красные точки в области Тёмного леса, Леса Марифан и нескольких равнин. — в последнее время их нападения участились. Они стали не только нападать на проезжих по дорогам, но и по деревням.

— Больше похоже на зачистку груллов, — вывел свою гипотезу Владымир, смотря на Владлину, как та от увиденных пятен ужаснулась.

— Можно и так сказать, но нашей целью будет объединение.

— А что с боргунами - "Гномы" и другими расами? — спросила Владлина, показав на высокие горы в сторону «Ледяной пустоши», где обитали в основном боргуны, кхазад и крагги.

— Насчёт боргунов тут такая проблема… — начал говорить король.

— Они больше стали вести отшельническую жизнь, — ответил эльф.

— То есть? — спросила Владлина, перевернув стул спинкой к столу и села, раздвинув ноги. От чего часть мужчину как то заулыбалось, а кто-то стал смотреть куда-то.

— Точно не известна причина, но и те, что с нами, из разных Бригад, — ответил король, выпрямившись от стола.

Проведя по карте, красные точки исчезли, оставив только фигуры. Владлина положила руки на спинку стула и стала посматривать на карту снизу вверх. Владымир изучал.

— С чего вы решили начинать? — после долгого молчания спросил Владымир.

— С этих двух королевств, — две фигуры поднялись, появилась жёлтая стрела, наконечник был указан вниз. — Это мы, — ответил король на появление стрелки.

— Плохой вариант, — ответил Владымир. — Лучше начать с «Остр-Арид» и подниматься к «Ледяной пустоши».

— Почему такая стратегия? — задал вопрос Морнэмир. Владымир хмыкнула, и Владлина посмотрел на брата.

— Скоро зима. Чем ближе к «Остру», тем меньше снега и холода. Припасы будут стабильны для начала. Здесь одно королевство людей из вашего списка нападения, и они больше расширены своей ловлей рыб, моллюсков и многими другими морскими живностями, а нам это пригодится в будущем. Но и вместе с этим. Здесь, — указал пальцем на джунгли, — есть обитатели: Болотные Драконитыпохож на болотного крокодила и Глубинные ползуныплащеносная ящерица без лап.

Услышав эту информацию, не только верные короля, но и Владлина посмотрела на Владымира как на безумца.

— Зачем они тебе? — задал вопрос король, посмотрев сначала на неизвестного, потом на Владымира.

— У Болотных драконит крепкая чешуя. Она подойдёт больше на малую броню. Из кожи получается прочная…

— Мы в курсе, что из себя они представляют, но зачем они тебе конкретно, — потёр король переносицу на носу.

— Болотного — на лучников и волшебников, а Ползуна — на создание яда, кожу можно использовать на создание экипировки.

Услышав эту идею, многие посмотрели друг на друга, Владлина посмотрела на карту, потом на брата.

Каждому в помещении было известно, что поймать одного из этого вида уже смерть, а чтобы использовать в войне, их там надо поймать больше десяти штук… и больше всего в этом помогут…

— На что ты будешь готов обмениваться с сильванами?

Сильваны больше всего разбирались в этих тварях, и они живут с ними как на одной волне, только мало кому удавалось найти их племена. Все задумались.

Незнакомец сдвинулся с места, подошёл к королю, встав за спиной. Король направил взгляд на незнакомца. Словно вели молчаливый разговор.

— Хорошо, — ответил король и посмотрел на собравшихся. — Владымир, можешь написать отчёт по тактике войны и принести мне завтра в это же время?

Владымир посмотрел на карту. — Можешь забрать карту. Я оставлю её в таком же виде для тебя. Можем завтра всё обсудить, а пока — выйдите.

Свита вышла из кабинета первой, за ними — Владымир с Владлиной, забрав карту. С королём остался только незнакомец.

Владымиру с Владлиной предоставили удобную одежду, наевшись перед сном и выделив удобное место для сна. Владлина сразу легла спать, с большим удовольствием крутясь по матрасу из стороны в сторону перед тем, как заснуть. Владымиру перед тем как лечь осталось сделать отчёт о завоевании и предоставить королю.

Король читал доклад на улице, выгуливая своих псов. Каждый раз при помощи магии кидая палку, он отправлял их бежать и приносить её обратно.

Закончив читать, он щёлкнул пальцами, и отчёт исчез в воздухе. Он посмотрел на своих собак, которые боролись за палку, чтобы получить сухое мясо от хозяина за выполнение задачи.

— Из прочитанного отчёта я понял всю структуру и то, какие выгоды мы получим от этого. Но бывает и такое в жизни. — повернулся к Владымиру что был одет в первый мундир. — Предположим, что всё, что ты предоставил, пройдёт гладко, но… если произойдёт что-то непредвиденное?

— Я отвечу сейчас за себя и за Владлину. Мы справимся.

— …Хорошо. Будем скреплять наш союз договором или сделкой?

Глава 1

— Вот так. Молодец. Держи.

Мужчина сидел за спиной мальчика, который натягивал тетиву лука, чтобы спустить стрелу в золотую лань. Её шкура на свету так прекрасно переливалась, словно была из чистого золота, а мясо считалось невероятно вкусным. Чтобы натолкнуться на неё, требовался не день и не два.

— А теперь... Стреляй.

Мальчик опустил тетиву, и стрела полетела к своей цели. Она вонзилась в бок, в зону живота. Лань с криком начала падать, дёргая ножками.

— Молодец.

Мужчина потрепал мальчика по голове, словно собаку, принесшую хозяину ценную добычу. Тот встал и пошёл к лани. Мальчик же продолжал сидеть, закидывая лук за спину. После сотен выстрелов и многочисленных тренировок ему было уже не больно и не тяжело, хоть он и был полукровкой...

— Владымир! Что сидишь там? Иди сюда.

Мальчик встал с земли и подбежал к своему наставнику. Тот велел Владымиру вынуть стрелу и перерезать зверю горло.

— Твоей сестренке точно понравится.

Упомянув сестру, Владымир нахмурился. Она всё лето пребывала в учении магии, а он учился охоте, владению мечом и другим оружием. Многие из орудий были тяжелы для Владымира, но он упорно обучался всему.

Он не жаловался, не ныл, не умолял. Он понимал, что всё изменилось после того случая, изменилось для них всех. И теперь его целью стало защитить ту, что сейчас была рядом с ним.

Аура сгущалась. Воздух вокруг становился густым и тяжёлым, словно в нём и не было кислорода. Остались лишь пустота, и любой, кто ступил бы в этот круг, мгновенно задохнулся бы.

Девочка сидела в середине вихря, что кружил над ней. А она сама светилась синим цветом, исходящим из её тела. Больше всего это напоминало снежную бурю, пронизанную искрами молний.

— Очень хорошо, — напротив неё, на почтительном расстоянии, сидела старушка. Она наблюдала за девочкой. — Ты неплохо справляешься. — Её голос был глухим и хриплым, выговаривать больше трёх слов подряд ей было трудно.

Девочка раскрыла глаза, которые светились тем же пронзительным синим цветом, что и её аура.

Вихрь стал замедлять свой бег, и воздух начал проникать обратно. Когда вихрь ослаб, он быстро рассеялся. Закрыв и вновь открыв глаза, девочка вернула им обычный цвет. Она быстро вскочила с земли и подбежала к своей наставнице.

— Наставница, можно теперь перейти к следующему этапу обучения? — Девочка застыла перед старушкой с озорной улыбкой, спрятав руки за спину и покачиваясь с носков на пятки.

— Ты очень спешишь, Владлина, — ответила наставница.

Девочка перестала качаться, опустила руки, улыбка спала.

— Ты научилась... сдерживать силу в себе... но вот эмоции... это самое главное.

Она давно обучала девочку, и то, что та была полукровкой, выдавала её аура. Её неукротимая, мощная аура. У её брата тоже были способности, но в девочке их было черезчур много.

Всё лето наставница обучала её контролировать магию, что бушевала внутри, учила, как удерживать силу на одном уровне... но этого было мало. Владлина была как вулкан, готовый извергнуться в любой момент.

***

Джунгли Сильвановских племен.

С приближением зимы в джунглях начинался период дождей. Но сейчас погода была без намёка на ливни, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев.

Сквозь заросли, переплетения корней и стволы падающих деревьев проползал глубинный ползун, выпуская раздвоенный язык, выискивая свою следующую жертву.

Его тело было крупным и длинным, оно весило больше краггина, а чешуя была прочной, словно выкованной из камня. Чтобы пробить её, нужно было, чтобы змея сана раскрыла чешую, и тогда в узкую щель можно было вонзить клинок. Но и этого было мало. Даже с такими ранениями она оставалась сильной и смертоносной. Самое опасное было в её объятиях, сокрушающих кости, или в трёх парах клыков, из передних которых выплескивалась едкая яд.

Её считали ключевой целью, так как она идеально подходила для алхимических экспериментов и создания брони.

Проползая сквозь папоротники, змея не подозревала, что за ней с высоты следят. На массивных ветках, напоминавших причудливое плетение паутины, затаились несколько охотников. Они не были закованы в броню. Они выжидали, двигаясь за добычей бесшумно, как тени.

Их тела были выше человеческого, кожа отливала зелёным, и они казались невероятно худыми. Со стороны можно было подумать, что они вот-вот падут от истощения, но таково было их естественное сложение.

Они аккуратно двигались за целью, обмазанные специальным ароматом, скрывавшим их запах.

Один из охотников заметил на земле, где проползла змея, нечто серое среди грязи.

— Су мун.— охотник решил предупредить сородичей, но в этот момент раздался оглушительный визг.

Змея подняла голову и закружила ею по сторонам, испуская гневное шипение.

Решив не медлить, охотники приготовились к атаке, но они не ожидали, что увидят на своей территории чужеземцев.

Девушка в серой рубашке направила руки на змею, и та взмыла в воздух, заточённая в сферу из невидимой силы. Змея билась в шаре, яростно шипя.

Охотники-сильваны натянули тетивы, целясь в чужаков, и ответили им своим угрожающим шипением.

— Я долго не протяну! — крикнула Владлина. Существо было невероятно тяжёлым, оно отчаянно сопротивлялось. Владлина выдыхалась с каждой такой охотой, но это было нужно. Ради цели она готова была пройти через усталость.

Её глаза засияли ярче, магия, бьющая из её ладоней, сгустилась. Она с силой подняла шар и швырнула его со змеёй к толстому дереву, затем к другому, и к третьему.

— Остановись!

Владлина ослабла, и шар с ползуном упал на землю. Владымир оказался рядом с оглушённым ползуном в тот же миг. Вместе с ним другие солдаты, крупные и крепкие, набросились на тварь, вонзая крючья в щели между чешуёй. От множества уколов змея затрепетала, пытаясь вырваться. Владымир вскочил ей на голову, натянув перед этим намордник на её морду, чтобы та не пускала яд понапрасну, быстро проткнул глаза кинжалом и ослепил её.

Человек, облачённый в чёрное, подошёл к ползуну, приложил руку промеж её бывших глаз, и та обмякла, перестав двигаться.

— Вот это улов! — завопил один из краггинов.

— Суше, уни бес! — прозвучал на незнакомом языке окрик. Солдаты увидели местных обитателей леса.

— Провались к чертовой… Владли!

Владымир увидел, как его сестра сидела на земле, вытирая кровь с носа. Он бросился к ней, но путь ему преградил сильван, державший Владымира на прицеле.

— Я в порядке… — Но он видел, как ей становилось плохо от переизбытка использованной магии. И сейчас это случилось вновь.

— За вей?

— Кто-нибудь знает их язык? — спросил Владымир.

— Уни бес! За вей, суше?! — Охотники с натянутыми луками были готовы пустить стрелы.

— Юни… — Владлина заговорила на их языке. — Юни… валет… — она начала бледнеть. — К лагерю… нашему… — Она потеряла сознание.

Один из охотников, решившись, подошёл к Владлине. Он приблизил палец к её носу.

— Жифа. Турус, — один из охотников дёрнул ухом, посмотрев на того, что склонился над Владлиной. — Оми сарафот.А сей валет… — он посмотрел на людей. — ...Юни.

— Как я понимаю, они пойдут вместе с нами, — предположил один из солдат.

— Там с ними и разберёмся.

Лагерь был разбит ближе к границе между этим лесом и следующим. По необъяснимой причине местные твари редко подходили к границам, опасаясь встретить кого-то сильнее их. Размещение было относительно безопасным, но таскать добычу было трудно с дальних расстояний и по таким неудобным тропам, где грязь могла усилить скольжение, было много веток с растениями, и небольшое разнообразие местной живности. Последняя группа охотников таскала своими силами глубинного ползуна, им помогали и местные жители, если хвост или его чешуйки цеплялись за что-то по пути. Владымир нёс на спине обессиленную Владлину после похода, идя впереди всех.

Многие в лагере оборачивались, увидев впервые сильванов, кто-то перешёптывался, посматривая на них. В отличие от дружины, сильваны шли, держа лицо каменным. Добравшись до центра лагеря, товарищи по охоте спустили со своих плеч верёвки, что натёрли кожу под рубашками. К ним подъехала телега с боргунами под командованием Торбина. Он, как и его работники, заметили сильванов, от чего расположили кулаки по бокам.

— И что это значит, Владымир? — грозно заявил Торбин, смотря на сильванов.

— Охота вышла... — посмотрел Владымир на сильвана серьёзным лицом, медленно поворачивая голову обратно к Торбину, поднимая брови и опустив один угол губ. — Не так, как мы предполагали. Можешь забирать ползуна, но пока ничего с ним не делай, пока не дадут приказ. — Усадил Владлину поудобнее на спине. Он посмотрел на сильванов, что были готовы, если что, начать бой. Заметив взгляд Владымира, все посмотрели на него. — Идите за мной.

Придя к главной палатке, самой большой во всём лагере, из неё вышел Каэл’тур. Он был готов приветствовать возвратившихся с радостью, но его улыбка померкла, когда он увидел хозяев леса и Владлину на спине у брата.

— Что произошло? — Король смотрел на Владымира и человека в чёрном.

— Она потратила сегодня слишком много магии. Тело не выдержало.

— Позволь, — не дожидаясь ответа, король коснулся лба Владлины двумя пальцами. Закрыв глаза и вновь открыв, он убрал руку. — С ней всё хорошо. Только ей нужно отдохнуть... И лучше на пару дней.

— Ей хоть и будет приятно это услышать, но она не станет отсиживаться в стороне. Я её знаю. А вот с ними… — Владымир повернулся к сильванам. — ...я доверяю вам.

— Разумеется. — Каэл’тур посмотрел на гостей, — Земля вам к небу, — мгновенно перешёл на сильванский язык король.

— Земля вам к небу. Вы вождь? — заговорил вожак охотников.

— Вождь. Будем обсуждать?

— Это наша территория, не ваша.

— Понимаю. Нужна добыча нам, — он указал на нижнюю часть, где теперь ползун был в телеге и её увозили. — Я знаю о ваших… предпочтениях. Может, договоримся?

Охотники переглянулись.

— Ждите нас. — Сильваны сделали круг, начиная обсуждать между собой, один из них покинул круг и побежал к выходу лагеря.

— Бездна, — с улыбкой произнёс король, предвкушая будущие переговоры, вернувшись в свою палатку.

Оставив короля с сильванами, Владымир внёс Владлину в её палатку чуть дальше от его палатки. У всех палатки были не настолько объёмными, как у Каэл’тура, но для каждого хватало места, и тем, кто жил шестером в одной палатке, хватало, но у них не было места для переодевания, и если погода была неладной, то на одну палатку по бочке с водой в равных количествах. Владымиру с Владлиной и таким, как они, были предоставлены отдельные палатки, только к пространству добавлялся стол с записями, отчётами и несколькими книгами. В основном у Владлины были книги про магию. И небольшой беспорядок на столе от таких рутин, но это не портило её.

Подойдя к её кровати, он сел аккуратно на край и стал наклоняться в бок, чтобы Владлину резко не уронил на подушку. Уложив её на кровать, он стал снимать с неё грязные сапоги, потом растянул на поясе ремень, снял боковую сумку и несколько других ремней, что прижимали рубаху к коже, затем плечники. По хорошему, стоило снять с неё одежду, но она проснётся от постоянной тряски.

— Владли. Владлиии, — тихо позвал он. Но она спала глубоким сном.

Он понимал, что она сегодня выложилась полностью. Улов оказался огромным — целых 7 глубинных ползунов и 5 болотных драконитов за четыре дня. Больше, чем они ожидали. Отряды были поделены, и с каждым было по три волшебника, как и у них. Но те выдыхались после второго ползуна или одного драконита, а Владлина продолжала без их помощи, и вот результат на сегодня. Двух змей она поймала и обездвижила сама, чтобы их было легче схватить. Но третья стала её последней каплей. До этого было трудно их выследить, не то что поймать — выследить. И не попасться во время охоты. Первые разы вышли с двумя потерями навсегда. Потом несколько ранений были серьёзными, вплоть до потери конечностей. Те, кто сейчас восстанавливаются, будут заменены на других из других работ лагеря, когда они присоединятся к большой группе, что приближается к морскому городу. Но они будут только обустраивать лагерь.

Услышав, как Владлина зашевелилась во сне и повернулась, Владымир улыбнулся ей. Гладя её косу, он вспомнил, как наставница Владлины постоянно твердила об одном и том же: «Ей нельзя переходить человеческий порог допустимого».

Как тогда, так и сейчас он до конца не понимал, почему ей было запрещено пересекать его. Но в такие моменты, как сейчас, он лишь думал и умолял в душе, чтобы она не переступала эту черту.

Только Владлина редко кого слушалась и с детства делала всё по-своему. Она могла шаг за шагом приближаться к этой границе, и каждый шаг давался ей ценой изнеможения.

В палатку бесшумно вошёл облачённый во всё чёрное — Морок. Так его прозвали многие, и со временем это стало его именем. В основном он общался с Каэл'туром наедине, редко сотрудничал с кем-либо и почти нигде не появлялся. На последней охоте он неожиданно предложил свою помощь. И, как выяснилось, не зря.

Он подошёл к Владымиру, достал бумагу, перо и стал писать. Он либо был нем, либо хранил обет молчания.

«Ты нужен Каэл'туру.»

Владымир вздохнул с недовольством; он хотел побыть в палатке, пока Владлина не проснётся. Но раз он был нужен, значит, так надо. Но перед этим ему стоит снять всё с себя грязное.

— Только в мою палатку сходим. А то ходить как жаба, покрытая в грязи, не особо хочется.

Морок сжал бумагу в кулаке, посветило зелёным светом, раскрыл ладонь — бумаги не было. Он стал писать ещё что-то, хоть Владымир мог догадываться.

«Нет. Ты нужен без малейшей задержки.»

Покинув палатку вместе с Мороком, он направился к шатру короля. Каэл'тур обычно находился там, погружённый в бесконечные дела по управлению лагерем. Владымир и Морок были его главными помощниками... Если быть точнее, Владымир занимал должность тысяцкого, отвечая за организацию и снабжение рати.

Казначеем была эльдарка Аэлирэн. Кроме них, в военном совете состояли:

Воевода обозных — крагг Громорук, чьи телеги никогда не ломались в пути.

Хребодар — боргун Брендин, ведавший укреплением лагеря и подземными работами.

Люди, отвечавшие за Лекарства и Мастеров осадных работ — именно благодаря последним удалось поймать и обезвредить такое количество змей.

Мелкими хозяйственными делами и дисциплиной среди рядовых руководили бортун Торбин, крагг Гхаршт и эльдар Лираэль. Каждый из них, как и Владымир, вёл свою сферу. Громорук регулярно докладывал Владымиру о состоянии войска и делился своими, подчас грубыми, но практичными идеями. И многих других...

Что касается Владлины, то она, когда не выпускала пар в спаррингах с волшебниками, неожиданно для многих брала на себя часть хозяйственных дел. Видя, как она одним взглядом и парой резких слов наводит порядок на кухне или в обозе, даже ветераны-крагги предпочитали не спорить.

Каэл'тур стоял у повозки с припасами, погружённый в разговор со своим интендантом — человеком по имени Людвиг. Тот, с щетинчатой бородкой и вечно озабоченным видом, что-то энергично доказывал, тыча пальцем в глиняную табличку, прикреплённую к ней бумагу с цифрами. Заметив приближающихся Морока и Владымира, Людвиг замолчал и отступил на шаг, всем видом показывая, что разговор высших чинов ему не указ.

Каэл'тур обернулся, и его взгляд скользнул с безликой маски Морока на хмурое лицо Владымира.

— Иди и подготовь всё, как договорились, — выдав приказ, Людвиг кивнул королю, и тот, бросив на Владымира короткий, полный невысказанных тревог взгляд, поспешил ретироваться.

Каэл'тур повернулся к Владымиру полностью, его обычно весёлое лицо было серьёзным.

— Владымир, приношу извинения за внезапную просьбу подойти, но тут оказалось дело будет не из лёгких.

— Что случилось? — отрывисто спросил Владымир, предчувствуя недоброе.

— Сильваны отправили одного из своих гонцов в глубь чащи. Чтобы привести их духовного лидера.

— Духовного? — Владымир недоверчиво поднял бровь. Дела сразу пахли не просто переговорами, а чем-то куда более торжественным и, следовательно, хлопотным.

— Да. И нам придётся подготовиться к его визиту надлежащим образом. Придётся соблюсти все их древние церемонии и, вероятно, выслушать немало колкостей.

От услышанного Владымир сжал кулаки. В горле встал ком яростного протеста. Он был готов врезать этому «Абиссаровскому-люмиэлцу» - "демону-ангелочку", как порой грозилась сделать Владлина. Только она высказала бы всё в лицо, не стесняясь в выражениях.

— Ты, случаем, не попутал гостеприимство с капитуляцией? — в голосе Владымира ясно слышалось раздражение, граничащее с гневом. — Мы здесь для сборов на войну, а не для того, чтобы плясать под дудку какого-то лесного шамана!

— Владымир, — голос Каэл'тура оставался спокойным, но в нём появилась стальная твёрдость. — Я бы не стал отрывать тебя от сестры, если бы на то не было веской причины. Духовный лидер у сильванцев — не просто шаман. Его слово — закон для всех их племён. Если мы сможем убедить его, то все эти леса, со всеми их тайнами и тварями, будут на нашей стороне. Один ритуал может стоить тысяч жизней наших солдат. Я называю это хорошей сделкой.

Он сделал паузу, давая Владымиру вдохнуть и обдумать его слова.

— Кроме того, — добавил Каэл'тур, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк расчёта, — их старейшина, несомненно, будет сопровождаться лучшими воинами племени. Я намерен использовать эту встречу не только для переговоров, но и для того, чтобы оценить силу, с которой нам, возможно, придётся иметь дело в будущем. Так что готовься. Тебе, как тысяцкому, предстоит организовать всё так, чтобы наша мощь была видна, но не выглядела угрожающе. Пойди и проследи, чтобы на центральной площадке расчистили место для костра, но не убирали дальние укрепления. Пусть увидят силу, но не угадают всех наших козырей... — повернулся в сторону своей палатки. — Я пока приготовлюсь.

Владымир с Мороком проводили Каэл'тура взглядом, наблюдая, как облюбованные собаки подбежали к хозяину и вручили ему добытую им дичь. У одного была ондатра, у другого — куропатка. Каэл'тур принял ими принесённую добычу, угостив каждую сушёным мясом.

— Надеюсь, он знает, что делает, во имя тьмы.

Подготовлением площади занимались в основном женщины. Куда что поставить, как расположить, и что накрыть из того, что было перед этим подготовлено на словах Каэл'тура. Мужчины помогали в переноске столов, стульев; если надо было что-то тяжёлое убрать, те убирали. Владымир отдавал указания тем, кто будет следить за периметром лагеря, и тем, кто будет находиться на встрече с Духовным лидером. Сам Владымир не хотел быть там. Не для него это всё было. Надо было хоть прилично причесаться. От чего ему становилось тягостно. Ему с Владлиной приходилось бывать на таких вечерах, но ему приходилось больше быть в центре внимания и следить за всем, что происходит, пока Владлина в тени выполняла работу в сопровождении брата, если такое было нужно.

Смотря на своё отражение в зеркале, он больше понимал: ему костюмы не шли. Только это нельзя было назвать костюмом, но что-то схожее было.

— Владымир, — снаружи послышался голос Громорука. — Всё готово к встрече, только тебя ждём.

— Выхожу.

Бросив все мысли в пламя, Владымир вышел на улицу, где начинало темнеть небо. Закаты в данном лесу отличались от тех, что видел Владымир. Небо здесь было больше красного цвета от солнца, а там, где должна быть темнота, был виден тёмно-голубой цвет.

— Ты видел когда-нибудь такое, Громорук?

— Мало обращаю на это внимание. Идём уже. А то жрать охота.

— Так мы не есть идём, а сторожить, как Каэл'тур с Духовным лидером будут трапезничать. — подправил Громорука Владымир, от чего тот только фыркнул и плюнул по пути.

— Всё равно долго трапезничать не будут. Зная, от кого пошли сильваны, можно уже закатывать рукава.

Владымир только покачал головой.

Дожидаться прихода долго не пришлось. Из лесу стала виднеться толпа сильванов с луками на спине и стрелами, но те не нападали, а шли дальше, держа лицо серьёзно.

Каэл'тур сменил свой мундир на другой, под зелёный цвет. Собак его не было рядом, пошли за новой дичью, чтобы получить ещё кусочек мяса или, может, что-то ещё вкуснее.

Толпа предстала перед Каэл'туром, напротив него стояли два Сильвана с копьями, сделав синхронные шаги вбок по разные стороны. Перед взорами у всех присутствующих предстала сильванка. Украшения на ней и рисунки на лице демонстрировали, что она — Духовный лидер.

Духовным лидером у сильванов испокон веков становились мужчины, чьи седые волосы символизировали мудрость, пропитанную соками древних лесов. Поэтому когда предстала женщина, Каэл'тур и Владымир невольно замерли, ведь до этого они рассчитывали, что прибудет мужчина или старик, но была женщина.

Она была высока и стройна, как молодая берёзка, но в её осанке чувствовалась несгибаемая мощь старого дуба. Её лицо, казалось, не знало возраста — оно было одновременно юным и бесконечно древним. А её волосы, заплетённые в сложную косу, напоминающую корни, были цвета воронова крыла, с редкими, будто посеребрёнными инеем, прядями. Этот цвет, известный лишь самым старым хроникам, говорил о том, что перед ними может стоять самая мудрая из всего племени.

Сильванка вышла вперёд, держа спину ровно, делая каждый шаг малыми расстояниями, приближаясь медленно к Каэл'туру.

— Май ни у Мора'нель. — Сделала поклон вперёд головой. — Иси ме у ти, суше?

— Май ни у Каэл'тур.

Маленькое понимание в языке в данном разговоре стало ясно, что сильванку зовут Мора'нель — «Ночи цвет», названная так в честь коварного болотного цветка, чья бархатистая, тёмно-лиловая красота манила путников, скрывая в своих лепестках и листьях смертельный нервно-паралитический яд.

Предложив руку в знак приглашения, Мора'нель приняла верно, но медленно прошагивая к столу за Каэл'туром, что сам держал расстояние шагов маленькими.

Язык сильванов был эмоциональный, одно слово, но то, как его произносили в разных планах, казалось, менялось в произношении. Но от Мора'нель они звучали иначе, словно она пела на нём в некоторые периоды, когда подавали на стол салаты и ягодные напитки.

— Зачем прибывать? — спросила Мора'нель, её голос был тихим, но он срезал слух Каэл'тура, как сталь.

— Нужна добыча. Добыча только у вас, — ответил Каэл'тур, разливая по деревянным кубкам густой виноградный сок.

— Суше у суше, — отрезала она, используя слово, которое Владымир мысленно перевёл как «чужаки» или «не свои».

— Знать и понимать. Просить прощение, — Каэл'тур приложил ладонь к сердцу и склонился в низком поклоне, застыв в нём, оставаясь сидеть на месте. Это был древний символ просьбы о прощении, и держать его следовало до тех пор, пока прощение не будет даровано.

— Суше не свои. Требовать взамен, — холодно произнесла Мора'нель, не двигаясь.

— Взамен давать, — прозвучал его голос из глубины поклона.

— Принять извинение, суше.

Каэл'тур выпрямился. Его взгляд стал твёрже.

— Ветки к небо, корни в глубь, — произнёс он старую мудрость-благословение.

Мора'нель чуть заметно вздрогнула, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Бывать у вас в Хушу, — добавил он.

— Хушу? — она резко наклонилась вперёд, и её тёмные волосы упали на плечи тенью. — Свой у своих не брать без дозволения. — Она с силой стукнула кубком по столу, и тёмно-красный сок, словно кровь, брызнул на дерево. — Когда? Когда ты был здесь, суше?

Сильваны насторожились, их руки легли на рукояти кинжалов. Солдаты Каэл'тура ответили тем же, сжимая оружие.

— Понимать и просить... — начал было король.

— Не просить! — её голос прозвучал, как хлыст. — Умолять!

И тогда Каэл'тур, Король с Древней Кровью Демонов, опустился на колени и склонил голову. Среди его людей пронёсся шёпот изумления и недовольства. Среди сильваны же не было торжества — лишь нарастающая, злая ярость. Унижение такого масштаба было оскорблением, недостойным даже врага. Мора'нель смотрела на него долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь разглядеть саму душу этого загадочного демона.

— Милость не дана вам, — наконец произнесла она, и её голос вновь стал безразличным и твёрдым, как камень. — Принятие решения к третьей луне.

Развернувшись, Мора'нель махнула своим сильванам, покинув центр лагеря, она и её воины как тени скрылись в зелёной чаще, оставив за собой недовольство.

— Что всё это было, Каэл'тур? — с большим гневом сказал Громорук. Ударив при этом кулаком об стол с такой силой, что стол сломался.

— Всем выйти. — Грозно прозвучал голос у Каэл'тура. Но никто его не послушал. — Что ж, раз вы приняли мои действия как слабость, так продолжайте так и дальше думать. — встал с коленей, проведя ладонью по коленям, где была до этого грязь.

От услышанного Владымир удивился от того, как он это произнёс. Каэл'тур был больше всего недоволен тем, как повели с ним его же подчинённые, чем той сильванкой.

— Оставим его. — Все посмотрели на Владымира с недоумением, кроме Каэл'тура, что стоял к ним спиной.

К недовольной и злой группе подошёл Морок, от чего многие сразу стали уходить в разные стороны молча, как и Владымир. Морок подошёл к Каэл'туру, он повернул голову, смотря на то, что вытащил Морок из своего плаща. Повернувшись к нему полностью, он взял с рук банку с живой змеёй. Открыв крышку, змея сразу подняла голову, шипя на Каэл'тура.

— Похоже, — быстро схватив другой рукой чуть ниже головы змею, он поднёс мордочку к себе. — За нами тщательно следят. — Поднимая медленно большой палец к нижней челюсти, медленно опуская голову змеи в неположенную для неё сторону. Змея, готовая потерять жизнь, осталась жива и, быстро вернувшись в банку, только теперь не была настолько храброй, как раньше. Она была напугана.

Морок ничего не говорил вслух, но взгляд Каэл'тура, направленный на него, всё сказал за себя. И тот ушёл со змеёй.

Третий лунный день.

Владлина сидела на толстом корявом суку на окраине лагеря, вдали от любопытных глаз. Держа руки на уровне груди на небольшом расстоянии друг от друга, она выпускала из пальцев тонкие нити молний. Электрические дуги перескакивали с одной ладони на другую, создавая замкнутый контур, который она силой воли удерживала в невидимом барьере. Порой эта практика давалась ей легко, но после последней охоты и перенапряжения контроль давался с трудом. Ей пришлось проспать не только ночь, но и весь следующий день, а сейчас каждая искра отзывалась тупой болью в висках и дрожью в мышцах.

— Зачем так утруждать себя?

От резкого появления голоса за спиной Владлина вздрогнула и потеряла концентрацию. Молнии с треском разошлись в стороны, бессильно растворившись в воздухе.

Протерев пот со лба, она резко обернулась. Перед ней стоял Каэл'тур.

— А подкрадываться во время концентрации вас не учили?! — выпалила она, едва сдерживая гнев.

— Учили, — спокойно ответил он. — Но то, что ты делала, я бы не назвал концентрацией. — Он сделал шаг ближе. — Это больше похоже на игру без понимания правил.

— Это не игра, а концентрация силы! Которую вы мне нарушили! — Владлина вновь уселась поудобнее и попыталась воссоздать дуги. Искры уже начали выходить из её пальцев, когда Каэл'тур резко схватил её за запястье.

— Отпустите НЕМЕДЛЕННО! — Она рванулась, её взгляд стал опасным.

— Отпущу, если объяснишь, что ты, во имя Бездны, делаешь, — его голос прозвучал низко и твёрдо, без привычной игривой интонации. Это был приказ.

— Наставница говорила, что так нужно учиться контролировать магию! А теперь отпустите!

— Это не концентрация, — прошипел он сквозь зубы, и Владлина удивилась — этот люмиэл никогда прежде не злился. — То, что ты делала, — это самоистязание. Ты не контролируешь энергию, ты заставляешь её циркулировать в замкнутом круге, как раскалённый нож, режущий изнутри.

Он разжал пальцы. Владлина тут же стала тереть покрасневшее запястье.

— Не знаю, что это за наставница, если она преподаёт такое… — его «такое» прозвучало как настоящее ругательство.

— Тогда что это? Объясните мне, — с явным сарказмом спросила Владлина, скрестив руки.

— То, что ты делала, — ритуал передачи энергии. Его проводят в паре, когда у одного избыток силы, а у другого — нехватка. Это способ безопасно разделить мощь. В твоём же случае… — он покачал головой, — ты занималась саморазрушением. Ты пыталась сжечь в одном котле слишком много топлива, не открыв поддувала.

Владлина смотрела на него, поджав губы.

— А с чего я должна вам верить?

— Владлина, я повидал больше, чем ты можешь представить и познал. Я видел, что с тобой было в столовой, как ты выдыхалась на охоте, и как агрессия бьёт тебе в глаза. Твоя природная магия рвётся наружу. — Произнося слова по слогам, он снова приблизился к ней.

— Я её и так выпускаю!

— Нет. — Он резко помотал головой, отвернулся, сделав три шага, и так же резко обернулся вновь. — То, что ты используешь для поднятия камней и воды — это базовые заклинания, бытовая магия... Правильнее сказать - людская. А твоя истинная стихия — буря. Ты дочь дракона, и по твоей чешуе видно, что ты относишься к грозовому виду. Молния и холод. И именно они, будучи запертыми и извращёнными, причиняют тебе вред. — Он указал на пространство между её ладонями, где ещё витал запах озона.

— Тогда скажите, что и как мне с этим делать? — В отчаянии Владлина развела руки в стороны, и между ними с громким треском ударила слепая молния, опалившая воздух.

— А чему тебя эта наставница учила всё это время? — Каэл'тур смотрел на неё с выражением, которое обычно резервируют для детей, вернувшихся из уроков, так ничему и не научившись.

— Вот чему!

Она резким движением подняла с земли камень той же силой, что использовала на охоте. Корни деревьев рядом вздыбились и поползли к его ногам, замерев в сантиметре от сапог. Струя воды из ближайшей лужи взмыла в воздух, превратилась в огромную ледяную сосульку, резко сдвинулась с места и зависла перед носом Каэл'тура.

— Так, стоп… — Каэл'тур закрыл глаза и потер переносицу, словно не веря увиденному в недовольстве. — Скажи мне, она ещё и медитациям разным тебя обучала?

Владлина лишь кивнула.

— Ох, Бездна… Ладно, фокус со льдом оценил. Но всё остальное — не твоё.

— В смысле?!

— Тебе нужно развивать свою родную магию. Холод и молнию.

— Но у меня только молния!

— Не только. Ты только что создала сосульку. На основе человеческой магии... — подходит к Владлине, указав указательным пальцем на небо. — Но когда ты выпустилака разряды, от него веяло морозом. Это и есть доказательство — в тебе живёт мерзлота, вместе с молниями.

— Хорошо. Предположим, вы правы. Но как мне переучить себя? Я годами делала всё иначе!

— Ты же умеешь готовить, — неожиданно сменил тему Каэл'тур. Видя её ошеломлённый взгляд, он огляделся, вытянул руку к воде, и крупная щука сама запрыгнула к нему в ладонь. — Возьмём, к примеру, уху. Люди готовят её в целом одинаково, — щука отчаянно билась в его хватке, — но есть семьи и народы, у которых свой рецепт. Другие травы, иная последовательность. Меняется формула. Так и ты… Да чтоб тебя! — Он резко ударил щуку ребром ладони по голове, и та затихла. — Ты можешь переписать свои знания. Смотри.

Он раскрыл ладонь, и над ней возник прозрачный силовой купол. Затем купол вспыхнул холодным синим пламенем, сквозь которое проступали звёздочки искр.

— Вы изменили способ применения заклинания, — тихо произнесла Владлина, вставая.

— Именно. Вот и тебе нужно то же самое. В тебе есть потенциал, Владлина, и не надо его так… извращать. Если хочешь, я могу предоставить тебе наставника, прямо… — Он резко взглянул куда-то за её спину. Та обернулась, но никого не увидела. — Тогда после гостей, — сказал Каэл'тур, и его голос вновь стал обычным. — Прощай, рыбка. — Он швырнул мёртвую щуку обратно в воду, как ненужный хлам.

Владлина смотрела, как тело рыбы медленно тонет, и знала, что его скоро кто-то съест. Но обида глодала её не из-за пустой траты еды. Её грызла горькая мысль, что все те годы, все усилия могли быть потрачены впустую, что её вели не туда, заставляя бороться с самой собой, вместо того чтобы раскрыть её истинную силу.

Владлина присоединилась к толпе ближе к концу, когда выяснилось, что к лагерю подходят сильваны. Среди служивых гудел возмущённый ропот. Растолкав локтями заслонявших обзор солдат, Владлина наконец выбралась вперёд и увидела Владымира. А перед ними обоими разворачивалось странное зрелище.

Пару минут до этого.

Каэл'тур ходил перед строем, похлопывая в ладоши в каком-то своём, ликующем ритме.

— Готовимся, дружина! Готовимся! Гости идут! — Он улыбался чему-то безмерно радостному, и это выглядело жутковато.

Владымир, стоявший рядом с краггом Громоруком, заметив эту неестественную восторженность, обменялся с воеводой настороженным взглядом.

— Чему он так радуется? — прохрипел крагг, его голос, как всегда, был грубым и гулким.

— Мне почём знать, — сквозь зубы процедил Владымир, не скрывая раздражения.

Вскоре все заняли свои места у импровизированного входа в лагерь, куда должны были прибыть гости. Владымир встал по правую руку от Каэл'тура и с удивлением наблюдал, как с лица короля в одно мгновение слетела вся ликующая маска. Теперь он выглядел предельно серьёзным и… напряжённым. Напряжённым по-настоящему.

— Что за чёрт? — пробормотал Владымир себе под нос.

Из зелёной чащи первой вышла Мора'нель. Её наряд отличался от прежнего — это было нечто среднее между траурным одеянием и доспехом из дублёной кожи и живых, словно увядающих, ветвей. Но в её глазах, тёмных и пронзительных, светилось не горе, а холодное, язвительное злорадство.

— Вижу почтение, как говорят у вас, — произнесла она, и слова её прозвучали на чистом, хотя и слегка певучем, общем языке.

В толпе пронёсся удивлённый гул. Удивились не только люди и орки, но и сами эльфы её свиты, судя по их мгновенно настороженным позам.

— Вижу, вы выучили пару наших слов, — лицо Каэл'тура стало непроницаемым, но в его тоне сквозила лёгкая, едва уловимая досада.

— Язык прост. Сам по себе — не культура, — парировала Мора'нель, и её губы тронула едва заметная, ядовитая усмешка. — Но он удобен для сделок.

У Каэл'тура дёрнулся уголок губы.

— Что ж, перейдём к делу.

— Конечно, — она кивнула. — Обмен. Шкуры болотных ползунов… на тридцать наших воинов.

Тишина, повисшая после её слов, была оглушительной. Потом её разорвал возмущённый рёв Громорука и гул голосов дружины. Владымир почувствовал, как у него похолодели руки. Они ждали требования земель, дани, магических артефактов… Но не этого. Никто не торгует своими воинами. Каэл'тур не дрогнул. Он лишь медленно поднял руку, требуя тишины, и его взгляд вонзился в Мора'нель.

— Объясни, — одно-единственное слово прозвучало тише шепота, но с такой силой, что даже сильваны за её спиной невольно отступили на шаг. — Ты предлагаешь купить твоих же соплеменников?

Мора'нель выдержала его взгляд, и её злорадство сменилось ледяной, беспощадной серьёзностью.

— Не купить, чужеземец. Забрать. Это не воины. Это — изгнанники. Преступники. Их жизнь принадлежит племени, и племя решает, как ей распорядиться. Мы отдаём их тебе. А ты… — её взгляд скользнул по рядам могучих, но уже встревоженных солдат Каэл'тура, — ты найдёшь, куда приложить лишние руки, верно? Это и есть наш «обмен». Вы получаете рабочих. А мы… вами добытые шкуры.

Изгнанники были выведены перед строем, и Владымир с трудом сдерживал рвущийся наружу гнев. То, что он увидел, было жалко и страшно одновременно. Мужчины-сильваны, которые должны были быть стройными и сильными, стояли согбенные. Одни были неестественно худы, с впалыми щеками и тусклыми глазами. Другие, напротив, имели нездорово раздутые животы — признак болезней или долгого голода, сменившегося скудной, но неподходящей пищей. Кто-то был карликово низок, кто-то — с искривлёнными конечностями. Они не были воинами. Они были браком, отбросами собственного общества, и выставление их напоказ было вторым, после слов, ударом по гордости Каэл'тура.

— Неплохо, — сквозь стиснутые зубы процедил Каэл'тур. По его белым костяшкам, сжимавшим рукоять меча, было видно, какую бурю он сдерживает.

— Это ещё не всё, — с ледяным сладострастием в голосе продолжила Мора'нель. — Олюква!

Из рядов эльфов, почти затаив дыхание, вышла девушка. Она была бледна, её кожа отливала нездоровым зелёным, как увядающий лист. Длинные волосы цвета пепла были убраны в сложную, явно церемониальную причёску. А её лицо… Губы, подведённые яркой краской цвета клюквы, дрожали. Но самое страшное были её глаза — такого же пронзительного ягодного оттенка, расплывшиеся от слёз, которые она, видимо, лила всю дорогу. Следы их ещё виднелись на щеках, смывая часть тщательно нанесённого макияжа невесты.

— Это моя младшая сестра, Олюква, — голос Мора'нель звучал сладко и ядовито. — Я помню по вашим старым… обычаям. Наложница.

От этих слов по толпе прокатилась волна возмущённого гула, переходящего в рык. Владымир понял причину. Среди абиссаров дар наложницы был не просто жестом — это был акт величайшего политического признания. Принять её — означало признать дарителя равным, могущественным союзником, чья благосклонность драгоценна. Отказаться — смертельное оскорбление. Мора'нель вывернула этот древний ритуал наизнанку, превратив в насмешку. Она дарила не драгоценность, а изгоя. Не символ союза, а знак презрения. Она заставляла Каэл'тура принять унижение и призирать его честь.

Каэл'тур стоял неподвижно, лишь мышцы на его челюсти напряглись, как стальные тросы. Казалось, воздух вокруг него стал гуще и холоднее.

— Я… принимаю дар, — наконец произнёс он. Каждое слово далось ему с видимым усилием, будто он глотал раскалённые угли.

Он протянул руку, открыв ладонь в древнем жесте принятия обязательства. Олюква, увидев этот жест, инстинктивно сделала шаг назад, полный животного страха. Но Мора'нель была быстрее. Её пальцы, крепкие, как корни, впились в плечи младшей сестры, грубо придвинув её вперёд. Рост Олюквы был по лоб Каэл'тура.

Дрожа, сильванка подняла худую, почти прозрачную руку и положила свою ладонь в его. Прикосновение было ледяным. В тот же миг вокруг её запястья вспыхнуло тусклое сияние, и на коже проступил узор — будто выжженный, кривой и асимметричный браслет из переплетающихся шипов. Знак собственности. Клеймо.

— Теперь она твоя, дорогой союзник, — голос Мора'нель звенел фальшивой нежностью.

— И наша договорённость исполнена. Торбин!

Из рядов дружины вышел невысокий, коренастый боргунам, отвечавший за склад добычи. Его лицо обычно было хмурым и сосредоточенным.

— Проводи наших… дорогих гостей к шкурам, — сказал Каэл'тур, и в слове «шкуры» явственно прозвучала та же язвительная нотка, что была у Мора'нель. Владымир заметил, как Торбин, делая почтительный поклон, не смог скрыть быструю, хищную ухмылку, мелькнувшую на его лице прежде, чем он снова нахмурился. Гном явно понимал, что «шкуры» теперь — это не только змеиная чешуя.

— Идите за мной, дорогие помеченные гости, — буркнул он, нарочито коверкая слова, и повёл группу сильванов-охранников вглубь лагеря, к складам с добычей.

Мора'нель, прежде чем уйти, наклонилась к сестре и прошептала что-то на ухо. Олюква содрогнулась, но кивнула, не поднимая глаз. Затем Мора'нель с горделивой осанкой последовала за Торбином, её свита из идеальных, сильных воинов контрастировала с жалкой процессией изгоев, которую они оставили.

Едва они скрылись из виду, как Громорук тяжёлой поступью подошёл к Каэл'туру. Гнев бушевал в его маленьких глазах.

— И это по-вашему «дружеские отношения»?! — проревел крагг, не скрывая ярости.

Каэл'тур посмотрел на него… и залился беззвучным, а потом всё более громким смехом. Он наклонился вперёд, словно ему только что рассказали неслыханно смешной анекдот.

— Ха-ха-ха! Извините, мои дорогие… простите! Ох, Бездна! — Он вытер несуществующую слезу с уголка глаза. — Я давно не видел такого представления! — Его смех так же резко оборвался, как и начался. Он повернулся к Олюкве, всё ещё стоявшей, опустив голову и сжавшись от страха. — Олюква. Меня зовут Каэл'тур. Абиссар из Пустошей Хаоса и житель Бездны, — представился он, но его тон был теперь лишён всякой игривости. — Можешь прекратить этот фарс, Звероуст.

Слово, произнесённое на чистом слове, повисло в воздухе. Владымир увидел, как вздрогнули не только изгнанники, но и несколько оставшихся на периферии сильваны из свиты Мора'нель. Звероусты - легендарные проводники воли лесных духов, способные говорить с любым зверем и видеть его глазами. Считалось, что этот дар давно утрачен, истреблён страхом и суевериями.

— Ах, точно, — Каэл'тур как будто вспомнил о чём-то. Он без всякого предупреждения поднял руку, и из его ладони хлынул поток холодного, белесого света, который пал на группу изгоев. Те в панике закричали и попытались отвернуться, но их собственные тени, оживлённые магией, обвили их ноги и руки, удерживая на месте. — Аму у них, АБИССАРО! ЧТОБЫ ТЕБЯ ПРОНЁСЛА МОЛНИЯ! — завопил один из них, и…

И все услышали. Не гортанные, ломаные фразы, а ясную, полную ярости речь. Язык, который понимали все в лагере. Заклинание понимания языков. Вот почему крагги, боргуны и люди понимали друг друга. Это была не удача, а тщательно подготовленная иллюзия единства.

— Теперь будет проще, — заметил Каэл'тур, словно и не было только что криков. — И, кстати, чуть не забыл спросить… Ваш народ, кажется, так и не осознал, какой прекрасный дар от природы вам дан.

Олюква медленно подняла голову. Весь её образ дрожащей жертвы испарился, как утренний туман. Она сняла с головы диадему — хитросплетение лиан с искусственными цветами и листьями, которые, как теперь стало ясно, не столько украшали, сколько скрывали.

— Вы правы, — её голос был тихим, но чистым и твёрдым. В нём не было и тени прежнего страха. Среди изгоев-сильванов прокатился удивлённый шёпот и переполох.

— Она же немая! Немая! — закричал один из них, указывая на неё дрожащим пальцем.

— Отродье! Проклятая тварь! — неслись другие оскорбления.

— МОЛЧАТЬ! — Голос Каэл'тура прогремел, как удар грома, заглушив все крики. Это был нечеловеческий рёв, от которого содрогнулась земля.

— Что всё это значит?! — прошипела, вбегая обратно на поляну, Мора'нель. Её лицо было искажено яростью. — Мы на такое не договаривались!

Каэл'тур повернулся к ней с наигранным, ледяным недоумением.

— А на что, собственно, мы договаривались?

— Мы договорились на обмен чешуи! — она с силой швырнула на землю то, что ей принесли — жалкие, потрёпанные лоскуты, мало напоминавшие драгоценную чешую болотных ползунов. — А не на этот! Мне нужна ЧЕШУЯ! Раз ты не можешь сдержать слово, то…

Каэл'тур снова рассмеялся. Но на этот раз смех был коротким, резким и лишённым всякой веселости. Он обвил руку вокруг плеча Олюквы, притянув её к себе в жесте, полном демонстративного владения.

— Мора'нель, — сказал он, растягивая слова. — У нас не было никакого письменного договора. — кто-то в толпе дружинников громко щёлкнул пальцами: «Точно!» — Ты, видимо, забыла: абиссары заключают союзы только письменно. Слова на ветер может бросить кто угодно. А у нас… у нас не было договора. Это ты сама себе всё придумала. И сейчас ты забрала то, что я тебе обещал, — он кивнул на жалкие лоскуты. — и можешь убираться.

— Нет, Каэл'тур! — Мора'нель, ослеплённая яростью, рванулась вперёд, намереваясь вырвать сестру. Но её остановила невидимая сила. Будто огромная невидимая ладонь швырнула её прочь, в сторону ближайшего болотца. Сильваны её свиты с криками бросились вытаскивать своего духовного лидера из грязи.

— Идём, служивые, по делам, — спокойно скомандовал Каэл'тур. — А с тобой, Олюква, пройдём в мою палатку. А, Владымир! — Он как будто только сейчас заметил брата. — Поищи свою сестру, она, кажется…

— Я здесь, — раздался голос, и Владлина бесшумно вышла из толпы, её глаза горели холодным любопытством. Она наблюдала за всем.

— О, чудно! — лицо Каэл'тура озарила искренняя улыбка. — Тогда можем все вместе пройти и всё обсудить. И, кстати… — Он небрежно махнул рукой в сторону входа в лагерь, где только что стояла мокрая Мора'нель. — Теперь ни одна тварь, включая сильванов с дурными намерениями, не пройдёт через эту границу без моего позволения. Добро пожаловать в настоящие переговоры, моя дорогая Олюква.

Положив ладонь на её правое плечо, он повёл её к себе в палатку, раздавая задачи.

— Громорук — начни собирать лагерь, передай Торбину: «Отличная работа. Собирай запасы в телеги.», с новоприбывших союзников отправьте в палату и дожидайтесь меня там. Работаем, дружина. Работаем!

Закончив с малыми приказами, Владлина проводила его с поднятой бровью и девушкой-сильванкой, что была немало одета и прикрыта для мужских глаз.

— Когда мы видели его таким довольным? — спросила Владлина брата, на что тот только плечами дёрнул, и ощутили, как на их плечи легли ладони и толкнули вперёд. Это сделал Морок, что внезапно появился за их спинами. — Да мы сами можем пойти! — убрав его руку со своего плеча, она побежала к Каэл'туру.

Оказавшись в палатке Каэл'тура для Владлины с Владымиром было неожиданно, не только в первый раз войти, но и увидеть масштабы размера кровати.

— Эй! Не любуйтесь так моей кроватью. Мне же нужно порой в обличии абиссара размять мышцы. — возмутился Каэл'тур, словно заметили какую-то игрушку. А Олюква, наоборот, расширила глаза от всего, что она видела. Заметив что-то на столе, она выбралась из захвата за плечо, подбежав к банке, где была змея.

— Щива! Ты жива. — пытаясь открыть банку, которую она впервые увидела в жизни, она никак не могла понять, как открыть, а змея, что увидела сильванку, стала кружить в банке.

— Дай, помогу. — Каэл'тур открыл крышку, и змея быстро поползла к сильванке на руки.

— О, Щива! Прости меня. Прости. Я не должна была подвергать тебя опасности. — у сильванки пошли снова слёзы. Змея шипела и выпускала язык. — Вы её кормили всё это время? — словно услышала что-то невероятное.

— А зачем тогда оставлять в живых? Да и я не такой изверг, чтобы издеваться над животными. — словно оскорбили, заявил это Каэл'тур.

— Но вы убили рогну.

— Вы про щуку. Да, неловко вышло, но вы, моя дорогая, столько зверей впустили в мой лагерь, что я думал, что вы в меня влюбились. — ухмыльнулся абиссар.

— Да как вы!..

— Может, вы потом свои любя да любя свои будете исполнять. — вставила свой голос Владлина. От чего сильванка дёрнулась и отвернулась, теперь шёпотом разговаривала со змеёй, но теперь больше удивилась, заметив на одной из подстилок двух собак, что рассматривали её.

— Не бойся, они не кусаются. Они просто ловили тех, чьё поведение им не нравилось. — сказал напуганной сильванке, похлопав её по плечу. — И так, — шлёпнул по плечу ещё раз и развернулся к Владлине с Владымиром, заметил Морока. — О, и ты здесь, отлично. Владымир, для тебя задача — разобраться вместе со мной с приведёнными к нам новыми служивыми. Да, на вид они ужасны, но сгодятся для работ на будущее. А то негоже им рассиживаться. Владлина, для тебя тоже есть задача, надо будет к возвращению в гарнизон обдумать, как сделать пропитание для наших новых служивых раздельно. Так что, что же ещё... — стал гладить подбородок. — Одежда у нас рассчитана на каждого по количеству, а сильваны не покидали свои территории очень давно. Будет им сложновато прожить зиму не в своих краях.

— Надо будет обсудить это с Труди, когда прибудем в гарнизон. — предложила Владлина.

— Лучше заранее об этом ей сказать, чтоб на готовое сильваны прибыли. Ну или на половину готовое. — посмотрел на сильванку, что теперь сидела перед собаками и рассматривала их, держа в руке змею, что обмотала своим телом её руку.

— Могу Остроклюва отправить в гарнизон к Морнэмиру и предупредить заранее. — предложил Владымир, на что Владлина закатила глаза и эхнула с возмущением.

— Отличная идея. А Владлина, с этого дня Морок занимается с тобой магией.

Повисла тишина в палатке, не просто молчание — сами свечи перестали шевелиться в пламени. Только лицо Каэл'тура было довольным и глаза блестели, а у близнецов — шокирующим. Но Владлина быстро отошла от шока, перейдя на гнев, подняв кулак, покрытый чешуёй, и глаза засветились ярко-синим цветом.

— ТЫ. ЗА. КОГО. МЕНЯ. ДЕРЖИШЬ? — с явным злобом и скрежетом в зубах сказала Владлина, готовая влепить абиссаровскому-люмиэлцу по лицу.

— Как за кого? Владлина, мы про что с тобой разговаривали перед приходом гостей.

— Он НЕМОЙ! — выпалила она, готовая уже пойти ударить абиссара, но Владымир быстро заблокировал ей путь, от чего та пыталась выйти и прибить, пуская нелестные слова в Каэл'тура.

— Вообще-то, вы можете придумать общий способ общения при помощи жестов. Ну или... — Морок подошёл к Каэл'туру, дёрнул его за руку так, чтобы они оба отвернулись, и стали общаться молча между собой.

— Успокойся, Владли!

— Я прибью этого абиссаровского-люмиэлца! Пусти меня, Владымир! Я ему быстро короткую жизнь устрою!

Каэл'тур не слушал разговор между близнецами, пытаясь договориться с Мороком. От чего Морок положил ладонь на маску, словно соприкоснулся с лицом.

— Отлично! Морок согласен тебя обучать! — жизнерадостно заявил Каэл'тур. Словно сплёл двух голубков.

От услышанного Владлина больше вскипела: «Ты хотя бы представляешь, как это будет выглядеть!» — нырнув вниз, Владлина выкарабкалась из-под рук брата и приблизилась к Мороку, а она доставала его ростом только до плеч.

— Ты молчаливый... Подожди. — заметив, как глупо они выглядят с ростом, она схватила маленький ящик, поставила перед Мороком, встала на ящик и теперь была почти наравне с Мороком. — Слушай ты! ТЫ себе как это представляешь наше с тобой... — ощутив, как руки Морока оказались под её подмышками, он поднял её с ящика и пнул его так, что было слышно, как тот откатился далеко. Владлина от данного действия ошеломлена тем, как её подняли, Владымир застыл от увиденного действия, Каэл'тур сдерживал смех в кулаке, сильванка с большими глазами смотрела на происходящее, но больше её удивило, как одна из собак её лизнула по щеке стирая макияж из ягод.

— А ну, пусти... пожалуйста. — словно признавая поражение и смущение, сказала Владлина. Морок отпустил её, Владлина обняла себя и сбежала с палатки, сдерживая слёзы. Владымир вышел за ней. За ними — Морок. В палатке остались только сильванка с Каэл'туром.

— Ну что ж, обсудим наши планы на... Оу. — увидел, как собаки сблизились с сильванкой. — Мда, многое видал, но такое впервые. Как тесен мир в познаниях. Но нам всё-таки стоит поговорить, Олюква.

Под вечер.

Лагерь был почти готов. Для новобранцев подготовили задания и назначили ответственных. Владымир отправил письмо в гарнизон, чтобы узнать, как обстоят дела с поставками. Владлина спряталась в палатке и не выходила, пока её не начали разбирать. Она вышла и, оставаясь на расстоянии, начала метать магические шары. Все обходили её стороной, словно она была опасной.

Каэл'тур сидел в своей палатке с сильванкой. Они о чем-то беседовали или занимались тем, что в его народе делают с наложницами. Но никто не ожидал, что к ним вернутся сильваны, на этот раз грозные и недовольные. С ними были вождь, который выглядел старше своих лет, и два духовных лидера.

Каэл'тур услышал шум снаружи и выглянул. Он не удивился, увидев прибытие войск после недавних «переговоров» с духовным лидером.

Каэл'тур вышел встретить нежданных гостей.

— И что вас привело, многоуважаемые?

— Мы требовать договорённостей, иначе прольём кровь. — Встала вперёд Мора'нель. — Я буду говорить от вождей.

— Как я помню, мы всё обсудили и согласовали условно. — напомнил ей Каэл'тур.

— Неслыханная дерзость, абиссар! — вскрикнула Мора'нель.

— Апа рту, Мора'нель. Иби си суше, озиро. Май ву ото гре во. — на вид пожилой сильван обратился к Мора'нель. Каэл'тур понимал их язык и то, что говорил старик, тема была для него смешна.

— Вы смеете говорить о пролитии крови, но сами пустили мне нож в спину. — заговорил Каэл'тур на их языке.

— За что судить нас? — вождь вышел вперёд к Каэл'туру.

— Спросите Мора'нель. — все посмотрели на неё. — Она сочла себя при встрече духовным лидером, при том что духовный лидер ещё жив. Второе, привела ко мне невесту в упокоении. В-третьих, она посмела нашу договорённость снести за войну, хотя таковой не было и вовсе, всё произошло на месте безо всяких обсуждений и платы на равных. И как вы мне скажите быть, вождь? Ученица духовного лидера, а то и жена такового, осмелилась порочить меня чистосердечного на унижение.

От услышанного все в толпе завопили: «Враньё!». Больше всего это были те, кто был свитой Мора'нель. Все, кто был за спиной Каэл'тура, и те, кого привели как новоприбывших, кричали: «Он говорит правду!».

Вождь племени смотрел в упор на Каэл'тура, пока не заметил, как сквозь толпу пробирался кто-то, и он увидел Олюкву.

— Олюква. — вождь увидел что-то ценное. Но то, что было на ней, его удивило: наряд был невесты. Косметики не было, но волосы оставались собранными, но вот на кисти светился нарисованный магический браслет.

— Отец.

— Вождь, этот абиссар её мог зачаровать, чтобы обмануть вас. — Мора'нель встала перед взором вождя, заслоняя Олюкву своим телом, сдерживая злобу.

— Нет, отец. Это правда, мой Каэль отнёсся ко мне добро.

— Она назвала абиссара, как принято у абиссаров! — Мора'нель порождала в войске и вожде восстание на битву.

— Потому что я приняла его как своего супруга. Ты сама, сестра, говорила, что никто из племени и других племён не захочет иметь дело с немой и той, что имеет дурной образ!

— Тогда как стала говорить, если это не чёрная магия!

— Я с самого детства могла говорить и общаться с животными! Я Звероуст!

От услышанного все замолкли. Сама природа замолчала, ветер утих. Стали слышны звуки, как кто-то приближается. На сборище выбежали хищники с болота и джунглей, многие рыбы из вод подняли головы на сушу, птицы присели на ветки деревьев. И все животные были на стороне Олюквы и лагеря Каэл'тура.

Вождь и Лидер остолбенели от того, что видят. Особенно отец девочки, что всю жизнь растил, оказалась на самом деле Звероустом. На его племени было клеймо.

---

В далёком прошлом, когда только вышли из тьмы много ужасающих тварей, не только абиссары с перводраконами. На землях появилось племя, что прозвали Кровавые. Их магия отличалась ото всех тем, что они были способны управлять кровью любого существа, не только как людской, сильванской, крагговской и многими другими, но и животными. Действия Кровавых были настолько извращёнными, что они извращали всех своими действиями и поступками, не только живое существо, но и зверей, и природу саму. Кто обладал иными способностями, как общение с зверями, их похищали и плодили в свою сторону или похищали их голос общения. От чего у сильванов теперь Звероусты стали дурным знамением. Если в поселении был Звероуст, то его сразу убивали, неважно, малыш или старик, надо было прервать жизнь.

---

Вождь смотрел на свою... Теперь на чужую для него сильванку.

— Мы уходим! Пролития не будет. — Мора'нель, не веря услышанному, пыталась хоть что-то сказать, но вождь одним взглядом заткнул её. — У меня была только одна дочь, Мора'нель Улухвата. Второй ребёнок умер при родах.

Племя покидало территорию лагеря, и пока те не пропали из виду, животные разошлись в разные стороны. Олюква провожала каждого взглядом, провожая слезами на глазах. Она умерла как для семьи, так и для племени.

— Олюква, — Каэл'тур подошёл к ней, положил ладони мягко на её плечи. Та только наклонила голову.

Сильваны, что остались с Каэл'туром, подошли к ним, сели на колени перед Олюквой и Каэл'туром.

— Наши жизни в наших руках. Каэл'тур Даркнес из древней крови Абиссаров. И вам, Олюква... — они замолчали, потому что не знали, как к ней обратиться. Но то, что они поклялись ей на верность, её поразило.

— Она Леди Олюква. — она посмотрела на Каэл'тура. — из гарнизона Единения.

— И вам, Леди Олюква из гарнизона Единения. — договорили синхронно сильваны.

— Моя уважаемая дружина! — резко развернувшись вместе с собой Олюкву и перестав щёлканьем, сильванцы, что продолжали сидеть на коленях, и после перемещения. — Прошу вас познакомить с моей первой наложницей. Моей леди Олюквой из нашего гарнизона Единения и наших новых товарищей!

Все в лагере закричали «Ура!», «Леди Олюква!», «Добро пожаловать!», многие хлопали им с улыбками на лице, от чего не только Олюква, но и сильваны, что были раньше изгоями, приняли тепло ото всех и от боргунов.

Олюква посмотрела на Каэл'тура и сказала ему тихое и тёплое: «Я не передумаю».

Глава 2

За окном стояли серые, тяжелые тучи, низко нависающие над самой землей. Сильный, порывистый ветер с ожесточением срывал последние жалкие остатки листвы с продрогших деревьев, и даже сквозь толщу стекла был слышен его тоскливый, пронзительный свист. Игдраил и Миранда едва успели собрать последние плоды с огорода и насыпать зерна курам, как погода сделала резкий, злой разворот от ласкового солнца к этой ветреной круговерти.

От такой внезапной смены погоды у Миранды всегда начинала кружиться голова, и ей требовалось немного полежать в тишине, чтобы боль отступила. Сегодня она задремала, не в силах бороться с усталостью. Она встала затемно, задолго до рассвета, чтобы управиться с хозяйством, словно сердцем чуяла приближение непогоды. Игдраил не винил её за эту одержимость работой, но ему было невыносимо тяжело видеть, как она выматывает себя, словно пытаясь убежать от какой-то внутренней тревоги. Он изо всех сил старался просыпаться раньше неё, чтобы сделать всё по дому самому, но в такие дни, казалось, сама судьба была против него, и его ранний подъем не спасал.

И сейчас, сидя перед камином и время от времени подкидывая дрова в печь, чтобы прогреть дом, Игдраил задумчиво наблюдал за белым яйцом, что покоилось в тепле с самого начала осени. Оно было седьмым.

За это время они с Мирандой пытались вернуть к жизни шесть других. Шесть надежд, разбившихся о жестокую реальность. Они подпитывали яйца собственной магией — щедрой силой Игдраила и малыми, но такими искренними отголосками дара Миранды. Но никто так и не вылупился. Те, в ком еще теплилась призрачная искра жизни, отчаянно боролись, и супруги пытались удержать эту тонкую грань. Те же, что обратились внутри в бездушный камень, пришлось с великой скорбью уничтожить.

И вот седьмое яйцо лежало в камине, греясь в мерцающих отсветах пламени. В душе Игдраила давно поселилась безнадежность, когда речь заходила о спасении этого вида. Но Миранда так хотела спасти их, верила в это так отчаянно и самозабвенно, что он просто не мог ей отказать. Глядя на яйцо, оставшееся без родителей... Нет, все они были сиротами. Все, как и его собственные нерожденные дети, которых он потерял в той страшной катастрофе. Мысли об этом жгли его изнутри горькой, скупой мужской печалью, которую он никому не показывал.

Скуп.

Звук был таким тихим, что Игдраил поначалу принял его за треск уголька. Но сердце его пропустило удар. Он замер, боясь пошевелиться, и перевел взгляд на яйцо. Маленькая, едва заметная трещина на идеально гладкой скорлупе.

Скуп.

Трещина стала расти, расходясь в стороны тонкими, паутинистыми линиями. Игдраил, боясь дышать, бесшумно опустился с кресла на колени перед камином, придвинувшись ближе. Его драконье сердце, привыкшее к потерям, забилось с новой, почти забытой надеждой.

Он наблюдал за тем, как дракончик появляется на свет. Это было завораживающее и в то же время такое уязвимое зрелище. Скорлупка отлетела в сторону, и яйцо разломилось на несколько крупных кусков, явив миру мокрое, взъерошенное существо.

Дракончик был удивительным. Две сильные задние лапы, непропорционально большие для его тельца перепончатые крылья, на остриях которых виднелись маленькие цепкие лапки с крошечными коготками. Тело его было обтекаемым, от широкой груди плавно сужаясь к задним лапам. Хвост заканчивался острым кончиком, на котором со временем должен был вырасти костяной нарост, похожий на острие копья. На гладкой головке пока не было никаких наростов, но Игдраил знал — позже там появится костяной гребень, который поможет рассекать воздух на бешеных скоростях.

Кря... Кря-я...

Писк был тонким и жалобным. Глазки дракончика были плотно закрыты, покрыты той же слизью, что и все тело. Она жадно втягивала воздух крошечными ноздрями, пытаясь идентифицировать запахи нового, огромного мира.

Движимый древним, инстинктивным порывом, Игдраил протянул к ней руку, позволяя своей кисти обратиться в драконью лапу, покрытую крепкой черной чешуей. Дракончик, ощутив приближение чего-то большого, испуганно шикнула, выгнув спинку. Но через мгновение, принюхавшись внимательнее, уловила знакомую, родную сущность. Запах своего. Своего по крови, по древней драконьей магии.

Игдраил приблизил ладонь почти вплотную. Дракончик доверчиво ткнулась мокрой мордочкой в его чешую, потерлась о жесткую ладонь, издавая при этом тихое, вибрирующее мурчание, похожее на стрекот кузнечика. Игдраил замер, боясь спугнуть это хрупкое чудо. От удовольствия по его собственной спине пробежала дрожь, отдаваясь в кончиках пальцев.

Убрав головку, дракончик потянулась крылом, пытаясь залезть на ладонь, но сразу не получилось. Липкая слизь, защищавшая её в яйце, делала крылья тяжелыми и непослушными. Вместо того чтобы взобраться, она споткнулась и смешно шлепнулась на бок.

Мра-я!.. — возмущенно пискнула она.

Игдраил едва слышно хмыкнул — не то от умиления, не то от нахлынувших чувств. Он чуть изменил положение ладони, сделав из неё удобный трап. Дракончик снова принюхалась и, перебирая лапками, наконец-то заползла в теплое убежище его руки. Ощутив, как крепко, инстинктивно, она вцепилась маленькими коготками в его чешую, он медленно поднялся и направился в ванную комнату.

Движения его были размеренными и осторожными, словно он нес величайшее сокровище мира. Набрав в один таз горячей воды и добавив один ковш холодной, он приготовил второй пустой таз. Аккуратно расположив руку с дракончиком так, чтобы вода стекала на её тельце, он замер.

В природе драконицы-матери тщательно вылизывали своих детенышей, очищая их и запуская важные процессы. Но Миранда была человеком, а Игдраил в своем истинном обличье был попросту слишком огромен для такой нежной процедуры. Можно было бы попытаться языком и в человеческой форме, но это лишь размазало бы слизь, а не смыло её. Оставалась только вода.

Он полил первый ковш. Теплая вода коснулась тельца дракончика. Та вздрогнула, зажмурилась еще крепче, а когда вода со звонким плюхом ударила о дно пустого железного таза, громкий звук эхом разнесся по комнате. Дракончик испуганно зашипела, сильнее вцепившись в его палец.

— Тихо, маленькая. Всё хорошо, — его голос, низкий и спокойный, словно рокот далекого грома, казалось, подействовал на неё успокаивающе.

Он полил вторым ковшом. Мутная слизь потекла с чешуек, собираясь в тазу. Осторожно, используя магию, он подозвал к себе мягкую ткань. Намочив её, начал бережно протирать маленькое пузико и нежную кожицу в основании крыльев.

Шра-а! — агрессивно зашипела дракончик, пытаясь укусить его за палец беззубым ртом.

— Потерпи. Сейчас всё пройдет. Не кусайся, — с бесконечным терпением проговорил он, уворачиваясь от её яростных, но безобидных атак. Инстинкты защиты в ней были сильны.

Он отправил грязную тряпку обратно в таз и магией подозвал чистую. Снова намочил и с величайшей осторожностью начал промывать её головку, обходя зону мордочки с трепетом, боясь надавить слишком сильно. Он впервые мыл новорожденного дракончика, имея лишь смутные, древние воспоминания о том, как его собственная пара когда-то вылизывала их детей.

В суровой природе отцы-драконы редко уделяли внимание потомству, это была забота матерей. Но сам он, когда был отцом, учил своих детей выживать во Тьме, охотиться, быть вожаком стаи, а не добычей. Сейчас же он не мог позволить себе переложить эту заботу на Миранду. Она и так выматывала себя в их скромном доме, рассчитанном на двоих... А теперь — на троих.

— Игдраил? — в комнату, зевая и протирая глаза, вошла Миранда. По её раскрасневшемуся лицу и слегка растрепанным волосам было видно, что она только что проснулась. — Я слышала какие-то странные звуки... О, мой рассвет! — ахнула она, увидев дракончика.

Дракончик учуяла новый, незнакомый запах. Резко повернув головку в сторону двери, она снова угрожающе зашипела, выгибая спинку.

Шра-а!

— Не бойся, — мягко сказал Игдраил Миранде, — она просто защищается. Чует чужую.

— Так это девочка? — голос Миранды дрогнул от восторга.

Чтобы подтвердить, Игдраил аккуратно взял кончик её хвоста и чуть приподнял. Дракончик, возмущенная таким бесцеремонным обращением, тут же извернулась и больно (насколько это возможно для беззубого рта) укусила его за палец.

— Да, девочка, — усмехнулся он, опуская хвост. — Эй, не кусайся, я же не со зла.

— Игдраил, — с мягким укором в голосе сказала Миранда, подходя ближе и присаживаясь на корточки напротив них, — тебе бы самому понравилось, если бы к тебе обращались «эй»? — Она перевела взгляд на дракончика, и всё её существо, казалось, растворилось в умилении. — Надо дать ей имя. — Голос её потеплел, хотя дракончик продолжал шипеть на неё, скаля беззубые десны.

— Лучше присядь пониже, — посоветовал Игдраил. — Она думает, что ты нападаешь, возвышаясь над нами.

— Ох, вот как, — Миранда послушно опустилась на колени, стараясь быть почти на одном уровне с дракончиком. — Так сойдет?

— Вполне, — кивнул Игдраил, продолжая смывать слизь с её головы. — Сейчас я закончу. Намочи пока ладони в воде из таза, где слизь, чтобы твой запах смешался с её.

Миранда кивнула, не в силах оторвать взгляд от мордочки дракончика. Та, с приоткрытым ртом и постоянно двигающимися ноздрями, напоминала ей детеныша выдры, которого она однажды видела у реки.

— Она красавица, — прошептала Миранда, опуская руки в мутную воду и тщательно растирая слизь по коже. Для человеческого носа запах почти отсутствовал, но для драконьего чутья это был мощный якорь. Игдраил лишь надеялся, что этот трюк сработает и дракончик примет Миранду.

— Какое же имя тебе дать? — размышляла Миранда вслух, наблюдая за процедурой. — Может, что-то, связанное с белым цветом? Нет, не подходит... А какой она породы, Игдраил?

— Её сородичи — прирожденные летуны, — ответил Игдраил, вытирая дракончика мягкой тканью. — Кость крыла у них толще, чем у других, чтобы выдерживать колоссальные нагрузки при встречном ветре. Крылья на вид кажутся тонкими, почти прозрачными, но когда вырастет, костяная структура станет плотнее у основания, оставаясь гибкой и прочной на концах.

— Так ты у нас та ещё летунья! — с игривыми нотками воскликнула Миранда, глядя на дракончика.

В ответ та, всё ещё с закрытыми глазами, подняла головку кверху и издала тоненький, но грозный рык.

— Ха-ха! Игдраил, посмотри, она понимает! — рассмеялась Миранда.

— Скорее, ориентируется на интонацию, — поправил он, но в его голосе тоже звучала теплота. — Я всё. Она чистая.

Игдраил перенес дракончика на сухую ткань и начал бережно промокать её тельце, впитывая остатки влаги. Миранда тем временем яростно втирала в руки слизь, которая, к её огорчению, быстро высыхала на теплой коже, оставляя лишь липковатую пленку.

— Можно мне её подержать? — с надеждой спросила она, протягивая руки, чтобы взять дракончика вертикально. Та сразу же недовольно зарычала.

— Не так, — мягко остановил её Игдраил. — Сложи ладони лодочкой, как я. — Миранда послушно изменила положение рук. — Драконы очень уязвимы в области брюха. Для нас это самое незащищенное место. Если её там ранить — рана будет смертельной или оставит шрам, который навсегда станет помехой в полете.

Дракончик, закончив с вытиранием, снова потянулась к знакомому запаху и, повинуясь древнему инстинкту, медленно, шаг за шагом, перебралась с ладони Игдраила на руки Миранды.

— У неё вместо передних лап — эти лапки на кончиках крыльев? — восхищенно прошептала Миранда, чувствуя, как крошечные коготки царапают её кожу.

— Да.

— Вы такие разные, драконы... У каждого своя особенность. Это же просто невероятно! Ой, смотри, она ко мне на руки залезла! — дракончик, оказавшись в тепле её ладоней, активно задвигала ноздрями, втягивая новый, но уже чуть знакомый запах. Одно крылышко зацепилось за ткань рубахи Миранды. Подтянувшись, она ловко вскарабкалась выше, устроившись в ямочке между шеей и плечом девушки. Головка её уткнулась в теплую кожу, и по комнате разнеслось довольное, урчащее мурлыканье.

— Какая милая... — выдохнула Миранда, чувствуя, как к глазам подступают слезы счастья.

— Она есть хочет, — заметил Игдраил, наблюдая за этой идиллией.

Миранда, баюкая дракончика на руках, плавными, покачивающимися шагами, словно заправская нянька, направилась к кухонному столу. Одной рукой она открыла крышку глиняного горшка и достала оттуда кусочек вяленого мяса, нарезанного тонкими полосками. Дракончик мгновенно учуяла новый, дразнящий аромат. Она вытянула шейку, потянувшись к источнику запаха, но, уловив нотки незнакомых специй, чихнула. А затем, недолго думая, вцепилась в мясо. Тонкий ломтик исчез в её пасти за три жадных глотка.

— Ну и аппетит у тебя, малышка, — с нежностью в голосе произнесла Миранда, поглаживая дракончика по спинке. — Но как же тебя назвать? Хм...

Она задумчиво посмотрела на дракончика, потом перевела взгляд на окно, за которым всё ещё бушевал ветер, гоняя по небу рваные тучи.

— Твой вид быстрее ветра... Воздух для вас — не преграда... — Она замолчала, и вдруг её лицо озарила радостная улыбка. — Игдраил! Я знаю, как мы её назовем! — Голос её звенел от восторга. — В деревне один старец рассказывал мне о древних рунах. И была среди них руна ветра — Авр. Авр и... Дар. Авро́дар. Дар ветра. — Она посмотрела на мужа, в глазах её сияла любовь. — И наше с тобой благословение. В наших именах тоже есть частичка этого дара. Миранда и Игдраил.

Дракончик, словно в знак согласия, довольно причмокнула и ткнулась носиком Миранде в щеку, издав тихое:

Шря-я!..

***

— Мой Лорд, — в временную палатку Каэл'тура вошел боргун, его борода была покрыта мелкой древесной стружкой, а в глазах горел огонек профессиональной гордости. — Мы закончили с созданием комфортной повозки для вашей леди.

— Замечательно, Имли! — Каэл'тур оторвался от изучения карты, разложенной на походном столе. — Сейчас просмотрю отчет и подойду.

Боргун довольно кивнул и вышел, оставив Каэл'тура и Олюкву, которая сидела на полу и, разложив перед собой кусочки вяленого мяса, отрабатывала с псами команды. Услышав, что гость ушел, Олюква угостила собак за успешно выполненные трюки, отряхнула мешковатые штаны, выданные ей заботливой эльдарой, и подошла к Каэл'туру.

— Что ещё за «повозка»? — спросила она, с любопытством заглядывая в карту, хотя вряд ли могла в ней разобраться.

— Я не могу позволить тебе идти пешком в каждом нашем путешествии, — ответил Каэл'тур, не отрывая взгляда от документа. — А наше путешествие и общее дело стоят затраченного времени и сил. Комфорт же никто не отменял. — Он обмакнул перо в чернильницу и поставил размашистую подпись в углу пергамента. — Повозка пока временная. Как прибудем в Акварию и получим обещанную провизию, а заодно и кое-какие знания для дружины... Ну и в придачу... — он пробежал глазами другой свиток, — думаю, с некоторыми придется попрощаться надолго.

— Будет пролита кровь? — голос Олюквы был тих, но спокоен. Она не боялась смерти, она боялась другого.

— Кровь, отданная во имя будущего, всегда имеет цену, Олюква, — он смял ненужный черновик и поджег его в своей ладони, объятой синим пламенем, не оставляя и следа. — Но я говорил вовсе не о смерти. — Он, наконец, поднял на неё глаза и, окинув критическим взглядом, вздохнул. — Все-таки нужно было ушить одежду под тебя.

Штаны висели на ней бесформенным мешком, низ пришлось подвернуть в несколько раз. Рубаха была впору только в талии, но грудь стягивали несколько импровизированных веревок, продетых в ткань. Рукава, как и штаны, были подвернуты, но шов, соединяющий рукав с плечом, всё равно безобразно свисал. Олюква была ниже ростом не только эльдаров, но и многих людей в отряде.

— Я потерплю, — смущенно пробормотала она, теребя край рукава. — Вы же...

— Ты, — мягко поправил её Каэл'тур, вставая из-за стола.

— ...Ты говорил, что нам пару дней добираться до города... — она запнулась, чувствуя, как краска заливает щеки. В её племени женщины обращались к мужчинам исключительно на «вы», и сейчас ей было невероятно трудно переучиться, даже после всего, что произошло. Всю свою жизнь она была для них немой тенью, а теперь должна была заговорить по-новому.

Каэл'тур смотрел на неё с приподнятой бровью — то ли с интересом, то ли пытаясь понять ход её мыслей.

— Олюква, ты помнишь наш разговор перед уходом из племени? — Она неуверенно кивнула. — Помнишь, что ты мне сказала тогда? — Снова кивнул. — Вот и отлично. — Он резко захлопнул папку с документами. — Я пойду, взгляну на твою повозку, а ты начинай собираться. Документы со стола тоже захвати, я в дороге с ними закончу.

Он быстро подошел к ней, легко, как пушинку, поцеловал в лоб, потрепал по головам собак и мгновенно исчез за пологом палатки.

Олюква застыла на месте. Она поднесла пальцы к тому месту, которого коснулись его губы, и замерла в раздумье. Прикоснуться ли пальцами к своим губам, повторив его жест, или ждать, когда он поцелует её по-настоящему?

Всю свою жизнь она знала только любовь отца, да и ту он забрал назад, как только узнал, кем она является на самом деле. Она до сих пор помнила тот миг, когда он отвернулся и ушел, даже не обернувшись, оставив её перед выбором: остаться с племенем, которое её боялось, или пойти в неизвестность. Но Олюква больше не хотела молчать. Она хотела, чтобы её голос звучал не только для зверей, но и для людей. И если не для её племени, то пусть для этих чужаков.

Влажное и холодное прикосновение к ладошки заставило её вздрогнуть. Ближайший пёс с цепью на шее ткнулся в неё носом и тихо заскулил, второй, без цепи, последовал его примеру.

— Всё хорошо, ребята, — она опустилась на колени перед ними, нежно касаясь их ушей и подбородков. — Просто мысли в голову пришли... плохие. Спасибо, что успокаиваете. — Она глубоко вздохнула и встала с пола. — Свободны.

Собаки, получив команду, тут же вскочили с мест, готовые к действию.

Олюква подошла к столу, где лежали три аккуратные стопки документов. Она понятия не имела, как их различить, но, заметив кусок ткани, решила одну из стопок завернуть в неё, чтобы не перепутать.

Взяв кожаный мешок, укрепленный ползунской кожей, она аккуратно уложила сначала одну стопку, затем — обернутую тканью вторую, и сверху — третью. Застегнув пряжку, она повесила мешок на плечо. Ноша была не тяжелой, но для Олюквы, которую в племени оберегали от любой работы, словно принесет беду, она казалась весомой. Олюква аккуратно свернула карту, завязала её лентой и направилась к выходу.

Собаки уже ждали её у выхода, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу. Отодвинув тяжелую ткань полога, Олюква шагнула вперед и... врезалась лбом в кого-то, кто, судя по всему, собирался войти.

— Ай! — воскликнули они одновременно.

— Кого там... А, это ты, — Владлина, потирая ушибленный лоб, скривилась от боли. — Слушай, прости, я не хотела в тебя врезаться. У тебя кость тяжелая, — она поморщилась, продолжая массировать место удара.

— Это я должна просить прощения! — всполошилась Олюква, забыв о своей собственной боли. — Я не заметила твою тень. Можно посмотреть? — Она осторожно отвела руку Владлины в сторону. На лбу уже начало проявляться синеватое пятно, но шишка, к счастью, была не очень большой.

— Удар не сильный, — констатировала Олюква. — Через пару часов пройдет.

— Может, для твоего народа и пару часов, — буркнула Владлина, — а для людей с кровью дракона — неизвестно. — Она поднесла ладонь ко лбу, и от неё начал исходить легкий, морозный туман. В воздухе появилось что-то белое, чего Олюква раньше никогда не видела — не то дым, не то сгустившийся воздух.

— Что это? — Олюква с детским любопытством уставилась на ладонь Владлины. От этого белого вещества веяло странным, незнакомым ощущением.

— Магия.

— Нет, я не про магию. Я про то... белое. От него исходит что-то... незнакомое. И холодно.

— Это и есть холод, — усмехнулась Владлина. — Скоро ты и другие из твоего племени впервые в жизни увидят снег. — Она убрала ладонь, и синяк заметно побледнел. — Слушай, а где Каэл'тур? Мне нужно с ним... О, — она снова приложила ладонь ко лбу, чуть выше, — как хорошо-то...

— Он пошел смотреть мою повозку, — ответила Олюква, с восхищением наблюдая за действием магии.

— Повозку? — бровь Владлиной взлетела вверх.

— Да. За ним пришел боргун. Может, проводишь меня? А то я тут совсем не ориентируюсь, — попросила Олюква.

— Конечно, пошли.

Владлина, не переставая прикладывать холод к ушибленному лбу, повела Олюкву через лагерь. Собаки радостно бежали следом. На них оборачивались. Многие косились на Владлину, источающую магию холода, и, хотя никто не решался осудить полукровку открыто, взгляды были тяжелыми.

— А что такое снег? — спросила Олюква, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Холодное, мокрое, белое и еще раз холодное, — отрезала Владлина, явно не в настроении распространяться. Но, увидев недоумение на лице собеседницы, добавила: — Но иногда с ним бывает весело. Можно лепить, кидаться... Только потом становишься мокрой и мерзнешь до посинения. Бр-р-р... — она передернула плечами, изобразив крайнюю степень отвращения. — Я сейчас не в духе, так что не обращай внимания. — Она нахмурилась, уголки губ поползли вниз, придавая лицу кислое выражение.

— Это из-за того человека в черном? — догадалась Олюква.

— Гр-р-р... — Владлина глухо зарычала, и её глаза на мгновение вспыхнули звериным светом. — Я этого Морока разорву на части за то, что он тогда сделал! — выкрикнула она так громко, что сама же испугалась.

И в тот же миг обе девушки вздрогнули, ощутив на своих плечах чужую ладонь. Олюква повернула голову направо, Владлина — налево. Перед ними, словно из ниоткуда, возник Морок.

— Помянешь нечто... — процедила Владлина сквозь зубы, — и оно тут как тут.

Морок молча убрал ладони с их плеч. Одну руку он опустил, а другую оставил на весу, словно приглашая кого-то присесть. Ждать пришлось недолго.

— Кар!

Рядом раздался знакомый, хриплый крик. Ворон спикировал вниз и грациозно приземлился прямо на протянутую руку хозяина. Реакция девушек была диаметрально противоположной.

— Какой милашка! — восхитилась Олюква.

— Какой уродец, под стать хозяину, — фыркнула Владлина.

Ворон, явно обидевшись, уставился на Владлину и разразился гневной тирадой из возмущенного карканья. Владлина брезгливо отшатнулась, Олюква, наоборот, смотрела с восхищением и легким испугом. Морок же свободной рукой спокойно взял ворона за клюв, не давая тому продолжать. Лоти возмущенно забил крыльями, пытаясь вырваться, но, почувствовав твердую руку хозяина, мгновенно поник и затих. Морок медленно разжал пальцы.

— Кар, — произнес ворон уже спокойнее, повернув голову к Владлине. — Начнем первый урок. Кар!

От услышанного обе девушки синхронно сделали шаг назад. Даже для Олюквы, Звероуста, слышать столь осмысленную речь от птицы было непривычно и жутковато.

— Нуж-нет! — запротестовала Владлина. — Я не давала согла...

Она не успела договорить. Воздух вокруг неё уплотнился, и в следующее мгновение она оказалась заперта в прозрачной сфере, которая плавно поднялась над землей. Олюква испуганно отступила еще на шаг.

— Морок! — Владлина в ярости заколотила кулаками по внутренней поверхности шара. От ударов по прозрачной стене расходились едва заметные волны. — Отпусти меня сейчас же!

— Кар, — прокомментировал ворон с плеча Морока. — Чем больше физических ударов, кар, тем меньше шар, кар. Используй магию, кар.

— Ты издеваешься?! — Владлина в бешенстве ударила боком, и шар действительно заметно сжался. — Морок, это не смешно! Выпусти меня!

Морок даже не шелохнулся. Ворон на его плече демонстративно почесал клюв лапой.

— Ну, ладно! — прошипела Владлина. Она развела руки в стороны, и между её ладонями начал закручиваться вихрь морозного тумана, формируясь в плотный сгусток холода. —Icshard! - "Икшурд!" - "Ледяной шар!" — выкрикнула она, резко выбросив руки вперед.

Из её ладоней вырвался комок спрессованного снега размером не больше яблока. Он врезался в стену шара, но не разбил её, а лишь заставил сферу сжаться еще сильнее. По магической тюрьме побежал иней.

— Зараза... — Владлина обхватила себя руками, дрожа от холода, который сама же и напустила. — Выпусти меня! СЕЙЧАС ЖЕ!

Морок лишь сокрушенно покачал головой, склонив её набок.

— Кар, — бесстрастно произнес ворон. — Засекаем время, кар. Три круга - "15 минут", кар.

— Три круга?! — взвизгнула Владлина. — Да ты... Я выберусь, и я тебе...

— Кар, — перебил её ворон. — Выполняй, кар.

Владлина только зарычала в ответ, но, убрав руки с остывающей стены, принялась изучать магическую ловушку изнутри.

Олюква, наблюдавшая за происходящим издалека, не могла отвести взгляд. Она никогда прежде не видела таких форм магии. Морок заметил её и обернулся. Ворон тут же перелетел на другое плечо. Морок достал из-за пазухи блокнот и перо, чтобы что-то записать, но внезапно остановился. Если бы Олюква имела возможность видеть его лицо, то уловила бы его выражение, но оно скрывалось под маской. Всё дело было в том, что она не знала письменности и даже не владела разговорным языком, на котором они сейчас общались. Это стало возможным благодаря магии Каэл'тура.

— Кар, кар, кар, — заговорил ворон, глядя на Олюкву. — «Вы шли к Каэл'туру?»

Олюква перевела взгляд с птицы на Морока и обратно. Он тоже звероуст? Или просто научил птицу говорить?

— Д-да, — заикаясь, ответила она. — Меня Владлина должна была проводить к нему.

— Кар-кар-кар-ар, кар, — продолжил ворон. — «Для меня будет честью проводить вас к Лорду, если вы не против».

Олюква помедлила, прежде чем задать вопрос, который вертелся у неё на языке.

— Вы... Звероуст?

Морок и ворон замерли в полной тишине. Ворон склонил голову набок, уставившись на неё черной бусинкой глаза. Морок оставался недвижим.

— Кар, — наконец ответил ворон. — «Нет».

Вопросов стало только больше, но Морок внезапно протянул ей свободную руку.

— Кар-кар-кар, — произнес ворон. — «Мне проводить вас?»

— О, да, конечно! — обрадовалась Олюква. — Буду очень благодарна.

Морок продолжал держать руку.

— Кар, — подсказал ворон. — «Сумку».

— Не стоит, Морок, — запротестовала Олюква, но, взглянув на Владлину, которая теперь сидела в шаре на корточках, ссутулившись от холода, вздохнула. — Будьте с ней немного милосерднее, — попросила она.

Морок даже не обернулся на пленницу. Он просто развернулся и пошел вперед, и Олюкве ничего не оставалось, как последовать за ним, бросив на прощание Владлине:

— Я пыталась...

Когда они подошли к месту сбора обоза, перед новенькой повозкой разворачивалась оживленная сцена. Каэл'тур, оторвав кусок шкуры от только что установленного сидения, что-то эмоционально объяснял боргуну, сообщившему о повозке. Боргун смущенно мялся, а остальные боргуны, собравшиеся вокруг, неодобрительно косились на своего Лорда.

— ...Так он об этих ситуациях говорил. — себе под нос сказала Олюква.

В памяти всплыл тот разговор.

— ...Но нам всё-таки стоит поговорить, Олюква.

Он убрал руки под нарядную рубаху и сел на кровать, глядя на неё серьезно.

— Посмотри на свое запястье. — Олюква с дрожью посмотрела на браслет, нарисованный на коже. — Я не полностью заключил тебя в наложницы, — она удивленно вскинула на него глаза. — Твоя сестра вряд ли оставит этот случай просто так. Она придет, и, возможно, приведет с собой войско. И тебе придется сделать выбор.

— Придется выбирать?..

— Конечно. Либо мои люди убьют тех, кто придет, либо ты, рассказав правду, заставишь их уйти, — он положил руки на колени. — Только от тебя зависит исход. Но этот разговор я затеял не только поэтому.

— А п-по какой же?

— В разгар сражения у тебя есть выбор, — его тон был строгим, почти суровым. — Ты можешь покинуть нас, освободившись как от своего народа, так и от меня. Либо, если ты вступишься за нас, я публично признаю тебя. Однако есть важное условие, — он наклонился ближе, и его голос стал еще более серьезным, без следа прежней игривости. — Я не смогу всегда быть на твоей стороне. Ты должна будешь принять новую жизнь. Нашу жизнь.

Олюква тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Она видела, как боргуны смотрят на неё — одни с любопытством, другие с плохо скрываемой неприязнью. Не давая себе времени на раздумья, она быстро подошла к Каэл'туру.

— Каэл'тур! — все взгляды обратились на неё. Она запыхалась, но старалась говорить спокойно. — Я услышала громкие голоса... — Она увидела вблизи шкуру, и сердце её болезненно сжалось — шкура была с животного, которого она не знала, но чувствовала его боль. Она заглянула в повозку. Внутри было сиденье, обтянутое той самой кожей, кое-где прибитое гвоздями, а под шкурой виднелось что-то белое, похожее на мох. — А что это? — спросила она, чтобы скрыть замешательство.

— Твоя повозка, — голос Каэл'тура мгновенно смягчился. — Хочешь посмотреть? — Он отошел от двери, давая ей заглянуть внутрь.

Для Олюквы, выросшей в племени, где не было никаких транспортных средств, кроме собственных ног, это было в диковинку. Она не умела оценивать плотницкую работу, но то, что она увидела внутри, её поразило. С одной стороны было удобное сиденье, с другой — несколько вбитых в стену деревянных колышков, пол был застелен знакомым ковром из палатки Каэл'тура.

— А почему древесина так выпирает?.. — спросила она, указывая на неровность и поворачиваясь к боргуну, на которого только что кричали. Она говорила с ним с искренним любопытством и уважением, отчего боргун заметно опешил. — Расскажите мне, пожалуйста, что вы смастерили, чтобы потом не беспокоить вас в пути вопросами? — она улыбнулась. — Да и сидеть на белом мхе будет, наверное, не очень удобно. Думаю, вы постелили шкуру не просто так, а для чего-то важного.

Боргун, чье лицо только что было багровым от смущения, теперь прямо-таки засветился от гордости. Его собратья переглянулись с удивлением.

— Конечно, Леди Олюква! — прогудел он. — Мой Лорд, позволите объяснить?

— Рассказывай, — кивнул Каэл'тур, собираясь отойти, но Олюква остановила его.

— Каэл'тур, — позвала она. Он обернулся. — Я забрала документы со стола. Их сейчас несет Морок, он сказал, что они тяжелые. И... — она кивнула на шкуру, которую Каэ'лтур все еще держал в руках, — верните, пожалуйста, шкуру на место. Боргуны так старались.

Все, кто был свидетелем этой сцены — и боргуны, и подошедшие люди с эльдарами — смотрели на Олюкву с новым интересом. Та, кого они считали безмолвной дикаркой, вела себя с тактом и достоинством истинной леди. Каэл'тур, поначалу удивленный, расплылся в теплой улыбке.

— Конечно, моя Леди, — ответил он, и голос его звучал нежно. — И я же просил тебя называть меня...

Оглушительный взрыв потряс воздух. Сильный ветер поднял тучи пыли, заставив всех зажмуриться и закрыть лица. Когда пыль осела, Олюква и стоявший рядом боргун, как и все вокруг, уставились на источник шума. То, что они увидели, заставило их побледнеть.

На том самом месте, где Олюква оставила Владлину, теперь красовалась глубокая воронка, а над ней, тяжело дыша и сверкая глазами, стояла сама Владлина, вся в снегу и инее.

— А теперь держись, гаденыш, — прошипела она, буравя взглядом Морока, который стоял неподалеку абсолютно невозмутимый, с вороном на плече.

— О! — радостно воскликнул Каэл'тур, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. — Так вы начали обучение!

— А тебе, абиссар-люмиэлиец, я кости переломаю! — Владлина сжала кулак, окутанный морозным туманом.

— Ой-ей, — боргун, стоящий рядом с Олюквой, схватил её за руку своей огромной ладонью. — Леди, идемте со мной. Быстро. — Он кивнул своим, и те, не сговариваясь, начали отводить лошадей с повозкой подальше от эпицентра возможного конфликта.

— Владли! — раздался вдруг знакомый голос.

Владлина, уже готовая к атаке, резко обернулась. Её лицо мгновенно изменилось, гнев уступил место детской обиде.

— Братишка! — взвизгнула она и, забыв про Морока, бросилась на шею подоспевшему Владымиру. — Морок запер меня в шаре! — пожаловалась она голосом, полным слез.

Боргуны, люди, и эльдары наблюдавшие эту сцену, синхронно посерели и попятились еще дальше. Морок оставался на месте, а Каэл'тур, напротив, расплылся в довольной улыбке.

— Владымир! У нас успех! — объявил он. — Владлина смогла выбраться из сферы, в которых вы заточали драконитов и ползунов!

— Каэл'тур, — голос Владымира звучал угрожающе, — твой верный пёс схватил мою сестру и запер в этом... в этом... Он хоть понимает, что делает?!

Каэл'тур обернулся на Морока, затем снова посмотрел на разгневанного Владымира и с гордостью заявил:

— Да! И он засек время! Два с половиной круга! Для меня, конечно, не идеал, но для первого раза — вполне сносно!

Владымир и Владлина уставились на него с одинаково вытаращенными глазами. Владлина на руках брата начала обращаться, её зрачки вытянулись, глаза засияли ярче. Морок медленно поднял руки, демонстрируя "мирные" намерения, отчего Владлина, к удивлению всех, поспешно спряталась за спину брата.

— Мой Лорд! — Громорук появился и сразу заметил напряжённую атмосферу. Он понял, что зпора заканчивать. — Нам пора выступать, а вы тут развлекаетесь!

— И то верно, — легко согласился Каэл'тур, хлопнув в ладоши. — По коням, господа!

И, словно ничего не случилось, он направился к своей лошади, проходя мимо Олюквы. Сделав несколько шагов, он обернулся и посмотрел на неё с той самой теплой, чуть насмешливой улыбкой. Олюква, всё ещё находясь под впечатлением от произошедшего, невольно улыбнулась в ответ.

Обоз тронулся. Впереди шли разведчики, за ними — основные силы с телегами и повозками, гружеными оружием и припасами. Далее ехали повозки с добычей и та, в которой сидела Олюква, а замыкали шествие арьергард, где и находился Каэл'тур. Он ехал верхом, изучая документы на ходу. Владымир был в голове колонны, Морок — где-то в середине, а Владлина, надутая и злая, плелась рядом с Каэл'туром.

— Зачем вы её рядом с собой держите? — не выдержала она наконец.

— Не понимаю вопроса, — не отрываясь от чтива, ответил Каэл'тур.

— Всё вы понимаете, — раздраженно фыркнула Владлина. — Олюква. Зачем она вам?

— Не она мне нужна, — поправил Каэл'тур, переворачивая страницу. — Это мы ей были нужны. И она решила остаться. Вот и всё.

— Это не ответ.

— А тебе-то какая разница?

Владлина промолчала, отвернувшись. Она и сама не могла объяснить, почему её так задела эта девушка. Чувство жалости, смешанное с чем-то ещё, не давало покоя.

— У тебя неплохо получилось с шаром, — неожиданно сменил тему Каэл'тур, — но ты выплеснула всю силу за раз, не рассчитав удар. Надо было бить точечно, а не площадью.

— Я вас не просила о совете! — отрезала Владлина.

Каэл'тур резко захлопнул книгу. Владлина вздрогнула.

— Владлина, ты знаешь, что такое законы Порядка и Хаоса? — спросил он серьезно.

— Знаю, — буркнула она.

— Так расскажи, — он приподнял бровь. — Освежи мою память.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Вполне серьезен. Возможно, это ускорит твое обучение. Я скажу Мороку, что ты знаешь законы, если он поднимет эту тему.

— А с чего он вообще должен её поднимать? — насторожилась Владлина.

— Владлина, ты — дитя, рожденное на стыке двух законов. Твоя природа ближе к драконьей, к Хаосу. А всё, чему тебя учили — это законы Порядка. Я хочу понять, что именно ты знаешь.

Владлина недовольно сжала губы, надулась и, пришпорив лошадь, ускакала вперед. Каэл'тур лишь покачал головой и снова открыл книгу.

Владлина добралась до повозки Олюквы. Заглянув в маленькое окошко, она увидела удивительную картину: собаки Каэл'тура, Гермес и Арес, ластились к Олюкве, тыкаясь мордами в её ладони, а она с тихой улыбкой гладила их. Один из псов, заметив Владлину, глухо зарычал. Олюква подняла голову и, увидев её, радостно замахала рукой, вставая с пола.

— Ого! — Олюква с восхищением уставилась на лошадь, рассматривая её с головы до ног. — А вам не больно? — спросила она, указывая на удила. — А как его зовут?

— Незабудка, — ответила Владлина, всё ещё хмурясь.

— Незабудка? — Олюква просияла. — Незабудка, меня зовут Олюква, — ласково обратилась она к лошади. Та фыркнула в ответ. — Такая же красивая, как и хозяйка, — улыбнулась Олюква, и Владлина, против своей воли, почувствовала, как её раздражение тает. — А вам удобно на ней ездить?

— Зависит от седла и расстояния, — ответила Владлина. — А вы... у вас в племени не было лошадей?

— Нет, — покачала головой Олюква. — Все передвигались сами. — Она вдруг посмотрела куда-то за спину Владлины. — Ой, а это кто?

Владлина оглянулась. Мимо проезжали боргуны верхом на коренастых лошадках.

— А, это пони. Маленькие лошади.

— Но боргуны же тяжелые... — в голосе Олюквы послышалась тревога. — Им же тяжело...

Собака с цепью на шее, услышав разговор, положил передние лапы на подоконник, пытаясь тоже выглянуть наружу. Олюква рассмеялась.

— Гермес, ты тоже хочешь посмотреть? Арес, и ты тут?

— Это вы им дали имена? — удивилась Владлина.

— Нет, — с заговорщицким видом ответила Олюква, поглаживая псов. — Они сами попросили.

— Попросили?

— Да. Каэл'тур не дал им имён, а они хотели. Но не таких, знаешь, простых, — она повела рукой в воздухе, словно рисуя что-то. — Они хотели чего-то грозного, боевого. И вспомнили эти имена... — Она замялась, припоминая. — Владельцев этих имён они назвали... эм... Пустоголовыми болванами.

Владлина от изумления открыла рот, переводя взгляд с псов на Олюкву.

— А они сказали, кто эти... владельцы?

— Сказали, что они и не стоят того, чтобы я о них знала. — как только Олюква произнесла эти слова, Арес задрал морду и завыл — протяжно и тоскливо. Олюква шикнула на него: — Арес, тихо! Неизвестно, кто может напасть. — пес гавкнул в знак согласия и высунул язык, довольно дыша. — Говорят, чтобы ты тоже забыла об этих владельцах.

— А если бы это были твои боги? — не унималась Владлина.

Псы одновременно зарычали и залились лаем на Владлину.

— Мальчики, прекратите! — Олюква прикрикнула на них, но беззлобно. — Я помню, что вы говорили. Мне просто стало интересно... — она вздохнула. — Ладно. Прости, Владлина, но они просят не забивать мне голову этой ерундой.

— Хо-ро-шо, — протянула Владлина, чувствуя себя немного обескураженной. — А как вы с ними так быстро нашли общий язык?

— Они не видят во мне врага, — просто ответила Олюква. — Звероусты — друзья для каждого зверя, особенно для... для детей Хаоса.

— Хаоса? — глаза Владлиной расширились. — То есть они...

Олюква поняла, что сболтнула лишнего. Она виновато посмотрела на собак.

— Ой... Простите, ребята. — Она снова повернулась к Владлине. — Сохрани это в тайне, пожалуйста.

Владлина лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Я всю жизнь только с животными и общалась, — тихо сказала Олюква, поглаживая змейку, которая выглянула из-за ворота её рубахи. — Они спасли меня от смерти. И она всегда была рядом.

— А как в племени узнавали, кто Звероуст? — спросила Владлина, завороженно глядя на рептилию.

— Перед младенцами убивали самое чувствительное животное, — голос Олюквы дрогнул. — Если ребенок слышал, он плакал. Если нет — оставался спокоен.

— То есть... вы с рождения... не слышали?

— Совсем нет, — возразила Олюква. — Новорожденные слышат очень хорошо. Чтобы ребенок в утробе не реагировал на звуки, матерям дают специальный напиток. Как только живот становится заметен. После рождения его отменяют, и слух восстанавливается сам. Но перед этим младенцу разрубают животное. Напиток делает их глухими, но у Звероустов особый слух, и никакой напиток не скроет это.

— Вы остались живы после обряда, это очевидно. Но когда вы осознали, что потеряли способность говорить?

— Я притворилась немой, — тихо сказала Олюква, качая головой. — Они не понимали, что со мной. Проводили обряды, давали настои... Но я не могла говорить. Точнее, не хотела. Звери меня защищали. Обещали: если я "уйду", они восстанут.

— А сейчас? Ты их покинула...

— Они, наоборот, были рады, — улыбнулась Олюква. — Сказали, что так лучше.

— А ты?

Олюква задумалась, надолго замолчав. Её лицо стало печальным.

— Лучше было уйти. Вот только не знала, куда. А с вами... безопаснее.

— Наш поход не назовешь безопасным, — честно призналась Владлина.

— Я знаю, — кивнула Олюква. — Ребята рассказали. Но мне нравится то, что задумал Каэл'тур. Объединить всех в один народ. А тебе?

— Я с ним только из-за знаний о Хаосе, — пожала плечами Владлина. — Остальное неважно.

— Знаний Хаоса? — Олюква склонила голову набок. — Зачем они тебе?

— А зачем вообще нужны знания?

Олюква пожала плечами, не зная, что ответить. Владлина только фыркнула.

— Вы с Каэл'туром похожи, — неожиданно заявила она.

Олюква удивленно посмотрела на неё и снова села на пол, так что из окна была видна только её голова. Собаки тут же прильнули к ней с двух сторон.

— Что-то не так? — спросила Владлина.

— Мы... не ладим, — тихо сказала Олюква.

— По вам и не скажешь. Вон как он за тебя перед боргунами орал.

— Это да, но... — она снова выглянула, посмотрела на Каэл'тура, который всё так же читал на ходу, и вздохнула. — Он постоянно в работе.

— Он главный, у него много забот, — резонно заметила Владлина. — Ни за что бы не подумала, что буду защищать абисара, — добавила она с легкой усмешкой.

— Я слышала, что ты... полу... полу... — Олюква запнулась, подбирая слово.

— Да, полукровка. Человек и дракон, — с вызовом сказала Владлина.

— А что значит — «полукровка»?

— Это... ну, как взять два вида рыб и свести в одного. И получается что-то среднее, с чертами обоих.

Глаза Олюквы расширились от удивления. Она перевела взгляд на собак, те лишь согласно моргнули.

— А вы слышали о драконах? — удивилась Владлина.

— У нас мало говорили о других народах, — призналась Олюква. — Детей пугали, говорили, какие вы уродливые.

— И как тебе наше уродство?

Олюква окинула её долгим, изучающим взглядом и улыбнулась.

— Это была ложь. Вы все... милые. Даже боргуны... — она запнулась, подбирая слова. — Ну, кроме их огромных рук и... такого количества волос везде, — она сморщила носик. — У них правда так много шерсти?

— Честно говоря, я не особо присматривалась, — заговорщицки понизив голос, ответила Владлина. — И еще они к вечеру так воняют, что свинья рядом — просто цветочек.

Олюква рассмеялась — звонко и искренне, хотя понятия не имела, кто такие свиньи.

— А у тебя есть супруг? — спросила она, поглаживая Ареса.

— Не-а, — Владлина мотнула головой. — И не собираюсь.

— А поче... — Олюква вдруг резко обернулась, прислушиваясь к чему-то, чего Владлина не слышала. — А почему нет? — договорила она, поворачиваясь обратно.

— Что-то случилось? — насторожилась Владлина.

— Нет, ничего. Просто один зверь пробежал, не стоит внимания. Так почему?

Не зная, правда это или нет, Владлина решила ответить честно:

— Не найдется тот, кто сможет принять меня такой, какая я есть.

— У нас по-другому, — задумчиво сказала Олюква. — В своем кругу ты такая, какая есть. А с мужем — другая.

— Покорная? — скривилась Владлина.

— Нет, — покачала головой Олюква. — Показываешь себя такой, какая ты есть на самом деле.

— Странные у вас обычаи, — фыркнула Владлина. — Я видела только одно: женщины, выходя замуж, становились покорными тряпками. А я не собираюсь себя терять. Мне и так моя жизнь нравится.

— А если встретишь того, кто примет?

— Нет таких, — отрезала Владлина и, заметив вдалеке знакомый черный силуэт, вздохнула. — О, абисарское отродье скачет. Удачи тебе.

Она пришпорила Незабудку и поскакала вперед, то и дело оглядываясь в поисках Морока. Увидев, что он проехал мимо, она облегченно выдохнула. Но тут же напряглась снова, заметив, что ворон, сидящий на его плече, что-то прокаркал в сторону повозки Олюквы.

— Вижу, ты нашла общий язык с Владлиной, — раздался голос Каэл'тура так неожиданно, что Олюква вздрогнула, хотя Владлина и предупредила её о его приближении. Она думала, он проедет мимо.

— Она интересная, — ответила Олюква, провожая взглядом удаляющегося Морока. — Очень сильная духом. Многие звери боятся к ней подходить. — она помолчала и спросила: — А драконы очень опасны?

— Драконы... — задумчиво протянул Каэл'тур. — Некоторые из абисаров могли бы сразиться с ними, но их слишком мало.

— Драконов?

— Да. После Т'ушу - "Катастрофы" многие драконы погибли, а некоторые перешли на сторону врага. Только один уцелел, да и тот потом пропал. А недавно я узнал, что на одном острове обосновались сразу четверо.

— А Владымир с Владлиной — не оттуда?

— Нет, — покачал головой Каэл'тур. — О них я узнал случайно и, признаться, хотел помочь девчонке.

— А с Владлиной что-то не так? — насторожилась Олюква.

— Я впервые вижу полукровок, — пожал он плечами. — Пока только строю догадки.

— То есть ты не знаешь, что с ней? — в голосе Олюквы послышался укор. — Это жестоко.

— Ты меня задела, — театрально схватился за сердце Каэл'тур.

Собаки одобрительно завыли.

— Ой, да ладно вам, — отмахнулся он от них.

— Они говорят, не переигрывай, — улыбнулась Олюква. — И у них теперь есть имена. Гермес и Арес.

— Только не говори, что они сами тебя попросили! — сделал испуганное лицо Каэл'тур.

— Да.

— Вот же вы сволочи! — театрально возмутился он, не в силах сдержать улыбку. — Взяли себе имена тех, кого лучше не поминать напрасно. О Тьма, забери их обратно!

— Тебе смешно, я вижу, — покачала головой Олюква.

— И не скрываю, — улыбнулся Каэл'тур. — Мои псы меня удивили и порадовали. Ха-ха!

Олюква смотрела на него спокойно и тепло. Собаки довольно дышали, высунув языки.

— Вот вам, ребята, — Олюква магией подняла из короба шесть кусочков вяленого мяса. — Каждому по три.

Псы чинно уселись у окна и аккуратно приняли угощение. Каэл'тур наблюдал за этим с удивлением и гордостью.

— Хочешь прокатиться? — неожиданно спросил он.

Олюква удивленно подняла бровь.

— На лошади, — пояснил он.

Она застыла, не веря своим ушам.

— Да и ребятам не помешает пробежаться, — добавил он, кивая на собак.

«Он просто не хочет оставлять меня без присмотра», — мелькнула горькая мысль. Ей показалось, что это не забота, а контроль.

— Нет, спасибо, — ответила она, садясь на сиденье. — Можешь выгулять их сам. — Она помолчала и добавила: — И твоя лошадь сказала, что ты и так тяжелый.

Лошадь Каэл'тура фыркнула и мотнула головой, словно подтверждая её слова.

— Не стесняйся, — мягко сказал Каэл'тур. — А то, что я тяжелый — это он просто капризничает.

— Мы же движемся, — возразила Олюква. — Ты сам сказал останавливаться только по необходимости.

— А мы и не остановимся, — улыбнулся он. — Подожди.

Он придержал лошадь, и та замедлила шаг, скрывшись за стенкой повозки. Через мгновение раздался стук в дверцу. Олюква открыла.

— Ну-ка, ребята, выбегайте, — скомандовал Каэл'тур, и собаки, радостно взвизгнув, выпрыгнули из повозки на ходу и понеслись вперед. — А теперь, моя Леди.

Олюква вжалась в сиденье, испуганно глядя на движущуюся землю.

— Я боюсь.

Каэл'тур ловко, слез с коня, перебрался на ступеньку повозки и заглянул внутрь.

— Страх живет в каждом, — сказал он тихо, протягивая ей руку. — Но его нужно преодолевать. Чем дольше откладываешь, тем сильнее он становится. — Он чуть подался вперед и положил ладони ей на плечи, его прикосновение было твердым и ободряющим. — Я буду держать тебя. Физически и магически. Даю слово.

— Ты говорил, что абисары заключают договоры письменно, — прошептала она, не поднимая головы.

— Ты хочешь договор... на отношения? — удивленно спросил он. — Это неправильно, Олюква. В отношениях всё должно быть не на бумаге, а в сердце.

— А какие у нас отношения? — она наконец подняла на него глаза.

— Ты — моя наложница, — он взял её ладонь и поцеловал.

— Ты говорил, что тебе не нужны наложницы.

— Я много чего могу сказать, — его голос был серьезен. — Но тот разговор был нужен, чтобы поставить тебя перед выбором. И ты выбрала.

— А то, с боргунами? — она кивнула в сторону удаляющегося обоза.

— Я учил их, — объяснил Каэл'тур. — Среди нас есть те, кто помнит старые обиды на твой народ. И я показал им, что будет, если они поведут себя неправильно. — он улыбнулся. — Но ты повела себя иначе. Ты удивила всех — своим любопытством, своим тактом. Теперь о тебе думают иначе. — он приблизился к её уху и прошептал: — Я горжусь тобой.

Он выпрямился и снова протянул руку.

— А теперь пойдём. Прокатимся.

Олюква встала, чувствуя, как дрожат колени. Каэл'тур выглянул наружу, коротко свистнул — особый сигнал для возниц. Те придержали лошадей, повозка замедлила ход. Лошадь Каэл'тура, послушная команде, шла теперь рядом, почти вплотную.

Каэл'тур первым ловко перемахнул в седло, одним движением забросив правую ногу и устроившись на спине коня. Он на мгновение замер, призвал магию очищения — и седло больше не казалось жёстким.

— Смотри внимательнее, — сказал он, подтягивая лошадь вплотную к повозке. Он протянул ей руку. — Давай. Правую ногу на стремя. Левой отталкивайся от повозки — словно ныряешь. А дальше я поймаю.

Олюква посмотрела на его ладонь — широкую, тёплую, надёжную. Внизу проплывала земля, и у неё снова закружилась голова.

— Мне страшно, — выдохнула она.

— Верь мне.

Два слова. И эта протянутая рука. Олюква вдруг поняла: она действительно ему верит. Не потому что он лорд, не потому что так надо. А потому что в его жестах, в его взгляде — настоящая забота.

Она поставила правую ногу на стремя, вцепилась в его ладонь и, зажмурившись, оттолкнулась левой ногой от повозки.

На мгновение ей показалось, что она падает. Но вместо падения пришло ощущение полёта — мягкого, невесомого, словно время замедлилось. Сильные руки подхватили её за талию, направляя, поддерживая.

— Так, молодец, — голос Каэл'тура звучал рядом. — Теперь левую ножку подожми ближе к груди.

Она послушно подтянула ногу, чувствуя, как его ладони аккуратно разворачивают её тело. Теперь она сидела боком, лицом к голове лошади.

— А теперь отпускай ножку в другую сторону, — скомандовал он.

Медленно, всё ещё чувствуя его поддержку, она перенесла ногу через круп лошади. И вдруг ощутила, как опускается на седло — плотно, надёжно, оказавшись в кольце его рук.

— Умница моя, — выдохнул Каэл'тур ей в макушку и поцеловал.

Поцелуй был лёгким, но от него по спине пробежал жар.

— Дай-ка я ноги в стремя вставлю, — спохватился он.

— А я как же? — испуганно спросила она.

— Громила знает мои команды, — он кивнул на лошадь, чьи уши внимательно двигались, ловя каждое слово. — Ты просто наслаждайся. Смотри, какой вид.

Вид открывался, в общем-то, обычный: бескрайняя степь, уходящая к горизонту дорога, караван повозок впереди. Но Олюква смотрела не на горизонт. Она смотрела на свои руки, сжимающие поводья, чувствуя за спиной твёрдую грудь Каэл'тура, его дыхание у своего виска. Ветер трепал её волосы, и впервые в жизни она не боялась. Она была в безопасности.

— И чуть не забыл, — его губы снова оказались у её уха, горячий шёпот заставил её вздрогнуть. — Зови меня Каэль. И можешь обращаться ко мне перед всеми — «мой Каэль».

Он поцеловал её в щеку — быстро, но так чувственно, что у Олюквы перехватило дыхание.

Она не могла повернуться и посмотреть на него — мешал страх, мешало смущение, мешало что-то огромное и тёплое, распирающее грудь. Но она точно знала: он принял её. Так же, как она приняла его. Только она сделала это намного раньше. Намного. Ещё тогда, когда впервые увидела.

Глава 3

— Давай, братишка! Зимдир, давай!

Авродар, сверкая белыми волосами в лучах утреннего солнца, скакала вокруг своего младшего брата, который только недавно вылупился из яйца. Зимдир, как и положено юному горакону, пока мало походил на грозного дракона. Мощные лапы, предназначенные для дробления скал и прокладывания глубоких туннелей, были ещё по-детски неуклюжими. Крылья, которым только предстояло раскрыться, прятались под бугорками на спине, а чешуя напоминала скорее мягкий бархатистый панцирь, чем прочную каменную броню.

Игдраил, терпеливо объяснял Миранде особенности взросления гораконов. Чтобы обрести свою легендарную силу, им нужно впитывать минералы прямо из почвы, грызть определенные породы деревьев и подолгу жить в глубоких пещерах, где давление и темнота делают их тела невероятно крепкими.

Миранда, хоть и не до конца осознавала всю сложность взросления драконов, твёрдо решила, что Зимдир будет получать всё необходимое. Каждый день Игдраил отправлялся добывая для сына блестящие кусочки кварца и известняка.

И вот теперь Авродар, как самая заботливая старшая сестра, наблюдала за братом. Тот, повинуясь инстинктам, с упоением ползал под верхним слоем почвы, оставляя за собой неровный след — земля то вздымалась холмиком, то проваливалась, отмечая его подземный путь.

— Найдамир, помоги маме полить помидоры, — раздался голос Миранды с огорода.

— Хорошо, матушка, — спокойно ответил мальчик.

Найдамир вылупился прошлой зимой, как раз когда Авродар впервые превратилась в человека. Самым чудесным было то, что Авродар быстро освоилась: сначала ползала, потом научилась сидеть и ходить. Поначалу ей было трудно говорить, слова давались с трудом, но теперь она не замолкает ни на минуту и щебечет без умолку. Найдамир же был полной её противоположностью — спокойным, созерцательным ребёнком. Он мог молчать о чём-то до последнего, пока не становилось очевидно, что он поранился или случайно что-то натворил. Миранда никогда его не ругала, а лишь терпеливо объясняла, что и как нужно было сделать и почему так вышло. А он каждый раз, виновато опуская глаза, отвечал одно и то же: «Я не хотел, чтобы мама переживала». А после появления Зимдира Найдамир и вовсе взял на себя множество домашних обязанностей, стараясь облегчить труд матери.

Найдамир принадлежал к виду водяных драконов — Водонов, и его тело разительно отличалось от тел сестры и брата. Оно было гибким, змеевидным, с переливающейся чешуей, но главным его отличием были нежные жабры на шее и раздвоенный, как у рыбы, хвост. С самого вылупления он обожал воду — мог часами плавать в пруду, в реке, в любой луже, и температура для него не имела значения. А вот печь и открытый огонь он обходил стороной, жмурясь и отползая подальше. С рождением Зимдира их связь стала особенно заметной: стоило братьям оказаться рядом, как они тут же начинали возиться, превращаясь в двух чумазых сорванцов, за которыми только успевай следить.

Авродар с Зимдиром тоже в конце концов нашли общий язык, хотя в первые дни после его вылупления дом сотрясался от их яростного шипения. Игдраил тогда успокаивал Миранду, объясняя, что это древний инстинкт, природное соперничество между разными видами драконов. Но посмотрите на них сейчас! Веселились так, что земля дрожала. Пока Зимдир увлечённо прокладывал подземные ходы, Авродар, сосредоточенно высунув язык, собирала сочную траву и складывала её в корзину.

Так они и жили. До того самого дня, когда у Авродар в человеческом облике проснулась магия, а у Найдамира — после купания в пруду. Тогда он, играя, создал вокруг себя настоящий водоворот и чуть не захлебнулся. В человеческом теле у него не было жабр, и если бы не подоспевший Игдраил, мальчик наглотался бы воды. С тех пор Найдамир боялся собственной силы. Авродар же, когда поняла, на что способна её магия в человеческом обличье, перепугалась до дрожи и старалась её не использовать. Тот случай в пруду оставил в памяти обоих болезненный след.

— Мама, я по... — начал Найдамир, но его перебили.

— Зимдир! Зимди-и-ир! Куда ты подевался?! Зимдир!

Отчаянные крики Авродар разорвали тишину летнего дня, эхом разлетевшись по дому и окрестностям. Миранда, собиравшая огурцы в фартук, выронила их и, не разгибаясь, побежала на крик, на ходу вытирая руки о подол.

— Аврора! Что случилось? — Миранда подбежала к дочери, которая, стоя на коленях, лихорадочно шарила руками по земле, пытаясь найти хоть какую-нибудь норку.

— Мамочка, я правда за ним следила! Я отвернулась всего на секунду, чтобы сорвать травинку, а он... он просто перестал копать! Его нет! — Авродар захлёбывалась слезами, её плечи мелко дрожали. Миранда схватила её, развернула к себе и крепко прижала, гладя по растрёпанным светлым волосам.

— Тише, тише, моя хорошая. Всё будет хорошо, мы обязательно его найдём, — шептала она, чувствуя, как колотится сердце дочери у неё на груди. — Он просто маленький, увлёкся и зарылся чуть глубже. Сейчас мы его позовём. — Она отстранилась, заглянула в заплаканные глаза Авродар и, убедившись, что та немного успокоилась, крикнула в сторону огорода: — Зимдир! Радость моя, ау! Мама зовёт тебя!

— Зимдир! — вторила ей Авродар дрожащим голосом.

— Мама, он здесь! — крик Найдамира с картофельного поля прозвучал как гром среди ясного неба. Мать и дочь, не сговариваясь, бросились туда.

Найдамир стоял над свежей, только что образовавшейся ямкой. Земля вокруг неё проседала, осыпаясь внутрь. Авродар, всё ещё всхлипывая, вцепилась в мамин подол. Миранда и Найдамир замерли, глядя, как из норы, отфыркиваясь и перебирая лапками, показался... нос. Маленький, чёрный, с длинными усами. А потом и вся мордочка — крот! Он недоуменно замер, глядя на застывших людей.

— А-а-а! — взвизгнула Авродар, прячась за матерью.

— Мама, кто это?! — Найдамир и Авродар, повинуясь внезапному порыву, прижались к Миранде с двух сторон и вцепились в её руки.

Крот, не ожидавший такой шумной встречи, рванул обратно в нору, чтобы спастись бегством, но внезапно замер на месте, смешно дёрнул передними лапками и... попятился, словно что-то выталкивало его из туннеля.

— Ах ты! Зимдир, быстро отпусти кротика! Зимдир, я кому сказала!

Миранда мгновенно присела на корточки и со всей силы хлопнула ладонью по земле — точно так же она стучала по столу, когда злилась на Игдраила за то, что он притаскивал в дом грязь на сапогах.

Крот отчаянно пытался вырваться, но из норы показалась голова Зимдира. Маленький дракончик, повинуясь охотничьему инстинкту, крепко сжимал добычу своими ещё слабыми, но цепкими челюстями.

— Зимдир, сейчас же отпусти! — Миранда шлёпнулась рядом с норой, стараясь не задеть крота. — Быстро отпусти! Зимдир! Ай!

Она снова ударила по земле, и в этот момент крот, отчаянно защищаясь, полоснул её по ладони острыми когтями. Царапина, мгновенно наполнившаяся кровью, пересекла руку от основания пальцев до запястья. Земля смешалась с алой кровью, и рана стала ещё страшнее.

— Мама! — в один голос закричали дети, увидев, как мать отдёрнула руку и зашипела от боли.

— Мамочка! Как нам тебе помочь?! — Авродар заметалась, не зная, за что хвататься. — Найдамир, что нам делать?!

В глазах Найдамира вспыхнул холодный, опасный огонь. Он не смотрел на маму. Его взгляд был прикован к кроту, к этому источнику боли. И к Зимдиру, который, сам того не желая, стал причиной этого. Мальчик резко взмахнул рукой в сторону бочки с водой, стоявшей у забора. Вода в бочке всколыхнулась и послушно взметнулась в воздух тугим прозрачным жгутом. Она ударила точно в цель, залив нору. Крот, освободившись от захвата, мгновенно нырнул на дно, а Зимдир вынырнул, но его голова оказалась зажата в идеально круглом водяном шаре. Он бил лапками, пытался вдохнуть, но вода не пропускала воздух, заливая глаза и ноздри.

— Нет, Найдамир! — Миранда бросилась к сыну и схватила его за плечи, пытаясь разорвать зрительный контакт с водой. Но мальчик был непреклонен, его лицо окаменело от гнева и страха за мать. Тогда она, не раздумывая, размахнулась и ударила его по щеке. Звонкий шлепок разнёсся по двору. Водяная тюрьма на морде Зимдира мгновенно превратилась в бесформенную лужу, и дракончик, хрипло закашлявшись, завалился на бок.

Авродар с криком бросилась к брату, подхватила его на руки и попыталась привести в чувство.

А Миранда так и стояла, замерев с занесённой рукой, не веря в то, что только что сделала.

— Ма... мама... — Найдамир смотрел на неё широко раскрытыми, полными неверия и боли глазами. Щека горела.

— Он твой брат, Найдамир, — голос Миранды дрогнул, она медленно опустила руку. — Зимдир — твой брат. — Она перевела дыхание, в глазах стояли слёзы. — Он брат Авродар. Он мой сын и сын твоего отца. Он — член нашей семьи. И никто, — её голос зазвучал громче, впервые в жизни она повысила голос на ребёнка, — никто не смеет причинять вред члену семьи! Никогда!

Зимдир, наконец откашлявшись, жалобно заскулил, прижимаясь к сестре. Даже он, маленький и ещё многого не понимающий, испугался маминого гнева.

— Если кто-то из вас... — Миранда запнулась, комок в горле не дал ей договорить. Сдерживаемые слёзы потекли по щекам. Она развернулась и, зажав раненую руку, быстро пошла к дому и скрылась за дверью.

Зимдир скулил на руках у Авродар, которая сама едва сдерживала рыдания. Найдамир стоял, низко опустив голову, и крупные солёные слезы капали на картофельную ботву. Он не хотел причинять брату боль. Он просто хотел, чтобы исчез тот, кто посмел ранить его маму.

Вечер опустился на дом тяжёлым, давящим покрывалом. Миранда так и не вышла готовить ужин, лишь изредка подавала Авродар короткие команды из кухни. Девочка изо всех сил старалась помешать что-то в кастрюльке, шмыгая носом. Найдамир не заходил в дом. Он сидел на завалинке, обхватив колени руками, и боялся даже поднять глаза. Зимдир, всё ещё всхлипывая, свернулся клубочком на руках у матери, которая молча укачивала его, невидящим взглядом уставившись в одну точку.

— А ты чего тут сидишь? — раздался из темноты низкий спокойный голос.

Игдраил вышел из леса, плавно ступая огромными лапами. На его широкой спине покоилась корзина, полная добытых в глубине гор камней, которые переливались всеми цветами радуги в последних лучах заката: кроваво-красная яшма, молочно-белый кварц, зеленоватый малахит.

— Просто... — Найдамир дёрнул плечом, пытаясь скрыть от отца покрасневшие глаза и виноватое выражение мордочки.

Игдраил поставил тяжёлую корзину на землю и, тяжело вздохнув, опустился рядом с сыном, обдав его запахом лесной хвои и прохладного камня.

— Рассказывай, — сказал он, не повышая голоса, но так, что ослушаться было невозможно. — А то будешь корить себя до самой старости. Я знаю, ты до сих пор вспоминаешь тот случай на пруду.

— Я не из-за этого... — пробормотал Найдамир.

— А из-за чего тогда?

Мальчик молчал, подтянув колени к самому подбородку. Его плечи мелко дрожали.

— Зимдир поймал крота под землёй... — наконец выдавил он, и слова полились бурным потоком, перемежаясь всхлипами. — Мама хотела его спасти... а тот её... поцарапал... Сильно. Кровь была... — он разрыдался, закрыв лицо руками.

Игдраил осторожно прижал сына к себе, его огромная, покрытая корой ладонь легла на спину мальчика, успокаивающе поглаживая.

— Я хотел... я хотел, чтобы Зимдир отпустил крота ... но я... я хотел, чтобы они оба исчезли! И крот, и Зимдир! Я разозлился на него! А мама... мама меня ударила. И накричала. Сильно. — слова Найдамира заглушались рыданиями.

Игдраил молча выслушал его, продолжая гладить сына. Когда мальчик затих, он поднял голову и негромко, но властно позвал:

— Миранда!

Найдамир испуганно дёрнулся:

— Нет, папа, не надо!

— Да, Игдраил? — Миранда вышла на порог, её фигура чётко вырисовывалась в свете, льющемся из дома. Лицо было бледным, но спокойным.

— Не надо, мама! — снова вскрикнул Найдамир.

— Чего не надо? Надо. Миранда, скажи нам, всем нам, что ты почувствовала сегодня? Когда увидела, что твои дети в опасности? — голос Игдраила был спокоен, как гладь горного озера.

Из-за маминой спины несмело выглянула Авродар.

Миранда перевела взгляд на Игдраила, потом на детей, и её глаза наполнились той самой теплотой, которую они так боялись потерять.

— Страх, Игдраил. Простой животный страх. — Голос её дрогнул, но она продолжила: — Я всегда боюсь. Неважно, в облике дракона или человека. Я боюсь за вас всех. За вас и за вашего отца тоже. Каждую секунду.

— Правда?.. — пискнула Авродар, не веря своим ушам.

— Конечно, глупенькая. — Миранда слабо улыбнулась. — Аврора, я до сих пор вздрагиваю, когда ты, такая маленькая, но такая умелая, берёшь в руки нож, чтобы помочь мне на кухне. Я боюсь за Найдамира каждый раз, когда он ныряет в пруд, — вдруг он устанет или его зацепит коряга на дне? И за Зимдира. Он ещё совсем кроха, живёт инстинктами и не понимает, где добро, а где зло. Я боялась, когда вы были маленькими дракончиками: Авродар ползала повсюду, особенно по потолку, а Найдамир вообще умудрялся плавать почти в кипятке... — она перевела дыхание, и её голос стал тише, но твёрже: — Но больше всего на свете я боюсь, что ваша связь, которая только-только начала формироваться, однажды разорвётся. Что вы станете чужими друг другу.

При упоминании о своих прошлых шалостях Авродар и Найдамир стыдливо опустили головы. Они вдруг остро осознали, что мама всегда была рядом. Всегда волновалась. Всегда любила.

— Я люблю вас всех одинаково, — зазвенел голос Миранды. — У меня нет и не может быть любимчиков. И я оторву голову каждому, кто посмеет вас обидеть! Но когда один член семьи причиняет вред другому... это неправильно. Это хуже всего на свете.

Найдамир поднял глаза на брата. Зимдир больше не скулил, но всё ещё вздрагивал и тихо постанывал на руках у матери. Мальчик встал и медленно подошёл к ним. Он заглянул дракончику в глаза, но тот всё ещё обиженно прятал мордочку.

— Прости меня, Зимдир, — голос Найдамира дрожал. — Я очень испугался за маму. Я хотел, чтобы крот исчез... Я не хотел сделать тебе больно, правда! — по его щекам снова потекли слёзы. — Я испугался и разозлился. Прости меня, пожалуйста.

Зимдир поднял голову, посмотрел на брата своими огромными, ещё влажными глазами и, жалобно заскулив, протянул к нему передние лапки. Миранда осторожно опустила его на руки Найдамиру. Братья прижались друг к другу: один тихо поскуливал, второй вздрагивал от беззвучных рыданий.

Авродар, наблюдавшая за ними, не выдержала. Она подбежала и обняла их обоих, прижав к себе так крепко, как только могла.

— И меня простите... — прошептала она, уткнувшись носом в макушку Найдамира. — Я старшая, я должна была лучше за вами присматривать... Простите меня...

Игдраил смотрел на эту картину: трое его детей, обнявшись, плачут и мирятся. В их маленьком мире снова воцарился хрупкий, но такой важный мир. Он перевёл взгляд на Миранду. Она стояла на пороге, прижимая к груди перевязанную тряпкой ладонь, и на её лице, освещённом тёплым светом из дома, сияла улыбка — усталая, но бесконечно счастливая и любящая. Игдраил шагнул к ней, чтобы обнять и разделить с ней эту минуту тихой семейной радости, но вдруг её улыбка померкла. Глаза широко распахнулись, закатились, и она, обмякнув, начала медленно оседать на землю.

— Миранда!

***

— О-ре-хи. — Олюква рассматривала орешек округлой формы, проводя ножом по тонкой выемке. Она положила нож и ладошками разломила скорлупу на две половинки, увидев внутри всё то же самое, что и во всех предыдущих: гладкое ядрышко, уютно устроившееся в деревянной колыбели. Вынув орешки, она отправила их в баночку, уже наполовину заполненную, а скорлупу ссыпала в другую. — На человеческом языке они звучат куда проще и... Короче, что ли. Правда, ребята?

Олюква посмотрела на собак, развалившихся на коврике, но те отозвались дружным разноголосым поскуливанием. Гермес — с протяжным зевком, будто сама мысль об ответе его утомляла, Арес — утробным, сонным звуком, даже головы не поднимая. Олюква рассовала по баночкам отдельно орешки и скорлупу.

— Вы побегать хотите? — спросила она с жалостью в голосе.

Собаки мгновенно подобрались, сели ровно, как по команде, и сделали морды до того невинными, будто ничего, кроме как мирно дремать на коврике, им и не нужно было вовсе. Гермес даже улыбнулся, высунув язык.

— Хорошо, — усмехнулась Олюква.

Она протянула руку к двери повозки и стала выстукивать ритм. Тук-тук-тук, тук. Пауза. Тук. Тук.

За дверью повисла тишина, а затем раздался ответ: тук-тук.

— Ребята хотят прогуляться, — крикнула Олюква, не вставая.

Дверь со скрипом отворилась, и внутрь ворвался свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и далёкой грозой. За дверью моросил дождь, рисуя косые линии на сером небе. Знакомая лошадь, терпеливо переминавшаяся с ноги на ногу, тряхнула гривой, а фигура в тёмном плаще, державшая дверь, сидела у неё на спине. Каэл'тур заглянул в проём так, чтобы его было видно, его взгляд из-под капюшона упёрся в двух собак, которые при виде хозяина моментально подобрались ещё сильнее, но сделали при этом такие печальные глаза, словно их только что лишили последней радости в жизни.

— Ребятки, — строго начал Каэл'тур, и в его голосе послышались нотки, не терпящие возражений, — если вы выбежите сейчас под такой дождь и в эту слякоть, я вас больше к Олюкве не пущу.

Эффект был мгновенным. Гермес и Арес понурили головы, уши обвисли, и они с таким неподдельным трагизмом воззрились на хозяина, словно только что потерпели не поражение, а самую страшную участь в своей собачьей жизни.

— А сколько нам ещё добираться? — спросила Олюква, сгребая со стола мелкие крошки и ореховую пыль в ладошку и ссыпая в ведёрко.

— Уже скоро прибудем к лагерю, — отозвался Каэл'тур, поворачивая голову и всматриваясь вдаль сквозь пелену дождя. — А сам город большой?

Каэл'тур хмыкнул, поправляя капюшон, чтобы дождь не заливал лицо.

— Ну-у-у... Не совсем так, как ты, возможно, думаешь. Но его история и постройка меня до сих пор удивляют. Основатель по имени Аквард обосновал этот город прямо на берегу моря. Сначала он развивался за счёт жемчуга, рыбьей икры, редких пород рыб и морских растений, что растут только в солёной воде. А потом город так разросся, что вплотную приблизился к этому озеру. — указал на озеро, которое шестой день было по правую сторону от них. — И теперь у них двойная прибыль: и море, и пресная вода. — усмехнулся он.

— И-и-и... — Олюква замялась, теребя край туники. — Мы туда отправляемся за рыбой?

Каэл'тур от души рассмеялся, запрокинув голову, так что капли застучали по открывшемуся лицу.

— Ха-ха-ха! Нет, моя милая. Вовсе нет. — Он отсмеялся и посерьёзнел. — Этот город известен мне не только рыбными богатствами. Там невероятно развита механика. Хитроумные приспособления для самых разных нужд. Мне нужны свежие идеи для усиления нашего войска. Боргуны, конечно, мастера своего дела, но иногда полезно взглянуть на вещи чужими глазами.

— Вот как... — Олюква поникла, в её голосе послышалась едва уловимая грусть. Она перевела взгляд на собак, которые, казалось, разделяли её состояние, лёжа всё с теми же скорбными мордами. — Ребята, идите побегайте. Мне тут есть чем заняться, а вам движение нужно. Ну же!

Собаки переглянулись и жалобно заскулили в два голоса, словно спрашивая: «Ты точно этого хочешь?»

— Идите, разомнитесь, — поддержал Каэл'тур, и в его голосе проскользнули тёплые нотки. — А то Олюква вон как за вас переживает, что я уже ревновать начинаю.

Этого оказалось достаточно. Гермес и Арес моментально вскочили, отряхнулись, радостно гавкнули на хозяина — то ли в знак благодарности, то ли подшучивая над его ревностью — и пулей вылетели в распахнутую дверь, через мгновение исчезнув в зарослях мокрого папоротника, поднимая тучи брызг.

— Вот озорники, — покачал головой Каэл'тур, провожая их взглядом. Он обернулся к Олюкве, и его голос стал мягче: — Хочешь со мной прогуляться по городу?

Олюква замерла, удивлённо вскинув брови.

— Я же сильванка, — напомнила она тихо, словно это всё объясняло. — Меня там...

— Знаю, — перебил Каэл'тур спокойно. — Я могу наложить иллюзию. Или, что надёжнее, оденешь мантию с платком, чтобы лицо закрыть. Никто и не заметит. И магию не заподозрит.

Тут он заметил, как Олюква поёжилась, прижимая локти к телу. Мурашки побежали по её рукам, выдавая, что от прохлады, задувавшей в открытую дверь, её тонкая одежда спасала плохо.

— Лучше мантию, — поправился Каэл'тур, шагнув наружу. — И поскорее одеть тебя потеплее. Удачи.

Он закрыл дверь, оставив Олюкву в полумраке повозки. Она стояла и слушала, как дождь барабанит по крыше, как где-то вдалеке перекликаются, лают собаки, и как стучит её собственное сердце — чуть быстрее обычного. Мысли путались. С одной стороны — страх. Она сильванка, а в человеческих городах их не жалуют. С другой — любопытство. Увидеть Акварию своими глазами. Механизмы, о которых говорил Каэл'тур. Может быть, даже море.

Она подошла к небольшому сундуку в углу, откинула тяжёлую крышку и принялась перебирать вещи в поисках тёплой мантии. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от предвкушения. Вытащив плотную тёмно-синюю ткань, она закуталась в неё и уселась поудобнее. Ноги забралась на сиденье, укрывшись очень плотно.

— Как думаешь, в Акварии продают жемчужины для простых людей? — спросила Владлина, с любопытством поглядывая на брата из-под капюшона. Капли дождя стекали по краю ткани, но она, казалось, не замечала сырости, полностью увлечённая мыслями о предстоящем городе.

— Вряд ли, — отозвался Владымир, не оборачиваясь. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где за пеленой дождя уже угадывались очертания построек. — Жемчужинам нужно много времени, чтобы вырасти до нужного размера. Это тебе не ягоды в лесу собирать. Их годами растят, лелеют, ныряльщики рискуют жизнями, доставая раковины со дна. За просто так такую красоту никто не отдаст. А ты что, хочешь жемчужины приобрести? — Владымир покосился на сестру, в его глазах мелькнула хитринка.

— А кто не захочет? — мечтательно протянула Владлина. — Представляешь, как они переливаются на солнце? Говорят, если жемчужину поднести к свету, внутри можно увидеть радугу. А ещё...

— Я, например, — перебил брат, и на его лице расплылась широкая ухмылка. — Мне и без жемчужин неплохо.

Владлина возмущённо фыркнула и, недолго думая, со всей силы заехала брату кулаком по плечу. Удар вышел звонким даже сквозь плотную ткань плаща.

— Ай! — Владымир схватился за плечо, но продолжал улыбаться. — Ха-ха-ха! Ладно, ладно, извини! Я понял, я всё понял! — он поднял руки в примирительном жесте, едва удерживая поводья. — Все девушки хотят жемчужины. Осознал. Принял. Обязательно тебе её достану. Хоть из-под земли, хоть со дна морского.

Владлина смягчилась, поправила сползающий капюшон и благодарно улыбнулась:

— Спасибо, братишка. Но ты только покажи, где продают, — она подняла палец, подчёркивая важность момента. — Я сама её куплю. И ещё что-нибудь... — её взгляд затуманился мечтой. — Может, брошку с морским коньком. Или шкатулку, инкрустированную перламутром. Или...

— Любишь ты всякий хлам собирать, — хмыкнул Владымир, пряча усмешку в вороте плаща.

Владлина тут же нахмурилась, в глазах сверкнула обида:

— Эй! Это вовсе не хлам.

— Хорошо-хорошо, не хлам, — примирительно кивнул брат, но, помедлив, добавил с невинным видом: — Мусор.

Этого Владлина стерпеть уже не могла. Она развернулась на лошади, замахнулась для нового удара, но в этот момент лошадь под ней, словно почувствовав её резкое движение, споткнулась о невидимую кочку. Владлина качнулась в сторону, потеряла равновесие и едва не вылетела из седла, вскрикнув от неожиданности.

— Владли! — Владымир молниеносно протянул руку, перехватив сестру за локоть и удерживая в последний момент, пока она не сползла на мокрую землю. — Держись крепче, — сказал он уже без тени насмешки, с беспокойством заглядывая ей в лицо. — И помедленнее. Я же пошутил.

Владлина выдохнула, поправила съехавший набок капюшон и благодарно кивнула:

— Хорошо. И спасибо.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и братская забота, и привычное подтрунивание, и та особенная теплота, которая бывает только между самыми близкими людьми. Улыбнувшись, они развернули лошадей и продолжили путь, держась теперь чуть ближе друг к другу.

Далеко позади, на почтительном расстоянии, чтобы не мешать разговору брата с сестрой, но достаточно близко, чтобы не терять их из виду в дождливой дымке, ехали Каэл'тур и Морок. Дождь барабанил по их плащам, лошади ступали осторожно, выбирая дорогу среди луж и раскисшей грязи.

— Да-а, — протянул Каэл'тур, с шумом втягивая влажный воздух. Он повернул голову назад, туда, где за пеленой дождя ехали остальные, и снова уставился в спины впереди идущих. — Погода на южных территориях — та ещё. Вечно эти дожди. Ни тебе солнца, ни тебе просвета.

Морок молчал, глядя прямо перед собой. Капли стекали по его прозрачной маске, но он, казалось, не замечал их.

— Ты что, до сих пор на меня злишься? — Каэл'тур покосился на спутника, и в его голосе проскользнула усмешка. — Или никак не можешь обдумать план обучения драконицы? Всё прокручиваешь в голове, взвешиваешь?

Морок продолжал хранить молчание.

Каэл'тур вздохнул, поправил поводья и, помолчав, добавил уже без тени насмешки, тише, почти доверительно:

— Ладно. Молчи, если так легче. Но когда решишь, что пора говорить — я рядом.

Лошади мерно ступали по размокшей дороге, унося всадников всё дальше, туда, где сквозь дождь уже начинали проступать первые огни Акварии.

Дорога, размытая осенними дождями, превратилась в бесконечную ленту из грязи и луж, в которых отражалось свинцовое небо. Обоз растянулся на добрую версту, и каждый его участник по-своему боролся с капризами промозглой погоды.

Впереди, задавая неспешный темп, ехали верховые дозорные — Владымир и Владлина, чьи фигуры в капюшонах то появлялись, то исчезали за пеленой дождя, словно призраки. За ними, тяжело увязая колёсами в раскисшей земле, тащились крытые телеги с провизией и снаряжением. Возницы, закутанные в промасленные плащи до самых бровей, то и дело чертыхались, когда очередная лужа оказывалась глубже, чем казалась, или когда колесо находило особо коварный камень. Пар от дыхания людей и лошадей смешивался с холодным воздухом, создавая ощущение, будто весь обоз дышит одним усталым, протяжным выдохом.

Особняком держалась повозка, которой управлял старый боргун по имени Бругор. Его телега, крепкая, ладная, сбитая из тёмного, пропитанного смолой дерева, уверенно рассекала грязь, будто насмехаясь над бездорожьем. Колёса, окованные железом, не боялись камней, а сам боргун, укутанный в несколько слоёв шерсти и кожи, чувствовал себя если не уютно, то, по крайней мере, привычно к такой погоде. Из-под низко надвинутого капюшона торчала лишь густая рыжая борода, на кончиках которой поблёскивали капли дождя. Время от времени Бругор оборачивался и заглядывал внутрь повозки, где, закутавшись в тёплый плед, сидела Олюква. Она прижимала к себе баночку с орешками и с любопытством смотрела в маленькое окошко, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом сером, мокром мире.

— Ничего, девонька, — прогудел борнуг, заметив её взгляд. — Скоро Аквария. Там и обсохнем, и обогреемся. А пока — терпи. Осень, она такая: и поласкать может, и хлестануть по щекам мокрой веткой.

Олюква лишь кивнула, кутаясь плотнее. В фургоне было сухо и даже уютно благодаря маленькой печурке, которую Бругор протопил ещё на привале.

Гермес и Арес, казалось, не замечали непогоды вовсе. Для них этот дождь, эти лужи, эта хлюпающая под лапами грязь были не наказанием, а величайшим развлечением. Они носились вдоль обоза, обдавая брызгами зазевавшихся пехотинцев, за что тут же получали порцию добродушных проклятий.

— Ах вы ж, шельмецы! — кричал кто-то из возниц, вытирая лицо рукавом, но в голосе его слышалась улыбка.

Вот Гермес, обогнав телегу Бругора, на мгновение прижался носом к щели в дверце, будто проверяя, как там Олюква, и снова умчался вперёд, к голове обоза. Арес же предпочёл отстать, с лаем облаивая колёса, пока не получил от какого-то особо сурового возницы комком мокрой грязи прямо в бок. Отряхнувшись и возмущённо фыркнув, он рванул следом за братом, обгоняя повозку за повозкой, перепрыгивая через лужи, оставляя за собой шлейф из воды и осенних листьев.

А листья... Листья были повсюду. Они устилали размокшую дорогу плотным, мокрым ковром, в котором утопали колёса и лапы собак. Золото берёз мешалось с багрянцем клёнов и тёмной бронзой дубовых листьев. Когда порывы ветра, ещё не потерявшие своей силы, налетали на придорожные деревья, те сбрасывали с себя очередную порцию увядшей красоты, и листья кружились в последнем танце, прежде чем опуститься в грязь, чтобы уже никогда не подняться. Они липли к мокрым спинам лошадей, запутывались в гривах, приставали к колёсам и плащам, напоминая всем, что лето кончилось, и впереди — долгая, холодная зима.

Дождь, который с утра хлестал с остервенением разозлённой кошки, к полудню начал сдаваться. Сначала он просто стал тише, словно задумался — стоит ли продолжать. Потом крупные, тяжёлые капли сменились мелкой, противной моросью, которая висела в воздухе водяной пылью. А затем и вовсе редкие капли стали падать всё реже и реже, пока не прекратились совсем. Тучи, ещё недавно сплошной серой массой давившие на землю, начали медленно расползаться, обнажая клочки бледно-голубого, вымытого неба. В просветах робко проглянуло солнце — неяркое, осеннее, почти оранжевое. Оно не грело, но хотя бы радовало глаз, заставляя мокрые листья на мгновение вспыхнуть настоящим золотом.

Воздух стал чище, прозрачнее. Запахло прелой листвой, мокрой корой и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только после долгого дождя, когда природа, умывшись, замирает в ожидании первого заморозка.

— О-хо-хо, — крякнул Бругор, высовывая нос из-под капюшона и принюхиваясь. — Миром запахло. Смотри-ка, Олюква, солнышко играет.

Олюква привстала, натянула плед до ушей и подставила лицо к маленькому окошку под редкие, но такие ласковые теперь лучи. Вдалеке, за мокрыми полями и перелесками, уже угадывались очертания города.

Аквария приближалась — медленно, но неумолимо, как приближается рассвет после долгой ночи. Город проступал из серой дымки постепенно, словно проявление на старом холсте: сначала неясные очертания стен, потом — шпили башен, черепица которых блестела от недавнего дождя, отражая робкие солнечные лучи.

— Ого, — выдохнула Олюква, рассматривая через маленькое окошко, из которого дул холодный ветер. Плед сполз с одного плеча, она быстро поправила его, заворожённо глядя на открывшееся зрелище. — Бругор, смотрите! Это оно? Это Аквария?

Боргун прищурился, вглядываясь вдаль из-под густых бровей. На его обветренном лице появилось подобие улыбки.

— Она самая, девонька. Аквария-красавица. Видишь вон те башни? — он махнул рукой в сторону города. — Это маяки. Днём они просто стоят, а ночью зажигают огни, чтобы корабли в порт заходили. А вон там, левее, — это главный вход. От него улица ведёт прямиком к большому базару. Столько всего диковинного можно закупить.

— А жемчуг там продают? — выпалила Олюква и тут же смутилась своей непосредственности.

Бругор хрипло рассмеялся, и его смех раскатился над мокрой дорогой, спугнув стайку птиц, копошившихся в придорожных кустах.

— Продают, как не продавать. Только смотри за кошельком — разорят в два счёта. Акварианцы народ хитрый, торговый. Улыбаются тебе, а сами прикидывают, сколько с тебя можно содрать лишнего.

В этот момент мимо них, взметая фонтаны грязи из последней, особо глубокой лужи, промчались Гермес и Арес. Они неслись наперегонки, и было непонятно, кто из них сейчас лидирует. Гермес, более длинноногий, вырвался вперёд, но Арес, компенсируя недостаток скорости хитростью, внезапно вильнул в сторону и попытался подсечь брата плечом. Оба пса с громким тявканьем покатились кубарем по мокрым листьям, подняв тучу брызг и прелой листвы.

— Ох, баловники, — покачал головой Бругор. — Всю дорогу мне своими игрищами глаза мозолят. Но молодцы, весело им. А это хорошо, когда кому-то весело в такую хмурь.

Олюква улыбнулась, наблюдая за собаками. Те, отряхнувшись (и заодно обрызгав проезжающую мимо телегу), снова пустились вскачь, теперь уже к голове обоза, где маячили фигуры Владымира и Владлины.

Всадники к этому времени уже придержали лошадей, ожидая, пока подтянется остальной обоз. Владлина поправила капюшон, вглядываясь в приближающиеся стены.

— Красиво, — тихо сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Даже после дождя. А представляешь, как здесь солнечным днём?

Владымир, прищурившись, окинул взглядом открывающуюся панораму. Город действительно был прекрасен. Даже издалека было видно, как продуманно он выстроен: мощные стены из светлого камня, уходящие прямо в воду, широкие каналы, врезающиеся в городскую черту, мосты, перекинутые через них, словно каменные кружева. А над всем этим великолепием возвышались те самые башни-маяки, увенчанные огромными чашами, в которых, должно быть, разводили огонь по ночам.

— Красиво, — согласился он, но тут же добавил с привычной усмешкой: — Жаль только, что мы не на экскурсию приехали. А по делу.

Владлина толкнула брата локтем, но беззлобно, скорее для порядка.

— Ну и что? Дело делом, а посмотреть на красоту человеческую никому не запрещено.

Сзади послышался приближающийся стук копыт и тяжёлое дыхание собак. Гермес и Арес, наконец добежав до головы отряда, с разбегу принялись носиться вокруг лошадей, заставляя их беспокойно перебирать ногами.

— Тихо, тихо, — осадил коня Владымир. — Нашли время для игрищ.

Но собаки, казалось, не слушали никаких уговоров. Они чувствовали приближение чего-то нового, неизведанного, и их возбуждение передавалось даже самым хмурым возницам.

Колёса телег скрипели, лошади фыркали, собаки лаяли, люди переговаривались — и весь этот шум, вся эта разноголосица жизни врезалась в тишину уходящей осени, разрывая её на тысячи осколков. Обоз, словно огромный, неуклюжий, но живой организм, подползал всё ближе к городу.

— Внимание, — голос Каэл'тура, усиленный магией или просто привычкой командовать, прокатился над обозом. — Заранее приготовленный лагерь должен быть рядом. Слушайте внимательно обстановку. Держимся вместе.

— Скоро будем, — повторил кто-то в обозе, и эти слова понеслись дальше, от телеги к телеге, от всадника к всаднику, как эстафета надежды.

— Ар, а, ар!

Звук разорвал лёгкие шорохи и тишину сырого воздуха, резкий, гортанный, похожий на крик хищной птицы, но с непривычными, чужими нотками. Каэл'тур и Владымир, ехавшие в голове обоза, одновременно дёрнулись, насторожившись. Владымир, не оборачиваясь, вскинул сжатый кулак над головой — условный знак, понятный каждому в дружине.

Другие кулаки взметнулись вдоль обоза — дозорные передавали команду дальше, каждый отвечал за свой участок. Люди замерли, вглядываясь в мокрые кусты, в перелески, в подёрнутые дымкой поля. Никто не шевелился. Даже собаки, почувствовав напряжение, застыли на месте, лишь уши их настороженно вращались, ловя каждый звук.

Владымир и Каэл'тур медленно поворачивали головы, сканируя местность. Дорога здесь делала плавный изгиб, огибая небольшой холм, поросший кустарником. Справа тянулось поле с остатками неубранной капусты, слева — редкий лесок, мокрый и поникший. И вдруг...

Тень мелькнула сверху. Стремительная, почти неуловимая. Кто-то, скрывавшийся в ветвях старого дуба, нависавшего над дорогой, бесшумно сорвался вниз и приземлился ровно перед всадниками. Тяжёлый шлепок — и фигура в тёмном, мокром плаще замерла на миг, присев на одно колено, утопая в грязи и листве.

Лошади всхрапнули, попятились, но Владымир и Каэл'тур удержали их, не сводя глаз с незнакомки. А в том, что это женщина, сомнений не осталось, когда она медленно, с изяществом дикой кошки, поднялась с колен. Высокая. Очень высокая. Может, выше Эльдаров. Тонкая, гибкая, словно тростинка, но в этой худобе чувствовалась не хрупкость, а стальная, пружинистая сила.

Она подняла голову. Лицо скрывала плотная ткань — обтягивающий платок, оставляющий открытыми только глаза. И эти глаза... Острые, раскосые, с приподнятыми к вискам уголками, они смотрели на всадников с холодным спокойствием и в то же время с каким-то внутренним, глубоко запрятанным огнём.

— О, Мориэнта! — голос Каэл'тура прозвучал с такой неподдельной, почти мальчишеской радостью, что Владымир удивлённо покосился на него. Всё напряжение, все ожидание опасности мгновенно схлынули с его лица, уступив место спокойствию.

Девушка-эльфийка медленно, с церемонной грацией, опустила платок, открывая лицо. Оно было прекрасным той особенной, острой красотой, которая свойственна Кхазадам: точеные скулы, тонкий нос с горбинкой, чуть заострённые уши, выглядывающие из-под светлых, влажных волос, собранных в сложную косу. Кожа её казалась фарфоровой на фоне серого, унылого пейзажа.

— Мой Лорд, — произнесла она, и голос её оказался низким, грудным, с едва уловимым певучим акцентом. Она склонилась в поклоне — не женском, с приседанием, а в том глубоком, уважительном поклоне, которым мужчины приветствуют старших по званию. — Мы ждали вас все эти дни. Идёмте за мной. К лагерю, мой Лорд.

Каэл'тур кивнул, всё ещё улыбаясь, и обернулся к Владымиру:

— Знакомься, Мориэнта. Моя правая рука... ну, или левая, смотря по обстоятельствам. Мы знакомы с давних времён. — Он снова перевёл взгляд на эльфийку. — Мориэнта, как ситуация в городе? Морнэмир отправлял отчёты, но в них много пробелов.

Эльфийка сделала несколько шагов вперёд, жестом приглашая следовать за ней.

— Ситуация изменилась, мой Лорд. В городе неспокойно. Акварианцы насторожены с чужеземцами. Мало что говорят. — Она повела рукой в сторону, куда-то в обход основной дороги. — Я проведу. Дорога скрытая, никто не заметит.

Каэл'тур на мгновение задумался, поглаживая подбородок, затем решительно кивнул:

— Веди.

Мориэнта вновь склонила голову, ловко, без единого всплеска, перешагнула через лужу и направилась в сторону, противоположную главной дороге к городу. Её шаги были бесшумны, плащ почти не шелестел, и казалось, что она не идёт по грязи, а парит над ней.

Владымир подал знак обозу. Кулак взметнулся вновь, на этот раз описывая круг — сигнал следовать за ведущим. Обоз, скрипнув, тронулся с места, сворачивая с наезженной дороги на едва заметную тропу, убегающую в мокрый, посеревший лес.

Проехав ещё с полчаса по едва заметной тропе, обоз углубился в лес, где сырость и промозглость осени чувствовались иначе — здесь пахло прелой хвоей, мхом и грибами. Деревья смыкали кроны над головой, создавая живой полог, сквозь который редкие капли всё ещё падали на путников, но уже не так настойчиво, как на открытой местности.

Мориэнта шла впереди, и её движения завораживали своей текучестью. Она не просто ступала по земле — она читала её, чувствовала каждый камень, каждую корягу, обходя их с безошибочной грацией горной кошки. Для неё, рождённой в высокогорьях, где воздух разрежен, а ветра пронизывают до костей, эта осенняя слякоть была не более чем лёгким неудобством. Холод, от которого кутались люди, для Мориэнты был привычным спутником жизни. Её плащ, хоть и мокрый снаружи, скрывал под собой тёплую, но лёгкую одежду из горного меха, не стесняющую движений, но надёжно хранящую тепло.

Каэл'тур ехал сразу за ней, не сводя с кхазадки задумчивого взгляда. Они были знакомы так давно, что он уже и не помнил того дня, когда впервые встретил эту остроглазую женщину с лицом, выточенным из горного хрусталя. Сколько повидали, сколько опасностей они разделили на двоих — и всё же для большинства его людей Мориэнта оставалась загадкой. Никто не знал, кто её род, какие тайны хранит её молчаливая душа. Каэл'тур знал, но молчал. Это было не его тайной, чтобы делить её с другими.

— Последнее время на морских берегах стали происходить нападения, — голос Мориэнты звучал приглушённо, но чётко, разносясь в сыром воздухе. Она говорила, не оборачиваясь, но каждое слово долетало до слушателей, будто ветер специально доносил их до ушей. — От морских тварей. Многие думали, что это акулы или ещё кто-то из крупных хищников. Рыбаки боятся выходить в море, торговые суда нанимали охрану, но нападения продолжались.

Владымир с Каэл'туром переглянулись. В их взглядах читалось одинаковое напряжение — морские твари были опасны, но не настолько, чтобы парализовать жизнь целого приморского города. Здесь крылось что-то иное.

— Но недавно, — Мориэнта слегка повернула голову, и её острый глаз блеснул из-под капюшона, — один из рыбаков выжил. Он доплыл до берега, с ранениями, с перепуганными глазами. Он рассказал, что успел увидеть перед тем, как сойти с ума.

Она продолжала идти, провожая обоз. Тишина повисла в лесу такая плотная, что было слышно, как падают капли с намокших веток. Мориэнта медленно, с глубокой тревогой сказала:

— Морские девы - "Русалки". — Голос эльфийки упал до шёпота, но этот шёпот услышали все.

Владымир нахмурился, переглянувшись с сестрой, которая подъехала ближе, услышав разговор.

Каэл'тур сильнее сжал поводья, и его лицо стало жёстче, словно высеченное из камня.

— Морские девы, — повторил он задумчиво. — Не нападают на людей просто так. Они всегда держались подальше от берегов.

Мориэнта пожала плечом — изящное, едва уловимое движение.

— Акварианцы в панике. Торговля замерла, рыбаки отказываются выходить в море, порт почти опустел. Городские старейшины собирают совет, но пока без толку. Одни хотят нанять охотников на нечисть, другие — отправить послов к девам с предложением мира. Третьи... — она помедлила, — третьи шепчутся, что это кара Багисерцев за грехи человеческие.

— Чушь, — отрезал Каэл'тур, и в его голосе прозвучала сталь. — Багисерцы давно их покинули, а они как идиоты продолжают веровать в них.

Он обернулся к обозу, к своим людям, которые шли за ним.

— Усилить бдительность. Морок, — окликнул он молчаливого спутника, — усиль барьер вокруг лагеря, когда доберёмся. Владымир, проследи, чтобы повозки поставили кругом, как в старой доброй традиции. Женщин — в центр лагеря. Ночью выставляем двойные караулы.

Приказ разлетелся по движущемуся обозу. Колёса скрипели по мокрой земле, лошади всхрапывали, чувствуя напряжение седоков. Мориэнта шла впереди широкими шагами, чуть отдалившись, и Каэл'тур, пришпорив коня, поравнялся с ней.

— Ты сама-то что думаешь? — тихо спросил он, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь море лучше многих.

Мориэнта молчала долго, так долго, что Каэл'тур уже решил, что не дождётся ответа. Но наконец она заговорила, и в её голосе послышались нотки, которых он раньше не слышал — нотки сомнения.

— Я не знаю, Каэл'тур... — она прижала руку к груди, туда, где под одеждой билось её сердце. — Я что-то чувствую... очень опасное. Такое, чего уже тысячу лет не должно быть в этих водах.

Каэл'тур нахмурился.

— Древняя магия?

Мориэнта покачала головой, и капли с её капюшона брызнули в стороны.

— Пока не уверена, я ничего не скажу. Но будь готов ко всему.

Она ускорила шаг, уходя вперёд, оставляя Каэл'тура наедине с его мыслями.

Лес расступился внезапно, словно нехотя, открывая взгляду пустошь, изрытую старыми разработками. Старая каменоломня встретила путников тишиной и запахом сырого камня. Серые, поросшие мхом скалы вздымались неровными стенами, а внизу, в естественной котловине, виднелись следы недавнего пребывания — аккуратно сложенные поленницы дров, несколько палаток, затухший костёр.

Мориэнта остановилась у невидимой глазу границы, подняв руку. Обоз замер за её спиной.

— Дальше не ходите, — предупредила она. — Здесь поставлен барьер. Сейчас я его открою.

Она шагнула вперёд, и воздух перед ней задрожал, словно нагретый летним солнцем, хотя вокруг стояла осенняя стылость. Кхазадка вытянула руку, и на её ладони вспыхнуло бледное свечение. Она что-то прошептала — слова на древнем наречии, которого никто из присутствующих не понял, — и дрожь усилилась, превратившись в едва заметное марево, а затем и вовсе расступилась, открывая проход.

— Заезжайте. Быстро, — скомандовала Мориэнта. — Барьер долго держать открытым нельзя.

Первые телеги нырнули в проход, и Олюква, высунувшая нос из повозки, почувствовала странное покалывание на коже, когда пересекала невидимую грань. Мгновение — и воздух стал другим. Теплее. Суше. Исчез пронизывающий ветер, исчезла промозглая сырость, будто их накрыло невидимым тёплым куполом.

— Ого, — выдохнула она, оглядываясь. — А как это работает?

Бругор, правивший повозкой, хмыкнул:

— Магия, девонька. Эльфийская работа. Держит тепло, не пропускает лишний шум, а главное — скрывает от чужих глаз. Снаружи эта каменоломня кажется пустой и заброшенной. А внутри — вон оно как.

Действительно, внутри барьера кипела жизнь. Когда последняя повозка въехала в котловину, Мориэнта опустила руку, и марево позади сомкнулось, вновь становясь невидимым. Из-под навесов уже выбегали люди — те, кто прибыл раньше и успел обустроиться. Они помогали распрягать лошадей, разгружать телеги, указывали места для палаток и повозок.

Каэл'тур спрыгнул с коня и подошёл к Морнэмиру, который стоял чуть поодаль, наблюдая за прибывшими.

— Хорошее место, — одобрительно кивнул он. — Давно его обустроили?

— Три дня назад, — ответил эльф с поклоном, встречая Каэл'тура. — Как только получили твою весточку, я выслал вперёд разведчиков. Они нашли эту каменоломню и подготовили всё необходимое. Барьер поставили вчера, когда поняли, что в городе неспокойно.

— Молодцы, — Каэл'тур положил руку ему на плечо, и в этом жесте чувствовалась давняя привычка. — Распорядись, чтобы всех накормили горячим. Люди промёрзли за дорогу вместе с сильванцами.

Морнэмир кивнул и бесшумно скользнул к походной кухне, где уже разводили огонь под большим котлом.

Владымир и Владлина спешились, разминая затёкшие ноги. Владлина с любопытством оглядывалась по сторонам, отмечая продуманность лагеря: повозки уже ставили в круг, как приказал Каэл'тур, в центре горело несколько костров, давая тепло и свет, а по периметру, у самого барьера, стояли часовые, всматривающиеся в мутную пелену за границей купола.

— Хорошо тут, — заметила Владлина. — Тепло, сухо. Даже не верится, что снаружи дождь и слякоть.

Олюкву тем временем Бругор аккуратно снял с повозки и поставил на утрамбованную землю. Она поёжилась — не от холода, а от непривычки к твёрдой почве после долгой тряски в фургоне. Гермес и Арес, вбежавшие в лагерь следом, тут же принялись обнюхивать каждый угол, знакомиться с новыми запахами.

— Олюква, иди к костру, — позвала Владлина, заметив растерянность сильванки. — Согреешься, поешь горячего. Мы тут все свои, не бойся.

Олюква благодарно кивнула и направилась к ближайшему костру, где уже хлопотали двое мужчин, помешивая в котле что-то ароматное. Пахло так вкусно, что у неё свело скулы.

Каэл'тур, убедившись, что размещение идёт по плану, собрал вокруг себя командиров: Владымира, Морнэмира и подошедшего Морока, который наконец вышел из своего оцепенения и теперь внимательно слушал.

— Итак, — начал Каэл'тур, понизив голос. — Мориэнта уже рассказала о нападениях в городе. Для нас это не входило в план. Надо сначала разобраться с девами, а потом действовать. Что нам известно о городе?

Морнэмир принес карту плана города, обвёл взглядом собравшихся, задержался на Мороке, словно оценивая его готовность, и заговорил:

— Начну с главного. — Он положил карту на импровизированный стол из ящиков и развернул её. — Аквария обнесена очень широкими и плотными каменными стенами. Пробиться сквозь них будет непросто. Взобраться есть возможность, но проблема будет с часовыми, которые носят луки и стрелы. Между башнями расположены корзины с запасами стрел, словно они всегда готовы к осаде. Кроме этого, все городские улицы вымощены камнем, а на некоторых из них для посторонних глаз скрыты руны-взрыватели. — Он указал на данные руны на карте. — Кроме этого, в некоторых улицах и центре города есть решётки, под ними — канализация. — Он показал на кружки. — Это их входы. Чтобы войти, надо сверху схватить за кольца и потянуть. Они очень тяжёлые, мы проверили. Кроме этого, есть проход в Лазурный лес, постоянно открытый. В основном через него проходит поставка из леса. Переплыть через озеро опасно. На этих и этих башнях, — он показал на ближайшие башни к озеру, — есть маяки и постоянные часовые. Перебираться на лодках — идея отпадает, добираться вплавь очень долго. Если как-то вести войско, то надо часть наших оставить в городе к данному дню или воспользоваться канализацией.

Все слушали доклад, внимательно рассматривая каждую чёрточку и значок как следует. Владымир положил палец в сторону моря:

— А если спрятаться у берегов?

— Есть такая возможность, но по ночам бродят сторожевые, если с моря кто-то нападёт, и так же маяки светят. — ответил Морнэмир. — Я послал одного из своих разведчиков к побережью. Он видел несколько дорожек по этому берегу, сделанных из камня. Когда вода опускалась, проглядывали решётки, возможно связанные с канализацией.

Тишина повисла над картой, нарушаемая лишь потрескиванием дров от ближайшего костра.

— Значит, — медленно проговорил Каэл'тур, — город оснащён от нападений. Словно готовились для нас столько лет. — Он сложил руки на груди, рассматривая карту. — Надо будет отправить в город других разведчиков из прибывшей группы, чтобы они рассмотрели данные люки в канализацию. Может, успеем по берегу прогуляться, чтобы узнать, на какой высоте решётки. Может, получится проплыть.

— Нет шансов, — поднял взгляд Морнэмир. — Чтобы доплыть до данного берега, надо быть очень глубоко под водой и придётся долго добираться вплавь. Волны бьют очень сильно.

Владымир тоже сложил руки на груди.

— Должна быть лазейка, чтобы попасть туда. — Он внимательно рассматривал карту.

— Сначала — разведка. Утром каждый из нас и других групп пойдёт в город выполнять данные указания. Нужно узнать, из чего и как сделаны люки, сколько их и точное место, где они расположены, чтобы во время осады всё прошло тихо. Рассмотрим данный берег хоть как-нибудь. Всё поняли?

Командиры закивали, принимая приказы.

— А что с главной целью города? — спросила Владлина, подошедшая к командирам и услышавшая часть разговора. — Мы же пришли за механизмами, за идеями. Если мы атакуем город, разве не потеряем часть таких потенциальных кадров?

Каэл'тур задумчиво посмотрел на мерцающую границу барьера, за которой угадывался серый, мокрый лес.

— Завтра присмотримся к таким, — сказал он твёрдо. — А потом будет нападение. И в придачу золото в дружину. — усмехнулся Каэл'тур, и остальные поддержали его.

Олюква, сидевшая у костра и гревшая руки над огнём, слушала этот разговор краем уха. Сердце её колотилось где-то у горла. Завоевание целого города, и такого сложного...

— Не бойся, девонька, — прогудел над ухом Бругор, подсевший рядом с огромной кружкой дымящегося отвара. — Мы тут все бывалые. И Каэл'тур не из тех, кто проигрывает. Прорвёмся.

Олюква подняла на боргуна благодарные глаза и кивнула. За спиной, за барьером, оставалась промозглая осень с её дождями и холодом. Впереди — неизвестность, от которой захватывало дух. А здесь, у костра, в кругу этих странных, разных, но таких живых людей, ей вдруг стало тепло и почти спокойно.

Пока обоз размещался, а люди разводили костры и ставили палатки, Каэл'тур незаметно отлучился в сторону одного из навесов, где уже который час горел яркий свет магических светильников. Там расположились те, кто прибыл раньше — мастера и ремесленники, которых Морнэмир привёл сюда заранее. Среди них были ткачи, кожевенники и, что важнее всего, портнихи.

— Герда! — окликнул Каэл'тур низкорослую коренастую фигуру, склонившуюся над раскроенной тканью. — Есть разговор.

Боргунха подняла голову, и её цепкие, умные глаза уставились на командира. Герда была известна во всём обозе своим мастерством — и своим суровым нравом. Никто не смел перечить ей, когда речь заходила о шитье.

— Чего тебе, Каэл'тур? — проворчала она, но в её голосе слышалось уважение. — Если опять с дырявыми штанами пришёл, так я тебе в прошлый раз говорила — бережнее надо быть, а не по кустам лазить.

Каэл'тур усмехнулся, но тут же посерьёзнел:

— Не о моих штанах речь, Герда. О сильванцах. У нас в обозе двадцать четыре мужчины-сильванца и девушка. Моя леди. Им нужна тёплая одежда. Справишься?

Герда прищурилась, оценивающе оглядывая командира.

— Сильванцы, говоришь? — она хмыкнула. — Лесной народ. Крепкая кость, длинные руки, кожа нежная. Обычная одежда на них болтаться будет как на огороде пугало. Тут снимать мерки надо, и очень тщательно. А они согласны?

— Согласны, — кивнул Каэл'тур. — Им самим холодно в их тряпках.

Герда отложила ткань и решительно направилась к выходу из-под навеса:

— Веди. Посмотрим на твоих лесных гостей.

Мужчины-сильванцы, худощавые, с осторожными движениями лесных зверей, уже ждали у костра. Они заметно нервничали, когда Герда бесцеремонно ощупала их плечи, спины, измерила длину рук какими-то лоскутками ткани, прикладывая и помечая угольком. Но спорить не смели — холод давал о себе знать, а доверие к Каэл'туру перевешивало страх перед чужими людьми.

— Ну, эти ладно, — буркнула Герда, закончив с мужчинами. — С ними просто. А где девушка?

— Олюква, подойди, пожалуйста, — позвал Каэл'тур.

Олюква, сидевшая у костра и гревшая руки, вздрогнула. Сердце её ухнуло куда-то вниз. Она медленно поднялась и, словно приговорённая, подошла к суровой боргунхе.

Герда окинула её острым взглядом с головы до ног. Олюква поёжилась под этим взглядом, чувствуя себя букашкой под увеличительным стеклом.

— Хороша, — неожиданно мягко сказала Герда. — Тонкая работа. Такую фигуру одеть надо с умом, чтобы и тепло, и красиво, и статус виден. Пойдём, девочка, под навес. Там разденемся, мерки снимем как положено.

— Р-разденемся? — голос Олюквы дрогнул.

— А ты как думала? — Герда упёрла руки в боки. — Я тебе одежду на глаз шить буду? Чтобы потом рукава до пола висели или в плечах жали? Не боись, там бабы только наши. Никто не увидит, не засмеёт. Пошли.

Олюква бросила отчаянный взгляд на Каэл'тура, но тот лишь ободряюще кивнул. Делать нечего. Она поплелась за Гердой под навес, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.

Под навесом её уже ждали две женщины — человечка и эльфийка, обе с сантиметровыми лентами на шеях и полными сосредоточенности лицами. В углу стояла ширма, за которой Олюкве предложили раздеться.

— Туда иди, раздевайся, — сказала Герда, указывая на ширму. — Скажи, как готова будешь.

Спрятавшись за ширмой, Олюква стала расстёгивать пуговицы на выданной человеческой одежде, казавшейся ей сложной из-за трясущихся пальцев. Она слышала за спиной негромкий разговор женщин, их деловые интонации, и это немного успокаивало — они не смеялись, не перешёптывались, просто работали.

Скинув последнюю вещь, Олюква быстро прикрыла грудь ладонями, словно это была её единственная защита.

— Я готова, — сказала она, и голос её прозвучал жалобно даже для неё самой.

Женщины вошли за ширму, подошли к ней с двух сторон. Олюква зажмурилась, когда прохладные руки коснулись её плеча.

— Стоять ровно, девочка, — скомандовала Герда. — Дышать ровно. Это не больно и не страшно. Просто работа.

И работа началась. Ленты сантиметров обвивали её талию, грудь, бёдра. Женщины переговаривались между собой, записывая цифры на бумажку, советовались, сколько прибавить на швы, какой материал взять для подкладки, каким цветом отделать ворот. Олюква стояла, как статуя, стараясь не дышать и не шевелиться. Ей было холодно, стыдно и неуютно, но где-то глубоко внутри теплилась благодарность к этим женщинам, которые относились к ней не как к диковинке.

Наконец, когда ей показалось, что прошла вечность, Герда удовлетворённо крякнула и отошла, разглядывая исписанный листок.

— Готово. Одевайся, девочка. Завтра к вечеру получишь первое платье, а утром — обычную комфортную одежду, сшитую под тебя. Чтоб тепло было, пока ожидаешь.

Олюква чуть не расплакалась от облегчения. Она принялась натягивать свою старую одежду с такой скоростью, словно за ней гнались. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь уже не от холода, а от пережитого волнения.

Когда она вышла из-за ширмы, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, но полностью одетая, Герда уже обсуждала с Каэл'туром детали будущих нарядов. Герда размахивала руками, тыкала в свои записи, спорила о качестве ткани и фасоне. Каэл'тур слушал, кивал и согласно мычал, хотя было понятно, что в портняжном деле он понимает не больше Олюквы.

— Завтра к утру будет готово, — подвела итог Герда. — И не забудь про оплату, командир. Мои девки не за спасибо работают.

— Всё будет, — заверил Каэл'тур и, заметив Олюкву, расплылся в тёплой улыбке.

Он подошёл к ней, положил руки на плечи и, прежде чем она успела что-то сказать, нежно поцеловал в лоб. Олюква замерла, чувствуя, как тепло разливается от места поцелуя по всему телу. Затем он поцеловал её в щёку — легко, по-отечески, но с такой заботой, что у неё защипало в глазах.

— Умница, — сказал он тихо. — Я знаю, как тебе было непросто. Но ты справилась. Завтра тебе подготовят первую тёплую одежду, и тогда... — он хитро прищурился, — тогда мы можем завтра пойти в город погулять. Хочешь?

Она подняла на него глаза, в которых ещё блестели остатки смущения, но уже разгоралось любопытство.

— Правда? — выдохнула она. — Я... я пойду с тобой?

— Конечно, — кивнул Каэл'тур. — Ты теперь под моим покровительством, и одежда у тебя будет соответствующая.

Олюква часто-часто закивала, боясь, что если откроет рот, то скажет какую-нибудь глупость или вообще разревётся от счастья.

— Вот и ладно, — Каэл'тур потрепал её по плечу. — А сейчас иди к палатке, грейся. Завтра трудный день.

Она послушно побрела к палатке, на которую указал Каэл'тур, но на полпути обернулась. Каэл'тур уже разговаривал с Гердой, но, словно почувствовав её взгляд, поднял голову и подмигнул. Олюква улыбнулась в ответ и побежала к палатке, где её уже ждали Гермес и Арес и кровать.

На следующее утро лагерь проснулся рано — с первыми лучами солнца, которое наконец-то выглянуло из-за туч, словно проверяя, как тут поживают путники. Воздух внутри барьера был свежим, но не холодным, магия эльфов делала своё дело, сохраняя тепло и уют даже в промозглую осень.

Владлина продрала глаза с явным трудом. Спать хотелось неимоверно — вчерашнее путешествие и разговоры вымотали её сильнее, чем она думала. Но мысль о прогулке по Акварии гнала прочь остатки сна. Она представляла себе городские улочки, лавки с безделушками, может быть, даже тот самый жемчуг, о котором они говорили с братом. Надо только собраться побыстрее, пока Владымир не ушёл без неё.

Она быстро натянула коричневые штаны — обтягивающие внизу, но свободные в бёдрах, чтобы не стесняли движений. Сверху — чёрная рубаха из мягкой ткани, которую она любила за удобство. Осталось только жилетку надеть, и можно...

— Твою же ж!

Владлина замерла, замерев с жилеткой в руках. У входа в её палатку, заслоняя утренний свет, возвышалась знакомая фигура. Морок. В своей неизменной непроницаемой маске, скрывающей лицо, с чёрным вороном на плече, который буравил её маленькими бусинками глаз.

— Кар. Хорошо, что. Кар. одета. Кар. — прокаркал ворон, и Владлина машинально заткнула одно ухо, спасаясь от этого резкого, режущего слух звука. — Кар. Пора начинать урок. Кар.

— Что?! — выдохнула Владлина, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Ты издеваешься?! У меня пла...

Она не договорила. Морок медленно поднял ладони, и этот жест оказался красноречивее любых слов. Владлина отшатнулась, инстинктивно делая шаг назад, но упёрлась спиной в центральный столб палатки. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Нет, ты не посмеешь... — голос её дрогнул, выдавая страх. Она следила за его руками, как кролик за удавом, понимая, что это за инструмент, и не желая снова через это проходить.

— Кар. Выдели время. Кар. Чтобы понять. Кар. Потенциал. Кар. — настойчиво повторил ворон, словно переводя мысли хозяина.

Морок опустил одну ладонь, а вторую протянул к ней — не угрожающе, а скорее приглашающе. Ладонь была открыта, словно он предлагал ей просто положить свою руку в его. Но этот жест почему-то напугал Владлину ещё сильнее, чем если бы он угрожал. Это было слишком... доверительно. Слишком близко.

Она выскочила из палатки, едва не сбив Морока с ног. Ткань захлопнулась за спиной, и Владлина глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.

— Давай скорее закончим! — выпалила она скороговоркой, не глядя на него. — Быстро. Прямо сейчас. И чтобы без фокусов!

Морок опустил руку и молча пошёл за ней, как тень, как приговор, от которого не убежать. Ворон на его плече довольно каркнул и переступил с лапы на лапу.

Владлина, стараясь не думать о том, что её ждёт, зашагала к окраине лагеря, подальше от любопытных глаз. Она чувствовала спиной его взгляд — тяжёлый, изучающий. И понимала: этот урок пережить придётся. Ради того, чтобы потом спокойно гулять по городу, рассматривать безделушки и искать жемчуг. Ради этого можно и потерпеть.

— Кар. Ты не туда. Кар. Идёшь. Кар.

Ворон каркнул прямо над ухом, и Владлина дёрнулась так, словно её ужалили. Она уже ненавидела эту птицу — и её хозяина заодно. Лицо её скривилось в гримасе отвращения и нежелания, когда она поняла, что они идут совсем не в ту сторону, куда она рассчитывала.

— Кар. Это недалеко. Кар. — успокоил ворон, но его карканье действовало на нервы почище скрежета металла.

Владлина резко развернулась, готовая высказать всё, что она думает об этом дурацком уроке, об этом дурацком месте и об этом дурацком вороне. Но слова застряли в горле, когда она увидела Морока. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и его ладонь была протянута в сторону, указывая направление. Жест был спокойным, даже вежливым, но от этого почему-то становилось только хуже. Владлине захотелось сбежать прямо сейчас, бросить всё и рвануть в город, к брату, без этих жутких уроков с этим Мороком.

Но она не сбежала. Потому что догадывалась, что будут применены иные меры. Протяжно вздохнув, она пошла в указанном направлении.

Место и правда оказалось недалеко от лагеря — небольшая поляна, окружённая валунами, оставшимися от старых разработок. Здесь барьер был тоньше, чувствовалось лёгкое дуновение осеннего ветра, но магия всё ещё держала тепло. Морок остановился ровно в пяти шагах от неё и развернулся лицом. Даже через маску Владлина чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронзительный, словно он видел её насквозь.

— Кар. Сформируем несколько. Кар. Шаров. Кар. — начал ворон, переступая с лапы на лапу. — Один пустой. Кар. Потом. Кар. Кря-кря. Кар. Внутри с магией. Кар.

Ворон наклонил голову и издал звук, отдалённо напоминающий покашливание — видимо, прочищал горло перед следующим карканьем.

Владлина тяжело вздохнула. Надо просто сделать это и покончить с этим поскорее. Она вытянула руки вперёд, сосредоточилась и начала формировать магический шар. Воздух перед её ладонями задрожал, сгустился, и через несколько секунд в воздухе повисла прозрачная сфера — пустая, как и просили, лишь слегка переливающаяся на утреннем свету.

Морок поднял ладонь и направил её в сторону шара. В тот же миг Владлина почувствовала чужую магию — холодную, тягучую, она обволокла её сферу и начала давить, сжимать, пытаясь раздавить, лопнуть, уничтожить.

Лицо её оставалось спокойным, даже расслабленным, но пальцы... пальцы зажили своей жизнью. Они шевелились, перебирали, словно плели невидимое кружево, словно играли с тончайшими нитями. Она не думала о том, что делает — тело само знало, как удержать шар, как распределить давление, как не дать чужой магии взять верх.

Шар пульсировал, то сжимаясь, то расширяясь, но держался. Не лопался.

Морок усилил натиск. Владлина почувствовала, как пот выступает на лбу, как мышцы рук начинают подрагивать от напряжения. Но пальцы продолжали своё таинственное движение, и шар... шар не сдавался.

Ворон на плече Морока склонил голову набок, внимательно наблюдая за происходящим, и тихонько каркнул — то ли одобрительно, то ли удивлённо. Сложно было понять эту птицу.

Морок опустил ладонь. Давление исчезло. Шар, оставшись без противодействия, ещё мгновение повисел в воздухе, а потом тихо рассеялся, не оставив и следа.

Тишина повисла над поляной. Владлина опустила руки, чувствуя, как они дрожат от напряжения.

Морок молча смотрел на неё. Даже через маску было понятно — он что-то оценивает, что-то взвешивает в своём безмолвном, непроницаемом сознании.

Ворон кашлянул ещё раз и прокаркал:

— Кар. Неплохо. Кар. Для начала. Кар. Продолжим. Кар.

Ворон каркнул, и Владлина выдохнула с облегчением. Почти закончили. Ещё чуть-чуть, и она сможет уйти, собраться и наконец-то отправиться в город, о котором мечтала всю дорогу.

Но вместо того чтобы опустить руки, она снова подняла их. Без команды, без просьбы. Просто пальцы зачесались, зажили своей жизнью, требуя продолжения.

Перед ней снова возник шар. Только теперь внутри него, в самой глубине, зажглось что-то. Крошечная искра, похожая на уголёк, тлеющий в золе костра. Искра росла, разгоралась, превращаясь в маленькую звезду — неровную, пульсирующую бледно-голубым светом.

Владлина не думала, что делает. Руки сами водили вокруг шара, пальцы танцевали в воздухе, и шар послушно рос, менялся, подчиняясь этому безмолвному танцу. Звезда внутри него тоже менялась — сначала она была просто точкой, потом расправила лучи, превращаясь в настоящий кристалл с острыми гранями. Свечение от шара было неярким, приглушённым, но завораживающим — казалось, внутри пульсирует живое сердце.

И вдруг — резко, без предупреждения — из шара вырвались острые концы. Как у звезды. Как у боевого сюрикена. Шар больше не был просто сферой — он стал чем-то иным, опасным, готовым защищаться или нападать.

Владлина скорее ощутила, чем увидела. Чужая магия снова поползла к её творению, пытаясь обвить, изменить, подчинить. Но на этот раз Морок не атаковал — он пытался трансформировать. Превратить её звезду во что-то другое, перекроить, наложить свой отпечаток.

— Нет, — выдохнула Владлина сквозь зубы.

Она стиснула челюсти так, что скулы заныли. Пот выступил на лбу новой волной, стекая по вискам. Она боролась. Боролась изо всех сил, чтобы сохранить свой шар, свою звезду, своё творение. Чтобы чужая воля не исказила то, что родилось из её пальцев.

Но давление было слишком сильным. Шар дрогнул, сжался, лучи звезды втянулись обратно, и через мгновение на месте прекрасного творения остался лишь сгусток тумана — бесформенный, голубоватый, исчезнувший в воздухе.

Морок поднял ладонь — жест, останавливающий всё. Довольно.

Владлина сжала губы в тонкую линию. Глаза её сузились, и она подняла голову, вперив взгляд в чёрную бездну его маски. В отражении, в этом тёмном стекле, она увидела себя — раскрасневшуюся, потную, с бешено горящими глазами.

— Что дальше? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Морок не ответил. Медленно, очень медленно он опустил руку и скрестил их на груди — жест, который мог означать что угодно: от одобрения до разочарования. Тишина затягивалась, становилась невыносимой, звенящей.

А потом перед лицом Владлины возник шар.

Он появился из ниоткуда — просто материализовался в воздухе, размером с её ладонь. Чёрный. Не просто тёмный, а абсолютно, непроницаемо чёрный, как сама бездна. И вокруг этой черноты пульсировало свечение — зелёное, болезненное, ядовитое, как свет гнилушек в болоте.

— Кар. Сделай теперь то же самое. Кар. — каркнул ворон, и в его голосе послышалось почти злорадство. — С моим. Кар.

Владлина смотрела на чёрный шар и чувствовала, как от него веет холодом. Чужеродным. Опасным.

Она подняла руки. Пальцы дрогнули, но не от страха — от предвкушения.

— Ладно, — выдохнула она.

И её пальцы снова начали свой танец.

Она чувствовала, как её магия касалась магии Морока. Это было странное, почти интимное ощущение — словно она прикасалась к чему-то живому, но совершенно иному. Его магия была холодной. Не просто прохладной — ледяной, как вода в горных ручьях, как дыхание зимы, проникающее под кожу. Владлина никогда не чувствовала ничего подобного. Её собственная магия была тоже холодной, но не до такой степени.

Но ей нужно было, чтобы его шар лопнул. Разрушился под её натиском.

Она давила, вкладывая всё, что у неё было. Но его магия была крепче. Она не поддавалась, не трещала по швам, не желала уступать. Каждая атака Владлины разбивалась о ледяную стену, не причиняя вреда.

Она сглатывала снова и снова — рот наполнялся слюной, как всегда бывало от перенапряжения. Пот заливал глаза, ресницы слиплись, и каждый раз, когда она моргала, едкая влага раздражала кожу, заставляя щипать глаза. Но Владлина не останавливалась. Она чувствовала, что на пределе. Что ещё немного — и она упадёт без сил.

Но признать поражение? Перед этим молчаливым типом в маске? Ни за что.

Она продолжала давить, хотя руки уже дрожали, а в висках стучало так, будто там поселилась целая стая воронов — противных. И вдруг, сквозь пелену усталости и отчаяния, в голове всплыли слова Каэл'тура.

«Ты выплеснула всю силу за раз, не рассчитав удар. Надо было бить точечно, а не площадью».

Не площадью.

Владлина выдохнула, заставляя себя успокоиться. Она чуть ослабила напор — не прекратила атаку совсем, но уменьшила давление, освобождая часть сознания для другого. Для изучения.

Её магия, послушная новой команде, перестала бить в несколько точек и начала обволакивать шар, ощупывать, исследовать. Искать.

И она нашла.

Сначала Владлина подумала, что ей показалось. Но нет — там, в идеальной на первый взгляд тёмной сфере, прятались трещины. Не физические — магические. Микроскопические разломы в структуре, незаметные для беглого взгляда. Их было несколько, и они расходились тонкой паутиной, словно шар когда-то уже подвергался атаке и восстановился, но не до конца.

Владлина улыбнулась уголками губ.

Она собрала остатки сил и направила магию не на шар в целом, а в эти трещины. Тонко, точно, как иглу в ткань. Давление пошло по разломам, расширяя их, углубляя.

Шар Морока дрогнул.

По его поверхности побежала рябь, словно по воде от брошенного камня. Трещины поползли быстрее, расходясь во все стороны, соединяясь друг с другом.

И он лопнул.

Без звука. Без вспышки. Просто исчез, рассыпался в тумане, который тут же растаял в воздухе, не оставив и следа.

Владлина смотрела на пустое место перед собой и не верила своим глазам. Она смогла.

Улыбка расползлась по её лицу — широкая, искренняя, счастливая. Усталость отступила на второй план, уступив место чистому, ничем не замутнённому торжеству.

— Кар. Молодец. Кар. — каркнул ворон, и в этот раз его голос не раздражал. Он даже захлопал крыльями, словно аплодируя.

Владлина почувствовала, как от этой похвалы внутри разливается приятное тепло. Улыбка стала удовлетворённой, почти самодовольной. Но тут же — вспышка осознания, перед кем она стоит — и радость схлынула, уступив место настороженности. Она снова стала серьёзной, спрятав эмоции под маску спокойствия.

Морок, кажется, даже не шелохнулся за всё это время. Стоял, как каменное изваяние, скрестив руки на груди.

— Кар. Надо будет. Кар. Помедитировать. Кар. — снова заговорил ворон. — Проверить твои. Кар. Потоки. Кар.

— Проверить? — нахмурилась Владлина, не понимая, к чему он клонит. — Зачем?

— Кар. Твоя усталость. Кар. Вызвана. Кар. Вмешательством. Кар. — объяснил ворон, склонив голову набок.

Владлина открыла рот, чтобы спросить, каким ещё вмешательством, что это значит и почему он не может говорить нормально, как все люди. Но передумала. Спросить — значит задержаться. А ей хотелось только одного: добраться до города. Но если надо медитировать...

— Ладно. Давай, — выдохнула она, собираясь уже плюхнуться прямо на мокрую осеннюю землю.

Но не успела. Морок молниеносно, почти незаметно для глаза, схватил её за руку. Его хватка была неожиданно крепкой, но не болезненной — скорее предупреждающей.

— Кар. Вернёмся. Кар. И сядешь. Кар. — каркнул ворон, и в его голосе послышались назидательные нотки.

— Э-э-э... хорошо, — растерянно протянула Владлина, косясь на его руку. — А сколько это времени займёт?

— Кар. Зависит от. Кар. Потоков. Кар.

Ворон замолчал, и Владлина поняла: значит, долго. Скорее всего, очень долго. Весь день, а то и больше.

Она опечалилась. Город отодвигался куда-то далеко-далеко, в туманную дымку несбыточных мечт. Вместо прогулки по Акварии, вместо жемчужин и безделушек, вместо тёплой компании брата — сидеть и медитировать под присмотром этого молчаливого типа.

Олюква открыла глаза медленно, с трудом продираясь сквозь пелену сна. Первое, что она смогла разглядеть — это кожа. Тёплая, смуглая, идеально чистая. Она лежала на чьей-то груди. На груди Каэл'тура.

Сознание включилось мгновенно, как от удара молнии. Олюква молниеносно села, отпрянув так резко, что едва не свалилась с широкой кровати. Сердце колотилось где-то в горле, щёки залила предательская краска.

Воспоминания возвращались обрывками. Вчера он разговаривал с командующими. Она слышала их разговор, потом пришла в палатку, искупалась, переоделась в ночнушку... и уснула. Просто взяла и уснула. А сейчас она здесь. С ним. На одной постели. Обнималась.

Олюква прижала ладони к пылающим щекам и зажмурилась. Багисерцы, какой позор. Что он теперь подумает? Что она наглая, бесстыжая девица, которая...

— Ты сегодня сильно мёрзла.

Голос раздался так неожиданно, что Олюква дёрнулась всем телом. Она распахнула глаза и повернула голову. Каэл'тур лежал рядом, всё ещё с закрытыми глазами, но на его губах играла лёгкая улыбка. Он потянулся — лениво, по-кошачьи, и Олюква вдруг заметила, какой он... другой без одежды. Широкие плечи, крепкие руки...

Она поспешно отвела взгляд, уставившись в стену палатки.

— Олюква, — перестал тянуться и повернулся на бок, положив руку на подушку и оперев голову на ладонь, голос Каэл'тура стал мягче, — ты не стесняйся, говори, что тебе холодно.

— Я мёрзла? — переспросила Олюква, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Да, — кивнул Каэл'тур. — И очень сильно. Ты клубочком сжалась и зубами стучала. Я думал, ты разбудишь весь лагерь этим стуком.

— Неправда, — выдохнула Олюква, чувствуя, как щёки заливаются новым румянцем.

— Мурашки видны, — он показал свободной ладонью, проведя по воздуху. — Вот здесь. И здесь.

Олюква послушно уставилась на свои руки, потом на плечи. Никаких мурашек она не видела. Кожа как кожа.

— Ничего там нет, — пробормотала она.

Каэл'тур усмехнулся и вдруг одним движением сдёрнул с себя одеяло. Олюква замерла, не зная, куда смотреть. Она не видела его раньше без верхней части одежды. Ни разу. А теперь перед ней была грудь — широкая, с тёмными дорожками волос, уходящими вниз, под край штанов. Мускулы перекатывались под кожей при каждом движении, и Олюква поймала себя на том, что не может отвести взгляд.

— Видишь? — Каэл'тур указал куда-то в область плеча. — Следы от твоих рук. Ты вцепилась в меня мёртвой хваткой, когда я пытался укрыть тебя потеплее. Пришлось остаться, чтобы не разбудить.

Олюква проследила за его жестом и действительно увидела на его плече слабые красноватые полосы — следы от её пальцев. Она в ужасе подняла глаза на Каэл'тура.

— Я... я тебя поцарапала? — голос её дрогнул. — Прости, я не хотела...

— Глупая, — перебил он, и в его голосе не было ни капли обиды. Только тепло и забота. — Ты замёрзла. Спала. Ты не контролировала себя. Я же говорил — если чувствуешь дискомфорт, говори. А ты молчала и мёрзла.

Олюква опустила голову, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — то ли от стыда, то ли от нежности, с которой он говорил.

— Я не хотела тебя беспокоить, — прошептала она. — Ты и так столько делаешь для меня. Для всех нас.

Каэл'тур вздохнул и сел, оказавшись совсем близко. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её подбородка, приподнимая лицо, чтобы заглянуть в глаза.

— Олюква, — сказал он серьёзно, без тени улыбки. — Ты теперь под моей защитой. Это не просто слова. Если тебе холодно — ты должна сказать. Если страшно — сказать. Если больно — сказать. Ты поняла?

Она смотрела в его глаза — тёплые, почти золотые в утреннем свете, проникающем сквозь ткань палатки — и не могла вымолвить ни слова. Только кивнула.

— Хорошо, — улыбнулся он и отпустил её подбородок. — А теперь давай вставать. Нас ждёт завтрак, а потом... Аквария, помнишь?

Аквария. Город. Прогулка.

Олюква шмыгнула носом и улыбнулась сквозь остатки смущения.

— Помню.

— Вот и отлично. — Каэл'тур поднялся, потянувшись так, что хрустнули суставы, и начал искать свою рубашку. — Одевайся. Герда обещала к утру приготовить твою новую одежду. Посмотрим, что там получилось.

Он вышел из палатки, оставив Олюкву наедине с её мыслями и бешено колотящимся сердцем.

Как резко Герда ворвалась в палатку без стука — впрочем, кто бы посмел требовать от неё соблюдения этикета? В руках она несла ворох ткани, из-под которого виднелись только её цепкие пальцы и край довольной ухмылки.

— Подъём, лесная красавица! — прогремел её голос, заставив Олюкву подпрыгнуть на лежанке. — Ночь уже кончилась, а ты всё дрыхнешь? Давай, давай, примерять будем!

Герда сгрузила принесённое на единственный в палатке табурет, и Олюква ахнула. Там было ВСЁ.

— Это... это всё мне? — выдохнула она, не веря своим глазам.

— А кому же ещё? — фыркнула боргунха, уперев руки в боки. — Я, между прочим, всю ночь не спала, дошивала. Но результат, сама видишь, того стоил. Ну-ка, давай рассматривай!

Олюква несмело подошла ближе, протянула руку и коснулась верхней вещи. Это был плащ. Тяжёлый, тёплый, из плотной шерсти серого цвета. Воротник был отделан мягким мехом, пряжка оказалась серебряной, с маленьким камешком цвета утренней зари.

— Примерь, — скомандовала Герда, и Олюква послушно накинула плащ на плечи. Тепло разлилось по телу мгновенно, словно плащ не просто согревал, а обнимал. Ткань оказалась удивительно мягкой, не колючей, хотя выглядела добротной и основательной.

— Сидит хорошо, — удовлетворённо кивнула Герда. — Длина в самый раз. Мех не будет мешать, если капюшон накинешь. Теперь дальше.

Она вытянула из стопки следующую вещь — рубашку. Тонкого льна, нежного кремового цвета, с длинными рукавами, которые чуть расширялись к запястьям. Ворот был свободным, но не слишком глубоким, с вышивкой по краю — в виде листочков, от больших до мельчайших.

— Это нижнее, — пояснила Герда. — Под платье или под тунику. Ткань мягкая, тело дышит, тепло держит. Лён особый, я его сама у ткачей заказывала.

Олюква прижала рубашку к щеке и зажмурилась от удовольствия. Такого мягкого льна она в жизни не трогала.

— А теперь главное, — торжественно провозгласила боргунха и извлекла из вороха платье.

Оно было тёмно-синим, глубоким, как ночное небо над лесом. Ткань — плотная, но не тяжёлая, с лёгким блеском, словно в неё вплели звёздную пыль. Лиф платья облегающий, с аккуратной шнуровкой сбоку, чтобы можно было подогнать по фигуре. Юбка — широкая, но не слишком, чтобы не путалась в ногах при ходьбе. Рукава — длинные, чуть расклешённые книзу. А по подолу, по краю рукавов и вокруг выреза шла та самая вышивка золотом — уже не просто листья, а целые ветви с цветами и ягодами.

— Герда... — выдохнула Олюква, чувствуя, как глаза начинает щипать. — Это же... это же настоящее произведение искусства!

— Ну, не без этого, — довольно хмыкнула боргунха, но по её лицу было видно, что похвала пришлась по душе. — Примеряй давай. Времени мало, Каэл'тур уже ждёт.

Олюква скинула свою старую одежду и, путаясь в непривычных завязках, начала облачаться в обновки. Сначала рубашка — мягкая, ласковая к телу. Потом штаны — да, Герда сшила и штаны! Тёплые, чуть свободные, из той же плотной ткани, что и плащ, с завязками на щиколотках, чтобы можно было заправить в сапоги. А уж сапоги... Герда извлекла их из-под стопки в последнюю очередь.

— Вот, — сказала она, протягивая Олюкве пару мягких кожаных сапожек на толстой, но гибкой подошве. — Мех внутри, не замёрзнешь. И размер я твой запомнила, когда ты вчера босиком стояла.

Олюква и не заметила, что Герда запомнила. Она натянула сапоги и чуть не замурлыкала от удовольствия — ногам было тепло и уютно.

Сверху — платье. Оно село идеально, словно шилось именно по ней. Лиф облегал, но не давил, юбка струилась мягкими складками. Олюква покрутилась перед маленьким зеркальцем, которое Герда предусмотрительно прихватила с собой, и не узнала себя.

Из отражения на неё смотрела не лесная сильванка в обносках, а настоящая леди. Благородная, красивая, уверенная. Платье подчёркивало её тонкую талию, выгодно оттеняло светлую зеленоватую кожу, а синий цвет делал глаза ещё глубже и ярче.

— А это что? — заметила Олюква ещё одну вещь, оставшуюся на табурете. Небольшой поясной кошель из мягкой кожи, расшитый бисером.

— Для мелочи, — махнула рукой Герда. — В городе пригодится. И вот ещё...

Она протянула Олюкве длинный тёплый шарф, связанный из мягкой шерсти, и варежки — тоже тёплые, с вышивкой по краю.

— Чтобы руки не мёрзли, — пояснила боргунха. — Каэл'тур просил утеплить тебя по максимуму. Сказал, что мёрзнешь ты сильно.

Олюква прижала шарф к груди и снова едва не расплакалась. Забота, с которой были подобраны все эти вещи, каждая мелочь, каждый стежок — она чувствовала её физически.

— Герда, спасибо тебе огромное, — сказала она, глядя боргунхе прямо в глаза. — Я... я даже не знаю, как благодарить.

— А ничего не надо, — отмахнулась та, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты девочка хорошая. Не чета некоторым. И Каэл'тур за тебя просил — а я ему отказать не могу. Он для нашего племени столько сделал... Ладно, собирайся давай. Завтрак стынет, город ждёт.

Она вышла, оставив Олюкву наедине с отражением. Ещё раз покрутилась, погладила мягкую ткань, поправила вышивку на вороте. Потом накинула плащ, застегнула пряжку, повязала шарф и натянула варежки. В них было тепло и уютно, даже слишком — для осени, но для зимы, которая уже дышала в спину, самое то.

Она глубоко вздохнула, набралась смелости и вышла из палатки.

Солнце уже поднялось, разгоняя остатки утреннего тумана. Лагерь гудел голосами, пахло кашей и дымом. Люди оборачивались, когда Олюква проходила мимо, смотрели с удивлением и одобрением. Кто-то даже присвистнул, потом получив за это.

А у центрального костра, где уже собрались за завтраком Владымир, хмурая Владлина и другие, сидел Каэл'тур.

Каэл'тур поднял глаза, когда она подошла, и замер с кружкой в руке. Взгляд его медленно прошёлся по ней — от мехового ворота плаща до кончиков новых сапог — и на лице расцвела широкая, довольная улыбка.

— Ну надо же, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — А я и не знал, что под моей опекой такая красавица ходит. Герда, ты волшебница!

Герда, сидевшая у соседнего костра с миской каши, довольно крякнула и уткнулась носом в еду, скрывая довольную улыбку.

— Садись, Олюква, — Каэл'тур подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Завтракай. У нас сегодня длинный день.

После завтрака Олюква сидела у костра, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по телу. Две порции каши с лесными ягодами — она и сама не заметила, как съела столько. Пальцы всё ещё хранили тепло от кружки с травяным чаем, а настроение было таким же ясным, как утреннее небо, окончательно очистившееся от туч.

Боргуны, сидевшие неподалёку со своими мисками, одобрительно поглядывали на неё. Особенно когда она потянулась за добавкой.

— Правильно, деточка! Правильно! — прогудел один из них, седобородый и круглый, как бочонок. — Кушай родное, а не чужое! Каша — она сила! Она в теле остаётся, а не как эти ваши городские разносолы — пустота одна.

— Ох, — чихнул вдруг другой боргун, сидевший с краю, да так громко, что искры из костра полетели. — И кто это надо мной шутит?

— Тьфу ты, — третий боргун, только что отправивший в рот ложку каши, вдруг поперхнулся, закашлялся, а потом и вовсе выплюнул содержимое обратно в миску. — Не лезет, и всё тут!

— Ах ты, лодырь! — боргунха, сидевшая рядом — та самая, что помогала Герде с шитьём — мигом вскочила и огрела бедолагу половником по голове. Звук вышел звонкий, но, судя по всему, не слишком болезненный. — Продукты переводить! Люди старались, варили, а он — выплюнул! Давай доедай давай!

Боргун виновато засопел и принялся быстро загребать ложкой остатки, пока супруга не добавила. Остальные боргуны загоготали так, что, казалось, даже барьер над лагерем дрогнул.

Олюква улыбнулась, наблюдая за этой сценой. Рядом с ней сидели Владымир и Владлина. Брат доедал последнюю ложку, задумчиво поглядывая на сестру.

— Владли, — позвал он, убирая ложку в рот и с хлюпаньем вытаскивая её обратно. — Пойдёшь со мной в город?

Владлина, которая ковырялась в своей миске без особого энтузиазма, подняла голову. Лицо её выражало такую гамму чувств, что даже боргуны притихли, прислушиваясь.

— Извини, но сегодня планы изменились, — голос её прозвучал глухо, с явным, почти осязаемым разочарованием.

Владымир поперхнулся. Он поставил миску на колени и уставился на сестру круглыми глазами. Он помнил, как вчера вечером она, едва добравшись до палатки, рухнула без сил, но при этом умудрилась пробормотать: «Разбуди рано-рано, я в город хочу». Владлина любила поспать — все это знали. И если уж она сама просила разбудить её пораньше, значит, город значил для неё очень много.

— Что случилось? — голос Владымира дрогнул.

— Внеплановое... обучение магии, — Владлина вздохнула так тяжело, что пар изо рта вырвался целым облачком. — Морок сказал, надо медитировать, потоки проверить. Эх.

Она отставила миску и обхватила колени руками, глядя куда-то в сторону, где за палатками виднелась фигура Морока, неподвижная, как каменное изваяние, с вороном на плече.

— Ничего, у нас ещё будет возможность, — добавила она чуть бодрее, но оптимизм звучал неубедительно. — Может, к вечеру освобожусь. Если эти потоки не сожрут весь день.

Владымир сжал брови, и на его лице отразилось недовольство — не сестрой, конечно, а обстоятельствами, которые ломали её планы. Но уже через мгновение он расслабился, вздохнул и, не спрашивая разрешения, притянул сестру к себе, обнимая за плечи.

— Обещаю, — сказал он твёрдо, — куплю всё, что найду, связанное с жемчужинами. Серьги, бусы, броши — всё, что увижу. Хоть десяток, хоть сотню. Только скажи.

Владлина подняла на него глаза, и в них мелькнул огонёк надежды.

— Правда?

— Правда, — Владымир чмокнул её в макушку и легонько взъерошил волосы. — Обещаю.

Боргунхи, наблюдавшие за этой сценой из-за соседнего костра, переглянулись. Одна из них — та самая, что орудовала половником — толкнула своего мужа локтем в бок.

— Вон, — заворчала она, кивая в сторону Владымира. — Мужик сестре подарками закидывает, жемчуг обещает. А ты? Ты мне когда последний раз хоть цветочек с поля принёс? Эх, лодырь!

— А я что? — оправдывался боргун, потирая ушибленный бок. — Я ж тебе в прошлом году... ну, эту... как её... ветку с рябины!

— Ветку! — фыркнула боргунха. — Великое дело! А мне тоже жемчуг хочется! Слышишь? Купи, лодырь!

— И мне! — подхватила другая, толкая своего. — Ты смотри, как люди умеют, а ты всё «потом, потом». Вот и до «потом» доживёшь!

Боргуны заворчали, зачесали затылки, забормотали что-то про тяжёлую долю и бессовестных жён. Несколько мужчин-людей и эльфов, сидевших поблизости, поспешно отвели глаза и сделали вид, что ужасно заняты своими мисками, чтобы не привлекать внимания собственных спутниц.

Олюква, наблюдая за всей этой суетой, улыбнулась и перевела взгляд на Каэл'тура. Тот стоял поодаль, у края лагеря, и о чём-то разговаривал с Мороком. Молчаливый маг в маске слушал, не шевелясь, лишь ворон на его плече изредка поворачивал голову.

Олюква задумалась. Жемчуг. Все эти женщины — и боргунхи, и люди, и даже, наверное, эльфийки — так хотят его. Что в нём такого особенного? Красота? Блеск? Или что-то большее?

Гермес, дремавший у её ног, поднял голову и ткнулся носом в ладонь, словно спрашивая, о чём это она задумалась. Олюква погладила его по гладкой шерсти и снова посмотрела на Каэл'тура.

Интересно, а он бы купил ей жемчуг, если бы попросить?

Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Не о том она думает. Главное — сегодня они идут в город. Настоящий человеческий город. Она увидит море, услышит шум волн, вдохнёт солёный воздух. Может быть, даже попробует настоящую городскую еду.

А жемчуг... жемчуг подождёт.

Олюква уже собралась вставать, отряхнуть новое платье и присоединиться к Каэл'туру, готовому к выходу, как вдруг её словно пронзило. Она резко обернулась к Владымиру, который уже допивал чай и проверял свой кошель.

— А в городе могут быть растения? — выпалила она, и в голосе её прозвучала такая надежда, что Владымир даже замер с кружкой у рта. — Ну... может, их продают?

Владымир моргнул, переваривая вопрос. Люди и эльфы, сидевшие у соседних костров и уже собиравшиеся по своим делам, тоже замерли, прислушиваясь. Повисла короткая пауза, которую нарушало лишь потрескивание дров.

— Ну... — протянул один из эльфов, задумчиво потирая подбородок. — Вообще да. Аквария славится не только рыбой и механикой. Там есть неплохие травяные лавки.

— Морские водоросли, например, — добавила эльфийка, сидевшая рядом с ним. — В основном травы там сушёные.

— Есть и разные масла из косточек и растений. — подсказал человек.

— Есть несколько ларьков с редкими травами, — раздался спокойный, чуть низковатый голос прямо за спиной.

Олюква вздрогнула и обернулась. Позади неё, бесшумно возникнув из утреннего полумрака, стояла Мориэнта. Эльфийка выглядела так, будто не спала всю ночь, но при этом не чувствовала усталости — её осанка оставалась идеальной, а взгляд острым и внимательным.

— В основном обычные находятся в центре города, — продолжила Мориэнта, обходя Олюкву и присаживаясь рядом с ней на свободный чурбак. — Но есть те, что я упомянула, чуть дальше, ближе к порту. Только на цены смотрите перед тем, как купить. И на состояние травы обязательно проверяйте.

Боргунха, та самая, что недавно орудовала половником, тут же подскочила к Мориэнте с полной миской каши.

— На, поешь, — сказала она, протягивая миску. — А то всё на ногах да на ногах. Худая как ветка, а туда же — лагерь охранять.

Мориэнта приняла миску с лёгким кивком, и на её суровом лице мелькнуло подобие улыбки.

— Спасибо, — сказала она и повернулась обратно к Олюкве. — Так вот, о чём я. В этом городе могут не так обворовать, как боргуны с заключением договоров, — она бросила быстрый взгляд на боргунху, — но вот качеством надурить могут запросто. Подсушат старую траву, смешают с мусором и продадут как свежий сбор. Так что смотри в оба.

Олюква расширила глаза и испуганно посмотрела на боргунху. Та, заметив этот взгляд, упёрла руки в боки и возмущённо фыркнула:

— А чего вы на меня так, леди, смотрите? Правду сказала Мориэнта! — Она ткнула пальцем в сторону кхазадки, но без злости, скорее с гордостью. — Мы, боргуны, очень тщательно подходим к делу. У нас каждая сделка — как священный обет. Всё согласовываем, прописываем, печатями заверяем. И качество чтобы стоящее было — это закон! А эти, — она махнула рукой в сторону невидимого города, — могут и на словах продать, а по факту — труха одна. Так что ты, девочка, если пойдёшь травки покупать, сначала понюхай, потом пальцами потри, и только потом кошель доставай.

— И не стесняйся торговаться, — добавила Мориэнта, отправляя в рот ложку каши. — В Акварии любят поторговаться. Если цену не сбиваешь — значит, либо глупая, либо очень богатая. И тех, и других там не жалуют.

Олюква слушала и кивала, стараясь запомнить каждое слово. Это был целый новый мир — мир городских правил и уловок, о котором она не имела ни малейшего понятия.

— А ты... — Олюква замялась, но любопытство пересилило. — А ты сама часто в городе бываешь? Ты же кхазадка, а город у моря...

Мориэнта посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и Олюкве показалось, что эльфийка видит её насквозь — все её страхи, все её надежды.

— Бываю, — коротко ответила Мориэнта и снова уткнулась в миску, давая понять, что разговор окончен.

Но Олюква уже поняла главное: в городе есть травы. Много трав. И если повезёт, она сможет купить то, что давно хотела. Волосы у неё после долгой дороги и холодов были не в лучшем состоянии — секлись, тускнели. А в новом платье, с новым статусом... Хотелось выглядеть не только тепло одетой, но и красивой.

Она погладила свои косы, заплетённые наспех, и улыбнулась. Подняв взгляд, увидела брата с сестрой. Владлина положила голову на плечо брату, а он — на её голову. От чего Олюкве пришла мысль сделать для них что-то...

— Олюква!

Голос Каэл'тура разнёсся над лагерем, тёплый и звонкий, словно утренний колокол. Олюква обернулась и увидела, как он приближается к ней широким уверенным шагом. Руки его были распростёрты так, словно он собирался заключить её в объятия — и действительно, подойдя вплотную, он обнял её одной рукой за талию, прижимая к себе с лёгкостью, от которой у Олюквы перехватило дыхание.

— Многоуважаемые мои! — провозгласил Каэл'тур, обращаясь уже ко всем собравшимся у костров. Голос его гремел так, что даже вороны на ближайших деревьях встрепенулись. — Сегодня можете провести время с семьёй и прогуляться по городу перед тем, как мы начнём завоёвывать!

Люди заулыбались, закивали, кто-то даже привстал, предвкушая долгожданный отдых. Но Каэл'тур поднял указательный палец к небу, и все мгновенно замерли, ожидая продолжения.

— Но! — Палец описал в воздухе замысловатую петлю. — Попрошу вас, пока будете гулять, присмотритесь к мастерским и кузнечным местам. Ищите людей с новыми взглядами, с необычными идеями. Нам нужно пополнение, и не абы какое, а лучшее!

— Хорошо, Лорд! — раздалось сразу несколько голосов.

— Сделаем, Лорд! — кивнул Владымир, уже мысленно прикидывающий, с какой лавки начать поиски.

— Будет исполнено, Лорд! — прогудел кто-то из боргунов, довольно потирая руки.

Ответы звучали серьёзно, с тем особым уважением, которое питали к Каэл'туру все, кто шёл за ним. Ни тени насмешки, ни капли фальши — только преданность и готовность выполнить любой приказ.

Каэл'тур выдержал паузу, окинул взглядом свою разношёрстную армию, и вдруг лицо его расплылось в широкой, мальчишеской улыбке.

— А теперь — ГУЛЯЕМ! — заорал он так, что, кажется, даже барьер над лагерем дрогнул.

Толпа взорвалась радостными криками. Боргуны хлопали друг друга по спинам, люди обнимались, эльфы позволили себе лёгкие улыбки. Кто-то уже побежал к палаткам за кошельками, кто-то принялся натягивать праздничную одежду, а самые нетерпеливые уже строились у выхода из лагеря, готовые рвануть в город при первой возможности.

— А тебе, — Каэл'тур повернулся к Олюкве, всё ещё прижимая её к себе, — покажу Акварию. Настоящую, не с парадного входа.

Олюква подняла на него глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. От него пахло утренним костром, кожей и ещё чем-то неуловимо мужским, отчего мысли путались.

— Я... я бы хотела посмотреть на травяные лавки, — выдохнула она. — Мориэнта сказала, там есть разные. Мне нужны травы для волос.

Каэл'тур удивлённо приподнял бровь, но тут же улыбнулся:

— Для волос? — Он протянул свободную руку и осторожно коснулся её косы, пропуская прядь между пальцами. — А по-моему, у тебя и так прекрасные волосы. Но если хочешь — найдём.

Олюква покраснела до корней волос и уткнулась носом в его плечо, пряча смущение. Вокруг всё гудело, смеялось, готовилось к большому выходу в город. А она стояла в кольце его руки и чувствовала себя в полной безопасности.

— Идём. — Он взял её за руку и повёл к выходу из лагеря, туда, где уже собиралась основная группа гуляющих. — Держись рядом. В городе легко потеряться, а я сегодня не намерен тебя терять.

Гермес и Арес, увязавшиеся следом, радостно тявкнули и побежали вперёд, разгоняя последние остатки утренней дремоты.

Звон колокольчика у входной двери прозвенел резко, почти истерично, но тут же потонул в грохоте — дверь распахнулась с такой силой, что с размаху врезалась в буфет со склянками. Стеклянные баночки жалобно звякнули, зашатались, и вбежавшая девушка, не успев даже перевести дух, бросилась их придерживать, ловя у самых краёв полок.

— Посмотрите, кто пришёл, — раздался голос от прилавка, полный такого яда, что им можно было травить крыс.

Девушка зажмурилась, надула полные щёки и продолжила поправлять банки, делая вид, что ничего не слышит. Получалось плохо — уши предательски горели.

— А!? — Голос хозяйки лавки взвился на октаву выше. — Я с кем разговариваю?!

— Со мной ты разговариваешь, мама, — процедила девушка сквозь зубы, не оборачиваясь.

Она была недовольна не меньше матери. Утром та сама велела убрать со стола, вымыть посуду и отнести отцу с братом обед в кузницу. И вот теперь, когда она, между прочим, всё это сделала и даже вернулась быстрее обычного, её же и обвиняют в опоздании. Справедливость явно решила взять выходной.

— Ах ты! — Мать аж поперхнулась от такой дерзости. — Ты кому огрызаться вздумала?! Быстро иди на своё рабочее место! Нам что, здесь за тебя отдуваться?!

Девушка прошла мимо матери, старательно избегая встречаться с ней взглядом. Лицо её выражало такое многострадальное терпение, словно она несла на плечах невидимый, но очень тяжёлый груз. Очередной нагоняй. Ни за что. Просто потому, что маме нужно на ком-то сорваться.

Она встала у своего места — небольшого столика у окна, заваленного банками, склянками и сухими веточками. Из комода под столешницей она достала весы и миску. Поставила миску на плоскую деревянную доску, надавила ладонью — стрелка качнулась, показывая на выделанные цифры вес. Новые верные весы работали безотказно.

Убрав ладонь, девушка распахнула окно пошире и начала расставлять на подоконнике баночки с надписями. Ромашка. Крапива. Лопух. Календула. Одни растения были сухими, ломкими, другие — свежими, только что с грядки, третьи — покрытыми каким-то маслянистым налётом или обёрнутыми в ткань, пропитанную уксусом.

— Искра! — снова раздался командный голос матери. — Возьми у Бредли стружки и распакуй их по банкам! Быстро!

Искра зажмурилась, глубоко вздохнула и сжала губы. Девятнадцать лет она это терпит. Каждый день — одно и то же. Команды, придирки, вечное недовольство.

— Хорошо, — ответила она ровным голосом, в котором не дрогнул ни один мускул.

Она достала из комода поднос — большой, деревянный, с бортиками, чтобы ничего не упало. Пригодится, если стружек окажется не так много и их нужно будет сортировать сразу.

Пройдя через главный зал, где мать уже обслуживала первых покупателей с неизменной слащавой улыбкой на лице, Искра толкнула дверь в заднюю комнату. Здесь стоял запах масла, дерева и чего-то кисловатого — обычный запах мастерской.

Бредли стоял у большого каменного жернова, вцепившись в деревянную рукоять. Он крутил верхний камень, и из-под него тонкой струйкой вытекало масло — тёмное, густое, пахнущее орехами и травами. Из чего именно его выжимали сегодня, Искра определять не стала — не до того.

Завидев её, Бредли расплылся в улыбке — открытой, искренней, как у пса, который наконец дождался хозяина.

— Искра! Доброе утро!

— Позднее, Бредли, — буркнула она, не разделяя его энтузиазма. — Мама сказала забрать у тебя стружки.

— Да-да, конечно, — Бредли сделал вид, что не заметил её мрачного настроения. Он вообще всегда делал вид, что всё хорошо, даже когда вокруг рушился мир. — Вон там корзинки со стружками. — Он мотнул головой в угол, где стояли три большие плетёные корзины, доверху наполненные древесными отходами.

Искра глянула на них и мысленно взвыла. Корзины были размером чуть ли не с неё саму.

— Давай помогу, — Бредли отпустил рукоять и уже собрался встать, явно намереваясь подхватить тяжёлую ношу. — Они тяжёлые, одна не до...

— Сама сможет! — раздалось из-за двери. Голос матери прозвучал как удар хлыста. — Работай, Бредли! Не отвлекайся!

Парень замер на полпути между жерновом и корзинами, виновато посмотрел на Искру. В его глазах читалось искреннее сожаление и... жалость. Эта жалость была хуже всего.

Искра только закатила глаза — мол, привычная уже — и подошла к корзинам. Взяла первую. Потяжелела. Подхватила второй рукой вторую. Третью пришлось оставить — и так еле тащила. Хорошо хоть поднос можно было поставить сверху.

Она пронесла две корзины через мастерскую, через зал, мимо матери, которая даже не подняла головы от журнала, и вернулась за третьей. Дыхание сбилось, руки гудели, но основная работа только начиналась.

Искра поставила перед собой две миски. Одну — чистую, с весами. Другую — старую, засаленную, тёмную от въевшейся грязи и масла, с небольшим носиком, чтобы удобнее было сливать отходы.

Она взяла первую корзину, поставила её на столик, надела очки и начала перебирать стружки.

Каждую — в руки. Осмотреть. Оценить.

Стружка от дуба — твёрдая, с красивым рисунком. Без гнили? Без плесени? Чистая. В хорошую миску.

Искра работала быстро, но внимательно. Пальцы сами знали, что искать, глаза сами находили дефекты. Год за годом, день за днём — одно и то же. Перебрать, рассортировать, взвесить, записать, убрать на полки.

За окном шумела Аквария — где-то там люди гуляли, смеялись, покупали безделушки и любовались морем. А здесь, в этой лавке, пахло пылью и обречённостью.

Искра вздохнула и взяла следующую стружку.

— Извините.

Голос раздался так неожиданно, что Искра вздрогнула и едва не выронила очередную стружку. Из-за угла окна, прямо перед ней, возникла фигура в серой мантии. Женская фигура — это было ясно по голосу, мягкому, но отчётливому, несмотря на то, что лицо скрывал плотный платок, надвинутый до самого носа.

— Что находится в каждой из этих баночек? — спросила незнакомка, делая шаг ближе. Теперь их разделяла только стена с распахнутым окном да подоконник, уставленный склянками.

Искра отложила стружку, бросила скорлупу в миску и опёрлась ладонями о деревянную поверхность. Она наклонила голову вперёд, разглядывая странную посетительницу. Платок, мантия, только глаза видны — осторожные, любопытные. И явно не местная.

— Это редкие лекарственные растения, — ответила Искра, и в голосе её всё ещё чувствовалось утреннее раздражение. — А вовсе не простые специи.

Она сказала это резче, чем следовало, и сразу заметила, как девушка слегка отшатнулась, будто её ударили. А потом Искра увидела его.

Мужчина. Чуть выше укутанной незнакомки, стоящий по правую сторону. Одет просто, даже обыденно — куртка, штаны, сапоги — но что-то в нём было... не так. Он смотрел на них с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, переводя взгляд то на девушку, то на Искру. Хмыкнул, словно оценивая ситуацию.

Девушка сделала шаг назад, прячась за него, и Искре вдруг стало неловко. Может, не стоило так грубо?

— Многоуважаемые... — раздалось за спиной.

Искра закатила глаза и наклонила голову вперёд так, что очки поползли по носу. Бредли. Только его здесь не хватало.

— Спаситель, блин, — пробормотала она себе под нос, поправляя очки.

— Если вы хотите поговорить о товарах, то вон там дверь, — Бредли указал рукой куда-то в сторону входа, явно собираясь подойти поближе и, судя по всему, положить руку на плечо Искры.

Но девушка, заметив в отражении на стеклянной банке его движение, резко выставила ладонь — стоп. Бредли замер, так и не коснувшись её.

— А я думаю, правильно пришли, — с озорством в голосе произнёс мужчина у окна.

Искра подняла глаза и чуть не рассмеялась. Он стоял с таким видом, будто оценивал антиквариат на ярмарке: лицо сделал задумчивое, уголки губ опустил вниз, глаза сузил, точно опытный эксперт с шестидесятилетним стажем. Хотя на вид ему было от силы лет тридцать, да и щетина на подбородке говорила скорее о молодости, чем о зрелости. Он взял с подоконника первую попавшуюся банку, потряс её, прислушался, прищурился ещё сильнее и многозначительно хмыкнул.

— Моей леди нужны травы, — он поставил банку на место и кивнул в сторону укутанной девушки. — Такие, которые она перечислит. Давай, дорогая, не стесняйся.

Искра уставилась на него в лёгком недоумении. Леди? Он сказал «моей леди»? Этот странный тип в простой одежде, с повадками уличного торговца, называет укутанную незнакомку «леди»? И она прижимается к нему, как к защитнику, а не как к слуге. Странно. Очень странно.

Девушка снова шагнула к окну, теперь уже смелее.

— Мне нужны крапива, корень лопуха и шишки хмеля. Есть такие? — спросила она, и голос её звучал твёрже, чем в первый раз.

Искра открыла рот, чтобы ответить, но сзади раздались тяжёлые шаги и знакомый, до тошноты слащавый голос:

— Что вы оба встали как...

Мать появилась в проёме, и голос её оборвался, когда она увидела посетителей. Уже через секунду лицо её переменилось, на нём расцвела профессиональная улыбка, а грубоватые нотки сменились медовыми:

— Ой, многоуважаемые! Вы чего там стали? Проходите, проходите в лавку!

— А вот не хотим, хозяйка, — отчеканил мужчина, и мать замерла с открытым ртом. — Нас бы дама обслужила, — он кивнул на Искру, — а то стоит, видно, скучает за своим делом. А мы не кусаемся.

Мать подошла ближе, бесцеремонно толкнула Искру плечом, заслоняя её от посетителей, и высунулась в окно:

— Как же, как же! Основная продукция вон там! — она махнула рукой в сторону двери. — Там за дверью, проходите, там и...

— А нам и тут хорошо, — перебил мужчина и, к ужасу Искры, прижал к себе девушку в мантии так, что та чуть не упала. — Да, дорогая?

— Да, — тихо ответила девушка, поправляя платок. — Свежий воздух. Морской.

Искра мельком, сквозь рукав мантии и край перчатки, заметила цвет кожи девушки. Зелёная? Нет, показалось. Наверное.

— А, так вы не местные, — мать потёрла ладошки в предвкушении. — Очень хорошо, очень! Наш город прекрасен, много чего на глаза попадётся, много чего!

— Да заметили мы, — кивнул мужчина. — Только вот ларьки с жемчугом что-то мало в торговле. Мы уж думали, тут море, а жемчуга не видать.

— Да есть такое, — мать чуть сбавила обороты, но быстро оправилась. — Но мы не только жемчугом, мы и другим востребованы! Так вы чего-то хотели, господа?

— Да нам нужно крапива, корень лопуха и шишки хмеля, — терпеливо повторил мужчина за девушкой. — Есть такие?

— Да, есть, они как раз... — мать снова попыталась заманить их внутрь, но мужчина снова перебил:

— О, отлично! Принесите, пожалуйста. А нам пока девушка расскажет, что это у неё за кубик такой с миской. — Он указал на весы перед Искрой.

— О, конечно, конечно расскажем! — мать обернулась к Искре, и лицо её мгновенно стало жёстким. — Быстро иди и принеси...

— Это вы принесите.

Голос мужчины прозвучал всё так же вежливо, но с такой сталью, что мать замерла, уставившись на него в изумлении.

— Это я вам говорю, да, — улыбнулся он ангельской улыбкой. — Вы принесите. А девушка пускай расскажет.

— Да она не путёвая, ничего не...

— Это взвешиватель, — перебила Искра, и мать злобно зыркнула на неё. — Он отличается от старых весов с двумя чашами, на одну из которых ставили гирьки с выгравированными цифрами веса.

Искра, набравшись смелости, слегка толкнула мать плечом, освобождая себе пространство. Она развернула весы так, чтобы посетителям было лучше видно.

— Этот работает иначе. Видите? — она положила ладонь на плоскую поверхность доски. — Под доской расположен грузоприёмный механизм. Сама доска опирается на систему рычагов, скрытых в основании. Когда я кладу груз — или просто давлю рукой — давление передаётся на пружину, а в более точных моделях — на набор призм и гирь.

Она надавила сильнее, и стрелка на циферблате, размеченном тонкими чёрточками и цифрами, плавно поползла вправо.

— Видите? Стрелка движется. Чем сильнее давление, тем дальше она уходит. А цифры на циферблате показывают точный вес. — Она ткнула пальцем в шкалу. — Деления до пяти фунтов. А здесь, помельче, — уже унции. Для аптекарских нужд очень удобно — можно взвесить и горсть травы, и несколько листиков, и даже пыльцу, если осторожно.

Она убрала руку, и стрелка послушно вернулась на ноль.

— Секрет вот в этом, — Искра постучала ногтем по ободку циферблата. — Внутри корпуса — система грузиков, откалиброванных под определённый вес. Чем точнее они сделаны, тем точнее вес.

Досказав, Искра с неожиданным для самой себя воодушевлением подняла глаза на посетителей.

Мужчина смотрел на неё в упор. Улыбка всё ещё играла на его губах, но в глазах появилось что-то новое — задумчивость, смешанная с любопытством. Он хмыкнул, словно только что разгадал какую-то загадку, и перевёл взгляд на её руки, потом снова на лицо.

Искра не успела ничего сказать — резкий толчок в плечо отбросил её в сторону. Она сделала несколько шагов, споткнувшись о собственные ноги, и едва не врезалась в стеллаж с банками.

— Смотри, что удумала! — завопила мать, вклиниваясь между Искрой и окном. Руки её упёрлись в боки, лицо побагровело. — Выучила братцев пересказ про его инструмент и красуется перед посетителями! Лучше бы так же работала, а не выпендривалась!

Искра замерла, прижимая к груди банку, которую успела схватить перед падением. Внутри всё сжалось в тугой узел. Опять. Снова.

— Уважаемая, — голос мужчины прозвучал твёрже, чем до этого. Он подался вперёд, почти касаясь грудью подоконника. — А это правда ваш сын смастерил? Весы эти?

— Естественно! — мать аж топнула от возмущения, что кто-то смеет сомневаться. — Мой сын — гений! У отца в кузнице работает, помогает, воплощает идеи, им же придуманные! — Она ткнула пальцем в сторону Искры, даже не глядя на неё. — А эта только и делает, что врёт, якобы это её! Позор на мою голову!

Мужчина перевёл взгляд на девушку в мантии, потом снова на Искру. Та стояла, вцепившись в банку, и смотрела на мать с такой ненавистью, что, казалось, ещё немного — и взгляд прожжёт дыру. Но она молчала. Только зубы сжала так, что скулы побелели.

— А дети на вас похожи или на отца? — спросил мужчина, и в голосе его не было насмешки — только спокойное, почти научное любопытство.

— С чего такой вопрос задавать? — насторожилась мать, но с вызовом не убавила.

— Да так, интересно стало, — пожал плечами мужчина. — Только вот думаю: не может в доме сразу два гения жить. А то, как ваша дочь описала это приспособление, — он кивнул на весы, — может показаться, что это она его создала. И про то, что вы сказали — «пересказ». — Он выделил это слово особо. — Ваш сын что, записывает свои же созданные приспособления, а потом заучивает? Зачем, если он их создал и так знает, что за что отвечает?

Тишина повисла в воздухе, густая и липкая, как патока. Мать открыла рот, закрыла, снова открыла. Лицо её пошло красными пятнами.

— А ну убирайтесь! — завопила она так, что прохожие на улице обернулись. Голос её взвился до визга, срываясь на крик. — Никто не смеет моего сына оскорблять! Понаехали тут! А ну вон!

Она рванулась вперёд, вылезая из окна чуть ли не наполовину, и замахнулась рукой, сметая всё с подоконника. Банки с травами полетели вниз, разбиваясь о мостовую. Крапива, лопух, хмель — всё смешалось в грязи под ногами прохожих.

— Вон, я сказала! — орала мать, потрясая кулаком. — И чтоб духу вашего тут не было!

Мужчина отступил на шаг, прикрывая собой девушку в мантии. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли сожаление, то ли гнев.

— Пойдём, — тихо сказал он девушке. — Здесь нам больше не продадут.

Девушка кивнула, бросив последний взгляд на Искру. В этом взгляде было столько всего — и сочувствие, и понимание.

Искра стояла, не шевелясь. Банка в её руках дрожала мелкой дрожью. Она смотрела на мать, на разбитые банки под окном, на удаляющиеся фигуры странных посетителей.

— Чего встала? — рявкнула мать, спрыгивая с подоконника и отряхивая платье. — Подбирай давай! Быстро! И чтоб к вечеру всё перебрала и доложила!

Искра медленно поставила банку на комод. Пальцы не слушались.

— Мама, — сказала она тихо, почти шёпотом.

— Чего?

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделала?

Мать замерла. Обернулась. В глазах её мелькнуло что-то похожее на растерянность — но только на миг. Уже через секунду она снова набычилась:

— Я защищала честь твоего брата! От всяких проходимцев!

— Это были не проходимцы, — Искра покачала головой. — Они хотели купить. А ты их выгнала. И разбила товар. На который мы неделю собирали.

Мать открыла рот, но Искра уже отвернулась. Она подошла к окну, глядя на разбросанные по мостовой травы, на осколки стекла, на равнодушных прохожих, перешагивающих через этот погром.

Где-то в толпе мелькнула серая мантия и скрылась за углом.

Искра вздохнула и взяла веник.

— А почему вы спросили про то, кто на кого похож? — Олюква подняла глаза на Каэл'тура, когда они отошли от лавки на достаточное расстояние. В её голосе звучало искреннее любопытство, смешанное с лёгкой грустью — слишком много всего случилось за последние полчаса.

Каэл'тур усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— А чтобы понять. После сегодняшней прогулки мне расскажут, где тут одарённые. И чтобы не попасться на их сына-вруна.

Олюква нахмурилась, переваривая услышанное.

— Вы правда думаете, что она изобрела этот... взвешиватель? — Она запнулась, вспоминая слово, которое Искра произносила с такой гордостью.

— Глаза и голос не врут, Олюква, — Каэл'тур покачал головой. — В девушке виден потенциал. А его скрывают и заставляют работать в лавке, как прислугу. И, по всей видимости, она продолжает работать над своими идеями, а брат их тупо ворует. Нагло, без зазрения совести.

— Мне её жалко, — тихо сказала Олюква, кутаясь в плащ. — Жить жизнью, которая не для тебя... Это ужасно. — Она вздохнула. — Жаль только, что мы не узнали цену на травы. Теперь искать другую лавку.

— А чему печалиться? — Каэл'тур вдруг оживился, в глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Сегодня зайду, как эта мамаша уйдёт, возьму и поговорю с девушкой.

Олюква удивлённо распахнула глаза:

— Что? Вы собираетесь следить за лавкой?

— Зачем следить? — фыркнул Каэл'тур. — Я заклинание наложил. Дождусь, когда та уйдёт, и вернусь. Спокойно поговорим.

Олюква покачала головой, но спорить не стала. Каэл'тур знал, что делал.

— А мы скоро к морю придём? — решила она сменить тему, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей о девушке в лавке.

— Да, скоро, — Каэл'тур указал рукой вперёд. — Вон, дойдём до того дома, — он показал на высокое здание с черепичной крышей, — и увидишь. Этот город построен так, чтобы он соприкасался и с морем, — он развернул Олюкву за плечи, показывая сверкающую вдалеке водную гладь, — и с озером. — Он повернул её обратно, туда, где за крышами домов угадывалась другая водная поверхность. — Двойная прибыль. Умно, ничего не скажешь. Только вот с жемчугом у них почему-то проблемы. Не нравится мне это.

— А жемчуг настолько ценный? — Олюква посмотрела на него с любопытством.

— Многие из других городов сами приезжают, чтобы купить жемчуг, — объяснил Каэл'тур. — В разных формах. Он ценится почти как золото. Особенно те, что другим цветом окрашены.

— Окрашены? — удивилась Олюква. — А разве жемчуг не белый?

— В основном да, — кивнул Каэл'тур. — Белый с малыми проблесками иного цвета. Но встречается и другой: золотой, розовый, голубой, даже чёрный. Редкость, страшная редкость. Да и фермы по созданию жемчуга здесь огромные. Их обосновали на ближайшем берегу моря и в озере. Аквария должна быть жемчужной столицей.

— Вот как... — Олюква задумалась. — Тогда жемчуга должно быть много. А тут его мало, и цены такие, будто аристократам продают.

— Именно, — Каэл'тур прищурился, глядя куда-то в сторону порта. — Это мне и не нравится.

Издалека донёсся тяжёлый, густой звук колокола. Он плыл над крышами, над головами прохожих, над всей этой суетой — величественный и одновременно давящий. Каэл'тур скривился так, будто ему под нос сунули тухлую рыбу.

— Ох, бездна, за что... — простонал он и со всей силы хлопнул себя ладонью по лицу.

Звук вышел звонкий. Прохожие обернулись. А проходившая мимо старая женщина, которая как раз выходила из подворотни, брезгливо сплюнула прямо ему на сапог.

— Тьфу, окаянный! — закряхтела она, тыча в него корявой палкой. — А ну брысь отсюда! Не темни перед светом!

— Ваш свет давно покинул вас, — бросил Каэл'тур ей в спину, когда бабка, не оборачиваясь, заковыляла прочь.

Он перевёл взгляд на каменное строение, из которого доносился звон. Церковь. Высокая, светлая структура, с острыми шпилями, уходящими к большим серым облакам, проплывающим по небу. Колокол гудел равнодушно и монотонно, будто отсчитывая чьи-то последние минуты.

— Давно их покинули Багисерцы, а они продолжают им молиться, — процедил Каэл'тур сквозь зубы. — Недоумки.

— Покинули? — Олюква перевела взгляд с церкви на него. — Багисерцы покинули людей? — В её голосе звучало искреннее недоумение. В Сильванском лесу чтили многих Багисерцев, но чтобы Багисерцы покинули своих почитателей... такое было трудно представить. — А что это за строение?

— Церковь, — Каэл'тур сплюнул на мостовую, будто само слово было ядом. — Будь она неладна. Здесь молятся Багисерцам, которые покинули своих же детей, когда те просили помощи. — Он посмотрел на Олюкву. — Как в твоём бывшем племени называли те времена? Т'Ушу? Когда напали Кровавые.

Олюква вздрогнула. Она помнила. В племени часто вспоминали В'Ушу и Т'Ушу — тёмные времена, о которых старейшины говорили шёпотом и никогда не рассказывали детям подробностей. Только обрывки, только намёки.

— А что было в Т'Ушу? — спросила она тихо, почти боясь ответа.

Каэл'тур задумался. Лицо его стало серьёзным, даже суровым. Он явно взвешивал, стоит ли рассказывать.

— Тогда многие не понимали, что произошло, — начал он медленно. — Откуда-то появилось племя, которое могло управлять магией крови. Их назвали Кровавыми. Я впервые видел такую магию — из крови они воплощали разных тварей, из ничего. Похищали мирных жителей и творили с ними... разные деяния.

Олюква побледнела, но не отвела взгляда.

— Знаешь, откуда пошли крагги? — спросил Каэл'тур. Олюква помотала головой. — От кхазадцев. Они стали их верным воинством. Громорук — тоже был кхазадцем. Был среди первых, кто перешёл на сторону Кровавых.

— А как он... — Олюква не договорила.

— Не стал слугой? — Каэл'тур понял её с полуслова. — Он был раньше с Кровавыми. Но после того как Кровавых победили, многие крагги вернули своё сознание. Те, кто был верен Кровавым до конца, ими и остались.

— А как их одолели? — в голосе Олюквы звучало нетерпение.

Каэл'тур усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Дети Багисерцев просили помощи у своих родителей. А те им отвечали: «Сами разбирайтесь». — Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Олюквы. — А у Багисерцев было три могущества. Одни могли менять пространство, перекраивать острова по своему подобию. Вторые могли воплощать что-то из ничего. Третьи были благословенцами. Те, кто сейчас ходит в церкви, чтобы получить благословение и благоговение.

Он кивнул на каменное строение.

— И те, что были третьими, заявили: «Мы вам поможем». На самом деле хотели покрасоваться и поднять честь. А когда предстали перед Кровавыми — погибли, так ничего и не сделав. А те всесильные, первые и вторые, только и сделали, что сбежали прочь.

Олюква расширила глаза. Багисерцы сбежали? Бросили своих детей?

— Остались те, в ком была совесть, — продолжил Каэл'тур, и голос его стал тише, тяжелее. — И те, — он показал пальцем на церковь, — попросили помощи у нас. У Абисаров. Которых они же строго-настрого запретили выпускать за пределы пустыни Хаоса.

Он горько усмехнулся.

— А мы не звери, как нас Багисерцы описывали вам. Абисары, Перводраконы, Хаосовы псы, Гарпии, Василиски и много других пошли в бой... Запах крови стоял такой, что не каждый из нас мог противиться, и многие стали драться друг с другом. — Он замолчал на мгновение, вспоминая. — Больше всего я запомнил последнего дракона, который сохранил свой рассудок, несмотря ни на что. Он убил своих же детей, чтобы не дать Кровавым захватить их души. Люди назвали его — Пожиратель Драконов. Игдраил... Когда мы одолели Кровавых, — Каэл'тур снова посмотрел на церковь, и в его взгляде была такая ненависть, что Олюкве стало страшно, — сбежавшие Багисерцы вернулись. И заявили: как дети посмели с тёмными... сговариваться? Обвинили тех, кто осмелился просить помощи у нас. Загнали в пустыню Хаоса. Сбрасывали во тьму... В Бездну...

Он поник. Олюква впервые видела его таким — ссутулившимся, усталым, словно вся тяжесть мира легла на его плечи. Не думая, она взяла его за руку. Каэл'тур вздрогнул, но не отдёрнул ладонь. Наоборот — накрыл её руку своей и легонько похлопал, давая знак, что всё хорошо.

— Кто-то смог избежать этого ужасного суда, — продолжил он тише. — Затерялись в пустыне. Но и пустыня Хаоса опасна. Оказавшись во тьме, она пожирает все твои силы... — Он снова посмотрел на церковь. — Багисерцы веровали, что искали способ спасти детей. Но были среди них те, кто не верил в них. Вера поделилась на две части. Здесь, — он кивнул на церковь, — верят всем, кто существует. А другие — только тем, кто действительно что-то сделал.

Он повернулся к Олюкве, и в его глазах горел твёрдый, холодный огонь.

— В моём лагере те, кто относится ко вторым. И я не собираюсь, когда создам свой единый город для всех, строить церковь из трусов.

Каэл'тур сказал это злобно, почти выплюнул, глянув на каменное строение, продолжавшее свой монотонный звон. Олюква смотрела на него, держа за руку, и чувствовала, как в ней самой поднимается что-то — то ли гнев, то ли обида, то ли сострадание. Она столько узнала за эти несколько минут. Столько боли, столько предательства, столько несправедливости.

— Пойдём, — тихо сказала Олюква, потянув его за руку. — А то могут на нас напасть за этот рассказ.

Каэл'тур хмыкнул, но с места не сдвинулся. На его губах заиграла знакомая озорная улыбка — та самая, от которой у Олюквы всякий раз что-то ёкало внутри.

— Они и не услышат, — сказал он заговорщически понизив голос. — Они могли услышать что-то другое... Может, я тебе поэму читал? — Он подмигнул, и в его глазах заплясали чертики.

Олюква удивлённо моргнула, не ожидая такого поворота.

— А ты... поэмы читаешь? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

И тут же пожалела.

Каэл'тур наклонился к ней — медленно, плавно, почти касаясь лбом её лба. Олюква замерла, чувствуя его дыхание на своих губах.

— Читаю, — прошептал он. — И могу прочесть тебе. Лично.

— А... а... — Олюква потеряла дар речи. Слова застревали в горле, путались, разбегались. — А почему не сейчас?

— Поэму, которую я прочту, — голос Каэл'тура стал ниже, бархатистее, — будет не для посторонних ушей.

От его тона, от этой многозначительности, от того, как он смотрел на неё — пристально, чуть прищурившись, с лёгкой улыбкой в уголках губ — Олюква вспыхнула так, что, кажется, даже уши загорелись. Она опустила взгляд, не в силах выдержать этого взгляда, и уставилась куда-то в район его сапог.

— Почему вы... всегда так... — пробормотала она, заикаясь на каждом слове. — Ведёте?

Каэл'тур выпрямился, и она краем глаза увидела, как он улыбается — довольно, тепло, с какой-то особенной нежностью.

— А мне нравится видеть, как ты смущаешься, — сказал он просто.

Олюква спрятала лицо в ладони. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели огнём. Она не знала, куда себя деть — то ли провалиться сквозь землю, то ли засмеяться от счастья.

Но Каэл'тур не дал ей долго мучиться. Он взял её за руку — резко, но нежно, переплетая свои пальцы с её, и потянул вперёд.

— Пойдём, — сказал он уже обычным голосом, но в этом голосе всё равно звучало что-то такое, отчего у Олюквы подкашивались колени. — Море ждёт.

И они пошли — рука в руке, оставляя за спиной гулкий колокольный звон, любопытные взгляды прохожих и всю эту тяжёлую историю о предательстве Багисерцев. Впереди, за домами и узкими улочками, уже слышался шум прибоя, и пахло солью и свободой.

Олюква украдкой взглянула на Каэл'тура. Он смотрел вперёд, но на губах его всё ещё играла та самая улыбка. И, кажется, он чуть сильнее сжал её руку.

Она улыбнулась в ответ — и пошла быстрее.

— Вот и оно, — сказал он тихо, почти благоговейно.

Олюква подняла глаза — и забыла, как дышать.

Море открылось перед ней внезапно, во всей своей необъятной, пугающей и прекрасной красоте. Оно простиралось до самого горизонта, теряясь в лёгкой дымке, где тёмная вода сливалась с серым небом в единую бесконечность. Только узкая полоса света на западе намекала, где кончается одно и начинается другое.

Волны накатывали на берег мерно, тяжело, с каким-то древним, утробным вздохом. Они вздымались, закручивались в пенные барашки и с шипением разбивались о крупную гальку, устилавшую берег. Шум прибоя заполнял всё вокруг — он был то громче, то тише, но никогда не прекращался, словно само море дышало.

Воздух здесь был совсем другим — не таким, как в городе, не таким, как в лагере. Солёный, свежий, чуть терпкий, он наполнял лёгкие до самого дна, кружил голову, пьянил сильнее любого вина. Ветер трепал полы плаща Олюквы, играл выбившимися прядями волос, бросал в лицо мельчайшие капельки влаги.

— Смотри, — Каэл'тур показал рукой.

Там, недалеко от берега, едва заметные глазу, двигались кораблики. Их паруса белели на фоне серой воды, словно крылья огромных птиц. Чайки с криками носились над волнами, то взмывая ввысь, то камнем падая вниз за добычей.

Олюква сделала шаг вперёд, к самому краю дорожки, огороженной невысокой стеной. Она посмотрела вниз и увидела, как волны плескались о стену, оставляя тёмный след от набежавшей воды. Вода подбиралась, ударяла об стену, уходила, демонстрируя, что внизу стена покрыта чем-то зелёным, и снова набегала. Несколько брызг попали на край мантии. Посмотрев вперёд, Олюква видела бескрайнее море, летающих птиц, покачивающиеся корабли, и как плескались волны вдалеке.

— Какое оно... — прошептала она, не в силах подобрать слово.

— Большое, — подсказал Каэл'тур, подходя сзади и вставая у неё за спиной. — Бесконечное. Древнее. Оно было здесь задолго до нас и останется после. Море не прощает глупости, но оно же и лечит. Смотришь на него — и все проблемы кажутся мельче.

Тяжесть, с которой она жила столько лет — страх, неуверенность, чувство, что она чужая везде — всё это отступало под напором солёного ветра.

— Можно? — вдруг спросила она, не совсем понимая, что именно просит.

Но Каэл'тур понял.

— Можно, — ответил он.

Олюква присела на корточки, протянула руку, и капли от волн, бьющихся об стену, попали на ладонь в перчатке. Даже сквозь ткань чувствовалось, как вода холодна, обжигающе холодна, но она не отдёрнула ладонь.

— Холодно, — выдохнула она, но на губах её была улыбка.

Каэл'тур рассмеялся — легко, открыто, запрокинув голову.

— Мы летом приедем, — сказал он. — Тут вода тёплая, ласковая. Искупаешься, если захочешь.

Олюква поднялась, отряхивая мокрые пальцы о плащ, и встала рядом с ним, плечом к плечу.

— Спасибо, — сказала она тихо, глядя на горизонт. — За то, что привёл меня сюда.

Каэл'тур ничего не ответил. Только положил руку ей на плечо и чуть сжал.

Так они и стояли — двое на пустынном берегу, под бесконечным серым небом, перед лицом вечного моря. Где-то позади остался город с его интригами, церковь с её лживыми богами, лавка с запертой в клетке девушкой. Впереди была только вода, ветер и тишина, наполненная шумом прибоя.

— А этот меч, — кузнец снял с почерневших от времени деревянных крюков длинный клинок, бережно, почти с отеческой гордостью, — сделан из стали, добытой в Лазурной земле. Сама сердцевина — из железа, а остальное из той самой стали. Ковка шла с тщательными проработками, я над ним три недели сидел, ночей не досыпал.

Он протянул меч Владымиру рукоятью вперёд.

— Острый, лёгкий, проверял на рубке. Даю слово — меч создан для серьёзных боёв. Можете на манекене проверить, если сомневаетесь.

Владымир взял меч, и его пальцы сами скользнули по рукояти, оценивая баланс, удобство хвата, толщину. Дерево было тёплым, отполированным до гладкости, с лёгкой шероховатостью для надёжности. Он покрутил кистью, делая пару пробных взмахов — медленных, плавных, чтобы никого не задеть в тесной кузнице, но достаточно красноречивых для того, кто понимает.

Услышав про манекен, он кивнул. Это было то, что нужно.

Кузнец вышел из-за прилавка, подошёл к дальней стене, где стоял манекен, одетый в старый, потёртый кожаный доспех. Нажал на какую-то педаль внизу — раздался отчётливый щелчок, и манекен, доселе неподвижный, покатился на колёсиках, встроенных в подставку. Кузнец отодвинул его от стены, развернул, поставил так, чтобы вокруг было достаточно места для безопасных ударов, и снова нажал на педаль. Колёсики заблокировались, врезаясь в пол с тяжёлым стуком.

— Пробуйте, — сказал он, отступая в сторону и скрещивая руки на груди. В глазах его горел неподдельный интерес — не каждый день в его кузницу заходят такие покупатели.

Владымир шагнул вперёд. Меч в его руке казался продолжением тела — невесомый, но смертоносный. Он покрутил кистью, делая восьмёрку в воздухе, прислушиваясь к тому, как поёт клинок, рассекая воздух.

А потом он начал.

Первый удар — молниеносный, хлёсткий, наискось, словно враг только что открылся после неудачного блока. Клинок врезался в левое плечо манекена, разрубая кожу доспеха и входя в дерево на два пальца. Владымир не останавливался — второй удар пошёл сразу следом, снизу вверх, вскрывая воображаемую печень. Ещё один — с другой стороны, перекрёстный, заставляющий воображаемого противника терять равновесие.

Тело Владымира двигалось само, повинуясь годам тренировок и десяткам реальных схваток. Ноги пружинили, переступали, разворачивали корпус.

Владымир ушёл вниз, уходя от ответного выпада, крутанулся на пятке, поднимая за собой веер искр от кованого пола, и рубанул с другой стороны — в поясницу, туда, где доспех всегда тоньше, где удар страшнее всего. Клинок вошёл глубоко, с противным хрустом рассекаемого дерева.

Он не останавливался. Выдох — удар в корпус. Ещё выдох — рубящий по руке, лишающий оружия. Круговое движение — блок воображаемой стрелы, уход, разворот — и мощнейший удар с плеча в шею манекена.

Деревянная голова, грубо вытесанная, с намалёванными углём глазами, взлетела в воздух, перевернулась пару раз и с глухим стуком покатилась по полу, остановившись у ног остолбеневшего кузнеца.

Владымир замер. Дыхание его было ровным, лишь на лбу выступила лёгкая испарина. Он опустил меч, глядя на обезглавленное туловище, и медленно выдохнул.

— Неплохо, — сказал он сам себе, поворачивая клинок и рассматривая лезвие. Ни зазубрины. Ни царапины. Только тонкая полоска древесной пыли.

Кузнец свистнул — протяжно, с уважением.

— Я много повидал за свои годы, — проговорил он, нагибаясь и подбирая отрубленную голову. — Но такое... — он покачал головой, вертя деревянную болванку в руках. — Это впервые. Вы не просто машете мечом, вы... вы с ним живёте.

— Я заплачу за голову, — спокойно сказал Владымир, кивая на обезглавленный манекен. — Испортил имущество, сам виноват.

— Расслабьтесь, — кузнец отмахнулся свободной рукой и поставил голову на ближайший стол, рядом с грудой металлических заготовок. — Такое мастерство денег не стоит. Скажу больше — вам бы в наше войско вступить. Такие бойцы на вес золота.

Владымир хмыкнул, вытирая клинок тряпкой, которую ему протянул подмастерье.

— А что, войска мало у вас здесь? — Он внимательно посмотрел на кузнеца. — Я беру меч, это решено. Но мне ещё нужно кое-что — кинжал. На женскую ладонь. Лёгкий, острый, удобный. Для скрытого ношения.

Кузнец кивнул, разворачиваясь к другой стене, где на специальных крюках висели кинжалы — от крошечных, почти игрушечных, до серьёзных боевых клинков.

— Не в этом дело, — ответил он, перебирая оружие. — Просто мало таких, как вы. В основном стража следит за морем по ночам, чтобы наши корабли причалили. Ну и берег стерегут, конечно. А для серьёзных дел людей не хватает.

— То есть маяки в таких количествах — это для ваших кораблей? — Владымир подошёл ближе, разглядывая кинжалы.

— Для наших, — подтвердил кузнец, снимая с крюка узкий, изящный клинок с тёмной рукоятью, удобно лежащей в ладони. — Аквария без моря не живёт. А море без маяков — смерть. Вот и жжём каждую ночь, чтобы свои домой вернулись. — Он протянул кинжал Владымиру. — Вот, взгляните. Лёгкий, как просили. Баланс смещён для женской руки — резкий, колющий, но и резать может. Из той же лазурной стали, между прочим.

Владымир взял кинжал, взвесил на ладони, прокрутил в пальцах. Удовлетворённо кивнул.

— Беру. И меч, и кинжал. Сколько?

Кузнец назвал цену.

Владымир достал мешок с монетами, развязал тесёмку и принялся отсчитывать плату, как вдруг пальцы его замерли над горстью золота.

— Извините за странный вопрос, — сказал он, протягивая кузнецу отсчитанные монеты. — Здесь сто пятьдесят золотых и тридцать пять бронзовых.

Кузнец принял плату, быстро, но тщательно пересчитал, удовлетворённо хмыкнул и вернул Владымиру часть монет — пятнадцать бронзовых и целых десять золотых.

— Переплатили, — сказал он, качая головой, отодвигая деньги обратно к Владымиру. — И за голову не надо, я же сказал. Такое мастерство не стоит компенсаций.

Владымир взял монеты, но не убрал их в мешок. Всё ещё держал в руке, вертел между пальцами, словно они помогали ему собраться с мыслями.

— Вопрос вот в чём: недавно тут были мои знакомые, — начал он осторожно, — и услышали кое-что. Про ваш город. Говорят, на вас нападают морские девы. Это правда?

Кузнец, уже собиравшийся ссыпать монеты в свой ящик под прилавком, замер. Рука его остановилась на полпути, пальцы сжались на горсти золота. Он медленно поднял глаза на Владымира, и в этом взгляде читалось сразу столько всего — и усталость, и страх, и какая-то затравленная настороженность.

— Лучше не ввязывайтесь в это, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Девы... на вид они красивы, спору нет. Многие моряки, бывало, рассказывали — заслушаешься. Голоса у них такие, что душу вынимают. Но не успеете оглянуться — и они вас унесут в море. Навсегда.

Он сгрёб монеты в ящик, захлопнул крышку и выпрямился, глядя Владымиру прямо в глаза.

— Так что советую держаться от воды подальше. Особенно ночью.

Владымир кивнул, принимая информацию к сведению, но не уходил. Стоял, перекатывая в пальцах возвращённые монеты, и смотрел на кузнеца с тем же спокойным, изучающим взглядом.

— Маяки, — сказал он наконец. — Вы жжёте их каждую ночь. Не только чтобы корабли видели берег, но и чтобы заметить дев в воде. Правильно?

Кузнец усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Верно подмечено. — Он махнул рукой куда-то в сторону порта. — Раньше маяки зажигали, чтобы рыбаки домой возвращались. Теперь... теперь мы смотрим не только на горизонт, но и под ноги. Вода у пирсов ночью светится, если присмотреться. А если там тени мелькают — значит, сегодня без выхода в море. Сидим на берегу и молимся, чтобы до утра дожить.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Третью лунную фазу (21 день) продолжаются эти случаи. Торговля встала, рыбаки по домам сидят, жён за порог не выпускают. А эти твари всё ближе подбираются. Вчера парня ночные сторожа нашли — точнее, то, что от него осталось. Одни сапоги да лужа крови.

Владымир сжал зубы, но ничего не сказал. Только убрал наконец монеты в мешок и затянул тесёмку.

— Спасибо за меч, — сказал он коротко. — И за кинжал. Если решу остаться в городе на пару дней — зайду ещё.

— Заходите, — кивнул кузнец, но в голосе его не было прежней приветливости. — Только осторожнее там. И передайте своим знакомым — пусть тоже берегутся. Море нынче не любит чужаков.

Владымир вышел из кузницы, оставляя за спиной запах раскалённого металла и тяжёлый, предостерегающий взгляд старого мастера. На улице всё так же светило солнце, шумели прохожие, где-то смеялись дети. Но теперь этот смех казался Владымиру странным, почти неуместным — словно город замер на краю пропасти и делал вид, что ничего не происходит.

Проходя по узкой улочке, мощённой неровным камнем, Владымир всё ещё прокручивал в голове слова кузнеца. Морские девы, которые нападают на людей, похищают их и... пожирают? Зачем? Почему они выходят на берег? Раньше, во всех легендах, что он слышал, девы были существами скрытными и мирными, но никогда не нападали первыми — разве что защищались или мстили. А тут — целенаправленная охота.

Он сжал рукоять нового меча, висящего на поясе. Надо будет обязательно рассказать об этом Каэл'туру. И взять кого-то на разведку к берегу, чтобы самим увидеть, с чем имеем дело. Лучше быть предупреждённым, чем застигнутым врасплох.

И тут, словно мысли материализовались в реальность, он заметил Каэл'тура.

Владымир прищурился, узнавая своего командира. Тот стоял у самого парапета, глядя на море, и что-то говорил, наклоняясь к Олюкве, одетой в мантию. Та слушала, и на таком расстоянии было видно, как она смущённо улыбается.

— Ого, — усмехнулся Владымир сам себе. — А наш Лорд времени зря не теряет.

Он уже собирался подойти, как вдруг Каэл'тур обернулся — словно почувствовал взгляд. Увидел Владымира, и лицо его расплылось в широкой, сияющей улыбке. Он поднял руку и замахал, привлекая внимание.

— Владымир! — крикнул он через всю набережную. — А вот и ты! Как город? Вижу, обновку приобрёл! — Он кивнул на новый меч у пояса. — Недёшево, поди, обошлось?

Владымир подошёл ближе, кивая Олюкве, которая при виде него смутилась ещё сильнее и опустила лицо.

— Дорого, — ответил он, похлопывая по рукояти. — Но того стоит. Кстати, есть разговор. Серьёзный. Про морских дев.

Улыбка Каэл'тура чуть померкла, сменившись внимательным, сосредоточенным выражением.

— Дев? — переспросил он. — Что разузнал?

— От кузнеца, у которого покупал, — кивнул Владымир. — Говорит, третью лунную фазу уже нападают. Людей похищают прямо с пирсов. Вчера парня ночные сторожа нашли — только сапоги и лужа крови.

Олюква вздрогнула и прижалась к Каэл'туру. Тот машинально обнял её за плечи, успокаивая.

— Значит, правда, — тихо сказал он. — Похоже, нам придётся задержаться в этом городе дольше, чем планировалось. И, возможно, не только за механизмами.

Владымир кивнул, и они втроём медленно пошли вдоль набережной, оставляя за спиной шум прибоя и крики чаек. Впереди было много вопросов — и, похоже, ещё больше опасностей.

— Мы пока бродили по ларечкам, решил расспросить торговцев про жемчуг, — Каэл'тур говорил задумчиво. — Хотел узнать, почему такой резкий спад спроса на него. И знаешь, что меня самое удивило?

Он посмотрел на Владымира с таким удивлённым видом, словно до сих пор не мог поверить в услышанное.

— Что? — подал голос Владымир, нахмурившись.

— Жемчуг стал меньше размером, — развёл руками Каэл'тур, показывая, будто сжимает что-то невидимое. — Потерял свою изысканность, цвет поблёк. И последние несколько лет, как я понял, они стали убывать. Из-за этого спрос упал — сильно. Очень сильно. Сейчас некоторые пытаются восстановить объёмы, понять причину, почему жемчуга стало так мало. И в придачу с этим пытаются восстановить продажи. — Он посмотрел на Олюкву, остановился, чтобы та размяла ноги. — Может, есть хоть кто-то выживший? Чтобы понимать, с какими мы девами имеем дело. Мирными или... какими-то другими?

— Выживших нет, — ответил Владымир мрачно. — Кузнец сказал — находят только... остатки. Ничего больше.

— Но есть кое-что, — добавил Каэл'тур, почёсывая подбородок. — Мориэнта говорила про пляжи. Что там небезопасно бродить... Если они вышли на охоту — значит, им что-то нужно. Жемчуг, возможно, только верхушка. Или следствие.

— Следствие чего? — спросила Олюква тихо, всё ещё стоя под боком у Каэл'тура.

— Не знаю пока, — честно признался тот. — Но если жемчуг мельчает и теряет цвет, если девы озверели и нападают на людей... это неспроста. Что-то происходит в море. Что-то, что гонит их на поверхность.

Он повернулся к морю, всматриваясь в тёмную воду у горизонта.

— Надо найти способ поговорить с ними, — сказал он задумчиво. — Или хотя бы понять, чего они хотят. Потому что если это просто голод — мы можем стать их следующим обедом. А если нет... — он не договорил, но все и так поняли.

— Я попробую ещё расспросить торговцев, — вызвался Владымир. — Про жемчуг, про море, про то, что они видели. Может, кто-то знает больше, чем говорит.

— Вряд ли они скажут. Местным проще умолчать про данные случаи. Если бы я знал, что столько всего происходит, то представляешь, что я мог бы себе вообразить...

Предположение было верно. Владымир вспомнил реакцию кузнеца: тот мог и умолчать, но сказал правду. Каэл'тур посмотрел на Олюкву и, словно для себя решив что-то, сказал:

— С тобой, Олюква, я не смогу этим заниматься, — сказал он тихо. — Ты должна отправиться обратно в лагерь. Чтобы быть в безопасности. Для моего спокойствия.

Олюква замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами. За платком, скрывающим нижнюю часть лица, было видно, как дрогнули уголки губ. В её взгляде мелькнуло что-то — шок, смешанный с лёгкой, едва уловимой печалью.

— Но я... я хочу остаться, — выпалила она, и голос её прозвучал почти умоляюще. — Я ещё не так устала. Ноги, конечно, болят, но я могу! Я буду тихо стоять в сторонке, ничего не скажу, только посмотрю...

Она торопливо перебирала слова, хваталась за любые оправдания, лишь бы отсрочить этот момент, лишь бы ещё чуть-чуть побыть здесь, рядом с ним, на свободе, у этого бескрайнего моря.

Каэл'тур мягко, но решительно поднял палец, прижав к губам, останавливая её словесный поток.

— Нет, милая, — сказал он твёрдо, но в этой твёрдости звучала такая нежность, что у Олюквы перехватило дыхание. — Ты должна вернуться. Чтобы я не беспокоился. Вдруг эти девы тебя заберут? — Он чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — А кто тогда будет греть моё сердце? Кто будет ласкать меня и спать со мной в одной кроватке?

Олюква дёрнулась так, будто её ударило током. Платок на лице не мог скрыть того, как предательски вспыхнули щёки — жар разлился по ним мгновенно, добравшись до самых кончиков ушей. Она опустила взгляд, не в силах выдержать его улыбки.

Владымир, наблюдавший эту сцену со стороны, замер с широко раскрытыми глазами. Он переводил взгляд с Каэл'тура на Олюкву и обратно, и на лице его явственно читалось: «Я тут лишний». Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, попятился и скрылся за ближайшим углом, оставив их наедине.

Олюква заметила это краем глаза и в отчаянии окликнула:

— Владымир! Подожди...

— Не надо его звать, — мягко остановил её Каэл'тур, беря её ладони в свои. — Я сейчас отправлю тебя в лагерь. Не нужно никуда спешить, не нужно бегать по городу и рисковать. — Он погладил её пальцы большими пальцами. — Милая, посмотри на меня.

Олюква подняла глаза — в них стояли слёзы грусти.

— Не беспокойся, — продолжил Каэл'тур. — Я скоро вернусь. А ты лучше будь в лагере, позаботься о себе. С собаками поиграй — думаю, они будут только рады, если ты с ними пообщаешься и нагуляешь их как следует. Гермес и Арес уже заждались, наверное.

Олюква шмыгнула носом и кивнула.

— Готовься, — Каэл'тур поднёс её ладони к своим губам и чуть коснулся их поцелуем. — Сейчас я тебя перемещу.

Она зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по телу от этого простого жеста. И когда магия подхватила её, на губах её всё ещё оставалась робкая, счастливая улыбка.

Но когда она раскрыла глаза, первое, что она увидела — это две фигуры, сидящие на большом плоском камне в нескольких шагах от неё.

Морок и Владлина.

Они сидели лицом к лицу, так близко, что их колени почти соприкасались. Морок — в своём неизменном чёрном одеянии, с непроницаемой маской, скрывающей лицо. Владлина — с закрытыми глазами, расслабленная, погружённая в какое-то глубокое состояние. Её руки лежали на коленях ладонями вверх.

Но не это заставило Олюкву замереть.

Между ключиц Владлины Морок расположил ладонь.

В этот момент Владлина распахнула глаза. Широкие, испуганные, бешеные — она уставилась на внезапно появившуюся Олюкву так, словно та явилась из самого страшного кошмара.

— А-а-а! — взвизгнула Владлина и резко отшатнулась назад, едва не свалившись с камня.

Ладонь Морока осталась на месте, где только что была Владлина, слегка дёрнув пальцами вперёд. Морок медленно, очень медленно повернул голову в маске и уставился на Олюкву — безэмоционально, пугающе, словно оценивая угрозу.

Владлина тем временем лихорадочно встала с земли, поправив одежду. Щёки её горели алым.

— Мы просто медитировали! — выкрикнула она срывающимся голосом. — Мы просто медитировали, ничего такого! Это магия, понимаешь? Это не то, что ты подумала!

Она говорила слишком быстро, слишком громко, слишком отчаянно.

Олюква стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она переводила взгляд с раскрасневшейся Владлины на невозмутимого Морока и обратно. И где-то в глубине души зарождалось понимание: она только что прервала что-то очень личное. Что-то, что явно не предназначалось для посторонних глаз.

— Я... я не хотела... — начала Олюква, но голос её предательски дрогнул. — Меня Каэл'тур отправил... Я не знала, что вы тут...

— Мы медитировали! — снова выкрикнула Владлина, но теперь в её голосе послышались слёзы. Она быстро убежала к лагерю.

Морок опустил ладонь — раздался громкий шлепок, — медленно поднялся с камня. Его движение было плавным, почти хищным. Он посмотрел на Олюкву, потом на удаляющуюся Владлину. Он не сказал ни слова. Только развернулся и бесшумно скользнул в тень ближайших камней, исчезая так же внезапно.

Резкое карканье над головой — Олюква посмотрела на ворона Морока, который на самом деле смеялся по-вороньи.

Каэл'тур проводил взглядом место, где только что стояла Олюква, пока магия не рассеялась окончательно, не оставив и следа от её фигуры. Воздух ещё подрагивал там, где сомкнулся пространственный разрыв, а потом всё стихло. Только чайки кричали где-то над водой, да волны мерно накатывали на берег.

— Ну что ж, — сказал Каэл'тур, и в голосе его зазвучала та самая боевая весёлость, которую Владымир знал так хорошо. — Идём охотиться за девами.

Он развернулся и широким шагом направился вдоль берега, туда, где каменные плиты набережной уступали место диким скалам.

Владымир, наблюдавший за всем этим, пошёл за Каэл'туром.

Они шли по краю берега, по узким каменным дорожкам, что вились вдоль обрыва. С одной стороны — море, тёмное, глубокое, с другой — скалы, поросшие жёсткой травой и мхом. Воздух становился прохладнее, приближался вечер. Небо на западе начинало медленно окрашиваться в оранжево-розовые тона, обещая скорый закат.

Владымир смотрел по сторонам, впитывая атмосферу этого места. Город отсюда, с края, казался игрушечным — маленькие домики, тонкие шпили церквей, редкие огоньки зажигающихся фонарей. А впереди, за очередным поворотом, их ждала неизвестность.

Вода мерно вздыхала у подножия скал, словно огромный зверь, задремавший в сумерках. Тёмная гладь моря переливалась последними отблесками заката — там, где небо ещё горело алым, вода впитывала этот цвет, становясь густой, как кровь. А ближе к берегу, где тени от скал уже сгустились в непроглядную черноту, море казалось бездонным омутом, готовым поглотить любого, кто осмелится приблизиться.

Волны с тихим шипением накатывали на камни, разбивались о них тысячами брызг и отступали, чтобы через мгновение повторить этот вечный танец. Скалы, тёмные и мокрые, принимали на себя эти удары — век за веком, год за годом. Их подножия обросли скользкими водорослями, которые колыхались в воде, словно живые. Некоторые из них — длинные, почти как человеческие волосы, — тянулись к поверхности, ловя последние лучи солнца. Другие, похожие на ленты изумрудного шёлка, обвивали камни у самой кромки воды, создавая причудливые узоры.

Вода была до того чистой и прозрачной, что даже в сумерках можно было разглядеть дно — песок, усыпанный ракушками, тёмные пятна водорослей, юрких рыбок, снующих между камнями. Каждый, кто хоть раз видел такое море, мечтал бы окунуться в него, ощутить эту прохладу на коже, раствориться в этой прозрачной глубине. Но берег здесь был недоступен — его опутывали сети, расставленные рыбаками, старые и новые, рваные и целые. Они тянулись вдоль всего побережья, предупреждая: здесь не место для купаний. Здесь место для ловли.

Ближайший пляж, где горожане могли позволить себе войти в воду, находился далеко отсюда, за мысом. Но после всех этих случаев, после того как девы начали охоту, даже тот пляж опустел. Люди боялись воды. И только море, равнодушное к человеческим страхам, продолжало дышать, перекатывая волны.

На одной из скал, далеко выдающейся в море, сидела она.

Морская дева.

Её чёрные, как смоль, волосы струились по плечам и спине, спускаясь почти до самой воды. Кончики их были мокрыми и отливали удивительным голубым — словно сама морская глубина впиталась в них, окрасив в свой цвет. Глаза её, широко распахнутые, смотрели на берег — большие, голубые, как вода в ясный день, но с какой-то затравленной, тоскливой глубиной.

Она была прекрасна. Прекрасна той холодной, нечеловеческой красотой, от которой захватывало дух. Тонкие черты лица, бледная кожа, высокие скулы, губы, тронутые синевой. Её тело — хрупкое, почти прозрачное в сумерках — плавно переходило в хвост, покрытый чешуёй невероятного бирюзового цвета. Каждая чешуйка переливалась, меняя оттенок от зелёного к голубому, создавая впечатление, что хвост соткан из морской волны и солнечных бликов.

Она смотрела на город. На огни, что зажигались в домах, на тёмные силуэты людей, спешащих по своим делам, на далёкие маяки, уже начавшие разгораться в сумерках. Люди казались ей муравьями — суетливыми, непонятными, живущими по каким-то своим, чуждым законам. Она не могла разглядеть их лиц, не могла понять, о чём они говорят. Только огни, только движение, только запахи — запахи дыма, еды, страха, которые ветер доносил до скалы.

Внизу, у подножия, раздался всплеск.

Дева опустила глаза и увидела, как из воды выпрыгнула одна из её сестёр. Чёрно-белый хвост взметнулся, ударил по воде, поднялся и снова рухнул вниз, подняв тучу брызг. Дева высунула верхнюю часть тела на камень, издала серию щелчков и свистов.

— Почему? — спросила дева на их языке, языке щелчков и ультразвука, который люди никогда не смогли бы понять. — Почему ты здесь? Одна?

Дева ответила. Она ответила ей такими же звуками. Только лёгкие движения головы, едва уловимые повороты, изменение позы. Девы понимали этот язык так же хорошо, как и любой другой.

— Смотрю, — ответила дева. — Жду. Они близко. Я чувствую.

Другая издала новый свист — тревожный, предупреждающий.

— Люди злые. Они убьют, если увидят. Плыви со мной. Стая ждёт.

Дева покачала головой, и длинные чёрные волосы скользнули по её плечам.

— Нет. Я должна понять. Почему они здесь? Зачем пришли? Это не рыбаки, не торговцы. Другие.

Другая дева фыркнула, выпустив фонтанчик воды, и скрылась под поверхностью. Через мгновение она вынырнула у другой скалы, наблюдая за сестрой со стороны.

Дева вздохнула — по-человечески, грудью, хотя под водой это было не нужно — и снова уставилась на город. Сумерки сгущались, огни становились ярче, а где-то там, среди этих огней, ходили те, кто мог изменить всё.

Она скользнула со скалы в воду — бесшумно, как тень. Её хвост мощно ударил, унося тело в глубину. Только круги на воде ещё несколько мгновений расходились в разные стороны, пока и они не исчезли, растворившись в вечном движении моря.

Дева плыла под водой, и это не было просто движением — это была сама жизнь. Она не плыла вопреки воде, она была водой, её продолжением, её самым естественным воплощением. Каждое движение её тела — плавный изгиб талии, взмах хвоста, поворот головы — заставляло воду подчиняться, обтекать её, ласкать, словно та была создана именно для неё, чтобы ощущать эту невесомую свободу.

Она чувствовала, как поток скользит по её коже, обнимает каждый изгиб тела, просачивается между чешуйками хвоста, играет с длинными чёрными волосами, которые тянулись за ней шлейфом, словно водоросли. Вода была то прохладной, то чуть теплее, в зависимости от течений, и эти перепады температуры отзывались мурашками на её теле, заставляя её ещё острее ощущать каждое мгновение.

Ей было хорошо. Так хорошо, как может быть только рыбе в воде, только птице в небе, только морской деве в её родной стихии.

Но этого было мало.

Где-то глубоко внутри, под слоем этого блаженства, жила тоска. Она хотела большего. Хотела хоть раз ступить на сушу, почувствовать под собой что-то твёрдое, ощутить ветер не просто на лице, а всем телом, увидеть мир не сквозь толщу воды, а в его настоящем, неприкрытом виде. Что там, за этой кромкой, где кончается вода и начинается что-то другое? Что это за существа — люди — которые ходят на каких-то странных штуках, называемых ногами? Как можно передвигаться, не чувствуя поддержки воды, не скользить, а стоять вертикально, прямо, почти неестественно для любого морского создания?

Она не понимала. И это непонимание жгло её изнутри.

Вдруг сквозь толщу воды пробился звук. Тонкий, жалобный, полный боли и страха. Дева замерла, прислушиваясь — под водой звуки распространялись быстро, и она могла уловить даже самые тихие вибрации за многие метры.

Это был крик о помощи.

Она рванула в ту сторону, мощными ударами хвоста рассекая воду, и через несколько мгновений увидела источник звука.

Маленький дельфинчик запутался в рыбацкой сети.

Он бился, пытаясь вырваться, но чем сильнее дёргался, тем туже стягивались верёвки вокруг его тела. Одна из них уже впилась в плавник, оставляя кровавый след в воде. Глаза дельфина были полны ужаса и боли.

Дева замерла на мгновение, оценивая ситуацию. Дельфины в последнее время редко заплывали в эти воды — она сама заметила это, хотя не понимала причины. Но сейчас был не тот момент, чтобы размышлять. Сейчас нужно было действовать.

Она подплыла ближе, и дельфин, заметив её, забился сильнее — то ли от страха, то ли от надежды. Дева издала успокаивающий звук на дельфиньем языке — низкий, вибрирующий, — говорящий: «Тише, я помогу».

Её тонкие, но сильные пальцы вцепились в верёвку. Она потянула, пытаясь разорвать, но сеть была крепкой, рассчитанной на крупную добычу. Тогда она наклонилась и впилась зубами в узел — зубы у дев не были острыми, как у хищниц, созданными для разрывания рыбы, но достаточно твёрдыми.

Верёвка поддалась.

Одна петля ослабла, потом вторая. Дельфин, почувствовав свободу, рванулся, но дева удержала его, показывая, что нужно подождать — оставались ещё узлы. Она работала быстро, но осторожно, стараясь не поранить дельфина ещё сильнее.

Наконец последняя верёвка соскользнула с его тела. Дельфин вырвался на свободу, описал круг вокруг девы, издал благодарный щелчок и рванул в открытое море, подальше от этого страшного места.

Дева провожала его взглядом, а потом посмотрела на свои руки. На пальцах остались следы от верёвок — красные полосы, ссадины. Из одной ранки сочилась кровь, поднимаясь в воде тонкой струйкой.

Она задумчиво засунула палец в рот. Солёная. Как море.

И вдруг она почувствовала что-то странное — не боль, нет. Что-то другое. Там, наверху, у поверхности, мелькнула тень. Не дельфин, не рыба. Что-то крупнее. Что-то, чего она не ожидала здесь увидеть.

Она подняла голову и сквозь толщу воды увидела силуэт. Человеческий силуэт. На скале прямо над ней стоял человек. И смотрел прямо на неё.

Распознав, кто стоит на скале, дева рванула прочь. Сердце её бешено заколотилось, выбрасывая в кровь адреналин, заставляя мышцы работать на пределе. Она уходила в глубину, туда, где темнота могла бы скрыть её от опасности.

Но перед ней, словно из ниоткуда, выросла стена. Сеть. Толстая, грубая, с крупными ячеями, она перегородила путь. Дева резко развернулась, рванула в другую сторону — и снова сеть. В третью — та же картина. Четвёртая сторона тоже оказалась перекрыта.

Ловушка.

Она металась внутри этого водного мешка, как дикий зверь в клетке, и с ужасом осознавала, что стены сжимаются. Кто-то тянул сети, стягивая их вокруг неё, поднимая к поверхности, к берегу. Дельфин. Тот самый дельфин, которого она спасла — он был приманкой. Всё это оказалось ловушкой с самого начала.

Дева вцепилась пальцами в верёвки, пытаясь разорвать их, но силы уже были на исходе. Спасая дельфина, она изранила руки, и теперь каждый узел давался с трудом. Зубами? Она попробовала, но верёвка была слишком толстой, а челюсти уже устали. Сеть неумолимо тащила её вверх, к свету, к воздуху, к гибели.

Она почувствовала лёгкий толчок — хвост коснулся дна. Песок. Она слишком близко к берегу. Слишком.

Вода вокруг стала мельче, прозрачнее. Дева увидела над собой искажённую толщей воды поверхность, а за ней — тени. Много теней. Люди. Они бежали к кромке воды, размахивая руками, и даже сквозь толщу воды до неё доносились их крики.

— Поймали тварь! Поймали! Быстрее, тащите!

— Режьте сети, доставайте её!

— Копья несите! Копья!

Она вынырнула — вернее, её выдернули. Сети взмыли вверх, увлекая за собой её тело, и дева оказалась на воздухе, на суше, которую всегда так хотела увидеть. Хвост её бился по мокрому песку, волосы разметались грязными прядями, глаза, полные ужаса, смотрели на существ, которых она видела так близко впервые.

Люди.

Они были страшными. Грубые лица, перекошенные криками рты, руки, сжимающие копья и ножи. Они окружили её плотным кольцом, и кто-то уже ткнул в неё остриём — просто так, чтобы проверить, чтобы увидеть, как она дёрнется.

Дева зашипела — по-змеиному, оскалив острые зубы. Она пыталась казаться страшной, пыталась отогнать их, но внутри неё всё сжималось от животного, первобытного ужаса. Она видела их глаза — жестокие, любопытные, хищные. Они смотрели на неё не как на живое существо, а как на добычу. Как на диковинку, которую можно убить и, может быть, съесть.

— Несите вёдра! — заорал кто-то из толпы. — Пора собирать чешую!

— Живее! Пока она мокрая!

Кто-то поднёс нож — лезвие блеснуло на закатном солнце, ослепив деву. Она зажмурилась и вжалась головой в песок, ожидая удара.

Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с морской водой, застывающей на коже. Она думала о сёстрах, о море, о том, как глупо попалась на эту приманку. О том, что никогда больше не увидит глубины, не почувствует, как вода ласкает её тело, не услышит песен китов и щелчков дельфинов.

Она хотела жить. Просто жить — в море, которое было её домом, её матерью, её всем.

Но нож уже был близок.

И тут она услышала свист.

Резкий, пронзительный, он разрезал воздух, словно само небо вскрикнуло. А следом — удар. Невидимая сила обрушилась на толпу, и ветер взвился с такой яростью, что песок взметнулся в воздух, заставляя людей зажмуриться и прикрывать лица.

Что-то просвистело над самой головой девы, и человек с ножом, уже готовый ударить, вдруг отлетел в сторону, словно его сбил огромный невидимый кулак. Он кубарем покатился по песку, выпустив нож из рук, и замер, оглушённый.

А потом раздался голос.

Громовой, властный, он прокатился над берегом, заставляя дрожать даже воздух:

— А ну оставьте её в покое!

Люди замерли. Все как один повернули головы туда, откуда шли двое.

Первый — мужчина с мечом на поясе. Обычная одежда, но в осанке чувствовалась такая сила, что даже самые смелые попятились. Он не сводил глаз с толпы, готовый в любой момент обнажить клинок.

А второй...

Второй шёл впереди. Дева видела, как прямо на глазах одежда его менялась — обычная куртка и штаны исчезали, уступая место чему-то иному. Ткань переливалась, проступали яркие узоры, похожие на древние письмена, которые пульсировали слабым светом. Он был похож на воина из легенд, на того, кому подвластны стихии, на кого-то, кто не боится ни людей, ни Багисерцев.

Дева смотрела на него с таким же ужасом, как и на толпу. Кто он? Что ему нужно? Он пришёл спасти её или добить?

Но когда он приблизился, она увидела его глаза. Они горели гневом — но этот гнев был направлен не на неё. Он смотрел на людей, на эту обезумевшую толпу, и в его взгляде читалось такое презрение, что даже самые горластые рыбаки притихли и попятились.

Он подошёл к ней, присел на корточки прямо в мокрый песок, и дева вжалась головой в землю, ожидая нового удара. Но вместо этого она увидела его ладони — открытые, пустые, обращённые к ней в успокаивающем жесте.

— Тише, — сказал он тихо, и голос его, только что гремевший над берегом, теперь звучал почти нежно. — Я не причиню тебе вреда.

Он взялся за верёвки. Пальцы его рвали узлы с какой-то нечеловеческой силой, но при этом осторожно, стараясь не поранить её израненные руки. Сеть, которая казалась вечной, распадалась под его пальцами, как гнилая ветошь.

Дева смотрела на него во все глаза. Страх всё ещё сжимал её сердце, но где-то в глубине зарождалось другое чувство — надежда? Она не знала. Она не понимала этих людей. Но в его глазах, когда он на мгновение поднял на неё взгляд, она увидела не похоть, не жестокость, не жадность. Она увидела... сострадание?

— Не смейте! — заорал кто-то из толпы. — Не отпускайте её! Это монстр! Она всех нас утопит! Она и её сёстры!

— Монстр, говорите? — мужчина с мечом шагнул вперёд, и голос его прозвучал угрожающе. — А кто из вас сейчас с ножом на беззащитную кидался? Вы здесь монстры.

Толпа зароптала, но никто не решился выступить против двоих. Что-то в этих незнакомцах пугало их сильнее, чем деву.

Тем временем второй мужчина освободил последние верёвки. Дева почувствовала, как оковы спадают с её хвоста, с рук, с тела. Она была свободна. Почти не веря в происходящее, она приподнялась на локтях, глядя то на своего спасителя, то на море, которое плескалось всего в нескольких метрах.

— Беги, — тихо сказал он ей. — Плыви. И не попадайся больше.

Дева замерла на мгновение, вглядываясь в его лицо. Зачем? Зачем он это делает? Люди так не поступают. Люди убивают их. Всегда убивали.

Но в его глазах не было лжи.

Она рванула к воде. Хвост её, израненный верёвками, с трудом двигался, но страх и надежда придавали сил. Она вползла в прибой, и когда волна накрыла её тело, она чуть не зарыдала от счастья — вода, родная, ласковая, принимала её обратно.

У самой кромки она обернулась.

Двое мужчин стояли между ней и толпой, заслоняя путь к морю. Тот, что с мечом, положил руку на рукоять. Второй — тот, что спас её — смотрел ей вслед. И в его взгляде не было сожаления. Только лёгкая грусть и, кажется, надежда — что она успеет.

Дева нырнула в глубину, уходя от этого страшного берега, от этих жестоких людей. Но образ его лица — такого странного, такого непохожего на других — остался с ней. И где-то в самой глубине её морского сердца зародилось нечто, чему она не могла подобрать названия.

Она почему-то остановилась.

Глубина манила её, звала домой, обещая безопасность и покой. Ещё несколько мощных ударов хвоста — и она скроется в темноте, где эти страшные люди никогда её не найдут. Так поступила бы любая разумная дева. Так поступили бы её сёстры.

Но что-то внутри неё, какое-то странное, необъяснимое чувство, заставило её замереть на границе света и тьмы. Она обернулась и посмотрела на берег, откуда только что сбежала.

Она не знала, почему не может уплыть. Не знала, почему сердце её колотится так сильно, словно она всё ещё в опасности. Она просто чувствовала: она должна вернуться. Должна что-то сказать, что-то сделать, чем-то помочь. Он спас её — а в море, среди рыб, это значило больше, чем просто жест. Это значило, что теперь они связаны. Что она перед ним в долгу. Что если когда-нибудь ему понадобится помощь — она придёт. Так было заведено в глубинах.

Дева метнулась к скалам, огибающим бухту. Она спряталась за огромным валуном, наполовину скрытым водой, и осторожно высунула голову, наблюдая за происходящим.

То, что она увидела, поразило её до глубины души.

Её спаситель стоял в центре пляжа, и в руке его — высоко над головой — болтался человек. В прямом смысле болтался. Мужчина держал его за ворот рубахи, подняв над собой так легко, словно тот весил не больше дохлой рыбы. Человек дрыгал ногами в воздухе, хрипел, пытался вырваться, но было ясно — это бесполезно.

Вокруг на песке валялись тела. Не мёртвые — дева видела, как некоторые шевелятся, стонут, пытаются подняться. Но все они были раскиданы по берегу, словно их разметала гигантская волна. Кто-то сидел, обхватив голову руками, кто-то полз прочь, подальше от этого страшного человека. Криков больше не было. Только стоны, всхлипы и тяжёлое дыхание.

— Я же сказал, — голос спасителя прозвучал тихо, но в этой тишине он был слышен каждому. — Оставьте её в покое.

Он разжал пальцы, и человек рухнул на песок, закашлявшись и судорожно хватая ртом воздух.

Мужчина обвёл взглядом оставшихся. Те, кто ещё мог стоять, попятились быстрее. А тот, второй, с мечом, стоял чуть поодаль, вернув меч обратно в ножны.

— Валите отсюда, — сказал он негромко, но так, что каждое слово прозвучало как приговор. — И передайте своим: если ещё раз увидим кого-то с сетями или ножами у воды — разговор будет короче.

Толпа, кашляя и матерясь, начала разбегаться. Кто-то бежал, прихрамывая, кого-то тащили под руки. Через минуту на пляже не осталось никого, кроме двоих мужчин, десятка тел, валяющихся без сознания, и тихо стонущего главаря, который так и не смог подняться.

Дева смотрела на своего спасителя широко раскрытыми глазами. Кто он такой? Что он сделал с этими людьми? Она отплыла всего на минуту — а здесь произошло что-то невероятное.

Мужчина повернулся к морю, и ей показалось, что он смотрит прямо на неё, на её укрытие за скалой. Но нет — он просто смотрел на воду, на горизонт, на закат, догорающий над морем.

— Проверь, живы ли эти, — сказал он своему спутнику.

Второй кивнул и направился к телам.

А дева всё смотрела и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, как в груди её зарождается что-то, чему она не знала названия. Но знала точно: она не уплывёт. Не сейчас. Пока не поймёт, кто он и почему поступил так, как не поступал ни один человек.

Тот, кто был с мечом, резким движением развернул к себе человека, который пытался незаметно отползти в сторону. Схватил его за ворот куртки, рванул вверх, отрывая от песка, и встряхнул с такой силой, что у бедолаги зубы клацнули.

— Зачем вы охотились на неё? — прорычал Владымир, тряся пленника, словно тряпичную куклу. — Что она вам такого сделала, что вы посмели с ней так обращаться?!

Человек — коренастый мужик с обветренным лицом, явно рыбак или охотник — смотрел на него выпученными от ужаса глазами. Он не мог поверить, что всего двое незнакомцев за какие-то мгновения раскидали целую толпу. И главное — даже не прикоснулись к большинству. Просто... ветер? Воздух? Он не понимал, что произошло, но понимал одно: эти двое — смерть.

— Но они же убивают нас! — выкрикнул он истерично, брызгая слюной. — Что мы должны делать?! Сидеть и ждать, пока они всех перетопят?!

Владымир лишь сильнее сжал пальцы на его вороте.

Каэл'тур, стоявший у кромки воды и всматривавшийся в море, медленно повернулся. Его шаги по песку были тяжёлыми, давящими, словно сама земля содрогалась под его ногами. Он приблизился к пленнику, и даже Владымир чуть ослабил хватку, давая командиру пространство.

— Девы не нападают первыми, — голос Каэл'тура звучал низко, угрожающе, как рокот надвигающейся бури. — Никогда не нападают, если не трогать их. — Он наклонился к самому лицу рыбака, и тот вжался головой в плечи, чувствуя исходящую от этого человека силу. — Говори правду. Почему вы на них охотитесь?

Дева, спрятавшаяся за скалой, смотрела на эту сцену, затаив дыхание. Она чувствовала то же, что и этот перепуганный человек — от Каэл'тура исходила мощь, древняя, опасная, нечеловеческая. Кто он? Точно не простой житель этого города. Она видела, как он изменился в одежде, как ветер послушался его, как люди падали от одного его взгляда. Он не был человеком. Она чуяла это каждой клеточкой своего тела.

— Из-за них жемчуг пропадает! — выкрикнул охотник в отчаянии. — Раньше его было много, а теперь нет! Они воруют его, поганые твари! Они лишают нас заработка! У меня семья, дети! Я кормилец!

Каэл'тур выпрямился, и в глазах его мелькнуло что-то.

— Жемчуг, — повторил он тихо. — Вот оно что.

Он посмотрел на море, туда, где за скалой пряталась дева, и ей показалось — нет, она точно знала — что он видит её. Чувствует её присутствие.

— Девы не крадут жемчуг, — сказал он, обращаясь уже не к охотнику, а к ней, к морю, к самой вселенной.

Он снова повернулся к пленнику.

— Сколько ещё таких, как ты? Сколько охотников?

— М... много, — заикаясь, ответил тот. — Почти все рыбаки. Мы теряем доход, нам нужно кормить семьи. Городские старейшины закрывают глаза, лишь бы жемчуг снова пошёл в продажу. Мы не знаем, что делать!

Каэл'тур закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, а когда открыл их — в них горела решимость.

— Отпусти его, — приказал он Владымиру.

Тот разжал пальцы, и охотник рухнул на песок, хватая ртом воздух.

— Убирайся, — бросил Каэл'тур. — И передай своим: охота прекращается. Если увижу ещё хоть одну сеть, хоть один нож, направленный на них — разговор будет совсем другим. Ты понял?

Охотник закивал, вскакивая на ноги и пятясь к городу.

— Бегом!

Тот побежал, спотыкаясь и падая, не веря своему счастью, что остался жив.

Каэл'тур проводил его взглядом, а потом повернулся к морю — прямо туда, где за скалой пряталась дева.

— Выходи, — сказал он негромко, но так, что она услышала каждое слово сквозь шум волн. — Я знаю, что ты там. Не бойся. Мы не причиним тебе вреда.

Дева замерла. Сердце её колотилось где-то в горле. Он видел её? Знал, что она здесь? И если да — зачем зовёт? Что ему нужно?

Но что-то в его голосе, в его взгляде, устремлённом прямо на неё, заставило её медленно, очень медленно, высунуться из-за скалы.

Они заметили её, как только она показалась из-за скалы.

Дева медленно, словно всё ещё сомневаясь, выплыла из своего укрытия. Несколько мощных, но плавных ударов хвоста — и вот она уже на мелководье, там, где вода доходит ей до груди, если бы она могла стоять. Она не могла. Она лишь приподнялась на руках, опираясь о песчаное дно, и замерла, глядя на берег.

Волны ласково лизали её тело, скрывая хвост в прозрачной воде, но оставляя на виду тонкий стан, бледные плечи, длинные чёрные волосы, мокрыми прядями облепившие грудь. Глаза её — огромные, синие, как морская глубина — смотрели на Каэл'тура с таким выражением, что невозможно было прочитать: страх? Благодарность? Любопытство? Всё вместе.

Каэл'тур сделал шаг вперёд, к самой кромке воды, и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Владымир остался позади, положив руку на меч — на всякий случай, но не вынимая.

— Не бойся, — тихо сказал Каэл'тур. — Мы не тронем тебя.

Дева молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое древнее, такое глубокое, что даже Каэл'тур, видавший многое на своём веку, почувствовал себя неуютно под этим взглядом.

— Ты понимаешь меня? — спросил он осторожно.

Она медленно кивнула. Потом открыла рот — и издала звук. Не речь, нет, скорее мелодию — низкую, вибрирующую, похожую на песню китов, но тише, мягче. В этом звуке слышалась благодарность. И вопрос.

— Я не понимаю твоего языка, — покачал головой Каэл'тур. — Но вижу, что ты хочешь что-то сказать.

Дева на мгновение задумалась, а потом сделала жест — поднесла руку к груди, туда, где билось её сердце, и указала на Каэл'тура. Потом на море. Потом снова на него.

— Ты... благодарна? — догадался он. — И хочешь что-то рассказать?

Она кивнула, и на её бледном лице мелькнуло подобие улыбки. Но тут же исчезло, сменившись тревогой. Она оглянулась на море, потом снова на него, и в глазах её плескался страх.

— Что-то случилось? — Каэл'тур подался вперёд.

Дева закивала часто-часто и снова указала в глубину. Её пальцы дрожали.

— Люди говорили про жемчуг. Он исчезает. Это из-за вас? Или с вами что-то происходит?

Она покачала головой — нет, не из-за них. Потом сложила ладони вместе, изобразила что-то круглое, а потом резко развела руки в стороны, показывая, как это круглое лопается, исчезает.

— Что-то с жемчугом? — уточнил Каэл'тур.

Она кивнула, и в глазах её блеснули слёзы. Потом указала в глубину, потом на себя, на своё горло, и сделала жест, будто её душат.

Каэл'тур выдохнул, пытаясь осмыслить жесты.

— Кто-то или что-то ворует жемчуг?

Она помотала головой в разные стороны, собираясь ладонями показать что-то. Как вдруг она упала на песок, и её что-то стало тянуть в воду. Она задёргалась, сопротивляясь, пытаясь ухватиться за песок. Крик ужаса раздался по пляжу, и она скрылась под водой, провожаемая вереницей выпущенных пузырей.

Каэл'тур резко встал, выбросив ладонь в сторону моря. Глаза его вспыхнули — он рассматривал воду, искал, пытался найти ту, что только что говорила с ним.

И он нашёл.

Он видел её — барахтающуюся в толще воды, отчаянно борющуюся с чем-то, что тащило её вниз, но она успела за что-то зацепиться. Кто-то вцепился в её хвост, не давая выплыть. Она была в ужасе.

Каэл'тур поднял глаза к небу. Солнце уже почти скрылось, лишь тонкая полоска света тлела на горизонте. Темнота стремительно накрывала берег, море, скалы.

— Неужели... — выдохнул он, понимая, с чем или с кем имеет дело.

Он выставил ногу вперёд, вскинул руки, словно собирался ухватить что-то невидимое. Пальцы его сжались в воздухе, будто нащупали верёвку.

— Владымир! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Приготовь меч! Быстро!

Владымир выхватил клинок, занимая боевую стойку. И в тот же миг Каэл'тур дёрнул руками назад, вкладывая в движение всю свою силу.

Вода взорвалась фонтаном брызг. Два тела вылетели из моря и с глухим стуком рухнули на песок.

Первая — та самая дева, с которой они говорили. Она откатилась от воды, задыхаясь, кашляя, и тут же поползла прочь, подальше от кромки прибоя, подальше от того, что вытащило её на берег.

Вторая...

Каэл'тур и Владымир замерли, глядя на неё.

Это была дева. Но только по форме. Всё остальное в ней было чудовищным.

Глаза — огромные, выпученные, мутные, словно у глубоководной рыбы, никогда не видевшей света. Тело — иссохшее, серое, покрытое какими-то наростами, словно у мертвеца, пролежавшего в воде слишком долго. Когти — длинные, кривые, больше её собственных пальцев, готовые рвать плоть. Вместо зубов — частокол острых игл, торчащих из дёсен в несколько рядов. Волос почти не осталось — только редкие, сальные пряди на облысевшем черепе.

Она зашипела — не так, как первая, мелодично и тревожно, а низко, утробно, с такой злобой, что воздух вокруг, казалось, задрожал.

Слюна капала с её челюстей на песок, оставляя тёмные пятна. Она смотрела не на мужчин. Она смотрела на ту, первую, на перепуганную деву, что пыталась уползти подальше.

Чудовище двинулось к ней. Медленно, переваливаясь на слабых руках, но неотвратимо. Оно собиралось сожрать свою жертву.

Владымир не стал ждать.

Один взмах — и меч со свистом рассёк воздух. Голова твари отделилась от тела, откатилась в сторону, и чёрная, густая, как дёготь, кровь хлынула на песок, впитываясь в него с шипением.

Каэл'тур смотрел на обезглавленное тело, и в глазах его было потрясение пополам с отвращением. Он перевёл взгляд на спасённую деву — и заметил то, от чего сердце его пропустило удар.

Конец её хвоста. Там, где плавник переходил в основную часть, зияла рана. Несколько чешуек были вырваны с мясом, из-под неё сочилась кровь — алая, живая, но такая пугающе яркая на сером песке.

Дева закричала.

Этот крик был полон такой боли, такого отчаяния, что Каэл'тур почувствовал, как внутри всё сжалось. Она прижала хвост к груди, пытаясь рассмотреть рану, пытаясь зажать её руками, но кровь всё текла и текла, смешиваясь с морской водой.

Для морских дев это смерть. С таким хвостом она больше не сможет плавать. Хвост — это всё, что могло спасти её в море от опасностей.

Морская дева кричала, плакала, билась в песке, и этот крик разрывал тишину наступающей ночи.

Искра перевернула табличку на двери. «Открыто» сменилось на «Закрыто».

Мать приказала убраться в лавке тщательно. Не просто подмести, а вымыть всё, протереть каждую полку, каждый угол, каждую баночку. Сама она ушла встречать отца и сына из кузницы — проводить их до дома, накормить ужином, обогреть заботой.

После того случая с теми странными посетителями мать была недовольна весь день. Она кидалась на Искру, словно та была во всём виновата. Обвиняла, что из-за её «выпендрёжа» потеряны банки и ингредиенты. Хотя сама же их и сбросила с подоконника в припадке ярости.

Искра молча терпела. Как всегда.

Закончив с протиранием полок, она услышала шаги из производственной комнаты. Бредли.

— Искра, может, сегодня мы... — начал он, подходя ближе.

— Нет. — Она даже не обернулась, продолжая тереть одно и то же место уже в пятый раз. — Извини. Сегодня много уборки.

Парень замер. Поник. Она слышала, как он хлопнул себя по бёдрам — жест разочарования, который она видела уже сотню раз. Он что-то сказал, но она не слушала. Только хмыкнула, изображая, что слышит. Шаги — и дверь за ним закрылась.

Теперь она осталась одна.

Искра бросила тряпку прямо на пол. С размаху, со всей силы, так, что та шлёпнулась и противно чавкнула. И осела вниз, прямо на этот грязный, только что вымытый пол.

Она прижала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в ткань юбки. Из груди вырвался вздох — такой глубокий, такой тяжёлый, что, казалось, он шёл из самой души.

Унижения, приказы, вечная вина за то, чего не делала. Работа на износ и благодарность, которую получал кто-то другой.

В лавке было тихо. Только часы тикали где-то на стене, отсчитывая минуты её бесконечного плена. За окнами стемнело, и в этом сумраке Искра позволяла себе то, чего не могла позволить при других — быть слабой. Быть уставшей. Быть несчастной.

Слёзы текли по щекам, падая на юбку, и она даже не вытирала их.

Резкий грохот ворвался в тишину лавки, разрывая её в клочья. Искра подскочила на месте, сердце ухнуло куда-то в пятки. Дверь слетела с петель, с оглушительным треском врезавшись в буфет. Старый шкаф зашатался, жалобно заскрипел, и банки, которые Искра так старательно расставляла, посыпались вниз, разбиваясь о пол с противным звоном. Осколки, травы, пыль — всё смешалось в одну кучу.

Перед ней стоял мужчина. Тот самый. Из утренних посетителей. Но теперь он был неузнаваем. Обычная одежда исчезла — на нём была богатая, расшитая узорами туника, золотые узоры переливались в тусклом свете масляных ламп. А в руках он держал девушку.

Девушку неописуемой красоты.

Даже в полумраке, даже сквозь грязь и кровь, что покрывали её тело, было видно — она прекрасна. Бледная кожа, длинные чёрные волосы, мокрыми прядями облепившие лицо и плечи, огромные глаза, полные боли и страха. Она была обнажена, если не считать каких-то лохмотьев, прикрывающих грудь, и Искра машинально отвела взгляд.

— Извините, но лавка... — начала она, вытирая слёзы рукавом и пытаясь обрести голос.

— Не так я представлял этот разговор, — перебил мужчина, и голос его звучал властно, но в нём слышалась мольба. — Но нужна твоя помощь. Её серьёзно ранили.

Голос, который защищал её перед матерью, который задавал неудобные вопросы... Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё с такой надеждой, что у неё перехватило дыхание.

За его спиной вошёл второй — тот, что был с мечом. Он захлопнул остатки двери, насколько это было возможно, и оглянулся.

— Ты уверен в том, что делаешь? — спросил он негромко.

— Я изначально планировал к ней прийти, — отрезал первый, проходя вглубь лавки.

Искра наконец обрела дар речи:

— Эй! Вам тут не дом лекаря! Выходите вон! — голос её сорвался на визг. — Я стражу вызову!

— Вызывай, — равнодушно бросил первый. — Только помоги ей. Владымир, освободи стол.

Владымир одним движением смахнул на пол все бумаги, кассу с монетами, какие-то счета. Всё, что мать копила годами, что было святым, полетело в грязь.

— Вы что во имя света творите?! — заорала Искра, бросаясь к столу. — Это наше имущество!

— Больше не упоминай при мне ваше «светлое творение», — прорычал первый, укладывая девушку на стол. — Иначе заклинание наложу. — Он повернулся к Искре, и в глазах его горела такая решимость, что та замерла на месте. — Лучше помоги, чем столбом стоять!

Она смотрела на него, на девушку на столе, на второго мужчину, закрывающего дверь, и не понимала, что происходит. Почему лавка, будь проклята ненавистная, но вдруг стала домом лекаря для каких-то безумцев?

Но она знала одно: если откажется — ей же хуже будет. Мать всё равно обвинит её. Всегда обвиняет. А если поможет — может, эти странные люди уйдут быстрее.

Она подошла ближе.

Девушка на столе дёрнулась, увидев её, и вцепилась в руку мужчины. Тот гладил её ладони, успокаивая:

— Всё хорошо. Она поможет.

Искра откинула край ткани, прикрывающий ноги, и замерла.

На ноге были несколько разных царапин, разных по размерам и глубине, из ран сочилась кровь. Особенно жутко выглядела тыльная часть — там зияла рваная рана, словно кто-то пытался оторвать ступню.

— Мне надо промыть раны и... — начала Искра, но мужчина поднёс ладонь к ногам девушки, и вся засохшая кровь исчезла, словно её и не было.

Искра подняла брови, но спорить не стала. Магия. Конечно, магия. С этими людьми всё было связано с магией.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я сделаю заживляющую мазь и нанесу на раны.

Она метнулась к полкам, лихорадочно хватая нужные банки. Тысячелистник, подорожник, календула, немного алоэ, масло зверобоя... Пальцы дрожали, но дело своё она знала. Ссыпала травы в ступку, добавила масло, несколько капель какой-то тягучей слизи, которую мать держала для особых случаев, и растёрла всё в однородную массу.

Подошла к столу. Девушка смотрела на неё с ужасом, но руки не отпускала.

Искра осторожно, стараясь не касаться лишнего, начала наносить мазь на раны.

Девушка взвизгнула и дёрнула ногами так, что Искра отшатнулась.

— Тише, тише! — мужчина прижал её к себе. — Успокойся, это мазь. Она поможет.

Девушка заплакала и чуть не вцепилась зубами в руку своего защитника. Искра замерла с поднятыми бровями, держась подальше.

— Я не смогу ей помочь, если она не перестанет брыкаться, — сказала она как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело.

— Владымир, помоги подержать ноги, — скомандовал мужчина.

Владымир отошёл от окна, где стоял на страже, и схватил ноги девушки. Та взвыла и начала выгибаться, пытаясь вырваться.

— Она жутко сильная! — пропыхтел Владымир, изо всех сил удерживая бьющуюся. — Ух!

— Мы помочь пытаемся! Прекрати! — рыкнул мужчина, но девушка не слушала, билась, кричала, царапалась. — О Тьма...

Он резко прижал палец к её лбу, между глаз. Она закатила глаза и обмякла, потеряв сознание.

— А раньше нельзя было?! — взорвался Владымир, отпуская хвост.

— Бегом наноси мазь! — рявкнул Каэл'тур на Искру, и та подскочила. — Владымир, держи ноги. Это временно, — он не убирал палец ото лба.

Искра быстро, но аккуратно начала покрывать мазью каждую царапину, каждый порез. Руки её дрожали, но она старалась.

— Что с ней случилось? — спросила она, рассматривая раны. — Царапины такие, словно её пытались расцарапать... И все с внешней стороны. Будто её захватили верёвкой и тащили. Но верёвка словно была с острыми выступами...

— Мутированная морская дева напала, — ответил Каэл'тур, не солгав ни на миг.

Искра замерла, подняв на него глаза.

— Мутированная...?

Взгляд Каэл'тура стал жёстким: не смей прекращать. Она опустила глаза и продолжила работу.

— Сказали бы, что просто... — начала она, поворачиваясь к Владымиру, и вдруг увидела то, что висело у него на поясе.

Голова.

Голова существа, которое когда-то было морской девой, но теперь... Искра отшатнулась, выставив перед собой палец, испачканный в мази.

— Что это за тварь?!

— Не до этого сейчас! — заорал Каэл'тур. — Быстро наноси мазь! Она скоро очнётся! Представь, что это мяч, а не голова мутированной, что ли!

— Ты серьёзно? — Владымир посмотрел на него с недоумением. — И правда, лучше донеси мазь. Осталось немного.

Искра с отвращением подошла обратно, пытаясь не смотреть на голову. Но глаза всё равно находили её, и желудок подкатывал к горлу.

— Меня сейчас вырвет, — прошептала она, нанося последние капли мази дрожащими руками.

Ноги дёрнулись. Девушка открыла глаза и снова закричала.

— Всё! Я всё нанесла! — Искра отскочила.

— Тише, тише, — Каэл'тур прижал девушку к себе. — Всё закончилось. Извини, что пришлось тебя усыпить.

Девушка открыла рот, что-то пытаясь сказать, но из её горла вырвались только странные, мелодичные звуки, похожие на песню.

— Я не понимаю ваш водный язык, — покачал головой Каэл'тур.

— Водный? — Искра замерла, осознание обрушилось на неё, как ушат ледяной воды. — Она... она морская дева?!

Миска с остатками мази выпала из рук и разбилась.

— Нет. Нет. Нет. — Искра попятилась. — Я в этом не участвовала. И не участвую!

Она рванула к выходу, но Владымир был быстрее. Сильная рука схватила её за плечо, развернула и прижала к стене. Другую руку он вывернул за спину, заставляя её согнуться от боли.

— Ай! — закричала Искра. — Отпусти! Я не хочу, чтобы меня казнили за помощь деве!

— В смысле казнили? — нажал Владымир сильнее. — Ты что-то знаешь?

— А-а-а! За девами охо-охотятся! — выла Искра, чувствуя, как плечо вот-вот выскочит из сустава. — С них снимают чешую и засовывают в кувшины, чтобы окрашивать жемчуг! Ай, больно, больно!

— Зачем за ними охотиться из-за этого? — вмешался Каэл'тур.

— Ай-ай-ай! Я правда не знаю! Я только видела, как чешуйки засовывают в кувшины! И всё! Что с телами делают — не знаю! Я говорю правду!

Каэл'тур и Владымир переглянулись. Дева, приходя в себя, прижималась к Каэл'туру, как к единственному защитнику, и тихо всхлипывала.

— Она не сможет вернуться в море, — тихо сказал Каэл'тур. — Она будет добычей.

Владымир кивнул, посмотрел на деву, потом на Искру, всё ещё прижатую к стене.

— Что тогда делать с ней?

Искра замерла. Сердце её остановилось, а потом забилось где-то в горле. Они убьют её? Сейчас? Здесь, в лавке, за то, что она просто пыталась выжить?

— Я и так собирался позвать её к нам, — Каэл'тур посмотрел на неё с нечитаемым выражением. — Так что вырубай.

— Вы что... — начала Искра, но не договорила.

Удар. Темнота. Тишина.

Глава 4

Сгорбившись за обеденным столом, мужчина напоминал не главу семейства, а путника, что нёс непомерный груз и наконец рухнул под его тяжестью. Локти утопали в грубой столешнице, ладони сжимали виски, словно пытаясь удержать голову от падения. Каждая линия его тела — ссутуленные плечи, склонённый затылок, неподвижность — кричала о неверии, вселенской усталости и липкой, как тина, безнадёжности.

— Я не смогу спасти свою девочку, — прошептал он в пустоту, и слова эти были тяжелее камня.

— Мой супруг. — женщина с широкими бёдрами, выносившая не одну беременность, и грудью, давно утратившей былую упругость, подошла к нему. Её голос звучал мягко, но в нём сквозила та усталая покорность, что приходит с годами. — Мы что-нибудь придумаем.

— Что мы придумаем? — мужчина вскинул голову, и его взгляд, полный отчаяния, обжёг жену. — Старец хочет мою дочь взять в жены! — голос его сорвался на крик, эхом заметавшийся под низкими балками дома. — Ему скоро на покой! Ты знаешь, что бывает с жёнами, когда Старец умирает?

Она знала. И девочка, притаившаяся в тени приоткрытой двери в детскую, тоже знала. Жён Старцев отправляли вслед за мужьями в последний путь. Не просто хоронили — отправляли к нему, чтобы тот не горевал на небесах в одиночестве.

— Ну, у неё ещё не пошла кровь, — залепетала мать, хватаясь за соломинку. — Может, к тому времени…

Резкий, тяжёлый удар ладонью по столу заставил её умолкнуть на полуслове.

— Не смей даже думать об этом! — прорычал он. — Я выкуплю свою Миранду у этого мерзавца!

— Мой супруг, — женщина опустилась на колени перед ним, её ладони легли на его сжатые кулаки. — Ты же сам знаешь: чтобы выкупить своё же дитя у жениха, нужно иметь денег больше, чем у него. А у нас и не…

— Заработаю! — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь отчаяния. — Буду выматываться до последней капли, но не отдам её ему! Не такая ей судьба нужна!

Кучерявая голубоглазая девочка, затаив дыхание, наблюдала за родителями. Отец рвал и метал, готовый ради неё на всё. Мать, хоть и предлагала ужасные варианты, тоже пыталась найти выход. Но Миранда знала: их спорам не хватит денег, чтобы победить.

Миранда была шестой дочерью в семье мясников. Но внешность обделила её сходством с родичами — тёмные кудри и глаза, напоминающие утреннее небо, сильно выделялись на фоне каштановых волос и карих глаз родственников. Деревенские сплетницы не упускали случая уколоть мать: «Нагуляла девку-то!» Но отец, вопреки всему, любил её как родную. Этого не могли простить ни старшие братья и сёстры, ни младшие, науськанные слухами. Миранда усердно трудилась по дому, стараясь не привлекать к себе внимания, но при этом оставаться на виду у всех. Отец ценил её труды, хвалил при всех и ставил в пример, за что Миранда потом расплачивалась синяками. Били её умело — не по лицу, только по телу, выдирая клочья волос, когда отца не было рядом. Мать в эти разборки не лезла, делая вид, что ничего не замечает.

И сейчас, видя, как мать пытается отстоять её перед отцом, Миранда впервые за долгое время подумала: «А ведь она меня всё-таки любит». Но мать никогда не выделяла любовь к кому-то. «Не хватит на вас любви», — говорила она, вечно хмурая и всем недовольная.

Миранда тихонько вернулась в детскую, забитую спящими телами братьев и сестёр. Легла на жёсткую кровать и уставилась в потолок. Старец… Его фраза, брошенная в её сторону — «Интересное создание», — теперь обрела зловещий смысл. Почему именно сейчас? Почему она? Тошнота подкатила к горлу. Сон ушёл без следа.

Она села на кровати, обхватив колени руками. Пока кровь не пошла, у неё есть время. Отец будет убиваться, но денег у Старца всегда больше. Сколько ни работай, стены из золота не пробьёшь.

— Что же делать… — прошептала она, уткнувшись лбом в колени.

И тут вспомнила. Пещера. Та самая, где, по слухам, спрятаны несметные сокровища древних. Но там живёт он — Игдраил, Пожиратель Драконов, последний из ужасных. Мысль угасла так же быстро, как и вспыхнула. Самоубийство, а не план.

— Может, отцу с продажами помочь? Но он меня в город не возьмёт… — она закусила губу. — Что-то смастерить и продать? — она оглядела свои пустые руки. — Кому? В деревне все всё делают сами.

Идеи таяли одна за другой. Кроме одной. Самой страшной.

— Нет. Это…

— Да заткнись ты! — зашипел из темноты старший брат. — Мыши и то тише тебя!

От сравнения с мышью стало обидно до слёз. Но сейчас было не до обид. Решение уже созревало. Миранда бесшумно выскользнула из детской. Родители ушли к себе. Проверив не потухла ли печь, она села на отцовское место и уставилась на тёмное окно, за которым стояла глубокая, беспросветная ночь.

— Может, и дракон спит…

Прихватив масляный светильник, старый плащ и тощий мешок для монет, Миранда выскользнула за дверь, стараясь не скрипнуть петлями.

Ночь встретила её холодом, не свойственным началу лета. Озноб пробирал до костей, но возвращаться за теплом было глупее глупого. Она быстро миновала спящие улицы и оказалась у частокола, окружавшего деревню. Вспомнив, что один из кольев давно шатается, а под ним есть подкоп, прорытый то ли собакой, то ли лисой, Миранда нашла это место. Пришлось расширить проход руками, обдирая ладони в кровь, но она проползла и оказалась по ту сторону.

Оставалось только дойти до проклятой пещеры… или быть съеденной волками.

Она шла вперёд, держа в голове направление, о котором столько раз слышала от пьяных охотников. Каждый из них мечтал убить дракона или украсть золото, но каждый раз заканчивали они одинаково плохо. Одни находили израненные тела со следами когтей, других — обгоревшие до углей, третьих — раздавленных, словно букашек. Некоторых людей так и не нашли. Обнаружили лишь их вещи, разбросанные в лесах, деревнях и городах.

Воспоминания о чужих смертях леденили кровь, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Но умирать от лап дракона казалось ей менее страшным, чем медленно умирать от рук Старца и быть погребённой заживо после его кончины.

Наконец впереди вырос знакомый по рассказам холм — чёрная глыба на фоне звёздного неба. Подойдя ближе, Миранда заметила зияющий вход в пещеру, уходящий в непроглядную тьму. Она не встретила волков — редкая удача, за которую она мысленно поблагодарила всех духов леса.

Проверив, сколько воска осталось в светильнике (на обратную дорогу должно было хватить), Миранда сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и шагнула во тьму.

Чем глубже она уходила, тем теплее становился воздух. Сырой холод пещеры отступал, сменяясь сухим, обжигающим жаром, будто она приближалась к огромной топке. Ориентируясь на это тепло, Миранда петляла по каменным коридорам, пока не вышла в огромный грот.

Свет её светильника выхватил из темноты нечто невообразимое: золотой пруд. Монеты — разных эпох, размеров и чеканки — громоздились друг на друге, образуя настоящие холмы, искрящиеся в дрожащем свете пламени. Драконье золото. Среди россыпи она узнала монеты, что ходили в их деревне, и, стараясь не шуметь, подошла к краю сокровищницы.

Дракона видно не было. Может, улетел? Сердце радостно ёкнуло.

И в тот же миг монеты у её ног зашевелились. С тихим звоном они покатились вниз по склону золотого кургана. Миранда медленно, с ужасом, подняла глаза. Из груды золота, как из тяжёлого сна, проступило огромное крыло, с которого водопадом сыпались монеты.

Он здесь! Он всегда был здесь!

Миранда действовала на одних инстинктах. Схватила мешок, в который уже успела накидать горсть монет, и метнулась за огромный сталагмит. Задула светильник, прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы.

Во мраке пещеры над грудой золота возвышался он — чёрный дракон. Воплощение древней, безжалостной силы. Его тело, покрытое тяжёлой, как сама ночь, чешуёй, казалось частью скалы — чёрной, иссечённой шрамами веков. Из-под навеса изогнутых рогов, подобных короне, за которой бушевала тьма, на мир смотрели глаза, полные не просто хищной мудрости, а вселенской, выжженной злости и страдания. Меж клыков, острых как клинки лучшей стали, пульсировал жар — дыхание дракона, готовое в любой миг вырваться наружу испепеляющим ураганом.

Его когти — чёрный обсидиан, длинные и хищно изогнутые — нетерпеливо барабанили по золотому ложу, словно выбивая дробь смерти. Ни один вор не мог ускользнуть от внимания этого стража. Он чувствовал всё: биение сердец, дрожь в коленях, липкий пот страха на расстоянии.

Для Миранды, вжавшейся в холодный камень, дракон был самой смертью. Олицетворением кошмара, способным испепелить одним взглядом. От его присутствия сам воздух в пещере стал густым и вязким, как смола.

— Так, так, так. — голос дракона прокатился по пещере, многократно усиленный эхом, пробирая до мозга костей. В нём слышалось шипение, как у разъярённой змеи, и подземный гул. — Кто-то пришёл. — он смаковал каждое слово. — Маленькая, напуганная девочка вторглась в моё пристанище.

Миранда слушала этот голос, и страх странным образом начал отступать, уступая место чему-то иному. Она медленно убрала ладони от лица, чувствуя, как по щекам текут слёзы — уже не от ужаса, а от нервного перенапряжения. Повернула голову, выглянула из-за укрытия… и увидела его лицо.

Мир вокруг сжался до одного этого видения — жуткого и завораживающего. Чёрная, как выжженная пустошь, чешуя, каждая пластина которой мерцала не золотом, а холодной сталью. Из тёмных глубин его глаз на неё смотрела не животная ярость, а осмысленная, чуждая, истерзанная веками мудрость. Взгляд, пронзающий насквозь, словно ледяной ветер.

Массивные рога, будто высеченные из обсидиана, венчала корона острых шипов, придавая облику истинно царственное, пугающее величие. Пасть с кривыми клыками растянулась в злой, хищной усмешке, из глубины которой полыхало оранжевое пламя. Даже когда он молчал, дым сочился сквозь щели между челюстями, напоминая, что огонь внутри не угасает никогда.

Это было лицо не просто чудовища. Это был лик Ночи, Грозы, Древней Стихии, которую невозможно ни укротить, ни умилостивить.

Но что-то в самой глубине сознания, какой-то звериный, необъяснимый инстинкт, шепнул Миранде: за всем этим скрыто нечто иное.

— Почему вы притворяетесь таким грозным? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Пещера онемела. Тишина стала абсолютной, давящей, какой не бывает в природе. Даже капли воды, веками долбившие камень, замерли, испугавшись собственного звука. Дракон смотрел на девчонку, и в его змеиных глазах, полыхающих адским пламенем, впервые за многие десятилетия мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

— Девочка решила, что я притворяюсь? — прошипел он, но в шипении этом не было прежней уверенности. Он приподнял голову над золотом, пытаясь казаться ещё огромнее, ещё недосягаемее. Чешуя на горле раздулась, затрепетала. — Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Я — Игдраил! Пожиратель Драконов! Моя тень закрывает солнце, мой рык сотрясает горы! — Он наклонил морду ниже, приближая своё жуткое лицо к камню. От его дыхания воздух задрожал, нагреваясь. — Я сжигал города! Я убивал своих же! Я…

Он не договорил.

Потому что девочка не отшатнулась. Не зажмурилась. Не закричала.

Она просто смотрела на него. Сквозь слёзы, сквозь дрожь во всём теле, сквозь липкий ужас, всё ещё сжимающий сердце. Но в её глазах, голубых, как летнее небо над деревней, не было того, что привык видеть дракон. Не было ужаса перед чудовищем. Там было что-то другое.

— Вы не сожжёте меня, — прошептала она. Тихо, но в гробовой тишине её голос прозвучал отчётливо, как удар колокола.

Дракон замер. Языки пламени в его пасти погасли, оставив лишь горький запах серы.

— Что ты сказала? — прошипел он, и теперь в его голосе слышалась не угроза, а… предостережение? — Ты хоть представляешь, что я могу сделать с тобой одним движением когтя?!

— Можете, — кивнула Миранда. Она кивнула, словно соглашаясь с чем-то очевидным. — Но не сделаете.

Она медленно поднялась из-за камня. Ноги тряслись, подкашивались, но она заставила себя выпрямиться. Мешок с монетами выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на золото. Она даже не взглянула на него.

— Я слышу, — сказала она, делая шаг вперёд. — За вашим рыком. За шипением. За этими страшными словами… — ещё шаг. — Я слышу другое.

Дракон дёрнул головой, словно от пощёчины. Его зрачки расширились, сузились, расширились снова. Он не понимал.

— Что ты слышишь? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Это был не рык. Просто вопрос. Сорвавшийся с губ помимо воли.

Миранда остановилась в нескольких шагах. Теперь она видела каждую трещину на его чешуе, каждый шрам, каждую вмятину — следы былых битв. И сквозь огонь в его глазах она увидела другое.

— Одиночество, — просто сказала она. — Вы кричите от одиночества. Так громко, что заглушаете сами себя. Но я слышу.

Дракон дёрнулся, будто его ударили плетью. Огромная лапа с когтями взметнулась в воздух, готовая смести эту нахалку в пыль. Но замерла на полпути. Когти дрожали. Мышцы ходили ходуном под чёрной чешуёй.

— Молчи! — рявкнул он, и стены пещеры задрожали. — Ты ничего не знаешь!

— Знаю, — упрямо мотнула головой Миранда. Кудряшки взметнулись вокруг бледного лица. — Я знаю, каково это — быть одной среди тех, кто должен быть семьёй. Знаю, каково это — когда тебя не любят просто за то, что ты другая. Знаю, каково это — притворяться сильной, когда внутри всё разрывается.

Она шагнула ещё ближе. Теперь она стояла прямо перед его мордой. Один неосторожный выдох — и её сдует. Но она стояла.

— Вы говорите, что сжигали города. Что убивали своих. — голос дрогнул. — А я скажу вам то, чего вы давно не слышали. Вы не чудовище. Вы тот, кому сделали очень больно. И теперь делаете больно другим, чтобы заглушить свою.

Пламя в глазах дракона погасло. Совсем. Осталась только тьма — глубокая, бездонная, страшная своей пустотой. И в этой пустоте Миранда увидела то, чего не видел никто и никогда.

Он молчал. Долго. А когда заговорил, голос его был тих. Не рычащий. Не шипящий. Просто тихий. Уставший. Человеческий.

— Маленькая девочка пришла в мою пещеру, чтобы украсть золото.

— Не украсть, — покачала головой она. — Занять. Мне очень нужно.

— Ты пришла к дракону, — произнёс он. — К тому, кого называют Пожирателем. К чудовищу, которое убивает всех.

— А вы не убили, — тихо сказала Миранда.

— Я… — он запнулся. — Я пытался тебя напугать.

— Получилось, — призналась она. — Мне очень страшно. До сих пор. — Она обхватила себя руками, и вдруг стало видно, какая она на самом деле маленькая. — Но когда вы кричали, я поняла: вы не причините мне вреда. Не сможете.

Дракон отдёрнул голову.

— Не говори того, чего не знаешь, — прошипел он, но в шипении этом не было силы. Только боль.

— Я знаю, — повторила она. — Потому что я такая же.

Тишина. Густая, как смола.

А потом дракон зарычал. Но это был не тот рык, которым он пугал её вначале. Это был рык отчаяния. Он вскинул голову, ударил хвостом по золоту, взметнув тучу монет, и они закружились в воздухе, осыпая пещеру дождём из богатства.

— Уходи! — закричал он. — Уходи, пока я не передумал! Уходи!

Миранда не сдвинулась с места. Монеты сыпались на неё, ударяли по плечам, но она стояла, как скала.

— Я не уйду, — сказала она.

— Уходи! — его голос сорвался на визг. Грудь вздымалась, чешуя на горле раздулась, в пасти снова загорелся огонь. — Я сожгу тебя! Я сделаю это! Убирайся!

— Нет, — просто ответила она.

— ПОЧЕМУ?!! — заорал он так, что своды пещеры содрогнулись, и где-то в глубине с грохотом обрушился камень. — Почему ты не бежишь?! Почему смотришь на меня так, будто… будто…

Он не договорил. Не смог.

Миранда подошла ещё ближе. Теперь она стояла прямо перед его мордой, почти касаясь рукой холодной чешуи. И посмотрела в его глаза — в самую глубину.

— Потому что я вижу, — прошептала она. — Я вижу вас настоящего. Того, кто прячется за этим рыком и огнём.

— Что? — выдохнул дракон.

— Ему тоже больно. И он тоже хочет, чтобы кто-то это увидел.

Она протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была холодной, как лёд, но под ней чувствовалось тепло — тепло живого, измученного, потерянного существа.

Дракон замер. Весь. Он не смел шевельнуться, боясь, что прикосновение исчезнет.

Миранда не отдёрнула руку. Она погладила его морду — нежно, как гладят напуганных животных.

— Я не уйду, — повторила она. — Если вы, конечно, сами не прогоните меня по-настоящему.

— Я не могу… не могу тебя… — прохрипел дракон. Он поднял голову, посмотрел на неё сверху вниз. — Уходи. Тебе здесь не место. — Он отвернулся, вновь ложась в золото. — Забирай монеты. Сколько нужно.

Миранда смотрела на него с болью. Он был так давно одинок, что свыкся с этим. Люди приходили к нему только за золотом или славой. Но она была первой, кто остался жив. Первой, кто посмотрела на него иначе.

Она подняла мешок. Монет в нём могло бы хватить для выкупа. Но…

Золото с тихим звоном посыпалось обратно в общую груду. Дракон, думавший, что девочка уходит, обернулся и замер от удивления. Она высыпала всё до последней монеты.

— Одна монета… за что-то, — с мягкой улыбкой сказала она, глядя на него.

— Ничего мне от тебя не нужно, девчонка, — буркнул дракон, отворачиваясь и делая вид, что собирается спать.

— Тогда я решу сама. — Она спрятала пустой мешок. — Скоро встретимся, лорд Дракон.

И она ушла, оставив его одного в темноте, среди золота и векового одиночества. Но впервые за сотни лет в груди Игдраила шевельнулось что-то, похожее на надежду.

***

Собираясь ко сну, Олюква расчесывала расческой Владлины свои волосы после купания. Возвращение в лагерь вышло неожиданным — Каэл'тур переместил её магией, даже не дав попрощаться с морем. Но обида быстро улетучилась, когда Гермес и Арес встретили её у самой границы барьера. Псы носились по лагерю как угорелые, и к моменту встречи их лапы были такими грязными, что новая мантия Олюквы, которую Герда шила всю ночь, покрылась бурыми разводами.

— Я с этих собак шкуры спущу! — прогремело из-за палаток.

Герда выскочила словно из ниоткуда, размахивая половником, но на полпути к Олюкве наткнулась на Гермеса. Пес оскалился и зарычал так низко и угрожающе, что боргунха замерла на месте. Арес подхватил, и их дуэт прозвучал как настоящее предупреждение.

Герда побледнела, попятилась и… исчезла. Просто испарилась из виду, даже половник выронила.

В лагере все боялись вступать с этими псами в перепалку. Знали: если сорвутся — мало не покажется. Порой кто-то всё же рисковал, и тогда получал такой отпор, что заикаться начинал. Только Олюква и Каэл'тур могли их отругать. Хотя слово «отругать» от Олюквы они пока не получали ни разу — она просто смотрела, и псы сами понимали, что перешли границу.

Сейчас же она лишь вздохнула, отряхнула мантию и пошла в палатку переодеваться.

Теперь, дорасчесывая кончики волос и морщась от боли, когда расчёска цеплялась за узелки, Олюква вдруг замерла. Её уши — сильванские, острые, чуткие — уловили знакомые шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к палатке.

Она обернулась на стуле как раз в тот момент, когда полог распахнулся и вошёл Каэл'тур.

На руках он нёс… девушку?

— Я сказал — принеси ночнушку! Мне что, её в лохмотьях на кровать класть?! — крикнул он кому-то снаружи, даже не обернувшись.

Олюква расширила глаза, не понимая, что происходит. Почему Каэл'тур — её Каэл'тур — принёс в их палатку другую девушку? На руках? В таком виде?

— Мой Каэль… — голос её дрогнул, в нём явственно слышалась обида и растерянность.

Каэл'тур наконец обернулся, и его лицо осветилось тёплой улыбкой.

— Олюква! Славно, что ты здесь. — он перехватил ношу поудобнее, кивнул на девушку. — Я вот принёс… морскую деву. Уцелевшую.

Олюква расширила глаза ещё сильнее, не веря услышанному. Перевела взгляд туда, где должен быть хвост, но увидела обычные человеческие ноги, прикрытые какой-то рваниной.

— А где хвост?..

— Хвост? — Каэл'тур пожал плечами с таким видом, будто это было само собой разумеющимся. — Она сухая, и хвост исчез.

Он снова глянул на выход.

— Да где же ночнушка?! — и тут же обернулся к Олюкве, голос стал мягче: — Олюква, милая, я тебе сейчас всё объясню. Только одеть её надо, а то неприлично даме в этих тряпках.

Олюква поджала губы, в глазах мелькнуло что-то очень похожее на холодок.

— Надеюсь, рассказ будет разумным.

Каэл'тур замер, глядя на неё с удивлением, а потом расплылся в такой широкой улыбке, что, кажется, палатка стала светлее.

— Ого! Неужели ревнуешь?

Она отвернулась, схватила расчёску и принялась яростно расчёсывать уже идеально расчёсанные волосы. Губы надулись, брови сошлись к переносице.

— Олюква-а, — протянул он ласково, подходя ближе. — Ты чего? С чего вдруг? Ну-ка не ревнуй, а то зацелую.

Расчёска выпала из рук с тихим стуком.

В этот момент в палатку кто-то вошёл.

— Разорался тут, посмотрите на него! — Герда ворвалась как ураган, скидывая мокрый капюшон. — Пришёл за темнотой и с девахой в придачу! — Она сунула ему в руки свёрток с ночнушкой. — Да будь у меня ступа — отметелила бы тебя!

Развернулась и вылетела прочь, даже не дав Каэл'туру шанса ответить.

Он проводил её взглядом и нахмурился:

— Она всегда ворчит, когда что-то срочно нужно… Стоп.

До него дошло.

— А переодевать кто будет?!

Но Герда уже растворилась в дожде.

— Положи её на кровать. Я переодену.

Голос Олюквы прозвучал тихо, но твёрдо. Каэл'тур обернулся, и улыбка сползла с его лица, сменившись искренним удивлением.

— Ты не обязана этого…

— А ты рассказывай, что случилось. — Она встала со стула и указала на кровать.

От этого тона, от этого взгляда, от этой внезапной властности Каэл'тур понял: его нежная, стеснительная Олюква умеет быть разной. Очень разной.

Он без промедлений положил деву на кровать, передал Олюкве ночнушку и отвернулся к выходу, заложив руки за спину.

— Так что же… — начала Олюква, но тут же заметила на ногах незнакомки странные шрамы, покрытые чем-то пахучим. — Что с ней случилось?

— Сначала мы с Владымиром спасли её от местных охотников на морских дев. Это было после того, как я тебя в лагерь отправил. Дали пару уроков этим… охотничкам. — Он хмыкнул, вспоминая. — Дева уплыла, но потом вернулась. Пыталась что-то рассказать. А когда закат исчез за горизонтом, из моря появились другие. Мутированные.

Олюква, осторожно снимая с девы грязные лохмотья, слушала, затаив дыхание.

— Одна из них пыталась утащить её под воду. Мы успели вытащить, но ранения, которые ты видишь, — уже потом. Для морских дев хвост — это и спасение, и защита. А её хвост пострадал. С такими ранами она не то что уплыть — она защитить себя не сможет, если нападут.

— И вы… принесли её сюда? — Олюква ловко, но бережно управлялась с тряпками. Дева даже не шелохнулась — спала мёртвым сном.

— Сначала в ту лавку, где девушка с весами. Но перед этим пришлось её высушить, чтобы в городе не заметили. Потом… ну, бардак там развели немного, но я восстановил. — Каэл'тур кашлянул. — Дева долго истерила, а потом сама вырубилась. Так и спит до сих пор крепко.

Олюква закончила, натянула на деву ночнушку, поправила одеяло.

— Всё. Одела.

Каэл'тур развернулся, подошёл к кровати, наклонился и поцеловал Олюкву в лоб.

— Спасибо…

— …Она теперь не сможет вернуться в море, — тихо сказала Олюква, и гнев в её глазах угас, сменившись искренним состраданием.

— Она потеряла часть чешуи. Для них это сравнимо с глубиной или шириной ран. — Каэл'тур указал на стопу девы, где багровел особенно глубокий разрез. — Вот смотри. Здесь соединение хвоста с плавником. Если бы разрез ушёл ещё глубже — у неё не было бы ни стопы, ни плавника.

Олюква с ужасом посмотрела на него, потом на мирно спящую девушку.

— А она… сможет ходить? — голос дрогнул.

— Ей придётся учиться. Она и сама не знала, что после сушки появятся ноги. — Каэл'тур замолчал, давая тишине заполнить пространство. А потом, с лукавой искоркой в глазах, спросил: — Так ты с ней спать будешь в обнимку? Или я между вами лягу?

Олюква резко подняла голову, глаза расширились до невозможного. Каэл'тур засмеялся, довольно и открыто, и тут же получил подушкой по лицу.

— Ай! Ха-ха-ха! — Он закрывался ладонями, но подушка находила цели снова и снова. — Олюква, пощади!

Она замахнулась в очередной раз, но вдруг подушка встретила пустоту. Каэл'тур исчез.

А в следующее мгновение сильные руки подхватили её, и Олюква взвизгнула, оказавшись на весу. Теперь она висела у него на руках точно так же, как минуту назад висела дева.

— А теперь давай ложиться спать. — Он тёрся носом о её ушко, вдыхал запах волос. — Я устал.

— Каэл'тур! Щекотно! — хихикала она, пытаясь увернуться, но куда там.

Для любой сильванки уши были самым слабым и интимным местом. А Каэл'тур, прекрасно это зная, продолжал свою игру.

— Каэл'тур! Прекрати! — взмолилась она сквозь смех, безуспешно пытаясь прикрыть уши ладонями.

— Не-а, — протянул он довольно, перехватывая её запястья одной рукой. — Ты же ревновала меня. Значит, заслужила наказание.

— Я не ревновала! — возмутилась Олюква, но щёки её пылали алым.

— Конечно-конечно, — чмокнул он её в кончик носа и, сжалившись, опустил на край кровати. — Ладно, прощаю. Но только потому, что день был долгий.

Он стянул верхнюю одежду, оставшись в лёгкой рубахе, с удовольствием потянулся, хрустнув суставами.

— Ох… Ну и денёк. Спасение дев, разгром лавки, прогулка по городу и прекрасный вечер. — он загнул пальцы. — Надо будет завтра проведать ту девушку из лавки. Интересно, как она очухается.

— Я думаю, теперь она вряд ли согласится перейти к тебе. — Олюква улеглась поудобнее, подоткнула одеяло спящей деве. — А кстати, где она?

— Владымиру сказал отнести её домой. Восстановил лавку, чтобы шума не было в городе. — Каэл'тур плюхнулся рядом, едва не придавив Олюкву, и обнял её одной рукой, притягивая к себе. — Ты же у меня главная по девушкам в лагере. Вон с Владлиной уже подружилась, может, и с ней, и с той договоришься.

Олюква фыркнула, но прижалась к нему спиной, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— А как её зовут? — тихо спросила она, кивая на спящую.

Каэл'тур задумался.

— А ведь не спросил. — Он хмыкнул. — Некогда было. Она пыталась что-то рассказать на своём, но я ни слова не понял. Надо будет с утра придумать, как с ней общаться.

— Может, она знает язык животных? Как я? — предположила Олюква.

Каэл'тур оживился:

— О! Точно! Ты же у меня Звероуст! Завтра и попробуешь. Если получится — узнаем, что там в море творится и почему эти мутированные на них охотятся.

— А если нет?

— Тогда наложу заклинание, чтобы на человеческом заговорила. — Он зевнул. — Владлина вон с Мороком без слов общается, и ничего. А мы с тобой как-нибудь справимся.

Олюква повернулась к нему лицом. В тусклом свете магического светильника его глаза блестели устало, но довольно.

— Ты правда думаешь, что мы сможем им помочь? — спросила она шёпотом. — Всем им? И девам, и той девушке, и Владлине?

Каэл'тур провёл ладонью по её щеке, убирая выбившуюся прядь.

— Мы уже помогаем. Та из лавки сейчас дома, в безопасности. Владлина учится контролировать силу. Дева… — он посмотрел на спящую незнакомку, — дева жива. Это уже больше, чем было бы, если б мы не вмешались.

Олюква улыбнулась и уткнулась носом ему в плечо.

— А теперь спи. Завтра будет новый день. И новые проблемы.

— Оптимистично, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон.

— Реалистично, — поправил он, закрывая глаза. — Но с тобой — оптимистично.

Утро в лагере началось рано — как всегда. Первыми проснулись собаки. Гермес просунул нос в щель полога, принюхался, довольно фыркнул и скрылся — видимо, уловив запах утренней каши. Арес последовал за братом, но перед этим лизнул руку Олюквы, свисавшую с кровати, и получил в ответ сонное бормотание.

Каэл'тур открыл глаза первым. Несколько мгновений он лежал неподвижно, привыкая к свету, сочащемуся сквозь ткань, и оценивая обстановку. Олюква посапывала у него под боком, уткнувшись носом в его плечо. С другой стороны кровати, свернувшись калачиком и натянув одеяло до самого подбородка, спала дева. Даже во сне лицо её оставалось напряжённым, брови чуть сведены — видимо, кошмары ещё не отпустили.

Каэл'тур осторожно высвободил руку, стараясь не разбудить Олюкву, и сел. Осмотрел спящую незнакомку внимательнее. При дневном свете она казалась ещё более… нечеловеческой. Тонкие черты лица, бледная кожа с лёгким голубоватым отливом, длинные чёрные волосы разметались по подушке. И эта странная грация даже во сне — словно она и лёжа продолжала плыть.

— Красивая, — раздался сонный голос Олюквы.

Каэл'тур обернулся. Она смотрела на него сквозь полуприкрытые веки.

— Ты красивее, — автоматически ответил он, чем вызвал её улыбку.

— Льстец.

— Правдолюбец. — Он наклонился и чмокнул её в нос. — Я пойду, разбужу наших стратегов. А ты пока… ну, присмотри за ней. Если проснётся — постарайся не напугать.

— Я пугаю? — Олюква изобразила обиду.

— Ты прекрасна. Но незнакомые лица могут её испугать. Просто будь рядом. И, если получится, поговори с ней. По-своему.

Он оделся и вышел, оставив Олюкву наедине со спящей девой.

Олюква села, поправила сбившуюся ночнушку и некоторое время просто смотрела на незнакомку. Та дышала ровно, но иногда вздрагивала, и на лбу выступала испарина.

— Почему они на тебя напали? — прошептала Олюква, протягивая руку.

Она осторожно коснулась виска девы, закрыв глаза. Звероусты чувствуют не только животных. Иногда — тех, кто близок к природе. А морские девы были ближе к природе, чем кто-либо.

В её сознание хлынули образы. Море. Глубина. Холод. Страх. И — голоса. Много голосов, зовущих, поющих, но в этой песне слышалась боль. А потом — тьма. Чёрная, липкая, с острыми зубами и пустыми глазами.

Олюква отдёрнула руку, тяжело дыша. Было ли это видением или просто её собственным воображением — она не знала.

Резкий вздох — и в палатку ворвалась боргунха с тележкой и большим чаном, накрытым крышкой. На ней промокший плащ, с капюшона капает вода. Не снимая его, она деловито открыла чан, достала половник.

— Доброе утро, Леди Олюква. — Боргунха расставила тарелки. — Сегодня дождь сильнее вчерашнего. Мориэнта решила впустить его в лагерь, чтобы наша территория на фоне не отличалась от остальной.

Она наполнила первую тарелку.

— Так что пришлось завтрак разносить по палаткам. — Вторая тарелка отправилась следом. — Скоро чай привезут, чтобы отогрелись.

Боргунха вдруг замерла, заметив деву на кровати.

— Ой! А это кто?

Олюква на мгновение замялась.

— Это… гостья.

— Гостья, значит, — хмыкнула боргунха, но расспрашивать не стала. — А вы как в городе прошлись?

— Зачем покупать вещь, если мы скоро будем завоёвывать? — Олюква улыбнулась, оценив иронию ситуации.

Боргунха фыркнула, одобрительно.

— И то верно. Да и обсуждения вчера между Мориэнтой и Морнэмиром такие буйные стояли, что весь лагерь на ушах.

— Они друг друга недолюбливают? — Олюква встала с кровати и скрылась за ширмой, натягивая новое платье.

— Многие из нас друг друга не любят, — отозвалась боргунха, накладывая третью миску, заметно отличающуюся от первых двух. — Изначально эльдары существовали в мире как первый свой вид. Потом среди них стали появляться те, кто интересовался другим. Как, например, сильванцы. Вы к лесу привязаны. Кхазадцы — к горам. Мориэнта — кхазадка, Морнэмир — эльдар. У каждого свой взгляд, свой подход, вот и цапаются.

— А между своими и эльдарами я вражды не заметила, — задумчиво ответила Олюква, выходя из-за ширмы.

— Так эльдары с нами тоже не общались, и столько от нас подзатыльников получили от наших дубин, что язык общий нашли.

Она закончила расставлять тарелки, чашки, ложки.

— Мы нашли общий язык, — Олюква кивнула на девушку, всё ещё спавшую на кровати. — И вы найдёте. Ведь раньше мы все были едины.

Боргунха бросила горсть ягод в каждую тарелку и задумчиво посмотрела на Олюкву.

— И до сих пор едины, — добавила Олюква тихо. — Только забыли это.

Боргунха хмыкнула, но ничего не ответила. Кивнула на прощание и выкатила тележку из палатки, оставив Олюкву наедине с девой, тихим шумом дождя и мыслями о том, что этот день принесёт что-то новое.

Каэл'тур вернулся в палатку не один. Следом за ним, буквально наступая на пятки, влетела Владлина. Её глаза метали молнии — в прямом смысле: редкие синие искры срывались с ресниц и гасли в воздухе, не долетая до пола. Волосы растрепались, щёки горели румянцем гнева.

— Да ты издеваешься! — закричала она, едва переступив порог. Голос сорвался на визг, от которого Олюква вздрогнула и прижала руки к груди.

Каэл'тур, приложил палец к губам и кивнул в сторону кровати, где всё ещё спала дева.

— Тише, — прошептал он. — Разбудишь гостью.

— Мне плевать на то, что у тебя тут гостья! — Владлина топнула ногой, и Олюква заметила, как под её ступнёй на миг проступил иней. — Я с братом согласилась завоёвывать, а не заниматься благими делами! И я тебе не почтовый голубь!

Олюква переводила взгляд с разъярённой Владлины на невозмутимого Каэл'тура и обратно, совершенно не понимая, что происходит. Сердце её колотилось где-то у горла — таким она Владлину ещё не видела. Обычно сдержанная, колючая, но не взрывная. А сейчас девушка буквально вибрировала от ярости.

Каэл'тур совершенно спокойно подошёл к столу, налил себе чай из закопчённого чайника, сделал глоток и только потом ответил:

— Полностью с тобой согласен. — Он отпил ещё немного, с наслаждением причмокнул. — Но не забывай, я изначально собирался забрать из этого города тех, у кого есть взгляды на развитие. И я тебя прошу всего лишь проследить за тем, — он махнул рукой в сторону выхода, — как ворон Морока доставит письмо.

Олюква округлила глаза. Ворон Морока? Тот самый, что каркал осмысленные фразы? Она представила, как чёрная птица с письмом в клюве летит над городом, и почему-то поёжилась.

Владлина же, казалось, сейчас взорвётся.

— Я и так смирилась с тем, что ты приставил ко мне Морока! — выкрикнула она, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Но чтобы быть твоей верной…

— Владлина…

Голос Каэл'тура прозвучал так, что Олюква дёрнулась всем телом. В нём не было угрозы — нет. В нём была та самая сила, которую она чувствовала в нём всегда, но которая редко прорывалась наружу. Глубинная, древняя, подавляющая.

Но Владлина не остановилась. Она подскочила к Каэл'туру, схватила его за ворот рубахи и рванула на себя так, что чай расплескался по столу.

— Что?.. — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. Глаза её горели бешеным синим пламенем, на скулах проступила чешуя — мелкая, едва заметная, но Олюква увидела.

— Я знаю, как усмирить дракона, — тихо, почти ласково сказал Каэл'тур.

Владлина замерла. Чешуя исчезла так же быстро, как появилась. Она отпустила его ворот и отшатнулась, словно обожглась.

— Но я данные способы не использую на тебе, — продолжил Каэл'тур, ставя чашку на стол. Он медленно, очень медленно, шагнул к ней. С каждым шагом он менялся.

Олюква видела это своими глазами, но отказывалась верить.

Сначала ей показалось, что в палатке просто стало темнее. Свечи, горевшие ровным, спокойным пламенем всего мгновение назад, вдруг дрогнули. Огонь заметался, словно от невидимого сквозняка, хотя полог был плотно задернут, а воздух в палатке стоял неподвижно. Пламя вытягивалось, сплющивалось, прижималось к фитилям, будто пыталось спрятаться. От каждого огонька потянулись длинные, дрожащие тени — неестественно длинные, ломающие привычные очертания предметов.

Олюква моргнула, решив, что ей показалось. Но когда открыла глаза, тьма уже не пряталась по углам — она выползала оттуда. Густая, тягучая, живая. Она стекала со стен, поднималась от пола, заволакивая пространство, съедая свет. Свечи ещё горели, но их свет больше не мог пробиться сквозь эту надвигающуюся мглу.

А потом Олюква увидела тень.

Тень Каэл'тура на стене палатки — она менялась. Росла, ширилась, расправлялась, как крылья чудовищной птицы. Из её очертаний проступили рога — кривые, узловатые, уходящие вверх, за пределы видимости. Силуэт, который она знала как свои пять пальцев — его широкая спина, его уверенная осанка — теперь был другим. Чужим. Тень вытягивала руки, и на их концах проступали когти — длинные, загнутые, смертоносные. Голова наклонилась, и в профиле проступила хищная, звериная линия морды.

Олюква перевела взгляд с тени на самого Каэл'тура.

Олюква смотрела на него и не могла пошевелиться. Пальцы вцепились в край стула так, что побелели костяшки. Дыхание остановилось где-то в горле, застряло ледяным комом.

Ей было страшно?

Она попыталась понять, что чувствует. Страх был — да, животный, первобытный, тот, что заставляет бежать или прятаться. Но он тонул в чём-то другом. В благоговении. В трепете. В осознании, что перед ней не просто мужчина, не просто Каэль, не просто тот, кто целовал её в лоб и шутил про ревность.

Перед ней стоял Абиссар.

Истинный. Древний. Тот, кто помнил времена, когда люди стали жить и бродить по земле. Тот, кто сражался в Т'Ушу. Тот, кто выжил, когда другие погибли.

Абиссар смотрел на Владлину с выражением, в котором смешались сочувствие и гнев. Олюква не могла поверить своим глазам. В этом чудовищном облике, с этими горящими глазами и когтями, способными разорвать сталь, в нём всё ещё жил её Каэль.

Владлина пятилась, пока не упёрлась спиной в центральный столб палатки. Столб жалобно скрипнул под её весом, но она этого не заметила. Её лицо стало белым, как первый снег в горах. Глаза расширились до невозможного, зрачки сузились в две крошечные точки. Чешуя на скулах проступила снова, но теперь это не было признаком гнева — это был страх. Чистый, неприкрытый страх.

Но она не кричала.

Стояла, прижавшись спиной к столбу, и смотрела на него снизу вверх. И в этом взгляде смешалось всё: животный ужас перед хищником, перед тем, кто сильнее, древнее, опаснее; вызов — потому что она была драконьей крови и не умела отступать; и вдруг, внезапно, как вспышка — понимание.

Он не враг.

Он мог бы убить её одним движением — раздавить, как букашку, сжечь одним взглядом. Но он стоял в полушаге, не приближаясь, и смотрел на неё с той же странной смесью силы и… заботы? Олюква видела это. Владлина, кажется, тоже начинала видеть.

Воздух в палатке дрожал. Свечи почти погасли, лишь тонкие струйки дыма поднимались от фитилей. Тьма заполнила всё вокруг, сгустилась до осязаемой плотности, и только двое в центре этого мрака — чудовищный Абиссар и маленькая, дрожащая, но не сломленная полукровка — стояли друг напротив друга.

Олюква вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. Она не знала, откуда они — от страха, от восхищения, от любви к этому существу, которое могло быть одновременно самым страшным и самым нежным в её жизни.

Каэл'тур медленно, очень медленно, поднял руку. Огромную, тёмную, с когтями, способными вспороть брюхо киту виднелось в тени, а в реальности была человеческой. И осторожно, с нечеловеческой нежностью, коснулся плеча Владлины.

— Мне нужен полудракон, — голос Каэл'тура изменился. Он стал ниже, объёмнее, грубым, бросал в дрожь. — Не на поводке. Свободный. Мыслящий. Чтобы обладал эмоциями и понимал, кто он и что он. А Морока я поставил перед тобой не просто так.

Он развернулся к столу, и Оля ахнула. Его лицо стало острее, а глаза, пылающие золотым огнем, вызывали страх. Когда он подошел ближе, его тень начала меняться. Рост уменьшился, фигура стала стройнее, а рога вернулись на лоб. Тень приобрела очертания человека.

Каэл'тур сел на стул. Тот жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Он взял ложку, кинул в кашу кусок сахара и заговорил, не глядя на Владлину:

— Он не успел тебе рассказать, но мне успел. Перед тем как прийти к тебе. — Он помешал кашу. — Ты знала, что тебе заблокировали драконьи потоки?

Владлина молчала. Только дышала часто-часто, прижимая руки к груди.

— Кто-то заблокировал их очень давно. Из-за этого твоя магия не может перейти грань Закона Порядка в твою истинную сущность — в Законы Хаоса.

Олюква не понимала и половины из этих слов, но видела, как меняется лицо Владлины. Ярость уходила, сменяясь чем-то другим. Страхом? Отчаянием? Пониманием?

— Считай, что Морок не только учит тебя магии, — продолжил Каэл'тур, всё ещё глядя в кашу, — но и помогает спасти твою жизнь. Я, как абиссар, использую Законы Хаосс, для меня это природа вещей, но и с этим я использую жалкую магию Закона Порядка.

Он поднял на неё глаза. Взгляд был тяжёлым, но не давящим. Скорее — призывающим к ответу.

— Теперь скажи мне: кто я по-твоему? Абиссар, который командует тобой без понимания, кто ты и что ты? — Он ткнул пальцем в сторону Владлины. — Или тот, — палец переместился на Олюкву, на спящую деву, на выход из палатки, за которым шумел дождь и жил лагерь, — кто создаёт нам будущее, пытаясь помочь вам раскрыться для него?

Олюква опустила глаза. Слова Каэл'тура пронзили её насквозь. Она думала о своём племени, о том, как её отвергли, о том, как он — этот невероятный, странный, пугающий и нежный одновременно мужчина — принял её. Спас. Дал дом.

Владлина тоже молчала. Стояла, прижавшись спиной к столбу, и молчала. Только дыхание её становилось всё тише, а плечи вздрагивали.

— Ты можешь мне дерзить, упираться, злиться, Владлина, — голос Каэл'тура вновь стал обычным, человеческим, усталым. Он отвернулся к столу, взял ложку, помешал кашу с ягодами и сахаром, отправил первую ложку в рот. — Не смей только сомневаться в моих делах. А теперь иди и подумай. Нам завтракать пора.

Владлина выскочила из палатки так резко, что полог взметнулся, впуская внутрь порыв холодного дождливого воздуха. Но Олюква успела заметить.

Владлина плакала.

Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, и она даже не пыталась их вытереть. Просто бежала куда-то в серую пелену, подальше от палатки, подальше от правды, которая оказалась тяжелее любого оскорбления.

Полог опустился, отсекая внешний мир. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей девы да стуком дождя по ткани.

Олюква подошла к Каэл'туру, села на соседний стул. Молча налила себе чай, взяла ложку. Он сидел, уставившись в одну точку, и даже не жевал — просто держал кашу во рту.

— Ты… — начала она тихо.

— Я знаю, — перебил он, не поднимая глаз. — Знаю, что был жёсток. Но иначе она бы не поняла. Её убьёт эта блокировка, если не снять. А снимать больно. И долго. И она должна доверять Мороку, а не видеть в нём врага.

Он наконец прожевал, проглотил и повернулся к Олюкве. Глаза его были усталыми, но чистыми.

— Ты прости, что при ней так… про Законы. Ты не всё поняла, наверное.

— Я поняла главное, — тихо ответила Олюква, накрывая его руку своей ладонью. — Ты заботишься о нас. Обо всех.

Каэл'тур усмехнулся уголком губ.

— Заботливый абиссар. Звучит как оскорбление для моих сородичей.

— Твои сородичи не видели того, что видела я, — Олюква посмотрела на него с той особенной теплотой, от которой у него всегда что-то переворачивалось внутри. — Они не знают тебя.

Он вздохнул, сжал её пальцы в ответ.

— Ладно. Ешь давай. Скоро она, — он кивнул на деву, — проснётся. И начнутся новые вопросы. А нам с тобой нужно быть готовыми.

Олюква послушно взяла ложку, но есть не могла. Смотрела на спящую незнакомку, на Каэл'тура, на свои руки, и думала о том, как странно устроен этот мир. Ещё месяц назад она была изгоем в собственном племени, немой тенью, которой все боялись. А теперь… теперь она сидела в палатке будущего завоевателя, ела кашу с ягодами и ждала, когда проснётся морская дева, чтобы подружиться с ней.

— Каэль, — позвала она тихо.

— М?

— Я люблю тебя.

Он поднял на неё глаза, и в них впервые за это утро появилась тёплая улыбка.

— Знаю. А теперь ешь. Каша стынет.

За стенками палатки шумел дождь, где-то вдали перекликались дозорные, а по мокрой земле, спотыкаясь и размазывая слёзы по лицу, бежала Владлина — туда, где её уже ждал брат. Но это уже совсем другая история.

Пробуждение было медленным и тягучим, как подъём со дна на поверхность после слишком долгого погружения.

Сознание возвращалось кусочками. Сначала — звуки. Странные, незнакомые, не те, что должны окружать морское создание. Где-то капала вода, но не так, как в море — глухо, размеренно, по твёрдой поверхности. Слышались голоса. Человеческие голоса, говорящие на том самом языке, который она слышала вчера на берегу.

Потом — ощущения. Она попыталась шевелить пальцами, как делала всегда, проверяя, свободно ли тело, готова ли она к резкому рывку. Но вместо привычной прохлады воды, ласкающей кожу, пальцы встретили что-то иное. Мягкое, сухое, чуть шершавое. Она не поняла, что это. Простынь — слово, которого она не знала.

Страх кольнул где-то в груди, но она заставила себя дышать ровно. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она повернула голову.

За столом сидели двое. Мужчина и женщина. Они ели что-то из мисок, переговаривались тихо, не глядя в её сторону.

Дева узнала его. Тот, кто спас её. Кто разорвал сети. Кто смотрел на неё с берега.

Сердце забилось быстрее. Она попыталась шевельнуть хвостом — привычным, надёжным, тем, что всегда слушался её безотказно. И не почувствовала ничего.

Паника взметнулась в груди горячей волной. Где хвост? Где её хвост?! Она зашарила рукой по телу, пытаясь нащупать знакомую чешую, и наткнулась на что-то совершенно иное. Мягкое, тёплое, покрытое какой-то странной тканью.

Нужно выбираться. Нужно уходить. Сейчас же.

Она начала переворачиваться, опираясь на руки, пытаясь сползти с этого странного возвышения, на котором лежала. Край. Она увидела край. Ещё немного — и она сможет...

Глухой удар. Бёдра встретились с твёрдой поверхностью пола. Боль пронзила тело, и она зашипела — по-звериному, сдавленно, не в силас сдержаться.

Голоса за столом смолкли.

Она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к ней. Вжалась спиной в край кровати, поджала под себя то, что когда-то было хвостом, и уставилась на приближающегося мужчину расширенными от ужаса глазами.

— Тише, тише, тише.

Голос был мягким, почти ласковым. Таким не говорят с добычей. Таким успокаивают раненых детёнышей. Но она не верила. Не могла верить.

Он приближался медленно, не делая резких движений, и это единственное, что удерживало её от того, чтобы закричать.

Она машинально потянулась к хвосту — привычный жест защиты, попытка прикрыть самое уязвимое место. И вместо привычной чешуи пальцы наткнулись на ткань. Она опустила глаза и замерла.

Подол чего-то странного, незнакомого, закрывающего тело. Она подняла его дрожащими руками и увидела... ноги.

Человеческие ноги. Бледные, с голубоватым отливом, покрытые страшными багровыми шрамами. Там, где должны были быть мощные мышцы хвоста и переливчатая чешуя, теперь были две тонкие, нелепые конечности с какими-то отростками на концах.

Воздух застрял в лёгких. Она не могла дышать. Не могла думать. Только смотрела на эти чужие, неправильные ноги и не понимала, что случилось с её телом.

— Всё хорошо.

Голос раздался совсем рядом. Она медленно, с нечеловеческим усилием, подняла глаза. Он сидел перед ней на корточках — большой, тёплый, пахнущий дымом и чем-то ещё, чего она не знала.

— Ты в безопасности.

Она вжалась в кровать сильнее, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, слиться с темнотой. В голове крутились обрывки вчерашнего дня. Люди с ножами. Сети. Крики. Спасение. А потом — та, другая. Острозубая. Та, что вырвалась из глубин, из тьмы, где её сестры никогда не плавали. Та, что вцепилась в её хвост и тянула вниз, в холод, в смерть...

Она посмотрела на свои ноги и увидела шрамы. Те самые. Следы от клыков Острозубой. Воспоминание вспыхнуло ярко: боль, когда эти зубы рвали чешую, когда она билась, пытаясь вырваться, и вдруг — сильные руки, вытаскивающие её на воздух, на свет, к жизни.

А потом было что-то ещё. Она вспомнила, как кусала. Чью-то руку. Того, кто пытался помочь, пока она была в беспамятстве от боли и страха.

Она поднесла руку к лицу, рассматривая странные красные корочки, покрывающие раны. Что это? Что с ней сделали?

И вдруг из её горла вырвался звук. Тонкий, вибрирующий, полный боли и вопросов — звук морского языка, тот, что понимают все девы в глубинах.

Человек перед ней не ответил. Он только повернул голову к той, что сидела за столом.

— Что она сказала?

Другой голос. Женский, мягкий, но уверенный. Дева перевела взгляд на говорившую. Та сидела всё там же, за столом, и смотрела на неё с выражением, которого дева не могла понять. Не страх. Не отвращение. Что-то тёплое, почти родное.

— Она сказала, что всё было правдой.

Дева замерла. Она понимает? Эта женщина понимает её язык?!

Мужчина перед ней вдруг коснулся её подбородка. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, но прикосновение оказалось на удивление осторожным. Он мягко повернул её лицо к себе, заставляя смотреть в глаза.

И кивнул.

Просто кивнул, без слов. Но в этом кивке было столько всего — и обещание защиты, и подтверждение, что она не одна, и тихая, спокойная уверенность, что всё будет хорошо.

Дева смотрела в его глаза — глубокие, тёмные, с золотыми искорками на дне — и чувствовала, как страх медленно отпускает грудную клетку, позволяя дышать.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как жить без хвоста, без моря, без сестёр. Но сейчас, глядя в эти глаза, чувствуя это прикосновение, она вдруг поняла одну простую вещь.

Каэл'тур не убирал руку от её подбородка ещё несколько мгновений, давая привыкнуть к прикосновению, давая понять, что он не опасен. Дева смотрела на него во все глаза, всё ещё тяжело дыша, но уже не пытаясь вжаться в кровать. Страх никуда не делся — он просто затаился, уступив место жгучему любопытству.

— Надо попробовать встать, — тихо сказал Каэл'тур, обращаясь то ли к ней, то ли к Олюкве. — Чем раньше начнёт, тем легче будет.

Он медленно выпрямился, не делая резких движений, и протянул деве обе руки. Ладони раскрытые, пустые — жест доверия в любом языке, под водой или на суше.

— Давай. Я помогу.

Дева смотрела на его руки, потом на свои ноги, потом снова на него. Она не понимала слов, но жест был ясен. Он предлагал помощь. Она колебалась. Всё внутри кричало: «Не доверяй! Люди убили стольких твоих сестёр!» Но другой голос, тихий, на самом дне сознания, напоминал: «Этот человек спас тебя. Дважды».

Она протянула свою руку и вцепилась в его ладонь так, словно это был последний оплот в штормовом море. Пальцы её дрожали.

Каэл'тур мягко, но уверенно потянул её вверх. Дева попыталась встать — и едва не рухнула обратно. Ноги не слушались. Они были ватными, чужими, непослушными. Она зашипела сквозь зубы, вцепилась в его руку обеими ладонями, пытаясь удержать равновесие.

— Тихо, тихо, — Каэл'тур подхватил её под локоть свободной рукой. — Не спеши. Ты никогда не пользовалась ими раньше. Это нормально.

Она сделала ещё одну попытку. Ноги подкосились, и она повисла на нём, тяжело дыша и тряся головой — то ли от боли, то ли от отчаяния. На глазах выступили слёзы, но она не позволяла им упасть. Морские девы не плачут. Они не показывают слабость.

— Ничего, — Каэл'тур придерживал её, давая привыкнуть к новому положению тела. — Это просто первые шаги. Буквально.

Она попробовала снова. На этот раз ей удалось простоять целых три удара сердца, прежде чем ноги снова подогнулись. Но на этот раз она хотя бы не повисла на нём мёртвым грузом — она стояла. Пусть криво, пусть всего мгновение, но стояла.

И в этот момент раздался звук.

Громкий, требовательный, ни с чем не сравнимый — её желудок заявил о себе так, что даже Олюква, сидевшая за столом, вздрогнула и прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться.

Дева замерла, прижав свободную руку к животу, и уставилась на Каэл'тура круглыми от ужаса глазами. Что это было? Откуда этот звук? Она никогда не испытывала голода — в море она ела, когда хотела, но никогда её тело не издавало таких требовательных, почти агрессивных сигналов.

Каэл'тур улыбнулся — тепло, открыто, без тени насмешки.

— Похоже, кто-то хочет есть, — сказал он и, не спрашивая разрешения, подхватил деву на руки.

Она взвизгнула от неожиданности и вцепилась в его плечи, боясь упасть, хотя он держал её крепко и надёжно. От него пахло дымом, травами и ещё чем-то тёплым, уютным, отчего внутри разливалось странное спокойствие.

Олюква уже встала со своего стула, уступая место у стола.

— Пусть сюда сядет, — сказала она, отодвигая стул. — Я могу и на кровати поесть, если надо.

— Сиди, — коротко ответил Каэл'тур, проходя мимо неё к столу. — Ты своё место заслужила.

Он аккуратно, словно держал величайшее сокровище, усадил деву на свой стул. Тот был чуть выше и шире, с мягкой подушкой на сиденье — Каэл'тур любил удобство даже в походных условиях. Дева оказалась на нём как на троне — непривычно высоко, неуютно, но тёплое дерево под бёдрами было приятным.

— Олюква, сядь, — повторил Каэл'тур, кивая на её место. — Ешь. Я правда сыт.

— Ты и половины тарелки не съел, — возразила Олюква, но послушно села обратно.

— Значит, не голоден. — Он пододвинул к деве третью тарелку — ту самую, которую подготовила повариха. Каша ещё дымилась, ягоды аппетитно блестели, посыпанные сахаром. — Вот. Ешь.

Дева смотрела на тарелку, не понимая, что от неё хотят. Она никогда не видела такой еды. В море она ела рыбу, водоросли, мелких рачков — сырыми, живыми, прямо из воды. А это... это пахло так, что у неё снова заурчало в животе, и на этот раз звук был ещё громче.

Она подняла глаза на Каэл'тура, потом на Олюкву, потом снова на тарелку. Запах был невероятным. Тёплым, сладким, пряным. Её ноздри раздувались, втягивая этот аромат, и слюна наполняла рот.

— Это еда, — сказал Каэл'тур, беря ложку и показывая, как ей пользоваться. Он зачерпнул немного каши, поднёс ко рту, демонстративно съел и довольно причмокнул. — Вкусно. Ешь.

Дева поняла жест. Она взяла ложку — неуклюже, как берут незнакомый инструмент, — и попыталась повторить его движение. Ложка ткнулась ей в щёку, каша шлёпнулась на подол ночнушки. Она зашипела от досады и уставилась на ложку с таким выражением, словно та её предала.

Каэл'тур хмыкнул и сел на корточки рядом с ней.

— Не торопись. Вот так, смотри. — Он накрыл её руку своей, помогая правильно захватить ложку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, но такими уверенными. — Медленно. Ко рту.

Она послушалась. Ложка, направляемая его рукой, поднесла кашу прямо к губам. Дева открыла рот, попробовала — и замерла.

Вкус взорвался на языке. Сладкий, нежный, с лёгкой кислинкой от ягод, тёплый и такой... человеческий. Она никогда не ела ничего подобного. Глаза её расширились, и она, забыв обо всём, отправила в рот следующую ложку. И ещё одну. И ещё.

Каэл'тур убрал руку, позволяя ей есть самой. Получалось криво, каша то и дело падала обратно в тарелку, но дева упорно продолжала попытки, и с каждым разом у неё выходило всё лучше.

Олюква смотрела на эту сцену с улыбкой. Её собственная каша давно остыла, но она не замечала. Она смотрела, как этот грозный абиссар, будущий завоеватель, сидит на корточках рядом с морской девой и терпеливо учит её держать ложку. И в груди разливалось такое тепло, что никакой дождь за стенами палатки был не страшен.

— Медленнее, — мягко сказал Каэл'тур, когда дева поперхнулась, пытаясь запихнуть в рот слишком много. — Не торопись. Еда никуда не денется.

Дева закашлялась, прижала руку к груди, но от тарелки не отодвинулась. Каша — странная, непривычная, пахнущая дымом и чем-то сладким — оказалась на удивление вкусной. Она ела медленно, непривычно орудуя ложкой, то и дело поглядывая на своих спасителей. В её взгляде смешались благодарность, недоверие и что-то ещё — то самое, что заставило её остаться на берегу, когда нужно было уплывать. Тот момент, когда она обернулась и посмотрела на него — на того, кто разорвал сети, — уже тогда что-то дрогнуло в её морском сердце.

Закончив с едой, она аккуратно поставила ложку в пустую тарелку. Движение вышло почти церемониальным — так складывают оружие после боя, признавая поражение или заключая перемирие. Она подняла глаза на Каэл'тура. В их глубине плескался океан вопросов.

Из её горла полились звуки. Не речь в человеческом понимании — скорее песня, вибрация, язык щелчков и переливов, который рождался не в гортани, а где-то глубже, в самой груди, там, где у морских дев бьётся сердце в унисон с приливами.

Олюква слушала, склонив голову. Её сильванские уши, острые и чуткие, ловили каждую модуляцию, каждый оттенок этого древнего языка.

— Она спрашивает, — тихо перевела Олюква, встречаясь взглядом с Каэл'туром, — что случилось с её хвостом? Как она здесь оказалась? И может ли она вернуться в море?

Каэл'тур тяжело вздохнул. Он смотрел на деву, на её тонкие пальцы, вцепившиеся в край стола, на ноги, прикрытые подолом ночнушки, на шрамы, проступающие сквозь ткань. Потом перевёл взгляд на Олюкву и едва заметно кивнул — мол, переводи дальше.

— Ты не сможешь вернуться в море, — сказал он медленно, чётко выговаривая каждое слово, чтобы Олюква успела перевести. — С такими ранами ты станешь лёгкой добычей. — Он скривился, словно слова имели горький привкус. — Ты не сможешь больше вернуться к своим. Прости.

Олюква перевела. Коротко, ёмко, стараясь смягчить неизбежное, но не солгать.

Дева слушала и не понимала слов, но тон — этот тон она поняла слишком хорошо. Так говорят, когда сообщают о смерти. О непоправимом. О конце.

Она не сможет вернуться домой.

Глаза её расширились, в них плеснулось что-то тёмное, древнее — отчаяние, которое не знает слов. Руки задрожали, а потом она вскочила — точнее, попыталась вскочить. Ноги подломились, не слушаясь, но она рванула в сторону выхода, цепляясь за стол, за стул, сметая всё на своём пути.

Ложки, чашки, миска с остатками каши — всё полетело на пол с оглушительным грохотом. Дева рухнула на колени и поползла к выходу, туда, где в щель между пологом пробивался холодный воздух, где шумел дождь, где была свобода.

— Олюква, ей... — начал Каэл'тур, делая шаг вперёд, но Олюква уже бросилась наперерез.

Она упала на колени прямо перед девой и схватила её в объятия. Крепко, но не больно — так обнимают испуганных детей, так удерживают от падения в пропасть.

Каэл'тур замер, глядя на них. Олюква подняла на него глаза — и в этом взгляде было столько всего, что слова стали лишними. Он понял. Кивнул.

— Я вас оставлю. — Он посмотрел на разбросанные по полу приборы, на опрокинутую миску. — И скажу, чтобы здесь прибрались.

Он вышел, бесшумно отодвинув полог, и палатка погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тусклым светом магического светильника да серым отсветом дождливого утра, пробивающимся сквозь ткань.

Дева плакала. Слёзы текли по её бледным щекам, капали на пол, смешиваясь с пылью и разлитой кашей. Она не сдерживалась — не могла, не умела. Всё, что составляло её жизнь — море, сёстры, глубина, свобода — всё осталось там, за невидимой чертой, куда ей больше никогда не вернуться.

Она больше никогда не почувствует, как вода ласкает её тело. Не услышит песен китов на рассвете. Не увидит, как её сёстры танцуют в лунном свете у поверхности. Никогда.

— Ты больше не одна.

Голос прозвучал тихо, но отчётливо. И — о чудо — она поняла каждое слово. Морские звуки. Настоящие, правильные, те, что слышала с рождения.

Дева подняла заплаканное лицо и уставилась на сильванку. Та смотрела на неё с такой теплотой, с таким пониманием, что на миг боль отступила.

Но слёзы не прекращались. Они текли сами собой, и вместе с ними уходило что-то важное — надежда? Вера в будущее?

— Ты была рядом со своими и могла быть собой... — продолжала Олюква, и голос её звучал как тихая колыбельная, как шёпот волн, накатывающих на песок. — А я была изгоем для своих.

Дева замерла. Прислушалась.

— Моя способность стала для племени клеймом. Меня могли убить в детстве. Но они...

Олюква чуть повернула голову к выходу и издала тихий звук — нежный, высокий, похожий на птичий щебет, смешанный с шелестом листвы.

И в палатку начали заходить.

Первым появился кролик. Маленький, пушистый, с длинными ушами, которые смешно дёргались при каждом шаге. Он подскакал к Олюкве, ткнулся мокрым носиком в её ладонь и замер, косясь на деву блестящим глазом.

За ним, цепляясь за ткань палатки ловкими лапками, вползла белка. Пушистый хвост взметнулся, когда она спрыгнула на пол и деловито уселась рядом с кроликом, принюхиваясь.

А потом из-за ворота рубахи Олюквы показалась змейка, которую дева увидела впервые — тонкая, изумрудная, с умными глазами-бусинками. Она скользнула по плечу сильванки и замерла, обвив её шею, но глядя при этом прямо на деву.

— Я скрыла от Каэл'тура, что кроме его собак у меня ещё есть и они, — улыбнулась Олюква, поглаживая кролика по спинке. Тот довольно зажмурился и ткнулся головой в её ладонь. — Кролика зовут Фрукт. Видишь, какой он круглый? Я его подкармливаю, вот и... — она смущённо улыбнулась. — Бельчонка — Смоки. Он любит сидеть на деревьях и наблюдать за лагерем, но ко мне приходит греться.

Белка, словно понимая, что говорят о ней, цокнула и перебралась поближе к деве, усевшись на корточках в каком-то полуметре и склонив голову набок.

— А змею ты уже знаешь. Щива. Она давно со мной, ещё с племени. — Олюква погладила змейку по голове, и та довольно прикрыла глаза. — Она помогала мне выжить. Приносила вести, предупреждала об опасности. Без неё меня бы убили в первый же год, когда я притворилась немой.

Дева смотрела на этих существ — таких разных, таких живых, таких доверчивых — и не могла отвести взгляд. Кролик, набравшись смелости, сделал скачок в её сторону. Потом ещё один. И ещё.

Она замерла, боясь пошевелиться, когда маленький пушистый комочек ткнулся носом в её руку, лежащую на полу.

Тёплый. Живой. Не боится.

Она медленно, очень медленно, пошевелила пальцами, касаясь мягкой шёрстки. Кролик довольно фыркнул и уткнулся мордочкой в её ладонь, требуя ласки.

Дева всхлипнула — но теперь это были другие слёзы. Не отчаяния. Удивления.

— Видишь? — тихо сказала Олюква, подползая ближе и садясь рядом с ней на пол. Она протянула руку и накрыла ладонь девы своей, прямо поверх головы кролика. — Они принимают тебя. Так же, как приняли меня. Потому что ты — своя. Ты часть природы, часть этого мира. И ты не одна.

Змейка Щива скользнула с плеча Олюквы и тихо, почти незаметно, переползла на колени деве. Та вздрогнула, но не отшатнулась — только смотрела, как гибкое тело обвивает её руку, как раздвоенный язычок касается её кожи, изучая, знакомясь.

— Она говорит, что ты пахнешь морем, — улыбнулась Олюква. — И что это хороший запах.

Белка Смоки, не желая оставаться в стороне, ловко вспрыгнула на плечо деве и уселась там, словно всю жизнь только это и делала. Пушистый хвост свесился вниз, щекоча шею.

Дева замерла, боясь спугнуть это мгновение. Она смотрела на свои руки — одну сжимает ладонь Олюквы, другую обвивает змея, на коленях устроился кролик, на плече сидит белка. И вдруг — впервые за всё это утро, за всю эту бесконечную ночь кошмаров — она улыбнулась.

Робко, неуверенно, уголками губ. Но улыбнулась.

Олюква просияла в ответ.

— Мы научим тебя ходить, — сказала она тихо. — И говорить на нашем языке. И жить здесь, на суше. Будет трудно, я знаю. Я сама через это проходила. Но ты справишься. Потому что ты не одна. Помни это.

Кролик Фрукт, словно в подтверждение её слов, ткнулся носом в колено девы и замер, довольно жмурясь. Белка цокнула что-то одобрительное. Змея тихо зашипела — на своём, змеином, но в этом шипении явно слышалось что-то тёплое.

Дева посмотрела на Олюкву. На её зелёную кожу, на острые уши, на добрые глаза. Потом на зверей, окруживших её живым, тёплым кольцом.

И заплакала снова. Но теперь — от облегчения.

— Спасибо, — прошептала она на своём языке, зная, что Олюква поймёт. — Спасибо тебе.

Олюква притянула её к себе, обнимая вместе со всеми зверями, и они сидели так на холодном полу палатки, среди разбросанной посуды и остывшей каши, пока за стенками шумел дождь, а где-то там, в море, их сёстры продолжали петь свои вечные песни.

Искра проснулась от частых, нудных звуков падающих капель.

Тук-тук-тук — дождь барабанил по стеклу с настойчивостью разозлённого дятла, и этот звук ввинчивался в сознание, вытягивая её из глубокого, чёрного провала сна.

Она открыла глаза.

Знакомый потолок с тёмным пятном в углу, где протекала крыша прошлой осенью. Старый шкаф у стены, видавший виды, с чуть покосившейся дверцей. Тумбочка с тазиком для умывания и кувшином, покрытым тонкой паутиной трещин на эмали. Всё на месте. Всё как всегда.

Она дома.

Искра приподнялась на локтях и посмотрела на окно. Стекла заливал дождь — не просто дождь, а настоящий ливень, какой бывает только глубокой осенью, когда небо превращается в сплошную серую стену и кажется, что вода льётся отовсюду сразу. Капли стекали по стеклу частыми дорожками, и сквозь эту водяную завесу едва угадывались очертания соседних домов.

Дверь скрипнула.

В комнату вошёл отец — грузный, с мозолистыми руками кузнеца, в неизменном засаленном фартуке поверх рубахи. В руках он держал кружку, от которой поднимался пар.

— Очнулась, — сказал он негромко, подходя к кровати и протягивая ей кружку. — На, выпей. Травяной. Мать заваривала, сказала, от головы помогает.

Искра приняла кружку, чувствуя, как тепло разливается по озябшим пальцам. Голова гудела — тупо, настойчиво, будто внутри поселился пчелиный рой.

— Что... что случилось? — спросила она хрипло, делая глоток. Травяной настой обжёг горло — мятный, с нотками ромашки и чего-то ещё, горьковатого.

Отец присел на край кровати — матрас прогнулся под его весом, и Искра чуть качнулась.

— Вчера ты пришла домой, закрыла за собой дверь и тут же потеряла сознание. Прямо в прихожей. Мы с матерью услышали грохот, выбежали — а ты лежишь. — Он покачал головой. — Перенесли тебя сюда, думали, лихорадка или ещё что. Но нет, просто спала как убитая. Видно, переработала.

Искра слушала, и с каждым словом отца в голове нарастало странное ощущение — непонимание, смешанное с тревогой.

— Переработала? — переспросила она, отставляя кружку и прикасаясь к виску. Пальцы нащупали небольшую шишку, болезненную на ощупь. — А это откуда?

— Упала, видно, когда сознание теряла, — пожал плечами отец. — Ударилась об пол.

Искра зажмурилась, пытаясь поймать ускользающие образы. И вдруг — вспышка.

Дверь, слетающая с петель. Банки, разбивающиеся о пол. Двое мужчин. Один с мечом, второй — тот самый, из утренних посетителей. И девушка. Та самая, с нечеловеческой красотой, которую он держал на руках. Раны. Кровь. Мазь, которую она делала дрожащими руками. Голова мутированной твари на поясе...

— Отец! — Искра вцепилась в его руку. — Вчера на лавку напали! Ворвались двое! Они выбили дверь, перебили банки, а потом... они меня...

Она запнулась. Они меня вырубили. Да, точно. Удар — и темнота.

Отец смотрел на неё с выражением, от которого у Искры внутри всё оборвалось. Не тревога. Не гнев. Спокойная, чуть снисходительная жалость, какой смотрят на детей, рассказывающих страшные сны.

— Искра, — сказал он мягко, — ты вчера пришла домой. Сама. Никто тебя не нёс.

Искра замерла.

— Но я помню... — начала она, но голос сорвался.

— Переутомление, дочка, — отец вздохнул и погладил её по голове — неуклюже, как умел только он. — Ты последнее время много работаешь. Мать тебя гоняет. Да и сны эти... — он помялся. — Ты, главное, отдыхай сегодня. В лавку не ходи, я с матерью договорился.

— Но там были двое мужчин... — Искра почти умоляюще смотрела на отца. — И дева. Морская дева, раненная. Я делала для неё мазь!

Отец вздохнул глубже, и в его глазах мелькнуло что-то... странное. Слишком спокойное для таких слов.

— Искра, милая, подумай сама. У нас в лавке руны "Вызова" стоят. Ты же знаешь. Если бы кто-то ворвался силой, стража была бы здесь через минуту. А стража не приезжала. Значит, никто не врывался.

Она открыла рот и закрыла. Отец прав. Руны "Вызова" — старый договор с городской стражей, за которую мать платит немалые деньги каждый месяц. Стоило кому-то применить силу к двери — и магический сигнал уходил прямо в казармы.

Но они же ворвались. Дверь же слетела с петель. Она помнит этот грохот, этот звон разбитого стекла...

— Может, удар по голове так сказался, — задумчиво произнёс отец, поднимаясь с кровати. — Ты лежи, отдыхай. Вечером зайду.

Он вышел, тихо притворив дверь.

Искра осталась одна.

Дождь барабанил по стеклу всё так же настойчиво. Где-то на улице залаяла собака, ей ответила другая. Обычные утренние звуки. Всё обычное.

Слишком обычное.

Она снова коснулась шишки на виске и поморщилась. Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна.

Искра откинулась на подушку, глядя в потолок. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались.

Мужчина из лавки. Тот, что задавал вопросы. Его спутник с мечом. Девушка с нечеловеческой красотой. Голова мутированной твари. Всё это было. Она знала, что это было.

Но если руны защиты не сработали... если стража не приехала... если отец говорит, что дверь цела...

Что, если это был не сон?

Или что, если это был сон, но слишком реальный, чтобы просто забыть?

Искра повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо той девушки — бледное, прекрасное, искажённое болью. И взгляд мужчины, который смотрел на неё, Искру, с такой надеждой, словно от неё зависела чья-то жизнь.

— Кто вы? — прошептала она в пустоту комнаты. — И зачем я вам?

Дождь не отвечал. Он только барабанил по стеклу, отсчитывая минуты её одиночества. Где-то там, за серой пеленой, возможно, существовал другой мир — мир, в котором двое незнакомцев ворвались в её лавку, перевернули всё вверх дном и спасли морскую деву.

А возможно, это был просто сон. Результат переутомления и вечных материнских криков.

Искра не знала, чему верить.

Она знала только одно: шишка на виске болит по-настоящему. И запах той мази — резкий, травяной — она до сих пор чувствует на своих руках.

Искра решила встать с кровати. Голова всё ещё гудела, но лежать больше не было сил. Мысли роились, как потревоженные пчёлы, и требовали выхода. Она спустила ноги с кровати, коснулась пальцами холодного деревянного пола и замерла на мгновение, привыкая к вертикальному положению. Комната качнулась и замерла. Хорошо. Она опустилась на колени, отодвинула край старого, выцветшего коврика, который мать считала «приличным», а на самом деле просто забыла выбросить. Пальцы нащупали знакомую щель между досками — ту самую, которую она знала на ощупь даже в полной темноте. Край доски поддался с тихим скрипом. Под полом, в тёмном, пыльном пространстве между лагами, лежало её сокровище. Не золото, не драгоценности — то, что было дороже любых монет. Её чертежи. Искра аккуратно достала свёрток, развернула его на коленях и замерла, глядя на дело своих рук. Листы были пожелтевшими от времени, края потрёпались, но линии — линии оставались чёткими. На некоторых местах бумага протёрлась почти до дыр — там, где она снова и снова проводила пальцем, обдумывая, поправляя, совершенствуя. Жирные линии, наведённые несколько раз, выделяли главное — то, что должно работать идеально. Она перебирала листы, и перед глазами мелькали её детища. Вот механизм для автоматической подачи угля в кузнечный горн — чтобы подмастерьям не приходилось лезть руками в огонь. Вот система рычагов для подъёма тяжёлых грузов — простая, как всё гениальное, но никто в городе до этого не додумался. Вот чертёж водяного колеса новой конструкции — если его поставить на реке, оно будет давать в три раза больше энергии, чем старые. А вот это — самое любимое. Искра провела пальцем по сложному переплетению линий, шестерёнок, пружин. Часы. Не просто часы, а механизм, который будет показывать не только время, но и фазы луны, и положение звёзд, и даже предсказывать приливы. Для морского города — бесценная вещь. Но ни один из этих чертежей никогда не увидит света. Потому что если их увидит брат — а мать обязательно заставит его «изобрести» всё это, — Искра снова останется ни с чем. Её идеи станут его успехом. Её гений — его славой. Она усмехнулась горько. Брат искал эти чертежи столько раз. Перерыл всю её комнату, когда она была в лавке. Даже пытался подкупить соседского мальчишку, чтобы тот подсмотрел, куда она прячет свои бумаги. Но он так и не догадался заглянуть под пол. Слишком очевидно? Слишком просто? А может, просто не хватило ума представить, что сестра, которую все считают бездарностью, способна на такую хитрость.

Резкий стук в окно разорвал тишину. Искра вздрогнула, прижала чертежи к груди и резко обернулась. На подоконнике, с той стороны стекла, сидел ворон. Чёрный, крупный, с блестящими глазами-бусинками, которые смотрели прямо на неё. В клюве он держал свёрнутый в трубочку лист бумаги, перевязанный тонкой бечёвкой. Искра замерла, не в силах пошевелиться. Ворон ждал. Он не улетал. Не каркал. Просто сидел и смотрел, время от времени склоняя голову то в одну сторону, то в другую, словно спрашивал: «Ну? Чего застыла? Открывай давай». Сердце колотилось где-то в горле. Ворон. Чёрный ворон с письмом. Вчерашние события вспыхнули в памяти с новой силой. Тот мужчина в лавке. Его спутник. Девушка с нечеловеческой красотой. И тишина, которая необъяснимо воцарилась после их ухода. Искра медленно, стараясь не делать резких движений, отползла к стене, прижимая чертежи к груди как последнюю защиту. Ворон проводил её взглядом, но с места не сдвинулся. Только переступил с лапы на лапу и слегка наклонил голову, будто говоря: «Я никуда не уйду, так что можешь не прятаться». Дождь продолжал барабанить по стеклу. Капли стекали по перьям ворона, но тот, казалось, не замечал сырости. Сидел, как каменное изваяние, и ждал. Искра перевела взгляд на чертежи в своих руках. Потом снова на ворона. Кто бы ни послал эту птицу, он знал, где она живёт. Знал, что она здесь. И, судя по всему, знал о ней больше, чем ей бы хотелось. Она осторожно положила чертежи обратно в тайник, задвинула доску, накинула коврик. Поднялась на ноги — голова качнулась, но устояла. Подошла к окну. Ворон смотрел на неё в упор, не мигая.

Искра шлёпнула ладонью по стеклу так, что оконная рама жалобно звякнула.

— А ну брысь! — закричала она, от души хлопая по мокрому стеклу. — Убирайся! Нечисть нечистая!

Ворон дёрнул головой, уставился на неё с явным возмущением — мол, как ты смеешь, женщина, — но под напором её криков и хлопков всё же разжал лапы, оттолкнулся от подоконника и растворился в серой пелене дождя.

Искра проводила его взглядом и только сейчас заметила, что руки дрожат. Она прижала их к груди, глубоко вздохнула.

— Истеричка, — сказала она себе под нос. — Распустила нервы из-за какой-то птицы.

Надо поесть. И выпить чего-нибудь горячего. И вообще привести мысли в порядок.

Она вышла из комнаты и, держась за стену, добралась до кухни.

На столе сиротливо стояла грязная посуда. Миски с остатками каши, кружки с тёмным налётом на дне, ложки, перепачканные в ягодах. Мать, конечно же, не убрала. Зачем? Для этого же есть Искра. Искра всегда уберёт. Искра всё стерпит.

— Ну конечно, как без этого, — пробормотала она, с тоской глядя на гору посуды. — Мамочка не могла себя утрудить.

Она взяла тряпку, подошла к тазу с водой — холодной, конечно, греть никто не удосужился — и уже собралась начать, как вдруг...

Стук.

Тот же самый, настойчивый, по стеклу.

Искра медленно, с нехорошим предчувствием, повернула голову.

На подоконнике кухонного окна, отряхивая мокрые крылья, сидел он. Ворон. С тем же самым письмом в клюве. Смотрел на неё с выражением, которое у птиц просто не может быть — но было. Терпеливое. Укоризненное. «Ну сколько можно?»

Искра схватила тряпку, которой только что собиралась мыть посуду, и со всей силы шлёпнула по стеклу.

— Убирайся, кому сказала! — заорала она, колошматя по окну снова и снова.

Ворон каркнул возмущённо, но взлетел. Искра проследила, как чёрная точка исчезает в дождевых потоках, и перевела дух.

— Вот так-то лучше, — сказала она вслух.

Она принялась за посуду. Мыла, ополаскивала, вытирала, ставила на полку. Птица больше не появлялась, и Искра почти успокоилась, решив, что отбилась от наваждения.

Потом она протёрла стол, смахнула крошки, вылила грязную воду. Уже собиралась повесить тряпку сушиться, когда...

Стук в дверь.

Не в окно. В дверь. Короткий, резкий, будто кто-то бил металлическим крючком по дереву.

Искра замерла, вытирая руки о фартук.

— Кто это ещё?

Она подошла к двери, отодвинула засов, потянула ручку на себя.

Пусто.

Только улица, залитая дождём, только прохожие, спешащие по своим делам, только вода, ручьями стекающая с крыш.

Искра выглянула наружу, повертела головой — никого.

И в этот момент мимо неё, прямо над головой, в дом влетело чёрное крылатое нечто.

— А ну БРЫСЬ! — завопила Искра, разворачиваясь и бросаясь в погоню.

Ворон с письмом в клюве ловко уворачивался от её рук, летал по кухне, задел крылом люстру, каркнул победно и уселся на обеденный стул, прямо как заправский гость.

Искра замерла, тяжело дыша. И в этот момент на пороге появилась тень.

Девушка в чёрном платье и тёмной мантии вошла в дом так спокойно, словно это была её собственный дом. Капли дождя стекали с её капюшона, но она не обращала на это внимания. Медленно, с грацией хищницы, она пересекла прихожую и опустилась на стул, на котором сидел ворон.

— Тебе бы было приятно, если бы тебе сказали «брысь»? — спросила она с явным недовольством в голосе. Кивнула на открытую дверь. — Лучше прикрой, а то зальёт порог.

Искра посмотрела на открытую дверь. Вода действительно уже натекла на пол небольшую лужицу. Она захлопнула дверь — с грохотом, со всей силы, чтобы показать, что здесь она хозяйка.

Подошла к незваной гостье, встала перед ней. Сердце колотилось где-то в горле, но голос она постаралась сделать твёрдым:

— Я Стражу вызову!

Девушка на стуле даже не шелохнулась. Она сидела, облокотившись локтем на стол и подперев голову рукой, и посмотрела на Искру снизу вверх — но почему-то казалось, что это она здесь главная.

— Вызывай сколько хочешь. — Голос её прозвучал низко, с ленивой угрозой. Но потом глаза её сузились, и она подалось вперёд. — Только письмо прими наконец.

Ворон на стуле шевельнул крыльями, и Искра отшатнулась на шаг, вжав голову в плечи. Взгляд незнакомки был яростным, требовательным, не терпящим возражений.

Искра не понимала. Почему она? За что? Что этим людям от неё нужно?

В голове всплыли слова отца про руны "Вызова". Она скосила глаза на дверной косяк — туда, где должен был гореть слабый магический огонёк, сигнализирующий, что вызов активен.

Там было пусто.

— Мы ждём! — голос незнакомки стал ещё злее, почти рычащим.

Ворон спрыгнул с плеча на стол, подошёл к самому краю и ткнул письмом прямо в руку Искры. Бумага коснулась пальцев — сухая, тёплая, словно и не летела сквозь ливень.

Искра с дрожью приняла письмо. Ворон удовлетворённо опустил голову, всем своим видом демонстрируя: «Ну наконец-то, додумалась».

— Это... это ваша птица? — спросила Искра, пытаясь потянуть время. Стража должна была уже заметить сбой в рунах. Должна была прийти.

Незнакомка скривилась.

— Что? Это пернатое чудовище?

Ворон возмущённо каркнул — пронзительно, визгливо, так что Искра зажмурилась от неожиданности.

— Я лучше крысу заведу, — добавила девушка с чувством.

У ворона буквально отвисла челюсть. Он раскрыл клюв и разразился такой многословной тирадой карканья, что стало ясно: птица оскорблена до глубины души. Незнакомка молниеносным движением схватила его за клюв и притянула к себе.

— Ещё раз каркнешь — на суп пущу.

Угроза прозвучала так буднично, что Искра невольно поверила: эта девушка способна. Ворон, судя по тому, как он затих и только вращал глазами, тоже поверил.

Искра развернула письмо. Восковая печать чёрного цвета хрустнула и разломилась, осыпаясь на пол мелкими осколками.

И она замерла.

Почерк. Такого почерка она не видела никогда в жизни.

Буквы ложились на бумагу ровными, изящными рядами, каждая — словно произведение искусства. Завитки и росчерки были выверены с математической точностью, но при этом в них чувствовалась та свобода, какая бывает только у настоящих мастеров своего дела. Чернила — глубокого, тёмно-синего цвета, почти чёрного, но на свету отливающие благородной синью.

Искра провела пальцем по первой строке, ощущая лёгкую рельефность — писали пером, настоящим, окуная в чернильницу снова и снова, выводя каждую букву с любовью и тщанием.

Она забыла, где находится. Забыла про незваную гостью и её ворона. Забыла про боль в голове и дрожь в руках. Она просто смотрела на эти буквы, заворожённая их красотой.

«Приношу свои глубочайшие извинения за столь дерзкое вчерашнее вторжение в вашу лавку и, осмелюсь предположить, в вашу жизнь. Обстоятельства сложились самым неблагоприятным образом, не позволив мне представиться подобающим образом и обсудить то, ради чего я, собственно, и переступил порог вашего заведения.

Позвольте исправить это упущение.

Меня зовут Каэл'тур Даркнес. Родом я из земель, где ценят не звон монет и не громкие титулы, а истинный дар — тот огонь в глазах, что заставляет человека творить, изобретать, двигать этот мир вперёд, поперёк унылого течения обывательской жизни.

Вчера, пусть и при столь нелепых обстоятельствах, я имел счастье лицезреть этот огонь в вас. Та страсть, с которой вы объясняли устройство весов, та горечь, что мелькнула в вашем взгляде, когда ваша матушка присвоила ваше творение другому — это нельзя подделать. Это либо есть, либо нет. У вас — есть.

Я прибыл в Акварию не за рыбой и не за жемчугом. Я ищу тех, кто способен видеть дальше собственного носа. Тех, кто не боится ломать шаблоны и создавать то, чего раньше не существовало. Тех, кому тесно в тех рамках, что навязывает им окружение.

Признаюсь честно: я планировал дождаться, когда ваша досточтимая матушка покинет лавку, чтобы побеседовать с вами наедине, без свидетелей и лишних ушей. Увы, судьба распорядилась иначе, подарив нам обоим (и одной морской обитательнице) несколько... скажем так, насыщенных часов.

Однако суть моего предложения остаётся неизменной.

Мне нужны такие, как вы. Люди с искрой. Творцы, изобретатели, мечтатели. Те, кто не согласен прозябать в тени чужих успехов, наблюдая, как их идеи присваивают менее талантливые, но более наглые.

Ваша нынешняя жизнь... позвольте мне быть откровенным — она вам не идёт. Вы достойны большего. Гораздо большего. И я могу это большее предложить.

Если вы решитесь на разговор — а я очень надеюсь, что решитесь, — сделайте следующее. Выйдите за пределы города, туда, где заканчиваются дома и начинаются поля. И произнесите одно-единственное слово:

„Испариос“.

Поверьте, этого будет достаточно, чтобы вас нашли.

Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я обещаю вам жизнь, в которой ваш дар будет нужен. В которой ваши идеи будут воплощать, а не прятать под половицы. В которой вас наконец-то увидят.

С глубочайшим уважением и надеждой на скорую встречу,

Каэл'тур Даркнес.»

Незнакомка смотрела на неё в упор. Ворон на её плече тоже — склонив голову набок, бусинками глаз изучая её лицо.

— Ну? — спросила девушка. — Долго будешь думать? У меня, между прочим, другие дела есть. Морок меня ждёт. Точнее, я его послала, но это неважно.

Искра снова посмотрела на письмо. На изящные буквы. На слова, которые кто-то написал специально для неё.

— Кто вы? — спросила она тихо.

— Владлина, — представилась девушка без тени улыбки. — И если ты сейчас не скажешь, что согласна хотя бы подумать, я этого ворона действительно скормлю собакам. А они у нашего Лорда, между прочим, с именами древних героев. Гермес и Арес. Проглотят — не подавятся.

Ворон каркнул возмущённо. Владлина закатила глаза.

Искра посмотрела на дверь. На пустой дверной косяк, где должна была гореть защита. На улицу за окном, где лил дождь и спешили по делам равнодушные прохожие.

Потом снова на письмо в своих руках.

— Я... мне нужно подумать, — сказала она.

Владлина вздохнула так тяжело, что ворон на её плече покачнулся.

— Думай. Но недолго. — Она встала, поправила мантию. — И письмо спрячь куда-нибудь, где твой братец не найдёт. А то прочитает и решит, что это его приглашают.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— И да. Если решишься — не тяни. Мы тут надолго не задержимся.

Дверь за ней захлопнулась. Ворон, оставленный на стуле, каркнул, вспорхнул и вылетел в открытую форточку, которую Искра даже не заметила.

Она осталась одна.

Письмо в руках казалось тяжёлым, словно было сделано не из бумаги, а из чистого золота. Она перечитала последние строки ещё раз, водя пальцем по изящным завиткам.

«Ваша нынешняя жизнь... она вам не идёт».

Искра подняла глаза на гору чистой посуды, которую только что перемыла. На дверь, за которой скоро появится мать с новыми приказами. На половицу, под которой лежали её мечты, свёрнутые в пожелтевшие трубочки.

— Не идёт, — прошептала она одними губами.

Дождь за окном всё лил. Но где-то там, за его серой пеленой, её ждали. Ждали по-настоящему.

Дождь наконец прекратился, оставив после себя промозглую сырость и тяжёлые тучи, всё ещё нависающие над лагерем, но уже не грозящие ливнем. Воздух стал чистым и прозрачным, напоённым запахом мокрой земли, прелой листвы и хвои — тем особенным осенним ароматом, который бывает только после долгого дождя, когда природа замирает в ожидании первого заморозка.

Владымир выбрал место на окраине лагеря, далеко от палаток и костров, где его никто не мог случайно задеть клинком и где ничей любопытный глаз не отвлекал от главного. Поляна, окружённая старыми соснами, с мягким ковром из опавшей хвои под ногами — идеальное место для того, чтобы остаться наедине с мечом.

Он скинул куртку, оставшись в одной тонкой рубахе, несмотря на холод. Движение должно быть свободным, ничто не должно сковывать плечи и руки. Новый меч лежал на пне рядом — тот самый, купленный вчера в Акварии. Владымир смотрел на него несколько мгновений, любуясь игрой тусклого света на лезвии, а потом взял в руку.

И начал.

Первый взмах — пробный, разминочный. Меч послушно описал полукруг, рассекая сырой воздух с тихим, певучим свистом. Владымир прислушался к ощущениям в ладони, к балансу клинка, к тому, как оружие ложится в руку. Хорошо. Очень хорошо.

Второй взмах — резче, быстрее. За ним третий, четвёртый, десятый. Движения становились всё более сложными, выходя за рамки простых рубящих ударов. Владымир ушёл в полусогнутые колени, корпус подался вперёд, и меч запел в его руках настоящую боевую песню.

Он видел противника. Не абстрактную тень, не соломенное чучело — живого, опытного врага, который умеет уворачиваться, парировать и нападать в ответ. Вот он слева — удар наискось, целя в незащищённую шею. Противник уходит, пригибается. Владымир разворачивается на пятке, отправляя следом рубящий с другой стороны — широко, мощно, вкладывая в удар всю силу плеча.

Дерево, росшее в паре метров от него, получило глубокую зарубку. Кора брызнула в стороны, обнажая светлую древесину.

— Держись, — прошептал Владымир, снова видя перед собой того же врага.

Противник не сдавался. Он контратаковал — Владымир отбил воображаемый клинок, ушёл в перекат, вскочил и рубанул снизу вверх, вскрывая воображаемое брюхо. Дерево снова вздрогнуло, принимая удар.

Владымир кружил вокруг невидимого противника, заставляя его отступать, терять равновесие. Выпад — блок — ещё выпад — уход — разворот — рубящий с плеча. Движения сливались в единый танец, отточенный годами тренировок и десятками реальных схваток.

Он не замечал холода. Не замечал, как рубаха прилипает к телу от пота. Не замечал ничего, кроме ритма боя, пульсирующего в висках.

Противник слабел. Владымир чувствовал это каждой клеткой тела. Ещё один удар — и он упадёт. Ещё один...

Замах. Мощный, финальный, вкладывающий в клинок всю оставшуюся силу, всю ярость, всю волю к победе.

Дзынь!

Звук был резким, неожиданным, совсем не тем, что должен издавать меч, встречая плоть или дерево. Металл о металл.

Клинок Владымира замер в миллиметре от цели, перехваченный тонким, изящным кинжалом, который держала рука в чёрной перчатке.

Владымир замер, тяжело дыша, и поднял глаза.

Перед ним стояла Мориэнта.

Ни тени улыбки на её лице. Ни капли смущения от того, что она только что вмешалась в чужой бой. Только холодный, оценивающий взгляд, каким смотрят на незнакомое оружие перед тем, как пустить его в дело.

— Тренируешься, — произнесла она. Это не было вопросом. — Или специально такие размахи делаешь, чтобы дам увозить?

Владымир моргнул, не сразу понимая смысл её слов. А потом она чуть повела подбородком в сторону лагеря.

Он обернулся.

И замер.

У палаток, у костров, просто стоя на тропинках между шатрами — собралась почти вся женская половина лагеря. Девушки-люди, закутанные в тёплые платки, с любопытством таращились в его сторону. Эльдарки, даже не пытаясь скрывать интерес, перешёптывались и кивали на него. Боргунхи — да-да, суровые боргунхи! — стояли, уперев руки в боки, и откровенно пялились, некоторые даже пальцами тыкали.

Одна из них, та самая, что вчера огрела мужа половником, сложила ладони рупором и крикнула:

— Эй, красавчик! А давай ещё! Мы посмотрим!

Её подруги загоготали, заулюлюкали.

Две молодые эльдарки, прижимаясь друг к другу и хихикая, что-то зашептали, бросая на Владымира быстрые взгляды из-под ресниц. Даже суровая повариха, вышедшая из кухонной палатки выплеснуть помои, замерла с ведром в руках и уставилась на него с неприкрытым интересом, совершенно забыв про свою ношу.

Владымир почувствовал, как краска заливает щёки. Он — опытный воин, стратег, правая рука самого Каэл'тура — стоял сейчас, как мальчишка, пойманный за подглядыванием, с мечом в руке и глупым выражением лица.

— Я... это... — пробормотал он, опуская клинок.

Мориэнта убрала кинжал в ножны на поясе. Её лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ — Владымир готов был поклясться — дрогнуло что-то, подозрительно похожее на усмешку.

— Недурно, — сказала она спокойно. — Форма хорошая, скорость приличная, силу чувствуешь. Но слишком открываешься после третьего удара в связке. Опытный противник заметит.

Владымир моргнул, переключаясь с мыслей о зрительницах на её слова.

— Ты... следила?

— Наблюдала, — поправила Мориэнта. — Разница есть. Слежка — это когда прячутся. Я стояла открыто. Ты просто не замечал ничего, кроме своего воображаемого врага. — Она сделала паузу. — Это плохо. В реальном бою такой фокус может стоить жизни.

Владымир открыл рот, чтобы возразить, но она не дала.

— Я искала тебя по такой причине. Каэл'тур собирается сегодня собрать всех членов совета, чтобы обсудить нападение на Акварию...

— Могла не стараться для этого, — перебил Владымир, всё ещё пытаясь вернуть себе чувство собственного достоинства. — Я в курсе.

— И я хотела перед этим поговорить с тобой, — Мориэнта шагнула ближе, понизив голос, — перед созданием плана. Только рядом с городом.

Владымир удивлённо поднял бровь.

— И что ты хочешь со мной обсудить?

— Морнэмир будет предлагать напасть на город при помощи стены и озера... — Она помолчала. — И ты сам не против данной идеи.

— Не вижу в этом сложностей. У меня изначально была такая идея.

— И я хочу, чтобы эта затея развеялась сегодня, когда стемнеет, — сказала Мориэнта твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

Владымир нахмурился.

— Предлагаешь посмотреть на стену?

— Чтобы сам убедился.

Она развернулась и пошла обратно к лагерю, даже не взглянув, последует ли он за ней. Её тёмные волосы, собранные в тугой узел, блестели от влаги, оставшейся после дождя. Плащ, лёгкий и почти невесомый, развевался на ходу, открывая взгляду тонкий силуэт и уверенную походку хищницы.

Владымир проводил её взглядом, потом перевёл глаза на девушек у палаток. Те всё ещё смотрели, некоторые махали руками. Боргунха, та самая, снова сложила рупор:

— Эй, воин! Приходи вечером к костру! Расскажешь, где так махать научился!

Её подруги засмеялись, закивали. Одна из молодых эльдарок, самая смелая, помахала ему рукой и что-то крикнула на своём языке — Владымир не понял слов, но интонация была явно приглашающей.

Владымир вздохнул, поднял с пня куртку и пошёл в лагерь, старательно глядя себе под ноги. Меч он нёс в опущенной руке, чтобы случайно не задеть кого-нибудь — и, кажется, чтобы выглядеть менее героически. Но это плохо помогало — взгляды провожали его до самого входа в палаточный городок.

— Эх, — буркнул он себе под нос. — Надо было вчера не меч покупать, а какую-нибудь ржавую железяку. Меньше внимания.

Из-за соседней палатки высунулась голова Каэл'тура. Увидев Владымира, он расплылся в широчайшей улыбке.

— О! Наш герой! Я смотрю, ты уже завоёвываешь женские сердца? А я-то думал, мы для этого в город пойдём!

— Каэл'тур, — процедил Владымир сквозь зубы, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели.

— Молчу-молчу! — Каэл'тур поднял руки в примирительном жесте, но улыбка стала только шире. — Ты это... заходи потом. На совет. Обсудим, как нам Акварию брать. И, — он подмигнул, — как тебе от поклонниц отбиваться.

Он скрылся обратно, оставив Владымира наедине с его смущением, чужими взглядами и мыслями о том, что Мориэнта, кажется, права — с концентрацией у него сегодня проблемы. И ещё о том, что предложение кхазадки посмотреть на стены лично перед советом звучит... странно. Очень странно.

Но если она права, и Морнэмир ошибается...

Владымир ускорил шаг, ныряя в свою палатку, чтобы хоть на минуту скрыться от всех этих глаз. Внутри было темно и тихо, только где-то в углу возилась мышь. Он сел на лежанку, положил меч на колени и уставился в одну точку.

Мориэнта. Что она задумала?

Переодеваясь с пропитанной потом одежды, Владымир уже стянул через голову мокрую рубаху и потянулся за чистой, когда снаружи раздался грозный голос, от которого затряслись стены палатки:

— ГДЕ ОНИ?!

Владымир замер. Меч, стоявший в ножнах у лежанки, с глухим стуком рухнул на землю. Мелкие вещи на складном столике подпрыгнули — ложка звякнула, кружка качнулась и едва не опрокинулась.

Он выдохнул, рывком натянул чистую рубаху, на ходу заправляя её в штаны, и выскочил наружу.

Картина открылась впечатляющая.

Каэл'тур стоял посреди лагеря, и от него буквально исходили волны ярости. Воздух вокруг подрагивал, мелкие камешки на земле перекатывались сами собой, а трава у его ног пригибалась к земле, словно спасаясь от бури. Глаза его горели тем самым тёмным огнём, который Владымир видел лишь однажды — в битве, когда противников разметало одной лишь силой его гнева.

А напротив него, уперев руки в боки и ничуть не испугавшись, стояла Герда. Боргунха была ниже Каэл'тура на две головы, но сейчас, с её разъярённым лицом и половником в руке, она казалась ничуть не менее опасной.

— Чего разорался, а?! — завопила она так, что, кажется, даже птицы в ближайших кустах попадали с веток. — Сам сказал девку приодеть! Я приодела! А что дальше было — не моя забота! И на моих девок не ори, а то сам знаешь что!

Собаки Каэл'тура, Гермес и Арес, до этого момента лежавшие у входа в палатку, вскочили и зарычали, оскалив клыки. Шерсть на их загривках встала дыбом.

— Неважно как, но шкуру спущу с вас! — рявкнул Каэл'тур в ответ, даже не глядя на псов.

Герда не отступила ни на шаг. Более того — она шагнула вперёд, прямо на рычащих собак, и те... попятились. Владымир протёр глаза. Гермес и Арес, наводившие ужас на половину лагеря, опустили хвосты и прижали уши, уступая дорогу разъярённой боргунхе с половником.

— Что случилось? — Владымир подошёл ближе, на всякий случае держась так, чтобы оказаться между Каэл'туром и Гердой, но не слишком близко ни к одному, ни к другому.

Каэл'тур перевёл на него пылающий взгляд. На миг Владымиру показалось, что сейчас и ему достанется, но абиссар сдержался. Только зубы скрипнули так, что Владымир мысленно порадовался, что они у Каэл'тура крепкие.

— Олюква, — выдохнул Каэл'тур, и в этом одном слове поместилась целая буря. — Олюква и дева пропали. А последняя, кто их видел — вот эта... — он не договорил, только мотнул головой в сторону Герды.

Герда фыркнула и задрала нос.

— Я тебе не «эта», понял? Я тебе Герда, мать семейства, уважаемая портниха и честная работница! И если твои девки решили погулять без спросу — это не моя вина!

— Они не могли просто уйти! — рявкнул Каэл'тур. — Олюква никогда...

Он осёкся. Владымир видел, как ярость на его лице сменяется чем-то другим. Тревогой. Настоящей, глубокой тревогой.

— Герда, — вмешался Владымир, стараясь говорить спокойно и рассудительно, — расскажи по порядку. Когда ты их видела в последний раз и что они делали?

Боргунха подозрительно сощурилась, но, видимо, оценив его тон, сменила гнев на милость.

— После завтрака дело было. Я зашла в палатку вашего Лорда, чтобы уточнить насчёт новой одежды для той... ну, для девы этой. Думала, может, ей что-то другое нужно, не только ночнушка. А они сидят на полу, обе. Сильванка наша, Олюква, эту... морскую... за руку держит, а вокруг них звери всякие. Кролик, белка, змея на плече. — Герда хмыкнула. — Сказать, что я удивилась — ничего не сказать. Но Олюква меня успокоила, мол, всё в порядке, они просто знакомятся. Я и ушла. Дел, знаете ли, много.

— И всё? — нетерпеливо спросил Каэл'тур. — Больше ты их не видела?

— А что я, следить за ними должна? — огрызнулась Герда. — У меня работа, между прочим! Я к полудню заглянула — палатка пустая. Ну, думаю, может, вышли куда. А через час ваш этот... — она ткнула пальцем в сторону прохода, где маячил кто-то из дозорных, — прибегает и спрашивает, не знаю ли я, где Леди Олюква. Я и пошла искать. Не нашла.

Каэл'тур провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Это плохо получалось — пальцы дрожали.

— В лагере их нет, — сказал он глухо. — Я обыскал всё. Каждую палатку, каждый угол. С собаками проверил. Они учуяли след, но он обрывается у границы барьера.

Владымир нахмурился.

— У границы? То есть они вышли за пределы?

— Похоже на то. — Каэл'тур стиснул кулаки. — И если они вышли... если эта дева, не понимающая нашего мира, повела Олюкву куда-то... или если их кто-то...

Он не договорил. Не нужно было.

Владымир положил руку ему на плечо.

— Мы найдём их. Олюква не глупа и не беспомощна. Ты сам говорил — она Звероуст. Она чувствует опасность.

— Звери, — вдруг сказал Каэл'тур, и в глазах его мелькнула надежда. — Ты слышал, что сказала Герда? Кролик, белка, змея. Её звери. Если они с ней, она не одна.

Герда хмыкнула.

— Змея та ещё, между прочим, на меня шипела, когда я заглянула. А кролик вообще смешной — на задние лапки встал и носом водит. Я таких зверей у сильванки раньше не видела. Видно, правда, что они её слушаются.

Каэл'тур уже не слушал. Он смотрел куда-то в сторону леса, туда, где за барьером начинался настоящий, дикий мир.

— Я иду за ними, — твёрдо заявил он. — Владымир, ты со мной?

— Вряд ли это нужно, — спокойно ответил тот. — Они скоро вернутся.

— За сестру можно не волноваться, но за... — раздался звук удара деревяшки о что-то.

Герда отбросила палку, которой ударила бревно для сиденья, и взглянула на мужчин. Она покачала головой.

— Перестань опекать! — сказала она, угрожающе подняв палец. — Девушки сильнее, чем ты думаешь, мой Лорд. Владымир прав: как ушли, так и вернутся.

Каэл'тур провёл рукой по волосам, посмотрел на землю и нервно топтался на месте.

— Ладно. Но если к полуночи их не будет в лагере...

— Мы в курсе, — перебила Герда, отмахнувшись от Каэл'тура.

Олюква с девой пробирались по узким улочкам Акварии, держась за руки. Каждый шаг давался Юмаре с трудом — непривычные ноги подкашивались, дрожали, норовили подогнуться в самый неподходящий момент. Но Олюква поддерживала её крепко, но бережно, как учат ходить маленьких детей.

Со стороны они выглядели просто двумя женщинами в мантиях, решившими прогуляться под моросящим дождём. Капюшоны скрывали лица, платки — всё, что могло бы выдать их происхождение. Никто не оборачивался, никто не всматривался. Просто две фигуры, спешащие по своим делам.

Завернув за угол, Олюква потянула Юмару в узкий проход между домами. Здесь пахло сыростью, старыми досками и кошками. Много кошек. Но они прошли мимо, углубляясь в лабиринт закоулков, пока не оказались за одним из старых домов, где их уже ждали.

Старая собака лежала на куче тряпья, прикрытой куском ржаного железа, служившего навесом. Пёс был крупным, с седой мордой и мутными от старости глазами, но в них всё ещё горел живой, острый ум. Когда Олюква и Юмара приблизились, он поднял голову и принюхался.

— Здравствуй, Максимус, — сказала Олюква на обычном языке, снимая платок с лица, но оставляя капюшон.

Пёс склонил голову набок, внимательно разглядывая её.

— Это вы сильванка, про которую мне Фрукт говорил, — пробасил он, и его голос звучал в сознании Олюквы так же отчётливо, как если бы говорил человек. — А это кто с тобой? Пахнет морем. Сильно пахнет.

— Это Юмара. Морская дева. Та, из-за которой мы здесь.

Максимус принюхался ещё раз, чихнул и одобрительно мотнул головой.

— Хороший запах. Чистый. Не то что от некоторых двуногих.

Олюква улыбнулась и заглянула в свою сумку. Достала свёрток, промасленной бумаги, развернула его и положила перед псом.

— Я принесла обещанное.

Максимус подполз ближе, сунул нос в свёрток и замер. Глаза его расширились, хвост, казалось, сам собой начал вилять.

— О да-а-а... — выдохнул он с таким наслаждением, что Юмара, не понимавшая языка, но чувствовавшая интонацию, тихо хихикнула. — Это оленина. Настоящая оленина с косточкой. Я её не ел с тех пор, как... да и неважно, с каких пор. Оплата принята!

Он ловко, несмотря на возраст, подхватил кость зубами и оттащил в угол, где принялся её старательно закапывать в тряпьё, то и дело поглядывая на женщин с явным удовольствием.

— А вы сами не знаете то, за чем мы пришли? — спросила Олюква, когда пёс закончил прятать сокровище.

Максимус вернулся на место, улёгся, положил голову на лапы.

— Знаю, — ответил он. — Но только то, что все в городе знают. Основу. А ту, что мы ждём, знает больше. Из первых уст, можно сказать.

— Вот как... — задумчиво протянула Олюква. — А оплата ей понадобится?

— Ей? — Максимус усмехнулся по-собачьи, высунув язык. — Она, как и я, любит животину. Но не простую. Свинина, говядина, курица — это всё ей надоело. Рыбу тоже любит, но порой и от неё устаёт. Ей нужно что-то лесное. Дичь.

— Стоп. — Олюква подняла руку. — Рыба? Мы ждём кошку?

Максимус открыл пасть в широкой собачьей улыбке.

— А я разве не сказал? Ну да, кошку. Только не простую. Очень не простую.

Он поднял голову, навострив уши. Олюква проследила за его взглядом и замерла.

На крыше соседнего дома, на самом конькелемент конструкции крыши здания, самая верхняя его часть, сидела кошка.

Белая. Нет, не просто белая — белоснежная, словно вылепленная из первого снега или лунного света. Шерсть её длинная, пушистая, струилась вниз, когда она двигалась, создавая впечатление, что кошка плывёт в воздухе. Тело было длинным и гибким, хвост — роскошным, как у лисицы, но в тысячу раз изящнее.

Она спрыгнула с крыши. Нет, не спрыгнула — сошла, словно по невидимым ступеням, плавно, грациозно, приземлившись на штабель ящиков у стены дома. Каждое её движение было выверенным, совершенным, как танец.

— Мя-а-ау, — протянула кошка, и голос её... Олюква вздрогнула. В этом голосе было что-то завораживающее, тягучее, словно кошка пыталась впустить в сознание дурман, усыпить бдительность, заставить слушать только её. — Какие проезжие в нашем городе... И плывучие.

При этих словах Юмара, до этого просто стоявшая за спиной Олюквы, дёрнулась всем телом и прижалась к сильванке, спрятав лицо у её плеча. Олюква машинально заслонила её собой, чувствуя, как дева дрожит.

— Не бойся, — кошка грациозно спрыгнула с ящиков и сделала несколько шагов к Максимусу. — Я не ем дев. Слишком много костей и мало мяса.

Максимус кивнул в сторону спрятанной кости.

— Они принесли.

Кошка подошла к тому месту, где пёс закопал свою добычу, сунула нос в тряпьё и... вдохнула. Глубоко, с наслаждением, так что шерсть на её боках вздыбилась, а глаза зажмурились.

— О-о-о... — выдохнула она. — Как я давно не ела оленя. Это же... это же северный олень, да? С тонкими рёбрышками? Максимус, ты счастье моё собачье!

— Я не твоё счастье, — проворчал пёс, но беззлобно. — Ты по делу говори.

Кошка открыла глаза, встряхнулась, и в одно мгновение снова стала воплощением грации и благородства. Она повернулась к Олюкве и Юмаре, сделала шаг вперёд и слегка склонила голову — насколько это вообще возможно для кошки.

— Меня зовут Сапфира Монте Жори Аквариут, — произнесла она, и каждое слово звучало как отдельное произведение искусства. — Для друзей — просто Сап.

У Олюквы расширились глаза. Сколько имён? Она попыталась мысленно повторить — и сбилась на третьем слове.

— Приятно... приятно познакомиться, — выдавила она. — Меня зовут Олюква. Я сильванка. А это Юмара. Она...

— Морская дева, — закончила Сапфира спокойно. — Я чую. Водоросли, соль, глубинная прохлада. И страх. Много страха. Но не меня, нет? — она склонила голову к плечу. — Того, что было.

Олюква кивнула, прижимая к себе Юмару, которая всё ещё дрожала, но уже не так сильно.

— Максимус сказал, вы знаете про охоту. Про то, почему на них нападают.

Сапфира вздохнула — по-человечески, грудью, и в этом вздохе слышалась усталость тысячелетий.

— Это началось задолго до меня, — сказала она. — Ещё до моей матери. И до её матери, кажется. Город наш, Аквария, всегда славился жемчугом. Сами знаете. Но не всегда он был таким, как сейчас.

Она села, обернув хвост вокруг лап, и продолжила:

— Сначала жемчуг был просто белым. Красивым, да, но белым. Потом стали попадаться другие цвета — розовый, голубой, золотой. Редко, очень редко. Их ценили выше, платили больше, но их было мало. И никто не знал, как сделать цветной жемчуг специально.

Она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжёлая тишина.

— Магия не помогала. Окрашенные камни выглядели дёшево, фальшиво. И тогда кому-то пришла в голову идея. — Голос Сапфиры стал тише, жёстче. — Морские девы. Они купались в этих водах. С детьми. Никого не трогали, никому не мешали. Просто жили рядом.

Юмара вздрогнула и подняла голову. Она не понимала слов, но интонация Сапфиры была красноречивее любого языка.

— Одну из них поймали. Содрали чешую с хвоста. Живьём, — Сапфира не отвела взгляда, глядя прямо в глаза Олюкве. — Чешую поместили в ракушки. Все, сколько было. И ждали год.

Олюква почувствовала, как холодеют руки.

— А через год, — продолжила кошка, — жемчуг вышел цветным. Ярким, переливчатым, прекрасным. Таким, какого никто никогда не видел.

— То есть... — голос Олюквы дрогнул. — Чешуя стала красителем?

Сапфира медленно кивнула.

— Да. И с тех пор... — она повела ухом в сторону города, туда, где за крышами домов угадывался порт. — С тех пор охота не прекращалась. Сначала тайком. Потом всё более открыто. А теперь, когда девы стали защищаться и нападать на людей... теперь это называют «местью». Но никто не вспоминает, кто начал первым.

Олюква слушала и чувствовала, как внутри неё закипает что-то горячее, тяжёлое. Не гнев даже — нет. Что-то другое. Тоска по несправедливости мира, которая длится так долго, что уже стала привычной, как дыхание, но от этого не менее чудовищной.

Юмара стояла рядом, вцепившись в её руку так, что ногти, казалось, вот-вот проколют ткань рукава. Она не понимала слов, но понимала достаточно. Понимала по тону, по взглядам, по тому, как Сапфира, эта удивительная белая кошка, смотрела на неё — с жалостью и какой-то древней, усталой мудростью.

— Это ещё не всё, — сказала Сапфира, и голос её стал тише, тяжелее. — Тела морских дев. Куда они деваются? И что с ними происходит?

Олюква сглотнула.

— Рассказывай.

День сменился ночью незаметно — так всегда бывает, когда внутри тебя такая буря, что не замечаешь даже смены света и тьмы за окном.

Искра стояла у стола и смотрела на три тарелки.

Три.

Она приготовила ужин. Из того, что оставалось в кладовке — картошка, привядшая морковь, кусок сала, засохший настолько, что его пришлось долго вымачивать. Суп получился жидковатым, хлеб чёрствым, а единственное мясо — два маленьких кусочка, которые она положила в отцовскую тарелку и свою. Для матери она просто налила похлёбки.

Мать всё равно не оценит.

Она никогда не ценила.

Искра перевела взгляд на стул отца. Обычный деревянный стул, с вытертой до блеска спинкой — столько раз он за ним сидел, усталый после кузницы, молчаливый, с мозолистыми руками на столе. Он хотя бы изредка смотрел на неё с теплотой. Иногда. Когда мать не видела.

Слёзы защипали в глазах, но Искра сжала зубы и заставила себя дышать ровно. Она уже всё решила. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Этот день должен был наступить.

Просто она не думала, что он наступит так.

В кармане платья лежало письмо — уже измятое, перечитанное столько раз, что она выучила его наизусть. Те изящные буквы, те слова, которые кто-то написал специально для неё. Для неё, а не для брата. Не для матери. Не для чужого гения, который присвоит её труд.

«Ваша нынешняя жизнь... она вам не идёт».

Искра опустила глаза на свои руки. Красные, обветренные, с вечно грязными ногтями от трав и мазей. Руки, которые умели создавать механизмы, до которых никто в этом городе не додумался. Руки, которые мыли чужую посуду и убирали за всеми.

Она подошла к своей комнате в последний раз.

Тайник под половицей был открыт. Пуст. Все чертежи — её дети, её мечты, её жизнь — лежали сейчас в холщовой сумке, перетянутой бечёвкой. Рядом с ними — письмо. Письмо от того, кто увидел её. Настоящую.

Искра провела пальцем по косяку двери, по стене, по подоконнику. Здесь прошло её детство. Здесь она впервые нацарапала углём на доске шестерёнку — тогда ей было лет шесть, и мать отлупила её за испорченную мебель. Здесь она плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы никто не слышал. Здесь она мечтала.

Всё остаётся здесь.

Сумка на плече казалась невесомой. В ней было всё её богатство. Всё, что имело значение. Одежда? Останется. Мать всё равно её не носила — Искра была толще и ниже. Книги? Те, что удалось купить на медяки, спрятаны под чертежами. Три книги. Тоже с собой.

Она подошла к входной двери. Ручка — холодная, знакомая до мельчайшей царапины. Сколько раз она бралась за неё, чтобы выйти в лавку, на рынок, по делам матери. И всегда возвращалась.

Сегодня — не вернётся.

Искра обернулась.

Стол с тремя тарелками. Суп в мисках уже остыл, покрылся тонкой плёнкой. Свеча догорала, оплывая воском на подсвечник, который она сама смастерила когда-то из старой шестерни. Огонёк метался, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Прощайте, — прошептала она одними губами.

Не мать. Не отец. Просто — прощайте. Всему этому дому. Всей этой жизни. Всем этим стенам, которые видели её слёзы и никогда не видели её улыбки.

Глаза снова защипало. Она закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Металлический, резкий — он отрезвил.

Не плакать.

Не сейчас.

Она уже всё решила.

Искра распахнула дверь.

Ночной воздух ударил в лицо сыростью и холодом. Дождь кончился, но с крыш ещё капало, и капли звонко разбивались о камни мостовой. Где-то вдали лаяла собака, где-то перекликались запоздалые прохожие. Небо было чистым — впервые за много дней. Луна висела над крышами, круглая, холодная, равнодушная.

Искра сделала шаг. Второй. Третий.

Остановилась.

Обернулась.

Дверь в дом была всё закрыта. Там, за порогом, горела свеча на столе. Три тарелки. Её семья скоро придёт и сядет ужинать. Мать будет ворчать, что суп жидкий. Отец промолчит, устало глядя в одну точку. Брат, если придёт, даже не заметит, что её нет.

А если заметит? Если спросит: «Где Искра?»

Мать пожмёт плечами. Отец, может, выглянет на улицу. Но не пойдёт искать. Не пойдёт.

Искра знала это. Знала так же точно, как знала, что завтра утром в лавке будет беспорядок, и матери придётся убирать самой. Знала, что через неделю они наймут новую девушку, которая будет делать ту же работу — только хуже, потому что у той не будет её рук, её ума, её идей.

Их это устроит. Им не нужна была Искра-изобретательница. Им нужна была Искра-прислуга.

Она отвернулась.

Слёзы всё-таки потекли. Тёплые, солёные, они смешивались с холодными каплями, падающими с крыш, и стекали по щекам, теряясь в темноте.

Искра шла вперёд, не оглядываясь больше. Шаг за шагом. К околице, к полям, к свободе.

Сумка с чертежами била по бедру. Письмо в кармане жгло огнём. Где-то там, за пределами города, её ждали. Ждали по-настоящему.

— Я иду, — прошептала она в темноту. — Я иду.

Ноги сами несли её вперёд, и только когда городские огни остались далеко позади, а под ногами захлюпала грязь полей, Искра позволила себе остановиться и перевести дух.

Она оглянулась.

Аквария спала. Огни в окнах гасли один за другим, только маяки на башнях ещё горели, разгоняя тьму над морем. Там, в одном из этих домов, осталась её прежняя жизнь. Там осталась её мать, которая никогда не скажет «спасибо». Там остался отец, который мог бы, но не захотел.

Здесь, в темноте, под холодной луной, начиналась новая жизнь.

Искра вытерла слёзы рукавом, глубоко вздохнула и произнесла в пустоту одно-единственное слово:

— Испарилось.

Тишина.

Только ветер шелестел в пожухлой траве, да где-то далеко ухнула сова.

Искра ждала. Сердце колотилось где-то в горле.

Но ничего не произошло.

Тишина. Только ветер шелестел в пожухлой траве, да где-то далеко ухнула сова.

Искра стояла, затаив дыхание, и ждала. Секунда. Две. Десять. Ничего.

Холод пробрался под плащ, заставляя поёжиться. Ноги в промокших башмаках замёрзли, и она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как хлюпает вода внутри.

— Испарилось, — повторила она громче, почти крикнула в темноту. — Я сказала «испарилось»! Вы там? Кто-нибудь?

Никого.

Искра обхватила себя руками, пытаясь согреться. Где-то внутри, под рёбрами, разрасталась пустота. Неужели всё зря? Неужели она ошиблась, неправильно поняла, поверила в сказку, которой не существует?

Письмо в кармане словно издевалось над ней. Такие красивые буквы, такие правильные слова — и пустота в ответ.

Она уже собралась развернуться и побрести обратно в город, обратно в эту проклятую лавку, обратно к матери, к посуде, к унижениям, как вдруг краем глаза заметила движение.

На берегу озера.

Там, где луна серебрила воду, а тени от деревьев сгущались в непроглядную черноту, что-то мелькнуло. Чья-то голова высунулась из кустов, всмотрелась в сторону городской стены и снова скрылась.

Искра замерла. Сердце забилось где-то в горле.

Там кто-то есть.

Она не думала, что делает. Ноги сами понесли её к озеру, по мокрой траве, через лужи, через коряги, цепляющиеся за подол. Страх гнал вперёд — страх, что она опоздает, что те, кто должен был её встретить, уйдут, и она останется одна в этой холодной ночи навсегда.

Подойдя ближе, она услышала голоса. Приглушённые, тихие, но отчётливые в ночной тишине.

— Стены крепкие. Если и пробовать магией пробить, то надо обдумать, как переплывать...

Искра замерла за кустом, прислушиваясь. Голос был мужской, низкий, сосредоточенный.

— Не пойдёт план. Мы это обсуждали... — второй голос, женский, холодный, как вода в этом озере. — Если мы и снесём одну стену, перебираться на таком маленьком расстоянии будет трудно. Там сети, наживы, ловушки. Если лодка или те, кто будут плыть, зацепятся — всё. А каждую разрубать долго... Возможно, под водой найдём решётки и через них проникнем. Или сделаем дыру. Но надо брать дальнее расстояние, чтобы в сети и под маяк не попасть.

Искра прикусила губу. Они говорили о нападении на город. О завоевании. Те самые люди, которые вчера ворвались в её лавку. Те, кто писал ей письма.

Она должна была подойти. Должна была позвать их. Но ноги приросли к земле, а язык словно онемел.

— Тоже неплохо, — ответил мужчина. — Можем использовать отряд для устранения сторожевых лучников... Осталось только проникнуть в канализацию, чтобы изнутри нам помогли, когда городские ворота закроют. Дальше пойдёт завоевание по плану. Осталось...

Голос резко оборвался.

Искра поняла, что он повернул голову. Прямо в её сторону.

Она попятилась, споткнулась о корягу и с громким вскриком полетела вниз, в кусты, ломая ветки и поднимая тучу брызг из мокрой листвы.

Когда она открыла глаза, над ней стояли двое.

Мужчина — тот самый, с мечом, который вчера держал её за плечо, пока Каэл'тур колдовал над раненой девой. Женщина — незнакомая, с острыми чертами лица и холодным взглядом, в руке которой блеснул маленький кинжал.

— И давно она нас подслушивает? — спросила женщина, и голос её не предвещал ничего хорошего.

— Подожди. — Мужчина положил ладонь на руку женщины, останавливая её. Он всмотрелся в лицо Искры, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Это та девушка, с которой вчера Каэл'тур собирался встретиться.

Искра смотрела на него снизу вверх, вся мокрая, в листьях и грязи, и не могла вымолвить ни слова.

— Ты чего в такой поздний час тут делаешь? — спросил мужчина, и в его голосе не было угрозы, только искреннее недоумение.

— Я-я... Я... — Искра переводила взгляд с него на женщину с кинжалом и обратно. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла ими шевелить. — У... у меня письмо...

Она принялась лихорадочно шарить по карманам, выворачивая их наизнанку. Письмо нашлось в том самом кармане, где и лежало — измятое, влажное от ночной сырости, но целое.

— Вот. — Она протянула его дрожащей рукой.

Женщина молниеносным движением выдернула письмо из её пальцев и пробежала глазами по строкам. Читала она быстро — очень быстро, почти мгновенно.

— Он тебе говорил, что он так... идеалов будет приглашать, — сказала она, поднимая бровь к концу письма, и вернула бумагу Искре.

— Вчера неловкий момент вышел, вот и, по всей видимости, сделал так, — кивнул мужчина на Искру, которая всё ещё сидела в кустах, прижимая письмо к груди. — За сильный удар прости.

— Ты ударил девушку? — Женщина посмотрела на него с таким недоумением и одновременно с такой явной издевкой, что Искра на мгновение забыла о своём страхе.

Мужчина проигнорировал вопрос.

— А почему ты здесь? — спросил он, глядя на Искру сверху вниз. — Ты должна быть уже в лагере.

Искра нахмурилась. Страх начал отпускать, уступая место раздражению. Она пришла. Она сделала всё, как было велено. И вместо того чтобы оказаться в тёплой палатке с объяснениями, она сидит в мокрых кустах перед двумя людьми, которые на неё пялятся.

— Не сработало ваше заклинание, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Возможно, оно не действует на тех, у кого нет магии.

Женщина покачала головой.

— «Испарио» действует независимо от магии. Главное — иметь предмет, где есть это слово.

— Там написано «Испарилось», — сказала Искра, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, с которой она когда-то спорила с матерью.

— «Испарио», — твёрже и убеждённее повторила женщина. — Проверь.

Искра развернула письмо, поднесла к самому носу, вглядываясь в изящные буквы при тусклом лунном свете. И там... там действительно было написано «Испарио».

— Я неправильно произнесла, — выдохнула она и со всей силы хлопнула себя лбом по письму. — Всё это время... я твердила неправильно!

Мужчина и женщина переглянулись. В глазах женщины мелькнуло что-то, подозрительно похожее на усмешку.

— Тогда все вместе перемещаемся, — сказала она, кладя ладонь на плечо Искры. Мужчина повторил жест, положив руку на плечо женщины.

— Прочти слово теперь правильно, — велела женщина.

Искра глубоко вздохнула, собираясь с духом, и отчётливо, по слогам произнесла:

— Ис-па-ри-о.

Воздух вокруг них вздрогнул.

Мир дёрнулся, расплылся, и через мгновение Искра почувствовала под ногами не мокрую землю, а твёрдый, утрамбованный грунт. Где-то рядом горел костёр, пахло дымом и кашей. Люди переговаривались вполголоса, и где-то вдалеке лаяли собаки.

Она была в лагере.

Но не просто в лагере, а в огромной командной палатке. Настолько просторной, что Искра на миг потеряла ориентацию в пространстве, когда магия перестала кружить голову.

Внутри было людно. Очень людно.

У длинного походного стола, заваленного картами, стоял тот самый мужчина из лавки — Каэл'тур. Рядом с ним, в сером плаще, она узнала вторую посетительницу — ту самую сильванку, что спрашивала про травы для волос. А рядом с сильванкой, прижимаясь к её плечу, сидела на лавке морская дева. Та самая, которую Искра вчера лечила, чьи раны покрывала своей мазью.

Дальше — эльдары с острыми ушами и пронзительными взглядами. Боргуны — коренастые, бородатые, сжимающие в руках кружки с дымящимся питьём.

И тут она увидела их.

Крагги.

Двое огромных, массивных существ с кожей, похожей на кору вековых деревьев, сидели у самого входа. Третий, не менее внушительный, возвышался в углу, заслоняя свет магического светильника.

— А-а-а! — Искра закричала не своим голосом. Инстинктивный, животный ужас сковал тело. Она рванула назад, отползая по утрамбованному земляному полу, словно краб, спасающийся от хищника. — Крагги!

Она заметалась взглядом в поисках укрытия, но палатка казалась открытым полем. Ноги отказывались слушаться, руки дрожали.

Крагги. Те, кем пугали непослушных детей в Акварии. Легенды о том, как они врываются в дома и...

Каэл'тур, только что увлечённый разговором с Олюквой, резко обернулся на крик. Увидев Искру, распластанную на полу и в ужасе косящуюся на краггов, его лицо озарилось такой широкой, сияющей улыбкой, что, казалось, в палатке стало светлее.

— О! Ты прибыла! — Он раскинул руки в стороны, словно для долгожданных объятий. — И вы с ней! — восхищённо воскликнул он, глядя на Владымира и Мориэнту, которые только что вошли следом. — Как интересно получилось!

Владымир лишь пожал плечами, а Мориэнта осталась невозмутима.

В этот момент полог палатки откинулся, и вошли двое. Владлина — в том же чёрном платье, с видом человека, которого оторвали от важных дел. Рядом с ней бесшумной тенью скользнул Морок с неизменным вороном на плече.

Они замерли на пороге, оценивая живописную картину: Каэл'тур с распростёртыми объятиями; Олюква и Юмара, прижимающиеся друг к другу; Владымир и Мориэнта по бокам, словно почётный караул; и на полу — девушка, в ужасе вжимающаяся в тумбу с документами.

— А че у вас тут происходит? — В голосе Владлины прозвучало неподдельное изумление. Она обвела присутствующих пальцем. — Я чего-то не понимаю?

Первой опомнилась Олюква. Она шагнула вперёд, и её тихий обычно голос зазвенел от напряжения:

— Каэль, мутированные девы — это жертвы! Те, с кого содрали чешую, над кем проводили эти ужасные опыты, отчего они и стали такими... иссохшими. А потом выкидывали обратно в море. Но по какой-то причине они не умирают, а превращаются в этих тварей!

— Ты, Олюква, пошла в город без сопровождения! — Каэл'тур резко повернул к ней голову, забыв про Искру и свои объятия. — А если бы тебя...

— Как видишь, я вернулась! — перебила Олюква, и в её глазах сверкнул знакомый огонёк. — Вместе с Юмарой! И послушай наконец! Та «мутированная» тварь не собиралась её убивать! Она пыталась её спасти, приняв вас с Владымиром за охотников!

— Откуда у тебя такие сведе... — начал Каэл'тур, но осёкся, хлопнув себя ладонью по лбу. — Ах да. Звероуст. — Он шлёпнул себя по бёдрам и повернулся обратно к центру палатки.

Владлина, чья бровь уже, казалось, достигла линии волос, снова подала голос:

— Мы, походу, не вовремя. Или я всё-таки ничего не понимаю?

Но Каэл'тур её уже не слышал. Он подошёл к Олюкве, прижал её к себе, потом, не разжимая объятий, привлёк и Юмару, обнимая обеих сразу.

— Простите, дорогие, — голос его был полон искренней, выстраданной тревоги. — Я просто за вас переживал. Сильно.

Он по очереди поцеловал каждую в лоб. Олюкву — долгим, тёплым поцелуем. Юмару — нежным, но коротким.

— А, точно, — спохватился он, коснувшись пальцем макушки Юмары. В воздухе мелькнула едва заметная искра. — Теперь ты можешь говорить на нашем языке. А сейчас возвращайтесь в свою палатку, там потом всё обсудим.

Юмара замерла, прислушиваясь к новым ощущениям. Она открыла рот, и из него полилась не песня, а обычная человеческая речь, хоть и с необычными, певучими интонациями:

— Хо-ро-шо.

Она улыбнулась, словно пробуя слово на вкус.

Олюква просияла, взяла её за руку и потянула к выходу.

— Давай в палатку!

— Давай! — мелодично, с удивительно милым, растянутым концом, отозвалась Юмара.

Владлина с Мороком посторонились, пропуская их. Девушки вышли, синхронно бросив через плечо «Спасибо!», но одно прозвучало мягко, по-сильвански, а второе — переливчато, словно морской прибой.

Полог за ними опустился. В палатке повисла звонкая тишина.

И все взгляды — краггов, эльдаров, боргунов, Владлины, Мориэнты, Владымира и, наконец, Каэл'тура — обратились на Искру.

Она по-прежнему сидела на полу, прижимая к груди спасительное письмо, чувствуя себя маленькой и беззащитной перед этим разношёрстным, но очень серьёзным собранием. Отступать было некуда. Она сделала свой выбор.

Каэл'тур шагнул к ней, и на его лице вновь засияла та самая обезоруживающая, тёплая улыбка.

— Ну что ж, — сказал он, протягивая ей руку. — Похоже, сегодня у нас вечер новых знакомств. Вставай, Искра. На полу холодно, а разговор нам предстоит долгий и важный.

Искра смотрела на его открытую ладонь. Сердце всё ещё бешено колотилось, но где-то в груди разгоралось новое, доселе незнакомое чувство.

Искра смотрела на его открытую ладонь. Сердце всё ещё бешено колотилось, но где-то в груди разгоралось новое, доселе незнакомое чувство.

Она протянула свою руку — дрожащую, в свежих мозолях от сегодняшней работы, с вечно грязными ногтями, которые никак не отмывались от трав и мазей. Его ладонь сомкнулась вокруг её пальцев — тёплая, сухая, надёжная. Искра почувствовала, как её дёргающийся пульс постепенно успокаивается, словно сама эта рука излучала какую-то особенную уверенность.

— Спасибо, — выдохнула она, поднимаясь с колен. Ноги всё ещё подкашивались, но она устояла.

Каэл'тур не отпускал её руку ещё несколько мгновений, внимательно вглядываясь в лицо. Потом кивнул, словно подтверждая что-то самому себе. Повел к ближайшей скамейке и усадил аккуратно, словно как фарфоровую куклу.

Искра заметила что у многих в палатке была разная реакция на данную заботу, кто-то закатил глаза, с ухмылкой посмотрел, стали шептаться, но только один эльдарец в недовольстве наблюдал за этим.

— Приношу свои извинения за инцидент, — с поклоном сказал Каэл'тур.

— Ты серьёзно, — сказала Владлина, облокотившись на столб. — Скажи ещё, что постоянно будешь извиняться.

Каэл'тур сделал вид, что не услышал. Посмотрел на сумку Искры.

— Это у вас… чертежи?

— Д-да… Они мои… Вы писали, что вам нужны…

— Можно посмотреть?

Искра кивнула.

Каэл'тур аккуратно открыл сумку, достал первый свёрток, развернул. Один из боргунов подошёл, заглянул через плечо.

— Мать честная… — выдохнул он. — Это ж какая работа…

— Потом будешь восхищаться, — оборвала Мориэнта.

— Имли, займись с ней чертежами. — Каэл'тур передал ему свиток. — Мне нужно другими делами заниматься.

— Хорошо, мой Лорд, — ответил боргун, беря чертежи.

Каэл'тур посмотрел на Искру, сделал лёгкий поклон и пошёл к столу. Владлина закатила глаза.

— Ну что ж, уважаемые, начнём заново наш разговор. Две карты у нас. Одна походная, разведчиков, вторая — купленная сегодня в городе.

Морнэмир развернул карту.

— Аквария окружена плотными каменными стенами. Толщина — не менее трёх шагов. Башни через каждые сто пятьдесят. На каждой — постоянный караул.

— Именно что нет, — отрезала Мориэнта. — Если пойдём через озеро — нас заметят с маяков.

Спор разгорался.

Искра слушала, затаив дыхание. Они говорили о завоевании. О штурме.

— Нам нужен кто-то, кто знает туннели, — сказал Каэл'тур. — Кто сможет провести отряд без потерь.

— У нас таких нет, — отрезал Морнэмир.

— Есть, — вдруг сказал Громорук. — Я поведу. На ползунов охотился? Охотился. В темноте воевал? Воевал. Мага бы мне.

— Кого бы ты хотел? — спросил Каэл'тур.

Крагг скосил глаза на Владлину.

— Не против вновь в паре поработать.

В палатке повисла тишина.

— Владлину? — переспросил Морнэмир.

— Она на охоте ползунов голыми руками ловила. Сильная, быстрая, в темноте видит. Чует опасность. Мне такой боец в группе нужнее.

Каэл'тур задумался, кивнул.

— Решено. Громорук ведёт группу через канализацию. В составе — он сам, пятеро охотников и Владлина. Задача — добраться до люка у рыночной площади, выйти на поверхность и открыть ворота изнутри.

— А если люк окажется заперт с другой стороны? — спросила Морнэмир.

— Тогда ищем другой выход, — пожал плечами Громорук.

— Можно изнутри открыть.

Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Искра.

Все головы повернулись к ней.

— Что? — Каэл'тур прищурился.

Искра сглотнула.

— Я знаю способ, как открыть люки. И туннели в канализации.

— Откуда? — резко спросил Морнэмир.

Искра подняла на него глаза.

— Потому что я их проектировала.

Тишина стала абсолютной.

— Что ты сказала? — Каэл'тур сделал шаг к ней.

Искра встала. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо.

— Система канализации в Акварии. Её перестраивали десять лет назад. Моему отцу заказали партию люков. И он принёс чертежи домой. Я подсмотрела.

— Подсмотрела? — переспросила Владлина.

— Я увидела все схемы. Перерисовала в некоторых местах, подправила, добавила свои способы… запоров.

Имли подался вперёд.

— Запоры? Те самые, с последовательностью?

Искра кивнула.

— Их делали по моим расчётам.

— По твоим? — выступил боргун из толпы.

— Отец сказал, что это идея его сына, моего брата, — горько усмехнулась Искра. — Но чертежи рисовала я. И я помню каждый люк.

Морнэмир шагнул к ней.

— Ты можешь провести отряд? Под землёй, в темноте, по памяти?

Искра замерла.

— Нет. Нет. Нет-нет-нет! — Она резко встала, указывая пальцем. — Ни за что! Я не солдат!

Каэл'тур смотрел на неё долгим взглядом. Потом на его лице появилась та самая улыбка.

— Тогда покажи, как пройти и что сделать. Мы не будем просить идти туда — просто сделай карту.

— Тогда смысл карту делать? — спросил другой боргун.

— За эти десять лет могло много чего измениться, — сказала Владлина. — У них в городе чуть не на каждом шагу руны.

— Нам понадобится проводник, — задумчиво сказал Владымир. — Или тот, кто сможет открыть люк.

Все посмотрели на Искру.

— Только уговор, — сказала она, глядя на Каэл'тура. — Я веду, но командую не я. Моё дело — показать дорогу и открывать люки. Воевать я не буду.

— А кто будет? — усмехнулся Громорук.

— Твои парни. И Владлина.

— Искра, — сказал Каэл'тур тихо, — ты сейчас единственная в этом лагере, кто хоть что-то знает о том, что находится в городе. Даже если ты ошибёшься — это будет лучше, чем идти вслепую. Ты справишься.

Он повернулся к столу.

— Итак, господа. Сегодня мы обсудим детальный план. Завтра наступаем вечером. Владымир.

— Первая группа. В составе…

Несколько часов обсуждения стратегии. Кто идёт первый, как идёт, кто отвлекающий. И много чего другого, чего Искра не понимала.

Наконец Каэл'тур дал знак, что разговор окончен.

— Сегодня хорошо поработали. Можете идти спать. Завтра с утра займёмся подготовкой.

Все стали выходить.

— Я… я хочу сказать, — выпалила Искра, дождавшись, когда в палатке осталось мало людей. — Спасибо. Не за то, что вытащили меня из города. А за то, что… увидели. В лавке. Когда я про весы рассказывала. Никто никогда не смотрел на меня так, будто я что-то значу.

В палатке стало очень тихо.

Мориэнта вышла. Владымир, взяв под руку Владлину, тоже вышел. Даже Громорук нашёл что-то интересное в своих ногтях и вышел.

Каэл'тур шагнул к ней и легонько коснулся пальцем её лба.

— Прости за это, кстати. Владымир погорячился. И запомни, Искра, — он глядел ей прямо в глаза. — Ты здесь не потому, что я тебя спас. Ты здесь потому, что сама решила прийти. Сама собрала чертежи. Сама произнесла это слово, пусть и неправильно. Ты уже справилась.

Искра почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Я… я пойду к Имлиру. Чертежи покажу.

— Не стоит. — Искра подняла глаза в удивлении. — У него другие планы на эту ночь. Как и у других.

Искра опустила глаза.

— Пойдём со мной. Олюкве и Юмаре будет приятно с тобой пообщаться.

Он положил руку ей на плечо и повёл за собой.

— Ну и денёк, — пробормотал Владымир себе под нос, когда они с Владлиной отошли от палатки.

— Это только начало, — ответила Владлина, держа его ладонь в своей. — Неизвестно, что дальше будет. — Они прошли ещё несколько шагов. — Слушай, а Каэл'туру не многовато сразу трёх наложниц иметь?

— Ревнуешь? — с усмешкой сказал Владымир, разворачивая её к себе.

— Фу-у-у-у! — Владлина скривилась так, словно съела что-то мерзкое. — Как ты мог меня так оскорбить, братишка! — Она принялась бить его по груди, но не сильно, скорее для вида.

— Ха-ха-ха. Владли, это шутка. Я и так знаю, какие у тебя планы в жизни. И это не «встретить своего кавалера».

Глава 5

Солнце ещё не успело скрыться за горизонтом, и лучи его, пробиваясь сквозь тонкую пелену облаков, окрашивали небо в удивительные оттенки — от нежно-розового у самого края до глубокого, бархатисто-синего в вышине. Море внизу, спокойное после недавних штормов, переливалось золотом и багрянцем, отражая умирающий свет. Казалось, сама природа замерла в этом мгновении, не решаясь нарушить тишину, которая опустилась на обрыв вместе с детьми.

Авродар первой выпрямилась, поправляя растрепавшиеся при беге белые волосы. Её грудь всё ещё вздымалась — они бежали быстро, почти не сбавляя темпа, перепрыгивая через поваленные стволы и уворачиваясь от низко нависших веток. Где-то на середине пути Владымир едва не угодил ногой в нору, и только хватка Авродар, вовремя схватившей брата за воротник, спасла его от позорного падения в грязь.

— Я же говорила: смотрите под ноги, — с напускной строгостью произнесла она, хотя в голосе её звучала улыбка.

— Ты смотрела? — Зимдир, восстановив дыхание, сидел на земле, обняв колени руками, которые теперь слегка подрагивали от изнеможения. — Ты… ха-ха… ты сама чуть на меня не упала, когда через корягу прыгала.

— Неправда! — Авродар возмущённо топнула ногой, но щёки её чуть порозовели.

— Правда-правда, — лениво протянул Владымир, растянувшись на траве и глядя в небо. — Я видел. И дракончик твой видел.

— Он всё видел, — подхватил Найдамир, у которого дыхание сбилось меньше всего — водяные драконы выносливее в плавание, но секрет был в другом: пока остальные спотыкались и отдувались, Найдамир просто… плыл. Словно лес стал для него водой, а корни и камни — волнами.

Владлина, самая младшая, всё ещё тяжело дышала, уперев ладони в колени. Её лицо, раскрасневшееся после бега, было мокрым от пота, но в глазах светилась гордость — она не отстала. Не попросила помощи. Добежала сама.

— Я… я тоже… видела, — выдохнула она, поднимая голову. — Как Авродар… чуть в лужу не… ха-ха… не шлёпнулась.

— Владли! — взвыла старшая сестра.

— Что? — младшая изобразила удивление, но уголки губ предательски дрожали, сдерживая смех.

— Ты, маленькая… — Авродар шагнула к ней с явным намерением отомстить, но Владлина, не дожидаясь расправы, юркнула к Владымиру, который так и лежал, раскинув руки.

— Братишка, защити!

— Я тут ни при чём, — лениво отмахнулся тот, даже глаз не открывая. — Сама разбирайся.

— Предатель! — выкрикнула Владлина и, не найдя поддержки у брата, перебежала к Найдамиру.

Тот, вздохнув с видом человека, который привык быть третейскимотносящийся к разбору спора, конфликта третьей, незаинтересованной стороной, встал между сёстрами, разведя руки в стороны.

— Всё, всё. Успокоились. Не для того бежали, чтобы теперь тут драться.

— А для чего бежали? — подал голос Зимдир, наконец поднимаясь с земли.

Все замерли.

А потом, словно по команде, повернулись к обрыву.

И замерли уже по-настоящему.

Солнце коснулось горизонта, и мир замер в этом последнем, прощальном прикосновении света. Небо над морем полыхало — багрянец перетекал в золото, золото — в розовый, розовый — в лиловый, и все эти цвета смешивались, переливались, дрожали, словно кто-то невидимый водил кистью по огромному холсту, выбирая самые прекрасные оттенки.

Облака, лёгкие, почти прозрачные, горели изнутри — края их светились так ярко, что казалось, вот-вот займутся настоящим огнём. А там, где солнце уже скрылось, небо наливалось густой синью, в которой одна за другой загорались робкие, ещё несмелые звёзды.

Море внизу дышало. Волны, мерно накатывая на берег, подхватывали отражение заката и разбивали его на тысячи осколков, разбрасывая по воде золотыми искрами. Где-то далеко, у самого горизонта, вода казалась чёрной — глубокой, бездонной, хранящей в себе тайны, которые люди никогда не разгадают.

— Красиво, — выдохнула Авродар, и в этом слове было всё: и восторг, и грусть, и то особое, щемящее чувство, когда смотришь на что-то настолько прекрасное, что слова кажутся лишними.

— Очень, — тихо ответил Найдамир.

Он стоял рядом с ней, и его рука, невзначай, коснулась её локтя — просто так, для тепла. Водяные драконы не любили холод, а вечерний ветер с моря был пронизывающим, влажным, пробирающим до костей.

Владлина прижалась к брату с другой стороны. Её дыхание уже выровнялось, но лицо всё ещё хранило следы усталости — и вместе с тем такого спокойствия, какого не бывает в суете, в беготне, в вечных заботах. Только здесь, на краю земли, глядя, как умирает день, можно было почувствовать себя… частью чего-то большего.

— А Огнедар где? — спросил вдруг Зимдир, оглядываясь.

Дракончика нигде не было видно — только что кружил над головами, задевая крыльями макушки, и вот — пропал.

— Огнедар! — позвал Владымир, приподнимаясь на локтях.

— Кха!

Звук донёсся снизу, с обрыва. Дети подбежали к краю, осторожно выглянули — и рассмеялись.

Дракончик, маленький, красный, с ещё не до конца расправившимися крыльями, сидел на узком выступе скалы, вцепившись в камень всеми четырьмя лапами (и двумя на крыльях). Глаза его, огромные, жёлтые, были полны такого неподдельного ужаса, что Владымир, забыв про усталость, заржал в голос.

— Он… ха-ха-ха… он спуститься не может!

— Огнедар, ты чего? — крикнула Владлина, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты же дракон! Лети!

Дракончик в ответ издал жалобный писк и ещё крепче вцепился в камень.

— Похоже, он боится высоты, — с хитрой улыбкой заметил Найдамир.

— Дракон, который боится высоты, — покачал головой Владымир. — Это что-то новенькое.

Авродран, вздохнув, скинула сандали и, недолго думая, начала спускаться вниз, цепляясь за выступы скалы с ловкостью, которой могли бы позавидовать горные козлы. Братья и сестра, забыв о закате, замерли, наблюдая за ней.

— Осторожно! — крикнул Владымир.

— Не учи старших, — отозвалась она, не поднимая голову.

Через минуту Авродар уже сидела рядом с Огнедаром на выступе, обнимая его одной рукой и что-то тихо нашёптывая. Дракончик, чувствуя тепло и защиту, перестал дрожать и доверчиво ткнулся мордочкой ей в плечо.

— Забирай его и поднимайтесь! — крикнул Зимдир.

Авродран кивнула и начала подъём — медленно, осторожно, прижимая дракончика к груди. Огнедар, чувствуя себя в безопасности, даже начал потихоньку урчать — низко, натужно, как маленький котенок.

Когда Авродран наконец взобралась наверх, вся компания выдохнула с облегчением.

— Больше никаких обрывов, — строго сказала она, опуская дракончика на траву. — У меня сердце не железное.

— А у нас, — подхватил Владымир, — нервы.

— Какие у тебя нервы, — фыркнула Владлина, усаживаясь рядом с Огнедаром и поглаживая его по голове. — Ты его корчить умеешь только.

— Ах так? — Владымир подскочил, явно собираясь задать сестре трепку, но Авродар, уже привыкшая к таким перепалкам, просто встала между ними и развела руками.

— Всё. Хватит. Смотрите лучше.

Она повернулась к закату, и все, словно загипнотизированные, сделали то же самое.

Солнце почти скрылось. Осталась лишь тонкая, огненная полоска на самом краю горизонта — и в этом прощании было что-то торжественное, почти священное.

— Знаете, — тихо сказала Владлина, прижимая к себе дракончика, — я хочу запомнить этот миг. Навсегда.

— Запомним, — ответил Найдамир.

— А я хочу, чтобы он никогда не кончался, — добавил Зимдир.

— Не может быть, — покачала головой Авродар. — Всё когда-нибудь кончается.

— Но это не значит, что нельзя радоваться тому, что есть сейчас, — закончил за неё Владымир.

Они стояли на краю обрыва, пятеро детей и маленький дракончик, и смотрели, как последние лучи солнца касаются их лиц, волос, плеч. Каждый думал о своём — о доме, о родителях, о том, что ждёт впереди. Но было в этом мгновении что-то общее, связующее, то, что делало их не просто братьями и сёстрами, не просто драконами разных видов, а — семьёй. Настоящей. Крепкой. Навсегда.

— Побежали обратно, — неожиданно предложил Зимдир. — А то мама волнуется.

— С ума сошёл? — Владымир посмотрел на него как на умалишённого. — Мы только прибежали.

— А я не про бег, — усмехнулся Зимдир. — Я про шагом. Не спеша.

— Это можно, — кивнула Авродар.

Она взяла Владлину за руку, Зимдир — Владымира за плечо, Найдамир подхватил Огнедара, который уже начал клевать носом.

И они пошли. Медленно, по тропинке, освещённой последними отблесками заката, между деревьями, чьи тени уже начали сливаться с сумерками.

Где-то вдалеке, в доме, ждала мама. Ждал ужин, тёплый плед и вопросы: «Ну как вы? Не замёрзли? Не устали?»

А в памяти навсегда останется этот вечер. И небо, полыхающее над морем. И смех, которым они встретили панику маленького дракончика. И то, как легко дышится, когда рядом — те, кто никогда не предаст.

Тихий, спокойный день для Акварии. Каждый занимался своим делом: кто-то спешил на работу, кто-то неторопливо прогуливался вдоль набережной, кто-то торговался на базаре, сбивая цену на вяленую рыбу и привозные специи. Местные переговаривались через улицу, спрашивали о здоровье, о детях, о новых заказах в мастерских. Обыденный день без всяких изменений.

Никто не смотрел в сторону дальнего берега.

Там, где городские стены смыкались со скалами, где вода стояла чёрной от многовековой грязи, а воздух пах тухлыми водорослями и застоявшейся тиной, сквозь нагромождение камней и склизкие заросли пробиралась группа. Восемь человек. Тяжёлые сапоги чавкали по илистому дну, оставляя глубокие следы, которые тут же затягивало мутной водой.

У троих за спинами висели массивные ружья — не те изящные игрушки, что держала городская стража, а настоящие, с широкими стволами, заряженные картечью, способной пробить чешую ползуна. Двое несли тяжёлые рюкзаки, перетянутые кожаными ремнями. Остальные предпочли лёгкое оружие: мечи, кинжалы, короткие копья, удобные для тесных пространств.

— Вход через водоотходы. Блеск, — процедила Владлина, брезгливо оглядывая отверстие, зиявшее в скале чуть выше уровня воды.

Из тёмной пасти тянуло сыростью и чем-то кислым, въедливым, от чего начинало щипать в носу. Вода у входа была покрыта радужной плёнкой, а камни вокруг — маслянисто-чёрным налётом.

— Расслабься, — отозвался мужчина с большим рюкзаком за спиной. Его звали Корней, и он был единственным в группе, кто сохранял подобие улыбки. — Представь, что это те же болота. Только в канализации.

— Только там говно жителей, — хмыкнул второй носильщик, Микула, широкоплечий детина с лицом, обветренным до красноты. — И новенькой.

Искра резко обернулась, сверкнув глазами. Микула пожал плечами, не выдержав её взгляда, но усмешка с его лица не сползла.

— Я что, неправду сказал? Здесь и вода такая, и запах. А мы все в одном котле варимся.

— Отставить разговоры, — рявкнул Громорук. Голос крагга прозвучал глухо, перекрывая плеск воды и далёкий крик чаек. — Искра, как скоро придём?

Крагг шагнул вперёд, раздвигая водоросли, и замер. Сквозь заросли склизких, длинных стеблей, облепленных ракушками-прилипалами, виднелся проём. Круглый, правильной формы, словно кто-то проткнул скалу гигантским сверлом. Вертикальные решётки, покрытые толстым слоем ржавчины и налёта, переплетались с горизонтальными — толстыми, в палец толщиной, прутьями, прихваченными к каменной кладке грубыми скобами. Ржавчина вздувалась пузырями, некоторые прутья прогнулись внутрь, словно пытаясь удержать то, что напирало из глубины.

— Остаётся дело за малым, — сказал Громорук.

Он шагнул к проёму первым, протянул ладонь Владлине, предлагая опору, чтобы та спустилась на мокрый песок. Владлина даже не взглянула на его руку. Она спрыгнула сама, приземлившись на обе ноги, и брызги грязной воды взметнулись во все стороны, оставив тёмные пятна на одежде ближайших.

— Действуй, Владлина, — приказал Громорук, опуская руку без тени обиды.

Искра приняла помощь крагга. Его пальцы — толстые, твёрдые, с ногтями, похожими на обломки сланца — сомкнулись на её запястье, и она почувствовала, как легко он перенёс её через скользкие камни. Она постаралась не думать о том, сколько грязи останется на её плаще.

Владлина встала перед решёткой. Расставила ноги пошире, глубоко вдохнула — воздух пахнул железом, тиной и чем-то сладковато-гнилым — и приложила ладони к двум вертикальным прутьям. Её руки, тонкие, бледные, смотрелись неуместно на этом фоне.

И началось.

Лёд пошёл от её ладоней, расползаясь по металлу, как паутина по дереву. Сначала тонкие, почти невидимые нити, потом — плотные, матовые, пожирающие ржавчину и налёт. Хрустальная белизна покрывала прутья, поднималась вверх, опускалась вниз, переползала на горизонтальные перекладины. Воздух вокруг Владлины стал холодным — настолько, что Искра почувствовала, как дыхание превращается в пар.

Шесть прутьев, шесть столбов — все, что держали решётку в проёме — Владлина заморозила за несколько ударов сердца. Когда лёд сомкнулся на последнем, она убрала ладони и отступила на шаг. Кончики её пальцев побелели, с них ещё стекали тонкие струйки пара.

— Готово, — бросила она через плечо.

Один из боргунов — его звали Одноглаз, за выжженную впадину на месте правого глаза — передал Громоруку молот. Крагг принял оружие, перехватил его поудобнее обеими руками, примеряясь.

— Отойдите, — велел он.

Молот взметнулся вверх и обрушился на замёрзшие прутья с глухим, утробным звуком, который, казалось, ушёл в землю, не задев городских стен. Лёд взорвался мириадами осколков, брызнувших во все стороны, осыпавшись на песок и в воду мелкой, острой крупой. Вместе с ним разлетелись и прутья — ржавые, хрупкие, они с треском лопнули у оснований и с глухим звоном покатились в черноту проёма. Вода, до того сдерживаемая решёткой, хлынула внутрь, и из туннеля вырвался запах — густой, тяжёлый, въедливый. Искра зажала нос рукавом, но это почти не помогло.

То, что осталось от решётки — обломки прутьев, торчащие из каменной кладки, — Громорук выбил ногой. Сапог крагга, подбитый железом, с хрустом снёс остатки преграды, и проём открылся полностью. Зев канализации смотрел на них чёрной, бездонной глоткой.

— Теперь лабиринт по канализации, — сказал Громорук, отдавая молот Одноглазу. — Искра, твой выход.

Крагг кивнул ей. Искра кивнула в ответ — резко, словно боялась, что если замешкается, то не сможет заставить себя войти. Она достала из-за пояса светильник — необычную вещицу, которой сама же и смастерила: медный цилиндр с выпуклым стеклом на одном конце и глухой крышкой на другом. На корпусе были выбиты цифры и деления, а внутри, под слоем отполированного кварца, покоился маленький кусочек светящегося мха, выращенного в банке на подоконнике.

Она нажала на кнопку — механизм щёлкнул, и внутри светильника, без свечи, без масла, без магии, вспыхнул ровный, золотистый свет. Не яркий, но достаточный, чтобы выхватить из тьмы первые шаги туннеля. Луч скользнул по стенам, обнажив потёки, налёт, трещины, по которым стекала мутная вода. Никто не спросил, как это работает. Спрашивать было некогда.

Искра шагнула внутрь.

Сапог вошёл в воду по щиколотку. Искра поморщилась, но не остановилась. Второй шаг — вода поднялась выше. На третьем она уже не чувствовала холода — только мерзкое, липкое ощущение, как от прикосновения к чему-то живому и больному.

Она обернулась, проверяя, кто идёт за ней.

Громорук — сразу следом, перекрывая своей массивной фигурой почти весь проход. За ним — Одноглаз, боргун с молотом, перекинутым через плечо. Корней и Микула, носильщики, с рюкзаками, которые, казалось, стали вдвое тяжелее. Дальше — Танред, эльдарец с острым лицом и длинными, до локтей, перчатками из толстой кожи; он держал кинжал наготове, и лезвие его тускло поблёскивало в свете светильника. Владлина — с выражением лица, которое Искра уже начала узнавать: смесь злости и сосредоточенности, сжатые губы, сощуренные глаза. И замыкал шествие Малк, второй крагг, молчаливый и огромный, чьи плечи касались свода, а дыхание тяжело, с присвистом, вырывалось из широкой груди.

— Восемь, — вслух пересчитала Искра. — Все здесь.

Повернулась лицом в туннель. Свет выхватывал из тьмы кирпичные стены, покрытые зелёно-чёрным налётом, свод, с которого мерно капало, и пол — сплошную, чавкающую, воняющую жижу.

Искра пошла вперёд, стараясь смотреть под ноги.

Здесь, внизу, был свой мир. Живучий, мерзкий и древний. Вода — если можно было назвать водой то, что хлюпало под сапогами — поднималась во время приливов, затапливая туннели до половины, а потом отступала, оставляя на стенах тёмные полосы, похожие на следы огромных когтей. Вместе с водой приходила жизнь. И умирала здесь же.

Рыбы — мелкие, серые, с выпученными глазами и бледной, почти прозрачной кожей — бились в лужах, оставленных отливом. Некоторые уже сдохли и разлагались, другие ещё дёргались, ударяясь о камни, разбрасывая вокруг себя мутные облачка слизи. Искра старалась не наступать на них, но раз за разом её нога находила что-то мягкое, скользкое, издающее под подошвой неприятный, влажный хруст.

Водоросли — длинные, грязно-зелёные, с маслянистыми пузырями на концах — свисали с кирпичной кладки, как космы утопленниц. Они тянулись к воде, колыхались от движения воздуха, цеплялись за одежду, за оружие, за рюкзаки. Корней, шедший вторым после Громорука, с отвращением оторвал от лица длинную, липкую прядь и выругался сквозь зубы.

Объедки — то, что жители Акварии спускали в сточные канавы — гнили здесь же, смешиваясь с тиной и рыбьей требухой. Искра узнавала огрызки яблок, рыбьи головы с остекленевшими глазами, какие-то тряпки, пропитанные жиром, обломки деревянной посуды. Всё это плавало в жиже, оседало под ногами, цеплялось за подошвы.

И запах. Запах здесь был свой, особенный — его нельзя было описать одним словом. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу. Он был кислым и сладким одновременно, приторным, как патока, и острым, как нашатырь. Он поднимался из воды, со стен, с потолка, и, казалось, пропитал сам воздух. Искра дышала через рот, но это почти не помогало — вкус оседал на языке, заставляя желудок сжиматься.

— Насчёт болот я погорячился, — прохрипел Корней, зажимая нос рукавом.

— Там был куда лучше запах, — подхватил Микула, и голос его прозвучал глухо, словно он говорил в подушку. — Хорошо, что я сегодня завтрак пропустил. С утра, как увидел эту затею, так и не смог.

— Не позорься перед дамами, эльдарец, — бросил Громорук через плечо.

Владлина, шедшая в середине группы, повернула голову в немом понимании. Её лицо, подсвеченное снизу светильником, казалось вылепленным из воска — бледное, напряжённое, с чётко очерченными скулами и твёрдой линией губ. В глазах её не было ни капли того, что можно было бы назвать «дамским». Там была усталость, раздражение и сосредоточенная, холодная ярость, готовая выплеснуться на первого, кто встанет на пути. Её взгляд говорил красноречивее любых слов: «Какие мы тебе дамы?»

— Насчёт еды ты правильно поступил, — сказал Одноглаз, шаря взглядом по стенам, выхватывая из темноты каждую трещину, каждую неровность. Его единственный глаз работал за двоих — и за себя, и за выжженную впадину. — Когда вернёмся, больше не говорите про то, как от меня несёт после проверки. А то буду напоминать про это каждый раз, когда вы начнёте нюхать свои кружки с утренним чаем.

— Учтем, — буркнул Танред, прижимая к лицу пропитанный маслом платок. Его эльдарские черты — тонкие, изящные, с острыми скулами и длинными ушами, выступающими из-под капюшона — на этом фоне выглядели почти нелепо, словно он попал не туда и слишком поздно это понял. — Но если это продолжится, я предпочту пойти в атаку на стены. Там хоть умереть можно с достоинством.

— А теперь заткнитесь, — приказал Громорук, и голос его, низкий, раскатистый, прокатился по туннелю, заставив замолчать даже капли, падающие со свода. — Куда дальше, Искра?

Искра остановилась, подняла светильник выше. Луч скользнул по стенам, выхватывая из темноты кирпичную кладку, поросшую слизью, трещины, в которых копошилось что-то мелкое, быстрое, с длинными усами. Она достала карту — не ту, городскую, чистенькую, а свою, самодельную, нарисованную на куске пергамента, пропитанного воском. Здесь были не улицы и площади, а то, что под ними: туннели, коллекторы, отстойники, соединения, повороты.

Она поднесла карту к свету, сверяясь с символами, которые сама же и нанесла много лет назад, когда отец впервые показал ей чертежи. Метки, которые она придумала, чтобы не заблудиться в лабиринте, если когда-нибудь придётся спуститься сюда. Она не думала, что этот день настанет.

Владлина шагнула вперёд, протянула руку.

— Дай сюда.

Искра передала ей светильник. Владлина подняла его высоко над головой, заливая светом большой участок стены. Там, на уровне глаз, среди налёта и грязи, Искра увидела то, что искала. Небольшой символ, выцарапанный в кирпиче — круг, разделённый на четыре части, каждая с особым наклоном линий. Её метка.

— Мы прошли туннель слива, — сказала Искра, водя пальцем по карте, от одной пометки к другой. — Теперь начинается сеть соединительных коллекторов. Они идут под всеми кварталами, связывают основные здания, ратушу, портовые склады, рынок. Отсюда до центра — три поворота и один длинный прямой участок. — она подняла глаза, встретилась взглядом с Громоруком. — Идём в правый рукав.

Она убрала карту, забрала у Владлины светильник и шагнула в темноту.

Правый туннель оказался уже, чем основной. Стены сходились, почти касаясь плеч, свод опускался так низко, что даже Искра, невысокая для человека, чувствовала, как волосы задевают мокрый камень. Громоруку приходилось идти, согнувшись, его спина тёрлась о кирпичную кладку, оставляя на ней тёмные полосы.

Воздух здесь был спёртым, тяжёлым. Он словно застоялся за годы, превратившись в нечто густое, вязкое, что с трудом входило в лёгкие. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох оставлял на губах привкус горечи и железа.

Под ногами — та же жижа, но теперь она стала глубже. Искра проваливалась по щиколотку, по голень, чувствуя, как холодная, липкая масса заливается в сапоги. Несколько раз она наступала на что-то, что шевелилось под её ступнёй — длинное, скользкое, ускользающее в темноту, как только она переносила вес.

Микула, шедший позади, выругался, когда его нога соскользнула с чего-то круглого и твёрдого. Послышался всплеск, брызги, и чей-то голос — кажется, Танреда — приглушённо выругался.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил Громорук.

— Череп, — ответил Микула, и голос его дрогнул. — Человеческий. Старый, весь в ракушках. Видно, кого-то вода сюда занесла.

— Не смотри, — велел крагг. — Иди.

Туннель делал поворот, и Искра остановилась у развилки. Три прохода — левый, прямой, правый. Свет выхватывал из темноты кирпичную кладку, одинаковую, безликую, без единой метки. Она подняла светильник выше, вглядываясь в стены.

Символ был там, где она его оставила — на правом углу, у самого пола, почти скрытый налётом и тиной. Она присела, стряхнула слизь пальцами, обнажая знакомый круг.

— Сюда, — сказала она, поднимаясь.

Они вошли в него, и тишина сомкнулась за их спинами.

Прямой туннель тянулся вперёд, теряясь в темноте. Он был шире, выше, чем предыдущий — здесь могли бы пройти двое, а то и трое плечом к плечу. Свод поднимался над головой, стены расступались, и Искре показалось на мгновение, что они вышли в какое-то иное пространство, более просторное, более древнее.

Но запах оставался тем же. И тишина.

Они шли молча. Слышно было только хлюпанье сапог в жиже, тяжёлое дыхание, да редкие, глухие удары капель, падающих со свода. Светильник выхватывал из темноты то обломок доски, плывущий по воде, то тень, скользнувшую по стене — слишком быструю для человека, слишком крупную для крысы.

— Не нравится мне это место, — прошептал Корней, и голос его прозвучал гулко, неестественно.

— Мне тоже, — ответил Одноглаз. — Слишком тихо. Там, где живут твари, всегда шумно. А здесь...

Он не договорил. Сзади раздался всплеск — громкий, тяжёлый, совсем не похожий на тот, что бывает, когда нога проваливается в жижу. Все замерли.

— Малк? — окликнул Громорук, оборачиваясь.

Крагг, замыкавший шествие, стоял неподвижно. Его лицо, освещённое краем света, было напряжённым.

— Вода пошла, — сказал он глухо.

Искра опустила светильник. Вода, до того стоявшая по щиколотку, теперь поднялась почти до колен. И она прибывала. Со дна поднимались пузыри — крупные, маслянистые, лопающиеся с тяжёлым, влажным звуком.

— Прилив, — выдохнула Искра. — Но ещё не то время.

Они пошли быстрее, насколько позволяла глубина. Вода прибывала на глазах, поднималась к коленям, к бёдрам, заставляя идти тяжелее, бороться с каждым шагом. Тени на стенах ожили, задвигались, сплетаясь в причудливые узоры.

— Свет! — крикнул вдруг Танред. — Я вижу свет!

Впереди, в самом конце туннеля, забрезжил тусклый, сероватый отсвет. Не золотистый, как у светильника Искры, а мёртвый, болезненный — тот, что бывает над болотами в туманное утро.

— Это не выход, — сказала Искра, но ноги сами несли её вперёд. — Это что-то другое.

Вода поднялась до пояса. Свет становился ярче, но не теплее. Он был холодным, как зимнее небо, и от него начинало ломить зубы.

— Стойте, — вдруг скомандовал Громорук, и голос его прозвучал так, что все замерли на месте.

Он шагнул вперёд, раздвигая воду, и встал плечом к плечу с Искрой. Его рука легла на эфес топора.

— Что это? — спросил он тихо.

Искра подняла светильник.

Туннель заканчивался тупиком. Стена, сложенная из тёмного, почти чёрного камня, уходила вверх, теряясь во мраке свода. И на этой стене... на этой стене было что-то, что заставило её отступить на шаг.

Светящаяся плесень. Она покрывала камень толстым, неровным слоем, пульсируя слабым, зеленовато-серым свечением. Она росла по трещинам, свисала со стены длинными, тонкими нитями, колыхалась в воде, касаясь её поверхности. В ней было что-то не то. Цвет был неправильный, движение — слишком живое, слишком осмысленное.

— Не подходи, — сказала Владлина, появляясь рядом.

Её рука легла на плечо Искры, отводя назад.

— Я не знаю, что это, — сказала она, и голос её был холоден, как лёд, которым она только что сковала решётку. — Но то что здесь оно до сих пор живое. — из пальцев Владлины стал исходить туман. — И по всей видимости... Давно.

— Тогда как нам пройти? — спросил Громорук, не сводя глаз с пульсирующей стены.

Владлина убрала руку с тонкой бледой туманом, прижав ладонь к груди. Воздух вокруг неё стал холодным — настолько, что Искра почувствовала, как дыхание застывает в горле.

— КристэлМорозь, — приказала Владлина самой себе.

И мороз пошёл от её ладоней — не на стены, не на воду, а на свет. На эту живую, дышащую, пульсирующую плесень. Он сковывал её, останавливал её движение, превращая зеленоватое свечение в матовую, белёсую корку. Плесень сопротивлялась — Искра видела, как она дёргается, пытается уйти от холода, но Владлина не отпускала.

— Сейчас! — крикнула она, и голос её сорвался.

Громорук не ждал. Молот взметнулся вверх, обрушился на замёрзшую стену — и та разлетелась, рассыпавшись тысячами осколков, за которыми открывалась темнота. Настоящая, живая, родная темнота туннеля, который вёл дальше.

— Быстро! — скомандовал крагг, проталкивая Искру вперёд.

Они бежали по воде, по осколкам, по чему-то, что хрустело под ногами и издавало тоскливый, нечеловеческий писк. Сзади, в разбитой стене, что-то зашевелилось — медленно, тяжело, словно просыпаясь после долгого сна. Но они уже были по ту сторону.

— Поворот налево! — крикнула Искра, сверяясь с картой на бегу. — Потом прямо, потом ещё один левый, и мы под рынком!

Вода отступала. С каждым шагом она становилась мельче, легче, прозрачнее. Запах менялся — из тяжёлого, гнилостного превращался в просто затхлый, сырой. И, наконец, над головой, сквозь толщу камня и земли, Искра услышала звуки.

Шаги. Голоса. Скрип тележных колёс по мостовой.

Они были под городом. Под самым его сердцем.

Искра остановилась, тяжело дыша, и подняла светильник. Перед ними, в потолке, она увидела знакомый круг — люк с кольцом, тот самый, который она проектировала пятнадцать лет назад.

— Мы на месте, — выдохнула она. — Это выход.

Громорук подошёл, положил руку на её плечо.

— Молодец, — сказал он, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучало что-то тёплое. — А теперь — открывай.

Искра подняла руку к кольцу, чувствуя, как дрожат пальцы. Она знала последовательность. Она помнила. И она сделает это правильно.

Тишина в туннеле стала плотной, как вода перед штормом.

Владлина шла последней, держась плечом к плечу с Малком. Крагг сжимал в руке тяжёлый топор, его дыхание было ровным, но напряжённым. Владлина чувствовала, как под его каменной кожей перекатываются тугие мышцы, готовые к броску.

Она не смотрела вперёд. Она смотрела назад.

Там, в темноте, где вода всё ещё прибывала и пузыри лопались с тяжёлым, маслянистым звуком, кто-то шевелился. Владлина чувствовала это каждой клеткой своего драконьего тела — холодное, голодное, терпеливое. Оно ждало. Изучало. Выбирало момент.

Или мы ее выпустили?

На её ладони, скрытой рукавом, вызревал ледяной шар. Не тот, которым она хвасталась перед Мороком — маленький, послушный, учебный. Этот был иным. Внутри него пульсировала сила, готовая выплеснуться наружу стеной мороза, острыми иглами, смертельным холодом, от которого трескается камень и лопаются внутренности. Она не знала, сможет ли остановить ту тварь, что следила за ними. Но знала, что попытается.

Малк перехватил топор поудобнее. Его кожа, похожая на кору старого дуба, покрылась испариной — не от страха, от напряжения. Крагги не боялись темноты. Они рождались в ней, жили в ней, умирали в ней. Но то, что ползло за ними по воде, не было ни тьмой, ни светом. Это было что-то древнее, забытое, изуродованное временем и человеческой жестокостью.

Сзади, в десятке шагов, послышался всплеск. Тяжёлый, вязкий, словно в воду упало месиво из костей и плоти. Владлина сжала пальцы, и шар в её ладони стал ярче, холоднее.

— Не оборачивайся, — тихо сказал Малк, и голос его прозвучал глухо, как камень, падающий в колодец. — Не показывай страх. Она ждёт, когда мы побежим.

— Я не боюсь, — ответила Владлина, и это была правда. Вместо страха в ней горело что-то другое — ярость пополам с отвращением. К этому месту. К тем, кто создал эту тварь. К себе — за то, что не может просто развернуться и испепелить её одним ударом.

И вдруг — звук.

Не тот, что из темноты. Другой — впереди, сверху, оттуда, где Искра возилась с люком.

Металлический скрежет, сухой и резкий, как треск льда под ногами. Щелчок. Ещё щелчок. И ещё. Искра крутила кольца, и этот звук резал слух, разрывая тишину, призывая тварь, как колокол призывает голодных акул.

— Стой! — голос Владлины прозвучал резко, как выстрел.

Искра замерла. Её руки, покрытые грязью и слизью, застыли над кольцами. Она обернулась, и в свете тусклого светильника её лицо казалось бледным, испуганным, растерянным.

— Нам надо спешить, а то... — начала она, но Владлина перебила.

— Ты уверена, что тот код верный?

Искра открыла рот, чтобы ответить, но Громорук уже шагнул к ней. Крагг навис над девушкой, закрывая её своей тушей от всего туннеля, но в его голосе, когда он заговорил, не было угрозы. Только холодное, спокойное понимание.

— Что будет, если ввести не ту комбинацию?

Искра подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — обида? Упрямство? — но она ответила без колебаний:

— То люк закроется. Намертво. Система блокировки — я сама её придумала. Если последовательность нарушена, внутренние засовы входят в пазы, и открыть их можно только изнутри здания. Специальным ключом, который хранится у смотрителя.

— И ты уверена в своих убеждениях? — уточнил Громорук.

— Я уверена, — твёрдо сказала Искра, и её рука снова потянулась к кольцам.

— Подожди, — остановил её крагг.

— Вы сума сошли?! — Искра дёрнулась, пытаясь вырваться. — Сейчас тварь... Ай! Больно!

Громорук схватил её за запястье. Не грубо — его пальцы сомкнулись на тонкой кости, как стальные обручи, и Искра зашипела от боли, пытаясь освободить вторую руку, но крагг не отпускал.

— Владлина, давай, — приказал он, не повышая голоса. — Танред, займи место Владлины.

Эльдарец шагнул вперёд, занимая позицию у прохода. В одной руке он держал кинжал с тонким, как игла, лезвием. В другой собиралась магия — фиолетовые искры сбегались к его пальцам, сплетаясь в тугое, пульсирующее ядро. Он не сводил глаз с темноты.

Владлина метнулась к люку, оттолкнув плечом замешкавшегося Корнея. Светильник, оставленный Искрой, лежал на полу, отбрасывая дрожащие тени на металлическую крышку. Владлина подхватила его, поднесла к самому люку, вглядываясь в символы, выбитые на чугунных кольцах.

И замерла.

Символы были не те. Не те, что Искра рисовала на своей карте. Не те, что она запомнила. Другие. Новые. Или это человеческий глаз не видит иллюзию?

Чёткие, ровные, с острыми углами — их выбил другой мастер, не кузнец. Владлина провела пальцем по холодному металлу, и в голове щёлкнуло, как замок, встающий на место.

— Люк заменили, — сказала она, не оборачиваясь.

— Как могли заменить? — голос Искры сорвался на крик. Она рванулась в руках Громорука, пытаясь вырваться, чтобы увидеть самой. — Если это... если я... с каких же времён это тут обитает?

Она замолчала.

Все замерли.

Искра смотрела не на люк. Она смотрела в темноту туннеля, откуда доносился тот самый, тяжёлый, вязкий звук. Её лицо, освещённое краем света, стало белым, как полотно.

— Это не мутированная дева, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — О всевышние багисарцы, что же мы сотворили.

Из темноты донёсся звук. Не шипение, не рык — нечто среднее между стоном и всхлипом, долгий, тягучий, полный боли, которая не утихала годами. Все, кто стоял в туннеле, почувствовали, как волосы на затылках встают дыбом.

— Похоже, это заперли здесь, — выдохнул Танред, и фиолетовая магия в его руке вспыхнула ярче. — На все эти годы. А тут мы пришли.

Тварь подтвердила его слова. Из черноты донёсся звук — не стон, не всхлип, а нечто среднее между смехом и рыданием. Высокое, тонкое, разрывающее тишину, как ржавый гвоздь — ткань.

— Искра! — крикнула Владлина. — Мне нужна твоя помощь. Сейчас!

Громорук разжал пальцы. Искра рванулась вперёд, едва не упав, подскочила к Владлине, и они замерли рядом, глядя на чугунную крышку.

Символы. Ряды символов, выбитых по кругу. Некоторые — старые, стёртые почти до гладкости. Другие — новые, острые, с чёткими гранями. Искра провела по ним пальцем, и её губы зашевелились, беззвучно повторяя то, что она видела.

— Ты слышишь щелчки? — спросила она, не отрывая взгляда от люка.

— Очень чётко, — ответила Владлина. — Но они все одинаковые. Не могу опознать, какой конкретно здесь... — она нахмурилась, провела пальцем по одному из символов, потом по другому. — Или тут дело вовсе не в звуках?

Она посмотрела на Искру, и в её глазах было то, чего никто из присутствующих не видел в ней раньше — не вызов, не гнев, не ледяное спокойствие. Вопрос. Искренний, живой вопрос, обращённый к тому, кто знал больше.

Искра поняла. Достала бумагу и карандаш.

В то же самое время, пока группа Громорука пробиралась по туннелям, лагерь гудел, как потревоженный улей.

Владымир натягивал доспех. Каждое движение было отработанным, привычным — он мог бы застегнуть эти ремни и затянуть эти пряжки с закрытыми глазами, и всё равно сделал бы это быстрее любого новобранца. Металлические пластины ложились на тело, как вторая кожа, не сковывая, не отягощая, только придавая уверенность.

Сначала — кольчуга. Тяжёлая, мелкоплётеная, она опустилась на плечи привычным грузом. Владымир потянул за кожаные завязки на боках, проверяя, не ослабли ли за время пути. Нет. Держалась крепко.

Поверх кольчуги — кираса. Не новая, не блестящая — на ней были следы от ударов, которые он пропустил, и царапины от клинков, которые он отбил. Владымир провёл пальцем по одной из зарубок — напоминание о стычке с разбойниками прошлой весной. Тогда он был медленнее на полмгновения. Теперь — нет.

Наплечники, наручи, поножи — всё легло на свои места, как и сотни раз до этого. Ремни затянуты, пряжки защёлкнуты, кожа не скрипит — значит, не перетянул. Владымир расправил плечи, проверяя подвижность, и остался доволен.

На пояс — ножны с новым мечом. Тот самый, купленный в Акварии. Рукоять удобно легла в ладонь, и он на миг замер, чувствуя, как оружие отзывается на его прикосновение. Тяжёлое, живое, готовое идти в бой. Рядом с ним — два кинжала, один для метания, второй для ближнего боя. Старые, проверенные, они висели на своих местах, как верные псы у ног хозяина.

За спину — старый, добрый меч. Тот, что прошёл с ним через все битвы, тот, что знал его руку лучше, чем он сам. Владымир не мог оставить его в лагере. Не сегодня.

Он взял шлем, надел его на голову, и мир сузился до смотровой щели. И сразу стало легче — будто вместе с железом на плечи легла привычная тяжесть боя, знакомая до боли.

В палатку вошёл Морок.

Беззвучный, как тень, он возник на пороге, и даже светильник, горевший у входа, кажется, дрогнул, пропуская его внутрь. Морок кивнул — коротко, почти незаметно, но Владымир понял. Всё. Пора.

Он вышел из палатки.

Лагерь гудел.

Обычно тихий, размеренный, подчинённый строгому распорядку, он превратился в растревоженный улей. Люди бежали между палатками, кто-то тащил ящики со стрелами, кто-то пересчитывал мечи, кто-то проверял крепление сёдел. Воздух пах металлом, кожей и той особой, ни с чем не сравнимой смесью пота и адреналина, которая бывает только перед большим боем.

У оружейных палаток выстроилась очередь. Боргуны, люди, эльдары — все хотели получить лучшее, проверить ещё раз, убедиться, что их оружие не подведёт в решающий момент. Бругор, забыв про свою обычную ворчливость, раздавал стрелы с кислотными наконечниками, отсчитывая каждую, как золотую монету.

— Не жадничать! — гремел его голос над головами. — По десять штук на брата! Остальные двадцать обычные! Больше не унесёте, а в бою только мешать будут!

Кто-то из молодых попытался спорить — получил тяжёлый подзатыльник и убрался восвояси, потирая ушибленное место.

У шатра Мориэнты суетились лучницы. Эльдарки, стройные, как ивы, с длинными, до пояса, косами, проверяли тетиву, пересчитывали стрелы, поправляли перья на древках. Их голоса звучали тихо, певуче, но в этой тишине чувствовалась та же напряжённая готовность, что и везде.

Возле походной кухни возились повара. Несколько котлов уже были сняты с огня — бойцам не до горячей еды перед боем. Вместо этого в больших деревянных мисках лежали куски вяленого мяса, сушёные ягоды, твёрдые, как камень, лепёшки. Их заворачивали в промасленную бумагу, складывали в мешки, раздавали каждому, кто проходил мимо.

— Возьми! — командовала старшая повариха, суя в руки Владымиру тёплый свёрток. — В бою силы нужны! Не думай, что на одних мечах выедете!

Владымир взял, сунул за пазуху, не глядя. Мысли его были далеко.

Он прошёл мимо шатра с припасами, где Одноглаз и его помощники ещё раз пересчитывали зелья. Зелёные склянки — для исцеления. Синие — для восстановления маны. Красные — для ярости, те, что пили перед самой атакой, когда нужно было забыть о боли и страхе.

— По пять штук на группу! — командовал человек, раздавая флаконы. — Не больше! Не меньше! Запомнили?!

Владымир отвернулся и пошёл дальше.

У входа в командную палатку его окликнул Морнэмир.

— Владымир! — эльдарец подошёл ближе, и в его глазах, обычно спокойных, сейчас горела та же напряжённая готовность, что и у всех. — Каэл'тур ждёт. С минуты на минуту начнём.

— Иду, — ответил Владымир, но задержался на мгновение, глядя на восток.

Там, за стенами лагеря, за полями, стояла Аквария. Город, который они собирались взять. Не штурмом, не осадой — хитростью, терпением, умением.

В палатке уже собрались все.

Каэл'тур стоял во главе стола, опираясь руками на карту. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но Владымир знал этот взгляд — когда абиссар смотрел на карту, он видел не линии и значки, а движение, бой, победу.

Рядом с ним — Мориэнта. Лук её лежал на столе, тетива натянута до предела. Она перебирала стрелы, раскладывая их по кучкам: обычные, с кислотой, с магическим зарядом.

Морок стоял у входа, скрестив руки на груди. Ворон, его неизменный спутник, сидел на спинке стула и чистил перья, время от времени поглядывая на собравшихся чёрным, блестящим глазом.

— Все здесь? — спросил Каэл'тур, поднимая голову.

— Громорук уже на месте, — ответил Морнэмир, сверившись с записями.

Каэл'тур кивнул, провёл пальцем по карте, останавливаясь на отмеченном квадрате — рыночная площадь, центр Акварии, место, где группа должна была открыть ворота.

— Значит, ждём, — сказал он спокойно. — Как только они откроют люк, мы входим в город через главные ворота.

Снаружи, за стенами палатки, лагерь продолжал жить своей особой, предбоевой жизнью. Кто-то смеялся, кто-то молился, кто-то молча чистил оружие. Все знали, что этот день станет поворотным. Для них. Для Акварии. Для всего, что будет после.

Владымир положил руку на рукоять нового меча, чувствуя, как холодок металла проникает сквозь перчатку. Где-то там, под землёй, его сестра сейчас пробиралась через тьму и грязь, чтобы открыть им дорогу. А он ждал здесь, наверху, готовый сделать следующий шаг.

— Скоро, — сказал он тихо, обращаясь то ли к мечу, то ли к самому себе.

Каэл'тур услышал, поднял голову и улыбнулся — той самой улыбкой, которая была и ободрением, и приказом, и обещанием одновременно.

— Скоро, — повторил он.

Каэл'тур встал из-за стола, выпрямив спину, и голос его, только что спокойный, набрал силу, которая, казалось, заполнила всю палатку.

— План все помнят.

Он обвёл взглядом собравшихся. Морнэмир — безупречный, собранный, с пальцами, застывшими на свитке. Мориэнта — с луком, положенным поперёк колен, и стрелами, разложенными в боевом порядке. Морок — тень у входа, безмолвный, но готовый. Владымир — с рукой на рукояти нового меча, в доспехах, которые он надевал уже сотни раз, но каждый раз перед боем проверял заново.

— Берём на себя все силы, пока первая группа открывает ворота. — Каэл'тур говорил медленно, чеканя каждое слово, и в этой размеренности чувствовалась тяжесть — не сомнения, а ответственности. — Громорук и Владлина знают своё дело. Искра знает своё. Наша задача — не дать им провалиться. Отвлекаем, шумим, показываем силу. Но — не входим. Ни один человек, ни один эльдарец и сильванец, ни один крагг и боргун не переступает черту, пока люк не откроется. Ясно?

— Ясно, — ответили хором, и голоса эти слились в один — разный, разношёрстный, но единый.

— Как ворота откроются — берём всех и каждого. — Каэл'тур перевёл взгляд на карту, провёл пальцем по линии, отмеченной красным. — Группа с тараном продвигается к складам. Уничтожаем всё, что может пригодиться для обороны. Стрелы, масло, камни для метания — чтобы нечем было отбиваться, когда пойдём дальше.

Морнэмир кивнул, делая пометку на своём свитке.

— Мои лучники прикроют. С башен их снимут первыми. — проверила тетиву Мориэнта.

— Уничтожаем склады, — повторил Каэл'тур, и голос его стал жёстче. — Не грабим. Не растаскиваем. Уничтожаем. Кто возьмёт лишнее — ответит передо мной. Лично.

— Понял, — буркнул кто-то из боргунов у входа. — Без барыша, значит.

— Без барыша, — подтвердил Каэл'тур. — Барыш будет потом, когда город наш. А сейчас — работа.

Он снова провёл пальцем по карте, от складов к следующей отметке.

— Идём с тараном к казарме. Здесь, — он ткнул в точку, где на плане Акварии был обозначен гарнизон. — Основные силы стражи будут там. Если успеют организоваться — быстро пройдём. Если нет — будет тяжело. Мориэнта, твоя задача — не дать им построиться. Стрелы, иллюзии, что угодно. Чтобы они не поняли, откуда мы идём и сколько нас.

— Сделаю, — коротко ответила кхазадка, и в её голосе не было сомнений.

— Казарму берём, — продолжил Каэл'тур. — Не штурмуем, если можно взять без боя. Если нет — чистим. Быстро, жёстко, без жалости. Потом берём церковь, — Каэл'тур выделил это слово, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Владымир поднял голову. — Не ради багисарцев, не ради веры. Ради того, что это первое убежище города. Кто держит церковь — держит людей. Пока они будут молиться, пока будут ждать чуда — мы возьмём дворец.

— А если старейшины закроются в церкви? — спросил Морнэмир. — Если приведут народ?

— Не тронем, — ответил Каэл'тур, и в этом ответе не было мягкости. — Окружим. Блокируем. Пусть сидят. Голод — лучший переговорщик. А у нас будет дворец.

Он перевёл взгляд на последнюю отметку. Дворец. Сердце Акварии, её власть, её гордость.

— Дворец берём последним. Здесь будут либо самые умные, либо самые глупые. Умные сдадутся, когда увидят, что город наш. Глупые — будут защищать до последнего. — он посмотрел на Владымира. — С глупыми — быстро. Не даём им времени на раздумья, не даём поднять народ, не даём устроить резню. Входим, берём, выводим. Всё.

Владымир кивнул. Он знал эту работу. Он делал её раньше.

— Вопросы? — Каэл'тур обвёл взглядом собравшихся.

Тишина.

— Тогда — по местам. Ждём сигнала от группы. Как только они придут к люку — начинаем.

Он шагнул к выходу, но на пороге задержался, обернулся. В глазах его, только что жёстких, мелькнуло что-то другое. Тёплое. Живое.

— И запомните, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Мы не завоеватели. Не грабители. Мы — те, кто строит новое. Город, который мы возьмём сегодня, завтра будет наш. Его люди — наши люди. Его дети — наши дети. Не ломайте то, что придётся чинить. Не жгите то, что придётся строить заново. Мы здесь не для того, чтобы разрушать. Мы здесь для того, чтобы создавать.

Он вышел, и за ним потянулись остальные. Морнэмир — со свитками и картами, Мориэнта — с луком, Морок — бесшумной тенью. Владымир задержался на мгновение, глядя на карту, оставленную на столе. Красные линии, синие отметки, чёрные точки люков — всё это было планом, всё это было замыслом, который они вынашивали несколько дней.

А сейчас — время действовать.

Он вышел из палатки последним, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая из мира карт и схем в реальность. Лагерь жил своей предбоевой жизнью — люди бежали, перекликались, проверяли оружие, затягивали ремни. Кто-то смеялся, кто-то молился, кто-то молча смотрел на ВествейлЗапад, туда, где за стенами лагеря, за полями, за серой пеленой дождя, ждала Аквария.

Владымир поправил шлем, проверил, легко ли выходит меч из ножен, и пошёл к своим.

Время ждать.

Ждать, когда под землёй, в темноте и грязи, его сестра откроет им ворота, и они пойдут... Не завоеватели. Не грабители.

Те, кто строит новое.

Закат опускался на Акварию медленно, как усталый зверь, сворачивающийся в берлогу. Солнце, пробившееся сквозь черные тучи лишь к вечеру, теперь тонуло в море, окрашивая воду в цвета старой меди и запёкшейся крови. Тени от домов вытягивались, переползали через мостовую, карабкались по стенам, прятались в подворотнях.

Жители города заканчивали свои дела. Лавочники сбивали ставни, пересчитывали выручку, переговаривались через улицу с соседями, обсуждая цены на рыбу и новости из порта. Рыбаки тащили сети, мокрые, тяжёлые, пахнущие тиной и солью, перекликались хриплыми голосами, обещая жёнам свежую треску к ужину. Кто-то уже спешил домой, к семьям, к тёплым очагам, к мискам с похлёбкой и кружкам тёплого пива. Обычный вечер. Обычный город. Спокойный город. Привычная жизнь, которая не знала, что в её размеренное течение вот-вот ворвётся чужое, незваное, неизбежное.

Стража города блуждала по улицам привычным, выверенным маршрутом. Десяток человек, разделившихся на пары, обходили кварталы, заглядывали в переулки, проверяли замки на дверях складов. Их шаги гулко отдавались на каменной мостовой, плащи хлопали по нагрудникам, копья поблёскивали в лучах заходящего солнца. Старший дозора — грузный мужчина с седеющей бородой и усталыми глазами — перекидывался короткими фразами с напарником, кивал лавочникам, привычно отмахивался от торговок, норовивших зазвать его на чай.

На стенах караульщики сменяли друг друга. Те, кто стоял дневную смену, спускались вниз, растирая затёкшие шеи и разминая замёрзшие пальцы. Ночные — поднимались наверх, занимали места у зубцов, проверяли луки, пересчитывали стрелы в корзинах, прикидывали, хватит ли масла для маяков до рассвета. С южной стороны, где город подходил к озеру, двое молодых стражников перебрасывались шутками, поглядывая на тёмную воду, в которой уже начали зажигаться первые отражения вечерних огней.

На маячных башнях служивые заканчивали приготовления к ночи. Тяжёлые медные чаны, покрытые слоем сажи и копоти, наполнялись маслом — густым, тёмным, пахнущим прогорклым жиром. Его таскали наверх в кожаных вёдрах, переливали, проверяли фитили, поправляли отражатели. Когда стемнеет, огонь взметнётся над городом, и корабли в море увидят этот свет за много миль. Они увидят и поймут: здесь земля. Здесь дом. Здесь безопасно.

— Завтра шторм обещают, — сказал один из маячных, вытирая руки о тряпку. — Опять масло чадить будет.

— Всё чадит, — отозвался второй, закручивая заслонку на чану. — Главное, чтобы не погасло до рассвета.

Они не знали, что до рассвета этот город будет уже не их.

На базарной площади последние лавочники сворачивали товар. Старуха с корзиной вяленой рыбы спорила с молодой торговкой, у которой осталось полмешка яблок. Рыбак тащил на плече весло, и оно цеплялось за навесы, заставляя хозяев чертыхаться. Мальчишка-подмастерье из оружейной лавки выносил на улицу ящики со стружкой — завтра утром их сожгут в печи, но сейчас они просто стояли у порога, пахнущие сосной и железом.

Стража проходила мимо, напоминая, что пора закругляться. Двое в кожаных куртках с медными бляхами на поясах неторопливо обходили ряды, заглядывая под навесы, проверяя, не задержался ли кто.

— Пора, хозяева, — сказал старший из пары, коренастый мужик с рыжей бородой, в которой уже серебрилась седина. — Солнце садится.

— Конечно, уважаемый, — засуетилась торговка рыбой, накрывая корзину тряпицей. — Уже ухожу, уже ухожу.

— Вот уже все, — подхватил старик с соседнего прилавка, поднимая с земли мешок с остатками товара. — Закругляюсь.

Молодой стражник, шедший чуть позади напарника, оглядывался по сторонам с тем особенным вниманием, которое бывает у тех, кто ещё не привык к тому, что в его городе всё спокойно. Его звали Яромир, и он нёс службу всего третий месяц. Ему всё ещё казалось, что за каждым углом может таиться опасность, что каждая тень — это враг, каждый шорох — сигнал к бою.

Напарник его, старый дозорный по имени Доброслав, только посмеивался над этой молодой горячностью.

— Расслабься, парень, — говорил он, хлопая Яромира по плечу. — В нашем городе сто лет никто не воевал. И ещё сто не будет.

Они свернули с базарной площади в узкий переулок, ведущий к восточным воротам. Здесь было тихо. Дома смыкались над головой, оставляя лишь узкую полосу неба, на которой уже проступали первые звёзды. Где-то вдали лаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то женщина окликнула загулявшегося сына.

И вдруг Яромир остановился.

— Ты чего? — обернулся Доброслав.

— Слышишь?

Старый стражник прислушался. Сначала ничего. Потом — да. Тонкий, металлический звук. Щелчок. Потом ещё один. Третий.

Звук шёл из-под ног.

Яромир опустил взгляд на мостовую. В полуметре от его сапога, вмурованная в камень, лежала тяжёлая чугунная крышка. Люк. Один из тех, что вели в городскую канализацию. Яромир знал эти люки — они были везде, но никто никогда не обращал на них внимания. Они просто были. Часть города. Часть улицы. Часть повседневности, которую не замечаешь.

Сейчас из-под этой крышки доносились звуки.

— Может, крысы, — неуверенно сказал Доброслав, но сам уже положил руку на рукоять меча.

— Слишком громко для крыс, — ответил Яромир, делая шаг к люку. — Слишком... ритмично.

Он уже нагнулся, уже протянул руку к холодному чугуну, уже собрался постучать — предупредить, спросить, кто там, — как вдруг чья-то тяжёлая ладонь легла ему на плечо.

— Вы чё стоите? — раздался сзади голос. Знакомый, спокойный, властный.

Яромир обернулся. За ним стоял старший дозора, тот самый, с седеющей бородой и усталыми глазами. Его рука всё ещё лежала на плече молодого стражника, но взгляд был устремлён вперёд, на Доброслава, который уже успел отойти на несколько шагов.

— Давай иди дальше, — сказал старший, не повышая голоса, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которой не хотелось перечить.

— Извините, — пробормотал Яромир, ещё раз покосившись на люк. — Услышал что-то. Показалось, наверное.

— Показалось, — кивнул старший. — Иди.

Они ушли. Трое стражников, чьи шаги затихли за поворотом, чьи голоса растворились в вечернем шуме города.

Когда шаги затихли, из люка вылезло.

Грязная рука, покрытая чёрной слизью и с обломанными ногтями, схватилась за края. Затем последовали плечи, а после — голова, испачканная грязью, с волосами, прилипшими ко лбу. Искра медленно и с трудом поднималась, каждый дюйм её тела боролся, мышцы ныли, руки дрожали, но она продолжала тянуться вверх, к свету, к воздуху, к жизни.

Следом — Владлина. Та двигалась быстрее, резче, выбрасывая тело на мостовую одним кошачьим, неуловимым движением. Она откатилась в сторону, прижалась спиной к холодной стене дома, и только тогда позволила себе дышать. Грудь её вздымалась, лёгкие хватали воздух жадно, судорожно, словно она только что вынырнула из ледяной воды.

— Оооо, Бездна, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: и усталость, и облегчение, и та самая ярость, которую она копила всю дорогу и которая теперь, казалось, выплёскивалась наружу вместе с грязной водой, стекающей с её одежды. — Бездна, как же я хочу... — она не договорила, только тряхнула головой, разбрызгивая вокруг себя чёрные капли.

— Я больше ни ногой с вами, — простонала Искра, отползая от люка на четвереньках. Платье её превратилось в грязную тряпку, волосы висели сосульками, сапоги хлюпали при каждом движении. — Никогда. Ни за какие сокровища. Ни за какие...

Она осеклась, увидев, как из люка, словно из недр земли, начинает вылезать остальная группа.

Первым показался Громорук. Крагг протиснулся в проём с трудом — его широкая, каменная фигура едва помещалась в люке, и на мгновение Искре показалось, что он застрял. Но крагг только хмыкнул, упёрся ладонями в края, и с глухим, утробным звуком вытолкнул себя наружу, едва не опрокинув стоявшего рядом Корнея.

— Живы, — констатировал он, оглядываясь по сторонам. В его голосе не было ни облегчения, ни радости — только спокойная, деловая констатация факта. — Все здесь?

За ним лезли остальные. Микула, красный, как рак, с глазами, которые, казалось, готовы были выскочить из орбит. Корней, молчаливый, сосредоточенный, вцепившийся в лямки рюкзака так, что костяшки побелели. Танред — эльдарец потерял свой платок ещё в туннеле, и теперь его бледное, измождённое лицо казалось призрачным в свете заходящего солнца. Малк, второй крагг, вылезал последним, и когда его огромная фигура наконец оказалась на поверхности, люк со вздохом захлопнулся, словно навсегда прощаясь с теми, кто посмел нарушить его покой.

Владлина поднялась, отряхнула колени. Грязь, казалось, въелась в ткань намертво, но она даже не взглянула на неё. Её взгляд был устремлён на ОриентВосток, туда, где за крышами домов, за шпилями ратуши, уже начинала сгущаться тьма.

— Сигнал, — сказала она, не оборачиваясь. — Нужно подать сигнал.

Громорук кивнул, полез за пазуху, достал что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу. Маленький, тугой свёрток. Он развернул его бережно, как самую дорогую вещь в этом мире, и на свет явился кусок стекла — нет, не стекла, хрусталя, огранённого, с острыми гранями, внутри которого пульсировал слабый, красноватый свет. Каэл'тур дал эту вещь лично в руки Громоруку перед выходом. «Когда будете на месте — нажми на грань, — сказал он. — Я увижу».

Крагг поднял хрусталь над головой, нажал на самую острую грань. Свет внутри вспыхнул, полыхнул алым, и на мгновение Искре показалось, что весь переулок залило кровью. А потом свет погас, хрусталь померк, и Громорук спрятал его обратно.

— Всё, — сказал он. — Ну, — сказал Громорук, поправляя на плече топор. — Пошли, что ли. Ворота сами не откроются.

И они пошли. Пять фигур, скользнувших в темноту переулка, растворившихся среди домов, ставших тенями среди теней. Впереди — Искра, которая знала каждый угол, каждый проход, каждую лазейку. За ней — Громорук, чья тень закрывала пол-улицы. Потом — остальные. А замыкала шествие Владлина, которая смотрела не вперёд, а назад — туда, где в чёрной воде канализации осталась та. Она ждала. Ждала, когда они уйдут подальше. Ждала, когда можно будет подняться. Там, во тьме, она уже забрала троих из тех, кто отбился от группы в боковом туннеле. И теперь, покусывая губу, Владлина знала: это не конец. Та вернётся. Но не сейчас. Сейчас нужно было открыть ворота.

И где-то там, за стенами, уже поднимался лагерь. Уже строились отряды. Уже Каэл'тур надевал свой доспех, а Морок проверял магические круги, а Мориэнта натягивала тетиву, а Владымир — Владымир ждал, положив руку на рукоять нового меча, и смотрел на восток, туда, где скоро должны были открыться ворота.

Скоро.

Очень скоро.

Они вышли к воротам бесшумно, как тени, растворившиеся в сумерках.

Ворота Акварии возвышались перед ними массивной стеной тёмного, почти чёрного дерева — дуб, многолетний, пропитанный смолами и маслами, чтобы не гнил от морской сырости. Створки смыкались в центре, образуя тяжёлую, неодолимую преграду, а по краям, на уровне человеческого роста, темнели два чугунных рычага — грубых, тяжёлых, покрытых слоем ржавчины и накипи. Громорук изучал их недолго, сверяясь с картой, которую ему начертила Искра ещё в лагере. Схема была проста, как всё гениальное: два рычага, соединённые системой тросов и блоков, уходящих в толщу стены. Чтобы открыть ворота, нужно было дёрнуть их одновременно — с обеих сторон. Рывок. И засовы, удерживающие створки, выйдут из пазов, освобождая проход.

Одному это не сделать. Даже краггу.

— Корней, — тихо позвал Громорук, не оборачиваясь.

Человек шагнул вперёд, и даже в полумраке было видно, как поблёскивают его глаза — маленькие, цепкие, привыкшие различать цели в самой глубокой тьме. За плечами у него висел тяжёлый рюкзак, а на поясе, в специальных кожаных петлях, покоились четыре стеклянных шара — мутных, с зеленоватым отливом, наполненных той самой кислотой, которую Корней готовил три дня, вываривая корни болотных растений и смешивая их с соком ползунов.

— Ведра со стрелами, — кивнул Громорук в сторону стены, где, в нишах между зубцами, стояли объёмистые деревянные бадьи. — Видишь?

Корней проследил за его взглядом. Да, он видел. Две бадьи — по одной с каждой стороны ворот. В них хранился запас стрел для лучников, которые несли службу на этом участке стены. Если начнётся штурм, именно эти стрелы полетят в наступающих первыми.

— Закинешь туда шары, — продолжал Громорук. — По одному в каждое ведро. Попадёшь?

Корней усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли сомнения.

— Я ползуну в глаз с двадцати шагов попадал, — сказал он, снимая с пояса первый шар. — А тут — ведро. Как с корыто.

Он отошёл в сторону, выбирая позицию. Рюкзак мешал, и Корней сбросил его на землю, оставив у ног Одноглаза. Тот молча кивнул, принимая ношу.

Громорук перевёл взгляд на Малка. Второй крагг стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене соседнего дома, и ждал. Его топор, такой же массивный, как у Громорука, висел на поясе, но рука уже лежала на рукояти, пальцы поглаживали дерево привычным, отработанным движением.

— Наша задача — караул, — сказал Громорук, и в голосе его прозвучала та особая, тяжёлая уверенность, которая бывает у старых воинов перед самым боем. — Как только начнётся шум, они пойдут сюда. Сверху, со стены. Надо дать время.

— Сколько? — спросил Малк.

— Столько, сколько нужно, — ответил Громорук. Он достал из-за спины свою секиру — широкое, тяжёлое лезвие, насаженное на дубовое древко, окованное железом. — А потом — сколько сможем.

Малк кивнул. Он понял.

Громорук обернулся к тем, кто оставался у ворот. Трое. Танред, Владлина, Искра.

— Ваше дело — рычаги, — сказал он, указывая на чугунные рукояти, торчащие из деревянных створок. — Как только Корней закончит — открываете.

Танред шагнул вперёд. Эльдарец успел смыть с лица большую часть грязи, и теперь его острые, точеные черты выступали из полумрака, как резьба по старой кости. Длинные уши чуть заметно двигались, ловя каждый звук — далёкие голоса, шум прибоя, шаги на стене.

— Одному не справиться, — сказал он, оглядывая рычаги. — Система заржавела, видно. Надо дёргать с двух сторон одновременно. И сильно.

— Я знаю, — ответила Владлина.

Она стояла у правой створки, прижавшись спиной к тёплому, ещё хранящему дневное тепло дереву, и смотрела вверх. Там, на стене, ходили караульщики. Двое, может, четверо. Их шаги были тяжёлыми, размеренными — они не ждали беды, не всматривались в темноту, не вслушивались в шорохи. Они просто ждали смены.

Владлина перевела взгляд на левую створку, туда, где стоял Танред. Расстояние между рычагами было не меньше пяти шагов. Пять шагов, разделяющих их. Пять шагов, которые нужно будет преодолеть в один миг, когда придёт время.

— Искра, — позвала она.

Девушка подошла ближе. Она была бледна — ещё бледнее, чем в туннеле, — и руки её дрожали, но в глазах горел тот самый огонь, который Владлина заметила ещё в лавке. Упрямый, живой, цепкий.

— Встань посередине, — сказала Владлина. — Смотри на нас. Как только услышишь команду — считай. Раз, два, три. На три — дёргаем. Поняла?

Искра кивнула, встала между створками, положила руки на пояс, пытаясь унять дрожь.

— А если не получится сразу? — спросила она.

— Получится, — отрезала Владлина.

Она подошла к своему рычагу, обхватила холодный, скользкий от ржавчины чугун обеими руками. Металл противно заскрипел — оставить, но понимать, что это допустимо в речи персонажа или повествовании. Владлина вцепилась в него крепче, чувствуя, как напрягаются мышцы, как пальцы врезаются в шершавую поверхность. Она была готова.

Танред тоже взялся за свой рычаг. Эльдарец, несмотря на внешнюю хрупкость, был силён — той особой, жилистой, пружинистой силой, которая не бросается в глаза, но выдерживает любые нагрузки.

Они ждали.

Корней тем временем уже нашёл свою позицию. Он стоял в двадцати шагах от ворот, прижавшись к углу дома, и смотрел на стену. Две бадьи — слева и справа — виднелись отчётливо, тёмными пятнами на фоне светлого камня. Между ними ходил караульщик. Его шаги были размеренными, спокойными. Он прошёл мимо левой бадьи, развернулся у правой, пошёл обратно.

Корней ждал.

Первый шар он достал из петли, когда караульщик был на середине стены, спиной к левой бадье. Движение было быстрым, почти незаметным — рука взметнулась, запястье щёлкнуло, и стеклянный шар ушёл в темноту, описав пологую, невидимую дугу.

Тихий, едва слышный удар стекла о дерево. Лёгкое шипение — кислота начала прожигать днище бадьи, смешиваясь с маслом, которым были смазаны стрелы. Запахло горелым деревом и чем-то едким, химическим.

Караульщик не обернулся.

Второй шар ушёл в ту же секунду, когда стражник скрылся за зубцом стены. Корней даже не целился — Он знал, куда летит его рука, помнил траекторию наизусть и был уверен, что попадёт.

И попал.

Шар разбился о край правой бадьи, и зелёная, пузырящаяся жидкость хлынула внутрь, смешиваясь со стрелами, прожигая древки, разъедая металлические наконечники.

— Готово, — прошептал Корней, отступая в тень.

Они были готовы. Один толчок — и створки разойдутся.

Сверху, со стены, донёсся голос. Караульщик, встревоженный странными звуками, окликнул кого-то. Второй голос ответил ему — недовольный, сонный, не понимающий, почему его оторвали от отдыха.

— Сейчас начнётся, — сказал Громорук, перехватывая секиру поудобнее.

Малк встал рядом. Два крагга, две каменные глыбы, заслонившие собой узкий проход.

На стене зажглись факелы. Кто-то закричал, указывая вниз. Кто-то засуетился, хватая оружие.

— Пора будить город, — усмехнулся Громорук, и в этой усмешке не было ни страха, ни сомнения — только спокойная, древняя, как эти стены, готовность к бою.

Он поднял секиру, и лезвие её, тускло блеснув в свете далёких огней, замерло в ожидании.

Стена оживала. Тени метались, голоса становились громче, кто-то уже бежал к лестнице, спускавшейся вниз.

— Владлина! — крикнул Громорук, не оборачиваясь. — Ворота! Живо!

Она шагнула к створке, упёрлась в неё плечом. Танред — в другую. Искра замерла посередине, не зная, куда бежать, что делать, но Владлина успела крикнуть:

— Считай!

Искра сглотнула.

— Раз... два... три!

Они толкнули.

Ворота распахнулись с тяжёлым, протяжным скрипом, словно сам город вздохнул, выпуская из груди застоявшийся воздух. В проём хлынул ветер — свежий, холодный, пахнущий морем и свободой.

А там, за воротами, в темноте, уже ждали.

Тишина над стеной лопнула, как перетянутая струна.

Стражник Витольд, нёсший дозор на южной башне уже третью свечную смену, первым услышал странный звук со стороны ворот. Скрип. Тяжёлый, протяжный, идущий из самой толщи дерева и металла.

Он перегнулся через парапет, вглядываясь в темноту.

Ворота открывались.

Не от удара тарана. Не от взрыва магии. Медленно, почти торжественно, створки расходились в стороны, открывая проход внутрь города. Там, в проёме, Витольд успел разглядеть фигуры — несколько человек, стоящих у рычагов. И одна из них, самая маленькая, отчётливо махнула рукой кому-то во тьму.

— Тревога! — заорал Витольд так, что сорвал голос. — Тревога! Ворота открыты!

Крик его потонул в нарастающем гуле. Сначала Витольд подумал, что у него заложило уши от напряжения. Но нет — гул шёл извне. Из темноты за стенами.

И тогда он увидел их.

Из ночной мглы, из тумана, стелющегося над полем, выступали ряды. Люди. Эльдары. Боргуны. И среди них — огромные, ломаные силуэты краггов, которые, казалось, сами были частью этой древней, каменной земли.

Впереди, чуть вырвавшись вперёд, шёл высокий мужчина в тёмном плаще. Его лицо скрывал капюшон, но Витольд почему-то был уверен — этот человек смотрит прямо на него. Смотрит и улыбается.

— К стене! — закричал кто-то из старших. — Все к стене! Лучники, к бою!

Витольд схватил лук, трясущимися руками наложил стрелу. Рядом суетились другие: молодой парень, которого все звали Лёня, никак не мог надеть шлем, путаясь в ремнях; старый вояка Доброслав, ворча, поправлял тетиву; кто-то бежал вдоль стены, стуча в колокол, поднимая тревогу.

— Сколько их? — выдохнул Лёня, наконец натянув шлем.

— Много, — ответил Витольд, не сводя глаз с надвигающихся рядов. — Слишком много.

Первый залп грянул, когда наступающие были ещё далеко. Стрелы ушли в темноту, и Витольд не видел, попали ли они в цель. Но строй не дрогнул. Не рассыпался. Он шёл.

— Цельтесь в командиров! — скомандовал Доброслав, сам накладывая стрелу. — В того, кто впереди!

Витольд прицелился, выдохнул, спустил тетиву. Стрела ушла, растворилась во тьме. И в тот же миг он услышал голос — низкий, раскатистый, усиленный магией так, что, казалось, вибрировали камни под ногами:

— За мной!

Колонна ускорилась. Те, кто шёл в первых рядах, перешли на бег. Топот сотен ног слился в один глухой, давящий ритм, от которого у Витольда заныло под ложечкой.

— Лучники! — заорал он, не помня себя. — Лучники, стреляйте!

Второй залп. Третий. Стрелы сыпались вниз, как дождь, но тьма поглощала их, не отдавая ни звука, ни крика. Только мерный, нарастающий топот.

А потом ворота, распахнутые настежь, наполнились людьми.

Не теми, что шли снаружи. Своими. Те, кто открыл створки, бросились внутрь, уступая дорогу основной силе. И первыми, кого увидел Витольд, были двое — мужчина и женщина. Мужчина с мечом, женщина с луком.

— Отходим! — закричал Доброслав, хватая Лёню за плечо. — Отходим к казармам! Здесь не удержаться!

Но Витольд не мог отвести взгляда от того, что творилось внизу. Ворота, которые должны были быть крепостью города, превратились в проход. Через них, как вода сквозь прорванную плотину, текли враги. Люди, эльдары, боргуны, крагги — все они шли, не останавливаясь, не рассыпаясь, не теряя строя.

И впереди всех — тот, в чёрном плаще.

Он подошёл к воротам, остановился на мгновение, поднял голову. И Витольд увидел его лицо. Не злое, не жестокое — спокойное, почти задумчивое. Глаза горели золотом в темноте.

— Город переходит под мою защиту, — сказал он, и голос его прозвучал так, что услышали все. — Сопротивляющиеся будут уничтожены. Сдавшиеся — помилованы.

— Стреляйте! — заорал кто-то из старших. — Стреляйте в него!

Стрелы полетели. Десятки стрел — отточенных, смертоносных. Они должны были изрешетить его в клочья, превратить в решето, оставить мокрое место на мостовой.

Он поднял руку.

Стрелы остановились в воздухе. Замерли, повинуясь невидимой силе. Повисли, дрожа, в трёх шагах от его лица.

— Жаль, — сказал он.

Рука опустилась. Стрелы полетели назад — быстрее, чем их выпустили из луков. Витольд услышал крики, увидел, как падают его товарищи, прижатые к камням собственным оружием.

— Бежим! — закричал Лёня, но Витольд схватил его за ворот.

— Стой! — прохрипел он, указывая вниз.

Там, у распахнутых ворот, уже строились отряды. Первый — с тараном, тяжёлым бревном, окованным железом — двинулся к складам, сметая всё на своём пути. Второй — штурмовой, с мечами и топорами — устремился к казармам, где только-только начали просыпаться стражники, не успевшие даже надеть доспехи.

Третий — тот, что шёл впереди, — направился прямо к церкви.

Витольд смотрел, как город, который он охранял десять лет, падает. Не в огне, не в крови — тихо, почти бесшумно, как песочные часы, отсчитывающие последние минуты.

А внизу, у самых ворот, он заметил девушку. Маленькую, тщедушную, в грязном платье. Она стояла между двумя рычагами и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. Её руки дрожали.

— Это они открыли ворота, — прошептал Витольд, и в голосе его не было злобы. Только усталое, горькое понимание.

Лёня, услышав это, выхватил лук, но Доброслав перехватил его руку.

— Поздно, парень, — сказал старый вояка. — Всё уже кончено.

На стене, над самой аркой, старый стражник — тот, кто нёс ключ от набатного колокола уже двадцать лет, — рванулся к верёвке. Руки его, мозолистые, с расплющенными пальцами, схватили узел, дёрнули. Язык колокола ударил в стенку — раз. Гулкий, тоскливый звон поплыл над городом, будя спящих, предупреждая живых.

Второго удара не последовало.

Стрела вошла ему в спину чуть ниже лопатки, пробила лёгкое и вышла из груди, оставив за собой аккуратное, почти хирургическое отверстие. Старый стражник охнул, выпустил верёвку и рухнул на колени, а потом — лицом вниз, на холодные камни. Колокол дёрнулся ещё раз, жалобно, по инерции, и затих.

На соседней башне, укрывшись за зубцом, Мориэнта уже накладывала следующую стрелу. Её лицо было спокойным, почти скучающим — как у человека, который делает привычную, хорошо оплачиваемую работу. Глаза скользили по стене, выхватывая из темноты фигуры, цели, возможности.

— Восьмой, — тихо сказала она, и стрела ушла в ночь.

Снизу, с улиц, доносился нарастающий гул. Город просыпался — не ласково, не мирно, а с криками, с топотом босых ног по лестницам, с хлопаньем ставен и звоном сбиваемых с петель дверей.

Жители Акварии бежали.

Кто-то хватал детей, заворачивал в одеяла и выпрыгивал в окна, приземляясь в грядки с укропом и петрушкой. Кто-то, не успев даже надеть штаны, выскакивал на улицу, вглядывался в темноту и с криком «К оружию!» бежал к казармам, где уже горело несколько факелов. Кто-то, наоборот, прятался — в погребах, в каминах, в пустых бочках из-под рыбы. Женщина с младенцем на руках забилась в угол за пекарной печью и дрожала там, прижимая к груди ребёнка, который, словно чувствуя опасность, плакал беззвучно, разевая рот в безмолвном крике.

Другие бежали к церкви.

Высокие двери из морёного дуба были распахнуты настежь, и в проёме, освещённый десятками свечей, стоял старый священник в поношенной ризе. Он не прятался. Он ждал. Рядом с ним, сбившись в кучу, дрожали женщины, старики, дети. Кто-то держал в руках икону, кто-то — зажжённую свечу, кто-то — просто пустые, дрожащие ладони.

— Всевышний, спаси и сохрани, — бормотал священник, глядя в темноту, откуда доносились крики, звон металла, топот. — Всевышний, помилуй нас, грешных.

А в рынке, у самого люка, который час назад открылся изнутри, из темноты высунулась рука.

Тонкая, бледная, с длинными, чуть заострёнными ногтями, покрытая чешуёй, которая переливалась в свете далёких факелов холодным, зеленоватым блеском. Рука лежала на краю люка, судорожно сжимая чугун, и казалось, что она ищет опору, пытается вытащить из-под земли всё тело, но не может — то ли сил нет, то ли страх парализовал.

Из люка пахло морем. Свежим, солёным, живым морем. Среди вони канализации, среди запахов гари и крови этот запах казался чужим, нелепым, почти святым.

Никто не заметил руки. Все бежали мимо.

— Вперёд! — крикнул Владымир, рубя сплеча.

Меч его пел. Не звенел, не лязгал — именно пел, той высокой, чистой нотой, которая бывает только у хорошего оружия в хорошей руке. Противник — стражник в кожаной куртке, с коротким мечом и круглым щитом — попытался блокировать удар, но не успел. Клинок Владымира скользнул по щиту, высек сноп искр и вошёл в незащищённое плечо. Стражник охнул, выронил оружие и осел на мостовую, зажимая рану рукой.

— Жив, — бросил Владымир, уже разворачиваясь к следующему. — Не притворяйся.

Второй стражник, молодой, с испуганными глазами, попытался ударить копьём. Владымир ушёл в сторону, перехватил древко, дёрнул на себя — и противник, потеряв равновесие, полетел на землю, больно ударившись затылком о камни. Меч Владымира замер в дюйме от его горла.

— Беги, — сказал Владымир спокойно. — И не возвращайся.

Парень побежал. Не оглядываясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь, он скрылся в переулке, и Владымир потерял его из виду.

Третий противник оказался не стражником. Тощий, бородатый мужик в исподнем, с кухонным ножом в руке, выскочил из подворотни и с диким криком бросился на Владымира. В глазах его было что-то нечеловеческое — не отвага, не отчаяние, а безумие, чёрное, беспросветное, когда человек уже не понимает, что делает, и остановить его может только смерть.

Владымир не стал убивать. Он ударил плашмя — широко, размашисто, вложив в удар всю силу кулака. Клинок встретился с виском, и мужик рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув.

— Спи, — сказал Владымир, переступая через него.

Рядом, в десяти шагах, Каэл'тур шёл по улице, и это зрелище было страшнее любого боя.

Он не бежал. Не кричал. Не прятался за щитом и не пригибался от стрел. Он шёл — спокойно, размеренно, словно возвращался домой после долгой прогулки. Меч его висел за спиной, и Каэл'тур даже не касался рукояти. Зачем? У него были руки.

Первый стражник налетел на него с криком, целя копьём в грудь. Каэл'тур даже не взглянул на него — просто шагнул в сторону, и копьё прошло мимо, а ладонь абиссара легла на затылок нападавшего. Один рывок — и голова стражника свернулась под неестественным углом. Хруст позвонков был слышен даже сквозь шум битвы.

Второй — с мечом и щитом — попытался ударить сбоку. Каэл'тур поднял руку, и меч противника остановился в воздухе, зажатый между его пальцами, словно это был не клинок, а соломинка. Стражник дёрнул оружие на себя, пытаясь высвободить, но Каэл'тур не отпускал. А потом абиссар сжал пальцы — и лезвие хрустнуло, лопнуло, разлетелось осколками.

Стражник отшатнулся, глядя на обломок в своей руке, и в этот момент Каэл'тур ударил. Не мечом — ребром ладони, по шее. Хрустнуло что-то ещё, и стражник упал, забившись в предсмертных судорогах.

Третий оказался умнее. Он не побежал на абиссара с голыми руками — он выхватил арбалет, взвёл, прицелился. С такого расстояния промахнуться было невозможно.

Каэл'тур посмотрел на него. Просто посмотрел — и стражник замер. Глаза его расширились, зрачки сузились в точки, руки задрожали. Он видел что-то такое, от чего у него отнялась воля, отказали ноги, разжались пальцы. Арбалет выпал, звякнув о камни, и стражник рухнул на колени, закрывая лицо руками:

— Не убивайте... Прошу, не убивайте...

Каэл'тур прошёл мимо, не взглянув на него.

На маячной башне Мориэнта сменила позицию.

Она перебежала от зубца к зубцу, пригибаясь, хотя стрелы уже почти не летели — лучники на стене или погибли, или разбежались, или прятались, боясь высунуть нос. Но Мориэнта не расслаблялась. Её лук пел — коротко, резко, и каждый выстрел находил цель.

Стражник, пытавшийся пробраться к воротам с тыла, упал с пробитой головой. Его напарник, метнувшийся было к лестнице, получил стрелу в спину и скатился по ступеням, оставляя кровавый след.

— Девятый, — сказала Мориэнта, накладывая новую стрелу. — Десятый.

Она заметила движение внизу, у самой стены. Кто-то — в тёмной одежде, без оружия — крался вдоль домов, явно собираясь зайти Владымиру за спину. Тот был занят — трое стражников навалились на него одновременно, и он рубился с ними, отбиваясь от трёх клинков сразу.

Мориэнта выдохнула, потянула тетиву к уху. Стрела мягко легла на цевьё, пальцы привычно нащупали оперение. Ветер — слабый, с моря — чуть шевелил её волосы. Она поправила прицел на полпальца влево.

— Спи, — сказала она, разжимая пальцы.

Стрела ушла в ночь. Бесшумно, почти невидимо, она прорезала воздух, прошила тьму и вошла в голову крадущегося стражника точно между ухом и затылком. Тот даже не вскрикнул — просто осел, как тряпичная кукла, и замер.

Владымир, только что отбросивший третьего противника мощным ударом ноги, услышал сзади глухой стук падающего тела. Обернулся. Труп. Стрела в голове. И на башне — знакомый силуэт, уже накладывающий следующую.

Владымир коротко кивнул — вверх, в темноту, туда, где его не могли видеть, но где, он знал, его заметили.

Мориэнта усмехнулась и снова вскинула лук.

А внизу, в переулке, у распахнутого люка рука морской девы наконец нашла опору. Пальцы — тонкие, цепкие, с перепонками между ними — ухватились за чугунный край, подтянулись. Из темноты показалась голова — мокрая, с длинными спутанными волосами, в которых запутались водоросли и мелкие ракушки.

Она смотрела на город широко раскрытыми глазами, в которых отражались огни пожаров, бегущие тени, мелькающие силуэты. И в этом взгляде было что-то древнее, забытое, то, что люди перестали понимать много веков назад.

Дева выбралась из люка. Встала на опору рук — неуверенно, шатаясь, как ребёнок, который только учится ползать. И поползла.

Туда, где горели маяки. Туда, где пахло морем. Туда, где, она знала, те, кто должны встретить смерть от её руки, и их дети.

Владлина и Громорук свернули в боковой переулок, оставляя за спиной главную улицу, где Каэл'тур продолжал свой неторопливый, страшный путь. Здесь, в лабиринте складов и мастерских, тьма была гуще, а тени — длиннее. Вода хлюпала под ногами — ночная сырость поднималась из-под мостовой, смешиваясь с запахом дёгтя, рыбы и старого дерева.

— Казарма в трёх кварталах, — прорычал Громорук, не сбавляя шага. Его секира, тяжёлая, с широким лезвием, висела на плече, готовая в любой момент сорваться в бой. — Если успеем до того, как они организуются, — возьмём без потерь. Если нет...

Он не договорил. Владлина знала и так.

Они вышли на небольшую площадь, окружённую двухэтажными домами. Здесь, в центре, стояла казарма — массивное, приземистое здание из тёмного камня с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами. Внутри горел свет — свечи, факелы, может быть, масляные лампы. Тени метались за стёклами. Кто-то кричал, кто-то бежал, кто-то отдавал приказы.

— Не успели, — констатировал Громорук, останавливаясь.

В этот момент ворота казармы распахнулись, и из них хлынули люди. Стражники — в кожаных доспехах, с мечами, копьями, дубинами. Кто-то успел надеть шлем, кто-то нет. Кто-то был бос, кто-то натянул сапоги на голую ногу. Но оружие держали все.

— Стройся! — заорал кто-то из старших. — Стройся, твою мать!

Но строй не получался. Слишком темно, слишком тесно, слишком страшно. Люди натыкались друг на друга, мешали, путались. Громорук шагнул вперёд, и его тень накрыла пол-улицы.

— Владлина, — сказал он спокойно. — Работаем.

Она не ответила. Просто подняла руки, и из её ладоней ударил холод.

Не лёд — нет. Холод. Тот, который бывает глубокой зимой, когда вода замерзает в воздухе, не долетая до земли. Он ударил в толпу стражников, заставив их замереть, вдохнуть, закашляться, выронить оружие — пальцы не слушались, коченели на лету.

Громорук вошёл в толпу, как топор в полено.

Секира его пела — не так, как меч Владымира, — не чисто и высоко, а низко, утробно, как зверь перед прыжком. Удар — и двое стражников отлетели к стене, ломая рёбра о камни. Удар — и третий рухнул, зажимая разрубленное плечо. Громорук калечил, выводил из строя, отнимал желание сражаться. Топор его ломал щиты, крушил мечи, оставлял за собой след из крови, стонов и сломанной стали.

— В здание! — крикнул он, прорубая себе дорогу к воротам. — Не дай им закрыться!

Владлина шагнула за ним. Холод, исходящий от её рук, стал плотнее, осязаемее. Она не просто морозила — она творила. Из воздуха, из влаги, из самой тьмы она плела ледяные шипы, которые летели вперёд, вонзались в тела, пригвождали стражников к земле, к стенам, друг к другу.

— Закрыть ворота! — заорал кто-то изнутри. — Закрыть, пока они...

Не успел.

Громорук влетел в проём, сшибая плечом двоих, пытавшихся налечь на створки. Секира его взметнулась, описала дугу и вонзилась в дерево, расколов одну из створок пополам. Стражники отшатнулись, и Владлина шагнула внутрь.

Казарма гудела, как растревоженный улей.

Внутренний двор, куда они попали, был тесным, заставленным ящиками, бочками, кучами дров. Слева — конюшня, справа — лестница на стены. Прямо — ещё одни ворота, ведущие в жилые помещения. И оттуда, из темноты, уже бежали новые стражники, сжимая в руках кто меч, кто копьё, кто просто тяжёлую палку.

— На стенах лучники! — крикнул кто-то сверху.

Владлина подняла голову. Да, лучники. Человек десять, рассыпавшихся по зубцам, уже накладывали стрелы, целясь вниз, в неё, в Громорука, в проём ворот, откуда всё ещё подходили их бойцы.

— Пригнись! — рявкнул Громорук, хватая её за плечо и швыряя к стене.

Стрелы посыпались градом. Они вонзались в землю, в дерево, в камень, в тела. Кто-то из стражников, замешкавшихся во дворе, упал, сражённый своей же стрелой. Кто-то закричал, зажимая рану. Громорук прикрыл голову секирой, и несколько стрел, попавших в широкое лезвие, отскочили, не причинив вреда.

— Морок! — заорала Владлина, не зная, услышит ли он.

Он услышал.

Из темноты, из-за спин стражников, из ниоткуда — шагнул. Бесшумный, как тень, страшный, как сама смерть. Его рука, одетая в перчатку, засветилась зелёным — той самой магией, которую он использовал в обучении.

Зелёный свет вспыхнул, разлился, накрыл их троих — Громорука, Владлину, Морока — невидимым куполом. Стрелы, летевшие сверху, ударялись о магию и падали, не долетая, бессильные, бесполезные.

— Лучники! — крикнула Мориэнта откуда-то сверху, с маяка. — По моей команде!

И стрелы полетели — уже с их стороны.

Тонкие, быстрые, они впивались в тела лучников на стенах казармы, сбивая их с ног, сбрасывая с зубцов, заставляя падать вниз, на камни двора, на копья своих же товарищей. Мориэнта стреляла не одна — с ней были ещё трое, те, кого она отобрала ещё в лагере, те, кто умел попадать в цель с закрытыми глазами, на слух, на ощупь, по одному только движению тени.

— Вперёд! — скомандовал Громорук, и они пошли.

Владлина шла за ним, прикрывая спину. Ледяные шипы, вылетавшие из её рук, находили цели там, куда не доставала секира крагга. Стражники падали, не успев даже понять, что произошло. Морок, двигаясь чуть позади, добивал тех, кто ещё шевелился, — быстро, безжалостно, одним касанием пальцев к виску.

— Внутренние ворота! — крикнул Громорук, указывая секирой.

Они пробились к ним за считанные минуты. Ворота — тяжёлые, окованные железом, — были заперты изнутри. Громорук ударил в них плечом — раз, другой, третий. Древесина застонала, но не поддалась.

— В сторону, — сказала Владлина.

Крагг отступил. Она подошла к воротам, приложила ладони к холодному металлу, и мороз пошёл от её рук, пробираясь в щели, в замки, в засовы. Металл стал хрупким, ломким, как старая кость. Громорук ударил ещё раз — и ворота разлетелись, рассыпавшись в прах.

За ними был двор. И стража. Много стражи. Десятки человек, построенных в боевой порядок, с мечами наголо, с копьями наперевес, с командиром впереди — высоким, седым, в блестящей кирасе.

— Стоять! — рявкнул командир, и его голос перекрыл шум боя. — Стоять, твари! Здесь вам не рынок!

— Слышал? — хмыкнул Громорук, поворачиваясь к Владлине. — Он нас тварями назвал.

— Обидно, — ответила она, и в её голосе не было обиды. Только холод. Тот самый, что убивал.

— В атаку! — заорал командир, и стражники рванули вперёд.

Их было много. Очень много. Они падали под ударами секиры Громорука, под ледяными шипами Владлины, под зелёными вспышками Морока. Мориэнта со своим отрядом пускала стрелы сверху и сама отбивалась от тех, кто оказывался перед ней. Но стражники не отступали. Они шли и шли, и казалось, что им нет конца.

— Держись! — крикнул Громорук, и Владлина услышала в его голосе то, чего не слышала раньше. Усталость.

— Держусь, — ответила она, и лёд снова ударил из её рук.

А в это время на главной улице Владымир приближался к сердцу Акварии.

Центр города встретил его тишиной. Не той, что бывает перед бурей, — другой, мёртвой, кладбищенской. Дома здесь были выше, богаче, с резными наличниками и коваными решётками на окнах. Улицы шире, мостовые ровнее. И ни души.

Только ветер гнал по камням сухие листья, да где-то вдалеке, у порта, догорал последний пожар.

Владымир шёл один. Меч его был обнажён, но опущен, кончик клинка почти касался земли. Шаг — тихий, бесшумный. Взгляд — спокойный, внимательный. Он знал, что его ждут. Знал, что бой будет трудным.

Их было десять.

Десять стражников в полном доспехе, с длинными мечами и прямоугольными щитами. Они стояли перед зданием городского совета — высоким, трёхэтажным, с колоннами и лепниной, — и ждали. За их спиной, на ступенях, возвышался одиннадцатый. Командир. В богатой кирасе, с плащом за плечами, с мечом, украшенным золотой инкрустацией.

Владымир остановился в двадцати шагах.

— Ты, — сказал командир, и голос его был спокоен, даже равнодушен. — Ты тот, кто убил моих людей?

Владымир не ответил. Он смотрел на строй стражников, оценивал расстояние, прикидывал варианты. Десять против одного. Шансы? Плохие. Но не безнадёжные.

Командир вынул меч из ножен — медленно, торжественно, словно на параде. Поднял его, и кончик клинка указал на Владымира. Жест был красноречивее любых слов: «Ты следующий».

Владымир поднял бровь.

Не от страха. От удивления. Он ожидал чего угодно — мольбы, угроз, попыток договориться. Но не этого. Не этой холодной, самоубийственной уверенности.

— В атаку! — скомандовал командир, и стражники бросились вперёд.

Владымир хмыкнул.

Он перехватил меч — не так, как держат перед боем, а как держат перед казнью. Удобно, надёжно, привычно. И шагнул навстречу.

Первый стражник атаковал с перепугу — широко, размашисто, оставляя открытым весь левый бок. Владымир даже не стал парировать — просто скользнул в сторону, и клинок противника рассек воздух там, где только что была его голова. А потом меч Владымира вошёл в незащищённую подмышку, пробил кольчугу, разорвал мышцы, задел кость.

Стражник охнул, выронил оружие и рухнул на колени, зажимая рану. Владымир перешагнул через него, встречая следующего.

Второй был умнее. Он не лез на рожон, а прикрылся щитом, выставив вперёд копьё. Длинное, острое, с железным наконечником. Владымир мог бы отбить его, мог бы увернуться, мог бы поднырнуть под древко и ударить снизу. Но он сделал проще — рубанул по копью наискось, с такой силой, что древко переломилось, как сухая ветка. Стражник, потерявший равновесие, дёрнулся назад, и в этот момент меч Владымира вошёл ему в бедро — глубоко, надолго.

— Следующий, — тихо сказал Владымир, и в его голосе не было ни злобы, ни азарта. Только усталая, спокойная решимость.

Третий, четвёртый, пятый… Они нападали одновременно, пытаясь взять числом, окружить, задавить. Но Владымир вертелся волчком, уходя от ударов, подставляя клинок, отбивая, контратакуя. Меч его пел — ту же песню, что и у ворот, только теперь в ней слышалась грусть. Грусть по тем, кто ложился под его руку. По тем, кто не хотел умирать, но умирал.

Стены старой церкви, помнившие ещё основание Акварии, содрогались от каждого удара, долетающего с улиц. Стекло в узких стрельчатых окнах дребезжало, когда где-то далеко падали тяжёлые тела или сталкивалось оружие. Свечи, горящие перед алтарём, метались, отбрасывая пляшущие тени на лики святых, написанных на облупившемся золоте икон.

Святой отец Варфоломей стоял у распахнутых дверей и впускал всех, кто успевал добежать.

— Скорее, дети мои, скорее! — его голос, привыкший к тихим проповедям и размеренным молитвам, теперь срывался на хриплый отчаянный крик. — Господь примет каждого, кто ищет спасения!

Женщины с детьми на руках, старики, едва передвигающие ноги, лавочники в ночных колпаках, рыбаки, пахнущие вчерашним уловом, — все они текли внутрь, заполняя скамьи, проходы, углы. Кто-то падал на колени прямо у входа, не в силах идти дальше. Кто-то, обезумев от страха, лез через ограду алтаря, цепляясь за подсвечники. Кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, не видя ничего, не слыша ничего, кроме воя собственной крови в ушах.

— Закрывайте! — закричал кто-то из прихожан, выглянув в окно. — Они идут! Я видел! Они идут сюда!

Варфоломей обернулся. В просвете между домами, на главной улице, ведущей к церкви, мелькнули тени. Не одна, не две — много. Они двигались быстро, перекрывая проходы, заходя с боков, отрезая путь к отступлению.

— Закрывайте двери! — приказал старый священник, и послушники, молодые парни в грубых рясах, налегли на тяжёлые створки.

Дубовые двери сошлись с глухим утробным стуком. Засов — массивный, кованый, с рунами защиты, выбитыми ещё дедом нынешнего кузнеца — тяжело лёг на место. Кто-то из женщин заплакал. Кто-то закричал, вспоминая забытые молитвы. Кто-то просто молчал, прижимая к груди детей, и смотрел на алтарь пустыми невидящими глазами.

— Тише, — сказал Варфоломей, поднимая руки. — Тише, дети мои. Господь с нами. Он не оставит нас.

Но в его собственном голосе не было уверенности.

Он прошёл между скамьями, касаясь плеч прихожан, шепча слова утешения, крестя дрожащие головы. Женщина с младенцем, прижавшаяся к стене, подняла на него глаза — красные, опухшие, полные такого отчаяния, что у Варфоломея сжалось сердце.

— Отец, — прошептала она, — где мой муж? Он побежал к казармам, сказал, что вернётся... где он?

— Господь хранит его, дочь моя, — ответил священник, но она не поверила. Он видел это в её глазах.

— А мой сын? — спросил старик, сидевший на ступенях алтаря. Его пальцы, скрюченные артритом, судорожно сжимали деревянный крест. — Он у порта был, на ночной смене... я не знаю...

— Молись, — сказал Варфоломей, положив руку ему на плечо. — Молись, и Господь услышит.

— Господи, прости нас, — зашептал старик, закрывая глаза. — Прости за грехи наши, за послушание, за трусость... Господи, спаси и сохрани...

Его шёпот подхватили другие. Сначала тихо, нерешительно, потом громче, отчаяннее. Сотни голосов слились в один — стонущий, плачущий, молящий. Слова молитв путались, обрывались, тонули в рыданиях. Кто-то просил прощения у предков, забытых богов, которым перестали кланяться много лет назад. Кто-то взывал к морю, к ветру, к самой тьме за окнами. Кто-то просто кричал, не в силах больше держать в себе этот первобытный животный ужас.

— Молитесь, — повторил Варфоломей, обходя церковь по кругу. — Молитесь, и свет снизойдёт на вас. Очиститесь от скверны, откройте сердца...

И тут он увидел её.

Она сидела в последнем ряду, у самой стены, там, куда почти не доставал свет свечей. В белом платке, расшитом серебряной нитью — такой тонкой, что узор казался живым, дышащим. Платком были прикрыты волосы, но одна прядь, чёрная, как смоль, выбилась наружу и лежала на плече, блестя в полумраке.

Она не молилась. Не плакала. Не сжимала в руках икону или крест. Она просто сидела, сложив ладони перед собой — красивые тонкие руки с длинными изящными пальцами, — и смотрела на алтарь. Её лицо, освещённое дрожащим огоньком свечи, было прекрасным той особенной, нечеловеческой красотой, от которой захватывает дух. Гладкая бледная кожа, точеные скулы, губы, тронутые лёгкой едва заметной улыбкой. И глаза — глубокие, синие, как море в ясный полдень, как небо над Акварией в день большого праздника.

Варфоломей подошёл ближе. Она не обернулась, не взглянула на него — только продолжала смотреть вперёд, на распятие, на свечи, на тени, пляшущие на стенах.

— Дитя моё, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. — Откуда ты?

Она опустила ладони. Медленно, плавно, как опускаются волны во время отлива. И посмотрела на него.

Варфоломей почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не от страха — нет. От красоты. От той древней, первозданной красоты, перед которой меркнут все земные радости и печали. Её глаза смотрели на него, и в них не было ни злобы, ни жестокости, ни даже той холодной отстранённости, которую он ожидал увидеть. Там была боль. Древняя, невыносимая боль, которую нельзя утолить молитвами, нельзя смыть слезами, нельзя искупить жертвами.

— Почему вы, люди, такие жадные? — спросила она, и голос её зазвучал, как колокол под водой — глухо, мелодично, пронзительно.

В этом голосе было всё. И шум прибоя, и крики чаек, и песни, которые поют девы в лунные ночи, уходя на глубину. И боль от потерянных сестёр, и ярость от содранной чешуи, и тоска по дому, в который ей больше никогда не вернуться.

Варфоломей отшатнулся. Рука его, лежавшая на посохе, задрожала. Он понял. Всё понял — по глазам, по голосу, по этой нечеловеческой, пугающей красоте.

— Морская дева, — прошептал он, и слова эти, сказанные вслух, повисли в воздухе, как приговор.

Казарма пылала.

Не огнём — боем. Крики раненых, лязг металла, глухие удары топора о щиты — всё смешалось в один сплошной, чудовищный гул. От него закладывало уши и кружилась голова. Громорук стоял в центре двора, и вокруг него, как сухие листья в осеннем вихре, кружились тела. Секира его пела — низко, страшно, и каждый её взмах уносил чью-то жизнь или здоровье.

— Не отступать! — заорал командир казармы, прячась за спинами своих солдат. — Держать строй!

Но строй рассыпался. Слишком силён был крагг, слишком быстра Владлина, слишком неотвратим Морок. Ледяные шипы, вылетавшие из рук девушки, находили цели там, куда не доставала секира. Зелёные вспышки магии Морока выбивали стражников из строя, заставляя их падать замертво, даже не вскрикнув.

— Последние! — крикнул Громорук, рубя сплеча. — Добиваем!

Владлина подняла руки, и холод, исходящий от её ладоней, стал плотным, почти осязаемым. Она направила его вперёд, в гущу стражников, и те, кто ещё стоял на ногах, замерли, облепленные инеем, не в силах пошевелиться.

Громорук прошёлся по ним, как палач по приговорённым. Короткие, точные удары — без боли, без страданий, только тишина.

А потом раздался вопль.

Не человеческий. Не звериный. Иной — такой, от которого стынет кровь в жилах, а сердце пропускает удар. Он пришёл со стороны центра города — высокий, пронзительный, полный такой боли и ярости, что, казалось, сами стены содрогнулись.

Владлина узнала его. Не голос — чувство. Тот самый зов, который всегда, с детства, заставлял её бросаться на помощь, не думая, не раздумывая, не слушая доводов рассудка.

— Братишка! — закричала она, и в этом крике было всё: и страх, и любовь, и та древняя, неистребимая связь, которая бывает только между близнецами, рождёнными под одной звездой.

Она рванулась к воротам.

— Стой! — заорал Громорук, но она не слышала. — Владлина, стой, мать твою! Там...

Она уже скрылась в проёме, и только тени метнулись за ней, провожая в темноту.

— Владлина! — рявкнул крагг, но эхо его голоса ударило в пустоту.

Громорук прорычал что-то нечленораздельное, ударил секирой оземь так, что искры посыпались, и обернулся к Мороку. Тот стоял неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел туда, где исчезла девушка. Зелёный свет в его руке угас.

— Морнэмир! — заорал Громорук, и эльдар, только что отбивавшийся от двух стражников, обернулся. — Бери руководство на себя! Десять служивых — и продолжайте зачистку!

— Что происходит?! — крикнул Морнэмир, но Громорук уже не слушал.

— Морок, остаёшься здесь! — приказал крагг, подхватывая секиру. — Прикрываешь отход!

Морок не ответил. Только кивнул — коротко, почти незаметно. Ворон на его плече каркнул, разворачиваясь в сторону центра города.

— Добровольцы — за мной! — рявкнул Громорук, и четверо из отряда — двое боргунов, человек и молодой эльдарец — шагнули вперёд.

Они побежали следом за Владлиной.

Морнэмир остался во дворе казармы, глядя им вслед. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось гримасой недоумения и злости.

— Да что, бездна вас забери, происходит?! — крикнул он в пустоту, но никто не ответил.

Тем временем на стенах казармы, на маячной башне, Мориэнта заметила движение. Громорук и его группа выбежали из ворот и скрылись в переулке. Владлины с ними не было. Она ушла раньше — одна, в темноту, туда, откуда доносился тот самый леденящий душу вопль.

— Меняем план, — сказала Мориэнта двум лучникам, оставшимся с ней. — Вы продолжаете. Прикрываете казарму, не даёте им опомниться. Я — за ними.

— Но, командир... — начал было один, но она не дала ему договорить.

— Выполнять.

И она спрыгнула с маяка.

Лучники подбежали к краю, вглядываясь в темноту, но Мориэнта уже исчезла — приземлилась на крышу соседнего дома, перекатилась, вскочила и побежала. Прыжок — и она на следующей крыше. Ещё прыжок — и тени поглотили её.

— Чтоб я ещё раз... — выдохнул один из лучников.

— Работаем, — перебил второй. — Она знает, что делает.

А Мориэнта бежала. Над городом, над крышами, над головами бегущих и сражающихся. Ветер свистел в ушах, луна мелькала между тучами, и где-то впереди, в центре Акварии, её ждал бой. Не её бой. Но она хотела его видеть.

Площадь перед городским советом превратилась в арену.

Десять тел лежали у ног Владымира, истекая кровью, которая текла по камням, собиралась в чёрные лужи, пахла железом и смертью. Он стоял среди них, тяжело дыша. Меч в его руке был обагрён алым, рукоять — скользкая от пота и собственной крови на ладонях. Но он не смотрел на павших. Его взгляд был устремлён вверх — на ступени, где ждал последний.

Командующий.

Он спускался медленно, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине, повисшей над площадью. Плащ, когда-то белый, теперь был серым от пыли и копоти. Кираса блестела в свете догорающих факелов, золотая инкрустация на эфесе меча ловила отблески огня. Он был стар — седина в бороде, морщины у глаз, руки, видавшие сотни боёв, — но в нём чувствовалась сила. Та сила, которая не уходит с годами, а копится, как напряжение перед грозой.

— Десять, — сказал командующий, останавливаясь в пяти шагах от Владымира. — Десять моих лучших воинов. И ни одного мёртвого? — Он склонил голову, разглядывая тела. — Ты щадил их.

— Они живы, — ответил Владымир. — Но больше не воины.

— Живы. — Командующий усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, хищное. — Ты считаешь, что жизнь без оружия — это жизнь? Что, истекая кровью на булыжниках, они будут благодарить тебя за милосердие?

— Они увидят рассвет.

— А я? — Командующий вынул меч из ножен.

Клинок вышел медленно, торжественно, как выносят знамя перед битвой. Длинный, узкий, с идеальным балансом, он блеснул в свете факелов, и на лезвии Владымир увидел своё отражение — усталое, грязное, но готовое.

— Ты тоже увидишь рассвет, — сказал Владымир. — Если отступишь.

Командующий рассмеялся. Резко, горько, надрывно — так смеются люди, которые уже всё решили и не ждут пощады.

— Отступить? — Он поднял меч, и кончик клинка указал на Владымира. — Сорок два года я защищал этот город. Сорок два года я смотрел, как умирают мои солдаты, как плачут вдовы, как дети остаются без отцов. И теперь, когда враг у ворот, ты предлагаешь мне отступить?

Он шагнул вперёд. Владымир поднял меч.

— Я предлагаю тебе выжить.

— Выжить? — Командующий усмехнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Владымир видел у безумцев перед смертельной схваткой. — Я слишком стар, чтобы выживать. Я здесь, чтобы умереть.

Он атаковал.

Это был не удар — это была буря. Меч командующего обрушился на Владымира с такой скоростью, что тот едва успел поднять клинок для блока. Металл заскрежетал о металл, искры брызнули во все стороны, и Владымир почувствовал, как дрожит рукоять в его ладони.

— Быстро, — выдохнул он, отступая.

— Медленно, — ответил командующий, и его меч описал дугу, целя в бок.

Владымир ушёл в сторону, клинок просвистел в дюйме от его кирасы, разрезав воздух. Он попытался контратаковать, но командующий уже был в другом месте — кружил, как волк, и его глаза, холодные, расчётливые, не отпускали жертву ни на мгновение.

Второй удар пришёлся в плечо. Владымир блокировал, но сила удара была такой, что его колени подогнулись. Он едва удержался на ногах, отступил, поскользнулся в луже крови и чуть не упал.

— Ты силён, — сказал командующий, кружа вокруг него. — Но ты медлителен. Ты думаешь. А в бою думать некогда.

— Я заметил, — ответил Владымир, вытирая пот со лба.

Командующий атаковал снова. Серия ударов — быстрых, точных, смертоносных — обрушилась на Владымира, как лавина. Он отбивал, уклонялся, отступал, но каждый следующий удар был ближе, опаснее, неотвратимее.

Клинок командующего скользнул по наручу, оставив глубокую царапину на металле, и вонзился в наплечник. Владымир почувствовал, как лезвие впивается в плечо, как по руке течёт что-то тёплое и липкое. Кровь.

— Первая кровь, — сказал командующий, отступая на шаг. — Моя.

— Не последняя, — ответил Владымир, сжимая меч.

Он атаковал. Впервые за этот бой — не защищался, не уклонялся, не ждал. Он пошёл вперёд, и его меч запел — низко, страшно, как поют клинки перед смертью. Удар — и командующий едва успел блокировать. Ещё удар — и тот отступил. Третий — и его плащ, белый когда-то, разорвался на плече.

— Хорошо, — выдохнул командующий, и в его глазах загорелся азарт. — Хорошо!

Они сошлись в центре площади, и бой превратился в танец. Танец смерти, где каждый шаг мог стать последним, каждый взмах клинка — прощанием с жизнью. Мечи встречались снова и снова, высекая искры, оставляя зарубки на металле, и воздух наполнился звоном стали, хриплым дыханием, запахом крови и железа.

Площадь перед зданием городского совета замерла.

Десять стражников, которых Владымир уложил за считанные минуты, лежали на мостовой, словно тряпичные куклы, брошенные небрежной рукой великана. Кто-то ещё дышал — хрипло, прерывисто, с присвистом вырывающегося из пробитых лёгких воздуха. Кто-то уже не дышал. Кровь, тёплая, липкая, растекалась по камням, собиралась в лужи, отражала далёкие огни пожаров.

Владымир стоял в центре этого кровавого озера, и его меч, опущенный к земле, капал алым. Дыхание его было ровным — только лёгкая испарина на лбу да дрожь в пальцах выдавали, чего ему стоила эта битва. Он смотрел наверх, на ступени, где стоял последний, кто ещё осмеливался преградить ему путь.

Командир городской стражи. Седая борода, плащ, ещё час назад белый как первый снег, теперь серый от пыли и копоти. Глаза — стальные, цепкие, прожившие слишком долгую жизнь, чтобы бояться смерти.

— Ты убил моих людей, — сказал командир, и голос его не дрогнул.

— Они не хотели сдаваться, — ответил Владымир.

— Они выполняли приказ. Мой приказ.

— Значит, плохой был приказ.

Командир усмехнулся — сухо, безрадостно. Медленно, словно нехотя, он вынул меч из ножен. Клинок, длинный, узкий, с золотой инкрустацией на гарде, тихо звякнул, выходя на свет. Это был не парадный клинок — такие дарят за выслугу лет. Это был боевой меч, прошедший не одну войну, помнивший вкус крови и звон вражеской стали.

— Я начал служить городу, когда тебя ещё не было на свете, — сказал командир, спускаясь по ступеням. — Я видел, как приходят и уходят завоеватели. Они обещают мир, а приносят смерть. Они обещают свободу, а приносят цепи. — Он остановился в десяти шагах от Владымира. — И все они кончали одинаково. Здесь. На этой площади.

— Я не завоеватель, — сказал Владымир.

— Все вы так говорите.

Они замерли. Два воина, два меча, две судьбы, сошедшиеся на этой площади, чтобы решить, кому жить, а кому умереть.

Командир атаковал первым.

Владымир ожидал, что старик будет медленным — но ошибся. Клинок командира вылетел вперёд со скоростью змеиного броска, целя в горло. Владымир едва успел подставить лезвие, и удар пришёлся в гарду, выбив сноп искр, ослепивших его на мгновение.

— Быстро, — выдохнул Владымир, отступая на шаг.

— Я не всегда был стариком, — ответил командир, и вторая атака последовала сразу за первой.

Он рубанул снизу, целя в незащищённый живот. Владымир отбил — но удар был такой силы, что его собственный клинок едва не вылетел из руки. Он шагнул назад, восстанавливая равновесие, и в этот момент командир нанёс третий удар — колющий, прямой, в грудь.

Владымир ушёл в сторону, и клинок командира, просвистев в дюйме от его плеча, вонзился в деревянный столб, поддерживающий навес у входа в совет. Древесина треснула, оружие застряло на мгновение — достаточно, чтобы Владымир успел отступить на безопасное расстояние.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только уважение.

— Я не закончил, — ответил командир, вырывая меч из столба.

Они сошлись снова.

Клинки встречались раз за разом, высекая снопы искр, и звон металла разносился по площади, отражаясь от стен домов, пугая птиц, заставляя дрожать стёкла в окнах. Владымир наступал — но командир не отступал. Он встречал каждый удар, парировал, уклонялся, контратаковал.

Его техника была старой — той, которую уже не преподают в академиях, которую забыли, которую вытеснили более эффективные, более жестокие стили. Но в этой старости была своя сила. Каждое движение командира было выверено годами, каждое — смертельно.

— Ты медлишь! — заорал командир, рубя сплеча. — Почему?

— Я не хочу тебя убивать! — ответил Владымир, отбивая удар.

— Придётся!

Командир резко взметнул меч вверх и обрушил его вниз, целя в макушку. Владымир ушёл в сторону, и клинок, описав дугу, вонзился в мостовую, выбив сноп камней. Командир рванул меч на себя, вырвал его, и осколки гранита брызнули в стороны, хлестнув Владымира по лицу.

Тот отшатнулся, зажмурился на мгновение — и этого мгновения командиру хватило.

Удар пришёлся в плечо. Клинок, скользнув по наплечнику, рассёк кожу, и Владымир почувствовал, как горячая кровь заливает руку.

— Первая кровь, — сказал командир, отступая.

Владымир взглянул на плечо. Рана была неглубокой — но она была. Первая за этот бой. И, возможно, не последняя.

— Теперь я не буду сдерживаться, — тихо сказал он, поднимая меч.

— Только на это и рассчитывал, — ответил командир.

Площадь перед зданием городского совета превратилась в арену. Двое — молодой воин в потемневшем от крови доспехе и седой командир в разорванном плаще — кружили друг напротив друга, и между ними не было места ни словам, ни сомнениям, ни пощаде.

Командир атаковал первым.

Он не был похож на старика. Его клинок, длинный и узкий, пел в воздухе, высекая искры, и каждый удар был смертельным. Владымир отбил первый, отступил на шаг, принял второй на ребро щита — дерево треснуло, металлическая оковка погнулась. Третий удар пришёлся в плечо — Владымир едва успел уйти, и лезвие скользнуло по наплечнику, срывая заклёпки.

Кровь брызнула из рассечённой кожи, заливая руку.

— Хорошо, — прохрипел Владымир, и это было единственное слово, которое он произнёс за весь бой.

Он перешёл в атаку.

Его меч — новый, купленный в Акварии, ещё не знавший его руки — вдруг запел. Не так, как пел в тренировках, а по-другому — низко, яростно, хищно. Владымир рубанул справа — командир едва успел подставить клинок, и от удара его отбросило на два шага. Владымир рубанул слева — командир отступил, и его плащ, зацепившись за угол здания, с треском разорвался.

— Не убежишь! — прорычал Владымир, и в его голосе не было ничего человеческого — только ярость, голод, жажда убивать.

Они столкнулись в центре площади, и их клинки заскрежетали, высекая снопы искр. Владымир напирал, командир отступал — ещё шаг, ещё, ещё. Спина старика коснулась холодной стены дома, и выхода не было.

— Умри! — закричал Владымир, занося меч для последнего удара.

Командир ушёл в перекат. Меч Владымира вонзился в камень там, где только что была голова старика, и клинок зазвенел, вибрируя, как струна.

— Не сегодня, — выдохнул командир, вскакивая на ноги.

Его ответный удар был быстрым, как укус змеи. Владымир не успел ни отбить, ни уклониться — лезвие вошло в бок, туда, где доспех был тоньше всего, и Владымир закричал. От боли, от ярости, от бессилия. Кровь хлынула из раны, заливая доспех, капая на мостовую.

Он упал на одно колено, зажимая рану рукой.

Командир стоял над ним, тяжело дыша. Его меч, обагрённый кровью, дрожал в руке.

— Вставай, — сказал он. — Я не убиваю лежачих.

Владымир поднял голову. Глаза его, чёрные от боли и ярости, смотрели на старика. В них не было страха. Не было мольбы. Только обещание.

Он встал.

Медленно, опираясь на меч, выпрямился. Кровь текла по ноге, заливала сапог, оставляя на камнях красный след. Но он стоял. Стоял и смотрел.

— Последний удар, — сказал командир.

— Да, — ответил Владымир.

Они бросились друг на друга одновременно.

Клинки встретились в воздухе, и звон металла разнёсся над площадью, заглушая шум битвы, заглушая крики умирающих, заглушая всё. Владымир рубанул — командир отбил. Командир кольнул — Владымир ушёл. Они кружили, наскакивали, отступали, и в этом танце смерти не было ни красоты, ни благородства — только грязь, пот, кровь и железо.

Командир выдохся первым.

Он был стар. Его лёгкие не справлялись, сердце колотилось как бешеное, руки дрожали от напряжения. Он пропустил удар — не смертельный, но достаточно сильный, чтобы отбросить его назад. Владымир наседал, и старик отступал, теряя равновесие, падая, поднимаясь, снова отступая.

— Сдавайся! — закричал Владымир, и в его крике было не торжество, а отчаяние. — Сдавайся, старик!

— Никогда! — ответил командир и бросился вперёд с последней, отчаянной атакой.

В этот миг мир сузился до лезвий. Командир целил в горло — рубящий, неудержимый удар. Владымир не стал закрываться. Он шагнул вперёд, принимая клинок старика на наплечник — металл взвизгнул, но выдержал, — и его собственный меч, описав короткую, смертоносную дугу, вошёл в бок командира. Точно между пластинами кирасы, туда, где доспех был тоньше всего.

Клинок вошёл без звука — только мягкий, влажный хруст разрываемой плоти.

Командир охнул. Выронил меч. Упал на колени.

Он смотрел на Владымира снизу вверх, и в его глазах, серых, усталых, не было ни страха, ни боли — только удивление. Словно он не верил, что это происходит на самом деле.

Владымир стоял над ним, тяжело дыша. Меч в его руке дрожал.

— Я не хотел, — сказал он.

Командир не ответил. Он упал на спину и замер. Глаза его смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота, которая наступает, когда жизнь уходит.

Владымир опустил меч.

Кровь капала с клинка на мостовую, и в этой тишине, наступившей после боя, каждый удар капли был слышен, как удар колокола.

Он смотрел на тело командира и не мог отвести взгляд. Этот человек мог бы быть его другом. В другой жизни. При других обстоятельствах.

Каэл'тур прошёл мимо поединка, не удостоив его даже взглядом. Он знал, что командир справится. Он знал, что Владымир умрёт. Это была лишь формальность — последняя, предсмертная судорога города, который уже не принадлежал себе.

Абиссар поднялся по ступеням и остановился перед дверями городского совета. Дубовые створки, окованные железом, с вырезанными на них древними рунами защиты — теми самыми, что должны были уберечь это место от врагов.

Каэл'тур усмехнулся.

Он поднял ладонь, и в ней загорелось пламя — не красное, не оранжевое, а синее, глубокое, как бездна, из которой он пришёл. Оно пульсировало, росло, становилось всё ярче, всё горячее.

— Прощайте, — сказал он, и синее пламя вырвалось из его руки, ударив в двери.

Дерево застонало. Металл зашипел. Руны, вырезанные на створках, вспыхнули, пытаясь сопротивляться, но синее пламя было сильнее. Оно сжигало магию защиты, как огонь сжигает бумагу, — безжалостно, неотвратимо, окончательно.

Двери почернели, покрылись трещинами и рассыпались. В проёме показался зал совета — пустой, тёмный, пахнущий пылью и страхом.

Каэл'тур улыбнулся. Злорадно, победно.

И в этот момент — вопль.

Он раздался откуда-то сбоку, из-за угла, из темноты, где не было ничего, кроме пустых улиц и мёртвых домов. Вопль был нечеловеческим — низким, утробным, полным такой боли, такой ярости, такого голода, что Каэл'тур, видавший многое на своём веку, замер.

Он обернулся.

Владымир обернулся.

Умирающий на мостовой командир приподнял голову и застыл.

Из переулка выползало нечто.

Оно было огромным — выше любого из них в два раза, даже стоя на четвереньках. Тело, когда-то гибкое и изящное, теперь превратилось в груду иссохшей, серой плоти, обтянутой кожей, которая трескалась при каждом движении, обнажая чёрные, блестящие мышцы. Руки, длинные, неестественно вытянутые, заканчивались когтями — кривыми, грязными, длиной в ладонь, — которые царапали камень, оставляя глубокие борозды.

Хвоста не было. Там, где когда-то переливалась чешуя, зияла рваная рана, затянутая грубой келоидной тканью.

Когда тварь выползла ближе, Владымир смог разглядеть лицо.

Оно было самым страшным. Вытянутым, как у ящерицы, с широкими скулами и впалыми щеками. Глаза — чёрные, без белков, без зрачков, без единого проблеска сознания. Волосы, редкие, сальные, висели на голове жалкими клочьями, не скрывая лысину, покрытую твёрдыми, как кость, наростами. Рот был растянут в ширину почти до ушей, и в нём, в несколько рядов, росли зубы — острые, загнутые внутрь, чтобы вцепиться и не отпускать.

Она ползла. Медленно, тяжело перебирая руками, волоча за собой нижнюю часть тела, которая, казалось, уже не слушалась. Но в этом движении не было слабости. Была смерть.

Владымир и командир, забыв о только что закончившемся поединке, отступили друг от друга. Они двигались синхронно, как будто всю жизнь сражались бок о бок, — расходясь в стороны, чтобы атаковать монстра с двух флангов.

Но монстр не смотрел на Владымира.

Её чёрные, пустые глаза были устремлены на командира.

Она ползла за ним. Не обращая внимания на Владымира, на его меч, на его готовность к бою, она двигалась к старику, который лежал на мостовой в луже собственной крови, прижимая рукой рану.

— Не атаковать, — голос Каэл'тура прозвучал тихо, но Владымир услышал его сквозь шум в ушах.

— Что?! — он обернулся к абиссару.

— Не атаковать, — повторил Каэл'тур, и в его голосе была сталь. — Это не твоя добыча. Смотри.

Владымир хотел возразить, хотел крикнуть, что не может стоять и смотреть, как монстр убивает человека, который всего минуту назад пытался убить его. Но что-то в голосе Каэл'тура, в его взгляде, устремлённом на тварь, заставило его замереть.

Он принял приказ. Сквозь зубы, сквозь ярость, сквозь всё, что кричало в нём: «Спаси!» — он замер.

Монстр подползла к командиру. Тот смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, серых, усталых, был страх.

— Ты... — прошептал он. — Ты та, кого мы...

Она не дала ему договорить.

Её рука, иссохшая, страшная, метнулась вперёд и схватила командира. Монстр поднесла его голову к своему рту. Зубы, острые, загнутые внутрь, сомкнулись на шее. Раздался влажный, чавкающий звук — и голова отделилась от тела.

Владымир отвернулся.

Его вырвало прямо на мостовую, в лужу крови, смешанную с грязью и пеплом. Он стоял на четвереньках, и тело его сотрясала рвота.

Каэл'тур не отвернулся.

Он смотрел. На то, как монстр жуёт голову командира, как кровь течёт по её подбородку, как чёрные, пустые глаза не видят ничего, кроме следующей цели. Он смотрел и ждал.

— Ещё... — сказала монстр, и голос её — низкий, вибрирующий — прозвучал в тишине площади, как похоронный звон. — Ещё... живы...

Она отбросила то, что осталось от головы командира, и повернулась. Не к Владымиру. Не к Каэл'туру. К церкви. Туда, где в стенах старого собора молились люди.

— Она идёт туда, — сказал Каэл'тур, и в его голосе не было удивления.

— Мы должны остановить её, — выдохнул Владымир, вытирая рот.

— Нет. — Каэл'тур покачал головой. — Не мы.

Монстр двинулась вперёд. Медленно, тяжело, волоча тело, которое когда-то было прекрасным. Она шла к церкви. К людям. К тем, кто сдирал с неё чешую, кто бросал её в кувшины, кто убивал её сестёр.

— Она имеет на это право, — тихо сказал Каэл'тур.

Владымир смотрел ей вслед и не мог пошевелиться. Впервые в жизни он не знал, что делать. Впервые в жизни он не был уверен, что прав.

А над Акварией, над этим умирающим и рождающимся заново городом, занимался рассвет. Бледный, серый, предвестник нового дня.

Дня, в который у них не было права проиграть.

Святой отец Варфоломей смотрел на девушку, стоявшую перед ним, и не мог отвести взгляд. Его рука, поднятая для крестного знамения, замерла, пальцы мелко дрожали. Он перекрестил её — раз, другой, третий, — но ничего не произошло. Дева не исчезла. Не закричала от боли.

Она стояла и смотрела на него своими глубокими синими глазами, и в них не было ни злобы, ни ненависти — только печаль.

— Господи, помилуй нас, грешных, — прошептал священник, опуская руку.

В церкви началась паника.

— Выпустите нас! — закричала женщина, прижимая к груди ребёнка. — Она ведьма! Она проклянёт нас всех!

— Откройте двери! — заорал мужчина, бросаясь к выходу.

Он схватился за дверную ручку, дёрнул — дверь не поддалась. Дёрнул сильнее, и в тот же миг вскрикнул, отшатнувшись. Из щелей, из-под порога, из трещин в дереве полезли муравьи. Чёрные, блестящие, кусачие. Они уже покрывали его руки, шею, лицо, впивались в кожу. Человек закричал, сбивая их с себя, но муравьёв становилось всё больше.

— Что происходит?! — завопила старуха у алтаря.

И тогда в окна влетели вороны. Чёрные, огромные, с блестящими глазами, они кружили под потолком, били крыльями по головам, клевали в макушки и плечи. Кто-то упал, закрывая голову руками. Кто-то, обезумев, бросился к алтарю, сбил подсвечники — горячий воск потек по камню.

— Тише, дети мои! Во имя Господа, успокойтесь! — закричал Варфоломей, поднимая руки.

Но его никто не слушал.

Юмара стояла посреди этого хаоса, и лицо её было спокойным. Слишком спокойным. Она медленно подняла руки к голове, пальцы коснулись платка — белого, расшитого серебром.

— Почему вы так поступили? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, но слышали все.

Платок упал на пол. Волосы — чёрные, длинные, тяжёлые — рассыпались по плечам, и в свете свечей они блестели, как вороново крыло. Люди замерли. Даже вороны притихли, усевшись на балки.

— Неужели вы настолько жадные? — Юмара сделала шаг к святому отцу.

Она шла медленно, босая, по холодному камню; белое платье струилось за ней, как морская пена. Люди расступались, прижимаясь к стенам, падая на колени.

— Вы сдирали с нас чешую, — говорила она без гнева, но с болью. — Бросали живьём в кувшины, чтобы красить жемчуг. Убивали наших детей, когда они подплывали слишком близко к берегу. — она остановилась в трёх шагах от святого отца. — А теперь вы молитесь. Кому? Богам, которые вас не слышат?

— Замолчи, ведьма! — закричала из толпы женщина. Мать Искры. Она расталкивала прихожан локтями, её красное лицо было искажено яростью. — Не смей осквернять храм! А ну выпусти нас!

— Не ведьма я, — тихо сказала Юмара, поворачиваясь к ней. — Морская дева.

Слова эти ударили, как гром. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

А потом кто-то — старик, сидевший у алтаря, — вдруг закричал, падая на колени:

— Это она! Та, кого мой дед видел у рифов! Прости нас, прости!

И люди бросились к ней. Не с ножами — с мольбами. Падали ниц, протягивали руки, плакали, просили прощения. Та, что только что проклинала, била себя в грудь и выла. Старик полз на четвереньках, цеплялся за подол её платья: «Прости, прости, прости».

Юмара смотрела на них, и в её глазах стояли слёзы. Не от умиления — от жалости. Она видела их страх, их готовность унизиться перед кем угодно, лишь бы выжить.

— Не вы мне нужны, — сказала она твёрже. И повернулась к Варфоломею. — А вы, святой отец.

Тот побледнел. Лицо его стало белым, как полотно.

— А что святой отец сделал не то? — не унималась мать Искры, поднимаясь с колен. В её голосе слышалась истерика.

Юмара посмотрела на неё долго и тяжело — так, что та опустила глаза.

— Всё с него началось, — сказала дева.

И в тот же миг снаружи раздался вопль. Нечеловеческий — низкий, утробный, полный такой боли, такой ярости и такого голода, что стёкла в окнах задрожали, а свечи на алтаре погасли.

Варфоломей схватился за сердце. Лицо из белого стало серым, пепельным.

— Оно выбралось из моря, — прошептал он. — Оно выбралось… то, кого мы запечатали тогда. С его жертвы всё началось.

Он посмотрел на мать Искры. У той глаза расширились, лицо дёрнулось — и она вдруг осела на пол, потеряв сознание. Когда-то, двадцать лет назад, это «оно» утащило её мужа в ночном приливе. Она узнала этот крик.

Кто-то из прихожан бросился к ней, но Юмара уже повернулась к дверям.

— Поздно, — сказала она. — Поздно молиться. Поздно просить. Оно идёт.

И в церкви снова зазвучали крики, и молитвы, и плач. А где-то там, за стенами, по мокрой мостовой, оставляя кровавые следы, ползло то, что когда-то было прекрасным.

Владлина бежала. Она сметала всё на своём пути — магия вырывалась из её рук, не спрашивая разрешения, не зная пощады. Ледяные шипы вонзались в стены, в столбы, в тела тех, кто ещё пытался сопротивляться. Но сопротивляющихся было мало. Город пал.

Она выскочила на площадь перед городским советом и замерла.

Трупы. Много трупов. Десять стражников, разбросанных по мостовой, и один — в богатой кирасе, с разорванным плащом, без головы. Над ним стояли Владымир и Каэл'тур. Оба смотрели на тело, и в их молчании было что-то тяжёлое, давящее.

— Владлина! — Каэл'тур обернулся первым. Его глаза, золотые в свете факелов, внимательно осмотрели её — грязную, растрёпанную, в крови, но живую. — В канализации что-то случилось?

Владлина подбежала к брату, упала перед ним на колени, обняла. Владымир положил ладонь на её голову, и она прижалась к его руке, как кошка, ищущая тепло.

— Морскую деву нашли, — сказала она, поднимая глаза на Каэл'тура. — Но другую.

— Другую? — переспросил он.

— Не ту, которую мы спасли. Другую. Старую. Очень старую. — Владлина встала, отряхивая колени. — Она выползла из канализации. Я видела её, когда бежала к вам. Она… — Владлина запнулась, вспоминая. — Она страшная. И большая. И она шла сюда.

— Сюда? — Владымир нахмурился.

— К командующему, — сказал Каэл'тур. — И она его нашла.

Он кивнул на обезглавленное тело.

Владлина посмотрела на труп, на лужу крови, на следы, ведущие от переулка, и её лицо стало белым.

— Она убила его?

— Сожрала, — поправил Каэл'тур. — И пошла дальше.

— Куда?

Каэл'тур посмотрел на восток. Там, за крышами домов, над шпилями старой церкви, занимался рассвет. Бледный, серый, холодный.

— В церковь, — сказал он.

Владлина и Владымир переглянулись.

— По всей видимости, эта дева отличается от остальных, — задумчиво проговорил Каэл'тур, потирая подбородок. — Раз напала на командующего… Неужели она знает тех, кто всё это начал?

Он посмотрел на церковь, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли страх.

— Она пошла туда, — сказал он.

— Но там же освящённая земля, — приподняла бровь Владлина. — Для твоей природы это опасно. Ты не сможешь войти.

— Не спорю, — усмехнулся Каэл'тур. — Ноги обожжёт, но я не растаю. — Он повернулся к ним. — Владымир, Владлина — захватывайте центр. Зачистите оставшихся. А я — в церковь.

— Один? — спросил Владымир.

— Один, — ответил Каэл'тур. — Это не ваша война. И не мой бой. — Он поправил плащ и шагнул вперёд. — Но я должен это увидеть.

Он пошёл. Быстро, широким шагом, не оглядываясь.

Владымир и Владлина смотрели ему вслед, пока его фигура не скрылась за углом.

— Он справится? — спросила Владлина.

— Он абиссар, — ответил брат. — Он всегда справляется.

Они повернулись к площади, к телам, к городу, который ещё не знал, что война для него почти закончена.

— Работаем, — сказал Владымир.

Монстр оказалась у дверей церкви.

Она поднялась на вытянутые руки — впервые за этот долгий, страшный путь — и замерла перед распахнутыми створками. Её тень, чудовищная, искореженная, упала на каменный пол, накрыв собой и молящихся, и святого отца, и Юмару. В её глазах, чёрных, пустых, не было ничего — только голод, боль и тьма, которая не знает пощады.

Она занесла руку для удара.

И в этот момент — вспышка.

Стены церкви озарились золотым светом. Руны, вырезанные на камне много веков назад, загорелись, засияли, и невидимая сила ударила в монстра, отбросив его назад. Она завыла — страшно, пронзительно, так, что стёкла в окнах лопнули, а свечи, зажжённые прихожанами, погасли.

— Оно не войдёт, — прошептал кто-то из толпы. — Руны защищают нас. Мы спасены.

Но Юмара покачала головой.

— Она пришла за вами, святой отец, — сказала она, глядя на Варфоломея. — Не за ними. За вами.

Святой отец побледнел. Его лицо, и без того серое, стало пепельным, мёртвым. Он отступил на шаг, прижался спиной к алтарю, но бежать было некуда.

— Скажите людям правду! — закричала Юмара, и в её голосе, таком мелодичном ещё минуту назад, теперь зазвучала сталь. — Скажите, что вы сотворили!

— Замолчи! — завопил Варфоломей, ударяя посохом об пол. Глаза его, серые, выцветшие, налились кровью. — Замолчи, тварь! Это вы нечистые! Ваша нимфа соблазнила нашего багисарца, а потом вы начали соблазнять нас! Вы ничем не отличаетесь от...

— Не наша матерь хотела оказаться под багисарцем! — закричала Юмара, и её голос перекрыл голос священника. — Он принудил её! Он взял её силой, а когда она родила нас, вы — вы, люди, вы, слуги его — вы сотворили с ней такое, что она теперь смерти вашей хочет! Это вы — зло, — сказала Юмара, и в её голосе не стало больше ни боли, ни печали — только ярость. — Не мы.

Она повернулась к дверям, к монстру, который всё ещё бился о невидимую стену, оставляя на ней кровавые следы.

— Давай! — крикнула она.

И птицы, сидевшие на карнизах, на крышах, на деревьях, сорвались с мест.

Вороны, галки, чайки — сотни, тысячи птиц — ринулись к церкви. Они бились в стены, в окна, в двери, и там, где их клювы и когти касались камня, руны гасли, трескались, рассыпались.

Барьер падал.

Монстр, почувствовав это, завыла с новой силой. Она била рукой по стенам, и камень крошился, осыпался, открывая проход.

— Нет! — закричал святой отец. — Нет, остановите её! Остановите!

Но никто не двинулся с места.

Люди смотрели на него, на Юмару, на стены, которые рушились. И в их глазах был страх.

— Вы сделали это, — сказала женщина, та самая, что только что проклинала Юмару. — Вы, святой отец. Вы начали всё это.

Варфоломей хотел ответить, но не успел.

Крыша рухнула.

Монстр смотрел внутрь церкви.

В центре Акварии, в роскошном кабинете городского совета, хозяин города метался от стены к стене.

Золото. Мешки с золотом лежали на столе, на полу, на подоконниках. Он сгребал его дрожащими руками, ссыпал в мешки, перевязывал, бросал — и снова хватал. Его лицо, когда-то ухоженное, с холёной бородкой и масляными глазами, теперь было перекошено страхом. Он бормотал что-то себе под нос, проклинал стражу, проклинал заговорщиков, проклинал тот день, когда согласился стать правителем этого проклятого города.

— Ничего, ничего, — шептал он, завязывая очередной мешок. — У меня есть деньги. Я куплю новый дом. Куплю новую жизнь. Я...

Владымир ворвался в кабинет первым, с ноги выбив дубовые створки, которые должны были защищать хозяина от непрошеных гостей. Следом вбежала Владлина, на ходу пуская ледяные шипы в тех стражников, что ещё пытались сопротивляться. Их было немного — трое, четверо, все в богатых доспехах, с золочёными мечами, но богатство не спасает от магии.

— А вот и хозяин города, — сказал Владымир с озорством в голосе, медленно приближаясь к столу. Он не спешил. Он знал, что этот человек никуда не денется.

Владлина закончила со стражей, подошла к брату и облокотилась на него. Её рука всё ещё светилась холодным синим светом.

— А теперь рассказывай, — сказала она. — Что да как у вас тут?

— А то долго придётся искать нам нужную информацию, — добавил Владымир, скрещивая руки на груди.

Хозяин города присел. Его лицо, ещё минуту назад красное от страха, стало белым, как мел. Он смотрел на Владлину, на её руку, на синий свет, исходящий из её ладони, и не мог вымолвить ни слова.

— Я... я не знаю, о чём вы, — выдавил он наконец.

Владлина усмехнулась. Она подняла руку, и в её ладони загорелся ледяной шип — маленький, острый, смертоносный.

— А теперь подумай, — сказала она ласково, почти нежно. — Может, вспомнишь?

Хозяин города посмотрел на шип, потом на Владымира, потом на дверь, где лежали тела его последних защитников. И понял — выхода нет.

— Хорошо, — прошептал он. — Я расскажу. Всё расскажу. Только не убивайте.

— Не убьём, — пообещал Владымир. — Если скажешь правду.

— И если она нам понравится, — добавила Владлина, и шип в её руке стал длиннее.

Хозяин сглотнул. Его кадык дёрнулся, и Владымир заметил, как дрожат его руки, как блестят глаза — не от слёз, от страха.

Монстр замерла снаружи церкви. Её огромное, искореженное тело заполнило собой всю дыру в крыше. Чёрные пустые глаза медленно обвели церковь — скамьи, прихожан, алтарь, погасшие свечи — и остановились на нём.

На святом отце.

— Убийца, — прорычала она, и в этом рыке было столько ненависти, что стены содрогнулись.

Она протянула одну руку внутрь. Тяжело, медленно, сокрушая каменные плиты своей чудовищной тяжестью. Люди падали на колени, закрывали лица руками, молились — кому? Багисерцу, который их не слышал? Деве, которая пришла убивать? Себе, которые не заслужили пощады?

Её рука — длинная, страшная, с когтями, окровавленными после расправы над командиром, — схватила Варфоломея.

— Нет! — закричал он, дрыгая ногами, пытаясь вырваться. — Нет, отпусти! Я слуга Божий! Я...

Она поднесла его к своему лицу. Близко. Так близко, что он видел каждую трещину на её иссохшей коже, каждую каплю крови на её зубах.

— Убийца, — повторила она, и её дыхание — смрадное, горячее — обожгло его лицо.

Она уже открыла рот, уже приготовилась сомкнуть зубы на его голове, когда сзади раздался звук.

Пение.

Тихое, мелодичное, полное такой печали, что даже монстр замерла. Она медленно повернула голову туда, откуда шёл звук.

Юмара стояла посреди церкви, босая, в сером платье, и пела. Это была песня морского народа — древняя, как само море, полная боли, тоски и надежды. Она пела о матерях, потерявших детей. О сёстрах, ушедших на глубину и не вернувшихся. О той, кого люди превратили в монстра.

Она подняла подол платья, показывая ноги, покрытые шрамами — теми самыми, что остались после спасения. И запела иначе. Громче, отчаяннее. Это была песня прощения.

Монстр слушала. Её рука, сжимавшая святого отца, дрожала. Чёрные глаза, пустые ещё мгновение назад, наполнились чем-то живым — слезами?

— Привести... жителей, — сказала она, и голос её — низкий, вибрирующий — прозвучал в тишине, как приговор. Она посмотрела на святого отца, зажатого в её лапе. — Всех. Сюда.

Медленно, почти бережно, она опустила Варфоломея на пол. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

— Уйди, нечистая! — завопил он, брызгая слюной. — Уйди! Со мной свет! Со мной благословение Багисерца! Вы все сгорите в адском пламени!

— Какое у тебя благословение, папаша?

Голос раздался сверху, с разрушенной крыши. Все подняли головы.

Каэл'тур сидел на краю пролома, свесив ноги вниз, и смотрел на происходящее с ленивым, почти скучающим видом. Его чёрный плащ, словно бездна, развевал ночной ветер. Луна, пробиваясь сквозь облака, освещала его силуэт, делая его частью самой тьмы.

— Багисарец, которому ты поклоняешься, не даёт благословения, — продолжил он, покачивая ногой. — Да и вообще, ты его слишком уж осветил. Он тот ещё бабник. Столько женщин пострадало от него и его злобной жены, что и не счесть.

Он посмотрел на прихожан, прижавшихся к стенам, на Юмару, застывшую с поднятым подолом, на монстра.

— То, что дева сказала, — чистая правда, — сказал он. — Могу и сам заверить. Да и доказательство прямое есть. Вот, прямо перед вами — морская дева, дочь вашего Багисерца. И по замыслу вашего святого отца она должна была напасть на вас. — Он усмехнулся. — А вы живы. Как так вышло, а?

— А что тогда со зверьми, что перекрыли дорогу?! — завопила мать Искры, вырываясь вперёд. Её лицо, красное, распалённое, было искажено яростью.

Каэл'тур посмотрел на неё, прищурился.

— А вы, уважаемая, помолчите для здоровья, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — А то вашему сыну несдобровать. Первая жертва сейчас убьёт тех, кто ближе к тем, кто её убил, — он кивнул на монстра, — а потом за потомков схватится.

Жители переглянулись. Кто-то посмотрел на мать Искры, кто-то на святого отца, кто-то на Каэл'тура. В их глазах читалось непонимание. Тяжёлое, горькое, неотвратимое.

— Правильно вы услышали, — сказал Каэл'тур, вставая на крыше во весь рост. — Это прямое вам доказательство. Ваш святой отец молится Багисарцу-изменнику. И сам совершил неправедное дело — переспал с женой кузнеца.

Тишина взорвалась.

Люди смотрели на мать Искры, на её побелевшее лицо, на её дрожащие губы. Кто-то ахнул, кто-то отшатнулся, кто-то зашептал молитву.

— Это правда? — спросил старик, сидевший у алтаря. — Это правда, Варфоломей?

Святой отец молчал. Его лицо, серое, мёртвое, ничего не выражало.

— Думаю, мы найдём общий язык, морская дева, — сказал Каэл'тур, переводя взгляд на монстра. — Мои люди приведут к вам жителей. А вы свою месть совершите.

Монстр медленно кивнула. Потом посмотрела на Юмару.

— Сбереги, — сказала она.

Каэл'тур щёлкнул пальцами.

Юмара взлетела в воздух, описала дугу и оказалась в его объятиях на крыше. Он прижал её к себе, удерживая, пока она приходила в себя.

— Не бойтесь, — сказал он, глядя на монстра сверху вниз. — Сберегу я вашу девочку. И другим помогу.

Он прижал Юмару ближе — чтобы наверняка не упала — и посмотрел на неё.

— А ты как тут оказалась? — спросил он. — Помню, ты была в лагере.

Юмара, всё ещё дрожащая, подняла на него глаза.

— Была, — ответила она. — Но... у морских дев есть магия. Я переместилась при помощи воды в город. А потом сюда — с помощью Сап.

Каэл'тур приподнял бровь.

— Сап?

— Мяу.

Он повернул голову. На обломке стены, у самого края пролома, сидела кошка. Белая, пушистая, с длинным роскошным хвостом и глазами, похожими на два драгоценных камня.

— Понятно, — протянул Каэл'тур.

Он щёлкнул пальцами, и по воздуху прошла волна — невидимая, но осязаемая, заставившая всех, кто был в церкви, замереть на мгновение.

— А вот теперь поговорим все втроём. И вы, — он посмотрел на прихожан, — тоже не расходитесь. Будет что послушать.

Владымир перебирал бумаги в кабинете городского совета. Свитки, письма, договора, заверенные печатями — всё это летело на пол, на стол, на подоконники, пока он искал то, что могло бы объяснить, как этот город дожил до такого. Владлина сидела верхом на хозяине города и методично, без особой спешки, обрабатывала его лицо кулаком.

Кровь брызнула из разбитой губы, смешиваясь со слезами и потом. Хозяин города — ещё час назад важный, надменный, в расшитом золотом камзоле — теперь был жалким, дрожащим комком, который молил о пощаде. Но пощады не было. Владлина знала: этот человек — не главный.

В этот момент в голове у неё — и у Владымира одновременно — раздался голос.

— Соберите всех жителей у церкви. Без вопросов.

Голос Каэл'тура. Чёткий, спокойный, не терпящий возражений.

Владлина замерла с занесённым кулаком. Владымир поднял голову от очередной стопки бумаг.

— Слышала? — спросил брат.

— Слышала, — ответила сестра, слезая с хозяина.

Тот, почувствовав свободу, попытался отползти в угол, но Владлина ленивым движением приморозила его сапоги к полу.

— Сиди, — сказала она. — С тобой ещё не закончили.

Она подошла к брату, заглянула в бумаги, которые он успел просмотреть. Договоры о поставках жемчуга. Списки карет, уходящих в неизвестном направлении. Имена — много имён, одни зачёркнуты, другие обведены красным.

— Что ж, — сказал Владымир, складывая самые важные документы в стопку. — Раз такой приказ, надо собирать.

Он кивнул на хозяина, который сидел в луже собственной крови, прижимая руки к лицу.

— Он хоть живой?

— В норме, — ответила Владлина, отряхивая руки. — Но уродом останется, даже если его больше не трогать.

Она подошла к хозяину, наклонилась, схватила его за ворот и поставила на ноги.

— А теперь пойдёшь с нами. И скажешь своим людям, чтобы не сопротивлялись. Понял?

Хозяин кивнул, всхлипывая. Его разбитые губы шевелились, но слов не было.

— Веди, — сказал Владымир, подхватывая стопку бумаг.

Они вышли из кабинета, оставляя за собой разбитые двери, перевёрнутую мебель — и город, который отныне переставал быть их врагом, потому что враг был сломлен.

Над Акварией занимался серый, холодный рассвет, когда к церкви начали стекаться люди.

Их вели воины Каэл'тура — боргуны, люди, эльдары — те, кто ещё час назад сражался на улицах, а теперь выполнял приказ своего Лорда: не убивать, не грабить, не насиловать. Собирать. Приводить. Объяснять, что всё кончено, что появился новый хозяин города, что сопротивление бессмысленно.

Жители шли молча. Кто-то сжимал в руках узелки с пожитками, кто-то нёс детей, кто-то просто шёл, опустив голову, и не смотрел по сторонам. Стражников среди них не было — тех, кто выжил, разоружили и заперли в казармах. Город пал.

А у разрушенной стены церкви, прямо на площади, их ждало чудовище.

Монстр сидела на обломках и смотрела на входящих. Её чёрные, пустые глаза скользили по лицам, и те, кто попадал под этот взгляд, бледнели, крестились, падали на колени.

— Сколько их? — спросила она, и голос её, низкий, вибрирующий, прозвучал над площадью.

— Все, кто был в городе, — ответил один из воинов. — Тех, кто прятался, ищут.

Монстр кивнула.

В этот момент на крышу церкви, подхваченные порывом ветра, опустились две фигуры.

Олюква приземлилась легко, как кошка, сразу найдя равновесие на покатой черепице. Её сильванские ноги привыкли к любой поверхности — деревьям, камням, мокрым крышам. Она огляделась, поправила платье и шагнула вперёд, туда, где на краю пролома стояли Каэл'тур с Юмарой на руках.

Искра приземлилась иначе — с вскриком, на четвереньки, вцепившись в черепицу дрожащими пальцами.

— Осторожно! — крикнула Олюква.

Каэл'тур протянул свободную руку и поймал Искру за ворот платья. Она замерла и вдруг, сквозь панику, увидела внизу, на площади перед церковью, знакомое лицо.

— Мама? — прохрипела она, пытаясь вырваться. — Мама!

Внизу, среди прихожан, мать Искры подняла голову. Увидела дочь на руках у чужака — и её лицо перекосилось от ярости.

— Ах ты дрянь! — завопила она, тыча пальцем вверх. — Так ты с ними! Так ты предала нас!

— Уважаемая, — крикнул Каэл'тур с крыши, и в голосе его звучало озорство, — я бы на вашем месте сейчас помолчал.

Он прижал к себе Искру, к своей груди. Искра, всё ещё дрожащая, уткнулась лицом ему в плечо и затихла.

Олюква подошла ближе — спокойно, без страха, словно ходить по крышам было её призванием. Каэл'тур обнял и её, прижав к спине Искры.

Теперь он держал троих — морскую деву, сильванку и человека.

— Ну вот, — сказал он, улыбаясь. — Так-то лучше. Итак, мои дорогие, — Каэл'тур посмотрел на своих спутниц, — теперь извольте объяснить, зачем вы так со мной поступили?

В его голосе звучала обида — настоящая или наигранная, понять было трудно. Искра, всё ещё висевшая на его руке, скривилась.

— Что? Я не ваша дама!

— Изволю поправиться, — Каэл'тур поднял указательный палец. — Мои дамы... и дама-сопротивляшка.

— Я вчера пыталась тебе рассказать, — начала Олюква. — Но ты, Каэль, не решил слушать. И мы с Юмарой придумали план.

— Опять сбежать от моей опеки? — Каэл'тур посмотрел на Юмару. — Да, я помню, что ты ещё не стала моей наложницей. — Он перевёл взгляд на монстра, застывшего внизу. — Но в этом не будет проблем?

Искра наконец посмотрела в другую сторону и увидела её. Огромную, страшную, с когтями, с зубами, с чёрными пустыми глазами. И закричала.

— Тихо, — сказал Каэл'тур, но Искра не слышала.

Она вырывалась, царапалась, пыталась сползти с крыши, лишь бы оказаться подальше от этого чудовища. Но монстр услышала крик, повернула голову и издала вопль — низкий, вибрирующий, полный такого гнева, что крик Искры замер у неё в горле.

— О мой свет, — прошептала она, замирая. — Что же я сделала...

— А ну не свети мне тут, — усмехнулся Каэл'тур. — Лучше темни, родная. Ведь я собираюсь объединить остров в одно целое.

— О чём вы говорите? — спросил кто-то из жителей, стоявших на площади.

Каэл'тур наклонился, чтобы его было лучше слышно.

— Правду говорю, — сказал он, и в голосе его зазвучала сила. — Я собираюсь объединить наш остров в единое место для всех. Создам город, где каждый сможет жить, не оглядываясь на происхождение, не боясь за свою шкуру. Город, где не будет места разделению.

— Не слушайте его! А-а-а! — закричал святой отец, которого монстр схватила в свою ладонь. — Это тёмные помыслы! Никто...

Монстр сжала его. Варфоломей захрипел, замолчал, и только его глаза, безумные, выпученные, продолжали метаться по сторонам.

— Эти так называемые «тёмные помыслы», — продолжил Каэл'тур, — как я помню, спасли ваши шкуры во времена эпохи Кровавых.

Жители зашептались. Кто-то перекрестился, кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на абиссара с любопытством.

— Народ Акварии, — сказал Каэл'тур, выпрямляясь во весь рост. — Я Каэл'тур Даркнес, потомок древней крови Абиссаров.

Люди ахнули. Кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, чтобы лучше рассмотреть того, о ком ходили легенды.

— Хотя сейчас это не так важно, — продолжил он. — В этой церкви, куда вы ходили все эти годы, вы поклонялись Багисерцу, который бросил вас на верную гибель. И как вы видите, он не пришёл на вашу помощь и сейчас. Верно, дева?

Монстр низко зарычала в ответ — не то соглашаясь, не то предупреждая.

— Но я здесь для другого, — сказал Каэл'тур. — Я хочу, чтобы ваш город остался цел. Я прошу вас стать моими союзниками. Чтобы потом мы стали едины.

— Мы пойдём по проповеди тьмы, — сказал один из жителей, и в голосе его слышался страх.

— Да, вы правы, — кивнул Каэл'тур. — Но и во тьме есть свои плюсы. Вспомните на досуге — или сейчас — что было в ту эпоху и благодаря кому вы живы. Да и есть прямой пример — моё войско. Это всецело мои сторонники. Те, кто помнит правду. И знает её.

Жители зашептались. Переглядывались, спорили, кивали. Кто-то из тех, кого привели только что, вникал в разговор, пересказывал соседям, кивал на церковь, на монстра, на абиссара на крыше.

— Тогда зачем вы напали? — спросил другой житель, стоявший за пределами церкви.

Каэл'тур обернулся на голос. В этот момент Искра схватилась за его рубаху покрепче и крикнула:

— Папа!

В толпе, у самого входа на площадь, стоял отец Искры — кузнец, в засаленном фартуке, с перевязанной головой и испуганными глазами. Он смотрел на дочь — на руках у чужака, на крыше, среди тех, кого ещё час назад называла врагами.

— А вот и знакомство с твоим отцом... — медленно сказал Каэл'тур, и в голосе его появилась сталь. — И мои предположения оказались верны.

Искра посмотрела на него в недоумении.

— Это обсудим в уединении, — тихо сказал он, так, чтобы слышали только его девочки.

Потом он снова повернулся к горожанам и продолжил:

— А церковь? — крикнула женщина из толпы, указывая на разбитые стены, на дым, на монстра, застывшего у алтаря.

— Это уже не мы, — спокойно ответил Каэл'тур. — Мы избавились от стражи, которая стояла на пути. Хотя их и стражей не назовёшь — слишком просто мои люди укладывали их на землю.

В толпе зашумели, зашептались. Кто-то из бывших стражников, с перевязанной рукой, хотел возразить, но сосед дёрнул его за рукав.

— Да и зачем мне разрушенный город, — продолжил Каэл'тур, — если можно просто избавиться от мух? — Он сделал паузу, и взгляд его стал жёстче, тяжелее. — Хотя тут не только от мух. Но и от паразитов города.

Он посмотрел на святого отца, висящего в ладони монстра. Посмотрел на мать Искры, которая, услышав про паразитов, побледнела и попятилась, словно эти слова были сказаны про неё.

Жители Акварии молчали. Тяжёлое, давящее молчание нависло над площадью, нарушаемое лишь всхлипами раненых да далёким треском догорающих факелов. Сотни глаз смотрели на абиссара, стоящего на разрушенной крыше с тремя женщинами.

Каэл'тур стоял неподвижно, как изваяние, давая времени сделать свою работу. Рядом, вцепившись в его рубаху, дрожала Искра. Её отец так и стоял в толпе, не сводя с дочери глаз. Мать, что минуту назад кричала о предательстве, теперь молчала, прижав ладонь ко рту.

— Я не прошу вас верить мне сейчас, — сказал Каэл'тур, нарушая тишину. Голос его был спокоен, даже мягок, но в этой мягкости чувствовалась сила, которой не хотелось перечить. — Я прошу вас вспомнить. Вспомнить, что было в вашей жизни, когда вы верили. Когда молились. Когда просили защиты.

Он повёл рукой в сторону монстра, всё ещё держащего в ладони святого отца.

— Вот она, ваша вера. Вот он, ваш святой. Тот, кто благословлял лодки перед выходом в море. Тот, кто крестил ваших детей. Тот, кто стоял у смертного одра ваших родителей и обещал им вечную жизнь в свете Багисерцев.

Монстр слегка сжала ладонь, и святой отец захрипел, забился в её руке, но она не убивала его. Только держала, как напоминание.

— А теперь посмотрите на неё, — Каэл'тур кивнул в сторону Юмары, которая стояла у его плеча, прижимаясь к нему. — Морская дева. Существо, которое ваши проповедники называли нечистью. Которая, по их словам, крала ваших мужей и детей. Которая, по их словам, была проклята Багисерцами за грехи своих предков.

Он положил руку на плечо Юмары, и она вздрогнула, но не отстранилась.

— А теперь спросите у неё, кто на самом деле крал. Кто на самом деле был проклят. Кто превращал её сестёр в чудовищ, чтобы потом убивать и сдирать чешую для красоты ваших жён и дочерей.

В толпе кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Кто-то опустил глаза в землю.

— Морская дева, которая сейчас держит вашего святого, — продолжал Каэл'тур, и голос его стал жёстче, — когда-то была такой же, как Юмара. — он посмотрел на Юмару, затем на монстра. — Она плавала в этих водах, пела свои песни, растила детей. А потом пришли люди. Сети. Ножи. Жажда наживы.

Он помолчал, давая словам осесть в душах слушателей.

— Её чешую содрали живьём. Прямо здесь, на этом берегу. А тело бросили в канализацию, как мусор. И она выжила. Она ждала. Годами, десятилетиями, пока не дождалась.

— Но она убивает! — выкрикнул кто-то из толпы. — Она убила наших стражников! Она могла убить нас!

— А вы не убили бы на её месте? — спросил Каэл'тур, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень.

Толпа замерла.

— Она не хотела, — вдруг сказала Юмара. Голос её, тихий, певучий, прозвучал в тишине отчётливо, как звон колокольчика. — Она... она защищалась. Сестёр. Детей.

Она сделала шаг вперёд, высвобождаясь из объятий Каэл'тура, и посмотрела на монстра. Ту, что была когда-то такой же, как она. Ту, что стала чудовищем по вине людей.

— Она помнит, — сказала Юмара, и в голосе её слышались слёзы. — Она помнит, как пела. Как ныряла на рассвете. А они... они...

Она не договорила. Монстр зарычала — низко, утробно, и в этом рыке слышалась такая боль, что несколько женщин в толпе заплакали.

— Я прошу вас понять, — сказал Каэл'тур, возвращая Юмару к себе. — И признать.

Он обвёл взглядом толпу, ища те лица, которые могли бы стать его союзниками. Рыбаки с обветренными лицами, торговки с красными от соли руками, ремесленники, чьи семьи кормились здесь, в этом городе, поколение за поколением.

— Ваш город, — произнёс он, — возводили не Багисерцы. Его создавали ваши деды, прадеды, отцы. Вы сами. Камень за камнем, улицу за улицей. Вы подняли этот город из земли, а потом появились святые и сказали: «Это мы благословили, освятили, дали вам». И вы поверили, потому что легче верить, чем строить самим. Я предлагаю вам то, чего у вас никогда не было, — он отпустил девушек, которые были в его объятиях, и поднял руку. На его ладони вспыхнул огонь — синий, холодный, пульсирующий, словно живое сердце. — Это называют тьмой, — объяснил Каэл'тур, глядя на пламя. — Так говорят ваши святые, так учат ваши книги. Но эта тьма согревает моих людей, защищает их и построит город, где не будет места тем, кто живёт за счёт чужой крови.

Он сжал пальцы, и огонь погас. Тишина стала полной, абсолютной, и в этой тишине каждый услышал своё сердце.

— Я не заставляю вас выбирать сейчас, — сказал Каэл'тур, и в его голосе не было больше силы, только усталость и, как ни странно, надежда. — Я прошу только одного: не мешать. Не мешать строить. Не мешать жить. Не мешать тем, кто хочет работать, растить детей, стареть в мире и покое.

Он сделал паузу, и в этой паузе каждый снова услышал своё сердце.

— Кто со мной?

Тишина.

А потом из толпы вышла женщина. Старая, согбенная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта морских путей. Она встала так, чтобы Каэл'тур видел её, остановилась, глядя на него снизу вверх, и долго молчала. А потом опустилась на колени.

— Если ты построишь город, где слово действительно, я пойду за тобой. Даже во тьму.

Каэл'тур спрыгнул с крыши, легко приземлившись на землю, подошёл к ней, наклонился, взял за руку и поднял.

— Я построю такой город, — сказал он. — Клянусь.

И за старой женщиной пошли другие. Молодые рыбаки, чьи лодки гнили на берегу. Торговки, чьи лавки пустели. Ремесленники, чьи руки умели делать красивые вещи, но не находили покупателей. Они подходили к Каэл'туру, опускались на колени или просто протягивали руки, и он принимал их всех — каждого, кто готов был поверить.

В стороне, у стены разрушенной церкви, стояла мать Искры. Она смотрела на дочь, которая всё ещё была на крыше рядом с Олюквой и Юмарой, и в её глазах боролись стыд, страх и что-то ещё, похожее на сожаление.

Чудовище молчало. Оно смотрело на людей, на тех, кто ещё минуту назад боялся его, а теперь, кажется, начинал понимать. И в его чёрных, бездонных глазах, там, глубоко, что-то менялось.

Медленно. Очень медленно.

Но менялось.

Монстр сделала один тяжёлый шаг вперёд, к Каэл'туру, и замерла. Он поднял голову, встретился с ней взглядом, и она, впервые за много лет, разжала свои огромные, кривые когти. Не для удара. Для прикосновения.

Она коснулась его плеча одним пальцем — легче, чем могла, но этот жест был тяжелее любого объятия, страшнее любой угрозы. Это была благодарность.

Абиссар кивнул, принимая и то, и другое, и обернулся к толпе.

— Ну что ж, — сказал он, и голос его был спокоен и твёрд. — Пора строить город.

В эту ночь многие жители Акварии не могли уснуть. Город раскололся на два лагеря: тех, кто приветствовал перемены, и тех, кто оставался верен старым верованиям. Но был и третий лагерь — те, кто был причастен к убийству морских дев, и их дети. Среди них был брат Искры.

Мать Искры кричала, умоляла и обещала, но Искра ничего не смогла сделать, узнав правду вместе с отцом.

Юмара сидела у стены, обнимая палец монстра, который уже не казался таким страшным. В её чёрных глазах, освещённых огнём, проступало что-то, похожее на покой.

Владымир и Владлина обходили город, проверяя, всё ли спокойно, и Владымир, глядя на сестру, вдруг поймал себя на мысли, что она улыбается. Настоящей, спокойной улыбкой.

А Каэл'тур сидел на крыше, на том самом месте, где час назад держал в объятиях трёх женщин, и смотрел на море. Ветер доносил запах соли и свободы. Где-то там, за горизонтом, ждали другие города, другие люди, другие войны. Но сегодня — сегодня он мог просто смотреть на звёзды и чувствовать, как что-то внутри него, давно окаменевшее, начинает оттаивать.

— Ты как? — раздался голос рядом.

Он обернулся. На крышу, ловко, как кошка, взобралась Олюква. Она села рядом, положила голову ему на плечо.

— Хорошо, — сказал он.

Она помолчала, потом тихо спросила:

— А что будет с ней? С той, которая...

— С той, кого люди сделали чудовищем? — перебил Каэл'тур.

Олюква кивнула.

— Она давно мертва, — сказал Каэл'тур. — Цель теперь — убить тех, кто во всём замешан. Они собраны, осталось только малое.

— Ты собираешься отдать их всех ей? — спросила Олюква.

Каэл'тур посмотрел на неё.

— Верно, — сказал он. — Потому что иначе зачем всё это? Столько жизней забрали — и цена за них оплатится их же кровью и кровью их детей. Чтобы был урок для всех. Всему есть цена.

Она прижалась к нему крепче, и они сидели так, глядя, как море встречается с небом, а где-то внизу, среди обломков старого мира, рождался новый.

Внизу раздался голос:

— Мой лорд!

Каэл'тур опустил взгляд. У подножия разрушенной стены, среди обломков черепицы и битого камня, стоял Морнэмир. Даже после штурма, даже в полумраке догорающих факелов, эльдарец выглядел безупречно: плащ застёгнут на все пряжки, волосы убраны, лицо спокойно. Только лёгкая усталость в глазах выдавала, что этот день был долгим.

— Праздничный ужин готов, — доложил он, поднимая голову. — Кровать заносят.

— Чудесно! — Каэл'тур легко поднялся с крыши, словно и не сидел на ней, расслабленно болтая ногами. Он протянул ладонь Олюкве, и та, не колеблясь, вложила в неё свою. — А теперь — отпразднуем.

Щелчок пальцев — и воздух вокруг них сгустился, свернулся в тугую спираль, а затем выдохнул их на мраморный пол главного холла города.

Здание, которое ещё утром было символом власти Акварии, её гордостью и оплотом, теперь дышало иначе. Тяжёлые дубовые двери, покрытые резьбой, распахнуты настежь, впуская свежий морской воздух. Внутри горели сотни свечей — не магических, обычных, восковых, чей живой, тёплый свет струился по стенам, отражаясь в полированном мраморе.

Холл был прекрасен. Высокие, уходящие вверх своды поддерживали колонны из светлого камня с прожилками золотистого кварца, и каждая такая прожилка, попадая в луч свечи, начинала мерцать, словно внутри стены текло расплавленное золото. Пол, выложенный мраморной плиткой, образовывал замысловатый узор из морских волн и раковин, и в центре этого узора, там, где сходились все линии, теперь стоял длинный стол, сколоченный наспех из досок, но покрытый белоснежной скатертью, которую кто-то успел раздобыть неизвестно где.

Стены холла украшали фрески — старые, потускневшие от времени, но всё ещё различимые. На них были изображены морские баталии, триумфальные возвращения, пиры в честь побед. И среди всей этой древней, тяжёлой роскоши, как живая вода, текли люди.

Люди Акварии вместе со служивыми Каэл'тура накрывали на стол. Кто-то тащил тяжёлые деревянные подносы с хлебом, кто-то расставлял глиняные кувшины с вином, кто-то раскладывал приборы — ножи и ложки из простого металла, но начищенные до блеска, так что в них отражались свечи.

Сначала, когда воины Каэл'тура вошли в город, жители боялись. Сильванцы с их острыми ушами и бесшумной походкой казались призраками, крагги — ожившими скалами, боргуны — зверями, эльдары — существами из другой, недосягаемой жизни. Но час шёл за часом, и страх потихоньку таял, как утренний туман под солнцем.

Теперь женщины Акварии, чьи мужья ещё утром держали в руках копья против чужаков, стояли плечом к плечу с сильванками у походных кухонь, делясь рецептами ухи и секретами выпечки хлеба. Рыбаки, чьи сети годами гнили на берегу, с уважением разглядывали топоры краггов, и те — о чудо! — показывали им, как держать оружие, чтобы удар был точным и не требовал лишней силы.

— Смотри, — сказал старый крагг по имени Угрэм, протягивая свой топор молодому рыбаку. — Не кистью — плечом. Всё тело вкладывай. А то как баба с коромыслом машешь.

Рыбак обиженно надулся, но взял топор, попробовал, и его лицо вытянулось от удивления: удар и правда вышел тяжелее, точнее.

У дальней колонны, где тени сгущались, а свечи горели реже, несколько молодых горожанок перешёптывались, поглядывая на эльдаров. Те, как им и было свойственно, держались чуть в стороне, с достоинством, которое трудно было назвать высокомерием, но и простым его не назовёшь. Однако даже сквозь эту сдержанность проступало любопытство.

— А уши у них правда такие? — шептала одна, румяная, с толстой косой.

— Такие, — отвечала вторая, пониже, с глазами, горящими как уголья. — И слышат они, говорят, за версту. Всё, что шепчут.

— Ой, — первая прижала ладони к щекам. — А вдруг они и сейчас...

Обе рассмеялись и, переглянувшись, шагнули ближе к тому месту, где стояли трое эльдаров, обсуждая что-то на своём языке.

Каэл'тур, проходя мимо, заметил эту сцену и усмехнулся.

— Узнай Дромбрэй, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только Олюква, — что к его народу так дамы тянутся. Думаю, он возьмётся за брачность.

— Дромбрэй? Это кто? — спросила Олюква, прижимаясь к его плечу.

— Старый, верный, занудный, уважаемый, скотина, эльдарец, — перечислил Каэл'тур с широкой, почти мальчишеской улыбкой. В голосе его звучала такая насмешка, что Олюква невольно улыбнулась в ответ.

— Он правитель эльдаров?

— Не то чтобы правитель... — Каэл'тур задумался, замедляя шаг. — Но и просто сторонником его не назвать. У эльдаров, как и у сильванцев, нет единого правителя над всеми народами своего вида. Есть старейшины, есть вожди кланов, есть те, чей голос весит больше. Дромбрэй из таких. Его слово — закон для многих. Если он скажет, что союз с нами — дело чести, никто не посмеет спорить.

— Вот как, — приняла информацию Олюква, и они снова пошли вперёд, между столов, мимо смеющихся людей, мимо краггов, показывающих мускулы, мимо женщин, чьи взгляды уже не были полны страха. — О, вон Юмара.

Она кивнула в сторону дальней арки, где, прижимаясь к стене, стояла морская дева. На ней было то самое платье, которое сшила Герда — тёмно-синее, с вышивкой по подолу, и в этом свете, среди мрамора и золота, она казалась ожившей фреской, картиной из древних времён, когда море и суша ещё не разделились.

— И правда, — сказал Каэл'тур, замедляя шаг ещё сильнее. — Но пока притормозим.

Они остановились у колонны, в тени, откуда было видно всё: и стол, и гостей, и Юмару, и Искру, которая суетилась у кухонных столов, помогая разбирать припасы.

— Олюква, — сказал Каэл'тур, и голос его стал серьёзнее. — Как ты относишься к тому, чтобы Юмара и Искра стали моими наложницами наравне с тобой?

Олюква замерла. Её лицо, только что спокойное и умиротворённое, вдруг окаменело, губы надулись, брови сошлись к переносице. Она злобно посмотрела на Каэл'тура, и в этом взгляде было столько ревности, что абиссар невольно улыбнулся — но удержал улыбку.

А потом она посмотрела на Юмару. На то, как та стоит у стены, одинокая, потерянная, в чужом мире, где ещё недавно её сестёр убивали за чешую. На то, как её пальцы, тонкие, с едва заметной голубизной под ногтями, теребят край рукава. На то, как она поднимает глаза на проходящих, и в этих глазах — интерес и страх одновременно.

— Если я соглашусь их принять, — сказала она медленно, подбирая слова, — ты не будешь никого из нас выделять? Как... как конкретную...

Она не могла подобрать нужное слово. Или не хотела.

Каэл'тур повернулся к ней, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза — тёмные, глубокие, полные тревоги.

— Олюква, милая, — сказал он тихо, и в голосе его не было сейчас ни насмешки, ни озорства — только нежность. — Я буду любить вас одинаково. Разделять с вами стол, делить кровать, слушать ваше мнение и вместе с вами выбирать. Вы станете моими женщинами. — Он провёл большим пальцем по её щеке, убирая выбившуюся прядь. — Особенно сегодня... Кроме Искры, которая ещё не понимает, чего лишается. Но и настаивать не буду.

— Особенно — сегодня? — переспросила Олюква, и её лицо начало розоветь. А потом до неё дошло. — Ах ты... Угх!

Она ударила кулаком в его грудь. Удар вышел не сильным, скорее символическим, но Каэл'тур, усмехнувшись, схватил её за запястье.

— Ну а что такого? — спросил он, и в его глазах зажглись те самые озорные огоньки. — Крыша сделана из крепкого материала. Стены из камня. Кровать моя широкая стоит в спальне. Неправильно будет, если мои дамы будут со мной в палатке, да ещё на неудобной кровати. Ты и сама как-то сказала, что та кровать неудобна.

— Но я не про это говорила! — возмутилась Олюква, пытаясь высвободить руку.

— А тут и не важно, — отрезал Каэл'тур, не отпуская её. — Пойдём, пора праздновать.

Он повернулся, увлекая её за собой, и они вышли из тени колонны прямо в свет, туда, где смеялись люди, звенели кубки и пахло свежим хлебом и жареной рыбой.

Юмара, заметив их, шагнула вперёд, но остановилась, не решаясь приблизиться. Искра, стоявшая у стола с кувшином в руках, подняла голову и тоже замерла, глядя на приближающегося Каэл'тура.

— А вот и наши героини! — провозгласил Каэл'тур, подходя к ним. — Без которых мы бы не открыли ворота. Без которых этот город не узнал бы правды.

Он отпустил Олюкву, подошёл к Юмаре, взял её за руку и подвёл к столу. Потом — к Искре, которая, всё ещё сжимая кувшин, смотрела на него расширенными глазами.

— Садитесь, — сказал он, указывая на место рядом с собой. — Все трое. Сегодня вы — мои почётные гостьи. А завтра...

Он не договорил. Улыбнулся, подмигнул Олюкве, которая всё ещё пыталась выглядеть

рассерженной, и поднял кубок.

— За новую Акварию! — провозгласил он так, что все услышали. — За тех, кто верил. За тех, кто шёл. За тех, кто будет жить!

— За новую Акварию! — подхватили голоса. И кубки, поднятые вверх, встретились со звоном, от которого, казалось, даже старые фрески на стенах ожили, вспомнив времена, когда этот город действительно был живым.

Кто-то из краггов затянул песню — низкую, тягучую, как ветер в горах. Кто-то из людей подхватил, кто-то из эльдаров добавил свою, высокую, прозрачную партию. Голоса сплетались, расходились, снова сходились, и в этом нестройном, но живом хоре было что-то древнее, первозданное, то, что было до разделения на своих и чужих, до ненависти и страха.

Олюква сидела рядом с Каэл'туром, чувствуя тепло его плеча, и смотрела на Юмару, которая впервые за всё время улыбалась. На Искру, которая, забыв про кувшин, смотрела на всё это с таким изумлением, словно попала в другой мир. На людей, которые ещё утром боялись тех, кто был за стенами города, а теперь смеялись вместе с ними, пили, пели.

Каэл'тур смотрел на этот зал, на этих людей, на тех, кто пришёл с ним, и тех, кто был против него ещё сегодня утром. На крагга, который показывал девушке, как правильно держать топор. На эльдарку, которая учила человеческую девочку складывать салфетки в замысловатые фигуры. На старуху, которая час назад сказала ему, что пойдёт за ним даже в тьму, а теперь сидела рядом с боргуном и рассказывала, как в молодости за ней ухаживали и как она была самой красивой на всём побережье.

А Каэл'тур сидел и смотрел на это всё. На свой новый город. На своих новых людей. На женщин, которые скоро станут его женщинами. И где-то глубоко в груди, там, где много лет была только тьма и холод, начинало что-то разгораться.

Он посмотрел на Олюкву, потом на Юмару. Каждая посмотрела на него. И он протянул им ладони. И они приняли их. Олюква знала, куда он их зовёт. А Юмара могла только гадать.

Глава 6

Миранда сидела на берегу пруда, поджав босые ноги под подол льняного платья, и собирала мелкие цветочки. Они росли здесь, у самой воды, — крошечные, бледно-голубые, с тонкими, как паутина, лепестками. Пальцы девочки, чумазые, с обкусанными ногтями, осторожно отщипывали стебельки, складывали в пучок, перевязывали травинкой. Получался маленький букетик — недолговечный, жалкий, но свой. Лепестки уже через час облетят, но сейчас, в это мгновение, они радовали глаз и пахли — сладко, приторно, как мёд с горчинкой.

Солнце светило вовсю. Не то чтобы жарко — скорее ласково, по-летнему, когда тепло ещё не обжигает, но уже чувствуется сквозь одежду, проникает под кожу, заставляет жмуриться и улыбаться без причины. Птицы — мелкие, серые, с рыжими грудками — заливались на ветках старых ив, чьи длинные ветви свисали до самой воды, касаясь её кончиками, как пальцы утопленниц. Белки — рыжие, пушистые, с кисточками на ушах — носились по стволам, перепрыгивали с ветки на ветку, ссорились из-за прошлогодних шишек, стрекотали. Кролики с зайцами — Миранда так и не научилась их различать с первого взгляда — скакали по поляне, то замирая столбиками, прислушиваясь, то срываясь с места и исчезая в высокой траве.

Все жили своим ритмом. Не спрашивали разрешения. Не оглядывались на других. Просто — жили.

Миранда оторвала ещё один цветок, поднесла к носу, вдохнула. Сладко. И чуть-чуть горько. Как всё в этом мире, который она начинала понемногу узнавать.

Вода в пруду была тёмной, почти чёрной — не от грязи, от глубины. Кувшинки плавали на поверхности, раскрыв широкие, восковые лепестки, и стрекозы, синие, с прозрачными крыльями, садились на них, как на посадочные площадки, отдыхали, снова взлетали, кружили.

Пруд молчал. Дышал. Ждал.

А потом вода пошла кругами. Сначала мелкими, едва заметными — как будто кто-то под водой шевельнул пальцем. Потом — крупнее, шире, они расходились от центра к берегам, заставляя кувшинки качаться, а стрекоз — срываться с мест и улетать прочь.

Из воды показались кончики рогов.

Чёрных, блестящих, с едва заметными поперечными бороздками — как у старого, битого жизнью барана, только больше, массивнее, страшнее. Рога поднимались медленно, торжественно, как будто сам пруд рождал нечто древнее и могучее.

За рогами показалась морда.

Чёрная, гладкая, с крупной, чуть приплюснутой чешуёй, которая переливалась в солнечных лучах, как полированный обсидиан. Глаза — золотые, вертикальные, с узкими, как щёлочки, зрачками — открылись не сразу: сначала моргнули плёнкой, потом веками, потом снова плёнкой, привыкая к свету. Ноздри раздувались, втягивая воздух, и Миранда услышала, как он пахнет — мокрой землёй, тиной и чем-то древним, подземным, чем пахнут пещеры, куда никогда не заглядывает солнце.

Вода капала с морды — крупными, тяжёлыми каплями, — растекалась по чешуе, собиралась в бороздках, срывалась, падала обратно в пруд, поднимая крошечные фонтанчики брызг. Несколько капель попало в глаза дракону — он зажмурился, помотал головой из стороны в сторону, и брызги разлетелись во все стороны, окропив лицо Миранды холодной, чуть солоноватой водой.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась девочка, отряхиваясь, как промокший воробей. — Игдраил, вода же холодная!

В голосе её не было страха. Было удивление, радость, та особая, детская лёгкость, когда любая неожиданность — повод для смеха.

— Для людей она может быть и холодная, — ответил дракон, и голос его — низкий, вибрирующий, с лёгким шипением на согласных — прозвучал из воды, как из глубокого колодца. — Но для меня — никакая.

Миранда перестала смеяться, склонила голову набок, разглядывая дракона. Тот выбрался из воды ещё на пару дюймов — показалась шея, мощная, покрытая более мелкой чешуёй, с тёмными, почти чёрными прожилками, похожими на трещины в старой керамике.

— Как это? — спросила она, начиная копошиться в мешке — холщовом, заношенном, перевязанном грубой верёвкой.

— У многих драконов по природе нет чувств к жару и холоду, — объяснил Игдраил. — Ну, или к чему-то одному. Есть драконы, которые живут в лаве и не чувствуют жара, а замёрзнут насмерть при сильном снегопаде. Есть те, кто обитает в ледяных пещерах и не знает, что такое холод, но от одной такой погоде, как сейчас могут слабеть.

— И ты один из таких? — спросила Миранда, доставая из мешка кусок мяса — тёмный, жилистый, завёрнутый в промасленную тряпицу.

— Не совсем, — ответил дракон, следя за её руками жёлтыми, вертикальными глазами. — Холод и жару я могу чувствовать, но в зависимости от того, насколько это опасно для меня. Вот вода в пруду для меня нормальна. А если бы это была кипящая смола — я бы уже рассыпался в прах.

— Вот как, — протянула Миранда и протянула мясо дракону.

Игдраил приблизился — бесшумно, как тень, разрезая воду грудью, — и аккуратно, почти нежно, взял мясо с её ладони. Губы его — тёмные, с мелкими, частыми зубками, которые не помещались во рту, — сомкнулись на куске, и Миранда успела заметить, как блеснул язык, как дёрнулись ноздри, втягивая запах, как чешуя на морде чуть заметно пошла рябью — от удовольствия или от голода.

— А плавать или копать землю ты хорошо можешь? — спросила она, вытирая мокрые пальцы о подол.

— Ничего из этого, — ответил Игдраил, проглатывая мясо — одним движением, без жевания, как удав. — Я не отношусь ни к водным видам, ни к земным. Я больше дракон для полётов. Мой вид отличается от тех, кто может против ветра ставить.

— Это значит — ты никакой не дракон? — вырвалось у Миранды прежде, чем она успела подумать.

Игдраил замер. Его глаза — золотые, вертикальные — сузились, зрачки стали тоньше, острее. Чешуя на морде вздыбилась — не сильно, но заметно, как шерсть у разозлённой собаки. Из ноздрей вырвались две тонкие струйки дыма — синего, едкого, пахнущего озоном.

— За языком следи, — сказал он, и голос его, обычно низкий и спокойный, стал жёстким, как сталь, — с явной обидой, которая не пряталась, не маскировалась, била прямо в лицо.

Миранда прикусила губу, опустила глаза.

— Такого вида, как мой, мало оставалось в Бездне, — продолжил дракон, вылезая из пруда. Вода стекала с его тела водопадом — с шеи, с груди, с брюха, с лап, которые упирались в берег, оставляя глубокие, когтистые следы на мокрой глине. — А сейчас и подавно.

Он встряхнулся — как собака после купания, только масштаб был иным. Тысячи брызг взлетели в воздух, сверкнули на солнце, упали на траву, на цветы, на саму Миранду, которая успела прикрыться мешком.

— Я не хотела сказать что-то дурное в твой адрес, — тихо сказала она, вытирая лицо рукавом.

— Ты — ребёнок, — ответил Игдраил, и в голосе его уже не было злости — только глухая, тягучая усталость. — И мало что понимаешь.

— Эй! — Миранда вскинула голову, скрестила руки на груди, надула губы. — Я не ребёнок!

Игдраил посмотрел на неё — сверху вниз, с высоты своего роста, с высоты своего возраста, с высоты всего, что он видел и пережил. И рассмеялся. Низко, раскатисто, с присвистом, отчего где-то в лесу вспорхнули птицы, а белки, забыв про шишки, умчались на верхние ветки.

— Ха-ха-ха! — прогрохотал он. — А дуешься как ребёнок!

Миранда хотела возразить — но не нашла слов. Надулась ещё больше, отвернулась, принялась собирать рассыпавшиеся цветы, которые, казалось, завяли от одного только драконьего смеха.

— А если честно, — сказала она, не глядя на него, — какой ты вид?

Игдраил перестал смеяться. Помолчал. Посмотрел на небо — чистое, голубое, бесконечное. Потом перевёл взгляд на девочку — маленькую, чумазую, упрямую.

— Громовой дракон, — сказал он наконец. — Я могу сливаться с тёмными тучами. Моё пламя — синего цвета. Само по себе оно не столь горячее на первый взгляд, но опасно для всех живых существ. Я могу впитать в себя удар молнии и извергнуть обратно. Для меня самого молнии не опасны, а вот синее пламя — смертельно. Для любого.

— То есть ты — дракон-ладор, — произнесла Миранда, смакуя слово.

Игдраил склонил голову.

— Чего-чего?

— В древних рунах «лад» означает «гроза», — пояснила девочка, поднимаясь на ноги и отряхивая платье. — А «ор» — окончание. Получается — дракон грозы.

— Ох, не ломай ты язык, — поморщился Игдраил. — И говори нормально.

— В смысле — не ломай? — возмутилась Миранда. — Игдраил — это «знания». А знания — сила!

— Что-то ваши знания силу не дают, — проворчал дракон, поворачиваясь к лесу. — Только усугубляют. Бери мешок и пошли. Провожу тебя до ближайшей дороги.

Миранда подхватила мешок — тот самый, холщовый, с завязками, — вскочила на ноги и побежала за драконом, который уже шагал к деревьям, раздвигая кусты могучим телом, как ледокол — льды.

— Почему сразу усугубляют? — не унималась она, догоняя его. Пришлось бежать почти вприпрыжку — шаг у дракона был длинным, широким, несоразмерным её коротким ногам. — Они, наоборот, помогают! Если бы не знания, люди до сих пор в пещерах жили и животных палками били.

— Скажи это жителям, что остались в Бездне, — ответил Игдраил, не оборачиваясь. — Столько знаний в каждом Доме — свитки, книги, артефакты, — а толко от них нет. Всё забывается. Или искажается. Или обрастает новым, ненужным, опасным.

Миранда замолчала. Она не была в Бездне — никогда. Слышала о ней только в рассказах, да и те были обрывочными, путанными. Но в голосе дракона было столько горечи, что спорить не хотелось.

— Тогда почему ты сам не берёшься за спасение потомства? — спросила она.

Игдраил замер.

Так резко, что Миранда налетела на его заднюю лапу, уткнулась носом в холодную, чешуйчатую поверхность, отскочила, потирая ушибленный нос. Дракон медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его — золотые, вертикальные — расширились, зрачки стали круглыми, почти человеческими.

— Что? — спросил она.

— Ты хотя бы представляешь, откуда берутся яйца?

— Знаю, — отрезала девочка — Но я не про это. Я про тех, что с тобой в пещере лежат.

— А про них ты откуда знаешь? — голос Игдраила дрогнул.

— Пока тебя не было, — сказала она, собравшись с духом, — я посмотрела твоё пристанище. И нашла.

Она замолчала, ожидая реакции. Игдраил молчал. Только дым из ноздрей пошёл гуще — синий, едкий, с запахом озона и горящей серы.

— Так почему ты не… — начала было Миранда.

— Не смей, — прервал её дракон. Голос его сорвался на рык — низкий, горловой, от которого задрожала земля под ногами, а где-то в лесу испуганно залаяла лиса. — Не смей больше поднимать эту тему. И говорить про них. Никогда.

Он развернулся и пошёл вперёд — быстрее, чем раньше, почти бегом, ломая кусты, срывая ветки, оставляя за собой глубокие, широкие следы. Миранда осталась стоять на месте, прижимая мешок к груди, и смотрела ему вслед.

В глазах её защипало. От дыма. Или от чего-то ещё.

Она не знала, что сказала не так. Не знала, почему он так разозлился. Не знала, что такое — терять тех, кто лежит в пещере, и знать, что ты не можешь их спасти.

Но она знала одно: она спросит снова. Когда-нибудь. Когда он будет готов. Или когда она сама будет готова услышать ответ.

А пока — она подхватила мешок, отряхнула колени и побежала догонять дракона, который уже скрылся в лесу, и только треск веток указывал, куда идти.

***

Просыпаться на кровати. На настоящей, наконец, кровати — с матрасом, набитым не прошлогодней соломой, а упругим конским волосом, с подушкой, пахнущей лавандой, и тяжёлым шерстяным одеялом, которое не сбивается в комок после первого же поворота.

Неслышны звуки толпы, проходящие сквозь тонкую ткань палатки. Вместо них — камень. Глухой, прохладный, накапливающий в себе многовековую тяжесть Акварии. Каменные стены приглушают крики, съедают топот, пережёвывают звон металла, который доносится откуда-то с улиц.

Но вот лучи солнца никто не отменял. Хоть шторы, хоть палатка — всё равно в глаза попадают. Золотистые, настырные, они пробиваются сквозь неплотно задёрнутый полог на окне, падают на пол широкой дорожкой, забираются на кровать, на подушку, прямо на лицо.

Владымир повернулся в другую сторону, подальше от солнца, уткнулся носом в прохладную ткань… но сон уже отступил. Где-то на грани сознания зашумели звуки — неясные, далёкие, но живые. Кто-то кричал. Кто-то бежал. Где-то звякнул металл.

Он открыл глаза.

Комната была незнакомой — просторная, с высоким потолком, на котором кто-то когда-то вывел фреску с морскими чудовищами и кораблями. Мебель — тяжёлая, тёмная, с резными ножками, — стояла вдоль стен, как притихшие звери. В углу тускло поблёскивал медный умывальник.

А на той стороне кровати, где не было света, сидела Мориэнта и молча одевалась.

Рубаха — тонкая, серая, из дорогого полотна — уже покрыла плечи. Её волосы, собранную прическу из многочисленных кос вчера, теперь были стянуты в тугой узел на затылке. Ни одного лишнего движения. Только пальцы, ловко застёгивающие пуговицы, — один щелчок, второй, третий. Владымир наблюдал за ними заворожённо: они двигались с той же точной, экономной грацией, с какой она вчера натягивала тетиву.

— Это ничего не меняет, — сказала Мориэнта, не оборачиваясь.

Но Владымир заметил, как дёрнулся кончик её уха — длинного, чуть заострённого. Уши кхазадки не врали: она знала, что он проснулся. Знала с той самой секунды, как его дыхание сбилось.

Сначала он не осознал. Потом воспоминания нахлынули — рваные, сбивчивые, скомканные, как простыни после долгой ночи.

Владымир поднял брови и издал задумчивое:

— Хм. И не собирался, — ответил он, поворачиваясь к стене.

Он убрал одеяло — тяжелое, тёплое, пахнущее деревом и чем-то сладковатым, — сел, оглядел пол. Штаны валялись у ножки кровати, перекрученные, будто их снимали в спешке. Он дотянулся, натянул — грубая ткань приятно царапнула кожу, возвращая в реальность.

— Для мужчины стесняшка… неплох, — подбирала слово Мориэнта, вставая с кровати.

Она была уже полностью одета: рубаха, жилет из мягкой кожи, штаны, заправленные в сапоги (один из которых она уже надела; второй ждал у её ноги). Только босые ступни оставались непокрытыми — бледные, с длинными пальцами, они выглядели почти неуместно на фоне её суровой, военной сборки.

— Или ты неплохо притворяешься, — добавила она, вдевая ногу во второй сапог.

Владымир нашёл свою рубаху — мятую, с засохшим пятном крови на рукаве — накинул, не застёгивая. Мечи стояли у изголовья, прислонённые к стене. Владымир взял их, проверяя привычным движением — ножны не скрипнули, оружие не заело.

— Если тебя это порадует или опечалит, — сказал он, затягивая пояс, — ты — первая, кто был у меня… кроме человеческих женщин.

Мориэнта замолчала.

Тишина затянулась на несколько ударов сердца. Владымир натягивал сапоги — кожа ещё хранила тепло вчерашнего дня, хотя снаружи, должно быть, уже рассвело. Шнуровка не поддавалась с первого раза; пальцы слушались плохо.

Мориэнта нашла второй сапог, надела без единой проблемы, застегнула жилет — кожа щёлкнула, сев по фигуре.

— Тогда это многое объясняет, — сказала она наконец. Её голос был ровным, спокойным, почти безразличным — но в этом безразличии чувствовалось напряжение, как в тетиве перед выстрелом. — Но, как я сказала… то, что было ночью, ничего не меняет.

— А я и не настаиваю, — отчеканил Владымир.

Он встал, одетый и собранный. Мориэнта была готова уже давно — стояла у двери, положив ладонь на медную ручку, и могла уйти в любую секунду. В любую другую комнату. В любую другую жизнь. Он понятия не имел, где они находятся.

— Комната для гостей, — ответила Мориэнта, догадавшись по тому, как он осматривал покои.

Старые фрески на потолке, тяжёлая мебель, высокие окна с толстыми стёклами — да, это был не жилой дом. Что-то вроде гостевого крыла при ратуше. Или при дворце.

— А ты не…

Снаружи — за дверью, где-то внизу, — раздался шум. Крики. Топот. И — отчётливо — звон металла о металл.

— …похоже, жители Акварии решились на тёмные поступки, — с весёлой, почти злой усмешкой закончил Владымир. В его голосе проснулось что-то хищное. — Что ж, начинаем учить их, как себя вести с новыми хозяевами.

Мориэнта только улыбнулась.

Коротко. Одними губами.

И открыла дверь.

Шум ударил в лицо — плотный, горячий, пропитанный криками, матом, звоном оружия. В коридоре, на лестнице, внизу — везде — мелькали тени. Кто-то бежал. Кто-то падал. Кто-то кричал:

— За Акварию! Бей предателей!

Владымир вышел в коридор первым — без щита, с одним мечом, даже не вынутым из ножен. Мориэнта — за ним, но чуть сзади, и он краем глаза заметил, как её рука легла на лук, висевший за спиной.

— Какое гостеприимство, — бросил Владымир, глядя на троих мужчин с ножами и обломками досок, выскочивших из-за угла.

— Не жалуйся, — ответила Мориэнта, и её стрела уже легла на тетиву. — Мы сами напросились.

Уши Олюквы дёргались от слышных просьб.

Мухи. Три жирные, зелёные мухи кружили под потолком — нет, не кружили, они говорили. Их тонкие, надоедливые голоса врезались в сон, как буравчики:

— Просыпайся! Просыпайся! Нападают!

От последнего слова Олюква распахнула глаза.

Резко, рывком — так, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Кто нападает? Что происходит? Где её оружие?

Она попыталась вскочить — и не смогла.

Железная хватка. Правильнее — мужская рука, тяжёлая, тёплая, лежала поперёк её талии, прижимая к чужому телу. Олюква опустила взгляд: широкая ладонь, сильные пальцы, чуть заметная синеватая вена на запястье. Каэл'тур.

Только сейчас она заметила, что по другую сторону его груди лежит Юмара. Морская дева спала на боку, прижавшись щекой к его плечу, и её дыхание было спокойным, ровным. Волосы разметались по подушке — чёрные, длинные, влажные, будто их только что мыли. И — Олюква сглотнула — на Юмаре не было ночнушки. Ничего вообще.

И на себе Олюква тоже… ничего не чувствовала. Только прохладную, чуть влажную простыню, тепло мужского тела с одной стороны и пустоту с другой.

— Мама… — прошептала она с таким неверием и отчаянием, что голос дрогнул.

Осознание пришло не сразу — медленно, как вода, просачивающаяся в трюм. Вчера. Пир. Алкоголь — тот самый, крепкий, сладковатый, от которого кружится голова и исчезает страх. И его слова: «Вы станете моими женщинами».

Она вспомнила слова одной боргунши — старой, морщинистой, с руками в шрамах — сказанные между первой и второй кружкой пива:

— Алкоголь пьянит. Да так, что желания просыпаются. Ох, знала бы ты, девочка…

Но это было не так.

Не только алкоголь.

Олюква чувствовала внутри себя что-то чужое — не боль, не тяжесть, а странную, тягучую пульсацию, словно в её крови поселилось второе сердце, которое билось в чужом ритме.

— Олюква…

Голос Каэл'тура — низкий, чуть хриплый со сна — прозвучал у самого уха. Хватка ослабла, и Олюква привстала на локтях, опираясь о его грудь. Её волосы упали вперёд, закрывая лицо, но она не поправляла — не было сил.

Она посмотрела туда, куда был устремлён его взгляд. На простыню. На её собственную грудь. На…

Олюква быстро вернулась в лежачее положение, натянув одеяло до подбородка.

Юмара проснулась от шороха — от того, как Олюква дёрнулась, как скрипнули пружины матраса. Её глаза — синие, глубокие, как море на рассвете — распахнулись, сфокусировались на лице Олюквы, потом на лице Каэл'тура, потом опустились вниз, туда, где одеяло сбилось, открывая их обнажённые тела.

Она медленно приподняла край одеяла. Заглянула внутрь — раз, второй.

И резко опустила.

— Смотри не продуй, — сказал Каэл'тур с той самой лучезарной улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от нежности до насмешки. — А то замерзнет — и как мне вас радовать?

Юмара села так же резко, как и Олюква. Ладонь прижала ко рту, глаза — огромные, полные непонимания, удивления, неверия.

— Юмара?.. — Олюква инстинктивно переместилась через тело Каэл'тура к морской деве, забыв, что они обе голые.

Матрас прогнулся под её весом. Простыни сбились. Она оказалась рядом с Юмарой, и в тот же миг ощутила, как её собственная ладонь легла на живот — ниже пупка — там, где пульсировала та самая чужая, тягучая сила.

Юмара схватилась за живот. Скривилась. Из её груди вырвался сдавленный, болезненный стон.

— Мда… — Каэл'тур приподнялся, опираясь на локти, и его глаза — сейчас они были не золотыми, а спокойными, карими, почти человеческими — скользнули по девушкам, по их ладоням на животах, по побелевшим лицам. — Разница видов всегда будет оставлять отпечатки. Но не бойтесь, дамы мои.

Он сел, откинув одеяло в сторону, и обнял их — обеих сразу, широко, по-хозяйски, прижимая к себе. Тепло его тела разлилось по плечам, по спине, по бокам. Олюква почувствовала, как перестала дрожать. Юмара выдохнула — с облегчением, с болью, с чем-то ещё.

— Вы точно не беременны, — сказал Каэл'тур, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который объясняет прописные истины. — Но вот теперь точно узаконили себя перед природой. Вы теперь — дамы абиссара.

— А это… — Юмара запнулась, перевела дыхание. — Аргх… Всегда так больно?

— Это скорее не боль, а плетение, — ответил Каэл'тур и поцеловал её в макушку. Губы задержались на волосах на мгновение — простое, почти невесомое движение, от которого Юмара зажмурилась. — И оно сейчас пройдёт.

Он повернулся, поцеловал Олюкву — в висок, в край уха, от которого дёрнулась каждая жилка.

— Просто ваш организм меняется. На всякий случай. Если мы вдруг захотим ребёнка.

— А дети абиссаров, — он помедлил, подбирая слово, — очень не… контролируемы.

Он встал с кровати — голый, спокойный, уверенный — и подошёл к окну, отодвинул штору. Свет, серый, утренний, холодный, залил комнату, высветил его широкие плечи, шрамы на спине (старые, белые, одни поверх других), сильную шею, ровную линию позвоночника.

— Хотя нет, — поправил он себя, оборачиваясь. — Не так.

Он задумался — нахмурился, скрестил руки на груди. Девушки наблюдали за ним, забыв прикрыться. Боль действительно уходила — не сразу, но с каждым вдохом слабее, отступая, как морской прилив.

— У детей абиссаров есть… особенность, — наконец сказал он. — Чтобы женщина вынесла дитя, нужно не только за собой и ребенком ухаживать, но и подготовить тело к магии отца. Иначе ребёнок убьёт мать изнутри. И чтобы этого не произошло, мы с вами провели ночь… и пообнимались. Моя магия спелась с вашей. И сейчас это сплетение готовит вас к тому, чтобы потом не было осложнений. Можно сказать, подготовка.

— То есть когда мы будем беременны… — начала Олюква, всё ещё прижимая ладонь к животу. Дыхание восстанавливалось, но на лбу выступила испарина, прилипла к вискам. — То, через что мы сейчас прошли, — это… малая подготовка?

— А сколько всего подготовок? — спросила Юмара, садясь ровнее и кутаясь в одеяло.

— Ну, у каждого по-разному, — ответил Каэл'тур.

Он отошёл от окна, подхватил с пола штаны (брошенные вчера, кажется, в спешке), натянул — кожаная ткань легла на ноги бесшумно, идеально. Ни одного лишнего движения.

— Но вы меня удивили, — добавил он, проводя ладонью по груди (и на груди, там, где секунду назад была голая кожа, проступила рубаха — чёрная, плотная, с высоким воротом). — У каждой из вас сильная аура силы. А это многое значит. Значит, где-то ещё шесть… или восемь раз — и вас больше это не будет беспокоить.

— Восемь?!

— Шесть?!

— Раз?!

— Примерно, — спокойно ответил Каэл'тур. Штаны уже были застёгнуты, рубаха затянута, и он потянулся за жилетом — таким же чёрным, с серебряными заклёпками на плечах. — Может, меньше. Точно не могу сказать. Но точно знаю: после такой подготовки всё будет хорошо.

— А у тебя есть дети, Каэл'тур? — спросила Юмара.

— Нет. — Он замер на мгновение, держа жилет в руках. — Не успел как-то. Да и желания не было их заводить.

Он надел жилет. Пальцы пробежали по застёжкам — короткие, точные щелчки.

— Но от вас… буду не против.

Девушки покраснели. Олюква — вся, до корней волос, до кончиков пальцев. Юмара — только щеками и шеей, но на её бледной коже румянец был заметен, как огонь на снегу.

— Ну чего вы, — Каэл'тур подошёл к кровати, сел на край, обнял их — снова обеих, — и голос его стал мягче, теплее. — Или вы не хотите? Нет, сейчас я на них не настаиваю. Но потом… можем.

— Нет, хочу, — тихо сказала Олюква.

— И я, — подтвердила Юмара.

— Ну и славно.

Он поцеловал каждую в лоб — легко, почти по-отечески. От него пахло дымом, морем и ещё чем-то неуловимым — древним, глубоким, как подземные источники.

— А сейчас будьте здесь. А я пока с бунтовщиками разберусь.

— С кем?! — не поняла Юмара незнакомое слово.

Но её удивило другое: щелчок пальцев — и одежда на Каэл'туре переменилась. Там, где секунду назад была простая рубаха и жилет, теперь появился тёмный, почти чёрный плащ, застёгнутый на серебряную цепь, и кожаные перчатки, вшитые в рукава. Всё — бесшумно, без вспышек, без дыма — просто так, как будто одежда всегда была на нём.

— Бунт подняли, — пояснил Каэл'тур, поправляя воротник. — Но этого можно было ожидать от жителей Акварии.

Он указал пальцем на ширму в углу комнаты. Та задвигалась сама — створки разъехались в стороны, открывая взгляду большую, почти купель, бочку из тёмного дерева, окованную медью. Пар поднимался над водой. В воздухе запахло травами — мятой, ромашкой, чем-то горьковатым.

— Можете не торопиться сильно, — продолжил Каэл'тур. — Там надолго… Ну, или быстро. Потом меня ждут дела с теми, кого вчера первая жертва не разобралась.

Юмара схватила его за рукав — пальцы вцепились в ткань, побелели на сгибах.

— Подожди, — сказала она. — Я бы хотела участвовать в этом.

Каэл'тур замер. Олюква замерла рядом.

— Юмара… там будет…

— Я знаю, что там будет, — перебила морская дева.

Её голос — обычно тихий, певучий — стал твёрдым, как сталь. Она отпустила рукав, села прямо, не прячась больше под одеялом. Грудь её вздымалась — не от страха, от решимости.

— Я могла стать их жертвой, — сказала она, глядя Каэл'туру в глаза. Синие глаза встретились с карими. — Но ты спас меня. И я хочу… увидеть, как они умрут.

Олюква смотрела на Юмару, не в силах вымолвить ни слова.

Сколько решительности было в её голосе. Сколько огня в глазах. Как она держала голову — прямо, гордо, как королева, которой предъявили корону. И это при том, что она оставалась голой — беззащитной, хрупкой, но несгибаемой, как скала.

Каэл'тур изучал её долго. Молча.

Потом улыбнулся.

Не так, как раньше — не насмешливо, не лучезарно. А удовлетворённо. Как человек, который только что получил именно то, чего хотел.

— Не могу отказать тебе, — сказал он, и прозвучало это так, словно он исполнял желание.

Он взял ладонь Юмары, поднёс к губам. Поцеловал — медленно, не отрывая глаз от её лица.

И в тот же миг его глаза, ещё секунду назад карие, спокойные, стали янтарно-жёлтыми. Золотыми. Хищными. В них зажглись огни — не свечей, не факелов, а глубинного, древнего пламени, которое не греет — оно жжёт.

— Как начну — сразу сообщу, — сказал он, выпуская её руку. — А пока отдохните.

Он поцеловал Олюкву — тоже в ладонь, тоже медленно, тоже не отрывая взгляда. И встал.

Подошёл к двери. Открыл.

Из коридора хлынул шум — ревущий, плотный, живой. Крики, звон металла, топот десятков ног. Кто-то орал матерно. Что-то тяжёлое упало, разбилось. Запахло гарью и кровью.

— Что вы там расшумелись с утра пораньше?! — крикнул Каэл'тур с азартом, почти с радостью.

И вышел.

Дверь закрылась.

Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой — такой, какая бывает после грозы, когда гром уже отгремел, а дождь ещё не начался.

Девушки смотрели друг на друга. Молча. Потом — на дверь. Потом — на ширму, на пар над водой, на мятые простыни, на подушки, хранящие тепло трёх тел.

— Давай купаться? — тихо спросила Олюква.

— Давай, — так же тихо ответила Юмара.

Они встали с кровати — голые, бледные, с красными полосами на бёдрах от сбитых простыней. Олюква, проходя мимо, заметила на белой ткани тёмное пятно — засохшее, бурое, на самом краю, там, где она лежала.

Она улыбнулась.

Остановилась на мгновение, прижала ладонь к груди — туда, где билось сердце — и пошла к воде, чувствуя, как с каждым шагом уходит последняя боль, как тепло разливается по животу, как внутри прорастает что-то новое, тёплое, живое.

Они стали его женщинами.

Не фигурально. Не по приказу.

По праву.

Шум боя доносился и сюда — в погреб с запасами бочек пива и эля.

Тяжёлый, густой, он пробивался сквозь каменные стены приглушённым эхом, заставляя плясать пылинки в тусклом свете масляной лампы. Боргуны с краггами заснули тут же — прямо на бочках, на полу, прислонившись к стенам. Кто-то лежал, раскинув руки, кто-то свернулся калачиком, поджав колени к груди, кто-то — как тот здоровенный крагг, что занял собой целый угол — спал с открытым ртом, и храп его напоминал работу старой кузнечной мехи.

Вместе с ними в погребе копошились сквернуны — мелкие твари, помесь крысы и ящерицы, с голыми хвостами и мутными, горящими зелёным глазами. Они выбирались из щелей, хватали объедки, разбросанные после вчерашнего пира, и тут же исчезали обратно, оставляя после себя запах сырости и разложения.

Многие из ребят не то что встать — им и веки было тяжело открыть.

— Кто-нибудь… заройтесь… — пропыхтел боргун, лежащий на большой бочке на спине. — А то вам…

Он выпустил из рук пустую кружку. Та, описав неловкую дугу, полетела прямо в лицо Владлине.

В последний момент из-за угла бочки метнулся тонкий хвост — голый, мускулистый, с костяным наростом на конце. Он ударил кружку в полёте, меняя траекторию. Кружка дёрнулась, закувыркалась и с глухим стуком приложилась прямо в лоб краггу, дремавшему у стены.

— Ах ты ж… — выругался тот, хватаясь за ушибленное место.

Но капли, оставшиеся в кружке, всё-таки долетели до Владлины — тёплые, с кислым запахом перебродившего сусла, они брызнули на её щёки, на губы, на подбородок.

Она поморщилась. Отвратительное ощущение — липкое, чужое. Открыла глаза.

Перед глазами — туман. Не тот, что бывает на рассвете над морем, а мутный, пульсирующий, с плавающими точками, которые не исчезали, сколько ни моргай. Голова раскалывалась — ровно посередине, как будто кто-то вбивал туда гвоздь. Живот мутило — не резко, а тягуче, тошнотворно. Всё тело ныло — от шеи до пяток, каждой мышцей, каждой косточкой.

— Чтоб вас, краггов… — прошептала она, приподнимаясь на локте. — Сколько я вчера…

Рот наполнился слюной — густой, обильной. Владлина прижала ладонь ко рту, сдерживая позыв. Её тело не спрашивало разрешения — оно требовало опустошения.

Ближайшее ведро — ржавое, с обломанным краем — стояло в углу, у стены. Владлина успела вовремя.

Громорук просыпался медленно. Сначала — слух: шум сверху, крики, чьи-то шаги. Потом — обоняние: кислый запах пива, перегар, и где-то на фоне — резкий, сладковатый аромат вчерашней жареной рыбы. Потом — зрение: расплывчатые силуэты, масляная лампа в углу, и рядом — знакомая фигура в тёмном, которая изгибалась дугой над ведром, издавая звуки, от которых у самого Громорука засосало под ложечкой.

— Неужто и у полудраконов бывает похмелье? — спросил он, хрипло, с присвистом.

Владлина, остановившись на мгновение, метнула в него взгляд — полный ненависти, боли и обещания страшной мести. Но новый позыв скрутил её, и она снова согнулась над ведром.

— Эх, хорошо… — Громорук потянулся, хрустнув шеей. — Не буду…

Он замер.

Над Владлиной, прямо на обруче той самой бочки, на которой спал боргун, сидела сквернуна. Крупная, размером с кошку, с редкой чёрной шерстью, свалявшейся колтунами. Её глаза — два маслянистых, зелёных огонька — смотрели на Громорука без страха, с каким-то тупым, звериным любопытством. Из пасти вываливался длинный раздвоенный язык, и слюна капала на дерево, оставляя тёмные, шипящие пятна.

Громорук приподнял руку, чтобы смахнуть тварь — и в тот же миг сквернуна зашипела, оскалив два ряда мелких, острых зубов, и метнулась в щель между бочками, исчезнув в темноте.

— Что там? — пробормотала Владлина, вытирая губы тыльной стороной ладони. Она услышала шипение, но не увидела — только мелькнувшую тень на границе света.

— Ничего, — проворчал Громорук. — Крыса.

— Сквернуна? — она поморщилась, попыталась встать — и села обратно. Ноги не слушались.

— Она самая.

Наверху — за толщей камня, за деревянными перекрытиями, за слоем земли — снова раздался грохот. Много голосов. Женский крик. Звон металла.

— Что там происходит? — Владлина сглотнула, перебарывая новый приступ тошноты. — Буэ…

— Сиди здесь, — Громорук поднялся, пошатнулся, схватился за стену. — Я…

Он замер, прислушиваясь к себе. Голова кружилась, но не так, как у Владлины. Просто — тяжесть. И странная, непривычная вялость в мышцах.

— Ха! — он усмехнулся, потряс головой, разгоняя туман. — А людишки молодцы. Подсыпали нам что-то в алкоголь. Только не рассчитали гранулы.

Владлина подняла голову. Её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с мокрыми от слёз и слюны щеками — было страшным. И прекрасным одновременно.

— Так вот что это за… — она снова согнулась над ведром, выплюнула остатки желчи. — О, Бездна. Голова трещит.

— Похоже, это эффект подсыпки, — Громорук сделал несколько осторожных шагов, проверяя равновесие. Ноги слушались. Руки — легче обычного, но не дрожали. — А сквернуны появились из-за отравы в воде.

— Так они же сами яд… разве нет? — Владлина потёрла лицо — кожу саднило, будто её наждаком прошлись.

— А чтобы травить — им что нужно? — Громорук усмехнулся, подхватывая с пола свою секиру (он не помнил, когда её уронил, но лезвие, слава камням, было чистым). — Источник яда. Им нужен источник.

— Ты прав, — сказала Владлина, с трудом поднимаясь.

Она прислонилась к стене, перевела дух. Голова всё ещё трещала, но тошнота отступила — временно, но достаточно, чтобы можно было двигаться. Она провела рукой по волосам — спутанные, сальные, с запахом дыма и пива. Потом — по поясу. Кинжалы на месте.

— Там, наверху, — сказала она, кивнув в сторону потолка, откуда всё ещё доносились крики, — наши?

— Или не наши, — ответил Громорук, перехватывая секиру поудобнее. — Узнаем.

Они переглянулись.

— Бежим? — спросила Владлина.

— Шагаем, — поправил крагг. — Быстро. По-военному.

Громорук шагал по коридору быстро, насколько позволяли ещё не до конца отпустившие его слабость и тяжесть в ногах. Звуки боя становились чётче — с каждым поворотом, с каждой пройденной аркой. Где-то впереди, этажом выше или ниже (каменные стены Акварии врали, бросали эхо, путали след), лязгало оружие, кричали люди, и раз за разом — короткий, резкий свист стрелы, выпущенной в упор.

Коридоры гостевого крыла были узкими, с низкими сводами, выложенными тёмным, почти чёрным камнем, в котором масляные лампы отражались мутными, дрожащими бликами. Громорук шёл, пригибаясь — его макушка то и дело царапала потолок, осыпая на плечи мелкую каменную крошку.

По пути он вспоминал вчерашний вечер.

Кто-то пил. Кто-то — нет. Каэл'тур поднимал кубок за кубком, но Громорук теперь был почти уверен — абиссар лишь притворялся. Его глаза оставались ясными до самого конца. Мориэнта пила мало — кружку, вторую, и всё. Владымир — умеренно, но хмель его взял своё, потому что он, Громорук, своими глазами видел, как тот ушёл из зала под руку с эльдаркой.

А те, кто сегодня утром поднял бунт — те, видимо, вчера не пили вовсе. Или пили, но не то, что все остальные. Или подсыпали отраву не в общие бочки, а в те кубки, что стояли перед конкретными людьми.

— Ай, чёрт… — раздалось сзади. Болезненно, с присвистом, с таким надрывом, что Громорук обернулся, не успев даже подумать.

Владлина стояла, прижавшись плечом к стене. Её лицо, ещё минуту назад бледное, теперь было серым — не от усталости, а от того особенного, нездорового оттенка, который бывает у людей перед обмороком. Ладонь, которой она опиралась о каменную кладку, покрывалась инеем — белые, колючие кристаллы расползались по пальцам, забирались под ногти, трескали кожу.

А вторая её рука… Громорук прищурился, не веря своим глазам.

Кожа на предплечье Владлины менялась. Там, где ещё вчера была гладкая, бледная, почти прозрачная кожа полудракона, теперь проступала чешуя. Мелкая, черная, с перламутровым отливом — как у рыбы, как у морских дев, как у тех тварей, что живут в глубине, куда не проникает солнечный свет. Она росла прямо на глазах — от запястья к локтю, от локтя к плечу, покрывая руку плотным, холодным панцирем.

— Эй, ты чего? — Громорук сделал шаг назад, не к ней — к оружию. Рефлекс старого воина: опасность рядом — проверь клинок.

— Магия… — Владлина дышала тяжело, с хрипом, с присвистом, будто каждое слово давили из неё камнедробилкой. — С ней… что-то не так…

Она медленно сползла по стене, приседая на корточки, а потом и на пол — прямо на холодный камень, не чувствуя ни сырости, ни грязи. Глаза её закатились, но она усилием воли вернула их на место, заставила сфокусироваться на Громоруке. В этих глазах — обычно холодных, спокойных, с прищуром хищницы — сейчас плескалась боль. Настоящая, живая, звериная боль, которая не умещается в груди и выплёскивается через край.

— Мне могли… что-то подсыпать… — прошипела она. — Или…

Она не договорила. Скрючилась — вся, от макушки до пяток, — и из её горла вырвался звук, похожий на тот, что издают раненые волки: низкий, протяжный, полный ярости и бессилия одновременно.

— Иди… — выдохнула она. — Я буду… обузой. Иди!

Громорук колебался недолго. Секунду. Другую. Смотрел на её руку, покрытую чешуёй, на иней на камнях, который расползался всё дальше, на её лицо — искажённое болью, но не сломленное.

— Не умирай здесь, — сказал он. Коротко. Без сантиментов. Подхватил секиру, поправил ремень на плече — и пошёл.

Его сапоги гулко застучали по камню, удаляясь, затихая, и Владлина осталась одна.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как мир внутри неё ломается.

Не фигурально. Буквально.

Там, в груди, там, где обычно пульсировала её магия — холодная, послушная, как хорошо выдрессированный зверь, — сейчас билось что-то чужое. Дикое. Неуправляемое. Оно рвалось наружу, царапало рёбра изнутри, сворачивало кишки узлами, поднималось к горлу ледяной волной, которая не хотела выходить через ладони — как всегда, — а искала другие пути.

Чешуя на руке стала плотнее. Темнее, с металлическим блеском, она покрыла уже всё предплечье и подбиралась к локтю. Владлина смотрела на неё и не узнавала свою руку Это была не её кожа. Не её тело.

— Так… — прошептала она, закрывая глаза. — Владли… Соберись…

Голос дрожал. Но она заставила себя дышать ровнее.

Вдох — через нос, медленный, глубокий, такой глубокий, что лёгкие заныли от непривычного напряжения. Выдох — через рот, с шумом, с паром, который в холодном каменном коридоре казался клубом дыма. Ещё вдох — и на губах выступил иней, такой тонкий, что его можно было заметить, только коснувшись языком.

Она стала концентрироваться на потоках.

Этому её учили. В детстве, когда магия просыпалась впервые и ледяные шипы вылетали из пальцев, не спрашивая разрешения. Когда она училась контролировать холод, замораживая кружки с водой часами, до изнеможения, до крови на губах оттого, что прикусывала язык, сдерживая крик. В юности, когда наставница сказала: «Если ты не научишься управлять своей силой — она убьёт тебя. Не враги. Не случай. Твоя собственная кровь превратится в лёд изнутри».

«Магия — это река», — говорила ей тогда наставница, старая женщина с серебряными волосами, покрытыми шрамами от ожогов и обморожений. «Она течёт всегда. Твоя задача — не перекрывать её, а направлять. Чувствуй русло. Чувствуй берега. Если река выходит из берегов — она топит всё вокруг. В том числе — тебя».

Владлина закрыла глаза и нырнула внутрь.

Сначала — темнота. Густая, вязкая, пахнущая железом и холодом. Не та темнота, что бывает в погребах или в безлунную ночь. Другая. Внутренняя. Она обволакивала сознание, как тяжёлое одеяло, прижимала к земле, не давала подняться.

Потом — вспышки.

Ледяные, синие, они возникали где-то глубоко, в самом низу сознания, и поднимались вверх, как пузыри в кипящей воде. Каждая вспышка приносила с собой волну холода — такого сильного, что Владлина чувствовала, как стынет кровь в жилах. Не образно. Настоящее, физическое чувство: вены превращаются в ледяные трубы, сердце бьётся о рёбра, как замёрзшая птица о прутья клетки.

Она не пыталась их гасить. Она пыталась их увидеть.

Первый поток — привычный, родной. Её ледяная магия. Владлина узнала бы его среди тысячи — холодный, чистый, с оттенком горного ветра и северного сияния. Он тёк ровно, мощно, но — странно — не туда, куда нужно. Вместо того чтобы собираться в руках, в пальцах, на кончиках ногтей, он уходил куда-то вглубь, в живот, в грудь, в основание черепа. Он разбегался, как вода, пролитая на камень, — растекался лужами, не слушаясь приказов. Владлина попыталась собрать его, сжать в кулак — и почувствовала, как что-то острое кольнуло под ложечкой.

Второй поток — слишком мелкий, слишком быстрый — вибрировал где-то на границе сознания, ускользал, как только она пыталась к нему приблизиться. Словно мелкая рыбёшка в мутной воде: видишь движение, слышишь плеск, но поймать не можешь. Владлина потянулась к нему — и получила удар такой силы, что перед глазами вспыхнули белые круги, словно от удара молнии.

Третий поток — она не могла его разобрать. Владлина его не узнавала. Он был горячим — не холодным, а каким-то гнилостным, болотным, с запахом тухлой воды и старой крови. Он пульсировал в такт её сердцу — но с опозданием, будто это не её сердце задавало ритм, а он подчинял его себе. Этот поток не слушался, не поддавался, не реагировал на попытки контроля. Он просто был. И делал что хотел.

— Отравление, — прошептала она, не открывая глаз. Губы онемели, язык едва ворочался. — Точно… отравление.

Кто-то подсыпал в алкоголь не просто дрянь, вызывающую похмелье. Кто-то подлил искажающий магию яд. Такой, который заставлял магию биться не туда, разрывать носителя изнутри.

Но откуда у жителей Акварии такое?

Владлина стиснула зубы. Так сильно, что челюсти заныли, а где-то в глубине рта хрустнуло. Пытаясь собрать потоки в кулак, как учила наставница. Сжать их. Заставить течь в одном русле. Подчинить.

Она почувствовала, как чешуя на руке замерла — перестала расти. Только на секунду. Одну короткую, выдохнутую секунду. Но этого хватило, чтобы вдохнуть полной грудью, чтобы на миг забыть о боли, о холоде, о том, что внутри неё дерутся три потока, разрывая плоть изнутри.

— Хорошо… — выдохнула она. — Ещё… ещё немного…

Владлина погрузилась вновь, пытаясь разыскать яд и выжечь.

Она не заметила, как кто-то подошёл.

Бесшумно. Беззвучно. Как тень, скользящая по стене в полдень, когда солнце стоит в зените и кажется, что даже воздух замер.

Сначала был звук.

Не шаги. Не дыхание. Хруст. Мокрый, чавкающий, с противным треском ломаемой кости. Такой звук бывает, когда наступаешь на спелый фрукт, — но только вместо сладкой мякоти под подошвой хрустит чья-то шея.

Владлина дёрнулась. Вскинула голову. Глаза распахнулись — мутные, слезящиеся, но всё ещё способные видеть.

Перед ней стоял Морок. Укутанный, как всегда, в чёрную одежду, скрывающую каждую частицу тела. Маска — гладкая, без единой щели для глаз, без отверстия для рта — смотрела на неё своим пустым, непроницаемым лицом. От него пахло старой кровью и ещё чем-то — тем, что не поддавалось описанию, тем, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом.

А перед ним, у его ног, лежал труп. Паренёк. Лет шестнадцати — семнадцати. В грязной рубахе, перепачканной чем-то тёмным, что могло быть вином, а могло быть и кровью. Его глаза были открыты — мёртвые, остекленевшие, смотрящие на Владлину, — а голова повёрнута под неестественным, невозможным для живого человека углом.

В руках Морока был нож. Короткий, кривой, с лезвием, покрытым чёрными разводами. И этот нож был в крови — свежей, ещё не успевшей засохнуть, блестящей в тусклом свете коридора.

Владлина представила, что этот парень делал. Подкрадывался. Убивал спящих — тех, кто не мог защититься, кто даже не проснулся от предсмертной агонии. Тех, кто вчера пил за новую Акварию, кто смеялся, кто верил, что всё наладится.

Злость поднялась в ней горячей, обжигающей волной.

И магия вновь вышла из-под контроля.

Чешуя, только что замершая, поползла дальше — по локтю, к плечу, к шее. Холод ударил изнутри с такой силой, что Владлина закричала — нет, не закричала, захрипела, потому что горло схватило ледяными тисками, и звук, вырвавшийся наружу, был похож на треск ломающегося льда.

— Чтоб тебя… — прохрипела она, поворачивая голову обратно.

Всё тело скрутило от боли — острой, всепоглощающей, — так что мир за её пределами перестал существовать. Владлина согнулась пополам, прижимая руки к животу, и из глаз потекли слёзы. Не от страха. Не от слабости. От бессилия. Оттого, что она не могла контролировать то, что должно было слушаться её с рождения.

Слёзы капали на каменный пол, на её собственные колени, на чешую, покрывавшую руки. Тёплые — такие тёплые, что Владлина почти удивилась: внутри неё ещё оставалось что-то, не превратившееся в лёд.

Морок бросил нож.

Лезвие звякнуло о камень, отскочило в сторону и замерло в луче света, падающего из узкого окна под потолком. Кровь на ноже казалась чёрной.

Он сел перед ней. Бесшумно, плавно, как опускается туман. Его колени коснулись пола, чёрные одежды распластались вокруг тёмным пятном, и в этом пятне труп паренька выглядел почти нелепо — случайная деталь, не имеющая значения.

Маска смотрела на Владлину. Непроницаемая. Пустая. Без единой эмоции. Владлина не могла видеть его глаз — там, за гладкой поверхностью, скрывалось что-то, чего она не умела читать. Ни намёка на сочувствие. Ни тени насмешки. Ни капли жалости.

Просто — пустота.

— Хоть твоей… — Владлина запнулась, перевела дыхание. Говорить было тяжело. Каждое слово давалось как удар — по горлу, по груди, по рёбрам, которые, казалось, трескались от холода. — Ай! Твоей птицы нет…

Она хотела сказать что-то ещё — колкое, злое, чтобы отогнать его, чтобы остаться одной, чтобы никто не видел её такой: слабой, сломленной, плачущей. Но слова застряли в горле, превратились в лёд, и Владлина только хрипло выдохнула, закрывая глаза

Она почувствовала, как Морок прижал её к себе. Не грубо. Не нежно. Просто — прижал. Как прижимают замёрзшего путника, чтобы согреть своим телом. Как прижимают ребёнка, который упал и разбил коленку, — без слов, без объяснений, просто чтобы не было так страшно.

Владлина взбесилась.

— Отпусти! — прохрипела она, дёрнувшись.

Но сил не было. Боль оказалась сильнее. Сильнее её негодования, сильнее гордости, сильнее всего, чему её учили.

Она осталась в его руках — расслабленная, беспомощная, ненавидящая себя за это каждой клеткой своего ледяного существа.

Ощутила что-то холодное на левой руке. Там, где чешуя стала особенно плотной, почти чёрной. Металлический холод. Острый.

Морок резал её.

Владлина зашипела — от неожиданности, от боли, от дикого, первобытного ужаса, который не имел ничего общего со страхом смерти. Это был страх перед тем, что она теряет контроль. Окончательно. Бесповоротно.

Глаза покрылись тьмой.

Она попыталась открыть их — и увидела только мутные, расплывчатые пятна. Коридор превратился в акварельный рисунок, размытый дождём. Стены, пол, потолок — всё смешалось, потеряло границы. Только фигура Морока оставалась чёткой — чёрная, неподвижная, единственная точка опоры в этом рушащемся мире.

Но она чувствовала.

Чувствовала, как через порез, через тонкую, кровоточащую линию на запястье, что-то вытекает. Не кровь — нет, кровь была тёплой и жидкой. Это было что-то другое. Холодное. Густое. Светящееся бледно-голубым в темноте её закрытых век.

И чувствовала, как язык — маленький, шершавый, быстрый — слизывает эту субстанцию. Нежно. Почти ласково. Как животное, которое вылизывает рану своему детёнышу.

Болезнь вымотала её.

Владлина чувствовала, как силы уходят — не резко, не обвалом, а медленно, по капле, вместе с этим холодным светом. Веки стали тяжёлыми, как каменные плиты. Дыхание — поверхностным, рваным, каждые несколько вдохов прерывалось сухим, болезненным кашлем.

Она ещё попыталась бороться — сжала пальцы свободной руки, вцепилась в воротник Морока, хотела оттолкнуть, отползти, вырваться, — но тело не слушалось. Руки дрожали. Пальцы разжимались сами собой.

Последнее, что она почувствовала, — как её голова падает на плечо Морока.

Чёрная ткань оказалась мягче, чем казалась. И тёплой. И пахла странно — не кровью, а чем-то сухим, древесным, как кора старого дуба после дождя. И ещё чем-то… чего Владлина не могла назвать.

Она потеряла сознание. Тьма, наконец, сомкнулась над ней — не пугающая, не враждебная, а спасительная. В ней не было боли. Не было холода. Не было борьбы. Было только тепло его плеча и тишина.

Морок сидел неподвижно.

Владлина висела на нём мёртвым грузом — бледная, с чёрными венами, проступившими на шее, с чешуёй, которая уже покрыла половину лица, подбираясь к глазам. Её дыхание было слабым, почти неслышным — но было.

Ворон, сидевший до этого на балке под потолком, бесшумно спланировал вниз и сел на колено Морока. Голова птицы склонилась набок, чёрный глаз блеснул в полумраке. Она посмотрела на Владлину, потом на Морока — и тихо каркнула. Один раз. Вопросительно.

Морок не ответил.

Он смотрел на стену напротив — пустую, серую, с пятнами сырости и трещинами, похожими на морщины старого лица. Его пальцы в чёрной перчатке сжимали запястье Владлины там, где был порез.

Кровь остановилась. Субстанция, светившаяся бледно-голубым, больше не вытекала — то ли закончилась, то ли Морок успел собрать достаточно. Чешуя на руке Владлины побледнела, стала тоньше, и там, где она касалась запястья, можно было разглядеть живую, розовую кожу.

Ворон снова каркнул — настойчивее.

Морок медленно поднял голову. Гладкая маска повернулась к птице, и та, будто получив ответ, взмахнула крыльями и взлетела обратно на балку.

Остались только двое. Безмолвный и умирающая полудраконица. Никто не пришёл бы им на помощь. Никто не знал, где они. Никто не услышал бы, если бы Морок закричал — но Морок не кричал.

Он просто сидел. И ждал.

Она проснулась оттого, что кто-то гладил её по голове.

Нежно. Медленно. Как мать — когда-то давно, в другой жизни, которой уже не вернуть.

Владлина не открывала глаза. Боялась, что, если откроет, всё исчезнет — и тепло, и тишина, и это странное, незнакомое чувство защищённости, которого она не помнила с детства.

— Не сплю, — прошептала она, даже не поняв, сказала ли это вслух или только подумала.

Рука замерла. Потом продолжила.

И Владлина позволила себе — впервые за много лет — просто быть слабой.

Она не знала, сколько прошло времени. Она лежала на каменном полу, и её голова — тяжёлая, налитая свинцом — покоилась на чём-то тёплом, мягком, живом. На плече Морока. Чёрная ткань впитала слёзы, и пот, и ту ледяную субстанцию, что вытекала из её вены, оставляя на запястье тонкую, ноющую линию боли. Она не помнила, как оказалась в таком положении — сидящей, привалившейся к нему, как тряпичная кукла. Но Морок сидел неподвижно, и его рука, тяжёлая и спокойная, продолжала гладить её по голове.

Чешуя отступила.

Владлина заметила это, когда смогла сфокусировать взгляд на собственной руке — той, что лежала у неё на коленях, безвольно, как подбитая птица. Кожа была бледной, с синеватыми прожилками вен, но гладкой. Человеческой. Только на запястье, вокруг тонкой красной полоски пореза, осталось несколько крошечных чешуек — тёмных, почти чёрных, похожих на мелкие блёстки, впаянные в кожу. Они больше не росли. Не пульсировали. Не холодили изнутри.

— Ты… — голос Владлины сорвался на хрип, она откашлялась, прочищая горло. Оно саднило, будто внутрь насыпали мелкого битого стекла. — Ты выкачал яд.

Это не был вопрос. Она посмотрела на своё запястье — туда, где рука Морока, затянутая в чёрную перчатку, всё ещё сжимала её руку. Не сильно, не больно — просто держал, как держат что-то… ценное. Порез был аккуратным — не глубже, чем нужно, чтобы пустить кровь.

— Как ты понял? — спросила она, поднимая голову.

Глаза её, всё ещё мутные, воспалённые, нашли гладкую маску. Морок не ответил. Конечно, не ответил. Он не говорил — во всяком случае, при ней. Но его рука на мгновение сжалась чуть сильнее, потом ослабла. Владлина истолковала это как «догадался».

— Ты видел, что со мной происходит, — продолжила она, не отводя взгляда. Ей было всё равно, видит ли он её сквозь эту жуткую, пустую маску. — Чешуя. Магия не слушалась. Ты понял, что это не просто отравление — это искажение потоков.

Морок медленно кивнул. Один раз. Так, что Владлина едва заметила движение.

— Ты знал, что яд надо выкачивать не только из крови, но и из… — она запнулась, пытаясь подобрать слово. — Из сути. Из самой магии.

Он поднёс её руку ближе к своей груди — туда, где под чёрной тканью, должно быть, билось сердце. Владлина не почувствовала тепла. Вообще ничего. Только странную, глухую пустоту, похожую на бездну.

И в этот момент раздался шорох. Тихий, шуршащий, с характерным цоканьем когтей по камню. Владлина напряглась — её рука дёрнулась, ища кинжал, которого не было на поясе (должно быть, свалился, пока она билась в конвульсиях). Но Морок не двинулся. Только повернул голову чуть в сторону, и его маска уставилась в темноту коридора.

Из щели между камнями — там, где старая кладка отошла от фундамента, оставив узкую, тёмную полосу, — высунулась морда. Маленькая. Остренькая. С чёрными блестящими глазами и длинными, дрожащими усами.

Сквернуна.

Та самая, что сидела на бочке в погребе. Владлина узнала её по редкой, свалявшейся чёрной шерсти и по тому, как тварь двигалась — бесшумно, скользяще, словно была не живым существом, а частью самой тьмы.

— Не смей… — прошептала Владлина, пытаясь отодвинуться, но Морок удержал её.

Сквернуна вылезла из щели целиком. Она была крупной — размером с небольшую кошку, — но в ней не было той отвратительной, тошнотворной мерзости, которую Владлина привыкла ассоциировать с этими тварями. Шерсть её, хоть и свалявшаяся, блестела в тусклом свете масляной лампы, как старая чёрная кольчуга. Глаза — те самые маслянистые, зелёные огоньки — смотрели не тупо и агрессивно, а… внимательно. Словно оценивали.

Хвост — голый, мускулистый, с костяным наростом на конце — мягко вилял из стороны в сторону, как у собаки, которая не знает, погладят её или прогонят.

Сквернуна подошла к Владлине. Медленно, осторожно, делая паузу после каждого шага. Её нос — мокрый, чёрный, дрожащий — тянул воздух, и тонкие ноздри раздувались, втягивая запахи. Запах крови. Запах магии. Запах того холодного света, который Морок выкачал из вены Владлины и который теперь тонкой, блестящей нитью стекал по её запястью, застывая на коже серебристой коркой.

— Что она… — начала Владлина, но сквернуна уже обнюхивала её руку.

Долго. Внимательно. Кончик носа прошёлся по тыльной стороне ладони, по пальцам, по краю пореза. Там, где касание было особенно холодным, тварь вздрагивала, но не отступала. Потом — Владлина не поверила своим глазам — сквернуна осторожно, почти невесомо, провела языком по её запястью.

Язык оказался неожиданно мягким. Тёплым. Шершавым, как у кошки, но без той противной липкости, которую Владлина ожидала. Он скользнул по ране — раз, второй, третий, — и Владлина почувствовала, как боль, которая до этого тупо пульсировала в порезе, начала утихать.

— Ты… ты что, лечишь меня? — выдохнула она.

Сквернуна подняла голову. Посмотрела ей в глаза. И — Владлина готова была поклясться — моргнула. Медленно. Почти осмысленно. А потом тварь опустила морду и принялась вылизывать её руку основательнее. Язык ходил взад-вперёд, собирая остатки той светящейся субстанции. Владлина чувствовала, как с каждым движением холод внутри неё слабеет, как потоки магии, которые ещё минуту назад бились в агонии, начинают успокаиваться, укладываться в привычное русло.

Чешуя на запястье — там, где остались те крошечные блёстки, — потемнела, сморщилась и отпала. Как старая, омертвевшая кожа.

Сквернуна проглотила то, что собрала, и довольно заурчала. Да, именно заурчала. Низко, вибрирующе, как огромный, хорошо откормленный кот, которому только что насыпали полную миску сметаны. Усы её топорщились, глаза прикрылись, и она потёрлась мордой о колено Владлины, оставляя на чёрной ткани светлые, почти незаметные волоски.

Владлина смотрела на это существо и не могла поверить.

Сквернуны всегда были мерзостью. Падальщиками. Тварями, которые питались отбросами, разлагающейся плотью и магическими отходами. Их боялись. Их убивали при встрече. Их считали предвестниками чумы и разложения. А эта… эта была миленькой. Слово всплыло в голове Владлины само собой, и она мысленно обругала себя за него. Миленькой? Сквернуна? Та, от которой разит тухлым мясом и серой? Та, у которой зубы в три ряда?

Но тварь продолжала тереться о её ногу, урчание становилось всё громче, и Владлина вдруг поняла, что в этом звуке нет ничего угрожающего. Это было… успокаивающее.

Сквернуна подняла голову, ещё раз облизала запястье (раны почти не было — только тонкий розовый шрам, как от старого, давно зажившего пореза), отступила на шаг, села на задние лапы, сложила передние на груди — точь-в-точь как белка, выпрашивающая орешек, — и уставилась на Владлину своими жёлтыми глазами.

Морок резко схватил сквернуну за шкирку — так, что самой Владлине стало больно смотреть. Переместил тварь к себе, ближе к лицу, туда, где маска смотрела на неё пустыми провалами. И вдруг из тела Морока стал исходить зелёный туман.

— Эй, стой! — Владлина выхватила сквернуну из его рук, прижала к груди. Тварь и не думала вырываться — напротив, словно только и ждала, когда её возьмут в ладони. — Ты… ты чё делаешь?! Это сквернуна, а не враг. Тупой безмолвец.

При последнем слове Морок резко повернул голову к Владлине. Дёрнулись не только она — сквернуна тоже пискнула и забилась, пытаясь зарыться мордой в её ладонь. Морок сжал шкирку сильнее, тварь заверещала.

— Стой! Ему же больно! — Владлина ударила кулаком по бедру Морока.

Не сильно — сил у неё сейчас почти не было, — но с той злой, отчаянной точностью, которой научилась на тренировках с братом. Морок дёрнулся, выпустил сквернуну, и та мгновенно оказалась на ладони у Владлины, пробежала по руке, вскарабкалась на плечо и замерла там, дрожа всем телом.

Морок схватился за ударенное место — не то чтобы ему было больно, но жест выходил странно-обиженным.

Владлина, пошатываясь, встала. Голова закружилась, перед глазами снова поплыла пелена, но она устояла, выпрямилась и ткнула пальцем в сторону молчаливой фигуры:

— Не смей его обижать. — Сквернуна на плече пискнула в подтверждение. — Он живое существо. Да, из Бездны, но всё равно существо.

Морок тоже поднялся. Нога, по которой пришёлся удар, заметно не мешала ему — но он продолжал машинально потирать бедро, и это противоречило его обычной бесстрастности. Владлина с трудом сдержала усмешку.

— Надо было меж ног бить, — сказала она вслух — и тут же замерла, поняв, что сказала вслух.

С плеча послышалось нечто, подозрительно похожее на смешок. Сквернуна — или ей просто показалось? Но зелёный туман вокруг Морока сгустился, и Владлина поняла, что сейчас ей точно конец.

— Что вы там расшумелись с утра пораньше?!

Голос Каэл'тура раздался откуда-то из другого конца коридора. Такой громкий, словно абиссар не звал, а объявлял о своём появлении — «идёт злобный абиссар». Хотя какой он там злой.

— Погодите… а не мог ли этот абис… — не договорив, Владлина обернулась туда, где только что стоял Морок.

Пусто. Исчез. Испарился. И свет погас.

Лёд вновь заструился по её ладони — от злости, от бессилия, от желания приложить кого-нибудь тяжёлым и холодным. Она потрясла кулаком в пустом коридоре.

— Да я его когда-нибудь прибью!

На щеке — холодное, мокрое касание. Владлина опустила взгляд: сквернуна, свесившись с плеча, лизнула её прямо в скулу. И смотрела теперь снизу вверх всеми своими жёлтыми глазами с таким неприкрытым обожанием, что Владлина невольно рассмеялась.

— Ты странный какой-то, сквернун, — протянула она, подставляя ладонь.

Тварь тут же перебралась на руку, свернулась калачиком, положила острую морду на ладонь. Владлина другой рукой осторожно развернула тельце, приподняла хвост — сквернуна пискнула, но не вырывалась.

— Так ты мальчик… Хотя нет — самец, — поправила она себя.

Сквернуна дёрнула хвостом, высвобождаясь, и обиженно фыркнул.

Из соседнего коридора донёсся сильный грохот — что-то тяжёлое рухнуло, посыпались камни, раздались крики.

Владлина вздохнула, поправила сквернуна на плече и побрела на шум.

— Похоже, весёлый день мне сегодня не достанется.

Владымир с Мориэнтой вошли в зал, где вчера праздновали победу.

Теперь здесь была бойня. Впрочем, бойня на кулаках и подручных предметах: в ход шли обломки стульев, расколотые кружки, один особо изобретательный аквариец орудовал ножкой от стола, с которой ещё капало пиво. Крови было немного — в основном разбитые носы да рассечённые брови, — но грязи, пота и ярости хватало с избытком.

Мориэнта хмыкнула, окинув зал равнодушным взглядом. Её уши чуть заметно шевельнулись, ловя звуки сверху.

Владымир изучал обстановку спокойно, по-хозяйски. Запоминал, кто с кем дерётся, кто уже выдохся, а кто только ищет противника. За спиной у него, у пояса, мирно поблёскивал новый меч — но Владымир даже не думал его вынимать.

— Что-то акварийцы не особо потрудились, — сделал он вывод, кивнув на пару мужиков, которые с воплями налетели на эльдарку, а та, даже не вынимая оружия, разбросала их тремя ленивыми ударами.

— Или мы что-то не замечаем, — подметила Мориэнта.

Она уже собралась пойти к группе людей, которые наседали на троих эльдарцев, но вдруг замерла — её уши дёрнулись. Скрип. Сверху. Сначала тихий, потом нарастающий. Мориэнта схватила Владымира за локоть и дёрнула назад.

С потолка второго этажа сначала рухнул один человек, пролетел мимо них и с глухим мокрым звуком приложился спиной о скамью. Второй — следом, кубарем, врезался в стену и затих. Третий попытался уцепиться за край балкона, не удержался и грохнулся прямо на стол, разнеся его в щепки.

— Ха-ха-ха! Давайте, жалкие твари! По одному!

Владымир узнал этот рокочущий бас. Громорук.

Сделав пару шагов вперёд, он задрал голову. На втором этаже, у самых перил, стоял крагг. Одна его рука держалась за деревянную балясину, второй он наотмашь бил очередного акварийца — прямо в челюсть. Тот отлетел, опрокинул соседа, и оба рухнули на пол. Громорук довольно хохотнул и перевёл взгляд на следующего.

Владымир не видел, сколько их там уже лежит, но пол на втором этаже был усеян телами.

— Умеет же наш воевода веселиться, — заметил Владымир, не сводя глаз с происходящего.

Что-то кольнуло в затылке — старое, натренированное чутьё, которое не раз спасало жизнь в бою и в драках. Владымир не стал думать. Он просто наклонился — резко, с хрустом в пояснице.

Свист. Воздух разрезал край столешницы, которой замахнувшийся сзади аквариец целил ему в голову. Промахнувшись из-за неожиданного наклона, мужик потерял равновесие, дёрнулся вперёд, раскрылся. Владымир выпрямился, схватил его за ворот грязной рубахи, коротко и хлёстко ударил в печень, потом — локтем в скулу. Аквариец обмяк. Владымир без церемоний уронил его на пол и уже разворачивался, встречая следующего.

— Раз бой на кулаках, — сказал он, отбивая чужой кулак предплечьем и отвечая встречным в нос, — то правила менять не буду.

Следующий противник был моложе, быстрее — но неопытен. Слишком широкие замахи, слишком предсказуемые удары. Владымир прошёл сквозь его защиту, как нож сквозь масло: два удара по корпусу, третий — в подбородок. Парень упал на колени, выплёвывая слюну с кровью.

Третий попытался уйти в глухую оборону, закрылся руками, но Владымир уже вошёл в ритм — коротко, серийно, без лишних движений. Удары сыпались один за другим: в корпус, по рукам, вновь в корпус. Противник опустил локти — Владымир тут же достал его прямым в челюсть. Готов.

Вокруг кипела драка. Мориэнта, оставшаяся у него за спиной, держалась наготове, но без нужды не вмешивалась. Эльдарцы, сильванцы, крагги, боргуны — все, кто вчера веселился за одним столом с акварийцами, теперь месили их с методичной жестокостью. Не убивали — просто отключали.

Из дальнего конца зала донеслось:

— А ну стоять, сволочи! — кто-то из горожан, наконец, выхватил нож.

Владымир обернулся на крик, но вмешаться не успел. Двое эльдарцев, двигаясь синхронно, словно танцуя, выбили нож одним лёгким движением, а второго уложили на пол лицом вниз, вывернув руку.

— Похоже, наши справляются, — заметила Мориэнта, оказавшись рядом.

— Похоже, — согласился Владымир, вытирая чужую кровь с костяшек.

Они переглянулись. В этот момент сверху — не со второго этажа, а откуда-то из-под самого потолка — раздался голос.

— Что вы там расшумелись с утра пораньше?! — рявкнул Каэл'тур.

Голос шёл не из какой-то конкретной точки — он наполнял собой весь зал, вибрировал в стенах, в полу, в воздухе. Все замерли. Даже те, кто только что сжимал кулаки для удара, опустили руки и подняли головы.

— Князь, — выдохнул кто-то из служивых.

Каэл'тур стоял на балконе второго этажа, именно там, где минуту назад буйствовал Громорук. Как он там оказался — никто не видел. Секунду назад его не было, и вот — стоит, скрестив руки на груди, и смотрит вниз. Его глаза горели золотом, но не ярко, а глухо — как угли, которые тлеют и могут вспыхнуть в любой момент.

— Я вас спрашиваю! — повторил он, и голос его прокатился по залу, заставляя стёкла в высоких окнах дребезжать. — Что вы расшумелись? Себе и другим не даёте поспать.

В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как капает пиво с разбитой кружки на каменный пол.

— Решили прирезать моё войско во сне, — продолжил Каэл'тур, и в его голосе появилась сталь. — Вам-то не стыдно? Я решил вам жизни сохранить, а вы — вот как платите.

Владымир почувствовал, как внутри всё холодеет. Что значит — прирезать? Где Владлина?

Он оглянулся по сторонам, ища сестру, — её нигде не было.

— Кто побоялся за своих — не беспокойтесь, — добавил Каэл'тур, заметив его взгляд. — Они в безопасности. Если, конечно, сырое подземелье можно назвать безопасным.

— То есть как?! — выкрикнул из толпы жителей один мужик, коренастый, с бычьей шеей и красным, распалённым лицом. — Я сам прирезал твоего крагга, нечисть ты нечистая!

Служивые, все как один, повернули головы к этому храбрецу. Взгляды были тяжёлые — ненавидящие, с лёгким налётом удивления: неужели нашёлся такой идиот, чтобы признаться?

Каэл'тур на балконе усмехнулся. Холодно. По-волчьи.

— А ты уверен, что крагга прирезал? — спросил он, не повышая голоса. — Я вот знаю, что ты перерезал тех, кто жил в Акварии. Своих же. Смотрите, ребята.

Щелчок пальцев.

Эхо ударило от стен. И перед каждым из служивых — на пол, на столы, на перевёрнутые скамьи — упали тела. Молодые, старые, мужчины, женщины. С перерезанными глотками, с ножевыми ранами в шее, с посиневшими лицами задушенных.

Кто-то в толпе жителей закричал, узнавая родных. Кто-то рванулся вперёд, но его перехватили служивые. Кто-то просто замер, глядя в одну точку, и завыл — тихо, страшно, по-звериному.

— Не только прирезать решили, но и отравить моё войско, — продолжил Каэл'тур, и улыбка окончательно сползла с его лица. Глаза его теперь горели ярко, как два солнца — но солнца эти не грели, они жгли. — Я собирался обойтись с вами по-доброму. Но что можно было ожидать от тех, кто поклоняется выродку?

Он обвёл взглядом зал — каждого, кто стоял внизу, каждого, кто дрожал, кто молил о пощаде, кто пытался спрятаться за спинами соседей.

— Сгиньте, — сказал он.

Одно слово — и все, кого до этого схватили или остановили, исчезли. Тела, лежавшие на полу, тоже исчезли. А на их месте появились те, кого должны были прирезать: живые, целые, но растерянные, со следами недавнего сна на лицах. Крагги, люди, эльдарцы — все, кого Владымир считал погибшими, стояли посреди зала, хлопая глазами.

— Владлина, — выдохнул Владымир, увидев сестру.

Она сидела на полу, бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубахе, испачканной чем-то бурым — то ли вино, то ли кровь, — и растерянно оглядывалась, не понимая, где оказалась.

— Братишка, — прошептала она, когда он подбежал и опустился рядом на колено.

Владлина, обычно собранная и колкая, сейчас выглядела так, словно её выжали и повесили сушиться. Она положила голову ему на плечо, прижалась всем телом, как когда-то в детстве, когда боялась грозы. Владымир обнял её, прижимая крепче, и почувствоовал, как она дрожит.

— Что с тобой случилось? Где ты была? — спросил он, хотя вопрос был глупый — не время, не место.

Но Владлина не ответила. Только покачала головой и прижалась сильнее.

Голос Каэл'тура разнёсся над залом снова — уже не гневный, а спокойный, деловой.

— Моё войско, — обратился он ко всем: и к служивым, и к жителям, которые ещё оставались на ногах. — Вчера я просил вас о милосердии. Просил не убивать, не грабить, не насиловать. — он сделал паузу. — Но после того, что эти люди устроили нам этой ночью, я не оставлю их без наказания.

Он поднял руку, и на ладони его вспыхнуло синее пламя — холодное, пульсирующее, похожее на сердцебиение.

— Делайте с ними что хотите. Как принято по-тёмному.

Многие из служивых переглянулись. Кто-то одобрительно кивнул, кто-то сжал кулаки, кто-то — несколько эльдарцев и пара краггов — лишь молча пожали плечами. Это было им не впервой.

— Но тех, кого существо оставило для себя, не трогать, — добавил Каэл'тур. — Их ждёт иное наказание. Сегодня на закате — казнь. А пока… — он щёлкнул пальцами, и вся мебель в зале, разбитая и поломанная, встала на свои места, как будто и не было драки. — Помогите тем, кто выпил больше яда. Командиры — жду вас через час.

Синее пламя вспыхнуло ярче, свернулось вокруг него воронкой — и Каэл'тур исчез. Ни дыма, ни искр. Только запах озона и тишина, которая опустилась на зал, как тяжёлое одеяло.

Кто-то из служивых выдохнул:

— Он зол.

— Или просто устал, — поправил другой.

Владымир не слушал их. Он обнимал сестру и смотрел на тех, кто только что был мёртвым, а теперь стоял живой, растерянно моргая. На лицах тех, кто ещё утром праздновал победу, а теперь лежал на полу со связанными руками и кляпом во рту. На тех, кто навсегда останется в этом зале невидимыми тенями прошлого.

Владлина подняла голову с его плеча. Взглянула на брата — и вдруг слабо, едва заметно улыбнулась.

— У тебя кровь на скуле, — сказала она.

— Не моя, — ответил Владымир.

И это, в этот момент, было единственным, что имело значение.

На плече Владлины, свернувшись калачиком, сидела сквернуна. Маленькая, чёрная, с острыми ушами и длинным голым хвостом. Она зевнула, обнажив три ряда мелких зубов, и уткнулась носом в шею Владлины.

— А это кто? — спросил Владымир.

— Это… — Владлина запнулась, потом усмехнулась. — Это самец.

Сквернун, услышав своё, довольно заурчал.

— Так, а теперь посмотри сюда.

Лекари проверяли каждого, кто вчера пил. Особое внимание уделяли тем, кто выглядел слабее и бледнее остальных, — их отсаживали на низкие скамьи у дальней стены, поили горьким отваром, заставляли дышать глубоко и медленно. Воздух в импровизированном лазарете пропах травами, йодом и чем-то кислым — то ли уксусом, то ли застоявшимся пивом.

Пожилая лекарь с аккуратно собранными седыми волосами и цепкими, холодными пальцами осматривала Владлину уже добрых десять минут. За эти десять минут пациентка успела открыть рот по команде «Открой!», высунуть язык по команде «Покажи!», закатать рукава и оголить живот, чтобы старуха постучала по рёбрам и послушала дыхание через длинную медную трубку.

— Так, внимательность — и потерь нет, — бормотала лекарь себе под нос, делая пометки в засаленном кожаном журнале. — Открой рот. Чисто. Ей только желудок прочистить, но это только под вечер. Ну и несколько подходов, чтобы всю гадость выпустить.

Владлина опустила глаза, когда лекарь, оторвавшись от записей, добавила уже мягче:

— Скажу вам крупно повезло. Хотя бледность у вас такая, словно вы должны были умереть. По всей видимости, из-за того что вы полукровка… это и спасло.

— А как у других? — спросил Владымир, когда подошла его очередь.

Его проверили быстро: заглянули в глаза, послушали лёгкие, пощупали пульс. Вердикт — здоров. Хотя пил он вчера, мягко говоря, не мало.

— Почему у меня такой реакции не было? — спросил он.

— А вы вчера вечером где были? — лекарь подняла на него острый, внимательный взгляд.

Владымир кашлянул. Мориэнта, стоявшая чуть поодаль, отвернулась, пряча улыбку.

— То-то, — усмехнулась старуха. — Князь успел уведомить, перед тем как всех сюда стали отправлять. Да и вчера вечером он ко мне пришёл, пока последние ещё пили. Сказал: так и так, и меня прочистил, и других лекарей. Чтобы мы вас принимали на чистый организм. Многим повезло из-за количества алкоголя, но те, кто больше выпил, — она кивнула в сторону Владлины, — тем стало гораздо хуже. Ну и Князь сказал, что он на замок нанёс заклятие. Так что лечились у него только мы.

— То есть? — не понял Владымир. — Они и своих?.. Что за звери.

— Людей сложно понять, — ответила лекарь, закрывая журнал. — Особенно когда им и своих не жалко погубить ради цели. Думаю, те, кто пострадал… могли знать, могли и не знать. Теперь уже не важно.

Владымир подал руку Владлине. Та встала со стула — медленно, держась за его предплечье, — и пошла к выходу, пропуская следующего пациента. Она двигалась осторожно, чуть покачиваясь, словно пол под ногами ходил ходуном, но старалась держаться ровно — не показывать слабость. Плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд прямой. Только пальцы дрожали, когда она поправляла воротник рубахи.

Владымир посмотрел на неё, покачал головой, остановился и, не спрашивая разрешения, подхватил её на руки.

— Не надо, — слабо возразила Владлина, но сопротивляться не стала.

Не стала устраиваться удобнее — как взяли, так и понесли, только голову опустила на его плечо и затихла. Тёплая, лёгкая, почти невесомая. Вся её сила куда-то ушла, осталась только усталость.

— Прости, — шепнула она.

— Не извиняйся.

— Но я виновата. Надо было понять…

— Владли, ты не виновата. Я тоже не заметил.

— Это и по запаху понятно, — тихо сказала она.

Владымир покосился на неё, приподнял бровь — потом понял, о чём она, и тяжело вздохнул.

— Как тебе было с кхазадкой? — спросила Владлина неожиданно, и в её голосе, несмотря на усталость, прорезалось что-то озорное.

— Ты решила поинтересоваться моей жизнью? — с наигранным удивлением спросил Владымир. — А раньше не особо лезла.

— Просто интересно. Ведь говорят: чем больше возраст, тем больше опыт.

— Скажу так, — Владымир вздохнул. — Либо я выпил много и ничего не помню. Либо ничего не было.

Владлина хмыкнула — коротко, почти беззвучно. Они свернули в пустой коридор, где на стенах ещё висели старые гобелены с морскими чудовищами, а в воздухе пахло сыростью и затхлостью. Шаги их гулко отдавались от каменных сводов, разносясь далеко вперёд.

Из-за поворота, вышла Олюква.

Она была в новом платье — тёмно-зелёном, с длинными рукавами и серебряной вышивкой по вороту. Платье красиво облегало её фигуру, делая её выше и стройнее, а волосы, обычно убранные в тугой узел, сейчас свободно струились по плечам, блестя в свете масляных ламп медным отливом. Шла она быстро — руки сжаты в кулаки, брови нахмурены, глаза горят. Злая. Очень злая.

Но заметив знакомые лица, Олюква переменилась: плечи опустились, кулаки разжались, а на лице появилось что-то вроде облегчения.

— Ой, — сказала она. — Владымир, ты видел Каэл'тура?

Вопрос прозвучал обыденно, но что-то в сильванке изменилось. То ли взгляд стал мягче, то ли голос тише — Владлина прищурилась, учуяв неладное, но промолчала.

— Не могу дать вам ответа, леди, — ответил Владымир, даже не задумавшись, как обратиться.

Олюква застыла. Моргнула. Похоже, слово «леди» она не расслышала — или не поняла, что оно относится к ней.

— Вы являетесь женщиной Князя, — пояснил Владымир, чуть склонив голову. — К нему многие обращаются «лорд» или же «князь». И вы вместе с морской девой… — он запнулся, подбирая слово, — его леди. А та девушка приняла…

— Искра не стала его наложницей, — поправила Олюква.

Владлина, до этого дремавшая на плече брата с полузакрытыми глазами, резко подняла голову. Глаза её, ещё минуту назад мутные и сонные, стали круглыми, как монеты.

— Хочешь сказать, этому абиссару отказали? — спросила она с явным, почти неуместным весельем.

— Да-а-а… — протянула Олюква с таким растерянным недоумением, что Владлина не выдержала — засмеялась.

Негромко, надрывно, с влажным кашлем — но искренне.

— А что смешного? — нахмурилась Олюква.

— Как тут не смеяться? — ответила Владлина, утирая выступившие слёзы. — Абиссару отказали стать его женщиной. Да это же… это ж надо было так умудриться.

— Владлина, — вмешался Владымир тоном старшего брата, — а если бы тебе мужчина отказал в ухаживании, ты бы как повела?

— Наоборот, была бы благодарна, что этот выродок не решился взять ответственность за меня. Я и сама могу за себя…

Она не договорила. Владымир разжал руки, и Владлина, не ожидавшая такого, кулем свалилась на пол. Шлёпнулась на пятую точку, вскрикнула — но больше от обиды, чем от боли. Села, потирая ушибленное место, и зыркнула на брата с такой ненавистью, что он невольно улыбнулся.

Олюква смотрела на эту сцену с каменным лицом — то ли не понимая, то ли уже привыкшая, что близнецы ведут себя как дети.

— Я лучше пойду поищу его, — сухо сказала сильванка, разворачиваясь. Платье шелестнуло по полу, волосы взметнулись.

— Вряд ли он будет радостным и навеселе, — бросила ей вслед Владлина, всё ещё сидя на полу и потирая ушибленное место. — Блин, больно-то как…

Олюква не обернулась — только хвост волос мазнул по плечу, и пошла дальше по коридору, удаляясь, затихая, растворяясь в тишине. И только эхо долго не могло успокоиться, перешёптываясь с каменными стенами.

Владымир наклонился к сестре, протянул руку.

— Вставай, героиня.

— Сам ты героиня, — буркнула Владлина, но руку приняла.

Она поднялась, пошатнулась — Владымир подхватил её за локоть, не давая упасть. С её плеча свесилась сквернуна, которая, оказывается, всё это время мирно спала в складках воротника. Тварь недовольно пискнула, завозилась, свернулась клубком и снова зарылась мордой в тёплую ткань.

Владымир вздохнул, покачал головой и повёл сестру дальше — к выходу, к свету, к новой жизни, которая, как он надеялся, начнётся прямо сегодня.

Каэл'тур сидел в кабинете за особо прекрасным столом, что нашёлся в этом замке — тёмное дерево с инкрустацией перламутром, тяжёлые резные ножки, столешница, отполированная до зеркального блеска. Предшественник, должно быть, использовал его не по назначению — ставил тяжёлые подносы, царапал, проливал вино, не заботясь о сохранности. Теперь стол блестел, но где-то в глубине лака ещё проглядывали старые отметины.

Каэл'тур сидел на своём любимом стуле — с мягкой набивкой, обтянутый тёмно-синим бархатом, — и задумчиво стучал пальцами по столешнице. Пальцы выбивали дробь: то быструю, то замедляющуюся, словно отбивали ритм несуществующей мелодии.

— В Бездне и то всё было разумнее… — с печалью и тяжёлым выдохом произнёс Каэл'тур. — Ха-а…

Он откинулся на спинку стула, продолжая стучать — уже просто по привычке, не слушая себя. Взгляд его скользнул по стенам кабинета: старые карты в тяжёлых рамках, шкафы с отчётами и свитками, пыльные портреты бывших правителей Акварии. И витражное окно — огромное, в полстены, на котором было изображено море: синие, зелёные, золотые стёкла складывались в волны, пену, далёкие паруса.

За окном, за витражом, тоже было море. Настоящее. Серело под утренним небом переходящим к дневному, дышало лёгкой рябью, сливалось с горизонтом там, где на другой стороне залива темнел притаившийся остров. Маленький, скалистый, почти незаметный. Каэл'тур смотрел на него и вспоминал.

За день до нападения.

Морская дева и сильванка спали крепко. Юмара свернулась калачиком, поджав колени к груди, её длинные чёрные волосы разметались по подушке — влажные, будто их только что мыли. Олюква лежала на спине, одна рука под головой, вторая — поверх одеяла, пальцы чуть касались плеча Каэл'тура. Они дышали ровно, глубоко, и в палатке стояла та особенная, живая тишина, которая бывает только рядом со спящими.

Каэл'тур встал аккуратно — медленно, стараясь не потревожить лёгкий матрас, не скрипнуть рамой. Одна нога на пол, вторая — за ней. Босиком, бесшумно. Абиссарам сон не так уж и важен — особенно тем, кто жил в Бездне, где спать было некогда и небезопасно. Там сон считался роскошью, короткой передышкой между схватками. Здесь же… здесь можно было спать сколько угодно. Но не сегодня.

Он накинул одежду — ту, что приготовил заранее и аккуратно разложил на стуле: чёрные штаны, мягкие сапоги, рубаха, жилет, плащ, — всё легло на свои места бесшумно и быстро.

Щелчок пальцев — и перед ним раскрылся портал. Края его дрожали, переливались синим, а за ними уже виднелась знакомая улица. Ночная, пустая, с лужами, отражающими звёзды.

Он шагнул наружу.

Портал захлопнулся за спиной, не оставив следа.

Улица перед церковью была безлюдной. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопнула ставня, но в целом город спал — тем тяжёлым, безмятежным сном, который бывает только перед рассветом. Каэл'тур подошёл к дверям, поднял голову, изучая руны, вырезанные на каменных бортиках и самих стенах. Многие стёрлись от времени, но некоторые — самые древние — сохранились отчётливо. Багисарские руны.

— Смотрю, он решил обеспечить безопасность, — пробормотал Каэл'тур, узнав среди прочих символы, которые не видел уже много сезонов.

Он положил ладонь на медную дверную ручку. Металл обжёг пальцы — не сильно, но ощутимо, с мерзким, шипящим звуком. Каэл'тур усмехнулся, сжал руку сильнее и потянул дверь на себя. Ручка заскрипела, поддалась — и вместе с ней поддались защитные руны. Светившиеся прежде серебром, они погасли, перечеркнутые невидимой силой.

— Сколько бы ни пытались — этого мало, — сказал он, перешагивая порог.

Первый шаг — по каменным плитам пола — отозвался лёгким жжением в подошвах. Даже сквозь толстую кожу сапог.

— Вот кому пришло в голову мыть пол святой водой? — раздражённо прошептал Каэл'тур, скача с одной ноги на другую, как нашкодивший мальчишка.

Он переругивался на своём родном языке — гортанном, шипящем, полном звуков, которые не выговаривает человеческое горло. И ругательства эти были такими крепкими, что, если бы их кто-то услышал и понял, то точно упал бы в обморок.

— Попробовали бы сами пройтись по такому… расколдованному полу… словно это не камни, а раскалённый песок.

Церковь была пуста. Свечи перед алтарём догорели, оставив после себя лужицы застывшего воска и горький запах чада. Каэл'тур прошёл между скамьями, поглядывая по сторонам, и остановился перед статуей.

Багисарец Морукор. Повелитель морей.

Каменное лицо смотрело на него сверху вниз — надменное, красивое, жестокое. В одной руке трезубец, в другой — раковина, из которой когда-то, по легенде, вышли первые морские твари.

— Имеет жену, но тот ещё изменник, — тихо сказал Каэл'тур, разглядывая статую. — Не сильно любил свою супругу, гулял направо и налево. А его жена… она наказывала тех, кто оказывался под ним. Если те не были багисарцами — попадали под удар. Только одна не попала.

Она покончила с собой, чтобы защитить морских дев.

Каэл'тур погрузился в воспоминания. Они пришли не сразу — сначала обрывками, картинками, потом сплошным потоком.

Нимфа моря. Морсея. Мать морских обитателей и создательница невиданных существ. Среди других нимф она отличалась — не красотой даже, а чем-то внутренним, неуловимым. Радужные волосы, которые переливались и на суше, и под водой. Глаза цвета штормового неба. И у неё не было хвоста — она и так прекрасно плавала, рассекая толщу воды, как стрела.

Багисарец ею не интересовался. Тогда. Потом — заинтересовался. И это стало началом конца.

Внезапно — сильный, знакомый импульс магии.

Каэл'тур поднял голову, огляделся. Магия шла из правого прохода, оттуда, где в тени стояли старые статуи. Он встал со скамьи — той единственной, которую, по всей видимости, не мыли святой водой, — и осторожно двинулся вперёд.

Коридор, статуи, пыль, паутина. И одна фигура, ничем не примечательная на первый взгляд — массивная, каменная, с потускневшими чертами лица. Но из неё, едва уловимо, сочилась магия. Та самая, которую Каэл'тур чувствовал за милю.

Он поднял ладонь, глаза зажглись золотом. Шевельнул пальцами — и статуя бесшумно сдвинулась в сторону, открывая узкий, тёмный проход. Лестница уходила вниз, теряясь во мраке.

Первый шаг — и магия ударила в лицо, как физическая сила. Снова руны багисарцев. Теперь все — расчеркнутые, перечёркнутые, погашенные. Какая-то древняя, отчаянная работа.

— Кто же так запечатал, — прошептал Каэл'тур, спускаясь по ступеням.

Камни стали другими — тёмными, маслянистыми, с мокрыми разводами на стенах. Запах — сырой, гнилостный, с кислой ноткой, которая щипала ноздри. Он знал этот запах. Канализация. Тьма. Место, где живут забытые и проклятые.

— Канализация, — вслух подтвердил он. — Бездна бы вас побрала.

Он спустился до конца и оказался в комнате. Единственной комнате с массивной решёткой, за которой — цепи. Множество цепей, ржавых, тяжёлых, впившихся в камень. А среди цепей — кости. Рыбьи кости, мелкие, рассыпавшиеся. И остатки продуктов — давно испорченных, превратившихся в труху. Но больше всего его заинтересовали руны: покрывали стены, пол, потолок. Разные — от багисарских до самых обыденных, бытовых. Кто-то очень постарался, чтобы то, что сидит в этой клетке, никогда не вышло наружу.

Звон.

Рык.

Звон.

Удар.

— Шря-я-я, — донёсся из темноты протяжный, скрежещущий звук.

Каэл'тур повернул голову и увидел её.

Ту, что когда-то была морской девой. Теперь от девы осталась только тень — иссохшая, искореженная, с чёрной чешуёй, которая местами отпала, открывая мокрую, болезненно-синевую кожу. Глаза — черные, безумные, невидящие. Она билась в цепи, царапала стены, оставляя глубокие борозды.

— А вот и первая жертва, — без горечи и особого интереса сказал Каэл'тур.

Но он чувствовал от неё магию. Давно забытую, знакомую до боли. Магию того, кто был ему когда-то другом.

Он ухватился за нить, потянул — и мир перед глазами рассыпался, собираясь заново уже в другом месте.

Влага. Сырость. Холод.

Каэл'тур оказался в пещере — под землёй, где вода стояла в воздухе, как туман. Перед ним возвышалась стена, по которой вода стекала не вниз, а вверх — капли поднимались, срывались с камня и летели к потолку, там замирали и падали обратно, чтобы снова подняться. Вечный, бесконечный круговорот.

Он обернулся.

Цепи. Тяжёлые, с рунами, горящими багровым светом. И на них — он.

— Всю бы жизнь любовался этим видом, но… у меня дела есть старый друг.

Ка'харом.

Князь абиссаров, владыка жидкостей, повелитель морских глубин. Когда-то они сражались плечом к плечу, когда-то спасали друг друга от верной смерти, когда-то пили за победу в одном кубке. Теперь Ка'харом сидел на коленях, скованный по рукам и ногам, и мог только смотреть.

Щупальца на его лице — длинные, тонкие, прикрывающие рот — вздрагивали от гнева, извивались, как встревоженные змеи.

— Лучше бы ты не возвращался, — сказал Ка'харом.

Голос его был низким, вибрирующим, таким, от которого вода в озере рядом начинала дрожать, а стены пещеры — отзываться глухим эхом. Этот голос бросал слабых в дрожь.

— Больше ста сезонов прошло, — без тени энтузиазма ответил Каэл'тур. — С того дня.

Ка'харом дёрнул рукой — цепи лязгнули, ударившись о камень, высекая искры.

— Лучше бы и дальше жил, как ни в чём не бывало.

— Не бывало? — Каэл'тур сделал шаг вперёд. — Ка'харом, ты тоже мог не обращать внимания на зверства…

— Они мои дочери! — голос Князя разнёсся по пещере, заставляя капли воды в воздухе дрожать и сталкиваться друг с другом. — Эти люди посмели истязать их! Использовать их из-за своей жадности! Нам не стоило тогда вмешиваться!

Каэл'тур молчал. Они оба знали, о чём речь. Кровавые, битва, победа — и цена, которую они заплатили. Он и Ка'харом, и третий Князь, чьё имя сейчас лучше не вспоминать. Подняли жителей Бездны на бой, повели за собой, отвоевали кусок мира. А потом всё потеряли.

Пена появилась между ними — там, где вода из озера встречалась с камнем. Белая, лёгкая, пузырящаяся.

Каэл'тур медленно присел на корточки.

— Не смей, — прохрипел Ка'харом, дёрнувшись в цепях. Руны на них зажглись ярче, впиваясь в его запястья и щиколотки, но он не заметил боли.

Каэл'тур коснулся пены пальцем.

И почувствовал.

Слабое, почти угасшее — но живое. Морсея. Она была здесь, рядом с ним, всё это время.

— Она… — начал было Каэл'тур.

— Не смей, — прошептал Ка'харом, и в его голосе не было угрозы — только мольба. — Прошу.

Каэл'тур убрал руку, стряхнул пену, поднялся. Часть её, отделившись, поплыла к основной массе воды, соединилась с ней, исчезла. Он посмотрел на друга — древнего, могущественного, закованного в цепи как животное, и вдруг остро, до боли понял: Ка'харом не мог не только сражаться. Он не мог даже дотронуться до того, что осталось от его любимой.

Память нахлынула снова, но Каэл'тур не стал её отгонять.

Они встретились по великой случайности, когда армия Ка'харома, начали задыхаться воздухом светлого мира. Морсея нашла их на берегу — не знала, кто они, откуда, чего хотят, но бросить не смогла. Не смогла смотреть, как они умирают на её глазах.

Это не было простым влечением — не тем, что абиссары иногда испытывают к женщинам. Ка'харом полюбил нимфу. По-настоящему. До конца. И она полюбила его — несмотря на разницу природы, несмотря на страх, несмотря на всё.

Их дочери стали плодом этой любви. Ещё не рождённые, но уже — его плоть, его кровь, его надежда.

А потом пришли кровавые. Морсея утверждала, что будет в безопасности, чтобы Ка'харом не волновался зря, что она сможет защитить девочек. Он обещал — поклялся — что вернётся.

Он вернулся.

И увидел, как жена багисарца уничтожала их невылупившихся дочерей. Морсея лежала у неё в ногах — мёртвая, изуродованная, с глазами, полными слёз. Она успела спасти девочек. Последним усилием, последним вздохом, последней каплей магии. Пожертвовала собой, чтобы они прожили ещё хоть немного.

Ка'харом убил бы багисарку. Если бы не подоспели другие багисарцы, если бы не оттащили его силой, если бы не заковали в цепи.

С тех пор он сидит здесь. Видит дочерей — тех, кто выжил, и тех, кто умер у него на глазах. Слышит их крики каждую ночь. Не может помочь.

Каэл'тур отвернулся, ища хоть что-то, на чём можно задержать взгляд — лишь бы не смотреть на друга, лишь бы не видеть эту бесконечную, глухую боль.

Стук в дверь вырвал его из воспоминаний.

— Ты же знаешь, я всегда тебе рад, — ответил Каэл'тур на подъёме, возвращаясь в настоящее, в свой кабинет, к своему столу, к своему витражному окну. Голос его звучал бодро, почти весело.

Олюква вошла не сразу — сперва приоткрыла дверь, заглянула, и только потом переступила порог. Она была в новом платье — тёмно-зелёном, с серебряной вышивкой, платье красиво облегало её фигуру, делая её выше и стройнее. Но сейчас вся её храбрость куда-то испарилась: плечи опущены, ладони сцеплены на уровне живота, пальцы нервно перебирают ткань.

— Мой Каэль, — сказала она, подходя к столу. — Я хотела бы с тобой поговорить. — она отвела взгляд, смущаясь. — Об утреннем разговоре. Почему ты нам правду не сказал?

Каэл'тур смотрел на неё внимательно — на лицо, на опущенные плечи, на сцепленные пальцы, на лёгкую дрожь, пробегавшую по плечам. Нервозность. Боязнь услышать то, что не понравится.

— Поясни? — спросил он мягко.

— Нам всем подсыпали яд, — Олюква посмотрела на него в упор, стараясь держать голову прямо, не опускать подбородок.

Каэл'тур улыбнулся уголками губ — успокаивающе, как улыбаются испуганному зверьку, чтобы он не бросился в бега.

— Не сказал, чтобы не пугать тебя, Юмару и Искру. А яд, что был, — он встал из-за стола, обошёл его и встал за спиной Олюквы, прижав её спину к своей груди, — в ваших бокалах я изначально выжег. То, что было утром, — возможно, остаточное выжигание. Но про подготовку я говорил правду. — он поцеловал её в макушку. — Абсолютную.

— А почему остальным мало помог? — спросила Олюква, чуть откидываясь назад, доверяя его теплу.

— Мне бы тогда не хватило сил на вас, — признался Каэл'тур. Олюква дёрнулась, пытаясь развернуться, но он удержал. — Нет, я не настолько слаб. Ты не подумай. Просто надо было беречь силы и на другое.

— Это ты про перемещения в погреб? — догадалась она.

— Верно, милая, — он прижал её сильнее, опустил подбородок на её плечо. — Тебе идёт платье лесных оттенков. Ну-ка…

Он взял её за ладони, поднял руки, показывая жестом: покрутись на месте. Олюква покрутилась — платье взметнулось, открывая щиколотки и край чулок.

— Шикарно, — выдохнул Каэл'тур. — И не выпускал бы из покоев за такое прекрасное.

— Ну прекрати, — Олюква закрыла щёки ладонями, но уши её, длинные, сильванские, горели ярко.

— Как я могу прекратить, если со мной такие красавицы, умницы, хитрюги и бегуньи. — при упоминании о побеге Олюква виновато подняла плечи.

— Кстати, где Искра? И что ты с ней собираешься делать? И не только с ней — с Юмарой тоже?

— Много вопросов, но отвечу, — Каэл'тур повёл её к креслу, сел сам, похлопал по коленям, приглашая. Олюква опустилась на его колени, обхватив руками за шею. — Искра была в соседних покоях под таким же заклятием. Скажу честно: из-за того что она мало выпила — а правильнее сказать, пару глотков из одной кружки, — она не отравилась. Может, сходит в туалет с трудом, но всё будет хорошо. А вот волшебникам тяжело пришлось. Смешали два яда — и как им было тяжело… и ещё будет. Не бойся, восстановятся.

Он полез в маленький ящик стола, достал оттуда стопку бумаг с чертежами.

— С Искрой, как и планировал, — Олюква принялась рассматривать чертежи, не понимая, но с интересом, — она будет нашим взглядом в будущее. Несколько экземпляров я тебе покажу. Это только малая часть, но уже одобрена для производства.

— А как же Юмара? — спросила Олюква, не отрываясь от чертежей.

— Юмара, как я тебе и сказал, не сможет вернуться в море. Ей придётся учиться жить на суше. Если она вернётся в море — её ждёт только смерть. Да и то, что я узнал недавно, меня поразило. Как она переместилась в город?

— А? — Олюква подняла голову, отвлеклась от чертежей. — Ой, извини. Я услышала вопрос, просто очень интересно рассматривать… что тут на-на-на…

— Изображено, правильнее будет сказать. Так как Юмара переместилась?

— Она сама тогда не поняла. Ей словно подсказали. Звучит странно, даже для меня, но это сработало.

Каэл'тур задумался. Сидел, перебирая в голове варианты, пока Олюква вертела в руках чертёж какого-то механизма, не решаясь прервать его мысли.

— А что будет с теми, кого убили жители Акварии? — спросила она наконец.

— Как и планировал, — отвлёкшись от задумчивости, ответил Каэл'тур, — отдать тела существу.

— Но они теперь мертвы, — недоумённо произнесла Олюква.

— А в этом и есть момент, — Каэл'тур откинулся на спинку кресла, облокотился на подлокотник. — Существу было нужно, чтобы сами жители их убили.

Олюква округлила глаза.

— Да ты… ты… это же… как её…

— Стратег, — подсказал Каэл'тур с лёгкой усмешкой.

— Верно.

Он вспомнил тот разговор — с Ка'харомом, там, в пещере, когда цепь звенела при каждом его движении и руны горели так ярко, что можно было читать по ним, как по книге.

«Мне нужны их жизни, — сказал Ка'харом, и в голосе его не было сомнений. — Не чтобы я их убил, и не ты. Чтобы сами жители убили их».

«Узнав от тебя, какие теперь жители Акварии, — Каэл'тур склонил голову, — это будет обеспечено без каких-либо трудностей. У тебя есть пожелание — кого убить своими руками?»

«Есть. Их трое. Командующий стражей, святой отец и кузнец».

«Хорошо. Остальных беру на себя».

Каэл'тур сделал поклон — не ироничный, не церемониальный, а настоящий, уважительный.

«Подожди», — окликнул его Ка'харом, когда он выпрямился. — «Юмара… Как она? Я знаю, что сделал ей больно. Но…»

«Ей больше нельзя в море, — ответил Каэл'тур, не скрывая правды. — Пока раны затянутся — потом шрамы. Боюсь, ты её долго не увидишь в морских водах. Да и я тебя понимаю. Ты родитель и пытался спасти свою дочь. Это я предстал в облике человека».

Ка'харом тогда ничего не ответил. Только дёрнул цепью — и руны зажглись ярче прежнего, впиваясь в его запястья, заставляя стиснуть зубы.

Он сидел в кресле, на коленях у него — Олюква, на столе — чертежи, на душе — тяжесть. Ка'харом три шкуры спустит, если узнает, что было этой ночью. Но Юмару надо защищать и оберегать. И не только её — всех морских дев. Только теперь встал вопрос: как их призвать к берегу? Чтобы они поверили, что теперь безопасно. Чтобы не боялись. Чтобы…

Он вздохнул и поцеловал Олюкву в висок.

— Всё будет хорошо, — сказал он, хотя не был в этом до конца уверен.

Олюква молча прижалась к нему крепче.

Существо держало весь свой вес за счёт отросшего хвоста. Чешуя на хвосте — крупная, тёмно-зелёная, с болотным отливом — блестела в тусклом свете масляной лампы, а на конце хвоста, там, где когда-то был плавник, теперь топорщились костяные шипы, острые, как осколки старой кости. Регенерации у морских дев нет — они восстанавливаются медленно, по природе, как затягиваются раны у людей. Но существу нужно было хоть что-то, кроме рук, чтобы держать свой вес. Хвост отрос — кривой, неестественно длинный, но рабочий.

Сейчас существо находилось снаружи камеры — по ту сторону решётки, которую когда-то не могло пробить. Оно водило когтем по камню, повторяя линии выбитой в стене руны. Руна была старой, багисарской, и когда-то жгла огнём, стоило только приблизиться. Но теперь, благодаря Каэл'туру, она потухла — безжизненная, как мёртвая змея, чёрная трещина на сером камне.

Существо рассматривало камеру теперь со стороны пленителя.

А тот, кто был в клетке, — священник. Последний, кого существо не убило. Пока не убило.

Священник не спал. Он сидел на сыром полу, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрел прямо перед собой — туда, где раньше были прутья решётки, а теперь пустота. Страх выел его изнутри — не тот панический, от которого кричат и мечутся, а глухой, всепоглощающий, от которого немеют губы и путаются мысли.

Он знал. Знал, что роли поменялись. Теперь тот, кто будет наказывать, карать и пытать, — не он.

Впрочем, нет. Не существо.

Ка'харом.

Когда его дочери умирали, он ловил их последнюю нить жизни — тонкую, как паутина, — и потом начинал управлять ими, чтобы спасти других дочерей. Не воскрешать — нет, это было невозможно. Но использовать их тела как сосуды, как глаза, как руки. Чтобы видеть. Чтобы защищать. Чтобы мстить.

Первое время охота начиналась после заката. Ка'харом видел в сумерках лучше людей, и дочери помогали ему — они загоняли охотников в воду, утягивали на глубину, топили. Но потом люди поняли: при свете дня абиссар слепнет. Белый свет заливает глаза, превращает мир в мутную, слепящую пелену.

Охота стала дневной.

Ка'харом ничего не мог поделать. Он слышал крики дочерей — их боль, их мольбы — но не мог разглядеть, откуда они, не мог направить их, не мог спасти. Белая пелена стояла перед глазами, и в этой пелене тонули лица, руки, силуэты.

Он услышал крик Юмары. Но не мог ничего сделать. А когда она оказалась в воде, он ощутил облегчение — такое острое, что заболели зубы. Спасена. Жива. Дома.

Но она почему-то вернулась на берег.

Она доползла к берегу, мокрая, дрожащая, и её руки — тонкие, с длинными пальцами — метались в воздухе, пытаясь что-то сказать. На языке жестов. На языке, которому её никто не учил. Ка'харом тогда — от отчаяния, от страха, от бессилия — сделал то, о чём потом жалел. Он навредил ей. Сам. Своими руками. Через тело дочери, которое уже не чувствовало боли.

Чудовище, — подумал он тогда. — Я — чудовище.

Сейчас Ка'харом — глазами своей умершей дочери, чьё тело стало его временной оболочкой, — смотрел на священника. Тот дрожал. Весь. Мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Но всё ещё пытался держать голову прямо. Не опускать подбородок. Не показывать страх.

— Смешно, — прошептало существо его голосом — низким, вибрирующим, с присвистом, потому что голосовые связки давно иссохли.

Священник дёрнулся, но не ответил.

А потом — шаги.

Тихие, неловкие, с шарканьем — словно тот, кто шёл, не умел ходить по ровному полу, словно каждое движение давалось с трудом, словно ноги путались и подкашивались.

Существо повернуло голову.

На лестнице, у самого верха, где свет масляной лампы уже не доставал, стояла Юмара. Босая, в голубом платье, волосы растрёпаны, глаза — огромные, синие, полные ужаса. Она смотрела на существо — на своего отца в теле своей сестры — и не могла сделать шаг.

Существо резко отвернулось.

Ка'харом не мог на неё смотреть. Каждое утро, каждый день, каждую ночь — если у абиссаров бывают ночи — он видел лица умерших дочерей. В воде, в камнях, в брызгах на стене. Но видеть живую, ту, которую ещё можно спасти, ту, которая похожа на Морсею… это было слишком.

Юмара была похожа на свою мать лицом. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но она не Морсея. Многие дочери схожи с матерью — и те, кто жив, и те, кого уже нет. Они все её дочери. Неважно, похожи или нет. И ни одна из них не заслужила того, что с ними сделали.

Юмара стояла на лестнице, не решаясь спуститься на последнюю ступень. Она смотрела на существо: хвост вернулся — длинный, чешуйчатый, с костяными шипами на конце, — раны зажили, оставив грубые, тёмные шрамы, тело стало другим — не тем, которое она помнила в церкви. Страшным. Чужим. От этого страха у неё кружилась голова.

Но то, что она увидела в помещении дальше — цепи, руны, кости, запах смерти, — напугало её ещё больше.

Она развернулась и, спотыкаясь, побежала вверх по лестнице.

Ка'харом не смотрел ей вслед. Он понимал её боязнь. Иначе сохранять тело было нельзя — оно истлело бы, рассыпалось в прах, и он потерял бы ещё одну дочь. А это место — сырое, тёмное, пахнущее кровью и ржавчиной — было ужасно для любой из них. Для всех его дочерей.

Он остался в камере один. Священник — в клетке. Тишина — такая плотная, что можно было резать ножом.

Юмара бежала, не разбирая дороги.

Ступени хрустели под босыми ногами — холодные, шершавые, с выбоинами, где скапливалась вода. Она не помнила, как поднималась. Не помнила, сколько ступеней осталось позади. Не помнила, как оказалась в коридоре — длинном, тёмном, с низким сводом, на котором масляные лампы висели так редко, что свет от одной не достигал следующей, и между ними пролегали островки густой, живой тьмы.

Она остановилась. Прислонилась спиной к холодной каменной стене. Дышать. Просто дышать.

Вдох — и в лёгкие врывается сырой, затхлый воздух, и кровь. Выдох — и вместе с воздухом выходит дрожь, та, что сидела глубоко в груди и не хотела уходить.

— Всё хорошо, — прошептала она себе. Голос дрожал. — Всё хорошо. Ты вышла. Ты наверху. Ты…

Она не знала, где находится.

Это был не главный коридор. Не тот, по которому её вчера вели в спальню. Другой — узкий, с низким потолком, с дверьми по обе стороны, такими старыми, что дерево на них потемнело до черноты и пошло глубокими трещинами, похожими на морщины.

Юмара пошла вперёд. Медленно, придерживаясь рукой за стену, потому что пол под ногами казался неровным — то вздымался бугром, то проваливался вниз, хотя на самом деле был гладким, как и везде.

Она сбилась со счёта. Двери, повороты, развилки — всё слилось в одно большое, бесконечное полотно, в котором не было ни начала, ни конца. Она свернула налево — упёрлась в тупик с зарешеченным окном под потолком, через которое сочился серый, утренний свет. Развернулась. Пошла прямо — коридор расширился, потом сузился, потом разделился на два, и она выбрала правый, наугад.

— Где я? — спросила она вслух, и голос её, тонкий, испуганный, ударился о стены, размножился эхом, вернулся к ней десятком чужих голосов. — Где я?!

Никто не ответил.

Она прижала ладони к лицу, сжала виски, как будто это могло удержать мысли от бегства. Голова гудела. Внутри — пустота и звон одновременно, как в пустой раковине, которую прижимаешь к уху.

Она вдруг поняла, что не помнит, как выглядит её собственное лицо. Не может представить его — ни в зеркале, ни в памяти. Губы, нос, глаза — всё расплывалось, теряло очертания, превращалось в мутное пятно.

Юмара снова пошла вперёд, потому что стоять на месте было страшнее. Шаг, другой, третий. Ноги стали ватными — не слушались, подкашивались, и она споткнулась на ровном месте, ударилась коленом о каменный пол. Вскрикнула. Боль отрезвила — на секунду, не больше.

Она поднялась, прислонилась к стене. И тут заметила, что платье на ней — не то, что вчера. Голубое, тонкое, с длинными рукавами — она не помнила, как его надела. Не помнила, кто ей помогал. Не помнила даже, вставали ли они сегодня с постели — она, Каэл'тур и Олюква — или это был сон, долгий, тяжёлый, из которого нельзя проснуться.

— Ты не спишь, — сказала она себе твёрдо, почти приказала. — Ты не спишь. Ты идёшь. Ты найдёшь выход. Ты…

— Юмара?

Голос. Чужой — но знакомый. Юмара подняла голову.

В конце коридора, в пятне света от высокой стрельчатой окна, стояла Искра. В помятом платье, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами — но живая. Настоящая.

— Искра, — выдохнула Юмара и, не помня себя, бросилась вперёд.

Она бежала, спотыкаясь, чуть не упала, удержалась за стену — и всё равно не сбавила шага. А когда добралась до подруги, просто упала на неё, обхватила руками за шею и замерла, дрожа всем телом.

— Ты почему здесь? — спросила Искра, обнимая её в ответ. — Что то случилось? Тебя отвезти к Каэл’туру?

— Не надо, — перебила Юмара, прижимаясь сильнее. — Не надо к нему. Просто… просто посиди со мной. Пожалуйста.

Они стояли в коридоре, две девушки — одна в голубом, другая в синем и коричневом фартуке, — и тишина вокруг них стала мягче, теплее. Уже не вражеской — спасительной.

— Пойдём, — сказала Искра, погладив Юмару по спине. — Пойдём отсюда. Там, наверху, солнце. И люди. И Каэл'тур велел…

— Что велел? — подняла голову Юмара.

— Чтобы все собрались к закату на пляже,, — просто ответила Искра. — Что бы жители Акварии увидели что совершили и получили наказание. Хотя они и сейчас получают.

Юмара хотела сказать, что то… но она не знала что сказать. У нее все запуталось. Утром она с Олюквой принимала ванную и веселились, но тут осознала что от воды ее хвост не появился. Словно после этого что-то оборвалось. И после этого она и бродит по этим коридорам так и не поняв что происходит с ней.

Они пошли вместе — к свету, к выходу, к новой жизни, которая, как хотелось верить, всё-таки наступит.

Кабинет, в котором ещё утром Каэл’тур принимал Олюкву демонстрируя чертежи, теперь превратился в военный штаб. Тяжёлый стол из тёмного дуба с перламутровой инкрустацией завалили картами — старыми, с выцветшими чернилами, и новыми. Свитки с отчётами, списки припасов, ведомости потерь — всё это теснилось на полированной столешнице, грозясь рухнуть на пол при неосторожном движении.

За окном серело небо. Дождь, мелкий и нудный, моросил уже четвёртый день подряд, барабаня по витражному стеклу, за которым угадывалось море — спокойное, серое, равнодушное. Влажность пропитала воздух, делая его тяжёлым, сырым; даже в кабинете, где горел камин, чувствовалось, как холод подбирается к ногам.

Каэл’тур сидел во главе стола на своём любимом стуле. Рубаха его была расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей — он выглядел уставшим, но сосредоточенным. Глаза, золотые в полумраке, скользили по карте Изумрудного леса, отмечая знакомые ориентиры.

— Начнём, — сказал он, поднимая взгляд.

Владымир стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню. Лицо его было спокойным, но под глазами залегли тени все таки яд дал о себе знать, но не настолько болезненно.

Громорук расположился напротив Каэл’тура, развалившись на стуле, который трещал под тяжестью крагга. Он перебирал листки с подсчётами — те, что успели составить лекари и интенданты, — и хмурился так, будто читал смертный приговор.

Мориэнта сидела чуть поодаль, на низком подоконнике наблюдая из окна что происходит снаружи.

Служивые носили трупы кидая по телегам, и потом отвозить к пляжу.

Боргун Торгрим, сидел на специальной высокой скамье, чтобы доставать до стола. Перед ним лежали свитки с описями припасов — и вид у Торгрима был такой, будто он готов разрыдаться.

Эльдарец Аэлинар — стоял у камина, грея длинные бледные руки над огнём. Он прибыл в лагерь накануне бунта, привёл с собой полтора десятка эльдаров-разведчиков, и с тех пор держался особняком, не вмешиваясь в дела. Но сегодня его присутствие было обязательно.

— Итак, — Каэл’тур обвёл взглядом собравшихся. — Что имеем по жителям?

Громорук первым оторвался от своих бумаг.

— Из тех, кто участвовал в ночной резне, — прорычал он, — большинство собраны и связаны для казни. Осталось человек сорок, кто подливал яды. Их мы держим в подвалах под охраной.

— Сорок, — перебил Владымир. — А тех, кто просто поднял бунт, но без ножей?

— Порядка двух сотен, — ответил крагг. — Многие успели набедокурить, но без смертоубийства. Столы перевернули, кружками кидались, кому-то рёбра поломали. Злые они, но не фанатики.

Каэл’тур постучал пальцем по столу.

— Двухсот не казнить. Работа — на восстановление города. Пусть чинят то, что сломали, и убирают то, что загадили. Под надзором служивых. А сорока… — он помедлил, — сорока пусть готовятся к закату.

— Понял, — кивнул Громорук и сделал пометку на своём листе.

— Что по нашим потерям? — спросил Каэл’тур.

Торгрим, гном, тяжело вздохнул, переложил свитки, нашел нужный.

— Тридцать семь человек ранены, из них двенадцать тяжело — отравление сильное, лекари борются. Восемь человек убиты. Те, кого зарезали во время боя, — он поморщился, — их спасти не получилось.

— Я знаю, — тихо сказал абиссар.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Их похоронят сегодня, — продолжил Каэл'тур. — Со всеми почестями.

Мориэнта, до этого молчавшая, спросила:

— А те, кто отравился, когда они встанут в строй?

Торгрим заглянул в другой свиток.

— Лекари говорят, три-четыре дня на очищение, потом ещё неделя на восстановление. Яд был двойной: один — обычная отрава, второй — искажающий магию. Маги пострадали сильнее. Но смертельных случаев среди них нет — спасибо Князю, что вовремя отреагировали.

— Хорошо, — Каэл'тур кивнул. — Теперь по припасам и оружию.

Боргун разложил перед собой три свитка. Начал с первого, с оружия:

— Мечей и копий хватает. Лучники при своих. Но стрел у Мориэнты и её группы осталось на два хороших боя. Нужно пополнять.

— У местных кузнецов есть запасы? — спросил Владымир.

— Есть, — ответил Торгрим. — После вчерашнего переполоха они сидят по домам и трясутся, но за сохранение жизни будут работать.

— Мориэнта, составь список, что нужно в первую очередь.

— Сделаю, — коротко ответила кхазадка.

Боргун перешёл ко второму свитку — провиант.

— С едой хуже. Местные запасы мы не трогали — по твоему приказу. Но своих припасов осталось на две недели, если кормить только войско. Если добавить пленных и тех, кто будет работать на восстановлении, — десять дней.

— А рыба? — спросил Громорук. — Город же на море.

— Рыбаки отказываются выходить в море, — ответил Торгрим с досадой. — Боятся морских дев. Да и погода нелётная.

Каэл'тур задумался.

— Уговорить рыбаков… И скажи, что я лично гарантирую: морские девы не тронут, если их не трогать.

— Попробую, — боргун сделал пометку. — Но рыба — это не всё. Мясо, крупы, овощи… городские лавки полны запасами. Но есть вероятность что они могут быть испорчены.

— Значит, будем перепроверять,— жёстко сказал Каэл'тур. — Перепроверь каждый склад, амбар и погреб на наличие провизии. И поделим на одну треть. Большая часть пойдет нам на дело. Акварийцам не помешает голод для ума разума.

Боргун вздохнул, но кивнул.

Третий свиток — транспорт и дороги.

— Вот тут самое паршивое, — сказал Торгрим, разворачивая карту. — Дожди, Князь. Четвёртый день. Дорога на Вествейл, в сторону Изумрудного леса, превратилась в месиво. Глина, песок — всё перемешалось. Повозки вязнут по оси.

— Если грузить не полностью? — спросил Владымир.

— Тогда везти можно, — кивнул боргун. — Но медленно. Очень медленно. И только если повозки лёгкие, а лошади сильные. Полная загрузка — встанут.

— А пешком? — подал голос Аэлинар. Эльдарец оторвался от камина и впервые за всё собрание заговорил.

— Пешком пройдут все, — ответил Торгрим. — Но обоз с припасами и тяжёлым оружием растянется. И если начнутся стычки — подкрепление будет подходить долго.

Каэл'тур перевёл взгляд на Аэлинара.

— Ты знаешь эти места. Что скажешь?

Эльдарец подошёл к столу, скользнул пальцами по карте, останавливаясь на отметке «Изумрудный лес».

— Лес не терпит суеты, — сказал он. — И не терпит тяжести. Дороги там — тропы, скрытые корнями и мхом. По ним не пройдёт ни одна повозка, даже пустая. Только всадники и пешие.

— А ваш город? — спросил Громорук. — Тот, что в лесу. Говорят, скрытый для всех.

Аэлинар посмотрел на крагга долгим, непроницаемым взглядом.

— Говорят правду. Эльдары не любят чужаков. Лес нас прячет. Но мы не строили город в обычном смысле. Это — святилище. Древнее, старше, чем все королевства людей, вместе взятые.

— И мы туда идём? — уточнил Владымир.

Каэл'тур кивнул.

— Идём. Мне нужны союзники среди эльдаров. Те, кто помнит старые договоры.

— Таких немного, — сказал Аэлинар. — Но они есть.

Мориэнта, до этого спокойная, насторожилась.

— Ты их предупредил? — спросила она.

— Нет, — ответил эльдарец. — Связь с лесом прервалась много лет назад. Но я знаю, как войти. И знаю, с кем говорить.

— Хорошо, — подвёл черту Каэл'тур. — План такой.

Он встал, обвёл пальцем на карте путь от Акварии до Изумрудного леса.

— Выступаем не сразу. Дадим раненым три дня на восстановление. За это время Торгрим организует запас провизии, стрел, и работу рыбаков.

— А разбитые дороги? — спросил боргун.

— Повозки грузим только наполовину. Тяжёлое — распределим между вьючными лошадьми и теми, кто может нести на себе. Крагги, например, — Каэл'тур усмехнулся, взглянув на Громорука.

Тот хмыкнул.

— Только не больше двух тюков на брата.

— Договорились.

Каэл'тур перевёл взгляд на Аэлинара.

— Ты возьмёшь десяток своих разведчиков и пойдёшь вперёд. Подготовишь лес к нашему приходу. Чтобы нас не встретили стрелами из-за каждого куста.

— Сделаю, — эльдарец склонил голову.

— Владымир, ты остаёшься в городе с гарнизоном, пока мы готовимся к маршу. Наведи порядок. Успокой жителей. Чтобы больше никаких бунтов.

— Понял, — кивнул Владымир.

— Мориэнта, твои лучники — прикрытие обоза. И отбор лучших стрелков в разведку к Аэлинару.

— Принято.

— Громорук, проверь снаряжение. Замени то, что поломалось в драке.

— Уже делаю, — ответил крагг.

— А ты, Торгрим, — Каэл'тур посмотрел на боргуна, — списки припасов пересчитать с учётом того, что полпути придётся тащить на себе. И найди мне проводников среди местных, кто знает лес.

— Будут, — буркнул боргун, но без обычной ворчливости — дело серьёзное, не до причитаний.

Каэл'тур обвёл всех взглядом.

— И последнее. Вечером, на закате, казнь. Пусть все жители соберутся на пляже. Увидят, что случается с теми, кто смеет переходить черту дружелюбия. Святого отца отдаём существу. Кузнец и Командующий мёртвы.

— А остальные убийцы? — спросил Громорук.

— Их уже забрало существо. Или заберёт сегодня. Казнь покажет: мы не шутим. И мы не люди Багисарца.

Встали. Собрали свитки. Торгрим, кряхтя, слез со своей высокой скамьи и направился к двери, бормоча под нос что-то о неблагодарной работе. Громорук двинулся за ним, на ходу переговариваясь с Владымиром. Мориэнта застегнула куртку и вышла первой, бесшумно, как тень.

Аэлинар задержался.

— Каэл'тур, — сказал он, когда в кабинете остались только они вдвоём. — В лесу не всё так просто. Даже я не уверен, что нас примут.

— Знаю, — ответил абиссар. — Но попробовать стоит. Если эльдары согласятся — у нас будет не только Аквария, но и ключ к северным перевалам. А если нет — найдём другой путь.

— Ты стал мудрее, — заметил эльдарец.

— Или просто устал убивать, — усмехнулся Каэл'тур. — Иди, готовь разведчиков. Завтра на рассвете выходите.

Эльдарец поклонился — неглубоко, скорее символически, — и вышел.

Каэл'тур остался один. За окном моросило. В камине догорали дрова. На столе осталась карта Изумрудного леса, размытая линия дороги, готовая раствориться в дожде. Он смотрел на неё и думал о том, что в этом лесу, среди древних деревьев и скрытых троп, его ждёт не только возможный союз, но и что-то ещё — то, чего он боялся даже называть.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он.

На пороге стояла Олюква. С кружкой горячего отвара и свежим хлебом.

— Ты не завтракал, — сказала она. — А нужно.

Каэл'тур улыбнулся — устало, но искренне.

— Спасибо.

Она вошла, поставила поднос на край стола, села на подлокотник его кресла.

— Тяжёлый день?

— Каждый день теперь будет тяжёлым, — ответил он, принимая кружку. — Но мы справимся.

Она положила голову ему на плечо, и они смотрели, как за окном серое небо встречается с серым морем, а дождь всё идёт и идёт, размывая дороги, смывая кровь, давая надежду, что когда-нибудь — может быть, скоро — всё это кончится.

Песок здесь был золотистым, мелким, как мука, — он сыпался сквозь пальцы, не оставляя царапин. Лишь изредка попадались бледные осколки ракушек да округлая, отшлифованная прибоем галька. Тысячи людей шли не по своей воле, и мягкий хруст под ногами смешивался с шелестом волн.

Ветер дул с моря — солёный, влажный, пробирающий до костей. Он трепал волосы, рвал полы плащей, заставлял жмуриться и прятать лица. Но небо над головой наконец очистилось: ни облачка, ни дымки. Только бесконечная глубина, которая с каждой минутой темнела, ожидая заката.

Солнце клонилось к горизонту, ещё высокое, чтобы слепить, но уже достаточно низкое, чтобы вытянуть тени. Его лучи — золотые, плотные, почти осязаемые — веером расходились из одной точки где-то за морем, подсвечивая кромку воды нестерпимо ярко.

И вода у горизонта стала светлой — серебристой, розоватой, жидким металлом. Она переливалась, дрожала, отражала лучи так, что больно было смотреть. А у берега, там, где волны лениво лизали песок, вода оставалась тёмной — мутно-зелёной, почти чёрной, непроницаемой. Будто само море разделилось: мелкое прятало правду, а глубокое — показывало.

И в этой тёмной прибрежной воде, у самого дна, кто-то ждал.

Их привели против воли.

Жители Акварии — старики, женщины, дети, те, кто не держал ножа в ту ночь, — шли, сбившись в плотную, дрожащую массу. Их не связывали — куда им бежать, когда со всех сторон стоят воины? Но они плакали. Кто-то тихо, всхлипывая в кулак; кто-то в голос, прижимая к груди детей, которые не понимали, почему мама плачет, и плакали сами — от страха, от того, что вокруг чужие, злые лица.

— Куда нас ведут?

— За что?

— Мы ничего не делали.

Крики тонули в ветре. Воины молчали. Только сзади, подталкивая отстающих, раздавались короткие, жёсткие окрики:

— Не останавливаться.

— Идите.

— Быстрее.

Их вели на пляж. Туда, где песок встречается с водой. Туда, где уже стояли телеги.

Те, кто был виновен, шли строем.

Связанные одной верёвкой — за запястья, за шеи, — они спотыкались, падали, поднимались и шли дальше, потому что верёвка не давала упасть навсегда. Сорок человек. Мужчины и женщины. Те, кто подсыпал яд в бочки с пивом. Те, кто резал спящих.

Их лица были разными — у кого-то застывшее, каменное равнодушие; у кого-то — истерический смех, прыгающий, как загнанный зверь; у кого-то — пустота, та самая, которая наступает, когда понимаешь, что назад дороги нет.

Они не просили пощады.

Знали — не дадут.

Сзади них, шагах в двадцати, ехали телеги.

Пять телег. Простых, деревянных, с низкими бортами, на которых ещё виднелись пятна — тёмные, бурые, засохшие. Тела лежали вперемешку — те, кто погиб во вовремя бунта и те кто стал жертвой во время сна. Кто-то был накрыт мешковиной, кто-то лежал открыто, и лица их, серые, землистые, смотрели в небо пустыми, остекленевшими глазами.

Телеги подвезли ближе к воде. Лошади, чуя запах смерти, фыркали, били копытами, не хотели стоять на месте. Возницы — служивые, с повязками на лицах, чтобы не чувствовать трупный дух, — натягивали вожжи, успокаивали, ругались шёпотом.

Войско расположилось по кругу.

Они стояли плечом к плечу — крагги, люди, боргуны, эльдарцы, сильванцы. Сомкнутый строй, за которым не было видно выхода. Мечи наголо, топоры на плечах, луки наготове. Никто не разговаривал. Только ветер свистел между ними, да где-то вдалеке кричала чайка — одиноко, тревожно, словно предупреждая.

Внутри круга — жители. Те, кто не виновен. Женщины прижимали к груди детей, старики крестились, глядя на небо, молодые парни сжимали кулаки, но не смели поднять глаз — слишком много воинов вокруг, слишком много стали.

А в центре круга, у самой воды, стояли связанные. Их поставили на колени. Веревки резали запястья, впивались в шеи, но никто не жаловался — только тихое, прерывистое дыхание, только редкие, сдавленные всхлипы.

И между ними, и морем — пустота. Десять шагов мокрого, светлый песок, по которому ещё никто не прошёл.

Существо держалось ровно.

Оно стояло у самой кромки воды, там, где песок встречается с морем. Хвост — длинный, мускулистый, с костяными шипами на конце — удерживал равновесие, впиваясь в мокрый песок, как якорь. Существо не шаталось, не дрожало — оно ждало.

Его тело, когда-то искореженное, сжималось в груди, выпрямлялось — не полностью, не так, как у человека, но достаточно, чтобы смотреть вперёд, не опуская головы. Глаза — чёрные, пустые, без зрачков и радужек — смотрели на коленопреклонённых, на жителей, на воинов, на море.

И оно закричало.

Вопль вырвался из его груди — не из горла, нет, из самой глубины, из того места, где много лет назад умирали его дочери. Низкий, вибрирующий, он ударил в воздух такой силой, что у людей заложило уши, а дети закричали, закрывая головы руками. Он ударил в песок — и песок вздрогнул. Он ударил в море — и море пошатнулось.

Волны, до этого спокойные, ленивые, вдруг дёрнулись, словно их ударили плетью. Вода всколыхнулась, пошла рябью — не мелкой, барашковой, а крупной, тяжёлой, такой, какая бывает перед штормом. Пена взметнулась, оседая на песок белыми, рваными хлопьями. Где-то вдали, у горизонта, тёмная гладь раскололась трещиной — и из этой трещины, из самой глубины, пошло движение.

Из моря стали появляться головы.

Сначала — одна. Потом две. Потом десять. Потом — сотни.

Головы — женские, прекрасные, с длинными, струящимися волосами, которые падали на плечи, на спину, на грудь, закрывая наготу. Волосы были разными — у одной чёрными, как смоль, у другой — серебряными, как луна в безоблачную ночь, у третьей — рыжими, как пламя, у четвёртой — зелёными, как водоросли в солнечный день. Были и синие, как небо над морем, и фиолетовые, как сумерки, и золотые, как песок на южных пляжах.

Радуга. Живая, дышащая радуга, которая поднималась из воды медленно, торжественно, словно на праздник, на который её не звали, но она пришла.

За головами показались плечи — бледные, мокрые, с едва заметной голубизной под кожей. Потом — руки, длинные, изящные, с перепонками между пальцами, которые всё ещё не могли до конца распрямиться после долгого плавания. Потом — груди, талии, бёдра — и хвосты, длинные, чешуйчатые, которые били по воде, поднимая фонтаны брызг.

Морские девы выходили на берег.

Не все — только те, кто решился. Кто услышал зов и не побоялся.

Они поднимались из воды медленно, неуверенно, как дети, которые только учатся ходить. Хвосты их волочились по мокрому песку, оставляя глубокие, извилистые борозды. Чешуя на хвостах блестела — зелёная, синяя, серебряная, — переливаясь в сером свете дождливого дня, как драгоценные камни.

Они смотрели на людей.

В их глазах — синих, зелёных, золотых — не было ненависти. Не было страха. Было ожидание. И боль. И надежда.

Существо, стоявшее у воды, повернуло голову — медленно, с хрустом в шее — и посмотрело на дочерей. Тех, кто выжил. Тех, кто пришёл.

И из его чёрных, пустых глаз — впервые за много лет — покатилась слеза. Тёмная, маслянистая, она упала на песок, впиталась, оставив после себя крошечное, тёмное пятно.

Существо заговорило. Голос его — низкий, вибрирующий, с присвистом — разнёсся над пляжем, перекрывая шум волн и плач людей:

— Смотрите.

Оно указало когтистым пальцем на коленопреклонённых, на телеги с телами, на живых, которые дрожали за спиной воинов.

— Смотрите на тех, кто убивал ваших сестёр. Смотрите на тех, кто сдирал с них чешую. Смотрите на тех, кто бросал их в кувшины, чтобы красить жемчуг.

Оно помолчало, давая тишине осесть.

— Сегодня — справедливость.

Море вздохнуло. Волна, выше других, накатила на песок, лизнула ноги существ, стоявших у воды, и отступила, оставляя после себя мокрую, блестящую пену.

Среди войска, в первом ряду, стояла Юмара.

Она пришла, как и другие — в голубом простом глатье, с распущенными чёрными волосами, в которые запутались из-за ветра. Но она не смотрела на людей — не на тех, кто убивал, не на тех, кто молил о пощаде. Она смотрела на существо.

Существо почувствовало её взгляд и отвернулось. Медленно. Тяжело. Как будто каждый градус поворота стоил ему нечеловеческих усилий.

Юмара сделала шаг вперёд. Потом второй. Песок хрустел под её босыми ногами, и каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего.

— Папа… — сказала она. Тихо. Так, что слышали только те, кто стоял рядом.

Существо вздрогнуло.

— Не сейчас, — ответил он. И в этом голосе, низком, вибрирующем, было столько боли, что у Юмары перехватило дыхание. — Не здесь. Не при них.

Она остановилась, опустила голову, и чёрные волосы упали вперёд, закрывая лицо.

По левую сторону, на мокром песке, замерли её сёстры. Сотни морских дев, которые смотрели на людей, на тела, на связанных, и ждали. Ждали, что скажут. Ждали, что сделает Князь. Ждали — справедливости.

Ветер стих. Волны замерли. И в этой тишине, нарушаемой лишь редкими всхлипами да шёпотом, Каэл'тур вышел вперёд.

Он был в чёрном — как всегда. Плащ его, тяжёлый, из плотной ткани, не трепетал на ветру, потому что ветра больше не было. Глаза горели золотом — ярко, хищно, и те, кто смотрел в них, опускали взгляд.

— Начинайте, — сказал он.

Крагги вышли из строя бесшумно — только песок хрустнул под тяжёлыми сапогами. Их было ровно столько, сколько связанных стояло на коленях. Топоры в их руках были разными — у кого-то широкие, тяжёлые секиры с длинными топорищами, у кого-то короткие, массивные, с лезвием в пол-локтя. Но все они были остро отточены — настолько, что даже в сером свете уходящего дня на лезвиях вспыхивали холодные, злые блики.

Связанные увидели краггов.

Кто-то закричал — высоко, по-женски, срывая голос. Кто-то дёрнулся, пытаясь встать, но не могли. Кто-то упал лицом в песок и забился, как рыба, выброшенная на берег, — бессмысленно, страшно, обречённо. Мужчины, которые ещё минуту назад держались с каменными лицами, теперь бились в истерике: рты раскрыты, глаза выпучены, по щекам текут слёзы, из горла вырываются хриплые, нечленораздельные звуки.

Они не просили пощады. Они уже не могли просить. Только кричали — от ужаса, от бессилия, от того, что смерть стояла у них за спиной и не торопилась, давая наглядеться.

Каэл'тур щёлкнул пальцами.

Звук — сухой, резкий — прокатился над пляжем, перекрывая крики. И перед каждым связанным, прямо в песок, вросло по пню. Старые, тёмные, со следами топоров на спилах — будто их вырвали из плахи и перенесли сюда, на берег, к морю.

Крики стали громче.

— Нет! Нет! Не надо! — завопил тот самый мужик с бычьей шеей, который утром хвастался убийством крагга.

— Пощади! Мы не знали! — кричал парень в разорванной рубахе.

— За что? За что?! — выл старик с седой бородой, и его крик был страшнее всех — потому что он знал, за что.

Крагги стояли неподвижно. Ждали.

Каэл'тур повернулся спиной к морю, к девам, к существу, и шагнул вперёд — к жителям, к воинам, к тем, кто смотрел на него сотнями испуганных, ненавидящих, молящих глаз. Ветер, затихший минуту назад, снова дёрнулся, пола его плаща взметнулась, опала, повисла тяжёлым грузом.

— Жители Акварии, — сказал он. Негромко — но голос его разнёсся над пляжем, как удар барабана, заставляя сжиматься сердца и замирать дыхание.

— Вчера моё войско завоевало ваш город. Я предложил вам мирно жить с нами. — он обвёл взглядом толпу — тех, кто стоял за спинами воинов, кто дрожал, прижимая к груди детей. — Но вы отказались. И привели всё к этому.

Он указал рукой на связанных.

— Каждый, кто стоит на коленях. Каждый, кто умер этой ночью. — Голос его стал твёрже, холоднее, и в этом холоде чувствовалась сталь, вмороженная в лёд. — Это ваша вина!

Толпа ахнула. Кто-то заплакал, кто-то закричал, кто-то упал на колени, закрывая лицо руками. Но Каэл'тур не замолчал.

— Вы решили пойти против нас. Против правды. Против завтрашнего дня. — он сделал паузу, давая словам осесть, впитаться в песок, в кровь, в души. — Вы стали первыми в начале всего этого. И теперь от вас пойдёт урок для всех.

Крагги перехватили топоры поудобнее. Деревянные топорища скрипнули в ладонях. Кто-то из осуждённых завыл — глухо, по-звериному, уткнувшись лицом в холодный, шершавый пень.

— Кто решит пойти против нас, — Каэл'тур поднял руку, и в его глазах, золотых, хищных, зажглось то самое пламя, которое не греет — оно жжёт, — встретит одно.

— Пресечь.

Рука опустилась.

Топоры взметнулись вверх — десятки лезвий одновременно, как одно огромное, смертоносное крыло. Солнце, клонившееся к горизонту, поймало сталь, и на мгновение пляж залило ослепительным, белым светом.

Крик. Один — общий, на десятки глоток, — взлетел над водой.

И топоры опустились.

Звук был мокрым. Тяжёлым. Таким, который не забудешь никогда — глухой удар стали по дереву, смешанный с хрустом костей и влажным чавканьем рассекаемой плоти.

Головы — те, что ещё секунду назад кричали, молили, проклинали, — отделились от тел. Они упали на песок — кто-то набок, кто-то лицом вниз, кто-то откатился к воде, оставляя за собой тёмный, впитывающийся в песок след. Тела ещё секунду стояли на коленях — странно, неестественно, — а потом начали заваливаться: сначала один, потом второй, потом все разом, как подкошенные.

Кровь хлынула на песок. Тёплая, густая, она заливала пни, растекалась лужами, смешивалась с мокрым песком у кромки воды. Волна накатила, лизнула край лужи — и окрасилась в розовый, в алый, в бурый.

Морские девы, стоявшие в воде, шевельнулись назад. Десятки хвостов одновременно ударили по воде, поднимая фонтаны брызг. Кто-то из молодых, тех, кто впервые видел смерть, отплыл подальше, спрятался за спины старших. Но никто не ушёл. Ни одна дева не отвернулась. Они смотрели — широко раскрытыми глазами, с бледными лицами, с дрожащими губами. Смотрели на кровь, которая растекалась по песку, и, может быть, впервые за много лет чувствовали не страх — справедливость.

Существо не шелохнулось. Только чёрные, пустые глаза его скользнули по телам, по головам, по алым лужам — и, кажется, в глубине этой тьмы мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

Юмара отвернулась. Её лицо — бледное, с чёрными, распущенными по ветру волосами — было мокрым от слёз. Не от жалости. Не от страха. От того, что она видела, как её отец, смотрит на эту казнь и не может насытиться.

Она закрыла глаза.

Каэл'тур стоял, не двигаясь, и смотрел на дело рук своих. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Только руки, сжатые в кулаки, дрожали — мелко, почти незаметно. Он сделал то, что обещал. И теперь в этом не было радости. Только тяжесть.

Он повернулся к святому отцу.

Тот сидел на цепи — там, где его оставило существо, у самой кромки воды. Его лицо, ещё минуту назад серое, теперь стало пепельным — белым, как бумага, с синими прожилками вен на висках. Губы его шевелились беззвучно, пальцы перебирали воображаемые чётки, и только глаза — безумные, выпученные — метались по сторонам, не находя опоры.

— О всевышний Морукор, — прошептал он, и голос его, тихий, дрожащий, разнёсся в тишине, наступившей после казни. — Прошу вас, прими своих верных…

Он не договорил.

— Вы серьёзно думаете, что он вас услышит?

Голос Каэл'тура прозвучал как удар плети — резкий, злобный, полный такого презрения, что святой отец вздрогнул и замолчал, приоткрыв рот.

Абиссар подошёл ближе. Плащ его волочился по песку, оставляя за собой тёмную, влажную полосу. Глаза горели золотом — ярко, нестерпимо, и святой отец, встретившись с ними взглядом, зажмурился, отшатнулся, но цепь не пустила.

— Он не пришёл к вам, когда мы пришли, — сказал Каэл'тур, наклоняясь к самому лицу священника. — Не пришёл, когда ваших схватили утром. И сейчас не придёт. И не услышит.

Он выпрямился, и в его глазах, золотых, хищных, загорелось что-то ещё — что-то древнее, тёмное, то, что жило в нём с рождения и никогда не умирало до конца.

— Примите участь, — сказал он уже спокойнее, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, вмороженная в лёд. — И не смейте пудрить себе и другим голову.

Он махнул рукой существу.

Святой отец захрипел. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на существо снизу вверх, и в них не было ничего — только пустота. Та самая, которая наступает, когда вера умирает последней.

Существо протянуло руку. Медленно — как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто оно не торопилось, смаковало каждое мгновение. Когти — длинные, кривые, чёрные — сомкнулись на вороте рясы.

— Морская дева… — прошептал святой отец. — Во имя всевышнего… заклинаю…

— Не заклинай, — ответило существо его голосом — низким, вибрирующим, полным такой боли, такой ярости, такой древней, неутолимой ненависти, что у святого отца подкосились ноги. — Он не слышит.

И потащило его к воде.

Святой отец пытался упираться. Пальцы его царапали песок, оставляя глубокие, извилистые борозды. Он кричал — молил о пощаде, обещал покаяние, грозился вечными муками. Но существо не останавливалось. Оно волокло его по песку, по лужам крови, мимо тел, мимо голов, мимо тех, кто смотрел на это с ужасом и облегчением.

— Помогите! Кто-нибудь! — закричал святой отец, обводя безумным взглядом толпу. — Во имя всевышнего! Помогите!

Никто не пошевелился.

Воины стояли как каменные. Жители отводили взгляды. Морские девы смотрели — не отрываясь, не мигая.

Существо дотащило его до воды и остановилось.

Святой отец чувствовал песок под спиной — холодный, влажный, насквозь пропитанный морской солью и кровью. Песок царапал затылок, сыпался за воротник рясы, набивался в уши. Он слышал, как хрустят мелкие ракушки под тяжестью тела, как чавкает мокрая глина под когтями существа, как где-то рядом, невидимые, дышат сотни людей — и никто не шевелится.

Волна накатила — не спеша, лениво, как сытая кошка, потягивающаяся после еды. Она лизнула его ноги — сначала щиколотки, холодная, пронизывающая до костей. Ряса, чёрная, намокла, прилипла к икрам, стала тяжёлой, как свинец. Вторая волна — выше, до колен — заставила его дёрнуться, закричать, забиться в руках существа, которое держало его за ворот с лёгкостью, несоразмерной своей страшной, искореженной фигуре.

— Нет! — закричал святой отец. Голос его, привыкший к проповедям и молитвам, сорвался на хриплый, петушиный фальцет. — Нет, пощади! Во имя всевышнего, я…

Он попытался приподняться, опереться на локти — но существо надавило, и он рухнул обратно в песок, больно ударившись копчиком. Зубы клацнули, язык прикусился, и во рту стало солёно — от крови, от слёз, от морской воды, которая уже добралась до бёдер.

— Пощади? — голос существа был тихим — почти шёпотом, но слышали все. Слышали воины на берегу, слышали жители за их спинами, слышали морские девы, стоящие по колено в воде и смотревшие на него немигающими, голодными глазами. — Ты просишь пощады?

Существо медленно, очень медленно наклонилось. Святой отец увидел его лицо вблизи — впервые так близко, впервые без ужаса, застилающего глаза. Кожа — серая, истончённая, как пергамент, натянутая на выступающие скулы. Трещины — глубокие, тёмные, расходящиеся от уголков глаз к вискам, как русла пересохших рек. Глаза — чёрные, пустые, без зрачков, без радужек, как два провала в бездну. В них не было ненависти. Не было гнева. Была только пустота — та самая, которую святой отец видел в зеркале по утрам, когда после очередной проповеди о любви и всепрощении шёл благословлять лодки охотников на морских дев.

И в этой пустоте святой отец увидел себя.

— Ты убил моих дочерей, — сказало существо. Каждое слово падало, как камень в колодец — глухо, тяжело, безвозвратно. — Ты благословлял лодки охотников. Ты крестил их детей. Ты молился за их души. А мои дочери умирали.

Существо чуть повернуло голову, и святой отец услышал хруст — сухой, старческий, как треск высохшей ветки. Это хрустели позвонки в шее существа, давно не поворачивавшейся так плавно.

— Ты знаешь, что такое — смотреть, как твою дочь тащат сетью по камням? — голос существа стал ещё тише, почти неразличимым на фоне шума волн, но святой отец слышал каждое слово. — Знаешь, как кричат морские девы, когда с них живьём сдирают чешую? Как молятся они — не своим богам, а вашим, потому что других не знают? Как умирают — тихо, не желая пугать сестёр своим криком?

Святой отец молчал. Он хотел ответить — но язык прилип к нёбу, горло перехватило спазмом. Он хотел закрыть глаза — но веки не слушались. Он смотрел в чёрную пустоту и тонул в ней.

— У морских дев нет ада, — продолжило существо. — Вы придумали ад для себя. Чтобы было страшно. Чтобы было за что держаться. А у них есть только вода и песок. Только холод и боль. Только смерть, которая приходит медленно и забирает тех, кто слишком долго ждал спасения.

Оно выпрямилось, и святой отец снова увидел море — серое, бескрайнее, равнодушное. Волны поднимались и опускались, как грудь спящего великана. Пена, белая, лёгкая, оседала на песок и таяла.

— Теперь твоя очередь, — сказало существо. — Девы!

Те, что были ближе всех, шагнули вперёд. Из воды. Бесшумно, плавно, как призраки, они подошли к святому отцу. Их хвосты волочились по мокрому песку, оставляя глубокие, извилистые борозды. Чешуя блестела — зелёная, синяя, серебряная — в сером свете умирающего дня.

Они встали вокруг него — пять дев, молодых, прекрасных, с длинными, струящимися волосами, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой проступали голубые вены. Их глаза — синие, зелёные, золотые — смотрели на святого отца без ненависти. Только ожидание.

Одна из дев — та, что стояла ближе всех, с рыжими, как пламя, волосами и зелёными, как море в шторм, глазами — подняла руки. Её пальцы, тонкие, длинные, с едва заметными перепонками между ними, дрожали. Не от страха — от напряжения. От того, что предстояло сделать.

С кончиков её пальцев потянулись водоросли.

Сначала тонкие, почти невидимые нити — бледно-зелёные, скользкие, они вились в воздухе, как змеи, ищущие добычу. Потом — толще, плотнее, они обхватили запястья святого отца, стянулись узлами — тугими, мокрыми, пахнущими йодом и тиной.

Святой отец дёрнулся — но водоросли только впились глубже, врезаясь в кожу, оставляя на ней красные, кровоточащие полосы.

Другие девы подняли руки — и новые водоросли потянулись к его ногам, к его телу, к его шее. Они обвивали его, как змеи, как щупальца, как пальцы утопленников, тянущиеся с того света.

— Не надо! — закричал святой отец, дёргаясь, пытаясь вырваться. Но водоросли держали крепко — не разорвать, не сбросить. Они впивались в кожу, сжимали горло, мешали дышать.

Он захрипел — и в этот момент девы запели.

Это не было похоже на человеческое пение. Не было мелодии, не было слов, не было ритма. Был звук — чистый, высокий, вибрирующий, который шёл не из горла, а из самой груди, из глубины, из того места, где живёт древняя, первозданная боль. Он заполнил пляж, заполнил небо, заполнил каждого, кто стоял на берегу, — и святой отец почувковал, как слёзы текут по его щекам.

Он не знал языка, на котором пели девы. Не понимал слов. Но он понимал смысл. Это была песня смерти. Песня прощания. Песня мести.

— Мы сделаем всё сами, — сказала рыжеволосая дева, опуская руки. Её голос — низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — перекрыл пение сестёр, и они замолчали, оставив после себя только звон в ушах и дрожь в коленях.

Существо посмотрело на Каэл'тура. Тот стоял на берегу, в чёрном плаще, с лицом, которое ничего не выражало. Только глаза — золотые, горящие — смотрели на происходящее с напряжённым вниманием.

Каэл'тур кивнул. Один раз. Коротко.

Крагги вышли вперёд — двое, трое, четверо. Их тяжёлые сапоги чавкали по мокрому песку, оставляя глубокие, широкие следы. Они подошли к святому отцу, схватили его за плечи, за пояс, за связанные руки — и потащили к воде.

Святой отец не кричал. Не плакал. Он смотрел в небо — серое, низкое, равнодушное — и его губы шевелились, выплёвывая последнюю молитву тому, кто давно его не слышал.

— Отче наш на небесех… — шептал он, пока крагги тащили его по песку. — Да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое…

Вода дошла до колен. До пояса. До груди.

— Хлеб наш насущный дождь нам днесь…

Святой отец почувствовал, как вода поднимается к подбородку, как она заливается в рот — солёная, холодная, с привкусом крови и водорослей.

— И остави нам долги нашим…

Он захлебнулся. Закашлялся. Выплюнул воду, вдохнул — и снова набрал полный рот.

— И не введи нас во искушение…

Крагги отпустили его. Святой отец ушёл под воду — не сразу, а медленно, как будто вода не хотела принимать его, как будто она сомневалась, достоин ли он её глубины.

— НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО! — последние слова вырвались из его груди вместе с воздухом, и пузыри — крупные, маслянистые — поднялись на поверхность, лопнули с тихим, влажным звуком.

Тишина.

Даже волны, казалось, замерли. Не решались. Боялись нарушить.

Существо стояло на берегу, глядя на воду. Тело его, ещё минуту назад прямое, напряжённое, обмякло — плечи опустились, голова наклонилась, хвост безвольно повис, касаясь песка, и на мокром следе осталась глубокая, извилистая борозда — последний след, последнее движение, последнее усилие.

Из груди существа вырвался звук — вздох, похожий на стон. Такой долгий, что, казалось, он длится уже не одну минуту. В нём было всё: и боль старых ран, и горечь утрат, и облегчение от того, что месть свершилась — и ничего, кроме пустоты, не осталось.

Кто-то из морских дев, стоявших ближе всех, заплакал. Негромко, скупыми, тихими слезами. Она не вытирала их — только смотрела на воду, туда, где скрылся святой отец, и её плечи вздрагивали, и губы шевелились, повторяя что-то на языке, которого никто из людей не понимал.

Другие девы молчали. Они стояли в воде, обнимая друг друга за плечи, прижимаясь щекой к щеке, и их слёзы смешивались с морской пеной, и никто не мог сказать, где кончаются одни и начинаются другие.

Существо медленно повернулось. Его глаза — чёрные, пустые — обвели пляж. Воинов. Жителей. Телеги с телами. Связанных коленопреклонённых. И остановились на Юмаре.

Юмара стояла на берегу, босиком, в голубом платье, распущенные чёрные волосы развевал ветер. Сквернун сидел у неё на плече, обвив хвостом шею, и смотрел на существо жёлтыми, внимательными глазами.

Юмара шагнула вперёд.

Теперь никто не останавливал её. Она подошла к существу — медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю — и остановилась рядом, не касаясь. Просто стояла, глядя на воду, на то место, где исчез святой отец, на волны, которые уже смыли следы крови с песка.

— Папа, — сказала она. Тихо. Так, что слышали только он и море.

Существо не ответило. Но его рука — та, что минуту назад тащила святого отца, — медленно, неуверенно, как будто в первый раз, легла на плечо Юмары.

И они стояли так — отец и дочь, чудовище и дева, — он обнимал свою дочь, она плакала.

Каэл'тур посмотрел на командующих показав наклоном убирать всех с пляжа.

Юмара плакала все громче, ее отец прижимал ее к телу в котором он мог видеть но не чувствовать что за пределами его пленения. Другие его дочери остались наблюдая за ними. Их осталось мало и он сам понимал что пора уходить

— Прошу не уходи… — сквозь слезы говорит Юмара.

Но он не мог остаться.

Расположив вторую руку на другое плечо дочери, разжав объятия, она посмотрела на него. Она видела в его черных глазах себя, а он в ее маленьких глазках его давно умершую дочь.

— Продолжать жить и стань примером для сестер.

Отодвинул от себя Юмару. Наклонился к песку, и пополз к воде. Девы что остались подплыли к нему и вместе с ним исчезли в воде.

Она упала не сразу — сначала подкосились колени, потом обмякли ноги, и всё тело, потеряв опору, потянулось вперёд, туда, где вода встречалась с песком, где отец исчез в тёмной, непроницаемой глубине.

Каэл'тур успел.

Его рука — сильная, горячая, живая — обхватила её талию, врываясь в падение, как нож в масло. Рывок — и мир перестал вращаться. Юмара оказалась прижатой к его груди, и ткань его плаща, холодная от ветра, вдруг стала самым тёплым местом на всём берегу.

— Тише, — сказал он. Голос его — низкий, вибрирующий — прокатился по её макушке, по волосам, по спине, где его пальцы вжимались в голубую ткань платья. — Тише. Не надо за ними.

Юмара не могла говорить. Из её горла вырывались только всхлипы — короткие, рваные, похожие на кашель. Она вцепилась в его рубаху — там, где ворот расстёгнут, где кожа горячая, а под кожей бьётся пульс, — и прижалась так сильно, будто хотела стать частью его, раствориться, исчезнуть.

— Я не успела, — прошептала она. Губы дрожали, слова путались, ломались на полуслове. — Я не… он… он ушёл…

— Он вернётся, — сказал Каэл'тур.

Она подняла голову. Глаза её — синие, глубокие, полные слёз — встретились с его глазами. Золотыми. Тёплыми. Такими живыми, что у неё перехватило дыхание.

— Вернётся? — переспросила она. Голос её был слабым, почти детским. — Ты… ты правда так думаешь?

Каэл'тур не ответил. Он смотрел на воду — туда, где исчезло существо, где растворились остатки того, кого Юмара называла отцом. Потом перевёл взгляд на неё — и его лицо, обычно жёсткое, непроницаемое, стало мягче. Только чуть-чуть. Настолько, что посторонний не заметил бы.

— Он твой отец, — сказал Каэл'тур. — Он не оставит тебя. Никогда.

Юмара всхлипнула и снова уткнулась лицом в его грудь. Её пальцы — тонкие, с едва заметной голубизной под ногтями — разжались, ослабили хватку, но не отпустили. Она просто держалась за него, как держатся за спасательный круг посреди штормового моря.

Каэл'тур обнял её.

Одной рукой — всё ещё на талии, второй — поднялся к её затылку, запутался в чёрных, влажных волосах, прижал её голову к своему плечу. Сильно. Надёжно. Так, чтобы она чувствовала: он здесь. Он не уйдёт. Он не исчезнет в воде, как другие.

— Ты не одна, — сказал он ей на ухо. Тихо, почти шёпотом. — Запомни это. Ты никогда больше не будешь одна.

Она кивнула. Мелко-мелко, уткнувшись носом в сгиб его шеи, и слёзы всё текли — тёплые, солёные, смешиваясь с его запахом, с запахом дыма и моря.

Где-то рядом стояла Олюква. Она смотрела на Каэл'тура и Юмару, и в её глазах — серых, внимательных — не было ревности. Только грусть. Тяжёлая, глухая, похожая на ту, что живёт на дне морском. Она хотела подойти, обнять их обоих, прижаться к плечу Каэл'тура с другой стороны, но что-то держало её на месте. Может быть, такт. Может быть, понимание, что сейчас Юмара нуждается в нём больше, чем она.

Она осталась стоять в стороне, сложив руки на груди, и ждала.

Волны накатывали на берег — спокойно, мерно, будто ничего не случилось. Они лизали песок, смывали кровь, уносили в море то, что осталось от тел. Море забирало своих. Море очищало берег.

Глава 7

— Ска-ка-ла ло-ша-дь по… по… д.д.до…

Зимдир сидел за деревянным столом, водя пальцем по строчкам раскрытой книги. Книга была старой — с пожелтевшими страницами, потёртым корешком и рисунками, от которых чернила выцвели до бледно-коричневого. Перед ним, на низкой скамье, сидела Миранда. На её руках, прижимаясь к тёплому материнскому телу, покоился младенец — Владымир, который с жадностью пил молоко, причмокивая и время от времени отвлекаясь на звуки дождя за окном.

По левую сторону от Миранды сидела Авродар. Девочка была сосредоточена: язык высунут, брови нахмурены, а пальцы, испачканные чернилами, сжимали перо так крепко, что костяшки побелели. Она переписывала текст с другой книги на чистый лист бумаги — медленно, старательно выводя каждую букву, словно та была вырезана из камня. Читала Авродар неплохо — слова складывались в строки, строки — в смысл. А вот писать ей было трудно. Особенно прописными. Строчки прыгали, буквы косились, а перо то и дело оставляло кляксы, которые она потом с огорчением размазывала пальцем. Зато рунными и печатными — хоть заговорись. Эти давались ей легко, будто сама кровь дракона подсказывала правильные очертания.

Но и у неё, и у Зимдира был договор с матерью. Негласный, но строгий: за каждую страницу прописных — своя награда. Если Зимдир получал за уроки возможность сходить с отцом к скалам, то Авродар — банку варенья или освобождение от салата на ужин. Но стоило договору быть нарушенным, и скалы исчезали, варенье пряталось, а салат появлялся на тарелке в тройном объёме. Мать умела держать слово.

— По дороге, — подсказала Миранда, заглянув в книгу через плечо сына. Её палец, тонкий, с въевшейся под ногти землёй, ткнулся в нужную строчку, и Зимдир, шмыгнув носом, повторил:

— По до-ро-ге…

Он потёр глаза кулаком, зевнул, но продолжил — потому что договор есть договор.

— Найдамир! Держи воду! — крикнул с крыльца командный голос Игдраила.

На улице лил дождь. Не такой сильный, чтобы сбивать с ног, но упорный, настойчивый, пронизывающий. Ветер подвывал, завывал, налетал на стены, хлопал ставнями, которые Игдраил прибил ещё в прошлом году, — и теперь они лишь жалобно поскрипывали, но держались. В доме же было тепло. Очаг, сложенный из тёмного речного камня, уютно потрескивал, пожирая поленья. Сверху, на верёвке, сушились травы — мята, зверобой, душица — их запах смешивался с дымом и паром, поднимавшимся над чугунным котлом.

Игдраил прервал урок Зимдира не для того, чтобы дать мальчику отдых, а чтобы тот мог использовать дождь. Водяные драконы учились не только на ручьях и озёрах — дождь был для них стихией, которая требовала особого подхода. Зимдир пытался: собирал капли в круглый кувшин, сжимал их в шар, выпускал — но всё напрасно. Купол у него не получался, шляпа из капель — тоже. Капли просто падали, стекали, таяли в траве.

— Найдамир! У тебя плечо промокает! — Миранда резко повернула голову, лишив Владымира груди. Младенец возмущённо закричал, замахал кулачками, и Миранда поспешно вернула его обратно, приговаривая: «Тихо-тихо, мой хороший, сейчас-сейчас».

Но её взгляд уже был устремлён на старшего сына. Найдамир стоял на крыльце, чуть высунувшись под струи дождя. Его плечо, правое, действительно намокло — ткань рубахи потемнела, прилипла к коже. Игдраил, стоявший рядом, наблюдал за ним с невозмутимым спокойствием. Он не предлагал помощи, не давал советов. Только смотрел, как мальчик учится управлять водой — той самой, что лилась с неба, той, что не слушалась так же упрямо, как и он сам.

— Игдраил, может, достаточно Найдамиру? — крикнула Миранда.

— Миранда, может, достаточно Авродар и Зимдиру? — ответил Игдраил, и в голосе его сквозила та особая, спокойная твёрдость, которую дети знали слишком хорошо. Он не повышал тона. Он просто говорил, и каждый звук его голоса был как приказ.

Миранда опустила брови, собирая складки на лбу. Три глубокие морщины прорезались между бровей, делая её лицо строгим.

— Мам, правда, хватит? — спросил Зимдир, отрываясь от книги.

— Может, перерыв? — подхватила Авродар, откладывая медленно перо.

Миранда посмотрела на детей — на уставшие глаза, на заляпанные чернилами пальцы, на то, как Зимдир сидит, положив голову на сложенные руки. Она вздохнула, и морщины на лбу разгладились.

— Перерыв можно. — Она выдержала паузу, и в её голосе, мягком, но лукавом, послышались нотки, которые дети уже научились распознавать. — Но вам будет совестно, что ваш брат продолжает заниматься, пока вы веселитесь.

Зимдир с Авродар переглянулись. Мгновение — и они одновременно скорчили такие гримасы, будто съели что-то кислое — или, может, глотнули уксуса вместо воды. Глаза прищурены, носы сморщены, рты скривились, языки высунуты.

— Я всё вижу через отражение! — крикнул с крыльца Найдамир, и в его голосе звучала улыбка.

Зимдир тут же уткнулся в книгу, сделав вид, что он страшно занят. Авродар показала брату язык — длинный, розовый, с капелькой чернил на кончике — и снова взялась за перо.

Но улыбка всё же мелькнула на её лице, когда она начала выводить следующую букву.

***

Подземелье пахло сыростью, плесенью и застарелым страхом. Каменные стены, покрытые зелёным налётом, сочились влагой, которая собиралась в мелкие лужицы на полу. Единственный факел, прикреплённый к ржавому кронштейну, чадил, отбрасывая пляшущие тени на решётку камеры.

Искра стояла за углом, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала.

— Как ты мог?! Он же твой сын?!

Голос матери — мачехи, как Искра теперь знала — взвизгнул, ударился о каменные своды и рассыпался эхом, пугая крыс в дальних углах. Звук был таким пронзительным, что Искра невольно поморщилась и прижала ладони к ушам. Она слышала этот крик всю свою жизнь — требовательный, злой, не терпящий возражений. Но сейчас в нём было что-то новое. Отчаяние. Настоящее, животное отчаяние, которое не притворялось.

Искра осторожно выглянула из-за угла.

Отец стоял у решётки камеры — массивный, сутулый, с руками, которые помнили тяжесть молота и жар кузнечного горна. В тусклом свете факела его лицо казалось высеченным из камня: глубокие морщины, седина в рыжей бороде, глаза — усталые, но твёрдые. Он смотрел на женщину за решёткой, и в его взгляде не было ни гнева, ни боли — только усталая, выжженная пустота.

За решёткой, в камере, металась мать Искры. Её платье, когда-то дорогое, теперь было грязным, в пятнах от объедков, которые она сначала отказывалась есть, а потом — когда голод стал невыносимым — пожирала с жадностью. Волосы, всегда уложенные в аккуратную причёску, теперь свисали сальными прядями, закрывая лицо. Губы её были потрескавшимися, глаза — красными, бешеными.

— Ты чудовище! Монстр! Дикарь! — кричала она, сжимая пальцами прутья решётки так, что костяшки побелели. — Как ты мог отдать его! Своего сына! Моего мальчика!

Она трясла решётку, и железо жалобно дребезжало, отзываясь глухим металлическим звоном. Где-то в глубине коридора кто-то из стражников выругался, но не подошёл — знали, что разговор этот нужен, и не мешали.

Искра сжала ладони в кулаки. Ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Её «брат» — тот, кому мачеха приписывала все её изобретения, — был пойман за покушение на убийство. Искра не знала, тогда что с ним сделают, но это произошло.

— Высказалась? — спросил отец. Голос его был низким, ровным, почти безжизненным. — Всё, что хотела сказать?

Мачеха, открыла рот, собираясь ответить, но отец не дал ей.

— А теперь послушай меня, жёнушка.

Он шагнул ближе к решётке, и его тень, огромная, расплывчатая, накрыла собой и камеру, и женщину за ней. Она попятилась, но не от страха — от неожиданности. Она привыкла, что он молчит. Что он терпит. Что он уходит в кузницу, когда она начинает кричать.

— Я пустил тебя в свой дом с несколькими условиями, — продолжил отец, и его голос стал твёрже, тяжелее, словно в нём зазвенел металл. — Воспитывай мою дочь. Веди хозяйство. Не проси того, что я не смогу дать.

Искра расширила глаза. Она никогда не слышала этих слов. Никогда не знала, что между отцом и мачехой были какие-то условия. Она всегда думала, что они просто... были. Жили. Терпели друг друга.

— Первое условие, — отец поднял один палец. — Ты соблюдала. Пока я не заметил, что из-за тебя начал терять дочь.

Он повернул голову в сторону, туда, где за углом, стояла Искра. Она затаила дыхание, боясь, что он заметит её, но он не стал искать взглядом — он просто говорил, обращаясь к ней через толщу камня и времени.

— Она сбежала из дома, — сказал он. — Сбежала не от меня, а от тебя. Сбежала, потому что ты сделала её жизнь невыносимой.

Он снова повернулся к решётке, и его голос стал громче, жёстче.

— Я не просил тебя любить её. Не просил привязываться к ней, как к родной. Я просил просто быть женщиной. Быть примером. — он помолчал, и в этой паузе было столько боли, сколько Искра не слышала никогда. — А ты мучила мою дочь.

Мачеха отшатнулась. Её лицо, и без того бледное, стало серым, как зола в остывшем очаге. Губы её дрожали, но она не нашла слов для ответа.

— Второе условие, — продолжил отец, поднимая второй палец, — я не могу судить и хвалить то, чего не видел своими глазами. Но то, что я увидел, когда вернулся, — он покачал головой, — меня не обманет. И то, что я услышал от соседей и говорила мне дочь — всё это правда.

Он замолчал. В камере стало тихо. Только факел потрескивал, да где-то далеко капала вода.

— Третье условие, — сказал он, и его голос вдруг стал тихим, почти беззвучным.

Он замолчал. Надолго. Так надолго, что мачеха начала смеяться. Смех её был истерическим, срывающимся, похожим на кашель.

— Что, настолько тяжело произнести? — закричала она, вцепившись в прутья. — До сих пор любишь родную мать Искры? Да? Я для тебя омерзительна? Ничтожество? Пустое место?!

Искра почувствовала, как сердце пропустило удар. Родную мать? Отец никогда не говорил о ней. Никогда.

Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце.

— Ты забыла, — сказал отец, и голос его стал холодным, как сталь, закалённая в ледяной воде, — не я позвал тебя. Это наши родители решили, что мы будем вместе. Я тебе сразу сказал, когда мы впервые остались наедине: не жди от меня любви.

Мачеха замолчала. Её руки, сжимавшие прутья, задрожали.

— Но я обещал тебе, — продолжил он, — что в моём доме будет тепло. Будет звон монет. Будет сытная еда. — он сделал паузу. — Ты это получала?

Она молчала. Только смотрела на него бешеными, красными глазами.

— Получала, — ответил он за неё.

Искра почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Она вспомнила дом — двухэтажный, с резными наличниками на окнах. Мебель из тёмного дуба, фарфоровые тарелки с позолотой, серебряные приборы, которые доставали только для гостей. Ванная комната с медным краном, из которого текла вода — горячая, почти кипяток. Для города, где большинство жителей грели воду в котлах, это было неслыханной роскошью.

Но еда. Еда всегда была скудной. Почему? Денег хватало на всё остальное. А на еду — нет.

— Получала… — повторила мачеха, и в голосе её послышалось что-то странное. Словно она не была уверена в ответе.

Искра вдруг вспомнила. Вечера, когда отец задерживался в кузнице, а мачеха уходила «к подруге» и возвращалась поздно, с румяными щеками и странным запахом — не её привычных духов. Искра тогда не придавала этому значения. Дети не замечают того, что не хотят замечать.

Но теперь она поняла.

Она вышла из-за угла.

— Ты отдавала деньги папы своему любовнику? — спросила она. Голос её, тихий и дрожащий, прозвучал в тишине подземелья как удар колокола.

Отец и мачеха одновременно повернулись к ней. В глазах женщины мелькнул ужас — настоящий, неподдельный ужас человека, которого застали за чем-то, что он пытался скрыть всю жизнь. В глазах отца — только усталое, горькое понимание. Он не удивился. Он ждал этого вопроса. Он знал, что рано или поздно Искра должна была узнать правду.

— Папа, — сказала Искра, шагнув ближе. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Ты работал днями и ночами. Ты возвращался домой с мозолями, с ожогами, с такой усталостью, что не мог даже разогнуть спину. А она…

Она указала на мачеху. Рука её дрожала, но она не опустила её.

— А она отдавала твои деньги своему любовнику, — закончила Искра. — Все эти годы. Поэтому мы ели кашу из затхлой крупы, пока у нас в доме стояла мебель, которую можно было продать и год кормиться. Потому что она копила не для нас. Она копила для него.

Она перевела дыхание. В груди жгло, в горле стоял ком, но она не остановилась.

— Вспомни, папа. Вспомни, из чего мы порой ели. Да, мебель у нас шикарная. Но она куплена… — она запнулась, и голос её сорвался на шёпот. — Нет, не вся куплена. Некоторые подарены.

Отец смотрел на неё. Его глаза — усталые, глубокие, с красными прожилками от недосыпа и тяжёлой работы — впервые за долгие годы наполнились чем-то живым. Не гневом. Не болью. Пониманием.

— Понятно, — сказал он тихо. — Понятно…

Он положил ладонь на плечо Искры — тяжелую, мозолистую, пахнущую железом и углём. Пальцы его сжались, как будто он боялся, что она исчезнет, испарится, как в тот вечер, когда ушла из дома.

— Идём, Искра, — сказал он. — Оставим пятно прошлого здесь.

Он развернул её, приобнял за плечи и повёл к выходу — туда, где коридор расширялся и в конце его виднелся бледный, серый свет, пробивающийся из узкого окна под потолком.

— А ну стой! — закричала мачеха. Её голос, сорванный, хриплый, ударил в спину. — Что ты понял?! Какое ещё пятно?! Я то пятно?! Это твоя дочь пятно?! Ты заплатишь за…

Дверь захлопнулась.

Звук — глухой, тяжёлый, как удар молота по наковальне — отрезал её голос, превратив крик в приглушённый, беспомощный вой. Искра услышала, как мачеха забилась о решётку, как железо зазвенело, как она завыла — по-звериному, страшно, безнадёжно.

Искра не обернулась.

Она шла рядом с отцом, чувствуя тяжесть его руки на своём плече, и думала о том, сколько лет она прожила в неведении. Сколько лет она ненавидела себя, думая, что она плохая, неудачная, недостойная. Сколько лет она терпела крики и побои, веря, что заслужила их.

А всё это время рядом с ней был человек, который знал правду. Который молчал. Который не мог сказать — потому что не знал, как. Потому что боялся потерять её, если скажет слишком рано. Потому что хотел защитить её от правды, которая оказалась тяжелее любого наказания.

Они вышли на улицу. Воздух — свежий, влажный, пахнущий морем и дождём — ударил в лицо, отрезвляя, возвращая в реальность. Где-то вдалеке кричали чайки. Где-то хлопала дверь. Город жил своей жизнью — новой, незнакомой, с новыми правилами и новыми хозяевами.

Отец остановился. Повернулся к Искре. Его глаза, покрасневшие, влажные, смотрели на неё с такой болью, что у неё перехватило дыхание.

— Прости меня, — сказал он. — Я должен был рассказать тебе раньше. Я должен был защитить тебя. Я…

— Ты защитил, — перебила Искра. Голос её дрожал, но она улыбнулась — робко, неуверенно, впервые за много лет. — Ты дал мне крышу над головой. Ты не дал мне умереть с голоду. Ты научил меня держать молот и смотреть в глаза страху. — она шагнула к нему, обняла — крепко, как в детстве, когда боялась грозы. — Ты дал мне всё, что мог.

Отец обнял её в ответ — тяжело, неуклюже, как обнимают люди, которые не привыкли показывать чувства. Его руки, сильные и грубые, дрожали.

— Я люблю тебя, дочка, — сказал он. — Я всегда любил.

Искра прижалась к нему и заплакала — тихо, в его плечо, чтобы он не видел её слёз. Она плакала не от боли. Она плакала от облегчения. Оттого, что наконец-то знала правду. Оттого, что кто-то её любил. По-настоящему. Без условий. Без притворства.

Где-то в подземелье, за толщей камня, продолжала кричать мачеха. Но Искра уже не слышала её. Только ветер в ушах и стук отцовского сердца, который бился ровно и уверенно, как кузнечный молот, как обещание новой жизни.

Осенний ветер бился в витражное окно кабинета, заставляя тяжёлые портьеры колыхаться, хотя створки были плотно закрыты. Где-то внизу, на улицах Акварии, ветер гнал по камням сухие листья, срывал с крыш черепицу, завывал в щелях старых построек, словно предупреждая о чём-то, что должно было случиться.

Каэл'тур сидел за своим столом, и свет настольной лампы — единственной, которую он зажёг, чтобы не слепить глаза, — выхватывал из полумрака его лицо: с непробиваемой, спокойной маской, под которой скрывалась тревога. Перед ним лежали бумаги — те, что принесла Мориэнта, — аккуратно сложенные стопками, с пометками на полях, с подчёркнутыми строками и вопросительными знаками на полях, сделанными чётким, каллиграфическим почерком кхазадки.

Он перебирал их одну за другой, но мысли были далеко.

Первая стопка — о провизии. Торгрим, похоже, превзошёл сам себя. Рыбаки наконец вышли в море — после того, как Каэл'тур лично гарантировал им безопасность (и после того, как морские девы, появившиеся в день казни, не тронули ни одну лодку). Рыбу солили, вялили, коптили — запахи стояли такие, что даже в кабинете, на втором этаже, чувствовалось, как пахнет дымом и солью.

Вторая стопка — о раненых. Лекари доложили: двенадцать тяжелоотравленных идут на поправку. Медленно, но верно. Маги уже могли вставать, хотя любое колдовство давалось им с трудом. Обычные воины восстанавливались быстрее — молодость и хорошее питание делали своё дело. Потери — восемь человек, невосполнимые, — уже похоронили на городском кладбище, с воинскими почестями и чёрными флагами.

Третья стопка — о жителях. Здесь дела обстояли сложнее. Те, кто не участвовал в бунте, потихоньку возвращались к нормальной жизни. Рынок оживал, дети снова бегали по улицам. Но страх — тот, что въелся в кожу, в память, в сам воздух, — никуда не делся. Люди всё ещё косились на служивых, прижимали детей к себе, когда мимо проходил крагг или сильванец. Время лечит, но не всегда быстро.

Каэл'тур отложил последнюю бумагу, вздохнул и откинулся на спинку стула. Тяжёлое дерево скрипнуло под его весом, и он прикрыл глаза на мгновение, позволяя тишине кабинета обнять его.

— С разведки ничего не приходило? — спросил он, не открывая глаз.

Мориэнта стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на море. Её силуэт — тонкий, напряжённый, с несколькими спонтанными туго пар кос — чётко вырисовывался на фоне серого неба. Она не обернулась, когда он заговорил, но её голос, холодный и ровный, прозвучал в тишине кабинета, как удар:

— Нет.

Тишина.

В кабинете стало тихо — настолько, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе, как где-то внизу, в коридоре, шаги служивых стихают, удаляясь. За окном ветер на мгновение затих, и в этой паузе что-то мягко ударилось о стекло: сухой, коричневый лист, сорванный с невидимого дерева, прилепился к витражу, на мгновение закрыв собой серое небо, а потом бессильно сполз вниз, исчезнув из виду.

— Погода сегодня ветреная, — сказала Мориэнта, и в её голосе, обычно равнодушном, послышалась попытка завязать разговор.

— Это осень, Мориэнта, — ответил Каэл'тур, открывая глаза и глядя в потолок, где старые фрески с морскими чудовищами тускнели в сумерках. — Она всегда такая. Ветреная, сырая, холодная. — он помолчал, а потом, не меняя тона, добавил: — Я не могу понять. Началась пятая фаза луны (35 день). Отряд, отправленный в Изумрудный лес, должен был дать о себе знать.

Он повернул голову к Мориэнте, и в его глазах, золотых в полумраке, мелькнула гнев.

— А они молчат. — он выпрямился в кресле, опёрся локтями о стол и сцепил пальцы в замок. — Думаешь, с ними что-то случилось?

Мориэнта наконец обернулась. Её лицо — острое, с высокими скулами и тонкими, как лезвия, бровями — было непроницаемым, как обычно. Но в глазах, тёмных, глубоких, мелькнула тень. Она не любила неизвестность. Её стихией была ясность, чёткость, порядок. А молчание разведчиков — это был беспорядок, который она не могла объяснить.

— Зная местных жителей того леса, — медленно сказала она, подбирая слова с осторожностью старого воина, который привык взвешивать каждое слово перед тем, как выпустить его в мир, — они могли бы сделать многое. Но не позволить рассказать тебе, что да как у них… — она покачала головой, и тугой узел на её затылке чуть качнулся. — Слишком сложно. Лес не любит чужаков, но он не глух. Вести доходят до тех, кто умеет их слушать. Если бы с разведчиками что-то случилось, мы бы уже знали.

Каэл'тур задумчиво постучал пальцами по столу. Пальцы — длинные, с чуть заметными, как у всех абиссаров, тёмными прожилками под кожей — выбивали дробь, то быструю, то замедляющуюся, словно он отбивал ритм несуществующей мелодии.

— Ты права, — сказал он наконец. — Надо что-то при…

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в кабинет ворвался служивый. Он был молод — на вид лет двадцать, не больше, — с рыжими волосами, растрёпанными от бега, и лицом, раскрасневшимся от усталости. Грудь его тяжело вздымалась, он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В одной руке он держал шлем, в другой — копьё, на котором ещё блестели капли морской воды. Сапоги его были покрыты мокрым песком, а на плаще — чёрный, влажный след от прибоя.

— Мой лорд… — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь свободной рукой в колено. — Ха-ха… Там с моря… ха… что-то появилось…

Каэл'тур вскочил с кресла — рывком, без единого лишнего движения. Он переглянулся с Мориэнной, и в этом быстром, коротком взгляде прочиталось всё: вопрос, ответ, решение.

— Что именно?

Какое же было удивление Каэл'тура, когда перед ним предстало некое подобие Ка'харома — только с ростом эльдарца. И это если не брать в расчёт то, где заканчивается у них макушка головы. Халадиты возвышались над людьми, но не подавляли своей громадностью, как их создатель. Они были стройными, гибкими, с длинными конечностями и той особенной, текучей грацией, которая свойственна существам, рождённым в глубине.

Их кожа отливалась в некоторых местах серовато-белый, гдето нежно розовый. Глаза — оранжевые, глубокие, без зрачков — смотрели на Каэл'тура с той странной, пугающим пламенем, которая бывает у существ, которые видят мир иначе, чем люди. Головы их были удлинёнными, с высокими, чуть скошенными лбами, на которых угадывались едва заметные выпуклости. А на месте рта — щупальца: тонкие, подвижные, они прикрывали нижнюю часть лица, шевелились в такт дыханию, словно живые водоросли в морском течении.

Их было около трёх сотен. Они стояли на берегу, в воде по колено, и волны накатывали на их ноги, не причиняя им беспокойства. Существа не дрожали от холода, не переминались с ноги на ногу — они замерли, как статуи, как изваяния, вырезанные из морской пены и лунного света.

— Он что, издевается? — со скрипом в зубах процедил Каэл'тур, разглядывая молчаливую армию.

Нет, он знал, кто перед ним. Халадиты — верные воины Ка'харома, создания, рождённые из его магии и воли. Они не были полноценными существами в том смысле, в каком люди понимают жизнь. Они были продолжением его силы, его гнева, его желания защищать. Больше всего они были способны проникать в сознания любого существа — читать мысли, видеть сны, находить страхи и использовать их против врага. А ещё они могли создавать некое подобие волн — не тех, что из воды, а тех, что из магии, снося всё с округи, как приливная волна сносит прибрежные хижины.

Но Каэл'тура возмущало другое. Если у Ка'харома было это войско — три сотни халадитов, способных проникать в сознание и сносить стены магией, — то почему они не спасали его дочерей? Почему морские девы гибли, а эти молчаливые, сероватые воины не пришли на помощь?

Один из халадитов отделился от строя. Он подошёл ближе к Каэл'туру — бесшумно, словно плыл по воздуху, — и сделал поклон. Так, как было принято у абиссаров. Глубокий, почти до земли, с руками, скрещёнными на груди, и головой, опущенной так низко, что щупальца коснулись мокрого песка.

— Армия халадитов, — сказал он. Голос его был низким, вибрирующим, похожим на гул морской раковины, приставленной к уху. — Прибыла по приказу своего лорда.

Каэл'тур сжал брови. На лбу его пролегла глубокая складка, глаза — только что карие, спокойные — стали жёстче, внимательнее. Он не ожидал такого поворота. Он думал, что с моря придёт послание, весть, может быть, ещё одна дева. Но не три сотни сероватых воинов.

За его спиной раздался смех. Короткий, сдержанный, но отчётливый. Мориэнта стояла чуть позади, сложив руки на груди, и в её внимательных глазах, плясали чёртики.

— С чего такой приём? — спросил Каэл'тур, стараясь говорить вежливо. Улыбка на его лице была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. — Мы ведь старые друзья, Ка'харом. Не каждый день твоя армия выходит из моря у моего порога.

Щупальца халадита, скрывавшие рот, зашевелились — быстрее, чем дыхание, словно они жили своей собственной жизнью. Глаза, до этого оранжевые и пустые, начали меняться. Цвет перетекал из оранжевого в коричневый, потом в серый, потом — в жёлтый. Медленно, как вода, заливающая углубление в песке.

Мориэнта приготовилась. Её рука скользнула к поясу, туда, где висел короткий кинжал — не её основное оружие, но достаточно острое, чтобы убить, если потребуется. Пальцы легли на рукоять, и она чуть сдвинула вес на переднюю ногу, готовая атаковать в любой момент. Но она не вынимала оружия — ждала. Знала, что Каэл'тур справится сам.

Несколько дёрганных движений головы — халадит будто стряхивал с себя что-то невидимое, — и веки его закрылись, потом открылись медленно, словно против воли. Цвет окончательно стал золотым — тёплым, живым, тем самым, который Каэл'тур помнил по старой дружбе.

— Не радушный приём, — раздался в голове Каэл'тура голос Ка'харома. Он был таким же, как всегда — низким, вибрирующим, с лёгкой хрипотцой, словно говоривший только что проснулся после долгого сна. — Хотя ты и раньше не любил гостей. Особенно незваных.

Каэл'тур скрестил руки на груди. За его спиной Мориэнта, услышав знакомый голос, расслабилась — отпустила рукоять кинжала, выпрямилась. Её плечи опустились, и она позволила себе короткий, едва заметный выдох облегчения.

— Особенно таких, старый друг, — ответил Каэл'тур вслух, хотя ответ предназначался Ка'харому. — Может, объяснишь, что всё это значит?

— А ты что, ослеп за это время? — голос в голове стал насмешливым, почти злым, но в этой злости чувствовалась прежняя, давняя дружба. — Или разницы не видишь?

Каэл'туру ничего не оставалось, кроме как присмотреться к войску халадитов внимательнее. Он подошёл ближе, обходя строй, заглядывая в лица — насколько это слово подходило к их сероватым, беззрачковым ликам.

Цвет. Не тот, что у обычных халадитов. У этих кожа была светлее, почти белая, с лёгким голубоватым отливом, как у только что вылупившихся птенцов. Строение. Тоньше, изящнее, чем у зрелых воинов. Голова. Чуть больше, чем у взрослых, и щупальца — короче, не такие развитые. Пальцы. Длинные, но тонкие, с едва заметными перепонками, которые ещё не успели окрепнуть.

— Подожди, — сказал Каэл'тур, и в голосе его прозвучало неверие. Он остановился перед одним из халадитов, посмотрел в его оранжевые глаза — пустые, но такие живые, — и покачал головой. — Неужели они…

В голове раздался смех Ка'харома — низкий, вибрирующий, с нотками гордости.

— Что-то вроде сыновей, — сказал он.

В голове Каэл'тура возникла резкая тишина. Да что там тишина — даже ветер, до этого завывавший над пляжем, на мгновение затих, словно и он замер, услышав сказанное. А потом снова задул, но теперь — тише, словно испугавшись нарушить важность момента.

— Так они… ваши сыновья? — спросила Мориэнта, и в её голосе, обычно холодном и ровном, послышалось удивление.

Халадит, в теле которого говорил Ка'харом, повернул голову к кхазадке. Его глаза — золотые, бездонные — смотрели на неё с той странной, пугающей внимательностью, которая бывает у хищников, изучающих добычу. А потом в её голове прозвучал голос:

— Не ты ли это, Мориэнта?

В голосе Ка'харома послышалась явная радость — тёплая, почти человеческая, такая, какой Каэл'тур не слышал у него много лет.

— Тоже рада вас… слышать, Ка'харом, — ответила Мориэнта, и её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. Она сделала наклон головы — не поклон, не приветствие, а скорее жест уважения, который принят среди старых воинов. — Не примите за грубость такое отношение к себе. Мы не ожидали вас увидеть. Не в таком виде.

— Могла бы и без поклона, — мысленно усмехнулся Ка'харом. — Мы старые друзья. Или уже нет?

— Это не совсем я, — ответила Мориэнта, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Так что прошу прощения за формальности.

Ка'харом перевёл взгляд на Каэл'тура.

— Я приказал им подняться к тебе, — сказал он. — Чтобы они участвовали в твоём завоевании.

Каэл'тур прищурился. Его глаза, только что карие, снова стали золотыми — яркими, хищными, внимательными. Он не верил в подарки. Особенно такие.

— Ни за что не поверю, что ты отдашь их мне даром, — сказал он.

— Условность всё та, — ответил Ка'харом. — Сбереги наших дочерей. А они, — он повернул голову к халадитам, и те, словно услышав невидимую команду, сделали шаг вперёд, — станут частью твоего войска. В знак благодарности за спасение нашей дочери.

Каэл'тур посмотрел на халадитов. Его глаза — золотые, внимательные — скользили по их сероватым лицам, по фигурам, по рукам, в которых не было оружия, но чувствовалась сила, которая не требует мечей.

Он подошёл к одному из халадитов. Рассматривал того с ног до головы — изучал строение тела, движения мышц под перламутровой кожей, длину пальцев, гибкость суставов. Потом перешёл к другому. К третьему. К десятому.

Глаза его, золотые, сканировали, оценивали, искали слабые места. И находили.

Он вернулся на прежнее место, и глаза его снова стали карими — спокойными, человеческими.

— У них слабая магия, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Потому что они только недавно выросли, — ответил Ка'харом. В его голосе не было оправдания — только спокойное, холодное объяснение.

Гробовое молчание повисло над пляжем. Каэл'тур переглянулся с Мориэнтой. В её глазах — удивление. В его — понимание.

— Что простите? — решила озвучить вопрос Мориэнта. Она подошла ближе, и её рука, только что лежавшая на поясе, теперь была опущена — но не расслаблена. — Вы сказали, они только недавно выросли? Как это понимать?

— Точно, забыл, — сказал Ка'харом, и халадит сделал несколько шагов к Каэл'туру — плавно, словно плыл по воздуху. — Они только вылупились. И в течение трёх ночей росли. — он помолчал, давая информации осесть. — Магии в них нет. Но ты мог заметить, как оно вместительно. В них много места для магии. Они как пустые сосуды. Их нужно будет наполнить.

Каэл'тур не верил своим ушам. Три ночи. Три ночи — и армия из трёх сотен существ, которые должны были бы расти годами, десятилетиями. Три ночи — и они уже здесь, на берегу, готовые идти за ним в бой.

— Ну так что, — спросил Ка'харом, и в его голосе, низком, вибрирующем, не было вопроса — только утверждение. — Примешь подаренное войско?

Каэл'тур смотрел на халадитов. На их сероватые лица, на оранжевые глаза, на щупальца, шевелящиеся в такт дыханию. Он знал, что не может отказаться. Три сотни воинов — даже без магии — это сила, с которой нужно считаться. Три сотни существ, которые не знают страха, не чувствуют боли, не сомневаются. Это могло решить исход любой битвы.

Но что-то не давало ему покоя.

— Твоё войско перебили, — сказал он. Не вопрос. Констатация факта.

Ка'харом замолчал. Его халадит замер, как каменное изваяние, и только щупальца продолжали шевелиться — медленно, почти незаметно.

— Они сами себя погубили, — сказал он наконец. — Да и рассказ этот не для такого места. — В его голосе послышалось разочарование — глубокое, усталое, такое, какое бывает у человека, который потерял слишком много и не хочет говорить об этом. — Забыл сказать. Им нужна для путешествий морская вода.

Каэл'тур моргнул.

— Морская вода? — переспросил он.

— Они дышат ею, — объяснил Ка'харом. — Без морской воды они погибнут. Как рыбы без воды. Так что держи их у моря или вози с собой бочки. Много бочек.

Каэл'тур посмотрел на халадитов, потом на море, потом снова на халадитов. Три сотни существ, которые дышат морской водой. Три сотни воинов, которые нуждаются в особом уходе. Три сотни сыновей его старого друга, которые только что вылупились и готовы идти за ним в бой.

Искра долго не печалилась услышанной правде. Да и чему ей было обижаться? Всю жизнь она считала себя виноватой, недостойной, плохой — и вдруг оказалось, что всё это время она была жертвой, а не причиной. Но слёз не было. Вместо них в груди разрастался гнев — глухой, тяжёлый, как наковальня, на которой годами ковали её судьбу. Та женщина, которую она называла матерью, была наказана. Лишена всего, что имела. Теперь остались считанные дни — и Искра знала, что её мачеха встретит свой конец так же, как встретили его те, кто подсыпал яд в бочки с пивом. Без пощады. Без сожаления.

Отец решил посмотреть, кем работает его дочь под началом Каэл'тура. И то, что он увидел, поразило его до глубины души.

Ей выделили прекрасную кузницу — нет, самую богатую кузницу в городе, вместе с литейной, которая занимала целый квартал. Высокие сводчатые потолки, сложенные из тёмного камня, пропускали свет через узкие окна под самым верхом, где кружилась пыль от металлической стружки. Вдоль стен стояли горны — не один, не два, а целых пять, каждый с собственным мехом, который накачивал воздух в огонь, делая его таким горячим, что даже на расстоянии десяти шагов чувствовался жар. Рядом с горнами — наковальни, тяжёлые, массивные, с выщербленными от ударов краями, которые помнили работу многих мастеров. А за ними, в глубине литейной, — печи, в которых плавили металл, и формы для отливок, аккуратно расставленные на полках, как книги в библиотеке.

Искра могла творить здесь всё, что хотела. Ей не нужно было спрашивать разрешения, не нужно было прятать чертежи под половицами, не нужно было бояться, что кто-то присвоит её идеи. Она была здесь хозяйкой — и это чувство свободы было таким новым, таким пьянящим, что у неё кружилась голова, когда она входила в свои владения.

Правда, одно «но» всё же было. Искра не разбиралась в доспехах и мечах. Мечи, щиты, кольчуги — это была не её стихия. Её дар был в другом: в механизмах, в шестерёнках, в рычагах, в тех хитроумных приспособлениях, которые заставляли мир вращаться быстрее, удобнее, лучше. И это, как ни странно, было похвально. Среди боргунов, которые привыкли ковать клинки, она была диковинкой — девушка, которая вместо меча могла создать устройство, поднимающее воду из колодца, или механизм, который автоматически открывал ворота.

На доске, висевшей у её рабочего стола, было несколько эскизных рисунков. Некоторые механизмы отцу были понятны: простые рычаги, колёсные передачи, системы блоков. Другие же — те, что были сложнее, с множеством деталей и переплетающихся линий, — он не мог разобрать. Но он не спрашивал дочь. Он просто стоял в стороне, сложив руки на груди, и смотрел, как она работает.

Они вошли в кузницу, когда на Искру уже напали с вопросами. Боргуны — коренастые, бородатые, с руками, покрытыми шрамами от ожогов и порезов, — окружили её со всех сторон, тыча пальцами в чертежи, указывая на конкретные детали для механизма, который они собирались собрать. Искра спокойно отвечала, слушала, кивала, делала пометки на полях. Она говорила быстро, чётко, не сбиваясь, словно читала лекцию, которую готовила годами.

— Если мы уменьшим диаметр вот здесь, — она провела пальцем по линии на чертеже, — то нагрузка на ось снизится в два раза. Но тогда придётся увеличить количество зубцов на шестерне, чтобы компенсировать потерю крутящего момента. Вот здесь, смотрите.

Боргуны склонились над чертежом, и отец Искры заметил, как они слушают её — внимательно, с уважением, которого он не видел ни у одного мастера к кому-либо, кроме старших по цеху.

— А если попробовать сделать вот так? — предложил один из боргунов, показывая на другую деталь.

— Можно, — ответила Искра, прищурившись. — Но тогда нам понадобится другой сплав. Более прочный. Иначе при первом же морозе механизм начнет покрываться ржавчино, а то и хуже вообще станет не устойчив.

— Тогда ищем другой сплав, — кивнул боргун и сделал пометку в своей книге.

Они создали несколько вариантов — в малых размерах, чтобы проверить, как будут работать шестерёнки и рычаги в реальности. Искра крутила их в руках, проверяла на ощупь, слушала, как они скрипят и щёлкают, и делала выводы. Отец смотрел на это и не мог поверить, что эта уверенная, знающая своё дело женщина — его дочь. Та самая, которую он когда-то учил держать молот. Та самая, которая боялась громких звуков и пряталась за его спиной, когда в кузницу заходили незнакомцы.

— А ну прочь с дороги! — скомандовал боргун, появившийся из двери, ведущей в складское помещение. — Мадам Искра, вот образцы слитков.

Он вёз тележку, доверху загруженную слитками из разных материалов. Металл блестел в свете горнов — холодным, серебристым светом железа, тёплым, рыжим отливом меди, тусклым, свинцовым блеском свинца. Несколько боргунов, услышав команду, быстро освободили стол, сдвинув в сторону бумаги и чертежи, чтобы расположить слитки на видное место.

Искра, только что отвечавшая на вопросы, подошла к столу и принялась рассматривать предоставленные материалы. Её пальцы, тонкие и быстрые, скользили по поверхности слитков, ощупывая текстуру, оценивая вес, прикидывая, как тот или иной металл поведёт себя под нагрузкой.

— Железо, серебро, медь, олово, свинец… — перечислила она, касаясь каждого образца по очереди. — М-да… Негусто.

Она достала из сумки книгу — потрёпанную, с закладками на самых важных страницах, — надела очки и принялась пролистывать страницы. Стёкла очков, круглые, в тонкой металлической оправе, делали её похожей на учёную или библиотекаршу — такую серьёзную, сосредоточенную, что отец невольно улыбнулся.

— Помочь? — спросил он, подходя ближе.

Искра дёрнулась — она забыла, что он здесь. На мгновение её лицо стало растерянным, почти испуганным, но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась.

— Да, была бы не против. — Она притянула к себе чертёж механизма — сложного, с множеством колёсиков и деталей, и с чем-то, отдалённо напоминающим конец удочки. — Нам понадобится соорудить вот такой механизм. Древесину, лак и краску мы уже выбрали. Осталось подобрать крепкий материал из металла. Но, зная наши условности в плане погоды и того, что вскоре зима…

— Можно скрестить, — сказал отец, задумчиво рассматривая чертёж.

В кузнице повисла тишина. Боргуны зарычали — не злобно, скорее удивлённо, как собаки, услышавшие незнакомый звук. Они переглянулись, косясь на человека, который осмелился вмешаться в их разговор.

— Расслабьтесь, ребята, — внезапно раздался голос Каэл'тура.

Он стоял в дверях кузницы — опираясь плечом о косяк, сложив руки на груди, и улыбался. Он не носил парадной одежды — просто рубаха, штаны, сапоги. Но в его присутствии воздух в кузнице стал плотнее, тяжелее, словно само его появление добавляло веса всему вокруг.

— Лорд, — синхронно ответили боргуны, выпрямляясь и опуская головы в уважительном поклоне.

— Смотрю, работа идёт, — сказал Каэл'тур, входя в помещение. Он прошёл мимо столов, мимо горнов, мимо боргунов, которые расступались перед ним, как волны перед кораблём. — Искра. О слитки. На какой выбор пал?

Он остановился рядом с ней, заглядывая в чертежи. Его глаза — карие, тёплые — скользили по линиям, по деталям, по пометкам на полях.

— Если рассматривать приспособление для климатов на наших территориях, — ответила Искра, поправляя очки, — то придётся скрещивать представленные пару материалов. И добыть ещё несколько других.

— Ещё добавить? — спросил Каэл'тур, поднимая бровь. — А какие конкретно?

— Тут вопрос не в каких, а где, — ответил отец Искры. — Изумрудный лес.

Искра и Каэл'тур одновременно повернулись к нему. В его голосе слышалась уверенность — такая же, как у дочери, когда она объясняла свои чертежи. Он не просто предлагал идею — он знал, о чём говорит.

Искра ударила себя книжкой по лбу.

— Точно, я забыла! — воскликнула она. — Изумрудный лес. Там есть залежи особых металлов. Сплавов, которых нет больше нигде. Если мы добудем их…

— Что такое? — спросил Каэл'тур, нахмурившись.

— Обитатели леса не сильно рады гостям, — объяснила Искра. — Да и добыча хотя бы высококачественного дерева в этом лесу становится большим препятствием. Местные племена охраняют свои ресурсы как зеницу ока. И они умеют защищать их.

Она помолчала, перелистывая страницы книги, словно искала подтверждение своим словам.

— Аквария, как я припоминаю, разделяет Изумрудный лес от обыденного леса, — задумчиво сказал Каэл'тур. — Да и чем материалы обыденного леса вам не подходят?

Отец Искры тяжело вздохнул. Его лицо, обветренное и морщинистое, стало серьёзным.

— Вы верно говорите, — ответил он. — Но все найденные нами шахты, глиняные карьеры и каменные каньоны начинают заканчиваться. Приходится порой самим сажать деревья нужных пород, чтобы потом ими воспользоваться. — он покачал головой. — А вот в Изумрудном лесу находили такие места и качества материалов, что не каждый мог кому-то позавидовать. Там есть металлы, которые не ржавеют. Древесина, которая не горит. Камни, которые светятся в темноте.

— Неужели там всё настолько плохо? — спросил Каэл'тур. Улыбка сползла с его лица, сменившись задумчивым выражением. Он постучал пальцем по подбородку, обдумывая услышанное.

— Если не заходить в густые чащи, то всё обойдётся, — ответил отец Искры. — Но там… там даже воздух другой. Плотный, влажный, пахнущий чем-то. Местные говорят, что лес помнит времена до людей.

— Так перед лесом холмы и поля одни, — сказал Каэл'тур. — Что же тогда мешает начать сеять? Разве нельзя расширить посевные угодья?

— Пробовали, и не раз, — ответила Искра, отрываясь от книги. — Словно сама земля нас не принимает. Зерно не всходит. Корни гниют. Деревья, посаженные на границе, умирают в первый же год. — она помолчала, подбирая слова. — Лес не пускает нас. Он защищает свои границы.

Каэл'тур кивнул, размышляя.

— А из-за закрытия добыч в шахтах в городе осталась одна литейная и несколько кузниц, так понимаю? — спросил он.

— Верно, — подтвердил отец Искры. — В основном каждая кузница занимается той или иной сферой. Моя кузница — по мечам и доспехам. Другие — созданием колёс, мельниц, труб. Есть и те, кто работает с ювелирными изделиями. Но всё это — на остатках. Если не найдём новый источник материалов, через пару лет город останется без металла.

— Вот как, — протянул Каэл'тур, прислонив указательный палец к подбородку. — А нужные приспособления для тебя здесь есть? — спросил он, обращаясь к Искре.

Она оглядела помещение — высокие своды, пять горнов, литейные печи, наковальни, полки с инструментами.

— Если браться за это здание, то придётся сносить несколько складов поблизости, — сказала она. — И каждый год расширять здание для нужных работ. Литейная у нас большая для города, где мало добычи. Но если мы заключим союз с обитателями Изумрудного леса или завоюем их, материалов станет больше. А раз есть пристройка к кузнице, надо и литейную пристраивать.

— Она права, — поддержал дочь отец. — Зимой к нам всё равно никто не приезжает. В основном все приходят к цветению яблони, а покидают, когда мерзнут георгины. Так что если мы не подготовимся сейчас, весной будем сидеть без материалов.

Каэл'тур задумался ещё сильнее. Его взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным — он явно взвешивал возможности, прикидывал риски, оценивал шансы.

— С обитателями леса разберёмся, — сказал он наконец. — Искра, сможешь продумать план усовершенствования кузницы?

Искра кивнула, снимая очки и протирая стёкла.

— Надо сначала посмотреть, что первично нужно, — ответила она. — Пока мы создаём проекты по моим соображениям. Для солдат нужен другой кузнец. И для полей, и для инструментов — другой. Если мы разделим обязанности, работа пойдёт быстрее. А если ещё и привлечь местных мастеров…

Каэл'тур смотрел на неё, пока она отвечала. В её голосе не было робости — только уверенность. Твёрдая, спокойная уверенность человека, который знает своё дело. Он перевёл взгляд на отца Искры.

— Вы не будете против вступить на эту работу? — спросил он.

— По созданию мечей и доспехов — всегда готов, — ответил тот, расправляя плечи. — Но вот с боргунами, эльдарцами и краггами будет заминка. У нас разные техники, разные подходы к металлу. Не все готовы учиться у человека.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Каэл'тур. — Выделю вам тех, кто разбирается в таких же подмастерьях. Они помогут наладить контакт. — он посмотрел на Искру, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Ах да, Искра! У меня для тебя задание.

Искра подняла голову. В голосе Каэл'тура слышались весёлые нотки, но она уже знала — за этим весельем всегда стоит что-то серьёзное.

— Создать транспортное передвижение для этих особ, — сказал он, кивнув на окно.

Искра с отцом посмотрели в ту сторону. Боргуны, стоявшие рядом, тоже повернули головы. И в тот же миг по помещению прокатился звон — предметы, лежавшие на столах, начали дрожать, подпрыгивать, падать на пол. Кто-то из боргунов выругался, хватая падающую кружку. Кто-то отшатнулся от окна, за которым виднелись… они.

За стеклом, на улице, стояли халадиты. Они смотрели в окно — не агрессивно, а с любопытством, как дети, которые впервые видят что-то новое. Но их присутствие заставило даже самых храбрых боргунов замереть.

Искра уставилась на них, открыв рот. Отец её побледнел, но не от страха — от удивления.

Осеннее солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь редкие облака, заливая тренировочную площадку холодным, рассеянным светом. Ветер, пронизывающий и влажный, трепал полы одежды, заставлял жмуриться и кутаться в плащи, но Владлина, казалось, не замечала холода. Её дыхание вырывалось изо рта облачками пара, смешиваясь с испариной, которая покрывала лоб и виски. Рубаха, мокрая от пота, прилипла к спине, но она не останавливалась — только сжимала кулаки и снова бросалась в атаку.

Она нанесла удар кулаком в правую сторону — резко, с оттяжкой, вкладывая в движение всю силу плеча. Владымир увернулся — плавно, почти лениво, словно ему не составляло труда предугадать траекторию её удара.

Левый кулак, правый, левый. Левая нога — она попыталась подсечь его, но Владымир прыгнул, перелетев через её ногу, и приземлился с той же лёгкостью, с какой падает лист на воду.

Она присела, целя в корпус — и снова промахнулась.

Быстро встала. Нанесла очередные удары кулаками — быстрые, злые, почти беспорядочные. Владымир уклонялся, отбивал, уходил в стороны, и каждый его шаг был выверен, спокоен, как у человека, который знает, что победа уже за ним.

Она попыталась сделать захват — схватить его за плечо, перебросить через бедро, — но Владымир перехватил её руку, и в следующее мгновение Владлина почувствовала, как мир переворачивается. Перекат через его спину — и она уже лежит на земле, прижатая лопатками к холодной, влажной траве, с его рукой, зафиксировавшей её запястье у самого горла.

— Ай! — выдохнула она, ударив свободной рукой по земле.

— Ты снова на эмоциях бьёшь, — сказал Владымир, отпуская её запястье и вставая. Он протянул ей руку, но не торопился помогать — давал ей возможность подняться самой. — Раз за разом повторяешь одну и ту же ошибку.

— Просто бесит, когда ты уворачиваешься, — буркнула Владлина, хватая его за ладонь и рывком поднимаясь. Но резкий подъём заставил её пошатнуться — голова закружилась, и она ухватилась за его плечо, чтобы не упасть.

— Я тебе в самой малости поддавался, — сказал Владымир, поддерживая её за локоть. — Но ты продолжала делать ошибку на ошибке. Что мне оставалось делать, как не завалить тебя? — он покачал головой, но в голосе его не было злости — только усталая, братская забота. — Давай, встала и восстанови дыхание. И пойдём попьём.

Он повёл сестру к скамейке, стоявшей у стены тренировочного двора. На скамейке стоял кувшин с питьевой водой — глиняный, обёрнутый влажной тряпкой, чтобы вода оставалась прохладной. Владымир взял кувшин, открыл горлышко и протянул сестре. Владлина оперлась на балку, прикрыла глаза на мгновение, восстанавливая дыхание, а потом припала к горлышку, жадно глотая воду. Она пила так, словно хотела залить в себя весь кувшин — большими глотками, не останавливаясь.

— Ты хоть занимаешься по вечерам, — спросил Владымир, наблюдая за ней, — или всё время на Морока тратишь?

Владлина поперхнулась. Вода хлынула изо рта, разбрызгиваясь по земле тёмными пятнами на сухой траве. Она резко повернула голову к брату, и в её глазах — голубых, с лёгким, едва заметной остротой, который появлялся, когда она злилась, — зажглось такое пламя, что Владымир невольно сделал шаг назад.

— Ты чего так смотришь? — спросил он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто спросил…

— Ты. Чё. Мелишь? — процедила Владлина сквозь зубы.

В её руках, на глиняном кувшине, начал появляться иней. Тонкие, белые нити холода поползли по тёплой глине, покрывая её трещинами, и вода внутри начала замерзать, издавая тихий, хрустящий звук.

— Ты совсем что ли сдурел?! — она резким движением отдала кувшин Владымиру, почти швырнула. — Будь моя воля, я бы уже прибила этого Морока!

Гнев в её голосе был таким сильным, что Владымир почувствовал, как воздух вокруг неё становится холоднее. Но потом — внезапно, как обвал — гнев спал, сменившись чем-то другим. Страхом. Дрожью. Владлина обхватила себя руками, словно пыталась согреться, хотя температура вокруг неё падала с каждым её вздохом.

— Мне само его присутствие… — голос её дрогнул, она сглотнула, пытаясь справиться с собой. — Само его напоминание… Особенно он сам. Нет. Мне сам ОН противен! — последние слова она выкрикнула, и в голосе её слышалась такая ненависть, что Владымир на мгновение растерялся.

— Тише, тише, тише, — сказал он, шагнув к ней и обнимая сестру. — Всё, я понял. Извини. Я не хотел…

Он прижал её к себе — и сразу пожалел. Владлина была ледяной. Не просто холодной, как после долгой тренировки, — нет, она была ледяной, как статуя, как кусок льда, который только что вытащили из морозной воды. Холод пробивался сквозь её одежду, сквозь его рубаху, и Владымир почувствовал, как по его коже побежали мурашки.

— Эй, — сказал он, отстраняясь и прикладывая ладонь к её лбу. — Ты не заболела случаем?

Владлина смотрела на него мутными, усталыми глазами, и Владымир заметил, как под её глазами залегли тени — тёмные, как синяки, — которых не было утром.

— Смотрю, у вас всё хорошо, — раздался внезапный голос.

Близнецы обернулись. У входа на тренировочный двор, прислонившись плечом к каменной арке, стояла Мориэнта. Её лицо, как всегда, было непроницаемым — ни улыбки, ни намека на эмоции. Только руки, скрещённые на груди, да лёгкое напряжение в плечах выдавали, что она не просто наблюдала — она ждала.

Но то, что стояло за ней, заставило близнецов замереть.

— Это ещё что за чудовище? — синхронно спросили Владымир и Владлина, и их голоса слились в один — удивлённый, настороженный.

За спиной Мориэнты стоял халадит. Высокий, стройный, с кожей, отливающей серовато-белой и местами розового в сером свете осеннего дня. Его золотые глаза — без зрачков, без радужек — смотрели на близнецов с тем странным, пугающим любопытством, с которым смотрят на незнакомых существ. Щупальца, скрывавшие его рот, медленно шевелились, словно он пробовал воздух на вкус.

— Это, — Мориэнта указала большим пальцем себе за спину, даже не обернувшись, — новые служивые. Подарок моря.

Она произнесла это серьёзным голосом, с каменным лицом, и Владымир не мог понять — шутит она или говорит правду.

— Чего — новые? — спросила Владлина, поднимая правую бровь.

— Кому — новые? — спросил Владымир, ставя кувшин на скамейку.

Кувшин, уже покрытый инеем, не выдержал — треснул, развалился на две половины, и вода, наполовину замёрзшая, растеклась по скамейке, капая на землю. Но никто не обратил на это внимания.

— Нам — новые служивые, — терпеливо объяснила Мориэнта, делая шаг в сторону, чтобы они могли лучше рассмотреть халадита. — Халадиты. Древнее войско одного из Князей абиссаров.

— Погодь, погодь, — Владлина подняла ладонь, останавливая её. — Как ты сказала, его зовут? — она показала ладонью на халадита. — Халатик… Холодик…

В её голосе слышалось одновременно и прикалывание, и неподдельное любопытство — и понять, что именно она имела в виду, было невозможно. Мориэнта посмотрела на неё с лёгким прищуром.

— Ха-ла-дит, — произнесла она раздельно. — И они могут слышать мысли.

В её голосе звучало предупреждение — или угроза. Но Владлина, казалось, не восприняла его.

— Ха-ла-дит, — протянула она, поправляя Мориэнту. — Не знаю, кто придумал это название, но лучше бы упростили данному существу. Особенно когда оно похоже… — она склонила голову, рассматривая халадита, — на…

— Осьминога, — подсказала Мориэнта, наблюдая за реакцией Владлины.

— Возможно, — согласилась та. — Но щупальца точно такие же. И цвет жуткий. Словно протух раз десять.

— После пятиминутной варки он становится съедобным, — ровным голосом добавила Мориэнта.

— Варки?! — Владлина отшатнулась, её глаза расширились. — Ты что, их ела? Жуть! — она откинула голову назад, подняла плечи и посмотрела на Мориэнту с выражением такого омерзения и ужаса, что даже невозмутимая кхазадка невольно поджала губы, сдерживая улыбку.

— Осьминогов — да, — спокойно ответила Мориэнта. — Халадитов — нет. Для успокоения ваших нервов.

Пока Мориэнта и Владлина обменивались взглядами и колкостями, Владымир подошёл к халадиту. Он остановился в двух шагах, разглядывая сероватое существо с ног до головы. Халадит смотрел на него в ответ — его фиолетовые глаза, пустые и глубокие, казалось, видели не только лицо Владымира, но и что-то за ним. Что-то, что было скрыто от других.

— Жуткая ты тварь всё-таки, — сказал Владымир, не повышая голоса. В его словах не было злобы — только констатация факта.

Халадит дёрнул концами щупальцев — коротко, почти незаметно. Словно пожал плечами.

— А он что говорит? — поднял голос Владымир, оборачиваясь к Мориэнте.

— Они умеют говорить только мысленно, — ответила та, не прерывая своей перепалки с Владлиной. — И читать мысли. Так что будьте осторожны, о чём думаете рядом с ними.

Владымир снова повернулся к халадиту. Они стояли друг напротив друга, изучая, оценивая, прикидывая. Владымир — с руками на поясе, в лёгкой позе, которая позволяла ему в любой момент либо расслабиться, либо атаковать. Халадит — неподвижный, как статуя, с шевелящимися щупальцами, которые, казалось, жили своей жизнью.

И никто из них не заметил, как Владлина оказалась рядом.

— Прекращай зырить, — сказала она, и её ладони легли на щупальца халадита.

Она потянула их вниз — резко, с силой, дёрнув голову существа вниз, словно хотела заставить его посмотреть на неё с другой стороны. Халадит издал звук — не крик, не стон, а что-то среднее между шипением и скрипом, таким пронзительным, что у Владымира заложило уши.

— Владли!

— Владлина!

Голоса Владымира и Мориэнты слились в один — испуганный, предупреждающий. Мориэнта даже шагнула вперёд, протягивая руку, но было поздно.

Халадит дёрнулся, и из его тела, из того места, где у людей находится грудь, вырвалась фиолетовая волна. Она ударила в Владлину, и та, не успев даже вскрикнуть, отлетела назад, пролетев несколько шагов и упав лицом вниз на траву.

Халадит, освободившись, прикоснулся своими пальцами к щупальцам — тем самым местам, где её руки сжали их слишком сильно. Он поглаживал их медленно, почти нежно, словно пытался успокоить боль. По всей длине щупальцев пробегала рябь — фиолетовые искорки, похожие на разряды молнии, которые постепенно угасали.

Владымир бросился к сестре, уже собираясь помочь ей встать и проверить, не ранена ли она, как Владлина поднялась — рывком, на руках, оттолкнувшись от земли, и вскочила на ноги, готовая к новой атаке.

— Больно было, осьминог треклятый! — закричала она, сжимая кулаки.

— Сама виновата, что потянула за эрогенное место! — рявкнул халадит.

Владлина и Владымир издали совместное «Э?». Их головы синхронно повернулись к существу, которое, казалось, только что заговорило.

Мориэнта ударила себя ладонью по лицу — громко, от души, словно пыталась стереть с себя всё, что только что произошло.

— Кто это сказал? — спросила Владлина, оглядывая пустой двор. — Кто?

— Я сказал, — ответил халадит, и его голос, низкий, вибрирующий, звучал теперь в головах Владымира и Владлины. Он был не громким, но чётким, как удар колокола в тишине. — Тупое ты создание. Тебе было бы приятно, если бы я тебя за грудь потянули?

Наступила тишина.

— Как думаешь, а что они едят?

— Не знаю… Может, это?

Боргунхи-кухарки, прижавшись друг к другу, выглядывали через щель между дверью и косяком в столовую, где Каэл'тур расположил халадитов. Пока тот отошёл по своим делам, оставив сероватых существ на попечение перепуганных кухарок, женщины пытались понять, чем же кормить этих странных созданий.

— Объедками вряд ли, — фыркнула одна из них, молодая, с круглым лицом и рыжими, как осенние листья, волосами. Она с отвращением покосилась на тарелку с остатками вчерашнего ужина, которую принесла её соседка.

— И где ты эту гадость раздобыла? А ну убери!

Старшая кухарка, дородная женщина с седыми прядями в тёмных волосах и руками, покрытыми шрамами от ожогов, толкнула молодую боргунху локтем в бок. Та, не ожидавшая такого, едва не выронила тарелку с объедками, но успела перехватить её и, шмыгнув носом, отошла от двери, пряча «доказательства» за спину.

Из проходной двери, ведущей из внутреннего коридора, появились Олюква и Юмара. Обе были в теплых платьях, с пустыми корзинками в руках — они накормили лошадей морковкой с теплицы города. По возвращению наложницы собирались помочь кухаркам, но увидев столпившихся у двери кухарок, Олюква замедлила шаг и приподняла бровь.

— Эм… А вы чего там столпились? — спросила она, оглядывая напряжённые спины боргунх. — Выглядите так, словно привидение увидели.

— Леди Олюква! — старшая кухарка обернулась, и её лицо, обычно румяное и спокойное, было бледным, как мел. — Там… там эти… — она махнула рукой в сторону столовой, не в силах подобрать слово.

Юмара, не обращая внимания на суету, подошла к мешку с сеном, стоявшему у стены, и уже собиралась положить охапку в свою корзину — сено пригодилось бы для подстилки курам, — как вдруг она дёрнулась, словно от удара. Её рука замерла над сеном, глаза расширились, и она, резко развернувшись, быстрым, почти бегущим шагом направилась к двери, где столпились кухарки.

Она протиснулась между ними, не обращая внимания на их удивлённые возгласы, и вышла в столовую.

Халадиты, сидевшие за длинным столом, подняли головы. Их оранжевые глаза — без зрачков, без радужек — смотрели на Юмару с тем странным, пугающим вниманием, которое бывает у существ, изучающих незнакомый объект. Они не двигались, не шевелились — только щупальца на их лицах чуть заметно подёргивались, улавливая запахи, звуки, эмоции.

Юмара замерла на пороге. Её глаза, синие, глубокие, бегали по каждому из халадитов — по одному, по второму, по третьему. Она вглядывалась в их лица, в их фигуры, в их сероватую кожу, но ничего не находила. Ни знакомых черт, ни узнаваемого жеста, ни той особенной, неуловимой связи, которая бывает только между родственниками.

Она стояла в центре столовой, окружённая десятками халадитов, и молчала. Её дыхание было ровным, но кухарки, выглядывавшие из-за двери, видели, как дрожат её пальцы, сжимающие край корзинки.

— Леди Юмара, — осторожно спросила старшая кухарка, выглядывая из-за косяка, — вы знаете их?

Юмара покачала головой. Медленно, словно через силу.

— Нет, — ответила она, и в голосе её послышалась печаль. Глубокая, древняя печаль, которую не заглушить ни временем, ни расстоянием. — Не знаю.

Олюква заглянула в столовую и удивлённо замерла. Десятки халадитов, сидящих за столом и смотрящих на Юмару, выглядели как картина из другого мира — сероватые, неподвижные, с оранжевыми глазами, горящими в полумраке столовой.

— А-а-а-ни… — протянула Олюква, растягивая слова, словно пыталась понять, что видит. — Не го-ло-д-ны?

— Пёс их знает, — буркнула кухарка по заготовкам, пожимая плечами. — Может, и голодны. А может, и нет. Они же не говорят.

— Ясно, — сказала Олюква, выходя в столовую и стараясь не смотреть на халадитов. Она подошла к Юмаре, взяла её за руку — та была холодной, как морская вода в зимний шторм, — и мягко потянула к выходу. — Юмара, может, пойдём кур проверим? Они, кажется, опять расклевали забор.

Она почти вывела Юмару за дверь, когда та остановилась, обернулась и посмотрела на халадитов в последний раз. Что-то мелькнуло в её глазах — надежда? Вопрос? Сомнение? — но она ничего не сказала. Только покачала головой и позволила Олюкве увести себя прочь.

— Надо будет у Каэл'тура спросить, — сказала Олюква уже в коридоре, когда они отошли на безопасное расстояние. — Кто они и откуда. И почему смотрят на тебя так… странно.

— Они смотрели не на меня, — тихо ответила Юмара. — Они смотрели сквозь меня. Как будто искали кого-то другого.

Олюква хотела ответить, но не успела.

Снаружи раздался взрыв.

Он был громким — таким громким, что стёкла в окнах задрожали, а пыль посыпалась с потолка. Яркий свет, светло синий и фиолетовый одновременно, вспыхнул за окном, осветив столовую, коридор, кухню. Кухарки, забыв про халадитов, бросились к окнам, прижимаясь лицами к стёклам, и замерли, глядя на то, что творится во внутреннем дворе.

Магия била оттуда — мощными, пульсирующими вспышками, от белого до фиолетового, переливающимися, как северное сияние. Слышны были крики, звон металла, и чей-то голос — молодой, злой, знакомый — выкрикивал проклятия.

— Как думаете, это не может быть Владлина? — спросила одна из кухарок, побледнев.

Все переглянулись.

— Если это она, — сказала старшая кухарка, и голос её дрогнул, — то нам лучше спрятаться. Или молиться.

За её спиной, в столовой, халадиты поднялись из-за стола одновременно, как по команде. Их оранжевые глаза загорелись ярче, а щупальца на лицах зашевелились быстрее, словно они чувствовали что-то, что было скрыто от людей.

И где-то вдалеке, за стенами замка, снова раздался взрыв — и свет, белый и фиолетовый, залил небо над Акварией.

День у Каэл'тура удался на славу. Сначала старый друг подарил ему армию халадитов — три сотни сероватых воинов, которые теперь стояли в казармах и ждали приказов. Потом была разборка Владлины с халадитом, после которой Владлина отслеживается в своей комнате, а халадиты, кажется, впервые за свою короткую жизнь испытали что-то похожее на удивление. Потом — маленький допрос Олюквы и Юмары, которые пришли выяснять, кто такие халадиты и откуда они взялись. Каэл'тур объяснил, как смог, но по глазам девушек видел, что они не до конца поняли — и не до конца поверили.

А теперь — вечер. Самый прекрасный момент дня, когда можно было бы отдохнуть, выпить горячего чая или алкоголь и подумать о чём-то приятном.

Но Мориэнта, как всегда, имела другие планы.

Резко, без предупреждения, она положила на стол стопку бумаг. Тяжёлых, плотных, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. Бумаги глухо стукнули о деревянную поверхность, и Каэл'тур, сидевший в кресле с закрытыми глазами, вздохнул.

— Я в курсе, что уже вечер, — сказала Мориэнта, выпрямляясь во весь рост. Её голос был ровным, деловым, без тени усталости — словно она не работала с утра до ночи, а только что проснулась после хорошего сна. — Но надо решать, что делать с халадитами.

Каэл'тур наклонил голову назад, упёрся затылком в спинку кресла и начал массировать переносицу. Подушечки пальцев, тёплые, с едва заметными тёмными прожилками под кожей, круговыми движениями разминали уставшие мышцы, но боль в висках не уходила.

— Могу сказать, что от халадитов будет польза, — сказал он, не открывая глаз. — Но это дети Ка'харома, и они, по его рассказу, только родились. Их придётся обучать, или они будут саморазвиваться. — он вздохнул, открыл глаза и наклонился к столу. — О чём это я говорю…

Он отодвинул стопку бумаг влево, освобождая место для локтей, но Мориэнта, обойдя стол, молча пододвинула стопку обратно. Её лицо было непроницаемым, но в глазах, тёмных и внимательных, мелькнула тень упрямства.

— Понимаю, работы много, — сказала она, садясь на стул напротив. — Да и зима на носу, а зимой торговцы не передвигаются. И новости о завоевании Акварии не могут донестись до других городов.

Каэл'тур кивнул, придвигая к себе одну из бумаг. Чернила на ней были бледными, почти стёртыми — старый отчёт, который он уже видел, но не успел изучить как следует.

— Ты права. Аквария расположена на Остр-Арид. Мало кто захочет везти телегу через снег, а потом через грязь. А читая документы о постройке дорог в пограничной части, — он достал из стопки другой лист, с более свежими чернилами и аккуратной каллиграфией, — и вспоминая слова разведчиков о том, что никаких улучшений в дорогах нет, задаётся прямой вопрос: на что пошли деньги?

Мориэнта взяла документ из его рук, пробежала глазами по строкам. Её лицо, обычно спокойное и бесстрастное, омрачилось лёгкой тенью.

— Хочешь сказать, глава города прикарманил себе деньги? — спросила она.

— Не только в этом дело, — ответил Каэл'тур, открывая ящик стола и доставая другую расчётную книгу. Она была толще, старше, с потёртым кожаным переплётом и закладками из выцветшей ткани. — Семнадцать фаз Луны (119 день. Весна.) в указанных расчётах по сбору налогов указана одна цифра, — он открыл книгу на предпоследней странице и провёл пальцем по колонке цифр, — а вот принесённая в казну — другая.

Мориэнта взяла книгу, поднесла к свету настольной лампы. Её глаза, острые и внимательные, пробегали по строчкам, сравнивая, сопоставляя, ища нестыковки.

— При этом, — продолжил Каэл'тур, — фаза была одна и та же.

Он замолчал, давая ей время осознать услышанное.

С приходом весны, когда пути становились свободными для торговли, цены на товары начинали расти. Летом в казну поступали значительные денежные суммы. С наступлением осени цены, напротив, снижались. По всей видимости, когда приезжали торговцы, жители Акварии увеличивали цену, чтобы закрыть некую сумму, или выдрать как можно больше денег, чтобы зимой было спокойно платить жителям.

Мориэнта заглянула на другую страницу, взяла тонкую палочку — деревянную, с заострённым концом, которую использовала для работы с документами, — положила её ровно и начала вести вниз, сверяя данные с прошлого сезона зимы и этого.

— В расчётной книге налог обновляется каждую середину зимы (расчет начинался (по нашему) - с 15 Января и так до конца года.), — сказала она, не отрываясь от цифр. — Смотри: в прошлом сезоне летом налог собирали чуть меньше, чем в этом. — она подняла глаза на Каэл'тура. — Задаётся вопрос: зачем настолько пришлось повышать налог? И куда делись деньги?

Каэл'тур смотрел на неё, пока она изучала расчётную книгу и хмурилась. Он видел, как её пальцы, тонкие и быстрые, пробегают по строкам, как она сравнивает, анализирует, ищет закономерности. В этом была вся Мориэнта — сосредоточенная, точная, не терпящая неясностей.

— Тот сезон был ровным, — сказала она, не поднимая головы. — С налогов в казну — монета в монету. А в этом сезоне, после весны, налоговые ставки выросли, а в казну не поступило столько средств. — Надо у Искры спросить, что стало причиной, — предложила Мориэнта.

— Спрашивал, — ответил он, качая головой. — Она сама толком не знает. А глава города, благодаря Владлине, не то что видеть — он и говорить до сих пор не может.

Мориэнта подняла голову. В её глазах мелькнула тень любопытства.

— Настолько всё плохо? — спросила она.

— Настолько, что синяки не сходят, — усмехнулся Каэл'тур. — И словно его улей пчёл покусал. Владлина не сдерживалась.

Мориэнта не видела главу города, но представила, насколько всё плохо. Особенно когда пчёлы кусают лицо — отёки, покраснения, жуткая боль. Она невольно поморщилась, представив эту картину.

— Подожди, — сказала она, откладывая книгу в сторону. — А книги торговли у них были?

— Что — были? — переспросил Каэл'тур, нахмурившись.

— Жители Акварии помешаны на деньгах и сверках товаров, — медленно проговорила Мориэнта, словно размышляя вслух. — Значит, у каждого торговца должен быть…

— То есть вы пришли ко мне в столь поздний час из-за такого вопроса? — спросила она, прищурившись.

Каэл'тур и Мориэнта стояли у двери в комнату Искры. Факел, горевший рядом, освещал их лица.

Искра была в ночнушке — простой, льняной, с кружевной отделкой на вороте, которая, судя по всему, была сшита её собственной рукой. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, сейчас свободно струились по плечам — длинные, темно-русые, с лёгким золотистым отливом в свете факела. Она выглядела сонной.

Каэл'тур и Мориэнта переглянулись, но ничего не ответили. Мориэнта скрестила руки на груди, и её лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало нетерпение. Каэл'тур просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и ждал.

Искра вздохнула, открыла дверь шире и жестом пригласила их войти.

Комната была небольшой, но уютной — с широкой кроватью, застеленной тёплым одеялом, с письменным столом у окна, заваленным бумагами и чертежами, и с большим сундуком в углу, на котором стояла медная лампа с масляным фитилём. В воздухе пахло травами, чернилами и чем-то сладковатым — может быть, яблоками, которые она сушила на подоконнике.

— Да, — сказала Искра, садясь на край кровати и кутая плечи в шаль. — У нас были такие книги — с учётом каждого товара. Только на три фазных сезона (Весна, Лето, Осень.). У многих было по две, а то и по три книги.

Мориэнта подошла к столу, провела пальцем по чертежам, но ничего не сказала. Её взгляд был сосредоточен на Искре.

— Зачем столько книг и почему на конкретный сезон? — спросила она, не оборачиваясь.

Искра задумалась, поправляя край одеяла.

— У каждого свой ассортимент и количество, — объяснила она зевая. — Из-за этого приходилось несколько книг заводить. Ну… на каждую фазный сезон в городе начинался сбор налога. На двенадцатую фазу луны все вели учёт и пересчёт: сколько надо будет отдать налоговикам, при этом оставить часть выручки себе и в кассе. А на тринадцатый происходил сбор, и так по кругу. Благо что зимой мало кто работал.

Каэл'тур, стоявший у двери, подал голос:

— Ты заметила, что сумма налога повысилась?

Он помнил, что Искра работала в травяной лавке, и её слова могли быть ключом к разгадке финансовых махинаций.

Искра кивнула, и её лицо, ещё минуту назад сонное, стало серьёзным.

— Не только сумма, — сказала она. — Мачеха потребовала у сборщиков брать любую траву, корешки, орехи и много чего другого. Я не сильно интересовалась её делами, но знаю, что у отца с заказами на кузницу всё пошло плохо.

— Почему? — спросил Каэл'тур, нахмурившись.

Искра провела рукой по волосам — жест, который она делала, когда пыталась вспомнить что-то важное.

— Заказы на доспехи и оружие не приходили, — сказала она. — Хотя каждый сезон от казармы приходил заказ. Но теперь больше заказов стало в другой кузне — на изготовление инструментов.

— Инструментов? — переспросила Мориэнта, поворачиваясь к ней.

— Да, — кивнула Искра. — В основном это были топоры для дровосеков, пилы, клинья, кувалды и кирки. Наверное. — она поморщилась, пытаясь вспомнить точнее. — Но точно для сбора. А где собирать — понятно не было. Никто не говорил, откуда приходят эти заказы.

Каэл'тур вспомнил свой разговор с отцом Искры в кузнице — о том, как город теряет ресурсы, как шахты пустеют, а новые не открываются. И теперь слова Искры складывались в общую картину.

— Спасибо, Искра, — сказал он, подходя к ней. — И прости, что разбудили.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти по-отечески. Искра, всё ещё сонная, но уже осознавшая, что произошло, застыла на мгновение, а потом резко отдёрнулась, с омерзением проведя ладонью по лбу, будто стирая что-то липкое.

— За… — начал Каэл'тур уже развернулся к выходу.

Дверь захлопнулась с громким стуком, и из-за неё донёсся звук задвигаемой щеколды.

— Беспокойство, — закончил Каэл'тур с лёгкой усмешкой, стоя уже в коридоре. Он повернулся к Мориэнте, которая смотрела на него с тем особенным выражением, которое бывает, когда человек пытается не рассмеяться.

— Не сильно твои чары на неё действуют, — заметила она. — Она не клюнула на твой поцелуй. Даже не смутилась.

— Зато она дала нам важную информацию, — ответил Каэл'тур, направляясь к лестнице. — Топоры, пилы, кирки… Кто-то готовится к масштабным разработкам. И этот кто-то не хочет, чтобы мы знали, где именно.

Мориэнта пошла за ним, и шаги их гулко отдавались от каменных стен.

— Ты думаешь, это связано с лесом? — спросила она.

— Возможно, — ответил Каэл'тур. — Но пока рано делать выводы. Сначала нужно найти тех, кто заказывал инструменты. И узнать, куда они уходили.

Они вышли на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая в реальность. Где-то вдалеке, над морем, занималась луна — бледная, почти прозрачная, как разбитое стекло. Каэл'тур остановился на мгновение, глядя на неё, и глубоко вздохнул.

— Завтра будет долгий день, — сказал он.

— Они все теперь долгие, — ответила Мориэнта, и в голосе её послышалась усталость, которую она редко позволяла себе показывать. — Идём. Нам ещё нужно просмотреть документы.

Мориэнта покинула Каэл'тура, когда тот вернулся в кабинет. Её шаги затихли в коридоре, и только эхо, приглушённое тяжёлыми коврами, ещё несколько мгновений напоминало о её присутствии. Каэл'тур остался один — в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи на столе да далёким шумом моря за окнами.

Он сел за стол, пододвинул к себе стопку бумаг, которые принесла Мориэнта, и принялся разбирать их. Вторая стопка — та, что лежала в ящике стола и ждала своего часа, — тоже была извлечена на свет. Он перебирал их одну за другой: старые отчёты, налоговые ведомости, списки поставщиков, черновики распоряжений, которые так и не были отправлены. Некоторые бумаги были пустыми — чистые листы, на которых так ничего и не написали. Другие — значимыми: в них были цифры, имена, даты, указания. А те, что вызывали вопросы, он откладывал в сторону, чтобы изучить позже.

Много вопросов. И на многие из них не было ответов.

Каэл'тур откинулся на спинку кресла, потёр глаза ладонями. Тишина давила на уши, и он слышал собственное дыхание — ровное, глубокое, но с лёгкой хрипотцой усталости. За окном, за витражным стеклом, ночь стояла тёмная, почти непроницаемая, и только редкие звёзды проступали сквозь тонкую пелену облаков.

Тихие удары по стеклу.

Каэл'тур поднял голову. Звук повторился — мягкий, настойчивый, словно кто-то постучал пальцем по витражу извне. Сначала он подумал, что это ветер, но ветер был тих, и створки окон не дрожали. Он встал со стула, обошёл стол и направился к окну. Шаги его были бесшумными — он двигался легко, несмотря на усталость, как хищник, привыкший к ночной охоте.

Он открыл створку, и холодный ночной воздух ворвался в кабинет, шевеля бумаги на столе и заставляя свечи вздрагивать. На подоконнике сидела Осоеда — крупная, коренастая птица с тёмно-бурым оперением, жёлтыми глазами и острым, загнутым клювом. Её грудь мерно вздымалась от полёта, и в глазах её, умных и внимательных, светился тот особенный, живой огонь, который бывает только у диких созданий, привыкших к свободе.

На лапке птицы была пристёгнута небольшая кожаная сумка — тёмная, потёртая, с медной пряжкой. Такие сумки использовали почтовые птицы для доставки срочных сообщений. Каэл'тур протянул руку, и Осоеда, не колеблясь, запрыгнула на неё, впиваясь когтями в ткань рукава. Птица была тяжёлой — чувствовалось, что она пролетела долгий путь.

Каэл'тур другой рукой расстегнул пряжку и достал из сумки маленькую бумажку, свернутую в трубочку, как древний пергамент. Края её были неровными, как будто её рвали в спешке, и на бумаге виднелись тёмные пятна — то ли грязь, то ли засохшая кровь. Он развернул её, поднёс к свету свечи и прочитал.

На бумаге были нацарапаны слова. Неровные, торопливые, почти неразборчивые — писавший явно спешил и, возможно, боялся. Каэл'тур всмотрелся в строки:

«Сахофиали дрягле. Побоите сим.»

Он перечитал раз, другой. Смысл ускользал, но он знал эти слова. Это был язык обитателей Изумрудного леса — древний, скупой, полный символов, которые непосвящённый не мог бы понять. Каэл'тур вспомнил что он когда то учил данный язык и слова были написаны так:

«Схватили отряд. Прибудь к нам.»

Каэл'тур сжал бумагу в пальцах, чувствуя, как желваки на его скулах напрягаются. Отряд. Его разведчики, отправленные в лес неделю назад. Те, кто должен был установить контакт с обитателями леса и подготовить почву для переговоров. Они не вернулись. И теперь — это послание.

— Надо будет пустить их на мясо, — тихо сказал он, глядя на бумагу.

Голос его был спокоен — слишком спокоен. В нём не было гнева. Только холодная, стальная решимость, которая бывает у воинов, готовых к самому худшему.

Он поднёс бумагу к пламени свечи. Огонь лизнул край, и бумага вспыхнула, закручиваясь, превращаясь в пепел, который осел на столе чёрным, хрупким ковром. Слова исчезли, но смысл их остался — в памяти. НуОсоеда на его руке встрепенулась, переступила с лапы на лапу, и издала тихий, гортанный звук — то ли вопросительный, то ли предупреждающий. Каэл'тур посмотрел на неё, и в его глазах, золотых в свете свечи, мелькнула тень улыбки.

— Ты хорошо поработала, — сказал он, поглаживая птицу по голове. Птица чуть наклонила голову, принимая ласку, и прикрыла глаза. — Отдохни. Завтра у нас будет много дел.

Он посадил Осоеду на спинку стула, и та, сложив крылья, тут же принялась чистить перья, поглядывая на него чёрным, блестящим глазом. Каэл'тур снова сел за стол, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и позволил себе на мгновение забыть о бумагах, о налогах, о халадитах, о лесе. Завтра будет новый день.

Монеты разного достоинства — старые, с потёртыми краями, и новые, с чёткими оттисками неизвестных правителей — лежали плотным слоем, мягко пружиня под её телом, как песок на летнем пляже.

Она лежала на спине, раскинув руки в стороны, и чувствовала, как золото касается её кожи — прохладное, гладкое, почти живое. Оно шевелилось под ней, перекатывалось, подстраивалось под её тело, создавая идеальное, удобное ложе. Воздух был тёплым, сладковатым, с лёгким привкусом мёда и жареного мяса.

В руках она держала мясо. Огромный, сочный кусок, только что снятый с вертела, обжаренный до идеальной золотистой корочки, которая хрустела при малейшем прикосновении. Из него сочился ароматный сок, смешанный с травами и специями, и этот запах заполнял всё вокруг, заставляя слюну собираться во рту. Кусок был таким большим, что Владлина едва могла обхватить его обеими руками, и она прижимала его к груди, как самое дорогое сокровище.

Слюна текла по подбородку, и она лениво слизывала её, не в силах оторвать взгляд от мяса. Какая прожарка — хрустящая корочка снаружи, нежная мякоть внутри, которая тает на языке, стоит только прикоснуться. Самый лучший кусок в мире. И он принадлежал только ей — как и всё это золото, как и этот свет, как и этот бесконечный, тёплый, момент.

Она села, усаживаясь поудобнее на золотом ложе. Монеты под ней зашелестели, перекатываясь, подстраиваясь под её вес. Владлина поднесла мясо к губам, облизала их в последний раз, смакуя предвкушение. Сок, смешанный со слюной, стеклянной каплей сорвался с её подбородка и упал на золото, оставив тёмное, быстро впитывающееся пятно.

Она щёлкнула зубами.

Пустота.

Она не откусила. Не почувствовала вкуса. Не ощутила, как сочная мякоть лопается на языке, как сок смешивается со слюной, как хрустит корочка.

Ещё раз. Щёлк. Пусто.

Она открыла глаза, смотря на мясо, которое всё ещё было в её руках — огромное, аппетитное, идеальное. Почему она не могла его съесть? Она снова поднесла его к губам, снова щёлкнула зубами — и снова ничего. Мясо оставалось целым, нетронутым, издевательски совершенным.

Золото под ней вздрогнуло.

Сначала она не поняла — просто показалось, что монеты перекатились под её весом. Но толчок повторился — сильнее, отчётливее, словно кто-то из глубины, из-под самой земли, ударил кулаком по основанию. Монеты зазвенели, заскользили, теряя ровную поверхность.

Сверху, с невидимого потолка, начала оседать пыль. Мелкая, серая, она сыпалась на золото, на её руки, на мясо, покрывая его тонким, безвкусным слоем. Владлина попыталась стряхнуть её, но пыль всё падала и падала, становясь гуще, тяжелее.

А потом золото под ней просело.

Она почувствовала, как монеты уходят из-под неё, как они скользят вниз, как она сама начинает падать — сначала медленно, потом всё быстрее, словно земля разверзлась под её ложем. Она вскрикнула, выпустив мясо из рук, и оно, огромное, аппетитное, исчезло в темноте, которая разверзлась под ней.

Владлина падала в пустоту.

Ветер свистел в ушах, волосы, разметавшиеся, били по лицу, и она не могла понять, где верх, где низ. Вокруг неё кружилось золото — монеты, слитки, драгоценные камни, — но она не могла ухватиться ни за один из них. Они проскальзывали сквозь пальцы, как вода, как песок, как ускользающая надежда.

Она падала в бездну — и не знала, когда это кончится.

— Владли. Владли. Владлина, — позвал Владымир, но сестра не реагировала.

Он потряс её за плечо — сначала легко, потом сильнее. Владлина только что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, натягивая одеяло на голову.

Владымир вздохнул. Тогда он схватил её за плечи и принялся трясти — то в одну сторону, то в другую, то вдавливая в кровать, то снова поднимая. Матрас жалобно скрипел, подушки сбились в комок, и Владлина наконец открыла глаза — мутные, сонные, недовольные.

— Брати-и-и-шка… Хм-хм-хм… — протянула она с наигранным страданием, прижимая ладони к лицу. — Мне такой прекрасный сон приснился, а ты меня разбудил.

— Раз ты ноешь с утра — значит, еда снилась, — усмехнулся Владымир, отпуская её плечи. — Просыпайся. А то завтрак пропустим.

— Хм… — Владлина надула губы, снова уткнувшись лицом в подушку. — Мы всегда опаздываем, и нам отдают то что оставили специально для на…— её голос звучал обиженно, почти по-детски. — Ваааа!

Не дав ей договорить, Владымир схватил сестру под мышки, рывком поднял с кровати, а затем, сцепив ладони у неё на груди, потащил к выходу из комнаты. Владлина, всё ещё в ночной рубахе и свободных штанах для сна, с растрёпанными волосами, висела в его руках, как тряпичная кукла, даже не пытаясь сопротивляться.

— Стой, мне лента нужна! — запротестовала она, когда он уже почти выволок её за порог.

— Поешь как в детстве, с распущенными волосами, — отрезал Владымир, не сбавляя шага. — Посторонним дорогу! Тут голодный зверь идёт!

— Очень смешно, — фыркнула Владлина. — Отпусти, а? Я сама дойду.

— Нет. Ты сначала в комнату — искать вчерашний день. Потом одежду. Добротное время на расчёсывание. — он сделал паузу, переводя дыхание. — И мы пропустим завтрак. Пора мне снова браться за твой режим, Владли… Владли?

Она уснула. Прямо у него в руках.

Голова её безвольно свесилась набок, и изо рта вырвался тихий, ровный вздох. Владымир остановился, ослабил хватку — и Владлина, потеряв опору, начала медленно скользить вниз, как мешок с картошкой.

Сквернун, бежавший за ними из самой комнаты, разразился пронзительным, тревожным писком. Он метался у ног Владлины, дёргал ее за штанину, пытаясь привлечь внимание. От этого шума Владлина вздрогнула, открыла глаза — и в тот же миг окончательно выскользнула из рук брата, шлёпнувшись на пятую точку.

— Братишка, больно! — заныла она, потирая ушибленное место. — И снова по тому же месту!

Сквернун, довольный тем, что его «подопечная» проснулась, ловко вскарабкался по её рубахе, добрался до плеча и принялся настойчиво тянуть ленточку, которую нёс в зубах.

— О, моя лента! — обрадовалась Владлина, хватая её. — Спасибо, хоть как-то прилично выглядеть буду.

Она поднялась, отряхнулась и уже собралась заплести волосы, как вдруг услышала строгий голос брата.

— Владли.

Она повернулась. Владымир стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было суровым — в глазах бушевала буря, которую он с трудом сдерживал. Он не говорил больше ни слова. Просто смотрел на неё.

Владлина почувствовала себя маленькой провинившейся девочкой.

— Я пошёл завтракать, — сказал он наконец, развернулся и направился в сторону столовой, не оглядываясь.

Владлина осталась стоять в коридоре, держа ленту в руке, и дёргала бровью, глядя ему вслед.

— Сквернун, — сказала она тихо, наклоняясь к питомцу, — нужна твоя помощь.

Сквернун навострил уши, поднял морду и вопросительно пискнул — словно спрашивая: «Что нужно делать?»

Владымир вошёл в столовую.

Здесь уже было не так многолюдно, как час назад. Основная волна служивых уже позавтракала и разошлась по своим делам: кто-то на тренировку, кто-то в караул, кто-то в кузницу или на склады. Остались только те, кто, как и Владлина, любил поспать подольше, — но даже они уже сидели за столами, лениво жуя остывшую кашу или хлеб с маслом.

Владымир сел на своё обычное место — у окна, откуда был виден внутренний двор, — и положил руки на стол. Кожа на костяшках была сбита, а в голове всё ещё шумели воспоминания вчерашнего дня.

Он закрыл глаза на мгновение, и картина всплыла перед ним сама собой.

Вчера. Тренировочный двор.

Владлина стояла напротив халадита. Её лицо было искажено злобой, глаза горели ярким, неестественным светом. С её ладоней пошёл холод, расползаясь по земле ледяными узорами, и несколько искр молний, белых и голубых, проскочили между пальцами, заставляя воздух пахнуть озоном.

Небо над ними стало сгущаться. День, и без того серый и унылый, потемнел до состояния сумерек, словно над Акварией нависла огромная, грозовая туча. Облака закручивались в спираль, и в глубине их уже угадывалось мерцание — там, где созревала молния.

Поднялся сильный ветер. Он выл, завывал, поднимал в воздух грязь, мелкие камни, сухие и влажные листья, кружил их в бешеном вальсе. Владымир прикрыл лицо рукой, пытаясь защитить глаза, и почувствовал, как песок хлещет по коже, оставляя мелкие, болезненные царапины.

— Владымир! Быстро в здание! — крикнула Мориэнта, уже отступая к арке.

Она прижималась к стене, она едва удерживалась на ногах, скользя по мокрым камням. Владымир посмотрел на неё, потом на сестру — и сердце его пропустило удар.

Владлина стояла как хищник, готовый напасть. Её руки покрылись чешуёй, мелкой, черной, которая переливалась даже в этом сером свете. На пальцах отросли когти — длинные, острые, смертоносные. Глаза её, обычно голубые, стали яркими, и от них исходил холодный, пугающий свет. Лицо исказила дикая злоба, и изо рта вырывался ледяной туман, оседающий инеем на её собственных щеках.

Её взгляд был прикован к халадиту. Тот стоял в боевой стойке — ноги на ширине плеч, руки слегка разведены в стороны, щупальца на лице напряжены. Но что-то подсказывало Владымиру: халадит не собирался нападать. Он ждал.

— Мориэнта, что происходит?! — донёсся сквозь ветер голос Олюквы. Она выглянула из укрытия, придерживая рукой развивающиеся волосы, и с ужасом смотрела на Владлину.

Мориэнта прижалась к стене, пробираясь к арке, и крикнула в ответ:

— Я не знаю! Она просто взбесилась!

Ударил гром.

Яркая вспышка молнии расколола небо, осветив двор ослепительным, белым светом. Владлина отскочила с места — быстрее, чем можно было ожидать, — и бросилась на халадита.

Молния из тучи ударила ей прямо в ладонь, и она, уже готовая нанести удар, занесла руку, чтобы обрушить на халадита всю свою ярость.

Но не долетела.

Резкое движение — и Владлина рухнула на землю, словно подкошенная. Она упала лицом вниз, даже не вскрикнув, и замерла.

Каэл'тур стоял справа от халадита, и его рука была вытянута вперёд — так, словно он только что нанёс удар ладонью.

Чёрные тучи рассеялись так же внезапно, как и собрались. Ветер стих, и всё, что летало по воздуху — листья, камни, грязь, — медленно осело на землю. Где-то в других частях двора послышались проклятия и приглушённая ругань: кто-то чинил сорванную ставню, кто-то вытряхивал песок из одежды.

Владымир подбежал к сестре. Она лежала неподвижно, лицом вниз, и чешуя на её руках уже начала исчезать, втягиваться обратно под кожу. Когти становились короче, тускнели, превращались в обычные ногти. Она дышала — ровно, глубоко, словно спала.

— Надо будет Мороку рассказать, когда вернётся, — спокойно сказал Каэл'тур, опуская руку. Он выглядел так, словно только что отмахнулся от назойливой мухи, а не отвёл смертельный удар. — Владлина сегодня не проснётся. Так что неси её в комнату, Владымир.

Владымир подхватил сестру на руки — лёгкую, почти невесомую, — и понёс в замок. Она даже не пошевелилась, только голова её безвольно свесилась набок, и с губ сорвался тихий, едва слышный вздох.

Воспоминание оборвалось.

— Владымир, снова припоздал? — раздался голос кухарки, и он вернулся в реальность.

Перед ним стояла пожилая боргунха с круглым, румяным лицом и седыми прядями в тёмных волосах. Она держала в руках поднос, на котором дымился завтрак, и смотрела на него с лёгкой укоризной.

— Что отвлекла от мыслей? — спросила она, ставя поднос на стол.

— Да ничего такого, — ответил Владымир, качая головой. — Что осталось?

— Хэ… — весело хмыкнула кухарка. — Оставила для тебя и Владлины целый завтрак.

Она начала выставлять на стол тарелки: омлет — пышный, золотистый, с зеленью и кусочками вяленого мяса; сало, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками; серый, свежеиспечённый хлеб, от которого ещё шёл пар. Запахи смешались, наполняя пространство вокруг стола, и даже у Владымира, который только что не чувствовал голода, заурчало в животе.

— Тебе чай или эти зёрна… как их там… к-к-кофе? — спросила кухарка, поднимая бровь.

— Лучше чай… мне, — ответил Владымир. — А Владлине кофе.

— Кстати, а где она? — кухарка оглянулась, ища глазами вторую половину близнецов. — Да и у меня к тебе вопрос: что вчера случилось? Так небо почернело и ветер поднялся, что до сих пор многие бурчат. То прачки, то коптильники вместе со строителями — все жалуются на последствия. У кого бельё улетело, у кого крышу сорвало.

— Лучше не спрашивай, — ответил Владымир, и голос его был глухим, нежелающим говорить.

Кухарка помолчала, рассматривая его лицо. Она была достаточно опытной, чтобы понять: человек не хочет говорить, и лучше не настаивать.

— Слушай, — сказала она, понизив голос и наклонившись ближе, — я хоть и не разбираюсь в магии, но могу сказать: у твоей сестры какой-то недуг имеется?

Владымир молчал, глядя в стол. Его пальцы лежали на столешнице — неподвижные, напряжённые.

— Не буду тогда донимать, — сказала кухарка, выпрямляясь. — Кушайте. Если что — позовите.

Она отошла, оставив его одного с завтраком.

Владымир смотрел на тарелку, на омлет, на хлеб, на сало — и не чувствовал аппетита. Ещё несколько минут назад, когда он нёс сестру в столовую, он хотел есть. А теперь — нет. Только тяжесть в груди и слова кухарки, которые всё ещё звенели в ушах.

— Это переходит все границы…

— Какие границы?

Внезапный голос Владлины раздался за спиной.

Владымир вздрогнул, резко обернулся — и замер, уставившись на сестру с изумлением.

Она стояла перед ним, и выглядела… прилично. Волосы были собраны в аккуратный пучок, лента вплетена в причёску, и даже одежда — нормальная, дневная, без следов сна и спешки.

— Научилась быстро себя причёсывать и приводить в порядок? — спросил он с плохо скрываемым удивлением.

— Ха-ха-ха. Очень смешно, — фыркнула Владлина, направляясь к своему месту. — Что сегодня у нас? О, омлет!

Она попыталась сесть, изображая бодрость, но ноги её подкосились, и она едва не рухнула со стула. Сквернун, выскользнув из её собранного пучка, вцепился в волосы и начал дёргать ленту, пытаясь освободить её обратно.

— Ай! Сквер, не дёргай! — возмутилась Владлина, хватая ленту, но сквернун был быстрее. Он вырвал её из её рук и, с лентой в зубах, спрыгнул на пол, гордо виляя хвостом.

— О, не только я тебе больно делаю, когда пытаюсь причесать, — сказал Владымир, улыбнувшись впервые за утро. — Сыра у меня нет, дружок, — обратился он к сквернуну, который уже запрыгнул обратно на стол и теперь сидел перед тарелкой, выжидающе глядя на хозяику.

Владымир взял вилку, отрезал кусок омлета и отправил его в рот. Жевать не хотелось, но он заставил себя — ради того, чтобы не показывать сестре свою тревогу.

Владлина надулась, глядя на него, и со вздохом взяла свою вилку. Сквернун, наконец, успокоился, свернулся клубочком рядом с ней и закрыл глаза.

Олюква с Юмарой ели за большим столом в главной столовой замка.

Утро было тихим, спокойным — солнце только начинало подниматься над лесом, и его лучи, золотые и тёплые, проникали сквозь высокие стрельчатые окна, ложась на стол длинными, светящимися полосами. В воздухе пахло свежеиспечённым хлебом, топлёным маслом и травами — кухарки уже вовсю хлопотали на кухне, готовя завтрак для служивых и жителей замка.

Завтрак у девушек был в этот день особенно разнообразным: на столе стояли тарелки с омлетом, подрумяненные ломтики хлеба, миска с лесными ягодами, кувшин с парным молоком и несколько видов сыра — мягкий, белый, и твёрдый, с пряным запахом. Олюква смотрела на это изобилие с лёгкой грустью: она уже привыкла к местной кухне, но некоторые блюда всё ещё вызывали у неё внутреннее сопротивление.

Олюква не могла порой есть мясо, если это была не фермерская животина. В её племени мясо убитых зверей использовали как приманку для хищников, чтобы отогнать их от поселения.

И яйца. Особенно яйца.

Олюква помнила свой первый завтрак как стала наложницей Каэ’тура, тогда ей подали омлет. Она долго смотрела на тарелку, не решаясь попробовать, и только после того, как Каэл'тур с улыбкой отрезал кусочек и съел сам, она решилась. Вкус был странным — непривычным, чужим. Но постепенно она привыкла. Теперь омлет не вызывал у неё отвращения, но и любимым блюдом не стал.

Юмара, напротив, с удовольствием пробовала всё, что ей предлагали. Морская дева, всю жизнь питавшаяся сырой рыбой и водорослями, с жадностью набросилась на кашу в первый же день — тёплую, густую, с кусочками фруктов. Ей понравилось сразу. Тепло, которое разливалось по телу после ложки каши, было для неё чем-то новым, почти волшебным. С тех пор она ждала каждое утро, когда ей снова подадут кашу, и каждый раз ела её с тем же детским восторгом.

А теперь она пробовала другие блюда — как ребёнок, который только начинает познавать мир, открывая для себя любимое и нелюбимое. Яйца ей не нравились — они казались слишком жидкими, слишком странными. Мясо, особенно жареное, она ела с осторожностью, но иногда, когда оно было особенно мягким и сочным, она закрывала глаза и наслаждалась вкусом. Молоко она полюбила сразу — тёплое, сладковатое, оно напоминало ей о чём-то далёком, почти забытом. И порой сравнивала с молоком морских обитателей и рассказывала как пила.

В основном дни девушек проходили примерно одинаково.

Олюква, проснувшись рано, сначала выгуливала и кормила собак — тех, что согласились вступить в служение при замке. Их было немного, но все они слушались её беспрекословно, чувствуя в ней ту особенную, древнюю связь, которую даёт только дар Звероуста. Она могла просто взглянуть на пса, и тот уже знал, что от него требуется. Это было её призвание — работать с животными, находить с ними общий язык там, где другие терпели неудачу.

Иногда к ней приходили кошки — дикие, осторожные, они прятались в тени и наблюдали за ней издалека, но Олюква знала: они придут, когда будут готовы.

Потом она помогала в прачечной — стирала, полоскала бельё, развешивала его на верёвках, которые тянулись через внутренний двор. Работа была монотонной, но она давала Олюкве время подумать, привести мысли в порядок. Иногда портнихи просили её помощи — перебрать ткани, разложить выкройки, придержать края, пока они сшивали. Но иголки Олюква боялась до дрожи. Один раз она уколола палец, и с тех пор, когда ей предлагали взять иглу, она бледнела и отступала на шаг, качая головой.

И конечно, кухня. Олюква часто помогала кухаркам — мыла овощи, перебирала крупу, нарезала зелень. Ей нравилось это: запахи, тепло, суета. Но однажды она заметила, что многие блюда готовятся «для свиней» — как выражались кухарки. И этими «свиньями» были жители Акварии. Те, кто подсыпал яд. Те, кто убивал.

Олюкве было неприятно сначала. Она не могла понять, как можно так говорить о людях, даже о тех, кто совершил зло. Но в один из дней она посетила лазарет. Увидела раненых, тех, кто чудом выжил. Услышала их стоны, их крики, их мольбы. И её жалость к жителям Акварии, к тем, кто лежал теперь в подвалах, ожидая своей участи, спала.

Громорук как-то объяснил ей это, когда они случайно встретились на кухне. Он сидел за столом, большая кружка с чаем в руках, и смотрел, как она режет зелень.

— Ты понимаешь, девочка, — сказал он, и голос его был спокойным, почти философским, — мы не просто так отдаём им объедки. Мы даём им пищу, которую они заслуживают. Если они покажут, что готовы измениться — они получат нормальную еду. Если нет… — он пожал плечами, — ну, значит, они выбрали свою участь.

Олюква кивнула тогда, хотя в душе у неё остался осадок. Но она понимала: это не жестокость. Это справедливость.

Юмара проводила свои дни иначе.

Она часто оставалась в комнате, лежала на кровати, глядя в потолок, или сидела у окна, наблюдая, как за стенами замка течёт жизнь. Иногда она выходила прогуляться по зданию — бродила по коридорам, заглядывала в пустые залы, рассматривала старые картины и гобелены. Она искала что-то, сама не зная что. Может быть, ответы. Может быть, покой.

Но чаще всего она уходила на пляж.

Там, у самой кромки воды, она могла сидеть часами, глядя на море. Оно было её домом, её прошлым, её памятью. Но теперь это был уже не её дом. Она не могла вернуться в воду — не так, как раньше. Раны, полученные на суше, затянулись, но что-то внутри изменилось, сломалось. Она могла стоять по колено в воде, но хвост не появлялся. Ноги оставались ногами.

Она приходила на берег и сидела, положив руки на колени, и смотрела вдаль, где небо встречается с морем. Волны накатывали на песок, оставляя мокрые следы, и она чувствовала, как ветер касается её лица, как соль оседает на губах. Но она не плакала. Она просто сидела и ждала. Чего — она не знала.

Иногда, когда в ней просыпалось желание быть полезной, она шла на кухню и помогала кухаркам. Она не умела готовить, но могла помыть посуду, перебрать крупу, разложить по тарелкам готовую еду. Это было просто, понятно, и это отвлекало её от мыслей.

А перед сном они с Олюквой засыпали вместе — или раздельно, если одна из них хотела побыть одна. Иногда они лежали в темноте и разговаривали, иногда молчали, чувствуя друг друга рядом. Это было их маленькое убежище — тишина, тепло, плечо подруги.

Сегодня, как обычно, они сидели за столом и завтракали.

Олюква отрезала кусочек сыра, положила на хлеб и уже собралась откусить, когда услышала голос Юмары.

— Как думаешь, мы здесь останемся? — и голос её был тихим, почти неуверенным.

Олюква положила вилку, медленно прожевала хлеб и посмотрела на подругу. Юмара сидела, опустив взгляд, и пальцы её теребили край скатерти.

— А ты хочешь остаться в Акварии? — спросила Олюква, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без давления.

— Я… — Юмара запнулась, подняла голову и встретилась с ней взглядом. — Я не знаю.

Олюква помолчала, собираясь с мыслями.

— Я знаю, что у Каэл'тура большие планы по объединению острова, — сказала она. — И он вряд ли позволит себе засесть на одном месте, когда его войско где-то там, в других землях. Мы будем двигаться. Будем завоёвывать, строить, менять. Это не будет тихой, спокойной жизнью в одном городе.

— Вот как, — тихо ответила Юмара.

— Можешь с ним поговорить, — предложила Олюква. — Он не откажет тебе в разговоре. Он всегда выслушивает.

Юмара убрала взгляд, сжав вилку в руке так, что побелели костяшки. Её плечи напряглись, и Олюква заметила, как дрожит её нижняя губа.

— Что-то не так? — спросила Олюква, наклоняясь ближе.

Юмара молчала долго. Так долго, что Олюква уже начала беспокоиться. Но наконец голос морской девы, тихий и дрожащий, разорвал тишину:

— Он… я думаю, я поспешила с ним.

Олюква расширила глаза. Вилка, которую она держала в руке, звякнула о тарелку, и она замерла, не веря услышанному.

— Знаешь, — начала Олюква, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало от удивления, — когда меня собственное племя отдало как обменник, я собиралась сбежать от Каэл'тура. Прямо в первую ночь. Я думала, что он будет таким же, как другие — жестоким, грубым, использующим меня как вещь.

Она помолчала, вспоминая.

— А если бы он поступил со мной так, как мне рассказывала сестра, я бы… я бы была свободна от всего. От обязательств, от страха, от надежды. Но я поговорила с ним. Узнала от тех зверей, когда я следила за ним в первые дни. Увидела, как он поступил с теми, кого привели к нему вместе со мной. И я поняла: он действительно собирается изменить жизнь для всех. Он не просто говорит. Он делает.

Олюква протянула руку и накрыла ладонь Юмары, разжимая её пальцы и освобождая вилку.

— И твой народ сможет жить в таком мире, — продолжила она. — Морские девы не будут больше прятаться в глубине, боясь людей. Они смогут выходить на берег, разговаривать, торговать, жить. И это зависит от тебя, Юмара. От того, что ты хочешь. От того, готова ли ты быть частью этого. Ты не обязана быть с ним, если не хочешь. Но ты должна решить сама.

Юмара молчала. Её рука, лежащая под ладонью Олюквы, расслабилась, но взгляд оставался пустым, устремлённым в одну точку на столе.

Она ничего не сказала. Медленно, словно сквозь сон, она убрала руку, встала из-за стола и, не оборачиваясь, направилась к выходу из столовой. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и только лёгкий шелест платья нарушал тишину.

Олюква смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается тревога. Она хотела позвать её, остановить, но слова застряли в горле. Она только опустила голову и уставилась на остывшую тарелку.

Ка'харом и Каэл'тур сидели напротив друг друга в глубоких, обитых тёмным бархатом креслах. Правильнее сказать — халадит с Каэл'туром, потому что тело, в котором сейчас обитал Князь абиссаров, принадлежало одному из его сыновей, только что вылупившемуся и ещё не успевшему обрести собственное «я».

Комната, в которой они находились, была небольшой, но уютной — с камином, в котором весело потрескивали дрова, с тяжёлыми портьерами на окнах, скрывающими серый осенний день, и с низким столиком между креслами, на котором стояли два кубка с тёплым вином, источающим пряный, согревающий аромат. Халадит поглаживал свои щупальца — те самые, за которые вчера днём схватила Владлина. Место захвата до сих пор ныло, и хотя внешних повреждений не было, внутри, глубоко под перламутровой кожей, всё ещё пульсировала тупая, ноющая боль. Он касался их кончиками пальцев, осторожно, почти невесомо, словно проверяя, не осталось ли чего-то, что могло бы помешать им двигаться.

— Вот объясни мне, — сказал Каэл'тур, положив голову на кулак и опершись локтем о подлокотник кресла, — как ты мог пойти на провокацию маленького дракона?

Он смотрел на друга с лёгкой укоризной, но в глазах его, карих и тёплых, мелькали смешинки. Он не злился — скорее удивлялся, как существо, прожившее не одно тысячелетие, могло позволить себе ввязаться в перепалку с полукровкой, которая едва достигла возраста, в котором Каэл'тур уже успел побывать в десятке битв.

— Этот маленький дракон, — ответил Ка'харом, прекратив поглаживать щупальца и поднимая голову, — потянул за самое чувствительное место. — его голос, звучащий в голове Каэл'тура, был низким, вибрирующим, с нотками обиды, которую он не пытался скрыть. — Я бы посмотрел, как ты бы выдержал, если бы тебя потянули за…

— Всё, всё, я понял, — перебил Каэл'тур, замахав свободной рукой, и поморщился, представив данную сцену на себе. Он даже поёжился, и на его лице появилось выражение, которое бывает у людей, когда они вспоминают что-то очень неприятное. — Даже думать не хочу.

— То-то же, — фыркнул Ка'харом, и в его голосе послышалось удовлетворение.

Он снова коснулся щупальцев, но на этот раз легче, словно проверяя, не пропала ли боль.

— Что с девчонкой? — спросил он, меняя тему. — Я такой всплеск магии ощутил, что подумал: она сейчас взорвётся. Вся. Вместе с этим двором и, возможно, с половиной замка.

Каэл'тур вздохнул, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Свет от камина плясал на стенах, отбрасывая длинные, движущиеся тени, и казалось, что тени оживают, шевелятся, наблюдают.

— Так оно и есть, — ответил он, не скрывая правды. — На Владлине стоит печать, которая запечатывает её природу Хаоса. И эта печать на ней давно. С самого детства, если я правильно понимаю.

— И из-за этого она такая агрессивная? — предположил Ка'харом, и в его голосе послышалось понимание. — Я чувствовал это. Когда она стояла напротив меня, от неё исходила такая злоба, такая ярость, что я на мгновение подумал — она готова уничтожить всё вокруг. Но эта злоба была не настоящей. Она была… искусственной. Как будто кто-то накачал её гневом, чтобы она не могла думать ясно.

— Да, — кивнул Каэл'тур. — Она не многим позволяет сблизиться с собой. Даже к брату.

— Драконы по природе мало кому доверяют, — заметил Ка'харом. — Я знал многих драконов в своей жизни. Они все были такими: гордыми, независимыми, не терпящими, когда кто-то пытается вторгнуться в их личное пространство. Но эта… она другая. В ней есть что-то, что я не могу понять.

— В этом ты тоже прав, мой друг, — сказал Каэл'тур, поворачивая голову к халадиту. — Но у Владлины иной случай. И пока я не знаю, как его решить.

— Пф-ф, — фыркнул Ка'харом, и его щупальца на мгновение дёрнулись, словно он смеялся. — Всего-то. Найди заклинателя, который наложил печать, и убей его. Проблема решена.

— В том-то и дело, — Каэл'тур шлёпнул ладонями по ногам и резко встал с кресла. Он подошёл к камину, остановился перед огнём, глядя на пляшущие языки пламени. — Я не знаю, кто это. Я не знаю, когда это было сделано. Я не знаю, зачем. След того, кто запечатал Владлину, стёрся из виду. Как будто его никогда и не было.

Он повернулся к другу.

— Может, псов своих пусти по следу, — предложил Ка'харом, слегка наклонив голову. — У них нюх лучше любого мага. Если кто-то оставил след, они его найдут.

— То, как Владлина бросает на них взгляд и не подпускает к себе из-за того, что они МОИ псы, делает это невозможным, — ответил Каэл'тур, качая головой. — Они не могут учуять, откуда исходит магия, потому что она уже впиталась в неё. Как вода в губку. Они чувствуют только её, а не того, кто её создал.

— Мда-а, — протянул Ка'харом, и в голосе его послышалась насмешка. — Проблема у тебя, как у ребёнка. Сначала ты не знаешь, что делать с новым войском, потом не знаешь, что делать с драконом. Тебе нужна нянька, Каэл'тур.

— Сказал тот, кто сидит на цепи и занял разум одного из сыновей, — парировал Каэл'тур, поворачиваясь кивнув на него.

Халадит, в теле которого обитал Ка'харом, медленно поднял голову. Его оранжевые глаза, до этого спокойные и безмятежные, начали загораться — сначала тускло, потом ярче, пока они не засветились темным, золотым светом. Щупальца на лице напряглись, и воздух вокруг них, казалось, стал тяжелее, как перед грозой.

Глаза Каэл'тура тоже загорелись — золотом, ярким, пульсирующим, как сердцебиение. Он не отводил взгляда, встречая вызов. Комната наполнилась напряжением, и даже огонь в камине, казалось, замер на мгновение, не решаясь нарушить тишину.

Два абиссара смотрели друг на друга — один в человеческом обличае, другой в теле своего сына. И в их взглядах читалась древняя, первобытная борьба: кто сильнее, кто мудрее, кто не уступит первым.

Стук в дверь был таким громким и неожиданным, что оба абиссара вздрогнули, моргнули, и свет в их глазах погас, уступив место обычной, человеческой усталости.

— Войдите, — сказал Каэл'тур, поворачиваясь к двери.

В комнату вошла Мориэнта. В руках она держала поднос, уставленный разными деликатесами — нарезанным сыром, вяленым мясом, свежими фруктами, хлебом, только что вынутым из печи, и кувшином вина. Она замерла на пороге, оглядела комнату, потом — абиссаров, и издала недовольный вздох, который, казалось, шёл из самой глубины её души.

Она закрыла за собой дверь, поставила поднос на столик между креслами и уставилась на них, уперев руки в боки.

— Почему вы, как преподобные князья, ведёте себя хуже детей? — спросила она, и в голосе её слышалась та особая, сдержанная злость, которая бывает у людей, привыкших к порядку и не терпящих беспорядка.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, Мориэнта, — сказал Каэл'тур, и лицо его было серьёзным, насколько это вообще было возможно.

— А я тем более, — добавил Ка'харом, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Каждый выдал свою фразу с абсолютно каменным лицом, но вот выдали их пылающие, не в прямом смысле, глаза. Мориэнта закатила глаза так выразительно, что это могло бы стать отдельным произведением искусства.

— Мориэнта, — сказал Ка'харом, меняя тему, — ответь мне на вопрос. Что на тебе за одежда? Нет, правильнее сказать: когда ты стала одеваться как эльдарка?

Мориэнта перевела взгляд на халадита. Её лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло — в нём мелькнуло что-то похожее на удивление.

— С тех самых, как решила присоединиться, — ответил за неё Каэл'тур, беря виноград с одной из мисок, поставленных на подносе. Он отправил ягоду в рот и с наслаждением прожевал. — Ты бы видел, как она сейчас выглядит. Просто загляденье.

— Что? Она иначе выглядит? — удивился Ка'харом, взяв кусок сырой печени и скрыв его за щупальцами. — Я помню её совсем другой. Более… суровой, что ли.

— Как кхазадка, — ответила Мориэнта, и в её голосе послышалась лёгкая гордость.

Ка'харом посмотрел на Мориэнту с явным удивлением. Его оранжевые глаза, казалось, стали чуть ярче, внимательнее.

— С чего вдруг такие перемены? — спросил он. — Хотя не только у тебя. — он перевёл взгляд на Каэл'тура. — Ты чего низким стал, словно букашка?

Каэл'тур, который как раз собирался взять ещё одну ягоду, замер с рукой на полпути к миске. Он медленно повернул голову к другу, и на его лице появилось выражение лёгкого недоумения.

— Он не настолько низкий… — начала Мориэнта, но Каэл'тур перебил её:

— Он в другом смысле имеет в виду. — он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Почему я не в абиссаровском обличье? — он расположил руки в разные стороны, наклонившись к креслу, и его голос стал чуть насмешливее. — Он видит меня как абиссара в такой одежде и низкого.

Мориэнта с широко раскрытыми глазами смотрела на Ка'харома, потом перевела взгляд на Каэл'тура, потом снова на Ка'харома. Она явно пыталась осмыслить услышанное, и это давалось ей с трудом.

— Что? — переспросила она. — Он видит тебя… по-другому?

— Он правду сказал, — ответил Ка'харом, и в его голосе послышалась усмешка. — Я когда увидел его спустя столько времени, хотел сразу спросить: «Что за мелюзга ко мне пришла?» — он сделал паузу, давая словам осесть. — Только аура подсказала, что передо мной давний друг.

Ка'харом склонил голову, изучая Каэл'тура с ног до головы.

— Да и вообще, где ты пропадал? Мы столько лет не виделись. Я думал, ты погиб.

— Бегал, — ответил Каэл'тур.

Мориэнта и Ка'харом переглянулись. В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

— Ты? Бегал? — переспросил Ка'харом, и в его голосе послышалось такое искреннее изумление, что Каэл'тур невольно усмехнулся. — Ты не заболел?

— Нет, гулял, — ответил Каэл'тур с таким скучающим видом, что Мориэнта не выдержала и фыркнула.

Ка'харом посмотрел на Мориэнту, молча спрашивая: «Ты знаешь, что с ним?» Та только пожала плечами и развела руками — жест, который означал: «Понятия не имею».

— Не хочешь говорить — не буду донимать, — сказал Ка'харом, возвращаясь к Мориэнте. — Но ты, Мориэнта, с чего решила сменить образ? Ты же была кхазадкой. Зачем тебе одежда эльдарки?

— Была причина, — ответила Мориэнта, скрестив руки на груди.

— От серафим сбегала, — неожиданно сказал Каэл'тур, глядя на пламя в камине. Его голос был спокойным, даже равнодушным, но в нём слышалась та особенная, едва уловимая насмешка, которую он редко позволял себе.

— В смысле — сбегала? — переспросил Ка'харом, и его щупальца на мгновение замерли.

— Точно, ты же не в курсе, — Каэл'тур коснулся ладонью своего лица, словно пытаясь стереть усталость. — После того как багисарцы скинули своих в Бездну и многих оставили в пустыне Хаоса… так теперь называется место, где находится Бездна, — багисарцы приказали люмиэлам, серафимам и кому-то ещё из своих создать граничные башни между обычными землями и пустыней. — он взял ещё одну ягоду и отправил её в рот. — Ну и поймать оставшихся предателей багисарцев. Вот и Мориэнта сбегала, меняя обличее.

— Словно сами не меняли, — грубо ответила Мориэнта, и взгляд Каэл'тура говорил без слов, что он вовсе не сбегал.

— Хэ-х, — хмыкнул Ка'харом. — Зная Каэл'тура, он бы их на мясо пустил.

— А ты бы поступил иначе? — спросил Каэл'тур, поднимая бровь.

— Я бы их сначала спросил, зачем они это делают, — ответил Ка'харом. — А потом бы пустил на мясо.

Мориэнта вздохнула так тяжело, что, казалось, даже свечи на камине дрогнули.

— Могу я узнать, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие, — мы собрались здесь для того, чтобы обсуждать мою одежду, или у вас есть более важные темы?

Каэл'тур хлопнул себя по коленям.

— Точно, — сказал он, и лицо его стало серьёзным. — Мы отвлеклись. Надо обсудить главные вопросы. — он посмотрел на Мориэнту, потом на Ка'харома. — Вчера с Изумрудного леса принесли записку. На записке — язык эльдарцев этого леса.

— А точно это записка от них? — спросила Мориэнта, нахмурившись.

— Зная их завитушки — точно они, — ответил Каэл'тур. — По всей видимости, у них там какие-то разногласия, раз решили написать на огрызке и кровью.

— Если прям так — то точно спешили, — подтвердил Ка'харом. — Что? — он поймал недоумённый взгляд Мориэнты. — В Бездне тоже бывали такие ситуации. Когда время поджимает, люди пишут на чём попало.

— Отправляли огрызки с кровью о том, что кто-то из ваших пострадал? — уточнила Мориэнта, не веря услышанному.

— Да, — ответили Каэл'тур и Ка'харом синхронно, и в их голосах не было ни тени сомнения.

Мориэнта открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Она только покачала головой и села на свободный стул, пододвинув его ближе к огню.

— Я и не помню, что была за последняя новость от самих обитателей Изумрудного леса, — признался Каэл'тур. — Но стоит навестить старых знакомых.

— О нет, только не он, — завыл Ка'харом, и в его голосе послышалось такое отчаяние, что Мориэнта невольно улыбнулась.

— Что-то не так? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Да есть там пару эльдарцев с вытянутыми носами, — ответил Каэл'тур, посмеиваясь над реакцией Ка'харома. — Такие длинные, что их можно использовать как копья в бою.

— Пару? — переспросил Ка'харом, и его щупальца возмущённо зашевелились. — Да ты издеваешься?! Весь этот лес — с такими носами! Они смотрят на меня так, будто я — что-то мерзкое, прилипшее к подошве их сапог!

— Они так на всех смотрят, — успокоил его Каэл'тур. — Не принимай на свой счёт.

— Легко тебе говорить! — возмутился Ка'харом. — Ты не чувствуешь на себе их взгляды!

Мориэнта наблюдала за тем, как два абиссара собачатся между собой, бросая друг другу колкости, и чувствовала, как усталость постепенно отпускает её. За окнами вечерело, и дождь, наконец, перестал, оставляя после себя только влажный, чистый воздух и запах мокрой земли.

— Итак, — сказал Каэл'тур, возвращаясь к серьёзному тону, — нам нужно решить, что делать. Изумрудный лес ждёт. И мы не можем оставить их без ответа.

— Тогда идём, — сказал Ка'харом, и в его голосе не было больше шуток. — Я с тобой. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как ты будешь объясняться с этими длинноносыми.

Каэл'тур улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него перед важными делами.

— Тогда завтра на рассвете выступаем, — сказал он. — Мориэнта, подготовь отряд. И, пожалуйста, — он взглянул на неё с лёгкой насмешкой, — надень что-нибудь подходящее.

Мориэнта закатила глаза, но улыбнулась в ответ.

— Я всегда одеваюсь подходяще, — сказала она.

Ка'харом фыркнул, но ничего не сказал.

Они сидели у камина, и огонь освещал их лица — усталые, но спокойные. Впереди были трудные дни, но сегодня, в этот вечер, они могли просто быть вместе, смеяться, спорить и радоваться тому, что они живы и свободны.

Юмара сидела на своей кровати так и не уснув. Целый день она провела в своей комнате: лежала на кровати, то бродила от стены до стены, то сидела перед столиком, глядя на своё отражение в тусклом зеркале. Порой её лицо казалось ей куда старше на вид. Не было внутри спокойствия… какого-то. Да и в те дни она чувствовала, что что-то не успела сделать или сказать, а вот что — не знала, или кому-то.

Встав с кровати, она надела поверх ночнушки халат и вышла из своих покоев. Она порой приходила к Олюкве и как-то засыпала. Юмара не знала, хочет ли она сейчас спать или нет. Решив всё-таки пройтись по коридорам, она брела, не разбирая дороги.

Блуждая по коридорам, где факелы горели то там, то здесь, она замечала, как в некоторых коридорах дул холодный ветер, от чего становилось зябко. Но мысли Юмары были далеко от реальности. Она остановилась в коридоре, где горели факелы и было чуть теплее. Прислонилась к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань халата.

Она не понимала, что с ней. После появления халадитов она и сама осознала, что стала больше напоминать себя прежнюю — ту, что жила в море, ту, что не знала страха перед людьми. Посмотрев вниз на край ночнушки, Юмара подняла подол, рассматривая шрамы, что остались на ногах. Благодаря магии целительства раны зажили, но порой боли в ногах возвращались. Она не могла присесть на корточки без чьей-то помощи, долго ходить или стоять. Каждое утро ей давали какой-то напиток, от которого приходилось зажимать нос, чтобы не вдыхать запах. Да, это лекарство помогало ей, но не надолго. И вот после прогулки по коридорам ноги в местах, где были шрамы, снова заныли.

Опершись на стену, Юмара вновь посмотрела на свои ноги. Вспоминался тот день, когда она впервые встала на них, когда села, а потом с Олюквой отправилась в город. Тогда она впервые увидела город вблизи, узнала, как всё устроено на суше. Порой она играла с пламенем свечи, наблюдая, как от лёгкого дуновения оно начинает дрожать, шевелиться, словно живое. Раньше ей хотелось так многое увидеть и познать на суше, и сейчас, видя и пробуя всё это, Юмару что-то терзало. Как будто внутри неё поселилась тоска, которую нельзя было утолить ни едой, ни сном, ни разговорами.

— Юмара, ты почему не спишь?

Резкий голос заставил её вздрогнуть. Она обернулась и увидела Каэл'тура с халадитом по правую сторону от него. Они были далеко, в другом конце коридора, но халадит, заметив её взгляд, поднялся в воздух и бесшумно переместился к ней. Юмара почувствовала, как его оранжевые глаза скользнули по ней — изучающе, внимательно, почти тревожно. Заметив его взгляд, направленный на её ноги, она резко опустила подол, пряча шрамы.

— Не… могу уснуть… — призналась Юмара, чувствуя себя неловко.

— Вот как, — удивился Каэл'тур, подходя ближе. — И как давно ты бессонницей страдаешь?

— Чем страдаю? — переспросила она, не понимая слова.

— Бессонницей. Когда человек не может уснуть, и бывает вместе с этим рано просыпается, — он пригляделся к ней внимательнее, и его лицо стало серьёзным. — Я и не заметил, что у тебя синяки под глазами появились.

Халадит резко повернул голову к Каэл'туру. Юмара увидела, как его щупальца стали двигаться в агрессии — дёргались, напрягались, словно змеи, готовые к броску.

— Он не виноват, — ответила она халадиту, глядя ему прямо в глаза. — Он говорит это не со зла.

Тот застыл, резко повернул голову к Юмаре. Его оранжевые глаза, до этого пустые и непроницаемые, вдруг стали другими — в них появилось удивление.

— Ты его услышала? — спросил Каэл'тур с искренним недоумением.

— А они могут говорить? — Юмара перевела взгляд на щупальца, которые продолжали шевелиться. — Щупальца. Они выдали его поведение. Как и с теми, кто был в столовой. Они все сидели смирно, ничего и никем не заинтересованы. Кроме того случая с Владлиной… — она запнулась, вспоминая. — Простите, но я…

Юмара сделала шаг в сторону, чтобы уйти, но ощутила резкую боль в ноге. Ноги подкосились, и она уже начала падать, но сильная ладонь успела схватить её за локоть, удерживая от падения. Она подняла голову и встретилась взглядом с Каэл'туром.

— Так, — сказал он, и голос его стал жёстким, недовольным. — А это уже мне не нравится. — он подошёл к Юмаре, поднял немного подол, обнажая ногу, и одним пальцем осторожно коснулся одного из шрамов. — Почему ты не сказала, что раны плохо заживают?

— А они плохо заживают? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее непонимание.

— Да, — ответил Каэл'тур, и лицо его стало мрачным. — Снаружи всё на вид хорошо, а вот внутри… — он покачал головой. — Тебе лекарства дают?

— Каждое утро, — честно ответила Юмара.

Она посмотрела на халадита — в его взгляде виделась тревога, и то, как его щупальца дёргались, выдавало волнение.

— Я уведомлю лекарей о твоём состоянии, — сказал Каэл'тур, выпрямляясь. — Сейчас же. А ты можешь проводить её.

Юмара сначала не поняла, кому Каэл'тур это говорит. Она посмотрела на халадита — тот тоже был удивлён, и его щупальца на мгновение замерли.

— А что ты так на меня смотришь? — усмехнулся Каэл'тур, глядя на халадита. У того щупальца снова начали дёргаться, словно он пытался возразить. — Лучше поговори с ней, папаша абиссаровский.

Юмара расширила глаза, глядя на халадита, осознавая услышанное.

— Что значит «не можешь»? — продолжил Каэл'тур, обращаясь к халадиту, который явно пытался возразить. — Можешь. Да и ей это будет полезно. Вон как она стала выглядеть последнее время после твоего ухода. Так и держатся в ней недосказанные слова тебе.

Халадит двинулся к Каэл'туру с явной агрессией. Его щупальца напряглись, фигура стала более угрожающей, и в его оранжевых глазах вспыхнул гнев.

Юмара шагнула вперёд, встав между ними, и посмотрела прямо в глаза халадита. Она не боялась его — она чувствовала, что за этой маской, за этим телом её брата скрывается тот, кого она искала все эти дни, не зная, что он так близко.

— Это правда, мой отец? — спросила Юмара, и голос её дрожал, но не от страха. Она смотрела на халадита, и её глаза, синие, как море, в котором она родилась, требовали ответа.

Настрой гнева в халадите сменился — теперь в нём чувствовались неловкость и испуг. Он не знал, что сказать, не знал, как ответить ей после стольких лет молчания.

— Фактически да, — сказал Каэл'тур, и в его голосе не было шутки. — Физически перед нами твой брат.

Юмара с большими глазами посмотрела на Каэл'тура, потом снова на халадита, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Её сердце колотилось где-то в горле. Брат? Это тело — её брата? А внутри него — отец?

— Да, я понимаю, удивительно, — добавил Каэл'тур, — но так, почти, выглядит твой отец.

В коридоре настала тишина. Только звуки ветра за окнами да пламя факелов нарушали безмолвие. Юмара смотрела на халадита, пытаясь увидеть в его сероватой, перламутровой коже черты того, кого она помнила лишь по смутным, детским воспоминаниям.

— То есть… мой отец… осьминог? — спросила она, и голос её сорвался на шёпот.

Каэл'тур сдержал смех, но это далось ему с трудом. Он закашлялся, прикрывая рот кулаком.

— Кхе-кха-ха… Кхм… Нет. Он абиссар, как и я, Юмара. Просто в нашей расе абиссары имеют разные образы. В случае твоего отца… да, он головой похож на осьминога, — признал он, и в его глазах мелькнула та особенная, едва уловимая насмешка. — Ну, или на спрута. Как тебе удобнее.

Халадит шагнул в сторону, явно собираясь уйти, но Юмара осталась стоять на месте, загораживая ему путь. Она не собиралась позволять ему сбежать — не в этот раз.

— Ладно, оставлю вас, — сказал Каэл'тур.

Щелчок пальцев — и воздух вокруг них сгустился, свернулся в спираль, а затем разжался, выбрасывая их в другое пространство.

Юмара не сразу поняла, что произошло. Она моргнула, огляделась — и узнала свою комнату. Мебель, стены, знакомый запах лаванды и моря. Она стояла посреди своей спальни, а рядом с ней, озираясь по сторонам, стоял халадит.

Он рассматривал комнату — её кровать, застеленную тёплым одеялом, столик у окна с пустым кувшином и кружкой, шкаф с платьями, приоткрытую дверь в ванную. Его щупальца шевелились с такой скоростью, словно он ругался на своём, абиссарском языке, который Юмара не понимала, но чувствовала его эмоции — смущение, страх, желание исчезнуть.

— Пап… — сказала она тихо.

Халадит замер. Его щупальца, только что быстро двигавшиеся, остановились, застыли в напряжении.

— Пап, это правда ты? — переспросила она, делая шаг к нему.

Щупальца выдавали его страх — они вздрагивали, сжимались, прижимались к лицу, как будто он пытался спрятаться от неё, от этого разговора, от правды, которую он носил в себе столько лет.

— Тебе настолько омерзительно говорить со мной? — спросила Юмара, и её голос дрогнул. Она видела, как он пытается избежать её взгляда, как его тело напрягается, готовое к бегству. — Тогда что?! Почему ты нас бросил?! ПОТОМУ ЧТО МЫ ТЕБЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНЫ!… или мы вовсе…

Халадит схватил Юмару за плечи. Его пальцы — длинные, тонкие, с едва заметными перепонками — сжались на её плечах с такой силой, что она вздрогнула. И в тот же миг она ощутила, словно её ударило током — лёгкая, вибрирующая дрожь пробежала по телу, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Это было похоже на то чувство, когда после долгого расчёсывания волос они электризуются, — но сильнее, глубже, словно сама его душа коснулась её.

— Я вас не бросал, — прозвучал в её голове голос. Низкий, вибрирующий, с лёгкой хрипотцой, но такой родной, что у Юмары перехватило дыхание.

Юмара услышала впервые голос своего отца. Не через халадита, не через его тело — а напрямую, в своём сознании, как будто он стоял рядом с ней и говорил ей на ухо. Она подняла глаза, встречаясь с его взглядом, и в оранжевых глазах халадита она увидела слёзы — не физические, но те, что были внутри, те, что не могли вылиться наружу, потому что тело её брата не умело плакать.

Отец, что был в халадите, замер, осознав, что он сейчас сказал своей дочери. Он отпустил её плечи, отступил на шаг, потом ещё на один, и резко отвернулся. Его руки поднялись к голове, пальцы сжались на висках, и он сделал несколько шагов от неё, хватаясь за голову, словно пытаясь удержать мысли, которые разбегались, как испуганные рыбы.

Юмара смотрела на него. На то, как его щупальца дёргались, как он двигался — неуверенно, прерывисто, словно каждое движение давалось ему с трудом. Ему было… тяжело. Она видела это. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела, той частью, что была им, что помнила его тепло, его голос, его присутствие.

— Я и ваша мама… — раздался голос отца в её голове. Он был тихим, надломленным, как старая струна, которая вот-вот лопнет. — Мы не бросали вас…

Он опустился на край её кровати, и кровать прогнулась под его весом. Он сидел, ссутулившись, уперев локти в колени и положив лицо на ладони. Его пальцы дрожали.

— Я не знаю… с чего начать… — сказал он, и в голосе его слышалась такая усталость, что Юмаре захотелось подойти к нему, обнять, утешить, как утешают раненых зверей.

— Начни с того, что случилось с мамой, — сказала она, садясь на пол перед ним. — И с тобой.

Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только ожидание. Только надежда на то, что он скажет правду — всю правду, до конца.

Отец молчал долго. Так долго, что Юмара уже начала думать, не ушёл ли он, не покинул ли тело халадита. Но его плечи вздрагивали, и его руки, сжимавшие виски, дрожали.

— Это произошло после того, как мы — абиссары — победили Кровавых, — начал он, и его голос в её голове стал ровнее, но в нём всё ещё слышалась боль. — Я оставил рядом с твоей мамой стражу, чтобы они защитили её и наших детей. Она была беременна... Я тогда был утомлён после битвы, не спал несколько дней, и когда узнал, что случилось…

Он сцепил ладони в замок, и пальцы его побелели от напряжения.

— Один из стражей сказал, что перед ними появился багисар и востребовал твою маму. Она была беременна, и он требовал её как свою женщину. Моя стража боррлась, но багисар был сильнее, и… — он сглотнул, и его голос оборвался, словно слова застряли в горле.

Он резко встал, закрыл ладонью глаза, протирая их так сильно, что кожа вокруг покраснела. Когда он убрал ладонь, в его взгляде — пустом, но таком живом — горел гнев, который он сдерживал годами.

— Когда я прибыл… твою маму избивала супруга того багисарца. — его голос стал глухим, почти безжизненным. — Я собирался убить её. Раскромсать по кусочкам. Медленно. Но меня остановили другие абисарг, которые прибыли вслед за мной. Они не позволили мне даже приблизиться к ней.

Он помолчал, и в тишине комнаты было слышно, как ветер за окном воет, как факел в коридоре потрескивает.

— Морсея родила вас перед прибытием этой стервы. — его голос дрогнул, и он отвернулся, глядя в стену. — Она успела спрятать вас, но сама пострадала очень серьёзно. Ты знаешь, что происходит с нимфами после того, как они отдают свою магию?

Юмара покачала головой — медленно, не сводя с него глаз.

— Они становятся частью своей природы, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — И она стала. Она обратилась в пену. Стала частью моря, которую я вижу, но не могу коснуться.

Он убрал руки, выпрямился, и в его глазах — оранжевых, пустых, но таких живых — загорелась искра, которую он, казалось, прятал глубоко внутри.

— В порыве гнева, отчаяния я отправился к багисарцам, чтобы убить того багисарца и его супругу, — сказал он. — Но это оказалось их ПЛАНОМ! — он ударил кулаком по стене. Камень содрогнулся, и мелкая пыль посыпалась вниз.

Юмара вздрогнула от испуга, но не отодвинулась.

— Меня заковали в цепи, как животное, — продолжил он, и голос его стал глухим, безжизненным. — Людям воздвигли веру, что багисарцы — добро, а мы лишь звери, что ищут способ с кем-то подраться… Началась охота. Меня посадили на цепь, нанесли руны веры, которые больше отдалили меня от вас. И я больше не мог… защищать. Быть рядом. И смотреть, как вы гибнете от рук тех, кого я мог бы уничтожить одной мыслью, если бы не эти цепи.

— Где ты сейчас? — спросила Юмара, и голос её был тихим, но настойчивым.

— Я сам не знаю, где я, — ответил он, и в его голосе слышалась усталость, которую не могли скрыть ни слова, ни мысли. — Кроме стен, которые похожи на пещеру, есть вода из моря. Рядом со мной всегда морская пена, которую я не могу коснуться. Цепи, которые я не могу разорвать… Но руны веры стали слабеть, и я из-за этого здесь.

— То есть ты можешь освободиться? — спросила Юмара, и в голосе её зазвучала надежда.

— Если бы… — он покачал головой, и его щупальца обвисли, словно он потерял последние силы. — Когда снимутся руны, моя магия вернётся не полностью, но что-то я смогу сделать. А на цепи я навсегда здесь останусь. Эти цепи нельзя уничтожить. Пробовал множество раз. Я стал пленником в неизвестной мне темнице, откуда нет выхода. Моя сила уходит сквозь эти руны, как вода сквозь пальцы. Я чувствую, как слабею с каждым днём. Знаю, что когда-нибудь меня не станет. И тогда мои дети останутся одни. Без защиты. Без отца. Без надежды.

— А если найти… — начала Юмара, но он перебил её.

— Эти цепи не уничтожить, — сказал он. — Я пробовал всё. Магию, силу, ум. Ничего не помогает. Я стал пленником в неизвестной мне темнице, и моя единственная надежда — что кто-то из вас сможет жить дальше. Без меня. Без той боли, что я вам причинил.

Юмара подошла к нему, и, когда он поднял голову, она увидела в его глазах пустоту — такую же, какую чувствовала в себе последние дни. Она обняла его, прижимаясь к его груди, и слёзы потекли по её щекам — тёплые, солёные, как морская вода, в которой она родилась.

— Мне очень жаль, папа, — прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. — Папа. Папочка…

Его руки, дрожащие, неуверенные, поднялись и легли на её спину. Сначала робко, потом крепче, прижимая её к себе. Он не мог плакать — тело халадита не умело этого, но Юмара чувствовала, как дрожит его тело, как его дыхание становится прерывистым, как внутри него, глубоко под слоями боли и отчаяния, плачет что-то древнее, что когда-то было живым.

— Твоя мама, — сказал он, и голос его в её голове был тихим, почти нежным, — плакала по любому поводу. Она была такой же чувствительной, как ты. Для нас, абиссаров, не существует слёз, но боль, что просыпается в нас, когда мы теряем самое ценное существо, и самое ценное во всех мирах — это любовь, может погрузить нас в куда большее зверство, чем мы есть сейчас. Я потерял её. И я боялся потерять и вас.

Юмара подняла голову, глядя ему в глаза — глаза халадита, которые уже не казались ей чужими. Она видела в них отражение себя, своей боли, своей надежды.

— Ты не потеряешь нас, — сказала она. — Я здесь. И я никуда не уйду.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как его рука поглаживает её по спине, как её слёзы медленно высыхают на его сероватой коже. В окно заглядывала луна, холодная и равнодушная, и где-то вдалеке шумело море — то самое море, что было её домом, её матерью, её прошлым.

— Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это, — прошептал он. — Прости, что не смог быть рядом.

— Ты здесь, — ответила она. — Ты всегда был здесь.

Они сидели так долго, не говоря ни слова, и в этой тишине, нарушаемой лишь дыханием да шумом моря, было больше смысла, чем в любых словах. А где-то там, далеко от них, в неизвестной пещере, скованный цепями, старый Князь абиссаров смотрел на морскую пену и впервые за долгие годы чувствовал, как внутри него просыпается то, что он считал давно умершим.