Наследие

Глава 1 Трещина

Российская империя. Вятская губерния, посёлок Заречный. 13 июля 2010 года. 23:45.

Дом встретил меня привычной тишиной.

Я провернул ключ в замке, толкнул дверь плечом и едва не споткнулся о порог. После целого дня на заводе ноги гудели так, словно я не за чертежами и станками следил, а разгружал вагоны. Инженерная должность, как выяснилось, от физической усталости не защищала — видимо, эту полезную функцию забыли включить в должностную инструкцию. Рюкзак полетел на пол, ключи привычно заняли своё место на гвоздике в прихожей, а я опустился на старый табурет и прислонился затылком к прохладной стене.

Хорошо.

Хотя бы здесь не было тридцати пяти градусов и Прохора Валерьевича, который весь день уверял нас, что жара — не повод снижать темп производства. По его логике, человеческий организм отличался от станка только тем, что реже требовал смазки.

Для Вятской губернии такая температура была чем-то ненормальным. Воздух на улице будто застыл, нагретый и тяжёлый, а в цехе дышать было ещё труднее.

Я посидел ещё немного, слушая тишину и собираясь с силами, потом всё-таки поднялся и пошёл в душ. Хотелось смыть с себя пот, металлическую пыль и весь сегодняшний день вместе с разговорами о срочном плане, сроках ремонта и нашей великой производственной ответственности, которая почему-то всегда ложилась на тех, кто меньше всего влиял на сроки.

Прохладная вода приятно била по спине, смывая усталость и быстро приводя меня в чувство. Под струями я простоял дольше, чем собирался, и вышел из ванной уже почти человеком. Для полного восстановления требовались ужин, сон и отсутствие начальства хотя бы до утра.

На кухне я сварганил нехитрый ужин из того, что нашлось в холодильнике, и уселся перед телевизором. Готовить что-то серьёзное сил не было. Завтра разберусь. Или послезавтра. Холодильник, в отличие от Прохора Валерьевича, не требовал выполнения плана точно в срок.

По центральному губернскому каналу шли вечерние новости. Молодая дикторша с невозмутимым лицом бодро сообщала:

— По распоряжению Его Сиятельства губернатора Вятской губернии графа Оболенского Алексея Михайловича на промышленных предприятиях вводится сокращённый режим работы…

Я саркастично хмыкнул.

Я так и представил Прохора Валерьевича, который завтра соберёт нас перед сменой и начнёт доказывать, что распоряжение губернатора к нашему заводу не относится. Потому что у нас, разумеется, имеется «суперсовременная вентиляционная система», а значит, рабочим полагалось страдать в полном соответствии с последними достижениями техники.

Она действительно имелась. Где-то. Вероятно, в документах и отчётах. В самом цехе эта система по неизвестной причине не работала уже второй день. Мастера обещали закончить ремонт в течение трёх суток, но никто не уточнял, с какого момента начинать отсчёт. На заводе это была важная тонкость: срок мог оставаться трёхдневным почти неделю.

На завод я устроился совсем недавно. После учёбы в Москве мог остаться в столице, поискать место получше, но после смерти родителей город неожиданно стал слишком шумным и чужим. Меня потянуло обратно. Дом пустовал, за ним требовалось следить, да и Заречный, каким бы тихим он ни был, оставался родным. Здесь хотя бы не приходилось делать вид, что моя жизнь продолжалась так же, как прежде.

Иногда я всё же раздумывал, правильно ли поступил. В Москве остались друзья, знакомые и те самые «полезные связи», о которых преподаватели говорили почти с религиозным почтением. Там было больше возможностей. Здесь — старый дом, завод и слишком много воспоминаний. Но каждый раз, представляя возвращение в столицу, я понимал, что пока не готов снова жить среди людей, которые знали меня до смерти родителей и неизбежно спрашивали, как я держусь. На этот вопрос у меня всё ещё не было достойного ответа.

Я продолжил есть, рассеянно слушая новости.

— Подготовка к празднованию восьмидесятилетия государя императора Александра Четвёртого вступила в завершающую стадию, — ровным голосом сообщила диктор. — Торжественные мероприятия пройдут семнадцатого июля в Санкт-Петербурге и Москве. Его Императорское Величество посетит благодарственный молебен в Казанском соборе, после чего обратится к подданным с ежегодной речью. Прямая трансляция начнётся в двенадцать часов по столичному времени.

Я отломил корку хлеба, заел её ядрёным молодым чесноком и подумал, что в Москве сейчас, наверное, уже не протолкнуться. Перекрытые улицы, проверки, толпы приезжих и праздничные украшения на каждом столбе. Столица умела превращать любое торжество в испытание на выносливость, зато делала это с размахом.

На мгновение вспомнились друзья по учёбе. Особенно Юрка Логинов — вечный заводила, способный превратить в праздник даже поход в военкомат. Перед моим отъездом он устроил целую вечеринку и почти силой вытащил меня из квартиры.

«Не будь занудой, Сём. Ну когда мы ещё увидимся? Нужно как следует тебя проводить», — говорил он, закидывая руку мне на плечо.

Как я мог ему отказать? Мы вместе служили, потом учились в колледже. Юрка был шебутным, шумным и временами невыносимым, но никогда не подводил. Он одним из немногих не пытался подобрать правильные слова после похорон. Просто приезжал, приносил еду и вытаскивал меня из квартиры, когда я слишком надолго оставался один.

Надо будет на днях ему позвонить. Желательно до того, как он сам решит, что я окончательно одичал в Заречном, и приедет проверять лично.

Мысль оборвал резкий треск, похожий на электрический разряд.

Я посмотрел в сторону окна. Сначала решил, что это гром. Даже обрадовался: дождь сейчас пришёлся бы как нельзя кстати. Освежил бы воздух, прибил дорожную пыль и, может быть, хоть немного сбил жару. Заодно дал бы Прохору Валерьевичу новую причину объяснить, почему сырость тоже не повод снижать темп производства.

Старенький вентилятор на столе натужно задребезжал, словно решил высказать собственное мнение. Я покосился на него.

Давно пора было заменить эту древность. Наверное, им пользовались ещё бабушка с дедом, но каждый раз находились дела поважнее. Пока работает — пусть работает. Надёжный инженерный принцип, особенно удобный, когда не хочется тратить деньги. Правда, обычно он действовал ровно до того момента, когда техника окончательно умирала в самый неподходящий день.

За окном снова что-то затрещало.

На этот раз на гром звук уже не походил. Слишком резкий, слишком близкий. Будто где-то рядом коротнуло повреждённый провод. Остатки усталости сразу отступили: пожар в старом деревянном доме бодрил не хуже ведра холодной воды.

Я отложил ложку и прислушался.

Тишина.

Потом ещё один разряд.

Нужно было вставать и проверять. Электрика редко чинилась от пристального взгляда через окно, хотя после рабочего дня хотелось верить именно в такой способ ремонта. Отложив ужин, я вышел во двор.

Жара ударила в лицо плотной стеной. Я несколько секунд постоял на крыльце, пытаясь определить, откуда идёт звук. Треск повторился слева от дома.

Первой мыслью была проводка. Дом старый, хоть я и старался поддерживать его в порядке. Недавно покрасил ставни, подлатал крышу, выкосил траву, но до полной замены электрических проводов руки пока не дошли. Я мысленно перебрал возможные места повреждения: ввод от столба, соединение под карнизом, старая распределительная коробка. Если где-то произошло короткое замыкание, дело могло закончиться пожаром, а старое дерево загорается быстрее, чем составляется акт о причинах происшествия.

Я проверил провод, тянувшийся от ближайшего столба к дому. На вид всё было цело. Ни искр, ни дыма, ни запаха горелой изоляции. Это одновременно успокаивало и раздражало: неисправность, которая честно показывает себя дымом, хотя бы понятно где искать.

Треск раздался снова — за углом.

Я обогнул дом и замер.

Между двумя яблонями, которые посадил ещё дед, висело сияние.

Прямо в воздухе дрожала синяя дымка, а внутри неё серебрилось что-то яркое и текучее. По краям пробегали короткие разряды, разлетаясь тонкими ветвями. Каждый сопровождался тем самым сухим треском.

Несколько секунд я просто смотрел, забыв и про ужин, и про усталость. Инженер во мне требовал оценить размеры, источник энергии и хотя бы понять, на чём эта штука держится. Здравый смысл предлагал сначала отойти подальше. Пока они спорили, тело разумно не делало ничего.

Мозг старательно предлагал нормальные объяснения, но ни одно не подходило. Проводов там не было. Фонаря тоже. От земли сияние не отражалось так, как должно было, а края овала сохраняли почти правильную форму, хотя в воздухе не существовало никакой опоры. Физика, насколько я её понимал, отказывалась участвовать в происходящем и предоставляла разбираться другим специалистам.

Портал.

Я видел такие только в новостях и учебных роликах. Они открывались редко, считались государственной собственностью и могли быть опасны. В школе, колледже и армии нам не раз повторяли порядок действий: не приближаться, предупредить людей, сообщить властям и ждать специалистов СКАМЯ. Инструкции всегда казались избыточно очевидными. Как оказалось, составители неплохо знали человеческую природу.

Всё звучало просто, пока портал не появился у тебя во дворе между дедовыми яблонями. В учебном ролике почему-то не показывали, как человек несколько секунд стоит столбом и пытается решить, не свёл ли его с ума перегрев.

Я невольно сделал шаг ближе.

От сияния тянуло холодом. Совсем слабым, но после удушающей жары он ощущался особенно отчётливо. Синяя дымка медленно вращалась, а серебристая глубина за ней будто пульсировала. Я попытался определить частоту вспышек, но быстро сбился: разряды возникали без заметного ритма. Или ритм был, просто не предназначенный для человеческого глаза.

Нет. Хватит смотреть.

Магического дара у меня не было. Ни у родителей, ни у кого-либо из известных мне предков — тоже. Разбираться с аномалиями должны были скамейщики, а не инженер машиностроительного завода, который ещё десять минут назад спокойно ел чеснок перед телевизором. В моём дипломе, насколько я помнил, отдельного пункта про пространственные разломы не было.

Я развернулся и рванул в дом за телефоном.

Аппарат остался на тумбочке. Схватив его, я набрал короткий номер Службы контроля аномалий и магических явлений. Пока шли гудки, я смотрел в окно. Синие вспышки уже были видны даже отсюда.

Наконец в трубке прозвучал серьёзный, немного безэмоциональный женский голос:

— Служба контроля аномалий и магических явлений. Дежурный оператор Воронцова. Представьтесь и сообщите причину обращения.

— Семён Михайлович… — начал я и запнулся, внезапно почувствовав себя полным идиотом. Сообщить официальной службе, что между яблонями висит невозможная светящаяся штука, оказалось сложнее, чем представлялось на инструктаже. — Тут у меня во дворе что-то появилось. Похоже на портал.

— Назовите фамилию и точный адрес.

Голос женщины оставался спокойным и деловитым. Видимо, люди звонили ей с порталами во дворе каждый день. Или она просто хорошо умела делать вид, что заявление «у меня между яблонями открылся разлом пространства» не заслуживает даже удивлённого вдоха.

— Семён Михайлович Вершинин. Посёлок Заречный, улица Лесная, дом семнадцать.

— Что именно вы наблюдаете?

Я снова посмотрел в окно.

— Между яблонями висит синяя дымка. Внутри неё что-то светится и постоянно искрит.

На другом конце линии ненадолго повисла тишина. Я слышал скрип старого вентилятора и голос диктора из телевизора. Такое обычное звуковое сопровождение для совершенно ненормального вечера. От этого происходящее казалось ещё нелепее: император готовился к юбилею, вентилятор — к окончательной смерти, а у меня во дворе медленно нарушались законы мироздания.

— Вы уверены, что это не электрический разряд или повреждение проводов? — спросила оператор.

— Сначала я тоже так подумал. Но там никаких проводов нет. Эта штука висит прямо в воздухе и, кажется, становится больше.

Последние слова я произнёс медленнее.

Она действительно становилась больше. Или мне только казалось? Я мысленно сравнил овал с расстоянием между стволами и понял, что нет: нижний край опустился, а верхний поднялся примерно на ладонь. Значит, портал рос. Очень хотелось ошибиться в собственных измерениях, но привычка оценивать размеры на глаз обычно меня не подводила.

— Вы употребляли сегодня алкоголь, зелья или вещества, способные вызвать помутнение сознания?

— Нет! — возмутился я. — Я только с завода вернулся. Ужинал и смотрел телевизор, когда услышал треск.

Прекрасно. Во дворе открылась неизвестная аномалия, а меня проверяли на пьянство. С другой стороны, если бы я сидел на её месте, вопрос тоже задал бы. Возможно, даже первым.

— Пожалуйста, не волнуйтесь. Это стандартные вопросы. Магическим даром обладаете?

Я глубоко вдохнул. Женщина не была виновата. Наверняка ей полагалось задавать всё по инструкции, а срываться на оператора было глупо. К тому же спокойный голос в трубке оставался единственной частью происходящего, которая вела себя предсказуемо.

— Нет, — ответил я уже спокойнее.

— К объекту приближались?

Я посмотрел в сторону двора и поморщился.

— Ну… метров на пять, наверное.

Голос оператора сразу стал строже. В её спокойствии впервые послышалось напряжение.

— Немедленно отойдите на расстояние не менее пятидесяти метров. Не пытайтесь прикоснуться к объекту, бросать в него предметы или проходить внутрь.

— Я и не собирался туда лезть.

Хотя, если честно, несколько секунд назад я подошёл ближе именно потому, что хотел рассмотреть портал. Хорошо хоть хватило ума не протянуть руку. Любопытство у инженера — профессиональное качество, пока оно не пытается убить своего владельца.

— Цвет свечения синий?

— Да. Синий, местами почти серебристый.

— По краям наблюдаются разряды?

Я подошёл к окну. Даже из дома было видно, как вспышки бегут по овальной границе.

— Да. Они проходят по всей кромке. Ещё оттуда идёт какой-то гул.

Я только сейчас его заметил. Низкий, почти неслышный звук скорее чувствовался грудью, чем воспринимался ушами. Он не был похож ни на работу трансформатора, ни на вибрацию тяжёлого оборудования. От этого становилось особенно неприятно: знакомый шум можно хотя бы мысленно разобрать на причины.

В трубке снова стало тихо. Затем раздался быстрый стук клавиш — оператор что-то печатала.

— Температура возле объекта изменилась?

— Не знаю. Но во дворе стало как будто прохладнее.

— Животные поблизости есть? Собаки, кошки, домашний скот?

Я прислушался.

Тишина и правда была странной. Обычно соседский пёс лаял на каждого прохожего, на машины, на птиц и, подозреваю, просто для удовольствия. Сейчас его не было слышно. Если даже он решил, что происходящее не заслуживает приближения, стоило прислушаться к более развитому инстинкту самосохранения.

— Нет. Хотя обычно соседский пёс лает на каждый шорох. А сейчас вообще тишина.

— Семён Михайлович, слушайте внимательно. Ваше сообщение зарегистрировано как вероятное пространственное аномальное явление. К вам направлена оперативная группа губернского управления СКАМЯ.

Напряжение в плечах немного ослабло.

Хорошо. Теперь это была проблема специалистов. Мне оставалось не совершить ничего особенно глупого до их приезда. Задача выглядела посильной, хотя последние несколько минут уже давали основания сомневаться.

— И долго их ждать?

— Ближайшая группа прибудет ориентировочно через двадцать минут. До её приезда отойдите от объекта, предупредите соседей и не позволяйте никому приближаться к вашему участку.

— Хорошо.

Двадцать минут. Не так много. Обычные двадцать минут я легко потратил бы на ужин или бессмысленное переключение каналов. Рядом с растущим порталом каждая из них заранее казалась подозрительно длинной.

Оператор продолжила всё тем же деловитым тоном:

— Наблюдайте за объектом только из безопасного места. Если он начнёт увеличиваться, менять цвет или если из него появится живое существо, немедленно сообщите нам.

Живое существо.

Я невольно посмотрел в окно. В армии ходили слухи о портальных тварях, которых оперативные группы уничтожали ещё до того, как сведения попадали в новости. Нам тогда рассказывали самые разные истории — от огромных насекомых до существ, способных пробивать броню. Большую часть я считал солдатскими байками: в казарме любое неизвестное животное за два пересказа вырастало до размеров грузовика и начинало плеваться кислотой.

До сегодняшнего вечера.

— Понял.

— Повторите основные указания.

Ну конечно. Проверка, не впал ли гражданин в панику и способен ли выполнять простые команды. Судя по тому, что я всё ещё стоял слишком близко к окну и разглядывал портал, сомнения оператора были не совсем беспочвенными.

— Отойти от портала, никого к нему не подпускать, предупредить соседей и позвонить вам, если что-то изменится.

— Верно. Группа уже выехала. Будьте осторожны, Семён Михайлович.

Связь прервалась.

Несколько секунд я стоял посреди комнаты, сжимая телефон. Из телевизора по-прежнему доносились новости, вентилятор скрипел, на столе остывал недоеденный ужин. Я вдруг особенно ясно понял, насколько быстро обычный вечер перестал принадлежать мне. Ещё недавно я выбирал между душем и едой, а теперь должен был эвакуировать соседей и следить, не полезет ли из моего огорода бронированная тварь.

А за окном трещал портал.

Слова оператора о живом существе не выходили из головы.

Нужно было предупредить соседей. В первую очередь — ближайшие дома. Потом отойти подальше и ждать СКАМЯ. Всё просто, разумно и подробно объяснено. Оставалось только выполнить инструкцию, не добавляя в неё пункт «ещё раз подойти к порталу из любопытства».

Я уже направился к двери, но возле порога остановился.

Любопытство оказалось сильнее. Или глупость. В тот момент разница между ними была скорее вопросом формулировки.

Я прекрасно понимал, что поступаю глупо. Более того, мне только что ясно приказали держаться на расстоянии не менее пятидесяти метров. Но ноги сами понесли меня за дом — будто нужно было убедиться, что портал всё ещё там и мне не привиделось всё от жары. Разум напоминал о протоколе. Другая часть сознания возражала, что человек имеет право посмотреть, как именно его собственный двор превращается в место происшествия государственного масштаба.

Он был там.

И стал заметно больше.

Сияющий овал почти достигал верхних ветвей яблонь. Синяя дымка уплотнилась, серебристая поверхность дрожала мелкой рябью, а трава под ней пригнулась к земле, словно на неё давило что-то невидимое.

Я остановился дальше, чем в первый раз, но всё равно слишком близко. Метров двадцать, не больше. До предписанных пятидесяти не хватало сущей мелочи — примерно тридцати метров здравого смысла.

Во дворе стало холодно.

Не прохладно — холодно. Жара исчезла так резко, будто кто-то открыл дверь в зимнюю ночь. По рукам побежали мурашки. Я выдохнул и увидел перед лицом облачко пара.

В июле. После тридцати пятиградусной жары.

Вот теперь мне стало по-настоящему не по себе. Не отвлечённо, как при чтении инструкций, а очень конкретно: с неприятной пустотой под рёбрами и запоздалым пониманием, что между мной и неизвестной аномалией нет ни стены, ни защитного костюма, ни хотя бы человека, который знает, что делать.

Я ещё с минуту смотрел на портал, не в силах отвести взгляд. В серебристой глубине что-то двигалось — или лишь казалось движением. Я попытался убедить себя, что это обычная рябь, игра света, оптический эффект. Получалось плохо. Низкий гул усилился и отдавался где-то внутри грудной клетки, словно портал работал на частоте, которую тело понимало лучше разума.

Хватит.

Я заставил себя отвернуться и направился к ближайшему дому. Соседей нужно было предупредить, пока кто-нибудь другой не заметил сияние и не повторил мой блестящий эксперимент с нарушением техники безопасности.

Я успел сделать несколько шагов, когда гул за спиной изменился. Он не стал громче — выровнялся, сделался низким и устойчивым, словно огромная машина наконец набрала рабочие обороты.

Инженер во мне отметил это с профессиональным интересом. Всё остальное предложило инженеру заткнуться и идти быстрее.

Я послушался. Впервые за вечер — разумного совета.

Глава 2 Рождение

Город Н., Россия. Полночь.

Ника

Тихий город спал.

Лёгкий ветер бродил между пятиэтажками, шуршал листвой и шевелил занавески в открытых окнах. Где-то во дворе надрывалась собака, добросовестно облаивая темноту. Изредка по дальней улице проезжала машина, и звук шин на несколько секунд нарушал сонную тишину.

В одной из квартир на пятом этаже тишина была совсем другой.

Ника металась по кровати, судорожно вцепившись пальцами в простыню. Рот был раскрыт в крике, но из горла не вырывалось ни звука. Будто кто-то перерезал саму возможность позвать на помощь.

Боль не приходила волнами — она была везде. Жгла под кожей, ломала кости, выкручивала суставы. Казалось, тело решило разобрать себя на части, не поставив хозяйку в известность.

Ника попыталась дотянуться до телефона на тумбочке. Рука дрогнула, пальцы скользнули по краю матраса и бессильно упали. До аппарата оставалось меньше полуметра. Расстояние, которое сейчас казалось непреодолимым.

Из пор выступала чёрная липкая жидкость. Она стекала по вискам, забивалась в волосы и пропитывала простыню. В комнате быстро распространился тяжёлый, сладковато-гнилой запах.

Ника всхлипнула и провела ладонью по голове.

Пальцы наткнулись на голую кожу.

Волосы лежали на подушке тёмными прядями.

Паника вспыхнула ярче боли. Ника снова попыталась закричать, но горло только болезненно дёрнулось. Дёсны пронзило так, что перед глазами потемнело. Что-то твёрдое коснулось языка.

Она выплюнула на ладонь зуб.

Потом второй.

«Я умираю».

Мысль возникла удивительно спокойно. Наверное, страх тоже имел предел, после которого переставал помещаться внутри.

Ника вспомнила мать. Брата. Работу, на которую собиралась выйти в понедельник. Невымытую кружку в раковине и сообщение подруге, на которое так и не ответила. Всё это было до смешного обычным и потому особенно страшным.

Ещё один приступ скрутил тело. Ника подтянула колени к груди, захлёбываясь беззвучным плачем. Ей хотелось только одного — чтобы боль прекратилась. Неважно как.

За стеной кто-то перевернулся на кровати. Внизу хлопнула дверь подъезда. Собака во дворе продолжала лаять.

Мир жил своей жизнью и не замечал, как в тёмной комнате на пятом этаже человек рассыпался на части.

Ника дёрнулась в последний раз и затихла.

Сознание провалилось в темноту.

На кровати осталось иссохшее тело — почти скелет, обтянутый сероватой кожей. Простыня сбилась под ногами и насквозь пропиталась чёрной жижей. На подушке лежали волосы, рядом тускло белели выпавшие зубы.

В квартире стало тихо.

А затем что-то изменилось.

Сначала по телу прошла едва заметная дрожь. Потом под кожей вспыхнул мягкий серебристый свет.

Он двигался от груди к рукам и ногам, заполняя пустоту. Кости будто наливались жизнью, поверх них нарастали мышцы. Кожа разгладилась, болезненная серость исчезла. На голове пробился тёмный пушок и за несколько минут превратился в короткие мягкие волосы.

Дёсны затянулись. На месте выпавших зубов появились новые — ровные, белые, слишком идеальные.

Ника глубоко вдохнула.

Впервые за ночь её лицо расслабилось. Она повернулась на бок, словно ничего не произошло, и провалилась в спокойный сон.

К утру ветер стих. Собака больше не лаяла. На карнизе спорили воробьи, а через неплотно задёрнутые шторы в спальню пробрался солнечный луч.

Он добрался до кровати и коснулся лица Ники.

Она поморщилась.

Свет резал глаза даже сквозь веки. Во рту стоял странный металлический привкус, в нос бил отвратительный запах. Тело казалось непривычно лёгким, словно за ночь из него вынули всё лишнее.

Ника открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела в потолок и не понимала, почему спальня выглядит такой чёткой. Каждая трещинка в побелке, пылинка на плафоне, тонкая паутинка в углу — всё будто приблизилось.

Потом она почувствовала липкую простыню под спиной.

Ночные воспоминания вернулись разом.

Ника резко села.

Комната качнулась. На подушке темнели спутанные волосы, простыня была покрыта засохшими чёрными разводами. На ней самой пижама висела рваными лоскутами.

— Нет…

Голос прозвучал хрипло, но он был. Ника прижала ладонь к горлу, потом к голове.

Под пальцами оказался короткий ёжик.

Она вскочила с кровати и едва не упала: ноги сработали слишком резко. Сделав два шага, Ника вылетела в коридор и остановилась напротив зеркала.

Из отражения на неё смотрела незнакомка.

Худая до болезненности. С огромными голубыми глазами на осунувшемся лице. С короткими волосами и кожей, покрытой чёрными потёками.

Ника медленно подняла руку.

Незнакомка повторила движение.

— Это не я.

Слова прозвучали слишком тихо.

Она провела пальцами по щеке. За ними осталась тёмная полоса. Запах ударил сильнее, и желудок болезненно сжался.

Паника накрыла мгновенно.

Ника бросилась в ванную, задела плечом дверной косяк, едва не сорвала кран и встала под воду прямо в остатках пижамы. Только через несколько секунд она поняла, что одежда мешает, сорвала с себя мокрые тряпки и отбросила их в угол.

Чёрная жижа стекала к сливу густыми полосами.

Ника тёрла кожу мочалкой до красноты. Потом ещё сильнее, будто могла стереть не грязь, а всю ночь. Вода то становилась прозрачной, то снова темнела, когда она проводила мочалкой по волосам или спине.

— Что со мной? Что со мной происходит?

Ответа не было.

Она ощупала рот и замерла.

Все зубы были на месте.

Ника провела по ним языком. Ни пломб, ни неровностей, ни знакомого острого края на нижнем резце. Зубы ощущались чужими — слишком гладкими и правильными.

Её затошнило.

Она выключила душ, опустилась на дно ванны и обхватила себя руками. Сердце билось быстро, но ровно. Ничего не болело. Ни слабости, ни ломоты, ни жара.

После ночи, которую невозможно было пережить, она чувствовала себя пугающе здоровой.

«Нужно вызвать скорую».

Мысль была разумной. Единственно разумной.

Ника представила врачей, анализы, больничную палату. Представила, как рассказывает незнакомому человеку про выпавшие зубы, волосы и чёрную жижу. Как её просят повторить. Как вызывают психиатра. Или, что ещё хуже, не вызывают — потому что находят в её крови что-то невозможное.

Внутри всё похолодело.

А если её не отпустят? Если решат, что она заразна? Опасна? Если позвонят родным раньше, чем она сама поймёт, что произошло?

Телефон зазвонил в спальне.

Ника вздрогнула так сильно, что ударилась локтем о бортик.

Звонок не прекращался.

Она выбралась из ванны, наспех обернулась полотенцем и побежала в комнату, оставляя мокрые следы. На экране высветилось: «Мама».

Разумеется.

По субботам мать звонила с утра, а потом могла заявиться без предупреждения — с пирогом, банкой солений и твёрдым убеждением, что взрослая дочь без надзора непременно погибнет от голода.

Ника смотрела на экран, пока звонок почти не оборвался. Потом всё-таки ответила.

— Алло?

— Ника, ты спала? Голос какой-то странный.

Она быстро прочистила горло.

— Только проснулась.

— Я думала к тебе в следующие выходные заехать. У меня как раз будет время, пирог испеку…

— Не надо!

Слишком резко.

На другом конце повисла тишина.

Ника закрыла глаза.

— То есть… Мам, у меня гости будут. Я вчера забыла сказать.

— Какие гости с утра?

— Не с утра. Позже. Мы… собирались посидеть.

— Ты заболела?

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

В зеркале напротив кровати стояла худая девушка с мокрым ёжиком волос, завернутая в полотенце. Уверенность выглядела особенно убедительно.

Мать ещё несколько минут расспрашивала, кто придёт и почему Ника не предупредила заранее. Пришлось врать на ходу. С каждым ответом становилось только хуже, но в конце концов мать согласилась приехать в следующие выходные.

— Хорошо. Но вечером позвони.

— Позвоню.

— И поешь нормально.

— Обязательно.

Связь прервалась.

Ника опустила телефон.

Ей хотелось разрыдаться от облегчения и стыда одновременно. Она никогда не любила врать матери. Особенно так легко.

Но мысль о том, что дверь сейчас откроется и мать увидит спальню, перечёркивала угрызения совести.

Нужно было убрать следы.

Эта простая цель помогла собраться.

Ника натянула свободные шорты и футболку. Одежда повисла на ней, будто была чужой. Раньше футболка мягко облегала бока, теперь ткань собиралась складками, а пояс шорт пришлось затянуть до предела.

Она отвернулась от зеркала.

Сначала собрала остатки пижамы и волосы в два плотных пакета. Выпавших зубов на подушке не оказалось. Ника перерыла складки простыни, заглянула под кровать, но не нашла ни одного.

Это пугало сильнее, чем должно было.

Матрас был безнадёжно испорчен. Чёрная жидкость пропитала ткань почти насквозь, а запах не исчезал даже после открытого окна.

Ника принялась за уборку.

Она двигалась быстро — слишком быстро. Ведро с водой показалось почти невесомым. Шкаф, который раньше приходилось отодвигать, упираясь плечом, сдвинулся от одного толчка.

Ника замерла, глядя на него.

— Прекрасно.

Собственный голос звучал нервно.

— Волосы выпали, зубы заменились, теперь ещё и мебель боится. Осталось научиться летать — и можно увольняться.

Шутка не помогла.

Она вернула шкаф на место и продолжила убирать. Работа удерживала мысли в узких, понятных рамках: налить воду, отжать тряпку, вытереть пол. Не думать о больнице. Не смотреть в зеркало. Не задаваться вопросом, кем она проснулась.

Через час квартира блестела так, как не блестела даже перед Новым годом. Ника стояла посреди комнаты, тяжело дыша скорее от напряжения, чем от усталости.

Спина не болела.

Руки не дрожали.

Она вообще не устала.

Это было неправильно.

Ника снова посмотрела на матрас. Оставить его в квартире было нельзя. Выносить одной — тоже. Даже если она теперь могла поднять его, встречаться с соседями в таком виде не хотелось.

Позвонить брату она не решилась. Он приехал бы через двадцать минут, потребовал объяснений и, скорее всего, сам отвёз её в больницу.

Ника нашла в интернете службу вывоза старой мебели.

Разговаривая с диспетчером, она всё равно время от времени косилась на дверь. Мать обещала приехать только в следующие выходные, но после сегодняшнего утра Нике уже трудно было доверять даже самым обычным планам. Грузчики обещали быть через два часа.

Два часа.

За это время нужно было придумать, почему матрас выглядит так, словно на нём разложилось что-то очень несчастное.

Ника прошла в большую комнату и увидела на полке банку чёрной акриловой краски.

Решение было глупым.

Но всё остальное выглядело ещё глупее.

Она вернулась в спальню, открыла банку и вылила краску на самые заметные пятна. Резкий химический запах смешался с остатками вони.

Ника поморщилась.

— Художник года.

На этот раз усмешка получилась почти настоящей.

В животе тихо заурчало.

Только сейчас она поняла, что с вечера ничего не ела.

На кухне Ника поставила вариться макароны и нарезала салат. Простые движения успокаивали. Вода кипела, нож стучал по доске, за окном кто-то заводил машину.

Потом звук мотора стал невыносимо громким.

Ника поморщилась и закрыла окно.

Не помогло.

Где-то во дворе ребёнок заплакал. В соседней квартире задвинули стул и закипел чайник. В трубах побежала вода. В подъезде хлопнула входная дверь, а затем кто-то начал подниматься по лестнице. Каждый тяжёлый шаг отдавался в черепе, будто человек ступал прямо по её нервам.

Нож выпал из пальцев и звякнул о стол.

Ника зажала уши ладонями.

Звуки не исчезли.

Наоборот, будто стали ещё ближе.

Она слышала разговор прохожих под окнами. Женщина жаловалась на цены. Мужчина отвечал, что в соседнем магазине дешевле. Из магазина во дворе доносился писк кассы, шелест пакетов, звон монет.

За стеной соседка разговаривала по телефону и одновременно мешала ложкой что-то в кастрюле.

Ника слышала её дыхание.

Сердце ударило в рёбра.

Гул мира нарастал. Сотни звуков наслаивались друг на друга: голоса, шаги, вода, телевизоры, машины, птицы. Всё сразу. Всё слишком близко.

— Хватит.

Она закрыла глаза и прижалась спиной к кухонному шкафу.

— Пожалуйста, хватит.

Паника сжимала грудь. Ника пыталась дышать медленно, но слышала собственное сердце так отчётливо, будто оно билось прямо возле уха.

«Это не настоящее. Я просто схожу с ума».

Мысль показалась почти утешительной. Безумие хотя бы существовало в медицинских справочниках.

Ника сосредоточилась на одном звуке — тихом тиканье часов над дверью.

Тик.

Так.

Всё остальное попыталась оттолкнуть.

Сначала ничего не вышло. Потом шум чуть отдалился. Голоса превратились в гул, шаги исчезли, вода в трубах стала почти неслышной.

Ника осторожно убрала руки от ушей.

Тишина вернулась.

Не настоящая — обычная городская тишина, полная далёких звуков, которые больше не резали сознание.

Она несколько минут стояла неподвижно.

Потом снова сосредоточилась на магазине.

Писк кассы вернулся. Чётко и близко.

Ника мысленно отстранилась — и звук исчез.

Она повторила ещё раз.

Получилось.

Это было невероятно.

И ужасно.

Ника села за стол, но есть уже не хотелось. Макароны остывали, салат оставался нетронутым.

Ей нужно было увидеть себя.

По-настоящему.

Она подошла к зеркалу в большой комнате.

Отражение снова заставило остановиться.

Лицо оставалось её — овальное, знакомое. Но пухлые щёки исчезли, открыв высокие скулы. Подбородок стал аккуратнее, губы ярче. Брови выглядели так, словно над ними час работал мастер. Кожа была гладкой до неестественности.

Ника наклонилась ближе.

Ни одной поры.

Ни одного воспаления.

Даже маленький шрам у подбородка, оставшийся после детского падения, исчез.

— Нет.

Она провела пальцем по месту, где должен был быть шрам.

Потом посмотрела на волосы. Утром они едва прикрывали кожу, теперь короткий ёжик стал заметно гуще.

Они росли.

Прямо сейчас.

Ника отшатнулась от зеркала.

Взгляд случайно упал на календарь на противоположной стене.

Она прочитала мелкие цифры без очков.

Замерла.

Очки лежали на тумбочке в спальне.

Зрение у неё было минус три. Без очков лица прохожих за окном превращались в пятна, а надписи расплывались уже на расстоянии вытянутой руки.

Теперь она видела каждую цифру.

Ника медленно вышла на балкон.

Мир обрушился на неё резкостью.

На противоположном доме были видны трещины между кирпичами. На антенне сидела муха. В окне пятого этажа женщина поправляла занавеску. Далеко за дворами блестела вывеска аптеки, и Ника без труда прочитала режим работы.

Она вцепилась пальцами в перила.

До этого момента ещё можно было притворяться. Списывать ночь на кошмар, худобу — на болезнь, зубы — на ошибку памяти. Но зрение не оставляло лазейки.

С ней действительно что-то произошло.

И она не знала, закончилось ли это.

Слёзы хлынули внезапно.

Ника опустилась на пол балкона, прижав ладони к лицу. Её трясло. Она плакала громко, некрасиво, задыхаясь и вытирая нос краем футболки.

Страшно было не только из-за тела.

Страшно было потерять себя.

Вдруг изменения продолжатся? Вдруг завтра она снова посмотрит в зеркало и не узнает лицо? Вдруг сверхслух усилится, и она больше никогда не сможет находиться среди людей? Вдруг мать обнимет её и поймёт, что держит не дочь, а что-то, что только выглядит как Ника?

И почему-то между этими мыслями настойчиво лезла самая нелепая.

Как выйти на работу в понедельник.

Что сказать коллегам? «Доброе утро, я за выходные сбросила пятнадцать килограммов, отрастила новые зубы и починила зрение. У кого-нибудь есть отчёт за пятницу?»

Ника всхлипнула и неожиданно рассмеялась.

Смех тут же снова превратился в плач.

В книгах герои после пробуждения сил обычно смотрели в зеркало, восхищались идеальным телом и немедленно отправлялись покорять мир. Никто не сидел на балконном полу, размазывая по лицу слёзы и сопли.

Возможно, авторы просто пропускали эту часть.

Домофон взорвался резким звонком.

Ника вскрикнула и ударилась затылком о стену.

Звонок повторился.

Грузчики.

Она вытерла лицо, вскочила и бросилась в ванную. Умылась холодной водой, натянула свободную кофту поверх футболки и несколько раз глубоко вдохнула.

В зеркале всё равно стояла девушка, пережившая нервный срыв.

— Отлично. Максимально естественно.

Ника нажала кнопку домофона.

Через несколько минут снизу донеслись тяжёлые шаги. Мужчины поднимались пешком на пятый этаж, останавливаясь на площадках, и Ника слышала каждый их вдох ещё до того, как они позвонили в дверь.

На лестничной площадке стояли двое мужчин. Старшему было около сорока, молодой выглядел едва старше студента.

— Добрый день. Матрас вывозить?

— Да. Проходите. Можете не разуваться.

Собственный голос показался Нике слишком звонким. Она отступила в сторону, стараясь не смотреть мужчинам прямо в глаза.

В спальне старший грузчик остановился.

— Ничего себе. А что с ним случилось?

Вопрос был ожидаемым. Ответ Ника репетировала два часа.

И всё равно на секунду забыла все слова.

— Краска, — сказала она наконец. — Чёрный акрил. Банка упала.

Мужчина втянул носом воздух.

— Пахнет странно.

Сердце Ники пропустило удар.

Молодой грузчик шагнул ближе к матрасу.

— Может, там ещё что-то пролили?

— Растворитель.

Слово вырвалось само.

— Я пыталась отмыть.

Теперь объяснение звучало ещё хуже.

Ника почувствовала, как ладони стали влажными. В голове уже возникла картина: мужчины отказываются трогать матрас, звонят диспетчеру, кто-нибудь вызывает полицию из-за подозрительных пятен.

Старший поднял взгляд.

И встретился с ней глазами.

На мгновение его лицо стало пустым. Напряжение исчезло, брови разгладились.

— Бывает, — произнёс он неожиданно мягко. — Серёга, бери с той стороны.

Ника замерла.

Молодой хотел что-то сказать, но тоже посмотрел на неё и осёкся.

— Да… конечно.

Они взялись за матрас.

Ника отступила к стене.

Это было неправильно.

Не просто вежливость. Не сочувствие. Что-то в их реакции изменилось слишком резко.

Пока мужчины выносили матрас, она старалась не встречаться с ними взглядом. Но молодой постоянно оборачивался. Не с обычным любопытством — почти заворожённо.

На лестничной площадке старший назвал номер для перевода. Ника отправила деньги, не поднимая глаз от экрана.

— Получил, — сказал он. — Если ещё что-то понадобится, звоните.

— Спасибо.

Молодой продолжал смотреть.

Старший толкнул его локтем.

— Пошли.

Когда шаги стихли этажом ниже, Ника захлопнула дверь и повернула замок.

Потом второй.

И только после этого позволила себе выдохнуть.

Спальня без матраса выглядела пустой и непривычной. На полу остались несколько чёрных капель. Ника быстро вытерла их, завязала пакеты с пижамой и волосами ещё одним узлом и спрятала на балконе.

В квартире наконец не осталось ничего, что сразу выдавало ночной кошмар.

Кроме неё самой.

Ника села на диван и несколько минут смотрела в выключенный телевизор.

Ей хотелось позвонить кому-нибудь. Маме. Брату. Подруге. Просто услышать знакомый голос и сказать правду.

Но что именно сказать?

«Кажется, я умерла ночью, а утром стала другой»?

Телефон лежал в ладони тяжёлым бесполезным предметом.

Чтобы не сорваться и не набрать первый попавшийся номер, Ника открыла сайт мебельного магазина. Новый матрас был понятной проблемой. У него имелись размеры, цена и срок доставки.

Через несколько минут выяснилось, что размеров кровати она не знает.

Рулетка нашлась в шкафу под коробкой с новогодними игрушками. Ника измерила основание, записала цифры и вернулась на диван.

Обычные действия понемногу возвращали ощущение контроля.

Она выбрала матрас, оформила доставку на следующий день и отложила телефон.

Экран погас.

В чёрном стекле отразилось её лицо.

Ника машинально провела рукой по волосам и замерла.

Утром они едва покрывали голову коротким пушком. Теперь мягкие пряди уже касались ушей.

Она схватила телефон и открыла фотографию, сделанную несколько месяцев назад. Потом посмотрела на своё отражение. Сомнений не осталось: изменились не только вес, кожа и глаза. Даже черты лица продолжали понемногу меняться, становясь тоньше и правильнее.

Сердце заколотилось быстрее.

Весь день Ника убеждала себя, что страшная ночь закончилась. Что утром она проснулась уже после превращения и теперь ей остаётся лишь привыкнуть к последствиям.

Но последствия не росли на глазах.

Она медленно подошла к зеркалу. Отражение смотрело прямо на неё яркими голубыми глазами. На мгновение по краю радужки скользнул серебристый отблеск.

Ника резко моргнула.

Свет исчез, но легче не стало.

Сверхъестественный слух, слишком быстро отрастающие волосы, странная реакция грузчиков… Всё это было не следами произошедшего.

Процесс продолжался.

За окном медленно сгущались сумерки. В стёклах соседних домов один за другим загорался свет.

Ника посмотрела на часы и почувствовала, как по спине прошёл холодок. До ночи оставалось всего несколько часов.

Рано или поздно ей придётся лечь спать.

После минувшей ночи сон больше не казался отдыхом.

Ника опустилась на диван, подтянула колени к груди и долго смотрела на темнеющее окно.

Впервые в жизни она боялась не проснуться — и ещё сильнее боялась проснуться снова другой.

Глава 3 Новое начало

Россия, город Н. Суббота, 23:18.

Ника сидела на разложенном диване и смотрела на часы.

Секундная стрелка двигалась с издевательской неторопливостью. В квартире горел свет во всех комнатах, а на кухне остывала вторая чашка кофе. Телевизор тихо бормотал почти неслышным фоном: Ника специально убавила звук, чтобы поздним вечером не беспокоить соседей. Окно было открыто настежь, хотя воздух уже стал прохладным.

Она делала всё, чтобы не уснуть.

После вчерашней ночи сон перестал быть безобидным провалом между двумя днями. Стоило закрыть глаза, и память услужливо возвращала боль, выпавшие зубы, волосы на подушке и собственное иссохшее тело, которое она увидела утром в зеркале.

Ника провела ладонью по голове. Мягкие пряди уже касались ушей. Утром там был только короткий пушок.

Изменения продолжались.

Она пыталась убедить себя, что за несколько часов ничего страшного не произошло. Сердце билось ровно. Кожа оставалась чистой. Новые зубы не шатались. Серебристый отблеск в глазах больше не появлялся.

Но тело уже один раз изменилось без её разрешения. Почему оно должно было остановиться только потому, что Нике так хотелось?

На журнальном столике лежал блокнот. На первой странице она крупно написала:

«Если утром я не буду собой, значит, это началось во сне».

Под записью стояло время. Рядом лежал телефон с включённой камерой. Ника установила его так, чтобы в кадр попадал весь диван.

План был сомнительным, зато другого не имелось.

Она снова посмотрела на часы.

23:20.

В соседней квартире кто-то закрыл шкаф. Двумя этажами ниже заплакал ребёнок. В подъезде хлопнула дверь, и по лестнице медленно поднялись шаги. Благодаря новому слуху дом больше не казался тихим — он жил вокруг неё сотнями чужих звуков.

Раньше это раздражало. Сейчас помогало не чувствовать себя одинокой.

Ника взяла чашку и сделала глоток. Кофе был холодным и горьким.

— Великолепно, — пробормотала она. — Если превращение меня не добьёт, это сделает третья кружка.

Шутка прозвучала неубедительно.

Она поднялась и прошлась по комнате. Потом ещё раз. Заглянула в ванную, проверила отражение, вернулась к дивану. Пальцы дрожали, хотя в квартире было тепло.

Около полуночи веки начали тяжелеть.

Телевизор продолжал тихо говорить о погоде, но Ника поймала себя на том, что уже не понимает ни слова. Фразы распадались на отдельные звуки, а между ними проваливались длинные тёмные паузы.

Она ущипнула себя за запястье.

Боль помогла ненадолго.

Гудение появилось почти незаметно.

Сначала Ника решила, что шумит старый холодильник. Потом звук стал глубже и словно переместился внутрь головы. Он не давил на уши — тянул сознание вниз, за собой.

Ника резко выпрямилась.

— Нет.

Она схватила телефон. Хотела позвонить брату, матери, кому угодно, лишь бы услышать человеческий голос. Пальцы коснулись экрана, но рука внезапно стала тяжёлой.

Комната поплыла.

Свет лампы растянулся золотой полосой. Стены отдалились, будто квартира проваливалась от неё в темноту.

Ника вцепилась в край дивана.

— Я не хочу…

Гудение стало громче.

На мгновение ей показалось, что тело осталось лежать на диване, а сама она сорвалась куда-то вниз. Перед глазами вспыхнули звёзды. Мимо пронеслись огромные тёмные шары, окружённые светящимися кольцами. Пространство вытянулось в длинный тоннель.

Ника закричала, но голос утонул в гуле.

* * *

Она упала на колени.

Ладони погрузились в густую прохладную траву. В лицо ударил запах земли, цветов и чего-то терпкого, незнакомого.

Гудение оборвалось.

Наступившая тишина оглушила сильнее шума.

Ника несколько раз судорожно вдохнула и подняла голову.

Квартиры не было.

На ней была та же одежда, в которой она уснула: домашняя футболка и мягкие шорты. Даже ткань ощущалась знакомой, словно Ника не переместилась в другой мир, а просто встала с дивана и каким-то невозможным образом оказалась посреди бескрайнего луга.

Эта обыденная деталь немного успокаивала. По крайней мере, хоть что-то здесь оставалось прежним.

Вокруг простирался зелёный луг. Трава доходила почти до колен и волнами уходила к далёкому горизонту. Небо казалось неправдоподобно высоким и ярким. По нему медленно плыли длинные белые облака, а солнце светило мягко, без привычного городского марева.

Ника замерла, боясь пошевелиться.

Это было слишком настоящим.

Ветер касался лица. Стебли щекотали ладони. Где-то в траве стрекотало насекомое. Она слышала даже шорох крошечных лапок под землёй.

Ника резко оглянулась, будто диван мог находиться у неё за спиной.

Только поле.

— Проснись, — приказала она себе.

Ничего не произошло.

Она ущипнула кожу на руке.

Было больно.

Паника поднялась мгновенно. Ника вскочила, сделала шаг и пошатнулась. За спиной что-то тяжёлое потянуло её назад.

Она застыла.

Медленно повернула голову.

В поле зрения попал край большого серебристого крыла.

На несколько секунд Ника перестала дышать.

— Только не снова.

Она дёрнулась, пытаясь увидеть спину, и крыло распахнулось само. Второе отозвалось тем же движением. Воздух хлестнул по траве, пригибая её широким кругом.

Ника вскрикнула и едва удержалась на ногах.

Крылья росли прямо из области лопаток. Огромные, почти в два её роста, покрытые плотными серебристо-белыми перьями. Они не выглядели прикреплёнными или чужими. Мышцы у основания напрягались вместе с её плечами, и каждое перо ощущалось отдельным прикосновением ветра.

Она осторожно коснулась ближайшего крыла.

Пальцы скользнули по гладким жёстким перьям.

Ника потянула одно из них.

Боль пронзила спину.

— Ай!

Крыло резко сложилось, едва не сбив её с ног.

Ника прижала руку ко рту. Хотелось плакать, кричать и смеяться от абсурдности происходящего одновременно.

Вчера она в шутку сказала, что осталось научиться летать.

Мир, похоже, не понимал иронии.

Она ощупала лицо, волосы, руки. Всё казалось знакомым, но тело здесь было сильнее и легче. На ногах не было обуви, однако прохладная земля не причиняла неудобства. Ни боли после ночного превращения, ни слабости, ни голода.

Только крылья.

Ника сделала несколько осторожных шагов. Они двигались вместе с ней, подстраиваясь под равновесие. Стоило подумать о том, чтобы приподнять левое, как оно послушно раскрылось.

Это пугало сильнее, чем если бы крылья совсем не слушались.

Она пошла вперёд, не зная, куда ещё направиться. Трава была мягкой, почти не пружинила под босыми ступнями. Ветер дул в спину, иногда подхватывая перья и заставляя крылья расправляться шире.

Через несколько минут Ника оглянулась.

Место, где она появилась, уже невозможно было отличить от остального луга.

— Прекрасно. Заблудилась в поле без единого поворота.

Голос прозвучал слишком громко. Ответом стал только шелест травы.

Она продолжила идти. Вскоре однообразный горизонт начал давить. Куда ни посмотри — зелёное море, ни дома, ни дороги, ни линии электропередачи. Ни единого признака человека.

Ника остановилась и закрыла глаза.

Она слышала ветер. Насекомых. Далёкий плеск воды, хотя самой воды не видела. И ещё — собственное сердце, слишком быстрое и одинокое.

В этот момент сильный порыв ударил в спину.

Крылья распахнулись.

Нику приподняло над землёй.

Она вскрикнула, замахала руками и тут же рухнула в траву.

Несколько секунд лежала лицом вниз, ошеломлённо моргая.

Потом перевернулась на спину.

Небо над ней казалось огромным.

Страх медленно уступил место другой мысли.

Она только что оторвалась от земли.

Ника села. Посмотрела на крылья. Потом на бескрайний луг.

— Нет, — сказала она самой себе. — Даже не думай.

Через минуту она уже выбирала направление для разбега.

Первый настоящий взлёт закончился почти сразу. Ника разбежалась, слишком резко взмахнула крыльями и перелетела через собственные ноги. Земля приблизилась с пугающей скоростью. Она успела выставить руки, перекувырнулась и прокатилась по траве.

Удар вышел болезненным, но кости остались целы.

Ника поднялась, выплёвывая травинку.

— Великолепно. В учебниках про это обычно пропускают самую унизительную часть.

Вторая попытка оказалась лучше.

Она разбежалась медленнее, позволила крыльям поймать ветер и почувствовала, как воздух становится плотным под перьями. Один сильный взмах — и ноги оторвались от земли.

Ника взлетела всего на пару метров.

Этого хватило, чтобы внутри всё сжалось.

Она боялась высоты. Не настолько, чтобы избегать балконов, но достаточно, чтобы никогда не подходить к краю без ограждения. Сейчас между её ступнями и землёй не было ничего.

Ника инстинктивно дёрнула крылья назад.

Её развернуло боком.

Она вскрикнула, выровнялась каким-то невозможным движением и снова коснулась травы.

Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.

Но вместе со страхом пришёл восторг.

Воздух держал её.

Не магия сна, не случайный порыв. Её собственные крылья.

Третья попытка получилась.

Ника набрала высоту постепенно. Сначала летела над самыми верхушками травы, потом поднялась выше. Каждое движение отзывалось в спине и плечах, но мышцы не уставали. Тело само подсказывало, как повернуть, где сложить крыло, когда изменить угол.

Луг развернулся под ней огромным зелёным полотном.

Ника засмеялась.

Смех сорвался сам — нервный, почти истеричный, но настоящий. Ещё утром она боялась собственного отражения. Теперь летела над неизвестным миром, и часть её считала это самым прекрасным событием в жизни.

Другая часть всё ещё настойчиво напоминала, что она понятия не имеет, как вернуться домой.

Впереди показалась тёмная полоса.

Лес.

Ника направилась к нему. Чем ближе подлетала, тем отчётливее понимала масштаб деревьев. Они возвышались над равниной, как башни. Серебристые кроны переплетались высоко в небе, а стволы были шире небольших домов.

Она начала снижаться.

В последний момент ветер изменился. Один поток ударил снизу, другой — сбоку. Нику подбросило, развернуло и понесло прямо к ветвям.

Она закрылась крылом, услышала треск тонких веток и провалилась сквозь серебристую листву.

Земля появилась слишком близко.

Ника резко расправила оба крыла. Воздух ударил под перья, падение замедлилось, но полностью остановиться она не успела. Ноги коснулись травы, она пробежала несколько шагов и врезалась ладонями в тёплый ствол.

Под корой что-то толкнулось.

Как сердце.

Ника отшатнулась.

Ствол был живым не только в привычном смысле. Глубоко внутри двигалась сила — медленная, огромная. Она поднялась навстречу её ладоням, словно дерево заметило прикосновение.

Серебряные листья зашелестели.

Звук сложился в протяжную мелодию.

Ника попятилась, но лес ответил ей со всех сторон. Одно дерево подхватило мотив, второе добавило низкую ноту, третье отозвалось лёгким звоном. Музыка проходила сквозь тело и странным образом совпадала с ритмом сердца.

Ей следовало уйти.

После ночного превращения, неизвестного перемещения и почти неудачного полёта любое разумное существо уже искало бы безопасное место.

Ника сделала ещё шаг назад.

Корень под босой ступнёй мягко потеплел.

Всё напряжение последних суток вдруг стало слишком тяжёлым. Страх матери. Страх врачей. Страх собственного тела. Страх снова уснуть.

Она опустилась на траву у ствола.

— Только ненадолго, — прошептала Ника.

Крылья сложились за спиной. Она закрыла глаза.

Мелодия леса стала ближе.

Сначала Ника просто слушала. Потом почувствовала движение воды под землёй, медленный ток соков внутри ствола, крошечные жизни в траве. Ощущения накатывали одно за другим, и граница между её телом и окружающим миром начала исчезать.

Она испугалась и попыталась открыть глаза.

Не смогла.

Лес держал её не руками и не корнями. Он заполнил сознание.

Перед внутренним взором вспыхнули равнины, реки и горы. Огромные серебряные леса тянулись на тысячи километров. В морях двигались тени существ, способных одним поворотом тела поднять волну. Над пустынями проходили звери, после чьих шагов менялось русло песков. В грозовых облаках мелькали крылатые силуэты.

Ника видела всё сразу.

Красота быстро стала невыносимой.

Слишком много звуков, запахов, движений. Миллионы жизней касались её сознания. Хищник разрывал добычу. Детёныш впервые открывал глаза. Где-то рушилась скала. Где-то поднимался новый остров.

Она искала людей.

Города. Дороги. Дым. Любой прямой угол, созданный руками.

Ничего.

Мир был огромен и словно никогда не знал человека.

«Я здесь одна».

Мысль прозвучала внутри особенно отчётливо.

Ника рванулась, пытаясь вернуться в собственное тело.

Лесная песня стала громче.

Время потеряло смысл.

Солнце опустилось, и серебристые кроны растворились в темноте. Пришла первая ночь. Ника всё ещё сидела у дерева и смотрела на мир чужими глазами. Она не чувствовала голода, жажды или усталости. Даже прохладный ночной ветер лишь шевелил перья, не заставляя её мёрзнуть.

Наутро взошло солнце.

Ника попыталась сосчитать часы, но лес отвечал сотнями новых ощущений. Где-то далеко стадо огромных зверей переходило реку. В глубине океана раскрывалось существо, похожее на живой остров. Над горами собиралась гроза.

Наступил второй день.

Иногда ей удавалось на несколько мгновений почувствовать собственные руки и тяжесть крыльев. Тогда Ника пыталась подняться, открыть глаза, крикнуть. Но песня деревьев снова растекалась по сознанию, и она забывала, зачем хотела уйти.

К началу третьего дня испуг стал почти настоящей паникой.

Ника вдруг не смогла сразу вспомнить голос матери. Потом — лицо брата. Знакомые образы расплывались, уступая место рекам, лесам и существам этого мира.

Она начала повторять про себя самые простые вещи, цепляясь за них, как за поручень над пропастью.

«Ника. Меня зовут Ника. У меня есть мама и брат. В понедельник мне нужно на работу. Дома на кухне осталась чашка холодного кофе».

Слова казались нелепыми рядом с огромным живым миром. Именно поэтому они помогали. Холодный кофе, работа, телефон, непрочитанная книга — всё это принадлежало ей, а не лесу.

К вечеру третьего дня знакомое гудение возникло снова.

Сначала оно было слабым, едва различимым среди песни деревьев. Ника вцепилась в него всем сознанием.

Лес потянулся следом, обволакивая её теплом и спокойствием. На мгновение ей захотелось остаться. Здесь не было страха перед врачами, чужих вопросов и зеркала, в котором отражалась незнакомка.

Эта мысль напугала сильнее всего.

«Домой!»

Ника рванулась к гудению, словно нырнула в ледяную воду.

* * *

Россия, город Н. Воскресенье, 07:14.

Ника проснулась с криком и свалилась с дивана.

Ударилась коленом о столик, зацепила телефон и вместе с ним рухнула на ковёр. Камера продолжала снимать потолок.

Несколько секунд она не понимала, где находится.

Белый потолок. Шкаф. Окно. Телевизор с погасшим экраном.

Дом.

Ника прижалась спиной к дивану и пыталась отдышаться. Крыльев не было. От их отсутствия тело казалось неправильным — слишком узким, лёгким и беззащитным.

Она ощупала лопатки.

Гладкая кожа.

Часы показывали 07:14.

Прошло меньше восьми часов.

— Нет…

Там прошло три дня.

Она помнила каждый рассвет. Каждый закат. Помнила, как ночной ветер касался перьев, хотя сама не мёрзла. Помнила мир, который чуть не растворил её в себе.

Ника схватила телефон и остановила запись.

На видео она просто спала.

Первые несколько часов ворочалась, потом замерла. Иногда под кожей на шее и руках проходил слабый серебристый свет. Около семи утра тело резко дёрнулось, и она проснулась.

Ника пересмотрела фрагмент дважды.

Это не доказывало, что другой мир существовал.

Но точно доказывало: обычным сном происходящее не было.

Она поднялась и пошла к зеркалу.

Волосы отросли ниже ушей.

Лицо больше не выглядело болезненно худым. Щёки слегка округлились, кожа приобрела здоровый оттенок. Из отражения смотрела та же незнакомо-прекрасная девушка, но теперь в ней было больше жизни.

Ника должна была обрадоваться.

Вместо этого она разрыдалась.

Не тихо, как вчера на балконе, а зло и бессильно. За одну ночь она прожила три дня, научилась летать и едва не забыла собственное имя. Утро встретило её так, будто ничего не случилось.

За стеной соседка включила чайник. Во дворе завёлся автомобиль. Кто-то начал подниматься по лестнице.

Мир снова жил своей жизнью.

Ника вытерла лицо и открыла блокнот.

Под вчерашней записью написала:

«Я проснулась собой. Но была не здесь. Там прошло три дня. У меня были крылья».

Она посмотрела на последние слова.

Рука дрогнула.

Потом Ника добавила:

«Лес может затянуть сознание. Нельзя снова его слушать».

Запись выглядела как признание сумасшедшей.

Однако перечёркивать её Ника не стала.

Остаток утра прошёл в попытках вернуть себе нормальность. Душ. Кофе. Бутерброд, вкус которого она почти не почувствовала. Несколько раз Ника начинала звонить матери и каждый раз убирала телефон.

Мама приедет в следующие выходные.

До этого времени нужно было либо найти объяснение, либо научиться убедительно делать вид, что ничего не произошло.

Около полудня резко зазвонил домофон.

Ника вздрогнула и несколько секунд смотрела на трубку, пока не вспомнила о доставке.

— Да?

— Матрас привезли. Открывайте.

Она нажала кнопку замка. Внизу хлопнула подъездная дверь, и почти сразу Ника услышала тяжёлые шаги. Курьер поднимался пешком, останавливаясь на каждой площадке и с каждым этажом всё менее литературно высказываясь о старых пятиэтажках.

Когда он добрался до её двери, Ника уже ждала в прихожей.

— Вы… как узнали, что я поднялся? — выдохнул мужчина.

— Слышала шаги.

Он посмотрел вниз, на лестничный пролёт, потом на неё.

— С первого этажа?

Ника поняла, что ответила слишком честно.

— У нас очень гулкий подъезд.

Курьер явно не поверил, но спорить не стал. Он попытался поднять свёрнутый матрас, тот выскользнул из рук и начал падать по ступеням.

Ника поймала его одной рукой.

Они оба замерли.

Тяжёлый рулон висел у неё на ладони почти без усилия.

Ника поспешно прижала его к стене.

— Адреналин, — сказала она.

— Ага, — медленно ответил курьер. — Очень сильный.

После его ухода Ника закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.

Нормальность держалась всё хуже.

Она застелила кровать, но лечь не смогла.

Пыталась читать — несколько раз возвращалась к одной странице. Взяла карандаш и неожиданно для себя начала рисовать.

Сначала крыло. Потом гигантский ствол. Серебристую крону. Реку, которой не видела глазами, но помнила после единения. За рекой появились горы.

Рука двигалась быстрее мысли.

Через час на листах лежала грубая карта.

Ника смотрела на неё, чувствуя одновременно страх и притяжение.

Мир был реален хотя бы внутри неё.

И где-то среди тёмных гор находилось место, откуда исходил тот же гул, что переносил её между мирами.

К вечеру Ника приняла решение.

Она не сможет избегать сна вечно. А неизвестность пугала сильнее самого перехода.

На этот раз она подготовилась.

Поставила телефон на запись. Записала время. Нарисовала чёрной ручкой маленький крест на левой ладони. Положила рядом блокнот и завела будильник на шесть утра — в понедельник ей нужно было на работу.

Потом долго стояла у новой кровати.

Страх никуда не исчез.

Но рядом с ним появилось другое чувство — постыдное, почти детское ожидание.

Ей не хватало крыльев.

Ника легла, выключила свет и закрыла глаза.

— Только не лес, — прошептала она. — И желательно без выпадения частей тела.

Гудение пришло через несколько минут.

На этот раз Ника не сопротивлялась.

* * *

Она открыла глаза у кромки серебряного леса.

На ней снова были та же футболка и шорты, в которых она легла в новую кровать. На спине футболки появились ровные прорези для крыльев. Ника провела пальцами по краю ткани: ни одной оборванной нитки, будто одежда всегда была такой.

Крылья лежали за спиной привычной тяжестью.

Первым пришло облегчение.

Ника расправила их и едва не рассмеялась. Воздух скользнул между перьями, мышцы отозвались знакомым движением. За сутки в человеческом мире она успела забыть, насколько правильным здесь казалось её тело.

Эта мысль испугала.

Она быстро посмотрела на левую ладонь.

Чёрный крест остался на коже.

Ника провела по нему большим пальцем. Чернила слегка размазались.

Сон не должен был переносить надписи.

Она огляделась.

На траве ещё виднелась примятая полоса после её неудачной посадки. В нижних ветвях застряло серебристое перо. Одно из её перьев.

Прошлое появление не исчезло.

— Значит, всё-таки реально.

Слова не принесли уверенности. Наоборот, мир вокруг стал опаснее.

Ника подошла к лесу, но остановилась, как только услышала первые ноты серебряных листьев.

Тело само потянулось к знакомой мелодии.

Она отступила.

— Нет. В прошлый раз вы забрали у меня три дня.

Листья мягко зашелестели, будто лес не соглашался с обвинением.

Ника отвернулась.

Карта, оставшаяся в памяти после единения, ощущалась странно: она не могла перечислить все места, но стоило подумать о направлении, как внутри возникало знание. Море — далеко впереди. Равнины — за спиной. Тёмные горы — правее, за лесом.

И оттуда шёл гул.

Тихий, почти неразличимый, но тот самый.

Ника расправила крылья.

Взлёт получился легче, чем вчера. Она оттолкнулась, поймала восходящий поток и быстро поднялась над серебряными кронами.

Радость вернулась мгновенно.

Ветер бил в лицо, волосы трепало назад, под ней переливался живой лес. Ника ускорилась, потом осторожно повернула. Тело слушалось всё увереннее.

Она позволила себе несколько широких кругов над деревьями.

На третьем круге над ней прошла огромная тень.

Солнце исчезло на одно короткое мгновение.

Ника вскинула голову.

Высоко в небе двигался тёмный силуэт. Слишком большой для земной птицы. Он не изменил курса, но одного взгляда на широкие крылья хватило, чтобы восторг уступил место осторожности.

Ника прижалась ближе к кронам.

Крылья не делали её хозяйкой неба. Только ещё одним существом, которое могло оказаться добычей.

Она полетела к горам быстрее.

Серебряный лес постепенно редел. Под ним появлялись поляны, каменные гряды и узкие реки. Впереди поднимались тёмные вершины.

Чем ближе Ника подлетала, тем беспокойнее становился воздух.

Потоки сталкивались у склонов, бросая её то вверх, то вниз. Несколько раз крыло опасно подворачивалось. Ника перестала любоваться пейзажем и сосредоточилась на каждом движении.

Один резкий порыв ударил сверху.

Её потащило к скале.

Ника сложила правое крыло, провалилась вниз, почти коснулась камня плечом и в последний момент ушла в сторону.

Сердце ухнуло в живот.

— Всё, — выдохнула она. — Панорамная экскурсия окончена.

Дальше она летела осторожнее.

Скалы постепенно становились почти чёрными. Между ними тянулись тонкие серебристые прожилки, мерцавшие под солнцем, словно внутри камня текла жидкая луна.

Гул усиливался.

Он совпадал с ритмом перехода, но теперь звучал не в голове, а впереди.

Между двумя вершинами открылась узкая расщелина.

Из неё тянуло холодом.

Ника зависла в воздухе, работая крыльями.

Разум предлагал развернуться.

В прошлый раз любопытство уже привело её к живому лесу и трём потерянным дням. Лезть в тёмную гору на второй визит было решением человека, который совершенно не учился на собственных ошибках.

Но гул мог быть связан с возвращением домой.

А значит — с тем, что с ней произошло.

Ника направилась к расщелине.

Посадка вышла жёсткой. Боковой ветер толкнул её на каменный выступ, ступня скользнула, и Ника рухнула на колено. Кожа рассеклась о край камня.

Она зашипела и отодвинулась от края.

На колене выступила тонкая полоска крови.

Пока Ника смотрела, края раны стянулись. Через несколько секунд остался только розовый след.

— Конечно, — тихо сказала она. — Почему бы и нет.

Новая способность не обрадовала. Список невозможного становился длиннее, а ответов не прибавлялось.

Поверхность выступа была слишком ровной. Не отполированной ветром — обработанной. В глубине расщелины темнел высокий проход. По обе стороны от него возвышались колонны, покрытые мхом и тонкими серебристыми побегами.

Ника замерла.

Чей-то разум создал это место.

Впервые с момента появления в мире она увидела следы цивилизации.

Облегчение смешалось со страхом.

Если здесь были люди — или существа, похожие на людей, — они могли объяснить происходящее.

А могли оказаться причиной, по которой в этом мире больше не осталось городов.

Ника сложила крылья плотнее и шагнула внутрь.

Темнота не мешала видеть. Глаза различали трещины в камне, серебристые цветы во мху, старые царапины на полу. Проход уходил вперёд под небольшим уклоном.

Каждый шаг возвращался эхом.

— Есть здесь кто-нибудь?

Голос прокатился по коридору и затих.

Ответа не последовало.

Только гул стал немного громче.

Ника могла уйти.

Она даже обернулась. За спиной оставался светлый проём и кусок неба.

Потом впереди на стене вспыхнула серебристая линия.

Ника пошла дальше.

Коридор вывел её в высокий зал. Потолок терялся во тьме, стены покрывали потускневшие узоры. На дальней стороне возвышался барельеф.

Крылатая женщина была высечена в полный рост.

Она стояла, широко расправив огромные крылья. В одной руке держала сферу, похожую на маленькое солнце. Вторую протягивала вперёд, словно приглашала приблизиться.

Ника не двигалась.

Первым пришло облегчение.

Она не была единственной.

Крылья существовали до неё. Кто-то знал, что они означают. Кто-то создал это изображение.

Потом Ника рассмотрела лицо.

Время почти стёрло черты, но оставшегося хватило.

Разрез глаз. Линия скул. Чуть вздёрнутый нос.

Женщина напоминала её.

Не просто была похожа внешне — в ней ощущалось что-то пугающе знакомое, будто Ника смотрела на собственное отражение, созданное задолго до её рождения.

Она приблизилась на шаг.

Гул дрогнул.

Ещё шаг.

Серебряные прожилки в стенах стали ярче.

Ника остановилась перед протянутой каменной рукой.

Всё внутри требовало не прикасаться.

После живого дерева это должно было стать очевидным правилом: в неизвестном магическом мире не трогать древние вещи голыми руками.

Она уже отступила.

Но взгляд снова поднялся к лицу женщины.

Ответы были совсем рядом.

Ника протянула руку и коснулась холодного камня.

Гул взорвался.

Звук ударил по чувствительному слуху так, будто рядом одновременно затрубили сотни медных труб. Ника отпрянула и зажала уши, но это не помогло — вибрация проходила через кости.

Она попыталась оторвать ладонь от барельефа.

Не смогла.

Камень удерживал её.

Серебристые прожилки вспыхнули по стенам и полу. Свет побежал к барельефу, собираясь вокруг крыльев женщины.

Ника закричала.

Её собственные крылья распахнулись с такой силой, что воздух ударил в стены. Боль прошла от ладони к плечу, затем в грудь. Перед глазами стало бело.

Каменное лицо дрогнуло.

По векам женщины пробежала тонкая трещина.

Они медленно открылись.

Внутри не было камня.

Серебряные глаза посмотрели прямо на Нику.

Взгляд ударил сильнее звука.

На одно невозможное мгновение Нике показалось, что перед ней не камень, а живое лицо. В серебряных глазах мелькнули боль, узнавание и такое глубокое одиночество, что у неё перехватило дыхание.

А потом свет погас.

Ладонь оторвалась от стены. Ника рухнула на каменный пол, ударилась плечом и провалилась в темноту.

* * *

Сознание возвращалось тяжело.

Сначала Ника почувствовала холод под щекой. Потом — боль в затёкших руках и тяжесть крыльев, прижавших её к камню. В ушах всё ещё стоял гул, хотя грот снова был безмолвен.

Она открыла глаза.

Темнота уже не казалась полной. Ника различала колонны, серебристые прожилки и высокую фигуру на стене.

Воспоминание вернулось рывком.

Открывшиеся глаза.

Ника резко приподнялась и тут же застонала: голову пронзило болью. Несколько секунд она сидела, прижав ладони к вискам, и боялась посмотреть на барельеф.

— Это был свет, — прошептала она. — Просто свет и трещины в камне.

Слова прозвучали жалко.

Она всё-таки подняла взгляд.

Каменная женщина смотрела прямо перед собой. Её веки оставались открытыми.

По правой щеке тянулась тонкая серебристая дорожка.

Слеза.

Ника медленно попятилась. Перья на крыльях поднялись сами, делая её больше, словно тело пыталось отпугнуть то, чего разум ещё не сумел понять.

— Нет. Нет, спасибо. На сегодня загадок достаточно.

Она поднялась слишком резко, покачнулась и едва не упала снова. Ноги плохо слушались, но желание выбраться оказалось сильнее.

Ника почти побежала к выходу. Эхо подхватило стук босых ступней и вернуло его многократно, будто следом двигалась целая толпа.

У самого прохода ей почудилось движение.

Она обернулась.

Барельеф оставался неподвижным.

Только серебряная слеза уже достигла подбородка.

Ника вылетела наружу.

За горными вершинами занимался рассвет. Небо у горизонта светлело, окрашиваясь в холодные розовые полосы. Ветер ударил в лицо и наполнил лёгкие чистым воздухом.

Она согнулась, уперев ладони в колени.

Её трясло.

Мир вокруг выглядел мирным до нелепости. Свет медленно стекал по скалам, серебряные прожилки тускнели, вдалеке над лесом поднимался лёгкий туман. Ничто не напоминало о том, что несколько минут назад каменное изображение открыло глаза и посмотрело на неё.

Или не несколько минут.

Ника посмотрела на небо. Определить, сколько времени она пролежала без сознания, было невозможно.

Она обернулась к проходу.

Тёмный проём казался обычной расщелиной. Но Ника чувствовала идущую оттуда слабую вибрацию — не ушами, а где-то в груди.

Остаться и проверить означало окончательно отказаться от здравого смысла.

Она расправила крылья и шагнула с выступа.

Воздух подхватил её не сразу. Ослабшие мышцы дрогнули, Ника провалилась на несколько метров и едва не задела склон. Она судорожно взмахнула крыльями, поймала поток и ушла от скалы.

— Домой, — выдохнула она. — Или хотя бы подальше отсюда.

Путь к лесу превратился в борьбу с собственным телом. Крылья налились тяжестью, в голове пульсировала боль, а в ушах время от времени вспыхивал тонкий звон. Несколько раз Ника теряла высоту и была вынуждена садиться на выступы, чтобы прийти в себя.

Каждая остановка заставляла оглядываться.

Никто не преследовал её.

От этого было не легче.

Когда впереди показались серебристые кроны, Ника испытала почти детское облегчение. После чёрных скал лес казался знакомым и безопасным.

Она снизилась у самой кромки и неудачно приземлилась, проехав коленями по влажной траве. Боли почти не было: неглубокие ссадины затянулись прежде, чем Ника успела их рассмотреть.

Серебряные листья зашелестели.

Лес приветствовал её прежней мелодией.

Ника замерла.

Три дня, едва не отнявшие у неё собственное имя, никуда не исчезли из памяти. Она не собиралась снова садиться под дерево и позволять этому миру растворять себя.

Но сейчас песня звучала иначе.

В ней не было прежнего мягкого покоя. Ноты сбивались, накладывались друг на друга, а глубоко под ними дрожало то же напряжение, которое Ника почувствовала в гроте.

Кроны качнулись, хотя ветер стих.

— Вы тоже это почувствовали? — тихо спросила она.

Лес ответил тревожным шелестом.

Ника подошла к ближайшему исполину. Руку подняла, но остановила в нескольких сантиметрах от коры.

«Не трогай неизвестные магические вещи», — напомнила она себе.

После барельефа правило выглядело особенно разумным.

Однако дерево не было неизвестным. Оно уже касалось её сознания. И, возможно, только через лес Ника могла понять, что произошло.

Она прижала ладонь к тёплой коре.

Сразу ничего не случилось.

Под ладонью медленно билось дерево. В глубине ствола двигались соки. Где-то высоко раскрывался новый лист.

Ника выдохнула.

— Только посмотреть. Ненадолго.

Она не закрывала глаза. Считала вдохи и удерживала в памяти комнату, телефон, будильник на шесть утра.

На пятом вдохе мир распахнулся.

Образы ударили разом.

Океаны вздымались огромными валами. В глубине беспокойно ворочались существа, обычно спавшие столетиями. Стаи небесных созданий меняли путь, уходя от невидимого центра. На равнинах звери срывались с мест и бежали, не разбирая дороги.

Ника чувствовала их страх.

Не голод. Не приближение хищника. Что-то другое — чужое самому миру.

Она попыталась найти источник.

Сознание понеслось над лесами и горами. На мгновение Ника увидела тёмный горный хребет и тонкую серебряную вспышку в глубине скал.

Грот.

Потом картина резко сменилась.

Далеко за пределами знакомых земель пространство дрогнуло. В нём не было видимой трещины, но мир ощущал её как рану. Что-то давило с другой стороны, нащупывало слабое место и заставляло животных бежать.

Ника задохнулась.

Брешь отозвалась знакомым гулом.

Тем самым, который переносил её между мирами.

«Это связано со мной?»

Страх пронзил сознание и мгновенно стал частью общего беспокойства. Океанские существа заметались сильнее. В небе зародились вихри. Лес застонал тысячами ветвей.

Ника попыталась отнять руку.

Дерево не удерживало её. Это она сама уже не понимала, где заканчивается собственная ладонь и начинается кора.

— Нет… Я не останусь.

Она вспомнила мать, обещавшую приехать в следующие выходные. Брата. Работу в понедельник. Будильник, который должен зазвонить в шесть.

«Ника. Меня зовут Ника».

Гудение усилилось.

На этот раз оно не крало сознание — прорывалось сквозь мир, как натянутая нить.

Ника ухватилась за него.

Лесная картина дрогнула. На мгновение перед ней одновременно существовали два места: серебряные деревья и тёмная спальня, рассвет над горами и красные цифры на телефоне.

Она рванулась к дому.

Мир ответил всплеском тревоги.

В последний миг Ника почувствовала нечто ещё — далёкий отклик, похожий на удар огромного сердца по ту сторону бреши.

Потом всё исчезло.

* * *

Россия, город Н. Понедельник, 06:00.

Будильник зазвонил прямо возле уха.

Ника открыла глаза и резко села на новой кровати. Рука метнулась к спине.

Крыльев не было.

Футболка снова была целой, без разрезов. Чёрный крест на ладони сохранился, но рядом с ним проступила тонкая серебристая линия, которой вечером точно не было.

Ника выключила будильник.

За окном просыпался город. Внизу хлопнула дверь подъезда, на кухне загудел холодильник, в трубах побежала вода. Обычные звуки понедельника.

Под ними она слышала другой.

Очень тихий низкий гул.

Он шёл не из телефона, не от холодильника и не с улицы.

Ника замерла, глядя на серебристый след на ладони.

Другой мир отпустил её.

Но эхо вернулось вместе с ней.

Глава 4 Право крови

Российская империя. Вятская губерния, посёлок Заречный. 14 июля 2010 года. 00:20.

— Назовите полное имя, — произнесла девушка, не отрывая взгляда от служебной пластины.

Голос у неё был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой. Такой голос хотелось слушать, даже когда его обладательница задавала вопросы, на которые я уже отвечал оператору. Правда, тогда передо мной не стояла темноволосая сотрудница СКАМЯ с карими глазами и выражением лица человека, заранее готового к чужой глупости.

Я невольно задержал на ней взгляд. На вид — примерно моя ровесница. Тёмные волосы стянуты в высокий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к виску. В свете прожекторов кожа казалась почти бледной, а глаза — особенно тёмными.

Не самое подходящее время разглядывать девушку. За моей спиной рос портал, вокруг дома ставили оцепление, а промёрзшая в июльскую ночь трава хрустела под сапогами сотрудников СКАМЯ. Но после появления сияющего разлома понятие «подходящее время» окончательно утратило смысл.

— Семён Михайлович Вершинин, — ответил я. — Для друзей просто Семён. Для красивых сотрудников СКАМЯ можно сделать исключение.

Её палец замер над пластиной. Девушка медленно подняла на меня глаза.

— Мы с вами не друзья.

— Значит, есть к чему стремиться.

Несколько секунд она молча смотрела на меня, будто решала, можно ли занести самоуверенность свидетеля в перечень сопутствующих аномалий. Потом снова опустила взгляд.

— Возраст?

— Двадцать четыре года. Полных и, судя по сегодняшнему вечеру, очень содержательных.

— Точно двадцать четыре?

Я приподнял брови.

— А выгляжу старше?

— После контакта с нестабильным порталом люди иногда стареют быстрее обычного.

Лицо у неё осталось серьёзным, но в глазах мелькнула насмешка.

— Тогда вы приехали вовремя. Ещё немного — и пришлось бы отвечать: «Двадцать пять».

Уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Род занятий?

— Инженер на машиностроительном заводе.

— Магическим даром обладаете?

— Нет.

Я ответил без раздумий. Этот вопрос мне задавали десятки раз: в школе, военкомате, армии, при поступлении на работу. Во всех анкетах напротив графы «магическая одарённость» стоял прочерк. У отца — тоже. У деда, насколько я знал, — тем более.

Мой взгляд скользнул по серебристой нашивке на рукаве её формы. Знак СКАМЯ и две тонкие полосы. Родового герба не было. Значит, не принадлежала к титулованному дому. Дар могла унаследовать от дальней ветви или получить через редкую спонтанную активацию.

— В отличие от вас, — добавил я. — Хотя сегодня начал подозревать, что притягивать неприятности — тоже способность.

Она проследила за моим взглядом.

— Сомнительная.

— Другой не выдали.

— К порталу приближались?

— Метров на пять.

Палец над пластиной снова остановился.

— Оператор велела отойти на пятьдесят.

— Это было до звонка.

— А после?

Я посмотрел на разлом.

Синяя дымка между яблонями уплотнилась. Серебристая поверхность уже не казалась туманом — скорее жидким металлом, натянутым внутри овальной рамы. По краям пробегали разряды, и каждый сухой треск отдавался у меня в зубах.

— После тоже подходил.

Девушка медленно вдохнула.

— Зачем?

— Проверял, умеет ли портал выполнять указания оператора.

— И как?

— Хуже меня. Ни на метр не отошёл.

Она прикрыла глаза, словно мысленно досчитала до десяти.

— Семён Михайлович, вы всегда настолько плохо выполняете инструкции?

— Только те, смысл которых мне не объясняют.

Это прозвучало уже не совсем как шутка. Меня действительно раздражало, что вокруг моего дома ходили люди с приборами, ставили металлические стойки и переговаривались непонятными терминами, а мне предлагали стоять у забора и не мешать.

Девушка уловила перемену.

— Приближение к нестабильному пространственному разлому может вызвать ожоги, нарушение памяти, пробуждение скрытого дара, ускоренное старение или смерть. Достаточно убедительно?

— Последний пункт особенно доходчивый.

— Тогда не приближайтесь.

— Вот теперь инструкция стала содержательной.

Она снова посмотрела в пластину.

— Что вы чувствовали рядом с объектом?

— Холод. Гул. Давление в груди.

— Раньше о давлении не говорили.

— Раньше я думал, что это страх.

— А теперь?

Я прислушался к себе. Низкая вибрация шла не только от портала. Она будто проходила через землю, через подошвы, поднималась вдоль позвоночника и оседала тяжестью за грудиной.

— Теперь не уверен.

Девушка быстро записала ответ.

— Головокружение?

— Нет.

— Тошнота?

— Нет.

— Слабость?

— Душевная. Когда понял, что яблони, возможно, придётся пересаживать.

Она подняла голову.

— Это серьёзный опрос.

— Я тоже серьёзно. Их дед посадил.

Шутка умерла, едва успев прозвучать. Я посмотрел на тёмные стволы, между которыми висел разлом. Левая яблоня была старше меня. В детстве я прятался за ней, когда играл во дворе. Отец каждый август ругался, что ветви лезут на крышу сарая, но спилить дерево так и не решился.

Теперь серебристые вспышки скользили по коре, и мне впервые пришло в голову, что к утру от яблонь, сарая и дома может ничего не остаться.

— Потеря времени или провалы в памяти были? — спросила девушка уже мягче.

— Кажется, нет.

— «Кажется» — ненадёжный ответ.

— Который час?

— Двадцать минут первого.

— Значит, память работает. А ощущение времени пропало только рядом с вами.

Она резко подняла взгляд.

— Это сейчас что было?

— Наблюдение инженера.

— Очень научное.

— На заводе за менее обоснованные выводы премии дают.

На этот раз она всё-таки усмехнулась.

— Посторонние голоса слышали?

— Нет.

— Зрительные образы? Вспышки, тени, незнакомые места?

— Только ваш сотрудник трижды пробежал мимо с одним и тем же ящиком. Начинаю подозревать, что он не знает, куда его поставить.

Она мельком взглянула через плечо. Молодой парень действительно метался между резонатором и фургоном, прижимая к груди металлический контейнер.

— Матвей проходит стажировку.

— Тогда не буду разрушать его уверенность.

— Благородно.

— Можете отметить в протоколе.

Она покачала головой.

— Лейтенант Соколова, — произнесла она, словно решила, что представиться проще, чем дальше слушать мои попытки выяснить имя.

— Вера Андреевна, — повторил я. — Намного лучше, чем «красивая сотрудница».

— Для вас — лейтенант Соколова.

— Пока?

— Всегда.

— Формулировка окончательная или ещё подлежит обжалованию?

— Семён Михайлович.

В её голосе прозвучало предупреждение, но губы едва заметно дрогнули.

Шутить было легко. Куда легче, чем признаться, что руки всё ещё дрожали. Я держал их в карманах, чтобы Вера не заметила. Хотя, судя по тому, как внимательно она смотрела, обмануть её едва ли удалось.

Со стороны портала раздался резкий звенящий сигнал.

Один из кристаллов возле резонатора вспыхнул белым. Матвей вздрогнул так, что едва не выронил контейнер.

Вера изменилась мгновенно. Насмешка исчезла. Плечи расправились, рука легла на закреплённый у пояса артефакт.

— Вера Андреевна! — крикнул Матвей. — Скачок сигнатуры! Рост ускорился!

— Оставайтесь здесь, — приказала она мне.

— Достаточно выразительно.

— Это не просьба.

Она уже отвернулась, но я всё-таки добавил:

— Не волнуйтесь, наши отношения выдержат первую разлуку.

— У нас нет отношений.

— Зато есть совместная аномалия.

Вера бросила на меня взгляд через плечо. На этот раз без улыбки.

Она быстро подошла к резонатору. Временное ограждение проходило всего в нескольких шагах, поэтому я слышал почти весь разговор.

— Докладывайте.

Матвей провёл пальцами по экрану.

— Первичное формирование завершено. Класс опасности — А. Статус — растущий. Контур нестабилен. За последние семь минут диаметр увеличился на сорок сантиметров.

Класс А.

Даже человеку без магического образования было понятно: буквенный ряд в подобных классификациях начинался не с хороших новостей.

Портал вздрогнул. По серебристой поверхности прокатилась широкая волна. Кромка раздвинулась ещё на несколько пальцев, зацепив нижние ветви яблонь. Листья моментально покрылись инеем.

Я автоматически начал считать.

Сорок сантиметров за семь минут. Примерно пять с половиной сантиметров в минуту. До сарая — метров восемь. Если рост останется линейным, запас времени есть. Если ускорится — расчёт можно выбросить вместе с сараем.

Ненавижу системы с неизвестным коэффициентом ускорения.

— Через двадцать семь минут объект выйдет за внутренний контур, — продолжил Матвей. — Если темп снова возрастёт — раньше.

Старший контурник, которого называли Захаром Игнатьевичем, подошёл к ближайшей опоре. С виду ему было чуть больше тридцати, но у магов внешность мало говорила о возрасте. До этого он держался спокойно, даже подшучивал над Матвеем. Теперь провёл ладонью над светящейся руной и резко посерьёзнел.

— Нагрузка на третьем якоре выше расчётной, — сказал он. — Внутреннее кольцо не рассчитано на такой прирост.

— Сколько нужно на усиление? — спросила Вера.

— Полчаса.

— У нас его нет.

— Я заметил.

Служебная пластина Веры завибрировала. На поверхности вспыхнул красный текст.

— Центральная, говорит группа «Север-четыре», — произнесла она. — Подтверждаю объект класса А со статусом «растущий». Запрашиваю протокол «Рубеж-А».

Ответ шёл через внешний динамик:

— Запрос принят. Старший группы?

— Лейтенант Соколова Вера Андреевна.

— Ввести эвакуацию в радиусе пятисот метров. Перекрыть подъездные дороги. Отключить электричество и газ в красной зоне. Развернуть внешний контур. Усиление направлено, расчётное время прибытия — двадцать пять минут.

Пятьсот метров.

Я быстро представил карту окраины. Почти вся Лесная улица, два соседних переулка, часть дороги к заводу. Десятки домов. Людей разбудят среди ночи, велят собираться и выведут подальше из-за того, что открылось у меня во дворе.

Понимал, что не виноват. Но понимание почему-то не помогало.

Вера переключилась на общий канал и начала отдавать приказы. Пространство вокруг будто сорвалось с тормозов. Один сотрудник побежал к дороге, второй стал растягивать голубую сеть вдоль забора. Боевой маг открыл длинный футляр и достал устройство, похожее на укороченное ружьё с медными кольцами вокруг ствола. Захар Игнатьевич ругнулся и потребовал дополнительные накопители.

Ещё пятнадцать минут назад я считал, что приезд СКАМЯ решит проблему. Теперь стало ясно: они ничего не решили. Они готовились к худшему профессионально, быстро и без лишних слов.

Это пугало сильнее паники.

Вера направилась ко мне.

— Судя по тому, как все забегали, портал решил сотрудничать? — спросил я.

— Настолько активно, что вам придётся покинуть дом.

Улыбка исчезла сама.

— Надолго?

— Пока мы не сможем гарантировать безопасность.

— Очень точный срок.

— Другого нет.

За её плечом серебристая поверхность снова вздулась. Разряд ударил в землю, и по траве разбежалась ледяная корка.

Там стоял мой дом.

Не просто старое деревянное строение, которое давно требовало новой проводки и нормального отопления. Дом деда. Дом родителей. Единственное место, куда я смог вернуться после их смерти, не чувствуя себя гостем.

Я вдруг слишком отчётливо увидел кухню: недоеденный ужин, чашку на столе, старый вентилятор, который так и не выбросил. Смешно. Когда дом мог исчезнуть, даже дребезжащая рухлядь становилась семейной ценностью.

— И куда мне идти среди ночи?

— Для эвакуированных откроют школу. Позже организуют временное размещение. Можно поехать к родственникам.

Я отвёл взгляд.

— Некому меня принимать.

Слова вышли тише, чем хотелось. Родителей не было. Близких родственников — тоже. Юрка находился в Москве, и звонить ему посреди ночи со словами «у меня во дворе растёт портал» было бы эффектно, но бесполезно.

Вера заметила перемену.

— Тогда школа, — сказала она мягче. — Вам разрешат забрать документы, деньги и необходимые вещи. Только в сопровождении сотрудника.

— Вы проводите?

— Нет. Я остаюсь у объекта.

— Жаль. Школьная раскладушка и ночная эвакуация могли стать незабываемым первым свиданием.

— Семён Михайлович, сейчас не время.

— Я заметил. Место тоже выбрано неудачно.

Вера хотела ответить, но Матвей позвал её:

— Товарищ лейтенант! Тут несоответствие в реестре!

— Нас сейчас меньше всего интересуют кадастровые ошибки, — бросила она.

— По протоколу я должен установить владельца участка перед развёртыванием внешнего контура. Система не принимает обычную запись.

— Владелец перед вами, — сказал я, поднимая руку. — Пока ещё не эвакуированный.

Матвей посмотрел на меня и покачал головой.

— Реестр определяет вас не как обычного собственника.

Я подошёл ближе, остановившись у защитной черты. На экране рядом с адресом участка горел золотистый знак, похожий на старую гербовую печать.

Вера наклонилась к дисплею.

— Полное потомственное владение?

Матвей открыл карточку объекта.

— Земля, недра, эфирные образования и пространственные объекты. Право не ограничено сроком и переходит по прямой крови.

— Простите, — произнёс я. — Что именно действует на моём огороде?

— Старая форма собственности, — ответила Вера. — Сейчас встречается почти только у дворянских домов и некоторых монастырей.

— У меня ни того, ни другого. Даже сарай без освящения.

Матвей уже открывал архивную вкладку. Появилась копия документа на пожелтевшей бумаге с тёмной гербовой печатью.

— Грамота о передаче земли в полное потомственное владение Сергею Петровичу Вершинину, — прочитал он.

Я нахмурился.

— Моему прадеду?

— Да. Передача утверждена князем Всеволодом Аркадьевичем Шаховским. Право распространяется на всех прямых кровных потомков первого владельца.

Несколько мгновений я смотрел на документ. Треск портала отошёл куда-то на задний план.

Прадед Сергей жил в этом доме. Я знал о нём немного: работал руками, держал хозяйство, пережил две войны и не любил фотографироваться. О князе Шаховском в семейных историях не было ни слова.

— Может, прадед построил ему хороший сарай? — предположил я.

Матвей растерянно посмотрел на Веру.

— За сарай полное потомственное владение не передают, — сказала она.

— Значит, сарай был выдающимся.

Никто не улыбнулся.

Вот тогда я понял: запись не просто странная. Она опасная. Старые документы редко всплывают посреди ночи без желания испортить кому-нибудь жизнь.

— Что это значит для портала? — спросил я.

Вера ответила не сразу.

— До завершения карантина объект контролирует СКАМЯ. Никто, включая владельца, не может войти внутрь, открыть переход или что-либо через него переместить.

— Звучит как чиновничий способ сказать: «Ваше, но не трогайте».

— Приблизительно.

— А после карантина?

— Портальное право зарегистрируют за вами.

Я моргнул.

— Портал будет моим?

— Право на него. Сам переход остаётся пространственной аномалией, регулируемой государством.

— То есть моим станет юридическое объяснение того, почему я не могу к нему подходить.

Вера вздохнула.

— Вы сможете заключить договор с казной, передать объект в аренду, продать право эксплуатации или содержать его самостоятельно.

— Последний вариант звучит уютно. Поставлю будку, повешу табличку «Переход закрывается на обед».

— Для самостоятельного содержания потребуются вооружённая охрана, два защитных контура, наблюдательный пост, специалисты по пространственным аномалиям и резервная группа на случай прорыва.

Я медленно повернул к ней голову.

— Я инженер на заводе.

— Я помню.

— На мою зарплату можно содержать максимум сторожа и очень уверенную в себе собаку.

— Поэтому частные владельцы обычно сотрудничают с государством.

Она коротко объяснила порядок: пока объект исследуют, расходы несёт казна. Позже их могут покрывать из доходов портала. Если переход окажется бесполезным, долг закрепят за объектом, а не за мной лично. Государство сможет предложить аренду или выкуп.

Слово «предложить» я переспросил.

— Принудительный выкуп — только по решению суда, — ответила Вера. — Для объекта такого класса потребуется высшее утверждение.

— А просто забрать нельзя?

— Нет.

— Даже странно слышать это от государственного служащего.

— Я не сказала, что вам разрешат делать всё, что захочется.

— Вот теперь узнаю родное государство.

Матвей кашлянул, напоминая о себе.

— Реестр требует подтверждения кровного наследования. Документов недостаточно.

— Запускайте проверку, — сказала Вера.

Он замялся.

— Нужна магическая сигнатура владельца.

— У меня нет дара, — напомнил я.

— Наследственная проверка работает и при неактивном ядре. Положите ладонь сюда.

Матвей достал стеклянный обруч. Внутри медленно вращалась серебристая нить.

Я протянул руку.

— Если будет больно, предупреждайте заранее. Сегодня сюрпризов уже достаточно.

Стекло оказалось ледяным. Нить дёрнулась, вспыхнула и погасла.

Матвей нахмурился.

— Не считывает.

— Вот видите. Даже артефакт подтверждает, что я обычный человек.

— Он ничего не подтверждает.

Матвей перезапустил устройство. На этот раз серебристая нить завертелась быстрее, ударилась о внутренний край кольца и остановилась.

На экране появилась надпись:

«Сигнатура скрыта. Обнаружено внешнее ограничение».

Вера напряглась.

— Какое ограничение?

— Похоже на блокировку магического ядра.

Я рассмеялся. Коротко, без веселья.

— Какого ядра? Вы пять минут назад записали, что дара у меня нет.

— Возможно, вы об этом не знали, — сказала Вера.

— Двадцать четыре года не знал?

Раздражение прорвалось раньше, чем я успел его спрятать.

Мне не нравились тайны, особенно находящиеся внутри моего собственного тела. Инженеру положено знать устройство системы, с которой он работает. А тут выяснялось, что главную деталь моей конструкции кто-то заблокировал ещё до моего рождения и не приложил схему.

— Такое возможно, если печать наследственная, — объяснила Вера. — Она могла перейти от одного из предков.

— И никто этого не заметил?

— Хорошая печать именно для этого и создаётся.

Слово «хорошая» прозвучало особенно неуместно.

Я хотел спросить, кто имел право решать за целую семью, но портал издал протяжный гул.

Звук ударил в грудь.

Серебристая поверхность вздулась наружу, словно с другой стороны в неё врезалось что-то огромное. По диску разошлись концентрические волны. Кромка вспыхнула ослепительным белым светом.

— Скачок активности! — крикнул Матвей.

— Внутренний контур проседает! — рявкнул Захар Игнатьевич. — Всем отойти!

Сотрудники сорвались с мест.

Вера схватила меня за локоть и потянула назад.

— За ограждение. Быстро!

На этот раз спорить я не стал.

Мы успели сделать несколько шагов, когда ближайшая опора с хрустом ушла в землю. Голубая сеть провисла. Один из разрядов сорвался с кромки и ударил в траву.

Светящаяся нить понеслась по земле, извиваясь между стойками. Там, где она проходила, трава мгновенно белела от инея.

— Щит! — крикнула Вера.

Маг прикрытия выставил руку. Перед нами вспыхнула золотистая стена.

Разряд ударился в неё.

Воздух взорвался звоном. Щит прогнулся, но выдержал.

Я успел выдохнуть.

Рано.

Светящаяся нить растеклась по поверхности защиты, дошла до края и обогнула его, будто понимала, что делает.

Она двигалась прямо ко мне.

— Назад! — крикнула Вера.

Я отступил, зацепился пяткой за промёрзший ком земли и едва удержался. Нить ускорилась.

Вера рванула меня за плечо. Разряд метнулся вверх.

Белая петля обвилась вокруг моего запястья.

Первые полсекунды я ничего не почувствовал. Только лёгкое покалывание, как от статического электричества.

Потом разряд ушёл под кожу.

Боль вспыхнула сразу во всём теле. Не удар током — я знал, как ощущается ток. Это было похоже на попытку вывернуть каждую жилу наизнанку.

Я вскрикнул и рухнул на колено.

Мир исчез в белом свете.

Где-то глубоко в груди натянулась невидимая цепь. Я вдруг почувствовал её так отчётливо, словно она всегда была частью меня: холодные звенья, обмотанные вокруг чего-то горячего и живого.

Цепь треснула.

По телу прокатилась волна жара. Воздух вырвался из лёгких. Сердце ударило так сильно, что на мгновение остановилось всё остальное.

Перед глазами мелькнули обрывки ощущений: раскат грома над полем, запах озона, серебряные линии на тёмном небе. Не воспоминания — что-то глубже, древнее и совершенно чужое привычному мне миру.

Затем пришла лёгкость.

Невозможная, пугающая. Будто до этой секунды я всю жизнь носил на плечах груз и только теперь заметил, что его сняли.

Я опёрся ладонью о землю. Между пальцами вырвались тонкие серебристые искры и разбежались по траве.

— Семён!

Вера опустилась рядом. В её голосе впервые прозвучал страх — настоящий, без служебной выдержки.

Она схватила меня за плечо.

— Посмотрите на меня. Вы меня слышите?

Я с трудом поднял голову. Карие глаза были широко раскрыты. Несколько прядей выбились из хвоста, на щеке осталась тонкая полоска инея.

— Кажется… ваше указание я снова не выполнил, — выдохнул я.

— Сейчас не время для шуток.

— Тогда всё действительно плохо.

Говорить было трудно, но молчать — ещё страшнее. Пока я шутил, происходящее хотя бы напоминало ситуацию, которую можно пережить.

Вера провела над моей грудью диагностическим кристаллом. Он вспыхнул синим, затем белым. На прозрачной поверхности проступили сложные линии.

— Захар Игнатьевич!

Старший контурник подбежал, сбрасывая перчатки. Один взгляд на кристалл стёр с его лица остатки спокойствия.

— Родовая печать, — произнёс он.

— Она разрушена?

— Центральное плетение треснуло. Остальные узлы держатся, но ненадолго.

Я попытался подняться. Вера надавила на плечо.

— Сидите.

— Кто-нибудь объяснит, что со мной происходит?

Захар Игнатьевич присел напротив.

— В вас есть дар.

— Нет.

Ответ вырвался автоматически. Между моими пальцами в этот момент снова проскочила серебристая дуга.

— Есть, — спокойно повторил он. — Дар был заблокирован наследственной печатью. Судя по глубине, ограничение наложили ещё на одного из ваших предков в раннем детстве. Потом оно переходило вместе с кровью.

Я смотрел на искры.

Дар был у отца.

Эта мысль ударила сильнее боли.

Возможно, он прожил всю жизнь, не зная о части самого себя. Дед тоже. Прадед. Несколько поколений семьи носили внутри силу, которую кто-то решил спрятать.

Кто-то принял решение за людей, которые ещё не родились.

Злость поднялась мгновенно, горячая и почти физическая. Ближайшая металлическая стойка тихо зазвенела.

— Спокойнее, — предупредил Захар Игнатьевич. — Ядро просыпается и реагирует на эмоции.

— Очень удобно, — процедил я. — Теперь даже злиться придётся по инструкции.

Матвей внезапно вскрикнул:

— Товарищ лейтенант!

Он стоял у резонатора, побледнев так, словно сам получил разряд.

— Портал остановил рост.

Все повернулись к серебристому диску.

Рябь исчезла. Разряды больше не метались по кромке. Низкий гул стал ровным и тихим.

— Контур стабилизировал? — спросила Вера.

— Нет. Наши показатели почти не изменились. Объект сформировал собственный якорь.

На экране вспыхнул новый знак: серебряный щит, рассечённый молнией.

Под ним появилась строка:

«Кровная сигнатура подтверждена».

Ещё ниже:

«Вершинин Семён Михайлович. Владелец пространственного объекта».

Несколько секунд никто не говорил.

Я тоже молчал. Мозг пытался одновременно обработать портал, скрытый дар, наследственную печать и тот факт, что моя фамилия теперь светилась на государственном артефакте рядом со словом «владелец».

Система явно переоценивала мою готовность к управлению имуществом.

— Это герб Шаховских, — тихо сказала Вера.

Захар Игнатьевич медленно кивнул.

— Северная ветвь. Грозовая кровь.

Вера перевела взгляд на меня.

Хотелось спросить, не выросли ли у меня рога, но шутка застряла в горле.

— Вы точно ничего не знаете о происхождении семьи? — спросила она.

— Отец был инженером. Дед работал на железной дороге. Прадед жил в этом доме. Княжеские приёмы в семейном расписании не значились.

Я посмотрел на ладонь. Под кожей на несколько секунд проявились тонкие серебристые линии.

— Князей среди нас не было.

За спиной портал едва заметно дрогнул.

Я почувствовал это раньше, чем увидел.

Лёгкий толчок прошёл где-то внутри груди, будто разлом откликнулся на мои слова. Я резко обернулся. По поверхности действительно расходилась слабая рябь.

Совпадение.

Хотелось поверить именно в него.

Матвей продолжал читать показания.

— Есть дополнительное примечание. Объект зарегистрировал Семёна Михайловича как живой якорь.

— Я уже слышал это выражение, — сказал я. — Хотелось бы теперь получить перевод на человеческий.

Вера открыла прикреплённую статью Имперского положения о пространственных переходах. Чем дольше читала, тем серьёзнее становилось её лицо.

— Живой якорь — человек, чья магическая и кровная сигнатура встроена в структуру портала. Пока связь сохраняется, переход ориентируется на вас и использует вашу сигнатуру для стабилизации.

— То есть он остановился из-за меня?

— Похоже на то.

Я посмотрел на серебристый диск.

Приятно знать, что впервые за ночь сделал что-то полезное. Жаль, что для этого пришлось почти поджариться и обнаружить заговор против собственной родословной.

— Что ещё? — спросил я.

Вера продолжила:

— После завершения карантина живой якорь получает право личного доступа. Вы сможете открывать и закрывать переход, если объект подчиняется управлению, и проходить на другую сторону.

Боль на мгновение отступила перед интересом.

— Самостоятельно?

— После обучения и регистрации охранного комплекса.

— Конечно. Без бумаг даже в неизвестный мир не пускают.

— Пускают, — сухо заметила Вера. — Но потом сложно объяснить, почему вас пришлось спасать.

— А других людей смогу пропускать?

Матвей быстро пролистал статью.

— Да. С вашего разрешения и после утверждения правил эксплуатации.

— Значит, можно брать деньги за проход?

Вера медленно прикрыла глаза.

— Вы только что узнали, что связаны с порталом класса А, у вас разрушается наследственная печать и пробуждается неизвестный дар. А вы уже составляете тарифы?

— Я инженер. Когда появляется система, хочется понять, как она работает и кто будет оплачивать ремонт.

— Сначала медицинское обследование.

— А потом тарифы?

— Потом вы постараетесь не умереть от неконтролируемого выброса.

— Вы умеете испортить любую деловую перспективу.

Матвей отвернулся к экрану, пряча улыбку.

Вера посмотрела на меня долгим взглядом. Раздражение в нём смешивалось с облегчением. Кажется, пока я продолжал говорить глупости, она считала меня относительно живым.

— Ресурсы, артефакты и другие ценности, доставленные через портал, подлежат декларированию, — сказала она. — Владелец платит пошлину. Посторонние экспедиции получают ваше разрешение и проходят проверку СКАМЯ.

— Значит, государство всё-таки нашло способ участвовать.

— Оно всегда находит.

— Наконец-то мы полностью согласны.

Я снова посмотрел на портал.

Ещё час назад там был обычный участок двора. Трава, две яблони, покосившаяся дорожка к сараю. Теперь между стволами находилась дорога в неизвестность. Дорога, которую закон и приборы почему-то считали моей.

Это должно было радовать.

Вместо радости внутри холодело.

Слишком много людей уже видели в портале объект, оружие, источник дохода или угрозу. Слишком быстро вокруг него возникли статьи закона, протоколы и права. А я всё ещё сидел на промёрзшей земле и не понимал, что именно сломалось у меня в груди.

— Мне понадобится ваш номер, — сказал я, потому что молчание становилось тяжёлым.

Вера устало вздохнула.

— Зачем?

— Консультации по эксплуатации имущества. И по внезапно обнаруженному княжескому происхождению.

— Сначала переживите обследование.

— Я запомнил слово «сначала».

— Семён Михайлович.

— Хорошо. Пока буду считать это отсроченным согласием.

На её губах появилась едва заметная улыбка.

Я опустил взгляд на собственные руки. Серебристые искры почти исчезли, но кожа продолжала покалывать. Сердце билось неровно, будто пыталось подстроиться под чужой ритм.

Портал стоял спокойно.

Мне уже не требовалось смотреть, чтобы знать, что он там.

Я ощущал его присутствие так же, как чувствовал положение руки с закрытыми глазами. Знал расстояние до серебристого диска. Чувствовал слабую рябь на поверхности и напряжение, спрятанное в глубине. Даже понимал, что сейчас разлом не собирается расти.

Это было невозможно.

И слишком естественно.

Я поднял глаза на Веру. Она разговаривала с Захаром Игнатьевичем, уже требовала медицинскую группу и докладывала в штаб о стабилизации. Если сказать ей о новом ощущении, вокруг меня появится ещё больше приборов, вопросов и людей, которые лучше меня знают, что мне делать.

За одну ночь я уже достаточно побывал объектом чужих решений.

Поэтому промолчал.

В тот же миг по серебристой поверхности портала прошла лёгкая волна — почти ласковая, будто он услышал принятое решение.

Я сжал пальцы, погасив последнюю искру.

Похоже, секреты в нашей семье действительно передавались по крови.

Теперь у меня появился собственный.

Глава 5 Наследственная печать

Российская империя. Вятская губерния, посёлок Заречный. 14 июля 2010 года. 00:43.

Поверхность портала успокоилась.

Ещё минуту назад по серебристому диску ходили широкие волны, а разряды хлестали по кромке так, будто разлом пытался вырваться из собственного контура. Теперь между яблонями лишь изредка вспыхивали короткие белые искры. Гул стих до ровной вибрации, которую я ощущал всем телом.

Я по-прежнему стоял на одном колене, упираясь ладонью в холодную землю. Рука дрожала. Между пальцами проскакивали тонкие серебристые дуги и тут же гасли в траве.

Прекрасно. Ещё час назад я был инженером без магического дара. Теперь искрил, как плохо заземлённый станок.

Вера удерживала меня за плечо.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнота? В глазах двоится?

Я поднял на неё взгляд. Лицо было бледным и напряжённым, карие глаза внимательно следили за каждым моим движением.

— Пока вижу одну вас. Две были бы уже медицинским осложнением с приятным побочным эффектом.

— Семён Михайлович.

— Понял. Не время.

Шутка прозвучала слабее обычного. Перед глазами всё ещё плавала мутная пелена, а внутри двигалось что-то горячее и беспокойное. Незнакомая сила поднималась от груди к плечам, стекала в руки и возвращалась обратно. Словно в тело подключили новый механизм, забыв выдать инструкцию, схему и кнопку аварийного отключения.

Вера держала меня крепче, чем требовалось для формальной проверки. Значит, испугалась. Не портала вообще — того, что разряд сделал со мной. Это отрезвило лучше любого приказа. Пока я мог шутить, происходящее казалось нелепой аварией. По её лицу было видно: для неё всё давно перестало быть забавным.

Я решил хотя бы ближайшие минуты не изображать героя. Стоять, отвечать на вопросы и следить за искрами. План скромный, зато впервые за ночь выполнимый.

Вера помогла мне подняться. Земля качнулась, но я удержался.

— Самсостоятельно стоять можете?

— Если участок перестанет двигаться.

— Участок не двигается.

— Значит, проблема всё-таки во мне. Уже легче.

Матвей не отрывался от резонатора.

— Товарищ лейтенант, рост остановлен. Диаметр не меняется две минуты сорок секунд. Нагрузка на внутренний контур снизилась на семнадцать процентов.

— Класс?

— А. Статус изменён: «якорный, условно стабильный».

Я посмотрел на портал.

Он казался неподвижным, но я почему-то точно знал: напряжение внутри осталось. Разлом больше не рос, потому что успокоился вместе со мной.

Мысль была нелепой. И слишком уверенной, чтобы её игнорировать.

— Эвакуацию можно отменить? — спросил я.

— Нет, — ответила Вера.

Одно слово. Коротко, ясно и совершенно не то, что хотелось услышать.

— Он же остановился.

— Условно. Портал класса А должен сохранять стабильность не менее трёх часов. Только после этого штаб пересмотрит протокол.

Три часа. За это время можно было закончить смену, доехать домой и поужинать. Или, как выяснилось, лишиться привычной жизни.

Я посмотрел на освещённые окна дома. Из кухни доносился голос диктора. Телевизор продолжал рассказывать о юбилее императора, словно у меня во дворе не открылась дорога неизвестно куда.

— Домой мне нельзя?

— Зайдёте за вещами. Потом покинете красную зону.

— Собственный огород стал красной зоной. Быстро растёт недвижимость.

Вера устало посмотрела на меня.

— В вашем огороде портал класса А.

— Да, аргумент у вас сильнее.

Спорить дальше не имело смысла. У людей вокруг были инструкции, приборы и опыт, у меня — дрожащие руки и портал, реагировавший на настроение. Значит, пока следовало сотрудничать. Но не бездумно: слушать формулировки, запоминать имена и не подписывать ничего, чего не понял. Инженерная привычка — сначала выяснить, кто отвечает за механизм, и лишь потом позволять ему разбирать тебя на части.

Со стороны дороги донёсся рёв моторов. К участку подъезжали полицейские машины, автобусы, медицинский фургон и тяжёлый транспорт СКАМЯ. Посёлок окончательно проснулся.

В окнах зажигался свет. Люди выходили на улицу кто в халатах, кто в наспех накинутых куртках. Полицейские стучали в двери и объясняли порядок эвакуации. Где-то плакал ребёнок, пожилая женщина требовала письменной гарантии, что её кур никто не украдёт, а Николай Петрович с соседней улицы пытался снять портал на телефон.

— Назад, гражданин!

— Я одним глазком!

— Одним глазком будете смотреть из автобуса.

Я невольно усмехнулся.

— К утру весь Заречный будет обсуждать мой огород.

— К утру — вся губерния, — отозвался Захар Игнатьевич.

Улыбка исчезла.

Портал. Княжеский герб. Дар, которого у меня якобы не было. Живой якорь.

Ещё вечером я раздражался из-за жары на заводе. Теперь государственные службы эвакуировали половину окраины, а моя фамилия уже гуляла по ведомственным каналам. Оставалось только дождаться репортёров и получить окончательное подтверждение, что спокойная жизнь завершена официально.

Глядя на соседей, я впервые почувствовал не только страх, но и вину. Разум подсказывал, что портал я не заказывал и к участку его не привинчивал. Разум был прав, но люди покидали дома из-за того, что происходило на моей земле. Если разлом останется, мне придётся думать не только о правах владельца, но и о том, как сделать так, чтобы Заречный больше не поднимали среди ночи.

Служебная пластина Веры завибрировала.

Над ней возникло изображение старшего офицера.

— Лейтенант, подтверждаете стабилизацию?

— Условную. Рост прекратился после формирования живого якоря.

— Состояние якоря?

Вера коротко взглянула на меня.

— В сознании. Первичные проявления дара. Наследственная печать повреждена.

Слово «якорь» неприятно царапнуло слух. Не имя, не человек — элемент конструкции. Удобно. Оборудованию не нужно объяснять, почему его увозят и что собираются с ним делать.

Я отметил это про себя. Не стал спорить при старшем офицере — сейчас спор ничего не менял. Но позволять им окончательно забыть, что у «якоря» есть имя, дом и собственные решения, я не собирался. Пусть обследуют. Пусть обеспечивают безопасность. Владельцем моей жизни служебная пластина от этого не становилась.

— Передайте периметр капитану Ермолаеву, — приказал офицер. — Вы лично сопровождаете гражданина Вершинина в губернский арканологический центр.

Вера нахмурилась.

— Здесь моя группа.

— Группу принимает Ермолаев. Портал распознаёт вашу магическую сигнатуру и не проявляет на неё агрессии. До прибытия специалиста по наследственным ограничениям не оставлять якорь без наблюдения.

— Приняла.

Изображение исчезло.

Вера смотрела на погасшую пластину так, будто та лично её предала.

Она явно хотела остаться с группой. И всё же приказ приняла без попытки переложить меня на кого-нибудь другого. Я не знал, радоваться этому или насторожиться. Вера нравилась мне всё больше, а доверять сотруднику ведомства, которое уже называло меня объектом, становилось всё опаснее.

— Для вас новости плохие? — спросил я.

— Спорные. Для вас — больница.

— Минуту назад обещали школьную раскладушку. Уровень обслуживания растёт.

— Вас нужно обследовать.

— А вы едете со мной?

— Да.

— Значит, ночь всё-таки проведём вместе.

— В больнице. По приказу.

— Романтика современной государственной службы.

Она покачала головой, но уголок губ дрогнул.

— Возьмите документы, деньги и одежду на два дня.

— На два?

— Предварительно.

— Вы выдаёте плохие новости малыми порциями, чтобы пациент не сбежал?

— У вас десять минут.

Я направился к дому. Вера пошла следом.

— Сопровождение обязательно? — спросил я.

— Красная зона.

— А я уже решил, что вы беспокоитесь.

— Я выполняю приказ.

— Иногда одно другому не мешает.

Она не ответила.

В доме всё осталось на своих местах. Недоеденный ужин, хлеб, чашка, рабочий рюкзак в прихожей. Старый вентилятор тарахтел на кухне, а телевизор продолжал говорить с пустой комнатой.

Я выключил его.

Тишина ударила сильнее, чем ожидал.

Прошло меньше двух часов, а прежняя жизнь уже казалась чужой. Вот тарелка человека, который вернулся со смены. Вот его дом. Его планы на выходные. Он собирался позвонить Юрке, починить калитку и, возможно, наконец заменить старый вентилятор.

Наивный человек. Хороший был. Спокойный.

Мне захотелось закрыть дверь, выключить свет и объявить всё случившееся чужой проблемой. Желание было сильным и совершенно бесполезным. Портал стоял в моём дворе, дар — внутри меня, а люди в форме уже листали историю семьи. Вернуться к прежней жизни не получится. Значит, нужно было хотя бы не потерять контроль над новой.

— Семён? — позвала Вера.

Я понял, что слишком долго стою перед столом.

— Всё нормально.

Ложь вышла неубедительной, но она не стала давить.

Я был ей благодарен. Вера могла начать задавать вопросы, но дала несколько секунд прийти в себя. Ещё одна деталь в её пользу. Я складывал такие детали отдельно от служебной формы — пригодятся, когда придётся решать, насколько ей можно верить.

В спальне я достал дорожную сумку и начал бросать туда одежду.

— Вы всегда так собираетесь? — спросила Вера.

— Быстро?

— Комком.

— Это система. Вещи плотнее лежат.

— Теперь понятно, зачем мужчины женятся.

Я посмотрел на неё.

— Вы предлагаете помощь?

— Нет.

— Тогда женитьба снова становится долгосрочным проектом.

— Сосредоточьтесь на сборах.

Телефон лежал на тумбочке. Стоило взять его в руку, экран задрожал от помех.

— Мой дар уже портит технику?

— Он реагирует на эмоции.

— Полезная особенность. Теперь бытовые приборы будут первыми узнавать, что я нервничаю.

— Вы нервничаете?

— Конечно нет.

Лампочка под потолком дважды мигнула.

Вера выразительно посмотрела наверх.

— Старая проводка, — сказал я.

— Разумеется.

На кухне взвыл вентилятор. Лопасти раскрутились так быстро, что корпус пополз по столу.

Я бросился к розетке и выдернул вилку. Вентилятор продолжал вращаться ещё несколько секунд.

— Давно собирался его заменить, — пробормотал я. — Оказывается, ему просто не хватало княжеской крови.

— Не пытайтесь управлять электричеством.

— Я и не пытался.

— Это беспокоит ещё больше.

Меня тоже. В доме была старая проводка, во дворе работали приборы, рядом находились люди. Одна случайная искра пока выглядела эффектно. Десять могли устроить пожар. Я убрал руки от металлических предметов и заставил себя дышать ровнее. До обследования никаких экспериментов. Каким бы заманчивым ни было выяснить, могу ли я включать чайник взглядом.

Между пальцами вспыхнула искра. Я машинально спрятал руку в карман.

— Я заметила, — сказала Вера.

— Никакой поддержки начинающему магу.

Документы лежали в верхнем ящике комода: паспорт, военный билет, диплом, бумаги на дом и участок. В нижнем стояла старая деревянная коробка с семейными фотографиями, письмами и пожелтевшими справками.

Я провёл пальцами по крышке.

Отец никогда не говорил о князьях или скрытом даре. Дед тоже. Скорее всего, они ничего не знали. Но теперь любое письмо могло оказаться частью истории, которую от нас прятали несколько поколений.

Я положил коробку в сумку.

Отдавать её целиком кому-либо я не собирался. Покажу документы, позволю сделать копии, но сначала просмотрю всё сам. Семейная история и так слишком долго находилась в чужих руках. Ещё одной ведомственной папкой она станет только после того, как я пойму, что именно в неё кладут.

— Семейный архив? — спросила Вера.

— Возможно, там объяснение, за что князь отдал прадеду землю.

— Или чертёж того самого выдающегося сарая.

Я рассмеялся и посмотрел на неё.

— Значит, вы всё-таки слушали.

— Это профессиональное.

— Конечно.

Когда мы вышли, двор изменился до неузнаваемости. Вдоль забора стояли защитные опоры, между ними мерцала голубая сеть. Полицейские выводили соседей к автобусам. Вера быстро передала командование капитану Ермолаеву.

Я почти не слушал.

Стоило переступить порог, как внутри возникло ощущение портала.

Я стоял к нему спиной, но знал: двадцать с небольшим шагов, за домом, между яблонями. По поверхности только что прошла слабая волна.

Обернулся.

Серебристый диск действительно дрогнул.

В груди похолодело.

Не портал чувствовал меня.

Я чувствовал портал.

Так же естественно, как положение собственной руки. Не нужно было смотреть, чтобы знать, где он и что с ним происходит.

Рассказывать об этом я не собирался. Слишком быстро меня уже превратили из владельца участка в «якорь». Не хватало ещё добровольно сообщить, что связь глубже, чем показывают приборы.

Первое правило новой жизни сформулировалось само: не лгать там, где ложь легко проверить, и не рассказывать того, о чём никто не спросил правильно. Связь с порталом пока относилась ко второй категории.

— Что случилось? — спросила Вера.

— Проверяю, стоит ли дом.

— Стоит. Вам хуже?

— Нет.

Слишком быстро.

Она заметила, но к нам подошёл фельдшер.

— Семён Михайлович Вершинин?

— Пока да.

Он закрепил на запястье широкий серебристый браслет.

— Диагностический прибор. Пульс, давление, активность ядра и состояние печати.

— Снять можно?

— Только служебным ключом.

— Медицинский наручник.

— Главное, что вам идёт, — сказала Вера и направилась к машине.

Я проводил её удивлённым взглядом. Кажется, заразил.

Медицинский фургон изнутри напоминал бронированную мастерскую: металлические шкафы, носилки, защитные знаки на потолке. Я сел у окна, Вера — напротив.

Машина тронулась.

Дом медленно поплыл назад. У ворот стояли полицейские, соседи толпились за оцеплением, а серебристый свет портала мелькал между деревьями.

Потом он исчез из виду.

Ощущение осталось.

С каждым метром невидимая нить натягивалась сильнее. Не боль, скорее давление под рёбрами, словно я уходил слишком далеко от части собственного тела.

Браслет пискнул.

— Пульс повысился, — сообщил фельдшер.

— Никогда не любил больницы.

— Мы ещё не приехали, — заметила Вера.

— Организм работает на опережение.

Она смотрела прямо на меня.

— Если ощущаете портал, скажите.

Значит, такая возможность существовала. И она уже её подозревала.

— После сегодняшней ночи я его долго не забуду.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Машина подпрыгнула на выбоине. Я схватился за край сиденья, и искра ударила в металлическую стенку.

— Руки на колени, — приказал фельдшер.

— Они пока не освоили дисциплину.

— Освойте вместе.

Остаток пути я молчал.

Чем дальше мы уезжали, тем яснее ощущался портал. Я знал, что он стабилен. Чувствовал слабые колебания поверхности и странное, почти сонное спокойствие за ними.

Сказать Вере хотелось. Не потому, что доверял службе, а потому, что ей — почти доверял.

Почти было недостаточно.

Она оставалась сотрудником СКАМЯ. Любая фраза попадёт в отчёт, затем в штаб, а потом в папку с пометкой «стратегически важно». Я уже видел, как быстро государственная машина умеет превращать человека в функцию.

Поэтому план был прост. Медикам — всё, что касалось боли, слабости и случайных выбросов. Вере — честные ответы там, где от них зависела безопасность. Штабу — только то, что я сам считал необходимым. А связь с порталом сначала проверю без свидетелей. Желательно после того, как научусь не поджаривать окружающую технику.

Губернская больница встретила ярким светом и запахом обеззараживающих зелий.

Над отдельным входом висела табличка: «Арканологическое отделение. Посторонним вход воспрещён».

Меня провели в палату с металлическими полосами в стенах, кристаллами по углам и заземляющими рунами под потолком.

Инженер во мне сразу отметил четыре контура отвода, отдельное питание и отсутствие обычных металлических ручек возле кровати. Пациентов здесь не только лечили — их изолировали так, чтобы при выбросе не пострадало отделение. Уютнее от этого знания не стало.

— Уютно, — оценил я.

— Палата для пациентов с нестабильным даром, — пояснила Вера.

— Особенно радует слово «нестабильным».

— Привыкайте.

— Вы удивительно умеете поддержать.

Мне выдали свободную больничную рубашку. Я сел на жёсткую кровать, Вера осталась у двери.

— От вас сегодня не отделаться?

— Приказ действует до отдельного распоряжения.

— Говорите так, будто недовольны.

— Я умею сохранять профессиональное выражение лица.

— Значит, внутри вы счастливы.

— Семён.

— Уже молчу.

В палату вошёл высокий седоволосый мужчина с диагностическим кристаллом.

— Лев Арсеньевич Белозёров. Врач-арканолог.

Он говорил спокойно и смотрел не на искры, а на меня. Хороший признак. Либо опытный врач, либо человек, который слишком часто видел пациентов опаснее меня. В любом случае перебивать его стоило только по важной причине. Шутки важной причиной не считались, но иногда проходили по смежной статье.

— Семён Вершинин. Внезапный маг, живой якорь и владелец проблемы класса А.

Врач посмотрел на меня поверх очков.

— Юмор как защитная реакция?

— Скорее производственная привычка.

— Сознание ясное. Снимите рубашку.

Я взглянул на Веру.

— Вы останетесь?

— Да.

— Ночь становится всё интереснее.

— При необходимости вас зафиксируют.

— А вот это развитие слишком быстрое даже для меня.

— Молодой человек, — сухо произнёс врач, — либо вы выполняете указание, либо я действительно попрошу санитаров.

Я снял рубашку.

Лев Арсеньевич провёл кристаллом над грудью. По коже проступили серебристые линии — сложная сеть узлов, расходившаяся к плечам и рукам. В центре узора чернела трещина.

— Центральный узел уничтожен, — сказал врач.

— Это плохо? — спросила Вера.

— Необратимо.

— Можно объяснить без слов, после которых хочется составить завещание?

Лев Арсеньевич поднял на меня глаза.

— Дар существовал у вас с рождения. Магическое ядро сформировано нормально, но наследственная печать подавляла его активность и скрывала родовую сигнатуру. Портальный разряд разрушил центральный узел. Остальная печать распадается.

Двадцать четыре года.

Школа, армия, учёба, завод. Всё это время внутри меня существовала сила, о которой я не знал. Не слабая искра и не случайная особенность — полноценный дар, намеренно запертый кем-то задолго до моего рождения.

— Печать наложили на меня?

— Нет. Она значительно старше. Вероятно, на одного из предков, а затем закреплена за кровной линией.

— На прадеда?

— Возможно.

Вера нахмурилась.

— Несколько поколений родились с заблокированным ядром?

— Именно.

Я вспомнил отца. Его привычку чинить всё самому, раздражение от неисправной техники, редкие рассказы о деде. Мог ли он чувствовать что-то странное? Списывать на усталость? Никогда не узнать, что с ним было на самом деле.

Кто-то принял решение за него. За деда. За меня.

Злость хотелось направить на первого подходящего человека в форме, но ни Вера, ни врач не имели отношения к старой печати. Значит, злиться следовало с пользой.

Маги жили дольше обычных людей. Иногда — намного дольше. Эта мысль пришла внезапно и ударила сильнее всего остального. Если бы дар отца не был запечатан, он, возможно, до сих пор был бы жив. Может быть, и дед прожил бы ещё не один десяток лет.

Я понимал, что это лишь догадки. Дар не делал человека бессмертным и не защищал от всех болезней и несчастных случаев. Но теперь невозможно было не думать о том, сколько лет украла у моей семьи неизвестная печать.

Нужно было добраться до семейных бумаг и внимательно проверить всё, что осталось от отца и деда. Выяснить, кто наложил ограничение, зачем скрыл дар и почему ни один из Вершининых не знал правды.

А уже потом решать, кому предъявлять счёт. Не только за украденную силу, но и за годы, которых у моих родных, возможно, могло быть больше.

Дверь открылась.

В палату вошёл подтянутый мужчина лет сорока в тёмно-синем мундире жандармерии. На груди — скромный герб с серебряной башней.

— Капитан Андрей Викторович Громов. Отдел магических и родовых преступлений. Мне поручено проверить обстоятельства наложения печати.

— Быстро.

— Живой якорь портала класса А — достаточная причина не откладывать дело до утра.

— Рад сделать вашу ночь содержательной.

— Я предпочёл бы провести её дома.

Этот человек мне сразу понравился. Что не означало, что я ему доверял.

Громов не суетился, не пытался впечатлить званием и задавал вопросы только после осмотра. Опасный тип — внимательный и терпеливый. Но именно такой следователь мог докопаться до правды, если его интересы хотя бы временно совпадут с моими. Стоило отвечать честно, не становясь при этом разговорчивее необходимого.

Громов осмотрел узор с помощью серебряного кольца.

— Медицинское плетение. Работа профессиональная. Есть судебная разрешительная метка.

— То есть законно? — спросила Вера.

— Процедура зарегистрирована. Но здесь второй слой.

Свет кольца стал холодно-синим.

— Маскировка. Она скрывала носителя от родовых поисковых артефактов.

— Шаховских? — спросил я.

— Структура совпадает с сигнатурой, которую зафиксировал резонатор.

Значит, прадеда не просто лишили дара. Его прятали.

— От князя?

— Или для князя. Или от наследников и врагов дома. Без документов это только версии.

Пластина Громова подала сигнал.

— Архив ответил.

Над экраном возникла старая запись.

— Сергей Петрович Вершинин. Четыре года. Ограничение наложено по заявлению матери, Анны Сергеевны Вершининой, единственного законного опекуна. Утверждено губернским магическим судом.

Я сжал край кровати.

Прадеду было четыре.

В таком возрасте невозможно согласиться или отказаться. За него решили взрослые, а последствия достались всем нам.

— Мать знала, что печать наследственная? — спросила Вера.

— Подтвердила ознакомление. В документе указано: любой совершеннолетний потомок вправе потребовать снятия ограничения.

Я коротко рассмеялся.

— Прекрасно. То есть отец, дед и я могли вернуть дар в любой момент.

— Формально — да, — ответил Громов.

— Нужно было лишь догадаться, что он у нас есть.

В палате стало тихо.

Злость поднималась медленно, тяжело. Не яркая, а холодная. Закон оставил нам право, которым невозможно воспользоваться. Бумаги были чисты, подписи стояли на месте, а несколько поколений прожили чужое решение как собственную судьбу.

Я мысленно составил список. Кто настоял на печати? Почему четырёхлетнего ребёнка пришлось скрывать? Кто знал о наследственном эффекте после смерти его матери? И почему земля от Шаховского всё-таки оказалась у прадеда? Пока ответы не найдены, обвинять княжеский дом было рано. Но забывать его имя — ещё раньше.

— Кто обязан был сообщить потомкам? — спросил я.

— По законам того времени — опекун. Государство не разыскивало наследников носителя печати.

— Удобно. Чтобы узнать о скрытом даре, нужно подать запрос. Чтобы подать запрос, нужно знать о скрытом даре.

Громов кивнул.

— Современные нормы изменены именно из-за таких случаев.

— Значит, виноватых нет?

— Я этого не сказал.

Он открыл приложение.

— Причина указана так: «Для сохранения жизни ребёнка и сокрытия его кровной сигнатуры».

— От кого сохраняли? — спросила Вера.

— В краткой записи не сказано. Полное дело закрыто. Я запрошу протокол суда, заявление матери, медицинское заключение и документы дома Шаховских.

— Они могут отказать?

— Нет. Но старые рода умеют не отказывать очень долго.

— Наконец-то формулировка, которой я верю.

— Также проверю передачу земли. Полное потомственное владение редко дарят посторонним.

— Возможно, прадед действительно строил выдающиеся сараи.

Громов невозмутимо кивнул.

— Версия будет рассмотрена.

Вера тихо рассмеялась.

— А мои шутки вы называли сомнительными, — заметил я.

— Я смеялась над капитаном.

— Разумеется.

Лев Арсеньевич постучал по диагностической панели.

— Если следственная группа закончила обсуждать строительство, вернёмся к пациенту.

На экране светилась повреждённая печать. От центральной трещины расползались тёмные линии.

— Есть два варианта, — сказал врач. — Оставить всё как есть. Печать распадётся сама в течение нескольких недель.

— Звучит терпимо.

— Боли, судороги, потеря сознания, неконтролируемые выбросы и риск повреждения каналов.

— А второй?

— Снять остатки сейчас, в защищённом отделении.

— Если откажусь?

— Она всё равно разрушится. Только медленнее и опаснее.

— Выбор у вас устроен примерно как эвакуация: формально добровольно, но идти всё равно придётся.

— Мне нужна ваша подпись.

Громов вывел документ на пластину.

Я прочитал предупреждения. Среди возможных последствий значились раздражительность, эмоциональная нестабильность и склонность к риску.

— Куда уж больше, — сказала Вера.

— Вы обо мне невысокого мнения.

— Я видела вас рядом с растущим порталом после приказа отойти.

Возразить было нечего.

Я снова посмотрел на предупреждения. Оставить печать означало неделями ждать следующего приступа и надеяться, что он не случится рядом с домом или людьми. Снять сейчас — рискнуть под наблюдением врачей, в помещении, которое строили именно для таких случаев. Выбор был неприятным, но технически очевидным. Неисправный узел лучше разбирать на стенде, а не ждать, пока он развалится во время работы.

Я подписал.

— Снимайте. Раз уж магом был всю жизнь, хотелось бы хотя бы узнать об этом в сознании.

Подготовка заняла меньше двадцати минут.

Меня уложили на платформу. Вокруг установили шесть отводящих кристаллов и замкнули металлические проводники. Громов остался свидетелем процедуры. Вера стояла у двери.

— Можете выйти, — предложил я.

— Не могу.

— Приказ?

— Не только.

Она запнулась, словно сказала больше, чем собиралась.

— Семён, будет больно.

Впервые она назвала меня просто по имени.

От этого почему-то стало легче.

— Я справлюсь.

— Знаю.

Лев Арсеньевич активировал артефакт. Над грудью вспыхнул белый круг, и печать проявилась полностью.

— Не двигайтесь. Не удерживайте энергию.

— Куда её девать?

— Кристаллы примут излишки.

— Надеюсь, их предупредили.

Жезл коснулся первого узла.

Под кожей вспыхнул жар. По рукам пробежали тысячи иголок. Я стиснул зубы.

Узел погас. Один кристалл наполнился серебристым светом.

Второй удар принёс металлический привкус и запах озона. Тонкая молния сорвалась с ладони и ушла в проводник.

— Это в пределах нормы, — сказал врач.

— Часто пациенты начинают искриться?

— Достаточно.

— Удивительно успокаивает.

Третий узел оказался глубже.

Боль ударила в грудь. Спина выгнулась, пальцы судорожно сжались, а по платформе заметались разряды.

— Не удерживайте силу!

— Я не удерживаю!

Но удерживал.

Страх действовал быстрее разума: тело пыталось запереть силу обратно, туда, где она провела двадцать четыре года. Я понял, что так будет и дальше. Дар не подчинится только потому, что теперь официально мой. Придётся учиться работать с ним как с новым оборудованием — постепенно, с измерениями и желательно без жертв среди бытовой техники.

Всё тело требовало сжаться и не выпускать неизвестную энергию. Чем сильнее сопротивлялся, тем больнее становилось.

Пришлось заставить себя разжать пальцы.

Серебристые молнии вырвались наружу и ушли в кристаллы. Боль ослабла.

Узел за узлом печать исчезала.

Постепенно я начал воспринимать помещение иначе. Защитные руны гудели низко и ровно. Диагностические кольца звенели тоньше. Электричество текло по проводам под штукатуркой.

Я чувствовал Веру — тёплое, собранное поле у двери.

Её тревога ощущалась ярче, чем показывало лицо. Она держалась неподвижно, но магическое поле сжималось при каждом всплеске боли. Значит, служебное спокойствие было именно спокойствием, а не равнодушием.

Громова — холодный, плотный след у стены.

У капитана всё было иначе: почти ни одного лишнего колебания. Он наблюдал и запоминал. Я сделал то же самое.

И портал.

Он находился за несколькими километрами, но расстояние вдруг перестало иметь значение.

Я ощущал серебристый диск так ясно, словно тот стоял за стеной палаты. Контуры вокруг него, холодную траву, движение по поверхности. Портал отозвался на моё внимание слабой волной.

Я резко отстранился.

— Пульс растёт, — сообщил прибор.

— Семён? — Вера шагнула ближе.

Я открыл глаза.

— Всё нормально.

— Вы побледнели.

— Больничный свет.

— Не шутите.

Она боялась. Не служебно, не по протоколу. По-настоящему.

— Последний узел, — сказал Лев Арсеньевич. — Возможен сильный выброс.

Громов активировал защиту. Аварийный контур вспыхнул по краям платформы.

Врач поднял жезл.

— Готовы?

Нет.

Я не был готов к новой боли, к дару, к Шаховским и к тому, что часть моей семьи прожила жизнь с украденной возможностью.

Но откладывать было некуда.

— Готов.

Жезл коснулся центра печати.

Мир взорвался белым светом.

Боль прошила тело от груди до кончиков пальцев. Я вскрикнул. Серебристые молнии ударили в кристаллы, и свет в отделении погас.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина.

Затем загорелись аварийные руны.

Я открыл глаза.

Воздух был наполнен энергией. Не видимой — ощущаемой. Ток возвращался в приборы, бежал по стенам, разветвлялся под полом. Каждая руна, каждый кристалл, каждый человек имели собственный рисунок.

— Печать снята полностью, — сказал Лев Арсеньевич.

Я поднял руку. Между большим и указательным пальцами появилась тонкая серебристая дуга. На этот раз она удержалась несколько секунд и погасла.

— Не повторяйте, — предупредил врач.

— Я и первый раз не планировал.

Громов проверил остатки плетения.

— Маскирующий слой исчез. Родовая сигнатура открыта.

— Что это означает на практике?

— Поисковые артефакты Шаховских смогут обнаружить носителя их крови.

— Надеюсь, они не проводят свободное время в поисках потерянных родственников.

— Некоторые старые рода именно этим и занимаются.

— Вы с врачом учились успокаивать людей в одном месте?

Лев Арсеньевич снял перчатки.

— Что чувствуете?

Я прислушался.

Голова тяжёлая. Пальцы покалывают. Приборы звучат каждый по-своему. А портал ощущается ближе всех.

— Шум. Пальцы покалывает. Голова болит.

— Источники энергии различаете? — спросил Громов.

— Пока всё сливается.

Не совсем ложь. Я ещё не понимал, что именно ощущаю. Но отдельные источники различал прекрасно.

Значит, после выписки понадобятся проверки. На безопасном расстоянии, без людей и дорогих приборов: почувствовать проводку, попробовать отличить собственную силу от портальной связи, выяснить, что вызывает искры. Пока не научусь прекращать выброс по своей воле, любое геройство будет обычной безответственностью.

Вера подошла к платформе.

— Портал чувствуете?

Я задержался на долю секунды.

Громов заметил.

— После этой ночи я его ещё долго не забуду.

— Это не ответ, — сказала Вера.

— Зато правда.

Она смотрела внимательно и с явным сомнением. Мне стало неприятно обманывать её.

Она первой заслонила меня щитом, первой оказалась рядом после разряда и теперь стояла у платформы, хотя могла ограничиться отчётом. Но доверие не выдаётся авансом за красивый взгляд и правильные поступки в одну ночь. Оно проверяется временем. У меня же пока не было даже утра.

Но рассказать всё означало отдать службе ещё один рычаг. Пока я сам не понимал связь, она оставалась единственным, что принадлежало только мне.

— Останетесь до утра, — решил Лев Арсеньевич. — Если показатели будут стабильными, обсудим выписку.

— Домой?

— Если штаб разрешит.

— То есть медицинская часть закончилась, начинается административная.

— Она никогда не заканчивалась, — заметил Громов.

Он собрал документы.

— Я направлю запросы в архив и дому Шаховских. До выяснения обстоятельств не пытайтесь связываться с ними самостоятельно.

— Даже если захочу спросить, почему князь раздавал землю моему прадеду?

— Особенно тогда.

— Постараюсь удержаться.

По его лицу было видно: обещанию не поверил.

И правильно. Напрямую к Шаховским я обращаться не собирался, но сидеть и ждать чужих объяснений тоже. Сначала семейная коробка, земельная грамота и всё, что найдёт Громов. Затем — выводы. В таком порядке шанс совершить глупость оставался, но хотя бы становился расчётным.

У двери капитан остановился.

— Я выясню, почему вашу семью лишили знания о даре. Но ответ может вам не понравиться.

— Сегодня приятные ответы закончились ещё до полуночи.

— Зато вопросов стало больше.

— Благодарю. Сам не заметил.

Он едва заметно усмехнулся и вышел.

Пластина Веры подала сигнал. Она прочитала приказ и вздохнула.

— Сопровождение живого якоря продлено до отдельного распоряжения.

— Судьба настойчиво пытается нас сблизить.

— Это штаб.

— Не будем спорить о названиях высших сил.

Она придвинула стул к окну.

— Отдыхайте.

— Вы останетесь здесь?

— Пока меня не сменят.

— Могу уступить кровать.

— Вы пациент.

— Тогда половину.

Вера медленно подняла глаза.

— Я понимаю, к чему вы ведёте.

— Уже хороший признак взаимопонимания.

— Спите, Семён.

В её голосе осталось меньше строгости, чем раньше.

Я лёг и отвернулся к стене.

Палата затихла. Слышался мягкий гул приборов и редкий шорох пальцев Веры по пластине.

Закрыл глаза.

Портал был там — за несколькими километрами, между яблонями, окружённый контурами и людьми с оружием.

Я чувствовал его так ясно, будто серебристый диск находился в соседней комнате.

Осторожно потянулся к связи.

Поверхность портала дрогнула.

Волна отозвалась внутри груди, почти как второе сердцебиение.

Я сразу прервал контакт и открыл глаза.

Вера продолжала читать отчёт.

Можно было рассказать Вере. Возможно, она поняла бы. Но затем появились бы новые обследования, новые запреты и новые специалисты, которые объясняли бы, что мне разрешено чувствовать. А портал уже был связан со мной теснее, чем любой из них предполагал.

Нет.

Сначала я сам разберусь, что связало меня с порталом и где заканчивается его влияние.

До утра я буду примерным пациентом. После — добьюсь доступа к семейным бумагам, выясню у Громова всё об архивном деле и начну учиться контролировать дар. СКАМЯ получит достаточно правды, чтобы не считать меня угрозой. Но не больше, чем необходимо.

А уже потом решу, кому доверить остальное. Вере — возможно. Штабу — посмотрим. Шаховским — только после того, как пойму, зачем они когда-то спрятали моего прадеда и почему теперь могут искать меня.

Я снова закрыл глаза.

Где-то далеко серебристая поверхность успокоилась вместе со мной.

Глава 6 Между снами

Иваново, Россия. 12 июля 2010 года. Вечер.

Ника

К концу рабочего дня Ника чувствовала себя выжатой, хотя почти не устала физически.

Когда на часах показалось шесть, она одной из первых выключила компьютер, привела в порядок стол и попрощалась с коллегами. Обычно после работы Ника могла зайти в магазин, пройтись по торговому центру или неспешно прогуляться до остановки. Сегодня ей хотелось только одного — как можно быстрее оказаться дома.

Весь день окружающие слишком часто обращали на неё внимание.

Кто-то украдкой рассматривал её отросшие волосы. Кто-то задерживал взгляд на лице. Даже обычные разговоры, шаги и шорох одежды постепенно начали раздражать.

На улице легче не стало.

Город встретил её вечерней жарой, шумом машин и множеством голосов. Люди спешили с работы, заполняли тротуары и остановки. Воздух был наполнен запахами нагретого асфальта, пыли, духов и бензина.

Ника дошла до остановки и вместе с остальными вошла в подъехавший автобус.

Свободных мест не оказалось.

Она встала возле окна, взялась за поручень и постаралась ни на кого не смотреть. Со всех сторон её окружали люди. Чужие плечи, руки, голоса, дыхание.

Автобус тронулся.

Сначала Ника решила, что сможет потерпеть. Нужно было проехать всего несколько остановок.

Но с каждой минутой становилось хуже.

Мужчина за её спиной разговаривал по телефону, хотя говорил почти шёпотом, но это отвлекало, Ника невольно начинала прислушиваться. Женщина возле двери раздражённо громко спорила с ребёнком. Где-то в салоне шуршал пакет, пищал терминал при оплате картой, стучали по полу каблуки.

Ника слышала всё сразу.

Она попыталась отстраниться от звуков, как делала раньше, но в тесном автобусе сосредоточиться оказалось сложнее. Голоса накладывались друг на друга и превращались в тяжёлый гул.

К шуму добавились запахи.

Парфюм стоявшей рядом женщины показался удушающим. От кого-то пахло табаком, потом и жареным луком. Даже металлический запах поручня ощущался слишком отчётливо.

Ника крепче сжала пальцы.

Под ладонью тихо скрипнул металл.

Она сразу ослабила хватку.

«Только не сломай его. Только этого сейчас не хватало».

Автобус остановился. В салон вошли новые пассажиры, заставив людей придвинуться ещё ближе друг к другу.

Чьё-то плечо коснулось её руки.

Ника вздрогнула и неожиданно почувствовала вспышку чужого раздражения. Не услышала мысль и не увидела образ — просто на мгновение испытала эмоцию, которая явно принадлежала не ей.

Сердце забилось быстрее.

Двери начали закрываться.

— Подождите! — резко произнесла Ника.

Она протиснулась между пассажирами и в последний момент выскочила наружу.

Двери закрылись за её спиной. Автобус поехал дальше, оставляя после себя сизое облако выхлопных газов.

Ника несколько секунд стояла на остановке и глубоко дышала.

Дом находился ещё в трёх остановках.

Обычно она бы дождалась следующего автобуса, но одна мысль о том, что снова придётся войти в тесный салон, вызвала неприятный холодок.

Ника достала телефон, вставила наушники и включила музыку.

Мелодия не могла полностью заглушить окружающие звуки, однако дала возможность сосредоточиться на чём-то знакомом. Ника свернула с главной улицы и пошла дворами.

Здесь людей было значительно меньше.

Между домами лежали длинные вечерние тени. На детской площадке играли несколько ребятишек, возле подъезда беседовали две пожилые женщины, а в отдалении молодой мужчина выгуливал собаку.

Никто не толкался и не стоял слишком близко.

Постепенно напряжение начало отпускать.

Ника сама не заметила, как её шаг стал быстрее. Тело двигалось удивительно легко, почти невесомо. Казалось, стоило немного сильнее оттолкнуться от земли — и она взлетит.

Расстояние, которое раньше заняло бы не меньше сорока минут, теперь почти не ощущалось.

Она шла, слушала музыку и наблюдала за деревьями. Листья тихо шептались над головой, откликаясь на её присутствие. После душного автобуса их спокойный шелест казался особенно приятным.

Ника не замечала, как встречные прохожие оборачивались ей вслед.

Молодой человек, сидевший на скамейке, проводил её долгим взглядом. Девушка с коляской на мгновение замолчала посреди разговора. Даже дети на площадке перестали играть и посмотрели вслед легко шагающей незнакомке.

Сама Ника думала только о доме.

Добравшись до своего подъезда, она поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры и с облегчением прислонилась спиной к стене.

Тишина.

После переполненного автобуса она казалась почти осязаемой.

Ника сняла туфли, переоделась в свободную футболку и шорты, а затем прошла в большую комнату и расслабленно плюхнулась на диван.

Несколько минут она просто лежала, глядя в потолок.

День закончился.

Ника справилась с работой, не выдала себя и почти никого не напугала. Разбитая кружка не считалась. Во всяком случае, ей хотелось так думать.

За окном постепенно темнело.

Скоро наступит ночь.

При этой мысли внутри появилось странное волнение.

Ещё утром Ника боялась снова заснуть. Теперь же часть её ждала возвращения.

Серебряный лес, огромные деревья, тёмные горы и грот с каменным изображением казались реальнее обычного сна. Она помнила прикосновение к барельефу, боль и открывшиеся глаза крылатой женщины.

Помнила, как чувствовала весь мир.

Но воспоминания оставались обрывочными.

Ника знала, что провела там значительно больше времени, чем могла вместить одна ночь. Видела несколько восходов, ходила по лесу, спала под огромными серебряными листьями. Иногда ей казалось, что в том мире прошли целые дни.

Однако стоило попытаться восстановить их по порядку, как память начинала ускользать.

Сколько времени проходило там за один час здесь?

Одна ночь — два дня? Три? Больше?

Она ни разу не прожила всё это полностью осознанно. Будто часть времени проваливалась в туман, а утром от неё оставались лишь разрозненные ощущения.

Ника повернулась на бок и посмотрела на часы.

До сна оставалось ещё несколько часов.

Сегодня она решила подготовиться.

Нужно было записать точное время, когда она уснёт. А в другом мире — постараться считать восходы и закаты. Возможно, тогда удастся понять, насколько быстро там течёт время.

Ника взяла со стола блокнот и написала на чистой странице:

«Время засыпания».

Немного подумав, ниже добавила:

«Количество прожитых дней».

Она посмотрела на записи и невесело усмехнулась.

Ещё неделю назад подобные слова показались бы началом неудачного фантастического рассказа.

Теперь от ответа зависело, сколько времени она на самом деле проводила вдали от собственного мира.

Вечер Ники пролетел быстро, и в 23:20 она начала готовиться ко сну. Перед тем как лечь, девушка ещё раз взглянула в блокнот и записала точное время. Затем забралась в кровать, устроилась поудобнее и закрыла глаза.

Через некоторое время появился уже знакомый гул. Он нарастал постепенно, обволакивал сознание, а потом утянул её в другой мир.

Ника очутилась на том же месте, у кромки леса.

Лес встретил её радостно, приветливо зашелестев листвой, словно узнал. Девушка с лёгкой улыбкой осмотрелась вокруг, но её внимание отвлёк шорох в траве. Ника замерла и прислушалась.

Шорох повторился — на этот раз сбоку.

Она медленно обернулась, стараясь не шуметь.

Невдалеке от неё стоял зверь и спокойно щипал траву. Он был похож на оленя, только его рога были гораздо более ветвистыми, а по ним тянулись светящиеся прожилки, мягко мерцавшие в полумраке.

Ника уже видела подобных существ во время единения с миром и знала, что они живут стаями: один самец, несколько самок и детёныши. Поэтому страха она не почувствовала. Только восхищение.

Затаив дыхание, девушка смотрела на зверя, а потом сама не заметила, как сделала шаг вперёд, затем ещё один. Осторожно, будто знакомясь, она протянула руку.

Зверь перестал щипать траву и с интересом уставился на неё. Некоторое время он просто стоял, настороженно поводя ушами, а потом медленно подался вперёд и понюхал воздух возле её ладони.

Ника боялась даже лишний раз вдохнуть.

Но в следующее мгновение зверь неожиданно потёрся мордой о её руку.

У Ники вырвался тихий восхищённый смешок. Она осторожно коснулась его шеи и начала гладить густую тёплую шерсть. Под пальцами перекатывались сильные мышцы. Зверь был живой, тёплый и удивительно настоящий.

Зверь был живой, тёплый и удивительно настоящий.

Он довольно прикрыл глаза и сильнее прижался к её ладони. Ника провела пальцами по густой шерсти на его мощной шее, всё ещё не веря, что незнакомое создание позволило ей подойти так близко.

По светящимся прожилкам на рогах медленно пробегало мягкое серебристо-голубое сияние. Оно то становилось ярче, то почти угасало, напоминая спокойное дыхание.

— Какой же ты красивый, — прошептала Ника.

Зверь шевельнул ушами, будто услышал её, и ещё раз потёрся мордой о плечо девушки. От неожиданности она тихо рассмеялась и обняла его за шею. На мгновение ей показалось, что он ответил на прикосновение, осторожно наклонив голову.

Но затем зверь внезапно отступил.

Ника опустила руки.

Олень развернулся и неспешно направился в глубь леса. Светящиеся рога покачивались над высокой травой, а длинные ноги ступали почти бесшумно.

— Ты куда? — растерянно спросила девушка.

Зверь не остановился.

Ника осталась на месте и проводила его взглядом. Наверное, он просто потерял интерес и решил вернуться к своему стаду. Она уже собиралась продолжить осматриваться, когда олень замер между двумя огромными деревьями.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

На расстоянии его глаза казались совершенно чёрными, глубокими и блестящими. Ника встретилась с ним взглядом, и у неё возникло странное ощущение, что зверь не просто оглянулся.

Он ждал.

— Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой? — тихо спросила она.

Олень едва заметно качнул ветвистыми рогами, развернулся и снова двинулся вперёд.

Ника поколебалась лишь мгновение.

Вокруг не чувствовалось опасности. Напротив, лес оставался спокойным и доброжелательным. Его присутствие окружало её со всех сторон, мягко касалось кожи вместе с ветром и шелестело над головой серебряными листьями.

Она пошла следом.

Ника ступала осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. На ней по-прежнему не было обуви, но босым ногам было surprisingly удобно. Земля оказалась мягкой и тёплой. Ни сухие ветки, ни острые камни не попадались на пути, будто лес сам убирал их из-под её шагов.

Буреломов здесь почти не было.

Между гигантскими стволами тянулись широкие естественные проходы. Корни деревьев, способные, казалось, подняться выше человеческого роста, глубоко уходили в землю и не перегораживали дорогу.

Под ногами расстилался густой мох. Он напоминал ягель, только был намного мягче и рос пышными серебристо-зелёными подушками. Тонкие веточки причудливо переплетались между собой и едва заметно светились изнутри. Когда Ника наступала на них, сияние на несколько секунд становилось ярче, а затем медленно угасало.

В некоторых местах среди мха виднелись крохотные цветы с прозрачными лепестками. Они раскрывались при её приближении и поворачивали головки вслед за девушкой.

Ника невольно замедлила шаг.

Высоко над ней серебряные кроны переплетались, образуя огромный живой свод. Сквозь листву проникали тонкие полосы света, но девушка так и не поняла, откуда они исходили. Небо почти не было видно, однако в лесу не казалось темно.

Воздух пах влажной землёй, свежей травой и чем-то сладким, напоминающим одновременно мёд и цветущую сирень.

По толстым стволам тянулись полупрозрачные лианы. Внутри них медленно двигались золотистые огоньки. Иногда один из них вспыхивал ярче, и тогда где-то в вышине отзывался тихий мелодичный звон.

Ника с восхищением осматривалась вокруг, едва успевая замечать всё новое.

На одном из деревьев росли крупные грибы с округлыми голубоватыми шляпками. Когда мимо прошёл олень, они по очереди сжались, словно испуганные маленькие зонтики, а затем снова расправились.

Где-то среди ветвей перекликались невидимые птицы. Их голоса были похожи не на обычное пение, а на перезвон тонких стеклянных колокольчиков.

Иногда между деревьями мелькали небольшие тени. Ника не успевала рассмотреть их, но чувствовала любопытные взгляды лесных обитателей.

Она всё больше убеждалась, что зверь действительно ведёт её куда-то.

Олень держался впереди на расстоянии нескольких шагов. Если Ника задерживалась, он останавливался и оглядывался. Убедившись, что она продолжает идти, снова двигался дальше.

— Я не потерялась, — сообщила ему девушка.

Зверь повёл ухом, но шага не замедлил.

Ника улыбнулась.

Через некоторое время деревья начали расступаться. Впереди показалась небольшая поляна, залитая мягким золотистым светом. Серебряный ягель здесь перемежался с высокой травой, а в центре росло невысокое дерево с широкими свисающими ветвями.

Олень остановился на краю поляны.

Ника приблизилась к нему и только тогда заметила, что впереди они были не одни.

В траве стояло небольшое стадо.

Три стройные самки с гладкими тёмно-серыми шкурами внимательно смотрели на незнакомку. Их рога были короче и тоньше, чем у самца, а светящиеся прожилки имели нежный голубоватый оттенок.

Рядом с ними прятались детёныши.

Ника насчитала четырёх. Они были совсем небольшими — с длинными ногами, крупными ушами и светлыми пятнышками на спинах. Вместо настоящих рогов на их головах виднелись мягкие округлые отростки, едва заметно мерцавшие.

Один детёныш выглянул из-за бока матери и с любопытством уставился на Нику.

Девушка замерла.

Самки не убегали, но держались настороженно. Их уши были направлены в её сторону, а тела оставались напряжёнными, готовыми сорваться с места при первом признаке опасности.

Самец шагнул на поляну.

Он приблизился к ближайшей самке и мягко коснулся её морды. Затем повернул голову в сторону Ники.

Несколько мгновений стадо словно безмолвно общалось.

Напряжение постепенно ослабло.

Одна из самок опустила голову к траве. Другая осталась наблюдать за девушкой, но уже не выглядела готовой бежать.

Тот самый любопытный детёныш осторожно вышел из-за матери.

Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону Ники, остановился и принюхался.

Ника боялась пошевелиться.

Её сердце колотилось от восторга, но вместе с тем она чувствовала удивительное спокойствие. Словно эта встреча была не случайностью, а чем-то давно ожидаемым.

Самец вернулся к ней и легко коснулся носом её плеча.

Теперь Ника поняла.

Он привёл её к своей семье.

Любопытный детёныш сделал ещё один шаг.

Его тонкие ноги слегка дрожали, а большие уши то поворачивались к Нике, то прижимались к голове. Он явно хотел приблизиться, но всё ещё не решался окончательно оставить безопасное место рядом с матерью.

Ника медленно опустилась на колени.

Мягкий мох пружинил под ногами и приятно холодил кожу. Девушка старалась двигаться как можно осторожнее, чтобы не испугать малыша. Крылья она плотнее сложила за спиной, хотя серебристые перья всё равно слегка шевелились от каждого её движения.

— Иди сюда, — едва слышно прошептала она. — Я тебя не обижу.

Детёныш дёрнул ухом.

Возможно, он не понимал слов, но спокойный голос, похоже, подействовал. Он приблизился ещё на несколько шагов и остановился совсем недалеко.

Ника протянула ладонь.

Малыш вытянул шею, осторожно понюхал воздух, но сразу прикоснуться не решился. Его тёмный влажный нос едва заметно подрагивал.

Одна из самок напряжённо следила за происходящим. Она переступила с ноги на ногу, однако самец остался рядом с Никой и не проявлял беспокойства.

Это будто убедило её не вмешиваться.

Детёныш наконец приблизился.

Он осторожно ткнулся носом в кончики Никиных пальцев и тут же отскочил на полшага. Девушка замерла, боясь спугнуть его. Через мгновение малыш снова вытянул шею и теперь уже увереннее коснулся её ладони.

Ника улыбнулась.

— Вот так. Видишь? Ничего страшного.

Она осторожно провела пальцами по его морде.

Шерсть оказалась необычайно мягкой и тёплой. Под тонкой кожей чувствовалась частая пульсация крови. Детёныш сначала напрягся, но вскоре расслабился и позволил ей погладить себя между ушами.

На его лбу едва заметно светились два маленьких округлых отростка.

Ника осторожно коснулась одного из них.

Внутри мягкого рожка вспыхнула голубоватая искра.

Девушка удивлённо отдёрнула руку, а детёныш резко поднял голову. Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Затем малыш неожиданно фыркнул и ткнулся мордой ей в плечо.

У Ники вырвался тихий смех.

— Значит, не обиделся?

Детёныш снова потянулся к ней, но теперь его внимание привлекли крылья.

Он обошёл Нику сбоку и замер, разглядывая серебристые перья. Девушка повернула голову, пытаясь понять, что он задумал.

Малыш осторожно вытянул шею и понюхал край крыла.

Одно из перьев дрогнуло и легко коснулось его носа.

Детёныш испуганно отскочил, нелепо подбросив задние ноги. Ника не удержалась и рассмеялась громче.

Малыш уставился на неё с таким оскорблённым видом, что стало ещё смешнее.

— Прости, — проговорила она, стараясь успокоиться. — Я не специально.

Детёныш недоверчиво повёл ушами, а затем снова приблизился к крылу. На этот раз он осторожно ткнул одно из перьев носом и быстро отступил, словно проверяя, нападёт ли оно на него.

Перо лишь мягко качнулось.

Осмелев, малыш подошёл ближе и потёрся мордой о сложенное крыло.

Ника вздрогнула.

Перья оказались гораздо чувствительнее, чем она предполагала. Прикосновение отозвалось лёгким покалыванием вдоль спины.

Она осторожно отвела крыло в сторону.

Детёныш тут же потянулся следом.

— Нет, это не игрушка, — сказала Ника.

Малыш явно придерживался другого мнения.

Он снова попытался ухватить край пера губами, но Ника успела поднять крыло выше. Детёныш проследил за ним взглядом и тихо пискнул.

Самец издал короткий низкий звук.

Малыш замер, повернул голову к нему и нехотя отступил от Никиного крыла.

— Спасибо, — шёпотом сказала она взрослому зверю.

Тот спокойно смотрел на неё своими чёрными глазами.

Тем временем напряжение среди самок постепенно исчезало.

Одна из них опустила голову к траве. Другая приблизилась к детёнышу, осторожно обнюхала его и лишь после этого перевела взгляд на Нику.

Девушка не двигалась.

Самка подошла ближе.

В отличие от малыша, она не проявляла беззаботного любопытства. В каждом её движении чувствовалась осторожность. Светящиеся прожилки на тонких рогах мерцали ровным голубым светом.

Она остановилась перед Никой и долго смотрела на неё.

Ника вновь протянула руку, но не пыталась сократить расстояние.

Самка сама сделала последний шаг.

Её нос коснулся ладони Ники. Прикосновение было коротким, почти невесомым.

В то же мгновение девушка почувствовала слабое тепло.

Не физическое — другое.

В сознании промелькнуло ощущение настороженности, материнской заботы и постепенно возникающего доверия. Оно принадлежало не Нике, но было таким ясным, что ошибиться она не могла.

Девушка задержала дыхание.

Самка тоже почувствовала что-то.

Она резко подняла голову и вгляделась в лицо Ники. На мгновение голубое сияние в её рогах стало ярче.

Ника испугалась, что зверь отступит, однако самка осталась на месте.

Девушка осторожно провела ладонью по её шее.

— Я вас не обижу, — тихо произнесла она.

На этот раз слова прозвучали почти как обещание.

Самка медленно закрыла глаза.

После этого к Нике начали приближаться остальные.

Второй детёныш оказался смелее первого. Он сразу подошёл к её коленям и принялся обнюхивать футболку. Третий держался позади, выглядывая из-за матери, а самый маленький и вовсе не отходил от её ног.

Первый малыш, уже освоившийся рядом с Никой, снова попытался подобраться к её крылу.

— Я всё вижу, — предупредила девушка.

Он замер, но лишь на мгновение.

Ника рассмеялась и осторожно раскрыла одно крыло.

По поляне пробежал серебристый отблеск.

Звери насторожились, но не разбежались. Детёныши подняли головы и с неподдельным восхищением смотрели на широкий веер перьев.

Один из них подпрыгнул, пытаясь дотянуться до кончика крыла.

Ника подняла его немного выше.

Малыш подпрыгнул снова.

Вскоре остальные детёныши тоже включились в игру. Они бегали вокруг неё, старались коснуться перьев носами и путались в собственных длинных ногах.

Самки спокойно наблюдали за ними. Лишь иногда одна из матерей издавала короткий предупреждающий звук, когда кто-то из малышей подбирался к крылу слишком близко.

Ника сидела среди них и смеялась.

Впервые с момента всех странных изменений она чувствовала себя совершенно спокойно.

Здесь никто не смотрел на неё с подозрением. Никто не задавал вопросов и не пытался понять, что с ней произошло.

Для этих созданий её крылья не были чем-то неправильным.

Она просто была частью леса.

Ника провела ладонью по спине прижавшегося к ней детёныша. Тот довольно вытянул шею и улёгся рядом, подогнув длинные ноги.

Остальные тоже постепенно успокоились.

Самец лёг немного в стороне, но продолжал наблюдать за Никой. Голубоватое сияние в его рогах медленно пульсировало в такт дыханию.

Девушка подняла взгляд на серебряные кроны.

Над поляной звенели невидимые птицы. Прозрачные цветы покачивались в траве, а мягкий ягель светился под ногами зверей.

Ника вдруг поймала себя на мысли, что не чувствует себя здесь гостьей.

Лес принял её.

И теперь его обитатели, кажется, тоже.

Некоторое время стадо оставалось на поляне.

Детёныши постепенно устали от игры и улеглись рядом с матерями. Один из них устроился почти у самых ног Ники, положив голову на мягкий ягель. Девушка осторожно гладила его между ушами, наблюдая, как мерцающие отростки на его лбу медленно тускнеют.

Самец лежал немного в стороне. Время от времени он поднимал голову и прислушивался к лесу, но вокруг всё оставалось спокойно.

Ника тоже расслабилась.

Она не знала, сколько просидела среди зверей. В этом мире время ощущалось иначе. Здесь не было ни часов, ни телефона, а свет почти не менялся под густыми серебряными кронами.

Однако постепенно стадо начало подниматься.

Первым на ноги встал самец. Он встряхнулся, отчего по ветвистым рогам пробежало мягкое голубоватое сияние, и оглядел поляну. За ним поднялись самки. Они осторожно подталкивали детёнышей мордами, заставляя тех оставить нагретые места.

Малыши поднимались неохотно.

Один из них сладко потянулся, широко расставив длинные ноги, и едва не завалился набок. Ника тихо рассмеялась. Детёныш посмотрел на неё с таким недовольством, будто она была виновата в его неловкости.

Вскоре стадо продолжило путь в глубь леса.

Ника пошла вместе с ними.

Теперь звери уже не держались от неё на расстоянии. Самки спокойно проходили рядом, а детёныши то забегали вперёд, то возвращались к девушке, стараясь привлечь её внимание.

Путь между огромными деревьями оставался ровным и приятным. Мягкий мох пружинил под босыми ногами, а высокие травы ласково касались щиколоток. Лес словно сам прокладывал дорогу перед стадом.

Звери неторопливо щипали траву и нежные побеги, росшие у корней гигантских стволов. Иногда они останавливались возле низких кустов с серебряными листьями и объедали молодые веточки.

Ника двигалась рядом и не уставала любоваться окружающим миром.

Чем дальше они уходили, тем необычнее становился лес.

Некоторые деревья были такими огромными, что их стволы напоминали стены древних башен. Кора на них складывалась в плавные узоры, похожие на письмена. В глубоких трещинах мерцал бледный зеленоватый свет.

С ветвей свисали длинные нити полупрозрачного мха. Они походили на ягель, только были мягче и тоньше, словно сотканные из серебристой шерсти. При каждом дуновении ветра нити покачивались и тихо звенели, соприкасаясь друг с другом.

Под деревьями росли широкие чашевидные цветы. Внутри каждого собирались капли прозрачной воды. Детёныши иногда останавливались возле них и пили, осторожно опуская мордочки в лепестки.

Один малыш чихнул, когда вода попала ему в нос.

Ника не удержалась от смеха.

Детёныш обиженно фыркнул и бросился за ней.

Девушка побежала между деревьями. Её ноги почти не касались земли, а сложенные за спиной крылья сами собой раскрылись, помогая сохранять равновесие.

Малыши устремились следом.

Они догоняли Нику, пытались ткнуться носами в её руки и хватали губами края длинной футболки. Девушка уворачивалась от них, смеялась и сама не заметила, как сильнее оттолкнулась от земли.

Крылья взмахнули.

Ника легко поднялась в воздух и опустилась на широкую ветку ближайшего дерева.

Она замерла, поражённая тем, насколько естественным получилось движение. Будто всё тело давно знало, как нужно взлетать.

Внизу остановились детёныши.

Несколько мгновений они растерянно смотрели наверх, а затем начали недовольно бить передними копытцами по мягкой земле.

— Что такое? — спросила Ника, свесив ноги с ветки. — Не можете достать?

Один из малышей подпрыгнул, но до неё оставалось ещё несколько метров.

Ника рассмеялась.

Детёныш снова ударил копытцем по земле и издал короткий жалобный звук.

— Ладно, ладно. Уже спускаюсь.

Она осторожно соскользнула с ветки, расправила крылья и плавно опустилась на землю.

Малыши тут же окружили её.

Один ткнулся мордой в живот, другой попытался добраться до крыла, а третий обиженно боднул Нику мягким лбом в бедро.

— Ну простите, — сказала девушка, опускаясь перед ними на колени.

Она по очереди погладила их мягкие носы и тёплые шеи. Детёныши быстро забыли обиду и снова начали толкаться, стараясь получить больше внимания.

Самки наблюдали за ними спокойно. Иногда одна из матерей подходила ближе и лёгким движением морды возвращала слишком разыгравшегося малыша к стаду.

Так они шли довольно долго.

Ника пыталась следить за временем. Она запоминала положение света, перемены в звуках леса и поведение зверей. Возможно, прошёл целый день. Возможно, лишь несколько часов.

Но когда сияние под кронами стало постепенно угасать, девушка поняла, что приближается вечер.

Звуки леса изменились.

Дневные птицы замолчали, уступая место низким протяжным голосам ночных существ. В густой листве начали загораться крохотные огоньки. Они неспешно перелетали с ветки на ветку, напоминая крупных светлячков.

Стадо вышло к небольшой низине, окружённой корнями древних деревьев. Землю здесь покрывал особенно густой серебристый мох. Место выглядело защищённым и тёплым.

Самец внимательно осмотрелся и первым лёг возле широкого корня.

Самки расположились вокруг него. Детёныши ещё некоторое время бродили между взрослыми, выбирая место, а затем начали укладываться рядом с матерями.

Ника остановилась в стороне.

Она не знала, стоит ли оставаться. Возможно, звери привели её сюда лишь на день, а теперь хотели отдохнуть.

Но тот самый детёныш, который первым подошёл к ней на поляне, поднялся и направился в её сторону.

Он остановился рядом, осторожно ткнулся носом в её ладонь, а затем улёгся у самых ног.

Ника улыбнулась.

— Значит, можно?

В ответ малыш лишь довольно вздохнул.

Девушка села на мягкий мох и прислонилась спиной к огромному корню. Детёныш придвинулся ближе, устроив голову у неё на бедре.

Вскоре рядом лёг ещё один.

Ника положила ладонь на его тёплую шею и подняла голову.

Над ней переплетались серебряные кроны. Между ветвями виднелись небольшие участки тёмного неба, усеянного незнакомыми звёздами. Некоторые из них казались слишком крупными и сияли голубым или зеленоватым светом.

По ветвям медленно ползли золотистые огоньки. Где-то вдали перекликались ночные птицы. Из глубины леса доносились шорохи и протяжные голоса незнакомых зверей.

Но Нике не было страшно.

Лес жил своей ночной жизнью, и она чувствовала себя её частью.

Рядом спокойно дышало стадо. Иногда один из взрослых зверей поднимал голову и прислушивался, но вскоре снова расслаблялся.

Ника провела пальцами по мягкой шерсти детёныша.

Она вспомнила оставленный дома блокнот.

Если сейчас действительно наступила ночь, значит, здесь прошёл как минимум один полный день. В её мире после засыпания могли миновать всего несколько часов или даже минут.

Нужно было продолжать считать.

Первый день.

Ника мысленно повторила эти слова, стараясь закрепить их в памяти.

Затем снова посмотрела на звёзды.

Впервые за долгое время ей не хотелось никуда спешить. Не нужно было думать о работе, объяснять перемены во внешности или терпеть чужие взгляды.

Здесь никто ничего от неё не требовал.

Ника закрыла глаза и стала слушать ночной лес.

Страха не было.

Только тёплое дыхание зверей рядом, шелест огромных крон и тихое ощущение, что этот мир продолжал узнавать её.

Нику разбудил пронзительный крик.

Она резко открыла глаза и подалась вперёд, ещё не понимая, где находится. Сон слетел мгновенно.

Стадо уже вскочило.

Самки стояли, тесно окружив детёнышей. Малыши испуганно поводили ушами и жались к материнским бокам. Вожак замер в нескольких шагах от них, высоко подняв голову. Его уши непрерывно двигались, улавливая каждый звук ночного леса.

Вокруг было подозрительно тихо.

Исчез звон невидимых птиц. Смолкли шорохи в траве. Даже золотистые огоньки, ещё недавно кружившие между ветвями, спрятались в листве.

Ника медленно поднялась.

По телу пробежал холодок. Перья на крыльях приподнялись и встали дыбом, будто предупреждая об опасности раньше, чем она сама успела её осознать.

Девушка прислушалась.

Сначала ничего.

Потом её слух уловил далёкий хруст.

Что-то тяжёлое двигалось между деревьями. Оно старалось ступать тихо, но под его весом ломались ветки и едва заметно содрогалась земля.

Ника в недоумении посмотрела на вожака.

Зверь изменился.

Он вытянул шею, широко расставил ноги и расправил плечи. Шерсть на загривке поднялась, отчего самец стал казаться почти вдвое крупнее. Светящиеся прожилки в его рогах вспыхнули ярким холодным светом.

Из груди вырвался низкий протяжный звук.

Стадо сорвалось с места.

Самки устремились между деревьями, подгоняя детёнышей. Мягкий мох заглушал удары копыт, и уже через мгновение звери начали исчезать в серебристом полумраке.

Ника не стала стоять столбом.

Она раскрыла крылья, оттолкнулась от земли и взметнулась на ветку ближайшего дерева.

Почти сразу кусты под ней разлетелись в стороны.

Из темноты выскочил гибкий, но тяжёлый зверь. Он напоминал огромную кошку: длинное тело двигалось низко над землёй, мощные лапы легко отбрасывали в стороны траву, а за спиной извивался толстый хвост.

Ника успела увидеть только блеск глаз и широкую пасть.

Хищник на мгновение остановился там, где отдыхало стадо. Опустил голову, втянул воздух, а затем стремительно бросился по следу.

— Нет! — вырвалось у Ники.

Она оттолкнулась от ветки и полетела следом.

Кроны гигантских деревьев мешали расправить крылья полностью. Нике приходилось перелетать с ветки на ветку, отталкиваться босыми ногами от коры и проскальзывать между серебристыми листьями.

Внизу мелькали спины бегущих зверей.

Стадо уходило вперёд.

Ника не успевала.

Сердце колотилось так сильно, что больно отдавалось в груди. В ушах шумела кровь. Адреналин гнал её вперёд, заставляя забыть о ветках, которые хлестали по рукам и цеплялись за одежду.

Впереди раздался яростный крик самца.

За ним последовал короткий высокий писк.

А потом наступила тишина.

Ника едва не промахнулась мимо следующей ветки. Пальцы скользнули по коре, но она успела ухватиться и подтянуться.

— Нет… пожалуйста…

Она снова поднялась в воздух.

Через несколько минут деревья расступились. Внизу показалась небольшая поляна.

Стадо остановилось в её центре.

Самки стояли тесной группой, окружив малышей. Детёныши дрожали и испуганно жались друг к другу. Самец носился вокруг них широкими кругами, временами останавливался и смотрел в сторону леса. Его бока тяжело вздымались, а свет в ветвистых рогах вспыхивал неровными волнами.

Ника опустилась на широкую ветку и судорожно попыталась пересчитать детёнышей.

Один.

Второй.

Третий.

Она пересчитала снова.

Одного не хватало.

Того самого малыша, который первым приблизился к ней. Который обиженно бил копытцем, когда она пряталась от него на ветке. Который вечером положил голову ей на ноги.

Ника застыла.

Пальцы ослабли. Девушка привалилась плечом к стволу, боясь, что иначе упадёт.

— Нет…

Голос сорвался.

Ещё недавно она гладила его мягкую шерсть, касалась тёплого носа и смеялась, когда он пытался поймать её перья.

А теперь его не было.

По щекам потекли слёзы.

Ника закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать всхлип, но не смогла. Боль оказалась неожиданно сильной — такой, словно она потеряла не дикого зверя, знакомого всего один день, а близкого друга.

Внизу одна из самок издала тихий жалобный звук.

Она то прижималась носом к оставшимся детёнышам, то поворачивала голову в сторону тёмного леса. Вожак подошёл к ней и коснулся мордой её шеи, но самка продолжала смотреть туда, где исчез хищник.

Ника заплакала ещё сильнее.

Лес ответил ей.

Сначала над поляной прошёл тихий шелест. Потом зазвенели серебряные листья, и звук разлился между деревьями мягкой успокаивающей мелодией.

В ней не было привычной радости.

Лес разделял её тоску.

Ника закрыла глаза и прислушалась.

Шелест становился глубже. Он проникал в сознание, вытеснял окружающий мир и постепенно складывался в новое ощущение.

Перед внутренним взором возникло огромное дерево.

Между его корней темнел узкий вход в нору. В глубине лежали несколько маленьких существ, похожих на котят. Они были худыми и слабыми. Тесно прижавшись друг к другу, малыши жалобно пищали и беспокойно обнюхивали пустую землю.

Голод.

Ника почувствовала его так остро, что внутри всё болезненно сжалось.

Они не ели уже три дня.

Один из малышей пытался подняться, но лапы не держали его. Другой без сил уткнулся носом в бок брата.

Затем у входа появилась мать. Та самая гибкая тяжёлая кошка.

Её бока были исцарапаны ветвями. Она тяжело дышала, а шерсть на морде потемнела от крови. В пасти хищница несла неподвижного детёныша из стада.

Котята ожили. Они радостно запищали и потянулись к матери. Та опустила добычу на землю, облизала одного из малышей и мягко подтолкнула его к долгожданной еде. В её движениях не было злобы или торжества. Только усталость, голод и забота о детёнышах.

Видение оборвалось.

Ника открыла глаза и судорожно вдохнула.

Слёзы полились ещё сильнее. Ей по-прежнему было больно. От увиденного малыш не вернулся. Не исчезли ни тоска, ни жалобный зов его матери.

Но злости больше не было. Хищница не убивала ради удовольствия. Она спасала своих детей так же, как самки внизу пытались защитить своих. Этот мир оказался жестоким. Таким же, как её собственный. Здесь одни существа отнимали жизнь у других, чтобы выжить и накормить потомство. Для одного семейства эта ночь стала трагедией, для другого — спасением.

Ника вытерла мокрые щёки, но слёзы продолжали течь. Она тихо плакала, прислонившись к тёплой коре.

Лес не пытался заставить её забыть о потере. Он шелестел над головой, принимая её боль и напоминая, что жизнь продолжалась даже тогда, когда это казалось несправедливым.

Внизу стадо постепенно успокаивалось. Самка теснее прижала к себе оставшихся детёнышей. Вожак остановился рядом с ней и устало опустил голову.

Ника смотрела на них сквозь слёзы. Внутри осталась тихая, тяжёлая грусть.

Но теперь она понимала: этот мир не был ни добрым, ни злым.

Он просто жил.

Глава 7 Родовой отклик

Вятская губерния. Губернская больница. Арканологическое отделение. 14 июля 2010 года. 05:12.

Я проснулся от тихого гула.

Несколько секунд лежал неподвижно и смотрел в полутёмный потолок. В палате горел приглушённый ночной свет, а за окном только начинало сереть небо. Судя по всему, поспать мне удалось совсем недолго, хотя тело чувствовало себя так, будто я провалялся без сознания не меньше суток.

Гул не прекращался.

Он шёл отовсюду сразу. Я слышал ток в проводах за стеной, чувствовал ровную работу защитных рун и едва заметную вибрацию медицинских артефактов. Даже диагностический браслет на запястье воспринимался отдельной тёплой точкой — назойливой, чужой и слишком отчётливой.

Ещё вчера я не ощущал ничего подобного. Мир состоял из привычных звуков: голосов, скрипа половиц, гула заводских станков. Теперь за обычным шумом обнаружился второй слой, невидимый, но не менее настоящий. Электричество текло по зданию, магия держала защитные контуры, кристаллы медленно накапливали энергию. Всё это отзывалось во мне так, будто кто-то внезапно добавил новое чувство и забыл объяснить, как им пользоваться.

У окна сидела Вера.

Она задремала в кресле, опустив голову на сложенные руки. Служебная пластина лежала у неё на коленях, а несколько тёмных прядей выбились из хвоста и падали на лицо. Без строгой осанки и привычного служебного выражения она казалась непривычно спокойной — почти домашней.

Я осторожно приподнялся на локтях.

Голова не кружилась. Боли тоже не было. После снятия печати я ожидал проснуться разбитым, но тело, наоборот, казалось лёгким. Только под кожей время от времени пробегало холодное покалывание, словно внутри меня собиралась далёкая гроза.

Зато портал ощущался по-прежнему.

Он находился за несколько километров отсюда, между двумя яблонями, окружённый защитными контурами и сотрудниками СКАМЯ. Я не видел его, но точно знал, где он. Переход оставался спокойным и закрытым. Это знание не приходило словами — оно просто было во мне, такое же естественное, как ощущение собственной руки.

Мне всё ещё не нравилось, насколько привычной становилась эта связь.

Я перевёл взгляд на лампу над кроватью.

Стоило сосредоточиться, как внутри светильника что-то отозвалось. Я почувствовал тонкую нить тока, бегущую к лампе по проводам, и почти машинально потянулся к ней.

Лампа вспыхнула ярче, затем дважды мигнула.

Вера мгновенно проснулась. Её рука скользнула к поясу, где обычно крепился служебный артефакт, но, увидев меня, она расслабилась.

— Давно не спите? — спросила она, пытаясь прогнать остатки сна.

Несколько секунд я просто смотрел на неё. Растрёпанная и ещё не до конца проснувшаяся, она казалась удивительно милой. Потом Вера прищурилась, и я понял, что разглядываю её слишком откровенно.

— Только проснулся, — ответил я, постаравшись придать лицу невинное выражение.

Она потянулась, поправила выбившиеся пряди и посмотрела на лампу, которая уже перестала мигать.

— А она?

— Видимо, решила поддержать компанию.

Вера поднялась с кресла и подошла к кровати. Усталость всё ещё оставалась в её глазах, но движения снова стали собранными.

— Боль есть?

— Нет.

— Головокружение?

— Тоже нет.

Я улыбнулся:

— Вера Андреевна, вы так обо мне заботитесь.

Она нахмурилась, хотя настоящего раздражения в её взгляде я не заметил.

— То, что с вами произошло, Семён Михайлович, далеко не рядовой случай. Постарайтесь относиться к этому серьёзнее.

— Я стараюсь. Просто получается не всегда.

Вера взяла меня за запястье и проверила показания браслета. Её пальцы были прохладными. Я невольно прислушался к ощущению её прикосновения и тут же одёрнул себя. После пробуждения дара даже самые обычные вещи воспринимались слишком ярко.

— Пульс нормальный, — сообщила она.

Я позволил ей продолжить осмотр, а сам вновь прислушался к зданию. Всё вокруг по-прежнему гудело, звенело и отзывалось едва заметными колебаниями.

— Зато теперь я слышу, как работает вся больница.

Вера замерла и подняла на меня взгляд.

— Что именно слышите?

— Проводку. Приборы. Руны в стенах. Где-то через две палаты работает что-то очень неприятно звенящее.

Она машинально посмотрела в сторону стены.

— Там защитный накопитель.

— Значит, это он звенит.

Вера отпустила мою руку.

— Не пытайтесь воздействовать на приборы.

— Я всего лишь посмотрел на лампу.

Я потёр запястье под браслетом. Кожа под металлом начинала зудеть, а снять его без служебного ключа было невозможно.

— И она чуть не перегорела, — напомнила Вера, кивнув в сторону лампы.

За строгостью в её голосе чувствовалось беспокойство. Это было приятно, хотя признаваться в подобном я не собирался.

— Но не перегорела.

— Удивительное достижение.

Я решил сменить тему:

— Вы всё-таки провели здесь всю ночь.

— Таков приказ.

— В этом кресле?

Вера бросила на меня короткий взгляд.

— Я была на службе.

— Кресло от этого удобнее не стало.

— Вы только что перенесли снятие наследственной печати. Не вам беспокоиться о моей спине.

Я наклонился к ней и заговорщицки понизил голос:

— Теперь у меня грозовой дар. Возможно, защита людей от плохой мебели входит в мои новые обязанности.

Вера шумно вздохнула.

— Начните с защиты ламп от самого себя.

Она подошла к столику, налила воду и протянула мне стакан.

Наши пальцы соприкоснулись.

Между ними с тихим треском проскочила серебристая искра.

Вера резко отдёрнула руку. Несколько капель выплеснулись на одеяло.

Я удивлённо посмотрел на пальцы. По коже ещё пробегали крохотные искорки, но никакой боли они мне не причиняли.

— Это было случайно.

— Я вас ещё ни в чём не обвиняла, — произнесла она, растирая ладонь.

Мне стало неловко. Я не хотел причинить ей боль, даже такую незначительную. Но признаться в этом прямо почему-то оказалось сложнее, чем снова пошутить.

— Но уже успели подумать.

— Я подумала, что вам рано разрешать пользоваться электрическими приборами.

Она осторожнее передала мне стакан.

— А я надеялся, что, между нами, просто возникло напряжение.

Вера несколько секунд смотрела на меня, стараясь сохранить серьёзное лицо. Уголок её губ всё-таки дрогнул.

— Пейте воду.

— Это не опровержение.

Она отвернулась к столику, но улыбку я всё равно заметил.

Через несколько минут в палату вошёл Лев Арсеньевич Белозёров. Врач держал в руках диагностическую пластину и выглядел так, словно ночь для него ещё не закончилась.

— Проснулись, — произнёс он вместо приветствия.

— Как видите.

Лев Арсеньевич посмотрел на лампу.

— Она сама мигает? Сломалась?

— Семён проверял возможности дара, — спокойно ответила Вера.

— Я только посмотрел на неё.

Врач недовольно поджал губы.

— В вашем нынешнем состоянии иногда достаточно посмотреть с намерением.

Он подошёл к кровати и провёл диагностическим кристаллом над моей грудью. Внутри камня загорелся ровный серебристый свет. Я снова ощутил прикосновение чужой магии — сухое, прохладное и точное.

Лев Арсеньевич удовлетворённо кивнул.

— Каналы целы. Ядро стабильно. Следов повторного образования печати нет.

— Значит, можно домой? — с надеждой спросил я.

Врач посмотрел на меня поверх кристалла.

— Нет.

Я откинулся на подушку и уставился в потолок.

— Вы разрушаете надежды с поразительной лёгкостью.

— Я сохраняю вам здоровье. До повторной диагностики вы останетесь здесь.

Лев Арсеньевич коснулся экрана.

— Дар относится к грозовому резонансу. Электричество, атмосферные разряды, чувствительность к пространственным нарушениям. Точный потенциал пока определить невозможно.

— Звучит внушительно.

— Ближайшие дни возможны случайные выбросы. Не трогайте оголённые провода, не пытайтесь вызвать молнию и не проверяйте, выдержит ли ваше тело удар током.

Я нахмурился:

— Последнее кто-то действительно делал?

— Регулярно, — совершенно серьёзно ответил врач.

Вера скрестила руки на груди.

— Теперь понимаете, почему вас нельзя отпускать одного?

— Я пока не собирался обнимать трансформатор.

— Пока, — повторила она с таким выражением, будто всерьёз сомневалась, что я не отправлюсь делать это при первой возможности.

Лев Арсеньевич сделал пометку.

— Вам потребуется наставник. До его назначения любые самостоятельные тренировки запрещены.

— Даже с лампочками?

— Особенно с лампочками.

На пластине Веры появился сигнал. Она прочитала сообщение и заметно посерьёзнела.

— Пришёл отчёт с объекта.

Я сразу выпрямился.

— Что с порталом?

— Класс А сохраняется. Статус — якорный, условно стабильный. Рост не возобновлялся, выбросов не зафиксировано. Переход остаётся закрытым.

Она говорила чётко, словно зачитывала рапорт.

Я и сам чувствовал, что портал находится в стабильном состоянии. По невидимой связи не проходило ни одной тревожной волны. Но говорить об этом по-прежнему не собирался.

— А дом?

Вера пролистала отчёт.

— Строение цело. Внутрь никого не допускают без согласования.

— Яблони?

Этот вопрос мог показаться странным, но на участке мне был дорог почти каждый куст. Дом и сад оставались последним, что связывало меня с родителями, дедами и всей прежней жизнью, которая за одну ночь успела перевернуться.

Вера не удивилась. Она задержалась на одной из строк.

— При установке внешнего контура повредили одну ветвь.

— Ветвь или дерево?

Она ещё раз перечитала отчёт.

— Одно дерево получило повреждение ствола.

Улыбка исчезла с моего лица.

— Их дед сажал.

Слова прозвучали глуше, чем я хотел. Перед глазами на мгновение возникли его руки — большие, вечно пахнущие землёй и табаком. Я был ещё ребёнком, когда он показывал, как правильно белить стволы и обрезать сухие ветви.

Вера посмотрела на меня внимательнее.

— Повреждение внесли в акт. Вам выплатят компенсацию.

— Дереву от этого лучше не станет.

Она ненадолго замолчала.

— Я передам, чтобы без крайней необходимости на участке больше ничего не трогали.

Я поднял на неё взгляд.

— Буду признателен.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошёл Андрей Викторович Громов.

Капитан жандармерии выглядел собранным, хотя тени под глазами выдавали бессонную ночь. Под мышкой он держал тонкую папку, в другой руке — служебную пластину.

— Доброе утро, — сказал я. — Хотя по вам не видно, что оно доброе.

— Для следствия утро ещё не наступило, — ответил Громов, приближаясь к кровати.

Он кивнул Вере и Льву Арсеньевичу, затем положил папку на тумбочку.

— Пришли первые архивные ответы.

Я поставил рядом стакан.

— Быстро.

— Портал класса А и обнаружение скрытой княжеской линии позволяют ускорить даже государственные архивы.

В его голосе прозвучала лёгкая ирония. Я в очередной раз отметил, что чувство юмора капитану всё-таки не чуждо. Просто он выдавал его малыми порциями, словно дефицитное лекарство.

Громов открыл первый документ.

— Печать была наложена на Сергея Петровича Вершинина, вашего прадеда.

Я коротко кивнул. Это мы уже установили ночью, но перебивать не стал.

— На момент процедуры ему было четыре года. Согласие дала его мать, Анна Сергеевна Вершинина, единственный законный опекун. Печать наложили в официальной арканологической лечебнице и утвердили решением губернского магического суда.

— То есть всё действительно законно?

— По нормам того времени — да.

Громов перелистнул страницу.

— Опекуна письменно предупредили, что ограничение будет передаваться прямым потомкам. Любой совершеннолетний носитель имел право потребовать снятия.

Я горько усмехнулся.

— Да. Если бы хоть кто-нибудь из нас знал, что дар вообще существует.

Внутри снова поднялась злость. Несколько поколений моей семьи прожили обычную жизнь, даже не подозревая, что у них отняли часть самих себя. Официально — законно. С разрешениями, печатями и подписями. От этого становилось только хуже.

Громов не отвёл взгляда.

— Законность процедуры не означает, что ваших предков должным образом известили.

— Но преступления нет?

— Пока нет доказательств преступления, — поправил капитан.

Он показал следующий документ.

— Отдельный маскирующий слой скрывал кровную сигнатуру Шаховских. Его оформили дополнительным прошением.

Вера подошла ближе и посмотрела на копию старинного документа.

— Кто подал прошение?

— В открытой части указано только: доверенный представитель северной ветви дома Шаховских.

— Имя скрыто? — спросил я.

— Закрыто судебной печатью.

— Подпись князя есть?

Громов покачал головой.

— В медицинском деле — нет.

Я нахмурился.

— Значит, Всеволод Аркадьевич мог вообще не знать о сыне?

Назвать Сергея Петровича сыном князя вслух оказалось странно. Ещё страннее было понимать, что речь идёт о моём прадеде, а сам князь, вероятно, до сих пор жив и является моим прапрадедом.

— Мог, — ответил Громов.

— Но землю прадед получил от него.

— Именно.

Капитан достал из папки ещё один лист.

— Акт передачи дома и участка оформили значительно позже, когда Сергей Петрович уже был взрослым. Землю передал лично князь Всеволод Аркадьевич Шаховской.

Вера пробежала взглядом по копии.

— Полное потомственное владение?

— Да. Дом, участок, недра, магические источники и любые пространственные образования. Права переходят прямым потомкам.

Я откинулся назад.

— Получается, прадеда сначала спрятали, а потом князь лично подарил ему дом.

— Либо князь узнал о нём позднее, — ответил Громов.

Вера задумчиво коснулась пальцем края пластины.

— Или его скрывали не от князя.

Я перевёл на неё взгляд.

— А от кого?

Громов ответил раньше:

— От законных наследников, врагов рода или части самого дома Шаховских. Возможностей достаточно.

Я хмыкнул, оценив список возможных недоброжелателей.

— Обнадёживает.

— Это только версии, — спокойно напомнил капитан. — В краткой записи указано: «Для сохранения жизни ребёнка и сокрытия его кровной сигнатуры».

Я посмотрел на документ, а потом в окно все это так странно в детстве я мечтал, чтобы у меняя каким-то образом проснулся дар, и вот этот день настал, но почему-то большого восторга во мне нет.

— И никто не написал, от кого именно сохраняли жизнь.

— Полное заявление матери находится в закрытом приложении. Я подал запрос на его получение.

— Долго ждать?

— Если столичный суд даст разрешение — несколько дней. Если глава рода откроет доступ добровольно — быстрее.

— Князь согласится?

— Не знаю.

Оторвав взгляд от окна, посмотрел на капитана, в удивлении приподняв бровь.

— Вы часто говорите это очень уверенно.

Громов спокойно сложил документы.

— Поэтому мне и доверяют расследования.

Вера тихо усмехнулась. Я бросил на неё взгляд.

— Кажется, вы начинаете ценить его чувство юмора больше моего.

— У капитана оно появляется реже, — ответила она.

— То есть ценность определяется редкостью?

— В вашем случае избыток заметно снижает стоимость.

Я приложил ладонь к груди, будто её слова действительно ранили меня.

— Жестоко.

Лев Арсеньевич, следивший за показаниями приборов, поднял голову.

— Не двигайтесь. У вас растёт активность ядра.

— Это не я. Это критика действует разрушительно.

— Разрушительно она действует на моё терпение, — сухо ответила Вера.

Громов снова включил пластину.

— Есть ещё одна новость.

Я сразу насторожился.

— Насколько плохая?

— Дом Шаховских уже знает о вашем существовании.

В палате стало тихо. Слышался лишь негромкий писк медицинских приборов и монотонный гул накопителя за стеной.

— Каким образом? — спросила Вера.

— После снятия маскирующей печати отреагировал родовой гобелен. Он зарегистрировал ранее неизвестную прямую линию крови.

Вот тогда я понял, что события в княжеском поместье уже начались без моего участия. Где-то далеко древний артефакт вписал моё имя в чужое родовое дерево, а люди, о существовании которых я вчера даже не задумывался, наверняка решали, что со мной делать, опять без моего участия. Это уже начинает раздражать. От легкого раздражения я сжал кулак, по руке пробежал разряд, но на этот раз он не вырвался наружу.

Я посмотрел на свою руку.

— И что именно он показал?

— Ваше имя, принадлежность к северной ветви, грозовую сигнатуру и приблизительное местонахождение.

— Удобно иметь такой артефакт.

— Для старого рода это необходимость.

— А титул он случайно не выдаёт?

— Нет.

В голосе Громова не было даже намёка на насмешку.

— Гобелен подтверждает кровь, но не законность рождения, право на титул или принадлежность к дому. Официально вы по-прежнему Семён Михайлович Вершинин.

— А неофициально?

— Прямой потомок князя Всеволода Аркадьевича.

Я ненадолго замолчал.

Где-то далеко жил человек, которому было больше ста тридцати лет. Человек, от которого началась скрытая линия моей семьи. Мой прпрадед. От одной мысли об этом в голове становилось тесно.

Вчера я был обычным заводским инженером. Сегодня выяснилось, что во мне течёт княжеская кровь, мой дар запечатали ещё до рождения нескольких поколений семьи, а древний гобелен уже сообщил обо мне людям, которых я никогда не видел.

— О чём думаете? — спросила Вера.

Я провёл ладонью по волосам.

— Решаю, что хуже: узнать, что князь ничего не знал, или выяснить, что знал всё.

Она ответила не сразу:

— Правда может оказаться сложнее обоих вариантов.

Я посмотрел на неё.

— Вы слишком долго общались со следователями.

Громов невозмутимо заметил:

— Это заразно.

Я усмехнулся, но напряжение не исчезло.

— И что теперь собираются делать Шаховские?

— Они направили в Вятскую губернию родового поверенного и мага-генеалога.

— Уже?

— Они выехали почти сразу после отклика гобелена.

— Быстро работают дальние родственники.

— Они пока не признали вас родственником, — уточнил Громов.

Я хмыкнул:

— Вы с Верой репетировали эту фразу?

Она подняла бровь.

— Нет. Просто оба умеем пользоваться точными формулировками.

Капитан продолжил:

— Маг-генеалог предложит подтвердить линию. Поверенный будет представлять интересы дома.

— Звучит так, будто мои интересы никто представлять не собирается.

— Поэтому не подписывайте никаких документов без независимого юриста.

Я прищурился.

— Они уже собираются что-то предложить?

— Старые рода редко отправляют поверенного только ради знакомства.

Вера скрестила руки на груди.

— Особенно когда у нового носителя крови есть портал класса А.

Несколько секунд я смотрел на них по очереди, да этот аргумент может быть решающим. Семён Вершинин никому из них не интересен, а вот якорь очень даже. Внутри опять начало разгораться раздражение и дар откликался на мои эмоции очередной волной энергии. В этот раз подавить ее получилось легче. Я как можно спокойнее проговорил:

— Значит, речь не только о семье.

— Портальное право принадлежит вам, — произнёс Громов. — Кровное родство ничего не меняет.

— А Шаховские могут попытаться это оспорить?

— Оспорить — да. Получить без вашего согласия — нет.

— Успокаивает слово «попытаться».

Я сжал край одеяла. Кажется, врач говорил, что после снятия печати может появится вспыльчивость, сдерживаться было трудно.

Мысль о том, что неизвестные княжеские родственники могут претендовать на мой дом и портал, разозлила еще сильнее, чем до этого. Я ещё сам не успел понять, что именно мне принадлежит и во что превратится моя жизнь, а где-то уже собирались люди, готовые говорить о правах рода.

Прибор возле кровати затрещал. Лампа над головой мигнула, а по металлическому бортику пробежала серебристая искра.

Лев Арсеньевич нахмурился.

— Успокойтесь.

— Я спокоен.

Врач требовательно посмотрел на меня.

— Приборы считают иначе.

Я почувствовал, как напряжение внутри продолжает усиливаться, я различал его ясно: холодное покалывание в груди, движение по плечам и рукам, тяжесть в кончиках пальцев.

Я глубоко вдохнул, нужно взять себя в руки.

Подавить силу казалось самым естественным решением, но после ночной процедуры я уже знал, чем заканчиваются попытки удержать энергию внутри. Поэтому вместо этого осторожно направил её вниз, к заземляющей пластине кровати.

По металлу прошла тонкая серебряная дуга.

Лампа перестала мигать.

Напряжение ушло из плеч, оставив после себя слабую дрожь.

Лев Арсеньевич быстро посмотрел на показания.

— Вы сделали это сознательно?

Я разжал пальцы и медленно выдохнул.

— Кажется, да.

Вера внимательно посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло одобрение.

— Уже лучше.

Я повернулся к ней:

— Это была похвала?

— Стороннее наблюдение.

— Я всё равно запомню.

Уголок её губ приподнялся.

Служебная пластина Веры подала сигнал. Она прочитала новый приказ, и улыбка исчезла.

— Мне предписано оставаться с вами до завершения встречи с представителями Шаховских.

Я оживился:

— Получается, теперь вы защищаете меня от моей семьи.

— Она ещё не ваша, — мягко напомнила Вера.

— Опять эта фраза.

— Может быть, со второго раза вы её услышите.

— Я всегда внимательно вас слушаю.

Вера посмотрела на меня с лёгким подозрением.

— Именно это меня и беспокоит.

Громов убрал документы в папку, прервав нашу пикировку.

— Представители дома должны прибыть в ближайшее время. Я встречу их у входа в отделение.

— А мне что делать?

— Не соглашаться на повторную проверку крови без моего присутствия.

Я тихо цокнул языком.

— Даже если очень вежливо попросят?

— Особенно тогда.

Казалось, Громова невозможно было задеть. Весь мой сарказм стекал с него, словно вода с брони.

Я посмотрел на Льва Арсеньевича. Вся эта ситуация нравилась мне всё меньше.

— А ваши образцы им не подойдут?

— Мои образцы являются медицинской тайной, — ответил врач. — Без вашего разрешения я их никому не передам.

— Приятно узнать, что хотя бы кровь пока принадлежит мне.

Фраза прозвучала шутливо, но внутри от неё стало неуютно. За несколько часов государство изучило мой дар, портал признал меня якорем, архивы раскрыли семейную тайну, а старый княжеский дом отправил ко мне поверенного. Собственная кровь действительно казалась последним, чем я ещё мог распоряжаться без чьего-либо разрешения.

В коридоре раздались шаги.

Не торопливые больничные шаги врачей или санитаров. Эти люди двигались спокойно и уверенно. Судя по звуку, их было несколько.

Я слышал их гораздо яснее остальных. Три человека. Один шёл чуть впереди, двое держались на полшага сзади. На одном из них работал защитный артефакт — ровное, холодное поле приближалось по коридору вместе с ними.

Громов остановился у двери.

На его пластине появилось короткое уведомление:

«Представители дома Шаховских прибыли».

Вера встала рядом с капитаном. Её поза сразу стала собранной, почти неподвижной.

Я поправил больничную рубашку и посмотрел на неё.

— Представительно выгляжу?

Вера медленно осмотрела меня с головы до ног.

— Для человека, которого княжеский дом потерял на несколько поколений, вполне.

— Значит, шансы произвести впечатление есть.

— Главное — не пытайтесь зажечь люстру.

— Постараюсь ограничиться обаянием.

За дверью остановились шаги.

Портал далеко за городом оставался спокойным, но внутри меня снова поднялось лёгкое электрическое напряжение. На этот раз оно было вызвано не разломом и не пробуждённым даром.

Просто за дверью стояли люди, которые, возможно, знали о моей семье больше, чем я сам.

Ручка медленно повернулась.

Глава 8 Цена родства

Вятская губерния. Губернская больница. Арканологическое отделение. 14 июля 2010 года. 05:47.

Дверная ручка медленно повернулась.

Вера выпрямилась и отступила на полшага от кровати, заняв место так, чтобы одновременно видеть меня и входящих. Усталость исчезла с её лица, уступив место служебной собранности. Громов остался возле двери. Капитан сохранял привычное невозмутимое выражение, однако пальцы легли на край папки, словно он заранее приготовился запоминать каждое сказанное слово.

Первым в палату вошёл высокий мужчина лет пятидесяти.

На нём был безупречно сидевший тёмно-серый костюм. Серебряная цепочка часов исчезала в кармане жилета, ворот белоснежной рубашки плотно охватывал шею, а тщательно начищенные туфли совершенно не вязались с тусклым больничным полом.

На безымянном пальце правой руки виднелся массивный перстень с гербом Шаховских.

Я сразу заметил, что это был не родовой перстень крови.

Княжеский герб окружала тонкая серебряная цепь, а над щитом отсутствовала корона. Такие знаки носили присяжные слуги старых домов — люди, которым позволялось действовать и говорить от имени рода. Перстень не давал ни родства, ни права на наследство, но свидетельствовал о личном доверии главы семьи. Различать подобное нас учили еще в армейской учебке.

Подобной чести удостаивались единицы. Для человека, не рождённого Шаховским, право носить их герб считалось вершиной службы и открывало двери, закрытые даже для многих дворян.

Значит, вошедший не принадлежал к княжеской семье.

Но князь доверял ему достаточно, чтобы вложить в его руки собственный знак.

Седина едва тронула аккуратно уложенные волосы мужчины. Тонкие черты лица и спокойный взгляд создавали впечатление человека вежливого и рассудительного.

Однако я сразу заметил другое.

Войдя, незнакомец прежде всего посмотрел не на меня.

Его взгляд задержался на Громове, затем скользнул по форме Веры, диагностическим приборам и защитным рунам на стенах. Только оценив всех присутствующих и обстановку палаты, мужчина посмотрел на больничную кровать.

Следом вошла женщина лет тридцати пяти. Стройная, с прямой спиной и собранными в низкий узел русыми волосами. На ней было длинное тёмно-зелёное платье строгого покроя, поверх которого она накинула лёгкую дорожную накидку. В руках женщина держала продолговатый футляр из чёрного дерева.

Когда её взгляд встретился с моим, футляр едва слышно затрещал.

По серебряной застёжке пробежала тонкая голубоватая искра.

Женщина опустила глаза на артефакт. На её спокойном лице появилось искреннее удивление, но она быстро взяла себя в руки и крепче обхватила футляр пальцами.

Мужчина заметил реакцию, однако не прокомментировал её. Он остановился возле кровати и слегка наклонил голову.

— Семён Михайлович, позвольте представиться. Павел Сергеевич Арсеньев, поверенный северной ветви дома Шаховских.

Говорил он негромко, с безупречно выверенными паузами. Ни одного лишнего движения, ни намёка на спешку, хотя ради этой встречи ему, вероятно, пришлось подняться среди ночи.

Арсеньев сделал сдержанный жест в сторону своей спутницы.

— Елизавета Романовна Ланская, маг-генеалог и хранитель младших родовых линий.

Елизавета Романовна подошла ближе. Её взгляд на несколько мгновений задержался на моём лице, словно она сравнивала меня с человеком, которого хорошо знала.

— Рада знакомству, Семён Михайлович, — произнесла она мягче, чем я ожидал.

В её голосе не слышалось высокомерия. Только профессиональный интерес и лёгкое волнение, которое женщина старалась скрыть.

Я поправил ворот больничной рубашки и окинул посетителей внимательным взглядом.

— Звучит так, будто следом должны объявить условия наследства.

Вера, стоявшая у изголовья, чуть опустила подбородок. Уголок её губ дрогнул, но она тут же вернула лицу служебную строгость.

Павел Сергеевич позволил себе короткую улыбку.

— До наследства дело пока не дошло.

— Значит, рубашку я поправлял напрасно.

Арсеньев задержал на нём внимательный взгляд.

— Полагаю, Его Сиятельство не станет судить о вас по больничной одежде.

Я отметил сказанное, но внешне никак не отреагировал.

Значит, князю уже доложили. Более того, поверенный прибыл с конкретными поручениями и, судя по всему, успел переговорить с Всеволодом Аркадьевичем лично.

— Рад слышать, что первое впечатление ещё можно исправить, — ответил я с лёгкой улыбкой.

Павел Сергеевич посмотрел на меня внимательнее. Вероятно, пытался понять, шучу я от волнения или действительно не осознаю серьёзности своего положения.

Громов закрыл дверь и остался возле неё.

— Прежде чем мы начнём, — ровно произнёс капитан, — уточню, что гражданин Вершинин находится под государственной защитой как живой якорь портала класса А. Любые обследования и юридические действия проводятся только с его добровольного согласия.

Павел Сергеевич медленно повернул голову.

Его улыбка не исчезла, но стала заметно холоднее.

— Благодарю за напоминание, капитан. Дом Шаховских не намерен нарушать права Семёна Михайловича.

— В таком случае у нас не возникнет разногласий.

Несколько мгновений мужчины молча смотрели друг на друга.

Громов стоял неподвижно, не делая попытки смягчить ответ. Павел Сергеевич первым отвёл взгляд и поправил манжету рубашки, словно этот короткий спор не имел никакого значения.

— Несомненно, — произнёс он уже прежним доброжелательным тоном.

Елизавета Романовна поставила футляр на свободный край стола.

— Прежде всего я хотела бы убедиться, что родовой артефакт не допустил ошибки. Бесконтактной проверки будет достаточно. Она займёт не больше нескольких минут и не потребует образцов крови.

Я посмотрел на Громова.

Тот едва заметно кивнул.

— Процедура безопасна и не создаёт для вас юридических обязательств, — пояснил капитан.

— Вот так мне нравится больше, — заметил я, устраиваясь удобнее. — Сразу понятно, что именно произойдёт и чем закончится.

На этот раз Елизавета Романовна не стала скрывать улыбку.

Павел Сергеевич бросил на неё короткий взгляд, и женщина снова приняла серьёзный вид, хотя весёлые искры в её глазах не исчезли.

— Проверку можно провести немного позже, — сказал поверенный. — Сначала я хотел бы обсудить с Семёном Михайловичем несколько семейных обстоятельств.

Он перевёл взгляд на Громова, затем на Веру.

— Наедине.

Вера сразу напряглась. Её плечи расправились, а ладонь легла на служебную пластину, закреплённую у пояса.

— Я отвечаю за безопасность живого якоря. Оставлять Семёна Михайловича без наблюдения мне запрещено.

Павел Сергеевич посмотрел на неё с подчёркнутой вежливостью.

— Палата защищена несколькими контурами. Полагаю, несколько минут частной беседы не создадут угрозы.

— Угрозу определяете не вы, — спокойно ответила Вера.

Говорила она негромко, но в её низком голосе появилась жёсткость. Арсеньев едва заметно поднял брови, словно не ожидал подобного тона от молодой сотрудницы.

— Разумеется. Однако речь пойдёт об обстоятельствах, касающихся внутренней истории княжеского дома. Они не предназначены для посторонних.

— Семён Михайлович пока не является членом вашего дома, — напомнил Громов.

Капитан не повысил голоса, но после его слов в палате снова стало тихо.

Павел Сергеевич повернулся к нему всем корпусом.

— Именно его положение нам и предстоит определить.

— Правовое положение определяется законом, а не решением родового поверенного.

На лице Арсеньева не отразилось раздражения. Он лишь провёл большим пальцем по серебряной цепи, окружавшей герб на перстне.

— Я говорю не о юридическом статусе, капитан. Семья имеет право обсудить некоторые вопросы без присутствия государства.

— Семья ещё не признала его своим родственником.

— Родовой гобелен уже подтвердил прямую кровь.

— Артефакт подтверждает происхождение. Не членство в доме.

Я наблюдал за спором, не вмешиваясь.

Мне всё меньше нравилась настойчивость поверенного.

Арсеньев только вошёл, но уже пытался убрать из палаты следователя, сотрудницу СКАМЯ, врача и собственного мага-генеалога. Всех, кто мог объяснить мне значение незнакомых формулировок или вовремя остановить разговор.

Значит, Павлу Сергеевичу было что сказать без свидетелей.

Именно поэтому я решил его выслушать.

Я расслабил плечи и позволил лицу принять немного растерянное выражение.

— А меня кто-нибудь спросит? — произнёс я негромко.

Вера сразу повернулась ко мне. В её карих глазах мелькнуло беспокойство.

— Решение за вами, — ответил Громов. — Но вы вправе потребовать присутствия следователя или независимого юриста.

Я посмотрел на Павла Сергеевича.

Поверенный стоял спокойно, всем видом демонстрируя терпение и открытость. Только его пальцы продолжали медленно поглаживать герб на перстне.

— Я не собираюсь предлагать вам ничего опасного или незаконного, — заверил Арсеньев мягким, почти отеческим тоном. — Мне лишь хотелось бы поговорить без лишней официальности.

Именно слово «лишней» окончательно убедило меня.

Громов и Вера были для поверенного не защитой пациента, а помехой.

Я опустил взгляд на собственные руки, будто обдумывал предложение. Между моими пальцами на мгновение мелькнула крохотная искра и сразу погасла.

— Думаю, пять минут ничего не изменят.

Вера нахмурилась.

— Вы уверены?

В её голосе не было приказной резкости. Она действительно хотела, чтобы я отказался.

Я поднял на неё глаза и улыбнулся немного беспечнее, чем чувствовал себя на самом деле.

— Павел Сергеевич приехал говорить о семье. Послушаем, что он скажет.

Она пристально смотрела на меня ещё несколько мгновений. Я надеялся, что Вера заметит: я не настолько доверчив, каким пытаюсь казаться.

Но девушка лишь сильнее сжала губы.

Громов оказался наблюдательнее.

Капитан слегка прищурился, задержав взгляд на моём лице. Затем медленно закрыл папку.

— Вы помните, что имеете право прекратить разговор в любой момент?

— Помню.

— И ничего не подписываете без проверки.

Я изобразил лёгкое удивление.

— Андрей Викторович, неужели я похож на человека, который подписывает бумаги не читая?

Павел Сергеевич ответил раньше Громова:

— Разумеется, нет.

Я перевёл на него открытый взгляд.

— Вот и договорились.

На секунду в глазах капитана появилось понимание.

— Мы будем за дверью, — произнёс он.

Вера всё ещё не двигалась. Она стояла неподвижно и напряжённо всматривалась в меня, словно искала повод остаться.

— Согласно приказу я не должна оставлять якорь без наблюдения, — твёрдо сказала она. Было видно, что Вера намерена выполнить свой долг, даже если я стану возражать.

— Дверь останется незапертой, — сказал Громов, словно не замечая колебания Веры. От его спокойного отношения к ситуации девушка с недовольством посмотрела на него и проговорила:

— Это не отменяет приказа.

Капитан подошёл к ней ближе и понизил голос:

— Пять минут, лейтенант. Мы останемся в коридоре.

Вера недовольно посмотрела на капитана, затем на меня. Смирившись, она вздохнула:

— При малейшем ухудшении состояния зовите сразу.

— Обязательно.

Вера выпрямилась и пошла в след за капитаном. Проходя мимо поверенного, она задержала на нём холодный взгляд.

— Пять минут.

— Этого будет достаточно, — уверенно ответил Павел Сергеевич.

Лев Арсеньевич забрал диагностическую пластину и последовал за Верой. Елизавета Романовна задержалась возле футляра.

— Он останется здесь, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Артефакт уже настроился на вашу сигнатуру.

— Надеюсь, он не взорвётся, — пошутил я на автомате, хотя внутренне уже собирался перед предстоящим разговором.

— Родовые диски не взрываются, — серьёзно ответила она.

В её глазах при этом мелькнула улыбка.

Женщина уже направилась к двери, но остановилась и добавила:

— Обычно.

Я тихо рассмеялся.

Павел Сергеевич неодобрительно посмотрел на неё. Елизавета Романовна сделала вид, что не заметила его реакции, и вышла.

Громов покинул палату последним.

Перед тем как прикрыть дверь, капитан встретился со мной взглядом. Никакого знака он не подал, но я понял: Громов догадался, что эти пять минут нужны не только поверенному.

Дверь закрылась.

В палате остались двое.

Несколько секунд Павел Сергеевич молчал. Он дождался, пока шаги в коридоре стихнут.

Его манера поведения изменилась почти незаметно.

Плечи Арсеньева расслабились. В голосе стало меньше церемониальности. Теперь он смотрел на меня не как на равного участника переговоров, а как на молодого человека, которому собирался объяснить неприятную правду.

— Признаюсь, Семён Михайлович, я рад, что вы согласились поговорить без посторонних.

Он придвинул стул и сел возле кровати, не спрашивая разрешения. Расправил брючины и положил обе руки на набалдашник тонкой трости.

— Капитан Громов производит впечатление добросовестного человека, но он представляет интересы государства, — произнёс поверенный мягко и расслабленно, словно дядюшка, разговаривающий с племянником. Я позволил себе устало опуститься на подушки.

— А вы представляете мои? — тихо спросил я, не отводя от него взгляда. Мне было интересно, что он сейчас скажет и что станет обещать. Иллюзий по поводу княжеского дома, с которым меня связывала кровь, у меня не было.

— Я представляю дом, частью которого вы, вероятнее всего, являетесь по крови.

Не удержавшись, я хмыкнул и едва сдержал ухмылку. Попытался скрыть её, опустив голову, но, кажется, не слишком успешно: взгляд поверенного стал внимательнее.

Я понял, что он почти меня раскусил. Тут же отвёл глаза и потёр лицо ладонью, изображая усталость.

— Простите. Ночь была длинная. Я до сих пор не понимаю, что происходит.

Арсеньев немного расслабился.

— Это естественно. Ещё вчера вы не знали ни о даре, ни о своем происхождении. Сегодня вокруг вас сотрудники СКАМЯ, жандармерия и врачи. Каждый задаёт вопросы и требует немедленных решений.

— Примерно так всё и выглядит, — тише ответил я.

Я позволил плечам опуститься и устало провёл пальцами по краю одеяла.

Павел Сергеевич слегка наклонился ко мне. Его голос стал мягче, почти доверительным.

— Именно поэтому вам сейчас нужен человек, который объяснит положение без служебных формулировок.

— Буду признателен.

Я смотрел на него прямо и старался выглядеть человеком, отчаянно нуждавшимся в поддержке.

Внутри я оставался настороже.

— Скажите честно, Павел Сергеевич. Насколько всё плохо?

Поверенный сделал короткую паузу, словно решал, какую часть правды открыть.

— Положение сложное, но не безвыходное, — произнёс он с таким сочувствием, будто искренне переживал за меня. Однако я всё яснее чувствовал, где он говорит правду, а где осторожно уводит разговор в нужную сторону. Возможно, дело было в пробудившемся даре, а возможно, Павел Сергеевич просто не так хорошо скрывал намерения, как ему казалось. Не подавая вида, я продолжил играть по его правилам:

— Андрей Викторович сказал, что портал принадлежит мне.

— Формально — да.

Я заметил это слово, но лишь растерянно нахмурился.

— А что значит «формально»?

Арсеньев удобнее устроился на стуле.

— Земля находится в полном потомственном владении вашей семьи. Портал возник в границах участка и признал вас живым якорем. Оспорить ваше право собственности будет трудно.

— Значит, он всё-таки мой?

— По закону — да.

— Тогда в чём проблема?

Павел Сергеевич вздохнул, демонстрируя терпение человека, вынужденного объяснять очевидное.

— Право собственности неотделимо от обязанностей. Портал класса А невозможно содержать силами одного человека. Тем более человека без магического образования, капитала и необходимых связей.

Я медленно кивнул.

— Что именно я должен содержать?

Арсеньев начал загибать пальцы:

— Охрану, защитные контуры, постоянное наблюдение, работу артефакторов и операторов. Кроме того, владелец обязан предотвращать незаконные проходы, сообщать обо всех изменениях и отвечать за ущерб, если он возникнет по причине небрежности.

— И сколько всё это стоит?

Поверенный посмотрел на меня с выражением сдержанного сочувствия.

— Один внешний контур стоит больше вашего дома и участка вместе. Ежедневное содержание нынешней группы превышает ваш месячный доход.

Я постарался не показать, что уже слышал часть этого от Громова.

Я медленно выдохнул и посмотрел на диагностический браслет. Кажется, у меня уже получалось контролировать себя достаточно хорошо. Игра продолжалась, поэтому я заговорил всё тем же растерянным и доверчивым тоном:

— Мне выставят счёт?

— Не сейчас. Пока действует чрезвычайный режим, расходы покрывает государственный фонд.

— А потом?

— Потом потребуется определить постоянную форму управления.

Я потёр висок, продолжая изображать растерянность.

— Если я не смогу платить, государство заберёт портал?

Павел Сергеевич не ответил сразу. Он слегка наклонил голову, будто хотел смягчить неприятную новость.

— В случае неспособности владельца обеспечить безопасность переход может быть передан под временное государственное управление.

Это была правда.

Но я уже знал, что право собственности при этом сохраняется и существуют другие варианты: аренда, договор с государством, финансирование за счёт будущих доходов.

Поверенный о них не упомянул. Старый хитрый лис.

— Значит, я останусь владельцем только на бумаге?

— Всё зависит от того, насколько быстро будет найдено решение.

Арсеньев произнёс это спокойно, однако в его голосе появилось едва заметное давление.

Я опустил взгляд.

— Получается, сам я не справлюсь.

— Боюсь, что нет.

Сочувствие в голосе поверенного звучало почти искренне.

Я позволил ему увидеть тревогу.

— Тогда мне действительно нужна помощь.

Павел Сергеевич чуть расслабил пальцы на набалдашнике трости.

Он поверил.

— Именно поэтому я здесь.

— Дом Шаховских готов оплатить охрану?

— Не только охрану.

Поверенный заговорил увереннее:

— Мы предоставим вам наставника по грозовой магии, лечение в родовой клинике, юридическое сопровождение и защиту от давления государственных ведомств. Пока решается вопрос с вашим домом, вы сможете жить в одном из наших имений.

— А портал?

— Дом возьмёт на себя содержание контуров и переговоры со СКАМЯ.

— Звучит щедро.

Я произнёс это без насмешки и чуть приподнялся, словно предложение действительно вернуло мне надежду.

— И всё это оплатит князь?

— Дом Шаховских, — с лёгким нажимом поправил Арсеньев.

Он машинально повернул служебный перстень, и серебряная цепь вокруг герба блеснула в свете лампы.

— Его Сиятельство заботится о доме, а дом — о тех, кого принимает под своё покровительство.

Я посмотрел на перстень.

— Вы давно ему служите?

Вопрос, казалось, удивил поверенного.

— Двадцать семь лет.

В его голосе впервые прозвучало нечто похожее на искреннюю гордость.

— Мой отец служил управляющим одного из северных имений. Я начинал младшим секретарем.

Арсеньев на мгновение опустил взгляд на герб.

— Этот перстень мне вручил лично Всеволод Аркадьевич.

— Значит, князь вам доверяет.

— Иначе меня бы здесь не было.

Павел Сергеевич произнёс это без хвастовства, но выпрямился немного сильнее. Было видно, что служба Шаховским являлась для него не просто работой. Она определяла его положение, достоинство и всю прожитую жизнь.

— А что потребуется от меня? — спросил я.

Павел Сергеевич едва заметно улыбнулся.

— Сотрудничество.

— Какое?

— Разумное. Вы не можете заниматься всеми вопросами лично. Часть решений придётся доверить людям, обладающим необходимыми знаниями.

Я ненадолго задумался.

— Значит, специалисты будут управлять порталом?

— Они будут обеспечивать его безопасную работу.

— От моего имени?

Поверенный поправил край жилета.

— В ряде случаев. Это обычная практика.

— И Шаховским действительно нужен этот портал?

Вопрос прозвучал слишком прямо.

Павел Сергеевич замолчал. Его взгляд стал осторожнее.

Я тут же опустил голову и виновато улыбнулся. Кажется, на секунду я перестал контролировать себя.

— Простите. Наверное, глупо прозвучало. Я просто пытаюсь понять, почему старый княжеский дом готов тратить столько денег на человека, о котором ещё ночью ничего не знал.

Арсеньев некоторое время рассматривал моё лицо, пытаясь определить, не скрывается ли за вопросом нечто большее.

Я не отвёл взгляда, но позволил тревоге проступить сильнее.

Поверенный решил продолжить.

— Портал класса А представляет значительную ценность. Через него могут быть открыты новые территории, торговые маршруты и источники редких ресурсов.

— Значит, дело всё-таки не только во мне.

— Интересы семьи и интересы перехода связаны.

— А если я откажусь от помощи?

Павел Сергеевич слегка развёл руками.

— Вы окажетесь между несколькими влиятельными сторонами. Государство, частные общества, другие дворянские дома — каждый захочет получить доступ к переходу. Без сильного покровителя вам придётся вести переговоры с ними самостоятельно.

— А если покровитель будет?

Арсеньев ответил почти сразу:

— Тогда договариваться будут не с вами, а с домом.

Я медленно кивнул.

Вот оно.

Не только безопасность. Не только признание потерянного родственника.

Шаховские хотели стать стороной, без которой никто не сможет приблизиться к порталу.

Но на моём лице отразилось лишь облегчение.

— Наверное, так действительно проще.

— Намного проще.

Павел Сергеевич потянулся к лежавшей возле стула кожаной папке.

— Мы подготовили предварительное согласие на родовое покровительство. Оно позволит дому немедленно взять на себя ваши расходы и начать действовать в ваших интересах.

Он вынул несколько листов плотной бумаги. Внизу последней страницы уже мерцала печать северной ветви Шаховских.

Я принял документ обеими руками.

— Вы успели подготовить его ещё до проверки родства?

Вопрос прозвучал с искренним удивлением.

— Родовой гобелен почти не допускает ошибок. Кроме того, в подобных обстоятельствах промедление опасно.

Поверенный передал мне серебряное перо.

— После подтверждения линии соглашение вступит в силу немедленно.

Я посмотрел на длинные абзацы, ссылки на статьи и старые правовые нормы.

Большую часть формулировок я действительно понимал плохо.

Но теперь уже точно знал, что искать.

— Здесь сказано, что дом сможет представлять меня в государственных учреждениях.

— Без этого мы не сможем вести переговоры от вашего имени.

Я провёл пальцем ниже.

— А здесь что-то про соглашения по использованию пространственного объекта.

— Временные договоры, необходимые для содержания портала.

— Слово «необходимые» здесь не написано.

Пальцы Арсеньева крепче сжали набалдашник трости.

Я поднял глаза и сразу смущённо улыбнулся.

— Возможно, я неправильно понял. Никогда не разбирался в юридических бумагах.

Напряжение в лице поверенного ослабло.

— Такие формулировки имеют установленное законом значение.

— Разумеется.

Я медленно перелистнул страницу.

Чем дальше я читал, тем яснее становилась общая картина. Дом получал право выбирать охрану, вести переговоры от имени владельца, заключать временные соглашения и определять порядок допуска к порталу.

— А когда покровительство закончится?

Павел Сергеевич чуть заметно поджал губы. Впервые за всё время ответ не последовал сразу. Он провёл большим пальцем по гладкому набалдашнику трости, словно обдумывал наиболее понятную формулировку.

— Когда необходимость в нём исчезнет.

— А кто решает, исчезла она или нет?

— Родовой совет, — наконец произнёс Арсеньев. — С учётом заключения управляющего и специалистов, отвечающих за безопасность перехода.

Я медленно поднял голову.

— То есть дом Шаховских?

— Люди, обладающие необходимыми знаниями и несущие ответственность за принятые решения, — мягко поправил поверенный.

— А я в этом совете буду?

Вопрос прозвучал почти наивно.

Арсеньев слегка откинулся на спинку стула. В его глазах мелькнуло раздражение, однако голос остался терпеливым:

— Родовой совет состоит из признанных членов семьи и доверенных лиц Его Сиятельства.

— Вы в него входите?

— Нет. Я могу присутствовать на заседаниях и представлять порученные мне вопросы, но права голоса не имею.

Я кивнул, будто ответ меня удовлетворил.

— Допустим, я захочу отказаться от покровительства. Что тогда?

Арсеньев наклонился и указал пальцем на нижнюю часть страницы.

— Вы направляете письменное уведомление. После этого проводится окончательный расчёт обязательств и решается вопрос о передаче управления.

— Кому?

— Вам или выбранной вами стороне, если она соответствует требованиям безопасности.

— А если совет не согласится?

— Отказ нельзя просто не принять, — с лёгким нажимом произнёс Павел Сергеевич. — Но его исполнение может быть отложено до завершения расчётов и передачи дел.

Я провёл пальцем по мелким строкам.

— Здесь написано: «до полного погашения обязательств владельца перед управляющей стороной».

— Совершенно, верно.

— Каких обязательств?

Поверенный едва заметно вздохнул. Теперь его терпение всё больше напоминало снисходительность преподавателя к нерадивому ученику.

— Возмещение расходов, понесённых домом при содержании перехода.

— Всех?

— Подтверждённых отчётами.

— Которые составляет сам дом?

— Специалисты дома, — снова поправил Арсеньев. — Финансовые документы могут быть проверены государственным ревизором.

Я задумчиво покачал серебряное перо между пальцами.

— А пока идёт проверка, покровительство продолжает действовать?

— Разумеется. Портал не может остаться без управления.

— Удобно.

Павел Сергеевич вскинул взгляд.

Я тут же виновато улыбнулся:

— Для безопасности, я имею в виду.

Напряжение в лице поверенного немного ослабло.

— Именно.

Я перевернул страницу.

Следующий раздел касался распределения доходов. В нём было много длинных формулировок, но одна цифра сразу бросалась в глаза.

— Здесь написано, что мне полагается семьдесят процентов.

Арсеньев слегка улыбнулся и снова расслабился на стуле.

— Семьдесят процентов распределяемого дохода. Дом получает только тридцать.

— Щедро.

— Дом Шаховских не намерен лишать вас законной прибыли, — произнёс поверенный с достоинством.

Я медленно провёл пальцем по следующему абзацу.

Слово «распределяемый» повторялось в нём несколько раз.

— А что считается распределяемым доходом?

Павел Сергеевич поднял руку и аккуратно поправил манжету.

— Остаток после вычета расходов на содержание перехода.

— Охрана и контуры?

— В том числе.

— А что ещё?

Поверенный начал перечислять, сохраняя ровную деловую интонацию:

— Работа магов и технических специалистов, приобретение и износ артефактов, страхование, организация экспедиций, юридическое сопровождение, транспортные расходы, содержание постоянного представительства.

Я продолжил читать.

Перечень в договоре оказался значительно длиннее.

Кроме названного Арсеньевым, из доходов разрешалось вычитать вознаграждение управляющей стороны, расходы на проживание и охрану представителей дома, оплату внешних советников и формирование нескольких резервных фондов.

Одна строка особенно привлекла внимание:

«Иные фактические и предполагаемые расходы, признанные необходимыми управляющей стороной».

— Предполагаемые расходы тоже вычитаются?

Арсеньев слегка приподнял подбородок.

— Порталом класса А невозможно управлять, думая только о текущем дне. Необходим резерв на случай аварии, расширения контуров или подготовки крупной экспедиции.

— А размер резерва определяет управляющая сторона?

— По заключению специалистов.

— Которых выбирает дом.

Павел Сергеевич замер, но я уже склонился над документом, изображая полную сосредоточенность на сложном тексте.

— В основном да, — ответил поверенный после небольшой паузы. — Но их расчёты должны быть обоснованы.

— Кем?

— Родовым советом и ревизионной палатой дома.

Я задумчиво почесал подбородок.

На первый взгляд договор действительно отдавал мне семьдесят процентов.

Только сначала дом мог вычесть стоимость охраны, артефактов, экспедиций, юристов, собственное вознаграждение и любую сумму, которую решит отложить на будущие нужды. Затем оставшийся доход делился между сторонами.

Я получал большую часть.

Но только от того, что Шаховские решат оставить после всех расходов.

При желании остаток мог оказаться ничтожным.

Или не появиться вовсе.

— Допустим, портал принесёт сто рублей, — медленно произнёс я. — А дом потратит девяносто пять.

Арсеньев чуть нахмурился, услышав слишком простое сравнение.

— В реальности суммы будут иными.

— Допустим.

Я поднял перо и начал загибать пальцы свободной руки.

— Тогда остаётся пять рублей. Из них мне положено три рубля пятьдесят копеек, а дому — полтора рубля.

— Формально расчёт верен.

— При этом девяносто пять рублей дом уже получил как возмещение расходов.

Павел Сергеевич выпрямился. В его глазах впервые появилось настоящее раздражение.

— Не получил. Потратил на содержание принадлежащего вам объекта.

— Конечно.

Я снова опустил взгляд, будто смутился собственной прямоты.

— Просто пытаюсь понять.

Я перелистнул страницу.

— А если расходы окажутся больше доходов?

— Непогашенная сумма переносится на следующий отчётный период.

— То есть становится моим долгом?

— Не долгом в обычном смысле, — осторожно ответил поверенный. — Непокрытыми затратами управляющей стороны.

— Которые будут вычтены из будущих доходов?

— Да.

— До полного погашения?

— Разумеется.

Павел Сергеевич произнёс последнее слово уже суше, чем прежде.

Я медленно кивнул.

Теперь всё становилось окончательно понятно.

Если в первый год дом потратит больше, чем заработает портал, разница перейдёт на следующий. Потом появятся новые расходы, новые резервы и новые экспедиции. Я мог десятилетиями оставаться владельцем невероятно ценного перехода и почти ничего с него не получать.

А выйти из соглашения я смог бы только после погашения всех обязательств.

Размер которых определит сам дом.

— Интересная система, — негромко заметил я.

Арсеньев положил ладонь на край документа.

— Разумная. Дом принимает на себя все риски.

— А если портал окажется убыточным?

— Тогда убытки понесёт дом.

— Но они запишутся как непогашенные затраты.

Поверенный медленно убрал руку.

— Вы рассматриваете условия в наиболее неблагоприятном толковании.

Я поднял глаза. На моём лице всё ещё сохранялось выражение усталой растерянности.

— Я ведь не разбираюсь в законах. Приходится спрашивать.

Павел Сергеевич внимательно посмотрел на меня.

Несколько мгновений в палате слышался только ровный писк медицинского прибора.

— Именно поэтому вам нужен опытный представитель, — наконец произнёс Арсеньев. — Самостоятельно разобраться во всех тонкостях вы не сможете.

Он снова протянул мне перо.

— Эти условия защищают вас от немедленных расходов и возможного банкротства. Дом берёт на себя ответственность, а вы сохраняете собственность и большую часть чистой прибыли.

Я посмотрел на серебряный наконечник пера.

— Где подписывать?

Павел Сергеевич расслабился.

Его плечи опустились, на лице вновь появилась мягкая, почти отеческая улыбка. Он раскрыл договор на последней странице и развернул его ко мне.

— Здесь. Полное имя и личная подпись. После родовая печать подтвердит ваше согласие.

Я склонился над бумагой.

Перо зависло в нескольких миллиметрах от строки.

— Павел Сергеевич?

— Да?

— Если я подпишу, вы сможете заключать договоры на использование портала без моего отдельного разрешения?

Поверенный чуть заметно задержал дыхание.

— Только в пределах предоставленных полномочий.

— То есть сможете?

— Для оперативного управления постоянное согласование каждого действия нецелесообразно.

— Сможете запрещать людям проход?

— Если этого требует безопасность.

— И разрешать?

— При соблюдении установленных правил.

— Определять стоимость прохода?

Арсеньев медленно сцепил пальцы на трости.

— Тарифы утверждаются управляющей стороной с учётом государственных сборов.

— Решать, какие экспедиции отправлять?

— Совместно со специалистами.

— А мне останется семьдесят процентов от того, что останется после ваших расходов.

Павел Сергеевич больше не улыбался.

— Вы слишком упрощаете сложную систему.

Я аккуратно положил перо на тумбочку.

— Наоборот. Пытаюсь убрать из неё всё лишнее.

Я расправил плечи и перестал изображать усталость. Мой взгляд стал спокойным и собранным.

Перемена оказалась настолько резкой, что Арсеньев не сразу нашёлся с ответом.

— Вы с самого начала не собирались просто рассказать мне о семье, — продолжил я. — Вы хотели получить подпись раньше, чем документ увидит Громов.

Павел Сергеевич медленно поднялся со стула.

Он поправил жилет и разгладил ладонью невидимую складку. Лицо вновь стало безупречно вежливым, но в глазах появился холод.

— Вы намеренно вводили меня в заблуждение.

— Я задавал вопросы.

— Вы изображали растерянность.

— Я растерян, — спокойно признал я. — Ещё вчера был инженером на заводе. Сегодня выяснилось, что у меня есть магия, прапрадед-князь и портал, который стоит дороже всего посёлка. Но растерянность не означает, что я должен доверять первому человеку с красивым перстнем.

Арсеньев машинально накрыл служебный знак ладонью.

— Этот перстень свидетельствует о доверии Его Сиятельства.

— Его доверии к вам. Не моём.

Поверенный поджал губы.

— Дом предлагает вам защиту.

— И право решать, кто со мной разговаривает, кто проходит через мой портал и сколько денег я в итоге получу.

— Дом принимает на себя расходы и ответственность.

— А я принимаю на себя долг, который ваш дом сможет увеличивать по собственному усмотрению.

— Вы неверно истолковали условия.

— Тогда Андрей Викторович быстро меня поправит.

Я перевёл взгляд на дверь и повысил голос:

— Андрей Викторович, можете войти.

Дверь открылась почти сразу.

Громов вошёл первым. Он двигался неторопливо, но взгляд сразу остановился на договоре и лежащем рядом серебряном пере. За ним появилась Вера.

Увидев, что я сижу прямо и не выгляжу пострадавшим, Вера едва заметно расслабила плечи. Затем заметила холодное выражение лица Арсеньева и снова насторожилась.

— Всё в порядке? — спросила она, быстро подходя к кровати.

В её голосе звучало беспокойство, которое она даже не попыталась скрыть.

— Более чем, — ответил я. — Павел Сергеевич очень подробно рассказал, как дом Шаховских собирается защищать мои интересы.

Арсеньев повернулся к вошедшим и застегнул пиджак.

— Я представил Семёну Михайловичу стандартное соглашение о родовом покровительстве.

Громов протянул руку.

— Позвольте ознакомиться.

— Это внутренний документ дома.

Капитан не убрал ладонь.

— Его предложили подписать гражданину, который членом дома пока не является. Следовательно, документ уже вышел за пределы внутренних дел.

Несколько мгновений Арсеньев смотрел на него, затем передал договор.

Громов отошёл к окну и начал читать. Его лицо почти не менялось, но пальцы перелистывали страницы всё медленнее.

Вера встала рядом со мной.

— Вы действительно собирались подписать? — тихо спросила она.

В её глазах смешались раздражение и тревога.

Я слегка наклонился к ней.

— Нет.

— Но взяли перо.

— Хотел посмотреть, что он скажет, когда решит, что уже победил.

Вера на секунду прикрыла глаза и медленно выдохнула через нос.

— Вы могли предупредить.

— Тогда вы бы не вышли.

Она посмотрела на меня так, словно пыталась решить, сердиться или признать мою правоту.

— Конечно, не вышла бы.

— Вот поэтому и не предупредил.

Вера покачала головой. Однако в её взгляде, помимо недовольства, появилось уважение.

— Однажды ваше любопытство вас погубит.

Я улыбнулся:

— Зато не сегодня.

— Не испытывайте моё терпение.

— Уже перестал.

Громов поднял голову от договора.

— Полное право представительства владельца в отношениях с государственными органами, — перечислил он ровным тоном. — Право определять порядок допуска к переходу. Заключать соглашения об использовании без отдельного подтверждения владельца. Удерживать фактические и предполагаемые расходы.

Он перевернул страницу.

— Вознаграждение управляющей стороны определяется самим управляющим. Размер резервного фонда не ограничен. Непогашенные затраты переносятся на следующие периоды.

Я посмотрел на Арсеньева:

— Значит, я всё понял правильно.

Поверенный сцепил руки за спиной.

— Вы выбираете наиболее неблагоприятное толкование каждого положения.

Громов нахмурился.

— Именно так и должен читать договор человек, чьи права он ограничивает.

— Дом Шаховских не станет искусственно завышать расходы.

— Тогда вам не составит труда указать предельные суммы и обязательный независимый аудит.

Арсеньев слегка побледнел, но сохранил ровную осанку.

— Условия могут быть уточнены позднее.

— После подписания основного соглашения? — спросил Громов.

— По взаимному согласию сторон.

Я хмыкнул:

— Которое от моего имени сможете давать вы.

Поверенный метнул на меня быстрый взгляд.

В палату вошли Лев Арсеньевич и Елизавета Романовна. Маг-генеалог сразу почувствовала напряжение. Она остановилась возле двери, посмотрела на Арсеньева, затем на раскрытый договор.

— Возникли сложности?

— Недоразумение, — сухо ответил Павел Сергеевич.

— Попытка подсунуть мне крайне выгодное предложение, — уточнил я. — Особенно выгодное дому.

На лице Елизаветы Романовны мелькнула тень неудовольствия. Она посмотрела на поверенного:

— Вы предложили соглашение до подтверждения линии?

— Гобелен уже дал ответ.

— Гобелен не заменяет диагностику.

Женщина произнесла это негромко, однако в её голосе чувствовалось раздражение профессионала, чьей работой решили пренебречь ради спешки.

Арсеньев поджал губы.

— Тогда предлагаю не терять времени и провести проверку.

Он сел в дальнее кресло, аккуратно положив трость поперёк колен. Теперь поверенный держался подчёркнуто отстранённо, но пальцы продолжали медленно сжимать набалдашник.

Елизавета Романовна подошла к футляру и раскрыла его.

Внутри на тёмном бархате лежал серебряный диск размером с ладонь. По краю шла тонкая вязь, в центре находился герб Шаховских — рассечённое молнией дерево над тремя горными вершинами.

Женщина взяла артефакт обеими руками.

— Проверка бесконтактная, — пояснила она, посмотрев мне в глаза. — Я поднесу диск к вашему магическому полю. Может появиться тепло, покалывание или слабое давление в груди. Боли быть не должно.

— Если будет?

— Немедленно скажите.

Она говорила спокойно и чётко, не пытаясь скрыть ни одной детали.

Я бросил взгляд на Громова.

Капитан закрыл договор и кивнул:

— Процедура юридически ничего не меняет. Она только подтверждает происхождение.

— Согласен.

Елизавета Романовна подошла ближе к кровати. Её движения были осторожными, почти торжественными. Она остановилась в шаге от меня и подняла диск на уровень моей груди.

Сначала ничего не произошло.

Затем по серебряной поверхности пробежала голубая молния.

Я почувствовал лёгкое давление под рёбрами. Не боль — скорее едва заметный толчок изнутри.

Родовой артефакт задрожал в руках Елизаветы Романовны.

Она крепче сжала края.

Над диском возникла тонкая серебристая линия. Из неё начали проступать имена.

Всеволод Аркадьевич Шаховской - 1877 год рождения

Ниже появилась ветвь.

Сергей Петрович Вершинин – 1907 год рождения.

Затем ещё одна.

Александр Сергеевич Вершинин – 1934 год рождения.

Михаил Александрович Вершинин – 1960 год рождения.

Последним вспыхнуло имя:

Семён Михайлович Вершинин – 1985 год рождения.

В палате стало тихо.

Даже Павел Сергеевич перестал постукивать пальцами по трости.

Елизавета Романовна смотрела на проекцию широко раскрытыми глазами. В её лице не осталось прежней профессиональной отстранённости.

— Ошибки нет, — произнесла она почти шёпотом.

Женщина медленно опустила диск, но серебряная линия продолжала светиться.

— Вы прямой потомок князя Всеволода Аркадьевича.

Я смотрел на имена.

Всеволод. Сергей. Александр. Михаил. Я сам.

Пять мужчин, связанных тонкой серебряной нитью крови. Первый прожил больше ста тридцати лет. Второго ещё в детстве скрыли наследственной печатью. Третий и четвёртый прожили всю жизнь, даже не подозревая о дремавшем в них даре. И только в пятом сила рода наконец пробудилась.

Я почувствовал, как внутри поднимается тяжёлое, неприятное чувство.

Не радость.

Скорее осознание того, сколько лет у моей семьи украли вместе с правдой.

— Звучит так, будто я должен почувствовать себя другим человеком, — сказал я, стараясь вернуть голосу привычную лёгкость.

Елизавета Романовна внимательно посмотрела на меня.

— Не чувствуете?

— Чувствую голод. И желание вернуться домой.

На её губах появилась слабая улыбка.

— Это вполне нормальная реакция.

Павел Сергеевич поднялся с кресла. Он уже полностью вернул себе прежнее самообладание.

— Теперь происхождение подтверждено официально.

— Кровное происхождение, — поправил Громов, положив договор в свою папку. — Остальные вопросы потребуют отдельного решения.

Арсеньев посмотрел на него холодно.

— Документ принадлежит дому.

— Гражданину Вершинину была предложена копия. Она останется при нём для юридического изучения.

Я вытянул руку.

Громов передал мне папку.

— Спасибо. Почитаю перед сном.

— Не рекомендую, — заметил Лев Арсеньевич, проверяя показатели диагностического браслета. — Подобные документы вызывают бессонницу даже у здоровых людей.

Я посмотрел на врача:

— А я, значит, пока не подхожу под это определение?

— Вы пациент, который за последние десять минут едва не подписал соглашение с княжеским домом.

— Не собирался я его подписывать.

— Прибор этого не знает.

Вера тихо усмехнулась, но быстро вернула лицу серьёзность.

Павел Сергеевич дождался, когда разговор стихнет.

— Несмотря на возникшее недоразумение, предложение дома остаётся в силе.

Он говорил ровно, однако прежняя отеческая мягкость исчезла.

— Мы готовы предоставить Семёну Михайловичу наставника, медицинское наблюдение, охрану и юридическую поддержку. Условия управления порталом могут быть пересмотрены.

— Уже звучит лучше, — заметил я. — Особенно последняя часть.

Арсеньев оставил его реплику без ответа.

— Его Сиятельство поручил обеспечить вашу безопасность и пригласить вас в родовое поместье после выписки.

Я перестал улыбаться.

— Князь хочет меня видеть?

— Да.

Поверенный поправил служебный перстень. Теперь в этом жесте читалось не стремление подчеркнуть статус, а привычка человека, привыкшего помнить, чью волю он представляет.

— Всеволод Аркадьевич желает поговорить с вами лично.

— Он собирается приехать сюда?

Арсеньев посмотрел на больничную палату, словно сама мысль о подобном была странной.

— За вами направят экипаж.

— Значит, приглашение предполагает, что ехать должен я.

— Его Сиятельство редко покидает поместье без необходимости.

Я приподнял бровь.

— А я недостаточно серьёзная необходимость?

Елизавета Романовна опустила взгляд, скрывая улыбку.

Павел Сергеевич остался невозмутим.

— Напротив. Именно поэтому князь желает принять вас в родовом доме, а не обсуждать семейные дела в больничной палате.

— Это приглашение или приказ?

— Его Сиятельство не имеет права вам приказывать.

Арсеньев произнёс это с лёгкой заминкой.

Я заметил её.

— Но привык, что его приглашения принимают.

— Обычно люди считают их большой честью.

— У меня сегодня слишком много всего произошло. Не успеваю радоваться.

Вера повернула голову, пряча улыбку.

Павел Сергеевич смотрел на меня уже иначе — без прежней снисходительности. Теперь он видел во мне не растерянного провинциального инженера, а человека, с которым нужно считаться.

— Я передам Его Сиятельству, что вы согласились на встречу, — сказал он.

Я немного помолчал.

Мне хотелось увидеть человека, от которого началась скрытая линия. Задать вопросы о Сергее, печати и земле. Понять, почему князь передал сыну дом, но не дал своего имени.

— Я согласен приехать, — наконец произнёс я. — После выписки.

Павел Сергеевич коротко кивнул.

— Разумное решение.

— Но приеду как Семён Вершинин.

Арсеньев слегка нахмурился.

— Не понимаю.

— Без покровительства, без вступления в дом и без подписанных документов. Просто как человек, который хочет получить ответы от своего прапрадеда.

На слове «прапрадеда» Елизавета Романовна едва заметно вздрогнула.

Поверенный сохранил спокойствие, но его пальцы снова коснулись перстня.

— Я передам ваши условия.

— Это не условия. Просто пояснение, чтобы потом не возникло нового недоразумения.

Арсеньев наклонил голову.

— Разумеется.

Громов подошёл ко мне.

— До встречи с князем я подготовлю заключение по вашим правам и возможным способам финансирования портала.

Павел Сергеевич повернулся к нему:

— Дом способен обеспечить всё необходимое без вмешательства других сторон.

— Дом уже продемонстрировал предложенный способ, — сухо ответил капитан.

Арсеньев выдержал его взгляд.

— Первоначальные условия всегда подлежат обсуждению.

— Обычно после того, как вторая сторона их прочитает.

Вера тихо кашлянула, скрывая смешок.

Поверенный взял перчатки со стола и начал медленно натягивать их, разглаживая каждый палец.

— Полагаю, наша встреча на сегодня завершена.

— Почти, — остановил я его.

Арсеньев замер.

— Всеволод Аркадьевич знал о Сергее?

Вопрос заставил всех присутствующих замолчать.

Павел Сергеевич не сразу поднял взгляд. Он закончил поправлять перчатку, расправил манжету и лишь после этого посмотрел на меня.

— Мне не поручено обсуждать личную историю Его Сиятельства.

— Значит, знал.

— Я этого не говорил.

— Но и не опровергли.

В моём голосе не осталось ни шутливости, ни притворной растерянности.

Елизавета Романовна медленно закрыла футляр. Её движения стали осторожнее, а взгляд на мгновение задержался на поверенном.

Я заметил эту реакцию.

Она знала.

Или по меньшей мере подозревала.

Арсеньев взял трость.

— Этот вопрос лучше задать князю лично.

Павел Сергеевич открыл дверь и посторонился, пропуская Елизавету Романовну.

Маг-генеалог задержалась у кровати.

— Семён Михайлович.

Я посмотрел на неё.

Женщина несколько секунд подбирала слова.

— Гобелен показывает только кровь. Он не объясняет поступки людей.

В её голосе звучало тихое сочувствие.

— Но скрытая ветвь не могла появиться на нём без причины.

— Это вы сейчас как специалист говорите?

Она бросила быстрый взгляд на Арсеньева.

— Как человек, который двадцать лет изучает историю рода.

— Елизавета Романовна, — негромко произнёс Павел Сергеевич.

В его голосе прозвучало предупреждение.

Женщина выпрямилась.

— До встречи в поместье.

Она вышла.

Павел Сергеевич задержался в дверях.

— Вам всё равно придётся выбрать сильного союзника, Семён Михайлович. Ни государство, ни другие дома не оставят переход без внимания.

Я откинулся на подушку и сложил руки на груди.

— Возможно. Но союзник и хозяин — разные понятия.

Взгляд Арсеньева стал задумчивым.

— Его Сиятельству будет интересно с вами поговорить.

— Взаимно. -тихо проговорил я.

Поверенный вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Несколько секунд в палате царила тишина.

Затем Вера резко повернулась ко мне.

— Вы действительно с самого начала ему не доверяли?

Она упёрла ладони в бока. В её голосе всё ещё звучало раздражение, но теперь к нему примешивалось облегчение.

— Он ещё войти не успел, а уже начал считать, кого нужно удалить из палаты.

— И вы решили остаться с ним наедине.

— Хотел узнать, что он скажет без вас.

— Вы могли хотя бы дать понять, что задумали.

Я посмотрел на неё снизу вверх.

— Я пытался.

— Когда?

— Когда сказал Громову, что не подписываю бумаги не читая.

Вера недоверчиво прищурилась.

— Это, по-вашему, был тайный знак?

— Капитан понял.

Она перевела взгляд на Громова.

Тот стоял возле окна, изучая последнюю страницу договора.

— Понял, — подтвердил он, не поднимая головы.

Вера возмущённо выдохнула.

— И поэтому вы оба решили оставить меня в неведении?

Громов перелистнул страницу.

— Вы бы отказались выходить.

— Разумеется!

— Именно поэтому.

Она несколько мгновений смотрела на капитана, затем покачала головой.

— Прекрасно. Теперь их двое.

Я улыбнулся:

— Вы говорите так, будто это плохая новость.

— Для моего спокойствия — определённо.

Лев Арсеньевич подошёл к кровати и проверил браслет.

— Пульс повышен. Активность ядра тоже.

— После таких переговоров это нормально?

— Для вас, похоже, да.

Врач поправил очки и посмотрел на меня поверх оправы.

— В следующий раз, прежде чем изображать доверчивого простака перед княжеским поверенным, предупредите хотя бы лечащего врача.

— Вы тоже не разрешили бы.

— Совершенно верно.

— Вот видите.

Лев Арсеньевич тяжело вздохнул.

— Иногда я понимаю, почему на магов стихийного типа накладывают ограничения.

— Не подавайте им идеи.

Вера всё-таки рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, и она поспешила прикрыть губы ладонью.

Я повернулся к ней.

— Наконец-то моё поведение оценили по достоинству.

— Я смеюсь не над шуткой, — возразила она, всё ещё улыбаясь. — А над уверенностью, с которой вы продолжаете ухудшать своё положение.

— Главное — делать это красиво.

Громов закрыл папку.

— Замысел был неплохим.

Я победно посмотрел на Веру.

Капитан поднял палец.

— Исполнение — неоправданно рискованным.

Моя улыбка стала слабее.

— Но сработало.

— Рискованный поступок не становится разумным только потому, что вам повезло.

— Это вы сейчас как следователь говорите?

— Как человек, которому придётся разбираться с последствиями, если в следующий раз не повезёт.

Я кивнул, признавая справедливость замечания.

— Учту.

— Нет, — тихо сказала Вера. — Не учтёте.

Я посмотрел на неё.

Девушка вернулась в кресло и поправила выбившуюся прядь. В её движениях всё ещё чувствовалось раздражение, но плечи наконец расслабились.

— Вера Андреевна, почему такая уверенность?

Не смутившись ни на секунду, Вера выразительно посмотрела на меня.

— Я наблюдаю за вами с момента знакомства.

— И каков же вердикт?

Наши взгляды встретились.

— Вердикта пока нет, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Но наблюдений уже достаточно, чтобы понимать: при первой возможности вы снова полезете проверять, что скрывает опасный человек.

Я задумался.

— Звучит не лучшим образом.

— Потому что это не лучшая черта.

— Но полезная.

— Иногда.

Громов положил договор на тумбочку.

— Несмотря на способ получения, сведения оказались полезными. Теперь мы знаем исходную позицию дома Шаховских.

— Им нужен контроль над порталом, — произнёс я.

— Не только контроль, — уточнил капитан. — Они хотят стать единственной стороной, способной говорить от вашего имени. Тогда все государственные и частные структуры будут вынуждены договариваться с ними.

Вера нахмурилась:

— Но портал признал Семёна живым якорем. Без него полноценное управление невозможно.

— Поэтому им нужен и портал, и его согласие, — ответил Громов. — Желательно оформленное так, чтобы это согласие не приходилось получать повторно.

Я посмотрел на папку.

— А если я просто откажусь от всех предложений?

Громов подошёл ближе и опёрся ладонью о спинку свободного стула.

— Тогда придётся найти другой способ содержать переход. Государственная аренда, временное управление, частный договор или несколько инвесторов одновременно.

— Несколько инвесторов звучат ещё хуже одного княжеского дома.

— Возможно. Но конкурирующие стороны иногда лучше защищают интересы владельца, чем единственный покровитель.

Я задумчиво провёл пальцами по краю одеяла.

— Значит, от помощи Шаховских полностью отказываться не стоит.

— Не стоит, — согласился Громов. — Они обладают опытом, специалистами и средствами. Но договор должен ограничивать расходы, сохранять за вами право окончательного решения и позволять прекратить управление без согласия родового совета.

— И нормальную долю доходов.

— Доля в семьдесят процентов вполне нормальна.

Я удивлённо посмотрел на него.

Громов постучал пальцем по папке.

— Ненормально определение суммы, от которой она рассчитывается.

— Значит, я правильно заметил.

— Да.

В голосе капитана прозвучало сдержанное одобрение.

— Для человека, который не разбирается в праве, вы задали правильные вопросы.

Я расправил плечи.

— Наконец-то похвала без уточнений.

— Это наблюдение.

Вера негромко рассмеялась:

— Теперь вы понимаете, как это звучит?

Я хотел ответить, но внезапно почувствовал знакомое напряжение. Оно было не в собственном теле, а далеко, за пределами города, что-то дрогнуло.

Я замер.

Портал.

До этого переход оставался спокойной, неподвижной точкой на краю восприятия. Теперь по невидимой связи прошла слабая волна, похожая на натяжение струны.

Я медленно повернул голову в сторону окна.

Вера сразу заметила перемену.

— Что случилось?

— Не знаю.

Я закрыл глаза и прислушался.

Портал находился там же, между яблонями. Но его поверхность больше не была совершенно спокойной. По ней проходила рябь, а напряжение внутри защитных контуров постепенно усиливалось.

Служебная пластина Веры подала резкий сигнал. Она быстро сняла её с пояса и открыла сообщение. Улыбка исчезла с её лица. Голос девушки был напряжён:

— Отчёт с объекта.

Громов подошёл ближе.

— Что там?

Вера пробежала глазами несколько строк. Её брови сошлись.

— Зафиксирован рост внутреннего резонанса. Портал начал пульсировать после продолжительного отсутствия живого якоря.

Лев Арсеньевич посмотрел на меня:

— Вы это почувствовали?

Я открыл глаза.

Все ждали ответа.

Скрывать очевидное больше не имело смысла.

— Да.

Вера медленно опустила пластину, девушка выглядела все еще напряженной.

— Насколько хорошо вы его ощущаете?

Я ненадолго замолчал, обдумывая сколько я могу им раскрыть.

— Достаточно, чтобы понять: ему не нравится, что я далеко.

Громов бросил взгляд на неподписанный договор потом на Веру.

— Рост опасный?

— Пока нет, — ответила Вера, снова читая отчёт. — Показатели остаются внутри допустимого диапазона, но продолжают повышаться.

По лице капитана совершенно было не понять расстроен он или взволнован, от этого заявления. Он не перестает меня восхищать.

— Сколько времени до выхода за пределы нормы?

— Группа не берётся прогнозировать. Связь с живым якорем ещё не изучена.

Я сжал пальцы, живой якорь, это определение уже начинает меня раздражать. Между ними проскочила тонкая искра. Я решительно посмотрел на собравшихся и сказал:

— Значит, в больнице я надолго не задержусь.

Лев Арсеньевич нахмурился, кажется что он не даволен:

— Решение о выписке принимаю я.

— А решение о том, когда портал перестанет ждать, принимаете не вы. – проговорила Вера. Похоже ситуации не перестает набирать обороты. Врач хотел возразить, но промолчал.

Вера подошла к окну и быстро набрала ответ группе.

— Я запрошу подготовку к вашему возвращению на объект. Но до стабилизации ядра вас никто не подпустит к самому порталу.

— Мне необязательно подходить вплотную.

Она обернулась.

— Откуда вы знаете?

Я посмотрел на свои руки.

— Не знаю. Просто чувствую.

Громов задумчиво постучал пальцем по папке.

— Поверенный оказался прав в одном. Решение по управлению переходом действительно придётся принимать быстро.

— Только теперь я точно знаю, какой договор не подпишу, — ответил я.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой исчезли представители Шаховских.

Несколько часов назад моей главной заботой была неисправная вентиляция на заводе.

Теперь государство, княжеский дом и, вероятно, ещё множество людей собирались бороться за право распоряжаться моей землёй и переходом.

А где-то между старыми яблонями портал продолжал пульсировать, словно напоминая всем:

последнее слово принадлежало не только людям.

Глава 9 Имперская ставка

Вятская губерния. Губернская больница. Арканологическое отделение. 14 июля 2010 года. 09:26.

Я проснулся от ощущения, что за мной наблюдают.

Несколько секунд неподвижно смотрел в белый потолок, пытаясь понять, что именно выдернуло меня из сна. За окном ярко светило солнце. Через неплотно задёрнутые шторы в палату проникала широкая золотистая полоса. Ночные светильники уже погасили, а защитные руны на стенах едва заметно мерцали в дневном свете.

У кровати стояла Вера.

Она держала в руках служебную пластину и с очень серьёзным видом изучала показания диагностического браслета. Волосы снова были собраны в высокий хвост, форма застёгнута на все пуговицы, а на лице не осталось и следа той сонной, растрёпанной девушки, которую я видел ранним утром.

Почти не осталось.

Под глазами всё ещё лежали лёгкие тени, а возле виска выбилась тонкая тёмная прядь.

Я не спешил сообщать, что проснулся, утром было решено оставить меня пока в больнице до полной стабилизации ядра. Лев Арсеньевич полностью оправдывает свое имя, ибо позицию лечащего врача он отстаивал как истинный хищник.

Снова посмотрел на девушку, лежал молча и рассматривал её, пытаясь понять, сколько она вообще спала за последние сутки. Судя по напряжённым плечам и слишком сосредоточенному выражению лица — немного.

Вера провела пальцем по экрану, нахмурилась и наклонилась ближе к браслету.

— Показатели настолько плохие? — спросил я.

Она вздрогнула.

На короткое мгновение её лицо утратило привычную собранность. Вера резко выпрямилась и прижала пластину к груди, словно я застал её за чем-то недозволенным.

— Давно не спите?

— Достаточно, чтобы заметить, как вы опять обо мне беспокоитесь.

Она опустила пластину и посмотрела на меня с нарочитым спокойствием.

— Я проверяла состояние живого якоря.

— Значит, обо мне как о человеке вы не беспокоитесь?

— Я этого не говорила.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Вера поняла это почти одновременно со мной. Её пальцы крепче сжали край пластины, а взгляд тут же переместился на диагностический браслет.

Я приподнялся на локтях.

— Запомню.

— Лучше запомните, что вам нельзя резко вставать.

Она шагнула ближе и свободной рукой поправила подушку у меня за спиной. Я послушно приподнялся, позволяя устроить её удобнее.

На несколько секунд Вера оказалась совсем близко.

От неё пахло прохладой, чистой тканью и чем-то лёгким, едва уловимым — возможно, травяным мылом. Выбившаяся прядь скользнула по щеке. Мне захотелось убрать её, но я благоразумно оставил руки на одеяле.

Пока благоразумно.

Вера отстранилась чуть быстрее, чем было необходимо.

— Как себя чувствуете?

Вопрос она задала деловым тоном, но всё ещё избегала смотреть мне в глаза.

— Неплохо. Голова не болит. Пальцы не искрят.

Я поднял руку и внимательно осмотрел её.

Тонкая серебристая дуга тут же перескочила между двумя пальцами.

Я помолчал.

— Почти не искрят.

Вера закрыла глаза и тихо выдохнула.

— Вы сделали это намеренно?

— Нет.

— Почему-то я вам не верю.

— Несправедливо. Сегодня я ещё ничего не успел испортить.

Она бросила взгляд на часы.

— День только начался.

Я рассмеялся и откинулся на подушку.

Несмотря на усталость, рядом с Верой становилось легче. Возможно, потому, что она не смотрела на меня только как на потерянного потомка княжеского рода или живой магический инструмент. Для неё я оставался человеком, которого следовало удержать от необдуманных поступков.

Пусть иногда слишком настойчиво.

Я прислушался к себе.

Магические приборы продолжали гудеть на разных частотах. Электричество текло по скрытым в стенах проводам, защитные руны отдавались ровной вибрацией, а где-то этажом ниже работал мощный накопитель, чей резкий звон раздражал слух. За время пока я спал ничего не изменилось.

Но сильнее всего я чувствовал портал.

Переход находился далеко за городом, между старыми яблонями, после ночного всплеска он немного успокоился, однако напряжение полностью не исчезло.

Я ощущал его как натянутую нить.

Портал ждал.

Он никак не влиял на меня на прямую, но всё равно оставался в сознании постоянной тяжестью. Чем дольше я находился в больнице, тем сильнее становилось странное чувство, будто оставил открытой дверь собственного дома и никак не мог вернуться, чтобы её закрыть.

Вера заметила, как изменилось моё выражение.

— Опять чувствуете портал?

Теперь она спрашивала без прежней осторожности. После вчерашнего отчёта скрывать саму связь уже не имело смысла. Настоящую её глубину я всё равно не собирался раскрывать.

Я кивнул.

— Он спокойнее, чем ночью.

— Что именно вы чувствуете?

Я задумался, подбирая слова, которые не выдавали бы слишком многого.

— Напряжение. Как будто долго держишь руку в неудобном положении. Она ещё не болит, но уже понятно, что скоро начнёт.

Вера нахмурилась и сделала отметку на пластине.

— Усиливается?

— Медленно.

— Почему сразу не сказали? – Сказала она недовольным тоном строгой учительница. В этот момент она выглядела особенно мило.

Я посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— Потому что вы бы снова начали беспокоиться.

Вера остановила палец над экраном, щеки ее чуть заалели.

— Я не беспокоюсь.

— Конечно.

— Я выполняю приказ.

— Очень заботливый приказ.

Она подняла на меня глаза. В карих радужках мелькнуло раздражение, но губы дрогнули, выдавая совсем другую реакцию.

— Продолжайте в том же духе, и я попрошу продлить ваше пребывание в больнице.

— Не попросите.

— Почему это?

Я чуть наклонился к ней.

— Потому что тогда придётся провести со мной ещё одну ночь.

Несколько секунд Вера молча смотрела на меня.

Лёгкий румянец коснулся её щёк, но она тут же отвернулась к окну и принялась поправлять ремешок служебной пластины, хотя тот и без того лежал идеально.

— Вы слишком хорошо себя чувствуете, — сухо заключила она.

— Вашими стараниями.

— Моё терпение здесь ни при чём.

Я улыбнулся шире.

Она всё-таки начинала отвечать мне не только из служебной необходимости. Пока осторожно, почти незаметно, но я чувствовал изменение. Раньше Вера просто пресекала мои шутки. Теперь иногда подыгрывала, а затем сердилась на себя за то, что позволила мне это заметить.

Это было приятно.

И опасно увлекательно.

Дверь открылась, не дав мне развить успех.

В палату вошёл Лев Арсеньевич. Врач нёс диагностический кристалл и папку с результатами обследования. За ним следовала молодая медсестра с аккуратно сложенной одеждой.

Моей одеждой, неужели?

— Проснулись, — произнёс врач.

Я посмотрел на Веру.

— Сегодня все начинают разговор одинаково. У вас это медицинский протокол?

Лев Арсеньевич не отреагировал на шутку. Он поставил кристалл на тумбочку и протянул руку к браслету.

— Сядьте ровно.

Я послушно выпрямился.

Врач провёл кристаллом вдоль моей груди и плеч. Внутри прозрачного камня вспыхнули несколько серебристых линий. Они то становились ярче, то снова тускнели.

Лев Арсеньевич изучал показания долго. Его брови постепенно сходились, а губы сжимались всё плотнее.

— Вы специально делаете такое лицо, чтобы пациент начал бояться раньше диагноза?

— Нет. Это лицо человека, который пытается понять, как выписать пациента и при этом не пожалеть о своём решении.

Я оживился, значит хищник будет побежден.

— Значит, всё-таки выписываете?

Вера оторвалась от пластины и внимательно посмотрела на врача.

Лев Арсеньевич убрал кристалл.

— Ядро стабильно. Каналы выдержали пробуждение дара. Повторного формирования печати нет. Самопроизвольные разряды остаются слабыми. С этим поможет стравится хороший учитель.

— Звучит почти как разрешение.

— Не перебивайте.

Врач открыл папку и пробежал глазами заключение.

— В обычных обстоятельствах я оставил бы вас под наблюдением ещё минимум на сутки.

Улыбка исчезла с моего лица.

— Но?

— Но портал начал реагировать на ваше отсутствие. Если внутренний резонанс продолжит расти, медицинский риск станет меньше пространственного.

Он говорил с явным недовольством, словно портал намеренно вмешался в установленный порядок лечения.

— Поэтому вас выпишут сегодня.

Я почувствовал облегчение.

Мне хотелось домой. Хотелось увидеть участок, проверить яблони и убедиться, что сотрудники СКАМЯ действительно не разобрали половину двора ради установки своих контуров.

И всё же вместе с облегчением пришла тревога.

После больницы меня ждали портал, представители государства и князь, проживший больше ста тридцати лет. Здесь, в защищённой палате, можно было хотя бы на несколько часов притвориться обычным пациентом.

За дверями отделения эта возможность исчезала.

Лев Арсеньевич поднял палец.

— Выписка не означает, что вы здоровы.

— Уже понял.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— Вам запрещено самостоятельно тренироваться, вызывать разряды, касаться портала без защитной группы и покидать Заречный без согласования со СКАМЯ.

Я нахмурился.

— Последнее медицинское требование?

— Нет. Но я с ним полностью согласен.

Вера едва заметно улыбнулась.

Лев Арсеньевич продолжил:

— При головной боли, судорогах, потере чувствительности, скачках температуры или усилении разрядов немедленно вызываете врача.

— А если просто станет страшно?

Врач посмотрел на меня поверх очков.

— Для этого рядом с вами оставляют лейтенанта Соколову.

Лев Арсеньевич отошёл к столу и занялся оформлением выписки. Медсестра оставила мою одежду на стуле и вышла, а врач остался в палате, время от времени поглядывая на показатели диагностического браслета.

Вера резко повернулась к нему.

— Что значит «оставляют»?

Словно отвечая на её вопрос, служебная пластина подала сигнал.

Она посмотрела на экран.

По мере чтения нового приказа выражение её лица становилось всё менее довольным. Вера выпрямилась, коротко провела пальцем по строкам и перечитала сообщение ещё раз, словно надеялась, что текст изменится.

Я наблюдал за ней с растущим интересом.

— Судя по лицу, новости хорошие. По крайней мере, для меня.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Сопровождение живого якоря продлено до формирования постоянной охранной группы.

— Какая предусмотрительность.

Вера продолжила читать:

— Мне предписано присутствовать при вашем возвращении на объект, контролировать состояние дара, фиксировать реакцию портала и сопровождать вас на официальных встречах, связанных с переходом.

Я приподнял брови.

— На всех?

— На всех, — с плохо скрываемым недовольством подтвердила она.

— Даже на встрече с князем?

Вера задержалась на последней строке приказа.

— Особенно на встрече с князем.

У меня стало немного спокойнее.

Признаваться в этом вслух я не собирался, но мысль о встрече с Всеволодом Аркадьевичем вызывала неприятное напряжение. Я не знал, чего ожидать от человека, который мог оказаться моим прапрадедом, тайным покровителем семьи, виновником её бед или всем сразу.

Присутствие Веры не решало проблему.

Но делало её менее пугающей.

— Получается, вы теперь мой официальный сопровождающий.

— Представитель СКАМЯ при живом якоре.

— Слишком длинно. «Сопровождающая» звучит лучше.

— Не привыкайте.

— Поздно.

Вера попыталась нахмуриться, но взгляд выдал её раньше. На мгновение в нём мелькнуло тепло, которое она тут же спрятала за привычной строгостью.

— Я всё ещё могу попросить заменить меня.

Я чуть склонил голову.

— Но не попросите.

— Почему вы так уверены?

— Потому что никто другой не умеет настолько убедительно делать вид, что ему всё равно.

Вера замерла.

Её пальцы сжали пластину так сильно, что побелели костяшки. Она открыла рот, собираясь ответить, но в палату вошёл Громов.

Капитан остановился у двери и перевёл взгляд с Веры на меня.

— Я помешал?

— Нет, — слишком быстро ответила Вера.

— Да, — одновременно с ней произнёс я.

Она резко повернулась ко мне.

— Семён Михайлович.

В её голосе прозвучало предупреждение, но щёки снова слегка порозовели.

Громов невозмутимо закрыл дверь.

— В таком случае буду считать, что пришёл вовремя.

Под мышкой он держал узкий тёмно-синий футляр. На крышке мерцали несколько официальных печатей. Я узнал знак СКАМЯ и двуглавого орла имперской канцелярии. Остальные гербы принадлежали ведомствам, с которыми прежде никогда не сталкивался.

Громов подошёл к столу и осторожно положил футляр на свободное место.

Движения капитана были спокойными, но излишняя аккуратность выдавала важность содержимого.

Я посмотрел на печати.

— Надеюсь, это не ещё один договор о покровительстве.

— Нет.

— Уже хорошо.

— Не спешите радоваться.

Капитан подвинул к кровати стул и сел. Держался он прямо, положив ладони на колени. Тени под глазами стали заметнее, чем утром. Очевидно, после ухода представителей Шаховских он так и не отдохнул.

Вера осталась возле окна, однако вся её прежняя неловкость исчезла. Теперь она смотрела на футляр с профессиональной настороженностью.

— Что там? — спросила она.

Громов повернул к себе замок и приложил к нему служебное кольцо.

По крышке прошла золотистая линия. Печати одна за другой вспыхнули и погасли.

— Встречное предложение государства.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

Ещё одно предложение.

Всего за несколько часов моя жизнь превратилась в торги, на которых каждая сторона обещала защиту, деньги и влияние. Шаховские хотели получить право говорить от моего имени. Теперь государство решило сделать собственный ход.

Я посмотрел на двуглавого орла на крышке футляра.

— Быстро вы работаете.

Громов открыл крышку.

Внутри лежали несколько папок, разделённых цветными закладками, и тонкий запечатанный конверт.

— Работа началась ещё ночью, когда портал подтвердил ваше право живого якоря.

— То есть до того, как выяснилось, что я связан с Шаховскими?

— Вы не принадлежите дому Шаховских, — спокойно напомнил капитан. — По крайней мере, официально.

— Арсеньев сказал бы иначе.

— Арсеньев говорит то, что выгодно дому.

Громов достал первую папку.

— После подтверждения прямого происхождения от князя предложение пересмотрели.

Я невольно усмехнулся.

— В большую сторону?

— Существенно.

Это слово прозвучало настолько сухо, что насторожило сильнее громкого обещания.

Лев Арсеньевич закрыл медицинскую папку.

— Если разговор касается государственных соглашений, пациент должен сначала переодеться и поесть.

Громов кивнул.

— Согласен.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Неужели предложение настолько серьёзное, что его нельзя слушать в больничной рубашке?

Громов посмотрел на меня без тени улыбки.

— В нём предусмотрено учреждение наследственного баронства и представление вашего имени государю императору для пожалования титула.

В палате стало тихо.

Сначала я решил, что неправильно расслышал.

Медленно опустил взгляд на собственную больничную рубашку, потом снова посмотрел на капитана.

— Повторите.

— Правительство готово ходатайствовать перед Его Императорским Величеством о пожаловании вам наследственного титула барона. Центром нового владения станет Заречный.

Я молчал.

Новость не укладывалась в голове.

Вчера я был обычным инженером. Возвращался после смены, ел на кухне хлеб с чесноком и раздражался из-за сломанного вентилятора. Теперь напротив меня сидел капитан жандармерии и совершенно серьёзно сообщал, что моё имя собираются представить государю для пожалования баронского титула.

Я посмотрел на Веру.

Она тоже выглядела удивлённой. Губы слегка приоткрылись, а служебная пластина замерла в опущенной руке. Однако, заметив мой взгляд, Вера быстро выпрямилась и вернула лицу спокойствие.

— Не смотрите на меня, — произнесла она. — Я об этом ничего не знала.

— А я надеялся, вы объясните, как правильно реагировать на такие новости.

— Желательно не пытаться зажечь люстру.

Я поднял глаза к потолку.

— Люстры здесь нет.

— Именно поэтому отделение пока цело.

Несмотря на растерянность, я рассмеялся.

Напряжение немного отступило.

Громов терпеливо дождался, когда мы замолчим.

— Следует понимать порядок процедуры. Правительство подготовит представление и проект высочайшего указа. Земельное ведомство определит границы будущего владения, а Герольдическая палата проверит документы и подготовит проект вашего герба. Окончательное решение принимает государь.

— То есть император может отказать?

— Может. Но в случае вашего согласия императорская канцелярия готова рекомендовать пожалование.

— Но вы считаете это маловероятным?

— В случае вашего согласия и положительного заключения Сената Его Императорское Величество намерен пожаловать вам титул.

Я внимательно посмотрел на капитана.

— Государь уже знает обо мне?

— Его канцелярия знает. Личный доклад будет представлен сегодня.

От этих слов происходящее стало ещё менее реальным.

Громов продолжил:

— В случае высочайшего утверждения вы станете бароном Вершининым. Титул будет наследственным и перейдёт вашим законным потомкам вместе с основным владением.

Я машинально провёл ладонью по волосам.

Барон Вершинин.

Звучало так, будто речь шла о совершенно другом человеке. О ком-то, кто с детства учился правильно держаться на приёмах, знал законы дворянского собрания и не складывал рубашки в дорожную сумку комком.

Точно не обо мне.

— Титул является только частью предложения, — добавил Громов.

— Только частью, — повторил я.

Пол под кроватью будто начал медленно наклоняться.

— Что ещё?

Капитан достал второй документ.

— По обычному протоколу государство полностью финансирует первичное исследование частного портала в течение одного месяца.

— Мне об этом уже говорили.

— В вашем случае предлагается увеличить срок до трёх месяцев.

Я насторожился.

— Почему?

— Потому что портал класса А связан с живым якорем, обладает неизвестной структурой и, вероятно, имеет стратегическое значение.

Громов говорил прямо, не пытаясь смягчить формулировки.

— В течение трёх месяцев казна полностью оплачивает охрану, защитные контуры, работу специалистов, медицинское наблюдение, строительство временной исследовательской станции и компенсацию любого ущерба Заречному.

— А потом выставит счёт мне?

После разговора с поверенным Шаховских вопрос вырвался почти автоматически.

Громов покачал головой.

— Нет. Расходы признаются государственными. Они не становятся вашим долгом и не вычитаются из будущих доходов.

Я внимательно посмотрел на него, пытаясь найти скрытую оговорку в выражении лица.

Громов выдержал взгляд спокойно.

— А после трёх месяцев?

— Если портал признают безопасным для перехода, государство предлагает годовую программу изучения и опытной добычи ресурсов.

— Опытной добычи, — медленно повторил я. — Значит, вы уже рассчитываете что-то оттуда вывозить.

— Рассчитываем узнать, возможно ли это.

— И если возможно?

— Империя получит первоочередное право на исследовательские экспедиции и добычу разрешённых ресурсов в течение одного года.

Я откинулся на подушку.

Вот оно.

Государству, как и Шаховским, был нужен портал.

Разница заключалась только в том, что Громов не пытался изображать семейную заботу.

Почему-то эта прямота успокаивала.

— Что достанется мне?

Капитан раскрыл финансовую часть документа.

— Фиксированное содержание как живому якорю, отдельная плата за коммерческие экспедиции и десять процентов от оценочной стоимости добытых ресурсов.

Я прищурился.

— От чистой прибыли?

— От валовой стоимости. До вычета государственных расходов.

Я невольно посмотрел на папку с договором Шаховских, оставленную на тумбочке.

Семьдесят процентов от почти ничего.

И десять процентов от всей стоимости добытого.

Цифра у государства выглядела меньше, но предложение — значительно честнее.

— А если экспедиция потратит больше, чем добудет?

— Вы всё равно получите свою долю. Убытки понесёт казна.

Я провёл пальцами по подбородку.

— Где ловушка?

На лице Громова появилось едва заметное одобрение.

— Правильный вопрос.

Вера отошла от окна и встала возле стола. Она скрестила руки на груди, внимательно наблюдая за капитаном.

— Государство получает преимущественный доступ к порталу на пятнадцать месяцев, — объяснил он. — Три месяца исследований и двенадцать месяцев опытной эксплуатации.

— И контроль?

— Контроль безопасности остаётся за СКАМЯ независимо от договора. Но в течение программы государственные экспедиции получают приоритет перед частными.

— То есть Шаховские не смогут пользоваться порталом без разрешения государства?

— Без вашего разрешения и согласования со СКАМЯ.

Я снова посмотрел на документы.

Все хотели одного и того же.

Портал.

Шаховские предлагали родство, покровительство и красивый договор, который мог навсегда оставить меня без реальной власти. Империя предлагала деньги, титул и собственную систему контроля.

Ни одна сторона не действовала бескорыстно.

Я это понимал.

Но почему-то между князем и государством уже начинал склоняться к государству.

Возможно, потому что Громов не говорил о любви семьи, которой я никогда не видел. Не пытался убедить, что контроль над моим имуществом является заботой. Он просто положил документы на стол и признал: империи нужен переход.

Предсказуемая жадность казалась безопаснее родственной ласки.

— А баронство здесь зачем? — спросил я.

Громов взял отдельную папку с красной лентой.

— Ваше нынешнее положение юридически противоречиво. Вы обладаете подтверждённой благородной кровью, наследственным земельным владением, магическим даром и стратегическим объектом. Но при этом не имеете титула и официального места в дворянской системе.

— И государство решило исправить несправедливость?

Я не смог скрыть иронии.

— Государство решило, что самостоятельный барон, получивший положение из рук государя, предпочтительнее зависимого родственника княжеского дома.

Ответ прозвучал настолько прямо, что я на секунду потерял дар речи.

Вера медленно повернула голову к Громову.

— Вам разрешили сказать это именно так?

— Мне поручено добиться осознанного согласия, а не благодарности за красивую формулировку.

Я тихо рассмеялся.

— Андрей Викторович, вы опасный переговорщик.

— Почему?

— Потому что после Арсеньева честность звучит особенно убедительно.

Громов никак не отреагировал на комплимент.

— В состав баронства предполагается включить казённые земли вокруг Заречного, лесные участки, пустоши и несколько хозяйственных объектов. Сам посёлок станет административным центром владения.

Я нахмурился.

— Весь Заречный будет принадлежать мне?

— Нет.

Капитан произнёс это сразу, словно ожидал вопроса.

— Частные дома, предприятия и земельные участки жителей останутся их собственностью. Вы не сможете распоряжаться людьми или отнимать имущество.

— Жаль. Я уже выбрал, кого первым отправлю чистить канавы.

Вера прикрыла губы пальцами, скрывая улыбку.

— Николая Петровича? — спросила она, стараясь сохранить серьёзную интонацию.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Вы запомнили его?

— Он громче всех требовал пропустить его к порталу.

— Значит, вы тоже считаете его достойным кандидатом.

— Я этого не говорила.

— Но и не опровергли.

Вера бросила на меня взгляд, в котором промелькнуло веселье.

— Вы слишком быстро перенимаете методы капитана.

— С хорошими людьми быстро учишься.

Она отвернулась, но я заметил улыбку.

Громов подождал, пока мы закончим.

— Вы получите право на доходы от казённых земель, собственный герб, место в губернском дворянском собрании и возможность передавать титул законным наследникам.

Слова о наследниках неожиданно задели сильнее самого титула.

Я опустил взгляд.

До этого почти не думал о будущем. После гибели родителей возвращение в Заречный казалось не началом новой жизни, а отступлением. Я устроился на завод, поселился в дедовом доме и пытался привыкнуть к тишине.

Теперь мне предлагали то, чего у семьи не было несколько поколений.

Имя. Землю. Право передать что-то дальше.

Не скрытую печать, не чужую тайну и не обрывки истории, которые приходилось вытаскивать из закрытых архивов.

Настоящее наследство.

Мысль оказалась опасно привлекательной.

Я медленно провёл ладонью по одеялу.

— Почему барон?

— Это соответствует размеру владения и вашему нынешнему положению, — объяснил Громов. — Более высокий титул потребует других оснований и длительного рассмотрения.

— То есть князем сразу не сделают.

— Боюсь, придётся немного подождать.

В голосе капитана мелькнула сухая ирония.

Я поднял голову.

— Это была шутка?

— Нет.

Вера тихо рассмеялась.

Громов посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего, Андрей Викторович.

Она попыталась вернуть лицу нейтральность, но глаза продолжали улыбаться.

Я почувствовал, что и сам начинаю расслабляться.

Титул, земли, деньги, портал — всё это оставалось слишком большим, почти нереальным. Но присутствие Веры и спокойные ответы Громова удерживали ситуацию в пределах понятного мира.

Пока мы спорили и шутили, происходящее не казалось окончательно безумным.

Громов достал ещё один документ.

— Государство также предоставит вам личного наставника по грозовой магии.

— Бесплатно?

— Все расходы на обучение входят в программу.

— И что он будет делать?

— Учить вас контролировать разряды, управлять ядром, распознавать пространственные нарушения и безопасно взаимодействовать с порталом.

Капитан сделал небольшую паузу.

— Кроме того, вам потребуется изучить дворянское право, порядок управления владением и правила официального поведения.

Я насторожился.

— Поведение зачем?

Вера подняла на меня взгляд поверх пластины.

— Через несколько часов вы собираетесь встречаться с одним из старейших князей империи.

— Я думал, достаточно не класть ноги на стол.

— Для начала достаточно.

— А потом?

Она задумчиво осмотрела меня с головы до ног.

— Потом постарайтесь не предлагать прапрадеду обнять трансформатор.

Я прижал ладонь к груди.

— Вы слишком низкого мнения о моих манерах.

— Я видела, как вы собираете вещи.

Я прищурился.

— Это никак не связано.

— Очень связано.

Вера позволила себе лёгкую улыбку и снова опустила взгляд на пластину.

Я почувствовал неожиданное тепло. Похоже лед тронулся, может у нас что ни будь и сложится. Она уже не просто терпела мои шутки. Она играла вместе со мной. Пусть каждый раз после этого старательно делала вид, что разговор оставался исключительно служебным.

Громов тихо постучал пальцем по папке, возвращая наше внимание.

— Нужно ещё раз подчеркнуть: до высочайшего указа вы не являетесь бароном. Предварительное согласие правительства не заменяет решения государя.

— А после указа?

— После издания высочайшего указа, принесения присяги и внесения вашего рода в Имперский гербовник вы получите титул, утверждённый герб и права владельца баронства.

— Присягу придётся приносить лично императору?

— Не обязательно. Государь может принять её лично либо поручить губернатору как своему представителю.

— Уже легче.

— Но на высочайшую аудиенцию вас, вероятнее всего, всё равно пригласят.

Я уставился на него, пытаясь понять не послышалось ли мне.

— В Санкт-Петербург?

— Скорее всего. – голос капитана был абсолютно бесстрастен.

— К самому государю?

— Обычно выражение «высочайшая аудиенция» означает именно это.

Я провёл ладонью по лицу.

— Вы намеренно выдаёте новости по одной, чтобы я не успел привыкнуть?

— Так они лучше усваиваются.

Вера отвернулась, но я услышал её тихий смешок.

Я снова посмотрел на двуглавого орла.

Князь Всеволод Аркадьевич, губернатор, Сенат, императорская канцелярия, сам государь — ещё вчера эти люди существовали где-то далеко, в новостях и официальных речах.

Теперь они обсуждали моё имя и решали, стоит ли делать меня бароном. Вера и капитан правы, мне отчаянно не хватало знаний. Я не понимал портального права, не знал дворянских обычаев и едва представлял, что должен делать живой якорь. Каждый новый человек приносил документы, которые могли определить всю дальнейшую жизнь.

Хотелось остановить происходящее хотя бы на день и прийти в себя. Сесть на собственной кухне, включить старый вентилятор и спокойно подумать.

Но портал не собирался ждать.

И, судя по скорости подготовки предложений, государство и Шаховские тоже.

— Мне нужно прочитать всё самому, — произнёс я.

Громов кивнул.

— Разумеется.

— И получить независимое заключение.

— Я уже запросил юриста, который не связан ни с домом Шаховских, ни с ведомствами, участвующими в программе.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Заранее?

— После вчерашнего разговора с поверенным это показалось разумным.

— А если я откажусь?

— Государство продолжит финансирование по обычному протоколу в течение месяца. После этого придётся выбрать другую схему содержания перехода. Вопрос о пожаловании титула также будет снят с рассмотрения.

Никакого давления в голосе Громова не было.

Но я всё равно чувствовал невидимую тяжесть выбора.

Предложение империи было слишком выгодным. Настолько, что хотелось немедленно искать подвох.

Три месяца полного содержания. Ещё год исследований. Доход от добычи. Баронский титул, пожалованный государем. Земли вокруг Заречного. Наставник по магии. Место в дворянском собрании.

Взамен — приоритетный доступ к порталу и, вероятно, моя лояльность.

Меня не просто нанимали. Меня привязывали к государству золотыми нитями. Я понимал это. И всё же эти нити пока выглядели значительно свободнее цепей, спрятанных в договоре Шаховских.

Я посмотрел на Громова.

— Скажите прямо. Зачем государству давать мне столько?

Капитан медленно сложил руки на столе.

— Потому что простой договор можно расторгнуть. А человека, которому государь дал положение, защиту и будущее, значительно сложнее убедить перейти на сторону княжеского дома.

Я усмехнулся, но веселья в голосе не было.

— Значит, меня покупают.

— Вас убеждают, что сотрудничество с империей выгоднее.

— Не самая приятная формулировка.

— Зато честная.

Я задержал на нём взгляд. Именно поэтому почему-то верил Громову больше, чем Арсеньеву. Не полностью. Полностью доверять сейчас было бы глупо. Громов оставался имперским офицером и представлял государство, которое хотело получить мой портал. Однако он хотя бы не прятал интерес за разговорами о долге перед внезапно обнаружившейся семьёй.

Этого было достаточно, чтобы продолжить разговор.

Я протянул руку к первой папке.

— Хорошо. Показывайте, где здесь мелкий шрифт.

Громов передал мне документ.

Бумага оказалась плотной, холодной на ощупь. В верхней части листа серебром мерцал двуглавый орёл, а под ним значилось моё полное имя.

Семён Михайлович Вершинин.

Чуть ниже стояла строка:

«Кандидат на пожалование наследственного баронского достоинства».

Я несколько секунд смотрел на неё, не в силах перевернуть страницу. Вчера это имя стояло только в паспорте, заводской ведомости и документах на старый дом. Сегодня его собирались внести в высочайший указ. От этой мысли внутри снова поднялось напряжение. Диагностический браслет коротко пискнул, а между пальцами пробежала тонкая серебристая искра.

Вера сразу шагнула ближе и обеспокоенно спросила:

— Семён?

Я поднял на неё взгляд. Она смотрела внимательно и серьёзно. В карих глазах не осталось ни насмешки, ни служебной отстранённости. Только беспокойство, которое она больше не успела спрятать или не хотела.

— Всё нормально, — сказал я.

— Вы уверены?

Я посмотрел на документ, затем снова на неё.

Нет.

Я совершенно ни в чём не был уверен.

Не знал, чего хочет от меня портал. Не понимал, зачем прапрабабка скрыла прадеда от Шаховских. Не представлял, что скажет Всеволод Аркадьевич при встрече. Не мог предугадать, станет ли имперское предложение спасением или просто более просторной клеткой.

Но впервые с начала всей этой истории выбор хотя бы формально оставался за мной.

Я медленно выдохнул и погасил искру между пальцами.

— Нет, — честно признался я. — Но читать всё равно придётся.

Вера несколько мгновений молча смотрела на меня, а затем придвинула стул к кровати и села рядом.

— Тогда начинайте с раздела о правах владельца портала.

Я приподнял бровь.

— Почему именно с него?

— Потому что обещания обычно пишут в начале, а ограничения прячут ближе к концу.

Громов едва заметно кивнул.

— Разумный совет.

Я посмотрел на Веру.

— Вы останетесь и поможете?

— Мне предписано сопровождать вас на официальных встречах.

— Чтение договора встречей не считается.

— Тогда считайте, что я контролирую состояние живого якоря.

— Очень заботливый контроль.

Она выдержала мой взгляд.

— Не привыкайте.

— Поздно.

На этот раз Вера не отвернулась. Только уголок её губ медленно приподнялся. Я раскрыл папку на первой странице.

Где-то далеко, за стенами больницы и городскими улицами, портал отозвался лёгкой дрожью. Словно тоже хотел узнать, какое решение я приму.

Глава 10 Круг жизни

Ника

Лес постепенно затихал.

Ещё недавно среди деревьев раздавались треск ломающихся ветвей, тяжёлый топот и испуганные крики стада. Теперь всё осталось позади. Только листья продолжали слабо дрожать там, где скрылась большая хищница, унося в пасти неподвижное тело оленёнка.

Ника стояла возле деревьев и смотрела в ту сторону, хотя давно уже ничего не видела.

По щекам текли слёзы.

Она не пыталась их остановить. Не вытирала лицо, не заставляла себя успокоиться и не повторяла, что всё произошло по законам природы. Сейчас любые разумные объяснения казались бесполезными.

Перед глазами снова и снова возникал маленький олень.

Ещё недавно он доверчиво прижимался к её ноге, тянулся к руке влажным носом и смешно переставлял тонкие ноги, стараясь не отставать от взрослых. А потом раздался испуганный крик, мелькнула тёмная тень — и всё закончилось.

Слишком быстро.

Ника сжала пальцы в кулаки.

Она могла попытаться остановить хищницу. Могла броситься следом, ударить её, отнять добычу. При одной мысли об этом внутри поднималась злость — горячая, бессильная, требующая найти виноватого.

Но перед глазами сразу возникала другая картина.

Глубокое логово среди корней. Несколько голодных детёнышей. Худые тела, распахнутые пасти, жалобный писк. Хищница не убивала ради развлечения. Она тоже кого-то защищала. Тоже пыталась сохранить жизни тех, кто зависел от неё.

Это понимание ничего не меняло.

От него не становилось легче.

Разум мог сколько угодно повторять, что хищница была матерью, что она добывала пищу, что подобное происходило в природе каждую ночь. Сердце всё равно сжималось от боли.

Позади послышался тихий звук.

Ника обернулась.

Стадо всё ещё оставалось на поляне. Олени тесно сбились вместе, настороженно прислушиваясь к лесу. Взрослые окружили детёнышей, выставив наружу длинные ветвистые рога.

Самка, потерявшая малыша, стояла немного в стороне.

Она смотрела туда, где исчезла хищница, и время от времени издавала короткий протяжный звук. В нём не было прежнего панического крика. Теперь он звучал тише, почти вопросительно.

Словно она звала детёныша и не понимала, почему тот не отвечает.

Ника отвернулась.

Смотреть на неё оказалось ещё тяжелее.

Оставшиеся малыши жались к ногам взрослых. Один из них несколько раз переступил с места на место, освобождая пустое пространство рядом с матерью.

Там должен был стоять погибший оленёнок.

Ника закрыла глаза.

Внутри словно что-то оборвалось. Связь с окружающим миром, ещё недавно такая яркая и естественная, исчезла. Она больше не чувствовала движение корней под землёй, дыхание леса или слабые отблески чужих жизней вокруг.

Осталась только боль.

Ника не знала, сколько времени провела неподвижно. Здесь всё ещё царила ночь, но тьма уже не казалась такой густой. Между ветвями проступали первые бледные полосы света.

Рядом раздался хруст травы.

К ней приближался вожак.

Огромный олень двигался медленно. Его рога почти касались нижних ветвей, а тёмная шерсть серебрилась в слабом ночном свете. Он остановился перед Никой и долго смотрел на неё большими спокойными глазами.

Она не знала, что видела в этом взгляде.

Благодарность? Прощание? Понимание?

Возможно, зверь просто хотел убедиться, что странное крылатое существо больше не представляет опасности.

Но Нике хотелось верить, что он понял хотя бы часть того, что произошло.

Она подняла руку и положила ладонь на его морду.

Шерсть была тёплой и немного влажной. Олень не отстранился. Напротив, едва заметно подался навстречу прикосновению.

Горло снова сжалось.

— Прости, — прошептала Ника.

Олень тихо выдохнул ей в ладонь.

— Я не смогла его спасти.

Слова прозвучали беспомощно и глупо. Вожак не мог понять человеческую речь. Он не знал, что такое вина, не требовал от неё объяснений и, вероятно, вообще не ожидал помощи.

Но Ника всё равно продолжила:

— Я могла броситься за ней. Наверное, могла отнять его… Только тогда погибли бы другие малыши.

Олень стоял неподвижно.

Ника осторожно провела ладонью вдоль его щеки.

— Береги их.

Вожак моргнул.

На мгновение Нике показалось, что в глубине его тёмных глаз мелькнуло понимание.

Затем он отступил.

Ещё несколько секунд олень смотрел на неё, после чего развернулся и вернулся к стаду. Взрослые постепенно начали успокаиваться. Напряжение не исчезло полностью, но животные больше не пытались бежать. Они собирались переждать остаток ночи вместе.

Ника осталась одна.

Она понимала, что не сможет сейчас находиться рядом с ними. Каждый взгляд на самку, каждый шаг маленьких оленей будут напоминать о погибшем малыше.

Ей нужно было уйти.

Не навсегда. Возможно, когда-нибудь она ещё найдёт это стадо. Но сейчас Ника хотела оказаться как можно дальше от поляны.

Она медленно отошла к свободному пространству между деревьями.

Крылья за спиной ощущались непривычно тяжёлыми. Серебристые перья почти касались влажной травы. Ника расправила их, почувствовала, как ночной воздух проник между перьями, и глубоко вдохнула.

Хотелось полететь.

Подняться над лесом, почувствовать ветер и хотя бы ненадолго перестать думать.

Она разбежалась.

Первые шаги получились неровными. Ноги скользили по влажной земле, ветви цеплялись за волосы, но Ника продолжала набирать скорость. Крылья резко опустились, подхватили воздух, и земля исчезла из-под ног.

Она взмыла над поляной.

Слишком быстро.

Ветер ударил в лицо, отбрасывая волосы назад. Кроны деревьев стремительно ушли вниз. Ника несколько раз судорожно взмахнула крыльями, поднимаясь всё выше.

Сейчас она не старалась лететь красиво.

Не думала о плавных движениях, не следила за положением тела и не пыталась наслаждаться высотой. Она почти бежала по воздуху, отчаянно работая крыльями и стараясь оставить позади поляну, стадо и собственные воспоминания.

Сердце колотилось.

Перед глазами стояло маленькое неподвижное тело.

Ника ускорилась.

Ветер хлестал по лицу и сушил слёзы. Холодный воздух проникал в лёгкие, но боли не было. Крылья двигались быстро, почти яростно, и каждый взмах словно помогал вытолкнуть из груди часть тяжёлого чувства.

Лес под ней превратился в тёмное серебристое море.

Ника не знала, как долго летела так. Постепенно движения стали замедляться сами собой. Раздражение уходило, уступая место усталой пустоте — не телесной, а внутренней.

Она больше не пыталась убежать.

Просто летела.

Ветер ласково перебирал волосы и скользил между перьями. Больше он не казался резким. Теперь его прикосновения напоминали прохладную ладонь, осторожно коснувшуюся разгорячённого лица.

Ника выровняла полёт.

Тишина наверху отличалась от лесной. Здесь не было тяжёлого дыхания животных, треска ветвей и шороха травы. Только ровный свист воздуха и мягкий шум собственных крыльев.

Дышать стало легче.

Она поднялась выше и огляделась.

Вокруг простирался огромный мир.

С одной стороны далеко за лесом лежал бескрайний зелёный луг, который Ника уже видела раньше. Сейчас он почти сливался с темнотой, но она всё равно узнала знакомое пространство.

В другом направлении возвышались горы. Их вершины темнели на фоне постепенно светлеющего неба. Где-то там находился грот с изображением крылатой женщины и странный барельеф, возле которого Ника впервые по-настоящему почувствовала этот мир.

Она помнила и серебряный лес, и поляну, и дорогу, по которой двигалось стадо.

Стороны света Ника никогда не умела определять. Даже в своём мире она могла запутаться, выйдя из незнакомого метро, и часто ориентировалась по магазинам, зданиям или другим заметным местам.

Здесь не было ни дорог, ни указателей, ни знакомых домов.

Но после того странного единения с миром в памяти остались обрывки чего-то похожего на карту.

Ника не могла рассмотреть её мысленно целиком. Стоило попытаться сосредоточиться, как очертания земель расплывались, оставляя лишь отдельные ощущения.

Горы — там.

Большая равнина — в другой стороне.

Море…

Она повернула голову.

Да.

Где-то впереди находилось море.

Ника не знала, насколько далеко. Возможно, до него пришлось бы лететь несколько часов. А может быть, несколько дней. Обычная карта имела масштаб и расстояния. Её странное воспоминание передавало только расположение мест относительно друг друга.

Но сейчас ей очень захотелось оказаться на берегу.

Сесть у воды, слушать шум волн и смотреть, как они одна за другой набегают на песок или камни. В её мире море всегда успокаивало. Даже шумовая запись с волнами помогала уснуть после тяжёлого дня.

Может быть, здесь оно тоже сумеет заглушить воспоминания.

Ника выбрала направление и полетела вперёд.

Ночь постепенно отступала.

Сначала она почти не замечала перемен. Затем впереди появилась тонкая светлая полоса, отделившая землю от неба.

Ника замедлилась.

Полоса становилась шире. Серый цвет постепенно сменился бледно-золотым, затем в нём проступили розовые и багряные оттенки. Края облаков начали светиться, словно кто-то провёл по ним тонкой огненной кистью.

Земля внизу всё ещё оставалась тёмной.

Зато небо преображалось с каждой минутой.

Ника перестала двигаться вперёд и поднялась немного выше. Крылья медленно опускались и поднимались, удерживая её в воздухе.

В её мире она редко видела восходы.

Иногда встречала рассвет по дороге домой после ночной смены или долгой поездки. Но тогда солнце поднималось между домами, линиями электропередачи и серыми многоэтажками. Обычно Ника была слишком уставшей, чтобы остановиться и посмотреть.

Здесь ничто не заслоняло горизонт.

Первый луч показался из-за далёкого края земли.

Он коснулся верхушек самых высоких деревьев. Серебряные кроны вспыхнули, будто покрылись тонким золотом. Затем свет прошёл дальше, добрался до холмов и рек.

Тёмная лента воды внизу превратилась в сияющую нить.

В низинах лежал туман. Он медленно двигался между деревьями, похожий на белое море, из которого выступали отдельные верхушки. На озёрах появлялись длинные солнечные дорожки.

Солнце поднялось ещё немного.

Облака загорелись розовым и оранжевым. Некоторые казались почти красными, словно в небе тлели огромные угли.

Ника смотрела, забыв дышать.

С высоты восход оказался не просто красивым.

Он был величественным.

Небо словно открывало перед ней огромные золотые врата. Свет медленно охватывал землю, прогоняя ночь из лесов и долин. Мир пробуждался не сразу, а постепенно, позволяя увидеть каждое мгновение этого превращения.

Ника расправила крылья шире.

Солнечные лучи коснулись серебристых перьев. По ним пробежали отблески, и на мгновение каждое перо засветилось изнутри.

В груди что-то дрогнуло.

Боль не исчезла.

Но рядом с ней появилось другое чувство — тихое восхищение.

Мир оставался прекрасным, несмотря на случившееся ночью.

Или, может быть, именно поэтому его красота ощущалась сейчас так остро.

Ника медленно выдохнула.

— Второй день, — тихо произнесла она.

Голос почти сразу растворился в ветре.

Блокнот остался в квартире. Если она вернётся домой, нужно будет обязательно записать всё, что произошло. Первый день со стадом. Ночную охоту. Погибшего малыша. Восход.

И обязательно отметить, что это уже второй день.

Созерцание прервал громкий крик.

Ника вздрогнула и повернула голову.

Звук донёсся издалека, но был настолько мощным, что прокатился над землёй, словно металлический звон. Через несколько мгновений к нему присоединился второй, затем третий.

В небе двигалась стая.

Сначала Ника увидела только тёмные силуэты. Они приближались сбоку, медленно пересекая залитый солнцем простор.

Затем золотой свет коснулся их оперения.

Ника замерла.

Птицы вспыхнули.

Не в переносном смысле — на мгновение ей действительно показалось, что их тела охвачены огнём. Длинные золотые перья отражали солнечные лучи так ярко, что вокруг каждой птицы возникал сияющий ореол.

Они были огромными.

Даже издалека Ника могла оценить размеры. Вместе с длинным хвостом тело каждой птицы достигало примерно пяти метров. Размах широких крыльев был ещё больше — около шести.

Птицы летели плотной стаей. Их крылья поднимались и опускались медленно, почти одновременно. Каждое движение казалось исполненным спокойной силы.

Длинные хвостовые перья колыхались в воздухе, оставляя за собой золотистые отблески.

«Жар-птицы», — первой пришла мысль.

Они действительно напоминали созданий из старых сказок. Только сказочные птицы обычно помещались в клетках или сидели на ветвях, ожидая героя. Эти существа были достаточно большими, чтобы без труда унести человека.

И, возможно, съесть его.

Ника вспомнила ночную хищницу.

Красота не означала доброту.

Она не стала приближаться. Напротив, осторожно сместилась в сторону, сохраняя между собой и стаей достаточное расстояние.

Птицы продолжали полёт, не меняя направления.

Они направлялись к горам, возле которых Ника уже была.

Одна из них летела немного ближе остальных. На её голове виднелся веер коротких золотых перьев, похожий на корону. Когда птица поравнялась с Никой, она повернула голову.

Ника увидела острый тёмный клюв и большой янтарный глаз.

На короткое мгновение их взгляды встретились.

Птица не проявила ни страха, ни агрессии. В её взгляде мелькнуло спокойное любопытство, словно она тоже пыталась понять, что за странное крылатое существо зависло в воздухе.

Ника не двигалась.

Птица издала короткий крик и отвернулась.

Стая прошла мимо.

Несколько минут Ника наблюдала, как золотые силуэты удаляются. В лучах восходящего солнца они казались живыми искрами, летящими к тёмным горам.

Вскоре птицы исчезли вдали.

Только их голоса ещё некоторое время разносились над землёй.

— Красивые, — прошептала Ника. — И очень большие.

Она испытала лёгкое облегчение оттого, что не решила познакомиться поближе.

После встречи с птицами Ника продолжила путь.

Теперь солнце поднялось достаточно высоко, и перед ней открылся мир, который ночью оставался скрытым.

Серебристый лес постепенно закончился.

С высоты его граница выглядела почти ровной. За последними светлыми деревьями начинались широкие зелёные поля. По ним ветер гонял волны, и трава переливалась десятками оттенков.

Через равнину извивалась река.

Она то расширялась, образуя спокойные заводи, то сужалась между холмами. В солнечном свете вода казалась расплавленным серебром.

Дальше поля сменялись новым лесом. Он отличался от того, где жило стадо. Здесь росли тёмно-зелёные деревья с широкими кронами. Среди них виднелись отдельные красные и золотые пятна, хотя до осени, судя по теплу, было далеко.

Ника летела, не торопясь.

Теперь она смотрела вниз с любопытством.

На одном из полей двигалось стадо крупных животных. Издали они напоминали быков, но их спины покрывали костяные пластины, а длинные хвосты заканчивались тяжёлыми кистями.

Животные медленно брели к реке.

Чуть дальше над цветущей равниной кружились небольшие летающие существа. Их прозрачные крылья вспыхивали синим и зелёным. С высоты они напоминали огромных стрекоз, хотя тела были покрыты яркими перьями.

Ника не стала снижаться.

В широкой реке промелькнула тень.

Она двигалась против течения и была значительно больше животных на берегу. Тёмное тело на мгновение приблизилось к поверхности, затем снова ушло в глубину.

Ника невольно поднялась выше.

Мир оказался огромным.

Раньше она знала это благодаря странному единению, но только сейчас начала по-настоящему понимать масштаб.

Лес, где жило стадо, был лишь маленькой частью бескрайних земель. За ним лежали равнины, реки, озёра и другие леса. Вдали поднимались новые горы, едва заметные в утренней дымке.

Ника могла лететь долго и всё равно не увидеть даже малой части этого мира.

Местность продолжала меняться.

Под ней проходили холмы, покрытые голубоватой травой. Между ними лежали небольшие озёра, соединённые тонкими ручьями. Затем появилась каменистая гряда, за которой снова начинался лес.

Ветер на высоте усилился.

Он легко толкал Нику вбок, играл волосами и заставлял перья на крыльях дрожать. Воздух должен был быть холодным, особенно после ночи.

Но Ника не мёрзла.

Она вообще не ощущала холода.

Ветер казался прохладным и приятным, но кожа не покрывалась мурашками, пальцы не немели, а зубы не стучали.

Крылья продолжали работать ровно.

Ника летела уже долго. В своём мире после такого движения у неё наверняка болели бы плечи, спина и ноги. Здесь мышцы не ныли, дыхание не сбивалось, а сердце билось спокойно.

Она попробовала прислушаться к телу.

Усталости не было.

Совсем.

Это показалось странным, но открывавшиеся внизу картины постоянно отвлекали.

Ника пересекла ещё одну реку. За ней началась цепь озёр. Некоторые были маленькими и тёмными, скрытыми среди деревьев. Другие занимали целые долины.

Одно из них сразу привлекло её внимание.

Озеро лежало между пологими зелёными холмами.

Его поверхность была настолько гладкой, что с высоты казалась огромным зеркалом. В воде отражались облака, голубое небо и пролетающая над ними крылатая фигура.

Ника посмотрела вниз на собственное отражение.

Оно двигалось по озеру следом за ней.

Серебристые крылья были широко расправлены, волосы тянулись назад, а маленькое тело казалось почти невесомым на фоне огромной водной глади.

Ника замедлилась.

До моря, судя по смутному ощущению, оставалось ещё далеко. Она могла продолжить путь, но спокойствие озера притягивало.

После ночных событий ей хотелось хотя бы немного посидеть в тишине.

По берегам росли высокие деревья, напоминавшие сосны. Их стволы были значительно толще земных, а тёмные кроны поднимались далеко над водой.

Место выглядело безопасным.

По крайней мере, с высоты.

Ника сложила крылья и начала снижаться.

Воздух засвистел в ушах. Отражение на воде стремительно увеличивалось. В последний момент она снова расправила крылья, погасила скорость и плавно опустилась на траву.

Посадка получилась почти идеальной.

Ника сделала всего два шага вперёд, удерживая равновесие, а затем сложила крылья за спиной.

— Уже лучше, — негромко похвалила она себя.

Берег оказался мягким и пологим.

Землю покрывали густая трава и светлый мох. Возле воды лежали плоские серые камни, некоторые из них почти полностью заросли мелкими голубыми цветами.

Ника огляделась.

Деревья действительно напоминали сосны, но только отдалённо.

Их стволы были настолько толстыми, что понадобилось бы несколько человек, чтобы обхватить один руками. Тёмная кора покрылась глубокими трещинами. В некоторых углублениях рос мох.

Ветви начинались высоко над землёй. Длинные узкие иглы тихо шелестели на ветру.

В воздухе пахло смолой, свежей травой и водой.

Ника подошла к широкому плоскому камню и села.

Крылья устроились по бокам, кончики серебристых перьев коснулись травы.

Перед ней лежало озеро.

Облака медленно плыли по небу, и их отражения двигались вместе с ними. Временами лёгкий ветер касался воды, создавая едва заметную рябь, но затем поверхность снова становилась гладкой.

Ника обхватила колени руками.

Тишина успокаивала.

Здесь не было испуганных криков, запаха крови и пустого места среди оленят. Только вода, деревья и утреннее небо.

Она закрыла глаза.

Ветер осторожно коснулся лица.

Несколько минут Ника просто сидела, ни о чём не думая.

Постепенно напряжение уходило.

Тогда она снова прислушалась к телу.

Крылья не болели.

Плечи не устали.

Даже ноги, которые обычно начинали ныть после долгой ходьбы, ощущались лёгкими.

Ника нахмурилась.

Она провела ладонью по животу.

Голода тоже не было.

В первый день из-за обилия событий она почти не думала об этом. Всё вокруг было новым: полёт, грот, странные видения, встреча со стадом. Потом началась ночь и нападение хищницы.

Но сейчас Ника ясно поняла: с момента появления в этом мире она ничего не ела.

Прошли сутки.

Возможно, даже больше.

Обычный человек уже почувствовал бы голод, жажду и слабость. Ника же ощущала себя так, словно недавно хорошо отдохнула и позавтракала.

Она провела языком по губам.

Жажды тоже не было.

— Странно, — пробормотала она.

Возможно, это тело не нуждалось в обычной пище.

Мысль показалась одновременно удобной и пугающей.

Может быть, её организм получал энергию непосредственно от мира. Ника уже чувствовала связь с ним. Возможно, здесь она подпитывалась от земли, воздуха или солнечного света.

Или настоящее тело всё ещё лежало дома и каким-то образом обеспечивало существование этого облика.

Но тогда почему она ощущала себя здесь настолько настоящей?

Трава холодила ноги. Камень под ней был твёрдым. Ветер касался кожи, а запах смолы казался таким же реальным, как запах соснового леса в её мире.

Можно было предположить, что всё происходящее являлось сном.

Только сны обычно не продолжались настолько долго и последовательно. В них события менялись без причины, места перетекали друг в друга, а странности не вызывали вопросов.

Здесь всё подчинялось собственным законам.

Ника посмотрела на серебристое крыло.

Возможно, после превращения она перестала быть обычным человеком.

От этой мысли внутри неприятно похолодело.

Она быстро отвела взгляд.

— Не сейчас, — сказала Ника самой себе. — Я всё равно пока ничего не узнаю.

Слишком мало фактов.

Ей нужно вернуться домой, проверить, сколько времени прошло там, осмотреть тело, сделать записи. Возможно, потом станет понятнее, что происходит.

Тишину разорвал громкий всплеск.

Ника резко подняла голову.

Недалеко от берега поверхность озера взметнулась вверх. В солнечном свете мелькнула широкая серебристая спина.

Существо появилось всего на мгновение.

Ника успела увидеть крупную чешую, каждую размером почти с её ладонь, и длинный тёмный плавник. Затем тело снова ушло под воду.

По поверхности разошлись широкие круги.

Ника медленно поднялась с камня.

— Рыбка, значит.

Под водой промелькнула тень.

Судя по размеру, рыба достигала трёх или даже четырёх метров.

Ника сделала шаг назад от кромки.

В другом настроении любопытство наверняка заставило бы её подойти ближе и попробовать рассмотреть существо. Сейчас она не собиралась рисковать.

Ночная хищница тоже сначала показалась просто красивым животным.

Большая рыба могла питаться растениями.

А могла — всем, что окажется у воды.

Ника осталась на безопасном расстоянии.

Тень прошла вдоль берега и исчезла в глубине.

Вода постепенно успокоилась.

После всплеска Ника начала замечать другие звуки.

Сначала зашелестели высокие кроны. Ветер качнул ветви, и где-то наверху тихо заскрипела кора.

Затем над озером раздался птичий крик.

Ему ответил другой, более высокий голос.

В траве застрекотали насекомые. Возле берега плеснулась маленькая рыба. Среди корней что-то зашуршало и быстро скрылось.

Мир вокруг наполнялся звуками.

Ника медленно повернулась, вслушиваясь.

Деревья шумели над головой. В ветвях двигались небольшие животные. Где-то вдалеке раздался низкий протяжный рёв, после которого на несколько секунд смолкли птицы.

По поверхности воды пробежала рябь.

Ника сначала решила, что мир просто просыпается после ночи.

Это было логично. Взошло солнце, животные выходили из укрытий, птицы начинали петь, насекомые возвращались к привычной жизни.

Но постепенно она поняла, что дело не только в рассвете.

Звуки существовали и раньше.

Ветер всё это время шевелил ветви. В воде плавала рыба. Где-то двигались животные.

Просто Ника ничего не замечала.

После гибели оленёнка она словно закрылась внутри себя. Перестала слышать лес и чувствовать окружающую жизнь. Боль заполнила всё пространство, не оставив места ничему другому.

Мир не замолкал.

Это она перестала его слушать.

Ника закрыла глаза.

Сначала ничего не произошло.

Затем она почувствовала слабое движение под ногами.

Не звук и не обычную вибрацию. Скорее тихий отклик, проходивший через землю. В корнях деревьев текла жизнь. Вода в озере двигалась, даже когда поверхность казалась неподвижной. В траве скрывались десятки маленьких существ.

Мир дышал.

Это ощущение было значительно слабее того единения, которое она пережила возле барельефа. Тогда границы её собственного тела почти исчезли, а сознание на мгновение охватило огромные пространства.

Сейчас связь оставалась тихой и осторожной. Но она была. Мир всё ещё находился рядом, только протяни руку.

Ника медленно опустилась обратно на камень.

Перед глазами снова появился маленький олень.

Боль от воспоминания никуда не исчезла. Она по-прежнему жалела его. По-прежнему хотела вернуться в прошлое и предупредить стадо раньше.

Но теперь рядом с образом оленёнка возникло логово хищницы.

Голодные детёныши тоже были частью мира.

Для матери-оленихи эта ночь стала трагедией.

Для хищницы — удачной охотой.

Для её малышей — возможностью прожить ещё один день.

Ника нахмурилась.

Всё это казалось несправедливым.

Но природа вообще редко интересовалась человеческим представлением о справедливости.

Хищница не выбирала между добром и злом. Она не решала, достойно ли убивать чужого детёныша ради своих. Ею двигали голод и необходимость защищать потомство.

Олень тоже не был предназначен для смерти. Просто оказался слабее и не успел убежать.

Одна жизнь продолжалась за счёт другой.

Ника посмотрела на озеро.

Большая рыба могла сейчас охотиться на маленькую. Птицы в кронах искали насекомых. Где-то далеко хищники преследовали добычу, а травоядные поедали растения.

Даже растения вытягивали из земли воду и питательные вещества, занимали пространство и закрывали свет более слабым росткам.

Всё было связано.

Рождение, жизнь, смерть.

Круг.

Ника смутно вспомнила слово, встречавшееся в книгах или разговорах.

Сансара.

Колесо жизни и смерти.

Она никогда особенно не интересовалась религией или философией и не могла точно вспомнить значение. Кажется, речь шла о непрерывном круге рождений, страданий, смертей и новых жизней.

Здесь эта мысль ощущалась особенно ясно.

Мир не останавливался из-за смерти одного существа. Не потому, что эта жизнь была неважной, а потому, что вокруг продолжались тысячи других.

Солнце всё равно взошло.

Птицы всё равно полетели к горам.

Рыба всё равно двигалась в глубине.

Стадо продолжит путь.

Хищница вернётся к своим детям.

Ника опустила взгляд на руки.

Она уже не была маленькой девочкой.

В своём мире ей тоже приходилось терять людей. Слышать плохие новости. Смотреть, как чужая жизнь рушится, пока вокруг остальные продолжают работать, смеяться, ходить по магазинам и строить планы.

Тогда это казалось почти оскорбительным. Как мир мог оставаться прежним, когда для кого-то произошло самое страшное?

Но он оставался. И люди тоже продолжали жить. Не потому, что забывали. Просто иначе было невозможно.

Ника глубоко вдохнула. Принять смерть оленёнка не значило перестать его жалеть. Не значило решить, что всё произошло правильно. Не значило стать равнодушной.

Принять — значило позволить себе идти дальше.

Она могла сохранить память о маленьком доверчивом существе и одновременно не ненавидеть хищницу, спасавшую собственных детей.

Обе правды могли существовать вместе.

Ника подняла голову.

Мир вокруг больше не казался ни добрым, ни жестоким. Он просто жил. В нём существовали красота и смерть, восходы и охота, доверчивые детёныши и голодные хищники. И она тоже теперь была его частью.

Эта мысль больше не испугала.

Ника поднялась с камня.

Несколько мгновений постояла неподвижно, чувствуя траву под ногами и тёплые солнечные лучи на коже. Затем подняла руки и с удовольствием потянулась.

Крылья раскрылись вместе с движением.

Серебристые перья расправились, подхватывая ветер. После долгого полёта в них не чувствовалось ни тяжести, ни боли.

На поверхности озера появилось её отражение.

Крылатая девушка стояла на берегу между огромными деревьями. Солнечный свет скользил по волосам и серебристым перьям. За спиной лежало голубое небо.

Ника долго смотрела на отражение. Облик всё ещё казался непривычным. Но уже не настолько чужим.

Она подняла руку, и девушка в воде повторила движение.

— Кто же ты такая? — тихо спросила Ника.

Озеро не ответило.

Только по поверхности прошла лёгкая рябь, и отражение распалось на серебристые полосы.

Ника улыбнулась.

Ответ придётся искать самой.

Где-то впереди находилось море. Вокруг лежали огромные земли, населённые неизвестными существами. Здесь существовали золотые птицы, серебряные леса, гигантские рыбы и древние изображения крылатых женщин.

В этом мире было слишком много тайн, чтобы сидеть на одном месте.

Ника повернулась в сторону, куда направлялась до остановки. Смутное воспоминание подсказывало, что море находится там.

Она расправила крылья.

Погибшего малыша Ника не забудет. Но жизнь не остановилась вместе с его последним криком.

Она сделала несколько быстрых шагов по траве и оттолкнулась от земли. Крылья подхватили воздух. Ника поднялась над берегом, затем над верхушками огромных деревьев. Под ней снова раскинулось зеркальное озеро.

В глубине промелькнула большая серебристая тень. По воде разошлись широкие круги, на мгновение исказив отражение облаков.

Ника набрала высоту. Впереди сияло утреннее небо. Ветер наполнил серебристые крылья, и она продолжила путь к далёкому морю.

Начинался её второй день в этом мире.

Глава 11 Возвращение якоря

Вятская губерния. Губернская больница. Арканологическое отделение. 14 июля 2010 года. 10:07.

Я дочитал последнюю страницу и медленно положил документ на колени.

Бумага тихо хрустнула под пальцами.

Где-то в глубине больничных стен ровно гудели защитные накопители. По проводам текло электричество, медицинские артефакты обменивались короткими импульсами, кажется, я начинаю к этому привыкать.

Вера сидела справа от меня. За время изучения документов она успела передвинуть стул ближе к кровати и теперь просматривала одну из дополнительных страниц на своей служебной пластине. Пальцы быстро скользили по тёмной поверхности, вызывая новые строки и схемы.

Напротив, расположился Громов.

Капитан не торопил меня. Он сидел прямо, положив руки на колени, и выглядел так, будто мог ждать решения хоть до вечера.

Если бы не тени под глазами.

Последняя ночь явно не прошла для Андрея Викторовича незаметно. Пока я лежал под наблюдением врачей и успел хотя бы немного поспать, он проделал большую работу. Не перестаю ему поражаться.

Вероятно, ещё и написал столько отчётов, что ими можно было обклеить стены всей моей палаты. Мысленно усмехнувшись, перевел взгляд на страницу договора. Кто бы знал, как мне не хотелось этим заниматься. Ощущаю себя маленьким спартанцем, которого сбросили со скалы и наблюдают выживу или нет. Ну хватит рефлексировать договор сам себя не прочитает.

«Соглашение о государственной программе исследования и опытной эксплуатации пространственного перехода класса А».

Ниже стояло моё имя.

Чуть дальше начинался отдельный документ — согласие на представление государю императору для пожалования наследственного баронского достоинства.

Барон.

Слово по-прежнему казалось чужим.

Я мог представить барона на портрете, в новостях или среди участников какого-нибудь губернского приёма. Но никак не себя. Какой из меня барон.

Перед внутренним взглядом возник совсем другой образ более привычный: рабочая форма, заводской цех, жар от станков, запах раскалённого металла.

С этим человеком титул сочетался плохо или нет? А вот портал сочетался ещё хуже, но тот всё равно появился. Задумчиво потер бровь.

— Вы нашли что-то неприемлемое? — спросил Громов заметив мое движение.

— Пока пытаюсь понять, сколько раз меня обманули при помощи очень вежливых формулировок.

— Все существенные ограничения выделены отдельно.

— Это не означает, что среди несущественных не прячется что-нибудь интересное.

Вера не подняла головы от пластины и посмотрела на капитана.

— Он всё-таки начал учиться.

— С вашей помощью, — ответил я.

— Я лишь показала, в каком разделе обычно скрывают неприятные подробности.

— Именно это и называется помощью.

Громов едва заметно усмехнулся. Не мне одному нравится наша с Верой пикировка, кажется и капитан что-то свое в этом находит.

Я ещё раз перелистнул документы.

Предложение государства было слишком выгодным, чтобы не настораживать.

Три месяца полного финансирования. Ещё год исследований и опытной добычи. Охрана, специалисты, строительство станции, содержание защитных контуров, медицинское наблюдение, наставник по магии.

Десять процентов от валовой стоимости ресурсов.

Сохранение права собственности на портал, правда этот пункт сомнительный как будто у якоря они могут его отобрать.

И титул, который должен был пожаловать лично государь. Это вообще для меня что-то из разряда фантастики. Впрочем, в накладе они все равно не остаются. Взамен империя получала приоритетный доступ к переходу и возможность первой отправлять туда экспедиции.

Меня привязывали к государству значительно надёжнее — положением, деньгами, защитой и будущим.

Громов этого даже не скрывал.

И почему-то именно поэтому предложение вызывало у меня больше доверия, чем договор Шаховских.

Княжеский поверенный говорил о семье и долге. В нашем случае, все это просто слава, Шаховские мне не кто. Мало ли может у меня пол империи в родственниках ходят. Но это же не повод быть каждому должным. Моя семья, ее больше нет, есть только я.

Империя пошла по другому сценарию. Имперский следователь прямо признал: государству нужен мой портал, а самостоятельный барон выгоднее зависимого родственника старого княжеского дома.

Честность тоже могла быть способом давления, но почему-то это было понятнее и привычнее. Империя — это закон, он понятен, с самого детства меня учили по нему жить.

Я снова просмотрел схему владения. Границы будущего баронства пока обозначались приблизительно. Заречный становился административным центром, а к владению присоединяли казённые леса, пустоши и незанятые земли.

И тогда я вспомнил то, о чём раньше почти не думал и решил спросить пока мысль не потерялась:

— Андрей Викторович.

— Слушаю.

— Что будет с людьми, которые живут рядом с моим участком?

Громов не изменился в лице, но Вера снова оторвалась от пластины.

— Уточните вопрос, — попросил капитан, и как ему всегда удается быть-таки спокойным.

— Портал стоит не посреди безлюдного поля. За моим забором начинается улица, дальше ещё несколько домов. Если вы собираетесь строить исследовательскую станцию, таможню, склады, казармы и дороги, всё это окажется у людей под окнами.

Я представил Заречный таким, каким оставил его ночью.

Тихие улицы. Деревянные и кирпичные дома. Огороды. Сараи. Куры за заборами. Старики на скамейках. А теперь возле всего этого появятся военные, учёные, грузовые машины и круглосуточные посты. Ну старушкам точно будет что пообсуждать.

— Я получаю титул, деньги и защиту, — продолжил я. — А мои соседи получают строительную площадку возле дома. Как государство собирается решать этот вопрос?

Громов протянул руку к своей пластине.

— Предварительный план уже подготовлен.

Он коснулся края устройства.

Тёмная поверхность засветилась изнутри. Над ней появилась тонкая золотистая линия, которая развернулась в объёмную карту.

Я невольно подался вперёд таких технологий я еще не видел.

Прямо над столом возник Заречный.

Крошечные дома, дороги, деревья и ограды выглядели настолько подробно, что я сразу узнал собственный участок. Между двумя яблонями мерцал серебристый овал портала. Вокруг него расходились несколько окружностей.

Ближайшая была красной.

Следующая — жёлтой.

За ней начиналась зелёная зона.

Громов увеличил изображение движением пальцев.

Голографическая карта послушно развернулась. Над улицами появились полупрозрачные строения.

— Красным обозначена внутренняя защитная зона, — объяснил он. — Доступ туда будет возможен только сотрудникам портального комплекса и владельцу объекта в сопровождении специалистов.

Я посмотрел на собственный дом.

Он стоял почти у самой границы.

— Очень удобно.

— Расположение дома является одной из причин, по которым окончательные границы пока не утверждены.

— То есть его могут снести? – от этой мысли холодок пробежал по спине.

— Без вашего согласия — нет.

Громов выделил несколько участков.

— Основную часть капитальных сооружений предлагается вынести сюда. Это казённые земли за восточной окраиной посёлка.

— Я не знаю, где у нас восток.

Вера взглянула на меня.

— За старой водонапорной башней.

— Так бы сразу и сказали.

На голограмме возникли новые объекты.

Широкая дорога огибала жилые улицы и выходила к будущему комплексу. Рядом обозначались административное здание, таможенно-пропускной пункт, склады, лаборатории, медицинский корпус и казармы.

Отдельно располагались площадки для техники.

Размеры впечатляли.

— Это уже не станция, — сказал я. — Это половина нового посёлка.

— В случае подтверждения постоянной пригодности портала для перехода комплекс будет расширяться, — согласился Громов. — На первом этапе сооружения останутся временными.

— А потом?

— Затем часть модулей заменят капитальными зданиями.

Я указал на ближайшие дома.

— Эти люди окажутся между комплексом и моим участком.

— Не все.

Громов выделил четыре здания.

Они вспыхнули оранжевым.

— Эти домовладения могут попасть в санитарную и защитную зону. Решение примут после завершения измерений.

Я узнал один из домов.

Там жила пожилая семейная пара, которую вчера эвакуировали одной из первых. Их участок находился через дорогу от моего.

— И что им предложат?

— Выкуп по повышенной оценочной стоимости, новое жильё в другой части Заречного либо переселение в губернский центр с денежной компенсацией.

— А если они не захотят уезжать?

— Если дом окажется за пределами внутренней зоны, его владельцы смогут остаться. Государство выплатит компенсацию за строительный шум, ограничение движения и возможный ущерб участку.

— А если внутри?

— Жить там будет небезопасно.

Громов говорил спокойно, но не пытался сделать ответ приятнее.

— Принудительное изъятие возможно только по судебному решению. До этого людям предложат несколько вариантов. Расходы на покупку или строительство нового жилья понесёт казна.

— Не я?

— Нет.

— И потом эти деньги не вычтут из доходов баронства?

— Нет. Обеспечение безопасности комплекса относится к государственным расходам.

Я посмотрел на карту изучая план поселка. С одной стороны, всё звучало разумно. Людей не собирались просто выгонять из домов. Им обещали новое жильё и компенсации.

С другой — обещания государства хорошо выглядели на бумаге. В реальности кто-нибудь обязательно окажется недоволен оценкой, не захочет покидать родительский дом или решит, что я лично продал Заречный ради титула.

Соседи и раньше любили обсуждать чужую жизнь.

Теперь материала для разговоров хватит на несколько поколений.

— Когда жители узнают об этом? — спросил я.

— После утверждения предварительных границ. До этого им сообщат лишь об ограничениях, связанных с временным лагерем.

— Разговаривать с ними придётся мне?

Громов продолжил терпеливо отвечать на мои вопросы, за что я ему очень благодарен.

— Представитель государства проведёт общее собрание. Но ваше присутствие будет желательно.

Я тихо вздохнул. Вот и первая обязанность ещё не полученного титула. Стоять перед соседями и объяснять, почему возле их домов появится таможня в другой мир. Надеюсь, меня там же не закапают в надежде что портал исчезнет с моей гибелью.

Голографическая карта медленно вращалась над столом. Я протянул руку, но пальцы прошли сквозь изображение. Дома задрожали и снова обрели форму.

— Всё ещё не привык, — признался я.

— К голограммам? — спросила Вера.

— К тому, что у вас в руках техника лучше, чем в половине губернских учреждений.

Громов уменьшил карту и вернул её к первоначальному размеру.

— Служебные пластины не относятся к обычной технике.

— Я уже заметил. Они есть у вас, у Веры, у Льва Арсеньевича. Но я ни разу не видел таких в продаже.

— Потому что пользоваться пластиной может только маг, — объяснила Вера.

Она подняла своё устройство. Поверхность выглядела почти чёрной, без кнопок, разъёмов и привычного экрана. Лишь вдоль края тянулась тонкая серебристая полоса.

— Она распознаёт магическую сигнатуру владельца, — продолжила Вера. — Без неё пластина останется неактивной.

— То есть если человек без магии возьмет ее в руки она не включится?

— Может показать экстренную информацию, но доступ к системе не даст.

— А теперь, когда я тоже маг?

Вера бросила на меня осторожный взгляд.

— Теперь она, скорее всего, попытается определить вас как неизвестного пользователя и потребует регистрацию.

— Звучит дружелюбнее, чем большинство сотрудников СКАМЯ.

— Пластину можно отключить.

— Уже менее дружелюбно.

Громов погасил голограмму.

— Внутри установлен магический накопитель. Владелец заряжает его собственной силой.

— Поэтому вам не нужна розетка?

— Она ускоряет зарядку, но не является обязательной, — ответила Вера. — При необходимости пластина может месяцами работать от накопителя.

Я посмотрел на тонкое устройство.

— Месяцами?

— При экономном использовании.

Громов добавил:

— В обычном режиме срок зависит от силы мага и частоты зарядки. Для работы в других мирах это особенно важно.

— Там нет электричества. – пояснила Вера. — И привычных сетей связи, поэтому пластина хранит большой объём данных: карты, справочники, медицинские протоколы, инструкции, каталоги существ, переводческие базы.

— И интернет?

— В пределах империи — полный доступ через защищённую сеть. Возле портала устанавливается ретранслятор. Пока экспедиция остаётся в пределах его действия, связь с нашей стороной сохраняется.

Как интересно у них тут все устроенно, хочу себе такую же.

— А если уйти далеко?

— Внешняя связь пропадёт, но пластины продолжат работать между собой.

Она провела пальцем по краю устройства, и над ним возникли три небольшие светящиеся точки, соединённые линиями.

— Они создают локальную сеть. Чем больше пластин в группе, тем шире зона обмена. Можно передавать карты, координаты, записи и предупреждения.

— Получается, маги не остаются без связи даже за порталом.

— Если не разойдутся слишком далеко и не повредят оборудование.

Я задумчиво посмотрел на свой телефон, лежавший на тумбочке. После прошлой вспышки дара экран работал с лёгкими помехами, но устройство всё ещё оставалось живым. Рядом со служебной пластиной оно выглядело детской игрушкой.

— А операционная система? — спросил я. — Обычная?

Вера впервые посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы всё-таки инженер.

— Иногда вспоминаю.

— Система построена на маготехническом ядре. Она быстрее гражданских компьютеров, может одновременно обрабатывать данные нескольких артефактов, и сама распределяет расход накопителя.

— Объём памяти?

— В зависимости от модели. Моя хранит около двухсот терабайт обычных данных и отдельный магический архив.

Я медленно поднял брови.

В 2010 году мой домашний компьютер с трудом вмещал несколько фильмов, музыку, рабочие программы и папку с фотографиями.

Вера заметила моё выражение.

— Заинтересовались?

— Уже думаю, кого нужно ограбить.

— Имперское ведомство.

— Тогда обойдусь телефоном.

Громов закрыл футляр с документами.

— После официального признания вас магом и владельцем стратегического объекта вам также выдадут служебную пластину.

— Правда?

— Если медицинская комиссия подтвердит достаточную стабильность ядра.

Я посмотрел на Веру.

— Значит, всё-таки получу.

— Сначала научитесь не взрывать лампочки.

— Вы слишком долго помните мои неудачи.

— Они произошли несколько часов назад.

— Для меня это уже прошлая жизнь.

Громов тихо постучал пальцами по крышке футляра.

— Семён Михайлович, вы готовы принять решение?

Я снова посмотрел на документы.

Можно было продолжать искать подвохи. Перечитывать каждый пункт, требовать новые пояснения и откладывать ответ до приезда юриста. Наверное, это было бы разумно, но основное я уже понял.

Государству нужен портал.

Шаховским тоже нужен портал.

Разница заключалась в том, что за одной стороной стоял княжеский дом, о котором я до вчерашнего дня почти ничего не знал. За другой — империя, в которой прошла вся моя жизнь.

Я учился в государственной школе. Служил в императорской армии. Получал образование в московском колледже. Работал на заводе, который выполнял государственные заказы.

Империя не была для меня доброй матерью.

Это была огромная система, временами неповоротливая, раздражающая и равнодушная. Но я знал её правила. Понимал, куда жаловаться, где требовать документы и какие законы хотя бы формально должны меня защищать.

Аристократов я видел только по телевизору и на официальных мероприятиях. Шаховские говорили о крови, но их кровь молчала несколько поколений. И я им понадобился только как придаток к порталу. Не очень-то и нужный придаток.

Государство предлагало не родство, а договор.

И за этим договором стоял государь.

Мысль о личном покровительстве императора по-прежнему казалась почти нереальной. Но если мне предстояло выбирать между неизвестным князем и человеком, которого с детства называли главой империи, и помазанником божьим, человеком чьи портреты весели в кабинете каждого руководителя и чье лицо мелькало из каждого утюга, выбор был очевиден.

Дело даже не в баронстве.

Титул оставался красивой и опасной добавкой.

Главным было другое: государство не требовало передать портал навсегда и не пыталось стать моей внезапно найденной семьёй. Да трудно такое себе представить, но сегодня такой безумный день, что я не удивлюсь что по мимо князей у меня в родне еще и имперский род затесался. От этих мыслей чуть не засмеялся, но пришлось сдержаться, думаю, что Вера с капитаном туже позвали бы врача, тот был бы рад поводу меня задержать в сем прекрасном заведении.

Я поднял взгляд на Громова.

— Я принимаю предложение.

Вера перестала листать документы на пластине.

Капитан лишь чуть выпрямился более ничем не показав свое отношение к моему заявлению. Он лишь спросил меня своим ровным и спокойным голосом:

— Вы уверены?

— Насколько вообще можно быть уверенным после одной бессонной ночи, портала во дворе и предложения стать бароном.

— Это не основание для договора, возможно вам стоит еще подумать.

— Тогда вот мое основание. - Я положил ладонь на папку. — Дело не в титуле. Я не знаю, что делать с баронством, и понятия не имею, как должен вести себя дворянин. Но между княжеским домом, о котором вчера впервые услышал, и империей, в которой прожил всю жизнь, я выбираю империю.

Громов несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Государство тоже будет защищать собственные интересы. – его тон не изменился, но во взгляде я заметил, уважение? Не уверен, может мне показалось. Но ответил я так же спокойно, как и он.

— Я понимаю.

— В некоторых случаях они могут не совпадать с вашими.

— Понимаю.

— Подписанное соглашение ограничит доступ частных экспедиций к порталу на пятнадцать месяцев.

— Это тоже понимаю.

Громов еще раз пристально посмотрел на меня словно проверяя на сколько я адекватен и открыл футляр доставая два документа.

— Первый — соглашение о государственной программе исследования портала. Второй — согласие на представление вашего имени государю. Пожалование титула не является частью гражданского договора и остаётся исключительным решением Его Императорского Величества.

— То есть портал у государства будет, даже если бароном меня не сделают?

— Государственная программа начнётся после подписания. В случае отказа в пожаловании остальные условия сохраняются.

Мне понравилось, что это было прописано отдельно. По крайней мере, титул не использовали как единственную приманку.

Громов передал мне ручку. Обычную на вид, только по серебристому корпусу проходили тонкие светящиеся знаки. Еще один артефакт.

— Подпись будет заверена вашей магической сигнатурой, — объяснил он, заметив мою заминку.

— Я ещё не умею ею пользоваться.

— Достаточно держать ручку.

Я взял её. В пальцах появилось лёгкое покалывание. Серебряные линии на корпусе вспыхнули ярче, будто узнавая силу.

Перед подписью я ещё раз пробежал глазами основные пункты.

И поставил подпись.

Чернила на мгновение засветились серебром. По буквам прошла тонкая искра и исчезла в бумаге. Громов приложил к документу служебное кольцо. Рядом возникла золотая печать Имперской жандармерии.

Второй документ оказался значительно короче. В нём я подтверждал согласие на представление к наследственному баронскому достоинству и создание нового владения в случае высочайшего указа.

Подписывать его было страшнее. Договор касался портала. Эта бумага касалась всей моей будущей жизни.

Я задержал ручку над строкой. Меня никто не торопил. Я вспомнил отца, деда, старый дом и людей, которые несколько поколений прожили, даже не зная о собственном даре. Если государь действительно даст мне титул, фамилия Вершининых впервые появится в Имперском гербовнике.

Не как скрытая ветвь Шаховских, а как отдельный род.

Я подписал.

Серебристая вспышка прошла по бумаге. Внутри у меня возникло чувство, что вот она точка невозврата и обратной дороги к прежней жизни больше нет.

Громов забрал документы и аккуратно убрал их в футляр.

— Предварительное соглашение вступает в силу немедленно. Заверенные копии будут переданы вам и независимому юристу. Представление в императорскую канцелярию отправится в течение часа.

— В течение часа? Так быстро?

— Чем дольше вопрос остаётся нерешённым, тем больше заинтересованных сторон попытаются вмешаться.

— Звучит так, будто вы собираетесь бежать с документами до ближайшего телеграфа.

— Я воспользуюсь пластиной.

— Менее впечатляюще.

— Зато быстрее.

Он поднялся. Движение получилось почти незаметно медленнее обычного, но я увидел, как на мгновение напряглись его плечи. Андрей Викторович действительно устал.

— Когда я получу ответ? — спросил я.

— Государственная программа уже согласована. Решение о представлении к титулу будет принято после доклада государю. Точный срок назвать не могу.

— Несколько дней?

— Возможно.

— Несколько месяцев?

— Маловероятно.

Это звучало обнадеживающе и пугающе одновременно.

Громов застегнул футляр.

— Я свяжусь с вами после получения заключения независимого юриста. До этого не подписывайте дополнительные соглашения, особенно предложенные представителями дома Шаховских.

— Вы уже говорили.

— Повторение полезно.

— Начинаете разговаривать как Вера.

Она подняла голову.

— Я всё слышу.

— Именно поэтому и сказал.

Громов коротко кивнул нам обоим.

— Семён Михайлович. Лейтенант Соколова. – сказал и развернулся на выход из палаты.

— Андрей Викторович, — окликнул я его у двери.

Он обернулся.

— Спасибо за прямые ответы.

Громов несколько секунд смотрел на меня.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, вскоре вам не понравится моя прямота.

— Это всё равно лучше красивой лжи.

Капитан едва заметно склонил голову и вышел.

Дверь закрылась.

Я посмотрел на пустой стул.

Если в мире существовала справедливость, Андрей Викторович сейчас должен был отправиться домой, закрыть шторы, выключить пластину и проспать часов десять. Но почему-то мне представлялось, как он возвращается в управление, кладёт на стол очередную папку и начинает составлять доклад для императорской канцелярии.

Невероятный человек.

В дверь постучали.

Молоденькая симпатичная медсестра внесла два подноса и поставила их на столик у окна.

— Завтрак, — сообщила она. — Врачу сказали, что пациента готовят к выписке, но кормление ещё никто не отменял.

— Вам тоже госпожа сопровождающая.

Медсестра посмотрела на Веру.

— Спасибо.

Когда дверь закрылась, я с интересом рассмотрел содержимое подноса.

Овсяная каша. Два варёных яйца. Хлеб, сыр, чай и небольшая булочка с сахарной корочкой.

— Настоящий императорский завтрак, — произнёс я.

— Вы ещё не барон, — напомнила Вера.

— Но привыкать к роскоши нужно постепенно.

Она поставила поднос на стол.

— Начните с каши.

— Вы всегда разрушаете атмосферу.

— Это тоже часть сопровождения живого якоря.

Я сел напротив неё.

Вера ела быстро и аккуратно. Не торопилась настолько, чтобы подавиться, но явно привыкла заканчивать приём пищи раньше, чем поступит новый вызов.

Я попробовал кашу.

Она оказалась тёплой и почти безвкусной.

— Теперь, когда я подписал соглашение, вы обязаны обращаться ко мне «ваше благородие»?

Вера даже не подняла головы.

— Нет.

— А когда государь пожалует титул?

— На службе я буду обращаться к вам согласно протоколу.

— Значит, всё-таки «ваше благородие».

— В официальной обстановке.

— А в неофициальной?

Она спокойно отрезала кусочек яйца.

— Семён Михайлович.

— Слишком длинно.

— Тогда просто «якорь».

— Это уже почти ласково.

Вера посмотрела на меня поверх чашки.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

На этот раз она не стала спорить. Только уголок губ едва заметно приподнялся.

Я посмотрел на её булочку.

— Вы будете это есть?

— Буду.

— Просто уточняю.

— Почему?

— На случай, если сопровождающая решит пожертвовать сладким ради пациента.

— Пациент уже получил свою булочку.

Я посмотрел на пустую тарелку.

— Она была маленькой.

— Вы съели её за два укуса.

— Она всё равно была маленькой.

Вера пододвинула свою булочку ближе к себе.

— Даже не думайте.

— Я ещё ничего не сделал.

— Но очень выразительно посмотрели.

— Несправедливо обвинять человека за взгляд.

Она отломила половину булочки и положила на мою тарелку.

— Это исключительно потому, что мне нужно закончить отчёт до возвращения на объект.

— Разумеется.

— И пациенту после снятия печати требуется больше энергии.

— Конечно.

— Никакой иной причины нет.

Я взял половину булочки старясь не улыбаться.

— Я и не сомневался.

Вера опустила глаза к чашке, но я заметил лёгкий румянец на её щеках.

Завтрак закончился быстрее, чем хотелось.

Пока я переодевался, Вера вышла в коридор. Лев Арсеньевич вернулся через несколько минут, ещё раз проверил показатели диагностического браслета и выдал выписку.

— Ядро стабильно, — сообщил он. — Но это не означает, что вы умеете им управлять.

— Уже начинаю понимать.

— Самостоятельные тренировки запрещены, вы же помните – он строго посмотрел на меня

— Вы говорили.

— Не пытайтесь проверить, способны ли влиять на электрические системы автомобиля.

Я посмотрел с удивление на него сначала трансформатор теперь это.

— А это кто-то делал?

— Именно поэтому пункт включён в рекомендации.

Вера, стоявшая у двери, тихо усмехнулась.

Лев Арсеньевич снял очки и посмотрел на меня с явным недоверием, как будто, как только меня выпустят из больницы, я побегу воплощать в жизнь все запрещенные им пункты.

— Браслет пока останется. Он будет передавать данные медицинской группе в Заречном.

— Звучит как угроза. Значит, медицинский наручник едет со мной.

— Считайте его напоминанием о необходимости вести себя разумно. – погрозил он мне пальцем, нет ну точно так думает. Что у него раньше за безумные пациенты были.

— Тогда он слишком маленький. – решил его немного подразнить. Врач тяжело вздохнул и передал Вере копию выписки. Должно быть мысленно он уже снова прописывает меня в этой палате в своем отделении.

Мы покинули отделение через служебный вход. На улице было жарко. После прохладной больницы воздух показался густым и тяжёлым. Солнце поднялось высоко, асфальт возле здания уже успел нагреться.

У входа стоял тёмный автомобиль СКАМЯ.

Он напоминал обычный служебный внедорожник, но на крыше находился сложный блок связи, а вдоль корпуса проходили защитные руны.

Водитель открыл нам дверь.

Я устроился сзади. Вера села рядом и почти сразу достала пластину. Похоже она с ней редко расстается интересно в душ она тоже с ней ходит. От картины перед глазами меня отвлек толчок. Машина тронулась. Город медленно остался позади.

Я смотрел в окно на улицы, людей и вывески. Всё выглядело обычным. Работали магазины, по тротуарам шли прохожие, на остановках ждали автобусы.

Счастливые люди

Вера вывела над пластиной несколько окон. На одном отображалась карта дороги, на другом — показания портала. Третье содержало список сообщений.

— Что там? — спросил я с легким интересом.

— Отчёты оперативной группы.

— Портал в порядке?

Она увеличила схему.

— Стабилен. После нашего выезда внутреннее давление немного выросло, но критических значений не достигло.

Я и сам чувствовал это. Чем ближе мы подъезжали к Заречному, тем мягче становилось напряжение невидимой нити что нас связывала. Переход узнавал меня и приветствовал?

— А сейчас? — спросила Вера, внимательно наблюдая за лицом.

— Что сейчас?

— Вы чувствуете изменение.

Это прозвучало не как вопрос. И почему во круг меня столько наблюдательных людей.

Я посмотрел в окно, стараясь скрыть свое выражение лица.

— Стало спокойнее.

Она сделала отметку.

— Значит, связь усиливается при приближении. – констатировала она.

— Или мне просто нравится возвращаться домой.

— Диагностический браслет тоже показывает снижение напряжения ядра.

— Браслет лишает меня красивых объяснений. – помахал я рукой с этим предательским устройством.

— В этом его главное достоинство. – тихо сказала Вера.

Дорога к Заречному оказалась загружена.

Навстречу проходили военные грузовики, фургоны СКАМЯ и автомобили с научным оборудованием. На одном перекрёстке нас остановил вооружённый пост.

Сотрудники были одеты в современную тёмную броню. Поверх формы крепились разгрузочные системы, запасные магазины, аптечки и небольшие защитные артефакты.

У одного бойца на груди висел компактный автомат. Другой держал укороченное оружие с толстым цилиндрическим модулем под стволом. На поясах у обоих находились пистолеты. Я служил в армии и хорошо знал обычное стрелковое оружие. Но некоторые образцы видел впервые.

— Магические усилители? — спросил я, когда машина снова тронулась.

— На части оружия, — ответила Вера. — Для существ с устойчивостью к обычным боеприпасам.

— А броня?

— Композитная. Защищает от пуль, осколков и слабых магических воздействий. У штурмовых групп есть дополнительные щиты.

— Похоже, к моему порталу готовятся серьёзно.

— Он класса А.

— Иногда я забываю.

— Все остальные — нет.

На въезде в Заречный нас встретило ещё больше техники.

Полицейские машины перекрывали боковые улицы. У обочины стоял мобильный медицинский пункт. Солдаты протягивали кабели и устанавливали защитные столбы.

Затем я увидел шагающую машину.

Сначала над крышами показалась угловатая кабина. Потом из-за домов вышли четыре мощные металлические опоры.

Я сразу узнал машину.

«Витязь-М4» — тяжёлая инженерная шагающая платформа, одна из тех, о которых я ещё в колледже собирал статьи и технические обзоры. В свободное время мог часами рассматривать схемы приводов, спорить на форумах о преимуществах четырёхопорной конструкции и мечтать хотя бы раз увидеть такую махину вживую.

В армии нам показывали только учебные записи. Даже там «Витязи» считались слишком редкими и дорогими, чтобы отправлять их в обычные части.

И вот теперь один из них шагал по улицам Заречного.

Машина двигалась медленно, но удивительно плавно. Каждая опора точно находила место между ямами, оградами и разбросанными строительными материалами. Корпус почти не раскачивался, хотя высотой шагатель был примерно с двухэтажный дом.

По бокам крепились тяжёлые манипуляторы, лебёдки и сложенные секции защитного контура. Кабину закрывал толстый прозрачный щит, за которым виднелся силуэт мага-пилота.

Я невольно замедлил дыхание.

По техническим характеристикам я знал эту машину почти наизусть. До тридцати тонн полезной нагрузки, независимое управление каждой опорой, магогидравлические приводы и система прямого резонанса с ядром пилота. На экране всё это выглядело впечатляюще.

Вживую «Витязь» казался настоящим металлическим зверем.

Я повернулся вслед за ней всем телом и произнёс с восторгом:

— Ничего себе.

Вера оторвалась от пластины.

— Что?

— Витязь, настоящий! – Вера посмотрела в том направлении куда я смотрел с восхищением.

Она с улыбкой посмотрела на меня и вернулась к пластине.

Машина остановилась возле поляны. Один из манипуляторов опустился и осторожно снял с грузовой площадки тяжёлую контурную опору.

— Я таких даже в армии не видел, — признался я.

— Они редкие.

— Только по телевизору и в сети.

— Шагающую технику используют там, где колёсные машины не проходят. В лесах, болотах, горных районах и за порталами.

За первой платформой показалась вторая.

Эта была заметно ниже «Витязя» и передвигалась на двух мощных ногах. Узкий бронированный корпус слегка подавался вперёд при каждом шаге, но сложная система равновесия мгновенно выправляла положение машины. По бокам кабины крепились многослойные броневые панели, а на правом плече медленно поворачивался блок автоматического оружия.

Я узнал её сразу.

«Сокол-М2».

От одного названия внутри что-то радостно дрогнуло.

Когда-то я вырезал фотографии этой машины из технических журналов и сохранял каждую найденную в сети схему. На домашнем компьютере до сих пор должна была лежать отдельная папка с обзорами, записями испытаний и любительскими чертежами. Я даже пытался самостоятельно рассчитать нагрузку на тазовый узел первой модели, доказывая на инженерном форуме, что разработчики зря сохранили слишком высокий центр тяжести.

Спор тогда растянулся на несколько недель.

Половина участников уверяла, что я ничего не понимаю в шагающей технике. Другая половина считала, что конструкторы «Сокола» тоже ничего в ней не понимают.

Теперь машина находилась передо мной.

Настоящая.

Не на экране, не в рекламной записи военного ведомства и не на размытой фотографии с очередных испытаний. Я видел, как работают приводы в коленных сочленениях, как мелко подрагивают компенсаторы под кабиной и как пилот переносит вес платформы перед следующим шагом.

Даже звук оказался не таким, каким я его представлял. Не оглушительный металлический грохот, а глубокий ритмичный удар, сопровождаемый приглушённым гулом магических приводов.

У меня перехватило дыхание.

В армии я мечтал хотя бы подойти к такой машине. Просто провести ладонью по броне, заглянуть в кабину и увидеть систему управления. Но «Соколы» поступали только в специальные магические подразделения, а обычным солдатам их показывали разве что на учебных записях.

И вот теперь одна из самых редких машин империи шагала по просёлочной дороге возле моего дома.

Я невольно прижался ближе к стеклу автомобиля, стараясь рассмотреть каждую деталь.

На левой стороне корпуса виднелась эмблема имперских портальных войск — серебряный сокол, раскинувший крылья над разомкнутым кольцом. Под кабиной мерцали линии управляющего контура, связывавшего платформу с магическим ядром пилота.

Оружейный блок на плече плавно повернулся в сторону леса.

Я знал, что система сейчас работает в безопасном режиме. Боеприпасы не поданы, спусковые контуры заблокированы, а орудие лишь следует за взглядом пилота.

Но от одного его движения по спине всё равно пробежал холодок.

В детстве я мечтал стать человеком, которому позволят управлять такой машиной. Потом вырос, поступил на инженера и убедил себя, что некоторые мечты существуют только для того, чтобы красиво выглядеть на экране.

Теперь у меня был магический дар.

И впервые за много лет старая мечта перестала казаться окончательно невозможной.

— Это же «Сокол-М2», — произнёс я, не скрывая восхищения.

— Вы разбираетесь в шагающей технике? — спросила Вера.

Я не сразу ответил. Всё моё внимание оставалось приковано к машине.

— Разбираюсь — слишком громко сказано. Но когда-то я знал о ней почти всё, что разрешалось публиковать.

— Когда-то?

Я проследил взглядом за очередным точным шагом платформы.

— Похоже, это увлечение никуда не исчезло. – проговорила Вера.

Я не мог оторвать взгляд. Я представил, как многотонная машина ощущается продолжением тела. Почти как моя связь с порталом.

— Я хочу посмотреть кабину. – Сказал я не отрывая взгляд от чуда инженерной техники.

— Нет.

— Я ещё не просил разрешения.

— Вы слишком выразительно смотрите.

— Сегодня все обвиняют меня за взгляд.

Машина свернула к моему участку.

Картина, открывшаяся впереди, заставила забыть о шутках.

Заречный изменился.

На поляне за посёлком вырос целый лагерь. Белые и серые модули стояли ровными рядами. Между ними проходили люди в форме, учёные в светлых защитных костюмах и рабочие.

Разворачивались лаборатории.

Устанавливали антенны.

Контурники вбивали в землю новые опоры. Военные укрепляли ограждение. Возле временного командного пункта мерцала большая голографическая карта.

Отдельно стояли жилые палатки, полевая кухня, медицинский модуль и несколько складов.

На табличке возле одной из площадок я прочитал:

«Временный таможенно-пропускной пост».

— Уже таможня, — пробормотал я.

— Пока только подготовка, — сказала Вера.

— Быстро вы работаете.

— Портал открылся ночью. К утру здесь должен был находиться минимальный комплекс обеспечения.

— Это у вас называется минимальным?

Она посмотрела в окно, словно ни чего особенного там не видела.

— Капитальный комплекс будет значительно больше.

Машина свернула на мою улицу. Сердце невольно сжалось. Издалека дом выглядел целым. Крыша не обрушилась. Окна оставались на месте. Ставни тоже уцелели. Только вокруг забора тянулись защитные стойки, а у ворот дежурили двое сотрудников СКАМЯ.

Автомобиль остановился. Я вышел первым. Жара сразу обрушилась на плечи. Воздух пах нагретой землёй, металлом и озоном.

Портал находился за домом. Я чувствовал его спокойствие. Стоило ступить на участок, как невидимое напряжение окончательно ослабло. Переход словно перестал удерживать дыхание. На диагностическом браслете вспыхнул зелёный знак.

Вера посмотрела на показатели.

— Давление ядра снизилось на двенадцать процентов.

— Я тоже рад вернуться.

Она отправила данные в отчёт.

Я обошёл дом.

Старые яблони стояли на месте.

Одна из них действительно была повреждена. На стволе виднелась глубокая трещина, стянутая металлическими скобами. Повреждённый участок покрыли зеленоватым защитным составом.

За деревьями мерцал портал.

Серебристая поверхность оставалась совершенно гладкой. Вокруг работали приборы, а несколько сотрудников наблюдали за показаниями с безопасного расстояния.

Я перевёл взгляд на дом.

Он казался маленьким.

Слишком маленьким рядом с шагателями, палатками, защитными контурами и десятками людей.

Ещё вчера это был просто родной дом на окраине Заречного. Место, куда я вернулся после смерти родителей, надеясь начать жизнь заново. Теперь он стоял в центре события имперского масштаба.

Через несколько месяцев рядом могли появиться лаборатории, таможня, склады и казармы. По дороге будут круглосуточно ездить грузовики. За забором появятся вооружённые посты.

А что станет с самим домом? Громов сказал, что без моего согласия его не снесут. Но сколько времени здесь вообще можно будет жить?

Я представил старую кухню, дребезжащий вентилятор и занавески, освещённые серебряным светом портала. Среди всего происходящего они казались хрупкими остатками прежней жизни.

— Семён?

Я повернулся. Вера стояла у ворот.

— Всё в порядке?

— Дом цел.

— Я вижу.

— Пока мне этого достаточно.

Она проследила за моим взглядом.

— Решение о капитальном строительстве ещё не принято.

— Но примут.

— Если портал окажется пригоден для перехода.

— А если окажется?

Вера ответила не сразу.

— Тогда многое изменится.

Я невесело усмехнулся.

— Очень точная формулировка.

— Я учусь у капитана Громова.

Мне хотелось продолжить разговор, но вокруг находилось слишком много людей. И слишком много проблем. Я заставил себя отвернуться от портала.

С домом разберусь потом.

Не сегодня.

— Мне нужно получить отчёт у дежурной группы, — сказала Вера. — Оставайтесь в доме.

— Это приказ?

— Настоятельная рекомендация.

— Звучит опаснее приказа.

— Не приближайтесь к порталу без сопровождения.

— Я понял.

Она направилась к лагерю.

Я посмотрел ей вслед.

Вера двигалась всё так же уверенно, будто не провела ночь в неудобном больничном кресле. Спина прямая, шаг ровный, пластина уже в руке.

Когда она вообще отдыхала?

Сначала ночной выезд, затем больница, представители Шаховских, государственное предложение, дорога обратно.

А теперь отчёты и лагерь.

Я бы на её месте уже упал лицом в ближайшую подушку.

С другой стороны, она была магом и сотрудником СКАМЯ. Возможно, их специально учили обходиться без сна. Или Вера держалась на одном упрямстве.

Мысль заставила улыбнуться. Потом появилась другая. Если меня нельзя надолго оставлять одного, что будет дальше?

Вера станет жить рядом?

Я представил, как она входит в дом с дорожной сумкой, осматривает мои комнаты, затем начинает переставлять вещи и критиковать способ складывать рубашки. Картина получилась подозрительно приятной.

Я покачал головой.

— Совсем уже, — пробормотал себе под нос.

У ворот стоял сотрудник охраны. По его лицу было видно, что он услышал, но благоразумно сделал вид, будто ничего не произошло.

Я вошёл в дом. Внутри всё осталось почти так же, как ночью. На кухонном столе стояла тарелка с засохшими остатками ужина. Серебристый свет портала проникал через окно, смешиваясь с солнечным.

Я поставил сумку на пол.

На тумбочке лежал телефон.

Экран был тёмным.

Я нажал кнопку.

После короткой задержки устройство включилось. По экрану прошла полоса помех, но затем появилось привычное изображение.

— Живой, — с облегчением сказал я.

Телефон пережил ночную вспышку силы. Возможно, мне наконец удалось хоть немного взять магию под контроль. После снятия печати она ощущалась иначе.

Сила больше не металась внутри беспорядочными разрядами. Теперь я чувствовал её движение — прохладное напряжение в груди, которое можно было направить в руки или, наоборот, удержать внутри. Полного контроля не было, но и прежнего хаоса тоже.

На экране обнаружилось несколько пропущенных вызовов. Большинство — с завода.

Я тяжело вздохнул. О работе я почти не вспоминал. Сегодня я числился в графике. Руководство наверняка уже знало о портале. Новость успела разлететься по всей губернии. Но позвонить всё равно следовало.

Я выбрал номер начальника цеха.

Прохор Валерьевич ответил почти сразу.

— Наконец-то! — рявкнул он вместо приветствия. — Вершинин, ты где пропадаешь?

Я отнял телефон от уха.

— Доброе утро, Прохор Валерьевич.

— Какое ещё утро? Смена второй час работает без инженера!

— Я был в больнице.

— Я знаю, где ты был. Мне директор уже весь мозг вынес из-за твоего портала.

Слово «твоего» он произнёс так, словно я специально заказал разлом, чтобы сорвать производственный план.

— Портал открылся у меня во дворе, — напомнил я. — Посёлок эвакуировали. Меня забрала СКАМЯ.

— И что теперь? Цех должен остановиться?

— У вас есть заместитель.

— Он не подписывает техническую документацию!

— Тогда назначьте временно другого инженера.

На другом конце линии тяжело выдохнули.

— Ты мне не рассказывай, кого назначать. Ты ответственный за цех. Сегодня должен был выйти.

Я посмотрел в окно. За забором прошёл солдат в броне. За ним медленно двигался шагатель. Ситуация казалась настолько очевидной, что я не понимал, как её можно игнорировать.

— Я нахожусь под наблюдением СКАМЯ, — медленно произнёс я. — Мне запрещено покидать Заречный без согласования. Возле дома портал класса А.

— Мне плевать, какого он класса!

Я замолчал.

Прохор Валерьевич продолжал:

— У меня линия встала на двадцать минут. Новый заказ горит. А ты решил по больницам кататься и с журналистами разговаривать?

— Я не разговаривал с журналистами.

— Неважно! Если по твоей вине цех уйдёт в простой, отвечать будешь ты.

В груди появилось знакомое напряжение.

Я сжал телефон крепче.

— По моей вине?

— Ты должен был заранее обеспечить замену.

— Заранее? До открытия портала?

— Не передёргивай. Нормальный ответственный работник всегда думает, кто его подменит.

Я прикрыл глаза. Нужно было успокоиться. Он просто был таким человеком. Прохор Валерьевич видел только станки, отчёты и собственное начальство. Всё, что не помещалось в производственный план, воспринималось как личная попытка сорвать ему премию.

— Я могу отправить медицинскую выписку, — предложил я. — И распоряжение СКАМЯ.

— Можешь хоть указ императора отправить. Завтра выйдешь на работу.

— Не выйду.

На другом конце повисла тишина.

— Что значит «не выйдешь»?

— Мне назначили наставника по магии. Я обязан находиться возле портала.

Я не стал рассказывать о подписанном соглашении и возможном титуле. Это совершенно его не касалось.

— Вершинин, ты меня не понял, — процедил начальник. — Или завтра появляешься в цехе, или можешь вообще не приходить.

Напряжение в груди усилилось. Лампочка над столом едва заметно мигнула.

Я посмотрел на неё.

Спокойно.

Нужно просто завершить разговор.

— Тогда оформляйте официальный запрос в СКАМЯ, — сказал я. — Пусть они решают, могу ли я выйти.

— Я не собираюсь бегать за тобой по ведомствам! У меня производство, а не детский сад.

Лампочка снова мигнула.

— Прохор Валерьевич…

— Мне наплевать на твои обстоятельства. Незаменимых нет. Не выйдешь — уволю за прогул и ещё такую характеристику напишу, что ни на один нормальный завод не возьмут.

Что-то внутри оборвалось.

За последние часы мне сообщили о скрытом даре, княжеской крови, связи с порталом и возможном баронском титуле. Я подписал соглашение с империей и теперь должен был думать о переселении соседей, строительстве таможни и встрече с учителем магии.

А Прохор Валерьевич угрожал испортить мне характеристику.

Только потому, что его волновал производственный отчёт.

— Знаете что? — произнёс я.

Голос прозвучал неожиданно спокойно.

— Что?

— Увольняйте.

— Не разговаривай со мной таким тоном.

— Хотя нет. Я сам увольняюсь.

Лампочка над столом вспыхнула ярче.

— Ты ещё пожалеешь, Вершинин! Думаешь, из-за портала теперь особенный?

— Я думаю, что больше не хочу отвечать за ваш цех с неработающей вентиляцией, нехваткой людей и начальником, которому плевать на всё, кроме собственной премии.

— Ты…

— Заявление передам, когда получу разрешение покинуть посёлок.

Я завершил звонок.

Несколько секунд смотрел на экран.

Сердце стучало слишком быстро.

Напряжение внутри уже не было прохладным. Оно стало горячим, почти болезненным.

— Спокойно, — сказал я себе.

По стенам прошёл слабый гул. Вентилятор на столе сделал один оборот. Потом второй.

Я разжал пальцы. Слишком поздно. Лампочка вспыхнула белым светом и лопнула. Стекло посыпалось на стол и пол.

Телефон затрещал в руке. Экран покрылся тёмными полосами. Из корпуса пошёл тонкий дым.

Я выронил его.

Устройство ударилось об пол и окончательно погасло.

В комнате стало тихо. Вместе с тишиной пришло мгновенное отрезвление. Я смотрел на осколки лампочки, мёртвый телефон и медленно останавливающийся вентилятор.

Снова.

Вся моя уверенность в том, что сила стала более послушной, продержалась меньше часа. Я тяжело опустился на стул.

Слишком много.

Просто слишком много всего навалилось за одну ночь. Я закрыл лицо ладонями. Внутри не осталось злости, только усталость.

Дверь открылась.

Я услышал шаги Веры ещё в прихожей. Она вошла на кухню и остановилась. Её взгляд прошёл по разбитой лампочке, осколкам на столе, телефону на полу и мне.

Я приготовился к замечанию. К очередному напоминанию, что именно поэтому меня нельзя оставлять одного. Но Вера ничего не сказала.

Она подошла ближе.

— Вы не ранены?

Я опустил руки.

— Нет.

— Осколки не попали в глаза?

— Нет.

Она внимательно посмотрела на лицо, затем на кисти.

— Разряд прошёл через телефон?

— Похоже на то.

Вера подняла устройство с пола. Экран оставался тёмным.

— Теперь он точно не работает.

— Я заметил.

Она положила телефон на стол. Ни одной насмешки. Ни одного упрёка. Почему-то от этого стало ещё тяжелее.

— Что случилось? — спросила она.

— Позвонил на завод.

— И?

— Больше я там не работаю.

Вера едва заметно нахмурилась.

— Вас уволили?

— Я сам ушёл. Начальник потребовал выйти на смену и сказал, что ему наплевать на портал.

— Очень разумно.

— Я тоже так подумал. Только немного громче.

Она посмотрела на осколки.

— Понимаю.

Вера могла сообщить о вспышке в медицинскую группу. Браслет наверняка и без того передал скачок активности ядра. Но она не достала пластину. Вместо этого придвинула второй стул и села напротив.

— Сегодня прибудет ваш наставник, — сообщила она.

— Уже сегодня?

— Правительство утвердило срочное назначение. Имя мне пока не передали.

— Надеюсь, он умеет чинить телефоны.

— Скорее научит вас не ломать новые.

— Это тоже полезно.

Вера ненадолго замолчала.

— Первое занятие проведут после того, как вы отдохнёте.

— А вы?

— Что я?

— Вы собираетесь вообще когда-нибудь спать?

Она чуть приподняла бровь.

— Это вас беспокоит?

— Якорю разрешено переживать за сопровождающую?

— В протоколе не запрещено.

— Тогда да.

Вера отвела взгляд к окну. На несколько секунд её лицо смягчилось.

— Для сотрудников развернули жилые модули в лагере, — сказала она. — Я останусь там.

— В лагере?

— В нескольких минутах от вашего дома.

Я постарался не показать разочарования, которого вообще не должен был испытывать.

— А я уже собирался освобождать шкаф.

Вера посмотрела на разбитую лампочку.

— Начните с уборки кухни.

— Значит, переезд пока откладывается?

— Семён Михайлович.

В её голосе появилось знакомое предупреждение, но глаза улыбались.

— Я буду рядом, — продолжила она. — Сопровождение якоря сохраняется. Если показатели изменятся или вам станет плохо, медицинская группа прибудет сразу.

— А оставлять меня одного теперь можно?

— На короткое время. Пока вы находитесь в доме и не приближаетесь к порталу.

— Значит, полной свободы всё ещё нет.

— Вы подписали соглашение с государством меньше двух часов назад. Не успели соскучиться по свободе?

— Я начал скучать ещё в больнице.

Вера поднялась.

— Есть ещё одна новость.

— Хорошая?

— После вашего возвращения показатели портала улучшились.

Это не было для меня новостью, но я постарался не показывать виду.

— Насколько улучшились?

— Внутреннее давление снизилось на девятнадцать процентов. Рябь исчезла. Нагрузка на защитные контуры выровнялась.

— Потому что якорь вернулся.

— Похоже на то.

Она произнесла это спокойно, но смысл оказался тяжёлым. Порталу действительно требовалось моё присутствие. Я посмотрел в сторону сада, хотя стены скрывали переход.

— Значит, надолго уехать не получится.

— Пока мы не изучим связь — нет.

— А Санкт-Петербург? Императорская аудиенция?

— Если она состоится, специалисты разработают временный способ компенсации отсутствия. Или вас доставят туда и обратно максимально быстро.

— Удобно быть привязанным к дыре в пространстве.

— Вы сами назвали её своим порталом.

— Это не значит, что я разрешал ей контролировать мой график.

Вера едва заметно улыбнулась.

— Отдохните.

— Это приказ?

— Совет.

— Сегодня вы подозрительно добры.

Она задержалась у двери.

— Сегодня у вас был тяжёлый день.

— Он длится всего несколько часов.

— Именно.

Вера посмотрела на осколки.

— Не убирайте стекло руками. Я попрошу кого-нибудь принести щётку и новую лампу.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Но сначала примите душ и лягте.

— А если приедет наставник?

— Я вас разбужу.

Она вышла. Через открытое окно доносились голоса, гул техники и металлические шаги платформы.

Я поднялся со стула и осторожно обошёл осколки. Телефон лежал на столе безжизненным чёрным прямоугольником. Завод остался в прошлом. Вместе с ним исчезла последняя часть прежнего распорядка.

Завтра мне не нужно было вставать на смену. Не нужно ехать в душном автобусе, слушать жалобы Прохора Валерьевича и проверять оборудование.

Вместо этого меня ждал учитель магии. От этой мысли хотелось одновременно рассмеяться и лечь на пол.

Я пошёл в ванную.

Открыл воду и подождал, пока она станет прохладной. Затем разделся и встал под тугие струи. Вода ударила по плечам. Я упёрся ладонями в стену и подставил лицо под поток. Шум воды сразу заглушил звуки лагеря. Исчезли голоса военных, двигатели машин, шаги людей и отдалённый гул техники. Осталась только вода.

Она стекала по волосам, лицу и груди, унося запах больницы, озона и перегретого телефона. Несколько минут я просто стоял неподвижно.

Дышал.

Внутреннее напряжение постепенно ослабевало. Сила больше не давила на грудь. Она оставалась внутри, тёплая и непривычная, но уже не стремилась вырваться наружу.

Где-то за стенами дома находился портал. Я чувствовал его спокойное присутствие, похожее на далёкое ровное сердцебиение. Переход был доволен возвращением якоря.

Я пока не знал, рад ли сам вернуться. Но впервые с начала этой безумной ночи позволил себе ни о чём не думать.

Проблемы никуда не исчезли. Их стало только больше. Но под шумом воды мне впервые показалось, что не обязательно решать их все сразу.

Можно по одной.

Я закрыл глаза и позволил напряжению медленно уходить.