Насколько хватит твоего воображения. Ч. 1. Безнадежно

Предтитульная заставка

Салютую заглянувшим сюда и попробую-ка на пальцах объяснить, что здесь вообще происходит.

Это история о некоей Вере и каком-то Мэтте. К слову, если вы вдруг слышали о британской альт-рок-группе MUSE и, в частности, о ее фронтмене Мэттью Беллами, то с одной второй этой парочки вы уже в какой-то мере знакомы. Если нет, то предыдущее предложение вычеркивается. Все же если да, то, надеюсь, вы понимаете, как невозможно было устоять перед желанием написать о живой легенде. Само собой разумеется, что изложенное здесь видение участников группы – всего лишь моя интерпретация, сложившаяся после созерцания некоторого числа концертов с интервью. Поэтому все – выдумка.

К тому же читать можно вполне и без предварительного штудирования, кто эти MUSE такие, – как оригинальную историю, потому что в центре сюжета находится не сама группа, а вымышленный женский персонаж. Так мы и подобрались к Вере. Вера – эксперимент. Воплощение, изложенное в буковках, моих прошлых, не дающих покоя выборов и расплывающихся целей, за которыми все еще гонюсь в будущее. Своего рода терапевтическое графоманство. Тем не менее, большая часть Веры – тоже фикция.

К этому моменту вы, вероятно, уже догадались, что история концентрируется на отношениях Веры и Мэтта, и абсолютно правы. Это литературная попытка примирить две очаровательно независимые души, желание понять, почему они не могут быть вместе и слабеют, когда по отдельности. Хотя, наверное, весь любовный-типа-роман от почитателя научной фантастики и хоррора – скорее всего, большая и не очень веселая шутка.

Ладно, ниже идет писанина, подобная той части фильмовых титров, что показывает непонятные имена кучи незнакомых людей на статичном фоне. Если вы киношный гик или обожаете все дочитывать до точки, то милости прошу, а если нет, то смело перепрыгивайте в следующую главу. Я, честно, не буду возражать, и ниже действительно скучновато. Вперед!

Еще здесь? Тех, кто остался, приветствую еще раз! Знаете, я и сама еще тот умник, что любит искать тайный смысл и докапываться до истоков всех «почему». Итак, примечания.

На первый взгляд может показаться, что данный фик не имеет смысла, связности и сюжета. По всей вероятности, это правда. Тем не менее, я надеюсь, что нет. Что неоспоримо, здесь есть: 1) перегруз техдеталями, 2) запутанность из-за нехронологии, 3) сухость из-за особого фокуса повествования и 4) странное оформление диалогов. Каюсь, помимо ручек-крючек, я еще страдаю дефицитом терпения, и тогда повествование отдается на откуп бессознательному, и строчится все, что хочется. Потом обзывается артси-писаниной. Для солидности. И словцо чудное.

Насчет последнего, четвертого пунктика, кстати. Поверьте, правила оформления прямой речи известны, даже практикуются. Болезнь пьесы/сценария накрыла вслед за прочтением нескольких скриптов и осознания, что это самый гарантированный способ быстро дать понять, кто и что говорит и какие действия при этом параллельно вытворяет. К тому же эта форма оставляет уйму места для читательской трактовки (нужно ли сказать «воображения»?).

Все же закрытые ракурсы и в самом деле отрезают не выраженные вербально размышления, мотивы и эмоции героев. Поэтому – да – если какие-то мимика, жесты, движения непонятны (а мимика, жесты и движения персонажей, помним, отражают их внутреннюю реакцию на увиденное/услышанное или от собственных принятых решений), это мой промах, указывайте.

Касательно нехронологии сюжета. Точка отсчета (день 0) приходится на 20-какое-то апреля 2010 года. Метки «{время} -(минус){значение}» маркируют флешбеки/воспоминания, а «{время} {значение}» – ленту событий «настоящего».

Течение событий в двух временных линиях и акценты на мелочах здесь, к слову, ввернуты не просто так. В природе нет острых углов и прямых линий, а дьявол живет в деталях? Не существует только белое и черное без тысячи градиентных переходов между двумя полюсами, и здесь вы не найдете авторских характеристик для персонажей: кто хороший, а кто плохой.

Каждый волен трактовать прочитанное, как заблагорассудится, и приветствуются любые вопросы по ходу истории в комментариях. Ну, или когда они, эти комментарии, по крайней мере, открыты.

В любом случае добро пожаловать!

день 0. Прошлое и новое

Иногда слышишь музыку там, где ее нет. Какие-то фоновые отголоски запомнившихся мелодий или отзвуки собственного настроения, скачущие галопом рок-н-рольного ритма на подъеме или...

...Но лишь протяжный и глухой,

Надрывный, гулкий ветра вой

Застынет в том, что, не тая,

Себя когда-то звало «Я».

Конец апреля 2010 года.

С резким скрежетом четыре металлические ножки проезжают по рельефной тротуарной плитке, и следом второй выдвигаемый стул наполняет улицу беспокойным шумом. Молодая миниатюрная женщина приземляется за столик. Одна на все кафе. Уложив сумку на сидушку рядом, она импульсивно поглядывает на витринное окно. Из-за дневного света и отражений на стекле движение внутри едва улавливается, но ее все же заметили: из открытой двери желтоватого двухэтажного здания шустро появляется официантка. На ходу спрятав мобильный и выловив из передника блокнот с карандашом, она улыбается и кивает.

ОФИЦИАНТКА: (приближаясь) Утро, Вера, как ты? (содрогнувшись) Блин, прохладно, вы сегодня рано. Как обычно? (оглядывается) А где?..

ВЕРА: (перебивает убедительно-низким тоном) Мне только латте.

ОФИЦИАНТКА: (настойчиво) И чай?

ВЕРА: (мотнув головой и тише) Потом сам скажет.

ОФИЦИАНТКА: (перестав улыбаться) Дорогая, ты в порядке?

ВЕРА: (напряженно) Да, думаю, да. (кивнув) Спасибо.

С легким «хорошо» официантка испаряется, а сидящая за столом, тяжело выдохнув, поднимает лицо и щурится. Небо закрыто навесом – вынужденная мера спасения от частых и непредсказуемых дождей, чтобы визитеры летних площадок внезапно не сырели. За границей бело-голубого козырька с рюшем раннее утро пасмурно-серо, впрочем, как и большинство дней на острове Туманного Альбиона.

Бесшумно, словно подкравшись, официантка приносит горячий напиток и снова исчезает, пообещав вернуться, «как только маякнете». Верина рука с длинными темными ногтями разворачивает ворчливо дребезжащую пару – чашку и блюдце – на пол-оборота и оставляет дымиться горячим латте на пятнистой под мрамор столешнице. Дым тает, едва успев подняться над тонкой пеной, а мраморные разводы как были – не меняются. Вера тянет блюдце с напитком к себе, чтобы закрыть одно из расплывчатых пятен. Однако вокруг на виду остается еще дюжина подобных. Тогда за дном чашки прячется вторая отметина, а стоящий в центре светлый цветочный горшок уезжает на третью. Тем не менее полностью обелить крышку все равно не удается. Вера обводит глазами столешницу, трясет головой и отворачивается – взгляд рассредоточенный и серьезный, скорее даже мрачный.

Рядом с кафе – круглая площадка с клумбами и мини-фонтаном в центре. Любимое место детворы летом, когда он работает и можно побрызгаться водой из питьевых кранов. Сейчас же холодновато и безлюдно. Утренняя свежесть поздней весны явно не располагает к согревающему сердце жизнелюбию. В довесок, если бы минутами раньше не прошлась официантка, на секунду могло бы показаться, что в городке вообще нет ни души. Кроме сидящей за столом.

Вера ежится, отвлеченно уставившись на фонтан и перемешивая кофейный коктейль, и судорожно выдыхает. Сморщив лоб, она закрывает глаза, а затем несколько раз часто моргает – но внешняя картинка остается прежней: кафе, площадка, цветок. Сидящая нервозно бросает взгляд на витрины кафе и снова отворачивается – определенно не горит желанием, чтобы ее видели. Судя по миниатюрной фигуре и гармоничным чертам лица – правда, с круто изогнутыми бровями и несколько продолговатым прямым носом – ей около двадцати. Однако гордо сомкнутый рот, напряженная твердость в осанке и колкий прямой взгляд почти черных глаз предательски свидетельствуют о возрасте намного постарше. Либо же о беспокойном прошлом.

Много лет назад худая девочка лет десяти вышла из зала казенной квартиры в узкий коридор, заглядывая в примыкавшие к нему с обеих сторон комнаты. Там виднелись следы торопливых сборов: наскоро передвинутые вещи и запыленные вакантные места, где раньше стояла домашняя электроника. Проходя мимо зеркала трюмо, девчушка рутинно глянула на свое отражение: испуганный и серьезный вид, строже обычного и упрямей. В прихожей она задержалась перед сложенными на вынос пакетами. Когда за ее спиной появилась фигура женщины, настойчивый и категоричный голос отчеканил: «Нам это больше не нужно». Приговор давно минувших дней...

Будто очнувшись, Вера вскидывает голову. Еще раз тревожно обводит взглядом соседнюю крохотную площадь и пустующую улицу, которая стыкуется с пятачком. Визуально удлиняя тротуар, занятый летней верандой кафе, улочка как на ладони открывает стремящуюся вдаль перспективу. Если кто-то решится по ней пройти, то будет сразу заметен. Вера поводит плечами, словно озябнув. Короткий черный мягкий пиджак, простые облегающие джинсы, растрепанные ветром золотисто-кофейные волосы по плечи и полное отсутствие макияжа. Слишком обыденно для деловой встречи, слишком угрюмо для посиделок с подругами, тем более в такую рань. Единственная деталь наряда, которая выделяется в ее повседневном гардеробе и вычеркивает из рядов среднестатистического офисного планктона, – черные ботильоны на замысловатой слоистой подошве и высоком каблуке. Непрактично, неудобно. Ждущая, не шевелясь, смотрит вниз через плечо на выставленный вбок из-под стула черный каблук. Будто на полиуретановой глади высечены все ответы на вопросы нынешнего утра.

А в прошлом девочка присела на пол рядом с пакетами и отыскала в содержимом одного из них три граммофонные пластинки, разложила перед собой. На бумажных квадратных конвертах – надписи The Beatles, Led Zeppelin, Dire Straits. К стоявшей неподалеку женщине подбежала вторая – младшая – дочка, обняла и заплакала в голос. Старшая же вынула из другого пакета стопку книг с общей надписью на корешках «Антология научной фантастики», спокойно повернулась к матери и сестре и категорично выпалила: «Пусть он ушел, но книги его останутся здесь». В протесте и желании сберечь то, что было дорого...

Который раз суетливо сморгнув накатывающиеся воспоминания и подняв глаза, Вера снова оглядывает улицу. И настораживается. Взгляд фокусируется и замирает, спина вытягивается, как струна, а лицо становится непроницаемой маской.

К летней площадке приближаются двое мужчин, оба невысокого роста и худощавые, по виду скорее напоминающие парней. Один, светловолосый и в ярких зеленых джинсах, чуть повыше и пошире в плечах, другой, невзрачно-русый в чем-то сером, ниже ростом и изящнее. Оба идут молча и смотрят на нее, сидящую за столом: первый – прищурясь, а второй, ссутулившись, – исподлобья. Во взгляде шатена читается мольба побитого щенка, а в его угнетенном и напряженном внешнем виде – отчаяние запертого в клетку тигра.

Когда мужчины равняются с крайним столиком уличного кафе в другом конце от Веры, ждущая их предупреждающе вскидывает подбородок. Сжав губы, испуганно-нервно привстает. Мужчины тоже моментально и синхронно останавливаются: блондин – выжидающе, его неказистый друг – оробело. Вера, замерев наизготове, по очереди прожигает их взглядом. Пара секунд молчаливой тяжбы завершается не в пользу запоздавших: второй мужчина что-то тихо бросает первому, тронув того за локоть, и поворачивает вспять.

С прерывистым, но все же вздохом облегчения выигравшая в бессловесной полемике усаживается назад. Светловолосый мужчина в зеленых джинсах приближается, но Вера немигающе наблюдает за другим. Мужчина в сером занимает стул у дальнего столика прямо напротив и просто смотрит на нее, положив руки на столешницу и склонив голову набок, подавленный и потерянный. В прищуре голубых глаз – вся боль мира. Сначала черты лица его визави смягчаются, но затем молчаливая собеседница второпях опускает взгляд, чтобы не встречаться с шатеном глазами. Чтобы не видеть его таким.

Подойдя и аккуратно-беззвучно отодвигая стул, светловолосый приятель еле слышно здоровается, произнося имя сидящей тут. Вера же, наконец метнув взгляд на подошедшего, кивает и называет его Домом. Тот опускается, и за его плечом хорошо просматривается фигура второго мужчины поодаль. Куда ждавшая опять направляет свое внимание. Взгляд Дома, встревоженный и озадаченный одновременно, замирает на ней, и между делящими стол повисает пауза, в которой нет ни тени неловкости. Так могут молчать только друзья, переговорившие уйму всякого и разного, которые понимают друг друга по едва уловимому изменению осанки, выражению лица или жесту. Дом взъерошивает и без того хаотично торчащие волосы, оглядываясь на товарища сзади, и нарушает в конце концов тишину.

ДОМ: (нервно усмехнувшись) Согласись, все это какое-то сумасшествие.

Собеседница переводит взгляд на сидящего рядом и пытается изобразить легкую улыбку, приподнимая уголки рта вверх. Но печаль оседает в глазах и так и остается там.

ВЕРА (грудным голосом): Жизнь слишком коротка для круглосуточного здравомыслия, согласись.

Дом сперва прислушивается, но затем выдыхает с отрицанием и проводит рукой по лбу, как будто пытаясь избавиться от воздействия невидимого барьера, выстроенного ей.

ДОМ: Послушай, насчет того вечера с Кейт. Он никогда бы тебе не изменил...

ВЕРА (перебивает): Я знаю. (смотрит на шатена вдалеке, с прежней невеселой улыбкой и тренированной выдержкой) Он не изменял, (пожимает плечами) не в его принципах.

Взгляд переговорщика, оттененный надеждой и невысказанным вопросом, резко и всецело сосредотачивается на ее лице. Но Дом не успевает его задать.

ВЕРА (продолжает): Именно поэтому я и предложила нам двоим попробовать что-то новое. По отдельности.

Ее голос – вкрадчивый и внушающий доверие – на собеседника производит совершенно противоположный эффект. Дом хмурится, поджимая губы, мотает головой и в итоге отворачивает лицо вправо, задумчиво разглядывая безлюдную площадь с неработающим фонтаном, словно видит их впервые. Третий участник разговора, бессловный и приютившийся вдали, копирует зеркально движения Дома, поворачивая голову налево, в сторону кафе. Под стать затянутому тучами небу нависает еще одна тягучая пауза, грозящая обрушиться неминуемым: финал этого утра уже предрешен.

Видимо, официантка неверно истолковывает жест и взгляд шатена в окна здания, так что ее приближающиеся шаги нарушают комфортное безмолвие триумвирата, застрявшего в тупике.

ОФИЦИАНТКА: (удивленно обсмотрев троих) Ребят, вы что, репетируете что-то?

Вера опускает лицо, а Дом иронично кивает на нее и третьего участника сцены сзади.

ДОМ: Да, новая версия шекспировской трагедии. Еще современней и еще печальней. И, надеюсь, короче.

Мужчина вдали спешным жестом отсылает притихшую официантку назад, но уже поздно: негласный баланс и уединенность троих нарушены. Дом в полуобороте еще раз оглядывается на друга – уронив голову в ладони, тот отчаянно трет лицо руками.

ДОМ (снова поворачивается к Вере, в глазах безнадежная мольба-вопрос): Почему ты не поговоришь с Мэттом?

ВЕРА (с той же безрадостной улыбкой): Уже все сказала, мне нечего добавить. Прости.

Она привстает, и серебристые ножки стула со скрежетом отъезжают назад. Сидящий рядом и Мэтт сзади вторят ее движению. Обходя стол и затаив дыхание, Вера невесомо приближается к Дому, а тот делает шаг навстречу и обнимает. В ответ она обхватывает его руками за спину и закрывает глаза, задавив проявляющуюся в них панику и придушив слезы. В низком росте есть и свои преимущества: даже на высоких каблуках стоящая навытяжку все равно оказывается ниже Дома и легко прячет лицо у него на плече.

Через несколько секунд, не глядя друг на друга, они расходятся. Дом разворачивается, чтобы уйти, но Вера участливо окликает его вдогонку. Он, притормозив и медленно шагнув к ней обратно, уже смотрит без надежды – тяжесть и грусть в глазах.

ВЕРА (прямодушно): Присмотри за ним.

ДОМ (кивает): Береги себя тоже.

Вера так же дает последнее обещание кивком головы в ответ, и Дом озадаченно и не веря удаляется прочь с летней веранды. Еще какое-то время оставшаяся стоять в одиночестве, опираясь рукой на стол для поддержки, смотрит в спину второго осунувшегося мужчины. Мэтт бредет впереди по одинокой улочке, покинув кафе, вероятно, еще до того момента, как она с Домом обменялась прощальными фразами. Ничем не примечательное серое утро – без режущих небо молний и пугающих раскатов грома, небольшой британский город – без фешенебельных кварталов и скоростных трасс, внешне неприметный молодой человек – невысокий, некрасивый, неспортивный. Просто часть Вселенной, отдаляясь и угасая, исчезает вместе с ним, а личное пространство, когда-то открытое для ставших семьей, теперь катастрофически убывает, сужаясь и сдавливая прессом.

Восточная часть небосвода светлеет на какую-то минуту, а наблюдающая за двумя тающими в перспективе силуэтами мелко дрожит, взволнованно переминаясь с ноги на ногу. Как будто решаясь и отмахиваясь от решения кинуться вслед, обнять и вернуть. Но как только недавно сидевший за ее столом настигает друга и кладет руку тому на плечо, Вера, точно избавившись от наваждения, выравнивается, подхватывает сумку и разворачивается к ним спиной.

Придавив купюру чашкой, она быстро уходит в противоположном направлении на своих высоких каблуках. Потому что либо так, либо никогда. Несколько минут спешного марша по знакомым тесным улочкам отдаются стуком сердца в ушах и эхом бьющейся мысли: «Я смогу, я смогу, я смогу». Приблизившись к невысокой станции-вокзалу, Вера останавливается и смотрит назад, словно давая обещание городку вернуться, прощаясь или прося прощения. Выдохнув, быстро достает телефон. Разбудить экран и открыть книгу контактов. Листать, пока не найдется строчка «Джим А., СС». Пауза межконтинентального соединения, четыре коротких гудка, и без абонентского приветствия сигнал автоответчика информирует о начале записи.

ВЕРА (кратко выдохнув): Джим, привет. Я завтра буду в ЛА и буду здесь какое-то время. Можем встретиться, если хочешь. Вера-Фейт.

Отключившись и бегло последний раз глянув на улочки и домики, она разворачивается и заходит на станцию.

Время пробовать что-то новое, ломая привычное старое, в том числе и себя.

день -1, -2. В фиолетовом и красном

Гатвикский аэродром за иллюминатором, кажется, замер: вот уже минут двадцать у пирса северного терминала стоят привязанные хоботами ворот два самолета, ноль движения аэропортовой техники, да и небо чистое и статичное. Отворачиваясь, Вера обводит взглядом салон. Зато внутри все мельтешит и гудит от посадочной суеты: желающие очутиться по ту сторону Атлантики запихивают вещи на багажные полки вверху, рассаживаются, пробуют регулировку кресел и кнопки контроля в панели над головой, переговариваются. Перелет через океан в холодной тропосфере занимает много времени и уйму килоджоулей. Покинувшая несколько часов назад уличное кафе поводит плечами, словно наперед озябнув, кутается в пиджак и судорожно выдыхает. Быть может, еще есть время, чтобы вернуться?

В соседнее кресло ставит вещи полноватый, интеллигентного вида паренек в очках и, скупо улыбаясь, здоровается. Вера возвращает приветствие, готовая переключиться на авиалайнеры за окном, когда сосед вновь отвлекает ее.

СОСЕД: (с индийской примесью в лондонском акценте) Trick or riddle/Подвох или загадка?

ВЕРА: (удивленно) Tricky riddle/Загадка с подвохом?

СОСЕД: (кивая на нее) Твой акцент, ты летишь домой?

ВЕРА: (мотнув головой) Я резидент Канады. Так что с загадкой?

СОСЕД: (посмеиваясь) Да, загадка! Как узнать, есть ли в темной комнате черный кот или нет?

ВЕРА: (пожав плечами) Перед открытой дверью поставить миску с кошачьей едой?

СОСЕД: (выкладывает пару гаджетов из сумки для ноутбука, смеясь) Это философско-научный вопрос-загадка, когда черный кот может одновременно находиться и отсутствовать в комнате в зависимости от точки зрения того, кто его ищет...

ВЕРА: (перебивает) Хорошо, остановись прямо здесь, ладно? Твой вопрос не имеет смысла. Потому что как ты выдрессируешь своего кота, так он и будет появляться в комнате. Привей ему хорошие манеры для начала.

СОСЕД: (замирает с чехлом ноутбука на полпути до багажной полки) То есть как это, воспитывать кота?

ВЕРА: (слегка улыбаясь) Как кролика в шляпе. Или в норе.

Застопорившись на миг, паренек таки прячет лаптоп и садится, подобрав с кресла гаджеты и тут же переключив внимание на свой планшет без какого-либо послесловия или извинения. Куча электроники, метафизические загадки, внезапная смена фокуса, индийские корни – не иначе как айтишник. Выждав еще несколько секунд – не вернется ли сосед в физический мир? – Вера отодвигается назад к иллюминатору. К противоположному терминалу успел подкатить третий самолет, разбив уединение стоявшей там пары. Наблюдающая хмурится и поднимает глаза в небо – чистое, хоть пиши на нем.

Когда салон оживает голосами пилота и стюардесс, наплывает картинка аналогичного борта норвежской авиалинии – «Боинг» с радикально красным «носом», – который два дня назад летел в противоположном направлении. Тогда мысленно были обруганы и сам «Боинг», и крытый трап, ведущий к нему, и все терминалы лос-анджелесского аэропорта, оставшиеся за спиной. Раздосадованно топтавшись в медленной веренице, текшей в авиасалон, Вера с нетерпением выхватила зазвонивший телефон, но глянула на экран, замерла и криво ухмыльнулась. К ней взывал абонент «Роуз С., NY».

Покачав головой и взвесив мобильный в поднятой руке, она все же приняла звонок. «Я понимаю, это может выглядеть немного категорично...» – только и успел произнести в трубке женский голос с характерным афро-американским окрасом, как улетавшая из Лос-Анджелеса взорвалась: «Ты понимаешь? Может, ты еще понимаешь, зачем нужна была вообще эта личная встреча, если с тем же успехом мы могли спокойно продолжать эту дурацкую игру мнениями в пинг-понг на расстоянии?!» На Веру покосились бредшие рядом, она выдохнула, а Роуз безапелляционно ввернула: «Моя дорогая, продюсеры тоже знать хотят, с кем работают». – «Послушай, они рассматривают этот сценарий уже года два! И если их работа состоит в том, чтобы постоянно делать ремарки касательно желаемых изменений, которых не будет, то...» – Вера, прожестикулировав в воздухе, разочарованно хлопнула себя по бедру.

«Взгляни на это с другой стороны». – И не получив отпора, Роуз продолжила, – «Мир не перевернулся целиком, хоть работу и отложили...» Вера поправила: «Отвергли», но позвонившая и не запнулась: «У студии планы расписываются на несколько лет вперед, и если сегодня не взяли твою историю в первозданной сборке, к ней могут вернуться позже. Так что предлагаю утихомирить этот эксцесс с продюсерами и работать дальше. И пока ты пишешь новую, почему не попробовать ту роль?» Заметно успокоившись, Вера нахмурилось: «Настолько замечательную, что никого не могут сосватать на нее уже сколько, полгода?» Роуз оживилась: «Могут, не могут – не важно. Важно, чтобы ты где-то себя показала».

Вера глянула на приближавшийся вход в рейсовый самолет, мерно заглатывавший лондонских предшественников. Выдохнула и устало потерла лоб: «Слушай, я же кукловод, а не кукла. Я изобретаю истории, а не изображаю чей-то вымысел». – «Твой любимый жанр, научная фантастика, не так уж и много противоречий, правда? Давай сделаем так: подумай, возьми паузу на сутки до окончательного решения, а завтра созвонимся. Хорошо?» Вера замерла на миг, перед тем шагнуть в салон, и тихо выдала в трубку «Ладно», завершив связь.

Реалии в среде фильмоделов оказались обманчивы и переменчивы, а возвращение домой в маленький британский городок, где любили и ждали, обещало восстановить привычный баланс. Пробравшись к своему креслу, Вера уже хотела победоносно плюхнуться и забыться на несколько часов вперед, как новое проявление реальности оплеухой врезалось в лицо. Грядущая необходимость следовать данному обещанию и воспоминание о мягком голосе: «Мы оба знаем, что и твой фильм когда-то снимется и что ты когда-то будешь носить моего ребенка...» Мотнув головой, улетавшая откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Может, действительность и не настолько трагична. Тем более, если обещание было дано тому, кто занимал огромную часть персональной Вселенной.

Шофер встретил на выходе из южного терминала Гатвика, и Вера отметила, что не может никому дозвониться. Оказалось, что вся компания унеслась в Эксетер еще с утра, на что путешествовавшая буркнула: «Конечно, гитары ж важнее». В машине Вера опять проверила телефон с неотвеченными звонками. И, как всегда, набрала в поиске мужское имя, заученное и ею, и браузером мобильного.

Светлая улыбка окрасилась оттенком недоумения, а меж бровями врисовались две складки недоверия, когда экран запестрел фотографиями Мэтта: вид шебутной и не совсем трезвый. И не только его одного: на многих снимках рядом присутствовала блондинка, улыбающаяся для него. Непримечательного шатена с голубыми глазами и удивленно-смешливым лицом, настолько тривиально и непритязательно выглядевшего, что и предположить было невозможно, как это создание способно собирать огромные стадионы, полные зрителей. Заголовки провокационно мельтешили деталями и недвусмысленными предположениями. Блондинка оказалась родом из благородной семьи и вполне известной сериальной актрисой.

Мысленно открестившись от мыльных опер, прилетевшая открыла телефонную книгу. Самая верхняя строчка высветила имя пользователя «Агент Провокатор», ему Вера и отправила сообщение о своем прибытии на остров, но в течение трех часов дороги так и не дождалась ответа.

Когда машина наконец приехала в южный городок, двухэтажный просторный дом с рыжей кирпичной облицовкой оказался нем и пуст. Захлопнув дверь, первым делом вернувшаяся хотела позвонить, но, пролистав недавние новости и свое сиротливое сообщение без ответа, опустила руку с телефоном. Шаги прозвучали гулко в насыщенной тишине дома, когда Вера проследовала в гостиную. Здесь, в центре на столе, ждала квадратная коробка, перевязанная фиолетовым бантом. На упаковке красовалась надпись от руки «Для моего всего». Любопытство заставило потянуть ладонь к банту – хотя содержимое подарка легко угадывалась, – но взгляд еще раз упал на подпись, и ее смысл тысячами эхо-отголосков разлетелся в сознании. Мягким мужским голосом: «Для моего всего».

Растерянно убрав руку, приехавшая огляделась: пианино в углу, небольшие колонки-усилители в центре, наушники и провода на диване, пара гитар возле стены и выставленная напоказ половина алкогольного бара над камином. Доказательства вчерашнего междусобойчика дома у Мэтта, однако убрано. Обычно-буднично. Пока краем глаза не заметилось что-то розовое на диване и Вера не уставилась ошарашенно на яркое пятно. Вещь, которой здесь не место. Сумку и телефон – на стол. Шаг вперед. Бровь выгнулась дугой, когда рука потянула вверх розовое болеро. Блондинка. Сериалы. Пальцы разжались, отправив в свободное падение чужеродную вещь, а «мое все» задумчиво перевела взгляд на стену впереди.

На стене – огромный красочный плакат, один из Вериных любимых и самых первых. Там, где она вместе с Мэттом и одной из его гитар. Такие, какими они были четыре года назад. В том ракурсе и при той компоновке сцены Вера кажется полностью обнаженной, единственная видимая деталь облачения – босоножки на высоком каблуке. Сидя на полу и скрестив удлиненные каблуками ноги, она прижимает красный семиструнный «Мэнсон»/Manson – тыльной стороной к себе, грифом вверх. Обе ладони покоятся на основании гитарной шеи, а левый рожок, гриф и Верин локоть заслоняют ее грудь от посторонних глаз. Ее лицо справа от грифа, подбородок слегка вверх, глаза прикрыты и взгляд куда-то далеко. Могло бы показаться, что позирующая медитирует, если бы не застывшая вплотную к Вере мужская фигура сзади, дополняющая и завершающая их композиционное водевильное трио. Широко расставив ноги в свободных черных брюках, Мэтт полуприседает за спиной напарницы. Белые мокасины – слева и справа от Вериных бедер. Его руки с артистично распростертыми пальцами зависли по обе стороны плеч сидящей, как будто над невидимыми клавишами фортепиано. Красный плащ Мэтта оттеняет спокойный тон Вериной кожи, а выражение лица Мэтта полностью контрастирует с ее умиротворением: в экстазе взгляд опущен вниз, рот открыт, подбородок – верховенствующе над головой Веры.

Смотревшая непроизвольно провела рукой поверх надплечья и потерла лопатку – приседая для каждого дубля, Мэтт касался пахом и низом живота ее спины. Уголки Вериного рта изогнулись вверх – не удержав баланс для одного из кадров, партнер навалился на нее, и двое комично-гладко распластались на полу студии под глухой стон обиженной гитары и смех коллеги и фотографа.

Какое-то время прилетевшая с ностальгией смотрела на плакат. Так легко быть «его всем», если он – это то, что ты в нем хочешь видеть, и ты уверена, что сможешь предугадать все его желания и ожидания.

Звук захлопнувшейся автомобильной двери на улице и приближавшиеся к дому мужские голоса выбили из задумчивого состояния. Похоже, пока разум еще скитался по закоулкам прошлого, тело самостоятельно приняло решение: руки схватили сумку, швырнули в нее телефон. Нащупав на шее цепочку, Вера отстегнула ее, словив два съехавших кольца в ладонь, и припечатала их сверху на коробку с фиолетовой лентой. Ноги сами унесли к заднему выходу. Через крытый сад Вера выбежала в прохладный темнеющий вечер – в горле ком, на глаза выступили слезы. Прошмыгнув в частокол деревьев, обрамляющих задний двор, укутанная сумраком беглянка торопливо покинула знакомую улицу.

В сумке требовательно пиликал телефон, когда Вера захлопнула дверь такси и быстро, спрятав лицо от прохожих, направилась к отелю. Но вместо того, чтобы ответить на вызовы, сбежавшая набрала номер голливудского агента и поинтересовалась оглашенным ранее предложением поработать «куклой». Удивленные возгласы и поздравления с отличным решением застали ее уже в тесном фойе гостиницы. Вера также добавила в трубку, что, возможно, еще пересмотрит свой диалог с продюсерами. Обрадованная агентесса тут же ринулась заказывать ей билеты, пока «британская клиентка» не успела передумать.

В отельном номере было предсказуемо чуждо, холодно, неуютно и тихо. Зато рои мыслей, разогнанные до максимально-ментальной скорости бессмысленным вечерним марафоном, нескончаемо наяривали кругами, обессиливая и анестезируя. Перестав наконец дрогнуть, сидевшая в одиночестве вывернулась из обмотанного коконом одеяла и включила телефон. Батарея пропущенных звонков и сообщений.

Меланхолично и отстраненно Вера нажала красную пиктограмму записи на экране мобильного: «Привет... Мэтт, я не прошу тебя простить или понять меня. Если честно, я и сама не понимаю, что я делаю... Мы так долго вместе, что я порой теряюсь в представлении, где в моих решениях и мыслях заканчиваешься ты и начинаюсь я, но в этом нет ничего плохого. И кто бы на моем месте не гордился, если бы рядом с ними был такой замечательный человек, как ты? Ты мой лучший друг и самый интересный собеседник, неуемный оптимист и генератор идей, мой верный читатель и беспристрастный критик, самая добрая и чуткая душа на этой планете. Человек, который открыл и показал мне целый мир и стал поистине настоящим первым мужчиной. И ты это знаешь, а еще знаешь, о чем я иногда жалею? Помнишь, когда мы только познакомились...»

Но она не договорила, сбилась, горько усмехнулась и более спокойно продолжила: «Мы изменились с тех пор. Ты заметно вырос и многого добился, и я хотела бы думать, что хоть немного поспособствовала тебе в этом, и я очень хотела бы остаться с тобой, и я хотела бы сама быть хоть немного значимей, чтобы ты тоже мной гордился... Но меня страшит мысль, что я больше не могу предложить тебе ничего из того, что тебе нужно... И я чувствую, что пора. И я ухожу, чтобы дать тебе свободу открывать новые двери и двигаться дальше. И, возможно... Помнишь Ли Тоблер?.. Может, я просто боюсь свихнуться, поэтому рискну попробовать что-то сама... Как раньше, так и сейчас тебе – мое «Безнадежно».

Сохранив надиктованное голосовое сообщение, она отправила его. Что-то давило изнутри от сухости монолога, тогда беглянка дописала и отослала постскриптум: «Единственное, в чем ты можешь быть уверен, – я променяю все и всех на твои голубые глаза, когда и если действительно тебе буду нужна».

Агент позвонила и подтвердила бронь билета, кратко поинтересовавшись, не будет ли Верино окружение против. Сухо выдав «они не возражают», сбежавшая распрошалась «до встречи». Последнее краткое сообщение ушло Дому: «Я в порядке, не переживайте. В семь утра, кафе в Маленьком Треугольнике, без него». Выключив телефон и размазав слезы, Вера забылась, уплывая за грань сознания, где полудрема сливается с подсознательным и выдает самодовлеющие – от абсурдного до рационального – ответы. Решение было принято. Или нет?

Сидящая у иллюминатора Вера посматривает на слой рваных ватных облаков внизу. Вчера закончилось скомканно и опустошенно, и абсолютно нет уверенности, что одной ночи над океаном хватит, чтобы залить пустоту хоть каким-то смыслом и пригладить свои вздымающиеся сомнения до встречи с голливудским агентом завтра.

Душа чужая не только потемки, но и поле битвы невидимых снаружи демонов, и если кто-то способен более тщательно латать фасад своего невозмутимого вида, это не делает его демонов слабее и покладистей. Скорее наоборот.

день 1. Мелкие детали

Из-за перелета в отстающий на восемь часов временной пояс день ощущается бесконечным сном, от которого надеешься и не можешь никак проснуться. По примете, если хочешь отделаться от навязчивого сновидения, нужно выглянуть в окно и три раза произнести: «Куда ушла ночь, туда уйди и сон». Правда, с оговоркой: только до полудня. О второй оговорке касательно надежности суеверий обычно умалчивают.

В крупном окне обширной светлой офисной приемной – неказистый вид магазинчика напротив и двухполосной улицы, одной из тех в лос-анджелесском деловом Дантауне, которые именуются цифрами и частями света. Тихое, женским голосом «вот ваш кофе» подтверждается негромким керамическим стуком блюдца, припаркованного на деревянном столике. Прибывшая из-за океана благодарит администратора. Отворачиваясь от окна и обходя диван, Вера попутно бросает взгляд на круглый циферблат за спиной помощницы хозяйки агентства. В Лос-Анджелесе ровно пять часов вечера.

В чем точно нельзя упрекнуть агентессу, так это в отсутствии пунктуальности. Не успевает гостья разместиться на диване, как невысокая, с выразительными формами темнокожая леди решительно врывается в офис, быстро здоровается со всеми, кого видит, и проносится мимо, доставая ключи на ходу. Прямиком к своему личному кабинету с табличкой «Роуз Соулгард».

РОУЗ (открывая дверь, к прибывшей): Эти пробки меня убивают. Как перелет?

ВЕРА (над чашкой кофе, искоса наблюдая за агентессой): Как перелет.

РОУЗ (распахивая дверь и жестом головы приглашая внутрь): Не сомневаюсь. Отель?

ВЕРА (проходя в комнату, с полуулыбкой): Как отель.

РОУЗ (закрывая за обеими дверь кабинета): Отлично. Тогда сразу к делу!

Хозяйка агентства подлетает к своему столу, включает ноутбук и, зашвырнув сумку в шкаф, пересматривает записи в блокноте и телефоне. Вера осторожно присаживается на диван, будто от резких движений внутренний гул вдруг может вырваться наружу и разнестись по офису, и выжидательно присматривается к Роуз. В современном мире, опоясанном средствами коммуникации гуще, чем глобус – меридианами и параллелями, за полдня новости могли долететь уже несметное число раз.

РОУЗ: (не отрываясь от своих записей, тем же деловым тоном) Сейчас пять только, сегодня еще успеваем на пробы после семи. Ты как?

Агентесса наконец поднимает лицо, присматриваясь к гостье. Прилетевшая натягивает улыбку, невеселую и усталую. Белки глаз с красноватым оттенком, тени под глазами, волосы в художественном беспорядке. Зато новые-новехонькие пиджак, джинсы и каблуки – результат насилия над собой ради набега на местный молл сразу после регистрации в отеле.

РОУЗ: (хмурясь) Ты хоть спала вчера... сегодня?.. (сбивается, к себе) Чертовые временные зоны. (к Вере) Недавно?

ВЕРА: (слегка пожав плечами и подавшись вперед) Не помню. Не важно. (и не давая агентессе вставить ремарку, настойчиво) Они сценарий прислали?

РОУЗ (кривит губы и отрицательно мотает головой): Производство фильма стартовало три месяца назад, но до подписания контракта они его все равно никому не показывают, дали только описание. (вопросительно поднимает на нее глаза из-за ноутбука) Интересует?

Вера смотрит в упор и кивает. Агентесса опускает взгляд. Что-то неуловимое, недосказанное сквозит в интонации и спешности Роуз. Вера закрывает глаза и втягивает побольше воздуха в легкие – пусть все это лучше мерещится, – выдыхает и вновь концентрирует взгляд на агентессе. Та подтверждает отправку. В тишине кабинета почта на телефоне посетительницы эхом подает сигнал нового письма.

РОУЗ: Так, значит, пробы перенесем на завтра. Восемь утра? (снова бросает вопросительный взгляд из-за ноутбука, получает Верин кивок и обратно фокусируется на экране) Восемь утра...

Очередная пауза накрывает тишиной комнату, контрастно темную в сравнении с легким интерьером соседней приемной, как бы говорящую: от здешней руководительницы поблажек не ждите, нужны мягкость и покой – ищите их за дверью. Гостья, задумавшись и как будто глядя сквозь стену, допивает кофе. Может, все происходящее вокруг – действительно просто тягучее сновидение, и стоит от него очнуться, как ты вернешься в настоящий мир: туда, где твой дом и тот, без кого все окружающее кажется невыразительно серым.

Скрип кресла и стук подошв о ламинированный пол справа. Вера мелко вздрагивает от неожиданно резкого подъема агентессы.

РОУЗ: (хмурится, замечая ее реакцию) Ты в порядке?

ВЕРА: (неопределенно кивает и трет виски) Вполне... Это, скорей всего, перелеты так действуют. Надо выспаться, ты права. Завтра буду лучше. (снова вымученно улыбается)

Подозрительно обсмотрев ее, агентесса наконец выходит из-за стола.

РОУЗ: Завтра – это само собой, а сегодня все равно надо поговорить о контракте.

ВЕРА (со слабой улыбкой сомнения): Контракт без сценария – звучит стремно, согласись.

РОУЗ (отмахиваясь от возражения): В описании все есть, сама прочтешь! (подхватывает ноутбук и идет к ней). Мне нужно от тебя получить письменное согласие...

ВЕРА (перебивая недоверчиво-обвинительно): Опять кое-какие мелкие детали, о которых ты умолчала по телефону?

РОУЗ (притворно жалуясь): Даже не представляешь, какая нервная у меня работа!

ВЕРА (парируя с ударением и улыбкой): За которую мы платим, кстати.

РОУЗ (наигранно вздыхает и садится рядом на диван, делает многозначительную паузу, глядя прямо ей в глаза, и торжественно оглашает): Топлес.

Прилетевшая кратко и с озарением хмыкает, опуская лицо и кивая самой себе. Никогда не игнорируйте недосказанности. Агентесса же разворачивает к ней экраном лаптоп, лежащий на коленях, и указывает на него подбородком. На дисплее – знакомый снимок дуэта с гитарой. А также и другие фото на вольную музыкально-сенсуальную тему: Мэтт стоит возле рояля затылком к фотографу, а оголенные женские ноги в каблуках, обнимая, скрещиваются за его спиной; еще – он сидит на корточках с Верой, обнаженной и лежащей поперек его коленей, а его руки на женской шее и внизу живота имитируют игру на гитаре. И остальные инсценированные снимки, дополненные отдельными «живыми» кадрами с концертных и домашних видео, где они целуются и переплетаются в разных позах.

Вера замирает, не сводя глаз с экрана. Пара на экране, умноженная копиями, смотрит на нее. Как будто из другой жизни.

РОУЗ (победоносно и как бы между прочим): В общем-то по этим фото я тебя и продала!

Склонив голову набок, посетительница вопросительно поднимает бровь и уставляется на агентессу.

РОУЗ (бросая понимающий взгляд на нее): Ну и если, конечно, твоя музыкальная группа поддержки не будет против.

ВЕРА (наклонившись к агентессе, насмешливо): А его ты случайно не продала тоже?

РОУЗ (вздыхая и отрицательно): Ну ты же знаешь, он не котируется: рост, профиль...

ВЕРА: (перебивает) Никто не будет против, (насмешливость испаряется) и я спокойно отношусь к топлес.

РОУЗ (оживая): Мой человек!

Агентесса взмахом руки приглашает к столу, где обе женщины зависают над бумагами, и гостья ставит росчерки на предлагаемых листах. Пустить в работу в случае, если завтрашнее прослушивание выйдет успешным, или отправить в корзину, если прилетит отказ. Импресарио заверяет, что все договора и приложения согласованы с юристом еще – «чтобы ты меня ценила!» – полгода назад. Прибывшая в Лос-Анджелес задумчиво кивает, поглядывая на агентессу и подписанные документы, а та широко и довольно улыбается.

РОУЗ: Завтра все будет зависеть от тебя. Тебя подобрать утром из Omni? Я в шесть тридцать утра буду ехать.

ВЕРА: (морщится) Если можно позже, то лучше давай здесь встретимся.

РОУЗ: (нравоучительно поднимает указательный палец) Только без опозданий. К семи двадцати.

ВЕРА: (выравнивается и усмехается) Если я все делаю в последний момент, еще не значит, что я всегда опаздываю. (поворачиваясь к выходу, саркастически) То есть в итоге все же купили обнаженку, а не мои рукописи?

РОУЗ (всплескивая руками): Ну ты же знаешь, как устроен шоу-биз. Что проще пустить в коммерцию, то и продается. Я читала твой сценарий, и я твой личный фан, очень и очень, заставляет думать, но немногие ж на это сразу купятся. Послушай, сделай вот эту работу, лидирующая роль все-таки, и я приложу максимум усилий...

ВЕРА (перебивает, устало улыбаясь): Ну да, меня ж потом намного серьезней воспринимать будут.

РОУЗ (машет рукой): Победителей не судят! (и вдогонку ей, открывающей двери) Завтра увидимся! Глянь расписание мероприятий в Plaza на вечер, если интересно, а лучше отоспись хорошо, чтобы на себя стала похожа.

Гостья проходит мимо ассистентки, благодарит за кофе и вежливо прощается. Если мир подвешен в неопределенности и потеряна точка опоры, чтобы бунтовать и требовать внимания к своим словам и мыслям, надо искать новую точку обзора. И строить крепость вокруг своей точки зрения.

За дверью офиса – бежево-унылый коридор, ведущий к мышино-серым ступеням. Вера выдыхает с облегчением и сворачивает к лестнице. Когда в притворном шоу-мире тебя выбирают, покупают и предпочитают только за внешность – как и в поворотный момент неспокойной жизни много лет назад на маленькой радиостанции почти забытой страны, – то начинает коробить от искусственных «красивостей» и их пинкертонов-искателей. Уж лучше грубая, бескомпромиссная действительность.

Тишину лестничного колодца и ход мыслей спускающейся нарушает короткий сигнал мобильного, и, притормозив и выудив телефон из сумки, Вера поводит плечами и вытягивается. На экране – новополученное сообщение от пользователя «Джим А., СС»: «Привет, ответил на твой британский номер, но если ты уже здесь, отзовись». Украдкой глянув назад, будто этажом выше и из-за закрытой двери офиса можно подглядывать за ее перепиской, Вера ускоряется вниз по лестнице.

Бродить по улицам бурлящего жизнью солнечного города после, считай, бессонной ночи и десяти с лишним часов перелета сродни медленному самоубийству. Даже если пешком от офиса агентессы до отеля всего пятнадцать минут. Забравшись в ожидающее такси – здесь проще вызвонить машину, чем словить ее на улице, Вера инициирует звонок и поглядывает в затылок водителю. Впрочем, задние сидения в такси всегда отлично подходят для конфиденциального общения. Когда трубку снимают на том конце, звонящая мигом подносит мобильный к уху.

ДЖИМ (быстрый высокий мужской голос в телефоне): О, привет, так ты уже здесь!

ВЕРА: (тоже торопливо и приглушенно) Привет, да, можем встретиться, если ты тоже.

ДЖИМ: Я послезавтра наведаюсь, давно не виделись, буду рад.

ВЕРА: У меня номер снят в Omni...

ДЖИМ: (перебивает) Не заморачивайся о деталях. Мы снимем квартиру, я тебе скину адрес.

ВЕРА: Хорошо, держи в курсе. Увидимся!

Спрятав мобильный, она уставляется на мелькающие за окном машины потрепанные временем дома и витрины. Непримиримая реальность, как она есть. Вернее, одна из возможных в меню на выбор. Нет ничего более удручающего и сковывающего, чем неуверенность и сомнения. Хочется забиться в угол и свернуться в клубок, пока все шире раскачивающийся маятник убеждений не разбился вдребезги на мелкие черепки и не растаял, вытекая из сознания.

день -7. Колонка и плектрум

Внутренний озноб не компенсируется даже повышенной температурой в гостиничном номере. Кондиционер старательно выдувает нагретый воздух, а Вера еще выше натягивает одеяло. Глухой стук за краем кровати заставляет свеситься и чертыхнуться: удрал британский мобильный. Подобрав его и сунув в компанию к брату-близнецу – телефону с американским номером, – Вера сдвигает все вытряхнутые из сумки личные вещи к ногам. Возвращается к раскрытому на кровати ноутбуку и устало вытягивается, лежа на животе.

Описание сценария звучит как потенциально вероятное описание к тысячам сценариев. Без сюжета, характеризации героев и непосредственно их реплик и реакций тяжело судить о том, каков будет конечный продукт, так сжато обрисованный. Эксперимент над искусственным интеллектом, облеченным в женскую форму. Вера перечитывает аннотацию и посматривает сквозь окно вдаль. В одном и том же мире при одинаковых исходных данных каждый автор по-своему выстроит сюжет и привлечет занятных в его разумении персонажей.

Внезапно фокус внимания сбивается звонком скайпа – меню иконок с именем «Надежда Лунина» выпрыгивает в углу экрана. Вера клацает на зеленую кнопку и, здороваясь, быстро переключается на свой первый язык. В окне видеочата маячат два схожих между собой женских лица: если сестра приходит в гости к матери, родственницы обычно звонят сразу вдвоем. Сухость в обмене «как дела» на «хорошо» сменяется удивлением, когда старшая женщина узнает, что Вера в Лос-Анджелесе.

НАДЕЖДА: И что ты там собираешься делать одна?

ВЕРА: (неохотно) Может, мне удастся получить работу. Свою, отдельную работу.

НАДЕЖДА: (через паузу) Ну и правильно. Я тебе сколько раз говорила, о себе надо подумать, хитрее надо быть? A то все эти годы ты при нем как наложница. Ни дома, ни семьи, ничего своего... Помнишь соседку со второго этажа...

Сбежавшая в Лос-Анджелес кивает, потупив глаза и абстрагировавшись, и выслушивает шлейф жалоб на все, что можно и кого только можно, без тщетных попыток переспоривать или возражать. Когда двухголосый монолог позвонивших наконец сворачивается, Вера просто захлопывает крышку лаптопа и убирает его на пол.

Кондиционер мерным и тихим гудением прогоняет тишину из комнаты. Успокаивающе-целительно, как низкие звуки машинной работы, как тяжелый гул вибрации, нагнетаемый высоковольтными проводами в сырую погоду, и конечно же, как звучание электрогитары. Вера закрывает глаза и кладет лицо на руки. В сознании мелькают впечатления прожитого дня: людный аэропорт, широкополосная дорога, строгий офис волевой агентессы и экран ее лаптопа. На котором – расплывчатый кадр из любительского видео недавнего концерта: на сцене вдоль платформы ударника Мэтт придавливает схватившуюся за него Веру к полу и они целуются. Картинка и гул связываются тотчас в одну ассоциацию, и воспоминания недельной давности заполняют рассудок.

Тогда группа пару раз выступила дома в Британии – своеобразные локальные сходки с фанами по составленным голосованием сет-листам перед стартующими в конце мая международными турами. Во время одного из этих мини-рок-концертов Вера по привычке обосновалась за кулисой слева. Отвоевать несколько стульев у администраторов заведения предусмотрительно удалось часом ранее, когда она в сопровождении двух охранников, торжествующе скалясь и перебирая в голове, какую из вселенских теорий вылить на голову устроителей, явилась к ним в офис. Первого закона термодинамики о сохранности энергии в закрытой системе и, как следствие, материи в виде стульев в пределах одного комплекса хватило. Так что, выстроив добычу в ряд в виде тахты и вытянувшись, Вера с интересом наблюдала шоу.

Должно быть, среди публики внизу под сценой ликовали тогда и те, кто называл фронтмена Богом. Что с учетом открытого признания в атеизме всегда звучало для Мэтта высокопарно. Помимо мастерского владения гитарой, клавишными и собственным голосом, он слыл еще и ярким исполнителем, которому в силу внутреннего хаотичного склада было мало выражаться только через один навык: Мэтт всегда органично сочетал игру и солирование. У группы никогда не случалось двух в точности одинаковых концертов даже при повторяющемся сет-листе. Фронтмен задавал тон, на который равнялись другие участники MUSE, а настроение у Мэтта могло меняться, как британская погода.

В то выступление он казался расслабленным: извивался перед микрофонной стойкой и терся о гитару, когда пел; медленно-грациозно наклонялся и выгибался во время гитарных соло. В какой-то момент безотрывное слежение за Мэттом начало стеснять дыхание в груди, и Вера отвела взгляд в сторону. Ошибка: в сторону помощников сцены по соседству. Один из них машинально показал ей на планшете сет-лист вечера. Сконфуженно кивнув и выдохнув с облегчением, Вера села на стульях. Решение оформилось интуитивно: принимать позы – от вызывающих до угрожающих – каждый раз, когда Мэтт посматривал в полумрак ее участка сцены. Самым большим достижением стали три его «хи», пропетые вперемешку со словами песни, затем четыре выразительно громких и высоких «ха» в микрофон с жестом вытянутой правой руки в ее сторону и остаточные три «хи», вплетенные между словами куплета.

Где-то под конец шоу к возмутительнице порядка явился техник мониторинга, обвешенный проводами, и указал подняться. Вера элегантно сделала вид, что не поняла намека, отвернувшись к сцене. Ее вздернули на ноги с такой мощью, что чуть не вытрусили из футболки и не разгромили шедевр мебельного дизайна из трех стульев в один ряд. Чертыхнувшись себе под нос – из-за музыки все равно техник не услышал бы, куда его послали, – Вера больше не рискнула мешать. Только медленно подняла руки, сдаваясь и отвернувшись к аудиоассистенту мониторинга спиной. Через плечи залетели шнуры – привет, система внутриканальных наушников, – а на грудь брякнулись ушные заглушки. С улитками-дужками. Прищурившись и всмотревшись – гарнитура оказалась ее индивидуальной, – Вера отпустила подозрительный взгляд фронтмену на сцене. Но Мэтт был занят: он, прикрыв глаза, пропускал свою мелодию и слова через себя.

Внешние звуки померкли, оказавшись изолированными, стоило надеть заглушки. Но не успела Вера поправить держатели на ушах, как аудиоспец быстро сгреб ее распущенные волосы в хвост на затылке и дернул вверх, заставив беззвучно обматерить его второй раз. Выровнявшись и придержав космы, Вера молча обругала техника и по третьему кругу – едва стягивающая липкая лента присосалась к шее сзади. Временем на любезности снаряжавший не располагал: бесцеремонно засунул провод, мотылявшийся на Вериной спине, под футболку и тоже приклеил между лопаток и к пояснице. Экипируемая возмущенно оглянулась, но техник без какой-либо реакции финальным взмахом нацепил приемник на талию Вериных джинсов и включил.

В звуковом воспроизводимом потоке отчетливо услышалась исполняемая на сцене композиция с цокающими в фоне щелчками цифрового метронома, где голос солиста и звук его гитары затмевали по громкости остальные дорожки. Инженер мониторинга не заморачивался и просто отдал Вере дублирующий приемник звукового микса, настроенный для лидера группы. После немого вопроса «зачем?» техник наклонился и крикнул в ухо: «Сама у Мэтта спроси», – а Вера с укоризненной улыбкой показала ему большой палец вверх. Отличная шутка. Если принять во внимание, что с гарнитурой в ушах да при работающих колонках на сцене, кроме небольшой зоны у платформы ударника с микрофонами «для своих», никто никого не слышал. Техник засмеялся и убежал к задней стене площадки.

Повернувшись к сцене, Вера опять сосредоточенно глянула на фронтмена. Что он задумал? В запале Мэтт мог выкинуть что угодно: от гитары в лицо до резкой шутки, поэтому основной урок выживания в качестве участника его команды – привычка фокусироваться, ожидая взрывоопасные моменты, – был усвоен давно и прочно.

Мельком взгляд упал на противоположный, правый участок закулисья: там менеджеры группы уже выстроились рядом с техниками в ожидании шоу. Шоу для избранных, которое оценят только ярые фанаты и свои в команде. Чернявый и вертлявый медиа-менеджер, натянуто-открыто улыбаясь, картинно поаплодировал, а Вера невозмутимо подняла руку со средним пальцем в ответ. Стоявшие рядом с пиарщиком засмеялись. Высокая рыжеволосая ассистентка утешительно хлопнула его по плечу и, глянув на Веру, подняла и медленно опустила руки ладонями вниз – «успокойся».

Кивнув, Вера нервозно выдохнула и обратно перенесла нераздельное свое внимание на фронтмена. Мэтт целиком жил в своей песне, заставляя гитару рыдать, а в концовке – рычать, и сочувственным образом вторил страданиям, на которые сам же обрекал черную Midi. Сосредоточенность на нем как будто перетягивала часть его уверенности, заражая увлеченностью. Когда финальный гитарный аккорд плавно перешел в частые удары по струнам, а Мэтт пригласительно наклонил голову в ее сторону, Вера словно под гипнозом, не задумываясь, шагнула в свет шоу-сцены.

Фронтмен оживился, уходя от микрофона в центр площадки, но затем быстро подскочил обратно, чтобы прокричать: «Поприветствуйте «мое все», Веру!» – и снова отпрыгнул к середине сцены. Затемненный тесный зал был заполнен целиком, а под сценой бурлило живое море. Пока Вера, помахав фанатам и широко улыбаясь, приближалась к микрофону, прозвучали первые щелчки метронома, и затем четыре удара барабанных палочек ознаменовали старт финальной песни вечера.

Грянул тяжелый и интенсивный ритм гитары фронтмена – прямо в ушах, внутри, разносясь глубоким пульсом. Вера сжала пальцы на микрофоне, чуть опустив трехшарнирный держатель, и потянула слова, копируя тенор Мэтта – сколько могла, – его манеру частого вибрато и срывающиеся в крик речитативные строчки в конце припева. Чем дальше, тем все более пронизывала энергия шального, отчаянного безумства, которую источала композиция, так что к финалу песни было невозможно не прыгать на сцене, размахивая головой – волосы дугой перелетали вперед-назад и влево-направо. За всех, кто будут любить, ненавидеть и умрут.

Последний аккорд. Клик-трек завершен. Ощерясь и тяжело дыша, Вера выпрямилась и смахнула волосы назад. Однако гитара Мэтта не утихла – издала жалостливый, постепенно повышающийся звук, и фронтмен, картинно шаркая, побрел к своей стойке. Вера, широко улыбаясь, настороженно метнула взгляд на Мэтта – он наступил на пульт, – затем оглянулась на барабанщика и басиста. Дом из-за ударной установки, оскалившись, бурил фронтмена глазами в ожидании, подняв руки с зажатыми палочками. Музыкант справа на басе замер, прислушиваясь. Стон гитары Мэтта начал медленно осциллировать. Басист просигналил глазами, и Вера, повернув голову назад, едва успела выкинуть правую руку вверх. Мэтт решительно поднял над собой и надел на «свое все» гитару, а сам размашистым шагом двинул вглубь сцены влево.

Не растерявшись, Вера быстро выдернула один из плектрумов на микрофонной стойке и отбила простой рифф. Ударник и басист тут же подхватили, но короткий мотив оборвался, когда Дом беззвучно прогримасничал: «Берегись!» Вера моментально отскочила от микрофона, куда Мэтт лихо дотащил и грохнул плашмя огромную колонку, выводящую звук его гитары. От низкого «бум» завибрировал пол сцены, а звуковой ящик-излучатель глухо взвыл и затухающе зарычал, перебив звуковое первенство однотонно гудящей на открытой струне гитары фронтмена.

Дом с энтузиазмом зажестикулировал в сторону басиста, и оба музыканта открыто засмеялись, глядя на фронтмена. Мэтт, нахмурив переносицу и заулыбавшись, выдал грозную мину в сторону барабанщика, а Вере бегло показал жестом и сказал одними губами: «Лезь сюда!» – и заскочил на опрокинутую колонку. Пока нагруженная гитарой, балансируя на носках босоножек, Вера аккуратно ступала на неровный металлический кожух аудиоящика – чтобы не проткнуть его каблуками и самой не свалиться, – Мэтт ловко сдернул микрофон и притянул его в самый низ. Несмотря на сопротивляющиеся шнур и кронштейн, придавил ногой микрофон к колонке.

Сильная мужская ладонь цепко схватила за руку, а вторая легла на плечо с другой стороны. Вихревой разворот – и Мэтт прижал Веру вплотную к себе спиной. Схватив воздуха, она вцепилась за него в ответ. Его голова покровительственно нависла над ее плечом и гитарным грифом. Рука на секунду обняла над грудью, Мэтт рывком выдернул зажатый в зубах медиатор и крикнул в ухо: «Попалась». Стук сердца и жар тела за спиной. Близость электризовала, а открывшаяся задумка распаляла фантазии. Держать себя в руках. Переливы лиц и гомон в зале. Позирование на тахте не осталось неотплаченным. Менеджеры команды и двое музыкантов справа замерли в предвкушении момента.

Мэтт заставил сбалансироваться – Вера синхронно с ним качнулась с ноги на ногу на рычащем постаменте – и скомандовал: «Держись!» Она вжалась – к его груди и впритык ниже. Намертво, разгоряченно: рука под грифом – на бедро, второй – закинув назад, обнять, насколько возможно, Мэтта за шею. Одежда как целомудренный барьер. Мэтт придавил к себе Веру гитарой – инструмент с кожаным ремнем как опора и путы. Слегка наклоняясь и нагибая стоявшую перед ним, фронтмен в односекундной паузе исподлобья кинул взгляд на ударника и басиста, сигнально подняв руку с плектрумом вверх.

Звук, который издала гитара, скорее не услышался, а почувствовался. Тяжелые волны ритма пронизывали насквозь с низа до верха, в унисон которым Мэтт раскачивал себя и Веру вперед-назад. Казалось, что поверхность колонки под ногами ожила и дышала, а они сами стали источником вибрирующего звука, разносившегося внутри концертного зала. Вера мельком глянула на лицо державшего ее и гитару. Мэтту не требовалось смотреть на струны, чтобы играть: глаза были зажмурены, а рот приоткрыт. Очень знакомое выражение, множество раз виденное, чтобы знать безошибочно, когда Мэтт на пике. Всегда заводило. Тоже закрыв глаза, Вера прижалась к его щеке, слушая, прислушиваясь, подслушивая. Гитарный рифф стал их сущностью, поглотил и укутал от коллег по сцене и зрителей в зале, затянув чувством нерушимого единения и ощущением безмерной свободы.

В момент очередного толчка, чуть не потеряв равновесие, Вера открыла глаза и усилила хватку за фронтмена. Упершись ногами, пихнула его назад. Одно дело – свалиться вглубь сцены, и совершенно другое – скатиться на гитаре к публике. Мэтт прервал рифф на низко-рычащем звуке, крепче прижав Веру к себе. Аккуратно выровнял их двоих и высвободил ее из ремня незамолкавшей гитары. Угрожающе поднял инструмент за корпус. Басист и ударник тоже оборвали свои партии. Вера заерзала – сейчас кто-то или что-то точно полетит, – но Мэтт придержал ее, демонстративно разворачиваясь на колонке. Завел левую руку назад для броска. Его нога соскочила с микрофона, и тот пружинисто улетел вверх к стойке и запрыгал на привязи.

Мгновенный импульс – и гитара метнулась в барабанную установку. Качнувшись, Мэтт в который раз сбалансировал себя и Веру, схватив ее теперь свободными ладонями.

Дом, защищаясь, вскинул перед собой руки и отклонился, но гитара безобидно врезалась в низ левого края платформы ударника, лишь разнося печальное гудение.

На взводе дрожа и скалясь, Вера уже было потянулась сойти вниз, но Мэтт первым спрыгнул с колонки. Вера пошатнулась на краю, готовясь нырнуть лбом в пол, а Мэтт в два счета смел ее с возвышения, обхватив за бедра. Спасенная глянула вниз в его сияющее лицо, выкрикнув: «Сегодня было близко...» Но приданное ускорение заставило Мэтта попятиться, и пара-таки грохнулась в центр сцены. Он – на спину, Вера сверху. Приподнявшись над Мэттом и сползя вниз, она чмокнула в щеку, а он жадно обнял и впился ртом ей в рот. Руками вслепую отыскал на ее талии приемник, отстегнул и отшвырнул. Обхватив его за голову и ответив, Вера попрощалась со внешним миром. Ловкий переворот – и Мэтт аккуратно распростерся сверху, окончательно загородив от всего и всех.

Под крики публики немалый в габаритах, мускулистый басист удивительно кратко и скромно выдал прощальные буквально два слова, пока ударник выбирался из скопища барабанов. Проходя мимо двух тел, влипнувших друг в друга, Дом многозначно ухмыльнулся и направился к микрофону справа, где перенял эстафету «сделай ручкой» – басист уже направился за кулисы.

Дом поприветствовал и похвалил зрителей, аккуратно и легко бросил в толпу перед сценой несколько барабанных палочек. Уже собрался уходить, но элегантно развернулся с финальной ремаркой: «И да, занимайтесь любовью, а не войной. Если нужен пример, как правильно это делается, то вот...» – Дом указал на двоих у своей платформы. Напоследок помахал зрителям и с улыбкой скрылся.

Внизу подиума барабанщика целовалась пара, не спеша и глубоко. Мэтт крепко держал Верино лицо, прижав миниатюрную женскую фигурку к полу. Вера с силой обнимала его за плечо и затылок, для полноты контакта еще и вольно закинув ногу на бедро. Носки фронтменовских белых мокасин напряженно выгнулись, а одна стопа зависла в воздухе, не касалась пола.

Когда через полчаса двое из группы – Мэтт с Домом – явились на интервью, то, на удивление, были встречены популярной ведущей музыкального канала. После концерта в небольшом зале, для очень преданной публики. Стоя в дверном проеме, Вера с медиа-менеджером наблюдали за беседой: хорошо выстроенная последовательность вопросов, опытная и харизматичная журналистка. Казалось, что она даже говорила больше, чем слушала, обратив все внимание на Мэтта, развернувшись к нему и почти полностью игнорируя Дома.

Вера все больше мрачнела и хмурилась. «Эй, только без глупостей, хорошо?» – медиа-менеджер толкнул ее локтем в руку. – «Потому что есть они, на виду и в славе, и есть мы, кто помогает им в этом. Потому и Морган сидит в своей дыре, и я остаюсь в тени, и ты». Вера лишь повела плечом и поджала губы. А стоявший рядом продолжил: «И не надо путать бизнес с домом, это всегда плохо заканчивается, как знаешь...» Но она перебила: «Скажи мне, Том, если он когда-то перепутает личное с рабочим, ты так же будешь его носом тыкать и за рукав дергать?» Менеджер глянул прямо: «Ты хочешь услышать правду? Нет. Это твое дело, и разруливай его сама». Процедив сквозь зубы: «Ну так и не лезь ко мне с нотациями», – Вера глянула вперед, где Мэтт с Домом уже прощались с ведущей.

Подойдя к двери, Мэтт, сощурившись и улыбаясь, живо обсмотрел ее и медиа-менеджера: «Все в порядке? Что вы тут опять не поделили?» Но Вера с Томом почти в один голос выдали: «Маркетинг». Фронтмен обнял ее на пути к гримерке и объявил, что им дали три билета в закрытый клуб с «нужными людьми». Вера нахмурилась. «Что, малыш? Хочешь с нами пойти?» – он заглянул ей в лицо, – «Так отменяй поездку. Крис все равно вряд ли попрется туда». Но Вера, серьезно глянув на него, кратко мотнула головой. Мэтт клюнул в щеку и прижал покрепче, а Вера – не место и время для паранойи – облегченно вздохнула.

Концовка выступления была вырезана, скопирована, сохранена и опубликована бесчисленное количество раз, но это отнюдь не беспокоило. Ценить эпатажность внезапных публичных сцен с ним и самой выступать их инициатором давно стало если не пиком виртуозности в их отношениях, то будоражащим аккордом посреди довольно ровной рок-оперы жизни. Что не давало покоя, так это растущая вакуумной дырой мысль, что цветастые краски этого воспоминания со временем потухнут без возможности заменить их новыми впечатлениями.

день 2. Сценарии и разногласия

Следующий день обрушивается безапелляционным пониманием случившегося недавно и до сих пор происходящего.

Начало восьмого утра. Вера в знакомом кабинете агентессы, недоумевая, по очереди вглядывается в распечатки – описание отдельных сцен, которые предложено сыграть для проб. Голос ее импресарио слышно за дверью: та в своей экспрессивной и эмоциональной манере говорит с кем-то по телефону, наконец прощается на взведенной ноте. Дверь открывается, и агентесса, выдыхая и взбадриваясь, проходит внутрь.

РОУЗ (указывая на листы со сценами): Исполнимо?

ВЕРА (со смешком): Роуз, это, наверное, шутка? Стоять неподвижно, смотреть и не моргать? Думаю, справлюсь, хотя они могли бы просто манекен отснять и от-CGI-ить затем в постпродакшене.

РОУЗ: (занимает свое кресло за столом, разворачиваясь к клиентке) Ну, вероятно, в оставшейся части сценария манекен еще должен разговаривать и демонстрировать (агентесса выделяет акцентом и поднимает указательный палец вверх) интеллект!

Засмеявшись одновременно, обе тут же смолкают: Вера качает головой, а Роуз откидывается в кресле, сосредотачиваясь.

РОУЗ (серьезным тоном): Ты мне лучше скажи, почему я узнаю все из вторых рук?

Вера щурится с вопросом, вглядываясь в лицо агентессе.

РОУЗ: (открыто и прямо) Мэтт звонил.

ВЕРА: (отводит взгляд) Роуз... (выдыхает, заправляет волосы за уши, возвращает взгляд на агентессу) У меня есть кое-какие свои сбережения, и я хотела бы попробовать, пока...

РОУЗ: (перебивает) Он не отказывается оплачивать услуги. Я хочу понять, что случилось и сколько это будет длиться.

Откидываясь на спинку дивана, Вера поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Ответа нет.

РОУЗ: Да, все видели эти фото. Неприятно, но не смертельно.

ВЕРА: (все так же в сторону и больше к себе самой, тихо) Первые три раза это неприятно, потом...

Она отводит взгляд, качая головой. Потом мнительные личности скатываются по спирали в воронку накручивания. Пауза. Вера поглядывает назад на Роуз – та ждет, с той же любопытно-оценочной миной.

ВЕРА: (возвращает дежурную улыбку на лицо, стараясь казаться спокойной) Поэтому все просто. (пожимает плечами) Я тут, он там.

РОУЗ: В своей мокрой Британии, я поняла. Только не забывай, что в своей мокрой Британии, да и за ее пределами, он – в первых строчках, и ты, кстати, тоже – без пяти минут звезда тут у меня на диване. Студия в маркетинг заложила шесть нулей, на минутку, чтобы ты могла оценить масштабы.

Вера приглаживает бровь пальцем, а улыбка едва заметно искривляется. Нули и статусы иногда звучат недостижимо, а потому чуждо и, говоря начистоту, невпечатляюще.

РОУЗ: (прищурясь) Мы с тобой поступим так: пока наш контракт в силе, работаем, как и предусмотрено. Но я не хочу негатива за твоей и, следовательно, за моей спиной. Так что ты лучше разберись со своей позицией официально и побыстрее, пока это не сделал кто-то вместо тебя.

ВЕРА: (отрицательно мотает головой и неохотно, тихо) Он вряд ли будет распространяться на эту тему, да и я предпочла бы промолчать.

РОУЗ: (иронично кивает) Ну да, только не забывай, моя дорогая, что всегда может найтись третья сторона со своей (нарочито патетично) плаксиво-живописной и жизненно-правдивой версией.

В памяти мельком проносится картинка розового болеро, и Вера скрещивает руки на груди, поднимая в вызове подбородок.

РОУЗ (обсмотрев клиентку, ослабляет напор и темп, более мягким тоном): Мне нужно будет указать мало-мальски внятную формальную причину... Подозрение в измене? Конфликт интересов?..

ВЕРА (отрицательно качает головой, проводит руками по волосам): И ни то, и ни другое...

Она бросает взгляд на агентессу, которая вновь демонстративно молчаливо ждет. Еще одна пауза в несколько секунд, и Вера наконец убирает от лица руки и садится ровно.

ВЕРА (имитируя интонацию ведущей новостей): Разочарованная своими профессиональными неудачами, подгоняемая внутренними страхами и задавленная амбициями, Фейт-без-пяти-минут-звезда сбежала от Мэтта, вокалиста, лид-гитариста и клавишника известной рок-группы после того, как он около месяца в разных вариациях делал ей предложение о создании нормальной семьи. (далее добавляет своим обычным низким голосом) Акцент на слове «нормальной».

РОУЗ (выдыхает): Тяжелый случай. Ну, вас обоих всегда было слишком много друг для друга, со всеми выходками на публике – от клоунады до откровенно... откровенных! (пуритански вздрагивает) А если творческие разногласия?

ВЕРА (слегка качает головой): Тоже нет, в этом смысле мы всегда находим общий язык...

РОУЗ: Изменение жизненных приоритетов?

Вера взвешивает формулировку, по очереди поводя плечами и наклоняя голову влево-вправо, потом разводит ладонями и слегка кивает.

РОУЗ: Ладно, изменение жизненных приоритетов, пусть будет, хотя творческие разногласия звучали бы лучше... (на несколько секунд зависает в ноутбуке)

ВЕРА: Можешь немного повременить?

РОУЗ: Сколько? Лет так десять? Пока какой-нибудь журналистишка не придет доставать меня вопросами о твоей биографии? Производство фильма уже полным маршем идет с начала года, ты по счастливой случайности запрыгиваешь в последний вагон! Три дня, пока ты не переехала жить на съемочную площадку. Это максимум, что я тебе могу дать.

ВЕРА (кивает и поднимается с дивана): Нам не пора еще?

РОУЗ (смотрит на часы, вставая из-за стола): И, послушай, если тебе нужно будет просто поговорить, и вообще будет что-то нужно на этом солнечном куске американского континента, звони мне в любой момент, поняла?

ВЕРА (слегка улыбаясь и направляясь к двери): Спасибо. Ну, у меня есть Марина. (видя вопрос на лице агентессы) Модный дизайнер, стилист. Сама же познакомила.

РОУЗ: Это ты ее выбрала, я была против. (хмурясь, берет сумку, проверяет ключи, телефон и тоже идет к двери) Удачи нам на пробах!

Проходя мимо ассистентки, агентесса выдает той охапку указаний и пожелание не скучать до обеда, а Вера вновь ускользает из зоны текущего времени, мысленно пересекая стены и континенты. Спускаясь невзрачными ступенями полупустого офисного здания, Роуз опять заводит с кем-то энергичное обсуждение по телефону, а Вера решается проверить свой. Пропущенный звонок и сообщение от Дома «Занята?» получасовой давности. Вера быстро отписывается: «2-3 часа», – на что почти молниеносно приходит ответ «Жду».

Ждать – это единственное, что остается выдохшемуся мечтателю. Счастливого случая или удачного стечения обстоятельств, на котором замкнется цепь всех приложенных ранее усилий, и вдруг как будто неожиданно госпожа Фортуна принесет долгожданную весть.

Дорога из района Даунтаун до голливудской киностудии растягивается на унылые полчаса. Погруженная с самого начала дня в свою деловую стихию, Роуз читает пресс-релизы, ведет машину и полемику с кем-то по телефону одновременно.

Первые минуты две Вера наблюдает за дорогой, мысленно перестраиваясь и обгоняя соседний транспорт; но после того, как ее виртуальный экипаж раз десятый скрывается впереди за грядой машин, она теряет интерес к неспешному вождению агентессы. Лишнее время еще раз просмотреть описание пробных сцен. Стоять и смотреть – эти незамысловатые требования как нельзя лучше отвечают настроению в текущий момент. Отстраниться, игнорировать все внешние раздражители, ни о чем не думать и ни с кем не разговаривать.

Разноформатные строения, пальмы, холмы и бетонные ограды сливаются в сплошной обойный узор, пока взгляд не цепляется за вывеску над воротами – название киностудии. Появление известного голливудского логотипа в поле зрения внутренне ободряет и привносит толику чувства реального. Машина въезжает на охраняемую территорию студийного комплекса – одного из «большой шестерки». Останавливаясь на парковке, женщины покидают салон, направляясь к светлому административному зданию – студийной штаб-квартире.

Получив временный допуск на входе, Вера и Роуз спешат к лифтам, и, уже поднимаясь на этаж, агентесса раздает последние инструкции.

РОУЗ: Даг тоже будет там, ему интересно увидеть тебя сразу. Огромная просьба сразу не скулить по поводу сценария. Мы продаем тебя постепенно: сначала роль, потом рукописи, договорились?

Вера кивает, а на ее лице водворяется привычная дежурная улыбка-маска: шесть нулей и звезда на диване. Когда лифт распахивается, женщины выметаются в холл: Роуз – по-деловому уверенно и привычно, а Вера – распахнув глаза и пытаясь запомнить все и сразу. Агентесса указывает дорогу жестом, и короткий путь по коридору преодолевается в два шага.

В редакторской прохладно от работающих кондиционеров; свет приглушен, лишь мелькают огоньки на куче разнообразной аппаратуры. Камеры со снятыми объективами, несколько рабочих станций, стойка серверов возле стены – комната утоплена в монотонном рабочем гуле. Персонал поглощен своей рутиной: никто даже не поворачивает головы в сторону прибывших, когда Вера с агентессой оказываются внутри.

РОУЗ (машет рукой в дальний угол, головой приглашая Веру следовать за собой): Вот он! (приближается к своей находке) Даг! День удался, надеюсь?

ДАГ (обернувшись, замечает агентессу, улыбается ей в ответ): Он еще не закончен, так что есть надежда. (протягивая руку Вере, изучающе смотрит на нее) Ты...

ВЕРА: (протягивает свою ладонь и так же оценивающе рассматривает в ответ) Фейт.

В глазах сидящего в кресле темноволосого, крепкого телосложения и, похоже, высокого ростом мужчины – проблески насмешливости и уверенности.

РОУЗ: (вклинивается, к Вере) А это Даг. Даг – режиссер, и сценарист, и вообще главная движущая сила данного проекта.

ДАГ: Звучит устрашающе. (пожимает и отпускает Верину руку) Ну что ж, идем. (встает и щелкает пальцами технику за одной из рабочих станций) Ник, Ник... (машет технику рукой идти с ними, поворачивается к Вере) Пробы читала? Волосы есть чем собрать?

РОУЗ (вместо Веры): Да и да!

Вера кивает Дагу, на ходу кое-как заворачивая волосы бесформенной улиткой-гулькой на затылке и фиксируя заколкой, и осматривается вокруг. Ник обгоняет их, открывает дверь, ведущую из редакторской во внутреннюю мини-студию, и зажигает там приглушенный свет.

В дальней части комнаты прослушивания – непосредственное пространство для съемки за прозрачным звуконепроницаемым стеклом – видно, как техник возится с камерой. Режиссер же, агентесса и Вера тормозят при входе – рядом с пультом для наблюдения и контроля. Даг поправляет и приглаживает своенравные лохмы на Вериной голове; она сначала вздрагивает и морщится от прикосновения чужих рук, но быстро успокаивается, машинально демонстрируя слабую улыбку. Наконец Даг удовлетворенно кивает, отпуская Веру за стенку, а сам в сопровождении агентессы занимает место за пультом, включая дисплеи и звук.

В съемочной Ник – высокий темноволосый парень – оборачивается, мимолетно приветствуя и показывая встать посередине комнатушки. Вера смотрит в черный объектив; линзы оценивающе и немигающе пялятся на нее. Завершив проверку камеры, микрофона и света, техник в гарнитуру оживленно сообщает о готовности, махнув рукой в сторону перегородки. Через громкую связь режиссер подтверждает прием сигнала в операторской и спрашивает Веру, готова ли она. После ее кивка дается команда начинать.

Техник-оператор стартует камеру, а в микрофон сообщает дату, время и технические параметры записи. Даг через громкую связь называет сцену, дополняя ее своими пожеланиями: рассредоточенный взгляд, поворот головы. Вера выполняет действие с безэмоциональным лицом и расфокусированным взглядом, но сдвинув голову только на полдуги до плеча, замирает и остаток направления прослеживает одними лишь глазами.

ДАГ (опирается на локоть перед экраном, по громкой связи): Стоп! (в гарнитуру только технику) Крупный план на ее лицо. (снова в громкую связь) Еще раз то же самое.

Вера повторяет движение в точности. Ее лицо занимает весь монитор. Лицо, притягивающее взгляды не благодаря миловидности и косметическим ухищрениям, а скорее вопреки отсутствию хоть каких бы то ни было их следов: когда сквозь неприукрашенные, резковатые черты проскальзывают или неутихающий внутренний огонь, или уволакивающая на дно тяжесть. Как отголосок вековой единой памяти о безымянных представителях расы, пытавшихся и погибших во льдах или пустынях, на пути покорений во имя всего человечества.

Дубль записан, режиссер кивает, командует начинать пробу следующей сцены.

ДАГ (к агентессе, не отрываясь от экрана): Еще раз, ты говорила она от ролей отказывалась?

РОУЗ: Ну да, эта идея-фикс насчет писательства.

На экране монитора Вера выполняет следующую сцену: она кивает и протягивает вперед руку ладонью вверх, как будто держит что-то.

РОУЗ (продолжает): Была только одна эпизодическая роль пару лет назад и то случайно.

ДАГ (так же не отрываясь от экрана): Случайно?

РОУЗ (продолжает): Да, ее рок-группа тут недалеко гастролировала, так она за неделю успела отсняться, и они укатили.

ДАГ (по громкой связи): Четвертая сцена. (технику в наушники) Сделай дальний план. (к Роуз) Только же мне не надо, чтоб она через неделю сбежала.

РОУЗ (авторитетно): Не сбежит, если дашь ей надежду и зацепку. Сценарии. Слабое место. Помнишь, что я говорила?

Режиссер, хитро прищурившись, бросает взгляд на агентессу, и оба снова поворачивают головы к мониторам.

Изображение на экране удаляется, и видно, как Вера садится на пол и замирает. Даг вместе с Роуз пристально и в ожидании смотрят на экран, где ничего не меняется. Вера сидит, застыв, неестественно долго. И когда глаз уже начинает привыкать к картинке и кажется, что ничего не произойдет, вдруг без какого-либо намека она вскидывает голову и резко встает.

РОУЗ (вздрагивает от неожиданности в своем кресле): Матерь божья, святая Мария!

ДАГ (щелкает пальцами, указывая в экран и улыбаясь, к агентессе): Вот это! Видела? (по громкой связи) Следующая сцена, и она будет последней.

Пока Вера выполняет заключительные элементарные движения – шаг вбок и разворот лицом на камеру, – режиссер, не отрываясь и задумавшись, рассматривает картинку на экране.

РОУЗ: (горделиво и хвалебно) Ну, как тебе моя находка? Даг, согласись, ты мне должен, особенно с учетом экономии бюджета!

ДАГ (засмеявшись, машет рукой в сторону агентессы и по громкой связи): Снято, спасибо!

Когда Вера выходит в контрольную комнату, мониторы уже оказываются потушены, а режиссер с агентессой, покинув свои места, разговаривают на пороге мини-студии.

ВЕРА: (качая головой) Надеюсь, хоть половину я не смазала.

ДАГ (поворачивается к Вере): Ты все прошла гладко. Добро пожаловать в команду.

ВЕРА (кивком благодарит и хитро улыбается): То есть я теперь могу почитать сценарий?

ДАГ: Ах, ну да (со смешком), пунктик насчет сценариев? (к агентессе) В бумажном виде только. Да, и проследи за всеми остальными бумагами и сознакомь с производством, чтобы буквально за два дня могли приступить, окей?

Задумавшаяся Вера и скалящаяся Роуз прощаются с режиссером и покидают редакторскую. Из района студийного городка машина следует обратно в центр жилых кварталов.

РОУЗ: Признаюсь честно, ты меня здорово напугала в той сцене с резким подъемом! Ух! (вздрагивает) До сих пор мурашки по коже.

ВЕРА (негромко смеется в ответ): Не специально.

РОУЗ: Но Даг впечатлен! Как раз то, что ему требовалось. Так... (переходит на деловой тон) Я подготовлю контракты, отпечатаю сценарий, производственные бумаги. Оставлю ассистентке. Сама сможешь к вечеру заехать в офис, все подписать, забрать?

ВЕРА (кивает, глядя вперед на дорогу): Думаю, справлюсь.

РОУЗ: Отлично. И передам твои контакты производственной группе, и с этого момента ты переходишь в их руки, понятно? Они о тебе заботятся, инструктируют и (вполголоса с усмешкой) слушают твои причитания о сценариях.

ВЕРА (локтем слегка толкает агентессу в правое плечо, улыбаясь): Мечтай!

РОУЗ (возмущенно): Так, во-первых, я за рулем, а во-вторых... (более мягко) Поздравляю! (протягивает руку для пожатия)

ВЕРА: (охотно жмет ладонь Роуз) У тебя коробка-автомат. Спасибо! (грустно улыбается)

Машина притормаживает возле Вериного отеля с дугообразным фасадом и газонной площадкой с монументальной надписью, флагами и пальмами. Вера покидает седан агентессы и на прощание машет ей рукой. Достает телефон и отправляет контакту «Джим А., СС» сообщение: «Я в деле». Останавливается на секунду и окидывает квартал взглядом по кругу: шестиполосная дорога, высотки, зелень, эстакада.

Улицы большого города таят обещания, но не всегда исполняют. Поэтому нет смысла просить мало, если урбанистическая аура хоть на толику благосклонна; и так же глупо затем предъявлять стеклу и камню претензии за канувшие в Лету надежды.

день -14. Пантомима и технология

Солнце уже в зените, оно ослепляет и осаждает тепловыми волнами, отражаясь от светлых вазонов, металлических перекладин ограды и бежевой плитки за границами кафе.

Вера садится за вакантный столик под огромным зонтом. Кафе. Улица. Тихое место. Одна. Обстоятельства похожей ситуации напоминают о данном обещании, и она решительно достает телефон из сумки. Но тут же замирает и уставляется неопределенно вдаль. Чем покинутая компания может быть занята в семь вечера на другом полушарии этой планеты? Если не было вылазок на мероприятия или природу, то «на каникулах» к этому времени обычно они уже топали домой, а Дом иногда оставался у них. Вера крутит мобильный в руках. Перед столиком вырастает официант, она заказывает молочный коктейль и наконец-то активирует звонок.

Несколько сигналов вызова – и на другом конце снимают трубку. Открыв рот и набрав воздуха, Вера вслушивается и выжидает. Что если вдруг прозвучит другой голос, тот, который не принадлежит владельцу этого номера?

ДОМ (голос в телефоне): Привет. Да я это...

ВЕРА (с некоторым облегчением и грустной улыбкой): Привет.

ДОМ: Как ты?

ВЕРА: Похоже, я получила роль.

ДОМ (в своей привычной слегка критично-безразличной манере): Чудно. Что за фильм?

ВЕРА: Фантастика. Я и там робот.

ДОМ (с той же шутливой критикой в голосе): Неинтересно.

ВЕРА: Обещают сцены топлес.

ДОМ: Уже лучше.

ВЕРА: (слегка усмехается в трубку) Еще бы...

ДОМ: По сути, я уже с нетерпением жду выхода твоего фильма

ВЕРА (через паузу, вытянувшись): Как он?..

ДОМ (выдыхает, еще одна пауза): Как он... Ты прекрасно знаешь сама. Это мы с тобой самодостаточные личности, а ему, чтоб сиять – это ж надо постоянно дуть, тереть и приглаживать.

Вера опять грустно усмехается в трубку.

ДОМ: И я даже не имел в виду ничего... (делает акцент на следующем слове) интимного.

Пауза. Вера поднимает голову. На столе перед ней уже стоит молочный коктейль – одна треть пены и больше половины стакана тягучей молочной взвеси, своенравно выползшей одной дорожкой за край и вяло стекающей вниз. Конец соломины наклонен и ждет.

ДОМ: Поэтому, послушай, если ты собираешься возвращаться, то я советую тебе это сделать прямо сейчас.

Пауза. Вера мешает коктейль соломинкой и посматривает на изогнутые трубы ограды.

ВЕРА: Дом, я, наверное, останусь здесь на какое-то время.

Неодобрительная тишина на том конце телефонного звонка. Доли секунд, чтобы достигнуть другого континента, и неопределенный отрезок времени, чтобы решиться.

ДОМ (наконец прерывает паузу): Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

ВЕРА: Береги себя.

Звонок завершен, Вера наклоняется над соломинкой и тянет холодный шейк. Нависшая шпионом тишина отельного двора и угловатая, собранная из металлических обломков скульптура Музея современного искусства словно издевательски намекают, что лучший друг Мэтта больше первым не свяжется. Тот друг, что со времени знакомства с ними обоими также стал и ее поддержкой, защитой, заговорщиком и подстрекателем. От этой оборванной нити саднит не менее, чем от ощущения растущей пропасти, на другой стороне которой остался Мэтт. И все их дружеские шутки.

Недели две назад после американского концерта группа должна была дать дежурное интервью, куда – что необычно – Веру тоже пригласили поучаствовать. Почти как пятого с половиной участника группы с правом голоса в ознаменование равенства полов, подсмотрев ее эпизодическую кинороль или наслушавшись и насмотревшись их с Мэттом прошлых выходок.

В кромешной тьме послышался Верин прерывистый выдох и шелест трущейся материи. Мэтт сглотнул и тихо: «У тебя есть?..» Вера потянула шепотом: «В клатче...» Улыбающийся голос Мэтта: «Здорово, и где он?» Верино удивление: «На мне?» Мягкие похлопывания и шорох, затем вжик открывающейся молнии. Легкое шуршание бумаги, металлический звучный дзынь, глухой стук и громкий цокот об пол. Звон цепочки, снова шорох и шелест. Верин голос: «Там еще зажигалка должна быть. Кажется, моя туфля вниз свалилась». Мэтт просмеялся: «Вряд ли, нет, я не слышал, как что-то падало бы». Звук застегивающейся молнии, затем натягиваемой ткани, ерзания и клацания пряжки ремня. Чирканье зажигалки.

Скудный свет очертил вытянутую руку Мэтта с огнем и его суженные глаза, когда он присел, осматривая пол, и гуськом прополз вперед: «О, нашел». Вставая с туфлей в руке, он посветил по сторонам и, заметив Веру, двинулся к ней. Опираясь на верхнюю трубу ограды, она застегивала джинсы, балансируя на одной обутой ноге, а получив туфлю назад, притянула Мэтта за шею свободной рукой к себе. Оторвавшись от ее губ, он шепнул: «Малыш, надо идти, а то мы тут застрянем...» Она усмехнулась и повела его рукой с мерцающим огоньком вокруг – надстройка поверх концертной площадки, пустующий зал.

Спустившись под сцену, они быстро зашагали вдоль настенных стрелок-указателей полутемного коридора в гримерную, где барабанщик с басистом ждали, чтобы вместе пойти на запись интервью, а техники – чтобы начать разбирать и складывать аппаратуру и декорации.

Буквально за секунду перед тем, как открыть дверь и зайти в гримерную, Вера бросила взгляд на Мэтта и, резко отпустив ручку двери, развернулась, положив ладонь на его грудь. Не пуская шагнуть вперед, со словами: «А ну, иди сюда», – она потянула Мэтта к тусклому светильнику на шаг назад от двери. Он глянул по направлению ее взгляда, и лицо вытянулось: «Вот черт!» Мэтт уже занес руку, чтоб оттереть пятна, но она остановила его: «Не надо, потом засохнет, все белое будет». Мэтт хихикнул: «Чувствую, успех интервью уже гарантирован». Вера махнула рукой: «Мелочи. Сейчас выгоним всех и переоденемся. Просто стой за мной близко».

Одним быстрым движением они вернулись назад ко входу в гримерную и, пока Вера не открыла дверь, Мэтт успел прошептать со смешком: «В следующий раз ты снизу». Она замерла и шепотом произнесла удивленно: «На ограде?» Мэтт встал сразу за ней, через смех шепотом: «Блин, неудобно, надо сказать, чтоб рояль под конец возвращали». Она, давя смех в шепот: «Да можно и орган попросить, чтоб смонтировали. И звук торжественный и стимуляция». Голос Мэтта из шепота начал перерастать в тихий фальцет: «Я вот тоже думаю, зачем людям секс-игрушки?» И пока ее смех тоже становился громче, Мэтт выдавил из себя, пересыпая конец фразы хохотом: «Если есть... ха-ха... симфонический... ха-ха-ха... оркестр!.. Дудочки!..» Последнее слово сорвалось в визг, и они вдвоем истерично засмеялись, облокотившись на стену – он за ее спиной.

В этот момент дверь уличающе медленно открылась. Свет из комнаты залил полутемный коридор, и в проеме показался Дом. Смех пары резко прервался: Вера выровнялась, потерев глаза и уменьшив улыбку до официально приемлемой; Мэтт тоже выпрямился и успокоился за ее спиной. Дом посмотрел на них оценивающе: «Мы идем, или вы со стеной продолжите общаться?» Ничуть не смущаясь, Мэтт выкрикнул: «Эй, Дом, куда вы все пропали, еще и свет выключили?» Барабанщик глянул озадаченно: «Да мы пять минут наблюдали, как вы обсасывались. Спасибо, хватило». Вера заметила: «Мы культурно целовались». Дом к ней: «Культурно целовались» закончилось, когда он тебя задницей на перила усадил. Короче...» – и указал жестом в коридор.

Вера улыбнулась: «Мы идем, но сначала переоденемся». Дом озадаченно поднял бровь, сделал шаг от двери и смерил их взглядом сверху вниз и обратно. Вера толкнула Мэтта левым плечом, и они синхронно мелкими шагами развернулись на полкруга, так что теперь Мэтт стоял у стены, а Вера загораживала его. Пантомима вызвала у Дома смешок, на который в проеме двери показался басист с недоумением на лице.

Пытаясь понять причину их странного поведения, Дом еще раз окинул пару взглядом и остановил взгляд на черных брюках Мэтта, у которых не было никакого шанса полностью спрятаться за стройными ногами Веры в обтягивающих джинсах. Дом многозначительно улыбнулся кривой усмешкой, в ответ на что Мэтт резко нашел приложение своего интереса в неопределенной точке на темном потолке, а Вера с жалостливой улыбкой посмотрела перед собой на стену. Наконец Дом выдал вполголоса: «П...здец вы умалишенные. А если б она ...бнулась со второго этажа?» Мэтт приглушенно выкрикнул: «Ну не ...бнулась же!» Вера закрыла уши: «Она уже думает, что лучше бы ...бнулась», – и препирания иссякли.

Со словами «вы еще в навесную колонну залезьте» Дом повернул лицо в комнату: «Народ, сцена, судя по всему, уже свободна». Пока выходили техники, друг тактично заслонил пару от света. Когда шаги сценического персонала стали затихать, ударник дернул басиста за локоть, и в сопровождении Тома и менеджеров арены они тоже двинулись вдаль по коридору. Юркнув в гримерную, Мэтт с Верой быстро выкопали свои вещи и переоделись; через несколько минут они уже неслись в пресс-комнату со своим ассистентом на хвосте.

Остановившись перед дверью с табличкой «Пресса», Вера и Мэтт спешно поправили друг другу прически и одежду. Она поймала ладонями и подняла его лицо, глянула пристально и бесхитростно: «Ты совершенен. Не слушай никого», – и быстро чмокнула. Фронтмен просиял в ответ и склонил голову набок. Вера кивнула на беззвучный вопрос в его глазах, а Мэтт закинул руку ей на плечо и распахнул дверь.

Свет ударил в лицо, и присутствовавшие внутри сразу обратили к ним взоры. Басист с барабанщиком сидели рядом на диване, занимая его весь: басист – в силу своего массивного телосложения, а Дом – из-за манеры сидеть, поджав ногу под себя. Телеоператор и ведущий корреспондент расположились напротив с остальной прессой, ютившейся за их спиной, а пространство между группой и журналистами разделял журнальный столик.

Хотя Мэтт пропустил Веру перед собой, зайдя в комнату, пока они здоровались с репортерами и еще раз перечисляли имена троицы музыкантов – Дом, Крис и Мэтт, – он умудрился обогнать ее. Шагая к дальнему концу дивана, повернул голову на вопрос «как им Америка?» и не заметил подножку Дома – споткнулся и подпрыгнул вперед, сохраняя равновесие и вскинув по привычке руки вверх, как будто держал гитару. По комнате прошел смешок.

Вера демонстративно переступила через ногу Дома, а тот взял ее за руку, толкнув Криса и опустив ногу на пол, подвинулся и усадил рядом с собой. Когда Мэтт повернулся, диван опять весь был занят, и он скромно примостился на подлокотнике рядом с Верой. Создание, которое часом ранее доводило арену до экстаза своим голосом, игрой на гитаре и видом, источая флюиды безудержной энергии, теперь сидело и стеснительно улыбалось, глядя на интервьюера и подергивая ногой от недостатка занятости. Две диаметрально противоположные ипостаси фронтмена.

Однако было не важно, где находился Мэтт. Потому что с самого начала он тут же ухватил инициативу и отвечал практически на все вопросы интервью, включая и те, что были заданы другим участникам команды. Дом и Крис удостоились лишь отдельных фраз и коротких ответов, когда Мэтт поворотом головы благословлял кого-то высказаться. О впечатлениях от концерта, о планах, о свободном времени, об интересах в других, далеких от музыки сферах.

Когда было спрошено о ее проекте, Вера отшутилась, обозвав его домашним крючкотворством, а Мэтт попробовал перевести ответ в серьезное русло, сбивчиво пояснив: «Стереотипность и подражание... Все жалуются на это, хотя если учесть, что все развивается по спирали, заглядывая в прошлое и добавляя новые, современные черты... К тому же стандартизированные форматы легче продать, мейнстрим... А стоит предложить что-то хоть отдаленно новое, темное и глубокое, и, в общем, тогда с тобой останутся только самые верные... или ненормальные, или на той же волне», – и засмеялся. Еще Мэтт добавил, что является ее преданным фаном уже семь лет, что у них общие интересы к «темным темам» с той разницей, что у нее получается изящно продуцировать и оформлять бессвязные наброски в сюжеты, а его стихией всегда была и остается музыка.

Интервьюер рискнула уточнить: правда ли, что Мэтт может пересказать алфавит в обратном порядке, на что он моментально скороговоркой протараторил двадцать шесть букв от Z до A. Пока под смех остальной команды репортер молча и открыто удивлялась, он успел выдать: «Есть еще флоксиносинигилипилификация/floccinaucinihilipilification». Смятение ведущей интервью достигло пика, и она, непонимающе улыбаясь, потянула: «Что?..» Мэтт снова повторил произнесенный ранее набор букв, а Вера сквозь смех пояснила: «Это такое длинное слово, которое он знает», – и одобрительно погладила его по спине, повернув голову. Фронтмена, похоже, всегда ставил в тупик наивный вопрос: если он способен обрабатывать информацию со скоростью света, то почему другие не могут? Иногда казалось, что вся его сбивчивость и частые повторения в разговоре были всего лишь данью собеседнику, чтобы облегчить тому следование за мыслью.

В конце интервью журналист наконец задала провокационный вопрос о старых видеозаписях, было ли это «вживую», действительно происходящим, на что одновременно получила три ответа: от Веры – быстрое «нет», от Дома – короткое «нет», от Мэтта – невинное «да». Вера почти нежно схватила Мэтта за волосы и потянула вниз, отчего он потерял равновесие на подлокотнике и съехал ей и Дому на колени. И пока Вера с Домом, садистски улыбаясь, держали заливающегося характерно высоким смехом Мэтта, Крис философски подвел черту: «Зависит от того, насколько темно и глубоко ваше воображение».

Интервью закончилось на легкой ноте, и через десять минут они, расслабленные, уже ехали в оклендскую гостиницу. Дом развалился впереди рядом с шофером, а Вера с Мэттом обнялись сзади. Усталость, помноженная на пятнадцать минут дороги, давала о себе знать: когда машина высадила их возле заднего входа, Вера отчаянно зевала.

Выйдя после душа в обширную центральную комнату и не обнаружив там Мэтта, Вера свернула на мини-кухню. С мокрыми волосами и бокалом вина в руке он казался задумчивым. Увидев ее, Мэтт кивнул на телефон рядом с тремя подносами, накрытыми крышками: «Перезвони Роуз». Принюхавшись и заглянув за плечо Мэтта на стол, Вера провела рукой по его груди, взяла предложенный второй налитый бокал и набрала агентессу. Продюсеры горели желанием встретиться лично насчет ее сценария. Вера глянула в лицо Мэтта, назвав дату – он одновременно устало моргнул и кивнул, – и попрощалась с Роуз. Мэтт продолжал смотреть не сводя глаз, откинувшись назад и облокотившись рукой на стол за спиной, бровь вопросительно поднята. Вера сосредоточенно порылась в памяти и, когда вспыхнула догадка, осунулась, вздохнув и подняв лицо в потолок.

Вопрос был тем же самым, что повис между ними еще две недели назад.

Она вернула взгляд на его лицо: «Вообще-то я, наверное, буду занята скоро». На что Мэтт сразу ответил с грустной улыбкой: «Они играют с тобой. Приняли бы твои условия, Роуз сразу бы тебе сообщила». Вера замерла в нерешительности, а Мэтт продолжил: «Слушай, мы оба знаем, что и твой фильм когда-то снимется и что ты когда-то будешь носить моего ребенка». На последних словах брови Веры взлетели – ситуация напоминала саркастический поворотный момент истины, как и тот, когда шесть лет назад изменились их отношения.

Оценив выражение ее лица, Мэтт продолжил мягче: «Просто что-то должно произойти раньше, а что-то позже. Давай договоримся: если не примут твои условия сейчас, то мы следуем моему плану». Вера со слабой надеждой выдохнула: «Или подождем?» Мэтт с легкой усмешкой: «Что?» Вера потянула почти мечтательно: «Какую-нибудь технологию, чтобы мужчины могли вынашивать детей», – на что он кивнул с ироничной усмешкой: «Ага, и тогда я женюсь сам на себе». Вера подхватила шутку: «Или на Доме», – а Мэтт закончил: «Или мы вдвоем на нем женимся». Пара грустно усмехнулась.

В этот миг дверь номера щелкнула, послышались легкие шаги, и через несколько секунд в мини-бар заглянул Дом – волосы мокрые после душа и вопрос в глазах: «А что так тихо?» – и бросил взгляд на стол: «О, ужин уже приехал!» Посмотрев на него, Вера и Мэтт еще раз тихо засмеялись. Оценив новую паузу после того, как волна их смеха улеглась, Дом развернулся в комнату: «Ладно, не буду мешать вам бить посуду и кричать друг на друга на пределе легких, лучше пойду выберу фильм». Вера быстро глянула на Мэтта: «Хорошо, договорились», – и, избегая смотреть на его победоносное выражение лица, окликом вернула Дома назад.

Перетащив подносы в правую часть комнаты, напоминавшую гостиную – со столом, диванами и креслами, – и поужинав, все трое переместились влево на широкую кровать перед огромным экраном, который и делил гостиничный номер надвое. В тот вечер Дом выбрал комедию, к которой Вера сразу повернулась спиной и заснула. Мэтт с одной стороны близко, а Дом – на другом краю чуть дальше от нее.

Через неопределенный промежуток времени ее растормошили крепкие руки, а голос Мэтта в ухо предложил перебраться спать в номер друга. Не открывая глаз, Вера подняла лицо. Сонно взвесив в голове два зла – храпение Дома против блуждания по гостинице в сонном виде, – она пробормотала: «Завтра», – и умостила голову назад на подушку. Мерцающий свет телеэкрана и радостный комедийный саундтрек потухли разом. Мэтт завернулся вокруг нее, обняв и закинув ногу; Вера слегка улыбнулась, облегченно вздохнув, и внутреннее тепло транспортировало ее назад в мир снов.

Коктейльной соломинкой она задумчиво гоняет по кругу остатки белой пены по дну высокого бокала: с молочным шейком покончено. Поморгав и оглянувшись последний раз на вазоны с растительностью и ограду из тонких труб и столбиков, Вера плетется внутрь кафе к барной стойке и расплачивается.

Самые дорогие в жизни вещи не имеют ценника и срока годности. Личный выбор каждого – разбавлять микронапряженность в чьих-то отношениях или в один момент убежать на другую сторону земного шара, но какими бы абсурдными и безрассудными ни были решения, в доверительных отношениях и дружбе дедлайны и оценка не прописываются.

день 3. Модели и домохозяйки

Третий день в Лос-Анджелесе начинается в постели безмолвным тревожным ранним утром, плавно перетекающим в такой же – где-то в фоне беспокойно резонирующий – день. Нет лучшего способа о чем-либо забыть на время, кроме как заполонить мысли новым контентом, и Вера зачитывается сценарием, выуженным из офиса агентессы еще вчера.

Когда половина страниц оказывается перевернута, облегчение и внутреннее одобрение побуждают симпатизировать написанному. Связные переходы между сценами; ярко нарисованные характеры героев, которых, впрочем, совсем кот наплакал в сюжете; отлично выстроенные отдельные реплики и диалоги в целом. Воодушевляют и отсылки с упоминаниями художественного творчества и классической музыки, а также научно-технических постулатов и теорий, на которые опирается сюжет. Впечатляют до такой степени, что Вера набрасывает пометки заглянуть в свежие публикации, связанные с роботехникой и программируемым мышлением, – привычка, сложившаяся при создании собственных рукописей.

В недостатки записываются монотонность развития сюжета и, соответственно, отсутствие подвижных сцен. Однако впереди еще вторая часть сценария, где, возможно, затаилась бурная компенсация плавному старту. Наконец, Вера вылезает из постели, объявив чтению паузу: распечатанные страницы никуда не убегут, а одинокий вечер еще надо будет чем-то занять.

Спустившись по широкой лестнице на первый этаж в пространный холл отеля, больше напоминающий музейное лобби – с колоннами и массивным каменным восьмигранным столом, украшенным скоплением цветочных ваз, – Вера сворачивает в ресторан. За окном – все еще утренняя суета городского центра. Место возле стены оказывается освежающе прохладным и утешительно спокойным.

Сделав заказ, Вера лезет в телефон – перебираться из одного экрана в другой уже стало навязчивой рутиной и поводом для белой зависти к тем, кто не страдает экранной зависимостью. Пара неотвеченных звонков с незнакомых местных номеров, несколько сообщений и писем. Для закрепления образа телефонного наркомана Вера достает второй мобильный. Впрочем, и там от Мэтта – нового ничего, а значит, либо он принял правила ее игры, либо уже придумал свою. И второе вероятней всего. Последнее его сообщение до сих пор кричит отчаянием: «Малыш, давай поговорим! Пожалуйста, позвони мне! Пожалуйста!!!» Задумчиво погладив ребро телефона пальцем, Вера встряхивается и сбрасывает британский мобильный в сумку.

Письма формальны и отсылаются производственникам из команды режиссера. Вера назначает время звонков на вечер после пяти – за несколько лет подрабатывания в шоу-бизнесе выработалась маниакально-ревностная традиция оберегать личное время. И не только свое. Накатывающаяся волна слезовыжимающих размышлений о бессмысленности личного времени в данном месте и в настоящий момент купируется раздраженным движением головы, и Вера звонит по номеру, подписанному «Марина Н., ЛА».

Полчаса езды приводят к порогу милого двухэтажного домика, больше напоминающего замок сказочной принцессы в миниатюре. Вера стоит на крыльце и еще раз нажимает кнопку звонка. Внутри слышатся приближающиеся легкие шаги, и дверь открывается, явив миру блондинку армянской внешности с фигурой модели и таким же модельным ростом. Марина бегло приветствует и машет рукой проходить, быстро удаляясь вглубь дома.

МАРИНА (на ходу певучим голосом): Я ж говорила «заходи без звонка сразу». (улыбаясь и взглянув на Веру) Ходят тут всякие, отвлекают.

ВЕРА (улыбается в ответ): Негодяи! Одна я помогать приехала.

Женщины пересекают холл и гостиную дома, пестрящего свидетельствами интересов хозяйки: на стенах и полках – изящные аксессуары и фото детей; картинный интерьер в утонченном и легком стиле. Под стать им одетая в светлое Марина оборачивается и поглядывает на Веру с улыбкой и вопросом.

ВЕРА (шутливо кивнув): Могу постоять моделью.

МАРИНА (притворно вздыхая и смеривая Веру взглядом сверху вниз и обратно): Платье укорачивать не хочется.

ВЕРА: (шутливо нахмурившись) Могу постоять моделью на табуретке.

Обе усмехаются и заходят в просторную комнату-мастерскую Марины. По центру – гордость и предмет ее недельных забот – на мягком безголовом манекене висит платье в золотистых тонах с ниспадающими фалдами и перьями. Стилистка жестом приглашает оценить ее работу.

ВЕРА (смотрит с доброй улыбкой): Детализация потрясающая (бросает взгляд на Марину), но это не мой стиль вечернего платья. Грудь слишком открыта, и коротковато...

МАРИНА (смеется): Скажи спасибо, что так. Потому что если судить по изменениям тренда с каждым годом, то скоро я буду делать не вечерние платья, а вечернее нижнее белье в лучшем случае, если не одни трусы на подтяжках.

Когда смех затихает, Марина показывает рукой на кресло рядом с рабочим столом и, пока Вера там размещается, находит на манекене иголку, а на стойке рядом – шкатулку со стразами.

ВЕРА: (мерно раскачиваясь в кресле влево-вправо) Тихо так. А малые твои где?

МАРИНА: Мама приехала, так у них теперь ежегодная программа – обойти все аттракционы. (бросает взгляд на Веру) А твои где? И где твой Агент Провокатор?

ВЕРА (мотает головой и смотрит вдаль, приглушенно): Отсутствуют и даже не планируются. (выдохнув, бросает взгляд на стилистку) Агенту выписана лицензия на охоту в брачный сезон. То есть свободен.

МАРИНА: (прерывает работу, удивленно) Ты серьезно, что ли?

ВЕРА: (медленно кивает) Сегодня – да.

МАРИНА: (втыкает иглу назад в манекен) Нонсенс какой-то. Во-первых, скажи мне, кто вот это его... (вращает ладонями друг вокруг друга наподобие лопастей турбины) сможет выдержать? Ты хоть цыкнешь, он впадет в прострацию, и у окружающих полчаса времени тихого часа... Так что можешь отозвать лицензию.

Вера едва заметно улыбается, затем качает головой.

МАРИНА (продолжает более певучим голосом): А во-вторых, я считаю, это глупо. За шесть лет можно было кого-то родить. Пусть бы нянчился и радовался.

ВЕРА (брови взлетают в удивлении): Нянчился? Угадай, сколько мы были дома за последние семь месяцев. Две недели в конце прошлого года, и вот сейчас месяц каникул, за вычетом местных выступлений по стране, и опять марафон туров до конца года. Затяжной бзик к решению не приравнивается.

МАРИНА (теперь ее очередь качать головой): Все эти аргументы – надуманное, уж поверь мне. Планы подстраиваются, люди адаптируются, тем более с такими возможностями, как у тебя. Пальцами щелкни, и весь персонал в помощь... (понижает голос до притворно-серьезного) Лучше признайся себе, что картинки прошлого давят. Замученная советская домохозяйка в заношенном халате и бигуди, три года в домашней тюрьме, сходящая с ума от монотонности... Ну же, мы родом из СССР!

Вера грустно усмехается на последней фразе и восхищенно смотрит на Марину. Та, высказавшись и не теряя времени, вновь занята иголкой и стразами.

ВЕРА (утвердительно, но мягко): Сказала та, у которой трое детей, которая бросила мужа, перебравшись в Америку, и кто все три года, сколько я тебя знаю, держит себя в образе ухоженной и миловидной русалки. В чем разгадка загадки, как органично сочетать работу стилиста для местного бомонда и роль хозяйки-матери для своего семейства?

МАРИНА (оглянувшись и элегантно указав на фото): Ну я сама бы тоже далеко не уехала, если бы не брат.

На светлой изящной полке на уровне Вериных глаз – фотогалерея с пятью основными действующими персонажами: сама стилистка, разновозрастные две девочки и мальчик и крупный, как священный Большой Арарат, армянин. Только в отличие от горы и сестры, он смугло-темноволосый, истинный представитель их народности.

МАРИНА (после паузы): А что до формулы баланса, то две пятых внутреннего стремления творить, одна – быть примером для кого-то, одна – заботиться о ком-то и последняя – иметь надежную опору.

ВЕРА (хмыкнув одобрительно): Придется поверить на слово. Ты старше.

МАРИНА (поворачиваясь с наигранным возмущением): Не поняла?

ВЕРА (театрально вскинув руки): Ах, простите, ваше русалчество! Искушеннее и мудрее, я хотела сказать.

МАРИНА (улыбнувшись и возвращаясь к манекену): Так-то лучше.

ВЕРА (более серьезно): Но все же если проявление заботы – скидывать свои обязанности на нянек и гувернанток, то в чем смысл заводить детей? Важно же не кто родил, а кто воспитал. Только вот... Не столько страшна перспектива превратиться в домашнюю затворницу, сколько неуверенность, что я смогу качественно выполнять эту роль.

МАРИНА (взглянув на Веру): Не попробуешь – не узнаешь. Ладно, если уж ты заговорила о ролях, хвастайся.

ВЕРА: Роли – то второе, меня другое больше волнует.

МАРИНА (с театральным удивлением): Заинтриговала!

ВЕРА: Но ш-ш-ш... (прикладывает палец к губам)

Повторив ее жест, Марина заговорщицки кивает.

Когда двумя часами позже легкая атмосфера утонченного интерьера стилистки сменяется на холодность невыразительного вестибюля во многоквартирном доме, настроение улетучивается. Настороженность обостряется до подозрительности. Лифт выпускает на лестничную площадку, и Вера скованно направляется к единственной тут приоткрытой двери. Проем, расширяясь, мгновенно заполняется загорелым блондином атлетического сложения. Белозубо улыбнувшись, он энергичным жестом приглашает внутрь и отступает сам.

ВЕРА (заходя в квартиру, нервозно): Привет, Джим. Я в пять должна быть уже в гостинице...

ДЖИМ (перебивая знакомым высоким голосом): Привет. Без проблем, я тебя отвезу. Хочу познакомить с командой и прояснить несколько вещей. Идем.

Недлинный коридор выводит в гостиную, и Вера окончательно опешивает: двое мужчин такого же нехилого вида, как и Джим, посматривают на нее, отрываясь от своих лаптопов; в центре стола среди чашек и бутылок с водой лежит оружие; экран третьего ноутбука держит на паузе размазанную сцену, смахивающую на дешевую порнографию.

ДЖИМ (резко захлопывая лаптоп и указывая на коллег по цеху): Эти два мрачного вида крепыша – Майк и Тони. Есть еще Тэсс, но у нее сегодня шоппинг, я вас позже познакомлю.

Вера кивает, заодно вытряхивая из головы мимолетный образ неизвестной Тэсс, скупающейся в пикантном секс-шопе.

ДЖИМ (плюхаясь на диван и жестом приглашая сесть): А как себя предпочтешь называть, Вера или Фейт?

ВЕРА (присаживаясь на край софы): А вы разве не пользуетесь псевдонимами?

Мужчины усмехаются, смотрят оценивающе. В светлых глазах Джима – игривые до блудливого уровня огоньки.

ДЖИМ: Хватит того, что мы не афишируем себя на широкую публику.

ВЕРА (кивнув): Зовите меня Вера. (и более развязно) Могли б уже и кокаина на стол насыпать для полноты имиджа заезжих ганстеров, промышляющих нелегальными видео.

Мужской смех в три голоса вспыхивает и тут же гаснет.

Звонок мобильного застает Веру, как только она успевает перешагнуть порог отельного номера – к пяти вечера. Как раз вовремя, чтобы познакомиться с производственным супервайзером, костюмным дизайнером и продюсером визуальных эффектов по телефону. Все трое горят желанием видеть ее как можно скорее, и Вера записывает контакты и составляет график встреч на следующее утро. Благо, что проходить они будут все в одном месте – на территории студии.

Разобравшись с планами на завтра, она возвращается в утреннюю позицию – в постель под одеяло с кипой листов в руках – и ныряет в придуманный мир ровно в ту строчку, на которой прервала чтение.

Существенных всплесков в динамике не происходит: сюжет шагает ровным темпом вплоть до самого занавеса. За вычетом двух кровавых сцен, одного эпизода с намеком на секс и повторяющейся обнаженки, рейтинг R тут больше ставить нечему. Фильм задуман как психологический триллер, а значит, будет высока ставка на общую картинку, свет и музыку. Естественно, все реплики и события тоже будут играть роль, но не намного большую, чем звуковой и визуальный ряд. Если создатели фильма добьются баланса, то смогут по праву собой гордиться.

Последовательность событий в конце кажется скомканной, некоторые повороты и решения – противоречащими тому, что ранее утверждалось или о чем намекалось в сценарии. По старой привычке Вера записывает спорные моменты и несочетания. Каков шанс, что ей удастся донести до режиссера-сценариста свои аргументы? Какова вероятность, что он прислушается?

Наконец, Вера откидывается на спину, пытаясь угомонить воспаленную от анализа и изучения сценария голову. Олимпийское умиротворение не наступает. Поворочавшись, она убирает листы, тушит свет и заворачивается в одеяло. Вероятно и скорее всего, у нее даже не будет возможности поднять конфликтную тему с режиссером.

месяц -1. Создать что-то общее

Полная тишина и дезориентирующая темень ночной комнаты не приносят ожидаемого успокоения. Вера суматошно ерзает в постели и безутешно накрывает подушкой голову. От прочитанного сценария мысли цвирикающим роем саранчи перескакивают к своим работам и цепляются за последнюю из них, бурная стадия набросков к которой стартовала еще полгода назад.

Шальная идея возникла после обсуждений с Мэттом всего, что происходило и менялось вокруг них. Когда он в общих чертах выделил беспокоившую его тенденцию расчеловечивания и потери эмпатии, Вера отозвалась, что в длинном периоде и на личном уровне никто даже и не заметил бы пагубность изменений, и, вероятно, нашлись бы те, кто только выиграл. Но Мэтт возразил, что, пока будут находиться те, кто выигрывают, всегда будут появляться стремящиеся нажиться за чей-то счет, а для расплачивающихся по чужим инвойсам потери могли бы оказаться очень болезненными.

Сутки-двое затем концепция «мучительного опыта» саднила и не давала покоя, пока взвинченная фантазия не начала выстраивать линейку разномастных персонажей и обрывистую цепь событий, требовавших гравировки и выхода в письменную форму.

Месяц назад сокомандникам Мэтта подфартило заскочить домой на пару дней между бесконечными турами. Крис хотел повидаться с семьей, и у Дома появился новый интерес к исследованиям в области женской груди, как они шутили, а проще говоря – девушка. Но говорливый фронтмен был неумолим и буквально на следующий день утром согнал обоих музыкантов к себе домой, так как на него снизошло озарение в виде «пары аккордов».

Клика трех сгрудилась в звукоизолированном подвале – обиталище музыкальных установок, записывающего оборудования и чуть ли не выставки гитар разнообразных расцветок и функций. Обычно в дни репетиций Вера и сама корпела над клавиатурой внизу, растянувшись на ковре в рабочем зале или на диване в смежной комнате. Работа с музыкой на фоне никогда не отвлекала, наоборот – играла на руку и подсказывала. Однако когда друзья-музыканты пытались развивать новые композиции, постоянно сбиваясь, повторяясь, подбирая ритм и линию баса к мелодии Мэтта и проигрывая ее по частям снова и снова, лучше было оставлять их самим себе. Из соображений тактичности и своей же собственной безопасности.

Так и в тот день, пока трое мужчин страдали тягостными муками капризного творчества, Вера ударилась в писательство, сидя тихо и мирно за столом наверху в столовой. Экран приковал к себе все внимание, пока в холле не послышались легкие шаги Мэтта, дополняемые его напеванием в нос и брынчанием электрогитары, которая без усилителя, оставшегося внизу в подвале, звучала как акустическая. Зайдя в столовую, Мэтт быстро перекинул гитару на спину и, привычно зажав плектрум между указательным и средним пальцами правой руки, открыл холодильник. Достал маленькую бутылку с водой, сделал пару глотков, закрутил крышку, подхватил еще пару бутылок, развернулся и, явно настроенный на свою мелодию в голове, молча ушел.

Вера скользнула взглядом по наличнику арки в стене, вплотную к которой стоял ее стол и через которую фронтмен только что удалился, и пожала плечами. Типичный Мэтт. Спросил бы кто сейчас, как его зовут, и он вряд ли ответил бы. Усмехнувшись и мотнув головой, она уже было опустила взгляд обратно в экран, как вдруг Мэтт резко выскочил из-за проема арки. Выкинул в сторону Веры ладонь с двумя пальцами пистолетом, заряженным медиатором, и триумфально выкрикнул: «Я тебя видел!»

От неожиданности Вера подскочила на месте и импульсивно вскинула руки, чтобы что-то схватить и зашвырнуть в источник своего испуга, но под рукой ничего подходящего не оказалось. Тогда она попыталась крикнуть что-то нецензурное в ответ, но все слова застопорились на языке, а Мэтт, смеясь, успел скрыться в подвале. Встревоженное сердце бешено колотилось, ладони дрожали, а мысли разом сошли с последовательно выложенных в голове рельс и лихо понеслись хаотичной каруселью. Успокоительно выдохнув и расслабив плечи, Вера приземлилась назад к лаптопу, мельком глянула на время и решительно посворачивала каскады рабочих файлов.

Женщины ее страны считались хорошими стряпухами; иногда Вера тоже готовила – под настроение или чтобы отвлечься, например, на разработку концепции мести задиристым персонам, немилосердно отвлекающим от писательства. На следующие полчаса-час она обосновалась возле плиты, мысленно пересказывая свое возмущение кухонной утвари с овощами и специями – те слушали учтиво и, главное, не перебивали.

В районе полудня на свой страх и риск Вера осторожно заглянула в затихший подвал. Там, похоже, буйная волна творческого энтузиазма уже схлынула, очередная третья мировая, судя по раскиданным вещам и взъерошенным головам, была завершена без жертв, и репетиция перешла в традиционную стадию апокалипсиса, когда трое лениво время от времени что-то пытались выдавить из своих инструментов и негромко переговаривались. Самое время развеяться. Вера предложила тайм-аут и позвала всех на ланч.

Крис, воспользовавшись перерывом как финишной чертой, намылился домой под предлогом, что жена угрожала его лишить жизни, если явится поздно. На единодушное возмущение Мэтта и Дома – «мы еще не закончили!» и «я что, один с ним останусь?» – басист наскоро предложил, чтобы Вера за него доиграла набросок партии. Следуя через лаунж-комнату к выходу из подвала, Крис, который сантиметров на тридцать был выше, легонько чмокнул Веру в лоб с умоляющим выражением SOS на лице. В ответ она изобразила комично-изможденную гримасу «куда ж я теперь денусь» и попрощалась с Крисом, передав от всех оставшихся привет Келли.

За столом Мэтт с Верой пару раз намекнули о желании увидеть новый объект исследований Дома, на что тот с ехидной улыбкой молча продемонстрировал им средний палец, и великая тайна влюбленности ударника опять осталась погребенной за семью железными печатями интригующего молчания. Невзирая на то, что верный друг знал буквально все о подкалывавшей его паре и был вхож в дом Мэтта в любой момент, свои отношения он предпочитал оставлять самому себе.

После обеда все трое, подгоняемые жаждой деятельности фронтмена, опять спустились в подвал. Бас-гитара, с которой легко управлялся Крис, в руках Веры смотрелась угрожающе для нее самой: длиннющий гриф, четыре толстые струны. Сложив левую ногу под себя, Вера приземлилась с басом на диван, а Мэтт на корточках присел рядом, чтобы показать аккорды, и она попробовала их проиграть щипком, стараясь не задевать струны длинными ногтями. С плектрумом и гитарами Мэтта справляться было намного легче, и все же его усилиями партия баса в руках Веры приобрела терпимые стройность и ритм. Мэтт, выровнявшись, надел свою гитару и крикнул на Дома, который сидел за барабанами и влюбленно улыбался экрану своего мобильного.

Четыре стука палочками друг о друга, и одновременно Дом ударил по барабанам, а бас печально издал «дынь» и замолк. Вера с виноватой улыбкой глянула на ударника – тот раздосадованно опустил руки и с вопросительной интонацией бросил ей нецензурное «П...здец?» Она бегло кивнула, все так же виновато улыбаясь, а Мэтт автоматически выдал замечание о языке в его обители и обратно приземлился рядом с Верой. Пока она с его подсказками репетировала переборы на басе следующие несколько минут, Дом снова сально уткнулся в телефон, широко скалясь, – не иначе как стадия онлайн-завоевания пройдена, можно переходить к властвованию.

«Ладно, давайте еще раз», – Мэтт вернул себе гитару на живот. Дом просигналил начало, и в этот раз у Веры получилось выдержать темп и очередность аккордов. Мэтт вступил со своей гитарой немного позже и успел частично голосом пропеть мелодию, заполняя отсутствующие строчки песни фразами на манер «а гребаные слова я еще не придумал» или «здесь будет что-то п...здец какое драматичное», от чего Дом и Вера поочередно заходились смехом и сбивались.

Новая композиция раз за разом приобретала больше очертаний, но все равно еще требовала доработки и главного – слов, поэтому после энного раунда Мэтт, к счастью ударника, объявил отбой. Отпущенный на свободу Дом пожелал паре нескучной ночи, на что заработал дословно такой же ответ в сочетании с заговорщицкими ухмылками.

Оставшись вдвоем, Вера выгнала себя и Мэтта на вечернюю пробежку, дав отпор своим тихим внутренним и его явным шумным протестам. В прохладную весну несколько кругов по грунтовой дорожке вокруг обнесенного белой стеной сада в обширном парке взбодрили, и пара энергично зашагала домой. Круговой асфальтированной тропой на городскую дорогу слева, еще один левый поворот на домашний тупиковый заезд, и практически упереться в конец извилистой улочки. Если через холл и крытый сад выйти на задний двор и забраться на стол, то можно любоваться парковой живой изгородью, буквально соседствующей с домом, – местные чайки явно в преимуществе благодаря способности воздушного перемещения.

Вне насыщенных концертных расписаний Мэтта и вдали от многочисленных приглашений и встреч редкостный вечер наедине в британском городке догорал мандариново-лиловым закатом и окропился грибным дождем. Запах озоновой свежести и петрикора пронизал весь первый этаж, и, чтоб окончательно не просквозиться, Вера отправилась задраивать иллюминаторы домо-космокорабля в гостиной, а Мэтт – герметизировать зимний сад. Два героя комедии с таким же числом зрителей встретились в столовой. Мэтт в расположении чайных принадлежностей на столе углядел вершины перевернутой пентаграммы, а Вера, недолго думая, всунула ему в руки две чашки со словами «будь героем, уничтожь секту – пойди вымой их» и толкнула в сторону мойки.

Протерев в холле, Вера со шваброй явилась на кухню и возмущенно замерла, всем обликом излучая определенно нецензурный комментарий. Мэтт, до того сидевший на подоконнике и болтавший по мобильному, при ее виде спохватился и бросился к мойке, прижав телефон плечом к уху, погрузив обе руки в пену и воровато озираясь. Вера прислушалась, настороженно подступая ближе, к упоминанию пьяной ночи в американском джакузи и, усмехнувшись, забрала у Мэтта трубку. Сообщив собеседнику на той стороне, что если бы тот не хотел провести свой вечер, занимаясь голубым сексом по телефону, то пусть лучше не отвечал бы на звонки, она выключила связь.

Мэтт возмущенно засмеялся: «Я, между прочим, беспокоюсь о нем!» – а Вера в шутку пригрозила шваброй: «Побеспокойся лучше о... Кстати, что там?» По соседству мирно переваривала воду посудомойка, видимо, вместе со скудным перечнем обеденной посуды, отправленной автомату с легкой фронтменовской руки. Глянув на пену в мойке, Мэтт жалобно скривился: «Запрещенная сковородка. Да ничего с ней не случится, не убежит». – «Точно не убежит?» Он радостно закивал, а она поставила рядом швабру: «Значит, сначала вымоешь полы, а потом и со сковородкой закончишь», – и, мигом развернувшись, выбежала из столовой под его нахмуренным взглядом на искривленном шутливо-капризной гримасой лице.

Ближе к глубокому вечеру Вера методично перелистывала новости в лаптопе, вытянувшись на животе слева на кровати, и умиротворенно улыбалась. Быть совой по велению биоритма внутренних часов – это всегда радоваться перспективе полноценного выходного дня завтра. Мэтт занимал свою правую сторону и штудировал дежурную бесконечную статью с геополитическими мотивами, постоянно меняя руки, чтобы подпереть голову, а стопами ног поочередно отбивая по кровати только ему одному известный ритм.

Изредка Вера с опасливой улыбкой поглядывала на него, предугадывая дальнейшее: или возобновится фехтование на швабрах – даже в отсутствие оных – из-за насилия домашним трудом, или выльется поток тезисов-скороговорок, когда реакция Мэтта на прочитанное перевесит интерес к остатку статьи. Вера огляделась – в спальне из «холодного оружия» лишь торшер за прикроватной тумбочкой и картина на стене в зоне досягаемости руки. Или можно огреть подушкой, а потом любимый запрещенный прием... Но Мэтт через какое-то время встал, чтобы убрать свой лаптоп. Молча. Вера повернула голову назад и проследила его перемещение взглядом, пока он не залез обратно на кровать и категорично не уселся на ее ноги – его колени по обе стороны ее бедер.

Смотреть на Мэтта, выворачивая голову назад, было до чертиков неудобно, тогда Вера, закрыв лаптоп, выпихнула его на тумбу и дернулась, чтобы перевернуться на спину. Мэтт предусмотрительно привстал и снова опустился на ее ноги, когда Вера уже была к нему лицом. Он мечтательно елозил по подбородку большим пальцем и смотрел вдаль; за голубыми глазами несомненно застряла какая-то мысль. Наконец Вере надоело догадываться: «Ладно, давай это выслушаем». Мэтт поднял бровь, опустив на нее взгляд, и потянул: «Эм-м-м...» – что для человека, говорившего со скоростью триста слов в минуту, казалось подозрительным. Насторожившись, Вера ждала. В итоге Мэтт оповестил: «Я вот подумал, а не пора ли нам объединиться и создать что-то свое, от нас обоих?»

Вера присматривалась к нему с пару секунд, пока в голове не мелькнула случайная догадка, которую она тотчас и озвучила: «Свадьба, дети?» Избавленный от необходимости говорить банальщину Мэтт просиял и довольно закивал. Вера повернула голову влево и растерянно посмотрела на то место, где только что лежал его лаптоп, затем вернула недоумевающий взгляд на Мэтта. Почему-то всегда шутят только именно над женской логикой. Ее короткое «нет» стерло улыбку с его лица, и Вера сразу же добавила: «И с чего тебе вообще такие мысли лезут в голову?» Мэтт пожал плечами и с надеждой глянул на нее: «Ну может, от того, что большинство зрителей на моих концертах сегодня чуть ли не вдвое младше меня...» Вера оборвала: «Ясно. Спокойной ночи. Разбуди меня через десять лет, и мы вернемся к твоему предложению», – и попыталась вывернуться из-под него.

Мэтт грустно просмеялся, но вместо того, чтобы следовать долгосрочной рекомендации, привстал и растянулся сверху, уложив руки по обе стороны Вериного лица, и прошептал на ухо: «Если бы мы жили вечно, и я мог бы выбрать только что-то одно, то это была бы ты, и ты это знаешь. И я знаю, что ты выбрала бы меня. Но мы не будем жить вечно, и никто не знает, что случится с нами через десять лет. Поэтому я хочу, чтобы после нас что-то осталось». Он приподнял голову, изучая ее лицо. Еле слышно произнесенные слова действовали магически; затихшая Вера не смотрела ему в глаза, а равномерно и учащенно дыша, уставила взгляд в шею и плечо Мэтта, инстинктивно подняв руки на спину говорившего. Его шепот, близость и запах всегда каким-то загадочным образом заставляли так отзываться, всегда – после первой их ночи.

Все так же не глядя ему в глаза, Вера попыталась шевельнуться: «Но ведь ты и так много сделал...» – и была прервана: «Ш-ш-ш, нас, ты и я, мы...» Она зажмурилась, хотя с тем же успехом могла смотреть Мэтту прямо в лицо, ретранслируя его желание. Ухватившись за сокровенные помыслы, что резонировали в самой сердцевине, он, резко переиначив манеру вести разговор и себя, за секунды облущивал защитную и постановочно-клоунадную шелуху. У других и себя. Заставляя обнажиться истинному. «Хорошо, я подумаю», – шепнула быстро Вера. Мэтт опять склонил голову и поцеловал ее в шею, а решившаяся крепче обняла, вытянулась и выгнулась под ним, судорожно набрав воздуха.

Недавние воспоминания сливаются в одну линию и заворачиваются сюрреалистичными спиралями сна, фраза «если бы мы жили вечно» многократно отражается от мириады зеркальных стен, и затухающее раздробленное эхо сходит на нет.

день 4. Повторяющиеся картинки

Четвертый день в Лос-Анджелесе врывается мелодией утреннего будильника на телефоне и выдергивает Веру из почти осязаемого тепла знакомых сильных рук; утешительный сон вмиг становится воспоминанием сна. Она стряхивает остатки дремы и, осматриваясь, будто только что здесь очутилась, садится по-турецки на кровати отельного номера. Утренний моцион проходит на автомате: собрать себя, сгрести свои мысли о насущном в купу, задвинуть в далекий угол реминисценции.

В безлюдном кафе на первом этаже гостиницы Вера задумчиво елозит вилкой по тарелке, изредка накалывая зубцом по одному элементу салата и отправляя в рот, и наблюдает за своей рукой. Привычка неправильно держать вилку на манер ложки нечаянно возникла, когда Вера научилась держать скрипичный смычок – много лет назад. С тех пор зажимать рукой вилку, перехватив ее пальцами сверху, казалось попирающим все музыкальное искусство кощунством.

От своих рук воспоминания перетекают к рукам другим, которые привычно было либо видеть на гитаре, либо чувствовать на себе. Мэтт всегда добивался того, что хотел от нее и от их отношений, без малейшего намека на грубость, повышения тона или принуждения. Вне сомнений, если бы в то прощальное утро она разговаривала за столом с ним, а не с Домом, то не сидела бы здесь и сейчас одна – в ресторане отеля, пропасть километров от него вдали.

Можно ли было поступить иначе? И да и нет. Закулисные будни рок-группы никогда не отягощали: и ночлег в стесненных условиях, и наплыв требующих срочного ответа пиар-запросов, равно как и спрессованная в минуты авральная подготовка к выходу на сцену переносились одинаково стойко, без какого бы то ни было протеста с ее стороны и встречных поблажек от преимущественно мужского коллектива. Наоборот, в такие моменты приходило неподдельное ощущение себя поистине на своем месте: когда в женском туалете Вера сбивала с ног зазнавшуюся фанатку, а потом утирая слезы расстроенной подруге Дома; или когда в тусклом свете аппаратуры пыталась выдержать ровную строчку на порванных по шву брюках, параллельно рассказывая по телефону редактору местного веб-сайта, почему следует убрать из сети фото отвязной вечеринки группы.

Меняться все начало два года назад. Популярность. Более широкая огласка. На место любительских фотографий поклонников в обнимку с Мэттом пришли профессиональные снимки со светских мероприятий. Уровень дам, которые обращали на него внимание, вырос от простых слушательниц до видных представительниц в сфере медиа- и шоу-бизнеса, и пресса рада была ему сосватать мелькнувшую рядом на фото диву. И Вере все чаще стала вспоминаться совдеповская квартира из детства с тремя грампластинками и стопкой книг на полу – короткий перечень реликвий, оставшийся после того, как из ее жизни исчез самый важный на тот момент человек.

Ностальгические размышления обрывает официант, сообщая, что такси ждет у входа. Торопливо заглотнув кофе и направившись к дверям, Вера на ходу выуживает из сумки телефон и надиктовывает сообщение: «Роуз, привет, это Фейт. Можешь выпускать мою новость, только оформи это как временное расставание или как-нибудь иначе, но помягче... Я на пути в студию, перезвоню, когда буду свободна». Правая рука ложится на дверную ручку, левая отправляет запись адресату.

Подъезжая к студийным воротам, Вера прерывисто выдыхает и отыскивает среди недавних входящих звонков нужное имя. К админзданию она подходит как раз в тот момент, когда на входе появляется миловидная рыжеволосая особа в самой простой кажуал-одежде. На груди бейдж с логотипом студии и именем «Бекки Грейл, производственный отдел». Знакомясь, Вера пожимает руку не колеблясь, и Бекки проводит ее внутрь корпуса через систему охраны.

Несмотря на раннее утро, здание уже кишит персоналом: со стороны буфета доносятся разговор и смех, а из лифта вываливает группа техников, перетаскивающих мебель и оборудование. В комнате-офисе Бекки уже находятся несколько ее коллег – кто-то поднимает лицо, чтобы поздороваться с Верой, а кто-то, увлеченный своим занятием, не замечает вовсе.

БЕККИ (манит Веру, показывая проходить к рабочему месту возле стены): Во сколько у вас встреча с Джиной?

ВЕРА (смотря на Бекки): Костюмный дизайнер? (замечая ее кивок, проверяет время на телефоне) Через полтора часа.

БЕККИ: Хорошо. (садится и указывает на свободное место рядом) Будем двигаться очень быстро. Замена актера посреди съемки – всегда очень огромный стресс для производства, так что считай, что сегодня у тебя крэш-курс.

ВЕРА (кивает и садится, больше к себе) Надеюсь, и экзамен автоматом, раз на то пошло.

БЕККИ (продолжает): Твой агент передала мне часть контрактов, но не хватает... (протягивает Вере бумаги) дополнения к финансовому соглашению, кодекса поведения, расписания, условия страховки. Пропуска, графики работы студии, службы, сервисы найдешь здесь... (передает папку с логотипом студии) и в электронном виде, там есть данные твоего доступа и ссылки. Пока читаешь контракты, ответишь мне на несколько вопросов анкеты.

При других обстоятельствах было бы разумно нанять юриста и досконально изучить содержимое контрактов и дополнительных бумаг к ним; сейчас же любое промедление могло сказаться плачевно и в первую очередь – на явившемся из-за океана контрагенте. Бегло просматривая ознакомительные листы с лого студии, Вера механично их подписывает и отвечает на будничные вопросы, в основном об интересах и привычках. И так же мимолетно подтверждает или отрицает некоторые биографические данные.

Имя – Фейт Луна, в скобках – Вера Лунина. Место рождения – маленький городок постсоветского пространства. Родители – к творчеству не имеют отношения, с десяти лет – в неполной семье. Рост – невысокий. Образование – высшее техническое в той же постсоветской стране и лингвистические курсы в Британии. Роль второго плана три года назад. Уже шесть лет в отношениях с Мэттью Беллами на сегодняшний день...

ВЕРА (нерешительно, но все же перебивает): По апрель этого года.

Бекки недоуменно поворачивает к ней лицо – сейчас на улице апрель.

ВЕРА (с дежурной улыбкой и тихо): Информация устарела.

Несколькими щелчками мыши лаконичный анкетный факт меняется – двум надгробным датам через тире не хватает только прощальной эпитафии: «Вдвоем нам было хорошо, пока я самолично не убила наши отношения». Поджав губы, Вера опускает взгляд с экрана.

Офис бухгалтерии находится в противоположном крыле на том же этаже, что и департамент менеджеров кинопроизводства. Бекки знакомит Веру с персональным менеджером счетов – молодым худощавым пареньком интеллигентного вида и в очках. Сметы просматриваются и подписываются в том же темпе галопа, как и документы с производственным супервайзером: актуально на вчера, сегодня уже в работе. Когда паренек-бухгалтер отводит ее к лифту, Вера телефонным звонком подтверждает встречу с костюмером через несколько минут – аврал даже веет чем-то родным.

Оказавшись снаружи студийного админздания, Вера отыскивает в папке с материалами свой бейдж-пропуск и, глянув по сторонам, уходит к ближайшей служебной легковушке. Что непривычно, чудно и слегка отдает неловкостью, так это приглашение новых людей в свою жизнь. После шести лет практически неизменного и ограниченного повседневного круга общения: трое участников группы и их вечно присутствующий медиа-менеджер, всегда легкие на подъем и круглосуточно готовые помочь ассистентка и тур-менеджер, иногда жена Криса и частые, но недолговременные спутницы Дома.

Проехав меж рядами стоящих бок о бок одноэтажных габаритных зданий, авто приближается к огромному даже на их фоне серо-желтому съемочному строению с цифрой «12» и серым баннером с единственной надписью – названием фильма Дага. Быть может, когда-нибудь так будет висеть и постер с ее картиной. Вера невольно улыбается. Есть что-то невообразимо притягательное за стенами кинопавильонов: в полумраке сооруженных сценичных декораций, в проложенных рельсовых путях, навесных фермах светильников и стойках камер, в вымеренных и согласованных действиях рабочих съемочных бригад. Покидая машину, Вера благодарит водителя и направляется к главному входу рядом с баннером. По пути вешает сумку на плечо, перекладывает папку из руки в руку, снимает сумку с плеча, вновь вешает, пока в итоге не машет на все рукой: будь что будет.

С виду тяжелая дверь легко пропускает внутрь, открывая сооруженную при входе заградительную арку в виде короткого туннеля со стойкой ресепшиониста справа. На стенах арки висят доски с объявлениями и информационными листами для персонала фильма, на одном из них огромным шрифтом – «Идешь внутрь? Выруби телефон!» Вера выключает мобильный, а ресепшионист по внутренней связи приглашает костюмера. Сбившись в первый раз, Вера со второй попытки и со смущенной улыбкой также просит связаться с отделом визуальных эффектов и с интересом продолжает рассматривать информационную стену. От событий и людей, заинтересовавших на расстоянии или рекомендованными теми, кому веришь, ожидаешь всегда многого.

В туннельный проход со стороны съемочного помещения заглядывает полноватая, среднего роста, брюнетка с бледным лицом; имя «Джина Керр» на бейдже – внешне полная противоположность Вериной подруге-стилисту. Пожав руку костюмному дизайнеру, Вера одновременно кивает и мотает головой на пролетевший мимо ушей вопрос о клаустрофобии и ступает вглубь павильона следом за костюмером.

Двигаясь к дальней стене, Вера тревожно оглядывается и щурится, всматриваясь в непривычную после дневного света темноту. Табелированный рабочий день съемочной бригады еще не стартовал; с потолка кое-где лучится приглушенный свет, а в центральных блоках кинодекораций, похоже, техперсонал готовит сцены к записи.

ДЖИНА: (на ходу) Работы немного, там всего один костюм, который надо подогнать под твои замеры. Сюда...

В заднем конце павильона костюмер проводит ее в длинную комнату с зеркалами, ящиками-тумбами-столиками возле стенки и одежными стойками. Своим интерьером и содержимым помещение отдаленно напоминает что-то среднее между гримерной с концертов и складом одежды. За исключением того, что кроме Веры и Джины здесь больше никого нет... Мотнув головой, Вера сосредотачивается на костюмном дизайнере, которая снимает и записывает ее мерки: полуобхваты объемов и длины.

ВЕРА: Много переделывать придется?

ДЖИНА (вертит головой в отрицании): В основном длины, актриса на эту роль, что была до тебя, выше ростом. (смотрит на туфли Веры) Какой размер обуви носишь?

ВЕРА: Я могу свою обувь предложить.

ДЖИНА (показывает ей на экране лаптопа фото легкого белого приталенного костюма с кружевами и воланами): Тут отсылки к классицизму, нужны классические белые изящные туфли на каблуке.

ВЕРА (тихо улыбаясь): У меня коллекция из примерно трехсот пар на каблуках. Думаю, что-то подберется.

Костюмерша бросает на нее удивленный взгляд.

ВЕРА (указывая на лаптоп): Можно? (заметив кивок, открывает интернет-таблицу с многочисленными фото) Тут почти все есть, можешь глянуть...

ДЖИНА (скролит страницу): Это твой магазин обуви?

ВЕРА (грустно усмехается): Нет, она вся моя. (пожимает плечами) Так вышло.

Джина еще раз недоуменно поглядывает на Веру и обещает просмотреть ее «домашний ассортимент». В гардеробную заскакивает подвижный паренек, живо знакомится с Верой, называясь Стью, и сообщает, что доведет ее в целости и сохранности до операторской, где он и работает техником body-tracking/боди-трекинга.

По дороге на вышеупомянутый участок павильона Вера мысленно хвалит саму себя за то, что спросила о провожающем, – в огромном темном пространстве она бы долго блукала даже с картой, компасом и фонарем. Масштабное сооружение, помимо технических постоянных комнат, еще и застроено отдельными блоками, часть которых стоит в центре, примыкая задними стенками друг к другу и выходя открытыми сторонами наружу. Однако некоторые съемочные сцены полностью закрыты, а распахнутые ворота других с виду начисто преграждают дорогу.

Стью указывает на операторскую боди-трекинга – пристройку без крыши возле павильонной стены напротив одной из запертых наглухо сцен. На внешней стенке съемочного блока видны границы ворот-входа, которые, по всей логике, также открываются наружу.

СТЬЮ (замечая направление Вериного взгляда): Там твоя главная сцена!

Вера благодарно кивает, и техник пропускает ее внутрь операторской – комната, как и следовало ожидать из ее названия, может гордиться разнообразной съемочной аппаратурой, серверами, крупнодюймовыми мониторами на двух рабочих столах и, вероятно, персоналом. Вера знакомится еще с самим оператором боди-трекинга – среднего возраста и роста Ларсом – и его помощницей – улыбчивой Лорой. Внутри приятный запах кофе, и Вера соблазняется предложенной чашкой. План действий на сегодня? Подготовить ее костюм для боди-трекинга к работе, чтобы завтра можно было отснять тесты и проверить запись трекеров.

Пока Вера допивает кофе и слушает лекцию о разнице между боди-трекингом и motion capture/захватом движений, Стью с Лорой включают и настраивают оборудование. Ларс указывают туда рукой: штатив с тремя фотокамерами на разной высоте выносится вглубь операторской и разворачивается объективами в угол, оформленный в белом фоновом цвете; там на полу стоит массивный поддон – старший брат-качок фитнес-диска – с подходящими к нему проводами. Выставляется свет, а верх съемочного места огораживается черным светонепроницаемым зонтом от павильонного освещения с потолка.

Так же Ларс показывает Вере на экране концепт-арт внешнего вида робота, каков он будет в финальной стадии работы над фильмом после нанесения компьютерной графики: полупрозрачная элегантная андроид Ева. Еще Вере разрешается увидеть фото предшественницы на эту роль в костюме для трекинга – серый облегающий комбинезон с капюшоном, где шею, руки, ноги и торс окольцовывают черные поперечные прорезиненные ленты, на которых и будут располагаться маркеры для отслеживания и записи ее движений.

ВЕРА (с интересом): В концепт-дизайне она выглядит такой обманчиво-хрупкой. Это нарочно?

ЛАРС (кивает): Да, а еще привлекательной без необходимости быть вульгарной. Даг забраковал нашу прошлую Еву. Справишься?

ВЕРА (с кивком головы набок): Думаю, скоро узнаем.

Лора объявляет о готовности съемочного места, и Вера охотно вместе с оператором перемещается к углу, где ее инструктируют и помогают собрать и закрепить гулькой на макушке волосы, чтобы шея и плечи оставались свободными. Оба мужчины галантно отворачиваются, пока Вера избавляется от верхней части нижнего белья и заправляет футболку в узкие джинсы. С последним требованием она снимает высокие каблуки и босиком становится в центр круглого поддона, после чего выравнивается и замирает.

Стью стартует круговую съемку, и в то время как поддон медленно поворачивается, камера с высокой частотой делает периодические снимки. Пока Вера стоит на еле вращающейся платформе, стараясь не дышать, откуда-то за стенками операторской доносится шум. Она косится вбок – пол вдруг освещается более ярко, а снаружи слышатся звуки приближающихся шагов. Когда сбоку раздаются один женский и два мужских голоса, безошибочно узнается знакомый протяжный говор режиссера – тот инструктирует операторов по окончании сканирования привести ее на съемочную площадку. Быстрый обмен рабочей информацией – и вскоре вошедшая группа покидает блок трекинга. Вторая половина круга съемки тянется в монотонной полутишине, когда платформа разворачивает Веру назад лицом к камерам и наконец останавливается.

ЛАРС (сидя за компьютером, оборачивается к Вере): Готово, интересно глянуть?

Вдохнув на полную, Вера часто кивает и решительно шагает вниз. Подхватив туфли, идет к столу оператора, а сидящий с ним рядом Стью проворно уступает ей место и становится по другой бок Ларса. Вера надевает и застегивает туфли, всматриваясь в экран.

ВЕРА (к оператору): Получилось?

ЛАРС (показывает на линейку ее фото и проценты обработки): Сейчас отрендерим 3Д-модель – узнаем. Если не получится с первого раза, будем переснимать.

СТЬЮ: По двести кадров с каждой камеры, займет минут пять на этой станции.

ЛАРС (встает с кресла, к технику): Проверишь?

Стью кивает со щенячьей готовностью. Оператор выходит из комнаты, и техник плюхается в его кресло. Через несколько секунд Вере надоедает рассматривать повторяющиеся на экране картинки. Она обводит взглядом комнату, детали которой при включенном верхнем свете павильона теперь лучше различимы, и вдруг ловит на себе вопросительный взгляд помощницы Ларса. С пытливой улыбкой Вера склоняет голову набок и смотрит на Лору в ответ. Та едва заметно кивает в свой экран и перещелкивает окна, показывая фото Веры в окружении троих мужчин на музыкальной церемонии награждения.

ЛОРА (полушепотом): Ты с MUSE? Это ведь ты?

Вера с угасающей улыбкой качает головой, но помощница оказывается настойчивой.

ЛОРА (так же полушепотом): Я завтра принесу диск, подпишешь?

ВЕРА (отводит взгляд, качая головой): Я... не... (наконец натягивает дежурно-официальную улыбку и смотрит прямо на Лору) Давай доживем до завтра.

ЛОРА: (победно улыбаясь) Договорились!

Следующую пару минут Вера делает вид, что ее жутко заинтересовал процесс обработки изображений, и смотрит в монитор справа. Наконец, мелькание картинок завершается, Стью кликает на файлы, и открывается 3Д-модель ее фигурки: затянутая, со всех сторон детально различимая и совсем просто выглядящая без своих знаковых каблуков. Еще пара щелчков и поворотов модели на экране – и техник берет рацию.

СТЬЮ (нажимает кнопку передачи): Ларсу от Стью. Отрендерилось приемлемо... (кивает на невнятный ответ оператора) Хорошо. (к Вере) Идем, я отведу тебя к Дагу.

Вера подбирает открытую сумку, заглядывая внутрь. Секунды три колеблется с решением, вернуть ли назад под футболку верхнюю часть белья, наконец застегивает молнию и следует наружу из операторской кабинки вслед за техником.

Съемки идут на другой стороне павильона, поэтому Вера со Стью торжественным полукругом огибают конструкцию декораций. Русоволосая стройная девушка, стоящая позади съемочной бригады у рабочей сцены, замечает их, кивая технику, и уходит внутрь, чтобы через полминуты вернуться назад с режиссером.

ДАГ (к Вере): Привет! (к технику) Постарайтесь, чтоб к вечеру было готово.

Стью салютует и улетучивается, а Даг наскоро знакомит Веру со второй своей ассистенткой – Джесси.

ДАГ (к Вере): Если костюм для съемок будет к вечеру готов, я хочу тебя видеть сегодня еще раз здесь. (к ассистентке) Держи ее в курсе и раздай расписание и расшифровку роли на послезавтра. (опять к Вере): Послезавтра приступаешь, ясно?

Вера, так и не успев поздороваться с режиссером, кивает, а Даг расстается со второй ассистенткой и Верой и спешно возвращается обратно на площадку. Заглядывая в планшет, Джесси проверяет контакты для связи с Верой, обещает направить нужный материал и тоже временно прощается с ней, смывшись по пятам за режиссером. Предоставленная сама себе, Вера потерянно озирается, глазами обнаруживая арку выхода из павильона, и уходит в том направлении.

На ресепшене она включает мобильный и, выбираясь на улицу, с удивлением обнаруживает, что стрелки часов еще не пересекли полдень. Садясь в служебную машину, Вера спрашивает совета о месте для «коктейля и побродить». Водитель в шутку переиначивает: «А может, коктейля и покуролесить?» Однако Вера слегка усмехается и мотает головой – вспоминается недавно показанное фото с церемонии награждения в компании троих мужчин; все четверо необычно серьезные.

За буйным весельем наступает фаза отрезвления, и так по синусоиде смена настроений повторяется вновь и вновь.

месяц -2. Танго и статуэтка

Сравнительно недалеко от студии располагается Центр Гетти – огромный культурный комплекс музеев и выставочных зданий, на посещение которых трезвомыслящие туристы выделяют как минимум целый день. Вера же без лишний раздумий о высоком находит открытое кафе возле белого величественного здания музея художественных искусств. Обеденная передышка дает время разобраться с корреспонденцией и прошерстить новости, а еще – забыть о собственной неотчетливой тревожности то ли из-за недавнего прошлого, то ли насчет размытого будущего.

Первым делом Вера связывается с агентессой, кратко излагая события последних двух дней, но ту в данный момент больше интересует финансовая сторона. Из полезного и вселяющего уверенность в почте обнаруживаются недавно прибывшие материалы от второй ассистентки Дага, а также сообщение от канадского банка про зачисленный перевод. На прощание агентесса советует держаться поближе к Дагу, и Вера хоть и кивает, но все равно сникает. Было бы неплохо, а еще было бы совсем замечательно, если бы удалось обговорить проблематичные места в его сценарии. Мотнув головой, Вера открывает страницу банковского счета – киностудия работает как часы, – он был пополнен сегодня утром. Очень кстати, особенно учитывая тот факт, что через месяц начнут истекать по сроку действия платежные карты к общим с Мэттом счетам в Англии.

Выбирая между осмотром картинной галереи в здании музея и пешей прогулкой по территории Центра Гетти, Вера встает и направляется прочь от белого архитектурного комплекса. Неестественное одиночество и оторванность наводят на мысль о секретной миссии затерявшегося агента под прикрытием. Хотя, если верить темным дебрям интернета, здесь есть, что скрывать: от подземных тунелей под всем Центром для переправки детей на торговлю до ритуальных комнат для жертвоприношений педофилами. И вход может быть – Вера оборачивается – в любом из этих выхоленных зданий. Даже на толику вероятные подозрения давят и заставляют мандражировать, и еще меньше привлекает мысль блуждать рядом с незнакомыми людьми, полными искусствоведческого энтузиазма и восхищения, либо только играющими в культурность.

Ввиду специфики музыкального жанра группы Мэтта, MUSE хорошо известны среди поклонников альт-рока, для широкой же публики – не более, чем шесть песен, которые могли пропустить в эфир хитовые радиостанции и телепрограммы. Шансы случайно встретить ярых поклонников мизерны, поэтому вполне можно бродить по улицам и паркам мегаполиса без опаски угодить в живое кольцо фанатов. Одной из которых, похоже, и оказалась улыбчивая помощница оператора трекер-съемки, предъявившая фото с церемонии награждения двухмесячной давности.

Вера облокачивается на перила, ограждающие край высокой террасы парковой зоны Центра, и замирает, присматриваясь. Внизу – утопленные в мелкой воде узоры из декоративно стриженного кустарника в виде трех пересекающих друг друга космических кругов на полях. Незамысловато и вместе с тем причудливо.

С Мэттом в любое время было фантастически интересно и просто. Слова бывали излишни, если получалось разговаривать только красноречивыми взглядами; язык тела не требовал перевода, и даже по самым незначительным ужимкам на лице безошибочно улавливались нескрываемые реакции. Если Мэтт не был поглощен новой композицией или мировыми проблемами, то он легко читался, и каковы бы ни были его невербальные посылы, большинство из них зачастую вызывало невольную улыбку. Другая же часть взглядов, которая предназначалась исключительно Вере, необъяснимым образом гипнотизировала и обезоруживала.

В то февральское утро дня награждения в номере лондонского отеля они, поборовшись за право обладания друг другом и сбив в хаотичную кучу постель, дружно скатились на пол. Вскрикнув и прошипев «f-f-f...» почти с ним разом, Вера толкнула на спину и оседлала Мэтта. Выгнулась с мольбой-стоном, закинув назад руки, а он успел сжать ее бока ниже талии и двинуть на себя, прежде чем ее сознание унесли волны усиленных его толчками конвульсий. Мэтт сразу же последовал за Верой, и она, придавив к себе его руки, сквозь ресницы с триумфальной полуулыбкой наблюдала за его опустошением. Дрожа от нахлынувшей слабости, Вера опустилась рядом, умостив голову на плечо, а Мэтт обнял ее с блаженно-актерской улыбкой и оперно-грандиозно вполголоса пропел в ухо финальным аккордом: «Oh-h-h...Yeah-h-h!» Оба беззвучно засмеялись. Спрятать лицо меж его шеей и надплечьем, дышать безошибочно узнаваемым запахом и потерять из памяти все суетное и насущное – что могло бы перевесить драгоценность тех минут?

Уютную тишину рассек зов стандартной мелодии, на источник которой пара только перевела взгляды, все так же не шевелясь. Оборвавшись, звонок повторился вновь. Наконец, не выдержав, Вера ползком через Мэтта подтянулась к свисающему с кровати краю простыни. Звонкий шлепок, Верин окрик – и постель комком свалилась на двоих. Выудив покрывало и замотавшись через плечо, как гречанка, Вера подхватила с тумбы телефон и с улыбкой протянула Мэтту: «Пока не начали ломать дверь». Умудрившись собрать всю простыню в районе паха, Мэтт невинно поморгал и забрал мобильный, и Вера, смеясь, двинулась в сторону ванной.

Звонила менеджер, которой повезло отвечать за явление трех участников группы с их половинами на церемонию награждения NME Awards, что ежегодно устраивалась музыкальным журналом. Задача была успешно выполнена – еще накануне Мэгги хладнокровно оформила всех подопечных в один отель, – так что после полудня все шестеро организованно вылезали из длинной машины. К радости журналистов и фотографов, что по обыкновению дежурили у здания торжественной сходки.

Дом с пышногрудой Сарой, своей девушкой на тот момент, подефелировали вперед, Мэтт с Верой двинулись следом, и завершали процессию Крис с Келли – стройной шатенкой с волосами по плечи. Еще при выходе из машины Келли намекнула «любителям странных поз» об уместном поведении, аргументируя, что «детям показать будет нечего, и не только нашим с Крисом», поэтому, когда фотографы начали наперебой выкрикивать имя Мэтта, он с почти виноватой улыбкой обернулся: «Идите вперед».

Как только семейная пара обогнала их, Вера с Мэттом лихо остановились и переглянулись. Развернувшись лицом к лицу, она приземлила ладони на его плечи, а Мэтт, одновременно шагнув навстречу, положил руку на Верину ногу и потянул вверх. В длинной юбке, испещренной таким количеством высоких разрезов, что могло показаться: чуть ниже линии бедер она полностью сшита из лент – Вера легко обвила его ногу своей. Цельная верхняя часть макси-юбки к тому же нескромно задралась, показав границу чулка, и рука Мэтта уверенно съехала на оголенную часть бедра. Скроив наигранно-серьезные лица, они на какое-то время задержались для щелкающих камер в позе застывшего танго, затем расплелись и спокойно ушли внутрь здания.

Лишившись в гардеробной мужского пальто и женского полушубка, Мэтт остался в рубашке навыпуск поверх черных брюк, а Вера – в топе-американке с высоким горлом, оголенными плечами и отдельно надеваемыми рукавами. Короткая серебристая цепочка с двумя помолвочными кольцами – единственное и контрастное украшение на ее черном топе. Ассистенты шоу быстро подсказали дорогу к столику с другими двумя парами: Крис и Дом по бокам, а их дамы в центре. Келли измерила опоздавших скептическим взглядом и с усмешкой покачала головой, Дом же ослепительно заулыбался. Тоже расплывшись в улыбке, Вера села рядом с барабанщиком, а Мэтт занял последнее свободное место около нее и хозяйственно примостил руку на спинку ее стула.

Британский журнал традиционно номинировал их группу по нескольким позициям, но в тот день они выиграли только две. Когда MUSE объявили лучшей рок-группой года, Мэтт и Дом с готовностью поднялись и потянули Веру наверх, но она, заметив подозрительный взгляд Сары, начала отмахиваться и отнекиваться. Келли легко ткнула Криса в бок, и тот со словами «пусть леди отдохнут» встал. Вера наспех обменялась кивками с Мэттом, и трое мужчин двинулись на сцену, а Келли попыталась бокалом напитка отвлечь настороженную подругу Дома. Вера с интересом пронаблюдала вручение приза, сумбурное жестикулирование фронтмена к словам благодарности на сцене и обратное шествие всех троих. Призовой статуэткой, под стать анархичному духу церемонии, служило изваяние в натуральную величину мужской руки, зажатой в кулак и с поднятым вертикально средним пальцем. Дом любовно поставил фигурку с нецензурным жестом на стол, Келли притворно-ханжески закрыла лицо ладонью, и Вера с Мэттом и ударником прямодушно засмеялись.

Второй выигранной номинацией стало звание самого сексуального рок-музыканта. Дом и Мэтт были оба представлены в выборе, но приз с небольшой разницей голосов все же достался фронтмену. Услышав объявленный результат и удивленно захохотав, Мэтт вытянулся с комментарием «это лучшая шутка вечера», помог Вере выпутаться на ее убийственных каблуках из адского скопления ножек стола и стульев, и они вдвоем ушли на сцену.

Задорно приветствуя, ведущая указала на Верин прикид и заговорщицки кивнула Мэтту: «Ух ты! Ну теперь понятно, за что тебе достается приз. Я, наверное, в следующий раз приведу своего милого с голым торсом и бабочкой. Как думаешь, сработает?» – и протянула вторую статуэтку со средним пальцем. Взяв фигурку в левую руку и при этом правую пристроив на плече Веры, Мэтт изумленно улыбнулся: «Должно! Хотя, я думаю, если ты еще наденешь на него обтягивающее все места трико и...» Усиленный динамиками высокий смех вмиг разнесся по залу, расшевелив публику, но Мэтт, тут же смутившись, продолжил: «Не, не подумай, я не... Но ты права, я тоже подозреваю, что половина моих голосов собирается моей лучшей половиной», – голосом и улыбкой выделив конец фразы и бросив взгляд на Веру.

На следующий вопрос ведущей: «Каково оно – быть самым горячим рокером несколько лет подряд?» – Мэтт по-простецки отшутился: «Я все такой же, выше ростом не стал». После чего бесхитростно поблагодарил фанов за то, что слушают MUSE, а его находят в таком «необычном качестве», подытожив в конце: «Серьезно, Дом должен был выиграть».

Затем внимание распорядительницы номинаций переключилось к Вере: «Скажи, только честно, ты, должно быть, ревнуешь своего рокера?» И пока Вера, смеясь, удивленно поднимала брови, Мэтт успел выдать в микрофон: «Еще как! Она ревнует меня к моим гитарам», – а улыбка Веры мгновенно окрасилась в темный оттенок: «Поэтому он их так часто и бьет на сцене». Легкий смех прокатился по залу, и фронтмен быстро добавил: «Вот что значит быть объектом моего интереса». Ведущая выжидающее посмотрела на пару: «И...» – и Мэтт деланно-удивленно повторил: «И?..» Леди за стойкой засмеялась: «Какой-нибудь грандиозный финал от вас обоих?» Мэтт с Верой переглянулись, молча пожав плечами, и отрицательно замотали головами.

Разведя руками на публику, ведущая напоследок вновь продекламировала номинацию и победителя. Все же вместо того, чтобы смиренно развернуться и спокойно уйти со сцены, пара встала лицами друг к другу – в профиль ко зрителям, – и не успел Мэтт приблизиться к Вере, как она с вызывающей улыбкой выхватила у него кичливое изваяние. Поднесла к лицу, не спуская глаз с Мэтта, и демонстративно провела языком по бронзовому пальцу трофея снизу вверх. Момент для целомудренного поцелуя был упущен. Мэтт высоко и громко засмеялся, а зал и ведущая подхватили хохотливый запал фронтмена. Однако буквально за мгновенье его смех иссяк, и вместо наивно-добродушного, привычного взгляда на лице отразилась затемненная решимость.

Аккуратно уложив руки Вере на плечи, Мэтт шагнул вперед, заставив ее синхронно попятиться от стойки ведущей на открытую часть сцены. Остановился, придержав Веру, и легко надавил, пытливо смотря в глаза. Догадаться о его намерениях было несложно – Вера ухмыльнулась и выдохнула: в конце концов, она первая в этот раз начала игру «порно на подмостках». Кто-то заказывал потрясающий финал? Облизнув губы, Вера тряхнула волосами и положила левую ладонь Мэтту на бедро. Статуэтка в правой руке на виду у зрителей. Мэтт сильней надавил на плечи, сощурившись в предвкушении. Как насчет образчика глубокой признательности за выписанную награду и шанс потоптаться на сцене, если уж на то пошло? Вера медленно опустилась перед Мэттом на колени, а он правой ладонью обнял ее за шею сзади. Задрав руку с вызывающим трофеем повыше и приоткрыв рот, она умоляюще подняла на Мэтта глаза, а он потянул наверх подол рубашки и выгнулся перед Верой, изобразив на лице выстраданную экзальтацию.

Публика, видимо, замерла, если судить по наступившей тишине, чтобы моментом позже взорваться криками, овациями, смехом и свистом. Забрав статуэтку, Мэтт поднял Веру за руку, и шатающаяся пара обнялась, ухахатываясь. Через смех Вера выдавила ему в ухо: «Готовься, нас Келли теперь точно убьет», – на что Мэтт согласился: «Похоже, мы перевыполнили сегодня программу. На три года вперед». Переглянувшись напоследок и сбив веселье до уровня таинственных улыбок, через несколько секунд они уже спускались со сцены как ни в чем не бывало.

Вторая законная статуэтка нагло водрузилась на стол. Крис тихо засмеялся, а Келли посоветовала рассадить в ресторане «эту неугомонную пару» по разные стороны. Сара, которой впервые довелось наблюдать подобное вживую, похоже, пребывала в цикличном шоке, а Дом с горделивой и оценивающей ухмылкой воззрился на «любителей странных поз».

В ресторане, куда MUSE и их дамы прибыли на афтерпати для всех желающих растянуть юморной вечер церемонии награждения, к ним примкнула еще одна пара. Том, верный медиа-спутник и король сарказма звездной группы, и его давняя подруга, светловолосая и с женственной фигурой Джеки, соседствовали с безмятежным Домом и к тому времени успокоившейся Сарой. Неугомонный же Мэтт с Верой действительно разместились отдельно: она рядом с Крисом, а фронтмен с Келли.

Жена басиста в шутливой форме воспитывала Мэтта, пока он стойко отшучивался контраргументами. Том азартно поддерживал фронтмена и сожалел, что пропустил «высокорейтинговое шоу», и даже предложил «сыграть по новой». Вера одобрила медиа-менеджера на главную коленопреклоненную роль, и число одновременно болтающих за столом выросло до пяти. Улучив тихую паузу, Дом вытянул Сару на танец, и их пара исчезла в центре зала, смешавшись с движущейся массой в мерцающих огнях. Когда с воспитанием Мэтта было покончено, он хотел уже было улизнуть из-за стола, последовав примеру барабанщика и прихватив Веру, но жена Криса усадила фронтмена назад: «У тебя что, сеанс одиночного танца?» – и переключила внимание на его «лучшую половину».

Слушая Вольстен-маму, Вера неосознанно кивала и улыбалась: присутствие домашней Келли под боком Криса и на светской тусовке грело сердце и чудным образом питало собственную непубличную уверенность. В какой-то момент басист постучал пальцами по Вериной руке и просигналил Келли глазами на танцплощадку. Там Сара и Дом, уже не шевелясь, стояли друг напротив друга; она ему что-то энергично доказывала, а потом и вовсе развернулась и ушла прочь. Дом какую-то пару секунд нерешительно изучал простывший след своей девушки, а затем, словно очнувшись, направился к столу. Молча и с грустной улыбкой протянул руку Вере, и она, так и не выслушав до конца лекцию Келли, ушла с барабанщиком на танцпол.

Подруги надолго не задерживались у Дома. Вера предположила, что ему следовало бы пойти за Сарой, на что он, поджав губы, качнул головой и посетовал: «Каждый раз та же самая история... Понимающие и искренние женщины, похоже, перевелись... И где он только тебя нашел?» Вера грустно улыбнулась: «Ты знаешь, ты был там», – и спешно добавила: «И я верю, что для тебя тоже есть кто-то в этом мире».

Когда мужчины разбрелись в разные стороны, чтобы наболтаться с коллегами по музыкальному цеху, Вера оставила Келли и Джеки вдвоем на мягком уголке. Подогретые алкоголем встречные улыбки, мягкая полутемень зала, непринужденная мелодия и стойкое осознание, что где-то здесь среди меняющихся поз и переливающихся голосов есть кто-то постоянный для нее, вгоняли в эйфорию. Коридорные светильники, загораясь, отмеряли каждый шаг, и лишь последний, перед самой дверью, отказался вспыхнуть. Подняв голову, Вера покривлялась на него – безрезультатно – и шагнула внутрь.

Слушать туалетные сплетни – последнее дело, поэтому, стараясь не обращать внимания на зашедших, Вера стремительно просеменила из кабинки к рукомойникам. Зажав клатч под мышкой, пустила воду тонкой струйкой, глянув на отражения в зеркале – свое и двух соседок справа. Высокие, фигуристые, с «накачанными» губами и татуированными бровями, красотки охаивали какого-то несчастного, который не повелся на их чары, недоумевая, почему достойному, с их точки зрения, кумиру так не везет. Занесенную, чтобы остановить воду, руку заморозили фразы «за что ему секс-символ дали?», «хорек слепой и низкорослый», «уплыли легкие фунты» и «все из-за его минетчицы». Вера нахмурилась и повернула лицо к моделям как раз в момент экспрессивных «уродливый и немощь, ничего тяжелее гитары в руках не держал» и «плоская, как доска». Картинно глянув на свою небольшую грудь, Вера опять бросила взгляд направо: «Прошу прощения, это не обо мне случайно речь?» Однако вчистую проигнорировав услышанное, одна из моделей бросила подруге: «Еще и тупая как пробка, не говоря о том, что английского не понимает».

Подняв брови и хмыкнув, Вера рванула рычаг смесителя вверх, второй ладонью зажав нос крана. Струя под напором, как веер, брызнула вбок, обдав красоток водой. На визг и возмущение Вера только сильней придавила аэратор, направив полотно воды в разукрашенные лица. Откричав положенный репертуар междометий и, вероятно, поняв, что никакие кумиры на помощь не прилетят, модели зашевелились: крайняя ринулась к двери, а ближайшая к Вере, накинувшись, схватила за волосы.

В трепке клатч свалился на пол, соперница мертвой хваткой тягала за пряди, грозясь выдрать их с кожей. Вера, в свой черед проорав нецензурный список, уперлась в мойку и двинула красотку ногой под колено. Пошатнувшись и поскользнувшись, модель свалилась в лужу, а Вера, не теряя времени, забралась на нее сверху, придавив за волосы к полу и наступив коленями на руки. Повернула одной рукой лицо с размазанным макияжем к себе: «Глянь на меня, глянь на меня!» Соперница перестала дергаться и зареванно посмотрела вверх. Процедив: «Запомни, он красив. Красив, потому что у него есть сердце и он умеет любить», – Вера наклонилась и добавила: «И это самое близкое к тому, что ты когда-либо сможешь получить от такого, как он». Впилась в губы шокированной поверженной и сразу же отползла вбок, вытирая рот тыльной стороной кисти и глянув в направлении выхода.

Когда дверь открылась, пропуская доблестную охрану и дезертировавшую первую модель, ее подруга отчаянно мутузила загнанную в угол Веру – лицо к коленям, голова прикрыта руками. Через четверть часа в служебном помещении мокрые «красотки» с поплывшей косметикой наперебой расписывали жалобу «она первая напала», пока Вера, свернувшись хрупким калачиком на стуле, лила крокодиловы слезы с самым что ни на есть жалостливым видом. Том доказывал охранникам, что модели пьяны, эмоциональны и наговаривают, то и дело аргументируя свой довод взмахом руки в Верину сторону: «Да посмотрите только на нее! И как, по-вашему, она бы могла?..» Мэтт поддакивал: «Вот именно, как?..» – хотя в его удивленно округленных глазах явно читалось «нафига?» Дом же методически и печально заглядывал в телефон, то ли проверяя время, то ли все еще надеясь на сообщение.

Еще четверть часа спустя в технической комнате Мэтт, облокотившись на стену и держа светлый полушубок, с пытливой улыбкой смотрел, как Вера приводила себя в порядок. Пытаясь уложить растрепанные волосы, она выдохнула и глянула на него: «Я не знаю... Это просто... Я не могу, когда кто-то тебя так называет... Это выводит и...» Мэтт усмехнулся: «Малыш, мне все равно, кто что думает обо мне, о нас, я не собираюсь меняться ради безымянного большинства. Что не все равно, это мнение кучки недоумков, которых ты знаешь, и еще одной реактивной особы, которой я не безразличен». Вера легко улыбнулась: «Поехали домой?» – и Мэтт пригласительно развернул полушубок.

На выходе из ресторана их четверку остановили дежурившие допоздна репортеры, и Том хотел было увести Веру в сторону, оставив только только Мэтта с Домом на снимках, но фронтмен запротестовал, притянув ее к себе и обняв за плечи. Тогда медиа-менеджер и сам, нахмурившись и махнув рукой, стал в позу с другого края рядом с ударником. На фото все четверо вышли необычно серьезные – каждый по своему поводу.

Поморгав и оглядевшись, Вера направляется вниз с террасы к зеленым кругам сочной растительности, утопленной в мелкой воде, и бредет наобум по дорожке парковой зоны. Так просто и легко себя ощущать, если знаешь, что есть кто-то для тебя в этом мире. И так запутано-сумбурно, когда осознаешь, что своими же руками разрушаешь эту хрупкую связь – как будто взираешь со стороны на пьесу чьих-то будней, и закручивающаяся спираль событий и дней уносит вовсе не тебя все дальше от течения прежней жизни.

день 4. Мониторы дают блики

Нещадно слепящие косые солнечные лучи загоняют Веру под распахнутый зонт наружного кафе. Одна за столом, она скидывает туфли, комфортно вытягивая ноги на соседний стул, и на мгновенье задумывается. Слишком много одиночных ресторанных уличных столиков за последнее время; чересчур много свободного времени, чтобы одаривать их присутствием.

Поджав губы и опустив взгляд, Вера поочередно разворачивает в мобильном документы от Джессики Чейз. Во главе списка «Смотри по порядку, если будут вопросы, мои контакты ниже» – расшифровка роли на послезавтра. Предполагается, что фильм будет сниматься в почти линейной последовательности, копируя череду событий, изложенных в сценарии. Отсюда – первым эпизодом с участием Евы должно стать знакомство с героем-программистом, вызванным боссом для тестирования женского андроида. Едва шевеля губами, Вера проговаривает реплики и, выжидая моменты, гладко и равномерно вертит головой, разворачивается всем торсом или поводит рукой – одни из немногочисленных движений, на которые скуп ее персонаж. Однако без живого взаимодействия со сценичным партнером единая картина не складывается; да и заметь кто-либо из непосвященных ее потуги соло-репетиций, он бы точно решил, что кого-то хватил тепловой удар. Махнув рукой, Вера успокаивается: завтра выделяется почти целый день на подгонку ее сценичного костюма и прогонку роли в паре с гением-айтишником. Время есть.

Еще один взгляд в экран – пять часов вечера, снова осмотреться полукругом – далекие холмы корежат линию горизонта. Из студии не перезвонили, вероятно, потому что ее комбинезон еще не готов. Значит, можно спокойно вернуться в номер и хорошенько отоспаться – насколько это возможно – перед завтрашним днем. Словно подслушав ее намерения, телефон неожиданно подает требовательные признаки электронной жизни. Вздрогнув, Вера оцепенело смотрит вниз и морщится: на экране безвариантно светится «Кирк, Сэр Томас ЗВЗ». Чертыхнувшись, она встряхивается и наконец поднимает трубку.

ТОМ (голос в телефоне, без привета и какого-либо вступления): Бл...дь, вы там совсем на солнце перегрелись с Роуз? Что это нахрен за хрень из новости, которая догоняет меня этой гребаной ночью?

ВЕРА (контрастно спокойно): Привет, Том. Еще не читала, не знаю, но верю, что Роуз все оформила (с акцентом) профессионально. Так что и ты бы мог...

ТОМ (перебивает): Ты сейчас собираешь свои шмотки, летишь назад и молишься, чтоб твоя дурацкая выходка сошла за глупую шутку!

ВЕРА: (все еще спокойно) Извини, но не могу. (и язвительно) Электронная малышка нашла новое подключение. Съешь этот факт.

ТОМ: Как насчет того, что я обнародую старые записи? Клуб, торговый квартал?..

ВЕРА (перебивает): Часть которых уже гуляет по интернету, и благодаря кому? В любом случае удачи! Уверена, женская аудитория будет в восторге. Спокойной ночи.

Вера обрывает соединение, послав все еще говорящего в трубке медиа-менеджера уже вне досягаемости его слуха, и передергивается, будто стряхивая с плеч золистый осадок пламенного разговора. Обувается, встает и уходит из кафе – быстрей покинуть «горячую точку».

Том особо никогда не отличался вежливостью и выдержкой. Открытость и прямолинейность, заправленные привычкой реагировать молниеносно, делали его «неоперабельной занозой в одном месте». С другой же стороны и с точки зрения пиара, он идеально дирижировал всем информационным ажиотажем вокруг рок-группы Мэтта, направляя мнение фанов и прессы в то русло, которое более выгодно в определенный момент отражало положение ее участников. На войне и в информационном поле все средства хороши, но иногда от методов, выражений и поведения Тома в целом коробило. Основная троица собирательно называлась «мальчики», курсирующим с ней сопровождающим – музыкантам, менеджерам и техникам – выдавались клички с эпитетами, и для Веры у медиа-выпендрежника тоже был изобретен ярлык.

На пути к выходу из Центра Гетти Вера отправляет поисковый запрос среди новостей по своему сценичному имени. Статья написана как нельзя скромно, без громких фраз и вычурных разъяснений. Роуз делает акцент на интересе Веры к киноиндустрии, объясняя ее жанровые предпочтения, и в общем итог статьи как бы между прочим и уклончиво сообщает о перерыве в ее отношениях с Мэттом, оставляя на суд читателей оценивать длительность, подоплеку и серьезность этой паузы.

При выходе из культурного центра обнаруживаются незанятые такси. Вера сообщает водителю адрес своего отеля, и машина мчится в центр города. Однако решившая провести вечер в одиночестве не успевает добраться к гостинице, как ее телефон оживает вновь, и входящим звонком вторая ассистентка Дага сообщает о готовности костюма. Джесси интересуется возможностью его примерки сегодня, и Вера разворачивает машину обратно в сторону киностудий. Двадцать минут в основном по необжитой местности – если сдвинуть все застроенные территории Лос-Анджелеса в кучу, то он, вероятно, раз в пять помельчает в размахе, – пропуск для глазка видеокамеры на въездных воротах, и такси выворачивает к мутно-желтому обширному павильону со знакомым названием.

Сосредоточенно шествуя направо к операторской, Вера поглядывает на центральные блоки – работающая съемочная группа, видимо, притаилась возле западной стороны павильона, там, где она и была с утра. По крайней мере, оттуда доносятся голоса. Напротив же конторы боди-трекинга обнаруживаются открытые ворота «Вериной сцены». Явившаяся обратно с интересом притормаживает и с любопытством заглядывает внутрь. Освещенная только скудно попадающим через распахнутые ворота потолочным светом и напрочь состоящая из стеклянных перегородок, площадка выглядит стерильно холодной и необитаемой, точно замок снежной королевы-одиночки. Вера невольно передергивается от сравнения с ледяным миром и отворачивается. Около другого края дверного проема объективом на сцену указывает камера, закрепленная на передвижной станции и опутанная массой проводов. На корпусе – стилизованный знак торговой марки. SONY – все четыре буквы заглавные, как и в другом коротком названии. Чтобы застолбить понимание размаха и уверить в качестве. Отведя взгляд и поджав губы, Вера уходит в операторскую, где к ней сразу оборачиваются присутствующие: сам оператор и его техник.

ЛАРС (кивает Вере): О, привет! Хорошо, что нашла время приехать. (указывает на пакет, лежащий на краю соседнего стола) Твое одеяние. (и в рацию) Даг, Ева у нас, дай нам двадцать минут.

Стью подскакивает из-за второго стола и энергично раскупоривает упаковку, подмигивая Вере, и она подтягивается ближе. Внутри оказывается серебристо-черный облегающий комбинезон с капюшоном, на ощупь из прорезиненной ячеистой ткани и застегивающийся на молнию вдоль позвоночника по образцу костюма для дайвинга. Основной цвет серый. Черные только полоски – окаймляющие рукава, ворот и легинсы, обхватывающие под грудью и чуть ниже талии, а также маркирующие руки посередине плеч, как манжеты футболки, и ноги в районе бедер, словно края шорт. Сзади от шеи вниз до поясницы пролегла еще одна черная лента, скрывающая молнию.

СТЬЮ (к Вере, указывая в угол у противоположной стены): Джинсы, футболку снимай и натягивай. Не пытайся сама застегнуть, позовешь, как наденешь, договорились?

Кивнув, Вера отходит в указанном направлении. Под стеной выстроились жидким рядом три стула, а горы аксессуаров к съемочному и компьютерному оборудованию рассортированы в стеллажных полках у другой перегородки. Вера оборачивается на двух мужчин в боксе – те смотрят в свои мониторы и негромко разговаривают, сидя к ней спиной. Избавившись от обуви, она залезает на центральный стул – не стоять же босиком на голом цементном полу, – стаскивает джинсы и натягивает нижнюю часть костюма. Комбинезон узкий и эластичный, облегает низ и свисает рукавами ниже колен. Наконец Вера скидывает футболку, под которой ничего нет, и влезает в верхнюю половину «шкуры» андроида. Когда рукава и передняя часть расправлены, она выравнивается на стуле лицом к мужчинам.

ВЕРА (слегка кашлянув, чтобы привлечь внимание): Застегнете?

Ларс и Стью оборачиваются на голос и с удивлением поднимают глаза вверх на фигурку, возвышающуюся на стуле. Немая пауза. Затем оба поднимаются – оператор идет прямо к ней, а техник достает из шкафа одноразовые тапки и, распаковывая их на ходу, тоже направляется к Вере. Она, топчась на стуле, поворачивается спиной, так что Ларс успевает натянуть и расправить костюм внизу на спине и частично застегнуть молнию.

СТЬЮ (протягивая тапки Вере): Держи, спускайся сюда.

Когда Вера уже на полу – ровно и бездвижно, – оператор почти до конца застегивает молнию и похлопывает по спине, вероятно, маскируя стык черной лентой на липучке-велкро. Стью командует закинуть волосы назад, и натягивается отдельно надеваемый облегающий капюшон-капор так, чтобы только лицо, низ подбородка и уши в вырезах остались непокрыты. Любители пошутить наверняка бы сразу обозвали ее кандидатом в пятого телепузика, разве что без антенны на макушке и телевизора в животе. Основание капюшона заправляется внутрь под горловину комбинезона в четыре руки, и Ларс обходит Веру по кругу.

ЛАРС: Как по виду, так сел хорошо. (к Вере) Не тесно?

Она отрицательно мотает головой и ощупывает локти и шею: не доставляя физического болевого дискомфорта, костюм навевает ощущения зажатости. Замкнутости?

СТЬЮ: Чувствуешь себя некомфортно, говори сразу, потому как в этом комбезе ты проведешь практически все свое съемочное время.

ВЕРА (продолжая ощупывать себя): Вполне носибельно, мне нравится. Только к чему такой дизайн?

ЛАРС (к технику): Маркеры. (к Вере, указывая неопределенно на костюм). Довольно элегантное решение, два в одном, работает и как сценичный наряд, и как костюм для трекинга. Вот эти места (указывает на часть ее тела под грудью и до черной ленты ниже талии) будут отрисованы в прозрачный корпус андроида. (также указывает на руки от плеча до кисти и на ноги от края «шорт» до щиколоток) И здесь тоже будет анимация. А вся остальная ты останешься как есть.

ВЕРА (со смешком): Почти половина меня настоящей, смогу полноправно называться актрисой.

Мужчины усмехаются, и Стью протягивает оператору лист с металлическими круглыми выпуклыми кнопками диаметром около сантиметра каждая. Приклеивание маркеров на черные ленты косвенно напоминает о фазе подготовки к выходу на сцену к Мэтту – обыденная процедура для техников и выступающего. Наблюдая за работой мужчин, Вера всматривается в темные полоски – места креплений здесь обозначены углублениями и белыми металлическими инкрустациями.

СТЬЮ (замечая любопытный взгляд Веры): Маркеры со светодиодами внутри. Часть сцен будет сниматься в темноте, поэтому нужна будет подсветка, чтобы захватить их.

ВЕРА (прощупывая тонкие провода внутри костюма, так же в шутку): Уже ощущаю себя как новогодняя елка.

Видимо, через пару Вериных шуток мужчины чувствуют себя более свободно в ее присутствии, не стесняясь, разворачивают спиной и передом, командуют поднять, опустить, повернуть в разные положения руки и ноги. Касания чужих ладоней, нивелированные давлением комбинезона, досаждают меньше, чем открытые прикосновения к лицу, как позавчера, но Вера все равно внимательно следит за техниками. Наконец с расстановкой маркеров покончено, и техник приседает перед Верой с застегнутыми поясами из черных лент.

ЛАРС (к Вере): Упряжка, нужна будет для крепления блока питания диодов, когда будут сниматься плохо освещенные сцены. На сегодня не потребуется, но нужно проверить, чтоб все хорошо сидело по твоему размеру.

Шепнув «ладно», Вера вступает поочередно в черные кольца, а Стью подтягивает упряжку вверх и закрепляет на талии чуть выше уровня родной черной полоски костюма, а также на ногах – чуть ниже линий шорт. Вывернувшись, Вера заглядывает за спину. Сзади от центра талии упряжки вниз к опояскам бедер уходят две диагональные резинки-подтяжки для фиксации по высоте и против скольжения по кругу. Тот, кто проектировал, явно мечтал о косых подвязках для чулок и исключительно сзади.

СТЬЮ (к Вере, нажимая на точку по центру поясницы): Здесь будет висеть питание, и это, пожалуй, самая некомфортная деталь костюма.

ВЕРА (оглядывается на него): Все в порядке, я носила сценическую гарнитуру с приемником на поясе.

ЛАРС (довольно): Как с технической точки зрения, ты просто наша идеальная Ева!

Удовлетворенные посадкой упряжки техники цепляют батарею на спину изображающей андроида, подключают контакты диодов и зажигают их. Вера с интересом рассматривает светодиоды маркеров, излучающие ровный фиолетово-голубой свет, вертясь из стороны в сторону, выполняя указания. Когда проверка электроэлементов костюма для ночной съемки завершена, огоньки гаснут, и Веру «распрягают». Непродолжительное светошоу закончено.

СТЬЮ: Для записи мы все эти причиндалы потом внутрь спрячем, видно не будет. (вновь приседает перед Верой, стягивая вниз ремни и забирая их) А сейчас топай еще раз на сканирование, и на сегодня мы с тобой закончили.

Замерев на еле-еле крутящемся подиуме, многократно фотографируемая хмурится и глядит куда-то неопределенно вниз. Тщетные попытки ухватиться за ускользающую мысль или воспоминание – которые имеют, по всей видимости, прямую связь с происходящей примеркой костюма андроида – сменяют друг друга, как слайды архаичного диапозитива. Пока сбивчивые поиски источника ассоциации не обрываются шипящим звуком вызова по рации, на который Ларс отвечает о скором завершении их работы.

Еще около пяти минут после сканирования Вера проводит за чашкой кофе, пока рендерится ее 3Д-модель в комбинезоне. Вера интересуется тем, как спрятаны провода светодиодов в костюме и не повредит ли она их, если будет растягивать ткань при движениях. Стью охотно рассказывает о двухслойном строении комбинезона и пружинистой структуре проводников.

Наконец, 3Д-изображение готово: на экране поворачивается затянутая в серое и стиснутая ремнями Верина фигурка. Она не моргая вперивается в собственную графическую копию – без непослушных янтарно-шатеновых волос и знаковых каблуков цифровой мини-клон выглядит еще больше обезличенным.

Стью подтверждает хорошее качество отрисованной модели, и вместе с неполной командой боди-трекинга Вера задумчиво покидает операторскую. Стартовая черта пройдена, направление задано.

Идти в одноразовых тапках на пару размеров больше ступни неудобно, но дискомфорт моментально забывается, когда при выходе из операторской, сразу напротив, открывается вид стеклянного «дома». Как на ладони и хорошо освещенный льющимся с потолка сценичного блока голубоватым излучением.

Громоздкую станцию фирменной кинокамеры уже успели отвезти внутрь, и режиссер с ассистенткой и еще пятью мужчинами что-то обсуждают в одной из стеклянных комнат за перегородкой, а может, и двумя: прозрачность стен обманчива. Поворачивая влево-вправо хвостом за оператором и техником трекинга, Вера заходит к Дагу, и сразу же внимание съемочной группы переключается на вновь прибывших.

ДАГ (протягивая к Вере руку и приглашая подойти поближе): А вот и наша Ева! Знакомься...

Режиссер называет участников группы по именам и, вероятно, в той очередности, насколько каждый из них важен для съемок, первым указывая на мужчину с кудрявыми черными волосами по плечи.

ДАГ: Род, волшебник за видоискателем...

РОД (с тихой улыбкой и легким жестом к камере): Оператор.

ДАГ: Главный! (и показывает на парня с обручем наушников вокруг шеи) Джон, звукокудесник.

Джон просто кивает, соглашаясь.

ДАГ: (обернувшись к парню с чем-то вроде передатчика на поясе) Макс, повелитель микрофона.

МАКС (указывает на лежащее устройство из длинной ручки и микрофона, обернутого в мягкую пушистую ткань, усмехаясь): Оператор микрофона, хотя повелитель звучит весомей.

ДАГ: (кивая на помощницу) Джесси, третий офицер на площадке в ранге режиссерства, по факту второй ассистент, но вы уже знакомы, правда?

Вера и Джесси утвердительно кивают друг другу.

ДАГ (показывает на мужчин, с которыми Вера пришла на площадку): Ну, этих двоих ты уже знаешь, команда боди-трекинга от студии визуальных эффектов...

ВЕРА: Стилисты моего аэродинамического вида.

ДАГ (с улыбкой кивает, хлопает по спине стоящего рядом парня): И Кейлон! (стирает улыбку и решительно к Вере и Кейлону) Так, ребята, с этого момента я хочу, чтобы вы называли друг друга по именам своих персонажей, понятно?

В сценарии имя Кейлона носит тестировщик Вериного робоперсонажа. Высокий, худощавый и рыжеволосый парень протягивает ей руку, незатейливо улыбаясь и пристально глядя, будто у него самого имеется встроенный автосканер.

КЕЙЛОН: (пожимая руку) Кейлон, на ближайшие несколько месяцев.

ВЕРА: Ева, похоже, на тот же срок, начиная прямо с этого момента. (небрежно и поверхностно указывает на свой комбинезон)

Пока режиссер отдает команду на изготовление специфических дубликатов ее костюма группе трекинга – и они вчетвером с Джесси обсуждают, какие именно варианты нужны будут для конкретных сцен, – Кейлон все так же завороженно продолжает рассматривать Веру в обличье андроида и никак не вяжущихся с костюмом одноразовых тапках. Она по привычке вопросительно склоняет голову набок и поднимает бровь: что-то не так?

КЕЙЛОН (с улыбкой смущенно мотает головой): Ах, извини. Просто в жизни ты выглядишь совсем по-другому, чем на тех фото и в записях. Так спокойно, тем более в этом костюме...

ВЕРА: Подразумеваю, что так и должно быть. Как того требует роль.

КЕЙЛОН (неопределенно): Да, роль...

И не успевает он добавить еще одно замечание, как к ним подходит Джесси и выметающим жестом указывает Кейлону на выход из павильона.

ДЖЕССИ: Кейлон, свободен на сегодня, завтра тяжелый день. С утра к восьми, и будете репетировать.

Отшутившись про любовь айтишников к ночным бдениям и вечное недосыпание, Кейлон прощается и уходит. Махнув ему вдогонку, Джесси берет Веру под локоть и тянет вглубь стеклянного дома, командуя снять тапки при входе в следующую комнату. Однако Вера притормаживает ассистентку, махнув головой в угол нынешней сцены.

ВЕРА: (тихо) Даг не назвал вон того мужчину с залысинами и пультом на шнурке.

ДЖЕССИ (обернувшись): А, это Фил, то у него фоллов-фокус, и он первый помощник камеры. Вот с ней одной и Родом он и общается. (потянув за собой) Идем. Джина передала фото обуви, сказала, что хочет их получить... (шагая, показывает на своем планшете сообщение от костюмерши с двумя фото разных пар белых босоножек и текстом) в течение месяца. Я перешлю тебе ее письмо, справишься?

ВЕРА (глянув на экран Джесси, рассматривает интерьер вокруг): Да, сегодня попрошу отправить, за месяц из Канады точно доедут.

ДЖЕССИ (одобрительно кивает, останавливает Веру в центре одной из внутренних стеклянных комнат): Пришли. Стой здесь и жди. Еще увидимся!

Улыбнувшись напоследок, Джесси оставляет Веру одну. За толстой стеклянной перегородкой кипит жизнь: сверяют, обсуждают, настраивают, просматривают. Вверху в стене, разделяющей смежные помещения, зияют сквозные отверстия, так что голоса работающих отлично слышатся, а прозрачность стен позволяет хорошо рассмотреть людей и оборудование. Причем обоюдно – что работает в одну сторону, функционально и в другую.

В Вериной же комнате, помимо небольшой тумбы-пуфа, из мебели больше ничего нет. Спартанский интерьер слегка разбавлен висящими на стенах небольшими экранами, камерами внутреннего наблюдения и подсвеченными выключателями. В противоположных углах стоят две небольшие камеры на треногах, объективы направлены в центр и смотрят на одиноко стоящую здесь фигуру. Под наблюдением. Когда начинает казаться, что ты более-менее осваиваешься в море постоянного внимания со стороны незнакомых людей, всегда шальной волной накроет чье-то резкое замечание или вывернутый псевдофакт, так что наглотаешься соленого до тошноты.

За стенкой мелькают массовые перемещения, и Вера, затаив дыхание, присматривается и прислушивается. В этот долгий день конфузы от непонимания деталей происходящего и оборванных диалогов уже начинают ощущаться привычными, но нежелание отвлекать вопросами персонал от их занятий и выглядеть зеленым новичком оставляет в молчаливых созерцателях.

В комнату проворно вбегает Стью, показывает Вере знак победы указательным и средним пальцем, и она отвечает ему тем же. Паренек двигает правую, ближайшую к нему, треногу к центру прозрачной стены. Пока оператор трекинга через преграду указывает технику, как лучше сориентировать камеру, и тот устанавливает обе треноги, в комнату также заходит и режиссер.

ДАГ (к Вере): Мы сейчас отснимем тесты трекинга по маркерам костюма, чтоб команде визуальных эффектов было чем ночью заниматься, (к технику) правда, Стью?

Техник смеется и высказывает надежду о выходном в субботу, на что режиссер, не задумываясь, советует надежду отредактировать на воскресенье.

ВЕРА (улыбнувшись шуткам): Мне надо будет просто стоять по центру комнаты?

ДАГ: Нет, для камер лучше, если ты будешь ходить. Смотри, сейчас будем писать на три камеры, (заходит за ее спину и показывает рукой на кинокамеру, стоящую за стеклом в другой комнате) главный поток и два свидетельских (указывает на две треноги в ее комнате), и нужно, чтобы ты постоянно была в поле зрения всех трех, понятно?

Вера кивает. Ларс подтверждает из-за стекла, что поток с двух свидетельских камер чистый, и инструктирует Веру отступить на полшага назад. Даг отходит в сторону, хлопает ее по плечу и говорит слушать ребят, а сам перемещается назад за стекло. Теперь Стью занимает место за спиной Веры, кладет руки ей на плечи и отводит еще на полшага назад до команды трекинг-оператора.

ЛАРС: (из-за стены) Стоп здесь. (проверяет поток с камер в планшете, к Стью) Давай радиус.

СТЬЮ (ведет Веру вправо): Старайся идти так, чтоб фронт максимально оставался открытым перед объективом.

Вера чуть ли не приставным боковым шагом перемещается с техником вправо, пока снова из-за стекла трекинг-оператор не командует остановиться, и она со Стью на полшага отступает к центру комнаты.

СТЬЮ (тормозит Веру): Вот, запомни правую границу сцены и не пересекай ее во время теста, иначе ты пропадешь из вида той камеры (показывает на левую свидетельскую камеру на треноге). Так, теперь идем влево.

Таким же образом Вера с техником перемещаются влево до команды Ларса остановиться, возвращаются на полшага назад, и репетирующая кивком отмечает границу сцены слева.

СТЬЮ (отходит от Веры): Теперь попробуй пройдись сама.

Она самостоятельно и молча проходит по линии влево-вправо, сохраняя тот же темп, что и задал техник, возвращается в центр комнаты и косится на Стью. Прикосновения малознакомых и посторонних никогда не вызывали восторга, но в быстро меняющейся среде нет времени задумываться над самоощущением. Техник глядит через стенку на своих коллег, пока те негромко и недолго переговариваются и в итоге расходятся.

ДАГ (к Вере, через стекло): Ева, смотри, Джесси сейчас объявит номер теста, и ты начинаешь работать, не раньше, понятно?

Вера кивает и снова оглядывается на техника, который опускается вниз возле правой треноги, но тот жестом показывает ей смотреть вперед. Картина следующего вызывает невольную улыбку. За стеклом главный оператор с режиссером накрывают черной тканью камеру, и Род частично прячется и сам под покрывалом. Макс просто садится в углу с микрофоном, а Джон и трекинг-оператор с планшетами в руках приседают и полностью скрываются под вторым черным полотном.

СТЬЮ (видя реакцию Веры, негромко): Мониторы дают блики...

Вера, наверное, в сотый раз молча кивает и обращает внимание на Джесси – ассистентка с доской-хлопушкой в руках, наоборот, встает с пола и подходит к объективу. Даг, приземляясь в центре комнаты между шевелящимися черными холмами, что-то негромко говорит, и откуда-то из-под покрывала доносится незнакомый голос: «Звук».

ЛАРС (голос из-под ткани): Свидетель три, свидетель четыре.

РОД (сразу же): Камера.

Джесси показывает доску в объектив и называет номер тестовой сцены. Звук хлопающей защелки, и на съемочной площадке воцаряется абсолютная тишина. Стараясь выглядеть безэмоциональной, Вера проходит по обозначенной линии, возвращается в центр и замирает.

ДЖЕССИ (смотрит на Дага и замечает его кивок): Снято.

Оператор трекинга смахивает с себя покрывало, негромко совещается с режиссером и прячется под материей обратно.

ДАГ (к Вере за стекло): Еще пару раз отснимем эту сцену.

Вера традиционно кивает, Джесси меняет надпись на доске, и, как и требовалось, записывается еще пара дублей тестовой сцены. После третьего оклика «Снято» техник в Вериной комнате встает и – пока основная группа инспектирует отснятые только что фрагменты – показывает движения нового теста: на этот раз требуется пройтись вкруговую. Под руководством трекинг-оператора они определяют размер и центр круга, и когда границы сцены очерчены, делаются следующие три дубля. Последний тест кажется самым легким: нужно встать из сидячего на полу положения и затем сложиться назад в исходную позицию, – так что тройка последних дублей записывается на лету.

ДАГ (к Вере за стекло): Молодец, чисто отработала.

ДЖЕССИ (к Дагу с ударением): И с первого дня притом! Есть шанс, что будем закругляться раньше десяти вечера.

СТЬЮ (за стенку, в основном к Дагу): И отдыхать по субботам.

Назойливая просьба техника отзывается групповым смехом. Голоса и хохот на несколько мгновений искажаются и теряются, пока Вера со Стью, виляя по лабиринту футуристичной площадки, не являются во плоти к большинству рабочей команды. Техник помогает стянуть капюшон, и частично скинувшая «кожу» андроида конфузливо благодарит и расправляет волосы. Обсуждая детали предстоящего дня, все начинают расходиться с площадки стеклянного королевства. Свет меркнет и исчезает.

Вера переодевается в операторской и, обутая в тапки и с туфлями в руках, бредет к душевым в дальний конец опустевшего кинопавильона. Возвращаясь обратно, мягко отстукивая каблуками шаги и считая их без какой-либо определенной цели, воодушевленно заглядывает в операторскую, но опять же никого не застает. Только монотонно работающая техника и неразборчивые процессы обработки файлов на двух мониторах.

При выходе на улицу Вера удивленно осматривается – солнце уже давно опустилось за горизонт, окрасив небо розово-оранжевыми пятнами на сером. Включив мобильный, она присматривается к увиденному: на часах девять вечера местного времени. Одна из служебных машин у павильона оказывается свободной, и Вера откидывается на заднем сидении. Затянувшийся день подошел к концу, можно ехать в отель. Ждал бы там еще кто, кроме одиночества и грандиозных планов.

месяц -4. Электронная малышка

Наспех перехватив заказанный в номер ужин и галопом просмотрев и ответив на входящие письма, Вера скрывается в душе. Струи теплой воды обволакивают и успокаивают, смывая всю хаотичность и суетливость сегодняшнего дня и освобождая место для интуитивных всплесков подосознанных решений и стремлений, вьющихся из клубка угнетенных и мимолетных воспоминаний, которым раньше не было оказано должного внимания.

Обмотав волосы полотенцем и уютно закутавшись в махровый банный халат, Вера появляется в частично освещенной боковыми лампами комнате. Отражение во весь рост в огромном зеркале шкафа копирует ее движения, и Вера замирает, всматриваясь. Ее образ со спрятанными волосами напоминает о 3Д-модели в костюме Евы, очерченной сегодня ранее, и о телефонном разговоре с медиа-менеджером группы Мэтта. Нелепая мысль молнией пронзает от головы до ступней. Его plug-in baby/электронная, подключаемая малышка. Она так усердно старалась избавиться от умаляющего ярлыка, что улетела за океан… сыграть роль «электронной малышки» в фильме Дага. Вера горько усмехается и отворачивается. Вселенная не лишена иронии.

Промакнув волосы полотенцем и переодевшись в домашний комплект из легких майки и шорт, Вера берет лаптоп и залезает под одеяло. Ее соцстраница в сети пестрит вопросами, угрозами, пожеланиями и предложениями, вплоть до сумасбродных предложений руки и сердца. Найденные по имени и псевдониму интернет-совпадения заставляют ухмыльнуться. Пазл, на который у нее ушла считай что треть дня подсознательных раздумий, репортеры сложили как два плюс два, углядев связь между сингловым прозвищем, которое пристало к Вере около полугода назад, и ее теперешней киноролью. Вероятно, Даг потому так и затянул с подбором актрисы на главную женскую роль, что история новой Евы как нельзя лучше играет на пользу маркетинга фильма. Вера захлопывает лаптоп и, свесившись с кровати, убирает его на пол. Подтянувшись на локтях, тушит горизонтальный ряд тусклых бра над изголовьем и заматывается в одеяло. Если повезет, то заснуть получится быстро.

Около четырех месяцев назад, в середине декабря прошлого года, тройка MUSE гастролировала по Америке. Громко сказано – всего два концерта, организованные радиостанциями: в Лос-Анджелесе индивидуальный и марафонный с пятью другими участниками в Сиэтле. Приокеанские города оба, но в Сиэтле Мэтт с Верой бывали реже, да и в башне «космической иглы» можно было на лифте покататься и обсмотреть панораму с высоты полета наглых чаек. Поэтому день накануне выступления они провели на ногах, шатаясь по самому крупному северо-западному центру Америки. Мягкой, климатически умеренно-морской, но все-таки зимой.

На следующее утро Вера проснулась первой. Что было странно, так как из них двоих Мэтт всегда имел привычку будить окружающих, как доставучая ранняя птица в хорошую погоду. По обыкновению, Вера с Мэттом занимали отдельный гостиничный номер. Дизайнерски темный в тот раз: бордовые стенные панели, оранжевый тон крашеных стен, серый ковролин и под красное дерево мебель. Плотные шторы занавешивали высокие окна и ограждали комнату от солнечного света, сохраняя полумрак внутри – наверное, будучи причиной все еще дремавшей «певчей птицы».

Вылезать из постели не хотелось категорически, и Вера неприхотливо разглядывала спящего рядом мужчину. Под стать ей, в свои тридцать два неполных года Мэтт выглядел намного моложе, на возраст, когда заканчивает формироваться костное строение взрослого человека. За последние три с чем-то года он стал шире в груди и плечах, а благодаря постоянному бегу с препятствиями и гитарой плавная линия бедер и вожделенная фанатками та подтянутая часть, которая сзади, остались прежними. Как и его привычка сутулиться, сжимать плечи и выпячивать живот, расслабляясь вне сцены. Иногда, особенно во время фотосессий, стоя рядом с Мэттом, Вера могла ему намекнуть выровняться – толчком в плечо, заехав под ребра локтем или бедром в бедро, – но эти неатлетические особенности его внешности уже давно перестали резать глаз. Не то чтобы не обращалось внимание – они воспринимались как запоминающаяся данность. Как и зубы, с неправильным прикусом и откровенно криво торчащим верхним передним резцом, благодаря которым слышимый звук «r» Мэтт иногда мог произносить как «w», что уже стало культовым предметом шуток и почитания среди базовых фанатов.

Еще с одной отталкивающей когда-то особенностью – невысоким ростом фронтмена – смириться вышло довольно давно и быстро, даже вздумалось записать в плюсы. Когда замаячило понимание, что, надевая каблуки и стоя без малого плечом к плечу с Мэттом, Вера смотрелась ровней. Могла легко обнять его за шею сзади, сделать подножку и повалить вниз, тогда как Мэтт казался безобидным и неспособным причинить ей вред или боль. Вера с нежностью улыбнулась. Однако за более чем неприметной внешностью и скромным поведением фронтмена в режиме нормальности и быта таились острый ум, неудержимое озорство и обжигающая страсть. Когда, сбрасывая старомодную шелуху кротости и добропорядочности, он за один миг кардинально преображался на сцене или в постели. Раз за разом убеждая, что это единственные моменты, когда мужчина по-настоящему может быть красив – занятый тем, что приносит ему удовольствие.

Вера протянула руку и дотронулась до лица Мэтта. Тут же резко села и наклонилась над ним, тормоша за плечи: «Мэтт, дорогой, проснись...» Он горел, кожа была влажной – типичные признаки температурной лихорадки. Мэтт сонно поморгал, повернув лицо к Вере: «Сколько вре...» – и, похоже, сам не на шутку испугался своего же хриплого голоса, бросив на разбудившую вопросительный взгляд широко открытых глаз. «Прогулялись вчера», – Вера обернулась к тумбе и взяла телефон, а Мэтт подтянулся на локтях и сел, пытаясь что-то сказать и встревоженно положив руку на горло. Она придвинулась к нему вплотную, обняв за шею и поцеловав в лоб, и отлистала в мобильном простыню номеров до строчки «Дом Великолепный».

Пятеро из растущей команды MUSE – Дом, Крис, Том, тур-менеджер Андерсон и многоинструментальный участник живых выступлений Морган – могли размещаться в одном многоместном номере, но все чаще селились в ряде смежных небольших комнат на одном с Мэттом гостиничном этаже. Как и в тот декабрь. Ассистентка же группы с помощником, коих она меняла раз в год-полгода, а также персонал логистики и сцены или жили в других отелях, или на других этажах. По счастью, в сооруженном блоками девятиэтажном отеле Silver Cloud места нашлись на любой вкус и требование.

Через полчаса номер Мэтта и Веры превратился в секретную штаб-квартиру – шторы так и не удосужился никто раздвинуть, – куда подтянулся основной мужской костяк и завис в неестественно долгой паузе. Комнату пронзила вдумчивая тишина. Вера, сложив под себя ноги, сидела на кровати перед распростертым на животе и спрятавшим лицо в подушку Мэттом и бросала косые взгляды на подозрительно молчавшего Тома.

Вызванный отелем доктор закончила кормить шприц содержимым из трех ампул, и Вера оттянула вниз и придержала спортивные брюки лежащего, оголив место для укола. Мэтт слегка вздрогнул, когда игла вонзилась, и все пять кубов коктейля ушли в него. Медик оставила по просьбе Веры еще один набор ампул и шприца, пояснив, что между инъекциями надо выдержать минимум шесть часов. На выходе из комнаты ее чуть с ног не сбила примчавшаяся ассистентка группы. Враз по-британски чопорно вытянувшись, Мэгги пропустила врача и с выражением тревоги на лице глянула на бездвижно лежавшего Мэтта. Покачав головой, спросила, как Вера, и, получив в ответ стандартное «я в порядке», ассистентка обратилась к остальным: «Сейчас десять, до двенадцати они ждут нашего решения, чтобы успеть сообщить зрителям и перетасовать график в случае чего».

Пока четверо мужчин – Дом, Крис, Том и Андерсон – обсуждали с Мэгги варианты, как поступить с запланированным на вечер шоу в отсутствие главного шоумена, Вера попробовала остывавший на тумбе чай. Кивнув самой себе, наклонилась над ухом температурящего: «Мэтт, вставай, надо пить». Он нехотя сел у изголовья и, облокотившись, щенячьи-виновато глянул на нее и взял чашку.

Просуммировав факты – семитысячный зал, одиннадцать песен в сет-листе, сборный концерт – и проголосовав большинством против одного Тома, мозгоштурмующий комитет решил отказаться от вечера, если солировать некому.

Выпив чай, Мэтт обессилено запрокинул голову на стену и прикрыл глаза. Вера коснулась его горячего влажного лба и провела рукой по волосам. Оглянувшись и заметив теперь сидевшего возле стены фронтмена, ассистентка поинтересовалась, когда спадет температура, на что Вера лишь пожала плечами: «Минут через десять-пятнадцать, но какая разница, петь он все равно не сможет».

Было слышно, как Мэтт вздохнул, после чего наконец Том высказался в сторону Веры: «У нас есть второй лучший вариант вокала», – очевидно намекая на нее. Вера повернулась к медийщику: «Американские зрители и так жалуются, что им достаются не самые лучшие наши шоу, так ты решил их добить?» Том хмыкнул и парировал: «Там у первых выступающих солист – женщина, у последних – женщина, пусть думают, что так и было задумано. К тому же американские зрители, как и вся нация, считают, что они раса номер один в мире, и всегда жалуются, так что это нормально».

Вера открыла рот, чтобы выдать колкость в сторону Тома насчет нормальности в его системе координат, но ее перебила ассистентка, выкрикнув: «Сделайте перерыв, оба!» – и обратилась к Вере: «Ну ты ведь можешь петь, в теории?» Вера кивнула и пожала плечами одновременно: «Но на практике ты не можешь просто заменить солиста, не предупредив зрителей, а еще лучше не поинтересовавшись их мнением с учетом того, что билеты уже раскуплены». Том потянул: «Уже поинтересовались...»

Вера удивленно вскинула брови и в упор посмотрела на медийщика, затем на остальных троих мужчин. Дом виновато улыбнулся, Крис спрятал от нее глаза, а тур-менеджер отвернулся к зашторенному окну, забыв, что не обладает даром видения сквозь портьеры. Заговор! Вера хмыкнула и потянулась за вторым чаем для больного.

Пока она спаивала Мэтту новую чашку, Том оккупировал ее лаптоп, и четверо мужчин – пятая ассистентка – ушли с головой в результаты опроса. Того, что Том впопыхах успел наклепать по дороге в номер Мэтта и Веры чуть меньше часа назад. Из чистого желания задеть медийщика она посоветовала ему аккуратней обращаться с ее машиной под предлогом того, что там хранятся рабочие файлы. Том буркнул в ответ, что показывал, как сохранять копии на сервере группы, и, если у кого-то ветер в голове, может продемонстрировать еще раз.

Итог сетевого голосования в целом был в пользу сжатого концерта MUSE с Верой за микрофоном, чем за отмену шоу вовсе. Температура у Мэтта, видимо, начала снижаться, так что он с комментарием про ощущение пребывания в параллельной реальности самостоятельно поплелся в ванную. Крис поинтересовался, не вкололи ли ему что-то «веселящее», а Вера отрицательно мотнула головой: только обезболивающее, жаропонижающее и катализатор – литическая смесь. Группа уже потеряла солиста в лице Мэтта, а без ведущего гитариста можно было идти и в темпе адажио паковать вещи к ночному перелету в Британию.

Вера поежилась: вопрос ее согласия начал физически ощущаться зависшей над ней в воздухе гильотиной. Когда Мэтт более-менее живо забрел назад в комнату, раздумывающая произнесла: «Ладно, если предположить, что сегодня я пою, неплохо бы отредактировать сет-лист, спросив у фанов, что они хотят». На что Том сразу же отреагировал: «Ты уже спросила». Вера с удивлением посмотрела на медиа-менеджера. И на свой лаптоп в его руках. Лаптоп, в котором автоматически забиты все ее логины и пароли к почтовикам, соцсетям и прочему. Растущий гнев, похоже, затмил удивленную гримасу на ее лице, судя по тому, как Том и сам нахмурился. Иногда подмывало словесно поддеть его, а иногда, как в тот момент, просто руки чесались врезать. Однако Вера молча вытянулась, встала и быстро метнулась к столику в центре номера. Том посерьезнел, молча протянул ей ноутбук и вытянул руки вверх, сдаваясь.

Мэтт, лежавший теперь на кровати пятками в сторону изголовья и свесив руки со свободного края, повернул лицо к Тому и сипло прозаикался: «Тебе всерьез надо, надо научиться спрашивать разрешение перед тем, как, как рыться в чужих вещах». Медийщик также продемонстрировал поднятые руки Мэтту и рискнул добавить: «К тому же мой английский лучше». За что получил толчок в затылок от Криса и спокойное от Дома: «Хватит».

Одарив рассерженным взглядом медийщика – спасибо, что ввернул одно из самых обидных замечаний, – Вера опустилась у изголовья и примостила ноутбук на колени. Пока Мэтт с ударником и басистом думали над списком композиций для шоу, Вера в суматохе открывала страницы, позаходив в акаунты сети картинок, блога, агрегатора киноотзывов, личной и рабочей почты. Везде маячили значки неактивированных писем и извещений – значит, Тома здесь не было. Черт дернул даже заглянуть во входящие старой полупрофессиональной почты, и Вера уже хотела закрыть все вкладки разом, как в списке непрочитанных внимание захватила тема: «Что, шалава, проворонила его?» – на первом Верином языке.

В основной фрейм тела письма загрузилось несколько картинок, и Вера остолбенело расширила глаза. На фотографиях – более молодой Мэтт и закинувшая ему на плечо руку высокая симпатичная блондинка, правда, крашеная и с ногтями разной длины. То целовавшая его в щеку, то пьяно взиравшая на него. Мэтт раскрасневшийся и озорно-настороженно лыбившийся, не хватало лишь таблички на лбу «Это сделал не я». С помадой, нарисовавшей его тонкие губы объемней, того же цвета, что и у фанатки. С черными волосами, которые он носил последний раз где-то два с половиной года назад...

«Что-то не так, случилось?» – голос Мэтта выдернул из созерцания прошлого, и Вера, отчаянно и преувеличенно замотав головой, глянула на него и в панике закрыла браузер. Сощурившись и выжидательно склонив голову набок, фронтмен поманил ее к себе, и Вера осторожно приблизилась и села. Мэтт передвинулся за ее спину, обнял и спрятал нижнюю часть лица на ее плече. Крис и Дом приютились рядом, остальные по бокам так, чтобы все видели экран.

Одна из песен Мэтта требовала чуть ли не оперного исполнения, которое Вера не рисковала повторять, а другая содержала низкие – вне ее диапазона – ноты, и эти композиции заменили на два старых сингла по результатам онлайн-голосования. Синглы, с которыми Вера чувствовала себя уверенней, к тому же по тембру ее голос больше походил на звучание молодого Мэтта.

Театр-локация мини-фестиваля находился в прямом смысле через дорогу от отеля, поэтому концертные вещи натянули еще в номерах. Переодеваясь, Вера бросала косые взгляды на притихшего и ссутулившегося Мэтта и хранила гордое молчание сама: балансировать между порывами успокаивающе обнять или ткнуть носом в дурацкие фото становилось все труднее: перед глазами, куда ни глянь, везде маячила нетрезвая блондинка.

Вечером в гримерке, измерив температуру и заметив, что она незначительно поднялась, Вера нерешительно предложила сделать второй укол, но Мэтт наглотался таблеток, запшикал горло, отмахнулся и уплелся к медиа-менеджеру. Дом подошел к Вере и тронул за плечо: «Эй, не нервничай. Слушай трек, нас и себя, а если зал будет отвлекать, то закрой глаза и представь, что никого нет. И ничего нет, кроме музыки. Хорошо?» Вера кивнула, а барабанщик показал головой на Мэтта: «Его отпустит, знаешь же, какой он выпендрежный собственник насчет сцены и всего своего».

При выходе к зрителям Дом произнес краткое вступление, поблагодарив за согласие видеть в необычном составе и пожелав хорошего вечера. Вера с Мэттом поделили левую, его часть сцены: она с микрофоном ближе к центру, а фронтмен – напротив стойки и пульта переключателей внизу – к краю. Полчаса-сорок минут прошли гладко, песенные тексты, можно сказать, выжили в студийном оригинале, если не учитывать, что в открывающей композиции вместо второго куплета снова прозвучал первый, а в Plug in Baby Вера умышленно изменила парные местоименя «я» и «твой» на «ты» и «ее».

Когда до финала оставалось закончить текущий и сыграть еще три сингла, Вера, прыгая по сцене, налетела на Мэтта, обхватив за шею для равновесия. С последним аккордом она вернула микрофон штативу и, выразительно глянув на фронтмена, ушла за кулисы. Мэтт сразу подался вдогонку. За сценой, первым делом коснувшись Мэтта, Вера округлила глаза в ужасе – он опять горел и был весь мокрый. Фронтмен не мог играть спокойно, а скачки и псевдотанцы с гитарой, похоже, разогнали его жар до утренней отметки.

К моменту, когда Вера успела выкопать около пульта звукотехников свою сумку, намешать коктейль в шприце и развернуться, на концертной площадке отключили светильники, а музыканты тоже подтянулись за кулисы. Мэтт недолго сопротивлялся вызову стянуть брюки. Зато медийщик назойливо крутился рядом, вопрошая, доиграют ли они концерт. Залепив место укола пластырем, Вера отрезала: только если Том сам возьмет гитару и пойдет на сцену, потому как Мэтт туда больше ни ногой.

Проигнорировав, медиа-менеджер бросился выгонять трио музыкантов на шоу-площадку, а Вера – одновременно с ним – попросила Мэгги увести фронтмена в гримерку и напоить чаем. В секунду разговорный хаос мультиплицировался: Крис спрашивал, будет ли Мэтт опять ловить глюки, Мэтт горячно советовал заменить последние три песни, Дом увещевал его оставаться спокойным, а Вера просила отдохнуть. Немного поколебавшись, Мэтт с ассистенткой таки улетучились, и Том набросился на Веру с обвинениями в единоличном произволе и срыве концерта. Вера ощерилась, и накопленные за день уязвленность и негодование чуть не обрушились на голову медийщика буквально. Выхватив из гитарной подставки черный «Мэнсон» с тачпадом, она замахнулась, но Дом успел оттащить ее на шаг назад, и удар пришелся только на локоть Тома. Крис отобрал у Веры инструмент и посоветовал медиа-менеджеру угомониться.

Морган вкинул идею, какими песнями можно заменить последние три из уже один раз корректированного сет-листа: которые можно исполнить без лидера группы, с минимальным набором инструментов и без витиеватых соло. В итоге выбрали одну почти акустическую композицию с Крисом на гитаре; со второй заменой остановились на песне из раннего альбома, где Морган после клавишного вступления играл бас после Криса, а Крис сменял бас на ритм и соло; и наконец, для третьей композиции Крис полностью играл линию ритма, а Морган заменял его на басе.

Второй раунд стычки с медиа-менеджером и технической Вериной победой состоялся в гримерке после концерта: воительница – на этот раз без музыкального оружия в руках – объявила, что увезет фронтмена машиной из Сиэтла в Ванкувер. Три часа по трассе напрямую через канадскую сухопутную границу – не десять часов лета в британский Хитроу с ожидательным кукованием в аэропортах и трансферами. Том напоследок раз десять взял слово у нее и Мэтта по отдельности, что они вернутся к Рождеству в Лондон на праздничное шоу от BBC.

В сопровождении двух секьюрити Вера шагала по служебному коридору театра, прислушиваясь к рок-мелодии, заглушенной двумя стенами – другая группа сменила MUSE на сцене. Точка назначения, судя по описанию, находилась в конце коридора. Откуда из-за дверей выплыли двое мужчин. Поравнявшись с троицей, один из них окликнул Веру и приблизился, к удивлению, своим видом отогнав охранников на шаг назад. Видимо, тоже кто-то из выступавших. Красавчик из вида смазливых, подтянутый, с торчащим вихром волос – неискушенные или юные женские особи таких любят. Правда, отличного роста: метр семьдесят пять или около того. Симпатяга как-то задумчиво-мягко потянул: «Отличное выступление». Вера поблагодарила и, пока он собирался что-то еще сказать, быстро добавила: «Извини, но я тороплюсь», – и пожелала удачи ему одному, так и не вспомнив, кем был второй, более грубо выглядевший, но тоже холеный.

Покидая здание граничащего со стадионом театра через боковой грузовой выход, комфортно скрытый от улицы глухим основанием автоэстакады, Вера натянула капюшон поглубже на голову фронтмена и обняла за плечи. Видеть Мэтта в таком слабом и нездоровом состоянии было чертовски больно, и определенно не радовала мысль, чтобы рьяные фанаты его заметили или выловили жадные до сплетен папарацци.

В номере отеля, который так и не увидел солнечного света днем, к ночи пара лежала рядом на кровати: Мэтт – на животе, лицом в подушку и еле ощутимо тарабаня высунутыми из-под одеяла ступнями; а Вера – повернувшись к нему боком и неподвижно уставившись в затылок. Утренние фото то и дело промелькивали в сознании, и она не выдержала: «Почему ты до сих пор со мной?» Бросив на миг стучать ногами, Мэтт приподнял к ней лицо с одним прищуренно-открытым глазом и усмехнулся: «Я думал, я думал, это у меня горячка», – и уткнулся обратно в подушку, суча ногами. «Нет, серьезно. Столько обожающих тебя женщин среди популяции этой планеты, что хоть каждый день можешь выбирать новую. И симпатичней, чем я, и выше, и с большей грудью, и с лучшим характером», – Вера села на кровати. Мэтт повернул к ней лицо и монотонно протараторил: «Более сговорчивые, улыбчивые, принимающие каждое слово на веру, блондинки, рыжие, фигуристые, тощие. Вера, зачем я буду это делать?»

Она пожала плечами и покачала головой, а лежавший с закрытыми глазами продолжил: «Если мне нужна будет блондинка, то я парик на тебя напялю. Пышная грудь? Одену тебя так, что будет казаться всем все и много. Выше? Каблуки. Ниже? На колени станешь. Милее и глупее? Вырядимся каким-нибудь злодеем и девицей в беде. Амазонкой? Я могу шкуру орангутанга... Повеселимся. Кстати, давно мы костюмированных вечеринок не устраивали». Вера хмыкнула: «Что, если я не захочу всего этого маскарада?» После паузы он тише добавил: «Не сразу, но я могу подождать. Со временем ты согласишься, и я получу то, что хочу. Сама же говорила, что я всегда буду получать то, что хочу». Усмехнувшись, она вытянулась рядом и коснулась его лба: «А теперь ты разговариваешь, как авторитарный маньяк. Спи». Мэтт в полудреме уткнулся лицом ей в плечо, обняв и закинув на Верино бедро ногу, и прошептал: «Я слишком дорожу тобой, чтобы позволить исчезнуть из моей жизни».

Вера продолжала гладить его жесткие от концертного стайлинга волосы, пока дыхание Мэтта не выровнялось – в тот вечер он был лишен возможности смыть гель, чтобы исключить очередной температурный приступ. Аккуратно выпутавшись, она сходила за ноутбуком. Первым делом вернувшаяся удалила из старой почты сообщение с зацелованным Мэттом – в конце концов с момента, как она «проворонила его», отсчиталось уже более двух лет, а «провороненный» спал рядом, как и все это время.

Скроллинг редких новостей по выступлению MUSE обнаружил смешанные мнения. Пособирав ссылки на гневные выплески: «бледная копия фронтмена», «старания похвальны, попытка неудачна», «не повторяйте этого больше» – Вера со злорадной улыбкой отправила их Тому. Сам придумал – добро пожаловать в ассенизацию свободного интернета.

При заходе на соцстраницу группы всплыло обилие картинок с подписями «наша электронная малышка». Некоторые художества были откровенно вульгарные, с демонстрацией, что, как и куда может подключаться, некоторые – эстетично точные и говорящие. Например, обыгрывание постера научно-фантастического аниме, где главная героиня-киборг сидела обнаженной, спиной в полуобороте ко зрителю; голова запрокинута, а из позвоночника веером торчали коннекторы и провода. Автор фан-арта умудрился нарисовать профиль Вериного лица киборгу и перекрасить волосы в золотисто-коричневое каре, обуть героиню в каблуки, в правую руку вместо автомата, как в оригинале, врисовать микрофон, на левой руке и плече вытатуировать гитарный гриф с ладами, струнами и головкой «Мэнсон», а на левом бедре и ниже спины – тачпад, катушки звукоснимателей и бридж. Вера сохранила в закладки несколько рисунков, чтобы показать Мэтту и как-то отблагодарить художников.

В истории публикаций нашелся и утренний анонс от медиа-менеджера о замене вокалиста на концерте в Америке, где Вера нарочито именовалась «наша электронная малышка». Согласно названию одной из песен Мэтта. В которой Вера на указанном шоу, как нарочно, поменяла слова. В статусе его plug-in baby не было ничего обидного, однако с подачи Тома – «наша» вместо «его» или «моя» – это прозвище словно уравнивало носителя в ранге с общедоступной бытовой техникой. Которую при необходимости можно было включить, попользоваться, а спустя время спрятать в дальний угол за ненадобностью или выкинуть, заменив на более новую модель.

Вместо сна накатывает и топит галлюциногенный бред о вездесущих, следующих по пятам роботах, говорящих электроовцах и оживающих марионетках, манипулирующих своими кукловодами. Выше, где-то между границами дремы и пробуждения мерцает озарение о вероятности преломить исход из любой отправной точки в те форму и назначение, которые ты сможешь загадать.

день 5. Незакрытые вопросы

Ранним утром пятого дня в Лос-Анджелесе Вера уже околачивается на территории киностудии, вытрушенная из повседневного облачения и упакованная в костюм андроида. Помощница оператора боди-трекинга, молча шагая сквозь полутьму съемочного павильона, сопровождает ходячий «искусственный интеллект» в гримерную, и Вера тоже не произносит ни звука. В полупустом здании сгущающаяся между ними тишина чувствуется едва ли не осязаемой преградой, через которую никто из двоих не имеет желания перепрыгивать.

Вероятно, Лора относится к той части поклонников MUSE, которые в штыки воспринимают ретировку «электронной малышки». Просьба подписать диск аннулируется автоматически, но а с другой стороны, никто не задает вопросов с буйным пристрастием о вещах неабстрактных. Можно благодарить давящее молчание за эту малую толику спокойствия, хоть и натянутого. И надеяться, что со временем истовые фаны разучатся воспринимать дезертировавшую в качестве одной из гитар фронтмена и оставят в покое. Тем более, по чести говоря, бегству оправдания нет, а любое напоминание о Мэтте сковывает, заставляя прилагать усилия, чтобы вернуться в настоящий день. У двери в дальнем конце строения Вера встряхивает волосами и вытягивается.

В гримерной Веру и Лору встречает полноватая дама с холеным лицом и аккуратным каре ровных шатенистых волос. Справившись о времени, гримерша усаживает Веру перед длинным трюмо с вытянутым по стене рядом зеркал: в масштабном павильоне рабочая комната рассчитана явно не на одного гримируемого актера. Лора откланивается, больше обращаясь к визажистке, и оставляет их наедине. Глянув перед собой, Вера удивленно вскидывает брови: на узкой столешнице разложены тонкие силиконовые фигурные полоски и лоскуты телесного цвета, словно кого-то освежевали.

ГРИМЕР (встав за спиной, поправляет края Вериного капюшона и вглядывается ей в лицо): Своего мейкапа сегодня нет?

Глянув на ее отражение в зеркале, Вера отрицательно мотает головой.

ГРИМЕР (удерживает Верину голову): Не шевелись, мне надо, чтоб ты посидела неподвижно.

Сначала пытавшись кивнуть, сидящая замирает с тихим «хорошо», когда гримерша еще раз фиксирует ее голову руками – прямо и ровно. По замыслу фильма лицом андроида служит маска из эластичной искусственной кожи, которая натягивается поверх черепной структуры из металла и пластика. Соответственно, края лица-маски должны покрывать часть головы робота до границы роста волос, обрамляя уши и спускаясь вдоль шеи до яремной впадины, и оставаться на виду для всеобщего обозрения – большую часть киноленты андроид гуляет без парика.

Поправив и разгладив до субъективного понимания «ровно» капюшон на Вериной голове, гримерша расторопно накладывает телесные полоски. Совсем не температуры тела и к тому же липкие. Вера морщит лоб, на что получает очередное замечание не шевелиться, и ограничивается мимическим поглядыванием на свое отражение в зеркале. Без привычной, спутанной и оттого объемной копны волос а-ля «утром с кровати» и с аккуратно закругленными, кожистыми краями лица андроида она смотрится обезличенно. Границы маски тянут и создают не совсем комфортное давление, а толстые слои тонального крема, которыми вкупе покрывается и ее лицо, и телесные кромки, только усиливают ощущение скованности.

Кажется, что трансформация в роботоподобный вид тянется уже целую вечность. Когда в руках у гримерши вместо тюбиков тонального крема материализуются тушь, карандаши, подводки и остальные средства косметической пытки, Вера решается предотвратить – насколько это возможно – вторую часть вечности в ожидании окончания мейкапа.

ВЕРА (косясь на косметику): Вообще-то я никогда не крашусь.

ГРИМЕР: (сравнивая два карандаша и без особого внимания) Да ну, никогда?

ВЕРА: За последние шесть лет мой мужчина красился чаще, чем я, скажем так.

ГРИМЕР (удивленно косится в ответ, потом наклоняется до уровня Вериного лица и внимательно всматривается): Ну, во-первых, мы делаем мейкап не тебе, а Еве, насчет которой у меня есть точное предписание, как она должна выглядеть. А во-вторых, у тебя сейчас на лице три слоя крема, и я не могу просто взять и поубирать его в одних местах и оставить в других. (поднимает вверх карандаш) Я выделю брови и глаза, и если они одобрят (делает жест в сторону двери), то будем довольствоваться минимумом. (через краткую паузу) Зачем твой мужчина красится, он недостаточно красив?

ВЕРА: Наоборот, ему лучше так, как он есть, без косметики...

Упомянутая несколько секунд назад дверь открывается, и в комнате появляется улыбающаяся, со звонким голоском девушка – ассистент гримера. Она хвалит работу главного мейкаписта, и обе шутят насчет предположения заплести косички в бороде Нейтана, пока гримерша оттеняет запорошенные тональным кремом брови и ресницы и наносит нейтрального цвета помаду. Подытоживающее «Готово!» искренне радует, и в сопровождении главной мейкапистки Вера наконец покидает гримерную.

По другую сторону двери огромный павильон уже залит потолочным светом, а вдали слышны голоса. Вера с гримершей огибает комплекс съемочных площадок вдоль бока, противоположного ее стеклянной сцене – напротив западной павильонной стены знакомая рабочая бригада сгрудилась возле одной из открытых сцен. Подходя ближе, можно разглядеть Дага, главного оператора Рода с молчаливым помощником, Джесси, звукарей, трекинг-бригаду в полном составе из трех человек и техника, который записывал ее пробы. Даг его называл тогда по имени – Ник. Также коллектив пополнился и несколькими новыми, ранее не виденными лицами: двое мужчин и светловолосая девушка. Режиссер замечает приближающихся и улыбается Вериному преображенному виду.

ДАГ: Утро доброе! (показав на Веру) Совсем другое дело!

Внимание собравшихся мигом переключается на нее, и Вера сдержанно кивает вплотную рассматривающему ее режиссеру, обводит взглядом и приветствует остальных. Блондинка в очках – Вики – представляется как первая ассистентка Дага; одним из двух незнакомцев оказывается дополнительный ассистент при камере Эд, а вторым – звукотехник второй бригады Сид.

ДАГ (к гримерше): Святая троица к вам пошла, кстати. Не встретили по дороге?

ГРИМЕР: Они, наверное, вдоль восточной стороны двинули. Так, я ушедшая. (в развороте машет в сторону Веры) Даг, фото я не делала. И если надо будет больше оттенить, скажешь.

ВЕРА: (глянув на обоих по очереди и тихо) Или меньше.

Даг усмехается в сторону Веры и быстрым кивком признает сообщенные гримершей факт отступления и замечание по макияжу. Добровольно вызвавшись отщелкать фотосессию, Род забирает у своего помощника фотокамеру, вдвоем с режиссером они проводят Веру на открытую сцену.

Мягкий равномерный свет усиливается до яркого и заливает площадку, и Вера охватывает взглядом незамысловатый интерьер помещения: два дивана, рабочие столы с мониторами возле стен, пятнистая, словно в каракулях, репродукция и журнальный столик. Аскетический минимализм. Комнату также украшает передвижная станция с камерой, но модель по виду отличается от той, что использовалась для съемки теста днем ранее. По крайней мере, цвет другой: серый, а не черный.

Даг указывает встать на фоне беловатой стены и демонстрирует повороты головы, что требуется заснять. Куда-то моментально испаряются хитринка во взгляде и легкая смешливость режиссера, как будто он резко и жутко устал или глубоко ушел в себя. Вера старается не моргать и не коситься на оператора. Даже фотографируя статику и вне основной съемочной круговерти, Род вслух комментирует работу камеры: «Внимание... снято!» – для каждого снимка. Привычка – воистину вторая натура.

Стоит провести десяток минут на яркой сцене, как замкнутое пространство снаружи уже не кажется хорошо освещенным – видно лишь тех, кто рядом. Вики с Джесси инструктируют помощницу трекинга по работе с доской-нумератором, но их перебивает Род, отдавая фотокамеру главной ассистентке и пролистывая цифровые картинки на дисплее. Нарисовавшись в поле зрения, техник с оператором трекинга прямым курсом направляются к Вере. Осматривают и протирают точечные маркеры вокруг шеи и рук, чтобы те оставались незапятнанными мейкапом.

СТЬЮ: (обходя Веру по кругу) Вчерашний тест маркеров отрендерился. Если любопытно, можешь глянуть потом.

ВЕРА (смущенно улыбаясь): Как будто я там что-то пойму.

ЛАРС: На десяти точках тело человека отрисовывается, имея основной поток, а при таком количестве, как у тебя, можно анимацию создавать с нуля.

Вдалеке опять маячат две приближающиеся фигуры – рабочий коллектив подтягивается словно по графику с интервалами. Даг отдает последние указания Лоре слушаться оператора второй бригады, и в группу стоящих вливаются высокий рыжеволосый Кейлон и, судя по наличию черной густой бороды, закрывающей половину шеи, приземистый Нейтан. Мускулистый, в темной борцовке и широких спортивных брюках, тот оценивающе щурится и улыбается, знакомясь. По сценарию Нейтану выпало стать создателем андроида, мультимиллиардером, высокоинтеллектуальной и открыто-экспрессивной персоной. Внешнее сходство между режиссером-сценаристом и его персонажем разительное, и остается только наблюдать и угадывать, насколько большую часть себя Даг вложил в киногения.

Поинтересовавшись, где два актера забыли Кейко, и услышав по рации о скором явлении еще кого-то на площадку, режиссер оставляет свою первую бригаду. Перемещаясь на другую сторону павильона – к Евиному дому – вместе с ним, Кейлоном, Ником, звукарем Сидом и тремя боди-трекерами, Вера облегченно и внутренне вздыхает. Знакомство с еще парой новых лиц – и все недавно запомненные понесутся каруселью, а в малом, хоть и непривычном коллективе уютней и спокойней.

«Стеклянное королевство» тоже освещено и открыто, и зашедшие тормозят возле рабочей станции. Ник ловко прячет три карты памяти разных мастей в слотах черной камеры, проверяет ее настройки и вместе с другими координирует синхронизацию. Вера бросает взгляды то на техников пишущего оборудования, то на Кейлона: он пересматривает расшифровку роли по эпизоду, который сейчас предстоит репетировать, и выглядит таким же наивно-скромным, как и вчера. Кивнув Нику в ответ на что-то, Даг разворачивается к актерам.

ДАГ (к Кейлону и Вере): Не буду говорить о важности первого впечатления при знакомстве...

ВЕРА (кивает и добавляет): Потому что оно бывает ошибочным...

ДАГ (хмурясь и с улыбкой): Кому как повезет, но в нашем случае Ева и Кейлон с первого взгляда должны поразить друг друга, а заодно и зрителя, чтобы тот поверил персонажам. Насчет «поразить», я имею в виду установление раппорта и взаимную заинтересованность.

ВЕРА: Больше похоже на ощущение пробуждения или открытия, когда смотришь на кого-то или что-то совершенно другими глазами. И в том, что казалось ранее чуждым, находишь свое.

ДАГ (кивает): Но в рамках полуторачасового фильма у нас оба события совпадают. Они видят друг друга впервые и (хлопает правой рукой по ладони левой) проникаются друг к другу. Но при этом (к Кейлону) ты остаешься всегда на какую-то долю подозрительным, а ты (к Вере) расчетливо-отстраненной.

Вера кивает, улыбаясь одними уголками рта – время соответствовать прозвищу plug-in baby, – и переглядывается с Кейлоном – похоже, электронная малышка еще и натянет маску доверчивости. Даг желает удачного старта и отпускает обоих актеров. Так что Кейлон остается где и был, а Вера, преодолев стеклянный лабиринт в одиночку, попадает в знакомую комнату с пуфом. Тут Стью фотографирует через стекло кусок сцены напротив. Видно, как ассистент камеры проверяет настройки вслед за оператором, пока Ник с ухмылкой наблюдает за самим Эдом; оператор трекинга переговаривается с режиссером, а Лора показывает что-то звукотехнику Сиду на доске-нумераторе, и тот качает головой.

ВЕРА (к Стью): Репетиция, а как будто полноценный съемочный день.

СТЬЮ (мотает головой, улыбаясь): Половина второй бригады отсутствует, поэтому Даг нас и эксплуатирует. Лора (указывает на помощницу трекинг-оператора) точно с доской никогда не работала. Так что репетиция. Даг предпочитает все снимать, благо цифровые носители позволяют писать дискретно. Мало ли, нарезка с репетиций тоже иногда попадает в монтаж, но больше для ежедневного обсуждения. (выделяя голосом) У тебя ведь сегодня на вечер никаких планов нет?

Вера улыбается перспективе лишний раз поговорить с режиссером, а тот, как будто подслушав ее мысли из-за стекла, встречается взглядом, машет напоследок рукой и вместе с Эдом покидает стеклянную сцену. На их месте возникает гримерша, за которой Ник и Ларс закрывают ворота съемочной площадки. Полностью изолированный от внешнего мира «стеклянный дом». В его ограниченном пространстве вспыхивает и множится непреложное ощущение реальности событий фильма, который еще только предстоит отснять. Гримерша осматривает минимальный мейкап Кейлона и экстенсивные слои грима Евы, а Ник берет на себя обязанности режиссера и объявляет расстановку участников и режим работы для эпизода, где Кейлон знакомится с Евой.

Три первых прогона команда отрабатывает всю сцену без пишущего оборудования, что сопровождается удовлетворительным кивком Ника. Следующие два часа шест с микрофоном перемещается несколько раз в комнату к Еве и обратно, камеру перевозят в начале второго часа. Тогда же на поперечном держателе станции монтируются еще две небольшие свидетельские камеры, в то время как треноги с находящимися в Евиной комнате «свидетелями» убираются. Стью с Лорой меняются местами за хлопушкой и планшетом, словно помощница боди-трекинга нарочно старается избегать Веру.

К финалу второго часа из полупрозрачных отражений, выкриков Ника, хлопков доски и повторяющихся движений и реплик складывается впечатление многонедельного знакомства со всеми участниками маленькой команды – месяц, как минимум. Во время получасового перерыва ворота распахиваются. Заглянувшая к ним Джесси уточняет насчет доставки двух пар обуви, обещанной костюмерше, и предстоящего вечером просмотра дневных записей. Ответив утвердительно на оба вопроса, Вера засматривается на Джесси, когда та уже отворачивается к Кейлону. Организованность, с которой вторая ассистентка режиссера держит под контролем работу с актерами, невольно требует отдать должное, и на миг в памяти промелькивают собственные дни менеджерства в группе Мэтта. Но Кейлон окликает Веру, и она подходит к станции, где в навесном дисплее проматывают только что отснятые дубли.

Еще два часа до обеда проходят за репетицией на камеру следующего диалогового кадра между Кейлоном и Евой. Финальный просмотр с комментарием от Ника «думаю, это все» оттеняется триумфом и разочарованием – Верино съемочное время на этот день исчерпано.

К половине второго весь коллектив стекается к дальней – северной – стороне огромного строения в столовую, расположенную между душевыми комнатами и гардеробной. Вера занимает один стол с Кейлоном и Джесси, и к ним подсаживается Нейтан. Шутка про косички в бороде киногения, похоже, имеет предысторию, потому как Джесси вновь упоминает предложение облагородить вид изобретателя, на что Нейтан хитро улыбается, но согласия не дает.

Обход гримерной, операторской и душевой результируется в приобретении Верой своего обычного повседневного вида. Оператор трекинга с техником демонстрируют на мониторе картинку движущихся скоплений из белых точек на черном фоне, и Вера охотно соглашается, что по витающим в черноте маркерам безошибочно угадываются ее движения со вчерашнего теста.

В послеобеденное время, контрастно одинокое и молчаливое в номере отеля, Вера проверяет соцстраницы Мэтта и его группы, затем новости по его имени в сети – полный штиль. Свою страницу она даже не открывает. Вместо этого пролистывает, обновляя в памяти, сценарий Дага со всеми подчеркиваниями и заметками – тонкими местами, – на которые хотела бы обратить внимание режиссера. Отложив распечатку, находит папку с логотипом студии и рассылку от Джесси с именами съемочной группы и переписывает в отдельный файл. К именам добавляются должности, обрисовка отношений в команде и комментарии по ранним впечатлениям – досье для заинтересованных лиц.

Снаружи смеркается, когда отрепетировавшая днем во второй раз уезжает в студию, внутри же редакторской комнаты царит вечный полумрак. Восемь часов вечера. Еще и заговорщицкая тишина. Именно то же самое помещение в административном здании кинокомплекса, где всего три дня назад Вера познакомилась с режиссером и оператором второй бригады, но кажется, что выглядит иначе: ближе и детальней.

Пространство комнаты разбито пополам длинной конструкцией рабочих столов с вертикальными задними перегородками, выстроенными «спиной к спине» и обвешанными экранами разных размеров. В правом углу ближнего ко входной двери ряда рабочих станций на двух соседних мониторах открыты фотографии Вериной утренней фотосессии: голова в капюшоне андроида, лицо и края «маски» в гриме. В первой линии из трех кресел, что у стола, по центру сидит Даг, левое от него место занимает исполнительный продюсер Кевин, а справа – продюсер визуальных эффектов Фред. Фред был голосом в телефоне, который сосватал ее бригаде боди-трекинга, Кевин – абсолютно новое лицо на марафоне кинопроизводственных знакомств.

Вера поглядывает на экраны, сидя во втором от столов ряду посадочных мест; рядом с ней в ожидании размеренно поворачивается влево-вправо в своем кресле Кейлон.

Фред увеличивает изображение Евиного лица в полуобороте, манипулирует с цветами и текстурой, так что рыхлые слои мейкапа, покрывающего границу резинистой полоски на лице, размываются и разглаживаются. Даг и исполнительный продюсер молча наблюдают за происходящим, пока фото на мониторе не уменьшается, – теперь лицо андроида действительно больше выглядит как маска: гладкое, однотонное.

ФРЕД (указывая на экран): В студии потом, конечно, аккуратней почистим, но в целом результат будет таков.

ДАГ: Что с глазами?

ФРЕД (увеличивает верхнюю часть фото): Линии и цвет ровный, при свете не вижу никаких проблем, в темных сценах однако, вероятно, потребуется лучше выделить гримом. Тест в темноте не писали?

Даг цокает языком и отрицательно качает головой, глядя на супервайзера визуальных эффектов с улыбкой.

КЕВИН (к Фреду): Пойдешь на месте глянешь, значит. (громче и вверх за перегородку) Джесси, когда ближайшая сцена с Евой в темноте?

Меж двумя рабочими станциями появляется задумчивое и опущенное вниз лицо ассистентки – находясь в противоположной стороне комнаты, Джесси что-то просматривает несколько секунд.

ДЖЕССИ: (так же не поднимая глаза) Первая половина мая. (наконец бросает взгляд на Дага) Практически закончила обе камеры.

Даг кивает помощнице, а Фред разворачивается назад к Вере и манит придвинуться ближе. Вытянувшись к супервайзеру, она рассматривает его, а Фред, касаясь пальцами ее подбородка, разглядывает ее лицо, вертя влево-вправо. Полноватый, с белесыми бровями и русой шевелюрой, заплетенной косичкой.

ФРЕД (к Дагу): Я бы оставил, как есть. У нее свои шикарные брови и ресницы. Разрисуешь больше, слишком искусственно будет смотреться даже для робота.

ДАГ (к Фреду): Уговорил. (разворачивается в кресле к Вере) Ну, противник мейкапа, один-ноль в твою пользу.

Вера едва заметно улыбается. Джесси громко объявляет о готовности отчетов по съемке за день, и почти одновременно с ней в зазор между перегородками выглядывает Эд и тоже сообщает об окончании переноса видео- и аудиофайлов. Джесси выходит в половину редакторской к режиссеру и актерам и, прощаясь, напоминает о расписании на понедельник. Эд показывает директорию сохраненных дневных записей – изображение Евиного лица исчезает с монитора Кевина и Фреда, сменяясь на поочередно открывающиеся списки папок и файлов. Распрощавшись окончательно, Эд с Джесси уходят из комнаты вместе.

ФРЕД (к Дагу): Еву сегодня на что писали?

ДАГ (к Фреду): F55... (замечая процесс копирования файлов на экране Фреда) Ты не остаешься?

ФРЕД (к Дагу, вставая из-за стола): Смилуйся, завтра воскресенье! Дай хоть день отдыха, если хочешь, чтоб в понедельник мы начали отрисовывать тест.

Когда в редакторской остаются всего четверо, они рассаживаются в первом ряду так, что Вера оказывается между Дагом и Кейлоном, а Кевин – справа от Кейлона. Видео сегодняшней записи выводится сразу на два работающих монитора, иногда запись останавливается то Дагом, то Кевином и даются комментарии по ракурсу, игре актеров или протеканию сцены. Вера молча наблюдает и слушает обсуждение между тремя мужчинами, те иногда поглядывают на нее, затем видео снимается с паузы и цикл просмотра и обговаривания продолжается. Во время очередной дискуссии режиссер делает акцент, что она тоже может высказываться с предложениями и ремарками к видео, но Вера просто кивает и продолжает безмолвно следить за обсуждающими.

Пребывание в студии с тремя мужчинами напоминает о тех полутора разах присутствия на записи студийных альбомов MUSE, когда прогрессивная троица ударилась в продюсерство, а Вера взяла на себя роль молчаливого наблюдателя, не вмешиваясь в процесс записи и в целом стараясь не привлекать к себе внимания, тихо и мирно занимаясь своими рукописями. Сейчас же, когда на экранах прохаживается и разговаривает ее персонаж, от нее ждут прямого участия. Наконец решившись, она вытягивается и поднимает руку.

ВЕРА (указывает на свое отображение в костюме андроида): Вот здесь...

ДАГ (моментально останавливает запись): Да?

Кейлон и Кевин синхронно вертят головами и внимательно уставляются на нее.

ВЕРА: Далее по сюжету Ева надевает кожу с другого андроида прямо поверх своего каркаса, но в реальности я, наоборот, снимаю костюм и остаюсь топлес, соответственно моя грудь будет казаться меньше за счет того, что уйдет объем натянутой ткани. (Вера прижимает центр своей футболки к солнечному сплетению). Эта часть.

ДАГ: В концепт-арте Еве рисовали рельефные доспехи в районе груди, но для продакшена мы отказались от этой идеи, так как костюм был бы непрактичным.

ВЕРА: Я имею в виду, двойным скотчем нельзя попробовать эту часть ко мне приклеить?

Трое мужчин как один смотрят на ее футболку. Даг соглашается с идеей и дает добро поэкспериментировать в понедельник, и Вера с благодарностью кивает и слегка улыбается.

ДАГ: Еще замечания?

ВЕРА: Да, но касательно сцен, которые происходят дальше в сценарии...

ДАГ (показывая пальцем на экран и бросая на нее взгляд): Мы сейчас этот эпизод просматриваем.

Вера отрицательно мотает головой, и воспроизведение записи продолжается. По окончании просмотра утренних файлов, отснятых второй бригадой до короткого перерыва, Даг объявляет десятиминутную передышку, берет Веру за локоть и с предложением пойти выпить кофе выводит из редакторской. В коридоре полутьма и ни одной живой души на пути к вендорному автомату.

ДАГ: (с полуулыбкой) Ну, я слушаю.

Вера быстро поворачивает лицо и вопросительно смотрит на режиссера.

ДАГ: Ты, вероятно, прочла сценарий вдоль и поперек, так что тебя тревожит?

ВЕРА: Три вещи, что сразу вызывают вопросы. Первое. Она покидает лабораторию, летит в город, батарея умирает, конец путешествия. Вопрос: зачем ей надо было покидать лабораторию?

ДАГ: Это ее задача, которую она решает.

ВЕРА: Было бы это ее задачей, она бы просто вышла за двери здания и замерла. Задача выполнена, конец игры.

ДАГ: Кейлон упоминает конкретное место в городе, когда они говорят о свидании, и она направляется посмотреть это место.

ВЕРА: Вот! Смотри, возможно, в начале Нейтан и запрограммировал ее на задачу вырваться из комплекса, но в процессе общения с Кейлоном она меняется, саморазвивается и корректирует свои цели. И как любой организм, который планирует долгосрочно, она должна позаботиться о своем выживании за пределами комплекса, иначе ей вовсе нет смысла покидать четыре стены. Самое элегантное решение – удаленная волновая зарядка. Если Нейтан смог разработать ИИ, то и с этой технологией он должен справиться. Стоит всего лишь упомянуть о ней во время диалога в лаборатории, пара строчек, но отпадет огромное количество вопросов критиков и рецензентов.

Остановившись возле кофейного автомата, Даг щурится и смотрит на Веру, потом закидывает мелочь в вендорную машину и жестом показывает продолжать.

ВЕРА: Ей стоит всего лишь перед уходом забрать трансмиттер электронного поля, или иное название можно предложить, перенести его в другую электросеть и, вуаля, Ева может жить вечно.

ДАГ: Почему нельзя прямо от проводки под напряжением заряжаться, без трансмиттеров?

ВЕРА: Ненаучно, примитивно, и к тому же девушка, бредущая одна к вертолету и гуляющая по городу с пустыми руками, смотрится подозрительно. С сумкой будет привычней, серьезно.

ДАГ (усмехнувшись, протягивает ей первый кофе): Надо же! Ладно, что второе и третье?

ВЕРА: Второе. Электросистема здания сбоит, включается аварийная система. Итого – два источника электропитания. На промышленных предприятиях, атомных станциях существует тройная и выше автоматическая система защиты от сбоев. По факту, опасные предприятия, где отключение ставит под угрозу жизни людей, при двух оставшихся запитанных энерголиниях могут останавливать. Минимум три.

ДАГ: Тогда поломается сюжет, мне надо, чтобы в конце при аварийном питании сработала система блокировки дверей в здании, а не включалась дополнительная линия основного питания.

ВЕРА: А тебе лучше оставить основное питание здания от одной линии, а все остальные дополнительные линии запрограммировать на подключение только в минимальном, аварийном режиме. Смотри, она саботирует сеть и создает отключения, но ее трансмиттер запитан только от основной сети, она не может заряжаться от аварийных сетей, соответственно, она остается заложницей основной сети. Нейтан знает это, она знает это, и это еще больше добавит напряженности в их отношениях.

ДАГ (исподлобья и пристально смотрит на Веру и пьет кофе): И что еще?

ВЕРА: Перепрограммированные в конце на открытие в аварийном режиме двери через несколько минут опять оказываются заблокированы.

ДАГ: Кейлон несанкционированно вставляет свою карту в рабочую станцию Нейтана, и протоколы автоматически переписываются до первоначального режима, какие вопросы?

ВЕРА: Кто об этом знает?

ДАГ: А все обязательно разжевывать надо?

ВЕРА: Это логика, на которой строятся поворотные события, ты не можешь ее пустить на самотек. Даг, я была рецензентом, и причем я не самый злостный критик. Любые незакрытые вопросы такого плана вызывают сомнения и ставят под вопрос качество всего сюжета целиком...

ДАГ (устало и хитро улыбаясь, перебивает): Я знаю, кто ты.

Вера сбивается, кивает и отводит взгляд, делает глоток крепкого, но сладкого кофе. Если твоя жизнь для всех открыта, как на ладони или в стеклянном доме, куда любой может сунуть свой нос, пора было бы уже привыкнуть к подобным фразам. Даг стучит пальцами по автомату и задумчиво смотрит вдаль исподлобья. Тишина отсчитывает несколько секунд.

ДАГ (наконец фокусируется на Вере): У тебя есть время до завтрашнего утра. Ты в чем пишешь, Final Draft?

Вера моментально оживает, потрясенно уставившись на режиссера и чуть не забыв кивнуть. Однако смягчившиеся черты лица вдруг заостряются, а в глазах удивление и искренность сменяются недоверием – может, показалось?

ДАГ (продолжает): На всех изменениях поставишь метки, страницы выделишь цветом. И в отдельном файле отчет по редактированию, с нумерацией и контентом, до и после, ясно?

Расплывшись в улыбке, Вера часто кивает и топчется на месте, готовая то ли по-детски запрыгать, то ли кинуться обнимать режиссера. Что в любом из двух случаев, наверное, выглядело бы странно.

ДАГ: Но никаких титров ты не получишь.

ВЕРА (все так же с улыбкой): Может, рекомендации?

ДАГ: Легко! (за локоть разворачивает Веру в сторону редакторской) Ладно, давай назад к нашим медным гвоздям, мне еще вторую камеру надо просмотреть сегодня.

ВЕРА: (шагая рядом с режиссером, через паузу стирает улыбку) Даг, можно спросить? Почему я?

ДАГ: (с хитроватым прищуром) Чем отличается Ева от предыдущих моделей?

ВЕРА: (кивает, перечисляя) Очевидно, что ее программа более удачна, вероятно, и физические компоненты усовершенствованы. Как результат, взаимодействует она лучше.

ДАГ: Она более стабильна. Внешне. Но это не значит, что внутри не накапливаюся те же самые ошибочные алгоритмы, что доводили до исступленного саморазрушения других. (глянув на Веру) Твои фото и видео с тем парнем-музыкантом. Совершенно без оглядки на других и ни капли смущения.

Разительным контрастом Вера стесненно опускает глаза в пол.

ДАГ: (продолжает) Тогда как публичные снимки формальны до серьезного. Мне нужен был кто-то с неугасающим пламенем внутри, но кто мог бы прочно держать себя в руках. Кто-то, в чьих глазах при втором и последующих взглядах читалось бы нечто намного большее. Встречный вопрос, почему я?

ВЕРА: (озадаченно поворачивает к нему голову, пожимая плечами) Так совпало, наверное.

ДАГ: (засмеявшись) Определенно не тот ответ, который захотят услышать журналисты. Подумай, время еще есть. Что бы ты сказала своему гитаристу?

ВЕРА: (решительно мотнув головой) Он бы никогда не спросил.

ДАГ: Самоуверенно!

ВЕРА: (менее твердо) Отнюдь и даже наоборот.

ДАГ: (останавливаясь и открывая для нее дверь) Значит, он слишком уверен в тебе.

Сжав губы и вновь опустив лицо, она первой заходит в редакторскую.

Просмотр второй части репетиционного материала проходит достаточно быстро и живо, причем в буквальном смысле: Кевин проматывает в ускоренном режиме почти сорок минут видео. Так что к половине одиннадцатого Вера уже открывает дверь своего гостиничного номера. Включая свет, проходится из угла в угол – слишком безжизненно-стерильно и компактно для переживания событий дня.

На почте ее терпеливо ждет письмо от Дага со сценарием, а в сообщениях – приглашение от Марины прогуляться в воскресное утро. Она отписывается Марине с благодарностью, сожалением, что вынуждена будет поработать ночью, и счастьем, если учитывать предмет ее занятия. Набирает и отправляет Роуз идею о том, чтобы сменить гостиницу на квартиру. Затем открывает сценарий на мониторе и собирает распечатанные листы бумажного варианта со своими пометками с кровати. Мечтательно улыбаясь, заворачивается в одеяло. Действительно, что еще нужно молодой и привлекательной особе, как не просидеть всю ночь напролет, сверяя и правя разрозненные строчки рукописи научно-фантастического триллера? Впервые за последнюю неделю мир с набором перспектив на блюде если не кажется более счастливей, то светлей – определенно.

Часто мимолетное счастливое самоощущение якорится и развеивается в обыденности, если ты связываешь его с конкретным моментом или объектом – слава, деньги, дети, любимый человек, – становясь зависимым и забывая, что все необходимые инструменты для обретения счастья у тебя всегда есть с собой. И это ты сам.

месяц -8. С тех пор, как я встретил тебя

На следующий день Вера спросонья подскакивает рывком в испуге: или привиделось, или точно забыла отослать Дагу правленый сценарий с отчетом-разъяснениями. Хаотично открывает на телефоне директорию отправленных и успокаивается. На часах – 13:45. Торжественно улыбнувшись одними губами, Вера зарывается лицом в подушку. Возможность поучаствовать в коррективе сценария к запущенному в производство фильму на индивидуальном уровне кажется чем-то сродни «огромного шага для всего человечества».

Сонное ликование требует выхода: немедленно поделиться с кем-нибудь маленьким и ценным успехом, – но первый человек, кому тянет сообщить, находится на другом краю земного шара. И нет уверенности, получится ли, стоит ли сейчас к нему обращаться. Что бы Мэтт ни сказал, ни написал и как бы ни посмотрел на нее через экран телефона, всего спектра проявления его внимания будет недостаточно без личного присутствия, физически обволакивающего внутреннего тепла, которое он излучает, и насмешливо-мягкого света его живых глаз. Чтобы осязать его, вовсе не требуется постоянно заглядывать друг другу в лица, держаться за руки или оставлять на щеках звонкие проявления симпатии – достаточно было бы простого нахождения в границах одной комнаты.

Около восьми месяцев назад MUSE вышли на финишную прямую записи нового, пятого, альбома. После считай что года личных шатаний из стороны в сторону, творческого рыскания по миру и группового переламывания стратегических копий. Озвученное Мэттом очевидное решение: надо срочно покорять Америку! – контраргументировалось доводами «с девяносто девятого пытались» и «с малой отдачей бессмысленно», но через энное количество хлопанья дверьми и энергичных обсуждений за «покорять Америку», причем стадионами, голосовали уже все. Тогда фронтмен выдал новую потенциально взрывную идею: специально для выступлений в Штатах заказать у местных подрядчиков декорации и помостки, а затем подарить их кому-нибудь благотворительностью, чтобы не тащить в Европу. Лаконичное оспаривание Домом первого американского прозрения Мэтта – «Ты долбо...б?» – получило продолжение в виде «у которого море денег?» Однако, несмотря на рискованность затеи, и со вторым предложением Мэтта согласились. Особенно когда он пообещал продать лондонскую квартиру, если американские шоу не окупятся.

Расставаться с удобным жилищем на Гросвенор-Сквер не хотелось никак: центр города с выходом на зеленую зону, обширный Хайд-Парк недалеко, через два дома неофициальная парковка во дворе отеля, с которым договорились, и рукой подать до канадской Верховной комиссии – высокопарное название посольства в краю Содружества. Однако Вера беспрекословно кивнула. В конце концов, если Мэтту и раньше удавалось задуманное, то почему не должно получиться и на этот раз? Том косился скептически, вероятно, подозревая ее в американских корнях фронтменовских наваждений, но бурчал согласие в унисон с коллективом. Как бы там ни было, к лету прошлого года организационные страсти улеглись, а троица смогла наконец сфокусироваться на главном – музыке. Звуковые дорожки вокальной и отдельных инструментальных партий были уже готовы, оставалось только «причесать» и свести треки в полные и окончательные песенные версии, а потом отконвертировать для разных носителей и медиаформатов. Это был уже второй альбом, который группа записывала самостоятельно, но для аудиомиксинга и мастеринга все так же нанимались сторонние звукотехники.

Тем утром в полумрачной контрольной комнате лондонской звукозаписывающей студии Мэтт, Крис и звукоинженер колдовали перед экранами микшерной станции, а леворукий Дом у них за спиной на диване рассматривал бас-гитару, повернув ее грифом вправо. Хорошо, что не шестиструнку фронтмена: Мэтта бы уже удар хватил. Обсмотрев мирную рабочую среду, Вера улеглась прямо на ворсистом цветасто-бордовом ковре за софой и открыла лаптоп. Научные статьи про Солнце, его пятна, излучение и ветер поглотили абсолютно и отгородили от четверых мужчин по другую сторону диванной баррикады.

Где-то вдалеке и сзади, словно на фоне, открылась дверь контрольной, послышался задорный голос Тома, на что в ответ его тоже, хотя и монотонно, поприветствовали, и шаги вошедшего удалились в центр комнаты. Пара секунд милосердной тишины – и донесся громкий и возмущенный оклик медиа-менеджера: «А где?..» И следом комментарий сидевшего ближе всех к Вере ударника: «Да ты чуть не наступил на нее».

Шаги обогнули диван, приблизившись к лежавшей, и сверху раздалось: «Ты, должно быть, издеваешься? Я ж просил одеться повеселее». Вера, проворно кинув открытые браузерные страницы в закладки, рисованно медленно встала с пола, стряхнула пыль и развернулась лицом к медиа-менеджеру с жестом «вуаля!» и выражением торжества на лице. То, что сзади выглядело как длинная в пол макси-юбка, спереди оказалось верхним слоем легкой ткани, который маскировал короткие шорты и обрывался вертикально с каждой стороны у фронтальных поясных шлевок, так что четверть юбки впереди отсутствовала. Том обсмотрел позировавшую сверху вниз и обратно и хмыкнул: «Ладно, идем будить остальных».

Солнце и его пятна спрятались под крышкой захлопнувшегося лаптопа, который приземлился на диване, и Вера молча подкралась сзади ко внимательно замершему в кресле Мэтту. Он удивленно обернулся, когда с головы улетучились наушники, а она принялась выравнивать придавленный обручем «ежик» на макушке. Том поднял со стола бумажный лист, исчерканный и озаглавленный «Что надо сделать», присмотрелся и с усмешкой повернулся к Мэтту: «Это ты писал?» Фронтмен кивнул и хихикнул: «Вчера. Только не спрашивай, что второй пункт значит, мы так и не расшифровали». Том с обещанием «история оценит» уложил записи обратно и церемонно сделал фото.

Следующие полчаса трое музыкантов, медиа-менеджер и Вера тынялись по разным углам студии, большую часть времени проведя в огромном рабочем зале с круговой антресолью верхнего полуяруса. Фотографировались внизу на фоне отдельных участков музыкальной аппаратуры: барабанная установка на низкой платформе у дальней стены; по центру на ковриках приборные доски с педалями для гитар и коллекцией самих инструментов в стойке; у другой стены с зашторенными окнами – синтезатор и рояль. Обошли полукругом внутреннюю балконную галерею, задержавшись на лестнице. Том поначалу снимал лишь троих – Мэтта, Дома и Криса, – а Вера послушно бродила вспомогательным хвостом: тому воротник поправь, этому рукав уложи. Наконец медиа-менеджер отпустил ударника с басистом, точно благословил в путь своими двумя по Евротуннелю на континет, и снизошел до парного фото Мэтта и Веры.

Когда Том остался доволен принятой ими позой, он поднял объектив и ухмыльнулся: «Радуйтесь жизни и помните, благодаря кому вы вместе». Вера негодующе вскинула брови, а Мэтт с недоверчивой улыбкой крутанул головой и глянул искоса. Фотоаппарат как заведенный отщелкал серию из четырех частых снимков, которые медийщик сразу же пролистал, оскалясь: «Лица на миллион!» Мэтт выцыганил камеру, пока они с Верой улыбались от вида собственных гневно-возмущенных физиономий, и Том уже хотел было забрать фотоаппарат назад, но фронтмен завел руку за спину: «У тебя еще, еще видеокамера, кажется, есть с собой? Вот иди и, и поснимай видео». Спорить с Мэттом в роли капризного чада было напрасно, и медиа-менеджер сдался с просьбой ничего не удалять и не разбивать, припомнив Вере убитую пять лет назад новехонькую Sony.

Покружив дуэтом в студийном зале и наклацав дюжину снимков, Вера посетовала на скудность освещения, листая фото, и тогда Мэтт, повелительно уложив руку Вере на шею сзади и не говоря ни слова, вывел ее в помещение звукоинжиниринга. Без малого незамеченные остальными – лишь медийщик обернулся, вероятно, беспокоясь о здоровье своего фотоаппарата – они прошествовали к машинной комнате. Встроенной в углу и смежной как с контрольной, так и с рабочим залом. В момент открывания двери вырвался различимый шум работающей внутри техники, так что, подчиняясь стадной привычке и вертя головами по очереди, на Мэтта с Верой обратили внимание теперь все находившиеся в контрольной.

В аппаратной комнате воздух словно вибрировал, циклично витая по тесному узкому помещению с расставленными вдоль стен штабелями работающего оборудования, создающими равномерное и непрерывное гудение. Здесь было прохладней, чем в любой иной студийной нычке – из-за постоянной вентиляции, – но освещение действительно оказалось самым ярким. Если включить лампы. В маленьком пространстве ракурсы и фон выбирать откровенно было не из чего, и Мэтт демократично уселся в углу на пол, скрестив и вытянув ноги и облокотившись о стойки с множеством серебристых, пестрых и черных тумблеров, входов и ручек на панелях. В рабочей среде, разве что без гитары.

Приземлившись на согнутые ноги у мысков его туфель, Вера прилипла взглядом к экрану видоискателя, методично забивая память новыми кадрами, размерено вставая и приближаясь к Мэтту. Он смотрел исподлобья, сощурясь и пристально. С тенью полунамека и налетом микроулыбки. Перешагнув его бедра одной ногой, Вера остановилась, глядя сверху вниз – молчаливое, но явственное ожидание. Опустив фотокамеру, вопросительно-недоверчиво улыбнулась и качнула головой, взирая напрямую, а не через преломляюще-отражающую оптику. Но картинка не менялась: вызов и желание. Вернув объектив назад к лицу, снимавшая было прицелилась, но снова убрала преграду, резко вдохнув и переступив с ноги на ногу – ступни по бокам позировавшего. Все так же неподвижно сидя, он обвел глазами комнату: «Она звукоизолирована», а Вера бросила взгляд ко входу: «Зато дверь не заперта». Мэтт заговорщицки улыбнулся: «Сюда никто не войдет. Они видели, что мы зашли, и потом, здесь сегодня ничего не надо».

Оценка шансов на вторжение в машинную комнату извне, подкрепленная словами фронтмена, приравнялась к «да все равно», и через пару секунд Вера опустилась на его бедра. Отложив фотоаппарат, подсунулась ближе и, плотнее обхватив ногами, с хитрой улыбкой глянула вниз и обратно в лицо: как мало тебе надо для спонтанности. Ладонями распушила жесткие, уложенные на его затылке волосы, Мэтт всего лишь поднял навстречу лицо, оценивающе и предлагающе: бери, если хочешь. Сначала мягко, но распаляясь с каждым касанием, она выцеловывала его скульптурно очерченные скулы; пыталась добраться до рта и, растрачивая терпение, вцеплялась ногтями в шею под высоким воротником-стойкой его пиджака. В момент, когда Вера уже досадливо нацелилась укусить, Мэтт пленил руками ее лицо, наклонив голову, и ответил. Располосовывая и сплавляя, вжимаясь и притягивая. Застыв на миг в прострации, она с легким стоном расслабила пальцы. Упершись в плечи целовавшего, привстала, обтираясь, и качнулась. Что-то металлическое звякнуло и задребезжало, скользя по полу.

Резко оторвавшись, Вера негодующе обернулась на звук – фотокамера остановилась, уехавшая из-за нечаянного пинка и так невовремя отвлекшая. Мэтт развернул к себе лицо оседлавшей и покачал головой: «Ничего страшного», – кивком указал наверх и потянул вставать, приватив фривольный фотоаппарат. Юркнув руками ему под мышками, Вера живо потянулась, но клюнула в щеку – Мэтт крутнул головой к нише одной из колонн-полок. Спрятав камеру и развернувшись, он жадно поймал Верины губы ртом и схватил за плечи. Наступая и зарабатывая одобрительные поглаживания и ерошение волос, повел спиной вперед в свободное пространство между стеллажами.

Его рука на ее затылке смягчила удар об стену. Вера от неожиданности вытянулась и дернулась вперед, оказавшись в тисках между до чертиков желанным телом и прохладной безразличной поверхностью сзади. Мэтт не отпускал Вериного рта, левой рукой давя на затылок, а правой скользя по ее боку от подмышки вниз на бедро и назад – ладони сильные, пальцы всегда напряженные. Вера гладила его поверх футболки и, забравшись руками на плечи, принялась стаскивать черный с широкими лацканами и потайной застежкой пиджак. Отстранилась, чтобы с дразнящей полуулыбкой заглянуть в расширенные зрачки: «Твои чудные одежки...» Мэтт прошелся руками вдоль пояса ее шорт-юбки, так и не нашедши разгадки: «Кто бы говорил».

Черный жакет отлетел куда-то за спину Мэтта. Вера спешно расстегнула скрытую молнию на шортах сзади и, извиваясь, помогла раздевавшему стянуть вниз одежду, переступив одной ногой вещи. Поднимаясь, Мэтт влажно наследил языком по центру ее тела, сжав бедра и вылизывая. Задрав футболку, перескочил на шею, пока Вера, ловя проблески здравого смысла, воевала с его ремнем и ширинкой. Наконец рванула брюки вниз. Высвободила из белья и нетерпеливо зашипела: присосавшийся к шее вытягивал все жизненные силы, отправляя в сумеречное забвение, и если бы он не сжимал и не тискал, усиливая тянущее нытье внизу, она бы, наверное, уже рухнула. Даже держась, обхватив у основания и направив тереться – идеальное соотношение роста, когда на каблуках. Но поверхностный контакт не мог насытить. Приподняв Веру по стене, Мэтт эластично вжался, а вцепившаяся в его плечи инстинктивно выгнулась. С первым же толчком шире раздвинув колени, скрестила щиколотки ниже приспущенного ремня и глянула через прикрытые веки в такие же затуманенные глаза.

Мэтт как-то признался, что по яркости и силе ощущений и алкоголь, и галлюциногенные, и тяжелые наркотики, и адреналиновые приключения – все меркнет по сравнению с качественным сексом. И Вера охотно принимала его слова за истину, не имея и половины экстремального опыта. Входя глубоко и равномерно, задающий темп мог неопределенно долго удерживать их сердца учащенно бьющимися, дыхание – тяжелым, срывающимся в стон, а тела – пронизанными парализующе-эйфоричными импульсами. Недостаточно интенсивно, чтобы выплеснуться друг в друга, но явно ощутимо, чтобы вышептывать обрывочные признания и вязко-тягуче молить о скором избавлении от боли ожидания.

Когда Вера выдохнула «сейчас» над ухом Мэтта, он жестче толкнул ее вверх. Откинув голову вбок на стену, она поощрительно огладила напряженно расставленными пальцами его затылок и плечи: «Ты... ты... Всегда... Это совершенно...» Его быстрое «глаза на меня» обдало шею теплой влагой. Приподняв неслушающиеся веки, Вера наблюдала, как Мэтт двигался – резко, сильно жмурясь и вновь мимолетом поглядывая на нее; рот беззвучно приоткрыт, на лбу росинки пота. Безудержно захотелось увидеть, как он дойдет до финала, и от этой мысли она крепче сжалась вокруг него. Накатывающаяся волна забвения распалась чередой конвульсий, и Мэтт, всаживаясь в такт, продлил всплески пиковой неги. Когда Вера ослабела, ускорил темп, нещадно прибивая к стене носителя только что созданного им оргазменного шедевра. Она лишь мягко прошерстила его затылок, когда внутри явственно ощутилась пульсация, а снаружи – твердое сопротивление стены против каждого несдержанного рывка. Пока с высоким стоном Мэтт не уткнулся Вере в плечо.

Успокаивая дыхание, она прочесывала его волосы и гладила шею, едва касаясь ногтями, а Мэтт выводил пальцами бесследные узоры на ее бедре. Пока наконец, проморгав томную завесу, Вера не открыла глаза и не огляделась. Вся одежда ее низа сбилась на правой ноге сплошным клубком и свисала шлейфом юбки. Ноги сомкнуты сзади за Мэттом и, похоже, все еще обуты в босоножки. Его костюмные брюки каким-то чудом держались на бедрах, а футболки обоих доплывших к финишу предусмотрительно задраны. Вера шепотом оценила возвращение в реальность и предстоящие цирковые трюки по сохранению одежды чистой: «Отлично». Мэтт открыл глаза и проследил направление ее взгляда между их телами вниз и улыбнулся: «В заднем кармане». Под каблуком нащупались и выудились салфетки – первый акт посткоитального шоу «не оставляем следов» теоретически был выполнен.

Мэтт успел застегнуться, кое-как расправить одежду, закинуть пиджак на плечо, сходить забрать фотоаппарат со стойки и вернуться назад к Вере, в то время как она все еще пыталась въехать обутой ногой в шорты. Недоумевая, как у него получилось за секунду стянуть их. Затем махнула на все попытки рукой, села на пол и расстегнула левую босоножку. Мэтт, смеясь, глянул на нее через фотообъектив, на что Вера замахнулась каблуком. Видимо, пожалев камеру медийщика и собственный лоб, фронтмен тут же очутился около стены рядом с угрожавшей и принялся комментировать снимки. Когда Вера, шатаясь, вставая и приседая заново, наконец восстановила прежнюю экипировку, Мэтт потянул ее за руку вверх. Поправил волосы и сфотографировал близко ее лицо. Еще несколько снимков отступая и издалека – обратный порядок нащелканной ранее фотосессии Мэтта в аппаратной, – и они, оглядев и поправив внешний вид друг друга, покинули машинную комнату.

В контрольной царила та же усыпляющая тишина, что и раньше. Проходя мимо пялящегося в ноутбуковский экран Тома, Мэтт вернул ему фотокамеру, а тот бросил в ответ, что на кухню принесли снеки, воду и пиво. Фронтмен скинул пиджак на спинку дивана и утопал к микшерной консоли, где, скроив умные лица, внимали чему-то звучащему в наушниках звукотехник с помощником и Дом. Вера окинула взглядом частично опустевшую комнату: «Где Крис?», – на что Том, просматривая снимки на камере, непричастно буркнул: «На кухне». Крис, кухня, пиво! Верино лицо вытянулось, и она, глянув с укоризной на медиа-менеджера, унеслась к выходу из контрольной.

При ее резком появлении в ланч-комнате Крис развернулся на месте и, широко-натянуто улыбнувшись, продемонстрировал самоочевидную прозрачную бутылку: «Вода». Приблизившись, Вера обошла его по кругу и подозрительно обсмотрела выгруженные на столах упаковки и емкости. Принюхиваясь – запаха алкоголя вроде не чувствовалось. Крис засмеялся, опять махнув светлым пластиком: «Не, серьезно, только вода», – и Вера с облегчением выдохнула. На кухне, разбавляя идиотизм полушпионской слежки, нарисовался Мэтт, и басист комфортно улизнул назад в контрольную.

Оставшись вдвоем, Мэтт с Верой хрустели каждый из своей пачки картофельными хула-хупсами, усевшись на диване и положив ноги в кресло напротив, которое Мэтт притянул специально для этой цели. Потому что ноги на столе в кухне – все-таки моветон. Разговор об этикете трансформировался в тему конфликтов. С Вериным утверждением, что коллизии – одна из сил, подталкивающих к развитию, Мэтт согласился и добавил: «Прямо как у нас с тобой», – на что жевавшая пробубнила: «У нас нет конфликтов». Мэтт отхлебнул и закрутил бутылочную крышку: «Конечно есть. Ведь мы сейчас уже спорим», – а Вера отложила в сторону свою воду: «Это мелочи, и мы согласовываем детали». Мэтт развернулся и указал на нее бутылкой: «Ладно, вот другой большой пример, и ты, конечно, не согласишься». Вера сделала большие глаза: «Порази меня», – открыла рот и закинула полое кольцо снека.

После выдержанной созерцательной паузы Мэтт, не отрываясь от нее, быстро выпалил: «Как тебе такое? Среди нас двоих все и всегда решаю я!» Вера недоверчиво улыбнулась: «С каких это пор ты все всегда решаешь?» – и Мэтт с ответной улыбкой в глазах ввернул: «С тех пор, как всегда». Вера нахмурилась и опустила руку с выловленной из упаковки закуской: «И с каких пор началось это «всегда», когда ты начал все решать?» – на что Мэтт пропел строчку из своей песни: «Since I met you/С тех пор, как я встретил тебя».

Чем парировать цитату не нашлось, и сидевшая просто выгребла жменю картофельных цилиндров и, разжав ладонь, высыпала сказавшему на голову. Мэтт пронаблюдал падение и откатывание колесообразных хула-хупсов вокруг себя, затем положил руку Вере на шею сзади и придержал, чтобы она не вырвалась, пока он вытрушивал свой пакет на нее сверху. Вывернувшись и запрыгнув с ногами на диван, Вера принялась собирать и заталкивать Мэтту за шиворот рассыпанные и раздавленные кольца, пока тот, особо не сопротивляясь, хохотал из-за щекотки.

Со стороны двери послышался голос Дома: «Ultra/«Ультру» и Desires/«Желания» свели, если кого-то интересует... Ну и бардак». Ударник озадаченно окинул взглядом кухню, усыпанную хула-хупсами и их обломками, и вопросительно уставился на двоих, завершивших при его появлении реслинг на диване в россыпи картофельной сухой крошки. Отсмеявшись, Мэтт вылез из-под атаковавшей, наскоро отряхнулся, выкинул в сторону Веры жест правой рукой «я слежу за тобой» и удалился в контрольную. Пока не заставили убирать. В тройке музыкантов Дом больше остальных отличался врожденным стремлением к порядку. По крайней мере с утра, если был трезв, мог точно локализировать место прибивки своих вчерашних носков.

Закончив собирать, выметать и выколупывать из дивана хула-хупсы, Дом величественно встал в позу и сверкнул на Веру глазами: «Скажи же, что я лучше него», – и подставил щеку, еще и указав на нее для ясности. Вера усмехнулась и по-дружески похлопала его по плечу: «Поэтому мы ему и нужны», – и подалась в комнату звукоинженеринга. Там барабанщик примкнул к скопившимся у рабочей станции, где оценивали «Ультру», а Вера, не имевшая отношения к записи альбома, единолично разместилась на диване, подхватив и открыв лаптоп и возвращаясь к статьям о Солнце.

Когда перешли к прослушиванию «Желаний» через колонки, Мэтта вдруг осенила идея сделать клавишное вступление подольше, что в случае исполнения грозило бы затянуть финализацию работы над альбомом. Вера настороженно подняла глаза на фронтмена и рядом сидящих – к ней спиной. Вдруг что-то колючее ударило в плечо. Вера вздрогнула, а белый комок бумаги отскочил и упал на ковер. Отследив источник запуска бумажного снаряда, она повернула голову вправо. Том, заполучив ее внимание, указал на Мэтта и вымолвил одними губами: «Фас».

Вновь отвлеченная медийщиком от чтива, Вера досадливо вытянулась и примостила ноутбук на диван, подняла и запустила обратно в Тома его скомканным снежком. Попав в шею, беззвучно засмеялась над скривившимся медиа-менеджером и развернулась к Мэтту. Сидевший возле микшерной консоли обернулся, когда Вера обняла, склонившись сзади, и приветственно сжал ее руку. Уложив подбородок на его плечо, явившаяся раскачивала головой в такт звучавшей песне, касаясь щекой щеки, пока фронмент не вытянул вверх руки и не прижал ее к себе. Наконец встал и ко всеобщему облегчению решился: «Ладно, вживую сделаю со вступлением».

Окончание чуть ли не годичной работы над альбомом и неплохой отклик на вышедший в начале августа титульный сингл подогрели решение слетать на море и поплавать несколько дней на яхте и вокруг. В курортную группу также позвали Моргана и ассистентку-менеджера группы Мэгги, которой, как обычно, достались организационные хлопоты. На следующий день, когда звукоинженеры следили за мастерингом записей и прямого участия троицы и приближенных уже не требовалось, расширенная компания все равно появилась в студии.

Мэгги пересчитала количество мест для резервирования и с вызовом глянула на барабанщика: «Дом, ты уверен, что тебе одно? До завтра еще восемнадцать часов. Напомни, сколько минут у тебя занимает найти себе пару на ночь?» Он удостоил ассистентку величественным взглядом и притворно скривился: «Можешь забронировать мне два, вдруг тебе лишнее место внезапно понадобится, Нил или кто там...» – но Мэгги перебила: «Сейчас Стив, и он один у меня». На что Дом махнул рукой: «Даже запоминать не буду, завтра уже будет какой-нибудь Рон или Рой...», – а Мэгги снова не дала договорить: «Уговорил. Полтора места, для Дома и его самомнения», – и затем под всеобщий смех бросила взгляд на Мэтта с Верой: «А это что еще такое?»

Мэтт опирался на свободный стол, на котором за спиной фронтмена сидела Вера, повиснув на его плечах, спрятав лицо и обнимая ногами за бедра. Оглянувшись назад и хитро прищурившись, Мэтт потянул: «Да все в порядке, до завтра пройдет, просто она немного... в интересном положении». Мэгги посмотрела недоверчиво, затем то ли вопросом, то ли утверждением выдавила их себя: «Поздравляю». В комнате опять каскадом раздались смешки. Вера удивленно и сонно подняла лицо на Мэтта, но тот сразу пояснил: «Не, это не из-за меня, это новый скрипт в работе. Выпишется вечером, завтра будет легче».

Но завтра легче не было. На утро следующего дня Вера проснулась от ощущения чьего-то перемещения по комнате. Попыталась шевельнуться, но голова отозвалась сковывающей болью, а желудок – предательской тошнотой. Приоткрыв глаза, наполовину очнувшаяся обнаружила, что лежит в гостиной на диване. Одна, закутанная в два пледа. И ничего не помнит о событиях прошлой ночи. С момента, когда Мэтт уснул, а она решила в отместку заклинившим строчкам сценария побродить по дому привидением; но наткнулась в гостиной на неспящего Дома, с которым они потом вдвоем запивали виски свои комментарии к какому-то фильму, корчась от смеха.

Шаги в комнате принадлежали Мэтту. За спиной набатом раздался звон соприкоснувшихся стеклянных бутылок – от чего тошнота еще сильней дала о себе знать – и голос Мэтта. Усмехаясь, фронтмен кому-то по телефону сообщил про обнаруженные два трупа: один женский и второй мужской. Что-то стеклянное стало на журнальный столик за Вериной спиной, и голос Мэтта мягко посоветовал: «Малыш, просыпайся, надо пить». Вера попыталась залезть головой под подушку, которая вдруг испарилась. Диван качнулся от веса запрыгнувшего, и Вера глянула вбок сквозь полузакрытые веки – Мэтт подошел к противоположному краю софы, замахнулся и с силой на пол зашвырнул подушку: «Подъем, др...чила!» В его доме мог ругаться только он. Снизу раздался стон Дома, и Вера кивнула сама себе, уткнувшись лбом в мягкую поверхность: вот и второе мертвое тело.

Медленно приняв полусидячее шатающееся положение, она содрогнулась от утренней прохлады, бившей через открытые окна. На столе ждал стакан молока. Страдающая похмельем глотнула белой жидкости и скривилась. Тошнота достигла максимального предела, и, как могла быстро, Вера засеменила в сторону душевой. Мэтт спрыгнул с дивана, чтобы уйти за ней, но убегавшая отмахнулась: «Не надо».

Приковыляв обратно в зал, она уставилась вниз – оказалось, что Дом лежал на полу рядом с диваном, завернувшись в коврик – и вновь подняла глаза на два пледа, которыми укрывалась. Поочередно вспыхивала и терялась какая-то мысль, неоформленное воспоминание про телефон; Вера прошерстила спальное место глазами, затем прощупала руками плед и даже попыталась заглянуть на пол под диван. Мэтт, вероятно, догадавшись, что она ищет, набрал ее номер, и мелодия вызова запиликала где-то в саду. Куда Мэтт и направился. Секунда – и за дверью тыльного входа раздалось громкое и высокое: «Бл...дь, а это кому понадобилось делать?» И в этот момент показалось, что пора начать что-то делать вместо бесцельного сидения.

Вера оперлась локтями на стол и потянула молоко из стакана. Ночные похождения в саду тоже выпали из памяти. Мэтт вернулся в дом с ее телефоном, на котором проигрывался какой-то файл, и Вера с трудом различила свой нетрезвый голос. Наперебой с Домом они признавались Мэтту в любви и дружбе, пытаясь переспорить друг друга в доказательстве, чьи же чувства сильнее. Мелькнула догадка, что вчера она спихнула барабанщика с дивана именно из-за разногласий относительно понимания чувств каждого к объекту спора. Мэтт, смеясь, досмотрел запись и положил телефон рядом с Верой на стол: «Малыш, надо решить, мы летим со всеми или нет». На что Вера хрипло отозвалась: «Летим, наверное, а может, и нет», – и поплелась в душ. За спиной послышались возня и возмущенные окрики Дома.

Когда через несколько часов они уже были на катере, Вера уютно примостилась на палубном уголке, лежа полубоком на животе и положив голову на колени сидящего Мэтта. Он оживленно рассказывал о своих догадках, зачем Дому потребовалось выдергивать перья из хвоста его фазана и топтать грядки зелени в саду, обозвав ударника «хреновым Робин Гудом». Желающих пошутить над устало сидевшим в темных очках Домом недостатка не было, но Вера не следила за беседой. В полудреме маячили и уносились картинки-воспоминания о сестре, колкие эпизоды с сестриным мужем, да и в целом прошлые не-подвиги до встречи с Мэттом.

Сравнение двух непохожих реальностей однозначно кивало стрелкой весов в сторону настоящего и мало чем помогло бы в откровениях: слова улетучивались, стоило Вере задуматься о привязанности и признательности Мэтту. Слишком мизерно, поверхностно и блекло против невысказанной и неподъемной глыбы переживаний. За то, как он относился к ней; заботился там, где в другом мире, мягко бы говоря, порицали; поддерживал, где другие бы давно махнули рукой и пытались насадить свои стандарты; слушал, где бы другие командовали; отдавал там, где другие опустошали; просто находился рядом, когда другие бы ушли.

Мэтта же, когда-то аналогично мечтавшего слинять из маленького городка детства, наоборот, потянуло на домашнюю игровую площадку. Так, что самый первый концерт после альбомно-подготовительного штиля он захотел отыграть на побережье Девона. Наблюдая, как отстраивается сцена, разглагольствуя перед местными репортерами и прогуливаясь тесными улочками с невысокими цветными домиками, он как-то всерьез утихомирился. Констатировал, что городок неплох и даже есть свой шарм в тихом укладе, и предложил осесть здесь коренным образом. Недоумевающе глянув на фронтмена и загнув большой и указательный пальцы – они-то всего два последних года околачивались в Лондоне, и то эпизодически, – Вера кивнула: «Угу, а еще купим овец и детей заведем». Шагая рядом, Мэтт аж встрепенулся и замахал руками: «А почему нет?» Она вновь иронично кивнула: «Ну да, рокер и агент под прикрытием со всем домашним выводком на гастролях!» – «Не вижу проблемы. Ну, ну без овец, конечно», – он не унимался, и Вера подняла руки, сдаваясь. Потому что с тем, у кого идеи хлестали через край и смывали одна другую, лучше было соглашаться: пока бы ты вел рациональный спор, он бы еще тридцать пять концепций набросал.

И потому что день спустя они улетели на шоу в берлинском дворце и еще через сутки приехали выступать в парижский театр. А по прошествии недели взяли курс на покорение Америки, явившись в Нью-Йорк на MTV Video Music Awards и отыграв главный сингл выходящего на следующий день нового альбома. Правда, в здании театра напротив того музыкального зала, где кипела наградная церемония, – в тот год номинироваться было не с чем. Через окна тонированного авто во мгле вечера просматривалась одна сторона ограды за редкими спинами ждущих – коллекционеров фото и автографов, облепивших проход от театра до шоссе. Там, аккурат напротив дверей, ждала вторая машина, которая должна была забрать выступивших. Фанаты немного оживились, когда троица вышагнула наружу и в сопровождении тур- и медиа-менеджеров покрутилась на дорожке, оставляя руко- и светописные доказательства нашествия британцев. Недолго.

Вскоре Андерсон вернулся за руль их экипажа, а Том уселся пассажиром спереди. Вера и Мэгги в унисон хмыкнули на очевидное замечание, что публика – искусственно пригнанная. Лишь бы ограды не пустовали. Том же обернулся и вручил Вере пару визиток: «Интересует?» Вера распахнула глаза – карточки прессы и радио. Объяснение неожиданной медийной щедрости – во всех смыслах – обнаружилось на обороте: начерканные ручкой телефоны и комбо сердечек и цветочков уровня пещерного творчества с пометками «Мэтт» и «Дом». Мегги покачала головой: «Примитивизм». Медиа-менеджер кивнул и обозвал американцев необразованной толпой, а Вера обернулась и глянула на тянувшийся у них на хвосте второй черный кроссовер.

Альбомные диски выходили в продажу три дня подряд: сначала в Европе, потом в Америке, а затем на свет появился сборник песен, которыми фильмовый звукосупервайзер нашпиговал девчаче-подростковую вампирскую мелодраму, включив туда и сингл MUSE. Мэтт, даже не возмущаясь, записал дополниельную гитарную партию для новой версии и одобрил убийство его речитатива, потому что «у нас тут форматный альбом роковых треков, а у вас рифф на пианино и французская оперная белиберда в проигрыше». Заработав по свежему альбому большинство положительных откликов, на трехнедельные штатовские гастроли команда прилетела с воодушевлением. Не самые крупные стадионы, не именно центровые города и арены не были заполнены до краев, но высоченная четырехпалая конструкция, похожая на безголового механического родео-быка, сияла огнями, экранами и создавала объем, а сбившаяся перед сценой публика встречала радушно. Так, в копилку побед звякнуло хвастливое «мы и в Америке стадионы собираем», а квартира на Гросвенор осталась при нынешнем владельце.

Полтора месяца европейских туров с трехэтажными сценами, массивными автоматизированными колоннами-экранами и переполненными залами спорткомплексов ощущались по-домашнему теплыми. Победа в номинации «Лучший исполнитель сегодня в мире» от британского журнала льстила и вселяла уверенность в будущее. Приглашение же на три сборных, бок о бок с другими группами, концерта, организованные американскими радиостанциями в стратегически значимых городах, включило режим праздничного состояния, не дожидаясь Рождества. Выцыганив новость о заезде Веры с Мэттом в Лос-Анджелес, Роуз потребовала встречи «для обновления договоренностей в динамично меняющейся среде», и утром в день выступления пара явилась к ней в офис.

Наблюдение за скомканным и обрывочным диалогом между агентессой и Мэттом по уровню развлекательности всегда можно было приравнивать к хорошей комедии. Говоря отчетливо и с расставленными манерными акцентами, Роуз силилась выстроить свой темп, тогда как Мэтт, членораздельно вымолвив слова три в ответ, снова бросался скороговорками. Сбиваясь, повторяясь, еще и на своем знаковом акценте с невыговариваемой парой звуков. Вера тихо и расслабленно улыбалась, спрятавшись от Роуз на диване за спиной Мэтта. Пока двое первоклассных спорщиков не достигли консенсуса еще более странного, чем их разговор. Вкратце: агентесса множественно намекала, что ее подопечной нужно больше свободы для реализации собственных проектов, а Мэтт суммарно отвечал: «Да пожалуйста, пусть занимается, чем хочет. Только никуда не уезжает». Когда позже Роуз в имейле попросила расшифровать с британского на человеческий, Вера набрала ответ: «Он не любит отказывать, но он только что это сделал».

Отчитавшись агентессе, Вера раздумывает над тем, чтобы отправить сообщение со своей новостью про сценарий родственникам, но вместо этого звонит Марине и этот вечер проводит с ее маленькой семьей. Если не с Мэттом, то хотя бы с кем-то, кто знает его и, что важно, хорошо к нему относится.

Заглянув на свою страницу соцсети по возвращении в номер отеля, Вера испуганно хватается за экран. Шквал сообщений дружно комментирует и указывает на источник. Там – интервью Мэтта, завершающееся признанием: «В момент, когда я достиг вершины в профессиональном плане, меня оставила женщина, которую я люблю... Быть с разбитым сердцем, когда любой другой аспект твоей жизни развивается как нельзя лучше – травмирующее состояние. На поверхности все чудесно. Но как только ты концентрируешься на своем дне, все становится серым. То, что случилось, заставило меня понять, что совершенного, абсолютного счастья не существует. Она оставила меня, но я не сдаюсь. Я сделаю все возможное, чтобы завоевать ее снова».

Замерев и почти не дыша, Вера несколько раз перечитывает последний абзац интервью. Затем открывает и пролистывает фото, их совместные и Мэтта с группой, пока не останавливается на одном его снимке. Позерство, но взгляд мягкий и улыбающийся – так он выглядел, когда был счастлив, когда любил и точно знал, что любим. Спохватывается засидевшаяся только к половине второго ночи, вспоминая о рабочем съемочном дне назавтра. Тушит технику и свет и проваливается в темень без сна.

месяц 1. Сопродюсер и медиафайлы

Месяц спустя после Вериного эскапизма в Лос-Анджелес отельный номер в центре города сменился на квартиру в Голливуде, а шутливое предсказание Роуз обернулось явью. Погнавшаяся за мечтой-фантазией и в самом деле фактически переселилась жить на территорию киностудии. В день собственных эпизодов график плотный: наложение грима с семи утра, запись сцен до и после обеда и просмотр ежедневного «метража» вечером с Дагом, Кевином и чаще всего с Кейлоном или Нейтаном. Если же Верин андроид не участвовал в съемках, то режиссер не запрещал мелькать на площадке: ассистировать, наблюдать и учиться. Киносъемка поглотила от макушки до пят, сроднив с коллегами по цеху, техперсоналом и топами, и помогала отдалять прошлое на фоновый план в течение занятого времени.

Вереница потолочных фонарей тянется от задней стенки павильона вместе с шагающими внизу: в тот майский день Вера с Джесси, Кейлоном, Нейтаном, Стюартом и Ником, покончив с обедом раньше отмеренного срока, энергично чешут к выходу. По наставлению режиссера, находясь на территории всего рабочего здания, предполагается выдерживать серьезную атмосферу фильма даже за пределами съемочных сцен и фокуса камер – так актеры легче сосредотачиваются на ролях, а техники не отвлекаются на посторонние разговоры. Поэтому, чтобы пятиминутно развеяться, переключиться на внефильмовую тему или отвлечься на взаимные подколки, занятые в производстве выходят наружу.

ВЕРА (к идущей рядом с ней Джесси): Три комнаты, две ванные, кухня, гардеробная... Серьезно, если надумаешь, перебирайся в любой момент.

ДЖЕССИ (раздумывая, к Вере): Ты точно уверена, что я твоего комфорта стеснять не буду?

ВЕРА: (усмехаясь и посматривая на нее) Ну мне же надо как-то задабривать своего будущего режиссера.

ДЖЕССИ: (улыбаясь в ответ) Как и мне желательно бы прилепиться репейником к своему сценаристу.

ВЕРА: (подмигнув) Буквально десять минут по трассе до студии.

ДЖЕССИ: (мечтательно) Вообще заманчиво. (серьезнеет) Если ты и вправду не против.

ВЕРА (кивает, грустно улыбаясь): Да, я почти пол своей жизни с соседями по комнате провела, наоборот рада буду попрощаться со статусом одиночного цветка.

Когда странствующая группа пересекает арку входа и продвигается мимо ресепшена, Стью останавливает Веру. Она накидывает капюшон светлого балахона, любезно выданного костюмершей для маскирования костюма-андроида от посторонних глаз, а техник глубже натягивает и поправляет накидку подшефной. Разглядывает затянуто долго и наконец одобрительно кивает.

КЕЙЛОН (при выходе на улицу): Проснись и пой! Хей, Джес, надеюсь, нам в Норвегии компенсируют катанием на лыжах с гор нехватку ультрафиолета?

ДЖЕССИ: (щурится от яркого солнечного света) Ноги не поломаешь с норвежских гор кататься?

Легкий смех проносится в кругу вышедших из павильона – отступив шага три вбок от ворот, они скучиваются напротив стоянки.

ДЖЕССИ: (продолжает более серьезно) А вообще это ж не ко мне, а к Бекки. Линейный менеджер распределяет бюджет и рисует надбавки.

КЕЙЛОН (улыбаясь ангельски): Ну ты же наш ангел на съемочной площадке?

ДЖЕССИ (выдыхает в отрицании): Скорее цербер! Ладно, скажу так: успеем в Норвегии до Вознесения Мэри отснять – я попрошу, а если нет...

НЕЙТАН (перебивает Джесси, указывая на Веру в широком балахоне с капюшоном и одноразовых тапках на босу ногу): А если не успеем, то сможем еще и пародию по религиозным мотивам записать!

Смех, окруживший группу, на этот раз звучит несколько громче. Пугало в мешковатой рясе указывает на бороду Нейтана, но Вера не успевает ничего прокомментировать, как весельчаки начинают хихикать только из-за одного предположения о теме будущей шутки.

СТЬЮ (под утихающий смех, Нейтану): Боюсь, теперь не видать тебе роли в их фильме.

ВЕРА (заговорщицки склоняя к Джесси голову): Ну да, пригласим на пробы, заплетем косички в бороде, отснимем и Adiós Amigo! План-максимум выполнен.

ДЖЕССИ (кивает и добавляет): Ну, может, доску еще разрешим подержать. (подняв для внимания руку) Кстати, о нумеровании!

Вера с любопытством заглядывает в планшет, пока ассистентка Дага разворачивает поисковую страницу и вбивает знакомое имя. Вся группа подтягивается и теснится, чтобы видеть экран – и близость коллег больше успокаивает, чем настораживает, – когда Джесси запускает ролик.

НИК (узнавая и усмехаясь): А, хлопушка по-тарантиновски.

Запись показывает смонтированную череду комментариев ассистентки режиссера по маркировке сцен до момента, когда говорящая припечатывает хлопком защелку доски. Каждому буквенно-цифровому коду дается расшифровка, легко превращающая скупые знаки в образную фразу, связанную с кинематографом в целом или конкретно с записываемой сценой, или персонажами, которые находятся за нумератором в фокусе объектива камеры. То, что скромно начинается, как перечень имен известных режиссеров и актрис, незаметно переходит в шутки над актерами. А потом – и в решительно отвлеченные фигуральные и порой фривольные трактовки: двадцать семь гребаных взрывов, пятьдесят шесть затраханных уродцев, тридцать девять ох...енных минетов...

ВЕРА (сконфуженно улыбаясь): Своеобразный прием, чтобы держать команду в тонусе.

КЕЙЛОН (со смешком): Для Тарантино, судя по всему, действенный.

НИК (оживленно и уверенно): В постпродакшене особенно оценят. Для видеомонтажеров нормально будет, но звукоредакторы точно не заснут и... (через паузу и тише) задрочатся.

Собравшиеся давятся оробелыми усмешками из-за недвусмысленного высказывания Ника и рассредотачиваются, вновь выстраиваясь вкруговую.

СТЬЮ (в неловкую паузу и серьезно): Наверняка они с видеопотоком на фоне собирают.

НИК: Без сомнений, потому что вслепую ты тут фиг что разберешь.

И пока техник команды боди-трекинга понимающе кивает, оживает рация Джесси. Раздается голос Дага, который командует первой и второй бригадам поменяться местами так, что послеобеденные сцены с Евой будет снимать он. Ник вопросительно жестикулирует в сторону помощницы режиссера, изображая руками визир около лица и корпус камеры на плече.

ДЖЕССИ (зажимает кнопку на рации): Шесть-пять с пять-пять меняются?

ДАГ (голос через рацию): Только камеры, станции остаются на месте.

ДЖЕССИ (сверяя время на планшете, к актерам): У вас еще десять минут, и возвращайтесь на свои площадки.

СТЬЮ (включает и отдает свою рацию Вере): Аккуратней с капюшоном, и покажись потом гримеру.

НИК: (на ходу толкает Стью в плечо) Топай уже, кабальеро!

Кейлон и Нейтан смешливо провожают взглядами подначивающих друг друга язвительного оператора и говорливого техника, с выразительным намеком посматривая на Веру. Застыв с удивленным «я тут не при чем», она изучающе наблюдают, как трое из производственного персонала скрываются внутри павильона, и Джесси в хвосте наконец одергивает веселящихся коллег.

НЕЙТАН (поворачивается к Вере и Кейлону): Даг не одобрил вчера съемки Оливера?

КЕЙЛОН (слегка скривившись и обняв себя за плечи): Некоторые ракурсы, сказал, можно было взять чуть лучше...

ВЕРА (наклонив голову вбок к Кейлону): И там еще динамика в диалоге нарушена, то, что мы с тобой пытались доказать вчера. Если б Джесси отдали режиссера второй бригады, мы бы лучше отработали.

НЕЙТАН (качает головой): Со второго ассистента в режиссеры – вряд ли, Голливуд так не работает. Тут любят пошаговое движение по... (делает волнообразное движение рукой вверх) иерархии.

ВЕРА (с ироничной улыбкой): Да ладно, Ник со второго помощника камеры в операторы второй бригады сразу перешел.

НЕЙТАН (смеясь): Ну, Ник – это вообще открытие сезона, талантище на всех уровнях.

ВЕРА (теперь сквозь смех обоих мужчин): Если бы не более простое объяснение, (вздыхая) элементарный мужской шовинизм.

КЕЙЛОН (к Нейтану, выставив руки вверх и вперед): Брейк, брейк! Оставим эту бесконечную тему, (жестикулирует в сторону Веры, смеясь) а то ж рацией запустит.

Вера усмехается: ее склонность временами лишаться терпения прославилась дальше, чем иной другой пункт биографических заметок. Бросив наигранно-оценивающий взгляд из-под капюшона по отдельности на каждого актера, позирующая разворачивается вполоборота лицом к дороге. Мужчины переключаются на обсуждение новой машины Кейлона, а Вера осматривается по кругу. Недлинный тупиковый проулок, ведущий к их съемочному павильону, ответвляется от главной студийной улицы как раз напротив стены другой серо-бежевой кинокрепости. Слева мастерские, а по правую руку от дороги за растущим парапетом эстакадой вверх поднимается съезд – верхняя наклонная терраса развлекает туристов аттракционным парком юрских динозавров. В любом случае без пропуска или билета ни на производственную, ни увеселительную территорию студии не попасть, и кому-то, сующемуся ежедневно сюда, нужно обладать недюжинной фантазией, чтобы выдумывать новые причины для визита.

Сузив глаза, Вера задумчиво уставляется на развилку впереди. Ощущение чьего-то взгляда, прикованного к ней и не покидающего вот уже около недели, сегодня небывало отчетливо греет корни волос и прожигает мысли. Остается только надеяться, что это паранойяльное чувство слежки никак не связано с фактом одиночества, затянувшегося на месяц и долженствующего длиться и далее. Неделю назад отельная изоляция сменилась квартирной, однако странное чувство не улетучилось. Возможно, если получится уговорить Джесси переселиться – у нее скоро заканчивается контракт аренды жилья, а хозяин квартиры выставил новые условия, – то мандраж спадет и забудется.

Рация в Вериной ладони оживает, заставляя вздрогнуть.

ГРИМЕР (голос через рацию): Пегги Рейнс в эфире. Жду Еву в гримерной. Кто рядом, передайте.

ВЕРА (зажимает кнопку передачи): Услышала. Иду. Спасибо.

Она протягивает рацию Кейлону и хмыкает: тот обещает вернуть переговорник на базу «верному кабальеро» Стью. Зайдя внутрь помещения, Вера первым делом аккуратно приподнимает и скидывает с головы капюшон. Часто моргает, привыкая к полутемени – после яркого света очертания интерьера мутно сливаются, словно снятые через запятнанный объектив. Спеша в гримерную по правой стороне здания, Вера огибает свою площадку стеклянного дома, которую уже оккупировала съемочная группа во главе с Дагом и в ассоциации с командой боди-трекинга.

Режиссер замечает проходящую мимо и сигналит ей рукой подойти, но Вера указывает в конец павильона и делает круговой взмах ладонью у лица. С комментарием «это подождет» Даг вновь подзывает ее жестом и сам уходит в ее направлении. Сменив курс, Вера сосредоточенно приближается навстречу.

ДАГ (берет ее за локоть и уводит от рабочей сцены): Гильдия писателей одобрила твой титул сопродюсера за доработки в сценарии, для сценариста поданного материала было все равно слишком мало. Тебя такое упоминание в титрах устроит?

ВЕРА (ошеломленно разворачивается на месте и загорается широкой улыбкой): Еще бы! (открыто и искренне смотрит на режиссера, чуть мотая головой) Даг, даже не знаю как тебя благодарить, это больше, чем я могла бы просить... (улыбается и неопределенно жестикулирует)

ДАГ (хитровато улыбается, глядя на нее в ответ): Давай сегодня закруглимся раньше семи.

ВЕРА (собравшись, театрально отдает честь рукой и чеканно разворачивается в сторону гримерной): Скоро буду!

Но Даг вновь перехватывает ее локоть и останавливает на полуобороте.

ДАГ (пристально заглядывает в глаза): И еще. Вопросы, которые ты задаешь. Будь аккуратна, с кем общаешься. Тут... (бросает неопределенный взгляд в сторону) и у стен есть уши. Ты знаешь, о чем я.

Вера резко выдыхает и замирает – как парализованная система в режиме турбированного опроса всех компонентов: не вытянулось ли чрез меры лицо, не дернулись ли слишком заметно плечи, не тянет ли ответить чго-то лишнее. Молча и так же прямо глядя режиссеру в лицо, она медленно кивает: принято и понятно. В ответ Даг возвращает кивок с простой и знаковой своей усмешкой, и они расходятся.

В тот день киностаратели действительно заканчивают съемочный график на час раньше. Переодевшись и умывшись, Вера по обыкновению в арьергарде и в одиночку покидает рабочий корпус. На выходе она забирает телефон, а ресепшионист, еще раз уточнив ее имя, вручает пакет А4 формата. Вера удивленно подносит неожиданный сувенир к глазам: в данных получателя указана ее киностудия и псевдоним, а в данных отправителя – только название соседней голливудской студии, главный офис которой располагается на территории одноименного городка ее кинокомплекса. Подарок недолго ехал, но кто мог его отправить?

Оказавшись на улице, Вера открывает пакет и резко останавливается. Внутри два конверта с новыми кредитными картами на ее имя от британского банка и лазерный диск с надписью знакомым почерком: «Для твоих шоколадно-коричневых глаз». Вера непроизвольно оглядывается вокруг – будь неладно преследующее чувство слежки, – но никого идущего, выглядывающего из-за угла или выходящего из авто не обнаруживает. Усмехается нервно самой себе, забирается в служебную машину и, все еще поглядывая в окна, движется к админкорпусу. А кого, собственно, она здесь ожидала увидеть?

На только что включенный телефон мигом прилетает сообщение от Агента Провокатора: «Видел трейлер твоего фильма, выглядит интригующе!» Не шевелясь и еле дыша, словно любое мелкое движение выдаст ее мысли, Вера еще раз поглядывает на компакт-диск, предназначенный для ее глаз. За все прошедшие годы, что она с Мэттом были вместе, только два раза они расставалась на вынужденный бесконечно долгий месяц: когда у Веры не было американской визы, чтобы поехать с группой в мини-тур, и на время записи предыдущего альбома, когда Дом настоял на полной изоляции участников группы и все трое умотали во Францию. Отследив поворот машины, Вера прячет диск обратно в конверт и прерывисто выдыхает. Если ее уже сейчас охватывает нервный мандраж из-за отсутствия контакта с Мэттом, то не надо быть высокотактовым искусственным разумом, чтобы предугадать его состояние: Мэтт всегда более остро переживал разлуку и не умел, да и не хотел скрывать отчужденности.

Прибыв в редакторскую студийного админздания, Вера нетерпеливо ерзает, размышляя над тем, чтобы просмотреть интригующий диск прямо сейчас. Однако практически вся комната занята персоналом двух бригад – режиссерами, их помощниками, актерами, продюсером и цифровыми техниками, – и Вера с досадой отбрасывает горящую красным «срочно» идею. С кратким вибрированием прилетает смска. Вера хватается за телефон, но сообщение не от Мэтта. Автор – «Джим А., СС»: «Я проверил твоих коллег по цеху. Среди них наших клиентов нет». Быстро спрятав мобильный в сумку, она осторожно поднимает глаза и обводит взглядом редакторскую, проверяя, будто кто-то телепатически мог уловить смысл послания о себе. Но все заняты, включая Дага.

Джесси, Эд и Тара, первоначально добавленная в команду как ассистент режиссера второй бригады, но поменявшаяся местами с Джесси и перешедшая под надзор Вики, рапортуют о готовности метаотчетов и медиафайлов. Вера спешно уходит просматривать утренние «ежедневки», отснятые с Оливером. Чуть более двух часов записей кажутся бесконечными. Основную часть комментариев оставляет Кейлон, а Вера делает всего пару акцентов на понравившихся моментах, которые Оливер старательно и долго маркирует для внимания редакторов. В отличие от других съемочных дней, Вера не остается на просмотр послеобеденных сцен, записанных с Дагом, и небывало рано, в полдевятого вечера, покидает территорию студии.

Забежав домой и едва скинув туфли, она проносится в гостиную и сходу отправляет в разбуженный лаптоп переданный диск. Там обнаруживается единственный файл. Видеоролик. Сердце начинает учащенно биться, когда сплошная темень экрана рассеивается. На переднем плане в центре показывается Мэтт – весь в черном, с накрашенными глазами, на шее цепочка с двумя кольцами, – внутри какого-то полумрачного строения: «Привет». Он смущенно машет рукой и озирается: «Твое рабочее место, вероятно, выглядит похоже. Полностью глухое, высокие потолки, куча места, замечательные камеры, которым Том обзавидовался, хоть он и не говорит...»

Мэтт слегка усмехается, его вид отдаляется и смещается в сторону, когда демонстрируется панорама здания, безошибочно давая понять, что фронтмен стоит внутри съемочного павильона. Станция цифровой камеры и сцена-подиум с музыкальными инструментами различимы на фоне. Ролик опять фокусируется на говорящем, когда Мэтт чешет затылок: «Как бы там ни было, этот сингл будет ассоциироваться со следующей частью фильма про...» – он делает паузу и выделяет акцентом, – «странных существ, но в первую очередь он для тебя». Грустно улыбнувшись напоследок одними глазами и скроив брови печальным домиком, Мэтт выходит из кадра. Изображение вновь затемняется, чтобы следом озарить экран голубым.

Следующая часть видео отличается большей глубиной, цветопередачей и чистым звуком. Композиция открывается клавишными аккордами и голосом солиста; камера опускается, и в центр изображения поднимается рояль, сидя за которым играет Мэтт. В конце первого тихого куплета он, стоя спиной ко зрителю, держит гитару, символично подняв ее над головой и в замедленном движении притягивая все ниже к себе. В зависимости от контекста гитара может обозначать либо его девушку, либо метафорически и совокупно – их близкие отношения, или в редких случаях – вполне понятную часть его тела. В данном случае смысл однозначный и лежит на поверхности, как и значение слов его песни.

Вначале Мэтт вспоминает, как они познакомились с Верой; тот неопределенный период времени, что ей потребовался, чтобы принять его; и как неожиданно смело звучали их первые признания. Во втором куплете он отмечает ее неутолимое желание добиться чего-то своего и постоянные провалы, в целом несправедливое устройство мира, вся суета которого, однако, не выдержит проверку временем. В припеве фронтмен указывает на единственное неоспоримое исключение, которое переживет все перипетии – чувства любящих и доверие друг к другу, связавшие жизни двоих вместе. В бридже Мэтт заверяет, что ему нечего терять, а у Веры есть время выбрать его снова. И в обезоруживающей искренности и простоте – весь Мэтт. Клип заканчивается ссутулившейся, хрупкой мужской фигуркой, удаляющейся в красное свечение, и монитор снова погружается во тьму.

Отсунувшись вглубь дивана и подтянув колени к подбородку, Вера обхватывает себя руками и еще какое-то время смотрит сквозь прямоугольную черноту. Просто ставить точки и сжигать мосты в завершающихся отношениях, где партнер нервничает и ненарочно глупит, добиваясь внимания, преследуя или – в самом диком случае – обвиняя вторую сторону. Но не в ситуации, когда вокруг тебя ходят кругами с радиусом безопасного расстояния и, вероятно, собираются методически напоминать о себе. Подарками, выполнением обещаний, как будто ничего не изменилось. Вера еще несколько раз без остановки проигрывает запись, пристально разглядывая Мэтта в полутемном минималистическом клипе. Его движения вторят словам – решительные, но мягкие, а единственный раз, где камера ловит его глаза, взгляд захватывает глубиной и прямотой.

Оставив лаптоп открытым с кадром фронтмена на весь монитор, Вера нервно измеряет квартиру шагами, пытаясь структурировать мысли, думать рационально. Мэтт со своей группой был в Лос-Анджелесе. И не находящая себе места больше чем уверена, что он и до сих пор еще находится здесь, в метрике одного телефонного звонка. Отношений на расстоянии не существует по своей сути и человеческой природе. Туры Мэтта расписаны на год вперед. Верина роль – ключевой персонаж, и на данной стадии производства играющая андроида фактически незаменима. В киноленте режиссера, который пошел навстречу Вериным замечаниям по сценарию, и более того – позаботился о ее титуле сопродюсера. Или-или.

«Черт! Черт!» Вера шипит и ускоряет шаг, носясь по комнатам неменяющимся маршрутом. Безудержно нарастает снедающий порыв откреститься от всего, что окружает сейчас, и броситься назад к тому, кто ждет. Утонуть в его глазах и сгореть в его руках, вернуться в магию и сумасшествие постоянно кочующей жизни и комфортное тепло дней с ним вдвоем. Нервозно потерев холодеющие плечи и не чувствуя ни рук, ни кожи, к которой прикасалась пальцами, Вера обрывает лихорадочный бег в четырех стенах. Подбирает телефон и отправляет Мэтту: «Славный сингл, дерьмовый фильм его не достоин. Кстати, я, скорей всего, получу титул сопродюсера, повезло приложить руку к сценарию».

Вера еще какое-то время изучает остановленный на экране лаптопа кадр, где передним планом – Мэтт, рот открыт и на уровне микрофона, а взгляд, пронзающий и темный, направлен прямо на нее. Телефон отзывается, пугая сигналом сообщения. «Это знаковый момент для тебя, я горжусь тобой, малыш». Но прежде чем она даже успевает задуматься над ответом, Вера удаляет всю переписку и захлопывает крышку ноутбука. Складывается на диване, поджав ноги, и, уперевшись лбом в сиденье, со стоном качает головой.

Мэтт будет рыцарски выжидать, оставлять легкие намеки, бросать печальные взгляды, давать себя целовать; и когда она лишится терпения из-за его рассчитанной проволочки и соберется атаковать, он заберет все.

Не сегодня.

год -1,5. Два кольца на цепочке

Нет проку в самобичевании, если не целишься в автопрощение – сторговаться за тридцать три шлепка о фрагментарной чистке сознания было бы идеальным вариантом. Медленно развернувшись и сев на диване, Вера достает лазерный диск, не открывая лаптопа. Прячет блестящий сувенир назад в пакет с банковскими картами и убирает из вида, засунув в ящик прикроватной тумбы у себя в комнате. Машинально плетется обратно в гостиную – храм принудительного одиночества – и выхватывает глазами моргающие огни-индикаторы на ребре спящего ноутбука. За ночь батарея сядет, и сохраненный в кэш-памяти видеокадр с Мэттом, глядящим в упор с экрана, исчезнет.

Вера жмурится, стараясь избавиться от всплывающего образа: хаотичный ежик волос, размытым пятном щетина и потемневший взгляд. За которым в ассоциативной связке просыпаются отголоски пьянящих ощущений – от легкого прикосновения до палящих внутренних молний. Пока накатывающийся снежным комом шквал переживаний не толкает наконец к пониманию, как отчаянно она хочет обладателя лица на экране. Мужчину, который заставляет чувствовать масштабно, остро и немедля. Вера мотает головой и заставляет себя переключиться на выраженную в грубой форме ранее оценку фильма, которому уготован новый сингл Мэтта.

Это уже была третья картина про «странных существ», использовавшая его треки. Плодовитая автор романтично-фэнтезийной книжной серии, по которой периодически снимались части фильма, как-то еще в пору малоизвестности MUSE в Северной Америке похвалила творчество Мэтта. В ответ он добродушно пообещал свой сингл, если ее история когда-нибудь выйдет на широкий экран, и слово сдержал. Хотя впоследствии о содержании кино, где звучал его голос, предпочитал отмалчиваться.

Имея некоторый опыт кинокритика, Вера даже не бралась анализировать рассчитанные на девичье-подростковую, мытарствующую в поисках холеных принцев на белых мустангах аудиторию серий – настолько примитивными выглядели все аспекты фильмов. К тому же пересыпанные кинематографическими ошибками и сюжетными ляпами. Единственным оправданием существованию кино «про странных существ» был тот факт, что основной топовый состав создателей этой голливудской ленты – женщины: автор истории, сценарист, режиссер и пара исполнительных продюсеров. Уже немало, и вселяло надежду в «реализацию Вериной американской мечты». И вместе с тем зрела уверенность, что, выпади ей шанс поработать над своим фильмом с Джесси или Вики в качестве режиссера, то их продукт был бы в разы качественней. Учитывая маниакальную точность, с которой помощницы Дага подходили к своим обязанностям, и Верино не менее придирчивое отношение к линии повествования.

В аксиоме успеха, впрочем, старания всегда должны были спариваться со вложенным временем и растущей функцией подпитываться от прежних триумфов: единоразовый шквал аплодисментов не гарантировал и двухдневного признания. Не говоря уже о большем. Когда два с чем-то года назад голосовавшие на NME Awards присудили MUSE только награду «Лучшая концертная команда», обделив Мэтта званием «Самого сексуального рокера», Вера закивала недобро: «Ладно-ладно, посмотрим через год. Или еще через год». Вскинув брови, фронтмен аж испуганно отсунулся: изображать ласкового и доступного паиньку было весело, но быстро надоедало; да и с агрессивным самцом заигрываться не хотелось, балансируя на грани «только бы не заржать». Поэтому те негустые фестивали и одиночные шоу весенне-летней половины года команда доигрывала без эскапад и транслируя мелодичную сторону MUSE. А на личные приглашения от старлеток «попеть, попить, поужинать и что-то еще» Мэтт неизменно угрожал, что явится со всей дорожной командой, да еще и с подругой.

Пятилетие мартовского рок-фестиваля в Дубае арабы праздновали, как в последний раз: заселив музыкальных гостей в отель неподалеку от аэропорта и щедро осыпав пригласительными на вечеринку меж двумя концерными днями. Мэгги, послав эмиратский дресс-код бегать за воздушным змеем, идти отказалась, и когда остальные прилетевшие накануне собрались у лифта – Мэтт, Вера, Том, Морган и Дом, – то пара оказалась выряженной официозней других. Требовательное к женщинам «никаких голых плечей и колен» резюмировалось в жакет сверху красного платья-миди. Почти миди, если постоянно оттягивать вниз эластичную ткань. Фронтмен же за компанию нацепил костюм-двойку, правда, с желтой футболкой, заштампованной немелким принтом.

За долгую поездку на два этажа вниз Том попросил не напиваться, и четыре пары глаз уставились на Дома. По инерции тоже крутанув головой влево, ударник даже своего мутного отражения в металлической обшивке не узрел – на стенах лифта была издевательски выгравирована тонкая и частая арабская вязь. Дом закатил глаза: «П...здец, а что там вообще тогда делать?» – и получил в ответ какофонию из «потанцуй кого-нибудь», «пересчитай лампочки», «поучи арабский» и «послушай их ритмы» – до того времени, как лифтовая дверь успела распахнуться. Умолкнувший и приосанившийся квинтет шеренгами выдвинулся в коридор.

Несмотря на выбрыки здравого смысла, ресторанная атмосфера так и крикнула с порога: алкоголь и секс. Ну, может быть, еще и наркотики для любителей порошка. Полутемный зал, томная восточная музыка, экзотические танцовщицы; шумные американцы-хардкорщики, которые, видимо, и спят, не снимая черной кожи, копирующие их азиаты-рокеры; стайка одетых совсем не по дресс-коду красоток – вряд ли группи, но и на менеджмент не похожи – на фоне отвязной компании явившиеся из Британии смотрелись как школьники. Официантки разве что еще скромно порхали между гостями, одетые в блузки, длинные юбки и передники с золотистой вышивкой. Не растерявшись, Мэтт сразу рванул в сторону ветеранов рока, назвав имена и потащив за собой Веру; Том обнаружил дам-устроительниц фестиваля и потянул Моргана; лишь Дом, неприкаянно оглянувшись, поплелся к барной стойке, грациозно уселся и, судя по выражению лица, заказал воду.

Американцам все же надо было отдать должное: раззнакомившись и запомнив лица, дорогу на выходе из комнаты с двумя нулями уступали и в спину вроде бы не пялились. Хотя скинув жакет, на высоченных каблуках и в уползшем по ногам к небу платье, Вера смотрелась как будто из одной лиги с приглашенными для эскорта дамами. Проходя мимо подозрительно темной внутризальной комнаты со стенами из стеклянно-кирпичной шахматки – банкетная кабинка? – Вера заглянула внутрь. Такой же овальный стол и кресла, и никого.

Стоя рядом с Мэттом и поддакивая – кого и когда он встретил и где за кулисами переоделся техником, чтобы добраться до звездной команды, – Вера все чаще задерживала подбородок на его плече. Мэтт пахнул здорово, свежо – еще бы, после часа отмокания в душе и в чистой футболке, выполосканной в новом кондиционере, чтобы не привыкать к единообразию. Так что очередной раз суфлируя локации и даты, она шепнула ему на ухо: «Идем со мной».

Мэтт догнал через пару столиков: «Стой, надо Тому сказать, что мы уходим», – но Вера схватила его за руку: «Мы еще никуда не уходим», – и потянула к загадочной комнате. Поравнявшись со входом, толкнула внутрь. Мэтт схватился за напавшую быстрей, чем понял, куда попал. Но сориентировался живо и точно – притянул Веру за лицо к себе и нашел губы. Простонав через нос, она рванула навстречу и наступила на ногу. Отлипнув, чертыхнулась и, отталкивая, прижала Мэтта к стене. Опять впилась поцелуем. Мужские широкие ладони безошибочно нашли выпуклости пониже спины, гладя, потянули вверх платье и съехали на голые бедра. Как ни велик был соблазн закинуть на Мэтта ногу и крепче обнять за шею, Вера отпустила его рот и, целуя, сползла на шею, вверх к уху: «Придержи футболку». Задрала край и припечатала рукой Мэтта к его животу. Отпустив мочку уха, еще раз вдохнула запах его волос. Отодраенный, домашний, свой. Такого облизать – одно удовольствие. Ткнувшись напоследок в шею носом, задержала руку на плече, опускаясь. «О! Черт», – осталось вверху, и стук об стекло. Вероятно, затылком.

Расстегнуть пряжку в темноте Вера могла хоть одной левой. Зубами – нет, особенно если ожидавший брыкался от нетерпения, а рука Мэтта поверх затылка стоявшей на коленях так опасно напрягалась, будто вот-вот и могла бы врезать лицо склонившейся прямиком в металлическую рамку на ремне. Зубами можно было расстегнуть ширинку, но не тогда. Заработанные от секса пятна не сильно радовали на публике. Высшим пилотажем считалось отыметь друг друга под чьим-то носом так, чтобы неназванный кто-то и за сто лет не догадался. Приспустив белье и сомкнув пальцы у основания, Вера словила ртом и...

Зажегся свет!

Поперхнувшись собственным выкриком, но не отпустив Мэтта, она испуганно сжала бедро свободной рукой и глянула вбок на мелькнувшую тень. Затем вверх. Фронтменовское выражение лица стоило тысячи обложек: расширенные глаза и искривленный рот, будто проглотил что-то кисло-горькое. Замершая в нерешительном ужасе при входе официантка, как рыба, немо открывала-закрывала рот, вероятно, растеряв из памяти рабочий запас английского вместе с родным арабским. Мэтт отреагировал первым: удержав Веру за голову, вывернулся полубоком, загородив ее и себя от посторонних глаз, и освободился. Пока все еще стоявшая на коленях ладонями вытирала рот под музыку застегивающихся брюк, азиатка восстановила дар стеснительной речи: «Если хотите... вдвоем, я могу уйти». Очумело переглянувшись и не выдав ни слова, застуканные выровнялась, расправили футболку, натянули платье на красные колени и, взявшись за руки, торжественно и медленно направились к дверному проему. Два привидения из только что увиденного миража. Официантка, то ли совсем растерявшись, то ли вспомнив о ранге вечеринщиков, снова попытала счастья в дружелюбии: «Если хотите, я могу втроем». Мэтт развернулся к ней с удивленным интересом, а Вера, всполошенно глянув на обоих, вытолкала его взашей наружу.

В зале он развернулся с возмущенной усмешкой: «Я, я вообще пытался понять, что она говорит», – а идущая рядом ткнула его в ребра: «Это тебя даже коренные британцы не понимают иногда, а ты все отлично расслышал». Поверхностный обзор ресторанного шабаша моментально выделил улыбающееся и повернутое в их сторону лицо Моргана: неунывающий затейник наверняка отнаблюдал эротокомичное представление до знаменательного пика крещендо с включенным светом. Вера оглянулась – по крайней мере силуэт азиатки, хозяйничающей внутри банкетной комнаты, хорошо просматривался через наполовину стеклянную перегородку.

Не доходя до кресел с пиджаками Веры и Мэтта на спинках, фронтмен проникновенно мурлыкнул в ухо: «Может, пойдем наверх и продолжим?» – и Вера только и успела сжать его руку. Мэтт услышал знакомое слово – «Вэмбли» – и вклинился в разговор, словно и не покидал компанию, а Вера пошарила глазами по ресторану, отыскивая медиа-менеджера и ударника. Том стоял рядом с Морганом и кивал кому-то с испытывающим видом «говорите-говорите, у меня все равно свое мнение на этот счет», а Дом нашелся у барной стойки, в настроении и облепленный полдюжиной особей в коротких юбках. Причем объем излучаемых барабанщиком искреннего внимания и джентльменской обходительности зашкаливал так явственно, что как минимум две красотки от него точно не должны были сбежать тем вечером.

Арабские Эмираты сменились Южной Африкой, причем на одно выступление приходились три расслабленные вылазки по городам; затем два с половиной месяца Мэтта с Верой периодически носило между Лондоном и континентальной Европой – фронтмен, похоже, решил обойти все знаменитые театры и наслушаться живой класссики до конца своих дней. В наэлектризованной атмосфере, как запах озона, чувствовалось что-то новое, грозовое, подстегивающее искать не использованную ранее палитру тембров и убеждающее, что прежними ни пара, ни MUSE больше не будут. Летний тур по Мексике и Южной Америке добавил экзотической вседозволенности в суждениях и времяпровождении. И может быть, именно он стал катализатором шокового срыва по возращении домой: где-то в середине августа группе Мэтта пришлось добровольно-вынужденно отменить шоу второго полугодия.

Пристрастие Криса к алкоголю достигло пиковой фазы, за которой маячила нерадужная перспектива распада сплоченного трио. Доводы напарников Крис забывал быстрей, чем у него в руках оказывалась банка пива. Поэтому Келли – которая к тому же еще переживала финальный триместр беременности их четвертым с Крисом ребенком – попросила вернуть мужа под свой контроль.

Тогда домой вернулись все. Мэтт вел себя типично, как для любых моментов, когда переживал: ушел с головой в работу над новыми композициями; а Вера использовала каникулы для неприкрытой войны с продюсерами. Деспотичные инвесторы порывались заставить ее или раздробить сценарий на части под другие проекты, или перетонировать для нижнего возрастного ценза, или упростить наиболее затратные сцены, требующие постройки сложных декораций, если не массивной компьютерной отрисовки. Или все сразу.

Утром одного из таких дней, растянувшись в беседке крытого сада на мягком уголке, Вера смотрела чертом в компьютерный экран. Перечитывание вкруговую списка разногласий, выставленных одним из продюсеров, затаенно укрепляло в шальной идее: ответить на всю ленту претензий одним коротким «на х...й!» Мысли куксившейся, и очень вовремя, были прерваны торопливыми шагами со стороны дома. Мэтт зашел в беседку как раз в тот момент, когда Вера убрала ноутбук на стол – долой с глаз и от чесавшихся рук – и взяла книги. Улегшись обратно, встретилась глазами с явившимся.

Полумокрые отросшие волосы падали Мэтту в глаза, закрывая верхнюю, более интересную, часть лица с ровным лбом, прямыми аккуратными бровями и глубоко посаженными глазами. Вера покачала головой, угрожающе набирая воздух в легкие: «Сегодня ночью уснешь, я тебя обстригу». Мэтт утвердительно кивнул: «Ага, а завтра я тебя», – и примостился в ногах, положив Верины ступни себе на колени. Она повернула назад голову: «Тебе же не нравятся короткие волосы у женщин». – «Я это как-нибудь переживу», – и он тут же пощекотал одну стопу, удержав за щиколотку. Побрыкавшись и вырвавшись, Вера опять оглянулась, скривившись и передразнивая: «Я это как-нибудь переживу».

С выгнутой правой бровью и вздернутым уголком рта Мэтт, посмотрев в ее сторону, забрался с ногами в свой угол дивана и потянул Веру за ногу к себе. Запальчиво взвизгнув и мигом вывернувшись на бок, Вера подскочила и села рядом, пристально заглядывая в лицо и успокаивая дыхание. Тремя поглаживаниями смела вверх длинную челку со лба Мэтта: «Так же намного лучше!» Усмехнувшись, он дернул Веру к себе за руки и усадил на колени всадницей. Копируя ее недавние движения, бесцеремонно задрал Верину майку под мышки, обнажив грудь, и довольно отметил: «Не, вот так намного лучше».

Четыре с половиной совместных года, выходки на публике и серии откровенных фотографий должны были закалить от неожиданно пронзивших смущения и взволнованности. Однако не спасли. Замерев и стараясь не дышать слишком глубоко, Вера оглядела себя, удивительно спокойного Мэтта и его руки, большими пальцами ласкавшие кожу под грудью, и нервозно усмехнулась. Но Мэтт на какую-то долю секунды отвлекся на свои мысли, вернул майку на место и откинулся на спинку дивана, невесело уставившись вдаль. Музыка, творчество и группа были доминирующей частью его жизни, и угроза разъединения их монолитного коллектива из трех участников в авангарде и десятков в поддержке не давала ему покоя.

Вера придвинулась ближе и опять собрала его длинноватые волосы на макушке: «Келли вставит ему мозги на место». Мэтт сфокусировал свой взгляд на говорившей и еле заметно кивнул: «Я надеюсь на это», – и тут же, смеясь, завертел головой из стороны в сторону, высвобождая непокорную челку из-под настойчивых рук. Однако Вера крепко вцепилась в его голову и поцеловала в щеку. В ответ Мэтт подтянул вверх мешавшую рефлексировать и впился в шею, заставив лихорадочно глотнуть воздух и рефлекторно перекинуть хватку на плечи и спину обнимавшего. От дразнящего тепла Вера непроизвольно потерлась о ноги целовавшего, и Мэтт, оторвавшись и приподняв еще выше, уложил ее на спину и приютился между коленей. Губы требовательно нашли его рот, а ладонь протиснулась по груди на живот и ниже. Приподнявшись, Мэтт словил руку и шепнул: «Потом». Верина майка опять съехала к шее, а нависший сверху впечатал финальный поцелуй в раскрасневшиеся губы и уполз в противоположном направлении. Без устали и пауз осыпая вниманием нежных ладоней и жадного рта, оголяя скрытое и проникая в магнитящее.

Пытаясь отдышаться и прийти в себя, Вера ослабила пальцы на голове Мэтта и отпустила его левую руку, огибавшую и покоившуюся на ее бедре. Приоткрыла глаза и глянула вниз, чтобы встретиться с пронзительным взглядом исподлобья и пронаблюдать, как Мэтт демонстративно поднял вторую ладонь и облизал средний палец. Остаточная волна судорог выгнула остро-щекочущим впечатлением, и Вера закрыла лицо тыльной стороной кисти, запрокинув голову. На вызывающие жесты и смелые движения Мэтта можно было смотреть вечно, зажигаясь и открываясь ему. Помимо других бесспорных талантов, у него был еще один: транслировать неприкрыто откровенный контекст в нечто эстетичное. Мэтт вытянулся рядом на краю дивана, и какое-то время пара лежала молча: Вера – умиротворенно закрыв глаза, а причина расслабленности – легонько водя пальцами по ее груди и животу вниз-вверх.

Мужские голоса через открытую заднюю дверь прозвучали в доме неожиданно. Вера живо распахнула глаза и быстро переглянулась с Мэттом. Он вмиг пособирал из дальнего угла дивана разбросанную одежду и сунул ей в руки. Просигналив взглядом «давай быстрей», убежал в сторону дома. Наскоро одевшись и подхватив ноутбук и две научно-фантастические книги на тему утопии-дистопии, которые перечитывались параллельно – потому что один роман больше нравился Мэтту, а второй ей, – Вера тоже ушла из крытого сада.

Пройти через охранную систему фронтменовского жилища мог только один человек. В другом конце дома слышался голос медиа-менеджера – Том упоминал Криса. Заглянув в арку кухни, Вера поприветствовала вторгшихся, задержав взгляд на Доме – мрачность и растерянность на лице ударника ничего хорошего не предвещали. Том показал рукой в сторону явившейся: «Собирайся, ты тоже едешь». Вера в непонимании склонила голову набок, и Дом испуганно добавил: «У Вольстенхолмов кризис, Келли грозится разводом». Пройдя глубже к столу, Вера освободила руки, и ее перетрясло, как от озноба. Мэтт, очнувшись, всполошено оглянулся на нее, затем пробормотав в сторону друзей: «Сейчас будем», – сгреб Веру за плечи и вытянул в холл, а затем наверх по лестнице.

Натягивая джинсы, Вера безучастно смотрела, как Мэтт выворачивал свои вещи из шкафа на кровать, скомканно излагая недавние перипетии в семье Криса. Оказалось, что около получаса назад Дом позвонил басисту насчет сегодняшней репетиции, но трубку взяла Келли и отрезала, что теперь Крис предоставлен самому себе. Что может репетировать денно и нощно, с алкоголем или без, так как она собирает детей и вещи и уходит от него. Вера отобрала из насыпанной Мэттом одежной кучи темные джинсы и синюю футболку и передала ему. Брат Келли должен был скоро приехать за сестрой, и барабанщик с медиа-менеджером боялись, что если они опоздают, то предыдущая спиртная мания басиста покажется милым ребячеством: тогда кресты можно будет рисовать на всем, к чему Крис мог бы иметь отношение. Выходя из спальни, Вера оглянулась на оставленный позади бардак, мысленно оставив на фоне заметку «Убить Мэтта. Потом».

К Вольстенхолмам они примчали раньше брата Келли. И без того притихшая, четверка выгрузилась из машины Тома и настороженно проследовала через двор. Состояние хаоса чувствовалось еще до приближения к дому. Полдень был теплый, но никто из детей снаружи не играл. Брошенные у качели игрушки только усиливали картину внезапного отхода, как будто локально, в пределах одной жилой территории, вспыхнула война.

При входе в дом никто их не встретил, а где-то за дверью второго этажа в два голоса и через паузы раздавалось детское хныканье. Мэтт повернул голову к Дому: «Гляньте Криса в его логове», – и четверо прибывших разбились на две пары.

Вера с фронтменом поднялись на второй этаж – плач и голос Келли доносились из-за двери детской старшего сына. Вера скромно постучала, и они вдвоем с Мэттом заглянули внутрь.

Келли с осунувшимся лицом и заметным животом, сидевшая на полу рядом с двумя младшими детьми и складывающая вещи в дорожную сумку, повернула лицо к высунувшейся в дверной щели паре: «И даже не думайте меня переубеждать!» Детский плач от категоричности ее голоса только усилился. Вытурив Мэтта за дверь, Вера кивнула за спину и произнесла одними губами, чтобы тот оставил их с Келли, развернулась и без колебаний шагнула внутрь комнаты.

Жена Криса успокаивала младших детей, вытирая слезы и отвлекая разговорами про игрушки-мультики, а девятилетка Альфи сидел за учебным столом и делал вид, будто что-то читает, в действительности навострив уши и косясь на собравшихся. Вера окинула взглядом комнату мальчугана: «Ладно, что помогать складывать?» Келли указала на открытый шкаф с детскими вещами на полках: «Одежду Альфи в ту сумку...» Вера достала первую стопку футболок и джинсов и принялась утрамбовывать вещевой пакет: «В котором часу за тобой приедут?» Заняв младших дочку и сына игрой, Келли сухо и бесцветно выдала: «К четырем», – а на вопрос, куда исчезли ее няни-гувернантки, поведала, что попросила их не приходить сегодня. После того, как решила с утра оставить всех детей на одного Криса, но тот по-своему нашел выход и избавился от ответственности. «Пришлось отменить визит к врачу, и с Авой мы сегодня не попадем на занятия», – Келли мельком глянула на Верины старания, – «ой, что-то ты много взяла, мне только на первое время, а потом...» Она мотнула головой, словно сама еще не понимала, что может быть какое-то «потом».

Когда сумка была сложена, а дети – окончательно успокоены, женщины с тремя мини-Вольстенхолмами ушли на первый этаж в столовую. Келли одновременно рассаживала за столом всех троих, включив им какой-то мультик для отвлечения, а Вера помогала накрывать, как вдруг один из младших обратился к ней: «Ты наша новая няня?» Вера переглянулась с хозяйкой дома и, заговорщицки подмигнув, ответила: «Если понравлюсь вашей маме. Поэтому взяли ложки в руки и едим дружно и молча».

Со стороны холла донесся сначала какой-то неясный шум возни, а потом – звонкий стук разбившейся керамики. Вера с Келли метнулись к выходу из столовой. Входная дверь захлопнулась, скрыв за собой удаляющиеся фигуры, а посреди холла стоял Мэтт, виновато разглядывая опрокинутый треснувший огромный горшок с комнатным деревом. Земля выпотрошилась и засыпала часть пола. Келли устало вздохнула, а Вера обернулась к ней: «Я уберу», – и пошла навстречу к Мэтту, стараясь обходить сырые комки грунта. Мэтт сообщил, что заберет Криса пока домой к себе, а Вера выказала желание остаться с Келли. Кивнув, фронтмен быстро поцеловал ее и, достав телефон по пути к двери, помахал рукой «до связи».

После ланча перенервничавших младших детей уложили на дневной сон, и бодрствовавшие вышли наружу. Старший сын Вольстенхолмов играл оговоренные пятнадцать минут на вожделенном планшете, Келли сидела на качелях под навесом, а Вера копала, сменив каблуки на предложенные хозяйкой дома кроссовки. Пострадавшее дерево нуждалось в земле, и в отсутствие нового горшка было решено временно переселить его во двор, благо сентябрь радовал теплом. Лопата без труда вгрызалась в сырую рыхлую землю на клумбе при дорожке, и Вера решительно строила холмик-курган около углубляющейся рытвины. Стопа Келли была всего на полразмера больше Вериной. Да и сама жена Криса немногим превосходила копавшую по росту – спортивная шатенка с потрясающими ногами, над которой массивная фигура басиста возвышалась, как сторожевая башня, когда они стояли рядом.

Тогда же беременная Келли медленно раскачивалась на подвесной сидушке одна, давая волю словам, что копились годами: «Девять лет, и это с живым в памяти летальным примером своего отца... Трудно поверить, что он мог еще выступать на сцене». Вычерпнув лопатой новую порцию земли, Вера рискнула вставить слово в защиту Криса: «Он очень технично играет, и бас-линии у них действительно сложные». Келли покачала головой, а Вера, соизмерив глубину ямы с объемом корней дерева, принесла экзотический немаленький кипарис. Опустив его в землю и держа одной рукой за ствол, принялась засыпать землей.

Келли поднялась, чтобы помочь ей подержать дерево ровно: «Я надеялась, ждала, просила, требовала... но у меня больше нет ни сил, ни терпения, ни желания. Всему приходит конец». Вера встала, чтобы по кругу утрамбовывать землю ногами: «Ты устала, тебе надо договориться с самой собой. Тебе надо время, чтобы побыть одной». Келли саркастично усмехнулась: «Ты бы не говорила так, если бы у тебя была семья, настоящая семья, и ты бы несла ответственность за них». Вера, взвесив ее слова, кивнула: «Может быть», – и твердо добавила: «И все же тебе нужно побыть одной». Келли немигающе выдержала ее взгляд, потом обе посмотрели на посаженное дерево и отступили по шагу назад. Домашний кипарис смотрелся чуждо среди лиственных растений двора Вольстенхолмов.

Брат Келли приехал, как и обещал, к четырем. Вера помогала хозяйке дома одевать младшую ребятню наверху в детской, когда он поднялся за вещами и заметил постороннюю: «А она что здесь делает?» Поджав губы, Вера не оглянулась, застегивая кофточку на девочке. Келли обняла брата и ответила, что все в порядке.

Детей внизу бурно встретила улыбающаяся жена вскипевшего родственника, и когда спустили все вещи, тот сказал Келли, что теперь и она может пойти одеться. Однако жена Криса ответила, что хочет на один день задержаться дома. Вера внутренне и с облегчением вздохнула, но брат Келли тут же накинулся на нее: «Это при вашем потакательстве Крис скатился, и если ты думаешь, что за сутки сможешь что-то поменять, чудес не бывает!» Взвинтившись и дрожа от напряжения, Вера молча и не моргая отразила гневную атаку брата Келли, пока его жена уводила детей к машине, а потом процедила сквозь зубы: «Если ты не видел ничего подобного, не отбирай надежду у других». Вклинившись между ними, Келли запросто развеяла натянутость: «Один день все равно ничего не меняет». Кивнув ей, Вера оставила Келли с ее родственниками и ушла вглубь дома, набрав Мэтта.

Нетрезвый Крис спал в гостиной, куда доблестной троице – фронтмену с Домом и Томом – получилось дотащить высокого и нехудого басиста. Теперь друзья по присмотру за однокомандником отсиживались в саду и обзванивали алкогольно-реабилитационные центры в округе. Вера сообщила, что останется с Келли до следующего дня, и, обменявшись с Мэттом напоследок паролем и отзывом «Бесконечно-Безнадежно», распрощалась.

Остаток дня она помогала Келли с легкой уборкой по дому, а вечером они уютно примостились в гостиной, обложившись фотоальбомами и дисками, и погрузились в семейный архив Вольстенхолмов. Запечатленные на бумаге воспоминания, что для постороннего выглядят красивыми картинками со счастливыми лицами, для их носителя – целый мир эмоций и пережитых впечатлений, к которым можно вернуться по желанию в любую секунду. Вера наблюдала, как трепетно Келли перебирала фото и проникновенно рассказывала о том, где и когда они с Крисом были вместе, и не верилось, что их союз может так резко и в одночастье разрушиться.

Следующим утром на пороге жилища Вольстенхолмов объявился водитель группы с пакетом новых Вериных вещей, и до обеда обновленная группа поддержки в одном лице каталась с Келли на осмотр к ее гинекологу и по магазинам. После ланча Вера пересадила вчерашнее дерево в новоприобретенный вазон и ушла переодеваться наверх в любезно выделенную ей накануне детскую, как в окне замаячили шагающие к порогу Мэтт с Домом. Вера часто заморгала, всматриваясь, но мужчины в темпе зашли внутрь. Наверное, показалось. Все же, когда переодевшаяся спустилась в гостиную, Верины брови поползли на лоб от удивления: Мэтт подстригся в самую радикально короткую из всех своих причесок.

Выяснилось, что наутро, когда басист оклемался, друзьям получилось уговорить его записаться на двухмесячный курс реабилитации в клинику соседнего городка, где Крис сейчас и находился. Келли поблагодарила Дома с Мэттом, однако, решение не оставаться одной на крайнем сроке беременности имело разумное основание – она все же собиралась пожить у брата. С надеждой, что будущее просветлеет. И с ее доводами согласились.

Незваные гости с домохозяйкой без семьи вчетвером вышли наружу и двумя машинами разъехались в разные стороны: Дом с Мэттом и Верой – в одной, а водитель группы увез Келли к ее брату. Дом Вольстенхолмов опустел на неопределенное и неоднозначное время.

В тупике короткого извилистого проулка Дом высадил пару около их двора и уехал к себе. Последние сутки, похоже, вымотали всех и морально, и физически.

Жилище Мэтта просто обязано было пестреть всеми признаками холостяцкого суточного логова, но внутри оказалось идеально чисто. Фронтмен сразу потянул Веру на второй этаж – спальня тоже отличалась в кои-то веки порядком, а вещи Мэтта были аккуратно сложены и развешены назад в шкафу. Вера удивленно внутренне пожимала плечами: Мэтт подстригся, в доме убрано – не иначе как Дом сделал ему втык, превратив скандал в семье Криса в поучительную историю. Однако причина этим преображениям крылась в ином.

Вера отошла от проинспектированного шкафа как раз в тот момент, когда Мэтт взял один из миниатюрных подарочных футляров с прикроватной тумбы, открыл и протянул ей, выпалив: «Мы уже сколько? Мы уже долго вместе, так что хочу сделать это более официальным». Внутри лежали два похожих кольца. Вера озадаченно и молча достала меньшее и присмотрелась – белый металл, косые гравировки полос, ничего вычурного.

Не давая опомниться, Мэтт живо продолжил: «Високосный год, так что будем считать, что мы обмениваемся. Ты мне, я тебе. Знаю, проблема, колец мы не носим, поэтому есть вот такой элегантный вариант», – и он открыл второй футляр. Плюхнулся на кровать и показал размашистым жестом приземляться рядом. В другой бархатной коробочке обнаружились две короткие цепочки и пара двойных миниатюрных петель с карабинами. Мэтт зацепил Верино кольцо карабином, нанизал ушком на цепочку и, сияя, надел только что помолвленной на шею: «По-моему, отлично выглядит».

Чтобы рассмотреть новаторскую ювелирную нанизь, Вера подошла к зеркалу шкафа, щупая новоприобретение, а Мэтт с ловкостью фокусника повторил мановения руками со своим набором ювелирки «сделай сам» и встал рядом за спиной. Усмехнувшись, Вера покачала головой: «Не, так не смотрится». Она отстегнула его и свою цепочки и, повесив оба кольца на одну, надела ее обратно Мэтту на шею. Игриво и легко похлопала его по плечу и довольно растянула губы: «Вот так и ходи». Мэтт зыркнул на нее и хитровато улыбнулся в ответ – два кольца на одной цепочке затем они носили по очереди.

Традиции неизменно поддерживают иллюзию стабильности и напоминают об условленных взглядах на порядок вещей. Когда осенью того года среди романтических пар вспыхнула мода обвешивать любовными замками парижский мост Искусств, Мэтт с Верой в числе первых явились на дощатый пролет между сеточно-металлическими оградами. Серебристый навесной замок с выведенной красным лаком левой частью уравнения без ответа – M.B.+V.L. – прицепили где-то посередине между берегами Сены, и Вера зашвырнула ключ в реку. Мэтт указал на инициалы и усмехнулся: «Каким-то чудным образом это нас точно характеризует. Я всегда – maybe/может быть, но вот ты – very likely/очень вероятно». Обняв его за плечи, Вера заглянула в глаза и улыбнулась: «Это всего лишь значит my baby is very lovely/мой малыш очень мил». – «Ага, или miserable beast talks very loudly/несчастное чудовище говорит слишком громко», – засмеялся Мэтт, потащив ее с моста, и всю дорогу к площади они подбирали комичные расшифровки к оставшейся на замке аббревиатуре.

Два месяца, проведенные, можно сказать, исключительно вдвоем, ощущались чуть ли не медовыми. После безостановочных круговых гонок – от выступлений к записи альбома и обратно – свободные от текучки дни принадлежали только занятой друг другом паре. Краткий набег в Лондон после континентальной Европы катапультировал путешественников в Восточную Азию. В Тайване из-за неправильно собранного акваланга Мэтт начал подозревать инструктора подводного плавания в нездоровом интересе к Вере и ходил за ней по пятам даже в пределах номера. Пока Вера не успокоила его, встряхнув и немигающе объяснив свою привязанность. В Тибете же на обоих снизошло абсолютное умиротворение ввиду установления гармоничных связей со Вселенной или еще чего-то, обещанного буддийскими монахами.

Окончательно вернулись в Британию Мэтт с Верой кардинально отдохнувшими и вовремя: Крис завершил лечебно-восстановительный курс, отсидев в клинике месяц до и еще столько же после рождения сына; а в Америке, выборочных странах Европы и на пространстве бышего Союза вышел первый фильм «про странных существ». Использовавший сингл Мэтта – что сыграло на руку MUSE, еще больше популяризировав их песни у североамериканского населения. Да и в целом по миру, лихо наращивая фанбазу среди женской аудитории и проникая даже в такие неанглоговорящие уголки планеты, как городок, где обитали Верины родственники.

Так, в один зимний день перебирая цифровые папки нащелканных в поездках фото, Вера перетряслась от внезапного сигнала онлайнового мессенджера. Звонила ее сестра, в списке контактов – «Люба». Вызов принят, и в окошке видеочата появилось миловидное лицо с правильными чертами и обеспокоенными глазами. Минут пять они говорили о погоде, местных новостях в городке родственников, двухлетней дочке сестры, пока наконец Вера не спросила прямо, что случилось. Первое: сестра обнаружила, что у ее мужа появилась любовница. Второе: утренний Любин тест показал, что она беременна. Вера, не задумываясь, ответила, что на ее месте сделала бы аборт без лишних рассуждений, на что сестра саркастично заметила, что на месте Веры с ее нынешним бойфрендом не вздумала бы и вовсе когда-нибудь беременеть. Но Вера спокойно продолжила: «А потом бы из твоего Алеши я выбила всю дурь изо всех мест на его теле с особым вниманием к тем, которые толкают его на хождения по бабам». Люба вздохнула и переключила тему разговора: «Это правда песня твоего крысеныша звучит в фильме...» – но не успела договорить, как звонившую прервала Вера, опять же спокойно-монотонно: «Его зовут Мэтт, его группа называется MUSE, его сингл носит название Supermassive Black Hole. Это твоя жизнь, и только тебе решать, как поступить».

Новости от финансового менеджмента группы явно свидетельствовали о росте спроса на диски в Америке и Канаде. На встрече в лондонском кафе Вера усмехнулась и добавила: «Еще бы, если даже в городке моих родственников уже начинают узнавать MUSE». Мэтт задумчиво потеребил цепочку с кольцами через футболку и джемпер: «Я думаю, я думаю, это очевидно, куда нам следует двигаться дальше», – и сидящие рядом кивнули.

Рука непроизвольно тянется к шее и нащупывает холостую цепочку из белого металла – до сих пор на месте, хоть и без колец. Поморгав и оглядевшись вокруг, будто только что проснулась, Вера находит телефон. Агент Провокатор, новое сообщение. «Я не могу. Дай мне шанс. Отпусти. Мне надо закончить то, что уже начато». Она сворачивается на кровати клубком. Дремота обрывается сигналом входящего сообщения. «А я не могу тебя отпустить. Но у тебя есть время – сколько пожалуешь. Просто дай мне знать когда». Вера сначала вздыхает с облегчением, но потом скручивается еще сильнее, жмурясь и обхватив колени.

Электронная малышка покинула золотую клетку безупречной и непотревоженной реальности, но сможет ли она когда-нибудь по-настоящему быть свободна? Да и что такое свобода, если ты не можешь быть там и с тем, где и в ком осталась часть тебя?

месяц 2. Пикап три секунды

К концу второго месяца рабочие увлечения на съемочной площадке в Лос-Анджелесе кажутся настолько привычными, что безотчетно проскальзывает недоумение, а за ним и убеждение: как можно было раньше обходиться без околофильмовой суматохи, если участие в кинорутине кажется истинно естественным. Причем в любой роли: то изображая андроида, то выручая поддержкой за пределами сцены. Успев, наверное, примерить на себя шкуры всех собригадников, кроме разве что сверхответственного Эда, который охаживает камеры и записи. Да, за кулисами группы Мэтта Вере тоже выпадало ассистировать медиа- и тур-менеджерам и даже иногда техникам – на уровне «подержи вот тут эту штуку», – не говоря про обязанности фронтменовского бессменного стилиста, но следовать за исконно своим призванием – совершенно иная отдача и ощущение.

Именно поэтому на твердый вопрос от Роуз Вера не менее решительно отвечает «нет». Сухим, как щелчок выключателя. Удивленно поведя головой, агентесса медленно откидывается на спинку кресла, складывая на груди руки и всматриваясь в клиентку, очевидно, выискивая дефекты. Вера же, демонстративно расправив несуществующие складки на футболке и засучив рукава к локтям, немигающе отражает крутонравный взгляд.

РОУЗ: (расплетая руки и с вызовом) Знаешь, бретели на бюстиках легче подтянуть, чем перешивать одежду под чьи-то кукольные размеры.

ВЕРА: (иронично кивает) А трусы до шеи дотянуть и выдать за высокую моду. (обычным тоном) Я подожду, пока начнут перешивать одежду.

РОУЗ: Только время и прилив не ждут никого, моя дорогая. Реклама не такой уж и зазорный способ мелькать на виду. К тому же они деньги платят.

ВЕРА: (вставая) Платят, значит, быстро найдут удобную вешалку. И лямками не нужно будет играться. Это все? Я хотела пораньше сегодня на студию.

Роуз, поджав губы, указывает головой на дверь, и клиентка рисованно выходит, прощаясь. Именно благодаря агентессе три года назад удалось протиснуться за двери и так под завязку начиненного своими игроками киноцеха и, вопреки новым предложениям Роуз, изменять взятому курсу нет желания. Да и если сравнивать тот первый отрывочный актерский опыт с работой над кинолентой Дага, можно найти тысячу аффирмаций, что маленький, светящийся изнутри общим делом коллектив фильма об андроиде на порядок более симпатичен.

В павильоне – утренняя суета, напоминающая саундчек перед... Неважно. Мотнув головой, Вера замирает у края сцены. Программа-минимум – не мешать. Максимум – выручить, если потребуется. Такой же непричастный к съемке, рядом стоит в карауле дуэт медпомощи, на всякий случай. Даг сегодня будет снимать каверзный эпизод с одним Кейлоном в плане. Момент, который после анализа сценария кажется одним из наиболее важных для понимания эволюции – или деградации, смотря с какой стороны оценивать, – персонажа Кейлона. Обнаружив, что кроме Евы в катакомбах Нейтана присутствуют и другие андроиды, тестировщик начинает сомневаться в собственной природе и вскрывает кисть с внутренней стороны, чтобы заглянуть под кожу: вдруг там тоже хромированный каркас. Сцена предполагает последующее наложение компьютерно-отрисованной крови и самой раны от пореза, поэтому супервайзер спецэффектов Фред тоже является на площадку, чтобы «оценить материал прямо на месте». Заметив Веру, тут же сгружает на нее блокнотно-заметочное поручение, диктуя параметры света и рисовки – наборы цифр, похожие на координаты, – пока сам говорливо крутится возле Дага с репетирующим актером.

В декорациях ванной комнаты – тишина перед бурей. Разложив туалетные принадлежности на полках и раковине, Вики фотофиксирует сценичный интерьер, в то время как Даг с Фредом инструктируют Кейлона: ссутуленная поза, рука развернута к камере как открытая книга. Специально для этого эпизода демонтируются два одноразовых бритвенных станка на каждую фазу съемки: один разобран и сложен назад, чтобы Кейлон мог легко достать лезвие; и заранее подготовлено отдельное лезвие с откусанным краем, стальное жало, которое должно утонуть в коже, создавая иллюзию боли ради правды кадра.

Репетируют, фокусируясь на лице и руках Кейлона, с главной камерой в углу комнаты, чтобы не угодить в объектив соседей. Панику тестировщика должны снимать одновременно с двух точек: группа Дага – в основном крупными планами в профиль, чтобы передать хаос мимикой и движениями, а вторая бригада – через полупрозрачное зеркало для придания эффекта слежки. Ловя каждое слово и фильтруя через себя микродетали, Вера встраивается между Фредом и Тарой в командном полукруге за оператором. По привычке тянет сесть. В сценах среднего плана Даг с помощницами, как правило, маячит около Рода или – что чаще и уже перестало выглядеть странно – приземляется рядом с камерой, чтобы случайно не залезть в кадр. Техперсонал следует заземленному образцу, распределяясь на полу. За эту особенность Ник успел шутливо окрестить съемку «посиделками у дядюшки Дага», хотя привычка оседать на полу больше походит на молчаливое единение заговорщиков.

Наконец гул стихает. Тишина становится абсолютной, почти осязаемой. Сцена пишется. Когда Кейлон зашагивает в декорации ванной комнаты, воздух в павильоне будто начинает звенеть – так едко и концентрировано беснуются в одной душе ужас и отчаяние. Кейлон останавливается перед зеркалом. Мир сужается до его размеров. Вера не дыша наблюдает за лицом Кейлона: тот нервно-испуганно всматривается в свое отражение, сначала заглядывает в глаза и рот, пытаясь оттянуть кожу, и потом хватается за упаковку с бритвой. Стоп и пересмотр дубля. Стоп и сначала. Кивок и переход к центровому кадру.

Бритва впопыхах разбирается, но Кейлон нечаянно роняет лезвие на пол и машинально нагибается за ним. Вера посматривает на режиссера, а Даг бросает взгляд на Рода – оператор, не растерявшись, наклоняет объектив вслед за актером. Пошарив ладонью по темному полу, Кейлон замирает на секунду, затем поднимает глаза на Дага и разводит руками. Лезвие потерялось. Всем отбой. Тара, подлетев к зеркалу, машет бригаде Оливера тоже остановиться. Вера с первой ассистенткой обсматривают пол вокруг тумбы под раковиной, но не находят лезвия даже при включенном свете – Кейлон-жонглер его умудрился загнать под шкафчик, скорей всего. Поэтому Тара потрошит еще один станок с хирургической точностью и гоночной скоростью.

Просмотрев материал, Даг решает записать еще пару дублей с упавшим лезвием и возобновить съемку с момента, когда Кейлон уже ищет пропажу. Вики маркирует новый сценарный кадр у себя в планшете, сообщая код Таре для занесения на нумератор и по рации – Джесси за стенку. Вера хмыкает: правка сценария во время съемки. Запись продолжается.

Кульминационная точка, где композиция – отдельный главный актер. Для части эпизода с непосредственным разрезанием кожи камеру сначала фокусируют на кисти Кейлона, затем фокус переносится на искаженно-сосредоточенное лицо актера. Искры безумия и удушье страдания. За кадром целое лезвие сменяется полубезопасным дубликатом, и объектив вновь возвращается на руку. Имитация разреза. Дубль два. Дубль три. Перерыв, чтобы обмазать кисть актера бутафорной кровью: обтекающая струящейся пеленой красная вязкая жидкость, пятна по столешнице и разводы на зеркале, снятые вживую, будут выглядеть натуралистичней. Веру передергивает – память услужливо вытаскивает осколок прошлого: холодное чужеродное стекло в собственной ладони и вспарывающую, обжигающую боль. Вера медленно сжимает и разжимает кулак, глядя на кровавое зрелище. Впрочем, в жизни у каждого, вероятно, найдется подобный или любой другой негативный опыт, но если его можно обратить на пользу, то почему бы и нет? Кейлон мастерски доигрывает сцену, впечатывая окровавленный кулак в зеркало. Бесконтактно, конечно, – трещины потом тоже дорисуют. Выдохнув, Вера уходит вслед за Фредом ко второй бригаде, чтобы проверить рабочий материал соседей.

Вечером, когда и ее части уже записаны, Вера по обыкновению шлепает переодеваться в операторскую трекинга. Здешняя помощница отвлекается от монитора с перекидываемыми файлами, а Вера, кивнув на выстроенную в углу ширму – мне туда, – заходит внутрь. Приспустив молнию комбинезона, стягивает капюшон вместе с силиконовыми накладками. Срывать с себя чужое лицо – физическое облегчение. Трет шею, собирая шишкой волосы. Шорох задергиваемой шторы и легких шагов за спиной.

ЛОРА (полушептом, расстегивая до конца Верин комбинезон на спине): Ты свои страницы в соцсетях давно проверяла?

ВЕРА (напрягаясь, оборачивается): И что там, любопытно?

ЛОРА: Сама глянь, если тебе интересно. (указывает на планшет на стуле рядом и с ударением) Если он тебе еще интересен.

Лора испаряется, а Вера торопливо сбрасывает шкуру андроида. Становится прохладно и не по себе от услышанного намека. Быстро натягивая одежду и параллельно хватаясь за планшет, трансформировавшаяся обратно в человека скроллит ленту. Масса сообщений с общим знаменателем: на недавнем концерте Мэтт сменил в припеве «Since I met you/С тех пор, как я тебя встретил» на «Since I lost you/С тех пор, как я тебя потерял». Намеки, полунамеки. Вера с облегчением выдыхает, и зеленой мигающей галочкой включается мысленная заметка пересмотреть живое выступление полностью. Для Мэтта слова всегда были лишь фоном для музыки – без контекста сложно судить, насколько тяжелым смыслом он наградил внезапное вербальное отступление. Выходя из отгороженного угла, Вера отдает планшет Лоре, поблагодарив коротким кивком.

В редакторской уже успели слить и запротоколировать утренний «метраж» бригады Дага, когда здесь появляется Вера, и топы с актерами собираются возле режиссера. Сцена, которая вживую с утра казалась грубой и отпугивающей, на экранах выглядит совершенно иначе. Даже без корректировки цвета, визуальных эффектов и наложения качественной озвучки с отдельно записанного аудиофайла, а только за счет выбора угла съемки, фокуса и освещения запись уже имеет вид облагороженного кинематографического качества. Даг открывает несколько разных частей эпизода на отдельных дисплеях.

ДАГ (проигрывает записи и сравнивает картинки на двух мониторах): Блин, нестыковка.

ФРЕД (Отрываясь от своего экрана с копирующимися файлами): Где именно?

ДАГ (показывая указательным и большим пальцами на два дисплея поочередно): Здесь Кейлон подходит к зеркалу, в левом стакане стоит бритва. Здесь ее уже нет, хотя он ее еще не брал в руки. (Даг цокает языком)

Вики, ответственная за логические стыковки кадров, нарисовывается за спиной Дага и тоже сравнивает видеофайлы, нахмурившись.

ВИКИ (вздыхает): Бритва исчезла после того, как Кейлон уронил лезвие, и распаковали именно реквизит.

ТАРА (испуганно выглядывает между рабочими станциями из второго ряда столов, виновато): Это я распаковала станок, простите...

ДАГ (жестом усаживает ее на место): Все в порядке, придумаем что-то.

КЕВИН: А если через вставку переход сделать?

ДАГ: Вставлять нечего, да и динамику сцены поломает.

КЕВИН: Как насчет почистить в посте, Фред?

ФРЕД: (смеясь к Дагу, указывает на продюсера): Он меня совсем не ценит! Кто вам всю топорную работу делает? Отдайте им.

ДАГ: (кивая) Телефон, экраны, (смотрит на Кевина) «Адамант»?

КЕВИН: (машет рукой в отрицании) Лучше сразу забыть. (глядя на режиссера) Тогда только переснимать.

ДАГ (откидываясь в кресле, с улыбкой): А завтра было воскресенье.

КЕЙЛОН: Ну, если надо, то давайте переснимем, что насчет понедельника с утра рано?

КЕВИН (отрицательно мотает головой): В пять утра павильон убирают и проветривают, по протоколу никого не должно быть в помещении.

ВИКИ: И большой кусок нужно переписывать?

ДАГ (проигрывает часть записи на мониторе): Около трех секунд. (указывая на бритвенный станок в подставке на мойке) Чтоб вот этой бритвы в кадре не было. Отсюда ее убираем, и на следующих кадрах ее тоже нет. Вуаля! Жаль, но только завтра я не могу подскочить сюда.

КЕВИН: А Оливер счет выставит как за полноценный рабочий день.

ДАГ: (кивая, поворачивает лицо к исполнительному продюсеру) А может, ты отрежиссируешь?

КЕВИН (смеется): Три секунды?

ВИКИ: Я бы присмотрела. Но тоже завтра не могу быть здесь...

ДАГ (разворачивается в кресле, кивает Вики и смотрит на Веру): Ева, а ты не хочешь попробовать? С Джесси и Ником? Вы, кажется, в хороших приятельских отношениях?

ВЕРА (к Дагу): Да мы все хорошо ладим. Думаю, Джесси будет на седьмом облаке, я тоже за. (к Кейлону) Тебе в котором часу лучше?

И пока Даг с помощницей обмениваются техническими деталями завтрашней миссии, а Вики загружает данные на планшет, Вера договаривается с Кейлоном, звонит Джесси и, выслушав радостные возгласы, обещает примчаться домой молнией.

ВИКИ (передает Вере планшет, первым открывая снимок стены с зеркалом и мойкой): Вот фото сцены, проверишь, чтобы все вещи располагались именно так, как здесь, за исключением станка в держателе, конечно. (переключается на текстовый файл) Метаданные по камере, передашь это Нику. (следующее окно показывает текст форматированного сценария) Здесь данные по маркировке сцены, это для Джесси. (затем открывается видеофайл) Вот сам кусок сцены для пересъемки, три секунды промаркированы, (Вики щелкает на бегунке видеофайла, где находятся две желтые точки) отсюда до этого места. После записи Ник сольет видео, он знает куда, и файлы 4К нужно будет отправить Фреду, этого он не знает. Вот контакты Фреда, проследишь, чтоб их отправили. Все понятно?

Вера немедленно кивает последнему текстовому файлу, открытому на планшете, словно Вики может передумать и забрать игрушку, а Даг благословляет андроида с тестировщиком на воскресный поход в студию. Два актера покидают админкорпус засветло, и Кейлон на своей машине любезно подвозит Веру домой, вспоминая, как познакомился с Дагом, и подытоживая, что их коллектив – лучший, где он когда-либо снимался. Удачное совпадение?

Джесси, которая переселилась в трехкомнатную съемную квартиру к Вере около месяца назад, встречает ее с ликованием. Они вместе перекусывают, и восторженное обсуждение файлов на планшете плавно перетекает в философские размышления о киноиндустрии в целом. Многие свершения можно присудить воле случая, однако только сам испытуемый властен распознать и выбрать, воспользоваться ли представившейся возможностью или проигнорировать. Пожелав спокойной ночи друг другу, Вера и Джесси расходятся по комнатам до многообещающего утра.

Но спать еще не время – мысленная заметка мигает и мешает. Уединившись сама с собой, Вера перетаскивает на кровать лаптоп и надевает гарнитуру, запуская видео со свежего концерта Мэтта. Больше чем полуторачасовая запись с фестиваля музыки, который проводится ежегодно за исключением одного пропуска в пять-шесть лет, когда сельской округе, что служит концертной ареной, позволяют отдохнуть. Шесть лет назад для MUSE стало эпохальным событием после нескольких фестивальных дней закрывать главную сцену выступлением в выходной. Теперь же, как само собой разумеющееся, им всегда доставались ключевые площадки и прайм-дни.

Первые три песни Мэтт отыгрывает энергично-агрессивно: сложное соло с быстрым тэппингом без ошибок, концовка псевдоколыбельной импровизированно съезжает вниз после «Just break the silence, cause I'm drifting away, away from you/Всего лишь нарушь тишину, потому что меня уносит вдаль, вдаль от тебя», и следующим переходным тяжелым риффом гитара насилуется. Упомянутая Лорой вариация «Since I lost you» живет в композиции, которая, наоборот, завершается без привычного закрывающего риффа – вместо него Мэтт играет узнаваемые аккорды «Heartbreaker/Сердцеедка, разбивательница сердец» в попытке танцевать, прижимаясь к гитаре. Вера вздыхает, еле заметно кивает и отводит взгляд. Узнаваемый рифф из классической «Heartbreaker» Мэтт как-то выдал на самой заре их отношений, когда на одном из статусных концертов запустил гитару над Вериной головой в зрительный зал и пошел спокойно взял другую.

Кутаясь и ерзая в одеяле, лежащая перед экраном досматривает видео. Наконец, в еще одном сингле, смелом и откровенном, когда-то посвященном «моей Вере», концовка также необычно слетает в низкие стоны, утопает в рычании и иссякает. В целом шоу смотрится очень живо. Мэтт под конец выступления улыбается и даже в одном перерыве между песнями выпаливает штук пять фраз для публики, что уже было рекордом при его немногословности на сцене. Однако детали, которыми, как известно, заправляет дьявол, говорят сами за себя, а фронтменовские демоны колотят его изнутри и вырываются наружу.

Среди новостей по его имени выскакивают обзоры выступлений и награждений, интервью с Мэттом одним или чаще на пару с Домом. Фотоснимки или всей группы втроем, или только фронтмена с ударником, причем рука друга – часто на плече Мэтта. Отличный материал для передернутых, влажных фантазий той части публики, которая выискивает притянутые за уши доказательства особых отношений между двумя приятелями, тогда как геем не был ни один, ни второй. Но всегда найдутся мудрилы, которые будут настырно принимать вежливость за флирт, а дружеские жесты – за приставание.

Вера берет телефон и задумывается. Подмывает желание отправить Мэтту сообщение, однако нужные фразы никак не выкраиваются. Потому что те слова, которые он от нее ожидает, она все равно не сможет ему сейчас написать.

Следующее утро начинается с резкой интервенции Джесси в ее комнату.

ДЖЕССИ: Фейт! Опаздываем, подъем!

Вера щурится на часы и, чертыхаясь, вылезает из постели. Через десять минут двумя антилопами коллеги уже несутся к машине Джесси на гаражной парковке.

ВЕРА (протягивая руку к ключам Джесси): Давай я поведу?

ДЖЕССИ (убирает руку с ключами от нее подальше): Нет уж!

ВЕРА (с улыбкой): Ну мы ж опаздываем?

ДЖЕССИ: Будь оно неладно! (с опаской глянув на нее и передавая ключи) Только я не хочу это видеть. И все штрафы за твой счет.

Следующую минуту-другую Джесси, не меняясь в лице, напряженно вжимается в кресло пассажирского сиденья, пока машина вылетает на Сансет, вписывается в следующий поворот и врывается в торговый двор на дорожку драйв-аут рядом с фастфудом, останавливаясь возле окошка приемки заказов.

ДЖЕССИ (переводя дух): Наверное, есть причины, почему ты не водишь в Англии.

ВЕРА (улыбаясь): Руль справа смешно выглядит.

Расплатившись и вручив Джесси пакеты с бургерами и подставки с напитками, Вера на пределе дозволенной скорости, а иногда и превышая, гонит по многополосной трассе утреннего Лос-Анджелеса, пока еще через пять минут не сворачивает на шоссе поуже и не находит причину затормозить – первые студийные ворота.

Ник подходит к съемочному павильону в тот момент, как машина Джесси с поворота, едва ли убавив скорость, резко паркуется перед входом, оставляя за багажником расчерченную белыми линиями зону стоянки. Ник притормаживает, развернувшись к машине, а Вера с Джесси открывают двери и выглядывают, чтобы поздороваться с ним.

НИК (к Вере): Я уже думал, ты внутрь собираешься въехать!

ВЕРА: (улыбаясь) Не, декорации – это святое. Может, в следующий раз.

НИК (смеясь): Камеры – это святое, а стены заново построятся. (к Джесси) Ждем Кейлона?

ДЖЕССИ: Он где-то за нами ехал, скоро будет. (указывает на сумки в руках Ника) F55?

НИК (кивает): В расчлененном состоянии, правда. Ладно, пойду собирать, пока еще нет нашей рыжей спящей красавицы.

Джесси с Верой не сговариваясь кивают. Ник, очаровательно улыбнувшись напоследок, скрывается за входом в павильон, а женщины залезают обратно в машину и распаковывают фастфудовские пакеты.

ВЕРА: (посматривая на Джесси) Красивый парень, неглупый, явно к кому-то с интересом, но не ко мне. Зачем же кто-то теряется?

ДЖЕССИ: (улыбаясь своему пакету) Разве ж кто-то теряется?

С тихим «ух ты» Вера вгрызается в свою булку. На последней стадии их чае- и кофепития на парковке материализуется незаметно подъехавший автомобиль Кейлона. Женщины почти одновременно с ним покидают свою машину, и все трое в боевом настроении подтягиваются ко зданию. Повинуясь традиции, оставляют на ресепшене телефоны и уходят к рабочей сцене.

НИК (соединяя провода на камере и заметив входящих): Приветствую! Чувствуйте себя как дома... (щелкает кнопку включения) Блин, а аккумулятор-то умер.

КЕЙЛОН: А долго заряжать его?

НИК (улыбаясь): Всю ночь! Ладно, напрямую включу. (к Вере) Пойду найду кабели. (к себе) И где этот мальчик, когда он так нужен?

КЕЙЛОН (к Джесси): Какой мальчик?

ДЖЕССИ (к Кейлону): Эд, второй помощник камеры, в общем-то это его работа следить за оборудованием и записями. Можешь переодеть только рубашку.

Кейлон тоже покидает сцену, и следующие несколько минут Вера поправляет вещи около раковины, сверяясь с их диспозициями на фото Вики. Джесси берет со станции камеры нумератор и переписывает данные с планшета.

ДЖЕССИ (к Вере, улыбаясь): Тебя записать режиссером?

ВЕРА (машинально сжав планшет и замерев): А разве можно?

ДЖЕССИ: В общем-то нет, но справедливости ради... (пишет «Фейт Луна» в графу режиссера на доске-хлопушке)

НИК: (появляется на сцене с хвостом кабеля, заканчивающимся массивной розеткой) Похоже, мы все-таки сегодня что-то снимем! (достает из черной сумки на полу шнур питания камеры, подсоединяет, включает) Да, детка!

В том углу комнаты, откуда вчера снимал Род, с тихим гудением оживает черная камера второй бригады, замигав десятком цифровых глаз. На корпусе зажигаются вмонтированные, а вокруг – навешенные дополнительно разнофункциональные экраны. Пока Ник меняет настройки, высматривая данные в планшете у стоящей рядом Джесси, Вера подозрительно оглядывается вокруг.

ВЕРА: А мы ничего, никого случайно не забыли? Ребят с микрофоном и товарища, который любит объектив, например?

НИК (улыбаясь): Хороший вопрос от режиссера! Ну фокус я и сам могу настроить, и он в трех секундах не меняется...

ДЖЕССИ (продолжает, тоже улыбаясь): И это MOS. (видя непонимание на лице Веры.) Этот кусок сцены пишется без звука, звук потом возьмут с основной записи.

НИК (с нарочито заумным видом): Со звукового файла, который идет в синхре с основной записью. (смешливо глянув на Джесси) Количество профессионалов на площадке неумолимо растет!

Джесси выдает ему наигранно-возмущенный взгляд. В этот же момент переодетый Кейлон является на сцену, чтобы получить шанс стать третьей недотепой в сегодняшней команде оператора. Вера расчесывает актера и слегка припудривает, глядя на кадр отражения Кейлона в планшете – вроде такой же, – и прогоняет с ним короткую, считай что неподвижную сцену. Ник с Джесси синхронизируют таймеры доски и камеры, и когда все с готовностью кивают, Вера командует начать запись. Полушутливо, все еще не осмыслив, каково оно – работать по другую сторону камеры. До конца не веря, что разношерстная съемочная машина когда-либо завертится, транслируя ее сценарную идею в значимые для экрана картинки и звуки.

ДЖЕССИ (закрыв рукой хлопушку, показывает доску в объектив и по привычке перечисляет кодировку сцены, дополняя): Пикап три секунды.

НИК: Это ты слепых видеоинженеров инструктируешь?

Вырвавшись, дружеский смех накрывает площадку, а Джесси театрально замахивается, будто собирается швырнуть нумератором в Ника.

НИК (все так же смеясь): Намек понял, остановил, вытер.

ВЕРА (отходя от смеха и скраивая серьезную мину): Ребята, я понимаю, что это всего лишь три секунды, но давайте сделаем их так, чтобы Даг не захотел их вырезать.

Смазав еще несколько попыток, группа из четырех успокаивается, и пишутся три одинаковых пикапа. Ник с Джесси добровольно вызываются разобрать камеру и поскидывать файлы, а Вера с Кейлоном, как двое лишних, побыстрее сворачиваются и уезжают.

Тактично и безмолвно поулыбавшись на догадки Кейлона об отношениях второй ассистентки Дага и оператора, Вера прощается с актером и выбирается из его машины у детского универмага.

Поиски игрушки для младшей дочери Марины, чей день рождения Вера пропустила на этой неделе, кажутся лишь поводом заблудиться в собственных мыслях. Легкий и яркий интерьер магазина напоминает о сегодняшнем ребячестве на студийной площадке, а шутливое поведение Ника и Джесси по отношению к друг другу кажется немного похожим на манеры другой пары, частью которой Вера когда-то была сама. Она спешно выбирает кукольный замок имениннице и сюрпризы поменьше для парочки других малых стилистки. И крупного плюшевого медведя с нелепым голубым бантом и наивными глазами – для себя.

Где-то через час медведь кажется единственной нормальной вещью в происходящем. Обнимая его, Вера сидит на пуфике, одетая в короткие розовые шортики и не менее дурацкий кроп-топик размеров на десять больше. Сзади – баннерный фон, впереди – вся оценивающая банда Джима, затаившаяся в полутьме фотостудии. Настороженность бьет по нервам и стучит пульсом в ушах, но Вера напустив простодушия, все равно пытается изображать святую невинность. Судя по лицам напротив, выходит скверно.

ТОНИ (закинув в рот снек, одновременно жуя и усмехаясь): Обиженный мопс.

ДЖИМ (быстро): Да брось, волосами лицо завесить, кепочку натянуть, и будет самое то. Тэсс?

От группы отделяется яркая латиноамериканка и приближается, покачивая бедрами, даром что в грубых джинсах и простой рубашке. Черные блестящие, словно вощеные, волосы стянуты в тугой хвост, выразительные глаза и губы. Остановившись в полушаге, Тэсс приглаживает Верины космы, зачесывая вперед, придавливая к бровям и скулам, а Вера невольно упирается взглядом в грудь размера никак не меньше третьего. Поэтому Тэсс играет роль гримера, а Вера корчит из себя пятнадцатилетнюю. Кепка надвигается на глаза, и верхняя часть фотостудии с ее яркими лампами исчезают из поля зрения, отсеченная козырьком.

Спешно переодеваясь за ширмой рядом с тремя такими же «тинейджерами», Вера опасливо стреляет глазами в одну из них. Ярчайшего диссонанса нарочно не придумаешь: под строгим жакетом у девицы обнаруживается скрытое оружие, и теперь, переодевшись в пляжные шорты, она расчехляет пистолет и так и топает с ним на площадку. Взрыв хохота по ту сторону баррикад лишь подтверждает замеченную абсурдность.

На улице обвешанная пакетами Вера быстро находит только что подъехавшее и кого-то выгрузившее такси и уезжает к Марине. Надеясь, что никто не заметит одного часа, в который она выпала из привычного мира с лица земли.

год -2,5. Рыбалка и фанера

Отодвинув коробку с игрушечным замком в угол на заднем сидении автомобиля, Вера присматривается к прозрачным упаковочным окошкам. Там напоказ, словно в магазинных витринах, красуются главные экспонаты набора: озеро – голубой пластиковый блин с зелеными каемками, башенки розового дворца, дугообразный мостик с оградками, белая карета. И одна лишь кукла-принцесса вместо пяти, изображенных на картинках. Подхватив коробку, Вера силится через фигурные прорези заглянуть внутрь и скептически вчитывается. Так и есть. Мелкий шрифт с подозрительной звездочкой в углу сухо вещает: остальные принцессы в комплекте не поставляются.

Тихо ругнувшись, чтобы не долетело до водителя такси, купившая подарки разочарованно вертит головой и отпихивает упаковку назад в угол. Потом нужно будет еще раз прокатиться в игрушечный отдел, может быть, сразу с Мариной и ее дочкой и согнать недостающих принцесс на маевку возле кукольного замка. Спохватившись, Вера тянется к бумажному пакету с коробками поменьше – там хоть все на месте? – но звонящий телефон заставляет финишировать руками в сумке, и облепленная игрушками принимает звонок.

ДЖЕССИ (голос в трубке): Фреду файлы отправили, можешь похвалить нас!

ВЕРА: (с улыбкой) Чешу за ушами и глажу по макушке.

ДЖЕССИ: (смеется в трубку) Да, и мы с Ником пройдемся пару часов и перекусим где-нибудь.

Вера отдергивает руку с телефоном, удивленно косясь на экран, как будто Джесси может видеть выражение ее лица.

ВЕРА (возвращает телефон к уху, игриво улыбаясь): Я дома поздно вечером буду. Можете не только перекусить.

ДЖЕССИ: (опять смеется в трубку): Скромнее в намеках, пожалуйста.

Простившись на фривольной ноте, Вера еще какое-то время улыбается только что состоявшемуся разговору. Так получилось, что специфика ее интересов и рода занятий очерчивали основной круг общения исключительно мужским контингентом. Поэтому когда встречались женщины действительно близкие по духу и не претендовавшие на конкурентное соперничество за место под зонтиком группы Мэтта или его самого, то ценились они высоко и безусловно. Чуть более двух с половиной лет назад выпала удача познакомиться с двумя независимыми и при своем мнении подругами – благодаря связанной череде событий, старт которой дала Вера сама.

Порыв заняться чем-то своим в том году кольнул небывало остро. На пике шаткого и счастливого самозабвения, где каждая секунда значима и израсходована с толком или в удовольствие. Когда из состояния вседовольства могут быть только два выхода: или ты растешь, или растворяешься. В ярчайшем сексе, распылявшем сознание на частицы и привившем чуть ли не физическую зависимость к Мэтту; во тьме сообщений, поручений, напоминаний от прессы и шоу, с каждым годом росших экспоненциально; в образе и внешнем виде фронтмена, безостановочно решая задачу «сделать привлекательней» до самовыгорающего предела, когда в зеркале вдруг обнаруживалось совершенно не то лицо, что хронически сидело в мыслях.

Рождественско-новогодняя передышка не принесла заметного расслабления, но в середине января MUSE возобновили курсирование по миру с новым альбомом, открыв год летними – с точки зрения Южного полушария – выступениями на фестивалях Big Day Out. Засветившись на всех шести австралийско-зеландских площадках уже в почетном качестве хедлайнера, группа устраивала массивные вечерние шоу. Мэтт щеголял по очереди в красных, белых и черных джинсах, на сцене падая на колени и варварски пачкая их. Закулисное общение помогало собрать впечатления местных экспертов и коллег из любой точки голубого шара – музыкантов, их менеджеров и продюсеров, журналистов и радиоведущих. Отдельная статья – просочившиеся на профессиональную тусовку ярые фанаты. Или латентные: со связями, явившиеся в нагрузку с приглашенными свояками. Вероятность услышать нечто полезное от таких плавала где-то около нуля, зато шанс вляпаться в курьезную мизансцену реактивно взлетал к небесам.

Так, одним вечером Мэтт похитил Веру из круга менеджеров, обсуждавших европейские фестивали: «Идем, там актриса из Британии, поговори, может, сойдетесь», – и, вклинившись в группку под соседним тентом, представил высокой блондинке. Тут же удрав. Актриса из новой знакомой оказалась паршивая: от слов «моя девушка» блондинистое лицо вытянулось, широкая улыбка скукожилась в брезгливую и кривую линию губ, а глаза сузились. На короткий, но уловимый миг. В сравнении с потерявшей наивность инженю даже уповавшие на встречу неименитые фанатки отличались талантом маскировать досаду – из-за резкого отчуждения от фронтменовского тела.

Открытие, вероятно, скребло против шерсти, однако прищемлять хвост до приторного кошачьего визга не должно было. Особенно с учетом щедро разбросанных намеков: по версии медиа-менеджера, «некая» и «просто модель» с пикантных фото «сегодня холостого» Мэтта частенько мелькала и в будничных снимках. И уж совсем прямым текстом обретала имя и статус всякий раз, когда фронтмен настойчиво вытаскивал «свою Веру» на публику. Дальнейшее разыгрывалось как по нотам. Медиа-менеджер закатывал вверх глаза, а поклонница – обратно два набора губ, раздутых в отношении Мэтта. Вера же с подчеркнутой вежливостью обменивалась поверхностными общепринятыми фразами, парируя внутреннее возмущение собеседницы – «п...здец! откуда ты взялась?!» – подспудным саркастичным «ага, мне тоже неимоверно жаль, что не для тебя его крашу, чешу, наряжаю и вычищаю чертовы колени его джинсов!»

Поэтому сравнительно объективные и желанные признания в статуэтках британских наград встречались с искренним, хоть и сдержанным ликованием. Праздник святого Валентина MUSE и компания отметили в расцвеченном густо-красными сердечками, амурами и розочками выставочном центре «Эрлс Корт». Где получили серебристую «Британнию». Как «Лучший британский концертный исполнитель». От BRIT Awards. Когда же устроители NME Awards подводили итоги голосования и связывались с номинантами, то выяснилось, что из-за восточноазитской фазы турне группа никак не сможет явиться за нецензурными статуэтками лично. Тогда и родилась идея заранее наклепать видео, чтобы в день церемонии показать их на экране и представить трюк с выдачей наград как телепортацию или скоростное перемещение – в духе высказываний эксцентричного фронтмена.

Сценарий вручения статуэтки за «Лучшую британскую рок-группу» нарисовался моментом: в свою дюжину секунд перерыва на сцене тайваньской столицы, между финальной отбивкой песни и дополнительным риффом, Дом обернется, заберет награду из протянутой руки Тома и скажет слова благодарности, пока Мэтт будет мучить гитару на фоне.

С записью клипа о награде «Самого сексуального мужчины», выпавшей Мэтту впервые, препятствия начали выстраиваться, как только фронтмен узнал о своей призерской участи. Фонтанирующее словоизлияние на тему «да они издеваются, шутят, перепутали» минуте на десятой вылилось в «да они слепые! у них что, все нормальные мужчины закончились? да кто вообще обо мне такое может подумать?» До того растерянно слушавшая, Вера задето оживилась и перебила: «Знаешь, ну это даже уже обидно». Том додавил на партнерскую значимость: «Да, послушай ее, если им не веришь», – указывая на посылающую всех фигурку мужской руки на подставке. В гостиничном номере Тайбэя наконец-то воцарилась благодатная тишина.

В первой, как потом оказалось, версии клипа хотели записать передачу статуэтки Мэтту в якобы чрезмерно непринужденной обстановке: пока на фоне гуляли и болтали сокомандники, Вера перед фронтменом на коленях должна была расстегивать его брюки. В итоге Мэтт с перепуганными глазами выхватил у приблизившегося медиа-менеджера статуэтку, прозаикался-просмеялся в камеру: «Спасибо за то, что видите то, чего нет». Вскрикнув и удерживая пряжку ремня, случайно долбанул Веру по голове наградой. Раненая схватилась за его ногу и осела. Мэтт, дернувшись к Вере, упал рядом, а залившаяся смехом массовка перестала ржать и смылась за льдом и полотенцем.

Второй вариант решили ускромнить: Мэтт должен был оборвать поцелуй, забрать фигурку, сказать хотя бы «спасибо» и продолжить ранее начатое. Вышло, естественно, не так, как было задумано. Сначала фронтмен долго и меланхолично смотрел в глаза, потом легонько обнял и умостил голову Вере на плечо. Все еще записывая, Том приблизился: «Да ты же трахался на камеру, что ж ты теперь из себя девственника изображаешь?» Вера кашлянула, а Мэтт печально и молча поднял руку и продемонстрировал средний палец. Чмокнув обнимавшего, Вера глянула на Тома: «Ладно, не прессуй его».

В третьей вариации Мэтту всего лишь нужно было лежать на спине под оседлавшей его Верой, молча принимать награду и больше ничего не делать. Но даже вариант «ничего не делать» фронтмен умудрился испортить. Стоило медиа-менеджеру зайти в комнату, как Мэтт накрыл голову подушкой и сложил на груди ладони. Вздохнув, сидевшая протянула руку. Том обессиленно и безмолвно передал ей статуэтку, и Вера торжественно установила ее на подушке над головой Мэтта. Наблюдавшие у стены тихо засмеялись, а Вера серьезно выдала в объектив: «Новость о признании самым сексуальным мужчиной стала для него непереносимым ударом». Сокомандники опять залились смехом, а Том мрачно подытожил: «Это, бл...дь, верно!» – и остановил запись.

Таким образом, из Тайваня администраторам NME Awards отправили единственный видеоклип со взмыленным ударником и лаконичную текстовую благодарность от фронтмена, опустив разъяснительную часть о метаниях его неверящей души.

Так и не научившись писать иероглифами, группа Мэтта расширенной гастрольной когортой вернулась из Восточной Азии домой. Конец марта и начало апреля прошли в интервью, фотосессиях и переговорах – география поездок расширилась за последние три года и количество выступлений подросло, но масштабы сольных концертов все еще оставляли широкое поле для завоеваний. Идеи одна рисковей – и сумасбродней – другой озвучивались в студийном подвале Мэтта, и фронтмен даже спокойно отпустил Веру в Лос-Анджелес. Якобы на встречу для продажи сценария, хотя на самом деле Роуз протолкнула клиентку на кастинг в мистическую драму, упорно следуя цели «хоть где-нибудь влезть». Прилетев назад в Лондон, Вера с удивлением нашла музыкальную троицу гуляющей на арене только что открытого после реконструкции стадиона «Уэмбли».

Месяц на фестивалях и в любимых театрах Северной Америки перемежался с экскурсиями к древним мексиканским усеченным пирамидам на Аллее Мертвых в Теотиуакане и другим, более молодым, американским историческим чудесам в камне. Снова неделя дома и марш-бросок в континентальную Европу. Отскок назад в Британию – и главное событие года. В середине июня MUSE преодолели очередную веху звездного становления, заимев дерзости потребовать выступать первыми на заново отстроенном огромном лондонском стадионе. Куда на двое суток им удалось собрать сто восемьдесят тысяч зрителей, превратив спортивный комплекс в живую феерию звука, света и расплескавшейся энергии.

Остаток летних гастролей с прыжками по Европе, Восточной Азии, снова – Америке и, наконец, Канаде доигрывался все еще под впечатлением стадионного ошеломляющего успеха. По крайней мере, фронтмен точно уяснил, куда он хотел расти далее. Троица и приближенные поднакопили даже наглости, чтобы отклонить участие в мировом однодневном музыкальном форуме во имя борьбы за климат. Потому что, по их мнению, организационные методы шли вразрез с целью мероприятия: углеродные выбросы от чартерных перелетов с доставкой музыкантов к определенному месту в нужное время чертовски вредно сказывались на атмосфере.

Осенью должна была возобновиться карусель тура с возвращением на американский материк, а пока еще в Девоне теплилось лето, команда тесным кругом сняла отдельно стоящий дом у тихой речки недалеко от своего городка. Успокаиваясь утренней рыбалкой и вечерними репетициями, если кому-то была охота мучить инструменты.

Когда в одно раннее утро Вера пришла на заросший зеленью берег к воде, там, под сводом лиственной арки между деревьями, царила гробовая тишина. Пять в сумме пар глаз неусыпно пялились на застывшие над водой поплавки. Явившаяся повесила термос и пакет на дерево и села на бревно рядом с Мэттом, указав жестом: «Чай, бутерброды...» На нее зашикали, и рыбаки вернулись к главенствующему занятию – гипнотизированию водной глади. Мэтт чуть раскачивался и тер глаза, Дом на другом конце бревна курил, Крис неподвижно столбычил по центру вытоптанной прогалины, Том сидел перед ним в складном матерчатом кресле, а Морган по другую сторону зеленого туннеля оккупировал на самом краю сухого грунта нарочно поставленный там пенек.

Вера минуты три сонно разглядывала любителей природы, затем речку, где ситуация с клевом и не думала меняться. Затем решилась: «Вам нужен профессиональный менеджер-ассистент группы». Теперь пять пар глаз уставились на нее. Крис примостил удочку под ручку матерчатого кресла Тома и пошел к бутербродам, а медиа-менеджер поерзал и выдал: «Зачем? Ты нас устраиваешь». Вслед за Крисом и остальные побросали снасти и двинулись на разлив чая и выдачу закусок. Только Мэтт продолжал сидеть рядом с Верой, нахмурившись и подняв одну бровь. Завязавшая разговор глянула на соседа по бревну и ответила Тому: «Объем обязанностей вырос за три года, теперь это полноценная полночасовая работа. Даже сверхчасовая». Медийщик не отставал: «Ну ты же справляешься?» Вера усмехнулась: а как она могла не справляться, если по вразумительным причинам не могла ни уволиться, ни проигнорировать, ни психануть и бросить. Дом принес Мэтту стаканчик с дымящимся, бергамото-ароматным напитком, и фронтмен повернул голову к Тому: «Пусть делает, как решила». Отпив чая, взглянул на Веру: «Ты уже подобрала кого-то?» Она, улыбнувшись, пожала плечами: «Может быть».

После обеда того же дня на пороге «рыбного дома» изобразился бойкий молодой человек приятной наружности и в деловом костюме. Вера встретила его у двери, отметив изгибом брови официальный вид прибывшего: закидывать удочки он тоже в пиджаке и модельных туфлях сунется? Нового менеджера специально выбрали не из числа рьяных фанов, чтобы у того не возникало желания шпионить и рассылать подробности частной жизни MUSE налево-направо. Зайдя в холл, претендент на роль менеджера-ассистента обсмотрел Веру с ног до головы – одетую более прозаично, в коротких джинсовых шортах, облегающей футболке с рукавом три четверти и кедах на высокой танкетке – и проследовал внутрь дома хвостом.

Репетицию на тот вечер отменили в угоду знакомству с новым потенциальным командным игроком. Пока ожидали басиста, сбежавшего еще до завтрака в семью, Вера отвела нагрянувшего кандидата знакомиться с присутствующими в гостиную. Там, на диване перед телевизором, Андерсон, приехавший часом ранее, и Морган увлеченно избивали друг друга в консольной игре и только махнули руками в приветствии молодого человека. Мэтт, читавший что-то в лаптопе, развалившись в кресле со скрещенными и перекинутыми через подлокотник ногами, зорко глянул на дебютанта из угла комнаты, вытянулся и пожал руку, а затем поманил Веру к себе. Приблизившись, она склонилась к его голове. На экране промелькнули статьи о банкротстве американских субстандартных кредиторов и обвинения в раздаче ипотечных заемов очевидным неплательщикам – первые звоночки развернувшейся через год рецессии. Вера кивком показала на свой ноутбук, лежавший в противоположном кресле-близнеце, беззвучно вымолвив: «Отправь». Поцеловала Мэтта и развернулась к новичку – тот с неприкрытым интересом отнаблюдал фронтменовскую руку на талии у инструктора и двинулся следом.

Оставшихся двоих Вера представила новенькому на кухне, лишь открыв туда двери, даже не ступая вовнутрь и показав рукой на Дома и Тома, которые «мучили рыбу». Двое кулинаров резко повернулись к образовавшейся щели в дверном проеме и широко заулыбались, загораживая спинами дымящую плиту и разделочный стол. Вера подозрительно нахмурилась, извинилась за паузу перед обращаемым в религию MUSE неофитом и шагнула вглубь. Медийщик с ударником не преминули живо напомнить, что ей не нравится запах сырой рыбы, что они договорились и сами все приготовят, так и не двигаясь с места. Заглянув Дому за спину, Вера медленно подняла со стола заслоненную начатую банку пива и с укоризной посмотрела на обоих. Сделав глоток, красноречиво вложила емкость в руки Дому, а Том, понизив голос, заметил, что «он и знать не будет».

Уединившись на следующие полчаса с новеньким под навесом на террасе дома, Вера делилась ассистентской практикой. Объясняла тонкости обязанностей «найди-принеси», «напомни-запомни», «договорись-отговорись» и «сделай всех счастливыми», запихнув свое эго куда-нибудь подальше. Когда водитель доставил Криса, ее миссия по раззнакамливанию с дебютантом в тот вечер счастливо завершилась. Басист, разочарованно покрутившись в гостиной и не найдя алкоголя, принюхавшись к жареной рыбе и объявив, что ее умертвили дважды, засобирался обратно домой. Тур-музыкант поддержал семейный настрой Криса и пошел прихорашиваться, видимо, заразив и новоприбывшего в команду.

Когда практикант тоже высказал желание дезертировать, Мэтт допросил его на предмет наличия детей, жены, психованной подружки и, получив отрицательные ответы, сагитировал остаться. С отбытием Криса повестка ночи выкристаллизовалась как нельзя прозрачно: напиться, пойти купаться на речку голыми; вовремя заметить, что с кем-то что-то случилось, вмиг протрезветь, спасти этого кого-то; разойтись спать, а поутру в шесть – на рыбалку. Тур-менеджер, который на пять лет был старше любого из присутствующих и выглядел серьезней, поинтересовался, неужели в этой речке еще можно что-то выудить. «Рыболовы» утвердительно закивали, хвастаясь размерами добытых рыбин, а Вера усмехнулась: «Только клевать начинает не раньше восьми, так что они приходят в шесть утра и два часа медитируют на удочки».

Уличный стол на веранде накрыли быстро, и шестеро разместились на двух крыльях мягкого уголка: Мэтт с Верой и Домом – у ограды в конце стены, а Том, тур-менеджер и претендент – ближе ко входной двери. Новенький успел снять пиджак и закатать рукава и сначала несколько сконфуженно следил за шутливыми перепалками, однако через пару банок пива освоился: «Надеюсь, вы не принуждаете всех плавать голыми?» Дом утвердительно кивнул: «На твой выбор. Не хочешь без ничего, можешь купаться топлес», – и многозначно посмотрел на Веру. Посвященные в одержимость Дома сразу просмеялись, а Вера, все так же улыбаясь, кинула новичку: «У меня есть пара купальников, не переживай, подберем тебе что-то».

Когда на столе подросла компания пустых тарелок, единственная женщина поднялась, чтобы унести лишнюю посуду. Новичок вызвался помочь, и тогда Вера, недолго думая, нагрузила его всеми тарелками. Подхватила опустевший воронкообразный бокал и зашагала в дом следом – прохладный мартини летним вечером удерживал свежесть только в холодильнике на кухне.

Молодой падаван выгруил посуду около мойки: «Веселая, однако, тут работка у тебя!» Достав запотевший коктейль, Вера приблизилась и наполнила бокал, усмехнувшись: «В такие дни, как сейчас, да». Новичок сполоснул руки и замысловато продолжил: «И есть еще какие-то бонусы, кроме ночных плаваний?» Вера испытывающе и одновременно интригующе глянула в упор: «Да много всего. Оставайся, узнаешь», – и подняла бокал с мартини. Но не успела донести до рта, как вдруг молодой человек ринулся к ней, хватанул за шею и талию и влип губами в лицо. Удар в голову форварда прилетел неожиданно и безрассудно. Новичка шатнуло вбок, а Вера еще и приложилась обеими руками, с силой отпихнув его назад. Так, что атаковавший грохнулся на пол, а ее откинуло в тумбу стола. Резко звякнувшие на полированном дереве осколки с дребезжащим перезвоном разъехались по кухонному полу.

Четверо мужчин мигом влетели на кухню. Мэтт успел поймать Веру в тот момент, как она, выровнявшись, прыгнула к лежавшему на полу и занесла ногу для пинка. Вздернув лягавшуюся и прижав к себе, Мэтт, наступая, оттянул Веру назад к столу. Она, отбиваясь, лупанула его по плечам и вскрикнула – ладонь правой руки обожгла резкая боль. Новичка подняли, а Том указал на следы крови на полу и обернулся к парню: «Живой, целый?» Дом проследил взглядом красные пятна и разводы по темному дереву: «А это не он ранен», – и двинул к угомонившейся паре около стола. Мэтт держал Верину руку ладонью вверх – у основания большого пальца красовался длинный порез с торчащим из него стеклянным острием.

У Веры беззвучно текли слезы, верх светлой футболки Мэтта заштамповался в кровь, а на полу в растекшейся луже мартини поблескивали обломки тонкого бокала. Фронтмен тихо просигналил ударнику глазами и жестом, указав на Веру, и Дом взял полотенце и стал вместо друга рядом с ней. Стадия «протрезветь» наступила раньше обычного в тот вечер. Новичок спутанно извинялся, но Мэтт, проходя мимо, кинул ему: «Все в порядке», – а тур-менеджеру: «Вызови две машины», – и умчался вверх по лестнице.

На лепетания избитого стоявший подле медийщик тоже заверил, что ничего страшного не грянуло, и добавил: «Вероятно, наша мисс Независимость просто забыла предупредить о своем особом статусе». Вера сквозь слезы и ядовито огрызнулась: «Наверняка, некоторых даже тату у меня на лбу «Принадлежу Мэтту Беллами» не остановит!» Том парировал: «Меня бы остановило». Однако барабанщик выдал: «А меня бы нет». Тут же, бросив взгляд на обличавшую мину Тома – «Спасибо, идиот!» – и вбежавшего на кухню Мэтта, добавил с невинной улыбкой: «Конечно, если б я не знал его».

Мэтт плеснул в рюмку крепкого спиртного, кинул туда пинцет и снова взял в свои ладони Верину руку, осматривая. Безапелляционным тоном медийщик проинструктировал несостоявшегося менеджера: «Слушай, орел, можешь гордиться до конца дней, что она съездила тебе по морде, но рассказывать об этом никому не советую. Иначе, будь уверен, обвинение в попытке изнасилования надолго, если не навсегда, испортит тебе карьеру, все ясно?» Тот отчаянно закивал, глянув на Веру. Мелко дрожа и скривив лицо в болезненной гримасе, она пронаблюдала, как Мэтт зацепил и вытянул стекло из ее ладони. Бросив окровавленный осколок и пинцет назад в рюмку, фронтмен произнес в сторону медиа-менеджера: «Выведи его наружу». Том напоследок свистнул Дому и Андерсону и попросил убрать «эту вакханалию», чтобы не пугать Джеки сказами о маньяках в одиночных домах на природе.

Две приехавшие машины увезли молодого человека туда, откуда он появился, а Веру с Мэттом и Томом – в больницу, чтобы просветить руку на предмет других осколков и наложить швы, и за девушкой медиа-менеджера. Том сказал, что сам найдет ассистента на замену Вере, и его никто не стал отговаривать.

Мэгги Гаррет появилась в конце сентября, во время двухнедельных каникул после американских и незадолго до восточноевропейских шоу. Типичная русоволосая англичанка с грубоватыми чертами лица, сначала она с едва заметным недоверием оценивала участников и приближенных рок-группы, как будто задаваясь вопросом: «Куда я попала?» Что имело под собой неподъемное основание, если учесть, что Том притащил ее знакомиться к Мэтту домой в подвал, где шла репетиция. Представив троих музыкантов, медийщик обратил внимание Мэгги на Веру, назвав ее «дезертирующим менеджером», «особой безупречно-ангельского вида со сворой демонов внутри», и посоветовал беречь лицо и деликатно подбирать слова, находясь рядом. «Потому что наша мисс Спонтанность сначала бьет, а потом спрашивает», – и за сим Том оставил Мэгги с Верой куковать вдвоем в лаунж-комнате, а сам юркнул за перегородку в зал к репетирующим.

Мэгги первым делом вылила скопившуюся подозрительность, бросившись выкапывать корень зла – причину Вериного отступления. Сославшись на другие проекты, «дезертирующая» однако вскользь отметила, что полностью уйти из коллектива у нее вряд ли получится. Видимо, сомнения Мэгги начали достигать точки кипения, выражаясь в остро-сосредоточенном взгляде и резком, почти паническом осмотре глухого помещения, и Вера объяснила почему. Следующий шаг ассистентки на испытании побудил непроизвольно улыбнуться, когда та наклонилась и спросила почти шепотом на ухо: «Извини, это который из них?» Вера показала рукой на мужчин за стеклом: «В голубой футболке». Мэгги нахмуренно глянула в зал, потом как-то замедленно перевела взгляд на сидевшую рядом, но, оставаясь в своем сдержанно-вежливом амплуа, ничего не прокомментировала.

Мэтт расслабленно сидел у рояля, развернувшись спиной к клавишам и держась обеими руками за пластиковую бутылку с водой, будто за спасительный амулет. Часто моргая, приправляя скоростную речь адской микромимикой, с прилизанно смирными на лбу и затылке волосами а-ля «офисный клерк серыми буднями». Первый вывод, каким традиционно озарялись новые знакомые, не интересовавшиеся доселе музыкой группы и не слышавшие об эпатажных выходках фронтмена с его подругой, сводился к «эта красотка с ним из-за денег».

Мнение новоявленной ассистентки, возможно, пошатнулось в тренде и начало меняться, когда Крис и Келли закатили новосельную вечеринку – чуть ли не единственный раз, как жена басиста открыла двери их дома для пространного круга музыкальной братии. Двухэтажный раздольный особняк с видом на побережье мог бы вместить две, а то и три семьи сразу. Хозяйка с гордостью провела по гостиной, приемной и трем детским, уже обставленным и декорированным, вскользь позаглядывав и в другие три комнаты на ремонте, как бы намекая, кем бы они с Крисом еще могли их заполнить. Басист, естественно, похвастался коллекцией футбольной экипировки и музыкальных инструментов в смежной с гостиной комнатке. Старые гитары у Мэтта не хранились – он или добивал их на сцене, или раздаривал фанам, – зато Крис тащил домой все. В компании струнных красавиц обнаружились и бас-, и акустическая, и электрогитары; с надтреснутым корпусом, облепленная скотчем, расписанная юношескими нетрезвыми пожеланиями и одна даже сколоченная Крисом вручную.

Вера обошла с Мэттом вкруговую логово басиста, а истории куражного отрочества у фронтмена и не думали заканчиваться. Оставшись наедине со внимавшей его мефистофельской исповеди, Мэтт словно решил выложить все ранние приключения до знакомстсва с Верой. Пока наконец у четырехструнки с клееным грифом не обнял сзади и не прошептал на ухо: «Кто-то говорил, что я родился под счастливой звездой, если еще жив? Так я знаю, для кого точно живу». Стоявшая впереди хитро обернулась: «Для миллионов, которым нужны твои песни и твой голос». Усмехнувшись, Мэтт бегло чмокнув ее в щеку. Но тут же быстро развернул к себе лицом, глядя в упор и с вызовом, умостив на шею ладонь и притянув за талию. Пропуская черные волосы меж пальцев, Вера нашла его губы. Оторвалась едва лишь на секунду, когда сжимавший поволок вперед затылком – между полками и экспонатами на глаза попалась единственная ровная незагроможденная поверхность. В качестве запасной двери. Засосавшись обратно и подхватив, Мэтт прислонил обнявшую его ногами, вжимаясь...

И опора уехала.

Предательски открывшись, дверь выпустила залетных любовников прямиком в гостиную Вольстенхолмов. Грохнувшись чуть ли не с разбега и под ноги собравшимся, Вера, припечатанная сверху Мэттом, схватилась за голову, а он отжался над ней, вставая на четвереньки. В грянувшей тишине под аккомпанемент сдержанных смешков голос Келли прозвучал даже как-то откровенно радостно: «Наконец-то! Ну это ж должно было когда-то случиться». Крис тактично приблизился первым: «Ты в порядке?» Встав и потянув Веру на ноги, фронтмен кивнул и прозаикался, что жить будет, а басист добавил, что не у него спрашивал. Тогда Мэтт озвучил вторую очевидность: «А у вас вторая дверь, еще одна дверь в музей тоже не заперта». Келли рисованно-недоверчиво сощурилась: «Да что ты говоришь?» – а Мэтт закивал и бросился жестикулировать: «Да, представь, мы только что через нее, мы через нее... вышли». Заключительное слово прозвучало до такой степени невинно, что даже Вера прыснула от смеха. Выровнявшись, пострадавшая нижняя часть человеческого сэндвича обнаружила еще одно утешение в холодном компрессе и любопытных взглядах, которые новая ассистентка бросала на них с Мэттом до конца вечера.

Боевое крещение Мэгги прошла в ТВ-студии европейского городка, куда MUSE неожиданно пригласили нарисоваться с одним треком и дать интервью. На мелкие выступления, не нуждающиеся в логистике оборудования, тур-менеджер не ездил, и оттого переговорная работа в камерном поле доставалась курсирующему ассистенту группы. Возвращаясь дуэтом с Мэгги от организаторов ТВ-шоу, Вера перед дверью выделенной им гримерной подмигнула новой помощнице: «А теперь наблюдай внимательно», – и шагнула внутрь.

Мэгги зашла следом и смущенно развернулась спиной к находившимся там: как и следовало ожидать из названия комнаты, тут переодевались и наводили красоту. Заметив реакцию новой ассистентки, Вера беззвучно засмеялась – призывая наблюдать, она вовсе не имела в виду пялиться на четверых раздетых мужчин: «Мэг, можешь повернуться, они не возражают», – а музыкантам выдала: «Они не хотят включаться вживую, просят выступить под фанеру». Дом застегнул штаны и через полсекунды тишины потянул: «Давно мы не выступали под фанеру». Крис засмеялся, а Мэтт саркастично ввинтил: «Наверное, уже и всю технику, чертовую технику позабыли». Том оскалился в предвкушении, а Морган печально натянул футболку и вздохнул: дурачиться на сцене будут лишь трое.

Перед выходом на публику басист надел фронтменовский «Мэнсон», а ударник, будучи левшой, нацепил бас-гитару Криса грифом направо. Удивленно покосившись на него, Мэгги склонилась к Вере: «А зачем ему гитара за барабанами?» Стоявший рядом Морган засмеялся, а Вера лукаво представила троицу: «Это Nirvana, Top Of The Pops», – и, заметив непонимающее выражение лица ассистентки, приплюсовала: «Просто смотри». Выступающие напялили солнцезащитные очки и, как только их объявили и хлынули аплодисменты, двинулись на мини-сцену. Причем Мэтт уселся за барабаны, Дом встал у микрофона слева на место фронтмена, а Крис остановился шаблонно справа, что не привычно – за синтезатором.

Нахмурившись, Мэгги дотошно и серьезно наблюдала за творившимся цирком, а Вера с Морганом сдавленно посмеивались, камуфлируясь от студийных техников за высокой и державшейся ровно, как столб, ассистенткой. В один момент разошедшийся фронтмен так яростно начал махать руками, изображая игру на барабанах, что очки слетели с его лица. Мэтт невозмутимо встал посреди звучавшей композиции, подобрал очки и, повесив их дужкой на горло футболки, залез обратно за ударную установку. Начал искать палочки, вспомнил, что он сел на них, заново поднялся, взял атрибуты барабанщика и продолжил рассекать ими воздух. Крис делал вид, что одной рукой играет на гитаре, а второй – на клавишах, периодически менял ладони местами, вертел гитару под разными углами и без удержу крутил ее вокруг себя. Дом же пытался открывать рот в унисон со звучавшими песенными словами, целуясь с микрофоном, и водить руками над струнами, сначала синхронно, затем по очереди. Во время гитарного соло развернулся лицом к Мэтту, а спиной ко зрителям, поставив ногу на центральный барабан и «играя» на басе. С финальным аккордом поднял гитару, снимая, зацепился ремнем за воротник и чуть не стянул куртку.

Когда наконец песня отзвучала, Мэтт и Крис очистили сцену, примкнув к стоявшим за кулисами Вере, Мэгги и Моргану, а Дом остался ради интервью в качестве фронтмена. К счастью или к сожалению, ни организаторы ТВ-шоу, ни зрители в студийном амфитеатре не заметили подмены и, вероятно, сочли чудаковатое поведение артистов нормальным. Впрочем, трепался Дом о творчестве мило и вежливо, а когда ведущая спросила «солиста» о его «симпатичной иностранной подружке», то ударник и этот факт подтвердил, начав распространяться о ее любви к высоким каблукам.

Мэтт обернулся и шепотом позвал Мэгги. Вера глянула на обоих по очереди и, отследив фронтменовскую задумку, умоляюще зачастила в сторону сдержанной англичанки: «Мэг, пожалуйста, пожалуйста!» Та растерянно посмотрела на вопрошавших: «Я даже понятия не имею, что говорить нужно...» Но Мэтт перебил: «А это не важно», – и быстро снарядил ее темными очками. У дежурных босоножек со сменными верхом и ремешками, которые Вера таскала в качестве сменки, отстегнули задники, и на Мэгги они сели как шлепки. Скроив невозмутимую гримасу, благословленная в несколько рук – проще говоря, вытолкнутая из-за кулис – ассистентка мужественно побрела к Дому.

Никто не ожидал появления новой фигуры на сцене, и событийный вираж парализовал интервьюера немым шоком. Дом развернулся к приближавшейся Мэгги и давил беззвучный смех, благо половину его лица закрывали солнцезащитные очки. Том, который с самого начала внизу перед сценой фотографировал шоу-клоунаду, попытался скрыть яркую белозубую улыбку за камерой, опустив лицо в пол, и тоже шатался от смеха. Почти доковыляв к барабанщику, Мэгги споткнулась, но Дом быстро подхватил ее и обнял за талию, поставил рядом с собой у микрофона: «Моя Вера». Без намека на улыбку Мэгги кивнула и добавила, имитируя почему-то немецкий акцент: «Да, это ест я».

Укрывшиеся за кулисами, сорвав конспиративные попытки шифроваться, уже смеялись в открытую. Мэтт наклонился, схватившись за живот, и его различимые «ха-ха» взяли более высокие ноты. Вера, словно опьянев от смеха, раскачивалась, стоя над ним и опираясь на стену. Рядом ухахатывались покрасневшие Морган и Крис, замыкая квартет ржания.

Дом попытался чмокнуть Мэгги, но та испуганно отстранилась, а потом скомканно ткнулась в его щеку губами сама. Выпавшая из оцепенения ведущая задала им какой-то вопрос насчет будущих планов, и барабанщик выдал пространный ответ ни о чем, а Мэгги добавила с тем же акцентом: «И сделат всех счастливыми». Том с рабочего поста документалиста «мальчиков» под сценой быстро нащелкал финальные снимки, торопливо развернулся, смеясь и прикрывая лицо от публики в зале, и побежал за кулисы. Широко заулыбался и сфотографировал сидевшего на коленях и согнувшегося пополам Мэтта.

К моменту, когда сценичная парочка, спроваженная овациями, приблизилась к остальным, Мэтт уже досмеялся до кашля: «Мэг, ты меня убила!..» Обомлевшая ассистентка выдохнула: «Кажется, я и сама сражена наповал своим звездным мгновением». Однако, тут же одумавшись, безэмоционально избавилась от посторонних аксессуаров: «На тебе твои дурацкие очки, а тебе – твою дурацкую обувь», – и переобулась в свои удобные мокасины.

Могло почудиться, что команда лишилась и второго претендента в ассистенты-менеджеры, но вечером Мэгги сидела в шестиместном гостиничном номере, ставшем временной штаб-квартирой. Невольная участница казусного шоу, она внимательно слушала объяснение про отношение группы к выступлениям под фонограмму, просматривая видео от Nirvana, где Курт в протест на требование имитировать живую игру на фоне проигрываемой записи спел на октаву ниже. Мэгги также показали и другие, старые, ролики MUSE c фонограммными эскападами: где Мэтт, валяясь животом на колонке, в микрофон просил дать ему гитару; где он с гитарой в руках делал кувырок через голову; где группа бросалась на инструменты и выкатывалась по полу; и – Верин любимый клип – где все трое «выступали» с чулками на головах.

С выложенными перед ней толкованиями и небольшой дозой алкоголя, Мэгги, казалось, стала чувствовать себя свободней в окружении группы. Причем до такой степени свободно, что, когда Мэтт плечом толкнул сидевшую рядом Веру и просигналил глазами на двоих напротив, «его все» задумчиво вздохнула: не заметить милые загадочные улыбки, которые барабанщик и новая ассистентка отпускали друг другу, было крайне тяжело. Вера грустно улыбнулась и кивнула Мэтту. Поднявшись одновременно, они переметнулись и уселись по обе стороны Дома, подвинув его соседей. Уступившая нагретое подле Дома место Мэгги удивилась: «Что это все значит?» Вера попросила у нее прощения и еле слышно добавила: «Сейчас вернусь». Ударник же грустно-раздосадованно ухмыльнулся: «Полиция нравов», – и переглянулся со своими конвоирами. Втроем – Мэтт, Дом и Вера – они ушли из просторного номера.

По возвращении конвоировавшей Мэгги отошла от куривших у окна мужчин и встретила ее с некоторым облегчением: «Мне сказали, что вы ушли спать. Втроем». На последнем слове, произнесенном с ударением, Вера почесала ногтем голову: «Да я, в общем, на пару минут заглянула и сейчас вернусь к ним... Тебе надо кое-что знать о Доме...» – но Мэгги ее вдруг перебила: «Знаешь, в чем парадокс восприятия красивой женщины?» Вера озадаченно посмотрела на нее и обвела взглядом комнату – чем еще неунывающие шутники могли надоумить ассистентку, принимающую сказанное за чистую монету?

Морган, Крис и Том расположились в другом конце номера и что-то живо обсуждали, не обращая на них с Мэгги внимания, и та продолжила: «Как только мужчины заполучают красивую женщину себе, они больше не обращают внимание на ее внешность. Но женщины, сколько бы не находились рядом, всегда будут сравнивать себя с такой». Вера усмехнулась, опустив глаза, а затем резко вернула взгляд на Мэгги: «Если ты заметила, я не особо пекусь о внешности». Впервые с момента знакомства ассистентка улыбнулась. Улыбнулась и протянула руку: «Что насчет Дома? Обходительный, мягкий, нежный... ловелас?» Вера пожала ее ладонь: «И он замечательный друг. Ты можешь выбрать его в одном или втором качестве. Но нужно ли говорить, что если это будет первое, то долго ты здесь не продержишься?»

Мэгги стала надежным союзником группы, со временем научившись находить-доставать, напоминать-запоминать, договариваться-отговариваться и гонять всех, кого могло потребоваться, чтобы команда слаженно отрабатывала выступления. Так что, почувствовав себя свободней, Вера уговорила Мэтта в конце октября после фестиваля в Лас-Вегасе слетать на встречу с Роуз. Будущая съемка в эпизодической роли не противоречила концертному расписанию группы Мэтта, и он как-то даже чересчур легко согласился на Верино участие в фильме.

Эйфория от подписания контракта «на что-то свое» еще несколько дней кружила голову. Так, на борту летящего назад в Британию лайнера Вера с Мэттом забивались в тесную служебную кабинку, доказывая свою причастность к мильно-высотному клубу заглушенными стонами и в эргономичных позах. Первым же ноябрьским днем явились на подпитии в Олимпийский зал Мюнхена на MTV Europe Music Awards, чтобы протрезветь от вручения статуэток за «Лучшего хедлайнера» и «Лучшего исполнителя в Британии и Ирландии». Серебристые земные шары с буквами MTV на низкой орбите знаменовали формальную хвалу и фанатские толки о группе за пределами Лондона. Однако все же не дальше Европы.

Вернувшись следующим утром в отель британской столицы, Мэтт поздравил Веру с днем рождения и проболтался, что ее ждет сюрприз. Из такси они вышли на площади Гросвенор с той стороны, что ближе к американскому, а не канадскому посольству, и Вера удивилась, когда Мэтт сразу потянул ее к подъезду внушительного жилого здания и открыл входную дверь электронно-механическим ключом. Массивные, уложенные на века стены, высоченные потолки и степенно поздоровавшийся в богато-декорированном холле консьерж изумляли. Квартиру на третьем этаже Мэтт тоже открыл сам и пропустил Веру зайти первой. Трехкомнатное просторное жилище выглядело как съемное: только мебель и никаких личных вещей в гостиной и двух спальнях. К тому же на кухне и в примыкающей к ней столовой нашлись алкогольно-праздничные атрибуты, видимо, спланированной вечеринки: пиво и вода, гурьбой запаянные в пленку, виски поштучно, насыпь цветастой одноразовой посуды и яркой бумажной серпантинно-баннерной мишуры.

На вопрос, нравится ли ей здесь, Вера смущенно обернулась: «Да, но один вечер можно было потусоваться где-то в месте и поменьше, и подальше от дорогущего Мейфэйр...» Но Мэтт перебил: «Я купил эту квартиру, она теперь наша», – и просиял своей знаковой шкодливой улыбкой. Огорошенно похлопав глазами и еще раз оглядевшись по кругу, Вера приглушенно засмеялась в ответ: новость и в самом деле оказалась неожиданным сюрпризом.

Привыкшие таскаться по свету легко и мигом осваиваются на новых местах – так и квартира на Гросвенор через неделю ощущалась знакомой от порога до задней стенки второй ванной и обжитой вдоль и поперек. Несмотря на то, что в дальнюю спальню никто практически и не заглядывал. Вера даже самостоятельно пару раз выезжала в супермаркет – дороги в Центральном Лондоне узкие, а движение апатично-сонное, – пока Мэтт катался на частые и быстрые интервью.

Так, и на следующий день церемонии Q Awards, после одарения MUSE наградой «Лучший концертный исполнитель», фронтмен суетливо наряжался, взвившись как ошпаренный по сигналу запиликавшей смски. Отыскав ему лонгслив и брюки, Вера с подозрением наблюдала за молчаливыми сборами Мэтта. Уход с должности ассистентки группы, конечно, предполагал некоторую свободу от ежедневных поручений и напоминаний, но не до такой степени, чтобы вообще не знать, куда фронтмена несло. Наконец, она не выдержала и спросила в лоб, но Мэтт стушевался и прозаикался о встрече с каким-то журналистом. Вера недоверчиво сощурилась: «И Том идет?» Прихорашивавшийся вытянулся и округлил глаза: «Только я и Хов! Мы что, с Домом сами не справимся?» Глядя в упор, наступавшая приблизилась вплотную: «И Кирк знает о вашей медиаблаготворительности?» – но звонок мобильного заглушил нужду отвечать.

Ринувшись к прикроватной тумбочке, Вера первой схватила телефон Мэтта. Выворачиваясь в его руках и игнорируя просьбы вернуть, мельком глянула на экран: «Дом Ховард». Сильные пальцы непрошибаемым кольцом сомкнулись на ее кисти. Вера ткнула напавшего локтем в живот и, вырвав руку и нагнувшись, приняла звонок: «Привет... Он занят... Он со мной ругается и дерется...» Навалившись сзади, Мэтт чуть не распластал ее на кровати. Отталкиваясь, Вера с размаху наступила на мысок ноги отбиравшего мобильный. Вскрик и ослабевшая хватка – маневр сработал. Запыхавшись, протараторила в трубку: «Угу, а если он не перезвонит, то сам приезжай минут через десять, поможешь мне свежий труп в сквере закопать». Швырнув мобильный в стену, нервно развернулась к Мэтту. Он только и успел гневно развести ладони: «Что за?..» – как Вера стукнула его коленом между ног.

Скривившись и оседая вдоль ударившей, Мэтт тонко выдохнул: «Ну и кому ты делаешь хуже?» Отпихнув его напоследок, победившая в рукопашной заскочила на кровать, еще раз пнула многострадальный телефон и швырнула подушкой в скрутившегося на полу.

Созерцание чашки кофе и рассиживание по очереди на трех стульях в кухне успокоило. Донесшийся из глубины квартиры голос и затем вновь наступившая тишина возвестили о том, что Мэтт с кем-то пообщался, но никуда не пошел. Когда сиротствовать стало невмоготу, Вера, неслышно ступая, заглянула в спальню – побитый лежал все так же, свернувшись в позе эмбриона, но уже на боку и кровати, спиной к явившейся. Не спал: Вера тихо окликнула, и хотя Мэтт не обернулся, дернул плечом.

Обогнув чуть ли не квадратное спальное место, она склонилась над лежавшим и невесомо коснулась хмурого лица: «Мэтт, будешь чай?» Он резко распахнул глаза и схватил ее ладонь. Вздрогнув от неожиданности, Вера попыталась выкрутиться, но Мэтт притянул ее к себе, обхватив и второй рукой, и заставил лечь рядом, отсунувшись от края постели. Закинул ногу на бедра, придавив, и навис сверху, приподнявшись на локтях. Замерев и едва дыша, она поглощала его взгляд – режущий, пронзительный, с оттенком негодования и удрученности. Мэтт погладил волосы утихнувшей: «Хов хотел встретиться с той красавицей, что вчера познакомился, но она заявила, что придет только с подругой...» Вера легонько уложила руки на его плечи: «Было бы лучше, если бы ты сказал заранее...» Мэтт шепнул: «Может быть, а может, и нет», – и клюнул поцелуем в щеку. Обняв за шею, Вера словила его губы – как извинение и примирение, – спустилась одной рукой вдоль спины, но успокаивающая тяжесть родного тела и теплые губы исчезли. Отстранившись, Мэтт хитро улыбнулся и наморщил переносицу: «Извини, сегодня в меню только чай», – и отполз на другую сторону постели. Встал и разве что не охая уплелся из комнаты. Сев по-турецки, Вера закатила глаза и прошептала ему в спину: «Королева драмы». Однако тут же выдохнула, качнула головой – может, и правда врезала чересчур ощутимо, – и двинулась вслед за Мэттом.

Еще несколько дней фронтмен передвигался медленно и печально, на концерном туре в Астралии вел себя как шелковый, а в декабре, во время визита группы в Лос-Анджелес, вообще не пискнул, когда Вера умчалась на съемки. Фильм – фэнтезийная сказка, да и роль молодой ведьмы – эпизодически мизерная, но первый опыт в кинопавильоне стал бесценным, хоть и разрозненно-смазанным приобретением. Иди сюда, стань здесь, делай это – без права на вопрос, а тем более возражение.

Ассистентка, которая следила за Вериным растрепанным экстерьером – одна из тех, кто находится внизу иерархической лестницы помощников сцены, – во время кофе-паузы протянула Верин телефон и отметила, что на него звонили без остановки. Вера активировала экран – угрожающая масса пропущенных, все от Агента Провокатора. Отойдя в сторону от малознакомых коллег и кейтерингового столика, она с тревогой набрала Мэтта, чтобы услышать о дырах на коленях его любимых черных сценичных джинсов. С облегчением выдохнула и посоветовала купить где-нибудь новые – до вечернего шоу оставалось больше трех часов.

Когда спустя час кинобригада меняла локацию, перетаскивая оборудование и готовя соседнюю площадку, та же ассистентка незаметно сунула подопечной мобильный в ладонь: «Это явно кто-то настойчивый!» Слушая сбивчивые аргументы в трубке, Вера с недоверием открыла рот, а затем приглушенно отрубила: «Мэтт, я не могу сейчас приехать и подшить тебе джинсы!» – мельком скосила глаза на подслушавшую и добавила: «Подверни их... Не грохнешься, если аккуратно... Да нормально оно будет выглядеть, в случае чего пусть думают, что в Британии так модно». Распрощавшись, стушеванно вернула телефон ассистентке: «Это мой парень, он музыкант в рок-группе, и у них скоро выступление в Гибсон-Амфитеатре...» Та подмигнула: «Артисты все или капризные, или леворукие». Вера хотела поправить, что на самом деле их барабанщик – натуральный левша, а фронтмен устраивает хай вовсе не из-за неумения отличить изнанку от лицевой стороны ткани, а по причине широты творческого размаха – руководствуясь которым Мэтт, скорей всего, отпанахает штанины по колено, если возьмется их укорачивать, – но скромно ответила, что «настойчивый звонящий просто нервничает». Помощница кивнула: «Могу понять, там завидное место. Что за группа?» Про MUSE она никогда не слышала. Вера сдержанно пообещала, что всему свое время, и собеседница машинально пожелала удачи.

Первоначально задуманная как заурядно-обольстительный персонаж, ведьмочка в исполнении Веры приобрела жутковатый налет в загадочном характере и потрепанном виде. Режиссер-продюсер, наверное, впечатлившись Вериной игрой, пригласил ее на следующий день поучаствовать в короткой пресс-конференции актеров фильма. Роуз, естественно, ухватилась за обозначившуюся возможность «засветиться», и Вера без особого энтузиазма согласилась: «Ладно, как-нибудь оденусь и пойду что-нибудь скажу». Но агентесса возмутилась: «Как это что-нибудь? А зачем нам целая армия магов и волшебников? Выбирай», – и передала Вере свой лаптоп. На экране развернулась база профайлов с голливудскими стилистами.

Пока агентесса в общем офисном зале инструктировала своего администратора, Вера просмотрела несколько имен в начале списка фэшн-знатоков. Потом отсортировала по количеству работ. Затем – по числу клиентов и, наконец, отфильтровала выборку молодых имен. Внимание как-то сразу привлекло фото стилистки с яркой восточной внешностью: огромные миндалевидные глаза, нос с горбинкой – и при этом в общем элегантной и с обесцвеченными волосами. Звали модного советника Марина Никорян, и в профиле значилось, что она родом из Армении.

Студия и одновременно жилище Марины в то время ютились в одной из многоэтажек района Вествуд. Поразило изящество интерьера небольшой квартирки и внушительный – определенно выше Мэтта – рост ее хозяйки. А еще легкость в общении, хотя Верина попытка заговорить на общепринятом языке уже несуществующей страны, откуда Марина тоже происходила, не удалась. Стилистка лучше знала свой армянский, поэтому сошлись на языке той державы, в которой они обе находились. Марина узнала о мании Веры к высоким каблукам и многослойным нарядам с разрезами и вырезами, а Вера познакомилась с ее семьей: тремя маленькими детьми. Для пресс-конференции в авральном режиме подобрали темные брюки и топ, оживленные многониточными браслетами и цепочками с амулетами – как раз в духе Вериного мистического персонажа.

Когда после общения с журналистами ведущая актриса комплиментом одобрила Верин стиль, та не растерялась и передала ей контакты Марины. Оставаясь советчиком по концертному и повседневному стилю Мэтта, Вера обзавелась собственной постоянной стилисткой. Со временем обросши клиентурой и уверенностью, Марине удалось заарканить синюю птицу животрепещущей мечты за хвост и заиметь собственный дом в национальном районе Маленькая Армения.

Такси останавливается перед лужайкой милого двухэтажного строения, больше напоминающего замок сказочной принцессы в миниатюре, и Вера, забрав игрушки из автомобильного салона, направляется к террасе-крыльцу. В ответ на дверной звонок изнутри доносятся веселые детские голоса и быстрый частый топот, и нагрянувшая улыбается предстоящей встрече.

месяц 3. Массовый ню-психоз

Торжественно-показательный час «Ч» наступает к середине третьего месяца после Вериного уединения в Лос-Анджелесе: небезызвестные и неминуемые сцены топлес. Отдельная галочка «согласна» в контракте на кинороль и причина явно ощутимой утренней нервозности в съемной квартире по короткой улице, быстро выходящей на Сансет-Бульвар.

Заторможенно разворачиваясь от кофемашины, Вера делает шаг к столу как раз в тот момент, когда выряженная в уличное Джесси влетает на кухню. Рука с чашкой дергается, и на светлую столешницу выплескивается одно темное, но внушительного размаха кофейное пятно. Замерев и всматриваясь, Вера сонно моргает и чертыхается. Однако не успевает нацелиться на мойку, как Джесси подлетает с влагофильной салфеткой и уничтожает свидетельства снотворной неуклюжести. Потирая глаза и нащупав второй рукой край, Вера медленно приземляется за стол.

ДЖЕССИ: Опять до пяти утра читала?

Все так же елозя ребром ладони по лицу, полуспящая вытягивает параллельно указательный и большой пальцы, демонстрируя малый зазор.

ВЕРА: (хрипло) Чуть... Чуть-чуть.

ДЖЕССИ: (заглядывая ей в лицо и укоризненно качая головой) Глаза красные, закапай. (выдохнув и выравниваясь) Я пришлю машину к десяти.

ВЕРА: (зевая) Не переживай, я не передумаю. (и больше к себе) Тут проблема, как бы проснуться...

ДЖЕССИ: В душ, под холодную воду.

Вера жмурится и передергивается от нахлынувшего озноба – достаточно только упоминания холодной воды. Заметив ее реакцию, Джесси усмехается, запивает отправленные в рот таблетки-витамины и уносится обратно в зал. Вера склоняется над чашкой кофе, дует и вдыхает терпкий горячий дым по очереди, краем глаза наблюдая, как Джесси прячет в сумку гаджеты и личные вещи, собираясь ехать в киностудию.

ДЖЕССИ (обувается и мотает головой): Боже, я, по-моему, серьезно нервничаю! Словно сама сегодня буду ходить голяком. Как я вообще смогу менеджерить пять голых моделей?

ВЕРА: (все так же зевая) У тебя все отлично получается.

Иронично хмыкнув, подруга скрывается из поля зрения, но буквально через секунду возвращается на кухню. Словно здесь, как в научно-фантастических фильмах о темпоральных парадоксах, время течет медленней. Положив телефон и глазные капли перед Верой, Джесси наклоняется, чтобы чмокнуть ее в лоб, и убегает на выход. Не забыв еще раз напомнить о распорядке съемочного дня.

Вера тыкает пальцем в телефон и активирует экран – восемь утра. Даг решил снять всю обнаженку за два дня, максимум за четыре, чтобы Вера, Кейко и еще пять эпизодических приглашенных актрис-моделей не испытывали дискомфорта, будучи единственной раздетой персоной на площадке. Эдакий массовый ню-психоз в пределах одного павильона, которым Джесси успела заразиться уже с самого утра.

Судорожно вздохнув, Вера разбалтывает маленьким циклоном остывающий кофе в чашке, допивает его, ставит опустошенную емкость и прячет за ней пузырек глазных капель. Из тех, что офтальмологи не рекомендуют, но для быстрого рассасывания признаков усталости частенько используются. Съехав на табуретке вниз, Вера посматривает на чашку: пузырек целиком исчез за ней. Если бы еще скрытое от невооруженного глаза не существовало и вовсе.

Звук воды, непрерывно бьющейся в акриловый поддон, вытесняет другие фоновые тона. Сбросив одежду и заколов волосы, Вера импульсивно усмехается и залезает под душ. Что бы сказал Мэтт о топлес-сценах? Он всегда поддерживал, по сути, сам подталкивал заниматься тем, к чему душа лежала, а вкрадчивое шептание на ушко и одновременное поглаживание загривка наверняка бы успокоили вздыбленное самолюбие фронтмена-собственника. Шумные и теплые струи воды завесой прячут от внешнего мира, тушат сомнения и сглаживают нервозность. До обеда в расписании Вериных съемок распланирована сцена с заменой левой руки, которую по сюжету Нейтан отбивает Еве во время их недолгой стычки в коридоре. Потом час перерыва на снятие костюма андроида и обновление грима, а во второй половине дня – звездный выход в ню.

После горячего душа кажется, что воздух в квартире потеплел, да и зевается меньше, но Вера все равно наливает еще одну чашку кофе и заглядывает в телефон. Всплывает уведомление о пропущенном звонке от ее голливудского агента, а среди вороха писем в глаза бросается кричащее сообщение от Роуз заглавными буквами: «Глянь это срочно!» Внутри – ссылка на видеофайл. Вера, недоверчиво сощурившись, открывает его без особого энтузиазма, но мгновенно замирает, присматриваясь: на кукольном дисплее оживает старая черно-белая запись.

Сонливость и нервозность вмиг улетучиваются. Быстро мотнувшись за лаптопом в спальню, Вера прогоняет на большом экране немое пикселированное видео, снятое под небольшим углом сверху и с двух точек. Когда в прицел магазинных камер внутреннего наблюдения попали две фигуры, занятые друг другом в не оставляющем сомнения действе. Зазвонивший телефон Вера, уставившаяся в монитор, поднимает на ощупь.

РОУЗ (голос в трубке, возмущенно): Привет! Ты уже видела это?

ВЕРА (эпизодически пролистывая запись): Да, и на этот раз это все тридцать секунд монтажа...

РОУЗ: Я счастлива, что продолжения не будет! Лучше скажи, зачем он это сейчас выложил?

ВЕРА (пожимает плечами): Три месяца назад он пытался припугнуть меня роликами, но сейчас... Понятия не имею, к чему эта заявка сейчас.

РОУЗ: Да чтоб этого капитана Кирка накрыло его гипердрайвом!

ВЕРА: (не отрываясь от экрана) Варп-драйвом...

РОУЗ: Что?

Запись останавливается на размытом кадре, где видно лицо Мэтта в профиль: глаза зажмурены, рот приоткрыт, подбородок над Вериным плечом. Ее за Мэттом не разглядеть – лишь рука на стене и теневой силуэт упирающейся в нее лбом головы.

ВЕРА (рассматривая картинку и задумчиво): Гипердрайв в «Звездных войнах», а персонаж Кирка из «Звездного трека», там варп-драйв в качестве системы двигателя...

РОУЗ: (в запале) Да хоть бы и... (выдыхая) Все равно. Надо сегодня ответить пламенным приветом твоему дорогому Тому. И отрицанием насчет подлинности клипа.

ВЕРА (отрываясь от экрана и оживляясь): Игнорируй. Во-первых, кадры этой съемки уже давно мелькали в сети и мы подтвердили, что они реальные...

РОУЗ (перебивает): Какие ж вы честные!

ВЕРА: А во-вторых, глянь на комменты, народу, похоже, нравится.

РОУЗ: Народ, который тусуется в комментах, и общественное мнение а-ля флюгер популярности и продаваемости известных особ – разные вещи. (наконец успокаивается) Хотя в этом случае действительно лучше будет закрыть глаза. Дело прошлое, дело темное.

Вера грустно усмехается и прощается с агентессой. Самая удивляющая свежевыкопанная новость про Мэтта и его группу касается явления Дома на ирландском фестивале Oxegen. В красно-черном дьяволово-птичьем балахоне, памперсе и с короной-веником, удерживаемой на голове широким платком, завязанном на манер ретро-компресса для больного зуба. Легко догадаться, чью идею наряда демонстрировал барабанщик. Фронтмену явно не хватает под рукой объекта для отработки фантазий... широкой гаммы. Закрыв вкладку новостей, Вера заново от начала и до конца просматривает сжато-смонтированное напоминание о своей ассоциации с Мэттом. Если готовность совершать безумные поступки и делиться без страха и смущения наиболее откровенным подогревается извне, обостряя чувство присутствия кого-то в твоей жизни, то, вероятно, этот кто-то значит достаточно много, чтобы просто списать подобные воспоминания в архив. Задумчиво улыбаясь, Вера поднимается и выходит из кухни – теперь черед второй обитательницы квартиры собираться и уезжать. Хотя Мэтта и нет рядом, метафизическая нить ощущения связанности с ним цела; осознание невидимой поддержки на какое-то время утихомиривает нервозность одиночки.

Машина трогается, как только Вера забирается на заднее сиденье. Раз оглядевшись, она переключается на телефон. Минут десять спустя наконец поднимает лицо, вновь смотрит по сторонам и хмурится. Еще несколько раз бросает взгляд через заднее стекло и не выдерживает.

ВЕРА: (водителю) Во тот черный минивэн едет за нами с самого начала.

ВОДИТЕЛЬ: (махнув рукой за окно на соседние машины) Это самая крупная трасса в Центральном ЛА. Они все здесь едут.

Выдохнув и глянув на четырехколесных соседей по многополосью, едущая успокаивается. Ровно до того момента, как следующий за ними черный минивэн также сворачивает на крайнюю шестую полосу, ответвляющуюся вместе с обочиной от Голливудской автострады на бульвар Ланкершим. С вытянувшимся лицом Вера достает мобильный и фотографирует «хвост», увеличив картинку ради номерной таблички. Однако по бульвару черный фургон проносится мимо, когда служебное авто притормаживает и сворачивает к студийным воротам.

Третий за утро налет паники холодит, когда по приезде в кинопавильон режиссер объясняет, что ввиду удаленности от камеры Вера попадает в кадр целиком и нужно будет раздеться полностью. За время летучего кофе-брейка на станционном планшете прокручиваются утренние записи с обнаженными моделями, и прибывшая молча протискивается в круг проверяющих. В обычный рабочий день на площадке никто не балагурит и не кричит, но сегодня здесь царит напрочь неестественная тишь с комментариями вполголоса. Вслушиваясь и адаптируясь к спокойной атмосфере, Вера и сама расслабляется – нерешимость тускнеет и сходит на нет.

ВЕРА (смотря в планшет и бесстрастно): Прототип, чью кожу Ева использует по сюжету, должен быть выбрит ниже пояса. (глянув в ответ на озадаченных Дага и Вики) Сбрить проще, чем нарастить, я думаю.

ДАГ: (хитро прищурясь) Твоя любовь к деталям?

ВЕРА: Моя? Только не к деталям такого рода. Но напомни мне, какой самый просматриваемый эпизод за всю историю голливудского кино?

ВИКИ: «Основной инстинкт», Шарон Стоун меняет позицию ног?

Даг почти смущенно усмехается и отворачивается, исподлобья поглядывая на нынче пустующие шкафы, в которых через несколько минут снова неподвижно выстроятся обнаженные гиноиды. Как только режиссер поднимает глаза на Вики, она понимающе кивает. Со словами «хорошо, я все устрою» главная помощница Дага уходит к группке разнонациональных моделей – от блондинки-европейки до темноволосой азиатки, – все закутаны в длинных халатах.

Два часа дообеденной съемки пролетают незаметно, спокойно и обыденно – насколько может быть заурядным присутствие четырех полностью или частично раздетых женщин на одной сцене перед основной пишущей бригадой и командой трекинга.

Очутившись в спальне-кабинете Нейтана, Ева находит за дверцами шкафа бездействующие ранние прототипы андроидов: где-то лишь торс, у какой-то модели не хватает руки и ноги, а пара других внешне укомплектована полностью, причем даже покрыта кожей с головы до ног. Поломанные куклы в подвешенном состоянии. Там же в комнате обнаруживается и белый летний костюм на одном из роботов. Выбрав донорское тело-манекен, сначала Ева перестегивает себе исправную левую руку, потом другие конечности, а затем снимает с прототипа кожу боков и живота и прикладывает к себе. Что в реальности достигается обратным процессом: Вера по частям избавляется от серого костюма, постепенно обнажаясь. Эпизод заканчивается с Евой – у которой уже полностью оголены руки до надплечий и ноги от ступней до края шорт, – приклеивающей на себя пласт заменителя человеческой кожи на левую часть живота выше шорт. Ева безэмоционально, но тщательно оценивает свой новый вид во многократных отражениях развернутых друг к другу зеркал – фигуры в слоящихся картинках медленно оборачиваются и поднимают руки. Из всех копий, созданных Нейтаном, она оказалась единственным дееспособным андроидом.

Обеденный перерыв пролетает со скоростью света в обрывках диалогов и постоянной беготне. Вера почти на ходу перекусывает, забежав в павильонный кафетерий, но задерживается перед столом второй бригады, чтобы поприветствовать Джесси, Ника, Кейлона и Нейтана.

ВЕРА (смотрит на взлохмаченного и растрепанного Нейтана): Это комбинированная мачо-фантазия Пегги с Джиной, или ты действительно так выглядишь напившись?

НЕЙТАН: Тяжело судить, если ты один только в образе. (указывая на Верин комбинезон без рук и ног) Твой пляжный вариант тридцатых прошлого века?

ДЖЕССИ: Домашний современный, скорей всего. (покосившись на Дага и вполголоса) Кто поел, идет шутить на улицу.

Но Вера уносится в операторскую, чтобы избавиться от мини-версии ячеистого обтягивающего костюма. Пока Лора расстегивает длинную молнию, вспыхивает спорадичная догадка и начинает отсигналивать с назойливостью проблесковых огней.

ВЕРА (поворачивает голову в пол-оборота к Лоре за спиной): Ты уже видела этот вброс аматорского видео, верно?

ЛОРА (доведя бегунок вниз, настороженно замирает): Да, видела...

ВЕРА (разворачивается к Лоре лицом): Мне интересно, нет ли случайно связи между сегодняшними съемками и его внезапным появлением в сети?

Однако помощница бригады трекинга отшатывается от подозрения и отчаянно открещивается от какого-либо причастия к совпадающим по времени инцидентам, ссылаясь на соглашение о неразглашении, съемочную этику и «зачем бы я вообще это делала». Вера смягчает инквизиторский тон и останавливает поток оправданий. Шутка о растущей паранойе выходит смятой, Лора мигом покидает зашторенный угол, а Вера сбрасывает тесную кожу робота, взамен заворачиваясь в широкий балахон.

Марш-бросок в гримерную, чтобы стереть липкие пятна и слои штукатурки, затем – в душ. Назад к мейкаписту, и к началу третьей рабочей сессии Вера уже переминается с ноги на ногу в съемочных декорациях за спинами рабочей группы. Странновато, но ничто не стягивает и не ограничивает движений: волосы расчесаны и аккуратно уложены ниспадающими волнами, белый мешковатый халат свободно подпоясан. Единственный неизменный атрибут – привычные одноразовые тапки.

Инженеры трекинга дописывают азиатскую модель, теперь вместо Веры наряженную в костюм робота, которого Ева по сюжету ранее освежевала и расчленила. По команде «снято» Даг подзывает Веру, и ее отражение вновь появляется в зеркалах. Вера молча повторяет за режиссером перемещение на сцене, направления взгляда и амплитуду точных движений – «электронная малышка» в действии. Когда удовлетворенный пробой режиссер отходит к своему оператору, Вики занимает место рядом с человекороботом, делая снимки интерьера, Веры в белом хитоне, открытого шкафа с азиатской моделью внутри и камер. Минуты ожидания протекают ленивым ручьем, нагоняя и размывая кипу образов и суждений.

Двойник в зеркале стоит в полный рост и не шевелясь перед своим оригиналом. Для актеров, забравшихся в топ-список, считается делом привычным требовать пожизненный отказ от участия в эпизодах с оголением, хотя и среди А-листеров попадаются единицы, которые не расценивают обнаженку бесповоротно негативно и могут отметать дублеров. Понятно, что Верина ступень валяется где-то на полу, еще даже не прибитая к основанию на лестнице звездности, – и вряд ли «электронная малышка» вообще когда-нибудь попадет в первый эшелон, – поэтому большого ажиотажа ее оголенный вид не вызовет. Разве что точечные микровзрывы: родственники, паблисити-народ музиндустрии и один блондин-англичанин. Друг Мэтта.

Где-то в глубине сознания, в мрачном зале сюрреалистичных обещаний, коренится убеждение, что Мэтт примет все, что она на него высыпет, до тех пор пока она будет согласна носить его ярлык. Ближе к поверхности и очевиности – истерит надежда о правильности спонтанного курса и достижимости горизонта. Если заветная финишная черта с флажком в шахматку и баннером поперек дороги «Поздравляем с прибытием» вообще существует.

Вера поднимает руку и чешет голову, взгляд резко взмывает вверх. Над ней медленно опускается защищенный мехом от дальних звуков и тихих шумов микрофон. Вера сначала одними глазами, а затем и поворотом головы отслеживает его. Потом длинный шест, на котором пушистый звукосниматель крепится, и наконец Макса, который держит ручку-штангу.

МАКС (жестом руки указывает на микрофон, по-напускному хмурясь): Я буду смотреть туда.

ВИКИ (к Вере и Максу): Представь, что его тут вообще нет. В других же сценах получается не обращать на него никакого внимания?

МАКС (вздыхая): Такие мы, подпольные секретные агенты кинематографа. (потом к Вики, с энтузиазмом, но все равно шепотом) А я предлагал лавальер на нее повесить.

ВИКИ (иронично кивает): Шутку про лысую девочку с бантиком ты, конечно, не слышал?

Вера слегка усмехается в плечо халата, пока Макс набрасывает предположения о девочке и ее бантике. Несколько громких хлопков в ладоши заставляют всех стоящих обернуться и переключиться в серьезный режим. Даг указывает электрикам и техникам сцены на выход. Те удаляются, а режиссер поворачивается к оператору боди-трекинга.

ДАГ (показывая знак победы указательным и средним пальцами): Ларс, две камеры? Готовы? (и на утвердительный кивок Ларса, к технику трекинга) Стью, ты идешь в операторскую, Лора останется. (опять к Ларсу) Так нормально будет?

Ларс опять лаконично кивает. Стью передает Лоре свой планшет и машет Вере рукой, пробегая мимо. Вера отражает его жест и судорожно выдыхает. Группа трекинга приземляется рядом со звукотехником, натягивая над головами черное покрывало, пока Вики финальным штрихом протирает зеркала.

ДАГ (окидывает группу взглядом): Лора, можешь вылезти из-под укрытия.

Но та выныривает наружу, указывает поочередно на планшет и зеркала; связь уловлена – Даг кивает, и Лора прячется назад. Дальнейшее разворачивается с ускорением пущенной с тормозов машины: на площадку забегает гримерша, ворота сцены закрываются, освещение приглушается. Режиссер командует Вики начинать, а сам становится возле Рода под покрывало предпочитаемой первой бригадой CineAlta F65. Тара с нумератором подскакивает к станции трех камер и оглядывается на Вики.

Уловив кивок ассистентки, Вера мимолетно обводит затемненное помещение взглядом. Это всего лишь измененная реальность. Выдохнув, стоящая у зеркал распоясывается и отдает Вики балахон. Гримерша поправляет волосы и проходится широкой кистью по плечам и другим выступающим местам, в контакте с которыми присыпка переснялась на халат изнутри. Когда Пегги завершает мелкие коррективы оболочки нагого андроида, Вики уводит гримершу в сторону. Обе притормаживают рядом с Максом, а Вера поворачивается спиной к объективам.

ВИКИ (оглядев весь персонал на площадке, к Таре): Все готовы.

Процедура переклички для включаемого оборудования, стук хлопушки и повторяющий команду Дага оклик Тары: «Начали!»

Ева бесстрастно окидывает взглядом висящую перед ней выпотрошенную сестру-прототип, возвращает дверцу шкафа на место, поворачивая зеркало так, что в него вплывает собственное отражение. Холодно-равнодушно теперь неотличимый от дышащего человека гиноид осматривает волосы, вращая головой из стороны в сторону. Протирает отделенный локон между пальцами и наконец улыбается уголками рта. Одобрившая свое обличие Ева отступает от зеркала, чтобы двойник перед ней показался в полный рост, и сканирует фигуру, неторопливо поворачивающуюся на месте влево-вправо. Затем резко поднимает взгляд к потолку – через камеру внутреннего наблюдения Кейлон может ее видеть.

Визуально обнаженка в кинолентах может нести разные подтексты, варьируясь от банально-соблазнительных функций в более сложные эмоционально-символичные выражения: угнетенность, растерянность, наивность, открытость, слабость. Или наоборот – силу. Примером массовой демонстрации которой служил причудливый фильм на смеси жанров научной фантастики и ужасов, где практически все экранное время антагонистка провела голяком, при этом легко и почти беспрепятственно повергнув британскую столицу в хаос. Обнажение Евы перед зрителем играет схожую роль: к занавесу фильма Кейлон, сам того не заметив как, полностью оказывается во власти тестируемого объекта.

И все же каждый склонен видеть в образах и символах отражение собственного миропонимания. Фрейдисты всех мастей и пошибов, вероятно, хватятся за возможность покопаться в мотивах Дага, побудивших населить катакомбы ученого-затворника неодетыми искусственными наложницами. Если к тому же популистские аналитики еще узнают, что инициатором своих обнаженных фотосессий четыре года назад Вера оказалась сама, то попируют и на ее шкуре.

Облачившись в элегантно-легкий светлый костюм и классические празднично-белые туфли, Ева вновь приближается к зеркалу. Открытое, слегка удивленное и оттого наивное лицо с ангельски чистым взглядом. Ровная осанка, но поза естественная. Кожа без единого шрама. Наносекундные импульсные реакции. Выверенная программная архитектура. Та Ева, что смертельно ранила, проткнув ножом, своего создателя. Та Ева, что скоро бросит Кейлона одного – наглухо запертым в подземной лаборатории. Изысканные фасады чрезвычайно обманчивы.

На традиционном вечернем просмотре записанного метража Вера не задерживается долго. Через два часа после съемок странновато разглядывать собственное голое изображение. Будто кто-то незнакомый дефилирует на экране или словно ты стал другим в затемненной редакторской, пытаясь оценивать со стороны. Для нулевого прогонного круга обнаженные ежедневки Даг тактично отдает Вере с первой ассистенткой. Вики охотно маркирует отмечаемые Верой моменты в дублях, заполняя пробелы своими метамаркерами, и с грифом «на просмотр Дагу» сохраняет в папке новых файлов.

Вторая съемочная бригада с Джесси еще работает в павильоне, когда Вера покидает студийный комплекс. Вечернего водителя, в отличие от утреннего, распирает от желания пообщаться, но Вера большую часть пути домой молча кивает и лишь невпопад поддакивает. Сегодняшняя пресыщенность событиями, ощущениями и носившимися по кругу мыслями просит утопиться в тишине. Необходимость побыть одной сковывает все внимание, отзываясь тошнотворной слабостью после вымотавшего дня, и Вера отпускает служебную машину за пару кварталов до съемного жилища на пятачке с закусочными и мини-маркетом. Чтобы в одиночку пройтись по бульвару высоких и редких пальм Сансет.

Неторопливо перебирая ногами и отсчитывая шаги, она колеблется над решением, включать ли телефон, но в преддверии будущего звонка подруги все-таки воскрешает мобильный к жизни. Хмурится над тройкой пропущенных звонков от одного абонента, но первым делом отправляет агентессе фото утреннего черного вэна-преследователя с просьбой узнать «хоть что-то, если получится». Вернувшись в список с настойчивым, но пропущенным разговором, Вера устало усмехается: регулярный звонок от канадского адвоката – в начале, середине и конце года. С географически свободным стилем жизни, который заставляет скитаться по миру или якориться в Калифорнии, ей вообще вряд ли когда-нибудь светит получить канадское гражданство.

год -4. Зоопарк и театр

Вера на ходу инициирует обратный звонок, умоляюще подняв глаза к небу, и прислушивается к четкому мужскому голосу ответившего буквально сразу. Канадский поверенный математически скрупулезно констатирует факт неполных двух недель ее пребывания в стране в текущем году против предусмотренных двадцати шести. Вера бессильно вздыхает на его вопрос, сможет ли она провести всю вторую половину года в Канаде. Она снова, уже который год подряд дает расплывчатое обещание, что в следующем году более серьезно отнесется к своему канадскому статусу, и поверенный, еще раз напомнив об условиях получения гражданства, прощается.

Спрятав мобильный, Вера поднимает глаза на кричащие рекламные щиты и витрины торгового центра с канцелярией и безделушками для творчества, добрая часть площадей которого сдана в аренду косметологическим сервисам, и проходит мимо – вдоль по Сансет-Бульвару. Очутиться в «настоящей» загранице когда-то казалось вздорной девчонке из глухого постсоветского городка неосуществимой мечтой. Которая все же сбылась. Получение же канадского резидентства четыре года назад освободило от буквально крепостной привязки к стране происхождения, значительно упростив вояжирование по миру.

Понятно, что национальный апгрейд случился не без участия и денег Мэтта. И когда в начале того года Вера получила сертификат с датой регистрации первого скрипта, зафиксировав авторские права, именно Мэтт додавил идею найти агента на ставку, который бы занимался продажей Вериного сценария.

В тот январь вообще многое было переосмыслено, когда произошедшее с сестрой Тома по-новой заставило глянуть на прошлое и задуматься о будущем. Как о совместно-музыкальном в расширенной компании MUSE, так и личном – каждого из участников и приближенных группы. Фронтмен заявил, что хотел бы для приведения мыслей в норму слинять из Британии подальше и один, а Дом, Крис и Том, зная, что бобылем он все равно и шагу никуда не сделает, благославили в путь.

Когда самолет нырнул под ватно-облачный непроницаемый слой, внизу прочертились горные хребты, по склонам облепленные темной зеленью, словно мхом, а между ними разветвились проймы глинисто-бежевых долин. Локацией для паломничества Мэтт выбрал страну, именованную последней Шангри-Ла на Земле – благодаря почти нетронутой равнинно-горной природе и тщательно поддерживаемым буддийским традициям. Королевство Бутан. Единственная на всю страну аэропортовая полоса, ровнехонько укатанная вдоль виляющей низинной речки, с высоты птичьего полета выделялась отчетливой геометрической искусственнностью. И, очевидно, славилась опасностью – как позже хвастались гиды, не каждый пилот был способен здесь приземлиться.

Что сразу показалось непривычным и даже подозрительным по выходе из аэробуса – абсолютная безмятежность и цветастые деревянно-каменные строения в два-четыре яруса квадратными пирамидами. Никакой спешки и протокольной организованности, диктующей циклы посадки-выгрузки. Самолет буквально подкатил к «терминалу», и многие высыпавшие наружу просто глазели вокруг, стоя тут же на вытянутой аэродромной площади. Филигранно резные и пестро расписанные деревянные рамы окон и дверей, выступающие над каждым этажом карнизы, уложеннные зеленым гонтом крыши и выкрашенные в торжественно белое стены – на фоне возвышающихся холмов – казались атрибутами совершенно иного мира.

Сделав несколько фото телефоном, Мэтт принял звонок: гид с водителем ждали их с Верой по другую сторону «аэропорта». Улыбчивые смуглокожие парни-азиаты неопределенного возраста в национальных подпоясанных балахонах с вывернутыми наружу рукавами – несмотря на календарную южноазиатскую зиму, хоть она и была теплей британской – встретили радушно. Когда с учетом местного колорита Вера уже начала опасаться брички с ослами или телеги с пони, средство передвижения оказалось вполне современным – довольно свежий паркетник Hyundai. К отельному комплексу, спрятанному в густой растительности холма, извилистая дорога привела за считанные минуты даже при скорости в лимитированные тридцать километров, и Мэтт уже хотел было наскорую заселиться и поехать смотреть одноименный с речкой Паро город, как его пыл быстро остудили. В Бутане никто никуда не торопился и, наверное, даже время тянулось медленней. Гид убедил неугомонных прилетевших тем вечером обойти территорию отеля, лишь уклончиво отметив, что она «большая». Откровенно говоря, находившись два часа и надышавшись чистым, последождевым лесным воздухом, Вера с Мэттом сами запросились в номер.

Аскетический модернизм гостиничного жилища – ничего лишнего – органично сочетался с восточной утонченностью в огромной фреске над кроватью, пестрых тканых коврах и шикарным видом за окном на долину в смеркающемся вечернем свете с мелкой россыпью деревенских огней. Выключив телефоны, чтобы забыть о цивилизации, потушив внутрикомнатную печку, потому что воздух становился слишком сухим, и обсмеяв идею трех одеял на кровати, пара свалилась в сон. С утра, впрочем, видимо, и пяти одеял показалось бы мало: за ночь огромная комната посвежела до температурного уровня «стужа», и собираться пришлось скрежеща зубами и трясясь в мелкой лихорадке.

Пасмурным утром тяжело было разглядеть что-то, кроме белого пятна в зелено-сером горном пейзаже, стоя недалеко от пятачка-стоянки. Отсюда начиналась пешая дорога к монастырю Таксанг-лакханг, также известному как Гнездо тигрицы из-за уникального расположения вверху прямо на склоне утеса. Туда, где горизонт выгибался немалыми верблюжьими горбами, обычно и тянуло всех приезжих искателей внутреннего баланса, кто хоть что-то слышал про Бутан. Восхождение к знаменитому священному храму заняло три вместо обычных двух часов: размытая дождем тропа местами была скользкой, иногда край уступа ничем не ограждался от крутого склона, – но тернистая прогулка того стоила. Наедине с безмятежной природой, аккуратно шагая и вслушиваясь в эзотерические легенды-мифы о последователях Будды, встречая на пути горные мини-водопады, разглядывая движимые водой молитвенные деревянные барабаны, расписанные вкруговую мантрами, и развевавшиеся ритуальные цветные флаги – в Гнездо тигрицы пара уже явилась под впечатлением. Вековая архитектурная реликвия будто и впрямь сочилась и переполняла чистой энергией: усталости не ощущалось, простота и даже грубость монашеского быта казались оправданными, религиозные песнопения – гармоничными, а вид на развернувшуюся внизу панораму – окрыляющим. Местные обитатели, наверное, знали не только свое прошлое, но и будущее. Пришельцам же оставалось лишь молча наблюдать и учиться верить.

За две с хвостиком недели в южноазиатской стране Мэтт с Верой остановились еще в пяти городах, как-то даже по разу заночевав в монастырской келье и фермерском доме. Обошли еще с дюжину крепостей и храмов, включая и диковинный монастырь Чими-лакханг с фаллосами в виде реликвий для благословения. Гид с водителем, который вторым провожатым всегда ходил с ними, поинтересовались, вдобавок с откровенной серьезностью, не хотела бы ли пара завести детей. Оценив обрядовый жест монастырского ламы в ритуале избавления от бездетности – вдумчивая просительница легонько заработала по макушке вытесанным из дерева и слоновой кости «жезлом любви», – Вера отчаянно замотала головой. Легенда о «сумасшедшем святом», наводнившем храм фаллическими символами и практиковавшем подчас шокирующую, а иногда забавную религиозную службу, убедила Мэтта перестать загадочно улыбаться и удивленно округлять глаза. После этого даже замеченное в столице Бутана на ресторанной вывеске вульгарное «сперма» – cum/«конча» – выглядело обыденным. А вырисованные на домовой стене жилого квартала огромные розовые члены – для отпугивания злых духов, а не «лечения» бесплодия на этот раз – и подавно.

Все же один из пары точно мог похвастаться плодовитостью: за время путешествия Мэтт накатал пять песен, которые могли бы очутиться в новом альбоме. Изоляция от мельницы современной жизни, крошившей в бешеном темпе неприбыльные, не нацеленные на заработок начинания, подарила время на себя и для себя. Чтобы проживать каждый момент с осознанием его значимости, ощущать невидимую связь со всем окружающим, а занимаясь любовью не спеша и прочувствованно, ценить своего партнера как высший подарок в жизни.

По возвращении Мэтта в Девон фигуранты MUSE в полном составе обсудили, с какой стороны подгрести к записи нового – четвертого – альбома, и пришли к трем заключениям. Первое – продюсировать самим, что было идеей Мэтта. Второе – записывать треки, как душа потребует и без оглядки на то, каким образом они смогут исполнять их на сцене вживую – в прошлом существенный ограничитель ранней дискографии. Теперь с Морганом в помощь можно было не переживать, как троица одновременно сыграет на пяти инструментах. И третье решение – изолироваться от внешних источников информации, согласно Крису. Как производная этого пункта – отгородиться от жен и подруг, «чтобы мы все были в равных условиях», со слов Дома. Мэтт ляпнул, что хотел бы захватить Веру, так как она его не отвлекает, а Дом отрезал: «Говори только за себя», – и фронтмен нахмуренно замолчал.

В качестве студии выбрали уединенное французское шато, окруженное виноградниками, на что Вера иронично кивнула: «А «не пить» вы включили четвертым пунктом?» Время записи как раз пришлось на срок, когда ее сестра должна была родить, поэтому в феврале того года дом Мэтта опустел: тройка уехала «на виноградные плантации», а Вера – к матери в провинциальный городок.

Люба хоть и была младше Веры на три года, но вышла на несколько сантиметров ростом повыше и обычно смотрела слегка сверху вниз. Однако сейчас, на девятом месяце беременности, обутая в ботинки на низком ходу, сестра поднимала голову, разговаривая со снаряженной неизменными каблуками, когда они шли по улице рядом. Миловидное лицо с аккуратным носом, и даже с животом просматривалась точеная осанистая фигура; единственный недостаток – Люба слегка прихрамывала на правую ногу: результат детской травмы от посещения кружка гимнастики.

Вера тащила огромный пакет – результат посещения магазина – и краем уха слушала расписываемые подробности будущего счастья материнства. За два года, что она провела с Мэттом вдали от родственников и этого городка, казалось, что и люди, и общая атмосфера здесь катастрофически поменялись, потускнели и скукожились. В какой-то момент Люба дернула ее за рукав: «Ты меня вообще слушаешь?» – и Вера очнулась: «Кто, я? Да, я иногда... Какие, еще раз, витамины?» Люба расстроенно махнула на нее рукой, а Вера смущенно спрятала подбородок в стоячем вороте куртки. А может быть, наоборот, это заехавшая в родительский дом стала беспечней за то время, что провела вдали?

В тот день Любин муж, важная шишка местного разлива, как нельзя кстати умотал в другой город по какой-то работе, и сестра решила устроить импровизированный мини-девичник в своем доме, собрав подруг и с присутствием Веры. Подружки все были замужем или встречались, и разговор от общих тем «вино-кино-домино» быстро перекочевал в русло обсуждения и сравнения аспектов личной жизни. Вера не участвовала, а только наблюдала за беседой, растянувшись в просторном кресле и свесив ноги через подлокотник. Вечные женские темы: готовка, уборка, болячки, дети – у кого они были – и внешний вид.

Тема секса всплыла где-то через час. Вера повела бровью, слушая про арифметику разов в неделю по каждому виду контакта, и когда сверка в кругу подруг была подытожена, все уставились на нее с немым вопросом в глазах. Вера обсмотрела присутствующих и вжалась в кресло: «Может, следует начать с того, что эрекция – это не ордер немедленно бежать и ублажать мужчину, а хороший повод для экспериментов с вашими оргазмами?» Блондинка в кресле напротив засомневалась первой: «И ты хочешь сказать, что всегда кончаешь?» Выдохнув, явившаяся из другого мира потянула: «Ну, не всегда так глубоко и ярко, как хотелось бы, бывает и совсем поверхностно, но в общем-то...» – и оживилась: «А иначе в чем смысл вообще ему при вас ширинку расстегивать?»

Подруга с пышной грудью «завидуйте молча» хохотнула следом: «Ну да, сказки и литературку все читали. А в жизни? По этим фоткам такого боевого духа в тебе совсем не заметно, как твой этот ведет себя...» Быстро зажмурившись, Вера открыла глаза и мотнула головой, как будто пытаясь проснуться и вникнуть в суть услышанного: «А что именно в этих фото не так?»

Люба, по всей вероятности, хорошо успела просветить свой коллектив, и Вере перечислили самые эмоционально заряженные снимки. Серия из трех фото с общей подписью «Мы за грязный и дешевый секс», где Мэтт демонстрировал ладонь в черном дактилоскопическом порошке, обнимая Веру за плечи; затем вымазывал ей лицо; и на третьем фото пара целовалась а-ля «высосать лица друг друга», а на Вериной щеке красовался след от немалой пятерни Мэтта. Еще – фото, где, стоя за Вериной спиной, он с кривой усмешкой превосходства одной рукой тянул ее назад к себе за волосы, а второй подхватывал спереди за шею. Еще – уверенно расставив ноги, Мэтт придерживал гитару за гриф, так что основание «Мэнсона» касалось пола, а низ головки находился аккурат напротив фронтменовского паха; Вера – на коленях перед Мэттом, в профиль ко зрителям – одной рукой обвивала его ногу, второй – шею гитары поверх фронтменовской ладони, а языком притрагивалась к правой, ровной, лишенной шести колков стороне гитарного верха.

Шатенка, сидевшая на диване и на колени которой отдыхавшая Люба положила голову, безапелляционно прокомментировала: «Они вульгарные, если не сказать унизительные». Вера усмехнулась, качнув головой: «Для меня это всего лишь вопрос доверия, глубины и вкуса». Скептическая тишина непонимания завершилась вопросом, как эти позы могут вообще ей нравиться?

Вера выдохнула и попыталась: «Хорошо, если взять и абстрагироваться от личностей на фото и того факта, что это в большей степени самопародии, если представить, что вы не знаете этих людей, а просто присмотритесь, задумайтесь над месседжем, который хотел донести фотограф: фотография – это ведь тоже вид искусства. Что вы видите? Первая серия снимков – протест против маркирования личности, кодификации, нивелирования. Далее, второй снимок – констатация факта существования домашнего насилия, третий – двойственность желаемого и действительного. Или любое другое объяснение, все зависит от смотрящего».

Удивленная тишина отторжения. Вера склонила голову к плечу и попробовала мягче: «Он себя так ведет, потому что мне это нравится, и я хочу эту видимость его доминирования. Пусть внешне и на отдельно взятых фото это грязно, дешево и грубо, но это мой способ выразить ему свое доверие и отношение. И чувства – разные, порой очень...» – и с акцентом, ясно и четко добавила: «Но могу заверить, ничего не происходит между нами, что бы шло вразрез моим желаниям в сексе».

Следующие минут десять они спорили о стандартной для местного семейного менталитета логике отношений. Ситуацию «он хочет – она не хочет – он уходит налево» Вера просто обозвала «моральной и половой распущенностью». Шатенка на диване сразу же ввернула шаблонное: «Все мужики изменяют». Вера мельком глянула на Любу, когда на микросекунду исказилось лицо сестры, и продолжила баталию: «Если полигамность как отражение животного мира ставить выше социальных норм, то они и будут. Вы ж им сами находите оправдание». Но шатенка не унималась: «Ты ведь не можешь быть уверена, что и где твой сейчас делает», – а Вера не моргнув отрезала: «Пишет музыку или напивается вином. Но если все время шпионить или подозревать, зачем нужен такой мужчина вообще?»

Цикличный тупик. Отношения в этом мирке, как оказалось, нужны были ради отношений. Для налаживания быта, потому что так принято, так делают все, потому что дети – смысл жизни, потому что женщинам тоже нужны постельные маневры – для здоровья и как спасение от одиночества с шаблонным стаканом воды. Слушая доводы, утяжеленные аксиомой «ты не одна – тебе не понять», Вера задумчиво рассредоточилась, чуть ли не проникнувшись безысходным духом дуализма в местном укладе и не начав вспоминать прежнюю жизнь до Мэтта, как ее взбодрил телефонный звонок. Глянув на экран и улыбнувшись, она извинилась и покинула гостиную комнату.

Спешно уединившись, Вера бойко ответила на звонок: «Привет, ты от Дома хорошо спрятался?» – и закрыла глаза при звуке знакомого голоса в ответ: «А, привет, нет необходимости. Он, он надулся на меня и ушел из дома». Вера хмыкнула: «Опять разошлись во мнении? А Крис на чьей стороне?» – и Мэтт затараторил: «Крис уже надрался, так что его мнение прибудет только завтра, но я и так знаю, кого он поддержит... Две недели, блин, две недели, отличное место, живописная природа, солнечно каждый день, я набросал двенадцать синглов, но как доходит до записи, я хочу более вдумчивые, Дом – более роковые, но я совсем не чувствую их тяжелыми... Ладно это, но только пробуем что-то проиграть – сразу возникает хозяин на пороге...» Вера перебила: «Не поняла, он что, до сих пор там ошивается и проверяет?» Мэтт воскликнул со смехом: «Как будто я собираюсь что-то украсть, начать вызывать духов или спалить его шато!» Финал прозвучал так возмущенно-комично, что невозможно было не засмеяться.

Выждав паузу, Мэтт выдал: «Тебя там еще, надеюсь, не обратили в местную религию?» Вера вздохнула: «Сейчас у сестры дома, тема обсуждения – отношения между женщинами и мужчинами», – и теперь засмеялся Мэтт: «Ты попала!» Вера усмехнулась, однако тут же посерьезнела: «Да я в порядке, отбиваюсь, но... мне ужасно не хватает тебя...» Мэтт вздохнул в унисон: «Сейчас пришлю свою утреннюю физиономию». Пообещав, что будет ждать, Вера попрощалась: «Безнадежно», – и он откликнулся: «Бесконечно».

На ее мобильный прилетели два почти одинаковых фото, где Мэтт расслабленно полусидел-полулежал на полу, опираясь на переносной кофр для музыкального оборудования за спиной: в черном пиджаке и любимых широких брюках, платочный шарф небрежно повязан на шее, волосы по-будничному не уложены, одна нога подвернута под себя. На коленях – серебристая и фигуристая Chrome Bomber с подключенным кабелем усилителя. Пальцами одной руки Мэтт напряженно сжимал гриф, а второй – рычаг тремоло, словно кто-то собирался отнять у него гитару. Взгляд – от растерянно-грустного до встревоженно-напуганного.

Отправив взамен свое ммс, Вера еще какое-то время рассматривала недавно полученный снимок, и на глазах проступили слезы. Меньше всего хотелось, чтобы Мэтт чувствовал себя плохо: его голос с нисходящими вокальными переходами, как выплеск разочарования и боли, его потерянный вид, словно все бросили и забыли, – каким-то невыразимым образом всегда задевали и выворачивали.

Сестра зашла на кухню и притормозила, так не дойдя до цели, видимо, заметив Верино лицо, а пойманная врасплох быстро отмахнулась: «Never mind. I'm just fine. It's all gonna be all right, once I'm back and he's there». Люба непонятливо нахмурилась: «Переведи», – а Вера усмехнулась: «Я просто скучаю». Сестра недоверчиво сощурилась: «Ты его действительно любишь?» – но Вера помотала головой, грустно улыбнувшись: «Нет, я одержима им».

Несколько секунд покаявшаяся решалась задать аналогичный вопрос, но мелькавшая в памяти реакция сестры на тему измен переборола интерес и вежливость. Потом, чтобы не волновать. Однако по вселенскому закону подлости, находящему подтверждения в самый нежелательный момент, в этот миг лицо сестры исказилось, она вскрикнула, положила руку на низ живота и глянула вниз. На пол по ее ногам стекала вода. Вера подскочила к Любе и схватила за руку: «В больницу?» Сестра закивала. На ее вскрик сбежались подруги и, увидев расползающуюся лужу, стали наперебой гомонить, что делать первым: звонить мужу, Любиной матери или вызывать скорую.

Закрыв снимки Мэтта на телефоне, Вера глянула на время – было 8:50 вечера. Потом бросила взгляд за окно, где стояла машина Любиного мужа: «Где ключи от джипа?» Галдеж стих, и на нее опять все уставились. Вера сухо выдала: «Вызовите такси, больше не надо никому звонить, мать пусть спит, ее муж пусть...» – выдавила с иронией, – «работает», – и продолжила: «Мне надо, чтобы кто-то один поехал с нами сейчас и еще второй без спешки собрал Любины вещи и затем привез на такси».

Десятью минутами позже она гнала машину по ночному зимнему городу, пока Люба на коленях блондинки лежала на заднем сидении и прислушивалась к своим ощущениям – отсутствие схваток при потере околоплодной воды было не очень хорошим знаком. К одиннадцати ночи Вера разогнала подруг из родильного отделения и осталась в палате с сестрой одна, вытребовав отдельную комнату без других рожениц. К часу ночи у сестры в конце концов начались схватки, и небеременная за компанию бродила с ней кругами по комнате, вспоминая общие истории из детства и пытаясь отвлечь вопросами о будушем ребенке. К шести утра, когда паузы между схватками уменьшились, а продолжительность и интенсивность возросли, Любу увели в родзал.

До семи утра Вера ждала в коридоре, вздрагивая при криках сестры за дверью и наблюдая просыпавшихся и выползавших в коридор сумчатых обитательниц заведения. Те, вразвалку прокатываясь мимо, в свою очередь косились на ее убийственные каблуки и далеко не беременный, худой вид.

К восьми Люба с новорожденной дочкой и Вера наконец спокойно выдохнули, очутившись в индивидуальной палате на этаже матери и ребенка. Пока Вера, держа на руках, рассматривала мелкий сопящий комок сестриного обожания, Люба обзвонила родню и отэсэмэсила подругам. Когда через пару часов умиленная Надежда заняла караульный пост, Вера уехала в родительскую квартиру, оставив машину Любиного мужа под окнами, и плюхнулась на кровать в той комнате, что когда-то была ее.

Через неделю после рождения дочери, когда Любу уже выписали из роддома и она успела вернуться в двухэтажный мужний дом, Леша привез «своих девочек» на выходные к Надежде. Под предлогом того, что у деловой встречи планируется продолжение и он желал бы пригласить компаньонов ночевать домой, но так, чтобы не стеснять их семьей с маленьким ребенком. Вера молча и хмуро досмотрела, как Леша занес и поставил в коридоре сумки с Любиными вещами. Надежда посетовала на тяжелую работу Алексея, и тот уверенно заулыбался и выдал что-то в духе «пока плывет, надо ловить». Наскоро попрощался с Любой, кивнул матери двух сестер, мимолетно кинул взгляд на Веру и скрылся за дверью.

Люба разместилась в своей бывшей комнате, и Вера помогла ей разобрать вещи. Малютка заснула после кормления, и хозяйка квартиры с дочерьми заняли диван и кресла в зале – будто на семейном совете в старые школьные времена. Тема разговора, правда, совсем отличалась от пионерской. Вера с лаптопом на коленях неизменно слушала, но не вмешиваясь, и, по устоявшейся традиции, естественно, в какой-то момент внимание переключилось на нее с вопросом матери: «А ты когда планируешь строить семью?»

Вера подняла глаза с экрана: «У меня уже есть партнер, спасибо, что спросили», – но Надежда и не думала отставать: «Почему он тогда не женится? Ты же сама понимаешь, что он не для семейной жизни. Мальчишка. Ветер в голове и шило в одном месте. К тому же далеко не красавец». Вера мотнула головой: «Во-первых, ему всего двадцать семь, а по их меркам – это еще действительно мальчик. Во-вторых, может быть, я тоже еще не хочу пускать корни. И в-третьих, он красивый, если смотреть под правильным углом». Люба вставила, хихикая: «Крысеныш Мэтт. Он в профиль на крысу из детского фильма похож!» Вера категорично повернула к ней лицо и развела руками: «В чем проблема? Не смотри на него в профиль!» Вклинилась Надежда: «Проблема в том, что тебе уже двадцать пять, ты же не собираешься в сорок рожать? Сидишь с ним в его подвале да причесочки ему делаешь для концертов. За собой бы лучше следила: не красишься, носишь все серое. Одно название, что за границей живешь».

Вера набрала воздуха и подняла вверх глаза, а Надежда продолжила: «А насчет партнера, у артистов сегодня одна, завтра другая. Он тобой пользуется, наиграется и бросит. И вообще, мне две гадалки сказали, что из-за него не будет тебе жизни. Лучше сделай выводы заранее». Вера язвительно кивнула: «Еще к двум сходи, они тебе расскажут все, что захочешь услышать», – и, глянув в монитор, более ровным тоном закончила: «Но рассчитывать и правда лучше только на саму себя». Мать переглянулась с Любой и науськивающе потянула: «Ну и когда ты собираешься что-то менять?» – а Вера сухо отчиталась: «Уже поменяла. Я купила дом». Надежда уставилась недоуменно: «Где, здесь?» Но Вера спокойно пояснила: «В Канаде, для резидентства», – и обратилась к сестре: «Не хочешь со мной уехать в Канаду? А то твой Алеша-искусник-в-партнерских-переговорах поиграется и бросит, судя по намеченному тренду. Но выводы же надо делать заранее».

Люба вмиг растеряла все признаки веселости и любопытства, с вытянувшимся лицом поднялась и вышла из комнаты. Надежда с укоризной покачала головой, смотря на Веру: «Как ты можешь быть такой черствой?» Но полужительница Канады отразила взгляд: «Не подменяй понятия. Это сарказм, а черствость – это выгнать жену с недельным ребенком из дому».

Еще через неделю MUSE полным трио распрощались с лазурной Францией и улетели домой: за все время в студии получилось записать только два трека, и желание продолжать в таком же темпе и настроении иссякло. В аэропорту Веру Мэтт встречал один, и, судя по округленным глазам, неестественно долгому молчанию и постоянному заглядыванию в лицо, Верин обновленный экстерьер – красно-черная шевелюра и бирюзовые линзы под накладными ресницами – впечатление произвел. Вышагнув наружу из аэропортового гула, Мэтт не выдержал: «Это то, как в вашей стране женщины экипируются перед охотой на мужчин?» Вера засмеялась: «Это называется следить за собой». Мэтт сморщил переносицу: «Чтобы следить за собой, надо для начала выглядеть собой», – а Вера на ходу подхватила его под руку и прижалась: «А может, я всегда представляла себя с зелеными глазами и кровавыми волосами». Не проехав и треть пути и, вероятно, наигравшись в переглядки и наэлектризовавшись от нескончаемого Вериного ерзания в пассажирском кресле, Мэтт вывернул на обочину и сухо скомандовал «На заднее сиденье, живо». Залетев обратно в салон и чуть ли не стукнувшись лбами, они намертво впились друг в друга, лихорадочно содрав джинсы с одной и расстегнув брюки второго.

С любимыми, неизменно широкими черными штанами Мэтт расставаться не желал, хоть тресни – для фотосессии был готов терпеть и выщипывание растительности на лице, и чистку ногтей, и стягивающие аксессуары в виде галстуков и подтяжек, но только не зауженные джинсы. Устав слушать контраргументы про «ноги как две булавки в стакане», во время очередной примерки Вера затолкала брюки Мэтта в сумку, заявив, что он либо пойдет домой без штанов, либо в присмотренных белых джинсах. Мэтт выбрал менее комичную альтернативу. Позже удалось внушить, что новый фасон ему идет, и Мэтт согласился, что белый выгодно полнит его «в нужных местах». Нагулявшись по центральному Лондону – от величственного собора Святого Павла до разукрашенных стрит-артом полуразрушенных зданий на Ханбери-Стрит – выхоленная троица музыкантов разжилась начальными материалами для промо, а Вера с Мэттом – дюжиной фото в личный архив.

После месяца холостой отсидки на виноградниках и в режиме низкого старта перед второй записывающей сессией две третьих группы Мэтта – если считать по головам, а не по фактическому калибру ее участников – в компании с вечными сопровождающими занесло из слякотной зимы в тайваньское лето. Том, Дом и Вера с Мэттом брели по шумной центральной аллее торгового квартала в Синьбэе, глазея на ярко освещенные и заманчиво расцвеченные витрины по обеим сторонам. Сквозь какофонию помеси восточной певучей и западной грохочущей музыки донеслись, как перекличка, их выкрики: «Рубашки», «Каблуки», «Леопардовый пиджак», – и четверо завернули в один из частных магазинчиков. С лету уткнулись в прилавок администратора справа и двинулись налево в основной, более просторный зал с выряженными манекенами и вешалками одежды. При близком рассмотрении Дом остался недоволен примеченным леопардовым пиджаком, и они с Томом почти сразу переметнулись в соседний бутик.

Вера с Мэттом выбрали по паре шмоток и, не найдя огороженного места для переодевания, обратились к владельцу. Примерочной кабинкой служила вся площадь торгового зала, которую хозяин бутика задернул шторой, эмоционально комментируя с половиной слов на тайском. Портьера буквально проехалась перед их носами, и Вера с Мэттом переглянулись и тихо засмеялись. Обернувшись, Мэтт заметил на ближней стойке с вешалками рубашку с аляпистым принтом мультяшных героев: «Ха, глянь, какая веселая компания», – и потянул Веру туда. Подняв левую полу рубашки с каким-то розовым пуделем-конем, он анимировал картинку, шевеля тканью и исказив голос на хрипло-шипящий: «В нашем зоопарке пополнение!» Вера тонким голоском оживила крокодила-единорога на соседней стороне: «И хозяин зоопарка, похоже, рад!» Зверюшка Мэтта «посмотрела» на штору: «Поэтому поспешил закрыть ворота», – на что Верино животное отозвалось печально: «И теперь нам отсюда никак не сбежать». Оба кукольника-театрала беззвучно засмеялись. Самое типичное занятие для взрослых людей в кабинке для переодевания, даже если она размером с комнату. Приблизив лицо к Мэтту, Вера поцеловала его сквозь смех, и бросивший смеяться в момент отреагировал, прильнув к ее рту.

Озорство выветрилось, пара выровнялась, и Мэтт притянул Веру к себе, прочно зафиксировав лицо в руках, не выпуская. Она вжалась в ставшее напряженным тело, чтобы в следующую секунду начать раскачиваться в такт скорее неслышимой внутренней мелодии, чем звучавшему восточному напеву. Мэтт неторопливо потерся о бедро, протиснув ладонь за пояс Вериных джинсов, а она вытащила наружу подол его рубашки, чтобы коснуться голой спины. Нетипичное занятие в кабинке для переодевания. Шатаясь и не прекращая целоваться, они, с каждым шагом все рьяней, отступили к стене, теребя одежду друг друга. Когда ширинки обоих были расстегнуты, Мэтт стянул Верины узкие джинсы до середины бедер и резко развернул ее лицом в гипсовый барьер. Вера выгнулась для приникшего сзади, вцепившись пальцами в его бедро, а Мэтт вдавил ее в стену, задушив стон ладонью. Запрокинув голову и забросив одну руку на плечо Мэтта, Вера хваталась второй за гладкую поверхность, тщетно стараясь удержаться, пытаясь дольше выдержать растущее экстатическое напряжение. Мэтт уперся лбом в стену над ее плечом, стиснул за бедра и с силой прижал Веру к себе, отпуская и вновь до упора. Футболка на ее груди елозила по стене сравнительно недолго. Конец тайного приключения ознаменовался заглушенными стонами в шею и ладонь друг друга. Не успев отдышаться, Мэтт шепнул в ухо: «Мы, вероятно, поставили рекорд по моментальности», – а Вера, на ощупь отыскав, погладила его затылок и судорожно выдохнула с усмешкой.

Заправив одежду и пригладив растрепанные волосы, они быстро отобрали три приглянувшиеся вещи и шагнули за портьеру. Чтобы сразу наткнуться на мило улыбавшихся Дома с Томом и ошарашенных хозяев магазинчика. От неожиданной встречи и всецело обращенного на них внимания Мэтт с Верой встали как вкопанные, а Том, указав на одежду в их руках, поинтересовался у администратора: «Это идет бонусом, верно?»

Мэтт освоился быстрей, чем Вера: «Бонусом к чему?» Том невозмутимо продемонстрировал компакт-диск: «К вашему переодеванию, которое мне обошлось в полкуска, кстати», – и, отодвинув штору, указал на две камеры под потолком на смежных стенах. Вера потупила глаза в пол, а Мэтт нервозно хихикнул и замахнулся на диск, но Том вовремя отдернул руку: «Покажу, когда отредактирую». Вера едва слышно пропела: «Подглядывающий Том», – а медиа-менеджер заметил: «По-моему, вам нравилось прошлое видео, что я нарезал». Мэтт глянул на рассматривавшую пол Веру и слегка толкнул. Хмыкнув, она нерешительно покачала головой, но в итоге целомудренно спрятала лицо на плече у Мэтта, и диск остался в распоряжении Тома.

Мартовская фаза путешествий началась с акклиматизации в Ванкувере: там залежались документы канадского дома, и природное любопытство толкало глянуть на кота в мешке – жилище, купленное по одним лишь картинкам и советам заокеанского риелтера. Двухэтажное, жизнерадостного персиково-оранжевого цвета здание напоминало бутафорный пароход. Дымоходные трубы взмывали в небо, флигель и смотрящую на улицу стену, к которой он был прилеплен, украшали окна-иллюминаторы в темных восьмиугольных, почти круглых рамах, а верхняя палуба-этаж уступала по ширине нижней. Картину довершали мокрые дорожки и клумбы с подтаявшим снегом. Ледоход – значит, скоро поплывем.

Насозерцавшись и потоптавшись на дороге, с двух боков заставленной машинами и по которой минут за десять никто не вздумал проехать, Мэтт тихо спросил, нравится ли ей, а Вера угукнула и закивала. Риэлторская идея оставить бумаги и ключи у соседки, чей двор примыкал к Вериному, сначала казалась безрассудно глупой. Через час, когда Вера с Мэттом были посвящены в краткую сводку квартала и заочно познакомлены с жителями по другие стороны улиц – впереди, сзади, сбоку – и по диагонали через перекрестки, седовласой матроне хотелось отдать все паспорта и деньги, только чтобы остаться вдвоем. Но она и сама догадалась, что сеанс просвещения «молодой семьи» пора заканчивать и, напоив чаем по второму кругу пару в их собственном доме, исчезла.

Надолго задерживаться в Ванкувере Мэтт с Верой не планировали и вскоре улетели в Нью-Йорк, куда также перебрались Дом, Крис и Том. В отмеченной временем, основанной еще Джими Хендриксом нью-йоркской студии да под надзором выбранного рокового продюсера троицу накрыло жаждой творческой работы. Мэтт набросал еще несколько новых композиций, что в сумме с прошлогодними перевалило за две дюжины треков; партии отобранных песен быстро обрабатывались и принимали музыкальную форму. Винтажный интерьер, словно проникающая внутрь мощным энергетиком аура и осознание, что здесь когда-то записывались и Роберт Плант с Джимми Пейджем, и Билли Айдол, и Эдди Ван Хален со своей группой, толкали к действию. Заставляли круг за кругом, раз за разом искать контакты киностудийных менеджеров, звонить и отправлять, разъяснять и отвечать. И маркировать отказами.

В один из дней Вера все же получила негаданный отклик от голливудского агента, которая в тот момент находилась в Большом Яблоке и, не ходя вокруг да около, предложила увидеться лично. Воодушевленная перспективой озвучила тут же в студии желание пойти на встречу. Одной бродить по Нью-Йорку? Нет, мы пойдем все вместе. Вера мысленно представила себя под конвоем четверых мужчин – половина из которых в хорошем расположении духа непроизвольно острила, поддевая любого, кто не так бы встал, посмотрел или высказался, еще один возвышался с молчаливой угрозой, а оставшийся бросал романтические взгляды на все, где обнаруживались пульс и ложбинка груди, – и стала отчаянно отпрашиваться и уверять в своей самостоятельности и способности съездить на такси туда и назад и не потеряться.

В кафе на Мэдисон-авеню Вера добралась за десять минут и раньше агента, чтобы позвонить Мэтту и отчитаться, что она еще по какой-то счастливой случайности жива. Не успела она заказать кофе, как одновременно зазвонил телефон и в кафе влетела темнокожая пышногрудая дама с мобильным в руке и быстро осмотрелась вокруг. Вера помахала пиликающим телефоном, и агентесса, заметив ее, целенаправленно развернулась под прямым углом. Достигнув столика, протянула руку для пожатия: «Роуз Соулгард», – и Вера привстала: «Фейт Луна». Роуз уселась напротив: «Так значит, ты метишь в сценаристы?» Вера с легкой улыбкой кивнула: «Он уже написан, так почему бы и нет?» Агентесса внимательно и отчасти удивленно обсмотрела ее: «В общем-то странное желание для человека с такой внешностью, ну да ладно».

Следующие полчаса они обсуждали условия найма Роуз, технические и юридические детали промоушена и продажи готовой и будущих сценарных работ. Вера передала агентессе контакты и переписку с менеджерами студий, которую успела бесславно провалить сама. Как выяснилось, Роуз – бывший партнер нью-йоркского модельного агентства – в Лос-Анджелес перебралась совсем недавно: когда после ряда успешных сделок на видео- и киносъемку своих подопечных решила основать нишевое кастингово-рекритинговое агентство. В конце встречи она все-таки не выдержала: «Но я бы еще посоветовала тебе попробоваться на какую-нибудь роль. В одном окне заметят, в другое проще уже пролезть будет. Пришли мне фото, пару-тройку поляроидов, лицо, полный рост, в купальнике. И не помешают еще несколько арт-работ. Сделаешь?» Вера нерешительно сморщила лоб и пожала плечами: «Я подумаю».

Через месяц деятели MUSE вернулись в Лондон для миксинга и финализации треков, один из которых Мэтт, на радость Вере, обозвал «фильмоподобным». Материала было записано столько, что в мае пришлось голосовать, какие песни войдут в основной альбом, а какие – раскидаются по сторонам «Б» отдельных синглов. Когда, постоянно споря, Дом с Крисом выгнали из главного списка предпочитаемую Мэттом Fury в пользу The Small Print, фронтмен насупился и ушел из студии.

На пару с Верой затем они шатались вдоль трехэтажных кирпичных домов, заглядывая по пути во все уличные двери – от винных магазинчиков до часовых мастерских, – и повернули в старый рыночный проулок, напичканный разнобойными торговыми ларьками и палатками с обеих сторон. В одном из них Мэтт примерил черное вельветовое облегченное двубортное пальто с невыносимо длинным отложным воротом, поднял его стойкой и грозно глянул на Веру: «Я граф Дракула». Она засмеялась, и Мэтт начал уже стаскивать пальто, как Вера задержала его руки: «Стой, у меня идея!» Вздыбив обратно воротник, она встала перед фронтменом, наблюдая за их отражением в зеркале: «Сделать костюмированную фотосессию».

До того задумчивый, Мэтт загорелся ее инициативой и бросился жестикулировать вокруг стоявшей впереди, азартно транслируя наплывающие домыслы: «Давай! Сделаем из тебя тоже вампира, вамп-женщину. Или нет, нарядим во что-то средневековое с корсетом и прической, или наоборот, будешь манга-девочкой, что-нибудь короткое и невинное, ни-ни-ни-ни». Последнее он тонко пропел, держа Веру за талию и виляя бедрами – видимо, демонстрируя походку невинных манга-девочек. Наблюдавшая прыснула от смеха, но тут же вытравила улыбку с лица: «На мне будут только твои руки», – она переместила одну ладонь Мэтта себе на грудь, другую – на низ живота и дорисовала будущую картинку: «Металлическая корона, колье с пуделем, каблуки и трость с пуделем на ручке». Мэтт прозорливо выгнул бровь и заглянул в лицо через плечо: «Мефистофель?» – и Вера дробно закивала с улыбкой: «Да, но более по-русски». Оценив перспективу сквозь их отражение, Мэтт прищурился: «Мне нравится».

Так, упоминание о собирателе душ в песне Мэтта, которая вытеснила Fury из альбома, и образ героини из Вериного любимого романа сподвигли на первые фото для последующей скромно-обнаженной серии, где наиболее стратегические точки на ее теле всегда прятали мужские руки, падающие тени, элементы одежды или объекты, привнесенные в кадр.

В ответ на отправленные снимки агентесса перезвонила в тот же день и с равной долей ошарашенности и одобрения заметила: «Однако, смело!» Вера сдержанно просмеялась: «Ты же просила в купальнике?» – а Роуз испытывающе потянула: «Ну да, и кстати, о купальнике, который стоит у тебя за спиной. У вас то гитары, то рояль в кадре. Он случайно с музыкой никак не связан?» Подшефная объяснила, откуда взялся интерес к струнным и клавишным, а Роуз возмутилась утаиванием от нее рейтингово весомой информации и подытожила: «Дорогая, я твой психоаналитик, пастор и адвокат, так что если у тебя еще есть тузы в рукавах, выкладывай сразу». Таинственно усмехнувшись, Вера лишь ответила: «Мой сценарий». Заинтригованная тем, что еще «эта голова могла изобрести», Роуз стала ее первым читателем вне устоявшегося близкого круга и пообещала вылезти из шкуры, но инвестора для Вериного фильма отрыть.

Начало июня одарило поводами одновременно гордиться и рвать волосы на голове. За месяц до спланированного в Британии выхода альбома в сеть просочились монофонические записи, предположительно содранные с плееров-наушников, которые были разосланы медиа-вещателям. Альбом ждали – это радовало, но тырили – и на этом восторг заканчивался. Где-то в то же время прилетело электронное сообщение от Роуз с неотложным «Контракт наш, глянь условия!» в теме. Пылая любопытством и триумфально светясь, Вера побыстрее развернула имейл, и воодушевление не то что схлынуло, а смылось волной растерянности. Когда позже она пересказала Мэтту требования сомневающегося продюсера вывернуть концовку в хэппи-эндинговую и обелить серого персонажа, он выдал закономерный ответ: а будет ли новая версия все еще ее скриптом? И Вера, особо долго не раздумывая, поступила так же, как когда-то фронтмен обошелся с американскими дистрибьюторами, желавшими убрать его высокий голос из песен. Послала. Но вежливо и с оговоркой, что можно было бы дописать романтическую послетитровую сцену, никак не влиявшую на сюжет и финал не красившую в счастливый.

Внимание, пристальное и нераздельное, опять переключилось на Мэтта. Вернее, на его шмотки, а еще точнее – любимые широкие черные брюки. В которые он заново влез для первых в году концертных шоу и от которых Мэтта получилось отвадить, только физически уничтожив «эти лохмотья». Порезав на клаптики со злорадным «хочешь их назад – удачи в рукоделии». Так что в свой день рождения выступать на парижскую сцену фронтмен явился празднично-обновленным: в белой футболке и джинсах с лондонской фотосессии. Позже, на традиционной послеконцертной блиц-тусовке с фанами, Мэтту вручили кислотно-розовый парик с каре по уши, который непонятно-издевательским образом фронтмену шел. Целый вечер в номере французской гостиницы он изображал лучезарноволосую сводницу Коломбину, и отельная девушка, что каждые полчаса доставляла то воду, то фрукты, на барабанщика таки соблазнилась. Следом быстро помахали ручкой и другие пировавшие, а Вера с Мэттом затем еще полночи мерили розовый парик на двоих по очереди. Только один парик.

За время европейских выступлений в июне-июле Мэтта удалось приучить к черным и красным джинсам, а также – о ужас! – отливающим серебром брюкам. Однако к третьей расстегнутой на рубашке вверху пуговице – увы, нет. Зато висячие, контрастирующие с джинсами подтяжки легко прижились как намек на готовность их обладателя к действию. Мэтт, выслушав рекламу коннотаций, добавил: «Хорошо, если в чувственном смысле, а не...» – и Вера обхватила ладонями его лицо: «Слушай, ну ты же не только сочинитель, но и исполняешь свои песни на публику. Я хочу, чтобы они увидели в тебе то, что я вижу». Фронтмен заулыбался и расслабился, а командовавшая его стилем последним штрихом расцветила линию прядей в рубиново-красный. Себя же Вера, наоборот, избавила от пестроты и искусственности, выкинув накладные ресницы и яркие линзы и подобрав близкую к ее натуральному цвету краску для волос, – бесполезный камуфляж для менеджера в гастрольных поездках.

За день до официального выхода альбома MUSE в Японии азиаты, не иначе как следуя принципу, что у них не только солнце встает раньше всех на планете, но и пираты с интернетом пашут быстрее, выкинули в общий доступ нелегальные копии. Отмандражировав и втихую обматерив японских дистрибьюторов, группа Мэтта продолжила следовать выбранным когда-то и доказавшим свою правильность курсом: акцент на живые качественные выступления. Теперь на модифицированной сцене, заполненной экранами-задниками и световыми шнурами, спиралеобразно колоннами выстроенными в фоне. Потому что трое непритязательных музыкантов против коллективов из пяти горланящих рокеров на сцене выглядели очень уж скромно.

В Америке можно было даже сказать, что их ждали: в амфитеатрах, бальных залах, павильонах – и тем не менее. Но больше всех за океаном, похоже, сохли за тур-менеджером. Объяснение странному, дерганому поведению Андерсона нашлось, когда он заявился в лос-анджелесский номер пары, наодеколоненный, причесанный, в новых туфлях и с тревожным вопрошанием «ну как». Мэтт подозрительно и с наскока взбунтовался: «Ты что, ты от нас дезертируешь?» – а Вера, заподозрив присутствие женщины, отодвинула фронтмена в сторону. Калифорнийская интернет-зазноба Андерсона отзывалась на имя «Кари» и во плоти оказалась невысокой темпераментной, часто улыбающейся блондинкой с грудью, без шуток, размера пятого. Чудо, как Дом глаза не сломал за те три дня, что Кари провела среди музыкантов и приближенных MUSE, прокатившись на концерт в Сан-Диего. Однако с тур-менеджером американка спелась основательно, и Андерсон еще раза три мотался в Город Ангелов, пока группа курсировала по Штатам и Канаде.

Обчитавшись зловещих новостей о том, что на Нью-Йорк обрушится астероид и уничтожит все восточное побережье, аккурат в тот день, когда MUSE прибыли со своим шоу, Мэтт разразился паранойей и настоял на интервью в вертолете. Шагая вслед за фронтменом и репортером на выход к посадочной площадке, Том нахмуренно глянул на Веру и процедил: «Может, надо было ему сказать, что он перегибает с теориями заговора и мировыми катастрофами?» Вера усмехнулась: «Зачем? Ты давно последний раз летал в вертолете над Манхэттеном? К тому же, будь это правдой, четыреста метров над землей все равно бы не спасли, сила притяжения и ударная волна...» – но Том не дослушал и прокричал шепотом: «Тогда, может, лучше отсюда вообще убраться?!» Вера сомкнула рот и бросила недоверчивый взгляд, а идущий по другую сторону Дом тихо засмеялся: «То есть ты поверил?» Пойманный на ляпнутой паникерской несуразице, медиа-менеджер всех послал. Метеорит, естественно, сгорел и распался в плотном атмосферном слое и никого не убил; зато виды игрушечных, проплывающих внизу шпилей-небоскребов на выгнутой каплей суше с лучами-пирсами запомнились надолго.

Масштабность и визуальная экспрессия будоражили, и в конце августа, для британского фестиваля Reading and Leeds, команда рискнула облепить шоу-площадку софитами с управляемыми разноцветными прожекторами, напольными огнями, а еще – установила пиротехничекие хлопушки. В довесок к любимым громадным надувным шарам с принтом то ли зрачка, то другого округлого элемента человеческого тела, которые сбрасывались на зрителей и лопались – если хорошенько ткнуть, – осыпая мишурой.

Первая национальная благодарность за свежий альбом обрела черты винторогого трофея от Mercury Prize, после того как работу MUSE в начале сентября отобрали в финал на «Лучший альбом Великобритании и Ирландии». Второй статуэтки – для победителя, впрочем, Мэтт и компания не дождались. И не расстроились, опять улетев колесить по музыкальным фестивалям и отрабатывать сольные концерты в Северной Америке.

В Лас-Вегасе пришлось всерьез задуматься над альтернативой игорным клубам, и голосование выиграла идея надувного замка. С обитателями, вернее, обитательницами. Зная, что все равно придется объясняться с женой басиста, «королевой» медийщика и теперь еще любовью тур-менеджера, выбрать аниматоров Вера решила сама. Сложнее всего оказалось удержать серьезные мину и тон, отвечая на телефонный вопрос «А сколько лет детям?» – выдавливая из себя: «Если в среднем, то по двадцать восемь». Шутку на том конце сначала не поняли, но это и не удивляло. Байки про то, как европейские кинопремьеры серьезных фильмов всегда опережают американские, чтобы Штатам успели разжевать суть, витали давненько. Вере попытались втюхать массовку «для взрослых», но звонившая окрестила вечеринку «концептуальным межгалактическим побоищем» и дала совет аниматорам лучше закупориться в герметичные костюмы с головы до пят. Для нее же самой, чтобы не смущать девушек, изобрели легенду сестры-лесбиянки из Румынии, а Мэтт с энтузиазмом нарисовал Вере усы с завитушками. Маркером, чтобы не смылись водой.

Аниматоры хоть и не были экипированы для выхода в безвоздушное пространство, но костюмы откопали тематические: с нашивками планет и звездочек, блестящие, в духе старых антуражно-жанровых фильмов. Путем сложных аналитических измышлений, запитых алкоголем, явившиеся пересчитались и по-честному разбились на две воинствующие команды – «женщины с Венеры» против «мужчин с Марса». Однако в дальних неосвещенных углах двухэтажного надувного павильона вечером было настолько темно, что спустя считанные минуты после старта каждый палил в кого хотел. Или в кого мог попасть. Или вообще хоть куда-нибудь. Из-за чего водные пистолеты разрядились моментом и настал рукопашный хаос. В криках, смехе, визгах и полной суматохе, где было непонятно, кто кого сбивал с ног и толкал, Вера с Мэттом как-то рухнули одновременно лицом к лицу. Пытаясь встать на раскачавшейся словно в морской шторм «верхней палубе», вцепились друг в друга и по привычке нацелились на губы, как фронтмена повалила на спину одна их девиц, а Веру кто-то оттащил за ногу и спустил с мягкой горки наружу.

За полночь, набесившись, выдохнувшись, протрезвев и согласившись на взаимную капитуляцию, смешанный взвод выполз и растянулся у освещенного входа. Том общался с телефоном и дощелкивал хронику вечеринки, Дом почти спал, уложив голову на колени одной воительнице, а Вера плела французскую косу другой. Еще одна венерянка ловила и силилась защекотать Мэтта, а тот ерзал от нее вбок и отшучивался, пока наконец на возражение «твоя девушка все равно не видит» не признался в маскараде. Аниматоры сначала посмеялись, а потом обомлели и притихли. Но «девушка» заверила, что уже начинает привыкать к тому, что ее партнера все время тискают, а Мэтт добавил, что иначе они бы уже «давно и яростно имели друг друга в местах не совсем приватных».

Угомонившись на три недели в Британии, гастролеры вновь перепланировали сцену, влив декорациями больше красочности и объема. Так что под финал октября европейские фанаты лицезрели MUSE в самом что ни на есть визуально-профессиональном зените группы. Над сияющей платформой ударника угрожающе зависла перевернутая усеченная восьмигранная пирамида – обе с ячеистыми, как фасеточные мушиные глаза, экранами; фронтмена выперли в центр сцены, водрузив его пианино-конструктор на вторую платформу; задний экран технически подрос в четкости и цветности; к прожекторам добавились лазерные булавочно-тонкие лучи; а светящиеся дюралайты девятью бельевыми веревками растянули над головами выступающих. Они как бы должны были собирать разнобойную конструкцию в единое целое, но на самом деле световые шнуры было жаль выкидывать. Том подвязался клепать концертную видеонарезку под каждую песню, и так как он был единственным, кто умел писать без ошибок, то в роли светоинженера его утвердили.

Заключительную ветку турне разнообразили две наградные церемонии. Британская Q Awards в фешенебельном отеле «Гросвенор Хаус» по-светски принесла три номинации и одну выигранную букву «Q» на подставке. За «Лучшего концертного исполнителя», правда, только локального масштаба. Упоминание среди «лучшего альбома» и «лучшего исполнителя в мире» так и остались лишь строчками на экране. Европейское музыкальное чествование MTV выпало как раз на Верин день рождения и больше напоминало собрание хиппи в Копенгагене. MUSE снова получила одну статуэтку из трех возможных – за «Лучшую альтернативную группу». Мэтт с Домом поучаствовали в странно-расслабленном интервью с сидящими на полу вокруг низкого стола, загроможденного пивными бутылками, и говорящими вразнобой репортерами и поспешили слинять.

Праздничный ужин напомнил о таком же вечере три года назад: в узком кругу, теперь расширенном на одного тур-музыканта; на нейтральной, не британской территории; с традиционными обувными подарками. Но в отличие от женевского – слегка натянутого – афтерпати сейчас не было нужды в извинениях и объяснениях, и Вера с Мэттом и Домом уехали мирно кататься по ночной датской столице.

Нагруженная адвокатскими призывами к получению канадского гражданства, Вера уговорила Мэтта на зимние праздники осесть в Ванкувере. Так что к Новому году паре удалось поучаствовать в большинстве национальных развлечений: разгреби снег лопатой от гаража к дороге, чтобы выгнать машину; научись стоять на коньках и держать клюшку – можно по отдельности; привыкни обрастать слоями одежды, как капуста листьями; прошвырнись на большинство городских фестивалей – китайских и парковых огоньков, вина, Рождества, поделок и «уродливых свитеров»; проведи ночь в иглу – снежной юрте; и, наконец, постарайся не словить простуду, выполняя перечисленное выше.

Воспоминания о Канаде ассоциативно связываются с недавним телефонным разговором, заставляя придержать шаг. Оглядывая бульвар, Вера щурится, а сориентировавшись, вздыхает. Переулок, ведущий к съемному жилью, пройден уже как два квартала назад; впереди – супермаркет, где они с Джесси обычно закупают продукты и бытовую ерунду раз в неделю; над головой – мрачнеющая высь. Вечерняя темень давит на оранжево-розовые небесные разводы и сгущается над Сансет.

Остановившаяся разворачивается и, ускоряясь, уходит в обратном направлении. Когда чем-то увлечен, то может занести несколько дальше планировавшейся точки прибытия, и ты рискуешь пропустить что-то важное.

месяц 4. Цветочки и бородавки

На четвертый месяц Вериного самостоятельного обитания в Лос-Анджелесе внутрипавильонные съемки сворачиваются, и уже проверенный и отмаркированный материал передается на обработку и редактирование. Две режиссерские бригады с основными четырьмя актерами премируются несколькими днями отдыха – время собирать вещи и себя перед вылетом в Норвегию. Там, в удалении от кипящих жизнью городов, предстоит запись в современном грубовато-изящном отеле с огромными окнами и террасами, открывающими раздольный вид на пышущую зеленью и чистотой, не тронутую человеком природу. А также съемка в воздухе и на открытой гористо-равнинной местности – судя по фото, на редкость живописные локации. Умиротворенные, насколько может быть спокоен затаившийся перед нападением хищник.

Утром одного из выходных Вера, обмундированная в спортивную майку, бриджи и кеды, тихонько прикрывает входную дверь и, пересекая зал, крадется в сторону кухни. Шипение и металлическое цокание об керамику, а также запах чего-то аппетитно-мясного подтверждают, что Джесси уже назначила себя шеф-поваром и готовит завтрак. Шмыгнув в проем со звучным «бу», Вера заходится смехом: испуганная подруга резко поворачивается в боевую стойку и вооружается ложкой. Но тут же с облегчением выдыхает и театрально-укоризненно качает головой.

ВЕРА: (плюхнувшись за стол и открывая бутылку воды) Поэтому тебе надо было со мной бежать.

ДЖЕССИ: (иронично) По задымленному бульвару? Просто отличная идея.

ВЕРА: (глотнув воды) Ну, с утра он не такой и задымленный. К тому же тут ни парков, ни полян рядом не наблюдается. Только на машине.

ДЖЕССИ: (выразительно поворачивает голову влево-вправо) Не-а. Тебе еще три недели надо продержаться без травм, а потом хоть за руль садись.

ВЕРА: (жестикулируя в воздухе бутылкой) Или же тебе нужен сопровождающий. Высокий, темноволосый, спортивный. Круглосуточно.

Усмехнувшись, Джесси разворачивается назад к плите, используя ложку по ее прямому назначению – мешая рагу.

ВЕРА: (продолжает) Да-да, ты знаешь о ком я говорю. (понизив голос) А то, как он держит камеру, навевает отдельный сексуальный флер...

Не разворачиваясь лицом, Джесси демонстративно становится в позу, уложив руки на бока и подняв голову – точно слушает.

ВЕРА: (продолжает) Ты знаешь, видя руки мужчины на чем-то, с чем ему нравится работать, легко представить, как он будет касаться тебя...

ДЖЕССИ: (бросает через плечо) Говорит специалист по фантазиям.

ВЕРА: (продолжает томно) А видеть его запряженным в жилет и эти все ремни, так сразу можно представить, как...

Не выдержав и смущенно засмеявшись, подруга разворачивается и с приглушенным выкриком «это уже чересчур» подлетает к разглагольствующей и вытаскивает ее из-за стола. Вера только и успевает выпалить кульминационный итог: «...сама будешь его обнимать ногами!» – как Джесси впечатывает болтающую лицом в пол и заламывает руку.

ВЕРА: (смеясь и скуля одновременно) Это нечестно, ты выше, сильней, и черный пояс есть, наверняка.

ДЖЕССИ: (смеясь) И я не постесняюсь воспользоваться преимуществами и в следующий раз. (слезает с Веры, отпуская ее) Так ты со мной поедешь сегодня?

ВЕРА: (переворачивается, часто-часто кивая) Ответ «нет», так понимаю, уже не принимается.

Довольно кивнув, победившая возвращается к сотейнику, объявив, что завтрак без трех минут готов, а проигравшая, недоверчиво глянув в телеэкран с местными новостями, приземляется на исходную позицию. Подбирает со стола и будит свой телефон.

В электронном ящике на глаза попадается сообщение от ассистентки MUSE: Мэгги зовет лететь с ними на Ивису. Потому что у Веры наклюнулось окно между съемками. Постскриптум настойчиво гласит: «Пожалуйста, найди время!» Во второй же приписке ждет короткий стих:

in the dark come

lusty piercing

over thick skies

vast and tight

earthy star rays

yield to kissing

off a legion

unified

Вера с удивлением, как сидела, так и замирает. Мэгги раньше не была замечена в стихоплетстве, и даже три года околачивания возле группы вряд ли могли сподвигнуть ее к сочинительству. Две строфы еще раз перечитываются в попытке уловить связь между приглашением и стихом про беззастенчивые звездные лучи. Затем бегло осматриваются по диагонали, снизу вверх и обратно. Вера задерживает дыхание. Первые буквы строчек несут разгадку. Три слова. Наконец выдохнув, сидящая активирует звонок, а Джесси, накрывая на стол, вежливо приглушает звук телевизора.

РОУЗ (голос в трубке): Привет! Готова лететь в Норвегию?

ВЕРА: Лишь бы Норвегия была готова нас принять. Роуз, две просьбы.

РОУЗ: Да, твой скрипт, я только о нем и думаю...

ВЕРА (перебивает): Это потом, а сейчас я хочу, чтобы ты отправляла свои счета мне, а не Мэтту. И второе. (выдержав паузу) Было бы хорошо, если б мое расписание не вытекало за пределы твоего офиса. Это выполнимо?

РОУЗ (тоже после секундного молчания): Хорошо, босс! Сделаю.

ВЕРА: Спасибо. И пока я буду в Норвегии, возьми паузу и отложи все промо по сценарию.

Попрощавшись, Вера задумчиво перебирает волосы, меряя их толщину методом перетирания в пальцах. Возникшая телефонная напряженность с агентессой затаенно просачивается на кухню съемной квартиры, и Джесси возвращает громкость новостийному каналу. Приносит кофе в чашках и опускается за стол напротив Веры.

ДЖЕССИ: Почему ты сама не полетишь к тому, о чьих руках грезишь?

Но притихшая лишь качает головой, поджимает губы и отводит взгляд.

В солнечный полдень машина Джесси мягко заезжает на парковку рядом со съемочным павильоном. На удивление, здесь словно собрался местный автопарк, а напротив открытых грузовых ворот в боковой стене огромного помещения растянулась немалая фура. Телефоны не оставляются на туннельном ресепшене, как это делалось ранее, и, по сути, только Вера проходит вглубь. Джесси остается проверить ящик с оборудованием, которое еще нужно дослать в Норвегию, проставить галочки и автографы на одних документах и забрать другие.

Внутри ждут демонтажный хаос и шум. Сцены ломаются, декорации разбираются и выносятся наружу. Вера с болью морщится, увидев «стеклянный дом» наполовину уменьшенным и частично разбитым. К памятным местам, как и к значимым людям, привыкаешь быстро, привязываешься крепко, и любые разрушающие изменения, касающиеся их, ранят.

В дверях операторской боди-трекинга показывается нагруженный поклажей в обе руки и рюкзаком техник. Замечает Веру, приветственно махнув и заулыбавшись, оставляет сумки у входа в блок и подбегает трусцой.

СТЬЮ (на ходу показывает рукой в сторону ее бывшей сцены, выкрикивая): Все хорошо, что хорошо заканчивается?

Грустно улыбаясь, Вера приподнимает руку в ответ, вздыхает и раскачивает головой из стороны в сторону, только и выдав неопределенное «блин». Стью не успевает отреагировать, как из-за спины, в какофонии скрежета и стука, обрушивается словесный шторм.

ДЖЕССИ (приближаясь к Вере и Стью): На минуту оставишь, и уже Санчо Панса ее бородавок прискачет! (с ударением и медленнее) Здравствуй, Стью.

СТЬЮ (переключается на Джесси): И почему каждый раз я слышу Ника, когда ты говорить начинаешь? Привет, Джесс.

ДЖЕССИ: Может, потому что мы в одной команде?

Вера живо опускает лицо, камуфлируя смех разглядыванием босоножек. Похоже, не только она одна уже заметила, что отношения оператора второй бригады и ассистентки режиссера перерастают определение «командных».

СТЬЮ (со смешком): Команде язв и ехидн? (к Вере) Тебя вообще не обижает?

С коротким «не-а!» она усмехается, наблюдая, как Джесси расхаживает по кругу, вытянув руку с мобильным вверх.

ВЕРА: (пожимая плечами) Родинки, бородавки, маркеры – я все вынесу.

ДЖЕССИ (пару раз подпрыгивает, досадливо мотает головой и оборачивается к Вере): Я буду в машине. (к Стью) Привет остальным двоим оруженосцам!

Снабдив ее в отместку приветом Нику, техник шлет воздушный поцелуй, и Джесси, кривляясь и бормоча себе под нос «команда язв и ехидн», удаляется к выходу.

СТЬЮ (мнется, поворачиваясь к Вере): Слушай, если...

ВЕРА (проводив Джесси взглядом в спину, разворачивает лицо к технику, перебивая): Я найду твой телефон в раздатке или через Вики, или у производства, если надумаю. Мне пора, извини.

Выскочив наружу, Вера щурится от яркого солнца, силясь разглядеть салон машины. Джесси на водительском месте разговаривает по мобильному, поглядывая себе на колени, и к моменту, когда Вера занимает пассажирское, ассистентка успевает положить трубку.

ДЖЕССИ: (картинно протягивает Вере белый пакет) Мисс, ваши проездные документы готовы. Пожалуйста, не опаздывайте на самолет.

Вера тянется, чтобы забрать массивный конверт, но Джесси отдергивает руку.

ДЖЕССИ: А может, почтой? Курьером? Голубями? Вы уверены?

ВЕРА (смеется): Знаешь что? Пусть для надежности они действительно лучше у тебя полежат. Из наших в городе хоть кто-то остался?

ДЖЕССИ (разворачивает машину от павильона): Кейко на побережье, Нейтан тоже на побережье, но на Бали, один Кейлон со своей девушкой в Даунтауне. Сейчас ему завезем, а остальным оставим через менеджеров. (глянув игриво) Не соблазнилась на Санчо Пансу?

ВЕРА (удивленно и со смущенным смешком): А должна была?

ДЖЕССИ (утихомиривает смех): Вообще, это было занятно наблюдать, как Стью пытался подбивать клинья, Лора пасла тебя, как свою собственность (понижает тон) в каком-то смысле. (Опять усмехается и размеренно) И один Ларс только невозмутимо занимался работой.

Грустно улыбнувшись, Вера оборачивается – в заднем окне удаляется бывший их съемочный павильон с цифрой двенадцать на боку. В Норвегии костюм андроида не нужен, значит, и миссия бригады боди-трекинга равным образом выполнена. Время двигаться вперед, если не хочешь скользить на месте, падать и юзом сползать в прошлое. Сев ровно, Вера достает телефон и открывает верхнюю строчку номерного листа – «Агент Провокатор». «Если я прилечу к тебе сейчас, то не смогу больше вернуться назад, ты знаешь это. Скажи, остановился бы ты на полпути? Еще три недели, пожалуйста. Мне без тебя никак, но я не могу оставить тех, кто от меня зависит». Сообщение улетает, а отправившая уставляется в боковое окно, считая обходящие их машины.

Как это обычно происходит в случаях, если известна дата будущего важного события, несколько дней до него пролетают в одночасье. Днем на пляже или дома с карандашом над эскизами раскадровки, вечером в компании с Мариной или дома с Джесси. Затем многочасовой перелет с остановками в Ньюарке и Осло – и команда из четырех актеров во главе с их ассистенткой и в сопровождении еще дюжины лиц персонала ступает на землю портового городка западной Норвегии. Ник, в тот день отвозивший жену Дага на самолет, забирает пятерых прилетевших минивэном – Джесси, Веру и Кейлона, Нейтана и Кейко. Однако перелетно-часовой десинхроноз чертовски мешает восхищаться архитектурой стиля ар-нуво, и пока рыжий и без того светлый тестировщик не побледнел белее белого, а Джесси с Нейтаном не стали видеть единорогов и феечек там, где их нет, группа уезжает из города.

Около двух часов дороги между лесистых холмов и через пологие зеленые долины выводят к утонувшему в лесной глуши деревенскому отелю. Впрочем, деревянные цветные избушки с покатыми крышами – только администраторские. Для гостей – чуть глубже в лес и ближе к реке – мимикрирующие в цветах и дизайне под окружающую природу каменно-деревянно-стеклянные блоки. Одноэтажные, без фундамента и крыш-пилоток, дома частично утоплены в земляную террасу склона, а с другой стороны подпираются сваями, так что напоминают хижины на деревьях – гармоничные и минималистичные снаружи. Внутри же, наоборот, достаточно просторные и удобные, с люксовым шиком.

Вера заселяется на пару с Джесси в номер с раздельными кроватями, однако, привыкшая к авиаперелетам, не уходит тотчас отлеживаться. Переняв эстафету у норвежского медика, периодически заглядывает к Кейлону и возвращается в холл-столовую. Там режиссер с продюсером и оператором пересматривают фото и наружные записи бескрайних лощин на фоне леса и гор и заснеженных возвышенностей – не зря топы уже неделю здесь гуляют – и так же, как и прежде, разрешают комментировать приглянувшиеся виды.

Оценив неказистый вид Кейлона, следующий день Даг тоже объявляет нерабочим. Побродив вокруг лесных домиков и спустившись на берег, вчерашняя дорожная команда укатывает обратно в муниципальный Олесунн. Любовь к невысоким строениям в примостившемся на семи островах городке объяснима: нагрузишь сушу – вместе с ней и потонешь в море. Что поражает – цветные домики с плавными линиями окон и башенок, выстроенные вдоль берегов и фасадами купающиеся в воде. Венеция, только норвежская. И вместо гондол – катера, потому что наземный Олесунн дробят не каналы, а проливы: грести устанешь.

Ник, прилетевший сюда с топами на неделю раньше, с авторитетом экскурсовода гоняет коллег вдоль брусчатых улочек и через короткие мостики, а Джесси, вооруженная интернетом, не отстает в именовании памятников и важно-исторических зданий. Разбившись на пары согласно фильму и по-детски – Кейко с Нейтаном, а Вера с Кейлоном, – оставшиеся четверо глазеют по сторонам и острят над самопровозглашенными гидами. На каком-то перекрестке попадается указательный столб с фамилией медийщика MUSE в наборе букв, и Вера умолкает. Воздух, кажется, становится прохладней, цвета – психоделично яркими, а шум воды – настойчивей и ближе. Как и понятней тот факт, что группа две недели назад выступала южнее в другом норвежском городке и Мэтт так же мог бродить и здесь.

Целиком вернуться в сегодняшний день удается только на обратном пути. Шестерка притормаживает, съехавши вбок к смотровой площадке, и липнет к ограде. Узкое каменистое ущелье глубоко внизу бурлит речкой. По средневековой легенде, виновником названия стал похититель невесты, который, убегая от погони, олимпийски перескочил через расщелину и избавился, предположительно, от родственников возлюбленной. Что случилось с невестой, Джесси не знает, и потому Нейтан предлагает свой вариант финала. Со словами «И отсюда пошла традиция бросать женщин в реку» подхватывает Кейко и разворачивается к перилам. Его оттаскивают назад, а несостоявшаяся жертва, вывернувшись ершом, вдобавок щелкает по носу и угрожает отрыванием заплетенных косичек.

К вечеру любопытные гуляющие забредают на трансформированную в киноплощадку отельную гостиную и, осмотревшись, перемещается из одного домика в другой – со «съемочных декораций» в «жилое пространство». Когда ужинают в холле-столовой, Ник рассказывает о приключениях своего помощника, который выглядывал с дальномером и чуть не стал дайвером с вертолета без лонжи. Оливер и упомянутый техник пересказывают свои версии той же истории.

КЕЙКО (наклоняясь над Вериным ухом): Как робот роботу, могу предложить тебе сегодня переночевать у меня.

Вера бросает взгляд на сидящих рядом и смеющихся Ника и Джесси, затем на Кейко и понимающе улыбается одними губами. Когда она соглашалась на общий номер с Джесси, то странно, что не подумала заранее.

КЕЙКО (продолжает): Я все равно улетаю раньше. Ну и если ты, конечно, не из...

Выпятив губы бантиком, а брови выгнув надменными дугами, Кейко цокает языком, подняв руки и растопырив пальцы. Высокосветские матроны в мимике и жестах.

ВЕРА (смеется и мотает головой): Вообще, как для меня, если не ютишься с кем-то на одном спальном месте, то уже и ощущение, что ты на выезде, пропадает.

Позже вдвоем с Кейко на дощатой веранде, расширяющей комнату коллеги-андроида наружу, они вспоминают города Японии, в которых Кейко жила в детстве до переезда в Америку и где Вере повезло очутиться с турами группы. Напарница уходит спать раньше, а Вера до полуночи сидит в компании близкой реки и заоблачных гор, закутавшись в покрывало от росистой прохлады.

Финишный этап генеральных съемок открывается рабочим подъемом на уши спозаранку. Перекличка, завтрак, прическа-макияж, вещи с собой, погрузка, дорога. В отличие от студийных записей в Лос-Анджелесе теперь все друг у друга маячат под носом, а съемочные локации – в отдалении.

Солнечное утро грозит переплавиться в день благодаря равномерно перекатывающемуся по небу светилу. Покрытая густой сочно-зеленой травой долина усыпляюще идиллична. Вторая съемочная группа во главе с Оливером растянулась вдоль. Позади – гряда темнеющих гор, впереди – негустая чаща из низкорослых лиственных. Вытянувшись и замерев, как сурикаты в дозоре, в первом ряду стоят режиссер второй бригады и звукотехник Сид. За ними – слева направо, расслабленно и переговариваясь – балансирующая на тонких каблуках в мокрой земле Вера, неподвижный со скучающим лицом Ник и пританцовывающая на месте Джесси. Замыкает боевой клин копающаяся в планшете гримерша Пегги и краем глаза подглядывающая в ее экран костюмерша Джина.

Вера бросает почти завистливый взгляд на ритмично двигающуюся Джесси и вдруг, потеряв равновесие, начинает заваливаться назад, утопая каблуками в земле и размахивая руками. Ник за шиворот вверх левой рукой выравнивает ее.

ДЖИНА: (возмущенно и обеспокоенно) Аккуратно, жакет не порви! (подскакивает и разглаживает Верин воротник)

Ник, глянув насмешливо, молча отворачивается, а Джесси перестает топтаться и становится по левый бок от Веры.

ДЖЕССИ: (к Джине) В зеленых пятнах норвежской травы белый костюм, конечно, будет смотреться интересней.

Спевшаяся троица мирно лыбится и опять неподвижно замирает. Джесси поддерживает Веру с одной стороны, Ник – с другой. Правой ладонью оператор, на секунду бросив и размяв пальцы, обхватывает штангу, подвешенную на механической руке стабилизационной системы. «Стедикам» прикреплен к массивному жилету. Верх трубчатой опоры занят привычной для второй бригады черной камерой, закинутой на правое плечо Ника, противовесом которой на другом конце штанги висят батарея и дисплей.

ВЕРА (к Нику, кивком указывая на снаряжение): Не тяжело держать?

НИК (смеется): Хочешь махнуться?

ДЖЕССИ: На туфли!

НИК (к Вере, быстро): Вообще не тяжело. (к Джесси) А туфлями с Фейт можешь махнуться

ВЕРА: (к Нику) Только если она перед тобой будет ходить в этих туфлях. Одних туфлях.

Трое вновь приглушенно хихикают, и Оливер оборачивается и предупреждающе окликает. Но второй режиссер – это не Даг, один взгляд которого заставляет вытягиваться по струнке, поэтому авторитет Оливера действует не более минуты.

ВЕРА (через паузу и тихо): А мечта-то покататься на вертолете тает на глазах...

Неунывающая тройка вертит головами направо, где на почтительном расстоянии от них засела в траве металлическая стрекоза. Пилот курит, опершись на корпус винтоносной машины.

НИК: Как тебе насчет мечты не тащить завтра это сюда опять?

Взгляды налево, где сравнительно недалеко возвышается операторский телескопический кран-шестиног. Несколько техников сидят возле него и тоже курят. Рядом с краном трава примята расстеленным брезентовым полотном, куда сброшены остальное оборудование, сумки и личные вещи.

Когда впереди сквозь деревья промелькивают движущиеся фигуры, из чащи появляются Даг с помощницей и мужчиной из местных, который сразу уходит к вертолету, – второй пилот. Даг держит трубку возле уха, и телефон Оливера оживает вызовом. Второй режиссер междометиями выражает Дагу аффирмацию, и короткий разговор-инструкция оканчивается. Даг с Вики скрываются назад за деревьями, откуда и пришли, а Оливер поворачивается к своей группе.

ОЛИВЕР: Avinor подтвердили нам небо с трех до пяти, так что снимаем, как и планировалось, сначала Еву, потом аэро, потом Кейлона на борту, если успеем.

ДЖЕССИ (отпуская Веру с одной стороны): Мозгоклюи.

НИК (отпуская Веру с другой стороны): Мозго...бы.

ВЕРА (ступая вперед, хватается за Оливера): Это последнее на сегодня подтверждение, или через час они опять все перекроят?

ОЛИВЕР: Пишем, пока пишем. Поэтому давайте в темпе.

Мелкие коррективы Евиного вида: уложить волосы, разровнять белый костюм, припудрить лицо, вычистить каблуки. Протестировать микрофон-лавальер, спрятанный в декоративном цветке, приколотом слева над грудью, и передатчик в сумке на Евином плече – все в белом цвете. Сид проверяет запись рекордера, а Вера мысленно хвалит себя за идею с сумкой, когда-то высказанную Дагу.

Затем пишутся наземные кадры свободной Евы, мерно шагающей к вертолету – апофеоз превосходства искусственного разума над человеческим. Со «Стедикам» берутся три ракурса, когда группа, слаженно и мягко ступая, то преследует Еву, то приближается и удаляется сбоку, а то, ступая задом наперед, снимает фронт. Оливер ведет оператора, без отрыва смотрящего в монитор на конце штанги; Джесси ловит и оттягивает назад фокусировщика, который периодически норовит залезть в кадр; лишь звукарь самостоятельно держится в тылу. Отступая назад для очередного дубля, Вера замечает, что не хватает только вида сверху и снизу, а Ник отшучивается, что последнее не его профиль, и обменивается смущенным взглядом с Джесси.

Во время короткого перерыва Ника распрягают, и камера перевешивается на кран. Пишется еще несколько широких, обзорных планов раскинувшейся долины с фокусом на вольном андроиде, шагающем к вертолету. Поощрительный бонус зрителю за клаустрофобный интерьер, в котором проистекает большая часть фильма. Вырвавшись из подземной тюрьмы, Ева прилетит в город, чтобы отыскать перекресток, о котором рассказывал тестировщик. Вот только о чем они никогда не говорили – обретя свободу и выполнив задачу, она не будет знать, куда ей дальше идти.

После обеда огромную стрекозу поднимают в воздух, и, помахав ручкой второй группе, остаток рабочего дня Вера крутится на площадке Дага в норвежском отеле. На деревянной веранде и примыкающей кухоньке записывают Нейтана, избивающего подвесную грушу и отвечающего нынче отсутствующему Кейлону. За работой коллег Вера следит рассеянно, больше осматривая противоположный берег и речку – излучина вмывается в отлогий берег и, кажется, разливается прямо под верандой отельного домика.

Вера отходит к незанятому креслу и легко вздыхает. Утопленное в лесу поселение – огромная отдушина после залитого солнцем Лос-Анджелеса, и сидящая мысленно благодарит производственного координатора, который чудным образом обнаружил эко-гостиницу в горах Норвегии. Чистый воздух и умиротворяющий бриз гонят прочь мысли о скором расставании со съемочной бригадой Дага и старте нового этапа крысиных бегов мало кому известного сценариста.

Авиаперелеты противоположно нарастанию часовых зон всегда переносятся легче, оттого, едва успев закинуть домой сумки, Вера наведывается в контору автопроката. Дотошный администратор минут десять крутит в руках ее британские права и канадское свидетельство личности, заглядывая в компьютер, но в итоге мотает головой. Тогда, в боевом негодовании метнувшись к дороге через заставленную недоступным транспортом площадку, вернувшаяся в Лос-Анджелес звонит обратно в такси. Ожидая, загружает первый попавшийся сайт автопродаж. В экране пролетают фотоснимки натертых до блеска, полубоком выставленных машин, пока Вера не тормозит пальцем мелькающую товарную ленту.

Новенький, модели текущего года «Форд Фьюжн» в действительности кажется еще синее, чем на фото. С тем глубоким, благородным цветом, когда покрывают в несколько слоев и разными тонами, щедро залив лаком, чтобы оттенить плавные изгибы корпуса. Таскающийся по пятам консультант настойчиво зудит о том, чтобы присмотреть более «подобающее для леди». Однако Вера, сев за руль и положив ладонь на рычаг со схемой переключения скоростей, улыбнувшись аккуратному салону и принюхавшись к свежим запахам ткани и пластика, тверо сообщает, что возьмет «эти колеса». Американский парадокс: вам не разрешают водить, но вы можете купить машину на свое имя. Вероятно, чтобы ежедневно кататься в автосалон и любоваться. Взмах банковской картой творит чудеса. Нагрузив сверху временной страховкой втридорога, записав Веру для подачи документов в местный департамент DMV и взяв честное слово, что она получит калифорнийские права, клерк отпускает заплатившую восвояси.

За неделю между экзаменами по теории и вождению тон сообщений от Роуз меняется с радостно-намекающего на прямолинейно-императивный. От «Поздравляю с большой завершенной ролью! Буду ждать снова в ЛА» до «Езжай домой! Я сообщу, когда нужно будет личное присутствие». Нехотя отписываясь агентессе и уклончиво отнекиваясь по телефону, Вера суетливо шерстит локальные онлайн-форумы и сетевые объявления. «В роли помощника режиссера», «опыт работы с хлопушкой», «супервайзер сценария», «фотомодель и арт-модель», «актриса второго плана» – и одним днем зарабатывает отклик.

Разумные, ноющие тонким голоском подозрения могут утихнуть лишь под напором оголтелого азарта или пронзающего криком отчаяния. Возможно, изрядная концентрация обоих вынуждает ухватиться за ненадежный шанс скорой работы. Или кичливые картинки будущего триумфа – «У меня все получилось и без вас!» Но метров десять побитой дороги к открытым воротам нерабочей промплощадки в сумерках выглядят однозначно неприветливо. Пальцы инстинктивно сжимаются на руле, а моросящий дождь намекает, что из салона лучше не выходить. Звонок мобильного пробивает дрожью. Сухо отчитавшись в трубку «я на месте», Вера судорожно выдыхает и открывает дверь.

Влажный воздух моментом забивается в ноздри и оседает на одежде. Бросив взгляды по сторонам – фонарные столбы на дороге не частые резиденты, – Вера прячет ключи в задний карман сумки и всматривается под ноги. Ближайший по пути источник света – за воротами, судя по тусклым разводам, а на короткой подъездной можно и ноги вывернуть, и колени переломать.

Нарастающий гул подъезжающего авто заставляет машинально и резко обернуться – кроссовер тормозит, бампером чуть не поцеловав Верин седан. С паническим «Что за?..» она ускоряется и залетает в ворота.

Взгляд налево – откуда струится свет, – в широком дверном проеме коробки-пакгауза к ней разворачиваются трое. Хлопок автодвери со стороны шоссе – взгляд назад – другая троица несется в ее сторону. Импульсивно рванув к освещенному входу, Вера тут же стопорится. В глаза бросается раззявленный к ней багажником хэтчбек. И мрачные лица троих, высыпавших навстречу, – напрочь утративших телефонную деликатность.

Глотнув воздуха и крутанувшись на месте, Вера бросается наутек. Куда-нибудь. Недалеко – что-то тяжелое ухает на плечи, толкает и валит с ног. Она врезается лбом в сырой грунт. Скребет лицом и руками по мелко-игольчатому гравию – кто-то волочит на себя. Брыкнувшись, визгливо рыкнув и угодив ногой во что-то мягкое, зарабатывает кидок переворотом на спину. Неподъемная масса придавливает сверху, чью-то руки стискивают голову. Показавшееся на секунду ощерившееся лицо пятном улетает вниз, а грунт с разгона лупит по затылку.

Звуки возвращаются наплывами – ударами, нечастой руганью и электрическим тазерным треском. Проморгавшись, Вера проводит рукой от груди к поясу – вес давившего на нее тела исчез, пальцы цепляются за ремень сумки, наброшенной вкось. Ключи. Машина! Вывернувшись набок, пришедшая в себя трет лицо и щурится в сторону утихающей потасовки: кто-то лежит на земле, кто-то склоняется над обездвиженными. Один из стоящих оборачивается, и Вера, шатаясь, на четвереньках отползает к воротам. Поднимается.

Вкрадчивые шаги за спиной громче собственного сбитого тяжелого дыхания. Единственная мысль: за рулем станет легче. Нащупав и достав ключи, Вера приметается к «Форду». Дергает дверь рывком с такой силой, что чуть сама не отлетает по инерции. Качнувшись обратно, валится боком в салон. Вогнать ключ в замок зажигания и привычно слиться с авто в единый органикомеханический тандем. В окне заднего вида уменьшается следовавший хвостом провожатый на фоне припаркованного кроссовера.

На следующее утро выясняется, что Роуз умеет кричать. Используя непечатные слова и долго. Эмоционально противопоставляя «тихий-ваш-как-его-там» и бурлящий круглосуточной жизнью Ла-Ла Ленд, где некоторые личности ведут себя как «слепые собаки на мясном рынке». Наконец, выдохнувшись, агентесса прерывает марафон расхаживания вперед-назад по своему кабинету и присаживается на рабочий стол, властно оперевшись руками и подавшись к сидяшей на диване Вере.

РОУЗ: (так четко, что буквально по слогам) Сейчас ты едешь и пакуешь вещи. Я заказываю билет. И ты летишь домой.

ВЕРА: (мягко пощупав царапины на лице и тихо) Я никуда не полечу.

Лицо мулатки-агентессы, кажется, темнеет еще больше. Угрожающе набирая воздух, она вытягивается, готовая взорваться новой лавиной нравоучительной брани.

ВЕРА: (глянув на Роуз и отвернувшись) Я остаюсь здесь. И если тебя не устраивает положение вещей, мы можем разойтись здесь и сейчас. (еще тише) Один черт за четыре года никаких сдвигов с продажей... (качнув головой, поднимается и кривится, хватаясь за бок)

РОУЗ: (буравя ее глазами) Если хочешь остаться, то выучи правила выживания в джунглях. И не суйся в подработку с улицы, пока заказчик не пройдет через меня. Ты слышишь, что я говорю?!

Но Вера медленно отходит к двери, лишь неопределенно махнув рукой.

РОУЗ: (вставая со стола и ей в спину) Хочешь к себе относиться как попало? Пожалуйста! Но ты не можешь плевать на тех, кто хоть немного за тебя переживает.

Замерев на секунду, Вера хмурится, сглатывает и бросает через плечо еле слышное «окей».

В центральной комнате агентства Роуз с вытянувшейся за администраторским столом помощницей молча провожают клиентку глазами, пока она не скрывается за дверью, и переглядываются.

РОУЗ: (нервно к ассистентке) Ну ты видела это, Нэнс?

НЭНСИ: (настороженно) Отменить перелет?

РОУЗ: (поджав губы, кивает) Да, и дозвонись Беллами. Когда дозвонишься, (вспыльчиво закатывает глаза и качает головой) дай мне трубку.

НЭНСИ: (указывает подбородком на монитор) Фотографии приложить к отчету?

РОУЗ: Боже, нет! Там, где она за рулем? Только не это. Он не любит, когда она водит. Текста будет достаточно. (тихо, сама к себе) Несносная девчонка.

Чутко кивнув, Нэнси стучит по клавиатуре, а Роуз пересекает холл и останавливается у окна. Пальцами раздвигает две полоски жалюзи и цокает языком: внизу, на улице, Вера подходит к водительской двери индиговой машины.

Глянув на завешенные продольными белыми пластинами окна, хромающая забирается внутрь авто. Опять касается расцарапанного носа и припухшей щеки, повторяя шепотом «кто за тебя переживает». Сказанная как заклинание несколько раз кряду, фраза впивается и разрастается в сознании, мысленно возвращая в прошлое.

год -5. Цветное, черное и белое

В прошлом уютно. Даже если на тот момент, когда вспоминаемые события только разворачивались и вовсе не казались присыпанными радужной пылью и растекающимся по сердцу бальзамом, со временем счастливые моменты в них начинают проступать все ярче и отчетливей. А значение оброненных и задержавшихся в памяти слов ощущаться весомей.

Январь пятилетней давности логично обещал период лености и затишья: отвыступав шестнадцать месяцев – с перерывами на дорогу и праздники, – троица MUSE и сопровождающая компания вернулись в Девон. Хоть Вера и откаталась меньше половины тура, а прибрежный городок не был родным, очутиться на твердой почве в доме, где сам себе хозяин, казалось малиновой благодатью в пайетках. Недель около двух после Нового года. Затем толкаемый взашей жаждой творчества фронтмен согнал к себе в подвал ударника и басиста, чтобы наиграть свежее из пришедшего в голову. А там, где «эй, послушайте», рядом и «какой бы сюда ритм и низкую аранжировку», так что «заскакивайте ко мне» переросло в часовые прогоны новых композиций. Что категорически не радовало жену Криса. Репетирующих разогнали отдыхать.

Оставшись без музыкальных свободных ушей, Мэтт принялся доставать продюсера и финансовых менеджеров – грандиозными идеями и космическими планами. У тех, похоже, аргументы в виде супруги и троих детей отсутствовали, а простым «достал» сбагрить фронтмена они стеснялись, поэтому Вере удачно подфартило со временем на свой первый сценарий. По костям разобрав его, выписав события и просчитав объемы эпизодов, а также морально созрев и ментально ободрившись, в один из дней января она настрополилась писать. Как в гостиную залетел вдруг неизвестно откуда появившийся Мэтт и, сияя всем худым видом, автоматной очередью выпалил: «А-поехали-туда-где-играют-фламенко!»

Лишь подняв на Мэтта глаза, Вера как сидела, так и замерла: с руками, зависшими над клавиатурой, и двумя героинями, убегающими из театра, – в голове. Теоретически, если бы она в тот миг чем-то запустила в отвлекшего, то или спонтанная идея бы из головы выбилась, или он сам переключался на нечто материальное в поле зрения. Но, мысленно выпроводив сценарных подруг наружу, сидевшая что только и смогла, так потянуть удивленное «куда?». Мэтт, воспользовавшись замешательством, отобрал компьютер и в интернете отрыл пункт их следующего назначения. Андалузия.

Дорожный путеводитель и карманный словарь-памятка, отхваченные в аэропорту Малаги, выглядели впечатляюще, но оказались бесполезны. Что вместе, что порознь. На узкое шоссе вывели англоязычные менеджеры в сервисе проката машин. Через полтора часа дорога, подпираемая с двух боков светлогрунтовыми, словно выжженными, полями и нормально чувствовашей себя на них растительностью, подвела к искомому городку. Среди вольно натыканных фермерских домиков внимание захватила энигматичная инсталляция. Мэтт аж съехал на обочину, и оба туриста молча уставились в окно.

Скульптурное творение испанского современного декаданса напоминало две огромные продолговатые алюминиевые формы для выпечки с гофрированными краями. Поставленные на торцы и спинами друг к другу. Вывеска на всю ширину приземистого здания справа и чуть вглубь от дороги намекала, что здесь чем-то торгуют. «Мигель что-то с кем-то» – перевода в мини-словаре не нашлось. Обернувшись еще дальше назад, Мэтт выругался и засмеялся, толкая Веру в плечо: по другую сторону коммерческого ранчо-дома стояло подобие гаража-сарая, на стену которого одиноко опиралась то ли большая ванная, то ли маленький бассейн. Вера подхватила заразительный смех и кивнула на инсталляцию двух торчавших поддонов: «Зато теперь точно не забудешь, кто тут бассейны устанавливает», – а Мэтт вырулил обратно на шоссе: «Ну да, не важна форма, к черту форму, важен эффект».

Заблудившись в трех поворотах на въезде в город – дорога ветвилась, раздваивалась и огибала магистральную развязку, – прибывшие остановились возле массивного современного здания. Дочка хозяина съемного жилья на мотороллере провела их к дому – на окраину, но в пешей досягаемости центра. Ронда, с ее с узкими, лишенными газонов и клумб улочками и невысокими белыми домиками в сплошные ряды, вообще оказалась городом мини-транспорта и приплюснутых французских балконов. Где местами жила зелень.

Намылившись в первый же день гулять на своих двоих «куда взгляд укажет», Вера с Мэттом вышагали на каменный тесный мост – один из трех, связывавших южную и северную части города через глубокое ущелье. Самая шикарная городская достопримечательность. Толстая ограда с закругленным верхом грела солнечным теплом руки, но кололась – века назад, когда мост строили из подручной каменистой породы со дна реки, явно не догадывались, что кто-то будет нарочно елозить ладонями. К тому же ограда была высокой – по шею. Любезно вырезанные и зарешеченные проемы разрешали даже детям любоваться гористыми желтоватыми склонами с редкой зеленой флорой и белыми шапками человеческой архитектуры. И тем, кому с ростом не подфартило, тоже. Присев в одном из таких обзорных блистеров, Вера с Мэттом выглядывали через поржавевшие, оставлявшие метки на ладонях прутья и слушали течение змеистой речки.

Предлог, ради которого Мэтт загорелся изначально лететь сюда, в нефестивальный зимний сезон нашелся в одном из гостиничных ресторанов. Вечер фламенко. Что вполне логично, если вспомнить про единственную музыкальную школу фронтмена – класс игры на испанской гитаре. Урока четыре, пока ему не наскучило. Подорвало всякий здравый смысл озарение Мэтта тут же броситься что-то записывать, не успела пара еще разместиться за столиком и оглядеться. Выцыганив у Веры блокнот и карандаш, он принялся шкрябать, закрываясь ото всех. Будто строчил шифровку для МИ-6, а окружающие – шпионы из враждующих с Британией держав – прямо так и норовили подсмотреть из-за плеча. Так что началом зажигательного страстного шоу Вера любовалась одна из двух сидевших за их столиком.

Писавший вернулся в бренный мир, когда на затемненную сцену с исполнявшим ансамблем – гитарист, певец, скрипачка и три девушки на подпевке и постукивании каблучками – к первой Кармен добавилась вторая. Танцовщицы текуче-грациозно, срываясь на агрессивно-энергичные наступления, безмолвно спорили, кружа на подиуме – мечась огнем и обтекая кровью. Пока к ним не присоединился тореадор. Танцевальная драма разгорелась любовью и соперничеством, смещая утяжеленные акценты то в одну, то в другую сторону любовного треугольника, пока девушка с черным цветком в прическе демонстративно не покинула сцену. Вторая плясунья в более светлом наряде завлекла своего – теперь уже – Эскамильо в противоположную сторону, хотя он время от времени да и поглядывал назад.

Реалии туманного острова вклинились в испанскую действительность, когда в начале февраля позвонил Дом, нечленораздельно мычавший и, судя по всему, пьяно шатавшийся на седьмом небе. С новостью – вкратце и быстро, – что они заработали статуэтку BRIT Awards за «Британского исполнителя». Вопреки фронтменовскому «да глянь, кто вместе с нами в номинации, вряд ли нам вообще там что-то светит». Поэтому андалузские каникулы свернулись быстро, и Мэтт с Верой к следующей ночи уже распаковывали вещи дома. Точнее, она быстро расфасовала, пока фронтмен с барабанщиком и медийщиком, буквально встретившими хозяев на пороге их дома в конце тупиковой улочки, оккупировали гостиную и шерстили интернет-сплетни о MUSE. И, видимо, о том, как пишущая братия приняла Дома за лидера группы – для BRITs ударник выкрасился в антрацитовый и уложил вихры точь-в-точь как Мэтт, еще и широкие брюки с лампасами натянул.

На более развязную наградную церемонию от музыкального журнала NME они явились расширенным составом: троица через коридор журналистов, остальные – в обход. Получили статуэтку, жестом посылавшую всякого, кто на нее глянет. В категории «Лучшая группа вживую». Как и все в зале, просмеялись, когда один из квартета объявленных новичков-призеров свалился на подступах к сцене. Что, впрочем, напившись до той же кондиции, не помешало затем фронтмену MUSE пригласить их на разогрев в турне по Америке. Наверное, было нагло, но коллеги из Razorlight еле соображали, потому согласились. Негустой круг фильмоделов на музыкальном сейшене быстро самоликвидировался, не успела Вера обойти всех их. Силясь отыскать своих в полутемном зале, она уловила речь с американским эрканием и автоматически завернула к трепавшимся. Почти успела завернуть – кто-то подхватил под руку и голосом Тома заявил, что они уезжают. На улице пересчитались – не хватало Криса и девушки Дома. С басистом было понятно: уехал домой к малым и Келли, но где и как пала жертвой вечеринки Джессика – осталось загадкой.

Утро встретило солнечно, мягко и тихо: сквозь приоткрытую фрамугу слышался далекий шум улицы, а через сон ощущалось тепло того, кто обнимал сзади, лежа впритык на боку. Когда «впритык» прочувствовался явственней, Вера, моргая, приоткрыла глаза. И тут же в ужасе распахнула: Мэтт лежал напротив. Лицом к ней, но напротив! Судорожно глотнув и всухую закашлявшись, она приподняла державшую ее руку на удивление не храпящего Дома, отчего тот зашевелился. И Мэтт открыл глаза, расширяя их до того же отражения кошмара, что и она осознала секунды назад: «Это ты специально, специально волосы в черный покрасил? Дом, я тебе руки поотрываю!» Пятерня барабанщика убралась, и сам он отодвинулся: «Тогда себе сразу можешь отрастить пару, потому что еще будешь на барабанах стучать». Освободившись от покрывала, Вера переползла фронтмену за спину. Что интересно, пледом они укрыты были на пару, а Дом всего лишь грелся собственной одеждой – как они вчера и свалились спать. На широкой кровати в отдельной комнате от Тома и Джеки.

Квартиру отъехавших из Лондона родственников медиа-менеджера обсмотрели от порога до кладовой, но куртку барабанщика так и не обнаружили – вероятно, ушла вчера вместе с его девушкой. Зима в тот года отличилась снегом и заморозками, поэтому гулять по занесенному белыми хлопьями городу Мэтт с Верой навострили лыжи без Дома. Вышмыгнули из подъезда на улицу и встали, чтобы сориентироваться и осмотреться. Мэтт жестом показал направление, а потом обратно махнул на дверь: «Наверное, здорово, здорово иметь здесь резервное жилье. В этом городе, я имею в виду». Вера взяла его за руку и прижалась: «Это удобно. Мне нравится наше в твоем городке». Шагавший и тянувший вперед ничего не ответил – Мэтт сузил глаза, смотря в неразличимую даль.

Начало весны подбодрило свежими силами, влило новых идей и загрузило прежними сомнениями. Держась этажом выше от творившегося в подвале-студии, Вера потихоньку наращивала текстовое мясо на скелетный план своей работы. Соваться на поле творческого боя отбил желание случай, когда нечаянно попала в арт-обстрел. Каждый раз музыканты собирались репетировать старое, но переключались на развитие нового, а так как у Мэтта задумки сигали с первой на третью, то, неровен час, и остальные путались. Сойдя в подвал и приближаясь к Мэтту со спины, когда тот заглушил гитару и негодующе взвизгнул: «Двадцать четыре такта! Ты что, придурок, считать разучился?» – Вера, похоже, была просто слишком задумчива. Дом швырнул во фронтмена «журавлем» от тарелочной стойки. Мэтт увернулся, Вера – нет. Лба сначала не чувствовалось, а потом с неделю его украшал симпатичный, яркий, с переливами синяк.

Когда музыканты с пиарщиком умотали в Лондон на запись американского промо-интервью, Вера с облегчением вздохнула. Когда их принесло обратно – мрачно надулась. Едва успела разложить диван в гостиной, куда Том с Домом, шатаясь, пьяно скалясь и хихикая, сгрузили бесчувственного Мэтта. Поинтересовались, справится ли она сама. Вера ошарашенно посмотрела на лежавшего – тяжело не справиться с неподвижным телом, – затем нахмурилась и приблизилась. На щеке обнаружились размазанные следы яркой помады и такие же пятна на тыльной стороне кисти, висевшей на краю дивана: видно, пытался избавиться, но не дотер. Вера швырнула гневный взгляд на медийщика с ударником, и те пулей вылетели из дома.

Содрать туфли с бессознательного Мэтта труда не составило, а вот со свитером пришлось воевать. Стянув шерстяной утеплитель под мышки и вывернув его наизнанку прямо на лежавшем, закрыв лицо и плечи, Вера невольно ухмыльнулась: Мэтта поглотила серая шерстяная и необычно короткая анаконда. Наверное, адски мешала – лежавший заерзал, чем и помог стащить пуловер с себя. Но когда раздевавшая потянулась к пуговицам рубашки, бессистемная вертлявость обогатилась еще и размахиванием рук. Хаотично отбиваясь и не открывая глаз, Мэтт выдал что-то похожее на «я не по этим делам» и «у меня есть девушка», а Вера забралась на него сверху. Уже замахнулась и прицелилась, но опустила руку на плечо и затормошила: «А я кто, по-твоему?!» Еле разлепив веки, нетрезвый изобразил на лице потрясенное удивление – как, наверное, бы сделали адоранты при виде ожившего божества – и потянулся к ней: «О! Ве-е-ера...» – но она пришпилила его назад к дивану: «Нет уж, на хер, спи», – и слезла.

Лежавший безропотно повернулся на бок и свернулся эмбрионом. Достав плед с антресолей шкафа, Вера кое-как накинула его на Мэтта. Через полчаса, вымыв полы в гостиной и холле после «этих, сука, алкоголиков», притащила из спальни подушку, впихнула нетрезвому под голову, и аккуратней расправила плед. Еще через пару часов, когда на улице стемнело, а бодрствовавшая пешком из гостиной в столовую и обратно, похоже, намотала с десяток километров, забрала со второго этажа одеяло и еще одну подушку и растянулась около Мэтта.

Чтобы с утра подскочить в испуге, без мала не закричав: на соседней подушке отдыхали... ступни. Пятками вверх. Голова фронтмена, соответственно, обнаружилась на другом конце дивана, еще и накрытая пледом: то ли Мэтту стало плохо ночью, то ли холодно, или же он спрятался от примерещившихся инопланетян. Пронзенная недоброй мыслью, Вера мигом переползла к его лицу и стянула покрывало. Веки подрагивали, на шее чувствовался пульс сонной артерии, и Мэтт дышал. Живой. Распахнув глаза, он медленно повернулся к инспектировавшей и жалобно выгнул брови домиком. Страдал фронтмен качественно и усердно: откиснув в душе и похлебав бульон, распластался обратно на софе, клацая телеканалами и попивая водичку. Часов до трех. Затем позвонил ударник – недееспособный моментом выздоровел и уехал.

Парадокс: все чаще оставаясь одной, когда никто не отвлекал от писательства, все реже удавалось сосредоточиться. Вместо желаемых эпически масштабных или быстро чередующихся кадров голову заполоняли – с издевательски яркими деталями и подсвеченными акцентами – мелочные и противные. Как после интервью фанатки или поклонницы из персонала студии выцеловывали Мэтта. Как американская актриса, упомянутая в недавнем промо – где фронтмен шутил о своем будущем как «переехать в ЛА, стать нариком и порезать вены», – крутилась рядом с ним на сцене. Как вообще какая-то безымянная особа с улицы уводила его за руку.

Могучая паранойя распухала и густела, затухая лишь на обрывочные и накаленные моменты чувственных откровений, с тройной мощью накатывая, когда Вера отпускала Мэтта. Разжимая объятия и провожая до порога. В апреле, за два дня до вылета MUSE в Штаты, фронтмен в очередной раз укатил из дома, а оставшаяся в одиночестве не нашла ничего лучшего, как свинтить крышку с бутылки виски. Сначала даже охватила некоторая поэтическая легкость и удалось выдавить из себя страничку разжиженного текста. Потом эйфория улетучилась, слова застряли и на передний план выползли уродливые образы-подозрения.

Вернувшись, Мэтт поинтересовался, написала ли она что-то сегодня – что прозвучало как сардоническая шутка – и не хочет ли выйти поужинать где-нибудь в городе – еще одна уловка, чтобы отвлекать ее от писанины. Отмахнувшись и невнятно проблеяв отрицание на оба вопроса, Вера плеснула себе еще темного алкоголя. Стоявший в арочном проеме столовой-кухни расстроенно похлопал глазами, но ретировался молча. Со стороны гостиной послышалась игра на фортепиано, и сидевшая за столом, кривясь и чуть ли не задыхаясь, залпом доглотала жгучее виски. С размаху влепила крышку ноутбука в корпус, поднялась, набираясь отваги и воздуха, и вышагала прочь.

Когда Вера материализовалась на входе в гостиную, Мэтт убрал руки с клавиатуры и внимательно, сузив глаза, присмотрелся к явившейся. Наполнившись готовностью и роковой, бесповоротной решимостью, она гордо выдала: «Ты... мня... сем... цнишь!»

Лицо сидевшего озарилось удивленной беззлобной улыбкой, и, наклонившись к пианино и схватившись за грудь, Мэтт разразился смехом – тонкими отчетливыми «ха-ха-ха». Обескураженно открывая и закрывая рот, Вера наконец собралась духом на финальную точку и нетрезво выплюнула чем-то средним между мямленимем и криком: «Ах так?.. Тгда... свидань!» Мэтт сразу бросил ржать и елейно чуть ли не пропел: «Тебя проводить?» Фыркнув, шатавшаяся гневно зыркнула на него: «Сма... спрлюсь», – и уже качнулась, чтобы удалиться, но сидевший резко подскочил на ноги и, показалось, телепортировался к ней: «Ладно, я тебя проведу».

Отшатнувшись назад в холл, Вера едва удержала равновесие и попятилась еще дальше, а Мэтт рывком поставил ее на ноги, развернул и потащил. Вырываясь и царапая его руку на своей шее, среди визга брыкавшаяся озвучила единственную здравую мысль: «Я ве-щи нсбрла!» Тянувший ухмыльнулся: «О! Они тебе не понадобятся», – и дотолкал Веру к двери ванной.

Извиваясь что было силы и яростно огрызаясь, сопротивляющаяся шокированно обомлела, когда треснулась лбом во что-то гладкое и холодное. Кафель. Оттолкнувшись, чуть не свалилась, но левая рука удачно уперлась. В стеклянную перегородку. Душ. Приглядываясь, Вера повернулась – как раз вовремя – мелькнуло лицо Мэтта с болезненно наморщенным лбом, занесенная вверх душевая лейка. И десятки тонких ледяных струй ужалили в лицо.

Заорав и мигом отвернувшись, Вера упала на колени к стенке. Отмахиваясь, отбиваясь от жидкой колючей напасти. Тщетно, бессмысленно, казалось, часами. Выдохнувшись, обхватила себя руками и сложилась, воя, головой к коленям.

Хлестание воды прекратилось, а голос Мэтта оповестил: «Сними одежду, мокрую одежду, сними. Включи горячую, горячую воду. Я принесу сухое», – и через паузу, еще больше заикаясь: «Ты слы.. ты слышишь?» Мелко трясясь, Вера помотала головой, не поднимая лица, и удаляющиеся размашистые шаги указали на то, что в ванной комнате она задержалась одна.

Холод пронизывал во всех направлениях и колотил изнутри. Утверждавшие, что алкоголь согревает, всегда очевидно врали. Холодные волосы и одежда раздражающе липли. Шевелиться было еще противней, но Вера, гримасничая в отвращении, кое-как стянула футболку и шмякнула на поддон. Туда же отправились шорты и белье. Притянув за шланг лейку, не сразу, но попала в настенное кольцо держателя ручкой и открыла теплую воду.

Неизвестно, сколько Вера проторчала, греясь под теплыми струями, но по выходе из душевой на пуфе извинением встретил аккуратно сложенный домашний комплект. От того, кому швыряние вещей на кровать, а не прямиком на пол уже казалось верхом опрятности. Зато исчез весь алкоголь из кухни – ни открытого виски на столе, ни закупоренных бутылок на полках мини-бара. Тогда, рассерженно выдохнув, искавшая заварила себе кофе. Настолько крепкий, что его не то что пить было невозможно – передергивало, если язык макнуть. Обхватив чашку, Вера просто сидела и нюхала, пока в арке не образовался Мэтт. На его вопрос, идет ли она спать, демонстративно вышла, нарочно зацепив плечом. Растянувшись на кровати, с такой силой дернула на себя одеяло, что хватка с другой стороны вообще пропала.

Очухавшись утром и обсмотрев себя – лицом у края – и комнату – спальня второго этажа, – Вера с ужасом расширила глаза и скованно-медленно перевернулась на другой бок. Мэтт, завернутый в покрывало, словно только и ждал ее пробуждения: тут же заморгал, просыпаясь, и с интересом выгнул бровь. Тысячи слов извинения застряли в горле, пытаясь вырваться одномоментно и скопом, поэтому оставалось лишь испуганно хлопать глазами, прежде чем выдавилось охрипшее блеяние: «Я... вчера...» Мэтт хитровато усмехнулся: «Концерт был что надо, я здорово, здорово развлекся», – и откинулся на спину, потирая веки. – «Только сегодня больше нет, нет на это времени», – и вновь глянул на Веру, – «хорошо?» Все так же не сводя с него тревожного взгляда, она часто закивала.

Больше никогда Мэтт не упоминал пьяного шоу: ни в тот день, когда съехались музыканты и техники, чтобы упаковать инструменты и вынести со сценичной аппаратурой; ни во время многочасового перелета через Атлантику, когда покровительственно держал за руку, касаясь ногой; ни месяцами, ни годами позже.

Ничто так не сближает, как общие цели и мандраж перед неизвестным. Но даже на чужой арене и бок о бок с соплеменниками те, кто относились к MUSE, остались крайне избирательными. Когда бригада Razorlight накануне вечером, в первый же день в Америке, проигнорировала намек «пора бы разойтись», а наутро нос к носу столкнулась с командой MUSE у дверей того же кафе, то Мэтт и глазом не моргнув выпалил, что искал их, чтобы справиться о здоровье, а завтракать его группа будет в туровом автобусе. Отдельно. Пока договаривались насчет саундчека, Вера метнула взгляд на Мэтта и украдкой глянула на стоявших сзади: пять человек, никакой реакции. Даже вне пределов сцены они следовали главному правилу исполнителей: что бы ни произошло перед зрителями, делай вид, что так и задумано.

Договорив, фигуранты MUSE развернулись и утопали стройной змейкой в пять сегментов. Приглашенные же для разогрева музыканты, критически оценив парадное шествие, то ли намек поняли, то ли вспомнили, что они тоже гордые британцы, но в компанию больше не напрашивались. В конце концов им еще дома объяснили: каждый обеспечивает и отвечает сам за себя.

Потому что цели заработать вовсе не стояло – тур был нужен для популяризации MUSE в Штатах. Из-за конфликта с прежним американским дистрибьютором – с его логичным отказом в распространении записей – группу в стране-лидере по потреблению всего, что можно, слушали еще меньше, чем в Европе. Больше всего статистика продаж рыдала по восточной половине Америки. Ее-то и ринулись покорять: пробегом по университетским территориям с двухдневной, а зачастую всего лишь однодневной разницей между выступлениями. Каждое в новом городе. С жизненно важным условием: довольствоваться малым.

Закаленная против ханжества пятью годами выживания в студенческом общежитии, Вера преспокойно относилась к разъезду по стране туровым автобусом в компании нескольких мужчин. Что лишало покоя, так это нежелание ежедневно рано вставать – привет от циркадного ритма и издевка вестибулярного аппарата: постоянно досаждающее чувство перемещения, даже в положении стоя твердо двумя ногами на ровной земной поверхности.

В то утро, когда движок автобуса затих и огромную машину прекратило трясти, Вера автоматически проснулась. Лежа на животе, одним плечом упираясь в спинку дивана и придавленная комфортным весом фронтменовских конечностей сверху. Когда растущая твердость начала давить в бедро, она промычала: «Мэтт...» – в ответ получив его бессвязное укание. «Мэтт?» – «М-м-м?» Оторвавшись от подушки, Вера повернула к нему лицо: «Мэтт!» Он тоже приподнял голову, осмотрелся вокруг – разочарованное мычание. Убрав руку и ногу с лежавшей рядом, уткнулся обратно в подушку лицом и потянулся.

Мэтт с Верой нахально оккупировали хвостовую часть автобуса, которая служила основной зоной отдыха в доме на колесах – с мягким уголком, шкафом, телеэкраном, стереосистемой и небольшими столиками, еще и закрывавшейся дверью — невыразимая роскошь по сравнению с условиями ночлега, которыми обходились другие. Дюжина спальных полок с целомудренными шторками мало того что формировала коридор центральной части автобуса, так еще и висела в три ряда. Верхние полки – для скалолазов. Но спальный отсек тоже отделялся дверью – от мини-столовой, другим концом примыкавшей к водительской кабинке. Все двери, как правило, держали открытыми – двое уединявшихся в тылу не забывали отпираться, по крайней мере.

Шорох съехавшей шторы сменился легкими приближавшимися шагами, и Вера затаилась, не размыкая глаз. Первый воскресший из мира снов имел голос Дома, чтобы объявить утро добрым, и наглость – стянуть Мэтта с дивана. Опрокинутый подскочил и с руганью погнался за нахальным через плацкартный коридор и далее – в камбуз-столовую. Тем самым разбудив остальных настенных коечников. Мечта Веры натянуть плед на голову и притвориться отсутствовавшей угасла в зародыше. Со вздохом лежавшая подтянулась к краю сиденья, сканируя одним еле открытым глазом пол на предмет своих шлепок с высокой платформой и машинально считая появлявшиеся в коридоре фигуры. В один салон запихнули всех концертных путешественников. Если кого что-то не устраивало – могли перебираться в кабину тягача или грузовой прицеп с оборудованием, курсировавшие за туровым авто.

Поднявшись, зевая и не обращая внимания на крики, смех и снование за спиной, Вера сонно посдергивала высохшие рубашки с плечиков, зацепленных вкруговую под потолком за что только угодно. Бросила на столик под тридцатидюймовым экраном сложенное одеяло, воткнула дорожный утюг в розетку и, стопкой уложив руки на стол, уткнулась лбом. Чертовая маломощная штуковина сначала грелась минут десять, а потом кто-то из водителей в течение дня считал должным прочесть длинную лекцию: о разводке электрики в автобусе, допустимых нагрузках, емкости аккумуляторных батарей и производительности генератора. Вера старалась каждый раз скроить как можно более наивно-непонимающее лицо, но кажется, ей уже не верили.

Приблизившийся звучный топот заставил приоткрыть глаза. Ноги в черных шлепках и непонятно-темного цвета трениках встали за Вериными, а их обладатель накрыл ее спину собой, примостив голову на собранные в пучок волосы затылка. Выждав секунд пять, Вера ленно пробормотала: «Если женские оргазмы и правда образуются в мозгу, то у кого-то из нас сегодня явно хреново с телепатией». Мэтт засмеялся в ухо: «Можем попробовать телекинез. Или телепортацию». Часто заморгав и мотнув головой, Вера озадаченно улыбнулась и оттолкнулась от опоры. Мэтт выровнялся, а развернувшаяся охнула и засмеялась. В кухонных боях фронтмен, похоже, отвоевал себе маску убийцы-призрака из слэшерского «Крика» и теперь явился пугать. Или будить. Стянув бледную пластиковую личину, ожившая взъерошила Мэтту волосы: «Слушай, практикуй этот изврат исключительно на себе».

Когда Вера освободила душевую, салон уже обезлюдел. На диване в хвостовом отсеке лежали ее голубые потрепанные джинсы, желтая футболка и салатовая сумка. Всем попугаям ара удавиться разом. Чертов дресс-код одеваться похоже. Но спасибо хоть не зеленое маскарадное платьице, которое Мэтт выторговал в театральной гримерной прошлого университета. Чемодан в коробе центрального сиденья был перерыт до дна, словно толпище грабителей пыталось там откопать что-то ценное и очень мелкое. Вера, вздохнув, забрала у вешалки стенного шкафа пиджак бутылочного цвета и, подхватив черные с ремешками туфли, опустила сидушку на место.

Снаружи ее ожидали – все, кроме одного, вполне заурядно и практично одетые. Откуда у Мэтта прорезался мазевый талант стилиста-экспрессиониста, выяснять не хотелось: широкие голубые джинсы, фиолетовый жакет и яркая зеленая футболка. Пережившие асфиксию попугаи клевали яд и в полете врезались плашмя в бетонную стену. Кто-то из техников уже успел провести рекогносцировку американской университетской местности, и группа двинулась согласно заданному направлению в местную забегаловку на завтрак.

Репертуар дня полностью отражал расписание последней недели с чем-то. Встретиться с администраторами, построить сцену и выдать интервью, проверить инструменты и аппаратуру, выступить, устроить автограф-сессию, разобрать сцену, убедиться, что никого и ничего не забыли, и свалить из города ночью. Концертную суматоху также еще уразнообразнивала и бытовая сторона путешествий. Наблюдая за круговыми, взаимными подколами шестерых мужчин, Вера потихоньку набрасывала список покупок и, когда было покончено с кофе, отложила заметки на стол кафе, а сама двинула в комнату для напудривания носов.

За барной стойкой двое с виду аборигенных студентов завертели головами, чтобы посмотреть ей вслед, не успела Вера даже пройти мимо них – реакция, к которой вряд ли привыкнешь, настолько досаждающая и, откровенно говоря, подозрительная. Как будто страшились смотреть в лицо или готовили нечто сногсшибательное в спину ее молчаливой миниатюрной фигуре. Там, где хватило бы сильно дунуть. На Верином обратном пути один из парней решил-таки обратить на себя внимание: «Классные туфли!» Развернувшись к нему лицом и указав подбородком на угол с шестерыми, Вера насмешливо кивнула: «Да, у него определенно есть вкус. Спасибо, я передам!»

Через час она и Дом пригнали загруженную тележку на кассу в местном блошином супермаркете, а когда подошел их черед выгружать товар на конвейерную ленту, прибежал и Морган. С видом победителя бухнул на ползучий черный полимер тыльной стороной вверх какую-то книгу в мягком переплете, упаковку бумаги и пять пачек цветных карандашей. Дом первым оценил его рацион, указав на канцелярию: «Ты их сваришь, пожаришь или сырыми есть будешь?» – но тур-музыкант только довольно поулыбался: «Увидишь».

Еще через полчаса Вера добралась к лаптопу, вытянувшись на «своем» диване в автобусе. Почта явила сообщение от Любы – с красочными фотографиями очередного курорта, куда сестра прилетела с мажористым женихом. Блестящий золотом отель, чистый бассейн, переливающееся море и сестра – в ярких платьях и купальниках, дизайнерских аксессуарах – загорелая и смеющаяся. Вера невольно улыбалась в ответ, пока взгляд не уперся в заключительную фразу: «А ты как?» Закусив ноготь и нажав «ответить», лежавшая напечатала: «Привет, отличные фото! Я в Америке...» – затем подняла глаза и осмотрелась.

Дом в той стороне мягкого уголка, куда смотрели ее ноги, увлеченно ковырялся в своем ноутбуке. Массовик-затейник Морган в дальнем углу под телевизором с глубоким интересом изучал свежеприобретенную книгу, спрятав ее обложку в развороте бизнес-журнала. Опустив голову чуть ли не носом в клавиатуру, Вера мысленно добавила к написанному: «Глажу шмотки – нехотя, иногда стираю – но стараюсь отдавать в сервис, штопаю – приходится, хожу за покупками – не одна, правда, но регулярно, мою посуду – когда надо, иногда убираю – в основном сама... Зато в гребаной Америке!» Недописавшая закрыла сообщение с мысленной пометкой «ответить потом». Грифом «ответить потом» у нее были осалены в памяти уже штуки три Любиных электронных письма.

Далекие голоса и шаги в начале автобуса приблизились и стали разборчивей. В заднюю лаунж-зону добрели всего трое вошедших – Мэтт, Крис, Том – и шумно расположились, выгружая снеки, фрукты и напитки, делясь впечатлениями от будущего концерного зала и оставив тур-менеджера «в поле» за главного. Мини-конференция с университетскими репортерами должна была стартовать после обеда – оставалось еще полтора часа. Вера села по-турецки, а Мэтт плюхнулся на диван между ней и Домом, закинул руку на спинку дивана и заглянул в экран Вериного лаптопа. Крис добродушно предложил глянуть какой-то фильм, Том едко посмотрел на Моргана: «Не иначе как капитан читать научился», – а фронтмен указал на художественный набор рядом с тур-музыкантом: «Решили спасать британские деревья, скупая американские карандаши?»

Морган оторвался от журналокниги и с улыбкой глянул на медийщика: «Читать иногда полезно, Том, советую», – а потом обратился ко всем: «Кстати, тут занимательная игра с рисованием описывается, так что пока еще есть время...» У турового музыканта был педагогический талант клепать развлечения на пустом месте. В игре требовалось изобразить несколько заданных объектов, не показывая свое художество остальным, не подсматривая и не копируя. Потом раздавший задание обещал сравнить тайком нарисованные фигуры и объяснить смысл забавы, горячо заверив, что будет весело.

Пока разбирали офисную бумагу и пачки цветных карандашей, Дом первым единолично оккупировал ровную поверхность стола под зеркалом, быстро метнувшись обратно на диван. Том обозвал его «гребаной антилопой», а когда Морган уступил Крису место за вторым столиком – под телеэкраном, – то взял себе картонный верх с коробки печатных листовок MUSE, которые целый вчерашниий вечер маркировали автографами. Вера потушила лаптоп и, примостив чистый лист на крышку, села полубоком к Мэтту спиной в радиальный угол, а фронтмен, глянув на нее, и себе подобрал оставленный Домом ноутбук, поднял ноги на диван и спрятал «холст» наклонно на коленях.

На фоне пустыни предлагалось живописать три предмета: куб, лестницу, бокал – и лошадь. Цвета, формы, пустынный фон, расположение объектов в плане и относительно друг друга – все отдавалось на усмотрение рисовавшего. Морган засек время и объявил старт. Вера начала с лошади, набросав ее штрихами в центре картинки: животное наклонило голову и пило из бокала. Стекляшку Вера поставила на куб, а заднюю стену магической коробки утопила в подветренной стороне песочного бархана. Лестнице нашлось место у куба – с противолежавшей от лошади стороны. Все элементы загадочного натюрморта вроде гармонично поместились.

Вера оторвалась от эскиза и кинула взгляд на остальных «художников». Лицо Мэтта было настолько серьезным и нахмуренным, как будто его лист бумаги сказал ему что-то непотребное или был должен непомерно много. Дом оказался с головой поглощен работой, что почти высунул кончик языка наподобие увлеченных шалостью детей. Крис удивленно поднял брови, как будто сам поражался собственной живописи, а Том посмеивался.

Настал черед цветным карандашам. По Вериной пустыне загулял ветер. Небо омрачилось, наполовину заметенный песком куб почернел, и только лошадь осталась белой.

Морган объявил конец минутам, отведенным на создание шедевров. Рисовавшие подписали на картинках имена и, как послушные школьники, сдали листки. Замешательство накрыло, когда ведущий поздравил с участием в психологическом тесте и расшифровал смысл заданных объектов. Пустыня как фон обозначала восприятие рисовавшим мира вокруг, бокал – любовь, куб – самого себя, лестница – друзей, а лошадь – желания, и Морган припечатал акцентом: «В том числе и сексуального характера». Вера смущенно заулыбалась и привстала, вытянув руку, с просьбой вернуть ей набросок, но Мэтт усадил ее обратно на диван и потребовал, чтобы ее художество рассмотрели первым.

Вера подтянула колени к подбородку и спрятала лицо за ладонями с растопыренными веером пальцами, пока ее лист пытались в шутку интерпретировать. Выяснилось, что в ее мире было очень беспокойно, сама она, судя по засыпанному песком непрозрачному кубу, что-то скрывала или была чем-то расстроена, но примыкающая к кубу лестница свидетельствовала о готовности поддержать друзей. По бокалу, установленному на куб, психологи-самоучки заключили, что свою любовь она ценит превыше себя, а белая лошадь, пившая воду из бокала, вполне очевидно демонстрировала источник ее страсти. Подытожив глубокомысленный анализ Вериной натуры, Морган коротко кивнул Мэтту: «Она любит тебя». Дом ввернул замечание в сторону фронтмена: «Счастливая сволочь», – а Мэтт бросил на подопытную хитрый косой взгляд. Отразив его гримасу, Вера быстро повернулась к Моргану: «Мэтта теперь можно посмотреть?»

На фронтменовском рукотворном шедевре пустыню заливало солнце, а горизонт простирался ровным-ровнехонько. Прозрачный куб-эквилибрист, балансировавший углом на какой-то витиеватой подставке в центре, громко звенел, судя по расходившейся от него ряби. На похожие затейливые ножки опиралась и лестница, приставленная к стеклянному кубу – для желавших заглянуть внутрь, вероятно. Потому что бокал висел прямо в середине прозрачного ящика. Просто в воздухе. Решили, что Мэтт – светлая, утонченная и открытая личность, которая дарила внутренний свет всем вокруг, и центром которой была его любовь. Умиротворенно-спокойная, если бы не черный конь, мчавшийся из нижнего левого угла рисунка в сторону куба. Дом оскалился: «Как будто он разнести собирается на хер всю твою идиллию в клочья». Все сдержанно засмеялись, включая и самого Мэтта. История его, терявшего контроль на сцене и превращавшего концертную площадку в «дом летающих гитар», была еще жива и дышала. Медийщик предположил: «Хорошо, что у него теперь есть белая лошадь», – и Мэтт быстро переключился: «Ага, давайте теперь Дома!»

Следующий листок Морган без комментариев интригующе медленно поднял, разворачивая ко зрителям. Всеобщий взрыв смеха поглотил ожидательную тишину в момент. На рисунке Дома по непонятной причине аж три запряженные лошади тянули куб – с лестницей сверху – по укатанной среди пустыни дороге! Морган еле выдавил, смеясь: «Дом, я точно помню, что просил лошадь, а не лошадей». Немного сконфуженный барабанщик рискнул оправдаться: «Зачем одна лошадь, если могут быть три?» Вторая волна смеха. Наконец, под остаточное хихиканье Морган отметил: «Зато, с другой стороны, асфальтированная дорога через пустыню указывает на структурированный склад ума», – а Мэтт возразил: «Был бы он структурированным, он бы колеса к своему ящику пририсовал». Все одобрительно отметили, что друзей Дом ценил выше себя, и тактично промолчали о положении стакана с водой на голове центральной в тройке лошадей. О том, кто из присутствовавших читался в амурном символе.

Крис просто разложил все фигуры в ряд со скакуном, вздыбившимся на задние ноги, что все сразу отметили уважительными кивками. В рисунке же Тома лошадь бежала где-то далеко на горизонте, а три предмета были так разрозненно вброшены, что ему только посоветовали собрать мозги в кучу.

Девять часов спустя, когда обязательная программа в виде концерта и общения с журналистами-студентами и зрителями-автографожнецами подошла к концу, участники группы бонусом позировали с новоприобретенными фанами в импровизированном конференц-зале – попросту фойе, напичканном столами и стульями. Вера, возмущенно-насмешливо подняв брови, столбычила в проеме коридора, ведущего в раздевалку, и наблюдала, как девицы обжимались с Мэттом на камеру. Голос неожиданно подкравшегося Моргана возвестил над ухом: «Ох, не завидую я ему потом». Стоявшая вздрогнула и с вопросом глянула на музыканта, а тот пояснил: «Ты ж ему яйца потом собираешься оторвать, правда?» Но Вера усмехнулась: «Он мне в полной комплектации еще пока нужен». Морган кивнул и указал внутрь коридора: «Идешь?» – но Вера отрицательно мотнула головой и махнула ему на прощанье.

В следующие десять минут сначала Крису, а потом и Дому удалось незаметно улизнуть от внимания фанов, но Мэтта не отпускали. В красной рубашке, стоя среди толпы, он, как мулета для быка, притягивал все новых и новых поклонниц. Вера мысленно продолжила утреннее письмо сестре: «А еще я могу часами стоять и наблюдать, как голодные девицы тискают моего парня... Что все в сумме приводит к логичному вопросу: на хрена мне все это хорошее надо?!»

Нижняя челюсть непроизвольно съехала вниз, когда по виду не совсем трезвая блондинка повисла на фронтмене, закинув ногу и чуть ли не засунув руку под ремень его брюк. Вера потрясла головой, пытаясь затушить искрометное впечатление, и зашагала внутрь по коридору. В конце концов, у Мэтта в зале остались Том и какое-то подобие охранника – пусть они за ним и следят.

В раздевалке уже никого не было – ушли черным выходом. Вера быстро и нервно побросала вещи в сумку, закинула ее на плечо, толкнула дверь наружу и вышла. Чтобы вмиг испуганно отпрыгнуть назад – спиной по открытой двери – и швырнуть сумку. В фигуру, поджидавшую в коридоре и вогнавшую в панику.

Мэтт, который до этого свободно облокачивался о стену – одну ногу согнув в колене и подошвой установив туда же, – развернулся и поймал вещеснаряд. Согнувшись, пытаясь угомонить скачущее галопом сердце и охватившую дрожь, напуганная выкинула к сумке ладонь и поманила, выдыхая: «Какого черта ты здесь делаешь?» Мэтт протянул ей назад салатовый аксессуар: «Хотел спросить у тебя то же самое, а еще, что ты собираешься делать?» Распрямившись, Вера снова забросила сумку на плечо и с удивленным возмущением глянула на фронтмена. Резким жестом указала вдоль коридора вперед, дерганно развела обеими руками вокруг себя. Еще пара жестов в сторону фойе и на Мэтта, и Вера замерла, ровно и напряженно вытянувшись. Отвернула лицо и с непроницаемым взглядом поджала губы. Она высказалась.

Мэтт, задумчиво щурясь, глянул за спину и опять развернулся к стоявшей: «Помнишь, мы были в том музее красивых и... мерзких созданий?» Холодная маска на Верином лице дрогнула. Приоткрыв рот, она бросила на фронтмена встревоженный взгляд и снова отвернулась, саркастически закивала: «Когда я пускала сопли, сидя на полу, а ты наблюдал все это сверху?» Но Мэтт спокойно продолжил: «Знаешь, о чем я тогда думал?» – а Вера мельком еще раз посмотрела на него. Прямой взгляд жег и лишал воли смотреть глаза в глаза.

Голосом Мэтт, кажется, расставил акценты на каждом слове: «Я просто представлял, что, может быть, когда-нибудь, одним днем, если мне сильно повезет, и я буду ужасно удачлив, то со всей той страстью, тягой и преданностью, что у тебя есть к этим созданиям, ты так же сильно будешь любить меня». Вера часто заморгала, сморщила нос и опустила голову, мелко ей качая в отрицании, пытаясь сдержать неурочные слезы. Руки вдруг показались неприкаянно пустыми. Она подняла их, раскрыв ладони, и, не найдя им лучшего применения, сделала шаг навстречу Мэтту и обняла за шею. Он сжал руками в ответ, согревая и отгораживая от внешнего и муторного. Через какое-то время отдалил лицо и махнул в сторону фойе: «Идем со мной». Вера испуганно отклонилась: «Тебя Том потом съест заживо», – а Мэтт усмехнулся: «Никаких шансов. Ты его сначала сумкой вырубишь, а потом автобусом переедешь!» – и она криво усмехнулась.

Когда фронтмен снова показался в фойе, стайки ожидавших ликующе бросились к нему обратно, и часть девиц мигом оторопела: Мэтт придерживал за талию шедшую рядом с ним. Вера, уложив руку ему на плечо и склонив голову, обернулась. Том следовал поодаль за ними и бурил ее взглядом. Как только Мэтт остановился, пару окружили, и он играючи проронил: «Мой партнер в жизни, искусстве и преступлении, Вера». Чтобы не встречаться глазами с его новыми почитательницами, она уставилась куда-то вдаль, но вопрошавшая особа привлекла интерес: «И какое преступление вы уже совершили?» Вера быстро и с улыбкой нашлась: «Пока никакого, но мы работаем над этим».

Теперь с Мэттом фотографировались более скромно и не задирали футболки, чтобы он расписался на бюстике. Кто-то дотронулся до Вериного плеча и протянул листовку группы. Выведенная в мир хотела уже передать брошюрку фронтмену, но ее потянули за руку, и мужской голос настоял: «Не, ты распишись». Вера посмотрела вбок и удивленно вскинула брови: парень из утреннего бара, который отпустил комплимент ее туфлям. Тихо засмеявшись, оглянулась и забрала маркер у Тома; на обратной стороне листка вывела «Вера Фейт Луна» и пририсовала туфлю на шпильке.

Еще полчаса, и Вера с Мэттом, взаимно спотыкаясь и цепляясь друг за друга, плелись к заднему выходу из концертного здания, периодически врезаясь в стены, прилипая ртом ко рту, сдавливая мертвой хваткой руки, шею, плечи и растрепывая прически.

Снаружи они перешли на быстрый целенаправленный шаг – за ворота кампуса. Запиликал телефон, и Мэтт поднял трубку: «Да, дрочила... О! Ну, ты вырос в моих глазах!.. Где ты?!» – он так резко тормознул, что его рука, державшая Веру за шею, чуть не опрокинула торопившуюся навзничь. – «В нашем автобусе?..» Вера сбалансировала и развернулась к Мэтту, уловив суть разговора и скроив на лице негодование. Мэтт едко подытожил: «Все в порядке. Хорошо перепихнуться», – а Вера протянула руку ладонью вверх к его мобильному, и фронтмен быстро протараторил напоследок: «Стой, еще пару секунд твоего внимания нашему гневу, что на тебя сейчас обрушится». Пока Мэтт оглядывал местность, где их так непредсказуемо застопорили, Вера в грубой форме выразила сомнения в достаточном количестве нейронных соединений в мозгу Дома и не менее учтиво посетовала на необходимость выполнять «домашнюю работу» в двенадцать ночи. Не то чтобы она прямо сейчас собиралась по приходе застирывать концертные шмотки, перетрушивать холодильник или собирать пустые пачки и бутылки после обеда в салоне. Но друг Мэтта заверил, что все сделает сам.

Вера сунула Мэтту телефон в руку и посмотрела туда, куда он глядел. Вывеска на углу трехэтажного дома «Комнаты для съема». Мэтт потянул: «Ты думаешь, у них есть что-то подходящее?» Вера отрезала: «Да плевать на «подходимость!» – и, схватив его под локоть, дернула с места.

Американский клерк с недоверием повертел в руках ее иностранные водительские права, но ключ выдал. Дверь? Закрыта. Удар. Стон. Язык. Руки. В рот. Прижать. Как? Тебя. Грубо? Тебя! Вверх. На пол. Взгляд. В шею. Разворот. Сдавить. Ноги. Расстегнуть. Вниз. Назад. Бросить. Обхватить. С силой. Дугой. Перевернуть. Царапины. За волосы. Крик. Так? Оскал. Рывком. Удержаться. Вырваться. Дрожа. Под грудь... Облизнув губы, лицо вправо. Там, где за Вериным плечом – голова Мэтта. Оба все так же часто ловили воздух.

Мэтт опирался на растопыренную ладонь одной руки, второй обнимая и придерживая Веру – ослабевшие локти и колени предательски грозились подкоситься. Она шепнула за несколько выдохов: «Я так понимаю... это связано... с сегодняшним... рисунком про лошадей». Мэтт высвободил ее из-под себя, так что заговорившая съехала вперед и, развернувшись, вытянулась на спине, и он примостился сбоку, прошептав с улыбкой в ухо: «Ага, теперь это официально будет именоваться «по-лошадиному». Вера коротко просмеялась, а Мэтт щекотливо дунул в шею и провел языком до уха: «Еще один заезд, мисс Луна?» Обхватив ладонями его голову, она зафиксировала его лицо над своим: «Кто-то много разговаривает, кажется», – а Мэтт переместился весь на нее сверху: «Тоже заметил, что ты сегодня на себя не похожа», – и, прежде чем Вера успела высказаться, закрыл ей рот своим.

Когда способность ходить обрелась заново, пара, кое-как поборов умиротворяющую расслабленность, помноженную на вечноприсутствующую дорожную иллюзию полета, собралась и покинула мини-габаритную квартирку-студию.

Когда за пятнадцать минут до отбытия Мэтт и Вера поднялись на борт автобуса, в передней зоне отдыха уже столпился весь экипаж. С учетом перевоспитанного народа из Razorlight и за исключением ударника MUSE. Хвостовая комната, естественно, оказалась закупоренной. Бросили жребий и проводили глазами в спину Андерсона по коридору. Парламентер вышел из тыльной лаунж-зоны слегка удивленным: выяснилось, что новая пассия Дома решила путешествовать по Америке с ним. Однако в салоне действительно наблюдались зримые итоги уборки – барабанщик даже постель Мэтта запихнул на свою полку, домашнюю одежду пары – туда же. Мысль растянуться на софе в камбузе-столовой раздавило опасение, что ночью кто-то из водителей нечаянно сядет на голову – Мэтту или Вере. Поэтому две щепки – она и он – вполне комфортно разместились на пристенной кроватной полке, рассчитанной на путешественников разного калибра.

Мэтт уснул, спрятав лицо над Вериным плечом и носом в шею, а она еще какое-то время ворошила его вымытые от геля, мягкие каштановые волосы. В уме сложился ответ для сестры: «Привет, отличные фото. Я в Америке. Через пару дней у нас будет более-менее свободное время, постараюсь тоже что-то снять. Хотелось бы, конечно, больше увидеть и побывать в лучших местах, но главное все же в этом туре, я считаю, – это команда. Мне нравится узнавать каждый день что-то новое о каждом из них (о себе в том числе тоже), я ценю, что они прислушиваются ко мне, и, конечно, люблю безраздельное внимание своего парня. Постскриптум. Сегодня у меня тоже взяли автограф. Смешно. Смайлик».

В конце ли американского турне или на обратном пути домой, проклюнулось осознание, что необязательно себя ограничивать временем и местом для того, чтобы писать. Что лучше кататься с Мэттом на редкие летние европейские фестивали, показываться в Лондон к продюсерам. И, откровенно говоря, иногда полезней созерцать потолок в домашней студии, пока группа разбирала и собирала новую композицию, чем насильно отгороживаться и ждать свободного наплыва идей. На том же потолке, как на белом люмьеровском экране, иногда будто силой мысленной проекции оживали экспрессивные кадры, и оставалось только перевести их в слова. И тогда ни звуки, ни мелькание фигур перед носом вообще не смущали. Пока не переходили границу. Досаждавших интервентов можно было выпроводить за дверь – люди взрослые и сообразительные, окопаются где-нибудь в другом месте. Но, как правило, стерильная тишина быстро начинала давить на уши, и Вера сама первой возвращалась в компанию.

Два года американских рейдов принесли-таки старателям MUSE награду. Деревянную. В прямом смысле. И празднично-символичную: как раз на Верин день рождения в начале ноября. Соорганизатор кампусного вторжения – студенческий кабельный канал MTVU – собрал зрительских любимцев в шикарном манхэттенском бальном зале, чтобы отчествовать «восходящих артистов». Точнее даже «встающих», если учесть, что название церемонии и титульной статуэтки имели еще и сленговое значение мужской эрекции. Категории так и величались: «Woodie of the Year/Стояк года», «Breaking Woodie/Прорывной стояк», «Good Woodie/Хороший стояк»... MUSE стали «International Woodie/Международным стояком». Зато статуэтка выглядела вполне однозначно и практично: пень-колода с загнанным в нее железным колом и реальный молоток, который вполне можно было использовать по его прямому назначению: угрожать кому-нибудь, к примеру.

Дистрибьюторы американского лейбла, окрыленные выигрышем своих британских протеже, возрадовались – рекламные листовки для раздачи и наклейки, которыми они облепили туровые автобус и тягач с прицепом, тоже ведь денег стоили – и затрубили, как ждут не дождутся новый альбом. Группа вернулась домой и обратно взялась за инструменты, не выпуская их практически до самого Рождества.

Рождество того сезона запомнилось безмолвной снежной дорогой, ведущей в черную непроглядную дыру, без малейшей надежды на обратный путь. Еще накануне, охваченные праздничной лихорадкой, все метушились, сновали по городу, обмениваясь красочно упакованными подарками, праздничными безделушками и вкусностями, а на следующий день никто не мог дозвониться медийщику. И его «королеве» тоже. Решили, что Том занырнул в какую-то окраинную глухомань на пару с Джеки и, как наиграется в романтику, сам всплывет.

После обеда, когда тяжелое небо только-только подернулось серо-сиреневым, а Мэтт с Верой уютно свернулись на диване в гостиной и отдавали дань сказочному празднику методом просмотра рождественской комедии – вместо фантастики или ужасов, – звонком ожил телефон Мэтта. Переползши к журнальному столику, Вера подняла трубку. Голос Криса поведал, что есть новости о Томе, и спросил, есть ли Мэтт рядом. Агакнув на оба вопроса разом, Вера приготовилась внимать, но басист как-то очень серьезно попросил дать мобильный фронтмену. Мэтт поздоровался весело, а через несколько секунд нахмурился и резко и испуганно глянул на Веру. Когда он завершил связь, его скулы заострились, а взгляд набрался колкости. Заглушив радостно горланящий телевизор, Вера не дыша и напряженно смотрела Мэтту в глаза.

По дороге из Лондона домой, вылетев на встречную полосу, разбилась младшая сестра Тома.

Но Том не закрылся ото всех, как Дом год назад. Наоборот, к вечеру позвал всех к родительскому дому. Обнявшись и стоя в холле кольцом, несколько минут они просто молчали. Греющий корни волос ужас и парализующая изнутри, останавливающая течение мысли тяжесть иссушили слова и лишили возможности шевелиться. Смерть каждого человека трагична. Близкого, а тем более если он младше, – запредельно непереносима. Как звенящий выкрик о скоротечности жизни, как выбивающий дыхание удар и затем предательский толчок в спину, когда лицом врезаешься в серую, холодную, жесткую неизбежность: настанет и твой черед.

Том разорвал круг первым, и остальные тоже отступили на шаг. Печаль пролегла межбровными складками, добавила морщин вокруг темных глаз и стерла знаковую ироничную улыбку с лица медийщика, оставив что-то неуловимо светлое в чуть приподнятых уголках губ. Том лишь выдохнул и сказал: «Сейчас и потом. Все, что вы делаете. Следите за тем, что вы делаете. Не для себя. Для тех, кому вы хоть немного дороги». Вера кивком опустила голову, часто моргая и втягивая воздух. Нашла руки стоявших плечо к плечу и сжала. Круг тихими клятвами обошло многократно произнесенное «обещаю».

Еле слышно повторив «обещаю», Вера мелко вздрагивает от резкого автомобильного гудка за багажником. Сжимая руль, бросает взгляд на уставившийся немигающим глазом светофор – сколько он уже горит зеленым? Трогается с места и облегченно вздыхает: уроки прошлого цепко укоренились в подсознании, если, не задумываясь доведя «Форд» до развилки, она притормозила на красном.

месяц 5. Сто миллионов долларов

Через пять месяцев, как Веру принесло в Лос-Анджелес, на cеверной земной полусфере наступает календарная осень, хотя по факту лето и не собирается уходить из города. Прихлопнув назад к потолку автосалона солнцезащитный козырек, Вера щурится от яркого света и направляет машину в примыкающую улочку. С тихим «умолкни» она касается экрана GPS-навигатора, пиликанием возрадовавшегося прибытию на заданную точку, и через окна бросает взгляд на вход подплывающего здания.

Вне щита тонированных стекол дом по заданному адресу кажется обычным жилым, хоть и соседствует по одной стороне с магазином автомелочей, а через дорогу – салоном красоты. Но Вера не колеблясь шагает ко входу: если Роуз сказала, что мероприятие безопасно, то... как минимум не ночью внутри промплощадки шастать.

Квартира небольшая, комната плотно зашторена. Штатив, зонты, лампы на стойках и под потолком, рулоны баннерных фонов – все, что нужно для фотосессии. Визажист, которая встретила у порога, знакомит с модельером и фотографом, и Вера заодно еще присматривается к шикарной коллекции из дюжины шляп, витающих в углу над столом с помощью магии тонких подставок.

МОДЕЛЬЕР: (щупает и расправляет Верины волосы) Красный оттенок немного ярковат, и вообще длинноваты. (к фотографу) Надо будет затемнить.

ВЕРА: (ежится от чужих рук) Нарощенные, и мне показалось, такой красный отвечает названию «красный».

МОДЕЛЬЕР: (слегка удивленно) Ты говоришь с акцентом, ты случайно не француженка?

Вера мотает головой, как бы невзначай еще и пожимая плечами, скидывая одну ладонь дизайнера.

МОДЕЛЬЕР: (убирает и вторую руку с Вериного плеча) А жаль. Но ничего, мы сделаем из тебя, (оценивающе рассматривая) тем более ты очень похожа. Миниатюрная, тонкая, (берет Верино лицо в руки) симпатичная, я имею в виду, можно нарисовать что угодно, (поворачивает голову боком) и с гордым профилем.

Напряженно сомкнув губы, осматриваемая в свою очередь поглядывает на курящего в углу фотографа и мейкапистку, выкладывающую на туалетный столик свой гримерный пыточный арсенал.

МОДЕЛЬЕР: (отпуская Веру и смеясь) Ты знаешь, британские мужчины любят французских женщин, там близко, и у них нет своих красивых. К тому же француженки очень прямолинейны в своих желаниях. (Оборвав смех и озаренно) Ты куришь?

ВЕРА: (лаконично кивнув, жестом показывает в сторону шляп) Может, если вас все устраивает, начнем?

Похвалив деловую хватку, шляпница отпускает, и Вера забивается в угол за стойкой с фоновыми полотнами – ни ширмы, ни крючков, лишь отвернувшись спиной и разложившись на сумке – чтобы переодеться. Первое по счету – маленькое черное платье, кто бы сомневался. И такого же цвета широкая удавка-чокер на шею.

Макияж, напротив, дизайнер просит максимально яркий. Сидя лицом к зеркалу, Вера наблюдает за творческими согласованиями визажистки с модельером у себя за спиной. В один момент шляпница дотрагивается до лица, и на микросекунду у собственного отражения в зеркале сужаются глаза и подрагивают губы.

МОДЕЛЬЕР: Брови у нее слишком резкие, я хочу более плавные, женственные, можно чуть шире, только чтобы углов не было. Тени красным, именно красным, и губы чем кровавей, тем лучше.

Затягиваться после длительного сигаретного воздержания – всегда удушающая мука. Стоя боком к размытому из небесно-голубого в болотно-зеленый фон, Вера коротко присасывается к фильтру и задыхается, выкашливая дым.

МОДЕЛЬЕР: (удивленно) Деточка, ты же говорила, что куришь. Если...

ВЕРА: (перебивая) Все в порядке. (между поверхностными затяжками) Просто последний раз я курила семь лет назад. Пока некто не отговорил.

МОДЕЛЬЕР: (поправляя шляпу на Вериной голове) Наверное, кто-то значимый. Родители? Парень?

ВЕРА: (выдыхая более свободно и глянув наигранно томно) Да, один британец.

МОДЕЛЬЕР: (оживившись) Этот взгляд! Вот так и замри, детка.

Фотовспышка мигает серией ярких всполохов, на последнем разрастаясь ярче, шире и длительней, чтобы, потухнув, явить окно съемной квартиры и очертания стоящей возле него. Вера затягивается сигаретой, выглядывая на улицу, и стряхивает пепел в блюдце на подоконнике. Кофейный аппарат сварливо шумит и цедит в чашку коричневый эликсир жизни. Курящая оборачивается, взгляд падает на холодильник с ворохом листков и записок, придавленных магнитами. Расправившись с сигаретой, Вера подходит к «доске объявлений» и открепляет одно из посланий. На листе – рисунок: две незамысловатые фигуры в виде палок, кругов и овалов, куча точек вокруг; рядом подобие купола на ножке, а внизу огромный стакан, зачеркнутый поперечно, с мелким зонтом в нем. Слева вверху надпись: «Два измученных солнцем и работой кинодела приглашают третьего присоединиться к коктейльной вечеринке на пляже, чтобы установить четкую границу между рабочей неделей и выходными».

Вера берет телефон и, легко улыбаясь, отправляет абоненту «Джесс Ч, AD» сообщение: «Логлайн цепляет, однако раскадровка ни к черту!» В отличие от нее, бывшие помощницы Дага и режиссер его второй группы перешли работать на следующее производство, тогда как Вера осталась предоставлена своей анархичной дневной рутине.

Забрав у автомата чашку с кофе, она приземляется за стол к ноутбуку, и экран с готовностью освещается, подсовывая на глаза черно-белый документ. Хронологическая таблица с четырьмя сюжетными линиями, разбитая по восьми эпизодам – с тезисами, но больше пробелами, – которая никак не хочет заполняться и превращать весь сумбур набросков хотя бы в презентационный тритмент длиной в жалкий десяток страниц. Вера устало выдыхает и трясет головой. Кофе выпивается, а история вязнет в белых пятнах и не движется. Надо с кем-то поделиться, узнать чье-то мнение. Набрав имя Мэтта в браузерном поиске, Вера случайным образом щелкает на одно из последних интервью и перетаскивает видео уменьшенным окном влево. В соседней половине экрана инициирует новое письмо: «Привет, Мэтт...» – но взгляд притягивается живой картинкой слева, и в итоге Вера целиком погружается в интервью.

Особь на экране – Мэтт, вид – обыкновенный. Серые футболка и брюки, короткие взлохмаченные волосы. Верин пристальный взгляд невольно смягчается, когда фронтмен в записи машинально щупает под футболкой серебристый жгут, на котором, по всей видимости, болтаются их два кольца. Смотрящая копирует неосознанное движение, прикасаясь к своей цепочке, но тут же отводит ладонь в сторону. Согретый теплом собственного тела податливый металл никогда не заменит шероховатость и напряженность мужской руки, в особенности ощущаемые, когда Мэтт переплетал длинные и сильные пальцы с Вериными.

На вопрос, разным ли адресатам посвящена его любовная лирика, Мэтт отвечает, что скорее противоречивым граням личности одной и той же особы – его девушки. Которая в одно мгновенье любит его, в следующую секунду ненавидит; еще через миг дерется с ним, потом воюет против кого-то, кто на него криво посмотрит; затем ищет утешения у него за спиной – и так далее по кругу и до бесконечности. Почему ее в последнее время не видно рядом? У нее свой путь, который рано или поздно нужно пройти. Но Мэтт знает, что с «электронной малышкой» они все равно будут вместе.

Камера отъезжает назад, уменьшая снимаемых в плане и захватывая картинку пошире, и Вера не может сдержать усмешки. Серо-невзрачный наряд Мэтта уничтожен красными мокасинами, надетыми поверх зеленых носков. Особь – Мэтт, вид – стилево-чудаковатый. Хотел бы он с кем-нибудь коллегиально выступить на одной сцене? Мэтт называет имя американской поп-дивы, хвалит ее за вызывающую смелость в концертной экипировке и эпатажную, агрессивную манеру исполнения. Набирая воздуха полные легкие и теряя улыбку, Вера закрывает интервью. Следом за ним – и окно едва начатого письма. С нахмуренным лицом скролит папку входящей почты.

Среди скопища явственного спама, полуполезных рассылок и малозанимательных новостей, летящих в корзину быстрее, чем успевают открыться, три письма заставляют с интересом замереть и тут же отвернуться от экрана. «Спасибо, что предложили, но мы в данный момент не рассматриваем проекты подобного жанра». «Мы свяжемся, как только появится интерес. Желаем удачи». «Мы не располагаем подобным бюджетом, но будем рады узнать о других ваших работах». Отговорки, затягивания, отказы. Двадцать пять-сто долларов цена каждого при векторе прогресса в круглый ноль. Зеро. Ничего. Как будто и не было пяти инициативных месяцев в сердце американской киноиндустрии с полным вниманием к ней. Мотнув головой и пробормотав «спасибо, что соизволили ответить», Вера маркирует значками важности еще два сообщения: от Фреда из студии компьютерных эффектов и от помощницы Роуз.

Если первый имейл буквально состоит из трех рубленых слов-предложений – «Привет. 18 млн +/-5. Заедешь?» – то во втором загружается детальный обзор скорого питчинг-фестиваля и пригласительный. А еще – реестр студий, их исполнительных директоров, менеджеров и агентов, досье на возможных покупателей рукописи с перечнем форматных фильмовых жанров и прошлых отснятых работ. Явка – сегодня вечером, через пять часов.

Вера, сосредоточенно и не замечая времени, штудирует отобранный агентессой список контактов для сценарного питчинга, пока телефон не оглушает входящим звонком. На экране – «Джесс Ч, AD».

ВЕРА (поднимает трубку, со смехом): Надеюсь, ты не приняла всерьез мою критику, потому что клянусь, я улыбалась, когда тебе это писала!

ДЖЕССИ (голос в телефоне): Здравая критика мотивирует...

ВЕРА (перебивает): Заехать критику по морде тяжелым и зазубренным предметом.

ДЖЕССИ (смеется в трубку): Ну или так! Что насчет пляжа, едешь?

ВЕРА (раздосадованно выдыхает): Увы и ах, но не сегодня. Питчфест. Не всем же работать в дневное время.

ДЖЕССИ: О! Тогда удачи от нас с Ником, и еще, я сегодня у него останусь, так что...

ВЕРА (смеется): Ведите себя хорошо. (оживившись) Нет, лучше плохо. (размеренно и с ударением) Так плохо, чтоб на утро боялись друг другу показаться на глаза.

ДЖЕССИ (смеется): Так, пока не пошли подробности, я прощаюсь! Целую-обнимаю.

ВЕРА: (выдержав легкую паузу, с оттенком соблазнения в голосе) Не туда целуешь и не того.

ДЖЕССИ (меняет тон на категоричный): Хотя нет, я думаю, мы сегодня к тебе приедем ночевать. А еще подберем какого-нибудь парня с пляжа...

ВЕРА (перебивая и мечтательно): О! Ник с парнем, я с тобой, приезжайте, хочу это видеть.

Джесси выдает серию возгласов протеста и брезгливости, и, напоследок еще раз посмеявшись над малоудачной попыткой сводничества, они прощаются. Вера все с той же игривой полуулыбкой возвращает пустую чашку кофемашине и набирает другой номер. Задорно-фривольный настрой требует выхода.

РОУЗ (голос в трубке): Привет! Нэнс должна была уже тебе отправить...

ВЕРА (облокачивается о стену кухни, запрокинув голову, размеренно-томно): Привет, все пришло...

РОУЗ (после недоуменной паузы): Ты там трезвая?

ВЕРА (звонко просмеявшись, возвращается к обычному тону): До девяти вечера как минимум я за рулем.

РОУЗ: Боже, храни Лос-Анджелес. (затем деловым тоном) У всех, с кем будешь общаться, соберешь визитки или другие контакты, передашь мне.

ВЕРА (снова в режиме соблазнения): Сделаю все, что скажешь...

РОУЗ (опять через паузу): Полный текст никому не показываешь, максимум – тритмент.

ВЕРА (на той же обольстительной волне): Конечно, дорогая...

РОУЗ (начиная нервничать): Постарайся обойти всех в списке, обратить на себя внимание.

ВЕРА (тем же тоном): У меня много талантов...

РОУЗ (срывается на крик): Так, пошла к черту! У меня вторая линия, перезвони позже, когда в себя придешь.

Агентесса отключается, а Вера опять заливается смехом. Алгоритм продажи скрипта с мерами предосторожности от его воровства она выучила еще лет сто назад, но уникальный шанс подосаждать исповедующей пуританские взгляды Роуз выдается один раз на тысячелетие. В другом месте и в другое время, понятно, куда и на кого бы она вылила неуемную энергию охаживания и обольщения. На того, кто научил любить наперекор ограничивающим условностям и штатным предрассудкам.

Смех обрывается. Вера сникает. На лице поселяется официально-шаблонное беспристрастное выражение – удобная защитная маска, а также интерфейс для облегчения окружающему миру взаимодействия с носителем маскировочного фаса. Нужно только следить за глазами: там, на дне черных зрачков, может сгущаться и лучиться – свободно читаться и улавливаться – пронизывающее сияние, а зной мгновенно сменяться холодом. Резкие перескоки отпугивают – непредсказуемостью и рисковостью, но до вечерней сходки еще есть время, а для себя...

Смартфон коротким пением намекает о прилете нового имейла, и Вера снова открывает браузерный почтовик на лаптопе. Заметив в ячейке отправителя раздражающее «Том Кирк», а в заголовке агитационное и жутко находчивое «Открой!», Вера уже прыгает курсором на кнопку «уничтожить», но, поджимая губы, замирает и, глянув в потолок, разворачивает выжившее сообщение.

Единственная строчка письма орет: «Забери его назад!» – естественно, в обрезанном варианте: без приветствия и прощания. В духе категоричного медиа-менеджера, который еще подрядился ишачить и фотографом-бульварногазетчиком. Ниже длинной вереницей проползают снимки Мэтта: позируя в обнимку с двумя неизвестными девицами; в центре нашествия-попурри фанаток; не очень трезвого в компании какой-то наштукатуренной и выряженной подруги с явной вечерники; с той же подругой, но в двойном количестве и разных шмотках – или близнецы, или под один трафарет красились; еще на одном пати и облепленный русалками-пиявками; и наконец с розовой сериальной блондинкой за одним столом.

Фыркнув, Вера моментом набивает: «Все, как и было. Не вижу разницы». Сообщение отправляется, а она, бросив еще один угрюмый взгляд на фото Мэтта с Кейт, ищет по его имени новости. Летние фестивали, одиночные шоу группы, интервью, официальные и неформальные встречи. Из последнего – лос-анджелесский MTV Video Music Awards, где музыкальный клип MUSE наградили призом за «Лучшие спецэффекты» и зажали статуэтку за «Лучшее рок-видео» в пользу тройки американцев. И куда британская группа не явилась, что с учетом бессменных лозунгов фронтмена о покорении Америки кажется странным. Мэтт не прилетел сюда, в Лос-Анджелес, хотя в концертном расписании этот день был свободен.

Новое поющее сообщение выносит ответ медийщика: «Всегда есть разница. Если ты откроешь глаза, то увидишь», – и Вера наколачивает сплошной блок текста о том, как далеко следует держать Тому свой нос от чужих отношений. Куда в следующий раз нужно будет засунуть фото, которые медийщик захочет ей отправить. И чем ему лучше заняться вместо раздачи указаний, кому и как жить. Психанув и выкрикнув в дисплей: «Пошел на х...й!» – Вера убивает напечатанное одним махом, хлопает крышкой и выносится из кухни.

Час спустя она рассматривает другие картинки – развешенные на стенах комнаты-ресепшена в студии Фреда – кадры известных фильмов. Дверь со стороны рабочего зала открывается, и в комнату заглядывает сам продюсер визуальных эффектов для фильма Дага. Приветствует и жестом манит просочиться внутрь.

ВЕРА (проходя мимо него, машет рукой на стены сзади): Портфолио впечатляет.

ФРЕД (усмехаясь): Только не думай, что мы там все полностью анимировали. Зеленый экран отрисовали в фон, в копилку добавили. И нам приятно, и будущий заказчик впечатлен.

ВЕРА (понимающе кивает и идет за ним): Суммы хватило, или что-то еще докинуть?

ФРЕД (оборачиваясь, машет рукой): Все в порядке. Мне самому было интересно глянуть на твой проект.

Шагая в спину Фреду и вдоль длинного прохода между рабочими столами, Вера посматривает в экраны и на персонал, гоняющий в них цветастые образы или простыни кода. Сотрудники Фреда тыняющихся игнорируют начисто: уши некоторых заткнуты наушниками, и всех обитающих за пределами контакт-листа их месенджеров в природе сейчас не существует.

Чуть не врезавшись носом между красной и черной полосками на рубашке Фреда, Вера тормозит и пятится на один шаг. Забрав с принтера возле дальней стены свежеотпечатанные листы, хозяин студии разворачивается к стоящему рядом столу, и Вера хвостом следует за ним.

ФРЕД (просматривает распечатки и скрепляет): Хочешь на себя в финальной версии Евы глянуть?

ВЕРА (забирает протянутые листы и заговорщицки оглядывается): А можно?

Простовато улыбнувшись, Фред указывает на соседнее кресло, размещаясь у широкого монитора. Пока мелькают папки и списки видеофайлов, Вера шелестит отпечатанными листами, пробегая глазами по строчкам.

ВЕРА: Ух ты, ты с разбивкой по сценам прикидку сделал...

ФРЕД (отрывается от экрана): Да, все, что нашел в твоем скрипте, и все, что, на мой взгляд, требует анимации. С другой стороны, чем больше физических декораций построите и локаций подберете, тем меньший бюджет на графику можно планировать. Хотя это тоже надо считать с продюсерами, что при таком количестве прыжков по локациям будет выгодней. Сумма слишком отличается?

ВЕРА (мотает головой в отрицании и с легкой улыбкой): Цифра практически та же самая, и страшно подумать, что Даг на такой бюджет смог целый фильм отснять... Но я никогда деталей не видела. (поднимает на Фреда глаза) Спасибо!

Фред бегло кивает и поворотом головы указывает на ближний экран. Вместе с развернувшимся окном видеофайла появляется картинно ровно стоящая, будто прислушиваясь или зависнув, андроид Ева. Вера придвигается ближе и очарованно замирает, соревнуясь в неподвижности с киноальтер-эго. Там, где раньше стягивал и давил серый костюм, теперь центральные участки ее рук, ног и торса просвещаются, и кажется, что внутри корпуса ее персонажа ютится своя обособленная жизнь. В виде движущихся, вращающихся и отливающих голубоватым свечением деталей, просматриваемых сквозь прозрачные стенки оболочки.

ВЕРА: (завороженно и шепотом) Невероятно... Если говорить о деталях. Даже не берусь представить, сколько времени занимает эта работа.

ФРЕД (указывая головой на персонал и усмехаясь): А ты думаешь, мы тут в COD развлекаемся целыми днями?

ВЕРА (оглядывает зал и опять возвращает взгляд на Фреда, еле слышно): Завидую тем, у кого есть талант рисовать...

ФРЕД (останавливает видео Евы и указывает на листы в руках Веры): Ну, каждому свое.

Глянув еще три картинки в работе у студии Фреда, Вера улыбается на прощанье и пожимает руку. С той же улыбкой на лице, зафиксированной еще и налетом задумчивости, спускается в холл офисного центра. Консьерж-охранник тормозит неожиданно: за спиной белым пятном на полу улегся один лист. Глянув на пачку распечаток, Вера благодарит охранника и возвращается, чтобы подобрать вылетевшего дезертира, неизвестно как ускользнувшего от гнета канцелярской скобы.

На киносценарный питчфест она является за полтора часа до старта марафонского бега по залу и рекламных мини-сессий. Почти как кросс по арене цирка вкруговую с эпизодическими шахматными партиями. Заглушив двигатель машины на стоянке рядом с конгресс-центром, Вера перекидывает с лаптопа на электронную доску план столов с отмеченными для посещения номерами. Всего порядка пятнадцати знакомств, по пять минут на каждое, плюс выстоять неизвестно какой длины очереди к каждому представителю студии.

Показав на входе регистраторам пригласительный с экрана, Вера цепляет к жакету бейдж и плетется в аудиторию какого-то писательского мастер-класса. Там вещают о единообразии и важности форматирования сценарных рукописей. Выдохнув скучающе, только что прибывшая оживляет планшет и вновь разворачивает план фестивального зала, теряя интерес к спикеру и конференции. По факту некоторые фильмы снимаются даже в отсутствие стандартного сценария, с так называемых скрипментов – промежуточной стадии рукописи между тритментом и сценарием. На экране каракульными цифрами от руки выстраивается приоритетная очередность визитов к студийным менеджерам. Только бы не перетасовались местами.

В пять часов вечера все кодло страждущих писак мирным течением уплывает в обширный конференц-зал. Столы – естественно, еще незанятые, – тянутся ровными рядами и линиями: посадочное место слушателя напротив стула для рекламирующего, а накинутые белые скатерки и вода со стаканчиками в центре создают впечатление недорогой, густо забитой столовой. Так и упаковывается в один зал порядка ста киностудий. Вера дрейфует в том же потоке фестивальщиков внутрь, пытаясь сориентироваться, где в этой комнате подразумевается север, а где юг, чтобы сопоставить с цифровым планом.

Спасибо организаторам, на каждом столике маячит приметная табличка с огромным номером, и Вера смело ускоряется к первому выбранному месту, пока его не занял никто другой. Представители студий тоже начинают подтягиваться к своим местам, и напротив застолбившей свой первый столик опускается блондинистая дама средних лет. На ее бейдже – расплывчатая и бесконкретная позиция «менеджер», но хотя бы студия верная. Поздоровавшись и назвавшись, менеджер сразу протягивает визитку, и Вера мысленно благодарит ее за избавление от необходимости клянчить имя и контакты в финале беседы. Рекламирующая выпаливает заученный наизусть сценарный логлайн, называет жанры, предполагаемый бюджет, добавляет свое видение локаций, отвечает на вопросы и, обменявшись ни к чему не обязывающими «скоро увидимся», прощается.

Согласно кулуарному протоколу участия в питчфесте, отрапортовавший возвращается в конец зала и, назвав номер очередной цели из выбранного ряда столов, занимает очередь. Спустя около десяти цикличных пробегов и запомненных лиц, когда наступает опьянение от процесса курсирования по залу и участия в отрывочных активных переговорах, Вера садится напротив худощавого агента следующей студии и сразу же называет себя.

АГЕНТ СТУДИИ: Я тебя нигде раньше не видел?

ВЕРА: Сомневаюсь, но зимой у вас будет шанс, когда мой фильм выйдет.

Агент, через которого, похоже, уже прошло не меньшее количество авторов, оживляется и расспрашивает о фильме, на который она ссылается, и об ее участии в нем. Вера поясняет и присматривается к его бейджу – к чему бы такой интерес, если всем обычно по барабану?

ВЕРА (остановившись на полуслове, щурится и указывает на бейдж агента): Это случайно не та студия, что основана Робертом Эммсом?

АГЕНТ СТУДИИ: (горделиво кивает) Совершенно верно. Ты знаешь его фильмы?

ВЕРА: У него есть три хороших сай-фай-картины. Возможно, вас заинтересует еще одна.

Она пересказывает отлетающий от зубов питч и сразу дает пояснения по своему видению, оценке бюджета, объему работ, количеству сцен и длительности. Агент же зачеркивает на визитке общий рабочий имейл-адрес, вписывает свой личный и протягивает карточку.

АГЕНТ СТУДИИ: Пришли, и мы посмотрим, что можно сделать.

ВЕРА (забирая визитку и менее решительно): Я могу прислать описание прямо сейчас, но для сценария вам нужно будет подписать соглашение о неразглашении с моим агентом.

АГЕНТ СТУДИИ: (засмеявшись) С твоим агентом? Все так серьезно?

ВЕРА: (глядя в упор) Семьдесят пять-сто миллионов долларов бюджета звучат достаточно серьезно. Вы так не считаете?

Замерев, она изучает все так же с подковыркой глядящего собеседника – делегаты студий не особо жалуют ссылки на кого-либо «в теме» или притягивание за стол третьих лиц, – но агент соглашается с Вериной настойчивостью, кивает. Пока еще осталось в запасе минуты две, она перебрасывает ему на имейл короткую презентацию-тритмент. Агент заглядывает в мобильный и кивает, а Вера жмет руку и прощается. Обойдя еще нескольких столов и окончательно захмелев от неумолкающего галдежа и фрагментарного мелькания новых лиц, она покидает фестиваль.

Дома первым делом набирает и отправляет Роуз список контактов студийных представителей с комментариями по итогам переговоров с каждым из них в надежде, что ничего не перепутала. Два параллельных размышления – кто на кого работает, она на Роуз или наоборот, и не слишком ли рьяно ее агентесса охраняет сценарий от посторонних глаз – отходят на задний план, когда во входящих обнаруживается письмо от Любы.

Сестра, мама, четырехлетняя племянница и даже не умеющий еще разговаривать годовалый племянник шлют Вере приветы. Далее интересуются ее «киношными» делами и неуспехами со спутниками жизни. Упоминают импозантного мужчину с проседью и хвалят их с Верой фото так, будто уже сватают. Прочитавшая смотрит на время в нижнем правом углу экрана. Сейчас только восемь тридцать субботнего утра в часовом поясе ее родственников. Можно, конечно, разбудить их звонком и поставить в известность, что она здесь работать пытается, а не рыскает в поисках мужа, но она сжато набирает ответ и отправляет его: «Это Даг. Он мой режиссер, женат. И вообще... он как отец мне».

Среди равновозможных вариантов и альтернатив наиболее вероятным исходом является самый очевидный. Она не собирается никого искать, не стремится ни с кем заводить знакомств, потому что все равно вернется к тому, от кого на время отдалилась. Пусть лишь только забрезжит свет хоть одной маленькой, самой незначительной, но своей победы.

год -6. Спонтанный «экшн»

Мэтт стал для Веры всем шесть лет назад. Ее непотопляемым островом в штормовом мире и целой Вселенной в запределье, стартовой чертой для марафона к своей цели и реанимирующим источником драйва. Осознание не блеснуло зажженной лампочкой в один день – наоборот, потребовалось время. И, возможно, медлившая так бы и не добралась к пониманию особого места, которое уже определила для Мэтта в своей жизни, если бы в один момент не встала на его защиту. Подспудно и в отместку за свои же прошлые слабости.

Шесть лет назад, одним утром начала весны, тихое равномерное постукивание клавиш лаптопа разгоняло тишину в небольшой комнате с характерным интерьером – темные, лакированные, с острыми углами шкаф, кровать, стол и полки – далекой суетной страны. Вера, сидя за столом, увлеченно перенеслась мыслями по другую сторону экрана, не отвлекаясь на голоса и звуки в материнской квартире. Перескакивая между тремя текстовыми окнами, воодушевленно что-то сравнивала и набирала, когда в ее комнату нелюбезно открылась дверь. Резво повернув голову к интервентам, Вера позакрывала все файлы. Надежда в сопровождении Любы подошла к печатавшей и заглянула в экран: «Опять тратишь время на свою дурость? Это ведь даже уже не переводы для подработки, не говоря уже о том, чтобы найти нормальную работу».

Аргументация о сковывающей внимание тяге выписаться никогда не принималась ни сестрой, ни матерью, поэтому Вера сразу перешла к материальной стороне: «У меня еще осталось что-то с последней поездки, я могу себе позволить с месяц полентяйничать». Посмотрев разгневанно, Надежда запротестовала: «Я не желаю видеть свою дочь международной проституткой!» Вера иронично глянула на Любу: «Местной проституткой, конечно, быть приемлемо», – но Люба мигом бросила защищаться: «Я встречаюсь с ним!» Вера усмехнулась: «Напомни, какой твой номер в очереди встречающихся?» – и повернула лицо к матери: «Или мне надо было согласиться спать с жирным директором того задрипанного бюро, чтобы официально получить работу и не считаться шлюхой?» Люба успела съехидничать о Верином «дурном вкусе что до мужчин», но совет, что следовало делать, так и остался незаконченным – Надежда не выдержала и крикнула, чтобы замолчали обе.

В установившейся тишине Люба победоносно сообщила: «Мы с Лешей встречаемся, это официально. Сегодня у него день рождения, и мы все приглашены, включая и тебя». Вера удивленно развернулась к сестре. С чего бы это ее тоже звали на вечеринку, если она с Любиным ухажером друг друга на дух не переносили? Но Надежда повторила: «Мы все едем, ясно?» На мать Вера глянула уже с невозмутимым лицом. Поспешно кивнула, только чтобы ее оставили наконец в покое.

Проводив решительно настроенных родственниц взглядом в спину, она машинально проверила почту и с интересом открыла одно из недавно прилетевших сообщений. Там красовалась ссылка на видеоролик, указывающая на закрытый сервер группы Мэтта. И приписка: «Привет! Вот кое-что для тебя», – и наглый смайл в конце: демонстрирующий язык и в очках. Подступившая нервозность из-за предстоящего семейного торжества вмиг улетучилась: Вера с тихой улыбкой подхватила лаптоп, наушники и, развернув кабель локальной сети, забилась в угол комнаты на кровать.

Это была концертная запись – с выступления вживую – одной из новых песен. То, что в грубом и неприукрашенном приближении составляло сюжет сингла – безответный зов самца в горячке, который разрешился удовлетворением своебытным способом, – было облечено в агонизирующую рифму, стонущие звуки гитары, ритмичные мерные раскачивания и красный удлиненный пиджак фронтмена, выплескивающего свое признание на сцене перед скандирующей публикой.

Не отрываясь и без перерыва, Вера уже несколько раз просмотрела короткий агрессивно-мелодичный клип. Но все так же не могла унять разливающийся внутри жар – от каждой протянутой строчки «Хочу сейчас».

Не могла спрятать хитроватую ухмылку, когда во втором припеве Мэтт задирал гриф гитары дразняще вверх, требуя отдать ему сердце и душу.

Не могла удержать рот закрытым, когда в летучем проигрыше фронтмен становился на колени и ритмично вниз-вверх садился целиком и поднимался вперед и обратно.

Не могла прекратить частое моргание, когда в момент соло он выходил на подиум-выступ в зрительскую аудиторию и приседал, широко расставив ноги и уперев гитару в основании бедра. Если у кого-то еще оставались сомнения насчет смысла деталей бурного представления.

Не могла отвести взгляда, когда в продолжении соло демонстрирующий откровение выравнивался и... Мэтт на виду у всех на сцене занимался любовью с гитарой. Сначала размахивая грифом, а затем прижимая Bomber к себе, в такт ритму виляя бедрами и вертя головой, переступая с ноги на ноги и снова падая на колени, вверх-вниз.

Вера не могла прекратить слушать его, когда в третьем припеве фронтмен открыто заявлял: «Хочу тебя сейчас», – на тот случай, если до сих пор не дошло значение его месседжа.

И не могла избавиться от колющей тревоги, когда завершающей строчкой он исповедовался, как чувствует, что его вера угасает – feeling my faith erode – или... его Вера исчезает – Faith erode?

Отыскав фото почти годичной давности – она по центру, Крис сзади, Дом слева, а Мэтт справа, – смотревшая шокированно-взбудораженно сравнивала картинки. На старом фото у стеснительного Мэтта на голове колосился дикий рассадник вертикальных «колючек», но взгляд грел доверительно-теплым светом. Вера же, наоборот, выглядела скованно-вытянуто и опасливо-настороженно. Как много изменилось с тех пор?

К сумеркам Вера с Любой и матерью вышли из такси у двора, облепленного дорогими машинами, и засеменили внутрь. Дом у свежевыявленного и официально признанного Любиного бойфренда – по совместительству местного нувориша и зарабатывающего себе авторитет кулаками и матом предпринимателя – был двухэтажный, вполне просторный, но необжитый. Втайне Вера радовалась, что Любе удалось разогнать всех Лешиных шавок, если это действительно было так. В отличие от Веры, сестра унаследовала мамину практичность и хватку, тогда как Вера...

А Вера первым делом, зайдя в комнату с накрытыми столами, пересчитала тусующийся молодняк, включая и саму себя, и поделила сумму надвое. Число разделилось без остатка. Прикинув соотношение девочек-мальчиков, калькулирующая усмехнулась про себя: причина ее нахождения в доме Любиного ухажера выстрелила искрящимся мини-фейерверком и озвучилась двумя ударами корабельной рынды. Когда Веру познакомили с неприкаянным молодым человеком, она уже перебирала в уме варианты, какую бы роль сыграть, чтобы не выглядеть уж совсем глупо на этом празднике жизни. Вспомнился задиристый очкастый смайл с высунутым языком, и Вера тайком ухмыльнулась.

Ко второму обороту минутной стрелки на обрамленных в золоченую филигранную рамку часах из центральной комнаты испарились все как по волшебству. Оставив безмужнюю наедине с потенциальным женихом. Она, вопросительно подняв брови, глянула на того в предвкушении шоу. Молодой человек первым делом почему-то сразу отпустил комплимент ее сестре. Наклонив голову и прикрыв лицо рукой, Вера беззвучно засмеялась. Вечер переставал быть томным. Затем пошла стандартная анкетная канонада вопросов. Училась в столице. Диплом. В прошлом году. Вернулась. Потом – сверка интересов. Любимая книга? Вера назвала. Ее выбор одобрили. Любимый фильм? Вера назвала. Так это ужасы? В том числе. Стандартная реакция. Любимая музыка? Вера назвала жанр. У Metallica были хорошие баллады. Но Вера предпочитала другую группу. О которой женишок никогда не слышал. Вера посмотрела на компьютер в углу комнаты. Был ли у Леши дома интернет?

Оказалось, что локальное подключение у мажора было. Вера предложила показать молодому человеку упомянутую рок-группу. IP-адрес в адресную строку, вход по логину и паролю. Папки, папки. Что это за сайт? Просто сайт. Среди списка видеофайлов она выбрала искомый. Название песни, год и приписка «фанера». Открыла, и на экране появилось довольно нечеткое видео, Вера перескочила на линейке тайминга ближе к середине, с хитрой улыбкой пояснила: «Вот тут лучшая часть».

Звук был до обидного скомпрессован, а изображение расплывалось и дробилось пикселями, но на экране все равно можно было различить три фигуры музыкантов. С темными чулками у каждого на голове. Барабанщик игрался палочками на дальнем плане, а двое впереди развлекались с гитарами. После короткого проигрыша худой слева перед микрофоном отпустил гитарный гриф и явил фигуру с вытянутым средним пальцем. Сначала рука с нецензурным жестом горизонтально и волнообразно порхала по экрану, а потом беззастенчивый исполнитель развернул кулак с торчащим вертикально пальцем и сделал три энергичных движения вверх, чередуя их с более плавными оседаниями вниз. Вера приоткрыла рот, лишившись хитрой улыбки и пристально глядя в экран, как вдруг стоявший рядом недоуменно скривился: «И тебе это нравится?» Резко остановив запись, Вера крутанулась лицом к молодому человеку – кажется, за несколько секунд он вообще позабылся.

Можно было долго объяснять, как группа Мэтта ненавидела инсценировать выступления под фанеру, насколько все трое хороши были на сцене живьем; говорить о многослойности и разноинструментальности в их музыке, об источниках их творческого энтузиазма и темах, которые они поднимали... Однако Вера нашла иной способ объяснить свою приверженность: «Вообще-то он сам и все, что он делает, мне настолько нравится, что был бы он здесь вместо тебя, я бы ему прямо сейчас и отсосала».

Под занавес ее высказывания в комнату вернулись родственницы с Лешей-женихом, родителями Леши и двумя парами гостей – чтобы оцепенеть в немой паузе. Пожав плечами и глянув на вошедших, Вера невозмутимо указала на экранную замершую фигуру с чулком на голове и средним пальцем вверх, спокойно добавив: «И имею полное право, потому что он мой парень».

Заявка про своего парня вырвалась так неожиданно, что разразившийся галдеж отошел на задний фон куда-то аж за горизонт внутреннего видения, и показалось, что в следующий миг реальность перенеслась на улицу. Все с теми же воплями на дальнем плане. Вера осмотрелась – да, уже выходили со сдвора. Три ночи, затем повторявшееся заклятием многочисленное «останься» Мэтта и утренний клип про «мою Веру» – это и все, что между ними было. И что явно не давало права бросаться капитальными высказываниями.

Но в машине домой, пока Надежда и Люба все еще разносили недавнюю выходку в пух и прах, Вера тем не менее отправила Мэтту короткое «Хочу к тебе. Сейчас». Невозмутимость и отсутствие какого-либо раздражения на критику и упреки, лившиеся со стороны родственниц, удивляли. Только один раз Вера сделала замечание жениху сестры, чтобы тот следил за дорогой или она сама сядет за руль, когда Леша попытался втулить свои непрошенные порицательные пять копеек. Как будто сидевшая в машине Вера была лишь телесной безмолвной оболочкой ее настоящей, находившейся сейчас в совершенно другом месте. И ей вдруг стало абсолютно плевать на то, что думали о свежей эскападе другие.

Плевать на их мнение о Мэтте, плевать на их нелестные отзывы о его внешности и плевать на претензии к его манере вести себя.

Плевать на их суждения о невозможности Вериного будущего с ним.

И в целом – плевать на их возражения против ее выбора. Впервые за последний месяц с того дня, как прилетела из Англии, Вера вдохнула свободно.

Леша с Любой умотали, едва высадив у подъезда Веру с матерью – подальше от нежелательного элемента. Тишину лестничному пролету разбавил сигнал смс, когда Веру нагнал обрадовавший и вместе с тем удививший ответ: «Я сейчас между Испанией и Францией. Лети ко мне домой, Доминик сейчас купит билеты. Я буду через четыре дня», – и улыбающийся смайл в конце. Вера облегченно выдохнула и едва заметно улыбнулась: если Мэтт так сказал, значит, уже было решено.

Заполняя дорожный чемодан вещами – джинсы, ветровка, пиджаки, кофты сейчас на весну, футболки на лето, – она в нерешительности замерла с курткой потеплее в руках. Да и зимние вещи вряд ли бы поместились. Надежда, к тому времени остывшая после вычитываний в машине, заглянула в комнату и жестом указала на сборы: «Все-таки решила сбежать?» Вера распрямилась и выдохнула: «Вам будет проще без меня...» – но мать перебила: «Да не будет проще, не зная, где ты и с кем ты! И если бы ты попыталась не быть такой эгоисткой и посмотрела на пример своей сестры...» – однако и Вера не дослушала: «Но я не моя сестра!» Надежда, всплеснув руками, вышла из ее комнаты, а собиравшаяся, упаковав необходимое на первое время, скрылась в потемневшем вечере. Не оглядываясь.

В пути на железнодорожную станцию звонком объявился тур-менеджер, и под косые взгляды соседствовавших пассажиров автобуса Вера на другом языке посчитала время авиаотлета с учетом прибытия ее ночного поезда в столицу. Больше пяти лет назад уезжавшая попыталась сбежать из мелкого тихого городка, поступив в столичный вуз; надежда, что девять месяцев по возвращении в родительский дом могли бы примирить ее с местным укладом, даже и не мелькала.

Билеты на столичный скорый в кассе нашлись, и два часа до отбытия экспресса Вера бродила в зале ожидания и собственных мыслях. Рано или поздно она все равно бы ушла из дома. Просто в никуда или на любую стоящую первую попавшуюся зацепку. Сейчас? Она уезжала туда, где ей могли быть рады такой, как она есть. Те, кто остались за спиной? Вера останавливалась и мотала головой: о них не хотелось думать. Позже.

Встретивший в Лондонском аэропорту англичанин был вовсе не похож на своего младшего брата. Обменявшись приветственными фразами, они двинулись в сторону выхода, и Вера не смогла удержаться от разглядывания своего спутника. Пол Беллами оказался светловолосым, светлобровым, светлобородым и с более мягкой формой носа. Но что больше всего разнило его с младшим братом – это глаза. Только у Мэтта глаза были глубокие, светившиеся и с бегавшими в них чертиками. В машине Вера сообщением Мэтту отчиталась о месте нахождения, а Пол высказал радостное замечание, что теперь есть кому присматривать за ремонтниками, и он будет избавлен от необходимости кататься каждое утро и вечер в дом брата и назад.

Подъезжая к тупику короткой улочки, Вера добродушно улыбнулась при виде знакомого жилища. Снаружи был припаркован одинокий минивэн, а внутри звучным эхом отбивался стук, доносившийся с заднего двора. В сопровождении Пола вновь прилетевшая выглянула через тыльную дверь. Брат Мэтта пояснил: «Клетки для птиц», – а Вера тихо засмеялась. Гитарист-солист-клавишник-птичник! Ее познакомили с рабочими, пояснили, каких строителей еще можно ожидать в ближайшие три дня; как пользоваться камином, системой обогрева, электрикой, оборудованием и прочим; куда обращаться и с кем связываться. Наконец, когда инструктаж был завершен, Пол откланялся.

Мебель в гостиной была многослойно затянута пленкой, а на запыленном столе громоздились такие же присыпанные древесной пудрой стаканы и посуда. Наклонившись, принюхавшись – свежая – и чихнув, Вера потянула чемодан на второй этаж. В комнате хозяина дома вещи были разбросаны так, будто он только пять минут назад вылетел из своей спальни. Финал вечера явившаяся провела, перебрасываясь с Мэттом сообщениями в онлайн-мессенджере, завернувшись в одеяло на его постели, в то время как он сам ехал где-то между Валенсией и Барселоной.

Следующим днем хозяйничавшая встречала-провожала строителей. Как смогла, навела порядок в комнатах первого этажа; после обеда выползла наружу, чтобы прикупить съестного; и, не чувствуя рук и ног, собиралась уже растянуться на кровати и залезть в интернет, как в дверь опять позвонили.

На пороге Вера с изумлением обнаружила средних лет женщину со светлыми волосами. Догадка, кто это мог быть, сверкнула на пару с воспоминанием, у кого она буквально вчера видела похожие черты лица. И словилось предположение, что сын Мэтта, наверное, тоже унаследует глаза и брови своего отца. Но быстро отмахнувшись от второго домысла и вспомнив про стандартный этикет, Вера поздоровалась и пригласила гостью зайти.

Мать Пола и Мэтта тоже очнулась от неожиданного знакомства: «Ах, извини, что я на тебя так уставилась. Мэтт говорил, что ты производишь впечатление, но не говорил, что настолько», – и протянула руку, назвавшись Мэрилин. Вера отблагодарила, пожав руку и назвав себя, и позвала в столовую, извинившись за строительный беспорядок в доме. Но сделав всего пару шагов, она испуганно развернулась: «Я дико прошу прощения, но боюсь, что мне нечем вас угостить... Когда я сама, я не готовлю... Если бы я...» Мэрилин спохватилась, подняв к груди пакет, который до того оставался незамеченным: «Ох, извини, сразу забыла отдать. Пирог, моего приготовления! Чай у тебя найдется?» Вера улыбнулась и закивала: у Мэтта с его рассеянностью насчет всего, что не касалось музыки, чай точно был.

Пока закипал чайник и Вера раскладывала ароматные пакетики, отзвучали необязывающие вопросы-ответы о дороге, про впечатление о городе, стране... И вдруг: «У тебя в семье ни у кого случайно особых способностей нет?» С вопросительной улыбкой Вера повернулась лицом к старшей женщине.

Мэтт как-то упоминал, что его мать увлекалась спиритизмом, и на одном из сеансов ей привиделось, что ее сын станет рок-звездой. Мэрилин пояснила: «Никто не гадает, не видит будущего?..» Вера засмеялась и отрицательно закачала головой, однако улыбка через пару секунд ослабла на полтона, а смех и вовсе оборвался: «Хотя... бабушку со стороны отца когда-то обзывали ведьмой. Отец сильно пил, мать развелась с ним – мне еще и десяти не было, – и больше я их никогда не видела. Так что случая проверить не представилось... Но я и не верю во все это, думаю, просто была такая злая шутка».

Однако старшая женщина и не думала насмешничать – задумчиво потянула: «В любой шутке есть доля... Вот почему Мэтта так влечет к тебе, он чувствует в тебе это... Ты, наверное, скучала по отцу?» Вера поежилась: «Ну, у меня еще сестра и мама есть, хотя они всегда лучше ладили друг c другом, чем со мной... Наверное, скучала... Не знаю, это давно было...» Мэрилин вскользь отметила, что для ее младшего сына уход отца стал ударом – и она, аналогично, всегда быстрей находила общий язык с другим своим ребенком, – но сразу же торопливо перевела разговор на более легкую тему. Вера поделилась задумкой, что хочет найти лингвиста для подтягивания своего английского и попробовать написать что-то вроде книги. К нескрываемой смущенности и отраде собеседница участливо поинтересовалась, сможет ли чем-то помочь. Затем они говорили о мясном пироге, интерьере в кухне, обошли наполовину убранный дом, выглянули на задний двор к будущему птичнику и крытой беседке.

После ухода матери Мэтта осталось двоякое ощущение: с одной стороны, искреннее внимание старшей женщины успокаивало, а с другой – удивляло полное неведение, чем занят Мэтт, и отстраненность от будничных интересов ее сына. Что Мэрилин объясняла как «он всегда был замкнутым», и в протест на что Вера вспоминала свои пространные разговоры и переписку с ним. Тот вечер не был исключением. «Ее парень» в чате к одиннадцати ночи похохмил над знакомством со всеми его близкими родственниками в городе: «Там еще тетка с кузинами есть, но они не сунутся». С отцом Мэтт не общался с тринадцати лет и единственно знал, что тот где-то в Лондоне. Затем подытожил, что группа уже в Тулузе, пообещал вынудить Тома записать грядущий концерт и попрощался до встречи послезавтра.

День и пару ночей спустя Вера стояла в фойе аэропортового терминала и краем глаза поглядывала на невысокую шатенку в нескольких метрах поодаль и облепленную тремя детьми. Маленькая девочка висела на правой ноге, мальчик постарше на левой, а на груди в упряжке – младенец. Шатенка в свою очередь бросала ответные, но сквозившие экономным сомнением взгляды. Вера про себя недоумевала, как можно было притащить весь свой детский сад в аэропорт – не в плане: на хрена же так огорошивать отца семейства при встрече сразу, а в смысле: как эту ораву вообще можно без ошейников и поводков держать при себе, – когда шатенка поманила наконец к себе.

Настороженно Вера приблизилась: «Келли?» Они с женой Криса всего-то видели друг друга один раз, и то мельком и через окно онлайнового чата. Шатенка охотливо кивнула, тут же указав подбородком – руки-то заняты – на спросившую: «Ты та, что с Мэттом?» Вера назвалась, на что получила одобрительное «замечательно!» и команду подержать на руках начинавшую капризничать девочку. Пока не вернулась их няня. Поднять ребенка не было проблемой, неисполнимой задачей стало удержать ее на месте. Маленькая егоза на руках у эрзац-няни вывернулась лицом к матери и, получив ее волосы в поле своего доступа, стала озорно дергать за них Келли. Вера попыталась угомонить мелкого чертенка, пока Келли не облысела, но выкрик от старшего ребенка «папа!» отвлек внимание всех сразу.

Статную приближавшуюся фигуру Криса было видно в толпе издалека, рядом с ним обнаружились и другие, более мелкие возвращенцы, в том числе и обладатель улыбавшихся голубых глаз. Подойдя в авангарде, Крис сгреб в охапку Келли с детьми, не разбираясь, а сбоку возмущенным баритоном донеслось: «Крис, верни мне мою женщину!» Басист отстранился, заметив с его дочкой Веру заместо помощницы жены; добродушно-лукаво улыбаясь, поздоровался и забрал своего ребенка. Вера только и успела кивнуть, как сильные руки вытянули ее из круга Вольстенхолмов.

Развернув к себе лицом и обхватив за бедра, Мэтт рывком оторвал ее от пола. В мгновение ока мелькнул зал – с нашествием прибывших и встречавших, с улыбками, суматохой и любопытными взглядами – ускоренной панорамой вкруговую. Вера засмеялась, еле удержавшись за плечи Мэтта, кренясь и чуть не разбалансировав их живую пирамиду. Крутанувшись на месте вихрем, он расслабил объятия, позволяя съехать вдоль себя вниз, и Вера финишировала щекой к щеке. Замерла, вбирая всей сущностью знакомое тепло и запах, а Мэтт сжал ее на секунду и, влепив поцелуй в шею, выпустил, оставив только руку на плече. Чтобы поскорей утащить из терминала, едва Вера поприветствовала остальных: ударника, тур-менеджера, занозу-медийщика, и техники сзади, наверное, тоже услышали.

Дома, слегонца приоткрыв входную дверь, Мэтт воровато заглянул в холл первым и дернул Веру за руку. Как два жулика, стараясь не попасться на глаза рембригаде, они пронеслись в столовую-кухню и побросали вещи, едва прошмыгнув через арку. Резкий разворот – чуть не врезались лбами. Похватали друг друга за шею и голову, и Вера зажмурилась еще до того, как Мэтт впился ей в рот. Ладони ослабли и сдвинулись ему на затылок, шерстя мягкие волосы меж пальцев, как будто Вера касалась самого ценного, хрупкого и нереально-эфемерного, что когда-либо у нее было, страшась сломать или спугнуть. Мэтт сильнее прижал ее к себе, грея ладонями шею и спину, проникая успокаивающим и дразнящим теплом внутрь.

Неизвестно, сколько бы они еще прятались, целуясь на кухне, как он спустил руку на талию и ниже, притиснувшись бедрами, и Вера вдруг резко отстранилась. Закрыв рукой его лицо и смущенно улыбаясь, опустила голову. Мэтт поцеловал ее ладонь, убрал руку и попытался заглянуть в глаза, прошептав через паузу: «Те дни?» Вера испуганно глянула в ответ, ожидая исполнения расхожей шутки «Ушел за женскими штучками, купил катер, уехал на рыбалку», – но Мэтт усмехнулся ей в ухо: «Слушай, мы как школьники на заднем дворе, ныкающиеся от учителей. Идем, пока они Пола не вызвонили и все дружно не нашли нас здесь». Выдохнув с облегчением и на буксире за руку, Вера двинулась за ним следом из кухни.

К восьми вечера дорожные вещи были разобраны, гитары и оборудование доставлены и спущены вниз или запихнуты в один из пристроенных гаражей, а рабочие спроважены. Отзвонились финменеджеры группы, сообщив о начале долгожданных продаж – согласно графику – двух последних альбомов в Штатах. Наконец-то, после того как MUSE еще три года назад потеряли доступ на американский рынок, когда Мэтт послал лесом прежний звукозаписывающий лейбл.

Явно в приподнятом настроении и вытянувшись у себя на кровати, Мэтт городил планы, куда они с Верой поедут и что посмотрят в ближайшие, свободные от гастролей две недели. Сначала Вера слушала внимательно и поддакивала, но когда четвертый раз насчитались Военные комнаты Черчилля и третий – Леголенд-Виндзор, то перестала следить за маршрутом. Лежа сбоку, пальцы одной руки сжав на вороте футболки Мэтта и примостив голову на его плече, Вера просто слушала голос – сглаженный безмятежной мечтательностью и уговорчиво-тихий. Мэтт в какой-то момент задрал голову, чтобы оценить, не убаюкалась ли слушавшая, но она глянула в ответ: «Стоунхендж!» И пожалела.

Список посещений начал заново перекраиваться, и Вера раздосадованно вздохнула: будь они неладны эти «те дни». Подтянувшись к шее Мэтта, набрала полные легкие воздуха и замерла на секунду: но ведь у него точно никаких «дней» не было. Улыбнувшись самой себе, через открытый рот выдохнула теплом ему в шею. Мэтт нахохлился, усмехнувшись и почесавшись, и глянул на нее: «Музей науки, на первом этаже...» Вера придвинулась еще ближе. Отвернула его лицо назад – смотреть в потолок – и открытым ртом прошлась вниз к вороту лонгслива, рукой съехав на грудь. Будущий экскурсовод насторожился: «Если у тебя... то это вовсе не значит...» Вернувшись языком обратно к его уху, она доверительно шепнула: «Я хочу попробовать тебя на вкус», – и Мэтт крепко зажмурился: «Просто не делай ничего, что ты не хочешь делать». Двинувшись рукой еще ниже, на живот, Вера приподняла лицо: «И я хочу смотреть на тебя, когда...» Мэтт, все так же не разжимая глаз, открыл рот, когда гулявшая ладонь пересекла границу «футболка-брюки» и достигла твердеющей цели, накрыв и обещающе погладив. Вера сползла подбородком Мэтту на грудь: «И мне кажется, я люблю тебя», – а он с легким стоном запрокинул голову.

На следующее утро, проснувшись необычно поздно и умывшись в тишине – благодаря отпущенным на отдых рабочим, – Вера с минуту присматривалась к отражению в зеркале. Мистически улыбаясь и сконфуженно хмурясь, то кивала, то мотала головой: не верилось в случившееся вчера, что она была способна на смелые инициативные откровения.

Мэтта удалось отыскать в подвале, ориентируясь по звуку – сидевшим за роялем. Светясь и улыбаясь, он бросил играть и поприветствовал, а Вера приблизилась и, хитровато глянув, встала за его спиной, облокотившись на плечи. Мэтт накрыл ее руки широкими ладонями и глянул вверх: «Ну так поедем сегодня? В Лондон?..» – а Вера молча наклонилась головой к его лицу, вдыхая запах свежевымытых волос. Потерлась о щеку, а через миг отодвинулась до края надплечья, игриво заглядывая в глаза. Сидевший поднял руку, чтобы обнять, а Вера, прижавшись, нырнула под мышку, приземлившись рядом на сиденье у рояля. Лицом к лицу. Чтобы спустя миг напасть. Но Мэтт и не сопротивлялся: чем бы он за клавишами ни был занят, слова и музыка были кинуты в угоду оказаться самому прибитым к стене Верой.

Втянуть его язык в рот – это и все малое, что потребовалось, чтобы ощутить настойчивое давление в живот снизу. Отпустив голову Мэтта, Вера с силой провела руками вверх по его бедрам, задрала футболку. Встретила неистовый, пронзавший желанием взгляд, и трикотаж взмыл вверх и прочь. Обоюдный стон, когда они срослись опять ртами, и Верина рука нагло залезла – по оголенной гладкой коже – напрямую под резинку спортивных брюк. Мэтт качнулся к ней, притискивая, выглаживая, а Вера еще пару раз жадно пососала его язык. И резко сиюминутные акценты и внимание перенеслись вниз: она сама, приспущенные брюки и ожидавший, обостренный взгляд Мэтта. Глаза в глаза, а рот нашел другое место на его теле. Увлеченная поглощением всего разнообразия проявлений его эмоций – от изумленно поднятых бровей до контролированного нажатия рукой сзади на ее шею, – Вера на этот раз осталась на Мэтте до финального всплеска. Слизав последнее, перенесла руки на его бедра и оценивающе глянула исподлобья вверх. Сквозь полузакрытые веки Мэтт довольно светился, криво ухмыляясь, и Вера так же темно усмехнулась ему в ответ.

А потом они в доме не оставили и квадратного метра, где бы не отметились. Вера облюбовала серебристый с сиренево-голубыми разводами Bomber, но коучинг закончился, так и не стартовав, когда Мэтт, встав сзади, разместил ее пальцы на ладах грифа, а она повернула голову набок, врезавшись в его шею. Гитара была сорвана с нее, как потом и вся одежда. Днем они исследовали комнаты второго этажа, а вечером, когда уходили строители, выкатывались в пыли в прихожей. Через неделю, когда стены в гостиной были готовы, они содрали пленки с мебели. Мэтт изловчился замотать Веру в прозрачную смирительную рубашку, и пока она извивалась под ним на полу, скуля о свободе, он мерил языком глубину рта. Чашки регулярно бились, скинутые со стола в кухне-столовой, а под лестницей на двух экспериментаторов постоянно что-то падало или сыпалось из строительного хлама.

Одним утром в начале апреля заехал Дом. Чтобы обнаружить своего друга после бессонной ночи вытянувшимся на диване в гостиной – головой на Вериных коленях и не способного связать и пары слов, прикрывавшего лицо руками и смеявшегося. Не услышав вразумительного отклика на «Что с мобильным?» и «Ты о сегодняшнем вечере помнишь?», Дом переключился на Веру: «А гитару он не забыл как держать?» Вера процедила через смех: «Не должен был, он и меня учить пытался», – тут же опустив лицо и тоже отгородившись ладонями. Видимо, оценив полезность взываний к здравому смыслу обоих хихикавших на уровне «абсолютный ноль», Дом махнул рукой и попросил их хоть немного собраться. Сообщил, что заедет после ланча и ушел, как и объявился, со своим ключом от фронтменовского жилища.

К появлению Дома через несколько часов Мэтт был причесан и застегнут в броском удлиненном красном пиджаке, а Вера – замотана почти в официально черное. Если бы не коротковатая юбка. Дом недоуменно посмотрел на нее: «Мы потом в клуб едем, а не идем поступать в колледж», – но Вера кокетливо придвинулась к Мэтту, подняв колено, а тот ухватил ее ногу под бедром и потянул выше. То, что казалось плотными непроницаемыми колготами, оказалось чулками, и соскользнувшая юбка-трапеция открыла оголенное бедро. Дальше – обнажились и полоска гладкой ткани от специфической модели белья и все, что нательный атлас не мог спрятать. Дом иронично оскалился: «Да, делайте так на публике, и внимание вам будет гарантировано».

На вечернем коротком шоу от лондонского канала BBC основную массу вопросов пришлось разгребать Дому. Мэтт, даже выступая с единственной песней, не удосужился взять ноги в руки: половину гитарного соло улыбался, а остаток – лихо вилял бедрами и прижатой к себе гитарой. В ночном клубе смотавшиеся из телестудии примкнули к тусовщикам в нише зала – прибывшим ранее подругам музыкантов и коллегам. Мэтт с Верой протиснулись в угол на диване и целомудренно, полужестами в грохочущей музыке влились в частично глухонемую беседу. Поприветствовать, раззнакомиться, пару слов о себе; но Мэтт, что было на него дико не похоже, практически не разговаривал. Вера, вообще будучи нелюбителем трепаться, лишь слушала и наблюдала. Пока вначале не склонила голову к Мэтту, затем не уложила ее на плечо и наконец не заелозила носом по его шее. Когда остальные пары стали покидать их рекреационную зону жестоболтовни, рассасываясь по танцполу, к бару и наружу, Вера уже целовала Мэтта.

Согласно недавно вышедшему британскому закону, для проявления жарких чувств в общественных местах было предусмотрено неопределенное наказание в расплывчатых терминах. Да и кто пошел бы стучать на пару в темном углу ночного клуба? Когда Мэтт с Верой остались в нише одни, она пересела к нему на колени, вплотную и лицом к лицу. Сказал бы кто-нибудь полтора месяца назад, что она до умопомрачительной степени на физическом уровне будет зависеть от мужчины, и Вера бы поискала глазами, обернувшись по кругу, с кем ее перепутали. А сейчас ремень и ширинка сидевшего снизу были расстегнуты, а полоска ее белья сдвинута набок. В безразличной к окружавшему миру неге Вера, успокаиваясь и нежно гладя, вдыхала запах волос Мэтта, как вдруг послышался его голос над плечом: «Том, не будь идиотом, лучше подай салфетки». Она резко дернулась и оглянулась – медийщик по другой бок стола опустил камеру. Мэтт намертво придавил Веру к себе, не отпуская, и в ухо выдохнул: «Ш-ш-ш, спокойно! Сейчас придем в себя и пойдем... пойдем кастрируем его».

Но медиа-менеджер избежал экзекуции. Отснятая издалека, с жутким увеличением растрированной картинки, его запись больше концентрировалась на лицах, а не на механике движений. К тому же пара казалась целиком одетой, и без явного обозначения того, что происходило на видео, можно было только строить догадки. А еще – к Вериному плохо маскируемому восторгу обнаружилось, что спонтанный «экшн» со стороны выглядел слаженно, чувственно и... эстетично. Вера довольно и уверенно улыбнулась виду их глубокого «французского»: с открытым ртом в профиль Мэтт всегда выглядел симпатичней. И запись сохранили.

Эпоха грез длиною в короткие две недели завершилась. MUSE уехали гастролировать по Америке и считай что с нуля завоевывать местную фанбазу, а Вера за отсутствием разрешения на посещение Штатов снова осталась сама по себе в доме Мэтта. Наблюдать за ремонтниками, сооружавшими перекрытия для сада на заднем дворе, и воевать с лингвистами, желавшими искоренить ее наносной американский акцент. В первый же день концерта за океаном Мэтт умудрился на саундчеке двинуть себя по зубам колками семиструнной гитары так, что пришлось накладывать швы на внутреннюю сторону верхней губы. Но пообещал, что через месяц сможет опять целоваться. Вера засмеялась, предположив, что его наконец-то догнала отрикошетившая карма за все угрозы жизни Дому и Крису на сцене.

В один из дней Мэтт завершил связывающий два континента видеочат строчкой из своей песни: «Hopelessly I'll love you endlessly/Безнадежно я буду любить тебя бесконечно», – печально выстроив брови домиком, явно скучая. Вера лишилась улыбки и повторила за ним последнее слово: «Бесконечно», – затем еще с час задумчиво разглядывая пустой экран.

Репетитор, на котором она остановилась, был обританизированным американцем, и никто больше не заставлял произносить «дарк» как «да-ак» и смягчать согласные. Вера осталась с той разговорной версией английского, к которой привыкла, просматривая любимые фильмы, но на письме – напротив – с британскими -our и -re и лишними гласными. Персональная субверсия канадского английского.

Где-то в то же время и зародилась идея канадского гражданства, которой поддакнул Мэтт: обретение вида на жительство в Канаде не требовало трех лет предварительного околачивания в стране, как в Британии. Для иммиграционной программы «талантливых деятелей» Мэтт к тому же настоял, вопреки сопротивлению медиа-менеджера, чтобы Верины трактовки песен MUSE на их сайте пометились ее авторством и ссылками на личный блог. Где она пошла дальше и начала выкладывать рецензии на фильмы, параллельно дублируя их на известных ресурсах кинокритики и набирая узкий круг последователей. Назвавшись именем «Faith Luna/Фейт Луна».

Когда весенний этап американских гастролей завершился, музыканты с компанией пособников на три майские недели залегли дома. Хотели залечь. Пока фронтмен не вытянул всех к себе домой любоваться свежеоформленным интерьером первого этажа, выставкой гитар в подвале, которым сколотили настенные держатели, и все еще недостроенным и недосаженным дендрарием на заднем дворе. Нагревшись вином и разговорившись с Джеки, Вера озарилась идеей податься в бьюти-индустрию. Они уже с подругой медиа-менеджера нагородили карту сэмплов по модным оттенкам ногтевых лаков на будущее полугодие, как в экран лаптопа третьим впялился Том. Поинтересовался, чем занята его «королева», мило поулыбался и оттянул Веру в сторону.

Завернул в холл под лестницу, в неосвещенный угол – подальше от взглядов соплеменников – и зашипел: «Что ты делаешь?» Вытянувшись к нему лицом, Вера приглушенно рявкнула: «Что я делаю не так?!» Том указал неопределенно в прихожую: «Он – твоя работа!» – и Вера фыркнула: «А твоя работа – тыкать меня носом?» Выдохнув, медийщик продолжил более спокойно: «Слушай, ты можешь плевать на меня, на всех других, но ты не можешь подводить его. Ты понимаешь это?» В упор побурив его на мгновенье глазами, Вера акцентированно выдала: «Я не подведу его». После чего Том вмиг повеселел, заулыбался: «Чудно», – и самодовольно заложил пальцы за ремень джинсов: «Тогда скажешь Жаклин, что передумала. Не сегодня, потом, в более спокойное время. И помни о том, кого обещаешь не подвести». Мотнув головой и неприязненно скривившись, Вера первой вышагнула из угла.

В холле тут же столкнулась с Мэттом, и он, глянув на обоих ныкавшихся под лестницей спросил, что они там делали. Том с улыбающимся пояснением «маркетинг» затрусил в гостиную, а Вера, пожав плечами, отмахнулась с туманным «ничего серьезного».

На следующий день, ленно растянувшись на диване в гостиной, высматривая на потолке несуществовавшие тайные знаки и поглаживая волосы лежавшего затылком на ее груди, Вера решилась: «Я, наверное, не буду с Джеки работать. Как-то не мое...» Мэтт перестал клацать теленовостями и задрал лицо, глянув на нее перевернуто: «А мне сразу странным показалось. Ты же писать хотела? Вот и занимайся, чем хочешь, пока есть возможность, пока, пока я могу позволить этот дом», – уложил голову обратно и усмехнулся: «Кто знает, может, может, через полгода мы все пойдем в найм к Джеки. Станем торговать косметикой. Потому что я определенно не то, что там хотят видеть», – и махнул пультом, указывая в телевизор. В новостях сообщали об очередной катастрофе в Штатах. Взлохматив макушку фронтмена, Вера улыбнулась: «Просто они еще не рассмотрели. Дай им шанс».

Мэтт перевернулся: «Было бы что рассматривать», – и сел, поджав ноги и лицом к Вере: «Потому что объективно, на что тут можно смотреть?» Подтянувшись и усевшись напротив, она тепло и невесомо коснулась его щеки: «Ну, я люблю твои глаза. И брови, ровные», – пригладила указательным пальцем внешний край брови и зарылась ладонью в челке. – «Податливые волосы. И скулы, заметно очерченные». Съехав рукой обратно вниз, застопорилась на шее и в словах, зацепилась взглядом о взгляд. Мэтт выдохнул: «Да, думаю, это полный отчет о моей внешней красивости», – и нарочно скривился в улыбке, демонстрируя косо торчащий передний зуб. Засмеявшись, Вера легонько стукнула его по лбу: «Вообще-то у тебя еще кожа хорошая, чистая и гладкая», – а обсуждаемый почесал лоб: «Повешу табличку. Грейте об меня свои лапы». Уже начал было подниматься, как Вера успокоившись и тише добавила: «И член у тебя... симпатичный... ровный, когда...»

Лицо поднимавшегося на миг удивленно вытянулось, и Мэтт залился высоким смехом, вставая на диване в полный рост. Бросив хохотать, раскинул ладони в стороны, выгнувшись вперед, и продекламировал для несуществовавшей публики: «А еще у меня красивый член. Вы этого, правда, никогда не увидите, так что придется поверить на слово моей леди. А она знает художественный толк в фаллосах», – и опустил голову к Вере: «Но ведь так и есть же?» Смеясь и закрывая лицо, она помотала головой: «Выпендрежник», – а рисовавшийся протянул к ней руку.

Выросши лицом к лицу, Вера окончательно успокоилась. Мэтт обхватил ее ладонью сзади за шею и притянул к себе: «Поверь мне, в один день тебе будет все равно, как я выгляжу или как выглядит кто-то другой. Потому что я приведу тебя на вершину мира, а ты будешь точно знать, что туда я дошел благодаря тебе». В распахнутых глазах проявились обещание и вызов, в созвездиях родинок – предначертание будущего. Стоило только успеть коснуться, чтобы разгадать... Но Мэтт опять неудержимо и тонко засмеялся, спрыгнул с дивана: «Ой, ладно, пойдем что-то пожевать купим, пока я последние деньги на педали не спустил. С такими продажами в Америке, чувствую, мы скоро ремни с гитар варить начнем», – и убежал из гостиной. Медленно приземлившись обратно на софу, Вера глянула ему вслед: «Но я верю в тебя».

Ранние европейские фестивали того летнего сезона мощно и основательно врезались в память – Вера впервые колесила с группой от порога дома до помосток сцены и обратно. Еще накануне вылета Том загрузил контактами голландской, португальской и немецкой прессы с отмазкой «один хреново говорящий по-английски поймет другого еле мычащего быстрей». При этом обязал передавать ему назад медиа-спикеров, если Вера до чего-то путного договорится. Но она не возражала: методически спрашивала об интервью и предлагала статьи.

От администрации нидерландского рок-поп-сборища три посла мира – Мэтт, Том и Андерсон – вернулись в фургон-гримерную, мягко говоря, не в миролюбивом настроении: с утра график выступлений перетасовали, и MUSE подвинули на более раннее время. По-британски яростно возмутившись – обложив устроителей феста непечатными выражениями себе под нос и гневно позыркав на дверь и окна, – медийщик вдруг оскалился. Явно задумав нечто мутное, глянул на Веру: «У тебя короткая юбка есть?» Залакировав фронтменовские волосы намертво и отмахиваясь от аэрозольного едкого аромата, она покривилась: «В шкафу на втором этаже в спальне у Мэтта. Сгоняешь?» Но король сарказма к шуткам в свою сторону был непробиваем – оглядел причесанного и выдал: «А ну снимай футболку».

Когда Том занес над фронтменовским лонгсливом руку с ножницами, Мэтт схватился за сердце и отполз в другой угол фургона. Затем еще Вера минут пять на себе вживую, коля то живот, то пальцы, защипами сужала талию «мини-юбки» – отрезанный ниже подмышек кусок жертвенной футболки. На пути к штаб-квартире организаторов, пока Вера каблуками бороздила утрамбованное поле и пропалывала траву, медиа-менеджер объяснил легенду: она – директор группы, в администрации шоу – только носители хромосомной пары XY, надо по-женски надавить. С напутствием «импровизируй» втолкнул за двери администраторского трейлера и зашел сам.

С выразительной миной капитального недоумения Вера залетела внутрь и стала как вкопанная: фестивальных инсайдеров натолкалось будто пчел в улье, и царил такой же монотонный, неутихающий гул. Том подтолкнул ее к столу с наибольшим количеством «жужжавших», а Вера, чертыхнувшись погребла напролом. Выюлив между облепившими главную рабочую зону, нарочно громко и картинно ругнулась: «Что за черт?» – и плюхнулась, взгромоздившись прямо на хлипкий стол. Двое сидевших напротив осмотрительно похватали лаптопы, но парта, качнувшись, Веру удержала. Заложив одну ногу на другую да повыше и сидя гордо в профиль, она продолжила: «Что за черт тут творится? Я, значит, тащу сюда эти ящики, воспитываю этих оболтусов, надуваю эти шары...» – показала огромный круг руками, – «с сиськами, а вы мне все планы выступления ломаете?»

Окружившая толпа попритихла, а боссы второпях переглянулись: «Какие шары с сиськами?» Вера глазами отыскала Тома. Со стороны могло бы показаться, что медиа-менеджер впал в состояние эксцентричного изумления, научившись у Мэтта кроить брови домиком, на самом же деле Том гримасничал, держась из последних сил, чтобы не заржать: «Метр в диаметре, с мишурой внутри. Лопаются, и она сыпется толпе на головы». Сидевшая на столе повернулась обратно к администрации: «А знаете что?» – и в памяти одно за другим повсплывали названия голландской прессы и домыслилась нереальная куча интервью, где MUSE обсмеивали нерадивых устроителей рок-фестиваля. Что-то одно из трех – пикантные шары, юбка или угроза нехорошей огласки в медиа – явно подействовали, и группе не только вернули прежнее время, но и пообещали пригнать местное телевидение для съемки концерта.

Топчась по летнему полю обратно ко временному концертному фургону, Том усмехался и сетовал, что не записал Верин голоного-разительный выпад, а она высказала желание побыстрее стащить «это с себя». Том закатил глаза вверх: «Ты совсем что ли не женщина?» – и насмешливо глянул: «Оставь, пусть он с тебя ее снимет. Да, мы любим иногда, когда вы таскаете наши шмотки, это как флаг завоевателя на своей территории. Всему тебя учить надо». Беззлобно покривлявшись, Вера отвернулась. Но хмыкнула сама себе и хитро улыбнулась.

Фронтмен, впрочем, поступил до гениального наоборот: вечером, когда музыкальная братия набилась в гостиничный номер, а Мэтт и Вера ускользнули в отдельную комнату, он стащил с «завоеванной территории» все, кроме импровизированной юбки. Веру повалив на кровать и мародерственно задрав подол своей бывшей футболки на талию сраженной. Тягуче целуя и вылизывая, спустился замедленно, обтираясь, к ногам и залег между ними. Пока Вера, запрокинув голову, ногтями беспорядочно прочесывала жестко уложенные волосы Мэтта, от нетерпения вымаливая «грубее» и «просто тебя», он поглядывал исподлобья, выматывающе игнорируя просьбы. Когда же истязающе плавное давление его руки и вовсе улетучилось, Вера в обиженном запале открыла глаза и, проморгавшись, всмотрелась.

Со средним пальцем вверх – заметно влажным – на поднятой руке Мэтт смотрел неотрывно. В сторону, не на нее. Мотнув головой туда же – к двери, – лежавшая дернулась в панике: в щели проема замер чей-то силуэт. Мэтт, напрыгнув, пригвоздил ее обратно к постели, быстро облизав ладонь. Дверь захлопнулась, Вера снова оглянулась, а он, прожигающе не отрывая взгляда, вполголоса отчеканил: «Ш-ш-ш. Тихо. Здесь только ты и я. Он ушел. Я не собираюсь тебя ни с кем делить и ни на кого менять. Верь мне». Могла пройти как летучая секунда, так и целый тяжеловесный час, пока его слова оседали в Верином сознании, но, успоковшись и не мигая отразив его взгляд, она потянулась к Мэтту – лицом к лицу, а руками к ремню.

Нюрбургские фестивали, организованные по-немецки педантично на гоночном автодроме в кольце «Северной петли» и на Цеппелинфельд, промахнули без эксцессов. Зато лиссабонское путешествие запомнилось исключительно в мажорной тональности и устойчивым аккордом.

Темнеющим вечером на парковой сцене в честь фронтменовского дня рождения кто-то из концертных заводил нарек MUSE лучшей группой в мире. Фанаты в первых рядах прыгали с поздравительными, вручную нарисованными открытками размером с плакаты. А на последней композиции еще и любимая черная – напичканная электроникой под завязку и потому тяжеленная – гитара с кодовым именем 007 отхлестала Мэтта по рукам двумя лопнувшими струнами. Заставив переодеться в индустриально-серебристый Delorean прямо во время первого куплета и за рекордные три секунды.

В отеле двадцатишестилетие Мэтта отметили так, что полночи канули в беспамятство. Могла бы и дообеденная половина следующего дня пролететь незамеченной, если бы Вера не проснулась от касания чьих-то рук, нагло ее ощупывавших. Расклеив веки, она отпихнулась на всякий случай. Когда же дезориентирующий туман растекся к границам поля зрения, узрелось второе открытие: Мэтт руками шарил по простыне, заглядывая под одеяло. И третьей находкой стало, что спали они голяком. Полностью. Более того, в обозреваемой с кровати зоне номера одежда нигде не просматривалась. Мэтт вынырнул из-под одеяла: «Мы вчера?..» – и, сдержанно улыбаясь, поиграл бровью. Верино «эм-м-м» красноречиво описало ее энциклопедические познания о вечере накануне. Вещи позже таки нашли в ванной, и для успокоения двух душ столковались на «Если никто ничего не помнит, в чем смысл этих телодвижений вообще? Не повторять».

Невзирая на то, что еще и года не отмоталось с даты выпуска нового альбома MUSE, по возвращении домой фронтмен наиграл свежую композицию – переливающуюся нежными созвучиями, с обращением к faith/вере – или Вере? – и предвкушением, что они тоже могли бы найти великолепие. В собственную незаурядность он, похоже, не верил. На репетициях в домашней студии подсвистывал и мычал в нос, пока Вера не спросила в лоб, почему он не поет, если слова тоже написал? Мэтт. Никогда. Не пел. Вне сцены. Пораженно и недоверчиво узнавшая склонила голову набок, а Дом сверху еще и отполировал новость: «А в студии, когда мы записываемся, он всех выгоняет из звуковой комнаты, чтобы никто не слышал». Бросив мычать под втихую перебираемые струны, фронтмен просмеялся: «Да ну это абсурд. Абсурд. Сейчас еще стул принесу, залезу и буду вопеть», – и глянул на Веру: «Хочешь попробовать? Пожалуйста, пробуй».

И она рискнула потянуть слова новой композиции. Выходило отчасти неловко – проще копировать уже напетые мелодии, – но с корректировками Мэтта слова таки приклеились к музыке. Том даже голову от компьютера поднял: «О, а она не только ногами сверкать умеет». Сбившись, Вера задето глянула на него: «Каждый видит то, что хочет» – «Ну да, из того многообразия, что показывают». Фыркнув, она повернулась к Мэтту: «Мне бросить?» – а он, продолжая играть на гитаре, рассудил: «Только если Кирк захочет блеснуть талантом», – и с насмешливым вызовом глянул на медиа-менеджера. Том лишь мотнул головой и уставился назад в лаптоп.

Летний британский фестиваль с завершающим выступлением MUSE в роли хедлайнеров на главной сцене с верхушкой в виде пирамиды укрепил веру музыкантов в себя: наконец-то в родной стране их признали чем-то большим, чем музыцирующая шайка-лейка для пивных баров. Мэтт хотел напялить что-то нарядно-торжественное – ему пошили белый удлиненный пиджак, который больше походил на медицинский халат, но фронтмен, нисколько не смущаясь, в нем так и вышел на сцену. Стартовавшее незадолго до полуночи выступление жарко поддержалось разогретой многотысячной толпой: каждую песню встречали приветственными криками узнавания, скандировали слова вместе с Мэттом и перекатывались волнами на выхватываемых лучами прожекторов световых пятнах, казалось, бескрайнего поля. Наблюдая из-за левого закулисья за лучившимся энергией трио, Вера старалась запомнить моменты и подобрать слова, чтобы пересказать троим, насколько впечатляюще они выглядели и звучали. Да они и сами знали: на тот момент фестиваль Glastonbury стал лучшим выступлением в их жизни.

Тревожная нота грянула в самом финале, когда троица уже вакханальничала на сцене, разнося инструменты и дожимая увесистые ритмы. Кто-то из охранников у ограды зрительного поля вбежал за кулисы – под сценой, специально приглашенный на выступление сына в команде MUSE, потерял сознание отец Дома. Вера испуганно переглянулась с возникшим из ниоткуда Томом и, не чуя ног, побрела за ним, встав у края видимой части площадки.

Разгоряченные, смеющиеся, опьяненные, ударник, фронтмен и басист шагнули к ним, чтобы вмиг оцепенеть и протрезветь от шока. Сцена фестиваля сменилась его медицинским центром.

Отец Дома умер от сердечного приступа. Последнее, что он видел, была фееричная выходка MUSE в конце шоу.

И все, чего они добивались десять лет, чуть не пустилось по ветру. Дом ни с кем из группы не разговаривал два дня, никого не хотел видеть. Винил себя, других, запутывался, кого винить. Мэтт не находил места, а Вера выдергивала его из состояния нервозности или ступора, обняв за голову и твердя: «Он вернется, дай ему время. Все всегда будут возвращаться к тебе», – Мэтту, себе и еще неизвестно каким невидимым духам, которые могли бы помочь преломить тишину игнорирования. Концерт в Италии отменили, администрацию следующих тоже предупредили о неопределенности. На пятый день Дом все-таки ответил на звонок и спросил об июльском выступлении. Мэтт поинтересовался, в порядке ли ударник, а тот отрицательно и коротко отбил вопрос и добавил, что Швейцарию они пропустить не могут, потому что «я знаю, как это место важно для вас обоих». Дом со старшей сестрой, Мэтт с Верой, Крис и Том с Джеки потом долго говорили о том, как они изменились и смысле всего достигнутого, о том, что они теряли в гонке за мечтой, и о тех, кого теряли.

Вернувшись домой, Мэтт заявил, что хочет познакомиться с Вериной семьей и представить им себя. Идея была провальной с самого начала, но, беря во внимание все недавно пережитое, Вера не решилась его переубеждать. На следующий день к вечеру после самолета и пятичасового полета по трассе, нарушив правило касательно Вериного нахождения за рулем, они стояли перед дверью квартиры ее матери.

Открыла сестра, и, зайдя в квартиру, Вера чертыхнулась про себя. В прихожей красовались две пары мужской обуви: кроссовки и вычищенные до блеска черные туфли. В зале помимо, собственно, матери и сестры обнаружились еще тетка с мужем и обладатель мужских туфель, стоявших у входной двери, – Любин жених-бизнесмен Леша.

Мэтт, который внешне сам по себе – с худыми плечами, плавной линией бедер, крашенными волосами и в яркой для местного порядка одежде – больше напоминал Верину подругу, чем парня, на фоне Любиного жениха смотрелся совсем немужественно. Не помогло и то, что будучи от природы и так незлобным созданием в быту, Мэтт держался подчеркнуто вежливо и обходительно. Общий негласный консенсус ее родственников вынес ему приговор: не-мужик.

Деловитый Леша поинтересовался, много ли приносят концерты. Вера перевела Мэтту, а тот спросил ее в ответ, давно ли она видела сводки от Тони – финансового менеджера их группы, основавшего целое агентство вокруг MUSE. Вера усмехнувшись, покачала головой и назвала Леше несколько цифр в пример. Но каковы бы ни были суммы, тот факт, что она знала финансовую сторону лучше своего партнера, добил и так невысокую репутацию Мэтта в глазах жениха сестры. Про жанр и темы его песен переводившая упомянула только вскользь – среди ее родственников, кроме вездесущей попсы и тюремных баллад, больше ничего не слушали. Вера с Мэттом на телефонах показали фото дома, и Леша долго и пристально рассматривал клетки сада с птенцами и центральную комнату с пианино в углу.

В местном представлении «мужики» не разводили птиц, не показывали женам все свои доходы, не играли на фортепьяно, не пели о бабочках и не завязывали крепенькими аккуратными бантиками шнурки на мокасинах, чтобы невзначай не зацепиться и не грохнуться на сцене.

Провожая спонтанных гостей, Надежда отозвала Веру на минуту в сторону. Собиравшаяся, предваряя возможные просьбы и вопросы, сразу отчиталась, что у нее есть работа, она живет с тем, с кем явилась на глаза, в показанном на фото доме, и с ней все в порядке. Что она счастлива и не собирается ничего менять.

Вера опять уходила в ночь из квартиры матери, но на этот раз рядом шел тот, кому принадлежали ее сердце и душа, измеренные, выторгованные и оплаченные. Но перед тем, как уехать из городка, она с Мэттом заглянула еще по одному адресу. К удивлению британского визитера одинокая моложавая и горделиво державшаяся женщина знала его язык – преподавала в школе и подрабатывала переводчиком. Учитель с интересом расспрашивала Мэтта буквально обо всем – городах, традициях, быте, музыке, книгах – и одобрительно, размеренно кивала, в ответ рассказав о казусных проишествиях с Верой в школьные годы и отметив, что она была ее любимой ученицей. Прощаясь, женщина перешла на местный язык, только для Веры: «Такой замечательный молодой человек. И такой недолюбленный. Если будешь с ним искренна, то он сделает все для тебя. И всегда будет поддерживать, что бы ты ни выкинула».

Спускаясь в подъезде Мэтт обернулся к Вере, многозначительно улыбаясь: «Ну хоть кто-то из твоего круга меня благословил», – а Вера, усмехнувшись, подтолкнула его шагать вперед.

В машине она прильнула к нему и поцеловала. Никогда не сомневаясь ни в себе, ни в ней, Мэтт заставил открыть глаза и открыться самой к тысячам проявлений жизни, на которые другие были неспособны, боялись или ленились – от гипнотического опьянения случайных поцелуев до ощущения собственной значимости в теснящей и шумливой реальности.

В гастрольное турне второй половины года участники MUSE с подручными тронулись более серьезными, как будто позрослевшими на целый век. Пробыв лишь сутки в швейцарском городке, выросшем вокруг монастыря Святого Галла, успели обойти только старый город, времени на дорогу в музей «красивых и мерзких созданий» не было.

Дальше – Бельгия, Дания, обратно в Британию... – и за три недели европейские дома, памятники, улицы начали сливаться разнопестрым калейдоскопом. Оставив в памяти заметку «разобрать фото и записи дома», Вера просто занималась тем, что на нее хаотично скидывали: вещи для штопки, перечни прессы для прозвона, мелкие текущие поручения вокруг сцены и главное – фронтмен с трансформацией его неказистого внешнего вида в нечто привлекательное.

В Америку MUSE полетели командой второй сцены в комплексном туре Curiosa, собранном лидером The Cure. Хоть как-то. И то не доиграли и свернулись раньше времени: в середине августа Крис растянул запястье, играя в футбол, и временно бас-гитара стала ему недоступна.

Поэтому для домашнего паркового фестиваля на замену Крису переманили басиста из партнерской группы – так началось кочевание Моргана сценичным помощником в составе MUSE. Ростом под стать Мэтту и Дому, светловолосый, подвижный и улыбающийся туровый музыкант всегда был в настроении и брался за любые инструменты, что ему подсовывали.

Курсируя жестким графиком по миру – из Европы в Австралию и заново в Америку почти до конца года, – Мэтт умудрялся еще и набрасывать для будущего альбома новые мелодии. В частности, вспомнил и своего отца, бывшего ритм-гитариста в инструментально-роковой группе, когда придумал «гимн к вестерну». Три осенние европейские награды засвидетельствовали старания музыкантов, а лондонское шоу в конце декабря подвело черту насыщенному году и распустило фигурантов MUSE на выслуженный отдых.

Часто, возвратясь на британские площадки, Мэтт выкрикивал в микрофон признание: «Хорошо быть дома». Наблюдая за его рвением постоянно тянуть к себе близких людей, находки, которые ему казались интересными, – в гараж и подвал, а идеи перепланировки и достройки немедленно приводить в действие, можно было точно сказать, что он не врал. Был честен насчет того, что нравилось, и тех, кого любил. Подстраивая, дорожа и оберегая.

Выключив лаптоп, Вера мотает головой на пути в душ. Она не собирается никого искать еще и потому, что сомневается: вряд ли где-то в мире есть хотя бы еще одна такая душа в мужском обличье.

месяц 6. Детские воспоминания

По истечении Вериных полугода в Городе Ангелов ее все чаще посещает сомнение насчет идеи-фикс «хочу свой фильм». Размеренно ширится и неумолимо снежным комом надвигается порыв упаковать свое писательское эго в тяжелый и громоздкий сундук, а ключ выкинуть. Чтобы покончить с пересмотром и реставрацией многолетней увязшей идеи и желанием тащить ее в сознании мертвым грузом. Чтобы стереть все препятствия и вернуться к Мэтту.

Однако готовность все бросить рассеивается как дым, стоит только подумать о безрезультатности последних шести месяцев и напрасности вынужденной разлуки. Оправдана ли она фоновыми приобретениями, если главная цель так и не достигнута? Мысль, особенно терзающая по ночам, практически каждую ночь, за редким исключением, как сегодня.

Раннее утро. Тихая клиника. Одноместная палата. Вера сидит неподвижно в кресле возле стены, поджав ноги и облокотившись на ручку кресла. Слева от нее – входная дверь. Впереди справа – на больничной койке чутким сном спит Марина. В дальнем углу слева – подключенная к монотонной системе мониторинга жизненных функций старшая дочь Марины. Вера сквозь прищуренные веки смотрит на прямую линию температуры, при повышении которой требуется бить тревогу. Амплитуды дыхания, пульса и сердцебиения ритмичные и неширокие.

От резкого клацания дверной ручкой Вера вздрагивает и выныривает из полудремы. Дверь открывается нараспашку, и в палату заходит высокого роста и нехудого телосложения армянин. Пытаясь ступать тихо – с изяществом борца-тяжеловеса, будто на ногах у него не бахилы, а впервые натянутые пуанты, – он подтягивается к Вере, оглядываясь на спящих.

ВЕРА: (проверив телефон, поднимает лицо к вошедшему) Можешь не стесняться, Зураб. Все равно уже время... Сейчас эти придут... (сонно машет на двери)

ЗУРАБ (тихо и с выраженным восточным акцентом): Привет, как она? (смотрит в сторону девочки)

ВЕРА (тоже тихо): Стабильно, температуру вчера сбили, потерю жидкости восстановили. Ацетона нет. Если не будет рецидивов, завтра обещают отпустить. Марина грешит, что она съела что-то на экскурсии... Как Сан-Франциско?

ЗУРАБ (машет рукой в воображаемую сторону Сан-Франциско): Дома лучше.

Звонкий хлопок двери и негромкий разговор, вероятно, разбудили Марину. Подцепив изящными ступнями тапки и запахнув ночной халат, она поднимается с гостевой койки, зачесывает пальцами за уши белые пряди и приближается. Зураб обнимает ее, и они перекидываются новостями на армянском. Атлет в медицинском пеньюаре и есть тот человек, благодаря которому Марина оказалась в Америке – ее старший брат. В отличие от изящной младшей сестры на английском большой брат говорит с диким акцентом, потому что никогда не утруждался шлифованием местного языка, что при его габаритах и роде деятельности он не считает своей проблемой. Зураб хозяйничает в сети ресторанов армянской кухни. Довольно успешных с учетом того, что в Лос-Анджелесе обитает наибольшая на планете армянская община за пределами своей страны – около одного миллиона армян. Больше только в самой Армении.

Вера слезает с кресла и потягивается.

МАРИНА (переходя на местный язык, подходит к Вере, обнимает): Спасибо, что приехала... (отходит, печаль и забота в глазах) Пусть Зураб тебя отвезет...

ВЕРА (машет рукой в отрицании, улыбаясь уголками рта): Пустое.

Подойдя к спящей дочке Марины, Вера дотрагивается до ее теплого влажного лба, целует в щеку. Невыразимая печаль для матери видеть своего ребенка в беспомощном состоянии. С пожеланиями скорейшего восстановления Вера прощается с Мариной и ее братом и уходит из клиники, но перед глазами продолжают извиваться и ползти синусоиды мониторинговой аппаратуры. Необъяснимая череда сюрреалистичных образов на грани между небытием и реальностью для маленького человечка. Та часть детских воспоминаний, объяснение, повторение и доказательство реальности для которых затем неосознанно ищутся во взрослой жизни.

Дома в душ, затем плюхнуться в кровать. Вера суматошно ворочается в постели, будь они неладны эти любопытство и привычка проверять сообщения. В соцсети находится целый рой постов о фронтмене MUSE, прогуливающемся с какой-то особой женского пола. Верины брови резко взмывают вверх, она открывает фото.

Так и есть: Мэтт и рядом русоволосая англичанка с грубоватыми чертами лица, чуть ниже его ростом; оба в чем-то непонятно-мышино-сером, обутые в мокасины, бредут по улице южного тихого городка. Идиллия. Вера вздыхает с облегчением и набирает короткое письмо: «Привет, Мэг! Спасибо, что присматриваешь за нашим восьмым ходячим чудом света. Надеюсь, несмотря на это, ты цела и здравствуешь, и у тебя все в порядке».

Часы телефона показывают около шести утра. За окном уже светло, и Вера зарывается головой под подушку, герметично изолировав внешние шумы и проложив туннель-воздуховод между силиконовым мешком и постелью. Кажется, не проходит и пяти минут, когда в ее комнате раздается голос Джесси.

ДЖЕССИ (голос, заглушенный толщей наполнителя подушки): Подъем, соня! Уже полдень.

ВЕРА (сонно, из-по подушки): Я протестую.

ДЖЕССИ (поднимает и бросает в нее подушкой): Мистер Кински приедет через сорок минут. Звезда ж не хочет никого в таком нечесаном виде встречать?

Вера, открыв один глаз, поднимает прядь своих волос и смотрит, пытаясь экстраполировать степень нечесанности на то место, откуда эта прядь растет.

ДЖЕССИ (берет Верин телефон, игриво): Ух ты, тут тебя кто-то настойчиво добивается! Пять неотвеченных...

Вера подтягивается и хватает Джесси за руку, дергает к себе, и та от неожиданности падает рядом на кровать. Вера забирает свой телефон, придавив плечо Джесси левой рукой к кровати. Все пять пропущенных звонков – от Роуз и ее ассистентки Нэнси.

ВЕРА (все так же удерживая Джесси за плечо, сонно-томно): Скажи мне, что твой Ник – хороший любовник, иначе я вообще не вижу смысла тебе переезжать к нему.

ДЖЕССИ (смеясь): Тебе одолжить его на вечер? На два?

ВЕРА (морщась и мотая головой, отпускает Джесси): Я не сплю с партнерами своих друзей и наоборот, с друзьями своих партнеров.

ДЖЕССИ (начинает еще громче смеяться, встает и садится на пол рядом с кроватью): Пять баллов!

Вера недоуменно смотрит на подругу, затем повторяет свою последнюю фразу, и недостаток сна компенсируется здоровым смехом; выбравшись из постели, она бредет из комнаты вслед за Джесси, по пути звоня агентессе.

РОУЗ (голос в трубке): О! Чудно, что набрала. Завтра на Comic Con собираешься? Есть разговор, но не по телефону.

ВЕРА (зевая): К вечеру, я думаю...

РОУЗ: Я с малым только до обеда буду. Может, раньше? И кстати, там приглашенным гостем Рэй Брэдбери с полудня до двух, хоть я ни разу и не слышала, чтобы ты по нему бредила.

ВЕРА (задумчиво): Любимый фантаст моего отца... Думаю, стоит раньше приехать.

С обещанием перезвонить следующим днем Роуз ставит разговору точку, и Вера заходит в ванную – приводить «звезду» в порядок.

Через час она стоит на тихой улочке с Джесси и Ником. Вещи подруги спущены и рассортированы в багажники двух седанов. Новый шаг в жизни Джесси одновременно и радует и не веселит: Вера снова остается одна. Она прощается с парой, и оба одновременно и по-американски фамильярно чмокают ее с двух сторон. Поднимаясь в лифте домой, Вера задумчиво прикасается к той щеке, куда пару минут назад ее поцеловал Ник.

В квартире почти физически ощущается пустота. Кофе, почта. Вера присматривается к строчке с заголовком одного письма во входящих и открывает его. Ответ от Мэгги: «Дорогая Вера! Я искренне рада, что ты высоко оценила мои усилия по поддержанию безупречного имиджа адекватности в нашем развеселом нах...й коллективе. Хочу довести до твоего сведения, что меня порядком задолбало прикрывать одного, доказывая, что он не евнух, а у второго снимать с члена все, что туда цепляется. Боюсь, если и дальше так будет продолжаться, то мне скоро придется прилюдно целоваться с твоим клоуном, чего я крайне не желаю делать, потому что ты мне потом снесешь голову. Ввиду всего сложившегося я тебе настойчиво рекомендую присоединиться к нашему балагану как можно скорее и привести в чувство своих мужчин. Через неделю в «Стэйплс-центре». И приписка в финале: «Гляжу я на этот цирк и понимаю, что мне уже женщины нравятся гораздо больше».

Вера подозрительно смотрит на концовку письма. К своей склонности часто менять партнеров Мэгги, похоже, еще и би. Время? В заокеанском часовом поясе сейчас полдесятого ночи. Меньше чем через неделю у группы Мэтта открывается осеннее североамериканское турне – Лос-Анджелес и прилегающие к нему территории первые в очереди, – но сейчас команда еще в Британии. Мэгги снимает трубку практически сразу.

ВЕРА (в телефон, улыбаясь): Привет, моя тебе благодарность за объективное коммюнике.

МЭГГИ (со знакомым чопорным акцентом): Пожалуйста, обращайся еще. Я надеюсь, оно на тебя подействует. (и выразительно) Спасибо Тому, что сохранил светлую голову, есть с кем посмеяться, но всему же бывает предел.

ВЕРА (ежится при упоминании Тома, потом задумчиво): Мэг, я просто боюсь... Что если этот фильм провалится в прокате?

МЭГГИ (фыркает): Мне, честно, все равно. Что до Мэтта, он и так тобой уже гордится. Поверь, ни больше, ни меньше ты для них уже не станешь.

ВЕРА (скорее к себе): Не больше...

МЭГГИ (продолжает): Том уже идеями постера «Наша электронная малышка» с тобой в роли андроида бредит.

ВЕРА (фыркает и вставляет): Предсказуемо.

МЭГГИ: Так что, что бы ты ни хотела показать этим жестом, твою точку зрения уже давно поняли. Ну, и какой смысл там сидеть дальше? Через неделю в «Стэйплс»?

ВЕРА (пропуская вопрос): А эти его постоянные идеи то спеть, то заглядывания на знаменитостей женского пола?

МЭГГИ: Мисс Луна настолько ревнует, что забыла, что у него одновременно бывает по пять разных мнений, и все правильные? (пауза) Я не буду ничего им говорить. Так через неделю в «Стэйплс»?

ВЕРА (кивает): Да, увидимся через неделю. (кладет трубку)

На следующий день к одиннадцати, оставив машину на парковке за бежево-зеленой каменно-металлической изгородью, Вера мерит шагами плитку длинной площадеобразной аллеи с редкими пальмами-часовыми. Цветастые баннеры, украшающие вход на храме «Шрайн», ныне выставочной аудитории, смотрятся чуждо. Огромное здание с высокими полукруглыми арками окон и башнями по углам тепло-кремовым цветом напоминает ванкуверский дом, а дизайном – восточный минорет.

Сходка The Los Angeles Comic Book and Science Fiction Convention занимает всю территорию холла и забита до отказа стеллажами, столами и стойками, напичканными винтажными футболками, журналами, фигурками супергероев, консольными играми и прочими материальными атрибутами на тему комиксов и сай-фай. Вера проходит вдоль ряда столов с игрушками и смотрит вправо и наверх. Крыша здания – непомерно высоко, а метрах в пяти от внешней стены – другая, в которой множественные проемы между топорных прямоугольных колонн ведут ко внутренней части фойе, поближе к залу-аудитории. Как будто у храма два входа: точно ли вы намерены сюда зайти? Нырнув в проем, Вера сворачивает влево: боковая стена хоть и обещает зеленой неоновой табличкой exit/выход, но приводит в кафе. Там, за столиком, сидит Роуз, и Вера подсаживается к ней. Реклама Comic Con добралась и сюда: поздоровавшись, Вера указывает на приклеенный к барной стойке плакат, агитирующий на конференцию и автограф-сессию писателя-фантаста.

ВЕРА: Девяносто лет, страшно подумать, и заметь, он еще выступать сегодня будет.

РОУЗ: (глянув на постер) Святая Мария, столько прожить, дай Бог ему здоровья! (назад к Вере) Ладно, давай спустимся на землю.

Торжественно объявив студию-дистрибьютора, агентесса сообщает о планирующемся римейке известной культовой картины и добавляет, что инвесторы хотели бы посмотреть Веру на пробах.

ВЕРА (голову набок): Я так понимаю, они любительское художество «электронной малышки» с твоей помощью увидели, и это роль?.. (глядя в упор, опускает лицо, одновременно и с намеком поднимая брови)

РОУЗ (показывает на нее открытой ладонью, улыбаясь): Сама догадливость!

ВЕРА: Роуз, знаешь, это как называется?

РОУЗ (убедительно кивая): Строить карье...

ВЕРА (перебивает): Пони одного трюка. Там андроид, здесь киборг. Догадаешься, какой может быть моя третья роль?

РОУЗ (с возражением): Они дали сценарий.

ВЕРА (в напускном неверии): Да ну?

РОУЗ: Пришлю – почитай. Соглашение в понедельник потом подпишешь. Почитаешь?

ВЕРА (пожимая плечами): Хорошо, гляну.

РОУЗ (улыбаясь): Вот и чудно! (и более расслабленно, по-дружески) Питч-фесты, конкурсы, переговоры... Они все выжидают выхода фильма Дага, вернее, какую кассу он соберет. Соглашайся предварительно на киборга, предпродакшн у них все равно не ранее чем через полгода планируется, а за полгода и Земля перевернуться может.

ВЕРА (кивает и трет подбородок большим и указательным пальцами, с хитрой улыбкой): Ты становишься романтиком апокалипсиса.

Но агентесса не успевает ответить, как к столику резво подбегает темнокожий мальчик лет девяти – сын Роуз, – приветствует Веру и начинает активно упрашивать мать купить ему игрушку. Вера в компании с Роуз и ее ребенком бредет к стенду игрушек-героев комиксов, пока агентесса возмущается, что сама не завтра-послезавтра сможет открывать магазин-выставку бэтменов и суперменов. В холле, перед ватагой пластмассовых супергероев на стеллаже, они и расходятся.

Снаружи конференц-зала Вера покупает диск с фильмом в лаковой картонной упаковке и заходит внутрь. В то время как остальные группируются по центру возле ряда столов у дальней стены, она занимает место впереди слева. Только несколькими минутами позже сообразив, почему она решила приземлиться именно здесь. Усмехается и перебирается в центр комнаты. Купленный в красивом боксе фильм кассового успеха на рынке не заработал, да и впечатления сильного не произвел, но рассказ, по которому он был снят, Вера помнила столько, сколько знала саму себя.

Когда ей было лет девять, а одноклассники еще читали про антропоморфных насекомых и животных, о добрых и отзывчивых ровесниках, она начала украдкой таскать книги отца. Ему нравилась классическая научная фантастика, датированная 1950-1970-ыми годами. «Chrysalis/Куколка/Превращение» был одним из первых рассказов, который приоткрыл вымышленные миры инопланетных существ, технических усовершенствований, научных толкований, парадоксальных выводов, неожиданных сюжетных поворотов и – что немаловажно – проекций мотивов и поведения взрослых людей.

Потом она любила с отцом часами обсуждать прочитанное, задавать вопросы. Подвыпивший, он был словоохотлив, а подшофе отец бывал едва ли не каждый день. С его уходом Вера не потеряла интерес к жанру, который стал ее любимым, наоборот: философские взгляды на устройство мира от писателей-фантастов и пронизывающая их печатные детища красной нитью идея о принятии неприемлемого казались более справедливыми, чем мораль, диктуемая обществом той страны, где она росла.

А сейчас, двадцать лет спустя, Вера слушает выступление любимого автора своего отца. Несмотря на более чем почтенный возраст, седовласый и грузный спикер говорит очень ясно, связно и захватывающе. Самокритично шутит над собой и теми, кто заслуживает быть высмеянными. Подступают слезы, когда он разъясняет свое видение существования человечества, как быть свидетелями всего, что происходит вокруг, ценить и отражать мир через себя в той форме, на которую способен. Вера внимательно прислушивается, когда фантаст сравнивает пианиста с писателем, объясняя, что тренировать себя нужно каждый день. Иначе завтра, послезавтра и на третьи сутки отсутствие мастерства могут заметить сам автор, затем – критики, а потом – и аудитория. И Вера смеется со всеми в зале, когда автор разъясняет на своем примере важность нахождения выхода своим желаниям; как через много лет поцеловал ту женщину, которую хотел поцеловать, когда они еще были тинейджерами.

Она возвращается домой с подписанной фантастом папкой DVD-диска и долго рассматривает титульную картинку мрачной планеты на черном фоне обложки. Будущее настолько темно, насколько мы сами делаем его таким. Вера обеззвучивает телефон и, не заглядывая в лаптоп, засыпает.

Читая следующим утром присланный сценарий римейка анимированной манга-истории, Вера трясет головой и шепотом чертыхается. Вопрос, почему диво-скрипт так легко рассылают налево и направо, разрешается в два счета. Она специально включает и параллельно просматривает оригинальный японский мультфильм, чтобы убедиться: сюжет переделки целиком копирует его события. Изменены только место действия – не Япония, а Америка – и имена некоторых персонажей. А также растянуты эпизоды экшена. Баланс трех типовых сцен, которые и делают аниме запоминающимся: философско-диалоговых, медитативных и боевых – зверски нарушен. Да и сможет ли голливудское производство так же выразительно оттенить символьным подтекстом и аутентичным саундтреком видеоряд? Читающая в шутку отправляет Роуз сообщение, что подумает над ролью, только если продюсеры дадут переписать «эту хромающую на обе ноги скрипто-новеллизацию оригинального фильма».

В светской хронике, иначе известной как сплетни фанов на Вериной странице в соцсети, муссируются предупреждения о романтическом внимании к Мэтту какой-то подруги. Ожидая увидеть фото-шарж на трепетные чувства от ассистентки группы, с ее ростом целующую Мэтта куда-нибудь в лоб или макушку, Вера с досадой отворачивается и кривится. На загруженном фото – та же самая сериальная блондинка, что в розовом болеро крутилась перед Мэттом полгода назад. Поисковая машина живо и многокартиночно подсказывает, что снимок был сделан на британской церемонии награждения. Куда Мэтт с Домом явились за своим призом, а блондинка, очевидно, чтобы посмотреть клип, в котором снялась для одной рок-группы, и поприставать к фронтмену другой.

Вера фыркает и открывает сайт-агрегатор авиапредложений. Билет Лос-Анджелес – Ванкувер.

Стоящий на перекрестке ванкуверский дом не такой обширный, как жилище в британском городке. Если встать перед фасадом, компактное отдельно стоящее здание кажется в высоту больше, чем в ширину, а темно-персиковая внешняя облицовка и почти черного цвета дверные и оконные рамы делают строение на вид еще миниатюрнее. В Канаде все кажется меньше, спокойней и наивней. От историй про вора-форточника, которого хозяева дома усаживают за стол пить чай и слушать, как нехорошо он поступает, – до ответа коренных жителей на вопрос, правда ли, что канадцы все время благодарят и извиняются: «Спасибо, что спросили. Извините, но мы и в самом деле такие».

Неделя канадского домочадства протекает незаметно. Сидя на диване в гостиной, Вера невнимательно проглядывает и подслушивает теленовости, а на лаптопе пролистывает многострадальный скрипт римейка. Поначалу сообщение Роуз про «добро» от студии на редактирование сценария казалось шуткой, но сумма, зашедшая на банковский счет, убедила в основательности сделки. Выкинув значительный объем диалогов и боевых сцен, Вера оставила порядка пяти десятков страниц, что в грубом эквиваленте будет соответствовать пятидесяти минутам экранного времени, к которым требуется добавить еще около стольких же новых листов, чтобы получился фильм стандартной длительности. Но идеи не идут.

Взгляд на экран телевизора, взгляд на экран лаптопа. Еще раз по кругу. Звонит телефон. Взгляд на экран телефона. Вера замирает на пару секунд, заглушает болтающего диктора, поднося телефон к лицу, и принимает звонок.

МЭТТ (голос в трубке, спокойно): Привет.

ВЕРА (закрывает глаза, тоже ровным голосом): Привет.

МЭТТ: Как ты?

ВЕРА (глаза закрыты): Хорошо. Ты?

МЭТТ: Тоже. (немного оживляясь) Мы можем увидеться?

ВЕРА: Да.

МЭТТ: Когда?

ВЕРА: В любое время.

МЭТТ: Где?

Вера открывает глаза и называет адрес своего канадского дома. Мэтт усмехается, она усмехается следом и почти видит, как он опускает голову и трет ладонью лоб, где бы он сейчас ни находился в Лос-Анджелесе.

ВЕРА (с легкой улыбкой): Заедешь?

МЭТТ: Я бы мог, но каков шанс, каков шанс, что ты все еще будешь там?

ВЕРА: Не знаю. Но ты можешь попробовать.

МЭТТ (через паузу): Безнадежно.

ВЕРА (зажмуривая глаза, тихо и быстро): Бесконечно.

Оборвав звонок, она закрывает ладонью рот. Слезы, как бы ни хотелось их удержать, резко накатываются и брызжут. Оцепенение пробирает холодом и сворачивает дугой. Уткнувшись лбом в диван и закрывшись руками, словно кто-то мог видеть одиночку в ее доме, Вера мелко трясется в беззвучном плаче.

Можно забыть цвет глаз и запах волос, потерять в памяти прозвучавшие слова и вид с моста тихой ночной реки, выкинуть из головы мелодию или строчку стиха, заменив их новыми, но то, как кто-то заставил тебя чувствовать себя когда-то, останется с тобой навсегда.

год -6. Традиционным способом

Пережитые в минувшем чувства, накопленные воспоминания и приобретенный опыт определяют ход мыслей и решений в настоящем, которые в свою очередь цементируют новые слои личности и отражаются в будущем. Оцененные как влекущие потенциально негативные последствия, новые события избегаются, положительные же впечатления активно ищутся – и то и другое под общей формулировкой: предчувствия.

В предчувствии смутного глобального случая, который мог бы полностью изменить ее взгляды и приоритеты, шесть лет назад в конце зимы Вера крутилась и не могла заснуть поздней ночью в квартире матери. Неожиданный звонок мобильного даже принес облегчение, прогнав звенящую тишину, однако так же быстро и смолк. Пока Вера дотянулась к лежавшему на полу телефону, отбрынчала прилетевшая смска. «Агент Провокатор», должно быть, мог заикаться не только голосом, но и текстом: сообщение кишело повторявшимися наборами букв, из чехарды которых удалось расшифровать только «ttnght/ссгдня» – «сегодня вечером». Повертев в руке мобильный – то ли Мэтт на бегу печатал, то ли его кто-то безжалостно тряс, или же элементарно он был не слишком трезв, – гадавшая набрала его номер. Не получив отклика, отправила сообщение «Дому Великолепному»: «Мэтт там в порядке? Надеюсь, у вас все хорошо».

Ответы ударника – «Да этот идиот уже пьян без памяти!» и «Мы выступали на Brits!» со смайлом – обнаружились в телефонной переписке лишь наутро. Поулыбавшись экрану, затем – своим раздумьям, Вера улизнула из квартиры.

Узкий лестничный пролет низкоэтажки сменился подъездной вытянутой площадкой высотки. Приблизившись к отделанной тонкими деревянными планками двери, Вера позвонила. Оглянулась на захлопывавшийся сзади ворчливый лифт как раз в то время, когда щелчок и глухой скрип подсказали, что путь открыт, и моложавая ухоженная женщина пригласила внутрь.

Обмениваясь фразами о природе-погоде, явившаяся вынула из сумки и передала флешку. В гостиной, пока с электронного носителя копировались документы, Вера поинтересовалась у хозяйки квартиры, будет ли она их проверять. Но бывший учитель отрицательно качнула головой: «Ты уже давно не в школе, а я не ставлю тебе оценки. Чай выпьешь?» Вера кивнула и невольно глянула на сервант, где среди прочих стояла черно-белая старая фотография нарядных первоклашек. В первом ряду ближе к центру застыла девочка с серьезным лицом и огромными глазами – какой Вера была шестнадцать лет назад, а в последнем – молодая женщина с проницательным взглядом. За глаза ее называли «королева Марго» в честь героини известного романа, либо «железная Маргарет» – на манер тогдашнего британского премьер-министра.

За чаем бывший учитель рассказывала, кого из школы она недавно видела-слышала и кто чего добился по жизни. В памяти урывками маячили воспоминания, как уйму лет назад Марго в беззвучном и суровом негодовании влетала в класс и сорок голов вытягивались по струнке, боясь пискнуть; какие до колик в животе смешные она устраивала внеклассные вечера; как Марго постоянно твердила, что нужно уезжать из этого городка в поиске лучшего; как ученики ей помогли обустроить отвоеванный персональный кабинет английского; и как старшеклассниками они осаждали ее разговорами на разные темы, когда у Марго было настроение для обсуждений. Если у Марго не было настроения, ее угрюмый вид наводил ужас не только на школьников, но и на их родителей.

Детей у учителя не было, поэтому лаврами подопечных она тщеславно гордилась как своими собственными. Вера слушала, и в какой-то момент проклюнулось и начало расти чувство вины. За то, что вернулась после института назад домой в целом. За то, что ей нечем было похвастаться в этот приход. За то, что когда-то была любимой ученицей Марго и, судя по всему, не оправдала ее надежд. Говорившая, видимо, уловив настроение притихшей Веры, бросила хвалить одноклассника с его фирмой и поменяла тему: «Ты еще общаешься со своими знакомыми музыкантами?» Вера кивнула без энтузиазма: «Да, кроме последних двух дней. Когда они гастролировали по Австралии и Японии, то были более словоохотливы. Сейчас, обратно в Британии, им есть чем заняться». Однако Марго хмыкнула: «Ну конечно, им есть чем заняться. Выступать на сцене BRIT Awards и быть номинированными – стоит немалого». Поддакнув, Вера хотела добавить, что MUSE еще получат свою «Британнию», как запиликал ее мобильный.

Марго принялась убирать чашки со стола, а Вера, отрыв телефон в сумке, удивленно глянула в дисплей: заговори о черте, он и появится. Перейдя на другой язык, с легкой усмешкой выдала в трубку: «Привет, рада, что ты жив после вчерашнего». Марго оставила посуду, вернулась обратно за стол и, прищурясь, стала прислушиваться. Голос Мэтта в телефоне сбивчиво и быстро протараторил: «Привет! Просто отлично, унасскоробольшойгиг, да, оченьважный, я думаю, тебебудет, тебебудетинтересно, я хочу, чтобтыэтоувидела, тебенадоприехать, определенно!..» Тряхнув головой, Вера перебила: «Ладно-ладно, а Дом там рядом есть где-нибудь?» Мэтт сбился с нерепетированной скороговорки и через паузу настороженно потянул: «Зачем?» Вера фыркнула: «Затем, что тебе нужен персональный переводчик с твоей версии английского на любую другую из официально известных!»

Пока в трубке слышались окрики, Вера глянула на Марго, которая в свою очередь осуждающе и молча смотрела на нее. Наконец в телефоне раздалось внятное приветствие барабанщика, и Вера переключилась на ответившего: «Привет, слушай, что он хочет?» Голос Дома спокойно прокомментировал: «Да он тебя на наш концерт пытается пригласить. И я, наверное, сейчас договорю и пойду напишу предсмертную записку с обвинением в твой адрес, потому что он очень, очень недобро на меня смотрит». Вера засмеялась: «Наверное, теперь придется ехать спасать твою шкуру», – а Дом успел только подтвердить: «Да уж будь добра...» – как мобильный на том конце связи, похоже, снова перекочевал в руки Мэтта. На этот раз его голос прозвучал уже более спокойно: «Сейчас все организуем!» – и под ликующий возглас боевитого индейца связь оборвалась.

Марго тоже перешла на английский: «Тебе необязательно так резко себя с ними вести. Он очень талантливый молодой человек. И ты ему интересна». Вера кивнула в согласии: «Да, он талантлив», – и бывший учитель вернулась на язык их страны: «Твой отец был лояльным человеком... Хочешь, я скажу матери, что ты едешь со мной переводчиком на переговоры в область?» Вера мотнула головой с грустной улыбкой: «Они все равно узнают... Отпрошусь как-нибудь».

Отпроситься в этот раз далось тяжелее, чем три с половиной месяца назад, когда она летела в Швейцарию. Все же после двух дней споров, обещания по приезде обратно устроиться на «нормальную работу» и с традиционным напутствием познакомиться с кем-нибудь достойным, Вера увидела «зеленый свет».

Через неделю в десять утра британского времени Верин самолет приземлился в громадном Хитроу, и обилие залов-переходов с первого шага в терминал бросилось ее пугать и путать. Водитель, терпеливо дождавшийся и встретивший в аэропортовом фойе, несмотря на Верины просьбы ехать в отель прибрежного городка, через три часа высадил ее перед достаточно просторным, но внешне запущенным домом. С формулировкой «отвез туда, куда сказали».

Внутри строение оказалось не менее заброшенным, и весь постимпрессионизм обшарпанных стен и художественно выгравированных царапин на полу не менее артистично усиливался творчески расставленным нагромождением вещей у входа. Единственный ящик-контейнер, чье назначение было понятно, содержал внутри стойку с гитарами и был открыт. Водитель украсил Вериными пожитками – чемоданом и ноутбуком в кейсе – скопище сумок на полу и указал рукой на дверь под лестницей второго этажа в противоположном конце прихожей: «Они там».

Дверь принадлежала куску стены, который по текстуре и цвету цинично разнился с остальными вертикальными поверхностями в холле: он был кирпично-красным по той простой причине, что демонстрировал кирпич с межшовными цементными прожилками без какого-либо намека на внешнюю отделку. При открывании двери снизу донеслись приглушенные звуки гитар и барабанов. Шагнув в темное помещение, Вера чуть не свалилась в лестничный колодец, как водитель подхватил и выровнял ее: «Аккуратней, мисс, тут еще перила не достроили». Флигель вокруг ступеней, оказалось, был сооружен Мэттом, чтобы не рысачить каждый раз в подвал кругами через задний вход дома. Вера усмехнулась: «Ну да, свернешь один раз шею на лестнице, и больше не придется бегать вокруг».

Когда она с водителем спустилась в самый низ и прошла через вторую дверь в музыкальный склеп, понятие «хаос в доме» выросло до пикового значения: провода, ящики, коробки, одежда, какие-то электронные части неведомой аппаратуры – и так везде. По всему немалому подземелью. Заметив вошедших через огромный застекленный проем, трое музыкантов бросили репетицию и вышли из инструментального зала в проходную лаунж-комнату: добродущно-спокойный Крис, улыбавшийся Дом и буквально лучившийся эйфорией Мэтт. Пока здоровались и знакомились – в предбаннике еще обнаружились тур- и медиа-менеджеры, а также трое парней-техников, – Вера напомнила фронтмену, что ей надо еще сегодня заселиться в отель. Пожимая руку, Мэтт дал слово отвезти ее позже: когда они погрузятся для завтрашней поездки в Лондон – и отпустил водителя.

Трое ушли назад доигрывать за стенку с окном, а Вера, спросив про целость вещей наверху и получив ответ «только если чайки позарятся», приземлилась на диван рядом с Андерсоном. На вопрос тур-менеджера о перелете восторженно заявила: «Огромнейший терминал», – и Андерсон горделиво согласился, как будто сам его построил. Любе отправилось сообщение о благополучном прибытии, а тур-менеджеру звонком сообщили, что трейлер для перевозки должен приехать с минуты на минуту. Для Веры нашлась бутылка воды, но от перекуса из жареной рыбы и картошки в одной из коробок на столе она отказалась.

Рассматривая на столешнице разложенные огромный лист с планом звуковой системы концерта и рядом – исписанные листки-перечни, пустые пластиковые бутылки, жестяные банки, коробки и пакеты, Вера на какой-то момент задумалась: по-хорошему можно было бы и убрать лишнее. Однако в уравнении с домохозяйской функцией минус две банки и на йоту бы не уменьшили бесконечность местного хаоса, зато у инициатора появилась бы неплохая вероятность сломать себе что-то на лестнице. Поэтому самостоятельно воплощать идею Вера не взялась. Том пялился в экран, а рядом с ним на диване пролеживал еще один неприкаянный лаптоп. Вера спросила, можно ли ей попользоваться, а Том неопределенно буркнул, что это компьютер Мэтта, – и понимай как хочешь.

Пожав плечами и захватив серебристый Mac, она встала у разделяющего две комнаты окна и демонстративно подняла лаптоп. Дом, сидевший за барабанами как раз напротив, заметил первым и крикнул другу. Мэтт, не переставая играть, вихрем повернулся лицом, а Вера указательным пальцем ткнула в компьютер, слегка наклонила вперед голову и вопросительно подняла брови. Фронтмен часто забил по струнам и, скривившись в своей знаковой гримасе гитарного маньяка – еще известной как «секси-фейс», – так же часто закивал. Стоявшая по другой бок стекла засмеялась и попыталась изобразить реверанс. Отзвучал мобильный Андерсона, и тур-менеджер подошел к Вере, замахав руками в окно: «Отбой. Транспорт прибыл».

Крис захватил две бас-гитары, а Дом покинул домашнюю студию с пустыми руками, тогда как Мэтт и не думал завязывать с игрой, рисуясь перед Верой с – как он их называл – cheesy/вульгарными/попсовыми движениями. Народа в предбаннике скопилось до уровня толчеи, и Вера протиснулась в свободный дверной проем между комнатами. Лихо крутанувшись вокруг себя, Мэтт так же резко остановился и нацелился на Веру, как оружием, головкой гитары: подняв инструмент горизонтально основанием к себе и поднеся к лицу, прищурив один глаз для точности. Наблюдавшая заулыбалась и, зажав лаптоп под мышкой, как могла, подняла руки вверх, сдаваясь. Изобразив удовлетворенную мину, фронтмен проиграл несколько аккордов соло, водрузив гитару себе на голову; опустился на колени и встал обратно, извиваясь под ритм тягучего риффа и мягко обтираясь о гитару. Вера опять хохотнула, но запнулась и глянула непонимающе-оценивающе.

Мэтт изменился. Он больше не казался тем угловатым подростком, каким увиделся на сцене впервые, а скорее походил на молодого мужчину. Да и движения его выглядели более пластичными по сравнению с теми комичными дерганьями и скачками около полугода назад. Хотя ни более спортивным, ни выше ростом и ни симпатичней фронтмен не стал.

Коллектив за Вериной спиной начал мало-помалу испаряться из подземелья. Наверное, не стоило пялиться в упор на Мэтта, и Вера обернулась к выходившим, но фронтмен в ту же секунду потребовал назад ее нераздельное внимание: «А как тебе это?» Столбычившая вновь глянула в «репетиционный зал», чтобы пронаблюдать, как ломавшийся встал на колени, прижал гитару к себе, развернув ее грифом вверх, и с упоенным лицом сделал несколько движений бедрами вперед-назад. Вера прижала к себе лаптоп, как будто пытаясь за него спрятаться, и выдала через смех: «Мне кажется, это уже немного перебор. Смотрится эффектно, как для меня, но кого-то может точно отвернуть». Мэтт поднялся с коленей: «Ладно, есть более легкий вариант. Зацени!» – и, убедившись, что она смотрит, развернулся в профиль и поднял гитару вертикально, боком грифа к лицу.

Картина следующего затем преследовала неотрывно и грела подстрекательски до самой ночи: Мэтт прикрыл глаза и языком провел размеренно по шее гитары снизу вверх. Посерьезнев и смущенно опустив лицо, наблюдавшая часто заморгала и едва успела вернуть на фронтмена взгляд, когда он с вопросительно поднятой бровью повернул к ней лицо. Вера испуганно и отрешенно потянула: «Я думаю...» Мэтт усилил пытливую гримасу, пригласительно наклонив голову, и растерявшаяся очнулась и ляпнула: «Почему бы не перекрасить тебя в черный?» Он глянул наверх, прищурясь, как будто мог видеть свои на скорую руку зацементированные гелем, торчавшие вверх и назад волосы, и с улыбкой кивнул: «Давай!»

Вере на левое плечо легла чья-то рука, а справа над ухом послышался голос барабанщика: «Давай я тебя проведу наверх, а то он не бросит выпендриваться, пока есть благодарная аудитория».

Наверху Дом по-джентльменски помог перенести вещи, и Вера оккупировала диван в гостиной, которая широкой аркой соединялась с прихожей. Так что отлично просматривалось массовое снование по дому, связанное с рутиной загрузки трейлера. Надзиравшая со стороны украдкой бросила взгляд на Мэтта, когда он поселил в гитарную стойку только что одаренную любовью Delorean – контейнер закрыли и утянули наружу. Остальные ящики и сумки тоже покидали фронтменовское жилище.

Вера силилась отвлечься на сайт новостей в лаптопе, но в памяти раз за разом всплывал образ Мэтта в профиль с открытым ртом возле шеи гитары, и сидевшая в гостиной неумышленно поглядывала в арку каждый раз, как слышала там его голос. Смешанные чувства отторжения и завороженности накатывали и волнами сменяли друг друга. Чем дальше, тем с большим трудом удавалось не признаться: было что-то невероятно притягательное в сутулом худом сложении Мэтта, его размашистой небрежной поступи, в засохшем белой стружкой на волосах геле и испачканных в серой пыли коленях черных брюк, и даже в темных ободах под ногтями, будто он не на гитарах играх, а рыл землю голыми руками.

Как будто услышав ее размышления, Мэтт повернулся и направился в сторону гостиной, а Вера лихорадочно и не видя уставилась в лаптоп, крепче схватившись за него. Затормозив в проеме арки, фронтмен объявил, что им еще надо минут двадцать, чтобы закрепить ящики в кузове трейлера, и затем они пойдут на ланч и выберут краску для волос. Вера постаралась как можно более индифферентно кивнуть и снова отвернулась в экран. Когда мужчины оставили дом и закрываться больше ни от кого не требовалось, она отложила компьютер на журнальный стол и тоже вышла наружу – лицезреть, как группа суетилась возле небольшого автофургона. Когда, наконец, тыльные двери грузовой машины закрыли, трейлер и легковые машины техников, закупорившие тупик на улице Мэтта, тронулись прочь.

Ланч в затемненном, средневекового стиля кафе-ресторане вместе с Домом, Томом и Мэттом, затем поход с одним Мэттом в Boots – местный гибрид аптеки и магазина косметики, – и к пяти вечера фронтменовские волосы были вымазаны радикально-черной пастой и прилеплены к голове. За первую треть часа Вера, невзирая на сопротивление «они мне нужны!», укоротила и почистила Мэтту ногти, за вторую – была выгуляна по дому.

Как резюме экскурсии, ванная комната на первом этаже дома оказалась единственным облагороженным помещением на все двухэтажное здание с чердаком и подвалом: огромная ванна-джакузи в углу, кабинка душа с абсолютно прозрачными тремя стенками слева, умывальник и шкафчики справа.

Из столовой Мэтт притащил стул и, скинув ботинки с носками на пороге, поставил его в душевую кабинку. Пока Вера натягивала измазанные краской целлофановые перчатки, он снял со стены душевую лейку, проверил воду и со щенячье-невинным выражением лица прозаикался: «Я могу и сам, и сам смыть», – но Вера иронично усмехнулась: «И завтра твои черные ногти на выступлении будут очень органично смотреться! Увы, это я уже не отмою». Переодетая в домашние шорты, она сняла тапки на пороге кабинки и босиком прошлепала внутрь, а Мэтт уселся спиной к спинке и протянул ей душ с улыбкой: «Уверена?» Открыв воду на пристенном смесителе, Вера склонилась над клиентом домашнего бьюти-салона: «Глаза закрой». Мэтт сделал, как ему было велено, запрокинув голову, но инстинктивно поднял руки, как только вода брызнула на волосы. Прикрикнув: «Руки прочь!» – самозваный мастер-стилист усмехнулась: фронтменовские руки почему-то убрались прямо ему на пах. Черные струи, разбрызгиваясь, потекли на светлый поддон, мелко пятная и заворачиваясь вороночной спиралью вокруг слива.

Смывая краску и перебирая челку Мэтта, Вера невольно глянула на его умиротворенное лицо и, похоже, задержала взгляд дольше, чем требовала ситуация, потому что сидевший перед ней открыл глаза и посмотрел в ответ. Вера нахмурилась: «Глаза закрыть!» Глаза вновь закрылись, а руки опять легли на пах, и Вера грустно просмеялась: «Слушай, я не собираюсь тебя бить... больше». Ладони перенеслись на колени и оставались там, пока стекавшая вода не приобрела более-менее видимую прозрачность, а Вера не отключила душ: «Ладно, дальше сам».

Она успела переодеться в джинсы и лонгслив и упаковать домашние вещи, как в гостиной появился Мэтт со свежевыкрашенной черной гривой, замотанный в одно полотенце на бедрах: «Ну как? По-моему, очень грозно», – и потянул вверх челку, имитируя стойку оттопыренных «колючек». Вера смущенно поулыбалась, в открытую смерив глазами его полуголое явление, но, глянув на поднятые волосы, нахмурилась: «А ну иди сюда...»

Прошагав обратно в ванную, она встала за его спиной перед зеркалом, Мэтт попытался вновь сотворить на голове дикобраза в гневе, но Вера треснула его по рукам и уложила челку на лбу дугой: «Мужская парикмахерская здесь есть где-то рядом?» Мэтт возмущенно обернулся: «Зачем это?» – а Вера хитровато заметила: «Потому что я умею стричь только наголо».

В парикмахерской она фактически на пальцах объяснила, что на лбу должно лежать, на скулах – обрамлять, а на макушке – торчать. Пока Мэтт обиженно-настороженно сочинял про себя эпитафию сыпавшимся на пол отстриженным локонам, Вера внимательно следила, часто вмешиваясь, чтобы убедиться: идею штучной прически уловили правильно. Хотя, может, у стрижки и было типовое именование. Наконец черные волосы были сдобрены пеной и сбрызнуты лаком. Вера за спиной Мэтта с улыбкой посмотрела в зеркало; он спросил ее отражение: «Тебе нравится?» – и двойник закивал.

На февральской бесснежной улице пасмурная серость тронула небо и зябко дунуло морем со стороны пролива. Натянув капюшон и шагая рядом, Мэтт предложил Вере остаться переночевать у него дома. Отель никуда бы не делся, и Вера, которой и самой уже не хотелось больше слоняться по городу, кивнула и села в машину к Мэтту.

Он решил уступить ей свою спальню на втором этаже, и Вера насмеялась до колик, пока Мэтт ползал на животе – под кроватью, вокруг – и собирал разбросанные неизвестно в течение какого долгого времени носки. В столовой, пока разогревали купленные на пути домой мясной пирог и запеченные грибы и овощи, раскладывали булочки и кексы и заваривали чай, Вера поинтересовалась, как же все-таки правильно называется эта часть дневного рациона: dinner, supper or tea meal/обед, ужин или чайный стол. Мэтт скроил задумчивое лицо, изогнув одну бровь, и выдал ответ: «Скорее всего, high tea/поздний стол с чаем».

Потом они говорили о роликах с якобы оригинальной записью допроса плененного и удерживаемого в засекреченной американской спецзоне гуманоида, которые Вера обозвала вероятной подделкой; о тезисах канадского политика, обвинявшего американское правительство в сговоре с инопланетной расой; о теории заговора с целью создания единого правительства и унифицированного мирового порядка. И чудилось, будто вернулось беззаботное время, когда много лет назад вот так же свободно и легко Вера могла обсуждать совершенно фантастичные темы и задавать вопросы. Она широко и искренне заулыбалась, а Мэтт возмущенно констатировал: «Ты меня не слушаешь!» Она засмеялась, виновато опустив голову, а затем глянула обратно: «Тебе серьезно идет твоя новая прическа».

Перетрусить гардероб Мэтта труда не составило. Расцененный им как «много», концертный состав брюк насчитывал три широкие пары: черные с белыми, с красными и – самые оригинальные! – с черными лампасами. Их и надел. Лонгсливов в облипку нашлось аж четыре. Сразу откинув тот, что застегивался на молнию, Вера протянула фронтмену менее пятнистый и спросила, есть ли у него пиджак. Три минуты игры в гляделки и задавания подозрительных вопросов, и костюмные пуговицы были застегнуты на Мэтте. Довольно улыбаясь, Вера отступила на шаг, любуясь на финализированное творение рук своих: «Ну вот как-то так».

Мягкий уголок-диван в центральной комнате превратился в обширное спальное место, где могли бы разлечься пять таких же худых, как они. Из невыдвигаемой части уголка с поддоном возникли пледы и подушки. Мэтт выбрал фантастический сериал о пришельце, вояжировавшем по временной материи, однако, не просмотрев в телевизор и пяти минут, Вера перевернулась и уткнулась лицом в подушку. Мэтт обеспокоенно затараторил: «Может, что-то другое посмотрим? Что посмотрим? Этот сериал длинный, еще с шестидесятых...» Но Верины мысли упорхнули далеко от телепрограмм: «Как подумаю, что через три дня билет... Так не хочется возвращаться...» И тогда Мэтт аккуратно произнес: «Ты можешь остаться в качестве моего партнера». Вера с усмешкой развернула к нему лицо: «Да, ты всегда можешь придумать какую-нибудь абсолютно ненужную работу, как твоего стилиста, например...» – но Мэтт перебил: «Моего партнера в жизни».

Вера как говорила, так и застыла с открытым ртом, изумленно вперившись в Мэтта. На нее бросались, стенали о любви, молили, угрожали, но в сугубо и открыто деловом тоне еще никто ничего не предлагал. Заморгав и тряхнув головой, в итоге выдохнула: «Знаешь, я очень ценю нашу дружбу, возможность говорить, чтобы пытаться с тобой пробовать играть в любовь», – и тише добавила, – «с вероятностью того, что у нас что-то может получиться, близкой к нулю». И отвернулась. В спину догнал мягкий фронтменовский голос: «Уверен, что у нас как-нибудь получится», – а Вера через паузу еле слышно возразила: «Я не хочу как-нибудь, я хочу... традиционным способом». Но Мэтт и сейчас не промолчал: «Уверен, что и это у нас получится». Лежавшая затылком, качнула головой и зажмурилась. Чтобы снова выловить из памяти запечатлевшийся образ Мэтта в профиль и с открытым ртом у гитарного грифа. И Вера развернулась обратно к нему лицом.

Мэтт смотрел испытующе и незыблемо ждал. Взгляд прямой и внимательный, бесхитростно-добрый, и только на дне расширенных зрачков – готовность испепелить заживо и стереть в звездную пыль. Если тянувшая с ответом позволит.

Лучше жалеть о совершенном, чем об упущенном. Вера придвинулась к Мэтту. Еще раз мелькнуло воспоминание о его лице рядом с грифом. И более раннее – обрывочное, на грани ощущения – со стычки в Швейцарии. И мысль, требовавшая признаться. Признаться в том, что еще днем позавидовала матово-серебристой Delorean. Потому что хотела, неосознанно тогда еще захотела очутиться на месте гитары. Идея блеснула так же спонтанно и нерационально: узнать, как Мэтт целуется, а затем отпихнуть с каким-нибудь предлогом и сделать вид, что ничего не произошло. Абсолютная уверенность, что выходка сойдет с рук, вытравливала сомнения и еще больше подстрекала.

Не отрывая глаз от выжидавшего, Вера аккуратно приподнялась на локте, и синхронно, пока решившаяся надвигалась над Мэттом, он развернулся и лег на спину. Верины золотисто-коричневые пряди свесились набок и, наверное, щекотнули – Мэтт пальцами, убирая в сторону, провел по волосам. Ее голова замерла над его лицом – все та же решимость в светлых глазах. Смотревшая наклонилась и губами коснулась рта. Легко, затем с нажимом и еще раз, мимолетно лизнув. Но Мэтт не реагировал. Отодвинувшись, Вера бросила недоуменно-вопросительный взгляд на утихшего. Если подразумевалось, что он не будет настаивать, то вовсе не имелось в виду, что и с активным участием завяжет.

Будто подслушав, Мэтт слегка улыбнулся, поднял руку на Верин затылок, притягивая ближе, и медленно закрыл глаза еще до того мгновенья, как их лица вновь соприкоснулись. Три родинки на его скуле затуманились, и Вера зажмурилась следом. Нежные касания открытым ртом согрели кожу, но очень поверхностно; взаимным кратким пленениям губ и языков нашелся поочередный ритм, когда Вера протиснула ладонь под голову лежавшего, удерживая в ответ. А стоило Мэтту надавить чуть сильнее, Вера инстинктивно разомкнула губы, и он скользнул языком ей в рот. Женевская сцена – темень и суета – проступила на миг и затмилась. Мощным, белым, жгучим накалом. Вера схватила Мэтта за голову, прижимая к себе каждый раз, впиваясь, когда он глубже входил языком, посылая электризованное тепло мелкой рябью расходиться по телу, словно круги на воде, от низа ее живота. Понятие времени – настоящего и того, что случилось тогда, – смешалось и потерялось.

Не прекращая целовать и грея свободной ладонью спину, Мэтт придавил к дивану, оказавшись сверху и предусмотрительно не касаясь пахом Вериного бедра. Разлохматив его волосы, она лихорадочно и беспрепятственно гладила, разветривая микс запахов лака, шампуня и краски. Наконец осмелилась на большее – руки сползли на шею и худые плечи. Мэтт тоже, оставив ее рот и втягивая жар разгоряченной кожи, упруго и тонко проводя языком, спустился к основанию шеи. Картинка его и Delorean вживую! На секунду обомлев, но тут же вывернувшись, Вера беззастенчиво шепнула в ухо первое, что взбрело: «Just f...ck me in the mouth with your tongue/Просто отымей меня в рот языком». Успела заглянуть в опьяненные глаза и вдохнуть свежесть. Оценив через прикрытые веки, Мэтт решительно вернулся к ее лицу. Правой рукой напористо юркнул под затылок, а левой отправился бродить ниже и дальше. И Вера схватилась за его спину.

Выглаживание поверх одежды – от плеча по груди и к животу, – напомнило, как у Мэтта всегда напряжены ладони, а когда он залез под футболку, Вера изогнулась под его рукой: огрубевшие от струн подушечки пальцев оставляли на коже чувствительно-певучие дорожки, которые вели, указывали вниз. Прижимая Мэтта к себе, она вскоре и безотчетно сама оттянула его руку к шортам, направив под резинку. Передвинувшись на другой Верин бок и все так же стараясь не тереться пахом, Мэтт закинул ногу, слабо придавив. Менее шершавой правой ладонью залез под одежду и поглаживанием съехал к низу живота, подгоняя сильней втираться, шире гладить и дразня отрываться от его губ, чтобы наставить легких поцелуев на щеках и в уголках рта. Втягивая и отпуская его язык, перебирая волосы и прессуя его руку к себе, Вера освободила левую ногу и согнула в колене. Намек не прошел незамеченным: Мэтт провел рукой вниз по внешней стороне бедра. Угрожающе, томя и сжимая пятерней, вернулся назад по внутренней. Протиснулся под два слоя ткани. И пальцем оказался внутри.

Отпустив его рот, Вера крутанула головой набок и перехватила дыхание, а Мэтт по-вампирски намертво впился ей в шею, смелее и дальше в сторону отодвинув шорты и белье. Когда Вера заскребла ногтями футболку на плечах и стала двигаться в такт его руке, Мэтт замер, шепнув на ухо: «Я могу сделать лучше... традиционным способом», – и поднял разгоряченное лицо. Мысли завихрялись между «остаться» и «сбежать», дышалось тяжело, но и успокаиваться не тянуло. Кожа словно излучала вибрирующее тепло, а Вера смотрела на желавшего, но ждавшего, медленно моргая. Когда взгляд размылся тяжелой влагой, лежавшая едва заметно кивнула и тонко выдохнула: «Ну так сделай».

Неожиданно резко, как показалось, Мэтт убрал с ее плеч руки и уполз наверх к изголовью дивана. Вера словно очнулась: расширила глаза, когда напротив лица зависла его грудь. Едва касаясь, лежавшая обняла, съехав руками на бока и ниже, хотя в сознании опять начало проступать и еще более яркими, чем прежде, мазками сомнение. Что она творит? Мэтт вернулся с блестящим пластиковым квадратиком, но Вера качнула головой: «Не надо... Я скоро...» Он не дослушал: «Уверена?» Замолкшая кивнула, а пакетик улетел прочь.

Раздумья были умерщвлены, когда Мэтт снова глубоко поцеловал. Оторвавшись, раздел их двоих с чемпионской скоростью и вернул правую руку туда, где она гуляла раньше. Чтобы вскоре самому зависнуть между согнутых коленей. Вера, не отрываясь от замутненного взгляда, потянула Мэтта за голову вниз, и он вошел. Гладко, полномерно, по оголенным певучим нервам. Откинув голову набок, Вера с тихим стоном выдохнула. Но вдруг сжалась, вцепилась за плечи Мэтта и глянула пугливо. Он замер, склонился над ухом: «Ш-ш-ш, ничего не делай, я здесь для тебя, чтобы тебе было славно...» – и влип в губы. Ответа не требовалось.

Потом он еще несколько раз останавливался, когда Вера напрягала ладони, впиваясь ногтями или пыталась сжать ногами. Мэтт целовал в рот или шею, шепча под ухом: «Просто почувствуй меня...» И в какой-то момент она забылась, растворяясь в его нежном голосе и мускусно-свежем запахе, а каждое движение вверх стало разноситься волной взвинчивающей энергии подобно той, что вызывали глубокие поцелуи.

Так что когда Мэтт замер без ощутимой причины, Вера нетерпеливо-просяще открыла глаза. Взгляды встретились, а застывший воспаленно и в открытую выдал: «Wanna come?/Хочешь кончить?» Она зажмурилась, удивляясь собственной прямоте: «Make me to/Заставь меня». И вдруг Мэтт оставил ее. Опять. Вера непонимающе глянула, а он не таясь и без смущения кинул в лицо: «Then I'mma f...ck you hard and you're gonna watch it/Тогда я грубо отымею тебя, а ты будешь смотреть».

Заявление на секунду парализовало, дав сказавшему время отодвинуться, сесть на широко разведенных коленях и, потянув Веру за бедра и приподняв, резко войти. Она запрокинула голову, прерывисто набрав воздуха и руками вслепую потянувшись к атаковавшему. Пронзали молнии. Новый угол и интенсивность движений, умноженные на дерзость обещания, не оставили ничего, кроме желания чувствовать непрерывавшийся такт размером в две четвертных и подлизывающееся крещендо накала внутри. Опираясь локтями, Вера на миг приподняла голову. Чтобы во мгле, прорезаемой отблесками телеэкрана, различить напряженное лицо со сморщенной переносицей и вертикальной складкой на лбу. И пронаблюдать жесткие сильные движения, а заодно и свои ноги, покорно закинутые Мэтту на бедра. Локти ослабли и разъехались в стороны – Вера откинулась обратно на диван и бросила ладони поверх сжимавших ее рук Мэтта. Соло, которое он играл на ее теле, заставило двигаться навстречу вполовину его темпа, искать, лавировать в потоках хлеставшего наваждения. И когда щекочущее напряжение взмыло к невыносимому пику, Вера еще сильней придавила к себе руки Мэтта и взорвалась, полностью копируя его ритм.

Кто-то застонал: он или она, а может, спелись в унисон. Следующее, что явно ощутилось – внизу стало еще более влажно, а слева придавило горящее тело с таким же дико бьющимся сердцем. Вера сглотнула, облизав внезапно ставшие сухими губы, и повернула лицо к Мэтту. Он поглядывал на нее сквозь полузакрытые веки довольно и медленно моргая. Она, расширяя глаза, обсмотрела его и комнату. Мэтт приподнял голову, вероятно, желая что-то сказать, но молчавшая отвернула его лицо в другую сторону и придавила к плечу. Оробело посерьезнела, силясь как можно быстрее угомонить дыхание и сердцебиение. Поцеловалась, называется.

Подскочили они, как по команде гаркнувшего военного. «Софа! Пятна! Одежда!» Столкнувшись с Мэттом и осознав, что оба голяком – открытие! – Вера ускакала и спряталсь за другую сторону дивана. Мэтт накидал ей туда одежду, вытянувшись в полный рост, а она, зажмурив глаза, взвизгнула: «Оденься!» – и получила чем-то мокрым в лицо. С комментарием «вместо полотенца» и тремя высокими «ха-ха». Разлепила глаза – футболка Мэтта. Когда дошло, из-за чего она влажная, жалобно скривилась и глянула в спину убежавшему из гостиной. Уже в штанах.

Потом они затирали следы. Так старательно, что мокрое пятно от мыльной воды расползлось до размеров мирового океана на карте дивана. Встретившись с Мэттом в холле после душа, Вера проблеяла «спокойной ночи» и хотела улизнуть наверх, но он глянул с таким печальным видом, точно сейчас разрыдается, и дезертировавшая невольно передумала: «Хотя, если ты не против, я могла бы остаться». Спать на мокром пятой точкой никто не горел желанием, потому компактно уместились на краю софы, как две ложки боком в узкой коробке. Мэтт не пихался – ничем, – под майку лапами не лез, волосами не плевался – хоть они и лезли ему в лицо, – так что Вера с облегчением выдохнула и расслабилась. В момент, когда реальность отодвинулась и затихла, явилась мысль, простая, как солнечный свет – движущийся со скоростью три на десять в восьмой степени и достигающий Земли за четыреста восемьдесят секунд. Рефлексия, что они с Мэттом таки два идиота: можно было пойти вольготно раскинуться на втором этаже, а не тулиться здесь, как две сироты.

Утром Вера проснулась на диване в одиночестве и под звук работающего телевизора. Тот, что в гостиной, был выключен, второй находился в кухне-столовой. Благодарная за возможность избежать встречи с Мэттом в тот момент, Вера прошмыгнула наверх в выделенную ей вчера спальню. За то время, что она потратила на себя, можно было уложить каждый волос на голове отдельно, распустить по ниткам и заново связать полуангорковый гольф и намалевать полный боди-арт, а не только мазнуть губы гигиеническим бальзамом.

Вера спустилась в кухню ровно за полчаса до приезда автобуса. Мэтт спиной к ней возился с чем-то у разделочного стола: плечи расслаблены, волосы взлохмачены, кромки длинноватых для него спортивных брюк волочились по полу. Вселенная явно издевалась. Вера проморгалась и в несогласии мотнула головой. Будто подслушав, Мэтт обернулся и пожелал доброго дня, с чем явившаяся только частично согласилась: «Ага», – и сразу же ввернула ремарку, что не хочет сейчас обсуждать события прошлой ночи. Стоявший напротив глянул удивленно-растерянно, но кивнул.

Рьяно ненавидимый обычай парней делиться коечными достижениями за спинами своих подруг, что массово практиковался в студенческом общежитии, вышел на новый уровень. В тот день Вере довелось стать живым свидетелем бравады, объектом которой являлась она сама, прямо у себя перед носом. Команде, которая за годы выступлений развила почти телепатические способности общения в отсутствие голосовой связи на сцене, хватило нескольких секунд, чтобы понять: что-то изменилось. Когда Вера и Мэтт поднялись в салон, обмениваясь стандартными «привет», «как дела», «все на месте», «удачи нам», мужчины побросали взгляды на вошедших. Попереглядывались. Абсолютно не спасало то, что Мэтт светился как новая монета. Судя по его виду, все было отлично, а если глянуть на Веру – хуже некуда. Естественно, фронтменовские друзья приняли его сторону, а «хуже некуда» забилась в дальний угол с книгой, которую наобум захватила в комнате Мэтта, и пыталась слиться с интерьером автобуса.

Через три часа с лишним они припарковались на двухполосной улочке в юго-западном Лондоне перед грузовыми воротами огромного, архитектурно наслоенного рыжекирпичного здания. Как пояснил Андерсон, «оно исторически важное» и «сегодня концертный холл». Пока дожидались администрацию, прошлись более широкой улицей, куда фасадом глядел «важный» театр. Шагая среди мужчин и жадно заглядывая в витрины – банки, закусочные, казино, одежда, мелкая электроника, – Вера старалась держаться подальше от Мэтта и не выглядеть чужачкой. Шедшие навстречу два констебля осмотрели толпу – Вера запаниковала и схватила тур-менеджера под руку. Впервые на улицах Лондона.

После ланча добрались наконец в кругообразный зал, чтобы смонтировать свои аппаратуру, инструменты и свет для концертной площадки. Когда троица с медийщиком убедилась, что техники справляются, а дирекция театра больше не спотыкается о ящики в грузовом коридоре, то ушла в гримерную. Планировалось два интервью до выступления – Том пригнал какие-то студенческие медиа, – и Вера сама предложила Мэтту уложить волосы. Он заулыбался и согласился, а потом внимательно изучал ее, пока она выстраивала его прическу. В итоге MUSE с Томом ушли отвечать на вопросы, а Вера с тур-менеджером обратно двинулись к сцене, где «книгожора» заняла место в левой бенуарной ложе. С книгой.

После общения с журналистами трио и медиа-менеджер тоже явились в зал, как раз для подключения аудиосистемы, настройки и проверки звука. Вера, поднимая глаза над книгой, иногда украдкой посматривала на сцену вообще и Мэтта в частности. Дом, до того стоявший и разговаривавший с кем-то из техников, вдруг глянул в ее сторону, спустился в зал и своей мягкой походкой двинулся к Вериной ложе. Зашел и уселся рядом. Вера, не поворачивая головы в его сторону, буркнула: «Я занята, я читаю». Барабанщик недоверчиво улыбнулся: «Угу, ты на этой странице, по-моему, с утра висишь». Вера повернула к нему лицо, смотря не мигая, отвела руки с книгой от себя подальше и демонстративно перевернула лист, а Дом иронично кивнул. Поднесла книгу назад к лицу и уткнулась носом; выдохнула и опустила чтиво на колени. Бросила взгляд на сцену и сменила тон на более дружелюбный: «Я пытаюсь, но у меня не получается натянуть на голову. Первое: как вообще так вышло, что я с ним?.. Второе: почему именно с ним получилось?.. И какого черта я тебе все это рассказываю?!»

Дом усмехнулся и оскалился: «Случается же всякая хрень». Вера встревоженно посмотрела на него и снова уставилась на сцену, а барабанщик толкнул ее плечом в плечо: «А может, бросишь его, и со мной тоже получится?» «Читавшая» испуганно глянула и начала отодвигаться в своем кресле. Дом, широко улыбаясь и смеясь, встал: «Видела б ты свое лицо!» – но потом посерьезнел и добавил: «Вообще я рад, что вы наконец... разобрались друг с другом. Смотри за ним хорошо, без трюков, пожалуйста, а я присмотрю за тобой». И ушел. Вера ошарашенно провела его глазами. Каким-то издевательским образом у нее стерли память о том периоде жизни, когда она официально согласилась стать подругой фронтмена.

Заметив, как новоявленная «вторая половина» сбежал со сцены и направился к ней, Вера негромко чертыхнулась. Беспорядочно глянула по сторонам и вниз, оценивая шансы залезть под сиденье и остаться незамеченной. Мэтт плюхнулся в то же самое кресло, где минуты три назад сидел Дом, и уставился на нее. Вера кривовато улыбнулась: следующим на очереди, видимо, будет Том. Фронтмен хитровато сощурил глаза и придвинулся к ней лицом, а Вера вопросительно подняла брови. Затем выровнялась: «Твой друг только что пытался меня развеселить, поддержать, соблазнить и запугать одновременно», – а Мэтт рассмеялся: «Барабанщики, они все такие, многозадачные», – и снова посмотрел в заигрывающем ожидании. К счастью, Мэтта позвали в микрофон на сцену, и он встал: «Слушай, мы сейчас соберем толпу в зале, чтобы протестировать фронт-оф-хауз. Я не хочу, чтобы ты сидела здесь одна. Идем со мной на сцену». Вера скомканно ответила, что сейчас поднимется, и Мэтт, вздохнув, удалился.

До нее, наконец, дошло, зачем он наклонял к ней голову: чтобы она его поцеловала. Вера тряхнула волосами и закрыла лицо рукой. Театр абсурда. Разбудил ее оклик инженера мониторинга: «Вера, поднимайся на сцену!» В дальнем конце зала открылись двери и начали просачиваться внутрь подопытные зрители. Оценив направления их течения – под сцену, где партер очищен от зрительских кресел, – Вера поспешила на сооруженный подиум и спряталась около позвавшего ее звукоинженера за рабочим пультом в закулисье справа.

Человеческие тела были отличным поглотителем звука, поэтому MUSE настраивали систему огромных колонок с учетом, собственно, фактора присутствия самой публики. Инженер мониторинга указал на своего коллегу за другим пультом – в бельэтажной нише аккурат напротив сцены, – ответственного за выдаваемый на аудиторию звук. Третий техник отвечал за работу самих колонок на сцене и попутно забирал и носил Мэтту гитары. Все при деле.

Нарисовавшийся у пульта мониторинга Том попросил Веру нащелкать фото, пока он записывал бы репетицию на видео. Спрятавшаяся хотела отказаться: «Вообще-то я читаю», – но медийщик парировал: «Это уже все заметили». Причем еще и звукооператор, сидевший рядом, хихикнул и отвернул голову. Раздосадованно поднявшись, Вера шагнула к Тому, чтобы выслушать инструкцию по использованию фотокамеры, поддакивая и угукая. Медийщик рискнул пошутить над ее молчаливым вниманием: «Ты по-английски говоришь?» – но Вера насупленно забрала камеру с пожеланием: «Отвали на х...й», – и Том остался в недоумении, за что его отправили в голубое экспресс-путешествие.

Пока отыгрывали саундчек для «человеческих тел», выстроенных заградительным кордоном перед сценой, Вера курсировала из одной стороны в другую на концертной площадке, делая снимки. Дом подмигнул, Крис улыбнулся, а Мэтт развернулся к ней профилем, задрав гитару вверх грифом и провел боковиной корпуса по лицу с открытым ртом. Вариации на вчерашнюю тему. Сфотографировавшая наклонила голову и пулей унеслась внутрь сцены, где зацепилась каблуком за провода, еле удержавшись на ногах и нечаянно выронив камеру. Присела и выругалась: объектив не выдержал пикирования. В гримерной затем Том пробормотал успокоительное «ничего страшного», однако аварию с любимой SONY запомнил надолго и не на шутку.

Вера решила смотреть концерт внизу под сценой, и перед выступлением Мэтт передал ее из руки в руки двум охранникам мюзик-холла, по виду совсем не театралам. В конце концов это его именем была подписана бумага об ответственности за ее жизнь и поведение в Великобритании, так что Вера не сопротивлялась.

Два ее верных пса тоже околачивались в гримерной, когда явились менеджеры сцены за минуты до начала шоу. Музыканты строем двинулись к выходу, как вдруг барабанщик, возглавлявший колонну, без видимых причин и неожиданно развернулся в обратную сторону и причалил к хвосту очереди, затормозив процессию. Смысл внезапного круга почета раскрылся, когда он заявил: «Бл...дь, у меня ни хрена не получится!» – и Вера моментально шагнула к Дому: «Дорогой, а ну-ка отожмись десять раз». Тот растянулся на вытянутых руках, и, пока отсчитывал десятку, Вера указала остальным на дверь с просьбой «пялиться туда и думать, что они уже вышли». Дом встал и повел плечами, потерев руки, – мандраж стих, и MUSE утопали покорять юго-западный Лондон.

Хотя зал и был миниатюрным, сценичный подиум высотой практически равнялся с Вериным ростом, даже учитывая каблуки. Чтобы увидеть больше, стоявшая вжималась спиной в канатную ограду, отделявшую подсценный импровизированный проход от зрителей; охранники же постоянно отрывали ее от веревок и толкали вперед. Но даже с таким ограниченным обзором удалось разглядеть, как разительно и качественно изменилась группа. И в первую очередь – ее фронтмен.

По сравнению с двумя предыдущими выступлениями, что приехавшей выпало посетить, Мэтт выглядел спокойней и уверенней. Вчерашнее персональное шоу в масштабе концерта. Меломаны, а в особенности ближние фанаты за оградой, прыгали под выразительные ритмы и подхватывали за фронтменом слова припевов. Мэтт больше не казался неумышленным комедиантом с печальным взглядом; в его движениях и жестах сквозила энергия и читалась агрессия, которая достигла взрывного пика на финальных аккордах песни про сделку с нечистым.

Прокричав-пропев в микрофон последнюю строчку о том, что он священник, которому бог никогда не платил, Мэтт выдал прощальный вопль и перешел на заключительный рифф, заставив гитару стонать. Когда на зацикленно повторяющемся гитарном вое он снял ее с себя и начал раскачивать за ремень, а потом завертел вкруговую на руке, стало не по себе. Вера искренне позавидовала невозмутимости Дома, который ближе всех размещался на сцене к фронтмену. Но, к превеликому облегчению, угловатая гитара сорвалась и улетела вглубь сцены между «далеком» – стойкой синтезатора – и колонкой. Мэтт сразу же зарысачил следом, перескакивая через провода, о которые Вера споткнулась днем.

Холод пробил насквозь, когда фронтмен обратно приблизился к краю сцены напротив, обхватив гитару за шею левой рукой. Вера судорожно побросала взгляды налево-направо. Каковы шансы, что она успеет сбежать до того, как Мэтт швырнет инструментом? Фронтмен поднял гитару над собой, а Вера резко спряталась за спину охранника, но «вторая половина» аккуратно запустил черный «Ибанез» над ее головой дальше в зал. Охранник повернулся, отодвинув Веру в сторону, протянул руку, но конец траектории полета гитары пришелся на чьи-то зрительские руки, и погаснувший концерный свет прикрыл счастливого обладателя.

При звуке следующего проигрываемого риффа Вера повернулась назад к сцене. Мэтт знал, что Led Zeppelin была ее любимой группой среди классиков рока; рифф принадлежал зеппелинской композиции «Heartbreaker/Сердцеедка». Вера исподлобья поедала Мэтта глазами. Нужно было что-то решать с их ситуацией, он ведь тоже был живым человеком. Ее размышления прервала какая-то особа, спрашивавшая что-то, чего из-за громкой музыки слышно не было. Вклинившаяся помахала бейджем у Веры перед лицом, и Вера показала ей следовать за сцену, а охранники двинулись в хвосте.

В коридоре особа удивленно окинула взглядом Верину свиту, назвалась корреспондентом радио, поинтересовалась, является ли Вера менеджером группы и можно ли записать интервью с MUSE, вручив свою визитку. Вера попросила подождать. На сцене ни слева, ни справа тур-менеджера не обнаружилось, а с Томом разговаривать не хотелось. Вернувшись назад, ходившая заняла у радиожурналистки еще пару минут и шагнула в проход ко внутренним помещениям театра. В раздевалке «Мистера Андерсона» тоже не нашлось, зато на столике на всеобщем обозрении отлеживался телефон Мэтта. Вера заколебалась. С одной стороны рыться в чужих вещах – моветон, а с другой – группе была полезна любая реклама. Он взяла мобильный фронтмена в руки.

Закончив разговор с тур-менеджером, Вера почти уложила девайс обратно на стол, как цвиркнувший звук привлек внимание. Сообщение высветилось на экране. Трагиромантический набор слов. Она знала, что на самом деле кота убило неведение, хоть и обвинили во всем любопытство, поэтому открыла всю переписку. Абонент с неизвестного номера срочно требовал внимания Мэтта, клялся в любви, грозился лишить себя жизни. Вера поморщилась. В отправленных на тот же номер висело только одно сообщение: «Это не твое дело, и это не имеет значения. Тебе действительно надо бросить спамить и звонить на этот номер».

Когда через полтора часа выступление было завершено и новое интервью выдано, тур-менеджер еще раз поблагодарил Веру, что она не растерялась и связала их с репортером. Инструменты оставили в зале, а концертные вещи в гримерной, так как шоу было расписано на два вечера. Переодевшиеся змейкой покидали раздевалку, в итоге оставив Мэтта и Веру наедине. Фронтмен взял свой мобильный, показал ей экран недавно прочтенной переписки и предположил: «Теперь, я думаю, я тоже могу открыто пользоваться твоим телефоном», – а Вера достала из сумки свой, где все меню и записи были на другом языке, и протянула Мэтту с улыбкой: «Вперед». Он глянул и засмеялся. И пока, сложившись к полу, завязывал шнурки на мокасинах, смотревшая сверху не удержалась: «Что не имеет значения?» Мэтт выровнялся: «Не имеет значения, была бы ты со мной или нет, останешься ли ты или уйдешь, нужен ли я тебе или нет, я все равно люблю тебя. Идем, нас ждут», – и потянул ее на выход.

Вера бросала на него косые взгляды, семеня рядом в театральных лабиринтах. Было такое ощущение, что она действительно пережила амнезию. Причем из памяти исчезли самые романтические моменты, где буксировавший за руку мог тысячи раз говорить ей нечто подобное, а остался день «до» – где он был странного вида хорошим другом по переписке и случайным спарринг-партнером – и день «после» – где он переспал с ней и признавался.

Но в бюджетной гостинице, когда вся команда набилась в один четырехместный номер, прихватив по дороге заказанный на вынос ужин, стало легче. Шутили и обсуждали сольный концерт, рыжий театр и лондонские улицы того дня. Вера искренне хвалила выступление, рискнув наконец спросить, правда ли Мэтт хотел бросить в нее гитарой. Он смущенно заерзал, а Дом потер едва заметный шрам на брови и сказал, что фронтмен попадает всего лишь раз из десяти, так что ей опасаться еще рано, и все засмеялись. К десяти Вера начала украдкой зевать в ладони, и Мэтт вызвался провести в ее отдельный номер.

Опять шагая с ним рядом в коридоре, она хмурилась, часто моргая. Сонная голова была не в состоянии произвести хотя бы один весомый аргумент, почему их предыдущая ночь – ошибка. Остановившись у двери, Вера открыла ее, медленно повернулась обратно к Мэтту, лихорадочно подбирая слова, а он легко и просто толкнул ее внутрь и наклонил лицо. В кончиках пальцев и языка, наверное, хранится своя осязательная память, потому что Вера, не задумываясь, впилась ему в рот и запустила пальцы в волосы. Финал дня, полного впечатлений, навалился на них тяжелым прессом – все закончилось быстро, и Вера еще плыла в расслабленной невесомости, как Мэтт уже спал. Она тоже закрыла глаза, чувствуя подступающую сонливость, но он дернулся во сне, вернув ее назад в номер лондонского отеля.

Потом Мэтт стонал во сне, затем опять судорожно вздрагивал, и в итоге разбуженная в энный раз Вера замахнулась, чтобы врезать, но остановила занесенную руку и с треском шлепнула себя ладонью по лбу. Первая мысль была пойти спать к себе, но вторая мысль подсказала, что она уже и так находилась у себя в номере, а это Мэтт ее «провожал». Третью мысль – пойти спать на его место – она откинула как абсурдную: неизвестно еще какие оперные фуги коллективно выводила вся их собратия, Мэтт хоть спал тихо. Она подтянулась к нему. Четвертая мысль требовала знать: чего же ему все-таки не хватало? Вера положила руку Мэтту на затылок и погладила, успокаивающе пошикав, как ребенку. Он расслабился, и она, оставив ладонь, где и была, легла ему на плечо. Пятая мысль: оказалось, она была способна на деликатные нежности.

В накатывавшейся – то бурно мелькавшей, то замиравшей дискретными увеличивавшимися кадрами – веренице недавно поразивших сцен, вновь прояснился образ Мэтта. В профиль возле гитарной шеи. Истончился до полупрозрачности, и серовато-бежевыми контурами из-под низу проступил другой лик – рисованное любовными, плавными линиями умиротворенное женское лицо с египетской закостеневшей прической и высунутым, изогнутым вверх языком. Озарение подхватило и враз усадило мигом проснувшуюся на кровати. Часто дыша и мелко дрожа от резкого скачка из полудремы, Вера неотрывно воззрилась на мирно спавшего: «Это невозможно». Какофония мыслей от «ах ты ж увертливая сволочь» до «ему и в самом деле не безразлично» тарабанила пульсом в ушах и грозилась взорваться и вырваться наружу криком. Помотав головой и шепнув себе самой: «Хватит, хватит», – Вера улеглась обратно. Как бы там ни было, нарочно или по наитию, но Мэтт предъявил то, что она хотела увидеть, и одарил тем, что она мечтала почувствовать.

Третья ночь в спальне его дома заново доказала, что происходящее между ними ошибкой не было. И случайностью тоже. Наоборот, оказывалось закономерностью. Мэтт выдержал дольше, так что Вере повезло отследить, как менялось выражение его лица, когда он конвульсивно сдался: от напряженно-агрессивного к удивленно-чистому до умиротворенно-усталого. Когда его дыхание немного восстановилось, Мэтт потянул шепотом: «Ладно, кроме того, что ты со мной заканчиваешь, что тебе еще кажется странным?» Вера задумчиво полуспросила: «Наверное, так... неправильно?»

Он поднял лицо и глянул в зеркало, перед которым недвусмысленно на полу лежал сверху, и произнес ей в волосы: «Просто, откровенно, непритворно, искренне. Что из этого считается неправильным? К тому же все в итоге сводится именно к этому, правда?» Вера обозвала его в шутку плагиатором, а Мэтт перевернулся и потянул ее на себя. Дотянувшись к лицу, она еле заметно и виновато скривилась: «И мне особо нравится, когда оно все... вытекает», – а Мэтт радостно затараторил: «Ну так оставайся, и я каждый день, каждый день такое буду делать, или почти каждый, или несколько...» – но Вера помрачнела: «И спасибо, что напомнил про отлет...» Прижал ее и не слушав, он зашептал в ухо: «Останься, останься, останься...» Вера попыталась оторваться, но Мэтт не отпускал, твердя по кругу одно и то же слово. Тогда она развернула его голову боком на ковер и тихо отчеканила: «Ты сделал все верно. И я знаю, откуда ты знаешь. Я сама тебе показала, верно? Верно. И я благодарна тебе, что ты понял. И я благодарна тебе, что ты смог сделать это со мной. Но мне нужно время, чтобы разобраться, и не только с собой. Я завтра улечу».

Ранним утром по дороге в аэропорт Вера попросилась за руль, но не успела нарулить и сотни метров, как Мэтт замахал руками и велел ей остановиться. Вылетел из левого сиденья, как будто хотел срочно удрать, обогнул машину и вытащил ее из водительского кресла, назвав ее катание самоубийством и определив, что водить она больше не будет. Вера недоуменно пожала плечами. Всего лишь проверила люфт руля, тормоза и как быстро ходовая реагирует на смену передач, правда, все практически одновременно, за какие-то пять-десять секунд.

В здании огромного терминала они стояли молча и обнявшись перед залом отлета. Она не хотела смотреть – больше нравилось чувствовать его близко к себе, а он, видимо, все же не хотел отпускать. Открылась посадка на рейс, и Вера скомандовала Мэтту уйти не оборачиваясь, но перед входом в зал сама оглянулась на его удаляющуюся несуразную фигуру.

Через полдня странствовавшая добралась в квартиру матери. Дома была только сестра, которая поинтересовалась надаренными трофеями. Из подарков были только коробки со стандартным содержимым – то, чем традиционно Мэтт осчастливливал. Люба собиралась на вечеринку с местными мажорами, но Вера задумчиво отказалась идти с ней, и тогда сестра подозрительно прищурилась: «Ты что, переспала с ним?» Прибывшая отвернулась, а Люба засмеялась: «Вот это новость! Можешь идти рыхлить себе могилу, потому что мать убьет тебя».

В окно Вера пронаблюдала, как Люба села в мажорское авто и укатила. Приехавшая медленно обошла по кругу бесшумную квартиру, повыглядывав наружу. Что-то важное, не дававшее покоя в тот момент, какое-то обещание или наваждение, пыталось и не могло облечься в сформированную мысль. Вера открыла заждавшийся лаптоп, проверила почту. И вдруг осенило, что именно требовалось сделать. Она развернула файл чистого текстового листа и папки с изображениями и файлами-заметками про два старых фильма и принялась набирать строчки. Возмущение, привязанности и надежды претворились в историю, которая давно рвалась написаться.

Персонажи, взятые взаймы и вновь придуманные, приобрели голоса и характеры, а великое и злое нечто Вселенной получило новую дань, так и оставшись за гранью непознанного.

месяц 7. Маленький голубой шарик

В начале седьмого месяца самоучиненного изгнания из Британии Вера все так же находится в Ванкувере. Точнее, стоит в глухой продолговатой комнате, три стены которой застроены неглубокими открытыми шкафами-полками из темного дерева и украшены обувью на высоких каблуках разных цветов, моделей и сезонов. От пола до потолка. Обувная гардеробная в свое время вытеснила кладовую на втором этаже канадского дома рядом с Вериной спальней, правда, хранить каблуки в одном месте, а жить – в другом мало бы кто назвал удобным.

Депортировать в Канаду свою коллекцию Вера решила после случая в британском южном городке, когда одним днем по возвращении домой с шоппинга застала трех экспериментаторов с расширителями сознания. Напившись грибного чая и, похоже, достигнув супертворческой психоделической фазы, Мэтт, Дом и Том вывалили из шкафов Верины каблуки – от босоножек до сапог – и раскладывали в прихожей заворачивавшейся спиралью. По цепочке – пятка к носку – и по цветам радуги. Минуты три Вера, посмеиваясь, наблюдала эту комедию, свесившись с перил на втором этаже. Однако утром было совсем невесело обнаружить вмятины и царапины на поверхности туфель.

Вера поглядывает вправо – рядом с ней в шкафу-комнате еще обсматривает полки женщина зрелых лет. Ее светлые волосы удлиняются по лопатки, когда она поднимает голову к потолку.

ВЕРА (тоже поглядывает вверх): Мне с моим ростом туда неудобно... поэтому летнее по несколько пар расставила, а наверх что-нибудь из старого запихну... Дороти, спасибо, что присматриваете за всем этим бедламом. Хотя, если честно, тут уже половину надо к вам на аукцион отправить.

ДОРОТИ (часто качает головой и оглядывается на нее): Да что ты такое говоришь, как можно? Это же подарки!

Вера с оглядкой пожимает плечами. Дороти Перкс – та соседка, кому риэлтер когда-то оставил ключи и документы, – устроительница местных благотворительных аукционов и такая же наивно-отзывчивая канадская душа, которая добровольно взяла шефство над Вериным домом в ее отсутствие. А манкировала обычно Вера пятьдесят из пятидесяти двух недель в году.

ДОРОТИ (продолжает): Ты долго в этот раз и сама.

ВЕРА (слегка нахмурившись и одновременно улыбаясь): Мэтт поет, в Америке.

Дороти покивала, то ли соглашаясь с разъездом Мэтта по Штатам, то ли одобряя тот факт, что он умеет петь.

ДОРОТИ: Вы такая хорошая пара. (показывает рукой влево) Самые последние модели, что твой муж отправлял, я сюда поставила.

Одна вторая пары разворачивается к указанным полкам, и Дороти следует за ней. Соседка привыкла называть Мэтта Вериным мужем с того дня, как они только познакомились с Дороти, видимо, считая, что пара, приобретшая дом, уже перешагнула стадию друга-подруги.

ВЕРА: А не помните случайно, какие были в коробке с фиолетовой лентой?

ДОРОТИ (задумываясь и не спеша): Я вообще не припомню, чтобы были какие-то ленты на коробках... (участливо) Что-то важное?

ВЕРА (мотает головой и машет рукой): Не, в общем нет. (больше к себе) Скорей всего, сам отвязал.

Уходя, Дороти приглашает на вечер Хэлловина в свою семью – куда съедутся ее дети и явится сестра с тремя дочерьми, – и Вера обещает заглянуть на ведьминский шабаш в более чем скромном мужском сопровождении: лишь сын и муж соседки. Едва успевает Вера попрощаться с Дороти, как в глубине дома звонком напоминает о себе мобильный.

ВЕРА (зайдя в гостиную, поднимает телефон с улыбкой): Привет, ты хочешь сказать, что возвращаешься ко мне?

ДЖЕССИ (голос в трубке, смеясь): Не, это ты возвращаешься в ЛА.

ВЕРА (улыбаясь и хмурясь одновременно): Что за срочность? Ты беременна, выходишь замуж?

ДЖЕССИ: Промах. Есть кое-что поважнее!

Кое-чем поважнее оказывается Верино тридцатилетие. Неунывающему организатору Джесси удается собрать костяк гармоничной команды Дага – Кейко, Кейлона, Нейтана, Ника, Вики, Макса, Рода – в восточном ресторане на двадцать четвертом этаже фешенебельного отеля в лос-анджелесском Даунтауне. Темным ноябрьским вечером просторный зал с огромными окнами выглядит таинственно и завораживающе. Свисающие с потолка длинными черными обелисками светильники излучают мягкое сияние не только через нижнюю открытую плоскость, но и сквозь мелко перфорированные стенки. Чем напоминают светящиеся мириадами окон небоскребы снаружи – только верхушки на фоне беззвездного неба.

Впрочем, если подойти ближе, а лучше вплотную к окну, можно с высоты летающих птиц разглядеть и землю, и строения пониже. Вера смотрит и хмурится. Рядом внизу обнаруживаются два громадных плоских здания, чьи горящие вывески диагонально на крышах сообщают, что ближнее из них – это театр «Нокиа», а чуть поодаль располагается центр «Стэйплс». В котором MUSE давали концерт около месяца назад, и который ныне обитающая в Городе Ангелов осознанно пропустила.

Последними к столу отмечающих подсаживаются Стью и Лора, с коробкой в праздничной упаковке – ее сразу же вручают имениннице. Кивая и смущенно улыбаясь поздравлениям, Вера открывает подарок, заглядывает внутрь и восхищенно освобождает цветную статуэтку героини старого детективно-мистического сериала. Блондинка в черном одеянии, подняв руки к плечу, сидит на краю массивного темного кресла с широкими подлокотниками и с улыбкой Моны Лизы смотрит вдаль. Правая рука согнута в локте и указывает кистью вверх, а открытая ладонь левой зависла накрест и по центру предплечья правой руки. Сбоку на кресле добавлена подпись: «Meanwhile /Тем временем».

ВЕРА (улыбается и произносит на детский манер, смягчая согласные): Темь временемь.

За столом смеются, а Вера благодарит за сувенир. Героиня, чью фигурку именинница вертит в руках, по сюжету телеистории угодила в капкан Черной Хижины, не помня своего имени, лишившись чистоты голоса и теряясь насчет прошлого, однако явно научившись предсказывать будущее другим.

ДЖЕССИ (к Вере, указывая на статуэтку): Это была идея Стью, чтобы поддержать тебя до премьеры. Но и это еще не все.

И пока Вера благодарно кивает Стью, Джесс протягивает ей конверт.

ДЖЕССИ: Это от Дага, сам он не мог приехать, но просил тебе передать.

В конверте оказываются два пригласительных билета на закрытый предпоказ фильма в конце декабря. Вера который раз стесненно улыбается и отвечает с признательностью.

Запеченная утка, рис с овощами и азиатские поджаренные вареники с креветками занимают стол, дополненные саке и пивом. Когда на Верин телефон приходит сообщение, она выныривает из общей шутливой беседы, чтобы присмотреться к экрану, и тут же бросает мимолетный взгляд на Лору, верного фана группы Мэтта, а бывшая помощница трекинг-группы поглядывает на Веру в ответ. В мобильном – короткое «С Днем Рождения!» от абонента «Агент Провокатор», такое же сухое и сжатое, каким запомнилось его поздравление семилетней давности, сведенное тогда до минимума другими обстоятельствами.

Дома тремя часами позже Вера пристально рассматривает подаренную статуэтку. Телесериал, в котором жила героиня, а вернее, в котором перебирались воспоминания о ней, тоже нравился Мэтту – за мистицизм и темные комментарии к человеческой природе. Вере же в первую очередь серии были интересны обилием символов. Знак героини, чью мини-фигурку Вера держит в руках, с расположенными под прямым углом относительно друг друга ладонями указывает на скорые и кардинальные изменения. Вера ставит фигурку блондинки на столик рядом с диваном, поворачивает ее на месте вокруг себя по часовой стрелке и замирает. После двух сезонов работа над сериалом была свернута, и вместо продолжения режиссер отснял двухчасовую ленту-приквел, проливающую свет на финальные семь дней жизни героини и ее насильственную смерть в последних кровавых кадрах...

Вера подскакивает с дивана, убегает в свою комнату и включает лаптоп. Выискивает в почте сообщение от Майкла Эшли с темой «Проект/3.0» и набирает ответ с просьбой встретиться как можно скорее.

На следующий день утром она появляется в городке студии, где снимался фильм Дага, правда, на территории другой производственной компании, со стороны которой Майкл Эшли выступает продюсером римейка японского аниме. В уютном офисе, больше похожем на комнату для отдыха, дополнительно еще обнаруживается полноватая, ростом с Веру дама, которую Майк представляет как Эбигаэль – исполнительного продюсера по финансовой оценке фильма. Вера знакомится, пожимая руку и силясь запомнить длинную должность. Собравшиеся рассаживаются: продюсер с исполнительной дамой рядом на диване, Вера – напротив. Двое на одного.

МАЙК (к Вере): Как успехи? Подозреваю, что есть что показать, если вызвалась на встречу?

ЭБИГАЭЛЬ: Чтобы ты правильно понимала, ты не единственный сценарист, которому было предложено внести изменения, так что лучше не дожидаться дедлайна.

ВЕРА: (кивает и встает) Я хочу убрать половину сценария с диалогами... (обходит диван и облокачивается на спинку) ни о чем и высосанным из воздуха экшеном и провести конфликтную линию «трансгуманизм против донорства органов».

ЭБИГАЭЛЬ (в непонимании): Трансгуманизм?

ВЕРА: Концепция усиления, улучшения человеческих способностей или состояния за счет технологий. Кохлеарный имплантат, электрокардиостимулятор, нейростимуляторы – то, что есть сейчас. И вплоть до превращения всего человеческого тела в кибернетическое в будущем – то, чем становится наша героиня. В связи с этим предлагаю откорректировать сценарий элементами приквела, показать, как героиня стала тем, чем ее привыкли видеть зрители.

ЭБИГАЭЛЬ (все так же в непонимании): А при чем здесь тогда трансплантации органов?

ВЕРА: За неимением лучшей альтернативы, это современный метод восстановления человеческих тел, причем с довольно ограниченными возможностями и отягощенный этическими вопросами и преступными схемами, учитывая конъюнктуру и черный рынок. Противопоставляя эти два понятия, я хочу показать, первое, как героиня становится киборгом, второе, как новая оболочка помогает ей победить (выделяя голосом и поднимая вверх глаза) злого персонажа, и третье, что в целом трансгуманизм гуманнее пересадки органов.

МАЙК (к Вере): Ты действительно считаешь, что трансгуманизм... лучше?

Вера кивает, а Майк встает и уходит направо к столу, открывает ящик и что-то достает.

ЭБИГАЭЛЬ: (оглядываясь на Майка) Задумка приквела вроде неплохая, (поворачиваясь назад к Вере) но твоя идея приплести еще одну сюжетную линию звучит как куча болтовни.

ВЕРА (мотает головой): Наоборот, это хорошая основа, куда можно положить порядочную долю экшена.

МАЙК (с пачкой сигарет идет к окну за спиной Эбигаэль и открывает его): Как по мне, стоит попробовать. Приквелы лучше продаются, чем римейки, Эб?

Исполнительная дама, потерявшая Майка теперь из поля зрения, поднимается и направляется к закурившему у окна продюсеру, и Вера тоже подтягивается к ним.

ЭБИГАЭЛЬ (к Вере): Хорошо, только сделай так, чтобы наш плохой мальчик был связан с компанией по трансплантации...

ВЕРА (перебивает): Я вообще-то думала о черном рынке...

ЭБИГАЭЛЬ (перебивает в ответ): Ты лучше думай, что это PG-13, и мне не нужны тут разбросанные внутренности и изувеченные трупы.

МАЙК (протягивает пачку сигарет Вере, но она отказывается): Да, и держи все более-менее оптимистично, немного драмы в середине и счастливый конец – любимая кривая эмоций среднего зрителя блокбастера.

Эбигаэль, в отличие от Веры, затягивается сигаретой, и все трое выглядывают в окно, обсуждая детали: как ввести новую корпорацию для трансплантации, как связать с ней плохого героя, в каком по счету разделе фильма героиня должна стать киборгом.

Вера напоследок рекомендует тандем оператора и помощника режиссера и по пути наружу из здания студии с мобильного скидывает на адрес Майка их профайлы в киношной базе данных. Проверяет поток сообщений в соцсети, утонув в море публикаций и перепостов о новорожденном сыне Келли, ее пятом ребенке с Крисом, и отправляет жене басиста поздравление. Затем отчитывается своему агенту о переговорах и решении, выведенном с продюсерами, а Роуз просит ее срочно заехать к ней в офис. Что Вера и делает.

РОУЗ (откидываясь в своем кресле за столом и потягиваясь): Твой питч, надеюсь, им понравился.

ВЕРА (склоняясь над чашкой с кофе): Думаю, да, хотя Эбигаэль сначала отнеслась без восторга.

Агентесса вопросительно смотрит, а Вера объясняет, кто такая Эбигаэль.

РОУЗ (машет рукой): О, ясно. Пусть мисс калькулятор считает, что хочет, все равно все их прогнозы – a slip twixt cup and lip/вилами по воде. Держись Майкла и Эдмунда. Главное, чтоб этим двоим нравилось.

Потом агентесса, многозначительно понизив голос, сообщает, что актеры, игравшие Кейлона и Нейтана, вдвоем перешли в производство седьмой части эпической франшизы. Восторженно заголосив, Вера за них радуется и хвалит, а Роуз с несколько огорченным видом, наморщив лоб, извиняется, что не смогла и Веру продать туда же.

ВЕРА (ставит чашку с недопитым кофе на стол, машет рукой, смеется): А еще Кейко и девочек с обнаженки, чтоб хорошая команда не пропадала!

Все так же смеясь, она поднимается, готовая уйти, но Роуз, указывая на диван и мотая головой, останавливает.

РОУЗ: Есть еще кое-что. Сядь лучше.

Вера прекращает смеяться, с одной улыбкой садится назад и глядит в нетерпении.

РОУЗ: (с вызовом) Внутренний кастинг-директор со студии сообщила (с выражением и ударением) о некой особе родом из Британии, из хорошей телевизионной семьи, которая в пункте своей анкеты «отношения» приписывает себе связь с неким фронтменом некой британской рок-группы и через агента пытается просунуться им в базу.

ВЕРА (фыркает, ухмыляясь, и снова берет чашку): Ух ты... (взгляд на Роуз) И как, успешно?

РОУЗ (своим нормальным тоном): Они-то ее, конечно, послали с ее королевским акцентом назад в ее Королевство, но сам факт. Лилит обзвонила две другие студии на территории городка. Угадай! Туда она тоже совалась. И наверняка в «Ворнер», потому что твои продаются через них.

Вера молча допивает кофе и смотрит, не моргая, перед собой.

РОУЗ: Мне, конечно, лучше, чтобы ты сидела здесь, а не бегала по свету, но все же я считаю, что тебе надо знать и...

ВЕРА (перебивает, прищурясь и не смотря на Роуз): Роуз, передай Майку и Эдмунду, что я возьмусь за их роль, не важно, чей сценарий они утвердят.

Она встает, сухо прощаясь, оставляет чашку и уходит. Похоже, Роуз решила теперь доносить в другую сторону, раз источник оплаты агентских счетов флюгером диаметрально повернулся, когда три месяца назад Вера попросила отправлять финансовые запросы на нее, а не на Мэтта.

Дома Вера упорно рыщет по новостям, но кроме сообщений о выступлениях MUSE с хвостом фанатских фотографий ничего свежего, что могло бы выглядеть подозрительно, не всплывает. Была ли раздражающая новость лишь односторонней фантазией породистой блондинки? Уловкой, чтобы зацепиться в Голливуде? А кто бы не воспользовался случаем?

Следующие две с чем-то недели окопавшаяся в «городе мишуры» с железным рвением и при нехватке сна выводит и подвязывает разрекламированную продюсерам новую сюжетную линию, выращивая рабочий сценарий до полнометражного экранного времени. Еще – каждый день маниакально отслеживает запросы по имени Мэтта, однако с момента завершения североамериканского тура под занавес октября в информационном пространстве вокруг фронтмена наступает полный штиль. Вплоть до конца ноября, когда MUSE побеждают в номинации любимых артистов альтернативного рока на American Music Awards и получают три худые прозрачные высокие пирамиды в театре «Нокиа». Первая серьезная, «взрослая» награда в Америке. Именно в том шоу-комплексе, что расположен между «Стэйплс-центром» и отелем с восточным кафе на двадцать четвертом этаже, где Вера недавно отмечала день рождения. Земной мир – это всего лишь маленький голубой шарик.

Рассматривая фото с церемонии, Вера мелко передергивается. Позируя со статуэткой, Мэтт избегал смотреть в камеру, изображая на лице праздничное настроение, – от наигранности его счастливого вида бросает в холодную дрожь. Мэтт никогда не был хорошим актером – игра в торжественность выдает его с головой, резонируя где-то внутри парализующими ударами по оголенным нервам. К тому же и тягой подбирать одежду фронтмен особо не отличался: замшевая рубашка навыпуск поверх вельветовых брюк – две разные ткани объемной текстуры одного цвета. Так и кортит содрать с него дисгармонирующие шмотки, и отхлестать, и... Если бы дома... А здесь – вся надежда, что Марина не увидит «триумфальные» снимки.

На фотографиях же, отснятых с зала, проявляется и аристократичная блондинка, которая то тулилась к фронтмену, то вешалась на него, то лезла целоваться. Вера застывает и кривится при виде сухих чмоков, где Мэтт – неизменно с открытыми глазами, словно настороже и ожидая увидеть что-то или кого-то. Как будто настоящий он сдал свою физическую оболочку кому-то на время в аренду и ждал сигнала, чтобы вернуться. Не дождался: провожающие снимки доходчиво указывают, что из театра Мэтт уехал в компании сериальной подруги.

Вера находит свои фотографии с ним, выбирая самые спокойные, цензурные версии, где они не тонули беспамятно друг в друге, а были открыты для окружающих, взаимно копируясь в деталях или дополняясь. Сидящая в одиночестве отодвигает ноутбук. Ее не позвали в этот раз. По очевидной причине. Однако принудительное молчание не тот повод, чтобы Мэтт винил себя и чувствовал обязанным кому-то быть что-то должным в чужом городе. Более того, изолированным от человека, на которого полагался много лет.

С Вериного мобильного улетает сообщение: «Первая американская награда – теперь ты официально знаменит по всему миру! Поздравляю, и это искренне», – с хитрым смайлом и припиской: «Надеюсь, контрацептивами ты пользуешься». Ответ не заставляет себя долго ждать: «Заедешь проверить?» – и наглая рожица в конце. Вера усмехается и отвечает с грозным смайлофейсом: «Иду заказывать рейс!» – на что получает морду с выпученными глазами: «Лечу выкидывать!» Переписывающаяся кривится и смеется одновременно.

Мерзко-приторный инсайт, что Мэтт – в теории и не только – может спать с кем-то еще, кроме нее, выворачивает и обессиливает; но согревает и подпитывает мысль, что на общих фотографиях и в только что написанных строчках он все тот же настоящий Мэтт. Добродушное создание в повседневно-тихой ипостаси со спектром выражений на лице от хитро-озорного, как будто задумывает какую-то шалость, до виновато-встревоженного, словно уже совершил проделку и словлен на горячем. «Безнадежно» без смайла – «Бесконечно» так же серьезно.

Мобильный кладется по центру на крышку лаптопа, а Вера забредает на кухню и, касаясь лбом стекла, уставляется на дождливую улицу. Ни одной разумной мысли, что бы она сделала, если бы действительно купила билет и прилетела. Единственное вытесанное в камне – это то, что Мэтт был ее другом, остается им и поныне. Зато есть точная уверенность, как бы поступил он: резко оборвал бы отношения с «кеми-то еще», попросив больше не спамить и не звонить на его номер. Однако дальнейшее видится смутно.

Влюбленности проходят, страсти утихают и загораются скачкообразно, каждый из партнеров со временем меняется, даже не признавая этих изменений за собой, а только замечая отличия вчера от сегодня в другом. Смогут ли двое заново поставить между собой знак «плюс», зависит лишь от способности найти общий знаменатель.

год -7. Красивые мерзкие создания

Как и в какой момент приходит осмысление того, что конкретный человек из разряда просто знакомых наделяется статусом близкого друга, зависит от мировоззрения, вкусов и наличия других людей в кругу общения, которые оттягивают на себя причитающуюся им долю внимания. А еще желания распознавать коннотации, эмоции и реакции нового друга и тяги отвечать на них.

Наделение статусом парии в среде завистливо-конкурентного молодежного племени вершится мгновенно. Семь лет назад, когда в середине июня Вера приковыляла обратно в городок матери, замазывая синяки и анестезируя внутреннюю маету, то связь оборвалась не только с бывшим. Замолкли его приятели и даже герлфренды корешей, одна из которых, правда, не преминула позлорадничать напоследок в прощальной смске: «Так тебе и надо, сука!» Кто-то из укоренившихся в столице одногруппников, с кем во время учебы сложились отношения конспектной взаимовыручки и лекционно-пропускового прикрытия, говорил, что видел всю прежнюю Верину гоп-компанию. Так же на машинах и постоянно гоняют. Только ее бывший теперь рисовался с мямлившей красоткой, однажды лишившейся клока волос и почти ничего не прикрывавшего топика в грызне с Верой.

Общение между покинувшими альма-матер сползло на нет, а с бывшими одноклассниками в городе и вовсе не наклевывалось – «взрослая» жизнь брала свою мзду и налагала ограничения. Как ни странно, школьный учитель не на шутку заинтересовалась Вериными недавними – в отцензуренной и смягченной версии без финала – приключениями и даже позвонила Надежде, чтобы «не зажимали девочку в ее стремлении самовыразиться». К Вериным постоянным, но нерегулярным заказчикам переводов Маргарита пообещала добавить кое-кого из своих клиентов и слово сдержала.

На открытой полке серванта как-то обнаружился заполненный корешок денежного почтового перевода, случайно ли, а может, и по неосторожности оставленный матерью. Ухватившись за клочок проштампованной бумаги и за давнюю школьную мечту отыскать отца, Вера, предоставленная самой себе в четырех стенах, рванула в деревеньку отправителя, пока родственницы были на работе. Через час дороги водитель автобуса указал на домишко с почтовым индексом вместо вывески, а сотрудница внутри выдала направлению к даче-новостройке, где работали приезжие шабашники. Вера сразу узнала его – невысокого сбитого мужчину, несмотря на седину от висков к затылку и потемневшие, подпаленные солнцем лицо и руки. Наверное, его улыбка показалась бы в стократ ярче. Замерев у границы участка, Вера уставилась на возившегося с кабелями отца, так и не решаясь позвать – по имени или «папа»? Он сам вдруг обернулся, выровнялся, вглядываясь и прищуриваясь, и резко ушел к дому, окликнув кого-то и скрывшись в дверном проеме. Явившийся вместо него рабочий поинтересовался, что она ищет, а Вера отшатнулась и попятилась, качая головой. По пути домой она молча давилась слезами и яростно терла лицо. Дома, свернувшись на кровати, почти удалось убедить себя, что обозналась. Точно, она просто обозналась.

Мир бесповоротно ограничился экраном лаптопа, когда Вера протянула локальную сетку в квартиру матери – «давно здесь провода не валялись!» – и однажды, соблазнившись на уговоры сестры, примкнула к Любиной компании на вечеринке. От смазливого и такого же маслянисто-приставучего ухажера, представленного всего пять минут назад, Вера сбежала в ту же секунду, как только он в медленном танце заграбастал ее за талию и пхнул в себя. Удавкой сжало горло, фантомной памятной болью садануло в затылок, и заныли бока – только выскочив наружу из клуба, удалось отдышаться и почувствовать руки-ноги и остальные части себя как единое целое.

Кто тангенциально касался рабочего круга интернет-общения, так это были чудаковатые англичане. Из двух музыкантов коллектива MUSE, с которыми Вере свалилась удача прообщаться в мае напролет целую ночь, Мэтт остался единственным, кто продолжал с ней переписываться, но с «божьим одуванчиком» ее общие темы никогда не выходили за рамки книг, кино, статей, новостей и его песен. С Домом же, наоборот, – корреспонденция быстро перешла в фазу зажигательных пикантных неодносложностей. И так же резко погасла к тотальному Вериному непониманию, когда на ее очередной виртуально-текстовый шаг по взаимному раздеванию Дом отшутился и предположил, что у нее все в порядке в реальной жизни. Естественно, все казалось путем: виртуальный любовник никогда не принесет физической боли и может быть остановлен в любой момент. Но Вера оставила последнее сообщение Дома без ответа.

В середине сентября дебютировал в японской рознице третий альбом MUSE, и фронтмен, как и обещал ранее, прислал онлайн-доступ и пароль для входа на закрытый сервер группы и ссылки на новые треки. А также мимолетное напоминание, что в начале ноября они будут выступать в Женеве. За ссылки Вера поблагодарила, предпочтя проигнорировать весть о Швейцарии, и на всю неделю отодвинула переводы в сторону. Растворилась в мелодиях и голосе фронтмена, пытаясь из разрозненных фраз и образов сложить те желания и страхи, что роились у него в голове. Мэтт никогда не отрицал и не подтверждал ее трактовок – лишь неизменно удивлялся: «Ты сама это нашла? Серьезно сама?» – а Вера улыбалась и кивала: «Конечно сама. Ну, на тот случай, если ты не веришь в зеленых человечков, которые у меня гостят по ночам. Но они просили никому не говорить, так что... сама!» В инопланетян «божий одуванчик» верил: «Ха! Так и знал что на Марсе меня быстрей услышат, чем в Америке! Или откуда они, твои зеленые?»

Когда родственницы разглядели в экране обе панели на английском, а потом еще узнали, что трактовки для песен Мэтта Вера готовит бесплатно, то покрутили у виска пальцем, и для восстановления шаткой деловой репутации пришлось записаться на ряд собеседований. Так, в конце сентября Вера сидела в приемной генерального директора местного полугосударственного-полукоммерческого жутко серьезного предприятия: ждала очереди, чтобы разрекламироваться на должность, расцениваемую бывшими студентками как предел всех постдипломных мечтаний, – ассистент секретаря. В кабинете помимо Веры еще находились сама секретарь, женщина лет под сорок холеного вида и строгих манер, и три другие претендентки.

На диване слева, с космами, собранными на макушке в конский хвост, такая же бывшая студентка зубрила наизусть трудовое резюме из одной строчки в пластиковом прозрачном файле. Справа томились две другие соперницы. Ближняя, в очках и с умным видом, хвасталась книгой экономических премудростей, захлопывая ее и манерно вздыхая всякий раз, когда Вера посматривала в ее сторону, – чтобы продемонстрировать загруженное терминами название, которое в страхе вывихнуть язык не хотелось читать даже про себя. За «ботанкой» скрывалась последняя конкурсантка, увлеченная шифрографией в своем телефоне: скалилась прочитанному и, шевеля губами, надиктовывала сама себе отправляемое.

Вера поставила локти на колени, выстроила ладони пирамидкой в горизонтальном плане и, опустив голову, спрятала лицо. Она тоже была занята. То, чем она была занята, других абсолютно не касалось. За день до собеседования, в очереди которого она сейчас и теряла время, Мэтт похвастался запуском продаж нового альбома в Европе и снова заговорил о Женеве. Пропустив намек мимо глаз, ушей и остальных реципиентов инородного воздействия, Вера лишь пообещала к концу недели анализ последней – титульной – песни об очищении. В уме кружили строчки про синеющие губы и поцелуй, который не повторится, про неисправимые ошибки и души, которым не суждено увидеть больше свет. Нащупывались обрывочные эпизоды трагичного сюжета, но ни полной картины, ни понимания лирического героя песни не складывалось. Или что-то мешало разглядеть очевидное.

Скрип открывшейся двери отвлек от раздумий, а завершившая собеседование предшественница умотала вон из приемной. Секретарша продекларировала «Лунина» с такой интонацией, будто Вера и все ее предки по седьмое колено были в долгу перед референтшей, и названная вошла в кабинет гендиректора.

Сидевший в конце длинного зала «боров» указал ей на стул напротив, перед своим столом, и Вера подсела. Здороваясь, протянула корочки дипломов: основной – инженера – и второй – экономиста из залетной конторы двухгодичных курсов на базе высшего образования. Важное лицо помацало дипломы и обратило чванный взгляд на нее, выдав: «Как ты будешь относиться к директору?» – что несколько повергло в оторопь: «С уважением?..» Боров, сделав попытку высокомерно улыбнуться, дополнил: «И с любовью». Вера наклонила голову, всматриваясь исподлобья в развалившегося напротив, затем выровнялась и выбросила вперед руку к своим документам: «Мне кажется, одного уважения было бы достаточно».

Вставая, она сунула дипломы в сумку, уже готовая гордо развернуться и быстро уйти, как вдруг что-то дернуло сесть назад. Поставить локти на стол, раскрыв ладони, и надвинуться над столом вперед: «Хотя на самом деле, бл...дь, моего уважения для тебя было бы настолько много, что утонула бы и твоя блудливая жирная туша и гонористая секретарша с кочаном в заднице!»

Охранник за локти бесцеремонно выволок Веру наружу и толкнул с порога здания. Гневно развернулась, она замахнулась сумкой и выкрикнула вслед захлопывающейся двери: «У...бки!» – и зашагала прочь.

По пути домой ее нагнал входящий звонок от Агента Провокатора. Выдохнув и вздрогнув, словно силясь отряхнуть неприятный осадок из-за недавнего «собеседования», Вера приняла звонок. После взаимного приветствия извинилась, что до сих пор не закончила обзор главного трека нового альбома, но Мэтт перебил: «Извини, я так и не понял, тебе тот музей еще интересно посмотреть?» Вера ответила просто и открыто: «Да, интересно», – и Мэтт, пообещав, что с ней свяжется Доминик и все устроит, попрощался.

Следующий вызов с четверками в коде страны, но с незнакомого номера застал непосредственно перед домом. Потерев о джинсы резко вспотевшую ладонь, Вера подняла трубку и с волнением заблеяла: «Привет, Дом?» На другом конце незнакомый мужской голос просмеялся: «Дом, но не тот». Звонивший представился тур-менеджером группы и сразу перешел к сути: открыть Вере две визы, швейцарскую и британскую, купить авиарейс и забронировать женевский отель. Вопрос о назначении британской визы Доминик попросил Мэтту переадресовать, затем обрисовал шаги и документы, которые отъезжавшей надо было пройти и собрать для визовых заявлений. Поднимаясь лестничным пролетом, Вера окрестила нового знакомого в телефонной книжке «Мистер Андерсон» и тут же получила от него сообщение с электронным адресом.

Когда вечером Надежда и Люба пришли домой, Вера сдержанно известила, что не подошла на сегодняшнюю вакансию. Мама поинтересовалась причиной, а Вера пожала плечами: «Наверное, решили, что им не нужен такой... всесторонне образованный специалист...» Надежда взвилась: «Надо же! Теперь перебор с квалификацией, в прошлый раз – недобор...» – Вера еле слышно вставила: «Отсутствие диплома уборщицы в прошлый раз», – но Надежда сбойкотировала комментарий: «Ты уж будь добра поумерь свои запросы и согласись на что-то попроще!» Тогда и провалившаяся рявкнула: «А смысл с девяти до шести сидеть в офисе с чем-то попроще, если я на переводах в свободное время больше заработаю?»

Далее приплелись доводы про официальное оформление и регулярность зарплаты, и Вера уже готова была сдаться, ища спасение в пятнистом узоре потолочных обоев, как неожиданно вмешалась Люба: «Я вот, между прочим, тоже подумываю бросить санитарство и пойти частной медсестрой или наняться на присмотр в дом к мажорам. Морока та же, но денег точно больше». Страсти утихли – с Любиной рациональностью мать спорить не взялась. Сестра в отличие от Веры закончила региональное медучилище и, хотя была младше, уже работала по трудовой книжке, что, видимо, наделяло ее правом голоса.

Хлипкую тишину перемирия нарушила сама Вера: «Музыканты, с которыми я познакомилась перед дипломом, пригласили меня в начале ноября в Швейцарию». Надежда глянула настороженно: «Почему не в Англию?» – а Вера оставила истинную причину в стороне: «Они выступают там в то время и, наверное, просто хотят сделать такой подарок... на день рождения», – и через паузу, как будто самой себе, добавила: «Может быть, я там с кем-нибудь познакомлюсь...» Подспудный аргумент возымел желаемый эффект, и ей нехотя, но все же дали добро.

Через неделю вышколенный курьер в красно-желтой униформе доставил пакет с двумя письмами-ходатайствами, где приглашавшие стороны подтверждали знакомство с Верой и обещали нести ответственность за нее на время пребывания в стране ходатайствовавших. Одно письмо было подписано Мэттью Джеймсом Беллами и заверено витиеватой росписью, второе – кем-то, кого Вера не знала. На долларовую карту SWIFT-ом ей зашла половина минимальной пятизначной суммы, и, взяв две копии справок в банке о состоянии счета, Вера на месяц сняла квартиру в столице. Для посещения консульств и медцентра, заключение которого требовалось для британской визы.

Оживленный большой город, где Вера проучилась пять лет, чувствовался родным. Знакомые места, виды института и парка отзывались ностальгией, а время от родственниц вдали позволило с легким сердцем взятья за несколько переводов – инструкции по эксплуатации и договора – и выложить наконец размышления о главной песне из третьего альбома «божьего одуванчика». На фоне космической сюжетной катастрофы в Вериной интерпретации затесалась любовная линия. Неразрешенная и безвременно оборванная. Завершая обзор, печатавшая от себя добавила: «Больше, чем о разрушенном корабле и загубленных пассажирах, и даже больше, чем о том, что отпустил ее, мне кажется, он больше всего жалеет, что никогда не признался ей в своих чувствах». В ответ пришел только смайлик. И ничего кроме. Озадаченно посмотрев в экран, Вера медленно набрала: «Ты же написал эту песню еще до того, как мы познакомились, верно?» – и мигом стерла. Спрашивать о времени задумки трека было равносильно вопросу: ты же не на меня здесь намекаешь?

По наставлению Андерсона Вера оплатила швейцарские и британские авиабилеты в оба конца и бронь отелей, а также консульские сборы за срочность рассмотрения ее заявок. Когда же загранпаспорт с двумя штампованными разрешениями был на руках, отменила британский перелет и известила английскую гостиницу о смене планов.

Назад в городок матери, три дня дома, затем снова ночной поезд в столицу. Один час до международного аэропорта, полтора часа ожидания загрузки и взлета, еще три часа в самолете, и Вера впервые оказалась в «большой» загранице – в отличие от южнокурортных стран, куда летала как-то со своим бывшим.

Здание женевского аэропорта Куантран размерами и новизной отнюдь не превосходило Верин столичный аэроузел, но она все равно восторженно улыбалась, торжественно шагая к конвейерной ленте с катающимися по ней сумками. Чувствуя себя обновленным человеком. Восторг новизны потух, когда на выходе из терминала среди встречавших обнаружились только Мэтт и Том. Разочарование из-за отсутствия Дома старательно маскировалось интересом к новой местности за окном всю короткую дорогу в машине. Отель оказался буквально в пяти минутах езды. Причем если при выезде на городскую трассу от аэропорта повернуть в другую сторону – Том и Мэтт дружно указали руками влево, – то за те же пять минут можно было доехать до арены. На которой группа тем вечером планировала выступать. Страна в миниатюре.

В семиэтажном отеле Вере достался непритязательный чистый номер с широкой кроватью. Даже подозрительно широкой: как будто не одноместный. По тому же коридору «божий одуванчик» и языкастый медиа-менеджер еще показали вторую, более просторную комнату – свою. Вера тепло поприветствовала Криса и наконец, широко улыбаясь, пожала руку Андерсону, с которым заочно прообщалась чуть ли не ежедневно весь последний месяц. Тур-менеджер, хоть и звучал уверенно, стеснительно улыбался и оказался невысоким – будто Мэтт коллектив себе по росту подбирал. Но Дом и в дружной компании тоже отсутствовал. Зато в номере был разобран диван, что вкупе с парой других спальных мест у окна составляло четыре койки. Расчет катастрофически не сходился: мужчин было пять. Бухгалтерам раздать валерьянку.

Между обсуждением текучки – гостиница, ланч, транспорт – и будущего выступления – саундчек, местные техники и концертные шмотки – Вера рискнула вставить замечание о том, что это непростительная роскошь – снимать ей королевский номер, а самим ютиться в трехместном. Андерсон добродушно пояснил: «Не переживай, мы себя не обделили. У нас с Кирком отдельные двухместные хоромы на этаже», – и Вера кивнула. Заметив на себе цепкий взгляд Мэтта, засуетилась и, отмазавшись предлогом сменить одежду, ускользнула от мужчин.

Не успела она дойти до своей комнаты, как поодаль в коридоре, почти на таком же расстоянии, как Верин номер находился от четырехместного логова группы, в другой стороне открылась дверь. Вышла пара. Сбежавшая из мужского номера подняла электронный ключ и так и замерла. Дом, стоявший к ней спиной, обнял и поцеловал девушку, и та продефилировала на выход в противоположную от Веры сторону. Рука с ключ-картой медленно опустилась, и забывшая про дверь угрожающе встала поперек коридора. Дом развернулся к ней лицом и, от неожиданности сбив шаг, остановился.

Вера подняла руку, махнув в приветствии, и пошла к застуканному. Дом повторил ее жест и тоже двинулся навстречу, так что они встретились как раз напротив четырехместного номера. Дом сконфуженно выдавил улыбку: «Ты уже приехала», – а Вера ухмыльнулась и выжидающе закивала. Ударник показал на дверь сбоку: «Они там?» – «Если только за последние три минуты никто в окно шестого этажа не вышел».

Дом улыбнулся свободней и наконец решился: «Послушай, у нас бы все равно ничего не получилось. Я не ищу ничего серьезного, и, честно, ты ему больше нужна...» – но сверлившая его взглядом тут же усмехнулась: «Ему?» Теперь барабанщик закивал: «Да, он часто о тебе...» – а Вера, копируя быстрый картавый говор Мэтта и более размеренную чистую речь Дома, снова перебила: «Слушай, Дом, не хочешь ли ты случайно оставить в покое нашу общую знакомую? – Да пожалуйста, Мэтт, если ты так настаиваешь. – Спасибо, Дом, ты настоящий друг!»

Снисходительная улыбка барабанщика сменилась болезненной гримасой, прежде чем он глянул в пол, как будто обжегся, наступил на горящие угли. Вера тоже опустила лицо, мелко качая головой, и уже обычным тоном завершила: «Я просто пытаюсь понять, как это происходило... Знаешь, было бы честнее, если б вы монету бросили», – и вновь прямо уставилась на Дома. Он поднял голову: «Пожалуйста...» – и его взгляд изменился. Промелькнувшее в серо-зеленых глазах – отчаяние? сожаление? отрицание? – заставило смотревшую мигом посерьезнеть, отступить на шаг и тихо извиниться.

В этот момент дверь, на которую указывали ранее, открылась, и в коридор высунулся «он». Мэтт кинул «привет» Дому и обсмотрел двух коридорных истуканов: «Все в порядке?» Вера еще больше вытянулась и с непроницаемой улыбкой – одними уголками рта – метнула взгляд на вклинившегося: «В совершенном порядке». Заглянув Дому в лицо напоследок и прижмурившись, чтобы не видеть «божьего одуванчика», обернулась к своей комнате. Развернулась сама и открыла глаза с первым шагом.

За распахнутым окном внизу семейная пара с малышней покидала отель. Как минимум намеревалась. Переодевшись и закрепив волосы нехитрой вертикальной улиткой, Вера сидела на узком треугольном, во всю ширину комнаты столе, вплотную пристыкованном к стене ниже подоконника, и курила, выглядывая наружу. Муж перетащил чемоданы к лавочке, куда жена пыталась усадить двух прыгавших отпрысков, и ушел в сторону парковки, видимо, договариваться о такси. В конце концов, Вера прилетела в эту страну ради интересовавшего храма темного искусства, а завтра ее тоже здесь не будет.

В дверь постучали. Вздрогнув и обсыпавшись пеплом, курившая чертыхнулась, затушила сигарету о припасенное блюдце и, сунув окурок в приготовленный бумажный кулек, метнулась в ванную. Выкинула мусор и бросила блюдце в раковину, залив его сверху водой. Смолить в номерах не разрешалось, и, шагая к порогу, Вера обсмотрела потолок и углы на предмет камер и датчиков дыма. Но за дверью всего лишь оказались Мэтт с Томом – чтобы объявить, что время пришло. Вера с облегчением кивнула и, захватив сумку и куртку, двинулась с ними в ресторан на ланч-обед.

Путь от гостиницы до концертной арены занял буквально десять минут вместе с выходом из самого отеля. То, что издалека могло производить впечатление огромного стадиона, на деле оказалось выставочным мультипавильонным комплексом, а важно именовавшаяся арена «Женева» – баскетбольным залом, а не футбольным полем. Вещи побросали в гримерке и сразу направились к сцене – в спортивном зале уже сновали техники и менеджеры. Поднявшись на ровно и ярко освещенную концертную площадку, Вера с абсолютным непониманием и почти с религиозным благоговением наблюдала. Непонятной аппаратуры и незнакомого персонала казалось так много, а выкрикиваемые термины и фразы чудились такими шифрованными, что стало боязно подходить к трем музыкантам.

Мэтт, Дом и Крис явно были на своем месте, а техники – похоже, все местные – прислушиваясь к британцам и тушевались, то ли не понимая, то ли отказываясь что-то делать. У Андерсона и Тома Вера поинтересовалась, может ли чем-то помочь, но тур-менеджер усадил ее рядом с аудиоинженером за микшерный пульт сбоку от сцены. Остаток приготовлений Вера наблюдала молча и внимательно, стараясь понять, что на что влияет и от чего зависит. С малым успехом.

Когда «божий одуванчик» резко подгреб к микшеру, объявил, что все завершено, и сказал идти с ними, Вера по-солдатски отдала честь и отчеканила «Так точно». В гримерке сначала конфузливо отворачивалась, пока трое раздевались, но потом, убедившись, что из-за ее присутствия здесь никто в обморок не падал, развернулась и села свободно. Подумаешь, всего лишь еще одна мужская комната в общежитии. Мэтт вымазал на себя полбанки геля и выстроил борзым торчком свои «колючки», остальные двое более скромно и менее фиглярски уложили волосы.

Концерт Вера начала смотреть из закулисья, сидя на пригретом двумя часами ранее месте за консолью, но буквально к финалу первой композиции ушла и встала рядом с техниками. Чтобы получше лицезреть Мэтта на дальней стороне площадки. Феномен «два в одном», открытый на старте лета в том году, так и не поддавался объяснению: невысокий и худой вокалист-гитарист категорически перетягивал на себя все внимание, как электромагнит, наконец-то воткнутый в сеть. Мэтт еще тогда скромно признался, что его перевоплощение на сцене не надуманное – он на самом деле видит таким настоящего себя, правда, «глазами своих демонов». Вера силилась понять, как в одно мгновенье «божий одуванчик» мог казаться всей болью мира – и смотревшая напряженно сжимала пальцы на руках, переживая за его высокий голос на протяжных нотах и пробирающие гитарные соло, – и тут же, в следующую секунду, Мэтт выкидывал наигранно комичный трюк, так что Вера, закрывая рот ладонью, смеялась.

Без малого полтора часа минули неощутимо, и на заключительной песне Мэтта, видимо, окончательно снесло в театральность. Начиная со второго припева вокал наполовину обернулся в легато-вокализ гласными без выделения слов, вершиной чему стал третий дубль припева. Мэтт, дерзко раскачивая микрофон на шарнирной стойке влево-вправо, требовал отдать ему спокойствие и радость. Поднял гитару и указал грифом в Верину сторону: «...in your mind/что у тебя в сознании». Сам развернулся лицом, еще раз ультимативно потянув, что он хочет и просит. Наконец в коротком бридже до завершающего соло, знаково-упоенно скривив открытый рот, несколько раз энергично проелозил по ладам грифа – вниз-вверх, – при этом синхронно правой рукой топя и поднимая микрофон. И жирной точкой в конце наглой заявки бросил микрофонную стойку на пол: он кончил.

Нецензурные слова застряли в горле. Вера, открыв рот и расширив глаза, уставилась на эскападу, затем скованно глянула на техников по бокам. Те покосились в ответ: ей не привиделось. Отзвучали последние аккорды песни. Вера снова перевела взгляд на сцену, чтобы стать свидетелем того, как Мэтт стянул гитару и швырнул ее в барабанщика. Дома смело на пол. Фронтмен решительно двинулся к платформе ударника, а Вера не успела произнести «п...здец», как кто-то, пригнувшись, ринулся вдоль задней стенки к Дому.

Слева зал ревел овациями, справа медийщик и тур-менеджер мелькнули за ударной установкой. Вера несколько раз перекинула вес с ноги на ногу, решаясь. Как только из-за барабанов поднялся Мэтт и снова запустил гитарой – теперь за противоположные от Веры кулисы – сорвавшаяся, наклоняясь по примеру других, тоже унеслась к Дому.

Левая сторона его лица была залита кровью – Вера промокнула рукавом. Бровь оказалась рассечена до кости. Прибежавшая успела выкрикнуть: «Лед! Найдите лед!» – как за сценой слева донеслось очередное гулкое «бум». Вера свирепо глянула на виновника шума и, сжав губы, поднялась. Дому нашли полотенце, и он, прикрывшись и в сопровождении уже четверых, ушел за кулисы вправо, а Вера, набрав воздуха, двинулась влево.

Наступая, она сложила правую руку в кулак: четыре фаланги плашмя – в холмы низа ладони, большой палец – под прямым углом, так чтобы не сломать длинные ногти и не разодрать ими кожу. Поправила сгруппированную кисть хлопком о ладонь левой и окликнула Мэтта. Удар выпал по его широкой скуле, когда крушитель гитар развернулся. Выронив изувеченный инструмент, с выражением разочарования и вызова на лице Мэтт вдруг накинулся на ударившую, схватив за плечи, сжав ладонями. Болезненно поморщившись, Вера уперлась руками ему в ключицы, силясь отпихнуться, но фронтмен вцепился намертво и поволок. Зачастив ногами задом наперед, чтобы не споткнуться, Вера оглянулась, а напавший немилосердно швырнул ее спиной о заднюю сценичную перегородку. Вскрикнув и лупанув его куда придется, Вера подавилась выдохом – Мэтт тут же и сам врезался с фронта.

На губах и правом бедре почувствовалось давление, источники которого не требовали пояснений. Следующее произошло стихийно и почти одновременно. Вера, не задумываясь, открыла рот, впустив язык грубо рвавшегося в нее, а потом, схватив за худые бока, толкнула Мэтта и, повиснув на шее, врезала коленом. Ослабший навалился, вжавшись лбом ей в надплечье и все еще стискивая в руках, а Вера, не успев опустить правую ногу, лишилась равновесия. Опора уехала из-под ног, и отомстившая размазалась вдоль стенки вниз под избитого. Он попытался удержать, но Вера отчаянно схватилась за фронтменовскую спину, что еще больше ускорило синхронный финиш в горизонтальную плоскость – Мэтт рухнул сверху.

Выбравшись из-под него и перевернувшись, Вера глянула назад – заработавший в пах свернулся дугой, в беззвучном крике упершись лбом в сцену. От резкой попытки встать каблук съехал вбок, и Вера снова поцеловала пол. Выровняв еле слушавшуюся ступню правой ноги, аккуратно перенесла на нее вес и оттолкнулась трясущимися руками. Поднялась и шатаясь уплыла в противоположную сторону за кулисы, куда ранее увели Дома.

Протрезвевший за рекордный отрезок времени Крис, глядя попеременно то на нее, то вдаль за Верино плечо, прошагал мимо на левый край площадки. Видимо, чтобы соскрести фронтмена с пола.

В клинике ударнику наложили четыре шва. Раненая бровь заметно припухла и, вымазанная в рыжий антисептик, придавала ему вид боевой и непокорный. На заднем сиденье в машине, следовавшей в отель, зажатый между Томом и Верой Дом мягко и негромко предложил ей заглянуть на час-другой в бар. Продемонстрировав выпачканный его кровью рукав, Вера грустно улыбнулась и отметила, что Хэлловин пару дней назад как закончился и ей надо бы сначала переодеться.

На шестом этаже, когда Дом с Томом и Андерсоном поравнялись с дверью в центральное лежбище группы, Вера прошмыгнула дальше по коридору, спрятавшись от проема и не заглядывая внутрь: сталкиваться даже взглядом с Мэттом не было ни малейшего желания. Сменивший одежду барабанщик зашел за ней, и они вдвоем спустились в гостиничный ресторан.

Тихое место за овальным столом в огороженном спинками кресел уголке зала дарило контрастный покой событиям полуторачасовой давности. Еще не осевшая муторность и подтачивавшая недосказанность разъедали, и немеющее опустошение – в мыслях, ощущениях и желаниях – требовало заполнения. Минут пятнадцать Дом рассказывал, как они с Мэттом и Томом провели упомянутый недавно канун Дня всех святых, а Вера, облокотившись на стол и поглядывая на свежезаштопанную рану, задумчиво слушала. Дом сидел слева, так что приходилось чуть ли не ложиться на столешницу, чтобы увидеть потерпевшую сторону его лица. Когда в определенный момент ударник тоже посмотрел влево – по направлению барной стойки, – а Вера повторила его движение, то ее лицо вытянулось. Отодвинувшись от стола и выровнявшись, она растерянно прислонилась к спинке кресла, а Дом невесело улыбнулся: «Если честно, это не так все планировалось».

К их столу приблизились четверо мужчин. Цветные пакеты с объемными коробками тут же выстроились горкой в соседнем кресле рядом с Верой, и круг сидевших и примкнувших обошли слова поздравлений. Дом чмокнул ее в левую щеку, Том приземлился по другую сторону коробочной пирамиды и дотянулся справа, а Мэтт сел напротив и робко шепнул: «С днем рождения». Вера настороженно кивнула, указав на подарки, а Том предварил ее вопрос: «То же самое, что и в прошлый раз, и сразу скажу, это он все выбирал», – и показал на Мэтта.

Легкий ужин с небольшой дозой алкоголя, заправленный умеренными шутками, дотянулся до одиннадцати. Вера намекнула о желании покинуть ресторан – в ее часовом поясе уже отстучало полночь – и попросила Дома транспортировать коробки. Мэтт, до того преимущественно молчавший и ерзавший на сиденье, быстро предложил свою кандидатуру взамен. Вера испуганно окинула взглядом сидевших: медийщик уставился в телефон, басист принялся рассматривать ногти, тур-менеджер зачитался этикеткой на бутылке воды, а барабанщик принялся ощупывать лоб. Все резко оказались заняты – как будто и здесь, а словно их и нет. Глянув на жалобно смотревшего Мэтта, Вера кивнула: «Хорошо», – и захватила два пакета. Мэтт сгреб остальные и поплелся хвостом. В лифте поглядывал испуганно и тут же прятал глаза.

Открыв дверь номера, Вера пропустила его вперед. Мэтт разгрузился в правом углу и вихрем развернулся лицом: «Извини за то, что случилось сегодня. У меня не было намерений обижать тебя». Захлопнулся и в страхе расширил глаза. Стараясь не замечать, «обиженная» прошла мимо и поставила свои коробки рядом: «Все живы, так что все в порядке, извинения приняты». Он выдал чуть спокойней и тише: «Как можешь предположить, такое не первый раз происходит на сцене», – и двинулся влево, а Вера – следом за ним. Но вместо того, чтобы освободить ее номер от себя, Мэтт свернул к окну и залез с ногами на стол, где днем сидела прилетевшая, выглядывая в окно, и курила.

Вера в недоумении подошла ко входной двери и захлопнула ее. Скинув ботильоны, залезла на угол кровати подальше от фронтмена, когда Мэтт начал трепаться о более ранних покушениях на ударника и басиста. Так, в одно неудачное, с вялой публикой, выступление он тарелкой барабанной установки чуть не снес голову Дому; Криса чуть не покалечил, опрокинув на него огромную стойку выводящих колонок на другом концерте, где у них не хватило времени настроить звук – причем остался недоволен тем, что басист вовремя отскочил и вдогонку швырнул в него чем-то, что попалось под руку.

Метание гитар не поддавалось исчислению, и когда лиходейский отчет завершился, Вера помотала головой: «Ты в курсе, что родился под счастливой звездой, если никого еще не убил и не покалечил, а твои друзья не сговорились и не пришили тебя?» Мэтт опять виновато запричитал: «Я очень сожалею, что так повел себя с тобой...» – а Вера с грустной улыбкой махнула рукой: «Забудь. Не самое страшное, что со мной случалось». Глянула в его испуганное лицо и, не дав вопросу о «самом страшном» вырваться, произнесла мягко: «Все эти вспышки гнева, твое сценичное безумство – все это пройдет, когда ты получишь то, что действительно заслуживаешь: большие арены, больше последователей и признания». Мэтт глянул доверчиво: «Ты действительно думаешь, что мы сможем сделать это?» – и Вера легко улыбнулась и закивала: «Я уверена. Твои песни достойны большего и лучшего, и ты это знаешь. И ты всегда будешь получать то, что ты хочешь». Фронтмен прищурился: «Но?..» Нахмурившись непонимающе, она тут же спохватилась: «А! Нет никаких «но», для тебя – нет».

Мэтт спрыгнул со стола, и Вера уже внутренне возрадовалась финалу сеанса психоаналитики, как фронтмен указал на противоположный угол кровати: «Можно?» Вздохнувшая кивнула, стянула все одеяло к себе и, сидя, завернулась в него, как в кокон. Мэтт скинул кроссовки и разместился на краю, прислонившись к стене и вытянув ноги: «Насчет завтрашнего музея. Я погуглил. Необычные вещи, пугающие, мрачная версия сюрреализма, даже с сатанинскими мотивами. Вообще смело, если...» – а Вера с тихой улыбкой перебила: «Всего лишь такой способ выразиться. Темные художники, как никто другой, ценят жизнь, просто нарисованным ростком, пробившимся сквозь асфальт, ты никого не удивишь. Я имею в виду, не психопаты, получающие драйв от страданий других, а те, кто чувствуют, что с этим миром что-то не так». Мэтт хитровато сощурился: «Да, но его работы не просто темные, там еще огромный аспект... сексуального», – с ударением на финальном слове. Вера спрятала улыбку на секунду в хлопчато-шерстяной кокон, затем обратно подняла лицо на ждавшего: «Разве не именно к этому сводится все в итоге?» Он внимательно посмотрел на нее, затем бурно ожил и затараторил про книги.

Вера, зевая, развернула одеяло и вытянулась на своей половине кровати. Какое-то время она еще отвечала на реплики говорившего, сонливо попросив, чтобы он закрыл дверь, когда уйдет, а завтра кто-нибудь пораньше ее разбудил.

Но утром она проснулась сама. Лицом к порогу и в одежде. Пояс джинсов давил – очнувшаяся перевернулась на живот, потягиваясь, открыла глаза и... рывком сдвинувшись вбок, слетела с кровати. Ошарашенно поморгала, Вера подняла голову над краем постели. Мэтт лежал к ней спиной – в рубашке, однако нагло укрытый половиной одеяла. Свалившаяся аккуратно залезла обратно, подползла и заглянула ему в лицо. Он спал, тихо и мирно. На его широкой скуле красовались два еле заметных пятна от костяшек вчерашнего кулака. Так же бесшумно Вера спустилась назад на пол, обулась и, потирая лицо и зевая, вышла из комнаты.

Когда дверь номера группы открылась, постучавшая испуганно вскрикнула и отскочила назад, переводя дух: «Извини... Хреново, что вчера льда не нашлось сразу...» Под левым глазом Дома отсвечивал синяк переливами с зеленого в фиолетовый. Ударник аккуратно пощупал его: «Ничего страшного, жить буду. Он у тебя?» За плечом Дома показалась любопытная физиономия медийщика. Вера нахрабрилась, вспомнив, зачем пришла: «Да, кстати, вы вчера ничего... никого случайно не забыли забрать? Может, я его уже убила и съела?» Том кисло ухмыльнулся: «Лучше бы ты с ним переспала, как бы всем намного проще стало жить...» – но Вера, вздрогнув от сквозняка, молча развернулась и пошла к своей комнате. Дом зачесал следом.

В номере ударник залез на сонного Мэтта и принялся нещадно его тормошить, а Вера улизнула в ванную и остановилась перед зеркалом. Повертела головой влево-вправо – лицо было чистым. Стянула горловину кофты на плечо и выругалась: там можно было пересчитать оттиски пальцев Мэтта. Снова глянула на свое отражение и задумчиво коснулась уголка рта; сдвинулась на шаг влево так, что в зеркале показалась вольная борьба двоих на ее кровати, где уже Мэтт сидел верхом на спине Дома и заламывал его руку назад. Вера покачала головой. Нет, нет и еще пятьсот пятьдесят пять раз нет.

В средневековый городок-замок машина доставила их менее чем за полтора часа и остановилась у подножия холма, на котором возвышался бастион старой деревеньки, огороженный зазубренными стенами с острошпилевыми башенками. Пять минут вверх по гравийной тропинке среди живописной открытой местности и обнесенных поздней осенью деревьев с пожухлой травой – и Вера, Мэтт, Том и Дом через каменные арочные туннели боковых широких стен зашли во внутренний двор старой крепости напротив каменного восьмигранного фонтана с монументом шахматной пешки в центре.

Том, делая очередной снимок, бросил скептически: «Вы хоть знаете, куда дальше?» Вера сосредоточенно указала влево: «Да тут всего одна улица, и та короткая и прямая», – а Дом ввернул: «Как извилина у тебя в мозгу, Том». Друг с фотоаппаратом щелкнул вспышкой прямо в лицо барабанщику, затем глянул на снимок: «Тебе для гармонии явно второго фингала не хватает», – а Дом пригрозил, что разобьет камеру о лицо Тома, куда попадет, невзирая на законы симметрии.

Брусчатка началась еще одни ворота назад, а ступив долговязыми каблуками на вымощенную дорогу и окинув взглядом предстоящую дистанцию, Вера печально вздохнула. Мэтт предложил согнутый локоть, и спотыкавшаяся, тихо поблагодарив, взяла его под руку. Со стороны кафешек по обе стороны улочки доносился аппетитный запах сыра и шоколада. Мэтт предложил зайти на обратном пути, а Вера, опять махнув рукой вперед, сообщила, что там тоже есть бар.

Дойдя до развилки, они свернули влево, мимо бывшей церкви – нынче ремесленной галереи – со все еще приколоченными над входом крестами. Здесь неровная кладка сменялась асфальтированной полосой, но Вера все равно не бросила руку Мэтта, наоборот, вцепившись крепче. Через арку поуже вошли во двор замка Сен-Жермен, и справа открылся вид на парадный вход в музей темного художника-сюрреалиста. Две металлизированные статуи бездвижно подстерегали с разных сторон: слева – эдакая ребристая, отливающая блеском Венера Милосская с красиво очерченной стоячей грудью, острыми сосками и продолговатым черепом, а справа – искореженная фигурка сидевшего, прижимавшего колени к груди ребенка в круглых очках. Настенная скульптура за ним в прямоугольной раме из таких же четверых скорчившихся детей, заряженных патронами в разрезе камеры и ствола пистолета, над каменным диваном охраняла двухстворчатую стеклянную дверь.

Том присвистнул, Дом уставился на грудь «Венеры», а Вера, отпустив фронтменовский сгиб локтя, завороженно показала на стену: «Birth machine/Машина для рождения». Мэтт оглянулся на ошалело зыркавшего медийщика: «Вход недоумкам с камерой и слабой психикой нежелателен», – и перевел взгляд на прилипшего взглядом к женской статуе барабанщика: «И детям тоже». Но те двое повозмущались из-за убитого на приезд времени, и в двери музея вошли все четверо.

Внутри было по-утреннему светло, тихо и безлюдно. Пока мужчины на входе покупали буклеты, Вера с открытым ртом и расширенными глазами осматривала интерьер плавных линий и пропорциональных металлических изваяний, в египетской иероглифике детальные гравировки на каменном полу и поглядывала на вход открывавшегося впереди главного экспозиционного зала с приглушенным освещением.

Неслышно подкравшись, Мэтт отвлек: «Идем?» Вера, часто заморгав, попыталась что-то сказать, но слова утонули, разлетевшись и перемешавшись, в водовороте ожидания и нервозности. Не сводя глаз с проема, онемевшая беспорядочно два раза махнула рукой в сторону галереи. Фронтмен потянул вперед, а Дом с Томом, наконец оставив дружеские издевки и умолкнув, двинулись где-то следом.

В глубине первого зала на трехступенчатом пьедестале в натуральные два с чем-то метра высотой их встретил сценичный костюм создания из фильма, который когда-то принес глобальную известность художнику-владельцу музея. Том указал головой и обернулся к Вере: «Чужие». Это оттуда, верно?» Однако уставившаяся на экспонат почти с религиозным трепетом провела ладонью по стеклу защитного бокса и замотала головой. Дар речи восстановился. Убрав руку, Вера поправила Тома: костюм был отснят в фильме-предшественнике той картины, что назвал медийщик, и говорившая пояснила отличия. Дом тихо вставил: «Ты тут, наверное, экскурсии проводить можешь».

Безмятежно пожав плечами, Вера жестом обратила внимание на ближайшую висевшую на уровне глаз картину и провела визитеров по кругу фильмотематической комнаты. Тихо и задумчиво, будто окунаясь в прошлое, откомментировала изображения на холстах, ставшие основой арт-дизайна упомянутого кино в смеси жанров сай-фай и ужасов. Если Дом и Том еще отпускали реплики, хмыкали или поддакивали, то Мэтт следовал рядом молча и пристально наблюдая за рассказывавшей.

Второй, примыкавший к центральной выставке, зал продолжил кинотему – Вера объяснила, что здесь собраны макеты и картины, относящиеся к третьей части космической франшизы. В центре комнаты на длинноватом постаменте в полметра высотой с безмятежностью сфинкса лежала скульптура четвероногой версии монстра – с хвостом, выгнутым над спиной и завершающимся катанообразным наконечником. Дом невозмутимо обронил: «Не припомню, чтобы в фильме такое бегало». Вера грустно погладила воздух над ребристым торсом создания: «Именно такого там и не было. Эту скульптуру Гигер отлил за свои деньги буквально перед тем, как студия разорвала с ним контракт». Она размеренно огибала статую по кругу: «Продюсеры наняли его ради трех новых концептов для третьего фильма, но не удосужились уделить внимание ни его замечаниям, ни его работе. Эскизы пересылались по факсу, обсуждение велось по телефону».

Вера, часто моргая и нахмурившись, остановилась напротив морды чудовища и подняла ладонь к его подбородку: «Режиссер попросил сделать выразительные губы, как у Мишель Пфайффер», – и медленно пошла вдоль вытянутой стороны подиума: «Художник хотел создать более изящную и чувственную модель, но сценарий переписывался шесть раз, менялись режиссеры, дорогие декорации строились и не использовались, а к Гигеру никто не прислушивался. В итоге его имя даже не было упомянуто в титрах первого театрального показа».

Обойдя скульптуру, Вера меланхолически остановилась лицом к профилю монстра и сдавленно еле выговорила: «А ведь все могло сложиться иначе... Вообще все...» На последних словах ее лицо исказилось болезненной гримасой. Удержавшись рукой за край постамента, она медленно осела и закрылась второй ладонью до того, как брызнули слезы.

Ничего глупее нельзя было вообразить даже в самых бредовых полукошмарах. Ожидалась какая угодно пограничная реакция – от ошеломленного немого истукана до резвящегося и невпопад хихикающего гоблина – но только не тряпичный скулеж. Вера сидела на полу в музее, насыщенном жуткими и провокационными изваяниями, рисунками и идеями, и не могла остановить нашедшие выход рыдания – за все, что пыталась забыть и удавить в себе. Руки напряженно дрожали, перекрытые комом в горле отголоски слез не хотели сглатываться; часто и судорожно дыша, она прятала лицо в холодной стенке подиума.

Откуда-то сзади почувствовалось движение, и Вера, шмыгнув носом, поспешила лихорадочно размазывать и смахивать с лица соленую жидкость. Поморгала и, низко опустив голову, искоса глянула по сторонам. Единственная пара ног в черных широких брюках и толстых кроссовках была заметна слева. Ноги приблизились, и рядом опустился Мэтт. Раскисшая отвернулась, дотирая отчаянно слезы.

Его голос прозвучал тихо и оттого необычайно выразительно в лишенном звуков пространстве: «Когда во мне скапливается то, с чем я не могу смириться, то приходит музыка, потом слова... Если тебе это так болит, то ты должна попробовать написать, попробуй написать». Вера мельком бросила на него взгляд сквозь пальцы закрывавшей лицо руки и снова отвернулась. Мэтт продолжил: «И знаешь что? Что бы ты ни придумала, оно всегда будет лучше того, что кто-то когда-то напишет, потому что оно твое». Свернувшаяся опять растерянно посмотрела на него, на этот раз не закрываясь ладонью, а Мэтт глянул вперед над Вериной головой: «Та женщина, она настоящая? Кто она?» Прерывисто выдохнув, сидевшая тоже повернулась к картине с размытым образом: «Ли Тоблер. Идем, я тебе покажу», – и встала.

Поднявшись на второй этаж, они позаглядывали в несколько тематических залов, хранивших использованные и отклоненные дизайны для кинокартин и автономные серии работ художника, пока не нашли комнату «Ли», декорированную рисунками и скульптурами с явно различимыми и повторяющимися чертами женского лица и тела. Вера, переходя от картины к картине, махнула ладонью по периметру комнаты: «Здесь и на других полотнах – везде она», – а Мэтт, следуя за «гидом», вставил: «Мрачноватая атмосфера для музы». Вера кивнула: «Как одна из причин, почему она выстрелила себе в голову в двадцать семь лет». Мэтт вскинул брови, чтобы сразу нахмуриться и тревожно глянуть на Веру, а говорившая дополнила: «Наркотики, депрессия, истощение от театральных туров, беспорядочные связи, аборт... Но даже после смерти он рисовал только ее».

Когда они снова вышли на лестницу, Мэтт прожестикулировал вверх, но Вера с объяснением, что на третьем этаже нет работ художника, а представлены сторонние экспонаты, которые он коллекционировал для себя, вновь поманила его вниз: «Есть еще кое-что».

Зал именовался «Заклятие», и здесь были выставлены четыре огромные, на всю высоту стен полотна, усыпанные символикой смерти, секса, насилия и удовольствия: женскими телами, обездвиженными и сливающимися с деталями фантасмагорических машин; изувеченными торсами, вросшими в каббалистические механические устройства; и мифическими существами мужского рода с объясняющими их пол частями тела в эрегированном состоянии напоказ.

Но Вера притормозила возле скромно-небольшой картины, отражающей чувственное уединение двоих. Мэтт встал рядом. Светлая женская фигура с по-египетски стилизованной прической, с ребристо-гофрированным торсом и таким же кольчатым и острым высунутым языком стояла на локтях и коленях – удерживаемых пластинами и проводами, – выгнувшись и сжимая в ладонях механическое воплощение фаллоса. Над ней склонялась и накрывала собой ребристая темная фигура с головой шакала, рифленый хвост которого был пропущен между его ног и вместе с членом проникал сзади в женское тело. Мэтт заинтересованно несколько раз побросал взгляды на Веру и на картину, и приведшая его сюда в ответ повернула лицо: «I guess that's it./Думаю, это оно./Думаю, на этом все».

Когда Вера и Мэтт, все еще задумчивые, вышли на улицу, его телефон бодро зазвонил, и, подняв трубку, ответивший указал рукой на бар-ресторан напротив. Интерьер бара полностью копировал дизайн выставочных экспонатов: украшенные лентами позвоночников своды потолка, стулья с ребристыми высокими спинками, выгнутые подпоры массивных столов. Медиа-менеджер с барабанщиком уже вовсю фондюшничали, потягивая вино. Двое задержавшихся приблизились к ним, и Дом повел рукой вокруг: «Надо было сюда сразу идти. Тот же музей, но еще и кормят».

Три вида сыра с вином и киршем томились в фондюшнице, вымакиваемые кубиками деревенского хлеба. От вина в бокале Вера отказалась. Сначала казалось неловким находиться за одним столом с Томом и Домом, которые покинули музей раньше. Однако Верин сегодняшний срыв, как и вчерашняя выходка Мэтта, были оставлены там, где они случились, и не вспоминались. Четырехстороннее умалчивание вкупе с фактом, что все макали куски хлеба в общий сотейник, придавало ощущению сговора с тремя мужчинами особый шарм – в ресторане темного художника-сюрреалиста, чьи работы повезло наконец рассмотреть воочию.

Через три часа они прощались в здании женевского аэропорта – Вера летела к себе, а Мэтт и Дом уезжали во Францию, которая начиналась буквально по другую сторону Куантрана и где завтра планировалось шоу. Мэтт изрек, что навестившей обязательно нужно побывать у них в Британии, и Вера пообещала явиться на их будущее грандиозное выступление при условии, что к тому моменту все выживут в целости и сохранности. Перед тем, как уйти в зал отлета, напоследок взглянула на лица Мэтта и Дома и засмеялась: «Красавцы», – а Дом злорадно добавил, указав на Мэтта: «У него еще и яйца синие». Вера, стесненно улыбаясь, отгородилась ладонью от подробностей, тряхнула волосами и наконец махнула рукой на прощанье.

Темы дружеской переписки с Мэттом не изменились – все те же книги, кино, статьи, новости, – однако Верины ответы все чаще становились длинней, и она сама инициировала обсуждения. На его вопросы, написала ли что-то свое, Вера отшучивалась о сломавшем ноги по пути к ней вдохновении, но Мэтт не отступал и неустанно переспрашивал. Когда он рассекретничался об активных переговорах с крупным американский звуколейблом, Вера просто ответила, что, конечно же, его группа получит контракт. Через пару дней фронтмен обсыпал ее имейлами и сообщениями с эмодзи-улыбками и нешуточными признаниями «ты мой счастливый талисман!». На его заметку о выступлении «для какой-то серьезной панели, кажется, это был просмотр на Brits» Вера пообещала, что и музыкальную награду он тоже заработает.

Под конец декабря того года в видеочате Мэтт бегло похвастался недавно приобретенным двухэтажным жилищем – на фоне бушевавшего за спиной веселья. Причем Дом успел засунуть лицо в камеру и поздороваться, а Том – обозвать Веру своим экспериментом, удивиться, что они с Мэттом еще до сих пор общаются, и горделиво представить свою «королеву Жаклин». Крис после нескольких лет встречания и троих общих детей женился наконец на Келли, и Вера помахала им двоим в камеру и поздравила. Когда молодожены ушли, пожелала и Мэтту найти себе поскорей девушку, на что тот вскользь заметил, что уже нашел. Вера скомканно поздравила его с Рождеством и попрощалась, взяв себе на заметку ограничиться лишь текстом и вообще снизить обороты переписки.

Но с каждым письмом ее затягивало все больше, а общение с Мэттом стало чуть ли не единственной отдушиной той зимой в унылом городке давящей прессом и холодом страны.

месяц 8. Первые впечатления

Декабрь того года становится восьмым по счету месяцем обитания Веры в субтропическом Городе Ангелов. Зима обрушивается дождями, и одним таким пасмурным днем дефицит красок снаружи компенсируется буйным миксом интерьерных расцветок, когда Вера приезжает в семейный развлекательный центр.

Пока трое детей Марины резвятся на застроенной сеточно-надувным замком игровой площадке, стилистка и явившаяся помогать сервируют праздничный стол. Официантка собирает и уносит стеклянную посуду, а Марина передает Вере упаковку цветастых одноразовых тарелок с мультяшными героями: безопасность превыше всего, да и в стиле ребяческой вечеринки. Вера, двигаясь против часовой стрелки, украшает поверхность стола круглыми аляпистыми комикс-миниатюрами в картоне, и Марина следом раcставляет такие же пестрые стаканы.

ВЕРА (воодушевленно, к Марине): Не успеешь оглянуться, и твоему сыну будет уже не семь, а семнадцать.

МАРИНА (с горделивой улыбкой): Ну, думаю, что успею оглянуться. И не один раз. И не только на него одного. (смотрит на детей, барахтающихся в сухом бассейне с шариками) Тебе, кстати, тоже советую.

ВЕРА (сдержанно смеется и приземляет очередную живописную тарелку на стол): Не вопрос, сейчас все брошу и займусь.

МАРИНА: Не, прямо сейчас не надо. Сначала бросаешь принимать, что ты там пьешь...

ВЕРА (параллельно с Мариной): Еще в мае бросила.

МАРИНА (продолжает): Глянь, как все складывается. Потом идешь соблазнять своего Агента Провокатора...

ВЕРА (лукаво смотрит на Марину): И пару советов дашь как?

МАРИНА (мотает головой): Не, не пойдет, согласна, это не в твоем духе. Мы тебе лучше боевую прическу и раскраску сделаем. Пойдешь проредишь белую гриву той сериальной подруге. Подруга в глубоком недоумении, ты в победителях. Ну, и куда ему останется деваться? Мужчины, они ж не любят домашних конфликтов.

ВЕРА (смеется, потом мечтательно): Заманчиво, даже жалею, что такой шанс может быть упущен.

МАРИНА (серьезнеет): А вообще я завидую твоему спокойствию и уверенности.

ВЕРА (тоже стирает улыбку): Да нечему тут завидовать, отвратно оно все и неприятно. (передергивается) А с другой стороны... (смотрит вокруг, чтобы убедиться, что их больше никто не слышит) пусть репетирует. Не сотрется.

Марина замирает с поднятым стаканом, силясь подавить смешок, но не выдерживает и начинает тихо смеяться, и Вера заходится приглушенным хохотанием следом.

МАРИНА (сквозь смех): Я пытаюсь представить...

ВЕРА (также еле выдавив): Не вздумай!

Обе еще сдавленно хихикают, словно две школьницы во время урока на задней парте, тайно увлеченные рассматриванием пикантных картинок, как подбегает младшая пятилетняя дочь Марины. В сопровождении няни-тинейджера – еще одни невинные глаза и уши – девочка начинает допытываться, над чем смеются женщины, и просит ей тоже рассказать шутку, но Марина обещает поделиться позже, когда все соберутся. Или значительно позже: лет через десять.

В игровом зале громогласно появляется брат Марины, а рядом с ним – коллектив из детей постарше: два мальчика и девочка лет десяти-двенадцати. Вновь прибывшие обращают на себя внимание захватчиков надувного замка – подбегает сын Марины и тут же нагружается подарками. Зураб сетует, что сестра не согласилась отмечать у него в ресторане, а Марина убеждает его, что вывернутые с корнями напольные деревья, опрокинутые столы и обученные новым методам готовки повара были бы лишь малой толикой последствий от празднования у брата. Дочь Зураба, внимательно изучающая Веру, под конец дружеского спора взрослых наконец решается.

ДОЧЬ ЗУРАБА: Мы тебя на плакате возле кинотеатра видели, но тебе с прической лучше.

Зураб подтверждает, что на кинотеатре в квартале Маленькой Армении недалеко от его ресторана уже вывесили афиши с рекламой Вериного фильма, а замеченная неловко кивает и сжато комментирует, что до премьеры осталось меньше месяца.

Несколькими днями позже Вера с нежелающей останавливаться на запасенных подарках Джесси гоняются за рождественскими скидками по городу. Когда взгляды прохожих начинают ощущаться чаще и явственней, чем обычно, Вера инспектирует свое отражение в витринах магазинов – спереди, слева и справа, – затем разворачивается к Джесси, занятой списком покупок в телефоне.

ВЕРА (к Джесси): Можешь глянуть, на мне случайно нигде пятен нет, сзади особенно и, в частности, снизу?

ДЖЕССИ (заговорщицки и не отрываясь от экрана): Истекаешь кровью?

ВЕРА (сквозь зубы): Блин, представь, тридцать лет, а я так и не научилась держать это все в себе.

ДЖЕССИ (поверхностно осматривая Веру, отмахивается): Да прекрати ты мандражировать наконец. Подумаешь, посмотрят и отвернутся. Пока ты не A-, не B- и не C-лист, никто особо гоняться за тобой не станет. Разве что совсем помешанные.

ВЕРА (вздыхает): Спасибо. (выделяет голосом) Обнадеживает, особенно в части помешанных.

ДЖЕССИ (после паузы отрывается от дисплея): Я, кстати, недели три назад полчаса рабочего принта смогла посмотреть.

Вера резко поворачивает лицо к подруге и смотрит выжидающе-вопросительно.

ДЖЕССИ (на вопросительный взгляд Веры): Тара накосячила с нумерацией, Даг позвал переписать. (Выдержав драматическую паузу) И да, нарезали хорошо, связно, как на мой взгляд.

ВЕРА: (волнуясь и неровным голосом) Хорошие редакторы?

ДЖЕССИ (мотает головой и улыбается): Не знаю, да они там особой роли и не играют, Даг с Кевином держат все под контролем. Заезжай и глянь сама, они не кусаются.

Но звонок режиссера предваряет маячащую вдали победу над собственной нерешимостью, и еще через пару дней главные ворота студии пропускают Верину машину внутрь. Как и сказала Джесс, до конца производства студийный пропуск еще признается действительным. Нагрянувшая, храбрясь, вышагивает по коридору админздания и, кажется, нервничает сейчас гораздо больше, чем когда шла впервые по этому этажу восемь месяцев назад. Если она вообще тогда волновалась.

В редакторской Даг и Кевин шифруются за монтажным столом во втором ряду, где раньше Джесси, Тара и Эд переносили материалы на жесткие диски локальных серверов. Пройдя в дальний угол на голоса топов, Вера стушеванно приветствует, а Даг манит рукой и показывает сесть рядом.

ДАГ: Какой из этих семплов тебе больше нравится?

Вера осторожно занимает соседнее с Дагом кресло, а Кевин проигрывает два звуковых коротких файла: один скорее мягкий, как журчание реки, а второй более сухой, как хруст веток, – и тоже вопрошающе уставляется на пришедшую.

ВЕРА (глянув по очереди на топов): Первый, наверное... А в контексте чего они вообще звучать будут?

КЕВИН (свободно откинувшись на спинку): Движения Евы будут сопровождаться таким звуковым эффектом.

Вера коротко машет головой Кевину, подняв и опустив подбородок, и тот еще раз проигрывает сэмплы.

ВЕРА: Все равно первый. Звучит мелодичней, она все-таки женская версия андроида.

Режиссер с победоносной улыбкой оглядывается на продюсера, а тот разводит руками с комментарием «уговорил».

ВЕРА (сдерживая беспокойство): А можно что-то глянуть из рабочего принта?

ДАГ (хитро прищуривается): Дождись уже скрининга. По сути, финальная версия готова, за вычетом этих звуковых эффектов.

ВЕРА (больше себе): Я до премьеры точно или с ума сойду, или отхвачу сердечный приступ.

ДАГ (успокаивающе улыбаясь): Да все будет хорошо. Тебе есть чем сейчас заняться?

КЕВИН (закидывает руки за голову и раскачивается в кресле): Можем тебя скриптом нагрузить на пару недель, правда, там чистый хоррор, если хочешь, конечно.

ВЕРА (кивает Кевину): Взяла бы, но у меня уже то ли римейк, то ли приквел в работе. (иронично) Очень секретный, естественно, чтобы называть заказчика.

Кевин и Даг переглядываются и усмехаются.

КЕВИН (улыбаясь и мотая головой): Большому Голливуду скоро, кроме римейков и сиквелов, нечего и делать будет. Зато все хорошее достанется нам.

Даг, продолжая смеяться, указывает в потолок. Вера смотрит вверх – ничего интересного на белой поверхности не находится – и возвращает взгляд на режиссера.

ДАГ (теперь головой показав вверх): Совместное предприятие этой студии с другим конгломератом из большой шестерки берется за дистрибуцию фильма в Европе и на Востоке.

КЕВИН (дополняет и тоже поднимает указательный палец для привлечения внимания): У них штаб-квартира в Лондоне, а Британия сама по себе очень привлекательный рынок.

ДАГ (кивает и продолжает): Да, и нам надо будет сделать два тестовых предпоказа за одну и две недели соответственно до нашей официальной премьеры...

КЕВИН (подхватывает): На ограниченном количестве театров: сначала два, потом двадцать...

ДАГ: (продолжая) Вряд ли мы там понадобимся, но на всякий случай я хочу попросить, чтобы ты в январе на время первых показов в течение трех выходных оставалась в городе.

КЕВИН: Ну, и естественно в наш долгожданный день премьеры вы все идете красиво открывать мероприятие, а на следующий день делаем пресс-конференцию.

ДАГ (смеется и смотрит на Кевина): Если не провалимся в первый день, конечно.

Вера судорожно вздыхает, и теперь наступает очередь продюсера заверять ее в хороших перспективах фильма.

ВЕРА (к Кевину): В Северной Америке же вы продаете, верно?

КЕВИН (горделиво): Да, и не смотри, что мы такие маленькие, мы тоже на что-то способны!

ДАГ (поворачивает лицо к Вере): После премьеры будем подавать заявки на номинации. Фреда – на спецэффекты...

КЕВИН (перебивает): Дага – на первую пробу в режиссуре...

Даг изображает комичный при его габаритах мини-реверанс прямо в кресле, и Вера, широко улыбнувшись, беззвучно аплодирует.

ДАГ: (к Вере) А вас с Кейлоном на лучшие роли второго плана.

ВЕРА (мотает головой): Не поняла, а кто тогда у нас на первом плане?

ДАГ (разводит руками): Мы не возьмем награду за лучшего актера или актрису. Бюджет, состав, с прокатом еще не ясно... Нас просто не пропустят. Зато со вторым планом есть неплохие шансы. Будем попеременно пробовать тебя и Кейлона, меняя вам иерархию ролей, на одной церемонии он пойдет лидирующим актером, а ты – поддерживающей, и наоборот.

ВЕРА (смеется): Хитро!

КЕВИН: Преимущества работы независимой студии. Меняем что хотим и когда хотим.

ДАГ (смеется): Полная анархия.

КЕВИН (вновь подняв указательный палец): Контролируемая анархия.

После оживленного разговора с топами и возвращаться домой в квартиру одиночки не так уныло. В приподнятом настроении Вера отыскивает два пригласительных на скрининг. Десять дней до закрытого показа. Она водружает лаптоп на журнальный стол в центральной комнате и залезает с ногами на диван. Проверяет концертное расписание группы Мэтта – у MUSE еще два шоу в Австралии, и к концу декабря все трое свободны как птицы. Авиаперелетные. С местным временем в Мельбурне конфликтуют семнадцать часов разницы: у Веры еще день, а у Мэтта уже утро следующего дня – машина времени в примитиве за счет разницы часовых поясов.

Сидящая открывает и бегло скроллит последние фото и новости, касающиеся фронтмена, и хмурится на непонятного вида прикид Мэтта: в абсолютно нелестных для него штанах и концертной футболке он бродит по австралийскому зоопарку. Вера берет телефон и отправляет сообщение: «Привет! И привет тому идиоту, кто тебя так выряжает. Не хочешь уволить своего стилиста?»

На почту выныривает имейл с темой «Проект/3.0», и Вера тотчас его просматривает – новые комментарии по ее работе от Эдмунда, второго продюсера римейка, перекроенного в приквел, на костях японского аниме. Скользнув глазами, Вера откладывает «работу над ошибками» до получения резюме от всех супервайзеров ее заказа: переписка давно обернулась в длинный каскадный каталог ответов, где уже сам черт ногу сломит, кто кому на что отвечал и что критиковал.

Еще около часа проползает за чтением новостей и форумов. Пока на мобильный не прилетает коротким сообщением ответ: «Для начала я хочу своего стилиста назад, или лучше сказать, что я до чертиков хочу своего стилиста?» Облегченно выдохнув и улыбнувшись, Вера набирает: «Свою сердцеедку и... Ой, кажется, у кого-то проблемы с верностью мыльным операм. Хочешь поговорить?» – «Да, скажи мне, от чего ты доходишь со мной до предела в постели?»

Получив отнюдь не шутливую, как могло ожидаться, реплику, Вера бросает улыбаться и кривляться. Игривый, подначивающий задор растворяется в нахлынувшей печально-серьезной и мечтательно-одухотворенной задумчивости. На миг спрятав лицо за волосами, Вера поднимает голову, и на экране буква за буквой возникают строчки: «От того, что я знаю, что занимаюсь любовью именно с тобой, от того, что я вижу, какой ты есть на самом деле, и от того, что я чувствую, что тебе тоже нравится быть таким со мной». Мэтт отвечает сразу, как если бы уже набрал сообщение: «Обоюдно. Помимо банального обмена жидкостями, я хочу заниматься любовью с тем, что у тебя в голове, видеть, как ты открываешься мне, и чувствовать, как я довожу тебя до вершины. Мне не хватает этого». Вера часто моргает, зажмуривается и выдыхает, затем отправляет: «Ты прилетишь ко мне, если я пообещаю, что буду здесь и дождусь тебя?» – «В любое время, малыш». Она вертит в руках пригласительные, судорожно втягивает воздух носом, тревожно хмурится. Наконец берет телефон и коротко отписывается: «Увидимся вскоре». Привычный обмен двумя словами из песни Мэтта завершает межконтинентальное обещание.

Вера подхватывает один пригласительный, готовая его порвать, но тут вспоминает что-то и уходит к себе в спальню. Из прикроватной тумбы достает папку с логотипом студии, роется в материалах, потом возвращается в гостиную. Набирает закрытый сайт студии в браузере лаптопа и открывает нужный файл: в списке – имена с мобильными номерами. Стюарт Торренс.

Через десять дней темным вечером Верина машина притормаживает на простирающемся почти через всю западную часть города бульваре Сансет – недалеко от залитого светом, с шарообразным куполом «Синерамы», кинотеатра «АркЛайт-Голливуд». Стью выходит из «Форда» с пассажирского бока, а Вера хлопает водительской дверью и на ходу поправляет одежду. Мешковатые джинсы, черная куртка, кепка поверх распущенных волос, несменные каблуки, черная сумка – все, что должно сделать ее вид отличным от образа Евы. Достав из сумки пригласительные и передав Стью, конспирирующаяся финальным штрихом напяливает солнцезащитные очки.

СТЬЮ (забирает билеты и снимает с Веры очки, улыбаясь): Так ты на терминатора похожа. К тому же на улице темно – точно кто-то что-то заподозрит.

Буркнув, что терминаторы не носили кепок, она засовывает очки назад в сумку и на входе в облепленный посетителями кинотеатр утыкается лицом в плечо Стью, взяв его под руку. В фойе бывший техник заслоняет Веру от посторонних глаз с привычной для него заботой о «своем андроиде». Свернув к бару-кафе, они разживаются парой бутылок воды, а в кинозал пробираются уже после того, как затухает свет.

Пока на экране доигрываются трейлеры и тизеры фильма, Вера украдкой осматривает аудиторию и прислушивается к разговорам соседей. Рядом с ней по другую сторону от Стью – такая же пара, и, ненамеренно блюдя Верино спокойствие, девушка тулится к своему спутнику, отодвигаясь от неузнанного воплощения «андроида». Выдохнув и стащив бейсболку, Вера облокачивается на подлокотник рядом со Стью. Фильм открывается динамичным логотипом производственной студии-дистрибьютора, на базе которой снимался, следом показываются заставки независимой студии Кевина и их партнеров, и сразу же – само название фильма. Вера теребит волосы и постукивает ногтями другой руки по кепке у себя на коленях, но за какие-то несколько минут вся нервозность улетучивается. Смотрящая целиком углубляется в историю на экране, когда в открывающих кадрах через движения и мимику Кейлона проливается свет на доверчивость и стесненность его персонажа.

С появлением Евы Вера сначала придирчиво всматривается в экран: не узнаются ни собственный голос, ни внешний фрагментарно прозрачный облик, ни рационально-эргономичные движения. Однако привыкнуть к леденящему виду удается быстро, концентрируя внимание на зондирующе-увлеченных диалогах с Кейлоном. Звуковая подложка проста и нагнетающа одновременно; перекрестный монтаж стерильных помещений лаборатории Нейтана и живой природы за ее стенами освежающ. Вера вжимается в кресло на эпизоде с разрезанием руки Кейлона и смущенно отодвигается от ажитирующегося Стью при нагом появлении Евы.

Под забег финальных титров Вера с удивлением наблюдает, как зал единодушно встает и начинает аплодировать. Стью тянет ее вверх с напутствием «сливаемся с толпой» – она тоже суетливо поднимается, вовремя словив приготовившуюся к полету наземь кепку, и хлопает. На выходе из кинотеатра Стью предлагает зайти в ночной клуб, но Вера под предлогом скорой и неотложной конференции с топами фильма отвозит техника к такому же, как у самой, коммунальному поселению квартирантов в соседнем районе и прощается до следующего дня.

Дома первым шагом, не раздеваясь, она отписывается Дагу о своем возвращении и ловит приглашение в онлайн-конференцию с тремя активными собеседниками. Кевина не видно, зато из третьего окна видеочата сосредоточенно уставляется неизвестное лицо в очках – им оказывается исполнительный менеджер по маркетингу в компании Кевина. Вера приветственно кивает, а тот интересуется, как прошел скрининг.

ВЕРА (с энтузиазмом): Мне кажется, успешно, в конце даже хлопали стоя! И мое мнение, вероятно, субъективно, но, Даг, фильм вышел действительно качественным!

Даг прислушивается, кивает и улыбается.

МЕНЕДЖЕР: Ну, хлопают они всегда, такая у них работа... Ждем, что они накатают.

Он бросает в чат три ссылки популярных сайтов кинокритики, ведущие прямо на страницу фильма. Пока ожидают сигнальных отзывов, Вера ускользает от камеры, чтобы переодеться в домашнее и перекусить. По возвращении в экране замечаются молчаливые сосредоточенные лица, включая материализовавшегося Кевина. Поступили начальные отзывы – Вера открывает первый попавшийся и в ужасе вытягивается

ВЕРА (зачитывает): Скучная пародия на «Одиссею» и «Звездный путь» с постановочной претензией на атмосферу 70-х-80-х...

КЕВИН (отвлекаясь на ее голос): Где это? Ссылку кинь...

ВЕРА (отправляет ссылку на рецензию в общий чат): У меня на этом сайте есть профайл с двумя дюжинами отзывов, я тоже могу что-то написать...

МЕНЕДЖЕР: Один негативный выброс погоды не делает, а профайл свой покажи.

Отыскав в избранном, Вера отправляет вторую ссылку в чат.

МЕНЕДЖЕР: (пробегая глазами по экрану) Последний отзыв три года назад... Фейт Луна... Фейт Луна? (смотрит прямо в камеру) Ты серьезно? Даже не вздумай ничего отправлять! Ты поняла? (больше к самому себе) Сейчас все поправим...

Следующие полчаса участники конференции поочередно отходят и вновь возвращаются к экранам, а Вера просматривает более комплиментарные обзоры, пока ее не отвлекает голос маркетолога.

МЕНЕДЖЕР: Фейт, проверяй сейчас.

На сайте, где более всего сыпалось придирок, возникает около двадцати новых рецензий фильма – от разных авторов, все строго положительные и с сугубо высокими оценками.

ВЕРА (восторженно): Ух ты! Чудно! Это все твои аккаунты-призраки?

МЕНЕДЖЕР (довольно): Обижаешь, это все живые авторы. Даже не представляешь, на какие маркетинговые ухищрения приходится идти в условиях стесненного бюджета. Мнение из уст в уста творит чудеса!

ВЕРА (смеется): Вообще-то представляю. Как-то стала свидетелем подобного малобюджетного маркетинга у одной рок-группы.

МЕНЕДЖЕР: (сфокусировавшись больше на чтении) Надеюсь, цель была достигнута.

ВЕРА: (стерев улыбку и вполтона) И даже больше.

Еще через час, когда она в гоночном режиме успевает принять душ и сварганить новый кофе с тостами, в конференцию доплюсовывается пара новых участников – курирующие фильм Дага и озадаченные его маркетингом и заокеанской продажей менеджеры из компании-международного дистрибьютора.

По негативным отзывам выстраивается список отрицательных характеристик, и каждой из них в противовес коллективным мозговым штурмом находится положительный аспект, характеризующий фильм. Например, «скучный» превращается в «заставляющий думать», а «монотонный» в «размеренно разворачивающийся» – и так, пока весь набор претензий не обращается в хвалебную оду. Маркетологи с дистрибьютором обсуждают детали сплит-тестирования по январским предпоказам и на своем «высшем уровне» – пока Даг, Кевин и Вера только внимают – решают увеличить охват кинотеатров в два раза. К часу ночи, довольные хорошими оценками на сайтах кинокритики, участники конференции отключаются.

На следующий день, в канун Рождества, охватившего улицы города праздничной лихорадкой, Вера встречается со Стью – тот с живостью приглашает ее на вечер в семью брата, а Вера молчаливо улыбается в ответ. Стью делает попытку заверить в серьезности своих намерений, невзирая на то, что он младше, и вопреки тому впечатлению, что могло сложиться относительно него. Однако Вера загадочно улыбается, перебивает его, желает хорошего Рождества и уезжает к Марине.

О ложности первых впечатлений она знает все.

год -7. Темные сияния

Нет ничего плохого в стереотипах и устоявшихся представлениях. Они значительно экономят время на оценку событий, поступков и личностей – при сравнении новых с уже пережитыми и знакомыми аналогами, – а еще на выстраивание ожиданий и выводов. Клише полезны, если они нарабатываются самостоятельно, а не надиктовываются со стороны.

Семь лет назад в конце весны у Веры, как и у многих ровесниц, тоже существовал предопределенный стандарт «своего мужчины». Однако, по мнению одногруппниц и знакомых, она была гораздо удачливей многих: состояла в отношениях с таким «экземпляром», отвечавшим девиче-вузовским представлениям о росте, сложении, внешней привлекательности, статусе и финансовых возможностях.

В то утро перед занятиями она лежала в комнате с высокими стенами и выцветшими обоями, чуть скривившись и глядя вверх, пока бойфренд на ней двигался и не закончил. Едва успокоившись, скатился набок, встал и ушел одеваться. Вера, механически натянув покрывало, все так же внимательно продолжала всматриваться в потолок, еле заметно шевеля губами. Напялив рубашку и джинсы, кавалер поинтересовался, идет ли она на первую ленту, и Вера агакнула, не отрывая зафиксированного взгляда от потолка. Собравшийся захватил сумку-планшетку, шагнул к лежавшей, сухо поцеловал в губы и выровнялся: «Сегодня по кольцевой гоняем, заездов пять будет. Ты поедешь?» Резко переключившись на него и засияв улыбкой, Вера закивала.

Кавалер уже было развернулся к двери, но Вера окликнула его, подскочив и мигом замотавшись в одеяло. Подошла, стараясь звучать как можно более мелодичней: «Тебе все равно машина сейчас не нужна, а у меня английский в седьмом корпусе. Можно?» И предельно соблазнительно улыбаясь, кокетливо протянула открытую ладонь. Бойфренд ухмыльнулся. В руку Вере легли ключи – она сжала их в кулак и с милой улыбкой чмокнула поделившегося в щеку.

«Экземпляр» вышел из комнаты, а Вера стерла улыбку и опустила руку с ключами. Огляделась по кругу. Все признаки самцовой берлоги в студенческом общежитии налицо: мужские вещи, обувь, парфюмерия; плакаты с обнаженными девицами и блестящими машинами; отсутствие занавесок на окнах, вазочек и мягких игрушек – на полках. Четыре одинарные кровати занимали больше половины места, но кореша Вериного бойфренда всегда заранее услужливо сбегали.

Она инспектировала комнату, пока взгляд не уперся в собственное отражение. Шагнув в затемненный угол, Вера стала к зеркалу вплотную и, зажав покрывало на груди одной рукой, бросила ключи на стол рядом. Положив вторую ладонь на холодную воспроизводившую гладь, уставилась на образ по ту сторону. Меняя фокус с левой половины лица на правую, наконец замерла суровым взглядом на почти черных радужках. Но какие бы следы или намеки там ни хотелось отыскать, вероятно, их уже не было. Натягивая каждый день личину, все глубже хоронишь себя.

Вера, поджав губы и закрыв глаза, отвернулась от собственной тени в зеркале, подобрала ключи назад в ладонь, задумчиво посмотрела на них, а затем подняла голову к потолку и выдала привычным низким тоном: «Триста двадцать пять квадратиков». Мать грешила на сигареты, но, хоть Вера и курила, грудной тембр голоса был имитацией и данью актрисе из любимого фильма. Быстро напялив домашнее, задержавшаяся покинула мужской закут.

Свернув по этажу в соседнее крыло общежития, она вошла в другую незапертую дверь и сдержанно поздоровалась с тремя находившимися там студентками – те одевались, чесались и красились, чтобы идти на пару. Стоявшая ближе всех к Вере кучерявая блондинка указала на висевший при входе листок и раздраженно выдала: «Ты вообще убирать здесь собираешься когда-нибудь?» Вера глянула на указанный график уборок комнаты с огромными четырьмя вопросительными знаками в строчке со своим именем и посмотрела обратно на спросившую: «Какого черта я должна здесь убирать, если я даже не живу здесь?» Блондинка гневно выплюнула: «Но тут находятся твои вещи!» Вера кивнула иронично: «Они, наверное, крошат, пыль с улицы тянут и ногти стригут по вечерам». Блондинка фыркнула и промчалась мимо на выход. Свита из еще двух соседок по жилищу молча с обозленными гримасами проплыла следом. Вера провела их глазами и мелко покачала головой.

Через десять минут она и сама спешила на выход из здания. Сбегая вниз по широкой парадной лестнице и обгоняя двух еле перебиравших ногами клуш, она толкнула одну из них локтем: «С дороги!» Та оглянулась и, узнав Веру, прошипела ей в спину: «С-с-сучка! Убила бы». Верин бойфренд эксплуатировал свой авторитет на полную, да и про ее своенравный характер носились слухи, поэтому угрозы никогда не заходили дальше брани и косых взглядов в затылок.

Выйдя на проспект, она свернула на примыкающую улочку и зашагала вдоль западного крыла построенного углом студенческого общежития. Завернула во двор через арку соседнего дома. Стоявшие там два лица восточной наружности вытаращились, прервав разговор, и один выдал: «Девушка не хочет прокатиться?» Не реагируя, Вера отыскала на парковке взглядом тюнингованную, белую с агрессивной аэрографией и низким спойлером машину и направилась прямо к цели. Достав ключи, рисованно замерла, развернувшись к застывшим мужчинам; демонстративно нажала кнопку брелока, и авто, послушно просигналив, щелкнуло открывшимися замками.

Распахнув водительскую дверь, Вера швырнула сумку на заднее сиденье, села и, захлопнув купе, вогнала ключ в замок зажигания. Повернула и расслабленно выдохнула – двигатель безотказно откликнулся мерным гудением. Закрыв глаза и откинувшись в кресле, она замерла спокойно и безмятежно: за непрозрачной, густой тонировкой стекол салон никто бы не разглядел, а внутри хотелось часами прислушиваться к низкому гулу и пропускать через себя раскачивавшуюся, частую вибрацию. Скрываться и сливаться. Нащупав рычаг кресла, Вера придвинулась ближе к рулю, сняла ручной тормоз, и рука легла на ручку коробки передач. Семьсот пятьдесят оборотов на тахометре; ноль на NOS – заправленный баллон закиси поставят только к вечеру. Сцепление, задняя – машина дугой тронулась в противоположную от арки сторону; сцепление, тормоз, первая – и, замерев на долю секунды, разрисованное авто двинулось в проем дворового заезда.

Обходя слева и справа и ныряя под желтый светофор на коротком участке городской трассы, минуты через три Вера причалила на тротуаре перед многоэтажным зданием с университетской табличкой. Рев двигателя стих, замки защелкнулись. Студенты Вериного факультета посещали учебные корпуса недалеко от общежития – по сути, и она должна была сейчас находиться там. Вузовские уроки английского полагались другим, считавшимся более престижными, специальностям.

Вера зашла в аудиторию, тихо извинившись за опоздание. Среди избранных любителей языка на чужом потоке она выделялась гибридом белой вороны с черной овцой, но все равно настойчиво продолжала маячить на занятиях. Билет на курс английского выдал собеседовавший экзаменатор при поступлении, не веря, что англознания были добыты только в рамках школы, но Вера отрезала, что тот попросту не был знаком с ее учителем. Университетский преподаватель английского – тихая, мягкая женщина – диаметральной контрверсией отличалась от харизматичного школьного учителя. Материал, который изучался на ленте, в упрощенной форме копировал часть программы элитного факультета – экономика и маркетинг, – так что Вера втайне радовалась бесплатной возможности проникнуть на чужую учебную территорию.

Под конец урока англичанка попросила внимания и объявила, что местная радиостанция проводила конкурс, где требовалось напеть слова композиции одной британской рок-группы. Иностранцы в скором времени планировали выступать у них в городе, и наградой за победу в голосовом турнире обещалось интервью с участниками группы после концерта. Вера, не задумываясь, вытянула руку как можно выше. Лектор показала диск с чем-то бело-оранжевым на обложке – песню можно было взять отсюда. Еще три человека в аудитории проголосовали «за», и преподаватель назвала имя другой студентки.

Избранница поплелась к лекторскому столу, но Вера, рванув вперед, обогнала и потянулась к диску: «Я первая подняла руку!» Англичанка замешкалась, но все же отдала Вере худой пластиковый контейнер: «Лунина, чтобы завтра к восьми диск лежал у меня на кафедре», – а другой студентке сказала зайти на следующий день. Выцарапавшая музыкальный трофей кивнула и торопливо запихнула диск-альбом в сумку. Чтобы не передумали. Шепотом в спину донеслось брошенное соперницей «психичка», но Вера молча покинула аудиторию.

В опустелой комнате бойфренда, пока он с такими же любителями ночного рейсинга по городу уехал на техобслуживание, она развернула свой лаптоп, когда-то милыми ужимками и капризными улыбками – как того требовала демонстрация женского обаяния – выклянченный у кавалера для переводных шабашек. На обложке отвоеванного компакт-дискового кейса в пустыне загорала толпа покореженных и чахлых камертонов, причем вертикально стоя. Название группы – MUSE – скромно ютилось в углу, слева от наименования альбома. На диске обнаружилось с дюжину песен, и они не копировались. Вера чертыхнулась и включила записи на проигрывание, достав из сумки мини-косметичку с орудиями пыток в виде пинцета, ножниц и пилки.

Во время первой композиции, открывшейся фортепианным вступлением, место которому светило в какой-нибудь доброй сказке и на которое потом наложился мягкий, высокий мужской голос, Вера удивленно посмотрела на лаптоп. Однако следом единорожью идиллию взорвал тяжелый гитарный рифф, и недоумевавшая вернулась к выщипыванию бровей. Голос солиста был не только молодым, но еще и слишком чистым для рокового жанра, с частым вибрато, но с другой стороны – выразительным, хорошо передающим эмоциональные оттенки, иногда срывающимся в крик. Вторая песня тоже начиналась мелодичным пианино, затем подхватывалась энергичными гитаристами и ударником, и снова – юношеский вокал.

Вера отложила пинцет и улеглась на кровать, подхватив ноутбук и прислушиваясь. Трек ведал о радости, спокойствии и идеализации предмета обожания, но где-то на фоне звучали отголоски неявного, затягивающего предощущения, что герой этой песни никогда не обретет просимого им блаженства. После четвертой тяжелой и динамичной композиции, где в бриджах до припева голос певца, казалось, обволакивал и физически проникал внутрь, любопытство взяло вверх. Сложив лаптоп, заинтересовавшаяся двинулась в университетскую библиотеку.

В читальне, как и можно было предвидеть заранее, все подключения по витой паре оказались заняты, и Вера еще час нон-стопом гоняла в наушниках альбом MUSE. Наконец попав в интернет, отправила запрос по названию группы – высыпались фотографии трех парней, где двое выглядели совсем зелеными подростками. Сопоставив имена и роли в группе, Вера пораженно уставилась в монитор: на самом деле каждый из трех был ненамного старше нее, а казавшийся самым молодым, с доверчивыми глазами в пол-лица, музыкант одновременно титуловался и лид-гитаристом, и солистом, и клавишником. Что в стандартном составе рок-групп обычно отводилось на исполнение двум-трем участникам.

Библиотекарь предупредила о конце рабочего дня, и Вера по-быстрому отрыла на каком-то французском сайте и закачала mp3-версию выбранной песни. Решив, что ей, скорей всего, попались старые фотографии, выдернула коннектор локальной сетки и затушила машину. В тот день она отказалась ехать на ночные гонки, сочинив легенду о ненароком забытом семинаре, и весь вечер слушала по кругу песню о темных сияниях, подпевая и стараясь копировать тембр и характерную интонацию солиста.

Через неделю позвонили с радиостанции и пригласили на второй этап конкурса. В тесной студийной комнате-предбаннике сгрудилось порядка десяти разномастных претендентов на даровый концертный билет и треп с британцами. К собравшимся вышли два радиопредставителя, выстроили конкурсантов в линейку, а сами уткнулись в бумажки, тихо переговариваясь. Один поднял голову и еще раз просканировал стоявших добровольцев; очередь собравшихся понемногу начинала нервничать. Пошептавшись еще с минуту, второй радиоменеджер зыркнул на Веру и тихо, но различимо выдал коллеге: «Вот эта вроде со смазливой мордой». И представитель номер один указал на нее: «Эй ты, в зеленом!» Вера мельком глянула по сторонам – зеленое из одежды было только на ней – и назад на радиоменеджеров, а первый продолжил: «Да, ты. У тебя что, ноги кривые?» Опешив, «в зеленом» нахмурилась непонимающе: «Что?..» Спросивший акцентированно, как для умалишенной, выдал: «Юбка короткая есть?» Теперь Вера глянула подозрительно: «Допустим», – а менеджер подытожил: «Так надень ее и приходи через три дня. Как зовут?» Выбранная назвалась, представитель что-то черкнул у себя на листке и скомандовал всем расходиться. Разочарованные конкурсанты поплелись на выход, а Вера, дождавшись, пока два лифта многоэтажки увезли толпу вниз, спустилась затем одна.

Через три дня за четыре часа до концерта MUSE разрисованная чудовищами-антагонистами известного боевика машина высадила ее и, басовито хрипя мотором, унеслась прочь. На пути к высотному зданию Вера остановилась вдруг на месте, порылась в сумке и выругалась. Ключи от бойфрендовского жилища отсутствовали: вылетело из головы забрать. Раздосадованно вздохнув, направилась, куда и шла, к дверям многоэтажки. Внутри радиостудии администратор усадила ее в небольшой комнатушке и выдала лист с вопросником интервью и устной инструкцией вызубрить, подавив Верин запал возразить и предложить свои вопросы.

Минут через пятнадцать в тесном офисе нарисовался один из менеджеров, выбравших ее в минувший приход. Вера посоветовала заменить некоторые пункты интервью, а тот, борзо обшарив глазами ее фигурку в джинсах, пришел в негодование: «А юбку ты где потеряла? Был же уговор!» Вера подняла сумку: «Можно я… потом ее напялю?» Менеджер студии насупился, но согласие дал. Прошелся по списку сочиненных ею вопросов и, довольно хмыкнув, указал на один из них, остальные же потребовал забыть.

За два часа до открытия шоу переодетая в короткую юбку Вера, два радиоменеджера, администратор-ведущая и оператор звукозаписи погрузились в студийный минивэн и двинулись ко Дворцу спорта, переоборудованному в тот вечер под концертную площадку. Через боковой вход спорткомплекса их отряд промаршировал в конференц-зал, где, судя по дружным приветствиям Вериных радиопредставителей с остальными пришедшими, собирались ходоки городских медиа. Телевизионщики расставляли свет и камеры, звукари подключали микрофоны. Вера смущенно топталась на месте, частично из-за непривычки ходить в коротких юбках и благодаря факту пребывания в одной комнате с кучей незнакомых людей. Ее менеджер указал на еще двух «левых» девиц: бойко чесавшую языком в одном углу хохотушку и скромно тулившуюся к интеллигентному типу совсем юную деву – конкурентки за кресло интервьюера от других радиостанций.

За пятнадцать минут до выступления вся пресса организованной толпой выдвинулась рассаживаться на трибуне спортивной арены слева от сцены. Вера откинулась на спинку кресла и обвела взглядом крытый зал. Фан-зона перед концертной площадкой была уже заполнена, нижние зрительские ряды ближе к сцене – тоже. На двух экранах вверху по обе стороны площадки симметрично высвечивалось название группы белым на черном фоне – MUSE. По Вериному ряду приблизилась какая-то особа, державшая фотоаппарат с громадным объективом на нем, и, пошептав на ухо соседу слева, заняла его место, а тот удалился.

Когда полусвет на арене окончательно померк, а статичное лого-изображение на экранах сменилось потоком с телекамеры, на сцену справа налево гуськом вышагала троица музыкантов. Ни приветствия, ни жестов руками к публике – как будто они успели отыграть уже с час и теперь вернулись после антракта, а не появились в тот вечер здесь впервые. Вера вгляделась в нишу сцены. Трое распределились на площадке: ударник по центру на подиуме; тот, что ниже ростом – у микрофона слева; а молодчик повыше – справа. Издалека струны не посчитаешь, но судя по длине грифов, справа был их басист, а слева – солист-через-дефис-гитарист.

Нарастающее гудение электрогитары – и зал накрыло энергичным ритмом. Вера отвлеклась на бурлившую непосредственно у сцены фан-зону. Или намылившаяся на интервью обитала в пещере, проживая в столице уже пять лет, или толпе внизу было все равно под что прыгать. Но больше всех радовался звучавшей мелодии, похоже, сам гитарист, сигая и одновременно поворачиваясь вокруг себя. Вера тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. А потом зазвучал фронтменовский голос. Может, немного взрослее, чем на альбомных записях, но все равно высокий и молодой, с частым и сильным вибрато в конце протяжных строк. Перестав улыбаться, Вера недоверчиво сузила глаза и с таким выражением лица и досидела до конца первой композиции. Невозможно, чтобы трансляция велась вживую, как то обещалось. Иначе как у фронтмена выходило играть, прыгать с гитарой и через секунду чисто и без запинок тянуть слова?

Вторая песня была знакома: одна из тех, что включал бело-оранжевый альбом с дохлыми камертонами, диск которого Вера слушала полночи две недели назад. Трек о невидимых порезах, спокойный, с тонким вокалом в верхней, второй октаве по отношению к сопровождению в первой. Песня была той же, но ее исполнитель совсем не походил на Верино представление о нем, сложенное умственно тогда же, две недели назад. Она старалась не пялиться на сцену и в экран, который наконец-то более четко демонстрировал стоявшего почти неподвижно фронтмена, но тот каким-то магическом образом притягивал все внимание. Чтобы отпугивать нелепым видом.

Начать с того, что по виду солист был тем же угловатым подростком, что и на выисканных в интернете фото. Насильно взбодренные волосы торчали на макушке дыбом, а по бокам – в стороны, что делало фронтмена похожим на одуванчик. На божий одуванчик, если учесть общую худобу, особенно в районе торса. Однако абсолютным скелетом его назвать мешали отнюдь не худощавые, эдак по-женски очерченные бедра. Вера была узкая ниже талии и, вглядываясь в фигуру на экране, готова была клясться: поставь их двоих рядом, в силуэте они бы выглядели примерно одинаково. Усиливалось впечатление особенностью фронтмена наклоняться с висевшей впереди на нем гитарой так, будто она весила целую тонну, одновременно приседая, по-девичьи сдвинув ноги в коленях. В профиле его фигуры тоже маячило что-то женское: он выглядел как беременная веревка. Добавить еще к этому скошенный в профиле лица подбородок и непонятные черные полосы на руках с закатанными по локоть рукавами, и полная картина фронтменовского вида крест-накрест зачеркивалась предупреждением: так рок-певцы не выглядят! Солисты в роке выглядят по-мужски, если не совсем по-мужски, то все равно сексуально, если не выглядят откровенно сексуально, то хотя бы ведут себя напористо.

Но что больше всего бесило, так это неявное, неоформившееся, гонимое собственное признание: несмотря на абсурдный вид фронтмена, в окрасе тембра его голоса, манере играть на гитаре и в выражении лица сквозило что-то истинно мужское, грубое и чувственное одновременно. Что хотелось не замечать, но не видеть и не слышать было невозможно.

Шерсть в прямом смысле встопорщилась, и Вера безотчетно вжалась в кресло на выстраданном припеве об игнорировании и обожании – так мощно и всепроникающе прозвучал голос солировавшего и настолько искренним в терзаниях из-за непризнанности показалось его лицо на экране. Но короткая песня завершилась. Встряхнув волосами, точно избавляясь от наносного впечатления, Вера шепнула девушке-администратору, куда отлучится, и протиснулась между рядами, чтобы уйти прочь с арены. И не только.

Выпорхнув в фойе, быстро сориентировалась и пошла в нужную сторону: во Дворце спорта она гуляла не впервые. Стоя у рукомойников в предбаннике женского кабинета задумчивости, Вера прожигала взглядом экран телефона, но абонент вызванного номера не реагировал. Время – восемь с чем-то вечера. Кавалер торчал либо на станции техобслуживания, либо они уже гоняли где-то ради спортивного интереса, потому как тотализатор начинался только с десяти. Пешком идти абсолютно не радовало – Вера вздохнула, но тем не менее шагнула к двери. Чтобы, юркнув в коридор, столкнуться нос к носу с курировавшей администратором: «Вот ты где!»

После неудачной попытки бегства ведущая и один из радиоменеджеров засели с Верой недалеко от конференц-зала в комнате прессы и следующие минут двадцать, пока заканчивался концерт, вливали финальные инструкции касательно интервью. Видимо, решив, что подопечная нервничает, и не догадываясь об истинной причине напряженности. Абсолютно не хотелось никуда идти и ничего и ни у кого спрашивать. А сверкание голыми ногами и необходимость разыгрывать интерес вынуждали чувствовать себя по-идиотски вдвойне.

Но никто не спрашивал – сначала за дверью пророчески сгустился шум снования, а затем в комнату единой массой влились радиосопровождавшие с еще двумя претендентками и чернявый молодой человек, лепетавший с британским акцентом. Одобрительно покивав налетевшим эмиссарам столичной прессы с каким-то умиленным выражением лица, он ловко вывернулся из кольца осадивших, бросил, что сейчас вернется, и шмыгнул за дверь. Атмосфера в ставшей моментально тесной комнате существенно загустела, выдавливая и усиливая наиболее очевидные поведенческие всплески: хохотушка кривлялась вдвойне гомеричней, скромница начисто спряталась за своим куратором, а Верины менеджеры, как секунданты в боксе, принялись финальными наставлениями зудеть в ушах.

Вертлявый британец залетел обратно в комнату – казалось, и полминуты не отмерилось – и сразу представился: Том, медиа-менеджер группы. Сказал, что «мальчики уже ждут», спросил по кругу имена трех возможных интервьюеров и, невзирая на улыбки и бразильско-карнавальное зазывалово от команды хохотуньи, двинулся к скромной моли первой. Вера с интересом вытянула голову, прислушиваясь: девушка определенно волновалась и сбивалась, отвечая неровным голосом, так что медийщик, снисходительно улыбнувшись, пожелал ей успехов на будущее и поблагодарил. Оскалился и кивнул в сторону активистки и, следуя непонятной внутренней логике, шагнул к Вере. Том спросил, готова ли она, – Вера кивнула; поинтересовался, есть ли куда подсмотреть, – она снова кивнула и показала клипборд со шпаргалкой; медийщик указал на ограничение по времени в пятнадцать минут – третий кивок. Глянув насмешливо, Том полюбопытствовал, говорит ли она вообще на английском, и Вера отрезала: «Думаю, да». И на этот раз кивнул медийщик: «Ну так идем», – и потянулся к ее локтю рукой.

Вера испуганно застыла, а Том отвлекся на заголосившую группу шумной конкурсантки и опустил ладонь. Белозубо и широко улыбаясь, поблагодарил оставленных побоку за интерес и пообещал непременно выбрать их в следующий раз. Снова обернулся к Вере и пригласительно махнул рукой, одновременно указав на выход: «Идем», – и она импульсивно и мимовольно шагнула за ним. В дверях Том пропустил Веру вперед – джентльмен! – а в коридоре отметил, что «мальчики очень свойские, можно их не бояться». Квантовая скорость случившегося запустила мысли носиться цикличной непрерывностью – они не успевали за ногами, и наоборот: когда Вера хотела уже выдать, что ей не страшно, вдруг споткнулась. Том подхватил ее под руку и насмешливо глянул вниз: «Ты всегда каблуки носишь или сегодня именно захотела ноги переломать?» – «Не смешно!» – «Смешно, как я погляжу». Собравшись выдать оценку странному юмору, она вновь запуталась в собственных ногах, и Том, выровняв ее второй раз, тихо засмеялся: «Неописуемо! Ему точно понравится». Вера рискнула перевести на него взгляд: «Кому?» – но медийщик открыл перед ней вторую дверь и жестом направил внутрь.

Конференц-зал был прежним, за исключением добавившейся лаконичной посадочной мебели на подиуме и тех, кто сидел на ней. Том указал Вере на отдельно торчавший стул напротив ряда таких же четвероногих собратьев – на них ерзали, крутились, дергали ногами и чесались трое участников группы. К замешательству притихшей медиа-когорты, скопившейся на концерт и ныне расположившейся в основной части зала напротив возвышения. По пути к Вериному трону шустрый Том успел представить ее и назвать музыкантов слева направо: Мэтт, Дом, Крис. Обменявшись приветствиями, Вера покивала каждому и присела, стараясь умостить нижние голые конечности как можно скромнее – то скрещивая, то пряча под стул – и в итоге закинула ногу за ногу и выровнялась. Неверие в быстро изменившуюся реальность и точку собственного нахождения в ней мигом подкорректировалось вполне земными наблюдениями. «Божий одуванчик» – Мэтт, – как назло, пялился на Верины ноги, барабанщик – Дом – вытаращился на грудь, а басист – Крис, – даже к некоторому разочарованию, смотрел на своих коллег и тихо улыбался. С растущим негодованием Вера сильней ухватилась за планшет, то поднимая к груди – закрываясь, – то кладя на колени, и натянуто улыбнулась: «Прежде всего, благодарю за возможность беседы. Как можете догадаться, у меня было достаточно времени, чтобы продумать вопросы. И, пожалуй, начну с самого серьезного». Божий одуванчик нахмурился в ожидании, ударник глянул испуганно-удивленно, в басист – почему-то виновато. По крайней мере, теперь они смотрели в лицо.

Внутренне порадовавшись оказанному эффекту, Вера с той же приклеенной улыбкой выпалила: «Насколько велика вероятность для фана встречаться со своим кумиром?» Немедленный отклик солиста застал врасплох: «И под фаном ты подразумеваешь себя?» Вера моментом вытравила улыбку и отодвинулась подальше: «Нет!» – глянула на ударника, – «Не знаю», – и покосилась на басиста, – «Может быть, но...» Но фронтмен не дослушал: «Можешь даже не смотреть на Криса. У него, у него уже двое детей, и его девушка сейчас беременна третьим», – и сдавленно засмеялся. Вера застыла в ступоре, не зная, как реагировать, а Дом склонил голову к божьему одуванчику: «Так что это только мы вдвоем свободны. И, отвечая на твой вопрос, мы такие же люди, как и все, так что все возможно», – и широко улыбнулся. Спросившая захлопала глазами – цирк в городе.

Волей-неволей сложила себя в кучу и глянула на клипборд: «Это чудно, а теперь – к действительно серьезным вопросам», – и полюбопытствовала, как группа пришла к своему стилю. Так как божий одуванчик был автором и слов, и музыки, добавила в конце: «Мэтт?» Тот поднял глаза, живо оторвавшись от рассматривания ее ног, и выпалил: «Да, стиль, у нас... Э-э-эм-м-м... А какой был точно вопрос?» Дом засмеялся: «Он еще думает над ответом к первому». Вера в шоке приоткрыла рот, а Мэтт повернулся к другу: «Вообще-то я уже думаю над тем, чтобы жениться на фане», – и оба заржали. Вера глянула на Криса в недоумении – он смеялся тоже, но, встретившись взглядом, пожал плечами, как бы говоря «я тут ни при чем».

Незадачливая «интервьюер» более сжато и чуть громче перефразировала вопрос и обратилась к Крису. Тот начал серьезно и виновато рассказывать о повлиявших на их звучание группах и артистах, но не успел выдать и трех предложений, как божий одуванчик оживился, перебил басиста и продолжил, заикаясь и спутанно. На третий вопрос о первоочередности слов или музыки фронтмен сначала отвечал серьезно, пока не упомянул один из треков бело-оранжевого альбома, когда они «нажрались галлюциногенных грибов и не ведали, что творили». К мрачному Вериному предчувствию два клоуна слева на стульях вновь принялись хихикать. Присмотревшись к Мэтту, удалось разгадать, почему он так сдержанно смеется и прикрывает нижнюю часть лица: ко всем особенностям его внешности у божьего одуванчика еще были и кривоватые зубы.

Вера старалась удержать на лице ровную гримасу, поглядывая на троих, но когда вторым примером бессвязности слов их песен солист привел текст про микропорезы, она сжалась и глянула с тоской. В какой-то момент до такой степени стало обидно за критикуемый трек, что Вера шлепком кинула планшет себе на колени и перебила: «Вообще-то сюжет вполне ясен. Понятно, что руки не могу быть выпачканы обвинениями дословно, они красные от крови, потому что он убил ее. Собственноручно. После того как в мегафон – здесь это один из символов зомбирования – он услышал свое и ее имя. И его заставили убить свою подругу, потому что она пыталась разорвать марионеточные нити, которыми они оба были скованы. Фигурально, конечно». Сидевшие напротив музыканты умолкли, переглянулись по очереди и по расчету – первый со вторым и так далее, – а Верин сопровождавший радиоменеджер отпустил замечание придерживаться текста интервью.

Вера оглянулась и кинула бескомпромиссный взгляд на менеджера, а когда вернула лицо к шутникам из MUSE, то напоролась на пронизывающий взгляд Мэтта – из-под нахмуренных бровей. Поежилась от дискомфорта: лучше бы уж он продолжал глазеть на ее ноги. Зато после самопроизвольного выпада Вера больше не пыталась рисованно лыбиться и перебивать, а музыканты перестали хихикать и юморить невпопад. Остальная часть вопросника была отвечена гладко и слаженно.

На Верином листе оставалось еще два пункта, но она, замявшись и проигнорировав их, искренне поблагодарила за беседу и хотела уже объявить финал, как вклинился радиопредставитель и зачитал со своего клипборда первый из опущенных вопросов о том, что одну песню MUSE сравнивали с «Богемской рапсодией» Queen. Вера опустила глаза, а божий одуванчик, не дослушав конца реплики скромно заявил: «Это оскорбление «Богемской рапсодии», по моему мнению». Вера, широко улыбаясь, засмеялась, исподтишка кинув взгляд на радиоменеджера, затем в открытую посмотрев на участников группы – они тоже хохотали. Вторым забракованным вопросом шло сравнение MUSE с Radiohead. Мэтт с различимым стоном откинулся на спинку стула, а Дом принялся объяснять про эклектику жанров и взаимосвязанное влияние всех современных групп. В конце фронтмен поставил точку: «Cheers, mate/Всего хорошего, чувак!» – таким тоном, будто послал Вериного радиоменеджера на х...й. Она вновь засмеялась в унисон с улыбавшимися напротив.

Финал интервью подплыл незримо. Зал зашевелился, сидевшие вставали. Фронтмен окликнул своего медиа-менеджера и потребовал общий снимок с бравшей интервью, поманив ее к ним. Выстроились на подиуме у стены: Мэтт слева, Вера в центре, Дом справа, а Крис сзади. Когда могло показаться, что список недостатков божьего одуванчика был исчерпывающим, к окончательному разочарованию пришвартовались еще два минуса: Мэтт оказался невысоким – заметно ниже Вериного предопределенного стандарта мужского роста – и к тому же голубоглазым – васильковые очи никогда не впечатляли.

Мэтт в полголоса выдал как факт: «Сейчас сделаем пару снимков и валим отсюда», – а Дом обратился к Вере: «Ты нам свой город покажешь». Она недоуменно потянула: «Кто, я?» Мэтт усмехнулся: «Ну мы же не знаем твой город», – и Дом завершил фразу: «А так бы мы тебе его показали». Вера нахмурилась и огляделась: ее сумка обнаружилась в руках у радиоведущей. Та сумка, в которой отсутствовали забытые ключи от комнаты бойфренда. Звонить во время рейсинга уже было бесполезно, идти же спать в клоаку с тремя горгонами вовсе не льстило. И понурившаяся выдохнула: «Хорошо». Том, глядя в фотокамеру и отступая, врезался в спинку стула, проелозив ножками по полу, и отставил его: «Крис, зачем ты такой высокий?» Перевернул камеру вертикально и попросил сойтись ближе. Мэтт с Домом дружно сложили руки Вере на плечи и стиснули с обеих сторон. Она сдавленно просипела: «Что вы делаете?» Божий одуванчик повернул лицо к барабанщику: «Дом, что ты делаешь?» Тот убрал пятерню, а Вера тревожно глянула на Мэтта: «Я сейчас никуда не пойду». Фронтмен со вздохом тоже отпустил ее плечо. Стоявшая по центру замерла скованно-вытянуто и недоуменно-настороженно.

Нащелкав фото, медийщик подрулил, чтобы похвастаться картинками, и двое по бокам засмеялись от собственных физиономий, а Вера лишь незаметно покачала головой. Мэтт, бросив хихикать, спросил, пойдет ли Том с ними, а медиа-менеджер ответил, что у него есть более интересное занятие. Фронтмен с загадочной хитрецой выгнул бровь: «Опять Джеки?» – а Вера непонятливо ляпнула: «Джеки Чан?» Стоявшие рядом прыснули от смеха, Том возмущенно прикрикнул на них: «Эй!» – и божий одуванчик выдавил через хихиканье: «Это его... ха-ха... девушка. Хотя она так... ха-ха... не считает». Глянув умиленно-ехидно, Том беззлобно выдал: «И вам советую со своей оргией не затягивать». Вера ошеломленно метнула взгляды налево-направо и попятилась, тут же запаниковав еще больше и оглянувшись. Однако Крис каким-то чудом испарился незамеченным. Медийщик удовлетворенно хмыкнул, а божий одуванчик глянул на нее пронзительно-серьезно: «Не слушай, не слушай его. Мы не устраиваем оргии», – и кинул ударнику: «Скажи, Дом?» Третий справа в шеренге, похоже, как и девушка медийщика, был иного мнения: «Если только сама не попросишь...» Взгляд фронтмена вспыхнул такой колкостью, что, казалось, мог бы убить, и Вера на всякий случай отклонилась от линии огня между приятелями. Дом же зрительную атаку пережил довольно спокойно: закатил глаза и мечтательно вздохнул: «Да, мы не устраиваем оргий...» Успокоившись, Вера пожала плечами: «Да мне-то что?»

Дворец спорта она покинула в компании сопровождавших радиопредставителей и уже переодетая в джинсы. Когда они вышли в сгущавшуюся ночь и направились к минивэну с логотипом радиостанции, подкатила черная машина. Водитель опустил стекло и позвал Веру. Наскоро поблагодарив и махнув на прощание кураторам, она залезла на пассажирское сидение, куда указал шофер. В тылу салона вольно расселись Дом и Мэтт, тоже облаченные в обыденный кэжуал – джинсы и футболки. Снова поздоровались – судя по виду, заурядные парни, каких много, если бы не свирепый стайлинг на голове божьего одуванчика. Водитель ломано говорил на языке музыкантов – одна из экспериментальных служб такси, где стали практиковать двуязычие.

После заглядывания на фастфуд и автопробега по знаковым достопримечательностям столицы Мэтт спросил, где Верино самое любимое место в городе, и она попросила отвезти их в парк на острове – повальную студенческую Мекку, особенно летом. Машина притормозила у моста. Автотрафик запрещался дальше, поэтому трое покинули салон и двинулись через мост пешком. Не пройдя и трети, остановились и свесились с перил, вглядываясь в тихое речное течение с отблесками фонарей и луны на водной ряби. Вдали от прессы и внимания десятков глаз божий одуванчик и его барабанщик, по-видимому, тоже чувствовали себя свободней, а ночь сгладила неказистость фронтменовской внешности. Забравшись на нижнюю перекладину ограды и крикнув Дому, чтобы тот поддержал его, Мэтт раскинул в стороны длинноватые руки и выкрикнул, что умеет летать. Дом, обнимая его сзади за талию, почти как девушку, поставил ногу на перекладину рядом, а Вера, оценив «романтическую» картину, сначала оторопела – как реагировать? – но потом рассмеялась. Мэтт повернул к ней лицо: «Хочешь попробовать?» – но она мотнула головой: «И вам не советую. Животных разбудите». Фронтмен спрыгнул с ограды: «Каких животных?»

Перейдя мост и свернув на острове по асфальтированной дорожке направо, они миновали ночное открытое кафе и двинулись вглубь. Огороженная двойной сеткой обширная территория слева делилась на ячейки, крупные парно- и непарнокопытные спали. Клетки зоопарка сменились детскими качелями по обе стороны, и еще метров через сто по ходу слева открылся вид на городской пляж. Вера указала на небольшой, вкопанный в землю столик с лавочками вокруг и металлическим пирамидальным навесом – пляжная сень и была ее любимым местом в городе. Оба парня шагнули в заданном направлении, а Вера так и осталась на границе песка с асфальтом: «И это, наверное, самое дальнее, куда я смогу сейчас пойти».

Дом с божьим одуванчиком обернулись и остановились, чтобы глянуть на ее обувь. Мэтт сориентировался быстрее: «А! Не вопрос», – и оба двинули назад. Повернув голову налево, Вера махнула рукой в непроглядную даль: «Там еще есть аквариум, но понятное дело, что он закрыт ночью, так что...»

И резко вскрикнула!

Ее ноги взлетели, лишенные опоры, а чьи-то руки подхватили под спину и чуть выше колен и подняли. Вера крутанула головой – это был Мэтт. Божий одуванчик ступил обратно на песок, а оторванная от земли инстинктивно обхватила его за шею, прижимаясь и силясь вскарабкаться повыше. Мысленная горячка уже спроецировала картину их фееричного, как в замедленной съемке, крушения в песок, уже буквально прочувствовался скрежет песчинок на зубах, но, к облегченному удивлению, тщедушное создание довольно легко транспортировало живой груз к пункту назначения и высадило с ногами на лавку. Успев заметить, как Вера принюхивалась к его волосам, божий одуванчик хитро-улыбчиво прищурился, будто так и спрашивая, понравилось ли. Смущенно отвернувшись и прерывисто выдохнув, она смахнула нанесенный ветром песок с лавки и приземлилась. Двое других сели по разные края стола: Мэтт слева, Дом справа.

Мэтт проникновенно улыбнулся: «И часто ты каблуки носишь?» Вера положила сумку на стол: «Почти всегда, из-за роста. Хочу хотя бы казаться выше», – и фронтмен довольно воскликнул: «Мне нравятся каблуки на женщинах!» Дом поправил: «Вообще-то, это его фетиш», – а Вера отсунулась подальше от божьего одуванчика и ближе к ударнику. Оба засмеялись, но она поджала губы: намерения шутить и вовсе не было. Мэтт посерьезнел: «Такая себе ирония для парня, которому природа отказала в росте», – а Вера предположила: «Наверное, у каждого есть, в чем над ним природа посмеялась». Фронтмен оживился: «Да? А что у тебя? Могу тебе с этим помочь?» Но она сжалась, отрицательно качнув головой, и сменила тему: «Если тебя не обидит, я могу спросить, почему ты так высоко поешь? Когда разговариваешь, твой голос звучит ниже...»

Мэтт охотно объяснил, что когда они только начинали, он вовсе не хотел солировать, но поиски устраивавшего вокалиста затянулись, поэтому он сам попробовал петь и, чтобы перекричать музыку без микрофона, брал выше, «потому что более высокие по частоте ноты кажутся, что звучат громче». Вера кивнула: «Да, я знаю». Фронтмен вопросительно поднял бровь: «Знаешь?» – а согласившаяся пожала плечами: «Вероятно, из теории в музыкальной школы, я не помню...» Дом засмеялся: «Надо же, хотя бы один за этим столом имеет музыкальное образование!» Но Вера, стушевавшись, добавила, что не доучилась до конца и бросила учебу после трех с половиной лет.

На последовавшие расспросы ответила, что это были классы скрипки и фортепьяно, а ушла, потому что поняла: музыка не ее стихия. Как поняла? Вера печально выдохнула. Доставать из себя наиболее ранящие факты и воспоминания всегда трудно, хоть общество малознакомых людей, которых ты с огромной долей вероятности не увидишь завтра, и более располагает к откровениям. Вера призналась, что как-то не смогла выполнить простое задание, где требовалось сочинить простую мелодию к простому четверостишию; и сразу же спешно добавила, глядя попеременно на обоих музыкантов: «Поэтому я считаю, что писать музыку – это настоящий талант, и вы чрезвычайно талантливы в том, что делаете». Мэтт усмехнулся: «Ну, это весело поначалу, а затем понимаешь, что это такая же работа, как и остальные», – а Дом ввернул: «Иногда доводимая кем-то до фанатизма». Оба засмеялись с того, что, вероятно, было приватной шуткой в их кругу.

Отхихикав, фронтмен оценивающе пригляделся к Вере: «Но у тебя, наверное, другие есть таланты. Ты пишешь?» Она потянула настороженно: «С чего ты решил?» – и Дом махнул за спину, откуда они пришли: «То, что ты сегодня сказала про Micro cuts, ты сама придумала?» Вера кивнула, пожав плечами, и Мэтт вернул себе внимание: «Не хочешь попробовать написать обзоры на другие наши... шедевры?» – комично понизив голос и нахмурив переносицу на последнем слове. Улыбнувшись, «талантливая» благодушно кивнула: «С удовольствием, буду только рада». Барабанщик сразу назвал две песни, но Вера качнула головой растерянно. Выяснилось, что бело-оранжевый альбом был уже вторым по счету, и ей наобещали передать все материалы.

Пока Вера записывала контакты, диктовавшие подсветили телефонами ее блокнот. Электронный адрес Мэтта звучал как «Agent Provocateur/Агент Провокатор» где-то. Писавшая смущенно улыбнулась: «Ты в курсе, что это бренд женского белья?» – а фронтмен радостно закивал. Имейл же ударника начинался порядком сдержанней: «Дом великолепный»! Вера засмеялась – оба прямо лучились скромностью. Рассеянный свет выхватил что-то темное на ее одежде. Уткнувшись взглядом, она присмотрелась к левому боку светлой футболки и оттянула в сторону – на ткани отчетливо выделялись серые пятна и разводы. Мэтт развернул ладонями вверх руки, явив предплечья с черными линиями: «Это, наверное, от этого». Вера оторопела: «Это... нарисовано? Зачем?» Дом тихо вставил: «Чтобы не промазать, когда вены будет резать». Естественно, неунывающие музыканты опять захихикали.

Мрачные полосы на руках божьего одуванчика копировали сетку вен. Мэтт объяснил, что его мама была против татуировок и он отказался от идеи, добавив: «Я подумал, я подумал, что я должен уважать то тело, которое она создала». Вера открыла рот, но не нашлась, что ответить на вычурную – и, вероятно, шутливую – формулировку, и нечаянно для самой себя выпалила: «Я стихи писала». Молодые люди оживились, но она быстро пресекла вопросы, дополнив, что стихи ваялись не на их языке, и, во-вторых, она все порвала и выкинула. Мэтт не унимался и хотел знать причину, и Вера пояснила, что ее бойфренд приревновал к гипотетическим соперникам, которым она якобы посвятила залетные рифмы. Оправдываясь, почти с мольбой посмотрела на Мэтта: «Но они написаны были без какой-либо конкретики, просто образы и мысли, которые надо было выложить. Ты, наверное, знаешь, как это...» Он кивнул: «Такое лучше не держать в себе, потому что либо оно тебя разорвет, либо ты кого-то убьешь», – и виновато улыбнулся.

Дом переключил разговор на Верину конкурсную песню, она назвала Darkshines и объяснила, что любит темные концепции в творчестве. Например? Вера с опаской вымолвила название любимого фильма, а Мэтт, уточнив сюжет, заговорщицки изрек: «Это был один из самых моих ужасных страхов – забеременеть от пришельца, родить уродца, а потом воспитывать его как своего». Вера засмеялась и закивала: «Если переживешь роды, что в случае той истории не оставляет никаких шансов». И добавила, что помимо отличного мрачного сюжета в фильме особую роль играет дизайн пришельцев, а у художника, который их выдумал, есть собственный музей в Швейцарии. Дом констатировал: «Мы в конце года будем играть в Швейцарии», – и Мэтт подхватил: «Поедешь с нами?» Вера с полной уверенностью, что про нее забудут, кивнула: «Конечно», – и поинтересовалась, почему именно там. Оказалось, что осенью они выпускают новый – третий – альбом и следом открывают серию концертов в его поддержку, а в европейской ветке турне Швейцария была одной из лучших их площадок.

Мэтт потянулся: «Если честно, мы и сейчас должны были альбом записывать, а не кататься с шоу, и сюда нас занесло по чистой случайности». Вера озадаченно нахмурилась: «Это как?» – и Дом указал на друга: «Это все из-за него». Фронтмен заулыбался и поведал, что они поспорили с Томом, когда медиа-менеджер предложил нестандартный способ продвижения – через сарафанное радио, – и выбрал наобум страну для эксперимента. Правда, из списка тех, где розница видела все же альбомы MUSE. Потому что два года назад группу турнули с американского рынка, когда Мэтт отказался перезаписываться и убирать свои фальцетные подвывания из треков прошлого альбома. Божий одуванчик поерзал и добил аргументом: «Ведь если ты будешь делать то, что тебе говорят, а не то, что ты хочешь, ты уже не будешь собой, верно?» Сидевшая испуганно отразила взгляд и потупила глаза в стол.

Взбодриться помогли объяснения, что конкурсами и раздачей небольших призов гастролировавшие хотели заставить как можно больше концертолюбителей заинтересоваться ими и, следовательно, прийти на выступление. Проще простого заплатить за рекламное время и налепить по городу листовок, а чудаковатые британцы жаждали оригинальности. И к тому же хотели сэкономить на рекламе. Глядя на разрисованные руки божьего одуванчика и его вздыбленную прическу, Вера повела бровью: куда уж нестандартней. Дом завершил экскурс оценкой их маркетинговой тактики, указав на солиста: «И вроде сегодня неплохую толпу собрали. Так что он проспорил», – а Мэтт скривился и резко потребовал у Веры названия других групп, которые она слушает.

Умолчав о том, что про MUSE знает всего неделю, она хитровато улыбнулась: «Давай сделаем проще. Я лишь скажу одну группу, с которой вы никак не можете быть конкурентами, для общего понимания, что мне нравится». Дом засмеялся: «Наверняка что-то местное, чего мы не знаем?» – Мэтт нахмурил переносицу: «Или какой-нибудь жестокий трэш...» Вера перебила: «Led Zeppelin». Оба уважительно закивали и с ходу назвали две самые популярные композиции Пейджа и Планта, но Вера, помотав головой, озвучила третью и пропела несколько строчек. И почему-то среди трех куплетов, припева и бриджа в первую очередь взбрели в голову слова про ветер, рыдающий из-за любви, которая никогда не остынет, и про любимую героя песни, которая спит на темной стороне планеты.

Короткий речитативный припев о желании взяться за руки Мэтт подхватил и закивал, а Вера еще с акцентом добавила, что здесь очень красивое гитарное соло и она в целом обожает звучание электрогитары. Если по наклону сутуловатой фигуры к ней, сиявшим глазам и прикрывавшей рот ладони можно было предположить, что божий одуванчик расплылся в улыбке, то так оно и было. Почему именно электрогитара? Из-за впечатления от сай-фай-фильма, что лет в восемь посмотрела с отцом, по-детски втрескавшись в главного героя, который там бахвалился на сцене. «Назад в будущее». Дом со стоном поднял лицо вверх: «DeLorean», – а Мэтт высоко и прерывисто засмеялся, причем так заразительно, что Вера тоже зашлась смехом, еще не зная причины. Ударник пояснил: «Это машина моей мечты». Говорившая закивала восторженно: «Лучшая машина в истории кинематографа! В фильме несколько моделей DMC-12 снималось. Уверена, что в Америке еще есть спорткары на ходу, или ты только вариант с конденсатором потока на борту рассматриваешь?» Звонким смехом Мэтт съехал на тон выше, а Дом мечтательно вздохнул: «Ты, наверное, издеваешься».

Где-то в начале второго ночи затрезвонил Верин мобильный, но она предпочла его выключить. Потом говорили о книгах. Вера читала тот научно-фантастический роман, который хвалил Мэтт, но отозвалась спокойней. Фронтмен защищал книгу-фаворитку: «Там, кстати, есть любовная история, которую я не заметил в первый раз, а только когда перечитывал повторно», – а возражавшая назвала другую: «Это тоже субжанр дистопии, и здесь есть отличная сцена соблазнения». Мэтт насупился: «Я думал, женщины любят любовные истории», – а Вера засмеялась, глянув на Дома. Барабанщик тоже скалился. Вернула обратно взгляд на Мэтта. Божий одуванчик, похоже, был задет в лучших чувствах. Наивное создание. Желая обновить тему разговора, Вера спросила о разъездах, и оставшуюся часть ночи, пока не забрезжил рассвет, слушала о других городах и местах, которые музыкантов когда-то удивили, поразили или рассмешили.

Перед тем как оставить пригретое место на пляже, Вера не выдержала и повернула к Мэтту руку ладонью вверх: «Помню, когда я играла на скрипке, подушечки пальцев грубели, особенно на указательном. Можно?» Мэтт протянул левую кисть, и Вера взяла его широкую ладонь в свои; склонилась и с выражением на лице, как у ребенка, получившего долгожданный подарок на Новый год, потерла верхние шершавые фаланги напряженных длинных пальцев. Отпуская его руку, заглянула в глаза. Почему он не мог быть выше ростом, спортивней и с более правильными чертами лица? Щемящая неправильность и ситуации, и мелькнувшего помысла вылилась в хрупкое допущение, что где-то в другом, забытом времени, в другой, несуществующей реальности все могло сложиться иначе. Вера мотнула головой.

Забравшись с ногами на лавку, поначалу развернулась к божьему одуванчику, но передумала и шагнула к Дому. Тот ловко перенес избравшую его назад на твердый участок суши, и, пока выходили из островной части парка, Вера включила телефон и вызвонила такси. Проигнорировав шлейф аукавшихся смсок. Как она ни сопротивлялась, первой отвезли ее к общежитию, а затем молодые люди уехали в отель. Вера поплелась отсыпаться в законную женскую комнату. На первую ленту не пошла в тот день и, к счастью, проспала утренние сборы балаганивших соседок по комнате.

Во время большой университетской перемены, когда Вера с одногруппниками вышла покурить на улицу, неизвестный номер с четверками в коде страны потребовал ее внимания. Через пятнадцать минут к учебному корпусу рядом с Вериным общежитием подкатила вчерашняя черная машина, и Вера, оторвавшись от одногруппников, приблизилась. Задняя правая дверь открылась, вылез Мэтт, а в опустившееся пассажирское окно выглянул Том и протянул два диска. Одаренная заулыбалась, поприветствовала и поблагодарила. Экс-божий одуванчик уложил руки и подбородок на открытую дверь – освобожденная от геля длинная челка назойливо лезла ему в глаза – и пообещал остальные материалы переслать электронкой. Из-за спины Мэтта высунулся Дом и помахал рукой. Вера кивнула троим, пряча диски в сумку и готовясь уйти, но божий одуванчик пригласил ее поехать с ними: «Хочу тебе показать кое-что». Оглянувшись на одногруппников и учебное здание, она нерешительно потянула: «Вообще-то...» – и вытянулась.

К щебетавшей группе студентов подгреб Верин кавалер, и однокашники дружно указали туда, где она стояла. Возле авто с британцами. Бойфренд заметил и решительно двинулся в ее сторону. Вера спешно обогнула дверь, приблизившись к Мэтту: «Хорошо, поехали», – они быстро упаковались в салон, и черная машина оставила позади и вуз, и все связи с ним.

То, что фронтмен горел желанием показать, обернулось люксовым бутиком за углом их отеля. Вера растерянно огляделась: цены шокировали до бесчувствия. Менеджер зала уставилась на далеко непрезентабельную шайку четверых, но услышав иностранный говор, натянуто улыбнулась и притащила две коробки. Мэтт сказал, что это в компенсацию за испорченную футболку и чуть не поломанные каблуки из-за ночной прогулки. После короткого препирательства с ним, пока Дом и Том осматривали мужскую половину фешенебельного магазинчика, Вера все-таки померила черные босоножки на платформе и высоком каблуке. Завернула джинсовые штанины под колени и, аккуратно ступая, покрутилась напротив зеркала. Божий одуванчик с печалью в глазах отпустил ей скромный комплимент.

Босоножки, разумеется, нравились, но Вера осторожно сняла их, установив на коробку, и поблагодарила надзиравшего за ними консультанта. Та с недовольным видом упаковала обувь и хотела уже унести, как британец отчаянно замахал руками и затараторил, отчего менеджер оторопела, видимо, ничего не понимая. Только замаячившая в руках Мэтта банковская карта привела ее в чувство. Фронтмен с надсмотрщицей вернулся к примерявшей, когда она застегнула будничные сандалеты и поправила джинсы, и консультант, стараясь улыбаться в тридцать два и шире, протянула Вере пакет с коробкой и польстила «отличному выбору и хорошему вкусу».

Возвратясь в женскую комнату общежития, пока ее соседки все еще околачивались на парах, Вера задумчиво распаковала босоножки, украсила ими стол по центру и долго рассматривала. В изящном изгибе основания каблука, в сказанном за пляжным столом ночью и увиденном вчера на сцене Дворца вечером было что-то эстетически тонкое, завораживающее и неуловимо обволакивающее. Словно подаренное обещание благоприятного случая. Словно живучая надежда на лучшее. Только как сочетание высокой шпильки с толстой подошвой казалось экзотичным, песенного голоса Мэтта с его внешностью – несопоставимым, так и неотвеченным крутился неразрешимый вопрос: когда? Когда можно будет надеяться на лучший случай?

Наконец, оглянув скудное жилище и присмотревшись, Вера поджала губы и встала. Из угла комнаты медленно вытащила орудия труда для уборки; поплелась и набрала на этажной кухне половину овального ведра воды и, подняв стулья, сумки и мелкое барахло, загромождавшие пол, нехотя принялась мести.

Дверь в комнату распахнулась внезапно: без малейшего стука и запроса войти. Разъяренный бойфренд ввалился грозно внутрь: «Ты какого черта не отвечаешь на мои звонки?» Переполошенно выровнявшись с веником в руке, мевшая стала по центру комнаты, загораживая стоявшие на виду босоножки. Но кавалер заметил, застопорился и указал на них: «А это как называется?» Вера приняла оборонительную позу, глянув исподлобья, и низким голосом тихо процедила: «Гуччи». Спросивший ринулся вперед: «И кто это тебе покупает «Гуччи»? Ты спала с ним?» Метнувшись навстречу, Вера оттолкнула: «Какого черта?! Я не...»

Но точный удар в лицо, выбив крик, обезмолвил. Головокружительно развернул комнату и опрокинул, вдолбив щекой в дерево, накрытое щипавшимся ковром. Потирая трясущейся рукой скулу, подкошенная успела вывернуться полубоком, чтобы глянуть на бойфренда. До того, как он накинулся и впечатал хребтом в пол. Взвыв, царапаясь и молотя кулаками, Вера извивалась, пытаясь скинуть навалившегося, но сдавленное горло – одной ладонью – и второй удар под ребра лишили воздуха, сил и воли. Задыхаясь, едва схватилась за освобожденные шею и бок – врезавший содрал шорты с бельем. Дернулась, силясь отпихнуться, и вновь заработала деревянным полом в спину, а тушей придавившего в грудную клетку. От резанувшей боли притупился окружающий мир и собственный крик не услышался – пыльная соленая масляная пятерня задавила рот. Вера обмякла – надежда осенила, что, может, из шкуры вылезла. Бесплодно – толчки, пинки, тычки возросли жалящей какофонией на нервных окончаниях во всем теле. Воя в нос, кривясь и заливаясь слезами, осталось глотать и давиться собственным бессилием и омерзением...

Застегнувшись, «идеализированный экземпляр» вместо прощания бросил «фригидная тварь». И хлопнул дверью. Бездвижно лежавшая приоткрыла зареванные, слипшиеся глаза. Что-то кололо снизу и не переставало. Вера шелохнулась, сдвинувшись, поелозила рукой и нащупала. Поднесла к глазам и высипела: «Урод...» – в трясущихся пальцах застряли неощущаемые автоключи. Всхлипывая и поскуливая, приподнялась на локтях и села, грубо растирая лицо и осматриваясь.

На кухонном полотенце размазались кровавые пятна, но Вера отшвырнула его в угол. Все равно. Дрожавшими и закостенелыми руками, натянула белье и застегнула джинсы. Нервно подергиваясь, дошаталась к столу, чтобы подобрать ключи. Почти взяла. Взгляд уткнулся в «Гуччи». Неровными движениями упаковала и запихнула коробку под «свою» кровать. Подальше. Как можно дальше от чужих глаз и подозрений. Мелко трясясь, вышкандыбала из комнаты.

Вниз по лестнице. На проспект. Направо. В арку и во двор. Машина. Замки. Щелк. Забраться внутрь. Отъехать дугой и встать напротив стены. Рыжей крашеной старой кирпичной стены. Раньше на века строили. На переднем приводе экстремальный разгон – как плюнуть. Нейтралка. Ручник до последнего щелчка: вверх-вверх-вверх. Газ – громче рык, обороты чаще – в пол, сцепление наполовину. Вторая скорость – поправка на гравий, – и, закрыв глаза, слушать двигатель, слушать машину, слушать сцепление. Забыться и не существовать. Успокоиться и не прозевать. Максимальный крутящий момент – максимальная тяга. Передавишь газ – забуксуешь, отпустишь сцепление – заглохнешь. Повторив про себя молитвой алгоритм – ручник, сцепление, газ, – Вера положила ладонь на рукоять стояночного тормоза, мелко дрожа, сжавшись, выскулив финальный писк, и... Когда в салоне едко пахнуло паленым железом...

Стена набросилась и чуть ли не вломилась через лобовое стекло, руль врезался в грудь – если не прошел насквозь, – и, показалось, шея вытянулась на миг нечеловечески – с хрустом. Звуки потухли враз, а перед глазами раздвоился вид серой торпеды. Дыхание выбилось из груди начисто, как будто внутренности уже были выплюнуты. Но при этом дико мутило. Или словно выкинуло в космический вакуум – Вера в панике дергалась, вися на руле, часто, по-собачьи пытаясь набрать воздуха. Лишь когда верх приборной панели увиделся густо черным, удалось втянуть воздушный поток через рот.

Оттолкнувшись на спинку, разбившаяся ощупала себя – вроде наружу ничего из костей не торчало, – затем навалилась на дверную ручку и, ухватившись за верх приоткрытой двери, вытянулась из салона. Казалось, что по частям. Однако выровнялась. Ненадолго. Сила притяжения справа, вопреки законам физики, превзошла гравитацию слева. Колени подогнулись – весь мир поплыл вверх, крутанулся против часовой стрелки и окончательно померк.

На осмотре врач спросила, хочет ли Вера написать заявление, но пациентка только мотнула головой, мотивировав нежеланием огласки и большим шансом, что виновник откупится. Хотя на самом деле прилипалой-истиной зудела и поглощала иные соображения элементарная мысль: чем этот раз отличался от предыдущих?

В больницу пришел навестить бойфрендовский приятель. Жаловался, что хозяину разбитой машины теперь не только ремонт оплачивать, но и «ментам отваливать, объясняя, какие бабы дуры и что авария произошла случайно» и предлагал «обнулить счет». Вера слушала, не глядя на кореша, не шевелясь и не меняясь в лице. Уходя, он все-таки получил свою долю внимания. Окликнул: «Эй!» – и, озирнувшись по сторонам, тише добавил: «По экспертизе, ты въехала в стену где-то на тридцати. За двадцать метров. По гравию», – и едва заметно показал большой палец вверх. Посмотревшая отвернулась.

В каникулярное окно между экзаменами и защитой диплома Вера приехала домой к сестре и матери на неделю позже, чем обещала. Надежда, встретив на пороге, удивилась, почему явившаяся одна: без кавалера и без машины. Вера сдержанно ответила, что они расстались, а мать бросилась допытываться, что Вера выкинула на этот раз и когда собирается мириться. Но ответа так и не последовало.

Через пудру на лице просвечивал синяк, тональный крем слоем покрывал шею, что Вера сухо объяснила как «немного повздорили». В коробке, которую она с собой привезла, обнаружились дорогущие дизайнерские босоножки. Мать посетовала на неразумное поведение дочери, которой молодой человек дарил «солидные презенты», но Вера отрезала, что обувь купил совершенно другой парень.

Когда любопытство родственниц заело, она показала на лаптопе свою фотографию с MUSE. Люба указала на Криса, но Вера прокомментировала его семейный статус, что целиком подтверждало местную теорию «Хороших парней разбирают быстро». Доминика родственницы охарактеризовали как «Этот вроде ничего», а Мэтту влепили устное клеймо «Жуть какой страшненький».

И Вера не смогла не согласиться.

месяц 9. Когда сбываются мечты

Ближе к середине января, на девятый месяц одиночества в американской столице развлекательной бизнес-индустрии, в то позднее утро сквозь сон пробивается зычный сигнал короткого сообщения. Открыв глаза и идентифицировав себя лежащей на полу рядом с кроватью, завернутой в одеяло и чуть ли не в обнимку с открытым ноутбуком, Вера молниеносно вытаскивает из памяти события прошлого дня.

Она, Даг, Кевин и Нейтан – в Китайском театре Граумана, величественном строении с главным входом в подножии китайской пагоды и огромным панно дракона. Скромное открытие премьеры: без журналистов, интервью и автографов. Представлявшая фильм четверка всего лишь вышла на сцену; режиссер, как всегда, был сдержанно и авторитетно убедителен. Короткое обращение и приглашение к просмотру. И затем вновь – допоздна в чате с топами; нервозное ожидание статистики по кассовым сборам, которую неспавшие, впрочем, так и не увидели ночью.

Вера будит лаптоп и заглядывает в мобильный одновременно. Агент Провокатор: «Неплохо для человека. Поздравляю!» Цитата из ее любимого фильма. Вера осторожно укладывает телефон на пол рядом с компьютерной мышью, проверяет чат и почту. В имейле – файл с подробной разверткой выручки по кинотеатрам, городам и странам, Америке и Канаде, и запрос на подтверждение участия в вечерней пресс-конференции. В мессенджере – ссылка на публичный сайт с итогом билетных продаж на вчерашнюю премьеру. Около двух миллионов.

Вера замирает не дыша и расплывается в улыбке. Для фильма с высоким рейтингом, показываемого исключительно в 2Д-формате, с бюджетом в пятнадцать миллионов, охватом лишь трети кинотеатров региона и с ограниченным промоушеном сборы выявились выше, чем прогнозировали топы.

Она подскакивает и носится по квартире с остановками на дикарскую пляску под ритм неслышимых тамтамов и собственных ликующих выкриков: «Да! Вот так! Мы сделали!» Этот и следующие дни в течение трех ближайших выходных ежедневные сборы будут флуктуировать около того же значения, а это значит, что производственный бюджет может отработаться за три недели без учета будней и оставшихся двух недель показов в регионе. Без добавления заработка от европейского проката, дальнейших продаж дисков и электронных копий, а также новеллизации, футболок, игрушек, если студия Кевина решит ими заниматься.

Широко скалясь и залетев обратно в спальню, Вера подбирает телефон. Ответить. Сегодня Мэтт не успеет прилететь, но на завтрашние сеансы – вполне. Набирает текстом: «В кино не хочешь со мной....» – и вытирает. Хмурится, задумавшись, и сама себе жестикулирует, подбирая слова. Когда гоняешься за мечтой, все остальное отходит на второй план. Сколько часов назад она просматривала новости о нем?

Поднимает лаптоп на кровать. У поискового сайта спрашивает о Мэтте Беллами, и первая страница результатов открывается дюжиной ссылок. Вера иронично усмехается, открывая одну из них, склоняет насмешливо голову набок. Разворачивает вторую новость, неприязненно хмурится. Затем придвигается ближе к ноутбуку и, спешно бегая глазами по экрану, щелкает на третью, четвертую, пятую ссылку... Мелко качая головой, отодвигается и застывает. Налет восторга покидает ее лицо, взгляд рассеивается и устремляется сквозь экран. Вера поджимает губы и, расфокусированно глядя куда-то вдаль, встает от монитора. Делает пару шагов к выходу из своей комнаты.

На экране висит открытой страница онлайн-прессы. Заголовок новости гласит: «Кейт Клеменс счастлива объявить со своим избранником Мэттью Беллами о третьем месяце беременности».

Вера вдруг на ходу разворачивается и решительно подходит назад к кровати. Подхватывает мобильный и впечатывает: «Я тебя тоже поздравляю». Ответ уходит, телефон падает рядом с ноутбуком.

В кухне она трясущимися руками свинчивает крышку на бутылке виски, на столешницу впечатывает стеклянный бокал, силится плеснуть алкоголь, но промахивается и разливает бесформенным пятном на стол. Бокал со звонким треском катапультируется в стену и разлетается десятками осколков радиально по ламинатному полу. Вера отпивает из горла и, прислонясь к стене, съезжает на пол. Лицо искажается гримасой боли. Осевшая делает еще глоток, жмурит глаза, по щекам бегут слезы. С глухим стуком дно бутылки касается пола. Сидя, Вера низко складывается – грудью к коленям, в позе эмбриона – и обнимает себя дрожащими руками; вся ее хрупкая фигурка мелко содрогается в неслышимом рыдании.

Резко выравнивается, хватает виски, третий глоток, четвертый, пятый... Все, что происходит далее, не имеет привязки ко времени и четкой меры длительности каждого события: одни кажутся случающимися за долю секунды, другие – тянущимися часами.

Где-то долго и назойливо звонит мобильный... Разглядев мелкий и плоский разрывающийся звуком вызова брусок из стекла и металла у себя на кровати, Вера поворачивает его в руках, пока наконец не поднимает экраном к себе, верхом к потолку. Роуз. Ответить. Впрочем, нажать на кнопку соединения оказывается легче, чем произнести что-то. Голос Роуз в трубке... Затем сама агентесса у Веры в комнате... Голос Роуз в комнате, резкий и не признающий отказа. Агентесса с кем-то разговаривает, но не с Верой...

РОУЗ (голос расплывчато на фоне): Что случилось? Да просто кое-кто уже заранее начал праздновать!..

Нейтан у опьяневшей в квартире... Роуз спаивает ей стакан за стаканом какую-то шипучую жидкость. Веру рвет, стакан за стаканом... Снова таблетки и шипучка... Вера стоит в душе... Реальность попеременно сгущается резкостью в фокусе и вновь рассеивается двойными расплывчатыми образами...

Стук в дверь ванной исторгает ощутимое эхо и отзывается адской головной болью. Вера сжимает голову руками.

РОУЗ (голос из-за двери): Фейт! Ты там недалеко уплыла? Четыре часа. Нам к пяти тридцати нужно быть в Китайском театре!

Завернувшись в полотенце, Вера с мокрой головой вышаркивает в гостиную. Сидящий на диване Нейтан интересуется, стало ли ей лучше, а «выплывшая» неопределенно кивает. Наверное, услышав голоса, в проеме Вериной комнаты появляется Роуз.

РОУЗ (к Вере): У тебя тут милое место, если не считать погрома на кухне, конечно. (жест рукой в комнату Веры) Твоя Марина не заигралась случайно с цветами?

ВЕРА (сдавленно, как будто не своим голосом): Должно было... ярко... выглядеть...

РОУЗ: Уже! (иронично кивает) Сама оденешься или хочешь, чтоб мы (указывает на себя и Нейтана) тебя переодели?

Вера с мученическим выражением лица плетется мимо агентессы в спальню. Роуз усаживает ее в кресло и минут пять сушит волосы феном, затем тактично отворачивается и смотрит в окно. Пока натягивается белье, затем – светлая шелковая рубашка, бирюзовые джинсы, рыжего цвета клатч на ремешке и в той же гамме рыжие ботильоны. Вера достает из шкафа ярко-оранжевое полупальто вместе с вешалкой и чуть ли не сгибается пополам от веса одежды в руке, прошептав «блин».

РОУЗ (шагает к Вере и забирает пальто, тихо): Давай решать проблемы по мере их поступления, окей? Сегодня – конференция. Завтра... (манерно поджав рот и вскинув голову, взвешивает слова, затем опять бросает взгляд на Веру) все остальное.

Одевающаяся кивает отрешенно. Голова тяжелая и мутная, общее состояние – среднее между немым окоченением и муторным шатанием из-за морской качки.

Через час Нейтан останавливает машину перед театром Граумана, обходит транспорт спереди, отдавая ключи парковщику, и подхватывает выглянувшую из-за пассажирской двери Веру под руку. На пути ко входу кинотеатра они два-три раза останавливаются для позирования фотографам; Вера пытается улыбаться, смотря куда-то вдаль.

Во время пресс-конференции она сидит по центру с Дагом, Нейтан и Кейлон стерегут их четверку на флангах. Верины ответы односложны и тут же подхватываются и дополняются кем-то из мужчин. После артобстрела вопросами – серия фотографий: сначала одна производственная киногруппа, затем – любительские кадры со зрителями и ходоками от масс-медиа.

Журналист какого-то онлайн-издания, подруливший к Вере для парного снимка, интересуется ее объемом писательского вклада, но она отмахивается, назвав его ничтожным по отношению к работе режиссера-сценариста. Но репортер, на ее беду, задевает тему научной фантастики и указывает на бар с предложением воды и ответить на пару вопросов. Вера, оглянувшись на рассредоточившихся по вестибюлю коллег, берет журналиста под руку.

У барной стойки заказывает виски. Немного оживляется и что-то рассказывает, даже начиная улыбаться. В какой-то момент звуки и краски проступают ярче и кажутся объемней... Звонит ее телефон, но она выключает звук и засовывает мобильный назад в клатч... Опять что-то рассказывает, смеется... Ночная темная улица с прохладным хлестким ветром... Легкость и дезориентированность – где низ, где верх? – как при невесомости... Мир вертится, чьи-то сильные руки подхватывают...

Следующим утром Вера не просыпается – включается. Резко, без какого-либо воспоминания про сон. В своей комнате. Одна. В привычных домашних шортах и майке. Сворачивается клубком в постели, одну руку положив на лоб, а вторую зажав между коленями и животом. Кажется, не осталось ни одной клетки в ее теле, которая бы не пульсировала болью. Прислушивается – в гостиной звук работающего телевизора.

Тяжело дыша, Вера сползает с кровати задом наперед и, полусогнувшись и сложив руки под грудью, плетется к двери, толкает ее от себя и опирается на косяк. Сидящий на диване Ник оборачивается и поднимает руку в приветствии. Вера с облегчением выдыхает и бредет к дивану, жмурясь из-за света и морщась от звуков. Спортивная передача на экране телевизора, шум текущей воды на кухне.

НИК (показывает на открытый Верин лаптоп перед собой): Ты не против?

Доползши к тыльной стенке дивана, Вера медленно укладывает голову лбом на верх спинки, все так же обнимая себя под грудью. Рядом на подлокотнике беспорядочно лежат небрежно брошенные вчерашние светлая блузка и бирюзовые джинсы.

НИК: (зачитывает с монитора) Нет повода бояться разумных, самосознательных и способных фиксировать чувства машин, таких как, например, Ева. Какие бы отрицательные последствия не имели поступки таких систем – они всего лишь результат программирования человека и, следовательно, отражение его пороков и темных сторон. С чем действительно нужно быть осторожными – это с самопроизвольным переходом искусственного интеллекта на стадию сингулярности, сверхинтеллекта, когда скачки в саморазвитии такого разума достигнут скорости геометрической прогрессии. Никто из современных теоретиков не берется предсказать с допустимой долей вероятности последствия этой трансформации. Многие просто сходятся во мнении, что для человечества она будет губительна, но это заложено в человеческой природе – бояться неизвестного.

Вера поднимает голову, хватается за лоб и жалостливо смотрит на Ника.

НИК: Это, между прочим, твои слова вчерашнего интервью. Минут за пять, как мы с Джесс вывели тебя на улицу.

Вода прекращает литься, и в проеме кухни показывается упомянутая девушка Ника с полотенцем. Вытерев руки, Джесси заходит в гостиную, ставит чашку и пакет молока на стол.

ДЖЕССИ (открыв пакет, наливает молоко): Я смела кое-как стекла на кухне, но лучше будет еще раз пройтись...

ВЕРА (садится на диван, наклоняется над чашкой, хрипло): Спасибо...

Тут же на столе одиноко приютился Верин мобильный – она берет его в руки. Экран мертвый.

ДЖЕССИ (тактично): Звонили твои знакомые вчера, но ты сказала послать их всех на х...й. Мы просто выключили.

НИК: Они бы все равно скоро аккумулятор посадили, практически несколько процентов оставалось.

Страдающая похмельем заносит указательный палец над кнопкой вверху справа, но передумывает и откладывает мобильный обратно на стол.

Звонок в двери. Вера вздрагивает, Джесси переглядывается с ней и Ником и уходит к домофону у порога. «Больная» делает глоток холодного молока и безмятежно прикрывает глаза: живительная влага почище эликсира жизни. А проще – натуральный антацид.

ДЖЕССИ (вернувшись назад в гостиную): Мэгги Гаррет.

Вера сидя вытягивается, ставит чашку назад и растерянно и испытывающе глядит на объявившую.

ДЖЕССИ (пожимает плечами, тихо): Вроде одна...

Она садится, придвинувшись к Нику, по другую сторону от Веры, а бывший второй оператор Дага подхватывает лаптоп себе на колени – и двое уставляются в экран. Вера опирается локтями на стол и потирает лоб. Торопливые шаги в коридоре предваряют явление неожиданного визитера: в гостиную влетает сдержанно-взволнованная ассистентка MUSE. Приостанавливается, обводя взглядом находящихся здесь, потом решительно и чеканно идет к Вере, нагибается, поправляет ее волосы назад, всматривается в лицо.

МЭГГИ (бросает взгляд на чашку с молоком на столе, кивает, с классическим британским акцентом): Ты в порядке...

Вера замедленно и с ничтожной амплитудой кивает, жестом и поворотом головы указывает на стулья с широкими полукруглыми спинками возле окна, и Мэгги по дороге к цели активирует звонок на телефоне.

МЭГГИ (в трубку): Да, она в порядке, не совсем жива, но, по крайней мере, дышит.

Ассистентка возвращается обратно, кладет мобильный на стол и устанавливает восседательный постамент рядом с Верой. На экране телефона Мэгги еще какое-то время светится и затухает имя абонента – Том Кирк.

МЭГГИ (бросает взгляд на Веру, затем на сидящую рядом пару, к Вере): Мы можем поговорить наедине?

Вера, жалобно морщась, протягивает открытую ладонь в сторону Ника и Джесси, но те представляются сами. Мэгги называет им себя в ответ и в трех фразах обрисовывает, каким образом связана с Верой.

МЭГГИ (поворачивает лицо к Вере): Слушай, все это нелепая случайность, которой не должно было произойти... Игра, затеянная в голове у этой чертовой звезды...

НИК (зачитывает с экрана): Кейт Клеменс, тридцать один год. Отец – коммерческий директор для BBC и управляющий ТВ-директор там же, мать – актриса театра и кино. Сын от прошлого брака с лидером рок-группы, развод, потом связи с актерами, музыкантами, баскетболистом...

ДЖЕССИ: Ощущение, что она себе в коллекцию еще одну известность добавить решила, заодно и время подошло вторым ребенком обзавестись.

МЭГГИ (слегка недовольно поглядывает на них): Вот именно! (к Вере) И если представить весь пресс их известности и влияния. Британия – это все-таки монархия с почитанием к благородным в крови...

НИК: (перебивает) Чувак попал!

МЭГГИ (снова бросает возмущенный взгляд на диванную пару, настойчиво к Вере): Мы не знали. Мэтт не знал. Ты же сама в курсе: все, что он знает, выбалтывается моментом.

Вера поднимает чашку и отхлебывает молока.

МЭГГИ: С ним или без него эта звезда будет в порядке, да и не о ней сейчас речь. Вы сколько обручены, два года? Сейчас в моде тайные венчания, мы могли бы все обставить как...

Мэгги не договаривает – Вера поднимает на нее глаза, ставит молоко на стол и опять обнимает себя под грудью, хмурясь. Поворачивает лицо к ассистентке MUSE, разлепив губы, но не успевает ничего произнести, как домофон вновь оживает звонком.

Джесси по возвращении от двери объявляет Марину, но первым в гостиную вваливается ее внушительный по своим габаритам и виду брат, а за его спиной и стилистка вплывает в комнату. Зураб, нисколько не обескураженный присутствием незнакомых людей, бросает всем приветствие. Подойдя к Вере, целует ее в макушку, деловито сообщает, что он сядет в кресле у окна, и отстраняется ото всех, загородившись телефоном и подхватив какой-то журнал с низкой тумбы.

Марина взволнованно-укоризненно осматривает встретившихся в ближней части гостиной, поводит тонкими бровями при взгляде на Мэгги – та в ответ задирает подбородок и выжидательно раскачивается на стуле. Джесси с Ником переглядываются друг с другом и скрыто улыбаются, похоже, уловив молчаливое противостояние двух женщин. Марина мягко ступает к дивану, обойдя Мэгги сзади и встав рядом с Верой, и со вздохом берет с подлокотника скомканную блузку.

ВЕРА (отслеживая взглядом Марину): Я приведу в порядок...

МАРИНА (откидывает блузку назад): Да к черту вещи! Ты как будто не знаешь, что ко мне можно прийти в любое время и с чем угодно, а не устраивать... (жестикулирует руками вверх вспышку фейерверка) шоу, при этом выключив телефон.

МЭГГИ: Не могу не согласиться.

МАРИНА (уходя обратно к стене напротив дивана, к Мэгги): О, дай угадаю, что ты здесь делаешь. (облокачивается на сервант, актерски подпирая щеку ладонью) Леди и джентльмены! У нас проблема. А давайте их втихую обвенчаем и скажем, что они уже лет сто женаты, и отвадим беременную женщину.

МЭГГИ (к Марине): Не лезь не в свое дело.

МАРИНА: То же пожелание и к тебе. И Фейт не втягивай туда. Это неправильно. (к Вере) Ты здесь ничего уже не изменишь, пусть он разбирается сам. Большой мальчик.

Под финал Марининой аргументации звонит мобильный Джесси – она отвечает и передает трубку Вере, произнеся лишь одними губами: «Роуз». Удрученно молчащая принимает телефон двумя руками, кладет на стол и включает громкую связь.

ВЕРА (бесцветным голосом): Привет... Роуз.

РОУЗ (через громкую связь): Ух ты! Мы даже разговариваем!

МАРИНА (к трубке на столе): Привет, Роуз. (отворачивается к серванту переставлять фигурки восточных талисманов)

РОУЗ (через громкую связь): Марина! Ты в курсе, что ярко – это не всегда психоделично-радужно?

МАРИНА (поворачиваясь к столу): Для человека, в чьей цветовой гамме между черным и белым только серое, у тебя шикарные эпитеты.

МЭГГИ (вклинивается, растягивая слова): Добрый день, Роуз!

РОУЗ: Мэган! (выделяя каждый слог) О-хре-неть! Так, слушайте, я не собираюсь тратить время на полемику с вашим обществом анонимных алкоголиков...

МЭГГИ: Следи за речью...

РОУЗ (распаляясь): Не указывай мне, на что смотреть, и я не скажу, за какой частью тела вашего обожаемого лидера тебе надо было следить! (более сдержанно) Фейт, не в обиду...

Но кое-как подобрав кричащий голосом Роуз телефон и переключив звук на динамик, Вера подносит мобильный к уху. Слушает с ровным лицом, глядя куда-то вдаль, методически выдавливая из себя «ага» в конце монологовых пауз агентессы, и под конец возвращает трубку Джесси.

ВЕРА (разворачивается к Мэгги, срывающимся шепотом): Я ушла из-за его... Не для того, чтобы вернуться, когда... Извини, Мэг, но с этого момента каждый сам за себя.

МЭГГИ (хмурится и устремляет взгляд в пол, затем поднимает лицо к Вере): Мы были хорошей командой.

Мэгги гордо поднимается и, невозмутимо держась, уходит. В прихожей негромко захлопывается дверь, напомнив о заселившейся тишине.

МАРИНА (прерывает паузу, к Вере): И что наша лиса хотела?

ВЕРА: Забронировала две недели на Доминике...

МАРИНА (вздыхает): Я хотела позвать тебя пожить у меня какое-то время, но, наверное, лучше будет полностью сменить обстановку. Я соглашусь здесь с Роуз...

Вера опускает голову на ладони, отстраняясь ото всех, позволяя голосам утонуть в монотонном шипении белой тишины, а впечатавшимся картинкам размыться в сознании.

Когда статическое надзвуковое дребезжание перерастает в более низкий и явно слышимый гул, Вера поднимет голову. Полупустой VIP-зал ожидания в аэропорту Бриджтауна, где через три дня она сидит уже неизвестно сколько, что составляет только половину межперелетного интервала. Определенно изворотливая месть от Роуз – отправить клиентку в отель на карибский остров Доминика четырнадцатичасовым перелетом с двумя пересадками. Тогда как Вера к этому времени могла преспокойно селиться в отель на Барбадосе, или, лучше того, несколько часов назад уже гулять по Майами, от которого до первого пункта пересадки – Форт-Лодердейла – рукой подать.

Курортный отель расслабляюще красивый, бассейны – при входе в номер, океан – в трех шагах за порогом. Пять минут ногами до местного столичного рынка. Солнца отмерено валом. Интернета – ноль. Что действительно нравится и успокаивает – дайвинг на глубоководье и обычное погружение под воду резким нырком с деревянного причала, задержав дыхание. Тихое место в углу кафе, где собственный нелюдимый взгляд отпугивает потенциальных собеседников. И середина узкого моста, соединяющего берег с мини-пристанью, откуда Вера любит наблюдать пылающие лучезарными красками закаты.

Так, в конце первой островной недели вечером она, по обыкновению, уединяется на мосту. Ностальгия глумливо выуживает из памяти упущенный момент, когда семь с половиной лет назад Вера могла залезть на перекладину ограды, раскинуть руки и прокричать всему миру и реке, что умеет летать. Стоящая часто моргает, и, к счастью или к сожалению, ее мысли прерываются телефонным звонком.

РОУЗ (бодрый голос в трубке): Привет, не занята?

ВЕРА: (тихо) Неудачная шутка. Попробуй еще раз.

Вера выключает связь. Снова звонок.

РОУЗ (возмущенный голос в трубке): Есть отличная новость, не вздумай положить трубку!

ВЕРА: Мне сесть?

РОУЗ: Да можешь и лечь.

ВЕРА: И что за новость? Китай объявил войну России, оказался разгромлен, и теперь Америка ликует ввиду избавления от самого своего крупного кредитора?

РОУЗ: Лучше! Твой фильм, есть пара инвесторов, и они ведут переговоры еще с одним партнером, двадцать пять на пятьдесят на двадцать пять. Но у них условие...

ВЕРА (перебивает): Это, я так понимаю, уже плохая часть хорошей новости?

РОУЗ (не отвлекаясь): Они хотят, чтобы ты взяла на себя женскую роль. Это и есть условие.

ВЕРА: (поднимает брови, удивленно наклоняет голову, задумавшись) Мужскую-то я точно не сыграю...

РОУЗ: Мечты сбываются! Не слышу ликования.

ВЕРА: (тихо, больше к самой себе) Повод для ликования опоздал на каких-то девять месяцев...

РОУЗ: И как это понимать?

ВЕРА: Я просто... я не... (сбивается и закрывает лицо свободной рукой)

РОУЗ: Так, леди, с кем я там говорю, ты можешь передать телефон Фейт? Целеустремленной, отчаянной и смелой особе, у которой (переходит на крик) была цель продать этот чертов сценарий!

Розоватые блики заходящего солнца мерцают в ряби спокойного Карибского моря – от горизонта и до берега.

ВЕРА: (через паузу) Блин, там же эта сцена изнасилования...

РОУЗ: Извини, а кто это все написал? Возьми неделю, подумай...

ВЕРА: (перебивает) Да не нужна мне неделя, я согласна. Билеты закажешь на завтра?

РОУЗ: А нечего тебе здесь завтра делать. Как я сказала, с третьим инвестором еще не договорились. Не договорятся – фильм пойдет в производство позже, договорятся – раньше. Дистрибьютор хочет раньше. В любом случае от твоих красивых глаз здесь уже ничего не зависит. Разговаривают деньги. Ясно?

ВЕРА (через паузу): Скучно здесь...

РОУЗ: Ну знаешь, лучше уж там скучно, чем здесь волосы на голове рвать.

Пообещав связаться через неделю, Роуз прощается, а Вера какое-то время еще смотрит вдаль на тающий закат, оглядывается на контрастно разгорающиеся огни наземной территории курорта справа. Выдохнув, разворачивает к берегу и делает первый шаг. Спотыкается и едва удерживается на ногах, схватившись за перила ограды. Бросает гневный взгляд на босоножки с высокими каблуками. Затем расстегивает ремешки, стаскивает по очереди левую и правую и, подхватив за дуги кожаных шлеек над пяточной частью, зашвыривает обувь с моста в океан. Босоножки, опускаясь ко дну, исчезают в прибрежной чистой воде Доминики.

Вера ускоряет шаг в сторону отельных, манящих живостью огней. Скорей бы перевернуть финальную страницу пройденного жизненного эпизода.

Потому что в конце каждой пройденной главы просматривается начало новой.

Посттитровое закрытие

Посвящается всем, у кого возник вопрос, почему коробка с фиолетовой лентой, отдыхавшая на столе в гостиной Мэтта в конце апреля 2010, так и осталась нераспакованной. Ружье-то должно стрелять, верно? Полностью согласна.

Дело в том, что – хотя заранее окрыленно и не планировалась – уже написана следующая и заключительная часть этого опуса: «Насколько хватит твоего воображения. Ч. 2. Бесконечно». Признаюсь, на момент завершения первой части для продолжения, кроме трех-четырех сцен (и одна из них — это сцена с упомянутой выше коробкой!), больше вообще ничего не виделось, но упорство и дисциплина творят чудеса, как оказалось.

Конечно, изначально можно было бы пойти более простым путем. И, как иногда это делается в фильмах, вставить финальные сцены после заключительных «титров». Например:

1. Утомленная перелетом через океан, Вера просыпается на диване в гостиной, когда ее будят звук хлопающей двери и мужские голоса снаружи дома. На столе – коробка с фиолетовой лентой. Мэтт и компания показываются в гостиной. Счастливое воссоединение, коробка открывается. Хеппи-энд!..

---> Однако спустя какое-то время набирающий популярность фронтмен начинает с еще большим рвением засматриваться на звездных актрис и моделей с ярлыком «селебрити» и... отдаляется от своей Веры. Или она сама от него уходит, когда надоедает регулярно получать на имейл фотографии бурных фронтменовских гулянок. Занавес.

2. Вера избегает встречи с Мэттом, пока не выходит фильм Дага с ее ролью андроида и пока она не убеждается, что картина снискала успех у критиков и финансово. Тем временем никакие подруги Мэтта не беременеют. Счастливое воссоединение, Мэтт второй раз дарит ей эту чертову коробку с фиолетовой лентой. Хеппи-энд!..

---> Но через какое-то время Вера с горечью понимает, что ей уже мало просто таскаться в хвосте за группой Мэтта по их бесчисленным концертным площадкам, и при первой возможности новой роли или работы на съемочной сцене в качестве продюсера бросает фронтмена. Финал.

Обе версии, обрезанные за пометкой «хеппи-энд», – это то, что называется «plot device/сюжетный умысел», «forced writing/насильная писанина» или «cheap ruse/дешевая уловка», и я как автор, страдая принципами логичности и реалистичности, откровенно их не люблю. Поэтому, как мне кажется, предложенная концовка данной части как нельзя лучше завершает определенный этап отношений героини и ее героя. Им обоим надо время, чтобы переоценить свои взгляды и приоритеты до того, как двигаться во взрослую жизнь и брать ответственность за жизни маленьких людей.

Итак, синопсис второй части.

Вера возвращается в Лос-Анджелес и участвует в производстве – наконец-то! – своего фильма. В партнеры по сцене ей выпадает довольно известный американский актер, и у двоих завязываются отношения. Мэтт остается со своей блондинкой, примеряет на себя роль примерного отца и – чего юлить – любит сына, но так и не женится. Через какое-то время Мэтт и Вера опять начинают переписываться, отлично понимая: одного только дружеского общения им двоим недостаточно.