Наше величество змей Горыныч

Глава 1

КНИГА ПЕРВАЯ

НАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ

- Сродственник! Сродственник?! Дворцовый, где ты?!!

Вопрос этот был гласом вопиющего в пустыне. Эхо отлетало от стен и, хрустально звеня, терялось в многочисленных комнатах. Дворец просторный, обойти его весь невозможно, даже если вы ростом подстать огромной мебели и высоким потолкам, и если для вас этот замок строился. Но мужичок, что во весь голос кричал, призывая хозяина, был очень мал, его и в нормальном доме бы вряд ли заметили. Здесь же он казался инородной песчинкой, что по ошибке появилась в сверкающих залах, былинкой у подножия хрустальных, взлетающих в невероятную высь, стен. Где-то там, очень высоко, наверное, был потолок, но в замке из хрусталя он прозрачен, как и стены, и сейчас вовсю можно было любоваться звёздным небом.

Но гостю до красот небесных дела не было. Он шёл мимо огромных сундуков, обходил столы да лавки, сделанные разве что для великанов. Маленький, с локоть ростом, потерянно бродил он по огромным комнатам и залам.

Дворец этот сделан был из хрусталя. Кому такое неудобное жильё понадобилось – о том история умалчивает, забыли уже люди, кто замок такой построил. Оно и понятно – испокон века сверкает хрустальный дворец на вершине Стеклянной горы, что стоит на границе царства Лукоморского и земель Тмутараканских. И сверкал так за много веков до того, как появились в этих краях и лукоморцы, и тмутараканцы с хызрырами, и много другого люда.

Слава о хрустальном дворце шла дурная, и желающих полюбоваться шедевром архитектуры не находилось. Дело в том, что жил в нём ни кто иной, как Кощей Бессмертный. И как только не старались выжить злодея соседи – как лукоморские богатыри, так и тмутараканские да хызрырские батыры – не получалось. Всякий раз оживал Кощей и продолжал бесчинствовать, учинял налёты и набеги, не брезговал и воровством. Сокровищ в Кощеевом дворце скопилось видимо-невидимо. Самоцветные каменья, жемчуга, золотые монеты – всё это сыпалось из переполненных сундуков, было разбросано кучами на полу, лежало на всех столах и лавках. И все эти богатства сверкали и переливались в свете любопытных звёзд, что заглядывали в комнаты сквозь прозрачную крышу.

Даже ночью полной темноты во дворце не наступало. А откуда бы ей взяться, спрашивается, если хрусталь свет луны и звёзд усиливал так многократно, что казалось, будто не ночь тёмная на дворе, а мягкий вечер.

- Сродственник, куда ты запропастился, ибо я тебя уже цельный час разыскиваю?!! – Продолжал выкрикивать гость, сильно удивлённый тем, что хозяина нет на месте.

Мужичок с локоток был домовым, какие в каждой избе, в каждом доме, и даже во дворце - согласно стародавнему обычаю - обязаны быть. И выглядел домовой соответственно: манерами да повадками нетороплив, степенный и чинный. Кроме малого роста, в нём ещё была солидность, которая у домовых вырабатывается после векового управления хозяйством. Фигура у маленького хозяина основательная, с небольшим животиком – тоже отличительный признак, можно сказать, своеобразная визитная карточка. Если кто-то мал ростом, упитан, да ещё и животик добрый имеет – то это домовой, и ни кем другим быть не может. Оно и верно – как без животика-то? По-другому хозяйственность свою не подтвердишь. Если домовой справный, то и выглядеть он должен благополучно упитанным. А иначе нельзя, иначе кто пригляд за добром своим доверит, кто допустит к заведованию хозяйством?

Лицо гостя было округлым, щёчки – гладенькими, а нос – курносым. Русая шевелюра надо лбом буйно кудрявилась, но кудри выглядели опрятными, расчёсанными – лежали колечко к колечку. И борода окладистая, ухоженная. На домовом рубаха надета белая, вышитая по вороту петухами, и синие в белую полоску портки. Рубаха подпоясана лентой атласной, какую девки в косу вплетают. Ну, а на ногах, естественно, лапти – всё как положено у домовых.

- Сродственник!!! – Совсем уж отчаявшись найти местного домового, закричал мужичок с локоток.

- И чего ор устроил, Домовик?!!! – Прошипел кто-то с великим ужасом в голосе. – Тихо ты, горлопан, сыночку разбудишь!

- Какого такого сыночку? – Гость почесал макушку и обернулся.

Перед ним стоял местный хозяин, который уже много лет служил в хрустальном дворце. И служил только потому, что других желающих работать у Кощея Бессмертного не находилось – иначе не видать бы ему столь доходного места, как своих ушей. Родственники – а все домовые между собой в той или иной степени родства находятся – так вот, родственники, глядя на ЭТОГО домового, только вздыхали и думали: «Эх, в семье не без урода». Звали маленького хозяина Дворцовым, и был он не похож не только на Домовика, но и на всех домовых вообще - будто совсем другого роду племени. Вертлявый да порывистый, он не ступал, а носился; не говорил, а тараторил; не смотрел, а зенками зыркал. Дворцовый, как и вся его родня, был мал ростом, но на том сходство и заканчивалось. Ничего от солидности и степенности, какими отличаются домовые, в нём не было. Дворцовый был худ, да так сильно, что и смотреть на него без слёз нельзя. Лицо костлявое и бледное, будто бесконечная тревога согнала с щёк румянец. Под глазами тёмные круги, какие появляются от усталости да бессонницы. Бородёнка жиденькая, нечесаная, на голове волос редкий, уж и плешка на темечке просвечивает. Одёжка у маленького хозяина большого дворца тоже была престранная, если не хуже. Штаны синие, почему-то простроченные белыми швами, рубаха клетчатая, на выпуск, не подпоясана, несколько пуговиц на честном слове держатся, а одна и вовсе оторвана. И не в лапти был обут Дворцовый, и даже не в сапоги – носился он по дворцу в мягких меховых туфлях без задников, а если сказать по-простому – в тапочках. Как ему хозяйство серьёзное доверили, целый дворец в управление поручили - Домовик этого понять никак не мог, даже зная об остром дефиците рабочей силы в Кощеевом замке. И он не переставал удивляться отсутствию солидности у родственника, что никак не сопоставимо с занимаемой должностью.

Домовик посмотрел на родственника и неодобрительно покачал головой. И было от чего: как всегда, расхристанный, через плечо грязное полотенце перекинуто, в одной руке Дворцовый держал ковшик, а в другой была бутылка. Но предметы эти не мешали ему при разговоре отчаянно жестикулировать, дёргаться и подпрыгивать, что вообще для домовых последнее дело. Гость подумал о том, что хороший домовой должен говорить с расстановкой, двигаться со степенством и значительностью, а этот всё скачет, как… - тут Домовик запнулся, подыскивая сравнение, - как… стрекозёл!

- Рад с тобой повидаться, - скороговоркой протараторил хозяин и кинулся бежать дальше.

Домовик последовал за ним, стараясь одновременно и солидность сохранить, и от хозяина не отстать. Так они в кухонною комнату и попали – первым Дворцовый вбежал, а следом за ним чинный, но немного запыхавшийся Домовик.

Дворцовый запрыгнул на печь и принялся греметь котлами и кастрюлями. Печка эта была предметов зависти всех домовых в округе. Она сама варила и жарила, пекла и парила, и дровами её топить не надо было. Посмотреть на диковину собирались целые экскурсии, но ни кто не знал, откуда такая чудо-печь в Кощеевом замке взялась. Впрочем, в замке этом ещё и не такие диковины водились.

Домовик потянул носом – пахло вкусно, но чего это родственник, на ночь глядя, кашеварить вздумал? Всё у него не как у нормальных домовых. А Дворцовый варево в котле помешал, и по кухонной комнате поплыл ягодный дух, вызывая аппетит. Гость демонстративно сглотнул слюну, намекая на то, что пора бы и честь знать - на стол собрать, да за ним поухаживать. Но хозяин не только не предложил гостю поесть, но и вообще не высказал ни какого желания организовать угощение. Он метнулся к другому котлу и большим половником что-то зачерпнул. Потом перелил в стеклянную бутыль, по размеру чуть меньше его самого, и гость увидел, что это было обыкновенное коровье молоко. Только что оставалось – покачать головой в удивлении. Тут Домовик вспомнил странные слова, сказанные его родственником при встрече.

- Послушай, Дворцовый, я что-то не разумею… - начал он, желая узнать, откуда у неженатого Дворцового сыночка взялся. Непонятно, особенно, если ещё вчера семьи у местного хозяина и в помине не намечалось, и даже наброска никакого на ту семью не было. Опять-таки, прежде чем сын народится, время пройти должно. «Странный он сегодня, не заболел ли?» - подумал Домовик и сочувственно посмотрел на Дворцового, едва сдерживая желание покрутить пальцем у виска.

- Так, температура нормальная, язычки не ошпарит, - пробормотал Дворцовый, брызнув на запястье каплю молока. Потом он натянул на бутыль огромную соску, со стола спрыгнул и выбежал из кухонной комнаты. Тут Домовика такое любопытство разобрало, что плюнул он на солидность да степенность, и следом припустил. То, что сын у родственника народился – дело не хитрое, можно и не женившись потомком обзавестись, не то удивительно. Но вот размеры рожка с молоком смущали наблюдателя, ох и смущали! Но когда он следом за хозяином вбежал в небольшую горенку, смущение его переросло в ошарашенность.

И было от чего!!! На пышной перине, постеленной прямо на полу, лежал змей о трёх головах. Правда, был он не змеем, а змеёнышем – это Домовик быстро определил. Все дети обладают одним общим признаком – очень уж хороши они да невинны. И без разницы, лицо у дитёнка или морда, а всё одно миленькие.

Домовик улыбнулся своим мыслям, и подошёл к малышу поближе. Малыш этот, если по правде сказать, в сравнении с домовым был великаном, всё равно что лошадь в сравнении с мышью. А Дворцовый бутылку с молоком рядом со змеёнышем положил - уже третью. Оно и понятно – ребёнок-то о трёх головах! Ещё Домовик обратил внимание на ремни, пропущенные под тело маленького Горыныча. Ремни эти над его животиком перекручивались петлёй, и уходили вверх, к колёсикам, а дальше – к рычагу.

Заботливый хозяин одеяльцем трёхголового малыша накрыл, перинку поправил, и хотел, было, идти, но змееныш тоненько запищал.

- Ой да ты, мой маленький, - проворковал Дворцовый, очень натурально изображая няньку. – Перинку обмочил! Щас мы перинку сменим, сухую постельку змеюшке постелим…

Он кинулся к рычагу, рванул его на себя одной рукой, а другой давай приделанную к колесу ручку крутить. Остальные колёсики задвигались, пропустили ремни через себя. Тут Домовика и вовсе удивление взяло – надо же было такую систему хитроумную придумать! Змеёныш приподнялся на этих ремнях, даже не тряхнуло его - как спал, так и спит. А Дворцовый зафиксировал рычаг в неподвижности, чтобы дитё змеиное вниз не навернулось, и к перине кинулся. С большим трудом отволок в сторону обмоченную постель, а на её место сухую перинку подтащил. Потом снова к рычагу встал – и давай подопечного тихонечко опускать вниз. А на полу уже много перин валялось - и обмоченных, и ещё кое-чем замаранных.

- Ты б ему лучше из соломы подстилку сделал, - посоветовал гость, понимая, сколько стирки предстоит родственнику. – С соломой оно практичнее было бы, ибо стирать не надо.

Совет этот привёл Дворцового в состояние сильнейшего нервного возбужденья. Он даже задохнулся от обилия нахлынувших чувств, и все эти чувства были негативными возмущенными.

- Ты что, Домовик, - прошипел заботливый отец, боясь повысить голос. – Ты что говоришь?!! Рода побойся!!! Да чтоб сыночка мой аки беспризорник какой на соломе спал?!!

На миг Домовику показалось даже, что сейчас Дворцовый на него с кулаками кинется – он уже сжал их и потрясал руками в воздухе, а бородёнка и вовсе воинственно дыбом встала.

- Да пошто ты во гнев впадаешь? – Удивился нестабильности характера Дворцового поздний гость. – Ну ты сам посуди – он кто? Скотина, а значит от скотьей подстилки ему вреда не будет.

После этих слов у дёрганого хозяина замка и вовсе последние предохранители полетели. Он кинулся к посетителю с кулаками, да как закричит:

- Ты кого скотиной обозначил?!!! Ты сына моего скотиной обозначил?!!!

И неизвестно, чем бы разговор этот закончился – уж наверняка не взаимной дипломатией, а, скорее всего, мордобоем, но змеёныш от криков тех завозился и тоненько запищал. Тут домовые про распри свои забыли и кинулись к мальцу.

- Баю, баюшки, баю, сыну песенку спою… - пропел Дворцовый, одновременно вставляя в змеиные пасти бутылки, увенчанные огромными сосками.

- Придёт серенький волчок и укусит за бочок... – продолжил Домовик, желая подсобить родственнику в уходе за ребёнком. Но Дворцового после слов этой вечной колыбельной песенки, какие испокон веку все мамки детям поют, самый натуральный кондратий хватил. Он побледнел, позеленел, глаза едва из орбит не вылезли. Но он с разболтанными нервами справился, и сначала песенку допел, убаюкивая мальца:

- Сыну песенку спою, про судьбу счастливую…

И только потом, когда змеёныш бутылки пустые прочь отбросил, да сыто отрыгнув, засопел во сне, схватил Дворцовый гостя за шиворот да из спаленки выволок. А Домовик был так ошарашен перепадами настроения негостеприимного хозяина, которого ещё вчера знал приветливым да хлебосольным, что даже не сопротивлялся.

- Да чего ты позволяешь себе?!! – шёпотом ругался Дворцовый. – Да что ж ты с малолетства проблемы психические провоцируешь? Какой ещё волчок сыночку моего кусать будет? Я тому волчку зубы-то повыбиваю! Ишь, чего удумал – дитя малое за бочок кусать!!!

Домовику непонятные обвинения порядком надоели, он вырвался и рукава засучил – чтобы драться удобнее было. Потом грудь выпятил, словно бойцовский петух, и давай на хозяина дома наскакивать:

- И чего это я провоцирую?!! И ничего это я не провоцирую!!! Я просто песенку допел колыбельную!!!

- Да, а как приснится малышу волчок тот, да не просто, а во сне кошмарном?!!! – В свою очередь вскричал Дворцовый, тоже рукава засучив для драки. – Вот тебе психика юная и порушена, ибо нестабильна она ещё!!!

Тут Домовик остыл, руку на плечо Дворцовому положил и говорит:

- Прости, брат, ибо не подумавши ляпнул.

- Да и ты, брат прости меня, ибо замотанный я за сутки последние стал, - тоже повинился Дворцовый. - Не легко в моём возрасте за дитём уход должный осуществлять.

- А откуда змееныш в замке появился? – полюбопытствовал гость.

- Откуда – то не важно, - ушёл от ответа хозяин, - а вот то, что сын он мой теперь, и я его единственный отец и опора жизненная – вот это значение имеет огромное.

И он на кухню отправился. Домовик следом пошёл, на ходу обдумывая ситуацию. То, что к ответственности Дворцовый со всей серьёзностью отнёсся, ясно было, но почему-то казалось, что немного пылу поубавить можно. И чего тут такого? Разные твари на земле нарождаются, все живут, все развитие нормальное имеют. Ну, какая разница, какие колыбельные им поют? Хотя и признавал, что резон в словах Дворцового есть.

В комнате кухонной Дворцовый снова варево проверять да мешать кинулся, но беседу поддерживать при этом занятии не забывал.

- Ты уж пойми меня, Домовик, да обиды не таи. Замотался я, ибо забыл когда спал. Сейчас вот пюре ягодное готовлю, на завтрак, значится, малышу.

- А чего ты так надрываешься? – Удивился гость. – Накормил бы просто ягодой.

- Не по науке будет, - ответил Дворцовый и от котла снова к столу кинулся. Тут он овощи разные нарезать стал, да в другой котёл кидать. – А вдруг диарея с мальцом случится? А если, хлеще того, другая инфекция кишечная? Дизентерия, к примеру? Я тут места от беспокойства не нахожу. Вот ты говоришь, ягоду сырую дать, а про диатез, поди, и не слыхал ни разу?

- Это что за зверь такой? – Удивился Домовик. – В наших краях такой не заводится вовсе!

- Это не зверь, это хуже! – Ответил Дворцовый. – Ибо привяжется порча эта, да потом от неё не отвяжешься. Перейдёт в реакцию аллергическую, и будет дитё безвинное всю жизнь мучаться. А почему? – Спросил заботливый воспитатель, и сам же на свой вопрос ответил:

- А потому, что родители безалаберность преступную в уходе за младенцами проявляют. Да вон, книга на столе учёная лежит, сам посмотри – там всё о недугах дитячьих написано.

Домовик на стол тоже вскарабкался, и точно – книги стопкой лежат. Домовик мужчиной учёным был и грамоте умел, чем очень гордился. Посмотрел он названия, да вслух прочёл:

- «Детские Болезни». Хм… Понятно, откуда ты, сродственник, историй таких страшных набрался. А это что? «Развитие личности» - ещё хлеще… Ого! «Педагогика», «Как воспитать гения», «Детская психология»… Интересно… Ты где книжек таких вредных набрался?

- В библиотеке Кощеевой, - ответил Дворцовый. – Там на все возрасты о воспитании рассказано. Вот я прочёл и всю важность почувствовал. И решил сына моего натурой гармоничной воспитать. И самое главное, что от меня требуется, это оградить моего маленького от дурных влияний, ибо вне семьи они во множестве превеликом наблюдаются.

- Ну, это вряд ли у тебя, брат, получится, - задумчиво произнёс Домовик. – У мальца-то крылья есть. Как летать начнёт, да с миром знакомиться…

- Кто бы ему разрешил в мир тот полёты устраивать? – Перебил речь сродственника Дворцовый, да таким тоном, что Домовик недовольно поджал губы, задрал подбородок и, искоса глядя на хозяина, сказал:

- Совсем у тебя ум за разум заехал, Дворцовый, ибо фанатиком этой самой педагогики сделался ты окончательно и бесповоротно. Сжалось моё сердце в предчувствие нехорошем, ибо всем известно, что фанатизм до добра не доводит. Но говорить я тебе ничего не буду, ибо бесполезно это с вами, с фанатиками.

- Слушай, брат, я ведь не просто так тебя от дел оторвал, - произнёс Дворцовый, даже не услышав эти мудрые слова и продолжая кашеварить. – Ты сам видишь, забот у меня полон рот, даже поспать часок не выкрою. А мне продуктов надобно. Крупы разной да муки – кашки разные сыночке варить. Ещё моркови пару мешков – для соку, значится. Морковный сок полезность для детей великую имеет, ибо в нём витамина для организмы нужная содержится. От витамины той дети растут хорошо да быстро.

- Понятно, почему у зайцев уши такие длинные, - удивился Домовик, - они моркву эту грызут беспрестанно. А ну, как у змеёныша твоего уши как у зайца вырастут?

- Глупости говоришь, - отмахнулся заботливый отец, - зайцы ту витамину в сыром виде получают, на соки не переработанную, оттого в их физическом развитие перекосы заметные и возникают. Да ладно их, зайцев-то. Ты уж не сочти за труд, доставь провианту, а? А я каменьями драгоценными да золотом расплачусь – вон, приготовил уже мешок.

Домовик посмотрел, куда родственник кивнул, и крякнул одобрительно да руки потёр. Мешок большой был, объёмный.

- Ладно, сейчас доставлю тебе продуктов, - и, подхватив мешок, восвояси отправился.

Вернулся скоро – часа не прошло. Да не один вернулся, а с помощниками. Поставили домовые в кухонную комнату мешков с крупой да мукой, морковью да другими овощами, горшки с мёдом да молоком, крынки со сметаной да маслицем – да много ещё чего, не перечесть. А много потому, что Домовик мужчиной основательным был, пересчитал каменья да жемчуга, какими Дворцовый за еду заплатил, не поленился время затратить на это занятие. И очень удивился количеству да дороговизне полученных сокровищ. А потому, сравнив стоимость, решил, что за такую оплату продуктами родственника снабжать будет в течение года. Помощники – соседские домовые - те сразу по своим делам отправились, а Домовик пошел хозяина искать. Далеко идти не пришлось – тот змеёныша баюкал, покачивая в сложной конструкции, состоящей из ремней да перины.

- Баю, баюшки, баю, баю сыночку мою… - пел Дворцовый.

Домовик встал рядом, колыбель импровизированную качнул, и, чтобы мальца не разбудить, продолжил на мотив колыбельной:

- Я продукты там принёс, для дитёнка на весь день…

- Вот спасибо хорошо, положи их у печи…- не прервал колыбельной родственник.

- Завтра тоже принесу, сразу после десяти…

- Вот спасибо, хорошо, - пропел в ответ Дворцовый, - станет легче теперь жить…

- Буду рад тебе помочь, чем ещё бы удружить…

Домовые – народ дружный, друг за друга горой стоят, а уж связи родственные поддерживают и того трепетнее. Конечно, разное меж ними случается – и ссоры со скандалами, и до мордобития порой доходит, но с кем не бывает? Это всё по мелочам больше, а случись что – так сразу плечом к плечу встают, да своих защищают. Так и с Дворцовым случилось. Хоть и посмеивались собратья и родственники над его педагогическим фанатизмом, да пальцем у виска порой покручивали, но приняли нестандартного воспитанника в свой круг, к домовым его причислили. А как оно иначе могло быть, если змееныш приёмным сыном их полноправного собрата является? И помогали, чем могли. Продукты разные поставляли вовремя, присмотреть за детёнышем змеевым оставались, чтобы Дворцовый хоть иногда выспаться мог, к Лешему за мёдом наведывались – всё для мальца. А когда подрос малыш, которого все по примеру Дворцового сыночкой звали, то с Водяным договорились, чтобы тот рыбки два раза в неделю на стол юному Горынычу добывал.

Так время шло, тикало, а малец подрастал.

Изменился змеёныш сильно, тельце его к году перестало быть нежным да уязвимым, стало покрываться чешуёй. Тут Дворцовый будто совсем с ума сошёл, всем о красоте приёмного сына рассказывал. Оно понятно – чешуя у Горыныча сверкала да переливалась ярче, чем каменья изумрудные. А когда - к двум годам - на спине Горыныча гребень фиолетового цвета появился, так Дворцовый с него и вовсе глаза отводить перестал. Не насмотрится на сыночку, не надышится. Но, как потом выяснилось, это всё цветочки были. Вот когда змееныш говорить научился, тут-то отец его приёмный окончательно оторвался от реальности – каждое слово в тетрадку особую записывал. Да ладно бы, если б просто записывал, он те записи в слух читал каждому встречному-поперечному. Скоро от него уже прятаться стали.

Чаще всех в хрустальный замок домовой из царского терема приходил. На его глазах всё воспитание и происходило. И что только не делал Домовик, чтобы родственника в реальную жизнь вернуть – всё бесполезно. Дворцовый только улыбался преглупо, да рассказывал, что приемыш сказал, да что сделал.

- И хоть ты меня не слушаешь, а всё одно я прав! – Доказывал Дворцовому Домовик. Для разговоров теперь времени больше оставалось – змеёныш перестал перины мочить да пачкать, научился самостоятельно до отхожего места ходить, а потому на стирку время не затрачивалось. – Ну, чего ты ему рассказываешь?

- А чего рассказываю? Сказки рассказываю, - отвечал Дворцовый, но глаза отводил.

- Да?!! Сказки?!! – Домовик прямо-таки кипел негодованием. – Вот ты сегодня на ночь что мальцу говорил? Что жил был царь – домовой о трёх головах, и были у него три дочери. Красавицы – одна голова другой лучше…

- Хорошая сказка, - кивнул Дворцовый с видимым удовольствием. – Именно так я и рассказывал.

- Да?!! – От возмущения Домовик аж подскочил. Схватил он книгу, открыл её да в самый нос Дворцовому ткнул:

- И где?!! Где, скажи мне, здесь написано, что у царевен по три головы было, и вообще, что змеи они подколодные?!! А?!

- А мне всё равно, чего там понаписали, - ответил родственнику воспитатель, - а психику ребёнку всё одно калечить не дам! Я его от чувства одиночества да комплексов оберегаю!

- Е-ех, от жизни ты его оберегаешь! – Рассердился Домовик, сердце у него совсем изболелось от такого воспитательного процесса.

А маленький Горыныч спал, кушал, да сказки слушал. И рос-то не по дням, а по часам, будто был богатырской породы.

- И чего ты его делу не учишь? – Допытывался у Дворцового Домовик, всё ещё не теряя надежды повлиять на родственника. – Пора уже учить мальца за домом присматривать, да дела хозяйственные справлять, ибо домовой он!

- Мал он ещё, - отвечал Дворцовый, и лицо его делалось непреклонным, прямо-таки каменно непреклонным.

- Да где ж мал?! Ты вспомни, нас-то едва не с рождения к предназначению жизненному готовили!

- Вот то-то и оно! – Очень резонно ответил Дворцовый. – Так с малолетства все в работе тяжёлой да чёрной и остались, вместо того, чтобы расти, как все дети. Нет уж, не зря я страдал, и дальше страдать согласен, лишь бы сыночка мой счастлив был!

- А кто его счастью этому научит, – не унимался Домовик, - ибо ты не знаешь, какое оно – это счастье? А как он узнает, каким счастье то быть должно, ибо никогда несчастья не знал?!

- Ты что, замолчи, а то накаркаешь!!! – Ужаснулся Дворцовый. – И чего привязался? Ты что, моего сыночку детства лишить хочешь?

- Да какое это детство, ежели ты его на улицу никогда не выпускал? И со сверстниками он у тебя ни разу не виделся!

- Да как я его отпущу? – Отвечал Дворцовый, шибко сердясь. – А ежели он упадёт, да расшибётся? А сверстники эти мальчика пакостить научат, да словами матерными ругаться? Нет, Домовик, ты мне хоть и сродственник, но в воспитательный момент не вмешивайся, ибо некомпетентен ты! Не моги, говорю – и всё тут!!!

Домовику только и оставалось, что сплюнуть в сердцах. А беседы его душеспасительные отклика в заботливом отце и вовсе не находили. Со временем беседы те реже стали происходить, да так и сошли на нет. И что толку разглагольствовать, если слова к сознанию не пробиваются?

Рос Горыныч во дворце хрустальном, окружённый заботой, лаской и вниманием. А за порог и шагу не делал, как это порядочному домовому, каким он себя считал, полагается.

Глава 2

Ясное солнце осветило вершины Рипейских гор. Славный Ирий огласили истошные вопли охрипшей птицы Сирин. И песню она затянула ужасную, что полностью соответствовало её настроению – мерзкому из-за регулярного недосыпания. Кому ж понравится раньше всех вставать? Сладкоголосую Сирин Сварог неделю назад назначил будить божественный народ, проживающий в раю. За это назначение затаила волшебная птица большое зло на озорников - Ярилу и Услада, младших сыновей Сварога. По справедливости следует заметить, что этих гуляк и пьяниц самих бы кукарекать заставить - перебрав хмельной сурицы, они съели петуха, пустив бедолагу на закуску.

Зашелестело мировое дерево – дуб солнечный. Зашумел он листвой, потянулся могучими ветвями. Рос дуб тот из самого Пекельного царства, и держал меж корнями Землю-матушку. А ветви небеса поддерживали, там райское место расположилось – сады Ирия. Там-то боги, когда на Земле и в Поднебесье дел не было, жили дружной и слаженной семьёй. Сквозь дуб могучий, по внутреннему дуплу куда хочешь спуститься можно. Боги они понятно, туда-сюда с завидной регулярностью шастают, а вот для человека это занятие больно хлопотным было бы, потому что живут внутри дуба страшные чудища.

Из дупла на ветвь широкую вышел старец, осмотрелся и взлетел на самый верх, туда, где среди ветвей прямо из дерева вырастал трон, украшенный дивной и богатой резьбой.

Старец был длиннобород, широк в кости и сух. Погладил он рукой шершавую кору мирового дерева, вдохнул полную грудь амброзии, которой воздух в Ирие насыщен, и окинул огненным взором свои владения – страну небесную. Радостно стало старцу от увиденного. Благоухал сад райский в довольстве и благости. Купами росли невиданные деревья, радовали взор сказочно распрекрасные цветы. Тепло стало у старца на душе, был он в месте этом хозяином. Звали его Сварогом, и вся красота мирская являлась его рук делом.

Но радость быстро уступила место досаде, стоило только взглянуть в сторону горы Хванчуры, на печальное дерево кипарис. Старец не мог понять, каким ветром занесло сюда это олицетворение смертной скорби, которому по изначальной задумке было положено расти в Пекельном царстве. Не иначе, как сын его Стрибог постарался. Занёс семя с буйными ветрами.

Старец вздохнул и посмотрел в сторону восхода, на гору Березань. Там, с колокольным перезвоном, зрели на гибких ветвях волшебной яблони молодильные яблочки. И снова зрелище не порадовало Сварога. У яблони отирались два других его сына – Услад, которого все ласково называли Удом, и Ярила. Оба распоясанные, босые, в коротких портах. У обоих в голове солома и прочий травяной сор – видно, всю ночь гулеванили. Занимались гулеваны своим обычным делом – пировали. И ведь не подумали шельмецы, что мать их – Лада - собралась сегодня пироги с яблоками печь. Старец хотел, было прикрикнуть на них, но передумал, заметив, что сегодняшний урожай обжоры уже объели. Неподалёку от них валялись вёдра и удочки. Странно стало Сварогу, не первый день удивлялся: чего на сыновей рыболовная страсть напала? Сердце его сжалось, подсказывая недоброе. Не иначе, как шалость какую задумали. Определённо, добром не кончится!

Он помрачнел лицом и отвёл огненный взор в другую сторону сада. Туда, где возвышался терем Лели. С беспокойством пересчитал берестяные колыбели, выставленные на полянку перед крыльцом. Их оказалось семь. А ведь вчера ещё шесть было. Значит, ещё одно дитя у Лели народилось, а кто папа – как всегда вопрос открытый, и вероятно надолго. Старец тяжело вздохнул и подумал, что видно сильно разбаловал свою любимицу в детстве, построже надо было держать. И с чего на неё плодовитость такая незапланированная напала? Дети, они всегда в радость, но не каждый же день вот так стихийно плодиться и размножаться?

У подножия дуба, где-то далеко внизу, зашумели. Послышались сначала смачные шлепки, потом гулкие удары мощных кулаков, потом звон стали. Старец помрачнел, словно туча, глаза загорелись рубиновым огнём. Сколько же можно? Его не уважают, так хоть бы Ладу-мать пожалели! Та извелась вся, глядючи, как близнецы ежечасно лупцуют друг друга, только что и отвлекаются – пообедать да поужинать.

Белобог и Чернобог драться начали ещё в материнской утробе. Сварог вспомнил, с каким нетерпением ждал, пока жена разродится, чтобы всыпать скандалистам как следует. Сыновья были друг другу глубоко антагонистичны, но растащить их по разным сторонам не предвиделось ни какой возможности – порознь они скучали друг о друге, а вместе им тесно было.

С другой стороны, с самой границы Ирия раздался рёв, да такой, что могучий дуб зашатался. Это Перунушко проснулся и, естественно, газы выпустил. Опять в Ирие утреннюю гармонию нарушил, воздух подпортил. Сварог, по ежедневному опыту зная, что после порчи воздуха и настроения, Перун зевнёт, заткнул уши пальцами. От звуков, изрыгнутых из медной глотки Перуна, рвались барабанные перепонки. И что с ним делать? В младенчестве старец медноголового сына молотом убаюкивал, чтоб тот ором своим землю не порушил, да в Ирие деревья не сломал. Сварог с великой ностальгией вспомнил, как получив молотом по голове, спал сынок его по три года к ряду – и так девять раз. А теперь уложи-ка его, попробуй, если он молот тот, сделанный из небесного, огня съел, и даже не поморщился. А всё потому, что глотка у него, будто топка – металл в глотке той плавится.

Громкое чавканье в зарослях виноградных деревьев старец просто проигнорировал. Это Сильнобог после утренней разминки силы восстанавливал. Вот ведь выродился детинушка! Телом силён и быстр, а умом ох и слаб да медлителен. Всю его жизнь тремя словами описать можно – поспал, поел, повоевал. И так каждый день.

Мысли старца перекинулись на старшего сына. Хорст давно жил отдельно - в самом буквальном смысле. Отделил участок Ирия у горы Липовицы. Видите ли, его светлым очам да возвышенной душе претит быть среди столь неотёсанных родственников. Настроение ему, видите ли, портят. С одной Мореной только и беседует. Та без эмоций, всегда ровна и холодна.

Старец вздохнул. А кто ж её холодную замуж возьмёт? Кому она безразличная нужна? И столько холода в ней скапливается, что приходится его на землю морозом лютым сбрасывать. Когда Морена злиться начинает, так в саду райском обязательно случается неурожай молодильных яблок.

Сварог посмотрел на цветущий луг. Там, в васильках и ромашках, раскинув руки в стороны, спала всеобщая любимица и озорная надоеда Жива. Эх, поспала бы ещё часа два! Проснётся – о покое можно забыть. Голос у Живы звонкий, слова быстрые, да и много слов этих, очень много! Ни на минуту не замолкает. Так жаром и пышет, порой рядом находиться для здоровья опасно становится. Сам Сварог пару раз ожоги серьёзные получал, и потом долго залечивал их. Скорей бы её время подошло на землю спуститься. Хоть передохнуть три месяца весны и три месяца лета. Старец вспомнил как в прошлый сезон весны удивлялся тому, что голова не гудит от шума. Он пошевелил губами, считая. Оказалось, что через месяц правление Морены на земле кончится, и придёт время Живы. Тогда можно будет наслаждаться тишиной. Относительной, конечно, при его-то детках.

Эх, вот когда он был молодой, то отца своего почитал и огорчал уважаемого родителя…

Вспомнить свою молодость как следует, старец не успел. Не успел потому, что над дубом зависло облако, и с него раздался грозный крик.

- Сварог, иди сюда, недотёпа!! Сварог!!!

- Иду, батя, - крикнул Сварог в ответ, и скорей взлетел на облако. Его отец был крут нравом и скор на расправу. Даже буйные и своенравные дети Сварога побаивались его. Становились просто идеальными, стоило только появиться дедушке Роду.

Поднявшись на облако, Сварог понял, что просто родительским нравоучением он сегодня не отделается. Впрочем, мог бы сразу догадаться - облако было тёмным, как грозовая туча. Род был под стать облаку – так же чёрен лицом. Он восседал в каменном кресле и барабанил узловатыми пальцами по Голубиной Книге, которую никогда не выпускал из рук.

Сварог вдруг вспомнил, как в далёком-предалёком детстве он мечтал, чтобы отец взял его на руки, приласкал, посадил на колени. Но на коленях Рода всегда лежала Голубиная Книга, а руки его либо крепко сжимали каменную обложку, либо что-то выводили яркой молнией на страницах, сделанных из кожи зверя Индрика.

- Отец, - пробормотал Сварог, переминаясь с ноги на ногу, - чему гневаетесь?

- Тому и гневаюсь, - пророкотал Род, - что породил тебя – непутёвого, силу тебе дал, власть. Всё, что есть у меня – тебе готовлю. А ты что ж, паршивец, делаешь? Ладно, благодарности не жду, так хоть не поганил бы, вредитель!

Сварог моментально перебрал в уме события последних дней. Прегрешений никаких за собой не нашёл. Ну, перепил сурицы как-то, с кем не бывает? Да во хмелю помочился с неба на землю. Ну, подумаешь, моря-океяны солёными стали! Ещё был грех – с Волотом в Пекельном царстве силой померялись, да ненароком Юшу Зверя Мощного разбудили. Тот спросонья заворочался, трясь по земле пустил. Так дел-то от того землетрясения? Всего-то пару тройку стран людских с лица земли смело. Стоит из-за этого так злиться? Через несколько веков людишки расплодятся, новые отстроят города-страны.

- Нет за мной вины, батюшка, - вымолвил Сварог, но глаза всё же опустил, стараясь спрятать бегающий взгляд в серых клубах родительского облака, - на земле всё в порядке.

- Нет, говоришь? Земля, говоришь? Небожитель, чтоб тебе в Ирие град пошёл! Да заведутся черви в молодильных яблоках! Да чтоб отродясь хмелю в твоей сурице не было!!!

От последнего проклятия отца Сварога пот прошиб. Что угодно, но не это! Сварог только представил, что всю бессмертную жизнь придётся пить приторно сладкий нектар, но даже этого хватило, чтобы вызвать приступ тошноты.

- Отец, ежели чего не доглядел – скажи, исправлю. Сними проклятие!!!

- Да ладно, снимаю, в сердцах погорячился, - вдруг успокоился Род. – Не на земле беды лихие, и не на небе, а в поднебесной стране беда. Река молочная высохла, кисельные берега прокисли. От сметанного озера такая вонь пошла, что до моих чертогов донесли. Прям, активисты, целую бадью этой кислятины доставили. Так запах до сих пор не выветрился. В Беловодье голод случился, в Лукоморье – эпидемии. А Тридесятое и Тридевятое царства ринулись войной на Некоторое государство. Думают, что те специально реку запоганили.

Сварог, выслушав отца, похолодел. Молочная река текла из сосцов коровы Зимун – любимицы его супруги. Представив, какой скандал устроит ему жена, если с её животиной случилась потрава, почувствовал бог и озноб, и жар одновременно. Он в пояс поклонился отцу и заверил его, что немедленно во всём разберётся и всё исправит.

В Ирие было на удивление тихо – видно, дети разбежались по свету в поисках развлечений. Сварог заглянул в дупло. Его окатило хлебной волной, пряной и тёплой. Супруга хлопотала у стола, подозрительно громко стуча посудой. Сварог бочком протиснулся между дородной женой и печью. Приобняв жену, старец погладил крепкие пышные груди. Лада демонстративно отстранилась и, уперев белые полные руки в крутые бока, резко повернулась к мужу лицом. Сварог попятился под грозным взглядом жены, но, всё ещё надеясь её задобрить, глупо улыбнулся и пропел:

- Ладушки, ладушки, что едим? Оладушки?

- Я-то оладушки, а ты, козёл похотливый, кору с дуба грызть будешь! – Вскричала Лада.

- Не сердись, лебёдушка моя белая, - ласково проговорил Сварог, и вдруг с удивлением заметил, что его руки начинают их любимую игру. – Ладушки-ладушки, - пролепетал он и громко хлопнул в ладоши.

- Ладушки, - прошипела жена и не менее звонко шлёпнула его по щеке. Она села к столу и, спрятав лицо в ладонях, заголосила:

- Он ещё измывается надо мною бедною, а коровушка моя не ест, не пьёт, как свечечка тает…

- Сейчас разберусь, Ладушка, горлинка моя сизокрылая, - Сварог обнял жену. Лада уткнулась в тощий мужнин бок и, успокаиваясь, тихо всхлипнула.

Она знала, что если Сварог что-то ей пообещает, в лепёшку все расшибутся, но желаемое добудут. Лада давно определила и прочувствовала, как сильно и беззаветно любит её супруг, и вовсю этим пользовалась. А если уж на чистоту выкладывать, то порой этой любовью с самой откровенной бессовестностью злоупотребляла.

Сварог подумал, что супругу свою он тоже разбаловал, но перечить ей не стал. Был за ним грешок – погуливал от случая к случаю, поэтому очки и зарабатывал. Но как бы не отвлекался он на сторону, как бы за юбками чужими не гонялся, жена для него всегда на первом месте стояла.

Вот и сейчас смотрел – и налюбоваться не мог. Уж больно лицом пригожа, да станом желанна. Сварог посмотрел на бёдра супруги, крутизну которых он очень одобрял, и вздохнул – пока с коровиным горем не разберётся, ласки не жди. А он так бы и смотрел в глаза небесной синевы под собольими бровями. Руки тянулись погладить румяную щёчку, плавно так и нежно. А потом руку по лебединой шее опустить к крепкой, словно спелые дыньки, груди…

Лада снова подбоченилась и грозно спросила:

- Долго ли тебя, муженёк, столбняк на месте удерживать собирается?!! Так и будешь стоять, аки пень?!! А коровка моя там страдания переносит неимоверные!!!

Сварог очнулся от любовных грёз и выскочил из дома на ветвь. Закрутился он огненным веретеном и сорвался с места. Уже через мгновенье был коровника.

Коровником в Ирие называли расписной терем, потому что там было место жительства вышеозначенной скотины. Высился он острыми, расписанными золотом, крышами на два этажа вверх. Поправив складки рубахи, сбившиеся в полете, хозяин Ирия шагнул в хоромы коровы Зимун.

Корова Зимун лежала на душистой цветочной подстилке. Она не только не поднялась навстречу, не только не замычала, но и даже и взглядом не повела в его сторону. Больной, однако, корова не казалась, измождённой – тоже. Более того, она меланхолично жевала. Так что слухи о том, что животина не пьет, не ест, не только не подтвердились, но и вообще почвы под собой не имели.

Сварог воровато оглянулся – вокруг никого, и только потом позвал:

- Буря, Буря, Бурёнушка…

Оглядывался Сварог не зря: если кто увидит, да донесёт, что он назвал корову Зимун Бурёнкой, супруга устроит знатный скандал, сопровождаемый битьём посуды. На это Лада была большая мастерица, любила посуду безжалостно бить, да чаще всего об мужнину голову. А корова Зимун полностью игнорировала хозяина, продолжая тупо жевать. Сварог в сердцах разругался и вышел из хлева.

Недалеко от ворот сидел унылый Сарайник. Его специально взяли из нижнего мира для работы скотником и ухода за райской скотиной. Унылым Сарайник был потому, что справедливо предполагал хорошую трёпку с последующим вылетом с хлебного места. Мысленно он уже представлял себя на работе в загоне саамских оленеводов, где-нибудь в холодной Лапландии. И это после того, как ценой неимоверных усилий ему удалось пройти жесточайший конкурсный отбор!!! А ведь было много желающих попасть на этот райский курорт. Шутка ли – тридцать тысяч заявок на одно место?!

- Ну, что молвишь в своё оправдание?!! – Рявкнул Сварог, с высоты своего роста обрушив на маленького Сарайника грозный взгляд.

- А то и молвлю, - спокойно ответил уже морально готовый к оленеводству Сарайник, - что корове быка надо. Я в этом деле не помощник.

- Быка, говоришь? Где же его взять? – Сварог озадаченно почесал макушку и задумался.

Оставив Сарайника размышлять о том, уволят его или нет, грозный бог поспешил к кипарисовому дереву печали. Там он обычно собирал детей, и Сварожичи знали, что предстоит гарантированная взбучка, ещё и с головомойкой в комплекте. Но на полпути Сварог вдруг сообразил, что сегодня ему нужна помощь сыновей, а ругать их вроде как и не за что, и повернул к дубу.

Птицы Алконост, Рарог, охрипшая Сирин, Гамаюн, а так же вездесущие ласточки понесли весть об общем сборе детям всемогущего бога.

Супруга, узнав, что именно наводит на корову Зимун тоску, совсем успокоилась. На сборе Лада быть не захотела – улетела в терем к Леле, познакомиться с новым внуком.

Когда птицы вернулись, то отрапортовали, что весть передана, и сыновья Сварога, не мешкая, отправились на поиски жениха для коровы Зимун. А дочери заняты своими делами, и отвлекаться не захотели. Они заявили, что в разведении крупнорогатого скота ничего не смыслят, и к животноводству склонности не имеют.

Сварог поднялся на вершину дуба и уселся на деревянный трон.

Сварожичи, хоть и буйны нравом, но дотошны – если чего решат, то делают быстро.

Первыми явились Ярила с Удом. Они были изрядно под хмельком и слабо пытались вырваться из мощных рук Полкана. Полкан был богом войны. Еще он был наполовину бог, имел грозный и прекрасный лик, могучие плечи и мощные руки, сильный торс. А на другую половину Полкан был конём, и поэтому нижняя часть тела была у него конская, как полагается - с хвостом и копытами. Помимо всего перечисленного, Полкан был ещё и сыном Сварога, прижитым на стороне, и по этому поводу Сварог имел большие неприятности, которые регулярно устраивала ему темпераментная супруга.

- Батя!!! – Взревел Полкан, бросая гулеванов к подножью отцовского трона. Те, под огненным взглядом Сварога, моментально протрезвели. – Только моё уважение к тебе помешало снести им головы! Эти запойные извращенцы предложили мне дело богопротивное, такое, что и вымолвить погано!!!

- Да что тут такого?!! – Воскликнул Услад, которому, как младшему, многое прощалось. – Корове жених нужен, чтобы доилась. Простой бык волшебной скотине не пара!

- Точно! – поддержал брата Ярила. – А ты наполовину скотина, помог бы!

- Ты кого скотиной обозвал?!! – взревел Полкан.

Он выхватил меч и ринулся на сводных братьев.

- Осади, Полкаша, - тихо сказал Сварог, прекращая ссору. Этого оказалось достаточно, чтобы сыновья присмирели.

На плечо Сварога, что-то тихо щебеча, присела ласточка,. Сварог удивлённо вскинул брови и проговорил:

- Пошли к коровнику, Белобог и Чернобог быка волшебного добыли. Могуч тот бык, море переплывал, когда его полонили. Вот уж не думал, что этим задирам хоть раз дружно сработать удастся!

Он встал и перенёсся к обители коровы Зимун. Полкан, Ярила и Уд понеслись следом.

Лужок у ворот хлева был разорён и восстановлению не подлежал. Огромный златорогий бык катался по нему и, в тщетных попытках освободиться от пут, утрамбовывал траву куда лучше асфальтового катка.

Сарайник сидел на крыше, обняв резного идола, венчающего конёк. Если бы его спросили, как он туда забрался, перепуганный скотник вряд ли бы ответил на такой сложный вопрос. Он округлившимися от ужаса глазами смотрел на могучего зверя, и с каждым мгновением загон саамских оленеводов в холодной Лапландии казался ему всё более и более привлекательным.

- Отец!!! – хором воскликнули близнецы. – Мы пожелание твоё выполнили!!!

– Этот зверь девицу Европу похитил и через море перевёз, - свирепо вскричал Чернобог, потрясая могучими кулаками.

- Мы справедливо огорчились, - благообразно добавил Белобог, поглаживая длинную бороду. – У нас корова с тоски сохнет, а этот прекрасный экземпляр животного мира столь неподходящую пару себе выбрал. Такой производитель проподает, свою породу игнорирует!

- Отойдите подальше, - приказал Сварог, и когда сыновья выполнили просьбу, взмахнул руками. Верёвки, опутавшие златорогого быка, спали.

Бык высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе, и на закатанную полянку опустился могучий муж в разодранном хитоне, в сандалиях, с перепачканным грязью и разрисованным синяками лицом. Кроме синяков это лицо было украшено всклоченными кудрями и свалявшейся бородой. Достойный муж был не просто зол, он был в таком бешенстве, что его шикарная шевелюра искрилась десятками маленьких молний.

- Ну, что тут скажешь? – смущённо покашливая, проговорил Сварог. – Ну, здравствуй, Зевс.

- Ты мне за это ответишь, - завопил Зевс, забавно растягивая слова. – Я на тебя войной пойду, не посмотрю, что ты мне брат троюродный!!! Распустил своих уродов!

- Ты кого уродами назвал?!! – вскипел Сварог. О его детях сказания по земле ходили, а вот о детях же олимпийского управителя не сказы, а анекдоты сочиняли. – Ты на своих недоносков посмотри – наплодил зоопарк!!!

Сарайник на коньке крыши зажмурился, вдруг поняв, что война начнётся здесь и сию минуту. Но тут появился Перун, сияя золотой улыбкой на медном лице. На плечах у Перуна лежала огромная туша. Одной ручищей громкоголосый сын Сварога придерживал волосатые, заканчивающиеся копытами, ноги, а другой – мощный торс пленника с безвольно болтающейся бычьей головой. Руки у добычи Перуна были вполне человеческие.

- Вот, тятя, - радостно рявкнул Перун Медноголовый, сбрасывая ношу на землю, - радость коровкину принёс! Знатный бычок!!!

Сварог схватился за голову, Зевс – за верёвки, связывающие пленника, а братья Перуна – за животы, покатившись со смеху.

- Минотаврик, сынок, - наконец смог вымолвить Зевс, помогая быкоголовому отпрыску подняться.

- Папа, скажи, а чё он дерётся, - гундосо промычал Минотавр и залился слезами.

Тут Сварог расхохотался.

- И это сын могучего бога?!! Мои как на подбор – орлы!!! Уж лучше пусть буянят, чем под юбку прячутся.

Ответить Зевсу было нечего. Он зло зыркнул на родственников и, взяв рогатого сына за руку, отправился восвояси.

- Вот к чему приводит разгульный и неправедный образ жизни! – С этими словами на полянку выступил солнцеподобный Хорст. – А любая проблема решаема, если вспомнить, что кроме грубой агрессивности и тупой мышечной силы каждый из вас имеет ещё и голову! – И он с превосходством посмотрел на младших братьев.

- Моралист несчастный, у самого-то той мышечной силы отродясь не было, вот и завидует, - прошептал Ярила, подмигивая Уду. Он кивнул в сторону ведёрка, которое Хорст оставил у ворот коровника. Услад без слов понял брата и, подбежав к Перуну, быстро зашептал что-то тому на ухо. Тот вопросительно вскинул брови и переспросил:

- Кака така еда?

- Вкуууусная, - тихо ответил Уд и указал глазами на ведёрко.

На эту сцену внимания не обратили - все слушали Хорста. Ярило и Уд довольно переглянулись, когда Перун подтянул ведёрко к себе, и сделали вид, что сконцентрировали своё внимание на проблеме коровьего размножения и плодоносности.

- Для того, чтобы корова Зимун начала доиться, ей надо отелиться. Есть два варианта: первый – найти быка. Это, как мы уже убедились, сложновато сделать. Но есть и другой способ. Я нашёл средство, которое помогает безотказно. Кто бы ни принял это средство, через день обязательно обзаведётся потомством.

- И как же называется то, от чего дети появляются? – Поинтересовался Сильнобог.

- То, от чего дети появляются, называется елда, - сказал Полкан и, ехидно посмотрев на Ярилу с Удом, добавил:

- Или Уд.

- Бать! – завопил Услад. – Ты за что меня таким именем неблагозвучным наградил?!!

- Услад ты. А Удом тебя уменьшительно зовут, что, учитывая полное отсутствие морали, истине соответствует, - ответил Сварог. Не признаваться же, что когда имя младшенькому выбирали, проверить на предмет сокращённой формы имя это забыли – вот конфуз такой и случился.

- Хорошо, что я не баба, представляю, как бы тогда уменьшили, - пробурчал Уд, но под строгим взглядом отца умолк.

- Так вот, средство это, - продолжил Хорст, выдержав театральную паузу, во время которой сбивал с богатого кафтана несуществующую пылинку, - средство это называется так - щука волшебная, злато перо. Я за ней к острову Буяну летал.

Хорст умолк и замер, ожидая бурных похвал отца. Но похвалы не последовало. Сварог помрачнел, вдруг одной рукой схватив за ухо Ярилу, а другой – Уда.

- Так вот кто Леле сыновей семь штук, а мне внуков того же количества подсуропил!!!! – Вскричал он. – Признавайтесь, ваша проделка?!!! То-то смотрю, вы неделю подряд на рыбалку шастали, да понять не мог, с чего вдруг такая страсть к рыболовству проснулась?!!!

- Да мы просто сестрицу Лелю рыбкой хотели побаловать! – Воскликнул Ярила.

- Мы же не знали, что щука волшебная! – поддержал брата Услад.

- Хорошо хоть Живу не накормили, - устало произнёс Сварог, представив, что бы случилось, если бы в Ирие появилось ещё семь таких же болтушек, как его младшенькая. А Ярила с Усладом, переглянувшись, посетовали – и как они это не додумались? Братья понимали друг друга с полуслова, а то и совсем без слов – взгляда было достаточно.

Сварог же повернулся к Хорсту и спросил:

- Так где же твоя родильная щука?

- Вот, - широким жестом Хорст указал в сторону коровника.

Сварог посмотрел в указанном направлении и похолодел, увидев Перуна. Тот сидел у распахнутых настежь ворот, прислонившись к одной из створок спиной. В одной руке держал рыбью голову, а в другой длинную щучью кость, которой ковырял в золотых зубах. Перун вытащил косточку изо рта, посмотрел сытым взором на отца и братьев, громко отрыгнул и спросил:

- Так хто у нас телиться будет?

- Кажется, ты, - ядовито прошипел Хорст. Его шевелюра от сдерживаемого гнева разгорелась огнём, а лик потемнел, из-за чего на земле внеочередное солнечное затмение случилось.

Остаток дня в Ирие прошёл очень шумно.

В родительском дупле кричала Лада, для которой каждое появление Полкана было всё равно, что нож в сердце. Она высказывала Сварогу всё, что о нём думает, сопровождая свою речь звоном битой посуды.

Громко горланили семь младенцев Лели, игнорируя суету Ярилы и Уда. Взбешённая Леля, узнав, что причиной её незапланированной плодовитости была проделка братьев, назначила их на веки вечные няньками и улетела по своим делам.

Во всю глотку орала птица Сирин, восстанавливая утраченную гармонию Хорста, от чего охрипла ещё больше.

Перед коровником дрались на кулаках Белобог и Чернобог. Они громко кричали, обвиняя друг друга в неудаче с быком.

А в зарослях виноградных деревьев, засунув два пальца в рот, мучался Перун. Невероятно громкие звуки, что вырывались из сжатого в спазмах желудка, смолкли только тогда, когда на Ирий опустилась ночь.

Глава 3

Утро объявила корова Зимун счастливым мычанием. В её стойле, на охапке свежей травы, ошарашенный Сварог обнаружил крепкого младенца, мужского пола и вполне пристойного человеческого вида. Сарайник объяснил эту ситуацию, рассказав, что корова Зимун сжевала объедки золотой щуки, оставленные Перуном.

- Пристройте мальчишку куда-нибудь, - распорядился Сварог, убедившись, что молочная река снова потекла в миры Поднебесья.

Следующее утро, как и всегда, Сварог встретил на вершине мирового дерева. И снова над ним зависло грозовое облако отца. Род был не просто гневен, он был в бешенстве. Молочная река, всего сутки назад нормально функционировавшая, опять пересохла.

Открыв Голубиную книгу, Род ткнул пальцем в страницу, и похолодевший Сварог прочёл, что корова Зимун должна была родить сильного бога, которому положено нести ответственность и за всё дикое зверьё, и за любую домашнюю скотину. Звали скотьего бога Велесом.

- Где хочешь, найди мальчишку, - прогрохотал Род, - иначе такой падеж зверья да скота начнётся, что потом никакими заклятьями экологическое равновесие не восстановишь!!!

Но попытки Сварога выяснить, кто и куда отправил коровьего сына, потерпели фиаско. Никто ничего не помнил, каждый его сын так и норовил свалить вину на другого. Разбор полётов на этот раз проходил тут же, у ворот коровника.

Корова Зимун тосковала по сыну. Она не пила, не ела, только тяжело вздыхала. Даже шум, что устроили Сварог и его шумные отпрыски у входа в хлев, не только не вывели корову Зимун из депрессии, но даже не привлекли её внимания.

Зато сарайник, для которого оленеводство становилось прекрасной и несбыточной мечтой, проклинал тот день, когда он услышал, что в Ирий требуется скотник. Сарайник снова сидел на коньке крыши коровника, опасаясь, что гневливые боги попросту затопчут его. И что расшумелись? Работать не дают спокойно. Ну, пересохла молочная река, так что ей не пересохнуть? Сосцы коровьи раздаивать надо, а как он, спрашивается, это сделает, если хозяева скандал да побоище на его рабочем месте устроили? Маленький скотник вздохнул и подумал, что на поляне нет ещё одного участника событий – Полкана, незаконного сына Сварога. Он пытался вспомнить, действительно ли мальчишку забрал конеподобный бог войны, или же ему это приснилось. Так и не найдя ответа на этот вопрос, сарайник вздохнул и подумал: «А был ли мальчик?»

Мальчик был. И если бы небожители поспокойнее были, да порассудительнее, они быстро нашли бы его, но тогда бы не было этой истории. Не будем гадать, что бы тогда было - раз история случилась, значит о том в Голубиной Книге написано. Или на роду.

А на роду Лукоморского царя Вавилы было написано, что не видать ему сына, как своих ушей. Давно старый волхв составил предсказание, раскидывая на траве у капища птичьи кости, и доложил Вавиле, что разрешится от бремени царица Ненила дочерью. И что будет дочь та ликом прекрасна, умом сильна, да мастерством искусна. Но царь Вавила, не смотря на предсказание, всё равно верил – будет у него сын, а у царства Лукоморского наследник!

Именно поэтому, когда пришло царице Нениле время родить, метался он из угла в угол по тронной зале в большом волнении и беспокойстве. За ним толпой ходили бояре. Иногда царь батюшка резко останавливался, и тогда бояре не успевали притормозить и падали друг на друга. Царь Вавила мгновенье стоял, прислушиваясь к крикам жены, потом снова начинал носиться из угла в угол, и бояре вскакивали на ноги, пускаясь следом.

- Скоро ли? – Этот вопрос звучал уже сотый раз, но ответ был неизменным.

- Нет ещё, царь батюшка!!! – Отвечал воевода Потап, дежуривший на втором этаже у двери в царицыну опочивальню.

Наконец царский терем огласил тонкий писк, похожий на мяуканье котёнка.

- Сын!!! – Вскричал измученный долгим ожиданием отец.

- Никак нет, царь батюшка!!! – Остудил его радость воевода.

- А кто ж тогда? – Глаза у царя и без того были выпучены, а тут от удивления из орбит прямо-таки выкатились.

Корона съехала на озадаченно сморщившийся лоб и закрыла глаза - Вавила стоял, задравши голову, и приплясывал от нетерпения.

- Дочка! – радостно гаркнул Потап, передавая царю добрую весть.

Снова приоткрылась дверь царской опочивальни и знахарка, под тонкий писк ребёнка, что-то сказала.

- Ещё один младенец!!! – Взревел Потап, улыбаясь так, будто это его дети появились на свет.

- Сын?!! – дрожащим от волнения голосом поинтересовался царь.

- Нет, Царь Батюшка, - доложил Потап.

- Да кто ж тогда?!! – В голосе царя звучало искреннее недоумение, он даже имя для наследника придумал, всей думой боярской думали, выбирали. А как теперь девок называть, спрашивается? Снова по три дня заседать? На каждую, между прочим.

- Ещё одна девка, - гаркнул Потап, передавая повитухины слова вниз, в тронную залу.

Царь Вавила утёр слезу, бояре зашептались – кто радостно поздравляя царя, а кто злорадствуя, что наследника и сына Вавиле не дождаться.

Дверь открылась в третий раз и озадаченный Потап, неуверенно взглянув с лестницы на не менее озадаченного царя, снова гаркнул:

- Третий ребёнок!

- Сын?!! Сын, Потапушка?!! – С трудом проговорил Вавила вдруг охрипшим голосом. Он ещё надеялся, что у него будет сын, а значит наследник царства Лукоморского.

- Опять девица, - ответил Потап, подумав, что зря надеялся стать наставником и воспитателем царевича в ратном деле.

Из царской опочивальни вышли мамки да няньки и вынесли три орущих свёртка. Царь Вавила, едва взглянув на дочерей, понёсся к жене. Он рванул дверь, переживая за царицу, перенёсшую столь трудные роды – шутка ли, тройню на свет произвести?! И замер, встав, как вкопанный. Навстречу к нему из открытой двери вырвался громкий младенческий крик, совсем не такой нежный, как пищание дочерей, а наоборот – очень властный и голодный. Не веря своим ушам, царь Вавила ступил в опочивальню и, едва дыша, приблизился к постели, на которой крепко спала утомлённая родами царица. Рядом с ней на одеяле из гагачьего пуха копошился ещё один младенец. Вавила поднял его на руки. По сильному маленькому тельцу пошла дрожь, и малыш пустил тонкую струйку в лицо папаше. Тот, даже не думая отворачиваться, благоговейно прошептал:

- Сын… - и выбежав на лестничную площадку, поднял писающего ребёнка над головой. – У меня сын!!! – Закричал он, не замечая, что бояре стоят плотной кучей, не смея пошевелиться. Они с тоской смотрели на свои дорогие кафтаны, которые наследник Лукоморского царства безнадёжно портил, продолжая писать.

Но когда взошло солнце, радость сменилась горем. Не выдержав трудных родов, умерла царица Ненила. Тихо скончалась, во сне. Улетела душа её в райские сады и оттуда смотрела царица на своих деток.

Незадолго до событий, что случились в царском семействе, совсем в другом месте, произошла другая история.

В каменных чертогах, которые мрачной громадой высились в центре Пекельного царства, было на удивление тихо и темно. Но темнота эта была не простой – темнота эта светилась и переливалась всеми оттенками чёрного цвета, каких под голубизной неба в поднебесных государствах и не увидишь. Тихо было потому, что старый Вий – князь и правитель подземного царства – как всегда спал. Остальные обитатели полетели на ежёгодный праздник, во время которого проводились и шабаши на Лысой горе, и массовые пуганья людей в странах земных, и турниры да схватки с героями в поднебесной стране. Ходили слухи, что какому-то особо ретивому Волоту удалось в один из таких дней навести смуту в самом Ирие – саду райском.

Кроме храпящего Вия в подземном дворце присутствовали ещё двое, и в отличие от хозяина тёмного царства, эти двое спать и не собирались: То были Усоньша Виевна, любимая дочь подземного царя, и нянька её, старая Буря-яга, приставленная заботливым Вием к неразумному чаду.

Само «чадо неразумное» звалось великаншею, и было ростом два метра с половиною - пока. Пока потому, что не вступила Усоньша ещё в ту пору, когда женщина расцветает, да соком наливается – подросток голенастый, нескладная, что твоя птица журавель. Но уже, в столь нежном отроческом возрасте была единственная дочь Вия первой красавицей в царстве тёмном Пекельном. Уже сейчас угадывалась сила немереная в мощных руках девицы, а плечи обещали раздаться ещё на метр, а то и на все полтора. Голова Усоньши была увенчана острыми рогами, вокруг которых топорщилась жёсткая щетина волос. Лицо красы ненаглядной было черно, как сажа печная, нос широкий, ноздри раздутые – ну рыло свиное, да и только, а переносицы нет. К тому месту, где должна быть переносица, скатились глаза – тоже чёрные на рубиновой красноте белков. Глаза у Усоньши, согласно канонам красоты Пекельного царства, сильно косили, то разбегаясь к огромным лохматым ушам, то сбегаясь обратно к носу. Но гордостью Вия была не красота его дочери, а её правильный характер да примерный нрав. Как и полагается воспитанной девице, по поводу и без оного, сносила Усоньша Виевна головы на право и на лево, устраивала пытки кому не попадя, да умыкала всё, что оставлено было без присмотру.

Сейчас дочка подземного царя сидела на троне, сложенном из человеческих костей, и от нетерпения притопывала огромной ногой. Лапищи её так сжали подлокотники трона, что мебель не выдержала и рассыпалась мелкой костяной крошкой. Причина для нетерпения была веская – в этот тёмный праздник полагалось гадать, чтобы суженого ряженого увидеть. И, по мнению Усоньши, старая нянька слишком долго возилась с приготовлениями.

- Ох, и красив же жених твой будет, рот его большим будет, зубы острыми будут – в три ряда… - говорила Буря Яга, не прерывая своего дела. Шибко ей хотелось дитятко порадовать. Старая ведьма за воспитанием Усоньши Виевны с самого рождения следила, и привыкла все её желания немедленно выполнять.

- Ох… - великанша Усоньша от восторженного предвкушения закатила глаза, от волнения выступил горячий пот на лбу. И было от чего заволноваться - трёх рядов зубов не было даже у Юши Змея Мощного, а Юша считался первым парнем в Пекельном царстве.

- Три, три, и все острые, - подтвердила нянька. - И рога у него будут ветвистые, и копыта на ногах крепкие. И гребень костяной меж рог и до хвоста по всей спине…

- А грива? А хвост?!!! Хвост-то какой будет?!!! – Вопрошала Усоньша, высунув длинный язык.

- И хвост будет – длиный-длинный хвост, - приговаривала Буря-Яга, устанавливая на столе тёмное зеркало, а возле него две чёрных свечи, замешанных на крови нетопыря. На зеркало, так, чтобы в любой момент можно было прикрыть его гладь, она набросила кусок человечьей кожи, которая в делах ворожейных просто незаменима. Перед зеркалом поставила чашу с кровью. Усоньша самолично утопила в крови пару мышей и чёрную кошку, предварительно легонько придушив её.

Тут за окном замка что-то зашумело, захлопали ставни, застучали по стеклам кулаки. И Усоньша Виевна, и нянька её - Буря Яга, были очень любопытны. И, потакая своему болезненному любопытству, они кинулись к окнам, посмотреть, что же там такое случилось. Свесились из окон по пояс, стараясь разглядеть причину переполоха, а потому не видели, как проскользнул в комнату злоумышленник. Был он высок ростом. На белом и румяном лице плутовски сверкали синие глаза. Золотые кудри украшал венок, сплетенный из синих, под цвет глазам, васильков. Звали молодца того Усладом, и очень уж он до шалостей всяких охоч был. А шалости эти, будучи от рождения талантливым подстрекателем, братец его планировал, Ярила. Это он сейчас, прикинувшись невидимым, за окном шумел, отвлекая великаншу и её няньку.

Услад, тихонько ступая босыми ногами, подкрался к столу, зеркальце с него стащил, а на его место другое поставил – и был таков. Да быстро так всё сделал, что ни хозяйка страшной горницы, ни нянька её подмены не заметили. Скрылся озорник за тяжелой, пыльной портьерой, да сам заглянул в волшебное зеркало. И увидел Уд в стекле том волшебном ответ на вопрос великанши Усоньши Виевны о том, кто её суженый. Увидел – и похолодел. Показало зеркало Усоньшину свадьбу. Сама великанша, лебедь чёрная, во главе стола сидит, да улыбается. Нехорошо так улыбается, прямо-таки плотоядно, и на жениха злобно поглядывает. А в женихе Услад с превеликим ужасом себя узнал – бледного да жалкого под этим голодным Усоньшиным взглядом, и под строгими взорами отца да матери. И насмешливые, а порой и вовсе издевательские лики братьев и сестёр, тоже удовольствия озорнику не доставили. Один только Ярила с сочувствием на несчастного жениха смотрел, но в том сочувствие узрел Услад немалую долю облегчения.

- Видно сурицы хмельной перебрал, привидится же такое, - пробормотал Услад. Он в сердцах зеркало от себя отбросил, и увиденную в нём свадьбу – свою и Усоньши, тоже из головы выбросил. И был таков.

Не найдя за окном ничего интересного, вернулись Усоньша Виевна да Буря Яга к гадальному столу и подмены волшебного зеркала, конечно же, они не заметили. Нянька зажгла свечи и сунула воспитаннице в ручищи ещё одно зеркальце - маленькое.

- Смотри, внимательно, - прошамкала Буря Яга, просовывая свой длинный нос к столу.

Зеркало осветилось изнутри и показало толстого младенца – видимо, новорожденного. Он громко кричал, открывая беззубый рот. Старая нянька с ужасом увидела, что держит этого младенца в руках царь Вавила – правитель Лукоморского царства.

- Человек?… - разочарованно произнесла Усоньша.

Она запустила маленьким зеркалом в большое и, схватив няньку за ноги, принялась раскручивать ту над головой, иногда опуская несчастную Бурю-Ягу на стол и стены. А Ярила с Удом, учинившие озорство, в окно смотрели, наблюдали за развитием событий, да покатывались со смеху.

- Где три ряда клыков, кошёлка старая?!!! – Рычала взбешённая великанша. – Где рога длинные, ветвистые?!!! Ты кого мне тут подсуропила?!!!

Нянька пыталась что-то сказать в оправдание, но Усоньша Виевна не стала слушать её. Она просто выбросила старуху в окно, зеркало волшебное следом кинула, и прокричала:

- Пока этого человеческого урода со свету не сживёшь, назад не возвращайся!!!

Долго сидела несчастная нянька на дне глубокой пропасти и с тоской смотрела вверх, туда, где на краю, страшном и обрывистом, белел замок Вия, сложенный из людских черепов. По её морщинистым щекам текли горючие слёзы. И не от обиды за себя – невинно пострадавшую, нет! Плакала ведьма старая от беспокойства за свою воспитанницу, лебедь чёрную Усоньшу Виевну. Кто присмотрит за дитём неразумным, кто теперь от опасностей убережёт? А ну как её неразумное чадо ворог какой доброте да жалости учить начнёт?

От этой мысли по согнутой спине Бури-Яги потёк горячий, как смола в котлах у бесов, пот.

- Нет! Не бывать этому!!! – Вскричала нянька и вскочила на кривые ноги. – Братец Кощей в поднебесье живёт, дела неправедные воровские там творит, - пробормотала она, - полечу к нему. Уж он то поможет мне того злодея царевича отыскать!

И Буря-Яга, засунув в рот крючковатые пальцы, оглушительно свистнула. Верный её конь – волшебная метла – мгновенно отозвалась, примчалась, словно верный пёс, на зов хозяйки.

Оседлав метлу, старая злодейка понеслась вверх, туда, где находилось дно каменного колодца. Воды в том колодце с сотворения мира не было, да и кто бы ходил по воду в чащу буреломную, непроходимую? Через тот колодец можно было попасть из царства Пекельного в поднебесье, в страну Лукоморье. Там, в Лукоморье, стояла рядом с пустым колодцем избушка на курьих ногах, в которой обычно останавливалась старая ведьма, когда оказывалась в мире людей.

Вылетела метла из колодезного жерла и понесла Бурю Ягу к братцу Кощею.

Дворец Кощеев был сделан из хрусталя, и даже во тьме мерцал да сверкал, правда, не так ярко, как при солнечном свете, но всё же сверкание это издали было заметно. А стоял тот дворец на высокой стеклянной горе. Взобраться по скользким склонам горы ещё никому не удавалось. Попасть в Кощеево логово можно было по воздуху, либо по верёвочной лестнице, как это делал Кощей. Был ещё они способ оказаться в хрустальном дворце - через подземный ход, который кто-то прорыл внутри стеклянной горы. Кощей подземным ходом пользоваться не любил, но его домовой предпочитал именно этот путь, когда по делам приходилось бегать к родне, в терем царя Вавилы.

Сам Кощей ход рыть бы не стал, но дарёному коню, говорят, в зубы не смотрят, поскольку замок он этот захватил, то претензии высказать было не кому. Хотя, что там было захватывать, если до прихода Кощея Бессмертного хрустальное жильё много веков брошенным стояло? Кто там раньше жил – то никому не ведомо, но от бывших хозяев остались в хрустальном замке странные вещи, совершенно непонятного назначения. Иные из этих диковинок вообще были удивительны своей ненадобностью. К некоторым вещам Кощей и вовсе не подходил – боялся. Например, к тем, что из железных частей сделаны были, и двигались части эти, тикало что-то внутри, стучало. Такой страх берёт – жуть просто! Ещё чертежей разных много было, но новый хозяин к делу чертёжному равнодушен был, и не интересовался ими вовсе. А вот умные книжки, какие занимали целую комнату, выставленные на огромных, до потолка, стеллажах, Кощей иногда почитывал. Но больше всего Кощею нравились сундуки, по самые крышки забитые одеждой да каменьями драгоценными. В сундуках Кощей покопаться любил, каждый раз на новую сверкающую диковинку натыкался. Рассматривал он и диву давался: какое же мастерство надо иметь, чтобы камень так тонко заточить, да в такую оправу художественную вставить?

Вот и сейчас держал он в руках шлем рыцарский, дивной красоты. Красный, гладкий, из камня драгоценного вытесанный, а спереди козырёк подвижный крепится – чтобы стрела вражеская в глаз не попала. Козырёк этот из алмазного камня был сделан – Кощей в этом не сомневался, другой камень такой прозрачности дать не может. И думал он, что в этом шлеме любой меч не страшен – не пробьёт сталь воронёная этот колдовской материал. Но больше всего Кощею Бессмертному нравились написанные на богатырском шлеме буквы: «Харлей Девидсон».

Надел на голову Кощей эту диковину, полюбовался своим отражением в зеркале, и снова в сундук полез. Выудил он из недр его булаву. Булава лёгкая, да крепкая. Ручка темной тканью обмотана, а что это за ткань – то даже Роду неведомо. А другой конец булавы так загнут, что впору головы с плеч сносить. И тоже имя владельца бывшего, богатыря неизвестного на булаве той написано – «Динамо». Видно, этот Динамо знатным воином был, думал Кощей, так оружием размахивая, будто перед ним был враг поганый. Вошёл Кощей в образ, размахнулся булавой, сделал несколько выпадов, да вокруг себя прокрутился. И замер – что-то под оружием колдовским хряпнуло, да смачно так. Снял он шлем, огляделся, и увидел на полу Бурю Ягу, сестрицу свою младшую. Влетела она в открытое окно, да по инерции под удар и попала. Да так ловко ударил Кощей, что гостья его прямиком под стол завалилась, что на другом конце большого зала стоял.

Кощей Бурю Ягу из-под стола вытащил, поварешку холодную дал – чтобы приложить к шишке, что на лбу вздулась. Потом он гостью за стол усадил да разными вкусностями стол тот уставил. Были на ночном пиру и поганочки солёные, и мухоморы жареные, и лягушки тушёные в дурман траве. И беседа шла неторопливая. Но это после того, как рассказала Буря Яга старшему брату о своей беде-печали. Кощей успокоил младшую сестру. Он ещё не дослушав понял, кто его внучатой племяннице Усоньше Виевне привиделся.

- Царевич это, - авторитетно заявил Кощей Бессмертный. – Только вот загвоздка тут маленькая есть.

- И какая же? – прошамкала Буря Яга, отставляя чашку с мухоморами в сторону.

- Жена царская в тягости, только к утру от бремени разрешится, - ответил зловредный братец.

- Так я подожду, не беда это вовсе, - с облегчением вздохнула Яга. Она насадила на вилку с двумя зубцами крепкий мухоморчик и сунула его в рот.

- Подождать, оно, конечно можно, - Кощей немного помолчал и продолжил:

- Только мне доподлинно известно, что у царя Потапа три дочки на свет народятся…

Буря Яга выпучила глаза, посинела и начала хватать руками воздух. Тут Кощей сообразил, что случилось, он кинулся к Буре Яге и со всей силы стукнул её по горбу. Непрожёванный мухомор со свистом вылетел из старухиного горла и по немыслимой траектории улетел куда-то за пределы стола.

- Ой, да что ж мне делать, горемычной, - заголосила несчастная нянька, - да где ж мне того супостата, что Усоньше привиделся, искать?

- А ты, сестрица, не ищи, - посоветовал хитромудрый Кощей. – Усоньша ещё дитё малое, неразумное. Скажи, что извела её суженого, и всё. А там, глядишь, девочка и сама забудет. Да и не грозит тебе ничего, ежели в Голубиной Книге не написано, что у царя Потапа наследнику быть полагается. Откуда бы ему взяться?

- И то верно, - согласилась с ним Яга. – Полечу к чаду своему, Усоньше Виевне. А ты, брат Кощей, ежели что не так, сообщишь мне. А то вдруг книга та ошибается?

- Не ошибается книга та, - ответил Кощей, вспомнив, как воспользовался он оплошностью главного бога и стащил Голубиную Книгу. Род долго потом свирепствовал, пока нашёл похитителя. Книгу у Кощея Бессмертного забрали, но прочесть третью часть к тому времени он успел. – А ежели и ошиблась, то я тебе того сына царского сам притащу.

На том и порешили. А раз уж, в кои-то веки, заглянула младшая сестра в гости к бессмертному брату, тот не преминул извлечь из этого выгоду. Попросил он Бурю Ягу посмотреть в волшебное зеркало, узнать - будет ли ему, Кощею, смерть.

Буря Яга сначала для порядка попривередничала, потом достала из сумы зеркало из тёмного стекла, не подозревая, что зеркальце-то подменное, зажгла свечу на крови нетопыря замешанную и быстро-быстро зашептала заклинания.

В тёмном стекле отразился трёглавый змей. Из всех глоток его вырывались струи огня и опешивший Кощей, который считал себя бессмертным на том основании, что в Голубиной Книге, которую он украдкой прочёл, ничего о его смерти не написано, вдруг увидел свою погибель. Увидел, как осыпается он горсткой пепла под огненными струями, вырвавшимися из трёх змеиных глоток. И тут на Кощея ступор напал. Замер он, глаза выпучил, ни вздохнуть, ни выдохнуть не может.

- Коща, Кощенька, - запричитала Яга, заметив состояние старшего брата. – Да Кощка, же!!!

Кощей вышел из ступора и просипел:

- Не может этого быть…

- Да погоди ты, тут ещё письмена кажут, читай скорее, я грамоте не обучена.

И Кощей прочёл вслух: «В горах высоких, которые называются Крокодильерами и делят мир на две части – земную страну и поднебесье, есть долина затерянная. Там живут змеи лютые о трёх головах, но ничего общего те змеи с прочей нечистью не имеют, и огонь в них содержится чистый, от Природы Матери. А как вылупится такой змеёныш мужского полу, да первый раз огнём плюнет, так и сгорит в том огне всё нечистое и те, кто смерти лишён был, обретут её».

Буквы кончились, и тёмное стекло показало картинку. Потоки лавы несли за собой смерть всему живому в горной долине, выжигали буйный, никогда доселе невиданный ни Кощеем, ни Бурей Ягой лес. На краю долины метались змеи трёхглавые, не зная как уберечь свои гнёзда от гибели. И кинулся один змей на гнездо, прикрыл его телом, прошла лава горючая по нему, утопила, да схлынула. Выпрямился змей, вытянул шеи длинные, взмахнул крыльями, но взлететь не смог. Не смог стряхнуть лаву с мощного тела. Окаменел он, но яйцо осталось лежать целёхонько.

Увидев это, Кощей растворился в воздуха.

- Стой, братец! – вскричала Буря Яга, хотела сказать, что зеркало продолжает показывать, но Кощея уже и след простыл. А старая ведьма дальше смотреть стала.

И показало волшебное стекло, что на другой стороне долины была такая же горка. И там тоже кружился змей. И спас он так же яйцо, да окаменел, как собрат его. Так и стояли они – на разных концах выжженной горной долины, и змеёнышей сохранилось не один, как подумал торопливый Кощей, а двое. Увидела Яга в зеркало и то, как появился возле одного змея Кощей, схватил яйцо и был таков. А другого-то яйца и не заметил вовсе.

Буря Яга не кинулась вдогонку за братом, а напротив, потёрла руки и решила ничего Кощею не говорить. Так ему, зазнайке и надо! А по-другому и не могла злыдня старая сделать, потому что натура у неё была пакостная и душа недобрая. Доела она угощение, тарелки языком вылизала, и отправилась восвояси – за Усоньшей Виевной, лебедью чёрной, осуществлять уход да присмотр.

Когда же Кощей Бессмертный вернулся в терем на стеклянной горе, Бури Яги там уже не было, но он, сгибаясь под тяжкой ношей, не обратил на это внимания. Добыл-таки Кощей свою смерть, что в яйце была спрятана.

Во дворце хрустальном была тайная комната, зеркалами огороженная. Внутри тех зеркал всегда было темно. Туда-то Кощей и спрятал опасный предмет, очень вредный для его здоровья.

И жил бы Кощей припеваючи, да любопытство сгубило Кощу. Не его любопытство, а случайного гостя.

Надо было так случиться, что в эту же ночь залетел к Бессмертному на огонёк друг его давний – дух бесплотный, приведение неприкаянное, в какое превратился после смерти колдун Чернотрав. Когда-то вместе творили они с Кощеем бесчинства да несчастья на земле, но пришло их время переселиться в царство адово Пекельное. Кощей не догадался от Морены-Смерти откупиться, а Чернотрав по зловредности своей ничего другу не сказал о том, что заключил выгодную сделку со смертью. Но тот сам прознал, да раньше Чернотрава с Мореной встретился, передал приготовленный Чернотравом выкуп, но не за чужое, а за своё бессмертие договорился. И тоже ничего Чернотраву не сказал, по причине всё той же зловредности.

Каждые пятьсот лет прилетал Чернотрав к Кощею в гости, принимал его Бессмертный не только с радостью, но и с тайным злорадством. Не знал он, что старый его знакомец давно уж о сделке той прознал, и только ждал момента, когда случай отомстить представится. В эту ночь дух бесплодный завёл разговор о Кощеевом бессмертии.

- А правду ли говорят, - молвило приведение Чернотрава, - что смерть твоя в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце?

- Ты в это веришь? – Захохотал Кощей, откидываясь назад. – Я ту «утку» сам запустил, чтобы богатыри всякие да разные добры молодцы мне не докучали. Пусть делом полезным занимаются - охотой. Пускай охотятся, может, в каком яйце и найдут смерть мою.

Кощей с превосходством посмотрел на своего бывшего учителя и не смог удержаться от похвальбы:

- А смерть моя у меня во дворце спрятана, в тайной комнате!

- Лукавишь, Коща, - сказал дух Чернотрава. Знал он своего бывшего ученика, как облупленного. Стоило только засомневаться в нём, как Кощей начинал доказывать обратное. А если при этом ещё назвать Кощей, то Кощей в лепёшку расшибётся, чтобы доказать правоту свою и нос утереть насмешнику. Так и на этот раз случилось.

- Не веришь?!! – Завопил Кощей, и голос его загремел, грозя разрушить хрустальные своды.

- Не верю, Коща, - ехидненько ответил Чернотрав.

- Пойдём, покажу тебе свою смерть!!! – И Бессмертный вскочил с места.

Он подбежал к зеркалам, за которыми пряталась тайная комната, рванул неприметное кольцо в одном из них – и взору хитрого Чернотрава предстало огромное, метр высотой да полтора в диаметре, яйцо.

- Ну что, убедился?!! – Торжествующе спросил Кощей.

- Нет ещё, погодь малость, убедюсь до конца, - сказал хитрый Чернотрав, точно зная, чего он ждёт.

А ждал Чернотрав первого солнечного луча. И не ошибся в своих ожиданиях. Солнце едва показалось, как тут же луч его проник в хрустальный дворец, запрыгал по стенам, множась и увеличиваясь. И многократно увеличенный, стукнул по яйцу.

Не выдержала такого жара скорлупа, пошла трещинами и осыпалась.

Три головы змеёныша с писком вылезли в отверстие, и полыхнул змеёныш огнём изо всех трёх глоток.

Кощей отпрянул, да поздно. Пламя окутало его и схлынуло. Осталась от злодея горка серого пепла.

- Так-то чужое бессмертие воровать, после меня хоть дух остался, а ты теперь даже бесплотной жизни лишён! - Зло сказал дух колдуна Чернотрава и растаял.

Новорожденный змеёныш освободился от скорлупы и с жалобным писком выбрался из комнаты. Он был слеп, мокр и голоден. И рядом не было родителей. Откуда-то змеёныш знал, что они обязательно должны быть рядом.

- Иди сюда, - услышал маленький Горыныч чей-то ласковый голос, и ноздри всех трех голов уловили вкусный запах.

Он ринулся вперёд и едва не опрокинул большую миску молока. Радостно пища, змеиный детёныш принялся неумело лакать, разбрызгивая еду и фыркая. А недалеко от чашки сидел маленький домовой, которого Кощей как-то назвал Дворцовым, да так прозвище то и прилипло. Дворцовый утёр слезу.

- Сиротинушка ты моя, - прошептал он, прикидывая, что из Кощеевых вещей да богатств можно выменять на молоко и яйца у Домовика, а что на мёд да ягоды у Лешего.

Дворцовый подлил змеёнышу ещё молока и прошёл к тайной комнате. Горстка Кощеева праха, раздавленная отпечатком змеевой лапки, так и лежала у порога. Отметив, что надо будет стереть с ножек питомца прах Кощея, чтобы по дворцу не растаскивал, Дворцовый аккуратно смёл остатки пепла за порог, в комнату, и закрыл зеркальную дверь. Будто никакого Кощея и не было вовсе.

И не кому было сообщить Буре Яге, что с первым утренним лучом, вопреки записи в книге судеб и гаданию старого волхва у царя Вавилы всё же родился сын. В том же Лукоморском царстве, на краю которого, у самой границы, стоял хрустальный замок, теперь безраздельно принадлежащий змеёнышу, которого чинный Дворцовый называл змеем Горынычем.

Глава 4

Процветало царство Лукоморское и ширилось под мудрым управлением царя тамошнего Вавилы. Паслись на лугах тучные стада, колосились на полях ржаные и пшеничные колосья, кладовые ломились запасом, наливались соком в садах яблоки и груши. Богатела царская казна серебром да золотом. Да и других богатств в Лукоморском царстве хватало.

Люд простой, что жил в Городище стольном Лукоморском, царя батюшку любил и славил. Жили лукоморцы в мире да довольствие. И боязни к воинственным соседям – ордам тмутараканской и хызрырской – народ лукоморский не испытывал. Знал люд простой, что славные войска под началом воеводы Потапа любой налёт супостатов отобьют, ещё и вдогонку кинутся, чтобы в другой раз нападать неповадно было.

Если на Городище сверху посмотреть, то всё равно будто на колесо от телеги глянуть. Дома окружены ободом крепостных стен, в центре терем царский стоит, сверкая позолоченными куполами, а от терема улочки, что спицы колёсные, к стенам расходятся. Большим Городище не было, но и маленьким его тоже назвать язык не поворачивался.

Люд в нём жил мастеровой, охотный до дела рабочего. Славилось Лукоморье своими плотниками и резчиками по дереву. Далеко за пределами страны посуда да утварь деревянная, расцвеченная кружевной резьбой, спросом пользовалась. И кузнечного дела мастера тоже были не просты – такие чудеса из железа ковали, что диву даться можно, а уж оружейное дело, так вообще в совершенстве изучили. Мечи да сабли, луки да стрелы, сделанные в Лукоморье, у степных соседей, беспрестанно воюющих меж собой, были в большом почёте. Долго ремёсла, что в Лукоморье процветали, перечислять можно. Тут и ткачество, и кружевное дело, и малярный промысел, и художественный, и прочее народное творчество присутствовали.

В лесах, что Городище окружали, много дикого зверья водилось – лисы и медведи, соболя и куницы - охота была знатная. Не только дичью лес радовал людей, сбор грибной и ягодный тоже обилен был. С полными корзинами возвращались из леса девки и бабы.

Реки и озёра в изобилии превеликом рыбой баловали.

А всё потому, что царь Вавила не побрезговал, да в надменности царской не проигнорировал местную нечисть. Договорился он и с Водяным, и с Лешим о взаимовыгодном сотрудничестве и товарообмене. Потому люд лукоморский себя вольготно и чувствовал, что соблюдался договор тот свято. Уважение к соседям лесным, да водяным, да луговым было большое.

Сам царь Вавила ростом невысок был, телом плотен, но скорее толст, чем могуч. Сложением богатырским царь точно не отличался. Но зато он обладал умом недюжинным, и не было ему равного в государственных делах.

Одевался царь батюшка просто. Рубаху носил домотканую, вышитую местными мастерицами. Порты простые, холщовые. Сапоги мягкие сафьяновые, потому что на ногах у него от большого веса телесной массы - особенно лишней эта масса в районе живота была - случались отёки, и к вечеру усталость ломала и крутила ноги.

Когда прибывали гости или послы заморские, накидывал Вавила царскую мантию, расшитую, как у всех правителей тогда в моду вошло, горностаевыми хвостами. На макушку корону царскую нацеплял, но не рогатую, как у королей английского или французского, а больше похожую на шапку, украшенную каменьями самоцветными и жемчугами морскими.

Лицом царь лукоморский прост был. Носом курнос, глаза навылупку, синие, а щёки румяные. Весельем да радостью обычно лицо царское расцвечивалось, пока не померла царица Ненила. Тогда Вавила стал мрачным и хмурым, скорбел он безутешно.

Долго тосковал царь Вавила по усопшей жене, но тоска эта со временем стала светлой, пронизанной благодарностью. Благодарностью за детей, оставленных ему в утешение. Подрастали красавицы дочери, радовал успехами в ратном деле сын богатырь.

Старшую дочь царь Вавила назвал Василисой, а когда царевна подросла, к её имени добавилось прозвище Премудрая. Василиса раньше сестёр и брата, уже на первом году жизни, научилась говорить, и утро у неё начиналось обычно с вопроса «Почему?». А вопросы Премудрая задавала такие заковыристые, что и сам отец, и бояре терялись, не зная на них ответа. Учителей для царевны собрали со всего света. К четырем годам знала Василиса и грамматику с математикой, и языки французский и английский, и в астрономии да механике с физикой дюже сильна была.

Стены царского терема были расписаны задачками, которые старшая дочь, когда у неё кончились берестяные дощечки, решала прямо на стенах, записывая ответы вечным самописным пером.

Царь со вздохом посмотрел на эти каракули, стараясь разглядеть под ними узорчатую роспись, цветы диковинные и петухов с лебедями, что раньше украшали стены горниц, и не смог. Но закрашивать их строго-настрого воспретил. А ну как понадобится Василисе какая важная задачка, а её нет? Вот и сидели тридцать и три писца, строчили гусиными перьями, копируя Василисины каракули да перенося их на бумажные китайские свитки. Такую диковину, прознав про беду царя Вавилы, доставил с оказией купец Садко, и назывались те свитки бумазеей. Дорого отдал за бумазею царь, полказны отвалил предприимчивому дельцу, но не жалел о том. Главным было для царя Вавилы то, что доченька больше не озоровала, да стены не портила, всё на бумаге записывала. А как только писцы последнюю буковку перепишут со стен, можно будет снова маляров пригласить, да петухами и лебедями любоваться. Если, конечно, получится закрасить те чернила, которыми вечное перо самописное заправлено.

И перо это, и чернила к нему, приготовила вторая его дочь – Марья Искусница. Руки у средней царевны были золотые, взгляд внимательный, до всякого непорядка доглядный. Царь вспомнил, что ещё в годовалом возрасте няньки да мамки на Марью надышаться не могли. Та только и делала, что шила, да вышивала, пряла да ткала.

Забеспокоился царь Вавила, когда о Марьюшке с восторгом начал говорить шорник. Проверил. Действительно, царевна лошадиную сбрую справила куда лучше знатного мастера, который на всё Лукоморье работой славился. Когда же о Марье Искуснице заговорил плотник, научивший её брёвна обтёсывать, рамы оконные ладить, да крышу крыть, царь всполошился. Не женское это дело, подумал тогда царь Вавила, и дал строгий наказ – дальше рукоделья дочь среднюю не учить. Но было уже поздно. Поздно потому, что к моменту выхода указа, Марья Искусница открыла для себя кузнечное дело и теперь осваивала его семимильными шагами. Тут царь схватился за голову и решил проявить твёрдость, но Марья Искусница такой рёв закатила, что любящий отец не смог вынести и махнул рукой. И вот сейчас сидел царь на троне, к которому Марьюшка зачем-то приделала колёса, и боялся пошевелиться. Трон начинал ездить от малейшего сотрясения.

Зато младшая дочь радовала. Младшенькая ни науками не интересовалась, ни ремёслами. Самое большое её достижение – пуговицы пришивать научилась. И то с большим трудом. Но расценивала сама Елена это достижение как величайший трудовой подвиг.

Царь Вавила улыбнулся, вспомнив, как принимал английских послов, не зная, что его царский кафтан на спине расшит сплошь пуговицами всех цветов и размеров. А когда заметил – поздно было. Теперь, говорят, в Англии мода – спины на камзолах пуговицами расшивать. Но на пуговицах рукоделье Еленино и закончилось. Уколола царевна пальчик и от этого потрясения зареклась прикасаться к игле. Заставить и не пытались – один раз попробовали, так младшенькая такой визг устроила, что у царя и бояр потом неделю в ушах звенело.

А в остальном Елена была просто золотой. Как в переносном смысле, так и в самом, что ни на есть, прямом. Царь досадливо вздохнул – дня не проходило, чтобы Еленушка не выпросила денежку. То ей на ленты надо, то серьги новые понадобились, то платье по французской моде в срочности сшить приспичило, а то шляпку купить на английский фасон сделанную, какие тамошние бабы носят. Так и проводила дни, крутясь перед зеркалом, да примеряя одну одёжку за другой. О том, что к грамоте у Елены тоже никаких способностей нет, царь Вавила не переживал. К чему младшей дочери, при её то красоте, ещё и ум? Елена была диво как хороша, и за красоту ненаглядную звали Еленушку Прекрасной.

Но больше, чем дочерьми, гордился царь Вавила сыном – Власием царевичем. Тот рос не по дням, а по часам. И воевода Потап, наставник царского сына по ратным делам, нарадоваться на него не мог. У царевича была склонность к любому оружию. Одинаково ловко махал Власий и булавой, и тяжёлым мечём, и лёгкой сабелькой. И когда сходились молодцы в потешном рукопашном бою, не было Власию царевичу равных, не смотря на его нежный возраст. И на коне царевич скакал так, что ветер за ним угнаться не мог, вот только кони быстро под ним падали, не могли богатыря поднять. А в остальном это был для царя батюшки просто мальчишка, не смотря на его царственность. И относился к нему царь с такой же нежностью, как и к его старшим сёстрам.

Баловал царь деток своих, любое озорство приветствовал и оправдывал. Бояре пытались и шуметь, и усовестить царя Вавилу они тоже пытались – бесполезно. Своим детям Вавила разрешал делать всё, что только не придёт в их буйные головушки, к чему только не потянется их юные душеньки.

А у Власа царевича душенька тянулась к разному зверью. Сейчас-то уже попривыкли, а вот поначалу, найдя под крышкой блюда щуку не зажаренной, а живой трепещущей, пугались и сердились. Точно так же мог спрыгнуть с блюда хорошо проваренный в меду да травах барашек, или взлететь под потолок терема гусь, только что лежавший на тарелке запечённым и в яблоках. Такие шутки кого угодно могли до греха довести, только не царя. Бояре пытались нашёптывать, что сын-де его, Власий, с силой нечистой дружит, но Вавила строго пресекал такие слухи. Вот и терпели. Зато охотники без царевича на охоту не отправлялись. Знали, если Власий с ними поедет, то добыча будет богатой. Да воевода Потап с восторгом рассказывал, как во время объезда пограничных постов Власий в одиночку справился с разбойниками. Просто свистнул – и кони разбойников на землю посбрасывали, да к Власию со всех ног понеслись. А разбойники – те, кто смог подняться – наутёк бросились.

А уж те жители Лукоморья, к кому царский сын имел расположение, и вовсе нарадоваться на царевича не могли. Скот у них на подворье тучнел и множился, и болезни скотьи те дворы стороной обходили. Зато уж если невзлюбит кого Власий царевич – бывало и такое – так жди беды, вмиг вся живность со двора разбежится, поди, верни потом. Время, свободное от дел, ратных занятий, и детских игр, проводил царский сын в коровнике. Почему-то именно к коровам испытывал он любовь сыновью. Любовь куда большую, нежели к покойной матушке, породившей его, и к отцу родному.

Незаметно утекло пятнадцать годков. Так и росли дети царя Вавилы, и смотрел он на них затуманенным от любви взором. И только один обитатель царского терема, а если сказать точнее, то и не обитатель даже, а хозяин – старый домовой – видел царевых детей такими, какие они есть на самом деле. Может, потому и видел, что сам незаметен был?

- Ну, и кого ты из них воспитываешь? – Говорил он царю, когда случай выдавался на крыльце вечерком посидеть. – Дети должны берега какие-то видеть. А они у тебя совсем безбашенные сделались – чего на ум придёт, то и творят!!!

- Так то и хорошо, - возражал Домовику царь Вавила. – Зачем же деток с малолетства неволить, приказами да окриками детство их безоблачное омрачать?

- А ежели они вред своими забавами кому причинят? Ведь большие ужо, в пятнадцать годов поди не детки будут, а отроки, понимать должны многое ибо, не одни они на белом свете живут! – Продолжал настаивать Домовик. – Вон, Марья Искусница натёрла полы какой-то гадостью скользкой – и что вышло из этого?

- А что вышло? – Заоправдывался царь, почему-то почувствовав себя виноватым. – Блестели полы паркетные, аки зеркало!

- А то, что порасшибались многие да травмотизьму подверглись, ибо паркет скользким сделался – то как расценивать?

- Да как то расценишь? Так и расценивать, что с чувством равновесия у бояр да нянек напутано!!!

- Да ты, царь, глаза разуй и на деток своих внимательнее взгляни, ибо любовь родительская глаза твои застила, дальше носа собственного и не видишь ничего!!! – Многое мог бы рассказать Вавиле Домовик о детках его, но царь только отмахивался, да на своём стоял:

- Чем бы дитя не тешилось – всё для развития ума да характеру отчаянного полезно. И пугать детей опасностью да бедами не позволю! Ребятишки свободными должны быть, аки ветры в поле!

Тут Марья Искусница с крыши свалилась, да прямо в царский пчельник. Вавила с места соскочил и понёсся на помощь ненаглядной доченьке. Домовик только сплюнул в сердцах. Ну, не дело это, не дело! Пусть Вавила и царь, и деткам этим батюшка, а всё одно не дело так детей распускать! Да где ж это видано, чтобы царская дочка по крыше лазала?!! Да разве для царевны такое дело – позолоту на куполах обновлять?!! А уж то, что девица пятнадцати годов от роду – невеста уже на выданье, в мужских портках по Городищу шастает, и вовсе неуважение всех обычаев!

Да, Домовик многое мог бы рассказать царю, если бы тот хоть один раз прислушался. Он-то хорошо знал, чем детки царские занимаются, когда думают, что их никто не видит. Мужичок с локоток вообще был в курсе всех дел и событий, что случались в Лукоморье. Получал он известия как от птиц и мышей, так и от своей многочисленной родни, рассеянной по всей стране, по домам и сараям, по лесам и колодцам. Вся нечисть в ближнем или дальнем родстве между собой состояла.

Сегодня стоял тёплый летний день, и в тереме никого не было. Домовой, пользуясь отсутствием домочадцев, вылез из укромного угла и сидел на высоком крыльце, греясь на солнышке. Он ждал гостя – Дворцового из хрустального дворца, что на Стеклянной горе высится. Уж сколько лет прошло, как Кощей сгинул, а дворец тот народ так Кощеевым логовом и называет, да объезжает стороной. А Дворцовому и на руку это обстоятельство. Боится, как бы кто его воспитанника не увидел, да вреда тому не причинил. И сколько Домовик не втолковывал родственнику, что надо сначала разум потерять, чтобы такому страшилищу рискнуть навредить чем-нибудь, тот не слушал. Ещё и обижался, что собрат его малыша обзывает словом поганым. А кто ж он спрашивается? Змей о трёх головах и есть страшилище. Но Дворцовый будто ослеп, что росту в его приёмыше уже метра четыре в холке будет, всё величал змея дитятком, да чадом неразумным.

Дворцовый немного запыхался – бегом бежал. Он поздоровался с Домовиком и присел рядом, опустив перед хозяином мешок, туго набитый драгоценными каменьями.

- Вот, - сказал он, - на муку обменять хочу. Да сметанки бы надобно и яичек. Блинов сыночка захотел.

- Ох, Дворцовый, и что ты с ним нянчишься? – Проворчал Домовик, но мешок развязал, жадно разглядывая сокровища. – Зубы-то у твоего любимца какие, да крылья мощные – самому уже пропитание добывать пора.

Дворцовый посерел лицом, живо представив воспитанника на охоте.

- Что ты, как же он сможет животину жизни лишить? Это совсем неприемлемо, ибо душа у него нежная, а потому впадёт он в состояние стрессовое, для психики преизрядно вредное!!! Да я только представлю, что он переживёт, почувствовав под зубами хруст позвонков, а на языках вкус тёплой сырой крови, так мне совсем плохо становится! А, если и того страшнее, клюнет его птица какая, или зверь лесной укусит? Что ты, какая охота, это же опасно!!!

- И что, до старости нянчить будешь? – Спросил Домовик, неодобрительно поглядев на гостя.

- И буду, - Дворцовый отстаивал своё упрямство, да не просто так, а аргументами подкреплял. - И нечего ему из дома даже выглядывать!!!

- Так не усидит ведь, - выдвинул предположение Домовик. – Молодой он, кровь горячая – вылетит из дворца.

- Усидит, - не ослушается, - ответил Дворцовый. - Я им сказки о мире страшные рассказываю.

Надо сказать, что не зря говорил Дворцовый о змее Горыныче во множественном лице. Дело в том, что ещё во младенчестве Дворцовый каждую голову змея называл отдельным именем. Головы змея Горыныча привыкли отзываться на эти имена, и теперь каждая считала себя отдельным существом. Так и повелось. Правая голова звалась Умником и была младшей, левая звалась Озорником и считалась средним братом, а центральная голова отзывалась только на прозвище Старшой и присвоила звание старшего брата, а за одно и лидерство в этой компании.

- Сказки, - передразнил Дворцового Домовик. – Знаю я те сказки. Что ты ему плетёшь, будто дворец хрустальный – это весь мир, а за ним – места страшные, адово Пекельное царство? А не думал ты, что когда он за стены дворца попадет, откуда знать будет, что здесь и как? С кем дружить надо, а с кем враждовать? А о жизни он что знает? А о частной собственности? А уму-разуму где научится?!!

- Из книг учёных, - ответил непоколебимый в своей уверенности и родительской заботе Дворцовый. – Их от Кощея цельная библиотека осталась. Вот пущай он в энтих книжках и живёт. Вот подрастёт, прочтёт всё, и наукой начнёт заниматься. А в том чтобы мыслить, беды нет. Тут на него богатырь не налетит, да головы не отрубит, да и зверь никакой лютый не нападёт. Опять-таки, ежели из дворца выходить не будет, я переживать не буду, что на него дерево упадёт, бурей вырванное, или, того страшнее, палец о камушек зашибёт. А ты знаешь, какие у него коготки на лапках? Изумрудные!!! Да чешуя стала меняться, цветами радужными переливается. Ох, неспокойно мне что-то. Болит сердце, будто беду каку чует, ибо сердце-то моё не простое, а родительское. А ты знаешь, малыш-то мой недавно…

И тут Дворцовый пустился в пространный рассказ о красоте, уме, да талантливости своего сыночки. Домовик сплюнул с досады – он рассказ этот слышал уже раз сто, и казалось, знал змея лучше, чем тот сам себя знал. Он встал и пошёл на кухню, собирать провизию, какой у него, царского домового, было запасено в достатке.

Когда Дворцовый ушёл, сгибаясь до самой земли под тяжёлым мешком, Домовик долго сидел на крыльце в раздумьях. Он размышлял о том, что любовь родительская - для детей вещь опасная. Ибо нет меры в ней.

Царь Вавила своим детям всё разрешает, каждое желание их выполняется, а что желания те могут вред соседям причинить, объяснить царевым деткам некому. Да и остерегаться их не научили. Вон, когда Василиса порох изобрела – полгорода спалила, да сама едва жива осталась. А Марья птицу летательную сделала, да с сосны на землю рухнула, расшиблась вся. Елена нянек совсем измучила – поди туда, поднеси то, не думает даже спасибо сказать. А уж Власий, тот вообще всякую животину превыше человека ставит, а над боярами так подшучивает, что оторопь берёт. Вот, к примеру, когда поросёнок молочный прямо в руках воеводы Потапа ожил, как раз, когда тот зубы в бок вонзил, шуму сколько было?! Потапа потом часа три отхаживали.

Ничего не боятся, и ни кого не чтут царские детки. А царь Вавила и видеть этого не хочет. Не замечает, ослеплённый родительской любовью.

Домовик мог бы много порассказать. Особенно о том, как царевич Власий по ночам волком перекидывается, да в лес убегает.

А Дворцовый в другую крайность кинулся. У него приёмыш, который зовёт его тятей, только что собственной тени не боится. От всего огорожен, от всего обережён. Только в сундук положить осталось, да травами посыпать, чтоб моль не почикала. Вот только вопрос резонный: а сколько он в том сундуке проживёт? От бед и боли убережён будет, и родителю приёмному спокойно, да только в сундуке не вздохнёшь, не повернёшься.

Домовик вздохнул и подумал о том, что вряд ли когда заведёт семью.

В огороде бабы затянули тягучую, подстать жаркому дню, песню. Домовик прислушался и одобрительно хмыкнул – хорошо выводят, на голоса. Он с сожалением взглянул на заходящее солнце и подумал, что мысли философские думать – оно конечно, правильно, но работу справлять тоже надо. И маленький хозяин вернулся в терем. А работа ему предстояла ответственная – стучать и греметь в горенке царского сына Власия. Тот как всегда спал сном богатырским. А что ему, спрашивается не спать без задних ног, если он опять всю ноченьку в волчьем обличие по лесам шастал?

Просыпаться царевич не хотел. Он недовольно бормотал и даже запустил в домового подушкой. Но тот был настойчив – прекратил топать и ухать, только когда детинушка продрал глаза.

Глаза у Власия были большие, круглые и такого жёлтого цвета, что глянешь - оторопь берёт, будто волчище матёрый желтоглазый на тебя смотрит. Лицом Власий был бел, да румян. Буйные кудри вились чёрными кольцами, словно из железа кузнецом выкованные. В плечах косая сажень, даром что из отроков ещё не вышел. Если сейчас, в пятнадцать годов, в двери наклонясь проходит да бочком, то что будет, когда заматереет, замужичится?

Соскочил царевич с лавки, выпил заботливо приготовленную нянькой ендову молока и, схватив меч, с которым никогда не разлучался, выбежал вон. Так уж повелось – во сколько времени бы не проснулся, сразу к пруду лесному бежал, искупаться и сон смыть.

Из терема Власий отправился через слободу, потом в обход прямой тропы, полем к лесу. А там и до пруда рукой подать. Обходной путь Власий выбрал не зря, опасался отца встретить да угодить на заседание боярской думы. Или сестёр, что того хуже. Как пристанут надоеды, не отвяжешься!

Но сегодня обычный манёвр оказался зряшным. Только выбежал царевич на опушку леса, так сразу на одну из сестёр и наткнулся. Он сердито сплюнул, и хотел было ретироваться, но поздно – Елена Прекрасная его уже заметила.

- Власечка!!!!!!! – Прокричала она, вскакивая. Юбок на Елене было много надето, из-за чего она постоянно спотыкалась и падала. Власий едва успел подхватить сестру, иначе она упала бы и непременно нос расквасила. Утешай потом нескладёху полдня!

- Власечка, поиграй со мной, - просюсюкала Елена Прекрасная, вытянув кончик носа и сложив губки трубочкой. – Ну, пожалуйста, будь добрый!!!

- Дело ли молвишь, сестрица?! – Возмутился Власий, нахмурив густые брови, сросшиеся на переносице тёмной стрелой. – Не нянька я, воин!

- Знаю я, какой ты воин о четырёх лапах! – Царевна головку на бок склонила да искоса на братца взглянула. И личико её при этом стало таинственным да загадочным.

- О чём толкуешь, не разумею, - ответил царевич, тщась придать лицу равнодушное выражение. Но шантажистка, точно зная, что зацепила за больное место, хитренько прищурилась и, радостно блестя глазами, добавила:

- А когда ты волком перекидываешься, то дела непотребные творишь. Думаешь, я не знаю, кто ночью нынешней овечку стащил да съел? А?!!

- Ну, во что играем? – Скрипя со злости зубами, процедил Власий.

Каким-то невероятным образом, Елена Прекрасная умудрялась всё обо всех знать. Ей достаточно было только намёк на что-то узреть, а остальное царевна сама додумывала, и ведь не просто додумывала, а угадывала. Да так точно, будто своими глазами видела.

- В купи-продай играть будем! Я продаю, а ты, братец, будто в лавку пришёл и торгуешься, - и Елена уселась на расстеленную в траве дерюжку.

Она разложила перед собой мотки ниток, иглы, корзинку. Хотела было положить и зеркальце, да передумала. С зеркалом Елена Прекрасная не расставалась никогда. Даже на горшке сидючи в него заглядывала, собою любовалась. Хотя, что от той красоты в отхожем месте оставалось – никому неведомо, потому как даже самая распрекрасная красота, на горшке всю романтику теряет.

Власий указал мечём на моток ниток и буркнул:

- За это сколько денежек просишь?

Елена Прекрасная состроила жеманное личико и, гундося на английский манер, произнесла:

- Молодой человек, с оружием в лавку нельзя.

- Ну, тады я пошёл! – И Власий, развернувшись, припустил в глубь леса.

- Куда?!! – Воскликнула Елена Прекрасная.

- Оружие сдавать! – Ответил царевич, не оборачиваясь.

Бежал Власий так, будто за ним гнались.

- Вот ведь дура-то неисправная! – Восклицал он, выплёскивая раздражение. - И не скажешь, что пятнадцать вёсен уже встретила, ведёт себя так, будто всё ещё дитя малое!

Такая тоска на него напала, что сердце молодецкое будто обручами стянуло. Царевич взмахнул мечём и закричал, разрывая тоскливые те обручи.

Слова сестрицыны, о том, что она углядела, как он в зверя волка перекидывается, больно Власия оцарапали. И хоть боялся царевич, что прознает о его беде батюшка, а от того, чтобы в зверьё не перекидываться, удержаться не мог. Нужно это было Власию, и не просто нужно, а как дышать естественно. А против естества-то не поборешься, не повоюешь с ним - естеством-то. Оно от природы заложено.

Крик его богатырский протяжнее стал да надрывнее, и скоро уже не кричал царевич Власий, а выл. И так был этот волчий вой страшен, что смолкло всё зверьё на много вёрст вокруг, попритихло, по норам да дуплам попряталось. Подпрыгнул высоко царский сын, кувыркнулся через голову, и опустился на лапы мощные зверь лесной - волчище матёрый.

Замер серый волк, правую переднюю лапу поджал, весь в струночку вытянулся – вот сейчас полетит стрелой спущенной! Недвижно стоял, только ноздри подрагивали, впитывая лесные запахи. Мир для Власия не только запахом наполнился, но и в цвете увеличился, и в звуках да шорохах расширился, заговорил на много голосов, позвал, поманил. И так тот зов сладок был, так правилен, что не удержался царевич, откликнулся. Сорвался он с места и понёсся вперёд, куда чутьё звериное потянуло.

Под лохматой шкурой перекатывались тугие, сильные мышцы. Тело перестало быть неудобным чужим кафтаном. Будто рубаху исподнюю надел, сшитую для него. Издали отмечал царский сын, как когти острые мох лесной пропарывают. И так холодит тот мох лапы, так обдаёт влажностью, что каждая шершавинка на жесткой коже чувствуется.

И душа Власия запела. Было для серого волка в мире всё правильно, а сомнениям и метаниям в мире том места не было. Всё стало спокойно и радостно, потому как мир живёт по Единому Закону, и нет в нём двойного чтения, как у бояр думских. Един для всех закон – и для зверя матёрого, и для пичуги мелкой, и для дерева бессловесного, и для дождя, что с неба падает. А потому мир вокруг стал для Власия надёжным и спокойным. Нет среди зверей кривды, и вражды нет. И не убивают звери, а охотятся, ибо съесть ты можешь только ту тварь дышащую, коей сам глотку перегрыз. И ни один зверь лесной или гад морской не будет убивать по баловству или злобе, только жизни ради - для еды. А не можешь – так траву грызи, да грибы ягоды. Каждому – своё.

Послышались в лесу голоса, да ауканье. Замер серый волк, уши навострил. Прижался к Земле Матушке и сквозь кусты к краю лесной поляны подполз.

На полянке той двое отроков расшалились, корзинки с ягодой в сторону отставили. Совсем ещё младые, годов десяти, а то и того меньше. Чуть поодаль девица на коленках ползала, ягоду в траве высматривала.

Встала на загривке жёсткая шерсть у серого волка, вздыбилась. Губа поползла вверх, обнажила клыки. Ноздри вздулись, собрав морщинами шкуру на носу. Живот свело лютым голодом, и не люди сейчас были перед Власием, а еда славная, добыча законная.

Тут мир потерял покой и правильность, потому что взбунтовалась человеческая душа Власия волчьей природе. Знал он откуда-то, что в человека только до первой крови перекинуться может. До первой человеческой крови. А как только раз попробует человечины, так навсегда зверем останется, забудет и имя своё, и дом родительский. И потеряет вовеки лицо человеческое.

Так эта буря в душе была сильна, что зарычал серый волк страшно. Мальчишки в испуге друг к другу прижались, замерли, глаз от зверя отвести не могут. А сестрица их старшая, что вместо отца с матерью их воспитывала, подбежала к братьям и руки раскинула, закрывая собой мальчишек.

- Уходи, волк, не тронь нас, как мы тебя не трогаем! – Тихо попросила девушка, не сводя глаз со зверя

Глаза эти тёмными были, что редкость большая в Лукоморском царстве, где люд как один синеглаз да русоволос. И давно уж черноглазая красавица запала Власию в сердце. Вот только батюшка, прознав о его увлечении, впервые в жизни воспротивился сынову желанию. Сказал, что присватывался к дочке владыки Тридесятого царства, а сирота безродная в царский терем невесткой не пойдёт. Чином, видите ли, не вышла. Звали эту красавицу Дубравой.

Отступил под защиту кустов Власий-оборотень, скрылся с глаз Дубравиных. Подпрыгнул серый волк, снова царевичем стал. Побежал Власий прочь, так понёсся, будто от себя убежать хотел. А разве оно получится? Себя-то Власий с собой захватил, на той лесной полянке не оставил.

Но быстрый бег успокоил душеньку молодецкую, позабыл в себе царский сын лютого зверя, юркнул его зверь глубоко в сердце, да притаился там, спрятался.

И снова почувствовал Власий силу немереную, что перекатывалась под кожей железными мышцами, да грудь распирала. Сила та богатырская, а деть-то её и некуда. В Лукоморском царстве давно тихо и спокойно, ни тебе войны, ни злодеев-ворогов, ни чудищ поганых. Даже Кощей и тот куда-то сам сгинул, уж он – Власий – силушкой бы с выродком мерзким потягался!

Царевич остановился, тяжело дыша больше от нерадостных мыслей, нежели от быстрого бега. Он огляделся и вдруг словно проснулся – так бывает, когда глаза уже человек открыл, а сон в них ещё не кончился.

Места вокруг странные, незнакомые. Лес перестал быть светлым да радостным, нарядные ели сменились буреломной чащей. Кругом сплошь всё паутиной затянуто, да такой, что птица крупная в ней запутается и не вырвется.

- Господине Леший, хозяин зелен, побалуй, потаскай, да перестань глаза отводить, - пробормотал Власий и поклонился. Он обругал себя за то, что не попросил разрешения, когда в лес ступил, не почествовал лесного хозяина. Так на сестрицу был зол, что Закон нарушил.

Но молодая душа Власия ликовала, дождавшись наконец-то приключения. Он взмахнул мечем раз, прокладывая дорогу в буреломной чаще, взмахнул другой – и вышел на тёмную полянку. Деревья на другом конце поляны редко росли. А сквозь деревья сияние виделось, будто солнце жаркое на землю спустилось да задумалось на минутку. То горел на дневном свету хрустальный замок.

Полянка тоже не была пустой. Посреди её стоял сруб колодца, да такой широкий, будто озеро кто огораживал, но без журавля, и без мотовила, а на другом краю, переминаясь с ноги на ногу, раскачивалась изба на курьих ногах. Подошёл Власий к колодцу, через край свесился и внутрь заглянул. Не было воды в том колодце, только лютая темень. Да такая, что завораживала, разум мутила. Так и смотрел Власий, не находя сил от края отпрянуть. И только руки мёртвой хваткой в замшелые брёвна сруба вцепились, будто тело царского сына отдельной жизнью от него вдруг зажило, само думать да действовать стало.

Глава 5

А по земле поднебесной летела весть, и несли её на крыльях вездесущие ласточки. Донесли они эту весть и до царства Лукоморского. Потому-то вернулся Дворцовый с полпути назад, обсудить новости с братом. А новости были важные. Пропал в Ирии бог новорожденный, коровий сын Велес. На земле поднебесной время по-другому течёт, не так, как в саду райском. Сейчас тому младенцу уже пятнадцать вёсен миновало, но по божеским меркам это очень мало – дитё дитём. Сам дедушка Род приказал младенца того сыскать, да в Ирий вернуть. Вся нечисть младшая, коей, собственно, являлись и Домовик с Дворцовым, должна была о всех странностях и чудных делах, что поодаль них творятся, доложить до самого Ирия.

А о чем докладывать-то? Странности да чудности на каждом шагу сплошь и рядом происходят. И потому потёк в Ирий поток целый разнообразной информации. Сварог в этом потоке едва не захлебнулся и усадил на сортировку известий младших сыновей – чтобы зёрна от плевел, значит, отделяли. Худшего наказания для непоседливых гулеванов Ярилы и Уда отец придумать не мог. Специально не сообразил бы, а нечаянно вон как получилось. Вот и сидели несчастные гуляки да выслушивали приносимые ласточками вести о том, что в царстве Тридесятом капуста нестандартная уродилась – по виду лошадиную голову сильно напоминает, а в царстве Некотором Леший с Водяным местом жительства поменяться решили, и вышла из этого плачевная неразбериха.

И такой дребедени несли целые ворохи, да столько много, что развесёлые братья скисли лицом и приготовились потонуть в этой информации. Но так, как отец Сварог обещал им, что если хорошо сработают, то от присмотра за Лелиными младенцами он их освободит, приставив к внукам мамок да нянек, то Ярило с Усладом хоть и скрипели зубами, но дело своё выполняли очень добросовестно. Менять подгузники вечно орущим младенцам изрядно братьям поднадоело. С похмелья у них на запахи была неадекватная реакция, а на подгузники племянников - особенно.

Потому-то они ждали вестей о скотьем боге Велесе с огромным нетерпением. И потому-то вернулся с полпути Дворцовый, чтобы обсудить с родственником последние новости. Сильно беспокоился он, чтобы его приемыш богом тем скотьим нечаянно не оказался.

- А вдруг моего сыночку в Ирий заберут, - причитал Дворцовый, утирая слёзы и сморкаясь в большой клетчатый платок. – Да как же он там без моего догляду жить будет?!!

- Сыночка-свиночка, - передразнил родственника Домовик, мужчина солидный и основательный, не имеющий склонности к панике и истерике. – Да какой из него Скотий Бог получится, ежели он сам скотина и есть? О трёх головах, пусть даже с интеллектом в них вложенным, а всё равно зверь, ибо змеево отродье и прямой потомок значится!

- И точно, - с преглубоким облегчением вздохнул Дворцовый. – А кто же тогда скотий бог-то получается?

- Да царевич наш, Власий,- ответил Домовик, помрачневший, словно туча грозовая. – Я в уголке сидел, когда младенцы царские народились, только отвернувшись, ибо скромный. И видел я, как птица в окно влетела, да Власа царевича Нениле покойнице и подложила под бочёк. А ещё брат Дворцовый, замечал я за царевичем нашим странности непонятные. Шибко уж скотина разная, да зверьё неокультуренное его слушаются. Да сам он в обличье любой живности влезть может. Надо будет весть послать в Ирий, сообщить о том.

- Побойся Рода, Домовик!!! – Дворцовый даже отшатнулся от собеседника. – Нежели сердце в тебе окаменело навсегда и безвозвратно?!!! Ты ж Власия с рождения присматриваешь да обихаживаешь. Да как же ты его самолично в неизвестность подталкивать могёшь? Жестоко енто, брат, ибо бесчеловечно!!!!

- А я в человеки и не набиваюсь, да и не человек я вовсе, а домовой. А держать парня в тесных людских правилах, по-твоему, человечнее будет?! А ежели ему рамки те, как клетка малая?! И растет он в клетке той, да уродуется, ибо столько места, сколько для его божественной сущности надобно, среди людей не предусмотрено? И это как, по-твоему, будет?!! Любовь великая? Жизни лишать, за ради того, чтоб собственному спокойствию потрафить?!! Вот что, ежели хошь, осуждай меня, но весть я пошлю однозначную, ибо не о своём спокойствии думаю, а об счастье Велесовом, да предназначении его высшем, - после слов этих подозвал Домовик ласточку, прошептал что-то, и надолго умолк, наблюдая, как та взлетела под небеса и скрылась за лесом. - А ты о своих родительских чувствах не думать пробовал? – Сказал Домовик, отвлекаясь от невесёлых дум. – О змеёныше ты думал? Как ему в тесноте дворца хрустального живётся, думал?

- Так ведь когда мы границы те дозволенного ограничиваем, - с жаром возразил Дворцовый, - так тем самым и безопасный мир для ребёнка очерчиваем!

- Эх, тьма ты необразованная, хоть и педагогикой своей потрясаешь, - сердито проворчал Домовик. – Так границы те расширять надо по мере надобности, по мере роста дитячьего, а не сужать, как ты это делаешь! Дитё растёт, и пространство его жизненное вместе с ним расти должно.

- Но не до бесконечности же!!! – Возразил Дворцовый.

- До неё самой, - уверенно ответил Домовик. – Ибо нет предела жизни. А пока ты будешь своего змеёныша аки дитё малое опекать, будет он у тебя беспомощный, ибо неприспособленный.

- И то верно. Я тут подумал, что-то меня беспокойство измывает до самого нутра, абы чего плохого с моим сыночкой не приключилося! - Вдруг всполошился Дворцовый и резво вскочил на ноги, но остановился, почувствовав что-то недосказанное. Он с минуту размышлял, потом, обиженно поджав губы, задрал голову вверх, изображая оскорбление.

- Ну, чего опять не так? – Устало поинтересовался Домовик.

- Ты моего сыночку свиночкой назвал! Ты кого свиньёй обозначил? Ты сына моего свиньёй обозначил? Изверг ты, потому как бессердечный!!!

Домовик ничего не ответил, только крякнул с досады.

А Дворцовый сорвался с места, и припустил в знатный галоп, совершенно не свойственный нормальным домовым. Домовик только качал головой вслед родственнику, да поругивался. И в его душе было большое сочувствие к змеёнышу.

Не зря так волновался Дворцовый, не зря беспокоился. Сердце его родительское беду верно предсказало.

Змей Горыныч, соскучившись в одиночестве, совсем захандрил. И умные книжки к тому времени ему изрядно опостылели. Не всему Горынычу, как следует заметить ради справедливости, а двум головам его – средней и левой. Тем, что звались Старшим и Озорником. Что касается правой головы, которая считалась младшим братом и звалась Умником, так будь на то его единоличная воля, он бы библиотеки и не покидал вовсе. Так бы и закопался в ворохи многовековой премудрости.

Та голова, которая себя Старшим называла, решила вылазку на балкон устроить, строго-настрого запрещённую воспитателем.

А Озорник просто хотел спать, что собственно, и привёл в немедленное исполнение.

- Нельзя, Старшой, тятенька ругаться будет! – Мечтая вернуться в библиотеку, заныл Умник.

- Тятенька всегда ругается, - сказал Озорник, но глаз не открыл.

- Ты уже просыпайся, - прорычал Старшой. – Спишь себе, а мы таскай тебя за собой!!!

- Не надорвись, - хихикнул Умник, - сам организмом управление экспроприировал, а теперь возмущаешься. Кстати, мне бы тоже хотелось узнать, зачем тебе приспичило на балкон?

Старшой ответил только когда вышел под яркое солнышко и упёрся лапами в хрустальные перила.

- Летать учиться будем, - прорычал он, жадным взглядом окидывая окрестности.

- Я категорически отказываюсь, и попрошу меня в авантюры не втягивать, - завопил Умник и отпрянул. – Эти летательные варианты чреваты летальным исходом!!!

- А мне эта тема очень даже импонирует, - отмел возражения Старшой.

- А вы где таких слов ругательных нахватались, - поинтересовался Озорник и потянулся спросонья.

И, поскольку команды организму получились неслаженные, а со стороны Умника даже панические, то не справился Горыныч с управлением организмом, и сорвался с балкона. Кувыркнулся он и полетел вниз, до полусмерти перепугав пролетевшего рядом сокола. Тот от удивления тоже перестал махать крыльями, в свободном парении наблюдая столь забавную и непонятную картину. Горыныч вопил из всех трёх глоток, причём на разные голоса, а сквозь ор ещё и ругань прослушивалась. Тело змея дёргалось, лапы отвешивали мощные шлепки по крайним головам, от чего змей начинал кувыркаться ещё сильнее.

- Спасите!!! – орал Озорник, глядя, как стремительно приближается земля.

- Тятенька, - плакал Умник, мысленно уже успевший разбиться в мокрую лепёшку.

Для Старшого время вдруг замедлило свой бег. Растянулось, помогая справиться с помехами, которые устроили братья. Посмотрел он на парящего сокола, понял, что с крыльями надобно делать. И, с невероятными трудностями прекратив панику в организме, успел-таки расправить одно крыло.

А сокол, с высоты своего птичьего полёта, успел заметить, что летит змей прямо в колодец, который имеет выход в Пекельное царство. И как сбило змеевым крылом того человека, который является царём всем тварям лесным, пернатым и лохматым, тоже углядела зоркая птица. Передал пернатый хищник весть эту далее, по почте птичьей, а уж ласточки мигом Яриле с Удом доставили.

Тем не хотелось в Пекельное царство лезть, потому что однажды подшутили они над дочкой тамошнего князя, нехорошо подшутили, а куда денешься? А шутку с Усоньшей Виевной злую сыграли. Высыпали из пудреницы её чёрную пудру, да белой подсыпали. Та ещё глаз продрать как следует не успела, сразу к зеркалу кинулась – прихорашиваться. А как глаза открыла, да лицо белое увидела, так в долгосрочное бешенство впала. Долгосрочное потому, что пудру ту озорные боги заколдовали, и не смывалась белизна с великаншиного лица целый год.

Глава 6

Не беда для Власия, что в колодец сбит был – обернулся бы царевич птицею, да назад, на свет Божий вылетел. Только вот змей Горыныч лапищами в него вцепился, и нечленораздельно вопил из всех трёх глоток. Кувыркались они в колодезной темноте, да переворачивались, и не собрать бы им костей при приземлении, но помогла им нежданная спасительница – бабища каменная, великанского роста. Подставила она огромную ладошку, пожелала рассмотреть, что же это такое в царство Пекельное сбросили?

А Горыныч с Власием, о ту ладонь ударились и раскатились в разные стороны. Власий царевич на ноги вскочил, змея о трёх головах увидал и в сердцах сплюнул.

- Вот же скотина неразумная, бестолковая! – Воскликнул он и, привыкший к тому, что всякий зверь его воле послушен, скомандовал:

- А ну, к ноге, быстро!!!

- Ага, счас! – Ответила средняя голова змея Горыныча, потому, как правая пребывала в глубоком обмороке, а левая только и могла, что с перепугу пасть раскрывать да глазами хлопать, совсем потеряв ориентацию в пространстве. – Может ещё хвостом повилять?

И Старшой, единолично управляя организмом, махнул мощным хвостом, украшенным острым костяным наконечником.

Не сносить бы головы Власию, но был царский сын быстр и обладал отменной реакцией. Подпрыгнул он, через змеев хвост перескочил, и выхватил из ножен острый меч.

- Мне все звери да птицы, да гады земные подвластны! – вскричал он, размахивая мечом булатным.

- Так ты зверями командуй, - резонно заметил Старшой, тоже занимая удобную для драки позицию. – Чего ко мне-то привязался?

- Так ты змей, а значит скотина бессловесная, и мне подчиняться обязан! – Крикнул Власий, тут же сообразив, что уж каким-каким, а бессловесным-то змей как раз и не является.

- Ты кого скотиной назвал, ворог невоспитанный?! – Взревел Горыныч и на обидчика кинулся.

- А кто ты есть?!! – Воскликнул Власий, царский сын. – Назови тогда отца своего!

- Горыныч я!!! – Взревел змей. – А породы вовсе не скотской, а самой, что ни на есть достойной. Домовой я по роду племени.

От такого нестандартного ответа Власий растерялся, опустил меч и в великом удивлении сказал:

- Это какой же дом надо иметь, чтобы такого здорового домового держать? Не можешь ты домовым быть! Домовые махонькие, и об одной голове!

- Почему это не могу? – Тоже удивился змей. – Как есть домовой, и батюшка мой домовой, во дворце хрустальном работает!

Неизвестно чем бы тот конфликт кончился, но раздался громовой голос, похожий на скрежет камня о камень:

- От ведь чуда какая!!! Театра прямо бесплатная таки!!!

Драчуны отпрянули друг от друга, по сторонам заозирались. И увидели они, что находятся не на тверди земной, а на ладошке у огромной каменной тётки. Поднесла бабища ладошку к своему лицу, и рассматривает их с превеликим удовольствием.

- А ну отпусти нас, сволота каменная!!! – воскликнул Власий, поганя свой рот ругательством.

- Что ж ты на женщину словами непотребными ругаешься? – Возмутилась третья голова змея Горыныча, та, что Умником звалась. Конфликт с царевичем Умник благоразумно в обмороке переждал, в себя только что пришёл.

- И ничего он на меня не ругается, - возражая, проскрежетала каменная бабища. - Муж мой Волот, а я ежели с Волотом живу, то и зовусь таки соответственно – Сволота. Имя это моё!

- Вот что, Сволота, - попросил Старшой, - опусти-ка ты нас на землю!

- А никакой земли таки нету тута, - ответила каменная бабища, - тут самое что ни на есть царство подземное наблюдается.

- Ну под ногами-то у тебя твердь какая есть? – Вскричал Власий царевич, раздражённый глупостью Сволоты.

- Ну да, то на чём стою, твёрдое таки, - проговорила Сволота, для проверки ножищами пару раз топнув. От топота того трясь по царству подземному пошла, но не сильная, без разрушений.

- Так ставь скорее!!! – Вскричали хором змеиные головы, одобряя просьбу Власия.

- От театра кака, - снова пробормотала каменная бабища, но просьбу выполнила. Опустила она ладошку вниз и подождала, пока змей с царевичем с неё слезут.

- Скажи-ка, Сволота, - крикнул царевич Власий, пока бабища каменная не разогнулась, да макушку свою ввысь не подняла, и находилась в пределах слышимости, - куда дорога эта ведёт?

- А к корням дуба солнечного, дерева мирового и ведёт, - прогрохотала Сволота. – Сам-то дуб на верху стволом растёт, а кроной так и вовсе в светлом Ирие таки колышется. А у нас в царстве тёмном Пекельном только корни свисают. Так слышала я, что меж тех корней дыра имеется. По той дыре, говорят, можно куда угодно вылезти. А сама-то я там не лазила, большевата таки буду, да тяжела – не допрыгну таки. Да и не нужна мне така акробатика, мне и здесь хорошо!

Разогнулась бабища каменная, да по своим делам куда-то направилась, сильно топая огромными ногами. А Власий, царский сын, посмотрел на Горыныча и говорит:

- Ну что, Горыныч змей, биться будем или побратаемся? Путь нам с тобой один предстоит – дальний путь да полный опасностей. Ежели мы на распри время тратить будем, то глупость большую совершим!

- Да кто против-то?! – Вскричал Старшой.

- Мы подраться не прочь, но когда оно надобно! – гаркнул Озорник.

- Вполне разумное предложение, - произнёс Умник, с опаской оглядываясь по сторонам.

Посмотреть было на что, а уж чтобы опасаться – тем более причин множество. В царстве Пекельном солнце никогда не заглядывало, а потому освещено всё вокруг скудно очень. То здесь, то там, взметались столбы пламени, отчего на всё ложился красный отсвет. Тёмными кручами нависали скалы, на самой высокой из них белел замок, сложенный из человеческих костей. Дорога, что под ногами была, тоже костями как людей, так и животины разной вымощена. Она вилась змеёй, огибая озёра кипящей смолы, мостками перекидываясь через огненные ручьи и реки, и уходила куда-то в непроглядную темноту.

Побратались Власий и змей Горыныч. Стали все три змеиные головы Власию названными братьями. Пошли они по этой жуткой дороге, что к корням мирового дерева вела. Хоть и страшно им было в поганом месте, но сердца их молодецкие битвы да подвигов жаждали. И подвиги не заставили себя ждать. На дорогу выскочили рогатые бесы и ну ухватами, какими бабы чугунки из печи тягают, махаться.

Отделился от них один бес – крупный, круторогий, морда украшена пятачком, как у поросёнка. Сам шерстью так густо оброс, что любая овца такой шкуре обзавидуется, только морда у беса лысая да макушка меж рогами. А глаза наглые да хитрые, бегают, будто у вора, на месте не задерживаются. В лапах тот бес самокрутку покручивал – такие в народе козьими ножками называются. Эта самокрутка размером и впрямь с козлиную ногу была.

- Огонька не найдётся? – Спросил хулиганистый бес, будто с сотворения мира для «гоп-стопа» никакого другого приветствия не придумали.

- Не курящие мы, - ответил Умник, с большим удивлением разглядывая встречных. И Власий царевич, и Сволота – бабища каменная, и эти теперь вот – все очень отличались от того портрета, что его тятенька в сказках рассказывал, когда мир и его обитателей описывал.

- Братцы!!! – Завопил бес, дёргаясь, словно юродивый. – Не уважают нас!!!

- Бей их!!! – Поддержали вожака остальные бесы, и всей толпой кинулись на путников.

- Прочь с дороги! – Взъярился Власий царевич, вытаскивая из ножен острый меч.

- Да запросто, - ответил тот бес, что крупнее остальных был, начальник бесовской, видимо. – Только вас на огоньке поджарим, и пойдём прочь – ещё какой поживы искать.

Щёлкнул он пальцами, и тут из земли огонь полыхнул кострищем, вокруг побратимов кольцом занялся. Змей Горыныч быстро сориентировался в ситуации, схватил лапищами Власия царевича, на спину широкую закинул, да взлетел.

- Поджарить, говорите, огоньком, говорите!!! – Ревел он, над отрядом бесовским кружась. – Сейчас вы у меня покурите!!! Сейчас вы у меня накуритесь на всю жизнь… оставшуюся!!!

И полыхнул Горыныч из всех глоток пламенем. Точнее не из всех глоток, а всего из двух, потому что Умник объявил себя пацифистом, и заявил, что в уничтожении живых существ принимать участие отказывается. Но и двух струй пламени вполне хватило для поражения противника. Со стороны посмотреть – так будто напалмом накрыли тех бесов. Вот только бесы себя как-то странно повели. Они восторженно завизжали, и давай в огне кувыркаться да приговаривать:

- Ооооо….

- Ааааа…

- Уууу…

- Вставило…

- Торкнуло…

- Чего это они? – С великой растерянностью спросил Озорник, а Старшой, тоже от растерянности наверное, организм на дорогу посадил, а сам на бесов глаза выпучил.

Бесы, выкупавшись в змеевом огне, опьянели, словно сурицы хмельной налакались. Они сильно шатались, а выражение их морд сделалось блаженным и счастливым: улыбка идиотская, глаза одурманенные, пустые, и пятачок совсем безвольно обвис.

- Они к привычкам дурным склонности большие имеют, - изрёк Власий царевич, на царских совещаниях наслышанный о многих пороках, какие и отдельных людей, и целые города одолевают. И о том, что во многих государствах дурь разную жгут, да дым нюхают, тоже слышал не раз. И как потом от дури той наркотической совсем неразумными да заторможенными делаются, царевич воочию видел, когда в царство Хызрырское с послами ездил. – Эти бесы наркотической зависимостью обладают премного вредной. Вон козьи ножки-то у них, поди не табаком забиты, а дурман травой! А поскольку они в огне, аки в воде моются, огнём питаются, то сжечь их возможности нет. Напротив даже – бесам этим твой огонёк, Горыныч, что хмельна сурица, они такой крепости отродясь не пробовали.

- Да ну их, - змей махнул хвостом, да пошёл по дороге, Власий меч в ножны сунул, да рядом с побратимом зашагал.

А бесы, одержимые наркотическим кайфом, следом поплелись, шатаясь, да бред разный вслух медленными языками высказывая.

- Пошли прочь!!! – Вскричал царский сын, но реакции не дождался. Тогда плюнул он в сердцах, и совсем перестал обращать на бесов внимание.

Дорога обогнула тёмную гору, и пошла по дну глубокого ущелья. А на отвесном краю того ущелья замок высился, что из костей сделан был.

В замке том, в горенке девичьей, сидела Усоньша Виевна, да маялась бездельем. Буря Яга, нянька верная, вокруг неё бегала, чесала скребницей щетину на рогатой голове воспитанницы, пытаясь изобразить модную укладку.

- Ох, нянька, чтой-то взгрустнулось мне, - пожаловалась Усоньша Виевна, тяжко вздыхая огромной бочкообразной грудью.

Буря Яга мигом скребницу в сторону отбросила, руками всплеснула, да запричитала:

- Ой, дитятко, смотрю, тебе не только взгрустнулось, но и взбледнулось есчё!!! Смотри, как чернота от лица-то отхлынула!!! Не заболела ужо?!!

- Нет, нянька, здоровая я, - лениво отмахнулась Усоньша Виевна, - только тоска грызёт зелёная, на манер сплину аглицкого. Поставь, что ли, зеркало волшебное, может, чего интересного передают.

Буря Яга мигом все колдовские инструменты на стол выложила, зеркало волшебное установила, да лапкой куриной помахала. Усоньша Виевна, лебедь чёрная, устроилась в кресле поудобней, приготовилась к просмотру новостей царства Пекельного. И показало зеркало такие новости, что в миг и тоска, и сплин от великанши чернолицей отвязались. Отразился в стекле Власий, царский сын. Шагал он по царству Пекельному, что по своей вотчине, и со змеем трёхголовым разговаривал.

- Красоты девицы той словами не описать, - говорил Власий, - глаза, что ночь чёрные, волос – цвета крыла ворона. Станом стройна, умом славна…

Слова те были сказаны о зазнобе Власия, но Усоньша их на свой счёт отнесла. На минуту ей стало приятно, но тут же захлестнула её великанское сердце лютая злоба.

- Он что, свататься идёт? – Произнесла она озадаченно, но потом, мозгами тягучими пошевелив, вспомнила о событиях давних, и как зарычит:

- Да ты ж кошелка дырявая сказала, что со свету его сжила?!!

Схватила она Бурю Ягу за ноги и давай над головой рогатой раскручивать, об стены постукивать, да приговаривать:

- Ах ты немочь трухлявая, кого обмануть решила?!! Ах ты, рванина драная, приказы игнорировать вздумала?!! – И выбросила она Бурю Ягу в окно, да вслед прокричала:

- Пока жениха ентого непрошеного со свету не сживёшь, назад не ворачивайся!!!

Кипя злобой неправедной, плюхнулась Усоньша в кресло, и снова в зеркало лютым взглядом уставилась. А стекло тёмное уж другую картину показывает, новости Пекельного царства продолжает передавать. И отражаются в стекле том старинные недруги Усоньши Виевны, а по правде сказать, так и вовсе лютые враги – Ярило и Услад, дети райского управителя, Сварога. Вспомнила великанша о том, как озорники над ней подшутили – пудру белую колдовскую подсунули. И о том, как целый год она была посмешищем в Пекельном царстве, с белой мордой рыла за порог не высовывала, великанша тоже вспомнила. Взъярилась она ещё сильнее, обида обожгла её сердце, и решила Усоньша страшно отомстить обидчикам. Схватила она ведьмину метлу, оседлала её, да к корням мирового дерева полетела – с озорниками рассчитываться, расправу чинить.

А Буря Яга грохнулась на дорогу, пребольно ударилась, и долго восстанавливала дыхание. Когда же смогла она на ноги кривые встать, то Власий царевич и змей Горыныч уже далеко ушли. Мимо няньки бесы плелись, едва ноги переставляя. Увидала их Буря Яга, да как закричит:

- Бесы мои верные, злыдни мои лютые, а ну догоните ворогов, да в котлы кипящие киньте!!!

А бесы совсем уж расклеились, смотрят на Ягу, пузыри из пасти пускают да глупо улыбаются. Тут один, наконец, с большим трудом осмыслил сказанное, и говорит:

- А не бесы мы вовсе…

- А кто ж? – Изумилась Буря Яга - с таким поведением слуг, послушных как цепные псы, она никогда раньше не сталкивалась.

- А мы… эти… - промямлил один бес.

- Сыганы… - добавил другой.

- Грекоримские! – Совсем уж в непонятном восторге заключил третий бес.

- А я тогда кто ж? – Совсем растерялась Буря Яга.

- А ты – ёлочка новогодняя, только говорящая! – Воскликнул бесовской вожак, уже вовсе не отличая реальность от наркотической галлюцинации.

Бесы загомонили, захохотали дико, лапы друг другу на плечи положили, и ну вокруг ведьмы водить хоровод на грекоримский манер, да напевать:

- Ой, наны-наны, ой, наны-наны, ой, наны-наны-наны…

Буря Яга поняла, что с бесами творится, в сердцах сплюнула, да вдогонку за путниками кинулась. Не тут-то было! Хоровод грекоримский так быстро крутился, что различить отдельные рыла танцующих было невозможно. Покидалась Буря Яга из стороны в сторону – не смогла вырваться. А от верчения бесовского у неё приступ головокружения случился. Опустилась она на дорогу, глаза закрыла, чувствуя великую тошноту. А бесы знай, вертятся, да во всю глотку орут:

- Ой, наны-наны, ой, наны-наны, ой, наны-наны-наны…

У корней мирового дерева, дуба солнечного, другая история разыгралась. Ярила и Услад только-только в царство Пекельное спустились, ещё и версты не прошли, как перед ними Усоньша Виевна собственной персоной нарисовалась. Морду лица страшную сделала, клыки оскалила, да как зарычит:

- Ох, кто-то сейчас косточек не соберёт!!! Ох кого-то разорву по запасным частям!!! Ох, кем-то пообедаю с аппетитом превеликим!!! – И лапищи в бока необъятные упёрла, да копыта расставила, дорогу детям Сварога загораживая.

- Приятного аппетита, Усоньша Виевна! – Сказал Ярила и брату подмигнул.

- С удовольствием тебе подавиться! – Воскликнул Услад, радуясь новой забаве.

А у Ярилы в руках уж ведро колодезное образовалось, прикрытое плотной крышкой. На крышке той этикетка приклеена, расписанная заграничными буквами.

- Мы тут не просто так, - сказал Ярила, ведро Усоньше протягивая. – Мы с извинениями!

- А извинения подарком подкрепить хотим, - добавил Уд, нехорошо ухмыляясь. – Товар тебе, Усоньша, доставили от купца знатного. Вот тебе, Усоньша Виевна, вакса для лица чёрная, обладающая полирующим эффектом и объявленная дефицитом великим!

Усоньша Виевна сообразительностью большой не отличалась, а с интеллектом, так вообще, ни разу не встречалась. По этой причине она о проделке с пудрой тут же позабыла, ведро полирующей ваксы сцапала, да в замок понеслась, пробовать заморскую косметику.

А Ярила с Усладом расхохотались, радуясь новой шутке, да по рукам друг друга хлопнули.

Тут на дороге путники показались – царевич Власий с Горынычем. Так Сварожичам и идти далеко не пришлось.

- Здравствуйте, люди добрые! – Приветствовал встречных царский сын. – Это ли корни дерева мирового, дуба солнечного?

- И ты здрав будь, Велес, коровин сын! – Ответил на приветствие Ярила, внутренним чутьём узнав в царевиче равного себе.

В ответ на эти слова Власий выхватил меч, да взмахнул им.

- Ты что ж, мил человек, на здравицу в ответ непристойности говоришь?!! – Вскричал он в ярости. – Последнее дело родителей человеческих хулить!!!

- Не буянь, Велес, которого люди Власием царевичем нарекли! – Воскликнул Услад, более брата владея дипломатическими приёмами и применяя их с большим успехом. – Достойную твою матушку царицу Ненилу обижать ни кто и не думал, а уж хулить – тем более. Прежде чем мечом махать – выслушай!

И рассказали Сварожичи Власию историю, изрядно преувеличивая своё участие в тех давних событиях. Получалось, что вроде как они чуть не отцами крёстными скотьему богу были.

- И теперь требует Сварог, отец наш, тебя в светлый Ирий пред его очи представить, на предмет познакомиться, - закончили рассказ Ярила с Удом.

- Что ж, почему бы на сады райские не взглянуть, да с царём тамошним контакты не наладить дипломатичные? – Резонно рассудил Власий.

- А может, вы и о моих родственниках знаете? – Спросил Горыныч сразу тремя головами. Он доселе в беседу не встревал, но слушал внимательно, впитывая слова Сварожичей, словно сухой песок воду. – И места их обитания мне укажете?

- Не слыхали мы о других змеях трёхголовых, - ответили Ярила с Удом, - да и о тебе тоже знать не знали! Нет больше змеев на свете.

- Не может быть, чтобы на свете больше никого о трёх головах не водилось! – Воскликнул Старшой.

- И у нас должны быть сродственники! – Поддержал его Озорник.

- Кто-то же должен был нас родить, - вполне резонно отметил Умник. – Аисты детей только в сказках приносят.

- Хотел бы я посмотреть на того аиста, который такую махину в клюве утащит, - задумчиво произнёс Власий, внимательно разглядывая змея.

- Да запросто! – Воскликнул, смеясь, Услад. – Тяжеловозный аист, например!

- Не знал, что такая порода аистов на свете есть, - прошептал Горыныч, всеми тремя головами сникши. Надежда его родственников найти таяла, как снег под солнечными лучами.

Сжалился тут Услад над змеем и рассказал Горынычу историю, какую папенька Дворцовый никогда тому не рассказывал. А не рассказывал потому, что боялся навредить чаду неразумному, и посеять вредные желания в неокрепшем, подростковом сердце. И никогда бы Дворцовый добровольно не рассказал, хоть стреляй его, хоть режь! Но Усладу с Ярилой муки родительские были неведомы, а о воспитательных эффектах, кои Дворцовый применял к Горынычу, они так и вообще не слышали, потому и рассказали всё. И то, как Кощей смерть свою в зеркале увидал, и то, как слетал он в долину затерянную за яйцом змеевым, и как в пламени перворожденном сгинул злодей. Выслушал змей рассказ, духом воспрянул и решил непременно долину ту затерянную найти и с роднёй своей познакомиться. Всеми тремя головами с решением этим согласился.

Тут ор на всё царство Пекельное раздался, да страшный вой. Это Усоньша Виевна по причине недалёкого ума снова на те же грабли наступила. Она как в замок прилетела, так сразу кинулась лицо ваксой полировальной мазать. Пока мазала – нормально всё было, даже эффект мебельного блеска присутствовал, а как только перестала мазать, так шутка озорных богов и заработала. Лицо великанши засветилось перламутровым жемчужным блеском, что твоя лампочка.

Ну, Ярила с Усладом не стали ждать, пока разгневанная Усоньша прилетит разбираться. Подхватили они Власия под руки белые, взобрались на спину к Горынычу, да лететь велели. Взмахнул Горыныч огромными крылами и во внутрь ствола дуба солнечного влетел. Но Старшой спутникам позицию свою чётко обозначил:

- Я средством перевозочным к вам не нанимался, так что подвезу только до выхода в поднебесье. А уж на небеса сами добирайтесь.

На том и порешили. Как только до дупла, что являлось выходом в страну поднебесную, поднялись, так змея и проводили – родственников искать.

Горыныч крыльями взмахнул, с ветвей мирового дерева слетел, да к замку хрустальному со всей скоростью, на какую только был способен, понёсся. Младшую голову от такой скорости мутило, потому закрыл Умник глаза и до самого дома не открывал.

Окна во дворце по причине летней жары были распахнуты, так Горыныч даже замок огибать не стал, прямо в окно кухонное влетел. Провизию, какая в ларях да шкафах была, сгрёб, и в горницу понёсся. Там он мешок нашёл в сундуке, продукты в него запихал, да хотел, было, из дворца вылететь, но Умник закричал:

- Старшой, а как же тятенька?!!!

- А что тятенька? – Прорычал Старшой, совсем одержимый идеей найти родственников. – Мы ж недолго отсутствовать будем!!!

- Давай письмо ему напишем, - предложил Озорник, в кои-то веки высказав умную мысль. – Чтобы волнение его не стукнуло.

Тут взял Умник управление организмом на себя, расстелил на столе лист бумаги размером с полновесный ковёр, и нацарапал текст.

После этого, считая все обязательства выполненными, Старшой огромное тело на балкон вывел, и на прямых крылах на волю спланировал.

Когда Дворцовый домой пришёл, сыночки его уж и следа не было, только точка тёмная на горизонте виднелась.

Глава 7

В то время, когда Ярила, Услад и Власий прибыли в райский сад, там случился незапланированный переполох. Все суетились, готовились к свадебному пиру. Приспичило Перуну Медноголовому жениться, и не на ком попало, а на Доле Додолюшке.

Додоля Ивановна, лебедь белая, всем была хороша. Стан стройный, лик белый, брови собольи. Весела, умна, пригожа, да вот только девичьей скромностью продолжить этот ряд язык не поворачивался. О скромности Додоле никто и никогда не рассказывал, а когда спохватились, вздумали просветить богиню, то Додолюшка лобик наморщила и спросила в большом удивлении:

- Скромность? Это што за зверь такой?

На том моральное воспитание девицы и закончилось. В устоях своих Доля Додоля была расплывчата, а в связях так и вообще неразборчива. И по этой причине Лада-мать была против такой невестушки, и Сварог значит тоже, что, зная характер их супружеских отношений, было естественно.

Но Перун не сдавался и, желая сломить родительский запрет, орал дурниной: «Додолю Ивановну хочу!!!». И так три часа без перерыва, ни на мгновение не умолкая. На большее родителей не хватило - нервы не выдержали. Дали благословение Лада и Сварог горластому сыну, да удалились в родовое дупло, почёсывая уши.

И вот сейчас накрывали длинные столы, ожидая гостей на свадебный пир. И по этой причине сильно Власом-Велесом заниматься было не кому. Но царевич Власий о том не переживал. Пошёл он к корове Зимун в золочёные хоромы, припал к коровьему боку, да вздохнул счастливо – будто дома вдруг оказался. Душа его легче да счастливее стала, а в теле заметно прибавилось силы.

И корова Зимун тоже встрече с сыном возрадовалась, из сосцов её потекло не молоко, а сливки двадцати пяти процентов жирности, чему жители поднебесной очень рады были.

Повидавшись с биологической матерью, пошёл Власий погулять по райскому саду. Много чудес и диковин было в том саду, но казалось ему, будто всё это он уже видел. Знакомо всё и привычно. Только что спокойствие радостное на душе в новинку ему, да воздух пьянит, будто мёд крепкий. Посмотрел на цветы царевич Власий, винограда попробовал и яблок молодильных. Яблочки ему показались кисловатыми, надкусил – сморщился да сплюнул. Эх, в Лукоморье яблочки – не чета этим полукультуркам! Садовые, белый налив! И всё-то Власию в Ирие не так, и всё в саду райском не по нему. Но подумать об этом было некогда - на свадебный пир позвали.

Угощение на свадьбу знатное приготовили, сурица и мёды пенные рекой лились. Жених во главе стола восседал, сияя от радости во всё лицо златозубой улыбкой. А невеста его, Додолюшка, стреляла блестящими глазами по сторонам, а больше всего её похотливый взгляд на Власие останавливался. Ярила и Уд, видя это, ухмылялись в рукава, да подливали невесте пенного мёда. Они намешали в Додолино питьё трав, возбуждающих любовный жар, а теперь вот с предвкушением ждали результата. Ни как озорники от шутки нехорошей удержаться не могли!

Наступил тот момент, когда «Горько!» кричать начали. Встал Перун, и Додоля встала. Только не к мужу законному новобрачная повернула свой лик, а прямо по столу к Власию поползла. Тут Перун Медноголовый прозрел, характер супруги лучше понимать стал. Схватил он Додолю за то место, которым она к нему повёрнута была, на скамью усадил, а сам лицо сопернику бить кинулся. И правильно – что за свадьба без драки?

Братья в разбирательство включились с радостью, усиливая переполох да шум, разняли драчунов. Взмолился тут Власий, обращаясь к Сварогу:

- Отпусти ты меня, царь небесный, домой, в Лукоморье! Я скотьим богом быть не отказываюсь, но дома сердце моё осталось! Всё в саду райском Ирие и знакомо мне, и в тоо же время чуждо! Тоска меня здесь берёт.

- Ну что ж, - Сварог кашлянул, неодобрительно посмотрел на Додолю – та всё ещё глазками масляными на скотьего бога поглядывала – и в просьбе Власию не отказал. – Иди к людям, раз уж ты в этом видишь и понимаешь своё счастье. Только запомни вот что: ежели ты в обличие зверином разумное существо жизни лишишь, то навсегда зверем останешься.

Поклонился Власий Сварогу, Ладе-матери, и остальным богам, да домой отправился.

Эх, в гостях хорошо, а дома лучше! Так думал Власий, оказавшись в родном Городище. Шёл он по улочке, с горожанами здоровался, словом-другим перемолвиться останавливался. Всех знал он и любил, в этом Городище выросши с малолетства. И его все знали да любили. И сам Городище ему лучше райского сада казался, красивее во много раз. И когда на коровьей лепёшке нога заскользила, ругаться Власий царевич не стал, спокойно навоз отряхнул, да продолжил свой путь к царскому терему. Домой поспел в самый аккурат к обеду.

Сидел он за столом, пищу привычную ел с удовольствием. А сестрицы знай тарелки ему пододвигали, на братов аппетит нарадоваться не могли. Они болтали, не умолкая, и Власий вдруг отметил, что сегодня болтовня сестриц ему приятна, а сами сестрицы докуками не кажутся, напротив - милы да веселы.

Елена Прекрасная ела мало, что птичка поклёвывала. Остальные мясо зубами грызли, а она ножичком золотым крохи от куска отковыривала, да устами сахарными с двузубца снимала, аккуратно при этом манерничая. Двузубец тот вилкой звался, за него царь Вавила купцу Садко большие деньги заплатил. По совести сказать, царь батюшка и больше бы отдал, так сильно его допекла младшенькая политесом да манерностью. Целый месяц на свой махонький кулачок наматывала отцовские нервы, выпрашивая столовые приборы. По приличиям, оказывается, нельзя даме благородной рот за едой широко разевать, а ложку деревянную иначе в рот не засунешь. И так же достала, что царь купил-таки прибор тот столовый для неё. Если б раньше знать, как зубец тот да ножичек выглядят, то свои бы умельцы сделали, но ни кузнецы, ни ювелирных дел мастера такого прибора столового никогда не видели.

И вот теперь, состроив манерную мордочку, Еленушка следующий кусочек отпилила, губами с вилки сняла, да прожевала. Потом ротик полотенцем утёрла и взяла со стола махонькую, остро заточенную щепочку. Прежде чем кашу пшённую, с маслом да мёдом откушать, давай в зубах этой щепочкой ковыряться. Щепки эти зубочистками назывались, и, по словам Елены Прекрасной, были очень полезны для здоровья. Бояре поначалу над Еленушкой посмеивались, но когда воевода Потап глянул люто, прекратили. О том, что Потап по младшей царевне сохнет, знали все, кроме самого Потапа.

Потапа воеводой назначили, когда он совсем юным был – и двенадцати годов ему тогда не исполнилось. Назначили потому, что обнаружились у него большие способности к стратегии и тактике, и ум государственного масштаба. Помимо ума отличался Потап богатырской силой, и телосложение имел соответствующее. Плечи – косая сажень, сила богатырская, в бою конном ли, пешем, равных Потапу не было. По праву звание высокое носил, и не кичился своим положением. С лица он красавцем не был, но и уродливостью тоже не отличался. А что лицо его грубое, будто из дерева топором вытесано, да шрамами украшено – то для богатыря не помеха, а напротив – достоинство. Одежду Потап носил простую, по-военному сдержанную, не фасонистую. Рубаха да порты, сапоги крепкие, да кольчуга с перевязью. И меч неизменно при нём. Сосредоточен и серьёзен муж сей – ни тебе движений лишних, ни жестов размашистых. Если беседа дел военных или государственных не касалась, то и слова лишнего не вымолвит.

Марья Искусница тоже зубочистку в руках вертела, но по причине, не имевшей ни какого отношения к политесу и манерности. Она на поверхности каши чертила что-то непонятное, опять, наверное, конструкцию какую-нибудь придумала. И так же Марьюшка была погружена в своё дело, что будто и не слышала ничего вокруг, и не видела.

Купец Садко старался всеми силами привлечь внимание Марьи Искусницы, но та его долгосрочно игнорировала, и знаков внимания не замечала. Да и купца самого всерьёз тоже будто не воспринимала. Царь Вавила по этому поводу не огорчался. Кому другому Садко был бы желанным зятем, особенно если учесть, сколько золота из царской казны в его мошну купеческую перекочевало. Но для своей дочери желал Вавила в мужья принца французского или английского – не меньше. Чтобы стала Марьюшка королевой большой и сильной державы. А Садко, хоть и хороший человек, но простой купец.

А вот Василиса Премудрая и кушанья за обе щёки успевала уплетать, и замечать всё, и беседу со всеми сразу вести, ещё и сестёр изводить насмешками. И она-то уж своего ухажёра без внимания не оставляла, то и дело пихая его в бок локтём.

Вавила недовольно поморщился – кого-кого, а Ивана Дурака за своим столом он меньше других хотел видеть. Дурак – он и есть дурак, люди зря таким прозвищем не обозначат. Лицо у Ванюши глупое, улыбка к ушам лопухастым ползёт, нос конопатый, а волосы лохмами торчат. Глаза синие, доверчивые да наивные, умом разумом не замутненные. Статью Иванушка Дурачок, конечно, заметен, плечи богатырские, кулаки – что молоты кузнечные, но всё равно, странно – и что в нём Василисушка нашла? Вавила этого не понимал, да только Иван Дурак за Василисой Премудрой словно хвост за собакой бегал. Всегда рядом был. Бояре нашёптывали, что в зятья Дурня придётся брать, но Вавила от таких шепотков да пророчеств отмахивался. Говорил, что у старшенькой просто страсть к просветительству, а у Ваньки, соответственно, тоже страсть – к обучению. Бояре только головами покачивали, да в бороды посмеивались, точно зная, что в скором времени обучение да просвещение на второй план отойдут, а страсть-то на первый выйдет.

- Еленушка, ты не боишься щепками этими язык занозить? – Спросила Василиса у младшей сестры.

- Фи-и, сестрица, какая ты не манерная! – ответила Еленушка и брезгливо скривилась. – Эти щепочки, к твоему сведению, зубочистилками называются. Они для здоровья дюже полезные. Вы вот ими не пользуетесь, так потом не жалуйтесь, когда флора испорченная во рту заведётся.

- Ну, главное, чтобы фауна испорченная во рту не завелась, - небрежно сказала Марья Искусница, не отрываясь от своего занятия, - а уж флору мы как-нибудь прожуём.

- Ну пошто вы такие есть! – Воскликнула Елена Прекрасная и со злости перекусила зубами зубочистку. – Учу вас политесу, себя не жалеючи, всё ледями сделать хочу, чтоб перед женихами заморскими стыдно не было, а вы, дуры деревенские, даже на мамзелей не вытягиваете!

Сёстры в ответ на такое заявление только рассмеялись, и желание стать «ледями» их не охватило.

- Я тут с оказией почтовой письма доставил, - сказал Садко, тактично меняя тему разговора.

Садко по причине своей купеческой профессии был дипломатичным и коммуникабельным человеком. Без этих качеств ни продать тебе товары, ни купить. И с народами разными он встречался, и даже, говорят, с самим морским Посейдоном торговые дела имел. А потому в зародыше прекратил ссору, которая грозила у царевен начаться.

Царь Вавила одобрительно посмотрел на купца. Хорошую бы пару они с Марьюшкой составили, если б купец был, ну, хотя бы княжеского рода! Садко всегда подтянут и аккуратен - до чистоплюйства. Франтов да модников он не уважал, но поощрял, имея с этого торговую выгоду. Поговорить Садко и без торговли любил, сопровождая свою речь мягкими, убаюкивающими жестами. Ну а если уж на торгах товар рекламирует, то тут такой фонтан красноречия у него открывался, что заткнуть его не представлялось другой возможности, кроме как купить вещь - только бы замолчал горластый продавец!

Ликом Садко был прост, да пригож. На полных губах всегда играла загадочная, лукавая улыбка, глаза, что у кота - зелёные, да честные. Особенно честными глаза его делались, когда говорил он о том, сколько прибыли теряет, устраивая покупателю скидку. Нос прямой да длинный – оттого, наверное, что он его всегда по ветру держал, раньше всех узнавая международные новости. Волосы у него пепельного цвета, расчёсанные на прямой пробор, да смазанные маслом.

Рубаху Садко носил атласную, синюю, совершенно не маркую. Поверх рубахи – жилет с карманами да цепочкой золотой. Порты простые, чёрные, а сапоги крепкие, сшитые из импортной кожи, и с лаптями странными, какие галошами называются, да в грязи не вязнут. А у пояса кошель большой прицеплен был – покачивался кошель тот при каждом движении купца, да золотом позвякивал.

Крякнул Вавила с сожалением оттого, что Садко не ровня его дочке, да и спросил:

- И от кого ж письма те?

- Одно из царства Хызрырского, от хана тамошнего Урюка Тельпека, - ответствовал Садко, чинно кланяясь. – А другое из Тмутаракани, от кагана ордынского Цыряна Глодана.

- Ну что ж, раз уж вся дума боярская за столом собралась, - Вавила оглядел бояр и головой покачал – те увлечённо кушали и царских слов не слышали, но попрекать их этим не стал. Грешно у такого стола о делах говорить, а потому решил царь чтение писем после трапезы назначить.

Стол и впрямь хорош был – загляденье, да объедение! Чего тут только не было: и каша пшённая медовая, масляна да рассыпчата; и дичь разная, целиком и кусками зажаренная – куропатки да зайцы, глухари да рябчики, оленина да кабанятина; и соленья с вареньями; блины – стопками, пироги – горами; щи да борщи с солянками в горшках глиняных ароматом исходят, у едоков слюну вышибают; тут же грибы мочёные да солёные, да жареные; ягод плетёнки полные; ендовы сбитнем медовым да квасом клюквенным пенным наполнены, а кувшины - молоком да соками яблочными.

- И чего это я отвлекаюся? – Пробормотал царь Вавила. Взял он ложку расписную деревянную, горшок щей к себе подтянул, пирог с рыбой с блюда берестяного подцепил – и ну за обе щёки наяривать.

После обеда переместились в тронную залу. Дума боярская, сыто отрыгивая, расселась по скамьям, что вдоль стен понаставлены. Царь Вавила на трон плюхнулся и руки на животе сложил, ощущая в желудке приятную тяжесть. Рядом с троном, по правую руку, воевода Потап встал, облокотясь на богатырский меч, а слева царевич Власий на стул присел. За ним царевны расположились. Лицом они похожи были – каждая будто копия с другой сестры, но различия меж ними имелись тоже немалые.

Василиса Премудрая пышна была, глаза её синие на лице румяном прямо светились, будто знала она что-то тайное, да поделиться этой тайной не с кем было. Одета любимая дочь царя просто – красный сарафан, да белая рубаха. Волос белый в косу заплетён, на голове лента повязана.

Марьюшка подле Василисы на стуле уселась – резко, по-мужски, плюхнулась. Царь посмотрел на неё и подумал, что манерность у средней дочери, действительно, никуда не годится. А откуда манерам тем взяться, если ходит Искусница будто парень – в рубахе да портах, платья да юбки совершенно игнорируя? Волосы вокруг лба ремешком кожаным обвязала, да карандашик грифельный за него заткнула. Лицо всегда спокойное, даже сосредоточенное, лукавого кокетливого взгляда у неё никогда и не видели.

А Елена Прекрасная бледность модную блюла, совсем измученная заграничными диетами. Вавила за неё шибко переживал – а ну как совсем есть прекратит? Тонка, что камышиночка, под глазами круги синие – и это красотой называется? Государь красоты такой, требующей безмерных жертв, не понимал и отвергал вовсе. И сейчас смотрел любящий отец и морщился, наблюдая, как Еленушка к табуреточке низенькой подошла, на английском платье с испанскими фижмами шлейф французский откинула, подол на китовом усе приподняла – тут нянька ей табуреточку под юбку и задвинула. Вавила каждый раз боялся, что сядет младшенькая мимо табуреточки да зашибётся. И потом вздыхал с облегчением – обошлось на этот раз! И пристрастия её к камням самоцветным царь тоже не понимал. Серьги до плеч свисают, и как только ушки выдерживают? Не порвались бы мочки, так сильно нагруженные. А вокруг шейки тоненькой в десять рядов бус да монист разных. Ох, тяжёлая штука, эта мода ненашенская, заграничная!

- Ну, читай, Василисушка, - распорядился царь батюшка и приготовился слушать.

Василиса Премудрая у Вавилы в толмачах не состояла, переводила только тогда, когда ей того хотелось, да и других дел в это время не было. Взяла она письмо, написанное на тонко овечьей выделанной шкуре, и начала читать:

- Государь белый царь, - Василиса Премудрая сразу переводила на лукоморский язык. – Одолела нас орда Тмутараканская, всё с набегами да войнами на территорию нашу залезть пытается. Возьми нас под свою руку слугами вечными и данниками. А в знак своего хорошего благорасположения пришли нам железа оружейного осемьдесят пудов, серебра – пятьдесят пудов, а золота – тридцать пудов. А ещё пришли нам людишек мастеровых – кузнецов, да мастеров огненного боя, да каменщиков, да художников. Потому как люди в царстве нашем Хызрырском простые и ничего доброго окромя дурости не делают. Что с подарками твоими делать ведаем, а как к ним подступиться – не вразумеем. А ещё пришли двух карлов для нашего увеселения. И чтоб были карлы те росту малого, а полу мужеского и женского, чтобы они в ханстве моём размножение имели. И чтобы карлы те и детей моих, и внуков, и правнуков развлекали. За сим остаюсь с почтением превеликим, хан хызрырский, Урюк Тельпек.

- Велика наглость хана того!!! – Вскричал царевич Власий, вскакивая с места. – Будто не в данники просится, а на работу нанимается!!!

- Молод ты, Власий, а потому горяч, - заметил воевода Потап. – Ежели бы орд Тмутараканских не было, то замечание твоё поддержали бы. А так смысл государственный имеет просьбу Урюка Тельпека выполнить. И не просто выполнить, а даже так сделать, чтоб он без помощи да разрешения Лукоморья и до отхожего месту сходить не смел.

- Дело говоришь, Потап, - Вавила очень одобрительно хмыкнул, бороду в размышлениях потеребил и изрёк:

- Пиши, Василисушка, ответ Урюку Тельпеку.

Тут же Иванушка Дурачок с места соскочил, столец резной к зазнобе своей подволок, да перо самописное из чехольца вынул.

Вавила горло кашлем прочистил, да диктовать начал:

- Дорогой брат мой Урюк Тельпек! Прочитали мы письмо твоё и прочувствовали. И сильно закручинились над бедами твоими. И как добрые братья и соседи берём тебя под свою высокую руку и шлём тебе окромя запрошенных осьмидесяти пудов железа ещё осемь пудов, окромя пятидесяти пудов серебра ещё пять пудов, окромя тридцати пудов золота ещё три пуда. Людишек мастеровых пришлю, когда на то оказия будет. А карлы в нашем царстве не заводятся, ни мужеского, ни женского полу. За карлами обращайся к брату нашему – султану туркскому. В его государстве этого добра довольно заводится. За сим остаюсь твой старший брат и сосед, царь лукоморский и прочая, и прочая, Вавила.

Василиса письмо рулончиком свернула, сургучом мазнула, да отцу подала, чтобы печатью царской освидетельствовал. Как только печать к посланию была приложена, Василиса следующий свиток развернула и начала читать:

- Государь белый царь! Хан тмутараканский Цырян Глодан шлёт царю лукоморскому Вавилу наши приветствия! Сообщаем, что дела в нашем царстве государстве идут премного хорошо, вот только полчища хызрырские одолели – набеги учиняют не меряно, потраву табунам, да стадам разорение. Потому возьми нас под свою руку великую данниками вечными да слугами. А в знак твоего хорошего благорасположения пришли нам железа оружейного осьмдесят пудов, серебра - пятьдесят пудов, а золота – тридцать пудов. А ещё нам пришли людишек мастеровых – кузнецов, да мастеров огненного боя, да каменщиков и художников. Потому как люди в ханстве нашем тмутараканском простые, ничего доброго окромя дурости не делают. Что с подарками твоими делать ведаем, а как подступиться к ним – не вразумеем. А ещё пришли нам арапов чернолицых, полу мужеского и женского, для дальнейшего в нашем царстве размножения. Дабы меня увеселяли, и внуков моих, и правнуков. За сим остаюсь с уважением превеликим, каган тмутараканский Цырян Глодан.

- У них то ли один писарь на половинной ставке работает? – Удивился Вавила. – Ну да ладно с ним, пиши Василисушка, следующее…

И продиктовал царь Вавила послание, не много отличающееся от того, которое Урюку Тельпеку приготовил.

- Дорогой брат мой, Цырян Глодан! Прочитали мы письмо твоё и прочувствовали! И сильно над бедами да горестями твоими закручинились. И как братья да соседи добрые, берём тебя под свою руку светлую. И окромя запрошенных осьмидесяти пудов железа, шлём тебе ещё осемь пудов, окромя пятидесяти пудов серебра – ещё пять пудов, окромя тридцати пудов золота – ещё три пуда. Людишек мастеровых пришлю, когда оказия на то будет. А арапы чернолицые в царстве нашем не заводятся, и вообще себя никак не обозначивают. За этим ты пиши брату нашему, государю египтянскому. В его царстве арапы те и заводятся, и размножение великое имеют. За сим остаюсь, твой старший брат и сосед, царь лукоморский, и прочая, и прочая, Вавила.

Тут младшая царевна резко вскочила, топнула ножкой, и кинулась к выходу из думской залы. Но табуреточка в юбках запуталась, споткнулась Елена Прекрасная, не сделав и двух шагов. Воевода к царевне кинулся, подхватил её сильными руками, упасть не дал.

- Что ж ты, доченька, о манерности-то забыла? – С укором в голосе спросил царь Вавила. – Куда так спешно кинулась, нарушая правила политесные?

- Куда?!! – Закричала Елена Прекрасная так сердито, что даже лицо её от злости перекосилось. – Гражданское подданство менять! Всё, перехожу в ханство Хызрырское, и в орду Тмутараканскую одновременно!!!

- А чем же мы тебе, Еленушка, неугодны стали? – Озадачился любящий отец, глядя с большим недоумением на дочь.

- Ты им пудами злато да серебро шлешь, а я у тебя денежку на серьги новые не могу выклянчать! – Крикнула Елена Прекрасная и снова топнула ножкой.

Царь Вавила признал справедливость её слов, и выдал Елене сразу три денежки. Тут слёзы на личике царевны и высохли. Подхватила Елена купца Садко под руку, и утянула к лавке передвижной – серьги выбирать.

А царь со боярами долго ещё думу думали, да только день не резиновый – кончился.

Глава 8

В этот день не получилось у Власия с зазнобой своей – Дубравушкой – встретиться. Совет поздно закончился. Да и не дело это – девице по ночи на свидания шастать. Вот и потоптался он у забора, калиткой поскрипел, да восвояси отправился. Но записочку с сообщением оставил. Написал он, что поутру на лесной опушке девицу ждать будет, а она пусть притворится, будто по ягоды да грибы собралась, да повидаться прибежит. Ещё Власий писал, что разговор к Дубраве имеет серьёзный, большой важности. Записочку царевич меж закрытых ставен сунул, знал, что утром откроет окошко Дубравушка, да письмецо его прочтёт.

Вот только не знал он, не ведал о том, что от самого царского терема до дома Дубравы следил за ним чёрный, недобрый глаз, сверкающий лютой ненавистью. То Буря Яга прикинулась чёрной вороной, да за царским сыном следила, выгадывая момент для дела неправедного. Записочку ту она клювом сцапала и направилась в избу на курьих ногах, что возле колодца страшного стоит.

Возле той избы и при свете ясного солнца находиться жутко было, а уж в темноте ночной, безлунной - и того подавно. Деревья лысые ветви, будто лапы, выставили, казалось, что колодец чернотой наполнен. А изба стоит, с ноги на ногу переминается, да всеми брёвнышками скрипит.

Буря Яга в трубу печную вороной влетела, а из печи уже ведьмой страшной вылезла. А страшна она была сильно: лицо, что картошка печёная – тёмное да сморщенное, нос длинный, зубы острые, а рот, соответствуя злобному характеру, совсем был безгубым. Развернула Буря Яга записочку, прочла, да потёрла от удовольствия костлявые руки.

- Намилуетесь вы у меня, голубки недорезанные, - сказала ведьма скрипучим голосом и страшно рассмеялась, - ой, налюбуетесь, птички недощипанные. Теперь-то я царевича Власия вмиг изведу! Теперь-то он ко мне сам прискачет, как миленький!

Хлопнула она в ладоши – и появилась перед ней чёрная кошка, да такая злющая, что оторопь берёт, стоит только взглянуть на неё.

- Беги к избе девицы Дубравы, и стереги до утра. А как прибежишь в Городище, так мою записку в окошко меж ставен сунь. Чуть только по утру девица та в лес поспешит, ты вперёд неё ко мне кинешься, да разбудишь меня, - приказала пекельная злыдня Буря Яга кошке и записочку дала, да не ту, что царский сын писал, а собственного сочинения.

Кошка из избы вон бросилась, а Буря Яга на лежанку рухнула и спокойненько захрапела. Вот только сны старухе кошмарные снились. То она видела, как чадо её любимое – Усоньша Виевна белой с лица становится, а то, как смеётся Усоньсушка радостно и личико её добрым да приветливым делается. От таких снов беспокойных, старая нянька Усоньшина с боку на бок давай ворочаться, да во сне стонать и скрежетать зубами.

В тереме царя Вавилы тоже храп стоял. То дружинники в горнице спали, богатырским сном сморённые. Сам Вавила тоже сны десятые видел, все, как один, приятные. Снилась ему жена его покойная, Ненилушка – будто в макушку его нацеловывает, да приговаривает:

- Ой ты люб мой, Вавилушка! Да сколько ж можно детушек одному растить? Нет у них матери, так хоть мачеха пусть будет…

Дальше царю Вавиле свадьба его снится. Будто наклоняется он невесту целовать, а она в крокодилицу страшную превращается и зубами острыми как-то подозрительно щелкает.

Проснулся Вавила посреди ночи, квасу попил, да снова спать лёг. Но сон тот крепко ему запомнился, и засела в его голове мысль о женитьбе.

И Власий царевич спал. Снилась ему Дубравушка. Как несёт он её на руках, лебедь белую, к лодочке лёгкой, что на волнах речных качается. А река та молочная, волны её белые, а берега – кисельные. И поросли берега те кисельные цветами пряничными да сахарными. И понял он тогда, что находится в самом Ирие, саду райском. Поплыли они будто на лодочке той, в глаза друг другу глядят – не нарадуются. Как вдруг налетела туча чёрная, лодочку пополам разорвала, и по разным местам раскидала половинки те вместе с пассажирами. Зовёт Власий Дубраву – а голоса у него и нет.

Тут соскочил царевич с лавки, воды в лицо плеснул, чтобы прогнать наваждение сонное, и снова спать лёг.

И царские дочки спали. Сны им снились красивые, каждой – согласно её наклонностям.

Василиса на постельке пуховой ворочалась, руками взмахивала, будто что взять пыталась. Видела она во сне шкафы высокие - под самый потолок, туго набитые книгами. И таких книг Василиса отродясь не видала, и о премудростях, какие в книгах да фолиантах тех содержатся, никогда и не слыхивала. Тянется бы она к верхней полке, а лесенка-то под ней шатается, и книги из рук выскальзывают. Василиса во сне поймать их пытается, а книги мимо летят. Тут будто она с лесенки соскользнула, да на пол рухнула. И так же во сне том всё было натурально да правдоподобно, что старшая царевна и на самом деле на пол с постели упала. Однако не проснулась она, только на бок другой повернулась, и давай сон дальше смотреть.

Марья Искусница спокойно спала, без лишних эмоций сон просматривала. А снился ей стол большой, заваленный разными чертежами да схемами. Стол тот вплотную к стене придвинут был, а стена из хрусталя сделана. А ещё в комнате той кроме чертежей да схем, механизмов много невиданных. И будто стоит она – Марья – у одной машины железной и думает – стоит ли нажать на кнопку красную, или нет? И любознательность над осторожностью верх взяла, победила полностью. Нажала Марья бы кнопочку ту – тут механизм непонятный огнём взорвался, и её саму, и стену хрустальную, в клочки разнесло. Кинулась бы Марья от силы той разрывной прятаться, под стол перевёрнутый залезла. Да так в образ вжилась, что не просыпаясь под кровать залезла и схоронилась там. И даже не проснулась, проделав этот сложный маневр.

А Елена на спинке лежала, ручки чинно по бокам вытянув. И улыбалась так, будто купец Садко ей лавку свою с товарами подарил. А снились ей сундуки огромные, набитые под самые крышки камнями самоцветными, украшеньями диковинными, да нарядами богатыми. Достаёт в том сне Еленушка одну вещь за другой, нарадоваться не может. И осталась в сундуке на самом донышке ожерелье невиданное, яхонтами да жемчугами украшенное. Тянется, тянется бы к нему царевна, а дотянуться не может. И тут две лапищи огромные да зелёные как схватят её за талию, да от сундуков отдёрнут. Завизжала Еленушка протестующе, так же ей обидно стало с ожерельицем тем расставаться. Да не во сне завизжала, а наяву.

Василису Премудрую визг сестрицы потревожил, она подушку нашарила, да в младшую сестру бросила. Утихла Елена, носом спокойно засопела – и дальше сны смотреть.

И только маленький Домовик полуношничал – дела хозяйственные справлял.

- Ой, беда, беда, горюшко!!! – Услышал он голос Дворцового и выбежал узнать, что приключилось с родственником. Тот шёл, сгибаясь под тяжёлой ношей, нёс лист бумажный, в рулон, что твой ковёр, скатанный.

Стоило только бросить взгляд на его осунувшееся лицо, как догадка сама появилась – беда эта с Горынычем произошла. И точно, поведал сквозь бурные рыдания несчастный приёмный родитель о том, что пришёл он в хрустальный замок, а его сыночки нет, и только записка обнаружилась. Дворцовый снял с плеча рулон, да и расстелил на траве полотнище это.

Домовые ночью не хуже кошек видят, а то, пожалуй, и получше даже. Поэтому Домовик, изрядно поднаторевший в грамоте, пока царских деток ей обучали, прочёл следующее: «Тятенька, поскольку мы не обнаружили сродственников за стенами дворца хрустального, решили пуститься в поиски оных. За нас не переживайте, поскольку летать мы теперь умеем очень хорошо. Рассказали нам люди добрые о долине затерянной, что в горах Крокодильерах находится. Там, говорят, таких как мы – видимо-невидимо. Ты, папенька, не волнуйся за нас. Всё в порядке будет. От себя обещание даю, что лапы перед едой мыть буду, да зубы после еды чистить тоже, но за братьев в том не ручаюсь. Они легкомысленным отношением к гигиене известные, но присмотрю за ними, может, удастся к уму-разуму привлечь. Когда отыщем змеев о трёх головах и откуда мы родом происходим, выясним, то сразу и возвратимся. А пока летать учились, задумались – все твари парами да семьями живут, а нам пары нет, то и детушек у нас не будет. Так что, ждите с невестой. Ваш любящий сыночка, змей Горыныч».

- Это Умник писал, - расплакался Дворцовый, - он у меня грамотный. Вон, как пишет ладно - ни одной ошибочки.

- А чего ты сырость развёл, буде не мужского полу? – Спросил Домовик. – Ну, полетел парень путешествовать, и что с того? Ума-разуму наберётся – то правильное занятие, и в путешествиях ума только добавляется. А всё потому, что опыт жизненный в книжках не наберёшь, да и со слов чужих жизненным опытом не обогатишься.

- Так рано ему!!! – Вскричал Дворецкий. – Он у меня к жизни не приспособленный!!!

- Так приспосабливать надо было!!! Ишь, как запел, ибо понимаешь теперь, о чём я тебе всё втолковывал?! – Домовик присел на ступеньку. – Придётся ему приспосабливаться в полёте, методом экстерна. Э-эх, брат, говорил же тебе, что туго приёмышу твоему будет, ибо воспитание оранжерейное не отменяет жизненных катаклизмов. А ты всё «Педагогика, педагогика»! Не знаю, кака така педагогика детей обманывать учит?

- А мне-то чего делать? – сокрушённо вздохнул Дворцовый. Поза у него была горестная да унылая: плечи опустились, спина сгорбилась, а всегда задиристо торчащая бородёнка обвисла.

- А чего делать? Снимать штаны и бегать! – Утешил родственника Домовик. – Что тут поделаешь, только и остаётся, что ждать, ибо не в твоей власти вернуть змея назад. Иди домой, нечего по ночам шастать.

- Разорвётся сердце моё родительское, - пожаловался Дворцовый, но совету внял, отправившись восвояси.

А Домовик долго сидел на крыльце, размышляя над полученной новостью. За Горыныча он не переживал. Змей молод, а молодёжь, она быстро всему новому обучается. А вот за Дворцового беспокоился – как он разлуку перенесёт?

Заснул домовой только под утро, закончив хозяйственные дела, как раз тогда, когда проснулась замученная кошмарами Буря Яга.

И проснулась ведьма старая намного раньше, чем надо было. Соскочила с полатей, по избе заметалась, давай выть да причитать:

- Ой, сердце моё чёрное беду великую чувствует, ой, сны мои страшные вещими мнятся! Чую, случится беда с дитятком неразумным, Усоньшей Виевной, лебедью чёрной!!!

Тут беспокойство её совсем одолело, не в силах была нянька старая дальше терпеть. Достала она из сундука волшебное зеркало, каких у неё в каждой каморе по одному было припрятано. Сделала всё, как надо, сушеной куриной лапкой взмахнула, да слова колдовские пробормотала. И показало стекло волшебное Усоньшу Виевну. Сидит великанша перед зеркалом, что коровища ревёт, да светящуюся перламутровую белизну с лица соскребает.

- Ой, да где ж ты, Буря Яга, кошелка драная?! – Причитает великанша. – Да куда ж ты, немочь старая, запропастилася?!

От такой картины сердце Бури Яги зашлось сначала в горестном приступе, а потом и в лютой ненависти. И поклялась она клятвой страшною, что обидчик ответит за все издевательства сторицей. Но, прежде надо приказ Усоньши выполнить – Власия со света сжить, а уж потом она разберётся с шутниками, которые белила дитятку неразумному подсовывают!

Выскочила из избы ведьма старая и на лесную опушку понеслась.

Тут и солнце свой первый луч показало, небо алым расцвечивая. Встрепенулся лес, зашуршал. То Леший кряхтел, собираясь улечься спать. Всю ноченьку он по чащобе шарился, ухал, да гукал – порядок соблюдал. Где бурелом в чаще накидывал, где наоборот – разгребал, чтобы проход меж деревьями освободить. Поляны ягодные обходил, следил за урожаем – не потоптали ли раньше времени? Зверьё разное учитывал, чтобы поголовье не сокращалось. Дел переделал великое множество, а потому очень утомился. И спать улёгся не в берлоге своей, а под кустами прикорнул, ноги на солнышко выставив. Ему недавно домовой из царского терема совет хороший дал. Леший на ревматизм пожаловался, попенял, что суставы скрипучими стали. А Домовик, мужчина солидный да знающий, порекомендовал ноги на солнце греть – тогда ревматизм без следа пройдёт. Что лесной хозяин и выполнял регулярно – утром на травке уляжется, голову в тень деревьев, а то и вовсе в ветки кустарника засунет, чтобы не напекло, а ноги на солнышко выставит, да спит себе весь день.

Буря Яга, злобствуя, по лесу неслась, и даже не вспомнила, что под ноги глядеть надо. А потому и споткнулась, да носом в заросли колючие рухнула. Встала она, корягу пнула, да дальше побежала. А то, что не коряга это была, а нога Лешего, и не заметила вовсе.

Леший из кустов вылез, плюнул на ревматизм и в берлогу поплёлся, сетуя на то, что в лесу движение большое образовалось.

В Городище люд лукоморский уж во всю хозяйничал. Люди это мастеровые были, и до труда охочие. И кузня уже дымилась, и станки ткацкие стучали, и кружевницы коклюшками брякали. Тут к хозяйственному утреннему хору и плотники присоединились, стуча топорами да молотками и вжикая пилами.

Скотина мычала, блеяла, ржала, хрюкала. Скрипели журавли колодезные. Пастух кнутом свистел, стадо за околицу выгоняя. Девки с песнями к реке пошли - кто бельё стирать, кто пряжу мыть, кто лён белить.

Дубравушка в избе управилась, щей да каши наварила, полы вымела, воды принесла. И только потом вспомнила, что ставни распахнуть нужно. И тут-то упала на подоконник записочка от её милого. Прочла Дубрава послание, сердце её девичье замерло. Говорилось в записке той, чтоб собиралась Дубрава в побег с Власием. Тайно они в побеге том поженятся, а потом царя Вавилу в известность поставят – тогда уж поздно будет родительские протесты высказывать. И не задумалась ни минутки Дубрава, опрометью собираться кинулась. А записочку ту подменную на подоконнике так и оставила.

Достала Дубрава новый сарафан, атласный да цветами расписными заморскими вышитый – к свадьбе своими руками наряд справила. Обрядилась, косу тщательно переплела, да на крыльях любви на встречу судьбе своей кинулась – огородами, чтоб избежать вопросов соседских. Кошка чёрная, что соглядатаем всю ночь дежурила, следом направилась, в траве густой луговой спряталась, да вперёд Дубравушки до лесу добежала. Торопилась хозяйку свою, Бурю Ягу, разбудить.

А Яга по лесу неслась, на бегу зашибленное колено потирая. Кошка чёрная по простоте да недомыслию думала, что хозяйка её спит и в пробудке срочной нуждается, а потому ей прямёхонько под ноги и угодила. Полетела злыдня пекельная кувырком, кошчонку придавила до полусмерти, да в пруд по инерции съехала. Вылезла злющая, увешенная водорослями и тиной. Лягушку изо рта выплюнула, воду из уха огромного вытрясла – и на опушку сквозь ивняк давай продираться. А к опушке уж Дубрава подошла.

Буря Яга вперёд неё забежала, подождала, пока красавица поглубже в лес зайдёт, и ну кричать голосом Власия, да заманивать.

- Дубравушка, помоги!!! – Услышала девица любимый голос, и сломя голову на помощь побежала. Сжалось сердечко девичье в страхе - что за беда с её суженым приключилась?!!!

А Буря Яга знай, кричит:

- Сюда, Дубравушка!!! Скорее, люба моя!!!

Власий царевич будто что почувствовал недоброе – не сразу в лес пошёл, а к дому невесты своей повернул. Домишко тот больно ветхий был, старый. В доме этом ещё деды и прадеды Дубравины проживали. Диву люди давались, сколь долго стоит изба старая. А сама изба рассыпаться и не думала, ухоженная да долюбленная, теплом жильцов своих радовала, ставенками распахнутыми гостей приглашала. И узрел Власий царевич меж ставенок тех беленький клочок бумазеи. Забилось сердце его молодецкое глухо, беду предчувствуя.

Перемахнул он через низенький забор, записку схватил и прочёл в ней совсем не то, что он вчера Дубраве написал.

Царский сын, может, и не угадал бы, откуда беда стучится, но Власий помимо царского сына ещё и скотьим богом был. Понял он мигом, чьих рук это дело. Записку скомкал, да со всех ног к лесу понёсся.

В лес-то вбежал, а где Дубраву искать – не ведомо. Тогда оборотился Власий серым волчищей, и сразу по запаху определил, куда краса ненаглядная пошла. Со всех четырех лап по следу кинулся, потому и успел вовремя.

Выбежал он на страшную поляну, где изба на курьих ногах поскрипывает, да колодец, что в царство Пекельное ведёт, зёв свой тёмный открыл. И увидел, как ведьма страшная, Буря Яга, Дубраву к колодцу подводит.

- Там он, красавица, - приговаривает Буря Яга, зло улыбаясь. А Дубрава, пребывая в беспокойстве за суженого своего, и не замечает той злобы вовсе.

Прыгнул Власий высоко, встал меж Бурей Ягой и колодцем, не даёт Дубраве к краю подойти.

- Пропусти ты меня, волчище серый, - взмолилась Дубравушка, - любый мой, суженый Власий царевич там - на дне расшибся и погибает! Дай мне к нему добраться!

Заговорил тут серый волк голосом Власия:

- Дубравушка, не верь злыдне лютой, ведьме проклятой – Буре Яге! Со свету сжить она нас вздумала, вот обман и учинила.

- Раз вздумала со свету извести, так изведу! – Крикнула Буря Яга да на Власия кинулась.

Волк зубами клацнул, да дурную голову Бури Яги под самый корень откусил. Скатилась голова Бури Яги в колодец, да и тело её следом рухнуло.

Упала на колени Дубравушка, зверя лютого волчищу обняла, да разрыдалась.

- Власий, сокол мой ясный, что с тобой сотворилося?!!

- Прощай, Дубравушка, горлинка моя сизокрылая, - ответил ей Власий, более не вправе обличье волчье скинуть. – Свободная ты от слова своего.

- Да что ж я такого сделала?!! Иль разлюбил ты меня?!!!

- И люблю тебя по-прежнему, больше жизни своей, - ответил царский сын, - да только неволить не буду, мало радости со зверем жить. Не сменить мне теперь обличья звериного, не снять волчьей шкуры на веки вечные. Проклятье на меня наложено – не бывать мне в лице человеческом.

Тут волк через голову кувыркнулся, орлом могучим стал, да и улетел.

Упала на землю Дубравушка, слезами её поливает, да причитает:

- Ой, ты мать сыра Земля, за что ты меня так наказываешь, зачем сиротишь, бездолишь?

И слышит, будто шепот из глубины земной:

- Беги на капище, Роду светлому молись, да причитай и обвиняй побольше, не стесняясь в выражениях … - то Лада Мать над девицей сжалилась, совет ей дала.

Дубравушка вскочила да через лес к капищу понеслась, и потому не слышала, как голос этот договаривал:

- Не любит он, когда покой его божественный нарушают. Просьбы больше Сварогу да внукам своим адресует. Вот и пусть старик порастрясётся, немного делом занятый окажется. Может в семью мою лезть с указами позабудет… старый хорёк!

Глава 9

Утро в светлом Ирии было прекрасным и благостным, как это всегда случалось. Вышел Сварог на ветвь широкую, владения свои оглядел – и возрадовался. Хорошо на душе его божественной стало. Но тут заметил он птицу огромную – орла могучего, и в сердцах по коленям хлопнул. Ну хоть бы один день без инцидентов случился! А птица сидела нахохлившись, поникшая да горестная.

- Ну что, Велес, повеление моё нарушил? – Спросил Сварог, сразу узнав скотьего бога.

- Зазнобу свою Дубравушку спасал, - ответствовал Власий, - Буре Яге голову с плеч снёс! Дело праведное сотворил, не богопротивное!

- Ну и сотворял бы в человечьем обличье! – Воскликнул Сварог. – Чего тебя в звериной шкуре на подвиги потянуло?

- Когда бы мне там кувыркаться было?! – Вскричал Власий царевич, да выше на ветку перелетел.

- Ну, так пеняй теперь на себя, - Сварог вздохнул. – Я своего слова не отменю.

Тут родительское облако над дубом зависло – чернее тучи чёрной.

- Сварог, - донёсся голос Рода Великого. Сварог всполошился – голос отцовский сегодня, вопреки обыкновению, был не грозный, а совсем слабый и даже болезненный какой-то.

Взлетел он на облако, на отца взглянул – и обомлел. Род был бледен, под глазами круги чёрные, руки бьёт мелкая трясь, а голова мокрой тряпкой обмотана.

- Что с тобой, батя? Уж не болен ли ты? – Всполошился Сварог.

- Болен! – Сердито проворчал Род. – Когда тебя породил, болен был – умом. Теперь вот терплю издевательства безобразные, от сына вовсе неожиданные!

Сварог совсем растерялся. Задумался он, но вины никакой за собой не обнаружил. Тут внизу птица Сирин сладкоголосая запела. Род застонал, за голову схватился и попросил:

- Заткни ты эту дуру горластую, уши дерёт, что ножом режет!

- Да что с тобой приключилося, батюшка?! – Воскликнул Сварог в недоумении, но пальцами всё же щёлкнул – и Сирин замолкла, сдавленно булькнув на полуслове.

- Послушай-ка и ты, чего мне всю ноченьку выслушивать пришлось с большим раздражением! – И Род ватные затычки из ушей выдернул.

Тут полились из его ушей горестные слова и истеричные вопли. Хоть и исполнялось всё это великолепным сопрано, но больно уж эмоционально, слишком уж пронзительно временами.

- Ой, дедушка Род, защитником ты людским являешься, да покровителем! Да где ж защита твоя чадам неразумным?!!! Да за что ты меня бедную наказал так несоответственно – друга милого, суженого моего лишил. Зачем , ненавистный, забрал ты Власия царевича от меня в светлый Ирий, оставил меня сиротинушкой!!! Неужто тебе заняться нечем на старости лет, кроме как обиду да горе мне чинить?!!– Дальше слова неразборчивыми становились, переходили в рыдания и всхлипы. А потом снова причитания начинались.

- Всю ноченьку девка настырная молитвы да попрёки шлет, - вздохнул Род, уши ватой затыкая. – Всю ночь целую в голове у меня это звучит – не спрячешься. А ты вот, сын, объясни, какого рожна ты заклятье на Велеса наложил? Ну, погрыз он ведьму старую маленечко – и что с того?

- Ничего себе – маленечко! – Воскликнул Сварог. – Так маленечко, что голову с плеч насовсем снёс!

- Ну, педантизмом страдать не гоже, сынок, - как-то даже заискивая, сказал Род. – Изыщи уж какой способ, чтобы вопли эти горестные в голове моей прекратить.

- Моё слово нерушимое, - Сварог упрямо насупился. – Как сказал, так и будет!

- А моя голова рушимая, и даже очень! Ежели девица та плакать да причитать не перестанет, то тут головушка моя и разрушится! И на мелкие кусочки разрушится! Вот что, сын! – Род с трона каменного встал, на сына посмотрел грозно, производя впечатление. Но впечатление смазалось, потому что Род за голову схватился, застонал, и на место осел. – Ты уж способ какой изыщи, чтобы и слова не нарушать, и девицу ту настырную заткнуть. Обещается она с места не сойти, пока ей жениха с доставкой на дом не обеспечат.

Пообещал Сварог и назад на ветви дуба солнечного вернулся. Посмотрел он на орла, вздохнул. Надобно что-то делать, а что – ума приложить не может. Тут подозвал он птиц райских и велел совет у корней мирового дерева собрать, детей кликнуть – может, кто дельное что посоветует.

Быстро собрались сыновья да дочери, на отца смотрят с почтением, на Власия-Велеса – с большим сочувствием.

- Ну, есть какие измышления о том, как слово мне не нарушить, и пожелание отцовское выполнить? – Спросил Сварог.

Задумались Сварожичи, но никому ничего путного в голову не пришло.

Тут один из сыновей Лели, самый младшенький, говорит:

- А ты, дедушка Сварог, поправку в закон внеси.

- Как это? – удивился Сварог заумным словам.

- Ну это когда совсем нельзя, а при условии определённом – можно, - пояснил востроглазый внучок, запутав Сварога ещё больше.

- Ты по-нашему отрок говори, - попросил дед, - по простому.

- Ну, это когда на первое место не презумпция виновности, а презумпция невиновности ставится, - совсем уж разжевал непонятную тему младшенький внучек. Сварог только за голову схватился.

- Да объяснит мне кто, чего он советует!!!

- Всё очень просто, - снисходительно улыбаясь, произнёс солнцеподобный Хорст. – Условие добавь, какое выполнив, он облик человеческий право имеет вернуть

- Ага, - воскликнул смышлёный Ярила, - как штраф! Сто к одному за причинённый вред.

- Быть по сему! – И Сварог посохом об землю стукнул. – Вот что, Велес, как спасёшь в звериной шкуре сто жизней за одну отнятую, так указ мой отменяется. – Тут хозяин Ирия посмотрел на внука и спросил: - Как звать тебя, отрок хитромудрый?

Младший сын Лели был смышлён, да взглядом востёр, словно всё видел. Уши у него были огромные да с острыми концами. Лицо спокойное, освещённое достоинством. В одной руке внук камень большой держал, да вверх его подкидывал, а в другой – копьецо лёгкое.

- Проном меня зовут, - ответствовал он чинно, но в глазах мальчишки бесенята так и прыгали.

- Быть тебе Прон законником, дела правосудные в мире людском блюсти будешь, - распорядился Сварог.

- Не Прон он, проныра цельная, - прошептал на ухо Усладу Ярила, - с малолетства должность прибыльную, хлебную исхлопотал.

- Должность-то не только хлебная, - так же тихо, чтобы отца не сердить, ответил Уд, - хлебец тот с маслом будет, да ещё икрой черною сверху посыпанный. Судейское дело самое прибыльное, вон, даже наш светлый индюк Хорст за него взяться мечтал, да батюшка не согласился. Всё сомневался, не знал, кому отрасль ту отдать. Ишь как шустёр пацан оказался.

А проныра Прон слышал всё, и только улыбался хитро, объясняя такие разговоры завистью. Что ж, не чужды боги ничего человеческого!

Царевич Власий, только постановление божеское услышал, так сразу в Лукоморье полетел, указ выполнять. И вовремя, потому как страшная беда на Городище свалилась.

Великанша Усоньша Виевна, няньку свою верную не дождалась, пошла сама её искать. Долго искать не пришлось - у самого выхода из царства Пекельного об няньку Усоньша и запнулась. Подняла она с земли голову Бури Яги, да как закричит:

- Ты что ж, кошелка старая, глазки мне строишь?!!! Ты скажи, где зад свой потеряла?!!!

Но Буря Яга уже ничего сказать не могла, потому как была мертвее мёртвого. Когда великанша факт этот окончательно осознала, то крыша у неё совсем съехала, и на место возвратить её возможности не представлялось. И было отчего крыше Усоньшиной съехать – кто ж теперь будет перламутровую белизну от лица великанского отдирать?

Заревела она страшным голосом:

- А ну ка Сволота, бабища каменная, подкинь меня высоко, до самого выходу из царства Пекельного!!!

Сволота что и сделала. Нагнулась она, ладошку каменную подставила, да Усоньшу Виевну наружу выбросила.

Вылетела Усоньша из колодца, что пробка из бутылки вина пенистого, французского. Приземлилась она на широкое седалище, пребольно оземь ударившись. По земле от удара того трясь пошла. Птицы из гнёзд выпорхнули, звери из нор вылезли, а Леший – тот проснулся в неурочный час. Рассердился Леший, послал лис да волков узнать, что там такое приключилось. И донесли звери страшную весть – идёт по лесу Усоньша Виевна, дочка князя Пекельного царства, да весь люд честной со свету сжить грозится, о чём кричит во всю мощь своей глотки. Леший бороду зелёную, травяную почесал, потеребил, да отправил весть в Городище. Наказал птахам лесным о случившемся Домовику рассказать, а тот чтоб царя Вавилу предупредил об опасности. Птахи лесные мигом поручение выполнили, да и Домовик тоже поспешил с царём встретиться, дурные новости пересказать.

Тут покой в Городище кончился, зашумело всё, задвигалось. Отроки побежали баб собирать, какие за стенами крепостными на огородах работали, да детей малых, что на лугах и у речки играли. Народ со всех ног к городу нёсся, чтоб потом ворота крепостной ограды намертво закрыть, пока дружина будет с ворогом биться. Все, кто мог оружие держать, к войнам присоединились. Тёмной полосой войско за оградой выстроилось, врагиню встретить приготовилось. Или выстоит люд лукоморский супротив беды, или жизнь свою отдаст дорого и с достоинством.

А великанша из лесу выбежала, вытоптав широкую просеку в лесном массиве, и на войско плотоядно глянула.

- Ох, знатно я сейчас пообедаю! – Зарычала она.

- Ты, нечисть чёрная адова, ещё не поймала, а уж ощипываешь! – Взъярился царь Вавила и распорядился дать залп.

Вышли вперёд пращники да лучники, и полетел на Усоньшу град камней, да рой стрел калёных. Но Усоньша Виевна знай, только отмахивается, да ближе к Городищу подступает. Тут конная дружина во главе с Потапом навстречу ей кинулась. Мечами машут – да всё бестолку. Шкура Усоньши Виевны в царстве Пекельном продубленная, вовсе не протыкается. Ни мечём её не взять, ни пикой проткнуть. А голову злыдне снести – и вовсе не мыслимо, потому как голова та больно высоко на плечах её растёт, ни ногами не допрыгнешь, ни на коне не доскачешь.

А Усоньша знай шаги отшагивает, да конников воеводиных, будто мух, отшвыривает, да прихлопывает. И плохо пришлось бы люду лукоморскому, но подоспела нежданная помощь.

Опустился на плечи Усоншины орёл огромный, а за ним ещё много сотен других птиц. Окружили они великаншу, в глаза да рыло вцепляются, плечи рвут. То Власий царевич, скотий бог, позвал своё воинство. И не только птицы, но и зверьё разное дикое – волки, медведи, рыси в битву включились. Бьют, рвут Усоньшу, а той хоть бы хны – знай, сосной отмахивается, да ближе к городу продвигается.

И потоптала бы она Городище, людей бы погубила, да призвал Власий на подмогу всех мелких зверушек. Так вот когда стая мышей к Усоньше кинулась, да по ногам её мощным, по одежде на плечи взобралась, тут-то бой и окончился. Завизжала истошно великанша, запрыгала, сосну огромную на землю кинула. Мышей дочь князя боялась до заикания и вовсе на дух не переносила. Завертелась она юлой, стараясь грызунов с себя скинуть, и сломя голову в лес бросилась. А птицы да звери вслед кинулись, до самого входа-выхода в Пекельное царство гнали злодейку. Прыгнула в колодец Усоньша, да зареклась больше оттуда не высовываться.

Разлетелись, разбежались по своим норам да берлогам, гнёздам да дуплам нежданные помощники. Только один пернатый воин остался у стен города – орёл огромный. Кинулся он оземь, да царским сыном Власием оборотился.

Поклонился отцу в ноги Власий, и говорит:

- Прости меня, царь батюшка, но надобно мне покинуть царство Лукоморское. И люблю я вас, и почитаю, но тесно мне в людском мире. На две части не разорвёшься, на двух конях не удержишься. Над всем зверьем я хозяин – скотий бог. И место мне среди богов, в светлом Ирие.

Опечалился царь Вавила, заголосили сёстры, а куда денешься? Тут и Дубрава подоспела – подлетела к суженому, на шею ему кинулась. Так свадьбу сей же час сыграли. День целый пир свадебный длился, а к вечеру обернулся Власий орлом, жену молодую на спину мощную посадил – и был таков. В сад райский Ирий отправился. Батюшке и сёстрам обещал, что навещать будет, а от наследного престола отказался, велел царю Вавиле хорошего зятя присмотреть.

Вавила и рад бы, но как на грех, никто кроме Ивана Дурака на глаза не попадался.

Глава 10

Долго дело делается, да недолго сказка сказывается. Текло времечко, да утекало, отсчитывая дни. С событий тех памятных много времени прошло. Скучали по Власию сестрицы, кручинился царь государь батюшка. Но попривыкли потом.

Об Усоньше Виевне волхвы сказы сложили, для памяти, значит, а скоморохи – так и вовсе анекдотов насочиняли, да в театре кукольном сценки разыгрывали, на потеху честному люду. Сама Усоньша в царстве Пекельном злобой лютой исходила, затаив ненависть. И решила, что сотрёт Лукоморье с лица земли всенепременно, а пока занималась тем, что белизну перламутровую с морды по кусочку отковыривала, да случая подходящего ждала. Но случай отомстить всё задерживался.

В Лукоморье о планах тех страшных не подозревали, и поэтому жизнь шла своим чередом. Так же по утрам петухи кукарекали, народ честной поднимая. Так же побеждали лукоморские умельцы да мастерицы в ремесленных соревнованиях, первые места занимали завсегда и непременно. Так же где-то на границах ханство Хызрырское против орды Тмутараканской свою команду выставляло. Дрались они с успехом переменным, с настырной регулярностью жалуясь друг на друга царю лукоморскому Вавиле. Уж письмами да кляузами царский терем совсем завалили. Царю хоть и не хотелось, а приходилось читать – куда ж денешься, данники ведь!

Вот и сегодня Вавила думу собирал по этому поводу. А как с делами постылыми закончили, воинственных соседей успокоили, в который раз друг на друга натравив, так Вавила и говорит:

- Ну, теперь и о приятном можно поговорить. Василисушка, прочти письмецо Власия, какое месяц назад с оказией доставлено было.

Начала Василиса читать, фразы на память произнося, а в письмо только ради батюшки заглядывая. Каждый день письмо то перечитывали, выучила уже.

- Дорогой наш батюшка, Вавила, государь лукоморский и прочая, и прочая, и прочая, - говорила Василиса.

Вавила слушал, да млел от счастья. В письме Власий сообщал, что сын у него народился, так его тоже Вавилой назвали, в честь деда. И что скоро в гости прибудет, как время на то выкроит. Ещё писал он, что по сёстрам соскучился, да интересовался, не вышли ли сестрицы его милые замуж. И о доме рассказывал, какой в Ирие светлом выстроил.

Дом у Власия и вправду на диво крепок был да хорош, жил в нём Власий, в любви и счастье купаясь. Выделил Сварог ему уголок Ирия, да помог хоромы выстроить. Но от хором Власий отказался, дом построил хоть и крепкий, да простой, без позолоты и прочих излишеств. И проживал там в мире и согласии с Дубравушкой, женой своей милой.

Дубрава в Ирие прижилась, дружбу с соседками поддерживала, по-приятельски на чай захаживала. Лада к ней очень добра была, то рецепт варенья нового даст, то пирога какого, а то как с мужем в мире да согласии жить научит. И Леля к Дубраве приветлива была, и Жива болтушка. Да что о них говорить, если сама Морена холодная в дом Власия захаживала, и тогда даже Сварог с удивлением прислушивался – хохотала Морена от всей души, что уж такое ей Дубрава рассказывала – не ведомо. Для каждого у красы лукоморской Дубравы слово доброе было. И любили её все обитатели Ирия, и баловали. Оно и хорошо, потому как не боялся Власий супругу одну без присмотра оставлять, знал – и позаботятся, и теплом да лаской одарят Дубравушку боги райские. А отлучки у Власия-Велеса частые случались, все они были связаны с работой. Оно и понятно, дел-то у Власия невпроворот – за всей скотиной, какая в поднебесье, да мире земном водится, присматривать.

Трудно было Власию на первых порах. Ну, с домашним скотом, да зверьём диким, что в привычных ему обличиях в Поднебесье водятся, он лихо управлялся. А вот с заморскими зверьми сильно туго пришлось. Зато когда возвращался домой – не могли они с Дубравушкой друг на друга нарадоваться и насмотреться.

Собирала Дубрава на стол кушанья, и слушала рассказы мужевы.

- Ну, когда мне от народу африканского молитва поступила, так пришлось лично в те земли отправляться, - говорил Власий, за столом сидя.

- Ещё бы, - кивнула Дубрава и сморщилась. – Те африканцы такую жертву вонючую послали, что порой кажется – и поныне не выветрился запах. И с чего они вздумали, что пропащее мясо для богов самое лучшее?

- Так у них в Африках жара стоит невиданная, - объяснил Власий, лично побывавший на той жаре. – В царстве Пекельном и то попрохладнее будет. И когда они оленя, какой у них в Африке антилопой Гну зовётся, потому, как внешность гнусную имеет, заколют, да к истукану положат, какой алтарь изображает, так мясо и протухнет сразу.

- Фу, - Дубрава сморщилась, вонь ту вспоминая. Жертвы-то, коими просьбы сопровождали, прямо в Ирий попадали, по назначенному адресу.

- Ты не сердись, Дубравушка, - поспешил успокоить супругу Власий, - я так сделал, что у них теперь от носорогов да слонов спасу не будет.

А дело было так, что африканские жители на незапланированный падёж зверья жалобу подали. И понятно – вслед за этим падежом грозил африканским племенам голод, тоже незапланированный. Так Власий лично отправился беду ликвидировать. Если бы речь о коровах да лошадях шла, либо о волках, лисах, да медведях, так Власию и с места двигаться не надо было – он скотину ту мысленно мог представить, да просьбу выполнить. А вот с носорогами да слонами – тут воображение помощником плохим было, пришлось самому и в охоте на носорогов участвовать, и стадо слоновье лечить.

- Так вот, Дубравушка, - рассказывал Власий, - звери те рогомордые меня конечно удивили немало своей страшностию. Но слоны, коих граждане африканские разводят во множестве превеликом, так и вовсе из колеи выбили. И что это за животина такая странная? Ноги – что столбы, шкура толстая, складками, уши – огромные, лопухастые, а на морде вместо носа и вовсе что-то непотребное болтается. И ухватывает он отростком тем траву да под себя же и заталкивает. Вот, думаю, всё не как у нас – даже питаются звери тамошние с другого конца. Я глазам своим не поверил, да долго понять не мог – не то ест тот слон пучки травы, не то место заднее подтирает. Но потом объяснил мне волхв тамошний, который шаманом называется, что к чему, заблуждения мои рассеял…

О многих чудесах ещё Власий рассказывал – виданных и невиданных, а Дубрава ойкала да ахала, в удивлении ладошками всплёскивая.

И отцу с сёстрами о чудесах стран заморских Власий тоже в письмах сообщал. Дивились Вавила и бояре – чего только на свете не придумано!

Ждал сына в гости Вавила с великим нетерпением, а чтоб ожидание переносилось не так тягостно, сосредоточился он на делах управленческих. Вот, к примеру, приказал царь мастерам плотную крышку на страшный колодец сделать, да выход из царства Пекельного навсегда укупорить, чтобы у тамошних обитателей не было доступа в Лукоморье. Так купец Садко из дали вообще немыслимой привёз груз железного дерева. И золота за него не стал брать, благотворительный подарок сделал. Так дерево то ни пилы, ни топоры не брали. Хорошо, Василиса Премудрая подсказала, что резать древесину заморскую камнем алмазным надобно, так как он является самым крепким материалом, и вполне пригоден для таких дел. А Марья Искусница придумала, как камни те в топорища вправить, чтобы работать сподручнее было.

Именно сегодня с делом, наконец, управились, да крышку на страшный колодец, что у избы на курьих ногах место имел быть, установили. И не просто накрыли огромное жерло, а ещё и на петли приладили, да замками стопудовыми зафиксировали. Ключи от тех замков царь Вавила расплавить велел, чтоб ни у кого не возникло искушения открыть крышку.

Потому-то и спал сегодня сном праведным, без задних ног. И челядь дворцовая тоже спала, и дружинники, что в тереме дежурили. Только Домовик бодрствовал, совершая хозяйственный догляд. Ближе к утру он управился, и поспешил во дворец хрустальный, проведать родственника. Да не по земле пошёл, а по ходу подземному, который только домовым известен. Путь по тому ходу сразу за двором терема царского начинался, и очень короток был. Скоро уж Домовик у Дворцового сидел, чаи гонял, да родственника слушал.

А Дворцовый сиял просто – ему сегодня по птичьей почте с оказией весточку от сына доставили. На словах передали, что Горыныч жив и здоров, в землях Английских его птахи перелётные видели, о чём родителю безутешному и прочирикали. Дворцовый обрадовался, что с воспитанником всё в порядке, но всё равно беспокоился. И беспокойством, и тревогой он щедро делился с Домовиком, нагружая того своим негативом. Домовик долго напряжённых эмоций не выдержал, да домой поспешил, вымотанный весь, да выжатый, словно фрукт из семейства цитрусовых.

Остался Дворцовый в одиночестве состояниям депрессивным предаваться. И мучился он вопросами – не похудал ли его сыночка, хорошо ли питается?

А с питанием у змея Горыныча действительно перебои случались. Когда припасы, что из дома взял, кончились, то вопрос снабжения продуктами сделался для него насущной проблемой. Он как раз над английской землёй пролетал, огород внизу узрел, да по наивности без спросу пообедать приземлился.

В деревушке беды не ждали, не ведали. Земледельцы тамошние, которые йоменами называются, жили преспокойно, на огородах своих копались, да скотину обихаживали. В огородах у них не густо было – репа да редька, картошка да свёкла, да прочие корнеплоды. А больше ничего они и не садили, кашу овсяную, словно лошади, кушая. От того, что овёс английские йомены потребляли в огромных количествах, и лица их на лошадиные морды похожими сделались. Такие же вытянутые, да улыбка, что у коня хорошего – все зубы видать и дёсны.

Раньше, старики говаривали, шалили шибко драконы в тех местах, но давно это было, сейчас в драконов тех никто и не верил вовсе. Был, правда, рыцарь один, что владел родовым имением в окрестностях стольного города Лондона, Лансёлом его звали. До хрипа доказывал рыцарь тот, что драконов на свете тьма тьмущая, но не верили ему граждане, только посмеивались, да пальцами втихомолку у висков крутили. Намекали на психические проблемы, не излечимые совсем у того Лансёла.

И потому-то в деревушке той, когда инцидент случился, не испугались шибко, а напротив, очень взъярились. Вышел утром староста йоменов тамошних в огород и узрел, как скотина огромная, с трёх быков призовых ростом будет, в его огороде корнеплоды пожирает. И ни редькой, ни свёклой, ни репой не брезгует. И не просто пожирает одной пастью, а сразу тремя комплектами зубов орудует, потому что голов у вора было три. А огромные лапищи только успевают урожай из земли выдёргивать да в пасти запихивать. Злость взяла старосту, которого не то Джоном звали, не то Смитом, не то ещё как не по-нашему. Схватил он камень и в вора огородного запустил. А потом, закричавши: «Помогите, пиплы добрые, грабют!», за помощью к остальным йоменам побежал.

Но вор огородный ждать расправы не стал, взмахнул он крыльями и благоразумно полетел прочь. Однако, далеко улетать не стал, в логу зелёном опустился и прислушался к голодному ворчанию в желудке.

- И чего он так взъярился? – спросила левая голова, с рассерженным выражением на морде.

- Закон нарушили, - ответила правая голова змея, который вовсе не драконом был, как йомены подумали, а самым обыкновенным Горынычем, нам всем очень хорошо знакомым.

- Какой такой закон? – Удивилась та голова, что в центре из тела произрастала.

- Закон на право частной собственности, - ответствовала правая голова, которая и умом недюжинным отличалась, и звалась соответственно - Умником.

- Эт что за зверь такой – частная собственность? – премного растерянно спросила левая голова, обладавшая легкомысленным характером. – Ни разу о таком не слыхивал.

- Книжки читать надо, - фыркнул Умник, удивляясь беспросветной неграмотности двух других голов. – Это как если бы я имел право организмом единолично пользоваться, а вы двое без моего разрешения даже лапой пошевелить не могли!

- Ха! – Возмутилась левая голова, которую Озорником кликали. – Это что получается – если мне газы приспичит пустить, то я у тебя разрешения должен спрашивать?

- Именно так, - ответствовал Умник, - а я посмотрю, разрешить или нет.

- Ага, а пока ты заявку рассматриваешь, меня разорвёт!

- Цыц! – Взрыкнул старший брат. Выковырял Старшой из зуба ботву, подальше отбросил и изрёк:

– Мне так эта репа и вовсе не понравилась И чего люди так взъерепенились? Нет бы, накормить гостя, да спать уложить, они ж камнями сразу кидаться учинили.

- Так гости в дверь парадную стучатся, хозяевам кланяются да гостеприимства просят, - резонно заметила левая голова змея Горыныча. – А мы, словно вороги какие, - сразу в огород без спросу – и ну урожай пожирать. Какой же хозяин того стерпит?

- А в замке хрустальном сейчас макароны дают, - с тоской в голосе сказал Озорник, - с котлетами…

- Умник, - обратилась центральная голова к правой, - ты котлеты стряпать умеешь?

- Теоретически – да, но я наотрез отказываюсь делать это на практике. После того, как узнал, что для котлет надобно животину жизни лишить, я убеждённым вегетарианцем стал!

Умник ухватил зубищами клок травы, что бритвой срезал, и принялся жевать с видимым удовольствием.

- А ну прекрати траву жрать, аки лошадь какая! – Зарычал Старшой. – Вегетарьянец у нас ты, но в отхожем месте потом всем троим сидеть приходится! И не день один, неделю цельную!

Младшая голова ничего на обвинение это не ответила, потому что обвинение было справедливым, только засопела обиженно. А Старшой управление организмом на себя взял и вверх по склону полез.

Вылез змей Горыныч из лога и узрел красивую картину, прямо-таки, пасторальную. Трава вокруг растёт сочная, изумрудного цвета. Вдалеке деревца виднеются, растянутые по горизонту тёмной дымкой. На лугу корова пасётся – толстая, да пегая, наполняя пейзаж тот гармонией. Небо синее, что в Англии редкость большая, потому что в тех краях больше привычны дожди да туманы. Но не долго любовался Горыныч пейзажем, наползли серые тучи, низко опустились и ну сыростью да хлябью небесной поливать.

- Корова! – радостно воскликнул Озорник.

- Даже не думай! – Погасил его радость Умник, заявляя со всей ответственностью:

- Я категорически отказываюсь лишать эту симпатичную говядину жизни, в угоду вашему бездонному желудку!

- А то, что желудок этот и твой одновременно, забыл? – Резонно заметил Старшой.

- Молочка бы сейчас ведёрко, - с тоской в голосе произнёс Озорник.

- А доить кто будет? – поинтересовался Старшой.

- Я! Я! – Вскричал Озорник и, перехватив управление организмом, кинулся к корове.

Корова даже не шарахнулась, обладая флегматичным характером. В Англии все флегматичными были – и жители, и скотина их, наверное, из-за климата. Под дождём-то, откуда жару внутреннему взяться?

Хотел змей за вымя схватиться, молока надоить, но лапы его оказались неподходящими по размеру. Посмотрел он на лапы, призадумался.

- Делать нечего, - изрек Озорник, - аки младенцы несмышлёные титьку коровкину сосать будем!

И к переполненному вымени, давно нуждающемуся в умелых руках доярки, приложился зубастой пастью.

Тут раздался шум – то йомены бежали, спасать призовую молочную корову. Били они палками в жестяные тазы, чтобы спугнуть невиданного зверя. А впереди староста тамошний – не то Джон, не то Смит нёсся, громко крича и улюлюкая.

Озорник от неожиданного шума швыркнул и корову в себя втянул. Проскользнула бедная животина по змеиной шее большим комком и в чреве огромном на веки вечные успокоилась, вместе с рогами, копытами, да колокольцем, что на шее болтался.

Старшой ждать пока его тазиками забросают, не стал, крыльями общими взмахнул, да взлетел.

Озорник, пока летели, громко отрыгивал и пребывал в сытом блаженстве. А Умник вдруг осознал, что корову они всё-таки съели, и теперь несчастная скотина переваривается в желудке, который ему не совсем чужой будет, поскольку один на троих. И, обладая развитым воображением, так живо «злодейство» это представил, что помутилось его сознание и выключилось. Так и летели в сыром английском тумане – средняя голова сосредоточенно высматривая путь, левая - сыто отрыгивая, а правая - пребывая в глубоком обмороке от содеянного.

Общаться со странными народами Горынычу не хотелось, а потому, когда заметил он высокую горку, поросшую густым лесом, приземлился на ней, в аккурат на самой лысой вершине. С горы той сбегала неглубокая речушка. Горыныч напился воды, да задремал, подставив сытый живот под моросящий дождик. Но его отдых нарушил чей-то крик.

- Выходи на бой, дракон проклятый! – Услышал он, и нехотя открыл глаза.

По сырому склону лез к нему странный человек, с головы до ног облачённый в железные одежды. Он волочил за собой меч, длинный, что твоя оглобля. И не размахивал им, а прямо-таки тащил за собой с большой натугой. Из-под железного шлема со свистом и хрипом вырывалось тяжёлое дыхание.

- Вот ведь диво, - сказал Умник, - рыцарь в таком месте турнир устроить решил!

Рыцарь услышал это и прохрипел:

- Не по чину тебе на турнир меня вызывать, дракон поганый! И турниры танцевать я с тобой не собираюсь! Выходи на бой смертный!!!

Тут нападающий в жиже, которой земля от частых дождей сделалась, заскользил, и к деревьям, на прежние позиции, съехал. Но тут же встал, правда с немалым трудом. Дело в том, что его железный костюм слишком уж погнут был да помят, поэтому двигаться в нём было сложновато. Но рыцарь обладал большим мужеством, и снова полез на врага.

- Выходи, сказал… - хрипел он.

- Сейчас, всё брошу и выйду, - лениво отозвался Старшой, с интересом наблюдая за странным агрессором.

- Может, мы его съедим? – Предложил Озорник, не серьёзно, а так, в шутку.

- Нет, консервы очень вредны для пищеварения, - в кои-то веки оценил комичность ситуации Умник, и поддержал братову шутку. – А он не только консерва, но ещё и со сроком годности просроченным. Смотрите – едва живой.

- Я не консерва, - обиделся рыцарь, хотя Умник правильно заметил - кроме того, что рыцарь этот безлошадный и в ржавых доспехах, он ещё был очень истощён. Его буквально шатало от слабости.

- Тогда ты букашка в фольге, - рассмеялся Озорник и дунул. Нападающий кубарем покатился по крутому скользкому склону, гремя всеми металлическими частями доспехов. Он опять с трудом поднялся на ноги и побрёл навстречу собственной гибели, надсадно хрипя:

- Всё равно я тебя обезглавлю…

- Да… - задумчиво произнёс Старшой, почёсывая на морде чешую. – Разное приходилось видеть, братцы. Помнится, нас бежали убить, неслись уничтожить, мчались сжить со свету, но чтоб вот так – брели обезглавить?… Сынок, ты когда ел последний раз?

Рыцарь не ответил, он ухватил рукоять меча обеими руками и занес клинок над головой. Но видимо на этот замах ушли последние силы. Меч перетянул, и горемыка рухнул на спину.

- Вот доходяга, - пробурчал Озорник.

Горыныч зачерпнул пригоршню воды из речушки и, с трудом зацепив когтем забрало на погнутом шлеме, плеснул в щель. Из доспехов послышалось бульканье и кашель.

- Утонет ведь, - Умник укоризненно посмотрел на братьев. Рыцаря перевернули на живот – вода полилась из всех частей металлической упаковки.

- А может его вытащить из костюма?

- Дело говоришь, Умник, распакуем его, братцы, - распорядился Старшой, и через минуту рыцаря освободили от доспехов.

Прочный металл под крепкими когтями рвался, словно бумага. Без доспехов нападающий выглядел совсем плачевно – кожа да кости. Он был очень высок и невероятно худ. Аристократическое лицо было вытянуто, и имело бледно серый цвет, а огромный, с горбинкой нос на фоне впалых щёк казался ещё больше. Мокрые рыжие волосы облепили маленькую голову и тонкую шею. А сердце его стучало так, что казалось, будто сейчас оно разломает тонкие рёбра, пробьёт впалую грудь и выпрыгнет наружу.

- Как же надо было проголодаться, чтобы кинуться с этой зубочистилкой, - Старшой презрительно посмотрел на рыцарский меч, - на такую тушу, как мы?!

- Ну, в жизни всякое бывает – мы вон тоже с голода корову съели, – напомнил Умник.

- Тише, - шикнул Озорник, - очнулся, болезный.

Рыцарь открыл большие синие глаза и прошептал:

- Я вызываю тебя на бой. Всё равно отрублю твою мерзкую голову. – Он помолчал немного, потом попросил – уже совсем по-другому, чуть ли не умоляюще:

- У тебя три головы. Выдели одну для счастия моего – чего тебе стоит?

- Ну и на кой тебе моя голова сдалась? – Поинтересовался Старшой. - Тем более – мерзкая?

- Я подарю её прекрасной леди Кларе, - прошептал рыцарь, и его длинное вытянутое лицо осветилось нежной и радостной улыбкой.

- Ну и нравы! То-то твоя ледя обрадуется, когда ты ей под ноги протухшую змеиную голову кинешь, - сказал Озорник и хохотнул, представив такую картину.

- Почему протухшую? – Рыцарь озадаченно хлопал белёсыми ресницами, было видно, что такая мысль ему в голову не приходила.

- Потому, что пока ты её довезёшь, она протухнет, - сказал Умник.

- Есть другой вариант, - добавил Озорник. – Давай мы твоей даме твою голову подарим. Только скажи, где она живёт. Мы быстро доставим, протухнуть не успеет.

- Хорошо, - согласился рыцарь. – Рубите.

- Ты, парень, то ли совсем дурень? – Синхронно воскликнул Горыныч всеми тремя глотками враз.

- Я не дурень! Я рыцарь Лансёл Заозёрный, и мой замок в двух неделях пути отсюда.

- Ты не Лансёл, ты осёл! – Воскликнул Старшой. - Ну зачем, скажи, девице твоя голова?

- Мне надо доказать что драконы бывают. Я посватался к прекрасной Кларе, а мерзкий Джон Ланкастерский возвёл на меня напраслину. Он сказал, что я не в своём уме и, пользуясь моей вспыльчивостью, спровоцировал.

- На что спровоцировал? – Уточнил Умник.

- На то, чтобы я произнёс страшную клятву. Я поклялся ни есть, ни пить, пока не вернусь домой с драконьей головой в качестве доказательства.

- Точно – осёл, - Озорник покрутил пальцем у виска, а Старшой добавил:

- Теперь, Лансёл, Джон тот объявит тебя умершим и преспокойно женится на твоей любимой.

- Так что же мне делать? – Лицо Лансёла Заозёрного ещё больше вытянулось. Стало понятно, что такая простая мысль раньше ему в голову не приходила.

- А вот что: мы тебя махом доставим в твой замок. Там ты быстренько покажешь всем доказательство – наши головы. Ты ведь не уточнял, отрубленными те головы должны быть, или живыми? – Поинтересовался Старшой.

- Нет, - растерянно промямлил Лансёл. – О том в клятве не уточнялось.

- Вот и хорошо! А как доказательства предоставишь, так стол для нас соберёшь и накормишь досыта, а заодно всё, что о драконах знаешь, расскажешь. - Старшой посмотрел на братьев. Те согласно кивнули.

Рыцарь попытался на спину змея взобраться, да не смог – обессилил совсем с длительной голодухи. Тогда Старшой взял управление организмом на себя, закинул бедолагу на спину, да велел за гребень крепче держаться. И приказал:

- Дорогу показывай!

Что для Лансёла две недели пути, то для Горыныча два часа лёту. Пролетел он над стольным городом Лондоном, подивился мимолётом на высокую башню, украшенную часовым механизмом, на дворцы каменные, да мосты громадные. Но шибко пристально знакомиться с иностранной архитектурой не стал, не до того было – очень уж есть хотелось. Корова та не в счёт была, он про несчастную призовую говядину и забыл вовсе. Да и что корова, если в поместье Лансёловом Горынычу обед знатный обещан, приготовленный по всем правилам поварского искусства.

В замке Заозёрном хозяина и не ждали. Подлый Джон Ланкастерский, присвоивший владения благородного Лансёла, совсем уж по-хозяйски там распоряжался. А в маленькой комнатке леди Клара ревела белугой, слезами горючими умывалась. Оно понятно почему – не хотела замуж за постылого идти, а Джон на этом настаивал.

Опустился змей Горыныч на двор широкий, Лансёл кубарем со спины скатился, и ну кричать, противника на бой вызывать. Джон из дверей нос высунул, змея о трёх головах узрел, да и в обморок грохнулся, а солдаты его к воротам понеслись, оружие да коней позабыв. Ну, Горыныч им препятствовать не стал – пускай бегут.

Потом Лансёл, это уже когда леди Клару проведал, да предложил ей на живую драконью голову полюбоваться, от чего девица благоразумно отказалась, так вот, после этого собрал он пир горой. Правда, на стол накрывать ему самому пришлось – все челядинцы благополучно в обмороке лежали, вид Горыныча оказался для них большим потрясением. Хорошо, хоть еды наготовлено было преизрядно – Джон тот к свадьбе пир собрал, думал, жениться получится.

Стол в большой фамильной зале стоял. По стенам портреты Лансёловых пращуров развешаны, оружие всякое да щиты. А ещё понавешаны головы турьи, кабаньи, медвежьи да оленьи рогатые. А стол ломится – тут и кабан, целиком зажаренный, и каши овсяной в превеликом множестве, и твёрдых пирогов огромное количество. В Англии пироги эти пудингами называются и национальным блюдом чтутся. Ну, все три головы змея угощению должное отдали. Рыцарь Лансёл тоже не отставал, изрядно наголодавшись за время исполнения обета.

А когда на столе только кости да пустые тарелки остались, рассказал Лансёл змею следующую историю. Драконы, оказывается, в стародавние времена в Англии и других государствах заводились в превеликом множестве и размножение имели. А потом вдруг враз вымерли – эпидемия, наверное, случилась. Чума, например, или ещё какая инфекция выкосила драконье поголовье подчистую. Так вот, были те драконы совсем глупыми, без интеллекта. Звери и звери, только что огромные да крылатые. А говорящего среди них не было ни одного.

Горыныч после этого рассказа крепко задумался. Посовещались головы змеиные, да решили в сторону родимую лететь, домой значит. С тем попрощались с гостеприимным хозяином, и на Лукоморье курс взяли.

Глава 11

Сонный летний полдень поднимался цветочным маревом к небу. Казалось, что даже летний ветерок ленится дуть как следует. Так заденет травинку здесь, пошевелит листки ромашки там - и всё. Монотонно жужжат пчёлы, обихаживая цветочное хозяйство, где-то в лесу стучит дятел - тоже лениво и монотонно, будто ни разу в жизни не кормленный.

Под этот стук задремал Леший. Не в своей берлоге, что находилась около дуба столетнего, который рос в глубине леса, а просто прилёг меж трёх берёз и уснул. Зря, конечно, он это сделал, но об этом позже будет сказываться. А пока Леший лежал почти на опушке и, изредка открывая глаза, разглядывал небо. Голубое-голубое, да такое чистое, что Леший расчувствовался и умилился голубизне и покою. А расчувствовавшись, задремал, как это у него всегда и непременно случалось от сильных эмоций.

Ни одно облачко не посмело нарушить покой летнего дня. Небо было бы идеально голубым, если бы не медленно парящий сокол. Он казался соринкой, тёмной закорючкой, нарушающей гармонию цвета.

Соколу, в общем-то, на полуденную дрёму было наплевать. Он занимался ответственным делом - охотой. Охотился на своего давнего врага. Врагом его была мышка. Мышка не простая, а белая. Этот редкий среди мышей цвет назывался альбиносовым. О том сокол услышал, когда под крышей царского терема в засаде сидел. Мышка вела себя очень нахально и сокола полностью игнорировала - слизывала крошки прямо с рук одной из царевен и даже прикидывалась ручной. Именно тогда одна из царских дочек и сказала, что мышка не простая, а альбиносовая. После того, как мыши спасли столицу Лукоморского царства-государства от злостной великанши Усоньши Виевны, к грызунам этим, прежде без счёту истребляемым, стали проявлять почёт да уважение.

Соколу было совсем без разницы, какого цвета еда. Мышей внизу много. Серых. Но эта была очень хитрой и, несмотря на то, что её белую шкурку было видно за версту даже в самой густой траве, наглому грызуну каждый раз удавалось избежать когтей крылатого хищника. А потому, как поймать эту шуструю мышку сокол не мог, то мечтать о ней начал денно и нощно. И такой она стала вкусной ему казаться, такой сочной и даже сладостной, что стал сокол мышь эту наглую во сне видеть.

Сокол заметил движение в ивняке, что украшал берег пруда зеленью и тенью, и ринулся, было, вниз, но огромный гребень, что вдруг показался над верхушками ив, испугал его. Размеры неведомого зверя намного превышали охотничьи способности хищной птицы. И, опять-таки, цветовая гамма не та. На что ему, спрашивается, жесткий на вид, чешуйчатый гребень фиолетового цвета вместо маленькой беленькой и, что самое главное, мягкой мышки?

Сокол сделал ещё круг. Пролетел над кромкой леса, ивняком и прудом, заросшим белыми лилиями. Последние два дня мышка мелькала на берегу пруда, и Сокол недоумевал, что это обнаглевшего грызуна потянуло из хлебных царских горниц к лесному омуту? Недоумевал до тех пор, пока не увидел трёх царских дочек, гуськом направившихся к пруду. С узелками в руках, между прочим. Понятно. Девицы её подкармливают. Небось, и на берег попала в узелке с припасами! Если царевны пришли, значит, мышка тоже появится!

Сокол снизился, сделал ещё круг и едва не был сбит гребнем неведомого зверя. Уже набирая высоту, он заметил белое пятнышко около платьев, небрежно брошенных на берегу. Охотник сильно обрадовался мыше, будто доброй знакомице, и зашёл на новый круг.

Мышка тоже заметила давнего недруга. Она бросила кусок сыра, что с превеликим аппетитом и прожорливостью поедала, и поспешила спрятаться в густых зарослях, но не успела. Она даже забыла испугаться - настолько велико было её удивление. На берегу омута можно было увидеть любого хищника, любую нечисть, но чтоб такое страшилище чудное?!

Две огромные лапы изумрудно зеленого цвета с острыми, ярко-фиолетовыми когтями, раздвинули деревья так, будто это были травинки. Три пары огромных глаз в упор посмотрели на грызуна. Глаза эти размером с тот самый каравай, которым царевны собирались пообедать, и в котором мышка активно прогрызла большую дыру. Насквозь и прогрызла. Даже по цвету глаза зверя о трёх головах на тот каравай походили - такие же тёпло-жёлтые. Тонкая полоска зрачка пересекала радужку – совсем как та бороздка, которую мыша только что проела в хрустящей хлебной корке. Глаза сидели близко друг к другу на вытянутых зелёных мордах. Тёмные дыры носа показались маленькому грызуну огромными пещерами - каждая ноздря была раз сто больше её норки. Мышка посмотрела ниже - и обомлела. Те белые полосы, что собственно и преградили ей путь, оказались острыми клыками. Едва из огня да в полымя не попала! Спасаясь от сокола, полезла в пасть к чудовищу!

Мышка посмотрела на небо, и подумала о том, что страшный прежде враг на фоне новой опасности напоминает мелкого воробья. А потом решила, что новый враг охотится не за ней, малорослою. Ну не наесться такой громадине одной маленькой мышей, пусть даже и преотлично откормленной!!! На один зуб не хватит, а у зверя их вон сколько!

Мыша успокоилась, но всё же поспешила уйти с дороги, чтобы не затоптали ненароком. Обходить невиданного зверя она решила с той стороны, где зубы мельче, шея короче, а голова меньше.

Сокол тоже препятствие заметил, ещё раньше, чем его добыча, а поэтому не упал на мышку камнем с неба, как собирался, а зашёл на следующий круг. Надо же было такому случиться - выследил, наконец, а тут змей, да не простой - о трёх головах. Тело за деревьями не видать, но шеи вон какие длинные. Соколу сверху хорошо были видны три плоских вытянутых головы и длинные раздвоенные языки - видимо, змей разговаривал или шипел, но что за звуки издавало невиданное чудовище, сокол не разобрал. Визг купающихся царевен заглушал всё. А мышка, как назло, зазевалась - белое пятнышко едва-едва двигалось влево.

Мыша была любопытна до самой невозможности, поэтому не спешила, очень внимательно прислушиваясь к разговору голов, а когда сообразила, о чём речь идёт, то очень захотела узнать, что же будет дальше.

- И всё-таки это неправильно, - сказала та голова, что была ближе к мышке, - я считаю, что подглядывать не стоит.

- Почему? - Спросила левая голова.

- Поймут неправильно, - с недовольством в голосе ответила правая.

- А жениться, не увидев невесту - правильно? Кота в мешке нам не надо! – Прорычала средняя голова змея Горыныча.

- Но их же трое! – Возразила та голова, которую звали Умником.

- Ну ты Умник и сказал! – левая голова, что звалась Озорником, коротко хохотнула и продолжила:

- А нас сколько? Нас тоже трое.

- А то, что дамы не одеты, тебя, Озорник, не смущает? – Продолжал нудить Умник, раздражая своих братьев этим занудством.

- Напортив, меня это радует. Я даже красоту их прочувствовал, хотя девчонки не нашего племени! – На деле-то Озорнику девчонки и не нравились вовсе, но брата подонимать, да до белого каления довести он вовсе не прочь был.

- Вот и поискали бы соплеменников, вместо того, чтобы за чужими подглядывать, - ответил Умник, и демонстративно отвернулся, вновь преградив путь мышке, которая, удовлетворив любопытство, собралась было прошмыгнуть мимо.

- Да сколько можно искать!!! – Возмутился Озорник, и проворчал:

- По миру рыщем - невесту ищем. И в Аглии были, и в Гишпанских землях, и Хранцию до икоты всю перепугали вместе с населением тамошним. Нет змеев о трёх головах на свете – нет, и вовсе ни одного разу не было!!! И что это Старшому жениться приспичило? Домой даже не заглянули, лежим тут в сырости...

- Цыц!!! – Прошипел Старшой. - И возбуждаться запрещаю!!!

- Я не специально, это глаза отреагировали, а царевны ладненькие. Не рычи, Старшой!

- Вот и возбуждайся глазами - они твои, а на общие части тела возбуждение не распространяй! Вон, Умник совсем смутился... И потом, не корову выбираем, а невесту.

- Я бы лучше корову завёл, - мечтательно произнёс Озорник.

Старшой нахмурился и вопросительно скосил глаза вправо, а младший смутился и покраснел, точнее – позеленел густо. Из бирюзового стал тёмно зелёным и шумно вдохнул. Озорник хотел было сказать, что он не правильно выразился, а братья слишком буквально поняли его, но не успел.

Именно этот момент мышка выбрала, чтобы прошмыгнуть мимо Умника, а сокол пошёл ва-банк и решил выхватить мышь из-под носа трёхголового змея.

Умник шумно втянул воздух, не заметив, что в его огромную ноздрю затянуло несчастного, страдающего любопытством, грызуна. Сокол, решительно настроенный на охоту, не мог уже остановиться и, вместо вожделенной добычи, его когти впились в ноздри змея - самое чувствительное и болезненное место на голове.

Змей громко чихнул - недруги отлетели на несколько шагов и запутались в ветках ивы. Причём мышка не разбилась при падении только потому, что крепко держалась за хвост крылатого недруга.

Царевны завизжали, вскочили из воды и, забыв одеться, бросились наутёк.

Змей попытался взлететь, но рухнул вниз, ломая тонкие ивы. Одновременно с ним упали три берёзы, стоявшие в стороне от леса, особняком, почти на лужайке. Змей взревел в три глотки и выпустил струи пламени в сторону лесного пруда, совсем ещё недавно упокоённо-сонного. Пруд моментально вскипел, и поднялся в воздух белым и горячим облаком пара.

- Как больно... - просипела одна голова. - Чем это нас так?

- Корягой... - простонала в ответ другая. - Корягу зацепили.

- Чем зацепили, Старшой?

- Лапой, Умник, и зацепили, - прорычал старший брат. – Озорник, а ты чему опять внепланово возбуждаешься? Прекрати немедленно дело это непотребное!

- Не могу, - взвыла третья голова. - Сами глаза откройте и посмотрите...

Братья открыли глаза и увидели голое дно пруда, сплошь усыпанное варёной рыбой.

В центре, на круглом каменном ложе распластался ошпаренный Водяной, голый и красный. Он слабо шевелился и пытался обнять подружку, покрытую зелёной чешуёй. Подружка, как видно было не вооружённым очками глазом, пострадала меньше. Она выбралась из-под несостоявшегося любовника и, что-то прокричав на незнакомом языке, пошла прочь, громко шлёпая ластами по траве.

- Куда, Нереидушка, - простонал вслед покинутый жених.

- На домус к папус Посейдонус, - ответила бывшая невеста, не оборачиваясь.

- А как же я?!!!

- А ты пошёлус на пенис провинциалус придурикус!!! - В бешенстве проорала иностранка. Она резким движением откинула копну зелёных, похожих на водоросли волос, дёрнула плечиком и, проходя мимо змея Горыныча, ткнула его зелёным кулачком в одну из морд. Змей не возмутился, понимая, что у бывшей невесты Водяного причина для раздражения имеется очень веская. Братья проводили её заинтересованными взглядами трёх пар глаз и сделали ещё одну попытку взлететь, на этот раз успешную.

Ошпаренный Водяной растерянно посмотрел на облако пара, которое совсем недавно было его любимым прудом и прекраснейшим местом для свиданий. И на виновника инцидента, быстро набиравшего высоту, он тоже посмотрел. Тот взмахивал крыльями, одновременно стараясь освободиться от длинного корневища, которое прицепилось к мощной лапе, оборудованной страшными когтями. Наконец, это ему удалось, и подводный Дон Жуан следил мутным взглядом за падающей корягой в полной прострации. Следил до тех пор, пока она не свалилась на его многострадальную голову.

Раздался треск, коряга переломилась на две части, но удар по голове вывел Водяного из шокового состояния – он сначала всхлипнул, а потом, почувствовав боль от ожогов, тихонечко заскулил. Вскочив с ложа, Водяной плюхнулся в чудом сохранившуюся лужицу - остужаться.

Под упавшими берёзами совой заухал придавленный и сильно перепуганный Леший, переполошив лесной народ.

Сокол наконец-то выпутался из веток ивняка, только для того, чтобы быть сбитым всё ещё падающей на землю варёной рыбой.

Мышка вспомнила, что сокол - враг, и юркнула в норку, а Сокол вспомнил, что он птица и взмахнул крыльями, поднимаясь в воздух. В охоте сегодня нужда пернатому хищнику отпала, потому как еды кругом было теперь огромное количество. Он схватил когтями первую попавшуюся рыбину – это оказался довольно увесистый сом, и полетел восвояси, решив, что на сегодня приключений хватит.

Высоко в небе летел змей Горыныч. Сокол проводил его взглядом, вздохнул и подумал, что хотя охота сегодня и была испорчена, но день получился интересный и познавательный. Пернатый хищник очень бы удивился, узнав, что в этом Горыныч ним полностью согласен.

А в Городище Лукоморском переполох знатный случился. Дочки царские прибежали домой голышом да с криками. И поступком этим мужское население столицы привели в великое смущение. Мамки да няньки сразу полотенцами девушек прикрыли, да одеваться уволокли. И только потом, когда они причёсанные да одетые, спустились в думскую залу, царь батюшка расспрашивать принялся, что так напугало девиц. Но царевны ничего толком ответить не могли, потому как ничего и толком и не видели. Что-то громыхнуло, что-то полыхнуло, кто-то завыл страшно – и это всё, чего удалось Вавиле добиться от дочерей. Чих Горыныча им громом показался, а то, что озеро вдруг паром в небо ушло – и вовсе чудом неслыханным.

- Ума не приложу, что тут делать? – Озадачился царь Вавила.

- А что гадать? На месте следы преступления искать надо, там и разберёмся, что за ворог пожаловал, - предложил воевода Потап, всё ещё красный, словно рак, после увиденного. Другие-то глаза позакрывали, как только поняли, что царевны голышом бегут, а Потап рот разинул, глаза выпучил, и отвернуться совсем забыл. Вот и краснел да потел теперь, сгорая от стыда и смущаясь. И потому хотелось славному богатырю поскорее заняться делом, чтобы мысли его другое направление приняли. По чести сказать, так Василису с Марьей Потап и не заметил вовсе. У него только одна Еленушка в глазах стояла. И без того воевода потел в присутствии младшей царевны, а тут и вовсе охватила его жгучая страсть.

- Дело говоришь, Потап, - согласился царь Вавила, - трубите сбор – на берег пруда разбираться с нарушителем спокойствия отправляемся. – Вавила задумался, немного помолчал, и добавил:

- Ну, в случае, ежели супостата не окажется, так хоть определим, какого роду-племени беда та нежданная.

И царь зашагал по улице, заложив руки за спину, да нахмурившись. Следом за ним Потап шаги чеканил, оставляя на земле глубокие следы. Оно и не мудрено было – воевода высок, да плечист, что дуб кряжистый, и весил он тоже соответственно. И кольчуга железная, и шлем, и меч да прочее вооружение, тоже тяжести добавляли.

За Потапом дружинники маршировали, построившись в две колонны, а уж за ними остальные любопытствующие. Большой интерес возник у народа, всем захотелось посмотреть на странного пугальщика. Вот и обезлюдело Городище махом. А уж за людом честным ребятня неслась, с криками, смехом да визгом. И направилась вся толпа шумная к пруду прежде тихому, незамутнённому.

Разное говорили люди, разное предполагали, и версии выдвигали тоже разные, порой прямо-таки, взаимоисключающие. Кто говорил, что будто Усоньша Виевна из царства Пекельного снова вылезла, кто-то Кощея покойничка вспомнил – будто он ожил и начал вредительствовать, кто ещё что говорил, вообще уж несуразное и не соответствующее действительности. Но все предположения были далеки от истины.

Глава 12

Стоял дворец на Стеклянной горе одинокий, будто покинутый. Посмотреть на него, так казалось, что и потускнел он, и солнечные лучи в полсилы отражать стал. Будто человек в тоске ликом потемнел – так и тот дворец в хрустальном сиянии потускнел. А причиной этой тоскливой темноты стала депрессия Дворцового.

Сидел Дворцовый пригорюнившись и обхватив руками голову. Кругом пыль да грязь, да разор знатный. И хоть положено было маленькому хозяину за порядком следить, да не мог он. И для кого теперь эту сверкающую чистоту наводить? Кто по хрустальному полу маленькими лапками будет стучать, да коготками поцарапывать? И в кладовых пусто было – даже мышам поживиться нечем. Ни крошки хлеба, ни яиц, ни маслица невозможно было там найти. А уж об орехах да ягодах, о грибах да разной снеди лесной и вовсе говорить не хотелось. Давно уж кладовая даров от Лешего не видела.

К Дворцовому изредка братец его наведывался – Домовик из царского терема.

- И что ты унынию предаёшься, аки девица нервенная нестабильная? – Обычно вопрошал Домовик, но в ответ только ахи да охи получал, вместо разумных слов. – Вернётся твой змееныш до дому родного. И ничего с ним в дороге не сделается! Он у тебя парень умный да смышлёный.

Тут Дворцовый оживал не надолго и принимался взахлёб рассказывать, какой хороший его сыночка, какой ласковый, как грамоте да наукам учён, как веселью и радости предаётся, да ещё о том, как его – родителя – чтит и любит.

Терпеливо слушал те рассказы Домовик, понимая, как туго сейчас приходится родственнику. И не перебивал, не говорил, что уже в который раз одно и то же слушает, и всю биографию Горыныча наизусть выучил. Хотя и подмывало Домовика всё это высказать. А чтобы депрессию с Дворцового согнать - наподдать тому пониже спины лаптем как следует. Но всякий раз удерживался, только вот ходить всё реже и реже стал. Кому ж охота по своей воле в тоску чёрную тягучую окунаться? Она хоть и не твоя тоска, а всё одно, побудешь рядом, так непременно тоской той и замараешься. И всё потом не так кажется, да и не радует – и пол метён абы как, и детки царские воспитаны плохо, и мышей развелось, будь они не ладны!

Сочувствовал горю Дворцового, однако, Домовик сильно, а потому, заслышав от мышей шепоток о том переполохе, что на берегу лесного пруда случился, сразу послал родственнику весточку и припасов из своей кладовой.

Заметался Дворцовый, заохал. Из угла в угол, не зная за что в первую очередь схватиться, закидался. Но с волнением он всё же справился и решил, справедливо рассудив, что сыночка его с дороги голодный прибудет, стосковавшийся по домашней родительской пище, а потому главная забота сейчас – приготовить знатный обед.

Засучил Дворцовый рукава да кашеварить принялся. Да так споро и быстро, что наблюдая со стороны, казалось будто не две руки у него, а все десять. Счастливый отец и тесто на блины заводил, дабы Умнику радости доставить, и пироги тут же лепил, чтобы Старшого побаловать, и котлеты жарил - Озорника, который до них охоч был, порадовать. Ещё и на кухне пыль да грязь, наросшие за время депрессии, сметать успевал. И полы тот час же засверкали, пусть пока и в одном кухонном помещении.

А змей Горыныч уже к дому приближался, тяжело крылами взмахивая. Он устал. Устал потому, что как только на прямую линию к Лукоморью определился, так летел торопясь, не останавливался на привалы. И земли разные он посмотрел в путешествии, и с диковинками заморскими столкнулся - такими что диву дашься, но дом родной милее ему был и ласковее. И если бы Старшому не приспичило на царских дочек взглянуть, сидел бы сейчас Горыныч в хрустальном дворце, блины бы со сметаной да пироги в три глотки уписывал, и слушал радостные причитания своего папеньки – Дворцового.

- День выдался интересный, хотя и оконфузились, - сказал Старшой, обращаясь к братьям. - Что притихли?

- Ладно, Старшой, не ворчи, - попросил Озорник, которого охватила совсем не детская ностальгия по дому, да по котлетам папенькиным. – Дались тебе эти дочки царские? Давай лучше корову стащим. Смотри, вон – внизу – какая красавица пасётся!

На лугу действительно корова паслась. Толстая коровища, породистая. Вся белая, только вокруг уха тёмное пятно. Почему ту корову в стадо не отправили, а одну пастись оставили – не ведомо. Наверное, не по чину было породистой, благородной скотине с простыми бурёнками дружбу водить. Принадлежала корова та Елене Прекрасной, и царевна собиралась продать её втридорога. Потому и распорядилась в стадо не гонять, а на лугах заливных пасти, чтобы массу нагуливала, а вместе с массой и стоимость, соответственно.

- Я не ворчу, я думаю: за что мне такое наказание?! – Воскликнула средняя голова.

- Какое? - подал голос Умник, до этой поры молчавший, будто в рот воды набрал.

- Два брата-идиота, - прорычал Старшой. – Один на корове уже готов жениться, а другой всё бы на цветочки любовался.

- Цветочки полезнее, потому как любовь к прекрасному прививают недюжинную! – Огрызнулся Умник, изрядно повзрослевший и осмелевший в странствиях.

- А я корову не на предмет женитьбы рассматривал, а на предмет гастрономических интересов, - обиженно буркнул Озорник.

- Цыц, я с вами дома поговорю, - отмёл возражения старший брат, а средний и младший с тоской посмотрели на одиноко стоящую гору.

Гора та в народе звалась Хрустальной и сверкала так, что при солнечном свете на неё больно было смотреть. Взобраться по её скользким склонам немыслимо, поэтому змей Горыныч спокойно отсутствовал долгое время, нисколько не переживая за своё добро. Да и слава у замка, что стоял на вершине горы была дурная и жилище змея получше хрустальных склонов защищала. И папенька тоже беспорядка не допустит. Раньше замок это принадлежал Кощею Бессмертному, но Горыныч не был лично с ним знаком. Кощей куда-то пропал ещё до того, как змей из яйца вылупился. Охотников по доброй воле посетить дурное место, не находилось.

Тело змея засверкало всеми цветами радуги, солнечные лучи запрыгали по огромным, размером с большую тарелку, чешуйкам. Змей Горыныч влетел в приветливо распахнутое окно замка и приземлился, подняв клубы пыли. Грязь эта да запустение так разительно отличались от того, к чему привык змей в своём доме, что его огромное сердце похолодело.

- Беда с папенькой! – Воскликнул Умник.

- Может, помер с горя? – Предположил Озорник, а Старшой во всю мочь зарычал:

- Батя, ты где?!!!

- Сыночка!!! – Раздался радостно-плаксивый вопль и навстречу Горынычу кинулся маленький, с полметра ростом, старичок. Он перецеловал змея во все три морды и тут же причитать принялся: – Ой, да как выросли, то маленькие мои, как возмужали! Да похудали-то в дороге, поди ни разу не евши как следует!

- И мы по тебе соскучились! – Радостно гаркнул Старшой, и три раздвоенных змеиных языка ласково лизнули Дворцового.

Дворцовый потребовал, чтобы воспитанник его отчитался за долгое отсутствие, но сначала пригласил Горыныча в просторную кухню, где на плите что-то кипело, шипело и булькало.

- Жениться я решил, папенька, - сказал Старшой, сыто отрыгивая, да поглаживая живот, вздувшийся пирогами, блинами, котлетами.

- Да зачем нам такая забота?!! – Хором вскричали младшие головы. – Зачем жениться?!!

- Зачем жениться, говорите?! - Старшой поковырялся в зубе, посмотрел на Дворцового, окончательно сомлевшего от счастья, и изрёк:

- Зачем? Затем, что в доме добром, порядочном хозяйка нужна, а в этом и всех трёх не хватит.

- Так ведь папенька… - начал, было, Умник, но старший брат немедленно перебил его.

- А папенька нам не уборщица, да в кухарки и повара тоже не нанимался! И старенький он уже, а дворец огромный. Один хрусталь натираючи с ума до конца жизни можно сойти. Так что разговор закончен – летим свататься!

Братья промолчали - возразить было нечего. Дворец большой, добра полные сундуки, а присмотру нет. А Дворцовый, такой речью премного польщённый и от заботы вовсе растаявший, подавно не стал возражать. Хотя переживал он сильно - рано, считал, маленькому жениться, но перечить не стал. А ну как снова в бега да путешествия ударится? Тоскуй потом по нему до самой бесконечности. Нет уж, пусть дитя неразумное женится да дома сидит!

Прошествовал Горыныч по пыльным полам и подошёл к зеркалу. Сдёрнув с ближайшего сундука салфетку, змей смахнул пыль с зеркальной поверхности и посмотрел на себя, любимого Он поворачивался то одним боком, то другим, внимательно изучая отражение.

- Красавец! – Одобрительно хмыкнул Старшой. То, что он увидел в зеркале, очень понравилось – силён, мощен, огромен, весь зелёный да чешуйчатый.

- Ещё б! – Радостно подтвердил Озорник. Он, оттолкнув две другие головы, тоже к стеклу отражающему протиснулся, но ничего нового для себя там не увидел. А потому скорчил страшную рожу и показал язык своему отражению.

- Кто от такого завидного жениха откажется?! – Продолжал развивать тему старший брат.

- А если всё-таки не отдадут царевен в жёны, что тогда делать будем, а? – Спросил Умник, и в его голосе звучала надежда.

- Заруби себе на носу, Умник, если ты чего-то хочешь, у тебя это будет!!!

- Правильно Старшой, говоришь, а если не дадут - сами возьмём!!!

- Но почему, Озорник? Ты не подумал о том, что тебя могут посчитать неподходящим женихом? Дочки-то царские всё-таки, - осторожно, чтобы не схлопотать оплеуху, напомнил Умник.

- Потому что если нам что-то надо, то у нас это будет, - ответила левой голове правая, а средняя гордо добавила:

- Потому, что мы - Наше Величество змей Горыныч!!! – Хором прорычали старший и средний братья. - И право у нас царское!

- Мания величия у вас царская, - прошептал Умник, но с советами больше не высовывался.

Открыв ближайший сундук, коих от Кощея осталось великое множество, начал змей Горыныч на сватовство собираться. Главная голова выудила из недр бездонных голубую шапочку, с вышитыми на боку буковками. Три штучки всего – «ВДВ» - и ничего более. Что буковки эти значили, Старшой не знал, но шапочку на голову нацепил, лихо набекрень заломив, хоть и маловата она ему была.

Умник достал пару серебряных колец и вдел их в дырочки, просверленные над правым глазом. За право просверлить эти дырки он долго боролся, говорил, что на общий хвост не претендует, а лицо его собственное. Аргумент получился железный - возразить было нечего, поэтому братья хоть и ругались нецензурно, когда он дырки сверлил, но терпели.

Озорник посмотрел на братьев и, заразившись общим настроением, поковырялся в носу, за что немедленно получил недовольный, осуждающий взгляд.

- Я... это... прихорашиваюсь, - объяснил он, на всякий случай вытягивая шею подальше в сторону, в целях безопасности.

- Если бы не общая организма, я бы тебя побил – великое удовольствие из твоего носа козявки таскать! Ты хоть иногда вспоминай, что система нервная у нас одна на всех, и осязать то, чего у тебя в ноздрях залежи цельные, приятности мало, - прошипел Старшой с брезгливым выражением на морде. - А ты зачем это нацепил?

- Чтобы невестам не стыдно было в глаза смотреть, - вздохнул младший, прилаживая к носу тёмные очки, - после того, как мы за ними подглядывали.

- Мы не подглядывали, мы рассматривали, - хором ответили два других брата.

- Не понимаю, в чём разница?

- Подглядывают дурно воспитанные, а рассматривают хозяйственные, - рассудительно произнёс Дворцовый, наблюдая за сборами. Чтобы не сделал его любимый сыночка, всё для заботливого отца хорошо было, всему сыскивал оправдание, да правильное объяснение.

- Лихо загнул, батя, - рассмеялся Озорник. - Это, чтоб невесты, значит, без изъяна были. Как их зовут-то?

- Одну Еленой Прекрасной кличут, - начал Дворцовый, но тут его младшенький перебил, вклиниваясь в речь.

- Вообще-то они близнецы, - сказал Умник, - но мне интересно, она соревновалась за это звание или присвоила его?

- А что ей оставалось делать? – Дворцовый хитро улыбнулся. - Сестёр-то зовут Василиса Премудрая и Марья Искусница – вот и осталось ей то прозвище, какое её наклонности лучше отражало.

- Искусница? - Озорник задумался и переспросил:

- Это что искусать может?

- Дубина, она в делах искусна, что мне особенно нравится! - Старшой посмотрел на сети паутины, на слой пыли, что совсем скрыл великолепие хрустального дворца, и отдал команду:

- Отставить разговоры, летим жениться!!!

Но не то день был плохим, не то Умнику не нравилась эта идея до такой степени, что сглазил он всю задумку, только вот сватовство не состоялось. Сорвалось по той причине, что свататься было не к кому. Ещё подлетая к царскому терему, змей Горыныч обратил внимание на удивительную тишину, вовсе не свойственную царскому подворью.Ни одной души вокруг не наблюдалось. Змей опустился перед крыльцом и направился к ступеням, но его остановил грозный окрик:

- Куды прёшь, ибо нет никого дома.

- Что, совсем никого? – Удивился Старшой, заметив на ступенях маленького старичка. На старичке была надета длинная рубаха, подпоясанная красной лентой - явно из девичьей косы стащил, и полосатые портки. Мужичок запустил пальцы в тщательно расчёсанную бороду и шевелил ими, выискивая невидимую соринку, и его – змея Горыныча – нисколько не боялся. А чего ему бояться было бы? Домовик за Горынычевым развитием с детства наблюдал, вынужденный слушать рассказы родственника. И знал он змея трёхголового, что называется, с пелёнок, и куда лучше знал, чем тот сам себя знать мог. А Горыныч раньше никого не видел – ни Домовика, ни какого другого домового. Домовые в гости-то больше по ночам ходили, а ночью змей спал.

- Ты кто? – Спросил змей всеми тремя головами.

- Я – Домовик, - представился мужичок. В его голосе звучала такая гордость, будто он был самим батюшкой-царём.

- А где царь? – Хором осведомились змеиные головы.

- Нетути, ибо по делам отсутствуют, - ответил Домовик, с интересом рассматривая змея. Мальцом-то он Горыныча не раз видел, но тогда и не думал, что малявка, каким змей в детстве был, в такую громадину вырастет. Домовик только головой покачал – ну, чего было Дворцовому так убиваться, спрашивается? Да зверь этот трёхголовый только для него сыночка, а для остальных он страшилище лютое – особенно для тех, кто его ночью встретит, да ещё и в тёмном переулке.

- А царевны где? – Спросил Старшой, всё ещё надеясь, что сегодня дела сделаются.

- При нём, ибо от себя отпускать боится, - ответил Домовик, задирая бородатое лицо к солнышку.

- Это ещё почему? – Старшой озадачился – что может грозить царёвым дочкам?

- Потому и боится, что лихие люди озорничают. На царевен напали, когда те в пруду мылись. Хорошо, спаслись, вот только сраму не оберёшься – голышом домой прибежали, - Домовик улыбнулся в усы, вспомнив какой переполох поднялся в тереме, когда во двор влетели нагие и визжащие царевны. Он-то знал, что причиной утреннего переполоха был ни кто иной, как стоящий сейчас перед ним Горыныч, но не стал об этом рассказывать. Домовику нравилось пересказывать слухи и домыслы, да и побеседовать он не прочь был. – На пруд все ушли. И воевода с дружиной там, ибо поклялся супостатов проучить. Он воин славный, разберётся. А люди вот говорят, что это либо Тмутараканская орда шалит, либо Хызрырские племена набег устроили, ибо парни они такие горячие, что даже пруд испарился. И до девок охочи. Царевнам повезло – удрали, а вот невесту у Водяного умыкнули таки. – И Домовик поглядел на змея свысока, довольный своей информированностью.

- А её то зачем? – Удивился змей Горыныч. Братья переглянулись, не понимая, кому понадобилась мокрая морская баба, тем более, такая страшная?

- А это чтобы значит страсть охладить, - компетентно заявил Домовик, - ибо женщина она холодная, потому как Нереида Морская.

- Ха, холодная, а Водяного вон как горячё костерила, - Озорник расхохотался, представив, как сейчас приходится похитителям мокрой красотки. – И не подумаешь, что у неё этот… темперамент отсутствует! Жаль, не по нашенски лопотала, не запомнил!

- А ты почём знаешь? – Домовик было подозрительно прищурился, но, вдруг спохватившись, проворчал:

- Некогда мне, ибо дела. Приходите завтра, когда царь батюшка дома будет.

Змей спорить не стал, он попятился и взлетел, решив, что суетиться не стоит. За один день невесты никуда не денутся.

Некоторое время Горыныч молча взмахивал крыльями, каждая голова о своём думала.

- А может, поможем людям с игом поганым справиться? - Несмело предложил Умник, поглядывая в сторону пруда.

- Какое иго? – Угрюмо усмехнулся Старшой. – Это они нас игом обозвали, не разобравшись. Кроме нас на том бережку никого и не было.

- Ребята, давайте домой – есть хочу, - прорычал Озорник.

- Потерпишь, - утешил его старший брат. – И откуда у тебя аппетит такой безразмерный взялся? Только что ведь откушали!

- Требую единоличного права управления полётом, - вдруг взбунтовался Озорник. – Положено один раз в год. И вообще, у нас эта… как её… демагогия, вот!!!

- Демократия, остолоп, - поправил старший, но спорить не стал, хотя про себя пообещал раз и навсегда установить диктатуру. Решение это только окрепло после того, как как средний брат вошёл в крутое пике и, схватив с луга откормленную корову, взмыл вверх.

- Ну и зачем? – поинтересовался старший.

- Молоко люблю, - буркнул Озорник. – Раз уж мы решили жениться, почему бы не побаловать себя?

- Я не буду её доить. Не умею, - вступил в разговор Умник. – И потом, сначала женился бы, а потом уж хозяйством и обзаводился.

- Сам научусь, велика наука – за титьки дёргать, - оптимистично воскликнул Озорник.

- Такими лапищами ты ей всё вымя оторвёшь, - осторожно напомнил Умник, на историю, в Английских землях место имевшую быть, намекая.

- Тогда сосать буду, - настаивал упрямец.

- Ну, в прошлый раз всю корову и засосал, вместе с рогами и копытами, - сказал Старшой и коротко хохотнул, тоже припомнив этот эпизод.

- Увлёкся немного, - проворчал Озорник и отвернул морду, чтобы братья не заметили, что на морде той раскаяния не наблюдается.

- Так увлёкся, что всю корову сожрал, - напомнил Старшой. – Даже с нами не поделился.

- Организма-то у нас всё равно одна, - попытался оправдаться Озорник. – Так что, Старшой, не прикидывайся обделённым.

- Организм может, и один, но глотки-то разные, балбес! – Проворчал старший брат. – И вкусовые ощущения, соответственно, тоже у каждого свои.

- Кстати, по поводу организма, - в разговор снова включилась третья голова. – Я, между прочим, вегетарианец.

- Вегетарьянец, конечно, ты, Умник, но поносом страдаем почему-то все вместе, - прорычал Старшой, и вспомнил то, как три дня пришлось просидеть в кустиках. Совсем без удовольствия вспомнил.

- Это чистка организма, - возразил Умник. – У нас, к вашему сведению, тысяча двести пятьдесят метров толстой кишки, и вдвое больше тонкой. А застой каловых масс, между прочим, вызывает выброс токсинов в кровь.

- Прямой кишке от твоей статистики не легче, - проворчала средняя голова. – Начитался дурных книжек и жрёшь сено, аки лошадь какая. Вот выброшу всю библиотеку вместе со шкафами, может, тогда чудить перестанешь.

- А корову зря украли, - изменил тему разговора Умник. – В приданое за царевнами целое стадо дадут! – Посчитав тему исчерпанной, он резко отвернул голову в сторону.

Как назло, летевший мимо сокол тоже внимательно смотрел в ту же сторону, и потому получил сначала удар массивным кольцом, что украшало младшую голову змея Горыныча, а потом, вдогонку, ещё и удар краем кожистого крыла. Змей даже и не заметил птицу, слишком мелок был пернатый хищник.

Сокол же, войдя в штопор, упал вниз, и ведь разбился бы, если бы не угодил в расшитый петухами передник Марьи Искусницы.