Наше величество змей Горыныч - 2

Глава 1

За лесами, за долами, за высокими горами широко раскинулось царство Лукоморское. Народ в царстве жил весёлый, сметливый, а правил у них царь Вавила – мужчина серьёзный, ответственный. Судьба не баловала его, но беды да несчастья, как народ правильно подметил, если сразу не убивают, то закаляют знатно и сил прибавляют. Верил Вавила–царь, что счастье с неба не падает, и строить его надобно самому. Трудился, не покладая рук, для себя и для наследников своих счастье организовывал. Ночей не спал, всё о государстве радел, народное хозяйство поддерживал, промыслы развивал, проблемы международные решал. Одним словом, нормальную царскую жизнь вёл.

Уж много годов стукнуло царю, когда решил он жениться на степнячке, хызрырской княжне. И хоть не понимал, чего невеста бормочет, чего по своему, по хызрырски гыркает, а всё одно души в ней не чаял. Совет и любовь, как говорится, а что у супругов языковой барьер возник – то счастью не помеха.

Сказки русские – они завсегда свадьбами кончаются, дальше герои живут–поживают, добра наживают.

Да вот так ли оно на самом деле?

Уж никто и не помнит, в какие времена, а только было Лукоморье государством малым. Среди соседей шибко не выделялось, да и чем выделяться бы? То же, что и в других царствах–государствах: леса да поля, реки да озёра, грибы да ягоды, звери да птицы. Люди в царстве том жили простые, добрые, от соседей разве что сметкой–смекалкой отличались, да тягой к мирному добрососедскому сосуществованию славились. По нынешним меркам–то царство, может, и небольшое, однако всё необходимое для изрядного веса в международных кругах имелось: к примеру, изба на курьих ногах имелась в наличии. Правда, избушка пока бесхозная стояла, но, как говорится, был бы угол – за хозяином не заржавеет, да и общеизвестно, что свято место пусто не бывает. Глядишь, век–другой минет, и этому жилью хозяин сыщется. Другим средством для придания веса в глазах мировой общественности лукоморцы считали змея Горыныча. Вот весь мир обыщи, а второго такого нет! Водяной, Леший, Домовик с сотоварищи – они достопримечательностями не считались, такого добра в любой местности пруд пруди, а змей о трех головах исключительно лукоморская народная инновация. А ежели кому этого мало, чтобы уважать Лукоморье, то вспомнить советуем, что есть же ещё и Кощей! Уж сколько он богатырей русских и нерусских победил – не счесть! Правды ради следует добавить, что альтруизм, к которому Бессмертный имел склонность великую, лукоморцами замалчивался, и вообще не афишировался, дабы антирекламу царству своему не делать. Кто ж во времена смутные, прослышав о миролюбии, бояться будет? А мудрость народная упреждает: боятся – значит уважают!

Городище – столица Лукоморского царства, много веков назад предками в удобном месте выстроен. Как в те давние времена водилось, строили на века, крепко, да безопасно: улицы, словно спицы в колесе, от центра к частоколу ровными линиями шли, чтобы, значится, быстро народ эвакуировать, не дай Род, случись к этому надобность! А в самом центре терем царский стоял – единственное в Городище высотное здание: целых два этажа, крыша ещу на этаж высится куполом, а на крыше будка смотровая. В будке дружинник бравый сидит. Не всегда, конечно, отлучается временами. И хоть давно лукоморцы всех своих врагов победили, но бдительности от побед не утратили. Город сильный, дома крепкие, а частокол так высок, что враг на сто раз подумает, прежде чем с войной на Лукоморье идти. Военные конфликты, как то бывает в каждом уважающем себя государственном образовании, случались, конечно, но давно и все больше мелкие. Как на хызрырского князя бзик очередной нападал, так в Лукоморье война. Царь лукоморский, Вавила, долго думал, но нашёл средство свести споры с горячим соседом до минимума и установить крепкий, вовеки нерушимый мир с хызрырами: женился с умом, на степнячке, сестре хана Урюка Тельпека, хызрырского предводителя. Брак хоть и по политическим мотивам заключался, но со временем полюбили супруги друг друга и жили душа в душу. Во всех смыслах угадал царь с женитьбой.

Правил Лукоморьем Вавила умно и с примерной рачительностью. Богатело царство, наливались нивы, тучнели стада, народ жил не тужил, горя не знал, голода не боялся. Лукоморский правитель мужчина серьёзный, мудрый, добрый, одним словом не царь, а батюшка! Корону с достоинством носил, хоть порой она с лысины то вперед, то назад съезжала, от чего раньше времени на лбу и на загривке царском образовались морщины. Так–то бы Вавила запросто без неудобного символа власти бы преспокойно обошёлся. Он вообще к чинам и званиям равнодушно относился, он и без короны не позволял иерархию нарушать, да вот незадача: под короной плешь меньше заметна! Причешет царь с утра русые пакли, вдоль ушей их уложит, прижмет, корону на макушку нахлобучив – и вроде как снова похож на молодца, каким был много лет назад. Кудри тогда шапкой вились, вокруг лица топорщились, в крутые кольца заворачивались. Теперь–то, что и говорить, от шевелюры одно воспоминание осталось: себе повздыхать, да курам посмеяться…

Лицо у Вавилы круглое, румяное, моложаво смотрится, и морщины, перечеркнувшие лоб, вовсе его не старят. Да и какая старость в шестьдесят годов–то? Зато глаза у царя красивые, синие–синие, окружённые золотыми ресницами, словно васильки в пшеничном поле. Брови лохматые, густые, и слегка вверх приподняты – так внимательно Вавила на мир смотрел, каждую мелочь подмечал.

Всем хорош, красив, статен, а уж как умен, того и вовсе не высказать, не вышептать! Про таких говорят «семи пядей во лбу». У царя на лбу-то в аккурат семь морщин было, кто его знает, может те пяди умственные морщинами измеряются? Но, морщины внешность царскую вовсе не портили, а, напротив, придавали ему особого шарма, какого у молодых да зеленых и в потемках не сыскать, и днем с огнем не обнаруживается. Вавила плечах был дюже широк, а в талии ещё шире – любил поесть царь–батюшка. Еда, считал лукоморский правитель, она как топливо, для силы нужна, так почему б впрок не запастись? А что при таком солидном весе сапоги быстро снашиваются, то не беда! Неужто он, царь, себе на сапоги не зарабатывает?!

На здоровье Вавила не жаловался: хоть и не молод, хоть и шестьдесят годов минуло прошлой осенью, а в силе не убавил, не потерял: подковы руками гнул не морщась, коней на скаку останавливал сам, бабам того не позволял. Вообще–то бабы в Лукоморье лошадям под ноги не кидались, не дуры чай, и к порче домашнего скота склонности не имели. К таким подвигам только у одной способность была – у Вавилиной жены. Но царица на мелочи не раскидывалась, одиноких коней игнорировала, пусть себе скачут. Ей табуны в степи на скаку останавливать привычнее.

Имя у царицы, согласно национальности, хызрырское – Кызыма, и внешность тоже национальности соответствующая: лицо будто слегка пришлёпнуто, глазки узенькие, носик кнопочкой, а рот большой. Как улыбнётся, так ничего больше на лице и не остаётся, кроме улыбки–то. И фигура у Кызымы для верховой езды удобная, для скачек приспособленная идеально: царица росточком махонькая, костью узенькая, а ноги колесом – чтоб бока конские обхватывать покрепче. Так порой идет через дворцовый двор, ножками кривыми перебирает, и не поймешь: то ли идет, то ли катится?

Долго вдовцом ходил Вавила, долго смерть первой жены оплакивал, но потом переключился на дела насущные, на жизнь текущую. Детей сначала вырастил, переженил да замуж поотдавал, и только потом о своём счастье задумался. Поздно женился царь, и Кызыма, сестра хызрырского князя Урюка Тельпека, тоже не первой свежести невестой была. Засиделась она в девках, из–за крутого нрава и тяжёлой руки ни с кем ужиться не могла. Да и принято у степняков сразу на коллективе жениться, видно, мужского населения у хызрыров дефицит был, а женского, напротив, избыток наблюдался. Кызыма, обладая яркой индивидуальностью и способностью к лидерству, в гарем идти отказывалась. По чину она не простой степнячкой уродилась, сестрой хызрырского князя, как–никак, была, могла выбирать себе жениха. Вот и ковырялась да копалась, пока сорок лет не стукнуло. А с лукоморским царём, как не странно, нашёлся и общий язык, и взаимопонимание. Хотя царь, случалось, и выговаривал супруге. Посмотрит на её кожаную рубаху, скромно украшенную узором из кожаного же шнура, на шаровары, заправленные в мягкие сапожки из лакированной кожи, нахмурится, да и вздохнёт недовольно:

– Да пошто ж ты, Кызымушка, кажнодневно в хызрырском народном брючном костюме шастаешь? Пошто игнорируешь национальный лукоморский сарафан? Ты ведь лицо страны, так сказать, первая баба государства!

Сколько раз пытался Вавила представить жену в сарафане, да в рубахе белой, расшитой бисером, и на голове чтоб вместо шапки, очень напоминающей шлем, кокошник бы надет был, украшенный самоцветными каменьями, да ничего не получалось. Легче корову в седле представить, чем супругу свою в длинном платье, думалось царю.

А Кызыма от упрёков только отмахивалась – саблей кривой возле мужева носа поводила – и отвечала:

– Дырбаган казан ишак! Шлейф секир башка насовсем!

– Да какой шлейф, Кызымушка? – Тут же шёл на попятную Вавила, хлопая длинными белёсыми ресницами. – Да я ж супротив твоих нарядов ничего не имею, – дипломатично оправдывался он, и снова, вздыхая, думал, что Кызыме кокошник подойдёт примерно так же, как корове седло. А вот сабля у жены в руках смотрелась очень даже органично, как говорится, в самый раз! – Я ж так, сам хотел тебя хоть разок в платье увидеть, оценить, как оно на тебе смотреться будет.

– Платье джок. Без платья якши.

– Да я разве ж спорю, Кызымушка? Очень даже хорошо без платья! – Соглашался царь. А какой муж, скажите, не согласился бы?

Кызыма в зеркало редко заглядывала, не в пример мужу. Длинные волосы маслом смажет конопляным, в тугие косички заплетет – сорок штук ровно, царь как-то не поленился, пересчитал – и год с ними бегает. Не, к чистоте-то она приученная была, но чистоту да аккуратность на свой, на хызрырский манер блюла. Те косички тонкие в воду окунет, вода по промасленным волосам стечет, и снова голова сухая, а пыль прибить много воды не надо. Да и откуда в хызрырских степях вольной воде быть? Хорошо, когда табуны напоить да людям еду приготовить наберется немного. Отсюда и фасоны одежды, и материал, из какого одежда та изготовлена: с кожаной рубахи-то грязь ножом соскреб, и вся недолга. А Вавила-то, тот порой за день раз пять подойдёт, то лоб разгладить пытается, то рожи корчит, людей, каким нечаянно повезло его за столь легкомысленным занятием застать, смешит. И так повернётся, и эдак, будто за шестьдесят годов лицо своё вдоль и поперёк не изучил. Тут секрет открою: не зря Вавила–царь так из–за возраста печалился, всё морщины пересчитывал, да лысину измерял – не увеличилась ли? Запоздалое проявление комплексов началось девять месяцев назад, когда обнаружилось, что в царском семействе ожидается прибавление. Тогда–то и засуетился Вавила, как это часто «молодым» отцам после шестидесяти свойственно бывает.

– А вот скажи мне, Еленушка, правду ли говорят, что от сметаны лицо гладким становится, будто яичко? – Между делом поинтересовался он как–то у младшей дочери от первого брака родившейся, первой в Лукоморье красавицы и модницы.

– Правду, батюшка, – не стала отрицать Елена Прекрасная. – Но я сметаной кожу больше не пользую, мне крэма хранцузскаи с оказией из городу Парижу доставили. Вот теперь только ими порядок на лице и навожу. А сметана – это уже не модно, ибо вчерашний день, и вообще устаревшее средство. Она только для кошек хороша.

Еленушка младшей дочерью была, родилась-то она с сестрами в один день, да последней. Старшие сестры все таланты разобрали,один лишь проигнорировали, посчитав ненужным: красоту. Так-то сестры на одно лицо были, как это у близнецов водится, да только Елену перепутать с Василисой или Марьей невозможно: она свою красоту в таком оформлении подавала, что люди столбенели с открытым ртом, лошади шарахались, а дети, впервые увидев, орать начинали. Но, потом, попривыкнув, уже криком не кричали, так, потихоньку носом шмыгали, слезы утирали. Да и лошади не всегда на дыбы при виде Елены поднимались, а только когда та с макияжем перебарщивала. И, хотя с чувством меры у царевны было напутано, про косметику и моды она все знала, ибо учила науку эту сложную по книжкам журнальным, какие ей цельными телегами все из той же Франции везли. Постеснялся царь попросить у дочки французское снадобье, но крепко задумался про сметану–то. Выбрал, какая погуще, намазался, да не пожалел – в три слоя наложил на щёки и лоб. Сметана подсохла, кожу растянула, царь этому только порадовался:

– Вот как морду–то накрахмалило, пожалуй, смывать на ночь не буду, так лягу – чтоб лучше подействовало! – пробормотал он, и спать завалился.

Ночью со всего терема понабежали кошки, сначала тихо с царских щёк кисломолочный продукт слизывали, а потом испугались, что на всех не хватит, и давай драться! Вавила спросонья и не понял, что за орущая стая на нём скачет, но разбираться было некогда. Пока кошек с себя согнал, всё лицо расцарапали, ещё и лысину в придачу зацепили. Так до сметаны охочи оказались, что едва отбился!

Утром встал злой: глаза красные после бессонной ночи, а лоб да щёки, в аккурат поперёк морщин, царапинами исполосованы. Ну, домочадцы и бояре, понятное дело, потихоньку в рукава прыскали, но вслух ничего не говорили. Опасались: а ну как рассердится царь? Разве что Домовик замечание сделал.

Домовым вообще никто не указ. Домовые – они и дом своей собственностью считают, и домочадцев тоже. Вот и этим утром только царь в горницу спустился и, было, во двор хотел проскочить. Только дверь приоткрыл, а Домовик уже тут как тут. Сидит на пороге, ложки серебряные песочком натирает, блеск наводит. Почистит, фартуком протрёт и внимательно посмотрит: если отражение ясное, лицо в ложке словно в зеркале видно, то в корзинку опускает, а если ничего, кроме русой бороды не разглядеть, то дальше шоркать принимается до полного блеска.

Царь, заметив Домовика, отпрянул в сени, но было поздно: маленький хозяин ещё на крыльце его шаги услышал, а уж как дверь скрипнула, головой покачал, осуждающе языком поцокал и к разговору приготовился: тут же с крыльца пропал и на скамье в горнице, рядом с царем нарисовался. Царь вздрогнул, шарахнулся было, но куда от домового скроешься? Домовые – они лучше мышей каждую щель в тереме знают.

– Ты б, царь–батюшка, ещё песочком лысину почистил бы, – посоветовал Домовик, неодобрительно глядя на Вавилину изодранную физиономию. – Тоже поди пользительно, ибо пищали тоже песком надраивают, вон как блестят. А ты чем хуже? Выдраишь как следует, издалека видать будет, ибо засветишься ты у нас красным солнышком.

– Это почему же красным? – пробубнил Вавила, насупившись. Хоть и понимал, что справедлив упрёк, а не мог не возразить.

– Да потому, что с твоей дурью до ран кровавых дочистишься, а морщины всё одно останутся, ибо годов тебе, как не старайся, меньше не станет, – проворчал маленький хозяин царского терема. – Ох, не ко времени я в хрустальный дворец отлучился, визиты сродственникам наносить вздумал! Тебя тут, смотрю, и на ночь одного оставить нельзя, всё тянет на глупости, ибо хоть ты и стар, а дури в тебе не поубавилось, а как раз с точностью до наоборот. Вот цельное утро думаю: а не впал ли ты, царь-батюшка, в детство, ибо по-другому маразм, какой в старчестве случается, не назовешь?

– Да пошто меня каждый встречный–поперечный сразу критиковать имеет право?! Да тьфу на вас всех! – Вскричал Вавила и плюнул в сердцах, да в раздражении не заметил, что попал плевок на деревянную фигурку Рода Великого – в аккурат в правый глаз залепил. Домовик побелел лицом, тут же плевок фартуком стёр.

– Не плюй в небо, царь–батюшка! Ежели оно обратно прилетит – не отмахаешься, ибо отоварит по полной программе, – сказал он и удалился.

Домовые удаляются так же незаметно, как и на глаза показываются. Вот только сидел на скамье – и нет его. Царь глазом не успел моргнуть, как советчик пропал. Ему бы прислушаться, жертву Роду великому принести, прощения вымолить, но Вавила не внял мудрым словам, не понял дружеского намёка, каким его домовой предупредить пытался. Не придал он случившемуся инциденту должного внимания, не тем голова занята была, продолжал царь прежнюю линию гнуть, о том, как морщины извести, печалиться.

Как–то напросился к младшей дочери, якобы на обед, а сам потихоньку, пока никто не видел, в горенку её пробрался. У кровати Елениной резной столик, над ним зеркало, а на столике баночек да бутылочек понаставлено – глаза разбегаются! Каких только нет – всех цветов, форм и размеров. Присмотрелся царь, одну в руки взял, другую. Понюхал, попробовал. Тут дверь хлопнула где–то в тереме. Голоса послышались:

– Царь! Царь–батюшка, куда ж ты запропал–запропастился?!

Вавила вздрогнул, оглянулся воровато, но от намеченного плана отказываться не стал, продолжил осмотр.

– Да что ж у Еленушки всё не по–нашему, не по лукоморски–то? Да как же отличить одно от другого? – Сердясь на себя за столь недостойное царя поведение, бормотал он, перебирая дочкину косметику. Наконец, ухватил пузырёк, ярко–красного цвета. – Оно али не оно? – засомневался Вавила, едва не выронив пузырек из внезапно вспотевших рук. – Это буквы иноземные, пожалуй, оно и будет то самое, искомое, зелье молодильное из городу Парижу. И, опять же, морды белые нарисованы, гладкие, без морщин… А што тут крест накрест намалёвано? Никак кости? – Царь почесал под короной лысину, нахмурился. – Да поди и молодеют от оного зелья, поди косточки тоже молодыми делаются, вот и обозначили… Эх, совестно без спросу брать, но попросить – а значит, заявить о немужском интересе, какой всенепременно дурью обозначат… Нет… это и вовсе никак нельзя. Это ж напрямую себя посмешищем выставить! – И сунул в карман бутылочку из красного стекла, на пузатом боку которой, в аккурат над скрещенными костями, будто насмехаясь, скалился беззубым ртом череп.

– Папенька, отзовись! Обыскалась тебя! – Дверь открылась и в светёлку вошла Елена Прекрасная. Царь, пойманный на месте преступления, хоть и вспотел от волнения, а не мог не залюбоваться дочерью: «Эх, красота ненаглядная! – подумал он. – Вот сколько годов уже ей, другие в тридцать лет ужо старухами смотрятся, а Еленушка будто на шестнадцати годах застыла в красоте своей! Глядишь, скоро и умом к данному возрасту приблизится…» Елена стройна, высока, осиную талию пальцами обхватить можно. «И как она дышит–то, в обручи затянутая?» – подумал Вавила, вспомнив, как бочар третьего дня жаловался, что царевна совсем работать не даёт, всё пруты изогнутые в нижние сорочки требует вставить. А сарафан красивый на ней, со шлейфом. Подол колоколом в разные стороны, тоже на распорках да обручах, а не заметишь – столько складок из цветастого шёлка, столько оборок! Губы у младшей царевны полные, по цвету как сочная ягода–малина, а щёки – с морковкой в яркости поспорят. «То–то воевода весь разукрашенный ходит!» – и царь коротко хохотнул, вспоминая, как Потап третьего дня на думском совете в грязной рубахе сидел: морковные пятна у воротника, а свекольные на плечах – это супруга, на службу провожая, расцеловала его в обе щеки.

Елена, увидев отца у парфюмерного столика, поинтересовалась:

– Папенька, уже на стол подали, тебя ждут, а ты тут чего делаешь? Али столы перепутал, так еду на другой стол поставили, в большой горнице накрыли. А этот столик не для еды, потому как мал шибко, хотя я бы сюда тоже побольше стол поставила, да беда, не помещается в светелке. А под зелья косметические да парфюм хранцузскай тоже побольше места требуется, ибо обоз вскорости подойдет…

– Да… вот… заплутал, – нашёлся Вавила, протискиваясь мимо дочери. – Ты шлейфу–то подбери, а то не ровён час наступлю, споткнусь, там глядь – и нос о косяк расквашу, а это недопустимо, царю–то, батюшке!.. – И он поспешил в большую горницу, втихомолку радуясь, что у дочери смекалки и догадливости ровно столько, чтобы в красоте разобраться, а на что-то серьезное, уж тем более на подозрения у Еленушки ума недостаточно.

– Ледям и мамзелям самим шлейфу носить тоже недопустимо, - говорила за его спиной Елена Прекрасная, путаясь в юбках, шлейфе и произношении: часть слов скороговоркой проговаривала, но вспоминала о манерности и, спохватившись, начинала говорить протяжно, в нос. Царь морщился, но молчал – одергивать дочку себе дороже, она тут же разразится либо слезами, либо длинной речью о прелестях французского «прононса», а потому задал самый безопасный вопрос:

- Это почему?

- А это потому как этикетами запрещено, и правилами хорошего тону не допускается, – просветила отца младшая дочь. – Нам прислужницы специальные шлейфу носют, они фрейлинами кличутся. А манерность не всегда удаётся соблюсти, ибо моя фрейлина корову доить отлучилась.

Так весь обед и проговорила о политесе, гламурности да галантности, а потом плавно на моды иноземные перешла. Не замечала Елена, что в беседе кроме неё участия никто не принимает. Воевода Потап с царём только переглядывались, рты порой открывали, да только и слова вставить не успевали. Наконец, Вавила, поперхнувшись комком каши, привлек внимание дочери: та, пока его по спине хлопала, дабы прокашлялся, да воды зачерпнуть бегала, запыхалась, дыхание сбила да и умолкла на минуту. А попробуй не сбейся с дыхания-то, когда корсет обручами стягивает бока-то?

– А пошто это, Потапушка, стол у тебя скудный? – попробовал сменить тему разговора царь. – Пошто размазня овсяная на обед подаётся? И хлеб чёрствый, – он постучал горбушкой по столу, – такой даже собакам скормить стыдно?! – Попенял он, стараясь не смотреть на зятя.

О кулинарных подвигах Елены Прекрасной по Городищу такие байки ходили, что сам порой слушал да хохотал. Взять, хотя бы, её знаменитую утку в яблоках… В печь–то птичью тушку засунула, а вот вынула натуральную мумию… Да потом ещё полтерема от копоти отмывали! И ведь не было никакой надобности Еленушке готовить, чай, помощниц хоть пруд пруди, а вот всё неймётся – за уши от печи не оттянешь! «Вот чего ты, Еленушка, доказать пытаешься?» – вопрошал воевода, в очередной раз сбивая с жены пламя да вытирая сажу с её красивого личика. «Ой, Потапушка, да разве ж я виноватая, что мне после сестёр из всех талантов только кулинарный и остался?» – отвечала младшая царевна таким тоном, что Потап не смел убеждать её в обратном.

– Это, Вавила царь, тебе – хлеб чёрствый, а нам самое оно… нам, понимаешь, пудинг праздничный… – Вздохнув, ответил воевода Потап. Он за столом хмурый сидел, точно туча грозовая. Царь глянул на зятя, и тоже вздохнул: с чего тому улыбаться, на таких–то харчах? Потап тоже горбушку в руки взял, разломил, отметив про себя, что гвозди легче откусить да прожевать, чем пудинг этот, и добавил:

– А размазня овсяная, царь–батюшка, к пудингу, видишь ли, у нас из манерности прилагается.

– Да, папенька, то пища аристократическая, потому как мы сегодня день аглицкой кухни празднуем! – Не заметив недовольства в голосе супруга, воскликнула Елена Прекрасная.

Царь, хлопнув ладонями по столешнице, вскочил на ноги.

– Ну, дети мои, тады с праздником вас, – попрощался он с зятем и дочерью, – да только мне с вами праздновать некогда, потому как дел полно! – А сам пузырёк в кармане потной рукой сжимает.

До дома добежал, тут же к зеркалу кинулся, и ну физиономию надраивать, кремом полировать. Морщины и вправду разгладились. Но почему–то губы к ушам растянуло, да так, что все дёсны оголились, а зубы наружу торчат – даже коренные видно. Брови на самый лоб заползли, глаз не закрыть. Глаза у царя и так навыкат, большие и круглые, а уж теперь и вовсе смотреть страшно стало: показалось царю, что каждый с кулак величиной. Вавила кинулся смывать зелье парижское, но не тут–то было! Уж и так, и эдак пробовал, и водой, и мылом, и золой потёр – не выходит! Намертво зафиксировались и зверское выражение лица, и хищный оскал.

Прячась за занавесками, прикрываясь рукавом, добрался царь до чулана. Там, в темноте и схоронился, чтобы посидеть одному, подумать: что же теперь делать? Да вот беда, не в тот чулан залез, ошибся. В какой бы другой – глядишь, на домового бы наткнулся, а тот мужик башковитый, что–нибудь вместе и сообразили бы. А в этом чулане царица лукоморская хранила луки, стрелы и упряжь кое–какую. Затаился царь, сидит и Рода молит, чтобы Кызыме его не приспичило на охоту или еще по каким делам в чулан заглянуть, но понадеялся, что услышит ее шаги заранее, да хоть попоной укрыться сумеет. Пошарил руками по полкам, кринку нащупал, запустил туда пальцы – липко. Лизнул и, если бы мог, улыбнулся бы… хотя – куда больше-то лыбиться? На пальцах мед оказался. «Вот все бабы на сносях едят и едят всякие разности, Кызымушку на сладкое вот потянула, то-то она кажнодневно перец огненный употреблять перестала, да и чесноком от нее давненько не пахнет», - хмыкнув, подумал царь-батюшка.

Кызыма тихо ничего не делала, уж если куда направлялась – все об этом знали, на весь терем гам да грохот стоял. Посуду она шибко не любила, миски да тарелки из рук её выскальзывали, а порой ещё и подойти не успеет, а уж кувшины да кринки от одного взгляда с полок осыпаются. А ещё ручки дверные напрочь игнорировала, привыкла в шатрах жить. А там что, в шатре-то? В шатре занавеску у двери ногой поддал – и все, заходи в гости. Вот сколько времени в Лукоморье прожила, а всё двери пинком открывала. Вот и сейчас дверь ногой поддала и в чуланчик, где царь схоронился, не сбавляя скорости влетела. Царь не то, что попоной прикрыться, он и моргнуть не успел - как стоял в тесном помещении, так и осел на пол, получив дверью промеж широко распахнутых глаз. Сидит, рожу зверскую корчит, улыбка до ушей растянута, брови удивлённо подняты, глаза большие, а под глазами, как раз для комплекта, синяки расцветают. Но царица мужа всё равно признала, да только ситуацию по своему, по–хызрырски поняла. Выхватила она саблю, другой рукой царя за воротник из кладовки выдернула, а сама туда. Переворачивает упряжь, оружием гремит, и гыркает на весь терем:

– Гарем джок заводить! Гарем куда мал–мала спрятал? – Думала, что муж изменять в чулан забрался, да застуканный на месте преступления растерялся, от того такая мина на лице–то скорчилась.

– Дырбаган шайтан казан, секир башка насовсем! – Закричала царица, усомнившись, что перед ней царь и супруг её законный. Она–то считала, что раз сама Вавилу любит, то и все остальные особы женского пола те же чувства должны испытывать. А раз соперницы в чулане нет, то не муж её это, а, как сама Кызыма выразилась, «шайтан» под него подделался. Схватила Кызыма первое, что под руку подвернулось, и в царя запустила.

Вавила, с такой порывистой супругой ко всему привык, успел от летящего предмета увернуться, горшок глиняный за спиной в стену врезался, до потолочной балки подлетел, там звякнул и на куски развалился. Содержимым царя–батюшку с ног до головы обдало. Царь–то сначала и не понял, что мед с потолка льётся, машинально в сторону отскочил, но животу пятно расплылось, на короне желтые разводы появились, да и на лысину немного попало. Дабы не усугублять конфликт, вскочил он и рванул на себя первую попавшуюся дверь. Кызыма, одержимая желанием проучить нечисть, так нагло натянувшую личину её мужа, следом ворвалась, саблей кривой взмахнула.

– Вавилкина корона назад отдавай, шайтан ишак! – Закричала она, опуская острие на голову «врага».

Вавила первое, что под руку попало, на саблю кинул. Смотреть, что в руки взял, времени не было, и когда жена саблей подушку пуховую вспорола, тоже не понял, что проблем себе этим только добавил. Он со всех ног улепётывал. Кызыма утонула в облаке пуха, расчихалась, бдительность потеряла – это царя и спасло.

Мимо жены прошмыгнул, и коридорами, коридорами – так до входных дверей добрался, во двор выскочил. Тут же девки, что половички трясли, завизжали, в стороны прыснули. Не обращая внимания на визг, царь кинулся к колодцу, крем импортный смывать. Только через край перегнулся, в гладь водную глянул – и едва в колодец не сверзился: плавает по водной поверхности отражение, зелёное, травой поросшее, нос сизый, глазищи рыбьи, навыкате.

– Чур меня! – Крикнул Вавила. Правда, чтобы слова разобрать, нужны особые способности к языкам, потому как растянутым ртом много не поговоришь, получилось что–то, похожее на «ту хуы… хыа». Но тут же сообразил, кто перед ним:

– Водяной, что ли? – Хотел уточнить Вавила, однако из растянутого рта вылетело: «Во–то–ли?»

– Японец что ли?! – Поинтересовался в ответ Водяной, да так растеряно, с сомнением в голосе. – А ещё говорят, что у японцев глаза на манер хызрырских, узко на лице прорезанные.

– Ыц! – Попытался перебить говорливого Водяного царь, но не тут–то было! Зелёный собеседник строчил словами так, что не вклиниться.

– Да с такими физиогномиями ежели выскакивать, особливо ежели из–за угла, да неожиданно, – булькал он, – то пренепременно Кондратий многих людей хватит. Особливо, ежели, вот как ты – зубы скалить, зенками ворочать да руками махать. А чего ты такой шебутной?.. Чего такой живчик?.. А!.. Рыбки поди захотелось? Вы ж там, в своих Япониях, к рыбе большое пристрастие имеете. Ну, не горюй, чейчас организую! – И тут же скрылся. Вавила едва не зарычал от ярости, нагнулся, пытаясь ухватить погружающегося Водяного за гриву, но тот сам всплыл, и тут же сунул царю в рот небольшого карасика. – Слышал, сырую её едите по недоумию, а всё от того, что в бескультурии своём огня не изобрели. Только и делаете, что сушите её, рыбку–то. Ну, мне сушить для тебя некогда, ты уж сам этим займись. Вон, выдь на солнышко, и суши, суши, токма мух отгоняй, хотя… у вас, в Япониях, поди и мухи за лакомство, кто ж вас, бусурманов поймёт да прочувствует? – Царь со злости едва не задохнулся, рыбу изо рта вытащил, Водяного за космы из колодца приподнял, а тот не умолкает:

– Что, не любишь рыбку? Вот и верь после этого людям! А чего ты к нам–то припёрся, зачем пожаловал?

– Сам ешь, водохлюп разговорчивый! – Разозлившись, чётко проговорил лукоморский правитель и замахнулся ни в чём неповинным карасём. – Я царь! – заявил, немного успокаиваясь и стараясь тщательнее произносить слова.

– Царь–батюшка, прости, не признал! Чуть не утоп со страху, а ты на меня рыбой есчо махаешься!.. Да что ж с твоим интерфэйсом–то приключилось? Али обо что твёрдое тебя энтим местом припечатали? – Поинтересовался Водяной, имевший склонность к иностранным языкам. Когда Василисы Премудрой, старшей Вавилиной дочки рядом не случалось, Водяной у царя вместо толмача подрабатывал. Видно, благодаря таланту лингвистическому и понял он запутанную царскую речь.

– Да какой припечатали? Ежели я с трудом от жены своей ноги унёс, то других «печатников» боятся нечего. Слышишь, ещё в тереме шумит?.. Так это она меня ищет, с бесом хызрырским – шайтаном по ихнему – попутала… А что рожу перекосило и заклинило, так то крем импортный намазал, а жена не признала, да медом плеснула. А подушку уж совместно с ней разодрали, – выпалил царь, всплеснув руками. Из ладони бутылочка махонькая выпала, с которой все беды–то и начались. Водяной тут же поймал её, прочёл иноземные буквы, и ну хохотать. Булькает, пузыри пускает, а Вавила аж ногой от нетерпения притопывает:

– Ну, чего, чего ты ржёшь, аки сивый мерин?

– Чичас, чичас!... – И снова со смеху едва под воду не ушёл с головой.

– Говори, не томи душеньку, полуглот зеленый, чего там написано, да поскорей: не то Кызымка с саблей выскочит, а я и оправдаться не сумею!!!

– Да того и написано, что средство это дюже сильное, для склеивания между собой разных железных литых и кованых деталей наикрепчайшим способом. Ты, царь, корону подёргай, поди намертво приклеилась? – Царь корону с головы рванул и взвыл. А Водяной успокаивает:

– Тепериче ты её со скальпой будешь снимать, так сказать, по методе индейской, какая у краснокожих людей в ходу. Но во всем приятственное искать надобно. Вот ты теперь с приклеенной короной за то, что лысину видно, беспокоиться не будешь. Давай царь, дуй к Лешему, пущай он тебе скипидару выделит. И быстрее – вон уж шум слышится: Кызымка твоя сейчас как выскочит, в зенки твои выпученные как глянет, и сразу сабелькой вжик!

– Тебе б всё шутить, – огрызнулся царь, пускаясь бегом.

– Ты огородами, огородами, там до леска рукой подать, – булькая от смеха, кричал вслед мокрый советчик. – Да смотри, кому на глаза не попадись, а то бабы–то повизжат – тем и кончится, а мужик какой встреться, так и оглоблей навезёт, не задумается!

Про оглоблю царь услышал, да к сведению только в лесу принял, когда Лешего отыскал. Лесной хозяин спал, посапёхивал, развалившись поперёк тропинки. Кто лично с Лешим не знаком, так от поваленного ствола его вряд ли отличит. С какой стороны не глянь – коряга и коряга. Царь второпях не подумал, что сам выглядит несколько иначе, а когда сообразил, в какое чудище на фоне последних событий превратился – поздно было.

Как всегда, неподалеку от муженька Лешачиха отиралась, стерегла супруга, чтоб тот в спор не ввязался, имущество, нажитое за много веков, дотла не спустил. Видит, несётся к ним чудище – глаза выпученные, пасть оскалена, само всё перьями утыкано, а на голове корона, тоже пуховая. Ну, не разбираясь, она ближайшую берёзу с корнем выворотила и – хрясь! – поперёк живота непонятному существу припечатала: хоть и непутевый супруг, а где другого сыщешь? Леший – он один в Лукоморье, другого такого нет, да и привыкла к нему Лешачиха, за столько веков-то!.. Вавила от удара вверх подлетел, в воздухе перекувыркнулся через голову, вниз рухнул – в аккурат на Лешего приземлился.

Леший, по запаху признав лукоморского царя, прошептал:

– А спорим на дневной урожай яиц с твоего птичника, что за скипидаром ко мне пожаловал?

– Ишь, паскудник, здесь тебе ужо спорить не с кем, так ты всяку шваль в лес приглашаешь?! – взревела лесная хозяйка.

Когда разобрались, что случилось, Вавилу в скипидаре как следует вымочили, отмыли, песочком оттёрли, да в царский терем проводили. Но лукоморцы на царя ещё долго прямо не смотрели, глаза отводили, а порой и ухмылку сдержать не могли, в рукав прыскали.

Глава 2

На следующий день после конфуза вышел он на крыльцо, рядом с Домовиком присел. Домовик хоть и мал ростом, всего-то с локоток детский, но сам мужчина солидный, в теле, брюшко круглое над пояском выпирает, плечики широконькие. Одет справно, рубаха в горох, чистая, на синих портах ни морщинки, ни складочки, а борода расчесана волосок к волоску. Сегодня он без фартука был, потому что дела срочные закончил, а новых начинать не планировал, намереваясь спать лечь. Домовые, они обычно днем спят, недолго, часа два, может три от силы, но все-таки живые существа, и в отдыхе хоть и меньше людей, но нуждаются. Поэтому Домовик фартук не надел, вышел только чтобы с царем поговорить, вразумить его, как когда-то давно на путь истинный наставлял, когда Вавила совсем мальцом несмышленым был.

– Да что ж ты, царь–батюшка, – попенял Домовик, неодобрительно причмокивая. – Ежели дали боги тебе счастье в другой раз отцом стать, так гордись! Чего ты перед зеркалом крутишься, чего волосины дёргаешь? Пустое это занятие, ибо только лысина увеличится, потому как волосья у тебя на голове все седые, а которые не седые, те бусые, что тоже молодости не добавляет. И дёргать их занятие пребесполезное, а потому прекрати, ибо не солидно.

– Да знаю я, знаю, а вот ничего поделать не могу! Народится сын, поведу я его на прогулку, а люди будут думать, что это внучок мой, и говорить мальцу: «Иди к дедушке»… – он вздохнул, потом, хлопнув ладонями по коленям, воскликнул:

– Вовек я не переживу такого позора!

– Ерунду несёшь, хоть и царь. Ну, во–первых, каждая собака в Лукоморье знает, что ты – царь, а потому о всех твоих жизненных подробностях осведомлена, ибо персона ты публичная, а значится на виду. И сына твоего со внуком не спутают, ибо знать точно будут, что ты не дедушка мальцу. А во–вторых, скажи–ка мне, царь–батюшка, где ж это видано рамки ставить да сроки определять: когда пора родителем становиться, а когда поздно? Глупости это всё, ибо дело индивидуальное, а потому и подход разный надобен.

Домовик во дворце давно жил, Вавила с детства его помнил. Сколько лет прошло, а ночной хозяин совсем не изменился: борода окладистая, русая, волос густой, будто пылью присыпанный, руки умелые, всегда делом заняты. Одет домовой просто: рубаха до колен, пояском перехваченная, порты синие в чёрную полоску, лапотки на ногах махонькие. Росточку в Домовике с локоток детский, не больше. Такого заметить ой как постараться нужно! На глаза он только своим показывался, когда потребность в том была, или у самого домового желание побеседовать возникало. Как этим вот ясным утром.

– А ты чего не спишь? – Поинтересовался Вавила.

– А как иначе? – Проворчал Домовик, не отрываясь от работы – он штопал прохудившийся валенок. – Ибо дела домашние постоянного догляду требуют, а ежели догляду не будет, то грош мне цена, ибо какой я тогда хозяин?

– Всю ноченьку поди бдил?

– А как оно по–другому–то? Что ж я, ничавуха какой? Это у ничавухи времени для сна навалом, ибо к лени склонность большая и до хозяйства у ничавух догляду мало. А мы с тобой люди бдящие, за добро радеющие, ибо ничавухами никогда не были, да и не про нас оно. А вот ты, царь–батюшка, чего в такую рань встал? Гляди–кась, солнце ещё луча не показало, а ты ужо на ногах? Али случилось чего?

Царь рядом на ступеньку плюхнулся, сапог натягивает, а сам по сторонам смотрит.

– Случилось… У нас кажон день что ни попадя случается. Утром глаза продрал, глядь – а жены нет! Пропала. Не видал мою Кызыму случаем?

– Хе–хе! Вот сколько тебя знаю, царь, а впервые наблюдать такое состояние приходится, ибо паникёром раньше ты никогда не был, и к прочей суете склонности вовсе не имел. Ну, что, скажи, с Кызымкой твоей сделается? Ежели только она сама кого ненароком обидит, али совсем пришибёт насмерть, тогда стоит волноваться, ибо такой вариант больше на истину смахивает.

– Так ведь на сносях она! – Воскликнул обеспокоенный муж. – Ведь того гляди в любую минуту родить может!

– Эта да, эта в любую минуту может, – кивнул, соглашаясь с царём, Домовик.

– Так она ж дитё на коня сразу посадит!

– И это верно, на коня, – снова кивнул маленький домовой. – Ещё и плеть в руки даст. И хорошо, ежели только плеть, ибо с её хызрырским подходом к жизни того гляди, сабельку дитёнку организует – вместо погремушки–то.

– Так ведь на коне рожать неудобно! – Вавила, наконец натянув сапог, вскочил на ноги, поднёс руку к бровям и осмотрел двор.

– Ну, эт кому как, – резонно заметил Домовик, откусывая дратву. – Какой аглицкой али гишпанской бабе на коня с пузом и не взгромоздиться, тут я с тобой спорить не буду. А, к примеру, ежели роженица цыганской национальности? Или хызрырской, как наша царица, так кто знает, может, на коне самое и оно, рожать–то?

Тут распахнулись ворота конюшни, взвился на дыбы Сивка, необъезженный жеребец. Цокнул копытами, выбив искры из камней, какими двор царского терема вымощен, перемахнул через забор и был таков! Разглядев, кто на коне седоком, Вавила побелел лицом, схватился за сердце, и назад, на крыльцо мешком осел.

– Вот что делает… что делает… – простонал он. – Убьётся ведь и дитя не рождённое угробит…

– Не убьётся, не боись, царь–батюшка! Она сама, поди, на конской спине родилась, да пока за тебя замуж не вышла, с коня не слазила, ибо ноги под конские бока у неё сделаны – колесом. А вот ты слишком уж близко к сердцу всё принимаешь, – попенял Домовик.

– Так ведь на сносях она, нельзя такие скачки устраивать!

– Да что ты заладил: «На сносях, на сносях!», и что? Это хранцузские бабы, которые мамзелями числются, беременность болезнью считают, и все девять месяцев лечатся не понять от чего. И ты туда же? Молодец царица твоя, ибо склонность к физкультуре имеет, потому как к спорту с малолетства приученная!

– Так если б просто к физкультуре, я б так не волновался, она ж конным спортом занимается!

– Вот будешь так на бабу давить, она ещё и на лыжи встанет, – резонно заметил домовой.

– Да не давлю я, а забочусь.

– А я говорю, что давишь, ибо по–другому твои, незнамо откуда взятые десьпотизьмы не обозначить. И не о жене ты заботишься, а собственное спокойствие бережёшь. О том печёшься, чтобы согласно боязни твоей, кабы да абы, не стряслось чего. Ну, ходил же к волхву, он тебе что сказал? Что всё будет в порядке, и мать и дитя ещё долго жить будут, ибо планида у них безопасная. Сходи ещё раз, ибо если вера пропадает, её поддерживать надобно.

– И то верно, – кивнул Вавила. – Пойду, лишним не будет.

Обычно царь к волхву огородами бегал, так короче получалось, но сегодня по главной улице направился. Идёт, резные наличники рассматривает, палисадниками любуется. Утро раннее, серое, только–только первый золотой луч над горизонтом прорезался, а народ лукоморский уже делами занят. Издали, с кузни перестук молотков слышится, соловьиными трелями да переливами пилы жужжат, дятлами топоры тюкают. Каких только звуков нет в Городище! Вот где–то корова мычит, а следом бабий голос: «А ну, пошла, пошла, непутёвая!». «Видно заартачилась рогатая красавица, в стадо идти не хочет, – хмыкнул царь, – сейчас за непослушание уму–разуму Бурёнку поучат!» И точно – тут же свистнула хворостина.

Идёт дальше, уж до городской ограды добрался, а сам по сторонам смотрит, каждую мелочь подмечает. «Э–эх, домов пустующих всё прибавляется. Уходят старики в светлый Ирий, а молодёжь всё больше уезжает. Эдак скоро народ лукоморский перестанет существовать как самостоятельная национальная единица. Надо б с послами иноземными контакты оживить, торговлю предложить в Лукоморье, да прочие народные промыслы организовать – какие в их землях избыток имеют, а у нас в дефиците. Пущай едут иноземцы, себе добра зарабатывают, да и нам польза с того большая. Чем парни да девки в заграницы шастать будут, мы эти заграницы сюда привезём»…

Так, размышляя о делах управленческих, о судьбе Лукоморского государства, да о будущем народа лукоморского, миновал царь городскую ограду. Не отвлекаясь от дум, машинально кивнул дружинникам воеводы Потапа, стоящим в карауле на городских воротах. Добры молодцы, бравые дружинники, вытянулись, копьями о земь стукнули, лаптями щелкнули – любо дорого посмотреть! Царь на минуту от дум отвлекся, выправкой залюбовался, да зацепился взгляд за заплату на рубахе одного из богатырей. Мимоходом отметил, что дружине форму новую нужно справить, сегодня же мастериц швейного дела за работу посадить. Ведь если наплыв иноземных мастеров да торговцев намечается, а перед этим, естественно, посольства контакты налаживать приедут, то и встречать надобно их достойно. А у Потапа в дружине кто во что горазд, тот так и выряжен. Где ж такое видано: дружинники – и в лаптях? Как бы не расслабились, не разжирели богатыри лукоморские, пока хызрыры сидят у себя в степи, ностальгией мучаются, о былых грабежах да разбоях вспоминают.

Неспешно прошёл полями, мимо пруда к лесу вышел. Встал на опушке, по сторонам посмотрел – нет никого. К берёзе спиной прислонился, кору рукой потрогал – корявая. Хмыкнул: корявины, если присмотреться, точь в точь лицо Урюка Тельпека, хызрырского князя, напоминают.

«Да, смирными стали соседи, скучно даже. А куда им деваться? С Кызымкой моей шибко не поворуешь, не поозорничаешь», – подумал Вавила, а вслух посетовал:

– Э–эх, где вот носится Кызымка эта?

– Да тут где–то была, только что мимо пронеслась, да ужо поди полцарства проскакала, – раздался скрипучий голос сверху. Поднял голову царь и видит: Леший на дереве сидит, рядом Лешачиха. Леший лапы сучковатые выставил вперёд, на них моток ниток натянут, а супруга нитки в клубок сматывает. Вот если не знать, так можно подумать, что пряжу развесили сушиться. Леших от веток не отличишь, они хоть на берёзе, хоть на сосне, хоть на каком другом дереве притаиться могут.

– Вот ведь неуёмная, – вздохнул царь–батюшка, – в постели лежать надобно ей больше, сил перед рождением наследника набираться.

– А ты почём знаешь, что наследник у тебя будет? – проскрипел Леший. – А может, опять девка? Или, того интереснее, снова три, а то и четыре – крупным, так сказать, планом?

– Тьфу на тебя, накаркаешь ещё! – Отмахнулся Вавила. – Волхв камни гадальные кидал, сказал – сын народится.

– А на что спорим, что дочь?

– А на что спорим, что сын?

– Да хватит вам, тоже мне, поперешные нашлись, – сердито прикрикнула Лешачиха. – Сын, дочь, какая разница? Кого Род даст, того и нянчить будем всем колхозом. Тоже мне, моду взяли, чуть что – сразу спорить!

– И то верно, – согласились спорщики, хорошо зная тяжёлый нрав и не менее тяжёлую лапу жены лесного хозяина.

– Я вот что думаю, Леший, как бы мне послов иноземных в страх ввергнуть, да чем бы удивить?

– А что думать? Привези их в лес, брось на денёк–другой, а я попужаю. И сам развлекусь, и для государства польза – забоятся войнами на Лукоморье идти. А ежели, сдуру, и пойдут войной иноземцы, то в лес точно не сунутся, а нашим партизанить потом вольготно будет.

– Ну, просто ума палата, – сердито проворчала Лешачиха. – Ты у нас, давай, ещё парк ужасов в лесу устрой… – скривилась она, мотая клубок. – А Водяной, соответственно, аквапарк сооружать кинется… А у Кощея, во дворце хрустальном для полной комплектации комнату смеха организуйте…

– Почему это комнату смеха? – хором спросили Леший и Вавила.

– А потому, что ваши иноземцы, как сквозь стены хрустальные рожу Кощееву узрят, особливо, то выражение, с каким он на змеёныша смотрит, так со смеху помрут. А уж как змея вашего головастого увидят, когда его Дворцовый с ложечки кормит, так и вовсе, как твоя супруга по–хызрырски лопочет, придёт им однозначный «кирдык»!..

– Да я ж пока думаю, – пошёл на попятную Вавила, однако для себя отметив, что рациональное зерно в Лешачихином ворчание всё же есть. – Боюсь я, как бы царице родить не приспичило. Вот окажется посреди поля, одна…

– Обижаешь, царь–батюшка, – проскрипел Леший. – Да разве ж можно в Лукоморье одному остаться? Тут у нас ни днём, ни ночью такого случиться не могёт. Все всегда на виду, всё просматривается вдоль и поперёк, каждое слово у всех на слуху, а каждое дело, либо какое другое действо, как на ладони, со всех сторон видным делается.

– И то верно, – впервые согласилась с мужем Лешачиха. – На лугах луговики, а в полях полевик с межевичками зажигают, водяной, русалки, берегини в каждом дереве. А прочие? А тут ещё и мыши, и пичуги небесные, да любой зверь лесной или гад водный – все за царицей присматривают. Случись что, не дай Род, тут же сообщат, вмиг тревогу поднимут до самого Ирия. Нас всех уже Домовик твой упредил, с ситуацией ознакомил. Али думаешь, мы вот на краю леса, на самой опушке для собственного удовольствия сидим? Тоже, за бабой твоей, на лошадях помешанной, наблюдаем.

– Спасибо вам, лесные хозяин с хозяйкою! – поклонился Вавила и, прищурив правый глаз, ткнул в сторону Лешего указательным пальцем:

– А всё одно сын у меня народится! Поэтому ты и спорить не хочешь, потому что проиграть боишься!

– Кто не хочет? Я не хочу? Кто боится? Я боюсь? Да ты сам боишься, а я хоть щас! А я даже спорить с тобой не буду, настолько уверен! А вот, ежели, под дерево стволов навалить, чтоб промежуток небольшой остался, царица твоя на коне в промежуток тот между завалом и ветвями нижними впишется? А вот я думаю, согласно моему вразумению, так нет, не впишется! Либо конь ногами в завале застопорится, либо царица головой в кроне запутается. А вот ты как думаешь?

– Да она у меня любое препятствие возьмёт, особливо на коне, тут уж я спорить не буду, – махнул рукой Вавила. – Хоть под кроной прошмыгнёт, а хоть и над самой кроной сиганёт! Она у меня ого–го наездница!!!

– Э, царь, не юли! Теперь ты боишься!

– Кто? Я?! Да я хоть щас спорить буду. Да я на свою царицу весь годовой запас молочных продуктов поставить готов – со всего царства! – Вавила вскочил, засучил рукава и протянул Лешему ладонь. – Что? Боишься? А–ааа! – с пониманием протянул он, бросив косой взгляд на Лешачиху. Та насупилась и недвусмысленно погрозила царю кулаком. – Да только не буду я с тобой спорить, – немного разочарованно сказал он, – ведь тебе–то и ставить нечего. Ты ж, Леший, ещё за прошлый спор мне медок да грибы с ягодой еженедельно на кухню поставляешь.

– Кому нечего на кон поставить? Мне? Мне, да?! Да я перстенёк волшебный поставлю, – и Леший достал из складок коры, покрывающей всё его тело, маленький перстенёк с бледным, розовым камнем: – Ну, ну, спорим?

– Спорим! – распетушился Вавила и, встав на носки, вверх руку протянул, стараясь ударить по сучковатой ладони.

Леший прыгать вздумал, да позабыл, что нитки на руках растянуты, запутался и вниз рухнул. Лешачиха клубок из рук выронила, давай ловить благоверного, и следом за мужем на Вавилу упала. Тут стук копыт послышался, из лесу на всём скаку жеребец вылетел, на нём царица Кызыма. Сидит на конской спине, словно в кресле удобном, за гриву лошадиную держится, и погоняет: «Чок! Чок!». Перемахнула она через завал, не заметив мужа под корягами, от которых лесных хозяев отличать так и не научилась, и в Городище понеслась.

– И конь в завале ноги не обломал, и наездница даже волоском кроны не задела – идеально взяла препятствие! – Восхищённо проскрипел Леший. – Выиграл ты, царь–батюшка, твой теперь перстень.

– Эх, – простонал придавленный царь, – опять на горячем жеребце, и опять без седла…

– Да, нелегко тебе с такой женой, – посочувствовал лесной хозяин.

– Ишь, какой негодник, а ты на свою жену смотри, а то тебе щас не легче будет! – Рассердилась Лешачиха.

– Други лесные, слезли б с меня, – попросил Вавила, – потом бы и разбирались меж собой. А то ведь на мне будто два ствола берёзовых али сосновых перекатываются.

Лешачиха на ноги поднялась, высоченная, кряжистая, руки что коряги, пальцы сухими сучьями в стороны торчат. Лешего с царя сдёрнула, да как зарычит:

– Чего добром разбрасываешься? Колечко волшебное продул, негодник! Вот как с молодости шельмой был, так шельмой и остался: споришь, когда не надобно и с кем ни поподя!

– А да что это с кем ни попадя? Очень даже с кем попадя: я ж с царём спорю! – заоправдывался проштрафившийся Леший.

– Про то и говорю – и ты шельма, и царь твой шельма!

Леший, видя, что жена не в духе, спорить с ней не стал, быстро подобрал перстенёк, сунул его царю и дал дёру в лес. Лесная хозяйка за ним понеслась, скрипя руками–ногами, покачивая огромной, поросшей мхом, головой.

– Стой! А нитки мотать, бездельник?! – кричала она вслед улепётывающему супругу.

– Мне нервы дороже! А нитки не нервы, подождут, – огрызался Леший, но ходу не сбавлял. Треск в лесу стоял, шум, зверьё, что помельче с дороги лесных хозяев разбегалось, да и крупные звери спешили в сторону отойти.

– Эх, вот если Леший прав? Если у меня ещё дочка народится? – Пробормотал Вавила, поднявшись на ноги и стряхивая с рубахи древесный сор и налипшие травинки. – Нет, так–то я её любить буду, и с рук не спущу, и глаз с неё тоже не спущу, и конечно совсем забалую. Но кому корону царскую передам, ежели Род мне наследника не пошлёт? Вот старшие царевны уж сколько годов в замужестве процветают, а наследника ни женского, ни мужеского полу ни одна не подарила…

Так, рассуждая вслух, добрался царь до капища. Остановился у подножия небольшого холма, долгим, задумчивым взглядом окинул деревянных истуканов. Тёмные, вытесанные из дерева, будто в душу смотрели, будто вопрошали: «Зачем пришёл к нам, человече?» В центре капища, на самой вершине холма, ясеневая фигура Хорста Солнцеликого расположилась. Немного ниже, справа, Перун, сработанный из дуба. А ещё ниже, по левую руку Хорста, идол Морены, вырезанный из берёзового ствола. Капище окружал частокол – муха сквозь него не пролетит, комар не просочится, и подсмотреть, что внутри делается, уж вовсе немыслимо.

Царь вздохнул. Вот ведь взял волхв, да переделал всё: вместо Сварога Хорста водрузил – дескать, ему сверху виднее; Ярилу Перуном заменил, объяснил, что от Ярилы один блуд да безобразия пьяные; по той же причине убрал он и истукана Услада. Морена, сказал, больше о бренности бытия и о запасах на будущую зиму думать заставляет.

Вавиле не понравились нововведения, но в дела духовные царь принципиально не лез, и боярам не позволял. Сказал: «Богам – богово, вот пусть они сами меж собой и разбираются!» Волхву то же самое сказал, когда тот жаловаться пришёл, что в Городище у каждого в доме стоят идолы и Сварога, и Лады–матери, и Рода Великого. Требовал у царя народ к порядку призвать, чтобы в вопросах религии единство восстановить. Выслушал его тогда царь–батюшка и молвил: «Я человек светский, и Хорста Светлого уважаю, и всех других богов чту, никого не обижаю, но с религиозными вопросами ты уж, брат, сам разбирайся». С тех пор образовалось молчаливое противостояние меж волхвом и людом лукоморским. А на царя, благодаря его государственному уму и дипломатичности, волхв обиды не держал, и всегда радовался его приходу.

Назвали волхва именем пышным, благозвучным, а сам–то он мужичонка невзрачный, серенький, бородка жиденькая, да на один глаз кривоват – не сильно, люди не шарахались, но ребятишки за спиной порой рожи корчили. Жил, как и полагается духовной особе, скромно. Выкопал себе землянку неподалёку от капища. Вавила сразу туда и свернул. Подошёл, стукнул в дверь раз, другой.

– Яросвет! Яросвет, выдь на минутку, вопрос есть! – Крикнул царь, прислушиваясь: тишина, ни звука.

– Яросвет, найду ведь всё равно! – Не дождавшись ответа, толкнул дверь, нагнулся, внутрь протиснулся.

Помещение маленькое, спрятаться негде. На полу постель в рулон свёрнута, стол да сундук вместо стула. Вавила крышку поднял, тряпки сдёрнул – нет волхва.

– Смотри–кась, а в позапрошлый раз здесь схоронился, – хмыкнул Вавила, рассматривая содержимое.

Постоял, подумал, потом достал из сундука маленький лук, колчан со стрелами, меч потешный, деревянный, и фигурку лошади. Грамоту берестяную в руках повертел, но вспомнил, как перед рождением первых трёх дочерей гадание ему сына премудрого обещало, а родилась дочь – Василиса. Шило, пилу и топор не стал брать по той же причине: много лет назад, когда первая жена родить готовилась, камешек гадальный к шилу и топору покатился, и царь порадовался – сын будет мастеровитым, к труду всегда готовым. Сбылось гадание, только мастеровитой вторая дочь оказалась, Марья Искусница. А уж на иглы да нитки и вовсе не глянул, помня, как тот раз камень гадальный иголки поломал, да нитки сбил в кучу. Тогда гадальщик царя ободрил: «Вот, царь–батюшка, видишь, какая неприязнь у твоего сына будет к женским занятиям?» А вышло что? Неприязнь к рукоделию у младшенькой дочки, да такая стойкая, все просто диву давались! Как ни пытались мамки да няньки Еленушку научить шитью и вышиванию, одна реакция на уроки труда у царевны: натуральная истерика!..

– Яросвет! Вылазь, где б ни прятался, потому как от меня прятаться себе дороже будет! – Прокричал Вавила, выйдя на воздух. – Ох, ты б хоть проветривал, пошто живёшь в такой вони? А?! – Помолчал, прислушался, но опять реакции не дождался.

– Да нет его тут, – проворчал царь.

Вздохнул всей грудью, после затхлой землянки приходя в себя. Огляделся. Вот берёзка, а возле неё колодец, кованой крышкой прикрыт, над ним – журавль, верёвка с ведром на ветру болтаются.

– Ну, он, конечно, заморыш, но в ведро не влезет… – Сказал Вавила, сдвигая корону на затылок.

Но все равно решил проверить, прошёл он к колодцу, крышку отодвинул, заглянул.

– Яросвет!.. Вылезай, волхв, царь пришёл!

Тишина, темнота, даже вода не булькнула, как в прошлый раз, когда служитель культа подышать вынырнул.

– Да где ж он?! – Воскликнул будущий отец и с раздражением ударил кулаком по берёзке.

Тут же ветки затрещали, и маленький, завёрнутый в серую хламиду волхв, сверзился вниз, прямо царю на плечи.

– Вот ведь незадача, да что ж на меня сегодня с деревьев всякая дрянь валится? Или Леший за проигрыш мстит? – Стащил седока с плеч, на ноги поставил.

– Я не дрянь, – оскорбился Яросвет, бородой вытирая кровь с ободранного ветками лица. – И уж тем более оскорбительно называть приближённого к богам заморышем! Тот, кто постоянно с богами общается, тоже просветлённым становится, и получает приближение к святости! – Он ручонки на груди сложил, голову задрал и с прищуром посмотрел на визитёра.

– Да вот я тоже о просветлении… Вот смотрю, и мнится мне, волхв, будто сияние у тебя на лице потускнело, да свет поугас? – спросил Вавила, игнорируя неодобрительно поджатые губы Яросвета. – Может, синяк–то подновить? Али другой под правый глаз засветить, что просветлялось лучше? – Нахмурился царь, напомнив волхву о прошлой встрече. Тот машинально потёр синяк под левым глазом, потрогал недавно зажившее ухо, после прошлого гадания царю торчавшее неделю лопухом, и… дал дёру!

– Да что ж я за тобой бегать буду? – возмутился царь, подставив Яросвету подножку. Но тот шустёр был, упав, тут же вскочил и кинулся прочь от настырного клиента.

– Доколе мы в кошки мышки играть будем, словно дети неразумные? – Пытался усовестить волхва царь, гоняясь за ним вокруг колодца.

– А хоть и в кошки–мышки, а всё одно требую прекратить издевательства над моей просветлённой персоной! – Крикнул в ответ Яросвет. Наконец, Вавила ухватил гадальщика за край рубахи, но, изловчившись, волхв вывернулся и кошкой взлетел на колодезный журавль.

– Ну пошто каждый раз одно и то же! Яросвет, самому не надоело? Пошто ты от меня бегаешь?

– А пошто ты, царь–батюшка, меня супротив правды идти заставляешь? – Возразил служитель культа. – Пошто во мне вырабатываешь склонность к подтасовке результатов? – В пылу спора он не заметил, как проскочил столб, поддерживающий журавельную жердь, и, закачавшись, рухнул вниз. Вавила, готовый к такому обороту дел, успел подставить руки и поймать несчастливого предсказателя у самого жерла колодца.

– Яросвет, уймись! От судьбы не уйдёшь, – царь опять поставил волхва на ноги. – Да ты ж не волнуйся, я ж тут всё приготовил, – и Вавила бросил на траву предметы, зажатые в кулаке. – Давай, доставай гадальные камни и быстро. Мне дела государственные решать пора, а я тут перед тобой реверансы вытанцовываю! Вот добегаешься у меня, посажу в острог, и не посмотрю, что ты в Лукоморском государстве единоличный представитель духовенства.

Яросвет, едва не плача, отвязал от пояса мешочек.

– На какой камешек в этот раз загадывать будем? – Обречённо пробубнил он.

– На белый камешек загадаю!

Волхв потряс мешочек, и опрокинул. По земле покатились камешки: синий, зелёный, жёлтый, красный, чёрный, и шестой – предсказательный – белого цвета. Два камня возле лука со стрелами упали, один к мечу потешному, ещё два возле деревянной лошадки приземлились. А белый камешек покатился вниз, по склону.

Царь припустил за ним, но волхв, обогнав Вавилу, рухнул сверху.

– А ну вставай!

– Не встану!

– Вставай, супостат, покажи камень!

– Не покажу царь, хоть убей!

– Так ведь доведёшь, и убью! – Рассерженный Вавила за шкирку поднял его с земли и, зарычав от разочарования, отбросил гадальщика в сторону. Яросвет приземлился метрах в трёх от царя, в аккурат на горячие угли. Вскочил, похлопал ладонями тлеющую хламиду – не помогло, одежда пониже спины загорелась. Завизжав, Яросвет со всех ног кинулся к колодцу и, спасая свою шкуру, дорогую на любом кусочке тела, нырнул в воду.

– Нет, вот ты смотри что делает, шельмец! Вот ведь навязался на мою голову, изверг мелкий! – Сердито крикнул царь, выудив белый камешек из котелка с остатками щей. – Ну сколько тебе говорить, чтоб для гадания место определил, да и не бросал там лишних предметов? – Попенял недовольный клиент, свесившись по пояс в колодец. – Давай руку, Яросвет, перегадывать будем, это не считается! Давай руку, говорю!

– Не дам, – прохрипел волхв, – и наотрез отказываюсь гадать тебе, хоть ты и царь мне, и всему народу батюшка… Не обращайся больше к моей персоне, ибо я всё одно не буду выдавать желаемое тобой за божественный промысел и пророческое предзнаменование...

– А придётся, – усмехнулся Вавила, вылавливая его из воды, – потому что я тебя сейчас на ноги поставлю, по уху дам, и как миленький перегадаешь. Первое – то не гадание было, а неудача, и вообще, случайность неприятная. И всё из–за твоего, Яросвет, халатного отношения к прямым обязанностям и натуральной неопрятности. Ну, пошто ж ты в таком месте еду готовить удумал?!

– Так ты, царь, в прошлый раз заставил меня в хижине гадать, и в кринку с молоком камень залетел. По всем приметам, девица должна быть, коров доить дюже мастерица!

– Ты сам у меня коров доить отправишься за такие речи! – Вскипел царь, вытаскивая волхва из колодца. – На исправительных работах годик–другой вымя подёргаешь, глядишь, правильно гадать научишься. Давай, перегадывай!

– Не буду!

– Будешь!

– Не буду!!!

– Ах ты!!! – И царь, ухватив волхва за ухо, поволок его к голой площадке перед хижиной – ровной, чисто выметенной.

– Ухо… ухо другое возьми… – заскулил волхв, – это уже было на той неделе…

– Ну что, будешь перегадывать? – Вавила пихнул щуплого служителя богов животом, сунул ему в руку белый камешек, и грозно сдвинул брови.

– А у меня другой выбор имеется? – Зло зыркнув на царя, Яросвет опустил белый камень в мешочек, к остальным. Посмотрел на землю, потряс головой. – А где предметы? Куда камням катиться то?

– А вот, – и Вавила растопырил пальцы, бросая на землю символы мужества: лук со стрелами, меч и коня. – Сейчас на красный камешек загадаю. Кидай!

Волхв дрожащей рукой достал камешки и бросил на землю. Красный камень покатился по кругу, казалось, к деревянному мечу. Царь, затаив дыхание, приготовился узнать результат гадания, но камешек прокатился дальше, к деревянной лошадке.

– Вот царь, будет у тебя сын, лихой наездник и любая лошадь ему подвластна будет, – на одном дыхании протараторил волхв, сгрёб камни и, подхватив в руки полы длинного одеяния, пустился бежать, сверкая голыми ягодицами в прожженную дыру.

– Яросвет, а ведь жена моя, царица Кызыма, полу женского, а её тоже любой жеребец без слов слушается, и на любом коне она скачет, и наезднику любому… А вдруг… Ах, да зачем же я коня–то не убрал? Надо было только меч оставить, чтоб уж гадание на сто процентов верное было!

Посмотрел царь по сторонам, но Яросвета уж и след простыл. Делать нечего, пришлось восвояси возвращаться. Идёт Вавила домой, сам с собой спор ведёт, решить пытается, что гадание означает.

– С одной стороны вроде парень на коне лихой наездник, так ведь ежели девка родится, да с такой матерью, как Кызыма, она уж точно по лесам да полям гонять на горячем скакуне будет… А ежели первый вариант взять, когда белый камень в горшок со щами упал – так ведь волхв сам щи варил, а он мужеского полу, значит, сын народится…. Вот поди тут, разбери, где она – правда? И ведь к богам обращался, а они однозначного ответа так ни разу и не дали!!!

– Ну что, Вавила, сходил? Кого нам волхв напророчил?

Царь–батюшка вздрогнул, по сторонам посмотрел, хмыкнул: надо ж, так впечатлился, что и не заметил, как до своего терема добрался. Уж и ногу занёс, чтоб на крыльцо взойти.

– Не наступи, ненароком. Али не то нагадал волхв, ибо мнится мне, что расстроенный ты шибко?

Вавила вниз глянул, а на крыльце Домовик сидит, да не один. Из хрустального дворца к нему собрат наведался, тоже домовой, только по причине большого участка работ его Дворцовым звали. А третьим в компании Овинник, но даже для своей породы шибко уж махонький. Овинника этого Вавила не знал, видно издалека прибыл родственников попроведать. Росту с вершок, плешивенький, щупленький, но одет справно, даже богато: рубашонка на нём шёлковая, порты бархатные, пояс золотом шит. Перед гостем миска стоит, полная овощей. Овинник царю кивнул, а поздороваться не вышло – рот едой занят. Удивился царь столь большому аппетиту маленького существа. Встал столбом и, открыв рот, смотрит, как редька с редиской, и прочие овощи, у Овинника во рту исчезают. Гость ест, торопится. Когда корешок хрена сгрыз, да не просто так, а с чесночком вприкуску, царь не выдержал, спросил:

– А скажи–ка мне, Овинник, пошто ты такой модный, и такой голодный? Неужто хозяева тебе одёжу едва ль не царскую справили, а накормить забыли? И где ж ты служишь, что редьку с хреном аки блюда райские трескаешь?

– Да там и работает, – ответил за гостя Домовик, – в самом что ни на есть Ирие. Скотником. А что хрен с редькой трескает да репой закусывает, так отчего б не потрескать, ибо для него это блюда деликатесные.

– Вот как? А я думал, в Ирие молочные реки текут, – недоверчиво хмыкнул Вавила, – да промеж кисельных бережков, а у бережков тех сливочки пенятся…

– Текут, – кивнул Овинник, поглаживая вздувшийся животик. Глазами ещё б съел, да не лезет. – Река молочная, берега кисельные. И киселей этих на любой вкус, каких токма нету. Ежевичные, черничные, малиновые, крыжовенные, да ещё всякие разные. Даже гороховый кисель в наличии имеется. Вот у меня когда от сладости скулы сводит, я гороховым только и спасаюсь. А так бы давно ноги протянул. Хорошо, иногда выходные случаются, так отъедаюсь в гостях, всё больше на овощи налегаю.

– Вон оно как, – усмехнулся Вавила. – Я–то думал что вкус у того киселя натуральная амброзия!

– Да хоть бы и амброзия, а всё одно надоедает, ибо приедается, – резонно заметил Домовик.

– Едак, едак, – кивнул Овинник. – Лучше б я в загон саамских оленеводов устроился. Жил бы себе в Лапландии, рыбку б трескал и в ус б не дул.

– Да ить у саамов усов–то нет! – Дворцовый хлопнул ладошками по коленкам, а Домовик хохотнул:

– Зато рыбы воз и маленька тележка, ибо места рыбные знают!

– Ага, а за редькой да репкой с морковкой в редкие отпуска ко мне б в гости отлучался, ибо рыба не хуже киселя надоесть может.

– Да ить у саамских людей нет никаких понятий о правилах санитарных, и рыбку ту они сырую лопают, что для организьмы сплошное вредительство! – Воскликнул Дворцовый. – От ить ты, брат Овинник, умный, а всё едино дурак!!!

Домовые испокон века дружно жили, за своих горой стояли, связи родственные чтили и помогали друг другу всем, чем возможно. Хотя и в их дружной семье не обошлось без оригинала: чудным слыл Дворцовый. Не было в нём ничего от степенности и рассудительности, какими домашние хозяева славятся. Дёрганый, заполошный, суетливый – шимела, да и только! И одет странно, совсем не по чину. Домовому – ему как? Ему рубаха положена с пояском и порты, на ногах лапти, либо босиком. А у этого вместо лаптей ботинки из синей материи, на мягкой белой подошве, чтоб бегать удобнее было: Дворцовый, он же не ходил, он носился по хрустальному замку, будто его в неудобное место петух клюнул! Как он при этом умудрялся не падать – непонятно, а только шнурки на тряпичных ботинках всегда развязаны были. Порты тоже синие на нём, по швам жёлтой ниткой простроченные, а рубаха в клетку, на пуговицах. Вот зачем, спрашивается, пуговки нужны? Если то одна оторвана, то другая на ниточке висит, вслед за товарками потеряться готовится? Аккуратности никакой, порядку и того меньше, и кто ж его домовым–то назначил? Видно, оттого в замке хрустальном оказался, что других желающих в холодном доме жить не сыскалось, да и Кощей, пока не умер, а после снова не воскрес, как домовладелец не в чести у домовых был.

Посмотрел царь на Дворцового, хмыкнул: тот даже беседуя, сидеть спокойно не мог, ёрзал, бородёнку чесал, то и дело вскакивал, бурно жестикулируя. Вспомнилось Вавиле, как тот змея Горыныча растил, сыночкой называл трёхголового. Вздохнул царь и подумал: «А вот ежели у меня сын будет, да на манер сложной ситуации домового из хрустального дворца – нестандартный? И тогда пожалею, что богов утомлял просьбами, что смирение в вопросе наследования царского трона не проявил?» Но царь тут же спохватился, себя одёрнул: «Вот думаю всяку гадость, и придёт же такое в голову?»

– Так что волхв–то сказал? – повторил вопрос Домовик.

– Что?... А… Сын. Конечно, сын!!! – И царь–батюшка, проскочив мимо домовых, рванул на себя дверь. Уже занёс ногу, чтоб через порог переступить, да передумал.

– Ты, вот что, Дворцовый, сбегай в замок хрустальный, да передай Горынычу приглашение на завтрак. Дело у меня к нему есть.

– А какое дело? – Дворцовый, подозрительно прищурившись, наклонил головёнку к плечу. – Не чижолае? А то ить боюсь, как бы сыночка мой не надорвался!

– На сыночке твоём пахать можно, ибо он у тебя быка заглотит и не подавится! – усмехнулся Домовик, достав из потайной щели подушку. Положил на ступеньку и осторожно опустил на неё осоловевшего Овинника. – Ишь, разморило сродственника. Наелся, болезный. Вот уж у кого с животом проблемы–то будут однозначные, ибо сто лет молочко пить, а потом столько огурцов за один присест умять, да прочими овощами закусить – вредительство натуральное, ибо желудок не выдержит. А ты говоришь – сыночка…

– Да ить не ест он быков, ить он у меня на треть вегетарьянцем сделался. Да и что ты несёшь, сродственник? Кто ж ему позволит быка заглатывать? У быка ж копыта грязные, да и рога не спилены, и вообще для желудку горынычеву нежного быки – вредительство однозначное! Я для него котлеточки готовлю, всё больше морковные да свекольные.

– Ну–ну, а он потом, после твоих котлеток заячьих, царю батюшке злата–серебра принесёт, либо сундук каменьев драгоценных выставит, полстада оптом купит, и кажон день раз – и по быку, раз – и по быку. Ибо жрать охота, а на витаминах, какими ты его с малолетства пичкаешь, далеко не улетишь, и вообще крылья таскать не будешь, ибо ослабнешь.

– От ить што! Да пошто ты мне сразу не сказал, что сыночки моего к антисанитарной пище склонность обозначилась? И скажи на милость, какой ты мне опосля этого сродственник? А?

– Да вроде кровный, ибо брат ты мне десятиюродный, – посмеиваясь, ответил Домовик.

– Да ты знаешь, кто тебе опосля такой вредности брат? Знаешь?

– Ну, кто, кто?

– Да ить с тобой даже тля последняя брататься не будет, ибо ты её тоже вот так под муравейник подведёшь и не почешешься!

– Ишь ты, тля!.. – Гулко захохотал Домовик, хлопнув собрата по плечику. – Давай–ка иди Дворцовый, иди, ибо тебе царь поручение дал. Да и сыночку своего трёхголового спасай – от всяких инфузориев!

– От микробов, – поправил Дворцовый и, зло зыркнув на друга, юркнул под крыльцо – в подземный ход. Хотелось быстрее добраться до хрустального дворца, убедиться, что Домовик снова подшутил над ним. Но, пока бежал, маленький хозяин хрустального дворца невольно воображал страшные картины, о том, что со змеем случиться может после поедания быков.

А Вавила, быстро, насколько позволяло царское достоинство и солидный живот, взбежал по лестнице в царицыну горницу. Кровать перинами да одеялами устелена, покрывала и кружевные, и бархатные, и шёлковые, но царицы нет на них. Кызыма тюфячок на полу расстелила и спит, после утренней бешеной скачки отдыхает. Вавила с кровати одеяло из лебяжъего пуха сдёрнул, укрыл жену, и тихо, чтобы не разбудить, попенял:

– Вот ты, Кызымушка, уж почитай столько годов в роскоши живёшь, а ведёшь себя так, будто в условиях, шибко приближённых к боевым находишься... Ну, когда будешь на кроватке спать?..

– Дырбаган казан ишак… – Пробормотала во сне Кызыма – и дальше спит.

– Ишак, Кызымушка, ишак, – ласково согласился царь и тихонечко, на цыпочках, вышел из горницы. – Уж скорее бы ты народился на свет, сыночка, – бормотал он, спускаясь вниз, – сил никаких нет ждать!..

Глава 3

– И–эх, вот ведь правду люди говорят, что хуже нет – ждать да догонять! – Посетовал седобородый старец, вздыхая. – Где ж вы, сынки мои непослушные? Когда ж вы домой воротитесь с выполненным поручением?

Сколько старцу лет, сразу и не определишь, но, видать, не сильно древний, раз о сыновьях вздыхает. Плечистый, сухой, жилистый – такой в любом возрасте молодцом смотрится. Волосы белые, до плеч, на лбу ремешком перехвачены. Лицо морщинистое, цветом кору древесную напоминает, а глаза синие–синие, насквозь прожигают. Но прямо старец редко смотрел, всё больше взгляд ресницами занавешивал, либо бороду рассматривал. Борода ниже пояса, гладкая, волосок к волоску расчесана. Рубаха белизной слепит, складки из–под пояса волнами топорщатся, будто накрахмаленные. Штаны тоже из белого льна, тонкие, от малейшего дуновения ветра развеваются.

– С сыновьями всегда так, – говорил он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, – вот без них, как без помойного ведра: и плохо, и скучно, и сердце изболелось. А когда рядом, так же, шельмецы, утомят да в раздражение ввергнут, что сам бы головы пооткрутил! И–эх, извечный конфликт поколений, так сказать, отцы и дети… Вот как у меня с отцом, – задрав голову, он внимательно посмотрел на родительское облако:

– Цвет вроде обычный, облако светлое, а вот испереживался так, что мнится, будто темнеет да морщится складками кучевыми. Того гляди прольётся гнев Рода Великого, а на чью, спрашивается, голову? На мою, Сварогову. И всё из–за книги Голубиной, чтоб ей сквозь землю провалиться – что она, собственно, и сделала!.. А ведь как утро замечательно начиналось: небосвод лазурный, розовым да золотым расцветал, деревья листьями шелестели, новому дню радуясь… – посетовал он.

Этим утром Сварог, как обычно, вышел на ветвь широкую, потянулся, полную грудь воздуха набрал, руки в стороны раскинул, и воскликнул:

– Эх, да как же хорошо!

Прислушался: пчёлки жужжат, птицы на разные голоса распевают.

– Гляди–ка, распелись пичуги, – улыбнулся райский управитель, – репетицию натуральную устроили, будто к какому празднику готовятся!

– Какой праздник, Сварог? – Спросила из родового дупла Лада, супруга его. – Сурицу лакать без меры до скотского состояния не позволю, а потому никаких праздников не предвидится, так что песни петь не с чего, можешь и не начинать!

– А хоть и не предвидится, а всё равно хорошо! – Ответил Сварог, направляясь к трону. Сел, жезл деревянный в руки взял, вокруг посмотрел – всё ли хорошо?

Тишина в Ирие, покой и порядок! Цветы глаз радуют, многоцветием удивляют, холмы травой поросли – ровной, будто по заказу, травинка к травинке. Опять–таки, река пейзажу оригинальность придаёт, плещется молочко белыми волнами, а над ними парок вьётся. А уж берега кисельные до чего хороши – глаз не оторвать! Вот уж где для взгляда радость: и клубнично–розовый киселёк, и фиолетово–смородинный, и черёмуховый, почти что чёрный. А ещё вкрапления ежевичного, малинового, черничного, брусничного… Ах, да, ещё калиновый киселёк и голубичный! Такое удивительное сочетание, такие восхитительные переливы цвета!

Красота в Ирие, вечное лето и непреходящая благодать!

Сварог подлокотник трона ладонью погладил – тёплый… Соки мирового дерева, дуба солнечного в троне так и кипят. Тепло от руки к сердцу идёт, кровь горячит, тело согревает! Вот специально для него – Сварога – отец Род на мировом древе трон вырастил, для лучшего управления и процветания Ирия. Знал старик, что делал: организовал для наследника рабочее место так, чтобы у того неиссякаемый ресурс силы всегда в пределах досягаемости был, тыл берёг.

– Что–то я не к добру себя наследником назвал, – холодея, пробормотал райский управитель, и снова вверх голову поднял, на родительское облако посмотрел:

– Живи отец мой, Род–батюшка, здравствуй и процветай! И мы с тобой здравствовать будем! И в Ирие, пока ты доволен, тишь да благостность соблюдётся, – старец откинулся на спинку трона, плечами поелозил о резной орнамент, и снова порадовался: хороший стулец, и спину почесать удобно, когда зуд донимает!

– Мыться чаще надо, – донеслось из родового дупла. – Сидишь, ароматами наслаждаешься, а от самого, как от козла душного за версту вонью несёт!

– Да что ж ты, Ладушка, мысли читать никак выучилась? – Удивился райский управитель.

– Нет, это ты из ума выжил, сам с собой разговариваешь, и не замечаешь, а мне поневоле твои сентиментальности выслушивать приходится, а уши не резиновые поди! Иди, муж дорогой, к источнику минеральному, сам помойся и рубаху постирай.

Сварог руку поднял, понюхал подмышку:

– Да чего это душной? Да ничего не душной! Ладушка, дык я ж в прошлом веке мылся! – заоправдывался он. – И ничего я не перебиваю, вот, к примеру, ароматы вкусные из дупла доносятся, чую, оладушки печёшь. А скоро ль завтракать будем?

– А ты в прошлом веке завтракал, когда мылся – в аккурат в тот день! – отрезала Лада. – Да и не собираюсь я тебя кормить, потому как я сегодня гостям пир собирать нацелилась.

– Это каким таким гостям? Я никого не жду, и не приглашал вовсе, – удивился Сварог. Нахмурился, губами зашевелил, перебирая в памяти события вчерашние да позавчерашние. – Нет, Ладушка, обманываешься ты, и вести о гостях не верные, а самые что ни на есть обманчивые. Пир – дело доброе, так почему б добром семейство не порадовать?

– Семейство во главе с тобой перетопчется, а вот перед гостями в грязь лицом ударить стыдно.

– Да нет никаких гостей! И не будет – ни с утра, ни в обед, ни к ночи не пожалуют!

– Да?.. – Лада свысока глянула на мужа и, усмехнувшись, сказала:

– А я вот намедни во сне видала, будто ты и дети твои с корзинами по Ирию бродите, яйца собираете. И под каждым кусточком, на каждом деревце их находите. А яйца к гостям снятся, значит, кто ни попадя явится. Вот только продолжение у сна такое препоганое оказалось, что и озвучивать не хочется.

– Ладушка, лебедь моя белая, озвучь, будь добрая, – Сварог всполошился, приобнял Ладу и, заискивающе заглянув ей в глаза, попросил:

– Ежели беда кака к Ирию подбирается, так мне же знать надобно, к чему готовиться?

– К головомойке и гневу родительскому. Ещё к молниям Рода старого, – отмахнулась от него супруга, возвращаясь к своим чугункам и сковородкам.

– Вот ты, Ладушка, вроде как посочувствовала, – заёрзал на троне Сварог, – а мнится мне, что в голосе твоём полно ядовитого оптимизьму? Уж не томи мою душеньку, скажи!

– Так и быть, скажу, – жена рассмеялась, легко, радостно. Сварогу показалось, будто бубенцы хрустальные запели, так лёгок и благозвучен её смех. – Слушай, что дальше снилось: яйца те собранные вы в кучу сложили, сами бы сверху взгромоздились, и ну высиживать. А вот кого высидели, то не успела увидать, проснувшись раньше времени.

– Да что ж ты, Ладушка, не досмотрела? Сон–то вещий, и просыпаться, не дождавшись окончания, вредительство натуральное!

– Храпеть в ухо, аки стадо кабанов хрюкающих – вот что вредительство натуральное. Иди, мойся, потом можешь позавтракать, – смилостивилась Лада.

– Оладушками?

– Обойдёшься, – отрезала супруга. – Молочка из речки попьёшь да киселька на бережку похлебаешь, тем и перетопчешься утро. Да и не до еды тебе будет.

– Это почему?

– Сказала же – жди гостей, – ответила Лада и, демонстрируя недовольство, загремела посудой. – Так ты уже ушёл мыться?

– Ушёл, – обиженно буркнул Сварог, закрутившись огненным веретеном.

Через миг опустился он у ворот Ирия, рядом с источником, в каком все души, прежде чем на просторы райские попасть, омывались. Постоял Сварог на бережку, посмотрел – свежо, в воду лезть неохота. Нагнувшись, почерпнул горсть воды, плеснул в лицо, утёрся рукавом и посчитал дело сделанным.

– Вот ведь души здесь омываются, от тела оторвавшись, а я с телом расставаться не собираюсь, поскольку бессмертием наделён. Да что ж мне, богу великому, простым смертным уподобляться, в источник лезть? – Сам себя успокоил Сварог и уже собрался к молочной реке направиться, как в ворота Ирия заколотили.

– Открывайтеся, отворяйтеся, для гостей столы накрывайтеся!!! – Зычно потребовали с той стороны.

– Обломитеся, оближитеся, да домой назад воротитеся!!! – В тон наглецам ответил Сварог и уж совсем собрался уходить, да гости оказались на диво настырными.

– Добром не пустите, силой напросимся! – крикнули хором за воротами, и райский управитель подивился: хор получался приличный, во всём Ирие такого не собрать.

– Никого нет дома! – использовал последний аргумент хозяин Ирия.

– А мы не гордые, подождём. Чего ж из–за такой мелочи хозяев радости лишать?

– Велика радость! – Закричал в ответ Сварог. – Да незваный гость хуже… – райский управитель хотел сказать «татарина», да вспомнил, что до татарского ига ещё лет триста, если не все пятьсот, и передумал. – Незваный гость хуже козла душного! – переиначил он, на что с той стороны тут же ответили:

– А за козла ответишь! Начинай, Марс!

– Так бы сразу и сказали, что родня на огонёк заглянула, – пошёл на попятную Сварог, да поздно было – ворота разлетелись в щепки, не выдержав удара. Мощный таран влетел в Ирий и по инерции понёсся вниз, в аккурат к терему вечно отсутствующих Ярилы и Услада. Те в силу холостяцкой привычки к разгульной жизни всё больше у родичей столовались и ночевали там, где напьются. А сейчас и вовсе ушли в земли Латынские, да там и сгинули.

– И–эх! Да что ж вы изверги делаете! – посетовал Сварог, глядя, как из–под обрушившейся крыши выползают сатиры. – Где ж я вас расселять буду? Вы ж поди с ночевой собирались, а теперь смотрю, не задержитесь!

Отодвинув ногой обломки ворот, в Ирий вошёл статный муж в длинном хитоне. Встал, повёл головой, откидывая со лба кудри, и, свысока глянув на Сварога, успокоил его:

– Вот он я, Зевс, собственной персоной, с женой, сыновьями и дочерьми, братьями и сёстрами, племянниками и племянницами. И прочей родни несчитано со мной прибыло, а так же челяди мелкой на все случаи жизни. Ты за терем свой не переживай, брат мой возлюбленный многоюродный, мы на этом месте новый дом построим. А здесь, возле источника, бани поставим. Заноси стройматериалы, прибыли наконец! – Зычно гаркнул он, отступая с дороги.

В Ирий, одна за другой, въехали колесницы. Сначала огненные кони ввезли Гелиоса, потом влетела Ника, богиня победы, после неё Афина Паллада, следом ещё колесницы, ещё, и ещё. Не соврал Зевс: на многих, помимо скарба, ещё и доски были навалены, и камень обтёсанный, и много чего другого, необходимого в строительстве.

Сварог сначала пытался считать, сколько гостей в Ирий въехало, потом плюнул. Закрутившись огненным вереном, полетел за сыновьями – кому–то надо ворота сорванные навесить. Тут Белобог с Чернобогом на отцовские глаза попались, их и озадачил. Через час прилетел проверить – хорошо сработали, теперь отдыхают неподалёку, как всегда мордобоем занимаются. Сварог мешать сыновьям не стал, к воротам подошёл, толкнул раз, другой – крепко держатся! Сильнее толкнул райский управитель – створки лишь раз–другой качнулись и снова встали на место.

– Не знал, что у вас принято гостей раскачивать на воротах, как будто на качелях, – вкрадчиво сказал кто–то и рассмеялся – мелко, будто горох по блюду рассыпался.

Сварог голову задрал и, увидев на створке двери Локки, хотел плюнуть с досады, да вовремя опомнился.

– И правильно, – снова засмеялся Локки, – в небо плевать неудобно: в кого бы не метился, а всё равно к тебе вернётся! – Сидит, ногу согнул, о колено локтём опёрся, спиной к створке ворот прислонился, будто в кресле удобном отдыхает. А рядом жерди торчат, меж собой на манер лестницы связанные, как раз две верёвочные ступеньки над воротами видны.

– А я не знал, что у вас принято на ворота нахрапом лезть, особливо, когда они заперты!

– Я не один, – нараспев произнёс гость, – там, за воротами ещё Один.

– Эка вас прорвало–то! – Сердито проворчал Сварог. – Ну, один туда, один сюда – разница невеликая, учитывая, сколько уже незваных гостей в Ирий вломилось.

– Ты не понял меня, Сварог, – ласково поправил его рыжий гость, сидя на воротах и болтая ногой, обутой в крепкий сапог. – Ударение на первой букве делай: Один. Один там. И Тор тоже. И прочие твои любимые скандинавские родственники. Открывай–ка ворота быстренько. Или нам, взяв пример с наших общих греческих да италийских родственников, тоже придётся таранить?

– Ну–ну, – всплеснул руками хозяин райского сада, – посмотри на них: что крестьяны, то и обезьяны!

– Да хоть и так, хоть и обезьяны, – усмехнулся рыжий плут, – а только незачем разбрасываться проверенными методами, тем более, такими действенными.

– Ты мне это брось, брось! – Взмахнул руками райский управитель. – С тараном шутки плохи, хотя признаю, что дурной пример одних нахалов плохой привычкой у других становится. – Нехотя согласился Сварог. Помня, что против тарана приём ещё не изобретён, вставил ключ в замок, но не удержался, съязвил:

– А что, лестницами не пользуетесь для вторжения на чужую территорию? Чай, не зря с собой издалёка пёрли? Не надорвались случаем? – Ядовито поинтересовался он, на что Локки ответил:

– А у нас здоровье хорошее, мы ж на пище простой живём, раздельное питание практикуем. Всё больше рыбу едим, да мясо, а яблоками молодильными не балуемся, и киселями себе жиры на боках не наедаем.

– Скажи ещё, что вы и сурицу не пьёте, и вообще трезвенники – и я слезу пущу!

– Не понимаю я твоего настроя, Сварог. Мы ж с радостью к вам шли, мы ж не на войну, мы так, идём мимо, смотрим – ворота. Дай, думаем, постучимся. А лестницы на всякий случай захватили, думали, на дуб твой лезть придётся. Ты ж всё оригинальничаешь, гнездо в дупле себе свил, всё птицу из себя строишь.

– Ага, постучались – думали Валгалла, а тут Ирий. Ну, развернулись бы назад, да к себе потопали.

– Не по–родственному было бы лишить тебя, брат мой божественный, и домочадцев твоих радости культурного обмена, – ответил хитрый, как змей Локки.

– Какой культурой с вами, варварами, меняться?! – Возмутился райский управитель, всё ещё надеясь отвертеться от роли гостеприимного хозяина. – Да у вас, викингов скандальных, на обмен кроме драк да сквернословия ничего культурного и нет вовсе! – крикнул во всю глотку, но его уже никто не слушал.

Ворота как были на замке, так и остались закрытыми, а со стен давай гости сыпаться. Сварог посчитал, сколько лестниц приставили, но сбился. А скандинавы в колонну построились, и в райский сад промаршировали. Хозяин Ирия хотел возмутиться, но только открыл рот, как тут же задохнулся от едкой вони, длинным шлейфом тянувшейся за скандинавской роднёй.

– Вот от меня плохо пахнет, да?! – просипел он, кашляя и сморкаясь. – Вот я козёл душной? Посмотрим, Ладушка, что ты теперь скажешь! Да ты теперь на меня не надышишься, не нанюхаешься! Я ж тебе, жена моя милая, парфюмом благоухать буду – на фоне этих вот, отродясь немытых.

Утерев нос рукавом, Сварог хотел вернуться к жене, чтобы высказать всё, что думает о её обонянии, но, взглянув на ворота, похолодел и метнулся к ним. Провернул ключ, вытащил, в карман положил и с чувством выполненного долга повернулся к створкам спиной. Не успел сделать и шага, как послышалось, будто кто скребётся. Остановился, нахмурился, думая, спрашивать, кто там шарошится, или не рисковать? Но выбор сделали за него: с той стороны гнусаво, жалобно и, в то же время с нескрываемой наглостью, затянули:

– Ой, да помогите нам, погорельцам, сами мы не местные, от поезда отстали, а документов у нас отродясь не водилось, зато детей малых воз и телег обоз. Дяденька, пустите воды напиться, а то так жрать хочется, что мы и переночевать у вас согласные, особливо, ежели одежонкой ещё поделитесь!

– Да что ж это делается! – вскипел Сварог, заворачиваясь огненным вихрем. – Вход воспрещён! Особенно погорельцам!

Через миг он был возле жены, на кухне.

– Вот ты мне прекращай, прекращай, говорю, без моего ведома всякую гадость во сне рассматривать! – Закричал он, потрясая кулаками. – Вот у других жёны как жёны, чего доброго во сне смотрят и богачество мужьям предсказывают, а ты? Ты?! Ты что удумала, ты по свету меня пустить хочешь? Побираться?!

– Вот у других мужья как мужья: за ними как за каменной стеной – только хорошие сны снятся, а с тобой одна напасть краше другой! – Парировала Лада. – Да пошли тебя по миру побираться и не научи – шиш, а не кусочки! Можешь сейчас уже начинать у своих скифских родственников брать уроки попрошайничества. Это ж они там лаз под ворота Ирия роют, или я ошибаюсь? – Ухмыльнулась Лада – и дальше себе спокойно кашеварит.

Плюнул в сердцах Сварог, назад, на ветвь дуба солнечного выбежал. Посмотрел вверх – а над ним облако родительское зависло, хмурыми медежами подёрнутое, предгрозовое.

– Вот ведь накаркал себе на голову, – вздохнул Сварог. – Пронесёт или шарахнет?

Вот так всегда, чего боишься, в то и влетаешь, причём без промедления и на большой скорости. Но пока зова громогласного не было, и Сварог решил в гости к отцу не напрашиваться, на неприятности самостоятельно не нарываться, а ежели они случатся, и Роду донесёт кто из добра желающих о беспорядках, то усиленно от обвинений отбрехиваться.

– Надо ж, а день–то уж к вечеру клонится. Проваландался с роднёй постылой, и не заметил, как время пролетело, – вздохнув, райский управитель заглянул в родовое дупло – жены дома не было. Подумав: «Оно и к лучшему», – завалился спать.

Привычка рано вставать у Сварога с детства образовалась. Сколько себя помнил, вставал ранёхонько, лицо споласкивал и бежал на первый солнечный луч глядеть, красотой небесной любоваться. И до старости обычаю не изменял: отдохнув за ночь, выспавшись, как следует, встречал восход солнца ясного, и каждый день для райского управителя начинался празднично!

Следующее утро не стало исключением, так же рано встал хозяин Ирия. Разве что выспаться не получилось, а вместо отдыха всю ночь вскакивал, да с кровати падал. И гремело в Ирие, и стучало, и крики слышались пьяные, кто–то дрался, кто–то топорами да молотками тюкал – как потом оказалось, гости и вправду строиться вздумали. А под самый занавес, в час предрассветный, скандал случился – жена серьёзные обвинения выдвинула:

– Да ты совсем стыд потерял, всё налево шастаешь?!

– Ты о чём, Ладушка? – Сварог ещё толком не проснулся, соображал плохо, но супруга быстро вернула его к былой сообразительности, разбив о голову стопку тарелок.

– Да посмотрите на него, боги добрые! – Заголосила жена. – Да я–то, глупая, по простоте душевной думала, что у него один сын незаконный – Полкан, а наш пострел везде успел!!!

Сварог мысленно выругался: знал бы, сколько неприятностей будет из–за того случая! Всего–то и было, что захотелось воли ему, досыта, безгранично! Вот и превратился в могучего жеребца, скакал по долам и полям, почти что летел. И так же в образ вжился, таким вольным себя почувствовал, что про узы супружеские позабыл. А когда отпрыск незаконный на свет появился, перед женой поздно оправдываться было, потому как пришлось взять мальца к себе на воспитание. А куда деться? Не оставлять же божественного отпрыска в табуне диких кобылиц? Тем более, что дитё только на одну половину конь, а на другую – бог. Самый верный сын, самый преданный, и – чего уж душой кривить? – самый любимый…

– Да я ж только пошалил, Ладушка… – он захотел оказаться сейчас где угодно, но уходить от разговора с Ладой себе дороже – это Сварог давно понял.

– С кем же ты такую шалость провернул, ежели отпрыск незаконный наполовину бог, а на другу – конь? – Продолжала наседать жена.

– Да не помню, Ладушка. Невиновен я, ибо натуральное соблазнение произошло. Без моего на то ведома и согласия, – заюлил муж, пытаясь выскочить из родового дупла. Но жена, уперев руки в бока, загородила выход.

– Интересно посмотреть на ту кобылу, какая на тебя соблазнилась! – Закричала она. – А сегодня смотрю – с Полканом уже целый эскадрон носится! – И хрясь ещё стопку посуды – только осколки полетели в разные стороны.

– Да я ж облысею так, Ладушка, – попытался увести разговор от опасной темы Сварог, меж тем лихорадочно соображая, когда же успел проштрафиться? Перебрал в уме последние свои амуры с гламурами – ничего явного не нашёл, всё очень чинно было и, самое главное, тайно.

– А вот ты скажи, скажи мне, где ты столько кобыл нашёл, кобель ты проклятый?

– Эт почему ж кобель? – прохрипел Сварог, уворачиваясь от летящих в него тарелок.

– Да потому что все твои кобылы – суки! – прокричала взбешенная Лада, схватив со стола сковороду – большую, чугунную.

Сварог, сообразив, что сковородка врядли на голове треснет, скорее наоборот случится, ужом мимо жены проскользнул. А как из дупла выскочил, вниз глянул, так вздохнул с облегчением:

– Да то ж кентавры, Ладушка! Ответственно заявляю, что к их появлению на свет я никакого отношения не имею, и вообще им в этом никак не содействовал. Но, ежели ты хочешь знать их отца с матерью, то я спрошу у Хирона – он в их табуне главный.

– Да уж не надо, верю так, на слово, – сменила гнев на милость жена, но завтракать всё равно не позвала.

– Эх, началось всё гармоничным райским утром, а гляди ж, закончилось так плачевно… – посетовал Сварог, рухнув в глубину резного трона.

Он–то сначала по привычке владения свои взором хозяйским окинул. «Ух, и красотища ж у нас в светлом Ирие! Век смотри – не насмотришься, два века любуйся – не налюбуешься! Воздух в саду райском так густ и ароматен, что пить его хочется, звуки волшебные слух услаждают, душу от бед и печалей лечат, сердце радуют»…

Но тут вспомнил, какой в раю конфуз вышел, сколько народу подселилось, не спросив на то хозяйского разрешения. Да кто ж знал, что гости такими долгоиграющими окажутся?

– Ничего, то не проблема, – утешил себя старец, – всего–то и дел – понаехавших в Ирий да изрядно загостившихся родственников спровадить, желательно – поскорее и куда подальше!

Сварог поднял руку к лицу, давай загибать пальцы: сосчитать хотел, сколько ж гостей по райскому саду ходит? Да сбился, пальцев не хватило.

– Родни, скажу тебе не таясь, в светлый Ирий понаехало со всех волостей. Так мало им этого, они ещё и всю челядь, какой разномастная волшебная мелочь является, привезли. – Пожаловался он присевшей рядом птице Сирин. – Здесь олимпийские боги едва ли не в полном составе. Вот говорю тебе, это точно они ночью игры олимпийские устроили, либо соревнования по толканию ядра.

– Похоже на то, – сладким голосом ответила Сирин. – Гремело преизрядно. Но не все ж они лёгкой атлетикой увлекаются, остальные–то поди спали?

– Остальные конный спорт уважают. Вот сын мой незаконный – Полкан – с кентаврами всю ноченьку резвился, а за него выговор уж получил. Ни за что, ни про что отоварился, и–эх!...Ишь ты, нашёл себе ровню, в беге состязаются, а что весь виноградник вытоптали, до того шельмецам и дела нет!.. И цветы, цветы дивные, красоты невиданной, каких нигде больше и не произрастает, копытами так к земле припечатали, что не скоро новыми любоваться случится. И–эх!...

– Надоело мне жалобы твои слушать, – фыркнула птица Сирин, крыльями взмахнула и улетела – солнцеликому Хорсту песни петь.

Глава 4

Этим утром смотреть на красоты райские, согласно ежедневной привычке, хозяин Ирия не стал, чтобы ещё больше не расстраиваться. Причин и для душевных переживаний, и для горестных вздохов предостаточно. А там, у яблони молодильной, что? А там гульба в самом разгаре!.. То сын его, Хмель развлекается. А с ним ни то Вакх, ни то Дионисий, ни то они оба. Шум и гам учинили, песни орут на разные языки. Соревнование устроили, кто кого перепоёт. Да разве ж то пение?! То ж не пение из их глоток вырывается, а самая натуральная нецензурщина! Возмущению Сварога не было предела:

– Это надо ж, частушки матерные затянули, совсем стыд потеряли, и–эх…

Сварог вздохнул тяжело, утёр лицо тряпицей, и в большом раздражении бросил её на ветвь широкую. Под деревом, с хохотом и гиканьев снова пронёсся табун кентавров. Среди них Сварог заметил белую гриву Полкана. Для жены его, Лады, Полкан одновременно и нож в сердце, и бельмо в глазу, и шило в… гм… одном месте.

– Посуду поди всю перебила о мою голову многострадальную, от ревности прямо–таки обезумела, – пробормотал Сварог, заглянув в родовое дупло. Жены дома не оказалось. – И когда улизнуть успела? Надо ж, пока я с Сирин лясы точил, куда–то лыжи навострила.

Посмотрел по сторонам, вверх глянул – не видать. Тут смех знакомый снизу донёсся. Сварог на живот лёг, к краю ветки подполз и голову вниз свесил.

– Вот она где! Смотри–тка, видно, отомстить решила… Ишь, даже скрываться не стала, сидит двумя ярусами ветвей ниже, с Зевсом амуры разводит, – ревниво проворчал он. – А на этотого–то гляньте, гляньте! Тоже мне, галант выискался… престарелый! Небось, думает, что это он обаятельный такой. А ещё брат многоюродный называется!

Сварог потемнел лицом. И хоть знал он, что вольностей супруга не допустит, измены да предательства от неё не жди, а всё одно неприятно видеть, как вокруг благоверной ухажёр вьётся, словно шмель над цветком кружит. Сплюнул рассерженный муж, да смачно так. И попал плевок тот прямо на макушку Тору – четвероюродному родственнику. Но Тор и не заметил, куда уж – с его–то нечесаной шевелюрой!

Скандинавская родня, надо заметить, очень дурно воспитанная, никуда не уехала, здесь ещё отирается. Тор, как и Полкан, тоже соревноваться любил. Только стоит сказать: «А слабо тебе…», как тут же рёв из глотки Торовой раздаётся, кулаки в грудь божественную стучат. Кидается, малахольный, доказывать, что не слабо. Сейчас вот с Перуном поспорили, у кого струя дальше бьёт.

– Ты посмотри на них, паразитов, что делают, что делают?!! И ведь не думают паскудники, что мочиться на корни дерева мирового, дуба солнечного – то грех большой! – Возмутился Сварог. – И что девицы невинные мимо проходить могут, в их пьяные головы и посредственные мозги не пришло!.. – Сказав это, райский управитель замер. – Что–то я не в добрый час невинность девичью помянул, – пробормотал он, – как бы чего плохого не накликать.

Обеспокоенный отец глянул в сторону терема Лели – пуще прежнего потемнел лик божественный. Схватил райский управитель конец бороды, на кулак намотал и давай жевать – до того разнервничался. Дочка, сидя на крыльце, так заливисто смеялась, что по всему Ирию будто колокольчики рассыпались. А рядом Аполлон Златокудрый ужом вился, да не один. С ним Локки – змей рыжий, и ещё пара–тройка кавалеров.

– Вот учи, учи, а всё одно к порядку не приучишь. – Скривился обеспокоенный отец. – Тусовку устроили молодёжную. Впечатления производят, общаются. Потом перед домом новые люльки появятся, а кто папа? Кто, спрашиваю?! А никто! Или неизвестно кто, что ещё хлеще. Этот вопрос, как всегда у Лели случается, открытый будет. И всё–то у неё нечаянно да случайно, но почему–то с завидной регулярностью!

Присел Сварог на ветвь дуба солнечного, дерева мирового, тряпицу мокрую подобрал, снова ко лбу приложил и застонал. То ночь бессонная сказывалась, поскольку привычки свои в гостях родня любимая менять не собиралась, и всю ночь в раю творилась самая натуральная вакханалия.

Вздохнув, Сварог посмотрел в другую сторону. Там кусты смородинные тряслись. Ежели долго смотреть, в глазах светлячки мельтешить начинали.

– Вот кто там? Даже гадать не буду – сатиры там. И Додоля, жена Перуна, тоже там отирается. Эх, кому что, а вшивому баня! Вот ведь бабёнка гулящая – нигде своего не упустит!

На реку молочную Сварог и смотреть не стал, чтобы окончательно во гнев не впадать, да скандалы с разбирательствами не устраивать. Заблевали, паскудники, все берега кисельные. Молоко скисло – за версту не подойдёшь к речке, такая вонь стоит, что уму то непостижимо.

Мысли райского управителя в другом направлении потекли: не всё же из–за детей расстраиваться, других причин для печали пруд пруди. Вернулись мысли Свароговы к незваным гостям, заполонившим Ирий. Помимо греческой родни, кажется, ещё и италийские родственники присутствовали, но Сварог точно о том сказать не мог. Больно уж они с греческой роднёй похожи, будто их кто продублировал. И он никогда не знал, с кем только что поздоровался – не то с внучатой племянницей Герой, не то с племянной внучкой Юноной.

Ещё кельтская родня в полном составе гостит, тоже вроде как ненадолго. И готов был Сварог поспорить, что речку они запоганили. Э–эх, где жрут, там и… гм… всё остальное делают.

Сварог и в первый день не порадовался гостям, разве что подивился наплыву невиданному, и немного в панику впал.

– Утро раннее, свежим дождём умытое, ясным солнцем согретое, праздничной радугой наряженное, а смотреть на красоту эту прежней радости нет, – сокрушался он. – И никуда от этого не денешься, не спрячешься. Нарушен покой безвозвратно и окончательно. Хотя…

Вспомнил Сварог, что есть одно место, где схорониться на время можно, от шума да гама отдохнуть. Взлетев ввысь, направился прямиком к облаку родительскому, что в дальнем конце Ирия, над горой Хванчурой зависло, прямо над печальным деревом кипарис, растущим на вершине. Облако, что туча грозовая, черным черно, молнии то и дело прошивают облачную ткань, но гром ещё не гремит, что сильно Сварога обнадёжило. Конечно, отец его, Род Светлый, сердится – это и дураку понятно, но до кондиции родитель ещё не дошёл, бушевать не начал. Отсутствие громовых раскатов о том говорило.

Светлый Род тоже ночь беспокойную провёл. Осунулся, потемнел ликом, под глазами круги от бессонницы обозначились, на правом глазу веко дергалось. Обычно родитель Сварогов ровно сидел, будто аршин проглотил, плечи вширь развёрнуты, голова на плечах этих гордо посажена. Взгляд ясный, сомнениями незамутнённый.

Впервые Сварогу наблюдать довелось, как отец его горбится, да головой то и дело на грудь никнет. Будто постарел мгновенно Род, одряхлел, высох. Но не то поразило Сварога, другое ему стало удивительно, непонятно. Разным видел он родителя своего – и в раздражении сильнейшем нервенном, и во гневе страшном, но вот такую печаль глубокую, что сегодня в глазах Рода плескалась, такое отчаяние безнадёжное, какое во всей его позе просвечивало, впервые наблюдать довелось. Да так же эти чувства глубоки и остры были, что зашлось сердце райского управителя в болезненном приступе, сжалось в предчувствии беды неминучей…

– И–эх… – не сдеражвшись, вздохнул Сварог.

Поднял Род голову, посмотрел взглядом невидящим сквозь сына – и задумался, будто открылось ему что–то, другим неведомое. Так оно и было. Не зря же всегда держал он на коленях книгу Голубиную: всё скрытое ему открыто, всё тайное – явно, всё тёмное – светло. Сейчас дедушка Род не знал, куда руки деть – книгу ведь так и не вернули ему. Давненько уж внуки за ней в земли Латынские отправились, да что–то подзадержались. Сидел старик, рубаху холщовую теребил, пальцы быстро бегали по ткани. «В переживание нервенное впал отец, – подумал Сварог. – Тоже ночь бессонная сказывается. Мне и то вон как тяжко, а что уж о старике говорить?»

Встряхнулся, наконец, Род, на сыне взгляд сфокусировал и молвил:

– Беда великая грядёт, Сварог. Как с бедой той справиться – ума не приложу. Раньше бы в книгу заглянул Голубиную, а тепериче вот самому думать приходится. Дело это, скажу, для меня непривычное, а потому голова кругом идёт.

– Не стоит оно боли головной, батюшка. Беспорядки в Ирие, конечно, знатные, но не беда то, а просто недоразумение, – ответил Сварог, почтительно кланяясь родителю. – И глазом моргнуть не успеем, как позабудем сию мелкую неприятность. А гости… что ж, погостят и разъедутся по домам.

– Нет у них боле домов, – тут Род вздохнул, да так тяжело – будто в трубу печную филин ухнул. – И у нас того гляди, тоже скоро дома не будет. Вот так же пойдём по свету скитаться без земли, без флага, без родины.

– Да что ж ты такое глаголешь, батя?! От такой напасти мы навечно застрахованы. Земля – она никуда не денется, полна людишками поднебесная. Люди нас чтят в радости, в беде помощи просят, в трудностях жизненных совета вымаливают. А пока они нам молятся – у нас тоже всё в порядке.

– То–то и оно – пока молятся, – проворчал отец, криво усмехаясь. – А ну как перестанут молиться? Забудут нас? И тут дело не только в дарах, какие, сказать надо, последнее время изрядно оскудели. Тут дело в Забвении… – задумался Род, умолк многозначительно. Потом встряхнулся и посмотрел на сына взглядом тяжёлым, испытывающим. Так обычно смотрят на тех, кому хотят страшную тайну доверить, да не решаются. И не потому, что сокровенное по рукам пойдёт, перестанет быть тайной, из опасений молчат: не тяжела ли она будет для плеч, неподготовленных к ноше великой. Видимо, Сварог в этом плане оказался достаточно крепок, и Род продолжил:

– Родня разномастная почему у нас загостилась? Как думаешь?

– Да соскучились они, и на своих территориях приелось всё да оскомину набило. Вот и решили встряхнуться, да у нас диковин насмотреться, яств новых напробоваться. И потом, родичи всё же...

– Не то… Всё не то говоришь, Сварог. – Род поднял руки, сложил их так, будто книгу в руках держал, посмотрел на пустые ладони и горько всхлипнул. – Не уйдёт от нас пришлые по своей воле. Боятся они дальше идти.

– Это… Это что ж… Это что ж такое получается? Все эти оравы… родственные… с мест насиженных…это… сорвались не только за тем, чтоб нас… родичей любимых… навестить? – Заикаясь на каждом слове, пролепетал Сварог, сверля взглядом облако под ногами. Мечтал, чтоб разверзлась ткань облачная, и провалился бы он вниз – хоть к дубу солнечному, хоть на землю поднебесную, а хоть бы и вовсе с небес сверзился до самого царства Пекельного. Не знал, что ему родитель сказать собирается, но чувствовал: сказанное такой ответственностью отяготит, в такую кабалу ввергнет, что вовек не освободиться. Не хотелось ему слышать, ох и не хотелось, а куда денешься?!

– Забыли они людей, в спеси да гордыне божественной погрязли, – прошептал Род. – И люди их тоже забыли. Приняли себе другого бога, нового, а старым богам одна судьба… и путь один – в страну Забвения Великого. А что там – то даже мне неведомо, потому как в книге Голубиной об этой стране только упоминание малое – и всё. Жизнь в вещей книге на много веков вперёд показана, но конца там нет. Записи в ней появляются, когда одно предначертание исполнится, а другое только готовится. Подозрения у меня великие, что и нас та же судьбина ожидает. Ежели вовремя меры не примем, то по миру пойдём, как родичи наши.

– Это когда – вовремя? – Осторожно поинтересовался Сварог, желая услышать, что времени у них ещё воз и маленькая тележка в запасе. Но не обрадовал его родитель, не дал ни минуты лишней, ни мгновения.

– Сейчас!!! – Прогрохотал он. – Люди слишком спокойно живут, боги для них перестали быть защитниками и управителями. Из живых да могучих мы потихоньку в деревяных идолов превращаемся. Вера, если её не поддерживать, остывает, а потом и угасает вовсе. А без веры народ не может – жизнь тогда обессмысливается, вот и выдумывает себе новых богов.

– Да пусть выдумывает! – Обрадовано вскричал Сварог. – Боялись бы мы каких–то выдумок?!

– Тут не всё так просто, – отец осадил его, резко взмахнув рукой. – Выдумка, в которую верят, самой что ни на есть реальностью становится. И не правдой даже – нет! То, во что верят люди – всегда Истина, а во что верить перестали – не кривда даже, а навь…

– Это ещё почему?

– Совсем отупел, – проворчал Род, сердито зыркнув на сына из–под седых бровей. – Пропорции нарушаются, по каким всё большое и все малое живёт, потому кривда быстро в Забвении оказывается. Те, кто кривды держатся, за ней туда же отправляются. Так что, сын, подумай о том, как избежать позора великого, какой с родичами нашими дальними случился. Думай быстро – иначе гибель и тебе, и детям твоим, и светлому Ирию. Души, что в Ирие очереди на земле появиться ждут, тоже с нами погибнут.

– Ну, может не всё так плохо, а? Бать, а вот в Лукоморье, например, всё тихо и спокойно – туда боги чужие не проберутся. Тамошние цари испокон веку всего иноземного чурались.

Встал Род, над сыном мощью своей возвысился, да как прогремит:

– Запретный плод сладок!!!

И надо ж было такому случиться: в этот момент из Лукоморья Вавилин плевок прилетел, что нечаянно в правый глаз идолу попал. Не дым ароматный от сожжённой жертвы, а самый натуральный плевок. Рода Светлого будто кулаком в солнечное сплетенье ударили, ноги у него подкосились, старик сначала в кресло рухнул, потом только плевок стёр. Тут же погас в глазах огонь божественный – не властитель мощный над землёй и небом, над большими и малыми зверьми, над людьми и духами лесными, болотными и прочими перед Сварогом сидел, а дряхлый старикашка, изрядно подуставший от вечной жизни.

– Вот, – сказал он едва ли не с детской обидой в голосе, – из Лукоморья прилетело, а ты мне талдычишь: оплот веры, оплот веры!.. Вот, Сварог, твоя стена нерушимая, из обрядов да обычаев сложенная. Только знай, сын, таким вот плевком любую стену разрушить можно. Потому как плюют не в лицо, плевки – они завсегда в душу и метят, и попадают соответственно туда же!

Тут Сварог совсем съёжился, признал правоту отцовскую. А как иначе? Отец, он по любому поводу завсегда в выигрыше. Если ты молодец и геройствуешь как надобно – это отец тебя так хорошо воспитал; а ежели случится тебе опростоволоситься – то сам дурак, чего отца не слушал?

– Скажу тебе слово отцовское! – Проговорил Светлый Род. С большим трудом взяв себя в руки, он снова вошёл в образ представительного небесного властителя. – Повеление божественное, какое выполнить требую претщательнейшим образом! Что хочешь делай, сын, а веру людскую возроди, раздуй пламя из искры затухающей!!! Только сначала толпу эту разномастную из Ирия выпроводи, а то сосредоточиться мешают.

Тут Род сосредоточился да и заснул.

А Сварог провалился–таки сквозь ткань облачную, как о том в начале разговора мечтал. Прямо вниз сверзился, все ветви в кроне дуба солнечного седалищем пересчитал. И тут всё правильно, ибо мечтать надо аккуратно, а ну как исполнится?

Долго под деревом прохлаждаться было некогда, о том, что кризис наступил, Род недвусмысленно упредил, так что Сварогу ничего не оставалось, как встать и, засучив рукава, к исполнению поставленной задачи приступить. Кризис – это вообще состояние неприятное, после него либо пан, либо пропал. Даже если перемены благоприятные намечаются, всё одно кризис неизбежен, потому как в случае любых перемен стабильность нарушается однозначно.

Как поставленную задачу выполнить хозяин райский не знал, решил он начать с малого. Перво–наперво, с гостями разобраться надобно, выдворить их из Ирия, чтобы не шумели, думать не мешали. Кликнул Сварог ласточек, птах небесных, и приказал младшим сыновьям, где б они сейчас ни гулеванили, слово родительское донести. Велел передать, что разрешает Яриле и Усладу любую шалость организовать, любую шутку учинить, созорничать любое озорство, на какое только их бесшабашные головы способны и какого только их буйные душеньки требуют, но чтоб гостей незваных духу в Ирие после шуток тех не было. Ну, Ярилу и Услада дважды просить не пришлось бы, да вот беда – не нашли их. Не было младших сыновей Сварога в Ирии. Вспомнил Сварог, что сам день назад по сыновьям вздыхал, думал, когда ж они из дальнего похода возвратятся, и попенял себе самому за забывчивость. На себя долго сердиться не будешь, а потому перенёс Сварог гнев на сыновей, и приказал сыскать гулеванов, где бы они ни были. Облетели пичуги весь свет, даже через Семаргла, пса крылатого, в Пекельное царство зов родительский передали, но не нашли пропавших ни в небе, ни на земле, ни под землёй. Совсем уж взволновался Сварог, когда сын его ветреный, Стрибог, с тем же известием прибыл: нет, мол, братьев Ярилы и Услада. Тут уж в пору за голову схватиться и к старому Роду опрометью бежать, чтобы он с самой верхней ступени мир обозрел, может его оку всевидящему что откроется. Так бы и сделал Сварог, но вот подозрения в том, что сначала ему головомойка отцом будет устроена, удерживали от столь кардинального шага. Заложил он руки за спину, по дубу солнечному, дереву мировому, в сильнейшем волнении туда–сюда забегал.

– Да не волнуйся ты так, – успокаивала его любящая супруга, Лада, – найдутся они, всенепременно найдутся. Слаба чернокнижница коленках, чтоб сынков наших со свету сжить. Не по зубам они какой–то латынской девке.

– Зубы зубам рознь, – отвечал взволнованный отец. – А вот где они тогда? Где, спрашиваю тебя?

– Пошто ты со мной таким тоном разговариваешь? – Возмутилась Лада. – Ты пошто меня пытаешь, где они? Ты лучше себя спроси, куда разум твой подевался.

– Разум мой всегда со мной, и всегда светел, – отмахнулся Сварог и снова по ветви дуба солнечного забегал.

– Ежели разум с тобой, тогда пошто ты взад–назад скачешь, аки козёл безрогий?

– Почему это безрогий? – По инерции возразил озабоченный муж.

– Ну, хорошо, рогатый, ежели тебе так больше нравится, – впервые согласилась с мужем Лада.

– Что? Рогатый? Ужель так быстро?

– Дурное дело не хитрое, – усмехнулась Лада, и, уперев руки в крутые бока, ногой топнула:

– Мозгами пошевели, да к уму–разуму обратись. Или у тебя уже склероз неизбежный от старости развивается?

– Да говори толком, в чём дело–то?!! – Вскипел Сварог. – Что знаешь, так молви, а нет – то и не отвлекай.

– В землях Латынских Ярила с Усладом, – спокойно ответила Лада. – Пока ты всю семью по земле да под землёй наперегонки гонял, я к родителю твоему в гости заглянула. Пожалобился он мне, о том, что в лицо ему плюнули, попенял. Ну, я, конечно, старика утешила, пообещала, что под обидчиком его земля разверзнется, чтоб впредь на род плевать неповадно было. Тогда посмотрел отец с высоты своей вниз, и знаешь, кого узрел? – Лада многозначительно умолкла, ожидая вопросов. Сварог знал такую привычку за супругой, порой всю душу любопытство разъест, пока дождёшься от неё полного рассказа.

– Не томи, говори! – приказал он, но, увидев поднявшуюся соболью бровь на белом лице жены, тоном ниже добавил:

– Не томи душу, Ладушка!

– Ну да ладно уж, скажу. Увидел он сноху нашу, Усоньшу Виевну. И где б ты думал?..

– Где, Ладушка?!

– А вот не поверишь! – Рассмеялась Лада, специально подогревая в муже нетерпение. – Да ладно, так и быть, скажу: в землях Латынских она. Бродит бедная круг да около небольшого леса, да ревёт белугой, бедняжечка. В лесу том зверья разного полно – и лисы, и волки, и туры, и олени. Так вот среди поголовья звериного слабый след сыновей наших чуется, слабый отблеск их силы божественной. Пошли Велеса, пущай разбирается, ибо в его веденье все эти зоологические премудрости, а значит, и вопрос по его части.

Сварог тут же с ласточек к Велесу отправил, приказ передал: отправиться в земли Латынские, да без Ярилы с Усладом не возвращаться. На душе сразу полегчало. Прошёл Сварог к трону, что прямо в дубе вырезан был, уселся, вытянув гудящие ноги. И только тут заметил, как принарядилась жена его – бусами самоцветными шею украсила, лицо белилами набелила, брови чёрной краской подвела.

– Куда это ты так нафрантилась, Ладушка? – обеспокоенно поинтересовался Сварог.

– Беседа у меня с родичем твоим, Зевсом, – уклончиво ответила Лада.

– Так вместе пойдём, я тоже в беседе участие приму – может родич мой дальний Зевс, чему умному от меня научится.

– Без тебя поговорю, ибо встреча та не простая, а приватная, – отмахнулась от супруга Лада и упорхнула, не услышав, как райский управитель сердито прокричал вслед:

– Приватная?! Да смотри у меня, чтобы приватная встреча в кроватную не переросла!

Но жены уж и след простыл. Тут Велес перед Сварогом предстал, и своё раздражение рассерженный райский управитель на него излил:

– Нет времени, говоришь? Да у богов времени, что грязи – черпать, не перечерпать! Семья, говоришь?! А что все мы одним миром мазаны, не слыхал? Все мы в том али другом колене родичи, а потому семья! А что ты, Велес, перед Ярилой и Усладом долг неоплатный имеешь, ты о том забыл? Забыл, а?! Обязан ты озорникам своим появлением на свет. Если бы шутники Ярила и Услад щуку родильную корове Зимун не подсуропили, знали бы, кто такой Велес?! Знали, спрашиваю?!

Делать нечего, не поспоришь тут. Расцеловал Велес жену свою милую Дубраву и сынишку, да отправился чужих сыновей вызволять, чужому родителю в помощи не отказал, а потому зова своего батюшки не слышал.

А Сварог, проводив Велеса, в заглянул дупло и рассерженно крякнул. Это надо ж – печь не топлена, обед не приготовлен, дел домашних невпроворот, а жены нет. Она, видите ли, беседу приватную ведёт! И ведь как выразилась, как красиво обозвала – «приватную»… По мнению Сварога, так проще сказать, то не беседа вовсе, а шашни обычные. Но умно выразилась супруга, очень умно!

Раздражение всё сильнее охватывало райского управителя, уже места от ревности не находил.

– Толи посуду побить?... – Проворчал он. – А что, супружнице моей это действо шибко помогает, особливо, когда её самая натуральная злость охватывает. Проверенное средство, лекарства не надо, тарелочку хрясь об пол – и снова у неё душа поёт. Может, оно и мне сгодится раздражение снять? – Взял покинутый муж фарфоровое блюдо, расписанное лебедями, павлинами да прочими птахами невиданной красоты, замахнулся, но вовремя вспомнил, что тарелки бить – исключительное право Лады. Вышел Сварог из дупла, снова по ветви туда–сюда забегал. Супруге своей он, конечно, доверял, но тут ситуация исключительная сложилась – не утерпел, решил проверить.

Лада с Зевсом недалёко беседовали, на нижних ветвях дуба солнечного устроились амуры разводить. Райский управитель ярусом вышепритаился в густой листве, ветки над собой шалашиком сомкнул, только нос наружу торчит. Даже бороду на всякий случай в руке сжал: а ну как свесится, доказывай потом, что ты не следил, и вообще супруге доверяешь?! А как доверять тут? Как?!!

– Ишь, как заливисто смеётся кокетка, – шептал ревнивец, не замечая, что бороду в косичку заплёл, а теперь узлы из неё вяжет. – Эх, Ладушка, да пошто ты из моей душеньки верёвки вьёшь? А братец мой многоюродный–то, галант недоделанный, перья распушил, грудь выпятил да павлином перед чужой женой ходит!... – Шипел он, слушая, о чём говорят на нижней ветке.

– Да я молнии дальше всех метаю, – хвастался Зевс, – люди зря громовержцем не назовут!

– Ой, – всплёскивала ладошками Лада, – и землю пробить можешь?

– Да запросто!

– Не верю! Молния и сама по себе стукнет, так землю и пробивает.

– Подумаешь, я как кину молнию, так насквозь земную твердь пробью! – Не унимался хвастун. – Вот до самого земного центра и пробью!

– Ниже царства Пекельного? Не верю!

– Да я!.. Да ты!.. Да смотри!!!

Хлопнул Зевс в ладони, молнию сотворил да с размаху на землю поднебесную кинул.

– Ну, и где след от той молнии? – поинтересовалась Лада, вопросительно изогнув дугой соболью бровь.

– Да не так скоро же, вот прилетит на землю, потом под свод земной уйдёт, и дальше сквозь толщу земную пробьётся, – ответил Зевс и, уверенный, что сразил собеседницу демонстрацией силы божественной, присел рядышком да руку на плечо ей положить вздумал. Но Лада рассмеялась, встала и говорит:

– Вот как до центра земного разлом от молнии дойдёт, так поговорим. А сейчас мне пора – супруг вон на соседней ветке притаился, уж от ревности, аки козёл, всю бороду изжевал.

И она пропала.

– Да што ж как козёл? И ничего не козёл… Где ж видано, чтоб козлы бороду жевали? – проворчал Сварог, отправляясь следом за женой. Поднялся он к дуплу родовому, голову только в дом сунул, как тут же блюдо об его голову стукнулось – то самое, что он пожалел разбить. Вздохнув, глядел, как лебеди с павлинами да прочие птахи заморские осколками осыпаются.

– По совести рассудить, так это я тебе за шашни амурные с Зевсом всыпать должон!

– По совести рассудить, так этой самой совести у тебя отродясь не было, и видно уже не будет! – Закричала в ответ Лада. – Где ж это видано – слежку за верной женой устанавливать? Подслушивать да подглядывать? Да будто это у меня на каждом углу по ребёнку незаконному прижито? – И, не долго думая, ещё одно блюдо на мужнину голову обрушила.

– Да что ж ты, Ладушка, я ж просто мимо шёл, – примирительно сказал проштрафившийся муж, с удивлением замечая, что оправдывается. – И потом, ежели б просто беседовала, а то ведь – приватно, кто ж знал, что это такое?

– Глупый ты, хоть и главный, – ответила Лада, которой на самом деле его ревность очень польстила. – Батюшке твоему, Роду Светлому, обещала я, что под тем, кто плюнул, земля разверзнется. Вот и договаривалась о том с родственником. Царь Вавила неуважение проявил, ему сквозь землю в Пекельное царство и дорога!

Сварог подумал, что, может, и верно поступили, а всё же осадок нехороший остался. Райский управитель тут же успокоил совесть, решив для себя, что цель оправдывает средства, но всё равно казалось, будто и он, и супруга его, в чём выпачкались.

Глава 5

Солнце жёлтым блином из–за горизонта выскочило, к небосводу прилипло. Лучи мир осветили, сквозь кроны деревьев просочились, по травке пробежались. Пичуги, свету да теплу радуясь, расчирикались. Живность лесная да луговая в траве шуршит, дела ежедневные справляет, корм на зиму запасает. Змей Горыныч навстречу солнцу даже глаз не открыл, только крепче зажмурился.

– Морду–то из грязи вытащи, Озорник, – лениво проворчал Старшой – главная змеиная голова.

– Не грязь то, а тина прибрежная, – огрызнулась левая голова. – К прохладе тянусь, на что имею право.

– Утро ясное, солнце красное, по небу синему катится, теплом одаряет. Всё гармонией пронизано, а вы, вместо того, чтобы покоем проникаться и энергией напитываться, собачитесь, – укорила братьев третья голова змея Горыныча – Умник.

– Я б сейчас чем бы посерьёзнее напитался, – вздохнул Озорник, жмурясь на солнце.

Со стороны посмотреть, так и не заметишь змея, если б не фиолетовый гребень вдоль спины. А так – вершина холма, да и только! Изумрудная чешуя поблёскивает, с летней травой сливается. Прельстившись мнимой сочностью, на змееву спину взобрался суслик, тут же сверху камнем упал коршун. Но шустрый грызун скатился со скользкого чешуйчатого бока, оставив пернатого хищника голодным. Горыныч не обратил на эту возню внимания, даже не пошевелился. Лежал, впитывая в себя солнечные лучи.

Спустя полчаса сменил позу. Перевернулся на спину и раскинул в стороны лапы, подставив солнцу серебристый живот.

Все солнцу рады, каждая букашка из норки вылезет погреться. И звери, большие и малые, в утренний час жмурятся, солнцу морды подставляют. А то и все три, как змей Горыныч. Лежит, в утреннем свете нежится, пузо почёсывает, в зубах ковыряется. Облачка белыми барашками по небу проплывают. Птицы щебечут. Листва зелёная шумит. Пчёлы жужжат, мёд заготавливают. Змей то один глаз приоткроет, то другой – окрестности окинет: лес зелёной стеной, перед лесом луг, а на лугу стадо пасётся.

– Помните, как в землях аглицких йомены на нас из–за коровы осерчали? – спросил Умник.

– Ага! – ответила левая голова и загоготала:

– Гы–гы! Дык мы ж корову их натурально сожрали! Там кто угодно осерчал бы.

– Вообще–то те пиплы аглицкие на нас с кольём да дубьём кинулись, – лениво поддержала разговор средняя голова. – Видно рогатый скот у них в большом дефиците, ежели они так ревностно своё хозяйство оберегали. И к чему ты, Умник, вспомнил? Помолчи немного, не лишай прелести утреннее безделье.

– А по мне, Старшой, так любое безделье приятственно. Утреннее оно али вечернее – разницы нет.

– Цыц, Озорник, цыц сказал, – проворчала средняя голова змея, не открывая глаз.

Бездельничать Горынычу нравилось, делал он это с удовольствием. Лежал на холме, опрокинувшись на спину, раскинув в стороны лапы, разметав крылья, опустив по склону шеи – почти к самому краю небольшого озерца, каких много вокруг Городища. Разомлел, задремал, едва не мурлычет от удовольствия. И тут крик:

– Ой, да сыночка мой бедненький! Ой, да неужто правду мне сказали, и ты пал жертвой кишечной инфекции?!!

Домовой из хрустального дворца, без преувеличения сказать, вынянчил змея с пелёнок. И отцом был трёхголовому питомцу, и матерью. А вот воспитатель, положа руку на сердце, из Дворцового оказался не очень. Разбаловал он Горыныча с малолетства, во всём ему потакал, всё разрешал. Зарпещал только одно: летать. Пугал, что за стенами хрустального замка чудища страшные кишмя кишат, да разве молодёжь пугалками остановишь? Теперь вот змей взрослым стал, сам уж в отцы записался, и пугаться приходилось уже самому воспитателю: сыт ли, здоров? Да не случилось ли чего с ним? И сейчас в голосе Дворцового такой испуг слышался, что змей Горыныч вздохнул и приготовился оправдываться – ежели, конечно, отбрехаться не получится.

– Ты чего, папаша, такой резкий–то?– Змей открыл глаза и, аккуратно подцепив когтем Дворцового, снял его со средней головы. – Нельзя ж так, неожиданно–то с претензиями на брюхе скакать, в пасть ненароком скатишься. А ежели б я взял да и проглотил тебя и не заметил бы? – Попенял Горыныч, поставив домового на траву.

– Это как? Так как ты быков глотаешь с рогами и копытами? Преступной антисанитарией занимаешься, питаясь сырым мясом? – Воинственно задрав вверх подбородок, сразу перешёл в наступление Дворцовый.

– Да что ж ты, батюшка Дворцовый, утро наездами неправомерными портишь? – Отводя глаза в сторону, поинтересовался Озорник.

– Мне тут сорока на хвосте принесла, что вы быков на завтрак заглатываете, да не одного, а по три штуки сразу!

– А сорока случаем не бородатая? – поинтересовалась средняя голова, Старшой.

– Ага! – поддержал Старшого Умник. – А не работает ли та сорока в царском тереме?

– И зовут белобоку Домовиком, – подвела итог третья голова Горыныча.

– И что?! И что?! Люди зря не скажут!

– Так то ж не люди, то домовой! – Хором возразили змеевы головы.

– И что домовой? С каких это пор домовым веры не стало? Вот сказал мне Домовик, что у тебя с царём–батюшкой уговор. Якобы, ты ему каменья таскаешь с хрустального замку, а он тебе за это стадо быков на откорм поставил. Чтобы ты, значится, по одному в день заглатывал – вместе с микробами болезнетворными! – Обвиняюще прокричал Дворцовой и замолчал, поджав губы и обхватив ладошкой дрожащую бородёнку.

– То поклёп натуральный, батюшка!

– Невиноватые мы!

– И немытых быков мы не едим, мы их сперва в озер… – договорить Умник не успел, умолк, выпучив глаза: Горыныч хлопнул себя кулаком по правой голове – по самому темечку. Это Старшой взял управление телом на себя и заткнул брату пасть.

– Да?.. – Дворцовый склонил голову к правому плечу и недоверчиво посмотрел на воспитанника. – А я ить подумал, резону в доносе том много. А уж как на веру принял, так ить всю ноченьку делом занимался да расследование устраивал, всё улики искал: с Кощеем ревизию проводили, богачество пересчитывали. И ведь недостаёт сундука с каменьями! Ты взял?!

– Да нет!

– Да ни в коем разе!

– Да мы с Домовиком поговорим, чтобы он не шутил так над сродственником!

– Что ж, можешь уже сейчас отправляться, – хмыкнул Дворцовый. – Вавила тебя ко двору требует. Вчерась просил, чтоб ты с утра в гости заглянул. Я ещё вечером хотел с тобой беседу воспитательную о вреде сырой пищи и антисанитарных наклонностях хотел поговорить, да вот беда – дома ты не ночевал. Вот где, спрашивается, шлялся? Пошто перинку игнорируешь? Пошто по лугам да полям слоняешься, аки беспризорник и сирота законченный, будто родни у тебя в помине нет, и батюшку да дядьку Кощея в глаза никогда не видал?..

– Батюшка, негоже заставлять царя ждать, – перебил воспитателя змей Горыныч, – а морали мы потом послушаем, в другой раз. Не каждый же день воспитывать меня, тем паче я уж вырос давно!

И змей, перевернувшись, расправил крылья.

– Вырасти–то ты вырос, а вот ума, я гляжу, не прибавилось ни на гран! – Прокричал вслед Дворцовый, но змей уже взлетел, делая вид, что не расслышал.

– Ох, вот ничего скрыть нельзя! – Хмыкнул Озорник.

– И правильно, иначе как мне вас отучить мясо кушать?

– Не, посмотри на него! Вот будто ты сам, Умник, этого… не того!

– Чего не того? Договаривай, Озорник!

– Не получаешь удовольствия от сытого желудка! Вот сколько тебя знаю, а ты всё такой же зануда, потому как умный шибко. Это всё от книжек. Я так думаю, что книжки читать – вредительство сплошное, потому как лёгкость из характера изчезает.

– Зато появляется серьёзное отношение к жизни, – возразил Умник и, демонстративно фыркнув, отвернулся.

– А ну хватит болтать! – Прикрикнула средняя голова. – Не к добру царь с утречка решил склонность к общению обозначить. Наверняка дело задаст, либо другое поручение организует.

– Думаешь, Старшой?! – хором спросили крайние головы. – Какое дело?

– Не знаю, но нутром чую, что противное нашей натуре.

Старшой, подлетая к терему, высматривал место для посадки, и на минуту потерял бдительность. Озорник не преминул этим воспользоваться и учинить шалость. Он перехватил управление телом, и спикировал точнёхонько в центр большой бурой лужи.

Вавила, царь–батюшка Лукоморский, тоже утренним теплом не брезговал, шёл по двору, жмурился, едва не мурлыкал, нежась в утреннем свете. Расслабился, разомлел, и тут – на тебе! – холодной жижей из лужи с ног до головы окатили. Продрал глаза, и видит: змей Горыныч приземлился, крыльями коротко взмахивает, регулируя скорость, а задние лапы в землю упёр, и тормозит.

– Да пошто ты змей этакий, кажон раз в грязь приземляешься? Неужто момента не чувствуешь? И ведь стоит мне мимо этой лужи пройти, как вон он ты, нарисовался! – Выругался царь Вавила, отскакивая в сторону. – Рубаху новую вот спортил, – проворчал он, стряхивая комья грязи с вышитых золотом петухов. – И ведь знал, что добра от тебя не жди, всё равно пакость организуешь, а нет же…

– Сам звал и ругаешься, – обиделась левая голова змея.

– Тормозной путь у нас длинный. И потом, оно для тебя лужа, а для нас так, мелкая выемка на тверди земной, – сказал правая голова.

– Третий раз мы тебя из этой лужи грязью окатываем, а тебе всё резона нет засыпать её! – поддержала крайние головы средняя. – Говори, зачем звал!

Вавила рубаху отряхнул, корону из грязи выудил, но надевать не стал. Повертел в руках, повздыхал, лысину почесал, да и говорит:

– Я вот тут думаю оживить контакты с иноземными державами…

– Понятно, а мы причём?

– Не перебивай, сперва выслушай. Мне чем–то увлечь иноземцев надобно, чтобы они захотели свои хранцузские, аглицкие да прочие ремёсла на земле Лукоморской развивать и прибыль с этих ремёсел иметь. Али галантерею какую штоб устроили в Городище, или другую торговлю обозначили.

– Понятно, да не очень, – озадаченно прорычал Горыныч. – Неужто мнится тебе, царь–батюшка, что мы в той галантереи вышивкой займёмся?

– Да можешь ты хоть раз выслушать меня, не перебивая вопросами? – Рассердился Вавила. – Вот у тебя сколько глоток? Три. А у меня одна. И как, спрашивается, тебя переговорить могу? Только по твоему добровольному внимательному отношению к собеседнику. Так вот, народ из Лукоморья по разным странам–городам разъезжается, а мне обратный процесс организовать требуется. А чтоб охота к нам ехать появилась, диковины нужны и достопримечательности разные. – Вавила взмахнул руками, потом развёл их в стороны – не то приглашая змея окрестности осмотреть, не то сетуя на скудость лукоморской архитектуры и ландшафта. – Не, вот ты посмотри, ну что у нас диковинного может быть?

– Эт ты здря, царь–батюшка! – Воскликнула левая голова змея Горыныча.

– Замечу, что некоторые достопримечательности в Лукоморье всё же имеются, – добавила правая.

– Вы б помолчали, – подозревая, куда клонит царь, прикрикнула средняя голова змея.

– Старшой, ты чего? – удивились крайние головы.

– А того, что царь наш сейчас скажет: вот лес буреломный – уже диковина. Так, царь?

– Так, – усмехнулся Вавила, поддёрнув порты и заложив большие пальцы рук за пояс.

– А потом как бы между делом добавит: а, например, в аккурат за лесом буреломным хрустальный замок – чем не диковина? Так, царь–батюшка?

– Так! – согласился Вавила и рассмеялся.

– А в замке том, на башне, змей о трёх головах сидит, то вообще чудо дефицитное! А уж как огнём плюнет, так иноземцы в штаны со страху накладут и побегут остальным рассказывать, как в Лукоморье интересно всё устроено. Я правильно подозреваю?

– Правильно… – ответил царь–батюшка и расхохотался так, что живот ходуном заходил. – Вот… мудрый ты… ха–ха–ха… куда мудрее многих бояр будешь! Пойдёшь в думу боярскую? А что? Давай! Я тебя сразу там главным назначу. Будешь головой боярской думы. А что? Одна голова – хорошо, а тут цельных три!

– Да уж нет! – хором вскричали змеиные головы. – Мы уж лучше экспонатом на башне посидим! – И змей, пустив шесть струй пара из носов, взлетел, даже не попрощавшись.

– Ну, что я тебе насоветовал? А ты сумлевался, не знал, как разговор составить, ибо неуверенность испытывал. А почему? Да потому что змея не знаешь так хорошо, как я знаю. А мне чего бы змея не знать, ежели он мне почти что сын? Я с самого его рождения ежедневные подробности из жизни змеевой выслушивал, ибо деваться некуда было.

– Да, Домовик, умён ты, и советы мудрые даёшь, – ответил Вавила пристроившемуся на заборе домовому. – А, может, ты главным боярином в думу боярскую пойдёшь? Как сам насоветовал змею предложить?

– Спасибо, обойдусь, – проворчал Домовик и тут же с забора пропал, будто и не было его вовсе.

– Ишь ты, сгинул, советчик! – вскликнул царь, захохотав пуще прежнего.

Настроение у Вавилы поднялось, с одной достопримечательностью разобрался. Хотя, правды ради, надо добавить, что без совета домового вряд ли бы удалось так быстро уломать Горыныча.

– Так, что ещё имеется? – Сам себя спросил царь, возвращаясь в царский терем. – Выход из Пекельного царства, много лет назад задраенный лично мной, чтобы нечисть адова на землю лукоморскую не лезла – раз!.. – Он загнул большой палец на правой руке. – А наискосок от него изба Бури яги с ноги на ногу переминается – два!.. – Загнул указательный. – Буре яге голову с плеч снёс старший сынок мой, Власий, с тех пор изба пустует. Как достопримечательность сойдёт. Давно в ту избу и носа никто не совал, и правильно – нечего человеку делать там, где сила нечистая обитала, дела свои тёмные творила! Да, чуть не забыл ещё одну достопримечательность – дом младшей дочки, Еленушки – три! – Хотел царь средний палец загнуть, да не успел.

– Последнюю диковину можешь вычеркнуть, – послышалось с крыши сарая.

Царь голову поднял и не удивился, увидев Домовика. Не утерпел тот, влез с советом. Но Вавила не сердился, хоть домовой чинов никогда не соблюдал, и никому не кланялся, зато советы всегда давал мудрые.

– Говори, Домовик, что не так? Еленушка, ещё когда в девках была, всё Городище тягой к заморским диковинкам и модам иностранным удивляла. И сарафаны у неё со шлейфой, и платья подолами на обручи натянуты, и юбок по десятку зараз носила. А уж как замуж вышла, так в такие крайности кинулась, что ни в сказке сказать, ни пером описать! А всё с попустительства её супруга, воеводы Потапа. Уж ежели мы всем Городищем натерпелись от её чудачеств, так почему мне ущерб не компенсировать? Почему ж я мезонину её и фонтанарии не могу гостям показать, да прибыль знатную получить?

– Да я говорить не буду, ибо лучше самому понять и на собственной шкуре прочувствовать, нежели советы, хоть и мудрые, выслушивать. – Домовик хитро блеснул глазёнками и глянул на солнце. – К дочери в гости сходи, в аккурат сейчас. В полдень обычно фонтанария запускается, ибо Еленушка на неё из мезонины любуется, чаи аглицкие гоняя. Вот назад вернёшься, а там и решишь, водить ли иноземцев на дочкин дом любоваться, али не водить. Ибо они шибко брезгливые бывают, хранцузы или саксы энти с англами. А уж о жителях земель Германских и вовсе говорить нечего, те на чистоте помешанные полностью, сразу всей народностью, ибо национальная черта такая.

– Интересно, на что это ты, Домовик, намекаешь? Уж не считаешь ли ты, что моя младшенькая чистотой пренебрегает? Уж дом у младшей дочери под все параметры и нормы иноземные попадает: там у неё и архитектура, и планировка, а сейчас ещё и садовый дизайн появился. Я вот всё гадаю, этот дизайн – он вообще кто такой? Может, иноземеца какого в парикмахеры пригласила?

– Ну–ну, иноземец о четырёх ногах, – скривился маленький собеседник, пряча в бороде ухмылку. – Зверь–то, ибо сказано – садовый. Натуральный зверь диковинный и есть, только прирученный.

– Да? – Заинтересованно воскликнул царь и, на минуту закрыв глаза, замер.

– Ты это пошто зенки–то захлопнул, ибо невежливо при разговоре взгляд прятать? – поинтересовался домовой.

– Да я зверя дизайна представить хотел, но видать лично взглянуть надобно, а то пищи для моей фантазии маловато, и потому воображение не включается.

– Да ты сходи, сходи, лично взгляни, – Домовик прыснул в ладошку. – Почитай, всё Городище ужо сходило и тем дизайном налюбовалось. Особливо он дружинникам нравится, ибо мужики они и коллективно, и по отдельности горячие. Прям драки устраивают, кому в денщиках ходить спорят!

– Что–то ты совсем меня запутал в интригах, и вправду пойду, посмотрю. Чем там меня Еленушка ещё подивит–порадует?

И царь, простившись с собеседником, поспешил прочь со двора.

– Ты рубаху–то чистую одень, – крикнул Домовик, останавливая царя. – неужто через весь город в грязной пойдёшь, ибо несолидно царю–то! – Царь Вавила остановился, хлопнул себя по лбу, да в терем кинулся – рубаху сменить, да корону от грязи отмыть. Там, пока сам в лохани вымылся, пока одёжу в порядок привёл, уж полдень наступил. Разодетый, при царской мантии горностаевой, в короне и со скипетром, торжественно вышел со двора и в гости направился – к дочери с официальным царским визитом. А домовой, отбросив в сторону валенок, упал тут же, на крыше, и ну хохотать! Домовые – они проказливые, подшутить над хозяевами любят, да созорничать. Беззлобно, но порой от их юмора плакать приходится, пока разберутся, что к чему и поймут: домашний хозяин решил пошалить.

Вавила до терема младшей дочери дошёл, а к калитке протиснуться не может – столько народу собралось! Весь забор облепили, и даже, кто полегче, на деревьях сидят.

– Да что там такое делается? Неужто, зверем любуются? А ну, пропустите царя и батюшку хозяев дома сего! – крикнул Вавила, и уже тише спросил:

– А дизайн энтот хорош?

– Хорош, царь–батюшка, ох как хорош! – воскликнул рослый лукоморец, пропуская царя к забору.

Протиснулся Вавила в калитку, во двор вошёл и подивился: вокруг фонтанария стоят мраморные статуи, мужского и женского полу.

– Воевода, Потап! – Гаркнул возмущённый царь. – Где ты? А ну, поди сюда!

– А он дома с женой ругается, – ответил царю молоденький дружинник, не сводя глаз с изваяний. – Ой, што деется, прям пыль до потолка стоит, как взъярился!

– Да тут кто угодно взъярится, – нахмурился царь.

– А я ничего, не ярюсь, – ответил парень, – напротив даже, радостно на сердце делается, как токма гляну.

Тут воевода из терема выбежал. Красный, гневные взгляды вокруг бросает. Дружинника будто ветром сдуло, испугался под горячую руку попасть. Потап – мужик большой, сильный. Ростом что сосна, плечами широк, в двери боком проходит, ручищами подковы гнёт и палицей, словно пёрышком машет. Такой, если по шее накостыляет, надолго запомнится.

Наблюдатели тоже от забора отлепились и по своим делам отправились. Тихо стало, слышно только, как сопит воевода, да недолго: следом Елена Прекрасная вылетела, вся в слезах, визжит, будто поросёнок резанный, слёзы крупным горохом по щекам катятся.

Вавила палец в ухо засунул, головой потряс, чтоб не оглохнуть, и говорит:

– Вот ты, Потап, умён, спокойного нраву, рассудительный, к тактикам да стратегиям талант имеешь врождённый – воеводами зря не назначают! В любой войне победитель, любому врагу отпор дашь, а вот родной жене слова супротив сказать не можешь? Вот почему так делается? Только Елена взглянёт на тебя обиженно, слезу к ресницам подвесит, да губки надует – тут сердце твоё смотрю и растаяло. Всё разрешаешь супруге своей, а она и не стесняется. Задумайся, Потапушка, над отношениями, это я тебе ответственно, как отец своей дочери заявляю. Иначе будет Еленушка из тебя верёвки бесконечные вить, как из меня вила до замужества.

Елена Прекрасная такое порой выдумывала, что муж за голову хватался, отец за сердце, а всё Городище со смеху падало, за животы держась.

– Да разве ж я могу отказать в чём жене любимой? Она ж визжать будет, не заткнёшь, не переслушаешь! – Воскликнул воевода, стараясь перекричать визг. – Еленушка, я ж разве против? Вот когда ты захотела фонтанарий во дворе устроить, тут же организовал диковину. Хотя и сам, и дружинники мои во двор с опаской выходить стали.

– А пошто с опаской–то? – удивился Вавила.

Тут фонтанарий зарычал, забулькал и выпустил струю белого цвета, высотой до самой крыши воеводиного дома.

– Прячься! – рыкнул Потап. В один миг он взбежал на крыльцо, сгрёб визжащую супругу и скрылся в сенях. А Вавила так и остался стоять, только и успел, что зажмуриться. Белая струя опала, забрызгав и двор, и царя. Царь–батюшка принюхался, густые комки с лица соскоблил, меж пальцами растёр, потом попробовал.

– Простокваша, – вздохнул он.

Тут хозяин из дома вышел.

– Дороха! А ну скажи, шельмец, зачем фонтанарию включил?! – зарычал воевода, вертя головой. – Где ты, супостат малолетний?..

– Так ведь полдень ужо, – с крыши показалась голова недавнего дружинника. – Ваша хозяйка распорядилась, для услаждения взора во время чаепитиев включать!

– Ты уж не серчай, царь, у нас таки казусы что ни день, то приключаются, – Потап стряхнул с царя простоквашные хлопья. – Неизвестно, когда эта фонтанария водой окатит, да и не факт твёрдый, что водой: у Еленушки в привычку вошло молоком умываться. Сам знаешь, что на свадьбу получила она в подарок табун кобылиц, от Ахмедки, посла хызрырского, штоб ему пусто в своих степях было!

– Да уж… – только и смог вымолвить Вавила, продирая залепленные прокисшим молоком глаза.

– Вот я ж тому Ахмедке уж бока б намял! – продолжал изводиться воевода, – да не по совести оно будет, не по чести: ведь посол от всей души дарил, не знал, во что выльется молоко кобылье.

– Ну да, – согласился с зятем царь, – кто ж знал, что в фонтанарий выльется?

– И за то, что Елене рецепт косметической молочной ванны сказали, тоже к ответу призвать некого, оттого, что в разговоре с сёстрами она почерпнула это знание. Изводит всех, но регулярно в молоке лежит, аки селёдка вымачивается.

– Вот беда… А молоко летом киснет быстро, да в трубах застаивается поди?

– Правду молвишь, Вавила. Такие ароматы порой из фонтанария идут, что с ног сшибают! Бывало, надобно послать кого к жене с сообщением, так бравые ребята из дружины, богатыри, все как на подбор, жребий бросали, а иначе охотников не находилось, даже по приказу.

– Да? А я когда к терему твоему подошёл, то уж ты не серчай Потап, всю твою дружину, на заборе висящую, наблюдал. В полном составе, и, между прочим, совсем их не засмущало, что простоквашей тут гостей поливать принято.

– Так энто… того… они дизайн рассматривали, – объяснил воевода.

– Так показал бы и мне его, раз уж всё Лукоморье налюбовалось. А то смотрю, смотрю, а не вижу, где диковина заморская шастает? Говорят, из земель Грецких зверь этот привезённый для обитания в саду? Правда ли, у нас такого нет в Лукоморье?

– Ну… – воевода отчего–то смутился, – эта… У нас в Лукоморье он, конечно, намного больше.

– Да? Так покажи. Вот уж не знал, что в моём царстве–государстве такая диковина имеется. Сейчас оно как раз вовремя.

– Да неудобно, царь–батюшка.

– Приказываю! Покажи мне дизайна, ежели грецкого изловить не можешь, то хоть с нашенским познакомь! А то живу сколько в Городище, и не подозревал, что у нас такое добро водится.

– Да куда ж без него–то… без оного… – ответил Потап, потея от напряжения.

– Показывай! – потребовал царь.

– Не могу… даже по приказу, потому как непотребство это натуральное!

– Тогда обозначь мне грецкий дизайн! – Вавила начинал сердиться, не понимая ни воеводиного смущения, ни наглого смеха, каким на крыше, слушая разговор, заливался дружинник Дороха.

– Да… это… вот… – промямлил в конец растерявшийся воевода, ткнув пальцем в ближайшую статую.

Царь наклонился, прищурился, рассмотрел. Разогнувшись, потёр поясницу, поправил пояс под животом и говорит:

– Ты прав, зятёк, у нас, в Лукоморье дизайн намного крупнее! – и как закричит:

– Еленушка, дочка моя любимая, что сие будет?!!

– Сие будет листок фиговый, какие в грецких землях мужики на место причинное, согласно модам, лепют, батюшка! – ответила Елена Прекрасная, тут же прекратив визжать. – На манер наших портов да штанов носют.

– А я–то, дурак старый, думал, что зверя вам прислали, для саду огороду, а оно вон оно что! – Попенял дочке царь. – Да пошто ж ты, Еленушка, в крайности бросаешься? Ну, захотела ты мезонину, так на другой день топоры застучали, люди мастеровые – плотники да столяры мезонину тебе на крыше сварганили. Так ты там ещё какую–то солярию устроила, никак не влезу посмотреть, что это за зверь такой, тоже поди наподобие дизайну? Но и этим ты не ограничилась, продолжаешь терпение мужево испытывать!

– Да я ж, царь–батюшка, когда она статуи у грецких мастеров заказала, и подвоха не заподозрил! – Поддержал тестя Потап. – Привезли их, велел я статуи вокруг фонтанария поставить, на грецкий манер, значится. А когда со службы пришёл, глянул – и за голову схватился!

– И всё одно они стоять будут, согласно дизайну садовому! – топнула ножкой Елена Прекрасная!

– Нет! Никогда!!! – закричал Потап. – Да что ж это, совсем людей не уважать, чтобы голых баб на обозрение всеобщее выставить? Да ладно, если б только бабы, а то и мужики, да со всеми причиндалами мужскими наружу?!

– Да и не голые они вовсе! – возразила Елена Прекрасная, готовясь заплакать.

– Да? А это что? – И воевода в гневе палицей в статую грецкого паренька ткнул.

– Одежда то грецкая, – нимало не смущаясь, ответила жена. – Листок фиговый. А ещё я слыхала, что у них в модах ветвь кипарисовую али лавровую повязывать.

– То–то поди удобно мух отгонять, да комаров шлёпать, – прыснул Вавила.

– Тем, что они в листочек фиговый завернули, комара не убьёшь, – буркнул Потап, – и муху таким прибором… гм… фиговым, не сгонишь.

– А всё одно будете у меня к модам иноземным приобщаться! Я ещё на всё Лукоморье таких статуй выпишу, под каждой сосной наставлю! – Закричала Елена и, воинственно закинув шлейф сарафана на плечо, топнула ногой. – И в лесу, и в поле, и на лугу!!!

– Непотребство это, Еленушка! – яростно доказывал воевода.

– Дизайн, – парировала царевна, – дизайн садовый!

– Тихо, тихо, чего на всё Городище кричать–то? – примиряющее произнёс царь. – И потом, Еленушка, тебя ж никто не неволит, и убирать голых баб и мужиков не надо. Ты одёжу на них нацепи, и всё: тут тебе и статуи, и народ на заборе виснуть не будет. А ежели тебе дизайну захочется, так у Потапа свой есть, и не фиговый.

– Убирай энтих, с фигами промеж ног! – Потап потряс кулаками, но младшая царевна и не подумала отступать:

– Нет! – закричала Елена, топая ногой.

Тут воевода рассердился окончательно: самолично все фигуры палицей расколотил. Мужские. А женские так и остались стоять, глаз Еленушкин радовать. Зато от желающих воеводе в доме помочь отбоя не стало, особенно среди дружинников. И ванны кисломолочные да душ простоквашный из фонтанария их почему–то больше не пугали.

Не успел Потап с нововведениями дизайнерскими разобраться, как Елена опять огорошила:

– Потапушка, супруг мой любимый, смотри какая птица чудесная! Марья, сестрица моя, из стран заморских привезла! – А сама клетку, платком накрытую, в руках держит.

– И когда ты за ней сбегать успела? Вот ведь с крыльца вроде не отлучалась? – Воевода внутренне съёжился, не зная, чего ждать, с царём переглянулись обеспокоенно, но Елена платок сдёрнула и показала подарок.

– Вот диво–то! – воскликнул муж, обрадованный, что хоть этот сюрприз без подвохов оказался: птица как птица, перья яркие, клюв крючком загнут, на голове хохол топорщится.

– Птица заморская, породы попугайной! А ещё она по–лукоморски лопотать умеет, ибо умная до ужаса! – с гордостью доложила Елена. Попугай, видно, решив подтвердить рекомендацию, да репутацию большого умника укрепить, тут же заорал:

– Воевода дурр–рак!!! Воевода дурр–рак!!! Воевода дурак–дурак–дуррр–ак!!! Воевода подкаблучник!!!

И дальше давай ругаться – всё больше матерно.

Тут уж Потап не стерпел, шибко задело, что его дураком обозвали.

– Вот что, Еленушка, – строго сказал он супруге, – я любые твои причуды с удовольствием принимаю. Ежели тебе для радости надобно, то ещё одну мезонину в доме сделаю, и весь двор фонтанариями украшу. Я даже греческих голых баб, из мрамора сработанных, разрешу вдоль забора поставить, лишь бы ты счастлива была – девки уж на них сарафаны шьют, дабы наготу прикрыть, я распорядился. Но вот обещаю тебе от всей души, ежели этого воробья африканского из дому не уберёшь, то я сверну ему голову назад, самолично, вот этими самыми руками! – И схватив царя за руку, выволок его со двора. – Я на службу, – крикнул он уже из–за ворот, – дела государственные решать!

– Эт ты правильно, Потапушка, про дела государственные сказал. Не переспоришь её, уж поверь! С детства что не по ней, так сразу визгом оглушает, совсем никакой аргументации не допускает. Вот только мне сперва помыться надобно, простоквашу с одёжи да с лица убрать. А потом мы с тобой за стол сядем, а там и поговорим обстоятельно. Думаю я тут о гостях иноземных, как их в Лукоморье привлечь. Да не просто так, а чтоб наплыв был знатный, и доход с того наплыва соответствующий. – Поделился планами царь, пропуская воеводу вперёд. Сам на крыльце задержался:

– Домовик! Домовик, выдь на минуту!

– Да вот он я, – тут же появился домовой.

– Прав ты, идея плохая насчёт дома Елены Прекрасной. Вот немцы, например, до чистоты дюже щепетильные, тут от её дома до международного конфликту рукой подать, в аккурат два шага.

– А как тебе дизайн? Понравился зверь?

– Да тьфу на тебя за любовь к шутке над ближним своим! – обиделся Вавила, поднимаясь по ступеням.

– Погодь, царь–батюшка, – остановил его домовой.

– Чего ещё?

– Да вот тут птахи начирикали, да мыши напищали новостей. Желаешь узнать, али дальше обижаться пойдёшь?

– Да говори уж, чего тянешь–то?

– В Лукоморье гишпанские послы едут, так что ты простокишу с лысины скорее смывай, ибо не вежливо в таком виде гостей встречать.

– Как? Уже едут? – Всполошился царь и снова нырнул за дверь, но тут же назад выглянул и обиженно добавил:

– А чего это лысина? И ничего у меня не лысина. У меня вообще корона на голове!

– Так ты, как из короны простокишу выльешь, так в аккурат под ней лысину и обнаружишь. Хотя, бабы говорят, что ежели с часок подержать, то с неё волосья гуще делаются, да не рекомендую, ибо боюсь, что нет у тебя этого часа. – И Домовик, захихикав, пропал.

– Да ну тебя, – царь махнул рукой и побежал мыться. Смех смехом, а гости и вправду неправильно поймут.

Приняли испанцев хорошо, хлебом солью, согласно обычаю встретили.

– Дорогие гости гишпанские! – торжественно произнёс царь. – И мы тут не лаптем… гм… щи хлебаем, об обычаях гишпанского государства наслышаны, а потому, согласно вашему распорядку дневному, предлагаю ап… аперитивно прогуляться перед обедом, аппетит нагулять, да заодно с достопримечательностями нашими культурными ознакомиться. Я сам их не игнорирую, и другим того не позволяю.

– Переводи, – толкнул локтём толмача.

– Мучо, мучо, – резво начал толмач, но споткнулся. – Гидальгос! Оме обре… гм… рико омбре… эта… короче, все в сад, там ожидает выпивка.

– Чего несёшь? – возмутился Вавила. – Какой сад? Какая выпивка? А ну, переводи тщательнее, не то гляди у меня! Покажу тебе Кузькину мать!

Толмач побледнел, покраснел, а испанцы восхищённо зацокали языками:

– О! Лукоморе Кузькина мадре! Аморе фемина!

– Вот с ентой феминой вас щас каудильо Вавила… рандеву… аперитив… фу… – несчастный переводчик утёр рукавом вспотевший лоб, а испанские гости, непонимающе переглядываясь, молча ждали продолжения.

Царь свёл к переносице лохматые брови и, строго взглянув на толмача, погрозил пройдохе кулаком:

– Ты по поводу диковин перетолмачивай, а то нутром чую, несёшь всяку околесицу! Сколько тебя за счёт лукоморского двора учили, так толку из тебя не вышло. Не в коня корм!

– Мучо гранд, гости дорогие, рашн коррида плиз, дас ист фантастиш!!! – Выпалил на одном дыханье толмач.

Испанцы, закричав «Виват!», понеслись со двора.

– Вот неуёмные, чего ты им натолмачил? – Спросил царь, сев на коня, чтобы лично сопровождать испанских гостей. Хотелось ему, чтобы послы убедились, каких врагов лукоморцы одолели, да на будущее о войнах и набегах, или ещё какой другой пакости для Лукоморья думать зареклись.

Сначала гостей по лесу буреломному провезли. Тут уж Леший расстарался – на каждом дереве по медведю усадил. Куда не взгляни – хоть на сосну, хоть на берёзу – везде мишка матёрый из кроны выглядывает. Вавила с Потапом переглянулись – и откуда лесной хозяин столько медведей набрал? На всё Лукоморье с десяток ежели будет, то хорошо. Только когда к избе Бури яги подъезжали, Вавила заприметил, что медведи очень уж взмыленные, дышат часто, а рычат сипло, и сообразил, что лесной хозяин свою заповедную десятку косолапых заставил вперёд гостей бежать, да с дерева на дерево лазать.

Изба, не в пример лесу, подкачала. Ленивая оказалась, как её не просили, не захотела встать и показать курьи лапы. Так бы и уехал отряд ни с чем, да кто–то из мишек проскочить мимо решил, ну и попал в немилость. Избушка подпрыгнула, да поддала лапой Топтыгину под зад, словно не зверь матёрый это, а мячик тряпичный. Бедный мишка взлетел и приземлился в аккурат на коня перед главным испанским послом. Косолапый с лошади на одну сторону куборем скатился, в лес похромал, а посол на другую – едва откачали.

После прогулки в буреломном лесу, гостей, чуть живых, повезли к стеклянной горе, чтобы на замок полюбовались.

В сами–то хоромы хрустальные ходу иностранцам не было, Горыныч с Кощеем из дома музей делать категорически воспротивились. «Ну, ничего, – думал царь–батюшка, – и просто вид сверкающего замка на вершине стеклянной горы уже изрядно впечатлит послов. А уж стоит им узреть, как змей о трёх головах над замком кружит, так они и вовсе проникнутся к Лукоморью стойким уважением. Мысли конфликт учинить или ещё какую потраву после энтих показательных выступлений у экскурсантов улетучатся, потому как от зрелища такого у неподготовленного зрителя как есть ощущения непередаваемые сложатся».

Горыныч, предупреждённый заранее об экскурсии, на месте был. Послал царь с вестью Домовика. Тот коротким путём через подземный ход передал царскую просьбу. Пока люди заморские окольным путём через лес буреломный ехали, да на красоты лукоморские любовались, Горыныч на крыше сидел. Желая скорее покончить с неприятной обязанностью, распалял себя, огнём в разные стороны плевался. В ожидании посольства испанского, взобрался он на острый хрустальный пик, кое–как на флюгер взгромоздился, глянул на три стороны и пригорюнился.

– Эх, не по душе мне эта показуха, – вздохнула правая голова змея.

– Ты что, Умник, это ж так весело! – Ответила левая, но хоть слова оптимистичными были, энтузиазма в тоне, каким сказаны, не чувствовалось. – Вот как из трёх глоток огнём жахнем, аки напалмом, так гишпанцы копья побросают да дёру дадут. Хотя мне тоже, признаю, неинтересно тут завместо флюгера отираться. Другим бы чем заняться.

– Верно говоришь, Озорник, доблести в том нет никакой, лучше книжку почитать, – грустно глянула на левую голову правая.

– Кто о чём, а вшивый о бане, – вступила в разговор средняя голова змея. – Вы бы о ребёнке думали, совсем от лап отбился. Воспитывать нужно тщательнее.

– Да чтобы его повоспитывать, в очередь надобно встать, и то не факт, что от дядьки Кощея да папеньки Дворцового отвязаться получится. Ты что, Старшой, позабыл, как намедни от них малого отстаивали, чтобы он с ребятнёй один поиграл?

– А толку–то? – возразил Умнику Озорник. – Тятенька да Кощей всё равно следом увязались. Пока змеёныш в лапту играл, в кустах прятались, да не учли они, что из кустов–то маскировка дюже слабая получилась.

И Горыныч расплылся в улыбке всеми тремя пастями, вспоминая, как Кощея откачивали, когда в него тряпичный мяч попал. Дворцовый – он ростом мал, и специально в такого захочешь попасть, вряд ли получится, а вот бессмертному дядьке в аккурат промеж глаз мячик–то и прилетел. Неделю уж с фонарями знатными щеголял, и примочки не помогли. Для порядку, конечно, Горыныч–старший надавал озорнику подзатыльников – в воспитательных целях. Хоть клялся–божился малолетний хулиган, что случайно всё вышло, и Старшой, и Озорник с Умником знали: случай тут не причём. Меньшой надоед–воспитателей заприметил, и мяч запустил прицельно.

Мысли о змеёныше отвлекли Горыныча, но ненадолго. Солнце припекало, крыша хрустального дворца сверкала, а посольство иноземное всё не показывалось. Лес тёмной лентой вдоль горизонта вился, травы яркой зеленью радовали, синее небо прозрачно, ни облачка, а змей помрачнел, словно туча грозовая. Если нет в сердце радости, то и красота окружающая не видна, если душа не поёт, то и пенье птичье развесёлое уши не слышат.

– Вот что я думаю – пока посольство окружным путём до замка доберётся, времени много пройдёт. Размяться бы не мешало, – предложила средняя голова Горыныча.

– Дело говоришь, Старшой, уж лапы онемели от долгого сидения, – согласился Озорник. – А куда полетим?

– Да никуда, – Умник кивнул в сторону леса. – Вон уж царь Вавила с отрядом показался.

На опушку выехало испанское посольство, уже изрядно впечатлённое избой Бури Яги. Выход из Пекельного царства, накрытый прочной крышкой тоже произвёл неизгладимое впечатление, и царь Вавила уже приготовился наблюдать, как перепугаются гости, когда змей Горыныч взлетит с крыши да огнём поливать начнёт. После трудностей похода по лесу буреломному, гости расслабились, увидев хрустальное чудо архитектурной мысли, и тут – на тебе: змей, да не простой, а трёхголовый!

«Вот крылья Горыныч сейчас размахнёт, да даст жару в самом прямом смысле – из трёх глоток огненными струями полоснёт. Гишпанцы в лице поменяются, а скорее всего, и штаны у них со страху мокрыми сделаются – такого испуга в жизни, небось, не испытывали! Побросают копья и мечи, побегут прочь с криками. А куда бежать? Только в лес, а там медведей полно!» Вавила, конечно, понимал, что хоть и испытывает некоторое удовольствие от развлечения, да всё равно не перестаёт оно быть сомнительным. Но, если с другой стороны посмотреть, так и вовсе нечем больше развлечься. Кощей себя тише воды, ниже травы ведёт, за змеёнышем нянькой ходит. Войн тоже давно не было, даже хызрыры разбойных вылазок много лет не учиняли. Да и как грабить Лукоморье, если царицей здесь княжна их, Кызыма? Вавила раньше супостатов хызрырских в плен брал, потом выпускал, а Кызыма – она характером крута, не скажешь, что баба. Родичи её степные о крутизне царицы не понаслышке знали, у многих спина до сих пор её ручку женскую помнила. Попробуй, учини тут грабёж?!

Подумав о жене, царь–батюшка разулыбался, на сердце тепло стало. Так и не научился он понимать, чего супруга на хызрырском лопочет. «Целый день птичка моя узкоглазая щебечет, гыркает по–своему, сердится, требует чего–то, а мне что остаётся? Только головой кивать, да плечами пожимать, а всё равно живём в мире и согласии. Вот и боги порадовали, ребёнка подарили, скоро уж на свет должен народиться наследник лукоморский. Вот и сегодня к волхву ходил, вопрошал кого жена родит, так снова заступники лукоморские на мои просьбы откликнулись. По гаданию вышло, что сын родится». Но, подумав об утреннем гадании, Вавила заволновался, пятерню в русую бороду запустил. «А ну как опять волхв напутал с определением пола? А вдруг снова вместо долгожданного наследника девка народится? А, ежели, того пуще, не одна, а три сразу – как в прошлый раз?» – подумал он.

Нахмурившись, царь отогнал от себя вредные мысли. Он сам видел, как камешки гадальные к луку да стрелам покатились, что указывало на рождение ребёнка мужского пола. А в другой раз к палице богатырской. А сегодня вот к лошади. А то, что поначалу в щи камешек попал, в аккурат в поварёшку – так то не считается! Но тут он припомнил, как так же ходил на капище много лет назад, перед рождением дочерей. Кинул тогда волхв гадальные камни, и покатились они к топору плотницкому, свитку с берестяной грамотой да мешочку с денежками. Мудрый волхв обрадовал царя–батюшку, сказал, что будет сын, умом сильный, руками умелый, и сметкой финансовой наделённый. А вышло что?

Три дочки. Три!!! Старшая, Василиса, с книжкой спать ложится, с книжкой встаёт. Средняя, Марья, любому мастеру фору в сто очков даст – топором так машет, что плотник обзавидуется. А младшая, Еленушка, что машина пылесосная денежки засасывает – столько потребляет средств, что у царя у самого сметка финансовая образовалась, и, без скромности сказать, недюжинная. Только Власий–царевич радовал, да и тут без подвоха не обошлось. Оказался он вовсе не сыном Вавиле, а подкидышем. И не Власием звали его, а Велесом, богом скотьим, ответственным за всё зверьё. Как пришло время прямое своё назначение исполнять, так он поближе к рабочему месту перебрался – в Ирий, сад райский. Оттуда–де хозяйство звериное обозревать удобнее.

Опечалился Вавила сначала, но потом, отогнав воспоминание, для себя решил: при родах царицы Кызымы присутствовать лично, дабы опять какой путаницы с детьми не случилось. Встряхнулся он, на гостей глянул. Испанцы восторженно охали, любуясь замком. А Горыныча видно посчитали скульптурой, на манер горгулий к крыше прилепленной. Усмехнулся царь и уже хотел зятю своему, воеводе Потапу знак дать, чтоб тот платком махнул, Горынычу просемафорил, да вылетел тут из лесу гонец. Взмыленный весь, будто он лошадь на себе вез, а не наоборот было.

– Царь! Царь–батюшка!!! – заорал молодой воин издали. – Сын! Сын у вас народился!!!