Наша вечная зима

Безвыходность

Та зима была на редкость долгой и холодной. Снег, казалось, на непроглядную вечность оставался лежать в руинах города, засыпая собой бесчисленные трупы погибших от голода и пробирающего до костей мороза людей. Этот снег стал их погибелью, саваном, могилой. Та весна была на редкость морозной. Казалось, будто зима совсем не собиралась оставлять полуразрушенный от бесконечных артобстрелов и кровопролитных сражений Сталинград. Моя небольшая семья жила на Пролеткультской улице, в многоквартирном доме на четвёртом этаже. Брат Серёжа погиб ещё в начале июля, где-то под Минском. Отец, Михаил Васильевич, несмотря на свой возраст, вновь вступил в ряды Красной Армии и добровольцем ушёл на фронт. Извещение о том, что он пропал без вести, пришло нам ближе к Новому Году, к новому 1943 году. Я осталась со своей матерью, Натальей Владимировной, одна, в огненных, никогда не утихающих от стрельбы, руинах Сталинграда.

Наши немногочисленные соседи, оставшиеся в живых люди из близлежащих районов и улиц обосновали в подвале жилищный пункт, куда инстинктивно стягивались остальные живые трупы города. Все были одинаковыми внешне: изнеможденные, голодные, уставшие, вот-вот готовые умереть, не надеявшиеся на спасение. Мы с мамой приютились в небольшой коморке в самом углу подвала. С большим трудом спустили из полуразрушенной квартиры двухместную постель, прикроватную тумбу и небольшой комод для одежды. Как будто её было так много.

Город, а точнее, то, что от него осталось, кишел немцами. Чаще привозили немцев с побережья Волги, раненные, напуганные, но живые. Нелюди.

Их располагали в местном немецком госпитале. Частота привозимых раненых давала жителям руин надежду на спасение, на борьбу за их жизни. Сталинград вымирал. Все его обитатели большую часть дня пытались остаться в живых.

Рано утром идя на очередную многочасовую смену на тракторном заводе, мама увидела, как шайка детей гналась за кошкой. Они поймали её, довольно улыбаясь понесли в разрушенный дом. Послышался жалобный предсмертный визг животного. По телу прошёлся болезненный спазм, хотелось кушать. Но ещё больше хотелось спать. Сон казался спасительным плотом, уносивший всех в бездну. Однако просыпались потом не все. Для большинства сон был смертоносным. А на плечах матери хворая я, соседские дети, оставшиеся сиротами. Круглыми сиротами. Надя, Петя и Вовочка оставались в соседней коморке в бомбоубежище, бывшем квартальном подвале. Я боялась заразить их.

Мама говорила, что на заводе кормили нескудно, хотя, возможно, это казалось так на фоне суточного голодания. Я же большую часть дня лежала в постели, стараясь выжить. Болела я часто, подолгу, организм ослаб от недостатка еды и чистой воды. Иногда хватало сил встать с постели к ближайшему источнику воды — прорвавшейся трубе в центре улицы через квартал. Идти нужно было всегда с опущенной головой, максимально близко прижимая к себе бидон для воды и Вовочку, постоянно вырывавшегося за водой со мной, с криками «Я защищать тебя от немецкой нечисти буду!». В апреле ему должно было исполниться 7 лет.

Сегодня Вовочка не пошёл со мной, осколок снаряда, попавшего в дом неподалёку, рассёк ему ногу. Истёртый платок, почти распустившиеся от изношенности ботинки, пропускавшая жуткий мороз накидка. Набрав побольше леденящего воздуха в лёгкие, я неуверенно шагнула из убежища. Мать сейчас наверняка дала бы подзатыльник. Болею, и ещё с открытым ртом на морозе хожу. Под мышкой двухлитровый бидон для воды, хватало его на несколько дней нам всем. Металл быстро промёрз на холоде, отчего руки окоченели, спустя буквально пару минут. А путь до воды только начат…

Осторожно перешагнув очередное, уже припорошённое снегом, заледеневшее тело, я настойчиво продолжаю свой путь. Обогнув очередной дом, я наконец замечаю пункт своего назначения. Остановилась рядом с крупной ямой в земле, внутри скопление воды. Никто не задумывался о её чистоте — некогда привередничать. Однако отрицать тот факт, что это единственный не замёрзший источник воды в округе — бессмысленно.

Озноб уже прошивал всё тело насквозь. Больших усилий мне стоило сесть на исхудавшие колени, осторожно погрузить ледяной бидон в яму с водой. Осталось ждать. Главное не уснуть. Пока обе руки придерживали бидон, медленно наполнявшийся водой, я изо всех сил старалась держать себя в сознании. Резкий порыв ветра чуть стянул шаль с головы, открывая потоку воздуха копну моих, некогда красивых, пшеничных волос. Теперь же они совсем высохли, поломались, стали похожи на солому.

Вокруг начало двоиться. Белый снег, окутавший всё вокруг, теперь лишь блеском отражался в глазах. На секунду показалось, что зима закончилась. Тело больше не знобило, холод перестал казаться таким сильным и убийственным. Веки медленно приспустились, а вечный спазм в ногах теперь совсем перестал беспокоить.

Где-то вдалеке послышались крики неизвестных, теперь уже не имевших никакого значения людей. Их голоса звучали будто из-под воды, глухо, мёртво. Совсем рядом с громким скольжением по плотному слою снега остановился транспорт. Казалось, будто кто-то вышел из него, и белые хлопья захрустели под весом тела неизвестного. Мне уже не было никакого дела до окружающих. Сердце с трудом отбивало свои последние толчки.

— Hey! Russin!/ — Эй! Русская! (пер. нем) — стальная хватка на плече заставила резко дёрнуться, испуганно оглядеться. Немец.

В осеннем обмундировании. Явно замерзал. Все мёрзли. Последняя неделя стабильно держала нас в морозе -32 градуса.

— Lass es, Johan. Nichts kann ihnen helfen, sie sind alle dem Untergang geweiht!/ — Оставь её, Юхан. Ничто не может им помочь, они все обречены на смерть! — вдруг послышалось сбоку, оттуда, откуда исходил шум мотора. Вскоре заглох и двигатель.

Бросив равнодушный взгляд на до сих пор державшего меня немца, я безучастно опустила голову, вдруг вспомнив о заполнившемся бидоне. От внезапно появившихся гостей я выпустила его из рук, а он, в свою очередь, пошёл на дно ямы.

— Wir sind keine Tiere! Ist es wirklich notwendig, sich so zu verhalten?/ — Мы же не животные! Неужели необходимо себя так вести? — вдруг прокричал явно молодой немец, крепкой хваткой вцепившийся в моё плечо. Сидевший в бронеавтомобиле, переоснащённом под наши снежные зимы, немец громко усмехнулся, вновь заводя мотор.

Наконец подняв глаза на своего потенциального убийцу, я вдруг поняла, что совсем не боюсь. Я не понимала, о чем говорили эти двое, не имела даже малейшего представления, о чем они ещё какое-то время так жарко спорили, пока я вновь уносилась в какую-то прострацию.

Моему удивлению не было предела, когда молодой немец схватил меня под локти и, поставив на ноги, напряжённо начал что-то говорить, размахивая руками:

— Geh nach Hause! Komm schon, komm schon! Haus, gehen, Familie!/ — Иди домой! Ну, давай, давай! Дом, идти, семья!

Упорно жестикулируя, мужчина не переставал чуть подталкивать меня своим автоматом в плечо. Домой. Он явно говорил показать, где прячутся люди. Не поднимая головы, я медленно зашагала в сторону полностью разрушенной части города. Когда я уже думала, что немцы остались позади, боковое зрение уловило движение сзади, что свидетельствовало о том, что я не одна. Звуки какого-то непонятного копошения буквально заставили меня обернуться.

Встряхивая и поправляя свою зелено-синюю шинель, грустно осматривая промокшие рукава, немец нёс мой, некогда потонувший, бидон с водой. Не спуская глаз с моей спины, он брёл, что-то бормоча на своём языке.

— Verdammt kalt! Verdammte Russen!/ — Чертовски холодно! Проклятые русские.

В глазах бесповоротно начинало темнеть. Шаги стали намного медленнее и тяжелее.

— Geh schneller! Los, beweg dich!/ — Иди быстрее! Шевелись, давай! — прилетело в спину, когда я совсем перестала двигаться.

Некое смятение поселилось в душе, не позволявшее чувствовать ничего, кроме пустоты. Мир вокруг перевернулся, а земля, казалось, исчезла из-под ног. Больно ударившись боком, я медленно распласталась на промёрзшей земле.

— Scheiße! Aufstehen! Schnell!/ — Чёрт! Вставай! Быстро! — дрожащим от холода голосом, беззлобно, скорее устало, сказал немец, хватая меня под локоть.

Брезгливо отпрянув от мужской руки, что мигом поставила меня на ноги, я, болезненно кашляя, побрела в сторону руин.

— Не понимаю, ничего не понимаю… — безучастно бормотала я себе под нос, слушая такое же непонятное бормотание фашиста.

— Verfluchter Krieg. Niemand interessiert sich für Kunst und Kultur, nur für Leichen und Gräueltaten/ — Проклятая война. Никто не думает о культуре и искусстве, только о трупах и жестокости.

Вскоре немец нагнал меня. Теперь шёл, не подозрительно оглядывая со спины, а удерживая прямой зрительный контакт. Постоянно говорил что-то, на своём непонятно-грубом, таком чужом и ненавистном языке. Когда же заметил, что вступать в диалог я не собираюсь, лишь мычал какую-то мелодию, иногда проговаривая слова, отдалённо напоминавшие о его происхождении.

Судя по интонации, с которой он обращался ко мне уже последние пару раз, его что-то интересовало, немец что-то спрашивал.

— Geht es dir gut, bist du krank?/ — С вами всё в порядке, вы больны?

Нервно косясь на фашиста, я мысленно проклинала себя за свою беспомощность. Рядом немец, враг, а я ничего не могу сделать! Лишнее движение может закончиться моей смертью.

Когда до входа в подвал оставались считанные метры, дверь внезапно открылась. Немец резко примкнул рукой к автомату, наводя дуло на потревоживших его монолог людей. Двое старых мужчин, жители другого конца Сталинграда, выносили тело женщины, умершей от голода. Обмотав в грязные тряпки, они бросили труп недалеко, за угол дома, и, болезненно кряхтя, вернулись в убежище.

Фашист с неприязнью прислонил белоснежный платок к лицу, прикрывая нос и рот, словно это помогло бы ему скрыться от духа Смерти, буквально витавшего в воздухе Сталинграда уже многие месяцы.

На секунду мне показалось, что он не собирался уходить. Стоял, рассматривая носки своих сапог. Внезапно поднял на меня взгляд, полный сожаления и смятения. Мне стало тошно. Жалость от врага. Что может быть хуже?

Немец, явно не старше и 23 лет, закопошился в своём вещевом мешке, продолжая что-то бубнить под нос. Инстинктивно я не могла повернуться к нему спиной и уйти, пока не буду уверена в том, что ушёл он. Через какое-то время своего копошения немец восторженно протараторил:

— Hier, nimm es. Essen/ — Возьми это. Еда.

Протянул мне две жестяные банки. Наверняка отравлено. Его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе до тех пор, пока я не нашла в себе силы прошептать:

— Да пошёл ты!

Лицо немца погасло. Он осознал, что моё молчание и отстранённость совсем не являются признаком повиновения. Кажется, такую ласковую фразу ему говорят не впервые, раз он так быстро понял, что ему сказали. Его рука медленно опустилась, глаза потухли, а автомат уже безвольно свисал на плече.

Резкий шаг фашиста в мою сторону заставил меня, хоть и запоздало, но дёрнуться всем телом, сделать шаг назад и почувствовать стену дома за спиной. Продолжая наступать, мужчина резким рывком схватил мою руку, упрямо взглянул в глаза и, неслышно цокая, впихнул в ладонь консервные банки. Не в силах оказать сопротивления, я лишь безучастно наблюдала за тем, как немец развернулся и зашагал прочь. Бидон с водой остался стоять наполненным до краёв у моих ног, а окоченевшие руки с лёгкой грустью сжимали консервы.

Этот мир не для нас

Уже через несколько дней моё состояние значительно ухудшилось. После проверки на отсутствие отравы консервы были понемногу скормлены детям, а мама продолжала пропадать на заводе. Сутки тянулись бесконечно долго, может из-за жара во всем теле, а может из-за бесконечных артобстрелов. В один из таких же навязчиво долгих дней у входа в нашу полуразваленную каморку послышались чьи-то тяжёлые шаги. Это точно не мать, что уже несколько часов работала свою смену, и точно не толпа детишек, что обычно без умолку галдели. Стук каблуков от сапог эхом разносился в полувымершем подвале. Дверь в каморку медленно и тихо отворилась. Вошёл он.

Украдкой подошёл к постели, на которой, мучаясь в агонии, лежала я. Беспомощная, бессильная, не способная дать отпор или оказать сопротивление. Мне показалось, что сейчас оборвётся моя никчёмная, ничем не примечательная, жалкая жизнь.

Лёгким движением руки мужчина схватил старенький табурет, поставил его напротив изголовья моей постели и тяжело на него сел. Несколько минут вглядывался в полумёртвое тело, моё тело…

Я не могла трезво мыслить. Сознание стремительно утекало от меня, оставляя лишь немую боль и тупое чувство беспомощности. Всё, на что был способен мой разум — взгляд. Тяжёлый, полный ненависти и озлобленности.

Рука мужчины в непонятном жесте нависла над моей головой, от чего я инстинктивно вжалась головой в подушку. Грубая, шершавая, совсем неприятная ладонь бесконтрольно опустилась на мой лоб, где блестящими бусинками уже скапливался пот.

— Du hast Fieber! Gibt es niemanden, der sich um Sie kümmert? / — У тебя высокая температура. Неужели некому позаботится о тебе?

Чего хотел от меня немец я знать не могла. Однако в этот раз грустного монолога ему не достанется.

— Что, смеёшься, да? — с презрением в голосе сказала я, насколько могла приподнявшись на локти, — Смейся, смейся, всё равно подохнешь! — процедила я сквозь плотно сжатые от боли челюсти.

Немец лишь с сожалением продолжал сверлить меня взглядом. Через какое-то время я устала участвовать в его немой стрельбе глазами, устремила взгляд на разваленный, почерневший от сажи, потолок. Однако даже щекой я чувствовала на себе цепкий взгляд пары бледно-голубых глаз. Я понимала, что мои жалкие попытки поднять руку и хотя бы расцарапать его лицо закончатся нелепой смертью. Но его нахально разглядывавшие меня глаза раздражали.

Именно по их вине я лежу, как немощная, а мать пропадает на заводе, выполняя непосильную физическую работу, ремонтируя и собирая запчасти для танков. Именно по их вине сотни детей Сталинграда лишились родителей, а родители — детей. Именно из-за них весь город и страна умирали, исчезая в бездне жестокости и беспощадности. По моей щеке скатилась слеза от нахлынувших мыслей.

— Geht es dir schlecht? Wie kann ich dir helfen?/ — Ты хуже себя чувствуешь? Я могу чем-то помочь? — быстро пробубнил немец, оглядывая меня. Он вновь закопошился в своей сумке, лениво переброшенной через плечо.

— Wenn du es erlaubst… jetzt wird es dir etwas besser gehen/ — Если ты позволишь… Сейчас тебе будет немного легче.

Моих сил уже не хватало на переосмысливание увиденного, поэтому я медленно теряла сознание, возможно, умирая. Последнее, что я видела перед тем, как в глазах заплясала липкая темнота, — обеспокоенно лицо немца и его тихий лепет.

— Alles wird gut!../ — Всё будет хорошо!..

* * *

Очнулась я только на следующее утро. Рядом с кроватью, на тумбе, лежали неизвестные мне медикаменты, небольшой кусочек чёрного хлеба и некий сухой желтоватый кусок, напоминавший мне издалека несфокусированным взглядом, губку. Удивительно, но тело горело не так сильно, а мышцы не ломило от каждого движения. Я впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Тот жёлтый кусок был совсем не губкой. С небольшими усилиями встав с постели, я определила в этом твёрдом предмете не что иное, как сублимированный суп, завариваемый в кипятке. Усомнившись в том, что это принесла мама, я брезгливо оглядела столь манящий кусок хлеба и аппетитно пахнувший даже в сухом виде суп, оставленный немцем. Хорошо едят, убийцы.

Меня нисколько не удивило его появление на территории морально и физически измотанного населения. Кто им запретит? Их все боятся. За спиной, конечно же, осуждают, ненавидят, проклинают, и даже замышляют покушения. Но при встрече с врагом лицом к лицу все лишь опускают голову, сотрясаясь над своими жизнями.

Осознание неизбежности очередной встречи с нацистом, что считал нас свиньями, крысами и безмозглыми пресмыкающимися, тучей нависло над моим всё ещё затуманенным рассудком.

* * *

Мама пришла с тракторного завода и сказала:

— Немцы объявление делали… Тот, кто не работает по причине болезни или наличия маленьких детей — снабжаться продовольствием не будет.

— Мамочка, как только я смогу встать с постели, попробую устроиться на работу, может, если повезёт, и Вовочку устроят куда-нибудь в цех попроще, — задыхаясь от горечи своей беспомощности, произнесла я, стараясь игнорировать подступавшие слезы.

— Ну что ты такое говоришь, а Надю с Петей мы на кого оставим? — тихо пролепетала мама, не скрывая слез. Сев на постель рядом со мной, она, как когда-то в далёком детстве, уложила мою голову на свои худые колени и нежно начала гладить волосы погрубевшей рукой.

— Мамочка, а помнишь, Серёжа тоже любил вот так лежать на твоих коленях, а ты его мягко-мягко по волосам гладила, на душе сразу светло становилось, — мои слезы медленно скатились на одежду матери.

— А ещё он просил петь песню, всегда одну и ту же, совсем как в детстве, — задыхаясь от боли произнесла мама.

В груди больно защемило от таких приятных, но уже бесконечно далёких воспоминаний о брате и в целом мирной беззаботной жизни. Так непривычно было о ней думать. Казалось, её никогда не было и уже не будет.

Мы редко позволяли себе грустить об отце и брате — мама часто говорила, что думать нужно о живых. Словно я не слышала её всхлипов каждую ночь в самодельную подушку — льняной мешок, набитый старым тряпьём.

* * *

Следующий визит фашиста в наше убежище был через 1,5 недели. Перед входом на этот раз он постучался. Европейцы… Я понятия не имела, зачем он ошивался здесь, в подвале одного из многочисленных разрушенных домов. Может, у него было какое-то задание из своего штаба, а может просто его интересовали полумертвые жители города. На его лице заиграла слабая улыбка, когда он застал врасплох меня в сознании, читавшей книгу немало известного писателя, Горького.

— Guten Tag!/ — Добрый день! — явно с радостной интонацией проговорил немец, перешагивая порог, — Ich sehe, du fühlst dich besser/ — Я вижу, вы чувствуете себя лучше.

Испуганно захлопнув книгу и бросив её на одеяло, я лишь в немом ужасе смотрела на нежданного гостя, если, конечно, его можно было так назвать. Я сидела неподвижно, стараясь выровнять дыхание и унять дрожь в пальцах, страх в момент парализовал тело.

— Добрый… день, — лишь выплюнула я из себя, бегло оглядываясь на автомат за спиной врага.

— Oh, du hast endlich mit mir gesprochen. Ich hab schon gedacht, ich höre von dir nichts mehr als Schimpfen/ — Ох, вы наконец заговорили со мной. Я уже и не ожидал услышать от вас ничего, кроме грубостей, — воодушевлённо затараторил немец, пройдя к постели, на которой я изо всех сил старалась удержаться.

Вспоминая наши прошлые встречи, я невольно удивлялась своей смелости. Ни то из-за температуры, ни то из-за голода, но тогда я нагрубила человеку с оружием, имевшему все основания пристрелить меня.

— Не понимаю вас, уходите, — лишь произнесла я дрожащим голосом, боясь поднять глаза на стоявшего в метре немца, — Уходите, пожалуйста!.. — уже перейдя на полуистеричный лепет.

— Не бояться, не надо, — с режущим ухо акцентом произнёс вдруг немец на русском и, словно парируя, поднял руки в локтях вверх, — Was liest du?/ — Что вы читаете? — вдруг начал парень снова на немецком, рукой указывая на книгу.

— Что за книга? — пытаясь понять, чего от меня хотел ариец, я лишь непонимающе хлопала глазами, — Горький. Максим Горький, «Старуха Изергиль», — произнесла я, замечая проблеснувшее в глазах немца понимание.

— Maksim Gorki? Er hat erstaunliche Arbeit geschrieben!/ — Максим Горький? Он написал удивительные работы! — вдруг воскликнул немец, блестя глазами, явно восхваляя творчество писателя.

По его радостному лицу, я вдруг поняла, что он знаком с творчеством Горького, поэтому я лишь несмело кивнула.

— Да, я тоже люблю читать его.

После недолгой тихой паузы, пока мы глупо всматривались друг в друга, ариец вновь что-то заговорил.

— Weißt du, ich wollte in die literarische Fakultät in Berlin gehen/ — Знаете, а ведь я хотел поступать на литературный факультет в Берлине, — вдруг глаза немца печально опустились, и от одного слова, отдалённо напоминавшего русские «литература» и «факультет», я поняла, что передо мной совсем не военный человек.

— Я любила читать в свободное от учёбы время, — лишь холодно ответила я, пряча книгу под подушкой.

Немец лишь натянул непонимающую улыбку. Снова повисло неловкое молчание. Подняв на него взгляд, я впервые решилась запечатлеть в своей памяти черты его лица. Худое, чуть продолговатое, местами испачканное сажей лицо, острые, впалые скулы, еле заметные из-под каски пряди волос, грустно опущенные, бледно-небесные глаза. Если бы не обмундирование, старившее его лет на 10, можно было бы смело предположить, что он едва ли достиг совершеннолетия. И все же блеск мужества читался в его глазах.

— Ich heiße Johann/ — Меня зовут Юхан, — внезапно выпалил мужчина, протягивая мне свою широкую ладонь.

Познакомиться решил, значит. Нахмурив брови, я с презрением и недоверием посмотрела на протянутую руку, что так и осталась висеть не пожатой.

— Лиза, — отвернувшись от немца, заключила я.

— Lisa.. — как-то на выдохе повторил он на иностранный лад моё имя.

Поникнув на секунду, парень опустил руку, нервно сжал её в кулак и так же быстро расслабил. Недоволен. А чего он хотел? Распростёртых объятий и пира на весь Союз под их этот фашистский гимн?

— Зачем вы здесь? — спрашиваю, заранее осознавая безнадёжность, — Зачем вы пришли сюда?! Что вам тут было нужно?! — его непонимание выводит из себя, и я чуть ли не перехожу на крик.

— Ich verstehe nicht. Habe ich etwas falsch gemacht?/ — Я не понимаю. Я сделал что-то не так? — его напуганный тон заставил меня немного прийти в себя.

«Вопросительная интонация в сказанном им наверняка несла в себе что-то вроде „Ты с катушек съехала? Может тебя свинцом напичкать?“. Ну конечно, он же фашист» — мелькнуло у меня в голове, который раз за последние пару минут.

Очередная попытка завести диалог долго ждать себя не заставила. Он снова заговорил с прежним энтузиазмом.

— Wissen Sie, ich werde gehänselt und als lebendiges Lexikon bezeichnet. Es ist so lächerlich, das von Leuten zu hören, die älter sind als ich selbst/ — Знаете, меня дразнят и называют ходячей энциклопедией. Так нелепо слышать это от людей, старше меня самого, — вдруг весело заявил он, бархатисто смеясь.

Кажется, его не сильно волновало моё непонимание происходящего, но, судя по смущённо бегавшим глазам и весьма натянутому смеху, ариец пытался разрядить обстановку. Я лишь украдкой поглядывала на него. Через какое-то время гробовой тишины юноша резко поднялся со стула и начал мерить комнату шагами. Шесть шагов вдоль, четыре шага поперек. И снова. Внезапно встрепенулся, достал какой-то свёрток из-за пазухи и помчался к выходу, лишь бросив на ломанном русском:

— Не болеть, до свидания.

Уже знакомая банка тушёнки и медикаменты, аккуратно завёрнутые в бумагу от снарядов, мирно покоились на комоде, мимо которого пронёсся немец.