Наш сосед - викинг

Эпиграф

Младший полярник:

Отдай! Не трогай мои лыжи!

Мне подарил их Эрик Рыжий!

Он приезжал в моё село,

Чтобы купить себе весло!

А тех дроздов, что в облаках,

Что вили гнёзда мне в руках,

Я видел сам. Мне наплевать,

Что можешь ты о них сказать!

Уйду я в снежные поля,

Где вся закончилась земля!

Уйду я в снежный беспредел,

И там - найду я свой удел!

Ультрих фон Спартакус

"NoVI, или Комедия Большого Дрозда"

Часть I. Распря в посёлке Сальсбрюк

Часть I. Распря в посёлке Сальсбрюк

1. Рождённый быть диким

Нет сомнений — кто-то проклял юного Ари по прозвищу Чертополох, сына Гюрдира.

Иначе как объяснить то, что он прожил без больших бед первые шестнадцать зим своей жизни в посёлке Сальсбрюк, что на Овечьих Островах, был своим среди дружинников ярла Харальда, готовился уже этим летом отправиться в первый поход на бестолковых и богатых саксов — и всего за один день и одну ночь всё потерял?

Это был первый день месяца Кукушки, когда лето сменяет зиму. Весь посёлок Сальсбрюке ожидал возвращения ярла с дружиной.

На исходе зимы ярл Харальд отправился в Теламёрк, призванный конунгом для участия в очередной распре за престол. В посёлке не любили такие походы — они приносили славу, но не добычу. Но ярл Харальд никогда не бросал союзников, — даже тех из них, кого презирал.

Шесть дней подряд стояла хорошая погода, а на седьмой ещё с утра поднялся сырой ветер и море беспокоилось всё сильнее. Если драккары не вернутся сейчас — им придётся ждать, пока ветры не успокоятся. Драккарам не одолеть высокую волну.

Женщины беспокоились, жгли ароматные травы и бормотали заговоры, в которых сами не понимали половины слов. Невольницы тоже плакали и молились на языке забытой родины. Они почему-то были уверены, что если не будет удачи, их принесут в жертву страшным подземным богам.

И даже у домоседов, что поклонялись Тору и Фрейе и отсиживались на хуторах, в тот день не выходила никакая работа.

Те, кто был помладше и не попали в дружину, тоже чувствовали себя скверно. В этом возрасте человек легко переносит беды — он грезит об успешных походах, славе и золоте, а на теперешние беды может не обращать внимария. Но сейчас стало ясно, что новых походов может и не быть.

Ари, и двое его друзей, Траслауг и Бейнир, отправились на пристань. Почему-то казалось, что если они будут смотреть в сторону моря, то паруса покажутся быстрее.

Но это не помогло. Море оставалось серым, пустым, голым. И только чёрная туча, похожая на огромный щит, наползала с южного края неба.

Тут рыжий Бейнир заговорил, чтобы развеять тяжёлую тишину. Он скажал, что очень скоро сам Ари станет ярлом вместо постаревшего Харальда и все трое будут вместе ходить в походы. А добычей станет не золото, которое всё равно лежит в пиршественном зале без дела, а заморские ткани, бочки вина, прекрасные рабыни и другие полезные вещи.

Ари ничего не ответил. Он не отрываясь, смотрел в море и его голубые глаза сверкали, как стальные наконечники стрел. От напряжения его верхняя губа поднялась, обнажив чуть выступающие зубы, а руки сжимались и разжимались — и окажись в них кинжал, могло бы дойти до крови.

Так что двое его приятелей на всякий случай умолкли, а потом осторожно отправились обратно, к рощице. Ари остался на причале один.

Долговязый, с длинными, до лопаток молочно-белыми волосами, он так выделялся на фоне серой земли и чёрных досок причала, что мог бы служить вместо маяка.

Юный Чертополох не мог уйти отсюда. Здесь, на границе моря, Ари почему-то чувствовал себя всё равно что дома. Наверное, это было потому, что своего дома у юного викинга не было.

Матери он не помнил, она умерла слишком давно. Он знал про неё только то, что она была родом из Гарадрике. Мать не успела принести ни братьев, ни сестёр — так что они жил на этом свете вдвоём с отцом и не особенно мешали друг другу.

Отец так и не построил себе нового дома — он был ещё достаточно молод, так что походы и политика занимали массу времени. Не удивительно, что родовую усадьбу, больше похожую на избушку поверх землянки, постепенно заселили дальние родственники, в основном женщины с детьми. Они готовили еду, чистили котлы и оружие, их дети присматривали за овцами, пока — и очень быстро стали управлять всем имуществом. Отец жил в своих собственных стенах почти как гость — и ему это даже нравилось. Не надо было вдаваться в заботы по хозяйству и больше времени для военных забав и споров о политике с другими дружинниками.

Рыжий Бейнир был одним из таких родичей. Он мог бы считаться за брата, если бы Ари хоть как-то выделял его из других приятелей.

Но если отец не вернётся — Ари окончательно превратится в сироту и приживалу в собственном доме. В посёлке никто не помнил, кто возвёл стены и сложил брёвна — но все помнили, что и Ари, и отец в этом доме только ночуют.

Сам Ари не чувствовал к брёвнам и глине никакой привязанности. Вот длинные корабли — это другое дело. Даже медленный, как улитка, кнорр — совсем другое. Если бы Ари мог выбирать — он бы странствовал до конца своих дней по всему Кругу Земному, пока не нашёл бы смерть в очередном сражении.

И он не сомневался, что так и будет. Даже сейчас, когда отец ещё жив, Ари понимал, что знает вкуса к оседлой жизни. Да и родственники перестанут с ним считаться, как только не станет отца. Не убивать же их всех из-за одного старого и неуютного жилища?

Но с походами не заладилось. Уже после пятнадцатой зимы, скудной и невероятно холодной, Ари надеялся, что ярк возьмёт его с собой. Герои саг всегда начинали приключения после пятнадцатой зимы.

Но съестных запасов для похода не нашлось, оружие нуждалось в починке, и даже паруса нуждались в починке. Так что тем летом так никто никуда и не отправился. Драккары лежали на берегу, чёрные и печальные, похожие на сбитых воронов.

И вот уже прошла шестнадцатая зима, совсем обыкновенная — а Ари так ещё и не испытал себя путешествием, если не считать кругов, которые он нарезал вокруг островов на лодке-долблёнке. Как быдто он совсем ещё ребёнок, и ему разрешены только детские забавы, вроде драки на палках, охоты, рыбалки или кровной мести.

Он уже почти отчаялся, когда над сине-серым морским горизонтом показался знакомый парус.

Сперва Ари подумал, что ему привиделось. Но вот показался потемневшая конская голова, что венчала нос драккара, а потом юноша смог различить на парусе знакомые алые полосы.

Сомнений не было. Драккар ярла Харольда возвращался. И Ари был первым, кто его заметил.

Надо было известить остальных.

Но юноша молчал. Смотрел и молчал.

Он хотел сохранить это зрелище для себя, на те несколько вздоха, пока не покажутся другие паруса.

Вот почему он опоздал даже сейчас.

— Кони моря, кони моря идут!— закричал над головой звонкий девичий голос.

Это была Бьёрки, дочь хуторянина. Она как раз шла мимо пристани и замечталась, разглядывая морские волны — как будто не насмотрелась на них за четырнадцать зим жизни на острове.

Ари очень захотелось оторвать ей голову. Но он сдержался. Бьёрки — девочка. А для этого племени богини Фрейд самое обычное дело портить мужчине всё удовольствие. К тому же, её отец, старый Бьёрн, и сам за любимую дочку кому хочешь голову оторвёт.

Чтобы отвлечься, он продолжал смотреть на драккар.

Сейчас, ещё немного, и покажутся другие драккары. На одном из них его отец. А у отца наверняка немало трофеев.

Но где же они? Корабль уже приблизился достаточно, чтобы можно было разглядеть, как вёсла взлетают и опускаются длинные вёсла. Но двое других так и не появились. Горизонт был всё таким же голым и только облака, похожие на серые клочья шерсти, поднимались из-за сумрачных волн.

Почему двух других драккаров нигде не видно? Отстали в пути? Погибли? Взбунтовались? Захвачены неведомыми пиратами? В последнюю версию верилось меньше всего — Ари прекрасно знал, что его соплеменники умеют захватывать лучше, чем любой другой народ Круга Земного.

Но нет, — никого, ничего. Два корабля так и не появились.

Похоже, глаза его не обманулись. Из трёх драккаров возвращался только один. И теперь можно было разглядеть, что он полз по неспокойному морю непривычно медленно и нехотя, словно раненая собака.

Что же случилось с остальными? И с какой вестью возвращался этот последний корабль? Какая сила погубила так много дружинников?

Что за жестокое испытание их постигло?

Была это горькая победа — или поражение, за которое предстоит отомстить?

2. Ари Чертополох остался один

Сальсбрюке — посёлок большой, но расположен слишком уж в стороне, в глубине Овечьих Островов. Так что ему никогда не быть ставкой конунга.

Горный хребет, поросший мрачными соснами, нависает прямо над бухтой, словно огромный окаменевший вал.

Домики столпились вокруг бухты. Сальсбрюке — совсем новое поселение, он существует не больше четырёх поколений. Так что здесь до сих пор живут так, словно готовы со дня на день сорваться на новое место. Сосновые дома утоплены в землю, и покрыты дёрном. Уже весной дёрн покрывает трава, так что они больше похожи не на терема, а на землянки.

Даже терем ярла такой же, как у других. Только у него есть пристройка, похожая на огромный сарай, где пируют и обсуждают планы дальнейших походов.

Даже голоса Бьёрки оказалось достаточно, чтобы все услышали про возвращение кораблей и высыпали на берег встречать ярла.

И сейчас было хорошо видно, что в посёлке не так уж и много жителей. Потерять несколько десятков мужчин для такого посёлка — страшная рана. Словно молодую берёзу рубанули топором возле корня, и теперь она засыхает, истекая прозрачным соком.

Ари продолжал всё так же стоял на пристани, даже не оборачиваясь в сторону голосистой девицы. Ари смотрел в море. Ветер перебирал его длинные волосы, щекотал лоб, но он этого не замечал, завороженный приближающимся драккаром.

Чем ближе подходил драккар, тем хуже он выглядел. Теперь можно было разглядеть и подпалины на бортах, и стрелы, застрявшие между досок и даже то, что многие щиты разрублены пополам.

Команда выглядела немногим лучше. Многие были ранены и перебинтованы, у Тюрмонда теперь не доставало левой руки и он тем яростнее грёб одной правой.

Драккары в посёлке были небольшие, на пятьдесят человек, и даже такой они не заполнили до конца. Возле кормы гребли незнакомые люди в серых плащах, а среди них восседал, словно филин на пне, крупный суровый старик в диковинной мантии. Его голова давно облысела, лицо было серым и бесстрастным, словно камень., а немногие уцелевшие волосы развивались, словно случайно прилипшая осенняя паутина, вокруг выбритого темени.

Ярл тоже здесь. Он сидел на носу и грёб наравне со всеми, почему-то не сняв коричневого кожаного подшлемник, что накрыл плечи и голову. С первого взгляда становилось ясно — недолго старому Харальду оставаться предводителем. Там, за волнами холодного моря, он потерял не только многих дружинников. Ярл Харальд потерял удачу.

Он больше не казался искушённым и опытным. Скорее, он казался состарившимся. Голова осунулась, кожа стала серой, как у тюленя.. Потускнел едальон с непонятным значком, похожим на руну Эваз, который он добыл в своём первом походе. Даже косички на бороде выглядели теперь дряблыми, словно засохшие листья..

Смотреть на него было тяжело и юноша стал искать взглядом отца. Но Гюрдира на корабле не было.

Конечно, с такого расстояния недолго и ошибиться. Однако все дружинники, кто был на вёслах, если не считать прислужников человека в мантии, были мужчины из посёлка и Ари знал их с детства. Безрассудному Гюрдиру просто негде было спрятаться.

Может, он у конунга остался?— предположил Ари. И даже сам в это не поверил.

Драккар развернулся и встал возле берега. Бьёрки поймала верёвку и подала руку орлу — как и положено той, кто подал клич.

Конечно, Ари тоже мог подойти. Но ему не хотелось. Он понял — не с добрыми вестями вернулся драккар.

— Подшлемник не трогай,— попросил её ярл, ступая на доски. Сейчас уже можно было разглядеть, что коричневая кожа подшлемника прилипла к голове, пропитанная тёмной кровью.

Потом Харальд повернул голову к жителям посёлка, словно только сейчас их заметил.

— Битвы были тяжёлыми и кровавыми. Вы сами видите, как мало нас осталось. Но в конце концов мы вырвали победу у врагов вместе с сердцем и кишками. Конунг Олаф был поражён нашим мужеством, он прислал к нам дары и своего человека с важным известием.

Но все эти дары поместились на одном драккар,— мрачно подумал Ари,— Даже кнорра не понадобилось. Непохоже, чтобы дары конунга были щедрыми.

На пристани и берегу уже начались разговоры. Женщины и дети сыпали вопросами, а измождённые долгой дорогой дружинники пытались им отвечать.

Все они очень устали. Мужчины — от гребли. Женщины — от ожидания.

Человек в мантии стоял на досках и с презрением осматривал местных жителей. Но никто так и не поинтересовался, что за важную вещь он принёс. Как раз начали вытаскивать с палубы бочки и сундуки с дарами и трофеями, так что ему пришлось посторониться.

Тем временем Ари подошёл к ярлу. Тот заметил юношу и попытался улыбнуться — но улыбка получилась горькая.

Харальд всегда держался очень просто. Это помогало удерживать дружину в повиновении.

— Твой отец…— начал предводитель непривычно тихим голосом,— Ты видишь, его нет с нами.

— Он вернётся?

— Теперь уже нет.

Глаза Ари вспыхнули. И этот огонь высушил слёзы прежде, чем они успели проступить на ресницах.

— Он погиб — в битве?— спросил юноша, с трудом сглатывая ком в горле,— Он... попал в Вальхаллу?

— Нет. Мы не успели отбить его. Даны схватили твоего отца и уморили в плену. Неукротимый Гюрдир теперь в сетях великанши Ран, как и Сигурд, отважнейший из героев.

Ари сжал кулаки так сильно, что пальцы побелели и застонал, стараясь не разреветься.

— Потом, после второй битвы, мы смогли добыть только его тело,— продолжал ярл.— Мы сожгли останки твоего отца, как положено. Но он погиб не в битве. Мы не смогли ничего исправить.

Ари почувствовал, что задыхается. Его душили горькие слёзы, а голова закружилась, словно он вскарабкался на Иггдрасиль.

— Я отомщу!— крикнул он и почувствовал, как капельки брызнули в воздух.

— Не надо,— ответил ярл,— мы уже за него отомстили. С нами победа.

— Нет! Мало!

— Месть — всё равно, что морская вода. Сколько ни пей — никогда не напьёшься.

— Из-за них отец не попал в Вальхаллу!

— Вальхалла, Фольквангр, Хель — это уже ничего не значит.

— Как Вальхалла может перестать что-то значить!?

— Про это можно долго говорить, и ты не услышишь. Иди куда-нибудь… подальше от людей. Кричи, безумствуй. Тебе надо оплакать отца. А мне надо отдохнуть. Впереди долгая ночь…

И Ари побежал в лес.

Лес сохранился только на горных отрогах. Туда и карабкался Ари, подальше от своей проклятой судьбы.

Наконец, он очутился наверху, среди камней и ароматных сосен. Бухта казалась отсюда совсем маленькой, словно огрызок дикого яблока.

В этом месте можно вдоволь кричать и реветь. Никому нет дела. Раньше, когда стада были маленькими, а первые поселенцы только обживались, сюда уносили лишних детей. До сих пор среди корней можно отыскать крошечные косточки, похожие на палочки для гаданий.

Он не стал доставать нож — счастливая мысль подсказала, что сейчас не время прикасаться к железу. Вместо этого он поднял палку. Прямо как в детстве, что казалось теперь невероятно далёким. И принялся со всей дури колотить по рыжим стволам, представляя, что убивает сотни врагов.

Нет, это не успокаивало. Совсем напротив — боль и ненависть только росли, с каждым бесполезным ударом.

Ослепительно белая ярость заполнила голову и высушила слёзы. Он сломал палку, потом сломал другую — но продолжал, подхватывая новую так быстро, как если бы от этого зависели жизнь.

Но вслед за ненавистью подкрадывалась спасительная усталость. Ари знал, что ему не перестанет быть больно — и лупил деревья, ожидая, когда же ему станет всё равно.

Наконец, рука онемела. Ему пришлось разжимать пальцы другой рукой, и потом долго трясти, прежде чем он снова её почувствовал.

Из ладони капала кровь. Он заметил это, но не придал значения. Всё равно ничего уже не исправить.

Он посмотрел перед собой и увидел муравейник, огромный, как валун. Настоящий город… нет, мир муравьёв. Их здесь, наверное, больше, чем людей во всём земном круге. Даже в больших городах, таких как Рим или Миклагард, не найти столько жителей.

Если закопать в такой муравейник труп собаки — уже через неделю получится превосходный белый скелет. Он может пригодиться для магии.

Ари поднял ногу и приготовился наступить в муравейник. Пусть муравьи тоже почувствует, как лупит человека судьба. Но сначала засмотрелся почему-то засмотрелся на свой лубяной башмак, как если бы они были чем-то удивительным. И только потом сообразил, что его смутило.

В муравейнике не было ни одного муравья. Никто не копошился, не бегал, ни тащил иглы и соломинки. Как будто все муравьи спрятались и затаились… или вовсе покинули муравейник.

Но — почему? Что им здесь не понравилось?

Капля ударила его по щеке. Ари подумал, что это слеза и бездумно стёр её. Но для слезы капля была слишком холодная. Он лизнул палец — капля была пресной.

Значит, это дождь.

Словно отвечая на его мысли, поднялся ветер. Ари посмотрел по сторонам и вдруг заметил, что в лесу потемнело, как перед наступлением ночи. Но разве сейчас не слишком рано для сумерек.

Он посмотрел на небо, чтобы прикинуть, в какой стороне солнце, но не смог его разглядеть. Серая пелена туч затянуло весь обзор, словно кто-то поставил над островом исполинскую палатку.

Да, день был дурной. И эта странная буря, которая всё никак не начиналась…

Ари сделалось не по себе. В такие странные дни в лесу опасно — тёмные альвы, болотные тролли и другие существа, кто похуже, выходят по своим непостижимым делам. Они знают, что люди в этот час уже попрятались…

Надо возвращаться в посёлок.

Он спускался вниз, и казалось, что холодная тень скользит за ним по пятам.

Чтобы не думать о буре, он начал думать о себе. И очень скоро ему сделалось стыдно для дурноты.

Почему он считал себя кем-то особенным? У каждого в посёлке погиб в этом походе кто-то из родичей. Всем тяжело. Его родственникам тяжело. А он ведёт себя, как будто так до сих пор и не вырос.

Правильно, что его не взяли в поход! Он ещё недостаточно вырос.

Ари даже сложил на ходу вису о том, что пережил.

Но мы никогда не узнаем, какой она была.

Потому что сам Ари забыл эту вису, как только увидел, что происходит на круглой площадке между причалом и теремом ярла.

3. Сага о двенадцати рунах из священного города Йорсалир

Почти весь посёлок собрался на этой площади. Они стояли подковой, а перед ними, спиной к морю, стоял, окружённый своими людьми, тот самый лысый старик, которого юный викинг заметил на корме.

Старик изменился настолько, что юный викинг не сразу его узнал. Теперь он был в новой, светлой мантии с оторочкой, вышитой золотыми крестами. В руке он держал диковинную палку, выше головы и загнутую на конце, как рыболовный крюк. А голову старика венчала странная высокая шапка, похожая формой на колос. На шапке был вышит ещё один золотой крест.

Лысый держал увенчанную голову так высоко и смотрел так значительно, как если бы все конунги мира сложили мечи к его ногам. И на мгновение даже показалось, что море — лишь продолжение его верхней мантии.

Он что-то говорил величавым и важным тоном, как это делают скальды. Ветер относил звуки прочь, в сторону моря, так что Ари не мог разобрать ни слова. Но его слушали не отрываясь, словно завороженные. Видимо, старик в незнакомой шапке говорил что-то не только важное, но и величественное.

Люди в сером, что прибыли вместе со стариком, тоже были здесь. Они стояли чуть поодаль.

Ярл Харальд затесался среди них. Осувшийся, усталый и по прежнему в том же подшлемнике, пропитанном кровью. Он выглядел настолько плохо, что почти не выделялся на фоне этих странных людей с решительными лицами и жадными глазами.

Сначала Ари подумал, что это народное собрание, иначе называемое тинг. В полукруге стояло так много взрослых и бородатых мужчин, словно и не было никакого кровавого похода. Но в толпу затесались и женщины, и дети. Их никто не прогонял. Значит, это был не тинг, а что-то другое и незнакомое.

Ари побежал на площадь, попутно напоминая себе, что как только он подбежит ближе, надо перейти на шаг, чтобы как можно незаметней смешаться с толпой. Если он всё сделает правильно, никто и не заметит, что он опоздал.

Но тем и страшно быть проклятым. Когда ты проклят, всё идёт не так, как положено. В самый неожиданный момент твой план ломается, как кость под ударом дубины. И когда кажется, что хуже некуда — судьба наносит новый удар. Так что юный викинг чувствовал себя ещё отвратительней, чем когда увидел корабль..

Как можно забывать про собрание? Или, что ещё хуже, даже ничего про него не знать? Такое простительно тупому хуторянину, но не будущему ярлу.

Уже со склона он разглядеть, что там собрался почти весь посёлок — а он даже не слышал, что нужно придти. Так он потеряет остатки уважения. В Сальсбрюке очень редко что-нибудь происходит. Вот почему все так заботливо хранят в памяти, кто чем оскандалился, с самого рождения и много лет после смерти. Он и сам любил послушать такие рассказы из жизни чьих-нибудь бестолковых предков — разумеется, если эти предки были чужими.

Наверное, они шли, даже из дальних хуторов и оврагов на другой стороне острова, желая устроить пир и поглазеть на трофеи, а может и урвать что-то, когда добычу будут делить.. Но известия о тяжёлых потерях и странной победе А ещё, никто не хотел тратить припасы — ведь погибло много мужчин, а значит многие работы так и никто и не сделает и следующие годы будут скудными. Конечно, хуторяне говорили, что Длиннобородый созывает на морские приключения тех бедолаг, кто без дела мается на твёрдой земле. Но и они любили тот час, когда делят добычу, и прятали в сундуках чужие трофеи, которые заполучали прямо на пиру, в обмен на бочонки ставленного мёда. Осенью будут нужны любые работники, а из свободных на острове только и остались, что женщины и ребята вроде Ари и даже ещё младше.

Погода тоже смущала. Буря словно приглядывалась к людям и не могла решить, в какой момент ударить по ним побольнее. И дождь накрапывал нерешительно, так, что все чувствовали, как падают капли, но никто не покрывал голову.

Ари осторожно, на цыпочках, протискивался в толпу. Он мог бы сказать, что ему повезло — завороженные речью односельчане не обращали на него никакого внимания. Он и сам не заметил, как очутился в первом ряду, прямо напротив лысого в мантии. Пришлось остановиться и начать слушать.

Человек в странной шапке что-то говорил. Ари попал к середине его рассказа, и всё равно было интересно.

Главного героя, который был посланцем некоего безымянного бога, схватили враги и собирались казнить. Ари предположил, что посланцу кровавого орла, и такое обращение с послами станет отличным поводом к войне, в которой проявят себя многие герои, особенно юные.

Ари любил, если в сагах действовал кто-то ближе к его возрасту — это доказывало, что и в шестнадцать можно быть прославленным викингом.

Но увы, никаких кровавых орлов. У них, в Йорсалире, были другие обычаи. Посланца вывели за город и прибили за руки к перекладине высокого столба, так, что он повис, как чайка, между небом и землёй.

Только сейчас Ари заметил, что один из прислужников старика держит длинную палку, а к ней привязан крест с именно так прибитым человеком. Видимо, это и был тот самый посланец.

Юный северянин не смог удержаться от самодовольной улыбки. Он достаточно хорошо знал жизнь, чтобы понять от чего — человек в таком положении тоже умрёт, и довольно мучительно. Кровь будет отливать от рук и медленно сдавливать лёгкие, пока бедолага не задохнётся. Конвульсии будут продолжаться достаточно долго, чтобы вселить ужас во всех, кто на это смотрит.

Ари уже корил себя за то, что пропустил начало. Это было очень жестоко и очень интересно. Однако ему было непонятно, почему безымянный бог отправляет послов, вместо того, чтобы явиться лично, как это делают Один и Тор. К нему, настоящему богу, отнеслись бы с большим страхом. И никто бы не рискнул его к столбам приколачивать.

Но Ари не успел спросить. Потому что началось самое главное.

Как только посланец безымянного бога умер, наступил мрак, разорвался занавес в кругу святилища и мёртвые полезли из могил. Так что жрецы в ужасе побежали из места для жертвоприношений. В тот день были потеряны могучие руны урим и туммим, и их по сей день не нашли — поэтому их и нет даже в полном футарке.

Тем временем его верные дружинники из свиты посланца стояли на месте казни, чтобы снять тело и совершить положенный ритуал. И тут столб, к которому он был приколочен, согнулся под тяжестью мёртвого тела — ведь все знают, что мёртвые тяжелее живых.

Оказалось, что посланец, умирая повешенным, как Всеотец Один на Иггдрасиле, обрёл те самые Двенадцать Рун, что составляют Слово Могущества. Двенадцать дружинников схватили эти двенадцать рун и стали настолько могучи, что легко перебили вражеских солдат и захватили город Йорсалир, после чего убили там всех колдунов. Ведь убийством посла они оскорбили самого безымянного бога!

Потом эти дружинники собрались на тинг, избрали первого епископа, и решили разойтись по двенадцати землям, чтобы привести их к покорности безымянному богу и забрать много богатой добычи из храмов ложных богов. Епископ одобрил этот мудрый план и эти двенадцать отважных викингов отправились в путь, а с ними было восемьдесят слуг и родичей.

И вот уже много столетий они покоряют город за городом и никто не в силах устоять перед посланцами безымянного бога. Тысячи языческих идолов разбито, тысячи языческих богов низвергнуты в изначальную бездну. Два столетия назад признал его власть конунг датчан. А теперь и норвежский конунг Олаф отверг слабосильных колдунов и в союзе со славным императором Оттоном перешёл под покровительство безымянного бога, чьё могущество куда выше, чем у Одина или Тора. Воин, что призывает безымянного бога и имя его посланника, легко сокрушит тех, кто отдал себя в покровительство Одину. А земледелец, взывая к нему, непременно получит богатые урожаи.

Но куда важнее призывать имя его казнённого посланника. Потому что он тоже бог, но воплотившийся. Он ходил по земле, видел дела людей, совершал подвиги и великие чудеса и определил закон — как жить и как умирать.

К тому же, именно посланник принёс могучие руны, которые позволяют его слугам совершать великие чудеса и определять, куда ты попадёшь после смерти — на изобильные пастбища или в гниющий мрак Хель.

Потому конунг Олаф и приказал всем ярлам и бондам чтить лишь безымянного бога, и ничего не просить у старых богов. Ведь Один, Тор и все остальные на самом деле и не боги вовсе, а лишь древние правители, которые овладели тайнами магии и совершили удивительные дела. Позже потомки сложили о них невероятные саги.

Тот из ярлов, кто поклонится кресту, получит два, три, четыре фюлька из рук конунга. Те же, кто не поклонится, отправятся в гости к старым богам, от меча или верёвки. Таков новый закон.

Те же, кто не станет подчиняться закону и будет подбивать народ к мятежам, пусть трепещут, Ибо в союзе с конунгом Олафом — самый могучий из богов и самый могучий из земных правителей. С их благословением и союзными викингами от сокрушит любого непокорного ярла или бонда и казнит его публично, чтобы все убедились, насколько бессильны старые боги.

Доверяешь Одноглазому больше, чем Безымянному? Вот и вздёрнут тебя на верёвке во славу конунга и поскачешь ты к Одноглазому во весь опор.

— Епископ Осмунд учился в школе многословного города Бремена,— добавил ярл,— и его учитель был учеником другого учителя, а тот — третьего, и вся эта цепь тянется до одного из этих двенадцати. Только я не помню точно, как этого из двенадцати звали. Имя уж больно чужеземное.

— Взывать же к безымянному богу надлежит так,— на этом месте епископ смутился и начал шарить на поясе, пока не достал небольшую книжечку,— Это язык древний и мудрый, но вам может быть непонятен, поэтому повторяйте за мной, чтобы запомнить,— Осмунд прищурился,— Эх, пламя Локи, да что это за наречие!— не выдержал он, листая странички.

Напрасно помянул епископ хитроумного бога язычников. Стоило ему произнести это зловредное имя — и наложенное на Ари проклятье снова начало действовать.

Юный викинг и сам не понял, как это произошло. Его переполнило словами, как поднятая штормом волна заполняет узкий пролив. От этого напора он почти задыхался.

А потом он открыл рот, совсем чуть-чуть, просто набрать воздуха. И слова вылетели сами. Юному северянину даже показалось, что он произнёс их другим голосом, чужим и незнакомым.

— А как он нам поможет, твой бог, если руки у него приколочены?!— крикнул Ари.

4. Загадка, что не по силам даже епископу

Епископ смутился и посмотрел прямо на юношу. Но Ари не отвёл взгляд.

На собрании повисла тишина, и тишина была зловещей.

Холодный ветер тянул с залива, и всё чаще щекотали кожу холодные капли. Было ясно — скоро начнётся дождь и придётся расходиться.

Но все хотели сначала увидеть, чем закончится спор епископа Осмунда с шестнадцатилетним Ари.

— Что здесь делает этот ребёнок?— спросил епископ у ярла — тихим голосом, но так, чтобы услышали все.

Поселковые переглядывались. Они чуяли, что приближается время драки. Но пока не могли понять, кого будут бить.

— Это сын Гюрдира,— заговорил ярл, покачнувшись от внезапного приступа боли,— Его зовут Ари, он ещё не успел поумнеть. Понимаете, его отец сражался очень храбро, так храбро, что даже не успел принять крещения. Но в стычке возле острова Хлесей отважного Гюрдира зажали между щитов и взяли живым. А потом, уже в плену, он умер от гнилой воды.

— И сделал это без крещения и покаяния…— добавил епископ.

Ари уже подумал, что епископ сейчас просто вернётся к рассказу. Но тут заговорил Вёлундур, поселковый кузнец, самый лучший на всех островах.

— Вам надо ответить парню,— произнёс он так обыденно, что Ари показалось, что его собственный рост тут же увеличился не меньше, чем на палец,— Дело-то важное. Вы же сами говорили, что нельзя поклоняться ложным богам, потому что они ничего не могут. Надо узнать, что может этот, о чём его просят и какие кеннинги нужны для его имени. А иначе выкует человек вису — а вместо мира получится распря. Нехорошо это.

Епископ опять наклонился к ярлу.

— Кто этот человек с седыми прядями в бороде?— раздражённо спросил он.— Он кто-то из родичей этого мальчишки?

— Увы,— ответил ярл.— Посёлок наш мал, мы все тут друг другу родичи.

Но Ари не унимался.

— Почему вы говорите так тихо?— воскликнул юноша.— Почему шепчетесь? Боитесь, что вас услышат? Ярл Харольд — зачем вы прячетесь от тех, кого ведёте к славе и добычи? Епископ Осмунд — почему вы боитесь? Разве недостаточно могуч ваш безымянный бог, чтобы защитить вас, чтобы вы говорили открыто? Или у него тоже руки приколочены?

— Руки безымянного бога не приколочены!— взревел епископ.— Руки безымянного бога достанут всех! Сам конунг приказал ему поклоняться. Или ты враг мудрому Олафу? На поединок его вызвать хочешь? Да будет тебе известно — такие вызовы отныне запрещены. Теперь никто не отнимет имущество слабого, просто вызвывая его на бой. Отныне каждый на всех островах владеет всем, что имеет, — а конунг владеет всей страной.

— А причём здесь конунг? Я у вас спросил, не у конунга.

— Твои вопросы сложны,— с достоинством ответил епископ,— потому что заданы глупо. Здесь, в глуши, нет ни монастырей, ни епископов. Вот почему мальчики вырастают невежественными и дикими, словно волки, а на взрослого посмотришь и не поймёшь — человек это или тролль подколодный. Я же, выкупленный из рабства аббатом Бернардом, учился в Бремене — славном городе, где в живёт столько же людей, скоро в пяти таких поселениях. В школе меня выучили древним буквам и я даже читал книги. Я прочёл целых двенадцать книг и в каждой было не меньше сотни страниц — ты столько за всю свою жалкую жизнь не видел! И в каждой были новые секреты учения, изречения мудрецов и сведения о магии. Все тайны подлунного мира открылись мне! И только когда я овладел этими знаниями, мне удалось постичь могущество безымянного бога. Я пробуду у вас какое-то, очень недолгое время. За это время я не смогу поделиться с вами и десятой долей того, что я знаю. Кто действительно желает освободиться от проклятого прошлого — пусть принимает веру в безымянного прямо сейчас. А все прочие будут вынуждены рано или поздно за вами последовать. Я это знаю, потому что учился, пока вы воевали. Я мог бы поведать вам и том, как дракон совратил первую женщину, как первый земледелец убил первого пастуха и как началась с того часа кровная вражда между народами оседлыми и кочевыми, и как другие посланцы безымянного бога приходили на землю, вступали в брак с женщинами и породили гигантов, как строили гигантскую башню и как она погибла под огненным дождём, а конунг того города, спасаясь бегством, упал в яму с асфальтом и превратился в соляной столб. Также я мог бы рассказать, как изменить окраску овец, как появилась новая звезда и многие другие великие тайны. Но я не уверен, что вам это понадобится.

— А вот скажи, если всё знаешь,— слова рвались из Ари, словно языки пламени, обжигая горло изнутри,— что сказал Один на ухо своему сыну Бальдру, когда Бальдр уже лежал на погребальном костре?

— Что-о-о,— ошарашенный епископ всплеснул руками и уронил посох. Ярл быстро подался вперёд, поднял посох и почтительно подал Османду.

— Не всё он знает,— сообщил Ари, поворачиваясь к собранию,— Не всё. Что сказал Один на ухо своему сыну Бальдру, когда Бальдр уже лежал на погребальном костре он не знает. Вы тоже это услышали.

По толпе пополз тревожный шёпот. Все видели, что произошло — и не могли угадать, что будет. Но унижение епископа им понравилось.

— Ладно,— епископ Осмунд вцепился в посох двумя руками — так воин, свалившийся с драккара, хватается за спасительную верёвку. Ари заметил, что старик старается не встречаться с ним взглядом,— Сегодня нечистый день. Буря, видите, собирается. Разгул сил зла. В такие дни непросто положиться на Спасителя… Я не буду сегодня больше говорить о том, во что вам всё равно придётся поверить. Если кто-то из вас желает перекинуться словом — пусть ищет меня в тереме у ярла. Я остановлюсь здесь, в вашей глуши, пока морской путь не откроется. И буду говорить с каждым, кто пожелает принять веру.

Ари ожидал, что старик в странной шапке скажет что-то и для него или хотя бы намекнёт на то, что мальчики в посёлке ведут себя непочтительно. Но епископ как ни в чём ни бывало заковылял к терему, опираясь на тот самый кривой посох. Он даже не обернулся.

А ропот не утихал. Говорили, как привыкли на тинге,— вполголоса, чтобы было слышно, как обсуждают, но не слышно, о чём разговор. Ари как мог, напрягал слух, но не смог разобрать ни слова.

Почему-то он был уверен, что ещё не одну неделю в посёлке будут сейчас говорить про его спор с епископом. И почти все его осудят — не по обычаю в его годы, пусть он даже и совершеннолетний, нападать на старика. Даже если этот старик носит дурацкую шапку и таскает с собой странные предметы.

Хотя найдутся и такие, кого выходка Ари только позабавила.

А вот люди епископа совсем не веселились. Он хорошо запомнил их непроницаемые взгляды на суровых лицах, похожих на глиняные маски. Так смотрит на тебя охотничья лайка — за мгновенье до того, как набросится.

Дождь становился всё сильнее. Ари спрятал лицо в воротник, но холодные капли всё равно задевали его щёки.

(Возможно, вас тоже взбудоражил вопрос Ари. И вероятно, в вашем поселении не нашлось скальда, который помог бы его разрешить.

Дело это весьма мудрёное, потому что даже люди, считающие себя знатоками скандинавской древности, ищут ответ не там. Они обращаются к Младшей Эдде, её разделу Видения Гюльви, где есть главы “О Бальдре” и “Смерть Бальдра Доброго”. Увы, в описании гибели Бальдра не упомянуто, что Один говорил ему на смертном одре. Более того, там нет ни слова о том, что Один вообще говорил ему хоть что-то.

Дело в том, что Ари имел в виду совсем другое предание. Да и не мог он быть знакомым с Младшей Эддой, ведь в те времена, когда он рос, её автор Снорри Стурлусон даже ещё не родился.

Ари намекал на куда более древние “Речи Вафтруднира”, которые можно отыскать в составе Старшей Эдды. По сюжету этого предания Один отправляется к Вафтрудниру, мудрейшему и сильнейшему из великанов-ётунов, чтобы помериться с ним “в древних познаниях”. Самонадеянный великан, который знает все тайны мироздания, сперва испытывает загадочного гостя, а потом, убедившись в его познаниях, вызывает на соревнование: пусть пришелец задаёт вопросы, а он, великан, будет на них отвечать. А ставкой в соревновании пусть будут головы его участника. Если окажется, что он, великан, знает ответы на все загадки, то он имеет право убить пришельца. И напротив, если всё-таки найдётся загадка не по силам великану, то пришелец имеет право убить уже его.

Состязаются они долго. Великан безошибочно отвечает на вопросы об устройстве мира, об отношениях между богами, и даже о том, что ждёт мир в будущем, после гибели богов в сражениях Рагнарёка. Он знает даже о том, как погибнет сам Один — и это не гибель от рук великана.

Тогда Один задаёт последнюю загадку: что же поведал Один своему сыну (очевидно, имеется в виду Бальдр или его слепой брат Хёд — другие сыновья Одина живы), когда тот лежал на погребальном костре?

И великану только и остаётся, что горестно кричать. Потому что никто во всей вселенной, кроме самого Одина, мудрейшего в мире, не может знать ответа на этот вопрос.

Таким образом, Ари загадал епископу действительно серьёзную загадку. Что касается современной исторической науки, то она в этом вопросе мало продвинулась с тех времён. Те немногие исследователи, кто осмеливается соревноваться в познаниях с Вафтрудниром, говорят, что скорее всего это было стихотворение-виса.)

5. У лукоморья

Знакомый семейный дом, наполовину землянка, наполовину замшелый сруб. показался теперь юному северянину сырым и холодным, словно недра могильного кургана.

Уже за сотню шагов он почуял запах рыбой. Тётушка Астрид, здоровенная и белая, как приморский валун с другой стороны острова, варила похлёбку и это было добрым знаком. Значит, всё это время она была здесь и ещё не знает, что случилось на тинге.

Её глаза были сухими и красными. Но тщательно прилаженный платок на голове убивал всё впечатление скорби. Конечно, отец был сильный работник — но не особо умелый. Так что она оплакивала его для порядка.

— Есть чего-то не хочется,— буркнул Ари и пошёл вглубь. Он хотел забиться поглубже, как раненый волк, который забирается в нору, чтобы пережить рану — или умереть.

Дом казался ему теперь ужасно тесным, просто ступить некуда. Если бы он мог выбирать, то спрятался бы в лесу и всю там обдумал. Или уплыл на какой-нибудь островок.

Но проклятый дождь не пускал.

— Девчонка какая-то, да?— спросила тётушка Астрид, не отрываясь от похлёбки.— После первого твоего похода забудет, как насмехалась.

Ари повалился в свой угол, закрыл глаза и принялся размышлять. Он чувствовал себя невероятно усталым, как будто весь день таскал брёвна. Не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать. Сейчас он мог только лежать и думать. И каждая мысль была острой, как отточенный нож.

Неужели его кто-то проклял? Но кто был этот гнусный скальд, который сложил против него хулительную песню? И зачем он это сделал? Неужели для обычного упражнения в мастерстве? Такая мысль казалась разумной. Ари почти нигде не бывал, кроме посёлка, и ещё не успел нажить достаточно смертельных врагов?

Но как определить, кто это сделал? Ари не сомневался, что сможет разрушить защитные чары проклятого колдуна. Он даже знал, какая лютая казнь ждёт подлого чародея. Однако самое главное — как его найти и разоблачить? Этот вопрос был самым трудным.

В сагах проклятия бросали прямо в лицо. И для скальда это всегда кончалось плохо. Видимо, с тех пор скальды поумнели. Не просто так они — самые лучшие знатоки саг.

Ари даже ощупал землю у изголовья. Вдруг там закопана рыбья кость с надписью злыми рунами? Но нет, ничего не нашёл.

Он услышал, как вернулся и лёг Бейнир. Нравы в доме царили простые и мальчики помладше и повыносливей спали прямо на полу, вповалку, накрывшись шерстяным одеялом.

Рыжий повернулся и дотронулся до его плеча.

— Ты хорошо говорил, Ари,— произнёс он,— Он на тебя разозлился, конечно. Но мы — твои друзья. Если что-то случится, мы все за тебя драться будем. Вот увидишь!

Слышать это было приятно. Но отвечать приятелю не хотелось. Наверное, он слишком устал. А может, из-за проклятия.

Но он знал, что дело не только в проклятии и усталости. Если бы что-то такое сказал кто-то из девчонок, — скажем, племянница ярла белокурая Сигрид, — он бы ответил. А сейчас даже отвечать не хотелось.

Рыжий — он его родич и поддерживает, потому что так приказывает обычай. Это правильно — и только. Не нужно большой смелости, чтобы следовать за обычаем.

А вот сам Ари обычай нарушил. В посёлке не принято показывать, что ты умнее. Даже если ты умнее кого-то из чужеземцев. И даже если всё закончится хорошо, ему чыникогда этого не забудут.

Так что Ари лежал молча.

Бейнир тоже не произнёс больше ни слова. Он лёг, поворочался, словно медведь в берлоге, и очень скоро его сопение сменилось залихватским храпом.

Ари продолжал размышлять. Но загадка казалась настолько сложной, что сам владыка Хлидскьяльва не сумел бы найти разгадку. Юный викинг и сам не заметил, как с каждым вдохом он всё меньше думает о том, кто это сделал — и всё больше о том, что он с этим скальдом сделает, когда его наконец найдёт.

Даже епископ, этот старый дурак, раздражал юного викинга меньше, чем бессилие перед такой вот подлостью. Нужно было найти кого-то, кто сможет ему помочь, — но как это сделать?

Чем больше Ари размышлял, тем больше ему казалось, что ответа не найти ни в Сальсбрюке, ни на окрестных островах. Этот Осмунд учился далеко отсюда, в каком-то Бремене. Интересно, где это? Наверное, возле того самого Йорсалира… Именно там он обрёл свою власть.

А значит, оружие против этой силы тоже надо где-то искать? Но — где? Точно не в городе Йорсалиме. Может быть, в земле Гарадрике, Стране Городов? Он слышал, что несмотря на название, в чащобах, что окружают города страны Гарадрике, до сих пор встречаются великаны.

Эта мысль настолько ему понравилась, что он даже представил себе холмистые равнины Гарадрике, ленты лесов на пологих холмах и песчаные отмели, где среди скруглённых прибоем камешков сверкают драгоценные капельки янтаря.

Лодка скользила сама. Он даже не притрагивался к вёслам. И вода за бортами была непривычно спокойной и гладкой, как лёд.

Прибережные откосы расступились, открывая путь на приморские луга. Там кипела жизнь — волшебная, но не опасная. Какие-то существа шныряли в траве.

Лодка услышала его мысли и двинулась прямо в сторону берега. Ари уже мог видеть, что трава на берегу огромная — по плечо или даже выше. Сквозь такую человеку не пройти, придётся прорубаться. К тому же, земля там наверняка заболоченная и хлипкая, словно овечий сыр.

Что же делать, когда лодка достигнет берега? Он знал, что должен идти здесь. Но как это сделать? Разве что прорубать дорогу, но кинжал для этого не годится. Нужен лёгкий нож с широким лезвием, в крайнем случае меч. Или веслом попробовать?..

Ари повезло.— лодка справилась вместо неё. Небольшой поворот — и вот она скользит по траве с той же лёгкостью, как по водной глади.

Из-под ботов разбегались первые лесные коты и какая-то мелкая волшебная живность. Какие-то альвы и карлы, не выше травы. Он не обращал на них особого внимания. Только заметил, как неодобрительно посмотрел на него с дуба здоровенный чёрный кот с золотой цепью на брюхе.

По земле она ехала не хуже, чем по воде. Славная лодочка!

Ари опустил взгляд и обнаружил, что лодка превратилась в коня. Конь был ярко-красный, с жёлтой гривкой и глазами зеленее весенней травы. Но он по-прежнему был деревянным.

Сначала это казалось странным. Но позже. когда конь миновал холмы, Ари привык. Теперь было странно вспоминать, что люди ездят на конях и мяса, шкур и костей. Деревянный конь был не хуже и шёл на удивление гладко, словно лодочка по волнам.

И вот он летел всё дальше и дальше, а вокруг разбегались города и мосты, поля и перелески.

Он не знал точного маршрута. Из саг он помнил, что Асгард стоит в центре мира, а всякие чудовища живут по краям. На какой из сторон был посёлок Сальсбрюк, он не знал — но слышал, что дальше на запад, по ту сторону Фарерских и Оркнейских островов, в пещере под скалами Ледяного острова живёт сам чёрный Сурт. В час Рагнарёка он проснётся и двинется в сторону Асгарда, уничтожая всё на своём пути.

А значит, не так уж далеко от родного посёлка до края Круга Земного. Пусть Сальсбрюк и выглядит тихим местом — чудовища всегда рядом. Поэтому там и вырастают герои.

Но раз Сальсбрюк был на краю обитаемого мира, то сейчас Ари должен был двигаться к середине Круга Земли. А значит, окрестности должны были становиться всё более обжитыми.

Однако чем дальше он ехал, тем больше начинал подозревать, что и на палец не приблизился к Асгарду. Совсем наоборот — он движется по странным местам, куда сами жители Гарадрике не рискуют заглядывать.

Где-то здесь был Чёрный лес, что разделяет земли готов и гуннов. А рядом — крепость грозной Хервёр, девы-воительницы. Но сколько Ари не оглядывался, — так и не смог разглядеть этой крепости.

И всё равно что-то подсказывало Ари — он двигался правильно.

На горизонте показалась синяя полоска. Приближаясь, она разрослась в огромную стену гор от горизонта до горизонта. Неприступные скалы, казалось, доходили до самого небо. Ари не смог бы их перемахнуть даже на лодке-коне.

Но к счастью, он быстро различил проход. Узенькая расщелина рассекла пополам горную цепь, словно кто-то из асов рубанул боевым топором. Ари с облегчением направил туда лодку. Ему уже не терпелось узнать, что его ждёт по ту сторону каменной стены.

Конь сбавил ход, словно обходя невидимый воздушный водоворот и свернул в проход. Ари попытался прикинуть, сколько им скакать по этой щели — и вдруг увидел, что на самом деле пути вперёд нет.

В проходе стоял великан — огромный и замшелый, похожие скорее на гору, чем на человеческое существо. Руки и ноги спрятались в складках грязного балахона, кое-где поросшего мхом и с молодой берёзкой на левой плече. Борода была похожа на кору, глаза — на лавовые озёра.

Ари никогда не видел великанов. Только слышал о них в сагах. И хорошо усвоил — великаны яро ненавидят людей.

6. Валькирия Регинлейв, дочь Одина

Великан тоже заметил юного северянина. Радостно урча от предвкушения убийства, чудовище двинулось на него.

Даже сейчас Ари не мог разглядеть его ног. Казалось, огромный валун ползёт на него по расщелине. Но у этого валуна было лицо и тысячелетний ум. И когда великан будет достаточно близко, Ари увидит и его руки.

А ещё юный севернян понимал, что свернуть нельзя. Если Ари свернёт, то ему никогда уже не преодолеть этих гор.

Великан приближался, чудовищно живой под слоем грязи и зарослей. Он собирался сожрать юношу — но не потому, что был голоден. Как и все в его роду, он ненавидел людей. Они были для него чужды и непонятны — точно так же, как чужды и непонятны для людей великаны.

Нет, не таким Али представлял себе первый поход! Он знал, что враги беспощадны — но был уверен, что враги будут хотя бы людьми…

А ещё он вдруг понял, что здесь его не ждёт даже богатой добычи. Потому что если велика и хранит какие-то сокровища, для человека они будут бесполезны — а скорее, смертельно опасны.

Надо было отступать, приземляться, прятаться. Стены из серого камня поднимались справа и слева, похожие на окаменевшие волны, готовые в любом момент сомкнуться над головой. И сама смерть неслась навстречу.

Ари успело подумать, что так, наверное, будет выглядеть чёрный Сурт, когда двинется с края земли. И люди не успеют ни увидеть огня, ни почувствовать жара, потому что смерть заберёт их раньше. Вот почему Сурта называют чёрным, не огненным.

Но перед ни был не Сурт, а другой великан, обычный.

И Ари пустил лошадь вперёд. Он летел навстречу живому чёрному валу, словно крошечная стрела.

Хорошо, что его лошадь была из дерева. Живая наверняка бы испугалась и скинула буйного седока.

Великан заворчал — видимо, от предвкушения. Ари даже смог разглядеть его ноги — толстые, еле гнущиеся, они переходили в огромные, как лыжи, ступни.

Ари направил послушную лошадь-лодку прямо в пылающий левый глаз великана. Но чудовище легко разгадало его план. Огромная ручища вырвалась вперёд, брызнув комьями земли. Великан собирался схватить его и размозжить, как надоедливую муху.

Тень огромной ладони уже накрыла его, когда Ари вдруг прыгнула в сторону, прочь из седла и покатился вниз по каменной великанской шкуре.

Рука великана сомкнулась, но схватила лишь воздух. Лишённая всадника деревянная лошадь-лодочка сразу стала легче, и рванула вверх, словно жаворонок из гнезда. И прежде, чем великан успел сообразить, что случилось, лодочка врезалась ему в левый глаз.

Ари успел скатиться, обдирая локти, на дно. Он вскочил на ноги и уже бежал, когда истошный рёв ослепшего наполовину чудовища захлестнул расщелину, словно мутный горный поток. Вопль был настолько ужасен, что казалось, будто он толкает сзади и буквально несёт его между тесными голыми стенами.

Но даже с этим подспорьем он бежал недостаточно быстро. По сравнению с лодкой-лошадью, ноги были безобразно медленны и ими нужно было отталкиваться от земли. После волшебного полёта это ни на что не годилось.

Прохладный ветерок скользнул по щекам. Прямо впереди открылся проход, за которым можно было разглядеть краешек цветущей лужайки.

Неужели он преодолел эту границу каменного пояса? Но Ари уже понимал, что у него нет шансов успеть.

Капля крови — колоссальная, больше его головы, — упала рядом и тут же засохла алым валуном. От валуна пахло солью и мясом. Ари успел догадаться, что это из отныне мертвой глазницы.

Огромная масса плоти, камня и земли неслась за ним, чтобы растоптать и уничтожить. Широкие ступни — не проскользнёшь. А летать он больше не мог.

Оставалось бежать и надеяться. А великан уже нависал над ним, словно огромный грязный вал. Комья земли сыпались на него, словно льдинки града.

И вдруг он услышал знакомое фырканье лошади. Лошадь была где-то рядом, но над головой. Так что не мог её видеть, хоть и чувствовал.

Неужели кто-то гонит лошадь прямо по краю этой расселины, — и ему нет дела до разъярённого великана?

Странно, очень странно…

И ещё одна странность — Ари не слышал стука копыт. Только хлопки, словно от паруса.

Что за тихая эта лошадь? Или ей солому на ноги подвязали?

Сжатая в кулак рука врезалась в землю прямо перед ним, не дальше десятка локтей. Ари попытался проскользнуть сбоку от колоссального кулака, но его ноги вдруг сделались словно мешки, набитые овечьей шерстью.

Он сделал шаг, другой — и повалился. И уже лёжа на спине, на пороге смерти, увидел небо — и то, что в нём происходило,

Прекрасный конь, белый, как молоко, с огромными лебедиными крыльями, раскинутыми, как у орла, бесстрашно пикировал прямо в макушку озверевшего великана. А на коне восседала грозная девушка в длинном, чуть не до копыт плаще и изысканном шлеме тонкой работы, с медной оковкой и крылышками. Великолепная кольчуга сверкала, как недавно пойманная сельдь, а лёгкое копьё из ясеня венчал наконечник из закалённого булата.

Великан даже её не заметил. Он замахивался кулаком, чтобы нанести последний удар и в его единственном глазе отражались все огни подземного мира.

Кулак уже падал вниз, когда копьё девицы обрушилось на великана.

Зелёная молния, запах металла, грохот, словно вниз покатился целый мириад валунов и хлынули сотни потоков. Великан содрогнулся и принялся рассыпаться на куски плоти, словно подсохший хлеб, который раскалывают палкой. Кроват лилась из трещин и моментально застывала на земле, а следом летели камни, глина, дёрн с цепкими травами.

Целый шквал горячего воздуха, колючего от песка, обрушился на него. Ари вжался под скалу, закрывая лицо руками.

Ари вытер землю с лица, поднялся и вдруг увидел, что сверкающий, как снег, конь стоит здесь, рядом — прямо возле выхода расщелины.

Конь сложил крылья на спине и выглядел совсем обычным. Только грива была похоже на морскую пену.

А рядом стояла хозяйка и с ласковой улыбкой смотрела на юного викинга.

Это была валькирия — никаких сомнений. Теперь он мог разглядеть узорчатые сапожки из мягкой кожи, серебряную застёжку плаща в форме узла Валькнут — священного знака Одина — а еще замечательные светлые волосы и самое благородное и изысканное лицо, которое он только видел.

Крылышки на шлеме тоже опустились и только едва заметная дрожь напоминала — они живые, они настоящие.

Он не знал, как взрослеют валькирии. Но эта выглядела лет на шестнадцать. Она могла бы быть его ровесницей.

— Как мне называть тебя, бесстрашный герой?— спросила валькирия приятным звонким голосом.

Юный викинг (он был в походе и мог себя так называть) улыбнулся и даже пригладил волосы.

— Моё имя — Ари, сын Гюрдира из Сальсбрюке,— произнёс он,— И до сегодняшнего дня я не знал, что в стране Гарадрике бывают валькирии — особенно такие красивые.

— Теперь ты убедился. Зовусь я Регинлейв, дочь Одина. Дочь одного из здешних конунгов страдала от беспричинной печали, а Один, когда блуждал по земле, вызвался её вылечить. Ведь он знаменитый маг и лекарь. Сложно сказать, исцелилась ли мама, но как результат лечения на свет появилась я. И летаю теперь, куда захочу.

— Я про тебя никогда не слышал,— ответил Ари,— Но и так могу сказать — ты прекрасна и я счастлив с тобой познакомиться.

Ари всегда старался быть вежливым с девочками. Так они меньше скандалят. И пускай женский гнев это не самая грозная из всех опасностей мира — но точно одна из самых раздражающих.

Регинлейв улыбнулась, подошла ближе и вдруг положила руки ему на плечи.

Ари почувствовал в груди холодок. Это чувство было ему знакомо. Юный северянин ощущал его всякий раз, когда предстояло нечто незнакомое и немного опасное — и этот холодок был верным знаком, того, что он бросится в это нечто очертя голову.

От поверженного великана тянуло солоноватым ароматом крови. И этот запах победы пьянил не хуже любой медовухи.

Юноша улыбнулся. Валькирия улыбнулась в ответ — так широко, что он увидел, как сверкнули её зубы.

А потом вдруг начала триста юношу — так женщины трясут выстиранную сорочку.

— Эй!— почти смеясь, крикнул Ари и попытался вырваться. Но чем больше он выворачивался, тем крепче держали его цепкие пальцы и тем задорней тряслись её золотые кудри. Сильные, крепкие руки мотали его, как морские волны мотают утлую лодочку.

А тем временем какая-то сумеречная тень легла на них и начала сгущаться — словно сама ночь вырвалась из убежища. Встревоженный Ари попытался перехватить белоснежные руки девушки, но не успел — тьма накрыла его, как покрывало.

С валькирией тоже происходило странное. Её золотые кудри потускнели и начали разрастаться, закрывая прекрасное лицо.

Ари дёрнулся в последний раз — и наконец открыл глаза.

Ярл Харальд, по прежнему в пропитанном кровью подшлемнике, склонился над лежанкой и тряс его за плечи. Его светлая борода торчала, едва не задевая лицо.

— Пошли во двор,— сказал ярл, поднимаясь.

Ари потер глаза, тряхнул головой и последовал за Харальдом, переступая через спящих.

Он снова оказался дома — и возвращение не обрадовало. Здесь не было ни великанов, ни валькирий, ни волшебной лодки. Зато был епископ Осмунд. И его едва ли получится убить в честном бою.

Ночь едва перевалила за полночь. Дождь закончился. Во дворе было темно и сыро, словно они спустились в колодец.

— Зачем вы пришли?— спросил Ари.

— Пришёл,— ярк говорил медленно, словно брёл через болото,— потому что хочу узнать: что ты собираешься делать?

— Вы про епископа?

— Про епископа. И про тебя.

— Он теперь меня ненавидит? И хочет наказать? Я ведь испортил его историю и разоблачил малознание. В посёлке его будут бояться, но уже не начнут уважать. Такое уже не исправишь.;

— Нет, всё намного хуже. Епископ Осмунд собирается тебя убить.

— В честном поединке? Пусть попытается.

— Нет, он будет пытаться убить тебя тайно. Но не потому, что ненавидит. Ему до тебя вообще нет дела. Епископ просто знает — убийство дерзкого язычника вернёт его словам вес. Ему важно, чтобы его слушали и слушались.

— Да, порядочно я его. Не у каждого так получится!

— Да, Ари, я согласен. Нужна великая удача, чтобы совершить настолько грандиозную глупость?

— И какую виру я должен выплатить за оскорбление? Я не хочу умирать. Я ещё в походе ни разу не был!

— Безымянный бог не признаёт выкупа головы. Своих врагов он карает огненным ливнем, а верных слуг — одаривает богатством, силой и великой удачей.

— И что же мне теперь делать?

— Я пришёл, чтобы об этом спросить. Что ты собираешься теперь делать?

7. Полуночный разговор

Прежде, чем ответить ярлу, Ари обернулся. Ему хотелось убедиться, что никто не сможет напасть сзади.

Но он увидел только, что Бейнир свернулся на скамье у порога. Как будто среди ночи, пока свояк сражался с великанами и соблазнял валькирий, ему захотелось во двор. Возвращаясь, по прежнему сонный, рыжий уселся на лавку возле деверей, да так и повалился, не замечая, что под рёбрами жёсткие доски.

Пользы от рыжего не было, но Ари продолжал смотреть. Юноша словно надеялся, что в этой тихой схватке приятель прикроет его щитом.

Но рыжий Бейнер лежал с закрытыми глазами, дышал ровно и отчаянно делал вид, что крепко-накрепко спит. Однако подделать храп родич не догадался. И этим себя выдал.

Ари даже не разозлился на рыжего. Он знал, что Бейнир не был трусом. Его рыжий родственник просто был из тех, кто рано усвоил — в походе с ярлом не спорят. И потому на всякий случай не спорил ни с кем из старших, даже когда стоял на родном берегу. Потому что никто не знает своей судьбы.

Так Ари уже в который раз остался один перед лицом неизвестности.

В посёлке царила непривычная тишина. Ветер уже успокоился — и от этого скорая буря ощущалась особенно ясно. Воздух сделался густым и тяжёлым, как масло, а море гремело, словно среди волн вращались огромные жернова.

— Что будет с моими друзьями?— спросил Ари.

— Это не твои друзья устроили распрю с епископом,— напомнил ярл,— Сейчас не время даже о них вспоминать.

— Я не устраивал распрю. Я спросил. Он сам обещал, что ответит на всё, что мы у него спросим. А оказалось, что ответить не может. Это всё равно, что пригласить на пир и подать пустую чашу!

— Епископа прислал сам конунг Олаф, победитель данов. Ты хочешь стать врагом конунга?

— Но я не оскорблял конунга. Я просто спросил! Он же сам попросил спрашивать?

— А вот представь, что конунг прибудет в наш посёлок с дружиной, советниками и скальдами, а ты его спросишь, почему он против родного брата в войске свергнутого короля саксов воевал? Как думаешь, что с тобой конунг сделает? Тоже будет на вопросы отвечать?

— Нет, такого я спрашивать не буду,— произнес Ари и тряхнул волосами, словно прогоняя от себя морок.

Даже здесь, в островном посёлке, были наслышаны, что делает конунг Олаф со своими врагами.

— Но епископа ты спросил. Видимо, решил, что раз он без меча, то над ним можно насмехаться. Хотя его посох стоит сотни мечей.

— Если это его обижает, я больше не буду спрашивать. Он достойный человек, наверное.

— Слишком поздно, Ари-Болтун. Епископ уже обиделся.

— Я выплачу виру!— воскликнул Ари с такой готовностью, что ярл чуть не рассмеялся.

Но когда Харальд заговорил вновь, его голос был горьким.

— Из какого имущества ты собираешься платить виру?— спросил он.— Я не вижу у тебя ни золота, ни рабов, ни овец, ни коней. Даже с оружием у тебя плохо. Ночуешь из милости в чужом доме. Или ты знаешь, где отец закопал свою долю сокровищ?

— Даже если и знаю,— Ари опустил глаза, чтобы ярл не разглядел в них испуга,— то не отдам. Зачем епископу золото? Раз его бог сотворил небо, море и землю — он всегда может сотворить для верных рабов столько золота, сколько необходимо. Но я могу выплатить из наследства. У моего отца было оружие, — топор, меч, кольчуга, кинжал, добыча, которую он успел…

— Даны забрали себе всё, что не успело забрать море. Прости.

— Ну и ладно! Скажите епископу, пусть подождёт. Летом я пойду с вами в поход и добуду достаточно. Только одолжите оружие и дайте весло. Из того, что добуду, выплачу виру, куплю новое оружие, уже моё собственное. Может быть, даже женюсь. Вот увидите, все успокоится.

— Я не думаю, что епископ согласиться ждать.

— Тогда ему придётся ждать нехотя. Или, если хотите, я сложу и поднесу ему драпу, как Эгиль Скаллагримссон. Вы только быстренько расскажите, чем наш епископ прославился, кроме того, что в плен попал. А я прицеплю вису на вису — и к утру вся стихотворная цепь будет готова.

— У меня есть план получше.

— Убить его?

— Ари!— почти взревел ярл. Но вовремя сдержался — разговор требовал тишины.

— Да, я знаю, что убийство ночью — подлое убийство,— Ари ответил спокойным голосом.— Но надо же с ним что-то делать!

— Ари, слушай сюда,— ярл наклонился ближе, так, что одна из его бороды уколола шею, и зашептал на спрятанное за волосами ухо,— Ты же знаешь ущелье Чёрного Тролля, которое пересекает горную гряду? Если ты пойдёшь этим ущельем и там, где вода огибает белый валун, карабкаешься по тропе вверх, то скоро увидишь три скалы, похожих на окаменевшие пальцы. Обойди их и увидишь, что там есть спуск вниз, где заросли дикой малины. Там тоже бухточка, совсем небольшая. Если бы не мои слова, ты бы просто не обратил на неё внимания.

— И там, в этой бухточке, спрятаны сокровища моего отца?

— Нет. Сокровища покинули твоего отца ещё прежде, чем его покинула удача. Там, в бухте, спрятана моя старая лодка. Даже весло осталось. Я рыбачил на ней, или просто упражнялся… давно, когда был даже младше тебя. Найди лодку, этого жеребёнка морей, спускай на воду и гони во весь опор восточнее, на Волчий остров. Там, на хуторе, живёт Ульф, сын Викерна, У него надётся для тебя работа и убежище. Вот, возьми,— Харальд вдруг снял тот самый амулет со значком, похожим на молнию, и вложил его юноше в руку,— Покажешь, как дойдёшь. Это будет знаком того, что ты пришёл от меня.

Ари догадался, что этот загадочный Ульф был вместе с Харальдом в том самом первом походе, где они добыли этот трофей. И что пережили там такое, что до сих пор готовы выручить старого друга.

Но почему ярл никогда не говорил про друга?

И почему Ульф больше не ходил в морские походы?

И это ещё не всё… Когда холодный металл коснулся ладони, в голове уже возникло не меньше сотни вопросов.

Но юноша успел сообразить, что будет разумней задать все эти вопросы Ульфу. У них будет намного больше времени. И этот Ульф, сын Викерна, совсем не так встревожен и расскажет больше.

Поэтому он только спросил:

— Этот Ульф поможет мне с местью?

— Он даст тебе еды. Будешь заготавливать сено, пасти овец, присматривать за коровами. Со временем о тебе забудут.

— И я смогу вернуться?

— Нет. Но ты сможешь тоже забыть.

— Но почему меня изгоняют. Какой закон я нарушил?

— В наш век законов уже не осталось,— ярл посмотрел в небо, словно надеялся прочитать на звёздных рунах правильный ответ,— куда важнее — в чьей ты дружине и сколько побратимов готовы за тебя убивать. У епископа много новых друзей в посёлке, очень много. И каждый из них будет счастлив принести ему твою голову. Чтобы все увидели, насколько неотвратима месть его безымянного Бога.

— Вот как… Но тогда почему вы мне помогаете? Вы бессильны против них — так почему не приведёте меня к епископу со связанными руками?

— Хороший ярл всегда заботится о вдовах и сиротах своей дружины. Иначе викинги очень быстро откажутся за него умирать. Твой отец сражался за меня. Он погиб не в бою, его жизнь пропала ни за что. Но я знаю — если бы у него было семь жизней, он отдал бы их за меня. И уже смертельно поражённый сотней стрел, вырвал бы себе сердце и швырнул во врага, вселяя ледяной ужас.

Ари повернулся чуть боком, чтобы ярл не увидел, как он смахивает с ресниц слезинки. А потом заговорил снова:

— За вас сражались настоящие викинги, будущие эйнхерии,— юноша почти кричал,— а вы боитесь старика с кривой палкой! Если его люди такие страшные — неужели вы думаете, что простят вам мой побег? Они и вас убьют, неужели неясно?

— Они способны и на такое. А ты — способен меня защитить. Если ты поступишь, как я сказал, — меня не тронут. Люди епископа будут шептаться за моей спиной, знаю. Но когда они замолкнут, каждый подумает — а защитит ли ярл моего сына, если будет беда? И это — самая лучшая кольчуга от ножа зависти.

— Но у меня тоже есть лодка. Или вы забыли про неё в своих странствиях.

— Знаю. Можешь седлать и её. Но я считаю, это неразумно. Там, на отмели, тебя могут поджидать люди епископа. Или кто-то из посёлка.

— Кто?

— Кто угодно, кто хочет перед ним выслужиться. Тот, кто хочет показать, что он больший друг конунгу, чем я.

Ари снова почувствовал, как заныло у него в груди и как рот наполнился предательской горечью.

Дело было не в предательстве соплеменников. Хотя Просто лодка была его последним имуществом. Он мог уйти в неё спать, когда в доме становилось совсем невыносимо.

Но ярл Харальд давал ему новую лодку, новый дом, новый проблеск удачи, Это было невероятным. Ещё более невероятным, чем его прежние походы.

Но Ари не мог согласиться так просто, Он чувствовал, что волосы на загривки шевелятся от ярости, как у волка. Слова рвались с языка и улетали, как стрелы, в бездонную даль ночи.

— Так давайте лучше вместе расправимся с этим коварными епископом!— предложил юноша.— Чтобы некому было мстить и завидовать!

— Не могу.

— Вы боитесь, ярл Харольд?

— Я не боюсь, мой мальчик, я не боюсь,— ярл тяжело опустился на землю и выдохнул,— Не боюсь, нет. Я просто умираю. Да, я — умираю… Половина моих сил осталась в том заливе, ушли вместе с кровью. Моя удача утекла вместе с ними, я просто не уследил. И теперь меня хватает только на то, чтобы умирать. Да, умираю, израненный, но на родном берегу, а не в битве. Как и твоему отцу, мне не увидеть чертогов Вальхаллы… Что ж, может быть безымянный Бог пустит меня обогреться, приютит… как тебя приютит… Улуф… Да, Улуф, старый колдун, он примет тебя… Иди к Улуфу — и ты найдёшь себе место!

С трудом ступая, Ари зашагал в дом и начал собираться в дорогу. Он действовал тихо, как вор, стараясь никого не разбудить. Но даже если кто-то и проснулся, то не подавал виду. Все домашние знали не хуже Бейнира — ненужные вопросы добром не кончаются.

Странно, но теперь казалось, что беспечный Гюрдир скопил слишком много имущества, в основном бесполезного. Из котелков пригодился только один. Все ножи — деревянные. Нет смысла тратить металл на то, чем не убиваешь. От отца не осталось даже одежды, она ушла в огонь вместе с его удачей.

Всё, что могло пригодиться, поместилось в один средних размеров мешок. И даже с запасом.

Когда он вышел наружу, ярл по-прежнему сидел лицом в сторону моря и только постанывал. Видимо, удар, после которого он мог даже снять подшлемник, что-то повредил ему в голове. А может, боль была слишком сильна и постаревший за один поход ярл Харальд уже не мог слишком долго и глубоко думать.

Он не сказал ни слова, и Ари решил, что не стоит говорить прощальных слов. И он просто зашагал по белёсой, как зола, тропинке в сторону гор.

Чтобы отвлечься, Ари попытался прочитать несколько героических вис. Многие великие воины читали или даже слагали в пути целые цепи из вис, чтобы не думать лишний раз о предстоящем сражении.

Но мысли его были в таком беспорядке, что он не смог припомнить ни одной. Даже тех, что были сочинены его предками по случаю прибытия на остров и истребления прежних жителей.

Когда посёлок закончился, юноша всё же рискнул обернуться.

Ярл Харальд сидел на всё том же месте — угрюмый, безмолвный и похожий на могильный курган.

8. Боги требуют, боги жаждут

Дождь унялся и теперь только накрапывал. Холодные капли были противными, как слизняки. Земля раскисла и куда бы не ступил, нога непременно попадала в грязь или лужу.

А вот ветер всё не унимался. Порывы едва не валили с ног.

Ари и так знал, что такая погода плохо годится для ночных путешествий. Особенно если ты вынужден месить эту грязь пешком.

На море сейчас ещё тяжелее. И ни одна мать никогда бы не отпустила сына плавать в такую погоду.

Но мать Ари покинула мир много лет назад. Так что запрещать было некому. И он ещё раз напомнил себе, что лодка — не драккар, она устойчивей и проскользнёт куда угодно.

Если, конечно, с лодочкой старого ярла всё было в порядке.

Чёрные тучи по-прежнему владели небом. Так что он с трудом различал дома и особенно крупные валуны, шагая по памяти.

Он не очень верил в успех путешествия. И особенно ему не нравилось, что другого выхода, если подумать, и нет. Чтобы отвлечься, он начал размышлять о том, что услышал днём.

Несмотря на спор и прочее, он услышал интересную историю.

До сегодняшнего дня Ари особенно не задумывался о богах. Он знал, что они могучи, справедливы и злопамятны, прямо как конунг Олаф. И, по счастью, живут так же далеко.

Хуторяне носили на шеях молоточки Тора, рыбаки призывали Ньёрда, викинги полагались на Одина, а самые отчаянные вояки — на Ноди. Мальчишки иногда поминали — . Ещё слышал о тайных заклинаниях, которые шептали в огонь, чтобы просьба дошла до Локи. Ещё рассказывали, что в северной глуши до сих пор уцелели целые кланы, которые призывают в бою однорукого старого Тюра. Но в эти россказни Ари уже не верил. Как можно полагаться на несчастного старого Тюра? Бедолага только и делал, что отдувался за выходки собратьев-асов.

У женщин и девочек были свои богини. Для мальчиков они не годились.

Отец никогда не взывал к богам и не учил Ари никаким заклинаниям. Но нельзя сказать Гюрдир Беспечный был как-то на них обижен или поклонялся кому-то вроде безымянного бога, по сравнению с которым старые боги просто труха. Он просто жил, особенно не задумываясь. А если дружина взывала к богам перед битвой, Гюрдир повторял вместе со всеми старинные слова, которые сам едва понимал.

Нилсин, мать рыжего Бейнира, как-то попыталась выведать от отца, чьим покровительством он пользуется. Уж не сговорился ли он с альвами? А если и сговорился, то почему бы не подружиться получше со Светлым Двором? Чтобы в дом пришло больше достатка.

Отец сперва не понял, о чём речь. А потом сказал, что полагается только на удачу и этого ему достаточно. Как появится дело к кому-нибудь из богов — он к ним немедленно обратится. К тому же, если он погибнет в бою, то и так попадёт в Вальхаллу — а значит, нечего отвлекать Одина попусту, пока ты сам способен ходить по земле. Вдруг Один разгневается на слишком частые просьбы и прикажет валькириям его не пускать? Земные конунги часто так поступают.

Теперь, в темноте, цепляясь за голые корни, Ари понял, почему отец избегал общения с асами. Боги требуют служения и порядка, а отцу хватало верности ярлу. Асы смущали его, точно так же, как смущала необходимость управлять имением.

Гюрдир до самого конца был уверен, что даже если ему и придётся предстать перед владыками Асгарда — всегда будет возможность их уболтать, договориться, а может быть и выкупить свою голову.

Что касается безымянного бога, которому служил епископ Осмунд, то про него Ари знал немного — и почти всё это он узнал из проповеди, которую слышал сегодня. Этот бог казался юному викингу не очень интересным, у него не было даже имени.

Отец рассказывал, что в святилищах безымянного бога всегда есть, чем поживиться. Так что Ари очень хотел увидеть их своими глазами, а ещё лучше — пошарить руками в их сундуках.

Но теперь епископ прибыл к нему сам, с проповедью и вооружёнными людьми, но без сокровищ. Это обидно, пусть и предсказуемо.

Карабкаясь на хребет, он размышлял, не придётся ли и ему когда-нибудь перейти на сторону безымянного бога?

А может, сделать это прямо сейчас?

Он же настолько могуч, что наверняка услышит. И поможет своему новому почитателю.

Ари прислушался к себе и понял — нет, не выйдет.

Не к добру было то, что случилось сегодня в посёлке. Чертополох готов был признать, что был неправ. Но он никак не мог признать, что епископ Осмунд и те, кто ему служит были правы.

Да, за ними была сила. Но это была сила вроде той, что движет берсерками. Та самая сила великанов, с которой лучше не иметь дела.

Но я только что победил великана!— напомнил себе Ари. Пускай это случилось во сне — но этот сон весьма радовал.

Казалось, эта победа даже сильнее проклятия. Она была даже сильнее ночного мрака и слякоти. Ари обнаружил, что уже на удивление легко ориентируется в раскисшей ночи. Вот рыбачьи сети сушатся возле дома Ормсонов, а вот поворот с валуном. Это был уже край посёлка.

Ари остановился на мгновение. Хорошо бы выковать вису, просто так, на память. Но не получалось.

Ари начал вытачивать один кеннинг. Кеннинг не понравился. Он взялся за другой. Растянул его на целых шесть слов, понял, что пора бы заворачивать — но тут в ночи послышались голоса и тут же сбили его с мысли.

Ари прислушался. Разговаривали двое. И разговаривали, стоя как раз в том месте, откуда пришёл сам Ари.

— Кто там сидит?— сказал один.

— Это валун какой-то,— ответил другой.

Голоса были смутно знакомы. Будь его положение спокойней и суше, он мог бы их опознать.

— Это человек. Слышишь — дышит?

— Что за человек? Мёртвый он что-ли?

— Может, он догадался? Уже нас поджидает?

Ари не мог видеть этого места. Но отлично понимал, что там происходит.

Видимо, ярл Харальд так и задремал под дождём. И голоса в темноте сейчас обсуждали его.

— Это не может быть он. Видишь, как огромный.

Надо же, ярл ]Харальд для них слишком большой. Интересно, а кто тот поменьше, кого они ищут?

Юный Чертополох подумал хорошенько, и решил, что варианты могут быть разные, но ответ тут может быть только одни.

Это были люди епископа Осмунда — или кто-то из посёлка, кто хочет ими стать.

А ищут они его, Ари Чертополоха.

Чтобы убить его и принести епископу Осмунду его голову. Или схватить его и привести живым — что ещё хуже.

Ему повезло. Сейчас они будут искать его там, где его нет. Поэтому у него есть время, чтобы добраться до лодки прежде, чем они начнут искать его в другом месте.

Интересно, что они сделают с его родственниками, когда поймут, что Ари там нет? Убьют? Или начнут допрашивать? Если начнут допрашивать — у него будет время и он точно успеет до лодки. Тем более, что ни люди епископа, но даже сами родичи не знают, где он и куда направляется.

А ярл Харальд знает. Но он не скажет, даже если его спросят. Но его даже спрашивать не рискнут.

Юный Чертополох не любил своих родственников. Но он не собирался их бросить.

К тому же, у него была замечательная идея мести. И он не мог просто так уйти. Очень уж хотелось попробовать и посмотреть, как они будут орать и молить о пощаде.

Но и опасность была огромной. Огромной, как тот великан из недавнего сна.

Ари помнил, что взял с собой дубинку. Но решил лишний раз проверил его словно окатило холодной водой — дубинка пропала. Поискал ещё раз и обнаружил, что всё это время сжимал её в правой руке.

И несмотря на слякоть, в груди у юного Чертополоха стало теплей.

— Эй!— крикнул Ари, отступая к забору и рыбачьим сетям. А потом специально проверил, что не держаться за неё слишком сильно.

Голоса смолкли. А потом снова шушуканье, теперь уже слаборазличимое.

— Я здесь!— ещё раз крикнул Ари и для верности постучал дубиной по забору,— Вы не там меня ищите!

9. Невидимые путы

Вокруг была всё та же сырая, дождливая ночь.

Ари закрыл рот и прислушался. Ответила ему напряжённая тишина.

А потом послышались шлепки берестяных лаптей по невидимой, полужидкой грязи.

В ночи была опасность. И теперь эта опасность приближалась.

— Шевелите ногами!— крикнул Ари.— У меня есть другие дела! Мне надо убить вас быстро!

Его враги не ответили, только сопели тяжело, как быки под поклажей. Они проступали сквозь ночной мрак и мельтешенье дождя, похожие она одну бесформенную тучу. Но вот эта туча раскололась на три и Ари понял — пора. Они достаточно близко.

Он завопил так, что было слышно не только у причала, но даже в Асгарде. И бросился им навстречу, замахиваясь дубиной.

Три тени тоже затрепетали. Похоже, они тоже были с дубинами. В такой темноте кол или дубина стоят хорошего меча.

Крик иссяк, как иссякает кровавый ручей из разрубленной шеи. Ари, уже почти готовый нанести удар, вдруг нырнул в сторону.

Три тени рванулись за ним — и тут же посыпались на землю, ругаясь так громко и смачно, словно изрыгали всё, что накопилось.

Всё случилось, как и задумывал Чертополох. Незваные ночные гости угодили прямиком в сети — к сожалению, это были не сети великанши Ран, а всего лишь Ормсонов. И порядочно в них запутались.

Ари подскочил к ним быстрее, чем порыв ветра. И принялся охаживать их дубиной, не особенно разбирая, по кому лупит.

— Вот вам!— кричал он.— Умрите, подлые! Вот вам за ночное убийство.

— Ари, перестань!— кричал тот, кому пока досталось меньше,— Отпусти нас и безымянный бог тебя простит!

— Станет он вас слушать, ваш бог безымянный!

— Он способен спасти даже из царства Хель! Сам Один такого не мог!

— Вот туда я вас к Хель и отправлю,— процедил Ари, переводя дыхание,— Как вернётесь — так и поговорим, что может Один и что могу я.

И принялся лупить с новыми силами.

Ослеплённый яростью, но не сразу услышал шёпот кинжала, покинувшего ножны. А потом что-то шевельнулось, и одна из чёрных куч вдруг вырвалась из сети, замахиваясь рукой.

Ари врезал по этой руке дубиной. Тёмная куча исторгла ругательства и повалилась в сторону. Но сквозь прорезанную дыру уже лезли её соратники.

Чертополох сразу понял, что бил недостаточно сильно. Руки не справились.

Оставалась полагаться на ноги.

И Ари что есть сил дал дёру.

Его путь лежал в гору, и потому убегать получалось до обидного медленно. Но Чертополох делал всё, что мог. Он то падал и начинал карабкаться, то вновь поднимался и бежал вперёд.

А вслед ему неслись проклятья — потому что в такой темноте бесполезно кидаться камнями.

— Он на тропе!— крикнул тот, кто получил дубиной по руке с кинжалом.

— Точно!

— Вверх поднимаются.

Ари подумал, что его, пожалуй, могут настигнуть. И почувствовал, как скользнул по костям заскользили холодные струйки страха.

Три чёрные тени уже были готовы броситься в погоню.

Но внезапно их остановил суровый голос:

— Кто вы? И что вы здесь устроили?— послышалось у них за спиной.

— Сам кто будешь, незнакомец?— рявкнул тот, что выбрался первым.

— Ваш ярл,— был ответ,— И меня пока ещё называют Харальд. Вас я тоже узнал, будьте спокойны. Отвечайте, что вы здесь делаете! Зачем сети чужие рвёте?

— Мы.. искали.

— Кого вы в чужих сетях искали? Морских дев?

— Нет, нас епископ Осмунд послал!

— На тинге завтра расскажете, кто и куда вас послал…

Ари не стал слушать разговор до конца. Юный Чертополох убегал в ночь, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух. Его так и корчило от смеха.

Но он всё равно шагал как можно быстрее. У епископа Осмунда были и другие люди. Кто знает, куда ещё он их послал и с какими приказами.

Земля под подошвами стала ровнее. Ари понял, что поднялся на хребет. Обернувшись, он смог различить только слабые очертания домов и зыбкое сияние моря. Но он знал, что увидел бы отсюда весь остров — если был день и погода стояла получше.

Я вернусь сюда,— решил Ари,— Узнаю, как всё исправить — и вернусь. И начну исправление. Будет много крови, но я исправлю всё. Я бы сейчас исправил, просто не знаю как. В такую опасную эпоху важно не сломать окончательно.

Ветер доносил какие-то голоса — с другой стороны. Ари насторожился и прислушался.

Говорили несколько человек. Слов было не разобрать. Но голоса не становились громче — значит, они остановились, чтобы посовещаться.

Ари прикинул, насколько далеко они могут стоять. И решил, что у него нет времени выяснять, кто там ходит, друзья они ему или враги, и чего они замышляют. Если Чертополох поторопится, то покинет этот остров прежде, чем хозяева этих голосов сообразят, что он задумал.

Он быстро нашёл нужную тропинку, даже в темноте. И даже ощутил небольшую гордость за то, как он замечательно ориентируется на родном острове. Не каждый из его сверстников мог этим похвастаться. Из девочек — и вовсе никто…

Разве что Сигрид, племянница ярла.

Сигрид, его ровестница, была холодная девушка, себе на уме. От таких можно ждать чего угодно.

Если бы Ари мог, он бы взял её с собой. Он не смог бы это доказать, но почему-то был уверен, что Сигрид обучена колдовству. А хорошая колдунья была бы полезна в таком опасном пути. Да и лицом и станом Сигрид была весьма хороша…

Спускаться вниз было легче, так что Ари мог сколько угодно размышлять о Сигрид. Он почти развеселился.

И только ощутив под ногами землю, он ощутил по-настоящему, насколько глупо сейчас выглядит. Среди ночи, под порывами холодного ветра, он ищет лодочку, на которой ярл плавал ещё в те времена, когда были живы последние инеистые великаны. За прошедшие годы лодка наверняка поросла мхом и стала похожа на большой муравейник, а изнутри сгнила до самой краски. Такая лодка годится только на то, чтобы лечь в неё и дожидаться смерти и погребения.

И даже если он узнает, что можно сделать — какой смысл? Скорее всего, к тому времени уже начнётся Рагнарёк. И до распри с епископом никому не будет дела. Даже ему. Даже епископу.

Жёлтая луна выглянула из-за туч и насмешливо смотрела на Ари, разбрызгивая по неспокойным волнам своё серебро.

Ари начал шарить в папоротниках и к немалому удивлению действительно нашёл лодочку. И принялся её изучать, ощупывая каждую дощечку. В конце концов

Из хорошего — она была вполне на ходу и даже чистая. Внутри лежали два весла. Даже на ощупь Чертополох понял, что эти вёсла вырезали недавно.

В те месяцы, когда уже потеплела, но волна была ещё слишком высока для походов, ярл иногда пропадал из посёлка на несколько дней, и никто не мог сказать, где он и что делает. Женщины говорили, что он прячется, чтобы провести пару дней наедине с перебродившим мёдом. Мужчины — что ярла атакуют багровые приливы, тяжелая память свирепых битв. И ему нужно побыть одному и поговорить у костра с тенями ушедших товарищей.

А может быть, в такие жни старый ярл попросту плавал на этой лодке?

Нет, такого быть не могло. Человек в лодке слишком заметен. Скорее всего, старый Харальд её чистил. И вспоминал детство.

Лодки тоже иногда надо чистить. И детство тоже иногда надо вспоминать.

Но было в ней и плохое. Само судёнышко оказалось до обидного утлым. Скажем прямо, даже у Ари была лодка получше. Старая и тесная, она годилась только на одного человека с поклажей. В лучшем случае, — на двоих, если они подожмут ноги.

Он столкнул лодку в воду. Течение тут же подхватило её и потащило прочь от посёлка.

Ари едва успел закинуть в уходящую лодку пожитки, и только потом прыгнул сам. Лодка качнулась, но устояла — и быстро, словно стрела, понеслась в ночное неспокойное море.

10. Огненный крест

Море бурлило. Вёсла вязли среди волнах, как ложки в растопленном овечьем жире. Солёные брызги летели в лицо.

Вокруг — ночном мрак, и невозможно разглядеть даже линию горизонта.

Но Ари превосходно управлялся с лодкой — за шестнадцать лет жизни он набрался достаточно опыта. И он был уверен, что выйдет на верное направление.

Соседние острова для него были ближе, чем соседние деревни для жителя равнин. А течения и скалы — не больше, чем торными дорогами и небольшими преградами вроде оврагов. Конечно, в обычный день он бы не стал выходить в море ночью по такой погоде. Но сегодня он решился и чем дальше отходил от острова, тем больше он убеждался, что он всё делает правильно.

Конечно, несчастье ползло за ним по пятам, словно ядовитая змея по валежнику. Но план побега был не его, всё придумал ярл Харальд. А Харальд обладал великой удачей — иначе он не был бы ярлом. Конечно, его удача в последнее время потускнела а может и дала трещину. Но голова ярла после последнего похода тоже дала трещину — но он всё равно смог придумать недурной план.

И пока всё шло на лад. Арб не сорвался со скал, отыскать лодку. Всё, что надо исполнить после, тоже казалось очень простым.

Пусть у ярла осталось немного удачи — но для Ари, сына Гюрдира, её пока достаточно.

Но что, если коварный епископ разрушит эту удачу своими могучими силами. Он учился в больших городах, прочёл целых двенадцать книг. Вдруг он знает, как это делается? Прислужники старика похожи на северян, и сам конунг Олаф его почитает… Так что же умеет этот странный старик?

От ему сделалось не по себе. Ари ощутил, как закружилась голова и похолодели рук. Он чудом не выпустил вёсла.

Пришлось торопливо себя успокаивать.

Скорее всего, никакого колдовства старик не умеет, а рассуждает, чтобы выглядеть мудрым. Непохоже, чтобы он использовал колдовство. Слишком открыто себя вёл и слишком полагается на своих подручных — как будто они смогут спасти, если на старика пойдёт весь посёлок.

(Но посёлок пока не спешил нападать на старика.)

Интересно, почему его не прогнали сразу? Дело не только в авторитете ярла. Просто Осмунд не успех ещё достаточно сильно нагадить. Местные узнали его недавно, и только со смешной стороны.

А может быть, всё дело в том, что это убийство не обещало богатой добычи. Никто не хотел гневить конунга Олафа из-за подобной мелочи.

Но всё равно — в этом деле без сомнений было какое-то скрытое от глаз колдовство. И Ари, не переставая бороться с волнами, всё так же пытался разгадать, что за злая сила играет против него.

Все народы Круга Земного трепещут перед викингами. И рассказывают, среди прочего, что у свирепых северных мореплавателей нет ни священников, ни шаманов, ни женщин, взявших обет чистоты, как это бывает у южных народов. Каждый из викингов — и воин, и колдун, и кузнец, и поэт, и купец, и кораблестроитель. Просто у всех что-то получается лучше, что-то хуже.

Но Ари знал, что раньше было иначе. Он слышал несколько саг о временах настолько древних, что Коне, сын Риг-Ярла, ещё не начал великое переселение. В те времена его предки жили в совсем другом, равнинном месте, и у них были особые люди, которые приносили жертвы, гадали на кишках и огне, и совершали разные ритуалы. А служили эти особые люди не Одину или Тору, а древнему Тюру.

Но служители плохо справлялись с ритуалами и предки терпели поражение за поражением — от скифов, готов, гуннов и других сказочных народов.

Тогда младшие воины по мудрому совету ворона стали собираться в ночные круги и взывать к Одину, чтобы он открыл им, как победить всех врагов. И Один всегда давал верный совет.

Однажды предки потерпели особо жестокое поражение в битве с королём гуннов по имени Этли. И тогда люди ночного круга решили остановить жертвоприношения, пока они окончательно не загубили народ. Они начали подстерегать по ночам женщин и убивать неумелых служителей при свете дня. И не успокоились, пока не перебили всех. С тех пор каждый викинг сам добывает себе победу.

Раньше эта история удивляла Ари. Почему бы вместо резни не раздать жрецам копья и не попытаться усилить ими оборону? Но сейчас, вспоминая наглую рожу епископа Осмунда, Ари подумал, что резня была делом по-своему разумным и в чём-то полезным.

Даже со своими палкой и крестом этот Осмунд творит невесть что. А если ему в руки дать копьё, топор или меч? Пока у него есть только прислужники — и уже с ними от него спасу нет…

Тут лодку подбросило так сильно, что Ари чуть не прикусил себе язык.

Он хорошо понимал море. И поэтому чувствовал нутром, насколько опасный путь лежит перед ним. И с каждым мгновением этот путь становился ещё опасней.

Ветер усиливался. Волны мотали лодку, словно еловую шишку. Жёлтая луна вспыхивала то справа, то слева.

Внезапно ветер сменил направление Теперь он дул со стороны острова, и в нём слышались какие-то голоса.

Ари знал, что это проделки альвов. Сейчас все спят — и в посёлке и на хуторах. Но всё же он невольно прислушался.

— Вот он!— кричали у него за спиной.-Там, в море!

Ари обернулся и чуть не получил по подбородку рукоятью весла. Лодка плясала так, словно собиралась вывалить его в море. Юноша схватился за борта, приподнял голову, стряхнул с глаз намокшие пряди волос и присмотрелся.

Три факела горели над тёмным склоном горы. И если очень напрячь зрение — а зрение у Ари было превосходное — то можно было разглядеть их отсветы на серых шапках прислужников епископа.

Они кричали что-то ещё, но ветер теперь дул поперёк и лодку несло в открытое море.

Это было опасно, особенно в такую бурю. Но оставаться возле острова было еще опасней.

Кто знает, сколько народу бродит сейчас по нему, исполняя приказы епископа. И каждый из них не против принести епископу голову Ари. Даже если епископ этого не просил — они догадаются, что за такой подарок их может ждать награда и защита от кровной мести силами рун этого безымянного бога.

А после гибели отца у Ари нет никого, кто мог бы вступиться за него и потребовать с Осмунда кровной мести. Родичи — в основном вдовые женщины, они будут только рады избавиться от строптивого мальчишки.

Мелкий дождь брызнул в лицо. Ари снова сел, схватил вёсла, поднял взгляд на небо, пытаясь найти знакомые звёзды — но не увидел даже луны.

Оглушительно громыхнул первый раскат грома.

Буря накрыла остров, как крышка накрывает котёл. И Ари с его лодочкой был в полной её власти.

Он увидел, как заметались по склону огни факелов, похожие на мутные пятна. Пламя чахло под моросящий дождём и одежды было больше не разглядеть.

Ари успел подумать, что они зря туда забрались. Все тропы раскисли, брести по ним — как по творогу. К тому же, прислужники епископа — не местные жители, они толком не знали острова. Будет здорово, если заблудятся и попадают с обрыва вниз, в бушующее на камнях море…

Он не успел додумать эту сладкую мысль. Молния сверкнула, словно струя расплавленного золота — и ударила аккурат в то место, вокруг которого столпились огни факелов.

Огни пропали в ослепительной вспышке. А потом посреди ночной темноты расцвёл огненный цветок.

Тот самый шест с крестом, который эти умники втащили в грозовую ночь на самую вершину горы, занялся ярким пламенем. Чёрный крест угадывался среди пляшущих языков А кроваво-алый отсвет, что лёг на камни, выхватил из тьмы несколько фигур.

Фигуры скорчились на земле. Они не шевелились. С такого расстояния было не разглядеть, они перепуганы, оглушены или убиты.

Но смотреть на них было чрезвычайно весело.

Вот он какой, молот Тора!— успел подумать Ари, невольно залюбовавшись этим зрелищем.

А потом загрохотало опять — теперь уже над его головой. И ещё одна молния ударила в скалу — всего на десять шагов левее лодки.

В её свете он заметил, что на бортах лодки вырезано восемь рун. Из них две были ему незнакомы. Руны были едва различимы на потемневшем от времени дереве. Видимо, Харальд вырезал их, когда ему было столько же лет, сколько Ари сейчас.

Ари не знал, что они значат. Наверное, для защиты или для красоты. Во времена Ари эти понятия не различали.

Будь у него запас время, Ари бы их подновил. И может быть, даже смочил своей кровью. Но он решил, что против его бед пользы от них мало.

И вместо колдовства налёг сильнее на вёсла.

11. Тем временем действует Сигрид

Ярл Харальд сам не верил, что наконец-то добрался до дома. Ночь осталась позади, с её уколами холодных капель, слякотью под ногами и отголосками подозрительных голосов. А здесь, в сырой темноте терема, с ним осталась только уже привычная головная боль.

Когда-нибудь прекратиться,— думал ярл, нащупывая бочонок с пивом,— Или пройдёт, или умру. Или весь мир ещё раньше сгорит в огне Разгнарёка.

Последний вариант почему-то нравился ему больше всех. Харальд бы смог даже угадать, почему, но тут нашёлся бочонок

Хорошо, когда не привык будить домашних и слуг. Всё пиво, что найдёшь, берешь себе. Даже холодное, так, что горло сводит, оно очень хорошо для невыносимых ночей вроде этой.

Он выпил кружку. Потом ещё одну. И несколько ударов сердца просто сидел на скамье у бочонка, смакуя ячменное послевкусие.

Отступила даже головная боль. Она не ушла, но отступила, спряталась куда-то под затылок.

Ярл отлично помнил, как получил прямо по шлему боевым молотом. Но сейчас, когда боль отступила, он мог вспомнить ещё и другое — как лихо он зарубил этого гордого молотобойца и тот рухнул за борт в кровавую воду, разбрасывая кишки, похожие на алые верёвки. Победа в тот день была за нами.

…Наверное, сегодня получится даже уснуть.

Всё так же, наощупь, он двинулся в спальню. Родной терем казался почему-то едва знакомым. Приходилось ориентироваться на храп супруги.

Он уже почти добрался до нужной комнаты, когда вдруг услышал плеск воды. И сперва подумал, что где-то прохудилась крыша и дождь хлещет теперь прямо в кладовую.

Но Харальд прислушался и понял — нет, не дождь. Его драккар видел достаточно рек и морей, чтобы ярл начал разбираться в том, как по-разному звучит вода.

Быстрым шагом он отправился в угловую комнатку. Её отгородили совсем недавно, тонкой перегородкой из еловых досок. Каждый шаг звонко отдавался в ноющий затылок.

Ярл отдёрнул пёстрый занавес, перешитый из четырёх платьев знатных дам из страны франков.

И увидел раздвоенный огонь свечи, а над ним — востроносое девичье лицо с молочно-белыми кудрявыми локонами.

Свеча отражалась в воде. А лицо принадлежало его племяннице.

Сигрид смотрела в воду и что-то бормотала. Потом послышался шорох и прямо в огонь свечи посыпалось что-то из невидимого мешочка. Огонь дёрнулся, чуть ослаб и начал отливать зелёным.

— Сигрид, что ты делаешь?— спросил ярл — как можно тише, чтобы никого не разбудить.

— Свечу зажгла. Смотрю.

— О ком ты гадаешь?

— Скажем, об удачном замужестве.

— Клянусь молотом Тора, Сигрид, я обеспечу тебе лучшего мужа. Гаси свечу и ложись спать!

— Дядюшка, не мешай.

Харальд подошёл ближе. Только сейчас он заметил, как тяжело переставляет теперь ноги. Это раздражало.

Вот так и отворачивается удача. Ещё вчера ты — гордый ярл, возвращаешься дома с победой из похода тяжёлого, но удачного. Проходит одна только ночь. И теперь в посёлке всем заправляет епископ Осмунд, которого ты сам и привёз. А в доме — племянница-ведьма, которую сам же и вырастил.

— Сигрид, хватит гаданий,— сказал он как можно мягче,— Я обещаю, что ты не увидишь там ничего страшного. Ты под моей защитой.

Сигрид подняла лицо. Она пошла в мать — высокая и тонкая, как берёзка. А в глазах постоянно горели две искорки — и потому казалось, что её взгляд прожигает тебя насквозь.

— Когда вы были в походе, я тоже гадала,— сказала племянница,— И увидела много крови.

— Нас пока боятся слишком мало,— ответил ярл,— чтобы отдавать добычу без пролития крови. О ком ты гадаешь?

— Не важно. Дядюшка, не надо вмешиваться, идите спать. Вы, мужчины, всё равно ничего сложнее рун не умеете!

— Про этого Ари — я правильно угадал?

Сигрид отвела взгляд.

— И почему именно Ари?— произнесла она тихим голосом.

Харальд сел у стола, так, что ковш с водой оказался на уровне его лица. И только потом сказал:

— Значит, он.

— Этот Ари ещё совсем юн.

— Этот Ари — тебе ровесник!

— Да, и это значит, что он мне совсем не нравится!

— И что сказало гадание?

— Какая разница? Я гадала не про этого глупого Чертополоха.

— Но Ари был единственным, кто поднял после нашего возвращения достаточно шума.

— Не единственным!

— Верно, их было двое. Но ты же не гадаешь про епископа Осмунда. Кстати, он спит совсем рядом,— Харальд указал,— Вот за этой стенкой.

— Значит, за стенкой…— племянница повернула голову, вглядываясь в тьму.

— Сигрид!— рявкнул ярл.— Даже — не вздумай!

Племянница нехотя повернула голову обратно и изобразила возмущение.

— Дядюшка, как ты мог подумать, что я собираюсь сгубить нашего нового любимого епископа?

— Я хотел только сказать,— теперь Харальд говорил тише, почти в бороду,— что епископ может проснуться и всё услышать. Если хочешь оговорить про Ари — давай поговорим об Ари. Но тихо, пока весь дом не разбудили.

Сигрид сглотнула.

— Мне жаль его,— сказала она.

— Мне тоже. Из него бы вышел славный викинг. Лучше, чем из его отца.

— Теперь его убьют?

— Нет, он будет скрываться.

— А если не успеет скрыться, и его поймают?

— Успеет. Потому что я дал ему лодку и подсказал, куда держать путь.

Искорки в глазах Сигрид затрепетали, словно две звёздочки в мареве ночного костра.

— Дядюшка…— она не могла найти нужных слов,— вы…

— Я защищаю родичей каждого, кто мне верно служил,— отчеканил Харальд,— Это очень важно, чтобы быть ярлом.

Сигрид задумалась над этой новостью. А потом чуть не всхлипнула.

— Но ведь Ари почти некуда податься,— она снова почти кричала,— Епископы сейчас везде — и у глупых франков, и у ленивых саксов, и даже у рыжих гэлов. Даже в Гарадрике теперь есть епископы. А с тех пор, как конунг Синезубый захворал в старости и начал привечать епископов и монахов — епископы есть и у нас. И сейчас, когда Олаф стал конунгом, они же в большой силе.

— Но епископы далёких земель не будут знать, что устроил наш Ари.

— Но он и в далёкой земле что-нибудь учудит!

Ярл Харальд задумался. И понял, что племянница права. В возрасте Чертополоха и с его слишком длинным и колючим языком — это, увы, неизбежно.

— Да, Ари сейчас стеснён,— ярл казалось, что он сейчас объясняет соратникам по походу, как он собирается победить в настолько безнадёжном сражении,— Но кто знает, какой ход он сделает? Даже если в нашем мире ему нет места, бывают и другие миры.

— Другие миры? Про который рассказывают в лживых сагах?

— В Эддах про них тоже рассказывают.

— Вы ходили туда в походы?

— Нет.

— Почему не ходили? Вы хотите, чтобы бедный Ари исследовал эти земли вместо вас?

— Я хотел, — дружина не соглашалось. Другие миры расположены слишком далеко и я не знаю, есть ли там богатая добыча.

— Вспомни, что я тебе рассказывал при дела асов и ванов. Фрейр, когда сел на престол Хлидскьяльв, смог разглядеть с него все миры. А у стража богов Хеймдалля есть рог Гьяллархорн, и когда он трубит в этот рог, то слышно во всех мирах. Про это есть и в эддах. А раз это так, то миров много, иначе про это бы не рассказывали. Даже Солнце, Луна и зима называются в разных мирах по-разному.

— Думаешь, Ари сможет укрыться у эльфов?

— Или у великанов.

— Что хорошего в земле великанов?

— Там много опасностей и приключений. Нам, мальчикам, такое всегда по душе.

Харальд выбросил руку вперёд. Движение началось в темноте, и племянника разглядела его, когда было поздно — два ловких пальца схватили свечу и окунули зеленые огоньком прямо в воду.

Послышался треск. Казалось, крошечная зелёная молния ударила из свечи в воду. А потом огонёк погас и осталась лишь ночь, барабанящий дождь, и едва разлитый в темноте контур племянницы прямо напротив.

Харальд не мог видеть её лица и ему сделалось дурно. Словно на призрака смотришь.

И ешь остался запах. Терпкий, травяной и солёный, он напоминал о весне, детстве, одетых в свежую листву рощах, мутных болотах на фьордах. И чём-то ещё, очень важным, что ты знал лет в десять — а потом случайно забыл.

— Ложись спать,— сказал Харальд, с трудом поднимаясь на ноги,— Сегодня ночью Ари просто ушёл в новый поход. Пусть он найдёт там удачу и вернётся с богатой добычей. Все равно мы ничем ему не сможем помочь.

12. Зелёная молния

А тем временем Ари уводил своё судёнышко всё дальше в бушующий мрак.

Теперь он не сомневался — на остров обрушится настоящий шторм. Вечерняя непогода и ночной дождь были только первыми спазмами перед тем приступом, который был обрушится сейчас или чуть позже.

Скоро наступит глухой час волка, — и тогда ветер разорвёт последние цепи и по-настоящему вырвется на свободу. Даже терем орла содрогнётся под ударом стихии, — ведь он стоит совсем близко. к морю. и епископ, перепуганный, забьёт ся в угол самой лучшей из хозяйских комнат и под хруст балок под потолком будет молить безымянного бога и проклинать дикие острова.

Даже бывалым островитянам не по себе, когда налетает такой шторм. А Ари будет встречать его в открытом море…

Может быть, это было проклятие. А может, Ари нарушил какой-то запрет, совсем древний, про который все давно забыли. Сейчас он на собственной солёной шкуре понимал, насколько мало это значит. Он был в беде, из беды надо было выбираться.

Быть может, в тихом тепле родного дома он бы придумал, что делать. Но сейчас, в разбушевавшемся ночном море, было не до размышлений.

Наедине с морем он вдруг стал удивительно маленьким — как тогда, во сне с великаном. Лодочка была не больше щепки, а вокруг бушевала стихия.

Он понимал, что там, за тьмой и бездной вод, есть и другие страны Круга Земного. Там не было бури. Но там были другие посёлки, далёкие земли, полные добычи, конунг Олаф и далёкий Йорсалир. Туда уходили в походы, и оттуда пришёл проклятый епископ. Ещё дальше, куда ходили только древние герои, жили чудовища.

Там были опасности и приключения. Ари мечтал их увидеть. Но опасности и приключения оказались хитрее и пришли к нему сами.

А значит, надо бежать.

Прочь с острова, на котором отныне не укрыться! Прочь из посёлка Сальбрюк! Как можно дальше от огненного креста!

…А крест, заполыхавший от удара молнии, всё так же горел за спиной, — словно маяк, установленный самим Тором.

Но морем владеет не Тор, а Ньёрд. Так что вода оставалась непроницаемо-чёрной, как уголь.

Тучи снова украли луну. Он не видел ни скал, ни линии горизонта и правил по памяти. Но знакомая морская дорога слишком изменилась — целые горы вырастали на ней поминутно и швыряли лодочку юного севриняни в то почти в небо, то почти в Хель.

Лишь редкие вспышки молний озаряли окрестности. Он едва успевал разглядеть всякий раз новый пейзаж с крутыми горами и смертельно опасными долинами.

Ари кинул в рот кучке сушёного мяса и начал жевать, не торопясь. Он чувствовал, что в животе пусто — но есть все равно не хотелось. Весь ум, всё чутьё ушли на удержание лодочки. Пришлось заставить себя жевать и глотать. Грести придётся долго, для этого нужны силы.

Он помнил — в такую погоду надо быть либо на твёрдой земле, либо в открытом море. Главное — подальше от береговой кромки, где под водой прячутся хищные скалы, а волна может обрушиться и утащить тебя с собой в гости к акулам.

Если он погибнет — это будет лучшим исходом для его врагов. Пусть епископ не смог найти ответ, пусть его странный крест догорает сейчас на вершине холма — но он всегда может рассказать, что безымянный бог именно так карает слишком много о себе возомнивших язычников.

Так что погибнуть было нельзя. Нельзя делать так, чтобы они радовались. Ари, как и положено будущему викингу, был уверен, что враги должны либо трепетать от страха, либо умолять сохранить им жизнь.

Ярл Харальд предупредил его — и это придавало сил. Он мог послать слугу или служанку. Он мог послать кого-то из дружинников. Он мог, наконец, тихо прикончить его на месте, и раз и навсегда решить это дело. Епископ поступил бы именно так.

Однако ярл Харальд не стал так поступать. Он не полагался ни на власть, ни на грубую силу. Он пришёл сам в дом к погибшему дружинник и говорил на равных именно потому, что, после всего пережитого, был по-прежнему силён, решителен и бесстрашен.

Именно это сделало его ярлом и позволяют им оставаться даже сейчас, когда на остров в один день обрушилось две свирепых и бездумных беды — шторм и люди епископа.

Кажется, он уже миновал рифы. Но теперь не было и бухты, которая бы его защищала. Ветер стал ещё сильнее, так, что было почти невозможно даже дышать. Вёсла рвались из рук и так и норовили заехать рукоятью по подбородку. А него руки и ноги закоченели настолько, что он их уже не чувствовал.

Он пытался поставить лодку так, чтобы нос шёл точно против волны — и вспахивал её, как плуг пашет землю. Потому что если волна ударит сбоку — быть беде.

Но такой маневр непрост даже для тяжёлого драккара. А для лодочки он оказался самоубийственным. Первый же рывок — и она закрутилась, словно волчок, черпая бортами воду и ныряя то носом, то кормой.

Ари закашлялся, отплёвываясь от горькой воды. Зажмурившись, поджав ноги, он отчаянно грёб, хоть и чувствовал, что посреди болтанки в этом уже нет никакого смысла. Под сапогами чавкала вода, она доходила до щиколоток. А лодка ныряла всё глубже, словно погружаясь в пещеру со стенами из обжигающе горькой, холодной воды.

— Один! Тор! Ньёрд!— крикнул Ари, как если бы они могли его слышать. И подумал, что готов на всё, лишь бы найти ту землю, где смог бы жить… или хотя бы сражаться за то, чтобы выжить.

Он был готов даже на то, чтобы поклониться безымянному богу. Или — что ещё ужасней — извиниться перед епископом Осмундом за свою непочитательность.

Морская бездна была рядом. Он уже слышал её гул сквозь грохот волн, что сталкивались, как щиты. Лодка скользила вниз, задрав корму и похожая на поплавок. Ари успел смириться и решить, что морская могила тоже достойна героя. Даже если он сражался с чудовищами только во сне.

Но тут по лодке словно врезали невидимым кулаком. Она подскочила, пошла вверх и Ари вновь ощутил, как лёгкий ветерок коснулся ветерок, прохладный и лёгкий.

Он стряхнул прилипшие ко лбу волосы и открыл глаза, готовый увидеть валькирию или одну из прекрасных дочерей Ньёрда. Он уже подготовил слова для спасительницы.

Но увидел только Луну в случайном просвете между тучами. Он поднимался всё выше, но Луна оставалась всё такой же холодной и недоступной. Море бушевало всё сильнее, и по волнам плясали осколки её отражённого света.

Сначала он подумал, что лодка научилась летать. Потом понял, что ошибся. Всё намного страшнее и проще. Его попросту подхватило огромной волной и несло всё выше и выше — чтобы швырнуть вниз.

Обернувшись, он ощутил, как вода с мокры длинных волос потекла за шиворот — и сумел различить влажное пятнышко пылающего креста. Дождь был ещё слишком слаб, чтобы его погасить. А севернее было жилище неведомого Улуфа — но то направление накрывал мрак.

Лодочка замерла на вершине волны, словно на мокрой спину исполинского кита. Это был тот самый миг перед битвой, когда всё замирает — на одно мгновение, на один вдох. Но и этого вдоха достаточно, чтобы подготовиться к смерти.

Ари задержал дыхание, готовый низвергнуться вниз, теперь уже навсегда, — и тут весь мир раскололся.

Странная, изумрудно-зелёная молния ударила прямо в макушку огромной волны. Как раз туда, где замерла лодочка юного северянина.

Ари успел ощутить, как его окатило жаром, от которого пахло железом и кровью, услышал треск досок, заметил как блеснула в щели на дне лопнувшей пополам лодки насмешливая чёрная вода и как загорелись, разбрасывая лучи, вырезанные на бортах защитные руны. Он зажмурился, спрятал голову, чтобы хоть как-то защитить глаза режущей вспышки — но перед глазами всё равно заплясали зелёные пятна.

Он успел заметить, что уже не чувствует под собой лодки. Решил, что она опрокинулась и уже приготовился рухнуть в холодную бездну.

Но тут кто-то невидимый схватил его за шиворот и потащил прочь по невесть откуда-то взявшейся чёрно-зелёному коридору.

Коридор был тесным, как волчья нора.

Часть II. Мы не рокеры, не панки - мы фанаты Калыханки

Часть II. Мы не рокеры, не панки - мы фанаты Калыханки

13. Голова быка

В тот вечер мы возвращались с концерта. Как сейчас помню, приезжали Theodor Mustard. И отыграли настолько офигенно, что подпевали даже те, кто пришёл за компанию и не знал ни одной песни.

Как и положено группе, которая играет в таком стиле, что у фанатов деньги бывают только случайно, Theodor Mustard выступали в Кирпиче — стрёмном зальчике сбоку от музыкальной школы.

Здание кирпича, как нетрудно догадаться, — почти правильный красный параллелепипед. Он расположен за парком, втиснутый между железной дорогой, забором неведомого завода, областной прокуратурой и какими-то стройками, которых законсервировали много лет назад и навечно.

Сюда трудно добраться. И ещё труднее выбраться. Например, если живёшь в Чемарях, придётся топать через Парк Культуры. Как будто жить в паскудном районе вроде Чемарей — само по себе недостаточно трудное дело.

Стояла поздняя осень, когда темнеет рано и очень внезапно. А в парке, который второй год вроде как реконструируют, — темно, как в чаще. Только на входе горит два шарообразных фонаря цвета химически-рыжей газировки. И на другом конце, возле стены, что изрисовано жуткими квадратными граффити, мигают в ночь люмнисцентные лампы, холодные и белые, как в морге.

Там, под белыми фонарями, тусуются скинхеды. Бутылки из-под пива стоят у них под ногами, как кегли, а бритые головы похожи на шары для боулинга. Они болтают о чём-то своём, скиновом. Разговор достаточно туп, чтобы не загрузить даже те немногие мозги, которые у них есть. Так что у них хватает внимания, чтобы мелкими глазками зыркать в обступившую их темноту.

Не крадётся ли там длинноволосый? Не время ли начать драку?

Скины не особо отличали хиппи от ролевиков, а готов от металлистов. Они были простые ребята, их связала не музыка, а желание помахать кулаками. Откуда-то они узнали, что сегодня концерт. И теперь поджидали, под мутными от морозящего дождика фонарями.

Их было не больше десятка. Большинство — дохлые, как героиновый наркоманы. И даже против толпы зрителей у них не было шансов.

Но они не собирались махаться с целой толпой. Достаточно и тех, кто из Чемарей. Длинноволосым придётся идти через парк и проходить мимо стенки.

Там-то их и поджидают.

Поджидающие даже не прячутся.

Никто не договаривался о драке. Все и так знали, что она неизбежна.

Но в тот вечер бритоголовым не повезло. Расовая удача оставила их. Не иначе, это случилось под напором могущества древних богов, про которых так залихватски поют Theodor Mustard.

Осень сыграла сыграла с ними злую шутку. Днём пригрело солнце и могло показаться, что весь день будет тёплым, а от порывов ветра защитит воротник куртки-бомбера.

Но чем больше темнело небо, тем холоднее был ветер. А где-то на середине концерта начал накрапывать дождь.

К тому времени, мы всё-таки вышли, дождь уже лил вовсю, и парковка перед Кирпичом превратилась в одну огромную лужу. Но для нас дождь не был проблемой — даже просто распущенный хаер неплохо от него защищал. А под покровом парковых деревьев он стал совсем незаметным, только лицо немного немного покалывал.

Мы шли медленнее, чем обычно. И совсем не потому, что оттягивали встречу со скинами. Чего там — мы и думать про них забыли. Делать нам нечего — помнить о всяких недоумках.

Для начала, Дромак прихрамывал. Две недели назад он вот так сходил на концерт и возвращаясь через парк, не смог пройти мимо. По его словам, он в тот раз победил. Мы не сомневались в его словах, хотя видели только рассечённую скулу и то, что он ещё подволакивал ногу.

А ещё у нас шёл эпический разговор.

Наш общий приятель Стеблин-Каменский — человеку с такой фамилией прозвище уже не нужно — большой знаток всего скандинавского, как раз закончил училище и устроился ветеринаром в один из пригородных колхозов. Работа была совсем рядом, полчаса на пригородном автобусе. Даже в Чемари дольше добираться.

И уже в первый день он притащил с работы прямо на концерт бычью голову. Мождет, собирался сварить потом, а может, она ему просто как сувенир понравилась.

Сначала Стеблин-Каменский просто держал её завёрнутой в газету. Но потом не выдержал, разорвал газету, реквизировал в углу швабру и насадил голову на неё.

Так в душном зале стало на одну голову больше.

Хватило одного куплета, чтобы он прорвался к сцене вместе с новонайденной атрибутикой. И уже там Стеблин-Каменский принялся колбаситься за четверых, одновременно размахивая, как знаменем, той самой головой.

Это сразу подняло градус веселья. Даже музыканты её заметили и заиграли ещё яростней.

Казалось, сейчас, после особо эпического взмаха, у головы загорятся зелёные глаза — как у свиньи на известном концерте. Но магии не хватило и бычья голова просто качала рогами в такт риффам.

Угар продолжался и после концерта. Голова на швабре парила над толпой, словно созывая под свои знамёна всех, кому надо на Чемари. А потом он и ещё пятерых бесстрашных.двинулась переулком в сторону парка.

По дороге Стеблин-Каменский объяснял, что его сооружение — не просто импровизация, а магический инструмент с давней историей.

— Викинги делали с такой штуки всякое колдовство,— важно говорил он,— Вкапывали на берегу столб, надевали на него голову и писали внизу рунами очень мощное заклинание. Только они использовали не полную голову, а только череп. Всё мясо съедали. Это же север, там даже вяленая акула — деликатес.

— А ты уже решил, какие руны вырежешь?— спросил Дромак.

— Нет, никаких рун у меня не будет. Даже не надейся. Знаешь, что Эгиль Скалагриммсон сказал по этому поводу?— и Стеблин-Каменский произнёс торжественно, как если бы говорил по-исландски,— «Рун не должен резать тот, кто в них не смыслит. В непонятных знаках всякий может сбиться».

— Угу,— буркнул Дромак. Он невольно проникся уважением к этому неведомому Эгилю Скалагриммсону, хоть и не знал, кто это такой. Он решимл, какой-нибудь крупный деятель скандинавского металла. Там много крутых команд.

Тем временем прямо по курсу показался освещённый участок возле стены. Скины давно прикончили пиво и уже даже не разговаривали — просто стояли под дождём, нахохлившись, как мокрые вороны.

Можно было обойти опасность по зарослям. Они едва ли стали бы ломиться в кусты ради сомнительной драки.

Но сейчас у Чемарьских была бычья голова. Она заставляла чувствовать себя непобедимыми.

— ТОР И ОДИН — ХЭВИ-МЕТАЛ!— рявкнул Стеблин-Каменский и двинулся, выставив её, словно боевую хоругвь.

Те, что стояли под фонарями, замешкались — но лишь на мгновение. И этого мгновения оказалось недостаточно, чтобы мы успели нанести решающий удар.

Почти сразу же они очнулись. И двинулись на нас, потирая кулаки.

На тупых круглых лицах вспыхнула радость. Не зря стояли!

А Стеблин-Каменский всё пёр и пёр вперёд. После такого вступления он уже не мог успокоиться и отступить. Казалось, это бычья голова несёт его прямо в безрассудную битву.

Наш знаток древнейшей Скандинавии уже замахнулся своим орудием, целясь в ближайшего бритоголового и уже смирился с тем, что голову ему уже не сварить.

Но тут само небо вмешалось.

Молния ударила так близко, что мы не успели даже её разглядеть. Только мигнула вспышка, как от старого фотоаппарата и сверкнули, словно оживая, глаза у бычьей головы. И только потом нас окатила волной озона и послышались треск и грохот неведомого камнепада.

Молния ударила совсем рядом, буквально в нескольких метрах. А потом лампы над площадкой разом мигнули и с задорным треском погасли, словно им перерезали провода.

Видимо, молния ухитрилась прошмыгнуть между иглами громоотводов и нанесли свирепый удар, куда не ждали — в трансформаторную будку, которая питала всю эту иллюминацию.

— Й-а! Й-а! Й-а!— закричал проснувшийся от страха ослик из загона контактного зоопарка.

Мы остались в темноте, толком ничего не понимая. А в следующее мгновение хлынул такой ливень, что под деревья побежали все — и бритоголовые, и волосатые.

Шлёпая по грязи, я забежал под крону широченного дуба. Должно быть, он стоял здесь ещё за сотни лет до того, как эти места вообще объявили парком. Такой широченный дуб вполне мог помнить даже викингов.

Капли дождя, конечно, пробивали листву. Но они ощущались как обычный дождь, не как ливень.

Наощупь я подобрался поближе к стволу и вдруг наткнулся на мокрую кожу.

Это была косуха Стеблин-Каменского. Он тоже спрятался под нужное дерево.

— Эй, а где твоя голова?— спросил я нашего главного знатока Скандинавии..

— На плечах, как ты сам видишь,— был ответ.

— Я про ту, на палку.

— Я тебе дурак что-ли, в грозу с собой такое таскать? Это всё равно, что в чистом поле под деревом прятаться.

— Ты выбросил, да?— произнёс я с горечью.

— Воткнул её там, у площадки,— пробурчал Стеблин-Каменский, прижимаясь поближе к дереву и поднимая плечи, чтобы не лило за шиворот,— кто её тронет…

И как только он это сказал — ударила вторая молния.

Необыкновенная, изумрудно-зелёного цвета, молния ударила прямо в площадку. А если ещё точнее — прямо в бычью голову, которую оставило там Стеблин-Каменский.

И на этот раз мы успели всё разглядеть.

Зелёный росчерк молнии впился быку прямо между рогов — и теперь из глаз и рта рвануло настоящее пламя, а над рогами заплясало сияние. Снова ударил в нос запах озона — но теперь пополам с палёной шерстью.

А потом молния вдруг стала ещё ярче, — так, что невозможно было смотреть. Мы зажмурились, но жуткий, неземной, изумрудный свет пробивался даже сквозь веки. Мы спрятали лица в рукава и были уже готовы, что проклятый свет пронзит и руки, и куртки…

Но вспышка исчезла — так же внезапно, как появилась. Осталась только темнота, ещё глубже, чем прежде. И остатки озона.

Где-то далеко, за заборами, верещала автомобильная сигнализация. Они плохо реагируют на грозу.

Лампы по прежнему не работали. И только чуть светилась подожжённая молнией конструкция Стеблин-Каменского.

В круге её чахлого света кто-то лежал, разбросав длинные белые волосы. В темноте можно было разглядеть только то, что лежит — человек.

А выше, на обугленной палке, продолжала тлеть теперь уже жареная бычья голова. Дождь быстро потушил шерсть, но из пасти и глазниц по-прежнему вырывались язычки пламени.

14. Трофей

Стеблин-Каменский сориентировался первым. Пока все прочие были в разброде — кто-то убегал, а кто-то прятался, — он ломанулся через заросли спасать неизвестного.

В два прыжка ветеринар оказался рядом и начал поднимать незнакомца. Тот уже успел намекнуть и оказался неожиданно тяжёлым.

— Ты кто такой?— спросил Стеблин-Каменский, убирая с лица намокшие пряди.

Ответа не было.

Судя по длине волос и холщовой на ощупь одежде — Стеблин-Каменский видел такую только в колхозе — незнакомец был не из скинхедов. Но на концерте он его тоже не видел. Окажись там кто-то такой платиновое-белой шевелюрой — он узнал бы его сразу.

— Его что, молнией ударило?— спросил из кустов Дромак.

— Понятия не имею, что с ним,— сказал Стеблин-Каменский. И добавил:— Я не знаю даже, откуда он взялся.

— Может, просто мимо шёл…

— Давайте домой пойдём,— подал голос Могилёв-по-карточке.

— Я должен ему помочь,— Стеблин-Каменский тащил свой обоими руками,— Я же врач.

— Ты ветеринар,— напомнил Дромак.

— Ну вот, видишь. Значит, я знаю, что делать.

— Давайте по домам,— повторял Могилёв-по-карточке,— Тут ночь, дождь, маньяки наверное…

— Могилёв, ты что, разлюбил маньяков?— осведомился Дромак.

— Маньяков люблю! Но не ночью и под дождём! А лучше в газете.

Могилёв-по-карточке собирал вырезки о маньяках. Накопил две папки и так и не решил, что с этим делать.

— Мы пойдём домой,— повторил Стеблин-Каменский,— И он пойдёт с нами.

Наш знаток Скандинавии уже оттащил нашего нового приятеля в сторону. И теперь блондин был похож скорее на большой бесформенный чёрный мешок.

Бычья голова так и осталась на палке. Кочан подошёл и попытался взять с собой, но обжегся и отдохнул руку. Обгоревшая палка была всё ещё горячей.

Тогда он попытался помочь Стеблин-Каменскому. Но оказалось, что это непросто. И Кочан быстро разочаровался и отошёл прочь.

— Э, не пусть кто другой понесёт,— сказал он, отходя в сторону и брезгливо отряхивая плечо и без того грязной куртки.

Кочан был человек мутный. Не то, чтобы мы его стыдились — всё-таки наш человек, и музыку пытается правильную слушать. Но всё-таки держались от него на расстоянии.

А с каждой такой выходкой это расстояние только увеличивалось.

И мы двинулись в сторону Чемарей. Как и собирались с самого начала.

Но теперь у нас был новый товарищ. Стеблин-Каменский тащил его на себе, словно добычу. И выглядел настолько сурово, что никто из нас уже не рискнул ему помогать.

Гроза прекратилась, но дождь по-прежнему лил стеной. А мы вдруг поняли, как сильно устали. Настолько сильно, что даже забыли взять с собой бычью голову.

Если бы Стеблин-Каменский напомнил, мы бы её, конечно, взяли. Но он не напомнил — все мысли были о незнакомце. Так что голова так и осталась на площадки, словно недолговечный памятник торжеству тяжёлого металла над узколобым национализмом.

На длинном, как спица, железнодорожном мосту мы повстречали двух милиционеров. Они шли в сторону парка и покосились на нас с подозрением. Но вопросов задавать не стали. Наверное, даже порадовались, что мы не оставили отключившегося товарища в парке — ведь его тело могло испортить статистику раскрываемости, которая и так ни к чёрту в нашем городе.

И вот мы, наконец, спустились с моста и оказались в Чемарях.

Скорее всего, вы никогда здесь не были, даже если живёте в нашем городе. И поверьте, вы ничего не потеряли.

Смотреть в Чемарях не на что. Это район одинаково унылых многоэтажек, безликих заборов из бетонных секций и ларьков из рифлёного железа. Он годится только на то, чтобы после смены приехать туда ночевать.

Но ночью он скрыт милосердной тьмой. И может даже показаться уютным. Окна горят, словно разноцветные сценические фонарики. Дома задрапированы мраком. И не видно мусора.

На остановке мы невольно остановились. Настала пора прощаться и всем надо было в разные стороны.

Но одному под доедем идти совсем не так весело. Так что мы немного задержались под её скособоченным козырьком.

— Куда его теперь?— спросил Стеблин-Каменский.— У кого переночевать может?

— У меня родители дома,— сказал Дромак.

— У меня тоже.— сказала Могилёв-по-карточке.

— И у меня,— сказал Кузя, который до этого момента мало что значил в моём повествовании.

Кочан хотел тоже что-то сказать. Он даже открыл рот. Но промолчал.

— Значит, будет у меня,— сообщил, как припечатал, Стеблин-Каменский.

— У тебя что, свободно?— с надеждой спросил Могилёв-по-карточке, предвкушая, — вдруг праздник затянется до утра, с пивом из магазина-Ночника и Megadeth из проигрывателя.

— Нет,— ответил Стеблин-Каменский,— Но я так решил.

И мы разошлись.

…Осматривая подготовительные заметки, я начинаю подозревать, что со временем в моей хронике найдётся место для каждого из пятерых, кто в тот вечер шёл через парк в сторону Чемарей. Вы узнаете наши занятия, прозвища и пороки. И будут даже мои разговоры в каждым из этой пятёрки.

Возможно, вы попытаетесь угадать, кто из этих пятерых — я. И обнаружите, что я успел поговорить и что-то сделать вместе с каждым из пяти. Получается, либо я себя не посчитал, либо я тоже был одним из них, а какие-то из этих разговоров попросту выдумал…

Так и есть. И угадать у вас не получится. Моя история — про Ари, а не про меня. Я был достаточно близок, чтобы собрать все подробности, и записал их для вас. Мой опыт мало что значит.

А вот опыт Ари нам ещё пригодится. Ведь Волк уже рвётся из пут, и Рагнарок уже совсем скоро.

15. Монстры на стенах

Улица Задорожная, где жил Стеблин-Каменский, тянется сразу за парком и железнодорожным переездом.

Автобусы у нас ходят по странному расписанию, так что мы им не доверяем и ездим всегда без билета. Но до нужного дома было недалеко, так что он дотащил отяжелевшего товарища без проблем и даже заметил, что он немного шевелится.

Это было поводом для оптимизма. Значит, случай не безнадёжен. Кто знает, может к утру оклемается.

Уже возле подъезда ветеринар вспомнил, что живёт на пятом этаже, а лифта в доме нет. Покумекал, прикинул — и в конце концов втащил пациента верхом на себе.

Тот дышал ровно, как младенец во сне. Но был пока слишком слаб, чтобы лаже переставлять ноги.

Родители ещё не спали и даже вышли посмотреть — что полезного принёс сыночек.

— Это что, девушка?— поинтересовался отец, как бы намекая, что даже в такую дождливую можно и получше найти.

— Нет. Приятель мой один. Видите, ему плохо.

— А кто он и откуда?

Стеблин-Каменский вспомнил, что вместо . Интересно, что бы удивило родителей сильнее? Наверное, всё-таки незнакомый блондин. Голову можно, например, сварить и съесть с кашей. А с людьми так поступать больше не принято.;

— Пока не знаю,— сказал ветеринар,— Он ещё не очнулся.

— Ещё не очнулся, но уже приятель,— усмехнулся отец. А потом вдруг умолк, повернулся и пошёл обратно смотреть телевизор.

Видимо, вспомнил себя в этом возрасте. И тогдашних своих приятелей.

Но мать осталась. Ей ещё было, что сказать.

— И зачем ты его притащил?— возмущалась она.— Давай в скорую позвоню, пусть они ему капельницу поставят, прокапают. Нельзя же так!

— Он не пьян.

— По сравнению с тобой?

Стеблин-Каменский выпрямился и произнёс:

— Я врач! Я знаю, что делаю!

— Ты ветеринарный врач,— напоминила мама,— Кошкин доктор. А это — человек.

— А что, по-твоему, человек — не животное?

— Ну, не совсем животное?

— И кто же тогда? Растение? Или — минерал?

Мама ушла, ворча. Она не очень поняла, что происходит. Но решила, что сегодня один изо тех непростых дней, когда сына ей не переспорить.

Уже в комнате Стеблин-Каменский почувствовал, насколько он устал. Но всё-таки стащил, как положено. с пациента одежду, прежде чем закинуть его на диван и укрыть простыню.

Ран на теле он не было. Только ушибы и царапины на руках. Как будто человек долго за что-то держался, а потом сорвался и упал. Так оно лучше.

А вот одежда удивила. Грубая на ощупь, сшитая толстыми нитками из мешковины и совершенно бесформенная. Стеблин-Каменский видел такую только в краеведческом музее, куда его таскали вместе с четвёртым «А» классом. А ещё на ролевиках-реконструкторах — этой странной молодёжной поросли, про которую он всё собирался узнать побольше.

Наверное, этот чел и есть реконструктор какой-то. Многие реконструкторы и толкиенисты слушают металл. И скинхеды их периодически путают.

Говорят, некоторые ролевики начинают считать себя эльфами, режут себе уши и пытаются колдовать. А некоторые, как видно, начинают таскать на себе средневековую одежду даже после игры. Или вместо.

Интересно, что он реконструировал ночью, в парке и под дождём?

Но думать об этом не было уже сил. Он сделал всё, что мог — и был не в настроении разгадывать загадки. Одет человек странно — ну и пускай одет.

Варг Викернес, вон, вообще рассказывал в какой-то из своих книг, что ездил в метро в кольчуге, как предки. Чтобы возродить дух предков и не прогнуться под систему.

Наконец, с одеждой было покончено. Стеблин-Каменский швырнул её в таз с грязным бельём и с облегчением рухнул на кровать.

Тьма накрыла его и очень скоро квартира Стеблин-Каменских погрузилась в сон.

Тем временем Ари плыл через чёрную воду околосмертия. Он ничего не видел, но немного боялся. Если удача с ним, он сейчас спускается в морские чертоги Ньёрда. Но скорее всего он сейчас где-то на севере и на востоке. А значит, неподалёку — свирепая река Слид, где текут ножи и мечи.

Ари не знал, что за поток его несёт. Но очень надеялся, что в След этот поток не впадает.

Но ничего подобного пока не случилось. Но когда Ари это осознал, он вдруг ощутил, что тревога стала сильнее.

Он знал, что поток не впадает с След. (Пока не впадает).

Но куда он впадает?

Ведёт ли он прямо в бездну Хель? А если и ведёт — как долго по нему плыть? И как долго потом падать?

Он попытался вспомнить, как погиб. Ведь от этого всё зависит.

Как ни странно. Он превосходно помнил прошлое. И епископа, и совет ярла Харальда, и сражение с ночным морем и удар зелёной молнии.

Интересно, куда попадают люди, убитые молнией? Ни Высокий, ни Вафтруднир, ни Альвис про это не говорили.

Вопрос был непрост.

И про земные молнии в их речах тоже не было ни слова.

Похоже, Ари придётся узнать это самому. И едва ли он когда-нибудь сможет рассказать, что узнал, односельчанам. Разве что кто-то придёт на берег и начнёт его будить и спрашивать — как Один спрашивал мёртвую вёльву.

Но я ещё не погиб,— напомнил себе Ари.— Я ведь что-то ещё понимаю.

— А драуги, ожившие мертвецы, тоже думают, что всё понимают,— произнёс у него в голове незнакомый голос, ехидный, как у Локи.

Ари вздрогнул.

Кто вы?— подумал он. И уже готов был к самому страшному ответу.

А потом понял, что это он сам. Просто мысль была настолько неприятна, что прозвучала, будто сказанная чужим голосом.

Становится драугом он не очень хотел. Оживших мертвецов убивают всей деревней, а в могилу вбивают колышки с рунами, чтобы земля его больше не выпустила.

Уже сто лет как на Овечьих Островах не встречали драугов. И это был не тот обычай, который хотелось нарушить.

Интересно, далеко ли до Хель (если он попал именно туда)? Сколько нужно времени, чтобы для него подготовили скамью и сварили мёд?

Ари помнил, что Тор скакал из Асгарда в Хель три дня и три ночи. Но Тор скакал на коне, а Ари плывёт своим ходом, как лодка в дрейфе. К тому же, вокруг не было ни дня, ни ночи.

Мог ли он управлять своим плаванием?

Ари пошевелил руками, ногами. Попытался достать голову из воды и понял, что это не вода. В невидимой реке текло что-то, больше похожее на очень густой ветер.

Конечно, это было приятней, чем грести вёслами через бурю под вспышки молний. Но Ари всё равно было обидно, что с ним больше не было его лодки.

И пожитки, наверное, утонули — ещё там, в прежнем мире.

Жалко, конечно. Хорошие были ножи. И кресало ничего.

Он попытался хотя бы перевернуться. В такой реке он едва ли захлебнётся.

Ари взмахнул руками, повернулся на бок, как лосось. И внезапно у него открылись глаза.

Он лежал на чистом полотне — из такого шьют платья для того дня, когда девица решается наконец выйти замуж.

А рядом, на белой стене, висели жуткие картины.

Один изображали берсерков — с суровыми лицами они стояли на фоне мрачных пейзажей, сжимая в руках диковинное оружие, похожее на исполинские лопаты с натянутыми струнами. Ари прикидывал и так, и эдак — но всё равно так и не понял, как такой штукой убивать.

Другие изображали чудовищ, что выходили из моря или показывались из-за гор. Некоторые из чудовищ были великанами, огромными, с искажёнными телами и страшными рожами.

Другие напоминали оживших покойников-другов, уже изрядно обглоданных зеленью разложения.

На третьих снова были воины, — могучие, бородатые и с топорами, но почему-то полуголые и в странных шлемах, увенчанных бычьими рогами. Они стояли с суровым видом на фоне мрачных пейзажей, озарённых последним пожаром закатного солнца.

Пылающие или заиндевелые надписи покрывали эти картины. Но прочитать их он не мог. Этот алфавит, которым пишут в южных странах. был слишком смутно знаком Ари. Кажется, он видел такие буквы на здоровенной трофейной серебряной чаше, из которой ярл Харальд иногда пил на пирах.

Попадались на картинах и руны. Но их набор казался почти бессмысленным. Видимо, это были руны Высокой Речи, и резали их не для чтения, а для колдовства.

Я угодил в Хель,— подумал Ари.

Но он сам не был в этом уверен. Это место было непохоже на мрачные чертоги Хель. Здесь было слишком светло.

Приглядевшись получше, он решил, что это место вообще ни на что не было похоже.

Про такие места даже в сагах никогда не рассказывали.

16. Один вопрос Ари

Юный северянин огляделся ещё раз. Теперь он понял, что зловещие картины были тут не просто так. Они украшали стены комнаты.

И это была самая странная комната, которую он видел за свою жизнь.

В этом месте смущало всё. Даже сама комната, была слишком правильная, почти идеальный сундук, выстроенный по линейке. Стены изготовлены из непривычного материала, гладкими, как медный лист. Он провёл рукой по стене и не узнал ощущения — кажется, она была покрыта пергаментом.

Остальная комната тоже была странной. Настолько странной, что её можно было рассматривать только по частям.

В комнате было окно — несуразно огромное, укрытое занавесью. Цвет и материал занавеси были того же оттенка и материала, что и облачение проклятого епископа Осмунда. Однако чутьё подсказало Ари, что епископ сейчас слишком далеко, чтобы беспокоиться о его недовольстве.

За окном было мрачное осеннее небо. С небом было всё в порядке, оно не именилось. Но Ари не чувствовал ни ветра, ни свежести. Воздух был спёртый, как если бы кто-то накрепко затворил ставни.

Как такое может быть?

Не важно. Наверное, тоже какое-то колдовство.

Теперь надо понять, что есть внутри комнаты.

Ари лежал на необычайно широкой лавке. Была в тесной комнатке и другая обстановка. Он опознал необычный, немыслимых размеров сундук, с двустворчатой крышкой и поставленный набок. В таком сундуке можно бы было ходить между островами не хуже, чем на лодочке.

Здесь есть окна. Это хорошо. За окном видно небо и ветка незнакомого дерева. Надо, конечно, выглянуть и хорошенько оглядеться. Но прямо сейчас он не мог этого сделать. Слишком устал и слишком не хотел привлекать внимания.

Были и полки, открытые, как в погребе. Но вместо кувшинов и бочонков там стояли грамоты, переплетённые в диковинный пергамент.

Зрение у Ари было превосходное, он легко различал на небе все шесть спутников Рудной Звезды и семь цыплят Фрейи, по которым определяют время зимними начамси. Так что он смог разглядеть на корешках уже знакомых чудовищ и надписи на другом языке, чей алфавит отличался от надписей на плакатах. Не было сомнений — это книги о колдовстве.

Был ещё стол вроде обеденного, но заваленный таким количеством грамот, какого Ари не видел за всю свою жизнь. А ещё дальше, совсем в углу, стоял какой-то механизм, изготовленный из металла пополам с другим, совсем незнакомым материалом.

Ари не знал, как с ним обращаться. Но почему-то знал название — «магнитофон». И примерно знал, что эта штука служил хозяину алтарём для общения с теми богами, которым он служит.

Юный северянин не мог вспомнить хозяйского ритуала. Эта часть знаний о новом мире была ему пока недоступна. Но ритуал был как-то связан с суровыми воителями, которые смотрели на него со стен. Ари откуда-то помнил, они «рубили тяжёлый металл». Но с трудом представлял, что это значит. Какой-то поэтический кеннинг, наверное.

Дай-ка припомню. «Вепрь волн» — корабль. «Олень заливов» — тоже корабль. «Пламя моря» — золото. А «тяжёлый металл» что такое?

Нет, он не знал этого кеннинга.

От всех этих несоразмерностей становилось дурно. Так, наверное, чувствует себя человек, когда приходит в себя и видит, что очнулся в логове великана.

Хозяин был здесь же, возле второй лавки, накрытой примерно так же. И он, к счастью, был человеческого роста.

Довольно крупный, с широкой спиной, хозяин что-то искал в двустворчатом сундуке. По спине ползали волоса, забранные в длинный хвост. Ари отметил, что волосы у него темнее, чем у людей с Овечьих островов, чуть с рыжинкой. Видимо, колдун был родом из южных стран.

Наконец, он закончил. Вынырнул наружу и посмотрел на Ари цепкими зелёными глазами.

Хозяин был чуть небрит, на левой щеке еще остался след от подушки. На вид ему было лет двадцать с небольшим. А значит, он был ненамного старше Ари, так что юный северянин почувствовал себя в сравнительной безопасности.

— Кто я?— на всякий случай спросил Ари. Его веки всё ещё дрожали. И он не был, что достаточно знает язык.

— Это, дружище, ты сам решаешь,— заметил Стеблин-Каменский, и потопал к столу. Он чуть горбатился, словно человек, привыкший получать по башке.

Язык, на котором они говорили. был непривычен, но колдун его понимал.

Ари подумал ещё, а потом спросил:

— Что со мной будет?

— Ты, похоже, не в себе. Но с тобой будет всё хорошо. Тебя как звать-то? Назови своё имя — если ты его, конечно, ещё помнишь.

Ари поморщился и решил не скрываться. Если перед ним настолько сильный маг, что сумел вытащить изо вод смерти — скрывать от него имя уже бесполезно.

К тому же, они пока не в распре. А значит, нет повода имя скрывать.

— Меня называют Ари, сын Гюрдира. По прозванию Чертополох. Родом из Сальсбрюке. Жил в хейме Асгард, но попал в бурю и оказался у вас.

— А как тебя по-настоящему зовут?— спросил Стеблин-Каменский.

Ари не понял вопроса, и ответил честно:

— Мне не давали тайных имён.

— Я хотел узнать, как тебя в обычной жизни называют.

— Ари Чертополох и называют,— юный северянин сел и начал тереть глаза,— Я ещё не был в походе, и прозвища мне не давали.

— Ты что, не помнишь его?— спросил Стеблин-Каменский.

— Кого?

— Как тебя называют родители. Или ты для них тоже Ари?

— Зачем мне быть кем-то для моих родителей? Они назвали меня Ари. Или Чертополох. Ари называли меня всегда, а Чертополохом — лет с семи.

Стеблин-Каменский решил, что парень порядочно заигрался. Или, если он говорит правду, порядочно заигрались его родители.

Хотя чего только в наше время не бывает. Рождаются же у людей Серафимы и Рогнеды, а на митингах выступает некий Славомир Генрихович. Почему бы не быть человеку по имени Ари? Вдруг это эстонское имя такое. Для настолько белобрысого — самое оно.

(Стеблин-Каменский не очень хорошо представлял себе, как выглядят эстонцы)

— Ты помнишь, где ты живёшь?— ветеринар решил зайти с другой стороны.— Тебя вчера порядочно помяло. Надо сообщить твоим родителем, что с тобой всё в порядке. Чтобы не волновались.

— Не надо беспокойства,— отмахнулся Ари,— Мои родители ушли из этого мира. Лучше расскажи, зачем ты меня призвал сюда и что собираешься со мной делать?

Из приюта, наверное,— подумал Стеблин-Каменский,— Так спокойно о смерти родителей рассуждает…

Но этот странный реконструктор совсем не походил на приютского. Слишком крепкие и жилистый, с аккуратно обрисованными мускулами — таким человека не сделает ни один спортзал, только суровая жизнь среди дикой природы. В фитнесе ветеринар не разбирался, но уже видел достаточно животных, и домашних, и диких.

Не было в нём и остранённости приютских, что привыкли есть чужой хлеб и терпеть всесильных учителей. Стеблин-Каменский сталкивался с такими в детстве и почему-то ему было с ними стрёмно. Даже на вскрытии лягушки на первом курсе не было так стрёмно, как с приютскими.

А вот Ари держался уверено. Даже очнувшись полуголым, дома у незнакомого парня и неспособный своё настоящее имя — он вёл себя, как будто всё так и должно быть. Хладнокровие, какие и в кино редко увидишь.

— Я принёс тебя сюда, чтобы ты пришёл в порядок,— очень терпеливо говорил Стеблин-Каменский,— Ты мог умереть там, под дождём.

Ари вспомнил шторм и рвущиеся из рук вёсла.

— Да. Была опасная буря,— отозвался юный северянин.

— Ты помнишь, где ты жил? Адрес? Может, помнишь, как выглядит дом и как до него дойти?

Ари немного удивился. Неужели настолько искусный маг не увидел, кто перед ним, как только юный северянин назвал всё имя?

Но потом Ари вспомнил поток, заполненный полужидким воздухом, Этот колдун вытащил его именно оттуда. Он, наверное, ничего и не знает про кораблекрушение и распрю с епископом. Мир, в котором он оказался, был по ту сторону вод смерти, так что его неизвестный новый друг мог ничего и не слышать ни про конунга Олафа, ни про распрю с епископам Осмундом.

— Я жил с рождения в Сальсбрюке на Овечьих Островах,— ответил Ари,— Но в ближайшие пару лет не собираюсь там появляться. Если надо отправиться в путешествие — я готов!

— А почему домой, к овечкам не хочешь? Изгнали, что-ли?— с улыбкой опросил Стеблин-Каменский.

— Нет,— серьёзно ответил Ари,— Меня собирались изгнать, но я успел первым.

— А какая разница — изгнали или сам ушёл?— ветеринар решил подыграть этому странному парню. Ну заигрался парень, что тут поделать. Лет в десять-двенадцать все такими были.

— Разница в том, что я могу вернуться, когда настанет время,— с уверенностью произнёс Ари,— Недруги будут называть меня злодеем и кто-то даже поверит. Но варгом меня не объявят. А значит, когда я вернусь — меня не убьёт первый встречный. И за счёт этого я смогу отомстить.

Стеблин-Каменский чуть не фыркнул от этой новости.

Этот белобрысый Ари либо валял дурака, либо говорил всерьёз.

Если валял дурака — то такого виртуоза всё равно не переспоришь. Лицо каменное, даже руками естественно двигает. Не каждый эстрадный юморист такое умеет. Даже Тер-Петросян из телевизора, случается, начинает смеяться вместе с залом… а то и вместо зала, когда шутка получается особенно плохо.

А если он это всерьёз — тут никакими убеждениями не поможешь. Видимо, его всё-таки стукнули.и он ничего не помнит о себе — кроме той фальшивой личности, которая была у него на ролевой игре.

Стеблин-Каменский никогда не видел таких случаев. Но вот и пришло время увидеть. Вон, в газете писали — одну девочку стукнули доской по голове и она заговорила по-шумерски. А тут — всего-навсего викинг шестнадцати лет с Овечьего Острова.

Как же помочь парню?

Стеблин-Каменский изучал только ветеринарию. У них в курсе не было даже базовой психиатрии, так что об успехах этой весёлой науки он знал не намного больше, чем Могилёв-по-карточке, с его коллекцией вырезок о маньяках. Только сейчас он понял, насколько он мало знает о том, что могут психиатры — и какой шанс, что это могут психиатры городской поликлиники.

Он мог судить по своим бывшим одногруппникам. Глядя на будущих ветеринаров, он находил в них одно хорошее качество — эти любители прогулов и перекуров будут отправлять на тот свет не людей, а безответных животных.

Если этот Ари настолько болен на голову — это едва ли скоро вылечат. Придётся надеяться, что в нем проснутся старые воспоминания и он вспомнит хоть кого-то из своего прошлого.

Кого-то, кому этот странный трофей можно будет сдать наконец на руки и забыть…

А больше он ничего не успел подумать.

— Зови своего приятеля!— послышался из кухни голос мамы.

Стеблин-Каменский вздрогнул, словно разбуженный.

— Да, точно,— произнёс он,— Нам всем надо поесть, а потом дела далать. Давай — вставай, одевайся. Вот, я свои достал, Всё твоё грязное, его стирать надо.

Пока Ари натягивал непривычную одежду, Стеблин-Каменский вспомнил, что, в отличии от отца, дежурит через сутки. Значит, сегодня день свободы. Можно как раз потратить его на поиски родни этого странного Ари.

Вторая комната была еще страннее, чем первая. Там стояла большая печь из белого железа, без трубы и даже отдушины. И множество таких же двустворчатых белых сундуков, приколоченных прямо к стенам. Судя по котелкам и ножам, это была кухня, но не пахло ни дымом, ни жареным мясом — был только тончайший аромат какой-то сушёной травки.

Отец и мать Стеблин-Каменского уже сидели за столом, уплетая завтрак. Стеблин-Каменский младший тоже сел и положил себе к яичницу.

Ари тоже подошёл к столу, но сесть не мог. Слишком непривычной была обстановка.

А еще одна странность была настолько вопиющей, что Ари сперва даже не понял, в чем дело.

Ари ещё раз обвёл взглядом семью. Отец посмотрел на него с любопытством. Странность не исчезла. Чего-то не хватало в этой семьи — или наоборот, было лишним.

Наконец, он сообразил, вы чём дело. И чуть не рассмеялся, — как всё это было просто.

Осталось только задать вопрос, чтобы всё разъяснилось. И Ари спросил:

— А где же ваши слуги?

17. Осматривая местность

— Что?— не понял отец семейства.

— Простите,— Ари сел к столу и принялся есть молча. Чутьё воина подсказала, что пока не стоит задавать вопросы.

Если он узнает будет молчать, то услышит больше — и к тому же, ыу него будет меньше поводов, чтобы влипнуть в историю.

Вдруг он скажет что-то ещё и нарушит какой-то обычай.

Ари местных обычаев пока не знал, но усвоил ещё в детстве — люди нарушают обычаи языком куда чаще, чем другими частями тела.

Тем более, что день был важный.

Судя по тому, какие яства были на столе, жители этого мира отмечали сейчас какой-то из принятых здесь праздников. Колбаса, свежий хлеб из пшеничной муки, пирожок со сладкой начинкой — это готовится очень долго. И должно готовиться с любовью. Ари, с тех пор, как мать покинула мир и в доме стали заправлять родственники, ощутил разницу на собственном желудке.

Он осторожно положил себя два яйца и взял колбаску. Очень внимательно посмотрел по сторонам. Нет, все были заняты едой и никто не пытался его убить.

Тогда Ари попробовал.

Как и всё в этом странном мире, где сундуки приколачивают к стенам, еда была из знакомых продуктов, но всё равно отличалась. И, конечно, мама в детстве готовила лучше. Но стряпня тётушки Астрид была недостойна называться едой по сравнению с этой колбаской и нежной яичницей.

Хорошенько прожевав щедро посоленный белок, Ари решил, что готов питаться так сколько угодно. А хлеб удивил ещё больше — в нём не было ни мякины, ни даже желудей, только чистая мука. Даже сам ярл Харальд видел такой только на пиру по случаю успешного похода.

А если добавить овсянки с селёдками и жареного вепря, то получится завтрак не хуже тех, что подают в Вальхалле.

Богато живут те, кто его спас.!

И всё-таки, где же их слуги?

Видимо, слуг отослали с поручением — вдруг надо взыскать долг или перегнать стада. А может быть, слуги умерли от эпидемии. Или враги напали на богатый дом и увели слуг в рабство? Надо выяснить, как это было. И не забыть сказать, что если надо, я всегда готов помочь совершить месть.

Родители уже закончили и вставали из-за стола. Ари собирался последовать за ними, но Стеблин-Каменский схватил его за плечо.

— Ешь, ты после обморока,— приказал он. И Ари подчинился.

— А это что за одежда у него такая странная?— послышался за спиной.— И грязная какая. Застирать надо, а то так пропиталась грязью, что ставить можно.

— МАМА!— рявкнул Стеблин-Каменский,— Я — САМ!

Мать посмотрела на него и горестно вздохнула. Потом пошла надевать сапоги.

— Заболел, чтоли?— говорил она.— Стиркой заняться решил. Может, и в комнате убираться начнёшь?

— Мам, поверь, у меня ещё всё впереди.

Ари жевал, прикрыв глаза, чтобы не вызвать подозрений. С самого начала он пытался определить, кто в семье всеми командует. Обычно, это или муж, или жена. Хотя случается, что и бабушка.

Теперь у него не осталось сомнений. В этой семье всем заправляла жена. Как это обычно и бывает. На памяти Ари только могучий Один был в силах перечить супруге достаточно долго.

Да, мать здесь решала многое. Не удивительно, что даже сын увлекается колдовством, хоть это и женское дело.

И вот родители ушли. Отец отбыл на завод, чудом уцелевший с советской эпохи. Мать тоже отправилась в свою контору, сводить дебет с кредитом.

Когда родители ушли, Стеблин-Каменский полез в холодильник и обнаружил там начатую полторашку пива.

Сегодня с утра ему ощутимо везло.

— Что это?— спросил Ари при виде полупрозрачной бутыли.

Надо же,— подумал ветеринар,— бедолага и про такое забыл.

Чем дальше, тем больше Ари казался ему человеком с другой планеты — или из другой эпохи. Что в наше время означает почти то же самое.

— Представляешь,— только и сказал он,— в бутылках для пива обычно держат пиво!

Ари промолчал. Он пока понимал очень мало, и решил не подавать виду, пока не разберётся в странных обычаях жителей этой страны.

Для начала он собирался выяснить, за что здесь убивают, изгоняют и вызывают на поединок. А потом избегать этого, — до тех порой, пока не получится раздобыть хорошее оружие.

А там можно будет и выбирать.

Стеблин-Каменский посмотрел на Ари и решил, что не стоит слишком давить на психику пациента. Поэтому попросту налил пиво в кружку из-под чая и пододвинул.

Ари присмотрелся. Потом принюхался. Незнакомый напиток был цветом похож на ставленный мёд. Но не запахом.

Юный северянин решил, что его приглашают выпить. И он был готов принять приглашение.

Первый же глоток обжёг глотку так, что северянин невольно поморщился. Пришлось отставить стакан и какое-то время просто дышать.

— Ну и горькое!— произнёс, отдышавшись, Ари,— Из хмеля что-ли делали?

— Да, оно горькое,— согласился Стеблин-Каменский,— Но это — пиво!

Ари отхлебнул ещё и был вынужден согласиться.

Стеблин-Каменский посмотрел, подумал и принялся пить прямо из бутылки. Ему нужно было несколько хороших глотков, чтобы пришла нужная мысль.

С этим Ари надо определённо что-то делать. Стеблин-Каменский считал себя человеком решительным и готовым идти до конца — просто с дорогой пока не определился. Но даже он понимал, что не может просто поселить у себя непонятного шестнадцатилетнего блондина в средневековых шмотках, который несёт что-то про острова.

Откуда-то он помнил, что ролевики сражаются деревянными мечами или дюралюминиевыми, обмотанными изолентой. Видимо, таким мечом ему и заехали, так что в голове у новоявленного викинга теперь всё напрочь перепутано.

(Надо, кстати, осмотреть ему голову. Выглядела она нормально, и крови на волосах нет. Но там, под светлой шевелюрой, наверняка настоящая гематома. Такой ужас за один день не проходит)

А что случилось потом?

Наверное, испугались, что убили и бросились врассыпную. Жизнь ворвалась в игру — такое мало кто выдержит.

Теория ему нравилась. Она объясняла всё, кроме одной проблемы.

Стеблин-Каменский совершенно точно помнил, что до удара зелёной молнии на там месте было пусто. Никто не лежал на площадке. Там был голый мокрый асфальт.

Он, конечно, мог чего-то не заметить. Но скины точно не позволили бы телу с такой заметной шевелюрой валяться просто так.

Однако другой гипотезы всё равно не было. И ветеринар решил остановиться на ней. Всё равно это ничего не решает.

Стеблин-Каменский смял опустевшую полторашку и снова посмотрел на Ари. Тот посмотрел в ответ — спокойно и уверенно, как на равного.

— Я думаю, сегодня стоит сходить в больничку,— сказал он,— Пусть тебя посмотрят и скажут, что с тобой.

Ари попытался вспомнить, что означает это слово. Получилось плохо. На его родном наречии такого слова и вовсе не было — точно так же, как в новом языке не было глагола для «превращаться в камень, когда тебя настиг рассвет».

— А что там, в поликлинике?— спросил Ари.— Лекари?

— Да. Тебя осмотрят и скажут, что с тобой случилось. Помогут вспомнить всё то, что ты забыл.

— Я помню почти всё,— с готовностью сообщил Ари,— И посёлок, и бурю. И даже немного из путешествия по водам смерти. Я думаю, мой рассказ может быть полезен для ворожбы.

— Будет лучше, если на тебя посмотрит лекарь.

— Но я же не болен. Зачем мне идти к лекарю?

Да уж, бедолага,— подумал Стебин-Каменский.

Похоже, у этого Ари вместе с именем вывалилось из головы почти всё, что он знал о современном мире. Парень реально провалился куда-то в средневековье. Скоро Грааль начнёт искать под кроватью…

— Я хочу быть уверен, что ты здоров,— как можно мягче произнёс ветеринар.

— Я чувствую себя вполне хорошо.

— И всё-таки тебя осмотрят.

— Я согласен. Если вы считаете, что это нужно — пусть так и будет. Только прошу, скажите, — зачем вам знать так много о моём здоровье? Это нужно для дела?

— О чём ты?

— О деле, ради которого вы меня спасли из вод смерти,— с готовностью сказал ]Ари.-т Вы ведь спасли меня, чтобы поручить нечто важное? Какой-нибудь поход, какую-нибудь месть? Я сразу догадался. В лживых сагах такое бывает часто.

Стеблин-Каменский крепко и надолго задумался. И в конце концов сказал просто:

— То, зачем ты пришёл в этот мир, будет открыто тебе в положенное время.

18. Ари слишком хорошо себя чувствует

Стеблин-Каменский повёл своего нового северного друга в ближайшую больницу, какую знал — районную поликлинику наших родных Чемарей.

Ари по дороге не переставал вертеть головой. В подъезде было страшно — он не понимал, как устроены жилища этого странного города. А теперь его воображение захватили многоэтажки. Видимо, пещеры троллей натолкнули градостроителей на эту смелую мысль — селить общинников слоями, как укладывают мясо и угли, чтобы запечь. В пяти таких домах можно поселить весь посёлок Сальсбрюке — и останется место для скотины.

Конечно, окна широкие, так что оборонять такой дом неудобно. Но похоже, что в городе живёт очень много людей. Так что их сложно застать врасплох внезапным набегом.

А вот коров и овец он нигде не видел. Видимо, их угнали на пастбища.

Удивляли и закрытые повозки из железа и стекла — на местном наречии их называли «автомобилями». Они ездили без лошадей, на одной магии, оставляя за собой непередаваемый смрад горелого масла. Улица настолько пропахла этим запахом, что Ари казалось, будто его нос забили травой и он уже никогда ничего толком не почувствует нормальных запахов.

Здание поликлиники строили одновременно с многоэтажками, оно получилось таким же суровым и мрачным. Стандартная коробка из силикатного кирпича была построена безыскусно и дёшево. В неё вложили ровно столько, чтобы можно было лечить внутри безответных пациентов, — и в тоже время было не жалко бросить в случае внезапного зомби-апокалипсиса.

В больничном холле сгустился спёртый воздух. Тут было не меньше пяти старушек и каждая чего-то хотела. Только со старой попытки ветеринар сумел проскользнуть мимо пенсионерок к окошечку регистратуры.

— Мне нужен талон к врачу-психиатру для моего друга,— сказал он.

— Записываться к врачам самостоятельно. Исключения допустимы, если он не ваш близкий родственник или вы его опекун по инвалидности,— отчеканила тётенька в белом халате с той стороны стеклянной перегородки.

— Да вот же он, здесь. Видите, он у входа стоит. Я для того и привёл, чтобы узнать, насколько он теперь инвалид.

— Допустим. Вам известно, где проживает ваш друг? Вы уверены, что он записан именно в нашу поликлинику?

— Это всё не важно. Он не помнит ни имени, ни адреса. Поэтому пустите, к какому есть.

— Постойте. Но мы не сможем его обслужить. Такие случаи вне нашей компетенции.

— Почему? Как по мне, как раз с таким к психиатру идти и надо.

Ари остался стоять у дверей. Он задумался о себе и тут же почувствовал себя неуютно — ведь у него не было с собой никакого оружия.

Конечно, у него есть соратник — а это оружие важнее копья, меча или щита. Но кинжал или добрый нож никогда не повредят. Вдруг кто-то нападёт на соратника и придается их защищать?

На кухне он видел насколько стальных, которые вполне заменят те, что остались в море. Значит, помехи не будет. Железо у этого народа в изобилии — они даже делают из него самодвижущиеся повозки…

— Зачем ему скорая помощь?!— не выдержал Стеблин-Каменский.— Видите, но он на ногах держится! Он вполне способен и сам дойти до врача!

— Если он на ногах держится, то ему и врач не нужен,— возразила тётенька с регистратуры,— Крови не течёт, контуженным тоже не выглядит. Пусть полежит дома, пока не пройдёт. Заняты психиатры, вы что, не видите? Нет свободных приёмных часов. Сейчас осень, у всех обострение.

Стеблин-Каменский отошёл обратно выходу. Он то сжимал, то разжимал кулаки — но спокойствие не приходило. Слишком крепко засела мысль о том, что достаточно одного удара — и стекло разлетится, тётенька завопит. а пенсионерки вместе с их проблемами, побегут, вопя, прочь.

Ари смотрел на него с тревогой и на всякий случай молчал. Юный северянин понимал — возникло препятствие. Но что это за препятствия? Как его преодолеть? Он не мог сказать. Он знал этот мир ещё недостаточно.

Они и правда что-нибудь бы учудили, но тут дверь открылась и в холл вошёл долговязый и рыжий Сид — как всегда, в потёртых джинсах, китайской куртке abibas и берцах с ремешками, которые так и торчат в разные стороны.

Сид у нас панк, металл для него слишком сложная музыка. Поэтому на концерте Theodor Mustard он не был. Но очень хотел послушать новости — кто был на концерте, случилась ли потом драка.

Это было непросто представить, но с концерта прошло совсем немного времени. И только что проснувшийся Сид пока не встретил никого из вчерашней компании.

Старушки смотрели на Сида с опаской. Они уже выучили от внучек, что металлисты не опасны, они просто так одеваются. А вот от панков всего можно ждать. Они же анархисты, как батька Махно.

— Кого я вижу!— не выдержал Стеблин-Каменский при виде приятеля.

— Ага, привет. Ты что, лечиться собираешься?

— Не я. Но остальное ты угадал. А ты, Сид, что здесь забыл?

— Справку для военкомата взять.

— Что не болен ничем заразным?

— Нет. Что я не дурак.

— Так в военкомате свой психиатр есть В предпоследнем кабинете.

— Меня в тот кабинет даже не пустили.ы Сказали, сюда приходить. У них почему-то психиатр не принимает. Наверное, слишком много с такими, как мы общался и в конце концов не выдержал.

— Будешь теперь недурак со справкой?

— Нет. Буду дурак со справкой.

— А что, у тебя нашли что-то?

— Вот пусть лучше они ищут, чем военкомат.

— Типо самый умный и в армию не пойдёшь?

— Не самый умный,— ответил Сид,— Мне достаточно быть умнее всех тех, кто пойдёт служить вместо меня.

Сид — это, разумеется, тоже прозвище. У нас не Великобритания. В Лондоне есть трущобы. В нашем городе есть две-три улицы без трущоб. Там это имя обычно среди рабочего класса. У нас — среди детей рабочего класса, которые вовсе не собираются становиться рабочими (а придётся).

Однако наш, чемаринский, Сид отличается от всех прочих. Его фамилия — Сидоров. Так что в отличии от прочих Сидов (даже Баррета с Вишезом) он носит прозвище по праву рождения.

— Так вот, умник, тебя ждёт жестокий облом,— торжественно заявил ветеринар,— Психиатр не принимает.

Сид посмотрел с подозрением.

— Хочешь сказать, и этот доктор с ума сошёл?

— Пока нет. Но сегодня твой любимый врач уже не принимает. Талончики закончились. Но, если хочешь, я могу тебя осмотреть и признать годным к отправке на колбасу.

— А, ну ладно. Пошли ко мне тогда.

— И что там у тебя будет?

— Просто, посидим. Про концерт расскажешь. Я кое-что расскажу.

— Посидеть и у меня можно.

— Нет. Рассказывать я буду у себя.

— У меня свободно сегодня. Я же выходной.

— Если хочешь, я сначала расскажу, а потом пойдём к тебе.

— Зачем такая секретность?

— Дойдём — узнаешь.

Ветеринар был, конечно, не против прогуляться. Сид, несмотря на разницу в музыкальных вкусах, не был ни грязнулей, ни подонком. У него всегда приятно.

Но всё равно Стеблин-Каменский ощутил укол слабенькой, но жути. Словно холодным ветерком повеяло.

Он не припомнил, чтобы у Сида были такие заскоки насчёт места, где разговаривать. Конечно, свои заскоки бывают у всех. Все мы люди, и это неизбежно. Но как раз место всегда волновало рыжего панка меньше всего. Если Сид узнавал что-то интересное — он тут же начинал это рассказывать, пусть даже и прямо на улице, размахивая руками и даже подпрыгивая от распирающего напряжения.

И вот он хочет рассказывать что-то важное, причём дома. Что же такого важного мог узнать Сид. И, что самое главное, — откуда?

Вообще, странный день сегодня. Сначала этот Ари… кстати, где он?

Только сейчас Стеблин-Каменский вспомнил про своего спутника, который так и не получил помощи. И даже огляделся — вдруг длинноволосый блондин куда-нибудь растворился.

Но Ари никуда не пропал. Он спокойно стоял на своём месте и внимательно смотрел на рыжего. И непохоже, чтобы Ари сильно страдал от того, что так и не попал сегодня к мозгоправу.

— Ну, пойдём,— сказал Стеблин-Каменский.

19. Глава о моём Сиде

Сид жил неподалёку от поликлиники — только одну остановку пройти. На улице Зубачёва, в доме номер 13.

Это была типовая пятиэтажка из серого силикатного кирпича. Она разместилась аккурат между отделением милиции и мусорными контейнерами. Калифорнийские продюсеры не знают, а между тем передний край Чемарей и есть лучшее место для настоящего панка.

Дверь в подъезде металлическая, но всегда нараспашку. На стене у входа — чёрные следы от потушенных сигарет. Лестничные клетки пропитались тяжёлой сыростью. Некоторые из дверей в квартиры помнили ещё Брежнева.

Сели на кухне. Ари отметил, что обстановка похожа на ту, которую он видел раньше. Только мебель была чуть более потёртой и жёлтой, и её делал другой мастер. Но новых предметов он не заметил.

Пока все снимали обувь, Ари успел заметить, что даже комнаты в этом странном пещерном жилище расположены в том же порядке, какой он уже видел у Стеблин-Каменского. Видимо, в таком расположении был магический смысл.

Странно, но в этом доме он тоже не увидел ни слуг, ни хотя бы младших братьев и сестёр. Видимо, недавний набег сильно опустошил город и всем хозяевам приходится работать. Вот почему здесь так много домов и так мало людей.

(И вот почему они вынуждены призывать новых воинов. Видимо, те, которых он видел на стенах в спальне, уже не справляются. А сами жители пойти в поход не могут — осталось их слишком мало)

И кухня, и обе комнаты в квартире Сида выходили на ту самую железную дорогу между парком и Чемарями. И пейзажик за ними был ещё тот.

Вот полоса проезжей части — та самая улица Зубачёва. Редко-редко по ней проедет хотя бы один автомобиль. И каждый из этих автомобилей заляпан грязью.

Рядом пустырь. инопланетно-жёлтый, с белыми пятнами уцелевшего с ночи снега и какими-то ржавыми изогнутыми железяками, что торчат прямо из-под земли. Его пересекает серый бетонный забор. Год назад этот забор пытались расписать граффити, но сейчас бетон потемнел настолько, что рисунков больше не разобрать.

По ту сторону забора — ржаво-серое море железнодорожных путей. Можно разглядеть коричневые вагончики, навечно ставшие на прикол. Ещё с начала девяностых там живут какие-то беженцы.

Голые деревья торчат там и тут. Кажется, что они сделаны из ржавой проволоки.

А над всем этим великолепием развала — небо поздней осени, затянуто тучами и похоже на грязную вату.

Места впечатляют. Именно тут и жив дух настоящего панка, а не где-то в по-голливудски солнечной Калифорнии.

Всю дорогу Сид и Стеблин-Каменский обменивались пустяками из жизни общих знакомых. Конечно, Сид всё порывался спросить, что это за новый человек и как к нему обращаться. А Стеблин-Каменский оттягивал этот момент, потому что сам пока не придумал, что ответить.

Просто сказать как есть он не могу. Потому что слишком хорошо понимал: он знает не всю правду. Да, в больнице он мог бы сказать врачу, что Ари, видимо, сумасшедший. А вот Сиду — не мог. Слишком не был похож этот человек на больного. Скорее, наоборот — Ари казался здоровее, чем большинство жителей Чемарей.

Да, нормальный врач, что-то бы объяснил. Даже если бы не помог. Даже если бы сказал, что помочь невозможно. Всё равно такой врач мог бы хоть как-то пояснить, откуда этот Ари свалился. Но в Чемарях таких врачей нет. И скорее всего, нет их и в областной больнице.

Стеблин-Каменский не очень стеснялся мест, в которых живёт. Он привык к этому району с рождения и просто о нём не думал. Тем обиднее было сталкиваться со штуками вроде сегодняшней.

Чаще всего такие столкновения происходили на границе между районом и более престижными местами — будь это концерт в Кирпиче или хотя бы уютная больничная палата в Железнодорожной больнице. Поэтому если бы Стеблин-Каменский мог выбирать, он бы свернулся посередине родных Чемарей, как кот в подвале, и больше никогда и ни за что отсюда не выбирался.

Но снаружи Чемарей был другой мир. И он то и дело сюда пробирался. Иногда в виде концерта Theodor Mustard. А иногда в виде этого странного Ари.

От этих горьких мыслей разговор получился немного рваным. И Сид явно что-то заподозрил, пусть и не подавал виду.

Они завернули в продуктовый магазинчик, собранный из металлических щитков, чтобы закупиться на деньги Стеблин-Каменского. Когда выходили, внезапно показался Кочан. И на этот раз они вовсе не были рады его видеть.

Впрочем, Кочану не было дело до их радостей. Ощерив небритую физиономию, он двинулся на друзей, раскинув руки.

— Привет, привет всей честной компании. А это кто?— он кивнул в сторону Ари.— Твоя девушка?

Ари уже прикидывал, как его стукнуть, чтобы и побольнее, и не убить. Но потом вспомнил, что мстить деревенским дурачкам — дурная примета. А этот был пусть и не совсем дурень, но что-то близкое.

К тому же, Кочан не полез к нему обниматься. И этим, возможно спас себе жизнь.

— Так, знакомый,— ответил Стеблин-Каменский,— Ты его не знаешь.

А про себя отметил, что видимо, тогда, в парке, Кочан толком не разглядел спасённого.

— Слушай Кочан, ты в курсе, что Ася с тобой переговорить хотела?— спросил Сид, выскальзывая из непрошенных объятий.

— Нет. Первый раз слышу.

— Очень хотела! Говорила, надо сказать что-то важное. Кстати сегодня около обеда она будет с подругами на Круглой. Ты поспеши, может успеешь.

Кочан кивнул, развернулся и двинулся в сторону остановки. Похоже, он был рад уже тому, что в этот унылый осенний день у него наконец-то нашлось дело.

Вообще-то Асю звали Мариной. Однако эта Марина хотела, чтобы её называли не Машей, не Мариной и даже не Мари — но Астартой. Её друзья честно пытались, но греко-аккадское имя оказалось слишком сложным и быстро ужалось до Аси.

— Вот скажи мне,— произнёс глядя Стеблин-Каменский, глядя в вслед небритому приятелю,— Зачем Асе вообще о чём-то ему говорить?

Сид дождался, пока Кочан скроется за домом, где была остановка (у Кочана была странная для жителя Чемарей страсть к общественному транспорту). И только потом сказал:

— Думаю, что незачем. Я думаю, её там не будет. А про эту встречу я только сейчас сочинил, чтобы он от нас отвязался.

— Разумно!

И вот они на кухне, готовые к разговору. Стеблин-Каменский соорудил из покупок некое подобие мексиканских начос — чипсами со вкусом лука зачерпываем из банки фасоль в томате, посыпаем заранее натёртым сыром, отправляем в рот и запиваем «Богушевским» пивом. Можно и другое пиво по вкусу — они взяли «Богушевское», потому что самое дешёвая.

Наверное, это вредная еда. Но зато очень вкусная.

А для Ари это такое количество специй устроило настоящий взрыв во рту.

Он закашлялся. Торопливо запил пивом и закашлялся ещё сильней.

Конечно, неприятно кашлять от вкусной хрустящей еды. Но это стало хорошим поводом молчать и не отсвечивать, когда Сид вдруг снова заговорил об Асе.

— Если что, я сам с ней вчера говорил. И в том самом месте. У фонтана. Но это было вечером. Сейчас её там не будет.

— А почему это важно?— поинтересовался Стеблин-Каменский. Одной рукой он зачерпывая фасоль чипсиной, а другой уже подливая себе пива. Посыпая эту импровизированную начинку сыром, он вдруг подумал, что неплохо бы добавить к сыру чёрного перца — но вставать из-за стола было уже лень.

— А потому, что пока мы болтали, как раз и случилось то. о чём я хотел тебе рассказать!

Итак, Ася и Сид устроились на сером граните, которым выложен фонтан на Круглой Площади. И говорили.

О чём они говорили, не очень важно — тем более, что Сид и так понимал, что он ни разу не готичен, а значит — Ася ему даже близко не светит.

И тут к ним подошёл какой-то человек.

— Простите!— поднял руку Ари.— Я хочу сказать.

Две головы повернулись к нему.

— Ну, говори,— сказал Стеблин-Каменский.

— Если то, о чём он собирается рассказать — это такой важный секрет — может, будет лучше, если я подожду снаружи? Я же чужой человек. Пришелец.

— Нет, оставайся,— махнул рукой Сид.— Тут нет ничего тайного. Просто стрёмно как-то. Про это даже рассказывать стрёмно. Особенно на улице. Кажется, что эти могут услышать.

— Что за «эти»?

Сид тяжко вздохнул.

— Думаешь, если бы я знал, кто они такие, я бы стал от них прятаться?

— А что,— Ари не выдержал и слегка улыбнулся,— я тоже из этих.

— Не может этого быть. Ты заметный слишком.

— Это интересно. Рассказывай.

К ним подошёл человек. Сид сам удивился, но он не мог его никак описать, хотя они буквально вчера разговаривал.

И дело не в том, что этот человек был какой-то особенно жуткий. Совсем напротив. Это был совершенно банальный, из тех, кого увидишь в толпе и забудешь в то же мгновение. Одет он был тоже очень обычно, в какую-то куртку и серые джинсы. На лице не было усов или бороды, а голову он держал так, что лысину тоже не увидишь. И даже возраст было определить невозможно — незнакомцу могло быть и тридцать с чем-то, и сорок, и все пятьдесят.

Сначала незнакомец спросил, не возражает ли Сид, если я задам ему вопрос. Сид не возражал.

— И о чём же он тебя спросил?— не выдержал ветеринар.

— Ты мне всё равно не поверишь.

— Ну!

— Он спросил, знаю ли я человека по фамилии Стеблин-Каменский.

20. Кому какое дело до старых пней из Нобелевского Комитета?

На кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как прогремел под окнами грузовик.

— И что ты сказал?— спросил после паузы Стеблин-Каменский,— Надеюсь, ты дал ему мой домашний адрес.

— Ты чего? За кого меня принимаешь.

— За человека. А людям свойственно делать глупости. Поверь моему пусть небольшому, но врачебному опыту.

— Я ему ничего не сказал! Клянусь!

— Ты не клянись, а рассказывай, что дальше было.

— Я сказал, что фамилия интересная.

Человек согласился. И сообщил, что она упомянута в поэме «Я живу в московском зоопарке» какого-то там андеграундного поэта. Не помню фамилии.

Я сказал, что не силён в андеграундной поэзии. А Ася смотрелась так, как будто вот-вот — и заскучает.

Тогда он спросил, слышал ли я новости про Иоганна Брандта.

Сид честно ответил, что первый раз слышит это имя. Наверное, это какой-нибудь композитор в парике, очень классический. А раз он классический, то давно умер и очень странно, что угодил в новости. И ума не приложу, как он связан с этим Стеблин-Каменским.

Незнакомец сказал, что догадка верна, но не очень. Иоганн Брандт не занимался композицией, он только сочинял тексты и пытался их петь. Как Джим Моррисон. Известно, что в семьдесят втором году, когда дурман ещё не выветрился из головы и многие верили, что со временем Битлы соберутся обратно, он и группа Анаира давали концерты в Христиании. Очень плохие записи тех концертов кое-как собраны, а вот бобина с демонстрационной записью, где сорок минут сплошной психоделии, так и пропала. Известно, что её копии можно было купить в каких-то андеграундных палатках, между лотком с порнографией и вегетарианскими бургерами.

Что с того?

А то, что в прошлом году этот Иоганн Брандт стал поэтом-лауреатом. Представляете, в Дании есть не только королева, но и королевский поэт-лауреат. Собираясь вместе, они напоминают миру, что Дания ещё существует.

И уже ходят слухи, что Нобелевский комитет уже включил этого Брандта в число фаворитов. Тем более, что комитет заседает в Швеции, совсем по соседству.

Сид заверил, что он очень рад за Нобелевский комитет. Но предпочитает простое, народное искусство, которое создаётся в гараже или на сцене небольшого клуба. Может быть, оно и неказисто по сравнению с искусством серьёзным, которое изучают в Нобелевском комитете. Но зато оно живое, весёлое, говорит с народом на понятном языке.

Незнакомец заметил, что признание творчества Брандта королевами и комитетами — это и есть признание народного искусства. Ведь Брандт по основному образованию — архитектор. И до сих пор что-то там проектирует, пусть и лауреат.

Ася сидела, почти обомлевшая. Никогда ещё при ней на Круглой площади не обсуждали решения Нобелевского комитета.

— Так а чем я вам могу помочь?— наконец, спросил Сид.— Я же не могу посодействовать с Нобелевским Комитетом.

— Ты можешь познакомить меня с этим Стеблин-Каменским.

— Вы думаете, — он может посодействовать с Нобелевским Комитетом?

— Нет. Кому какое дело до старых пней из Нобелевского Комитета…

Оказывается, дето-запись в виде бобины с этикеткой разошлась тиражом в примерно 80 экземпляров. Участники группы, давно сторчались или стали уважаемыми членами датского общества. Слушать эту бобину им особенно не на чем, поэтому старая запись давно потерялась.

Но вот, по случаю лауреатства, какой-то дико модный лейбл решил перевыпустить ту самую, старую запись. Потому что пока мы тут панкуем, в большом западном мире опять вернулись в моду шестидесятые.

Но плёнки-то нет! Сам лауреат предлагал просто повторить запись — но голос у него уже другой и современные музыканты слишком умелы, чтобы правильно передать обдолбаный дух того времени. Тем более, что они тогда играли без репетиций, просто импровизируя, так что как и с какими педалями игрались партии давным-давно никто уже не помнит.

Сейчас по всему миру ищут уцелевшие плёнки с того, первого тиража. И каждая из них имеет значение. Особенно оригиналы. Такова особенность плёночной записи — каждая следущая копия будет хуже.

Точно известно, что одна из этих бобин ещё в девяносто восьмом году попала в легендарную фонотеку Егора Летова, большого любителя психоделии всех цветов и оттенков. Кстати, вы слышали, что с ним?

— Давно не интересовался,— признался Сид,— Они к нам с концертами не ездят, далеко слишком.

— Может быть и так, что вы не слышали новостей об этом человеке, потому, что он успешно эту запись продал и теперь у него достаточно средств для его замыслов,— заметил незнакомец,— А может быть и наоборот — ты о нём больше не услышишь, потому, что он не хотел её продавать…

— За неё что — убить могут?

— Допустим.

— Какое счастье, что у меня её нет! Не то, что я против — в шестидесятые было много хороших команд. The Doors там, Jefferson Airplane. Даже Игги Поп тогда начинал,— Сид решил проявить образованность. Пусть незнакомец (или хотя бы Ася) увидят — он тоже в искусстве разбирается.

— И ещё The Beatles,— сказал незнакомец бесцветным голосом профессионального арт-дилера.

— Ну, классиков не обсуждаем. Их и без нас все любят.

— Иоганн Брандт тоже теперь классик. И это не обсуждается. Поговори со Стеблин-Каменским. Возможно, у твоего приятеля лежит бобина, которую он может выручить неплохие деньги.

— А какое дело вам, что за бобины лежат дома у моих друзей.

— Я тот, кто купит её анонимно, гарантированно и за хорошие деньги,— произнёс незнакомец,— Все другие варианты будут для него опасны.

И без единого слова зашагал прочь по аллее.

— Если бы он одевался в чёрное,— только и смогла сказать Ася,— то выглядел бы ещё страшнее.

— А если бы вместо того, чтобы идти, он растворился в воздухе,— произнёс в ответ Сид,— то от такого поворота можно и обосраться.

Сид покачал головой и печально огляделся, словно не ожидал вновь очутиться на кухне.

— Я вот только одного не понял,— продолжил он,— К чему этот чел меня про тебя расспрашивал? Что ему нужно-то?

Стеблин-Каменский задумался о том, как людей раскидывает жизнь. Партия поставила одного его деда сюда — директором автобусного парка в перспективный пограничный город, где полно контрабанды и уважение коллег. Его младший брат остался в Ленинграде, изучать непонятно кому нужные скандинавские языки. Он, кажется, даже в партию так и не вступил.

И вот бобину из архива деда-скандинавист ищут по всей стране. А к партийному деду никто даже на могилку не придёт. Совсем уже заросла, наверное. Даже его квартира досталась другому, старшему сыну, дяде Славе. А отец сам не понял, как оказался на бетонном заводе — и уже никуда оттуда не денется.

Это многое объясняло. Видимо, двоюродный дед, чисто для страноведения, купил ещё в советское время несколько записей. Прямые наследники узнали, сколько они стоят. И теперь готовы перевернуть планету ради ответа на просто вопрос — «кто её взял и как вернуть обратно».

Но в то же время Стеблин-Каменский понимал, что эта одна из тех тайн, которые стоит держать при себе, чтобы не разжигать чужую зависть.

Деньги такое дело. Мало кто даже из цивилов любит их зарабатывать. Но даже у панка найдётся, куда потратить внезапно возникшие доллары.

Поэтому ветеринар ответил просто:

— Мало ли. Может перепутал с кем-то.

— Но как он узнал, что я тебя знаю?

— Элементарно. Ты же на класс позже меня учился. Этот твой чел, если он существует, искал в интернете фамилию, нашёл список выпускников и просто посмотрел список учеников. Там, наверное, и фотографии найти можно.

— Хитёр!

— Я вот одного не пойму — если бобина настолько важна, зачем он тебе про это рассказал? Зачем мне знать, что она стоит дорого.

— Так продай дорога!

— Продал бы. Но нет у меня никакой бобины. Ни датской, ни королевской.

— Но ты-то всё равно как с Данией связан?— наседал Сид.

— Ну да. Вот прямо сейчас и связался. Этот вот чел Ари,— он кивнул в сторону юного северянина,— Он как раз из Дании, хотя по-русски лучше меня говорит.

Сид обомлел и посмотрел на Ари, как на инопланетянина. Тот спохватился и сделал каменное лицо.

— Из Дании, да…— пробормотал рыжий панк.— А что он здесь делает?

— Ведёт научную работу,— с готовностью, заявил Стеблин-Каменский,— Приехал по обмену писать дипломную о нашем животноводстве.

— А у нас что — ещё осталось животноводство?

— К сожалению, осталось. Поверь моему горькому опыту, — я вынужден это животноводство лечить.

Ари хотел добавить, но сдержался.

Конечно, неприятно, когда ты с Овечьих Островов, а тебе говорят, что ты из Данмёрка. А ведь дед, когда был жив, очень часто напоминал, что переселился с семьёй из славного фюлька Агдер давным-давно, и успел застать самого Грима Камбана. Так что с данами у его рода не больше общего, чем с эскимосами.

А еще — именно в сражении с Данями погиб его отец, славный Гюрдир.

Но что взять с этих колдунов-чужестранцев? Они же никогда не были в Сальсбрюке и плохо знают наши места.

Пусть называют, как им удобнее. Викингов из Данмёрка боятся не меньше, чем островитян. И это может быть полезно, если из этих мест есть проход в Данмёрк. Если Ари сможет прикинуться для данов своим, его месть может стать особенно лёгкой и жестокой.

К тому же, врагам вовсе незачем знать, где живут его родичи и друзья — даже если их земля отделена от этого мира водами смерти.

Пусть его новые друзья никогда и не были в Сальсбрюке. И надо сделать так, чтобы его враги тоже не нашли туда дороги, по морю, земле или воздуху.

21. Содом Языческих Богов в Вальхаллу держит путь

Ари не до конца понял то, что сейчас услышал.

Что случилось, — ему было ясно. А вот некоторые детали остались в тумане.

Например, он с трудом представлял себе бобину. Вместе со знанием языка ему пришло понимание, как этот предмет выглядит — но очень смутное. Этот предмет был настолько старый, что язык уже не очень помнил, как с ним обращаться.

Поэтому юный северянин положился на чутьё. То самое чутьё к опасности, которое живёт внутри любого настоящего бойца и предупреждает — враги близко!

Это чутьё не зависит от слов. Оно живёт глубже, под их коркой. И поэтому на него можно полагаться везде — на суше и на море, посреди кровавой битвы или в час спора с кем-то из старших родственников, на Овечьих Островах и здесь, в незнакомом городе, где люди, как тролли, живут в кирпичных пещерах.

Нет, это чутьё, конечно, никого не сделает непобедимым. Хотя бы потому, что оно есть у каждого достаточно удачливого воина — а удачливые воины нередко устраивают распри.

Это чутьё позволит угадать, с какой стороны к тебе приближается враг.

А исход столкновения будет зависеть только от тебя. И ещё от противника — если он подготовился лучше.

Так вот — от этой встречи веяло угрозой. Даже в дурашливом рассказе Сида.

И, что особенно страшно, Ари никак не мог понять, что за угроза им всем угрожает.

И дело было не в том, что она была непривычна. Епископ Осмунд тоже был необычен, прежде в посёлке таких и не видели. Но распря между ними началась естественно и неизбежна, как оно и должно было быть. Даже в одежде и диковинной шапке епископ оставался понятным.

А эта угроза была — непонятной. И потому опасней в десять раз!

К счастью, на этом месте Стеблин-Каменский поднялся и сказал, что ему надо идти. Спасибо за историю. Если он ещё раз встретит этого незнакомца — пусть сообщит.

Сид сказал, что предпочёл бы общаться без повода. Какой-то этот незнакомец сильно стрёмный.

Когда спускались по лестнице, ветеринар хранил мрачное молчание. И только во дворе, возле сломанных качелей, оттащил юного северянина в кусты и заговорил.

— Ари, мы едем сейчас к дяде Мухе.

— Он лекарь?

— Нет. Запоминай. Ты должен будешь изобразить моего скандинавского друга. Только предупреждаю, с ним одно правило — хвали все пластинки, которые он тебе покажет. И говори, что у тебя в школе все такое слушают.

— Я это сделаю,— пообещал Ари.

Загадочный дядя Муха жил в центре, в районе завода Электропривод. По дороге к автобусной остановке Стеблин-Каменский поспешно вводил Ари в курс дела. Было важно, чтобы при встречи с дядей Мухой юный северянин выглядел не пришельцем с Луны, а музыкально грамотным жителем Скандинавии.

Станислав Мухарин, он же дядя Муха, был одним из тех металлистов, кого Ленин называл передовым отрядом рабочего класса.

Много лет назад, ещё во времена Союза, он поехал учиться в Москву. Что именно он изучал, — никто давно не помнил. Возможно, тяжёлую металлургию. Оказавшись в столице, и быстро понял, что на контрабанде пластинок можно поднять больше, чем по советской зарплатной сетке. И влился в тогда-ещё-агдеграунд.

Он почти застал времена, когда дружинники ловили и стригли первых хиппи, металлистов и успевших постареть стиляг и битников. Но теперь, во второй половину восьмидесятых, всё было иначе.

Неформалы по-прежнему были подпольем. Но это подполье уже выплеснулось на улицу и стало стилем.

И в лютую жару, когда асфальт дымился, и в дикий холод легендарной зимы, когда на трамваях лопалась краска, они ходили по улицам в одних и тех же невесть откуда взятых кожаных косухах и с презрением смотрели на обывателей. Обыватели их побаивались и считали «фашистами». А дружинники от них прятались.

Отдельные молодые и сознательные жители Люберец грозились побить волосатых и вернуть на улицы порядок вместе с ленинскими принципами — но тоже избегали связываться с металлистами. Кто знает — вдруг у них стальные кулаки, а ещё и стальные яйца? Так что патриоты ленинского Союза предпочитали гнобить мирных арбатских хиппи.

Тяжёлых групп в Союзе было больше, чем сейчас кажется. Много позже кризис начала девяностых оставил от этого железного леса два-три кривых деревца, а лотки оказались завалены кассетами немецких и американских групп, с которыми нашим доморощенным была не судьба конкурировать.

А в те времена заводы ещё работали и в стране хватало металла. Концерты были редки, но каждый получался дико угарным.

Тогда ещё молодой Муха ухитрился побывать даже на легендарном подвальном концерте Тарантула и его «Железного Феникса». У этой группы уже тогда была легендарная репутация. Говорили, что на репетицию каждый музыкант приносит не меньше бутылки водки, а потом приходят поклонницы. После чего всё проваливается во мглу ада и начинаются дела, не имеющие отношения к музыке.

Концерт, как теперь знают все читатели окологитарного глянца, проходил в подвале стандартного жилого дома номер 17 по улице Волковской. Дом был серый, бетонный, сырой, из тех, которые красиво выглядят только в проекте и в которых не живут, а ночуют.

Когда живёшь в Чемарях, кажется, что такие дома бывают только здесь. Но даже в Москве их больше, чем достаточно.

Тесный, с крошечными окошечками подвал был размером с не очень большой школьный класс. Потолок настолько низок, что кажется, будто ты угодил в консервную банку.

Подвал набит битком. Пришло человек сто, не меньше. Примерно половина — хиппи, мохнатые, бородатые, арбатские. Один из них, уже пожилой и легендарный, был даже на костылях. Неясно, чем их привлёк «Железный Феникс».

«Железный Феникс» явился втроём — как протест против переусложнения музыки гитарными квартетами. Тарантул был на басу, чтобы лишние струны не отвлекали от пения и общения с публикой. Косуху гитариста, чьё имя забыла история, украшали цепочки, которые он вытащил из бабушкиных часов с кукушкой. А барабанщик косуху раздобыть не смог, поэтому для соблюдения стиля явился в армейских сапогах и бритым налысо.

— УГААААР!— завопил Тарантул, больше в зал, чем себе. И принялся наяривать адский рифф из трёх нот на одной струне. Бас-гитара была «Урал», колонки — позаимствованы из родной школы. Так что звук получился реально мощный, такой, что его можно было слушать кишками.

Из трещинок на потолке посыпались струйки побелки.

И это было по-настоящему классно — куда там американскому народному сатирику Мерлину Мэнсону!

А потом гитара завизжала бензопилой и начали лупить барабаны. Каждый старался сыграть громче двух других участников группы вместе взятых, а Тарантул ещё и пел, на ходу придумывая строки. Некоторые из этих строк даже были в рифму.

Получилась настоящая стена грязи. Сквозь рёв и грохот с трудом можно было различить знакомые слова и фразы: «вампир», «Сатана», «мертвецы», «Ленин», «Электрогитлер», «хан Тамерлан», «Содом Языческих Богов в Вальхаллу держит путь».

Мощный таран звука пронзал тонкие стены восьмиэтажки насквозь, с подвала до чердака.

На второй песне в подвале выключился свет, и вместе с ним — усилители. Гитара и бас пропали, только барабанщик продолжал дубасить. В наступившей темноте его дробь звучала особенно беспощадно.

Потом в темноте загорелся белый квадрат. И оттуда полезли люди в милицейских мундирах.

Это открылась единственная дверь в подвал.

Толпа попыталась ломануться в ту сторону, но снаружи уже поджидало оцепление в фуражках и с дубинками.

В тот день советская милиция решила сделать облаву на нелегальные концерты. И за счёт этого обеспечить советским детям счастливое, тихое детство.

Но Тарантулу не было дела до советских детей. В зыбком свете, что проник в подвал, можно было разглядеть, как он по-прежнему прыгает по импровизированной сцене, чудом не налетая на барабаны.

Милиционеры подошли к сцене (предусмотрительный гитарист уже успел сбежать и раствориться в толпе) и попытались что-то сказать Тарантулу, Тот продолжал бесноваться и терзать теперь уже беззвучный бас.

— Согласно постановлению Совета…— сообщал ему милиционер.

— Отлично, отлично!— кричал в ответ Тарантул.— Больше ада!!

Наконец, один из милиционеров смог унять барабанщика, а второй тупо отобрал басуху.

— Полный угар, пацаны!— кричал Тарантул, пока его вели к выходу.— Давай, больше ада!

Потом Мухарин вернулся в наш город. И вот ему уже за сорок, он высоко поднялся на заводе Электропривод — однако по прежнему не оставил мелодий своей молодости.

Он продолжает их коллекционировать, слушать, просвещать молодёжь, откапывать новинки новых и перспективных групп всего мира, от блэк-металлистов Греции до сингапурского викинг-металла. Питается дядя Муха чуть ли не хлебом со сгущёнкой, ходит в косухе (возможно, той же самой) а вся квартира заставлена кассетами и пластинками.

Они лежат штабелями и их у дяди Мухи больше, чем в любом музыкальном магазине.

Даже в Москве такого не встретишь!

Едва ли у него есть записи группы, которая так интересует незнакомца.

Но он может знать, где их достать!

22. Спасите дядю Муху

Стеблин-Каменский и не подозревал, каким потрясением будет для Ари поездка в автобусе. Сначала юный северянин просто удивился, какие просторы внутри эти железные крытые телеги. Потом сел к окну и по привычке поискал вёсла. Когда сообразил, что ехать будем по земле — двери зашипели, словно целое гнездо змей. Ари вздрогнул и снова вспомнил, что безоружен.

— У тебя есть нож?— спросил он Стеблин-Каменского.

Новый приятель посмотрел с опасной.

— Зачем тебе?

— Мне нужно быть с оружием.

— Не дам. Ты — опасный сумасшедший. А я тебя сопровождаю. Сумасшедшим нельзя давать ножи и другое оружие.

— Но зачем мне быть сумасшедшим?— не понял Ари.

— Потому что если будут ходить контролёры,— назидательно произнёс Стеблин-Каменский.— они побоятся с нами связываться.

Но контролёров они так и не повстречали. И счастливо доехали до улицы лётчика Аграновского.

Эта улочка проходит через дворы почти в центре, чуть сбоку от симпатичных корпусов ликеро-водочного завода. Ари осмотрел многоэтажки и решил, что они не сильно отличаются от тех, что он видел в Чемарях. Только эти были коричневые и кирпичные, а в подъездах так и остались деревянные двери.

— Сегодня у нас что?— произнёс Стеблин-Каменский, обращаясь главным образом к самому себе.— Совершенно верно, суббота. Значит, дома, если в магазин не ушёл.

Лестница в доме дяди Мухи не сильно отличалась от тех, что Ари уже видел в Чемарях. Только в этом подъезде пахло не вонючей сыростью, а собаками.

Уже дверь в квартиру дяди Мухи, чёрная и сверкающая, как гитара JACKSON Randy Rhoads, волновала душу и заставляла забыть о запахах. А когда Стеблин-Каменский нажал на кнопку звонка, с той стороны послышалась не банальная трель, а суровый рифф из главного хита Saxon.

Но ребята не узнали эту песню. Стеблин-Каменский ещё не успел послушать Saxon. А Ари просто не опознал — ведь знание языка не даёт знания популярный мелодий.

Дверь открылась и показались тронутая сединой шевелюра дяди Мухи. Шевелюра обрамляла лицо, толстое, как полная Луна.

Он улыбался широко, как улыбается повзрослевшая рок-звезда, которая уже миновала этап кабальных контрактов, изматывающих турне и легкодоступных наркотиков и теперь катается по крупнейшим городам мира с проверенными старыми хитами.

Уже в прихожей было ясно — они попали в очень необычное место.

Насколько Ари мог оценить расположение комнат, это жилище было похожим на те, что он видел раньше. Но вместе с тем и отличалось от них — точно так же, как жилище Одина отличается от дома любого из свободных бондов или даже от обиталища самого славного ярла.

На полках, обклеенных плёнкой под красное дерево, стояли плотные ряды квадратных конвертов с пластинками. А между ними громоздились штабелями диски и кассеты, а под потолком можно было разглядеть круглые алюминиевые коробки для тех самых бобин, про которые только что был разговор. Плакаты с уже знакомыми грозными воителями покрывали стены так плотно, что даже цвет обоев было не разглядеть.

Были здесь и книги, множество книг.

Такое разнообразие можно было тогда отыскать только в питерских музыкальных магазинах — но и там могло не оказаться раритетов вроде кассеты с первой официальной демкой ещё мастейновской Металлики или легендарной брошюры «Рок-музыка на службе у Сатаны». Брошюра была примечательна штемпелем Урюпинский городской библиотеки и, как говорят, была похищена оттуда неким крупным деятелем от урюпинского сатанизма.

Чуть дальше, за полуоткрытой дверью другой комнаты, Ари заметил, что на стене висит одно из тех странных орудий, которые он видел на плакатах. И решил, что надо будет обязательно расспросить о нём хозяина. А может даже попросить научить им сражаться.

Но они прошли в другую, просторную комнату. Там тоже были полки, а огромное светлое окно выходило на шумную магистраль. Ари прикинул и решил, что если с той стороны подкатят осадную башню, что комнату будет не удержать — точно так же, как и другие комнаты, в которых он был.

Да, в странный город он попал. Если он устроен так, что выживать здесь можно только благодаря сильной магии.

Хозяин опустился в потёртое кресло возле конструкции из железа, пластмассы и кнопочек, очень похожей на ту, которую Ари увидел в спальне. А Стеблин-Каменский задержался у полок. Он вертел в руках конверт пластинки, огромный и чёрный. И его лицо не могло даже выразить глубину его восхищения.

— Это же «Back to Black» от AC/DC!— громогласно заявил Стеблин-Каменский.— Тот самый, ещё в первом издании. Тут есть Hells Bells, и ещё…

— Ну, ничего особенного,— отозвался дядя Муха,— Такой пластинкой мало кого удивишь. Она по тиражам может быть третья, а может и вторая в мире — я точно не помню. И её до сих пор отшлёпывают, пока есть покупатель. В ней ничего ценного, я её только на послушать держу. Это в советское время его с большим трудом у негров покупали.

— Нет, это невероятно,— Стеблин-Каменский покачал головой и вдруг, словно пораженный внезапной догадкой, протянул чёрный квадрат своему новому приятелю,— Ари, посмотри ты. Может, что вспомнишь. Ты же слушал какие-то кассеты, пластинки… Диски, может быть.

Ари взял чёрный конверт из необычного, очень плотного материала. Вспомнил, что этот материал называется картон. Потом потряс его и на колени выскользнул такой же чёрный диск, теперь уже из совершенно незнакомого материала, похожего на застывшую смолу дуба. В его сумрачной глубине Ари смог разглядеть смутное белое пятно — и опознал в нём едва различимое отражение своего лица.

Дядя Муха внимательно разглядывал блондина. Потом опять перевёл взгляд на ветеринара.

— Тебя я знаю,— сказал он Стеблин-Каменскому,— А вот его — нет. Рассказывай! Кто такой, откуда взялся.

На ничтожную долю секунды в сердце Стеблин-Каменского зашевелился ледяной червячок страха. Ари тоже знает про запись поэта-лауреата. И кто знает, что этот странный реконструктор сделает с этим знанием…

Но ужас быстро пропал. Ари всё равно не в себе, он ничего не понимает. И тот незнакомец не побоялся спрашивать про Стеблин-Каменского у первого встречного. Значит, ничего не случится, даже если про запись узнали все.

Конечно, глядя на Сида сложно заподозрить, что он способен на хитрые планы. Но рядом сидела Ася. И вот Ася на них способна. Но незнакомец говорил в её присутствии, как ни в чём ни бывало.

Значит, было что-то ещё, самое главное. И скрывать надо было что-то другое — настолько секретное, что Стеблин-Каменский сам этого не знал.

Поэтому ветеринар решил отвечать на расспросы по возможности честно.

— Это Ари. Он к нам из Прибалтики приехал,— представил он своего белоголового приятеля,— Ходит и осматривается, что у нас тут происходит.

— О, в Прибалтике рок всегда был силён. И прямо сейчас там творят такие группы…— и он начал перечислять названия — сперва английские, потом русские, а потом на местных балтских языках. Стеблин-Каменский слышал их впервые,— Кстати, первая рок-группа в Союзе образовалась тоже в Прибалтике. В Риге, если быть точным. И в один год с Битлз. Оно и не удивительно, Рига — такой же портовый город, как Ливерпуль, а такие явления в культуре неизбежно возникают одновременно и по всему миру. Мы никогда не отставали от Запада в плане музыки. У них просто промоутеры лучше и рынок шире, так что группы тупо дольше выживают. Как сейчас помню…

— Всё это очень интересно,— сказал Стеблин-Каменский,— но прямо сейчас нас интересует датская сцена начала 70-х годов.

В глазах дяди Мухи загорелись хитрые огоньки.

— Хочешь расширить музыкальную грамотность? Похвально, ничего не скажешь. И я могу сказать, что ты выбрал странное направление, чтобы растит.

— Нет. Ничего такого. Я ещё и половину того, что у вас брал, толком не послушал. Я просто заработать хочу.

— Это один из самых странных способов заработка, о котором я слышал за свою жизнь,— констатировал дядя Муха,— Но всё равно — я тебя внимательно слушаю.

И Стеблин-Каменский начал рассказывать. Название группы поэта-лауреата он не помнил, но дядя Муха заявил, что это и не важно. Не так уж много в Дании поэтов-лауреатов. Если надо — они быстро её найдут.

— То, о чем ты рассказываешь,— подумав, заговорил дядя Муха,— звучит удивительно, но похоже на правду. Настоящее искусство устроено так, что рано или поздно доходит до всех, включая королей и жюри таких вот комитетов. Кто знает, может быть мы ещё увидим Нобелевскую премию для Боба Дилана или Леонарда Коэна…

— Но если эта запись была,— продолжил рассуждение ветеринар,— Почему её до сих пор не издали? Не может такого быть, чтобы она ну совсем не сохранилась.

— Такое бывает чаще, чем ты думаешь.

Стеблин-Каменский чуть успокоился.

— Как думаете, у нас в городе есть кто-то, у кого могут быть подобные записи?— спросил он.

— Ну, есть любители этого,— сказал, поморщившись, дядя Муха,— Есть же до сих пор любители древнего арт-рока, которые «Gentle Giant» или T. Rex слушают.

— Вы знаете таких?

— Из нашего города — никого. А так — есть такие, уцелели ещё с семидесятых. Например, Борис Гребенщиков. Но я не думаю, что он тебе поможет. Если бы ему попала такая плёнка — он бы поставил её по радио в ближайшем «Аэростате». И даже не подумал бы прятать.

— Может быть, дело не в записи,— предположил Стеблин-Каменский.

— Тут такое дело,— ответил дядя Муха,— что дело может быть в чём угодно.

Он бы сказал что-то ещё, не менее глубокомысленное. Но тут опять зазвучали суровые риффы.

Ари не узнал и эту мелодию. Только отметил, что теперь она другая.

Кто-то звонил в дверь.

Дядя Муха так и крякнул от неожиданности. Потом поднялся из кресла и пошёл открывать.

Ари ждал, когда щёлкнет замок. Но этого не произошло. Он мог слышать, как ворчит вода в невидимых трубах, как тяжело дышит Стеблин-Каменский — но хозяин так и не отпирал дверь. Дядя Муха стоял, затаившийсь, и внимательно смотрел в глазок.

Видимо, за дверью могли быть враги.

Наконец, молчание было прервано.

— Я же сказал, я не продаю!— рявкнул дядя Муха в закрытую дверь.

— Да просто поговорить надо.— басовито послышалось с той стороны,— И я Высоцкого переписать у вас хотел.

— Ладно,— замок щёлкнул и послышался топот второй пары ног.

— Я заплачу,— сказал тот же басовитый голос.

Дверь закрылась, повернулся ключ в замке.

— Ботинки только сними,— произнёс дядя Муха, возвращаясь в комнату. Следом за ним вошёл лобастый бугай в лоснящейся кожаной куртке. Его коротко постриженные волосы были впридачу меблированы чёрно-жёлтыми полосками — не иначе, спьяну.

Мелированный с презрением обвёл взглядом всех, кто был в комнате, а потом прямо посмотрел на дядю Муху. Взгляд был настолько свиреп, что, казалось, мог проткнуть человека насквозь, как копьём.

— Так что ты решил насчёт продажи?— спросил мелированный.

Лицо дяди Мухи сделалось таким мрачным, что показалось — он разом постарел на десяток лет.

— Послушай, Овчарук, не берись за своё,— не выдержал он,— Ты видишь — у меня гости?

— Срал я на твоих гостей,— ответил мелированный. Потом сунул руку в карман куртки и достал ствол.

23. Снова в чёрном

Стеблин-Каменский в очередной раз пожалел, что не носит с собой оружия.

А ещё подумала что драки со скинхедами в парке — это такая ерунда и настолько затянувшееся детство.

Настоящая смерть приходит вот так — тихо и незаметно.

Их было трое в одной комнате — а четвёртый стоял у дверей. У этого четвёртого был нож. И этот ствол означал смерть для каждого в этой комнате. Даже если они набросятся толпой — всё равно смерть.

И нож тут не поможет. Это только тренера по ножевому бою говорят, что нож спасёт. Против ножа не спасёт. Против ствола тем более не спасёт. Разве что против голых рук спасёт – так что ты сперва спасёшься, а потом сядешь…

И даже ствол ему бы не помог. Ветеринар трезво оцениваю свои силы и понимал, что просто не успел бы выхватить его достаточно быстро. Он же не ковбой. Был бы ковбоем — разбирался бы в кантри, а не в металле…

— А у тебя… разрешение на него есть?— осведомился дядя Муха. Его голос ощутимо дрожал и звучал теперь совсем неубедительно.

— У меня есть ствол.— отозвался мелированный,— А у тебя — нет. Поэтому я могу не спрашивать твоего сраного разрешения.

Стеблин-Каменский продолжал размышлять.

Нужно какое-то длинное оружие. Вроде копья или хлыста, как у Индианы Джонса. Или дядя Муха догадался хранить у себя какой-нибудь

Но увы, нет. У этого слишком ортодоксального любителя старого хэви на стенах не висело даже мотоциклетных цепей.

Была бы в этой комнате хотя бы гитара — был бы шанс не пожалеть инструмента, схватить его за гриф и обрушить на негодяя. Конечно, есть риск угодить под пулю, есть риск попортить лак или сломать гриф. Но гитару можно починить или купить новую.

А вот себя нового — уже не купишь.

Увы, это оставалось мечтами. Гитары висели в другой, меньшей комнате. Там лучше звукоизоляция.

Что касается Ари по прозванию Чертополох, то юный северянин продолжал изучать пластинку, словно зачарованный сверкающим чёрным диском. Он поворачивал его то так, то эдак — а потом вдруг начал гнуть. Послышался сухой треск и пластинка лопнула пополам, на два неровных зубчатых полумесяца.

— ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?— успел крикнуть дядя Муха.

Мелированный повернулся к нему, чтобы врезать по зубам. И этого рефлекторного мгновения оказалась достаточно.

Быстрее, чем ветер, Ари соскочил с дивана и полоснул обломком пластинки, словно кинжалом, — прямо по запястью руки, что держала ствол.

Обломок рассыпался на куски, но дело своё сделал. Мелированный взвыл, как волк, угодивший в капкан, дёрнулся, замахнулся левой рукой — но на запястье уже и так распахнулся жадный кровавый рот, пальцы разжались и оружие запрыгало по паркету.

Налётчик подался за ним — и тут в его лицо врезался, кулак Ари, крепкий, как камень. В глаза брызнули искры, и удар левой руки меблированного ушёл в пустоту. А в следующее мгновение Ари врезал его ребром ладони по подбородку и налётчик полезет кубарем.

Он попытался подняться, но смог только захрипеть. Разодрал глаза и увидел, что длинноволосый блондин взгромоздился ему на грудь и прижал голову левым локтем, так, чтобы упираться прямо в дыхательное горло.

Рассечённое запястье горело, словно он сунул руку в свечу. И можно было даже почувствовать, как сильно отяжелел от крови край рукава. Двигать этой рукой он больше не мог.

А левая лежала так криво, что не воспользуешься.

Оставалось смотреть на длинноволосого блондина и гадать, что будет дальше, Хотя и так было ясно, что ничего хорошо.

В правой руке у блондина была вторая, ещё уцелевшая половинка пластинки. И эта косая половинка, похожая на заточку, была сейчас в опасной близости от его лица.

— Сейчас ты придёшь к тому, кто тебя сюда послал,— произнёс Ари и надавил локтём сильнее. Как раз так, чтобы мелированный пусть и не начал задыхаться, но недостаток воздуха ощутил.

Дядя Муха переглядывался со Стеблин-Каменским. Сейчас они были и сами обескуражены не меньше горе-налётчика.

— Ты придёшь к нему и скажешь,— повторил Ари,— что отныне бонд Муха — под моей защитой. И если тот, кому ты служишь, скажет, что ты всё выдумал, ты сможешь показать ему свои уши и этим доказать правду своих слов. Он сможет убедиться, что ты ничего не перепутал.

— Что? Что?— белки глаз Овчарка бешено вращались в орбитах, словно он надеялся увидеть вдруг выход из этого ада.

— Я говорю,— всё тем же тоном повторил Чертополох.— Ты отнесёшь и покажешь ему свои уши. Я сейчас отрежу, а ты отнесёшь. Не беспокойся, что это не опасно. Голову мы тебе перевяжем и подождём, пока кровь не остановится. А уши лучше сложи в дорожную суму, завёрнутыми в мешковину. Так они ничего не испачкают.

— НЕ-Е-ЕТ! НЕ НАДО! НЕ-Е-ЕТ!!

— Я, конечно, вражды не ищу,— очень спокойно продолжал Ари, опуская обломок пластинки всё ниже,— Ты действовал по недомыслию, исполняя приказ твоего господина. Ты не знал, что этот бонд Муха — под нашей защитой. А это означает, что я сейчас проявлю снисхождение — и отрежу тебе только одно ухо.

— Нет! Нет! НЕЕЕЕЕЕТ!

24. Репортаж с наполовину отрезаным ухом

Чёрная струя крови уже бежала по виску, щеке и капала на ковёр.

— Я ВАМ СКАЖУ!— орал налётчик, корчась под чёрным резцом,— Я СКАЖУ! Я СКАЖУ, КТО МЕНЯ ПОСЛАЛ!

Было немного удивительно слышать такой громкий крик в окружении безмолвных пластинок.

— Кто же он?— спросил Ари, не прекращая резать.

— Павел Рощинский! С Берёзовки! Не надо, пожалуйста, не надо!

— Он все уже сказал!— не выдержал дядя Муха.— Прекрати, Ари! Не надо мне тут лишних трупов.

— Так я и не собираюсь его убивать,— как ни в чём ни бывало, отозвался Чертополох.

— И ушей отрезанных не надо! Он и так всё усвоил.

Ари поднялся и слизнул с ладони кровь. Вкус был такой же, как и у жителей посёлка Сальсбрюк.

Похоже, по своей природе люди этого мира почти не отличались от его бывших односельчан. Только магия была сильнее, а оружие разрушительней.

К счастью, здешние люди пока не научились нормально с ними обращаться. Иначе Ари точно бы не поздоровилось.

Мелированный дёрнулся, но не смог даже подняться. Боль горела на запястье, боль горела в пока ещё не отрезанном ухе. Кровавые разводы на левую половине мелированной головы напоминали композицию абстракциониста из провинции.

Кое-как перебирая ногами, он смог перевернуться и встать на колени.

— Поднимайся, лепёшка коровья,— скомандовал Ари,— Сейчас ты нас к нему отвезёшь. Мы будем сами с ним говорить.

— Мне только позвонить ему.. Предупредить… что приеду.

Ари посмотрел на дядю Муху. Тот кивнул.

— Скажите словами,— попросил Ари хозяина.— Я пока не привык к вашим жестам. Вы киваете, а я вас не понимаю.

— Пусть звонит,— ответил дядя Муха,— и молит о пощаде.

— Разрешаю,— произнёс Чертополох и отступил, освобождая проход в коридор.

Налётчик поднялся и пополз, как мог, в коридор. По дороге он один раз треснулся лбом об косяк, но добрался до телефона вполне благополучно.

Во внезапно наступившей тишине можно было различить, как падают на паркет звонкие капельки его крови.

С третьей попытки он снял трубку и принялся накручивать номер.

— Нет его? Ладно, от меня скажи! У него крыша! Они отморозки! Отморозки полные!— мелированный почти плакал.— Всё, конец связи.

Налётчик бросил трубку и повернул искажённое болью лицо к хозяевам.

— Он… нет. Его нет!— выпалил он.— В Питер поехал, у него дела там с таможней. Я сказал, чтобы ему передали — с вами лучше проблем не иметь.

— Не иметь с нами проблем,— всё так же спокойной произнёс Чертополох,— будет для него очень разумно.

— А ты мне ухо… всё равно отрежешь?— спросил он, тупо глядя себе под ноги.

— Судьба твоих ушей зависит только от тебя,— ответил Ари и чуть насмешливо улыбнулся.

— Что ты собираешься с ним делать?— спросил дядя Муха у Ари.

— Что вы скажете, то и сделаю,— ответил Чертополох,— Он пришёл к вам и это ваш дом.

— Пусть проваливает,— сказал дядя Муха,— и больше не пачкает мой ковёр.

Ари отступил в сторону малой комнаты, словно защищая своим телом переполненные полки. Конечно, было непохоже, что налётчик готов нападать. Но он могу притворяться.

Мелированный кое-как вскарабкался на ноги. Покачнувшись, он упёрся в стенку — и так и стоял, пока дядя Муха возился с ключами.

— Тебе перевязать что-то?— спросил дядя Муха, открывая дверь.

— Не надо,— плачущим голосом отозвался налётчик и загрохотал вниз по лестнице.

Когда заперли дверь, в квартире вновь воцарилась непривычная тишина.

Ари посмотрел на обломок пластинки, который по-прежнему держал в руках. На изломе сохла кровь. Юный северянин показался в памяти, но так и не смог найти, что делать в таком случае. И просто положил его на полку, к другим пластинкам.

Дядя Муха пошёл мимо него на кухню, к холодильнику. Достал металлическую банку. Посмотрел на неё, подумал. Поставил обратно и достал прозрачную бутылку. Ари покопался в памяти и вспомнил термин для такой жидкости — «водка».

Налил в рюмку. Посмотрел на неё. И выпил.

Потом налил ещё одну. Выпил.

Приподнял голову, словно к чему-то прислушивался. А потом дёрнулся, словно услышал, чего хотел. Поднялся и, пошатываясь, понёс бутылку обратно.

По-прежнему без единого слова.

— С вами всё в порядке?— осторожно спросил ветеринар.

— Со мной — всё в порядке,— произнёс дядя Муха внезапно ослабевшим голосом,— Мне же никто ничего не резал, как видишь. А вот с твоим приятелем в порядке не всё, ой не всё. Вот пусть ответит — с каких это пор он людей режет так запросто?

— Он на вас напал,— ответил Ари,— А я сделал всё, чтобы он нанёс вам ущерба. Пришлось сломать пластинку, это верно. Но вы сами сказали, что таких пластинок очень много, целые миллионы. Но если таких пластинок много, то они и стоят недорого. Поэтому он и не нанёс вам ущерба.

— С чего ты такой смелый и щедрый?

— Я ваш гость. Защищать дом хозяина, когда нападают враги — это то, что положено делать гостю.

Дядя Муха вздохнул и опустился в кресло, качая головой. Ари стоял и ждал. Он не знал, что означает этот жест.

Дядя Муха взял теперь уже пустой чёрный конверт из-под пластинки. Повертел его в руках и отбросил. Видимо, не нашёл на ней никакого ответа.

Он поднял голову и посмотрел Ари прямо в глаза.

— Ты сам из этих?

— Я с Овечьих Островов. Я никогда не был в этой Берёзовке, и не знаю никого, кто был бы родом из этих мест.

— Я хочу сказать, ты из бригады какой-то? Сидел уже?

— Нет. Меня пока не брали в походы.

— Откуда тогда… всё это?

— Пластинка была ваша,— напомнил Ари,— Я всего лишь пустил её в дело.

— Я про умение убивать и калечить!

— У нас в посёлке говорят, что мужчина должен сам уметь защитить своих домашних. Потому что злодеи есть везде, а дружинники ярла — только в длинном зале его терема. А ещё говорят, что от того, кто покажет себя трусом зимой, уже ближайшим летом в морском походе отвернётся удача.

— Ты что, совсем поехал? Викингом себя считаешь?

— Я не викинг,— сказал Ари,— Я уже сказал — меня пока не брали в походы.

Дядя Муха застонал. Ветеринар бросился к нему, но ветеран-металлист только замахал руками.

— Можешь идти,— сказал он,— со мной всё хорошо будет. И приятеля своего забери. И так соседи жалуются, а только убийства мне не хватало.

— Если бы я за него не взялся — он бы взялся за нас. Когда человек достанет оружие — он не собирается его просто так прятать.

— Ну, это понятно. Ты только скажи мне, Ари из Прибалтики — где ты так ломать людей научился?

— Это новое дело даже для Овечьих Островов. В прежние времена никого не увечили,— спокойно ответил Ари,— Воины и так теряли в сражениях руки и ноги. Даже врагам только кровавого орла делали или в яму со змеями кидали. Но с тех пор, как конунг Олаф всерьёз заинтересовался учением Йорсалирского скальда, мы узнали о жестокости много нового. И решили это перенять.

— Олег,— дядя Муха перевёл взгляд на Стеблин-Каменского,— Кого ты ко мне привёл? Твой новый приятель — он точно в своём уме? Конунги какие-то, Йорсалиры. Уши людям режет.

— Не людям. Бандитам.

— А бандиты что — не люди.

— Люди. Но это — не главное в них. Разбойными и волки бывают.

— Ух, нашёлся знаток севера… А мне… мне… А мне — всё равно ковёр теперь стирать придётся!— наконец, дядя Муха нашёл нужную фразу.

— Кого бы я не привёл,— ответил ветеринар,— он смог защитить и нас, и вашу коллекцию. А это сделать не смогли бы ни вы, ни я, ни кто угодно из наших друзей. В каком бы уме они ни были.

25. Круглая площадь

С каждой минутой дядя Муха выглядел всё паршивее. Пережитое потрясение проступало всё явственней, а алкоголь только тащил их наружу. Сейчас он сидел на диване и едва ли мог бы с него встать.

Ему определённо надо было или поспать, или напиться окончательно. Но в присутствии гостей он не мог себе позволить ни того, ни другого.

— Я думаю, сегодня к вам больше никто не придёт, после такого…— осторожно сказал Стеблин-Каменский.

— Да, ну да,— отозвался хозяин, глядя куда-то в бок. Похоже, он снова чувствовал себя молодым и беззащитным.

— Тогда мы пойдём.

На улице на диво легче дышать. Может, воздух был свежее. А может, просто недавняя кровь перестала напоминать о себе.

Они пошли прочь затихшими полуденными дворами. Конечно, можно было поехать обратно в Чемари. Но что делать в Чемарях — решительно непонятно. Конечно, квартира пустая, но почему-то при воспоминании о холодных стенах и тесных комнатах на душе становилось нехорошо.

Так что ноги сами несли гулять по городу.

Стеблин-Каменский молчал. Ари смотрел по сторонам на такие разные и такие похожие друг на друга дома, сараи, качели и скамейки и пытался представит — какое столпотворение здесь каждый вечер, когда хозяева гонят с пастбищ своих овец и коров.

Ветеринар сам не заметил, как они вышли на Круглую площадь.

Вся площадь — это несколько скамеек в конце Баскакова сквера, поставленных в круг. В центре круга — гранитный валун, бордовый, как огромный засохший сгусток крови. На валуне есть потемневшая от времени металлическая табличка. Там написано, по какому поводу он здесь установлен. Стеблин-Каменский ни разу не читал эту табличку и не знал никого, кто бы хоть раз её прочитал.

Ветеринар внимательно посмотрел по сторонам. Но Асю нигде не увидел.

Возможно, она просто была в другом месте. Она же не обязана сюда приходить.

А возможно, её похитили. После того, что произошло у дядя Мухи, Стеблин-Каменский уже ничему не удивлялся.

Но всё равно — жаль. Ася видела и слышала весь разговор с собирателем датских редкостей. Вдруг она могла рассказать что-то из того, что упустил легкомысленный Сид.

Ветеринар подумал, что тут можно сделать. И решил сделать самое привычное, — сходить за пивом. Благо, ларёк был совсем рядом.

В те времена ещё считалось модным пить пиво на улице.

Они сели на одну изо свободных скамеек. Стеблин-Каменский снял крышечку, приложился и сразу почувствовал себя лучше.

Ари взял свою, но не стал открывать. У него просто не хватало места в голове, чтобы думать ещё и о пиве.

Юный северянин напряжённо размышлял над оружием, которые увидел в дальней комнате у дяди Мухи.

Чертополох чувствовал, что сглупил. Он был совсем рядом и так и не выяснил, как ими сражаться. А ведь мастерство здешних оружейников впечатляло. Даже этот горе-грабитель угрожал таким оружием, какого Ари никогда ещё в жизни не видел.

В следующий раз надо не сглупить и сразу с порога попросить дать пару уроков. Опасно сражаться слишком старым и слабым оружием. Это всё равно, что выйти голым на поле боя.

— А всё-таки, скажи,— вдруг нарушил ход его мыслей ветеринар,— Зачем ты на него бросился?

— Ты что, думаешь я что-то скрываю?— возмутился Ари.— Я всё вас сказал, как было. Он пришёл, чтобы ограбить. Я не дал ему это сделать. Он больше не придёт. Хотя вот ухо я бы дорезал до конца. Так они лучше понимают.

— Но ты аде простой человек! Ты не можешь просто так брать и убивать других людей, это-то ты хоть понимаешь? Даже если эти люди — твои враги. Даже если эти люди — преступники!

— А этот, с полосатой головой, который пришёл к дяде Мухе — ему тоже нельзя кого попало убивать.

— Да, ему тоже нельзя!

— Тогда почему он был настолько готов это делать?

Стеблин-Каменский замолчал и сделал ещё один глоток. Но даже с помощью пива мысль не пришла.

— Я согласен,— только и сказал он,— Но это слишком сложный вопрос.

— Когда живёшь разведением овец, приходится внушать страх. Ведь украсть овцу проще, чем овёс или даже рыбу. Значит, надо, чтобы каждый вор знал — никакая овца не может быть ему дороже его собственной жизни,— Ари говорил это, словно для младшего брата, которого впервые в жизни отправляют присматривать за овцами,— В нашем посёлке так все внушают страх врагам, даже епископ.

— Ого!— не выдержал Стеблин-Каменский,— Недурной у вас посёлок, раз в нём целый епископ живёт.

Большая часть знаний по истории ветеринар получил из текстов русскоязычных групп различной степени тяжести. И помнил в основном имена и названия — проклятый прокуратор Понтий Пилат, исчезновение Норфолкского полкримский Колизей, где живут гладиаторы… Но ещё со школьных уроков истории, которые закончились так недавно, он смутно помнил, что епископ — это что-то вроде губернатора, только церковный.

— Этот епископ Осмунд недавно к нам приехал,— сказал Ари,— И я думаю, его скоро убьют.

— Суровые у вас там ребята живут.

— Мы самые обычные. Живём, как привыкли жить предки.

Что-то подсказало, что разговор зашёл в тупик. И решил свернуть на другую сторону.

— Как думаешь, этот недоумок со стволом — он тоже хотел раздобыть у дяди Мухи какую-то редкую запись?

— Я не знаю. Я сегодня впервые в жизни увидел пластинки и ленты,— Арб произнёс это с настолько чистыми и невинными глазами, что Стеблин-Каменский едва не поверил.

— Но ты знал, как действовать. Сразу его разгадал и неплохо порезал.

— Я просто понял, что он пришёл запугивать и убивать. Это всегда видишь. И действовал по обстоятельствам. Я и правда не знал, что пластинки так хорошо режут кожу. Они не хуже наших ножей.

Ветеринару уже хотелось плакать. Это было немного странно — он почти не пил, а уже окосел. Видимо, просто нервы пошаливают. Или просто сил уже не было терпеть настолько упорный бред.

— И чего тебе не сиделось в посёлке, если он такой замечательный?— спросил он.

— Я поссорился с епископом,— с готовностью ответил Ари.— Скажите, у вас в городе есть епископ?

— Может быть и есть. Я никогда не интересовался.

— Пожалуйста, не говори ему про меня. Я вашего епископа не знаю, может быть, что он человек достойный. А вот епископ Осмунд был не такой. Я сразу понял, что он пуст, как бочка с вяленым мясом ближе к концу весны. Другим из посёлка ещё предстоит это понять.

— И что ты сделал?

— Отправился путешествовать.

— Но почему сюда, в этот проклятый город?

Ари перевёл на него удивлённый взгляд.

— Я не знаю. Это ведь ты меня зачем-то сюда призвал.

Стеблин-Каменский с огорчением посмотрел на опустевшую бутылку пива. Пиво закончилось быстрее, чем загадки. А отбирать у Ари его бутылку, пусть и неоткрытую, было не по обычаю.

Могло быть и так, что этот обычай уцелел ещё со времён викингов.

Нет, такими маленькими бутылками настолько сложную проблему не решить!

— Поехали домой, в Чемари,— предложил ветеринар,— Что-то как-то тут холодно становится. А на родном районе, я слышал, и стены помогают.

И он ещё раз огляделся по сторонам. Словно хотел убедиться, что оставляет Круглую площадь точно такой, какой она была раньше.

26. Знаток датского андеграунда

Круглая площадь даже не заметила их визита. Всё так же сидели на другой стороне две компании и обсуждали что-то своё.

Ари уже собирался последовать за другом, когда заметил нового человека.

Сложно сказать, чем этот гладко выбритый, серолицый человек лет сорока привлёк его внимание. Даже небольшого опыта жизни в новом городе хватило, чтобы Ари понимал — ни в одежде, ни во внешности человека не было ничего особенного.

Видимо, ему подсказало то самое боевое чутьё.

Сперва можно было подумать, что незнакомец просто проходит по Круглой площади. Но вот он замедлил ход и подошёл к одной из компании. Судя по взглядам, которые его встретили, они его не знали.

Он что-то спросил. Девушки замотали головами. Незнакомец зашагал к другой компании — но Чертополох перехватил его на полпути.

— Прошу меня простить,— сказал Ари,— Не вы ли тот, кто разыскивает человека, прозванного Стеблин-Каменский?

Незнакомец посмотрел на юношу с подозрением.

Он был примерно на два пальца выше Ари, с узкими плечами, без доспехов и достаточно длинного оружия — разве что за спиной мог прятать кинжал. Чертополох оценил, что если дойдёт до схватки — шансы будут примерно равны.

— Да,— осторожно ответил незнакомец,— Вам о нём что-то известно?

— Стеблин-Каменский живёт в этом городе,— ответил Ари,— Если хотите с ним поговорить, я могу ему передать и мы вместе встретимся и обсудим.

Стеблин-Каменский услышал эти слова, когда ещё был на некотором отдалении. И погребённый под двадцатью годами цивилизованной жизни инстинкт выживания подсказал ему, что надо делать.

Он не стал приближаться не ни на шаг к подозрительному незнакомцу. Вместо этого отошёл в сторону, спрятался за красный бок гранитного валуна. Валун был достаточно огромен, чтобы было можно спрятаться целиком.

И начал слушать, очень внимательно.

— Так ты его друг?— спросил незнакомец.

— Приятель,— Ари говорил невозмутимо, с совершенно беспечным видом,— Я тоже немного разбираюсь в датской музыки.

— Интересно, откуда у тебя такие познания? Датская сцена не популярна в России.

— Я из Дании,— спокойно ответил Ари, вперившись в противные, бегающие, серые глаза незнакомца.

— А здесь что делаешь?

— В поход прибыл. Осматриваюсь пока.

Незнакомец присмотрелся к юноше внимательней.

— Викинг что-ли?

— Теперь — да.

— Дело твоё. Так что, у вас с приятелем есть эта запись?

— Например, есть. Но как вы узнали, что Стеблин-Каменский живёт в этом городе.

— От родственников покойного. Так что там с записью?

— Нет,— ответил Ари,— вы ответите на мой вопрос полностью.

И тут незнакомец попытался сделать нечто неожиданное. Он вдруг подался назад и побежал обратно по аллее — несколько быстрее, чем это бы делал обычный человек.

Но Ари настиг его прежде, чем он успел скрыться. Одним прыжком Ари запрыгнул незнакомцу на плечи, повалил его на землю и тут же врезал кулаком по лицу. А потом ещё и ещё, чтобы не расслаблялся.

Круглая площадь словно проснулась. Вторая компания, до которой незнакомец так и не добрался, салютовала бутылками и хлопала в ладоши, как на стадионе.

— Молодец, пацан,— кричали они,— Добавь ему! Ну!

Девушки из первой компании смотрели на произошедшее с таким же интересом. Но молча.

Стеблин-Каменский тоже смотрел во все глаза. Но подойти не решался.

Если я его и правда призвал,— подумал он, вспоминая ночной парк и коровий череп,— то зря я это сделал.

А потом вспомнил скинов и решил, что нет, нельзя. И что надо бы, если живы останемся, сходить в парк, посмотреть, что там осталось. С таким отмороженным приятелем, как этот Ари, можно хоть на десяток скинов выйти.

Тем временем Чертополох начал допрос поверженного противника:

— Кто ты?— спросил он.— Кто тебя послал? Зачем ты разыскиваешь эту запись?

Незнакомец помотал головой. И опять получил кулаком по лицу.

Как ни странно, он не был особо силён. И, насколько Ари мог чувствовать, был без кинжала. А вот нож мог где-то и прятаться…

— Отвечай на мои вопросы,— повторил Ари всё тем же фальшиво-спокойным тоном.

— Можешь не вести меня к этому человеку,— отвечал незнакомец, скалясь бескровными губами,— Просто послушай. Послушай, что там записано.

— И что там записано?

— Когда ты это узнаешь,— ответил незнакомец,— После этого вы сами захотите мне её продать. Но будет уже поздно.

— Ты скажешь мне сейчас.

— Нет.

Ари уже подозревал, что незнакомец — не совсем человек. Может быть, это драуг — оживший мертвец. Только сохранился неплохо.

Если это так — бить его бесполезно. Мертвеца бить бесполезно. Надо искать другой подход. Тут нужна магия.

Ари не был силён в магии. Полный футарк нацарапать мог. Знал, как гадают. Но не углублялся. Он же не девочка.

Возможно, он бы смог что-то придумать. Но не успел, потому что вмешался другой, незнакомый голос.

— Что вы здесь устроили?

Ари поднял голову. Невысокий, но суровый человек стоял над ними. Одет он был необычно. Чертополох впервые видел такую одежду, но знание языка подсказало — это был стражник, или, на местном наречии, «милиционер».

Незнакомец тоже посмотрел на стражника. Но почему-то без восторга. Видимо, он хоть и изображал невинность, но предпочитал не сталкиваться с законом.

— Я задержал опасного убийцу,— как ни в чём ни бывало заявил Ари.

— Отпусти его.

Чертополох подчинился. Со стражниками, да ещё от конунга, спорить ещё опаснее, чем с епископами.

Пусть они и не учились в далёких городах и не читали многих книг — но им тоже ничего не докажешь.

Ари поднялся. Незнакомец поднялся тоже. Он не сказал ни слова, только тяжело дышал.

— И кого же этот человек убил?— поинтересовался милиционер,— Можешь быть, ты покажешь мне тело?

— Он не успел убить, потому что я его помешал. Этот злодей сказал мне, что разыскивает человека по фамилии Стеблин-Каменский. И что у них распря из-за музыки. Я понял, что он из-за этой музыки его убить собирается. Наверное, хулительную песнь сложили. И решил помешать…

— Документы есть?— милиционер даже не слушал.

— Нет. Зачем мне грамота, я же не ко двору конунга еду? Но за меня могут поручиться мои родичи и ярл Хакон. Они живут в посёлке Сальсбрюк, на Овечьих Островах. Я думаю, вам будет проще через магию связаться.

— А у вас,— милиционер повернулся к незнакомцу.

Тот очень спокойно полез во внутренний карман. Если бы не ссадины на лице и не испачканный пиджак, никто бы и не заметил, что его только что били.

Наконец, рука вынырнула наружу. Но вместо документов рука сжимала широкий ремешок из выделенной кожи.

Милиционер успел заметить это и удивиться. А в следующее мгновение ремешок обернул руку, словно кастет, и на нём вспыхнули алые руны.

Руны горела так ярко, что Ари не смог даже её прочитать. Он только запомнил, что это был старший футарк.

И прежде, чем кто-то успел опомниться, незнакомец взмахнул обёрнутой рунами рукой перед лицом ошеломлённого милиционера.

Тот охнул, дёрнулся — и повалился в траву возле аллейки, словно его сразила стрела. И уже не шевелился.

— Видишь, чем надо бить?— спросил незнакомец, не поворачивая головы.

— Вижу,— ответил Ари. Хотя едва ли понимал, что происходит.

Чертополох чуял, что опасность смертельна. Что он недооценил противника. И что сейчас ему уже не убежать.

Прямо сейчас юный северянин мог только стоять, смотреть и ждать, когда выпадет шанс.

— Он ничего не вспомнит, когда очнётся,— произнёс незнакомец, убирая в карман ремешок,— Скажи своему приятелю, пусть ищет запись, про которую я спрашивал. Он знает, какую.

— А как он вас найдёт, если запись у него.

— Я сам вас найду,— ответил незнакомец и зашагал прочь.

Первым желанием было броситься следом и повторить прошлый захват. Но Ари слишком хорошо понимал, насколько это бесполезно. И он просто следил за серым силуэтом, пока тот не скрылся из виду.

Только после этого и очень осторожно он вернулся к приятелю.

Круглая площадь была теперь пуста, обе компании как ветром сдуло.

Едва ли они поняли, что произошло. Но решили, что увидели лишнее. И были в этом очень правы.

Стеблин-Каменский продолжал прятаться за валуном. Он читал по рунной магии как раз достаточно, чтобы усвоить — с его уровнем знаний в такие поединки не лезут.

Теперь, когда Чертополох снова был рядом, ветеринар почувствовал себя лучше. Но всё равно не так хорошо, как день назад, на концерте.

— Ари, что он сделал? — спросил Стеблин-Каменский ослабевшим голосом,— Это была какая-то магия, правильно.

— Да. Магия рун.

— Ты знаешь, что именно он сделал?

— Не знаю. Он колдун, а я нет.

— Почему же ты уверен, что это магия рун?

— Потому что там горели руны,— терпеливо пояснил Чертополох,— И на магию плетения это не похоже. Но так и должно быть. Ведь магия плетения популярна больше среди женщин.

— Знаешь, Ари,— ветеринар сделал паузу, подбирая нужные слова,— С тех пор, как ты появился, мне кажется, что мир всё больше сходит с ума. Словно этот ваш Рагнарок окончательно приблизился.

Юный Чертополох очень удивился такой реакции.

— А разве не для этого ты меня призвал?— спросил он.— Чтобы я помог тебе на пороге Рагнарёка?