Нас уже не спасти

Глава 1. Два одиночества

Когда мир оборачивается черно-белым полотном, он сразу обретает легкость и непередаваемое чувство простоты и покоя. Из сложной многомерной действительности, брызжащей красками с телеэкрана, перейти в прекрасный фильм шестидесятых, умеренно, словно ручеек, бегущий с проектора, это как принять прохладный душ после утренней пробежки. Как выпить кружку горячего кофе холодной зимой.

Асфальт был холодным. Я чувствовал это руками. Я лежал на дороге, и лежал неподвижно. Открывать глаза было больно. Страх ничего не увидеть нависал надо мной будто соседский пес, научившийся лаять сквозь намордник.

Сквозь слезы, невольно стекавшие из-под покрасневших век, я будто услышал собачий лай, и тут же представил как линзы очков после удара превратились в осколки, вонзившиеся в глаза. Подобную байку рассказал мне Тим, перечисляя самые редкие травмы, связанные с близорукостью. Да вот только очки носил он, а не я. Но страх все равно прицепился.

Я прикрыл глаза ладонями и приподнял веки. Собачий лай смолк. Убедившись, что вижу легкий свет просачивающийся между пальцев, я потихоньку убрал ладони, позволяя миру предстать перед глазами.

Однако мира не было.

Привычный мир существовал где-то за кулисами, остался только чёрно-белый фон, да декорации. Пятиэтажки, девятиэтажки. Высокие, длинные. Мрачные и мёртвые. Спальный район длиною в вечность.

Я попытался встать. Закружилась голова, боль в коленях эхом отозвалась во всём теле. В такие моменты наконец осознаешь насколько ты смертен. Это примерно как в двадцать лет обнаружить у себя на голове седой волос, а потом долго смотреть в зеркало, и не увидеть в себе ни капли себя прежнего.

Ноги дрожали, но свою функцию — держать меня на плаву — вроде выполняли. Я сделал пару шагов к тротуару и облокотился о светофор. Осмотрелся.

Ни машин, ни людей. Не было даже птиц. Раньше я думал что такая тишина может быть только во время дуэли, где даже стрелка часов не смеет издать хотя бы малейший щелчок. Ошибался.

Светофор, который я обнял, завис на красном человечке. Я прижался к нему лбом пока приятный холодок не превратился в ледяной укус. Отстранился. На лбу остался белый отпечаток.

— Тревожно?

Я обернулся.

Бледная девушка с двумя тонкими косичками посреди распущенных чёрных волос.

— Просто неважно себя чувствую. — ответил я.

— Это странно.

— Почему?

— Здесь так не бывает. Здесь бывает только тревожно.

Тревожность, буквально написанная на её лице, явно давала понять, что она боится чего-то неизвестного. И явно пытается это скрыть.

— А тебе тревожно? — спросил я.

— Не знаю. Я пока не привыкла к этому месту.

У неё на шее мерцала красная металлическая цепочка — неброская и притягательная. Притягивал также и ее взгляд — томный, перламутровый. Нежный. На ней было черное полупрозрачное платье до колен, и короткая кожаная куртка.

— Выглядишь как начинающая рок-звезда. — сказал я.

— Правда? Всегда мечтала петь.

— А ты пробовала?

— Нет.

Я достал с кармана смятую пачку сигарет и вытащил одну с кнопкой. Сломал ее пополам, а потом понял, что где-то оставил зажигалку. Я вопросительно взглянул на незнакомку, на что она сразу ответила:

— Не курю. — посмотрела через плечо, в сторону домов. — Но тут есть место где курят.

Через дорогу стояло одинокое кафе. Шторы на окнах будто улыбались и приглашали внутрь. На вид это было дорогое заведение, в которые я никогда не заходил, хоть и шагал мимо каждый день после универа.

Мы вошли и обнаружили пустоту. Такой же простор как и на улице, только здесь это не вселяло чувство беспокойства.

— Тебе сделать кофе?

Я коротко кивнул, прошагал к стойке и взглянул на меню. Было так много видов кофе с различными сиропами, но я не особо любил пробовать новое, поэтому заказал старый добрый латте.

— А здесь уютно. — я сел за стойку, а девушка, видимо по привычке, тут же начала ее протирать.

— Кстати, можешь пойти подкуриться от плиты.

— А так можно?

— Да. Теперь можно все.

Я сходил на кухню и нашел газовую плиту. На самой маленькой конфорке родились искры, а затем и повзрослевшие зубчики синего пламени. Я наклонился, дернулся, и едва не сжег себе брови.

Сделал первую затяжку, и осмотрелся. Вокруг все выглядело так, будто повара ушли минуту назад: недорезанные салаты, недожаренные тосты, отсутствие вишенки на торте.

Когда я вернулся в зал, то увидел, что на обеденных столах, тоже оставлено много блюд. Люди будто испарились.

— А зачем ты сломал сигарету на две части? — девушка уже наливала кофе.

— Чтобы в два раза меньше курить. — я всегда умел отвечать так, чтобы собеседник почувствовал себя глупо. Но в этот раз получилось наоборот.

— Но ты ведь просто можешь недокуривать сигарету.

— Нет.

Латте с характерным звуком заполнял кружку, и незнакомка с сосредоточенным видом начала что-то ваять на его пенке.

— А ты не куришь и не пьешь значит? — спросил я.

— Даже матом не ругаюсь. — улыбнулась она. — А почему при знакомстве всегда спрашивают про вредные привычки?

— Потому что людям нравится искать общих демонов. — ответил так, будто это очевидно.

— Ты так это назвал. — она чуть скосила брови. — Будто мы одержимые какие-то.

— Так и есть.

Она поставила кофе на стол и задумчиво произнесла:

— Я многое держу в себе. Это можно считать за демона?

Я представил существо, стоящее за спиной у незнакомки, которое тщательно перебирает всё её чувства и запирает в сундуке.

— Наверняка.

Я посмотрел на кофе. На пенке был нарисован ворон, угрожающе расправивший крылья.

— А ты оказывается очень талантлива. — проговорил я. — Даже не хочется размешивать.

Я пригубил кофе, и втянул половину правого крыла. Птица медленно расплывалась и тонула, а клюв изогнулся в зловещей улыбке.

Горячий кофе был похож на встречу со старым другом, воспоминания о котором давно потерялись в непрерывной пене одинаковых дней.

— А какие у тебя демоны? — спросила она.

— Пью. Курю. Ругаюсь матом.

На её лице показалось лёгкое подобие улыбки. Будто я только что бросил камешек в воду, а круги показались лишь едва заметные.

— Звучит слишком обычно.

— Я никогда не отличался особой оригинальностью.

— Но пополамить сигареты, это для меня что-то новое.

— А для меня новое, это слово "пополамить".

Она засмеялась. Круги наконец стали чёткими.

— У тебя так мало силы воли, что ты просто не можешь выкурить половину, а потом выкинуть?

— Да.

— Но хватает воли, чтобы сломать её?

— Обычно я делаю это в тот момент, когда не хочу особо курить.

— А я никогда не пробовала сигареты.

— И никогда не хотела?

— В детстве мне казалось, что курение это неотъемлемая часть любого успешного человека. Отец много курил, старший брат курил, дядя. Задымленная атмосфера взросления. А сама я так и не начала. Хотя, если бы лет в шестнадцать мне попались вишневые, я бы вряд-ли устояла.

— Кстати насчёт вишни, я видел на кухне торт, похожий на свадебный. Там рядом на блюдце лежала вишенка, которую не успели поставить. И я тут подумал, что мы могли бы его…

— Сожрать?

По взгляду я понял, что для неё это лучшая идея за сегодня.

Я ушёл к кондитерскому столику на кухню. Она была именно такой, какой я представлял себе кухню элитного ресторана, хоть и видел подобный только в "Рататуе". Мне бы тоже не помешала мышка, которая смогла бы разрезать торт за меня. Он был слишком прекрасен для этого, явно сделан на заказ. Трёхэтажный, но небольшой, высотой с нож, который я прихватил с магнитного держателя. Торт лежал в нижней части розовой коробки в форме сердца.

— Он явно для особого случая. — сказал я, когда принёс его к стойке. — Не знаешь, для кого он предназначался?

— Нет. — она взяла кусочек, и положила себе на блюдце. — Наверняка для какой-нибудь парочки. Может годовщина знакомства?

— Или годовщина свадьбы.

— Или просто так. — сказала она.

— Или просто так. — согласился я.

Мы попробовали торт. На вкус он оказался примерно таким же, как я представлял.

— Я будто пробую чьё-то признание в любви. — улыбнулась она.

— И как тебе?

Она держала кусок торта руками, и никак не могла откусить его так, чтобы тот не начал разваливаться. Ей не удалось, мелкие крошки начали падать мимо блюдца. Она засмеялась, понимая как странно это выглядит со стороны.

— Мне как-то неловко когда ты смотришь. — она говорила с набитым ртом, и это тоже казалось ей забавным.

— То, что мы украли чьё-то признание в любви, это тоже неловко. — спокойно ответил я. — Но тем не менее.

— Думаешь, если мы сообщники, то не должны ничего стесняться?

— Я ничего не думаю. Я просто смотрю.

Я ковырял десерт серебряной ложечкой, раза в два меньше чайной. Понял, что выгляжу глупо. Наверное, ей тоже так показалось, потому что спустя несколько секунд, мне в лицо начал тыкаться кусок торта.

— Давай. — приговаривала она, пытаясь попасть мне в рот. — Бери руками, ты сможешь.

После того, как она попала мне в глаз. Я наконец схватил его.

— Ну наконец-то. — сказала она, и принялась есть дальше.

Моё лицо было измазано в шоколаде. Я почувствовал себя тем толстым мальчишкой на фабрике Вилли Вонки, который упал в шоколадную реку. После такой внезапной ассоциации я ощутил себя на порядок грязнее, чем выглядел на самом деле.

Может я так сильно вошел в роль, а может мне просто хотелось переиграть эту девчонку, но я начал громко чавкать. Небрежно чавкал на весь ресторан, и, неожиданно для себя, обнаружил, что мне это приносит несказанное удовольствие.

Она начала копировать и приумножать каждое следующее действие. Сначала чавкала, а потом засадила хлесткий щелбан в области торта. На моём лице прибавилось крема и шоколада.

— Ну и видок у тебя. — она засмеялась.

Мой ответ не заставил себя долго ждать. Торт, который я держал в руке, немедленно отправился ей в лоб.

Она широко раскрыла глаза, застыв с выражением "Как он посмел? "

— Думаешь у тебя монополия на броски тор…

Я не успел договорить, потому что мне в ухо прилетела очередная порция.

— Ну давай, давай. — смеялась она, выбежав из-за стойки и прячась между столами в зале.

Я сделал пару попыток в неё попасть, но та на удивление ловко уворачивалась. Затем она сделала свой ход, и выпустила целый залп из какой-то еды, взятой с ближайшего стола. Я спрятался за барной стойкой, и все "снаряды" ударили по бутылкам, и несколько даже упали и разбились.

Наступила пауза. Она явно выжидала, чтобы я выглянул. Сладкие снаряды были наготове.

— Да ладно тебе, я больше так не буду. — крикнула она, но я почувствовал на её лице ехидную улыбку.

— Давай я буду выходить, а ты быстро хлопать в ладоши. — ответил я.

Она засмеялась.

— Ты это сейчас серьёзно?

— Да. Так я пойму что в руках у тебя ничего нет.

Снова напряженная пауза, готовая в любой момент лопнуть шоколадным фонтаном забрызгивающим всё вокруг.

— Ладно, выходи.

— Я жду аплодисментов.

Послышались хлопки и я чуть выглянул из-за стойки. Она действительно стояла в центре зала и аплодировала. Она даже немного присвистнула, будто я выхожу на сцену главного концерта в своей жизни.

Я подошел ближе, держа за спиной остатки торта, чтобы нанести последний удар. Она продолжала аплодировать, но как только я приблизился достаточно близко, взяла со стола пирожное и решила меня опередить.

Я замахнулся. Она замахнулась. Мы ударили одновременно и оба попали друг другу в лицо.

Послышался нервный смех. У меня оказалась разбита губа. Кажется, она кинула в меня чем-то более увесистым, чем кусок торта. Я провёл пальцем вдоль рта, и посмотрел на красные пальцы. Кровь это, или вишневый сок — я так и не понял.

Она потрогала лоб и попробовала крем. На лице почти не осталось живого места, только волшебные косички оставались невредимыми.

Она смеялась и тяжело дышала.

Её улыбка была похожа водопад. Бьющий жизнью и какой-то первобытной энергией. А взгляд напоминал похоронный венок. Красивый, но хранящий мрачную тайну на лепестках могильных цветов.

На её лице, перепачканнном шоколадом, были написаны жизнь и смерть.

— Я люблю когда последнее слово за мной. — сказала она.

— Это не похоже на твоего демона. — возразил я. — На того, что заставляет держать всё в себе.

— Так бывает не часто. — она достала из сумки зеркало и посмотрела насколько сильно измазалась. — Просто мы будто давно знакомы. Не знаешь, отчего такое происходит?

Наверное стоило сказать что-то про родственные души или ментальную связь, но в голову не приходили никакие осмысленные предложения. Только обрывки не сформировавшихся до конца мыслей.

— Так и будем стоять тут такие красивые? — спросила она, хлопнув крышкой карманного зеркальца. — Еще пара минут и мы этот шоколад отдирать будем.

Я согласился и мы пошли умываться. На входе в туалет, я заметил насколько сильно меняется освещение. Естественный свет, проливающийся с панорамных окон замещался искусственной накалившейся желтизной.

Во время перехода, в сумке девушки что-то блеснуло.

Что-то похожее на пистолет.

Я начал присматриваться, но она, кажется заметив, застегнулась. Это была не кожаная дамская сумочка, а обычная вязаная бананка, которые обычно продают в палатках на летних курортах.

Я встал за соседний умывальник. Глянул на девушку, имя которой так до сих пор не узнал.

— Слушай, я так и не спросил. А как тебя…

В её глазах показались слезы. Скатывались по щекам. Её похоронный взгляд был устремлён в отражение. В себя.

— Что с тобой? — спросил я, убирая её волосы и тонкую косичку с лица.

Она дернулась, отринув мою руку, но я успел увидеть то, чего она так боялась и о чем недоговаривала.

— Зачем тебе пистолет? — спросил я.

Она плакала:

— Зачем ты спрашиваешь, если уже и так всё понял?

Да, это жизнь била красками словно с экрана. Это смерть выглядела как черно-белое кино на проекторе.

— Мы с тобой одни в этом городе, — прошептала она. — потому что мы с тобой мертвы в этом городе.

Мертвы.

В её сумочке лежал пистолет. У виска, кровавым ореолом вырисовывалась дыра.

У меня закружилась голова, и я вновь посмотрел на несчастную девушку. Красные заплаканные глаза. Длинные волосы, тонкие косички. Улыбка-водопад, похоронный взгляд. Пустой город, пустой ресторан. Поломанная сигарета, ворон на кофейной пене. Шоколадный торт, признание в любви.

Мертвы.

У меня задрожали руки.

Мертвы.

Глава 2. Сердце самоубийцы

Долгое молчание и долгая пауза — это не одно и то же. Во время паузы у тебя не возникает мысли о чем-то по-настоящему важном. Это просто пауза — отсутствие диалога. А молчание может быть всяким. Легким, тяжелым, гениальным, и даже великим.

Наше молчание было по истине грандиозным, пока я хладнокровно не решил его вскрыть:

— Я ведь говорила, что не курю. — она сотворила отказывающий жест и поморщила брови.

— Попробуй, это вишневые. — ляпнул я первое, что пришло на ум.

— Неправда.

— Правда. — меня было уже не остановить. — Я только что нашёл их на кухне в униформе одного повара. И зажигалку тоже нашёл.

Я помог ей прикурить и она сделала первую затяжку.

— Что-то они нифига не вишневые. — закашлялась она.

— Нажми на фильтр перед затяжкой. Появится вкус.

Я тоже закурил, и мы где-то за минуту задымили туалет.

— Теперь у тебя на одного демона больше. — я наблюдал как она неумело выдыхает дым.

— Мне и своих хватало, спасибо. — она съязвила так, будто делает это впервые в жизни.

Её тон сильно изменился. Будто ручей пересох, как я узнал правду.

— Это ведь уже не повредит, да? — я знал, что задаю глупый вопрос.

— Ты ведь и в жизни курил? — она явно недоумевала. — И там об этом не задумывался?

— Я постоянно тешил себя надеждами что вот-вот брошу.

— Да разницы всё-равно нет. Умер ты не из-за этого. Лежал на дороге, а значит, скорее всего, тебя сбила машина.

Машина? Свет фар? Хотя бы сотая секунда боли? Ни ощущений, ни воспоминаний.

— Даже жизнь перед глазами не пронеслась. — заметил я.

Туалет теперь, помимо жёлтого света, был залит дымом, будто мы теперь находились в центре молодёжного рейва с дымовыми шашками.

— У меня, например, пронеслась. — проговорила она. — Мне было очень тревожно.

Ее тревога стала осязаемой. Воздух наэлектризовался. Я не знал как задать следующий вопрос:

— Ты получается…

— Да, я застрелилась. — отрезала она, избавив от мучений.

Это было шокирующим признанием, так легко слетевшее с ее губ.

— Но как? — не понимал я.

— Никак. Просто взяла этот пистолет. — она вытащила его из сумки. — и застрелилась.

Я осмотрел его. К удивлению, это оказался не пистолет, а револьвер с откидным барабаном. У него был багровый металлический корпус и удобная кожаная рукоять

— Больше всего на свете я хотела бы избавиться от него. Но как бы с ним не расправлялась, он всегда возвращается.

Что-то мне это напоминало. Я сомневался, что сравнения с литературой будут уместны, но всё же упомянул:

— Как платочек в "Мастере и Маргарите"?

Она кивнула:

— Что-то вроде того.

Даже в таком состоянии, с заплаканными красными глазами она не теряла мрачного обаяния. Я скользнул глазами по её выпирающим ключицам и меня вновь заинтересовало её украшение.

— Твоя цепь на шее. — сказал я. — Она такого же цвета, что и пистолет.

— Да. — она глянула на цепочку. — Я тоже заметила.

Красная цепь. Если присмотреться, можно было увидеть на звеньях пятиконечную звезду. И на револьвере тоже.

— Откуда она у тебя?

Мне показалось, что она опять вот-вот разревется, но нет. Она просто смотрела в пустоту.

— У тебя почти такая же, не замечал?

Я моментально коснулся шеи и почувствовал металлический холодок. Белая цепочка. Потянул её, попытался найти застёжку. Ничего нет.

— Что это значит? — испуганно спросил я.

Она сделала ещё пару затяжек, после чего сказала:

— Ты меня обманул, я не чувствую никакой вишни.

С этими словами она бросила окурок в раковину и пошла прочь.

— Постой!

Она не останавливаясь прошла вдоль дубовой барной стойки, измазанной тортом, и повернула к выходу. Толкнула тяжелую дверь, вышла на улицу. Прохладный воздух растрепал ее волосы и раскачал косички.

Я выбежал за ней и поравнялся, переходя дорогу на том месте, где меня, кажется, сбили.

— Давай начнем заново? — запыхавшись предложил я. — Познакомимся как нормальные люди, а там уже и с остальным разобраться проще будет.

— Как нормальные люди? — она усмехнулась и одернула юбку, развевающуюся на ветру. — А это уже интересно. Мертвые люди подходят под твое понимание “нормальности”?

— Я разговариваю как живой человек. Могу думать, чувствовать. Этого пока никто не отнял.

— Это, конечно, так. — согласилась она, опустив руки когда ветер стих. — Но надолго ли?

— Хочешь сказать, скоро за нами придут? — я инстинктивно посмотрел по сторонам.

— Да. И там, куда мы попадём… — она серьезно задумалась и ускорила шаг. — Как бы это сказать… В общем, у нас с тобой билеты на разные места. Даже не так. На разные концерты.

— Подожди-подожди. — я понял что она хочет сказать, и схватил ее за рукав.

Мы остановились.

— Ты думаешь, что попадешь в ад?

Звучало странно и пугающе. Прямо как жизнь после смерти.

— Да. — с неожиданным безразличием произнесла она. — Все самоубийцы попадают в ад. Я где-то слышала об этом, а моя цепь только подтверждает это.

— А не слишком ранние выводы? Тем более, эта фигня на шее ничего не доказывает.

— У тебя белая, чуть ли не светится. — воскликнула она. — А у меня красная с какими-то пентаграммами, будто я украла ее у сатанистов. Всё сходится.

— Да ничего не сходится. Это всё бред какой-то.

— Нет. —- она снизила тон. — Мне об этом кое-кто рассказал. Когда я очнулась, со мной заговорил…

— Подожди-подожди. — я перебил её, вытянув ладонь. — Ты хочешь сказать, здесь есть кто-то ещё?

— Ну вот. — она развела руками.

— Что вот?

— Зачем ты меня перебил?

— Я? — чуть осёкся, затем продолжил. — Я… Ты прости, я не хотел. Продолжай.

— Всё, теперь я упустила мысль.

С этими словами она продолжила путь, а я вновь принялся её догонять и говорит ей в спину:

— Ты остановилась на том, что кто-то…

— Нет-нет, я не хочу больше продолжать.

— Послушай. — я вновь остановил её, но на этот раз взял не за рукав а за руку. Повернул её к себе, оказавшись лицом к лицу. — Это очень важно. Всё, что ты говоришь очень важно. Особенно сейчас, когда я так дезориентирован. Не скрывай пожалуйста информацию, просто потому что тебе что-то во мне вдруг не понравилось.

— Я просто не люблю когда меня перебивают. — ей будто было больно или некомфортно. — И отпусти пожалуйста мою руку.

Я крепко сжимал её. Она была холодной. Примерно как асфальт, когда я очнулся.

Я отпустил её, но через секунду, уже она схватила меня и приблизилась настолько, что я почувствовал её дыхание.

— Мой конец близок. — прошептала она. — Я чувствую.

— Не надо так говорить. — ответил я, убирая локон волос с её лба. — Пока мы можем идти и разговаривать, значит не все потеряно.

— Идти и разговаривать. — она будто пробовала слова на вкус. Чуть отпрянула.— Разговаривать и идти. Почти что смысл жизни.

Городской пейзаж мало чем удивлял. Хрущёвки вперемешку с деревянными домами образовали неиссякаемый источник русской тоски. Кто-то назвал бы это адом. Кто-то — безнадежной реальностью. А кто-то — искусством.

Мы вышли к городской набережной. За тусклым бетонным ограждением стояла тихая вода, сцепившаяся с небом на горизонте. Река впадала в Белое море и отражала в себе белые облака. На причале волновалась одинокая яхта, переделанная в ночной клуб, а рядом, жалел себя когда-то значимый порт, переделанный в музей.

Девушка остановилась у ограждения:

— Тебе нравится этот город?

Ее вопрос прозвучал резко, и как-то невпопад. Мы так быстро сменили тему, будто одним махом свернули с намеченной колеи на ухабистую дорогу.

— Почему ты вдруг решила это спросить? Разве это сейчас так важно?

— Важно. Так же важно, как и все остальное.

Я вздохнул и тоже посмотрел на реку. Она не волновалась. Спокойно себе стояла и ожидала встречи с северным ветром.

— Надо пожить здесь, чтобы делать какие-то выводы. — ответил я.

— А ты разве не жил? Ты ведь студент? Сколько лет уже здесь учишься?

— Последний курс пошёл.

Вечные недостройки сменялись мерзкими образцами поздней весны. Лужи, грязный снег, капающие сосульки на крышах домов.

— Просто мне бы хотелось уехать как можно дальше. — сказала она. — Найти своё место силы. Уверена, такое существует. Оно где-то среди деревьев.

— И почему ты не уехала? — спросил я.

— Не знаю. — задумчиво ответила она. — Пусть это будет ещё одним кадром моей неудавшейся жизни.

Мы остановились возле старой филармонии с которой ни первый год осыпалась краска.

— Моя школа, кстати. — она указала на этот полуразрушенный, вероятно бывший шедевр архитектуры. — Закончила три года назад, но как сейчас всё помню.

Ее глаза были цвета кафельной плитки в уличной оранжерее, которая идеально вписалась бы сюда. На набережной определенно нашлось бы место северным растениям. Я представил как меня хоронят среди альпийских лютиков под звуки виолончели.

Она продолжала с грустью смотреть на дом. Между нами точно возникла пауза, а не молчание? Она наверняка тоже подумала о красивых похоронах. Хотя, мои глаза вряд-ли могли напомнить ей о чем-то важном.

Кофе. Она точно подумала о кофе. Мне часто говорили, что у меня глаза цвета кофе. Или она подумала о школе? Она ведь упомянула о школе, зачем ей думать о кофе? Тем более, она мне в глаза-то почти не смотрит.

— Ты хочешь поговорить про школу? — спросил я напрямик.

— Нет, с чего ты взял? — удивилась она.

— Но ты же не просто так её упомянула.

— Я увидела её, вот и показала.

— Это ведь музыкальная школа?

— Ну да, а что?

— Ничего.

— Ну вот, теперь и ты что-то недоговариваешь. — она ткнула пальцем мне в грудь.

— У тебя учусь. — из моих уст это прозвучало как дешевый сарказм.

— Вот только не надо всего этого.

— О чем ты?

Она громко вздохнула, но глаз не закатила. Сильная особенность.

— Хочешь меня упрекнуть, что не хочу рассказывать о том, что нас ждёт. Я хочу. Хочу! Но для меня это сейчас трудно. Почти невыносимо. Я хочу просто погулять и отвлечься. Я ведь гуляю последний раз в жизни. Или как это теперь по-другому сказать? Последний раз в смерти?

Мне захотелось обнять ее. Просто обнять и утешить.

— Всё будет хорошо. — как можно мягче сказал я.

— Нет-нет, только не опускайся до таких банальных утешений.

— Я не утешаю. Я просто знаю это.

— Ну вот опять.

— Так ты хочешь поговорить о школе или нет?

— Нет! Как эта мысль вообще пришла тебе в голову?

— Просто школой обычно называют школу. — гениально объяснил я. — В смысле общеобразовательную. А музыкальную обычно называют "музыкалкой" или как-то так.

— Ну и?

— А ты назвала её школой. Может она для тебя значила больше чем основная школа? Ты планировала связать жизнь с музыкой?

— Я играла на скрипке. — начала она. — Нет, не спеши считать себя супер проницательным молодым человеком — она усмехнулась. — Это ничего не значит. Я не мечтала играть в оркестре, или собирать миллионы просмотров в интернете. Я просто играла, и какое-то время мне это даже нравилось. А потом ходила на занятия по инерции. Преподавательница знала, что у меня нет таланта. О чем частенько напоминала.

— А как же твои слова о том, что ты всегда мечтала петь?

— Я правда успела такое сказать? — она задумалась. — Мечтала.

Она развела руками и покрутилась:

— И вот теперь я здесь.

Я вновь сделал неосторожную попытку заглянуть в её сердце:

— Ты покончила с собой из-за несбывшихся надежд? — спросил я.

— Нет, ты слишком категоричен. — она говорила на удивление спокойно. — Пойми, тут нет определенной причины. Представь, например, кадры от киноплёнки, которые не идут друг за другом, а накладываются друг на друга. В таком случае у тебя получится не фильм, а какая-то мнимая картина, состоящая из мыльных образов, а потом и вовсе черно-ржавое полотно.

Её мысли уводили меня все дальше от той реальности, что я привык видеть и осознавать.

— Я не совсем понял к чему ты ведешь.

— Мои мечты здесь не причем. — вздохнула она. — Но даже если причем, то это лишь один из множества кадров, которому было не суждено оказаться в нужной последовательности.

— Ты так и не ответила. — заметил я. — Почему ты не стала петь, если, как говоришь, очень хотела?

— Я не знаю. Ты действительно хочешь об этом поговорить?

— Да.

Она нервно покрутила косичку.

— Может потому что у меня стремный голос?

— Это не так.

— Ты просто не слышал как я пою.

— А кто слышал?

— Никто. — призналась она. — Никто не слышал, и уже не услышит. Знаешь, так странно об этом сейчас говорить. Я вроде жалею об упущенных возможностях, но одновременно с этим понимаю, что будь у меня второй шанс, я бы все так же потеряла.

Подул свежий ветер. Её волосы растрепались, и только две идеальные косички чуть подались, а потом успокоились.

— А почему ты не расскажешь о себе? — спросила она. — Я всё говорю и говорю. А ты слушаешь и слушаешь.

— В жизни я не очень разговорчивый. — произнёс я.

— Я на самом деле тоже. — она склонила голову на бок. — Сегодня произнесла больше слов, чем за прошлый год.

— Но так до сих пор не сказала как тебя зовут.

Она холодно посмотрела на меня. Обвела взглядом от макушки до шеи. Мне стало неловко.

— Но и ты не спешил называть свое имя. — произнесла она.

— У тебя на этот счет какие-то сомнения? — парировал я.

— Вероника Храмова. — резко выпалила она. — Вряд-ли ты обо мне слышал.

— Никита Плахов. — представился я, после чего добавил: — Аналогично.

После таких откровений должно последовать что-то вроде рукопожатия, но мы просто пошли дальше, будто не произошло ничего необычного.

— Я где-то читал, что человек после смерти забывает свое имя.

— Может это ещё впереди. В аду у меня точно отберут его.

— Опять ты за своё.

— У меня есть причины так думать. Когда я очнулась после смерти, — в её глазах вновь стояли слезы. — это было у меня в комнате в общежитии, — я увидела ворона на окне. И он заговорил со мной.

— Что он сказал?

— Он объяснил, что я попаду в ад в день своих похорон. А пока… — она пошарила по карманам. — У тебя не будет ещё сигареты?

— Они ведь не вишневые. — я достал пачку и вытащил две.

— Да пофиг уже.

Мы закурили и присели на бетонное ограждение. Свесили ноги. До уровня воды было несколько метров.

— Он сказал, что меня вот-вот заберут в зал ожидания. Не знаю что это за место, но самоубийцам не положено вот так вот гулять на свободе до своих похорон.

— А где сейчас этот ворон?

— Не знаю. Улетел. Знаешь, он был довольно вежлив, а манера речи была напротив… Своеобразной.

Там, где море сталкивалось с небом, ничего не происходило. Горизонт молчал, а мне хотелось говорить. Меня охватило внезапное чувство деятельности. Сигарета равнодушно тлела в руках, и не понимала моего настроения. Я встал на ограждение и завис над спокойной водой.

— Что это на тебя нашло? — спросила она, стряхивая пепел

— Мы должны идти. — начал я. — Дышать полной грудью. Бежать!

— Что?

— Вставай скорее. — торопился я. — Если всё так, как ты сказала, то они скоро придут за тобой.

— Нет, бежать бесполезно. Бесполезно и глупо.

— Все не так. Я докажу тебе.

Я помог ей подняться на ноги и мы побежали вдоль набережной, изредка поскальзываясь на голом льду.

— Аккуратнее. — задыхалась она. — Я не привыкла к таким забегам.

Сразу после этих слов, она с грохотом упала на лёд. Подниматься обратно особо не спешила. Вместо этого, молча лежала, распластавшись на холодном, как её руки, асфальте. Я остановился и присел рядом на коленки.

— Всё в порядке?

— Ну, конечно же нет. — она перевернулась на спину и посмотрела на небо. — Конечно же нет.

Её лицо было умиротворенным. Глаза всё так же блестели, отражая чёрно-белую небесную гладь. Я разглядел на её щеках небольшие веснушки. Она была из тех, на ком прибытие весны обязательно оставляет отпечаток.

— Ты наверное так до сих пор и не понял. — проговорила она. — Мы мертвы, Никит.

На горизонте замаячил человеческий силуэт. Он приближался шаг за шагом.

— Нам с тобой некуда бежать. — мрачно заметила Ника. — Негде прятаться.

Эти слова громким пульсом стучали в висках.

Некуда бежать.

Негде прятаться.

Глава 3. Нас уже не спасти

Осознание смертности происходит не сразу. В детстве, когда кажется, что вся жизнь еще впереди, не задумываешься о таких далеких вещах. Как и в двадцать лет, не задумываешься о том, что по ощущениям, ты уже прожил половину жизни. И с каждым годом время будет ощущаться все быстрее и быстрее.

— Почему ты постоянно оборачиваешься? — спросила Ника.

— Мне показалось, что за нами кто-то следует. — честно ответил я.

— Вот и ты заразился моей тревожностью. При жизни, когда я куда-то опаздывала, гналась за чем-то, я называла это синдромом белого кролика.

— В интернете вычитала?

— Услышала где-то. Это ведь из сказки.

— Да, Алиса в стране чудес. — припомнил я. — Никогда не понимал сцены с гусеницей.

— А что там непонятного?

— Почему гусеница курит кальян, а Алисе предлагает грибы? — спросил я. — Несостыковка.

Ника задумалась, а потом засмеялась.

— Вот бы нам что-нибудь такое. — говорила она. — Такое волшебное, что помогло бы убраться отсюда и избавиться от тревог.

— Антидепрессанты в аптеке чуть дальше отсюда.

— Как ты это делаешь? — угрюмо спросила она.

— Разбавляю сказку реальностью?

— Растворяешь сказку, я бы сказала. — она взглянула на меня так, словно учитель на хулигана, которого почему-то посадили за первую парту. — Сказки для того и придумали, чтобы в них исправлять реальность. А не наоборот.

— Ладно. — я решил сменить тему. — Какая у тебя любимая сказка?

Ника ответила на удивление быстро:

— Маленький принц. Историю я слабо помню, но мне очень нравятся цитаты оттуда: “Зорко одно лишь сердце”, “Мы в ответе за тех, кого приручили” — каждый знает эти строки.

— А мою любимую сказку так никто и не написал.

— Это как так?

— Ты ведь читала “Над пропастью во ржи”? Помнишь, там есть момент, когда главный герой говорит, что больше всего на свете, он хотел бы гулять по хлебному полю и ловить заблудших детей, чтобы те не свалились в пропасть? Я бы прочитал такую сказку. Наверняка она бы понравилась мне больше, чем оригинал.

Ника кивнула и мы пошли дальше. Пешеходная улица была утянута гирляндами, а вдоль неё располагались деревянные дома, которые являлись копиями тех, где когда-то жили и творили великие люди.

Я спросил у Ники, что она думает насчёт того, что множество деревянных домов перед нами, это по сути музей под открытым небом.

— Я ещё не решила, что это для меня значит: смерть или бессмертие. А может перерождение?

— Ты всегда так глубоко копаешь. — заметил я. — Откуда у тебя такая тяга к поиску глубокого смысла?

— Всё немного не так. Просто с возрастом я начала во многом видеть смерть. — она неожиданно примкнула ко мне и взяла под руку. — А ещё появилось стойкое ощущение конца света.

— Откуда берётся вся эта мрачность, как думаешь?

— Не знаю с чем это можно связать. Вернее знаю, но даже начинать, думаю, не стоит. Скажу лишь то, что нас можно считать очередным потерянным поколением. Однако мы заметно отличаемся от предшественников, ведь проблема нашего поколения не в том, что мы боимся умереть, а в том, что не хотим больше жить.

— Не могу понять что меня пугает больше, то, что ты сейчас сказала, или то, что я считаю это достаточно поэтичным.

— Поэтичным? Посмотри на меня. Видишь? Я олицетворение безнадеги.

— Я бы так не сказал.

— Это потому что ты не видел моего тела. Я валялась в комнате с простреленной головой, и мне очень жаль людей, что увидели меня в таком мерзком виде. Наверное классно думать, что Сильвия Плат была красивая и уверенная, перед тем как засунула голову в духовку. Но нет. В смерти нет ничего поэтичного.

Она была права. Смерть только в кино и книгах могла быть чем-то таким. В реальности же, всегда оставалась неприглядной ужасной трагедией. И тем не менее, смерть всегда оставалась неотъемлемой частью жизни.

После пешеходной улицы, мы свернули к монолитному дому, и прошли сквозь его многочисленные колонны. Справа отражались панорамные витрины, где на полках, как на пьедесталах, стояли самые последние вышедшие книги.

Пройдя до конца библиотеки, мы вышли на перекрёсток, где могли свернуть налево. Прогуляться по площади и выйти ещё на одну улицу с коктейлем деревяшек и многоэтажек. А могли повернуть направо, к торговому центру, рядом с которым стоял небольшой кинотеатр.

— Не хочешь сходить в кино? — спросил я настолько беззаботно, будто никто из нас никогда не умирал.

— Посмотреть последний фильм в своей жизни? — Ника задумалась. — Звучит интересно.

Она согласилась и мы свернули к кинотеатру. Дорога совсем не расчищена, несмотря на то, что это был тротуар на центральной улице города. Повсюду лежали неравномерные глыбы грязного мокрого снега.

— Знаешь какой фильм смотрел Джон Коффи в качестве последнего желания?

— Не знаю. Какой?

— Не знаю, я думал ты знаешь.

— Как бы то ни было, последним моим фильмом точно не стала бы Зелёная миля. Я бы не хотела плакать в конце сеанса. Вообще бы никогда не хотела больше плакать.

На здании кинотеатра, помимо афиш новых одинаковых фильмов, в самом неприглядном месте висел постер с анонсом ретро-фильма. На нём был изображён портрет мальчика с безнадежно-проницательным и грустным взглядом.

Мы закурили. Ника стряхивала пепел так нежно. Сразу было видно, что выкуренные ею сигареты можно пересчитать по пальцам одной руки. Было забавно за этим наблюдать. С другой стороны, она почти перестала кашлять.

— Ко мне недавно пришло осознание, — начала она. — что человек по-настоящему может быть счастлив только в детстве. — она стряхнула пепел. — Когда наступает взрослая жизнь, человек заводит ребенка и пытается повторить детство, но уже через него. Это как с новым годом. В детстве ты считаешь праздник волшебным, а потом, с возрастом, магия рассеивается. А когда у тебя появляются дети, начинаешь замечать, как они искренне верят в чудеса, и не можешь не верить вместе с ними.

— А в какой момент заканчивается детство?

— Наверное, когда умирает твой внутренний ребенок. У некоторых, я уверена, он может жить вечно. А у кого-то, кто вынужден взрослеть слишком рано, его убивают.

— А что случилось с твоим?

— По моим ощущениям, — у нее вырвался нервный смешок. — его будто съели. Странное чувство. И очень неприятное.

Кинотеатр выглядел как советский клуб, или, как его тогда бы назвали, “центр досуга и отдыха”. На стене осыпалась потертая временем фреска. Это был человек с киноаппаратом, пытающийся что-то запечатлеть. Почему-то никому не приходило в голову, что такой важный артефакт прошлого необходимо обновить. Впрочем, как и многое другое вокруг.

Внутри кинотеатр был заметно современнее: просторный зал, пол обит бирюзовым бархатом — так и хотелось пробежаться без обуви. У стены располагалась стойка с попкорном и Ника с диким “вау” тут же побежала к ней.

Попкорн был самый разный, с разными вкусами и разными цветами радуги. Ника перепрыгнула через стойку, несмотря на то, что рядом был открытый проход, и начала набирать себе самую большую банку.

— Нет, попкорн в кинотеатре это грех. — сказал я.

— Если это твой последний фильм. — парировала Ника. — То всё прощается.

— Боже, нет. Я не собираюсь слушать хруст попкорна у себя под ухом.

— Душнила. — дразнила она и начала бросаться попкорном.

Я отбежал назад и крикнул:

— Тебе лишь бы начать чём-то кидаться. Говорю же, мы не будем брать попкорн!

Через минуту я стоял перед цифровым проектором с целым ведром попкорна. К проектору был подключён ноутбук. Я думал, что если в афише указан ретро-фильм, то он должен воспроизводиться по старым правилам. На пленочном проекторе, на той самой пленке, придающую неповторимую зернистость изображению. На самом же деле, все старые фильмы показывали просто с ноутбука, куда тот был заранее записан.

Но так было даже лучше, ведь не пришлось ни в чем разбираться, чтобы быстро запустить фильм, и занять нужные места.

— Куда сядем? — спросил я, держа в руках это злополучного ведро. — На первый ряд?

— Мне никогда не нравится сидеть на первом ряду. — заявила она. — От этого я перестаю чувствовать себя в кинотеатре.

— Очень многие как раз хотели бы добиться этого чувства. Да и кино тоже ведь на это и работает. Чтобы ты перестала чувствовать себя в кинотеатре и оказалась наедине с героями фильма.

— Но мне нравится атмосфера кинотеатра. Мне хочется чтобы в поле зрения всегда были люди, хоть я и вижу только их затылки. Не знаю как это точно объяснить, но в заполненном кинотеатре ощущения от фильма всегда сильнее. Зал всегда реагирует на каждый поворот сюжета.

— Но ты ведь понимаешь, что сейчас мы будем абсолютно одни.

— Да.

— Поэтому нет никакого смысла куда садиться, в середину или в конец.

— Да, нет смысла. Но давай сядем в середину или в конец?

Мы сели в конец.

Фильм начался, и мы захрустели попкорном. При жизни, когда я ходил на фильмы один, то никогда не брал его. И, ко всему прочему, ненавидел тех, кто хрустел им во время сеанса. Вот так вот, после смерти я решил переметнуться в лагерь жующих. Увидел бы меня Тим — не поверил бы. Он был большим любителем начать что-то есть во время важного события на экране.

Фильм назывался “Четыреста ударов”. К финалу, у Ники пошли слезы. Мы несколько минут наблюдали как мальчик сбегает с колонии для несовершеннолетних и бежит к морю. А потом многозначительно смотрит на нас сквозь экран.

— Это прекрасно. — плакала Ника. — Чистое искусство.

В тот момент, когда я посмотрел на её счастливое и растерянное лицо, освещенное титрами кинофильма, я понял, что не хочу ее терять.

На выходе из кинотеатра, мы оказались немного потерянными. Умудрялись стоять на крыльце с напрочь выбитой почвой из-под ног.

Мы закурили. Смотрели в разные стороны. Долго молчали.

Чувство скорой расплаты за свои грехи, словно корни полумертвого дерева обвивало руки и ноги, постепенно добираясь до сердца. Оно продолжало биться, кровь так же поступала в мозг, но мысли о преследовании из него не уходили. Чувство, что кто-то дышит в спину с каждой минутой все усиливалось. В себе я узнавал второстепенного героя из хорроров, который не должен дожить даже до середины фильма.

Я подумал о мире, который оставил, и с равнодушием отметил, что без меня там ничего не изменится. Моя смерть вряд ли скрасит очередную бессмысленную череду серых будней серого города. Через неделю забудут как ты выглядел, а через две, твое имя будет помнить только статья в пожелтевшей газете с некрологом.

Я представил как эту газету находят в мусорке крысы и разрывают на части. Где-то на ней твое фото, имя, фамилия и дата смерти. А ее разрывают, ей разжигают огонь на мангале, делают папье-маше, или просто заворачивают и насыпают в нее семечки.

— Кажется это все. — проговорила Ника.

— О чем ты?

— Все это. — она развела руками. — Итог.

Мы стояли в пустом городе, посреди пустых домов и пустых машин. Но рядом с ней, я впервые чувствовал себя наполненным и значимым.

— Больше мы никогда не увидимся. — продолжала она. — Мне немного страшно. Будущее туманно, меня вряд-ли ждет чудесное спасение и… Мне страшно. Страшно. Я не могу больше ничего сказать. Только это ужасное слово в голове. Прости, наверное не такое ты хотел бы услышать от меня во время прощания. Я понимаю. Наши странные диалоги, твои мысли, мои мысли — это прекрасно. — на ее лице дрогнула улыбка. — Если бы я встретила тебя при жизни, возможно все случилось бы по-другому. Но случилось как есть. Я вроде приняла это, но теперь, кажется, не до конца. Я умираю в этой неопределенности каждую минуту, и умирала раньше, когда искала смысл, чтобы продолжать все это. И я приняла решение. Умерла. А сейчас, когда все стало так легко в этом бесконечном одиночестве, пришел ты и все усложнил. Я не говорю, что это плохо. Но во мне что-то сломалось. — ее глаза заблестели. — Ты пробудил желание жить, и лучше бы этого не делал. Я только приготовилась к преисподней, а ты взял и разорвал пустоту души. Мне теперь не безралично, что со мной будет. Появился страх и переживания. Ужас. Ужас… Что там со мной произойдет? У меня отнимут имя. Я больше не буду той Никой, которую ты знаешь. Я стану безликим существом, у которого в руках вечно появляется этот злополучный пистолет. Боль в висках будет только усиливаться, и я застряну в вечном круговороте собственного самоубийства. Так я себе это представляю. Так со мной и будет.

Я замер. Не только от слов Ники, погружающие меня в бездну отчаяния из которой уже не выползти, но и от того, что увидел за ее спиной.

Силуэт. На этот раз более четкий. Это был человек. Он шел к нам. Он шел за нами.

Ника заметила, как я с беспокойством смотрю мимо нее и обернулась. Она вздрогнула, а я обнял ее за плечи и проговорил:

— Мы еще можем убежать. Он не догонит нас.

В ее глазах блеснула искра надежды. И тут же погасла.

— Не будем же мы вечно убегать. — говорила она.

Человек приближался все ближе. Я разглядел на его голове черный непроницаемый мусорный мешок, а на руках плотные рабочие перчатки. Сам человек был весь непропорциональный. Одет был в выцветшие заштопанные джинсы и рваную кожаную куртку. В целом, его стиль составляла одежда, найденная на ближайшей помойке. Наверняка там же, где крысы грызут мой некролог.

— Он не остановится. — лепетала Ника. — Это мой рок. Будет следовать за мной пока я не подчинюсь. Пока не устану.

Он подошел настолько близко, что я даже мог различить цвет заплаток на его куртке.

— Бежим. — решительно произнес я. — Я не могу просто стоять и смотреть как он забирает тебя.

Я схватил ее за руку, и мы побежали вдоль многоэтажек, свернув к монолитному дому — городской библиотеке. Я выглянул за угол. Загадочный незнакомец не стал бежать за нами. Кажется, даже шага не прибавил.

Не знаю на что я рассчитывал. Просто поддался эмоциям, ведь наше безнадежное положение могло быть понятно кому-угодно, кто оказался бы рядом. Кому угодно, кроме меня. Я готов был сражаться до последнего.

— Послушай. — говорила Ника сквозь одышку. — Моя цепочка… — она схватилась за шею. — …горит. Чем дольше мы убегаем тем мне больнее.

Я машинально тронул свою цепь. Холодная. Ника уперлась спиной о стену библиотеки и сползла вниз. Я присел рядом и потрогал ее цепь. Горячая. Выглянул за угол, и рассчитал примерное расстояние до незнакомца. Оставалось метров двести. Счет шел на минуты.

На ветке ближайшего дерева сидел ворон. Он смотрел на происходящее с любопытством и не спешил улетать.

— Я знаю, что мы сделаем. — быстро проговорил я, и попробовал снять с Ники красную демоническую цепь.

Она, будто живая, туго опутала шею и никак не поддавалась.

— Это невозможно. — говорила Ника. — Я пыталась сотни раз.

Я ещё раз попробовал сдернуть её цепь, но та стала ежесекундно накаляться.

— Больно! — закричала Ника.

Я убрал руки и вновь выглянул за угол. Неизвестный был уже в пятнадцати шагах от нас. Ворон продолжал наблюдать.

— Пойдем. — прошептал я. — Он уже близко.

— Я не могу. — плакала она.

— Мы по чуть-чуть.

Я взял её под руку, и мы двинулись вдоль библиотеки. Когда я понял, что она достаточно лёгкая, чтобы я смог её унести, я просто ухватил её под ноги и прибавил шаг. Ворон летел за нами.

— Что ты делаешь? — спросила Ника.

— Спасаю нас. — ответил я.

— Пойми наконец, — ее голос начал срываться. — нас уже не спасти.

Она решила вырваться, и мне пришлось сесть с ней прямо посреди дороги. Неизвестный, словно тень, нависал над нами. Он отставал всего на тридцать шагов.

— Я не могу так больше. — говорила она. — Чем дольше ты откладываешь неминуемое, тем мне больнее, понимаешь? Ты должен отпустить меня.

— Как я могу тебя отпустить? Там ведь ад! Ты не заслуживаешь этого.

— Это не нам решать. Надо просто смириться.

Я вновь схватил ее цепь и меня будто обожгло раскаленным железом. Другой рукой я схватил свою, белую и холодную.

— Что ты…?

Ворон внимательно наблюдал за моими действиями и задумчиво склонил голову набок.

Красная цепь на удивление начала поддаваться, как вдруг Ника ухватилась за неё.

— Нет. — она начала заикаться. — Я поняла что ты хочешь сделать. Я не позволю.

— Послушай…

— Нет. Ты не ведаешь что творишь.

— Это мой выбор. Я правда хочу так сделать. Позволь мне…

— Нет. Нет-нет. — словно в бреду, зажмурившись повторяла она. — Нет-нет-нет. Нет! Я не дам тебе!

— Это единственный вариант. — мне было удивительно спокойно — Я отправлюсь в ад вместо тебя.

Время остановилось. Ворон сидел на ветке и вероятно размышлял о правильности моего решения. Быть может, в душе он улыбался, прямо как на кофейной пенке, на которой рисовала Ника.

Ника. Ей теперь не придётся забывать своё имя. Не придётся постоянно находить повсюду свой пистолет. Она навсегда от него избавится. Тревога исчезнет. Страха больше не будет.

Незнакомец тоже застыл. Ветер стих. Когда Ника открыла глаза, ей уже не было больно. На шее светилась блестящая белая цепь.

— Зачем… — сорвалось с ее уст. — Я не заслуживаю…

— Это я не заслуживаю. — спокойно возразил я. — Я даже не заслуживал встретить тебя. Я хочу чтобы ты…

Незнакомец, что подошёл сзади, не дал мне договорить. Он взял меня за цепь, словно пса за ошейник, и потащил по дороге. Я начал задыхаться, и вместе с тем чувствовал будто огонь обжигает шею и идет через правую руку к ладони. На её тыльной стороне кроваво-красным узором оказалась вырезана пентаграмма.

— Нет! — кричала Ника. — Оставь его!

Я в последний раз посмотрел на Нику, не в силах произнести ни слова. Увидел её мокрые от слез глаза, застывший на губах вопль отчаяния. Вспомнил её пронзительные речи, мрачное обаяние, искреннюю улыбку. С ней я будто прожил ещё одну жизнь.

Меня тащили словно труп, я забыл как дышать.

Последний раз посмотрел на чистое небо и мысленно произнес:

— Господи, сбереги мою душу.

Глава 4. Вчерашний мир

За шесть часов до гибели

Будильник продолжал истерично реветь, пока я так же истерично его не ударил. Не помогло. Он упал на пол и продолжал истошно вопить, пока я не постарался нашарить его по полу. Тот, кажись, закатился под кровать.

"О Боже" — подумал я и кое-как сполз. Вместе со мной сползла и простынь, и теперь я был похож на завернутую мумию. Или на шаверму.

Я заглянул вниз и увидел пластиковое счастливое лицо, которое без умолку продолжало свою трель. Оно выглядело как улыбающийся колобок, с двумя звонками-ушками и с металлической колонкой-колпаком между ними.

Наконец достал и выключил. Выдохнул. Самое ненавистное лицо, которое я встречаю утром, находилось не в зеркале. Хотя и там тоже.

Я сходил и принял контрастный душ поневоле — это когда вода то слишком горячая, то слишком холодная, и регулировать ее бесполезно. В общежитии был только такой, поэтому жаловаться не приходилось.

Из зеркала на меня посмотрел сонный худой человек с подглазниками и атрофированной улыбкой. Я кивнул ему. Он кивнул в ответ.

Зашел обратно в комнату. Снял джинсы со спинки стула и натянул на одну ногу. Присел на кровать. Задумался. Взгляд упал на постер советского фильма "Курьер", висящий над старой хлипкой кроватью, но думал я не о нём.

Жизнь заводила меня в тупик. Или это я заводил туда жизнь? Трудно понять. Да и была ли разница?

Я завис. Весь этот бред, что происходил вокруг меня последние годы, просто оседал в голове пересохшими воспоминаниями. Иногда я задумывался, не загрузили ли мне их извне? Ведь я точно не мог по своей воле проживать чужую жизнь.

Наконец надел джинсы, мятую серую футболку и сверху бирюзовую толстовку. Когда покупал ее, цвет напоминал бушующее море, искрящееся энергией, но теперь, она была больше похожа на замёрзший океан, где никогда ничему не суждено было произойти.

Надел ботинки. Коричневые, возможно даже модные. С красными шнурками, которые, я помню, покупал отдельно.

Накинул чёрный плащ с капюшоном и наконец вышел. Передо мной простирался длинный жёлтый коридор, вдоль которого вырастали двери в другие комнаты. Отовсюду слышались голоса, крики, и бытовой шум. Я поспешил выбраться из этого ада, чтобы с головой нырнуть в другой.

Снег ещё не растаял. Весна не полностью вступила в свои права, и, скажем прямо, слабо за них боролась. Она входила в жизнь незаметно, чуть подтапливая лёд и обнажая окружающую грязь. Первые травинки пробивались сквозь землю, веточки деревьев дрожали на ветру. Некрасиво.

На остановке собирались хмурые люди, ожидающие свои хмурые маршрутки. Среди толпы бродил пьяница и выпрашивал мелочь на бутылку. Я нашёл в кармане несколько монет и бросил тому в шапку.

— Благослови тебя Господи. — на автомате произнёс он, и пошёл по остальным.

"Удивительно. — подумал я. — Меня благословляют исключительно пьяницы и бомжи".

Как только в оборот вошли электронные деньги, им, простым обывателям собирающим на бутылку, стало всё сложнее выпрашивать мелочь. Дабы поддержать мнимую ячейку общества, я всегда таскал с собой монеты.

Пришла маршрутка. Полупустая. Счастье подобного, понимает только тот, кто изрядно накатался в полных маршрутках. Там, где нельзя продохнуть, закаляется ненависть ко всему человечеству, и наоборот, как только садишься у окошка в пустом автобусе, возвращается любовь к миру. Вот яркий пример жизненного баланса чёрного и белого.

Фон, стабильно состоящий из размытых хрущевок, поплыл, и я открыл окно. Хотел насладиться ветром, пока назад не подсел кто-то кому будет дуть.

В наушниках играла "Спокойная ночь" Виктора Цоя. Раннее утро било в запотевшие окна. На остановках почти никто не заходил, будто все договорились и решили разом проспать работу.

Остановка. Я вышел. Снег отражал солнце, и я зажмурился, удивляясь как люди идут по улице держа голову прямо.

На пешеходном переходе особенно сильно слепило глаза, и я, точно знающий когда наступит зелёный, сделал несколько шагов.

Ни одна машина не остановилась. Все проезжали мимо и сигналили себе невпопад. Только на середине дороги, я увидел красный и рванул к тротуару.

На той стороне меня ждал Тим, явно ошарашенный происходящим.

— Ты поаккуратнее был бы, что-ли. — сходу заявил он, когда мы поздоровались. — Зелёный теперь загорается на десять секунд позже.

Тим как всегда блистал фирменной неуклюжей улыбкой и такой же неуклюжей одеждой. Он давно пытался производить впечатления на девушек, однако невооруженным глазом было заметно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Кожаная куртка с кучей молний, густая чёлка набок, жалкие попытки отрастить бороду.

— Обновления которые мы заслужили. — понуро ответил я.

— Был бы на один труп больше. — заявил он. — Слышал о недавнем самоубийстве?

— Нет. В последнее время и так плохих новостей хватает.

— Там девушка одна застрелилась. — последнее слово он произнес совсем тихо. — В соседнем общежитии жила, прикинь?

— Говорю же, мне неинтересно.

— Ладно. — быстро среагировал он. — Хороших новостей, если ты об этом, у меня нет.

— Кто бы сомневался.

— Хотя знаешь, — мы вошли в миниатюрный парк, предваряющий вход в университет. — кое-что случилось. Я пригласил на свидание Лизу из соседнего потока.

От неожиданности я даже приоткрыл рот.

— Вот такой реакции я и хотел. — усмехнулся Тим.

— И что тебе ответила Мисс Студенчество? — спросил я.

— Ну во-первых, она так и не выиграла в конкурсе. — он достал телефон и начал что-то искать. — а во-вторых, она ответила то, что я ожидал. Смотри.

Он включил видео.

Экран ловил блики, и мало что было заметно. Кто-то снимает издалека и ни одной реплики не слышно. Тим подходит к Лизе, и что-то спрашивает. Лиза сначала смеётся, а потом качает головой. Конец.

— Что-то так себе видос. — честно сообщил я.

— Ну, я мог бы снять и от первого лица, но это было бы уже слишком. — несмотря на свою неудачу, он сохранял хорошее расположение духа и будто получал удовольствие от пересмотра видео.

Здание университета находилось в вечном ремонте, но снаружи это не было сильно заметно. Я чуть не упал на скользких ступеньках, и случайно задел Тима.

— Что-то ты сегодня не в духе. — заметил Тим, поддерживая меня за плечо.

Я напрочь потерял координацию и чудом оставался на ногах. Со стороны выглядел как дед, которого внук ведёт в дом престарелых.

Просторный холл встретил турникетами. Рядом, опаздывающий студент пытался доказать охраннику, что тот просто забыл студенческий, и умолял пропустить его. Охранник был непоколебим, несмотря на то, что видел парня уже на протяжении нескольких лет.

— Да говорю же вам, у меня там лабораторная начинается. — настаивал он. — Мне конец, если я не появлюсь.

Охранник разгадывал кроссворд и, кажется, застрял на одном слове.

— В кого превратился Грегор Замза в одном из произведений Франца Кафки? — спросил он, держа карандаш наготове.

Я ощупал карманы и пришёл к выводу, что мой студенческий тоже валяется где-то за пределами куртки. Его, в отличие от мелочи для бедняг, я иногда забывал.

— А сколько букв? — переминался студент.

Не успел охранник сказать, как я резко ответил:

— Таракан.

Он примерил слово в квадратики и удовлетворенно кивнул:

— Подходит. — принялся водить карандашом.

Значок на турникете загорелся зеленым. Студент с благодарностью посмотрел на меня, и помчался на пару.

— А в кого превратился ты? — спросил охранник, наградив меня пристальным взглядом.

Я впал в ступор:

— Что, простите?

Он уткнулся обратно в тетрадь, написал ещё одно слово, и вновь посмотрел на меня.

— Говорю, можете проходить.

Я кивнул, и мы с Тимом пошли на пару.

— Ты че так смотрел на него как ужаленный? — чуть позже спросил Тим.

— Неважно. — ответил я. — Просто фигня одна послышалась.

— Бывает. — буркнул он под нос. — Готов к лекции?

— Да, новую игру вот скачал.

— А я короче слушаю аудиокнигу, где чел поясняет за отношения, прикинь.

— Вау. — равнодушно ответил я.

— Это реально революция в психологии. Короче, если вкратце, то суть в том, что как бы, если ты подходишь к девушке, то надо быть заранее готовым к отказу. То есть, постоянно занижать ожидания, прикол?

— А, ну теперь понятно почему ты так легко подошёл к той девчонке. — проговорил я, словно детектив, который сорвал маску со злодея.

— Она была десятой по счету. — заметил Тим. — Первые разы самые стремные были. Даже показывать стыдно.

На самом деле ему не было стыдно. Он очень хотел их показать. И на лекции, заняв свои места, мы начали смотреть все его попытки.

— Вот это моё любимое. — шёпотом указал Тим.

На видео он пытается разговорить девушку на остановке и начинает так, будто прочитал перед этим сборник самых тупых подкатов в мире.

— Здравствуйте, девушка. — говорит он. — А ваши родители случайно не пираты?

Ожидание, будто перед последней строчкой долгого анекдота.

— Пираты. — с лёгкостью в голосе отвечает она.

Нас пробило на смех, и чтобы хоть как-то скрыть это, я положил голову на парту. Тим тоже не мог перестать смеяться, поэтому следующее замечание было неминуемо.

— Так!! — воскликнула преподавательница. — Кто там ржёт постоянно?

Аудитория была большой, и могла вместить больше сотни человек, из-за этого присутствовала и акустика. Мы резко замолчали и сильнее припали к партам, чтобы скрыться за спинами одногруппников. Но они, как назло, начали на нас оборачиваться.

— Плахов и Маркин. — констатировала немолодая женщина с карандашами в строгом пучке волос. — Ничего нового.

— Мы не специально, Ольга Витальевна. — тут же выкрикнул Тим. — Уже успокоились и готовы вникать в философию. Философия — круто.

По аудитории прокатился смешок, после чего занятие продолжилось.

— Ща ещё прикол покажу. — Тим снова припал к телефону.

За три часа до гибели

В аудитории было невесело. Ольга Витальевна, рассказывая нам про Ахиллеса тщетно пытавшегося догнать черепаху, не особо могла завлечь народ, поэтому большая часть студентов сидела в телефонах.

Среди них была и Кира. Довольно броская девочка с каре, с еврейским крючковатым носом и, внезапно, злыми арийскими глазами.

Сидела ногу на ногу и с деловитым видом набирала сообщение, громко стуча ногтями по экрану.

— Решено. — твёрдо заявил Тим. — Подойду к ней после пар.

— Я так понял, ты вообще ко всем подряд подходишь? — недоумевал я.

— Не, Кира реально классная.

— Что? — усмехнулся я. — Это типичная ведьма которая тебя сожрет, в курсе?

— Не, брат. Я слишком умён для этого. — ответил он. — А что тебе в ней не нравится?

— Типичная слишком. — ответил я. — Скорее всего попросит сводить в ресторан а потом сольётся.

У Тима всегда водились деньги. Он был из обеспеченной семьи и жил с родителями, в то время как большинство студентов были приезжими, и выживали в общежитиях.

— Да ладно, не строй из себя эксперта. Она классно выглядит.

Тим не соврал. Она была красивой девушкой, но, как многие бы выразились, на любителя. В университетском рейтинге красоты была бы где-то посередине, или, может, чуть повыше.

Лицо от природы было милым, но приобретённая угрюмость и чувство высокомерия словно искажали её мягкие черты.

Фигура была женственной, но она её будто стеснялась, одеваясь в закрытую одежду и, когда сидела за партой, чуть сутулилась, чтобы лишний раз закрыть грудь.

Кира на нас ни разу не обернулась, даже когда все смеялись над шуткой Тима. Она продолжала что-то писать в телефоне, полностью погруженная в дело.

— Интересно, что она там делает? — спросил я.

— В тетрис залипает. — не задумываясь ответил Тим. — Онлайн играет. В общем чате есть ссылка на сервер.

— Как-то я отстал от жизни. — заявил я. — Похоже, придётся качать. Сколько там осталось до конца пары?

— Она только началась.

— Серьезно? А как же перерыв?

— Ты проспал его, в курсе?

Я скачал ту игру, в которой сидела почти вся группа, и зашёл на сервер. Кира играла в тетрис одновременно с несколькими людьми. Те, кто не выдерживал наплыва новых деталек и не мог их правильно уложить, вылетал из игры. И так до тех пор, пока не останется последний — победитель.

— Она только что выиграла. — я показал Тиму результаты.

— Да. Она вроде постоянно выигрывает. Любит все эти аркады дебильные.

Я решил зайти на следующую игру и попробовать обыграть Киру.

Я не был ветераном тетриса, но опыт имелся. В то время как сестра увлекалась тамагочи и фишками с покемонами, я до дыр затирал ту примитивную приставку.

Игра началась. Участвовало десять человек, которых так же задолбала философия. Под рассказы о смысле жизни, мы складывали детальки, чтобы те исчезали. И по новой.

Я поймал себя на мысли, что на самом деле мало кто знает как правильно играть в тетрис. Никто не использовал даже самые легкие фишки игры. Кроме, разумеется, Киры.

Жалкие любители вылетали из игры один за другим, пока не остались только мы двое. Один на один.

— Офигеть. — воскликнул Тим. — Ты её сейчас собьешь с пьедестала.

Пальцы вспотели, детали падали слишком быстро. Кира же играла как ни в чем ни бывало. Выражение лица почти не изменилось с начала игры.

— Как она это делает? — вслух задумался я.

Поражение. Я с характерным хлопком перевернул телефон экраном вниз.

— Чуда не случилось. — усмехнулся Тим.

Я посмотрел на Киру, и мы неожиданно встретились глазами. На её лице, от скул до середины носа, были рассыпаны разноцветные блестки. Трудно было прочитать её взгляд: уважение или насмешка?

— Что-то я передумал. — замялся Тим, после того как Кира отвернулась. — Ты видел как она на нас смотрела?

Я коротко кивнул.

— Она нас теперь убить хочет, чел. Не надо было тебе с ней играть.

— Ты прикалываешься, или реально испугался?

Он улыбнулся и продолжил уже более фирменным тоном:

— Да ладно тебе. — он толкнул меня в плечо. — Теперь я точно к ней подойду. Мне нравятся такие опасные девчонки.

Я лишь вздохнул.

За час до гибели

Последняя пара подошла к концу. Я ждал Тима возле универа и курил последнюю мятную.

Он показался в дверях корпуса, и выглядел как обычно. Ему явно было что мне рассказать.

— Все, брат. — двусмысленно начал он, и мы двинулись в сторону остановки.

— Что все?

— Да все. — ответил он. — Я пригласил её.

— А она?

Сделать серьёзное лицо у него не получилось, и он тут же улыбнулся:

— Согласилась, прикинь?

Я сделал вид, что не ожидал ничего иного, и выпустил дым.

— И что, у вас типа свидание будет?

— Да. Пообещались сегодня вечером.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Ну да. — ответил он. — Говорю же, она классная. Узнаю её поближе, может понравится ещё больше.

— А видео ты записал?

Вопрос явно выбил его из колеи. На момент он наверняка задумался, о каком видео вообще идёт речь.

— Блин, точно. —- ударил ладонью в лоб. — Совсем забыл.

— Вот так люди и забывают про свои успехи и концентрируются на неудачах. — угрюмо заметил я.

— Да и ладно. — отмахнулся Тим. — Видеоотказы теперь в прошлом. Сейчас надо подготовиться к свиданию и погуглить темы для разговора.

Он волновался. Весь его образ крутого парня обратился в прах от одной только мысли о предстоящей встрече.

— Подожди, ты реально пойдёшь с ней? — удивлённо спросил я.

— Ну да, — Тим достал из кармана жвачку, и бросил себе в рот. — а в чем проблема?

Мне даже не верилось, что он этого не видел. Кира была той самой девушкой, что будет играть им, а когда надоест — просто выбросит. Это было видно сразу. Броский макияж, череда однотипных фоток в инстаграме. Может, было неправильно делать такие поспешные выводы, но интуиция меня редко когда подводила.

— Проблема в ней. Я ведь предупредил, что с такими как она редко выходит что-то нормальное.

— Так, очередное экспертное мнение?

— Помяни моё слово, — я пытался избавиться от раздражающих ноток нравоучения. — она из тех, кто бросает при проявлении малейшей слабости.

— С чего ты взял?

— Просто знаю.

Он громко вздохнул:

— У тебя все всех бросают. — продолжил уже серьёзно. — Несмешно пошутил — бросили. Проявил слабость — бросили.

Он удивительно четко озвучил мою позицию, и она даже не показалась мне смешной.

— И в чем я не прав?

— Ну, — он развёл руками. — может во всём?

Я достал телефон и сделал вид, будто записываю наш разговор.

— Постой, что ты делаешь?

— Хочу иметь доказательства, когда ты пьяный придёшь ко мне ныть из-за своей недальновидности.

— Хорошо, что есть такой друг, который убережет меня от риска счастливой жизни.

— Обращайся.

Я сам не заметил, как докурил до фильтра. Бросил бычок в ближайшую урну, и Тим предложил мне жвачку. Я тут же её попробовал.

— Вишня? — я почувствовал вкус и сморщил брови.

— Да тебе не угодишь. — весело заметил он.

— Да нет, просто никогда такую не встречал.

Тим о чём-то думал несколько минут в дороге, после чего начал:

— А по твоему, какой должна быть девушка? — спросил он. — Сейчас двадцать первый век, и те, кого ты ищешь по своим критериям, наверняка давно в могиле.

— Возможно. — отрезал я.

Он явно ожидал другого ответа, но не стал разочарованно вешать голову.

Тем временем, мы дошли до перекрёстка.

— Ну, до завтра? — протянул руку Тим.

Я протянул руку в ответ:

— Обязательно расскажи как всё прошло.

— Как только — он добродушно улыбнулся. — так сразу.

Он никогда не обижался несмотря на мои, зачастую, идиотские замечания.

Мы попрощались и я побрёл к остановке, уже издалека заметив как она переполнена. Представив, как целый час буду тесниться в жуткой маршрутке, настроение тут же упало.

Снег в середине дня уже не слепил глаза, и я спокойно смотрел вперёд.

На другом конце пешеходного перехода стояла высокая дама с собачкой, которая сидела в небольшой сумочке и презрительно осматривала каждого проходящего мимо человека.

Я точно знал тайминги светофора, самого долгого в городе, и поэтому пошёл чуть раньше положенного. И напрочь забыл о предостережениях Тима.

Я не почувствовал боли. Не помнил, что увидел последним. Даже жизнь перед глазами не пролетела.

Один миг, и полная темнота.

Глава 5. После тебя

Вдох. Ника, чёрные косички, торт, кофе, кино, сигареты, набережная.

Выдох. Ворон, красная цепь, мешок, незнакомец, пентаграмма, ад.

Вдох — Жизнь.

Выдох — Смерть.

Эхом в голове отзывался собачий лай. Кто-то дышал мне в ухо и я открыл глаза.

Первым, я увидел чёрный нос. Меня обнюхивал пес, ориентировочно выпрыгнувший из дамской сумочки. Маленький. Пищал как ненормальный.

Следующим я увидел обеспокоенное лицо девушки, явно перебравшей с косметикой. От неё пахло приторными цветочными духами и собачим кормом. Хотя нет, кормом пахло от собаки, которая принялась облизывать мне ухо.

— Он жив! — крикнула девушка в смешной зимней шапке с бумбонами, и несколько человек сбежались ко мне.

Сутулый усатый мужчина, парень в хипстерской шапочке, и молодая блондинка с жемчужными серёжками, разговаривавшая по телефону:

— Да, жив. — говорила блондинка. — Вызвала скорую, да. Слушай, я деньги те сняла как ты и сказал, да. Куда мне их теперь? А, ладно. Больница, да. Я помню, помню. Да хватит уже кричать. Говорю же, нормально всё. Всё! Надоел!

Она нервно ходила взад-вперёд, и когда отключилась, чуть не закричала от отчаяния. Подошла ко мне и спросила:

— Идти сможешь?

Я не особо расслышал, что она говорила, и просто попытался встать. Закружилась голова. Я остался на месте переждать разрывающий гул в ушах.

— О чем вы? — непонимающе воскликнул усатый мужчина. — Он не может встать. У него шок, и вполне возможно перелом. Нужно дождаться скорой.

Хипстер, как ни в чем не бывало, начал прямую трансляцию с телефона.

— Стал свидетелем аварии, ребят. — протянул он сонным голосом. — Не волнуйтесь, мне хорошо. А вот этому парню — не очень.

Он навел камеру мне на лицо и взял его крупным планом. Заснял окровавленный лоб, то как я его трогаю и равнодушно смотрю на темно-алые пальцы.

— Парень явно не выкупает че с ним происходит. — говорил он. — Такие дела. Подписывайтесь на канал. Ставьте лайки.

— Скорая уже едет. — приговаривала девушка в смешной шапке.

— Блин это же ДТП реальное? — спрашивала блондинка. — Меня же прав теперь лишат да?

— Вам бы молиться чтобы с парнем всё хорошо было. — заметил мужчина. — Помрёт вот, и не только о правах забеспокоитесь.

— О нет. — она схватилась за голову. — Меня же посадят!

Пока мужчина успокаивал блондинку, а хипстер в клетчатой куртке продолжал снимать, я спросил у девушки в шапке: сколько я находился без сознания?

— Минуту. — ответила она. — Может меньше.

Взгляд невольно упал на правую руку. На тыльной стороне ладони зиял окровавленный шрам в форме пентаграммы. Я тут же коснулся шеи. Цепи не было.

— Лучше лежите спокойно.

Собака начала облизывать кровавую метку и я убрал руку в сторону. Это был маленький Терьер, который моментально начинал пищать, если что-то шло не так.

— Боб, нельзя! — одернула его девушка. — Но тот лишь оскалился и продолжал требовать руку.

— Буйство свирепой собаки на месте происшествия, ха-ха. — продолжал репортаж неугомонный парень. — Эй, псина, смотри что у меня есть. — он достал из кармана пару семечек. — Будешь?

Собака залаяла ещё сильнее, но отвлеклась на хипстера.

— Молодой человек, не могли бы вы отстать? — девушка в шапке, несмотря на миролюбивый вид, теряла терпение.

— А что я такого делаю? — он перевёл камеру на неё. — Просто играю с собакой.

— Вы хотели что-то ей скормить, я видела.

— О-о-о, двадцать человек на трансляции. — с этими словами он полностью ушёл в телефон. — Всем привет кто только что подключился. Я на месте аварии, где лает безумная собака, ха-ха.

— Да где же эта дебильная скорая?! — кричала блондинка.

— Терпение. — говорил усатый. — Кровью он не истекает, всё нормально.

Я сделал ещё одну попытку встать, но меня задержала девушка в шапке, схватив за правую руку. Увидела метку. Собака залаяла, а я, одернув руку, быстрым шагом пошёл прочь.

— Постойте! — кричала она. — Куда вы?

Шум в голове не утихал. Картинка плыла перед глазами. Земля с трудом удерживала, и я, словно пьяный, брел по улице, желая как можно скорее уйти от этого всепоглощающего гула.

Девушка в шапке сначала увязалась за мной, но пёс то и дело одергивал её за джинсы, как бы диктуя свои условия. Хипстер был по настойчивее, но когда понял, что никакой реакции для своего эфира не получит, отвалился как ни бывало. Усатый вообще не пошёл за мной, а блондинка решила поехать.

Белоснежная BMW подъехала параллельно тротуару и поравнялась со мной, двигаясь со скоростью шага.

— Не глупи, малыш. — говорила она. — Давай я тебя хоть до больницы довезу. Или до дома. Как хочешь.

Сначала я просто игнорировал. Потом представил как еду в маршрутке в таком надломанном состоянии, и мне стало нехорошо.

Я кивнул и сел в машину. Сказал адрес и мы поехали. В зеркало заднего вида я будто увидел знакомый зловещий силуэт. Ощущение преследования вернулось. Или никуда не уходило.

— Там в бардачке пластырь и перекись есть. — указала она. — Но сначала возьми навигатор со стойки и вбей свою улицу. Потому что я не таксист и не знаток города, экскурсий не проводила.

Я послушно ввёл улицу, что далось мне нелегко, ведь всё расплывалось перед глазами, и поставил навигатор на место.

— Молодчина. А теперь, не хочешь поделиться, что будешь делать дальше? Ты точно ничего не сломал? Я не совсем правильно поступаю наверное, но сам понимаешь у меня нет ни времени, ни сил решать такие проблемы.

Я просто хотел в молчании добраться до дома, но вслух ничего не произнёс. Смотрел в окно и наблюдал набережную, где, казалось бы, всего несколько мгновений назад, мы с Никой разговаривали и курили.

Я опустил зеркало, закреплённое сверху, и обработал рану. Приклеил пластырь.

— Там же был ещё тот парень с телефоном, да? — блондинка вела машину бережно, уж теперь-то. — Блин, это не очень мне на руку. Надеюсь, я не попала в кадр.

Я вспомнил то кафе рядом с остановкой. Прекрасное кафе. Дубовая барная стойка выглядела потрясающе. Даже если она была измазана тортом. Интересно, для кого тот предназначался? Если бы я зашёл туда, то непременно узнал бы.

Мы доехали до дома, и я поблагодарил за скорое прибытие. Вышел из машины и побрел ко входу.

— Слушай. — она догнала меня возле подъезда. — Давай, чтобы я была до конца уверена. — она сжимала в руке свёрток. — Ты ведь не будешь писать на меня заяву, или что-то подобное?

Я покачал головой. Даже это давалось с трудом.

— В общем, вот. — она протянула мне свёрток. — Там лечение, моральная компенсация, взятка. Все и сразу, короче. Бывай, малыш.

Она поспешила нырнуть обратно в машину и умотала прочь.

Я не спешил разворачивать сверток, сунул его за пазуху и пошёл к себе в комнату.

Первым делом, лёг на кровать. Но вырубиться не получилось. Стучало сердце, ощущение преследования не уходило.

Я поднялся и посмотрел в окно, выискивая человека, или, правильнее было сказать, существо с мешком на голове. Никого.

Вдруг в дверь постучали.

Тревога ударила в голову незамедлительно, в висках застучали молоточки отчаяния. Я на цыпочках подошёл к двери, укоряя себя за то, что когда-то не поставил глазок.

Задержал дыхание и прислушался. Повторный стук, оборвавшийся так же резко, как и начался. Я приложил ухо к двери. Тот, кто стоял по ту сторону, наверняка сделал так же.

Послышались удаляющиеся шаги. Кто-то подошёл к соседней комнате и так же постучал. Открыли незамедлительно, и это оказался обычный сосед с простой общажной просьбой одолжить соли.

Я громко выдохнул и снова упал на кровать. Схватился за голову.

Что всё это значит? Клиническая смерть? Я умер, взял путёвку в ад, и воскрес?

Как же всё усложнилось за одну минуту, проведённую в отключке.

Я встал и побрел за письменный стол. Включил ноутбук. Вбил в адресную строку следующие слова:

"Вероника Храмова. Самоубийство"

*

Кира с каждым днём всё меньше хотела возвращаться домой. Чувство отчужденности, не присущее ей по природе, проросло внутри шипастой розой и заняло в душе отдельное место.

Дом находился в частном дворике, вход в который открывался магнитным ключом. Вокруг современных монструозных домов, ютилась миниатюрная детская площадка, выглядевшая одной из самых лучших в городе. Родители скидывались на неё сами, поэтому никто из местных детей не смел что-либо ломать или разрисовывать.

Даже сейчас, на ней так образцово играли дети, будто находились в рекламе нового жилого комплекса.

Подъезд был таким, в котором наверняка было стыдно затусить каким-нибудь подросткам или алкашам. Чисто, красиво, и даже без особого "подъездного" запаха.

Лифт двигался почти без звука. Внутри висело несколько объявлений о пропавших детях и реклама пиццерии. Кира присмотрелась к детям и с беспокойством отметила, что они примерно такого же возраста, что были у неё в отряде прошлым летом.

Двери лифта открылись, и Кира прошла на лестничную клетку. Свернула к своей квартире.

Открыла дверь и вошла в другой мир, где белый свет сменился желтым заревом. Пахло подгоревшим пирогом и ромашковым чаем.

На кухне хлопотала мать, вслух проговаривая текст нового рецепта, взятого из кулинарного клуба. Там требовалось каждый день выкладывать новое блюдо, сделанное своими руками, поэтому времени на что-то, помимо этого, почти не хватало.

Маленькие брат с сестрой громко играли у себя в комнате, представляя себя космическими рейнджерами. Кире было забавно наблюдать, что сестренка с удовольствием втягивается во все "мальчишеские" игры, которые придумывает брат. Им было всего по пять и шесть лет, но выглядели они смышленнее большинства сверстников.

Отец как всегда был на работе.

— Кира, ты? — из кухни показался мамин голос.

— Я.

Она повесила пальто, сняла шапку, расстегнула сапоги. Посмотрела в зеркало. Задумалась.

"Проходит ещё один день. Ненависть накапливается, подобно горке на дне песочных часов. И от неё никуда не деться. Когда-нибудь придётся вспыхнуть как лужа бензина на заправке. Взорваться как ядерный реактор, прошивая лучистыми нитями всё живое и мёртвое"

Она заглянула в комнату к младшим. Те весело играли и не замечали ничего вокруг. Она думала, такое может быть только в кино, поэтому лишь грустно улыбнулась и удалилась к себе в комнату.

Над кроватью красовались бумажные детальки из тетриса, разукрашенные и аккуратно приклеенные к светло-зелёным обоями.

На столе лежал ноутбук. На первый взгляд он мог показаться разделочной доской для баллончиков краски. Наружная сторона вся в ярких наклейках, похожие вместе на кислотную кашу.

Рядом валялись поцарапанные оранжевые наушники, которые сильно давили при использовании. Кира не могла в них долго сидеть, но звук был неплохой, и это был один из немногих подарков в лагере.

На полке рядом с книгами, словно памятник былым дням, стоял потёртый геймбой — небольшая карманная приставка, которую в девяностые было почти не достать.

"Сейчас это принято называть ретро" — говорил ей в лагере мальчик, подаривший игрушку.

Он поставил дату на задней крышке и заботливо подписал: "От Бори".

Кира, наверное, стала его первой любовью. Для мальчика двенадцати лет было невозможно в неё не влюбиться. Красивая, милая, энергичная девочка-улыбка, светившая сильнее, чем тысяча дешёвых зажигалок. Образцовая вожатая, всегда знавшая как, почему и зачем.

Боря научил ее играть в тетрис и другие игры, вытесняя, мучившие не первый месяц, страшные сны. А их становилось все больше и больше.

— Нравится? — спрашивал Боря, когда Кира, словно ребенок, заигралась в приставку.

— Залипательная штука. — Кира сидела на кровати в комнате мальчиков, пока те играли в футбол на стадионе. — Кстати, я почти побила твой рекорд.

— Можешь забирать, если хочешь. — он неловко почесал затылок. — У меня дома другая есть.

— Серьезно? — она закинула ноги и играла уже лежа. — Ты вроде говорил, она очень редкая.

— Да но…

“Мне будет приятно, если она останется у тебя на память”

Кира невольно улыбнулась вспоминая тот день. Боря подарил ей нечто для себя дорогое, и это было предельно мило и искренне. Она мечтала ещё хоть раз пережить нечто подобное.

Это смогло бы отвлечь, помочь пережить новую волну страшных снов.

Она, чтобы не забыть, сунула приставку в сумочку, решив, что уделяет недостаточно внимания такому ценному артефакту. Потом, испугавшись, что подарок может поцарапаться, уложила его в кожаный чехол, в котором раньше хранила телефон.

Правильно расставив приоритеты, она сняла джинсы и упала на кровать. Уставилась в стену, и подтянула колени к груди, натянув на них толстовку. Такое положение стало для нее привычным. Ей думалось, что осанка начала портиться именно из-за подобной позы, незаметно ставшей частью ее жизни.

Поза невидимки — девушки, что с каждым днем становилась все прозрачнее.

Впервые за целый день ее заметил тот парень, сидевший рядом с Тимом и не внушавший особого доверия. Еще и пытался обставить ее в тетрис, подумать только.

Обычно, чтобы завлечь друга в любимую игру, нужно просто дать ему выиграть первую партию. Но таким как он нельзя поддаваться. Сразу рвать в первой же игре, чтобы не повадно было. Нашелся любитель, блин.

А потом после пар подошел Тим.

Она лежала и думала: “Зачем я вообще согласилась на свидание?”

Парень тот был неуверенный, пытался походить то на джентльмена, то на эгоиста. У него не получалось воплотить ни одного амплуа, и он это даже понимал. Но все равно замахивался что-то из себя строить. Она согласилась на встречу, ожидая на чудесный побег из реальности. Если бы у него была машина, и он реально хотел бы добиться ее внимания, то мог бы, например, увезти ее подальше из этого удушающего города. Она, естественно, держала бы его на расстоянии, пока тот сам бы со временем не отстал.

Это означало использовать парня, и это был бы коварный поступок, если задуматься.

Но она была использована хуже.

Кира крепче свернулась в калачик и закрыла глаза.

Где-то что-то происходило. Возможно, что-то хорошее. Но не с ней.

— Меня нет. — вслух проговорила она и заснула.

*

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Пару минут назад нашёл личную страницу Ники Храмовой и посмотрел её фотографии. Счастливая и беззаботная молодость в глазах. Абсолютно обезаруживающая улыбка. Ни за что не подумаешь, что это будущий самоубийца.

Я несколько помедлил, прежде чем написать её старшему брату, про которого она вскользь упоминала, но всё же нашёл в себе силы. Правая нога заметно подрагивала, ощущение преследования проявлялось всё чётче. Ещё и пентаграмма на руке гудела и жглась, будто к ней приложили раскалённую кочергу.

Брат ответил быстро. Он написал, что Нику похоронят через два дня в её родном городе. Я, недолго думая, проложил маршрут до неизвестного мне ранее места где-то в Карелии. Получилось около тысячи километров.

Следующим делом, я посмотрел билеты на поезд, и те, как назло, оказались разобраны.

Я сидел с закрытыми глазами и искал способ приехать на похороны. У меня была уверенность, что я смогу ещё раз увидеть её живую. Что мы сможем выкурить по последней сигарете, и я смогу сказать ей то, что не успел.

Что заставляло меня верить в это? Дыхание смерти, что отныне чувствовал на затылке? Кровавый дьявольский узор на тыльной стороне ладони? Или стойкое ощущение духовной связи с мёртвой девушкой, что тонкой красной нитью идёт через сотни километров?

Наверняка я знал лишь одно: у меня всего лишь два дня, чтобы успеть в последний раз увидеть Нику.

В это время, по перепачканной злой улице, шло загадочное нечто, с простой, как капля дождя целью затащить меня в ад.

Глава 6. Тонкая красная нить

Тимофей протирал очки и сомневался, надевать ли их на свидание. Он вроде выглядел в них нормально, а вроде и нет. То сдвигал их на кончик носа, то на макушку.

Кира наклеила светло-оранжевые патчи под глаза, но делала это не столько для кожи лица, сколько для удовольствия, просто чтобы почувствовать приятную прохладу. Убрать врожденную сонливость им было не под силу.

Тим примерил несколько рубашек. Одна из них, конечно, была розовая, но не все ли равно? Раньше, в каком-то веке, этот цвет вообще считался мужским.

Кира размышляла над платьем. Если она наденет вечернее, то ненароком подтвердит важность мероприятия. Такого ей не нужно. Оденется попроще — белая юбка выше колен и кремовый обтягивающий кардиган.

Тим надел джинсы, с ещё не срезанной этикеткой, и начистил туфли. Слишком официально? Да нет, это ведь лучше, чем идти в кроссовках. Или лучше все-таки в кроссовках? Это бы прибавило образу простоты.

Кира броско накрасилась, словно надевала маску, и это стало, с некоторых пор, привычным делом. Показывать себя настоящую стало чем-то слишком личным и маловероятным.

Тим уложил волосы и стал похож на прилежного отличника. Снова вымыл голову и высушился до небрежного вида. Волосы торчали во все стороны, будто искрили током. Всё так же плохо, но уже лучше.

Кира вместо каблуков предпочла балетки. Удобство на первом свидании — залог успеха.

Клубный пиджак немного сковывал Тима в движениях, но выглядел слишком хорошо, чтобы не надеть его на свидание. Первое впечатление всегда самое важное.

Собравшись по части одежды, он прыснул себя духами — мужской аромат, запаха которого он так и не понял — подаренными родителями на последний, двадцать первый день рождения.

Отец заглянул в комнату, и был несколько удивлен, ведь сын так не вел себя со времен выпускного.

— Па, я возьму машину? — спросил он, не отрываясь от зеркала. После нескольких неудачных попыток завязать галстук, он бросил его на пол, и просто оставил расстегнутую верхнюю пуговицу рубашки.

Папа почесал короткую бороду и нахмурил лоб. Он всегда так делал, когда мысленно уже согласился, но подумать для видимости надо.

— Хочешь впечатлить девчонку?

Последнее слово прозвучало небрежно. Будто сын до сих пор ходит за ручку с одноклассницами.

— Не так, чтобы очень… — Тим представил, как подъезжает к Кире на новенькой машине, улавливая её восхищённые искры из глаз. — Но да. Хочу.

— Хотеть мало, сынок. — прозвучал типичный отцовский тон. — Надо делать.

В руках у него переливались ключи от новенькой серебристой ауди.

— Конечно. — закивал было Тим. — Я и хочу начать с действий. Это гораздо лучше слов.

— Тогда… — начал отец. — доучись в университете, найди хорошую работу, заработай на машину…

— Стоп, стоп. — развел руками Тим и отвернулся от зеркала. — Кажется, мы не туда свернули.

Они смотрели друг другу в глаза, и в воздухе повисло нечто, напоминающее напряжение.

— Ты не сможешь произвести впечатление тем, что тебе не принадлежит.

Споры с отцом утомляли парня. Папа мало что понимал о современной молодёжи.

— Многие бы с тобой поспорили. — возразил Тим.

— Эти многие — идиоты.

Хлесткие предложения редко так ударяли из уст отца. Здесь он попал а цель, но всё равно согласиться с ним было невозможно.

— Но у них всё получается. — сын стоял на своём.

— Это тебе так кажется. И им кажется. И на таком вот "кажется" нормальную жизнь не построишь.

— Па, это просто свидание. Ты собираешься, из каждого пустяка взращивать тему для "серьезного" разговора?

— Если ты считаешь это своё свидание пустяком, то на него не стоит даже время тратить.

И вновь всё в точку, даже спорить было неловко. Тим решил не продолжать, и просто начал заново:

— Так я возьму машину?

— Нет.

"Попробовать стоило" — подумал сын и прикинул в голове, стоит ли спрашивать "почему"?

— Почему? — вырвалось быстрее, чем мозг дал добро.

Отец оставался непоколебимым. Его ответы вылетали один за другим, словно безусловные рефлексы.

— Потому что ты не умеешь водить.

Тим не растерялся:

— У меня вообще-то есть права.

Это было одной из немногих вещей, которой он мог по-настоящему гордиться и хранить козырем в рукаве. Слишком много сил он вложил в эту пурпурную карточку со своей фамилией, ведь учился ездить не на иномарке — сам выбрал для учебы раздолбанную "четырку" с механической коробкой передач. Тим хотел, чтобы экзамен стал для него настоящим испытанием, где можно запросто заглохнуть посреди города. Он хотел почувствовать лёгкость вождения хорошей машины, после расхлябанного движения на развалюхе.

Но, как итог, он так и ни разу ни на чем не ездил. Только потрогал руль серебристой ауди, в которую так и не решился сесть без спроса.

— Да, ты имеешь право водить машину. — согласился отец.

— Вот! — сын ощутил волнующее предчувствие победы, наэлектризовавшее его кожу.

— Но водить так и не научился. — прозвучал равнодушный ответ.

— Черт возьми! — так с вершины падают на дно.

Хотя шансов всё равно было мало, Тим держал себя в руках.

— Но ты можешь взять мамину. — показалась спасительная соломинка.

Компромисс был не слишком привлекательным, но, в то же время, не являлся насмешкой.

— Ехать на свидание в красном доме на колёсах? Нет уж, спасибо.

— Хороший внушительный автомобиль. — отец нахмурился и посмотрел в пустоту, явно наблюдая воспоминания о первой поездке.

— Папа, мне нужно довезти девушку до дома. — вздохнул Тим. — В крутой стильной тачке.

"Крутой", "стильный" — для отца это были пустые слова. Он, как и всякий человек старшего поколения, ценил прежде всего надёжность.

— Скажи спасибо, что я вообще тебе что-то предложил. — он вышел из комнаты и прошёл по коридору в гостиную.

— Ты мне даёшь её только потому, что собираешься сделать из нее экспонат. — вдогонку говорил Тим, двинувшись за ним.

Отец вышел в просторный зал и сел на диван, положив ногу на ногу. В обычных домах, диван располагался перед телевизором, но здесь всё было куда оригинальнее — тёплый камин с горящими поленьями.

— Ты делаешь акцент не на тех вещах. — продолжал отец, наливая стакан виски. — Просто порадуйся тому, что у тебя есть.

В душе, отец понимал, что долго работал, в основном, ради подобного момента. Учить уму разуму единственного сына, позволив себе выпить перед камином.

— Да-да. Как я рад. — послышался едкий сарказм Тима, повернувшего обратно в сторону своей комнаты. — Спасибо.

— Что-то не слышу радости.

Радость выпала из груди, как только сын представил как будет парковаться на огромной махине близ кафе.

— Па. — обернулся Тим.

— Что?

— Ты серьёзно считаешь, что подкатить к ресторану в доме на колесах…

— Это не дом. Это…

— Ковчег на колесах. — поправился он. — Да, я помню как мама его называла.

Сомнительное и смешное название, но Тим никогда не спорил о вечном.

— Представь, что я не запрещаю тебе брать машину, а просто предоставляю возможность в последний раз прокатиться в — как ты назвал — доме на колесах.

— Ладно-ладно. Надеюсь, смогу на нем припарковаться.

— Будь аккуратнее. С парковкой у тебя тоже не очень.

Тим по-доброму усмехнулся и почти по-доброму хлопнул дверью. Он не знал, что где-то в соседнем дворе происходит менее приятный диалог.

Хотя Кира обрадовалась бы любому:

— Мам, я ухожу. — крикнула она в сторону кухни.

Мать едва посмотрела на дочь и коротко кивнула:

— Не задерживайся долго. — машинально бросила она.

Кира взяла чёрную сумочку через плечо и перед уходом заглянула в комнату младших. Отец увлеченно играл с братом и сестрой и даже ни разу не отвлёкся.

Родители никогда с ней так не играли. Возможно, её рождение пришлось на тяжёлые времена, когда банальное выживание от зарплаты до зарплаты было на первом месте. Девяностые прошли, а долги остались.

Ей было невозможно представить, чтобы в детстве, перед тем как рассказать сказку, родители бы переоделись в костюмы кенгуру. Но младшим повезло видеть это зрелище чуть ли не каждые выходные.

Каждые выходные, подумать только!

Кира вышла на улицу и зажмурилась от закатного солнца. Нацепила наушники и включила дебютный альбом Земфиры. Она ступала по сухому асфальту и ей сделалось грустно.

Захотелось немного дождя.

*

Тим вышел из дома. Почти все, кого он знал, жили в квартирах, поэтому ему было неловко упоминать, что он не обитает в многоэтажке — частный дом, с собственной лужайкой, гаражом, и отсутствием соседей, мог позволить себе не каждый.

Он сел в просторный "ковчег" и вдохнул запах пыльных мандаринов от оранжевого флакончика, подвешенного к зеркалу заднего вида.

В бардачке нашёл пачку влажных салфеток, брызгалку от клещей, и набор одноразовой посуды. "Можно и на пикник сразу" — подумал Тим и захлопнул дверцу, увидев над ней несколько маленьких православных икон. Сразу было понятно, что машина не отцовская — он был равнодушен к религии, а после смерти мамы, так и вовсе разуверился без остатка.

Внутри всё пестрело деревянной эстетикой, словно зашёл в настоящий рубленый дом, где-то на опушке леса. Удобств было достаточно, вплоть до умывальника и туалета. Родители ездили на машине не часто: по рассказам отца, мама чаще строила планы на ближайший отпуск, чем претворяла их в жизнь.

Работа цепкими клещами вцепилась в отца, и не отпускала до сих пор. Все самые крупные проекты, вплоть до недавней — самой масштабной в городе — заливки бетона, были на нём.

Тим тоже учился на инженера. Нравилось не слишком: вернее — совсем не нравилось. Однако, плыть по течению вполне соответствовало его планам, хотя, в какие-то моменты, он понимал, что находится не на своём месте.

Выбор пути для него был невозможен не потому, что у него не было выбора. У него не было пути. Он банально не знал чего хотел.

Зато хорошо сдружился со своим одногруппником — Никитой. Возможно, как раз на почве хмурой растерянности перед будущим, которая обоих вела в пропасть. Но если Тим был полностью на попечении отца, то Ник жил в общежитии лишь на стипендию. Заваленный недавно экзамен поставил на ней крест, и теперь, насколько знал Тим, Нику помогала сестра.

Он часто приглашал Ника к себе обедать, и тот, хоть ему и было неловко, всегда соглашался. Впервые оказавшись дома у лучшего друга, он непривычно озирался вокруг. Всё в этих комнатах принадлежало настоящему времени, в отличие от жилья Ника, которое целиком утопало в прошлом.

Песни давно ушедших музыкантов на старом дисковом плеере, стихи мёртвых поэтов на пожелтевших страницах, даже фильмы на кассетах времён видеосалонов.

Никита и сам не подозревал, что уже давно живет в мертвом мире.

*

Свидание было назначено в кафе "Эго". У Киры это название больше ассоциировалось с маркой любимых батончиков, чем с приобретенным эгоизмом.

Красный свет заливал всю дорогу вокруг здания, и аварийным маяком назначал себя спасителем многих страждующих по дорогой бутылке вина.

Она, намеренно чуть опоздав, зашла в ресторан и увидела Тима за самым дальним столиком — он с важностью льва перебирал картинки на телефоне. Через весь зал сквозило напускной уверенностью.

Кира сняла куртку и подошла к барной стойке. Молодой бармен в чёрных очках, широко раскинув руки, готов был принять заказ. Как он что-то видит в и без того темном помещении оставалось только догадываться.

— Водку с соком. — чётко произнесла Кира, вдоволь натренировавшись озвучивать подобное. Она хотела, чтобы все звучало так же, как у Бонда — коротко и стильно.

— За какой столик вам принести? — спросил бармен, проворачивая в руках стаканы, скорее не чтобы впечатлить девушку, а просто по привычке.

— Вон видите того худого парня с видом побитой собаки? — указала Кира.

Бармен бросил равнодушный взгляд в сторону одинокого, сидящего нога на ногу, Тима. Он то и дело поглядывал в телефон — либо, чтобы узнать время; либо, чтобы перечитать переписку с Кирой, состоящей из двух сообщений: "Ты скоро?" и "Нет".

— Мне принести это вашему мужчине?

— Моему мужчине? — Кира еле сдержала смех. — Даже не знаю, что более смешно: слово "мой" или слово "мужчина".

Бармен не собирался лезть не в своё дело. Коротко кивнул, и принялся за смешивание коктейля.

— Мальчишка. — проговорила она, словно убеждая себя в этом. — Мальчишка, не более.

Она внимательно осмотрела его, пытаясь найти хоть что-то привлекательное. Тщетно. Очки в большой оправе, которые в принципе никому не могли подойти; тощее тело, которое вкупе с высоким ростом превращало его в ходячую городскую страшилку, если увидеть такого ночью и в соответствующем костюме.

Лицо было обычным, но постоянная дурацкая улыбка портила и это. Челка катастрофически не подходила для его низкого лба.

Глаза она не рассмотрела, ведь так и ни разу в них не заглянула.

Она подошла к столику, чтобы исправить эту неурядицу. Тим улыбнулся и встал с кресла, чтобы либо поцеловать ей руку, либо обнять.

Обычные карие.

— Не стоит. — отпрянула Кира. — Не люблю прикосновения.

*

Я потрогал голову. Она — кипятильник бредовых идей — так и не прошла. Руку отмеченную дьяволом тяжело было сгибать, а встать и пройтись по комнате было подвигом, достойным великих.

"Я должен ехать" — неизменно стучало в голове. Никак не мог примерить эту мысль к реальности. Она никак на нее не накладывалась, не сходилась по краям. Почему я должен сорваться и поехать на похороны девушки, которую ни разу не видел? Как объяснить это Тиму? Ведь только он мог бы довезти меня до пункта назначения.

В животе заурчало, и я вспомнил, что совсем не завтракал. Посмотрел на часы и понял, что проспал вдобавок и обед. Закрыл глаза, и те заболели так, будто открывать их было клинически противопоказано.

Через боль во всём теле, я всё же умудрился встать со стула и двинуться в сторону холодильника. Пусто, как я и думал. Оставалась только пара яиц, купленных на прошлой неделе.

Отыскал сковородку в пыльном шкафу, полил растительным маслом. Достал яйца и вышел из комнаты. Участь любого, кто живет в общежитии — готовить на общей кухне с тараканами и проржавевшими плитами.

Соли не было, а что-то просить я никогда не любил. Разбил скорлупу, и вылил содержимое на раскаленную сковороду с видом легендарного шеф-повара.

*

Кира потрогала палочками креветку.

— То есть, ты заказал всё это заранее?

— Да. — ответил Тим. — Не хотел, чтобы ты долго ждала еду.

— А ты не хотел сначала посоветоваться со мной? Может, я не ем рыбу?

На стол принесли роллы с креветкой и напитки. Кире, к заказанной Тимом коле, принесли и водку с соком.

— Я думал, всем девушкам нравится японская кухня.

Ресторан был полупустым. Несмотря на его современный облик, музыка создавала атмосферу пыльного постсоветского квартирника, где играли что-то вроде Цоя и Высоцкого — гитара на плохой записи, и уличные стихи.

— Поинтересовался у всех девушек? — спросила Кира, и сделала пару глотков — всего понемногу.

Вкус был на троечку. Кола не оригинальная — что-то среднее между Пепси и Байкалом. Водка тоже вполне могла оказаться самой дешевой.

— Не знал, что ты пьешь алкоголь. — замялся Тим. Он не был готов к тому легкому выражению лица, с которым девушка может потреблять спиртное.

— Значит тебя ждёт ещё много нового. — ехидно ответила девушка, лишь слегка поморщившись от привкуса водки.

Ей была больше по душе итальянская кухня. Всегда лучше закусывать сытной пиццей, чем дохленькой рыбешкой.

— Я бы не хотел себе пьющую девушку. — неловко переминался Тим.

Кира чуть не поперхнулась:

— А ты смешной.

Потом, чуть погодя добавила:

— А я бы не хотела себе непьющего парня.

Тим осекся, и, спустя несколько секунд, уже листал карту напитков, обводя пустеющим взглядом новые для себя вершины.

— Ты так легко отрекаешься от своих принципов? — спросила повеселевшая Кира.

— Это не принципы. — отнекивался Тим. — Я просто не люблю алкоголь.

Кира тоже не любила. Но в какой-то момент нашла в нём утешение, в котором можно забыться и немного побыть той самой девочкой из лагеря, которую любят, и не хотят терять.

— Не вкусно? — спросила она.

— Жжется.

— Так в этом и смысл.

— Чтобы было неприятно?

— Чтобы было весело.

Ему принесли рюмку средней водки — не дешёвой, но и не дорогой. Он зажал её между пальцами, и даже в этом движении можно было различить в нем жуткого дилетанта.

— Кажется, весело только тебе. — заметил он, с угрюмым видом поглядывая на девушку.

Он опрокинул рюмку, и изменился в лице.

— Жесть, — Кира не могла сдержать смех. — Ты весь красный.

Если бы Тим существовал в мультфильме, то, словно бык, выдохнул бы полупрозрачные клубы пара, а глаза его горели бы огнём. Но он находился в скучной реальности, и поэтому огнём горели только щеки. Он даже потрогал их тыльной стороной ладони, чтобы понять насколько они загорелись.

— Тебе лучше не продолжать. — Кира смеялась, но, ввиду отсутствия реакции Тима, ей быстро наскучило. — Так, зачем ты меня позвал?

— В смысле, на свидание?

— У нас свидание? — она плохо изображала удивление.

— Ну конечно. — Тим откашлялся и попытался заесть противное послевкусие. — А ты думала?

— Я думала мы посидим и выпьем нормально, но, судя по тому, как ты цедил эту несчастную рюмку — сделать этого, как следует, не получится.

— Что ты заладила со своим спиртом? — защищался Тим. — Алкоголь это вообще вредно. Разжижает мозг. Ни о чем думать потом не можешь.

Улыбка Киры дрогнула. Она заметила, как парень зафиксировал этот момент. Тот ловко подмечал эмоции, и, наверное, его даже можно было назвать чутким.

— Иногда это полезно. Не думать хотя бы пару секунд. — это прозвучало чуть более печально, чем хотела Кира. Такие лирические отступления могли вызвать лишние вопросы.

— Для этого есть медитация и танцы. — к счастью, Тим не стал копать, и просто свернул в другую степь. Специально или нет, Кира не поняла.

— Ты медитируешь? — спросила она.

Тим ловко вооружился палочками и взял маленький ролл. Было видно, что они ему не очень приятны — заказал их специально для девушки.

— Я думал, что тебя больше заинтересуют танцы, но да.

Кисло-сладкий оттенок перебил весь вкус. Видимо, передержал в соевом соусе. Но так даже лучше.

— И как? — спросила Кира, подперев подбородок рукой. — Помогает?

— На удивление. — Тим разговорился: видимо, ударил алкоголь. — Самое главное — это отгонять любые мысли, витающие над головой. Некоторые бывают назойливые как мухи, поэтому у тебя должна быть ментальная мухобойка.

Даже слова новые на ум приходили. Кира удивилась и сделала ещё пару глотков коктейля.

— Я обязательно должна сидеть в тишине и на стреме? — Кира поморщила лоб, и тут же осеклась, расслабив лицо. Ей казалось, что если часто так делать, то морщины появятся слишком рано. — Разве нет какой-нибудь… Не знаю… Ментальной клейкой ленты от ментальных комаров? Я бы тогда просто расслабилась и наслаждалась жизнью без мыслей.

— Это приходит с опытом. — щеки Тима понемногу остыли, но румяный оттенок остался.

— И ты можешь просто взять, и перестать думать о том, что хочешь забыть? — напрямую спросила Кира, с видимой ноткой недоверия.

— Я никогда ничего не хотел забывать.

Тим соврал. Он пытался заместить воспоминания о больной матери — хотел помнить её здоровой и красивой, но в глазах то и дело возникала больничная койка, капельница, и куча различных трубок, ведущих к её посеревшей коже.

— Повезло тебе. — подытожила Кира, даже близко не увидев трагедию в глазах парня. — Что, даже первый поцелуй забыть никогда не хотел?

Тим уронил суши в соевый соус, и тот с усилием фонтана, шальной капелькой задел воротник Киры. Она бросила взгляд на пятно, и даже не знала, стоит ли сильно расстраиваться — как хорошо отстирывается соус, она не догадывалась.

— Это у тебя руки такие, или вопрос так вывел из колеи? — спросила она, вытирая блузку салфеткой.

— Я… — Тим растерялся и не знал что ответить. — Прости, короче. Куплю тебе новую.

Пятно так и осталось тёмной лакричной каплей неуместно торчать на ткани. Теперь это отвлекало Тима, и взгляд ненароком постоянно опускался ниже.

— Купишь новую? — уголки губ поползли вверх, и Кира будто забыла о том, что было секунду назад. — Хотя, не хочется тебя грабить, ты такой ценник не потянешь.

— Поверь. — Тим иногда мог выглядеть по-настоящему уверенным. — Потяну.

Она не приняла его слова за чистую монету, и продолжила разговор о том, что сбило Тима с ног во всех смыслах.

— У меня всё произошло уже в сознательном возрасте. — запоздало увернулся Тим.

Кира сверкнула глазами и лёгким движением руки пригладила непослушный тёмный локон. Её волосы, спадавшие до плеч, жили своей жизнью и чудесным образом смотрели вперёд. Тим не совсем понимал, как она их завивала подобным образом.

— Да ладно тебе. Ты наверняка и сейчас сознательным себя назвать не можешь. — заметила она.

— Я так наивно выгляжу? — не понял Тим. — Мне, между прочим, водку без паспорта подали.

Он и сам понял, как жалко это прозвучало.

— Удивительно, — улыбалась Кира. — Непростительный промах со стороны обслуживания.

— И у меня есть права. — показался единственный припрятанный козырь.

Сработало моментально — Кира заинтересовалась.

— На машине приехал? — спросила она.

— Представь себе.

Кира выглянула в окно, прыгая взглядом по парковке. Она водила глазами, словно детектив, собравший всех подозреваемых в одной комнате.

— Дай угадаю. Вон та раздолбанная девятка?

Ничего страшного — Пуаро тоже ошибался.

— Почти. — усмехнулся Тим. — Видишь, тот красный фургон рядом с ней?

— Ну.

— Это моя.

Будь Кира кошкой, её зрачки расширились бы до предела — глаза превратились бы в две тёмные стороны луны.

Она, без комментариев, встала из-за стола и вышла наружу. Тим, в лёгком смятении, двинулся за ней.

Дверь ресторана чуть не спрыгнула с петель под хищным напором девушки. На улице уже стемнело, уличные фонари созвездием выстроились на парковке.

Тим шаркал кроссовками по асфальту, и ни разу не пожалел, что надел их. Даже пиджак оказался удобным, если его не застёгивать. Под ним была черная футболка с надписью "memento mori" — он не особо замечал смысл надписи, ему прежде всего нравился шрифт.

Подходя к машине, которую со всех сторон рассматривала Кира, Тима не покидала единственная мысль, которой была не страшна никакая ментальная мухобойка.

"Это не свидание"

Девушка вообще не воспринимала его всерьёз. Только всячески подкалывала и подтрунивала, словно он шут какой-то. Даже оделась по обычному — в универ примерно так же ходит. Сидит вальяжно в кресле, пьёт свою водку с соком с видом важной дамы и сверкает глазами. Для чего она вообще согласилась, если он ей так безразличен?

— Ничего себе. Всегда мечтала о доме на колесах!

Как только Кира воскликнула об этом, Тим чуть подтаял. Он сначала хотел поправить её, заменив "Дом" на "Ковчег", как это постоянно делал отец, но вовремя осекся.

— Папа не ездил особо, — заметил он. — но всегда ухаживал. Ему очень дорога эта машина.

Девушка будто перенеслась на пятнадцать лет назад, рассматривая новенький кукольный домик. Откровенно детскому любопытству не было предела:

— Поверить не могу. Ты реально прикатил ко мне на целом доме?

— Домом это, конечно, сложно назвать, но да. — Тим старался скрыть стеснение. — Был еще один вариант, но там произошла заминочка.

Ненароком заглянул в глаза Кире и так же ненароком в них утонул. Все мысли, что как-то порочили её образ, в ту же секунду бесследно улетучились.

— Боже, это знак. — заговорила Кира. — Ты тот, кто увезёт меня отсюда.

— Что? — Тим растерялся. — Я… Мог бы, конечно. Но зачем?

— А ты разве не хотел бы свинтить из этого города?

— Буквально каждый день хочется. Мерзко бывает. Трубы, заводы. Даже набережная уже не радует. Я бы уехал, но не навсегда, конечно. Учёба ведь ещё и…

— Вот! — перебила его Кира. — Нас вечно останавливают какие-то дела и обязательства, и поэтому мы решаемся лишь на полумеры. И то, изредка. А ведь так хочется бросить все и уехать. И никогда не возвращаться.

— Нет. — Тим заметно поумерил её пыл. — Настолько категоричных желаний у меня не было.

— Бунтарский дух тебе не знаком?

— Во всем должен быть смысл. И его нет в беспричинном уезде в закат.

— Как, собственно, и во всей жизни.

— Не скажи.

— И в чем смысл твоей?

Тим задумался, но не над вопросом. Он размышлял, стоит ли хоть чуть-чуть открыться Кире.

— Только пообещай не смеяться. — попросил он.

Она коротко кивнула, явно желая услышать откровение. Но услышала только телефонный звонок, разорвавший неловкую тишину.

*

Я знал — нужно отправиться в путь, и увидеть ее в последний раз. Меня вело предчувствие — тонкая красная нить, связавшая сердца. Одно из них уже не билось, но нить оставалась туго натянутой.

Сердце было словно компас и маятник -— стучало и вело.

Стучало от страха, от чувства преследования, и мимолетной смерти, пережитой словно сон.

Вело, как нить Ариадны — к разгадке. К тайне жизни и смерти. К Нике, с которой я так и не попрощался.

Я найду её. Не могу не найти.

Методичное тикание, стекавшее с этих бледно-жёлтых стен, усиливалось.

Я посмотрел на часы, и разглядел в минутной стрелке злейшего врага, срезающего целые пласты моей скромной жизни. Тревога застучала в груди, и я набрал Тима, напрочь забыв о его свидании.

*

Рингтоном была заставка из "Утиных историй". Если бы Кира выпила ещё хоть пол бокала, то начала бы подпевать. А так, только закатила глаза.

Тим посмотрел на входящий вызов, и равнодушно отключился.

— Что-то важное? — снисходительно спросила Кира. — Я не против, если ты ответишь.

— Ничего. — ответил Тим.

Он не смог скрыть секундное волнение, дрогнувшее в глазах.

— Да ладно тебе. У тебя такой напряжённый взгляд. Это точно что-то важное.

— Лучший друг звонил. Он… — Тим запнулся, проговаривая слова так, словно обращался больше к себе, чем к Кире. — Он очень редко звонит, на самом деле. Почти никогда.

— Тогда перезвони. — с легкостью разбавила напряжение Кира. — Это ведь случайно не тот, который решил тягаться со мной в тетрис?

— Он самый. — ответил Тим, набирая номер. Кира цокнула языком.

Долгие гудки, парковка. Свет уличных огней.

— Тим! — послышался встревоженный голос. — У тебя сейчас есть возможность взять машину?

Голос Ника было трудно узнать. Он был встревожен, но в то же время неожиданно твёрд.

— Что? — у Тима всегда играла привычка постоянно переспрашивать, даже когда услышал с первого раза. — Ну, допустим.

— Не хочешь уехать куда-нибудь на выходные? — судя по звукам и прерывающемуся голосу, Ник одевался.

— У тебя что-то случилось?

— Есть такое. Ты где сейчас?

— В "Эго". И ты немного мешаешь, кстати. — нервно добавил Тим. — Я думал у тебя что-то срочное.

— Мне угрожает опасность. Надо в один город срочно.

— Какая у тебя может быть опасность? В какой город? Ты же знаешь, что мне запрещено выезжать.

Кира ни на шутку заинтересовалась разговором. Парни явно говорили о поездке, а Тим давал заднюю.

— Сейчас я подойду и там всё решим.

— Нет-нет. — засудачил он, начиная бродить из стороны в сторону. — Братан, не порть мне вечер.

— Я всё тебе расскажу. История долгая, непонятная, но…

— Завтра. — отрезал Тим. — Всё завтра.

С этими словами, он отключился, раз двадцать ударив большим пальцем по красной кнопке сброса.

— Он хочет чтобы ты его куда-то отвёз? — спросила Кира.

— С чего ты взяла?

— Слышно было.

— Я не особо его понял.

— Если так, то возьмешь меня с вами? — её глаза заблестели в свете парковочных огней.

— Вот так просто?

— Я настроена серьёзно.

— Да что с вами сегодня такое? Ник чушь несёт по телефону, ты теперь хочешь уехать в один конец. Вы сговорились что-ли?

— Мне просто нужно сменить обстановку, а насчёт твоего друга ничего не знаю. И дом этот твой выглядит замечательно — все знаки сходятся.

— Знаки? Это что-то типа астрологии?

— Предчувствие. Фургон, звонок твоего друга, который захотел внезапно уехать. На него ведь это не похоже, верно?

— Как бы то ни было, машину я взять не смогу.

Кира громко выдохнула и достала из сумочки пачку сигарет. Прикуривала она, что удивительно, от спичек.

Тим поднял бровь и в его глазах смешалось разочарование и удивление:

— Маме бы ты точно не понравилась.

Она затянулась и ответила:

— Даже не знаю, жаль мне или нет.

— Ты пьёшь и куришь. Я привык избегать подобных девушек.

— А я привыкла избегать парней, что не могут решиться на смелый поступок.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Тим. — Второй раз это не сработает.

— Знаки говорят о другом.

— Покажи мне хоть один.

— Например, твои покрасневшие щеки.

Тим осознал, что на его лице можно растопить кубик льда.

— Это не считается, — возразил он. — Просто на улице холодно.

— Или ты смущаешься стоять с красивой курящей девушкой, — "по-дружески" заулыбалась Кира, после чего резко оттаяла. — Да ладно тебе, ты даже после рюмки водки таким не был. Тебе настолько неловко?

Тим выглядел рядом с ней как ребёнок, и чётко это осознавал. Она курила, выглядела уверенно и дерзко. Тим же стоял неуместным столбом, и даже не знал куда деть руки.

Запах табака щекотал ноздри и едкий дым просачивался в горло. Если он сейчас закашляется, то это вообще будет позор, думал Тим, и отвернулся от очередного серого облака.

— Ты слишком хороший.

— Что?

— Нет, правда. Тебе лучше не связываться со мной. Найди лучше девочку из библиотеки. Столкнись с ней, пока она будет нести стопку бесполезных книг, а потом помоги их собрать. Это всегда работает, я в кино видела.

— Смеёшься?

— А ты имеешь что-то против девочек в библиотеках?

— Неважно. Дождемся Ника — он расскажет подробнее, что задумал.

— Ты даже согласен его выслушать?

— Да. Он твердил что-то про опасность. Понятия не имею, что ему может угрожать, он и с людьми то почти не общается. Только со старыми книгами, пластинками и и фильмами.

— Пластинки?

— Да, ему аппарат от бабушки достался. У Ника много подобного. Он даже кассетный видеомагнитофон на барахолке взял только ради того, чтобы старые вестерны аутентичнее смотрелись.

— Аутентичность это типо когда что-то сугубо на своём месте?

— Вроде того. Я, честно говоря, сам не знаю. Просто иногда это слово будто к месту.

— Иногда оно будто аутентично?

Тим легко улыбнулся и наконец расслабился — щеки побледнели до прежнего вида. Кира докурила и затоптала окурок, вскинув руки к небу и потянувшись, словно едва проснувшаяся кошка.

Тим с изумлением заметил, что они с девушкой примерно одного роста, и это стало для него откровением, будто все время до этого она ходила ссутулившись. Он всегда хотел подругу пониже себя, а тут ещё один перевес в сторону Киры.

— Пойдём, — Тим сделал шаг в сторону ресторана. — Ник будет не скоро, а тут уже холодает.

— А-у-тен-тич-но. — весело по слогам произнесла Кира и двинулась следом.

Лёгким движением увела невидимый локон за ухо и блеснула темно-синими глазами.

Тим не рисковал надолго заглядывать в её зеркало души — она и так не оставляла шансов не влюбиться.

*

Я надел джинсы и бордовую худи, которая точно повторяла цвет раны на руке. Зловещую пентаграмму я перевязал, и получилось, на мой взгляд, крайне паршиво. Бинт был дешёвый и расслаивался простыми движениями пальцев.

Времени было мало — в последний раз оглядел свою комнату, взял свёрток отданный той девушкой на дороге, и вышел из дома.

Начал припоминать, что в нем: перед тем как уснуть, я аккуратно развернул "подарок". Та, что сбила меня, отправив на время в иной мир, видимо, была до неприличия богатой женщиной. В бумаге было завернуто полмиллиона наличными.

Средства для начала пути, проложенным тонкой красной нитью, сами пришли мне в руки. И как после этого не поверить в знаки?

Я вышел из подъезда и побрел мимо деревянных покосившихся домов в сторону Тима.

Надо мной летал чёрный ворон, и я вдруг осознал:

"Знаки бывают и плохие"

Глава 7. Всего лишь смерть

Ночные прогулки не похожи ни на что земное. Особенно в начале лета: город увлажненный вечерней прохладой, кажется совсем другим, и шёпотом молвит о вечном.

Он отличается от леса наличием размытых вдалеке огней, превращающих горизонт в световой беспорядок. Но даже в нем, если присмотреться, можно было найти созвездия: вести пальцем по малой и большой медведице, а затем, начать выводить собственные — ворон, пистолет, храм…

Я закурил и посмотрел наверх. Мало кто теперь поднимал взгляд к облакам — фонари заменили звезды. Мне захотелось извиниться перед небом, ведь люди не заслуживали его красоты.

Сутулый прохожий попросил сигарету, и был немного удивлён: почти каждая в пачке была сломана. "Упал что-ли где-то?" — спросил он. Я покачал головой, отыскав целую: "Напоминание о том, как бессмысленны попытки бросить курить".

Мы стояли у фонарного столба и молча выдыхали дым. Я думал о Тиме, о том, как он отреагирует на моё внезапное предложение сорваться в неизвестность. Незнакомец думал о чем-то своём, или вообще не думал. Его заворожил тлеющий огонёк на кончике сигареты — ещё одна альтернатива звездам.

Пепел, словно космическая пыль, развеялся по ветру, разбиваясь о воздух и разделяясь на ничтожные песчинки. Я проникся сочувствием к сигарете, ведь такая судьба, рано или поздно, ждала каждого из нас.

Город отнимал силу практически так же, как и метка на руке. Бетонные здания жуткой тенью нависали над маленькими людьми, угрожая упасть, затащив вместе с собой и небесную твердь, и облака, и звезды.

Я достал телефон и открыл карту. До кафе оставалось меньше километра, и я, докурив, продолжил путь, раздумывая как лучше начать диалог: "Нет времени объяснять, за мной гонится демон"? Слишком импульсивно и глупо. Рассказать все как есть с самого начала? Можно, но это будет звучать как полный бред, несмотря на доказательство в виде метки.

Она болела непостоянно, то начинала жечь с нарастающей силой, то постепенно стихала. Хотелось скорее окунуть её в холодную воду, или хотя бы подержать над раковиной.

Я вспомнил какая ржавая вода в последние дни текла на кухне в общежитии, и мне стало мерзко. Увидев дым от промышленного завода вдалеке, чувство только усилилось. Чтобы хоть ненадолго отделаться от этого, я вновь посмотрел на звезды. Они были так далеко, находясь в миллионах световых лет от Земли, и в то же время так близко, что можно было коснуться рукой. Казалось, только благодаря им, я был способен вытерпеть жар городского ада.

Если бы я попал в то место, куда тащил меня демон, то, возможно, не увидел бы ничего нового.

Но это все лирика. Тот ад, что изображали на старых фресках правда пугал. В детстве, мама часто водила меня в церковь, где я подолгу рассматривал их, но больше всего мне запомнилось страдающее лицо Иисуса, распятого на кресте. Это была трехметровая деревянная фигура, которая, как мне казалось, могла свалиться в любой момент, и держалась лишь на Божьем слове.

Еще вспомнил небольшую церковную лавку, вокруг которой мелом был очерчен круг. Хозяйка настрого запрещала переходить черту женщинам без юбок и платков. Старуха кричала: "Не гневите Бога!", а я никак не мог понять, почему Бог должен разозлиться на женщину в брюках.

Как бы то ни было, ни в одной церкви я ни чувствовал себя под защитой, хотя, по маминым словам, это должно было быть самое безопасное место в мире.

Но даже сейчас, вряд ли бы я нашёл там спасение.

Я прошагал к перекрёстку и свернул к ресторану с кричащей неоновой вывеской. Внутри было уютно: хорошо сохранялся баланс между старым и новым. Для кого-то такая обстановка с нарочито постсоветским дизайном могла показаться нелепой и даже безвкусной. Тим, видимо, выбирал ресторан наугад.

В зале играли "Книжные дети" Высоцкого, я взглядом искал столик, за котором сидел друг. Первой, увидел Киру, что обожгла меня тем же непроницаемым взглядом, как во время лекции. Она дала сигнал Тиму, и тот обернулся. Было видно, как он искренне не рад меня видеть.

— Надеюсь, не испортил вечер? — подошёл я, держа руки в карманах.

— Вообще-то… начал было Тим, но не успел договорить, так как…

— Нет. — перебила его Кира.

Я присел напротив, и сложил руки в замок. Посмотрел в окно. Невольно затряслась правая нога. Девушка придвинулась ближе к стенке, и старалась особо на меня не смотреть, делая вид. что оставляет нас с Тимом один на один.

— Ты странно выглядишь. — он глазами обвел повязку на руке. — Что случилось?

— Смерть случилась. — без утайки ответил я. — Всего лишь смерть.

Повисло неловкое молчание. Даже музыка будто затихла.

— Только давай без метафор и прочей чепухи, ладно? — напрямую попросил Тим. Он был не на шутку раздражен.

— Ладно…

Я опустил взгляд на стол, и в животе послышалось неминуемое урчание. В меню была сплошь японская кухня, которая выглядела не так сытно, сколько красиво. Я не переносил рыбу, креветки, и прочие морепродукты. Только если под угрозой голодной смерти.

— Это что, роллы? — усмехнулся я. — Ты же не ешь их. Хотя, если ты сегодня проставляешься, то можешь и мне заказать что-нибудь. Но только съедобное.

— Да, точно. — согласилась Кира. — И мне тогда.

Тим потупил взор и чуть не надулся как шаровая молния из папье-маше.

— Я что, — не понял он. — просто так давился этими суши? Сказала бы заранее…

— Ты не спрашивал, что мне нравится.

Он вздохнул, наверняка жалея, что вообще пригласил ее.

— В любом случае, у меня осталось не так много денег.

Я замялся, ведь не хотелось раскрывать хоть какие-то карты перед Кирой, но все же достал пачку банкнот, и бросил на стол одну пятитысячную.

Кира заметно напряглась и приосанилась. Тим придвинулся ближе:

— Ты там банк ограбил, или что? — спросил ошарашенным голосом. — Откуда у тебя столько?

Все обрывки заготовленной истории замело в подкорку нижнего подсознания, и я не нашел ничего лучше, чем ответить как есть.

— Меня сбила машина, — неуверенно начал я. — а женщина, которая была за рулем, она, в общем…

Я поднял голову, и понял, что Тим с Кирой жадно хватают каждое мое слово. Никогда еще мои рассказы не были настолько желанны.

— Прости, я голодный и злой. — это прозвучало с моих уст весьма беспомощно. — Из-за этого в башке неразбериха. Я пойду сделаю заказ.

— Постой, тут есть звонок. — Тим нажал на кнопку у края стола, и тот, в лучших традициях постсоветских времен, не сработал. Это можно было списать на часть общей задумки, и я подумал, что хорошо иметь такое место, где любая поломка работает на антураж.

— Схожу сам. — поднялся с мягкого кресла и пошел к стойке, оставляя ребятам шанс обсудить мое неуклюжее состояние.

Бармен не бросал развлекаться со стаканами ни на секунду — жонглировал ими как только выдавалась свободная минутка. Увидев меня, он остановился и взял блокнот:

— Чего желаете?

— Спагетти с сыром. И пиццу любую.

— Это принести за столик к вашей девушке?

Я усмехнулся:

— Моей? К этой самодовольной девке, что вьет веревки из моего лучшего друга? Немного ошибся, но хоть со столиком угадал.

Бармен кивнул с таким видом, будто недавно уже слышал нечто подобное. Я вернулся обратно, наверняка оборвав на полуслове обсуждение себя. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Представил выражение лица Тима и Киры. Я явно не соответствовал их ожиданиям.

— Ник, ты…

— Что? — спросил я, не поднимая век.

Еще один вздох и закатывание глаз до потолка.

— Ты собирался нам что-то рассказать.

Точно. Но я не знал с чего начать. С аварии на дороге, или со знакомства с Никой? Или может вообще с метки на руке? Болела ужасно.

— Прости, я немного устал. — сонно промямлил. — Я не против просто поприсутствовать и послушать вас.

Выглядело это как неудачная шутка, однако Кира громко хихикнула. Но это слабо считалось, ведь ей в локоть упирался уже третий стакан алкогольного коктейля.

— Ты, блин, прикалываешься? — разозлился Тим. — Сам ведь позвонил и сказал, что тебе угрожает опасность. Попросил даже увезти тебя куда-то. А теперь просто разрешаешь нам поговорить? На нашем, блин, свидании?

— Мы вроде договаривались, что это не совсем свидание. — встряла Кира, как только услышала ненавидимое ей слово.

Он повернулся к девушке, и как мог сублимировал свою раздраженность в уверенность. При мне, он никогда так не общался с противоположным полом.

— Как не свидание, если у этого вечера все атрибуты свидания? — продолжал он, разве что, не постукивая кулаком по столу.

— Слишком много слова “свидание”, не находите? — указал я, но они уже не слушали.

— У свидания есть романтическая атмосфера, и намеки на продолжение. — продолжала Кира. — А у нас такого и в помине нет.

— Вы меня с ума сведете. — почти закричал Тим, укладывая голову на вытянутые запястья.

— Ладно-ладно, — я развел руками, чтобы ненадолго погасить пожар. — прежде чем я начну, задам важный вопрос.

Взгляды вновь оказались обращены ко мне. Я насладился моментом, ведь таковые наступали не часто. Почти никогда.

— Тим, ты веришь в знаки?

Замешательство. Гнев. Смятение.

— Что за…

Кира прыснула со смеху:

— О да! — толкнула его в плечо. — Он охренительно верит в знаки!

Я не понял, что смешного можно было найти в моих словах, но продолжил.

— Так это положительный ответ?

— Нет! — моментально отреагировал. — Не верю во всю эту чушь. И знаю, что ты тоже не веришь.

— За этот день мое мироощущение слегка поменялось — ответил я, приготовившись озвучить необъяснимые вещи. — Я встретил кое-кого.

Тим уставил подбородок под руку, и закивал. Ему, словно сплетнице, нравились подобные завязки:

— Продолжай…

Мысли картинками ударили в голову и я единым потоком озвучил то, что быстротекущими кадрами высвечивалось у меня в голове.

— Помнишь, ты говорил про девушку, что недавно покончила с собой?

— Та-ак…

— Мне нужно попасть на ее похороны.

Тим несколько раз моргнул, будто умещая мысль у себя в голове, и недоуменно спросил:

— Подожди-подожди, так ты оказывается знал ее?

— Знал. — ответил я. — Но познакомиться удалось лишь после ее смерти.

Этой фразой я будто задул свечу в его глазах, и те тут же погасли, оставляя после себя лишь едва заметную дымку оконченного повествования.

— Ничего не понял. Ты прочитал некролог или что?

— Я видел ее, разговаривал с ней. — я усмехнулся. — Даже тортом в нее бросал.

Тим придвинулся ближе и потрогал мой лоб.

— Все ясно, у тебя жар. — констатировал он. — Сочиняешь на ходу уже.

Его слова будто обрели практическую силу, и я обмяк. Веки невольно опустились вниз, что-то скользкое утаскивало меня в сон:

— Мертвы. — лишь проговорил я, перед тем, как полностью отключиться. — Мертвы…

*

Тим и Кира в недоумении смотрели на сопящего Ника. Его грудь мирно вздымалась, как у ребенка во время тихого часа.

— И что он хотел всем этим сказать?

— Может он правда знал эту девушку? — предположила Кира. — А ты просто не догадывался?

— Вряд–ли. Он, знаешь… не очень людимый. Упивается одиночеством. Романтизирует его, будто так и надо.

Она допила свой третий коктейль, и продолжила:

— Мне понравилось, что он заговорил про знаки. Это, знаешь ли, тоже знак.

Тим в очередной раз вздохнул:

— Ты всерьез считаешь, что я должен уехать с вами из-за того, что два незнакомых друг другу человека в один момент попросили меня об одном и том же?

— Тебе стоило бы задуматься, почему вселенная распорядилась именно так.

— Нет никакой задумки вселенной, есть только банальные совпадения.

Теперь вздыхала Кира:

— У тебя есть одна примечательная особенность. Ты даже намек на романтику превращаешь в галимый отстой. Вот поэтому у нас ничего не выйдет.

— Я просто пытаюсь быть реалистом. — парировал Тим.

— То есть, скучным придурком?

— О, так вера во всякий бред сразу сделает из меня интересного человека?

— Не вера, а чуточку фантазии.

— Если ты так в себе уверена, то попробуй объяснить, что произошло.

— Ладно. Я думаю, у твоего друга был роман с девушкой, которая покончила с собой. Он, видимо, винит себя в этом, и теперь хочет поприсутствовать на похоронах. Пообщаться с её родственниками, объяснить чем она жила в последнее время.

— Нет, исключено. Если бы Ник с кем-то встречался, я бы знал.

— У всех есть секреты.

— Но не у Ника.

— А это тогда что?

Она указала на забинтованную руку.

— Он ведь объяснил, что попал в аварию.

— Посмотри поближе. Здесь выступает след. В форме звезды.

Кира начала раскручивать бинт, но Тим попытался её остановить:

— Не стоит. Рана закровоточит.

— Она уже. Я подложу несколько салфеток, и перевяжу.

Кира добралась до голой кожи и потеряла дар речи. На тыльной стороне ладони тёмно-алым узором оказалась высечена пентаграмма.

— Боже, что это?

— Так, завяжи обратно. — испуганно ответил Тим. Он подсознательно понял, что увидел нечто, не предназначенное для его глаз.

Кира послушно взяла пару салфеток и приложила к ране. Те пропитались кровью, но не насквозь. Перевязала окровавленным бинтом сверху. Должно было продержаться хотя бы час.

— Кто мог сотворить такое? — спросила Кира, вытирая дрожащие пальцы влажной салфеткой из сумочки. — Этот узор будто выжжен изнутри.

— Я думаю, он сам расскажет, как очнется.

— Но это ещё одна деталь к общей картине. Роман с умершей девушкой, авария, деньги, а теперь ещё и эта метка.

— Это в принципе невозможно сопоставить. Слишком все странно.

— Слушай, я смотрела одно видео перед тем, как прийти сюда. Там тоже была авария. Какой-то придурок снимал, как сбитый парень встал и пытался уйти.

Кира достала телефон и начала искать.

— Вот оно.

Экран сначала был полностью черным. Потом резкая белая вспышка, улица, звуки голосов и.. Ник! На видео несомненно был Ник. Он прихрамывая уходил с места происшествия, и на его руке отчётливо виднелась метка.

— Когда оно было выложено? — беспокойно спросил Тим.

— В четыре часа дня.

— Через десять минут после того, как мы попрощались. При мне, с его рукой все было в порядке.

Для Киры это было словно очередной головоломкой, которые она любила разгадывать со времен детского лагеря.

— Её нельзя было нанести за такой короткий срок, и, как я уже говорила, она будто выжжена изнутри. Значит, после аварии, она появилась сама собой. Но как такое возможно, и почему именно пентаграмма?

— За тобой не уследить…

— Слушай, а может быть, когда его сбила машина, он умер? Попал в загробный мир, и там продал душу дьяволу, чтобы воскреснуть и постоять на похоронах своей любимой?

— Ничего себе куда тебя понесло…

— Или не так. Он попал в загробный мир, познакомился с той девушкой, а потом… Опять продал душу дьяволу, чтобы воскреснуть? Но зачем, если он и так мог существовать вместе с ней всю оставшуюся вечность?

— Тебе нужно книжки писать с такой-то фантазией.

— Не перебивай меня, я только разогрелась.

— Молчу молчу. Вот только я не думал, что ты веришь в загробную жизнь.

— Не то, чтобы верю. Просто приятно осознавать, что плохие люди расплачиваются за свои поступки, даже если их не настигла справедливость здесь, на земле.

— А я не верю в рай или ад. Думаю, после смерти ты просто исчезаешь. И все, что будет после тебя, тоже рано или поздно исчезает.

— Тяжело тебе наверное жить с такими мыслями.

— А я и не думаю ни о чем. Говорю же, медитация.

— Точно, я и забыла про твои ментальные мухобойки. — Кира взялась было за стакан, но вдруг вспомнила, что он уже пуст.

Тим молча передал ей свой, и та молча его приняла, даже не одарив фирменной улыбкой.

— Слушай, я тут подумала… А ведь самоубийцы попадают в ад, да? — спросила она пригубив новый напиток.

— Да, но ты ведь понимаешь, что это ещё одна из церковных выдумок, чтобы люди массово не выходили из жизни?

— Просто если пентаграмма — это своеобразное клеймо, которым Ника пометили как жертву, значит он что-то получил взамен? Может он… Вытащил ту девушку из ада? Но почему он тогда жив. Клиническая смерть? Такое ведь бывает? Как летаргический сон у Гоголя?

— Ты так хочешь поверить в мистику?

— Просто в обычную человеческую логику узор никак не влезает.

— Он попал в аварию и начал бредить. А метка эта… Не знаю. Поранился как-то.

— Поранился обо что? О раскаленную кочергу с дьявольским наконечником? Я хоть и немного пьяна, но даже сейчас рассуждаю более здраво.

— С каких пор загробный мир, дьявольские метки, и ад для самоубийц, это здраво?

— Ты упорно не хочешь замечать знаки, и поэтому слеп. Ты…

Тиму не суждено было дослушать Киру, ведь на стол подали еду, и аппетитный запах сыра защекотал ноздри.

Ник открыл глаза.

*

Я очнулся с рассыпчатыми ощущениями, которые приходили ко мне, как если бы я ронял песок сквозь пальцы, а потом время повернулось бы вспять.

Первое, что мне захотелось сделать, это выпить стакан воды, который пила Кира. Но только осушив его до дна, я вспомнил, что это был алкогольный коктейль, не просто так ведь она сидела навеселе.

Поймал взглядом удивленное лицо. Она весь вечер странно на меня смотрела, будто я был неразрешимой загадкой — самой сложной фигурой в её личном тетрисе.

Красивые глаза. Ресницы, помада. Зачем так много косметики? Не для привлечения внимания, отнюдь. Хотя, казалось бы, для чего её вообще придумали? Но она будто пряталась от кого-то. Примечательно, что у неё были деревянные серьги-гвоздики, в форме человечков. Явно что-то из фанатских побрякушек.

Губы как в замедленной съёмке пытались спросить что-то вроде: "Ты в порядке?". Однако я не мог с точностью ответить. Я даже не мог сказать, что время остановилось. Просто последняя секунда делилась на миллисекунды, последняя миллисекунда, на ещё более мелкие миллисекунды, и так до бесконечности.

В голову закрадывались мысли о побеге, ударили топот солдатских ботинок и хрип из под мусорного мешка. Монстр шёл по пятам, и в каком-то из мельчайших отрезков времени, метка зашипела, как яичница на сковороде.

Я машинально стиснул зубы и издал негромкое "шшш", продолжая скользить по лицу Киры. Её губы были неровные, с кричащим естественным блеском. Нос слегка крючковатый, и если, подобно шаржу, довести эту особенность до абсурда, она была бы похожа на анекдотичную жадную торговку, потирающую руки.

Глаза заспанные, и это, как раз, Кира не скрывала косметикой. Оставляла, будто напоказ. Взгляд был диковатый, немного злой. Щеки наоборот румяные, милые. Кира не была худой. Вполне обычное телосложение для девушки её роста — она была на голову ниже меня. Если лишний вес и был, то только в области бедер.

Я подмечал такие детали, не как большинство парней, у которых в глазах, зачастую, была лишь похоть. Просто однажды, прочитав "Унесенных ветром", я был озадачен смертью Мелани. Та умерла, пока рожала ребенка, и причиной тому, как раз послужили ее узкие бедра. Пока кто-то смотрел на девушек, оценивая эстетику фигуры, я смотрел на них же, прикидывая шанс смерти во время родов.

На Кире была кремовая кофта, которую та наверняка называла “кардиган”, и белая юбка выше колен, где она держала руки. Колец не было, зато маникюр выглядел весьма необычно. Какие-то узоры, что наверняка, должны были сочетаться с сережками, однако я не смог их как следует рассмотреть.

Время пошло обычным чередом, как только я услышал ее стремительный как морская волна голос:

— Все в порядке? — сквозь гул в ушах пробился вопрос. — Ты уже полторы минуты переводишь взгляд с моих ушей на мои пальцы. Хоть на грудь не смотришь, и то спасибо.

Я мог бы, да вырез не слишком позволял, и белая майка под кофтой совсем не просвечивала.

Как только эта мысль промелькнула в голове, мне окончательно стало ясно, что все литературные фантазии насчет смерти Мелани были лишь оправданием себя, чтобы без зазрения совести провожать взглядом девушек в летних платьях.

Я покосился на окно, и встретил кромешную летнюю ночь с нотками неоновой прохлады. Захотелось выбежать на улицу и дышать во всю прозрачность моих не до конца прокуренных легких.

— Долго я спал? — спросил, чувствуя на себе не только взгляды Тима и Киры, но и чей-то еще. Липкий, идущий из темноты неосвещенной улицы.

Не дождавшись ответа, я, подобно выпущенной стреле, вскочил и пошел к выходу, не заметив при этом официанта, несущего пиццу. Мы столкнулись, и поднос с грохотом упал, размазав тесто и начинку по полу. Тот начал извиняться, несмотря на то, что виноват, очевидно, был я.

Сзади незаметно появился Тим и тронул меня за плечо:

— Ты куда так резко? — спросил он с беспокойством в голосе. — Ничего же не случилось.

Кира тоже встала из-за стола, и подошла к нам. Я перевел взгляд на окно, и увидел вдалеке знакомый силуэт. Он приближался.

— Надо уходить. — коротко сказал я. — Сюда скоро придет кто-то, кто хочет забрать меня.

— Забрать? — переспросил Тим, но я уже вырвался из его оцепеневшего внимания и выбежал за дверь. Он двинулся следом, а Кира за ним.

Мы вышли из ресторана, и вдалеке, в свете уличных фонарей, я увидел его — монстр с туго завязанным на голове мусорным мешком, сквозь который слышался мерзкий хрип. Мёртвое дыхание прорывалось даже сквозь судороги, когда тот тащил меня по дороге за алую цепь.

Я коснулся шеи. Шрам до сих пор не прошёл.

Кира проследила за движением руки, и испуганно раскрыла глаза, разглядев то, что не было видно при тусклом свете ресторана. Наверняка подумала, что я неудавшийся самоубийца.

Монстр приближался всё ближе, а рядом на дереве каркнул ворон, словно предупреждая нас. Он был чернее черного — тот самый, которого я видел в посмертной реальности.

"Сам вижу" — раздражительно фыркнул я, с удивлением заметив, что стал на порядок меньше бояться.

— Вот он. — я показал пальцем, на идущий силуэт.

Кира перевела взгляд с моей шеи на незнакомца. Тим тоже смотрел вдаль, прищурившись.

— Он… — Кира еле подбирала слова. — Он идёт к нам?

— Ко мне. — поправил я. — Он идёт ко мне.

И тот был с каждым шагом всё ближе…

— Он не останавливается. — нервно произнёс Тим.

Силуэт, что тенью шёл за мной по пятам, был уже в метрах двадцати от нас.

— В машину. — коротко приказал я, будто отвечал жизнью за своих спутников — лучшего друга и едва знакомой любительницей игр.

Тим даже не стал брыкаться — сразу бросился на место водителя. Я шагом двинулся к переднему сидению, не отрывая глаз от преследователя. Кира испуганно прыгнула на заднее. Двигатель, вопреки всем фильмам ужасов, завелся с первого раза, и Тим дал задний ход, чтобы выехать с парковочного места. Монстр, тем временем, подошел к машине вплотную и тронул ручку задней двери. “Щёлк”

Кнопкой заблокировал все двери, что преследователю сильно не понравилось. Он застучал по стеклу, а потом нанес удар, запустив цепочку трещин, и пронзительного женского крика.

Удар мог быть сильнее, из-за чего стекло бы посыпалось, но Тим ловко вырулил назад, и кулак прошел по касательной.

— Блин, блин, блин. — приговаривал про себя он, выезжая на трассу.

Мы оторвались, и Кира вроде успокоилась, но продолжала тяжело дышать, рассматривая чуть не разбившееся стекло. Я открыл окно и посмотрел назад, встречая попутный ветер, взъершивший мне волосы.

Незнакомец шел за нами. Хоть он и был вдалеке, хоть и шел пешком, он не останавливался.

Мне стало жутко и одновременно легко, ведь теперь, в мою историю было легче поверить. Но я и подумать не мог, что ребята окажутся столь проницательными:

— Скажи честно, — послышался дрожащий голос Киры. — Тебя хотят затащить в ад?

Я кивнул, и ближайшие несколько минут мы провели в опустошающем безмолвии.