Нас есмь 8

ПРОЛОГ

Алиса, признайся, ведь все мы безумны

В неведомом мире зеркал перебитых?

Здесь в небе качаются лезвия-луны,

Алмазами падают метеориты.

Алиса, не бойся: я тайны не выдам,

А ты завтра днём дошагаешь до края.

Всё с клетки на клетку, по старым обидам,

Не то — куклой-пешкой, не то — оживая.

Алиса, поверь мне: кончается правда,

На бал все нацепят дешёвые маски.

Не честь и не совесть — пустая бравада,

От искренних слов — недалёко до сказки,

Алиса. Ты слышишь, как падает время?

Беснуется бездна, играя с годами…

Ты только держись, не вставай на колени,

Как знать,

может мы

потанцуем

на грани.

НЕ Светлая

ПРОЛОГ

Кронос качал необъятную небесную колыбель не как заботливый отец, но как привередливый повар, готовящий слишком жирную пищу. Время в его утробе пахло пережаренным салом, горелым мясом и аммиаком. От его удушливого дыхания в темноте вспыхивали искры — они оседали на его тонких губах невидимой космической пылью, скрипели на заостренных желтых зубах и тут же гасли под мрачным, равнодушным взором. Пыль, огонь, дым — все в пустоту, любые звуки он считал избыточными, тишина космоса была для него самой прекрасной мелодией. Не хаоса, но поглощения. Извечный голод Кроноса давно было утолен, но он продолжал методично заталкивать вглубь себя собственных детей. Он глотал их целиком, чувствуя, как они бьются в бездонном пищеводе, царапая его и глухо вереща.

Время пожирает нас…

Но три искры все же выскользнули из прожорливой пасти. Три раскаленных осколка, три мятежных продолжения своего гнетущего правителя. Они пали на Землю наугад, дико, слепо, испуганно сбегая от отцовского голода и унылого заточения. До их падения земля знала лишь вечное, застывшее, словно муха в смоле, лето. Здесь не увядали цветы, но это цветение не было дивным, оно было мертвым, ведь трава не пахла осенью, горы не отбрасывали тени, снег не опадал на землю, превращаясь в воду.

Искры упали в это благополучие, как раскаленные угли в сухую солому. А Земля… Будто ждала этого страшного пожара.

Пробив земное покрывало, божественные дети Времени утратили свой былой блеск. Сияние, что сопровождало их изначально, потемнело, свернулось, обуглилось и исчезло, приняв бренную плоть и впитав красную соляную воду. Они остались вечными, но стали уязвимы, как те существа, что вылезли из своих хижин к ним навстречу. И с первым вдохом их новообретенных тел, прозвучавшим в унисон и ставший ветром, мир потерял былую незыблемость.

Сгустилась темнота сумерек — это Кассандра сделала свой первый шаг в новом мире. Старшая сестра несла в ладонях Будущее, финал всего и итог каждого. Смерть, которая не равнялась обреченности, а несла сон и покой, как легкая перина после выматывающего дня;

Повеяло прохладой и осенним ливнем — и рядом с Кассандрой опустилась средняя сестра, Жалейка. Она дарила память, воспоминания, холод, что пронизывает кости, но заставляет вспомнить все прошедшие события и всех скользнувших мимоходом людей. Горькая, но очищающая скорбь;

Яр возник, как ослепляющее солнце. Младший брат стал Настоящим, чистым, ослепительным наслаждением моментом, который испаряется быстрее, чем капля дождя на палящем солнце.

…Эпохи покатились вперед, подобно катящемуся колесу, добросовестно сменяя друг друга. Люди, прежде запертые в душном, вечном лете, поначалу радовались новому ритму. Но вскоре время начало собирать дань. Земной путь оказался предрешенным, конечным.

В то время у Смерти не было косы, и ее никто не боялся…

Кассандра уверенно толкнула рукой массивную дубовую дверь. Створка жалобно скрипнула, проваливаясь внутрь, впуская в мрачный полумрак избы, разгоряченный летним зноем воздух, пахнущий полевой ромашкой и пылью. Девушка вошла внутрь бесшумно, но не для того, чтобы спрятаться, а чтобы не нарушать благословенный покой боли и увядания.

На щеках Кассандры горел задорный румянец, а в каштановых волнистых локонах запутался яркий кленовый лист и солнечный свет. Мудрые, но живые глаза оценивающе скользнули по бедной обстановке комнаты, а свет восходящего солнца просочился следом, обнажая каждую пылинку на столе и одиноком стуле. За подол ее светлого льняного платья держалась маленькая Жалейка. Младшая сестра испуганно выглянула из-за спины, и тут же уставилась на старые образы над потолком. Прошлое всегда искало, за какие вещи зацепиться памятью.

Сестры были похожи. Россыпью озорных веснушек, водопадами каштановых волос, чертами лица, такими утонченными и правильными, что завораживали взор каждого, кто на них взглянул. Только у младшей сестры платье было черное, бархатное, а на лице застыло выражение испуга и светлой печали, что привыкло сочувствовать и понимать, не осуждая.

Там, глубоко в комнате, далеко у окна, на постели лежал пожилой умирающий мужчина. Он был укрыт дряхлым покрывалом, пахнущим старостью и болезнью, а его грудь с торчащими ребрами вздымалась так медленно и мучительно, как скрип найденной в поле телеги, которая была брошена на долгие лета, прошедшая через холодные ливни и тяжелые снега, и, наконец, тронувшаяся с места.

Кассандра подошла ближе таким легким шагом, будто она совершенно ничего не весила. В ее взгляде не было брезгливости или паники. Девушка опустилась на край бревенчатой кровати, а доски под ее весом даже не прогнулись. Она взяла в свои руки его ладонь, морщинистую, старую, на которой были прописаны все тяготы его истории из глубоких линий. Жалейка наконец отпустила светлое платье сестры и обошла постель с другой стороны, устроившись у изголовья умирающего. Она погладила старика по костлявому плечу, впитывая в себя его накопленную годами усталость. От прикосновений девушек, морщины на лбу и ладонях начали разглаживаться, как ткань, которую только что натянули. Старик открыл мутные, подернутые пленкой, глаза. Он смотрел на Кассандру с тупым непониманием. Его зрачки отражали душу, пугающую и холодную пустоту человека, который был слишком долго заперт в конечном теле. Страдающем и не находящем исхода.

— Ну что, дедушка, пора? — негромко и мягко, стараясь не напугать, спросила Кассандра, улыбаясь. И ее улыбка была такой легкой, беззаботной, как летнее греющее солнце, что упрямо не видит туч.

Старик услышал ее голос и все понял. Он вдруг зажмурился, очень медленно попытался отвернуться к бревенчатой стене, к вбитому мху между бревнами, к черно-белым образам родных лиц, которые были ему вроде бы знакомы, но которые он позабыл. Лишь бы не видеть этого невыносимого, девичьего сияния. Молодости, о которой он мог теперь только вдохновенно мечтать. Он хотел забыться, покинуть этот мир сейчас, потерять память, не чувствовать боли, уйти…

— Ну нет, — Кассандра ободряюще сжала его тонкие пальцы, похожие на длинные ломкие ветви. — Так просто ты не уйдешь! Оставь свой груз здесь, с нами… Мы заберем его. Давай… сначала вспомним что-нибудь хорошее в твоей жизни! Нам ведь есть, что вспомнить, правда?

Старик слабо повернул голову обратно, его бегающий, панический взгляд скользнул по потолку, по паутине, по закопченной печи, к которой уже давно никто не прикасался. Он словно искал, на чем бы остановить свой бегающий взор, чтобы остановиться, замедлить этот бег, вспомнить…В его мутных глазах промелькнула детская растерянность и испуг.

— Я… я почти все забыл, доченька, — наконец прохрипел он, неловко пытаясь улыбнуться, испытывая смущение за свою забывчивость, за свою немощь, за то, что воспоминания превратились в труху быстрее, чем перестало биться его сердце. — Ничего… ничего не осталось. Ничего не помню. Есть печь у меня, и старая рубаха тоже есть… Покрывало кто-то шил мне, да кто…

Кассандра звонко и заливисто рассмеялась. И этот звук ворвался в унылую душную комнату, как дарующий надежду весенний ветер, который старик больше никогда не почувствует. За крошечным оконцем, в густых зарослях, что прикрывали свет, завели щебет птицы. Природа была так прекрасна и чиста, проснувшийся мир был слишком прекрасен для смерти в такой день.

Богиня наклонилась, ее теплое дыхание коснулось виска умирающего. Но он ощутил не ее запах, а свежесть. Так пахла сама жизнь.

— А я вот не забыла! Я все помню… — ласково прошептала она. — А помнишь, как ты, будучи совсем малым пострелом, повадился таскать яблоки у соседа? Да так много набрал за пазуху, что упал в первую же лужу под их тяжестью, когда бежал прятаться за стог сена? Свиньи деревенские тогда так перепугались твоего рева, что забор сломали! Вот была умора! Сосед тогда даже злиться тебя не смог, хохотал до боли в животе!

Старик замер на мгновение. Его губы чуть приоткрылись. В глубине груди что-то защекотало, заговорило, — это шестеренки в его груди, которые не работали несколько десятилетий, попытались сдвинуться с места. Но тяжелый хрип замер, чтобы переродился потом в тихий, дребезжащий смех. Он вспомнил. На языке сам собой появился сводящий челюсти вкус зеленых, недозрелых яблок, теплой дождевой воды и грязи из лужи. Макушку ударил жаркий июльский луч, а сердце испуганно и сладко заколотилось: поймают, не поймают? Как быть, если поймают? Что сказать?.. Тяжелая, пахнувшая махоркой рука отца была похлеще любого кнута… Но украденные яблоки были такие вкусные… Старик шевельнул пальцами на липком от грязи покрывале, ощущая руками шершавую кору яблони и прохладную гладкость плодов. И тяжесть. Тяжесть за пазухой от яблок. Вся его жизнь сжалась до этой безбашенной, детской радости.

— А помнишь свой первый хоровод на Ивана Купалу? — не унималась Кассандра, но уже заговорщицки-тихо, перебирая его воспоминания, будто красные бусинки на невидимой нитке. — Как ты все нерешительно топтался у плакучей ивы, да никак не смел подойти к той, черноволосой? С такой длинной и густой косой… А она? Помнишь, как она потом полночи дулась на то, что ты ее на танцы не выкрикнул, да через костер с ней прыгать не пошел? А как вы гораздо позже, на рассвете сбежали с собственного свадебного пира и до самых петухов бродили по туману? Вспомни…

Старик посмотрел на Кассандру, но теперь из его глаз исчезла тяжесть и мука. В темноте его угасающего разума расцвело грубое льняное платье его суженой с цветной вышивкой по подолу. И до него донесся заливистый, счастливый девичий смех… Босые ступни обожгло ледяной водой…. Боже, как это было, бежать, не чувствуя веса собственного тела, сжимая в руке ее такую маленькую, хрупкую ладонь! Впереди у них тогда была жизнь, целая общая вечность, планы, желания, мечты, а позади — догорающие костры, пьяные голоса гостей, про которых они просто забыли…

— Я тоже все-все о тебе храню, дедушка, — вдруг подала голос маленькая Жалейка, когда, казалось, старик уже был готов был раствориться, исчезнуть, умереть от восторга. Девочка, что устроилась на краешке кровати, прижалась головой к его виску и мечтательно прикрыла глаза. Ее голос звучал еле слышно, неуверенно, как шепот травы, перебираемой теплым ветром. Она передавала ему свои воспоминания, трепетные, нежные, ранимые, детские. — Ты говорил, что всегда мечтал о дочке, а я для тебя ей стала. Ты меня учил свистеть через травинку, помнишь? Я пришла к тебе на крыльцо, вечер тогда был таким прохладным, пахло скошенной травой и молоком, которым ты меня всегда угощал. У меня ничего, совсем ничегошеньки не получалось, когда я в нее дула, и я много плакала… А ты гладил меня по голове своей большой рукой и говорил, что у каждой птахи своя музыка, нужно просто обождать. И у меня усы… усы оставались от молока, а потом мы вместе смеялись!

Его беззубый рот дрогнул, а руки дернулись, он силился погладить голову той, что называл дочкой далекое время назад. Но он больше ничего не смог сделать. Губы старика застыли в блаженной улыбке, тяжесть, что сковывала столько лет, спала на пол, глухо тяжело, закатилась под кровать и пропала. Он сделал последний, громкий вдох, и затих, вытянувшись на постели. Жалейка горько, громко заплакала, протянула ладонь и поймала его слезинку, скатившуюся по щеке и едва не потерявшуюся в морщинах. Девочка спрятала ее в складках своего платья, бережно и нежно, словно это была самая дорогая в мире драгоценность. Сестры встретились взглядами. Кассандра протянула руку и погладила волосы младшей сестре, ободряюще улыбнувшись.

Это была смерть. Но хорошая, милосердная смерть, смерть-избавление.

…Яр ждал их прямо на растрескавшихся от времени деревянных ступеньках, нетерпеливо болтая ногами. Его босые ступки были измазаны в речном иле, а голени были исполосованы до крови травой. Увидев сестер, мальчишка встрепенулся, подскочил и с разбегу вцепился своей липкой от земляничного сока ладошкой в пальцы Кассандры. Но его круглой довольной мордашке не было и тени чужого горя, а в широко распахнутых глазах искрилась чистая, солнечная радость Настоящего — того самого мгновения, которое не оборачивается назад, в Прошлое, и в упор не замечает Будущего.

— Ну наконец-то!.. Что там, все?.. Отпустили дедушку? — звонко, на всю улицу, спросил он, уже оглядываясь через поля, далеко к воде. — Пойдемте, скорее, к реке, там кувшинки распустились! Такие огро-о-о-омные… Как блюдца у нас дома!

Он шумно спустился с крыльца, топая грязными ногами по чужим ветхим ступеням. Жалейка, все еще печальная, сбежала следом, наблюдая, как ее брат нашел в траве валяющуюся длинную толстую палку. Яр, смеясь, рванул вперед, через необъятное поле, в сторону высоко стоящего солнца, уверенно прокладывая путь и сбивая воображаемым скипетром высокую траву. Жалейка побежала следом, сначала неуверенно, а потом все громче и громче смеясь, отдаваясь детской непосредственности младшего брата, проникаясь его радостью и наслаждением.

Кассандра легко спустилась вниз, задержавшись на последней ступеньке. Она обернулась, назад, туда, где осталось тело, покинутое душой. Бегло кинула взгляд на соседские избы, из которых чувствовала внимательные взгляды. Младшие брат и сестра убежали далеко вперед, и она пустилась следом, за ними, через осоку, унося за собой остатки смеха и обычного человеческого тепла.

Они бежали, временами падая не землю, обнимаясь, чувствуя, как ветер ласково перебирает их волосы. Кувшинки, такие волшебные, и впрямь были прекрасны. Никто из них троих тогда не знал и не желал ведать, что золото солнце и изумруд трав, разлитых в воздухе - это их последнее, общее, по-детски счастливое лето. Пройдет совсем немного времени, и люди, привыкшие к легким избавлениям, начнут призывать Смерть ради бытовых мелочей. Требуя усыпить надоевшего ребенка, успокоить надоевший лай соседского пса, избавить от боли в гнилом зубе, забрать соседа, ради освобождения желанной земли.

Никто не подозревал, что милосердие Кассандры обернется уничтожающим гневом против нее самой, что маленькая Жалейка утопнет в вязкой печали, которую не сможет перенести. Что Кассандра до капли, до самого горького осадка выпьет этот ядовитый, мелочный эгоизм и постареет, ожесточаясь в один миг, а лицо Жалейки превратится в уродливую, убивающую маску. Беспечность рухнет, рассыпавшись прахом, а маленькое беззащитное Настоящее, запертое в лице обычного ребенка, окажется изгнании, в темной избе — изолированным от мира, мира, который начнет гнить заживо на глазах беззащитного ребенка.

«Быстрее, ну же, вы должны это видеть! Посмотрите на воду! Кувшинки… Они такие красивые, словно светятся изнутри, правда же?.. Как маленькие кораблики, честное слово! Да не стойте, сестры, ну скорее, за мной, вдруг не успеете! Смотрите, смотрите, я ведь первый, кто их нашел! Вот они, прямо здесь!».