Наруто: Бесконечность в глазах

Глава 1. Последний эксперимент

В комнате не было окон. Это было сделано намеренно: ни смена освещения за стеклом, ни движение облаков, ни случайный силуэт за пределами лаборатории не должны были отвлекать испытуемого. Стены покрывал матовый серый материал, пол был чуть мягче обычного, а вентиляция работала настолько тихо, что её гул замечали только после отключения.

Он знал помещение лучше, чем собственную квартиру. За последние восемь лет сюда привозили его сотни раз — сначала на тесты памяти, затем на занятия, потом на тренировки, которые официально назывались комплексной подготовкой. В документах его имя встречалось всё реже. В большинстве отчётов он значился как субъект семь.

— Начинаем заключительный этап, — произнёс голос из динамика.

Он не ответил. Не потому, что боялся, и не потому, что решил демонстративно молчать. Ответ ничего не менял. Люди по ту сторону стекла получили бы нужную им реакцию, записали её в таблицу и сравнили с предыдущими показателями. Даже раздражение здесь превращалось в материал исследования.

На столе лежали четыре предмета: складной нож, пистолет без магазина, пластиковая карта и обычный карандаш. Рядом стоял экран с планом незнакомого здания. Несколько комнат, два коридора, лестничная клетка, три входа. На схеме не было ни людей, ни обозначений охраны.

— Условие: проникнуть в центральный архив, извлечь контейнер и покинуть объект. Допустимые потери — ноль. Время — двадцать минут. Данные о персонале неполные. Средства связи ограничены. Начинай.

Он посмотрел на план. Не стал сразу искать маршрут. Сначала отметил то, чего на схеме не было: камеры, датчики движения, резервные выходы, расположение электрических щитов, систему пожарной безопасности. Отсутствие сведений не означало отсутствия объектов. Это означало, что кто-то не счёл нужным сообщить о них — или хотел проверить, заметит ли он пробел.

— Уточнение, — сказал он. — Это реальный объект или модель?

— Время идёт.

Ответ был ожидаемым. Он отодвинул карандаш и взял пластиковую карту. Карта могла стать пропуском, тонким клином, отражающей поверхностью или просто отвлекающим предметом. Нож был очевидным выбором для человека, который хотел выглядеть опасным. Пистолет без магазина был тестом на привычку хвататься за знакомый инструмент. Карандаш мог пригодиться для отметок, но его положили ближе остальных предметов — вероятно, чтобы проверить, последует ли он подсказке расположения.

Он мысленно разделил задачу на четыре части: получить сведения, проверить гипотезы, выбрать маршрут, сохранить возможность отступления. В учебных сценариях люди часто искали идеальный план. На практике идеального плана не существовало. Существовали планы, которые переживали первую встречу с реальностью, и планы, которые рассыпались при первом неожиданном звуке.

— Мне нужны сведения о графике смены, — произнёс он.

— Доступ к данным не предусмотрен.

— Тогда задача не имеет однозначного решения.

За стеклом кто-то пошевелился. Он уловил движение не глазами, а по слабому изменению отражения на металлической кромке стола. В комнате находились по меньшей мере трое наблюдателей. Один сидел, двое стояли. Он не мог определить их личности, но знал, что сейчас они обсуждают его ответ.

— Продолжай, — велел голос.

Он начал описывать не штурм, а разведывательную фазу: определить циклы патрулирования, найти закономерности в открывающихся дверях, проверить, какие участки плана не соответствуют реальной геометрии здания. Он не называл конкретных способов взлома и не пытался угадать всё сразу. Его задачей было показать ход мысли, а не подарить экзаменаторам эффектное представление.

Когда он закончил, экран погас.

— Ты не выполнил задание, — сказал голос.

— Я отказался притворяться, будто неполные сведения достаточны для гарантированного результата.

— Военный специалист обязан действовать в условиях неопределённости.

— Да. Но действовать — не значит выдумывать факты. Если цена ошибки — жизни людей, я должен обозначить неизвестные, оценить риск и выбрать план, который допускает коррекцию. Иначе вы проверяете не компетентность, а готовность угадывать ваши ожидания.

В динамике наступила тишина. Он почувствовал знакомое напряжение под рёбрами — не страх, а предупреждение организма. Он знал эту интонацию молчания. Обычно после неё следовал новый этап, более неприятный, чем предыдущий.

Дверь открылась через минуту. В комнату вошёл доктор Воронцов — руководитель программы. Высокий, седой, с аккуратной бородой и неизменно спокойным лицом. Он никогда не повышал голос. В этом не было необходимости: его распоряжения исполняли люди, которые могли остановить любую карьеру одним коротким заключением.

— Ты стал слишком осторожен, — сказал доктор.

— Я стал точнее.

— Точность без решительности бесполезна.

— Решительность без точности опасна.

Воронцов слегка улыбнулся. Он любил такие ответы, пока мог использовать их в отчётах. Испытуемый семь был не просто обучаемым человеком. Он связывал факты, быстро распознавал закономерности, запоминал большие объёмы информации и переносил принципы из одной области в другую. Его учили тактике, оперативному планированию, разведке и контрразведке, анализу местности, организации снабжения, работе с оружием и различным системам рукопашного боя. Ему показывали, как строятся ловушки, как выявляются ложные сведения и почему самая убедительная версия нередко оказывается той, которую кто-то намеренно подложил.

Но программа не создала всезнающего человека. Она создала человека, который умел учиться быстрее большинства, сохранял знания и привык проверять их на практике. Он по-прежнему уставал, ошибался, не мог знать того, чему его не учили, и не обладал сверхъестественными рефлексами. Его преимущество заключалось не в чуде, а в дисциплине мышления.

— Через час начнётся процедура, — сообщил Воронцов. — После неё мы получим окончательные данные.

— Вы говорили, что это будет проверка интеграции.

— Так и есть.

— В прошлый раз вы сказали, что никаких инвазивных процедур больше не будет.

Доктор не отвёл взгляда.

Вот оно. Не случайная ошибка, не плохая формулировка. Ложь, подготовленная заранее. Испытуемый семь заметил её ещё неделю назад, когда изменился порядок медицинских осмотров, но тогда у него не было достаточно сведений, чтобы сделать вывод. Теперь сведения сложились в картину, и картина ему не нравилась.

— Что именно вы собираетесь делать?

— Увеличить устойчивость нейронных связей, проверить пределы памяти и ускорить интеграцию навыков. Ты согласился участвовать в программе.

— Я согласился на обучение. Не на неизвестную процедуру без информированного согласия.

— Ты подписал документы.

— Документы не содержали описания сегодняшнего этапа.

Воронцов посмотрел на него так, словно услышал не возражение, а симптом. Это было худшее в программе: любое несогласие можно было объяснить стрессом, а любой страх — недостаточной адаптацией. Человек оставался субъектом, пока его поведение подтверждало гипотезу. Когда он начинал спорить с самой гипотезой, его превращали в проблему, которую следовало устранить.

— Тебе предоставили образование, подготовку, медицинское сопровождение и возможности, которых не было бы в обычной жизни, — сказал доктор. — Всё это ради одной цели: создать специалиста, способного принимать правильные решения в любой обстановке.

— В любой обстановке не существует правильного решения без критериев. Есть цели, ограничения и последствия.

— И твоя цель?

Вопрос прозвучал неожиданно. За годы обучения его спрашивали о мотивации, дисциплине, боли, страхе и долге. Но доктор никогда не интересовался тем, чего он хочет сам.

Он мог ответить, что хочет свободы. Мог сказать, что хочет уйти. Мог попытаться обмануть Воронцова и выиграть время. Вместо этого он произнёс правду, хотя и не всю.

— Я хочу дожить до момента, когда смогу самостоятельно выбирать, что делать со своей жизнью.

— Все этого хотят.

— Не все готовы платить за это цену.

Воронцов кивнул, будто получил ожидаемый ответ, и направился к двери.

— Отдохни. Процедура начнётся в восемнадцать ноль-ноль.

Когда дверь закрылась, герой остался один. Он не пытался немедленно бежать. Побег без сведений был не планом, а импульсом. Он осмотрел помещение, вспомнил расположение камер, оценил время до смены персонала и понял, что прежняя система безопасности изменилась. Его давно готовили не только к экзамену. Его готовили к чему-то, о чём ему не собирались рассказывать.

Он встал и подошёл к стене. За гладкой панелью проходили кабели. В углу, под потолком, находилась вентиляционная решётка — слишком узкая для взрослого человека, но достаточно большая, чтобы скрыть микрофон или датчик. Он проверил отражение в металлической полосе и заметил, что маленькая контрольная лампа камеры горит иначе, чем утром.

Кто-то наблюдал за ним даже сейчас.

Он сел обратно и заставил себя дышать ровно. Первое правило любой опасной ситуации: не путать срочность с паникой. Второе: не позволять противнику выбирать за тебя все варианты. Третье: если выхода пока нет, собирай сведения, пока он не появится.

В назначенное время пришли двое сотрудников медицинской службы. Они были в серых халатах, без имён на бейджах. Один держал планшет, второй — металлический кейс. Герой обратил внимание, что у обоих свободны руки, а дверь за ними закрылась автоматически. В коридоре он не услышал обычного шума лаборатории.

— Ложитесь на кушетку, — сказал первый.

— Сначала назовите процедуру и её риски.

— Всё объяснили в документах.

— Я спрашиваю о сегодняшней процедуре.

Второй сотрудник поставил кейс на стол. На его запястье виднелся след от недавно снятых часов. Он был напряжён сильнее, чем пытался показать. Герой отметил это и тут же отверг первую догадку: тревога могла быть вызвана чем угодно. Делать вывод на одном признаке было бы ошибкой.

— Нам приказано провести интеграционный тест, — произнёс первый. — Сопротивление приведёт к фиксации и дополнительной седации.

— Значит, это не добровольная процедура.

— Не усложняйте.

Он посмотрел на кушетку, на кейс, на дверь. Расстояние до выхода было небольшим, но двое подготовленных сотрудников могли задержать его, а в коридоре наверняка находилась охрана. Он не знал, какие препараты у них есть, сколько человек ждёт снаружи и насколько далеко готов зайти Воронцов. Единственный шанс — заставить их потратить время на решение, а не дать им начать действовать автоматически.

— Если вы уверены в процедуре, — сказал он, — объяснение займёт меньше минуты. Если вы не можете объяснить её, значит, сами не знаете, что со мной сделают.

Сотрудники переглянулись. Молчание длилось всего секунду, но этой секунды хватило, чтобы понять: приказ был неполным. Они знали цель, но не все последствия. Или знали больше, чем хотели признать.

В этот момент в динамике раздался голос Воронцова:

— Начинайте.

Первый сотрудник шагнул вперёд. Герой резко сместился в сторону, опрокинул металлический стол и использовал возникшую суматоху, чтобы добраться до двери. Он не победил двух медиков в честном бою — такой задачи не существовало. Он выиграл несколько секунд, создал препятствие и заставил противников изменить действия. Но дверь не открылась.

Красный индикатор над замком вспыхнул. Из потолочной решётки вышел белый газ.

Он задержал дыхание, прикрыл лицо рукавом и отступил к стене. В голове быстро складывались варианты, но ни один не был хорошим. Противник подготовился заранее. Помещение герметизировали, дверь заблокировали, вентиляцию переключили. Это была не медицинская процедура. Это была операция по принудительному удержанию.

Через несколько секунд ноги начали слабеть. Он попытался добраться до панели управления, но рука не слушалась. Последним ясным ощущением стало холодное прикосновение пола к ладони. Затем звук вентиляции растянулся в низкий гул, будто вся лаборатория уходила под воду.

Он не знал, сколько времени прошло, когда снова услышал голоса.

— Показатели нестабильны.

— Продолжайте.

— Мы не можем гарантировать сохранность памяти при такой нагрузке.

— Нам не нужна гарантия. Нам нужен результат.

Он пытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми. Тело не подчинялось. Он ощущал прикосновения датчиков, давление ремней и далёкую боль, которая то вспыхивала, то исчезала. Где-то рядом пищал прибор. Голоса звучали глухо, словно доносились из соседней комнаты.

— Субъект реагирует на стимуляцию.

— Увеличьте мощность.

— Это опасно.

— Выполняйте.

В сознании вспыхнули обрывки: план здания, таблицы наблюдений, лица инструкторов, строки отчётов, движения рук на тренировочном полигоне. Он пытался удержать их не потому, что боялся забыть конкретные сведения, а потому, что память была единственным, что у него оставалось. Если он потеряет её, то станет тем, кого они хотели создать, — инструментом без собственной цели.

Он вспомнил вопрос Воронцова: «И твоя цель?»

Дожить до момента, когда сможет выбирать.

Боль усилилась. На мгновение ему показалось, что сознание распадается на отдельные фрагменты. Он попытался связать их воедино, перечисляя про себя собственное имя, даты, принципы, лица. Но слова теряли смысл. Звук прибора стал непрерывным, потом резко оборвался.

В последней секунде ясности он понял, что эксперимент закончился. Не так, как обещали. Не так, как он планировал. И, вероятнее всего, не так, как рассчитывал сам Воронцов.

Затем наступила тьма.

Первым вернулся звук — приглушённый, тёплый, неровный. Не сигнал оборудования, не голос из динамика. Человеческий голос. Женщина говорила что-то на незнакомом языке, и в её интонации было столько облегчения, что смысл оказался почти понятен без слов.

Он попытался вдохнуть глубже, но грудь сжалась. Воздух вошёл рывком, холодный и непривычный. Тело дёрнулось. Он хотел открыть глаза, поднять руку, спросить, где находится, однако вместо слов из горла вырвался слабый крик.

Крик младенца.

Он замер — если это вообще можно было назвать замиранием. Веки дрожали, зрение расплывалось в пятнах света. Над ним склонилось лицо женщины с длинными чёрными волосами. Её глаза были тёмными, а на щеке виднелась маленькая родинка. Она улыбалась сквозь слёзы и осторожно прижимала его к себе.

— Рэй, — прошептала она. — Наш маленький Рэй.

За её плечом стоял мужчина в тёмной одежде. На ткани у него был знак веера. Мужчина выглядел уставшим, но держался прямо. Он положил ладонь женщине на плечо и посмотрел на ребёнка так, словно пытался запомнить каждую черту его лица.

Веер.

Чёрные волосы.

Чакра — едва ощутимая, но несомненная — двигалась вокруг него так, как не могла двигаться в обычной лаборатории.

Он не знал, как это произошло. Не знал, почему оказался в теле младенца и что случилось с прежним телом. Но память оставалась при нём. Военные знания, годы тренировок, ошибки, страх и последняя мысль перед темнотой — всё было на месте.

Женщина прижала его крепче. Мужчина произнёс что-то тихо, и в его голосе слышалась улыбка.

Рэй не мог ответить. Не мог даже повернуть голову по собственной воле. Он был слаб, зависим и полностью беззащитен.

Но он был жив.

Он заставил себя дышать ровнее, насколько позволяли крошечные лёгкие. Паника не помогла бы. Сейчас требовалось наблюдать, запоминать и ждать. Он не знал, сколько времени понадобится, чтобы научиться управлять новым телом. Не знал, какие правила действуют в этом мире. Не знал, что означает знак веера и почему лицо мужчины казалось смутно знакомым.

Но одно он понял сразу: второй шанс не был подарком. Это была неизвестная ситуация с неизвестными условиями, а значит, её следовало изучить.

Где-то за пределами комнаты звучали шаги, голоса и далёкий гул большой деревни. Женщина покачивала его на руках. Мужчина продолжал смотреть на сына, не подозревая, что за мутным взглядом новорождённого скрывается сознание человека, который уже однажды потерял всё.

Рэй закрыл глаза.

На этот раз он не собирался позволить другим решать, когда закончится его жизнь.

Глава 2. Первый вдох

Сознание вернулось не сразу. Сначала был звук — мягкий, ритмичный шум, который то приближался, то отступал. Затем пришли запахи: тёплая ткань, древесный дым, молоко и что-то травяное. Только после этого появилось ощущение тела.

Тела, которое было ему совершенно незнакомо.

Рэй попытался открыть глаза. Веки дрогнули, но послушались не сразу. Свет ударил по зрению мутным пятном. Он зажмурился и обнаружил, что даже это простое действие требует усилия. Мышцы лица будто не принадлежали ему, а руки и ноги существовали отдельно, двигаясь рывками и без всякой согласованности.

Первая реакция была почти панической. Он хотел сесть, проверить себя, осмотреть помещение, найти источник голосов и понять, кто его окружает. Вместо этого из горла вырвался короткий звук, больше похожий на жалобный писк, чем на человеческую речь.

Он замер, пытаясь отделить то, что чувствовал, от того, что предполагал. Дыхание было частым, но ровным. Сердце билось быстро. Воздух проходил через лёгкие без постороннего шума. Ничего не болело так, как болело в лаборатории перед потерей сознания. Это уже было важным сведением, хотя и не объясняло, как он оказался здесь.

Рэй попробовал пошевелить правой рукой. Пальцы сжались, но не так, как он хотел. Вместо точного движения получился беспорядочный захват воздуха. Он повторил попытку, сосредоточившись на каждом пальце по очереди. Результат почти не изменился.

Моторный контроль резко снижен. Возраст — вероятно, младенец. Сознание сохранено. Память сохранена.

Он мысленно перечислил наблюдения, словно составлял отчёт после операции. Эта привычка успокаивала. Если ситуацию нельзя немедленно изменить, её следует описать как можно точнее. Паника сужает внимание, заставляет цепляться за худшие предположения и тратить силы на действия без результата.

Он не знал, сколько времени прошло после последнего воспоминания. Секунды? Часы? Несколько дней? В лаборатории его сознание угасло, а затем возникло здесь. Между этими событиями могла быть любая продолжительность, но определить её сейчас было невозможно.

Голоса зазвучали ближе.

— Он снова проснулся, — сказала женщина.

Речь была незнакомой, но странным образом понятной. Рэй не мог бы объяснить это рационально. Он не помнил, чтобы изучал этот язык, и всё же смысл отдельных слов складывался из интонаций и контекста. Возможно, мозг младенца воспринимал речь иначе. Возможно, он просто угадывал значение по повторяющимся звукам. Делать выводы было рано.

— Дай ему немного времени, — ответил мужчина. — Врач сказал, что после рождения он будет часто просыпаться.

Рэй мысленно отметил слово «врач». Значит, рядом были люди, которые считали его обычным ребёнком. Это было лучше, чем оказаться в лаборатории или в руках неизвестной организации. Но он не мог доверять этому заключению: окружающие могли ничего не знать о его происхождении, а могли участвовать в происходящем сознательно.

Он снова открыл глаза. На этот раз зрение постепенно прояснилось. Над ним было деревянное перекрытие, тёмное от дыма. Между балками висела ткань. Сбоку виднелся край окна, закрытого бумажной перегородкой. Свет за ней был мягким, дневным. Никаких ламп, мониторов, медицинских стоек или пластиковых панелей.

Он находился в помещении, похожем на традиционный японский дом. Или в тщательно оформленной декорации, созданной людьми, которые хотели заставить его поверить в определённую реальность.

Второе объяснение казалось менее вероятным, но исключать его было нельзя.

Женщина наклонилась над ним. Чёрные волосы падали ей на плечи, а на лице отражалась усталость. Она выглядела молодой, хотя в её взгляде было что-то взрослое и спокойное. Женщина поправила ткань вокруг ребёнка и улыбнулась.

— Не плачь, Рэй. Всё хорошо.

Рэй сосредоточился на её лице. Он пытался запомнить форму носа, линию подбородка, цвет глаз, мелкие особенности мимики. Профессиональная привычка требовала собирать сведения о каждом человеке, который мог повлиять на его безопасность. Но почти сразу он поймал себя на том, что смотрит на неё не только как на неизвестный фактор.

Она держала его осторожно, поддерживая голову и прижимая к себе так, чтобы ему было удобно. Когда он издал ещё один звук, женщина тихо засмеялась. В этом смехе не было ни насмешки, ни раздражения. Только облегчение.

Это сбивало с толку сильнее, чем деревянный потолок.

Он не помнил, чтобы кто-нибудь из сотрудников программы смотрел на него так. Забота там всегда имела цену: подпись на документе, выполнение задания, улучшение показателя. Даже доброжелательность инструкторов была частью методики. Здесь же женщина будто радовалась самому факту его существования.

Эмоциональная реакция не доказывает безопасность, напомнил он себе. Но и считать её заранее ложной было бы такой же ошибкой.

Мужчина подошёл ближе. На его одежде был изображён веер — красно-белый знак на тёмной ткани. Рэй видел его прежде, хотя не мог сразу вспомнить где. Память подкидывала фрагменты: чёрные волосы, красные глаза, веер, название клана, деревня, скрытая среди листьев.

Внутри словно щёлкнул переключатель.

Учиха.

Слово возникло ясно, без сомнений. Он знал его не из военных справочников и не из истории реального мира. Это имя принадлежало вымышленной вселенной, которую он когда-то изучал. Миру шиноби, чакры, додзюцу и деревень, скрытых от обычных людей.

Рэй попытался резко повернуть голову, но шея не удержала движение. Мужчина тут же поддержал его, решив, вероятно, что ребёнок беспокоится.

— Спокойно, сын, — произнёс он. — Не торопись.

Сын.

Женщина и мужчина считали его своим ребёнком. Если знак веера действительно означал принадлежность к клану Учиха, то он родился в семье одного из самых известных кланов Конохи. В голове начали всплывать сведения о внутренней истории клана, его отношениях с руководством деревни и будущих трагедиях.

Он остановил поток мыслей. Знание канона не было картой местности. Воспоминания о прочитанной истории могли быть неполными, а реальность уже могла отличаться от знакомого сюжета. Он не знал точной даты, не знал имён родителей, не знал, насколько близко находились ключевые события. Даже если мир следовал знакомой истории, он сам уже являлся новым фактором.

Сначала нужно установить время и место. Затем — возраст и положение семьи. Потом — оценить риски.

Он повторил план несколько раз, чтобы не дать воображению увести себя в сторону.

Женщина осторожно подняла его и прижала к груди. Тепло тела оказалось неожиданно убедительным. Рэй слышал её сердцебиение, чувствовал дыхание и запах ткани. Все эти ощущения были слишком цельными, слишком живыми для искусственной симуляции. Если это был сон, то он отличался от любого сна, который герой помнил.

Он не мог исключить неизвестные технологии, но вероятность того, что он действительно оказался в другом теле, росла с каждой минутой.

И вместе с ней росла проблема.

Младенец не может самостоятельно добыть пищу, покинуть дом, прочитать документы или защититься от взрослого человека. Даже если память и интеллект сохранились полностью, тело ограничивало его сильнее любой камеры. Он зависел от людей, которых ещё не знал, и не мог сообщить им даже простейшую мысль.

Для человека, привыкшего планировать действия на несколько этапов вперёд, это было почти унизительно.

Он попробовал поднять руку снова. На этот раз движение оказалось чуть более направленным: ладонь коснулась ткани, пальцы сжались. Это не было достижением, достойным отчёта, но стало первым подтверждением, что повторение помогает. Нервная система могла развиваться, а он мог учиться управлять ею с самого начала.

Вопрос заключался в том, насколько быстро.

Дверь отодвинулась, и в комнату вошёл мужчина постарше. Он нёс небольшой поднос с чашкой и свёрнутой тканью. На его одежде не было веера, зато на поясе висел мешочек с медицинскими принадлежностями. Он поздоровался с родителями, выслушал короткий ответ и подошёл к ребёнку.

— Посмотрим, как наш маленький Учиха себя чувствует, — сказал он.

Врач осмотрел Рэя, проверил дыхание, цвет кожи, реакцию зрачков и движения конечностей. Рэй старался не мешать, хотя не мог управлять реакциями тела в полной мере. Когда врач провёл пальцем по его ладони, пальцы рефлекторно сомкнулись вокруг него.

— Хороший хват, — заметил врач. — Для новорождённого всё выглядит нормально.

Новорождённого.

Слово подтвердило предположение. Он действительно появился на свет совсем недавно. Значит, ему предстоит пройти весь путь физического развития заново: научиться держать голову, сидеть, ползать, стоять и ходить. При этом его сознание, судя по всему, уже обладало памятью взрослого человека.

Рэй не знал, как совместить эти две вещи. Сознание и тело не были независимыми механизмами. Младенческий мозг продолжал формироваться, а значит, память могла сохраниться, но скорость обработки информации, внимание и эмоциональные реакции могли зависеть от возраста. Ему следовало проверить это наблюдениями, а не объявлять себя взрослым разумом в маленьком теле.

Врач закончил осмотр и поговорил с родителями о кормлении и сне. Рэй не уловил все слова, но понял общий смысл. Его состояние не вызывало тревоги. Никаких признаков болезни или последствий родов не обнаружили.

После ухода врача мужчина сел рядом с женщиной.

— Дай его мне, — попросил он.

Она передала ребёнка бережно, с той осторожностью, с какой передают нечто хрупкое и очень дорогое. Мужчина держал Рэя немного неловко, но уверенно. На его руках были небольшие шрамы. На одном пальце виднелась мозоль, а у запястья — тонкая белая линия старого пореза.

Не кабинетный человек. Вероятно, военная подготовка. Возможно, шиноби.

Рэй изучал его руки и лицо. Мужчина заметил пристальный взгляд и усмехнулся.

— Смотришь так, будто уже собираешься спорить со мной.

Женщина рассмеялась.

— Он твой сын. Разумеется, будет упрямым.

— Тогда ему придётся научиться слушать.

— А тебе — научиться не командовать каждым встречным.

Между ними чувствовалась привычная близость. Они спорили легко, без скрытой угрозы, и оба знали, что другой не воспримет каждое слово как вызов. Рэй наблюдал за этим с неожиданным интересом. В прошлой жизни он изучал психологию групп, переговоры и конфликты, но семейная близость оставалась для него преимущественно теоретическим понятием.

Он не знал, что делать с тем, что сейчас чувствовал.

Нельзя позволять эмоциям влиять на оценку риска. Но игнорировать их тоже нельзя: привязанность может стать источником силы и уязвимости одновременно.

Мужчина поднялся и подошёл к окну. За бумажной перегородкой раздались шаги, затем голоса. Где-то далеко прозвучал короткий металлический звон. Рэй прислушался. В доме было спокойно, но за его пределами жизнь продолжалась: люди ходили по улице, разговаривали, работали. Мир не был декорацией, замершей вокруг его появления.

Он попытался определить время суток по свету, однако облака и бумажная перегородка мешали. Оценить точную дату было ещё сложнее. Единственной надёжной опорой оставались будущие события, которые он помнил из истории мира Naruto, но даже их следовало использовать осторожно.

Если он родился за год до Третьей мировой войны шиноби, то у него есть время, чтобы подготовиться. Не годы спокойствия, но хотя бы несколько месяцев, в течение которых можно изучать семью, язык и устройство деревни. Он не сможет лично остановить войну младенцем. Зато сможет начать строить основу для будущих решений.

Первая задача — выжить. Вторая — не выдать себя. Третья — получить информацию.

Он не стал добавлять четвёртую. Слишком длинный список целей создавал иллюзию контроля. Пока он не мог даже самостоятельно перевернуться, все планы должны были учитывать одну простую истину: его возможности почти полностью зависели от взрослых.

Вскоре женщина снова забрала его. Рэй ощутил голод — сначала как неприятное напряжение, затем как настойчивое требование всего тела. Он попытался игнорировать его, но организм не позволил. Никакая дисциплина не отменяла физиологию.

Ему пришлось принять помощь.

Это оказалось тяжелее, чем он ожидал. Не из-за самой необходимости, а из-за полной утраты контроля. Он не мог выбрать время, положение или способ действия. Ему оставалось только довериться женщине и терпеливо ждать, пока тело получит необходимое.

Постепенно напряжение ослабло. Тепло и усталость потянули сознание вниз. Рэй сопротивлялся сну, пытаясь сохранить наблюдение, но веки тяжелели. Он понял, что в ближайшие дни ему придётся спать значительно чаще, чем хотелось бы, и что борьба с этим только ухудшит состояние.

Перед тем как провалиться в сон, он зафиксировал последнее наблюдение: женщина каждый раз проверяла, удобно ли ему, мужчина следил за тем, чтобы в комнате было тепло, а врач не проявлял признаков скрытой тревоги. Пока что их поведение соответствовало заботливым родителям, а не тюремщикам или участникам эксперимента.

Это не было доказательством, но было началом.

Сон пришёл быстро.

В следующий раз Рэй проснулся от собственного движения. Он не помнил, что именно ему снилось, — только обрывки белого света, металлических звуков и голоса Воронцова. Тело дёрнулось, дыхание сбилось, и он заплакал прежде, чем успел осознать причину.

Женщина тут же оказалась рядом.

— Тише, Рэй. Я здесь.

Она не спрашивала, что случилось, и не требовала успокоиться. Просто взяла его на руки и стала медленно покачивать. Через некоторое время плач прекратился. Рэй прислушался к её голосу и обнаружил, что напряжение постепенно отступает.

Он не хотел признавать, насколько сильно нуждался в этом простом действии.

В прошлой жизни он привык полагаться на себя. Помощь принимал как ресурс, доверие — как риск, а зависимость — как слабость, которую следовало минимизировать. Теперь эти установки не исчезли, но перестали быть достаточными. Младенец не может выжить в одиночку. Если он попытается отвергать любую зависимость, то просто погибнет.

Ему придётся научиться доверять — не слепо, не безусловно, а постепенно, проверяя поступки и принимая, что абсолютной уверенности не существует.

Эта мысль оказалась неприятной. И, возможно, самой полезной за весь день.

Когда женщина снова уложила его, Рэй повернул голову настолько, насколько позволяла шея. На стене висел небольшой свиток с несколькими иероглифами. Он не мог прочитать их, но запомнил форму. Рядом стояла деревянная полка, на которой лежали сложенная одежда, коробочка и маленькая фигурка в форме веера.

Знак клана присутствовал даже здесь, в семейной комнате. Значит, принадлежность к Учиха была не случайной деталью одежды мужчины. Она определяла дом, окружение и, вероятно, положение семьи в деревне.

Рэй закрыл глаза и повторил про себя всё, что успел узнать: он новорождённый; его зовут Рэй; женщина, вероятно, мать; мужчина, вероятно, отец; семья связана с кланом Учиха; мир соответствует знакомой вселенной, но его точное состояние неизвестно; дата не установлена; война может начаться примерно через год, если воспоминания верны.

Он не добавил предположения о том, кем станет в будущем. Пока это было бессмысленно.

Снаружи послышался порыв ветра. Бумажная перегородка едва заметно дрогнула. Где-то далеко, за крышами и улицами, находилась деревня, в которой жили шиноби. Там были люди, способные прыгать по деревьям, создавать клонов, управлять стихиями и убивать быстрее, чем обычный человек успевал моргнуть. Там же существовали политика, страх, честолюбие и привычка решать споры силой.

Рэй ещё не мог выйти из комнаты. Но однажды выйдет.

Он не собирался торопить время. Каждый день младенчества будет ограничением, но и возможностью наблюдать за миром, не вызывая лишних подозрений. Пока взрослые будут считать его беспомощным ребёнком, он сможет слушать, запоминать и учиться.

Это был не идеальный план. Он был лишь первым наброском — временной конструкцией, которую придётся менять по мере появления новых сведений.

Рэй наконец позволил себе уснуть.

Его вторая жизнь началась не с великой силы, не с тайного дара и не с обещания судьбы. Она началась с беспомощного тела, чужого потолка и женщины, которая называла его сыном.

И именно поэтому он решил отнестись к ней серьёзно.

Глава 3. Дом, которого не должно было быть

Первое, что я понял, проснувшись во второй раз, — я больше не находился в больнице.

Впрочем, назвать это пробуждением было бы не совсем правильно. Я не открывал глаза в привычном смысле, не садился на кровати и не пытался вспомнить, что произошло. Моё тело просто перестало спать, а сознание, до этого погружённое в мутную темноту, медленно вернулось к окружающему миру.

Сначала пришли звуки.

Тихий треск дерева. Негромкие шаги. Шорох ткани. Где-то неподалёку потрескивал огонь. Потом появился запах: дым, древесина, что-то травянистое и едва уловимый аромат еды.

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу.

Веки словно весили несколько килограммов, а само движение требовало усилий, которые в нормальном состоянии я бы счёл смешными. Наконец передо мной возникло расплывчатое пятно света. Я моргнул, подождал и повторил попытку.

Потолок.

Деревянные балки, ткань и несколько пересекающихся теней.

Не больничная палата. Не лаборатория. Не медицинская капсула.

Я заставил себя не паниковать.

Паника — это роскошь, которую человек не может себе позволить, если хочет разобраться в происходящем. В прежней жизни мне приходилось сталкиваться с ситуациями, когда недостаток информации мог стоить жизни. Сейчас информации не было вовсе, а собственное тело превратилось в источник неизвестных угроз.

Первое правило: оценить обстановку.

Второе: определить доступные возможности.

Третье: не совершать действий, последствия которых нельзя предсказать.

Я попытался повернуть голову.

Шея отозвалась слабым напряжением. Движение получилось неловким, и потолок поплыл перед глазами. Пришлось остановиться и дождаться, пока неприятное ощущение исчезнет.

Прекрасно.

Моё тело действительно было младенческим.

Не уменьшенным взрослым телом, не результатом странной операции и не последствием галлюцинаций. Младенческим. С соответствующими мышцами, ограниченной координацией и нервной системой, которая ещё только училась управлять собственными движениями.

Сознание осталось прежним.

По крайней мере, я надеялся на это.

Я попробовал пошевелить пальцами. Правая рука едва заметно дёрнулась. Левая ответила не сразу. Ноги тоже подчинялись с большим трудом.

Слабость раздражала.

Я привык полагаться на собственное тело. Даже в тех случаях, когда физическая сила уступала другим преимуществам, она оставалась инструментом, которым я умел пользоваться. Теперь инструмент отняли, оставив только знания о том, как им следовало бы пользоваться.

Мне предстояло заново научиться всему.

Перемещаться. Держать предметы. Стоять. Ходить. Говорить.

И всё это — не привлекая лишнего внимания.

Последняя задача была особенно сложной.

Если окружающие решат, что со мной что-то не так, я окажусь в положении, которое не смогу контролировать. Младенец полностью зависит от взрослых. Он не может уйти, защититься, добыть пищу или даже сообщить о собственных потребностях понятным способом.

Я оказался в ловушке, из которой нельзя было выбраться ни оружием, ни хитростью.

По крайней мере, пока.

Послышались шаги.

Я не успел ничего предпринять, как над кроватью возникло лицо женщины.

Тёмные волосы. Усталые глаза. Несколько прядей выбились из причёски. На лице не было ни маски, ни медицинской сосредоточенности, которую я привык видеть у сотрудников лаборатории. Только беспокойство и нежность.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Проснулся?

Я услышал незнакомую речь.

Слова не складывались в понятные конструкции. Я различал интонации, паузы, отдельные звуки, но не смысл. Женщина произнесла ещё несколько фраз и осторожно коснулась моей щеки.

Я замер.

Прикосновение было тёплым.

Настоящим.

В лаборатории ко мне тоже прикасались. Проверяли реакцию мышц, снимали показания, вводили препараты. Иногда причиняли боль, иногда старались её уменьшить. Но в этих прикосновениях всегда присутствовала цель, а сам я оставался объектом исследования.

Здесь всё ощущалось иначе.

Женщина поправила ткань, в которую я был завёрнут, и подхватила меня на руки.

Моё тело немедленно отреагировало на изменение положения. В животе неприятно потянуло, голова качнулась, и я едва не потерял ориентацию. Пришлось сосредоточиться на дыхании.

Она прижала меня к себе.

Я почувствовал биение чужого сердца.

Ритмичное, спокойное.

Женщина что-то тихо говорила, покачивая меня. Я не понимал слов, но интонация была очевидна. Она успокаивала меня, словно считала, что я испугался.

Я хотел сказать, что не испугался.

Хотел объяснить, что понимаю происходящее гораздо лучше, чем должен понимать младенец.

Хотел спросить, где нахожусь, кто она и почему держит меня так, будто я для неё важнее всего остального мира.

Вместо этого из моего рта вырвался короткий звук.

Женщина рассмеялась.

— Вот и хорошо.

Я мысленно выругался.

Положение становилось всё хуже.

Не только тело не подчинялось мне. Я не мог даже передать окружающим простейшую мысль. Любая попытка коммуникации сводилась к плачу, случайным звукам и движениям, которые взрослые трактовали по собственному усмотрению.

Мой главный ресурс — информация.

Но получить её, не раскрыв собственного отличия, будет непросто.

Женщина села и устроила меня удобнее. Я почувствовал запах молока, а затем понял, что она собирается делать.

Первой реакцией было возмущение.

Второй — осознание необходимости.

Третьей — холодный расчёт.

Я не мог позволить себе отказаться от питания ради сохранения достоинства, которого в нынешнем положении никто бы не оценил. Если я хотел выжить, тело требовалось поддерживать в рабочем состоянии. А пока другого источника пищи у меня не существовало.

Пришлось смириться.

Следующие минуты я старался думать о чём-нибудь другом.

О лаборатории.

О последних часах перед смертью.

О том, что я помнил.

Эксперимент был разработан для создания человека, способного действовать в условиях практически любого вооружённого конфликта. Не просто солдата, не просто разведчика и не просто бойца. Человека, который мог бы анализировать обстановку, планировать операции, обнаруживать слабости противника и использовать доступные ресурсы с максимальной эффективностью.

Мне давали знания, обучали навыкам, проверяли реакции и постепенно расширяли пределы допустимой нагрузки.

Я не знал, сколько из этого было достигнуто научными методами, а сколько — результатом экспериментов, о которых мне предпочитали не рассказывать.

Последнее, что я помнил, — яркий свет, сигнал тревоги и резкую боль.

Потом сознание исчезло.

А затем я родился заново.

Если это действительно было перерождением, то возникал закономерный вопрос: почему именно так?

Случайность? Неизвестный механизм? Последствие эксперимента?

Ответа не было.

И пока не появится больше данных, строить теории бессмысленно.

Я решил отложить этот вопрос.

Сейчас важнее было понять, куда я попал.

Женщина поднялась и понесла меня к выходу из комнаты. Я воспользовался возможностью осмотреться.

Комната оказалась небольшой, но аккуратной. Деревянные стены, низкий стол, несколько шкафов, сложенные одеяла. В углу стояла ширма, а рядом находилась дверь, за которой слышались приглушённые голоса.

Никакой современной техники.

Никаких электрических приборов.

Никаких признаков знакомой мне эпохи.

Одежда женщины тоже выглядела необычно. Простая, удобная, сдержанных цветов. Материал напоминал хлопок, хотя я не мог определить его точно. Никаких застёжек-молний, пластиковых деталей или привычных фабричных элементов.

Я не спешил делать выводы.

Отсутствие техники могло объясняться чем угодно: изоляцией, реконструкцией, необычной культурой или тем, что я действительно оказался в другом мире.

Последняя версия выглядела безумной.

Но безумие гипотезы не делает её невозможной, если наблюдения ей соответствуют.

За дверью послышался мужской голос.

Женщина ответила.

Раздались шаги, и вскоре в комнату вошёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, с чёрными волосами. Его лицо казалось суровым, но при взгляде на меня выражение изменилось. Он подошёл ближе и осторожно коснулся моего лба двумя пальцами.

Я наблюдал за ним.

Мужчина сказал несколько слов. Женщина ответила, и он коротко улыбнулся.

Затем он протянул руки.

Меня передали ему.

Я напрягся, но мужчина держал меня уверенно. Его ладонь поддерживала спину, другая рука — голову. Он явно знал, как обращаться с младенцами, хотя движения оставались немного скованными.

Он посмотрел мне в глаза.

Я посмотрел в ответ.

На несколько секунд между нами возникло странное молчание. Мужчина словно пытался найти в моём лице что-то, чего сам не мог объяснить.

Потом он произнёс одно слово.

Оно повторилось дважды, с разной интонацией.

Имя.

Я понял это не потому, что знал язык, а потому, что женщина ответила, произнеся то же самое слово, а затем посмотрела на меня.

Они называли меня так.

Я попытался запомнить звучание.

Пока безуспешно. Мозг младенца воспринимал речь иначе, чем я привык. Отдельные звуки ускользали, окончания сливались, а темп казался слишком быстрым. Но я мог слушать. Мог замечать повторения и постепенно сопоставлять их с ситуациями.

Это был первый доступный мне способ обучения.

Мужчина вернул меня женщине и что-то сказал. Она кивнула.

Затем он вышел.

Я проводил его взглядом, насколько позволяла шея.

Нужно было выяснить, кто он.

Отец? Судя по поведению женщины и его отношению ко мне, это было наиболее вероятно. Но уверенность в таких вопросах опасна. Я уже видел достаточно, чтобы понять: привычные предположения могут оказаться ошибочными.

Женщина снова уложила меня в кровать. Поправила ткань, проверила, удобно ли мне лежать, и задержала ладонь на моей груди.

— Спи, — тихо произнесла она.

Я не понимал слова.

Но интонацию понял.

Она погасила часть света и отошла к столу.

Я остался один.

Вернее, почти один. За стеной продолжали разговаривать люди, иногда слышались шаги и скрип дерева. Дом жил собственной жизнью, и я впервые получил возможность наблюдать за ним без непосредственного участия взрослых.

Я начал составлять план.

Первое. Научиться управлять телом быстрее, чем это происходит естественным образом. Я не знал, насколько подобное ускорение возможно, но даже небольшое преимущество могло оказаться полезным.

Второе. Изучить язык. Без этого я останусь слепым и глухим в информационном отношении, сколько бы ни знал о военном деле.

Третье. Определить собственное положение. Имя, семья, возраст, место проживания, социальный статус.

Четвёртое. Понять окружающий мир.

Пятое. Найти способ обеспечить себе независимость.

Последний пункт был самым важным.

Я не знал, что стало с моим прежним телом и существует ли ещё мир, из которого я пришёл. Но если я действительно получил вторую жизнь, терять её не собирался.

В прошлый раз я умер, не успев выяснить, ради чего меня создавали.

Во второй раз подобной ошибки не допущу.

Я закрыл глаза.

Не потому, что хотел спать, а потому, что усталость постепенно становилась невыносимой. Младенческое тело требовало огромного количества отдыха. Сознание могло сопротивляться, но физиология имела собственные правила.

Я позволил себе погрузиться в сон.

***

Следующие дни превратились в череду повторяющихся событий.

Сон.

Пробуждение.

Питание.

Попытки наблюдать.

Снова сон.

Взрослые приходили, разговаривали со мной, меняли одежду и проверяли, не замёрз ли я. Иногда меня брали на руки и носили по дому. В такие моменты я старался запоминать расположение комнат, звуки и запахи.

Я не мог записывать информацию, поэтому использовал единственный доступный инструмент — память.

Она работала иначе, чем прежде. Некоторые впечатления сохранялись почти без усилий, другие расплывались, словно покрытые туманом. Я не мог понять, связано ли это с возрастом мозга или с последствиями переноса сознания.

Но постепенно я начал различать голоса.

Женщина, которую я считал матерью, говорила мягко, хотя иногда в её интонациях появлялась резкость. Мужчина отличался более низким голосом и произносил фразы коротко, словно привык отдавать распоряжения. Были и другие люди: пожилая женщина с хрипловатым голосом, мужчина, который приходил ненадолго, и ребёнок, чьи шаги всегда сопровождались торопливым шорохом.

Последний вызывал у меня особый интерес.

Он появлялся не каждый день, но, когда приходил, взрослые начинали разговаривать громче. Иногда раздавался смех. Иногда кто-то делал замечание, после которого ребёнок на время замолкал.

***

Постепенно я начал замечать ещё одну особенность нового мира.

Люди здесь были физически обычными.

По крайней мере, на первый взгляд.

Они ели, спали, работали, разговаривали и занимались повседневными делами. Я не видел ничего, что могло бы подтвердить существование сверхъестественных сил. Не было парящих предметов, необычных вспышек энергии или людей, которые передвигались быстрее человеческих возможностей.

Однако одежда, некоторые предметы и организация пространства вызывали вопросы.

В доме отсутствовали многие привычные вещи, но это ещё ничего не доказывало. Гораздо интереснее оказалось другое.

Однажды меня вынесли на улицу.

Это произошло утром. Мать завернула меня в тёплую ткань и понесла к выходу. Дверь открылась, и я впервые увидел небо.

Оно было ярким, почти ослепительным.

Я моргнул и попытался привыкнуть к свету.

Затем увидел улицу.

Деревянные дома, каменные дорожки, ограды и небольшие участки земли. Люди проходили мимо, неся корзины, свёртки и инструменты. Кто-то разговаривал у входа в соседнее здание, двое мужчин переносили тяжёлые доски, а женщина в тёмной одежде вела за руку маленького ребёнка.

Никаких автомобилей.

Никаких линий электропередачи.

Никаких рекламных вывесок, пластиковых окон или металлических конструкций, характерных для современного города.

Я не мог определить эпоху по одному взгляду, но вероятность того, что я оказался в обычном современном населённом пункте, резко снизилась.

Мать шла неспешно.

Я старался смотреть по сторонам, насколько позволяли мои возможности. Дома были построены преимущественно из дерева, но встречались и каменные основания. Крыши имели характерный наклон. На некоторых зданиях виднелись эмблемы, которые я не мог распознать.

Люди носили простую одежду. Некоторые имели повязки на лбу или руках. У других на поясе висели небольшие сумки и странные металлические предметы.

Оружие?

Я не мог утверждать наверняка.

Но привычка замечать потенциально опасные предметы сохранилась даже сейчас.

На перекрёстке мать остановилась, чтобы пропустить группу людей. Один из них посмотрел на меня и что-то произнёс.

Мать ответила.

Мужчина улыбнулся, после чего они обменялись ещё несколькими фразами.

Я не понимал ни слова, но заметил, что мужчина обратил внимание на мои глаза.

Он смотрел чуть дольше, чем требовалось для обычного любопытства.

Затем его взгляд переместился на мать.

Она ответила спокойно, без видимого беспокойства.

Мужчина кивнул и пошёл дальше.

Я сохранил этот эпизод в памяти.

Возможно, ничего особенного не произошло. Возможно, у меня были необычные глаза. Возможно, незнакомец просто пытался определить, на кого я похож.

Пока это было лишь наблюдением.

Но наблюдения следовало собирать.

Мы продолжили путь.

Через некоторое время я увидел группу детей. Они тренировались на открытой площадке под наблюдением взрослого мужчины. Кто-то бегал между деревянными столбами, кто-то выполнял упражнения, а двое мальчиков пытались повторять движения друг друга.

Я сразу обратил внимание на их стойки.

Некоторые движения были неуклюжими, но общий подход отличался от обычных детских игр. Ребята не просто бегали и толкались. Они выполняли последовательности действий, следили за положением рук и ног, а мужчина периодически останавливал их, показывая правильное движение.

Тренировка.

Настоящая тренировка.

Я попытался рассмотреть её подробнее.

Один из мальчиков бросил небольшой предмет. Тот пролетел несколько метров и с глухим стуком вонзился в деревянную мишень.

Я не сразу понял, что именно увидел.

Предмет был похож на короткий металлический нож с несколькими выступами.

Кунай.

Слово возникло в сознании прежде, чем я успел его обдумать.

Я не знал, откуда взялось это название. Оно словно всплыло из глубины памяти, сопровождаясь целой цепочкой ассоциаций.

Кунай.

Шиноби.

Чакра.

Клан Учиха.

Я замер.

Впервые с момента пробуждения внутри меня что-то действительно изменилось.

Не тело.

Не окружающий мир.

Мои собственные предположения.

До этого я допускал, что нахожусь в другой эпохе, другой стране или даже другом мире. Но увиденное заставило меня рассмотреть версию, которая прежде казалась слишком невероятной.

Наруто.

Я помнил это имя.

Не как имя реального человека, с которым встречался лично. Не как имя исторической личности. А как название вымышленной истории, которую когда-то знал.

Мир шиноби.

Мир, где люди могли управлять чакрой, создавать техники, выходящие далеко за пределы обычных физических возможностей, и использовать способности, которые в моём прежнем мире сочли бы фантастикой.

Я не мог вспомнить всё сразу.

В памяти сохранились лишь отдельные образы, имена и события. История была большой, персонажей — множество, а подробности со временем неизбежно стирались. Но общая картина постепенно складывалась.

Если я действительно попал в этот мир, то оказался не просто в неизвестном месте.

Я оказался в мире, где знание будущих событий могло стать преимуществом.

Но только при условии, что я сумею восстановить эти знания и правильно ими воспользоваться.

Мать продолжала идти, не подозревая, что внутри меня только что возникла новая цель.

Я не стал пытаться привлечь её внимание.

Вместо этого заставил себя успокоиться и продолжил наблюдать.

Предположение ещё не являлось фактом.

Мне нужны были подтверждения.

Название деревни. Названия кланов. Имена людей. Любые детали, которые невозможно было бы объяснить случайным совпадением.

И главное — понять, сколько времени у меня осталось.

Если память не подводила меня, мир Наруто был полон войн. А если я действительно родился за год до Третьей мировой войны шиноби, то времени на подготовку оставалось крайне мало.

Я был младенцем.

Не мог ходить, говорить, читать или самостоятельно покинуть дом.

Даже если мои знания сохранились полностью, они не имели никакой ценности без возможности применить их на практике.

Значит, первым делом мне требовалось вырасти.

А затем — научиться управлять чакрой.

Я не знал, насколько это будет сложно. Не знал, каким потенциалом обладало моё новое тело. Не знал даже, действительно ли я являюсь частью клана Учиха.

Но если всё совпадало, у меня появлялось то, чего никогда не было в прежней жизни.

Возможность начать заново.

И на этот раз я собирался использовать её до конца.

***

Когда мы вернулись домой, мать уложила меня в кроватку и занялась своими делами.

Я лежал неподвижно, глядя на потолок.

В голове крутились новые вопросы.

Если это мир Наруто, значит, существует чакра. Если существует чакра, значит, теоретически я могу развивать способности, которые прежде были недоступны обычному человеку. Если я принадлежу к Учиха, то в будущем у меня может появиться Шаринган.

Но ничего из этого не гарантировано.

Я не собирался рассчитывать на способности, которых ещё не получил. Тем более строить план на основании того, что когда-то читал или видел в вымышленной истории.

Сначала — факты.

Я снова мысленно перечислил то, что уже знал.

Я родился в семье, где обо мне заботятся.

Мой язык пока неизвестен, но я способен постепенно его изучать.

Люди вокруг меня используют оружие, похожее на то, что я помнил по истории о шиноби.

Мир, вероятно, соответствует вселенной Наруто.

Если это так, то меня ждёт война.

Я закрыл глаза.

Тело снова требовало сна.

На этот раз я не стал сопротивляться.

Перед тем как окончательно погрузиться в дремоту, я сформулировал мысль, которая с этого момента должна была определять все мои решения.

Я не обязан повторять чужую судьбу.

Я не обязан следовать сюжету, который помню лишь частично.

Я не обязан становиться героем, злодеем или чьим-то оружием.

Моя цель проста.

Жить.

Жить достаточно долго, чтобы получить ответы на все вопросы, которые остались после первой смерти.

Жить достаточно долго, чтобы больше никогда не оказаться беспомощным перед чужой волей.

И если этот мир действительно способен даровать бессмертие, я найду способ его обрести.

Не завтра.

Не через месяц.

Возможно, не через десятилетие.

Но однажды.

А пока мне нужно было сделать самое трудное.

Вырасти.

Научиться.

Выжить.

И не позволить никому понять, что за глазами беспомощного младенца скрывается сознание человека, который уже однажды умер.

На этом мой первый день наблюдений закончился.

А моя новая жизнь наконец обрела направление.

Глава 4. Фамилия, которую нельзя забыть

На следующий день я решил проверить первую из своих гипотез.

Для этого мне требовалось сделать то, что я умел лучше всего: собирать информацию, сопоставлять факты и не позволять желаниям влиять на выводы.

Проблема заключалась в том, что я не мог самостоятельно передвигаться.

Моё тело по-прежнему оставалось беспомощным. Я мог ненадолго удерживать взгляд на заинтересовавшем меня предмете, иногда двигал руками и ногами, а при определённых обстоятельствах даже поворачивал голову. Но на этом мои возможности заканчивались.

Поэтому главным источником сведений оставались окружающие.

Я слушал.

Запоминал.

Сравнивал.

И ждал.

Последнее давалось тяжелее всего.

В прежней жизни ожидание было частью работы, но оно редко означало полное бездействие. Даже сидя в укрытии, я мог изучать документы, проверять снаряжение, анализировать маршруты или наблюдать за противником.

Теперь я лежал в кроватке и зависел от того, когда кто-нибудь решит взять меня на руки.

Если бы мне предложили описать худшее положение для человека, привыкшего контролировать происходящее, я бы назвал именно это.

Однако раздражение не меняло обстоятельств.

Следовало использовать доступные возможности.

Я начал с языка.

Взрослые регулярно повторяли одни и те же слова. Некоторые сопровождались определёнными действиями, другие произносились в ответ на вопросы. Я постепенно выделял звуковые сочетания, пытался запомнить их и связывал с происходящим.

Процесс шёл медленно.

Слишком медленно.

Но даже небольшое продвижение позволяло замечать закономерности.

Одно короткое слово мать произносила каждый раз, когда обращалась ко мне. Другое использовала, когда просила отца подойти. Третье часто звучало в разговорах о еде.

Я не мог быть уверен в значении ни одного из них, однако повторяемость давала основания для предположений.

Затем появилась новая возможность.

Отец стал чаще приходить ко мне утром.

Он задерживался ненадолго, иногда разговаривал с матерью, а иногда просто смотрел на меня. Порой брал меня на руки и осторожно покачивал. Его движения оставались уверенными, но я замечал, что он не всегда знает, что делать дальше.

Однажды он принёс с собой небольшой предмет.

Ткань, сложенная в несколько слоёв.

На ней был изображён веерообразный символ: красная верхняя часть, белая нижняя и короткая рукоять.

Я узнал его сразу.

Веер Учиха.

Моё сердце, если это можно было назвать сердцем взрослого человека в теле младенца, словно пропустило удар.

До этого момента у меня имелись только косвенные признаки. Оружие, похожее на кунай. Тренировки детей. Архитектура деревни. Необычная одежда.

Теперь передо мной находился символ одного из самых известных кланов мира шиноби.

Отец разгладил ткань и показал её матери.

Они обменялись несколькими фразами. Я внимательно следил за их лицами, пытаясь понять, что именно обсуждается.

Затем отец указал на символ, произнёс короткую фразу и посмотрел на меня.

Мать улыбнулась.

Она ответила, после чего отец повторил ту же фразу, но медленнее.

Я запомнил звучание.

Они говорили о клане.

Или о фамилии.

Возможно, просто называли сам символ.

Но совпадение становилось слишком очевидным.

Я действительно мог родиться в клане Учиха.

Если это так, передо мной открывались возможности, о которых обычный человек мог только мечтать.

И одновременно появлялись угрозы, которые нельзя было игнорировать.

Учиха были сильным кланом. В мире, где сила определяла положение человека, это имело огромное значение. Но история Наруто была наполнена не только историями о могуществе. За ними стояли конфликты, политические интриги, предательства и войны.

Я помнил, что клан Учиха в будущем столкнётся с катастрофой.

Но когда именно?

Какие события к ней приведут?

И насколько мои воспоминания соответствовали реальности, в которую я попал?

На эти вопросы у меня не было ответов.

Я не собирался строить жизнь на основании нескольких обрывков информации.

Сначала необходимо было определить собственное положение.

Отец убрал ткань и поднял меня на руки. Я воспользовался этим, чтобы рассмотреть его внимательнее.

Чёрные волосы. Тёмные глаза. Сдержанные движения. На поясе — небольшая сумка, которую он, похоже, носил почти постоянно. Его одежда отличалась от одежды обычных жителей деревни: она была удобной, не стесняла движений и позволяла быстро менять положение тела.

Военная форма.

Или одежда человека, привыкшего к опасности.

Я отметил, как он держал руки, как поворачивался, как проверял пространство вокруг себя. Это были мелочи, но именно из таких мелочей складывалось представление о человеке.

Он не выглядел беспечным.

Даже находясь дома, отец сохранял привычку следить за происходящим.

Это могло означать, что он был шиноби.

Если моя догадка верна, то и моя мать, возможно, принадлежала к клану.

Однако пока я не знал даже их имён.

Нужно было исправить это как можно скорее.

***

Первое имя я узнал случайно.

Мать сидела возле кроватки и разговаривала с пожилой женщиной. Та пришла утром, принесла небольшой свёрток и долго рассказывала о чём-то, периодически посмеиваясь.

Мать ответила ей и произнесла слово, которое я уже слышал несколько раз.

На этот раз оно прозвучало особенно отчётливо.

Имя.

Женщина улыбнулась и повторила его, обращаясь к матери.

Я запомнил произношение.

Затем попытался связать его с другими звуками, которые слышал раньше.

Не получилось.

Впрочем, я не рассчитывал, что всё решится за один день.

Знание языка требовало времени. Даже если мой разум сохранил взрослые способности, мозг младенца ещё не был готов воспринимать речь так, как я привык.

Приходилось учиться заново.

Это раздражало, но в раздражении не было смысла.

Я уже начал замечать, что отдельные звуки становятся привычнее. Некоторые слова удавалось узнавать по интонации и обстоятельствам. Иногда я мог заранее предположить, что именно произнесёт мать, хотя и не понимал смысла.

Это было началом.

В разведке первые сведения редко давали полную картину. Но они позволяли определить направление дальнейшей работы.

В тот день я решил сосредоточиться на одном вопросе: как зовут меня?

Я слышал несколько повторяющихся сочетаний звуков. Одно из них взрослые произносили особенно часто, обращаясь ко мне. Но я не мог понять, было ли это именем, ласковым обращением или обычным словом.

Чтобы проверить гипотезу, требовалось дождаться подходящего момента.

Он появился ближе к вечеру.

Отец вернулся домой. Я услышал его шаги ещё до того, как он вошёл в комнату. Мать произнесла несколько слов, и мужчина ответил ей.

Затем они подошли к моей кроватке.

Отец наклонился, посмотрел на меня и произнёс то самое сочетание звуков.

Я сосредоточился.

Он повторил его.

Мать улыбнулась и сказала то же самое.

Теперь вероятность того, что это моё имя, стала значительно выше.

Я мысленно повторил его несколько раз, стараясь сохранить точное звучание.

Но пока не мог произнести его сам.

Даже если бы мне удалось воспроизвести отдельные звуки, взрослые, скорее всего, решили бы, что это случайный лепет.

Я не собирался выдавать себя раньше времени.

Поэтому просто смотрел на них.

Отец улыбнулся и коснулся моего лба.

Я не знал, каким человеком он был в действительности. Не знал, насколько он силён, чем занимается и как относится к происходящему в деревне.

Но одно было очевидно: он заботился обо мне.

И эта забота могла стать моей главной защитой на ближайшие годы.

***

Через несколько дней я получил подтверждение, которое искал.

Отец разговаривал с другим мужчиной в соседней комнате. Дверь оставалась приоткрытой, и я слышал их голоса.

Они обсуждали тренировки, дежурства и какую-то предстоящую поездку. Речь была быстрой, но отдельные слова уже начали повторяться настолько часто, что я мог различать их.

В какой-то момент один из мужчин произнёс название деревни.

Я замер.

Это было слово, которое я помнил по оригинальной истории.

Коноха.

Скрытый Лист.

Моя гипотеза получила первое серьёзное подтверждение.

Я находился в мире Наруто.

Не в похожем мире, не в случайной фантазии и не в месте, где люди просто использовали оружие, напоминающее кунаи.

В Конохе.

Деревне, которая должна была стать одним из важнейших центров грядущей войны.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна эмоций.

Радость от того, что появилась хоть какая-то определённость.

Страх перед неизвестным.

И холодное понимание того, что прежняя жизнь закончилась не ради того, чтобы я мог спокойно начать новую.

Я знал слишком мало.

Воспоминания о сюжете были неполными. Я не мог перечислить все события, даты и имена. Не помнил подробностей каждой войны и каждого конфликта. Даже если мне удастся восстановить общую последовательность событий, это не гарантировало правильных решений.

Более того, мои действия могли изменить ход истории.

А изменённая история перестала бы соответствовать тем сведениям, которые я помнил.

Знание будущего — полезный инструмент, но только до тех пор, пока будущее остаётся неизменным.

Я не мог позволить себе опираться исключительно на него.

Нужно было создать собственную систему подготовки.

Сначала — тело.

Затем — язык.

Потом — основы чакры.

И только после этого можно будет всерьёз задуматься о боевых навыках.

Я не собирался пытаться изменить мир, пока не мог самостоятельно поднять голову.

Это было бы не смелостью, а глупостью.

Моя главная задача на ближайшее время — выжить и получить возможность развиваться.

Остальное подождёт.

***

Вечером мать снова пришла ко мне.

Она взяла меня на руки и подошла к окну. За стеклом темнело небо, а над крышами домов появлялись первые звёзды.

Я смотрел на них.

Возможно, это были те же звёзды, которые видел в прошлой жизни.

Возможно, нет.

Я не мог определить этого по одному взгляду.

Мать тихо говорила со мной. Её голос звучал мягко, а движения были осторожными. Она рассказывала что-то о семье, о будущем и о том, как скоро я подрасту.

Я не понимал слов.

Но впервые за всё время не пытался превратить каждую секунду в источник информации.

Я просто слушал.

В прежней жизни меня учили видеть в людях угрозы, оценивать намерения и искать скрытые мотивы. Эти навыки могли спасти мне жизнь, но они не отвечали на вопрос, ради чего стоило жить.

Сейчас я находился в доме, где меня ждали.

Рядом была женщина, которая считала меня своим сыном.

Где-то в другой комнате находился отец.

А моя младшая сестра, вероятно, уже спала.

Я не знал, что ждёт нас впереди.

Не знал, сумею ли защитить их.

Не знал даже, смогу ли когда-нибудь обрести ту бесконечную жизнь, ради которой собирался бороться.

Но теперь у меня было нечто большее, чем цель.

У меня появилось то, что я мог потерять.

И это меняло всё.

Я не собирался становиться беспечным. Не собирался забывать о войне и угрозах, которые могли прийти в этот дом. Напротив, теперь у меня появилась ещё одна причина готовиться.

Если этот мир действительно был миром шиноби, то слабость могла стоить жизни не только мне.

Я должен был стать сильнее.

Но не ради славы.

Не ради признания.

И даже не ради того, чтобы доказать кому-то своё превосходство.

Я хотел жить достаточно долго, чтобы однажды больше не бояться потерять тех, кто мне дорог.

Пока это было лишь желанием.

В будущем оно могло стать целью, которая определит всю мою жизнь.

Мать вернулась к кроватке и осторожно уложила меня.

Я закрыл глаза.

Завтра начнётся новый день.

Я продолжу слушать, наблюдать и учиться.

И однажды, когда моё тело станет достаточно сильным, я начну путь, который выбрал для себя.

Путь к силе.

Путь к бессмертию.

Путь, который не закончится даже тогда, когда этот мир останется далеко позади.

Глава 5. Первые уроки

Первые недели моей новой жизни слились в бесконечную череду сна, кормления и наблюдений.

Я быстро понял, что младенческое тело нельзя заставить работать одной лишь силой воли. Можно сколько угодно представлять, как поднимаешь руку, но если мышцы ещё не готовы выполнить команду, ничего не получится. Можно разработать идеальный план тренировки, однако он окажется бесполезным, если после нескольких минут напряжения ты проваливаешься в сон.

Это раздражало.

Но раздражение постепенно уступало место любопытству.

В прежней жизни я привык изучать возможности собственного тела через систематические тренировки. Я знал, как развивать выносливость, координацию и силу, как распределять нагрузку и почему попытка ускорить прогресс любой ценой часто заканчивается травмой.

Теперь всё это приходилось применять в совершенно непривычных условиях.

Моё тело не было уменьшенной копией прежнего. Оно находилось на раннем этапе развития, и многие движения, которые взрослый человек выполняет автоматически, требовали формирования с нуля.

Я не мог просто взять и начать отжиматься.

Не мог встать, пробежать несколько километров или выполнить элементарное упражнение на равновесие.

Единственное, что мне оставалось, — использовать естественные движения младенца и постепенно учиться контролировать их.

Поэтому каждое утро я начинал с одного и того же.

Пытался пошевелить пальцами.

Сначала правой руки, затем левой.

Потом старался удержать ладонь неподвижной, не позволяя ей дёргаться от случайных импульсов.

Результаты были скромными. Иногда пальцы двигались почти так, как я хотел. Иногда рука совершала совершенно другое движение. Но постепенно я начал замечать закономерности.

Если я сосредотачивался на одном действии, вероятность успеха повышалась.

Если пытался одновременно контролировать несколько частей тела, движения становились хаотичными.

Это было ожидаемо.

Нервная система ещё развивалась, и требовать от неё взрослой точности было бессмысленно.

Я перестал торопиться.

Вместо того чтобы пытаться сделать всё сразу, я сосредоточился на небольших задачах. Сжать пальцы. Разжать. Повернуть кисть. Удержать взгляд на определённой точке. Попытаться повернуть голову к источнику звука.

Каждое удачное движение становилось маленькой победой.

Каждая неудача — дополнительной информацией.

Так прошло несколько дней.

Затем я начал тренировать зрение.

Не в том смысле, что пытался сделать его острее. Я просто учился удерживать внимание на предметах, не позволяя взгляду постоянно перескакивать с одного объекта на другой.

Потолочная балка.

Край окна.

Деревянная игрушка, которую мать иногда оставляла рядом со мной.

Лицо отца.

Лицо матери.

Последнее было особенно полезно. Люди часто двигались, меняли выражение лица и говорили, а мне приходилось одновременно следить за их действиями и пытаться понять смысл слов.

Я не знал, сколько времени потребуется, чтобы восстановить контроль над телом. Но уже понимал, что этот процесс нельзя ускорить простым приказом самому себе.

Придётся расти.

И вместе с телом развивать сознание, которое в некоторых отношениях уже давно вышло за пределы младенческого возраста.

***

Язык оказался задачей не менее сложной.

Поначалу я пытался запоминать слова механически. Слушал повторяющиеся звуки и связывал их с предметами или действиями.

Однако очень скоро столкнулся с проблемой.

Одно и то же слово могло звучать по-разному в зависимости от интонации. Некоторые сочетания звуков почти не различались на слух. А длинные фразы сливались в непрерывный поток, в котором я не мог выделить отдельные элементы.

Я решил изменить подход.

Вместо того чтобы пытаться понять каждую фразу, я начал искать повторяющиеся конструкции.

Мать часто задавала вопросы, обращаясь ко мне. После этого она ждала несколько секунд, улыбалась или меняла положение моего тела. Отец говорил иначе: его фразы были короче, а интонация чаще оставалась ровной.

Я стал сопоставлять звуки с реакциями людей.

Если мать произносила определённое слово, а затем протягивала руку, вероятно, оно было связано с действием, которое она собиралась совершить.

Если отец повторял одну и ту же фразу перед уходом из дома, она могла означать прощание.

Если несколько людей произносили одинаковое слово, глядя на меня, оно, вероятно, обозначало моё имя.

Последнее предположение я уже проверял раньше.

Теперь требовалось закрепить результат.

Я стал мысленно повторять услышанные слова, стараясь воспроизводить не только отдельные звуки, но и ритм речи. Иногда мне казалось, что я понимаю смысл фразы, однако я не спешил доверять этому ощущению.

Человек склонен видеть закономерности даже там, где их нет.

Особенно когда очень хочет получить ответ.

Я не собирался становиться жертвой собственного нетерпения.

Поэтому каждый вывод должен был иметь несколько подтверждений.

К концу третьей недели мне удалось выделить несколько устойчивых звуковых сочетаний. Я начал узнавать собственное имя, хотя ещё не мог уверенно отличать его от некоторых ласковых обращений.

Также я стал понимать, когда мать собирается взять меня на руки, когда отец входит в комнату и когда кто-то из домашних обращается ко мне.

Это было немного.

Но раньше я не понимал ничего.

Прогресс существовал, а значит, выбранный подход работал.

***

Однажды утром отец пришёл ко мне с деревянной игрушкой.

Это была небольшая фигурка животного, грубо вырезанная из светлой древесины. У неё имелись четыре короткие ноги, округлая голова и едва заметные уши.

Он положил игрушку рядом с моей рукой и произнёс несколько слов.

Я посмотрел на фигурку.

Потом на отца.

Он повторил фразу, чуть медленнее, после чего указал пальцем на игрушку.

Я понял, что он пытается научить меня слову.

Отлично.

Наконец-то появился человек, который сам создавал для меня учебные ситуации.

Я не мог объяснить ему, что именно мне нужно, но это уже было неважно. Если он продолжит показывать предметы и называть их, я смогу использовать эти занятия для изучения языка.

Отец снова произнёс слово.

Я постарался запомнить его звучание.

Затем он взял фигурку и покатал её по одеялу, изображая движение животного. После этого вернул её на прежнее место.

Я наблюдал за каждым движением.

Через некоторое время он повторил упражнение.

Я понял, что это не случайность.

Он действительно хотел, чтобы я обратил внимание на игрушку.

Возможно, это была обычная игра с младенцем. Возможно, отец просто радовался тому, что его сын начинает проявлять интерес к окружающему миру.

Но для меня происходящее стало первым настоящим уроком.

Я начал использовать игрушку как ориентир. Когда отец называл её, я переводил взгляд на фигурку. Когда он указывал на неё, старался удерживать внимание.

Через несколько повторений я заметил, что начинаю узнавать определённое звуковое сочетание.

Пока оно не имело для меня точного значения. Я не мог сказать, обозначало ли оно само животное, игрушку или действие, которое отец показывал.

Но теперь у меня была отправная точка.

В последующие дни он принёс ещё несколько предметов.

Деревянную ложку.

Мягкую тканевую куклу.

Небольшой мяч.

Каждый раз он называл предмет и позволял мне рассмотреть его.

Я не знал, почему отец решил заниматься со мной именно так. Возможно, это была обычная семейная привычка. Возможно, он просто хотел проводить больше времени рядом с сыном.

В любом случае я не собирался упускать возможность.

Постепенно я начал узнавать несколько слов, связанных с предметами и действиями. Иногда ошибался, путая похожие звуки, но со временем различия становились заметнее.

Мой словарный запас всё ещё был ничтожным.

Однако теперь окружающая речь перестала быть совершенно непонятным шумом.

В ней появились отдельные элементы.

Их можно было изучать.

***

Младшая сестра тоже начала принимать участие в моём обучении.

Вернее, она считала, что играет со мной.

Каждый раз, когда мать позволяла ей подойти к кроватке, девочка приносила что-нибудь интересное. Иногда это были игрушки, иногда кусочки ткани, а однажды она притащила деревянную ложку, которую явно взяла без разрешения.

Она показывала мне предмет, что-то говорила, затем ждала реакции.

Если я двигал рукой, она радовалась.

Если смотрел в другую сторону, пыталась вернуть моё внимание.

Её терпение было удивительным для ребёнка такого возраста.

Конечно, иногда она вела себя неосторожно. Могла слишком резко потянуть игрушку, задеть меня или попытаться накрыть тканью целиком. Мать постоянно напоминала ей, что со мной нужно обращаться осторожно.

Девочка слушалась, но ненадолго.

Однажды она села рядом и протянула мне небольшой деревянный кубик.

— На, — сказала она.

Я уже слышал это слово раньше.

Оно часто сопровождало передачу предметов от одного человека другому.

Я посмотрел на кубик.

Девочка приблизила его к моей руке.

Я попытался схватить предмет.

Пальцы сомкнулись неудачно, и кубик выскользнул, ударившись о кроватку.

Сестра удивлённо посмотрела на меня, затем подняла игрушку и протянула снова.

Я попробовал ещё раз.

На этот раз мне удалось зацепить кубик пальцами, хотя удержать его надолго не получилось.

Девочка радостно засмеялась.

Я тоже испытал удовлетворение.

Не из-за самой игрушки.

Я впервые сумел выполнить действие, которое заранее поставил себе целью, причём в присутствии другого человека.

Пусть это было всего лишь попыткой схватить кубик, но результат имел значение.

Мои движения становились точнее.

Координация улучшалась.

А главное — я начал понимать, что обучение возможно даже в нынешнем положении.

Я не обязан ждать, пока вырасту, чтобы начать развиваться.

Даже самые простые действия можно превратить в тренировку.

Конечно, я не мог заставлять младенческое тело работать на пределе. Это было бы опасно и бессмысленно. Но постепенно совершенствовать доступные навыки вполне реально.

Я решил продолжить.

***

Через некоторое время я заметил, что отец стал чаще отсутствовать дома.

Иногда он уходил утром и возвращался поздно вечером. Иногда исчезал на несколько дней, а после возвращения выглядел уставшим.

Мать спрашивала его о чём-то, и он отвечал коротко.

Я не понимал содержания разговоров, но мог заметить изменение настроения.

После некоторых возвращений отец был особенно молчалив. Он дольше сидел за столом, медленнее двигался и иногда задерживал взгляд на окне.

Другие вечера проходили спокойнее.

Тогда он играл с сестрой, разговаривал с матерью и подходил ко мне.

Однажды я увидел, как он снимает с пояса сумку и кладёт её на стол. Изнутри выпал металлический предмет.

Кунай.

Отец поднял его почти сразу, но я успел рассмотреть форму рукояти и острое лезвие.

Сомнений больше не оставалось.

Он был шиноби.

И если моя память не подводила меня, то вся деревня существовала в условиях постоянной военной готовности.

Я не знал, участвовал ли отец в боевых операциях. Возможно, он выполнял задания за пределами деревни, занимался охраной или работал в составе подразделения, которое отвечало за безопасность Конохи.

Но его поведение соответствовало человеку, который регулярно сталкивался с опасностью.

Это означало, что однажды мне придётся поговорить с ним о будущем.

Не сейчас.

Я был слишком мал, чтобы задавать вопросы, которые могли показаться подозрительными. Даже если бы я сумел произнести несколько слов, взрослые восприняли бы их как случайные звуки.

Однако время работало на меня.

С каждым днём я лучше понимал окружающих. Постепенно увеличивалась подвижность тела, а слуховое восприятие становилось привычнее.

Рано или поздно я смогу говорить.

И тогда начнётся следующий этап.

***

В один из вечеров отец вернулся раньше обычного.

Он выглядел усталым, но настроение у него было хорошим. Сняв обувь, он прошёл в комнату, где мать занималась домашними делами, и произнёс несколько слов.

Она ответила.

Отец засмеялся, подошёл к кроватке и наклонился надо мной.

— Сын, — произнёс он.

Я узнал слово.

Он повторил его, затем указал на меня.

— Сын.

Теперь я понял смысл.

Он называл меня своим сыном.

Я не знал, почему именно это слово стало для меня важным. Возможно, потому, что оно связывало меня с семьёй. Возможно, потому, что я наконец смог осознать собственное положение не только через наблюдения, но и через понятие, которое имело для меня ясное значение.

Я был его сыном.

Сыном человека, который жил в мире шиноби.

Человеком, которому предстояло однажды столкнуться с войной, если мои предположения были верны.

Отец улыбнулся и повторил слово ещё раз.

Я попытался ответить.

Не произнести его полностью — это было невозможно. Я просто напряг голосовые связки и издал короткий звук.

Отец замер.

Мать обернулась.

Я попробовал снова.

Получилось что-то невнятное, далёкое от нормального произношения.

Но оба родителя отреагировали так, словно произошло нечто удивительное.

Мать подошла ближе. Отец тихо рассмеялся и осторожно взял меня на руки.

Они заговорили быстрее, перебивая друг друга.

Я не понимал всех слов, но смысл ситуации был очевиден.

Они решили, что я начал лепетать.

Для них это было обычным этапом развития ребёнка.

Для меня — первым испытанием.

Я не должен был торопиться.

Если я начну демонстрировать способности, не соответствующие возрасту, это привлечёт внимание. А внимание в клане шиноби может оказаться как полезным, так и опасным.

Мне нужно было развиваться быстрее обычного, но внешне оставаться в пределах нормы.

Поэтому я позволил себе только несколько нечётких звуков.

Отец продолжал улыбаться.

Мать погладила меня по голове.

Я запомнил их лица.

Потом снова сосредоточился на дыхании и движениях, стараясь не показывать, насколько сильно меня захватило происходящее.

Впервые за долгое время я почувствовал, что действительно продвигаюсь вперёд.

Медленно.

Незаметно.

Но продвигаюсь.

***

В ту ночь я долго не мог уснуть.

Не потому, что тело сопротивлялось отдыху. Наоборот, усталость постепенно брала верх. Но в голове крутились мысли, которые требовали ответа.

Я находился в Конохе.

Мой отец был шиноби.

Мать заботилась обо мне.

У меня была младшая сестра.

И, судя по символу на ткани, я действительно принадлежал к клану Учиха.

Если всё это соответствовало действительности, то моя жизнь уже имела определённое направление.

Мне предстояло освоить чакру.

Научиться сражаться.

Изучить возможности Шарингана, если он действительно пробудится.

Но главная цель оставалась прежней.

Бессмертие.

Я не собирался отказываться от неё ради власти или признания. Напротив, теперь она стала ещё важнее.

В мире, где даже сильнейшие шиноби могли погибнуть от оружия, предательства или случайности, бесконечная жизнь была не просто преимуществом.

Она означала возможность продолжать путь, несмотря на любые потери.

Однако я не знал, существует ли настоящий способ обрести бессмертие.

Не знал, какую цену придётся заплатить.

И не знал, смогу ли сохранить собственную личность, если однажды действительно перестану быть смертным.

Но эти вопросы можно было изучить позже.

Сейчас мне требовалось другое.

Терпение.

Дисциплина.

И способность делать маленькие шаги, даже когда хочется сразу оказаться у цели.

Я закрыл глаза.

Завтра я снова буду тренировать пальцы, слушать речь и наблюдать за окружающими.

Завтра я стану немного лучше, чем сегодня.

А через год, через пять лет или через десять лет накопленные знания превратятся в нечто большее.

Я не собирался торопить время.

Я собирался использовать его.

И впервые с момента своего второго рождения эта мысль показалась мне не просто утешением.

Она стала планом.

Глава 6. Тень будущей войны

Время оказалось странной вещью.

В прежней жизни я привык измерять его задачами, сроками и результатами. Час мог оказаться вечностью, если приходилось ждать в засаде, и исчезнуть за несколько секунд, если ситуация требовала немедленного решения. Но в любом случае время воспринималось как ресурс, которым можно распоряжаться.

Теперь оно распоряжалось мной.

Я спал, когда уставало тело. Ел, когда меня кормили. Лежал неподвижно, когда хотелось встать. И ждал, когда окружающие наконец начинали делать что-нибудь интересное.

Самое неприятное заключалось в том, что я не мог ускорить естественное развитие организма.

Мне оставалось только использовать доступные промежутки с максимальной пользой.

Поэтому каждое утро я начинал с привычных упражнений.

Пальцы. Кисти. Руки. Повороты головы. Удержание взгляда.

Постепенно я добавил ещё одну задачу — попытки переворачиваться.

Пока получалось плохо.

Я мог напрячь мышцы, немного изменить положение плеча и попытаться повернуть корпус, но тело быстро уставало. Иногда я достигал нужного положения почти случайно, а затем не мог повторить успех.

Я не позволял себе злиться.

Прогресс был медленным, но заметным.

Главное — не путать отсутствие мгновенного результата с отсутствием результата вообще.

Всё это время я продолжал слушать разговоры родителей.

Я уже узнавал несколько слов и мог выделять отдельные темы по интонации. Когда отец говорил о тренировках, его голос звучал спокойно. Когда обсуждались задания, он становился более сухим и деловым. А если разговор касался семьи, мать иногда перебивала его, и тогда отец отвечал с заметным раздражением.

Именно в таких беседах я чаще всего слышал слова, которые связывал с опасностью.

Они повторялись не слишком часто, но всякий раз сопровождались серьёзными выражениями лиц.

Война.

Граница.

Отряд.

Возвращение.

Я не мог гарантировать точность каждого перевода. Однако некоторые слова я уже знал достаточно хорошо, чтобы понимать общий смысл.

Мир шиноби не собирался ждать, пока я вырасту.

***

Однажды отец вернулся домой в сопровождении незнакомого мужчины.

Я услышал их голоса ещё в коридоре.

Они говорили негромко, но быстро. Мужчина несколько раз произнёс слово, которое я уже встречал в разговорах о службе, а затем назвал имя, вызвавшее у меня неожиданную реакцию.

Я не разобрал его полностью.

Звуки слились, и мне пришлось приложить усилия, чтобы восстановить услышанное.

Но одно слово прозвучало отчётливо.

Ива.

Скрытый Камень.

Я замер.

Война.

Возможно, это было всего лишь упоминание другой деревни. Возможно, речь шла о торговле, дипломатии или каком-то давнем происшествии. Я не мог делать выводы только на основании одного слова.

Однако разговор быстро приобрёл нужное направление.

Мужчина спросил о сроках. Отец ответил, что пока ничего не решено. Затем они заговорили о количестве людей, которых собирались отправить куда-то за пределы деревни.

Мои подозрения усилились.

Я находился в мире Наруто, и военная обстановка здесь могла быть значительно опаснее, чем мне хотелось бы.

Если мои воспоминания не подводили, Третья мировая война шиноби началась задолго до событий основной истории. Она охватила несколько великих деревень и привела к огромным потерям среди молодых шиноби.

Но точные даты я помнил плохо.

В этом и заключалась проблема.

Я знал достаточно, чтобы понимать масштаб угрозы, но недостаточно, чтобы уверенно предсказывать события.

Я не мог вспомнить, когда именно начались основные столкновения, какие операции проводились первыми и в какой последовательности происходили наиболее важные события.

Мне требовалось восстановить хронологию.

Но как?

Спросить родителей напрямую было нельзя. Вопросы о войне могли вызвать подозрения, а мои знания языка пока не позволяли вести сложные разговоры.

Оставалось наблюдать.

Я продолжил слушать.

Мужчины говорили ещё несколько минут, после чего незнакомец ушёл. Отец некоторое время стоял в коридоре, затем прошёл в комнату.

Мать встретила его вопросом.

Он ответил коротко.

Она нахмурилась.

Отец подошёл к моей кроватке и посмотрел на меня. Его выражение смягчилось, но тревога не исчезла полностью.

Он взял меня на руки.

Я почувствовал знакомый запах ткани и оружейного металла.

— Всё будет хорошо, — произнёс он.

Я не знал, обращался ли он ко мне или говорил скорее для самого себя.

Но впервые за всё время я услышал в его голосе не просто усталость.

Страх.

***

В последующие дни я начал обращать внимание на изменения в поведении взрослых.

Отец стал чаще проверять снаряжение. Иногда он раскладывал на столе небольшие металлические предметы, осматривал их, затем убирал обратно в сумку. Мать задавала ему вопросы, но он отвечал уклончиво.

Однажды вечером я услышал, как родители спорят.

— Ты не можешь каждый раз говорить, что всё в порядке, — произнесла мать.

Отец ответил.

Я не разобрал всю фразу, но отдельные слова были знакомы.

Задание.

Опасность.

Возвращение.

Мать говорила тише, однако её голос становился всё напряжённее. Она явно пыталась убедить отца в чём-то важном.

Он долго молчал.

Затем произнёс короткую фразу, после которой спор прекратился.

Мать отвернулась.

Отец остался стоять на месте.

Я наблюдал за ними и пытался оценить ситуацию.

Возможно, предстоящее задание действительно было опасным. Возможно, мать боялась потерять мужа. Возможно, речь шла о чём-то совершенно другом.

Но даже без точного понимания слов я видел последствия.

Они беспокоились.

И это беспокойство было связано с тем, что происходило за пределами дома.

Война постепенно приближалась.

Или уже началась где-то далеко от Конохи.

Я не знал, какой вариант верен.

Но в любом случае времени становилось меньше.

***

Моя младшая сестра по-прежнему считала меня лучшей игрушкой в доме.

Она часто приходила ко мне и приносила разные предметы. Иногда просто садилась рядом и рассказывала что-то на своём языке. Я уже мог различать отдельные слова, но длинные фразы всё ещё оставались непонятными.

Однажды она принесла небольшой деревянный кунай.

Игрушечный, с закруглённым концом и тупыми краями.

Она гордо показала его мне, затем сделала несколько резких движений, изображая бой.

Я внимательно наблюдал.

Движения были неуклюжими, но в них уже просматривалось подражание взрослым. Девочка явно видела, как кто-то тренируется, и теперь пыталась повторить увиденное.

Я не знал, было ли это обычным для детей клана Учиха.

Но если даже маленькие дети играли в шиноби, то военная культура здесь действительно занимала важное место.

Сестра протянула мне игрушку.

Я попытался схватить её.

На этот раз получилось лучше, чем раньше. Пальцы сомкнулись вокруг деревянной рукояти, и я сумел удержать предмет несколько секунд.

Девочка радостно захлопала в ладоши.

Я посмотрел на игрушку.

Она была лёгкой, удобной и достаточно прочной для детской игры. Форма рукояти позволяла удерживать её несколькими способами.

Я мысленно отметил это.

В будущем мне предстояло изучить оружие этого мира. Но пока не было смысла пытаться освоить то, что я физически не мог использовать.

Я вернул игрушку сестре.

Она посмотрела на меня с подозрением, словно ожидала, что я начну протестовать.

Затем улыбнулась и убежала.

Я остался лежать, обдумывая увиденное.

Если мои воспоминания о мире Наруто верны, то физическая подготовка и владение оружием будут важны, но не станут единственными составляющими силы.

Чакра изменит всё.

Она позволит развивать техники, которые не укладываются в привычные представления о физике. Она даст возможность усиливать тело, создавать иллюзии, управлять стихиями и использовать способности, недоступные обычному человеку.

Но сама по себе чакра не сделает меня непобедимым.

Даже сильнейшие шиноби ошибались. Даже обладатели редких способностей попадали в ловушки. А преимущество в силе не всегда спасало от хорошо подготовленного противника.

Я знал это по прежней жизни.

Технологическое превосходство не гарантировало победу. Хорошо вооружённая армия могла проиграть из-за ошибок командования, недостатка разведданных или неверной оценки противника.

В мире шиноби действовали те же принципы.

Разница заключалась лишь в инструментах.

И если я собирался стать сильным, то должен был развивать не только способности, но и умение применять их разумно.

***

Через несколько дней отец снова собрался уходить.

Я понял это по привычным приготовлениям.

Он проверил сумку, закрепил оружие на поясе и надел верхнюю часть формы. Мать стояла рядом, молча наблюдая за ним.

Сестра играла на полу, но время от времени поглядывала в их сторону.

Отец присел перед ней, сказал несколько слов и потрепал по голове.

Девочка что-то ответила.

Он улыбнулся.

Затем поднялся и подошёл ко мне.

Я уже привык к его утренним и вечерним визитам. Но сегодня он задержался дольше обычного.

Он осторожно поднял меня и прижал к груди.

Я слышал его дыхание.

Чувствовал тепло тела.

И понимал, что он может не вернуться.

Эта мысль возникла не как эмоциональная догадка, а как холодная оценка вероятности.

Шиноби отправлялся на задание в период, когда разговоры о войне становились всё чаще. Он носил оружие, проверял снаряжение и явно не собирался просто прогуляться за пределы деревни.

Риск существовал.

Насколько большой — я не знал.

Но если отец погибнет, положение семьи изменится.

Мать останется одна с двумя детьми. Младшая сестра потеряет отца. А я лишусь человека, который мог бы помочь мне освоиться в этом мире.

Я не мог позволить себе впасть в отчаяние.

Я не мог даже выразить беспокойство так, чтобы меня поняли.

Поэтому я просто смотрел на него.

Отец улыбнулся и произнёс моё имя.

Затем добавил несколько слов.

Я не разобрал их полностью, но одну часть понял.

Он обещал вернуться.

Я не знал, было ли это обещанием мне, матери или самому себе.

Но запомнил.

Отец передал меня матери и направился к выходу.

Дверь закрылась.

Его шаги постепенно стихли.

Я продолжал смотреть в сторону коридора ещё долго после того, как мать вернулась к своим делам.

Впервые я по-настоящему почувствовал, насколько мало контролирую происходящее.

Я мог строить планы, анализировать риски и рассчитывать будущие действия. Но пока оставался младенцем, все эти знания не давали мне возможности вмешаться в жизнь собственной семьи.

Мне нужно было стать сильнее.

Не когда-нибудь.

Не ради абстрактного превосходства над окружающими.

А потому, что в этом мире люди, которых я любил, могли исчезнуть в любой момент.

***

В тот вечер мать долго не отходила от окна.

Сестра уснула раньше обычного. В доме стало тихо, и лишь иногда раздавались шаги соседей или негромкие голоса с улицы.

Я тоже устал.

Но не мог перестать думать о будущем.

Если я правильно помнил историю, война принесёт множество смертей. Некоторые из них станут известны всему миру, другие останутся незамеченными. Кто-то погибнет на поле боя, кто-то — во время отступления, а кто-то просто окажется не в том месте в неподходящее время.

Я не знал, насколько сильно смогу изменить события.

Но мог подготовиться.

Для начала — развивать тело.

Затем — учиться.

После этого — искать возможности освоить чакру.

Я не собирался ждать, пока взрослые решат, что пришло время обучать меня. Если мне удастся получить хотя бы небольшое преимущество, я должен буду его использовать.

Однако существовала ещё одна проблема.

Я не знал, когда именно проявятся способности моего клана.

Шаринган не был гарантированным инструментом, который можно получить по расписанию. Его пробуждение зависело от множества обстоятельств, а Мангекё требовал ещё более тяжёлых условий.

Я не собирался специально искать страдания ради силы.

Если в будущем у меня появится возможность пробудить Шаринган, я воспользуюсь ею. Если нет — найду другие способы развиваться.

Моя цель не заключалась в том, чтобы стать копией какого-либо известного персонажа.

Я хотел создать собственный путь.

Путь к бесконечной жизни.

И ради него мне придётся научиться выживать в мире, который не прощает слабости.

***

На следующий день отец не вернулся.

Не вернулся он и вечером.

Мать старалась вести себя как обычно, но я замечал, что она чаще смотрит на дверь. Иногда подходила к окну, а затем возвращалась к домашним делам.

Сестра несколько раз спрашивала о нём.

Я уже понимал отдельные слова и смог уловить общий смысл её вопросов.

Мать отвечала, что отец скоро вернётся.

Я не знал, верила ли она собственным словам.

Время тянулось медленно.

На третий день в дом пришёл мужчина в форме шиноби.

Он поговорил с матерью в коридоре. Я не видел его лица, но слышал голос. Разговор был коротким.

Мать задала вопрос.

Мужчина ответил.

Затем наступила тишина.

Она была такой долгой, что я почувствовал, как внутри всё сжимается.

Наконец мужчина произнёс ещё несколько слов и ушёл.

Мать не двигалась.

Я слышал её дыхание.

Потом раздался тихий звук, похожий на всхлип.

Она закрыла дверь и медленно опустилась на пол.

Я не понимал всех слов, которые были сказаны в коридоре. Но понял главное.

С отцом что-то произошло.

И впервые за новую жизнь я ощутил страх, который не мог заглушить расчётом.

Не страх собственной смерти.

Страх потерять человека, которого едва успел узнать.

Я не мог помочь матери. Не мог спросить, что случилось. Не мог даже дотянуться до неё.

Я лежал в кроватке и смотрел на потолок, пытаясь заставить себя мыслить рационально.

Пока у меня не было подтверждения, что отец погиб.

Значит, нельзя считать его смерть фактом.

Но нельзя и игнорировать возможность.

Следовало ждать новых сведений.

Мать поднялась, вытерла лицо и подошла ко мне.

Она взяла меня на руки.

Её руки дрожали.

Я почувствовал, как она прижала меня к себе, и впервые понял, что даже взрослые люди не всегда способны контролировать собственные эмоции.

Она тихо говорила со мной.

Я не понимал слов.

Но больше не пытался анализировать каждую интонацию.

Я просто слушал.

***

В ту ночь я почти не спал.

Я думал об отце, о войне и о собственном бессилии.

В прежней жизни я привык считать эмоции помехой, если они мешали принимать решения. Но теперь мне пришлось признать, что это слишком простое представление.

Эмоции не исчезали оттого, что их игнорировали.

Они влияли на решения, меняли приоритеты и определяли, какие риски человек готов принять.

И если я собирался однажды стать бессмертным, мне следовало понять не только то, как продлить существование тела.

Мне нужно было разобраться, ради чего это существование продолжать.

Бесконечная жизнь без цели могла превратиться в бесконечное ожидание.

Сила без привязанностей могла сделать меня равнодушным ко всему, кроме собственного развития.

А знания без способности принимать решения оставались бесполезным грузом.

Я не хотел такой судьбы.

Я хотел прожить достаточно долго, чтобы увидеть, каким станет этот мир.

Узнать, что находится за его пределами.

Найти ответы на вопросы, которые в прежней жизни остались без решения.

И сохранить тех, кто станет мне дорог.

Я не мог обещать себе, что сумею защитить всех.

Не мог гарантировать, что мои действия не приведут к новым потерям.

Но мог начать готовиться уже сейчас.

С этого дня я переставал воспринимать развитие как простое ожидание взросления.

Каждое движение, каждое новое слово, каждое наблюдение должно было приближать меня к самостоятельности.

Я не мог изменить своё нынешнее положение за одну ночь.

Но мог сделать так, чтобы завтра оказался немного ближе к цели.

Я закрыл глаза.

За стеной мать тихо плакала.

А где-то далеко от дома продолжалась война, о которой я пока знал слишком мало.

Война, которая однажды должна была изменить весь мир.

И я собирался встретить её не беспомощным ребёнком.

Когда-нибудь.

Обязательно.